Брет Гарт

Кларенс

ЧАСТЬ I

ГЛАВА I

Когда Кларенс Брант, председатель земельной компании «Роблес» и муж богатой вдовы Джона Пейтона, владельца ранчо Роблес, смешался с толпой зрителей, выходивших из театра «Космополитен» в Сан-Франциско, его красивая внешность и солидное состояние вызвали, как обычно, поток улыбок, приветствий и поклонов. Но, как только он поспешно проскользнул под зимним дождем в свою изящную двухместную карету и приказал кучеру: «Домой!» — он остро ощутил всю своеобразную иронию этого слова.

Дом у него был прекрасный и комфортабельный, и все же Кларенс поехал в театр, чтобы избавиться от его пустоты и одиночества. И совсем не потому, что жены не было в городе, — он с горечью сознавал, что ее временное отсутствие не имеет никакого отношения к этому ощущению бездомности. В театре он немного рассеялся, но теперь тоскливое, неясное и болезненное чувство одиночества, нараставшее изо дня в день, вернулось к нему с новой силой.

Он откинулся на сиденье и погрузился в мрачное раздумье.

Всего лишь год, как он женат, но даже среди иллюзий медового месяца эта женщина, которая старше его, эта вдова его бывшего патрона сумела почти бессознательно вновь утвердить свои права и незаметно вернуть себе прежнее господство над ним. Сперва это было, пожалуй, приятно — такая полуматеринская опека, которая может примешиваться к любви более молодых женщин, — и Кларенс со свойственной ему в любви тонкой, почти женской интуицией уступал, как уступают сильные, сознавая свое превосходство. Но слабые не ценят это качество, и женщина, однажды вкусившая власть в браке, не только не думает отказываться от нее в дальнейшем, но, напротив, готова мерять ею привязанность мужа. В кратком супружеском опыте Кларенса обычный у женщин сокрушительный вывод: «Значит, ты меня не любишь!» — получил дальнейшее развитие и достиг высшей ступени: «Тогда и я тебя не люблю», — хоть это и выражалось только в мимолетной жесткости ее голоса и взгляда. Вдобавок у Кларенса сохранилось неожиданное, хоть и смутное, воспоминание, что такой же взгляд и голос он уже видел и слышал во время супружеских сцен при жизни судьи Пейтона, причем он сам, еще мальчик, всегда становился на ее сторону.

Но, как ни странно, он страдал от этого больше, чем от ее стремления вернуться к прошлому в чем-то другом: к своим прежним подозрениям по отношению к нему, в то время юному протеже ее мужа и возможному жениху ее приемной дочери Сюзи. Благородные люди легче прощают обиду, нанесенную им самим, чем несправедливость вообще. Ее властная и капризная манера обращения с подчиненными и слугами, ее беспричинная вражда к какому-нибудь соседу или знакомому сильнее задевали и ранили его, чем ее несправедливое отношение к нему самому. Кларенсу и не снилось, что такие вещи женщины редко понимают, а если и понимают, то никогда не прощают.

Карета то грохотала по камням, то разбрызгивала грязные лужи на центральных улицах. Редакции и телеграфные конторы еще были ярко освещены, люди толпились около щитов с бюллетенями. Кларенс знал, что в этот вечер из Вашингтона пришло известие о первых активных действиях конфедератов[1] и взволнованный город насторожился. Разве он не слышал только что в театре, как незначительные намеки в тексте пьесы были вдруг подхвачены, встречены рукоплесканиями или ошиканы дотоле никому не известными сторонниками обеих партий, к молчаливому изумлению большинства зрителей, спокойно занятых добыванием денег и личными делами? Разве он сам не аплодировал, правда, несколько презрительно, хорошенькой актрисе и подруге его детства Сюзи, когда она так дерзко, хоть и совсем не к месту, размахивала перед публикой американским флагом? Да, он знал обо всем этом, он уже несколько недель жил в атмосфере, насыщенной электричеством, но воспринимал все главным образом с точки зрения своего одиночества. Жена его была южанка, прирожденная рабовладелица и сецессионистка; ее всем известное предубеждение против северян превзошло даже взгляды ее покойного мужа. Сперва острота и безудержность ее речей забавляли Кларенса, как характерная особенность ее темперамента или остаток неизжитых увлечений молодости, которые более зрелый ум легко прощает. Он никогда не принимал всерьез ее политические взгляды — с какой стати? Он слушал, когда, склонив голову к нему на плечо, она разражалась нелепыми обвинениями против Севера. Он прощал ей оскорбительные нападки на свое сословие, на своих знакомых — прощал ради властных, но прекрасных уст, которые их произносили. Но когда ему пришлось услышать, как ее слова хором повторяют ее друзья и родственники, когда он увидел, что, со свойственной южанам приверженностью к своей касте, она еще теснее сближается с ними в этом споре, что от них, а не от него самого идут ее сведения и суждения, тогда он, наконец, ясно понял истинное положение вещей. Он терпеливо сносил намеки ее брата, чье давнишнее презрение к его зависимому положению в детстве обострилось и стало открытым с тех пор, как Кларенс женился на его сестре. Хотя Кларенс в этой враждебной атмосфере никогда не изменял своим политическим убеждениям и взгляды на общество, он часто спрашивал себя со своей обычной честностью и скромностью, не являются ли его политические убеждения лишь протестом против этой домашней тирании и чуждой среды.

Пока он предавался этим унылым размышлениям, карета с резким толчком остановилась около его дома. Слуга, поспешно отворивший дверцу, как видно, ожидал его.

— К вам пришли, сэр… Ждут в библиотеке, и… — Слуга запнулся и поглядел на карету.

— Что такое? — нетерпеливо спросил Кларенс.

— Сказали, сэр, чтобы вы не отсылали карету.

— Вот как! А кто это такой? — резко спросил Кларенс.

— Мистер Хукер. Так и велел доложить: Джим Хукер.

Мимолетная досада сменилась на лице Кларенса выражением задумчивого любопытства.

— Он сказал, что знает, что вы в театре, и обождет, пока вы вернетесь, — продолжал слуга, нерешительно поглядывая на хозяина. — Ему неизвестно, что вы вернулись, сэр… Я могу его выпроводить…

— Не нужно. Я выйду к нему… а кучер пусть подождет, — добавил Кларенс с легкой усмешкой.

Однако, направляясь в библиотеку, он вовсе не был уверен, что беседа с приятелем детских лет, тех лет, когда он был на попечении судьи Пейтона, сможет его развлечь. Но, входя в комнату, он согнал с лица следы этих сомнений и недавней тоски.

По-видимому, мистер Хукер рассматривал изящную мебель и роскошное убранство со своей обычной завистливостью. Да, Кларенс обрел тепленькое местечко… Что это результат «ловкости рук» и что он теперь «зазнался не в меру», было, по мнению Хукера, с его своеобразным мышлением, тоже ясно. Когда хозяин вошел и с улыбкой протянул ему руку, мистер Хукер, желая показать свое презрительное безразличие к обстановке и тем самым уязвить Кларенса в его тщеславии, растянулся в кресле и устремил глаза в потолок. Но вдруг, вспомнив, что он привез Кларенсу поручение, Хукер сообразил, что его поза с театральной точки зрения неудачна. На сцене ему никогда не случалось передавать поручения в такой позе. Он неуклюже поднялся.

— Как это мило с твоей стороны, что ты меня дождался, — любезно заметил Кларенс.

— Увидел тебя со сцены, — отрывисто отвечал Хукер. — В третьем ряду партера. Сюзи тоже узнала тебя, ей нужно тебе кое-что рассказать. Кое-что, о чем тебе следовало бы знать, — продолжал Хукер, возвращаясь к своей старой таинственной манере, которую Кларенс так хорошо помнил. — Ты ее видел — ведь она весь театр увлекла своей выдумкой с флагом, верно? Уж кто-кто, а она знает, откуда ветер дует, будь покоен! Попомни мои слова: сколько бы ни пыхтели эти конфедераты, а Союз — дело хорошее. Так-то, брат!

Он остановился, оглядел красивую комнату и мрачно добавил:

— Может, и получше, чем все это.

Помня, как любит Хукер таинственность, Кларенс пропустил намек мимо ушей и сказал с улыбкой:

— Почему же ты не привез сюда миссис Хукер? Я был бы весьма польщен.

При таком легкомыслии мистер Хукер слегка нахмурился.

— Она никогда не выезжает после спектакля. Нервное истощение. Оставил ее в нашей квартире на Маркетстрит. Можем доехать туда за десять минут. Потому я и просил, чтобы карета подождала.

Кларенс заколебался. Он совсем не стремился возобновить знакомство с подругой детства, в которую когда-то был влюблен, но в этот вечер встреча с ней смутно рисовалась ему как ниспосланный свыше случай развлечься. К тому же он не очень верил в серьезность ее поручения. Зная склонность Сюзи к театральным эффектам, он заранее был готов к любой капризной и легкомысленной выходке.

— Ты уверен, что мы ей не помешаем? — задал он вежливый вопрос.

— Да, уверен.

Кларенс повел приятеля к карете.

Если мистер Хукер ожидал, что по дороге Кларенс попытается разгадать смысл приглашения Сюзи, ему пришлось разочароваться. Его спутник не сказал об этом ни слова. Возможно, сочтя это приглашение совместным актерским этюдом супругов, Кларенс предпочел дождаться Сюзи, как более одаренной актрисы. Карета быстро катилась по опустевшим улицам и, наконец, по указанию мистера Хукера, который до половины высунулся из окна, подъехала к ресторану средней руки. Над его освещенными запотевшими окнами находились, как видно, меблированные комнаты, куда можно было пройти через боковой вход. Пока они поднимались по лестнице, казалось, что в роли хозяина мистер Хукер чувствует себя не лучше, чем в роли гостя. Он мрачно уставился на какого-то посетителя, который спускался им навстречу, накричал на слугу в коридоре и в конце концов остановился у двери, перед которой на только что выставленном подносе красовались обглоданные куриные кости, пустая бутылка из-под шампанского, два недопитых бокала и увядший букет. Весь коридор благоухал своеобразней смесью кухонных запахов, застоявшегося табачного дыма и пачулей.

Отодвинув ногой поднос, мистер Хукер нерешительно приоткрыл дверь, заглянул в комнату, пробормотал несколько невнятных слов, вслед за которыми послышался быстрый шелест юбок, и, все еще не выпуская дверной ручки, повернулся к Кларенсу, скромно задержавшемуся у порога, и, театрально распахнув дверь, пригласил его войти.

— Она где-нибудь в задних комнатах, — добавил он, сделав широкий жест в сторону другой двери, которая еще подрагивала. — Сейчас придет.

Кларенс, не торопясь, огляделся. Потертая и выцветшая роскошь обстановки говорила о неопрятности постояльцев, пользовавшихся этой гостиной. Большой узорчатый ковер был весь в пятнах; позолота на массивном столе посредине комнаты облупилась, обнажив грубые белые еловые доски, и это придавало ему вид театрального реквизита; зеркала в золотых рамах, развешанные по стенам, бесстыдно отражали детали домашнего беспорядка. На некогда великолепном диване валялись мокрый дождевой плащ, шаль и развернутая газета, на столе были пуховка от пудры, тарелка с фруктами и переписанная роль, а на мраморной доске буфета приютилась не первой свежести шляпа мистера Хукера и на ней грязный воротничок, по-видимому, недавно снятый. В этой комнате как бы сочетались тайны артистической уборной и показное великолепие сцены, а несколько афиш, разбросанных на полу и на стульях, напоминали о публике.

Неожиданно, точно в театральной постановке, распахнулась дверь, и в комнату в изысканном пеньюаре томно вошла Сюзи. Очевидно, она не успела переменить нижнюю юбку; когда она опустилась в кресло и скрестила свои хорошенькие ножки, на изящных кружевных оборках еще видна была пыль подмостков. Лицо ее было бледно, и эта бледность неосторожно подчеркивалась пудрой. Взглянув на все еще юный, пленительный облик, Кларенс, пожалуй, даже не испытал особой досады от того, что ее тонкая бело-розовая кожа, которую он некогда целовал, была скрыта под слоем пудры и не будила воспоминаний. И все же в этой хорошенькой, но преждевременно увядшей актрисе мало что оставалось от прежней Сюзи, и он почувствовал некоторое облегчение. Не ее он любил когда-то, а лишь обаяние юности и свежести, столь привлекательное для его юношеского воображения. И когда она приветствовала его с некоторой аффектацией во взгляде, голосе и движениях, он вспомнил, что даже девочкой она уже была актриса.

Однако эти впечатления никак не отразились в его тоне или манерах, когда он любезно поблагодарил ее за возможность снова встретиться с ней. И он говорил правду, ибо нашел здесь желанное избавление от гнетущих мыслей; он даже заметил, что сейчас думает более снисходительно о своей жене, которая заняла место Сюзи в его сердце.

— Я сказала Джиму, чтобы он привел вас хоть силой, — сказала она, постукивая веером по ладони и глядя на мужа. — Думаю, что он догадывается, для чего, хоть я ему и не объясняла… я ведь не все рассказываю Джиму.

Тут Джим встал и, взглянув на часы, заметил, что, «пожалуй, сбегает в ресторан за сигарами». Если Хукер делал это, поняв намек жены, то он притворялся так плохо, что Кларенс сразу почувствовал себя не в своей тарелке. Но когда Хукер неловко и тихо закрыл за собой дверь, Кларенс с улыбкой сказал, что ждал случая услышать новость из собственных уст Сюзи.

— Джим знает только то, о чем говорят кругом: мужчины всегда что-то обсуждают, знаете, и он наслушался этой болтовни… может быть, больше, чем вы. Эти разговоры и побудили меня разузнать всю правду. И я не успокоилась, пока не узнала. Меня не проведешь, Кларенс, — вы ведь не сердитесь, что я зову вас просто по имени, хоть вы теперь женаты, а я замужем, и все прежнее кончилось… Так вот, меня не провести никому из этой коровьей глуши, иначе говоря — ранчо Роблес. Я сама южанка из Миссури, но я за Союз — всей душой, безраздельно, и готова потягаться с любым бездельником-рабовладельцем или рабовладелицей с плеткой — один бог знает, сколько в них смешанной крови, — да и с любым их другом или родственником, с любым грязным полуиспанским грандом, со всеми полунеграми-пеонами, которые раболепствуют перед ними! Можете в этом не сомневаться!

При упоминании о ранчо Роблес вся кровь в нем закипела, но все остальное в ее речи настолько походило на ее прежние сумасбродства, что не могло серьезно задеть его. Он только искренне удивился, заметив, что раздражительность и порывистость, как и в девические годы, сейчас снова вернули ее щекам румянец, а глазам — блеск.

— Наверное, вы не за тем просили Джима привезти меня, — сказал он с улыбкой, — чтобы сообщить, что миссис Пейтон (тут он спохватился, заметив в синих глазах Сюзи злорадную искорку), что моя жена — южанка и, вероятно, сочувствует своим? Право, не знаю, могу ли я осуждать ее за это, как и она меня за то, что я северянин и сторонник Союза?

— Так она вас не осуждает? — насмешливо спросила Сюзи.

Кларенс слегка покраснел, но, прежде чем он успел ответить, актриса добавила:

— Нет, она предпочитает использовать вас в своих целях!

— Я вас не понимаю, — холодно сказал Кларенс и встал.

— Нет, это вы ее не понимаете! — резко возразила Сюзи. — Да, Кларенс Брант, вы правы: я не для того пригласила вас сюда, чтобы сказать вам то, что знаете вы и все другие, — что ваша жена южанка. Не для того пригласила я вас, чтобы сказать то, о чем все догадываются: что ваша жена обводит вас вокруг пальца. Нет, я позвала вас сюда, чтобы сообщить то, чего никто не подозревает, даже вы, но что известно мне: она изменница, хуже того — она шпионка, и мне стоит сказать только слово или послать куда следует моего Джима, и ее сегодня же ночью выволокут из ее притона на ранчо Роблес и запрут в форте Алькатрас!

Ее пухлые щеки пылали, злые глаза сверкали, как сапфиры, она вскочила и, вздернув красивые плечи, крепко сжимая маленькие ручки, стиснув белые зубы, сделала шаг к Кларенсу. Что-то в этой позе напоминало ее своевольное детство, но в ней угадывалась и провинциальная актриса, которую он всего час назад видел на сцене. Ее угроза серьезно встревожила его, но он постарался скрыть свои чувства и не удержался от довольно беспомощного ответного выпада.

Слегка отступив и сделав вид, что восхищается ею — причем не совсем притворно, — он произнес с улыбкой:

— Прекрасно сыграно… но вы забыли флаг.

Сюзи не смутилась. Истолковав его иронию как знак преклонения перед ее искусством, она продолжала с возрастающим пафосом:

— Нет, это вы забыли свой флаг, забыли свою родину, свой народ, свое мужское достоинство — все забыли ради этой гордячки, этой двуличной шпионки и предательницы! Пока вы здесь, ваша жена собирает у себя в Роблесе банду таких же шпионов и изменников, как она сама, — главарей-южан и их толстобрюхих пьяных «рыцарей»! Да, можете улыбаться с важным видом, но я говорю вам, Кларенс Брант, что вы, со всем вашим остроумием и ученостью, как малое дитя, вы ничего не знаете о том, что творится вокруг вас. Но зато знают другие! Об этом заговоре знает правительство, и федеральные чиновники предупреждены. Сюда прислали генерала Самнера, и первое, что он сделал, — сменил командование форта Алькатрас и прогнал друга вашей жены, этого южанина, капитана Пинкни. Да, известно все, кроме одного: где и как собирается эта чудная компания. Об этом знаю только я, и я вам это сказала.

— И я полагаю, — заметил Кларенс, продолжая улыбаться, — что эти ценные сведения вам доставил ваш муж и мой старый друг Джим Хукер?

— Нет, — отрезала она, — мне сообщил это Санчо; один из ваших собственных пеонов, — он больше предан вам и старому ранчо, чем вы сами. Он видел, что там происходит, и пришел ко мне, чтобы вас предостеречь!

— А почему не прямо ко мне? — спросил Кларенс с хорошо разыгранным недоверием.

— Спросите у него! — бросила она со злостью. — Может быть, он не хотел настраивать хозяина против хозяйки. А может быть, думал, что мы с вами по-прежнему друзья. Может быть, — тут она запнулась, понизила голос и принужденно улыбнулась, — может быть, в былые времена он видел нас вместе…

— Очень возможно, — спокойно сказал Кларенс. — Вот ради этих былых времен, Сюзи, — продолжал он, и необычайная мягкость тона совсем не соответствовала его бледности и пристальной жесткости взгляда, — я забуду все, что вы сейчас говорили обо мне и моих близких, говорили с упрямством и нетерпимостью, которые, я вижу, сохранились у вас… вместе с прежней красотой.

Он взял шляпу со стола и с серьезным видом протянул ей РУКУ.

На мгновение она испугалась его непроницаемо-бесстрастной манеры. Когда-то она знала эту черту — его несгибаемое упорство, — знала, что бороться с ней бесцельно. Но все-таки с женской настойчивостью она снова бросилась вперед, готовая расшибить себе лоб об эту стену.

— Вы мне не верите! Хорошо, поезжайте и поглядите сами. Они сейчас в Роблесе. Если вы поспеете на утреннюю карету из Санта-Клары, вы их еще застанете. Хватит у вас смелости?

— Что бы я ни сделал, — ответил он с улыбкой, — я всегда буду признателен вам за то, что вы дали мне случай снова увидеть вас такой, как прежде. Передайте мужу мои извинения. Спокойной ночи!

— Кларенс!

Но он уже закрыл за собой дверь. Выражение его лица не изменилось, когда он снова взглянул на поднос с остатками пищи у двери, на потертый, испачканный ковер и на официанта, который проковылял мимо. По-видимому, он столь же критически, как и до этой встречи, оценивал и тяжелый запах в прихожей и всю эту обветшалую, выцветшую показную роскошь. Если бы женщина, с которой он только что расстался, могла и сейчас наблюдать за ним, она решила бы, что он все-таки не верит ее рассказу. А он чувствовал, что все вокруг — свидетельство и его собственного падения, ибо верил каждому ее слову. За ее сумасбродством, завистью и злопамятством он увидел главное: он обманут, и обманут не женой, а самим собой. Все это он подозревал и прежде. Вот что на самом деле беспокоило его, вот что он пытался оттолкнуть от себя, лишь бы не рухнула вера — не в эту женщину, а в его идеал! Он вспомнил письма, которыми она обменивалась с капитаном Пинкни, и другие письма, которые она открыто посылала видным деятелям Юга. Вспомнил ее настойчивое стремление остаться в усадьбе, намеки и многозначительные взгляды друзей, которым он не придавал значения, как не придавал значения и словам этой женщины. Да, Сюзи не сказала ничего нового о его жене, зато поведала правду о нем самом! И разоблачение пришло от людей, которых он ставил ниже себя и своей жены. Для независимого, гордого человека, обязанного всем только самому себе, это был завершающий удар.

Все тем же бесстрастным голосом он приказал кучеру ехать домой. Обратный путь показался ему бесконечным, хотя он ни разу не пошевелился. Но когда он подъехал к своему дому и взглянул на часы, то увидел, что отсутствовал всего полчаса. Всего полчаса! Войдя в дом, он рассеянно подошел к зеркалу в передней, точно ожидал найти в себе какую-то видимую внешнюю перемену. Затем, отослав слуг спать, пошел в свою комнату, переоделся, натянул высокие сапоги и накинул на плечи серапе; потом постоял минуту, вынул из ящика пару небольших пистолетов «Дерринджер», сунул их в карманы и осторожно спустился по лестнице. В первый раз он почувствовал, что не доверяет собственным слугам. Свет был погашен. Кларенс бесшумно отворил парадную дверь и вышел на улицу.

Он быстро прошел несколько кварталов до извозчичьего двора, с владельцем которого был знаком. Сначала он спросил о лошади по кличке «Краснокожий», затем о ее хозяине. К счастью, и та и другой оказались на месте. Хозяин не стал задавать вопросов состоятельному клиенту. Лошадь — испанскую полукровку, сильную и норовистую, — быстро оседлали.

Когда Кларенс вскочил в седло, хозяин в порыве общительности заметил:

— Я видел вас сегодня в театре, сэр.

— Вот как? — ответил Кларенс, спокойно разбирая поводья.

— Ловко это вышло у артистки с флагом-то, — продолжал хозяин, осторожно пытаясь вызвать Кларенса на разговор. Затем, усомнившись, должно быть, в политических симпатиях клиента, добавил с принужденной улыбкой: — Я так думаю, все это партийная возня; по-настоящему ничего опасного нет.

Кларенс рванул вперед, но эти слова продолжали звучать у него в ушах. Он разгадал причину нерешительности хозяина: вероятно, тот тоже слыхал, что Кларенс Брант по слабости характера сочувствует убеждениям своей жены, и потому не осмелился говорить откровенно. Понял он и трусливое предположение, что «ничего опасного нет». Ведь это же его собственная ложная теория. Он думал, что возбуждение, царившее в обществе, — это только временная вспышка разногласий между партиями, которая вскоре затихнет. Даже сейчас он чувствовал, что сомневается не столько в непоколебимости Союза, сколько в прочности своего домашнего очага. Не преданность патриота, а негодование взбешенного мужа подгоняли его вперед.

Он знал, что если к пяти часам доберется до Вудвиля, то сможет переправиться с пристани через залив на пароме и попасть на карету в Фэр-Плейнс, откуда можно верхом доехать до ранчо. Из Сан-Франциско туда карета не ходит, поэтому у него было больше шансов застать заговорщиков на месте. Выехав из предместий города, он пришпорил Краснокожего и ринулся сквозь дождь и мрак по большой дороге. Путь был ему хорошо знаком. Сперва ему было приятно мчаться вперед, чувствуя, как дождь и ветер хлещут по его поникшей голове и по плечам, ощущать в себе грубую, звериную силу и способность сопротивления; стремительно проноситься через разлившиеся ручьи и мчаться дальше по окраинам топких, болотистых лугов, давая разрядку натянутым нервам. Наконец он сдержал непокорного Краснокожего и перевел его на крупный, размеренный шаг. Потом поднял голову, выпрямился в седле и задумался. Но напрасно! У него не было ясного плана, все будет зависеть от обстоятельств: мысль, что надо предупредить действия заговорщиков, сообщив властям или призвав их на помощь, мелькнула у него в сознании и тотчас исчезла. Осталось только инстинктивное желание — увидеть своими глазами ту правду, о которой твердил ему разум. Заря уже пробивалась сквозь гонимые ветром тяжелые тучи, когда он добрался до Вудвильской переправы, весь забрызганный дорожной грязью и лошадиной пеной, а конь его был в мыле от шеи до крупа. Он даже не отдавал себе отчета в том, как яростно стремится к цели, пока не почувствовал, как у него упало сердце, когда парома на переправе не оказалось.

На миг ему изменило обычное присутствие духа — он только безучастным взглядом смотрел на свинцовые воды залива, ни о чем не думая, не видя никакого выхода. Но в следующее мгновение он увидел, что паром возвращается. Неужели потеряна последняя возможность? Он торопливо взглянул на часы и убедился, что доскакал быстрее, чем надеялся: время еще есть. Он нетерпеливо махнул перевозчику; паром — полубаркас с двумя гребцами — полз томительно медленно. Наконец гребцы спрыгнули на берег.

— Могли бы приехать пораньше, вместе с другим пассажиром. Мы не собираемся мотаться для вас туда-сюда.

Но Кларенс уже овладел собой.

— Двадцать долларов за лишнюю пару весел, — сказал он спокойно, — и пятьдесят, если я поспею на карету.

Перевозчик пристально взглянул на Кларенса.

— Беги и кликни Джека и Сэма, — сказал он другому лодочнику, потом, не торопясь, оглядел забрызганную грязью одежду Кларенса и заметил:

— Вчера вечером на переправу, видно, опоздала целая куча пассажиров. Вы уже второй, кому не терпится поскорее переправиться на ту сторону.

В другое время такое совпадение могло бы привлечь внимание Кларенса. Но теперь он лишь кратко ответил:

— Если мы не отчалим через десять минут, вы увидите, что я не буду вторым пассажиром, и наша сделка расторгнута.

Но тут из хижины рядом с пристанью вышли двое и с сонным видом побрели к парому. Кларенс схватил еще одну пару весел, стоявших у стены хижины, и бросил их на корму.

— Я сам не прочь поразмяться, — объяснил он.

Перевозчик со смешанным чувством удивления и одобрения взглянул на утомленное лицо и решительные глаза Кларенса. Чуть помедлив с поднятыми веслами и не отрывая глаз от пассажира, он неторопливо произнес:

— Не мое это дело, молодой человек, но я думаю, вы поняли, что я сказал: только сейчас я перевез туда другого.

— Понял, — с нетерпением ответил Кларенс.

— И все-таки хотите ехать?

— Конечно! — холодно глядя на него, подтвердил Кларенс и взялся за весла.

Перевозчик пожал плечами, налег на весла, и лодка устремилась вперед. Двое других гребли усердно и быстро, крепкие, как сталь, ясеневые лопасти взлетали над водой, и тяжелая лодка продвигалась рывками; скоро они миновали извилистое прибрежное течение и вышли на спокойную туманную гладь залива. Не говоря ни слова, Кларенс, углубившись в свои мысли, налегал на весла, перевозчик и его команда тоже гребли молча, тяжело дыша; несколько потревоженных уток с шелестом взлетели над водой и снова сели. Через полчаса они причалили. Еще немного, и было бы поздно. Кларенс напряженно всматривался, не появится ли из-за мыса почтовая карета; перевозчик столь же внимательно разглядывал пустынную улицу все еще спящего поселка.

— Нигде его не видно, — сказал перевозчик, бросив не то удивленный, не то любопытный взгляд на своего одинокого пассажира.

— Кого не видно? — небрежно спросил Кларенс, протягивая ему обещанную плату.

— Того, другого, который спешил поспеть на карету. Должно быть, отправился сам, не дождавшись. Вам везет, молодой человек.

— Я вас не понимаю, — нетерпеливо бросил Кларенс. — Какое мне дело до вашего пассажира?

— Ну, это вам, я думаю, лучше знать. Он, вообще говоря, такая персона, что другие, особенно ежели спешат, не очень-то любят с ним встречаться и сами обыкновенно за ним не гонятся. Это он чаще всего едет за другими.

— Что это значит? — строго спросил Кларенс. — О ком вы говорите?

— О начальнике полиции Сан-Франциско!

ГЛАВА II

Кларенс невольно рассмеялся, да так искренне и от всей души, что перевозчик растерялся и под конец засмеялся сам, хотя чувствовалось, что он смущен.

Произошла нелепая ошибка: его, оказывается, приняли за беглого преступника. Кларенс почувствовал облегчение и на время рассеялся, но когда паром ушел и он снова остался один, ему пришла мысль, что все это может иметь к нему косвенное отношение. Он с тягостным чувством вспомнил, как Сюзи угрожала засадить его жену в форт Алькатрас. Может быть, она уже сообщила городским властям и этому человеку?.. Но он тут же сообразил, что принять меры по такому предупреждению может только шериф[2], а не городской чиновник, и прогнал эту мысль.

Все же, когда карета с зажженными фонарями, тускло горевшими в утреннем свете, показалась из-за поворота и тяжело подкатила к грубо сколоченной лачуге, служившей почтовым двором, он решил быть начеку. Какой-то заспанный субъект, стоя в дверях, принял немногие письма и посылки, но единственным новым пассажиром был, очевидно, Кларенс. Пропала надежда, что его таинственный предшественник появится откуда-нибудь из-за угла в последний момент. Войдя в карету, он быстро оглядел своих спутников и убедился, что незнакомца среди них нет. Ехали главным образом мелкие торговцы или фермеры, два-три старателя и какой-то американец испанского происхождения — человек более высокого круга. Зная, что люди этого класса предпочитают ездить верхом и редко пользуются почтовой каретой, Кларенс обратил на него внимание, и их взгляды несколько раз скрестились с выражением взаимного любопытства. Вскоре Кларенс заговорил с ним по-испански; путешественник ответил непринужденно и любезно, но на следующей остановке сам спросил о чем-то кондуктора с явным акцентом жителя Миссури. Любопытство Кларенса было удовлетворено: это был, очевидно, один из ранних американских поселенцев, которые так долго жили в Южной Калифорнии, что переняли и язык и одежду испанцев.

Разговор в карете коснулся вечерних политических новостей — вернее, это было, по-видимому, ленивое продолжение недавнего горячего спора, один из участников которого, рыжебородый старатель, теперь ограничивался глухим ворчанием, выражавшим несогласие. Кларенс заметил, что миссуриец не только забавлялся, слушая спор, но, судя по лукавому блеску его глаз, сам и был коварным подстрекателем. Поэтому он не удивился, когда тот вежливо обратился к нему с вопросом:

— А в ваших местах какие настроения, сэр?

Но Кларенсу совсем не хотелось вступать в разговор, он коротко ответил, что едет из Сан-Франциско и пассажиры, должно быть, осведомлены обо всем не хуже его… Быстрый, испытующий взгляд, брошенный незнакомцем, заставил его пожалеть о своих словах, но в наступившей тишине рыжебородый пассажир, у которого, видимо, накипело на сердце, решил заговорить. Хлопнув себя огромными руками по коленям и нагнувшись далеко вперед, так что его огненная борода казалась головней, брошенной в самую гущу спора, он угрюмо сказал:

— Вот что я вам скажу, джентльмены. Не в том дело, какие политические взгляды здесь или там, не в том, какие права у штатов и какие у федерального правительства, не в том, имеет ли правительство право послать подмогу своим солдатам, которых эти конфедераты осаждали в форте Самтер, а в том, что первый же выстрел по флагу сорвет цепи со всех проклятых черномазых к югу от линии Мэсон-Диксон. Слышите? И как бы вы себя ни называли: конфедераты или унионисты[3], «медноголовые»[4] или сторонники «мирных предложений»[5], вы должны это понять!

Некоторые пассажиры уже готовы были очертя голову ввязаться в спор, один ухватился за ременную петлю и приподнялся, другой разразился хриплой бранью, как вдруг все стихло. Все взоры обратились к незаметной фигуре на заднем сиденье. Это была женщина с ребенком на коленях; она смотрела в окно с обычным для ее пола безразличием к политике. Кларенс достаточно хорошо знал грубоватую этику дороги, чтобы понять, как эта женщина, сама не сознавая своего могущества, не раз в течение дня смиряла страсти спорщиков. Теперь они снова опустились на свои места, и грохот колес заглушил их ворчание. Кларенс взглянул на миссурийца; тот со странным любопытством уставился на рыжебородого старателя.

Дождь перестал, вечерние тени стали длиннее, когда наконец они добрались до Фэр-Плэйнс, где Кларенс рассчитывал достать верховую лошадь, чтобы доехать до ранчо. К своему удивлению, однако, он узнал, что все наемные лошади разобраны, но вспомнил, что тут под присмотром арендатора пасется часть его собственного табуна и что таким образом он может выбрать лошадь получше. Туда он и направился. Выйдя с извозчичьего двора, он узнал голос миссурийца, который о чем-то шептался с хозяином; при его приближении оба отошли в тень. Кларенса охватило смутное беспокойство; он знал хозяина, который, видимо, в свою очередь, был знаком с миссурийцем. Если они оба избегают его, за этим что-то скрывается. Может быть, до них дошли сведения о его репутации возможного униониста? Но этим не могло объясниться их поведение в таком поселке, как Фэр-Плейнс, где сочувствие явно было на стороне южан. Встревоженный сильнее, чем сам готов был себе признаться, он наконец после некоторых проволочек раздобыл лошадь и, оказавшись снова в седле, внимательно огляделся по сторонам, ища глазами своего бывшего попутчика. Но тут другое обстоятельство усилило его подозрения: главная дорога шла на Санта-Инес, ближайший город, и дальше — на ранчо Роблес; Кларенс выбрал ее нарочно, чтобы наблюдать за миссурийцем. Но был еще проселок, ведущий прямо на ранчо и известный только его постоянным посетителм. После нескольких минут скачки на мустанге, с которым не могли сравниться лошади с постоялого двора, Кларенс убедился, что незнакомец наверняка поехал проселком. Пришпорив коня, Кларенс рассчитывал все же добраться до ранчо раньше миссурийца, если он действительно ехал туда.

Мчась по знакомой дороге, Кларенс под влиянием странной игры воображения не думал о своей цели, а предавался воспоминаниям о днях юности, полных надежд, когда он впервые ехал по этому пути. Девушка, которая тогда ждала его, стала теперь женой другого; женщина, которая тогда была ее опекуншей, — теперь его жена. Без терзаний он перенес уход девушки, а теперь из-за ее разоблачений ему придется пережить предательство собственной жены. Так вот она, награда за его юношеское доверие и преданность! Он рассмеялся горьким смехом. И, как продолжение все того же юношеского самообмана, явилась мысль, что благодаря этому он стал более мудрым и сильным.

