Наталья Павлищева

Последняя любовь Екатерины Великой

Историки чрезмерно интересовались, чем Екатерина занималась по ночам, тогда как для истории более важно то, чему она посвящала свои дни.

Петр Бартенев

От автора

Эту женщину представлять не нужно, более известной правительницы в России нет.

На первую строчку романа не зря вынесены слова замечательного историка XIX века Петра Бартенева. Не одни только историки излишне интересуются альковными делами императрицы Екатерины, все прочие тоже. Неудивительно, некоторые ее фавориты сыграли весьма заметную роль в политической жизни России.

Сама Екатерина в Записках утверждала, что будь у нее с самого начала хороший супруг, который имел бы к ней приязнь и проявлял уважение, то она никогда не стала бы заводить себе любовников. Как известно, ее супружество категорически не удалось. Если верить Екатерине, то исключительно по вине ее мужа Петра Федоровича (оставим сие утверждение на ее совести, возможно, это и так). Однако даже на шестом году супружества Екатерина, тогда еще великая княгиня, оставалась девственницей!

Выяснилось это, когда свекровь, императрица Елизавета, встревоженная отсутствием наследника, затеяла обследование невестки. Неприятно удивленная результатом, Елизавета приказала обследовать и племянника, у которого выявили небольшую, легко устранимую проблему. Но, уже не надеясь на своего племянника Петра Федоровича, Елизавета сама толкнула Екатерину в объятия сначала Салтыкова, а потом и Понятовского.

С них начался счет любовников Екатерины Великой. Сколько их было? Возможно, немало, какая разница. Когда она стала единовластной императрицей, началась эпоха фаворитизма. Не Екатерина придумала фаворитов, но она их, несомненно, любила. Кого-то больше, кого-то меньше…

Императрица старилась, а в фавориты брала молодых, потому разница в возрасте между ней и очередным альковным утешителем становилась все больше. Пожалуй, дольше всех она любила Григория Александровича Потемкина, личность столько же необыкновенную, сколь и странную. Когда страсть поутихла, остались уважение и понимание его неординарности, пожалуй, второго такого человека Россия и впрямь не знала. Потемкина можно обвинять в чем угодно: в растрате огромных сумм, в жульничестве, даже в создании «потемкинских деревень», но одного у светлейшего князя не отнять – со всеми своими недостатками он действительно был самой незаурядной личностью в жизни Екатерины. Но о Потемкине нужен отдельный разговор.

После Григория Александровича в спальне императрицы побывало немало молодых. Вопреки всеобщему убеждению, далеко не все они были рослыми красавцами и даже не все отличались богатырским здоровьем, несмотря на то что в кавалергарды, откуда князь Потемкин выбирал себе адъютантов, а потом представлял государыне в качестве кандидатов в любимцы, слабых не брали. Хилые просто не выдержали бы нагрузок.

Сейчас, в общем-то, признано, что Екатерина была с Потемкиным венчана, хотя он никогда ни единым словом, ни единым взглядом на людях этого не выдал. Правда, временами вел себя, как строгий муж, и даже… подбирал своей скучающей супруге любовников! Басни о том, как Екатерина устраивала смотр кавалергардам едва ли не в неглиже, пусть останутся на совести их придумавших. Императрица могла быть нескромной в спальне или в своих желаниях, но внешние правила приличия она строго соблюдала, стараясь не ставить в неловкое положение окружающих. Все бывало чинно и продуманно.

Потемкин представлял кандидата в фавориты, предварительно убедившись, что тот не дурак (с таким его Катенька быстро заскучает). Если императрица находила объект привлекательным, молодой человек поступал в распоряжение сначала лейб-медика Роджерсона на предмет отсутствия дурной болезни или каких-то других неожиданностей, а потом проходил проверку «пробир-девицы». Сначала эту роль выполняла графиня Брюс, но после того, как соблазнила действующего фаворита и была удалена от двора, ее обязанности приняла Анна Протасова. Неожиданности, вроде неспособности к альковным подвигам, Екатерине были не нужны. Но осечек не бывало, Потемкин наверняка сначала про здоровье выяснял сам.

Екатерина своих альковных утешителей всегда осыпала подарками, деньгами, чинами и наградами, а после расставания обеспечивала их будущее весьма недурственно. Правда, удаляла подальше от Петербурга, видно, встречаться с тем, с кем проводила ночи, не слишком приятно. Хотя некоторые возвращались (не к ней, просто в Петербург и даже ко двору), так вернулся и долго был при деле Завадовский…

Можно сказать, что государыня их всех по-своему любила и сильно переживала каждый разрыв.

Почему расставались? С кем-то, как с Орловым, Корсаковым или Мамоновым, из-за измены. Ермолов и Мордвинов просто надоели… Саша Ланской, ее самая сильная любовь, умер… И только Платон Зубов пережил свою благодетельницу.

Именно Платона Зубова обвиняли в отравлении Потемкина, правда, обвиняли за глаза и шепотом, слишком хитер и силен был фаворит. Очень похоже на правду, но доказательств, конечно, нет.

В романе три последних фаворита императрицы Екатерины (не считая мимолетной связи с Ермоловым) – Александр Ланской, Александр Дмитриев-Мамонов и Платон Зубов. Их судьбы и отношение к императрице столь различны, что, помимо графа Орлова и князя Потемкина, именно эта троица выбивается из общего ряда.

Сашу Ланского императрица любила больше всех и даже собиралась за него замуж! Перешагнув пятидесятилетний рубеж, она могла себе позволить то, что ей не разрешили с Орловым, – открыто выйти замуж за любимого человека. Когда-то Панин сказал: «Государыне позволено все, мадам Орловой – ничего», – и Екатерина выбрала статус государыни. Удивительно, что у Ланского не было врагов, соперники были, а врагов нет. Но счастье с Ланским оказалось недолгим, а его смерть весьма необычной…

Дмитриев-Мамонов долго маялся, а потом отказался от положения фаворита в пользу любви к другой. Любовь быстро закончилась, и судьба его супруги оказалась весьма трагичной (Екатерина тут ни при чем).

А Платон Зубов… О-о… Платон Зубов оказался самым сильным, он сумел если не свалить, то убрать единственного возможного соперника – князя Потемкина. Сумел не просто втереться в доверие к императрице, но и нахватать немыслимое количество должностей (его, в отличие от Мамонова, больше интересовали не звания, а должности), провалив все порученные ему дела, вплоть до сватовства княжны. Достаточно сказать, что сын Екатерины, Павел Петрович, по восшествии на престол освободил Зубова от 36 должностей, каждая из которых не только приносила фавориту немалый доход, но и много значила для России! Кто знает, что еще успел развалить самонадеянный красавец, если бы его бурную деятельность не прервала смерть императрицы…

Любили ли саму Екатерину ее фавориты? Потемкин безусловно – сначала как любовницу, потом просто как жену, пусть и живущую своей жизнью (его жизнь была от ее неотделима, князь все делал ради своей «матушки»). Саша Ланской – тоже безусловно, все в один голос признавали, что для Ланского существовала только Екатерина, остальной мир являлся лишь ее приложением. Мамонов маялся в золотой клетке. А Зубов использовал любую возможность для себя и своей семьи, то привлекая, то удаляя младшего брата Валериана…

Мы не можем осуждать великую женщину за ее пристрастия, даже если они дорого обходились России. Это ее пристрастия и ее дело. Но интересно проследить, как менялось отношение к фаворитам у самой Екатерины и менялись ее фавориты в последние годы…

НОВЫЙ ФАВОРИТ

Письмо брошено в огонь, но успокоения это не принесло.

Наблюдая, как бумага скручивается в трубочку, Григорий Александрович с досадой поморщился, потер пальцами виски. Крикнул, чтоб принесли еще вина.

Страдать было от чего – государыню одну и на неделю оставить нельзя, найдет себе кого-нибудь! Хоть рядом все время сиди! А как же тогда империей править?

Слуга принес вино, подбросил дров в камин и неслышно удалился. Все знали, сколь гневлив князь, особенно когда сидит вот так, надувшись, как мышь на крупу, и зло грызет и без того короткие ногти. Лучше под руку не попадайся.

Потемкин действительно был мрачен, но не из-за полученного письма, болел правый бок, во рту гадливо, словно наелся какой-то дряни, беспрестанно хотелось пить. Иногда он даже задумывался, не права ли Екатерина, соблюдая свой распорядок – подъем с рассветом, прогулки да умеренная еда? Но ей во дворце такое возможно, а ему? Да и не хотелось как-то воздерживаться. Когда уж очень прижимало, берегся некоторое время, но почти тут же начинал все снова.

Мысли вернулись к делам в Петербурге. Вздохнув, князь поскреб сначала затылок, взъерошив и без того всклокоченные волосы, потом волосатую грудь. В этом весь Потемкин: те, кто видел Григория Александровича в парадном мундире при регалиях, сверкающего, словно ларец с бриллиантами, надменного, поистине сиятельного князя, едва ли могли бы узнать этого вельможу в домашнем халате, под которым не всегда бывало даже нижнее белье. И наоборот. Сверкая на приемах и торжественных выходах, в своих покоях он менялся до неузнаваемости, всесильный князь становился лентяем и обжорой, не соблюдавшим никаких правил приличия, особенно когда на него накатывали приступы меланхолии.

Вдали от Петербурга такое случалось часто.

Потемкин несколько поостыл к Екатерине, как и она к нему. Все чаще князь, чтобы не бывать в спальне императрицы, начал выдумывать предлоги, сказываясь больным, а Екатерина не настаивала… Бурная страсть не может быть вечной, они уже знали друг о друге все интимное, кто что может и чего хочет. Привычное быстро становится скучным. Так у супругов, проживших несколько лет бок о бок. Волнение постепенно уходит, зато остается дружба и уважение, а если не остается, то возникает взаимная неприязнь. Но у императрицы с фаворитом не то положение: сказать открыто, что венчаны, нельзя, изображать страсть и дальше, притом глядя на сторону, тоже, поэтому негласно договорились друг дружке не мешать и не ревновать. Каждый вроде и сам по себе, она правит в столице, он все больше в Малороссии, которая явно пришлась по душе. И не ревнуют она его к многочисленным наложницам, а он ее к фаворитам.

Потемкин мало того что не ревновал, сам подбирал кого покрепче и посообразительней для своей Кати. Но главное, чем должны были отличаться рослые адъютанты, помимо мужской стати, – абсолютной преданностью самому Потемкину! Если таковой не наблюдалось, то сколь бы ни был хорош собой красавец, в фавориты ему не пробиться.

Пока все шло как надо, любовники не были постоянными, их глупость и желание нажиться позволяли Потемкину не слишком пугаться ночных страстей императрицы. Пусть потешат Катю мальчики, главное, чтобы в сердце не запали… Императрице уж полсотни стукнуло, внуки по аллеям Царского Села бегают, а она все как молоденькая каждую ночь ласки хочет, да какой! С такой только вон молодые жеребцы справиться смогут. Потемкин и подбирал жеребчиков, рослых, красивых, неугомонных… Чтоб всякую ночь да не раз…

Но не учел одного – не он один желал иметь своего в спальне императрицы. Понимал, что такое возможно, но не думал, что рискнут. А уж что сам кто-то сунется на глаза Екатерине… такого и вовсе ждать не мог!

Хорошо, Перекусихина сообщила, прислала коротенькое письмецо, мол, подруга сердешная приглядела себе тут паренька молоденького. От кого он, не ясно, а потому опасно. В спальню еще не попал, но может.

Потемкин поспешил в Санкт-Петербург.

Собственно, повод у Григория Александровича был: он должен докладывать об успехах в Крыму. Потемкин называл полуостров бородавкой на носу России и страстно желал сию бородавку сковырнуть. По договоренности с крымским ханом Сахиб-Гиреем с ноября 1772 года Крым находился под протекторатом России, но там оказалось слишком сильно влияние мечтающих вернуться под крылышко Стамбула. Не желая устраивать резню, Потемкин прибегнул к другому способу, он повелел выселить из Крыма христиан. Поскольку это были в основном армяне и греки – ремесленники и торговцы, на полуострове тотчас почувствовали такой «подарок».

Чтобы чего не вышло, в Крым послана дивизия генерал-поручика Александра Суворова, а за само переселение отвечал молодой и подающий надежды командир полка этой дивизии полковник Михаил Кутузов. Потемкин, который прекрасно чувствовал людей, и на сей раз не ошибся, все прошло блестяще, туркам оставалось лишь вздыхать.

Вот об этом рассказывал Григорий Александрович своей тайной супруге-благодетельнице, спешно вернувшись в Петербург, вернее, примчавшись к ней в Петергоф. Он ни словом не обмолвился об еще одном поводе торопиться в Петербург и осведомленности о ее новом увлечении, всему свое время, хотя сам молодчика уже рассмотрел и признал подходящим. С прежним фаворитом, Иваном Корсаковым, Екатерина рассталась совсем недавно, застав его в объятиях своей камер-фрейлины Прасковьи Брюс. Позы и стоны оказались столь недвусмысленны, что сомнений в характере отношений быть не могло. От двора удалены оба: как Брюс ни лепетала, доказывая, что Корсаков был излишне настойчив, а она тут ни при чем, Екатерина бывшую близкую подругу не простила. Государыня осталась в расстройстве и душевной тоске, решив, что больше не допустит до сердца никого.

Но время лечит, кроме того, видно, сама ее привязанность к ныне опальному фавориту не столь сильна, сердце потребовало новой душевной теплоты, а тело ласки. Редкие наезды Потемкина полностью покрыть эту потребность не могли. Он и сам подумывал о замене фаворита, да все недосуг. Теперь Екатерина приглядела себе молодчика, по рекомендации Толстого успела произвести мальчишку во флигель-адъютанты, но потом словно испугалась и ждала Потемкина. Князю предстояло разобраться, каков он, и дать рекомендацию…

Обычно императрица приезжала в Петергоф к Петрову дню, чтобы отметить тезоименитство цесаревича, жила там две недели, а потом возвращалась в любимое Царское Село. Но в Царском ремонтировали комнаты, и лето пришлось провести в Петергофе почти полностью. Красиво, изумительно, фонтаны чудо как хороши, парк прекрасный, но Екатерина душой рвалась, как она называла, «домой». Это Петр I жить не мог без морского воздуха, без водяных брызг, без вида плещущейся воды, Екатерина могла. Напротив, постоянная влажность из-за изобилия фонтанов и ветра с залива иногда раздражала, а потому красота Петергофа трогала куда меньше, чем могла бы.

Приезд государыни оживлял Петергоф, туда собирался почти весь двор, караул тоже снаряжался особый – по полной роте от каждого гвардейского полка, потому что Павел любил людей в мундирах, правда, он воротил нос от императрицыных красавцев, полагая, что они ни на что, кроме парадной выездки, не годны. Цесаревич был прав, но самой Екатерине очень нравился вид бравых рослых молодцов, затянутых в парадные мундиры.

Не слишком жаловавший шумные собрания, Павел с супругой после праздника укатил в Ораниенбаум. Вот уж поистине нелюбимое государыней место! Она и в Гатчине бывала редко, а там тем более. Что ж, каждому свое.

Поручик кавалергардского полка Александр Ланской привычно стоял на карауле, когда за дверью послышались веселые голоса, смех и шаги. Из покоев государыни уходили внуки – Александр и маленький Константин. Вернее, старший, Александр, двух лет от роду, шел сам, а маленького Константина, отнятого у матери, как и брата, сразу по рождении, несла его кормилица. Государыня решила проводить их на прогулку, после которой мальчики отправлялись на несколько дней в Ораниенбаум к родителям, но для бабушки и такое расставание невыносимо. Екатерина считала внуков своими и ничьими больше, страшно ревновала к сыну и невестке и использовала любую возможность, чтобы не отпускать от себя. Если честно, то бабушкой она была прекрасной.

Дверь распахнулась, на пороге сначала появилась воспитательница царевичей генеральша Софья Ивановна Бенкендорф, выговаривающая что-то кормилице, и только потом послышались легкие шаги остальных женщин и старшего царевича. Последним показался генерал-аншеф Николай Иванович Салтыков. Вся компания вышла в коридор и остановилась, прощаясь. Голубоглазый (в бабушку) Александр бойко договаривал фразу по-французски. Другой Александр, стоявший подле двери на карауле, и рад бы понять, что именно, да не мог, слабоват во французском.

Императрица внимательно слушала, тоже что-то произнесла, мальчик засмеялся, видно, довольный ответом, кивнул, соглашаясь и с обожанием глядя на бабушку. Ее рука потянулась к лицу царевича, ласково провела по щеке и подбородку, голубые глаза были полны такой любви, что у стоявшего на карауле Ланского зашлось сердце. «Вот бы мне так!»

В тот момент Екатерина и маленький Александр обернулись и встретились с взглядом поручика, таким же голубоглазым и полным немого обожания. Императрица почти смутилась, а царевич ревниво поджал губы, казалось, этот рослый красавец отобрал у него чуть бабушкиной любви!

Перегляд заметил и Салтыков, поспешил отвлечь внимание от стоявшего на посту, все двинулись дальше. Но императрица еще раз оглянулась, Ланской уловил это краем глаза, потому что стоял, вытянувшись во фрунт и мысленно ругая себя на чем свет стоит. Как он посмел так откровенно глазеть на государыню?! Он, простой смоленский дворянин, милостью судьбы заброшенный во дворец! Александр не считал достоинством ни свой рост, ни красоту, о которой твердили вокруг. Что его красота по сравнению с красотой вон маленького царевича? У внука императрицы Александра ясные голубые глаза, прекрасный рост и такая царственная осанка…

При этом бедолага забывал, что и у него более чем прекрасный рост, голубые выразительные глаза и такая стать, какой могли похвастать немногие. Но Саша Ланской не привык хвастать, он был скромен, настолько скромен, что шарахался от каждого женского взгляда, брошенного на его румяные щеки, стройные ноги или широкие плечи.

Голоса уже стихли, а перед его мысленным взором все стояла эта белая, изумительно красивая ручка, так ласково проведшая по щеке царевича. Мать не слишком баловала их лаской в детстве, потому вот этот жест для Ланского был равносилен жесту богини. Так и есть, та, на которую он только что смотрел, действительно богиня – императрица Екатерина Алексеевна, при одной мысли о которой его бросало в дрожь. Вынужденный ежедневно слышать этот ласковый и требовательный голос, видеть ее прямой стан, вдыхать запах духов, когда такая вот веселая компания проходила мимо, Александр вообще-то не страдал, понимая расстояние между собой и этой богиней. Нет, он был влюблен молча, а оттого еще сильнее. Влюблен в сам образ императрицы, в ее веселость, ее обходительность, ее женственность.

Ланской так задумался, что даже не заметил, как сопровождавшая императрицу фрейлина вернулась и подошла совсем близко. Только обнаружив перед собой даму, он чуть вздрогнул, но продолжал стоять, вытянувшись, как полагалось при появлении царственных особ. Фрейлина царственной не была, но уже одно то, что она все время находилась рядом с его богиней, могла с ней говорить и даже касаться руки, ставило фрейлину на недосягаемую высоту.

– Как вас зовут?

Он откровенно растерялся:

– Саша… – Тут же сообразив, что кавалергарду глупо называться Сашей, поправил сам себя: – Александр.

– А фамилия?

– Ланской.

Кивнув, фрейлина богини скользнула прочь, а к самому Ланскому приближался грозный Салтыков. Генерал-аншеф явно был раздосадован.

– Ты что это таращить глаза на государыню с великим князем вздумал?! Твое дело как стоять? Как атланту, крышу поддерживающему! А ты?!.

– Виноват! – вытянулся Ланской.

– То-то! Скажу, чтоб тебя больше сюда не ставили.

Вот это было уже горе! Теперь даже мельком не то что увидеть, а просто услышать будет нельзя… Александр сменился с дежурства совершенно расстроенным.

Но все получилось не так. Во-первых, Мария Саввишна Перекусихина, вызнавшая у красавца кавалергарда его имя, спешно написала князю Потемкину, а во-вторых, Салтыков в тот день о самом кавалергарде как-то подзабыл, а вспомнив только к вечеру, обмолвился о неожиданной встрече и легком интересе государыни к рослому мальчишке в разговоре с обер-полицмейстером Петербурга графом Петром Алексеевичем Толстым. Толстой промолчал, но на заметку взял, и Ланского никуда не перевели, он продолжал нести службу в Петергофе, мало того, теперь стал флигель-адъютантом, и у него завелись деньги. Для молодого человека, у которого все богатство состояло из пяти рубашек, повышение более чем заметное. Но он даже не задумывался о том, чему обязан столь быстрому росту. Главное, что ОНА рядом, правда, сама императрица была столь занята, что Александр ей на глаза почти не попадался. Но просто видеть государыню издали, знать, что она ходит по тем же аллеям, дышит тем же воздухом, смотрит на то же море… это уже счастье.

И все же они снова встретились, правда, Екатерина шла под руку с князем Потемкиным, о чем-то оживленно беседуя. Ланской снова вытянулся во фрунт, стараясь даже глазами не косить в их сторону. Беседа шла по-французски, пара несколько раз прошлась мимо и удалилась. Вот и все, в том и есть его счастье – дышать одним воздухом. Он снова издали слышал веселый смех, видел, как вернувшийся из Ораниенбаума маленький великий князь играет на полянке с мячом, как бабушка с удовольствием хлопает в ладоши, когда Александр ловко мяч ловит, как чем-то недовольный младший Костя обиженно надувает губки, и его приходится успокаивать… И снова волна зависти заливала Ланского от того, что нежные белые руки обнимают мальчика и прижимают к пышной груди…

Он так засмотрелся в окно на эту милую сцену, что не услышал легкие шаги.

– Просто любуетесь или завидуете?

Чуть насмешливый голос заставил Ланского вздрогнуть. Быстро повернувшись, он увидел ту же фрейлину и неожиданно для себя вздохнул:

– Завидую…

– Хм… – Она оглядела кавалергарда с ног до головы, чуть задумчиво покусала губу и вдруг заявила: – Григорий Александрович желает с вами познакомиться.

– Кто?!

– Я неясно говорю или вы плохо слышите? Князь Потемкин.

– Простите, я просто удивился.

– В восьмом часу придете к нему. И не болтайте лишнего. Язык иногда весьма вредит.

Потемкин… Он только что откуда-то вернулся. Этот человек не просто мог разговаривать с его богиней, брать ее за ручку, но был фаворитом государыни. Хотя почему был, он и сейчас фаворит.

Скосив глаза в окно, Ланской увидел, что фрейлина присоединилась к отдыхающим, кивнув головой Потемкину. Значит, князь действительно потребовал его к себе. Потемкин был начальником Ланского, и ему ничего не стоило просто вызвать флигель-адъютанта по команде, но князь предпочел передать через фрейлину. Это означало, что Григорий Александрович не желал, чтобы о вызове кто-то знал… Вот к кому бы попасть в приближенные! Не потому, что служба у князя доходна – для Александра и его нынешнее положение несравнимо с прежним, – а потому, что сам Потемкин часто виделся с государыней.

Начавшийся дождь загнал компанию под крышу, и больше Ланской свою богиню в тот день уже не видел. Он едва достоял караул, почистился и как раз к восьми был у покоев князя. Там оказались предупреждены и сразу провели внутрь.

В тот вечер не предполагалось никаких развлечений, Потемкин сидел в халате, был хмур (снова немилосердно кололо в боку) и деловит. Указав на место на ковре перед собой, он принялся разглядывать Ланского, точно вещь, которую собирался купить. При этом засыпал вопросами: кто, откуда, кто родители, здоров ли, давно ли на службе, с кем дружит, что любит, пьет ли, любит ли девок…

На последнем вопросе Ланской даже смутился.

– Чего краснеешь, точно сам красна девка? Не любишь, что ли?

– Не знаю, ваше сиятельство, – окончательно покраснел тот. Сознаваться, что большого опыта не имеет, не хотелось, кавалергард все же, засмеют. Но Потемкин, видно, и сам понял, вытаращил глаза, точно на диво какое:

– Ты что, по бабам не бегаешь?!

– Нет.

– А как же…

Ланской пожал плечами.

– Да ты здоров ли? А ну разденься.

Александр замер, не в силах ничего произнести или сделать хоть движение. Потемкин показал на большую ширму, отделяющую часть комнаты:

– Иди туда да разденься. Я твое хозяйство видеть должен, прежде чем дальше думать.

– Что думать? – наконец очухался бедолага.

– Да не бойся ты! Я девок люблю, мне твои мужские стати ни к чему. Для порядка нужно. Иди, иди. Никто знать о том не будет.

Немного погодя, когда Александр уже был одет и вышел из-за ширмы, Потемкин, налив себе в бокал вина, уже сидел в кресле. Теперь он и Ланскому показал на второе кресло:

– Садись.

И снова были те же самые вопросы: кто, что, откуда да почему по девкам не бегает? Александр удивился, к чему спрашивать одно и то же, но отвечал, позже он понял, что это проверка, если не врет, то дважды скажет одинаково. А что врать-то было? Честно сказал. И про девок тоже, что нет у него страсти девкам юбки задирать.

– С твоим хозяйством не то что Петергоф, весь Петербург следом бегать должен! А ты «нет страсти»… А должна быть! Нужна!

Ну как ему сказать, что одно воспоминание о богине делает никакую страсть невозможной? Но как такое можно произнести? Промолчал.

– С завтрашнего дня у меня адъютантом будешь. Вот тебе деньги на обзаведение, только трать с умом, я пустых трат не люблю. Иди, завтра поутру в восемь чтоб был у меня, а потом в Петербург отправлю. И помни, кто твой благодетель.

Ланской не знал, нужно ли приложиться к пухлой ручке князя, все же по субординации не положено. Князь, не дождавшись нормальной благодарности (не считать же таковой несколько смущенных слов юнца!), махнул рукой:

– Иди, устал я. И не болтай.

Конечно, Потемкин не стал выдавать ни своих мыслей, ни своего интереса, ни того, почему вдруг принялся облагодетельствовать поручика. Об этом попросила Екатерина.

Они прогуливались по галерее, как вдруг императрица повела его по направлению к стоявшему навытяжку рослому красавцу:

– Посмотри со стороны, как он тебе?

Потемкин, с утра уже разглядевший парня по рекомендации Перекусихиной, нашел, что тот вполне подходит на место при Екатерине, но ничего говорить сразу императрице не стал, задумчиво протянул:

– Я должен посмотреть, Катя… Чтобы снова кто неподходящий не оказался.

– Будь добр, помоги ему, батенька, если что.

На том и договорились. Увидев статную фигуру поручика, который без одежды был куда более хорош, чем в ней, а особенно то, чем молодые мужчины привлекают женщин, Потемкин даже позавидовал. Но эта его неопытность… Не может быть, чтоб при таких статях и вдруг бессилен! Должен быть силен, как жеребец! Может, просто не разбужен?

Эта мысль понравилась, если Катя его еще и разбудит… Это будет ей подарком, и вроде как от него, Потемкина. А мальчишке нужно вбить в голову, что он весь во власти князя, чтоб о том не забывал.

И вот теперь Потемкин был занят весьма необычным и даже странным делом – воспитывал любовника для своей тайной супруги! Сказать кому – обхохочутся. Но Григорию Александровичу не до смеха, он действительно проникся к этому молодому человеку чувством приязни, принял, точно своего сына, и теперь готовил его как серьезную себе замену. А чтобы Екатерина не взяла пока кого другого, раз в неделю посещал ее сам и, словно между делом, понемногу нахваливал мальчишку. Правда, хвалить было за что, удивительно, но столь неиспорченного кавалергарда он не встречал.

Такое положение длилось почти полгода, за это время флигель-адъютант Ланской успел пообтесаться, усвоил многие правила поведения, выучил, кто есть кто при дворе, сносно освоил необходимый запас фраз по-французски и даже… был опробован в деле. Потемкин терпеть не мог пробир-девицу чернавку Анну Протасову, и его коробило при одной мысли, что Ланскому нужно пройти через ее постель, чтобы попасть к Екатерине, как делалось обычно. Да и к доктору Роджерсону отправлять тоже не хотелось, с первого же взгляда видно, что никакую дурную болезнь мальчишка подхватить просто не мог, краснел от одной мысли о связи с продажными женщинами. Лично устроив допрос с пристрастием своему адъютанту, Потемкин уверился в этом окончательно. Но все же решил убедиться, что такая воздержанность юноши не от его природной холодности, а то ведь можно подложить императрице этакого ледяного красавца, вовек не простит, сочтет насмешкой.

Выглядела проба так. На Святой неделе Александр, вернувшись в свою комнату от князя, который почему-то задержал его до самого позднего вечера, обнаружил там… гостью. Крепкая бабенка, оглядев адъютанта с ног до головы, довольно хмыкнула:

– Хорош!

– Вы, видно, ошиблись дверью?

– Нет, куда уж тут. – Женщина повернула ключ в замке и велела Ланскому: – Раздевайся, учиться будем.

– Чего?! – вытаращил глаза адъютант Потемкина.

Женщина подошла к красавцу и принялась сама расстегивать его одежду.

– Делай, что говорю! – тихо приказала она. – Их сиятельством велено.

Но Ланской не мог вот с какой-то… Он почти скинул ее руки со своего мундира:

– Перестаньте!

Женщина подперла кулаками бока и фыркнула:

– Сказано же: князем велено кое-чему тебя научить! – Приблизив лицо к его изумленному лицу, уже шепотом пояснила: – Дурак, испытание это для тебя.

Видя, что Александр все еще сопротивляется, она решительно задула свечу и буквально заставила его подчиниться сначала своим рукам, а потом и телу. Давно с ним такого не было, только в отрочестве, когда на сеновале его словно в шутку завалила дворовая девка Варвара, которую все звали шалавой. Тогда он, сам не понимая, что делает, также подчинился ей и испытал ни с чем не сравнимое блаженство. Варвариным рукам он подчинялся еще трижды, но отец как-то проведал, Варвара была порота и выслана подальше от господского дома, а сам Александр спешно отправлен на службу. «В солдаты! – кричал отец. – В солдаты!»

Так и вышло: сначала Ланской испытал на себе прелесть солдатской службы, правда, недолго, его быстро повысили за сообразительность, а потом и вовсе за рост и пригожесть забрали в кавалергарды. Лошадей он любил, любил и красивую выездку, а потому пришелся ко двору. Только вот кутежами не увлекался да по девкам не бегал, Потемкину он сказал правду. Просто при одном воспоминании о горячих ласках Варвары становилось одновременно горячо и стыдно. Казалось, любая его связь с женщиной обязательно принесет той неприятности, как Варваре.

Горячие ласки незнакомки заставили его крепкое молодое тело откликнуться, он забыл о возможных неприятностях и для женщины, и для себя. Кому из адъютантов позволительно принимать у себя женщин?! Да никому, если об этом узнает Потемкин, то Ланского выгонят в два счета, даже денег на дорогу не дав. А что будет с женщиной?

Но пока тело сотрясала сладкая дрожь, а потом расслабила истома, об опасности не думалось.

Женщина осталась довольна:

– А ты молодец! Хороший жеребчик… Чего ж скрывал-то, что такой горячий?

Ланской смутился:

– Не дело это. Вам надо как-то уходить.

– Вот еще, и не собираюсь! Тебя мне велено всю ночь развлекать и посмотреть, сколько раз сможешь.

– Кем велено?

– Сказано же тебе: их сиятельством! Экой ты дурень недогадливый! Я его дворня, должна тебя проверить и доложить.

Ланскому стало противно, он сел и принялся нашаривать руками свою рубаху. Что за проверки? Женщина, смеясь, обхватила его сзади руками:

– Не злись, бывают проверки и похуже. А ты всю стать мне покажи, тогда не придется с тощими фрейлинами любовью заниматься.

– С кем?!

– Ты и впрямь телок непонятливый или дурака валяешь? На тебя Сама глаз положила: ежели хочешь к ней попасть, постарайся, она резвых жеребчиков любит. Должен доказать, что силу достаточную имеешь, научиться кое-чему, чай, не к дворовой девке под подол пускают, а в императрицыну спальню.

– К-куда?!

У Ланского от таких слов даже голос пропал.

Женщина вздохнула, села на постели, так же, как недавно, уперев руки в бока:

– Слушай меня внимательно, только все это под большим секретом, выболтаешь раньше времени, князь и тебе, и мне головы поснимает! Ты можешь попасть «в случай» к императрице, глянулся ей со стороны-то. Потому тебя Потемкин к себе и взял, чтоб чуть образовать да обтесать. Но это он со стороны обтешет, а в деле я тебя обучить должна. Только недолго, потому как ты хоть и хорош, а мне другой люб.

Александр с трудом перевел дух. Неужели это правда?! Его и в фавориты к богине?!

Парня вдруг охватил почти панический ужас:

– Нет, нет, я не смогу! Я… опозорюсь!

Женщина расхохоталась:

– А я на что? Давай научу кое-чему.

– Не буду я учиться!

Та внимательно посмотрела на Ланского, неизвестно, что там углядела в темноте, только потянула его за собой обратно на подушку:

– А и не надо, ты только прыть свою покажи, а учит тебя пусть Сама…

Он настолько растерялся от всего услышанного, что позволил снова себя увлечь и охватить горячей волне желания.

Проснувшись, Ланской ночной гостьи возле себя не увидел, зато понял, что рассвело. Поспешно вскочив, он бросился одеваться и умываться. Только бы князь не понял, чем он ночью в своей комнате занимался.

Потемкин, видно, не просто понял, но и остался доволен докладом учительницы, хмыкнул, оглядев с ног до головы:

– Вечером еще одна придет, ты уж, братец, не брыкайся. Лучше с моими крепкими девками, чем с тощими фрейлинами. И волю дай себе, волю, покажи, сколько сможешь!

Хотелось спросить, правда ли то, что услышал ночью, но не посмел. Даже в мечтах Саша не забирался так высоко.

Но в тот вечер никто не пришел, а утром Потемкин внимательно вглядывался в лицо адъютанта, словно пытаясь прочитать там что-то. Если честно, то настроившийся на горячие ласки Ланской был несколько разочарован и чувствовал себя неуютно. Кажется, это понравилось Потемкину, он почему-то кивнул.

Потом была еще одна сумасшедшая ночь уже с другой женщиной, соскучившийся Саша дал себе волю, и почти до утра они не спали.

Утром при встрече князь похлопал его по руке, чуть криво усмехаясь:

– Теперь потерпи, голубчик, не дам я тебе больше девок. Береги силы. Ноне Святая неделя, хочу тебя государыне представить. Как весьма ловкого моего адъютанта.

Потемкин сделал ударение на слове «моего», чтоб этот дурень запомнил, кому обязан своим нежданным возвышением. Внимательно оглядев Ланского, князь довольно кивнул: хорош, вполне подходит для такого дела. И девки от него были в восторге, в первую ночь сопротивлялся, правда, зато потом… Жеребчик, одним словом, даром что краснеет, точно девица на выданье.

В один из вечеров на Святой неделе 1780 года в покоях государыни собрался средний круг. Это значило, что она сидела в окружении довольно близких людей, но в соседнем зале танцевали. Среднее собрание позволяло особо близким к Екатерине людям привести и представить ей кого-то нового, чем воспользовался Потемкин.

Он прекрасно знал, где можно в это время найти государыню, кроме того, через Перекусихину намекнул ей, что хотел бы кое-кого показать. Намека было достаточно, чтобы Екатерина томилась ожиданием. У нее хватало выдержки не оглядываться в поисках князя, но внутреннее легкое беспокойство все же было слегка заметно. Карточная игра еще не началась, пока шли одни шутливые разговоры.

Еще раз критически оглядев Ланского и поправив на нем и без того безукоризненно сидевший мундир, Потемкин махнул рукой:

– С богом!

Александр почувствовал, что пол уходит из-под ног, ему стоило труда взять себя в руки, глубоко вздохнуть и шагнуть следом за своим покровителем. В зале, через которую проходили, многие заметили идущего за Потемкиным его адъютанта. Это вызвало нескрываемый интерес к молодому человеку, обычно на подобные вечера князь адъютантов не брал. По залу тут же зашелестело: «Фаворит…» В лицо и фигуру Ланского впилось множество глаз, это только называлось собрание средним, куда якобы приглашались близкие государыне люди, у Екатерины таких близких было достаточно, чтобы заполнить зал для танцев.

Сам Александр не замечал ничего, кроме широкой спины князя, за которой упорно двигался. В висках билась одна мысль: сейчас увидит ЕЕ и даже будет (возможно) говорить.

Дамы, сидящие в небольшой комнате в креслах в ожидании, когда будут готовы карточные столы, повернулись к вошедшим. Сколько их? Спроси Ланского – не ответил бы. Он видел одну – государыню в центре. Ласковая улыбка, приветственный кивок, и князь уже допущен к ручке.

– Ваше Императорское Величество, не только Вы, но и я могу считаться образователем молодежи. Посмотрите, какого кавалергарда в люди вывел.

Императрица повернула голову, ее глаза остановились на лице Ланского, скользнули по высокой статной фигуре, снова переместились на лицо. Он посмел глянуть ей в глаза, открыто и прямо. И Екатерина почувствовала, что… у нее кружится голова! Столь откровенного обожания она уже давно не встречала, если встречала вообще. Пришлось опустить свои, чуть перевести дух, пока нашла в себе силы улыбнуться красивому молодому человеку, обращаясь, однако, к Потемкину:

– Ты, князюшка, всегда умел находить добрых людей. Как вас зовут, господин адъютант?

Ланской, подпихнутый в спину своим благодетелем, опустился на колено и приложился к ручке той, которую поедом ел глазами уже столько месяцев лишь издали.

– Александр Ланской, Ваше Величество.

– Посидите с нами. – Государыня повела красивой ручкой на пустующее кресло рядом. – Понимаю, что молодому человеку скучно со старухами, но уж уважьте.

Потемкин прекрасно знал свое дело, и Ланской был достаточно вышколен, и компания сидела такая, какая нужна, – помимо самой императрицы, лишь ее ближайшая подруга Анна Нарышкина, обер-прокурор Вяземский, невесть как затесавшийся в этот престарелый цветник (он тут же поспешил ретироваться, отговорившись коликами в боку), вечная Анна Протасова, пара фрейлин, удалить которых не составляло труда и вовсе, потому как сами рвались подальше от пристального внимания Екатерины, и он, светлейший князь.

Потемкин заметил, что при ближайшем рассмотрении Ланской понравился Екатерине еще больше, решив при случае обязательно напомнить, что это он придал мальчишке нужный лоск. Все складывалось как нельзя лучше.

– А каково службу несет наш Александр?

– Премного, премного я им доволен…

– Так что ж ты, князюшка, его в адъютантах держишь, коли так способен?

– А как же, матушка, без вашей воли?

Это была словесная игра, прелюдия к возвышению понравившегося молодого человека, и все присутствующие прекрасно понимали сию прелюдию. Но государыня строго соблюдала внешние приличия, чтобы не ставить в некрасивое положение ни себя, ни окружающих. Так удобней для всех.

Глядя на Ланского, которого кидало то в жар, то в холод, но голубые глаза притом не отрывались от лица императрицы все с таким же немым восхищением, Екатерина улыбнулась:

– Даю на то мое соизволение. Отныне нет у тебя, Григорий Александрович, такого адъютанта, похищаю я его. Он теперь полковник.

В остальных комнатах едва ли слышали разговор императрицы, но уже то, что она усадила молодого человека на соседнее, нарочно пустующее кресло и смотрела благосклонно, свидетельствовало, что это новый фаворит. Придворные принялись шушукаться: кто таков да откуда? Ясно, что ставленник Потемкина, да каков у него самого-то нрав?

Салтыков и Толстой скрипели зубами. Салтыков ругал себя на чем свет стоит, видел же, что государыня заинтересовалась тогда мальчишкой! Мог бы сам и представить, так нет, принялся ему еще и выговаривать за гляделки! И Толстой казнил собственное промедление: поспособствовал, чтоб сделали из поручиков флигель-адъютантом, а далее ума не хватило подсуетиться. А Потемкин поспешил, быстро забрал голубчика себе и теперь вон представил как свою находку. Им было невдомек, что самого светлейшего попросила об этом императрица.

Для Ланского все складывалось исключительно хорошо.

В свою комнату, где обучался искусству любви у опытных дворовых девок Потемкина, он уже не вернулся.

Видя внимание императрицы к юноше, пробир-дама Протасова тихо поинтересовалась:

– К Роджерсону и ко мне?

Если честно, то ей самой не терпелось отведать такого красавца, редкий случай, когда служба Анне Протасовой очень нравилась.

Екатерина покачала головой:

– Нет, сразу ко мне. Проверен уж.

Вот те раз! Кто это посмел пробовать лакомый кусочек вместо Протасовой?! Раньше все, приглянувшиеся императрице, проходили один и тот же ритуал. Кандидата в фавориты или даже нескольких сначала с пристрастием досматривал врач Роджерсон, пытаясь дознаться о здоровье и углядеть скрытые недостатки. Если Роджерсон недостатков не обнаруживал – а так обычно и бывало, в кавалергарды хилых не брали, там не выдержать, – то к испытаниям приступала пробир-девица фрейлина Брюс, потом, после неприятностей с Корсаковым, ее заменила Анна Протасова. Если оставались сомнения в «боеготовности» соискателя места подле императрицы на ложе, то испытывала еще и Уточкина. И если отзывы Екатерине нравились, молодого человека звали на обед с Марией Саввишной Перекусихиной, многолетней наперсницей императрицы и вернейшей ее служанкой, и таким же многолетним и верным камердинером Захаром Зотовым. Во время обеда они наблюдали манеры молодого человека, окончательно объясняли его обязанности на ближайший вечер и осторожно намекали на некоторые неудобства, возможные от Екатерины, чтобы после не выболтал про ее храп или неуемное чихание от табака. Только после этого красавца отправляли в монаршую спальню с книгой – почитать государыне на ночь.

Претенденты отбирались столь тщательно, что осечки не бывало, после «чтения» молодой человек бывал провожен Захаром в его новые апартаменты, соединявшиеся с императрицыными тайным ходом (не прятаться же за колоннами, пробираясь по велению государыни в ее спальню!), получал новый генеральский мундир и сто тысяч на обзаведение остальным. А уж дальше следовали сами подарки царственной любовницы в неизмеримых количествах…

Осмотр Роджерсона и проверка пробир-девицей были совершенно необходимым условием, ни подцепить дурную болезнь, ни обнаружить на ложе неспособность любовника императрица не желала.

А тут вдруг все нарушено! И к врачу не водили, и опробования не прошел! Было отчего дивиться той же Протасовой… Видно, обиду своей фрейлины поняла Екатерина, положила свою руку на ее:

– Не хочу тебя утруждать, Аннет. И про здоровье уже все известно. Мария Саввишна отобедает с ним, как положено, и ко мне. Захару скажи, чтоб комнаты приготовил, чую, эти голубые глаза надолго меня очаровали.

Обеда с одними только Перекусихиной и Захаром Зотовым тоже не получилось. Увидев, как в малую столовую входит государыня, бедный Ланской, и без того глотавший через силу, чуть не подавился вовсе. Сделав знак, чтобы сидели, императрица с интересом оглядела стол, вздохнула:

– Как у вас тут все вкусно, жаль, больше не могу, не то присоединилась бы. Вы ешьте, Александр Дмитриевич, ешьте, не смотрите на меня, я свой распорядок блюду, который не всем по душе.

Перекусихина мысленно ахнула: «Сколь же приспичило, если даже к столу сама вышла!» – но вслух, конечно, ничего не сказала.

– Господин Ланской, чем вас матушка в детстве потчевала? Небось разносолов полон стол бывал?

– Нет, – помотал головой Александр, – у нас все скромно очень.

– Это хорошо, когда скромно, дурно, если дитя с младых лет к излишествам приучено, тогда из него мало что выйти может. Куда как лучше, если в строгости воспитать. У меня внуки вон в строгости. Сашенька хоть и мал, а многое понимает и умеет. Никакого баловства, все по распорядку и просто.

Мог ли Ланской когда-то надеяться, что его богиня будет, сидя в кресле и наблюдая, как он ест, рассказывать о воспитании великих князей?!

Екатерина, видно, поняла, что сильно смущает молодого человека, а потому, смеясь, вдруг принялась вспоминать, как когда-то Безбородко привлек ее внимание:

– Вообрази, мой друг. Масленица, мне принесли вкусных блинов. Но их так много, что уж не одна я, и Мария Саввишна, и Захарушка, и Алексей Семенович, и Протасова, и даже собачки мои вот-вот лопнут. А оставлять жаль, вкусны больно. Прошу позвать кого-нибудь из секретарей, чтоб помогли доесть да повара похвалили. Отвечают, мол, нет никого, гуляют! И никуда не денешься – Масленая… Наконец, в приемной нашелся один. Кто таков? Хохол.

Ждала увидеть малоросса в широких шароварах и с чуприной, нет, приходит секретарь, что Румянцевым прислан вместе с Завадовским. «Блинов хочешь?» – «Хочу». – «Садись ешь».

А ел как вкусно! Два укуса – и блина нет, еще два – другого! И с семушкой, и с икоркой, и с маслицем – все пошло! У самой, на него глядя, слюнки потекли, хотя и некуда в меня уж было. Но он ел, а я спрашивать стала про закон какой-то, теперь уж не помню какой. Он кусает, глотает, а сам отвечает не задумываясь. И складно так, и толково! Проверила – все верно говорит!

Императрица с удовольствием посмеялась.

– С тех пор сколько раз вызову его к себе для доклада, а сама тарелочку с чем-нибудь поставлю и киваю, мол, не стесняйся, ешь. Он человек молодой, не то что мы, старухи, все как за себя бросит и готов работать. Вот и ты пример с Безбородко бери, а не с меня. Ты молод, чтобы стесняться и манерничать за столом, ешь так, чтобы за ушами трещало, как граф Суворов говорит. Тогда и силы на все будут.

И Перекусихина старалась попотчевать Александра, точно он оголодавший. Бедолага смущался неимоверно, а Мария Саввишна уговаривала:

– Ты на нас и правда не смотри, ты ешь вкусно, чтобы, на тебя глядя, аппетит проснулся. Государыня это любит, молодой человек во всем должен удовольствие иметь, не только от ночных занятий.

Ланской покрывался краской и старался поскорее прожевать предложенное. Он был в сказке или во сне, императрица звала его своим другом и непринужденно смеялась. Александр даже попытался себя ущипнуть, чтобы проснуться, но сон продолжался.

Он продолжился и в спальне.

Разбуженное ласками «наставниц», молодое тело Александра откликнулось на зов императорской плоти, и он постарался выкинуть из головы, что в его руках та самая богиня, о которой столько мечтал. Помогла Мария Саввишна, перед тем как проводить парня в спальню, успела шепнуть:

– Ты не думай о том, что перед тобой государыня! Она женщина весьма горячая, вот женщине-то и угоди!

Угодил, жаркое, страстное тело Екатерины оказалось столь жадным до ласк, а истосковавшийся за последние дни Александр так ненасытен, что опомнились лишь к утру. Он действительно забыл, что находится в спальне императрицы, кого сжимает в своих руках, чье тело заставляет подчиняться ритму своей страсти. Хорошо, что забыл, иначе такое воспоминание заставило бы остановиться, а делать этого было категорически нельзя, Екатерина уже отдалась потоку плотской радости целиком, получая невыразимое удовольствие от близости с молодым человеком. Такого любовника у нее еще не было! Его молодое тело требовало еще и еще, а она не возражала, напротив, радостно принимала эти требования, с трудом сдерживая рвущийся из глубин крик восторга. Но не стонать не могла, и эти сладострастные стоны все же слышали из-за двери Перекусихина и Захар, стараясь делать вид, что временно оглохли. Ай да мальчик…

Наставницы от Потемкина две ночи старались не зря, кое-что Ланской умел, хотя и оставался весьма неопытен, что тоже доставило удовольствие государыне, возможность образовать фаворита как любовника под себя ее весьма устраивала. Екатерина, не смущаясь, диктовала свои условия, но при этом отдавалась его рукам и телу. Перевернулась на живот… Он крепко держал ее полные бедра, стискивал грудь, усиливая и без того жгучее желание, наваливался всем телом… И она с восторгом подчинялась этому почти животному диктату, рвалась навстречу, сладострастно вздрагивая. Екатерина немолода, перешагнула свой полусотенный рубеж, но только перешагнула. Тело полновато, прежней резвости нет, но и вялости тоже, она еще чувствовала себя молодой и желанной, ждала горячих объятий и обладания и в этом отношении была неимоверно талантлива и ненасытна. Такой, конечно, только молодой жеребчик и нужен…

– Еще, Саша… Еще!

Наконец, насытившись друг другом, устали оба…

В апреле в Петербурге наступает истинное чудо – белые ночи. До самого июля по ночам светло. Солнце заходит, но тьма не наступает, скорее вечерние сумерки сразу сменяются рассветной пеленой. Медлительную Неву и все вокруг окутывает какая-то синеватая дымка, из нее видны лишь шпиль Петропавловской крепости и Адмиралтейская игла, смутными очертаниями выступают стены зданий по берегам реки, слышен тихий плеск воды. Но уже через пару часов снова светло… А в мае ночная мгла и вовсе исчезает, словно природа забывает про ночь. Красота…

Первое время приезжие дивятся, смущаются и спать на свету не могут, все кажется, что еще рано. И Ланской тоже не сразу привык, но теперь спал и в белые ночи, как младенец.

Но только не ныне, когда опомнился, обнаружил, что лежит в одной постели со своей богиней, а ее голова уютно устроилась на его плече и под ухом раздается то самое легкое похрапывание, о котором предупреждала Перекусихина. Ланской замер, боясь даже дыханием спугнуть сон царственной любовницы. Он хорошо помнил, что должен встать и незаметно выйти, чтобы его проводили прочь. Но как встанешь, не потревожив? И Александр лежал, стараясь дышать через раз и ненароком не заснуть.

Шли минута за минутой, но императрица поворачиваться и освобождать плечо парня не собиралась, ей было уютно в объятиях этого мальчика! А он неожиданно для себя вдруг провел рукой, убирая густые волосы с красивой полной груди, и по ходу погладил. Грудь хорошо легла в руку, а крупный сосок попал под большой палец, который невольно заходил вокруг него. В ответ Екатерина, не просыпаясь, повернулась и окончательно прижалась к молодому любовнику. Не в силах больше сдерживаться, он обнял женщину, плотно устроив руку на ее ягодицах. Так и сморил Сашу сон – в обнимку с его богиней.

Екатерина привычно проснулась в пять часов. Зимой она вставала в шесть, а весной и летом было жаль тратить светлые часы на дрему. Открыв глаза, государыня с изумлением обнаружила себя в объятиях молодого человека. Такого не бывало, чтоб любовники задерживались до утра, обычно после горячих ласк она сама отправляла их в отведенные покои, тем более в первую ночь. Но сейчас рядом, уткнувшись носом в ее грудь, лежал молодой красавец, а его рука покоилась на ее бедре, по-хозяйски обхватив то, что пониже спины. Невольно приглядевшись к Ланскому, Екатерина осталась весьма довольна, во сне он был еще краше. Нежное, почти девичье лицо с легким румянцем здоровья, и это при таком-то росте и статях! Она тихонько приподняла легкое покрывало, довольно хмыкнула, убедившись, что стати никуда за ночь не делись и не уменьшились. Снова полюбовалась бровями вразлет и здоровым цветом молодого лица. Хорош!

Но теперь предстояло как-то выпутываться из положения, в которое попала. Часы с золотыми пухлыми амурчиками показывали шестой час, вот-вот, удивленная отсутствием государыни, в спальню войдет Перекусихина. И хотя от нее секретов не было, любовников прямо в постели императрицы даже Мария Саввишна никогда не видела. Приводить приводила, но по утрам не заставала.

Екатерина перевела глаза на проснувшуюся на своих подушках левретку Земиру, хорошо, что это не Том Андерс, тот уже вовсю лаял бы. Императрица приложила палец к губам, и собачка словно поняла хозяйку, молча отползла на свое место на розовой подушечке, улеглась, лишь блестя черными глазками. Екатерина тихо засмеялась, с этим мальчиком даже левретка в сговоре.

Осторожно попыталась освободиться от его руки, но Ланской выпускать не желал, напротив, крепче прижал к себе, по-прежнему плотно держа за зад. Чувствуя, как внутри поднимается новая волна желания, и действительно боясь, что может кто-то войти, Екатерина закусила губу и все же выбралась. Мальчишка, видно, умаялся, спокойно спал, только повернулся на живот, вытянув руку, которой только что тискал ягодицы любовницы. Екатерина еще несколько мгновений полюбовалась сильным, красивым телом с буграми мышц и почти с сожалением осторожно укрыла его покрывалом.

Когда чуть погодя Перекусихина все же осторожно заглянула в спальню, то увидела, как Екатерина жестами зовет ее войти и при этом показывает молчать. На императорской постели сладко спал вчерашний мальчик. Не удержавшись, Мария Саввишна с легкой улыбкой покачала головой, мол, умаялся, бедный… Екатерина, лукаво блестя глазами, развела руками. Почти бесшумно одевшись с помощью Перекусихиной и также жестом позвав собачку, императрица вышла из спальни.

В кресле похрапывал не дождавшийся своего подопечного Захар.

– Захарушка, – осторожно тронула его за плечо Екатерина. Тот вскинулся, пытаясь понять, в чем дело. – Захарушка, ты поди, посиди подле него в спальне, только не буди, пусть спит, сколько хочет. Потом проведешь в его покои.

День императрицы начался несколько необычно и не по правилам, но на сей раз она не проявила ни малейшего неудовольствия нарушением этих правил.

Ланской проснулся привычно в шесть и не сразу понял, где находится. А вспомнив, облился холодным потом. Постель рядом была пуста, тихо тикали массивные часы с амурчиками, рядом в кресле похрапывал Захар. Александр осторожно потянулся за своей одеждой, пытаясь сообразить, как теперь быть. Ясно, что он заснул, вместо того чтобы еще ночью выбраться из спальни и в сопровождении того же Захара уйти. Мало того, не слышал, когда проснулась императрица! О господи! Что же теперь будет?!

Но Захар спал чутко, стоило Ланскому пошевелиться, как камердинер тоже вскинулся. Глядя на молодого человека чуть лукавыми глазами, усмехнулся:

– Умаялся, сердешный? Одевайся, я тебя в твои покои отведу.

Все это тихо, чтобы не было слышно в соседней комнате. Александр быстро надел рубаху, накинул шлафрок, но только взялся за брошенный на спинку кресла мундир, как открылась дверь и в спальню вошла Екатерина. Ланского бросило в краску. Но императрица явно была в приятном расположении духа, она подошла, ласково глядя на любовника, протянула руку для поцелуя:

– Как почивали, Александр Дмитриевич?

Ланской, приникнув к белой ручке, с трудом выдавил:

– Хорошо, Ваше Величество.

– Я рада. Я тоже хорошо. – Чуть стрельнув глазами на отошедшего к дальней двери Захара, заговорщически шепотом добавила: – На вашем плече куда как удобней, чем на подушке.

От избытка чувств Ланской опустился на колено, и тогда Екатерина провела рукой так же, как тогда внуку, – по щеке и подбородку. Сердце у Александра забыло, что должно гнать кровь равномерно, оно стало биться через раз.

– Отдыхай, голубчик, после поговорим. У меня дела, – вздохнула Екатерина и отправилась вон из спальни.

Едва за ней закрылась дверь, Захар позвал:

– Пойдем, отведу.

В коридоре он стал тихо выговаривать:

– Ты ее, голубушку, люби, ей женского счастья-то мало досталось…

– Я люблю.

– Вот и люби! – строго повторил Захар. Его голос, как и весь вид, говорили о том, что если Ланской не станет любить, то камердинер лично о-го-го что с ним сделает. Александру стало смешно:

– Да не мыслю я государыню обижать, что ты!

– А я не про государыню тебе твержу! Я про Екатерину Алексеевну, про женщину! Как государыня она и без тебя обойдется, вон князь Потемкин да куча министров для того есть! А ты ее как человека люби, Саша, она золотая!

И так это проникновенно было сказано, что на глаза Ланского невольно навернулись слезы.

– Я ее как человека и люблю.

Правда, до конца в таком заверении Ланской не был уверен, конечно, в его чувство к богине примешивалась изрядная доля восхищения императрицей. Захар, видно, понял, усмехнулся:

– Да ты ее как человека-то и не знаешь. А как узнаешь, непременно полюбишь.

Так и случилось.

Захар отвел его в комнаты, где обычно жили фавориты, показал полковничий мундир:

– Твой. Негоже государыне с простыми адъютантами знаться. И вот это еще. А что будет надо, ты вон Тимохе скажи, он парень ловкий, во всем поможет.

Пачка денег, протянутая камердинером императрицы, была столь увесистой, что Ланской ахнул:

– Куда столько?!

Захар покачал головой:

– Ты отныне в золоте купаться будешь, Александр Дмитриевич, ежели, конечно, не надоешь или глупостей не наделаешь. А выглядеть должен, точно каждый день на бал. – Глянув на часы, он усмехнулся: – И одеваться поторопись, через час у тебя полная приемная гостей будет.

– Каких гостей?!

– Э-э… милый, к тебе теперь с поклонами всякий день князья да графья ездить станут. Можешь на них свысока глядеть. Ты ж «в случае», в фаворе, понимать должен.

Конечно, Ланской не раз слышал о том, что фавориты императрицы в золоте и бриллиантах купаются, об этом и Потемкин говорил, знал и то, что лебезить начнут. Но об этом как-то не думалось.

– Не надо мне этого. Как я их принимать стану?!

Захар рассмеялся, и, похоже, с удовольствием. Но камердинеру долго вести беседы некогда, поспешил к своей госпоже. Его место тут же занял расторопный Тимоха. Этот малый определенно знал все: не только где что лежит, но и как одеться, что надо купить, с кем как разговаривать, а на кого и глазом не вести…

Для Ланского началась новая жизнь, настолько новая, что он иногда не мог понять, где находится. С раннего утра ему действительно принялись наносить визиты. Убедившись, что Захар прав и приемная полна весьма высокопоставленных господ, Александр смутился окончательно, он действительно не представлял, как должен вести себя со всеми теми, кто еще позавчера на него и смотреть не желал. Хорошо, что почти сразу приехал Потемкин, по-хозяйски войдя в комнату к Ланскому, князь хохотнул:

– А ты угодил государыне-то! Ай молодец! Оделся уже? Пора выйти, всем показаться. Теперь каждое утро так будет. Держись просто, ни перед кем головы не гни, ты теперь рядом с государыней, выше тебя только она да я! Запомнил? И не забудь, кто тебя туда протолкнул! Думаешь, без того претендентов мало было? Вон их сколько, а я тебя выбрал, за что ты по гроб мне благодарен должен быть!

– Я благодарен, Григорий Александрович.

– Ладно, – милостиво махнул рукой Потемкин, – о благодарности после отдельно поговорим. Деньги на обустройство получил? Тимохе доверяй да проверяй, он плут известный. Ну, пойдем, императрице представился, теперь покажись тем, кто завидует.

День государыни, как и вся ее жизнь, расписан по часам и почти минутам. С немецкой педантичностью, впитанной с молоком матери, она каждое утро просыпалась в шесть часов, если было холодно, сама растапливала камин, не беспокоя прислугу, одевалась, умывалась и пила кофе с гренками, подкармливая ими любимых левреток и читая кое-какие записи. После следовала работа со своими документами.

Для этого она возвращалась в приведенную в порядок спальню, убеждалась, что в алькове ничто не напоминает о проведенной ночи, комната проветрена и в ней тепло, усаживалась за столик, звонила в колокольчик и просила дежурного камердинера звать докладчиков. Работавшим с Екатериной долго спать не приходилось, к этому часу обер-полицмейстеру и статс-секретарям нужно быть готовыми ответить на любые вопросы государыни. Кроме этих обязательных ежедневных докладов существовали еще еженедельные, строго расписанные по дням недели. Если не случалось какой-то особой надобности, то вице-канцлер, обер-прокурор и губернатор приходили с докладами в субботу, генерал-прокурор в понедельник и четверг, в четверг же докладывал главнокомандующий, синодальный прокурор в среду…

Для начала выслушивался обер-полицмейстер с сообщением о состоянии в столице, ценах на съестные припасы, отъехавших и прибывших в столицу и обо всяких происшествиях, достойных внимания Ее Императорского Величества… Потом докладывали статс-секретари. Тут уже разговор шел более вольный: задавались вопросы, и дозволялось даже спорить. Особенным спорщиком у государыни считался Гаврила Державин, тот мог и руками размахивать в пылу спора.

После той первой ночи Екатерина старалась Ланского у себя не оставлять, мало ли что. И хотя ей очень хотелось снова заснуть в объятиях молодого любовника, государыня сдерживалась. Но немного погодя ей пришло в голову, что Александру для образования не мешало бы послушать утренние доклады. Получив распоряжение поутру в половине девятого быть у нее в мундире, тот удивился, но послушно выполнил приказ.

