Фридрих Евсеевич Незнанский

Московский бродвей

Глава 1.

– Ну где же они? – в сотый раз глядя на часы, вопрошал худой, болезненного вида режиссер с жидкой рыжеватой бородкой. – Светик, солнышко, сбегай вниз, посмотри, нет ли этих…

Некрасивое лицо режиссера выражало крайнюю степень озлобленности, смешанной с усталостью, переходящей в безнадежность.

– Ну что бегать, Савелий Яковлевич? – заныла ассистентка Света, румяная деваха с полными белыми руками и в коротком платье. – Можно и в окошко выглянуть. Их машину сразу заметишь…

– Сбегай, сбегай, не ленись. – Режиссер в изнеможении опустился на диван с гнутыми ножками, стиля Людовика этак Шестнадцатого, и бесцеремонно закинул прямо на шелковую обивку ноги в дорогих, но очень пыльных ботинках. Ассистентка Света рысью побежала к выходу из павильона.

Присутствующие на съемочной площадке, увидев, что сам режиссер принял горизонтальное положение и явно намерен передохнуть, моментально расслабились, как по команде «вольно». Оператор опустился в пляжный шезлонг, стоящий рядом с тележкой на рельсах, ассистенты и помощники разбрелись по площадке, достали пластиковые бутылки с газировкой, зашуршали пакетами с бутербродами. Весело загудел электрический чайник в углу. Три осветителя в грязных майках погасили софиты, достали свой «беломор» и задымили, держа папиросы заскорузлыми пальцами. Девушки достали пудреницы и занялись своими носами.

В одном из бесчисленных съемочных павильонов Останкинского телецентра было очень жарко. Даже после того как мощные источники света погасли, воздух здесь казался густой горячей массой, облегавшей все тело и выгонявшей из организма последние капли жидкости.

Режиссер обвел взглядом полководца площадку, тяжко вздохнул, вынул из золотистого портсигара короткую толстенькую сигаретку без фильтра и тоже закурил. Он сильно нервничал. Впрочем, состояние нервозности было весьма характерно для съемок телепрограмм, к участию в которых приглашены звезды эстрады. Никто и представить не может, с какими ужасными и порой непреодолимыми трудностями сталкивается режиссер в таких случаях! У каждой звезды масса собственных запросов: одной необходимо, чтобы ее артистическая уборная была оборудована кондиционером с джакузи, другая требует ананасов в шампанском, третья еще каких-нибудь выкрутасов, которые рождаются в воспаленном мозгу дорвавшегося до огромных денег вчерашнего провинциала. Все звезды как одна, ненавидят остальных, все отказываются выступать вместе, поэтому их необходимо разводить во времени… И все без исключения обладают скверной привычкой невоспитанной барышни: они постоянно и непременно опаздывают на съемки.

Это, пожалуй, было самым худшим. Потому что отвечать перед продюсером за простой группы и съемочной техники придется именно ему, Савелию Ковтуну, режиссеру этой дурацкой программы. А для продюсера опоздание и прочая чепуха не аргумент.

Толстый и длинный столбик пепла упал с сигареты режиссера на обивку старинного дивана и немедленно прожег дырку в красивом набивном шелке. Ковтун поморщился, жестом указал декоратору на повреждение. Тот немедленно принялся клеить заплатку. Режиссер тяжело поднялся и, заложив руки в карманы, прошелся по павильону.

Интерьер павильона воспринимался как насмешка. Несмотря на страшную жару, здесь царила холодная и снежная зима. Более того, по сценарию здесь встречали Новый год… Все вокруг было украшено блестящими игрушками и праздничной мишурой, стояли елочки всех размеров, пол был засыпан специальной, жутко дорогой (режиссеру это было известно лучше других) импортной имитацией снега. Шли съемки новогодней программы ОРТ. Ковтун с радостью бы перенес их на более подходящее время года, но дирекция твердила свое: быстрее, быстрее, быстрее… Вот и приходилось париться…

Ковтун посмотрел в сторону массовки. По смелому замыслу сценариста, действие происходило в Голландии, в королевском замке, где-то в середине семнадцатого века. Причем в морозную зиму. Поэтому мужчинам выдали тяжелые, расшитые золотом камзолы, треуголки, подбитые фальшивым мехом пелерины и высокие сапоги, а дамам – платья с пышными кринолинами и теплые накидки. Теперь же, во время перерыва, угол, где устроилась массовка, походил больше на общую баню: все скинули тяжелые одежды и остались кто в чем. Плавки и кружевные трусики смотрелись чем-то лишним на потных, раскрасневшихся телах. Мужчины в трусах и напудренных париках лениво развалились на диванах. Женщины, больше для порядка, прикрывали грудь полотенцами. Впрочем, никому в такую жару было не до флирта – добраться бы до холодного душа…

Да, подумал Ковтун, пожалуй, неплохо было бы встать под холодный душ. И стоять под струями ледяной воды как можно дольше… Но к сожалению, отлучаться никак нельзя. Нужно быть на месте и ждать этих… Ковтун с обидой покосился на большую дверь в дальнем углу павильона. Ассистентка Света все не шла.