Было уже совсем темно, когда он доскакал до верхнего поля — первой террасы ранчо Роблес. Среди зеленого моря весенних трав, словно призрачный остров, смутно виднелись белые стены касы. Здесь проселок соединялся с большой дорогой — отсюда она одна вела к дому. Кларенс знал, что никто не мог его опередить по пути из Фэр-Плейнс, но надо было принять меры, чтобы остаться незамеченным. Возле зарослей ивняка он сошел с коня, расседлал, разнуздал его и ударом риаты по крупу отправил галопом по направлению к табуну пасущихся мустангов. Затем, держась в тени полосы молодых дубков, он стал пробираться вдоль других продолговатых террас усадьбы, чтобы подойти к дому со стороны старого сада и кораля. Моросил дождь, и порывы ветра временами сгущали его в мутную, волнистую завесу, которая мешала видеть и облегчала его замысел. Он благополучно добрался до низкой кирпичной стены кораля; заглянув через нее, он, несмотря на темноту, заметил, что много лошадей было с чужими таврами, и даже узнал двух-трех из округа Санта-Инес. Под длинным навесом возле конюшен виднелись неясные очертания пролеток и бричек. В усадьбу съехались гости — Сюзи была права!

И все-таки, пока он стоял у стены старого сада, ожидая наступления ночи, на него снова нахлынули грустные воспоминания, и в них потонуло его нервное возбуждение. Вот отверстие в стене, где была старая решетка и где стояла миссис Пейтон в то утро, когда он собирался навсегда покинуть ранчо; здесь он впервые обнял ее и остался. Легкий поворот головы, мгновенная нерешительность, один взгляд ее томных глаз — вот к чему они привели. И вот он опять стоит у той же разрушенной решетки, а его дом, его земли, даже его имя используется обезумевшей коварной фанатичкой, и сам он крадется, как шпион, выслеживающий собственное бесчестье! С горькой улыбкой он снова взглянул на сад. Несколько темно-красных кастильских роз с мокрыми листьями сгибались и качались на ветру. Вот здесь в первое утро своего приезда он поцеловал Сюзи; внезапно в памяти всплыло благоухание ее розовых щек; он потянул к себе цветок и долго-долго вдыхал его аромат, пока не почувствовал слабость и не прислонился к стене. Потом опять улыбнулся, на этот раз со злорадством, — в том, что казалось ему цинизмом, уже зарождался смутный план мести!

Наконец стемнело, и можно было отважиться перейти через аллею, ведущую к входу, и пробраться к задней стене дома. Его первым естественным побуждением было открыто войти в парадную дверь, но его сменило острое искушение подслушать и незаметно выследить заговорщиков — обманутым всегда так соблазнительно стать свидетелями своего позора. Он знал, что одно объясняющее слово или жест, извинение, просьба или даже испуг жены способны смирить его гнев и разрушить его замысел. Прекрасно зная расположение дома и пользуясь тем, что гости чувствуют себя в полной безопасности, он имел возможность, находясь на темной лестничной площадке или на галерее, присутствовать на тайном совещании в патио — единственном месте, подходящем для такого многолюдного сборища. Отсутствие света в наружных окнах подтверждало, что собрание происходит именно там. И в уме Кларенса быстро возник план, как проникнуть в дом.

Пробравшись к задней стене касы, он стал осторожно огибать поросшую терновником стену, пока не дошел до широкого, похожего на печное отверстие окна, наполовину скрытого огромной плетью страстоцвета. Это было окно бывшего будуара миссис Пейтон. Через это окно он когда-то проник в дом, захваченный скваттерами; отсюда Сюзи подавала знак своему возлюбленному-испанцу, здесь сломал себе шею предполагаемый убийца судьи Пейтона. Но все эти воспоминания не остановили его, настало время действовать. Он знал, что со времени той трагедии будуар заброшен и пуст; слуги верили, что сюда приходит дух убийцы. Пробраться в комнату, цепляясь за страстоцвет, было нетрудно; внутренняя рама была открыта; шорох сухих листьев на голом полу, шум крыльев потревоженной птицы над самым ухом — все это были признаки запустения, источник странных звуков, которые слышались здесь. Дверь в коридор была заперта легким засовом лишь для того, чтобы не хлопала на ветру. Отодвинув задвижку перочинным ножом, Кларенс заглянул в темный проход. Свет, пробивавшийся из-под двери слева, и шум голосов доказывали, что его предположение правильно и что собрание происходит на широких балконах, окружавших патио. Он знал, что эти балконы видны с узкой галереи, защищенной от солнца с помощью жалюзи. Он добрался туда незамеченный; к счастью, жалюзи были все еще спущены. Сквозь них он мог, оставаясь невидимым, наблюдать и слышать все происходящее.

Но даже в тот решительный момент первое, что его поразило, — это нелепый контраст между внешним видом собрания и важностью его цели. Может быть, он находился еще под влиянием детского представления о таинственных и мрачных заговорах, но на мгновение его даже смутил легкомысленный и праздничный вид сборища заговорщиков. Перед ними на столиках стояли графины и бокалы, почти все пили и курили. Всего здесь было человек пятнадцать-двадцать, некоторых он знал в лицо — это были ревностные сторонники Юга. Но, к его удивлению, там было и несколько известных северных демократов. В центре сидел пресловутый полковник Старботтл из Виргинии. Бодрый и моложавый, с безбородым, похожим на маску лицом, с внушительной и достойной осанкой человека средних лет, он один сохранял приличествующую случаю солидность, не лишенную, впрочем, некоторой аффектации.

Быстро оглядев заговорщиков, Кларенс сначала не заметил свою жену и на минуту почувствовал облегчение; но когда полковник Старботтл встал и изысканно-джентльменским и любезным движением повернулся направо, Кларенс увидел, что она сидит на другом конце балкона и что рядом с ней стоит мужчина, в котором он сразу узнал капитана Пинкни. Кровь прихлынула к его сердцу, но он сохранил хладнокровие и наблюдательность.

— Очень редко случается, — начал полковник Старботтл, приложив толстые пальцы к жабо своей сорочки, — чтобы политическое движение, подобное нашему, облагораживалось присутствием возвышенного, вдохновляющего и в то же время нежного существа — истинной Боадицеи[6], я мог бы смело сказать — Жанны д'Арк, в лице нашей очаровательной хозяйки миссис Брант. Она не только оказывает нам честь своим гостеприимством, но и активно, с энтузиазмом участвует в нашем славном деле. Благодаря ее письмам и настойчивым просьбам мы сегодня сможем воспользоваться помощью и советами одного из самых выдающихся и влиятельных людей Южной Калифорнии — судьи Бисуингера из Лос-Анжелоса. Я не имею чести быть лично знакомым с этим джентльменом; думаю, что не ошибусь, сказав, что незнакомы с ним, к сожалению, и другие присутствующие здесь джентльмены. Но одно его имя вселяет силу и надежду. Я мог бы добавить, что сама миссис Брант не знает судью Бисуингера, но благодаря пылу, поэтичности, обаянию и уму, который она проявила в своих письмах к нему, мы будем иметь честь увидеть его сегодня. Получено сообщение о его выезде; его можно ожидать с минуты на минуту.

— А кто поручится, что это действительно судья Бисуингер? — протянул ленивый голос с южным акцентом, когда полковник Старботтл завершил свой витиеватый монолог. — Никто из нас не знает его в лицо: разве не рискованно допускать на наше собрание человека, когда мы не знаем наверное, кто он такой?

— Думаю, что посторонний сюда не сунется, — ответил другой, — разве какой-нибудь идиот или грязный доносчик-янки, а с такими мы знаем, как поступить.

Внимание Кларенса было приковано к жене, и он пропустил мимо ушей и этот многозначительный диалог и цветистую речь полковника. Она была очень хороша, щеки у нее слегка раскраснелись, в глазах сияла такая гордость, какой он никогда у нее не видел. Увлеченная спором, она, видимо, не обращала внимания на капитана Пинкни. Вдруг она встала.

— Судью Бисуингера, — сказала она ясным, повелительным голосом, который Кларенс хорошо знал, — будет сопровождать мистер Макнил, хозяин гостиницы «Фэр-Плейнс», он представит его и поручится за него. Судья собирался приехать в карете из Мартинеса, сейчас он должен быть здесь.

— Неужто не найдется настоящего джентльмена, чтобы представить судью? Неужто мы примем его с рекомендацией простого торговца, какого-то кабатчика, прости господи? — насмешливо продолжал первый голос.

— Можете положиться на слово дамы, мистер Брукс, — вмешался капитан Пинкни, указывая на миссис Брант, — она отвечает за обоих.

Услыхав голос жены и поняв смысл ее слов, Кларенс вздрогнул. Значит, его попутчик, шептавшийся с Макнилом, и есть человек, которого здесь ждут? А если они узнали его, Кларенса, не предупредят ли они заговорщиков, что он поблизости? Он затаил дыхание, услышав звук голосов у ворот. Миссис Брант встала, но в ту же минуту ворота распахнулись, и вошел мужчина. Да, это был миссуриец.

Со старомодной учтивостью он обратился к единственной женщине, стоявшей на балконе:

— Моя прелестная корреспондентка? Я судья Бисуингер. Наш посредник Макнил провел меня через охрану у ворот, но я счел неуместным привести его с собой на это собрание джентльменов, не имея на то вашего согласия. Надеюсь, я поступил правильно?

Спокойное достоинство и самообладание, изысканная старомодная точность речи и мягкое виргинское произношение, а главное, своеобразная индивидуальность вошедшего произвели глубокое впечатление и словно придали внезапно собранию ту значительность, которой ему недоставало. На мгновение Кларенс забыл о своих обидах, возмущенный тем, что лагерь противника получил такое сильное подкрепление. Он заметил, как блеснули глаза его жены, гордившейся своей находкой, заметил и растерянный взгляд Пинкни, устремленный на вновь прибывшего.

А тот поднялся на балкон и с глубокой почтительностью пожал руку миссис Брант.

— Представьте меня моим коллегам, каждому в отдельности. В такой момент человеку подобает знать, кому он доверяет свою жизнь и честь, а также жизнь и честь общего дела.

Ясно было, что эта просьба продиктована не только формальной вежливостью. Обходя балкон и знакомясь при любезном содействии миссис Брант со всеми участниками собрания, он не только очень внимательно выслушивал фамилию и звание каждого, но и останавливал на нем ясный, проницательный взгляд, словно фотографируя его в своей памяти. С двумя, впрочем, исключениями. Мимо пышного жабо полковника Старботтла он прошел с изящным поклоном, заметив, что «известность полковника Старботтла не требует ни представлений, ни пояснений». Возле капитана Пинкни он задержался:

— Вы, кажется, офицер армии Соединенных Штатов, сэр?

— Да.

— Получили образование в Вест-Пойнте[7] за счет правительства и присягали ему в верности?

— Да.

— Ясно, сэр, — сказал незнакомец, отходя.

— Но вы забыли кое-что другое, сэр, — сказал Пинкни несколько высокомерным тоном.

— Вот как! А что именно?

— А то, что прежде всего я уроженец штата Южная Каролина!

На балконе послышался одобрительный шепот. Капитан Пинкни улыбнулся и переглянулся с миссис Брант, а незнакомец, не торопясь, вернулся к столу посредине, где сидел полковник Старботтл.

— Я не только неожиданный делегат на этом высоком собрании, джентльмены, — начал он серьезным тоном, — но и посланец с неожиданными известиями. Благодаря своему служебному положению на Юге я располагаю сообщениями, полученными только сегодня утром с экстренной почтой. Форт Самтер осажден. Войска Соединенных Штатов, прибывшие на помощь осажденным, были встречены огнем артиллерии штата Южная Каролина.

Все разразились почти истерически восторженными аплодисментами и возгласами, которые зазвенели по темным сводчатым переходам и коридорам усадьбы. Ликующие крики понеслись мимо крытой галереи к туманному небу. Люди вскакивали на столы, неистово махали руками, и посреди этого вихря движений и криков Кларенс увидел свою жену: стоя на стуле, с горящими щеками и искрящимися глазами, она размахивала платком с видом вдохновенной жрицы. Один только Бисуингер оставался невозмутимым и неподвижно стоял возле полковника Старботтла. Выждав, он властным жестом потребовал тишины.

— При всем единодушии и убедительности этой демонстрации, джентльмены, — спокойно продолжал он, — считаю тем не менее своим долгом спросить вас, насколько серьезно вы восприняли значение известия, которое я привез. Мой долг — сказать вам, что оно означает гражданскую войну. Оно означает вооруженную схватку между двумя частями великой страны, разрыв дружеских связей и семейных уз, вражду между отцами и сыновьями, между братьями и сестрами и даже, быть может, отчуждение мужа и жены.

— Это означает независимость Юга и разрыв с безродными торгашами и аболиционистами! — крикнул капитан Пинкни.

— Если здесь есть джентльмены, — продолжал незнакомец, не обращая внимания на капитана, — которые дали обязательство, что наш штат выступит в этих крайних обстоятельствах на стороне Юга, или стремились к образованию Тихоокеанской республики, сочувствующей и помогающей южанам, если их имена внесены в этот список, — он поднял лист бумаги, лежавший перед полковником Старботтлом, — но которые теперь считают, что важность последних известий требует более серьезных размышлений, они вольны покинуть собрание, дав честное слово джентльмена-южанина сохранить тайну.

— Я не согласен, — прервал какой-то рослый кентуккиец, вставая с места и спускаясь по ступенькам в патио. И, прислонившись спиной к калитке, добавил: — Я пристрелю первого труса, который пойдет на попятный!

Его слова вызвали бурный смех и возгласы одобрения, но незнакомец спокойным, бесстрастным голосом вновь потребовал внимания:

— Но если, напротив, все вы считаете, что это известие увенчало и освятило надежды, желания и планы этого собрания, тогда пусть каждый подтвердит это еще раз письменно на листке, который лежит здесь возле полковника Старботтла.

Когда поднялся кентуккиец, Кларенс вышел из своего укрытия; теперь, видя, с каким пылом люди устремились к столу, он перестал колебаться. Проскользнув вдоль прохода, он вышел на лестницу, ведущую к задней стороне балкона. Сбежав вниз, он оказался в тылу возбужденной толпы, сгрудившейся вокруг стола, и даже оттолкнул одного из заговорщиков, не будучи замеченным. Его жена уже встала со стула и тоже направилась к столу. Быстрым движением он схватил ее за руку и заставил сесть обратно. Когда она его узнала, с ее губ сорвался крик, а он, все еще держа ее за руку, встал между ней и удивленными заговорщиками. Наступило минутное молчание, потом раздались крики: «Шпион!», «Держите его!» — но всех покрыл голос миссурийца, который приказал не трогаться с места. Повернувшись к Кларенсу, он невозмутимо сказал:

— Мне знакомо ваше лицо, сэр. Кто вы такой?

— Муж этой женщины и хозяин этого дома, — так же спокойно ответил Кларенс и сам не узнал своего голоса.

— Так отойдите от нее! Или вы надеетесь, что если она в опасности, то это защитит вас? — крикнул кентуккиец, с угрожающим видом вытаскивая револьвер.

Но тут миссис Брант внезапно вскочила и встала рядом с Кларенсом.

— Мы оба не трусы, мистер Брукс… впрочем, он говорит правду… и, к моему стыду, — прибавила она, глядя на Кларенса со злобным презрением, — он действительно мой муж!

— Зачем вы сюда пришли? — продолжал судья Бисуингер, не сводя глаз с Кларенса.

— Я уже сказал достаточно, — спокойно отвечал Кларенс, — чтобы вы, как джентльмен, немедленно покинули мой дом. За этим я и пришел. И это все, что я могу вам сказать, пока вы и ваши друзья оскорбляете мой кров своим непрошеным присутствием. А что я скажу вам и всем другим после, что потребую от вас в соответствии с вашим собственным кодексом чести, — тут он поглядел на капитана Пинкни, — это другой вопрос, который не принято обсуждать в присутствии дам.

— Прошу прощения. Минуту, одну минуту! — послышался голос полковника Старботтла. Сорочка с жабо, полурасстегнутый синий сюртук с широкими, словно распустившиеся лепестки, отворотами и улыбающееся, похожее на маску лицо этого джентльмена поднялись над столом; он поклонился Кларенсу Бранту и его жене с отменной учтивостью.

— Э-э… унизительное положение, в котором мы оказались, джентльмены, став против воли свидетелями… гм… гм… временной, как я надеюсь, размолвки между нашей очаровательной хозяйкой и джентльменом… э-э… которого она удостаивает титула, обязывающего нас к величайшему уважению… нам всем крайне неприятно и полностью оправдывает желание этого джентльмена получить сатисфакцию, которую, я уверен, каждый из нас был бы рад ему дать. Но эта ситуация основывается на том предположении, что наше собрание носило, так сказать, чисто светский, или развлекательный, характер! Возможно, — продолжал полковник с кротким и задумчивым выражением лица, — что вид этих графинов и стаканов, а также нектара, предложенного нашей, подобной Гебе, хозяйкой, — он поклонился в сторону миссис Брант и поднес к губам стакан виски с водой, — мог привести этого джентльмена к такому выводу. Но если я обращу его внимание на то обстоятельство, что наше собрание носит характер деловой и, более того, секретный, то окажется, что вина за вторжение может быть по справедливости разделена между нами и им самим. Нам позволительно даже ввиду этого задать ему вопрос… э-э… в какой мере его приход в этот дом совпадает по времени с его появлением среди нас?

— Так как парадной дверью моего дома завладели посторонние, — сказал Кларенс, отвечая скорее на внезапный презрительный взгляд жены, чем на намек Старботтла, — то я проник в дом через окно.

— Да, через окно моего будуара, где один непрошеный гость уже сломал себе шею, — насмешливо перебила его жена.

— Где я однажды помог этой даме сохранить для себя этот дом, когда его захватила другая шайка нарушителей, которые, впрочем, называли себя просто «хватунами» и не выдавали себя за джентльменов.

— Итак, вы подразумеваете, сэр, — начал высокомерно полковник Старботтл, — что…

— Я подразумеваю, сэр, — презрительно ответил Кларенс, — что у меня нет ни малейшего желания узнать о причине, которая привела вас сюда, и что она меня ни малейшим образом не касается. Покинув дом, вы беспрепятственно унесете прочь свои тайны и свои частные дела.

Повелительным жестом судья Бисуингер заставил умолкнуть злобные выкрики своих товарищей.

— Означает ли это, мистер Брант, — спросил он, глядя Кларенсу прямо в глаза, — что вы не разделяете политических взглядов своей жены?

— Я уже сообщил все, что вам нужно знать, чтобы покинуть мой дом, — ответил Кларенс, скрестив руки, — сообщил все, что вы имеете право знать.

— Я могу ответить за него, — скривив рот, сказала миссис Брант дрожащим голосом. — Мы не разделяем взглядов друг друга. Мы далеки, как два полюса. У нас нет ничего общего, кроме его имени и этого дома.

— Да, но вы муж и жена, связанные священным союзом.

— Да, союзом! — отозвалась миссис Брант со злым смехом. — Союзом вроде того, который связывает Южную Каролину с Массачусетсом, где молятся на негров. Союзом, соединяющим белого и черного, джентльмена и ремесленника, плантатора и бедняка, — союзом, напоминающим союз этих Соединенных Штатов… Ну что же, тот союз разорван, можно разорвать и этот!

Кларенс побледнел. Но он не успел еще ничего сказать, как в ворота тревожно постучали и в дом вбежал взволнованный вакеро.

— Матерь божия! — воскликнул он, обращаясь к миссис Брант. — Каса окружена толпой всадников… Один из них требует именем закона, чтобы его впустили.

— Это дело ваших рук! — закричал Брукс, с бешенством глядя на Кларенса. — Это вы привели их с собой, но, клянусь богом, они вас не спасут!

Он схватил бы Кларенса, если бы его не удержала твердая рука Бисуингера. Но он продолжал рваться к Кларенсу, призывая остальных:

— Что же, вы так и будете ждать, как дураки, чтобы он одержал верх? Не видите разве, какую шутку сыграл с нами этот подлый янки.

— Нет, это не он, — надменно сказала миссис Брант. — У меня нет оснований любить его или его друзей, но я знаю, что лгать он не способен.

— Джентльмены, джентльмены! — с елейной улыбкой молил и убеждал полковник Старботтл. — Позвольте мне… э-э… заметить, что это совсем не относится к делу. Чего нам бояться, если какой-то неведомый сброд, откуда бы он ни взялся, требует именем закона, чтобы его впустили? Я не вижу, чтобы мы нарушали какой-либо закон штата Калифорнии. Пусть войдут.

Ворота открыли. Появился плотный мужчина, на вид безоружный, одетый как обыкновенный путешественник, а за ним — человек пять других столь же просто одетых мужчин. Повернувшись к балкону, первый произнес сухим, официальным тоном:

— Я начальник полиции Сан-Франциско. У меня есть ордера на арест полковника Старботтла, Джошуа Брукса, капитана Пинкни, Кларенса Бранта, его жены Элис и других, обвиняемых в подстрекательстве к мятежу и незаконных действиях, имеющих целью нарушить мир в штате Калифорния и отношения штата с федеральным правительством.

Кларенс был ошеломлен. Несмотря на монотонность произношения, он узнал голос рыжебородого спорщика из почтовой кареты. Но куда девались его борода и шевелюра? Невольно Кларенс взглянул на судью Бисуингера, но этот джентльмен спокойно разглядывал вновь прибывшего, и по его бесстрастному лицу нельзя было сказать, узнал он попутчика или нет.

— Но юрисдикция города Сан-Франциско на эту усадьбу не распространяется, — возразил полковник Старботтл, мягко улыбаясь своим товарищам. — Простите, сэр, но я должен сообщить вам, что вы… гм… попросту ворвались беззаконно.

— Я действую также в качестве помощника шерифа, — холодно отвечал тот. — Мы не имели возможности точно установить место этого собрания, хотя и знали, что оно состоится. Сегодня утром в Санта-Инес я был приведен к присяге судьею округа; сопровождающие меня джентльмены составляют мой полицейский отряд.

Заговорщики уже готовились оказать сопротивление, но их снова остановил Старботтл. Наклонившись вперед в почти судейской позе, опершись пальцами на стол, с взъерошенным жабо, он произнес оскорбленно, но вежливо и отчетливо:

— Мне очень жаль, сэр, но приходится констатировать, что и такой порядок является совершенно несостоятельным. Я сам юрист, и мой друг, судья Бисуингер — тоже, не так ли? Прошу извинить!

Начальник полиции вздрогнул, устремив глаза на судью Бисуингера, который преспокойно продолжал писать за столом.

— Судья Бисуингер, — продолжал полковник Старботтл, — как юрист, вероятно, согласится со мной, если я скажу вам, что поскольку в качестве потерпевшего выступает правительство Соединенных Штатов, то вести дело могут только федеральные судьи, и, следовательно, единственное должностное лицо, которое мы можем признать, — это окружной шериф Соединенных Штатов. А если я добавлю, что шериф округа полковник Крекенторп — мой старый друг и один из активных сторонников Юга в нынешней борьбе, вы поймете, что ожидать от него вмешательства в такое дело можно едва ли.

Общий смех, ропот одобрения и облегчения были прерваны судьей Бисуингером:

— Позвольте взглянуть на ордер, господин помощник шерифа.

Полицейский подошел к нему с несколько озадаченным видом и предъявил документ. Судья Бисуингер вернул ему бумагу и спокойно добавил:

— Полковник Старботтл совершенно прав в своем утверждении: это собрание обязано подчиняться только окружному шерифу Соединенных Штатов либо его законному представителю. Но полковник Старботтл ошибается, полагая, что эту должность все еще занимает полковник Крекенторп. Он смещен президентом Соединенных Штатов; сегодня рано утром был назначен и приведен к присяге федеральным судьей его преемник.

Он остановился и, сложив бумагу, на которой писал, передал ее начальнику полиции.

— Вот это, — продолжал он тем же ровным голосом, — дает вам полномочия помощника окружного шерифа и позволяет выполнить поручение, с которым вы сюда явились.

— Что за чертовщина, сэр! Кто же вы такой? — воскликнул полковник Старботтл, отпрянув, как ужаленный, от своего соседа.

— Я новый окружной шериф Соединенных Штатов в южном округе Калифорнии.

ГЛАВА III

Неожиданным и поразительным было для Кларенса это открытие, но не менее поразительным показалось ему, как оно было принято заговорщиками. Он двинулся было вперед, опасаясь, как бы самоуверенный и сам себя раскрывший шпион не пал жертвой ярости обманутых им людей. Но, к его изумлению, неожиданное потрясение, по-видимому, преобразило заговорщиков, придав им какое-то достоинство. Исчезли возбужденность, раздражительность и безрассудство. Помощник шерифа и полицейские, устремившиеся на помощь своему новоявленному начальнику, не встретили сопротивления. Заговорщики словно по молчаливому согласию отхлынули от судьи Бисуингера, оставив вокруг него свободное пространство, и молча, с мрачным презрением разглядывали стражников.

Первым нарушил молчание полковник Старботтл.

— Ваш долг, сэр, доставить нас со всей возможной быстротой к федеральному судье округа, если только ваш вашингтонский повелитель не нарушил конституцию, сместив и его!

— Я вас прекрасно понял, — ответил судья Бисуингер с невозмутимым спокойствием, — и поскольку, как вам известно, федеральный судья Вильсон, к сожалению, не может быть уволен иначе, как по решению суда, вы, вероятно, можете по-прежнему рассчитывать на его сочувствие южанам. Это уже не относится к моим обязанностям; мой долг будет выполнен, как только мой помощник доставит вас к федеральному судье и я изложу обстоятельства вашего ареста.

— Поздравляю вас, сэр, — с ироническим поклоном сказал капитан Пинкни, — с такой скорой наградой за вашу измену Югу, а также с тем, что вы так быстро переняли у своих друзей их своеобразную тактику проникать в чужие дома.

— Жалею, что не могу, в свою очередь, поздравить вас, сэр, — возразил судья Бисуингер серьезным тоном. — Вы нарушили присягу правительству, которое дало вам образование, содержало вас и присвоило вам эполеты, которые вы обесчестили. Я не стану рассуждать об измене с человеком, который не только обманул доверие родины, но и нарушил святость семейного очага друга. По этой причине я не воспользуюсь ордером на арест хозяина и хозяйки этого дома. Я убедился, что мистер Брант не имел понятия о том, что здесь происходит, а его жена была лишь заблудшей жертвой обмана со стороны человека, повинного в двойном предательстве.

— Молчите!

Это слово вырвалось одновременно и у Кларенса и у капитана Пинкни. Они стояли, меряя друг друга взглядами. Кларенс был бледен, Пинкни побагровел, миссис Брант, очевидно, не уяснив себе значения их совместного призыва, обратилась к судье Бисуингеру, задыхаясь от бешенства и обиды.

— Приберегите ваше милосердие для вашего собрата-шпиона! — крикнула она, презрительным жестом указывая на мужа. — Я отправляюсь с этими джентльменами.

— Вы не уйдете, — сказал Кларенс, — пока я не поговорю с вами наедине. — И он крепко сжал ее руку.

Начальник полиции и арестованные медленно потянулись друг за другом со двора, заговорщики вежливо раскланивались с миссис Брант и в презрительном молчании отворачивались от судьи Бисуингера. Он проводил их до ворот и остановился. Потом, повернувшись к миссис Брант, которая все еще пыталась вырвать руку, сказал:

— Если у меня и были угрызения совести, когда я обманул вас, принимая ваше приглашение, они исчезли, как только я вошел в этот дом. И я надеюсь, — добавил он строго, обращаясь к Кларенсу, — что теперь хозяином остаетесь вы.

Он ушел, и Кларенс запер за ним ворота. В ответ на гневный жест жены он тихо сказал:

— Я не собираюсь ограничивать вашу свободу после того, как наш разговор закончится, но до тех пор я попрошу вас не прерывать меня.

Сохраняя презрительное выражение лица, она вновь опустилась на стул, с насмешливым смирением сложив руки на коленях и глядя на свои длинные, стройные, изящные ножки. В этой позе было что-то от ее прежнего обаяния, и это задело Кларенса за живое.

— Мне нечего сказать о том, что сейчас произошло в этом доме, разве только, что, пока я остаюсь в нем, хотя бы формально, хозяином, это не повторится. Я не стану более пытаться влиять на ваши политические взгляды, но не позволю вам проявлять их так, чтобы можно было заподозрить, что это делается с моего одобрения. А вообще я не стесняю вашу свободу — вы можете присоединиться к вашим политическим единомышленникам, когда захотите, и на вашу собственную ответственность, Но прежде я должен узнать от вас: здесь только политические симпатии или есть и кое-что другое?

Пока он говорил, она бледнела и краснела, сохраняя неизменной свою презрительную позу, только при последних словах на ее лице выразилось искреннее, хоть и смутное, недоумение.

— Я вас не понимаю, — вымолвила она, поднимая на него холодно-вопросительный взгляд. — Что вы хотите этим сказать?

— Что я хочу сказать? А что хотел сказать судья Бисуингер, когда назвал капитана Пинкни двойным предателем? — бросил он резко.

Она вскочила со сверкающими глазами.

— И вы — вы! — смеете повторять подлую ложь этого отъявленного шпиона? Так вот что вы хотели мне сказать, вот оскорбление, для которого вы меня здесь удерживали! Да разве вы можете понять бескорыстный патриотизм или преданность — хотя бы вашим собственным идеалам, разве вы смеете судить обо мне с вашей низкой точки зрения торгаша-янки! Да, это вполне вас достойно!

Она быстро прошлась по балкону, потом внезапно остановилась перед ним.

— Теперь я все поняла, оценила ваше великодушие! Вы разрешаете мне присоединиться к обществу этих благородных джентльменов, чтобы я тем самым оправдала вашу клевету? Признайтесь, вы сами надоумили этого шпиона вступить со мной в переписку и приехать сюда… чтобы поймать меня в ловушку. Да! Поймать женщину, которая только что заступилась за вас перед этими джентльменами, сказав, что вы не способны солгать. Как бы не так!

Пораженный диким неистовством ее речей и движений, Кларенс и не подумал, что, когда женщины утрачивают всякую логику, они говорят искреннее всего; ее нелепые выводы казались ему с мужской точки зрения или притворством — чтобы выиграть время для размышления, или театральной выходкой в духе Сюзи. Он уже хотел с презрением отвернуться, когда она со сверкающими глазами преградила ему путь.

— Выслушайте меня! Я согласна; я ухожу сейчас же, ухожу к своим единомышленникам, своим друзьям — к тем, кто меня понимает, — можете назвать это как вам угодно. Вредите, как умеете, вы и так сделали все, что можно, для нашего окончательного разрыва.

Она взбежала по лестнице со свойственной ей по временам легкостью нимфы, с проворством никогда не рожавшей женщины и, шелестя длинными юбками, исчезла в коридоре — много дней спустя он все еще вспоминал этот шелест. Он остался на месте, глядя ей вслед, негодующий, оскорбленный и неразубежденный.

Раздался стук в ворота. Кларенс вспомнил, что запер их. Он отворил и увидел Сюзи; щеки ее горели, в глазах плясали веселые огоньки. С плаща, который она сбросила с плеч, стекали дождевые капли!

— Я знаю все-все, что случилось! — вырвалось у нее не то по-детски непосредственно, не то по-актерски мелодраматично. — Мы встретили их всех на дороге — и полицейских и арестованных. Начальник Томсон узнал меня и все рассказал. Так, значит, вы решились, и теперь вы опять хозяин в своем доме, Кларенс, дружище! Джим говорил, что вы не решитесь, струсите из-за нее. А я сказала: «Сделает!» Я вас лучше знаю, старина Кларенс, и я прочла это на вашем лице, несмотря на вашу чопорность. Да! И все-таки я ужасно нервничала и волновалась, ну, и попросила Джима сказать в театре, что я играть не буду, и мы помчались сюда. Господи, как хорошо опять увидеть свой старый дом! А где она? Вы ведь отправили ее вместе со всеми? Скажите, Кларенс, — продолжала Сюзи прежним манящим голосом, — ведь вы ее выгнали?

Ошеломленный, растерянный, Кларенс в то же время испытывал смутное чувство облегчения и прежней нежности к этой своенравной женщине и молча смотрел на Сюзи, пока ее последние слова не привели его в себя.

— Тише! — быстро шепнул он, взглянув в сторону коридора.

— А-а! — подхватила Сюзи, ехидно усмехаясь. — Так вот почему капитан Пинкни замешкался на дороге с помощником шерифа.

— Замолчите! — строго остановил ее Кларенс. — Войдите туда, — сказал он, указывая на зимний сад под балконом, — и подождите там вместе с вашим мужем.

Он почти втолкнул ее в это помещение, служившее ему деловым кабинетом, затем вернулся в патио. С балкона послышался нерешительный оклик:

— Кларенс!

Это был голос его жены, но теперь тихий и нежный и скорее напоминавший ее голос при их первой встрече, словно облагороженный воспоминаниями о былом. Сверху на Кларенса глядело ее побледневшее лицо, такой бледной он еще не видел ее с тех пор, как вошел в дом. На ней был плащ с капюшоном, в руке — дорожный несессер.

— Я ухожу, Кларенс, — сказала она серьезно, но мягко, — но ухожу без злобы. Прости меня за глупые слова, я ведь их сказала в ответ на твои обвинения, а они были еще глупее. — Она слабо улыбнулась. — Я ухожу, потому что знаю: пока я здесь, я навлекаю на тебя подозрения и даже ответственность за мои убеждения. Я горжусь ими и готова, если нужно, пострадать за них, но я не имею права разрушать твое будущее или делать тебя жертвой преследований, которым могу подвергнуться сама. Расстанемся друзьями: ведь нас разделила только верность разным политическим убеждениям, но мы сохраняем верность всему остальному, — расстанемся, пока бог не определит, кто прав в этой борьбе. Быть может, это случится скоро, хотя порой мне кажется, что нам всем предстоят годы мучений, а до тех пор — прощай!

Она медленно сошла по лестнице в патио, более пленительная, чем когда-либо, словно ее поддерживала и возвышала преданность ее делу, и протянула ему руку. Сердце его неистово билось: еще минута — и он забыл бы обо всем и прижал бы ее к груди. Внезапно она остановилась, ее протянутая рука замерла, и она указала пальцем на стул, где висел плащ Сюзи.

— Что это? — воскликнула она резким, высоким, металлическим голосом. — Кто здесь? Говори!

— Сюзи, — сказал Кларенс.

Она окинула патио испепеляющим взглядом, а затем с горькой усмешкой устремила пронизывающий взор на Кларенса.

— Так скоро!

Кларенс почувствовал, как вся кровь бросилась ему в лицо.

— Сюзи знала, что здесь происходит, и приехала предостеречь тебя, — запинаясь, пробормотал он.

— Лжешь!

— Довольно! — воскликнул Кларенс, побледнев. — Она пришла сказать мне, что капитан Пинкни все еще ждет вас на дороге.

Он распахнул ворота, чтобы дать ей пройти. Проходя мимо, она подняла руку. Когда он закрывал ворота, на его щеке остался отпечаток ее четырех пальцев.

ГЛАВА IV

На этот раз Сюзи не преувеличивала. Капитан Пинкни действительно дожидался на тропе около касы под присмотром самого помощника шерифа.