– Доброе утро, Александр Дмитриевич, как почивали?

Она пока почему-то немного стеснялась этих восторженных голубых глаз и вне ложа обращалась к нему чуть официально. Хотя Екатерина и слуг звала на «вы», а вместо приказа всегда просила: «Голубчик, подайте, пожалуйста… принесите, пожалуйста…»

– Благодарю, Ваше Величество. Позвольте поинтересоваться вашим здоровьем?

– Хорошо. Садитесь вон туда в кресло и послушайте, о чем будут мне доносить. Это хороший урок для молодого человека. Учитесь управлять государством. Сидите молча, но на ус мотайте.

До того Ланской был в восторге от своей богини, видя ее во время парадных выходов или прогулок, теперь он имел возможность рассмотреть все как бы изнутри. Даже если забыть о горячих ночных ласках и отзывчивом теле, то одного восхищения от того, как разумно распоряжалась и решала вопросы всего государства эта женщина, хватило, чтобы в нее влюбиться.

К сидевшему в кресле Ланскому подошла любимая левретка государыни Земира и попросилась на руки. Не зная, позволительно ли это, тот замялся. Екатерина не разрешала брать на руки внуков, чтобы не баловать их, кто знает, можно ли ласкать собачку? Государыня, видно, заметила его заминку, слегка кивнула, и чуткая Земира, тоже наблюдавшая за хозяйкой, ловко запрыгнула на колени Александру, чуть покрутилась, устраиваясь поудобней, и, наконец, свернулась калачиком, блестя глазками-бусинками на Екатерину. Они так и просидели до конца приема – Ланской и Земира, оба не сводя глаз со своей повелительницы и боясь пошевелиться.

Стоило приему закончиться, левретка спрыгнула с колен Александра, подбежала к государыне, та погладила собачку, похвалив:

– Молодец, Земира.

Александр, не выдержав, тихонько засмеялся:

– Она меня стерегла?

– Земира редко к кому идет на руки, да я и не позволяю. Если пошла, тем более сама попросилась, значит, доверяет. Чувствует добрую душу. Я рада, что вы подружились. Вы скучали?

Ланской честно признался:

– Я не все понял.

– Неудивительно. Вы думаете, я сразу стала государыней? Мне пришлось много лет образовываться, чтобы в таковую превратиться. – Неожиданно она вздохнула: – И теперь было бы очень жаль терять полученные навыки управления моим хозяйством…

Позже Ланской понял, что она имела в виду возможную передачу власти своему сыну Павлу Петровичу, а хозяйством называла огромную Российскую империю, раскинувшуюся от Европы до Америки. И впрямь у Екатерины был большой опыт правления, многие знания, которые в таком случае оказались бы ненужными.

Но тогда Ланскому было не до того, его впервые допустили не только в альков, но и туда, где вершились дела, мало того, предложили учиться ведению этих дел!

Конечно, Потемкину донесли в тот же день, все же секретари государыни были его ставленниками. Но князю разбираться с фаворитом оказалось некогда, он спешил обратно на юг. Перед отъездом он серьезно поговорил с Ланским, поставив протеже несколько условий. Во-первых, быть преданным государыне и ему лично. Никаких амурных дел ни с кем! При малейшем изменении в отношении с ее стороны (такого лучше не допускать!) тут же сообщить князю, честно назвав причину… Потемкин доходчиво объяснил, что второго Корсакова не потерпит, если Ланской вздумает повторить его «подвиги», то будет просто уничтожен!

По ходу разговора князь еще раз убедился, что такого соперника ему опасаться не стоит: сколько бы Екатерина ни заставляла Ланского присутствовать на докладах, политиком тот не станет. Потемкин решил, что у нового фаворита маловато и умишка, и знаний. Зато не избалован, влюблен по уши и государыню боготворит. Это успокаивало, можно спокойно уезжать на юг и заниматься делами в Малороссии, что князь и сделал. Екатерина отпускала дорогого Гришу тоже спокойно, у нее был рядом человек, который отогревал и душой и телом.

Конечно, Ланской не столь развит, как тот же Потемкин, но это можно образовать. Григория Александровича тоже она воспитала. Да и сама себя в немалой степени. Теперь Екатерине было чем заняться, она взялась за обучение любовника. К этому государыню подтолкнуло не только недопонимание Александра во время утренних докладов, но и проявившийся у него интерес к учению.

Императрица и за ней двор перебрались в ее любимое Царское Село, где доклады бывали не так часты, свободного времени и прогулок больше. Екатерина отдыхала душой и телом. Огромная государственная машина, набрав ход, до осени работала без ее ежедневного пригляда, лишь под наблюдением со стороны. По ночам в спальне ее горячо ласкал молодой любовник, днем не сводивший влюбленных глаз, радовали здоровьем и разумностью внуки, особенно старший, Александр, и все было хорошо…

Высоченные книжные шкафы библиотеки полны фолиантов. Иногда Ланской стоял, задрав голову и пытаясь разобрать золотую вязь на корешках книг. Нет, он, конечно, не такой дурень, как Митрофанушка в пьесе господина Фонвизина, но с государыней не сравнится и близко. Столько прочитать…

Александр быстро убедился, что Екатерина действительно все это прочла, причем не бегло, лишь бы познакомиться, а вдумчиво. И книги стояли серьезные, здесь почти не было французских романов, зато Ланской разобрал имена Ломоносова, Плутарха, Монтеня, Тацита… Он помнил о переписке государыни с умными людьми Европы, как она сама называла.

Сам он был все же не слишком грамотен. Однажды, отправляя письмо Потемкину, Екатерина и Ланскому предложила черкнуть несколько строк своему начальнику и благодетелю. Смущенный Александр взялся за перо. Вышло вот что:

«Любезный дядюшка. Не можете представить себе, как мне без вас скушна, приезжайте, дядюшка, наискарее».

Государыня проверять написанное не стала, она и сама частенько допускала ошибки, объясняя хромающую орфографию тем, что ее не доучили. Екатерину не слишком беспокоила эта хромота, русские тексты, если нужно, выверяли секретари, а переписка с иностранцами велась по-французски, грамматикой которого она владела блестяще.

А вот Потемкин в ответе, присланном лично Ланскому, переписал фразу, исправив ошибки, и приписал:

«Учись, Сашка, негоже русскому по-русски с помарками писать!»

А для учебы советовал побольше читать не только французские романы, но и бумаги, что сочиняет для государыни Безбородко:

«Вот у кого слогу поучиться можно! Александр Андреевич ошибок не делает. Я бы сам учился, да все недосуг и поздно уже. А ты молод, потому учись!»

Ланской густо покраснел, увидев исправления своего наставника, он и сам понимал, что, даже став генерал-майором, ума не прибавил, надо образовываться. Да и государыне небось с дурнем, который разговор поддержать не умеет, быстро надоест. Он понимал, что нужны книги, но где их взять? Просто достать из шкафа не поднималась рука, а просить разрешения не поворачивался язык. Помогла Перекусихина. Заметив интерес Ланского к книжным полкам, она усмехнулась:

– А знаете, Александр Дмитриевич, как один из бывших «в случае» у государыни книги себе выбирал? Когда государыня-матушка подарила ему особняк, что прежде Васильчикову принадлежал, он решил обустроить в том особняке библиотеку по примеру многих. Только вот в книгах ничего не смыслил. – Перекусихина рассказывала, не упоминая имени бывшего фаворита, но Ланской легко понял, о ком идет речь, – о Корсакове, вознесенном на Олимп в одночасье и в одночасье же с него свергнутом. – Позвал к себе книготорговца Свешникова и велел привезти книг как можно больше, да чтоб непременно фолианты объемные были. Свешников его спрашивает, мол, списочек бы, каких авторов предпочитаете… А тому все едино, едва буквы в слова складывать горазд, отвечает, что все равно каких, лишь бы как у государыни и стояли по размеру – большие на нижних полках, а поменьше на верхних. И смех и грех! Государыня-то свои от корки до корки прочитать изволила да вдуматься в каждую, а тому все равно, лишь бы как у нее.

Ланской густо покраснел. Признаваться, что тоже в учении не горазд, не хотелось. Перекусихина все поняла и без слов, она уже обратила внимание, что молодой человек с любопытством разглядывал книги, но не решался ни одну взять в руки.

– А вы, Александр Дмитриевич, читать любите?

Пришлось честно сознаваться:

– Не особо приходилось. У батюшки за переездами большой библиотеки не было, а в казарме где ж?

– А интерес есть?

Ланской кивнул.

– Я вам книги давать стану, не совсем те, что государыня читает, в тех я и сама мало смыслю, но такие, чтоб несколько вас развить, дам. Если честно, я и сама грамоте не слишком обучена, конечно, рядом с государыней всего узнаешь вдоволь, но вот чтобы сидеть над книгами, такого упорства нет. Это мне позволительно, но не вам. Хотите рядом надолго задержаться, так извольте соответствовать.

– Благодарю, Мария Саввишна. Мне то же и Григорий Александрович говорил, что государыня дурней не очень жалует.

С тех пор Перекусихина то и дело подсовывала Ланскому книги. Не слишком занятый, потому что сначала Екатерина не спешила выставлять его рядом с собой на разных приемах, он глотал одну книгу за другой. Но постепенно понял некоторую односторонность советов камер-юнгферы в чтении и отправился к книготорговцу сам.

Государыня и двор уже жили в Царском Селе, а потому пришлось надолго отлучиться, чтобы съездить в Петербург. Но так проще. Где искать книги в Царском? Через час все знать будут… Зато в городе воля вольная, лавок немало, не сразу и понял, в какую обратиться. Потом вспомнил, что приятель еще с детских времен Арсений, который в Петербурге подвизался переписчиком, говорил о новом книготорговце Зотове, что в Гостином Дворе, мол, хорош. Туда и отправился.

Зотов не сразу понял, кто перед ним, и на просьбу посоветовать, что почитать, слащаво улыбаясь, принялся выкладывать на стол откуда-то из-под полы весьма скабрезные издания. Ланской покраснел до корней волос, передернул плечами:

– Да я не о том. Мне умные книжки нужны. Такие, чтоб уму учили, чтоб после них не стыдно было со знающей дамой поговорить.

И тут Зотов вдруг осознал, что за генерал-майор перед ним! В таких молодых летах и при таких должностях бывали лишь те, кто в близости к Самой…

– Да к чему ж вам самому-то ходить, я принесу, что скажете.

Ланской живо вспомнил Корсакова и смутился:

– Я не знаю что. Не слишком сведущ, да только учиться хочу.

– Сделаем-с, сделаем. Я к месту и принесу. Куда изволите?

Ланской сообразил, что называть адрес дворца в Царском Селе или Нового Эрмитажа по меньшей мере глупо, и сказал дом своего бывшего приятеля, чтоб не стыдно было.

– Вы туда пришлите, а я заберу.

Зотов понимающе кивнул: молодец, что осторожность проявляет.

– Завтра же можете зайти и забрать.

– Я вам сейчас заплачу, а что с собой не возьму, вам вернут. Вот сто рублей, хватит?

По всему видно, что малый не привык книги покупать, на такие деньжищи можно половину лавки унести, но книготорговец понял, что обманывать не стоит, себе дороже, лучше честно все сделать и дальше продолжить знакомство. Усмехнулся:

– Этого на полгода вперед хватит.

Кажется, молодой человек обрадовался:

– Ну вот и хорошо. Только вы мне толковые книги пришлите, без этого… – Он кивнул на те, что остались сиротливо лежать в сторонке, так и не открытые.

– Вам, извиняюсь, солидной даме понравиться надо?

– Очень, – вздохнул молодой полковник. – И поскорее.

– Хорошо.

На том и порешили. Ланской тут же отправил слугу к приятелю с запиской о присылке книг и еще ста рублями за такую «работу». А на следующий день приехал сам. На столе высилась стопка фолиантов. Арсений, изгнанный из университета за безделье и прогулы, вздохнул, кивнув на книги:

– За поддержку, конечно, спасибо, но я такого читать не буду. Мне бы чего попроще. Может, обратно отправить или продать кому?

– Это не ты читать станешь, а я.

– Ты?! – вытаращил глаза приятель. – Никогда тебя за таким занятием не видел! Сашка, неужто государыня читать заставила?!

– Не заставила, сам не могу. Пень пнем рядом с ней, даже стыдно.

Когда вернулся в Царское Село, его встретил Тимоха с выпученными глазами:

– Вас государыня разыскивала, гневаться на отсутствие изволили!

Ланской помчался к Екатерине. Та действительно была не в духе:

– Где вы второй день отсутствуете? Вам надлежит быть всегда рядом и являться по первому зову!

– Виноват, Ваше Величество.

Перекусихина успела шепнуть, что государыня дважды за ним посылала и у нее болят зубы, оттого с утра не в настроении.

Зубы болели вторые сутки, потому и ночью Ланского в спальню не звали. Бедолага начал понимать, сколь непрочно его положение. Все мысли о самообразовании вмиг оказались забыты. Чем бы развеять монарший гнев?

– Где вы были, изволите сказать?

– У книготорговца Зотова.

– У кого?!

– Книги смотрел. Он мне новые прислал.

Несколько мгновений Екатерина во все глаза смотрела на любовника, потом чуть дернула головой:

– Куда прислал, сюда?

– Нет, к моему приятелю на Малой Морской, я оттуда забрал.

– Что за книги, глупости небось разные?

– Еще не видел, но просил не глупости.

Не сводя глаз с Ланского, Екатерина приказала:

– Велите принести.

Захар тут же распорядился, и стопка была доставлена из комнат Ланского в кабинет государыни.

Пока слуги бегали туда-сюда, она, немного смягчившись, поинтересовалась:

– А чего это тебе вздумалось к книготорговцу ходить, у меня книг мало?

– Не хотел вам надоедать, Ваше Величество.

– Читать любишь? – подозрительно поинтересовалась императрица.

Ланской вздохнул:

– Не приучен, но очень хочу учиться.

– Хм… для этого ни к чему к Зотову ходить, мог бы и меня попросить.

– Как же отвлекать вас от дела?

Топая ногами, примчался Тимоха. Он в дверь вошел едва не спиной, после ловкого поклона бухнул на столик перед креслами стопку книг и так же ловко удалился, повинуясь жесту хозяйки. Екатерина рассматривала фолианты, чуть покачивая головой, два отложила:

– Эти ни к чему, рано!

А остальные подвинула к Ланскому:

– Читай, пригодится. Только я тебе и другое дам, чтоб с дамами приятный разговор вести умел.

Ланской вспомнил те, что предлагал ему сначала Зотов, и снова покраснел.

– Да не красней! Не фривольные книжицы, поэтические. Нужно и приятности тоже учиться. Не все же рядом со мной стоять будешь да молча головой кивать! Ты, Саша, учись, я тебя не только ради постели к себе приблизила. Мне дурак не нужен, я душевного тепла и разума хочу. Заметила уже, что ум у тебя и скромность есть, только ум не развитый, а скромность отчасти излишняя. То, что не зазнался, ко мне попав, хорошо, но обходительности учиться надо, чтоб не стоять столбом. А для того нужно знать много, и стишки тоже.

Она поднялась, прошлась по кабинету и снова остановилась, жестом оставив его сидеть:

– Что за книги взялся, хвалю. А более всего, что не по весу или расцветке подбираешь, а по смыслу. Я тебе, Саша, чуть про Кирилла Григорьевича Разумовского расскажу. Когда его брат в фавор к государыне Елизавете Петровне вошел, сам Кирилл еще скотину в поле пас. Ко двору прямо с поля и забрали. Но он за два года сумел таковым стать, столькому научиться, что незазорно было и во главе Академии наук поставить! Конечно, за границей учился, потому языки быстро освоил, но ведь и помимо языков тоже немало всего. Уехал в Кенигсберг дурень дурнем, а вернулся кавалер и приятственный, и умный весьма. Вот с него пример бери, в детстве ничему обучен быть не мог, но сам все освоил, коли захотел… Сумей так же.

Подала руку для поцелуя, отпустила, велев захватить с собой и стопку, и долго глядела вслед.

Мария Саввишна вошла, как всегда, едва слышно.

– Что, матушка, как зубы?

– А? Я, Маша, про зубы и забыла, столь меня Саша удивил. Учиться хочет! Знаешь, где был?

– Знаю. Он к книготорговцу в Петербург ездил.

– Да, читать хочет.

– А он и читает.

– А ты откуда знаешь?

– Сама книги давала. Да только я все те, что проще. Мои все перечел, вот и отправился за новыми.

– Как мыслишь, понравиться хочет?

– Не без того, государыня, да не столько понравиться, сколько соответствовать. Понимает же, что глуп с тобой, матушка, рядом, вот и тянется. Это же хорошо, что не бездельничает, а учится.

– Хорошо. Что свою библиотеку собирает, то умница, а книготорговцу я сама список составлю, велишь отнести и денег дать, чтоб не какие попало книги присылал.

Список она написала с удовольствием в тот же день, ничего не подозревавший Ланской исправно получал книги строго направленного смысла. Причем фолианты доставлялись уже прямо к нему, чтоб не тратил драгоценного времени на поездки в Петербург. Учеба началась.

Екатерина, отправив обширную записку книготорговцу, долго сидела, глядя, как ветер качает ветки деревьев за окном, а по стеклам бьет надоевший дождь. Такого фаворита у нее еще не было. Все любовники либо были уже образованы сами, хотя иногда и весьма сумбурно, как Потемкин, либо, как фавориты на день, не желали ничего знать, считая, что с них хватит и умения в постели. Корсаков так вовсе опозорился с книгами, принявшись покупать по размеру. Все они желали власти, кто больше, кто меньше, власти над ней и над Россией тоже. Орлов и особенно Потемкин ее получили, Потемкина Екатерина вообще считала своим детищем, и детищем очень толковым.

Но теперь у нее было нечто необычное. Словно чистый лист бумаги, не испорченный и готовый принять все, что напишет. Екатерина почувствовала даже волнение. Она могла образовать Ланского, но не потому, что так желала сама, а потому, что он желал образоваться. И от нее зависело, что из молодого человека получится.

Осторожно заглянув в кабинет, Перекусихина увидела, что государыня сидит, задумчиво улыбаясь. К чувству довольной любовницы прибавилось материнское чувство. Внуки еще совсем малы, сын вырос без ее заботы, зато теперь у Екатерины был Саша Ланской, которого она могла не только обнимать ночами, но и учить днем. Тут не только про зубную боль забудешь, но и обо всех болячках вообще. У жизни появился новый смысл.

Саму Екатерину, тогда еще только великую княгиню, супругу наследника, к чтению подтолкнули желание со временем стать разумной правительницей и… скука от общения с мужем. Великий князь Петр Федорович был столь поглощен немыслимыми прожектами, никогда им не осуществленными, что мало обращал внимания на неприятие этих замыслов супругой. А поскольку никому другому их излагать не получалось, остальные так или иначе увиливали, то выслушивать глупости все равно приходилось Екатерине. Возможно, эти прожекты вовсе не были глупостью, но они таковой молодой женщине казались, потому что слушать о достоинствах фортификационных сооружений или особенностях построения пехоты в том или ином случае ей вовсе не нравилось. Молодая женщина, давшая себе слово быть в отношении мужа услужливой и терпеливой, страшно мучилась, зато сколь же интересными и разумными ей потом казались самые скучные книги! Как тут не пристраститься к философии или другим рассуждениям. Петр своей занудной фантазией невольно способствовал развитию собственной супруги, чего вовсе не желал.

Воспитывать таким же образом ненаглядного Сашу Екатерина вовсе не собиралась, напротив, она уже представляла, как станет развивать этот неискушенный ум, набросала для себя целую программу по его развитию. Нельзя окунать молодого человека сразу в серьезные философские труды, ему может стать скучно, и тогда побороть возникшее отчуждение от усиленной работы мысли будет трудно. Императрица была в восторге от открывшегося ей поля деятельности. Саша Ланской должен был прежде ее внуков (те еще слишком малы) усвоить задуманное для них.

Только бы не оказался ленивым и не желающим добывать знания!

Не оказался, напротив, Ланской действительно впитывал все, что попадалось, как губка, ему очень хотелось хотя бы отчасти соответствовать своей богине. Застать его без дела, то есть без книги в руках, отныне было немыслимо, каждая свободная минута посвящалась самообразованию. Предоставленные книги глотались, восхищение в глазах не пропадало, разговор с каждым днем становился все интересней, наступило время, когда и самой Екатерине стало с ним интересно беседовать не только в спальне, но и в кабинете. Потемкину в письмах выражались одни ахи: «Ах, Саша!»

На небосводе ни облачка, и, казалось, ничто не могло омрачить настроение императрицы. Она – успешная правительница огромной страны, государственная машина работала, хотя и медленно, но отлаженно, рядом молодой, разумный любовник, для которого она сама интересна не только как государыня, но, скорее, как человек. Екатерина была счастлива и как императрица, и как женщина.

Прошел почти год с того дня, как Александр увидел Екатерину, ласкавшую своего внука. Императрица, а за ней и весь двор снова отправлялись на две недели в Петергоф. Но на сей раз с Екатериной ехал австрийский император Иосиф, пребывавший в России под именем графа Фалькенштейна. Сначала государыня ездила к нему на встречу в Могилев, уж больно император переживал за свою сохранность и не желал углубляться в дикую Россию. Но медведей на улицах не оказалось, диких орд кочевников тоже, русский двор свободно владел французским, носил наряды по последней европейской моде, только стоившие дороже таких же в Париже, потому как обвешаны драгоценностями, сама государыня была любезна и обещала показать много занятного, если рискнет приехать «в нашу глубинку». И Иосиф рискнул.

«Глубинка» потрясла его настолько, что застрял надолго. Все в Петербурге оказалось не в пример роскошней Вены: балы, наряды, дома, парки, гостеприимство, радушие, экипажи… Какое-то буйство во всем, если гулять, то столь широко, чтобы все окрестности знали, если в карты, то проигрывая состояния, если танцевать, так до упаду…

Конечно, государыня показала графу Фалькенштейну и свои загородные дворцы. Иосиф понял, что до сих пор он еще ничего и не видел, теперь роскошь Версаля уже не казалась безмерной роскошью. У императрицы на даче не хуже, а местами и красивей.

Приглашая его с собой в Петергоф, императрица загадочно улыбалась, обещая нечто необычное…

Ланскому она в тот вечер долго рассказывала, почему так радуется:

– По пути свернем к Нарышкину в его усадьбу «Левендаль», которую чаще «Га! Га!» зовут, я его предупредила. Лев Александрович такой выдумщик, что, уж наверное, изобразит что-то особенное и денег на это не пожалеет. Никогда не забуду его придумку в июле 1772 года. Вообрази, Сашенька, к нашему приезду (а мы также в Петергоф ехали) дорога к усадьбе и вокруг украшена, все приятно. Отужинали, Нарышкин зовет меня пройтись, зная, как я люблю пешие прогулки по приятным местам. Незаметно увлекает из рощи в лес поглубже, за разговорами и не замечаю того. Вдруг слышим: свирель! Да так громко, и точно нас зовет. Хозяин лукаво улыбается: значит, и впрямь зовет. Прошли на звук, там, на холме, хижина, а у подножья пастушки с пастушками, цветы собирают и в хижину зовут. Уступила их настойчивости, потому как две пастушки – дочери Льва Александровича, я их по Царскому Селу помнила. И вдруг сия гора расступается, точно в театре, а за ней вместо убогой пастушьей хижины храм Победы со статуями Победы на суше и на море, а посередине орел с моим вензелем на груди, и в когтях у него свиток с надписью: «Екатерине II Победительнице».

Императрица так расчувствовалась, предаваясь воспоминаниям, что расплакалась. Ланскому было неимоверно приятно, что его посвящают в лучшие воспоминания, он опустился на колени перед сидящей в кресле своей повелительницей и принялся промокать ее слезы.

– А что плакать-то? Лев Александрович и ныне не хуже сделает…

– Ой, Саша, – махнула ручкой Екатерина, – он столько выдумать может… Тогда еще столько всего было, и не упомнишь… И фейерверк такой, что я уж и не дождалась окончания, а цесаревич остался досмотреть, не удержался. И из пушек пальба в нашу честь устроена… А Нарышкин счастлив был, что угодил безмерно.

Она промокнула слезы и улыбнулась:

– А плачу потому, что давно это было, столько лет уж прошло.

И снова Ланской понял ее страдания:

– Так ведь сколько еще впереди! Куда больше.

Она вскинула на любовника почти счастливые глаза:

– Ты так мыслишь?

– Конечно.

– Спасибо тебе, Саша.

– Мне-то за что? Я фейерверков не устраивал и пальбу из пушек тоже.

– За то, что душой меня понимаешь, спасибо. Я с тобой отогрелась.

И было странно слышать такие слова от сильной духом женщины, перед которой трепетала уже не одна огромная Россия, но половина мира. Только сильным духом и властным женщинам, в руках у которых немыслимая власть, тоже нужны понимание и поддержка, любовь и теплота. Не меньше, а может, и даже больше, чем остальным, потому что им за закрытыми дверями своих апартаментов, вдали от чужих глаз так иногда хочется быть слабыми и беззащитными…

Ланской дарил такую защиту, сам будучи куда слабее той, которую поддерживал, он отогревал ее щедрым даром душевного тепла.

Александр прекрасно знал, что о нем твердят: мол, приспособленец, ловкий, хитрый, на все идет, чтобы только государыне нравиться. Сначала переживал из-за этих разговоров, а потом махнул на все рукой. Для Ланского существовала прежде всего ОНА, его богиня, и он щедро платил за внимание тем, что имел, – любовью. Эта любовь была неразделима на части – к Екатерине-государыне и Екатерине-женщине, обе ипостаси дороги, и обе вызывали восхищение. И ничего, что она годилась в матери, Ланской знал другое – в Екатерине душа много моложе тела, и так будет очень долго.

Дача с занятным названием «Га! Га!» была и сама не менее занятна. Вообще-то, усадьба звалась «Левендаль», но второе название прижилось больше. Лев Александрович и Александр Александрович Нарышкины состязались друг с дружкой в роскоши и занятности загородных домов. У Александра на третьей версте от Петербурга по Петергофской дороге имелась «Красная мыза», которую кто-то из остряков прозвал «Ба! Ба!». Когда Лев купил себе бывшие владения графа Шувалова на седьмой версте, их наименовали «Га! Га!». Но суть не в названии. Имение простиралось до самого берега залива, представляя собой огромный пейзажный парк со множеством самых разных строений в виде китайских или голландских домиков, беседок, игровых площадок, изобиловало хитро устроенными водяными каскадами, прудами, ручейками… всегда содержалось в идеальном порядке и… было открыто для любой публики! Нарышкин не считал возможным скрывать такую красоту от простых петербуржцев. А чтобы в этом не сомневались, табличка у входа гласила: «Для рассыпания мыслей и укрепления здоровья». Известный остряк генерал Львов утверждал, что только пару раз вымести этот парк стоит не меньше целого состояния, но Нарышкин на свое детище денег не жалел. Денег он не жалел вообще. У Льва Александровича можно было не только потанцевать или отдохнуть всласть всем желающим, но и неплохо питаться неимущим. Ежедневно раздавалась милостыня, а особо бедным семьям даже пансион, в теплое время вволю кормили и поили всех пришедших в парк, в холодное просто раздавали провизию и деньги. Недаром Екатерина иногда говорила, что у нее есть два человека – графы Лев Александрович Нарышкин и Александр Сергеевич Строганов, – которые все стараются разориться, но никак не могут этого сделать (это удалось Строганова потомкам, они продали знаменитую дачу, чтобы оплатить долги).

К обоим у государыни отношение особое. Со Строгановым ее роднила обида на Корсакова, ведь отставленный за измену фаворит тут же умудрился отвернуться от графини Брюс и закрутить роман с супругой только что вернувшегося из Парижа графа Александра Строганова, причем такой роман, что влюбленная женщина бросила мужа и маленького сына и отправилась за любовником в Москву очертя голову. Строганов, как и Екатерина, оказался на высоте, он не стал преследовать неверную супругу, отпустив с миром, мало того, подарил ей огромный дом в Москве, а сам в Петербурге воспитывал сына и занимался благотворительностью. Каждый раз, видя Строганова или слыша о нем, государыня, конечно, вспоминала неверного Корсакова и радовалась, что не стала наказывать бывшего фаворита.

А с Нарышкиным ее связывали чувство юмора и смешное воспоминание еще со дней царствования императора Петра III. Лев Александрович очень любил всяческие награды, но ему никак не удавалось получить орден Андрея Первозванного. Помогла хитрость. Оказавшись однажды у императора Петра Федоровича в момент его одевания к выходу, Лев Александрович долго с вожделением смотрел на Андреевскую ленту, потом, словно дитя, попросил ее примерить. Петр только пожал плечами, дозволяя. Нарышкин надел, но попросил выйти в соседнюю комнату, мол, там зеркало побольше, да и мешать государю не будет. Император снова позволил. За следующей комнатой последовала еще одна, потом и вовсе зал с огромными зеркалами. Но в зале полно придворных, конечно же, заметивших Льва Александровича с орденской лентой.

В государевы покои он вбежал якобы не в себе, чуть не со слезами уверяя, что погиб. Как теперь без Андреевской ленты при дворе показаться?! Петр посмеялся, пришлось награждать хитрого Нарышкина орденом, чтоб носил сию ленту по праву.

Сама Екатерина после переворота держала графа в опале недолго, вернула ко двору и полюбила за острый язычок. Этого язычка побаивались многие, Нарышкин под видом шутки часто говорил весьма горькую правду.

Вот таким чудаком был Лев Александрович Нарышкин, в гости к которому звала своего гостя императора Иосифа Екатерина. Она все твердила Ланскому:

– Вот ты увидишь, увидишь!

Словно тот сомневался. И действительно увидел. Снова были раздвигающиеся горы, масса придумок, роскошь дворца из 60 комнат и парка, шутихи и пальба из пушек в честь дорогих гостей. Графу Фалькенштейну весьма понравилось, он даже решил проехать по всему парку, чтобы осмотреть и отдаленные уголки. Но сделать это пришлось в сопровождении только хозяина, без императрицы, у которой вдруг разыгралась мигрень. Заметив, что она морщится от боли, Ланской отказался от поездки.

– Ах, Саша, не стоит. У Льва Александровича столь прекрасный парк, что нужно поехать и посмотреть.

– Ваше Величество, парк никуда не денется, едва ли Лев Александрович завтра велит его вырубить, я успею посмотреть. Позвольте остаться с вами, мне красота будет в тягость, если буду знать, что вы больны.

Екатерина сжала его руку, тихонько шепнув:

– Я тебя отдельно сюда привезу на следующий год. Только ты и я.

Не привезла, но одно обещание уже сделало его счастливым. «Только ты и я»… Что могло быть приятней для слуха?

Но не привезла. Не потому, что забыла или не захотела, просто случилось нечто, едва не разрушившее все мечты и чаянья Ланского…

Потемкин в очередной раз наехал в Петербург. Прошелся строгим взглядом по дворцу, устроил несколько разносов ни в чем не повинным слугам (для порядка, чтоб не забывали!), с удовольствием пересказал императрице произошедшие с ним события, обсудил планы и зажил красивой жизнью сибарита до следующего приступа меланхолии, в результате которого появлялась необходимость снова развеяться на просторах Российской империи. Эти приступы удивительным образом совпадали с действительной необходимостью отъездов, и умные люди понимали, что меланхолию Потемкин просто разыгрывает, чтобы все выглядело так, словно он и правит-то от скуки, а вот оно как удачно получается! Менее наблюдательные ахали: а что было бы, занимайся Григорий Александрович делами серьезно?!

Екатерина к таковым не относилась, она прекрасно знала цену своему тайному супругу, но именно потому, что знала недоступное сторонним наблюдателям, его так и ценила.

В начале августа умерла мать Григория Александровича Дарья Васильевна. Екатерина могла сколько угодно скрывать свое тайное венчание с Потемкиным, но в душе-то знала, что это ее свекровь, и всегда относилась к ней особенно внимательно, без конца осыпая своими милостями, даже если это шло вразрез с правилами. Но Екатерине ли бояться правила нарушать?

Не особо знавшая придворные тонкости, Дарья Васильевна по простоте душевной очень просила портрет государыни, чтобы носить его на груди. Старушке это казалось такой малостью. Пусть на портрете не будет бриллиантов, к чему они, но чтоб Катя была как живая. Сложность заключалась в том, что носить портрет императрицы на груди имели право только статс-дамы, что совершенно немыслимо для положения Потемкиной. Но Екатерина ради любви к сыну Дарьи Васильевны и к ней самой ничтоже сумняшеся заказала такую миниатюру и пожаловала свекровь в статс-дамы. Для матери дорогого ей человека ничего не жалко. А двор… ну, что двор, позлословил и забыл.

И вот теперь Дарья Васильевна приказала долго жить… При одном воспоминании о доброй старушке они ревели в два голоса, поддерживая друг друга и утешая.

Среди прочих дел Потемкин поинтересовался и успехами своего протеже Ланского. Восторг императрицы был еще сильнее, чем в письмах. Все сводилось к одному: «Ах, Саша!»

Она не рассказывала о том, что в постели любовник стал полным хозяином. Это днем он бывал смущен, скромен и неслышен, в спальне, стоило почувствовать ее тело в своих руках, куда что девалось! Теперь диктовал Александр, а она с восторгом подчинялась. Ланской не уходил, как предыдущие фавориты в ночи, едва удовлетворив свою любовницу, нет, он знал, что она захочет еще раз. Укладывался удобней, прижимаясь всем телом к ее спине и обхватив руками, при этом одна ладонь по-хозяйски располагалась на груди, а вторая внизу живота, в запретном месте. Долго вытерпеть такое положение Екатерина просто не в состоянии, изнутри снова поднималась волна желания. Но Александр уже научился, он не набрасывался сразу, сначала дразнил. Ласкал до тех пор, пока она уже бывала не в состоянии вытерпеть, выгибалась дугой от сладострастия, и только тогда поворачивал к себе. Главным для Екатерины оказывалось не закричать на весь дворец, она даже придумала зажимать зубами край припрятанного для этого под подушкой платка. Можно ли такое пересказать Потемкину или вообще кому-то? Блестя глазами, Екатерина просто восклицала: «Ах, Саша!» – а щеки без румян полыхали краской смущения.

То, что его протеже угодил государыне в спальне, Потемкин понял с первого же дня, она не звала прежнего фаворита к себе, значит, довольна нынешним. А потом о сладострастных стонах хозяйки дворца князю донесли и камер-юнгфера с камердинером. Что ж, так даже лучше, пусть Екатерину развлекает молодой любовник, а сам князь займется своими племянницами, кои тоже весьма умелые в любовных баталиях (сам обучал!).

Порадовало князя и полное равнодушие Ланского к чинам, наградам и, главное, власти. Все были довольны. Иметь в спальне государыни своего человека, которым она весьма довольна, но который не рвется к власти, это ли не успех?

…Но не меньше любовных объятий (хотя это было очень важно) Екатерине нравилось то, что Саша старается интересоваться всеми ее делами. Он ничего не смыслил ни в делах, ни тем более в политике, которая ему явно была чужда, зато внимательно вслушивался, когда она принималась о чем-то рассказывать или с кем-то разговаривать. «Ах, Саша!» относилось и к успехам в образовании тоже, Ланской понимал, что только в постели быстро станет своей богине не интересен, а потому учился.

Честно говоря, Потемкин не мог понять, к чему государыне обучать Ланского, если тот не собирается заниматься политикой? Но мальчишка учился с удовольствием, князь отдал должное изменениям в его знаниях и поведении, Екатерина оказалась куда лучшей воспитательницей, чем он сам. Если Потемкин за полгода до того едва-едва обучил Ланского азам французского, то теперь любовник его тайной супруги разговаривал уже бойко, к тому же прочел множество книг, увлекся вслед за ней камнями и собирал библиотеку и коллекцию гемм. Князь посмеялся: пусть собирает, это куда безопасней, чем если бы собирал должности и звания.

Убедившись, что фаворит весьма прочно устроился в спальне государыни, и прекрасно зная, что та любит осыпать подарками тех, кто ей приятен, Потемкин решил, что пора потребовать свое. Не то чтоб он был столь нагл, но ведь и его заслуга в преуспевании Ланского тоже имелась. Потребовал, конечно, не у Екатерины, а у самого фаворита, и без напоминания понимать должен, что такое положение даром не достигается. Ланской не возражал, но, когда после двадцати тысяч рублей Потемкин не терпящим возражений тоном предложил… купить у него имение, к тому же оценив его в немыслимую даже для фаворита сумму, сильно поскучнел.

Князь, у которого снова сильно колол правый бок, было дрянно во рту и гадко на душе, невесело усмехнулся:

– Ну, дело твое. Не хочешь, не покупай. Только я замену тебе быстро найду, стоит несколько слов государыне сказать про тех же девок, с которыми у меня в комнате валандался, она тебя и погонит…

Ничего такого Потемкин говорить не собирался, пригрозил просто оттого, что пакостно на душе и в теле, а Александр угрозу принял за настоящую, кивнул:

– Я, Григорий Александрович, только деньги найду… Свободных нет. Сто тысяч сразу могу, остальное на неделе.

«Ого! – мысленно подивился Потемкин. – Сколько ж она ему дает, если вот так легко тратить может?» Князю не приходило в голову, что Ланской как раз таки не тратит, наоборот, откладывает, считая себя не вправе расходовать на что-то, кроме книг.

Где будет брать, Александр не представлял, но знал одно – если Григорий Александрович расскажет Екатерине о его «измене», то участи Корсакова не миновать! Такого Ланской допустить не мог. Никаких денег не жаль, только бы не прогнала! Мысль была совершенно нелепой, как можно назвать изменой то, что было до их первой ночи? Но для Александра это была измена, ведь он переспал с другими, когда в душе уже была богиня. А еще ему в голову не приходило, что шантажировать Потемкин может всю оставшуюся жизнь. Просто Ланской винил себя, а не Потемкина и проклинал тот вечер, когда не выгнал прочь сначала одну, а потом и вторую девку из своей комнаты.

На его счастье (или несчастье?), государыня оказалась весьма занята и несколько приболела, потому с неделю его в спальню не вызывали. В голове у Ланского уже роились тяжелые мысли, казалось, это оттого, что Потемкин сказал Екатерине что-то нелестное. Александр поторопился раздобыть деньги.

Давний приятель Арсений развел руками:

– Ты что, Саша, откуда такие средства?

– Я знаю, что у тебя нет, подскажи, где взять можно.

– Да к чему тебе столько?

– Дело есть.

Арсений помог, но расписки, данные ростовщику, были весьма жестокими. Надежда оставалась только на возможность спешно продать полученное имение кому-нибудь и хотя бы так покрыть долги.

Потемкин, увидев деньги, удивленно приподнял бровь: неужели он недооценил этого мальчика? Раздобыть такую сумму в такой короткий срок весьма сложно. Но отказываться от лишних средств глупо, потому взял и купчую написал.

– Григорий Александрович, кому бы продать это имение снова?

– Зачем?

– Я деньги в долг взял, чем отдавать, не знаю…

Это уже было плохо, но Потемкин махнул рукой:

– Тебе и продавать ни к чему, пока ты в фаворе, с тебя долг требовать не станут, а там и так расплатишься.

Наверное, так бы и было, но слухами земля полнится, нашлись те, кто использовал ситуацию. Нет, против самого Ланского никто ничего не имел, у него не было недругов, хотя завистники, конечно, имелись. Просто решили если не свалить, то хоть подгадить Потемкину, опала его протеже больно ударила бы по самому Григорию Александровичу. Тем паче что это была бы вторая опала, Екатерина наверняка еще не забыла Корсакова. Долговые расписки Ланского легли на стол государыни.

Ростовщик не собирался их предъявлять к оплате, да и тот, кто выкупил, тоже. Первым желанием Екатерины было вызвать Ланского и швырнуть ему эти бумаги в лицо, но, верная себе, она дала время успокоиться, распорядилась все выплатить и только после этого позвала Александра.

Пришедший звать неизменный Захар Зотов был хмур, в чем дело, он не знал, но по тону, которым говорила государыня, и по усилившемуся акценту понял, что Екатерина на Сашу в гневе.

– Провинился в чем?

Тот глянул голубыми глазами, чуть пожал плечами:

– Не знаю…

– Сердита больно…

Екатерина действительно встретила любовника с мрачным видом, коротко кивнула, чтобы сел за стол, где обычно устраивались со своими бумагами секретари, распорядилась, чтобы им не мешали. Все это не предвещало ничего хорошего. У Ланского упало сердце: неужели Потемкин даже после получения денег сказал государыне что-то дурное?! Он сидел ни жив ни мертв.

Когда за Захаром закрылась дверь, Екатерина некоторое время взволнованно шагала по спальне, не глядя на фаворита, потом резко остановилась.

– Что это?! – На стол перед Ланским брошены его долговые расписки. – Вам мало того, что я даю, вы еще и долги делаете?! – Привычный акцент, обычно придающий речи особое очарование, был столь заметен, что резал слух.

Екатерина во гневе забывала ласковые прозвища или просто имя, обращаясь к Ланскому на «вы». Это было для него тяжелее всего. Как оправдаться? Не мог же сказать, что взял деньги, чтобы заплатить Потемкину? Это непорядочно как-то… Пришлось молчать.

– Что вы молчите?! Проигрались в карты или потратили на любовниц?!

Ужас от такого предположения заставил Александра даже вскинуть глаза. И все равно он промолчал. Если скажет, для чего влез в такие долги, будет еще хуже. В голове вертелось: «Только бы не прогнала!» Не прогнала, фыркнула, что-то пробормотав по-немецки, и вышла вон из спальни, оставив его в ужасе и горе.

Камердинер Алексей Попов передал распоряжение: ждать повеления у себя.

Екатерина провела ночь почти без сна. Очень хотелось дернуть шнур звонка, вызывающего из его комнат Ланского, поговорить по душам, но хорошо помнившая обман Корсакова, императрица чувствовала, что предательства со стороны горячо любимого Саши не вынесет. Всегда казалось, что бесхитростен, не обманет. Тогда к чему такие долги? Родственники в Петербург не лезут, семьи нет… Или есть, но она не ведает?!

Стало совсем худо, неужели эти голубые, влюбленно глядящие глаза могли лгать?! Тогда и все его ласковые слова тоже ложь, и стремление подняться до ее уровня тоже. А она так мечтала вырастить из Саши второго Потемкина, чтобы был рядом человек, который мог и поддержать, и помочь, и ночью обнять горячо…

Императрица залилась слезами. Что же это?! Ну почему ей Господь не дает женского счастья? Неужели это и есть цена власти?

Мужа ни минуточки не любила, но если бы увидела его к себе приязнь, то всю жизнь была бы верна. Екатерина почувствовала, что лжет сама себе. Ну, может, и не была бы, но постаралась. Ведь она всех любила по-настоящему. И снова ложь. Салтыкова не любила, просто императрица Елизавета столь недвусмысленно приказала завести наследника любым способом и рекомендовала быть внимательной с Салтыковым, что она подчинилась.

Екатерину окутали воспоминания…

Совсем молоденькой она прибыла в Петербург по приглашению правящей императрицы Елизаветы Петровны, чтобы стать женой наследника – племянника государыни, цесаревича Петра Федоровича. Если Россия и особенно невиданно роскошный Петербург привели юную Фике в восторг, то будущий супруг в ужас. Нет, он, вероятно, был и добр, и недурен собой, но совершенно не желал чувствовать себя ни русским, ни женатым! Чашу унижений Софья Фредерика, крещенная в православии Екатериной Алексеевной, выпила с супругом до дна. К унижениям от мужа добавлялись таковые от императрицы и двора. Елизавета ругала молодую невестку за отсутствие наследника, считая ту виновной в неудачах на альковном поприще. Не объяснять же ей про холодность цесаревича?! Екатерина молча глотала слезы. А потом научилась и слез не показывать.

Прошли годы, и императрица благодарила свою предшественницу за жестокую школу, научившую ее терпению и настойчивости. Но тогда казалось: Елизавета вот-вот потребует развода для племянника и новой женитьбы. Возможно, так и было бы, но, чтобы получить доказательства для бракоразводного процесса, императрица отправила к ставшей неугодной невестке целую толпу повивальных бабок для придирчивого обследования. Результаты просто ошеломили – на шестом году замужества Екатерина оказалась… девственной! А как же?.. Молодая великая княгиня пожала плечами:

– Спросите своего племянника…

Тогда обследованию подвергся Петр. И тут Елизавета испытала второй шок. Оказалось, что у великого князя небольшой дефект – сужение крайней плоти, который легко устраняется простым обрезанием. Но делать это Петр отказывался категорически! Не потому, что боялся боли, просто не желал выносить свою проблему на люди, а сам разрешить ее не мог.

Салтыков получил двойное и весьма щекотливое задание относительно и мужа, и жены сразу. Сергей Иванович справился. Петр был им напоен до беспамятства и в таком виде прооперирован, а Екатерина прошла прекрасную любовную школу в объятиях опытного царедворца. Причем школу двойную, о чем не подозревала сама Елизавета, подтолкнувшая на всякий случай невестку к Салтыкову. Дело в том, что граф совсем недавно женился, и женился по любви. Но один указующий перст императрицы, и счастливый муж бросился в постель к великой княгине. Екатерина усвоила, что по желанию государыни можно переступить через свои чувства и играть любовь с кем угодно.

И теперь вспоминать умело разыгрываемую страсть Салтыкова было особенно горько. Неужели и Саша мог так?! Неужели клялся ей в обожании, имея в душе другую?!

К утру императрица твердо решила Ланского от себя отдалить, но вот отправить его, как прежде Корсакова, за границу или в Москву не смогла. Ланской получил высочайшее повеление отбыть в Ораниенбаум комендантом. И здесь сказалось опасение Екатерины не выдержать и приехать к отставленному любовнику. В Ораниенбаум, который она терпеть не могла со времен жизни там с супругом, императрица не поедет ни за что. Пребывание в ненавистном Ораниенбауме словно должно было подчеркнуть ее охлаждение к фавориту.

Александр вскинул глаза на принесшего нерадостную весть Захара:

– А проститься?

– Не велено.

И все же напоследок Зотов поинтересовался:

– Куда деньги-то потратили, Александр Дмитриевич? Коли на что путное, так лучше бы сказали…

Тот только махнул рукой:

– Имение у Григория Александровича купил.

– К чему оно вам-то?!

– Выбора не было, Захар. Иначе меня Потемкин отсюда убрал бы. – Он вздохнул: – Хотя и так убрал…

«Вишь ты…» – почесал затылок Зотов, провожая взглядом уезжавшего Ланского.

Вечером он осторожно рассказал об этом Перекусихиной. Мария Саввишна видела, как переживает Екатерина, но сразу все рассказывать не стала, попыталась проверить, так ли все дело. Кроме того, она прекрасно понимала, что стоит ей выступить против Потемкина, и может сама последовать за Ланским, только уже не в Ораниенбаум. Выбирая между фавором Александра и своим собственным, Перекусихина, конечно, выбрала себя. Правда, расследования не оставила.

Она не рискнула прямо спрашивать об имении самого Потемкина, тот слишком умен, чтобы не понять, к чему такие расспросы. Но нашлись те, кто словно бы и случайно рассказали… Мария Саввишна подозревала, что таким образом всесильного Григория Александровича просто стараются свалить, однако все же знаниями воспользовалась. Осторожно проведенная проверка подтвердила: Ланской действительно купил у Потемкина одно из его многочисленных имений, причем по немыслимо завышенной цене.

Лежа вечером без сна, Екатерина невольно вспоминала Ораниенбаум. Она не любила этот дворец, потому что он был связан с воспоминаниями о муже, скуке, одиночестве и муштре. Теперь там жил дорогой Саша. Ланской по-прежнему был дорогим. Разум твердил, что парень зарвался, что содержит на стороне любовницу, а все его походы к книготорговцу Зотову лишь предлог, чтобы, как Корсакову, выбраться вон из дворца, мысли об измене разъедали душу, но эта душа категорически отказывалась верить в обман со стороны любимого. «Нет, – протестовало сердце, – Саша не лжет! Ему действительно на что-то были нужны деньги. На что может понадобиться такая огромная сумма, это же стоимость целого имения, и весьма недурного? Для кого Ланской мог купить что-то очень дорогое? Только для любовницы!» И сердце снова заливалось кровью, а лицо слезами. Вот пусть теперь сидит в Ораниенбауме, пока ее сердечная боль не утихнет и она не сможет поговорить с обманщиком твердо и сдержанно. Плакать перед мальчишкой все же не хотелось. Нет, она переживет свою боль сама и сумеет глянуть в глаза бывшему возлюбленному, не обливаясь слезами! И тут же понимала, что возлюбленный не бывший и что со временем простит Ланского, даже если тот не станет об этом просить.

Саша прислал письмо. Нет, не покаянное. Просто просил прощения за причиненное расстройство, просил когда-нибудь вернуть если не к себе, то хоть просто в Петербург. Но ничего не объяснял, что усугубило подозрения императрицы. Письмо пришло, еще когда у Екатерины не прошел первый приступ досады на любовника, а потому она не ответила, лишь с раздражением бросила лист подальше в ящичек. Очень хотелось, чтобы написал еще и еще раз… Но Ланской, видно, решил, что его совсем забыли, и не писал вовсе.

Когда-то, еще до рождения Павла, разумный канцлер Бестужев сказал молодой Екатерине, имея в виду ее первого любовника Сергея Салтыкова: «Ваше Высочество, государи любить не должны».

Может, был прав старик? Либо власть, либо любовь? Потому как от ее влюбленностей до сих пор ничего хорошего не выходило. И все же она любила…

В душе Екатерины шла борьба между желанием отправить опального фаворита куда-нибудь вовсе далеко и послать того же Захара посмотреть, как он там. Ланской в Ораниенбауме был наказанием не только для самого Александра, но и для Екатерины.

Она живо вспоминала, как однажды целую зиму ее супруг Петр Федорович, тогда еще великий князь, носился с проектом выстроить в Ораниенбауме дачу по принципу капуцинского монастыря и заставить весь свой двор, включая ее саму, жить по монастырским порядкам, то есть возить на кляче воду, провизию, одеваться в монашескую одежду. Екатерину не слишком пугала необходимость трудиться, она в отличие от своего супруга была к такой жизни подготовлена, но молодую великую княгиню коробило от дурости самой затеи.

И вот теперь императрице стало казаться, что отправить Ланского в далекий, ненавистный ей Ораниенбаум затея столь же дурная. Нет, сам дворец там прекрасен, если бы не был связан с памятью о супруге! Рядом не было верного Потемкина, чтобы утешил, сказал ласковое, разумное слово, чтобы жизнь снова показалась интересной, а неприятности не стоящими внимания. А без Григория Александровича разлука с Сашей представлялась просто горем.

Маялась Екатерина, маялся и Ланской…

Может, знания Перекусихиной и остались бы при ней, но у Екатерины вдруг появился новый фаворит – Мордвинов. Он тоже был молод, хорош собой, прекрасно сложен. И не чета Ланскому – образован. Но в первый же день Мария Саввишна заметила, что в отличие от Саши Николай Семенович явно «играл любовь». Конечно, преклонение перед государыней было, но настоящего чувства – отнюдь. Стало горько от сознания, что любимую хозяйку просто используют, вернее, она подозревала, что новому фавориту и использование ни к чему. Просто оказался в фаворе, отказаться нельзя, вот и мается сердешный. И Екатерина тоже маялась, Перекусихина видела это лучше других. И месяца не прошло, как Ланского в Ораниенбаум отправила, а уж извелась вся.

И верная Мария Саввишна не выдержала:

– Ты меня, матушка, прости, но не дело ты с Александром Дмитриевичем сотворила.

– Что еще?!

– А того, что не для себя он те деньги брал.

– Ты откуда знаешь? – подозрительно поинтересовалась Екатерина, но тут же фыркнула снова: – Ясно, не для себя! Небось какую красотку на них содержал!

А в душе так хотелось, чтобы Перекусихина сказала, что родителям послал или еще кому из родственников. Даже решила разузнать, как его родственники живут, может, правда помощь была нужна? Тут же обругала себя, что не подумала об этом сразу. Но Мария Саввишна сказала совсем другое:

– А я знаю, случайно услышала. Только не понравится тебе, Екатерина Алексеевна, то, что я скажу. И Григорию Александровичу не понравится. Но я все равно скажу!

– А Григорий при чем?

Теперь даже если бы Перекусихина отказалась говорить дальше, из нее горячими клещами выжали бы. Но она не отказалась, наоборот, почти мстительно пояснила:

– Мальчишку прогнали из-за денег… А ведь он их для Григория Александровича занял!

– Чего мелешь? У Потемкина своих мало, чтоб заставлять Ланского в долг влезать?!

– Своих, может, и много, только… – Перекусихина, видно, окончательно решилась, махнула рукой, словно говоря: «Была не была!» – и добавила: – Григорий Александрович потребовал у Ланского двадцать тысяч за помощь.

Екатерина с легким сомнением усмехнулась:

– Ну и что? Эка невидаль! Двадцать тысяч… Я Саше куда больше дала.

И вот это «Саше» подсказало Перекусихиной, что не забыла государыня своего любимого и страстно хотела бы оправдать, чтобы вернуть обратно.

– Ага, только к тем двадцати требовалось выкупить именьице Григория Александровича. По правде говоря, оно и половины спрошенного не стоило, только куда нашему Саше деваться было, если Потемкин обещал тебя с ним поссорить? Вот мальчишка и купил на долговые. Да кто-то донес… Завистников много…

Императрица смотрела на Перекусихину в онемении, потом покачала головой:

– Если лжешь…

– Вот те крест, не лгу, матушка! Сама только что узнала. Сашу жаль, такого второго нет. Уж так он тебя любил…

Ланской, уезжая в Ораниенбаум, радовался только одному: что не в заграницу, а значит, не насовсем. Может, со временем хоть в Петербург вернет? Пусть не к себе, пусть не в спальню…

Как глупо вышло! Мог бы сказать Потемкину, что пока не соберет денег, ничего покупать не будет. Но тогда князь непременно поссорил бы государыню с фаворитом, ему все под силу. А так не поссорил?

Тяжелые мысли терзали Ланского непрестанно. Ночью руки невольно искали любимое тело, он просыпался в жарком поту от желания, удовлетворить которое было некому. Позвать дворовую девку почему-то не приходило в голову, это казалось кощунством. Долго лежал без сна, тоскуя по своей любовнице, по ее объятиям, горячему ненасытному телу, ее покорности и требовательности одновременно.

Но довольно быстро сказалась привычка, выработанная за год жизни рядом с государыней. Екатерина сама не бездельничала и рядом с собой никому не позволяла. Подъем в шесть или даже пять утра, смотря по времени года, многочасовые занятия, постоянная работа ума… Александр уже привык к тому, что должен получать определенные знания ежедневно. Через пару дней безделья стало тошно, и он взялся за книги. Обязанности коменданта Ораниенбаума особенно не перегружали, времени оставалось много, и Ланской читал. Читал запоем, он уже научился не просто поглощать страницу за страницей поэтических излияний, напротив, увлекся философией.

А еще рискнул написать своей богине, ни в чем не оправдываясь, не укоряя, единственно выражая надежду, что ее гнев пройдет и опала будет снята. Ответа не получил. Это больно ударило по сердцу, зато прислала записочку Мария Саввишна Перекусихина, всегда благоволившая к нему, сообщила, что старается сгладить мнение государыни…

Иногда ходил по залам позабытого дворца, прикидывая: вот здесь жила молодая Екатерина, здесь она обедала, здесь читала, здесь спала… Представлять рядом на ложе ее бывшего супруга было очень тошно, хотя какое он имел право ревновать, тем более к покойному? И все равно ревновал. Ревновал и к нынешнему фавориту Мордвинову (быстро же она забыла своего дорогого Сашу!). Стоило ночами представить, что Мордвинов обнимает ее, ласкает грудь, гладит спину и пониже, как руки сами сжимались от ярости, сердце заходилось от желания броситься в Петербург, ворваться в хорошо знакомую спальню и… выбросить соперника из постели! Если б он только подозревал, что такой поступок способен вызвать бурю радости у его богини, что, вернись он без разрешения и устрой сцену ревности из-за Мордвинова, Екатерина была бы в восторге! Но Ланскому подобное и в голову не приходило. Александр прекрасно понимал, что ревновать не имеет права, что это ее дело, кого брать на ложе. Не имел, но ревновал.

И все же бедолага дал себе слово никогда, ни единым словом или вздохом не выдать своей ревности. Слово Ланской сдержал, никто не смог заметить его ярости, все видели одну грусть в глазах. Казалось, фаворит лишь сокрушается о том, что попал в опалу. И только подушка знала, сколько передумано бессонными ночами, сколько пролито злых слез на жестокую судьбу. Но по утрам Ланской был свеж и бодр, а чтобы не давать себе времени предаваться таким тоскливым размышлениям и днем, старался занять ум и память, то изучая окрестности, то читая, а потом занялся работой по камню.

При дворе мода на геммы и камеи, Екатерине они тоже очень нравились. Пристрастился и Александр. Но если в Петербурге он лишь разглядывал, то в Ораниенбауме познакомился с мастером-резчиком, этого оказалось достаточно, чтобы Александр и сам взялся за резец. Первые работы вышли корявыми, но довольно быстро рука приспособилась, и стало получаться весьма занятно. Временами он вздыхал: вот бы увидела Екатерина! Но богиня была в Петербурге, занятая своими делами и новым фаворитом Мордвиновым, и Ланскому оставалось только снова и снова браться за книги или вставать к токарному станку. Теперь Саша мечтал изготовить камею с изображением императрицы, но такого качества, чтобы все ахнули, и подарить ей.

Ораниенбаум быстро и сильно изменил Ланского, все, заложенное в него Екатериной за год близкого общения, дало о себе знать. До этой встречи с богиней он получал знания, доверяя первым, легким впечатлениям. Теперь невольно принимался выискивать причины происходящего, но, как ни странно, находясь в Ораниенбауме, размышлял не о себе и государыне, а о ней в ту пору, пока была великой княгиней.

Думать было о чем. Ораниенбаум великокняжеская чета получила в подарок от тогдашней императрицы Елизаветы Петровны. Подремонтировали Большой дворец, построенный еще Меншиковым, этот дворец оправдывал название, и хотя роскоши ему не занимать, Екатерина быстро почувствовала, что такое жить в отдалении от Петербурга с мужем, не питавшим к ней ни малейшего расположения, зато обожавшим муштру. Для великого князя была выстроена крепость Петерштадт с небольшим каменным дворцом. Четырнадцатиугольная крепость с полным набором положенных построек, плацем для муштры солдат, с бастионами представляла собой настоящее крепостное сооружение в миниатюре, способное выдержать даже осаду. И только изящный небольшой дворец придавал ей привлекательный вид. Видно, отчаявшись занять положенное ей место в жизни супруга, Екатерина в противовес великому князю приобрела у соседей Голицыных 100 десятин земли и заказала тому же Ринальди, что строил для Петра Федоровича, свой собственный дворец, который так и назвала – Собственная дача. Пушки Петерштадта смотрели в сторону Собственной дачи великой княгини.

Между супругами словно шло соревнование, кто лучше построит. Петерштадт был чудесен, но и Собственная дача тоже удалась.

Ланской, как комендант, осматривал строения и дивился: во все вложено столько умения, выдумки, вкуса! До своей опалы он уже бывал в Ораниенбауме, когда Екатерина привозила туда покататься на русских горках императора Иосифа. Император остался в восторге! Русские горки имелись в Царском Селе, но Екатерина словно желала отделить свое от мужниного, построила огромную катальную гору и в Собственной даче. Ей нравилось сидеть с чашкой чая в руках, наблюдая, как скатываются с горок придворные, что помоложе. Визг и хохот стоял невообразимый, все деревни окрест слышали, если государыня с гостями в Ораниенбауме.

Ринальди выстроил Собственную дачу, правда, закончил уже после гибели Петра Федоровича. Государыня не пожалела ни денег, ни выдумки, даже сама рисовала эскизы некоторых плафонов, но вот жить в новом дворце так и не стала.

Александр ходил по залам дворца, то и дело замирая от восхищения. Уже привыкнув к блеску и роскоши Зимнего, Эрмитажа и дворцов в Царском Селе и Петергофе, он все же не уставал любоваться на изящную отделку Китайского дворца. Казалось, весь он создан легчайшей воздушной кистью изумительного художника. Столь совершенных росписей, такой фантазии, однако, нигде не переступающей границ вкуса, он не встречал.

Ланской мог часами разглядывать росписи или обивку стен, изгибы ножек у кресел или тончайший фарфор… Его потрясли сладострастные Амур и Психея, казалось, это слеплено с его возлюбленной, наверное, Екатерина была в молодости именно такой – чувственной и вызывающей желание. Хотя почему была, она мало изменилась, пусть возраст и дал о себе знать. Александр смотрел и размышлял.