Хорошо еще, нет публики… Совсем бы намучились. Ковтун несколько раз снимал передачи, которые предполагали присутствие публики в зале. Одному пить хочется, другому в туалет, у третьего аритмия. Кошмар!

Ковтун вздохнул, затушил бычок в вазе с бутафорским фикусом и немедленно достал из портсигара еще одну сигарету. Полуголая массовка глядела на него с завистью. Вообще-то в павильоне курить было строго запрещено – любая искра могла поджечь декорации. Но по неписаным законам на режиссеров эти правила не распространялись. Все, что способствовало поднятию его работоспособности и творческого духа, приветствовалось и поощрялось, даже если выходило за рамки дозволенного. Кроме него, курить разрешалось еще и осветителям, которые, во-первых, без курева работать решительно отказывались, а во-вторых, проходили специальный противопожарный инструктаж и были материально ответственными за любые возгорания.

Ковтун сделал еще пару вялых кругов по съемочной площадке, промокнул неприятно-влажным платком лоб и затылок, снова сел на антикварный диван. В павильоне стояла тишина, прерываемая негромкими разговорами массовки.

– Приехали, – влетела в дверь ассистентка Света, – уже поднимаются! Сейчас будут здесь!

Долгожданное известие совершенно не обрадовало Ковтуна, а только заставило его опять недовольно взглянуть на часы. Из восьми часов, отпущенных на смену, три прошли в бесплодном ожидании… Опять продюсеры будут ворчать.

– Так, – несколько раз хлопнув в ладоши, произнес он зычным режиссерским голосом, – все по местам. Массовка, подготовьтесь. Свет, камера!

Мужчины и женщины из массовки нехотя поднялись и принялись натягивать на себя пыльные, тяжелые костюмы. Вокруг завертелись костюмерши.

– Грим массовке, – напомнил Ковтун.

Из коридора донеслись гулкие звуки шагов нескольких пар ног и громкие разговоры, перемежаемые взрывами смеха. Ассистентка Света многозначительно заморгала Ковтуну.

«Ну да, – печально подумал тот, – им, конечно, весело. Смеются… А на то, что другим не до смеха, им, конечно, насрать…»

Секунду спустя в широких дверях съемочного павильона появилось несколько человек. Процессию возглавлял высокий человек почти двухметрового роста, широкоплечий, массивный, но неуловимо изящный, передвигающийся с какой-то кошачьей грацией. Длинные кудрявые волосы, намазанные чем-то блестящим, закрывали пол-лица, и ему приходилось то и дело смахивать их со лба, чтобы не наткнуться на стену, – это, очевидно, являлось частью его имиджа. На его смуглом лице застыло самодовольно-нахальное выражение.

«Как огурчик выглядит, – с тоской подумал Ковтун, – конечно, такие бабки заколачивать… Да еще с такой женой…»

Да, это был он – любимец российской публики, настоящая звезда эстрады певец Элем Симеонов, который прославился не столько своими выступлениями, сколько удачной женитьбой на легендарной Анне Разиной.

Вслед за Симеоновым шла его знаменитая жена – легенда советской, а затем и российской эстрады Анна Разина. Конечно, изрядно постаревшая, потускневшая и утратившая былое очарование, но еще в отличной форме. Пожалуй, она и теперь могла дать фору любой из десятков девчонок со слабыми голосами, которые разъезжали по России, выступая с концертами по провинциальным городам и зарабатывая большие деньги, на которые сразу же покупалась «визитная карточка» любой эстрадной звезды – длинный, как трамвай, бестолковый и неповоротливый «линкольн». Любая из бесчисленных певиц отдала бы полжизни хотя бы за частичку славы Анны Разиной. Славы и влияния… Лишь несколько человек в российском шоу-бизнесе обладали таким влиянием.

Звездную пару сопровождали трое охранников – здоровенных малых с бычьими шеями и не менее бычьими лицами. Войдя в павильон, они профессионально оглядели помещение и, не заметив ничего опасного, продолжили движение.

Ковтун сделал над собой усилие, нацепил профессионально-доброжелательну# ю улыбку, раскинул руки в стороны и направился к ним.

Присутствующие на площадке по-разному отреагировали на появление кумиров. Осветители, не обратив ровно никакого внимания, продолжали дымить своим «беломором», ассистенты и помощники также продолжали заниматься своими делами. Только массовка с интересом поглядывала на вошедших. Еще бы – не каждый день увидишь вживую тех, кого привык видеть только на экранах телевизора.