И полицейские и арестованные прекрасно понимали, что арест — просто формальная акция; федеральный судья, сочувствующий южанам, несомненно, даст распоряжение освободить арестованных, как только они подпишут необходимое обязательство, а потому помощник шерифа, вероятно, и счел возможным удовлетворить просьбу Пинкни, которая только отдаляла его освобождение. Возможно также, что Пинкни сыграл на рыцарских чувствах полицейского, показав, что не хочет в такой острый момент оставлять свою преданную сообщницу, миссис Брант, на милость враждебно настроенного и бесчувственного мужа. Кроме того, Кларенс, известный своим равнодушием к политической борьбе, по-видимому, не пользовался симпатиями даже среди своих единомышленников. Так или иначе, помощник шерифа разрешил Пинкни немного задержаться, чтобы дать ему возможность проститься с прелестной хозяйкой.

В какой степени это намерение отражало истинные чувства капитана Пинкни, осталось неизвестным. Превратилось ли его политическое сотрудничество с миссис Брант в более нежное чувство, разделяла ли она это чувство или отвергала, каковы были его надежды и стремления — всему этому не суждено было обнаружиться. Капитан Пинкни, человек неустойчивой морали, но весьма преданный условному кодексу чести и гордый предрассудками своего сословия, короче говоря, светский человек, знал только свой узкий круг, но был храбр и верен этому кругу и к этому последнему поступку его бесполезной жизни лучше было, пожалуй, отнестись так, как отнесся к нему помощник шерифа.

Сойдя с коня, он подошел к дому со стороны сада. Он хорошо знал низкий сводчатый проход, ведущий в кабинет, откуда можно было пройти в патио, но случилось так, что он вошел в темный проход в тот самый момент, когда Кларенс втолкнул Сюзи в кабинет и захлопнул дверь. Сперва Пинкни подумал, что в кабинете укрылась миссис Брант, но, пока он осторожно пробирался вперед, звуки ее голоса послышались из патио. Судя по ее тону, она как будто молила о чем-то, и, движимый острым любопытством, он пошел дальше по проходу. Вдруг в ее голосе зазвучали упрек и злоба, в ушах его прозвенело: «Лжешь!» Затем он услышал, как Кларенс с презрением произнес его собственное имя, последовал быстрый шорох платья, стук ворот, и тогда, забыв все на свете, он ворвался в патио.

Кларенс как раз обернулся от ворот, на его щеке еще горел след женской руки. Он заметил, что глаза капитана Пинкни устремлены на этот след и на его губах играет легкая полунасмешливая, полуистерическая улыбка. Не вздрогнув, ничем не выдав своего удивления, он запер ворота и, повернувшись к Пинкни, произнес холодно и раздельно:

— Благодарю, что вы так скоро вернулись и поняли, что мне от вас нужно.

Но капитан Пинкни, услышав эти многозначительные слова, сразу обрел свою высокомерную развязность.

— Как видно, сэр, вы уже получили кое-что от кого-то другого… а впрочем, я к вашим услугам, — сказал он небрежно.

— Можете считать, что я получил это кое-что от вас, — сказал Кларенс, придвигаясь ближе с каменным лицом. — Надеюсь, мне не придется возвращать вам это кое-что для того, чтобы вы меня поняли.

— Продолжайте! — ответил Пинкни, слегка покраснев. — Назначьте свои условия, я готов.

— А я нет, — неожиданно раздался у ворот голос помощника шерифа. — Простите, что помешал, джентльмены, но такие вещи не входят в мое предписание. Я отпустил этого джентльмена, — он указал на капитана Пинкни, — на одну минуту, чтобы он мог попрощаться с дамой, которая, кажется, только что, никого не спросив, уехала со служанкой в своей пролетке, но я не рассчитывал, что он ввяжется в другое дело, которое может помешать мне доставить задержанного в целости и сохранности в суд. Понятно?

Когда Кларенс отпер ворота, полицейский добавил:

— Я не хочу портить джентльменам забаву, но вам придется подождать, пока я исполню свой долг.

— Я встречусь с вами, сэр, где угодно, и выбор оружия предоставлю вам, — сказал Пинкни, злобно поворачиваясь к Кларенсу, — только так закончится этот фарс, за который ответственны вы и ваши друзья.

Он был в ярости, узнав, что миссис Брант от него ускользнула.

Ее муж думал совсем о другом.

— А где же гарантия, — спросил он умышленно оскорбительным тоном, — что вы отправитесь отсюда вместе с помощником шерифа?

— Мое слово, сэр, — резко ответил Пинкни.

— А если этого мало, то и мое в придачу, — подтвердил помощник шерифа. — Пусть только этот джентльмен свернет вправо или влево по пути в Санта-Инес — я сам просверлю в нем дырку. А это, — добавил он, точно хотел смягчить свои слова, — что-нибудь да значит, когда такое говорит человек, который не желает мешать чужой забаве. Я и сам не прочь полюбоваться на честную игру хоть завтра в Санта-Инес в любое время до завтрака.

— Тогда я могу рассчитывать на вас, — сказал Кларенс, порывисто протягивая ему руку.

Полицейский после минутного колебания пожал ее.

— Этого я не ожидал, — сказал он медленно. — Но вы вроде бы говорите серьезно, и если у вас нет никого другого на примете, я приду! Этот джентльмен, наверно, приведет своих друзей.

— Я буду там в шесть часов со своими секундантами, — коротко сказал Пинкни. — Пошли.

Ворота захлопнулись за ними. Кларенс стоял, оглядывая пустой патио и безмолвный дом, откуда, как было теперь ясно, услали слуг, чтобы обеспечить тайну заговора. Несмотря на свое хладнокровие и самообладание, Кларенс минуту стоял в нерешительности. До него донесся звук голосов из зимнего сада — легкий, беспечный смех Сюзи и хриповатый голос Хукера. Он совсем забыл, что они здесь, забыл об их существовании!

По-прежнему рассчитывая на свою выдержку, Кларенс окликнул Хукера обычным голосом. Этот джентльмен не замедлил появиться, пытаясь принять беспечное и равнодушное выражение, но лишь изобразив серьезную, как на похоронах, мину.

— Я должен кое-чем заняться, — сказал Кларенс, слегка улыбнувшись, — и прошу вас и Сюзи извинить меня, если я отлучусь ненадолго. Она прекрасно знает дом и может позвать слуг из флигеля, чтобы вам подали закусить, а я приду немного позже.

Убедившись по виду Хукера, что он и его жена ничего не знают о его последнем разговоре с Пинкни, Кларенс поднялся к себе в комнату. Там при тусклом свете единственной свечи он бросился в кресло, чтобы поразмыслить на свободе. Он чувствовал себя спокойным, отнюдь не возбужденным, и думать, в сущности, было не о чем. Что он сделал и что собирался сделать, было совершенно ясно; у него не было другого пути, и не к чему было его искать. Пришло то чувство облегчения, которое возникает на решающем этапе жестокой борьбы, даже в случае поражения.

Никогда прежде он не сознавал, как безнадежна и непрерывна была эта борьба, — и вот она осталась позади. Он не испытывал страха перед завтрашним днем — он встретит его, как встретил сегодняшний, с той же удивительной уверенностью, что будет на высоте положения. Не нужно было и приготовлений; завещание, по которому его имущество должно было перейти к жене, — теперь, когда они разошлись, это казалось мелочью, — лежало в его сейфе в Сан-Франциско; пистолеты были в соседней комнате. Его даже смущала собственная бесчувственность, и он прошел в спальню жены, надеясь, что в нем вызовут волнение воспоминания о прошлом. Там не было беспорядка, который говорил бы о поспешном бегстве, — все было на месте, только ящик бюро оставался открытым, как будто она что-то взяла из него в последний момент. В ящике лежали бумаги и письма, некоторые от него самого, другие — от капитана Пинкни. Ему и в голову не пришло просмотреть их, даже чтобы оправдать себя или убедиться в ее невиновности. Он знал, что его ненависть к капитану Пинкни была вызвана не столько подозрением, что он любовник его жены, сколько уверенностью, что миссис Брант и капитан — сходные между собой люди. Пинкни был мужчина ее круга, существо, враждебное Кларенсу, с ним можно было бороться, сокрушить его и отомстить. Но еще больше Кларенс ненавидел теперь свое прошлое — не из-за жены, а из-за собственной слабости, которая сделала его игрушкой в женских руках и оттолкнула от него друзей. Ради бескорыстной любви к ней он нарушил свой долг, он подавил свое честолюбие и недооценил свои возможности. Не удивительно, что и другие думали о нем не лучше, чем он сам. Кларенс Брант был скромный человек, но самолюбие скромного опаснее самолюбия честолюбца, так как он человек более высоких добродетелей и предъявляет к себе более высокие требования.

Он вернулся в свою комнату и снова уселся в кресло. Его спокойствие сменилось чувством физической усталости, он вспомнил, что прошлую ночь не спал и должен хоть немного отдохнуть, чтобы быть свежим наутро. Надо было, однако, и показаться непрошеным гостям — Сюзи и ее мужу, чтобы не возбудить у них подозрений. Он чуточку вздремнет в кресле, а потом спустится к ним. Он закрыл глаза и, как ни странно, тотчас погрузился в сонное воспоминание о прежней Сюзи, о свидании, которое она однажды назначила ему в ложбине. Он уже забыл, с каким чувством неодобрения и неловкости он встретил тогда ее кокетливое и своенравное заигрывание — теперь он понимал, в чем было дело: он уже находился во власти миссис Пейтон, — и помнил только веселые глазки Сюзи и поцелуи, которыми он осыпал ее нежные, душистые щечки. Опять, как несколько часов назад, когда он прятался в старом саду, к нему подкралась слабость и перешла в сладкую дремоту. Ему даже показалось, что он опять вдыхает аромат роз.

— Кларенс!

Он вздрогнул. Странно: сквозь сон голос прозвучал совсем как наяву. Затем он услышал легкий девичий смех. Он вскочил на ноги. Рядом с ним стояла Сюзи — точно такая, как в дни юности! Смелая, как и прежде, Сюзи нашла в знакомом доме связку ключей (они, как тогда, позвякивали у нее на поясе), разыскала в шкафу свое старое платье, надела его и распустила по плечам волнистые каштановые волосы. Теперь это была прежняя Сюзи — молоденькая девушка, а инстинкт опытной актрисы подсказал ей выставить из-под юбки свою изящную ножку и принять небрежную позу.

— Бедный милый Кларенс, — сказала она, и снова веселые огоньки замелькали в ее глазах, — я успела бы выиграть у тебя дюжину пар перчаток за то время, что ты спал. Ты так устал, дорогой мой, и тебе пришлось довольно туго. Но ничего, по крайней мере ты показал себя мужчиной, и я тобой горжусь!

Кларенсу было так приятно, что он сконфузился. Он пробормотал:

— Но что это такое? Это платье?..

Сюзи, как ребенок, захлопала в ладоши.

— Я знала, что ты удивишься! Это — мое старое платье, я носила его в тот год, когда уехала отсюда с тетей. Я знала, где оно спрятано, подобрала ключ и вытащила, оно так напоминает прежние времена! Боже мой, когда я встретилась опять со старыми слугами — а ты все не шел, — я почувствовала себя так, словно никогда и не уезжала отсюда и только что вырвалась на волю. Понимаешь, мне стало казаться, что не я приехала сегодня, что я все время была здесь и это ты только что приехал. Понимаешь? Как в тот раз, когда здесь гостила Мэри Роджерс, ты ее помнишь, Кларенс? И как она, будто случайно, оставляла нас одних? Я и говорю Джиму: «Больше я тебя не знаю, уходи!» И тут же надела это платье и давай гонять Мануэлу по разным поручениям, как бывало тогда, а она как захохочет, — наверное, она так не смеялась с тех пор, как я уехала. А потом я подумала о тебе… может быть, ты еще расстроен, волнуешься из-за всех этих дел… И тут же побежала на кухню и велела старой толстухе Кончите спечь лепешек, помнишь, тех самых, посыпанных сахаром и корицей? Затем надела передник и понесла их тебе на подносе со стаканом каталонского — ведь ты его так любил. Только я чуточку испугалась, когда пришла сюда — такая тишина! — поставила поднос в зале, заглянула сюда и вижу: ты спишь. Сиди смирно, я сейчас принесу!

Она выбежала в коридор, вернулась с подносом и поставила его на столик около Кларенса, потом, отступив немножко назад, заложила руки в карманчики передника и, как веселая служанка в комедии, лукаво взглянула на Кларенса.

Как тут было не улыбнуться ей в ответ! Кларенс уплетал хрустящее мексиканское печенье и пил старое миссионерское вино. А Сюзи в ответ на его благодарность щебетала:

— Боже мой, как хорошо быть здесь вдвоем — только ты да я, Кларенс… Совсем как в прежние дни… и никто не пристает и не надоедает… Не будь жадным, Кларенс, дай и мне лепешку.

Она взяла лепешку и допила вино из его бокала. Затем уселась на ручку его кресла и не то лукаво, не то с упреком метнула фиалковый луч в его повеселевшие глаза.

— Прежде в этом кресле хватало места для двоих, Кларенс…

Старое знакомое ласкательное имя показалось ему таким же естественным, как ее фамильярность, и он подвинулся, чтобы дать ей место, с безотчетным удовольствием и той же беспечностью, которой были проникнуты его недавние размышления.

Но все-таки он испытующе заглянул в ее лукавые глазки и спокойно спросил:

— А где твой муж?

На ее хорошеньком личике не отразилось ни малейшего смущения, раскаяния или неловкости, когда она ответила, слегка поглаживая его волосы:

— Ах, Джим! Да ведь я его спровадила!

— Спровадила? — с удивлением отозвался Кларенс.

— Да, в Фэр-Плейнс, полным ходом, вдогонку за пролеткой твоей жены. Понимаешь, Кларенс, когда старая кошка… то есть твоя жена, ушла, мне захотелось убедиться, действительно ли она уехала, не торчит ли поблизости, чтобы опять завладеть тобой и держать у себя под сапогом. Как бы не так! Я и говорю Джиму: «Поезжай за ней, пока не увидишь, что она честь честью уселась в почтовую карету в Фэр-Плейнс, да смотри, чтобы она тебя не заметила, а если она собирается вернуться или раздумывает, что делать, сейчас же дай мне знать». И еще сказала ему, что остаюсь здесь и буду следить, чтобы ты тоже не улизнул!

Сюзи рассмеялась и добавила:

— Не думала я, что так скоро вернусь к старым привычкам и что мне будет так хорошо. А ты, Кларенс?

Она казалась такой беспечной, такой по-детски или, скорее, бездумно-веселой, когда сидела рядом с ним, совсем близко, что он мог только восхищаться тем, как легко она принимала жизнь, а когда она непочтительно упомянула о его жене, его точно что-то кольнуло, но и это показалось ему только признаком собственной слабости. В конце концов, может быть, ее философия и есть самая правильная? Может быть, ее веселые глазки видят яснее, чем его собственные? И все-таки, глядя в них, он продолжал:

— И Джим охотно согласился уехать?

Она перестала его гладить, все еще теребя в пальцах завиток его волос.

— Ну да, конечно, глупенький… А почему бы нет? Попробовал бы он не согласиться! Боже мой, да ведь Джим сделает все, что я ни попрошу!

Она отпустила завиток и вдруг заглянула ему прямо в глаза.

— Вот это и есть разница между моим браком и твоим!

— Так ты его любишь?

— Почти так же, как ты любишь ее, — сказала она и от души рассмеялась. — С той разницей, что он из меня веревки не вьет.

Без сомнения, она была права, несмотря на все свое легкомыслие, а ведь он все-таки собирается завтра драться из-за этой женщины… Нет, не то! Он будет драться с капитаном Пинкни потому, что тот похож на нее.

Сюзи старалась разгладить пальцем морщинку, которая появилась между его бровей при этой мысли.

— Ты знаешь не хуже меня, Кларенс, — сказала она, мило сморщив лоб — это был предел ее серьезности, — ты знаешь, что она никогда по-настоящему тебе не нравилась, но ты считал, что она знатнее и воспитаннее меня, а ведь ты, милый мой, всегда был чуточку сноб и зазнайка. А миссис Пейтон, боже ты мой, урожденная Бенем и дочь плантатора — не то, что я, сирота, найденыш. Вот тут-то Джим оказался лучше тебя — сиди смирно, дурачок! — хоть я и люблю его не так, как тебя! Я ведь знаю, как ты на нас смотришь: думаешь, что оба мы экзальтированные, что в нас много театрального, ведь так? А не кажется тебе, что куда лучше быть театральным там, где чувство и романтика, чем уж так сильно одержимым и думать только о том, что есть в самом деле? Ну, нечего смотреть на меня такими глазами! Ведь это же правда. Ты получил куда как достаточно знатности и добропорядочности — и что же? Вот и сидишь. А вот и я сижу, — тихонько засмеялась Сюзи, подобрав ножки и теснее прильнув к нему.

Кларенс ничего не сказал, но его рука невольно обвила ее тонкую талию.

— Видишь ли, Кларенс, — продолжала она, словно ничего не заметив, — не надо было тогда отпускать меня — ни за что! Надо было удержать меня здесь или бежать вместе со мной. И вовсе не надо было стараться сделать из меня благонравную девицу. И толкать на флирт с этим омерзительным испанцем, а потом отнестись ко мне за это так холодно и сурово. И не надо было толкать меня на брак с Джимом, единственным, кто считал меня ровней себе. Может быть, я была очень глупая и капризная, может быть, я была тщеславна, но и твоя гордость нисколько не лучше. Я люблю похвалы и аплодисменты в театре, но это нисколько не хуже, чем бояться, как ты, что подумают люди о тебе или обо мне. Это святая истина, Кларенс! Отвечай же! Да не смотри по сторонам — смотри на меня! Не такая уж я противная, Кларенс. Ага, у тебя одна щека краснее другой — та, которая дальше от меня! Ну, Кларенс, — она схватила его за отвороты сюртука, встряхнула и притянула ближе к своему сияющему лицу, — скажи, разве это не правда?

— Я о тебе, Сюзи, думал, вот сейчас, когда засыпал, — ответил он, сам не зная, для чего он это говорит. Он не собирался рассказывать ей о своих грезах, он хотел только уклониться от прямого ответа, но что-то заставляло его говорить дальше. — Я вспоминал тебя и когда стоял в саду среди роз, перед тем как войти в дом.

— Правда? — шепнула она, затаив дыхание. Нежный румянец залил все ее лицо до самых глаз, казалось, так же внезапно и непорочно, как во времена ее юности. — А что ты обо мне думал, Клаленс? — прошептала она. — Скажи.

Он ничего не сказал, но ответил ее синим глазам и потом губам, когда ее руки сами собой обвились вокруг его шеи.

Уже занималась заря, когда Кларенс и Джим Хукер вышли из ворот усадьбы. У мистера Хукера был заспанный вид. Вернувшись из Фэр-Плейнс, он узнал, что у хозяина дома рано поутру есть дело в Санта-Инес, и пожелал во что бы то ни стало встать пораньше и проводить его. Кларенсу с трудом удалось уговорить его не ездить с ним. Накануне он скрыл от Сюзи истинную цель своей поездки. Хукер, очевидно, тоже ничего не подозревал, и все же Кларенс, сев на лошадь, на минуту замешкался и протянул Джиму руку.

— Если я почему-нибудь задержусь… — начал он с несколько искусственной улыбкой.

Но Хукер боролся с приступом зевоты.

— Ладно, ладно, можешь о нас не беспокоиться, — сказал он, потягиваясь.

Кларенс опустил протянутую было руку, беспечно рассмеялся и ускакал с легкой душой, точно увидел счастливую примету.

Когда впоследствии он думал об этой одинокой поездке в Санта-Инес, она вставала в памяти, как смутное воспоминание или, скорее, как сновидение. Неясные дали постепенно прояснялись, по мере того как солнце поднималось на безоблачном небе; встречались немногие ранние или запоздавшие путники, которых он инстинктивно избегал, как будто они могли догадаться о цели его поездки; на равнине перед ним черными пятнами возникали пасущиеся коровы, и сначала казалось, что это люди в засаде; мелькали дома и места давно знакомые, и он тщетно пытался припомнить, когда он увидел их впервые. Все это было, как сон. Так же неясны были впечатления о минувшей ночи, об эпизоде с Сюзи, который уже сливался с воспоминаниями об их прошлом, и напрасные усилия заглянуть в будущее, и облегчение при мысли, что через несколько часов все это может стать ненужным.

Внезапно он увидел перед собой Санта-Инес, хотя ему казалось, что он не проехал и половины пути, и когда он сошел с лошади перед зданием суда, в душе его не было ни страха, ни тревоги, только ощущение, что он приехал на место дуэли слишком рано и не совсем подготовлен к ней.

Ощущение нереальности не покидало его и при встрече с помощником шерифа, который сообщил, что федеральный судья, как и следовало ожидать, освободил арестованных под залог и что капитан Пинкни завтракает в гостинице. Рассеянно ответив на вопросы помощника шерифа, Кларенс показал ему пистолеты и наконец направился за ним на скрытую деревьями лужайку за гостиницей, где их ожидал противник со своими секундантами. И тогда Кларенс очнулся — зоркий, отважный, сильный, насторожившийся!

Его чувства обострились до предела, он прекрасно слышал каждое слово секундантов на расстоянии нескольких шагов. Он слышал, как секундант противника небрежно сказал помощнику шерифа:

— Полагаю, что в этом деле излишне предлагать сторонам извиниться или изменить свое решение.

И ответ помощника шерифа:

— Думаю, что мистер Брант будет драться не на шутку, но выглядит он как-то странно…

Другой секундант засмеялся.

— В первый раз они всегда такие.

— Да, — с беспокойством заметил второй секундант, как только помощник шерифа отошел, — но, чёрт возьми, мне не нравится выражение его лица!

Зрение Кларенса было тоже напряжено до предела, и, хотя при жеребьевке он не получил права на выбор позиции и был поставлен лицом к солнцу, он даже при ослепительном свете отчетливо видел противника в черном, идущего к барьеру, и различал черты его лица, видел, как небрежная, высокомерная улыбка Пинкни сменилась выражением ужаса, когда он, отбросив сигару, взглянул на Кларенса.

Кларенс почувствовал, что нервы его крепки, как сталь; при счете «три» пистолет вздрогнул в его вытянутой руке, и одновременно грянул выстрел. И в ту же минуту незыблемый, как гранитный утес, Кларенс увидел, что противник падает, как-то нелепо подгибая ноги, и беспомощно оседает на землю, словно заколотый бык; даже смерть не увенчала его достоинством.

Не двигаясь с места, Кларенс опустил пистолет, из которого вилась тоненькая струйка дыма, а доктор и секунданты подбежали к обмякшему телу, попытались приподнять его, потом отступили, и кто-то из них сказал:

— Прямо в лоб, черт побери!

Помощник шерифа, с любопытством взглянув на Кларенса, шепнул:

— Ну, этого вы уложили, и, по-моему, вам лучше поскорее убраться отсюда. Они этого не ожидали… Они в бешенстве, они могут напасть на вас, и, кажется, — добавил он с расстановкой, — они только сейчас узнали, кто вы такой.

Он не кончил еще говорить, когда до слуха Кларенса из группы людей, стоявших вокруг убитого, донеслись слова: «Да ведь это щенок Хэмилтона Бранта!», «Весь в отца!» Без колебаний он хладнокровно направился к ним. Ожесточенная гордость, никогда прежде не испытанная, проснулась в нем, когда голоса притихли и люди подались назад.

— Насколько я понял из слов моего секунданта, — произнес он, обводя их взглядом, — вы, кажется, не считаете себя удовлетворенными, джентльмены?

— Дуэль была в общем правильная, — отозвался секундант Пинкни в некотором замешательстве, — но мне сдается, что он, — секундант указал на убитого, — не знал, кто вы такой.

— Иными словами, он не знал, что я сын человека, опытного в обращении с оружием?

— Думаю, что так, — ответил секундант, растерянно оглядываясь на других.

— Я рад сообщить, сэр, что я более высокого мнения о его мужестве, — сказал Кларенс, приподнял шляпу перед убитым и отошел в сторону.

Он не испытывал ни угрызений совести, ни тревоги, он даже не жалел о том, что совершил. Должно быть, это было видно по его лицу; секунданты, по-видимому, потрясенные его полнейшим хладнокровием, робко и почтительно ответили на его сухой прощальный поклон. Поблагодарив помощника шерифа, он возвратился в гостиницу, оседлал своего коня и ускакал.

Но он направился не к ранчо. Теперь, когда он снова мог думать о будущем, ранчо его не интересовало, даже эпизод с Сюзи был забыт. После убийства Пинкни и под впечатлением слов секунданта он увидел себя в новом свете — себя и свое странное чувство свободы от ответственности. Это покойный отец укрепил его руку и направил роковой выстрел! Это наследственность, которую так быстро распознали другие, привела к такой развязке. Иначе как мог бы он, такой совестливый, мирный, восприимчивый человек, каким он себя считал, такой мягкий и незлопамятный, не чувствовать ни малейшего сожаления и раскаяния в своем поступке? Ему приходилось читать, что опытные дуэлянты терзались угрызениями совести по поводу своей первой жертвы и с болезненной отчетливостью вспоминали вид убитого; он был далек от этих чувств, скорее, напротив — он испытывал угрюмое удовлетворение при мысли, что оборвал никому не нужную жизнь, испытывал лишь презрение к неподвижному, беспомощному телу. Внезапно он вспомнил, как еще мальчишкой равнодушно смотрел на тела убитых индейцами, среди которых была и мать Сюзи! Да, в его жилах текла холодная кровь его отца!

Привязанность, семейное счастье, обычные человеческие стремления — что значат они для него, чья кровь была заморожена у самых истоков! Но вместе с этой мыслью на него еще раз нахлынула, как в детстве, нежность к своему почти неизвестному, скрывавшемуся отцу, который бросил его маленьким и напоминал о себе только тайными подарками. Он вспомнил, как боготворил отца, когда благочестивые монахи в Сан-Хосе пытались изъять этот страшный яд, текущий в его крови, и бороться с наследственностью, которая проявлялась в его столкновениях со школьными товарищами. Непоследовательно? Да, но глаза его туманились слезами, когда, покидая место, где он впервые пролил чужую кровь, он скорбел не о своей жертве, а о том, чья воля, как он считал, заставила его совершить этот поступок.

Это и многое другое приходило ему на ум во время долгого пути в Фэр-Плейнс, и в карете по дороге к пристани и во время ночной переправы через темные воды залива, вплоть до самого Сан-Франциско. Но что он будет делать дальше, оставалось туманным и неясным.

Наконец, обогнув вершину Русского холма, он снова увидел проснувшийся город и был поражен пестрым зрелищем вьющихся повсюду флагов. На каждом общественном здании, на каждой гостинице, на крышах частных домов и даже в окнах квартир хлопали и развевались звезды и полосы. Морской ветерок играл ими на мачтах и реях кораблей, стоявших у причалов, на зубцах фортов Алькатрас и Буэна-Верба. Кларенс вспомнил, что накануне перевозчик рассказывал, как весть об осаде форта Самтер всколыхнула патриотические чувства во всем городе, и теперь уже нет сомнения, что штат Калифорния останется в Союзе. Кларенс смотрел на город блуждающими, растерянными глазами, и вдруг у него захватило дыхание и все перевернулось в душе.

Вдали, на форте Алькатрас, одинокая труба играла утреннюю зорю!

ЧАСТЬ II

ГЛАВА I

Наконец настала ночь, стихли гул и волнение грандиозной битвы. Дикое возбуждение, царившее здесь, на небольшом участке обширного поля боя, давно рассеялось вместе с едким пороховым дымом, вместе с вонью паленого сукна на солдатах, сраженных снарядами, вместе с запахом пота и кожи.

Бригада, занимавшая отведенный ей участок, сперва стойко оборонялась, потом была отброшена назад, опять отбивала свои позиции и, преследуя противника, окончательно ушла вперед, оставив позади лишь своих убитых, зная о ходе сражения только то, что касалось ее собственных боевых действий и передвижений. Из надвигающейся темноты потянул прохладный ветерок и вновь принес на безмолвное теперь поле боя запах развороченной окопами земли.

Но этому ужасному святилищу молчания и смерти никто не угрожал вторжением; никто отсюда не отступал.

Нескольких раненых вынесли под огнем, а большинство так и осталось на поле среди убитых, ожидая рассвета и помощи. Ибо все знали, что в этой страшной тьме носятся лошади без всадников, обезумевшие от запаха крови или от собственных ран, и яростно наскакивают на встречных; знали, что раненые солдаты, сохранившие оружие, не всегда отличают друга от врага или от вампиров-мародеров, которые раздевают ночью мертвецов и приканчивают умирающих. Одиночные выстрелы, раздававшиеся где-то во мраке, не привлекали внимания после жаркой дневной перестрелки: одной жизнью больше или меньше — что это значило по сравнению с длинным списком жертв дневного побоища!

Но с первыми лучами утреннего солнца, когда из лагеря медленно вышел санитарный взвод, страшное поле ожило словно по волшебству. На расстоянии мили за линией боя солнечные лучи осветили первую жатву смерти — там, где стояли резервы. Грудами лежали солдаты, сраженные снарядами или шрапнелью, перелетевшими линию фронта и упавшими в резервные шеренги. Поднимаясь выше, солнце осветило и зону ружейного огня — здесь убитых было больше, они лежали, как упали, сраженные наповал, навзничь, с раскинутыми руками и ногами. И странно: коснувшись этих мертвых лиц, солнце не озарило на них выражения боли и страдания, нет, скорее это было удивление и суеверное смирение. А у тех, кто, получив смертельную рану, в агонии извивался на земле, пока не застыл навек, на лицах можно было прочесть, что смерть пришла к ним как избавительница; у некоторых даже застыла на губах слабая улыбка.

Солнце озарило главную линию боя, причудливо изогнутую вдоль стен, заграждений и брустверов, где мертвые лежали в тех же позах, в каких вели огонь, но уткнувшись лицом в траву, а их мушкеты все еще опирались на бруствер. Под картечью вражеской батареи, расположенной на холме, они приняли сравнительно легкую смерть: пули попали им в голову или в шею.

Теперь все поле лежало, залитое солнечным светом, испещренное самыми фантастическими тенями от сидящих, согнувшихся и полулежащих окоченевших трупов, которые могли бы послужить моделями для собственных надгробий. Какой-то солдат, опустившийся на одно колено, охватив оцепеневшими руками голову, выглядел как статуя Скорби у ног своего мертвого товарища. Какой-то капитан, которому прострелили голову, когда он взбирался на насыпь, лежал на боку, раскрыв рот, в котором застыли слова команды, и продолжал указывать саблей путь своим солдатам.

Но только поднявшись еще выше, солнце озарило наконец самое ужасное место боя и словно задержало здесь свои ослепительные лучи, чтобы лучше осветить его для тех, кто пришел на помощь.

Вблизи линии фронта протекал ручеек. Здесь вечером накануне сражения наполняли свои фляги и друг и недруг, стоя бок о бок с чисто солдатской беспечностью, а может быть, под влиянием более возвышенного чувства нарочно не замечая друг друга; а потом сюда же тащились, ковыляли и ползли раненые; здесь они толкались, ссорились и дрались из-за глотка драгоценной влаги, которая утоляла их лихорадочную жажду или навсегда избавляла их от мучений; здесь, выбившись из сил, стиснутые и раздавленные в толпе, они падали в ручей, окрашивая его кровью, пока не запрудили течение и вода, алая и гневная, не вышла из берегов, затопляя хлопковое поле, и разлилась широко, поблескивая на солнце. А милей ниже этой плотины мертвых тел все еще еле струился ручей, и санитарные лошади фыркали и пятились от него.

Санитары продвигались медленно, выполняя свою работу умело и как будто равнодушно, а на самом деле с той автоматичностью, которая спасает от сильных душевных потрясений. Один только раз они дали волю своему негодованию, натолкнувшись на убитого офицера с вывороченными карманами; рука его еще была крепко прижата к застегнутому жилету, как будто он до последней минуты сопротивлялся насилию. Когда санитары разжали окоченевшую руку, что-то выпало из жилетного кармана на землю. Капрал нагнулся, поднял запечатанный конверт и передал его офицеру. Тот принял его небрежно, зная по долгому опыту, каково содержание всех этих трогательных писем к родным, и опустил в карман кителя, где уже лежало с полдюжины других писем, подобранных в это утро. Взвод двинулся дальше, а немного спустя принял положение «смирно» при виде офицера, медленно проезжавшего верхом вдоль линии фронта.

Когда он приблизился, на лицах солдат отразилось нечто большее, чем простое уважение к начальнику. Это был генерал, командир бригады, командовавший вчерашним боем, — молодой человек, стремительно выдвинувшийся в первый ряд военачальников. Его неукротимое мужество повело бригаду в атаку, предотвратило ее поражение при подавляющем численном превосходстве противника и помогло ей снова сплотить свои ряды, а его упорная воля воодушевила офицеров и внушила им чуть ли не мистическую веру в его счастливую звезду. Этот человек совершил то, что казалось немыслимым, даже неразумным и противоречащим стратегии: по непонятному приказу своего начальника удержал неукрепленную позицию, которая, казалось, не представляла ценности и требовала лишь жертв, — и был увенчан победой.

Бригада понесла жестокий урон, но раненые и умирающие приветствовали его, когда он проезжал, а оставшиеся в живых преследовали противника, пока звук трубы не отозвал их обратно.

Для такого успеха генерал казался слишком юным и цивильным человеком, хотя его красивое смуглое лицо дышало энергией и он не любил тратить лишних слов.

Его зоркий взгляд уже заметил ограбленный труп офицера, и он нахмурился. Когда капитан санитарного взвода отдал ему честь, генерал коротко сказал:

— Разве не было приказа открывать огонь по всякому, кто оскверняет убитых?

— Так точно, генерал! Но эти гиены не даются нам в руки. Вот все, что бедняге удалось спасти от их когтей, — ответил офицер, протягивая запечатанный конверт. — Адреса не имеется.

Генерал взял конверт, осмотрел его и сунул за пояс.

— Я позабочусь об этом сам.

С каменистой дороги по ту сторону ручья послышалось цоканье копыт. Генерал и капитан обернулись. К ним направлялась группа офицеров.

— Штаб дивизии, — тихо сказал капитан и отступил на несколько шагов.

Группа ехала неторопливо, впереди командир на сером коне — таким он и вошел в историю. Это был плотный, небольшого роста человек с седеющей бородой, тщательно выстриженной вокруг твердого рта, с благообразной внешностью серьезного и почтенного сельского священника, которую не могли изменить ни генерал-майорские погоны на широком кителе, ни солдатская посадка в седле.

Очевидно, он заметил бригадного генерала и пришпорил коня, когда тот тронулся ему навстречу. Штабные несколько отстали, наблюдая не без любопытства встречу самого главного генерала армии с самым молодым. Дивизионный генерал ответил на приветствие и тотчас же, сняв кожаную перчатку, протянул руку командиру бригады.

Герои не любят лишних слов. Построившийся санитарный взвод и офицеры штаба услышали немногое:

— Халлек говорил мне, что вы из Калифорнии?

— Да, генерал.