Почему столь сладострастная молодая женщина не интересовала собственного супруга настолько, что тот предпочитал заниматься муштрой потешных полков, вместо того чтобы сжимать в объятиях Екатерину? Почему она сама не соблазнила супруга? Почему, столь терпимая к чужим, не сумела наладить отношения с тем, от которого родила сына? Ни для кого не секрет, что раньше сомневались в отцовстве Петра Федоровича относительно Павла Петровича, но чем старше становился наследник, тем более понятно, чей он сын. Вспомнив несколько неровный и чуть странноватый нрав цесаревича, Ланской даже головой покачал: тяжеловато было Екатерине с ее характером рядом с таким-то мужем.

Но еще больше Ланского интересовал вопрос: почему Екатерина не любит Ораниенбаум? Она столько сил и выдумки вложила в создание очаровательного уголка для отдыха, пусть Большой дворец, как и все гигантские постройки, не слишком удобен для жизни, но Китайский-то хорош всем! Дворцы содержали в образцовом порядке, там стояла в сохранности мебель, висели на окнах гардины, стояла даже посуда в шкафах и книги на полках библиотеки. Приезжай и живи. Такой порядок когда-то завела именно Екатерина, немало пораженная привычкой своей свекрови Елизаветы не держать мебели в каждом загородном дворце, из-за чего приходилось дважды в год таскать обстановку при переездах зимнего на летнее жилье и обратно. Дорогущая мебель ломалась, приходила в негодность, зачастую оказывалась не столько уж подходящей для внешнего вида резиденции, в которую перевозилась. Тогда великая княгиня завела собственную мебель для своих покоев в каждом дворце и более не возила огромных подвод, чем, правда, вызвала неудовольствие императрицы Елизаветы. Но Екатерине не привыкать слышать нарекания в свой адрес, выслушала и продолжала делать по-своему.

Вот и в Ораниенбауме мебель для Китайского дворца рисовал сразу Ринальди, может, потому получилось так красиво и удобно? Действительно, по задумке Китайский дворец Ораниенбаума вышел куда красивей остальных императорских резиденций. Таких росписей, плафонов, изящных панелей, наборного паркета, дивной мебели не было ни в каком другом дворце! И это чудо из чудес Екатерина почему-то избегала…

Александр задумчиво провел рукой по дверце книжного шкафа в библиотеке. Сопровождавший его камердинер забеспокоился:

– Пыль, ваше превосходительство?

Хотелось сказать, что он не превосходительство, но Ланской только помотал головой:

– Нет, я смотрю, какие книги государыня здесь читала…

– Читала, – обрадованно согласился камердинер.

Ему, видно, не с кем поговорить, а рассказать он мог многое. Так Ланской нашел интересного для себя собеседника. Егор Демьяныч помнил о пребывании в Ораниенбауме Екатерины все, каждый ее приезд, каждое распоряжение, даже если сама государыня Егора Демьяновича и не помнила. Он-то и рассказал о строительстве катальной горки, о том, как сидела Екатерина Алексеевна на балконе, глядя на визжащих от восторга придворных, как ездила на прогулку по окрестностям, как спорила с Ринальди, если что-то было не по ее… Показывал плафон, эскиз которого рисовала государыня, рассказывал занятные истории, которые бывают в каждом поместье… И все это с такой любовью, что Александру сразу стало ясно – он встретил человека, искренне обожающего его богиню. Это столь сроднило Ланского с камердинером, что их общение стало не просто ежедневным, а чуть ли не ежечасным.

И все же Александр не сразу задал мучивший вопрос: почему государыня не любит Ораниенбаум? С удовольствием показывает иностранным гостям, гордится интерьерами, иногда явно хвастает, но сама не живет ни одно лето? Камердинер чуть помолчал, потом покачал головой:

– Не стоило бы говорить, ну да ладно. Человек ты хороший, по глазам вижу, а хотя и выдашь, мне уж ничего не страшно, я свое отжил…

– Что вы такое говорите, Егор Демьянович?!

– Ты молодой еще, Саша, но постарайся понять. Тут двое жили – муж и жена, пусть и врозь, пусть и не в ладу, но двое. А власть их вовсе развела, и так развела, что либо одному, либо другому надо было сгинуть. Матушка наша, как видишь, выжила, и слава богу! Да ведь как она может забыть про своего супруга-то? Тем паче, здесь он отрекся, здесь себе смертный приговор подписал. Неужто, думаешь, своей вины не чует в том? Хотя прямо и не приказывала, сама другим подчинялась, но и не препятствовала. Это, Саша, такой грех, который пуще других тянет. Где уж тут любить место, в котором согрешил?

Ланской задумался:

– А был ли у нее выбор?

– Я так мыслю, хотя не мое это дело, чтобы на троне остаться, выбора не было, тут либо он, либо она. А вообще выбор всегда есть. Видно, покойная императрица Елизавета Петровна это чувствовала, слышал я, мыслила сразу внука наследником оставить, Павла Петровича, значит, а правительницей при нем нонешнюю государыню-матушку.

Александр поразился осведомленности и способности размышлять старого камердинера. Однако… слуги иногда соображают лучше многих господ. Он сам не задумывался над этими переходами власти и причинами столкновений меж собой родственников, принимал правление Екатерины как данность, а здесь вон как хитро все запутано. Поинтересовался:

– А Петра Федоровича тогда куда?

– А обратно домой, он ведь наследник двух императоров получался, и шведской короны тоже. Но не успела, померла.

После столь необычного разговора Ланской допоздна размышлял. Действительно, у Екатерины был повод не любить Ораниенбаум, здесь слишком многое напоминало прошлую жизнь, крушение надежд и нелегкое решение. Она стала императрицей, только какой ценой…

Постепенно его мысли вернулись к нынешнему положению. Великий князь давно уже в возрасте, чтобы самому править, но государыня и не мыслит ему власть передавать. Что будет? Почему-то стало тревожно за императрицу, но он вспомнил, как Екатерина говорила, что настоящий самодержец даже и не мыслит об опасности, потому как властитель начинается там, где заканчиваются даже помыслы о его свержении.

Ланской вздохнул: насколько же проще живется простым смертным, и как тяжело ей, голубушке!

На следующий день он снова стоял у шкафа с книгами, но не проверяя наличие пыли, а выбирая себе для чтения. Библиотека невелика, но подобрана с толком, случайных книг здесь не было. Интересно, почему Екатерина словно забыла об этой библиотеке? Или вовсе не желает напоминаний о прошлой жизни, в которой было столько унижений?

Постепенно, беседуя с камердинером, размышляя, разглядывая, Ланской постигал нрав своей богини с совершенно новой для него стороны. И не разочаровывался, напротив, влюблялся все больше и больше. В каждодневных разговорах и прикосновении к ее вещам было легче переносить разлуку. Он гладил обложку Монтеня, понимая, что ее касалась любимая ручка, что эту страницу переворачивали любимые пальчики, и этот засохший цветок между двумя толстыми фолиантами оставлен ею, и этот рисунок тоже сделала она… Екатерина была с ним рядом все время, даже находясь во дворце в Царском Селе.

В Ораниенбаум приехал цесаревич, они собирались с великой княгиней Марией Федоровной в путешествие по Европе под видом князей Северовых, потому великий князь посещал любимые места, словно стараясь запомнить. Поездка должна быть долгой, дети оставались с бабушкой, и Мария Федоровна очень страдала из-за этого. Кроме того, в их любимом Павловске собирались разрушить оба дома, когда-то построенные для счастливых молодоженов Екатериной, – Паульлюс и Мариенталь, – и это тоже великой княгине казалось дурным знаком. Императрица твердила, что на месте деревянных домов будет выстроен большой дворец (так и произошло, этот дворец стал одним из красивейших в Европе), но каково знать, что твой дом строится без твоего присутствия!

Сам Павел Петрович страданий супруги не разделял, он уверял Марию Федоровну, что все чертежи будут присылаться им для подписи даже в Европу, а уж Карл Кюхельбекер, который остается надзирать за строительством, столь пунктуален и придирчив, что ни единой оплошности не допустит. К тому же Чарльз Камерон хотя и сноб да надменен, но свое дело знает.

Великокняжеская пара, заметив доброе отношение Ланского к их детям и ответную любовь мальчиков к фавориту государыни (за год Саша весьма подружился со своим маленьким тезкой – внуком Екатерины), тоже приняла его всем сердцем. Заехав в Ораниенбаум вместе с мужем, великая княгиня рыдала:

– Я была бы даже спокойней, зная, что рядом с мальчиками вы, Александр Дмитриевич.

– Я-то что? – разводил руками Ланской и принимался успокаивать княгиню, уверяя, что государыня – лучшая бабушка, какая может быть, оставлять с ней мальчиков не просто безопасно, но и желательно. А время в путешествии пролетит быстро, зато сколько можно будет рассказать сыновьям! – Я так жалею, что не имею возможности поехать с вами! Столько всего увидеть, со столькими людьми побеседовать!

Павел Петрович как-то странновато посмотрел на опального фаворита и усмехнулся:

– Я государыню вчера спрашивал, не взять ли вас с собой. Она ответила отказом, мол, самой нужен. А к чему нужен, коли рядом Мордвинов есть?

Мария Федоровна сверкнула на мужа глазами, тот понял, что последнее сказал зря, и постарался поправить:

– Но она мигренями жестоко мучается.

Эта фраза заслонила для Ланского все остальное и Мордвинова тоже. У Екатерины мигрень! Он знал, что нужно сделать, когда государыня страдает головными болями. Нужно взять ее голову на колени и ласково гладить волосы, перебирать прядку за прядкой, пока не пройдет. Знает ли о том Мордвинов? Вдруг не знает?!

Ланской едва вытерпел до конца визита великих князей и бросился писать Перекусихиной с советом подсказать новому фавориту, как сделать, чтобы облегчить боли государыни. Написал, едва отправил, как поутру из Петербурга примчался нарочный…

Государыню действительно который день мучила невыносимая мигрень. Перекусихина чувствовала себя даже виноватой, но только в том, что сказала все неосторожно, а не в том, что вообще сказала. Она уже ждала опалы, а пока таковой не было, усердно ухаживала за государыней.

Екатерина лежала, туго перевязав голову и время от времени прикладывая к вискам смоченную уксусом повязку. В спальне царило молчание, и Мария Саввишна, и Захар двигались на цыпочках, говорили шепотом, зная, что каждый звук, каждый стук отдается в голове их хозяйки болью.

– Маша, подойди…

Голос слабый – видно, измучена сильно.

– Да, матушка.

– Мордвинова позови…

Перекусихина не смогла сдержать неприятного изумления: еле жива, к чему любовника звать? Да и после того, что о Ланском ей рассказала, так-то вот почти сразу…

– Позови, позови, поговорить хочу…

Фаворит пришел быстро, знал, что отлучаться без разрешения нельзя, а уж к вечеру тем более. Но, услышав от камердинера, что хозяйка больна, явился не в шлафроке, а в форме, только мундир расстегнут. Но готов либо застегнуться, либо скинуть очень быстро, стоит только повелеть.

Не повелела, протянула слабую руку, позвала к себе:

– Сядь, поговорить хочу.

Он присел рядом с постелью в услужливо подставленное Захаром кресло, гадая, чем вызвана нежданная встреча.

– Ты меня прости, Николай, от отчаяния я тебя к себе позвала. Не надо бы… Волен ехать куда хочешь, деньгами и почестями не обижу… Хочешь, за границу года на три?

Отставка! И так быстро! Месяца не прошло, как его к этой спальне приблизили, и вот тебе! Горло молодого человека сжала обида – за что?!

– Ты всем хорош, только сердце у меня другому отдано. Честно скажу, со зла Сашу от себя отправила, а теперь не могу. Ни тебе лгать нельзя, ни мне. Свободен ты, Николай Семенович, прости меня за душевную злость такую.

– Прошу только за границу не отсылать, Ваше Величество, лучше в армию. Никогда никому слова не скажу о своем фаворе, клянусь!

Екатерина посмотрела на него долгим внимательным взглядом, потом кивнула:

– Верю. Иди.

Конечно, она постаралась отблагодарить мимолетного любовника, как благодарила всех, кто оказывался с ней рядом на ложе, пусть и совсем ненадолго. Николай Семенович сдержал свое слово, он никогда и слова не произнес о своем нечаянном возвышении и отставке и известность приобрел совсем не как минутный фаворит, а как боевой генерал.

Следующим Екатерина распорядилась позвать Потемкина. Перекусихина уже немного струсила, она понимала, что если Григорий Александрович узнает, кто именно его выдал, то житья не даст. Императрица, видно, поняла этот страх, чуть усмехнулась:

– Не бойся, не скажу, откуда знаю.

А вот Потемкин пришел в халате, под которым явно не было нижнего белья. То ли по привычке, то ли решил, что возвращен хоть на ночку в фавориты (и такое ведь бывало).

– Гришенька, ты б оделся, не ровен час простынешь.

– Тепло, – поморщился Потемкин, поняв, что в постель не зовут. – Как голова, Катя?

– Болит… Скажи, тебе Ланской деньги давал?

Потемкина просто так не возьмешь, пожал плечами:

– Не помню… Да мне много кто давал… – Но он уже сообразил, о чем речь, а потому пошел в атаку: – Все, Катя, благодарили за то, что к тебе приставил, а особливо за то, что сначала лоску придал. Ведь любой из них кто был до меня? Деревенщина, даром что дворяне. Я каждого обтесал, огранил, как бриллиант, вот и получились красивые и умные мальчики. Для тебя, Катя, старался.

Губы Екатерины чуть тронула улыбка:

– Я тебе за то благодарна. Меня другое интересует. Ты Ланскому поместье свое продал?

– Ну, продал, – чуть поскучнел Потемкин.

– Знал, что у него денег на то нет?

– Кто ж знал, что он своих не имеет? Не покупал бы! – Глаза Григория Александровича вдруг блеснули, выдавая хитрую придумку: – Или тебе бы пожаловался на меня, коли не желал покупать!

Екатерина не смогла не улыбнуться:

– Иди уж спать, выдумщик! Так я и поверю, что ты добром его принудил купить-то! И имение небось раз в пять меньше стоит, чем запросил.

Потемкин понял, что прощен, нарочито обиженно засопел:

– Обижаешь, матушка, всего-то в два!

– Ступай, – махнула на него рукой императрица.

На следующее утро в Ораниенбаум помчался гонец с предписанием полковнику Ланскому спешно вернуться в Петербург к государыне.

Ланской уже мысленно привык к своей отставке, ждал только одного – что будет отправлен за границу, как все предыдущие фавориты. Хотел молить, чтобы далеко не отправляла, пусть лучше снова в кавалергарды, чтобы хоть издали видеть! Или в Ораниенбаум, к которому привык и который успел полюбить. Но императрица повела себя чуть странно.

Темные круги под глазами выдавали едва прошедшую сильную мигрень, строго кивнула на кресло напротив:

– Сядь, Александр Дмитриевич. Поговорить хочу.

И снова сердце упало, значит, решила прочь отправить, а бумага, которую с секретера взяла, небось предписание. Ну что ж, ее воля. Сел. Она напротив, прошлась по комнате.

– Ты у Григория Александровича зачем имение купил?

Что ответить? Что был вынужден? Так толку-то, все равно отставки избежать не удалось. Только чуть пожал плечами:

– Он предложил, я купил.

– Зачем мне лжешь? Не предложил он, а заставил! А ты-то почему подчинился?

Хотелось крикнуть: «А что я мог?!»

– Для того в долги влезал?

– Да.

– А мне почему не сказал? Сейчас честно говори, чем он тебя заставил? Я уж все равно знаю.

И Ланской решился:

– Грозил отставкой…

– Ну все одно так и случилось.

– Денег не хватило, – сокрушенно вздохнул Ланской. – Я не успел книги продать да еще кое-что… И из дома прислать не могли…

– Чего ты боялся-то, Саша?

И вот то, что она по-прежнему называла его Сашей, подкупило окончательно.

– Боялся, что поссорят нас и совсем тебя потеряю… вас…

Минуту Екатерина смотрела на Ланского молча, а тот во все глаза на свою богиню. Голубые глаза не лгали, не важны деньги, лишь не гнала бы прочь. Ее горло перехватило, а сердце захлестнула горячая волна счастья. Есть на свете человек, готовый отдать все, что имеет, только бы она не прогнала! Сколь же она ему дорога!

Екатерина подошла и вдруг крепко прижала голову опального любовника к своей груди:

– Саша, Саша… никогда не лги мне и ничего не бойся! Я же тебе не враг!

Он обхватил ее полнеющий стан руками, тоже прижал к себе, почти всхлипнул:

– Не буду…

Ему бы запомнить эти слова, но придет время, он снова солжет, и именно эта ложь будет стоить ему жизни…

А тогда она оказалась в его объятиях, даже несмотря на то, что до вечера было еще далеко. И снова потом он лежал, обхватив ее и прижавшись всем телом, снова горячие руки хозяйничали, где хотели…

А верные камер-юнгфера и камердинер не подпускали к кабинету и спальне государыни никого и близко.

– Сказано не мешать! Завтра придете! – внушал Захар Константинович пришедшему с горой бумаг Безбородко, и тот, вздохнув, отправлялся прочь. Что поделать, если у государыни возвращенный из опалы фаворит…

Но Сашу Ланского любили все, он никому не вредил, ни о ком не злословил, хотя и никого не продвигал. Именно вот эта отстраненность от придворных интриг позволяла Ланскому не иметь недругов. Кроме того, все заметили, сколь раздражительной была государыня, пока Ланской находился в опале, как невесела и рассеянна. Пусть уж лучше с ним…

Тон писем постоянному адресату Екатерины барону Фридриху Мельхиору Гримму сразу изменился. Императрица снова была весела, о чем сама же и сообщала. Гримм мог только порадоваться за свою благодетельницу, она нашла человека, по-настоящему влюбленного, и влюбилась сама. По тональности писем барон быстро понял, что с новым фаворитом его роднит именно это – любовь и преданность Екатерине.

В Европе у императрицы было несколько знаменитых и просто известных адресатов, в числе которых Вольтер и Дидро. Но с просветителями она могла рассуждать только на темы образования и нравственности, в то время как Фридриху Гримму писала обо всем. Постепенно при помощи писем они стали близки настолько, что даже альковные дела далекому барону оказались известны куда лучше, чем ближайшим подругам. Подруги могли злословить, а обожавший Екатерину Гримм был молчалив о ее достоинствах и недостатках, как рыба. Вернее, достоинства подчеркивал при любой возможности, а недостатки скрывал. Ни к чему пятна на солнце…

Сам Фридрих появился в Петербурге в свите первой супруги Павла Петровича Натальи Алексеевны, урожденной Вильгельмины Гессен-Дармштадтской. Императрица сразу заприметила умного, разговорчивого придворного и предложила службу при своем дворе, но барон не рискнул в немалом возрасте (более пятидесяти лет) начинать новую жизнь в холодном сыром Петербурге, тем более с его слабым здоровьем. Екатерина нашла способ не прекращать общение с интересным для нее человеком и решила эту проблему так, как решала все остальные.

Дидро продает свою знаменитую библиотеку, которая была бы полезна России? Российская императрица покупает книги за большую, чем просит сам хозяин, сумму, при этом оставляет библиотеку в его пользовании пожизненно и платит немалое жалованье самому Дидро… как библиотекарю при собственных книгах! Вольтеру попросту оплачиваются его труды по переписке с монархиней.

Так же поступила Екатерина и с бароном Гриммом: понимая, что ему некогда тратить время на переписку, императрица положила Фридриху Мельхиору приличное жалованье (не меньше посольского работника) за то, чтобы он отвечал на многочисленные письма знатной корреспондентки, к тому же сообщал все европейские новости и помогал отыскивать стоящие предметы для коллекций. За отдельные успехи следовала отдельная плата. Барон жил, сочетая приятное с полезным, переписка с Екатериной не стоила ему ничего, потому что ее послания привозили курьеры, они же забирали и ответы, тратился Гримм разве что на чернила, а доход приносила вполне ощутимый. Получалось, что Екатерина просто содержала всех, кто ей был приятен и полезен.

Но не это привлекало Фридриха Мельхиора. Екатерина действительно была потрясающим человеком, и переписка с ней сама по себе настолько оттачивала и слог, и мысли барона, что впору ему самому доплачивать корреспондентке за учебу. Также училась и сама Екатерина, ведь она и дня не могла прожить без письма или литературного труда.

Потому о Ланском Фридрих Гримм знал больше всех и раньше всех. Появление такого человека рядом с его платонической возлюбленной барона радовало, он давал советы, как образовать молодого человека, писал ему самому, помогал подбирать коллекции камней и книжные новинки. Александр по-французски писать пока не мог, но читал, потому письма Гримма были для него радостны, общение с умным, образованным человеком весьма поднимало Сашу в собственных глазах, но главное, подвигало и самого на овладение знаниями. Это, в свою очередь, нравилось барону, юноша не был выхолощен придворными интригами, его ум не был холоден, зато оказался от природы любопытен и восприимчив. В общем, во мнении о дорогом Саше Екатерина и Гримм вполне сошлись, но так же сошлись и Ланской с Гриммом в их любви к богине.

Екатерина хвасталась Гримму, что Саша способностей необычайных, словно дорогой камень, только вот огранки нет, но она готова этой огранкой заниматься день и ночь. Саша нарисовал профиль своей богини столь удачно, что его перенесли на монеты! Это ли не свидетельство незаурядности? Он всего за пару месяцев (Екатерина скромно умолчала, что это были месяцы опалы) научился работать с камнем и делает прекрасные камеи. Саша интересуется историей не меньше ее самой, помогая добывать новые знания в архивных материалах… Саша… Саша… Саша… Барон Гримм поддерживал императрицу в ее увлечении, а молодого фаворита в стремлении хоть как-то соответствовать богине. Оставалось молить бога, чтоб такое положение продлилось как можно дольше.

Однажды Екатерина со смехом рассказала Александру о графе Калиостро, наделавшем столько шума в Петербурге. Вообще-то самого графа Ланской даже видел, не на сеансе, а просто разъезжавшим по городу. Молодого человека очень интересовало, действительно ли Калиостро был магом, как ему все удавалось и почему он вдруг так спешно покинул Петербург, если всем нравился. Но ничего объяснять государыня не стала, только посмеялась над увлечением придворных «этим шарлатаном», и все. Чуткий Ланской понял, что дальше расспрашивать не стоит, и при случае поинтересовался у Зотова.

Камердинер внимательно посмотрел на фаворита и поинтересовался в свою очередь:

– Ты хоть у государыни не спрашивал? Или у князя Потемкина?

– Нет, матушка сама сказала о маге, а с князем речи не шло…

– Это хорошо. Государыня с тем магом не встречалась, а вот Григорий Александрович на себе испытал его способности.

– Это как?!

– А вот так! Сей Калиостро взял у Потемкина сумму золота, обещав утроить, если одну треть оставит ему самому. Ну, Григорий Александрович из любопытства и дал ему с сотню монет. Что уж там с ними сделал этот хитрец, не ведаю, только принес в три раза больше и одну треть по праву забрал себе.

– А уехал почему?

– Уехал?.. Супруга у графа больно хороша собой, да такова, что ее возраст не брал совсем. Ходили слухи, что граф тайну некую знал, зелье варить мог, чтобы молодость возвращалась. Может, князю нашему молодость и не нужна была, а вот графиней увлекся… – Захар Константинович опасливо оглянулся, хотя прекрасно знал, что Екатерины во дворце нет, уехала, и рядом никого тоже. Ланской понял, что ревность со стороны государыни к Потемкину была нешуточной и гнев, видно, тоже, и для себя твердо решил, что никогда не подаст ни малейшего повода для ревности своей богине.

– А правду говорят, что Калиостро выехал сразу изо всех застав Петербурга одновременно?

– Слышал я такое, только мыслю, денег у графа было немало, а нанять несколько карет и нарядить в большущие парики нескольких актеров не задача. Правда, полицмейстер поутру на доклад прибыл с весьма озадаченным видом…

Великие князья уезжали в путешествие по Европе. Павел Петрович был спокоен, а вот Мария Федоровна отправлялась точно в последний путь, она так целовала своих мальчиков, так сжимала их в объятиях, что Костя даже возмущенно разревелся. Княгиня упала в обморок, и в карету ее отнесли в бесчувственном состоянии. Дворня шепталась, мол, точно предвидит что дурное. Неужто не вернется?!

Ланскому тоже было страшно, а вот Екатерина недовольна, им предстояло путешествие, отправиться в которое можно только мечтать. Дети дома под присмотром, чего же переживать? Государыня составила план путешествия сама и весьма гордилась тем, что получилось. И Европа должна узнать Павла Петровича, и он Европу. Чтобы принимающим не пришлось устраивать пышные официальные приемы, путешествовали под именем князей Северовых, это было принято, совсем недавно также под чужим именем (Фалькенштейна) приезжал в Петербург император Иосиф. Единственное, что категорически запретила Екатерина, – навестить так любимого Павлом императора Фридриха в Берлине. Почему? Едва ли она сама отдавала в этом отчет. Просто нутром чувствовала, что сын скатывается к пристрастиям отца – муштре и солдафонству по прусскому типу. Одного не учла умная женщина – запретный плод всегда слаще привычного.

Но Екатерина понимала еще одну причину опасений сына, она и сама переживала.

Эта проблема, возникшая из-за страстной любви и не дававшая покоя императрице, звалась Алексеем. 1762 год для Екатерины был особенным не только из-за переворота и убийства мужа, в тот год она во второй (но не последний) раз стала матерью, родив от горячо любимого Гришеньки Орлова сына. С его рождением связана весьма интересная история.

Екатерина уже давно спала с мужем в разных флигелях дворцов, тот с Елизаветой Воронцовой, а она сама с Григорием Орловым. Но спать одно, а вот вы€носить дитя и, главное, родить его, совсем другое. Когда прятать большой живот даже под пышным платьем стало невозможно, Екатерина сделала вид, что подвернула ногу, и все дни проводила в своей спальне, полулежа. Однако 11 апреля пришло время рожать, и если сама она надеялась не произнести ни звука, как бы ни было больно, то закрыть рот только что родившемуся ребенку невозможно. Один звук, и император имел бы право попросту отправить свою неверную супругу в монастырь.

Выручил давнишний слуга Екатерины Василий Шкурин, взявшись отвлечь и государя, и его любовницу на время схваток и родов. Сделал он это весьма своеобразно – поджег собственный дом, прекрасно зная, что Петр Федорович обожает смотреть на пожары, а его любовница обязательно увяжется следом. Пока горело, пока (очень даже не торопясь, со вкусом) тушили, Екатерина успела родить сына и отдать его все тому же Шкурину. Император ничегошеньки не заподозрил.

Конечно, Шкурин получил и новый каменный дом взамен сгоревшего деревянного, и придворный чин, а его дети были приближены ко двору, обе дочери записаны во фрейлины. Младшая, Маша, даже сопровождала четырехлетнего Алексея в поездке в Швейцарию вместе с его воспитателем Иваном Ивановичем Бецким (запомните эти имена, они еще встретятся). Планы относительно младшего сына у Екатерины были весьма обширные, образование ему постарались дать самое лучшее, а чтобы это не бросалось в глаза, вместе с маленьким, а потом и не очень, Алексеем на учебу за границу выезжали и несколько других отпрысков лучших фамилий. Знал ли сам мальчик, кто его мать? Неизвестно, но сначала Екатерина встречалась с ним часто, потом все реже.

С восьми лет мальчик обучался в Лейпциге, по воле папаши его готовили к военной службе. Алексей радовал своей разумностью, легко учился, но не был крепок здоровьем и не имел никаких данных и наклонностей для управления государством, старший сын императрицы Павел мог не беспокоиться. Когда в двенадцать лет мальчик вернулся из-за рубежа, и мать, и его попечитель Бецкой были в ужасе от уровня полученного образования и воспитания. Ребенка немедленно зачислили в Сухопутный шляхетский корпус, руководить которым поручили все тому же Бецкому, а саму программу корпуса немедленно переписали… под надобности Алексея. С этого дня в России появилось деление на начальное, среднее и высшее образование. Щедрой рукой матушка-императрица отчисляла деньги на обучение воспитанников, но для Алексея Григорьевича (теперь он Бобринский) условия создавались особые. Его воспитателем назначен Де Рибас (тот самый, одесский!), для семьи которого при корпусе построена отдельная квартира, чтобы подопечный мальчик не чувствовал себя безродным. У него прекрасный конный выезд, еженедельные приемы во дворце, беседы с государыней… Конечно, он понимал, что все это значит, тем более был очень похож и на графа Орлова, и на саму Екатерину.

И вот этому молодому человеку исполнилось восемнадцать. Императрица сама сочинила для него герб, в который были включены части герба Орловых, наследственного Ангальт-Цербстского, дважды повторен российский двуглавый орел, пририсован бобер и изображена графская корона. Весьма многоговорящий герб!

Теперь предстояло придумать, что делать с молодым человеком. Еще год учебы, и он будет выпущен из корпуса. От девичьих зазывных взглядов мать его оберегала, как могла, но просто сделать плод своей любви адъютантом при том же Потемкине не могла. Что ему предстояло?

Чего мог бояться Павел Петрович, отправляемый почти насильно за границу? Екатерина была уже достаточно сильна, чтобы в полный голос объявить о своем материнстве и открыто признать права младшего сына. У нее хватило разума этого не делать, но кто мог за такое поручиться? Почти наверняка Павел Петрович опасался вернуться в Россию с новым наследником взамен него. Между старшим сыном и матерью пробежала очередная черная кошка. Ей бы объяснить, что угрозы для старшего сына младший не представляет, но разумная императрица почему-то этого не сделала. Неужели действительно собиралась сменить наследника?

В 1782 году Алексей Григорьевич Бобринский был выпущен поручиком в гвардию. К этому времени Екатерина уже придумала, куда девать младшего сына, тот отправился в сопровождении трех однокашников и профессора корпуса в годичное путешествие по России (возможный наследник должен знать свою страну?). Это путешествие плавно перетекло в трехгодичный вояж по загранице. Двадцатилетний Алексей Григорьевич, точно важная персона, знакомился с губернаторами, министрами и даже королями. Едва ли для кого-то было секретом настоящее предназначение молодого человека. Как тут не беспокоиться Павлу Петровичу? Но Екатерина умела «держать вид», соблюдая все правила конспирации и хорошего тона, и остальные занимались тем же. Европа вроде даже не подозревала о настоящих родителях Бобринского (кстати, графом он стал вопреки многим досужим измышлениям только после смерти матери волей признавшего его Павла Петровича!).

Старший сын смотрел Европу и показывал ей себя, младшему это еще предстояло. Что это, Екатерина словно предлагала Европе выбор? Если это так, то он не совпал с ее собственным, европейским монархам очень понравилась чета графов Северовых, а юного Бобринского она еще не ведала.

Сыновья учились, путешествуя, а мать занималась государственными делами и воспитывала внуков дома.

Мальчики хотя и переживали из-за отъезда родителей, но недолго, для детского ума всегда хватит занятий, тем более бабушка постаралась не оставлять их с тягостными мыслями.

Вообще Екатерина по примеру императрицы Елизаветы, которую в этом отношении немилосердно осуждала ранее, взялась за воспитание внуков сама, и столь основательно, что все диву давались. Одно могло порадовать – система ее воспитания совершенно отличалась от елизаветинской. У Павла Петровича и пеленки были собольи да бархатные, кутали младенца немилосердно, всякий день в комнатах печи пылали, даже когда на дворе жара стояла. Люльку-колыбельку в покоях императрицы держали, а вокруг мамок-нянек не протолкнуться, и каждая, чтобы усердие свое показать, так и норовила покачать да побаловать. Ребенка от результатов такого воспитания спасло только заложенное родителями здоровье, хотя и позже он много болел. Кормили дитятю от пуза и все сладким да приятным, утруждать себя ничем не позволяли. Зато и переход от бабского затворного воспитания к мужскому, хотя и тоже весьма мягкому, был для маленького Павла болезненным. Неизвестно, что бы из него выросло, если бы не смерть любимой бабушки.

Петра Федоровича сын волновал в жизни меньше всего, он даже считал отцом не себя. А Екатерина была столь занята своей собственной судьбой, что долго просто надзирала за сыном, чем была ему доброй матерью. Иногда, смеясь, поговаривали, что она ему не мать, а отец.

И вот теперь, получив в свои руки крохотный комочек – внука Александра, а потом и второго, Константина, Екатерина дала волю дремавшим материнским чувствам. Она хорошо продумала систему воспитания внуков и растила их абсолютно не так, как когда-то растили Павла.

Никаких люлек, чтобы не было соблазна покачать; малыш спал на кожаном матрасике с тонкой подстилкой. В комнатах прохладно, проветривались они круглый год, невзирая на погоду. Если дитя капризничало, его выкладывали на толстый ковер на полу: по мнению бабушки, это способствовало скорейшему успокоению. Помогало! Так же и со вторым внуком.

А уж непосредственное воспитание и вовсе отличалось аскетизмом. Великие князья занимались всем и все умели. Екатерина хвастала в письме барону Гримму, что Александр копает огород, сам сажает там овощи, пашет, боронует, ловит рыбу вместе с младшим братом, даже… штукатурит стену дворца! В четырнадцать Александр получил диплом плотника, потому что бабушка считала, что будущему правителю незазорно знать и уметь все.

Так же воспитывали и внучек, когда те появились на свет. У Павла Петровича и Марии Федоровны было десять детей – четверо сыновей и шесть дочерей, лишь одна из которых не дожила до взрослого возраста. Предпоследний внук, Николай (будущий император Николай II), родился в год смерти Екатерины, самый младший, Михаил, уже после ее смерти.

Внуки и внучки обожали свою бабушку, и даже будучи уже совсем взрослыми, заведя собственных жен, норовили резвиться рядышком с ней. Екатерина не раз слышала, что рядом с бабушкой играется лучше. Недодав материнской ласки своему сыну, государыня словно торопилась отдать ее другим, прежде всего внукам.

Ее внуков и внучек ждали разные судьбы, у большинства совсем не легкие, и выросли они тоже разными, но любовь и заботу бабушки чувствовали всегда.

Екатерина была в раздражении, обычно она старалась сдерживаться, но на сей раз не получалось. Конечно, императрица отправила сына с невесткой в путешествие по Европе не без пригляда: государыне доносили об их поведении, словах, настроении, здоровье отовсюду. И если здоровье и поведение вполне удовлетворяли, то слова, произносимые цесаревичем при европейских дворах, были для Екатерины зачастую неприятны. Казалось, Павел наглядно продемонстрирует всем свою неспособность править, оправдывая таким образом ее упорное нежелание отдавать ему власть. Но произошло что-то непонятное: этот тихий и молчаливый при ней молодой великий князь вдали от строгой мамаши оказался совсем не таким, каким представляла его в письмах к европейским корреспондентам грозная правительница. Цесаревич понравился европейским монархам! Один за другим они давали понять, что были бы рады увидеть Павла Петровича императором России!

Вот еще! Они что, не понимают, что цесаревич помешан на муштре, что он не способен трезво оценить положение не только в мире, но и в собственной стране?! Глупые прожекты, лелеемые в кабинетах, не в счет, они обычно остаются на бумаге.

Почему Екатерина так странно относилась к Павлу? Неужели из-за того, что он слишком напоминал ей убитого мужа?

Все время, пока великие князья ездили по Европе, Екатерина жила в напряжении. Чего она боялась? Что европейские монархи бросятся сажать на российский трон Павла Петровича? Или что им очень понравится сам князь? Или того, что все-таки произошло, – Павел Петрович, то ли опьяненный духом свободы, то ли поверивший в свое право на власть, слишком вольно высказывался в беседах с королями.

Монархи нашли наследника вполне достойным, но вопросов по поводу сроков предполагаемого наследования не задавали. Зато о вольностях сына подробно донесли матери, что, конечно, испортило их отношения окончательно. С тех пор Павел Петрович был уже не столько сыном, сколько претендентом на престол, отдавать который Екатерина не собиралась.

Утро 7 августа 1782 года выдалось хмурым и даже чуть дождливым. Привычная питерская погода, но как не хотелось, чтобы назначенный на этот день праздник был ею подпорчен. Однако и погода была в сговоре с празднующими, моросивший еще с предыдущего вечера противный дождик унялся словно по команде, стоило первым гвардейским полкам в парадной форме двинуться к Сенатской площади. Сама площадь уже давно представляла собой нечто непонятное. Посреди нее, скрытое за огромными расписными полотнищами, пряталось нечто, не поддававшееся воображению. То есть в Петербурге все знали, что там идет установка памятника Петру Великому, но сколь же велик должен быть этот монумент, если прячущие его ширмы так огромны? Кое-кто даже сомневался, мол, здание там строят, не иначе. Но большинство помнило эпопею по доставке основания памятника – огромной гранитной скалы.

Узреть столь долго возводимое и громадное сооружение собрался, кажется, весь город. А возводили и впрямь долгонько… Россию долгостроями не удивишь, и все же творение Фальконе создавалось как-то уж очень затянуто. Правда, полученный результат возместил все переживания.

Двенадцать лет Этьен Фальконе работал над своим шедевром, обессмертившим его имя. Сначала немилосердно мешал Иван Иванович Бецкой, причем мешал не из зловредности, а от излишнего усердия, приходилось жаловаться государыне. Екатерина урезонивала Бецкого, но постепенно и сама стала проникаться к скульптору некоторой неприязнью. Фальконе окружали талантливейшие художники, голову бронзового Петра выполнила его юная ученица Мари Колло, за что получила от Екатерины пожизненную пенсию и была избрана членом Российской академии художеств, став самым молодым академиком (в двадцать лет). Змею, которую попирал вздернутый на дыбы конь императора, выполнил Федор Гордеев.

При создании монумента бывало всякое. Потребовалось доставить из Лахты огромнейшую гранитную глыбу весом более 100 000 пудов, называемую за свои размеры Гром-камнем, для чего придумали множество хитростей, могущих составить честь любым талантам мира. Восхищенная перевозкой скалы, Екатерина даже повелела выбить медаль «Дерзновению подобно». Сколько было сделано эскизов, сколько раз взлетали на специально построенный помост перед окнами Фальконе берейторы на лучших скакунах императорской конюшни! Сколько долгих раздумий, отчаяния и радости от удачных находок! После десяти лет мучений форма для отливки готова, но отливать ее некому! Иностранцы запрашивали немыслимую цену и ничего не гарантировали. Фальконе решил пробовать сам, но практических навыков у него все же не было. За дело взялся пушечный литейный мастер Хайлов. Но при отливке форма треснула, и из нее ручьем хлынула залитая бронза. Народ бросился врассыпную из загоревшегося помещения. Один Хайлов остался невозмутим, прыгая с ноги на ногу из-за горячих брызг на полу, он схватил ковш и принялся заливать вытекший металл обратно в форму. Скульптура была спасена, самые важные ее детали получились отменно, но в месте, где треснула форма, требовалась доработка. За нее взялись чеканщики. Еще два года доводки, и, наконец, бронзовый Петр отправился на свой гранитный постамент.

Это была действительно невиданная скульптура. На огромной гранитной скале, которой придали форму волны, вздыбился конь, попирающий змею как символ зла. Всадник простер над Невой, Петербургом и, казалось, всей Россией руку. Памятник получился великолепен с любой точки зрения, будь то грандиозное основание, поднятый на дыбы, взлетевший на скалу конь, сам Петр в обличье древнего героя и даже всего три точки опоры – копыта задних ног лошади и извивающаяся змея. Идеально выбрано и место, ничто не умаляло и не мешало обозревать памятник, развернутый на Неву и любимые детища императора: Васильевский остров и Петропавловскую крепость. Под стать придуманная Екатериной надпись: «Петру Первому от Екатерины Второй». Здесь были не только порядковые номера имен на престоле, но и подчеркивалось место Екатерины как продолжательницы дела Великого Петра.

И все же нашлись недовольные! Фальконе обвинили в том, что у лошади вместо седла звериная шкура, называли бронзового императора голым, ругательски ругали за то, что слегка обработал гранитную глыбу, не оставив ее в природном виде. Возможно, гранит действительно не следовало бы трогать, но в остальном-то памятник вышел немыслимо впечатляющий, столь грандиозного монумента не имел ни один правитель мира! Но обиженный придирками Фальконе уехал в Париж и открытия своего шедевра не увидел.

Екатерина не собиралась страдать из-за самолюбивого строптивого скульптора, она радовалась тому, что двенадцатилетний труд завершен. К полудню дождик с порывистым ветром прекратился, выглянуло солнце. На Сенатской площади выстроились гвардейские полки, ожидали императрицу. Она прибыла на шлюпке, была встречена на берегу Сенатом в полном составе во главе с князем Вяземским. Народ заволновался: что же, никак государыня-матушка сама собирается дергать за какую-то веревку, чтобы укрывающие памятник покровы опали? Но тогда ее и не увидишь, а поглядеть на государыню страсть как хотелось, не меньше, чем на памятник…

Екатерина тоже желала посмотреть на монумент не снизу, но со стороны, она появилась на балконе Сената в парадном царском облачении. Один знак императрицы, и громадные щиты упали. На мгновение на площади установилась почти полная тишина, присутствующие замерли, у многих перехватило дыхание и на глазах выступили слезы восторга, столь величественен оказался готовый, не сокрытый разными покровами монумент! Одновременно раздались восторженный рев толпы и залпы артиллерийских орудий. Екатерина и сама вцепилась в балконное ограждение, не в силах вымолвить слово. Бессмертное творение многих людей во главе с Фальконе действительно производило впечатление с любой точки осмотра. Вздыбленная скала, поднятый конь, простертая рука всадника… Памятник словно висел в воздухе, и одновременно любой чувствовал такую силу и мощь, что невольно испытывал желание опуститься перед бронзовым императором на колени.

На Сенатской площади начался парад войск, через минуту пушечные залпы, барабанная дробь, приветственный рев толпы слились воедино.

Ланской находился вместе с придворными на галерее, выстроенной нарочно для такого случая. Стоявший рядом иностранец (видно, кто-то из дипломатического корпуса) вполголоса произнес по-французски:

– Великий день великой страны.

Александр обернулся:

– И императрицы.

– И императрицы, – согласился иностранец.

Ланской еще не знал, что это Шарль Джозеф де Линь, который весьма преклонялся перед государственным талантом Екатерины, хотя и не меньше ругал ее за женские слабости. Это он сказал: «Сколько говорят о петербургском кабинете. Я не знаю меньшего… в нем лишь несколько дюймов. Он простирается от виска до виска, от носа до корней волос…»

Надо признать, что этому «кабинету» доставалось сполна, даже в самые спокойные годы правления императрице приходилось решать столько вопросов, хотя и полагаясь на доклады своих многочисленных толковых и не слишком советчиков. Но ведь последнее слово оставалось за ней…

Через несколько лет в приемную Григория Александровича пытался пробиться оборванный, грязный человек, утверждавший, что ему совершенно необходимо поговорить с «Грицком». Конечно, охрана гнала настойчивого старика в лохмотьях и прогнала бы, мало ли таких попрошаек, всем не поможешь, но голос необычного посетителя услышал сам Григорий Александрович. Князь выглянул в окно:

– Э, Тимофей Петрович, ты ли?

Старик обрадованно поднял подслеповатые глаза:

– Грицко!

– А ну пустите!

Стража расступилась, и старик зашаркал остатками чуней, видно, развалившихся в долгой дороге, по дорогущему паркету. Слуги недовольно косились, натащит тут грязи. Но сам Потемкин обнял гостя, невзирая на его лохмотья и неприглядный вид. Увидев князя в парадной одежде (Потемкин собирался на выезд), посетитель все же смутился:

– Экой ты стал…

И по имени уже не назвал. А Григорий Александрович поинтересовался:

– Ты один в Петербурге или еще кто из деревни здесь?

– Один я… Пешком дошел на тебя посмотреть. Сказывали, что ты больно высоко вознесся, самой государыне ручку целуешь, но чтоб так… не думали…

Адъютанты Потемкина при слове «ручку» чуть усмехнулись, не только ручки целовал Григорий Александрович.

– Неужто пешком из самой деревни?

– А на чем же, Грицко? Григорий Александрович, – быстро поправился старик.

Потемкин расхохотался:

– Я для тебя был и есть Грицко! Ноне уезжаю, некогда мне…

– Так я пойду, – заторопился старик, – не буду мешать вам, Григорий Александрович. Простите великодушно за назойливость, уж больно посмотреть хотелось, какой стал…

– Э, нет! Куда ты пойдешь? Ты здесь останешься. Пока я у государыни на вечеру буду, тебя устроят, как надобно, а вернусь, поговорим. Где голос-то твой?

Старик, глаза которого наполнились слезами, развел руками:

– Потерял, Григорий Александрович. И место вслед за голосом тоже потерял. Я тут устроюсь, в уголочке где-нибудь. И подожду, сколь нужно, сколь скажете…

Потемкин махнул рукой адъютанту:

– Пристрой старика, только на его сетования внимания не обращай, сделай все, как надо. Накормите. Помойте, оденьте. Только парадных сюртуков не давай, ему неловко будет, чего-нибудь попроще. Будет отказываться, скажи, я велел.

Когда Потемкин вышел из дома, один адъютант поинтересовался у другого:

– Это кто?

Тот пожал плечами:

– Князь сказал, что его первый учитель, дьякон из Чижова. В Петербург пришел на Потемкина поглядеть.

Вечером за картами Потемкин вдруг попросил у Екатерины:

– Матушка, просьба у меня к тебе небольшая есть.

– Ты ж знаешь, батенька, что я всегда рада выполнить для тебя, что смогу.

– У памятника Петру охраны нет.

– Да к чему она? Небось такую махину никто в карман не спрячет! – рассмеялась государыня. Вокруг смех поддержали, казалось забавным, если бы кто-то решил посягнуть на такое огромное сооружение, проще вон карету императрицыну украсть. Но Потемкин помотал головой:

– Не для самой охраны, а для порядку, для престижу.

– Для престижу? Изволь. Что ты предлагаешь?

– Есть у меня земляк один, Тимофей Краснопивцев, дьяком в нашей деревне был, голос имел замечательный… Только ныне голос потерял, место тоже, пришел пешком ко мне, полюбоваться на своего ученика. Позволь его к месту определить. Жалованье сам платить стану и содержать полностью тоже. Только чтоб повеление от тебя исходило, чтоб Тимофей важность свою почувствовал.

В глазах государыни, которые она подняла на Потемкина, стояли слезы. Всесильный князь сохранил к своему старому учителю детскую привязанность. Не пренебрег, не прогнал, взял к себе, но, понимая, что Краснопивцев не станет жить из милости, придумал, как пристроить вроде на важную должность.

– Быть по сему. Только мыслю, ни к чему тебе, Григорий Александрович, платить, государство Российское богато, чтобы содержать стража у своего главного памятника.

Придворные закивали:

– Права, матушка, права.

Когда игра закончилась и Потемкин уже откланивался, Екатерина попросила:

– Приведи ко мне сего человека, сама на должность поставлю. Хочу посмотреть, кто это моего батеньку грамоте так научил, что по сей день нахвалиться невозможно.

Вернувшись домой, Потемкин старика едва узнал, тот сидел в уголочке на стуле чистенький, вымытый, переодетый и старался не заснуть, для чего таращил слипающиеся глаза на дежурного адъютанта. Он не знал, что можно говорить о Григории, а чего нельзя, потому на вопросы отвечал скупо и односложно. Но и адъютант не представлял, о чем вести беседу с необычным посетителем, и тоже молчал.

– Ну что, Тимофей Петрович, пойдем, поговорим. У меня до тебя такое дело есть, такое дело!..

– А что за дело? – оживился Краснопивцев.

– Государыня поручила тебя просить об одной службе… – Потемкин намеренно сделал паузу, чтобы старик осознал сказанное. Тот действительно обомлел, даже икнул с перепугу:

– Государыня… меня…

– Да, Тимофей Петрович. В Петербурге памятник Великому Петру есть, видел?

– Да уж, видел вчерась.

– Вот его охранять надобно, чтобы чего не случилось. – Потемкин свирепо покосился на адъютанта, который прыснул в кулак. – Государыня Екатерина Алексеевна просила тебя сию службу взять. Будешь хранить бронзового Петра.

– Я?!

– Ты. О том сама тебе завтра сказать намерена.

Больше старик ничего ответить уже не мог, по его морщинистым щекам обильно текли слезы, а губы лишь тряслись. Наконец, он чуть справился с собой, вцепился в рукав Потемкина дрожащими старческими руками, забормотал:

– Да как же это… да как же я… Ты, Григорий Александрович, не сумлевайся, уберегу Петра-то! Ни одна вошь мимо не проползет! И на площадь никого не допущу!

– Э, вот этого не надобно. Памятник для того поставлен, чтоб народ смотрел и гордился. Просто наблюдать, чтобы никто не мусорил, не пытался кусок отколоть или свинтить чего.

По решительному виду старика было понятно, что руки у супостата, ежели таковой и найдется, будут отколоты и свинчены раньше, чем он даже задумает сотворить пакость с памятником. Тимофей Краснопивцев охранять бронзового Петра настроен крайне решительно!

Он так и сказал государыне на следующий день! Екатерина улыбнулась:

– Я вам, Тимофей Петрович, уже за одно обучение Григория Александровича грамоте и душевной чуткости весьма признательна.

Старик прослезился:

– Да чего там, матушка, Грицко учить одно удовольствие было. Любопытный, шельмец, но беспокойный, ровно еж в задни… ой, прости, матушка, дурака старого, прости уж…

Екатерина наклонилась к самому уху старика и прошептала:

– По секрету скажу: у него и ныне еж в заднице.

Она уже выпрямилась и, милостиво подав ошалевшему стражу памятника ручку для поцелуя, которой он, подпихнутый Потемкиным, едва посмел коснуться, уже удалилась, оставив за собой шлейф духов, а Краснопивцев все не мог проглотить вставший в горле ком. Благодетель снова стукнул бедолагу в спину:

– Ну, чего встал, иди уж, вступай в должность.

Эта должность, пусть и не доходная, давала бывшему дьякону обеспеченную старость. Жить он продолжал в одном из многочисленных дворцов своего бывшего ученика, иногда под настроение князь звал Тимофея к себе, они пили горилку, вспоминали старое житье-бытье и пели. Голос у бывшего дьякона почти сел, но он уверенно подтягивал Потемкину. Адъютанты и слуги не удивлялись, для князя не было разницы в богатстве и знатности, лишь бы сам человек был интересен.

А государыня, иногда проезжая мимо памятника Петру и видя Краснопивцева, бдительно наблюдавшего за своим «подопечным», милостиво кивала ему. Тимофей важно кланялся Екатерине в ответ, точно своей знакомой.

Бесконечно загруженная делами империи, Екатерина тем не менее не забывала и дела альковные. Это были лучшие ее годы, сильная правительница, сильная женщина, которой удавалось все – от политики до любви. С Россией считались все страны Европы, и хотя шведский король пытался сделать вид, что собирается воевать, это Екатерину беспокоило пока не слишком… Дела на юге у Потемкина шли весьма неплохо, заботы о Малороссии и Крыме можно было доверить «батиньке» полностью. И в альковных делах она могла больше не сдерживаться, Саша Ланской горяч донельзя.

Чувствуя, что молодой любовник не просто готов ублажать ее еженощно, но и едва ли не превосходит ее в страсти, Екатерина не могла нарадоваться. Ночи проходили столь бурно, что лед по утрам стал непременным условием от синяков под глазами.

Но наступил день, когда сама государыня почувствовала, что предпочла бы спокойно поспать безо всяких объятий и их продолжения. Такого с Екатериной прежде не бывало, обычно любовники выдыхались куда быстрее, а потому она перепугалась: «Старею?!» Еще немного погодя понадобились усилия, чтобы испытать удовольствие сполна. На следующую ночь пришлось отказаться от пребывания Ланского в спальне, мотивируя это необходимостью быть поутру свежей, как мотылек.

Она лежала на постели и пыталась читать, но прочитанное не шло на ум. Мысли снова и снова возвращались к Саше и себе. Неужели наступает возраст, когда ее тяга к удовлетворению ослабнет?! Екатерина понимала, что так бывает у большинства женщин, с возрастом они становятся спокойней, вон Анна Протасова в былые времена ни одних штанов не пропускала, всех хотелось попробовать, особенно если примечала, что статями вышел. А теперь? Конечно, резва и любвеобильна, но далеко не так, как раньше. Что это, старость?! Стало даже страшно. Нет, она не поддастся возрасту! Желание не столь сильно просто потому, что удовлетворяется еженощно и велика занятость делами.

Екатерина не хотела сама себе признаваться, что больше всего ее волнует даже не собственная удовлетворенность или неудовлетворенность, а то, что может не удовлетворить молодого любовника. Что станет делать Ланской, если ему попросту не хватит ласки в этой спальне? Конечно, Саша предан душой и телом, но ведь это сейчас, а потом? Не найдя достаточного удовольствия в ее постели, молодой человек невольно станет искать взглядами других. Его даже судить будет сложно, искала же она сама, покуда была одинока на ложе. И что тогда?

«Нет, нет! – встряхивалась Екатерина. – Я еще достаточно горяча и молода, я смогу удержать его рядом. – Хотелось добавить: чего бы это ни стоило, но она спряталась от такого даже мысленно. – Все будет хорошо, просто устала, все наладится. А если и нет, то Сашу все равно надо еженощно звать к себе… чтобы не тянуло к кому другому…»

Мысль была ужасной, играть страсть не годится, но если понадобится, то придется. Снова оставаться одинокой или искать нового фаворита она не могла. Саша горяч, он кого угодно раздразнит, значит, просто нужно звать его к себе в постель, а там все получится. Успокоив себя таким решением, Екатерина все же не стала дергать за звонок, призывая Ланского к себе. Завтра начнет!

На следующий день она как-то странно заглядывала в лицо Александру, тот даже забеспокоился:

– Что-то не так, матушка?

– Как ты почивал?

– Хорошо. – Ланской облился холодным потом: неужели проспал звонок?!

– У себя?

– Да. Ты звала меня? Я не слышал.

– Нет, просто показалось, что ты не выспался.

Екатерину отвлекли, а Ланской до вечера ходил сам не свой. Что хотела сказать государыня? Неужто действительно проспал вызов на ее ложе?! Она горяча, несмотря на возраст, удовольствие получает каждую ночь, а бывает и не раз… Саша понял, что должен быть внимательней и соответствовать ее требованиям.

Вечером он не только не заснул, но и вовсе не ложился, пока не услышал звонок, призывающий в спальню государыни.

У Ланского опыта никакого, не считать же таковым две ночи с девками от Потемкина. Будь он чуть опытней, понял бы, что Екатерина не всегда испытывает удовольствие, которое старается показать, чаще играет. Причем играть начала именно после того размышления. Но у него других не было, Саша попросту не знал, как бывает, и спросить тоже не у кого, не станешь же приятелям рассказывать о ночах с императрицей! Да и приятелей у него не осталось, отпали как-то сами по себе, были просто хорошие отношения, но не доверительные же. Ему и в голову бы не пришло побеседовать о таком даже с отцом или Потемкиным. Он принимал ложную страсть любовницы за настоящую. Нет, Екатерина любила его и очень хотела, но не столь часто, как изображала, только Ланской об этом не подозревал.

Но ей играть проще, а ему каково? Ему страсть не изобразишь, ее явить надо, а с каждой ночью он словно выдыхался. Ланской обожал свою богиню по-прежнему, желал ее, но не может же даже здоровый молодой человек заниматься любовью бесконечно, это не в славянской природе.

Так, боясь обидеть друг дружку, и мучились эти двое вместо того, чтобы открыто поговорить. Екатерина боялась несоответствием молодому любовнику его потерять, а сам любовник страшно боялся потерять ее. Объятья не тяготили их, только сил требовали уже слишком много.

Наступил день, когда Ланской понял, что ему нужна помощь. Только где ее получить? Передумав все варианты, он отправился все к тому же Арсению. На вопрос, не знает ли молчаливого лекаря, приятель долго глядел в лицо Ланскому, а потом кивнул:

– Есть. Только сначала скажи, ты болезнь подцепил?

Ланской замахал руками:

– Нет, что ты?! Нет! Посоветоваться нужно.

Что-то там себе поняв, Арсений согласился:

– Сведу тебя с лекарем Соболевским.

– Знаю я его.

– Так чего же не обратился?

– Как?! К нему идти, завтра половина города прознает.

– Он не болтлив.

– Я не о том. К тебе хожу, и то приглядываются.

– Хорошо, сюда приведу, и ты завтра придешь.

Конечно, лекарю было строго-настрого приказано молчать обо всем, что увидит и услышит. И денег дано столько, что заткнуло рот намертво. Если бы понадобилось, то он готов удалить сам себе язык, чтобы не проболтаться.

Соболевский был готов ко всему, и все же сказать, что тот был ошарашен, увидев Ланского, значит не сказать ничего. Обычно гвардейцы просили излечить от дурной французской болезни, неужто и Ланской?!. Да нет, он же у государыни в фаворитах! Встретились и правда тайно на квартире у Арсения. Друг сознательно ушел якобы в лавку за табаком.

Соболевский выжидающе молчал, а Александр никак не мог приступить к трудному разговору. Произнести вслух то, что роилось в голове, казалось невозможным, но пришлось. Услышав, в чем именно нужна помощь фавориту государыни, лекарь сначала испытал огромное облегчение. Потом изумленно вытаращил глаза:

– Неужто так горяча?!

Ланской, для начала взявший с него слово молчать даже на исповеди, что бы ни услышал, испугался. Дать слово не значит его сдержать!

– Вы мне обещали!

– Я клянусь молчать, просто изумился. Есть средство, Александр Дмитриевич, да только опасное оно.

Тот вздохнул:

– Мне не до опасности, иначе быть отставленному…

– Шпанской мушкой можно помочь. Дам пластырь, прилепите чуть, хорошо возбуждает, только осторожно нужно.

– Я с вами связь держать стану…

Гишпанская, или попросту шпанская, мушка стала известна в России уже давно, завезли эту заразу желающие выглядеть геркулесами при отсутствии данных. Лекари прекрасно понимали опасность применения средства, предупреждали своих пациентов, но многие ли слушали? Кантариды в ее составе вызывали такой зуд и жжение, какие только бурное извержение и могло погасить. Внешне, если не знать, что происходит в человеке, все обстояло весьма заманчиво. Глотали средство либо наклеивали пластырь, и через некоторое время приходилось искать спасения в бурных объятиях. Дамам нравилась неукротимость их кавалеров, немногие понимали, чем она вызвана. Галантный век использовал мушку в огромных количествах, несмотря на предупреждения врачей, которые бывали вынуждены предостерегать желающих подстегнуть свою страсть кантаридами…

Вот и теперь в Соболевском боролись два чувства: с одной стороны, он понимал, что, начав принимать шпанскую мушку, Ланской уже не остановится, а это ни к чему хорошему не приведет, с другой – хотелось помочь Александру и, чего уж греха таить, подзаработать денег. Он долго размышлял, в конце концов решив еще раз серьезно предупредить Ланского и делать пластыри весьма щадящими. Совесть свою лекарь успокаивал двумя доводами: во-первых, Александру долго принимать средство не придется, потому как у государыни фавориты надолго не задерживаются, во-вторых, Ланской сам не дурак, должен понимать, на что идет.

Едва ли Ланской до конца понимал, и на что надеялся, тоже непонятно, он попросту считал, что другого выхода не имеет. Ему бы честно рассказать лекарю о том, что творится в спальне, тот объяснил бы, что государыня и сама не прочь иногда отдохнуть, но как мог Саша говорить с кем угодно о чем-то, что касалось только Екатерины?! Он промолчал, виня во всем лишь себя.

Пластырь был готов на следующий день, правда, пока не применен, обошлось.

Из-за границы возвращалась княгиня Екатерина Романовна Дашкова. Давнишняя боевая подруга императрицы на сей раз отсутствовала целых шесть лет, потому что учила своего единственного и драгоценного сына не ближе как в Эдинбургском университете. Государыня сообщила об этом вечером за картами, и эта тема заняла всех надолго. Принялись обсуждать Екатерину Дашкову и ее сына Павла.

– Я его помню совсем мальчиком, но очень разумным, – усмехнулся Вяземский.

– Да уж, мать постаралась вложить в него немало разных знаний. Мальчик, уже уезжая, владел французским, как родным, прекрасно говорил и читал по-немецки, по-английски, знал латынь и много чего… Теперь уж, наверное, ему с нами и говорить скучно будет, – притворно вздохнула Екатерина.

Ее тут же принялись убеждать, что она и без всяких далеких университетов столь образованна, что молодой Дашков ей не чета.