— Я тоже жил там в молодости. Чудесный край. Представляю себе, как он расцвел с тех пор!

— Да, генерал!

— Огромные ресурсы, лучшая в мире пшеница, сэр. Не знаете, каков урожай в нынешнем году?

— Точно не знаю, генерал, но, во всяком случае, неслыханно высокий.

— Я всегда предсказывал, что так будет. Хотите сигару?

Он протянул командиру бригады портсигар. Затем сам взял сигару, прикурил ее от тлеющего окурка, который вынул изо рта, и уже собирался небрежно бросить его, но вдруг спохватился и, перегнувшись, аккуратно кинул его подальше от лежавшего рядом убитого солдата. Потом, выпрямившись в седле, подъехал к командиру бригады и вместе с ним удалился в сторону, сделав знак, чтобы штабные оставались на месте.

— У вас большие потери?

— К сожалению, да, генерал.

— Ничего не поделаешь. Мы вынуждены были двинуть вашу бригаду, чтобы выиграть время и отвлечь противника, пока мы меняли диспозицию.

Молодой генерал вгляделся в умные холодные глаза начальника.

— Меняли диспозицию? — переспросил он.

— Да. Еще до первого выстрела мы узнали, что противнику известны все наши планы наступления до мельчайших подробностей. Пришлось все переменить.

Молодой генерал сразу понял смысл вчерашнего невразумительного приказа.

Дивизионный генерал продолжал, приняв официальный тон:

— Теперь вы понимаете, генерал Брант, что перед лицом такой неслыханной измены необходимы величайшая бдительность и строжайший контроль за всеми цивильными лицами, сопровождающими бригаду, дабы найти шпиона, который пробрался в наши ряды, или изменника, укрывшегося среди нас, который располагает секретными сведениями. Вам придется проверить личный состав бригады и удалить всех подозрительных, принять меры, чтобы на позициях, которые вы займете завтра, и на плантации, где вы расположитесь со своим штабом, не осталось людей, за которых вы не могли бы ручаться.

Он подобрал поводья, снова пожал руку командиру бригады, отдал честь и вернулся к своему штабу.

Опустив голову, бригадный генерал Кларенс Брант помедлил, думая о хладнокровии своего начальника в этих тревожных обстоятельствах и о стратегическом маневре, при помощи которого он расстроил замысел неизвестного предателя. Затем его взгляд упал на запечатанный конверт, заткнутый за пояс. Он машинально вытащил его и сломал печать. Конверт был набит записями и документами! При виде их лицо его омрачилось и брови нахмурились. Он быстро огляделся по сторонам. Штаб дивизии уже уехал, капитан со своими санитарами продолжал работу невдалеке. Брант с трудом перевел дыхание: в руках у него был план лагеря и даже позиции, которую ему предстояло занять на следующий день, и подробный отчет о передвижениях, планах и численности всей дивизии — обо всем, что было решено на военном совете накануне сражения. Не было только никаких сведений об авторе или его намерениях.

Он поспешно сунул бумаги в конверт, но на этот раз положил его в нагрудной карман. Затем галопом подъехал к капитану.

— Покажите мне еще раз убитого, у которого вы нашли конверт!

Капитан повел его туда, где на траве, теперь уже в спокойной и пристойной позе, лежал труп офицера, который должны были унести с поля боя вместе с другими трупами. У генерала Бранта невольно вырвалось восклицание.

— Да это наш офицер! — сказал он быстро.

— Да, генерал. Говорят, это лейтенант Уэйнрайт, кадровый, из интендантского управления.

— Так что же он делал здесь? — строго спросил генерал Брант.

— Не могу понять, сэр, разве только пошел в атаку добровольцем. Наверно, хотел посмотреть бой. Говорят, лихой был парень, окончил Вест-Пойнт, южанин, к тому же виргинец.

— Южанин? — откликнулся Брант.

— Да, сэр.

— Обыщите его еще раз, — приказал Брант.

К нему вернулось обычное самообладание, и, пока капитан снова осматривал труп, он вынул блокнот и написал несколько строк. Это был приказ обыскать комнату лейтенанта Уэйнрайта и доставить ему все бумаги, письма и документы убитого. Затем он подозвал одного из солдат:

— Немедленно передайте вот это начальнику военной полиции. Ну как, капитан, — невозмутимо спросил он подходившего офицера, — нашли еще что-нибудь?

— Вот только это, сэр, — отвечал капитан, слегка улыбаясь и доставая небольшую фотографию. — Должно быть, ее тоже не заметили.

Он протянул карточку Бранту.

Глаза начальника так и впились в снимок, но выражение его лица не изменилось.

— Обычная находка, генерал. Всегда фотографии! Но на этот раз красивая женщина!

— Очень, — спокойно заметил Кларенс Брант.

Это была фотография его жены!

ГЛАВА II

Он настолько владел своим голосом и движениями, что теперь, когда он ехал к себе на квартиру, никому не пришло бы в голову, что генерал Брант только что увидел фотографию жены, с которой порвал четыре года назад. Еще меньше можно было подозревать, какой жуткий страх он испытывает при мысли, что жена может иметь отношение к только что обнаруженной измене.

За это время он только раз получил о ней известие — от адвоката ее покойного мужа. Адвокат писал ему по поводу ее недвижимости в Калифорнии. Кларенс полагал, что она уехала к своим родственникам в Алабаму, где целиком посвятила себя делу конфедератов, готовая пожертвовать ради него даже всем своим состоянием.

Он знал также, что ее имя появляется в газетах Юга, что о ней пишут как о блистательной светской даме и даже советнице политических деятелей Конфедерации, но у него не было оснований думать, что она решилась взять на себя такую активную и отчаянную роль на войне. Он пытался уверить себя, что его тревога вызвана лишь воспоминаниями об измене капитана Пинкни и той роли, которую жена играла в калифорнийском заговоре, — в супружеской неверности он давно уже перестал ее подозревать. Но между этими двумя случаями было сходство, которое наводило на размышления. Несомненно, этот лейтенант Уэйнрайт был изменник, который поддался обычной софистике своего сословия, утверждавшей, что главное — верность родному штату. Но не было ли у лейтенанта других побуждений? Или фотография была только памятью о пленительной жрице восстания, которую знал убитый? Первое предположение могло скорее вызвать презрение, нежели ревность, но все же он почувствовал облегчение, узнав, что военная полиция не обнаружила среди вещей Уэйнрайта никаких компрометирующих бумаг. Дивизионному генералу он о фотографии не сообщил. Достаточно было разоблачить деятельность изменника, не упоминая о том, что могло свидетельствовать о прямом или косвенном участии жены в этой измене. Даже и в этом был уже немалый риск, но он не мог поступить иначе, не нарушив своего долга.

Он содрогался, думая о вчерашнем побоище, которое — теперь в этом не было сомнений — произошло в результате предательской деятельности шпиона, и о том, что по иронии судьбы именно его бригаде выпало на долю не только пострадать от измены, но и отомстить за нее. Если жена приложила руку к этому гнусному делу, должен ли он ее щадить? Неужели их судьбы отныне связаны таким чудовищным образом?

К счастью, гибель главного виновника и своевременная находка его бумаг позволили командиру дивизии сохранить все в секрете и потребовать, чтобы и Брант, со своей стороны, соблюдал тайну. Брант, однако, был по-прежнему бдителен и на другой же день после перехода на новые позиции тщательно изучил расположение бригады, подходы к нему и пути сообщения с окружающей местностью, а также линии мятежников; усилил строгость караульной службы и учредил тщательный надзор за всеми нестроевыми, а также за гражданским населением в пределах расположения бригады — вплоть до последнего маркитанта.

Затем он занялся домом, который был отведен под его штаб-квартиру.

Это был прекрасный образчик старинного плантаторского дома — с широкой верандой, обширными службами и бараками для негров. До сих пор его щадила война, и он не пострадал от грабежа или постоев. Владелец покинул усадьбу только за несколько дней до сражения, и так велика была уверенность неприятеля в успехе, что еще утром перед решительным сражением здесь располагался главный штаб конфедератов.

Жасмин и розы, не закопченные пороховым дымом, вились вокруг обветшалых колонн и почти скрывали оконные ниши; запущенные цветники стояли в своей нетронутой красе; только двор конюшни, изрытый беспокойными копытами, являл следы недавнего пребывания военных.

На всем еще лежал отпечаток варварской расточительности, смешанной с патриархальной простотой, характерной для быта белых плантаторов, которые держались на короткой ноге как с посторонними, так и с собственными слугами.

С кошачьей привязанностью к дому чернокожие слуги оставались на месте и теперь пытались приспособиться к вторжению северян, по-детски радуясь новизне и переменам. Тем не менее Брант вглядывался в каждого опытным глазом, пока не убедился, что они заслуживают доверия. Как водится, среди них было известное число состарившихся в услужении седых «боев», «мамушек» и «тетушек» с кухни. В одной половине дома были две или три комнаты, где остались личные вещи, картины и сувениры семьи плантатора, и «будуар барышни» — их Брант, со своей обычной деликатностью, тщательно изолировал от помещений, занятых военными, разрешив в них доступ только хозяйским слугам. Рядом была небольшая комната, которую он облюбовал для себя; в ее холодных белых стенах, белых занавесках и узкой монашеской кровати чувствовалась почти келейная простота. Ему представлялось, что здесь могла проживать чопорная старшая дочь или незамужняя тетка, ведавшая домашним хозяйством, отсюда удобно было наблюдать за всеми службами и было недалеко до главного входа.

Наступила неделя затишья, когда Брант ощутил удивительное сходство между этой южной усадьбой и старой касой ранчо Роблес. Вечерние тени на обширной веранде воскрешали знакомую монастырскую меланхолию испанского поместья, ее не могло рассеять присутствие какого-нибудь праздного офицера или дежурного вестового, а аромат роз и жасмина, проникавший в окна, навевал грустные воспоминания. Такое бездействие начинало раздражать Кларенса, его снова влекли к себе тревоги походов и лагерных ночевок, среди которых он вот уже четыре года забывал о прошлом.

Однажды днем, когда он сидел в одиночестве за депешами и донесениями, тоска нахлынула на него с такой силой, что он отложил бумаги и надолго отдался мечтам. Он вспомнил последний вечер в Роблесе, дуэль с капитаном Пинкни на рассвете, возвращение в Сан-Франциско и внезапное решение, заставившее его в тот же день отправиться в путь через весь континент, чтобы предложить свои услуги правительству. Он вспоминал свое пребывание в западном городе, где формировался полк добровольцев, — он вступил туда простым солдатом, но вскоре благодаря своей самоотверженности и целеустремленности был назначен командиром роты. Ему припомнилось быстрое продвижение в командиры полка после тяжелых боев и необычайный успех, сопутствовавший его неукротимой энергии и не оставлявший ему времени думать о чем-либо, кроме воинского долга.

Внезапное вторжение жены в его нынешнюю жизнь, пусть случайное и, быть может, невинное, серьезно взволновало его.

Тени удлинялись и становились гуще, до вечерней зори оставалось уже недолго, когда он очнулся от ощущения, всем хорошо знакомого, что кто-то его пристально разглядывает. Он быстро обернулся — дверь за его спиной тихо закрылась. Он встал и, крадучись, вышел в холл. По коридору шла высокая женщина. Она была стройна и изящна, но когда она повернулась к двери, ведущей в комнаты слуг, он отчетливо различил яркий тюрбан на голове и черный негритянский профиль. Однако он задержался у двери соседней комнаты.

— Узнайте, мистер Мартин, кто эта женщина, которая только что здесь прошла. Кажется, она не из этой усадьбы.

Молодой офицер вскочил, надел фуражку и вышел. Через несколько минут он вернулся.

— Высокая, сэр, хорошо сложена, держится прямо?

— Да…

— Служанка соседних плантаторов — семейства Мэнли, иногда навещает здешних слуг. Должно быть, мулатка.

Брант задумался. Многие мулатки и негритянки хорошо сложены, а привычка носить тяжести на голове заставляет их держаться особенно прямо.

Лейтенант взглянул на начальника:

— Будут ли какие-нибудь распоряжения насчет нее, генерал?

— Нет, — после минутного молчания ответил Брант и вышел.

Офицер улыбнулся. Недурно будет позабавиться за ужином с товарищами, рассказав, что его красивый, сдержанный начальник, такой аскет на вид, тоже не лишен маленьких человеческих слабостей!

Через несколько дней, когда Брант утром углубился в работу, к нему стремительно вошел дежурный офицер. Лицо его пылало, и, очевидно, только присутствие начальника сдерживало его возбуждение. В руках он держал листок бумаги.

— Какая-то дама предъявляет вот это предписание и пропуск из Вашингтона, скрепленный подписью командира дивизии.

— Дама?

— Да, сэр, она одета очень хорошо. Но она не понимает самой элементарной вежливости: нагрубила мистеру Мартину и мне и требует, чтобы вы приняли ее наедине.

Брант развернул бумагу. Это был специальный приказ президента, разрешающий мисс Матильде Фолкнер переход через линию федеральных войск и посещение усадьбы ее дяди, известную под названием «Серебристые дубы», где теперь стоял штаб бригады Бранта; ей разрешалось принять меры для сохранения фамильной собственности и увезти с собой оставшееся в усадьбе имущество, а вооруженным силам Соединенных Штатов предписывалось оказывать мисс Фолкнер помощь и содействие. Приказ был скреплен подписью командира дивизии. Он был сформулирован совершенно точно, и подлинность его не вызывала сомнений.

Брант и прежде слыхал про такие приказы — сущее несчастье для армии; они издавались в Вашингтоне под чьим-то загадочным влиянием и вопреки протестам военных, но он не хотел, чтобы подчиненный заметил его смущение.

— Пригласите ее сюда, — сказал он спокойно.

Но она уже вошла без приглашения, брезгливо обойдя офицера, подобрав юбки, словно боясь заразы: хорошенькая, надменная барышня-южанка с яркими губами, одетая в серую амазонку; в узкой, обтянутой перчаткой руке она угрожающе сжимала легкий хлыстик.

— Мой пропуск у вас в руках, — резко сказала она, даже не глядя на Бранта. — Полагаю, что с ним все в порядке, но если даже это и не так, я вовсе не желаю, чтобы меня заставляли ждать в обществе этих наемников.

— Пропуск действительно в порядке, мисс Фолкнер, — ответил Брант, медленно читая ее фамилию. — Но, поскольку в нем не содержится разрешения оскорблять моих офицеров, я попрошу вас дать им время удалиться.

Он дал знак офицеру, и тот вышел из комнаты. Когда дверь закрылась, Кларенс продолжал вежливо, но холодно:

— Я догадываюсь, что вы южанка, и потому не стану напоминать вам, что не принято невежливо обращаться даже с рабами тех, кто вам не нравится. Поэтому прошу вас отныне приберечь вашу враждебность для меня одного.

Девушка подняла глаза. Очевидно, она не ожидала, что встретит молодого, красивого и утонченного человека, да еще с такими непроницаемо холодными манерами. Еще менее она была подготовлена к такого рода отпору. Проявляя свое предвзятое отношение к «северным наемникам», она сталкивалась с официальной резкостью, презрительным молчанием или гневным возмущением, но это было хуже всего. Ей даже показалось, что этот элегантный насмешливый офицер потешается над ней. Прикусив алую губку и надменно взмахнув хлыстиком, она сказала:

— Полагаю, что круг знакомых вам дам-южанок был по некоторым причинам не особенно широк?

— Прошу прощения, на одной из них я имел честь жениться.

Раздраженная пуще прежнего, она резко сказала:

— Вы говорите, что мой пропуск в порядке. Тогда я полагаю, что могу заняться делами, ради которых приехала сюда.

— Разумеется; извините, если мне показалось, что в их число входит и желание выразить презрение к тем, чьей гостьей вы сейчас являетесь.

Он позвонил. Вошел вестовой.

— Пришли сюда всех слуг.

Вскоре комната наполнилась чернокожими. Там и здесь поблескивали в улыбке белые зубы, но большинство отнеслось к такому важному случаю серьезно. Кое-кто из негров даже старался блеснуть солдатской выправкой. Как и ожидал Брант, по взглядам некоторых ясно было, что мисс Фолкнер узнали.

— Вы должны будете, — строго сказал Брант, — оказывать всяческую помощь этой даме, которая представляет здесь интересы вашего прежнего хозяина. В своих делах она будет целиком полагаться на вас; смотрите же, чтобы ей не пришлось жаловаться мне на вашу невнимательность или обращаться за помощью к другим.

Когда мисс Фолкнер, слегка побледневшая, но по-прежнему надменная, собиралась выйти вслед за слугами из комнаты, Брант удержал ее холодным и вежливым жестом:

— Как видите, мисс Фолкнер, ваше желание исполнено; отныне вы избавлены от всякой необходимости общаться с моими офицерами и солдатами, равно как и они с вами.

— Значит, я пленница в этом доме, несмотря на пропуск, выданный вашим… президентом? — воскликнула она с возмущением.

— Ни в коем случае! Вы можете приходить, уходить и видеться с кем хотите. Я не имею права следить за вашими действиями. Но я имею право следить за действиями моих подчиненных.

Она с негодующим видом выплыла из комнаты.

«Теперь в ней, наверное, загорится желание флиртовать здесь со всеми мужчинами подряд, — с улыбкой подумал Брант. — Но, кажется, они уже раскусили, что это за птица!»

Тем не менее он тут же написал несколько строк командиру дивизии, указывая, что личная собственность владельца усадьбы взята им под охрану, находится в полной безопасности под надзором домашних слуг и что дела мисс Фолкнер, видимо, только предлог.

На это письмо он получил официальный ответ, в котором выражалось сожаление, что вашингтонские власти все еще считают нужным подвергать армию подобному риску и возлагать на нее подобные заботы; но поскольку приказ исходит от верховной власти, он подлежит неукоснительному выполнению. Внизу страницы была любопытная приписка карандашом, сделанная самим генералом: «Эта не из опасных».

Кровь бросилась в лицо Бранту, как будто в приписке заключался скрытый и притом личный намек. Он подумал о собственной жене.

По странному совпадению дня через два за обедом разговор как раз зашел о страстности политических убеждений южанок — вероятно, следствие того, что им пришлось пережить за последнее время.

Сидя во главе стола, Брант задумался и почти не прислушивался к взволнованной речи полковника Стренджвейса из штаба бригады.

— Нет, сэр, — негодующим тоном твердил этот воин, — поверьте моему слову! В этом смысле нельзя доверять ни одной южанке, будь она даже сестра, возлюбленная или жена. А если ей довериться, она сумеет провести любого мужчину, как бы он ей ни был близок!

Воцарилась мертвая тишина, у локтя оратора предостерегающе зазвенел бокал. Брант инстинктивно почувствовал на себе беглые сочувственные взгляды, а затем разговор внезапно перешел на другую тему — все это не могло не привлечь его внимания, даже если бы он не слышал слов полковника. Однако по лицу его ничего нельзя было прочесть. Никогда прежде он не думал, что его семейные дела известны окружающим, хотя, с другой стороны, он и не делал из них тайны. Ему и в голову не приходило, что такое, чисто личное несчастье может представлять интерес для других. И даже теперь он был несколько смущен своей, как он считал, чувствительностью к подобного рода пересудам, которых сам всегда гордо чуждался.

Его язвительная догадка о реакции мисс Фолкнер на запрет общаться с военными оказалась близкой к истине. Действительно, в часы, свободные от таинственных забот о дядюшкином имуществе, эта барышня, то и дело появлялась в саду и в окрестных лесах. И хотя ее присутствие для каждого слоняющегося без дела офицера или сменившегося караульного было сигналом «кругом марш», она смотрела на случайные встречи с ними, по-видимому, уже без прежнего отвращения. Однажды, когда она вскарабкалась на ограду, чтобы сорвать цветок магнолии, стул, который она приставила, опрокинулся, так что она не могла спуститься. Тотчас же, по сигналу из караульного помещения, появились два сапера и минеры со штурмовой лесенкой, которую они молча приставили к стене и так же молча удалились. В другой раз норовистая барышня, способная, по мнению Бранта, принять смерть в бою ради своих убеждений, находясь в поле, попала в постыдное затруднение из-за самого грозного домашнего животного — бродячей, непривязанной коровы. Брант не мог сдержать улыбки, когда услышал быстрый, резкий сигнал: «Караулу выйти!» — и увидел, как солдаты с примкнутыми штыками флегматично маршируют «на сближение» с перепуганным животным, которое в конце концов обратилось в бегство, дав возможность прелестной даме сконфуженно возвратиться домой. Он удивился, однако, когда она задержалась возле его двери и сказала дрожащим от обиды голосом:

— Благодарю вас, сэр, за ваш рыцарский поступок, вы изволите потешаться над беззащитной женщиной.

— Очень жаль, мисс Фолкнер, — начал Брант совершенно серьезно, — если вы думаете, что мне так же легко держать под контролем передвижения рогатого скота, как…

Но тут он осекся, заметив, когда она метнула в него яростный взгляд, что синие глаза ее полны слез. Она резко повернулась и ушла.

На следующее утро, испытывая легкие угрызения совести, он при встрече с мисс Фолкнер прибавил к обычному поклону слова приветствия, но она укоризненно промолчала. Несколько позже, днем, ее служанка передала ему вежливую просьбу принять ее хозяйку, и он с облегчением увидел, что мисс Фолкнер вошла к нему уже не вызывающе, а скорее с видом женщины, покорившейся своей участи, глубоко оскорбленной, но не отвергающей примирения.

— Я считаю нужным сообщить вам, — начала она холодно, — что послезавтра, вероятно, закончу свои дела и смогу освободить вас от своего присутствия. Я заметила, — добавила она с горечью, — да и не могла не заметить, как оно вас тяготит.

— Надеюсь, — холодно ответил Брант, — что никто из моих джентльменов…

— Нет! — перебила она с прежней запальчивостью, нетерпеливо взмахнув рукой. — Неужели вы могли подумать, что я говорю… что я хотя бы думаю о них? Какое мне до них дело?

— Благодарю вас. Весьма рад, что они вас не интересуют; значит, вы выполнили мое пожелание и обратили свою враждебность против меня одного, — спокойно ответил Брант. — А, раз так, я не вижу никаких оснований к тому, чтобы вы спешили с отъездом.

Она немедленно встала.

— Я нашла женщину, — медленно сказала она, с трудом сохраняя самообладание, — которая сможет взять на себя мои обязанности. Она служит у одного из ваших соседей, старого друга моего дяди. Она знает этот дом и наше имущество. Я дам ей все нужные указания и, если хотите, письменное распоряжение. Она и сейчас бывает здесь, и ее посещения не принесут вам никакого беспокойства. А так как она рабыня, или, как у вас, кажется, принято говорить, невольница, то она уже привыкла к тому, как обращаются северяне с людьми ее класса.

Не задержавшись, чтобы посмотреть, какой эффект произведет ее парфянская стрела, мисс Фолкнер гордо вышла из комнаты.

«Не понимаю, что ей нужно, — думал Брант, прислушиваясь к быстрым шагам, затихающим в коридоре. — Одно ясно, эта женщина слишком несдержанна, чтобы быть шпионкой».

В сумерки он увидел ее в саду. Рядом с ней стояла женщина. Заинтересовавшись, он разглядел ее из окна более внимательно и узнал стройную, изящную мулатку из соседней усадьбы.

— Так вот кто будет ее заместительницей, — задумчиво пробормотал он.

ГЛАВА III

На следующий день Бранта вызвали на военный совет в штаб дивизии, и ему некогда было думать о своей странной гостье, однако замечание командира дивизии о том, что он предпочитает доверить план войсковых передвижений не бумаге, как это обычно делается, а памяти офицеров, говорило о том, что его командир все еще опасается шпионажа. Поэтому Брант рассказал ему о своем последнем разговоре с мисс Фолкнер, ее предполагаемом отъезде и о соседке-мулатке. Командир дивизии выслушал эти сведения совершенно равнодушно.

— Они слишком умны, чтобы использовать для шпионажа или для связи легкомысленную девчонку, которая выдаст себя с первого шага, а мулатки слишком глупы, не говоря уже о том, что они скорее на нашей стороне. Нет, генерал, если за нами шпионят, то уж, конечно, орлы, а не дрозды-пересмешники. Мисс Фолкнер вполне безобидна: острый язык — и только, да и вообще на всем Юге не найдется такого негра или мулата, который рискнул бы петлей ради нее или другого своего хозяина или хозяйки.

Быть может, слегка успокоенный этими словами, Брант не так настороженно и сурово посмотрел на мисс Фолкнер, когда, возвращаясь со своим вестовым верхом из штаба, заметил, что она одна идет впереди него по тропинке. Она была так глубоко погружена в свои беспокойные мысли, что даже не услышала стука копыт. В руке она держала огромный цветок и то похлопывала им по живой изгороди, тянувшейся вдоль дорожки, то подносила к лицу, как бы вдыхая его аромат.

Отослав вестового по боковой тропинке, Брант медленно поехал вперед, но мисс Фолкнер, к его удивлению, ускорила шаг, не оборачиваясь, словно не замечая его приближения, и стала даже оглядываться по сторонам, точно ища способ ускользнуть. Бранту пришлось пришпорить лошадь. Догнав мисс Фолкнер, он сошел с коня и, держа поводья в руке, зашагал рядом с ней. Сперва она слегка покраснела и отвернулась, затем взглянула на него с деланным удивлением.

— Боюсь, — сказал он мягко, — что я сам нарушаю собственный приказ и навязываюсь вам в собеседники. Но я хотел спросить, не могу ли я помочь вам перед отъездом.

Он говорил вполне искренне, тронутый ее нескрываемой озабоченностью; беспощадно оценивая людей, Кларенс умел сочувствовать женским страданиям — черта сама по себе скорее женская.

— Другими словами, вам хочется поскорее от меня избавиться, — коротко отвечала она, не поднимая глаз.

— Нет, просто я хочу уладить неприятное для вас дело, за которое вы так самоотверженно взялись.

Несколько слов сдержанного человека иногда оказываются для женщины привлекательнее самого вдохновенного красноречия. Быть может, на нее подействовало и меланхолическое изящество этого насмешливого офицера. Она подняла глаза и с живостью спросила:

— Вы действительно так думаете?

Но он встретил ее пытливый взгляд с некоторым удивлением.

— Разумеется, — ответил он более сдержанно. — Могу себе представить ваши чувства при виде дома вашего дядюшки, занятого вашими врагами, и сознание, что ваше пребывание под семейным кровом терпят скрепя сердце. Трудно поверить, что вам это приятно, что вы взялись за такое дело только ради себя одной.

— А что, если я приехала сюда, — сказала она злорадно, поворачиваясь к нему, — для того, чтобы разжечь в себе чувство мести, которое даст мне силу воодушевить своих соратников и побудить их обрушить войну на ваши дома, чтобы вы, северяне, хлебнули горя, как и мы?

— И это я мог бы легко понять, — заметил он равнодушно, — хоть я и не считаю месть таким уж удовольствием, даже для женщины.

— Женщины! — повторила она в негодовании. — Да разве в такой войне есть различие между мужчинами и женщинами!

— Вы сомнете цветок, — сказал он невозмутимо. — Он очень изящен, и притом из здешних мест — не вторгшийся пришелец, даже не переселенец. Можно на него взглянуть?

Она постояла в нерешительности, сделала было попытку отвернуться, и рука у нее задрожала. Потом вдруг засмеялась истерическим смехом, сказала: «Что ж, возьмите!» — и сунула цветок ему в руку.

Это был действительно красивый цветок, напоминающий по виду лилию, с чашечкой в виде колокольчика, с длинными тычинками, покрытыми тончайшей красной пыльцой. Но едва Брант поднес его к лицу, чтобы понюхать, она слегка вскрикнула и вырвала цветок.

— Ну вот, — сказала она все с тем же нервным смешком, — так я и знала! Надо было вас предупредить. Эта пыльца очень легко сходит с цветка и пачкает. Вот у вас уже немножко пристало к щеке. Смотрите! — продолжала она, вынимая из кармана платок и вытирая ему щеку.

На тонком батисте виднелась кроваво-красная полоска.

— Он растет на болоте, — продолжала она тем же взволнованным тоном, — мы называем его драконьи зубы, как те, помните, которые посеяли в старой легенде. В детстве мы находили эти цветы и красили себе лицо и губы. Мы называли их румяна. Я его только что нашла, и мне захотелось снова попробовать. Мне так живо вспомнились детские годы!

Следя не столько за ее словами, сколько за странным выражением ее лица, Брант готов был подумать, что она действительно поддалась искушению, до того красны были ее щеки. Но под его холодным, испытующим взглядом ее лицо заметно побледнело.

— Должно быть, вы тоскуете по старым временам, — заметил он сдержанно. — Боюсь, что от них мало что уцелело, кроме этих цветов.

— Да и они не уцелели, — сказала она с ожесточением. — Ваши солдаты прошли через болото и растоптали кусты.

Брант нахмурился. Он вспомнил, что в болоте теряется ручей, который во время сражения обагрился кровью. Эта мысль отнюдь не усилила его симпатий к прекрасному, но ослепленному злобой существу, шагавшему рядом, и чувство жалости, мелькнувшее в нем на мгновение, быстро угасло. Она была неисправима. Несколько минут они шли молча.

— Вы говорили, — начала она наконец более мягким и даже нерешительным голосом, — что были женаты на южанке.

Он с трудом подавил раздражение.

— Кажется, говорил, — холодно ответил он, сожалея о своей откровенности.

— И, конечно, научили ее своему евангелию, евангелию от святого Линкольна… Понимаю! — продолжала она поспешно, точно заметила его раздражение и старалась смягчить его. — Она была женщина, и она любила вас и думала вашими мыслями, смотрела на все только вашими глазами. Да, у нас, женщин, всегда так, все мы, кажется, такие, — добавила она с горечью.

— У нее были собственные взгляды, — отрывисто бросил Брант, совладав с собой.

Его тон ясно показывал, что разговор на эту тему окончен, и ей оставалось только умолкнуть. Но через минуту она заговорила опять, и в ее голосе зазвучало прежнее презрение.

— Пожалуйста, генерал Брант, не трудитесь провожать меня дальше. Разве только вы боитесь, что я могу встретить ваших… ваших солдат. Даю слово, что я их не съем!

— Боюсь, мисс Фолкнер, что вам придется еще некоторое время пробыть в моем обществе — и именно из-за этих солдат, — серьезно возразил Брант. — Вы, вероятно, не знаете, что дорога, на которой я вас встретил, идет через караульный кордон. Если бы вы были одни, вас бы остановили и подвергли допросу, а так как вы не знаете пароля, то задержали бы и отправили в караульное помещение, а там… — он остановился и пристально поглядел на нее, — там бы вас обыскали.

— Вы не посмели бы обыскивать женщину! — воскликнула она в негодовании, но слегка побледнев.

— Вы только что сами сказали, что в этой войне нет ни мужчин, ни женщин, — небрежно ответил Брант, продолжая внимательно ее разглядывать.

— Так, значит, война? — быстро и многозначительно сказала она, бледнея.

В его испытующем взгляде появилось недоумевающее выражение. Но в этот момент за живой изгородью сверкнул штык, раздалась команда: «Стой!», — и на дорогу вышел караульный.

Генерал Брант выступил вперед, ответил на приветствие караульного, а затем, когда подошли сержант и еще один солдат, указал на свою прелестную спутницу.

— Мисс Фолкнер не знает расположения лагеря, она свернула не по той дороге и нечаянно переходила линию, когда я ее встретил. — Он опять внимательно посмотрел на ее побледневшее лицо, но она не подняла глаз. — Покажите ей кратчайшую дорогу к штабу, — обратился он к сержанту, — и если она еще когда-нибудь заблудится, проводите ее опять до дома, не задерживайте ее и не докладывайте.

Он приподнял фуражку, сел на коня и уехал, а девушка с гордым и независимым видом пошла по дороге в сопровождении сержанта. Но едва Брант успел отъехать, как ему встретился верховой — это был офицер из его штаба. Необъяснимое чувство подсказало ему, что тот видел всю сцену, и, сам не зная почему, он ощутил досаду. Продолжая путь, Брант проверил несколько постов и кружным путем вернулся в штаб. Выйдя на веранду, он увидел, что в глубине сада мисс Фолкнер разговаривает с кем-то через ограду; в бинокль он разглядел стройную фигуру уже знакомой мулатки. Он увидел, что она держала такой же цветок, как тот, который все еще был в руке у мисс Фолкнер. Значит, она была вместе с мисс Фолкнер на прогулке? Но если так, почему же она скрылась при его приближении? Подстрекаемый чем-то большим, нежели простое любопытство, он быстро спустился в сад, но мулатка, очевидно, заметив его, быстро исчезла. Не желая снова встречаться с мисс Фолкнер, он повернул обратно, решив при первой возможности лично допросить новую посетительницу. Такая предосторожность входила в его обязанности, раз мулатка собиралась занять место мисс Фолкнер в качестве ее доверенной.

Вернувшись к себе, он сел за письменный стол, где его ожидали депеши, приказы и донесения. Скоро он, однако, заметил, что работает машинально, так как мысленно все время возвращается к встрече с мисс Фолкнер. Если она собирается заняться шпионажем или использовать свое положение в доме для связи с неприятелем, он, пожалуй, припугнул ее как следует. Но, в сущности, он теперь впервые готов был согласиться с мнением своего начальника. Действительно: такая неловкая и неопытная, а главное — собой не владеет; какая уж это шпионка? Ее волнение там, на тропинке, наверно, было вызвано чем-то более важным, нежели опасение, что он помешает ее тайному разговору с мулаткой. А когда она сказала: «Так, значит война?» — то была не более как угроза — значит, она колеблется. Он вспомнил, как странно она говорила о его жене. Что это — просто следствие его необдуманной откровенности во время их первого разговора или скрытая насмешка? В конце концов она не может помешать ему выполнять свой воинский долг, и столько о ней думать просто глупо! Но хотя он питал к ней такое же недружелюбное чувство, как и при первой встрече, он начинал сознавать, что в этой девушке заключено для него какое-то странное очарование.

С усилием отогнав эти мысли, он закончил работу, затем встал и вынул из шкафа небольшую шкатулку, в которой хранил самые важные документы. Открыв шкатулку ключиком, висевшим на цепочке от часов, он был вдруг поражен слабым, но знакомым ароматом. Он помнил этот запах. Был ли то запах цветка, который держала мисс Фолкнер, или запах носового платка, которым она вытирала ему щеку, или смесь того и другого? Или он заворожен и не может не думать об этой злополучной девице с ее колдовским цветком? Он нагнулся к шкатулке и вздрогнул. На обложке одной из депеш виднелась странная кроваво-красная полоска! Он присмотрелся — да, это был след цветочной пыльцы, такой, какую он видел на ее платке.

Ошибиться он не мог! Он провел пальцем по пятну — она еще чувствовалась, скользкая, еле осязаемая пыльца. Этого пятна не было, когда он утром запирал шкатулку. Оно не могло бы появиться, если бы кто-то не открыл шкатулку в его отсутствие. Он проверил содержимое: все бумаги были налицо. К тому же они имели значение только для него самого: тут не было ни военных планов, ни секретных шифров; он был слишком осторожен, чтобы доверить секретные бумаги чужому дому. Лазутчик — кто бы он ни был — ушел ни с чем! Но попытка была налицо. Ясно, что в усадьбе орудует шпион.

Он вызвал из соседней комнаты дежурного офицера.

— Кто-нибудь заходил сюда, пока меня не было?

— Нет, генерал.

— А проходил кто-нибудь через зал?

Он заранее предвидел ответ офицера:

— Только служанки, генерал.

Брант вернулся в комнату. Закрыв дверь, он еще раз внимательно осмотрел шкатулку, бумаги на письменном столе, стул возле него и даже китайские циновки на полу — не найдутся ли новые следы цветочной пыльцы? Вряд ли можно было войти в комнату с цветком в руке и не оставить других следов этой обличающей пыльцы: цветок был слишком большой, чтобы его можно было носить на груди или в волосах. С другой стороны, кто осмелился бы оставаться в комнате столько времени, сколько нужно для осмотра шкатулки, зная, что в соседней комнате — дежурный офицер, а у дверей расхаживает сержант? Ясно, что шкатулку уносили и вскрыли в другом месте!

У него мелькнула новая мысль. Мисс Фолкнер все еще не было; мулатка, должно быть, ушла домой.

Он быстро поднялся по лестнице, но, не входя в свою комнату, внезапно повернул в то крыло, что оставалось незанятым. Первая дверь открылась, едва он легко нажал на ручку, и он вошел в комнату, в которой сразу узнал будуар барышни. Пыльная мебель была теперь переставлена, чехлы сняты — было видно, что в будуаре живут. И хотя все указывало на то, что здесь живет особа с утонченным вкусом и привычками, Брант с удивлением увидел, что платья, висящие в открытом стенном шкафу, похожи на те, какие носит негритянская прислуга, а на красивом шелковом покрывале кровати лежит пестрый платок, какие горничные тюрбаном повязывают на голове. Не задерживаясь на этих подробностях, он окинул комнату быстрым взглядом. Его глаза остановились на причудливой конторке у окна. Из красивой вазы, стоявшей на ее верхней доске, свешивался на лежавший ниже портфель пучок точно таких же цветов, как тот, что несла мисс Фолкнер!

ГЛАВА IV

Теперь Бранту стало ясно, что его шкатулку приносили сюда и открывали, ради безопасности, здесь, на этой конторке. При поспешном просмотре бумаг шпион, очевидно, толкнул вазу с цветами и не заметил упавших пылинок. Об этом свидетельствовали и несколько красных пятнышек на конторке. Но Бранта поразило еще и другое обстоятельство. Конторка стояла у самого окна. Машинально выглянув наружу, он убедился, что отсюда открывается широкий вид не только на склон, над которым возвышался дом, но и далеко за линию пикетов. Ваза с яркими цветами, почти не уступавшими по величине цветам магнолии, находилась в центре окна и, без сомнения, была видна издалека. Напрашивался вывод, что зловещие, броские цветы, которые были в руках у мисс Фолкнер и у мулатки, а здесь так подчеркнуто выставлены в окне, могли служить условным знаком. Под влиянием какого-то почти суеверного побуждения Брант осторожно снял вазу с окна и переставил на боковой столик. Затем он тихо вышел из комнаты.

Но он не мог отделаться от мучительных вопросов, связанных с этим открытием, хотя и знал наверняка, что его бригаде не угрожает новая опасность и что неизвестный шпион не раздобыл никаких сведений. В глубине души Брант сознавал, что в свете этого открытия его больше всего тревожит желание оправдать поведение мисс Фолкнер. В самом деле, шкатулку вполне мог похитить кто-нибудь другой, когда мисс Фолкнер не было в доме, — мулатке, например, легче было, не вызывая подозрения, оказаться у него в комнате, чем ей. Действительно, улик против мисс Фолкнер было не так уж много — скорее настоящий шпион мог воспользоваться ее пребыванием в усадьбе, чтобы навлечь на нее подозрение.

Брант вспомнил, как странно она себя вела, как она зачем-то заставила его взять цветок. Вряд ли она вела бы себя так, если бы знала, какую серьезную роль этот цветок играет. Но тогда чем же объяснить ее явное волнение? И тут его словно озарило, он даже улыбнулся. Да она влюблена! В неприятельском лагере есть, наверно, некий вздыхающий обожатель, некий юный лейтенант, с которым она поддерживает отношения и ради которого пустилась в опасный поход. Цветок — несомненно, их способ общения. Этим объясняется и ее враждебность к молодым офицерам-северянам, его противникам, и к нему, Бранту, их начальнику. Он и прежде удивлялся, почему мисс Фолкнер, если она шпионка, не направилась с таким же удобным пропуском из Вашингтона в штаб дивизии, где хранятся более значительные военные тайны. Теперь все ясно: здесь она ближе к линии южан и к своему поклоннику. Ему и в голову не приходило, что он сам подыскивает для нее оправдания: он считал себя только справедливым. Ее слова о силе преданной женской любви, которые жестоко задели его во время разговора, теперь становились понятными и даже утратили свой обидный смысл. Она пробудет еще только день или два, он может не тревожить ее допросом.

Другое дело — истинный злоумышленник, шпион или вор, тут Брант принял меры немедленно. Он передал дежурному офицеру приказ, категорически воспрещающий появление чужих слуг или невольников вблизи штаба; нарушителей надлежало приводить к Бранту. Офицер посмотрел на него удивленным, даже несколько недовольным взглядом. Очевидно, подчиненные уже успели оценить прелести стройной мулатки.

Часа два спустя, садясь на коня, чтобы объехать расположение бригады, Брант был поражен, увидев, что мисс Фолкнер в сопровождении мулатки опрометью бежит по направлению к дому. Он вспомнил свой последний приказ, когда заметил, что часовые задержали мулатку, а мисс Фолкнер продолжает бежать, даже не обращая внимания на свою спутницу. На бегу она подобрала юбку, соломенная шляпка свалилась с головы и держалась только на ленточке, завязанной вокруг шеи, волосы распустились и черной волной лежали на плече. Сначала Брант решил, что она ищет его, негодуя на отданный приказ, но, увидев ее напряженное лицо, тревожные глаза и полураскрытый алый рот, понял, что она поглощена своими мыслями и даже не заметила его. Она промчалась мимо него в зал, он услыхал шорох юбки и быстрые шаги по лестнице. Что случилось? Или это просто новый каприз?

Вошел капрал с задержанной мулаткой, и Кларенс очнулся от размышлений. Мулатка была высокого роста, хорошо сложена, с мелкими, явно негритянскими чертами лица. В черных глазах сквозило беспокойство, но одухотворенностью они не блистали; в ее манере держаться было что-то упрямое и вместе с тем тупое. Брант почувствовал некоторое разочарование, у него даже возникло смутное чувство, что перед ним не та женщина, которую он видел раньше. Но нет, та же высокая, стройная фигура, тот же темный профиль, тюрбан на голове, все как тогда, когда он шел за ней по коридору у своей комнаты.

Ее рассказ был предельно прост. Да, она знает «миссис» еще с пеленок. Да, она забежала днем, чтобы повидать ее, они шли вместе, когда ее схватили солдаты. Реньше ее никогда никто не задерживал — даже «патрульники»[8]. Ее старый хозяин позволил ей пойти к мисс Тилли и ничего не сказал ни о каких приказах.

Озабоченный больше, чем он решался себе самому признаться, Брант отпустил ее, сделав ей предостережение. Спускаясь на коне по склону, он издали увидел пикеты, вспомнил об окне с цветами и повернулся в седле, чтобы взглянуть на него. Вот оно, самое широкое и высокое окно в этой части здания, и в нем, почти заполняя проем, яркий, отчетливо различимый предмет — та самая ваза с цветами, которую он переставил несколько часов тому назад. Опять на старом месте! Он улыбнулся. Теперь он понимал, почему мисс Фолкнер так поспешно вернулась и была так смущена. Очевидно, он помешал ей передать какое-то любовное сообщение; из-за него, быть может, не состоялось нежное свидание за линией фронта. Так, значит, сигнализацией занималась мисс Фолкнер!

Означает ли это, что и шкатулка была похищена с ее ведома? Все же он решил, что комнату, видимо, занимает мулатка, — он вспомнил коленкоровые платья и тюрбан на кровати, — может быть, мисс Фолкнер приходит сюда только для того, чтобы подавать знак своему возлюбленному. Эти соображения не очень успокоили его, но в этот момент его внимание отвлекла новая удивительная встреча.

Проезжая по лагерю, он заметил, что перед большой палаткой, где помещалась столовая, собралась группа офицеров и, по-видимому, от души развлекается, слушая, как какой-то чудак произносит перед ними не то монолог, не то речь. На нем была широкополая шляпа с золотым галуном, придававшим ей военный вид, но с одного бока она была неестественно и театрально заломлена вверх. На поясе с широкой пряжкой, который виднелся из-под черного сюртука, висела тяжелая кавалерийская сабля, а по обе стороны пряжки были заткнуты два револьвера без кобуры — совсем как у контрабандистов на сцене. Этот экстравагантный костюм завершался парой высоких лакированных ботфортов с огромными отворотами, должно быть, служивших когда-то кавалеру в исторической пьесе. Офицеры были настолько поглощены зрелищем, что не заметили приближения командира и вестового, и, сделав знак своему спутнику, Брант остановился в нескольких шагах от оратора. Его речь представляла собой курьезное смешение высокопарных эпитетов с ошибками в произношении и словечек западного жаргона.

— Итак, я не говорю, что я стратегически подкован, я ведь не кончал разных Вест-Пойнтов, как некоторые, так сказать, инженеры. Я не люблю много толковать о фланговых маршах, или разведках боем, или эшелонных перестрелках, но пусть дело дойдет до честной войны с индейцами — тут уж и я скажу свое словечко! Есть люди, которые не знают главного поставщика армии, но и они, может быть, слыхали про Кровавого Дика. Я не называю имен, джентльмены, но только на днях мне сказал человек, которого вы все знаете: «Если бы я понимал в разведке, сколько вы, я не нуждался бы, как сейчас, в сведениях о противнике». Я не стану вам говорить, кто это, я не стану разбалтывать, сколько у него звездочек на погонах, но этот человек знает, что говорит. Скажу опять, джентльмены: проклятие Северной армии — это отсутствие хорошей разведки. Отчего нас побили у Булз-Рана? Не было разведки! Почему откатился Поп? Не было разведки! Что погубило Бейкера у Боллс-Блефа? Не было разведки! Отчего произошла резня в пустыне? Не было разведки, индейской разведки! Да, джентльмены, только на днях меня официально запросили, чтобы я взялся за организацию разведки! А что я ответил? «Нет, генерал, не согласен — не потому не согласен, что у меня один из самых больших контрактов на поставку говядины для армии, не потому, что я, так сказать, мускул войны, а потому, что я прежде всего потребовал бы себе десять тысяч бывалых индейцев из резервации. А эти кадровые щеголи вестпойнтовцы, весь этот ученый балласт, который висит на шее нашей армии, — им этого не понять, и они с этим не согласятся». Тут Шерман мне и говорит…

Взрыв хохота прервал оратора, посыпались ядовитые вопросы, и Брант с облегчением увидел, что теперь можно незаметно уехать. По голосу, жестам, а главное, по темпераменту незнакомца он узнал в нем своего друга детства, мужа Сюзи, неустрашимого Джима Хукера! У кого еще могло найтись столько мрачного нахальства, столько таинственной многозначительности и великолепных, хоть и неправдоподобных историй! В этот момент Кларенса Бранта потянуло к старому товарищу. Он знал, что если сейчас обратится к Хукеру, то сконфузит его; он сам болезненно воспринимал насмешки своих офицеров над тщеславием и слабостями бывшего погонщика, бывшего фермера, бывшего актера и мужа его бывшей возлюбленной. Кларенсу хотелось, чтобы Хукер не подозревал, что он видел все это. Он приказал вестовому привести приезжего в штаб, а сам незаметно уехал.

Из того, что он слышал, ему стало ясно, почему Хукер здесь и какое стечение обстоятельств свело их опять. Очевидно, Хукер стал одним из крупных поставщиков продовольствия, к услугам которых приходилось прибегать правительству; они посещали лагеря в качестве полуофициальных лиц. Снабжение армии зависело от них, но любовью они не пользовались. Брант уже встречался в интендантстве с его агентами и теперь вспомнил даже, что слышал о его предстоящем приезде, но не обратил внимания на это имя. Почему он бросил театр, как достиг положения, для которого нужен был значительный капитал — ведь многие из поставщиков уже успели составить себе большие состояния, — что сталось с Сюзи и ее честолюбивыми планами при такой радикальной перемене — все это еще предстояло узнать. Кларенс после поворота в его судьбе редко думал о Сюзи; теперь он с некоторой досадой и сознанием своей вины вспомнил об их последней встрече, когда он поддался внезапному порыву чувства.

Ждать пришлось недолго. Не успел он вернуться в кабинет, как на веранде послышались шаги вестового и громыхание сабли Хукера. Брант, впрочем, не знал, что Хукер, не обратив внимания на фамилию командира, истолковал его приглашение как дань уважения к своим заслугам и с видом победителя покинул своих язвительных собеседников — с таким видом, будто направляется на конфиденциальную беседу, где потребуются его выдающиеся военные познания. Он вошел в кабинет с мрачным и важным видом, сердито глядя в пол, и поднял глаза только когда Брант отпустил вестового и закрыл за ним дверь. И тут Хукер узнал своего старого приятеля — вечного баловня судьбы!

У него дух захватило от удивления. Он вытаращил глаза, губы у него задрожали от полного смятения чувств; в нем боролись недоверие, подозрительность, радость, гордость, восхищение и даже нежность. Перед ним стоял Кларенс Брант — такой же красавец, как прежде, он казался еще лучше в генеральской форме, которая придавала ему — а он был моложе Хукера — небрежно спокойный вид и выправку ветерана, приобретенную за четыре года действительной службы! Перед ним был герой, чье имя уже настолько прославилось, что совпадение его с именем скромного штатского человека, которого он знал, показалось ему нелепостью. А между тем это был он, величественный и блистательный, окруженный военной пышностью, а его, Джима Хукера, провели к нему среди окриков часовых, военных приветствий и ружей «на караул!»

К счастью, Брант, услышав его первое радостное восклицание, горячо пожал ему руку, а затем, дружески взяв за плечи, усадил в кресло. К счастью — потому, что за это время Джим Хукер с присущей ему мрачностью успел почувствовать муки зависти, тем более острой, что, несмотря на свои успехи в роли мирного поставщика, он втайне всегда мечтал о военных почестях и отличиях. Он устремил взгляд на человека, который достиг всего этого, как он твердо верил, совершенно случайно, по счастливому стечению обстоятельств, — и глаза у него потемнели. Затем в Хукере заговорило его обычное тщеславие; он постарался преодолеть впечатление превосходства Кларенса и принял важный вид. Развалившись в кресле, куда его с таким радушием усадили, он снял перчатку и попытался засунуть ее за пояс, заметив, что так сделал Брант, но помешали пистолеты, и перчатка упала на пол. Он нагнулся, чтобы поднять ее, но тут сабля запуталась у него между ногами, и Хукер опять откинулся в кресле и прищурил глаза, не обращая внимания на улыбающееся лицо своего старого товарища.

— Я думаю, — начал он медленно, несколько покровительственным тоном, — что рано или поздно мы бы все равно встретились — либо в Вашингтоне, либо в штабе Гранта, потому что «Хукер, Мичем и компания» бывают всюду и известны не хуже генерал-майоров, не говоря уже, — он покосился на погоны Бранта, — о бригадных генералах. Очень странно, как ты еще не слыхал обо мне; правда, ты ведь еще новичок в армии.

— Но я страшно рад, Джим, — с улыбкой сказал Брант, — что слышу о тебе сейчас, да еще из твоих собственных уст, и в восторге, что они говорят на эту тему так же откровенно, как в старину, — добавил он лукаво. — Поздравляю тебя, приятель, с успехами. Когда ты бросил театр?

Мистер Хукер слегка поморщился.

— Знаешь ли, в сущности, я никогда и не был актером. — Он помахал рукой с подчеркнутой небрежностью. — Выступал на сцене только для того, чтобы доставить удовольствие жене. Миссис Хукер не стала бы играть с вульгарными профессионалами, понимаешь? По правде-то говоря, я почти всегда был антрепренером и директором театра. Как только началась война, я махнул на Восток предложить дяде Сэму свою шпагу и опыт войны с индейцами. В Сент-Луисе мне предложили крупный контракт на поставку свинины, вот с тех пор и верчусь. Много раз предлагали чин офицера в действующей армии, да я отказывался.

— Почему же? — невинно спросил Брант.

— Слишком много вокруг вестпойнтовских индюков, — значительно заметил Хукер, — и слишком много развелось шпионов!

— Шпионов? — рассеянно отозвался Брант, мгновенно вспомнив о мисс Фолкнер.

— Да, шпионов, — упрямо и загадочно продолжал Хукер. — Одна половина Вашингтона следит за другой. А женщины, начиная с жены президента, по большей части союзницы конфедератов!

Брант пытливо поглядел на гостя, но тут же сообразил, что это обычная болтовня Джима Хукера, которой нельзя придавать значения. Он опять улыбнулся и спросил уже мягче:

— А как поживает миссис Хукер?

Мистер Хукер устремил глаза в потолок, встал и сделал вид, что смотрит в окно; потом опять сел у стола, словно перед воображаемой публикой, и, играя перчаткой, как делают на сцене, когда изображают беспечность и хладнокровие, изрек:

— Таковой больше не имеется!

— Боже мой! — воскликнул Брант с искренним волнением. — Прошу прощения. Право же, я…

— Мы развелись, — продолжал Хукер, переменив позу и тяжело опираясь на саблю; глаза его были по-прежнему устремлены на воображаемую публику. — Наблюдалось, понимаешь ли, несходство характеров, и… — он слегка подбросил перчатку, — …мы расстались! Ха-ха!

Он засмеялся негромким, горьким, презрительным смехом, однако Брант почувствовал, что до сих пор Хукер относился к этому с полнейшим равнодушием.

— А мне казалось, что у вас такие хорошие отношения! — нерешительно пробормотал Кларенс.

— Казалось! — с горечью повторил Хукер, насмешливо озирая некий воображаемый второй ряд кресел в партере. — Да, казалось! Были у нас и другие разногласия, социальные и политические. Ты должен меня понять, ведь и ты тоже страдал. — И он порывисто пожал Бранту руку. — Но мы, — продолжал он высокомерно, снова играя перчаткой, — мы ведь светские люди, мы этим пренебрегаем, и баста.

Напряженность торжественной позы, вероятно, показалась ему утомительной; он уселся поудобнее.

— Однако, — сказал Брант с любопытством, — я всегда думал, что миссис Хукер целиком за Союз и за северян?

— Показное! — возразил Хукер своим обычным тоном.

— А помнишь случай с флагом? — настаивал Брант.

— Миссис Хукер всегда была актрисой, — многозначительно заметил Хукер. — А теперь, — добавил он бодро, — миссис Хукер — жена сенатора Бумпойнтера, одного из самых богатых и влиятельных республиканцев в Вашингтоне. Все должности на Западе у него, можно сказать, в жилетном кармане.

— Но если она не республиканка, как же она… — начал было Брант.

— С особой целью, — загадочно отозвался Хукер. — Она, — добавил он еще веселее, — принадлежит к сливкам вашингтонского общества. Бывает на балах у всех иностранных послов, в Белом доме с ней очень считаются. Ее портреты бывают во всех шикарных иллюстрированных газетах.

Странный, но несомненный факт: разведенный муж гордился тем, что его бывшая жена, к которой он равнодушен, пользуется влиянием. Эта гордость могла бы задеть Бранта или по крайней мере рассмешить его, если бы он не был глубоко уязвлен намеком Хукера в отношении его собственной жены и унизительного сходства в положении их обоих. Впрочем, он готов был объяснить похвальбу Хукера его непобедимым мальчишеским чудачеством, а намек — самомнением. А может быть, Кларенс сознавал, что, хотя они уже давным-давно расстались и все забыто, он не заслуживает особенной чуткости со стороны мужа Сюзи. Так или иначе, он боялся, что Хукер опять заговорит о его жене, и страх его оправдался.

— Она знает, что ты здесь?

— Кто? — отрывисто спросил Брант.

— Твоя жена. Ведь она еще тебе жена?

— Да, но я не осведомлен о том, что она знает, а что — нет, — спокойно ответил Брант. Он уже успел овладеть собой.

— Сюзи… то есть миссис Бумпойнтер, — сказал Хукер с явным уважением к новому званию своей бывшей жены, — предполагает, что она послана за границу с секретным поручением от южной конфедерации к неким коронованным особам. Она, знаешь ли, здорово умела обрабатывать людей. Прежде чем выйти замуж за Бумпойнтера, Сюзи изо всех сил старалась выяснить, где твоя жена, но так и не смогла. Вот уже год, как она совсем исчезла из виду. Одни говорят о ней одно, другие — другое. Но можешь держать пари на свой последний доллар: теперь, когда супруга сенатора Бумпойнтера знает все тайные пружины в Вашингтоне, она-то уж все выведает.

— А миссис Бумпойнтер действительно переменила убеждения и сочувствует южанам, — спросил Брант, — или это просто каприз или мода?

Говоря это, он встал, с рассеянным видом подошел к двери веранды и прислушался. Затем открыл ее и вышел.

Хукер в недоумении пошел за ним. Два офицера уже вышли из своих комнат и стояли на веранде; третий замешкался на дорожке сада. Вдруг один из офицеров вернулся в дом, снова появился, но уже в фуражке и со шпагой в руке, и побежал по направлению к караульному помещению. Откуда-то из-за ограды сада донесся слабый треск.

— Что там такое? — воскликнул Хукер, вытаращив глаза.

— Пикет открыл огонь!

Треск перешел в громкий стрекот выстрелов. Брант вернулся в комнату и надел фуражку.

— Извини меня, я сейчас…

Раздался мягкий, приглушенный звук, точно лопнул пузырь, и дом, казалось, подскочил на месте, как резиновый мяч.

— А это что? — еле выговорил Хукер.

— Пушечный выстрел, но далеко!

ГЛАВА V

Через минуту в лагере заиграли сигнал тревоги, послышались стук копыт офицерских коней и мерный шаг строящихся солдат. Дом почти опустел. Хотя пушечный выстрел и свидетельствовал о том, что тут не простая перестрелка караульных, Брант все еще не верил, что противник предпринял серьезную атаку. Как и в прошлом бою, его участок не имел для южан стратегического значения. Без сомнения, это только ложный маневр, предпринятый с целью скрыть наступление на центр армии северян, расположенный в двух милях от бригады Бранта. Зная, что расстояние до штаба дивизии позволяет рассчитывать на поддержку, Брант растянул линию своей бригады вдоль гряды холмов, готовый отступить в этом направлении, сдерживая в то же время натиск противника и прикрывая позицию своего командира. Он отдал необходимые приказания на случай, если придется оставить дом, и затем вернулся к себе. На соседнее поле уже падали пули и осколки снарядов. Тоненькая полоска сизого дыма стелилась над линией огня. Над лугом, окаймленным ивами, повисло коническое белое облачко, точно лопнувшая коробочка хлопчатника, — видно было, что там расположилась батарея. Но буколическая тишина в доме не нарушалась. Солнце мягко светило на просторные веранды; воздух был напоен ароматом осыпающихся лепестков роз.

Брант входил с веранды в кабинет, когда дверь из коридора внезапно распахнулась, стремительно вошла мисс Фолкнер, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней, дрожа и задыхаясь.

Кларенс вздрогнул и смутился. В тревоге он совершенно забыл о ней, а ведь ей могла угрожать опасность. Услышав стрельбу, она, должно быть, по-женски испугалась и пришла к нему искать защиты. Он подошел к ней с улыбкой, чтобы успокоить, но вдруг понял по ее бледности и волнению, что тут дело не в физическом страхе. Отчаянным жестом она предложила ему закрыть дверь на веранду и прошептала побелевшими губами:

— Мне нужно поговорить с вами наедине!

— Пожалуйста. Но для вас и здесь нет непосредственной опасности, а скоро я смогу перевести вас в совершенно безопасное место.

— Опасность — для меня! Боже, если бы дело было только в этом!

Он поглядел на нее в тревоге.

— Послушайте, — заговорила она, прерывисто дыша, — выслушайте меня! А потом можете ненавидеть, презирать меня… убить, если захотите. Вы преданы и погибли… отрезаны и окружены! Я содействовала этому, но клянусь, что удар нанесен не моей рукой. Я хотела спасти вас. Один бог знает, как это случилось. Это рок!

В одно мгновение Брант угадал всю правду. К нему вернулись хладнокровие и самообладание, которые никогда еще не покидали его в критических обстоятельствах. Канонада усиливалась, неуклонно приближаясь, и перед его мысленным взором с быстротой молнии, словно на карте, развернулась вся его позиция, которой сейчас угрожал неприятель. Брант сообразил, сколько еще времени его солдаты смогут удерживать линию холмов и сколько драгоценных мгновений он может уделить этой несчастной женщине. Он ласково усадил ее в кресло и спокойно сказал:

— Этого мало. Говорите медленно и ясно. Я должен знать все. Как и каким способом вы меня предали?

Она устремила на него умоляющий взгляд; его мягкость успокоила и в то же время ранила ее.

— Вы мне не поверите, вы не можете мне поверить. Я сама ничего не знаю. Я получала и передавала письма, не зная их содержания, — от конфедератов к шпионке, которая приходила сюда, и наоборот; сейчас она уже далеко. Я это делала, потому что думала, что вы меня ненавидите и презираете… потому что считала долгом помогать своим друзьям… потому что вы сказали, что между нами «война». Но я никогда не шпионила за вами, клянусь!

— Откуда же вы знаете об этой атаке? — спокойно спросил он.

Взгляд ее просветлел, и она ответила с робостью и надеждой:

— В доме есть окно, откуда виден весь склон и линия конфедератов. В окне был выставлен условный знак, но не мной! Но я знала, что, пока он там, это означает, что замысел против вас еще не созрел, что атаки не будет, пока он в окне. Вот и все, что мне известно. Шпионке пришлось сказать мне об этом, потому что мы по очереди дежурили в той комнате. Я хотела оттянуть эту страшную атаку до… до… — Тут голос ее задрожал, но она почувствовала, что спокойные глаза Бранта видят ее насквозь, и торопливо добавила: — …до своего отъезда, и ради этого я задержала несколько писем, которые мне вручили. Но сегодня утром я издалека посмотрела на окно и увидела, что условного знака нет. Кто-то его убрал. Я кинулась обратно, но, как вы сами видите, опоздала!

Брант разом все понял. Значит, он собственной рукой ускорил атаку. Но в его уме внезапно мелькнула другая, более важная мысль. Если он вызвал атаку раньше, чем противник успел закончить приготовления, есть надежда, что этот натиск обречен на поражение. Ничем не выдавая себя, Брант спокойно и пристально поглядел мисс Фолкнер в глаза, хотя сердце у него замерло, когда он сказал:

— Значит, шпионка заподозрила вас и переменила условный знак?

— Нет, нет, — живо отозвалась она. — Шпионка была со мной и тоже испугалась. Мы обе побежали обратно — помните? — и тут ее задержал патруль!

Она спохватилась, но было уже поздно. Щеки у нее вспыхнули, она опустила голову, устыдившись того, что в невольном порыве выдала шпионку.

Брант, казалось, не замечал этого. Он ломал себе голову, соображая, какие же сведения могла собрать здесь эта глупая мулатка. Расположение его войск не было тайной для противника — в бригаде шпионке нечем было поживиться. Очевидно, она, как и эта дрожащая, взволнованная девушка, только орудие в руках других.

— Эта женщина жила здесь? — спросил он.

— Нет, она жила у Мэнли, но у нее были друзья в штабе вашего генерала, которых она навещала.

Брант чуть не вздрогнул, но сдержался. Теперь все ясно. Шпионские сведения добывались в штабе дивизии и передавались через его лагерь, как ближайший к линии конфедератов. Но какого рода сведения? И какой шаг врага он сам ускорил? Было ясно, что мисс Фолкнер этого не знает.

Он бросил на нее испытующий взгляд.

Вдруг весь дом вздрогнул от взрыва, в окно потянуло дымом — в саду разорвался снаряд.

Она смотрела на Кларенса с тоской и отчаянием, но не побледнела и даже не вздрогнула.

Новая мысль овладела им. Он подошел к ней и взял ее холодную руку. На ее бледных губах мелькнуло подобие улыбки.

— У вас есть мужество, есть самоотверженность, — сказал он. — Я верю, что вы жалеете о том, что сделали. Если бы вы могли исправить то, что совершили, хотя бы с опасностью для жизни, вы бы решились?

— Да, — сказала она, тяжело дыша.

— Конфедераты вас знают. Если я попал в окружение, сумеете ли вы пройти через их цепи, не подвергаясь допросу?

— Да! — ответила она с жаром.

— Я дам вам записку, с которой вас потом пропустят в наш штаб. Вы отнесете генералу письмо, которое никто, кроме него, не должен видеть. В письме не будет ничего, касающегося лично вас или ваших друзей. Ничего, кроме предостережения.

— И вы будете спасены? Они придут к вам на помощь? Вас не возьмут в плен? — воскликнула она.

Он мягко улыбнулся:

— Возможно. Кто знает!

Присев к столу, он быстро написал несколько слов.

— Вот пропуск, — сказал он, протягивая ей листок бумаги. — Вы предъявите его за линией южан. Эта записка, — продолжал он, вручая ей запечатанный конверт, — предназначена для генерала. Никто не должен увидеть ее или узнать о ней, даже ваш возлюбленный, если вы его встретите!

— Мой возлюбленный! — вскричала она возмущенно, и в глазах ее загорелся прежний злой огонек. — Что это значит? У меня нет никакого возлюбленного!

Брант взглянул на ее раскрасневшееся лицо.

— Я думал, — сказал он спокойно, — что в том лагере есть человек, который вам дорог… что вы ему писали. Это могло бы послужить оправданием…

Он остановился, видя, что она опять побледнела и бессильно опустила руки.

— Боже милостивый! Так вам и это приходило в голову… Вы решили, что я могу пожертвовать вами ради другого!

— Простите, — поспешно сказал Брант, — я был неправ. Преданы ли вы человеку или делу, но вы проявили чисто женскую самоотверженность. А теперь, когда вы хотите искупить свою вину, в вас говорит не женская храбрость.

К его удивлению, она вновь покраснела, а в синих глазах ее даже промелькнуло лукавство.

— Да, это могло бы послужить оправданием, — пробормотала она, — да, конечно, спасти человека!..

И поспешно добавила:

— Я иду! Немедленно. Я готова!

— Подождите минуту, — сказал он серьезно. — Этот пропуск и сопровождающий вас солдат должны обеспечить вам безопасность, но война есть война. Вы все-таки шпионка! Готовы ли вы к опасности?

— Да, — ответила она с гордостью, отбрасывая назад непокорную прядь волос. Но сейчас же спросила, понизив голос: — А вы готовы простить меня?

— Всегда и за все что угодно, — сказал он, тронутый ее словами. — И да поможет вам бог!

Он слегка пожал ее холодные пальцы. Но она быстро высвободила руку и, покраснев, отвернулась.

Он подошел к двери. Два адъютанта с донесениями, которых по его приказу не впускали в комнату, нетерпеливо ожидали его. Конь старшего офицера рыл копытом землю в саду. Офицеры внимательно посмотрели на девушку.

— Прикажите проводить мисс Фолкнер с белым флагом до линии противника. Она южанка и гражданское лицо. Они ее примут.

Не успел он обменяться несколькими словами с адъютантами, как вернулся старший офицер. Отведя Бранта в сторону, он быстро сказал:

— Простите, генерал, но солдаты уверены, что эта атака — результат шпионских сведений, полученных неприятелем. Вы должны знать, что подозревают женщину, которой вы только что дали пропуск. Солдаты возмущены.

— Тем больше оснований, майор, удалить ее от возможных последствий их опрометчивости, — ответил Брант ледяным тоном. — И я предлагаю вам лично обеспечить ее безопасность. Нет никаких оснований полагать, что противник получил о нас какие-либо сведения. Я думаю, что гораздо важнее следить за выполнением моих приказов о невольниках и гражданских лицах, переходящих наши линии из штаба дивизии, где действительно можно раздобыть ценные сведения, чем вести наблюдения за своенравной и откровенной девушкой.

Майор вспыхнул от гнева, отдал честь и удалился, а Брант вернулся к адъютанту. Положение было серьезное. Неприятельская колонна продвигалась к линии холмов, удерживать ее дальше было невозможно, бригада оказалась отрезанной от штаба дивизии, хотя противник еще не начал общего наступления.

Тайные опасения Бранта, что неприятель намеревается нанести удар по центру, подтверждались. Успеет ли его письмо к командиру дивизии пройти вовремя сквозь атакующую колонну?

Одно обстоятельство поражало его. Обойдя бригаду с фланга, противник, несмотря на подавляющий перевес, не сделал попытки завершить охватывающее движение и разгромить бригаду. Брант вполне мог отступить, не подвергаясь преследованию, когда нельзя будет дольше удерживаться на линии холмов. Другой его фланг и тыл находились в безопасности, хотя неприятель мог бы направить сюда часть огромной колонны, упорно продвигавшейся к холмам. Это одно свидетельствовало о просчете и незрелости неприятельского плана. Быть может, причина заключалась в том, что Брант сам ускорил их атаку, переставив условный знак. Без сомнения, противник первоначально предполагал атаковать его бригаду с фланга и тыла, но при внезапном и поспешном наступлении этот план не был осуществлен. Брант и теперь мог спасти бригаду — и его офицеры это знали, — но у него сложилось твердое убеждение, что он сможет помочь командиру дивизии, упорно, но спокойно обороняя свою позицию и выжидая благоприятного случая. Это подсказывали ему инстинкт и темперамент.

Беспокоя неприятеля на фланге и в тылу, отстаивая каждый дюйм земли, под огнем артиллерии, высланной с целью выбить его с занимаемого рубежа, и отражая набеги кавалерии на свои поредевшие ряды, он видел, как его бригада, не сдаваясь, тает в неприятельском потоке.

ГЛАВА VI

Роковая гряда холмов, которая смутно виднелась сквозь тонкие сплетающиеся полосы порохового дыма, напоминала полустертый рисунок на грифельной доске. Когда же дым рассеивался, взору открывалось хаотическое скопление повозок и лошадей — картина, в которой мог разобраться только зоркий глаз Кларенса Бранта. Его организующая энергия чувствовалась повсюду. Нужно ли было быстрее сомкнуться, чтобы отразить усиленный натиск противника, или упорно стоять в бездействии под огнем — во всем ощущалась его воля. Краткое, но исчерпывающее распоряжение, переданное через адъютанта, или внезапное появление над линией штыков его смуглого внимательного и спокойного лица неизменно производили магическое действие. Как и все прирожденные полководцы, он был точно заколдован, неуязвимый среди опасностей, и заражал своих солдат неверием в смерть; сраженные пулями солдаты со всех сторон падали вокруг него, но лица, покрытые смертной бледностью, выражали непоколебимое спокойствие, а в последнем вздохе звучала вера в победу. Отбившиеся от строя возвращались в ряды под его мимолетным взглядом, безнадежная сумятица вокруг какого-нибудь зарядного ящика, опрокинувшегося на повороте дороги, прекращалась, и ящик спокойно убирали с дороги в присутствии выжидающего молчаливого смуглого всадника.