Государыня махнула рукой:

– Полно льстить-то. Другое обсудить хочу. Куда его теперь пристроить с дипломом магистра изящных искусств? Княгиня недавно письмо прислала, описывала организацию карантинов в случае эпидемии, что и говорить, умная женщина. Между делом интересовалась, не пригодятся ли знания ее сына в России. А прежде она же писала Потемкину, чтоб определил Павла в армию.

– Куда?! Князь же в Тавриде!

Екатерина усмехнулась, сверкнув глазами на Нарышкину, столь потрясенную нелепым предложением Дашковой.

– Да не в бои она его отправить желает, а в гвардию, потому как красавцем вырос и вполне достоин при дворе ошиваться… Пусть, я не против, умный и красивый гвардеец при дворе не помешает.

У слышавшего такие речи Ланского сердце упало, умный и красивый гвардеец – это не про него. Александру Ланскому никогда не сравняться с Павлом Дашковым, первого только государыня научила говорить по-французски, а секретари писать без большого количества ошибок, второго же образовывали с самого детства, а потом еще и в далеком Эдинбурге. Саша уже посмотрел в книге, где это, показалось очень далеко. Дашков знает несколько языков, изучил столько всего, чего Ланскому за оставшуюся жизнь не узнать…

Тоски Ланскому добавило нескромно высказанное предположение Нарышкиной. Анна Никитична прошептала на ухо своей тезке Протасовой:

– Дашкова небось постарается своего Павла в фавориты к государыне пристроить. Иначе к чему такие обучения?

Александр не подал вида, что расслышал, но для себя вывод сделал. Красивый и образованный князь Павел Дашков запросто сможет вытеснить из сердца Екатерины незнатного и необразованного Сашу Ланского. Но что он мог поделать? Спешно окончить какой-нибудь университет? Выучить несколько языков? Нет, Саше оставалось только одно средство, и он к нему прибегнул. Шпанские мушки лекаря пригодились.

В ту ночь объятия были куда более бурными, Екатерина в восторге, и Ланской тоже. Сколько ни убеждал его Соболевский, что применять кантариды нужно очень и очень осторожно, не помогало, лекарь видел, что теперь глупого мальчишку не остановить, он, видно, доставил немыслимое удовольствие любовнице и не был согласен на меньшее. А сама государыня потеряла голову от страсти любовника. Она и не подозревала, что страсть подогрета.

Две Екатерины познакомились задолго до переворота, приведшего к власти Екатерину Алексеевну. Катя Дашкова (в девичестве Воронцова) была юна, всего пятнадцати лет, но уже замужем. Их так и назвали: Екатерина Великая и Екатерина Малая. Малая была не так чтобы красива, зато с живым, очень цепким умом, и женщины с первого взгляда почувствовали непреодолимую симпатию друг к другу. Это было тем более интересно, что старшая сестра Екатерины Дашковой, Елизавета Воронцова, стала любовницей мужа Екатерины Великой Петра Федоровича.

Пятнадцать лет разницы в возрасте не помешали двум Екатеринам стать единомышленницами, хотя, как потом выяснилось, старшая далеко не во все посвящала младшую, считая ее слишком юной и порывистой. Еще обидней Дашковой было, когда она проспала едва ли не главное событие в жизни – переворот! Проснулась, а все уж свершено без ее участия. Но неунывающая Екатерина Малая, считавшая себя идейной вдохновительницей всего, что случалось вокруг нее, бросилась поздравлять новую императрицу. Уверенная, что без нее ничего бы не состоялось, Дашкова намеревалась стать ближайшей советницей государыни и была неприятно потрясена, когда ей такое место не отвели, сделав просто статс-дамой. Мало того, полной неожиданностью оказалась роль братьев Орловых и близость новой императрицы с одним из них. Какая скрытность! Кто бы мог подозревать, что самоуверенный Григорий был главным действующим лицом в перевороте?! Дашкова чувствовала себя обманутой в лучших ожиданиях. Неприятное открытие больно ударило по самомнению инициативной подруги и привело к охлаждению в отношениях двух Екатерин.

С тех пор прошло много лет, Екатерина Дашкова решила посвятить себя развитию способностей у своих детей, особенно она стремилась дать образование сыну, сама составила программу, по которой должен обучаться Павел, и даже привезла таковую ректору Эдинбургского университета, поразив того до глубины души. Павла Михайловича Дашкова зачислили в университет, который он с успехом окончил, и теперь мать знакомила его с Европой, а Европу с ним. Оставалось только понять, что же делать с блестяще образованным молодым человеком дома в России. Потемкин почему-то не слишком рвался брать его к себе.

Ланской в разговоре с Екатериной обмолвился, что молодому человеку может быть скучно в Петербурге без применения сил.

– Я о другом, Саша, мыслю. Чем занять его мать, чтобы ей было к чему приложить свои способности и не перессориться при этом со всем двором.

– Про Екатерину Романовну говорят, что с ней трудно ужиться?

Глаза государыни вдруг чуть лукаво блеснули:

– А знаешь ли, как можно завоевать ее благосклонность в два счета и при этом долго удерживать?

– Неужели такое возможно?

– Безусловно. Хвали ее всякий час. Утверждай, что во всем есть ее заслуга, даже в том, что ныне светит солнце, а не идет дождь. Сумеешь, будешь в фаворе.

– Но ведь это же лесть!

– Не хочешь льстить?

– Да ведь она умна, как можно?!

Екатерина с интересом вгляделась в лицо Ланского:

– Ты мыслишь, что умным лесть не нужна?

Тот смутился:

– Они видят лесть с первого слова.

– Думаешь, от этого она становится менее приятной? Лесть, Саша, самая страшная вещь на свете, она способна умного превратить в глупца.

– Как этого избежать?

– Относись к себе с иронией, не считай лучше других и в окружающих находи признаки большего ума, чем есть у тебя самого.

– А если их нет? Как вот ты, матушка, находишь признаки ума у дураков, которых вокруг тебя полно?

Она усмехнулась:

– Вокруг не бывают одни дураки, всегда найдется тот, кто в данную минуту умней тебя, даже если в другую он глупей.

Государыня так хвалила способности и образованность Екатерины Дашковой, что Ланской невольно воскликнул:

– Так ей хоть Академией наук командовать!

– Хм… а ведь ты прав! Об этом стоит подумать…

Еще до возвращения в Петербург Екатерины Дашковой с детьми в обществе поползли слухи, что следующим фаворитом государыни непременно станет молодой красавец Дашков. Прекрасно образованный, счастливо удавшийся внешностью в отца, а не в мать, Павел действительно мог стать украшением двора. Не составило труда понять, откуда эти слухи. Просто сама Екатерина Романовна столь упорно такую возможность опровергала, вроде бы жалуясь на непрошенное содействие Орлова, что быстро приучила всех к мысли о неизбежности такой смены фаворита.

Дашкова никому не поверяла своих тайных дум, но то, сколь настойчиво она образовывала своего отпрыска, а потом вместо блестящей дипломатической карьеры вдруг выбрала для него военную (это с дипломом магистра искусств!), как быстро ее стараниями Павел был устроен адъютантом к Потемкину (достаточно вспомнить, что в спальню императрицы попадали именно оттуда), заставляет подозревать именно такой замысел у матери. Конечно, главной помехой для неугомонной княгини был Ланской, и он быстро почувствовал это. Екатерина Романовна не упускала случая подчеркнуть недостаток образования и воспитания фаворита государыни, вела себя с ним демонстративно вежливо и презрительно. Ланской отвечал тем же. Но не задуматься не мог.

Он не владел французской грамматикой, тем более настолько, чтобы самому писать письма, а переписываться с бароном Гриммом хотелось, тот подбирал для Александра стоящие предметы для коллекций. Ланской вместе с Екатериной увлекался камнями, весьма неплохо резал сам, что сближало его и с великой княгиней Марией Федоровной. Приходилось Екатерине писать за любовника письма по-французски и лишь давать на подпись. Подозревал ли барон подмену? Наверное, но вида не подавал.

И вот в очередной раз Ланской между прочим спросил, как пишется одно из слов.

– К чему тебе? Сам письмо Гримму пишешь?

– Пытаюсь, не все же тебе надоедать.

– Напиши, – согласилась Екатерина, – а я проверю.

На следующее утро, глядя, как уверенной рукой возлюбленная перечеркивает ошибки, правя неуклюже написанное послание, Ланской горестно вздохнул.

– Саша, а кто тебя учил французскому?

– Был дома один знаток. Но он и говорил-то совсем не так, как надо, а уж писать вовсе не мог.

Екатерина вдруг расхохоталась:

– Представляю! Он небось в Париже у кого-то конюхом служил, потому и грамоте обучен не был. Где уж тут других учить!

Ланской обиделся:

– Не моя вина, что учителя хорошего не было. Где мне с Дашковым тягаться…

Екатерина почувствовала обиду в голосе любовника, позвала:

– А ну поди сюда, сядь-ка. Я тебя не за знания люблю и даже не за красоту и альковные утехи. Я тебя, Саша, за душу твою люблю. Красивых и умных много, ты прав, вон Павел Дашков сколь хорош, и таких немало найдется, но ты мне их всех вместе дороже, и если душой не испортишься, не зазнаешься, своей привязанности не изменю. А письмо перепиши с правками, после еще раз покажешь.

Так и сделали, он писал, она правила, он снова переписывал. Удовольствие было обоюдным, Ланской радовал свою богиню не только пригожестью и страстью, но и покладистостью, сдержанностью, незлобивостью и, конечно, своим обожанием. К чувству любовницы примешивалась изрядная доля материнского чувства. Кроме того, с неиспорченным Ланским государыня заметно отдыхала душой. Он не стал яркой личностью в ее окружении, скорее наоборот, стремился быть незаметным, прекрасно понимая, что далеко не соответствует многим требованиям двора, но как раз это выгодно отличало Александра от многих и многих других.

Павел Дашков соперником Ланскому не стал, но не потому, что не смог бы, просто Екатерина действительно любила своего Сашу за душевность, а сам Дашков вовсе не соответствовал идеалам собственной матери, он пристрастился к питию, был отправлен к Потемкину и, в конце концов, умудрился жениться без материнского на то согласия на купеческой дочке, чем вызвал родительский гнев. Дашкова, лелеявшая мысль о блестящей карьере своего ненаглядного Павла, не смирилась с таким поступком, своего благословения на этот брак так и не дала (молодые обошлись без него), сына не простила. Даже когда он умирал, мать не приехала к смертному ложу Павла, чтобы не встретиться с ненавистной невесткой. Совершенно не сложилась жизнь и ее дочери… Материнские старания и жертвы пошли прахом, и сын, и дочь не оправдали никаких ее надежд. За обоих она едва успевала выплачивать долги, семейная жизнь их не состоялась, карьера тоже.

Неудачу в воспитании детей Екатерина Дашкова с лихвой окупила блестящей деятельностью на посту, на который ее определила императрица. На одном из балов Екатерина таинственно сообщила бывшей подруге, что нашла ей поприще для деятельности, но сразу всего не рассказала, заставив изрядно помучиться любопытством. Зато когда открылась, изумлению Дашковой не было границ. Екатерина предложила ей возглавить… Академию наук!

Женщине… академию… Такого не видывал никто и в просвещенной Европе!

– А что нам Европа, у нас своего достаточно, чтоб с нас пример брать! Пусть и берут.

Дашкова, набивая себе цену, пококетничала, уверяя, что у нее недостаточно сил, чтобы справиться с такой задачей. Но ожидаемых уговоров не последовало, Екатерина слишком хорошо помнила свою подругу: если ее начать убеждать, то придется делать это всю оставшуюся жизнь, вернее, назначение примет, но будет еще лет десять вспоминать, как ее умоляли. Пожав плечами, старшая Екатерина спокойно ответила:

– Ваши слова лишь утверждают меня в мысли о верности принятого решения.

Видя, что дифирамбов не дождется, Дашкова согласилась и обратила свою неистощимую энергию на приведение в порядок крайне запущенных дел академии. Справилась она с честью! Причем сами академики приняли столь необычное над собой предводительство на удивление спокойно и согласно. Дашкова в первый же день дала понять, что намерена поощрять настоящие заслуги перед наукой, а не пронырливость, заметив, что Эйлера все время оттесняет какой-то нулек, она предложила знаменитому математику сесть, где понравится:

– Сядьте где вам угодно. Какое бы место вы ни избрали, оно будет первым с той минуты, как вы его займете.

В ответ раздались аплодисменты.

Императрица знала, что делала, в Дашковой сочетались ум, тяга к наукам и хозяйственная хватка. Она довольно быстро вывела академию, влачившую бедственное существование, из финансовых неурядиц, уже через год началось строительство нового здания, а потом была создана еще одна академия – Российская, задачей которой объявили заботу о русском языке. И ее тоже возглавила неугомонная Екатерина Романовна Дашкова.

Просвещенная Европа пребывала в изумлении. Джованни Казанова в своих мемуарах записал:

«Кажется, Россия есть страна, где отношения обоих полов поставлены совершенно навыворот: женщины тут стоят во главе правления, председательствуют в ученых учреждениях, заведывают государственной администрацией и высшей политикой».

Он забыл добавить одно уточнение: необычные, особенные женщины. Потому что эти две женщины были особенными во многих отношениях и для России, и для Европы тоже.

Просвещенный XVIII век был для России поистине необычным. В огромной стране, которую Петр Великий поднял на дыбы, как коня на своем памятнике, почти весь век правили женщины. Пусть с помощью своих фаворитов, но ведь правили же! И век этот для России был совсем не худшим, хотя и не самым легким.

Французским двором тоже управляли женщины, и тоже через своих любовников, но любовники эти были королями, а женщины не вмешивались в большую политику, довольствуясь интригами на балах и в альковах. Прав был Казанова: женщины в России необычны, даже если они рождены за ее пределами.

Кстати, во времена самой Екатерины упорно ходили слухи, что она дочь… Ивана Ивановича Бецкого (помните это имя?), русского дипломата, у которого как раз в подходящую пору, в 1728 году, был бурный роман с ее матушкой в Париже… Что ж, если приглядеться к портретам Бецкого и юной Фике, такое можно заподозрить, во всяком случае, черт, похожих на Ивана Ивановича, у Софьи Фредерики не меньше, чем на Христиана-Августа Ангальт-Цербстского. Поди разберись в их амурных тайнах… Может, и правда русская кровь всю жизнь играла?

В пользу этого предположения говорят несколько занятных фактов.

Кому из светских лиц могла целовать руку императрица, стоявшая на высшей ступени государственной лестницы? Никому, потому как все остальные были ниже. Но один известен – Иван Иванович Бецкой, ему Екатерина целовала обе руки (как отцу?). И современников это вовсе не удивляло! Знали, что ли?

Кроме того, будущая императрица родилась не в Цербсте, а в Штеттине, где служил ее отец и должна была бы находиться вместе с супругом ее мать. Удивительно, но среди по-немецки педантично сохраненных документов города не оказалось ничего, что могло бы пролить свет на пребывание в Штеттине Иоганны Ангальт-Цербстской, словно она там и не проживала, а только приехала рожать дочь. Зато есть достоверные сведения, что юная супруга Христиана-Августа, не слишком жаловавшая захолустье, довольно много времени проводила в Париже и была там тесно (ну очень тесно) знакома с русским дипломатом, красавцем Иваном Бецким, побочным сыном князя Трубецкого. Для галантного века ни успехи побочных детей, ни раздельное проживание супругов, ни даже беременность от другого удивительными не были. Супруги сквозь пальцы смотрели на обоюдные измены, мужьям приходилось признавать своими детей, рожденных не от них, а собственным детям на стороне давать свою фамилию, но в урезанном виде. Так появился и Бецкой вместо Трубецкого.

Иван Юрьевич Трубецкой, попавший в плен к шведам, имел роман с баронессой Вреде, родственно связанной с королевской семьей. Рожденный от этой любви сын Иван получил блестящее образование, но падение с лестницы сделало его на всю жизнь прихрамывающим и заменило военную карьеру на дипломатическую.

Когда пришло время выбирать супругу для наследника Елизаветы Петровны Петра Федоровича, именно Трубецкие приложили особенные усилия, чтобы таковой оказалась Софья Фредерика Ангальт-Цербстская. Свою кровь ко двору привлекали? Получилось.

Вероятно, в молодости Иван Иванович был замечательно красив, потому что его портрет в весьма почтенном уже возрасте показывает нам именно такую красоту – достойную красоту породы. И губы у Бецкого очень характерно сжаты, точно так, как на портрете молоденькой Софьи Фредерики Ангальт-Цербстской. Отец?

При дворе в этом, похоже, не сомневались, а когда пошли разговоры о феноменальном сходстве Бецкого и императрицы, Иван Иванович предпочел больше не появляться на балах и приемах, чтобы не компрометировать своим видом дочь. Но тесная связь с ней не прервалась. Бецкой оказался и идейным отцом Екатерины, он во многом способствовал развитию ее как правительницы и как человека тоже. Отец заботился о своей дочери, как мог, они много часов провели вместе за письменным столом, и Иван Иванович мог гордиться результатами такого труда.

А еще своего внебрачного сына Алексея Бобринского Екатерина поручила воспитывать… ну конечно, Ивану Ивановичу! Была уверена, что дед воспитает внука весьма достойно. А что для этого нарочно создано учебное заведение, так кому оно помешает…

Бецкой прожил долгую жизнь, он умер на полтора года раньше своей венценосной дочери, весьма активно служа ей при дворе до самой смерти. Иногда, правда, как в случае с Фальконе, излишне рьяно, что, кстати, тоже показательно: в споре Екатерина предпочла Бецкого. Но мы можем простить Ивану Ивановичу невольную обиду знаменитого скульптора, он сделал для Петербурга немало полезного, берега Невы одевались гранитом по его замыслу и под его присмотром. Под руководством Бецкого были составлены планы перестройки и перепланировки многих русских городов, помимо Петербурга. Жители Твери и Ярославля, Тулы и Костромы, Нижнего Новгорода и Воронежа, Вятки и Смоленска, Вологды и Астрахани, Екатеринбурга и Владимира, Зарайска, Истры (бывшего Воскресенска) и многих других городов и ныне ходят по улицам, спланированным именно комиссией Ивана Ивановича Бецкого, даже если самих старинных зданий на этих улицах уже почти не осталось (давно дело было…). Конечно, и без Бецкого Петербург рано или поздно имел бы гранитные набережные, только какие и когда? И в городах, без конца горевших, заменили бы деревянные здания на каменные, пусть и не с такими прямыми и ровными улицами. А без любого из нас мир вообще смог бы обойтись…

Екатерина Романовна Дашкова управляла академией твердо, хотя и не всегда праведно. Чтобы создать новой администраторше все условия, императрица приказала оплатить долги бывшей подруги и купить ей дом.

А вот с Ланским у княгини были временами даже серьезные споры, в своих заметках Екатерина Романовна, конечно, представила их так, словно Ланской, например, скандалил из-за пропущенного своего имени в каком-то из отчетов. Сомнительно, все остальные и весьма надежные источники отзываются о Саше Ланском как о человеке совершенно равнодушном ко всякого рода наградам и упоминаниям. У него не было врагов именно из-за этой отстраненности, Ланской не гнался за наградами, чинами, даже богатством, перед своей смертью он вернул все недвижимое имущество в казну, а деньги и драгоценности завещал Екатерине. Завещание потянуло на 7 миллионов рублей! Едва ли за три с половиной года фавора Екатерина успела надарить ему на заметно большую сумму. И ни в каких победных реляциях Ланской рядом с Екатериной нигде не упоминался, потому как сам на этом никогда не настаивал.

С Дашковой скорее вышел похожий случай, видно, Ланской просто выговорил весьма себялюбивой красавице, что в каком-то сообщении, кроме имени императрицы, она упомянула лишь свое, забыв обо всех остальных. Не любившая Ланского, Дашкова (а она не любила всех, кто не находил нужным восхищаться ею 24 часа в сутки или отнимал внимание императрицы на себя) слегка переврала произошедшее в воспоминаниях. Хотя одна стычка у них была точно. Дашкова, пользуясь положением главы Академии наук, потребовала бюст Екатерины, выполненный в мастерской Шубина с участием самого скульптора. Но этот бюст был сделан по просьбе Ланского, считавшего его своим! Саша возмутился:

– Не отдам!

Понадобилось дипломатическое искусство Екатерины, чтобы фаворит согласился пожертвовать изображение своей богини на общественные нужды. Но Дашкова этого не забыла, Ланской в ее «Записках» человек недалекий, малообразованный и с весьма дурным нравом. Повторяю: в ее, и только в ее. Здесь можно лишь вздохнуть: великая умница и блестяще образованная женщина имела неискоренимый недостаток, она страдала ячеством. Даже рассказывая о своем преклонении перед кем-то, Екатерина Романовна подчеркивала, что это она преклоняется.

Этот недостаток не мешал Дашковой править академией твердой рукой и практически поставить ее на ноги после многих лет вялого лежания на боку. Екатерина Романовна не могла не справиться с такой задачей, тем более была единственной в Европе женщиной во главе собрания ученых мужей. Императрица, делая ударение именно на это, сыграла на чувствительной струне души своей бывшей подруги, весьма и весьма польстив ее «я».

Императрица разрешила Дашковой беспокоить себя в любое время, даже вечером, если в этом возникнет необходимость. И Екатерина Романовна этим иногда пользовалась. Поэтому секретарей не удивил внезапный приход княгини в неприемный час.

– Занята? – только кивнула в ответ на приветствие Храповицкого Дашкова.

– Да.

– Кто у нее?

– Генерал Ланской.

– Фи! В постели?!

Секретарь пришел в ужас от такого вопроса, но сдержался.

– В кабинете изучают документы.

– Учить читать своего фаворита – это не занятие! – Голова Дашковой надменно вздернулась. Она не понимала Екатерину, тратившую столько времени на обучение недалекого дворянчика, – к чему?! Разве мало вокруг уже образованных и приятных молодых людей?

– Государыня с графом Ланским разбирают бумаги по истории российской.

Храповицкого, который лично доставлял монастырские фолианты в кабинет Екатерины, задела надменность княгини Дашковой. Почему она считает достойным только то, чем занимается сама либо сама придумала?

Но княгиня, не обращая внимания на недовольство секретаря, проследовала в кабинет государыни. Оставалось только открыть перед ней дверь. Доложить Храповицкий уже не успел.

Но переступив порог, Екатерина Романовна застыла, потому что увидела интересную картину. Государыня и Ланской сидели плечо к плечу над какими-то толстенными фолиантами, явно сравнивая их. Екатерина была в очках, в которых на люди не показывалась, в домашнем платье и в чепце. Ланской, видно, что-то вычитал и теперь показывал своей наставнице нужную строчку, трогая ее за руку:

– Вот, Зоренька. Посмотри, тут лучше сказано.

Непонятно, что поразило Дашкову больше – совершенно домашний вид императрицы с очками на носу, сидящий рядышком Ланской или его обращение «Зоренька». Екатерина подняла голову на вошедшую бывшую подругу, улыбнулась:

– Проходи, Катя. Мы тут с Сашей интересные факты нашли для моей «Истории». У него глаз внимательный, всегда что-нибудь заметит, чего я по своей привычке уже не увижу.

Она встала навстречу Дашковой, Ланской тоже поднялся, шагнул к ручке Екатерины Романовны, которую та подала весьма неохотно. Всем своим видом княгиня давала понять генералу, которого очень не любила, считая, что тот занимает слишком много времени императрицы, что его присутствие необязательно. Александр замер, ожидая распоряжения своей повелительницы. Но Екатерина вовсе не считала, что Сашенька будет ее стеснять.

– У меня от генерала Ланского секретов нет. Кроме того, даже дипломатические тайны он умеет хранить лучше многих сановников.

– Но есть ведь и чисто дамские секреты, которые мужчинам и вовсе знать не надобно, – в Дашковой просто играл дух противоречия. Екатерина, видно, это поняла, а потому улыбнулась:

– Ты с таким пришла? Если нет, то пусть Саша продолжает занятия, а мы с тобой в сторонке поболтаем.

Дашковой удалось сдержать возглас негодования, но любви к Ланскому это ей не прибавило. Сам Александр возразил:

– Возможно, княгине не слишком удобно вести беседы в моем присутствии. Я удалюсь с этим документом и побуду у себя. А после позовешь.

И снова вольное обращение к императрице возмутило княгиню. Каков нахал, «после позовешь»! Но Екатерина мягко улыбнулась:

– Иди, мой свет, иди. Мы сами тут почирикаем…

Чтобы не выдать раздражения, Дашкова прошла к столу, заглянула в фолианты, оставленные Ланским:

– Что это вы тут читали?

У Екатерины заблестели глаза:

– Монастырские записи разбираем. История России весьма дурно написана, я для внуков пишу сама, а нужное в летописях разыскиваем. Генерал Ланской мне толково помогает. Катиш, об этом тоже стоит поговорить. Не пора ли кому из твоих ученых мужей за российскую историю всерьез взяться? Я бы Сашу в помощь определила, он хваткий и в рассуждениях горазд. Ты не смотри, что он неразговорчив на людях, просто скромен излишне.

Вот уж этого Дашкова допустить никак не могла! Воспользоваться услугами ненавистного ей фаворита?! Ну уж нет! Лучше пусть Россия остается еще несколько лет без написанной истории! Фыркнула:

– Допрежь нужно бы сам русский язык в порядок привести! Всяк пишет, как пожелает, дворяне грамоте мало обучены, господин Фонвизин прав.

Конечно, это пинок в сторону Ланского, но Екатерина приняла на свой счет, она ведь тоже писала по-русски с ошибками.

– Давно ли мы с тобой, Катя, русский едва знали?

Это была чистая правда, до своего замужества Екатерина Романовна плохо говорила, не то что читала по-русски и, оказавшись на сносях в имении у свекрови, которая, напротив, французский не жаловала, попала в затруднительное положение.

Почувствовав нотки обиды в голосе государыни, Дашкова поспешила исправиться:

– Да я не о нас с тобой, мы хоть французский знали, а сколько таких, что ни того, ни другого?

И снова вышло весьма неуклюже, теперь получался явный намек на Ланского. Екатерина обиделась еще сильнее, чуть поджала губы:

– Ты с этим пришла?

Отступать было некуда, и Дашкова на ходу принялась развивать идею о необходимости учреждения новой комиссии, которая бы создала толковый словарь русского языка с разъяснениями употребляемых слов и верным их написанием. Мысль императрице понравилась:

– Вот тебе эту комиссию и возглавить!

Дашкова поняла, что неосторожно взвалила себе на плечи еще один огромный груз, результаты в котором просто заболтать будет нельзя. Но отказываться не стала.

Императрица попеняла:

– Если это все секреты, то к чему было и Ланского прогонять?

– Генерал, я слышала, не слишком грамотен, мог бы и обидеться, приняв сие на свой счет.

– Ланской был не слишком грамотен, за то время, что при мне состоит, многому выучился и образовался. И высоко не возносится, а пишу безграмотно и я сама, иногда Саше приходится поправлять. И не обижается он на выговоры про незнание.

Зато сама Екатерина за своего фаворита явно обиделась, Дашкова поняла, что высказываться о Ланском нужно осторожней, императрица явно влюблена и весьма ценит свое участие в спешном образовании фаворита.

Комиссия, учрежденная для работы над русским языком, превратилась в Российскую академию, и возглавила ее, конечно, Екатерина Романовна Дашкова, став тем самым не просто единственной женщиной во главе собрания ученых мужей, но единственной женщиной – главой двух академий! Просвещенная Европа не могла надивиться этим русским, и прежде всего их императрице. Граф де Линь назвал ее «Екатериной Великим», словно подчеркивая ее мужскую хватку и равнозначность Великому Петру.

А Екатерина писала не одну только историю. Она для внуков сочинила и «Азбуку». Вот это была весьма занимательная книжица, где разные истории (анекдоты, как тогда говорили) с картинками объясняли слова. Опробовав «Азбуку» на внуках, императрица отдала ее для образования остальных подданных, долгое время именно эта книга была основой учебника для начального обучения грамоте в России. Правда, автор скромно не назывался, императрице такая слава как-то не была необходима, пользуются, и достаточно.

Вообще бабушкой она оказалась просто замечательной. Мало того, что всех своих внуков и внучек воспитала по-спартански, она придумала немало самых разных вещичек для них, например комбинезон. Именно Екатерине пришло в голову соединить в одной одежде рубашечку и штанишки, в письмах монархам она хвасталась таким изобретением и отправляла в дар выкройки и даже готовые изделия. Известно, что юные особы королевской крови щеголяли именно в таких комбинезончиках!

Саша Ланской был прекрасным помощником, он имел счастливый талант словно переноситься в тот возраст, который имели его собеседники, потому непринужденно мог общаться и даже играть то с пожилыми людьми, то с детьми. Его обожали внуки Екатерины, государыня хвасталась барону Гримму, что генерал Ланской много возится с великими князьями. Счастье Екатерины, казалось, было полным. Дела империи шли хорошо, на юге Потемкин чувствовал себя уже полным хозяином, Крым стал российским, чего так долго добивались. Внуки росли крепкими и умными, а рядом был любимый и любящий человек.

Конечно, все не бывает совсем гладко, нрав у младшего внука Константина оказался весьма похожим на деда – Петра Федоровича, мальчик рос строптивым и резким, если ему что-то не нравилось или старший Александр не уступал, Костя мог попросту ударить или даже укусить брата! Но обычно они играли и занимались делами мирно, а занятия эти были весьма разнообразными. Великие князья сами копали, сажали овощи, пахали, бороновали, ловили рыбу, строгали и пилили, штукатурили… Бабушка считала, что никакое умение не повредит, только вот музыке, в которой не разбиралась и которую просто не слышала (такова была особенность ее природного слуха), не учила, говорила, что если захотят, то сами попросят научить «бренчать» на клавесине. Не попросили, видно, не желая портить бабушкины нервы, а может, тоже недолюбливая музыку…

И очень часто рядом с великими князьями оказывался ненаглядный Саша Ланской. Как тут не любить человека? В Царском Селе вокруг Екатерины был магический треугольник – два внука Александр и Константин и фаворит Ланской. Все трое очень любили немолодую уже женщину, которая больше всего на свете любила этих троих. Она чувствовала себя словно защищенной любовью. Это ли не счастье? Неужели что-то могло его разрушить?

Ланскому приходилось клеить пластырей все больше и больше, малые дозы уже не помогали, а разочаровывать восторгавшуюся его способностями Екатерину бедный Саша не мог. Соболевский ужасался, призывая быть осторожней, грозил самыми страшными последствиями, но отраву давал. Постепенно Ланской оказался вынужден не только клеить пластыри, но и принимать порошки внутрь.

– Александр Дмитриевич, я вашего рвения не разумею. Да ведь вас так более как года на два не хватит! Вся натура ослабнет, любая простуда может стать смертельной.

Ланской махнул рукой:

– Да мне и столько не продержаться. Вон вокруг государыни сколько красавцев да умниц, куда тут мне-то!

Неладное заподозрил Роджерсон, уж слишком прытким был Ланской. Пусть молод, пусть горяч, но не настолько же! А главное, помощи попросила… Екатерина!

Лекарь даже не сразу понял, о чем речь, ведь государыня не признавала лекарства ни в каком виде, презирала лекарей и безо всяких вспомогательных средств отличалась неуемной страстью в постели. Помогать скорее нужно ее любовникам. Осознав, что ненасытная Екатерина намерена подхлестнуть себя порошком из шпанской мушки, Роджерсон внимательно расспросил императрицу и догадался, что дело нечисто. Для нее самой лекарь сделал очень слабенький порошок, потому что прекрасно понимал опасность его приема, а вот с Ланским поспешил поговорить откровенно:

– Александр Дмитриевич, вы пользуетесь кантаридами?

Тот почти с вызовом вскинул голову:

– Это вас государыня попросила поговорить?

Тон фаворита все объяснил Роджерсону, сколько он их, таких глупых, повидал на своем веку! В Петербурге лечил весь двор, знал великое множество секретов, в том числе и со шпанскими мушками, но понимание, что фаворит государыни применял средство в обход его, было неприятным.

– Нет, конечно. Она не подозревает, считая вас весьма способным любовником. Покажите-ка мне вашу шею.

На шее Ланского появился некрасивый, почти черный прыщик. Это не понравилось Роджерсону.

– Так, пустяк, не стоит внимания. Я стараюсь не крутить шеей, чтобы не натереть сильнее. Пройдет.

И снова именно поспешность и многословность отказа объяснили опытному Роджерсону, что прыщ велик и сидит давно. Очень плохой знак, Ланской применял кантариды явно давно и в больших количествах.

– Это не пустяк, и вы можете рассказывать ваши сказки государыне, но не мне. Вы применяете шпанскую мушку в больших количествах? Я не знаю, кто вам это посоветовал, но он убийца. Кантариды нельзя пить или клеить чаще двух раз в неделю!

Ланской усмехнулся: какие два раза в неделю, если уже без средства не обходится ни один день, вернее ночь! А чтобы не мучиться от боли в те часы, что не на ложе, приходилось пить еще что-то дурманящее. Этот дурман хорошо поднимал настроение и делал жизнь приятной, беда только, что его, как и шпанской мушки, требовалось все больше.

Заметив усмешку, Роджерсон стал строг:

– Вы немедленно расскажете мне, что вы такое пьете, и назовете имя врача, вас пользующего!

– Нет!

– Я вынужден буду рассказать обо всем государыне!

– Нет! Вы не имеете права делать этого. Это мое дело.

Роджерсон долго смотрел в его голубые глаза, потом вздохнул:

– Александр Дмитриевич, вы понимаете, что это гибельно для вас?

– Понимаю. Но пути назад уже нет. И прошу только об одном: не давайте эту гадость государыне, даже если она вас на коленях умолять станет.

– Вы погибнете. И это случится скоро.

Роджерсон ничего не сказал Екатерине, а для себя сделал выводы и вдруг перестал давать шпанскую мушку вообще всем при дворе. Конечно, столь жестокий отказ не мог не рассорить медика с придворными, те хоть и не потребляли мушку, как Ланской, беспрестанно, но без нее уже жизни не мыслили. К тому же в Петербург приехал еще один лекарь, на сей раз протеже Орлова – Вейкарт. Над головой Роджерсона стали сгущаться тучи, и он решил покинуть Петербург хотя бы на время. Главную роль сыграло понимание, что фавориту жить осталось недолго, убедить Екатерину, что это результат непомерного употребления кантарид, не удастся, она уверена, что в неуемной страсти повинен здоровый молодой организм любовника, и в случае его гибели вина ляжет на лекаря. Быть таковым мальчиком для битья Роджерсон не желал.

Доктор Вейкарт был назначен на доселе невиданный пост камер-медика, это означало его допуск ко всем тайнам, следовательно, немного погодя новый лекарь непременно узнает о беде фаворита и, конечно, обвинит во всем Роджерсона. Все же он попытался поговорить со своим коллегой, посетовав, не называя имен, что некоторые молодые люди стали излишне увлекаться шпанской мушкой. Вейкарт, привыкший к французским нравам, удивился:

– Что же тут такого? Все употребляют.

Роджерсон поспешил попросить длительный отпуск за границу, продал свой дом, получил две тысячи рублей на дорогу, но уезжать почему-то не торопился, хотя Царское Село покинул.

Просто в один из дней случилось несчастье.

В то утро Александр чувствовал себя очень плохо, и дурманящего средства пришлось принять несколько больше обычного. Дурное настроение быстро сменилось прекрасным, но движения стали неуверенными и разболтанными. Екатерина посмеялась:

– Мой друг, вы явно не выспались…

Смеяться было отчего, они всю ночь утоляли страсть, и сама императрица едва разлепила глаза с рассветом. Она посчитала, что и любовник попросту хочет спать. Если бы он остался дома и лег в постель, возможно, все и обошлось, но собирались на охоту, пришлось садиться в седло. Александр чувствовал, что кружится голова, перед глазами мелькали черные мушки, звуки пробивались в его голову словно издалека и наплывами, преодолевая гул. Он заметил тревожный взгляд, брошенный государыней, и, стараясь не подавать вида, насколько ему плохо, поспешил отъехать вперед.

Екатерина действительно заметила состояние любовника и встревожилась, решив поговорить с ним после охоты. Он излишне горяч, еженощные оргии требуют много сил, Саша может заболеть. Но как скажешь, чтобы поостерегся, если он молод и страстен? Вздохнув, Екатерина решила попросить ослабления ночных утех потому, что слаба сама. Да, так будет лучше, пусть он думает, что это ей тяжело, все же немолода. Убедив себя, что таким образом любовник легче переживет небольшое охлаждение отношений, Екатерина даже повеселела.

Но поговорить не удалось. Никто не понял, что именно произошло, то ли заяц выскочил прямо под копыта, то ли еще чего-то испугавшись, лошадь Ланского вдруг встала на дыбы, сбросив всадника! Возможно, будь более собранным, Александр успел бы среагировать и удержаться, но полусонное состояние сыграло свою роль, он вылетел из седла и сильно разбился.

Екатерина рыдала над лежавшим в беспамятстве Сашенькой, не подозревая, что это начало его конца.

Лето выдалось прекрасным, все рано расцвело, но из-за частых гроз не завяло на жаре, а зеленело ярко и буйно.

Много гуляли, много играли в парке, от гроз прятались в многочисленных беседках и павильонах или сидели на террасах. Было весело, как-то по-особенному дружно. И Екатерина, окруженная молодежью, чувствовала себя на десяток лет моложе тоже. Внуки и внучки могли бы обойтись и без нее, но почему-то на виду у бабушки игралось веселей, а когда она начинала аплодировать или кричать от радости, так и совсем хорошо.

Екатерина, применяя потихоньку ту самую мушку, чувствовала себя помолодевшей не только на аллеях парка или в кругу веселящейся молодежи, но и в спальне. Стараясь гнать мысли о причине такого буйства страсти, она жила сегодняшним днем, словно торопясь взять от жизни все, что та давала. Но временами сердце почему-то сжимало нехорошее предчувствие. Так бывает: среди совершенно беззаботной жизни человек вдруг понимает, что летит над пропастью, свалиться в которую дело одного мига и случая.

Она видела, что Ланской чувствует себя не слишком хорошо, но списывала это на усталость после ночных объятий и давала себе слово поутихнуть хоть на время. Но приходила ночь, и страсть овладевала государыней с такой силой, что сопротивляться себе и тем более ему Екатерина попросту не могла. И вдруг…

Все страшное происходит в человеческой жизни вдруг. Даже если плохое ждать и его бояться, все равно вдруг. А если не ждешь, если счастлив и полон надежд? Нет, Ланской не был полон надежд, он уже понимал, что предсказанное врачами наступает. Но, как любому человеку, казалось, что страшное еще не сейчас, еще не скоро…

Горло заболело неожиданно, стало трудно глотать, потом немного отпустило, но состояние было таково, что он попросил отпустить полежать. Екатерина с тревогой вгляделась в лицо фаворита:

– Что, Саша?

Тот постарался сделать вид, что ничего особенного:

– Холодного хватил, матушка. Я полежу чуть, и пройдет.

Конечно, его отпустили полежать, даже было сказано отлежаться хорошенько. Ланскому бы бегом бежать к Роджерсону и просить помощи, а он сделал то, чего делать было категорически нельзя. Не желая расстраивать свою Зореньку, попросту принял дозу наркотика и снова выглядел как новенький. Государыня обрадовалась: вот сколь крепок ее Саша, чуть приболел и сразу поправился. Что значит сильный молодой организм, ему никакие врачи не нужны!

Роджерсон, услышав о таком происшествии, в Петербурге задержался, понимая, что довольно скоро его помощь может понадобиться. Опытный врач все понял верно: организм Ланского, загубленный мушкой и наркотиками, стремительно терял свою силу. Он легко возбуждался, проявлял чудеса страсти в постели, но достаточно было малейшей инфекции, чтобы наступила трагическая развязка.

Это произошло 19 июня. Снова почувствовав сильную боль в горле, Александр попросил разрешения уйти и отлежаться, но сам же сказал, правда, не Екатерине, что скоро умрет, видно, было уж слишком плохо. Дышать становилось все тяжелее, не помогали даже порошки, когда-то принесенные Соболевским. Но и он сам, и Екатерина все еще на что-то надеялись, вернее, Ланской не надеялся, но признаться в этом своей богине не мог. А она твердила, что у Саши молодой и сильный организм, который справится с болезнью, и старательно гнала от себя мысль, что это не так.

На столике у изголовья всего одна свеча, остальные погасили, чтобы не раздражать светом больного. Саша впал в забытье и дышал совсем тихо, временами Екатерине казалось, что не дышал вовсе, она испуганно наклонялась к самым губам, прислушивалась. Нет, дышит. Господи, что же это?! Ну почему молодой, сильный, красивый человек должен вот так внезапно умирать?! Да и не внезапно тоже?! Саша, Сашенька, не уходи, ты так нужен мне, ты так дорог! Мальчик, разве тебе было плохо со мной? Почему ты меня покидаешь? Слезы катились по щекам Екатерины ручьем, за дни болезни любимого она выплакала их столько, что можно бы набрать ведро. Если бы слезы помогли, она готова выплакать еще десять раз по столько, но Ланскому с каждым днем становилось все хуже.

Ну почему его организм не справляется? Где-то внутри, очень глубоко уже зародилось страшное подозрение, но Екатерина с ужасом гнала его от себя. Нет, Саша справится, выздоровеет! Может, пустить кровь, ей самой это всегда помогало… Но какая кровь, если Ланской и так едва дышал…

Она смотрела на любимое лицо, потерявшее за время болезни всегдашний румянец, и умоляла Господа даровать Сашеньке еще хоть несколько лет жизни. Даже ценой ее собственных! Возьми от меня, если это так нужно, отдай ему! Пусть живет, прошу, Господи! Отчаяние разрывало душу…

Ланской бредил, он узнавал только саму Екатерину, но старался от нее отвернуться к стене, чтобы не видела страшную картину. Та плакала, просила не отворачиваться, посмотреть, вытирала пот со лба, подносила воду и все гладила и гладила то плечо, то руку, то спутанные от жара и пота волосы…

Камер-медика Вейкарта вызвали из Петербурга только 24-го. Собрались все: и Роджерсон, и Соболевский. Соболевский был в ужасе, прекрасно понимая, что если дознаются, кто пичкал умирающего кантаридами и наркотиками, головы не сносить. Но для обоих лекарей уже все было ясно, кто бы ни давал эти средства – они погубили тот самый «молодой и сильный» организм. Это понимал и сам Ланской.

Екатерина не отходила от него ни на шаг, хотя доктора твердили, что это крайне опасно, ведь у больного дифтерит. Она не ела, почти не спала и не переодевалась. Даже почувствовав боль в горле, ничего не сказала врачам, чтобы не удалили от умиравшего возлюбленного.

Роджерсон, оглядев Ланского, пришел в неописуемый ужас, тело его было сплошь покрыто пластырями со шпанской мушкой! А в небольшом горшочке, спрятанном под кроватью, вообще обнаружил дурманящий порошок. Но больше всего врача ужаснул тот самый прыщ, который когда-то старательно прятал Ланской. Теперь он стал почти черным, а потом покраснел, это означало предсмертную агонию.

Екатерина требовала прописать «Джеймсовы порошки», от которых сама всегда отказывалась. Роджерсон возмутился:

– Какие порошки, он до утра не доживет!

С государыней случилась почти истерика:

– Нет! Он справится! У Сашеньки крепкий организм!

Ее с перепугу поддержал Соболевский:

– Да, у Александра Дмитриевича выступил пот, это признак того, что кризис прошел.

– Это предсмертный пот! – фыркнул Роджерсон. Вообще-то Соболевского хотелось попросту прибить, Роджерсон прекрасно понимал его роль в болезни Ланского.

Ночь прошла в страшных мучениях, Ланской задыхался, его шея стала совсем красной, не помогало уже ничто. На Екатерину, забывшую от отчаяния обо всем, было невозможно смотреть. Роджерсон втихомолку плакал, спрятавшись ото всех. Плакала и Мария Саввишна Перекусихина, и многие из тех, кто был в те дни в Царском… В комнату к больному никого не пускали, боясь заражения, только государыня пребывала там, невзирая ни на какие запреты, но все знали о состоянии любимца государыни, к Саше относились хорошо, если даже не любили, то уж не ненавидели – это точно, потому его внезапная и страшная болезнь стала ударом для обитателей Царского Села.

Рассвело, летом в Петербурге ночи очень короткие, и рассвет мало отличается от заката. Саша пережил ночь, в глазах Екатерины появилась робкая надежда, она прекрасно знала, что тяжелобольные обычно умирают по ночам. С первыми лучами солнца робкая надежда окрепла… Может, справится? Может, Соболевский прав и это был кризис, который Сашенька преодолел? Чуть попила водички, попыталась смочить пересохшие губы Ланского.

И вдруг дворцовые покои прорезал крик:

– Не-е-ет!!!

Ланской захрипел и вытянулся, перестав дышать окончательно…

– Нет! Нет, Саша, очнись! Сашенька! Открой глаза! – Екатерина держала его лицо обеими руками, уговаривала, потом принялась целовать, словно прикосновения ее губ могли разбудить умершего.

– Ваше Величество, нельзя, вы рискуете. Ваше Величество…

И тут врачи и придворные, находившиеся в комнате, увидели совсем другую императрицу, она забыла обо всех своих титулах и регалиях, о троне, об императорском достоинстве. Любящая женщина осознала, что любимый умер. Екатерина прижалась лицом к его рукам, зарылась в складки одеяла и рубашки, вцепилась в умершего, запричитала в голос точно так, как это делают миллионы убитых горем женщин по всему миру, императрица выла, как воют простые деревенские бабы по своим мужьям, сыновьям, любимым:

– Зачем же ты уше-е-ел?! На кого же ты меня оставил?! Да зачем же ты меня осироти-и-ил…

Тело сотрясали рыдания, и ей было все равно, что подумают собравшиеся вокруг люди, как они к этому отнесутся, осудят ли. Она оплакивала такую сильную и такую короткую свою любовь.

Не осудили, ни у кого не повернулся язык ни сказать, ни написать хоть одно насмешливое слово. Настоящее горе и настоящая любовь заставляют замолчать даже самых отъявленных циников и завистников.

Несколько дней Екатерина сама была на грани жизни и смерти, металась в бреду, никого не узнавая и не желая никого видеть. Она лежала, зарывшись лицом в подушку, и ревела. Роджерсон опасался воспаления мозга от постоянных рыданий. Несколько раз предлагал пустить кровь, что было привычным для императрицы, от избытка дурной крови у нее сильно болела голова. Но Екатерина ничего не позволяла делать и всех от себя гнала.

Только через неделю, видно, выплакав весь запас слез, она, сильно ослабевшая, сумела подняться на ноги. Бродя по спальне, словно во сне, вдруг увидела начатое и незаконченное письмо Гримму. Глаза снова застлали слезы, Саша собирался и себе приписать про какие-то задумки для коллекции. Собирался, но не смог. И никогда уже больше не сможет… Саши нет… Нет ее друга, нет любви, она снова одна…

Капая слезами на бумагу, взялась за перо, вторая половина письма представляла разительный контраст с первой. Сначала была радость жизни, а потом мрак, отчаяние от жестокого удара судьбы…

Из этого состояния мрака Екатерину вывел Потемкин. Получив сообщение о смерти фаворита, он сразу оценил произошедшее и сколь возможно быстро примчался поддержать свою Катю… При всех недостатках Потемкин был весьма сентиментален и имел чуткое сердце, тем более дело касалось его дорогой Кати. Князь не стал утешать, прекрасно понимая, что никакое утешение невозможно, нет слов, которые могли бы смягчить горе от потери любимого человека. Григорий Александрович просто принялся… рыдать вместе с Екатериной. Даже если Потемкину не был дорог Ланской, ему была дорога Екатерина, а потому они несколько дней ревели в два голоса.

Полегчало.

А через пару дней произошел неприятный случай. В комнаты государыни сумел прорваться какой-то сумасшедший. Молодой человек довольно красивой наружности, рослый и видный из себя, вдруг бросился на колени перед Екатериной, умоляя… взять его на место Ланского!

– Вы с ума сошли?!

– Я буду любить вас еще более Ланского, не пожалеете!

Екатерина вызвала охрану…

Сашу похоронили согласно его просьбе, несколько странной, – в парке, так, чтобы его могилу было видно из окон покоев государыни. Екатерина согласилась. И вдруг…

Сначала даже не знали, как ей сказать. Ужас обуял всех! У Ланского не было врагов, кто мог сотворить то, что сделано?! Однажды утром могила оказалась не просто осквернена, ее разрыли, тело изуродовали и бросили, покрыв все вокруг скабрезными надписями. Моральные уроды бывали во все века. Искреннее горе императрицы тронуло ее придворных и окружающих, но нашлись те, кто позавидовал даже мертвому Ланскому… Ходили слухи, что это либо тот, что просил о замене, либо его приятели. Екатерине было все равно, кто именно.

После жуткой истерики и нескольких дней на грани жизни и смерти Екатерина распорядилась перезахоронить любимого в ближайшей церкви, а потом над могилой возвели небольшой фамильный склеп Ланских. Но никто из родственников позже не изъявил желания быть похороненным в этом склепе, для Ланских Саша в качестве фаворита считался позором. Даже мать Александра, которой Екатерина написала ласковое письмо, не сочла нужным ответить императрице. Екатерина писала, еще не придя в себя, а потому ошиблась, употребив в письме вместо слова «случай» слово «приключение». Может, это оскорбило женщину, давшую жизнь ее возлюбленному? Ланская не заметила искреннего горя, кричавшего с каждой строчки, каждой буквы письма. Но Екатерина не обиделась, она сама была слишком потрясена, чтобы задумываться над чьим-то недовольством.

Ланской завещал свое недвижимое имущество вернуть в казну, а все остальное оставлял той, из рук которой получил. Это оказалось более 6 000 000 рублей. Екатерина все распределила между родственниками, выкупив только картины и камни, которые они собирали вместе. Но благодарности не дождалась, хотя и не ожидала ее.

Из всех родственников Саши рядом с ней после смерти была только его сестра Елизавета, увидев которую Екатерина снова залилась слезами. Эта сестричка более всех походила на любимого Сашеньку. Довольно долгое время государыня жила, запершись ото всех, не желая видеть даже сына и внуков, исключение делалось лишь для Елизаветы.

Никто не мог понять столь сильного отчаяния, казалось, государыня готова лечь в гроб рядом со своим возлюбленным. А дело было еще и в том, что она узнала истинную причину гибели Ланского. Услышав откровенное объяснение Роджерсона, почему организм Саши не смог сопротивляться и что именно послужило толчком к страшной трагедии, она сначала замерла в немом оцепенении, хватая воздух ртом, потом в ужасе замотала головой:

– Нет, не может быть!

– Да, Ваше Величество, Александр Дмитриевич употреблял излишнее количество этого средства.

Последовала новая истерика и причитания:

– Дура старая! Сластолюбица чертова! Сгубила молодого парня!

К горю от потери любимого добавилось понимание, что он погиб, желая угодить ей! Это было невыносимо тяжело, Екатерина заперлась с Елизаветой Ланской ото всех, теперь уже не рыдая, а просто сидя, бездумно глядя куда-то в пустоту… Никто не нужен, никто не важен. Была любовь дана на старости лет, рядом был прекрасный любящий человек, а она погубила! Погубила своей неуемной жаждой сладострастных удовольствий!

Шли месяцы, Потемкин, мысленно махнув рукой, уехал в Петербург, дела не могли ждать, когда императрица очухается от своего горя, потянулись на зимние квартиры и придворные. Екатерина никого не держала, вернее, просто не замечала ничьего отъезда. Государство не могло рыдать месяцами вместе со своей правительницей, людям нужно жить, чиновникам заниматься делами, и Царское Село постепенно опустело.

Жизнь со смертью Ланского не закончилась, множество вопросов требовало разрешения, множество дел не терпело отлагательств, не всегда императрицу могли заменить Потемкин или Безбородко. И вот однажды…

Луна заливала все вокруг ровным, холодным светом, делая и без того знобкую ночь вовсе неприятной. Две женские фигуры, закутанные в теплые плащи, скользнули из дворца в Царском Селе к выходу, прошли мимо прикорнувшего часового, стараясь не шуметь и не разбудить, выбрались на площадь, где также дремали на козлах своих разномастных экипажей толстые кучера. Выбрав коляску поприличней, женщины приказали вознице:

– В Петербург!

Тот с сомнением покосился на пассажирок:

– Энто дорого встанет!

Одна из женщин снова махнула рукой:

– Езжай, тебе говорят.

– А деньги-то есть?

– Приедем в Петербург, найдутся, – вздохнула вторая. И что-то было в ее голосе такое, что кучер понял, что в обиде не останется. Всю дорогу пассажирки молчали, а кучер, пощелкивая кнутом, сначала гадал, кто бы это мог быть, а потом, утомившись долгими мыслями, стал напевать.

На заставе при въезде в город из будки к ним никто не вышел, проследовали легко, а уж там кучер сообразил поинтересоваться:

– Куда везти-то?

– В Зимний.

– Куда?!

– Вези!

Когда подъехали поближе, та, что посолидней, приказала:

– К Новому Эрмитажу.

Кучеру не слишком нравилось ночное приключение, как бы не остаться без заработка, а кобылка-то устала, все же от Царского Села до Зимнего дворца путь не близкий. Еще меньше ему понравилось, когда обнаружилось, что в Эрмитаже никого нет, окна темные и стража тоже куда-то запропастилась.

– Не поворачивать же обратно, – усмехнулась одна из странных пассажирок.

Кучер уже решил везти их прямиком куда-нибудь в полицию, как последовал совсем нелепый приказ:

– Нужно сломать дверь!

– Чево?! Это вы у себя, барыня, дверь ломайте! Нешто во дворце можно?!

И тут услышал смех:

– А я у себя и велю ломать!

Женщина вышла из коляски и принялась громко стучать в дверь ногой. На шум откуда-то со стороны примчался с фонарем заспанный слуга, закричал на подходе:

– Эй, чего творишь-то, чего творишь?! Щас полицейского позо…

Он не договорил, едва не бухнувшись на колени перед женщиной в плаще:

– Ваше Величество! Простите великодушно, не узнал! Да как же, Ваше Величество?!

Тут и кучеру стало не по себе. Неужто государыню вез, не признав?! Да еще и деньги требовал. И вообще собирался в полицию сдать! Кучер почувствовал, как у него подкашиваются всегда крепко державшие ноги. Но императрица не стала ждать, она очень устала, а потому, услышав, что ключей нет, а где камердинер, слуга не знает, потому как без хозяйки дворец стоит пустой, приказала ломать дверь.

При свете луны и фонаря, принесенного слугой, Екатерина с Перекусихиной пробрались в комнаты и кое-как устроились поспать на остаток ночи. Слуга растопил камин, принес еще дров и воды, сам сбегал к Потемкину с сообщением о неожиданном возвращении государыни.

Утром для Екатерины все вошло в привычную колею, но прежним уже не было, государыня что-то делала, с кем-то разговаривала, решала вопросы, отвечала, приказывала, но двигалась, словно во сне, пробудиться от которого не было ни сил, ни желания. Не запрещая ничего придворным, сама не посещала балы, маскарады, праздники, не играла в карты по вечерам, норовя запереться ото всех и остаться одной. Рядом были только самые преданные люди: неизменная Мария Саввишна Перекусихина, любимые и привычные камердинеры Захар Зотов и Алексей Попов, с докладами приходил Безбородко, посещал и молча сидел рядом Потемкин.

Именно вот это его молчаливое сочувствие и было Екатерине дороже всего, оно куда вернее вздохов и слов, оно от души.

Немало нашлось тех, кто попытался поскорее найти Ланскому замену, вспомнили красавца Павла Дашкова, наперебой принялись подсовывать рослых, умных, образованных поручиков, дипломатов, способных скрасить чей угодно досуг… Не выдержав, Екатерина попросила:

– Гриша, скажи, чтоб не старались. Душа болит…

Потемкин быстро прекратил эту ярмарку кандидатов в фавориты. Как ему это удалось, знал только он сам. И за такую помощь Екатерина тоже была тайному супругу благодарна, недаром говорят, что друзья познаются в беде.

Правда, ее горе было столь велико и непритворно, что к нему с сочувствием и пониманием отнеслись все, в том числе и заграничные корреспонденты…

В КРЫМ

Асам Потемкин занялся делом… Никто не знал, что такое они обсуждают с Безбородко всякую свободную минуту. Пошли даже нехорошие слухи о готовящемся заговоре…

Все оказалось просто. Еще когда приезжал император Иосиф под именем графа Фалькенштейна, он бросил фразу: мол, мало ли что князь Потемкин наговорит о своих успехах в Малороссии, вот если бы посмотреть… Екатерина согласилась, но тогда дальше рассуждений о необходимости время от времени посещать не только близлежащие губернии, но весьма отдаленные не пошло. Потом в путешествие отправились великие князья, а потом случилась беда с Сашей Ланским. И вот теперь Потемкин задумал невиданное – прокатить государыню и почти весь двор «с ветерком» по Малороссии.

С кем обсуждать такое путешествие, как не с «хохлом» Безбородко? Обоих захватила такая идея. Большой любитель и умелец организовывать грандиозные праздники, Потемкин кипел от восторга при мысли закатить этакий праздник на всю Европу. Сердце Григория Александровича не терпело вида заплаканной или тоскующей императрицы.

Для начала соратники прикинули маршрут, причем, войдя во вкус, Потемкин даже вскочил, взволнованно забегал по комнате, размахивая руками и теребя свои и без того не слишком причесанные волосы:

– До Крыма! Чтоб сам Крым посмотрела и море с горы!

Несколько более осторожный Безбородко, прекрасно понимая, чем чревата такая «прогулка» в Крым государыни, поскреб затылок:

– Опасно… Турки обидятся, решат, что это к войне…

– И пусть к войне! Турок побьем, и вовсе все наше будет!

Флегматичный Безбородко шмыгнул носом:

– Так мы к войне готовимся или к путешествию?

– Сначала к путешествию. Понимаешь, Андрюша, ничего не пожалею, жизни своей не пожалею, чтоб показать товар лицом!

Не пожалел. А тогда они долго прикидывали, чего и сколько понадобится, как лучше ехать – на санях или в каретах, а может, вовсе вплавь? Все зависело от того, сколько человек поедет, для одной императрицы с малым числом сопровождающих Потемкин мог бы организовать путешествие за несколько недель, но ведь так хотелось размахнуться!

Рано поутру, едва она успела выпить кофе, к Екатерине вдруг попросился Потемкин. С чего бы? Случилось что?

Нет, князь вошел довольный, одет парадно, глаза блестят…

– Как почивала, матушка?

– Благодарствую… Как сам?

– Я тебе, Катя, занятный документ принес, прочти на досуге. – Бумагу протянул скромно, но лукавый глаз из-под бровей сверкнул так, что она не смогла отложить дело в долгий ящик. Уж очень любопытно стало, показала рукой, чтоб садился в кресло, взяла очки…

Уже после первых слов Екатерина поняла все: и задумку Потемкина, и то, какая работа проведена по подготовке, и то, насколько он сам загорелся этой идеей. Проехать до Крыма самой и провезти огромную свиту, в том числе из иностранцев!

Григорий Александрович терпеливо дождался, пока Екатерина пробежит глазами весь документ, не подавая вида, насколько трудно дается это спокойствие. Государыня вскинула глаза на своего дорогого батеньку. Вот кто понимает ее до самого донца и готов наизнанку вывернуться, только бы ей было хорошо! Такое придумать мог только Потемкин! Если и говорили о поездке, то лишь самой императрицы с небольшим штатом, а Григорий Александрович вон на что замахнулся.

– Маршрут продумал, а во что встанет? Да и что иностранцам показывать? Наше бездорожье или нестроение?

– Есть что показывать, матушка, не ударим лицом в грязь, не бойся. Дороги где подновим, где новые проложим, мосты уже чинят, во всякой губернии пусть сами озаботятся своими дорогами.

– Во что обернется такая прогулка?

– То не прогулка, а инспекция, довольно тебе дома киснуть. А хоть и дорого обойдется, но польза будет большая. Ты проедешь, дорогу с собой не заберешь? И мост не разрушишь, чтоб другим не достался. Все же на месте останется – дворцы, дороги, даже столбы верстовые!

– Что? Какие столбы!

– А верстовые, чтоб видно было, сколько от Петербурга проехали.

– Все предусмотрел, – с сомнением покосилась на довольного Потемкина Екатерина.

Тот вздохнул:

– Пока не все, но мы с Безбородко стараемся.

– То-то мне доносят, что вы с хохлом всякий день горилку вместе пьете!

– Да не пьем горилку, не люблю я ее. А вот над прожектом думали вместе. Согласна, Катя?

Государыня вздохнула:

– Ох и искуситель ты, батенька!