Однако под маской невозмутимости он остро сознавал все, что происходило; в этой видимой сосредоточенности таилось напряжение всех его чувств: он подмечал первые признаки сомнения или тревоги на лице младшего офицера, которому отдавал приказ, первые признаки апатии в перестраивающейся шеренге, еще более тревожную заминку при передвижениях, когда люди спотыкались о трупы своих товарищей, зловещее молчание стрелкового бруствера, страшную неподвижность цепочки, застывшей навеки в позе стрельбы с колена; сокращение числа стрелковых точек, внезапные бреши тут и там, угрожающее искривление еще недавно прямой линии строя — он понимал роковое значение всего этого. Но даже в такой момент он остановился возле баррикады, наскоро сооруженной из перевернутых интендантских повозок, чтобы посмотреть на старого знакомого, которого видел всего час назад и который, по-видимому, командовал группой вернувшихся в строй солдат и маркитантов. Взобравшись на колесо с револьвером в каждой руке и с охотничьим ножом в зубах, с театральной аффектацией даже в этом порыве подлинной храбрости, перед ним красовался Джим Хукер. И Кларенс Брант, сознавая свою ответственность за ход сражения, все же ясно припомнил в эти отчаянные минуты, как Хукер изображал Кровавого Дика в мелодраме «Розали — Цветок Прерий» на сцене театра в Калифорнии пять лет тому назад.

Оставался еще час до наступления темноты, которая, вероятно, прервет сражение. Устоит ли бригада на своей активной позиции? Беглое совещание с офицерами показало, что слабость позиции уже смутила их. Офицеры напоминали, что линия отхода пока еще свободна, но в течение ночи противник, хотя и продвигаясь к центру дивизии, может повернуть и обойти бригаду; что неприятельские резервы, почему-то запоздавшие, могут вступить в дело еще до наступления утра. Брант между тем не сводил бинокля с главной колонны, наступавшей вдоль гряды холмов. Вдруг он увидел, что поток остановился, потом начал разворачиваться по обе стороны гребня, под прямым углом к своему прежнему направлению. Что-то их задержало! А вскоре в громе пушек и в облаке дыма на горизонте обнаружилась новая линия боя: в дело вступили главные силы дивизии. Вот ситуация, о которой он так мечтал: есть возможность броситься на противника с тыла и пробиться на соединение со своими, — но уже поздно! Он поглядел на свои поредевшие ряды — едва ли наберется один полк. С такими силами атака, даже психическая, обречена на неудачу. Ему не оставалось ничего другого, как стоять на месте — на таком расстоянии, чтобы можно было рассчитывать на поддержку и ожидать исхода главного сражения. Он уже собирался спрятать бинокль, когда его внимание привлекли глухие пушечные выстрелы с запада. При свете заходящего солнца он увидел длинную серую линию — она тянулась из долины, из глубокого тыла, чтобы присоединиться к главной колонне. Вот они, резервы противника! Сердце у него подпрыгнуло: теперь тайна раскрылась. Ясно было, в чем единственный недостаток неприятельского плана. Очевидно, резервы, подходившие с таким опозданием с запада, приняли только второй сигнал из окна, когда мисс Фолкнер поставила вазу на старое место, и не подошли вовремя к его позиции. Значение этой ошибки трудно было переоценить. Если девушка, которая таким образом спасла его, своевременно добралась с его письмом до командира дивизии, тот предупрежден и сможет даже извлечь выгоду из этого положения. Теперь и позиция его бригады не так уж неустойчива; противник, втянувшийся в бой на главном направлении, не сможет восстановить первоначальное положение и исправить свой промах. Основная часть главной неприятельской колонны уже миновала бригаду. Правда, оставалась опасность, что в случае поражения колонна откатится прямо на него, но Брант рассчитывал, что командир дивизии постарается предотвратить соединение резервов с главными силами, вклинившись между ними, а затем оттеснит их от холмов и соединится с бригадой. Когда последние солдаты вражеского арьергарда пошли мимо, трубы Бранта сыграли отбой прикрытию. Кларенс удвоил сторожевое охранение и решил выжидать и наблюдать.

Настало время заняться печальной обязанностью — позаботиться о раненых и убитых. В самых просторных помещениях штаба уже был размещен госпиталь. Переходя от койки к койке, узнавая в искаженных мукой или застывших в беспамятстве лицах тех, кого он видел в этот день полными воодушевления и бодрости, Кларенс вновь пережил свои былые сомнения. Неужели нет другого пути? Отвечает ли за все это он сам, который ходит среди них целый и невредимый? А если не он, то кто же? С горечью вспоминал он первый период заговора южан — зарождение борьбы, которая принесла такие ужасные плоды. Он думал о своей вероломной жене, пока не почувствовал, как кровь приливает к его лицу, пока ему не захотелось отвернуться от своих товарищей, лежавших на койках: он боялся, что они, с ясновидением умирающих, прочтут на его лице эти тайные мысли.

Было уже за полночь, когда он, не раздеваясь, прилег на кровать в своей келье, чтобы вздремнуть. Странно подействовал на него вид мирных, чистых стен и занавесок — казалось, он запятнал эту непорочную тишину кровавым отблеском войны. Внезапно, среди глубокого сна, он проснулся от неясного чувства тревоги. Сначала он подумал, что неприятель наступает и надо отражать атаку. Он сел и прислушался: ни звука, кроме размеренных шагов часового по гравию дорожки. Но дверь была открыта. Он вскочил на ноги, прокрался в коридор и едва успел заметить высокую женскую фигуру, скользнувшую мимо освещенного луной окна, в противоположном конце коридора. Лица он не различил, но негритянский тюрбан на голове нельзя было не заметить.

Брант не стал преследовать ее или звать караульных. Если это была шпионка или одна из ее помощниц, она теперь бессильна причинить какой-либо вред и не сможет выйти из лагеря и даже из дома после его недавних приказов под бдительным оком охраны. Она, наверно, знала это не хуже его. Поэтому скорее всего в комнату случайно заглянула какая-то другая служанка.

Он вернулся в свою комнату и несколько минут стоял у окна, глядя на склон, озаренный луной. Далекая канонада давно уже смолкла.

Бодрящий утренний воздух освежил Бранта; казалось, только он, воздух, успел сбросить со своих росистых крыльев ужасный груз вчерашнего дня, тяготевший над всей природой. Брант отошел от окна и зажег свечу на столе. Застегивая портупею, он заметил, что в ногах постели, с которой он только что встал, лежит лист бумаги. Поднеся его к свече, он прочел слова, написанные грубыми каракулями:

«Вы спите, когда вам надо быть в походе. Не теряйте времени. До восхода солнца на вас нападет резерв той самой колонны, которой вы безрассудно сопротивлялись. Пишет некто, желающий спасти вас, но ненавидящий ваше дело».

На его губах показалась презрительная усмешка. Почерк был незнакомый, явно подделанный. Содержание записки его не встревожило, но внезапно мелькнуло подозрение: она от мисс Фолкнер! Ей не удалось пробраться сквозь неприятельскую линию… Быть может, она и не пыталась пробраться. Она обманула его или разочаровалась в своем благородном порыве, а теперь хочет смягчить свою новую измену новым предупреждением. А он еще дал ускользнуть ее мулатке!

Он быстро спустился по лестнице. Навстречу донесся звук приближающихся голосов. Брант остановился, узнав бригадного врача и одного из своих адъютантов.

— Мы не решались беспокоить вас, генерал, но, кажется, дело довольно важное. Часовые, выполняя ваш приказ, только что задержали негритянку, которая хотела пробраться через кордон. Она пыталась удрать, но ее догнали возле ограды, произошла схватка, она упала и расшибла голову. Бесчувственную, ее перенесли в караульное помещение.

— Хорошо. Я пойду взгляну на нее, — сказал Брант с чувством облегчения.

— Одну минуту, генерал. Может быть, вы предпочтете увидеться с ней наедине, — сказал врач. — Стараясь привести ее в чувство, я провел губкой по ее голове и лицу, чтобы найти повреждения, и с лица сошла краска. Это белая женщина, загримированная и одетая мулаткой.

У Бранта упало сердце. Значит, это мисс Фолкнер!

— Вы ее узнали? — спросил он, переводя взгляд с одного на другого. — Вы видели ее здесь раньше?

— Нет, сэр, — отвечал адъютант. — Нет, по-видимому, это женщина высокого круга… настоящая дама.

Брант вздохнул свободнее.

— Где она сейчас?

— В караульном помещении. Мы решили лучше не помещать ее в госпитале среди солдат, пока не получим от вас приказаний.

— И хорошо сделали, — ответил Брант. — Пока никому ни слова, да пусть ее перенесут сюда — осторожно и чтобы по возможности никто не видел. Положите ее в моей комнате наверху и оставьте кого-нибудь при ней. Но прошу вас, доктор, сделайте все необходимое и дайте мне знать, когда она придет в себя.

Брант ушел. Он не придавал особого значения таинственной записке, которая, очевидно, исходила от мисс Фолкнер или от самой незнакомки, так как считал, что автор записки знал только первоначальный план атаки. Однако он сразу же выслал небольшую разведывательную группу в том направлении, откуда можно было ожидать удара, приказав немедленно вернуться и доложить. Вспомнив Хукера, он с внутренней улыбкой включил и его в разведывательный отряд в качестве добровольца. После этого Брант вернулся в дом. Врач встретил его у двери.

— Последствия ушиба проходят, — сказал он, — сейчас у нее, по-видимому, упадок сил после большого нервного возбуждения. Можете войти, она скоро придет в себя.

Брант вошел в комнату осторожными и неслышными шагами, какими обычно подходят к постели больного. Но какой-то инстинкт, более сильный, чем это обычное проявление гуманности, внезапно сковал его страхом. Комната показалась ему чужой, она снова приобрела суровый вид монастырской кельи, который так поразил его с самого начала. Он остановился в нерешительности. На него нашло другое странное наваждение — или смутное воспоминание? — словно аромат, знакомый, волнующий, но слабый и готовый исчезнуть. Чуть ли не с робостью он взглянул на кровать. Одеяло закрывало лежащую фигуру почти до самой шеи, а полосатое ситцевое платье, окровавленное, запыленное и второпях сорванное, валялось рядом на стуле. На бледном лице не оставалось следов крови и грима, длинные волосы, еще влажные от губки врача, резко выделялись на подушке. И вдруг этот железный человек издал слабый крик, побледнел, как та, что лежала перед ним, и упал на колени возле кровати. Он узнал лицо своей жены!

Да, жены! Но прекрасные волосы, которыми она так гордилась, волосы, которые однажды, в дни его юности, упали, словно благословение, на его плечо, — они теперь серебрились у запавших, с синими прожилками висков. Под закрытыми ясными глазами с изящным изгибом бровей виднелись круги — след перенесенных страданий; только чистый профиль да тонко очерченный властный рот и нос сохранили былую красоту. Одеяло соскользнуло, и Бранта поразил вид знакомого мраморного плеча. Он вспомнил, как в первые дни супружества она предстала перед ним в священном облике Дианы — эта странная женщина, целомудренная, как нимфа, не созданная для радостей материнства. Ему почудилось даже, что он вновь вдыхает тонкий, особенный аромат ее кружев, вышивок и изящного белья там, в ее спальне в Роблесе.

Под его пристальным взглядом — может быть, под гипнозом его присутствия — губы ее раскрылись, испустив не то вздох, не то стон. И хотя глаза все еще были закрыты, голова инстинктивно повернулась на подушке в его сторону. Брант встал с колен. Глаза ре медленно открылись. Когда в них угасло изумление первых секунд, они устремились на него — с прежней враждебностью.

Первое ее движение было чисто женское — она хотела обеими руками поправить разметавшиеся волосы. Но, взглянув на свои белые пальцы, с которых была смыта краска, она сразу поняла, что произошло, и быстро спрятала руки под одеяло. Брант стоял молча, скрестив руки, и смотрел на нее. Первым нарушил молчание ее голос.

— Ты меня узнал? Теперь, я думаю, ты все знаешь, — сказала она с легким вызовом в голосе.

Он наклонил голову. Он чувствовал, что голос может ему изменить, и завидовал ее самообладанию.

— Я ведь могу и приподняться, правда?

Усилием воли она заставила себя приподняться и сесть на кровати. Одеяло сползло с ее обнаженных плеч, и она натянула его с дрожью отвращения.

— Да, я забыла, что вы, солдаты-северяне, раздеваете женщин! Впрочем, я еще кое-что забыла, — добавила она с насмешкой, — ведь вы мой муж, и я нахожусь в вашей комнате.

Презрение, скрытое в ее словах, рассеяло последние иллюзии Бранта. Он ответил ей так же сухо:

— К сожалению, теперь вам придется помнить только одно: я генерал Северной армии, а вы шпионка южан.

— Пусть так, — серьезно сказала она и тут же добавила с живостью: — но за вами я не шпионила.

Но тотчас же она закусила губы, словно эта фраза вырвалась у нее некстати, и, беспечно пожав плечами, опустилась на подушку.

— Это неважно, — холодно заметил Брант. — Вы использовали этот дом и его обитателей в своих целях. И не ваша вина, что в шкатулке, которую вы открыли, ничего не нашлось.

Она бросила на него быстрый взгляд, потом снова пожала плечами.

— Я могла бы догадаться, что она меня обманывает, — сказала она с горечью, — что вы обойдете ее, как и многих других. Так она меня выдала? Но чего ради?

Брант вспыхнул. Но усилием воли он сдержался.

— Вас выдал цветок! Красная пыльца попала в шкатулку, когда вы отперли ее на конторке у окна в той комнате, — пыльца цветка, который стоял в окне как условный знак. Я сам переставил цветок и этим сорвал презренный план ваших друзей.

На ее лице отразилось потрясение и ужас.

— Так это вы переставили цветок! — повторила она, едва сознавая, что говорит. И добавила, понизив голос: — Тогда все понятно!

Но тут же снова в бешеной злобе обратилась к нему:

— И вы хотите сказать, что она вам не помогала, не продала меня, вашу жену, вам же!.. За сколько? За взгляд? За поцелуй?

— Я хочу сказать, что она не знала, что цветок переставили, и потом сама вернула его на прежнее место. Не ее и не ваша вина, если я не в плену.

Она ошеломленно провела тонкой рукой по лбу.

— Понимаю, — пробормотала она. Потом, в новом приступе возбуждения, воскликнула:

— Глупец! Никто бы тебя не тронул. Неужели ты думаешь, что Ли[9] стал бы заниматься тобой, когда у него была такая добыча, как командир дивизии? Нет! Выдвижение резервов было уловкой, чтобы выманить дивизию к тебе на помощь, в то время как наша главная колонна прорвет центр. Что вы на меня уставились, Кларенс Брант? Вы хороший юрист и, говорят, лихой вояка. Я никогда не считала вас трусом, даже в минуты вашей нерешительности. Но вы сражаетесь с людьми, которые изучали искусство войны и стратегию еще тогда, когда вы были мальчишкой, затерявшимся в прерии.

Она остановилась, закрыла глаза и потом усталым голосом добавила:

— Так было вчера, а сегодня — кто знает? Все ведь могло измениться. Наш резерв все-таки может вас атаковать. Вот почему я час назад задержалась, чтобы написать вам записку, — я думала, что ухожу отсюда навсегда. Да, это сделала я, — продолжала она утомленно, но все же настойчиво. — Знайте же, все было готово для моего побега. Друзья ждали меня за вашей линией. Они отвлекли бы на себя внимание вашего пикета. Но я замешкалась, когда увидела, что вы вернулись в дом, задержалась, чтобы написать вам эту записку. И вот опоздала!

Брант был настолько поглощен меняющимся выражением ее лица, загоревшимися глазами, ее познаниями, достойными настоящего воина, ее знанием военной терминологии — всем новым, что в ней обнаружилось, что почти не заметил последних чисто женских слов.

Теперь ему казалось, что на него смотрит с подушки уже не Диана его юношеских грез, а сама Афина Паллада.

Только теперь, когда в ней не осталось почти ничего женского, он полностью поверил тому, в чем раньше сомневался: ее беззаветной преданности делу конфедератов. И в самых пылких мечтаниях он никогда не уподоблял ее Жанне д'Арк, а между тем такое вдохновенное и страстное лицо можно было встретить только на поле боя. Он с трудом вернулся к действительности.

— Спасибо, что вы хотели меня предостеречь, — сказал он несколько мягче, но без нежности, — и, видит бог, я жалею, что вам не удалось бежать. Но ваше предупреждение излишне: резервы южан уже подошли, они двинулись по второму сигналу из окна и отклонились, чтобы напасть на левый фланг нашей дивизии, а меня оставили в покое. А их военная хитрость — заставить моего командира пойти мне на помощь — тоже не удалась бы: я ее разгадал и сам послал генералу сообщение, что в помощи не нуждаюсь.

Это была правда, в этом и заключалась единственная цель записки, отправленной с мисс Фолкнер. Он не стал бы говорить жене о своем самопожертвовании, если бы не странное, все еще тяготевшее над ним влияние этой женщины; он чувствовал потребность утвердить свое превосходство перед ней. Она пристально посмотрела на него.

— И ваше сообщение взялась передать мисс Фолкнер? — медленно сказала она. — Не отрицайте! Никто, кроме нее, не мог бы пройти через наш кордон, а для прохода через ваш вы дали ей пропуск. Я должна была бы догадаться! Так вот кого они послали мне в союзницы!

Бранта на мгновение задело это противопоставление двух женщин, но он ограничился тем, что заметил:

— Не забывайте, я не знал, что шпионка — вы, а мисс Фолкнер, я думаю, не подозревала, что вы моя жена.

— Откуда ей знать? — ответила она со злостью. — Меня знают только под девичьей фамилией Бенем. Да! Вы можете вывести меня отсюда и расстрелять под этим именем, не боясь скомпрометировать себя. Никто не узнает, что шпионка конфедератов приходится женой генералу северян! Как видите, я и это предусмотрела!

— Вы все предусмотрели, — медленно сказал Брант, — и отдали себя во власть — не скажу мою, но любого человека в этом лагере, который вас знает или хотя бы услышит, что вы говорите. Хорошо, давайте объяснимся начистоту. Я не знаю, каких жертв требует от вас преданность делу конфедератов, но я знаю, чего долг требует от меня. Так слушайте! Я сделаю все, что могу, чтобы защитить вас и дать вам возможность уйти отсюда. Но если это не удастся, то говорю вам честно: я застрелю вас и застрелюсь сам.

Она понимала, что он не шутит. Но глаза ее внезапно засветились новым светом. Она опять откинула волосы и приподнялась на подушке, чтобы лучше видеть его смуглое решительное лицо.

— Никто, кроме нас, не должен подвергаться опасности, — продолжал он спокойно, — поэтому я сам, переодевшись, проведу вас через кордон. Мы вместе пойдем на риск, пойдем под пули, которые, может быть, избавят нас от дальнейших хлопот. Все выяснится через час или два. А до тех пор при вашем болезненном состоянии никто не будет вас беспокоить. Мулатка, чье обличье вы иногда принимали, может быть, до сих пор еще в этом доме. Я пришлю ее к вам. Полагаю, что вы можете ей довериться: вам придется еще раз сыграть ее роль и бежать в ее платье, а она займет ваше место в этой комнате в качестве моей пленницы.

— Кларенс!

Ее голос вдруг стал неузнаваем. Ни горечи, ни резкости — только глубокие, волнующие ноты, как в памятный вечер их расставания в патио на ранчо Роблес. Он быстро обернулся. Свесившись с кровати, она умоляюще протягивала к нему свои белые, тонкие руки.

— Бежим вместе, Кларенс! — пылко заговорила она. — Оставим навсегда это ужасное место, этих злых, жестоких людей. Идем со мной! Приди к нашим, приди в мой дом, который станет и твоим домом! Защищай его своим доблестным мечом, Кларенс, от гнусных захватчиков, с которыми у тебя нет ничего общего, — они прах под твоими ногами. Да, да! Я знаю! Я оскорбила тебя, я лгала, когда отрицала твой талант и твою силу. Ты герой, ты вождь по призванию — я знаю! Разве мне не говорили это люди, которые сражались против тебя и все-таки восхищались тобой и понимали тебя лучше, чем твои янки! Храбрые люди, Кларенс, настоящие солдаты, они не знали, кем ты мне приходишься и как я гордилась тобой, даже когда ненавидела! Идем со мной! Подумай, чего только мы не сделаем вместе — с единой верой, с единой целью в жизни! Подумай, Кларенс, ведь для тебя не будет ничего недоступного! Мы не скупимся на почести и награды, не подлаживаемся к продажным избирателям, мы знаем своих друзей! Даже я, Кларенс, — призналась она с каким-то пафосом самоуничижения, — даже я получила свою награду и познала свою силу! Меня посылали за границу с секретным поручением от высших к высшим. Не отворачивайся от меня! Не взятку я тебе предлагаю, Кларенс, а только награду по заслугам. Идем же со мной! Брось этих псов и живи отныне, как подобает настоящему герою!

Брант устремил на жену сверкающий взор.

— Если бы ты была мужчиной… — начал он горячо и остановился.

— Нет, я только женщина и должна сражаться по-женски, — с горечью перебила она. — Да, я прошу, я молю, я льщу, прислуживаюсь, лгу! Я ползаю там, где ты стоишь во весь рост, проходя в дверь, я низко сгибаюсь там, где ты не нагнул бы головы. У тебя знаки достоинства на плечах, а я свое достоинство прячу под платьем рабыни. И все же я трудилась, боролась и страдала! Послушай, Кларенс, — тут голос ее снова стал кротким и просящим, — я знаю, что вы, мужчины, зовете «честью» и как она принуждает вас держаться случайно сказанного слова, пустой клятвы. Ну пусть! Я устала, я сделала свое дело, ты сделал свое. Бежим вместе; оставим войну тем, кто придет после нас, а сами уедем в далекие края, где грохот пушек и кровь наших братьев не будут взывать о мщении! Есть в нашей стране люди… Я встречала их, Кларенс, — продолжала она быстро, — которые считают безнравственным участвовать в этой братоубийственной борьбе, но не могут жить под ярмом северян. — Это, — голос ее стал нерешительным, — хорошие люди… Их уважают… Они…

— Трусы и рабы, по сравнению с которыми даже шпионка вроде тебя — королева! — запальчиво прервал ее Брант.

Он умолк и отвернулся к окну. Потом снова подошел к кровати, помолчал, затем сказал спокойнее:

— Четыре года тому назад, Элис, в патио нашего дома в Роблесе, я, может быть, выслушал бы такое предложение и — страшно подумать! — может быть, принял бы его! Я любил тебя. Я был таким же слабым, себялюбивым и недальновидным, как люди, о которых ты говоришь. У меня не было цели в жизни, кроме любви к тебе. Поверь по крайней мере, что теперь я так же предан своему делу, как ты своему, — ведь я в твою преданность верю. В ту ночь, когда ты ушла от меня, я осознал свое ничтожество и падение — быть может, мне следует даже поблагодарить тебя за свое пробуждение — и понял горькую истину. В ту ночь я обрел свое настоящее призвание, цель жизни, мужское достоинство.

С подушки, на которую она устало откинулась, прозвучал злой смех:

— Кажется, я оставила вас тогда с миссис Хукер… Избавьте меня от подробностей.

Кровь бросилась ему в лицо и мгновенно отхлынула.

— Вы уехали от меня с капитаном Пинкни, который соблазнил вас и которого я убил! — воскликнул он в бешенстве.

Они с яростью смотрели друг на друга. Вдруг Брант сказал: «Тише!» — и бросился к двери. В коридоре раздались торопливые шаги. Но он опоздал: дверь распахнулась, и на пороге появился дежурный офицер.

— Возле наших постов задержаны два офицера-конфедерата. Они требуют, чтобы вы их приняли.

Не успел Брант ответить, как в комнату вошли с веселым и самоуверенным видом два офицера в серых конфедератских кавалерийских плащах.

— Мы ничего не требуем, генерал, — заявил первый из них, высокий, видный мужчина, изящно приподняв руку в знак протеста. — Мы очень сожалеем, что приходится беспокоить вас из-за дела, которое, в сущности, важно только для нас самих. После обеда мы решили прогуляться, натолкнулись на ваши дозоры, и, конечно, нам приходится отвечать за последствия. И поделом. Хорошо еще, что нас не пристрелили. Боюсь, что мои люди не проявили бы такой сдержанности! Я полковник Лагранж, Пятого теннессийского полка, а это мой юный друг, капитан Фолкнер, из Первого кентуккийского. Ему, как юноше, еще простительно, но мне…

Он смолк, взгляд его невзначай упал на кровать и на больную. И он и его товарищ вздрогнули. Проницательный глаз Бранта подметил в их лицах кое-что посерьезнее, чем обычное, естественное смущение джентльменов, нечаянно ворвавшихся в дамскую спальню. Впрочем, полковник Лагранж быстро справился с собой; оба тотчас сняли фуражки.

— Тысяча извинений! — сказал Лагранж, поспешно отступая к двери. — Вы, надеюсь, поверите, генерал, что у нас и в мыслях не было так грубо вторгнуться к вам. Внизу нам наплели каких-то небылиц: будто вы заняты допросом беглой негритянки, — иначе мы ни за что бы не осмелились сами войти сюда.

Брант быстро взглянул на свою жену. Когда вошли задержанные, ее лицо словно окаменело, глаза холодно устремились в потолок. Он сухо поклонился и, указав рукой на дверь, сказал:

— Я выслушаю вас внизу, господа.

Выйдя за ними из комнаты, он остановился и не торопясь повернул ключ в замке; потом жестом предложил им спуститься впереди него по лестнице.

ГЛАВА VII

Никто не произнес ни слова, пока они не спустились на первый этаж и не вошли в кабинет Бранта. Отпустив знаком дежурного офицера и вестового, Кларенс обратился к пленным. Лагранж явно утратил свою веселую развязность, не потеряв, впрочем, самообладания; капитан Фолкнер смотрел на своего старшего товарища полунасмешливо, полурастерянно.

— К сожалению, генерал, я могу только повторить, что наша безрассудная прогулка привела нас к столкновению с вашей охраной, — сказал Лагранж с некоторым высокомерием, сменившим внешнюю фамильярность, — и мы были взяты в плен по всем правилам. Теперь, если вы поверите моему честному слову офицера, я не сомневаюсь, что наше командование согласится обменять нас на двух ваших храбрых офицеров из тех, кого я имел честь видеть в нашем лагере, — вы, вероятно, нуждаетесь в них больше, чем наше начальство нуждается в нас.

— Что бы ни привело вас сюда, джентльмены, — сухо сказал Брант, — я рад, что вы, на ваше счастье, в военной форме, хотя это и не избавляет меня, к сожалению, от моего неприятного долга.

— Я вас не понимаю, — холодно ответил Лагранж.

— Если бы вы не были в форме, вас, вероятно, пристрелили бы как шпионов и не стали бы брать в плен, — спокойно сказал Брант.

— Вы хотите сказать, сэр… — начал было Лагранж.

— Я хочу сказать, что нам достаточно хорошо известно: в этом лагере и в штабе дивизии орудует шпион конфедератов, и это оправдывает самые строгие меры с нашей стороны.

— Но позвольте, какое это имеет отношение к нам? — высокомерно спросил Лагранж.

— Мне нет надобности объяснять такому старому солдату, как полковник Лагранж, что всякая помощь, поддержка и даже получение информации от шпиона или изменника в расположении противника караются так же строго, как и самый шпионаж.

— Вам угодно удостовериться, генерал? — заметил полковник Лагранж с ироническим смехом. — Бога ради, не обращайте внимания на нашу форму. Обыщите нас, если угодно.

— Нет, полковник, — многозначительно ответил Брант, — вы только успели проникнуть в наше расположение.

Лагранж покраснел, но быстро преодолел смущение и сказал с чопорным поклоном:

— Быть может, вам угодно будет сообщить ваше решение?

— Мой долг, полковник, держать вас обоих под стражей, пока не представится возможность переправить вас к командиру дивизии с рапортом об обстоятельствах, при которых вы были задержаны. Так я и намерен поступить. Как скоро представится такая возможность и представится ли она вообще, — продолжал Брант, пристально глядя на Лагранжа своими ясными глазами, — зависит от военных событий, в которых вы, думаю, разбираетесь не хуже меня.

— Мы никогда не позволим себе предугадывать действия такого одаренного офицера, как генерал Брант, — иронически заметил Лагранж.

— Не сомневаюсь, что вы получите возможность дать объяснения командиру дивизии, — невозмутимо продолжал Брант. — Кроме того, — тут он в первый раз обратился к капитану Фолкнеру, — когда вы скажете командиру дивизии, что вы — в чем я не сомневаюсь, судя по вашему имени и внешнему сходству, — родственник молодой особы, которая получила в Вашингтоне пропуск и прожила в этом доме три недели, я уверен, что вы сможете удовлетворительно объяснить, почему вы оказались так близко к нашим постам.

— Это моя сестра Тилли! — воскликнул молодой офицер. — Но ведь ее уже здесь нет. Вчера она прошла через наши линии, возвращаясь в Вашингтон. Нет, — прибавил он, засмеявшись, — боюсь, что сегодня такое объяснение уже не поможет.

Старший офицер сразу нахмурился. Брант заметил и сопоставил это с простодушными словами Фолкнера, и ему стало ясно, что тот говорит правду и что мисс Фолкнер успешно выполнила его поручение. Впрочем, он искренне думал, что ее родство с молодым офицером побудит командира дивизии снисходительно отнестись к его проступку, и ему было приятно, что он может оказать ей такую услугу. Что касается истинной цели обоих офицеров, на этот счет у него сомнений не было. Это и были те «друзья», которые поджидали его жену за линией северян! Если бы не случайность, она была бы схвачена вместе с ними и ее измена была бы разоблачена в присутствии его солдат, которые пока не могли быть уверены в ее виновности и не подозревали, кто она. В то же время возможность безопасно переправить ее за линию фронта не отпала из-за этого происшествия: пленные не посмеют рассказать о ней. Кларенс ощущал какое-то мрачное удовлетворение при мысли, что он устроит ее побег без их помощи. На его лице эти мысли никак не отразились. Молодой Фолкнер рассматривал генерала с мальчишеским любопытством, а полковник Лагранж, вежливо подавив зевоту, глядел в потолок.

— К сожалению, — сказал Брант, вызвав дежурного офицера, — я принужден разлучить вас, пока вы будете находиться здесь. Но я позабочусь о том, чтобы вы ни в чем не нуждались.

— Если вы, генерал, хотите допрашивать нас в отдельности, я могу уйти сейчас же, — с иронической вежливостью заметил Лагранж, поднимаясь с места.

— Нет, у меня есть все нужные сведения, — невозмутимо ответил Брант.

Он отдал необходимые распоряжения своему офицеру, вежливо ответил пленным, которые сухо отдали ему честь, и, как только их увели, поспешил наверх, в свою спальню. На минуту он невольно задержался перед запертой дверью и прислушался. Внутри царило безмолвие. Он отпер дверь.

В комнате было так тихо, что, еще не взглянув не постель, он быстро посмотрел в сторону окна, о котором совсем забыл: ведь оно выходит на крышу веранды! Окно было по-прежнему закрыто. Подойдя к постели, он увидел, что его жена лежит все в той же позе, но под глазами у нее резче обозначились круги, а на щеках виднелись следы слез.

Может быть, из-за этого и смягчился его голос, в котором еще звучали повелительные ноты:

— Вы, очевидно, знаете этих двух офицеров?

— Да.

— Вы понимаете, что теперь они вам не помогут?

— Да.

В ее голосе звучало такое смирение, что он опять взглянул на нее с подозрением. Но его поразили ее бледность и потухшие глаза.

— Тогда я скажу вам, как я думаю вас спасти. Прежде всего нужно разыскать мулатку, двойником которой вы были.

— Она здесь.

— Здесь?

— Да.

— Откуда вы знаете? — спросил он, мгновенно насторожившись.

— Она должна была оставаться в доме, пока не узнает, что я благополучно перешла фронт. У меня еще есть верные друзья.

И, помолчав, добавила:

— Она уже была тут.

Он посмотрел на нее с удивлением:

— Быть не может! Ведь я…

— Вы заперли дверь. Да, но у нее есть второй ключ. А если бы и не было, сюда есть другой вход, из ниши. Вы не знаете этого дома; вы живете здесь всего три недели; я же в молодости прожила в этой комнате два года.

Трудно описать, что творилось в душе у Кларенса! Он вспомнил, что почувствовал в первый день, поселившись в этой комнате. Потом им овладел жгучий стыд при мысли, что с того самого дня он был игрушкой в руках врагов: ведь и сейчас она имела полную возможность скрыться.

— Быть может, — сказал он мрачно, — вы уже составили собственный план побега?

Она взглянула на него покорно, но и в этой покорности чувствовался упрек.

— Я только сказала, чтобы она была готова поменяться со мной платьем и помогла мне выкрасить лицо и руки, когда надо будет. В остальном я полагаюсь на вас.

— Так вот мой план. Я изменил только одну подробность. Вы обе должны выйти из дома одновременно, но из разных дверей, причем одна из вас тайным путем, неизвестным моим людям. Знаете вы такой выход?

— Да, позади флигеля, где живут негры.

— Хорошо, — ответил он. — Оттуда выйдете вы. А мулатка выйдет через парадный ход с моим пропуском. Ее окликнет первый часовой у караульного помещения, возле стены. Ее задержат, станут расспрашивать, но ей будет легче выпутаться, чем вам. Таким образом мы ненадолго отвлечем внимание. Тем временем вы выйдете с заднего крыльца и вдоль изгороди доберетесь до того места, где ручей теряется в болоте. Это, — продолжал он, пристально глядя на нее, — единственный слабый пункт нашей позиции: там нет ни наблюдения, ни охраны. Возможно, впрочем, — добавил он угрюмо, — вы это уже знаете.

— Да, это болото, на котором растут цветы, около тропинки, где вы встретили мисс Фолкнер. Я переходила болото, чтобы отдать ей письмо, — медленно сказала она.

По лицу Бранта пробежала горькая усмешка.

— Понятно, — сказал он. — Я буду ждать вас у ручья и пойду с вами через болото, пока вы не окажетесь недалеко от расположения южан. Я буду в штатском, ибо помните, Элис, — продолжал он медленно, — что с вами идет не командир бригады, а ваш муж, он опустится до вашего уровня, не позоря своего мундира. Ведь с того момента, как он, переодетый, перейдет линию своих войск, он сам станет, подобно вам, шпионом и подлежит каре.

Ее глаза обратились к нему с тем же выражением сочувствия и восхищения, которое он заметил раньше. Во внезапном порыве она поднялась с постели, не обращая внимания на свои обнаженные руки и плечи и распущенные волосы, и стала перед ним. С минуту муж и жена смотрели друг на друга так же открыто и просто, как некогда в своей спальне в Роблесе.