– Так ведь придумка того стоит! Соглашайся, Малороссию увидишь, Крым, море… – Потемкин закрутил головой, блаженно прикрыв единственный глаз, словно и сам увидел нечто такое…

– Море у меня вон в Петергофе есть.

– Э, нет! То не море, а Маркизова лужа! Поехали, Катя.

– Ну что с вами, хохлами настырными, делать? Прикинь, во что обойдется и что сделать надобно. К тому же сколько времени на подготовку уйдет.

Потемкин снова заблестел глазом:

– То зависеть будет от числа ездоков, а подготовку уже начали. Ордера по всему пути следования разосланы про строительство путевых дворцов, подготовку лошадей на станциях, столование, починку и строительство дорог, мостов и столбов тоже…

Екатерина даже с места подниматься начала то ли от возмущения, что без нее все решил, то ли от изумления, что столько сделано. Потемкин замахал руками:

– Ты, матушка, не беспокойся, если в большой расход введу, то я лучше свои тебе доложу, только чтоб все по высшему чину получилось.

Поняв, что бить прямо сейчас не собираются, он вдруг, как фокусник, вытащил из рукава какую-то книжицу и протянул обомлевшей государыне:

– Вот тебе еще, Катя, задачка. Посмотри, после ругаться будешь. Не стану тебе мешать…

Глядя вслед удалившемуся другу, Екатерина пыталась проглотить ком в горле. Вот кто живет ради нее. А еще ради получения от жизни удовольствия. Более беспокойного и деятельного человека она не встречала! И батенька собирался уходить в монастырь! Да с его энергией монастырь был бы уже разнесен по камешку! Или Григорий Александрович стал патриархом.

Глянув в книжечку, она и вовсе обомлела. Дневник-путеводитель назывался «Путешествие Ее Императорского Величества в полуденный край России, предприемлемое в 1787 году». В предисловии говорилось: «Всех городов, знаменитых рек, местечек и достойных замечания урочищ через путешествие сие последовать имеет, предполагается здесь географическое и историческое краткое описание». Вторая, правая страница каждого листа оставалась пустой, и пояснялось, что это для путевых заметок самого путешественника.

Выходит, Потемкин с Безбородко продумали все или почти все. Сама не зная почему, Екатерина вдруг горько разрыдалась! Заглянувшая в спальню Мария Саввишна бросилась к государыне:

– Что, матушка, что?!

– Ты посмотри, Маша, пока я слезы лила с Елизаветой взаперти, Потемкин с Безбородко делом занимались…

Та кивнула:

– Да, матушка, уж они, поди, и ночки не поспали, все то спорили, то мирились, то вместе над бумагами корпели.

И снова слезы душили государыню.

– Жаль, что Саши нет, ему интересно было бы…

– Так у тебя есть кого брать…

Екатерина махнула рукой: не тот!

Девять месяцев Екатерина не желала ни на кого даже смотреть, а хитрый Потемкин не торопил, понимая, что сердечная боль должна утихнуть. Но он не мог бесконечно караулить одинокую государыню и уехать, оставив ее без нового друга, тоже не мог. Князь подсуетился, и рядом с государыней оказался очередной его адъютант Ермолов. Красив, статен, умен, научен всему, что необходимо. Твердо усвоил, что в душу пока лезть нельзя.

Он и не лез. Но даже если бы и захотел, не удалось, душа государыни была еще наглухо закрыта для кого бы то ни было, она кровоточила по Саше Ланскому. Позже Екатерина признавалась не одному Гримму, что любила Сашу больше всех и даже собиралась выйти за него замуж. Это признание она якобы делала и Потемкину, что дало повод позже обвинить Григория Александровича в… отравлении Ланского, как слишком успешного конкурента. Но Потемкин имел столько власти, что не рвавшийся к ней Ланской был ему едва ли страшен, а душевная близость Александра к Екатерине князю вовсе не мешала. Как бы то ни было, сама Екатерина никогда не обвиняла и, похоже, не подозревала Григория Александровича в таком преступлении.

Пока сердце государыни еще занимал Ланской, а потому Ермолов, пробыв в фаворитах почти год, скользнул незаметной тенью, не оставив следа ни в душе, ни в памяти Екатерины. Она была щедра ко всем своим любовникам, а потому одарила и Ермолова. К чести последнего, он не старался воспользоваться своим положением, хотя ни от чего и не отказывался. Расстались миром.

Правда, ходили упорные слухи, что Ермолова убрал сам Потемкин за то, что тот решил вступиться перед императрицей за обиженного князем Сахиб-Гирея, мол, недоплатил Григорий Александрович бывшему владельцу Крыма за полуостров. Сахиб-Гирей сам обратиться к государыне не решился и стал действовать через ее фаворита. Потемкину был вовсе ни к чему рядом с Екатериной такой правдолюбец, который жаловался на своего благодетеля, напрочь забыв, как вообще попал в спальню императрицы! Князь легко убрал наивного жалобщика и дал себе зарок не подбирать больше ни праведников, ни интересующихся политикой. Снова и снова вздыхал Григорий Александрович: «Эх, Саша!..» Все же Ланской, который совсем не лез в дела государства, был очень удобен, и Екатерина его так любила…

Между самим Потемкиным и Ермоловым произошла настоящая стычка. Возможностей опорочить дорогого батеньку перед государыней у нового фаворита было много, однако Екатерина пропускала мимо ушей все наветы, прекрасно зная Потемкина и на что тот способен, тогда Ермолов принялся задевать самого князя. Сначала Григорий Александрович даже с некоторым изумлением смотрел на ретивого красавца: не его ли милостью в императорскую спальню попал? Сапоги лизал и с руки ел, а стоило обжиться, как осмелел и за эту же руку цапнуть норовит? Потемкин смотрел на фаворита свысока, как на левреток подле Екатерины, считая, что поймет свое место и, чуть потявкав, смолкнет.

Но не тут-то было, поддерживаемый множеством недоброжелателей, Ермолов тявкал все громче и даже принялся злословить прямо в глаза, прекрасно зная, что Григорий Александрович ради спокойствия дорогой Кати не станет ей жаловаться. Только просчитался, Потемкин действительно жаловаться не стал, не по-мужски это, он разобрался сам. Услышав единожды очередную гадость в свой адрес, схватил болтуна за шиворот и так припечатал к ломберному столу, что тот захрипел. Из разбитого носа показалась кровь, в глазах метался ужас, губы дрожали, но стоило чуть очухаться, как обиженный потребовал дуэли! Потемкин, спокойно наблюдавший, как приходит в себя щенок, посмевший тявкнуть на хозяина, с удовольствием кивнул:

– На табуретах!

– Что?!

– Биться станем на табуретах. Только не взыщи, батенька, если я тебя покалечу, башку проломлю основательно.

Ермолов хорохорился, пытался жаловаться Екатерине, но та не прислушивалась к этим жалобам совершенно.

– Князь Потемкин глядит волком, но душу имеет при том отменную. При случае он первый же за обидчика и просить начнет, а тебе мириться с ним надо, коли обидел Григория Александровича чем.

Ермолов понял, что сильно ошибся, сделав ставку на недругов Потемкина, и поспешил загладить вину. Но не тут-то было: изменников Григорий Александрович не прощал. И даже на Екатерину основательно дулся.

Французский посланник граф Сегюр, прекрасно ладивший с Потемкиным и знавший ему цену, поспешил предупредить князя о происках его недоброжелателей. Тот спокойно усмехнулся:

– Не этому сопляку меня свалить. Я его слишком презираю, чтобы бояться.

Екатерина очень хотела, чтобы князь забыл неприятность и помирился с Ермоловым. Сам молодой красавчик тоже осознал, что наделал, посмев выступать против всесильного Потемкина. Но сколько ни заглядывал в глаза князю, Григорий Александрович только отворачивался, он не прощал измен и участия в склоках супротив себя. Когда государыня принялась уж слишком стараться, чтобы оба фаворита оказывались рядом, Потемкин попросту отбыл в свое имение и даже не приехал в Петергоф на торжественный обед в честь восшествия Екатерины на престол. Та поняла, что нужно выбирать. И выбор этот сделала легко, Ермолов не шел ни в какое сравнение с Сашей Ланским, умным, чутким и ни во что не вмешивающимся. Потому новый фаворит пробыл таковым совсем недолго.

Правда, Екатерина никогда не обижала своих «бывших», он получил солидные средства и бессрочный отпуск за границу. Ермолов покинул спальню императрицы без особого сожаления, но и она тоже не страдала. Мир с Потемкиным был восстановлен.

К этому времени Потемкин, которого ждали дела на юге, уже нашел нового фаворита для начавшей оживать Екатерины. Им стал племянник самого князя Александр Дмитриев-Мамонов. Красавец, умница, вполне понимавший, на что идет и чего от него ждут, он бросился в свою «службу» очертя голову и сначала справлялся весьма хорошо. Немного пришедшая в себя императрица привычно начала одаривать фаворита, награждать чинами и званиями, но, что важно, теперь она берегла молодого человека. Страшный урок, полученный с Сашей Ланским, не прошел даром.

Кажется, на сей раз Потемкин нашел того, кто нужен. Это, конечно, не Ланской, влюбленными глазами есть государыню не будет, но и в политику лезть или за кого-то заступаться тоже. Александра Мамонова интересовала только его собственная персона. Сначала Потемкин обеспокоился, поняв, что новый фаворит слишком капризен и себялюбив, но поразмыслив, понял, что это даже к лучшему. Екатерине, занятой выполнением капризов фаворита, будет попросту некогда страдать, а делами государства она заниматься не прекратит. Умный Григорий Александрович оказался прав, государыня действительно разрывалась между необходимостью заниматься делами и исполнять пожелания Мамонова. Она всегда была щедра к фаворитам, но теперь временами даже оказывалась в щекотливом положении. Любовник скучал, он вовсе не собирался сидеть рядом со своей благодетельницей, как Ланской, разбирая бумаги или старые манускрипты, он желал развлекаться, получать награды и подарки, ровно ничего для этого не делая. И… временами закатывал скандалы!

Никто не мог понять, почему Екатерина попросту не выгонит нагловатого молодого человека, который не считался с ней совершенно. Правда, началось это не сразу. Сначала, получая богатые дары и повышения по службе, Мамонов даже выражал какую-то благодарность, а когда заскучал, у Екатерины нашлось средство развлечь любовника, и не только его.

Государыня было немало удивлена, когда не встретила восторга со стороны Мамонова. Вот уж кому вовсе не хотелось ехать через всю Россию непонятно куда и непонятно зачем! Смотреть на то, как живут в Малороссии? Это интересовало Потемкина, но никак не Мамонова. Тем паче в Петербурге у него появился амурный интерес!

И только опасение, что может вовсе потерять хорошее отношение Екатерины, заставило Александра Матвеевича хотя бы делать вид, что в восторге от придумки неугомонного князя.

А тому было некогда. То, что он задумал, не под силу обычному человеку, но Потемкин и не был обычным. Его буйная фантазия и колоссальные организаторские способности проявились в подготовке этого путешествия в полной мере. Если когда-то Великий Петр поднял на дыбы Россию, то Потемкин сотворил это же с ее югом.

Поездка была действительно организована с истинно русским размахом и надолго осталась в памяти не только участников путешествия, но и благодаря их отзывам у потомков. Можно сколько угодно спорить о существовании потемкинских деревень, ведь таковых никто не видел, а сам князь едва ли рискнул бы демонстрировать что-то подставное. Поезд государыни был столь велик, что за всеми не уследишь, достаточно лишь одному свернуть в сторону и обнаружить вместо домов нарисованные фасады, как князь мог лишиться не только положения, но и головы, ведь его пытались обвинить в растрате огромных средств. Тут бы не помогла и прежняя любовь императрицы. Вряд ли Потемкин действительно занимался очковтирательством столь явно, хватало забот и без того, но с легкой руки французишки, кстати, самого в поездке не бывавшего, потемкинские деревни стали символом такого очковтирательства.

Но результаты бурной деятельности князя можно видеть и до сих пор: город Екатеринослав никуда не делся, и Алешин тоже, дворцы, конечно, почти не сохранились, все же многовато лет прошло, их просто перестроили, а вот арки стоят, и даже Катькин мост существует! Конечно, не обошлось без очковтирательства и показухи, куда ж без нее, но и заслуги Григория Александровича тоже забывать не следует.

Потемкин продумал и организовал все: путевые дворцы, встречи хлебом-солью, фейерверки, питание, дороги, мосты, сменных и запасных лошадей, запасы продуктов, даже ледники во дворцах, освещение, флотилию на Днепре, взрыв некоторых скал для более удобного прохождения порогов, мебель в покоях, отопление возков, сами возки и кареты, кузнецов, сопровождавших необычный поезд (подковы могут теряться в любое время), даже ораторию на прибытие в Крым, столовое и постельное белье, лекарей и аптекаря, свечи, костры вдоль дорог… Были отрепетированы встречи, назначены балы в городах по пути следования и проверена готовность залов для мероприятий… Проще сказать, что не было сделано и продумано. Можно смело утверждать, что подобного организаторского таланта Россия ни до того, ни после не знала! Он предусмотрел все, и если бывали сбои, то только из-за нерадивости людей. Человеческий фактор, так сказать…

Потемкина обвиняли и обвиняют в приукрашивании пути следования, мол, и ветхие строения сносились, и дыры латались, и фасады белились… А еще радостные, нарядные жители с песнями встречали государыню. Хочется спросить господ обвинителей: вы уборку в квартире к приходу гостей делаете, особенно если гости важные и дорогие, а тем паче иностранные, перед которыми ударить в грязь лицом не хочется? А прохудившийся соседский (и даже не соседский, а свой) забор укрепили, если есть опасение, что он свалится на дорогую машину гостя? А на крыльцо встречать выходите или остаетесь у телевизора, пусть сам разбирается в том, какие тапочки надеть? И валяющиеся не на месте вещи спешите убрать… И в холодильничек чего прикупить… И музычку организовать…

Если гости дорогие, то и в XXI веке народ по пути следования на улицы с флажками (или без) выходит. Во-первых, поприветствовать, во-вторых, полюбопытствовать. И это сейчас, когда все уже всё видели по телевизору и в Интернете и никого ничем не удивишь. А больше двухсот лет назад? Да в уездном городе N или вообще богом забытой веси, про которую и вспомнили только потому, что на пути оказалась? Огромный поезд из почти двух сотен экипажей не мог не привлечь внимания местных жителей. Конечно, собирались, конечно, глазели. И, конечно, умывались, будучи предупрежденными, что едет царица-матушка (!!!), и самые дорогие наряды надевали, и песни пели приветственные. А вы бы не пели?

Встал вопрос, ехать ли наследнику или кому-то из семьи? Но было решено, что этого делать нельзя, ведь оставлять столицу вовсе без членов императорской семьи попросту опасно. Екатерина не признавалась себе в том, что ей попросту не хочется ежедневно видеть Павла Петровича подле себя еще и в поездке. Они же путешествовали без нее? Теперь она поедет сама. А вот великих князей Александра и Константина можно бы отпустить.

Но тут категорически отказалась Мария Федоровна. Мать не могла себе представить, что ее мальчиков увезут куда-то так далеко в зиму, в мороз! Нет, нет и нет! Кроме того, приболел Константин, и вопрос решился сам собой. Бабушка пообещала подробно рассказывать в письмах о том, что увидит по пути. Конечно, с одной стороны, мальчикам очень хотелось поехать, с другой – на несколько месяцев они должны были попасть во взрослое общество, что лишало их возможности нормального обучения. Государыня смирилась: если захотят, поедут позже сами.

Павел Петрович был в бешенстве: его не просто задвигали на второй план, с ним не считались вовсе! Наследник престола обязан быть вместе с императрицей во время такого мероприятия. Отсутствие Павла Петровича для всей Европы могло означать только одно – он не являлся таковым! Но Екатерина просила отпустить с ней, по крайней мере, Александра. Не ему ли намерена оставить престол государыня?!

Отношения матери и сына, и до того бывшие прохладными, стали совсем натянутыми. Павел Петрович окончательно удалился в любимую Гатчину и, теряя самообладание от обиды и злости, занялся муштрой с утроенной энергией. Что он мог поделать против той, что дала ему жизнь, той, что правила Россией по своему усмотрению и власть могла завещать так же?! Может, тогда у Павла Петровича родился замысел твердого закона о престолонаследии, чтобы никакая воля не могла лишить возможности наследовать трон того, кому он предназначен? Чтобы никто не мог по собственной воле захватить власть и не отдавать ее другому?

Павел Петрович подписал такой указ, после него власть передавалась именно так – от отца к старшему сыну и далее, если появлялась необходимость, к среднему или младшему. Самого Павла это не спасло от убийства, а его сыновей от восстания в декабре 1825 года.

Во второй день нового, 1787 года, несмотря на субботу, Петербургу не было покоя с раннего утра. Подле Казанского собора столпотворение: императрица прибыла на торжественный молебен по поводу отправления в дальнее путешествие на юг России. Вообще, всеобщий сбор отправлявшихся был назначен в Царском Селе, куда и отправились после молебна.

К этому времени уже были готовы дорожные наряды для всех участников. Екатерина не поскупилась: каждый получил по крытой шелком шубе, шапке и муфте, мех которых, конечно, разнился в зависимости от положения. Самая дорогая шуба досталась, конечно, новому фавориту Мамонову, она была из меха туруханского волка и обошлась в 15 000 рублей! Всем полагались и сапоги, мехом внутрь.

Кроме того, утеплились мехом поставленные на санные полозья кареты, были заготовлены даже мешки с шерстью для согревания ног во время езды. В самих каретах ставились печки, устраивались теплые туалеты (не бежать же в придорожные кусты, если приспичит?).

С Екатериной поехали очень многие, императорская свита насчитывала около 3000 человек, и довольно много присоединилось по пути. Из иностранцев отправиться в дальнее путешествие рискнули посланники – австрийский Кобенцель, французский Луи Филипп Сегюр, английский Фиц Герберг Сент-Элен, испанец принц Карл-Иосиф де Линь, в Киеве к ним присоединился принц Карл-Генрих Нассау, а чуть позже в Каневе сначала бывший фаворит Екатерины польский король Понятовский (которого быстро спровадили обратно домой) и австрийский император Иосиф II, снова ехавший под именем графа Фалькенштейна. Блистательной была и русская часть свиты, не усидел в Петербурге Безбородко (куда ж в Малороссию без любимого «хохла» императрицы?), а вот из дам поехали немногие, кроме непременной Анны Протасовой, были племянницы Потемкина Бранницкая и Скавронская, графиня Чернышова и еще несколько фрейлин.

Осталась дома Екатерина Дашкова, чему была весьма удивлена государыня, ей казалось, что Дашковой должно быть весьма интересно своими глазами увидеть российские просторы, ведь она столько рассказывала о своих поездках по Европе! Но любознательность президента академии оказалась то ли фальшивой, то ли чисто книжной, несмотря ни на какие уговоры и убеждения в комфорте путешествия, Екатерина Романовна от такой чести отказалась. Ее душа не смогла бы вынести первенства Потемкина, который был безусловным фаворитом всего путешествия! Дашкова привыкла быть всегда и везде на первых ролях, ну, разве что вторых рядом с государыней, но никак не третьих следом за «одноглазым циклопом». Вот еще!

Мало того, она даже проводить государыню в далекую дорогу не приехала, сославшись на свои нервы в присланной записке. Екатерина ответила весьма примечательно:

«Вы поступили в этом случае, как и во всех других, умно и рассудительно. Письменное «прости», конечно, лучше».

И выкинула строптивую подругу из головы. Пусть сидит себе в кабинете, когда есть возможность воочию увидеть столько интересного.

7 (18 по новому стилю) января ровно в 9 утра императрица вышла к своей карете, широко перекрестилась на кресты церкви и, опираясь на руку Мамонова, села на свое место. Рядом, кроме Мамонова, устроились Анна Протасова и двое иностранцев – Кобенцель и Сегюр.

– С богом!

Карета тронулась, за ней потянулись остальные. Остававшиеся махали платочками и провожали взглядами огромный поезд из 14 карет, 124 саней с кибитками и 40 запасных саней, под колокольный перезвон вытянувшихся на целую версту, – началось знаменитое путешествие императрицы Екатерины «в полуденный край России». Морозец градусов 18 то ли от возбуждения, то ли из-за отсутствия ветра не ощущался, государыне пришлось даже заметить Мамонову, чтобы накинул шубу, это только кажется, что не холодно…

Вместе с Екатериной в путь отправились 3000 человек! Но по пути следования для всех были готовы кров, пища и развлечения. Ехали не торопясь, у Екатерины было требование – не изменять ее привычный распорядок дня. Она по-прежнему вставала в шесть утра, занималась делами, и в путь отправлялись в 9 утра. В 12 вставали на обед и с 15 до 19 снова ехали. На границах губерний государыню встречали губернатор с чиновниками и сопровождали до следующей губернии, отвечая на любые интересующие вопросы.

Путь до Киева поделен на 78 отрезков с обедами и ночевками. Заранее заготовлено все необходимое – от провианта до овса для лошадей, от постелей до ночных горшков… Столовая посуда на обедах использовалась только раз, было решено оставлять ее на память на месте, как и постельное белье, и все остальное. И впрямь, тащить с собой еще и это для такого количества человек казалось просто невозможно. Не все сразу поверили, что получат необходимое в пути, а потому, особенно у дам и иностранцев, кибитки были набиты всякой всячиной, зачастую ненужной. Постепенно обременительные вещи оставлялись в местах ночевок и ехать становилось легче.

Ничего не оставляла только государыня, потому что не брала, она верила своему батеньке, если тот сказал, что в путевом дворце для нее будет готов, например, лед для умывания, значит, будет! А множество книг, которые Екатерина везла с собой, она оставлять не собиралась нигде.

К Смоленску Мамонов все же умудрился простыть, причем очень сильно. Кроме того, у многих иностранцев болели глаза от снежной белизны. Доктору Роджерсону пришлось изрядно потрудиться. Государыня страшно испугалась, узнав, что у Александра Матвеевича болит горло! Она в ужасе требовала от Роджерсона сказать ей всю правду! Неужели и этот?!

Роджерсон успокаивал:

– Нет, матушка, господин Мамонов просто простужен. Нужно теплее одеваться и носить шапку. Все же зима…

Но Екатерина не находила себе места, пока у Мамонова не спала температура и ему не стало полегче. После этого Александру Матвеевичу было категорически запрещено выглядывать из кареты, выходить на остановках и сидеть без шубы. Разумная в отношении собственных внуков, Екатерина страшно боялась за взрослого уже Мамонова, чем его сильно злила. Чувствовать себя в положении любимой собачки, которую беспрестанно тискают, но не позволяют даже отбежать в кусты, мало кому бы понравилось. А жаловаться некому, Потемкин умчался вперед, готовя встречу в своих землях.

Князь должен был присоединиться к остальным в Киеве. Туда же подъезжали еще несколько участников экспедиции.

Первое время, конечно, было суматошно, но постепенно все успокоилось, путешествие благодаря прекрасной подготовке и продуманной организации оказалось весьма комфортным и приятным.

Для государыни соорудили совершенно немыслимый экипаж, состоявший из нескольких комнат, в нем имелась небольшая библиотека (куда ж без книг?), гостиная на восемь человек, даже игральный столик для карт. В пути Екатерина могла работать, принимая сановников, выслушивая секретарей, делая записи. Это, кстати, говорило о качестве дорог, на ухабах много не попишешь. Вот вам и пресловутая проблема, которая в России якобы с древних времен. Дорога – это не потемкинская деревня, ее на холсте не нарисуешь и ухабы краской не замажешь, если ее нет, так, сколько ни разукрашивай, не появится. Тащили это сооружение тридцать лошадей, запряженных цугом. Экипажа было два на случай поломки.

Ехали очень весело, иногда к вечеру животы болели от смеха. Частенько, к полнейшему изумлению иностранцев, сама Екатерина устраивала настоящие импровизации со своим давним приятелем, Львом Нарышкиным. Сначала не очень понимая, что происходит, даже Сегюр, хорошо знакомый с веселым нравом государыни, терялся. Однажды за рассказанный каламбур Нарышкин получил чашу отменного рейнского, ему понравилось, и Лев потребовал такого же за каждый следующий анекдот. Предвидя веселье, Екатерина категорически отказала. Тогда Нарышкин закатил шутейный скандал, к которому подключилась и государыня. Принц де Линь и граф Сегюр с растерянностью наблюдали, как «ругаются» Екатерина с Нарышкиным! Их взаимные обвинения были столь нелепыми, что скоро стало ясно, что это розыгрыш, только как реагировать?

Закончилось и вовсе весело. Екатерина с Мамоновым крепко ухватили «бунтовщика» с криком:

– А вот мы тебя охладим!

От Сегюра потребовали горсть снега, которую тот спешно подал, ожидая, что Нарышкина просто умоют, но Екатерина поступила куда более вольно. Она затолкала снег… в меховые штаны обер-шенку! Взвывший от неожиданности и холода Нарышкин бросился вытряхивать таявший снег.

Государыня как ни в чем не бывало налила остальным по чаше вина и протянула со словами:

– Вот вам, господа, только еще не просите, снега вокруг вон сколько.

– А мне? – подал голос из угла чуть пришедший в себя Нарышкин.

– Чего тебе, снега или вина?

– Конечно, вина, снега уже достаточно.

Бедолаги иностранцы чаши с вином приняли осторожно, кто знает, на что еще способна расшалившаяся государыня? Екатерина весело рассмеялась:

– Пейте, пейте, я сегодня уже нашалилась…

По сторонам дороги время от времени попадались стоявшие в сугробах вместе со своими лошаденками мужики, которые, сняв шапки, терпеливо пережидали, пока проедет огромный поезд. Де Линь кивнул на одного такого, увязшего с дровнями в сугробе по пояс:

– Как он выберется?

Екатерина насмешливо глянула Карлу-Иосифу в глаза:

– О том подумано уж. Позади всего поезда едет нарочная служба, из снега вытащат и двугривенный за хлопоты и обиду дадут.

Вообще императрица сразу предупредила Потемкина и всех, кто организовывал поездку: местное население не обижать. Ей не хотелось понимать, что вслед понесутся проклятья и обидные слова, напротив, лучше, если с удовольствием вспоминать станут. Именно поэтому все, что только можно, делалось по ходу за государственный счет, по 500–600 лошадей на каждую стоянку поставляли заранее, как и корма для них. Все, вышедшее из строя при малейшей поломке, оставляли там, где приходилось менять. Продовольствия для гостей и корма для лошадей запасено столько, что доставалось и местным.

Сама Екатерина очень любила на остановках выйти из кареты и поговорить с народом. В один из дней с ней наружу выбрался и Сегюр, с интересом наблюдавший, как государыня общается со своими подданными.

В деревне, где остановились, чтобы размять ноги, чуть поодаль увидели толпу крестьян. Все были явно в лучших нарядах, разодеты в яркие одежды, шапки в руках, несмотря на мороз. Правда, и морозец для русских легкий… Стоило Екатерине, опираясь на руку Мамонова, шагнуть с подножки экипажа, как крестьяне согнулись в низком поклоне, приветствуя государыню. Та подошла ближе, и вдруг послышался ее ласковый голос:

– Поднимитесь, полно кланяться! Я хочу видеть лица, а не спины.

Не решаясь разогнуться полностью, видно, старший из стоявших залепетал:

– Приветствуем тебя, государыня-матушка!

– Да поднимитесь же! – рассмеялась Екатерина. Подвернувшийся рядом какой-то чиновник принялся тыкать крестьян плетью:

– Поднимайтесь, государыня велит!

– Постой, дорогой, не мешай. Поди, займись своим делом, – остановила ретивого помощника императрица. – Я без тебя разберусь.

Тот исчез, словно и не было рядом. Крестьяне, поняв, что не опасно, стали один за другим разгибаться.

– Как вы живете?

Что она ожидала услышать? Жалобы на барина? На нее саму? Конечно, никто жаловаться не стал, принялись уверять, что живут лучше некуда! Да и до того ли было, увидеть близко саму царицу – такое раз в жизни выпадает ничтожному числу людей. Щедро раздав двугривенные и приласкав какого-то подвернувшегося шустрого мальчонку, довольная Екатерина вернулась в карету.

С той поры она на каждой остановке норовила поговорить с народом. А своим спутникам объяснила:

– Терпеть не могу, когда меня боятся. Я что, Медузина голова, чтобы от меня шарахаться?!

Подле государыни, как всегда, собралось любезное общество. На сей раз оно состояло из иностранцев, Екатерину очень интересовало, какое впечатление поездка и сама Россия производит на посланников. В шестиместной карете вместе с хозяйкой сидели австрийский посол Кобенцель, француз Сегюр, к которому императрица весьма благоволила из-за его умения вести приятную беседу, красавец и умница де Линь, по обыкновению скучавший Мамонов, и должен был присоединиться английский посол лорд Сент-Элен. Для этого карета и остановилась, поджидая. Из женщин, кроме самой хозяйки, была фрейлина Варвара Николаевна Головина.

То ли желая сделать комплимент, то ли действительно восхищаясь, Кобенцель вовсю хвалил бархатную шубу императрицы, выглядевшую действительно великолепно. Кроме прочего, австриец дивился, как это удается оградить столь роскошный мех от моли в летнее время, ожидая, что будет сказано: мол, шуба не так стара, ее сшили только что. Но Екатерина махнула рукой:

– Моим гардеробом ведает один из моих лакеев. Если честно, то он столь глуп, что не годится ни для какого другого занятия.

За окнами разворачивалось интересное зрелище, лорд Сент-Элен как раз собирался сесть в карету императрицы, но несколько забуксовал, не зная, с какой стороны обойти большущий сугроб. Наблюдавший за тем, как англичанин пытался преодолеть снежную кучу с помощью своего бестолкового лакея, больше мешавшего, чем помогавшего, Сегюр пропустил начало разговора и услышал лишь ответ Екатерины со слова «лакей». Решив, что все остальное относится к только что увиденному, француз поторопился ввернуть поговорку:

– Каков господин, таков и слуга.

Сегюр помнил, что императрица очень любит использовать народные выражения в своей речи, и был очень удивлен, когда услышал в ответ дружный хохот. Послы попытались спрятать улыбки, при том что это им плохо удавалось, а сама Екатерина рассмеялась от души. Пока хозяйка промокала платочком выступившие от хохота слезы, де Линь шепотом объяснил Сегюру, в чем тот оконфузился. Французу стало дурно от понимания, что за этим может последовать, но не последовало ничего. Напротив, все еще улыбаясь, Екатерина поинтересовалась у Кобенцеля, не утомляет ли его ее компания. И тут пришла очередь австрийца. Видно, не поняв, что речь идет именно об императрице, а не о других попутчиках, тот довольно громко буркнул:

– Соседей не выбирают.

Императрица снова спряталась за кружевами надушенного платочка, поспешили достать свои из обшлагов и остальные. Теперь Сегюр смеялся, а Кобенцель с ужасом озирался.

Выручил бедолагу английский посол, который наконец забрался в карету и, умащиваясь поудобней, заметил:

– А у вас тут довольно весело…

Карета тронулась, мерно покачиваясь. Ни для кого не секрет, что англичанина от покачивания неудержимо клонило в спячку, но не при государыне же! Тем более та принялась со смехом пересказывать последние невольные остроты. И тут… Екатерина не закончила и второй фразы, замолчав и с изумлением уставившись на посла. Флегматичный Сент-Элен сладко посапывал!

Теперь замерли уже все. Императрица развела руками:

– Только этого и недоставало. Вы сегодня удивительно любезны, господа. – Она приложила красивую ручку к груди: – Я совершенно удовлетворена.

Глаза ее искрились смехом. Не выдержав, рассмеялись и послы. Какое счастье, что русская императрица не злопамятна и столь милостива!

– Господа, я думаю, что в столь веселой компании нам нет необходимости соблюдать излишние условности.

Послы молчали, удивленные таким началом фразы. Что еще придумала императрица?

– Предлагаю в нашем узком кругу заменить излишне чопорное «вы» на более дружеское «ты».

По крайней мере, у двоих отлегло от сердца, значит, Екатерина не только не рассердилась на их оплошность, но и допускает более дружеское общение. Первым отреагировал остроумный де Линь, целуя императрице ручку, он воскликнул:

– Я согласен, Твое Величество!

Хохот разбудил англичанина, который растерянно озирался по сторонам, пытаясь понять, не он ли причиной веселью. Сегюр объяснил:

– Мы решили перейти меж собой на «ты». Императрицу отныне надлежит в узком кругу называть Твое Величество.

Решив, что его разыгрывают, Сент-Элен махнул рукой:

– Вы лжешь…те…

Веселились долго…

В Киеве задержались изрядно. Дальше следовало пересаживаться в галеры, но Днепр еще был покрыт льдом, пришлось ждать, пока река вскроется. Но и из Петербурга позже выезжать тоже опасно, можно застрять по дороге в оттепель.

Встречали гостей очень хорошо, знатные горожане наперебой старались угодить государыне и ее приближенным.

Императрица жила в нарочно выстроенном дворце, при ней малая часть приближенных, остальных разместили по заранее приготовленным квартирам. Всем нашлось место. Румянцев, в чьем ведении находился Киев, старался, конечно, вовсю, но ему было далеко до Потемкина, ни фантазии, ни денег не хватало, чтобы развлекать двор в течение двух с половиной месяцев, хотя проводились ежедневные балы, маскарады, давались обеды, устраивались спектакли. Государыня встречалась с многочисленными делегациями из самых разных краев не только Малороссии.

Но время шло, уже было сделано все, что только можно, все посещены, все отпраздновано, а отправляться дальше возможности все не представлялось. Сначала Днепр был подо льдом, потом, когда лед все же прошел, еще чего-то ждали. Никто не мог понять, чего тянет Потемкин, и все считали, что он просто не готов плыть дальше. Начались новые наговоры на князя, в уши Екатерине все жужжали и жужжали о том, что там ничего нет, что деньги потрачены зря, осели в бездонных карманах Потемкина, что конница Потемкина существует только в его рассказах, как и все остальное. А не плывут просто потому, что показывать нечего…

Слухи и сплетни усиливались из-за того, что сам Григорий Александрович удалился в Печерский монастырь и жил почему-то там, изредка появляясь на публике, но никак не объясняя задержку в пути.

Мамонов в Киеве страшно скучал, ему не нравилось все: сам город, малороссийский говор, необходимость проводить время так далеко от Петербурга, развлечения… Екатерине было не до его нытья и вообще не до фаворита, кроме того, умный Сегюр намекнул Александру Матвеевичу, что своим недовольным видом он может весьма быстро разочаровать государыню со всеми вытекающими последствиями. Вообще фаворит маялся – служить старухе, как он мысленно звал свою благодетельницу, оказалось неимоверно трудно. Конечно, путевые дворцы и дома в имениях помещиков, где останавливались, – это не покои государыни, здесь звать в свою спальню фаворита не получалось, Екатерина всегда старалась внешне соблюдать правила приличия, поэтому Мамонова ночные обязанности не напрягали. Но вполне хватало и необходимости днем присутствовать при болтовне государыни с ее спутниками, каждый из которых, пожалуй, годился Александру Матвеевичу в отцы.

Мамонов уже не мог слышать голос записного шутника Льва Нарышкина, хотелось крикнуть:

– Шут гороховый!

Не веселили изящные остроты де Линя или Сегюра, и страшно злила притворная ласковость фрейлины Анны Протасовой. Протасова тоже скучала, ей претили умные разговоры, которые Екатерина вела со своими приятелями-дипломатами, хотелось с кем-нибудь посплетничать, только с кем? Отвести душу в Киеве не удалось, общество Протасову совершенно не устроило, как с ними поболтаешь, если они никого не знают из Петербурга, а она не ведает о них самих? Племянницы Потемкина в Киеве общались больше со своим дорогим дядюшкой, и Протасова мысленно была в Петербурге. Как и Мамонов.

В первый день пути он на каждой остановке старательно разглядывал придворных, отправившихся в путь вместе с государыней. Явно кого-то искал и не находил. Заметив это, Екатерина окликнула:

– Да ты кого выглядываешь-то, Александр Матвеевич?

Мамонов нашелся:

– Княгиню Дашкову не вижу. Не отстала ли?

Государыня широко раскрыла глаза:

– Невнимателен стал, дорогой мой. Я тебе еще в Петербурге показывала записку, что мне княгиня Екатерина Романовна прислала, мол, даже проводить не может, столь нервы расстроены…

– И правда, забыл, матушка! Столь впечатлился, что забыл! Не видел среди провожавших, вот и решил, что она с нами едет.

На его счастье, государыню отвлекли, и вопрос о Дашковой был забыт. Зато все приметила Протасова, подошла, тихонько – словно нехотя? – проговорила:

– Не поехала она, в Петербурге осталась…

– Матушка-государыня уже сказала, что Екатерина Романовна осталась.

– Я не о Дашковой речь веду, а о той, которую вы в действительности глазами ищете, Александр Матвеевич. Дарью с собой не взяли, слишком мелка для того, так что не ищите взглядом.

Глядя вслед удалявшейся Протасовой, Мамонов почувствовал, что у него, несмотря на холод, по спине течет пот, даже ворот расстегнул и шапку с головы снял, так жарко стало! Если Екатерина узнает о его внимании к молодой фрейлине, не миновать беды. Пока Мамонов гнева Екатерины еще боялся, позже наступит время, когда, поняв, что она не умеет жестоко наказывать, он бояться перестал и пустился во все тяжкие, за что, правда, и поплатился.

В Киеве произошла встреча, сильно тяготившая Екатерину. Туда примчался ее давний фаворит (еще того времени, когда она была великой княгиней и супругой наследника престола) польский король Станислав Понятовский. Екатерина порадовалась, что при этой встрече не было весьма наблюдательного Сегюра или не всегда ловкого шутника Нарышкина. Зато Мамонов все заметил и все понял.

Бывшие любовники были потрясены друг другом. Станислав, все такой же подтянутый, поразил Екатерину тем, насколько постарел, она словно увидела себя в зеркале. Глядя на его изменившееся лицо, она отчетливо поняла, что годы не пожалели и ее. Труднее было увидеть его реакцию. Конечно, опытный политик и сердцеед, Понятовский постарался скрыть замешательство, однако от внимательного взгляда Екатерины оно не ускользнуло. Вместо прежней веселой, стройной чаровницы, ради которой стоило совершать любые безумства даже на грани жизни и смерти, Станислав Август увидел располневшую величественную женщину в возрасте, которой приличествовало быть окруженной внуками…

Бывшие страстные любовники были неприятно поражены друг другом. Чего они ждали: что по прошествии стольких лет найдут свою любовь неизменной? Или что старость не тронула их внешность?

Екатерине и Станиславу поговорить бы наедине и по душам, поняли бы, что внешность обманчива, у обоих в груди бились горячие сердца, пусть любовь и не вернулась, но теплота бы осталась. Но поговорить не удалось, взаимное расположение выказывалось лишь внешне, более того, присутствие Понятовского стало быстро раздражать императрицу. Ежедневно видеть подтверждение собственного возраста оказалось слишком трудной задачей даже для такой удивительной и реалистичной женщины. Не меньше изменился за эти годы и Потемкин, и та же Дашкова, и Протасова, и все вокруг. Но видеть старение Дашковой или Анны Протасовой было даже приятно, а к Потемкину Екатерина столь привыкла, что его изменений не замечала. А рядом с Понятовским испытала удар.

Настроение государыни на несколько дней просто испортилось, она потребовала от Потемкина поскорее спровадить короля в его владения. От Киева остался нехороший осадок, императрице не понравилось. Самые проницательные позже заподозрили, что задержка устроена Потемкиным нарочно, чтобы вывести императрицу из себя и оставить от владений Румянцева именно такое – тягостное – впечатление. Если так, то князь поступил гениально, больше в Киев Екатерина возвращаться не захотела.

Государыня потребовала к себе Потемкина и приказала, чтобы кавалькада двинулась дальше:

– Ну уже никакой мочи нет ждать, Григорий Александрович!

Тот развел руками:

– В природном нестроении я невиновен, матушка. Рано плыть, половодье…

– Половодье ли виной, князь, или то, что ты еще менее готов, чем Румянцев?!

Это было нечестно, Румянцев не виноват, что пришлось столько сидеть в Киеве. Не был виновен и Потемкин: предусмотреть долгий ледоход и сильное половодье он не мог. Князь пожал плечами:

– Завтра отплываем, коли велишь, матушка…

– Велю!

28 апреля, несмотря на бурное половодье на Днепре, по реке вытянулся караван из судов. Среди них три большие галеры – «Днепр», на которой расположилась сама императрица, «Буг» Потемкина и «Десна», предназначенная для проведения торжественных мероприятий. Дальше следовали «Сейм» с иностранцами и «Еж» для остальных придворных. Остальные поменьше, в том числе для доктора Роджерсона и его аптекаря… Всего же больших и малых судов насчитывалось восемь десятков!

Под прощальный салют из пушек они один за другим отчаливали от пристани. И хотя еще плыли по владениям Румянцева, сам генерал-губернатор не провожал, ему было позволено остаться в Киеве. Государыня не желала никого видеть. Румянцев провожал уплывающих с явным облегчением. Куда легче и проще брать города, чем вот так ублажать капризный двор!

Но настроение у Екатерины не улучшалось. Было отчего: во-первых, Потемкин оказался прав, и Днепр нес воду слишком быстро, плыть трудно, суда то и дело сталкивались, грозя потопить друг дружку. Князь только разводил руками, мол, я предупреждал. Но понимание его невиновности настроения государыне не прибавляло, напротив, ухудшало. Кроме того, почти сразу нагнали два не слишком приятных известия. Из Петербурга сообщили, что внуки императрицы, Александр, Елена и Константин, заболели корью. Сердце бабушки зашлось от страха. Александр в том возрасте, когда корь может сильно повлиять на его мужское развитие.

Не успела Екатерина поахать как бабушка, пришлось вздыхать по-матерински. Из Парижа сообщили, что ее побочный сын от графа Орлова граф Алексей Бобринский пустился во все тяжкие и наделал немыслимые долги. Не оплата долга за нерадивого сынка расстроила государыню, а то, что тот никак не оправдывал надежд. Нет чтобы делать карьеру и проявлять себя мудрым политиком (конечно, она не надеялась на трон для незаконнорожденного сына, но прочила ему очень многое), Алексей вел жизнь откровенного разгильдяя!

К Гримму немедленно полетела депеша с просьбой оплатить долги оболтуса и взять его под строгий контроль. От самого Алексея требовалось тотчас прислать покаянное письмо с подтверждением осознания своего неблаговидного поведения и обещанием, что такое не повторится.

У императрицы были поводы для головной боли…

У Кременчуга, наконец, начинались владения, которыми распоряжался генерал-губернатор Григорий Александрович Потемкин. Все шло как обычно, галеры пристали к берегу, на котором, правда, ничего особенного не было видно. Но все решили, что Потемкин просто собрался расположиться на пикник, хотя до обеда еще далеко. И вдруг…

Среди сопровождавших Екатерину у большинства либо подкосились ноги, либо сердце упало в пятки. Не успели все сойти на землю, как впереди послышалась пушечная стрельба, а из облаков порохового дыма вылетели одна за другой казацкие сотни! Лава рассыпалась по степи, явно окружая свиту.

Не в силах вымолвить и слова, Екатерина скосила глаза на Потемкина и увидела, что тот с удовольствием наблюдает эту атаку. Вот оно что! Это просто выдумка князя! Государыня приосанилась, догадываясь, что таким способом Потемкин брал на испуг множество тех, кто доставил ему неприятности в Петербурге. Рука князя легла на руку государыни:

– Не беспокойся, матушка. Это игрища такие.

– А я и не боюсь. Только мог бы пораньше сказать, едва ведь не обделалась, – шепнула ему на ухо императрица.

Если честно, то было отчего, – казаки на полном скаку с саблями наголо и сумасшедшим гиканьем подлетели к онемевшим придворным и иностранцам, по команде подняли своих коней на дыбы и вдруг так же неожиданно ловко перестроились в плотные ряды и оказались по сторонам толпы разряженных людей, полетели дальше по берегу реки. Все еще слышались команды, повинуясь которым казаки снова перестраивались, чтобы промчаться перед приходившими в себя гостями уже строем.

Екатерина блестящими глазами смотрела на окружающих, которые с трудом переводили дыхание. Она не сомневалась, что многим из них надобен по крайней мере платок, чтобы отереть пот со лба, если не большее.

Послышался голос насмешника Нарышкина:

– Потемкин, чтоб тебя! Изволь теперь всем выдать по новым штанам!

Князь, сверкая единственным глазом, будто в смущении, разводил руками.

А Екатерина сжала его руку:

– Ну, батенька, потешил! Ну уж угодил.

– То ли будет, матушка… Сейчас парад гусарских полков смотреть будешь или правда кое-кому надо штаны поменять?

– Отпущу тех, кому водички глотнуть не мешало бы, на галеры, через час соберемся.

Нарышкин закричал, размахивая руками:

– Пошли штаны менять!

Чтобы остальным не было обидно, государыня тоже вернулась на свою галеру и от души там посмеялась, но не столько над шутками Нарышкина, сколько над тем, как перепугались «несуществующих» казаков недоброжелатели Потемкина.

– Ох и выдумщик ты, князь! Кабы просто строем прошли, не то было бы! А так страху-то, страху нагнал!

После действительно проходили в парадном строю те же казаки, гусары, егеря…

И тут государыню ждало еще одно приятное известие – прибыл долгожданный австрийский император Иосиф и уже ехал по проселочной дороге в их сторону. Это был подарок для Екатерины, уже начавшей беспокоиться, что император не рискнет присоединиться. Государыня приказала срочно подать карету и отправилась навстречу.

В тот же день Потемкин умудрился привлечь императрицу и императора к… строительству! Они вместе с самим князем заложили церковь на месте будущего города. Екатерина старательно замешивала раствор, а Иосиф выкладывал кирпичное основание, выслушивая указания Потемкина. Князь тоже не остался в стороне, он лично водрузил закладную плиту на это основание.

– Как город-то называться будет, Григорий Александрович? – поинтересовался австрийский император. – Должен же я внукам рассказать, что закладывал.

Потемкин спокойно пожал плечами, отряхивая свой костюм:

– Екатеринослав.

Государыня замерла. Вот это подарок! А князь продолжил:

– Теперь, ежели что рухнет или плохо построится, нас обвинят…

С немалыми трудностями миновали пороги, хотя Потемкин приказал заранее взорвать несколько особо опасных скал. А что ж делалось в давние времена, когда и ладьи были не в пример слабее, и вокруг степняки со стрелами на тугих луках… Не у одного придворного мелькнула такая мысль, многие невольно оглядывались вокруг.

Когда добрались до Херсона, Потемкин снова умудрился всех удивить. Началось все с самого города. Сегюр показывал путеводитель и утверждал, что в нем все выдумка, Херсон не более чем Екатеринослав, всего лишь место для закладки камня, и никакой крепости, а тем более верфи там быть не может!

– Мой знакомый француз по торговым делам бывал в этих местах всего три года назад. Здесь была степь!

Услышав эти утверждения, император Иосиф тоже посмеялся:

– Сознайтесь, князь, что мы снова будем что-нибудь месить или таскать. Я не против, но как же обещанные корабли?

Потемкин снова несколько лениво пожимал плечами:

– Вы вольны не верить…

Немного погодя изумленные гости разглядывали пристань, полную теснящихся торговых судов, а на берегу здания, достойные любого европейского города, купола церквей и толпы народа, собравшегося для встречи. Сегюр тер глаза руками:

– Не может быть!

И снова Потемкин разводил руками, мол, что с вас, неверующих, взять… Екатерина наклонилась к нему, но произнесла достаточно громко, чтобы слышали остальные:

– Ты бы, князь, спорил с ними всякий раз, когда не верят. Много бы уже выиграл…

– Разорятся! – отрезал Потемкин и отправился распоряжаться спуском сходен. Подле них вместо обычной кареты стояла… настоящая римская колесница! Взобравшись на нее, князь взял в руки вожжи и кивнул:

– Прошу вас, Ваши Величества. Доставлю с ветерком!

Даже весьма сдержанный Иосиф был потрясен:

– Я, римский император, впервые еду на настоящей колеснице!

– Хочешь, подарю, – словно между прочим предложил Потемкин.

– Где ты ее взял-то, батенька? – осторожно поинтересовалась чуть позже Екатерина.

– То не удивительно, матушка, у меня всякой дряни еще довольно. А вот ты сейчас иное увидишь!

Увидели. Императоры участвовали в спуске на воду трех фрегатов на херсонской верфи, которой, по утверждению Сегюра, попросту не существовало, – 80, 70 и 50-пушечных. Окончательно Иосиф потерял дар речи, когда после спуска на воду у самого большого открылось название, хитрый Потемкин и здесь добился того, чтобы его стало видно во всей красе: «Иосиф II». Следующим был «Владимир», а Екатерина прослезилась, увидев название третьего – «Александр».

– Дай я тебя, батенька, расцелую за такой подарок.

– И я тоже! – заорал Нарышкин.

– А ты-то за что?

– А за то, что вон они столбами стоят! – продолжил по-русски обер-шенк, ткнув в остолбеневших иностранцев.

– За это стоит, – согласилась государыня.

– Я тебе служу, матушка. Ты довольна, и я счастлив.

– Да я не просто довольна, Гришенька, я такого отродясь не видала и не ожидала. Вот порадовал так порадовал!

И по тому, сколь загадочно улыбнулся Потемкин, поняла, что это далеко не все.

Дальше надо бы в новую крепость Кинбурн, что как раз напротив Очакова, но не зря Потемкин все время держал руку на пульсе событий в Черном море, оттуда примчался гонец с донесением, что турецкий флот подошел к Очакову. От этого известия прежде всего похолодело в груди у Сегюра. И он оказался прав.

Император Иосиф усмехнулся:

– Стоило ли дразнить гусей? Так, кажется, говорят у вас?

– А это вы вот его спросите, кто дразнил! – кивнула в сторону француза Екатерина.

Взгляд императрицы был, по крайней мере, раздраженным. Франция постоянно подстрекала Турцию к войне с Россией, и теперь ни в чем не повинному Сегюру пришлось оправдываться, объясняя появление турецких кораблей не политикой Парижа, а осведомленностью турок о строительстве новых фрегатов на русских верфях.

Пришлось отменить посещение этой крепости.

Несмотря на великое множество впечатлений и происшествий, Мамонов откровенно зевал. Ему надоели бесконечные разговоры об устроении края, о политике, надоело восхищаться тем, что его не интересовало вовсе, надоели шуточки Нарышкина и лесть иноземцев. Это все хорошо, когда слышишь раз-два в неделю, а в остальное время занят своими делами и заботами. Здесь ни того, ни другого не было, Мамонов ехал, словно щегол на жердочке, ни единого вольного шага, все на виду. Скука постепенно перерастала в откровенную тоску, а ведь они не проехали и половины!

Как может Протасова в сотый раз выслушивать анекдот Льва Нарышкина или восторгаться видом из окна кареты, если этот вид повторяется уже третий день? Но главное – разговоры. Мамонов был бесконечно далек от политики и не собирался ею заниматься, а политика пронизывала каждую фразу, каждое слово собеседников Екатерины, на то она и императрица, но Александру Матвеевичу-то к чему?

Мамонов не раз уже задумывался, как долго будет продолжаться его фавор, вернее, как долго он вытерпит? Почему в Петербурге было легче, а стесненное положение его нисколько не беспокоило? Мамонов вспомнил, как разговаривал с ним Потемкин, прежде чем представлять государыне. Князь был честен:

– Не на пустые разговоры идешь, это понимать должен. Государыня немолода уж, все взгляды такие же, нужно уметь подстраиваться. И к возрасту ее, и к запросам, и намерениям тоже. Чутким быть. Она добра и не обидит, скорее сама слезы лить станет, но ты не обижай. Если обидишь, я тебе без ее жалоб уши надеру!

Тогда казалось все просто, Екатерина – женщина горячая, не бревно какое, чтоб с ней в постели мучиться, да и своего предыдущего фаворита Ермолова она не слишком утомляла, видно, учла судьбу Ланского. Когда сам в спальню попал, тоже не пожалел. Шли день за днем, щедрые дары, поклонение, лесть, зависть были весьма приятны. Мамонов чувствовал себя значимой фигурой, купался в заинтересованных взглядах двора и совсем не задумывался, как долго это продлится и чем закончится. Государыня не наложила опалу ни на одного из своих фаворитов, все получили блестящее денежное довольствие, разве только были удалены от двора…

Надоесть такое положение не успело, он общался много с кем, хотя и жил в золотой клетке. Но здесь клетка сузилась до шестиместной кареты и двух комнат и уже казалась неимоверно тесной.

С ними в карете ехала Анна Степановна Протасова, и хотя все прекрасно понимали, для чего рядом с государыней сей молодой человек, внешне Екатерина всегда старалась соблюдать правила приличия, чтобы не ставить остальных в неловкое положение, а потому Мамонов был вынужден спать на диване в приемной. А если ночевали в путевом дворце или у кого-то из помещиков, ему вовсе отводили отдельную комнату. Но Александр был уверен, что каждый его шаг даже ночью известен императрице, потому глупостей себе не позволял. Столь приличное поведение лишь усиливало его скуку. Днем слушать разговоры пожилых людей, ночью спать в одиночестве… Для молодого человека это становилось невыносимым.

Очень тонко чувствующая настроение людей, Екатерина забеспокоилась, она легко догадалась, что дело в отсутствии молодых лиц вокруг. Ее спутники – люди весьма и весьма интересные, но для нее. Кроме того, они все годились Мамонову в отцы, и разговоры их тоже были далеки от его интересов. На следующее утро она позвала к себе молоденькую фрейлину, непонятно как затесавшуюся в свиту. Маришка не была слишком умна, зато имела хорошенькое личико и смешила своими ужимками.

– Александр Матвеевич, поручаю тебе сию девицу в надежде, что ты ее несколько образуешь и не дашь никому в обиду.

Отдельно Мамонову Екатерина добавила:

– Только не вздумай, душа моя, с ней амуры заводить, обоих в море утоплю или туркам продам.

Сказано было ласково, но достаточно твердо, чтобы понять: если и впрямь перестарается, то пусть добра не ждет.

Мамонов поморщился:

– Не веришь, Зоренька, лучше не поручай, к чему сии выговоры?

– Я тебе верю, не сердись, душа моя, и вижу, что скучаешь. Может, с Маришкой повеселей будет?

Мамонов называл Екатерину Зоренькой по ее намеку, однажды она рассказала, что это придумал Саша Ланской, а ей понравилось… Пришлось и другому Саше – Мамонову – привыкать. Сначала его коробило от такого нелепого обращения, потом привык. Правда, иногда закрадывалась мысль: как же нужно было влюбиться в стареющую императрицу, чтобы называть солидную даму Зоренькой?

Маришка несколько скрасила его скуку. Конечно, она была не слишком умна и развита, но зато заразительно хохотала над его шутками, строила глазки, надувала губки и всячески выказывала свое восхищение государыней. Но даже от присутствия Маришки полегчало, все не одни старики вокруг.

Дальше их ждал Крым, и там неудача с Кинбурном быстро забылась, слишком увлекли зрелища и действа, подготовленные Потемкиным. Князь наглядно продемонстрировал, что если бы всякие… не мешали, во что он смог бы превратить юг России.

Екатерине понравились верстовые знаки и мили. Сначала она подозвала к себе Потемкина:

– Григорий Александрович, что сие?

– Это, матушка, обозначение версты на Екатерининском пути. То новая дорога, здесь ранее ничего не было, построено для твоего приезда. А знак, чтобы знала, сколько проехала, через десять верст – миля.

Екатерина с удовольствием хмыкнула:

– Остальным скажи.

Когда въехали на территорию Тавриды, карету окружили татарские наездники в богатых одеждах. Стало чуть жутковато, но оказалось, что это татарские мурзы выехали приветствовать государыню. А вокруг стрелой проносились столь же разряженные всадники, показывая чудеса джигитовки, они то вскакивали ногами на седла, то на ходу подлезали под брюхом лошади, то разворачивались в седле задом наперед…

Немного полюбовавшись на всю эту лихость, Екатерина вдруг сделала знак Потемкину, чтобы подъехал. О чем она разговаривала почти шепотом с князем, не знал никто, только тот вдруг уехал к мурзам и также разговаривал с ними. Мурзы оглядывались на карету государыни, кланялись и прикладывали руки к груди, выражая свое уважение и согласие с чем-то. Видно, переговоры закончились к обоюдному удовольствию, только теперь всадники перестали забавлять гостей видами джигитовки, а выстроились вдоль самой кавалькады карет слева и справа. Если честно, то многим стало не по себе. Что это, новая выходка Потемкина?

Екатерина с довольным видом объяснила:

– В Тавриде охранять нас будут татарские всадники!

Иосиф напряженно поинтересовался:

– Ваше Величество вполне доверяет этим степнякам и вчерашним противникам?

– Доверяю, и именно мое доверие не позволит им сделать супротив ничего дурного! Мурзы дали слово, что ни один волос не упадет с моей головы и с голов моих спутников, этому можно верить.

– Да уж, если только этим дикарям не придет в голову захватить двух императоров и попросту отдать их турецкому султану!

Екатерина засмеялась:

– Ни за что! И знаете, почему? Вовсе не потому, что они кого-то боятся, а потому, что вместе со мной придется тащить к султану всех их, – государыня кивнула на тянущийся сзади огромный обоз, – а это слишком расточительно даже для султана. Думаю, несколько наших вельмож своими капризами и требованиями способны разорить султана куда скорее, чем весь его гарем.

– Однако ж они не разорили князя Потемкина, он сумел удовлетворить все их капризы?

– Князь Потемкин куда богаче вашего султана! – почти фыркнула государыня.

Посмеялись, но опасения рассеялись не скоро, император и его спутники еще долго с опаской оглядывались на сопровождавших поезд всадников. Так было до тех пор, пока на крутом спуске к Бахчисараю лошади кареты государыни вдруг не понесли, чего-то испугавшись. В карете, кроме самой хозяйки, были Мамонов, Маришка, император Иосиф и де Линь. Громоздкая карета неслась вниз, подпрыгивая на камнях и грозя в любую минуту перевернуться. Дико визжала перепуганная Маришка, кучер отчаянно старался удержать лошадей, натягивая вожжи. Екатерина оставалась на удивление спокойной, она увидела, как рванули следом лошади конвоя, но не стали хватать под уздцы или кричать, а просто направили своих коней клином, постепенно тесня упряжных императрицыного экипажа. И ее кони встали.

Когда все успокоилось, к карете подъехал командир татарского конвоя и стал что-то говорить, прикладывая руку к сердцу. В это время примчался перепуганный Потемкин:

– Что?! Что тут у вас?!

Татарский всадник объяснял ему, все так же держа руку у сердца.

– Что он говорит, князь? – Губы у императора Иосифа все еще дрожали.

Потемкин улыбнулся:

– Государыню хвалит, что не испугалась и не кричала.

Даже Иосиф покраснел, спокойней всех действительно в этой страшной ситуации вела себя Екатерина. А вот перепугавшаяся Маришка еще долго была в истерике.

Потом был еще роскошный дворец в Инкермане с парадом кораблей в Севастопольской бухте, подарок императрицы де Линю земель в Партените, где он, согласно легенде, добрался до берега вплавь прямо в одежде и выцарапал на скале имя Екатерины (места и впрямь недурные, Партенитская бухта прилегает к Аюдагу с восточной стороны, а знаменитый Артек с западной)… А еще… ночной расстрел из корабельных орудий нарочно построенного симпатичного городка на берегу (не его ли назвали потемкинскими деревнями, во всяком случае, ни о каких других «картонных» строениях ни один участник путешествия не упоминал).

Везде, куда бы ни прибывали гости, они видели роскошные дворцы с великолепными садами, фонтанами, всюду их встречали музыканты, устраивались немыслимой красоты фейерверки, балы, праздники с немыслимым размахом. Совершенно потерявшие чувство реальности гости уже перестали чему-либо удивляться… Даже Мамонов перестал скучать и нашел для себя интересные занятия.

Государыня была счастлива, но она не забывала, что есть Петербург и есть дела. Как ни хорошо в Крыму, а пора было возвращаться…

Потемкин провожал своих гостей до Харькова, но и тут он преуспел. Около Полтавы состоялись большие войсковые маневры, посвященные Полтавской битве, с имитацией самой битвы. Зрелище, как и все предыдущее у Потемкина, получилось потрясающим!

Восхищенный Сегюр обещал непременно издать во Франции целую книгу, посвященную этой поездке. Потемкин усмехнулся:

– Кто же вам поверит, граф?

Сегюр развел руками:

– В том вы виной, а не недоверчивость моих соотечественников. Действительно, трудно поверить, что за несколько месяцев во вчерашней пустой степи может вырасти город или на берегу подняться дворец! Или что там, где два года назад паслись дикие животные, ныне спускаются на воду 80-пушечные фрегаты!

– У нас в России все возможно. Так и туркам напишите, чтоб понимали: что с нами воевать нельзя. Пока вы еще только войну задумывать станете, мы уже новых верфей настроим и новых кораблей на них.

Посланники переглянулись между собой: выходит, не только красивые дворцы показывал им князь Потемкин, но и возможности быстро вооружиться в случае необходимости? У всех появилось большое желание по русской привычке полезть в затылки…

За доставленное невыразимое удовольствие князь Потемкин получил новый титул – Таврический.

А впереди их ждал блестящий, но холодный Петербург, и все путешествие начинало казаться сказкой из «Тысячи и одной ночи»…

Прошло совсем немного времени после приезда, а Александр Матвеевич снова заскучал. Даже и не сказать чтоб это была настоящая скука, с утра до вечера вокруг толпился народ, каждому что-то было нужно, каждый что-то спрашивал, предлагал, куда-то звал или напрашивался сам… Очень некогда было Екатерине, за время полугодового отсутствия дел накопилось столько, что государыня почти никуда не выезжала, занималась бумагами не только привычно поутру, но и вечером, хотя видеть стала уже совсем плохо, помимо очков, иногда нужна была лупа. Она сама смеялась, мол, вот перепишу все бумаги и на покой, хотя все прекрасно понимали, что ни о каком покое не может быть и речи.

Во-первых, такой человек, как Екатерина, просто не способен к ничегонеделанию, а во-вторых, государственные заботы не давали не только отдохнуть, но и просто расслабиться.

Турки не смогли спокойно смотреть на усиление России в Крыму, как и ожидалось, приезд в Тавриду государыни с огромной свитой и иностранцами был воспринят султаном как своеобразное объявление войны. Султан медлить не стал, и теперь Потемкин не мог оставить место службы даже на минуту, потому что началась Вторая турецкая война.

Петербург это не задело практически никак, где-то там далеко, в сказочной Тавриде, почти сказочный Потемкин (большинство не могло отделаться от ощущения, что он фокусник почище графа Калиостро) отбивал сказочных турок… Это не мешало балам и спектаклям, интригам и сплетням.

Предметом одной из весьма занятных сплетен стал Красный Кафтан, как называла Екатерина за пристрастие к малиновым камзолам, очень идущим ему, Мамонова. По гостиным, будуарам, кабинетам из ушко в ушко зашикали: «Какой скандал… как же государыня этого не замечает?!»

Александр Матвеевич то ли со скуки, то ли просто по молодости затеял роман, да не просто роман, а серьезно влюбился. Что сказалось: невозможность свободно ухаживать, действительно скука или ощущение золотой клетки, влюбился или это был своеобразный знак протеста?

Словно чувствуя, что скоро потеряет фаворита, Екатерина осыпала Мамонова бесконечными милостями, он получал богатейшие подарки, все новые и новые звания. Любой каприз Красного Кафтана исполнялся незамедлительно, даже если это было требование ордена. За что? Неважно, просто потому что это дорогой Красный Кафтан…

В Петербурге назревал скандал, которого одни ожидали с любопытством, другие с нетерпением, третьи со злорадством.

– Да что ж ему, аспиду, нужно-то?! – воздевала к небу руки Перекусихина, и было непонятно, кого именно она называет аспидом. Но Захар понимал прекрасно. Таковым, по мнению преданной камер-юнгферы Марии Саввишны, был, несомненно, Мамонов.

Поначалу камердинер даже жалел мальчишку, понимая, каково ему в золотой клетке. Будь хоть раззолочена и убрана брильянтами, а все равно клетка… Хотелось посоветовать государыне чуть ослабить запоры, может, никуда и не денется? На волю непременно хочется прежде всего тому, кто ее не имеет, а полетает пташка хоть день и вернется в клетку за зернышками… Но Екатерина, видно, не надеялась, что вернется, и все пыталась купить покорность Александра золотыми россыпями. Тот подарки принимал, но маяться не переставал.

Кару на голову аспида Перекусихина призывала уже не в первый раз, а все потому, что, как вернулись из поездки, глаза у государыни на мокром месте почти каждый день. И наблюдать, как горько плачет по вине своего фаворита разумная императрица, у Марии Саввишны не было никаких сил. Да и у Захара тоже. Фрейлина Анна Протасова ехидно подковыривала:

– А я говорила, что он не тот, кто нужен!

Екатерина махала на нее рукой:

– Перестань, Аннет, мальчику просто скучно. Не ныл же он в поездке.

В поездке Мамонов действительно не ныл и сцен не закатывал, просто потому, что не было возможности. Не станешь же капризничать у всех на виду. Но вернулись в Петербург, и стало как прежде. Придворные скучны и глупы, делать нечего, воли нет, скучно…

– Занимайся вместе со мной делами. Сиди на приемах, когда я с министрами беседы веду, слушай, учись.

– Зачем мне это?

Екатерина широко раскрывала глаза в изумлении:

– Да ты бы учился у Григория Александровича-то! Тот из простых вторым в государстве за мной стал! А в чем и первым. Вот поистине государственный муж! Все на лету схватит, обдумает и сделает иногда прежде, чем я приказать изволю.

Мамонов снова морщился:

– Не всем же, подобно Потемкину, государственными мужами быть.

– Чего тебе надобно?! – иногда, не вытерпев, восклицала императрица.

А он и сам не мог сказать. Воли, и все тут.

– Ну хорошо, а если воля будет, если не стану тебя допекать своими советами да заботами, что делать-то станешь?

Очень хотелось ответить: «Женюсь!» – но это слово само застревало в горле, понимал, что больше во дворец не войдет. Мамонов мямлил что-то досадливое и невнятное, у Екатерины не хватало духа дожать, чтоб сказал честно, и все завершалось примирением, после которого милый Сашенька получал очередной дорогой подарок, но в спальне не оставался, потому что какая ж после ссоры любовь. Императрице очень хотелось сказать, что самая горячая и бывает после ссоры, но он не рвался в постель, а ей гордость не позволяла просить.

С каждым днем становилось все хуже…

– Александр Матвеевич, а что же вы нас избегаете? Неужто и это вам государыня запретила? – голосок у Дарьи Щербатовой ангельский, а в глазах лукавство. Фрейлины захихикали.

Мамонов, и без того раздосадованный выговором императрицы за то, что не был на месте, когда понадобился (словно ему интересно слушать ее разговоры с Безбородко!), нахмурился. До чего дело дошло – совсем молоденькая, недавно взятая ко двору фрейлина, и та смеется! Он чувствовал себя при дворе отвратительно, словно овца в волчьей стае, казалось, из-под каждых бровей вот-вот блеснет волчий глаз или по команде псаря на него накинутся все. Конечно, пока он в фаворе, никто и слова сказать не посмеет, но постоянное ожидание унижало, страстно хотелось на волю, пусть даже в действующую армию!

Конечно, Мамонов, видевший солдат только издали или на плацу, где те двигались по команде, и о боевых действиях имеющий отдаленное представление, не больше, чем остальные придворные чины, лукавил, ни в какую армию не рвался. Как выяснилось, и из-под крыла императрицы тоже. Мечтал стать свободным, но так, чтобы все привилегии остались и возможности тоже. Как у Потемкина! Но Мамонов забывал, что князь хоть сибарит и гуляка, а все же великий труженик и свое вольное положение заслужил. Нет, Александр Матвеевич не гнался за большими деньгами и богатством, но уже к ним привык! И прекрасно отдавал себе отчет, что без этого источника дохода жизнь себе не представляет.

Однако водопад наград и званий сыпался из рук той, от которой страстно хотелось освободиться. Мамонов понимал, что долго не выдержит, а что делать, не знал. Сам он сознавал, что честнее бы от всего отказаться и все начать сначала, но сделать это был уже не в силах. Такая раздвоенность сильно портила его нрав, он стал раздражительным и даже резким. Ладно бы с Захаром или Перекусихиной, без которых ни один вечер не обходился, но ведь и со своей благодетельницей!

А тут еще эта шестнадцатилетняя свиристелка так и норовит поддеть и посмеяться! Конечно, молоденькая Даша куда приятней престарелой государыни, но сначала Александр даже думать о романе с ней не смел. Но постепенно лукавые глазки Дарьи Щербатовой заняли место в его сердце.

Однажды бойкая фрейлина воспользовалась тем, что, кроме них, в галерее никого не было, подошла ближе. Не бежать же от нее стремглав?

– Александр Матвеевич, о чем вы по вечерам беседуете с государыней, неужто о политике? – Вообще-то, вопрос на грани приличия. Спрашивать любовника императрицы, о чем он ведет речь в спальне, – это, пожалуй, чересчур. Но Щербатова не сводила лукавых глаз, и он поддался:

– Не только, государыня многому научить может.

И тут же понял, что сказал что-то не то, он имел в виду разносторонние знания, а Дарья тут же округлила глаза в шутливом ужасе.

– Ах! Вот бы мне пересказали хоть что-то! – добавила она уже заговорщическим шепотом.

– Да я не то, что вы имели в виду… – смутился Александр.

– Откуда вы знаете, что я имела в виду? Я вовсе ничего дурного… – И вдруг, быстро подвинувшись вплотную к Мамонову и обдав его не только запахом духов, но и ароматом молодого, сильного тела, зашептала: – А все же страсть как хочется знать, чем таким берет государыня, что при ней все время молоденькие да красивые? Какова она женщина?

И тут же отстранилась, скромно потупившись. Это была рискованная игра, скажи он хоть слово Екатерине, и Щербатовой несдобровать. При дворе еще не забыли, как государыня однажды приказала за вольности выпороть двух фрейлин, решивших, что им позволительно то, что и ей самой, и отправить опозоренных родителям. А Дарью и отправлять будет некуда, она родителям не нужна: отец давно выгнал за какую-то провинность ее мать из дома вместе с дочерью. Но Щербатова знала, к кому ластиться, этот не выдаст, этот не такой…

Они разговаривали в галерее, куда в любой миг мог кто-то выйти, это придавало ситуации пикантность и сильно оживляло вялотекущую жизнь. Но не ради риска был готов молчать Мамонов, а потому что для себя решил: вот еще одна, которой тесны рамки дворцовых правил!

Им не удалось договорить, в дальнем конце послышались шаги, и фрейлина исчезла, словно бабочка с цветка, остались только легкий запах духов и светлый волосок на рукаве. Бережно сняв волосок с сукна, Александр долго смотрел на него. Юность и живость шаловливой Дарьи Щербатовой столь резко контрастировали с возрастом и величавой медлительностью его благодетельницы, что захотелось либо волком завыть, либо начать крушить все вокруг от отчаяния.

Мамонов поспешил к себе, бросился, не раздеваясь, на кровать и на вызов государыни сказался больным. Та немедля прислала Роджерсона.

Но Александр Матвеевич к этому был готов, он пожаловался на невыносимую головную боль и легкую тошноту. Лекарь внимательно осмотрел больного, усмехнулся:

– Будь вы девицей с такими жалобами, я сказал бы, что это признаки присутствия плода во чреве. А у вас, голубчик, ничего нет, вы здоровы, но коли желаете вдоволь поваляться и поспать, то скажу государыне, что это меланхолия.

Мамонов смутился, однако Роджерсон, протирая свой монокль, все так же понимающе усмехнулся:

– До вас был в фаворитах Ланской, слыхали ведь? Не послушал, погиб голубчик, перетрудился…

Упоминание погибшего предшественника добавило той самой меланхолии бедному Александру, на его глазах едва не выступили слезы. Роджерсон что-то себе подумал и похлопал по руке:

– Скажу государыне, чтоб берегла вас.

Но опытный лекарь пользовал только тела, он не лечил души и плохо в загадочных русских душах разбирался. Ему и в голову не могло прийти, что причина недомогания молодого, сильного Мамонова не только и не столько в телесной усталости от постоянных ночных трудов, сколько от душевного томления. Теперь к неудовлетворенности Александра придворным обществом вообще добавилась неудовлетворенность от невозможности ухаживать за кем хочется и отвечать на такие вот заигрывания со стороны хорошеньких фрейлин.

– В клетке, истинно в клетке живу! – скрипел зубами Мамонов.

Казалось, чего проще – попросить государыню, чтоб из этой клетки выпустила, и летать себе вдоволь. Но Александр Матвеевич желал другого – чтоб дверца клетки была открыта: когда захотел, вылетел и при нужде вернулся обратно. При этом он даже не задумывался, к чему это Екатерине оплачивать безумные траты, осыпать любовника золотом и бриллиантами, только чтобы тот изредка посещал ее спальню, причем не по ее, а по своему желанию?

Мамонов не был столь глуп, чтобы не понимать невозможность такого развития событий, стоит только выпорхнуть из клетки, обратно не вернешься. Потемкин наготове парочку красавцев всегда держит. Научен князь уже печальным опытом.

Неизвестно, чем бы закончились метания бедолаги, не прояви девица Щербатова завидной настойчивости.

Встретились они случайно или все подстроила ловкая красотка, он так никогда не узнал, только, учуяв знакомый запах духов, оглянулся. Рядом на дорожке парка и впрямь была она. Дашенька Щербатова отличалась завидной грациозностью и легкостью шага: неудивительно, в шестнадцать только уж совсем неловкие ходят тяжело, но таких во фрейлины не берут, коровы императрицыному глазу никогда приятны не были. Припорхнув ближе, Дарья остановилась, легко вздохнула:

– Ах, снова мы с вами встретились. Александр Матвеевич, вы обещали рассказать, чем же так хороша государыня…

Тот смутился, во-первых, достаточно сейчас кому-то показаться на дорожке, и они попались, и девушка вела слишком вольные беседы…

– Ничего такого я вам не обещал.

Было опасно, и речи у нее опасные, но, чтобы уходила, не хотелось. Лукавые зовущие глазки, алые губки и нежный пальчик, словно в задумчивости водящий по губе. Эти кораллы, так захотелось впиться!

И снова кто-то спугнул, Щербатова упорхнула, а расстроенный Мамонов вернулся к себе и той ночью был не слишком резв, чем неприятно подивил государыню. Обнимая полное, несколько оплывшее от возраста тело, он вдруг задумался: чем же действительно привлекает Екатерина? Получалось – ничем, кроме своей ненасытности и подарков. Но ненасытность хороша только для истосковавшегося и в первые ночи, потом от нее уставал сильнее, чем от отсутствия женских ласк. А подарки… если привлекательны подарки, так он просто содержант!

От понимания такого стало совсем тошно, и желание пропало окончательно. Не добившись от любовника толка, Екатерина перекатилась на свою половину кровати и сквозь зубы процедила:

– Подите к себе, Александр Матвеевич.

Мамонов опомнился, но заставить себя снова наброситься на Екатерину не смог. Пробормотал что-то о давлении в груди и головных болях.

– Я же сказала: отдыхайте.

До утра Мамонов расхаживал по своей спальне, кусая губы и пытаясь заставить себя снова проникнуться страстью к стареющему телу императрицы. Он представлял ее красивые руки, как обнимает ее полные плечи, как содрогается в сладострастной муке еще крепкое, хотя и оплывшее тело… Но помимо его воли… руки мысленно стискивали не Екатеринино, а Дарьино тело, искали ее талию, ее губы, обнажали ее бедра…

Это было выше сил Мамонова! Он желал прелестницу столь сильно, что ничего поделать с собой не мог. Вдруг среди размышлений закралась мысль, что если бы он удовлетворил свое желание со Щербатовой, то снова смог бы возбудиться с государыней. Мысль была совершенно крамольной, но, сколько ни гнал, упорно возвращалась снова и снова. К утру стало казаться, что это и есть выход.

А Екатерина тоже не спала до утра, все вертелась в своей постели, страдая от одиночества. Она прекрасно поняла, что не возбуждает больше Мамонова. Почему? Едва ли она так постарела за полгода, а ведь еще совсем недавно, несколько месяцев назад, едва попав на ее ложе, Александр стонал от страсти. Хуже всего было от понимания, что это могла быть не страсть, а игра в нее. Но с таким выводом категорически отказывалось мириться сердце. Что ей делать, если сердце столь чувствительно? Смолоду готова была каждому, пригревшему, приласкавшему, подарить душу, отдать все, что имела. И все же расставалась.

Орлов и Потемкин не в счет, они взяли многое, но и отдали не меньше. А остальные? Васильчикову была и вовсе не нужна, как только отпустила, удрал со всех ног! Все мальчишки, развлекавшие государыню на ложе в последние годы, дороги каждый по-своему. Но как ни вспоминала, выходило, что только Саша Ланской и любил, всегда готов был ради нее не как государыни, а как Екатерины (хотя как можно отделить одно от другого?) все отдать. И деньги Потемкину не пожалел, и самой жизни… Сердце снова зашлось: не уберегла, старая дура, сластолюбица ненасытная, самого дорогого человека!

Изнутри поднялся страх: может, Мамонов такой участи боится? Она готова чуть всякую ночь от страсти стонать, а молодежь слабовата стала. А ну как еще одного загоняет?! Нет, нет! Она возьмет себя в руки, не может мальчик или не хочет, значит, приставать не стоит. Захочет, сам намекнет! Не все же такие ненасытные, как она сама! Смирить плоть нелегко, но Екатерина твердо решила, что сумеет это сделать. Надо только перестать думать о плотских утехах.

Удивительно, что ей и в голову не приходило заподозрить Мамонова в интересе к другой. Казалось, если числится в фаворе, так ни о ком больше и помыслить не может. Если до Ланского Екатерина еще сомневалась в таком своем требовании, то после Саши уверенность была абсолютной.

Постепенно мысли перескочили на Потемкина. Вот кто ей столько лет уж верен! Нет, не телом, прекрасно знала о его бесконечных увлечениях и целых гаремах, но душой – это куда важнее. В любую минуту позвать можно, с другого края земли примчится выручать! Поневоле задумалась, почему же они с Гришей врозь спать норовят, лишь изредка старое вспоминают. И в этом одинаковы, Потемкин, как она сама, все молодых норовит в любовницах завести. И вдруг осознала, что стареющая плоть (а куда от этого денешься?) словно бунтует, не желая сдаваться времени, и, чтобы самой себе доказать, что еще может, что не уснула, тело под боком молодое требует.

Поразмыслив и решив, что ничего плохого в том нет, Екатерина еще раз вздохнула и постаралась устроиться поудобней, чтобы соснуть хоть часок, благо в окнах чуть забрезжил рассвет. Последней мыслью перед запоздалым сном было, что если бы Мамонов захотел уйти, то отпустила бы с миром. А пока держится рядом, ноет, но держится, значит, нужна, дорога, значит, не хочет уходить, и никем другим его сердце не занято. А плачет про скуку, чтобы подарками осыпала.

Слыша, что государыня не спит, размышляла и Перекусихина. Она понимала и плотский зов тела своей хозяйки, хотя сама такого никогда не испытывала, и поведение Мамонова. Какой интерес молодому человеку рядом со стареющей, пусть и царицей, все время быть? Его молодое тело к молодым небось тянет. Но тогда бы честнее признаться и уйти, государыня не зверь, все поймет и отпустит. Конечно, в Петербурге не оставит, чтоб не видеть ежедневно того, кто ею владел по ночам (это только Потемкину позволительно, но тот муж, хоть и тайно венчанный), но денег даст столько, что по всему миру жить можно. Сколько таких облагодетельствованных…

Мария Саввишна видела то, что старалась не замечать Екатерина: Мамонов ее не любит вовсе, только обязанности на ложе исполняет. Но как скажешь тоскующей женщине? Выход оставался один – найти достойную замену скучающему любовнику, чтоб отпустила с легким сердцем. Конечно, второго Ланского не будет, но желающих вон сколько.

С тем и уснули: государыня, решившая не держать Мамонова, но и не гнать, пока сам не попросится, и ее верная камер-юнгфера, задумавшая срочно найти замену зарвавшемуся скучающему любовнику.

Уснул и Мамонов, ничего для себя не решивший, но нутром уже понимавший, что, если еще раз столкнется с очаровательной фрейлиной, своего не упустит.

Так и произошло, ловкая Дарья все подстроила с помощью своей подруги Марии Шкуриной. Мария Васильевна Шкурина была дочерью того самого истопника, который не пожалел собственной избы, только чтобы на время удалить из дворца императора Петра, чтобы его супруга могла тайно родить своего незаконного сына. Шкурин был истопником исправным, и когда Екатерине пришло время, со знанием дела подпалил собственное жилье, загодя отправив прочь жену с дочкой. Изба горела столь красиво, разбрасывая снопы искр во все стороны, что не приехать, чтобы полюбоваться на пожар, император не смог. Шкурин суетился, вроде бы и заливая, а в действительности продлевая пожар, пока из дворца не прислали сказать, что все свершилось. К сожалению Петра, очень любившего смотреть на пожары, бывшее жилище истопника потушили. Конечно, императрица отблагодарила ловкого помощника, дом он получил каменный, а сын и две дочери были приняты ко двору. Маша со временем взята во фрейлины с обязанностью дать хорошее приданое, государыня умела быть благодарной.

Вот с этой Машей Шкуриной, живущей полностью на содержании императрицы, и дружила Дарья Щербатова, за неимением собственных средств рассчитывавшая тоже лишь на содержание, положенное Екатериной, и на приданое от нее же в будущем. Благодарностью со стороны обеих и не пахло.

Хотя обе помнили случай, когда императрица приказала прилюдно высечь двух фрейлин за амуры с ее фаворитами и отправила опозоренных домой, но все казалось, что это россказни престарелых, усохших красоток, что пыжатся выглядеть моложе своих немалых лет и беспрестанно ворчат на молодежь. Юным всегда кажется, что уж с ними ничего дурного случиться не может. Шкурина, как и сама Даша Щербатова, не имела богатого приданого и могла рассчитывать на хорошую партию только благодаря своей резвости и умению окрутить кого-то. Пока фрейлинам не слишком везло: одно дело очаровывать молодых людей или вон кавалергардов, строя им глазки, и совсем другое вынудить жениться. «Ухаживать горазды, а под венец не торопятся!» – досадовала Мария. Дарья была с подругой совершенно согласна.

Обеим еще рано бы переживать об отсутствии женихов, совсем молоды, но девушки прекрасно понимали, что лучше рано, чем поздно. Оставаться при дворе вечными сиделками вроде Перекусихиной им вовсе не хотелось. Как и полагаться на волю государыни, устраивавшей судьбы своих повзрослевших фрейлин согласно собственному усмотрению (правда, весьма и весьма недурно). Нет уж, они как-нибудь сами. Будь у самоуверенных девчонок матери или добрые родственницы, их, может, и осадили бы, но оказалось, некому. И две, как называла их Мария Саввишна, свиристелки принялись устраивать свое счастье самостоятельно, не дожидаясь милости государыни.

Шкурина, блестя глазами, шептала наперснице на ухо:

– Она, может, нас при себе до седых волос держать станет! И что нам здесь? Не глянь никуда, не улыбнись никому, ни амуры не сделай…

– А потом и не захочется, – поддерживала ее подруга. – Молодость пройдет в покорстве, а на старости лет и воля не интересна будет.

Но когда Щербатова положила глаз на царицыного фаворита, ахнула даже ее верная и храбрая подруга:

– Даша, не по чину метишь! Можно и впрямь поротой оказаться! Одно дело кому другому глазки строить, и другое – на государыниного ласкателя замахнуться.

Но Дарья была уверена в себе:

– Ты подумай: другим мы, может, и не ровня, да без приданого не возьмут, хотя государыня его и дает. А этот в самый раз. Государыня всех своих фаворитов отпускала с честью и при средствах немалых, подумай! Пусть из Петербурга прочь гонит, а имения дает и деньгами тоже. И у Александра Матвеевича уже доходы немалые. Осталось только дождаться, когда ему отставка дадена будет.

– А если не будет? Вишь, он красавец какой!

– Будет! Он все недовольство кажет, такое кому угодно надоест, отправит его государыня от себя, тогда его просто в руки и лови. Одного боюсь, чтобы кто другой не опередил.

– Да кто рискнет? Все от него шарахаются, чтобы Сама даже не заподозрила чего ненужного.

– Вот это и хорошо, так он скорее клюнет.

– Ой, боюсь я…

– Ничего, мы осторожно. Ты бы тоже себе кого присмотрела, чтобы время не терять. Только, чур, на моего не засматриваться!

– Твоего… он царицын.

– Мой! – уверенно объявила Дарья. – Вчера так смотрел, что неловко стало. Вот-вот в куст завалит.

Подруга ахнула:

– Ты уж успела с ним наедине повстречаться?

– Конечно, чего время тянуть. Пусть поймет, что, кроме меня, никого другого быть не может.

– Ой, Даша, боюсь…

Как ни боялась, а помогла и на страже стояла, пока подруга в боковой комнатке с Мамоновым миловалась. По растрепанному виду Дарьи было понятно, что «миловство» далеко зашло, да и сам Мамонов выглядел несколько взъерошенным.

Действительно, завидев юную прелестницу в обществе подруги, Александр не стал смущаться, тем более девушка откровенно строила ему глазки. Слово за слово, они дошли до какой-то двери, остановились, ведя непринужденную беседу. Вдруг Шкурина ахнула:

– Кто-то идет!

Дарья быстро втянула Мамонова в каморку и приложила палец к губам, показывая, чтобы не шумел. Мария осталась за дверью, почти прижавшись к ней спиной. В коридоре никого не было, такие действия были заранее оговорены между подругами, но Шкурина сделала вид, что с кем-то разговаривает, чуть отойдя к окну. Словно испугавшись, Дарья прижалась к Александру, дрожа всем телом. Он постарался ее успокоить, хотя делать это пришлось молча, лишь знаками да объятиями.

В его руках трепетало юное, горячее тело, совсем рядом испуганно вздымалась крепкая грудь, алые уста призывно раскрыты… У Александра закружилась голова, он плохо помнил, что происходило дальше. Руки сами потянулись крепче прижать к себе прелестницу, губы к ее губам. Она не оттолкнула, напротив, еще горячее прильнула, задышала тихо, но неровно. Почувствовав, как к бедру прижимается женская нога, он перестал себя сдерживать. Юбка платья оказалась вздернута, и рука легла уже на ногу, потом подобралась выше… В это время вторая стискивала такую упругую грудь, вытащив ее из выреза платья. Под юбкой понравилось даже больше, и туда скользнули уже обе руки. В это время ее руки тоже постарались освободить его от ненужной детали одежды. Почувствовав, что кавалер готов, Дарья вдруг ловко повернулась к нему спиной, шепнув:

– Так удобней.

Конечно, так было удобней, потому что диванчика или чего-то подобного в каморке не обнаружилось. Но им хватило и простого столика, на который оперлась Щербатова. Ее юбки тут же накрыли голову с прической, а бедра оказались в руках у Александра. Увидев крепкие ягодицы, он больше не раздумывал и постарался лишь делать свое дело бесшумно. Дарья тоже с трудом удержалась от вскрика, да уж, у государыни крепкие любовники!..

Удовлетворив плоть, они поспешили привести себя в порядок, оба смущенные произошедшим. Как бы ни была резва Щербатова, она понимала возможные последствия произошедшего и то, чем им обоим грозило раскрытие тайны. И все же, перед тем как выскользнуть прочь, она прошептала на ухо:

– Приходите завтра сюда же в девятом часу поутру. Сама в это время делами занята.

Это было правдой, Екатерина до одиннадцати занималась делами, и от нее можно было улизнуть почти безопасно и ей, и ему. Мамонов лишь кивнул, не в силах произнести ни слова.

На следующий день около восьми он был в условленном месте. Пробираясь туда, подивился выдумке Щербатовой: комнатушка и впрямь словно нарочно придумана для таких свиданий, в стороне, за поворотом, почти незаметна и никому не нужна. Почему не закрыта? Господь знает, но по тому, что столик в ней стоял иначе, любовники поняли, что здесь бывают не одни они. Дарья не стала рассказывать, что о комнате узнала из подслушанной беседы одной из придворных дам, встречавшейся в этом тайном уголке со своим воздыхателем, правда, по вечерам, даже во время балов.

Но рассказывать было некогда, понимая, что обоих могут в любой момент начать искать, как и стоявшую на страже Шкурину, они торопились. Почти без предисловий Дарья снова встала спиной, юбки взметнулись, и дело сделано. Мамонов оказался столь страстен, что позже Дарья даже шутливо попеняла, что на заду остались следы его пальцев. Но когда он попробовал осторожничать, сама же и возмутилась:

– Я вам про синяки сказала вовсе не для осторожности, а чтобы покрепче держали.

Но долго продолжать такие свидания не пришлось, первой возмутилась Шкурина, которой стоять на посту, пока любовники утоляют страсть, не слишком нравилось. Во-вторых, наступила осень, и двор переехал в Петербург, а Новый Эрмитаж не Царское Село, где воли куда как больше, где немало тайных уголков и беседок в парке и сам дворец огромен. Мамонов теперь жил под полным приглядом, и встречаться им оказалось неимоверно трудно. Правда, тем больше ценились эти встречи. Обычно удавалось лишь пожать ручку или перекинуться жаркими взглядами.

Но Щербатова нашла выход. Обычно фрейлины находились во дворце постоянно, даже если не было дежурства. На прогулки ездили вместе с государыней, в дальние поездки тоже. Дарья уговорила Екатерину отпускать ее к своей дальней тетушке Анастасии Семеновне Бибиковой, причем чаще всего именно в те дни и часы, когда там бывал и Мамонов, друживший с сыном Бибиковой. Императрица, не имевшая понятия о том, где бывает ее разлюбезный Красный Кафтан, не возражала против частых визитов фрейлины к родственнице, понимая, что юной девушке скучно во дворце.

В доме у Бибиковой было куда вольней, и жаркие объятия стали привычными. И в Царском, и во дворце, когда перебрались на зимнее житье в Петербург, они старательно делали вид, что едва знакомы. Но шила в мешке не утаишь, женские взоры куда внимательней мужских, любовники при дворе почти и не переглядывались, а уже поползло: «Мамонов и Щербатова… слышали…» Вот теперь испугалась даже Дарья. Государыня, твердо решив не обижать фаворита и не требовать от него больше, чем может и желает дать, продолжала осыпать подарками и знаками внимания и потакать любой прихоти, временами даже сама приходя в его комнаты. Александр старательно подводил благодетельницу к мысли о необходимости отставки, но Екатерина решила, что это из-за желания получить еще что-то.

За спинами продолжали шушукаться. Однажды заподозрила даже Екатерина.

Александр всячески старался дать знать своей пассии, что ее любит. Желая порадовать Щербатову, отправлял ей тарелки с фруктами, присланные от государыни. И однажды пустая тарелка случайно была обнаружена в комнате фрейлины. На первый раз решили, что слуги просто ошиблись, но когда такое обнаружилось и во второй раз, Екатерина позвала к себе фаворита для объяснений.

Ему бы бухнуться на колени, молить об освобождении, а Мамонов спасовал. Под взглядом внимательных голубых глаз принялся юлить, отказываясь от любых обвинений и встречно обвиняя государыню в холодности к нему и придирках. Все закончилось слезами, причем плакала Екатерина! Без слез обходился редко какой день, причем Александр этим пользовался, чтобы не ходить в спальню к императрице.

Первым не выдержал секретарь Гарновский, который подробно докладывал Потемкину о каждом шаге Екатерины. К князю полетело срочное донесение:

«У Александра Матвеевича происходит с княжною Щербатовой небольшое махание… Государыня в ожидании вас сильно скучает…» Насчет небольшого махания верный соглядатай Потемкина явно приуменьшал, дело оказалось слишком серьезным. Понимая, что теперь отступать некуда, Дарья ломала голову над тем, как заставить любовника освободиться от его покровительницы и жениться.

– Маша, уж не знаю, что и делать. Почти год ему зад подставляю, вся в синяках, а толку-то! Такой нерешительный! Он так до седых волос будет при своей благодетельнице сидеть да новые брильянты получать, а я что? Кто теперь на мне вообще женится после таких слухов?

Шкуриной хотелось попенять, что зря не слушала, но, вспомнив, как сама помогала, испугалась. Если связь Дарьи с Мамоновым выползет на свет и добром не кончится, то пострадает и подруга-помощница! Теперь уж идти следовало до конца и как можно скорее.

– А ты скажи, что, мол, в тягости!

– А потом как?

– Скажешь, что ошиблась…

Мамонов от таких слов пришел в ужас! Рвать с государыней нужно как можно скорее, чтоб успеть жениться на Щербатовой. Или…

– А нельзя ли сбросить как?

Теперь в ужасе была сама Дарья. На что она надеялась?! При первой же опасности он готов бежать?

– Вы… вы оставите меня?!

– Нет, что ты, нет!

Александр целовал дорогое лицо, умолял простить сказанную глупость и подождать еще совсем немного, чуть-чуть… После долгих уговоров Дарья согласилась.

– Женитесь?

– Конечно! Дорогая моя, конечно! Даю слово!

Может, потом он и пожалел о данном слове, но тогда просто не мог этого не сказать.

Обещал, но поговорить с государыней не посмел, даже наоборот. Дело в том, что в Петербург примчался верный Потемкин. Увидев князя, Екатерина залилась слезами. Позволив ей всласть порыдать на своей груди, Григорий Александрович дал решительный совет:

– Плюнь ты на него, матушка! Сдался он тебе! Другого найдем.

Новый поток слез залил мундир князя. Убедившись, что парнишка слишком дорог Екатерине, Потемкин решил вмешаться по-другому:

– Э-эх! Все вы, бабы, дуры одинаковые, чуть что – в слезы! Что деревенские бабы, что императрицы…

Вздохнул, сунул ей в руку большой платок, чтоб сморкалась, и отправился в комнаты Мамонова.

Завидев приближающегося князя, Тимоха, который вышел в коридор, спешно бросился обратно:

– Александр Матвеевич, там Потемкин…

Это было серьезной угрозой. Потемкин не государыня, его слезой и вздохами не прошибешь. Кроме того, он столь решительно направлял свои стопы к провинившемуся ставленнику, что у Мамонова сердце ушло в пятки. Опасения оправдались.

Уже через мгновение, повинуясь окрику князя, Тимоха пулей выскочил в коридор и плотно закрыл за собой дверь. Прижавшись к ней всем телом, верный слуга-плут вздрагивал от крика князя. Потемкин и так-то не слишком церемонился с теми, кто ниже его по положению, таковыми были все, кроме самой императрицы, а уж с проштрафившимся щенком и вовсе сдерживаться не собирался. С Мамонова сошло не семь – семьдесят семь потов, и он словно уменьшился в росте, но, когда Потемкин вышел, пнув ногой дверь, отчего Тимоха растянулся в коридоре во весь рост, держась за ушибленный лоб, фаворит был шелковым.

После объяснений князя, что к чему, Александр покорно вернулся в покои императрицы и смотрел на нее преданно-преданно, словно княжны Щербатовой не существовало вовсе. А сам Потемкин попенял залившейся благодарными слезами Екатерине:

– И что было этому прохвосту не устроить головомойку? Эти щенки страсть как крика боятся. Запомни, матушка, не слез, а крика! На него цыкни – любую свою страсть амурную забудет.

Но Екатерина кричать на дорогого «паренька» не могла, напротив, на радостях сделала ему роскошный подарок. Позвав жестом к окну, показала на цуг лошадей:

– Смотри, Сашенька, что я тебе купила. Нравятся ли?

Столько шикарного цуга не было ни у кого из молодежи. Мысленно проклиная себя на чем свет стоит, Мамонов кивнул:

– Нравится.

Щедрые подарки получил и миротворец Потемкин. Перед отъездом он еще раз строго поговорил с дурнем, толково объяснив, что в случае опалы будет не только изгнан из Петербурга, но и сурово наказан.

– Она, – князь кивнул в сторону, видно, считая, что именно в той стороне должна в данный момент находиться императрица, – может, и ничего не сделает, я тебя уничтожу! Попомни мое слово. Обидишь Катю, будешь иметь дело со мной. Я ее обижать не позволю.

Мамонов понял, что Потемкин не шутит. Надежды на избавление от золотой клетки не было никакой, только петь драгоценный соловушка категорически отказывался. Временами даже отказывался от еды.

Надолго Мамонова не хватило, снова начались обиды, снова слезы. А Щербатова требовала свое, не желая отступать. Наконец не выдержала сама Екатерина.

Но прежде произошло еще одно очень важное не только для нее, но и для всей России событие. Оно хотя и не было отражено ни в каких официальных документах, последствия имело весьма плачевные…

Таковым было знакомство с последним из ее фаворитов, Платоном Зубовым, вернее, с братьями Зубовыми. Платон и Валериан Александровичи Зубовы были хороши оба, но Валериан уж совсем молод и излишне горяч к тому же. А Платон Зубов внешность имел такую, что с него богов лепить, и то богам льстиво окажется. Что фигурой взял, пусть и некрепкой, зато стройной, что лицом. Всем удался: брови вразлет, нос прямой, красивой формы, умные, чуть с поволокой глаза (это позже все понимали, что не так уж обладатель прекрасных глаз умен), а уж губы… Редко у какой женщины такой формы встретятся! И уголки губ чуть приподняты вверх, словно улыбку сдерживает. А еще подбородок с едва заметной ямочкой… Дал же Господь такую красоту человеку!

Младший, Валериан, тоже недурен собой, но у того красота чуть попроще, не столько чувствительная и манящая.

Вот этакого красавца, словно в награду за мучения с Мамоновым, и подбросила судьба Екатерине. Но сначала с красавцем познакомилась Нарышкина. А к Анне Николаевне его отправил Салтыков (не все же Потемкину своих людей в государеву спальню пристраивать!). Салтыков хорошо помнил свою оплошность с Ланским и во второй раз удачу не упустил.

Сам он Платона увидел почти нечаянно, отец красавца, Александр Николаевич, управлял у Салтыкова имениями, а потому иногда бывал с докладами в Петербурге. В знак благоволения к своему управляющему Салтыков приглядывал за его сыновьями, служившими в гвардейских полках. Вся забота была не слишком обременительной и выглядела просто как вопрос к их командирам вроде: «Ну как там?» Братья Зубовы буйством не отличались и особых проблем не доставляли.

Весной 1789 года Зубов-старший жил в Петербурге не первый месяц, вопросов накопилось немало, кроме того, нужно было решить с Салтыковым кое-что по продаже земель и крепостных и покупке новых. Дороги от зимней грязи еще не подсохли, а потому он не торопился обратно, сыновья жили то при нем во флигеле, то у себя в полку, смотря по настроению.

Как-то рано поутру, прежде чем ехать по делам к государыне, встававшей, как известно, с первым светом, он заглянул во флигель к управляющему с вопросом и застал там весьма интересную сцену.

– Платон, ирод, убью! Что тебе, кобелю, девок мало, ни одной бабы не пропустит! Сколь раз говорил, чтоб Парашку не трогал, не про тебя она!

Салтыков сделал знак слуге, чтоб не предупреждал хозяина о его приходе, и сам поспешил в комнаты: было интересно поглядеть, кого же так разносит Зубов-старший. Александр Николаевич кричал на одного из своих сыновей, обычно жившего в полку, но иногда наведывавшегося в отцовский флигель, чтобы развлечься с его дворней. Из двери ближайшей комнаты выскочила весьма упитанная бабенка, отнюдь не младых лет, на ходу одергивая так же спешно надетый сарафан, ойкнула и припустила со всех ног прочь. Волосы растрепаны, щеки разрумянились. В комнате она явно не реверансу училась… Салтыков невольно проводил пышную фигуру красотки взглядом. Лет десять назад она, видно, была ядреной девкой, но теперь уж бабой почти в летах, однако статей не растеряла.

Дверь в комнату осталась открытой, и фельдмаршал увидел занятную картину. На кровати пряталась, закрывшись до самых глаз, вторая баба, тоже растрепанная и тоже немолодая. У постели стоял, подтягивая лосины, красавец лет двадцати, а спиной ко входу сам хозяин. Отец распекал своего среднего сына Платона, молодого человека очень красивой наружности, хотя и не слишком рослого и крепкого.

– Что ж у тебя за любовь такая, а? Девок мало, чтоб баб к себе таскать?! Не позорь ты мои седины, ну порть девок, на что тебе бабы-то? Побьют же мужья-то, не посмотрят, что барин…

Молодой человек в это время спокойно одевался. Пожав плечами, он томным голосом протянул:

– На что мне ваши девки, они ничего не умеют…

– Откуда в тебе эта любовь ко взрослым бабам?

Улыбка чуть тронула красивые губы Платона:

– Когда баба в летах, она словно спелый плод, а девки дуры, ничего не чувствуют.

Неизвестно, чем закончился бы спор отца с сыном по поводу преимуществ молодых перед старыми или наоборот, но оба заметили Салтыкова. Зубов-старший едва не брякнулся об пол! Мало при дворне позора, так еще и фельдмаршал свидетелем оказался!

Салтыков, весьма заинтригованный предметом спора, сделал знак, чтобы не приветствовал, но проводил до кареты. На ходу задал свой вопрос, а потом со смехом поинтересовался:

– Ты чего это, Александр Николаевич, с сыном воюешь?

– Так вот ведь аспид, другие молодые как молодые, девок по углам жмут, а у этого одни бабы в возрасте на уме. Твердит, что с ними приятности больше. Сказать кому в полку, засмеют ведь!

– Ну почему же засмеют?

На том разговор и закончился бы, но, будучи у государыни, Салтыков нечаянно оказался почти свидетелем очередной размолвки с Мамоновым. Мысленно обругав наглеца, Николай Иванович снова вспомнил Александра Ланского, с которым никаких размолвок никогда не бывало, а заодно и свой просчет в отношении его. И вдруг…

Перед глазами встал красавец Зубов-младший, у которого страсть к… взрослым женщинам, а внешность куда примечательней Мамонова! Салтыков даже головой замотал от пришедшей на ум идеи. Насколько он помнил, Платон Зубов служил в гвардии, числился весьма обходительным с дамами и в кутежах или игре замечен не был.

Сразу от государыни Салтыков снова поспешил к своему управляющему. Александр Николаевич подивился зачастившему фельдмаршалу, но особенно его удивил вопрос:

– Где Платон?

Сердце бухнуло: не натворил ли чего Платон по глупости? Но Салтыков вроде даже не сердит, напротив, чем-то доволен.

– Отсыпается вон… После ночных трудов-то.

– Позови.

Платон пришел быстро. Фельдмаршал оглядел молодца, словно кобылу на ярмарке, довольно хмыкнул:

– Так, говоришь, тебе в возрасте и теле женщины нравятся?

Зубов глянул прямо, хотя красивые глаза чуть подернуты поволокой:

– Да, в них чувства больше. – И неожиданно добавил: – И ненасытности.

– Чего?! – взвился отец, но его остановила рука Салтыкова. И все же Александр Николаевич не удержался: – Вот ведь кобель выродился, ему и одной бабы на ночь мало!

Бровь фельдмаршала чуть приподнялась, выражая удивление, а в глазах и вовсе засверкали лукавинки. Почему-то возмущение хозяина дома ему понравилось, вернее, то, чем возмущался.

– Та-ак… Про службу расскажи. С кем дружен, пьешь ли, играешь? Чему обучен…

Платон чуть дернул плечом, но фыркнуть не посмел. И это тоже понравилось Салтыкову. Зубов-младший сказал, что ротмистр, что не пьет и к игре не склонен, а что до постельных предпочтений, так чем женщины хуже девок?

– И правду отец говорит, что одного разу тебе за ночь мало?

Красивые губы Платона почти презрительно сжались, он не счел нужным отвечать.

Николай Иванович чуть улыбнулся:

– Ты, Платоша, на меня искрами-то из глаз не сыпь. Ты мне ни в каком виде не нужен, я не девка и не баба. А спрашиваю не зря, мысль про тебя одна есть… Занятная мысль… Пойдем ко мне, потолкуем.

Отцу он шепнул на ухо что-то такое, что у того челюсть отпала и не сразу на место вернулась. Сына отпустил почти со слезами на глазах, у двери внушал:

– Ты, Платон, Николая Ивановича слушай внимательно, он худого не посоветует, а может тебя вовсе в люди вывести.

Так от Салтыкова началось восхождение Платона Зубова к высотам власти. Однако фельдмаршал не был столь ловок, чтобы просто представить молодого человека государыне, как это, не смущаясь, сделал бы Потемкин. И тогда он убедил помочь Анну Николаевну Нарышкину.

– Писаный красавец, куда там Мамонову! И смирен. Жаль государыню-то, сколько уж можно обиды терпеть от этого вертопраха?! Государыню на девчонку променять?!

Нарышкина кандидатом в фавориты заинтересовалась, просила привести для знакомства. А увидев, впервые в жизни пожалела, что служит при дворе и что ей не семнадцать лет. Такого красавца она еще не встречала! Так хотелось бы оставить при себе, но понимала, что, как Брюс, вылетит вон, стоит Екатерине понять, что припрятала, ее не познакомив. Со вздохом решила лучше помочь императрице и за то заслужить себе похвалу или чего посерьезней. Да и куда ей молоденький-то? Это Екатерине Алексеевне все таковых подавай…

– Ты, Николай Иванович, прав… Хорошая замена Мамонову-то выйдет. И без князя на сей раз обойдемся. Только я с мальцом сначала потолкую, чтобы свое место и поведение понял.

Салтыков с легким сомнением посмотрел на Нарышкину, но отказать не посмел. У Анны Николаевны стати не такие, как у государыни, да и пробу Зубову все равно пройти придется, без того к Самой не допустят, может, лучше уж сразу? Нарышкина забрала красавца к себе домой, беседовать.

Фельдмаршал переживал зря, Платон не только умел баб по ночам обхаживать до их умопомрачения, но и прекрасно разбирался в женской натуре вообще. Более внимательного слушателя Нарышкина не встречала. Платон сидел, глядя своими большими красивыми глазами ей в глаза, и слушал, не отрываясь. А хорош!.. Анна Николаевна не скрывала вздохов.

– А помните ли Александра Дмитриевича Ланского? – Нарышкина вдруг рассмеялась. – Хотя как вы его можете помнить, вы же совсем молоды были тогда! Давайте расскажу, чем кавалергард государыню взял. Пригодится.

– Весь внимание.

– Сколько вам лет?

– Двадцать два.

– Вот и Александр такого же возраста был. Уж не знаю, так ли любил государыню нашу или только прикидывался влюбленным, только ел ее глазами поедом с первого дня до последнего. Все твердил, будто только она и существует, а более ничего. Мол, один свет в окошке, и ничего другого не надо. А ведь государыня куда моложе была, только что обманута, а потому не слишком верила всем клятвам.

– Я слышал, она переживала после его смерти сильно?

– Очень, едва совсем от дел не ушла. Девять месяцев слезы каждодневно лила.

– Любила?

– Любила, да не только как любовника, но и как сына, воспитанника. Это запомнить надо. Наша матушка всегда воспитывать любила, а своего сына не дали, вот она то за внуков бралась, то за фаворитов. Кто из побывавших «в случае» был умней, те далеко пошли. Вон светлейший и по сей день в фаворе, потому что учился. И Ланской тоже был бы в фаворе, если б смерть не прибрала. А Корсаков глупцом оказался, себя выше государыни поставил и пропал.

Ты, Платон Александрович, вот что запомни: государыня сама даст столько, что и просить будешь – не выпросишь. Ничего не проси, напротив, вроде даже скромно отказывайся. В рот смотри, когда говорит, делай вид, что учишься, а лучше и впрямь учись, у нее есть чему. Хотя с возрастом не столь резва стала. И еще все про любовь свою тверди, но не страсть, а любовь. Словно бы очарован ею и только ласки и ждешь.

Сумеешь, получишь столько, что и не снилось. У нее разные в спальне бывали, были и такие, что любили, вон светлейший, Григорий Орлов да Саша Ланской. А были и те, кто только пользовались. Но то раньше было, ныне угомонилась несколько государыня, после Ланского сильно сдала. Сейчас ей угодить куда легче. Пользуйся, другого случая не будет.

– Да как пользоваться, если к ней не подступиться! И Мамонов при ней.

Нарышкина долгим взглядом посмотрела на Зубова. Тот понял это по-своему:

– Анна Николаевна, помогите, в долгу не останусь! Век благодарным буду!

– Ладно, ладно, верю. Скажи Салтыкову, чтоб тебя отправили сопровождать нас в Царское, когда послезавтра поедем. А там я уж на тебя внимание обращу.

– Глаз не сводит! А хорош, ей-богу, такого давно не видывала! – Нарышкина словно перешептывалась с Анной Протасовой, но шепталась столь громко, что обратила на себя внимание Екатерины:

– Да о ком вы?

Обе притворно опустили глаза, потом Протасова вздохнула:

– Кавалергард молодой, Ваше Величество, так взглядом и ест.

Государыня откровенно уставилась на давнюю подругу, она никогда не видывала, чтобы некрасивую чернявую Анну Протасову кто-то ел глазами даже в молодости, а уж теперь, когда кожа стала желтой, а черты лица и вовсе повисли, и подавно. На такое стоило посмотреть.

– Кто? Где? На тебя?

– Да нет, душечка, на тебя, – шепнула почти на ухо Нарышкина.

– На меня? – с натяжкой рассмеялась Екатерина, борясь с желанием выглянуть в окно кареты.

– Ну не на Захара же! Вон, вон он! Крас-савец! – снова вздохнула Нарышкина, мечтательно закатив глаза и прикладывая руку к тому месту, где полагалось быть сердцу.

Екатерина глянула. Ротмистр был действительно неправдоподобно красив. Он не отличался богатырским телосложением, зато был строен и ловок. Но главное, черты лица – столь совершенного творения Господа Екатерина не встречала! Даже издали его лицо оставляло неизгладимое впечатление. Невольно подумав: «Создал же Господь такую красоту!» – Екатерина отшатнулась в глубь кареты, чтобы молодой человек не заметил этого разглядывания.

Не получилось, потому что сам Зубов неотрывно глазел именно на окна кареты, почти не глядя на дорогу. Заметив, что на него обратили внимание, он поклонился, насколько позволяла ситуация. Императрица досадливо поморщилась:

– Вот из-за тебя некрасиво вышло, точно я его разглядывала!

– А почему бы нет? Этакого красавца грех не разглядеть. Давай подзовем поближе, я тоже хочу глянуть. – И повторила мысль Екатерины: – Создал же Господь этакую красоту!

Не успела государыня возразить, как высунувшаяся из кареты Протасова уже махала ручкой Зубову, подзывая его.

– Мы верно ли едем, господин полковник?

– Едем мы верно, да только я не полковник, позвольте заметить, сударыня.

– Ах, это неважно! Я никогда не разбиралась в воинских званиях! – При таком замечании Перекусихина не удержалась, чтобы не улыбнуться, уж кто-кто, а Протасова все знала наизусть. – А скоро ли мы будем в Царском?

Нелепый вопрос для тех, кто выезжал в Царское Село каждый год и знал дорогу на память. Но он был задан, и Зубов поспешил ответить:

– Довольно скоро. Надеюсь, вас не утомила дорога?

– Нет, нисколько, особенно если вы будете ехать рядом и нас развлекать. Верно, Ваше Величество?

Екатерине поневоле тоже пришлось высунуться хоть чуть из-за занавески, за которой она пряталась, и встретиться глазами с ротмистром. Она не стала прикидываться, что не знает воинских различий или дороги, усмехнулась:

– Господин ротмистр, надеюсь, простит Анну Николаевну, ей просто скучно ехать молча, а наше общество уже надоело.

Красивые глаза молодца говорили, что он готов простить что угодно, даже если бы ради развлечения дам его вздернули на дыбе. Откровенно восхищенный взгляд Зубова несколько смутил Екатерину. А Протасова уже затрещала:

– Я готова искупить свою вину. Ваше Величество, позвольте мне пригласить – как вы сказали, ротмистра? – на обед. Сегодня же.

Кажется, молодой человек страшно смутился. Это смущение очень понравилось государыне, а еще больше то, что он так и не сводил почти влюбленного взгляда с нее самой. Неужели Аннет права и мальчик без ума от стареющей императрицы? Верилось с трудом. Но легче всего обмануть того, кто желает быть обманутым. Екатерина очень этого желала, потому уже через четверть часа такой беседы была уверена, что у Зубова сверхчувствительная душа и она задела у этой души струны.

Ротмистр был приглашен на обед.

«БОЛЬНОЙ ЗУБ»

Занятый исключительно своими мыслями и переживаниями, Мамонов проглядел самое важное для себя – у Екатерины появился новый фаворит. Вернее, официальным фаворитом еще не стал, но весьма крупными шагами к тому продвигался. Будь Александр Матвеевич чуть поумней или выдержанней, он просто немного подождал, был бы отставлен по-хорошему, облагодетельствован и смог бы делать то, что заблагорассудится. Но нервы бедолаги оказались настолько взвинчены постоянными напоминаниями Дарьи о необходимости избавиться от опеки любой ценой, что он сорвался.

Во время одного из нелицеприятных объяснений с государыней, ставших уже почти привычными, он принялся просить совета, как ему дальше жить, мол, невыносимо само придворное общество, бежать хочется куда глаза глядят. И тут снова сказались его постоянные раздумья над своими делами и невнимание к чужим. Мамонов даже не заметил, что Екатерина, обычно начинавшая плакать при несправедливых обвинениях в холодности и отчужденности, на сей раз не просто промолчала, а смотрела как-то слишком внимательно.

А она действительно вдруг увидела своего возлюбленного совсем другими глазами. Дерганый молодой человек, добивающийся непонятно чего. Хочет уйти? Кто же не дает? О нем болтали, что с Дашей Щербатовой амуры крутит, пусть уж уходил бы… Теперь он генерал-адъютант, граф Римской империи, всем обласкан, получил всего вдоволь, можно императрице в глаза не заглядывать. Хотя мог бы и благодарней быть. Но не благодарности за подарки или звания ждала, а простой человеческой благодарности за сердечное участие, за близость, за помощь…

Не дождалась.

Чуть устало вздохнула:

– Меня не слушаешь. А про отставку подумаю, как тебе почетной сделать.

И снова даже спасибо не сказал, хотя понимал, что это значит – новые милости и должности. Принял так, словно она обязана осыпать подарками, званиями, наградами. Она должна… она все ему должна… а он? Он должен только милостиво принимать эти подарки.

Махнула рукой, стараясь сдержать комок, подкативший к горлу. Когда поспешно ушел, обрадованный (это было очень заметно), все же разрыдалась и плакала долго-долго. Но на сей раз Перекусихина утешать не стала. Мария Саввишна понимала, что это те самые слезы, которые в себе держать нельзя, нужно выплакать, потому что они означают освобождение. Зато Захар уже стоял, держа наготове лед для прикладывания к лицу.

Лед пригодился, для Екатерины это лучшее средство для приведения себя в порядок. Хотя красноту с лица убрать не удалось, она несколько взбодрилась, но вздохнула:

– Это не все. Я кое-что напишу, Захарушка, отнесешь Александру Матвеевичу.

Бедный камердинер не сдержался:

– Да полно тебе, матушка, довольно уж с этим аспидом возиться! Не ценит он твоих щедрот-то!

На лице государыни появилось слабое подобие улыбки:

– Я ему отставку предлагаю, почетную.

Зато лица камердинера и верной камер-юнгферы расцвели:

– Да неужто, матушка?!

Екатерина присела перед столиком написать. Мамонов заглотил первую наживку, теперь следовало подкинуть вторую, чтобы прочно попался на крючок. Хватит уж юлить. Он думает, что государыню можно вот так легко обижать? Нет, Александр Матвеевич еще узнает, что такое тягаться с Екатериной Алексеевной. Почетная отставка могла быть в случае серьезной болезни или женитьбы, например. И Екатерина предложила:

«Я решила тебе, мой друг, действительно устроить почетную отставку, да такую, за которую меня благодарить будешь. Женю тебя на дочери графа Брюса, она молода, но вполне сформировалась и весьма недурна собой. О приданом и родовитости и говорить не стоит».

Это уже больше походило на решение: не мне, так и не ей! Но Екатерина не задумывалась, она считала, что действительно имеет право распоряжаться судьбами двух людей – вытащенного ею из поручиков и сделанного генералом мальчишки и нищей девчонки, которую приблизила и обогрела. Он женится, на ком скажут, а она так же выйдет замуж.

Прочитав записку, Мамонов едва не лишился чувств! Только что Дарья пригрозила сама все рассказать государыне, если он не сделает решительного шага.

– Вот пойду и честно признаюсь, чем мы с тобой по углам занимались. Не все же мне одной страдать! Ты-то в фаворе, тебе легче, а мне каково?!

В этом была правда и неправда. И про фавор, и про страдания. Знать бы им, как поторопились…

Но раздумывать времени не было, и, решив, что на сто бед один ответ, Мамонов взялся за перо.

Неожиданно для себя он оказался между двух таких сильных женщин. Но у одной главное оружие власть и деньги, а у другой – молодость. Почти год Александр метался, не решаясь сделать выбор, и вот теперь пришлось.

Рука дрожала, и на первый лист села большущая клякса… Второй был испорчен, потому что Александр просто не представлял, как обратиться к своей благодетельнице… Только четвертый как-то его удовлетворил, но буквы все равно прыгали, наползая друг на дружку, косили в разные стороны, перо не желало подчиняться трясущимся рукам уже почти опального фаворита.

Прочитав эту записку, Екатерина рухнула в кресло, побелев как мел. Мария Саввишна кинулась к ней:

– Что ты, матушка, что?!

Под нос нюхательную соль, на лоб лед в тряпочке, окно настежь…

– Роджерсона позвать?

Слабо помотала головой:

– Не надо… Тазик…

И едва успела, не то вырвало бы прямо на платье. Хотя какая теперь разница?

– Что случилось-то?

Екатерина протянула листок Перекусихиной, с трудом разлепив для этого сведенные судорогой пальцы. А саму снова скрутил рвотный приступ. Мария Саввишна отбросила листок, метнулась к государыне.

Потом, когда та уже лежала в постели, чуть придя в себя, Перекусихина все же прочла присланное Мамоновым. Александр Матвеевич сообщал, что уже больше года любит фрейлину княжну Дарью Щербатову и полгода назад дал ей слово жениться.

Мария Саввишна, для которой не был секретом роман фаворита с фрейлиной, как, собственно, и для всех остальных, только плечами пожала:

– Ну и что? Пусть женится. Сдался он тебе, матушка. Помнишь, Григорий Александрович еще зимой внушал, чтоб ты на этого щенка плюнула.

А Екатерину вдруг потряс истерический хохот:

– Меня… императрицу… никчемный мальчишка… ради нищей девчонки…

Хохот перешел в рыдания. Это были уже не слезы, а настоящие рыдания. Кровать тряслась, потому как тряслась сама Екатерина. Горько и больно сознавать, что обласканный и задаренный ею мальчишка, не представлявший собой ничего и ничего не желавший представлять, с такой легкостью променял ее на пустую девчонку. Любовь? Да какая там любовь? Небось тискались по углам, млея от чувства опасности.

Екатерина не представляла себе, насколько права. Именно запретность этих встреч и была самым сильным ощущением для Мамонова. Имей он возможность выбирать, едва ли выбрал именно Дарью Щербатову. Правда, и саму Екатерину не выбрал бы тоже.

А императрица, вволю наревевшись, лежала, пытаясь понять, что теперь делать. Обидней всего была даже не измена, а то, что полгода ее водили за нос, смеялись за спиной, показывали пальцами. Она была всеобщим посмешищем! Если уж Потемкин в своей дали знал о романе мальчишки, то остальные при дворе тем паче. Только она, словно слепая, ничего не замечала. Или старалась не замечать?

Но после приезда Потемкина Сашенька снова стал ласковым и горячим, правда, ненадолго. От этого воспоминания рыдания снова сотрясли государыню. Стал ласковым… По требованию и после угроз князя! До чего она докатилась со своей жаждой любви! Сначала одаривала, стараясь купить, потом вымаливала, потом пришлось прибегнуть к угрозам, пусть и не самой, но Потемкина… А мальчик все это время любил другую и старался вырваться из цепких рук благодетельницы.

Понимать, что любовь в этой самой постели была с первой минуты купленной или выпрошенной, оказалось еще труднее, чем узнать, что предана…

Белая ночь заливала все вокруг ровным мягким светом. Екатерина вдруг подумала, что десять лет назад она, счастливая, уснула, впервые положив голову на плечо Саше Ланскому. Теперь слезы были уже другие, они просто текли и текли по щекам, светлые от воспоминания о единственной любви за последние столь богатые на предательства годы. Только Саша Ланской по-настоящему любил ее и был ей верен.

На своем месте тихо попискивала левретка Дюшесса, названная так в честь прежней, самой первой Дюшессы. Остро чувствовавшая настроение хозяйки, бедняга не знала, чем помочь, и страдала, не имея возможности даже приблизиться без разрешения. Екатерина позвала:

– Иди ко мне.

Левретка резво соскочила со своих розовых подушечек, подбежала к кровати и остановилась, нетерпеливо переступая тонкими ножками и блестя влажными глазками-бусинками. Императрица похлопала по постели:

– Иди!