— Когда мне идти?

Он взглянул на посветлевшее окно: приближалась заря. Через несколько минут начнется смена караульных — время было самое подходящее.

— Сейчас, — сказал он. — Я пришлю к вам Розу.

Но его жена уже прошла в нишу и постучала в какую-то внутреннюю дверь. Послышались скрип дверей и шорох платья. Она вернулась и сказала, задернув нишу портьерой:

— Идите! Когда она придет к вам в кабинет за пропуском, это будет означать, что я ушла.

Он направился к двери.

— Постойте, — прошептала она.

Он обернулся. Выражение ее лица опять изменилось. Оно покрылось смертельной бледностью, ее охватила странная дрожь. Прекрасные руки выпустили портьеру и потянулись вперед — ему показалось, что в следующее мгновение она прикоснется к нему. Но она тут же быстро сказала:

— Ступайте! Ступайте же! — и скрылась за портьерой.

Он поспешно спустился по лестнице; топот шагов на дороге и отрывистые слова команды возвестили о возвращении группы разведчиков. Командир отряда мог доложить лишь немногое: предутренний туман, спустившийся в долину, помешал наблюдению, а при возвращении в лагерь едва не помешал найти дорогу. На западе все спокойно, неприятельская линия вдоль холмов как будто отодвинулась назад.

Брант слушал рассеянно, его занимала новая мысль. С разведчиками вернулся Хукер — ему он мог отчасти довериться, и у него можно было получить штатское платье. Он тут же направился к интендантским фургонам — в одном из них жил Хукер. Торопливо объяснив Хукеру, что он хочет проверить посты, оставаясь неузнанным, Брант уговорил его одолжить ему широкополую шляпу и сюртук, а сам оставил у него свой китель, фуражку и саблю, отказавшись от пояса и пистолетов, которые Хукер всячески ему навязывал. Выходя из фургона, Брант заметил, с каким восхищением и завистью его старый приятель рассматривает оставленные вещи, и улыбнулся про себя. Но он не догадывался, выбираясь из лагеря, что мистер Хукер преспокойно примеряет его фуражку перед разбитым зеркальцем в глубине фургона.

Между тем уже почти совсем рассвело, и, чтобы не быть замеченным, Брант поскорее укрылся в глубине оврага, который спускался к ручью.

Теплый туман, помешавший разведчикам, теперь разлился, как спокойное море, между ними и пикетами неприятельского арьергарда. Влажная пелена, словно редкая вата, тянулась вдоль гряды холмов, наполовину скрывая их очертания. Сзади из долины к усадьбе уже подкрадывалась по склону тонкая белая полоса тумана, словно наступающая призрачная колонна, и ее ползучее движение невольно внушило Бранту суеверный страх. Из скрытой топи поднимался теплый аромат, томный и предательский, как у болотной магнолии. Под чистым, опаловым небом зловещее безмолвие, окутавшее вместе с туманом природу, так мало походило на тишину покоя и мира, что Кларенсу почти хотелось, чтобы его нарушил треск ружей и шум атаки. Все, что ему когда-либо приходилось слышать о коварном Юге, о его людях и расслабляющем климате, окутывало его липкой пеленой.

Прошла минута, и он увидел ту, кого ждал. Она пробиралась к нему, скрываясь в тени негритянского флигеля. Даже при неясном утреннем свете нельзя было не узнать ее высокую фигуру, яркое полосатое облегающее платье и тюрбан. И вдруг в его настроении, как случалось и раньше, произошел крутой перелом — таков уж был его сильный и своеобразный темперамент. Сейчас он расстанется, быть может, навсегда, со своей женой — воплощением его юношеских грез! Пусть это расставание не будет омрачено злобой, как тогда, в Роблесе, пусть оно будет нежным и сотрет из памяти их прошлое! Одному богу известно, не станет ли их сегодняшнее прощание залогом их соединения в вечности. В эту минуту эмоционального напряжения Бранту казалось даже, что это его долг, столь же священный и бескорыстный, как тот, которому он посвятил свою жизнь.

Становилось светлее. На ближайшем посту послышались голоса, из надвигавшегося тумана доносился чей-то кашель. Брант подал приближающейся фигуре знак следовать за ним, побежал вперед и остановился под прикрытием можжевелового куста. Он по-прежнему вглядывался в болото и, услыхав близкий шелест юбки, украдкой протянул назад руку.

Наконец кто-то тронул его за руку; он вздрогнул и быстро обернулся.

Это была не его жена, а мулатка Роза, ее двойник! Лицо ее застыло от страха, блестящие глаза вылезли на лоб, белые зубы стучали. Она начала было говорить, но Брант схватил ее за руку и шепнул:

— Тише! Ни слова!

В руке она держала что-то белое, он схватил этот клочок бумаги — то была записка от жены, на этот раз писанная не поддельным, а настоящим, знакомым почерком, который отозвался в нем, словно голос прошлого:

«Прости, что я ослушалась, желая спасти тебя от ареста, позора или смерти, которые ждали тебя там, куда ты собирался пойти! Я взяла пропуск у Розы. Не бойся, что может пострадать твоя честь: если меня задержат, я признаюсь, что взяла пропуск у нее. Обо мне больше не думай, Кларенс, думай только о себе. Ты в опасности».

Он скомкал письмо в руке.

— Скажи, только говори тихо, — прошептал он в волнении, схватив ее за руку, — когда ты ее оставила?

— Только что, — еле выговорила перепуганная женщина.

Брант оттолкнул ее. Быть может, он еще успеет догнать и спасти Элис раньше, чем она дойдет до охраны. Он бросился вверх по оврагу, затем побежал по склону холма к первому караульному посту. Вдруг раздался знакомый окрик, и сердце в нем замерло:

— Кто идет?

Пауза. Потом послышалось бряцание оружия… голоса… снова пауза. Брант, затаив дыхание, продолжал прислушиваться. И наконец медленный и четкий голос:

— Пропустить мулатку!

Слава богу, спасена! Но едва у него промелькнула эта мысль, как вдоль всего склона с треском взметнулись вспышки выстрелов, в уши ворвался слишком знакомый клич конфедератов, а из тумана показалась извилистая цепь темных фигур, которые, точно стая серых волков, кинулись на его передовые линии. Он слышал крики своих людей, которые отступали, отстреливаясь; слышал резкую команду немногих офицеров, спешивших на свои посты, и понял, что застигнут врасплох и оказался в окружении!

Он бросился вперед к своим отступавшим в беспорядке солдатам и ужаснулся, видя, что никто не обращает на него внимания. Тут он вспомнил, что он в штатском. Но едва он успел сбросить шляпу и схватить саблю упавшего лейтенанта, как перед его глазами мелькнуло пламя, опалившее ему волосы, и он рухнул на землю рядом со своим офицером.

Боль под повязкой в том месте, где его голову задела пуля на излете, да невыносимый шум в ушах — вот все, что чувствовал Брант, понемногу приходя в сознание. Но и это он готов был принять за игру воображения, видя, что лежит на койке в своем госпитале, и вокруг него стоят офицеры штаба дивизии. А рядом — сам командир дивизии с суровым, но сочувственным выражением лица. Кларенс инстинктивно почувствовал, что здесь дело не в его ранении, и его охватило чувство стыда, которое не рассеялось от слов командира.

Генерал-майор, дав знак другим офицерам отойти, наклонился над койкой и сказал:

— Еще несколько минут назад мы считали, что вы попали в плен при первом натиске неприятельского арьергарда, который мы отбросили в вашу сторону с тем, чтобы вы его атаковали. А когда вас подобрали в штатском на склоне холма, никто вас не узнал. И то и другое казалось одинаково неправдоподобным, — прибавил он многозначительно.

Страшная истина мелькнула в уме Бранта. Наверно, Хукер был захвачен в плен в его генеральской форме, может быть, при какой-нибудь безрассудной вылазке и в сумятице не был узнан офицерами бригады.

Однако он поднял глаза на своего начальника.

— Вы получили мое письмо?

Генерал нахмурился.

— Да, — сказал он медленно, — но сейчас, увидев, что вы совершенно не подготовлены к обороне, я подумал, что вас обманула эта женщина — или другие — и что это неуклюжая подделка.

Генерал остановился и, заметив на лице раненого полное смятение, добавил, смягчившись:

— Но не будем говорить об этом, пока вы в таком состоянии. Доктор обещает, что через несколько часов вы снова будете в порядке. Крепитесь. Я хочу для вашего же блага, чтобы вы, не теряя времени, явились в Вашингтон для объяснений.

— В Вашингтон… для объяснений, — медленно повторил Брант.

— Таков вчерашний приказ, — по-военному кратко подтвердил генерал-майор. И тут же не выдержал:

— Ничего не понимаю, Брант! Я уверен, что вас неправильно поняли, представили в ложном свете, может быть, оклеветали, и я разберусь в этом до конца, но таков приказ департамента. Пока, к сожалению, вы отстранены от командования.

Он ушел, а Брант закрыл глаза. Значит, его военная карьера окончена. Никто не поймет его объяснений, даже если бы он стал давать их, а он знал, что не станет. Все кончено! Злополучная пуля и та обманула его, не завершив его жизни! На секунду он вспомнил последнее предложение жены — бежать в дальние страны, прочь от этой жестокой несправедливости, но, вспоминая его, он сознавал, что бегство означало бы самое худшее — молчаливое признание своей вины. А вот она скрылась, и слава богу! В этом полном смятении чувств он вновь и вновь находил утешение в том, что спас жену, исполнил свой долг! Он так упорно, с таким фатализмом возвращался к этой мысли, что под конец ему стало казаться, что именно для этого он жил, для этого страдал и погубил свою карьеру.

Быть может, ему суждено провести остаток жизни в безвестном изгнании, как жил его отец! Он почувствовал, как при этой мысли у него участилось дыхание. Отец! Быть может, он тоже пал жертвой ложного обвинения!

Хорошо, что провидение не дало ему потомства, которое получило бы такое страшное наследие.

Когда через несколько часов ему помогли сесть в седло, его лицо выражало покорность судьбе. В глазах немногих товарищей, которые сочувственно провожали его, можно было прочесть, что они готовы осудить его за человеческую слабость, но сожалеют, расставаясь с доблестным воином. Но теперь и это его не трогало. Он посмотрел на дом, на комнату, где расстался с ней, на склон холма, где видел ее в последний раз, и уехал.

Когда он скрылся из виду, офицеры дали волю догадкам, подозрениям и злословию.

— Видно, дело серьезное — старик ведь молился на него, а теперь очень встревожен. Да и в самом деле очень подозрительно — зачем это он переоделся перед самым нападением?

— Чепуха! Все случилось гораздо раньше. Вы разве не слыхали, как старик говорил, что приказ явиться для объяснений пришел из Вашингтона вчера? Нет. — Офицер понизил голос. — Стренджвейс говорит, что он давно уже выдавал наши тайны какой-то чертовой шпионке. Старая история с Марком Антонием!

— Да-да, припоминаю, — заметил кто-то из младших офицеров. — Он и вправду все возился с какой-то квартеронкой или мулаткой, отдавал приказ, чтобы ее не пускать. Конечно, приказы были для отвода глаз! Помню, как он увидел ее в первый раз: так и порывался все о ней разузнать.

Майор Кертис рассмеялся.

— Эта мулатка, Мартин, просто белая женщина, вымазалась жженой пробкой. Вчера она хотела пробраться через линию охраны и упала со стены, а может быть, и караульный стукнул ее прикладом по голове. Ну, ее принесли сюда. Доктор Симмонс начал смывать ей кровь с лица; пробка сошла, тут все и выяснилось. Брант это дело замял, а женщину спрятал в своей комнате. Говорят, во время атаки ей удалось скрыться.

— Все это началось еще раньше, джентльмены, — авторитетно заявил адъютант. — Говорят, его жена была ярая конфедератка; еще четыре года назад в Калифорнии участвовала в заговоре, и из-за этого ему пришлось уехать. А вспомните, как она снюхалась с этой мисс Фолкнер, он ведь и ей помог выбраться отсюда!

— Томми, да ты ревнуешь! Она видела, что он у нас самый замечательный из всех, а ты не успел себя показать.

Общий смех завершил это похвальное слово Бранту. Разговор о нем больше не возобновлялся, но когда лейтенант Мартин отошел, поджидавший невдалеке капрал взял под козырек.

— Вы говорили, сэр, об этих мулатах, что шныряют туда-сюда. Вы знаете, что сегодня утром генерал приказал выпустить одну мулатку из лагеря?

— Да, слышал.

— Ну, эта недалеко ушла. Это случилось, как раз когда они дали первый залп; мы отступили, и ей, должно быть, тоже досталось. Не пройдете ли по этой тропинке, сэр?

Лейтенант неохотно последовал за ним. Когда они дошли до спуска в овраг, капрал указал на какой-то предмет; издали казалось, что на терновом кусте висит просто кусок полосатого коленкора.

— Это она, — сказал капрал. — Я узнаю это платье. Я как раз стоял на посту, когда она проходила. Санитары, которые подбирают наших, еще не добрались до нее. А она ни разу не шелохнулась за два часа. Хотите, спустимся и посмотрим ближе?

Лейтенант стоял в нерешительности. Он был молод и не любил неприятных ощущений, которых можно было избежать. Лучше подождать: ведь санитары принесут ее наверх, тогда капрал его позовет.

Туман надвигался из болот, окутав солнце, подобно золотистому ореолу. И в то время, как Кларенс Брант, уже забытый, уныло пробирался сквозь туман по дороге в Вашингтон, утешаясь мыслью о своей великой жертве, его жена, Элис Брант, ради которой он пошел на эту жертву, лежала в овраге мертвая и никому не нужная. И здесь, может быть, опять сказалась женская непоследовательность: она пала, сраженная пулями друзей, в одежде народа, к которому была так несправедлива.

ЧАСТЬ III

ГЛАВА I

Палящее летнее солнце заходило над Вашингтоном, но даже в этот час на широких улицах, расходящихся, подобно лучам, от Капитолия, пекло нестерпимо. Мостовые раскалились добела, и пешеходы, укрывшиеся в скудной тени, не сразу отваживались переходить на перекрестках эту пышущую зноем Сахару. Город, казалось, вымер. Даже многочисленная армия поставщиков, спекулянтов, искателей теплых местечек закулисных политиканов, следовавшая по пятам за действующей армией и превратившая мирную столицу в арену своих низменных конфликтов и раздоров, более гибельных, чем война на Юге, даже она разбрелась по номерам гостиниц, по тенистым барам или по негритянским кварталам Джорджтауна, словно величественная беломраморная богиня сошла наконец со своего пьедестала на куполе Капитолия и разогнала их, разя направо и налево своим беспощадным мечом.

Выйдя из благодатной тени военного министерства, Кларенс Брант окунулся в эту душную атмосферу алчности и подкупа. Вот уже три недели он просиживал в приемных министерства в тщетной надежде оправдаться перед своими начальниками, которые, не предъявляя ему обвинений, довольствовались тем, что держали его в бездействии и страхе перед неизвестностью. Кларенс не мог выяснить сущности обвинения, а сознание своей тайны лежало на нем тяжелым бременем. Он был лишен возможности прибегнуть к крайнему средству — потребовать военно-полевого суда, который мог бы оправдать его, только установив виновность его жены, — а он еще надеялся, что она спаслась. Командир дивизии был занят боевыми операциями, ему некогда было помогать Бранту в Вашингтоне. Бранта оттесняли жадные поставщики, обгоняли себялюбивые политиканы, он презирал обычные способы искать протекции, а друга, к которому он мог бы обратиться, у него не было. За годы военной жизни Брант утратил дипломатический инстинкт, не приобретя взамен грубой прямоты солдата.

Почти вертикальные лучи солнца заставили его наконец войти в двери обширного здания — прославленного отеля этой изобилующей гостиницами столицы. В роскошном баре, куда он вошел, его охватили благоухание мяты и прохлада от плиток льда, симметрично разложенных на мраморных стойках. Часть посетителей искала прохлады, расположившись со стаканами за столиками и обмахиваясь пальмовыми листьями; многочисленная шумная компания собралась у стойки, где какой-то человек без пиджака и галстука обращался к ним с речью.

Брант заказал прохладительного, чтобы посидеть в тени бара, и с недовольным видом занял место в углу, почти жалея, что ему приходится участвовать в веселье этой компании. Вдруг мрачная нота, прозвучавшая в голосе оратора, показалась ему знакомой. Одного взгляда достаточно было, чтобы подтвердить, что он не ошибся: это был Джим Хукер!

Впервые в жизни Бранту захотелось избежать встречи с ним. В дни благополучия он всегда от чистого сердца был рад другу детства, но сейчас, когда он был унижен, Джим действовал ему на нервы. Он был бы рад незаметно уйти, но ему пришлось бы пройти мимо стойки, а Хукер с самодовольством рассказчика не спускал глаз со своей аудитории. Заслонившись пальмовым листом, Брант вынужден был слушать.

— Да, джентльмены, — разглагольствовал Хукер, драматически разглядывая свой стакан, — когда человек побывал в битком набитой тюрьме у мятежников, где рискуешь жизнью из-за каждого глотка простой воды, ей-богу, кажется сном, когда опять стоишь спокойно со своим стаканчиком рядом с белыми джентльменами. Но ежели человек знает, что он вынес все это, чтобы спасти репутацию другого, да еще сохранить секреты нескольких крупных начальников, то, право, вино застревает в глотке.

Здесь он сделал паузу, как в театре, сосредоточенно посмотрел на стакан, точно глубокое чувство мешало ему выпить, а затем с трагической решимостью опрокинул его себе в глотку.

— Нет, джентльмены, — продолжал он угрюмо, — я не стану говорить, для чего я вернулся в Вашингтон, не стану говорить, что я передумал, когда выковыривал червяков из сухарей в тюрьме Либби, но если вы не увидите через несколько дней, как полетят кое-какие высокие люди из военного министерства, — значит, я не Джим Хукер из товарищества «Хукер, Мичем и компания, поставщики говядины для армии», значит, не я спас положение в бою у «Серебристых дубов»!

По лицам слушателей пробежала улыбка — такая аудитория быстро подмечает маленькие слабости любого оратора, — которая могла бы уязвить человека не столь тщеславного, как Хукер. У Бранта она вызвала негодование и жалость, его положение становилось невыносимым. А Хукер презрительно выплюнул в плевательницу тоненькую струйку табачного сока и на минуту погрузился в скорбное молчание.

— Расскажите нам еще раз об этом сражении, — попросил с улыбкой один из слушателей.

Хукер подозрительно оглядел бар, а затем продолжал театральным шепотом, который был прекрасно слышен в каждом углу:

— Тут нечего много расписывать, и если бы не принцип, я вообще не стал бы говорить. Когда человек испытал войну с индейцами, ему не очень-то интереснны все эти вестпойнтовские сражения с ихней математикой! Так вот, возращаюсь я из разведки — хотелось, знаете, помочь ребятам, — сижу себе в фургоне, дело к рассвету, и приходит один бригадный генерал и заглядывает ко мне. Да, забыл вам сказать, джентльмены, что он с минуты на минуту ждал атаки, но мне об этом и не намекнул. «Здравствуйте, — говорит, — Джим». — «Здравствуйте, генерал». — «Не можете ли, — говорит, — одолжить мне сюртук и шляпу, у меня тут кой-какие дела с караульными, не хочу, чтобы меня узнали». — «К вашим услугам, генерал», — говорю. Снимаю сюртук и шляпу, а он тут же переодевается. «У нас, — говорит, — почти одинаковая фигура, Джим, — а сам посматривает на меня. — Примерьте-ка мои вещи и поглядите сами». И протягивает мне свой мундир с золотым шитьем и шнурками, со звездой на эполетах — ну, полную генеральскую форму, убей меня бог! А я и надел ее, как невинный младенец. Тут он сует мне еще свою саблю и пояс и говорит: «Кажется, талия у нас тоже одинаковая». Я и это надел. «Не снимайте, — говорит, — пока я не вернусь, — здесь на болоте очень сыро, и можно схватить малярию». И с этими словами ушел. Поверьте, джентльмены, не прошло и пяти минут, как вдруг загрохотало — бах! бах! трах! — и слышен рев. Выхожу из фургона, темным-темно, стрельба продолжается. Гляжу — скачет ординарец с лошадью в поводу. «Садитесь, генерал, на нас напал неприятельский арьергард».

Тут Хукер приостановился, оглядел аудиторию и мрачно продолжал, понизив голос:

— Ну, я, конечно, не дурак, а в такие минуты мозг всегда здорово работает. Я сразу все смекнул. Я понял генеральскую проделку: он смылся в моем платье, а меня оставил врагам в своем мундире. Но я не из трусливых: сел на коня и поскакал туда, где строились солдаты! Я им ничего не сказал, чтобы они не узнали по голосу, я только взмахнул саблей, и они, черт подери, пошли за мной! Через минуту мы были в самой гуще. В шляпе у меня было столько дырок, сколько в этой цедилке, мундир пробила дюжина пуль, пули сорвали с меня эполеты, но я подбадривал ребят, и мы-таки остановили южан! Да, мы задержали их, джентльмены, до тех пор, пока не услышали трубы нашей дивизии, — оказывается, она сама поперла прямо на нас этот чертов арьергард. Вот как я спас положение! Но тут мятежники набросились в последний раз, отрезали меня, и я попал в плен. И это я, который выиграл сражение!

Вокруг раздались иронические аплодисменты, а Хукер угрюмо осушил еще стакан, затем поднял руку, точно хотел показать, что не нуждается в одобрении.

— Я сказал, что меня взяли в плен, джентльмены, — продолжал он с горечью, — но это еще не все. Я добился свидания с Джонстоном, рассказал ему все, как было, и потребовал, чтобы он обменял меня на какого-нибудь генерала. Он говорит: «Убирайтесь к черту!» Тогда я написал командиру дивизии, как я спас положение у «Серебристых дубов», когда удрал бригадный генерал. В ответ: «Убирайтесь к черту!» И так меня посылали к чертям все — от последнего унтер-офицера до главнокомандующего, а когда меня обменяли наконец, то обменяли — вы только послушайте, джентльмены! — на двух мулов и разбитый фургон!.. Но я здесь, джентльмены, и я ничуть не хуже, чем был там!

— Почему бы вам не обратиться к президенту? — с деланным участием спросил один из слушателей.

Мистер Хукер не принял этот совет всерьез и в знак несогласия сплюнул.

— Очень это поможет! — заметил он. — Но я собираюсь повидаться с человеком, который держит в кармане и президента и весь его кабинет. Это сенатор Бумпойнтер.

— Да, Бумпойнтер — большой человек, — подхватил тот же собеседник. В голосе его послышалось недоверие. — Вы разве с ним знакомы?

— Знаком ли? Еще бы! — Мистер Хукер презрительно рассмеялся. — Видите ли, джентльмены, я не из тех людей, которые пользуются семейными связями, но сенатор приходится мне близким свойственником, — разъяснил он с мрачным воодушевлением, — со стороны жены.

Брант не стал слушать дальше. Хукер повернулся к стойке и дал ему долгожданную возможность скрыться. Что Хукер переменил фронт и выдумывает всякий вздор, его не удивляло: ничего другого от Хукера нельзя было ждать, и хотя Кларенс не мог уже относиться к подобным выходкам с прежним добродушием и терпением, они не могли заслонить его более серьезную тревогу. Одно стало ему ясно: Хукер не знает, что Элис была шпионкой в лагере, иначе он не удержался бы от соблазна драматически раздуть такой инцидент. А упоминание о сенаторе Бумпойнтере, чудовищное в устах Хукера, навело Кларенса на странную мысль. Он уже слыхал, что Бумпойнтер пользуется огромным влиянием, и верил, что Сюзи захочет и сможет помочь ему, Кларенсу (станет ли она помогать Хукеру — это другой вопрос). Через минуту он отбросил эту мысль и даже покраснел. До чего же низко он пал, если это могло прийти ему в голову!

Кларенс уже раньше думал о том, что надо лично обратиться к президенту и конфиденциально поведать ему часть своей истории. Он слыхал много рассказов о сердечной доброте и великодушии президента, но с этим соединялись — так гласили современные летописцы — насмешливость и резкая прямота, которые отпугивали Кларенса. Не посмотрит ли президент на его жену как на обыкновенную шпионку, а на него самого только как на одну из многих безвольных жертв женской хитрости? И на фронте и в конгрессе ходили рассказы о том, как этот беспощадный юморист при помощи подходящего анекдота или едкого примера может оскорбить самые нежные чувства или тончайшую поэзию наравне с ханжеской пуританской моралью или эпикурейской этикой. Однажды Брант даже просил об аудиенции, но в назначенный час уклонился, так и не отважившись на исповедь при виде этих темных насмешливых глаз, которые, как ему казалось, слишком снисходительно посмотрят на его дело. Бывал он и на общих приемах у президента, но тут ему претила вульгарная толпа, глазевшая на этого человека, как на своего скомороха, и атмосфера пышности, учености и торжественности, которую сам президент нарушал с таким наслаждением.

Через несколько дней в послеобеденный час Брант, сам не зная как, снова очутился в Белом доме. На этот раз президент принимал депутацию каких-то фанатиков, которые с трогательной наивностью, не уступающей его трогательной терпимости, хотели навязать ему, главе многомиллионного государства, политику ничтожной кучки людей. Брант прислушивался к его терпеливым деловым ответам, насыщенным фактами и логикой, к его простому, но энергичному языку, к заключительной шутке, которая, как понял теперь молодой генерал, была необходима, чтобы смягчить суровость отказа. Впервые Брант почувствовал решимость обратиться к президенту, но не прежде, чем уйдет делегация. Когда она удалилась, Брант задержался в приемной, рассчитывая, что президент скоро выйдет. Однако президента не было. Боясь упустить удобный случай, Брант вернулся в галерею. Президент неподвижно стоял в тени у колонны, задумавшись и рассеянно глядя на отдаленный сад. Но его добродушное, слегка насмешливое лицо казалось почти трагическим от крайней усталости. В крупных чертах его сильного, грубо очерченного лица сказывалось тяжкое бремя, под которым согнулась даже эта высокая, сухощавая, угловатая фигура, огромная, но так и не сформировавшаяся, как бескрайние просторы его родного Запада. А в темных, глубоко сидящих глазах таились смутные предчувствия пророка и мученика.

Потрясенный такой внезапной переменой, Брант покраснел от стыда. И он чуть было не нарушил минутный отдых этого усталого человека, захотел взвалить и свою маленькую ношу на плечи этого Атланта с Запада! Молча выйдя из галереи, Брант спустился по лестнице.

Но не успел он миновать толпу посетителей в одной из больших гостиных, как президент появился снова, а рядом с ним — человек внушительного вида, которому добродушный великан снисходительно улыбался. Внимание толпы тотчас разделилось, у всех на устах было имя сенатора Бумпойнтера. Брант оказался почти лицом к лицу с этим знаменитым деятелем, раздававшим должности и привилегии, — и вторым мужем Сюзи!

На него нахлынуло странное чувство — не то циническое, не то суеверное. Его бы не удивило, если бы и Джим Хукер присоединился к этой толпе, в которой, кажется, потерялась даже одинокая фигура, так недавно захватившая его внимание. Ему захотелось бежать от всего этого!

Но судьба привела его к выходу в тот самый момент, когда уезжал Бумпойнтер; этот выдающийся деятель поспешно прошел мимо него к великолепной карете, запряженной парой горячих рысаков, с нарядным негром-кучером. Это была карета Бумпойнтера.

В карете сидела хорошенькая женщина в модном платье. Ее одежда, манеры, самодовольство и простодушная самоуверенность полностью гармонировали с нарядным экипажем. Когда Бумпойнтер уселся рядом с ней, ее фиалковые глаза на мгновение задержались на Кларенсе. Щеки молодой женщины залил счастливый детский румянец, синий взгляд — узнающий и лукавый — скрестился с его взглядом. Это была Сюзи!

ГЛАВА II

Когда Брант вернулся в гостиницу, служитель с особенно почтительным видом вручил ему записку и сообщил, что ее оставил кучер сенатора Бумпойнтера. Было нетрудно узнать детский, достойный бробдингнега[10] почерк Сюзи.

«Кларенс, это просто низость! Вы, кажется, надеялись, что я вас не узнаю. Если в вас осталось хоть немножко от прежнего, приезжайте сейчас же, сегодня же вечером. У меня большой прием, но мы где-нибудь поболтаем в антрактах. А какая я стала взрослая! Сознайтесь! О господи, что за мрачный вид у такого элегантного молодого генерала! За вами заедет экипаж, так что никаких отговорок!»

Это ребяческое письмо произвело на Бранта впечатление, несоразмерное с его тривиальным содержанием. Но ведь именно ее тривиальность, ее легкомыслие всегда и действовали на Бранта. Опять, как и в Роблесе, он почувствовал, как несовместима этика Сюзи с его собственной. А между тем разве она не права в своем восхитительном практицизме? Разве она была бы так счастлива, если бы осталась верна миссис Пейтон, своему монастырю, своей кратковременной сценической карьере, Джиму Хукеру, наконец, ему самому? И, по совести говоря, разве Хукер или он сам пострадали от ее непостоянства? Нет! Судя по тому, что он слыхал, Сюзи была для сенатора подходящей подругой жизни благодаря своей светской привлекательности, умению блистать, очаровательному тщеславию, перед которым смолкали все подозрения, и полной безответственности во всем, вплоть до политических взглядов. Никто, даже близкие друзья, не осмеливался считать, что сенатора связывают ее обещания, и поговаривали, что достойный муж весьма выигрывает от такого положения вещей. Брант решил принять приглашение, надеясь, что оно отвлечет его от мрачных мыслей.

Луна уже поднялась высоко, когда он выехал в экипаже из душных улиц по направлению к Солдатскому Приюту — лесистому предместью, где бывали и президент и министры, а достопочтенный сенатор, подобно Кубла-хану[11], соорудил увеселительный дворец, чтобы принимать в нем своих друзей и сторонников. Когда экипаж подкатил к дому, окна мерцали, как светлячки сквозь листву, теплую ночную тишину нарушал только военный оркестр, который играл на веранде мечтательный вальс, воздух был напоен ароматом жасмина. Брант вспомнил своих фронтовых товарищей, и ему стало стыдно. Но это настроение скоро рассеялось при виде офицеров, толпившихся в вестибюле; там были некоторые из его высших начальников. Наверху лестницы, среди блистающих орденами и лентами членов дипломатического корпуса, стояла Сюзи. На ее обнаженных плечах и шее сверкали бриллианты, лицо светилось детским оживлением. Бранта она встретила только молчаливым, значительным рукопожатием, но минуту спустя взяла его под руку.

— Вам еще предстоит познакомиться с ним, — шепнула она. — Он много о себе воображает, совсем как Джим. Но он умеет внушить свое мнение другим, а у бедного Джима это не получалось.

Она остановилась перед тем, кому только что дала такую характеристику, и представила Бранта. Да, это был тот самый человек — внушительный, способный, самоуверенный. Одного взгляда его острых глаз, привыкших взвешивать людские слабости и честолюбивые стремления, и краткого обмена несколькими торопливыми репликами оказалось достаточно, чтобы сообразить, что Брант в данное время для него бесполезен, и через минуту они расстались. Брант бродил среди толпы гостей, чувствуя почти с раскаянием, что сделал непоправимый шаг. Его ободряли присутствие двух-трех репортеров и корреспондентов, следовавших за ним по пятам, и взгляды двух-трех хорошеньких женщин, явно заинтересованных задумчивым видом красивого, изящного офицера с саркастическим выражением лица. Но через минуту ему пришлось пережить искреннее волнение.

На середину гостиной плавно вышла высокая молодая женщина, чья ленивая, но грациозная походка показалась Бранту знакомой. Когда она обернулась, он увидел ее лицо. Это была мисс Фолкнер. До сих пор ему приходилось видеть ее либо в серой конфедератской амазонке, как при первом знакомстве, либо в легком муслиновом платье, которое на ней было в «Серебристых дубах». Теперь ему показалось, что ей еще больше к лицу обдуманная элегантность вечернего туалета, что жемчужное ожерелье на прекрасной шее облагораживает и смягчает вызывающее своеволие изящного подбородка и плеч.

Внезапно их взгляды встретились; она заметно побледнела; ему даже показалось, что она оперлась на руку своего кавалера. Потом она снова встретила его взгляд, так же быстро покраснела и посмотрела на него с умоляющим выражением страдания и страха. Брант не был самонадеян, он понимал, что ее волнение вызвано не просто встречей с ним, — тут было другое. Он поспешно отвернулся, а когда через минуту оглядел комнату, ее уже не было.

И все-таки он чувствовал смутное раздражение. Неужели она считает его таким глупцом, который способен поставить ее в неловкое положение, позволив себе узнать ее без ее согласия? Или она думает, что он способен использовать услугу, которую она ему оказала? Или — мысль уже вовсе оскорбительная! — она слыхала, что он в немилости, знает причину этого и боится, что он втянет ее в расследование, чтобы реабилитировать себя? Нет, нет, так думать она не может! Скорее она раскаивается в том, что сделала во внезапном порыве великодушия, она вернулась к своим прежним симпатиям — вот почему ее так поразила встреча с единственным свидетелем ее необдуманного порыва. Ладно, пусть не беспокоится! Впредь он будет тщательно избегать ее. Но все же… да, здесь есть какое-то «все же»! Он не мог забыть — за последние три недели он вспоминал об этом чаще, чем ему бы хотелось, — что из всех людей она одна пожертвовала собой ради него, ее врага и обвинителя, человека, который едва соблюдал вежливость по отношению к ней. Стыдно было сознаться, но эта мысль приходила ему в голову у изголовья жены, в час ее побега и даже на том роковом склоне, где его настигла пуля. А теперь с этой отрадной мечтой приходится расставаться, как со всеми прочими иллюзиями: девушка, которая с такой преданностью помогла ему, стыдится своего поступка! На его лице промелькнула горькая улыбка.

— Ну, теперь понятно! Меня все женщины спрашивают, кто этот интересный Мефистофель с горящими глазами, который бродит по моим комнатам, точно высматривая жертву. Да вы улыбаетесь, совсем как бедняга Джим, когда он, бывало, изображал Кровавого Дика!

Голос Сюзи и странное сравнение заставили его очнуться.

— У меня есть все основания сердиться, — отвечал он с более мягкой улыбкой, хотя глаза у него еще сверкали, — я должен ждать, пока единственная женщина, ради которой я сюда пришел, которую я так давно не видел, уделит мне несколько минут, чтобы поговорить о былых днях, ведь все эти куклы танцуют перед ней каждый вечер.

Он говорил совершенно искренне, хоть и почувствовал легкий укор совести, увидев даже сквозь слой пудры, что ее щеки быстро покраснели, как в старину.

— Вот теперь вы совсем прежний Кларенс! — сказала она, пожимая ему руку. — Но поговорить нам сейчас не удастся. Когда гости разойдутся, мы с вами пойдем закусить и поболтаем в оранжерее. А пока бросьте ваш ужасно злой вид и поухаживайте за дамами.