Дюшесса потопталась и, наконец, решилась. Забравшись, она прижалась к Екатерине всем тельцем, дрожа и поскуливая.

– Ах ты, моя дорогая! Только ты мне и верна!

Горячие слезы снова залили лицо. Левретка принялась их вылизывать. От прикосновений шершавого язычка стало щекотно, и императрица невольно рассмеялась.

Но пришлось вернуться к размышлениям, как теперь поступить. Конечно, от нее ждут наказания, если б не боялись, давно открыто все сказали. Горло снова сжала обида. Боится, ее только боится, а любит другую… В Екатерине боролись разумная государыня и обиженная женщина. Одна требовала отнестись к произошедшему с высоты императорского положения, вторая – просто уничтожить обманщиков. К утру между ними был найден компромисс.

Негоже императрице наказывать зарвавшегося мальчишку только за то, что предпочел ей никчемную девчонку, это недостойно. Кроме того, любая опала только на руку Щербатовой, тогда над государыней будут смеяться не только при дворе в Царском, но и вообще весь свет, мол, старая дура приревновала любовника! Нет, до репрессий она не унизится. Напротив, покажет им свое великодушие сполна. И тут умной женщине, у которой, наконец, спал розовый туман с глаз в отношении своего любовника, подумалось, что они и тискались-то с удовольствием из-за того, что открыто этого делать не могли. У Александра нрав нелегок, да и Дарья хороша: как только яблочко перестанет быть запретным, оно изрядную часть своей сладости потеряет. Вот тогда что с ними будет?

Екатерина даже хмыкнула, одно дело в саду под кустом сирени да при соловьях любить друг дружку, а попробуй каждый день с женой так миловаться. Почему-то появилась уверенность, что и года добром не проживут. А она… что ж, она переступит через себя и покажет пример добросердечия и беззлобности, но фаворита из Петербурга удалит непременно! Чтоб никто не мог упрекнуть в злопамятности и ревности, но и изменщик проклятый на дух не появлялся.

За много лет у власти Екатерина привыкла, что кругом сотни глаз и ушей. Они следят за каждым шагом с тех самых пор, как названа женой великого князя, нет, даже как приехала в Петербург. И оттого, что сама давно уж императрица, пригляд не ослаб, пусть люди сменились, кто-то удалился от двора, кто новый появился, но глаза и уши от этого иными не стали, все так же с нетерпением ждут, чтобы оступилась, чтобы дала повод для насмешек и сплетен. В глаза смеяться не рискнут, а вот за глаза… Стоит такой повод дать, и сотни уст разнесут по всему Петербургу и дальше по России и Европе об ее оплошности.

Екатерина привыкла в чем-то не обращать внимания, в чем-то диктовать свои правила игры и условия, но было и то, чего переступить не удавалось. Императрица не могла позволить насмехаться над ней как над женщиной и укорять в малодушии. Довольно, и так уже посмеялись при помощи дорогого Мамонова и этой молоденькой нахалки Щербатовой, больше императрица не даст такого повода, еще посмотрим, кто окажется в выигрыше. Хорошо, что Нарышкина с Протасовой представили красавца Зубова. Он пригодится.

Екатерина усмехнулась: докатилась, мстит бросившему ее любовнику, заведя другого! Но женское сердце требовало именно такой мести, и ничего Екатерина-императрица с Екатериной-женщиной на сей раз поделать не могла. К утру они нашли компромисс.

С рассветом Екатерина, хотя была совершенно измучена, приняла твердое решение.

Услышав, что его требуют к государыне, Мамонов изрядно струхнул. Написал вчера покаянное письмо, потому что в глаза сказать не смог бы, а потом тоже всю ночь маялся от страха за свою судьбу. Так от императрицы еще никто не уходил, других она сама отставляла.

Второе письмецо отправил с Тимохой Дарье, объяснив ситуацию и опасность, в ней скрывавшуюся.

Щербатова, кажется, только тогда поняла, что играла не просто с огнем, а огнем царственным.

– Маша, а ну как она и его, и меня погонит?! Куда я денусь?

Шкурина горько усмехнулась:

– А если и меня, как пособницу, за вами? Сама в опалу попадешь и меня за собой потянешь.

Щербатова фыркнула:

– Ты-то чего боишься, вали все на меня.

– Дарья, а может, бог милует? Не зверь же государыня, может, вам с Александром Матвеевичем бухнуться в ножки да благословения просить?

– Раньше надо было это делать, пока по всему Царскому на каждом углу кричать про нас не стали! Когда у них с государыней распри шли, тогда бы и попросить. Но приехал Потемкин, испугал Александра, тот и сник, снова приполз к своей старухе на коленках. А теперь поздно… Теперь уж только расправы ждать. – И совсем задумчиво добавила: – Не стерпит же такого.

– А ты бы стерпела?

– И я бы не стерпела. В монастырь уйду. Или в Европу уеду!

– Монастырь-то вон рядом, а в Европу на какие деньги?

– Для начала Александр даст, не отнимет же она все до копейки? А там найдутся, опыт есть, – горько усмехнулась незадачливая соблазнительница.

Известие о том, что их с Мамоновым вызывают к императрице, привело Щербатову в состояние, близкое к обмороку, как ни хорохорилась, а Екатерину она боялась до дрожи в коленках. Шкурина бросилась прихорашивать подругу, та отвела руки:

– Напротив, пусть видит, что я тоже в горе, тоже переживаю. Может, смилостивится?

Первым в покои императрицы пришел Мамонов. Захар заступил ему путь, сокрушенно покачав головой:

– Э-эх! Слизняк ты, ей-богу, слизняк!

Хотелось крикнуть, осадить камердинера, но, встретившись с ним глазами, Мамонов как-то сразу осел. А увидев вошедшую Дарью, и вовсе сник. Та подошла, сжала руку, горячо шепча:

– Обоих зовет, значит, либо вместе в опалу, либо к счастью.

И тут ей показалось, что в глазах любовника мелькнула… ненависть! Но размышлять было некогда, Захар уже доложил, и императрица велела входить. На ватных, непослушных ногах любовники двинулись узнавать свою судьбу.

Если бы Екатерина за ночь не выплакала все слезы, то непременно разревелась снова. Она сидела в глубоком кресле, но не изможденная и сникшая, как можно бы ожидать, а величественная, почти надменная. Спокойно смотрела, пока парочка проходила и кланялась, не высказала ни привета, ни недовольства, руки для поцелуя не дала. Немного помолчала, разглядывая того, ласки которого столько ждала в последние месяцы, и девчонку, которая эти ласки похитила.

Мамонов стоял понурый и раздавленный, а вот Щербатова не совсем. Она все же чувствовала себя победительницей, как же, отбила любовника у самой императрицы! И под самым ее носом! Тщеславная девчонка не смогла сдержаться, и блеснувший из-под ресниц торжествующий взгляд выдал Екатерине ее истинные мысли. Никакого раскаяния не было, Щербатова упивалась своей победой.

Мгновение, всего мгновение в Екатерине боролись женщина и государыня. Победила вторая: тяжело опираясь на подлокотники, она встала, жестом вернула на место подле Щербатовой Александра, привычно кинувшегося помогать, усмехнулась:

– Зря мыслишь, что я совсем стара, сама могу еще, сама…

И снова молчание, немыслимо долгое для виновных, Екатерина тянула его, как опытный актер, понимая, что своим молчанием ввергает парочку в страх. Пусть хоть так помучаются. Наконец, легко вздохнула:

– Хотите пожениться? Совет вам да любовь. Сама об обручении объявлю и на венчание тебя соберу не хуже других, – это уже Дарье. – Только к чему же тайно делать все было? Я не зверь и не ненавистница какая. Любите друг дружку, живите с богом. Завтра же обручение, я сегодня несколько больна, а потом и свадьба.

Парочка потеряла дар речи. Не было не только опалы, но и вообще выговора! Дарья незаметно сжала пальцы Александра, хотелось закричать от торжества. А императрица продолжила, снова остановив попытку выразить благодарность:

– Приданое дам, как другим, – более двух тысяч душ крепостных. Остального у Александра Матвеевича и без того довольно, много от меня получил. Живите дружно и счастливо, да только в Москве, уж не обессудьте.

Они все же бросились на колени, стали целовать руки. Екатерина не удержалась, чтобы не отодвинуться чуть брезгливо, жестом показала, чтобы удалились. Но уйти не успели, вдруг окликнула Мамонова:

– Александр, пока ты еще не женат, голубчик, глянь-ка.

Щербатова замерла у двери, но государыня махнула на нее ручкой:

– Ты иди, иди, он еще не твой, после ревновать будешь. – И тут же снова к Мамонову: – Посмотри, какие я перстни для Платона Зубова выбрала. А какой средь них лучше, и не могу решить. Как тебе глянется: какой для Платона, а какой Валериану больше подойдет?

У обоих влюбленных упали сердца. Это была уже отставка, причем полнейшая. И обвинить государыню не в чем, обласкала, отпустила, вроде и не ревновала… Мамонов чувствовал себя хуже некуда, глядя на богатые перстни, он страдал не от того, что эти камни достанутся не ему, и без них довольно, а от того, что так легко найдена замена. А он-то в ночи маялся, что Екатерина ревнует! Выходит, не больно и нужен?

Александр слушал, что-то отвечал, все невпопад, пока Екатерина не рассмеялась:

– Что-то ты, друг мой, рассеянный нынче. От радости, что ли? Ну иди к своей нареченной, завтра же вас обручу, чтоб не страдали так. Иди.

Щербатова, скользнув за дверь, ее плотно не прикрыла и от самой двери не отошла даже под строгим взглядом Захара Зотова, а потому все слышала. И ответ своего будущего мужа тоже:

– Так быстро мне замена найдена…

Следом раздался почти довольный смех государыни:

– А ты мыслил, незаменимый? Как и ты меня заменил, да только я открыто, не таясь и по углам не тискаясь. Иди уж.

Но когда за Мамоновым закрылась дверь, Екатерина уже дала волю, правда, теперь уже не слезам, а злости. Она сумела сыграть почти беззаботную, милостивую императрицу, но только пока перед ней были изменщики, а теперь чувства должны были найти выход. Впервые за много лет в камин полетел большой канделябр. Захар в ужасе прислушался: упало что-то или показалось? Хорошо, что не слышали эти двое… Кивнув Перекусихиной на дверь в кабинет, он поспешил выпроводить парочку подальше. Мария Саввишна и сама приникла к двери, из-за которой больше не доносилось ни звука. Не вынеся неизвестности, она все же приоткрыла тяжелую высокую створку.

Екатерина стояла у окна, глядя на буйство зелени на аллее парка. Она не обратила внимания на Перекусихину, лицо застывшее, нехорошее, слез нет, но взгляд тяжелый. Такое с Екатериной бывало редко, Мария Саввишна и не помнила, когда в последний раз видела, кажется, еще при жизни покойного императора Петра, после того как он при всех унизил свою супругу.

– Звала, матушка, или послышалось?

Государыня повернулась к ней всем телом:

– Войди, Маша. Скажи, чтоб убрали, я чуть камин разбила.

«Ого, чуть!» – ужаснулась Перекусихина, увидев изрядно отколотый кусок. А сама императрица вдруг весело рассмеялась:

– Хорошо, что не в голову этого подлого обманщика! Был бы убит за свое предательство! – И вздохнула: – А пусть живут, Господь с ними.

Перекусихина вгляделась в лицо своей госпожи:

– Да полно страдать по нему, матушка. И слова доброго не стоит.

– Да нет, стоит, Маша, только не про меня оно, стара уж стала, чтоб ласки мальчишечьи задаром ждать. А купленные мне ни к чему…

Но слез, обычных в таком случае, уже не было. Перекусихиной очень хотелось спросить: зачем же тогда новых красавцев привечает, к чему ей братья Зубовы? Екатерина вдруг ответила на ее невысказанный вопрос:

– Отныне любовь платонической будет, чтоб не разочаровываться больше. И чтоб сразу знал, что за кем другим ухлестывать станет, сразу вон!

«Свежо предание…» – мысленно вздохнула камер-юнгфера. И снова государыня все поняла без слов, слишком много времени они прожили с Перекусихиной бок о бок, пусть и как хозяйка со служанкой, понимали друг дружку без слов.

– Думаешь, не получится? А мы попробуем.

– Да жаль тебя, матушка, слез больно много льешь по ним, недостойным.

– Лжешь, Маша, у меня недостойных не бывает, вон все красавцы какие. Даже фрейлины готовы юбки задирать, только чтоб отбить. Ладно, будет о них, и впрямь времени терять жалко.

Обручение состоялось на следующий день, приведя в полнейшее изумление весь двор.

Дарья не спала ночь, страшно переживая. Ей казалось, что все слишком уж легко, что в этой легкости и таится опасность, а какая – не понимала. Страшно пугала верная подруга, которая хоть и уговаривала, что все хорошо, но как-то так неуверенно, что невольно сомнения усиливала. От переживаний и бессонной ночи под глазами легли синяки, руки дрожали, а мысли метались, точно мыши, застигнутые котом на кухне.

Не лучше чувствовал себя и Мамонов. Он совсем не думал о невесте, об обручении, все мысли жениха занимали братья Зубовы. Вот тебе раз! Он считал, что бросает государыню, а та уже сама приготовила его отставку! Чуть бы подождать, и было бы куда лучше, а все Дарья со своей настойчивостью! Эти перстни были бы его, да и еще много что. Конечно, подарено и так немало, но ценностей много никогда не бывает. Но больше думалось даже не о том, что потерял, а о том, как могло бы быть, не поторопись они.

В предыдущий вечер уже после повинной у государыни он нечаянно узнал, что Дарья его обманула с беременностью, ничего у нее нет. Стало совсем не по себе, попался, как телок! Лепет несчастной невесты о том, что невольно ошиблась, привел только в ярость:

– Со лжи начинать семейную жизнь не стоило бы!

И теперь, понимая, что глупо попался, Мамонов ругал себя на чем свет стоит. Получил бы почетную отставку с поездкой за границу, отправился один, а там, глядишь, и Щербатова отстала… Свою невесту в тот миг Александр уже почти ненавидел, какая тут счастливая жизнь?!

Объявляя Мамонова и Щербатову женихом и невестой, государыня выглядела почти счастливой, словно ей доставляло огромное удовольствие соединять любящие сердца. А вот жених с невестой наоборот. В тот же вечер в беседе за карточным столом Екатерина усмехнулась:

– Разрешила обручиться, довольны должны быть, а они ревут…

Венчание состоялось через неделю, 1 июля 1789 года в дворцовой церкви. Одевали невесту, как и было принято, в покоях государыни, а заканчивала туалет даже сама Екатерина вроде строгой матери, отправляющей свое дитя в новую жизнь.

Дарья, маявшаяся все эти дни и без конца ссорившаяся с Мамоновым, спала с лица, и спасали ее только семнадцать лет, когда выглядеть плохо просто невозможно. Увидев бледную и потерянную невесту, Екатерина не удержалась:

– Что-то ты дурна собой, голубушка, нынче! Тебе с чего кукситься? От счастья сиять должна, вон какого женишка отхватила! И цвет лица какой-то зеленый… А ну, дайте сюда пудры поболее! Да куаферу сказать, чтоб в прическу добавил.

Пудры добавили и на лицо, превратив его чуть не в маску, и в прическу, что сделало Щербатову старше лет на десять. Снова со вздохом оглядев подопечную, государыня вздохнула:

– Нет, ты решительно дурна сегодня! Румян!

И снова старались под пристальным взглядом императрицы фрейлины, щедро намазывая румянами щеки девушки. Вроде все для нее, а невеста становилась все уродливей. Неудивительно: на белом лице молоденькой Щербатовой красные пятна щек выглядели уж совсем по-купечески. Бедная Дарья понимала, что будет смотреться хуже некуда, но противиться не могла.

Критически поморщившись, Екатерина махнула рукой Перекусихиной:

– Смыть! И все снова. Я не могу позволить, чтобы моя фрейлина уродиной на собственной свадьбе смотрелась.

Смывали, снова белили и румянили, и так трижды, причем с каждым разом выходило все хуже. Наконец государыня разозлилась:

– Что ж у вас нынче руки из заду растут-то! Возитесь сами! Будет окончено, меня позовете, какой брильянтик добавлю!

Она гордо удалилась в сопровождении неизменной Перекусихиной, оставив девушек стараться самостоятельно. Все вздохнули с облегчением, без пристального взгляда императрицы дело пошло куда лучше, правда, прическа была изрядно подпорчена, но сначала требовалось привести в порядок измученное бесконечными смываниями и припудриваниями лицо невесты. В глазах Щербатовой стояли слезы.

И все же она не удержалась, чтобы мстительно не прошептать подруге:

– Пусть злится! Что она еще может, как не злиться, что из-под носа любовника увели! Да только ей одна злость и осталась, больше ничего, руки коротки меня обидеть.

Шкурина поддержала бедолагу:

– Ага, вон как лицо-то перекошено! Рада бы уничтожить тебя, да куда денется, все простит и стерпит, чтоб смешной не выглядеть.

Екатерина, выйдя из своего туалета, насмешливо развела руками перед ожидавшими ее Нарышкиной и еще несколькими фрейлинами постарше:

– Чего не сделаешь ради счастья других. Вот вынуждена своей опочивальни лишиться, пока они там стараются…

Никого не обманул веселый тон государыни, все прекрасно понимали, что она предпочла бы никогда не видеть Щербатову в подвенечном платье, тем более в своем туалете и с таким женихом! Но шутку поддержали, принявшись уверять, что столь милостивой государыни ни у одного народа нет! С минуту Екатерина слушала стройный хор льстецов, потом поморщилась:

– Мария Саввишна, поторопи, сколько же можно одеваться? Так долго и я к венцу не собиралась!

Перекусихина выполнила распоряжение с удовольствием. Фрейлины оправдывались:

– Да мы только начали, нужно же прическу поправить и украсить еще…

– Я сама гляну! – объявила Екатерина, входя в комнату. – Ну вот, так лучше, щеки порозовели, а то была на ходячую смерть похожа. Прическа и так сойдет, не императрица! Давай только вот цветов добавим.

С этими словами она взяла из шкатулки довольно крупный цветок и поискала глазами, чем бы его приколоть к прическе невесты. Цветок был очень богат, сплошные бриллианты, но не слишком подходил к туалету. Но еще меньше подходила длинная золотая булавка, как-то оказавшаяся в руках у императрицы. Не успела Шкурина ахнуть, как раздался вопль невесты, – Екатерина, видно желая получше закрепить украшение, со всей силы всадила булавку ей в голову. Из глаз бедолаги брызнули слезы.

– Что ж ты кричишь-то? Небось от куафера все терпела, и не от одного его, а от меня и малости вытерпеть не можешь?

Внешне раздосадованная, а в глубине души довольная, императрица оглядела Щербатову, снова поморщилась и решительно оборвала другие украшения, не сочетавшиеся с ее подарком. Конечно, она была права, большой цветок вовсе не сочетался с россыпью маленьких цветочков в волосах Дарьи, следовало убрать как раз его, но кто бы посмел? Пришлось срочно снять и еще несколько украшений с платья. В результате весь наряд оказался совсем иным, не хуже, чем был, но никакого намека на невинность не осталось. Хотя какая уж тут невинность?

Еще раз критически оглядев новобрачную, Екатерина махнула красивой ручкой:

– Возни тут с тобой! Так сойдет!

Глядя ей вслед, Щербатова прошептала подружке:

– Ой, Маша, не зря она эту булавку вколола, не зря!

– Да что ты! Вот обвенчаетесь, а завтра и в путь, что она еще сможет сделать? Средств у Александра Матвеевича достаточно, будете жить припеваючи.

Напоминание о деньгах почему-то расстроило невесту еще больше. Подруга встревоженно поинтересовалась:

– Ты что, Даша?

– Кредитор вчера приходил, сказал, что только до свадьбы и подождет, а потом чтоб все вернула.

Шкурина ахнула. Денег им всегда не хватало, брали и брали в долг. Кредиторы давали с удовольствием, это было удобно всем. Фрейлины обычно расплачивались не деньгами, а мелкими подарочками, полученными от своих воздыхателей. Конечно, драгоценные вещички зачастую стоили куда больше тех сумм, в зачет которых шли, но здесь уж счет шел иной.

Щербатова попала в трудное положение, потому что от других, кроме Мамонова, получать дары не могла, а его подарки отправлять кредиторам не решалась, ведь он сам часто передаривал государынино. Долг рос, и пока дело не подвинулось к свадьбе, кредиторы молчали. Но узнав, что молодые сразу после нее отправляются в Москву, один из заемщиков решил себя обезопасить, потребовал твердых гарантий возврата немедленно после венчания. Щербатова не сомневалась, что за ним потянутся и остальные.

На что она надеялась, непонятно, скорее всего сказалось бездумие молодости и расчет на русский авось. Не получилось, на венчании Дарья вынуждена была думать еще и о долге, который составлял тысяч тридцать. Теперь она не сомневалась, что, почувствовав состоятельность жениха, счет предъявят все. До свадьбы Щербатова надеялась, что государыня привычно даст в приданое денег, как поступала с другими, и уж из них можно будет заплатить хоть часть. Но Екатерина решила по-другому – преподнесла дарственную на 2250 душ крепостных. Это был более чем щедрый дар, но Щербатовой он никак не мог помочь. Предстояло неприятное объяснение с Александром.

Венчание было окончательно испорчено, болела пораненная булавкой голова, терзали тяжелые мысли, а жених не просто не собирался утешать, но и вообще норовил смотреть в другую сторону! Самой несчастной на собственной свадьбе была невеста – Дарья Щербатова. И все же она нашла в себе мужество глянуть в глаза императрицы, словно говоря: «Моя победа!» Та чуть заметно усмехнулась: поживем – увидим.

Зато Екатерина словно и правда радовалась новой семейной паре. Она в отличие от измученной тяжелыми мыслями и неудачным одеванием Щербатовой была чудо как хороша. И украшения к месту, и напудрена ровно как надо, и весела. А за плечом постоянно рослый красавец Платон Зубов, готовый подать ручку, чтоб помочь встать или сесть, внимательно слушающий и поедом евший влюбленными глазами свою благодетельницу.

Нарышкина посмеялась:

– У тебя, матушка, теперь платоническая любовь.

Екатерина, изобразив на лице легкое смущение, в душе усмехнулась: а может, и правда, лучше платоническая, по крайней мере, не обманут, как эти вот. Чуть стрельнув глазами в сторону изменника, она едва сдержала улыбку от своей придумки.

– Александр Матвеевич, завтра вам в Москву уезжать, так перед отъездом соблаговолите за благословением зайти вместе с молодой женой.

У Мамонова упало сердце, до сих пор речи о том, где они станут жить, не шло. Для первой брачной ночи отведены покои во дворце, а что дальше, никто не знал. Теперь разъяснилось. Он наклонился к милостиво протянутой ручке, целуя, прошептал:

– Гоните от себя, Ваше Величество? Отставка?

Екатерина улыбнулась почти приветливо, этот мальчик ей был уже не нужен, а потому с ним можно поиграть:

– Нет, Александр Матвеевич, мыслю, вам отпуск на год надобен для отдыха и поправки здоровья, вы все, кажется, болели в этот год…

Он не расслышал насмешки с намеком в слове «болели», зато услышал «отпуск на год». Глаза блеснули радостью, не отставлен, за год все забудется, и он снова вернется!

– Я и скорее здоровье поправлю, матушка.

– Не спеши, мой друг, молодой жене здоровый супруг приятен. Хотя не только молодой, всякой женщине.

Вот теперь насмешка была слишком явной, чтобы не заметить. Но Александр все равно был окрылен.

В тот же вечер он с усмешкой сказал Безбородко, что вскоре вернется править. Более опытный в придворных интригах, Александр Андреевич усмехнулся:

– Едва ли, граф, едва ли.

– Вот увидите!

Правда, немного погодя Безбородко пожалел, что подле государыни не капризный Александр Матвеевич, а наглый Платон Александрович.

На следующий день, когда поутру, как требовала императрица, пришли под благословение, их долго продержали в приемной. Перекусихина не без удовольствия осадила:

– Прошло твое время, Александр Матвеевич, теперь сиди и жди, как другие…

А Захар добавил:

– Это с тобой вставали рано, а с другими и залежаться не грех…

Мамонов покраснел до корней волос, но не потому, что смутился, а потому, что взяло зло. Его место, видно, уже было занято. Да и перед приемной нового фаворита толпа… будешь тут досадовать. Он не знал, что императрица давно встала, потому как спала в одиночестве и привычно работала, а сказать так Захару и Перекусихиной велела, чтоб позлить бывшего любовника. Вернее, она распорядилась просто не сразу провести, а эти двое придумали, как побольней задеть изменника. Получилось.

И без того злой, Мамонов (Дарье пришлось рассказать про кредитора и огромный долг) осознал, что потерял. Это бросилось в глаза по тому, что в его собственной приемной, где поселили пока новобрачных, не было никого из посетителей. Даже цветов дополнительно не прислали. Все словно подчеркивало, что сам он ничто и дорог был только своей близостью к государыне. Мамонов не сомневался в этом, но одно дело понимать, и совсем другое – убедиться, что это так. Дарья тоже заливалась слезами.

Теперь они сидели, ожидая, когда смогут предстать пред монаршие очи, а Екатерина не торопилась. Мало того, она придумала новую забаву – позвала к себе, словно по делу (хотя так и было), Безбородко. Тот, проходя в кабинет императрицы с докладом, с усмешкой приветствовал Мамонова:

– Ждете аудиенции перед отбытием, Александр Матвеевич? Придется поскучать, с вашей свадьбой много дел накопилось.

Мамонов только зубами заскрипел.

Ждать пришлось долго: сначала государыня принимала доклады Безбородко, потом вызвала секретаря Храповицкого и диктовала ему письма, потом снова явился Александр Андреевич и пробыл еще чуть не час. И только после того, выйдя сама в приемную, Екатерина всплеснула руками:

– Ах, я и забыла про вас! Простите милосердно, дела, все дела. Это вам, молодым, позволительно отдыхать, а нам, старикам, работать должно. Вот достигнете моих лет, тоже трудиться станете…

Государыня протянула ручки для поцелуя, причем так, чтобы Мамонову досталась надушенная правая, а Дарье пахнущая табаком левая. Но пришлось стерпеть. С благодарностью приложились к ручке, выслушали короткое напутствие жить в любви и согласии и были выпровождены прочь со словами:

– Подите, подите, некогда мне с вами…

И ни малейшего внимания на умоляющие глаза Мамонова, словно и не была с ним знакома накоротке.

Когда пара наконец удалилась, Екатерина позвала к себе Перекусихину:

– Проследи, чтоб уехали сегодня же! Сил нет терпеть эту вертихвостку с ее довольным лицом!

Перекусихина хотела сказать, что никакой довольности в лице измученной Щербатовой не заметила, но промолчала. Неожиданно государыня добавила сама:

– А ведь они не будут счастливы, Маша, друг на дружку и не смотрят. Так ли в первый месяц надо бы?

Действительно, счастья в этой семье не было. В Москве молодоженов не принял никто из родственников Александра Матвеевича. Осознавшие, что своей глупостью он и остальным отрезал путь к монаршей милости, от бывшего фаворита отвернулись все, а Дарье вообще объявили бойкот. Пришлось молодым уехать в подмосковное имение Мамонова в Дубровицы.

Как вдруг изменилась их жизнь! После блеска двора, внимания и бесконечных подарков вдруг оказаться в глуши с одной Дарьей, с которой у него общих интересов не находилось, для Мамонова было страшным ударом. Их не принимали, и к ним никто не ездил. Жизнь казалась отравленной, и у молодоженов начались бурные ссоры. Не прошел и медовый месяц, а они уже ненавидели друг дружку. Правда, Мамонов все еще надеялся вернуться хотя бы просто в Петербург, потому сразу же стал засыпать государыню покаянными письмами, тон которых становился все отчаянней.

Однажды она позвала Перекусихину:

– Послушай, Маша, что я тебе прочту. Это он про свою семью пишет, которую только что создал: «…касательно до оной осмелюсь, однако ж, я вам, всемилостивейшая государыня, доложить, что сколь я к ней ни привязан, а оставить ее огорчением не почту, как только со временем угодна будет Вашему Величеству моя услуга…» Вот тебе и любовь до гроба! Стоило в деревне оказаться, так и все прелести молодой жены готов отдать за одну возможность ко двору вернуться.

На своего ставленника был безумно зол Потемкин, он словно чувствовал себя виноватым в его поведении, но еще больше злился на то, что тот так некстати освободил место для Зубова. Князь досадовал на Екатерину, которая слишком мягко обошлась с мальчишкой и девчонкой и теперь даже жалела их! Сам Потемкин вовсе не был склонен жалеть неудачливого Мамонова. Ведь предупреждал же! Князь вспомнил свою угрозу расправиться с мальчишкой, если ослушается.

Дарья открыла глаза и хмуро огляделась. С недавних пор просыпаться не хотелось вовсе, начинался очередной немыслимо скучный и даже тяжелый день. Супруг Александр Матвеевич уже не спал рядом, отношения между ними были настолько натянутыми, что оба боялись сорваться и сотворить что-то страшное. За окном хмурый рассвет, на душе тоже пасмурно, и даже давит предчувствие чего-то очень нехорошего. С чего бы? Беду можно ждать только из Петербурга…

Хотя придраться к императрице не с чем, та благоволила молодым в полной мере, никто другой такого не сделал бы. А что булавку воткнула, там с кем не бывает, раздосадовалась на долгие сборы… Придворные сменили милость на полное невнимание? Так и они сами так же – стоило кому-то получить от государыни неудовольствие, тут же переставали человеку улыбаться. И родственников понять можно. Получалось, что во всем виноваты сами, а тем более в том, что из-за плотской страсти испортили себе жизнь. И не только себе. Шкурина, опасаясь опалы, была права, ее исключили (за нерадивость, проявленную при сборе к венцу невесты Щербатовой) из списка фрейлин и отправили прочь, правда, выделив двенадцать тысяч на приданое и подарив дом. Долгов у Марии Шкуриной было куда больше, потому оставалось одно – постричься в монастырь, что она и сделала.

Но больше всех, конечно, горевал сам Мамонов и во всем корил супругу. Осыпаемая упреками мужа в том, что по ее вине потерял все, Дарья день и ночь ревела. Жизнь казалась загубленной бесповоротно. Но Мамонов все еще пытался что-то предпринять, он забрасывал государыню письмами едва ли не ежедневно, умоляя вспомнить и вернуть. Пусть не в спальню, просто в Петербург, к жизни из забытья. Ответа не было, он подозревал, что мерзавец Храповицкий вовсе не доносит эти письма Екатерине. Или их отбирает Перекусихина. Или Захар Зотов.

Однажды он попытался подписаться чужим именем и само письмо долго сочинял на немецком. В ответ пришла небольшая записка от Гарновского, второго секретаря:

«Сударь, ваш немецкий слишком дурен, чтобы показывать письмо государыне. Поверьте, она и по-французски, как вы писали прежде, хорошо понимает, и по-русски тоже. Не утруждайтесь дурными переводами впредь. А еще лучше не пишите вовсе, читать вас не желают».

Секретарь не стал сообщать, что обо всем доносит светлейшему князю, и Потемкин весьма недоволен настойчивостью глупого выдвиженца. Надо было так за государыню держаться, когда рядом был, а не менять ее милость на то, что под юбкой у фрейлины. Чего теперь-то всем надоедать. Оторванный плод на ветку не вернешь, разбитая чашка никогда новой не станет.

Потемкин действительно был весьма зол на дурня. В свой последний приезд, когда ему удалось помирить государыню с зарвавшимся мальчишкой, он пусть и резко, но понятно объяснил Мамонову, что с ним будет, лишись милостей Екатерины. Кроме того, просил (он, Потемкин, просил этого сопляка!), чтобы потерпел, пока не подберет замену, чтобы и ушел с честью, и место не пустовало. Что стоило хоть чуть поиграть в приятность? Небось не развалился бы, и его распутница не сбежала бы. Потемкин навел справки о Щербатовой, прекрасно знал о ее долгах и даже сказал об этом Екатерине, а потому понимал интерес фрейлины. Самому Мамонову он все карты раскрывать не стал, просто объяснил, что если уж Щербатова вцепилась, точно клещ, не оторвешь, то сама не сбежит. А сбежит, так за то Господа благодарить нужно.

Но сопляк не послушал, все же расстроил отношения с государыней, и Екатерина от тоски завела себе другого. Самое страшное для Потемкина, что этот другой не им приведен, не ему обязан! Конечно, постарались две дуры – Нарышкина и Протасова, а Перекусихина подыграла. Но на Марию Саввишну он не сердился, той что бы ни было, абы государыне лучше, а Анна Нарышкина в свою пользу все гнула. И с новым фаворитом договориться не удавалось, господин Зубов оказался еще тем зубом!

Вот этого дурацкого положения, когда вынужден, точно шавка, искать дружбы с новым фаворитом, а не управлять им, Потемкин Мамонову не мог простить. Мамонов не догадывался, что над его головой сгущаются тучи, только особенного свойства. Расстраивать планы светлейшего никогда и никому не позволялось, а уж так…

Но Мамоновы о князе Потемкине не задумывались вовсе, друг дружке бы глаза не выцарапать…

А однажды вечером в их подмосковный дом ворвались солдаты… Крепко привязанный к креслу Мамонов только смотрел, как Дарью выпороли, превратив спину в кровавое месиво. В народе ходили слухи, что не только выпороли…

Уходя, поручик-мальчишка усмехнулся прямо в лицо:

– Вам же обещали наказать, ежели ослушаетесь…

Мамонов не стал никому жаловаться, он вспомнил угрозу всемогущего Потемкина расправиться, если станет и впредь обижать государыню. Тогда испугался, но теперь-то никак не думал, что князь не забыл своей угрозы…

Мамонов с поротой женой спешно уехал за границу, но нанесенной обиды не забыл. Ночами скрипел зубами: «И на тебя есть управа, Григорий Александрович! И ты не бессмертен!»

Шведский король Густав III точно вовсе разум потерял. Он решил воспользоваться тем, что силы русских связаны войной с Турцией, и нанести удар со своей стороны. Неужели король не знал, что Потемкин предложил оставить адмиралов Грейга и Чичагова на Балтике, рассчитывая обойтись подле Крыма своими силами? Но если и знал, то на тропу войны уже ступил обеими ногами. Заказал себе средневековые доспехи, обрядился в них и в таком виде ухаживал за придворными дамами, обещая им балы в Петергофе и торжественное свержение с пьедестала статуи обидчика шведов императора Петра Великого. Видно, аплодисменты довольных этим маскарадом дам столь вскружили бедолаге голову, что он объявил о начале войны с Россией, не спросив на то согласия сейма, что было простым беззаконием.

Чтобы хоть как-то оправдаться, король спешно отправил в Петербург ноту с условиями, на которых согласен сохранить мир. Ноту императрице привез секретарь шведского посольства Шлаф. Бедолага выглядел не лучшим образом, видно, понимая нелепость заявлений своего короля, но что мог поделать подданный против глупости правителя? В ноте имелись в том числе и такие условия:

«Отдать все, что Швеция по Нейштадтскому миру России уступила…

Вернуть Турции Крым и все завоевания с установлением границ 1768 года при посредничестве шведского короля Густава…»

Внешне Екатерина сдержалась, но ее секретарь Храповицкий успел заметить, как государыня поспешно убрала в складки платья руку, пальцы которой были сложены в незамысловатый русский жест, называемый в народе кукишем или проще фигой: хрен тебе, а не уступки!

Но лишь блеснув глазами, она протянула бумагу секретарю:

– Красиво сочинено, да только в здравом уме такого не придумаешь. Отправить Шлафа со свитой туда, откуда сию глупость привезли. – И совсем тихо, чтобы не услышал никто, кроме Храповицкого, добавила: – Коленкою под зад, чтоб до самой Швеции без остановок…

Секретарь едва сдержал улыбку.

Вечером за карточным столом Екатерина раздраженно заметила:

– Экой придурок, памятник Великому Петру сбрасывать! Царская болезнь (геморрой) из ж… вылезет!

Находясь в узком кругу, императрица не всегда подбирала выражения. Не успели партнеры по игре опустить глаза, как она вдруг поинтересовалась:

– А есть у него сия болячка?

Анна Нарышкина томно протянула:

– Не зна-а-ю…

– Должна быть! Памятники скидывать – это сколько ж тужиться нужно! Непременно вылезет.

Но довольно скоро улыбка сошла и с уст императрицы, и с уст ее придворных. Не все, как Потемкин и его доблестные генералы, умели воевать. Буря разметала русскую гребную флотилию на Балтике, и она понесла от шведов ощутимый урон. Это позволило обрадованному Густаву раскричаться на всю Европу о блестящей победе королевского флота Швеции. Сначала дела для русских на Балтике действительно шли из рук вон плохо. Екатерина, злясь на то, что ее прославленные адмиралы ничего не могут поделать с нахалом, кричала, что сама поведет собранное ополчение, если эти старые бздуны ни на что не способны!

Браться за шпагу или вставать с факелом к корабельному орудию государыне не пришлось. В первых числах мая 1790 года шведский флот в несколько раз превосходящими силами напал на эскадру Чичагова. Пересилить адмирала не удалось, пришлось отступить. Дымы от сражения были видны в Петергофе, где в то время находилась императрица со своим двором. Екатерина, схватив подзорную трубу, не отрывала глаз от дальнего сражения. Конечно, окружающие ничего не понимали, да и видно было плохо, но то, как топала ногой и шепотом ругалась императрица, а потом радостно вопила, увидев удаляющиеся корабли, объяснило придворным, как обстоит дело.

Не сдержавшись, Екатерина от восторга так огрела трубой по спине Безбородко, что у той отвалилась какая-то деталь, а граф долго охал.

– Да будет тебе, Александр Андреевич, не из пушки же попало! Всего-то женской ручкой стукнула.

Безбородко вздыхал:

– У тебя, матушка, ручка посильней, чем у шведского короля пушки…

– Ты это ему скажи, чтоб знал, с кем связывается! – Угроза понравилась Екатерине, и она добавила: – Надобно, чтоб передали: если изловлю, собственноручно выпорю… Или на кол посажу!

От перспективы увидеть шведского короля на колу в ужас пришли все, слышавшие эти слова. Екатерина, видно, поняла, что слишком резко выразилась, и, стараясь превратить все в шутку, развела руками:

– С дураками только так и можно. Пусть сидит другим в назидание…

Что и говорить, хорошенькое утешение…

Но на этом глупости воинственного короля не закончились, он решил подстеречь выходившую из Кронштадта ревельскую эскадру русских. И снова поражение, да еще какое! К ревельцам подоспела эскадра Чичагова, и бить принялись со всех сторон! Теперь отступили уже шведы и оказались запертыми в Выборгской бухте, причем положение у шведов было немыслимо глупым. На берег не сойти, там их поджидали русские, из губы не выйти.

Екатерина отдала распоряжение приготовиться к отражению атак шведских десантов. Повеление было весьма разумным, потому что король Густав готов на все, лишь бы выбраться из ловушки, которую сам себе и приготовил. Граф Салтыков, донося о положении дел с запертыми шведами, смеялся:

– Не беспокойся, матушка, они скоро корабельных крыс есть станут и дождичек в свои шляпы собирать.

Действительно, почти месяц болталась шведская флотилия в Выборгской бухте, не решаясь двинуться ни в какую сторону. Закончились продовольствие и вода, те, кого посылали за водой на берег, обратно не возвращались. Положение у вчерашнего рыцаря оказалось хуже некуда. Недавно воинственному, Густаву теперь оставалось либо просить пощады у русской императрицы, которой он столь самоуверенно диктовал свои условия, либо любыми силами прорываться. И он, дождавшись попутного ветра, решился.

Прекрасно понимая, что его яхта «Амфион» привлечет к себе основное внимание русских, Густав поступился своим королевским достоинством и спешно перебрался на небольшой баркас. Лучше без штандартов и регалий, зато живым. Правильно рассчитал король, именно «Амфион» благодаря русским пушкам одним из первых пошел ко дну. Увидев такое, контр-адмирал Повалишин, чьи корабли, прорываясь, пытались атаковать шведы, приказал разыскать в воде короля и вытащить живым или мертвым. Но не тут-то было! Спасать свою шкуру Густав умел не хуже, чем наряжаться. Теперь ему наплевать не только на королевское достоинство, но и на то, сумеют ли остальные выбраться из этой мясорубки! Густав тоже сообразил, что русские не поверят в его героическую гибель на капитанском мостике «Амфиона» и станут искать в воде, а посему устроил настоящие гонки на галерах, шлюпах, а в конце концов умудрился сигануть на подоспевший бот прямо из шлюпки, которую уже взяли на абордаж. Если честно, то сами русские и не поняли, кто это так удирает, много их было, уносивших ноги…

Шведы драпали так, что парусным судам не всегда удавалось догнать гребные, лихо работали веслами вояки… И все равно их перехватывали и брали на абордаж. Подоспели запиравшие второй выход из бухты корабли Чичагова, и погоня продолжилась…

Шведский флот был разгромлен. Оставался вопрос: куда девался сам Густав? Шведы утверждали, что король сумел бежать.

Екатерина говорила Безбородко:

– Ищите его, да не очень.

– Это еще почему?

– Куда ж я его дену? Не на кол же правда сажать! Как-никак король, хотя и дурной. Его ведь вина в поражении, кабы не его глупость и заносчивость, нам бы долго возиться…

Канцлер фыркнул:

– Может, его еще и орденом наградить?!

Императрица посмеялась:

– Коли изловите, награжу, пожалуй. То-то позору будет на весь свет – получить орден от России за поражение в войне с ней!

Конечно, Густав не ведал о такой угрозе, но и без того удирал рьяно, не догнали. Так и остался самоуверенный швед и без возвращенных территорий, и без милостивого участия в переговорах в Турции, и без российского ордена. Через несколько лет его убили собственные подданные…

Зато российским участникам Екатерина наград не жалела. В том числе она захотела лично поговорить с адмиралом Чичаговым, которому пожаловала орден Святого Георгия I степени и 2000 душ в Белоруссии, и от него выслушать рассказ о разгроме шведского флота.

Одно дело принимать награду в числе прочих в торжественной обстановке, и совсем другое – оказаться на беседе у императрицы. Сколько ни предупреждали Екатерину, что адмирал человек вовсе не светский и к этикету не приучен, это только больше разжигало ее любопытство. Государыня усмехалась:

– Ругаться я и сама горазда. Посмотрим, кто кого переругает. А фрейлины пусть уши ватой заткнут.

Пришлось боевому адмиралу, привыкшему и говорить громко, и выражаться так, как при дамах не принято, и одеваться больше для удобства (кому оно видно, во что ноги обуты? Разве тем, кто рядом, так они привыкли, а врагам адмиральский мундир и издали лицезреть достаточно, чтоб в дрожь вогнать), с охами да вздохами вспомнить и форму одежды парадную, и слова, сильно отличающиеся от ободряющих во время боя.

Но Екатерина схитрила, она предложила адмиралу не просто чай, а с ромом. Заметив, что Чичагову жаль выливать в хрупкую чашку крепкий напиток, остановила:

– А вы, Василий Яковлевич, не в чай, а сразу внутрь.

Тот согласился:

– И то, матушка, так быстрей дойдет.

– Еще?

Ром был хорош, а адмирал смущен, потому вторую рюмку и третью отправил сразу за первой. Полегчало, Чичагов почувствовал себя уже не столь скованно. А Екатерина расспрашивала о бое. Канонада сражения в Выборгской бухте доносилась и до Петербурга, ветер приносил пороховой дым в столицу, а первый бой у Красной Горки она сама видела издали из Петергофа. Государыня так искренне задавала вопросы, так участливо кивала головой и подбадривала, что Чичагов разошелся. Блестящие голубые глаза императрицы и подливаемый ром сделали свое дело, немного погодя адмирал попросту забыл, кому рассказывает о происходившем. Из его уст действительно полетели выражения, не уступавшие по крепости выпитому напитку.

– Да мы их…! Да…!

«Туды» да «растуды» оказалось не самым крепким выражением…

Фрейлинам сдержаться не удалось, слушая описание боя, они сначала прыскали в платочки, кашляли, а потом и вовсе попрятались, чтобы не заливаться смехом. Одна Екатерина продолжала блестеть глазами и в момент особо напряженного повествования даже стукнула сжатым кулачком о подлокотник кресла, словно поддерживая рассказчика.

Уж очень дружный смех фрейлин заставил адмирала очнуться, он стал смущенно просить:

– Прости, матушка, дурака старого… Не сдержал язык-то…

Императрица пожала плечами, ничем не выдав своего желания рассмеяться:

– Да не смущайтесь, Василий Яковлевич, это не страшно, что я в вашей морской терминологии ничего не смыслю. Продолжайте.

Несколько мгновений Чичагов недоверчиво смотрел на Екатерину, но голубые глаза государыни всего лишь искрились улыбкой, и старый морской волк, махнув рукой, продолжил.

– А правда ли, что вы, Василий Яковлевич, сказали, будто шведы и большим числом вас не одолеют, потому как вас Господь защищает?

– А как же?! – таращил глаза на государыню адмирал и снова отрывистыми фразами пытался передать картину боя.

Получалось не очень, Екатерина мало что поняла, но главное осознала: адмирал врага не боялся, и все, кто воевал с ним рядом, тоже, а швед дурак, потому и бит был! Чичагов мотал головой:

– Не-е… матушка, больше они к нам надолго не сунутся! Не то и бежать не успеют, рыбам на прокорм пустим!

Про защиту Господа Екатерина постаралась запомнить, и позже эти слова были учтены Державиным при сочинении подписи к бюсту адмирала Чичагова.

Услышав смех фрейлин, которого адмирал уже больше не смущался, Безбородко кивнул на дверь кабинета дежурившему Храповицкому:

– Адмирал все там?

– Ага, учит государыню морским выражениям. А ну как научится и станет нас этак бранить?

Теперь уже расхохотались Безбородко и Храповицкий, было занятно представить себе императрицу, кроющую отборными ругательствами своих подчиненных, точно капитан на мостике.

Чичагов уезжал из дворца совершенно счастливый и уверенный, что ничем государыню не оскорбил. Если бы ему кто сказал, что она прекрасно поняла ругательства, потому как тоже временами ими пользуется, пусть и не столь крепкими, ни за что не поверил бы…

Сама Екатерина позже говорила, что вполне годна к службе во флоте, потому как пороху понюхала, а морскому языку обучена самим адмиралом Чичаговым и командовать сумеет.

А тогда, проводив Чичагова, с тоской подумала о том, что с ней рядом нет двух человек – князя Потемкина и Саши Ланского. Этим двоим был бы интересен старый боевой адмирал, а вот нынешнему фавориту Платону Зубову, как и предыдущему Мамонову, не интересен вовсе. Фаворитов не волновало ничего из того, что не касалось их лично, и это было бедой Екатерины. Привыкшая делиться с дорогими Гришей, а потом Сашей своими мыслями и чаяниями, она тосковала без поддержки, страдала от душевного одиночества. Но спроси, почему не прогонит очередного красавца прочь, заупрямилась бы, оставаться совсем одной тоже не хотелось.

Приучать Платона Зубова к делам не слишком получалось. То есть красавец в них активно вмешивался, но уж лучше бы этого не делал… Все выходило не впрок! Екатерина терпеливо объясняла, в чем просчет, старалась, чтобы понял и в следующий раз подобную глупость не допустил. Красивая голова Зубова во всем, что не касалось его и его семьи обогащения, соображала туго, правда, ошибок старался не повторять, зато совершал новые.

На недовольство Безбородко, которому просто надоедало исправлять ляпы фаворита, государыня объясняла, что Платон Александрович учится, а не ошибается тот, кто ничего не делает. Безбородко очень хотелось сказать, что уж лучше бы не учился, жил бы в свое удовольствие, как Мамонов, от того куда меньше убытка государству было. Но как скажешь государыне, у которой от одного имени Зубова глаза блестели и губы сами начинали произносить: «Ах, Платоша!»

Выверты Зубова быстро уловил Потемкин, на вопросы о здоровье отвечал Екатерине, что всем здоров, только беспокоит его «больной зуб», да вырвет его, как только в Петербург приедет!

Но Екатерина смеялась и над недовольством своего тайного супруга, ничего, вот приедет Гришенька, увидит Платона и поймет, какого она воспитывает разумного будущего помощника внуку Александру… Государыня стремительно старела и теряла чувство реальности. Победные реляции и откровенная лесть сделали свое дело, всегда разумная и тонко чувствующая людей и ложь, Екатерина теперь верила почти всему. А уж льстить Платон умел, как никто другой… Помня рассказы о возлюбленном императрицы Саше Ланском, он блестел восторженными глазами, слушал, едва ли не раскрыв рот, без конца каялся в своих просчетах, неуемно хвалил светлейшего князя и умилялся самой Екатерине. И разумная, насмешливая Екатерина легко попадалась на эту удочку.

Кроме того, быстро выяснилось, что в семье Зубовых не один Платон хорош, его младший брат Валериан понравился императрице не меньше… Не меньше Валериан был и честолюбив. В свои восемнадцать он сразу оценил возможности, которые появились с неожиданным возвышением брата.

Стремительно стареющей императрице нравятся красивые молодые люди? В семье Зубовых есть таковые! Румянец на щеках Валериана напоминает Екатерине Сашу Ланского? Этим надо воспользоваться. И младший брат красавца Платона принялся валять дурака, изображая из себя сущее дитя, притворно вздыхая и канюча внимание, словно ребенок конфетку. Ставшая часто болеть Екатерина приходила в восторг, когда этакий верзила восемнадцати лет вел себя капризней, чем Константин в три-четыре года. Ах, забавник! Ах, проказник! Такое и Потемкину не придумать!

Но у брата были на Валериана совсем другие виды. Платону был ни к чему соперник в спальне Екатерины, делить ее милости на двоих вовсе не хотелось. Кроме того, Зубов помнил пример Орловых – один должен развлекать императрицу в спальне, а остальные при этом служить ей опорой. Переходить из спальни в опору Платоше вовсе не хотелось, быть фаворитом и братом фаворита – это разные вещи.

На семейном совете Платон предложил для Валериана иную роль:

– Вот когда она от меня устанет, или я от нее, ты займешь это место! А пока побудь, голубчик, при светлейшем князе.

Возможно, будь Валериан старше или более схватчив, он смекнул бы, что брат попросту убирает его со своего пути, но Валериана мало привлекала постель государыни, он еще желал даже послужить Отечеству. Кроме того, еще был во власти старшего брата.

Екатерину желание младшего брата ее Цыганенка, такое прозвище было у смуглого Платона, повоевать просто умилило. Валериан по возрасту больше подходил ее внукам и чем-то напоминал ей не только Сашу Ланского, но и старшего внука. Всплакнув (с возрастом стала совсем сентиментальна и слезлива), она согласилась:

– Придется отпустить тебя на войну, но только к Григорию Александровичу, лучше его никто не присмотрит.

Оба брата едва не взвыли от радости, именно это и требовалось: не просто отправить Валериана в армию, а к Потемкину в качестве соглядатая.

Григорий Александрович, получив просьбу государыни пристроить подле себя Зубова-младшего и приглядеть за ним, чтобы дитяте не оторвало ненароком башку, пришел в ярость. Он прекрасно понял цель приезда Валериана – станет доносить братцу о каждом его шаге! В отличие от Екатерины он не питал иллюзий по поводу реальных чувств и намерений Зубова. Это был не Мамонов, на которого можно прикрикнуть, не Ермолов, которого можно было выкинуть из дворца, как щенка, и уж тем более не Саша Ланской, с которым Потемкин вообще не знал проблем. Зубов опасен именно потому, что ему мешал сам Потемкин, причем мешал смертельно.

Григорий Александрович почувствовал, что это последний бой, но он устал, он уже страшно устал от всего, князь любил Малороссию, но и Петербург тоже. Фантазия Потемкина все еще была неистощимой, но ему надоело выдумывать всевозможные увеселения. Вот если бы государыня создала новое государство на юге страны под его собственным руководством… Григорий Александрович развил бы это государство немыслимо, а уж потом оставил в наследство (не обидев собственных родственников, конечно) тому же Алексею Бобринскому…

Только вот турки пока мешали, но в том, что разделается с ними, Потемкин не сомневался. Но из-за русско-турецкой войны возможности часто наведываться к государыне у Потемкина не было, и этим активно пользовался Платон Зубов. Приставляя к Потемкину своего братца, он получал в свое распоряжение массу сведений, которые можно было использовать против светлейшего. Но что мог возразить Екатерине Великий циклоп? Он согласился, прикинув, что быстро сможет отправить Валериана обратно с каким-нибудь поручением.

Валериан оказался не столь бестолковым, но разведку проводил по всем правилам. Довольно быстро верный Безбородко написал из Петербурга, что против Потемкина идет настоящая вторая война по всему фронту. Императрице уже не просто шептали в ушко, а говорили в полный голос, что Потемкин зазнался, что он ведет войну так же лениво, как делает все остальное, что он проматывает государственные средства… Все было абсолютно справедливо, Потемкина не переделать, он оставался самим собой, но нашептывали это те, кому князь сам мог бросить те же обвинения. Упрекали в казнокрадстве жившие именно за такой счет. Корили в медлительности вообще ничего не делающие паркетные шаркуны.

Но особенно тошными были для князя Потемкина Таврического потуги Платона Зубова и его семейства. И все же он принял Валериана. Но уже 11 декабря 1790 года Валериан Зубов отправился в Петербург с победной реляцией Потемкина о взятии крепости Измаил.

Соглядатая отправил прочь, но спокойствия это не принесло, Потемкин не Екатерина, он прекрасно видел фальшь, струящуюся из строчек приятных писем Платона. Нужно было ехать в Петербург разбираться в том, что такое этот Зубов. Но словно не желая именно этих разборок, Екатерина откровенно сопротивлялась приезду князя! Такого никогда не бывало, напротив, всегда радовалась, если он появлялся в столице, часто упрекала, когда долго не бывал. Чего она боялась? То ли боялась из-за своего нового фаворита, то ли чувствовала, что это будет их последняя встреча?

И все же он приехал.

Из-за своей безалаберной жизни даже при огромных доходах светлейший был опутан не меньшими долгами. Когда пришло время платить по счетам и кредиторы, почувствовавшие возможное падение гиганта, бросились рвать и себе куски, Потемкин махнул рукой и выставил на продажу дворец, подаренный ему Екатериной и основательно перестроенный. Дворец был хорош и очень ему дорог, но по-иному неприятностей избежать не удавалось.

Узнав о продаже дворца и прекрасно понимая, в чем дело, Екатерина пришла в ужас. Она распорядилась выкупить дворец в казну и… второй раз подарила его беспокойному князю! И вот теперь, вернувшись в Петербург и поняв, что его владычеству над императрицей пришел конец, Потемкин закатил словно прощальный прием. Князь действительно немыслимо устал и больше не желал бороться ни с кем: ни с какими Зубовыми, ни с какими нашептываниями, интриганами, он уже ничего не хотел.

В организации праздника Потемкин решил превзойти сам себя и сделал это. Весь нерастраченный дар организатора и буйная фантазия Григория Александровича выплеснулись в украшение вновь обретенного дворца и организацию праздника. Даже привыкшие за время путешествия на юг к немыслимым выдумкам князя придворные были потрясены.

В связи с подготовкой дворца к приему рассказывали такой анекдот.

Потемкин в сопровождении двух боевых приятелей, генерала Левашова и князя Долгорукого, осматривал дворец на предмет готовности к предстоящему празднику. И вдруг в какой-то из внутренних комнат Левашов остановился перед огромной ванной, выполненной из чистого серебра. Князь не шутил, когда говорил по поводу римской колесницы императору Иосифу, что у него много всякой всячины…

Восхищение Левашова было непритворным:

– Надо же какая…

Потемкин не заставил себя долго ждать, предложение последовало незамедлительно:

– Насс…шь полную – подарю!

Оба приятеля замерли, но Левашов тут же нашелся, кивнув Долгорукому:

– Князь, может, вдвоем попробуем?

Договор не состоялся, Потемкина чем-то отвлекли, так и осталась ванна стоять, чтобы быть примененной по назначению…

Но проблемы с Зубовыми у Потемкина только начинались…

– Чего?! – вытаращил глаза Потемкин, услышав новость.

Императрица обещала подарить своему Платоше имение в Могилевской губернии. Это имение гораздо раньше она уже подарила самому Григорию Александровичу, причем за действительные заслуги. Потемкин привел заброшенные деревни в порядок, населил туда немало разного народа, доведя число душ до 11 000, отстроился и теперь должен отдавать этому хлыщу?!

Но сильнее нежелания отдавать труды рук своих Зубову была обида, что матушка забыла, кому принадлежит имение. Вот это совсем худо… Потемкин даже головой помотал: она не могла забыть, это все болтовня!

Однако, оказалось, смогла, и Платон торопился обещанием воспользоваться. Обещанного не вернуть, пришлось Екатерине заводить тягостный разговор со своим дорогим батенькой. Чтобы не объясняться глаза в глаза, государыня схитрила, завела речь об имении во время карточной игры вечером. Едва заметно вздохнув, она словно бросилась в холодную воду:

– Григорий Александрович, а продай-ка ты мне свое могилевское имение.

Мгновенно стало тихо, Зубов скромно потупил глаза, это не оставляло сомнений, для кого предназначалась покупка. Потемкин едва сдержался, чтобы не сказать гадость. Словно раздумывая, какой картой ходить, он медленно протянул:

– Не могу, матушка, не мое оно…

А что делать дальше, не знал.

– А чье же?

Отступать ни императрице, ни Потемкину было некуда. Все, а особенно Зубов, с интересом следили за словесной перепалкой. Потемкин, вытащив карту и положив ее на стол, вдруг увидел стоявшего скромно в стороне камер-юнкера Голынского, которого только что пригрел. Идея родилась мгновенно:

– Продал я его, матушка, прости великодушно. Вот ему продал. – Князь кивнул на камер-юнкера.

– Да ну? – смутилась Екатерина. – Как же ты купил у князя столь дорогое имение?

Голынский очень боялся императрицу, но еще больше он боялся, пожалуй, Потемкина, а поэтому вытянулся во фрунт, а потом низко поклонился, пытаясь сообразить, что ответить. За него ответил Григорий Александрович:

– А я ему недорого продал, всего за тысячу рублей с рассрочкой. Но без права перепродажи, чтоб не спустил с рук, а сохранил для потомков.

Потемкин не удержался и насмешливо уставился на Зубова, точно говоря: что, не вышло по-твоему? Конечно, все, включая Екатерину, поняли хитрость Григория Александровича и даже оценили ее, но императрица некоторое время на своего батеньку злилась, и ее холодность заметили все. «Больной зуб» начал портить жизнь основательно.

Все семейство Зубовых, словно дорвавшееся до корыта стадо свиней, торопилось ухватить куски побольше и получше, отталкивая остальных и даже затаптывая, если в том оказывалась необходимость. И самой страшной была близость к Екатерине наиболее хитрого и хваткого из Зубовых – Платона. Однажды Потемкин увидел, как фаворит склонился почти к уху сидевшей государыни, нашептывая ей что-то и притом обводя взглядом зал. Заметив его взгляд, Зубов обернулся, чуть усмехнулся и принялся шептать с удвоенной энергией. Екатерина, видно, засомневалась, Платон приложил руку к тому месту, где у людей полагалось быть сердцу, в наличии которого у фаворита Григорий Александрович не был уверен, снова что-то говорил и говорил, по всему оправдываясь и настаивая, что произнесенная гадость лишь переданный им слух…

Потемкину было столь противно наблюдать, как его откровенно топит этот никчемный щенок, что поторопился исчезнуть.

На следующий день Екатерина поинтересовалась:

– Что же ты, батенька, ушел, не попрощавшись, вчера…

– Как? – вскинул глаза Потемкин. – Разве Платон Александрович тебе не передавал моих прощаний и ласковых слов? Дурно мне стало, стар я уже так долго по вечерам рассиживать, вот и поспешил. А чтоб тебе не мешать разговоры вести, попросил господина Зубова передать тебе мои слова и обещание ныне безделку вот эту доставить. Видно, забыл Платоша, память у него, матушка, весьма дурная стала, что ни поручишь, все либо переврет, либо забудет. – С этими словами Потемкин протянул Екатерине на ладони изящнейшую табакерку. Государыня, не равнодушная ни к табакеркам, ни к табаку, любезно приняла дар, открыла, чтобы понюхать. Табак был не хуже самой табакерки, Потемкин знал, что делал. А сам он продолжил советовать: – Ты, матушка, Роджерсону его покажи, пусть подумает, что делать. Не только ведь мои просьбы забывает, а и с государственными бумагами столь же плох… Молод еще Платон Александрович, чтобы старческим слабоумием страдать. Может, какие порошки пропишут…

Это был уже откровенный пинок, теперь мирное сосуществование между двумя фаворитами, бывшим и нынешним, становилось невозможным.