Повинуясь все тому же чувству, он исполнил желание хозяйки. Его несколько развязный тон с дамами вполне отвечал демонической репутации, которую он приобрел, сам не зная как Дамы с нескрываемым восхищением прислушивались к острым, саркастическим речам красивого офицера, возбуждавшим любопытство и зависть у мужчин. Он заметил, что те перешептываются, поднимают брови, презрительно пожимают плечами, и понял, что история его немилости у всех на устах. Боюсь, что это только усилило его безрассудство и торжество. Раз ему показалось, что он видит вдали мисс Фолкнер и что она следит за ним, но он лишь удвоил внимание к своей красавице соседке и больше не оглядывался.

И все же Кларенс обрадовался, когда гости стали расходиться и громадные комнаты опустели, а Сюзи появилась под руку с мужем и кокетливо напомнила о его обещании:

— Мне хочется поболтать с вами о старине. Генерал Брант, — пояснила она Бумпойнтеру, — женился на моей приемной матери в Калифорнии, в Роблесе, в милой старой усадьбе, где я провела свои молодые годы. Так что мы почти родственники, — прибавила она с очаровательной наивностью.

У Бранта промелькнули в памяти слова Хукера, когда он хвастался своим родством с сенатором, но сейчас они вызвали у него только улыбку. Он чувствовал, что уже получил четкую роль в легкомысленной комедии, которая разыгрывалась вокруг. Зачем противиться, зачем слишком пристально всматриваться в чужую мораль?

Он предложил Сюзи руку и повел ее вниз, а она, не задерживаясь в столовой, отдернула кисейную занавеску и, многозначительно сжав его руку, увела его в залитую лунным светом оранжерею. За занавеской стоял простой маленький диванчик. Она опустилась на него, не выпуская его руки, и, когда он сел рядом, их пальцы встретились во взаимном пожатии.

— Ну вот, Кларенс, — произнесла она, прижимаясь к нему с легкой, приятной дрожью, — правда, это немножко напоминает ваше кресло там, в Роблесе? И подумать, что с тех пор прошло пять лет! Но что с вами, Кларенс? Вы изменились, — сказала она, разглядывая при луне его смуглое лицо, — или вам хочется что-то мне сказать…

— Да, хочется…

— И, конечно, что-то страшное! — Она наморщила лобик с прелестным выражением испуга. — Ну, представьте, что вы уже сказали, и давайте продолжать все по-старому. Согласны, Кларенс? Отвечайте!

— Боюсь, что у меня не получится, — ответил он с грустной улыбкой.

— Вам хочется сказать о себе? Так знайте, — продолжала она быстро и весело, — что мне все о вас известно, как и прежде… и я не придаю этому значения и никогда не придавала, и мне это совершенно безразлично и всегда было безразлично. Можете не терять времени, Кларенс.

— Нет, я хотел сказать не о себе, а о моей жене, — медленно произнес он.

Выражение ее лица слегка изменилось.

— Ах, о ней! — сказала она, помолчав. И добавила, точно примиряясь с неизбежным: — Говорите, Кларенс.

Он начал. Сколько раз он повторял самому себе эту жалостную историю и всегда остро переживал ее и даже опасался, что, рассказывая другим, не совладает со своим волнением и горечью. Но, к своему удивлению, он убедился, что своей подруге детства он рассказывает все деловым тоном, спокойно, почти цинично, подавив ту преданность и даже нежность, которые владели им с того времени, как его жена, загримированная мулаткой, тайком наблюдала за ним в кабинете вплоть до того часа, когда он переправил ее через линию фронта. Он утаил только соучастие и самопожертвование мисс Фолкнер.

— И она убралась, после того как вышибла вас из армии, Кларенс? — заметила Сюзи, когда он кончил.

Лицо его стало каменным. Но он чувствовал, что зашел слишком далеко, чтобы ссориться со своей приятельницей.

— Она ушла. Я совершенно уверен, что мы с ней никогда больше не встретимся, иначе я не стал бы вам рассказывать.

— Кларенс, — просто сказала Сюзи и опять взяла его за руку, — не верьте вы этому! Она вас не выпустит. Вы один из тех, которых женщина, зацепившись, уже не отпустит, даже если ей кажется, что любовь прошла, даже если она встретит человека более значительного и более достойного. Я думаю, это оттого, что вы совсем не такой, как другие. У вас есть много такого, за что можно зацепиться, вам не так легко ускользнуть, как другому. Вот если бы вы были такой, как старый Пейтон, ее первый муж, или как бедняга Джим, или даже как мой Бумпойнтер, все было бы в порядке! Нет, дорогой мой, все, что мы можем сейчас сделать, это постараться, чтобы она не прибрала вас здесь к рукам. Думаю, что она сама не скоро рискнет показаться в Вашингтоне.

— Но я не могу здесь оставаться. Мое призвание — поле боя.

— Ваше призвание — быть около меня, миленький… и около Бумпойнтера. Но поближе ко мне. Это мы все устроим. Я уже слышала кое-что о вашей опале, но говорили, что вы там влюбились в какую-то конфедератку и забыли свой долг. Господи, и подумать только, что это была всего лишь ваша собственная жена! Ничего, мы все приведем в порядок. Тут бывали истории похуже! Например, с интендантом, который скупал убитых лошадей на одном конце поля сражения и продавал их правительству вместо говядины на другом. А генерал, который не хотел идти в атаку под дождем! Или еще другой генерал — вы знаете, о ком я говорю, Кларенс, — который отказался вторгнуться в штат, где жила его сестра. И все-таки мы как-то уладили все, а ведь эти дела похуже вашего. Мы устроим вас здесь в какой-нибудь отдел военного министерства, вы сохраните свой чин и форму — она вам очень идет, Кларенс, — а жалованья будете получать больше, чем прежде. И станете приходить ко мне в гости, и мы с вами будем болтать о старине.

У Бранта заныло сердце. Но теперь он зависел от Сюзи! Сделав над собой усилие, он ответил:

— Но я ведь говорил вам, что моя карьера, вся моя жизнь — на поле боя.

— Не надо глупостей, Кларенс, и оставим это. Вы уже повоевали, и хорошо повоевали — это знают все. Вы заслужили право пожить для себя. Пусть теперь другие займут ваше место.

Он содрогнулся, вспомнив, что к тому же призывала его жена! Неужели он безмозглый дурак, а эти две женщины, такие несхожие во всех отношениях, на этот раз правы?

— Ну, ладно, Кларенс, — шепнула Сюзи, снова прижавшись к его плечу. — Теперь поговорите со мной! Вы еще не сказали, что вы думаете обо мне, о моем доме, обстановке, о моем положении — даже о нем. Говорите же!

— Я нахожу, что все прекрасно, что вы процветаете и счастливы, — сказал Брант со слабой улыбкой.

— И это все? А как я выгляжу?

Освещенная луной, она повернула к нему все еще юное, лукавое лицо. Прежнее колдовство излучалось из ее синих глаз, в которых, как встарь, светилось откровенное легкомыслие; из полураскрытых губ на него повеяло дыханием собственной молодости. Он вздрогнул, но она не шелохнулась.

— Сюзи, милочка! — раздался голос ее мужа. — Я совсем забыл, — сказал сенатор, откидывая занавеску, — что ты занята разговором с твоим другом. Мисс Фолкнер хочет с тобой попрощаться, я взялся тебя разыскать.

— Скажи ей, пусть немножко подождет, — ответила Сюзи с явным нетерпением, без всякого замешательства или смущения.

Но мисс Фолкнер, ничего не подозревая, шла вслед за Бумпойнтером и была уже тут. Минуту все четверо молчали, сохраняя полное самообладание. Сенатор Бумпойнтер спокойно ждал, по-видимому, не подозревая, как некстати нарушил беседу. Кларенс, внезапно столкнувшись с девушкой, которая, очевидно, не хотела возобновлять знакомство, встал с холодным и невозмутимым видом. Мисс Фолкнер — в длинных складках атласного плаща она казалась выше и стройнее — с учтивой улыбкой, не краснея и не бледнея, смотрела на Сюзи и на Бранта.

— Я завтра уезжаю и, может быть, не смогу навестить вас перед отъездом, — сказала она, — поэтому мне так хотелось попрощаться с вами.

— А я беседовала со своим старым другом, генералом Брантом, — ответила Сюзи, но таким тоном, каким знакомят, а не извиняются.

Брант поклонился. На мгновение ясный, ледяной взгляд мисс Фолкнер встретился с его взглядом. Она, как принято на Юге, сделала ему старомодный реверанс и, взяв Сюзи под руку, вышла из комнаты. Брант не стал задерживаться и тотчас попрощался с хозяином. У парадного крыльца он увидел только что подкативший нарядный экипаж одного из посольств. Брант оглянулся. Мисс Фолкнер, похожая в своем газовом шарфе на невесту, спускалась по лестнице меж выстроившихся в ожидании лакеев. Сердце у него забилось. Он постоял в нерешительности, потом взял себя в руки и поспешно вышел с веранды на дорогу. Позади него захлопнулась дверца кареты.

Когда она проехала мимо и скрылась, его окутало облако пыли от копыт лошадей.

ГЛАВА III

Хотя, покидая дом сенатора, Брант был убежден, что не сможет прибегнуть к влиянию Бумпойнтера и что его разговор с Сюзи ни к чему не приведет, он понимал, что надо стараться выиграть время. Он твердо знал, что его старая приятельница не подведет его умышленно, но ему становилось не по себе, когда он вспоминал о ее тщеславии и несдержанности, которые могут его скомпрометировать, и о возможной ревности, которая будет искать отмщения.

У него не было причин считать Сюзи ревнивой или предполагать, что у нее могут быть основания для ревности, но факт оставался фактом: невинное вторжение мисс Фолкнер в их tete-a-tete повлияло на него сильнее, чем весь разговор с Сюзи.

Теперь, оставив позади атмосферу сенаторского дома, он увидел, что мисс Фолкнер там почти такая же чужая, как он сам. Непонятно, что она там делала. Неужели собирала шпионские сведения для конфедератов? Но он тотчас же отбросил эту мысль. А это убедительно показывало, какое сильное влияние оказывала на него уже эта девушка.

Он запомнил ливреи кучера и лакеев посольского экипажа, в котором она уехала, и без труда выяснил, что ее сестра замужем за одним иностранным дипломатом и что мисс Фолкнер гостит у нее. Его поразило, что обе сестры считаются южанками-унионистками и что их высоко ценят в правительственных кругах за самоотверженную преданность союзному флагу. Чиновник государственного департамента, который дал ему эти сведения, добавил, что в начале войны мисс Матильда вела себя очень безрассудно, так как ее брат в армии конфедератов, но теперь совсем изменилась, особенно за последний месяц.

— На прошлой неделе, — сказал он, — она первый раз была в Белом доме, и говорят, что президент ни с одной женщиной не говорил так долго, как с ней.

Эти простые сведения взволновали Бранта до такой степени, что он даже сам удивился. В его душе сменялись надежда, радость, страх, недоверие и отчаяние. Он припоминал ее почти страдальческий, умоляющий взгляд в гостиной у Сюзи, и ему казалось, что этот взгляд, может быть, подтверждает то, что он сейчас слышал о ней, а может быть, говорит о чудовищном предательстве и обмане с ее стороны. Может быть, она и сейчас тайный эмиссар какого-нибудь шпиона в семье президента или состоит в сношениях с каким-нибудь предателем из клики Бумпойнтера, а ее умоляющий взгляд выражал только страх быть разоблаченной. Или, с другой стороны, она может искренне раскаивается после своих приключений в «Серебристых дубах» и теперь опасается, что он помнит, как она была посредницей шпионов. Но ни то, ни другое предположение никак не вязалось с ее поведением в оранжерее. Возможно ли, чтобы эта пылкая женщина, способная на такой поступок, какой она совершила в «Серебристых дубах», одинаково переживавшая и стыд и радость своих порывов, могла оказаться чопорной светской дамой, которая так холодно встретилась и рассталась с ним?

Эта полоса сомнений продолжалась недолго. На другой же день он получил пакет из военного министерства с приказом немедленно явиться по службе. С волнением поспешил он к министру. Но министр ограничился тем, что оставил у своего помощника письменное распоряжение генералу Бранту сопровождать партию новобранцев в прифронтовой лагерь — для подготовки. Брант был разочарован. Обязанности такого рода возлагались обычно на ненадежных ветеранов регулярной армии, на генералов, которых пришлось срочно сместить, на бездарных любимчиков. Но если это и не была реабилитация, все же бездействие его подходило к концу, и не надо было больше оставаться в Вашингтоне.

Очевидно, здесь не обошлось без чьего-то воздействия, но вряд ли со стороны Бумпойнтеров, так как Сюзи хотелось, чтобы он остался в столице. Кто же это хотел услать его из Вашингтона? Бранта охватили прежние сомнения. Они еще усилились, когда начальник отдела положил перед ним письмо и заметил, что его оставила дама с просьбой передать Бранту в собственные руки.

— Она не знала, в какой гостинице вы остановились, но ей сказали, что вы зайдете сюда. Она сказала, что письмо довольно важное. Тут нет ничего таинственного, генерал, — продолжал начальник отдела, лукаво глядя на красивое, растерянное лицо Кларенса, — хотя письмо от очень хорошенькой женщины… которую мы все знаем.

— От миссис Бумпойнтер? — с напускной небрежностью спросил Брант.

Это был неудачный вопрос. Чиновник нахмурился.

— Мы еще не стали почтовой конторой для Бумпойнтеров, генерал, — сказал он сухо, — как ни велико их влияние в других местах. Это письмо от женщины совсем другого типа — от мисс Фолкнер. Ваши бумаги я пришлю в гостиницу; выезжайте сегодня же.

Если бы злополучный вопрос Бранта не отвлек внимания начальника, он, конечно, заметил бы, как изменился в лице и как поспешно ушел его посетитель.

На улице Брант тотчас вскрыл конверт. Но под ним оказался другой, надписанный тонким, изящным почерком: «Пожалуйста, не открывайте, пока не доедете до места назначения».

Так ей известно, что он едет! Может быть, это результат ее влияния? Все его подозрения разом воскресли. Она знает, что он будет вблизи линии фронта, и его назначение, которое она устроила, может оказаться интригой в ее интересах и в интересах противника! Нет ли в конверте письма к ее друзьям-конфедератам, которое он, по ее расчетам, должен передать из благодарности за ее самопожертвование? Не рассчитывает ли она сыграть на его рыцарских чувствах, на чувстве благодарности и чести? Пот струился у него по лбу. Что это за злополучная особенность его характера, почему он становится легкой добычей всех этих интриганок? Ведь он не повинен даже в волокитстве, менее подвержен женскому обаянию, чем большинство мужчин, но считается сердцеедом. Он вспомнил, как холоден был к мисс Фолкнер в первые дни знакомства и какое впечатление она произвела на его офицеров. Почему же среди всех она избрала именно его, когда другие были бы в ее руках мягче воска? Почему? Но за этим вопросом мерещился возможный ответ, о котором он едва смел мечтать, но который в самой своей неясности наполнял его трепетом волнения и надежды. Он ускорил шаг. Да, он увезет письмо с собой, но, когда придет время его открыть, он будет полон самообладания.

Этот момент настал через три дня, в палатке у перекрестка Трех Сосен. Вскрыв конверт, он с чувством облегчения убедился, что в нем нет ничего, кроме письма, предназначенного лично ему.

Началось оно без предисловий:

«Прочитав это письмо, вы поймете, почему я не заговорила с вами вчера при встрече, почему даже страшилась, что вы обратитесь ко мне: ведь я знала, что должна буду тут же сообщить вам известие, которое вы можете услышать только от меня. Я не знала, что вы в Вашингтоне, хотя мне было известно, что вас отстранили от командования. У меня не было возможности увидеть вас или написать; я приехала на вечер к миссис Бумпойнтер лишь для того, чтобы узнать что-нибудь о вас.

Как вы знаете, мой брат вместе с другим офицером был взят в плен вашим патрулем. Он думает, что вы догадывались об истине — что они бродили вблизи расположения ваших частей, чтобы помочь скрыться шпионке. Но он говорит, что, хотя им и не удалось помочь ей, она скрылась или перешла линию фронта при вашем содействии. Он говорит, что вы, по-видимому, знали ее, что, судя по словам мулатки Розы, вы с ней старые друзья. Я бы не стала писать об этом и вмешиваться в ваши личные дела, но, я думаю, вы должны знать, что я об этом не подозревала; когда я жила в вашем доме, я думала, что она для вас совершенно чужая. Вы даже не намекнули, что знаете ее, а я верила, что вы со мной откровенны. Я бы не стала писать обо всем этом, тем более, что я в любом случае постаралась бы исправить тот вред, который, как мне казалось, я вам причинила, но так как обстоятельства вынуждают меня сообщить вам ужасную развязку всей истории, я хочу, чтобы вы знали все.

Брат сообщил мне, что вечером после вашего отъезда похоронная команда подобрала на склоне холма тело женщины, полагая, что это мулатка. Но это была не Роза, а та самая женщина, настоящая и единственная шпионка, которую вы провели через кордон. Она была случайно убита конфедератами во время их первой атаки на рассвете. Только брат и его товарищ опознали ее, несмотря на грим и чужую одежду.

Под предлогом, будто она была служанкой у их друзей, они получили у командира дивизии разрешение взять ее тело, и она похоронена друзьями, среди друзей, на маленьком кладбище у перекрестка Трех Сосен, недалеко от того места, где вы сейчас находитесь. Мой брат считает, что я должна сообщить вам об этом: как видно, и он и его друг поняли вас, узнав или догадавшись о ваших отношениях с этой женщиной. Я знаю, что брата тронуло ваше благородное и великодушное отношение к нему, которое он приписывает вашему знакомству со мной, его сестрой. Вряд ли он понял или когда-нибудь поймет, какое трудное поручение он возложил на меня.

Теперь вы знаете, почему я не заговорила с вами при встрече: мне казалось немыслимым говорить об этом в обстановке празднества, совершенно несовместимой с ужасным известием, которое я должна была вам передать. А когда я столкнулась с вами позже — может быть, я была к вам несправедлива, — но мне показалось, что вы до того захвачены и поглощены другим, что я только нагоню на вас скуку сообщением, которое вас не интересует или уже известно и быстро забыто.

Теперь, когда я сообщила вам это ужасное известие, мне хотелось бы сказать и нечто другое. Не знаю, интересно ли вам это узнать. Но однажды вы великодушно считали, что я оказала вам услугу, когда отнесла письмо вашему командиру. Я лучше всех знаю вашу искреннюю верность долгу, ради которой вы приняли мою ничтожную помощь, но другие, как я слыхала, не оценили ее. Не согласитесь ли вы испытать меня еще раз? Ко мне здесь благоволят, и, может быть, мне удалось бы доказать вашим начальникам, как верны вы были долгу, даже если вы не очень верите своему другу, Матильде Фолкнер».

Он долго сидел неподвижный, с письмом в руке. Потом встал, велел подать коня и умчался.

Разыскать кладбище у перекрестка Трех Сосен было нетрудно. Оно было расположено на косогоре, поросшем соснами и кипарисами, и густо усеяно белыми крестами, издали похожими на цветы. Еще легче было найти среди старых, поросших мхом плит новый мраморный обелиск с простой надписью: «Элис Бенем, мученица». Рядом были могилы нескольких солдат-конфедератов с еще более свежими и простыми деревянными надгробиями, на которых были вырезаны только инициалы.

Брант опустился на колени у могилы. Его поразило, что основание мраморного обелиска запачкано пыльцой от роковых цветов, которые были возложены на могильный холмик; опавшие лепестки, темные и сырые, уже сгнили.

Он не заметил, сколько времени провел у могилы. А потом его, как это уже было однажды, призвал звук одинокой лагерной трубы, и он ушел, как и тогда, навстречу разлуке, на этот раз вечной.

Следующий месяц прошел в обучении новобранцев и стараниях влить в порученный ему маленький лагерь тот дух бодрости, который, казалось, навсегда покинул его самого. Время от времени в окруженный холмами лагерь, расположенный вблизи от великой битвы, приходили сообщения о жестоких боях и о дорогостоящих победах его старого дивизионного командира. Из Вашингтона пришел приказ ускорить боевую подготовку рекрутов, и у Бранта появилась слабая надежда снова попасть на поле боя. Но вслед за тем он получил предписание вернуться в столицу.

Он приехал, не питая ни надежд, ни опасений, душа его онемела от последнего испытания; ему казалось, что кто-то зло насмеялся над жертвой, которую он принес ради жены. Теперь больше не нужно было заботиться о ее безопасности, но он считал своим долгом хранить ее тайну, оберегая ее доброе имя, хотя раскрытие этой тайны помогло бы ему оправдаться.

Поэтому он не решался сообщить даже Сюзи о смерти своей жены, опасаясь, как бы та в своем легкомыслии и беспечности не поспешила использовать это известие в его интересах.

Его последнее назначение было удачным предлогом побудить Сюзи отказаться от попыток помогать ему. Он даже избегал дом Бумпойнтеров, считая это своим долгом по отношению к памяти покойной жены. Зато он не видел ничего предосудительного в том, что иногда доходил в своих одиноких прогулках до здания некоего иностранного посольства или загорался надеждой, завидев на проспекте экипаж с посольскими ливреями. В его сердце под влиянием письма миссис Фолкнер зародилась жажда сочувствия.

Тем временем он явился, как положено, в военное министерство за распоряжениями, впрочем, не слишком надеясь на эту формальность. К его удивлению, на следующий же день начальник отдела сообщил ему, что его прошение находится у президента.

— Я, кажется, не подавал прошения, — заметил Брант с некоторым высокомерием.

Начальник отдела взглянул на него с недоумением. Этот спокойный, терпеливый, сдержанный человек уже не первый раз ставил его в тупик.

— Может быть, правильнее сказать не «прошение», а «дело», генерал, — ответил он сухо. — Но личное вмешательство главы исполнительной власти страны представляется мне желательным при любых обстоятельствах.

— Я считаю, что, явившись сюда с докладом, я только выполнял приказ министерства, — сказал Брант спокойнее, но столь же твердо, — и полагаю, что не к лицу солдату оспаривать приказания. А «прошение» или «дело» имеет именно такой смысл.

Раньше ему и в голову не приходило так вести себя, но разочарования последнего месяца вместе с этим первым официальным признанием его опалы вновь пробудили в нем врожденное безрассудное, полупрезрительное упорство.

Начальник улыбнулся.

— Очевидно, вы ждете решения президента, — сказал он сухо.

— Я жду распоряжений от министерства, — спокойно возразил Брант, — а исходят ли они от президента как верховного главнокомандующего — это не входит в мою компетенцию.

В состоянии какого-то ожесточенного безразличия, которое сменило прежнюю нерешительность, он вернулся в гостиницу. Ему казалось, что в его жизни настал кризис, когда он не может больше действовать по своему усмотрению и должен выжидать, ни о чем не тревожась, ни на что не надеясь. Со спокойным любопытством прочел он на следующее утро записку от личного секретаря президента, где сообщалось, что президент примет его в первой половине дня.

Через несколько часов его провели через приемную Белого дома в более уединенную часть резиденции. Курьер остановился перед скромной дверью и постучал. Дверь открыл высокий человек. Это был сам президент. Он протянул свою длинную руку Бранту, в нерешительности стоявшему на пороге, и повел его в комнату. В ней было только одно окно с изящными занавесками, на полу — красивый, в медальонах ковер, составлявший контраст с необычной простотой мебели. Квадратный, без украшений стол, на нем бювар и несколько больших листов бумаги, мусорная корзина и четыре обыкновенных кресла составляли обстановку такую же простую, как высокий, худощавый, в черном сюртуке хозяин Белого дома. Выпустив руку генерала, чтобы закрыть дверь в смежную комнату, президент пододвинул ему кресло и сам с усталым видом опустился в кресло у стола. Впрочем, только на минуту. Его длинное неуклюжее тело, казалось, с трудом приспособлялось к креслу: узкие приподнятые плечи опустились, чтобы принять более удобную позу; он садился то так, то эдак, передвигая длинными ногами. Но его лицо, обращенное к Бранту, оставалось спокойным и слегка насмешливым.

— Мне сказали, что, если я хочу с вами повидаться, за вами надо послать, — начал он с улыбкой.

Уже смягчившись и снова подпав под обаяние этого необыкновенного человека, Брант начал довольно сбивчиво объяснять, в чем дело.

Но президент ласково перебил его:

— Вы меня не поняли. Впервые я столкнулся с полноправным американским гражданином, законную жалобу которого приходится тащить из него, как гнилой зуб. Но вы уже были здесь. Кажется, я припоминаю ваше лицо.

Брант сразу почувствовал себя свободнее. Он сознался, что дважды искал аудиенции, но…

— Вы увильнули от зубного врача. Это было неправильно.

Брант сделал жест, точно хотел возразить, но президент продолжал:

— Понимаю. Вы боялись, что больно будет не вам, а кому-то другому. По-моему, это тоже неправильно. В этом мире каждому приходится страдать, даже нашим врагам. Так вот, генерал Брант, я заглянул в ваше дело. — Он взял со стола лист бумаги с двумя-тремя пометками карандашом. — Мне кажется, положение вещей таково. Вы командовали на участке у «Серебристых дубов», когда министерство получило сведения, что из-за вашей небрежности или при вашем попустительстве через наши линии пробираются шпионы. Никто не пытался доказывать, что вы виновны в небрежности; в министерстве есть ваши приказы, известны ваше личное усердие и осторожность. Но, с другой стороны, было установлено, что ваша жена, с которой вы только временно расстались, — видная конфедератка; что перед войной вы и сами подозревались в сочувствии южанам и поэтому, возможно, сами обходите свои собственные приказы, которые, может быть, издаются только для отвода глаз. На основании этих сведений министерство отстранило вас от командования. В дальнейшем выяснилось, что шпионом была именно ваша жена, загримированная мулаткой; когда она была схвачена вашими же солдатами, вы способствовали ее побегу. Это было истолковано как решающее доказательство вашей… скажем прямо, измены.

— Но я не знал, что это моя жена, пока ее не задержали! — порывисто воскликнул Брант.

Президент насмешливо приподнял брови.

— Не будем отклоняться от протоколов, генерал. Говорить с вами не легче, чем с министерством. Вопрос стоял о вашей личной измене, но вы не обязаны соглашаться с тем, что вас справедливо отстранили, если шпионом была ваша жена. Да, генерал, я старый адвокат и могу вам сказать, что у нас в Иллинойсе на основании таких доказательств, какие были у министерства, не повесили бы даже бродячую собаку. Но когда ваши друзья попросили меня заняться вашим делом, я нашел нечто более важное для вас. Сперва я старался обнаружить хотя бы следы улик, оправдывающих предположение, что вы передавали сведения неприятелю. И увидел, что предположение основано на том, что во время первого сражения у «Серебристых дубов» противник располагал сведениями, которые он мог получать только с нашей стороны, и это могло повлечь за собой катастрофу государственного масштаба, которую именно вы предотвратили своим мужеством. Тогда я спросил министра, считает ли он, что вы передали врагу информацию именно с этой целью или же вами овладело запоздалое раскаяние. Министр предпочел обратить мое замечание в шутку. Но расследование привело меня еще и к другому открытию; единственное письмо с действительно шпионскими сведениями, которое находилось в распоряжении следствия, было обнаружено у убитого федерального офицера, который пользовался нашим доверием, и переслано командиру дивизии. А в деле об этом не упоминается.

— Да ведь я его сам отправил! — воскликнул Брант.

— Так пишет и командир дивизии, — с улыбкой сказал президент, — а он переслал это письмо в министерство. Но его каким-то образом изъяли. Есть у вас враги, генерал Брант?

— Нет, насколько мне известно.

— Значит, все-таки есть. Вы молоды и добились больших успехов. Подумайте о сотнях офицеров, которые, как водится, считают себя способнее вас и к тому же не женаты на изменницах. А министерство чуть не выставило вас на позор в интересах единственного человека, который уже не может извлечь из этого никакой пользы.

— А не может быть, сэр, что это письмо было изъято для того, чтобы не бросать тень на армию, раз главного виновника нет в живых?

— Я рад, что вы это говорите, генерал: такое же доказательство я успешно применил к делу вашей жены.

— Так, значит, вам все известно, сэр? — угрюмо спросил Брант.

— Думаю, да. Вы, генерал, только что сомневались, есть ли у вас враги. Позвольте мне сказать: вы можете не сомневаться, что у вас есть друзья.

— Смею надеяться, сэр, что одного друга я нашел, — ответил Брант с почти мальчишеской застенчивостью.

— О, это не я! — засмеялся президент. — Это некто гораздо более могущественный.

— Можно узнать его имя, господин президент?

— Нет, потому что это женщина. Одна чуть не погубила вас, генерал. По-моему, будет только справедливо, если другая вас спасет. И, конечно, вопреки всяким правилам.

— Женщина! — повторил Брант.

— Да! Женщина, которая, чтобы спасти вас, согласилась признать Себя еще более опасной шпионкой, чем ваша жена, — назваться двойной предательницей! Честное слово, генерал, я не знаю, так ли уж ошиблось министерство: человека, который оказывает такое влияние на политическое убеждение женщин — то расшатывает, то укрепляет их, — надо известным образом ограничивать. К счастью, министерство об этом ничего не знает.

— И от меня никто бы об этом не узнал, — горячо добавил Брант. — Надеюсь, она не подумала… Надеюсь, вы, сэр, ни на минуту не поверили, что я сам…

— Боже мой, конечно, нет! Да никто бы вам не поверил! Она по доброй воле призналась мне. Вот почему так трудно было вести ваше дело. Даже то, что она передала ваше письмо командиру дивизии, говорило не в вашу пользу, и вы знаете — он даже сомневался в его подлинности.

— Знает ли она… знает ли мисс Фолкнер, что шпионка была моя жена? — нерешительно спросил Брант.

Президент повернулся в кресле, чтобы лучше разглядеть Бранта своими глубокими глазами, и в задумчивости потер колено.

— Не будем отклоняться от протоколов, генерал, — сказал он, помолчав. Но заметив, что Брант покраснел, он поднял глаза к потолку и добавил, как бы припоминая что-то забавное: — Нет, кажется, этот факт стал известен благодаря другому вашему приятелю, мистеру Хукеру.

— Хукер! — воскликнул Брант в негодовании. — Он приходил сюда?

— Прошу вас, генерал, не разрушайте мою веру в мистера Хукера, — сказал президент усталым, но шутливым тоном. — Не говорите, что его выдумки могут быть правдой! Оставьте мне по крайней мере этого великолепного лгуна, единственного надежного свидетеля, какой у вас есть. С того момента, как он впервые пришел сюда со своей жалобой и претензией на офицерское звание, он был для меня источником невыразимого наслаждения, а для вас — самым достоверным свидетелем. Другие свидетели пристрастны и предубеждены; мистер Хукер был откровенно верен себе. Откуда бы я знал, как вы переоделись, чтобы спасти честь мундира, рискуя быть застреленным как неизвестный шпион, рядом с вашей женой, если бы я не слышал изумительной версии Хукера о том, какую роль он сыграл в этом деле? А откуда бы я узнал историю о том, как вы раскрыли заговор в Калифорнии, если бы не его рассказ, в котором главный герой — он сам? Нет, не забудьте поблагодарить мистера Хукера, когда встретитесь с ним. Увидеться с мисс Фолкнер проще: сейчас она здесь, в соседней комнате, в гостях у моей семьи. Вы позволите оставить вас в ее обществе?

Бледный, с бьющимся сердцем, Брант встал, а президент взглянул на стенные часы, вытянулся в кресле, встряхнулся всем телом, затем медленно поднялся.

— Ваше желание вернуться в действующую армию удовлетворено, генерал Брант, — медленно произнес он, — вы тотчас же отправитесь к вашему старому дивизионному командиру, который теперь командует десятым армейским корпусом. Однако, — добавил он после многозначительной паузы, — есть известные правила и порядки, которые даже я, не оскорбив ваше министерство, не могу нарушить. Вы понимаете, что вам нельзя вернуться в армию в прежнем чине.

Брант слегка покраснел. Но тотчас с неподдельным юношеским блеском в правдивых глазах воскликнул:

— Отправьте меня на фронт, мистер президент, все равно в каком звании!

Президент улыбнулся, положив на плечо Бранта свою тяжелую руку и слегка подтолкнул его к двери в смежную комнату.

— Я только хотел сказать, — прибавил он, открывая дверь, — что если повышен в звании ваш начальник, то и вам надо будет явиться к нему в чине генерал-майора. Представьте себе, — продолжал он, повышая голос и мягко подталкивая гостя в соседнюю комнату, — он даже не поблагодарил меня, мисс Фолкнер!

Дверь за спиной Кларенса закрылась, и он в течение секунды стоял ошеломленный, слыша глухой голос президента, который здоровался с новым посетителем в той комнате, где они только что беседовали. Комната, где находился Кларенс, выходила в оранжерею, и в ней не было никого, кроме женщины, которая застенчиво и в то же время лукаво повернулась к нему. Они взглянули друг на друга быстрым понимающим взглядом; в глазах у обоих появилось робкое счастливое выражение. Он быстро подошел к ней.

— Так вы знали, что… эта… женщина была моя жена? — спросил он торопливо, хватая ее за руку.

Она умоляюще взглянула на него, испуганно оглянулась на открытую позади дверь.

— Пойдемте в оранжерею, — тихо сказала она.

Всего несколько лет назад правдивый рассказчик этой истории шел с толпой любопытных туристов по саду Белого дома. Тучи войны давно рассеялись; Потомак мирно струился по направлению к обширной плантации, когда-то принадлежавшей известному лидеру конфедератов, а ныне превращенной в национальное кладбище, где рядом покоятся в одинаковом почете солдаты обеих сторон; великая богиня снова безмятежно глядела вниз с купола белого Капитолия.

Внимание рассказчика привлек стройный красивый человек с военной выправкой. Его усы и борода были слегка тронуты сединой. С ним была дама и мальчик лет двенадцати — четырнадцати, он показывал им различные достопримечательности.

— Да, — сказал с улыбкой этот джентльмен, — хотя дом, как я тебе говорил, принадлежит только президенту Соединенных Штатов и его семье, вот в этой маленькой оранжерее я сделал предложение твоей матери.

— Кларенс, что ты говоришь, — воскликнула дама с упреком, — ты же знаешь, что это случилось гораздо позже!

Примечания

1

Сторонники южан в войне Севера и Юга.

2

Высшее административное должностное лицо штата.

3

Сторонники государственного единства США, противники отделения Южных штатов.

4

Тайные сторонники южан в эпоху Гражданской войны.

5

Сторонники мирного урегулирования конфликта между северянами и южанами в период перед Гражданской войной.

6

Представительница одного из британских племен, возглавившая восстание против римлян в I веке н. э.

7

Высшая военная школа в Нью-Йорке.

8

То есть «патрули» — гражданская стража в Южных штатах, наблюдавшая за рабами (прим. автора).

9

Командующий армией южан.

10

Житель страны великанов из «Путешествий Гулливера» Джонатана Свифта.

11

Герой неоконченной одноименной поэмы английского поэта С. Колриджа (1772 — 1834).

Content

Брет Гарт
Кларенс

ЧАСТЬ I

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ЧАСТЬ II

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ЧАСТЬ III

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

Примечания