А Потемкин устал, он так устал, что не чувствовал в себе сил бороться еще и с такой напастью, как Платон Зубов. Хитрый, льстивый, увертливый, дурак во всем, что не касалось его благополучия, Платон стал смертельно опасен. Сам же Григорий Александрович был болен и прекрасно понимал, что жить осталось недолго. Тратить последние годы на борьбу с пустозвоном? Ему было жаль даже не себя, не незавершенных дел, Григорий Александрович жалел Катеньку, которая останется одна против целой камарильи подлецов. Но что он мог поделать, если Зубову удалось даже неподкупного Суворова склонить на свою сторону, вернее, не на свою, а против Потемкина?

Привыкший к размаху Потемкин и последний свой праздник закатил на весь Петербург! Такого буйства фантазии и широты разгула петербуржцы не видели и запомнили прощальный пир светлейшего надолго. Только одного гостя не было на этом празднике – Платона Зубова. Не потому, что не пригласили, просто Платоша был обижен на Потемкина за выходку с могилевским имением. Его поддержала вся семья Зубовых…

Едва ли князь сильно расстроился, тем более ему нужно серьезно поговорить со своей Катенькой. Разговор состоялся и был для обоих весьма трудным. Они ставили все точки над «i», договаривали все недоговоренное, но уже не бросали друг дружке гневных слов, как бывало когда-то, они прощались, и оба это чувствовали…

Потемкину не удалось выдернуть «дурной зуб», освободить Екатерину от пут зубовского семейства, та попросту не желала освобождаться и сама, она тоже устала и теперь пестовала мальчиков Зубовых со всем пылом нерастраченной материнской любви… И впервые Потемкин не прикрикнул на тайную супругу, не потребовал твердо, он отступил, видно, предчувствуя худшее.

Зря Потемкин думал, что с Зубовым можно не считаться. Тот не собирался терпеть силу светлейшего князя даже на расстоянии. При императрице Платон восторгался талантами Потемкина, сокрушался, что ни в малейшей степени не обладает такими же, все хвалил и хвалил светлейшего… Понимала ли Екатерина, что это ложь? Возможно, но ей так много и долго лгали, что ко лжи уже выработалась привычка, и такая привычка пострашнее нюханья табака или игры в карты.

Вечером 23 июля Потемкин был зван на прощальный ужин к Платону Зубову, собравшему по такому случаю сугубо мужскую компанию. Объяснил просто:

– Без дам несколько вольнее, господа.

Господа не противились, без дам оно, конечно, вольнее. Только, помимо Зубова, остальные не в тех летах, чтобы резвиться. Ужин был отменный, фаворит потчевал дорогих гостей изысканными блюдами, сетуя, что не умеет так роскошно устраивать праздники, как это делает Григорий Александрович. И фантазии у него такой нет.

– Ничего, научишься, – процедил сквозь зубы Потемкин. Ему вовсе не хотелось последний вечер в Царском Селе проводить в обществе этого хлыща.

Лакей поднес блюдо с какой-то рыбой. Любивший больше мясо, чем рыбу, Потемкин хотел отказаться, но банкир государыни барон Сутерленд потянулся к блюду:

– Смотри, Григорий Александрович, какая рыбка… Давай поделим на двоих.

Потемкин рассеянно кивнул, и половина рыбы перекочевала на его тарелку.

Мало кто заметил пристальный взгляд хозяина застолья, который провожал сначала яство, а потом и уходившего лакея.

Все так же рассеянно Потемкин прикончил рыбу, даже не заметив ни вкуса, ни того, что именно ест, а барон Сутерленд восхищался:

– Хорош у тебя повар, Платон Александрович, ох хорош.

– Да нет же, повар это не мой, а государыни, я только сказал, чтоб приготовил ужин на свое усмотрение. Я и не знал, что именно приготовит, но рад, что вам понравилось.

Засиживаться долго не стали, рано поутру Потемкину отправляться в дальний путь.

24 июля 1791 года Григорий Александрович в шестом часу утра распрощался с Екатериной. Выглядел он не лучшим образом, был удручен, мрачен, словно предчувствовал что-то нехорошее.

– Что-то ты, мой друг, грустен больно?

– Не увидимся больше, Катя. Чувствую, что не увидимся.

– Полно тебе, Григорий Александрович, не на войну ведь спешишь. Война уже закончилась.

– Устал, матушка, так устал, что мочи больше нет. В обитель бы… Душу успокоить, отмолить жизнь пустую, суетную…

– Не трави душу, Гриша. Знаешь ведь, что теперь бояться за тебя буду в тысячу раз больше, чем всегда, изведусь, пока вернешься.

Говорила и сама чувствовала, что лжет. Да, бояться и переживать будет, но уже согласна, чтоб бывший фаворит жил себе подальше, чтоб не разбираться то и дело в его к Платоше неприязни. И чего ревнует? Было бы к кому! Платон о нем столько в уши напел, послушать, так достойней Потемкина никого и нет! Зубов недостатки светлейшего признавал, но не переставал восхищаться им, все твердил государыне, что Потемкин велик.

Сам Григорий Александрович усмехнулся:

– Да тебе, матушка, без меня, поди, спокойней будет. – И вдруг совсем мрачно добавил: – Прощай, Катя, навсегда прощай.

Глядя вслед его карете, Екатерина плакала, почему-то поверив, что и правда навсегда…

Григорий Александрович уже давно страдал лихорадкой, подхваченной где-то в Крыму. Но на сей раз все было куда серьезней.

Перемирие с Турцией Румянцев подписал без него, дела в Бессарабии были в основном решены, когда Потемкин снова почувствовал себя очень плохо. Усилилась лихорадка, больного лечили привычной хиной, но на сей раз почему-то не помогало. Князя перевезли поближе к Яссам, в Чердан, туда же примчалась его любимая племянница Александра Бранницкая, которую Екатерина, узнавшая о недуге Гришеньки, всячески напутствовала писать о состоянии его здоровья.

Для переговоров прибыли представители Турции, но сам князь вести их уже не мог, он был слишком слаб. Подписав доверенность на их ведение другими, Потемкин слег окончательно. В Петербург и обратно летели депеши, служились многочисленные молебны за здравие светлейшего князя, но ничто не помогало.

4 октября князь, чувствуя приближение смерти, приказал везти себя из Ясс в Николаев, твердя, что этот проклятый город (он очень не любил Яссы) его погубит. Утром следующего дня выехали, но доехать не успели…

Потемкин вдруг потребовал остановить коляску и вынести его в поле:

– Я хочу умереть в поле!

Некоторое время он стонал, лежа на спешно разостланном прямо на земле ковре, а потом глубоко вздохнул и вытянулся. Светлейшего князя Григория Александровича Потемкина не стало…

Проведенное позже вскрытие показало, что он умер от разлития желчи, которая во многих местах даже окаменела, видно, причиняя Потемкину невыносимые мучения.

В тот же день и тот же час у себя дома умер барон Сутерленд. Перед кончиной он чувствовал страшную тоску, озноб и жар. Врачи ничего не могли понять, приписав все меланхолии, которой раньше барон вовсе не был подвержен. Удивительно, но эти две смерти не связали воедино, а если кому и пришло в голову вспомнить о вечеринке, то молчали. Кроме того, остальные были живы и здоровы… Значит, случайность.

Государыне никто не рискнул сказать о том, как умер банкир, свалили все на апоплексический удар. Что ж, бывает…

Екатерине боялись сказать о смерти князя, она и так была едва жива, и приходилось то и дело пускать кровь. Но сказать пришлось.

Безбородко протянул присланное генералом Поповым письмо:

«Удар свершился, Всемилостивейшая государыня. Светлейшего князя Григория Александровича нет боле…»

Екатерина не произнесла ни слова, она вдруг начала заваливаться навзничь, едва успели подхватить. Перепуганный Зубов бестолково суетился вокруг, пока Роджерсон не прикрикнул на него:

– Таз!

– А?

– Таз несите!

Оттолкнув топчущегося фаворита, Захар Зотов поспешно подсунул под свесившуюся с кровати руку государыни серебряный тазик, уже принявший немало ее кровушки… Обложили грелками, дали капель и нюхательной соли. И все это молча, хотя весьма слаженно.

Петербург замер в скорби. Как ни злословили о князе, как ни старались опорочить его имя, но смерть всесильного Потемкина была ударом для всех. Отменялись балы, спектакли, увеселительные мероприятия, причем безо всякого на то государева распоряжения, просто все чувствовали величие ушедшего человека.

Екатерина заперлась у себя и никого не принимала. Она привычно изливала душу барону Гримму.

«…умер…» – на бумагу снова закапали слезы, не в силах сдержаться, Екатерина уронила перо, заляпав неоконченное письмо, и прижала платок к глазам. Как сообщить, что умер светлейший князь Потемкин, что нет больше ее Григория Александровича, ее тайного супруга, лучшего советчика, друга и единомышленника?! Как выразить боль, испытанную при известии о его смерти? Да и можно ли ее вообще выразить?

И умер-то как… не у нее на руках, не при ее любовном уходе, а в чистом поле, не доехав даже до Николаева. Ушел тот, без которого Екатерина просто не мыслила своей жизни. Она заперлась в своих покоях и не выходила, все было не нужно, никого не хотелось видеть… Однажды государыня уже сидела вот так, запершись, когда умер Саша Ланской. Целых девять месяцев ничем не занималась, думала лишь об умершем сердечном друге. Но тогда у нее еще оставался Гриша, ее «батенька», пусть далеко, пусть занятый своими делами и замыслами, но был, и она это чувствовала. И была моложе, куда моложе…

А теперь? Старая, никому не нужная… Сын так и ждет, чтобы власть отдала, внукам ее заботы не интересны, даже любимый внук Александр, для которого в первую очередь заботилась, и тот старается разве из нежелания бабушку обидеть. Екатерина прекрасно понимала, что слишком многого ждет от четырнадцатилетнего мальчика, которому рано думать о престоле (перед ним отец еще есть как законный наследник). И вдруг ее охватил страх: а вдруг не успеет воспитать Александра как надо, не успеет научить всему?! Ведь умереть вот так, как Потемкин, может всякий, она уж тоже сколько раз на грани была… И когда Безбородко прочел известие о смерти Гришеньки, тоже ведь саму едва отходили, хорошо, Роджерсон рядом оказался, кровь догадался пустить, не то быть бы разбитой или вовсе окочуриться.

Она, конечно, как всякий нормальный человек, боялась смерти, но еще больше боялась чего-то не успеть. В такие минуты государыня в Екатерине преобладала над женщиной, она начинала думать уже не о себе. Вот и теперь, вволю наплакавшись и подсушив песком письмо привычному своему корреспонденту барону Гримму, взялась за перо, но снова задумалась…

Что будет, умри вдруг и она тоже? Смерть светлейшего князя вызвала переполох не только в России, многие государства озаботились: слишком силен был Григорий Александрович, слишком многое от него зависело. Забегали в Турции, правда, действовать пока не решились, заволновались в Англии, обеспокоены во Франции, Пруссии, Швеции… Казалось бы, умер всего лишь светлейший князь, к тому же потерявший в последние годы часть своей власти и влияния. Но таков уж был масштаб Григория Потемкина, что, даже вовсе оставшись без власти, он продолжал бы властвовать. И не только в России.

А если эта участь постигнет и ее? Власть перейдет к Павлу. Сын всем хорош, только если б не был противоположностью своей матери. Мысли Екатерины надолго покинули дорогого Гришеньку и занялись сыном. Пожалуй, никогда она не размышляла столь много о Павле, как в те дни, удивительно, но смерть Потемкина заставила Екатерину трезво оценить свои отношения с сыном и посмотреть на него самого внимательней. Наверное, она впервые за много лет честно попыталась разобраться, чего же, собственно, желала дать Павлу и что сумела или, наоборот, не сумела…

Плохо, что размышления эти пришлись на годы, когда Екатерина уже в большой степени утратила и былую живость, и способность критично относиться к самой себе. Многолетняя лесть сделала свое дело, кроме того, она чувствовала сильную усталость и свой немалый возраст. Ей было шестьдесят два, для женщины очень много, и неважно, что любовная страсть все еще томила, не только тело, но и душа уже устала. На покой бы уйти, надзирать за внучками, гулять по парку, вспоминать… Но это означало отдать власть Павлу, сыну, воспитанному свекровью в ее понимании жизни и власти, знать, что Павел при первой же возможности все повернет иначе, и не только в России.

Радовались ли Зубовы? Никто не знает, но теперь у Платона не было соперников: собственного брата он держал в узде, к Екатерине не подпускал никого, а сам принялся разыгрывать болезнь. Государыня ухаживала за недужным Платошей, оберегала его по-матерински…

Шло время, если не залечивая, то хотя бы затягивая кровоточащие раны… Снова, как после смерти Саши Ланского, Екатерина с трудом возвращалась к жизни. Но дела государства требовали от нее собранности и ясности ума, приходилось брать себя в руки и работать. Помощи от Зубова не было никакой, надеяться на него, как на Потемкина, императрица не могла. Но она… надеялась!

Очень быстро именно к Зубову перешло множество должностей Потемкина. Имей возможность, князь перевернулся бы в гробу, узнав, что именно Платон Зубов стал генерал-губернатором так рьяно создаваемой им Тавриды! Но если Потемкин хотя бы по полгода проводил в своей вотчине и действительно много сделал для края, то Зубов и не собирался туда выезжать. Он хорошо знал по собственному опыту, что отсутствие рядом с государыней одного фаворита может привести к появлению другого.

Платон Александрович Зубов был удивительно красив, причем красота эта была аристократической, и первое впечатление, которое оставлял фаворит, оказывалось неизменно приятным. Но только первое; тех, кто хорошо узнавал Платошу, поражало явное несоответствие внешности и внутреннего содержания. Платон вовсе не был глуп или медлителен в соображении, но его ум ни в коей мере не желал утруждать себя делами. Первое время Безбородко посмеивался, что Зубов целыми днями корпит над бумагами, даже губами шевеля от усердия, но толку никакого. Но немного погодя тот же Безбородко уже злился, потому что корпение приводило к результатам, исправлять которые приходилось самому канцлеру. Безбородко назвал себя золотарем:

– Я исправляю то, что напортил старатель.

Совсем не смешно стало, когда после деловой отлучки Безбородко узнал, что подачей бумаг на подпись императрицы ведает все тот же шустрый Платон! Это было катастрофой, потому что именно от того, какие бумаги и когда попадут к Екатерине на стол, во многом зависела и скорость принятия решений, и их исполнение, и вообще все. Попытка вернуть себе такую обязанность Безбородко не удалась, даже когда он попытался сказать государыне, что Платону Александровичу слишком тяжело ежедневно посвящать столько времени бумагам, государыня возразила:

– Вот и приучится управлять государством! А как же иначе? Я готовлю помощника своему внуку!

Канцлер с трудом сдержался, чтобы не схватиться за голову от такого известия. Бедная Россия, если главным помощником будущего императора станет этакий хлюст!

Большинство вопросов Зубов решал просто, своим подчиненным он распоряжался:

– Работайте, как делали прежде!

Стоит ли говорить, что немедленно развелось умопомрачительное количество бездельников, занимавшихся только лестью фавориту.

Сама Екатерина была бесконечно занята, как раз на это время пришлась основная борьба за Польшу, все три ее раздела. Хотя и был подписан мир с Турцией, но государыню не оставляла мысль о том, что война не закончена, беспокойно на границе со Швецией… К счастью, отлаженная и организованная государственная машина работала уже сама по себе, и вот так запросто разрушить ее нельзя. В 1795 году Суворов разбил Костюшко и вошел в Варшаву. Ожидали новой войны между Россией и Швецией, но она не состоялась, борьба против революционной Франции сплотила монархии Европы.

Все это требовало неусыпного внимания императрицы даже при наличии опытных и умных советников и дипломатов. Екатерина не оставляла попытки сделать из своего Платоши государственного мужа масштаба Потемкина. Фаворит вовсю старался, принимая все больше и больше почестей и наград и все больше должностей, справиться с которыми не смог бы при всем желании. В 1795 году он получил орден Святого Владимира I степени и был назначен шефом Кадетского корпуса. В следующем году стал князем Священной Римской империи и назначен начальником Черноморского флота и Адмиралтейства.

Но Платоше было мало российских просторов, он уже мечтал о мировом господстве. Внушить такую мысль стремительно стареющей императрице оказалось не так уж сложно, и Валериан Зубов, кстати, потерявший ногу в походе на Варшаву, был назначен главнокомандующим войск, отправленных выполнять этот бредовый замысел! Планировалось завоевать Азию до самого Тибета. Положив немало народа, успели взять только Дербент.

Зубов вошел во вкус и едва не полностью подчинил себе государыню. Нет, он не требовал, как Потемкин, не кричал, не стучал по столу, не капризничал, как Мамонов, не хамил, как Ермолов. Он льстил. Умно, тонко, а потом и не очень. Он советовался и советовал, всем своим видом давая понять, что, конечно, его мнение ничего не значит, но если матушка-государыня прислушается…

Не без помощи Зубова Екатерина запретила трагедию Княжнина «Вадим Новгородский», просто Платону показалось, что та подрывает основы государства. Дашкова, напечатавшая книгу, обиделась и подала в отставку. Видимо, прочитав само произведение, Екатерина попыталась помириться с подругой, но Платон Александрович терпеть не мог язвительную Дашкову, впрочем, взаимно, и примирение не состоялось.

Был арестован и отправлен в ссылку Радищев. Нет, тут Зубов руку не прилагал, но следом за опальным писателем удалился от двора и брат Дашковой Воронцов, в ведомстве которого служил Радищев. Одного намека всесильного фаворита на то, что не стоило бы так доверять опасным сотрудникам, было достаточно, чтобы умница Воронцов отказался от места в комерц-коллегии.

Ходили слухи, что именно из-за дури Зубова не состоялся брак любимой внучки императрицы Александры с королем Швеции Густавом IV. Мол, возомнив себя действительно всесильным политиком, Зубов включил в подготовленный к подписанию брачный договор секретный пункт о противодействии Франции, из-за чего, собственно, договор и не был подписан. Официально, правда, считалось, что это произошло из-за несогласия в вопросах вероисповедания жениха и невесты…

Возможно, это предположение из области фантазий, но оно существует…

Почему Екатерина не отстраняла неудачливого деятеля, а, напротив, давала ему все новые и новые поручения, пока он окончательно не провалил последнее, связанное со сватовством?

Когда-то Безбородко спросил Екатерину, почему она так редко меняет чиновников, не выгоняя бестолковых? Действительно, даже не справляющийся со своими обязанностями чиновник оставался на своем месте, особенно это касалось высших должностей. Екатерина ответила, что старается учить людей работать, показывает им их ошибки.

– А если человек не справляется с работой? Разве он не виноват, разве его не нужно гнать?

– Нет, виноват не он, а я, ведь это я поставила его на эту должность. Должна была бы видеть, что неспособен. А он работает в меру своих способностей, потому не виноват.

Не такой ли подход был и с Платошей? Он не справлялся, но дела-то поручала сама Екатерина, значит, спрос не с него, а с нее! И только проваленное последнее дело прервало, наконец, бурную деятельность зарвавшегося бестолкового фаворита. И то лишь потому, что сама императрица прожила после провала очень недолго.

СВАТОВСТВО

– Ах, Сашенька, как он хорош!

Это восторженная, быстрая сестрица Елена, которая на полтора года моложе старшей Александры Павловны.

Девушки в очередной раз разглядывали портрет юного шведского короля Густава, в невесты которому предназначалась Александра.

Конечно, на портрете Густав был хорош, он и в жизни таков – высокий, стройный, большеглазый. Только ведь никто не рассказывал девушке о нраве юного короля. А стоило бы рассказать, что молодой человек самолюбив до болезненности, высокомерен до чванливости, обожает поклонение собственной персоне, абсолютно не перенося малейшего противоречия себе. Почему никто не подумал, каково будет молоденькой Александре с таким мужем?

Но политическая ситуация требовала такого брака, и все было сделано для начала переговоров о нем. Противников было много, союз России со Швецией категорически не устраивал французов, и французский посланник в Стокгольме прилагал неимоверные усилия, чтобы договоренность не состоялась. Терпеть не мог Россию и ее правительницу и регент молодого короля.

Густав-Адольф на пять лет старше своей тринадцатилетней возможной невесты, ему вот-вот исполнится восемнадцать, он станет настоящим королем безо всяких регентов, и тогда возможна свадьба. Екатерина очень желала сделать свою внучку королевой Швеции.

Воспитательница девочек Шарлотта Карловна Ливен заметила, что княжны снова любуются портретом возможного суженого Александры, чуть улыбнулась: ах, молодость, молодость… Княжон она очень любила, как и девочки свою весьма строгую воспитательницу. Шарлотта Карловна не боялась никого, даже их бабушку, которой смела (одна из очень немногих!) выговаривать за излишнюю роскошь двора и любовь к фаворитам. Такую женщину нельзя было не слушать.

– Довольно уж вам! В портрете небось дырки проглядели.

– Как это? – раскрыла свои прекрасные глаза Елена.

– А так! Все смотрите и смотрите.

Девочки уже поняли, что Шарлотта Карловна шутит, заулыбались смущенно:

– Мы же не на него смотрим, а на портрет.

Графиня сурово сдвинула брови:

– На него?! И думать забудьте! Как приедет, чтоб скромнее меня самой были!

Сестрички пропустили мимо ушей требование быть скромней, зато взвизгнули от слова «приедет».

– Неужто приедет?!

– Сговорились уж. Приедет.

– Ой, Сашенька, как я за тебя рада! Ты будешь королевой… – Елена закружилась по комнате, подхватив юбки. – Ах, Ваше Величество! Вы сегодня прекрасно выглядите, Ваше Величество! Позвольте вашу ручку, Ваше Величество!

– Полноте вам! Зачирикали синички!

– А синички не чирикают, они… – девочка не знала, как сказать. – Не знаю, но не чирикают!

– Вот и ты помолчи. Лучше послушайте меня. Вы не только о себе думать должны. По вашему поведению и о сестрах судить станут. Что будет, коли по всей Европе разнесут, мол, у государыни Екатерины Алексеевны внучки вертлявые или болтушки?

– Ах, нет! – прижала руки к груди Сашенька. – Мы будем достойны.

– Надеюсь. Государыня просила с вами беседу на сей счет иметь. – И Шарлотта Карловна стала подробно разъяснять, как нужно вести себя со столь важными гостями.

О приезде юного короля Швеции Густава вместе с его регентом герцогом Карлом Зюдерманландским действительно было договорено. Для этого пришлось преодолеть немыслимое количество дипломатических и иных препятствий, в том числе официально расторгнуть уже существовавшую помолвку Густава. Честно говоря, не все понимали императрицу. Королю вот-вот исполнится восемнадцать, он станет полноправным безо всяких регентов, в то время как сейчас он почти во власти регента, который совсем не склонен ни к союзу с Россией, ни тем более к женитьбе Густава на внучке императрицы. Что бы не подождать?

Екатерине не были нужны в Швеции противники ее внучки, а потому она предпочла действовать напрямую и лично. Шведский посол сообщал в Стокгольм:

«Во всем этом видна женщина и в немалой доле ее тщеславие. Верно то, что императрица, хотя уже такая старая, не без основания рассчитывает понравиться своим личным обаянием, и я не знаю никого, кто умел бы, как она, создавать радость и заставить себя полюбить, когда ей действительно этого хочется».

Бабушка и впрямь столь активно занималась устройством семейных дел своих внуков и внучек, что было отчего поразиться.

Старший Александр уже был женат, в середине февраля состоялось венчание и второго великого князя, Константина, с принцессой Кобургской Юлией, крещенной Анной Федоровной. Крестной матерью немецкой принцессы была сама Сашенька, Александра Павловна. Она прослезилась, прекрасно сознавая, что в случае замужества и ей тоже придется принимать крещение. Об этом как-то не задумывались, ведь жена должна бы переходить в веру мужа, так поступали все прибывающие в Россию невесты. Крестилась Екатериной Алексеевной сама государыня, бывшая Софьей Фредерикой, крестились и обе жены великого князя Павла Петровича – Наталья Федоровна и Мария Федоровна…

Устроив свадьбы внуков, императрица всерьез занялась судьбами и внучек. Она словно торопилась, неужели что-то предчувствовала?

Екатерина писала своему непременному корреспонденту Гримму:

«…Теперь женихов у меня больше нет, зато пять невест; младшей только год, но старшей пора замуж. Она и вторая сестра – красавицы, в них все хорошо, и все находят их очаровательными. Женихов им придется поискать днем с огнем. Безобразных нам не нужно, дураков – тоже; но бедность – не порок. Хороши они должны быть и телом, и душой».

Замечательные слова, и бабушка активно занялась делом. Едва ли даже старшей из великих княжон было пора замуж, ведь Александре едва исполнилось тринадцать, они с сестрой Еленой обещали стать выдающимися красавицами (и стали!). Очаровательные, прекрасно воспитанные принцессы с огромными придаными были подарком для любых женихов, вот только их бабушка… Российскую императрицу побаивались во многих дворах Европы.

Не был исключением и шведский. Регент юного короля герцог Карл приходился Екатерине кузеном и долго сопротивлялся, предвидя сильнейшее влияние с ее стороны, под которое попадет Густав, едва окажется в российской столице. Но как ни сопротивлялся, пришлось ехать.

Король Густав и его регент Карл Зюдерманландский прибыли в Россию под именами графов Гаги и Вазы в сопровождении огромной свиты 13 августа 1796 года. Через день был назначен прием у императрицы. Задолго до приезда Екатерину предупредили, что главной чертой характера молодого короля является гордость, временами, пожалуй, излишняя.

– Ничего, с чужой гордостью мы справимся!

– Вы собираетесь его унизить?! – ахнул посол, предвидя самые немыслимые дипломатические осложнения после этого.

– Ни в коем случае! Гордых государей, даже если они приезжают инкогнито, надо все равно принимать, как государей. – Чуть улыбнувшись, она добавила: – Тем более он, возможно, станет моим внуком, а вы знаете, как я люблю своих внуков.

Стединг отвесил низкий поклон с улыбкой:

– Жалею только о том, что слишком стар, чтобы проситься к вам во внуки.

И вот этот кандидат во внуки приехал из особняка посла Стединга в Зимний дворец, куда нарочно перебралась и Екатерина со всем своим двором из Царского Села. Она могла бы принять графа Гагу и в Царском, но нарочно организовала пышный прием в Петербурге, чтобы польстить юному королю. Из Гатчины со своим семейством прибыл и великий князь Павел Петрович. Даже не так давно родившая сына Николая (наконец-то еще один мальчик после шестерых дочек!), великая княгиня Мария Федоровна, оставив самых младших, тоже приехала.

Юный король явно нервничал. Он был основательно настроен против российской императрицы, брака и всего двора своим дядей-регентом, ожидал приказного тона со стороны старухи, сидевшей на престоле не по праву, и чувствовал горячее желание немедленно вернуться обратно в Стокгольм! Только дипломатичное поведение посла Стединга удерживало его от резких шагов.

– Почему вы так нервничаете, Ваше Величество? Российская императрица весьма и весьма приятна в общении, она весела и обаятельна, несмотря на свой возраст, и у вас не будет затруднений, поверьте.

Вышагивавший из угла в угол король остановился:

– Как я должен к ней подойти? Я граф Гага, она императрица и много старше, следовательно, я должен целовать ей руку? Я – целовать?! Это унижение!

Стединг едва не схватился за голову, об этом они даже не задумались, но поспешил возразить:

– Я вас уверяю, Ваше Величество, что поцеловать руку у столь приятной женщины можно легко, стоит только забыть о том, что она императрица.

Неизвестно, чем бы закончился этот разговор, но их пригласили в зал. Посол шел сзади, готовый просто вцепиться руками в короля, если тот вдруг решит развернуться и уйти; помня о весьма горячем нраве своего монарха, посол мог ожидать и такого. Но Густав для себя решил другое – он играет в графа Гагу, значит, именно в качестве такового и станет целовать руку старушке. Интересно, а она сама-то ходит или водят под руки? А слышит как, не придется ли кричать в ухо? Все же скоро семь десятков лет… Возраст для женщины, тем более прожившей весьма бурную жизнь, немалый.

Конечно, королю много рассказывали об императрице, но ближе всего к его ушам были уста регента, который отнюдь не питал к Екатерине братских чувств, а потому больше насмешничал над старухой, которая не в силах покинуть трон, так к нему привыкла.

Зимний дворец произвел на короля сильное впечатление, здесь было не просто красиво или богато, здесь все в превосходной степени! Строгая простота помещений его собственного дворца показалась почти мрачной.

И вот перед ними распахнулись высокие двери комнаты, стоявшие по их сторонам то ли лакеи, то ли придворные (здесь все столь нарядны, что не разберешь, пока не приглядишься) согнулись, молча приветствуя короля. Густав вдруг почувствовал себя действительно королем! Неважно, что он не на троне, позолота вокруг, множество придворных, блеск нарядов и бриллиантов, эти поклоны только выгодно оттенили его собственный черный костюм. Король уже был доволен.

Навстречу ему двинулась полноватая, красивая женщина невысокого роста, но державшаяся прямо и величественно. Даже на расстоянии Густав почувствовал исходившую от нее волну обаяния и приветливости. Императрица?! А как же… а как же почти семьдесят лет?! Старость?

Густав не успел опомниться, как уже пытался поцеловать протянутую ему красивую ручку с белоснежной кожей и изумительной формы пальцами с аккуратными розоватыми ногтями. От императрицы умопомрачительно приятно пахло…

– Нет, нет. – Она не позволила поцеловать руку и, наклонившись ближе, произнесла по-французски: – Я не должна забывать, что граф Гага – король. Ограничимся рукопожатием.

Ее голос очаровывал не меньше внешности и манер, Густав почувствовал, что полностью попал под обаяние российской государыни. Происходило то, чего так боялся его регент, следовало встряхнуть головой, чтобы немедленно сбросить чары, но делать этого совершенно не хотелось…

Мало того, Густав наблюдал интересную сцену: сам на словах твердый, герцог Зюдерманландский тоже попал под это обаяние! Дядя короля после представления зачем-то принялся довольно неловко извиняться за то, что командовал войсками, сражавшимися с ее армией. И тут Екатерина показала свое умение оборачивать любезностью даже неловкие положения:

– Ах, герцог, я должна по секрету сообщить вам об одной невзгоде, которой часто подвержены люди моих лет, – я страдаю забывчивостью.

Густав едва не аплодировал, как и остальные, окружавшие императрицу.

Но теперь предстояло знакомство с самой предполагаемой невестой.

– Я хотела бы представить вам, Ваше Величество, своего сына великого князя Павла Петровича, великую княгиню Марию Федоровну и моих внуков. У великого князя немалое семейство, мне на радость. Я любящая бабушка.

Произнося все это, Екатерина взяла юного короля под руку и провела в следующую комнату.

Дальше он пожимал руку и говорил слова приветствия Павлу Петровичу, Марии Федоровне, Александру Павловичу с его супругой Елизаветой Алексеевной, Константину Павловичу с Анной Федоровной… И вот наконец:

– Мои внучки великие княжны Александра Павловна, Елена Павловна, Мария Павловна, Екатерина Павловна, Ольга Павловна… Самые маленькие остались с кормилицами дома.

Ему еще что-то говорили, он что-то отвечал, но сердце короля Швеции осталось там, где он услышал: «Александра Павловна». Впервые увидев портрет двух старших княжон, выполненный известной европейской художницей Виже-Лебрен, он так загляделся, что даже выронил шляпу. Девушки на портрете были поистине очаровательны, как два ангела. Но тогда Густав попросту не поверил, решив, что это умение художницы придало им столько очарования. Теперь он понял, что императрица Екатерина, недовольная портретом, была права, тот не отразил и десятой части прелести, которую являли княжны.

Когда княжна вскинула на короля свои большущие голубые, как у бабушки, глаза и одарила его белозубой очаровательной улыбкой, покраснев при этом, Густав тоже смешался. Только привычка держаться на людях и не задумываясь произносить необходимые приятные слова спасли юного короля от полного замешательства.

Это обоюдное смущение заметили все, и оно очень понравилось. Но прием продолжался, императрица снова взяла короля под руку (он почувствовал, что она вовсе не опирается, только придерживает в знак особого расположения) и пригласила в большой зал, чтобы представить сгоравшим от любопытства придворным.

Блеск множества драгоценностей казался нестерпимым, повсюду приветственные улыбки, поклоны, реверансы дам… Он король! Он действительно король! Даже больше, чем у себя в Швеции!

Уже за одно это ощущение Густав готов был простить Екатерине все, кроме поражения в войне, конечно. Мелькнула мысль, что Александре будет в Стокгольме скучно после бабушкиного веселья. Тут же осадил себя: кто сказал, что она вообще туда поедет?! Но Густав уже очень хотел, чтобы поехала, хотел видеть эти голубые глаза, целовать эти коралловые губки…

Король осадил сам себя: о чем он думает во время государственного приема?! Пусть он граф Гага, но за ним стоит Швеция! С трудом выбросив из головы мысли о коралловых губках великой княжны, Густав сосредоточился на представлении придворных. Но против собственной воли принялся сравнивать всех остальных дам с той, что предназначалась ему в супруги.

Впечатление, произведенное королем на придворных дам, было великолепным. Зато герцог Зюдерманландский рядом с племянником показался особенно неприятным. Насмешница Варвара Николаевна Головина в тот вечер записала в дневнике:

«Он небольшого роста, с косящими, смеющимися глазами, губы его сердечком, живот выпячен, а ноги как спички».

В тот же вечер был бал. И снова блеск нарядов, драгоценностей, улыбки, любопытные взгляды, приветственные слова…

Открылся бал менуэтом, как и водилось в Петербурге. Первую пару составили король Густав, выступавший с великой княгиней Елизаветой Алексеевной, вторую – регент с великой княгиней Анной Федоровной. Зубову очень хотелось выступить в третьей паре или хотя вообще в какой-нибудь, но он был привязан к своей благодетельнице и молча смотрел, скрипя зубами.

Осыпаемый чинами и наградами, всесильный у себя в приемной, здесь, на официальных мероприятиях, он оказывался в положении комнатной собачки, обязанный находиться рядом с императрицей, приносить воды, подавать веер или руку, если бывала необходимость. Ни для кого не секрет, что он стал генералом не на поле боя или из-за знатности фамилии, а из-за альковных успехов. Платону никто и никогда не напоминал об этом, одни не рисковали, другие не удостаивали даже таким вниманием. На балах и раутах он вполне осознавал свое место и бесился из-за невозможности что-то исправить.

Вот этот тощий юнец, получивший корону неизвестно за что, мог себе позволить то, чего никогда не позволит Платон. Ему улыбались, им восхищались… И будь Зубов даже в тысячу раз красивей, чем он есть (хотя куда уж еще!), на него никогда не будут так смотреть, как эта девочка, его будущая супруга, смотрит на короля. Или вон как великая княгиня Елизавета, жена Александра.

Зубов едва не заскрипел зубами открыто, вспомнив собственное увлечение Елизаветой Алексеевной. Юная супруга юного великого князя была чудо как хороша, и против своей воли Платон увлекся не на шутку. Понимал ли он, чем все может закончиться? Конечно, понимал, прекрасно помнил незавидное положение Мамонова, но поделать с собой ничего не мог. Стоило увидеть ее, услышать звонкий мелодичный голос, как он категорически терял над собой власть.

Великий князь тогда легко поставил зарвавшегося фаворита на место, попросту посмеявшись над ним! С тех пор великий князь приобрел сильного врага, возможно, повлиявшего на его судьбу больше, чем считается.

Когда Зубов влюбился в пятнадцатилетнюю супругу любимца Екатерины великого князя Александра, все ждали большого скандала. Сама юная княгиня на назойливые ухаживания не ответила, но и она, и ее супруг оказались в затруднительном положении – открыто ссориться с фаворитом любимой бабушки невозможно, но и терпеть его откровенное ухаживание тоже. Двор притих в ожидании грозы.

Екатерина могла простить Платоше многое, но только не обидные действия по отношению к своему обожаемому внуку! Одно решительное замечание императрицы, а после крутой разговор с отцом заставили Платона выбросить из головы свое увлечение, но обиды Зубов не забыл. И вот теперь эту прелестницу вел за руку в менуэте тощий мальчишка, а всесильный Зубов только смотрел! Теперь злость взяла на Густава, словно тот был виновен в неудачах самого Платона. Ничего он не получит, никакую Александру!

Заметив, что ее фаворит мрачен, Екатерина заботливо поинтересовалась:

– Что-то ты, мой друг, не в духе, не болит ли чего?

Он только отмахнулся (уже мог себе такое позволить). Государыню отвлекли, а потом подошла будущая невеста княжна Александра, только что танцевавшая со своим возможным супругом. Девушка была возбуждена, и бабушка забыла о существовании дорогого Платоши. У ее любимицы нашлось потрясающее сообщение: Александра, блестя глазами, на ушко пересказала бабушке едва не случившийся конфуз.

– Представьте себе, что он сделал! Он, танцуя, пожал мне руку! Я не знала, что со мною будет!

Императрица, с трудом сдержав улыбку, поинтересовалась:

– Что же сделала ты?

– Ах, я так испугалась, что думала упасть!

– Почему же, душа моя? Он тебе нравится?

– Бабушка…

Влюбленность молодых людей была налицо, но государыня вздохнула: она слишком хорошо поняла нрав регента, не испортил бы все…

Вечером в спальне Екатерина поинтересовалась у Зубова, вынужденного провожать императрицу по ее требованию:

– Так чем ты был недоволен, душа моя? Бал прекрасный.

Зубову очень хотелось сказать об истинной причине недовольства. Но как он мог? Фаворит вздохнул:

– Я чувствую себя чужим относительно твоего семейства. Словно я вовсе ни при чем.

Екатерине тоже хотелось ответить, что так и есть, но она тоже не могла себе этого позволить, чтобы Платоша не обиделся. Больше всего государыня не любила обижать людей, особенно тех, кто рядом с ней и так близко.

– Ты ошибаешься, мой друг, ты вовсе не чужой.

И вдруг Зубова словно прорвало:

– Идет сватовство, все как-то способствуют, только я в стороне! Мне очень хочется чем-нибудь помочь княжне Александре.

– И в том вся твоя печаль? Придет срок, поможешь, а пока и говорить не о чем, никакого сватовства, потому сидим мы с тобой в сторонке и наблюдаем за танцующей молодежью. Я потому, что более не танцую, а ты потому, что вместе со мной. Но назвался груздем, полезай в кузов! – Насмешливо блеснув глазами, Екатерина распорядилась: – Поди к себе, Платоша, устала я что-то сегодня…

Поцеловав ручку своей благодетельнице и подставив ей для поцелуя лоб, Зубов и радовался, что не оставляет в спальне, и злился, потому что указали место: «Ты рядом со мной». Он шагал к себе в комнаты и раздраженно кусал красивые губы. Это «рядом» вовсе не такое, как было у Потемкина, это просто место левретки. А придет время, скомандуют: «Голос!» – и он тявкнет. Руки сжались в кулаки, он занял все, что только можно было занять вокруг императрицы, казалось, уж больше некуда, но все равно оставался только рядом с ее сердцем. Даже никчемный Ланской был в нем, а Зубов рядом!

Почему-то снова накатила злость на Александра, которому досталась пятнадцатилетняя красавица, а не шестидесятисемилетняя бабушка взрослых внуков. И снова внутри заворочалось мстительное желание сделать что-то против этого красавца с голубыми глазами.

Бесконечные балы, маскарады, спектакли, фейерверки бывали каждый день. Княжна Александра даже была вынуждена переехать на время к бабушке в Таврический дворец, так много приходилось посещать самых разных мероприятий. Все вельможи посчитали своим долгом хоть что-то дать в честь короля, но всех затмил граф Безбородко. Он словно возродил дух своего друга Потемкина, израсходовав на бал 50 000 рублей! Густав приехал на десять дней, а жил уже который месяц и был весьма доволен.

Но стали поговаривать, что пора бы уж на что-то решиться… Влюбленные при каждой встрече не могли оторвать друг от друга глаз, танцевал король только с юной княжной, они без умолку говорили и говорили. Несомненно, Амур выпустил две стрелы, попавшие точно в цель, казалось, любовь решила все за них, и ничто не могло помешать двум сердцам соединить две судьбы.

Екатерина не удивилась, когда в конце августа, сидя в саду на скамье, вдруг увидела взволнованного Густава, спешившего к ней. Король, немного помолчав, а потом произнеся приличествующие моменту приветственные слова, видно, решился, сказал государыне о своих чувствах к ее внучке и попросил быть посредницей перед родителями Александры. Конечно, все были согласны, но оставался один весьма щекотливый вопрос.

Когда-то, приехав в Россию, Софья Фредерика Ангальт-Цербстская крестилась в православие, став Екатериной Алексеевной. Так поступили и две ее невестки – супруги Павла Петровича, – заново крестились и супруги внуков. Но Екатерине не приходило в голову, что ее собственные внучки могут сменить имена, выйдя замуж за иностранца, пусть даже короля! Императрица почему-то считала себя вправе требовать для своих внучек изменить такое правило. Оправдывало ее только то, что с прежним королем все было оговорено. Некогда обещавший скинуть с постамента памятник Петру, Густав III по настоянию Екатерины принял закон, разрешающий всем, включая короля, вступать в брак с супругой, исповедующей ту веру, которую сочтет приемлемой для себя.

Екатерина так и сказала юному королю! Конечно, Густав был согласен с разумным решением отца по этому поводу, но он предпочел бы, чтобы его избранница была с ним в одной вере и одной церкви.

– Чего вы опасаетесь? Не магометанка же Александрина!

Было решено обдумать этот вопрос. Но Екатерина еще потребовала письменного подтверждения, что прежняя давняя помолвка короля (тогда еще принца) расторгнута не только на словах, но и на деле. Позже она явно пожалела о таком упрямстве, ведь потерянное время, как известно, не вернешь.

Король, хорошо подумав, а еще больше потанцевав и побеседовав с княжной, объявил, что с его стороны препятствий не будет. Документы, подтверждающие разрыв помолвки, тоже доставили, и вот шестого сентября посол Швеции Стединг на торжественной аудиенции от имени короля официально просил руки княжны Александры Павловны у императрицы Екатерины Алексеевны. Бабушка дала согласие. Оставалось назначить день помолвки. Екатерина уже видела любимую внучку королевой Швеции.

У лучшего серебряных дел мастера был заказан сервиз в приданое Александре Павловне, придуманы обручальные кольца… Началась предпраздничная суета.

Поскольку почти все было решено, не боясь уже что-либо испортить, Екатерина поручила вести дальнейшие переговоры (следовало еще составить точный брачный договор) Платону Зубову и графу Моркову. Для Платона наступил звездный час, он был переполнен сознанием собственной важности и нужности. Екатерина, видя почти величественного Платошу, втайне посмеивалась, но всячески поддерживала фаворита в его мнении.

Екатерина оказалась весьма предусмотрительной, она заранее пыталась оговорить все условия неизменности вероисповедания своей внучки, для этого постоянно подчеркивала и напоминала королю о его обещании не препятствовать, просила внести в договор такую возможность отдельным пунктом. Наконец, был выбран день обручения – 11 сентября 1796 года. Екатерина предложила, чтобы все происходило не в церкви, а в Таврическом дворце по правилам православной религии с благословением митрополитом. Регент передал согласие короля.

И вот наступил торжественный день…

К полудню уполномоченные лица собрались, чтобы подписать брачный договор. И тут Зубов и Морков с изумлением обнаружили, что требуемого пункта в нем нет! На вопрос, куда же он исчез, шведы ответили, что исключили его по распоряжению короля, который сам намерен объясниться с императрицей. Возможно, будь на месте Моркова и тем более Зубова опытный Безбородко или кто-то еще, они сумели бы убедить строптивого короля, но двум ответственным за договор лицам не удалось ничего. Они просто бестолково мотались между резиденцией посла и Таврическим дворцом, передавая слова императрицы королю и его ответы императрице.

В Таврическом все было готово для обручения, собрались гости, приехала семья великого князя. Невеста была великолепна, она, конечно, сильно волновалась, но это волнение придавало ей особое очарование…

Озабоченным выглядел только Платон Зубов, то и дело куда-то уходивший и возвращавшийся. Да и сама императрица тоже казалась немного напряженной.

В посольстве тоже все было готово, сам Густав одет, карета подана ко входу.

От Екатерины привезли текст того самого исключенного пункта с просьбой подписать его отдельно, чтобы после, уже в Швеции при венчании, вставить в договор. И тут произошло что-то странное… Король вдруг не просто заартачился, он принялся кричать, что ни за что не совершит то, что противно его убеждениям! В конце концов он вообще бросился в свою комнату и закрыл дверь на ключ!

В Тронном зале собравшиеся гости ждали шведского короля… Екатерина в парадном облачении сидела на троне, рядом у ее ног, не в силах стоять, примостилась на низкой скамеечке без пяти минут невеста. На всех лицах улыбки, звучал смех, веселые речи. Но шли минута за минутой, а шведов все не было. Сначала поутих смех, на княжну стали все чаще бросать любопытные взгляды, потом притихли и разговоры, а взгляды из любопытных превратились в сочувственные. Многие уже прекрасно понимали, что что-то не стыковалось, если столь долгая задержка с прибытием…

Прошли четыре часа! И вдруг Зубов в очередной раз почти пробежал через зал и что-то зашептал на ухо императрице. Сказать, что выражение ее лица изменилось, значит не сказать ничего. Императрица осталась сидеть с раскрытым ртом, не в силах вымолвить ни звука. Камердинер Захар Зотов опомнился первым и тут же поднес воды. Екатерина пила воду, стуча зубами по краю стакана.

Это ее хоть чуть успокоило. Немного придя в себя, она резко поднялась, вдруг изо всех сил огрела Моркова своей тростью, досталось бы и Зубову, но вместо него под руку подвернулся невиновный Безбородко. Окружающие услышали:

– Я проучу этого мальчишку!

Удержаться на ногах императрице не удалось, сбросив мантию, она попросту рухнула обратно на трон почти без чувств.

У Екатерины случился первый апоплексический удар. Гостям было объявлено, что помолвка не состоится из-за болезни короля.

Ночь прошла ужасно, невинная жертва политических игр княжна Александра рыдала в подушку, не в силах поверить, что ее возлюбленный мог вот так запросто разрушить все из упрямства! Не прийти на помолвку? Что это?! Густав хотел ее позора? Но почему?! Он казался таким приятным, влюбленным, говорил столько замечательных слов, даже фантазировал, как хорошо было бы им вдвоем жить в Стокгольме… Александра краснела и млела от этого «вдвоем». Что заставило его так жестоко поступить с влюбленной девушкой?! Неужели все мужчины таковы и их цель только унизить супругу?

Вдруг ей стало страшно. Что, если все еще разрешится и помолвка, а затем и свадьба состоятся?! Она больше не верила ни во влюбленность Густава, ни в его доброе сердце, как же теперь жить с таким недоверием?! Нет, уж лучше вообще не выходить замуж. А еще лучше уйти в монастырь, вот прямо завтра и уйти, чтобы жестокий обманщик горько пожалел, что заставил юную девушку бежать от мира!

Александре было невыносимо жаль себя, она не понимала жестокого поступка жениха, боялась гнева бабушки. А вдруг это она сделала что-то не так? Вдруг ее счел недостойной король Густав? Но если он разочаровался, то мог хотя бы сказать об этом заранее, а не заставлять множество гостей ждать! Бедная бабушка, какого она натерпелась позора! Было так горько и обидно за всех, за бабушку, за родителей, за всех, кто изо дня в день встречал, ласково беседовал с королем, старался ему всячески угодить, устраивал балы и маскарады, фейерверки, кто так переживал за них… Хотелось вскочить, прибежать в посольство, глянуть Густаву в глаза с одним-единственным вопросом: «Как же ты мог так всех унизить и обидеть?!» Она уже не думала о себе, ей было жаль всех остальных. И княжна Александра Павловна вовсе не хотела больше выходить замуж за шведского короля Густава IV.

Императрица не плакала, она словно окаменела. Роджерсон поторопился пустить кровь, это помогло, но заснуть не удалось. Прогнав от себя всех, в том числе и Зубова, Екатерина лежала, уставившись в потолок, с сухими глазами (хотя обычно плакала по любому поводу) и травила себе душу. Рядом в кресле сидела Мария Саввишна, категорически отказавшаяся покидать спальню, а в соседнем кабинете дремал также в кресле Роджерсон. Беспомощно топтался Зотов, ходила из угла в угол Протасова, стараясь наступать полегче, чтобы не слышала императрица.

Не спал в своих комнатах и Зубов. Он понимал, что это конец карьеры, если его и простит государыня, то никаких важных поручений больше не видеть…

Имей такую возможность, Платон придушил бы противного тощего шведа своими руками! Заартачиться в последний момент! Что было делать им с Морковым? Государыня сильно огрела графа скипетром, досталось и нечаянно подвернувшемуся Безбородко. Но это сегодня, пока Екатерина в гневе, а что будет завтра, когда она придет в себя?

Граф Панин в сердцах уже бросил, выходя из зала:

– Переговоры умники вели на балу да в опере! Ни одного серьезного совещания! И бумаги на подпись принесли в тот же день, а не заранее!

Старый опытный Никита Петрович был совершенно прав, если бы договор сообразили подписать хотя бы в предыдущий день, оставалась надежда о чем-то договориться и не было бы того позора.

Панину ответил битый ни за что Безбородко, только этого уже не слышал сам Зубов:

– Два прохвоста надували щеки да болтались вместо того, чтобы действительно договариваться. А государыня им доверилась.

Екатерина долго лежала молча, а потом вдруг проговорила:

– Бал не отменила…

Перекусихина метнулась к государыне, решив, что та бредит. Но Екатерина была в себе, она снова усмехнулась:

– Совсем глупая и рассеянная стала, бал не отменила…

На следующий день действительно должен был состояться бал в честь помолвки, и из-за неприятностей его забыли отменить. Александра ехать на бал категорически отказалась, а вот Екатерине пришлось там появиться. Она дольше получаса не выдержала, все же перенесла слишком сильное потрясение. А вот король Густав приехал. Это был странный бал, на котором совсем недавно прекрасно принимавшие короля люди старательно делали вид, что его не видят. Не смог нормально разговаривать с так некрасиво обошедшимся с его дочерью человеком Павел Петрович. Он вообще говорил Марии Федоровне, что, будь его воля, вышвырнул этого мальчишку вон, чтобы летел до самого Стокгольма.

Сам Густав держался как ни в чем не бывало, словно это не он совсем недавно просил руки княжны, смотрел влюбленными глазами, а потом опозорил бедную девушку. Но королю все же дали понять, что отношение к нему сильно изменилось. Невеселый бал быстро закончился, танцевать никому не хотелось…

Екатерина не могла оставить положение дел в таком состоянии, она объявила, что ничего не расторгнуто, а только отложено, и попыталась еще и еще раз поговорить с Густавом. Король вел себя странно, он упрямо, точно осел, твердил о своем несогласии с верой невесты и отказывался вообще говорить на эту тему. Наконец, Екатерине надоело убеждать мальчишку, они разошлись, весьма недовольные друг другом.

Но теперь опасность почувствовал регент, в воздухе просто повисло напряжение и зазвучали угрозы попросту начать войну и примерно наказать мальчишку! Этого не произносил никто из императорской семьи, не говорили особо близкие к Екатерине, но уже слышалось в гостиных по всему Петербургу. Зарвавшегося мальчишку и впрямь следовало проучить. Регент постарался переубедить собственного племянника, но тут проявилась та самая главная черта характера Густава IV, о которой старательно умалчивали шведы, – неимоверное упрямство. Чем больше его уговаривали, чем сильнее на него давили, чем больше с ним разговаривали, тем упорней становился он в своем нежелании поступать разумно. Два дня регент немилосердно ругался с королем, объясняя, какую беду тот может навлечь на всю страну своим тупым упрямством, ничего не помогло.

Екатерина получила письмо от регента с извинениями за ослиное упрямство его племянника. Ей уже надоело уговаривать и терпеть эту непробиваемую тупость, и императрица попросту дала понять графам Гаге и Вазе, что они несколько подзадержались в Петербурге. Пора бы, мол, и честь знать! Вас принимали милостиво, вы тут устроили безобразие и позор, не желаете ли вернуться домой и подумать над своим поведением?

Пришлось уезжать. Интересно, на что рассчитывал упрямый король? Что его будут продолжать приглашать на балы, палить фейерверки, расшаркиваться? Если бы он не учинил столь некрасивого провала помолвки или хотя бы просто предупредил о своем несогласии, не выставляя девушку на позор, к нему отнеслись бы куда лучше, но обиды княжны Александры никто прощать не собирался.

Наконец, измучившие всех шведы уехали. Павел Петрович горел желанием наказать противного мальчишку, но пока не имел такой возможности.

Все это время Зубов был тише воды и ниже травы, словно боясь неосторожным словом напомнить о своем участии в неудавшихся переговорах.

Но зря боялся, Екатерина никого не винила и никому не собиралась мстить. Государыня «сломалась». Неудачная помолвка любимой внучки совсем ее доконала, государыня вдруг осознала, что она постарела. Добавили хандры и несколько весьма неприятных происшествий. Сначала в июле во время сильной грозы Екатерина зачем-то вышла из комнаты в Эрмитаже, где до того сидела, читая книгу. Раздавшийся сильнейший грохот заставил всех даже присесть. Столь сильной гроза давно не бывала. Но еще больше испугались все, когда увидели, что молния ударила в ту комнату, в которой только что сидела императрица! В комнате были выбиты окна, разбиты вазы и оплавлен большой серебряный кубок.

Екатерина в ужасе перекрестилась:

– Эта стрела была пущена в меня, но по случайности не угодила!

Потом она увидела яркий след падающего неподалеку метеорита.

– Такой случай был перед смертью императрицы Елизаветы. И мне это же предвещается.

А когда вдруг остановились любимые часы, Екатерина только усмехнулась…

Екатерина привычно встала в шесть утра, умылась, оделась и собралась пить кофе, как вдруг увидела эти замершие стрелки. Часы остановились за многие-многие годы. Вошедшая в кабинет Мария Саввишна Перекусихина с удивлением увидела, что государыня что-то ищет в своем столе:

– Что, матушка, как почивала?

– Благодарствую, Маша. Часы вон встали, значит, ныне я умру. Это тебе. – Она вдруг протянула Перекусихиной какой-то пакет. – Возьми, здесь деньги, хотела, чтоб тебе после моей смерти отдали, да боюсь, не скоро можешь получить. Возьми.

– Ты что это удумала, матушка?! Велика беда – часы встали! А коли в приметы веришь, так я часовщика позову, быстро починит, и будешь жить еще столько же, сколько они ходить будут!

Шутка получилась натянутой. Екатерина махнула рукой:

– Иди, мне работать надо…

Платон Зубов прислал спросить, как почивала государыня. Это было привычным ритуалом по утрам, Екатерина уже не звала фаворита на ночь, она постоянно болела, жаловалась на старость, и Зубов откровенно отдыхал.

Ему ответили, что хорошо.

Сначала работалось хорошо, приходили умные мысли, хотелось еще многое обдумать и сделать. Может, еще поживет?

Другие часы показали, что пора переодеваться к завтраку. Екатерина поднялась и прошла в гардеробную, а по пути заглянула в свой туалет. Конечно, это было кощунством – поставить в качестве стульчака древний трон польских королей Пястов. Вздохнув, она решила нынче же распорядиться убрать трон и заменить его обыкновенным стульчаком.

Но сделать ничего не успела…

В ушах вдруг поднялся неимоверный звон, в глазах потемнело. Екатерина испуганно схватилась за стену, стараясь не упасть. В голове что-то взорвалось с неимоверным треском, словно та самая молния, что не нашла ее в разрушенной комнате Эрмитажа во время июльской грозы, все же добралась до головы… Проваливаясь куда-то в пустоту, она подумала: «Не успела…»

В 10 часов утра, обеспокоенный тем, что государыня не выходит к завтраку, Захар Зотов осторожно постучал в дверь ее спальни. Отклика не было. Прибежала Перекусихина, которой разрешалось входить в любое время. Открыв дверь, Мария Саввишна увидела страшную картину: видно, пытаясь удержаться на ногах, Екатерина цеплялась за стены, но не удержалась и теперь лежала без сознания.

С превеликим трудом им с Зотовым удалось дотащить грузную императрицу до кровати, но поднять на нее не хватило сил. Послали за Роджерсоном, тот пустил кровь, потом прикладывал шпанских мушек, даже прижигал плечи каленым железом, ничего не помогло, государыня оставалась без сознания. Она так и лежала на большом кожаном матрасе на полу, потому что Роджерсон запретил ее теребить. Мария Саввишна в отчаянии стояла рядом на коленях, вытирала губы, лоб, поправляла руки своей хозяйке.

Рядом рыдал верный камердинер Захар Зотов. Они ничем не могли помочь своей дорогой Кате. Доктора только разводили руками, от глубокого поражения мозга лечить еще не умели…

Пришел священник, привели перепуганных внуков… Во всех углах дворца рыдали придворные и слуги, и было все равно, кто кого успокаивает. Все понимали, что заканчивается жизнь великой женщины и завтра наступит совсем иная, в которой очень многим попросту не будет места. Екатерина действительно держала огромный штат старых, мало на что уже годных слуг просто потому, что не могла их прогнать, терпела поваров, не умевших готовить, жалела лакеев, конюхов, горничных… помогала всем, кому могла помочь. И теперь эти люди плакали, потому что уходила из жизни их защитница и благодетельница.

Священник провел обряд причащения.

6 ноября 1796 года императрицы Екатерины Алексеевны не стало…

В то время как Перекусихина вытирала пот и хоть как-то заботилась о своей умирающей госпоже, Платон Зубов заботился совсем о другом. Пользуясь тем, что ни Перекусихина, ни Зотов не обращают на него внимания, Платон, пока еще не появился Роджерсон, ловко вскрыл небольшой ящичек и вытащил из него туго свернутый документ. Даже не заглядывая в содержание, он затолкал бумагу себе за пазуху и поспешил прочь.

Императрица на матрасе на полу еще хрипела, все, кто мог, прощались с умирающей, а от Зимнего уже отъезжал всадник. Он наметом погнал коня в Гатчину – Николай Зубов по поручению своего брата спешил сообщить Павлу Петровичу, что императрица скончалась! А еще – что у Платона есть для него интересный документ.

Многие знали, что у Екатерины готово завещание о передаче власти после ее смерти не сыну, а внуку Александру Павловичу. Но есть сведения, что государыня имела намерение отойти от дел гораздо раньше и назвать своего наследника к Рождеству. Якобы был заготовлен и подписан даже ее указ об этом. Новый, 1797 год Россия должна была встретить с новым императором – Александром Павловичем – согласно воле прежней императрицы, его бабушки Екатерины Алексеевны. Не эту ли бумагу спешно забрал Платон Зубов, ненавидевший Александра Павловича из-за его супруги Елизаветы?

Само завещание, оставлявшее власть внуку в обход сына, после ее смерти Павел Петрович якобы обнаружил в бумагах матери самостоятельно и сжег при попустительстве графа Безбородко. Граф не мог возражать, поскольку в противном случае у власти оставался бы Платон Зубов, чего допустить было просто невозможно.

Александр стал императором несколько позже… после убийства его отца Павла Петровича в Михайловском замке…

Павел Петрович не выполнил завещание своей матери, но речь не о том, чтобы передать власть сыну, а о ее погребении. Сразу после смерти Потемкина Екатерина серьезно озаботилась проблемой и собственного захоронения. Видно, помня и произошедшее с могилой Александра Ланского, она написала завещание о том, где похоронить ее саму. В нем четко оговорено, чтобы погребли на местном кладбище, где бы ни умерла. А если в Петербурге, то в Невском монастыре в соборной церкви.

Новый государь Павел Петрович повелел перезахоронить отца вместе с матерью в усыпальнице русских императоров. Причем заставил графа Алексея Орлова нести перед гробом Петра III его корону! Так по воле сына пришлось все же после смерти лежать рядом Екатерине и ее супругу Петру, так не любившим друг друга при жизни.

Зубов некоторое время еще подвизался в свите Павла Петровича, но постепенно новый император отобрал у него все должности, решив, что ему вовсе не нужен дармоед с красивыми очами…

А уж следующему императору Александру Платон Зубов не был нужен и вовсе!

Content

Наталья Павлищева
Последняя любовь Екатерины Великой

От автора

НОВЫЙ ФАВОРИТ

В КРЫМ

«БОЛЬНОЙ ЗУБ»

СВАТОВСТВО