– Приветствую, Анна Кирилловна, – с деланой радостью, которая, впрочем, не слишком отличалась от настоящей, воскликнул Ковтун. – Очень рад вас видеть! А мы уж думали, вы не появитесь.

– Ну что ты, Савва! – ответила Разина. Она переходила на «ты» начиная со второй минуты разговора, тем самым моментально показывая собеседнику, кто есть кто. – Мы же договаривались! Как мы можем подвести? А что касается опоздания… Просто мы сначала на концерте задержались, потом в пробке… Ты же знаешь, какие в Москве автомобильные пробки!

– Да, и не говорите! Страшные пробки! – ответил Ковтун, который уже полгода ездил на метро: машину пришлось продать, чтобы рассчитаться с долгами. – Очень рад вас видеть. Очень рад. Замечательно выглядите, Анна Кирилловна.

Высокомерно кивнув и чуть растянув губы в подобии улыбки, Разина ответила на комплимент. Затем вынула из сумочки сигарету и закурила. Охранники стояли как статуи.

– Здравствуйте, Элем, – обратился Ковтун к певцу, – ну как, вы сегодня в форме?

Тот пожал протянутую режиссерскую ладонь и кивнул.

– Я всегда в форме! Как бык-производитель! – повернувшись к жене, тяжеловесно сострил Симеонов. Разина даже не улыбнулась, осматривая павильон.

В ответ на шутку певца Ковтун заставил себя растянуть губы в жалкой улыбке.

– Жарко тут у вас, – заметила Разина.

Режиссер развел руками:

– Ничего не поделаешь. На такую площадь никаких кондиционеров не хватит. А вентиляторы тоже включать нельзя, они нам весь снег сдуют. Так что приходится терпеть.

– Ну ничего, потерпим! – жизнерадостно потер ладонями Симеонов. – Как говорится, вперед и с песней!

И сам же оглушительно и неожиданно захохотал. Нервный Ковтун вздрогнул и потянулся длинными тонкими указательными пальцами к своим пульсирующим вискам. Разина продолжала дымить и осматривать павильон. Охранники даже бровью не повели.

– Хорошо, – слабым голосом произнес Ковтун, – можете переодеваться, Элем. Там для вас приготовлена отдельная уборная.

Он указал в угол павильона.

При слове «уборная» Разина оживилась, щелкнула пальцами охранникам:

– За мной, ребятки.

И все пошли в сторону артистической уборной. Туда же потянулись костюмеры и гримеры со своими ассистентами.

Ковтун опять захлопал в ладоши, впрочем, все было готово к съемкам.

Спустя несколько минут Симеонов вышел из артистической уборной. Он был великолепен – расшитый золотым позументом камзол, треуголка с пышными перьями, туфли с огромными блестящими пряжками. Сбоку на расшитой перевязи болталась длинная шпага с украшенным блестящими камешками эфесом. Из-под головного убора небрежно выбивались белые кудри парика. Под носом Элема Симеонова красовались маленькие усики.

Певец должен был изображать русского государя Петра Великого, прибывшего со свитой в Амстердам, где в его честь дают бал. По смелому замыслу Ковтуна, русский царь должен был по своей привычке напиться и шокировать чопорных европейских аристократов своими выходками. Конечно, все это дело должно было сопровождаться песнями Симеонова.

– Ну как? – помахивая тросточкой, которая в его огромных ручищах смотрелась как карандаш, спросил Симеонов.

– Очень хорошо, – ответил Ковтун. – Просто великолепно.

– Я тоже так думаю, – самодовольно ответил Симеонов.

– Вы помните текст?

– Хм… Спрашиваете! Конечно, помню!

– Тогда давайте порепетируем.

Ковтун повернулся лицом к площадке и закричал:

– Массовка, по местам! Приготовиться! Где актеры?

Из-за декорации вышли двое актеров – король Нидерландов и его дочь – принцесса. Последняя пыталась спрятать горящую сигарету в кружевном рукаве своего платья. Заметив вопиющее нарушение, Ковтун нахмурился, и девушка быстро затушила сигарету о резную спинку стула. Режиссер с выражением безнадежности на лице махнул рукой…

– Так, – снова захлопал в ладоши Ковтун, – приготовиться. Элем, займите свое место. Вот здесь, возле короля. Да-да, между ним и принцессой.

Симеонов послушно подошел к монарху. Ассистентка вручила ему большой хрустальный бокал, сделанный, впрочем, из оргстекла.

– Приготовились… Начали! – сказал Ковтун. – Элем, ваша реплика!

Симеонов повернулся к королю и, улыбаясь, произнес:

– Ваше величество, у нас в России после первой не закусывают!

– Что вы говорите! – ответствовал голландский король, старательно имитируя акцент. – Дас ист фантастиш!

– И после второй – тоже! – сказал Симеонов и опрокинул бокал.

Король вытаращил глаза…

Ковтун уныло наблюдал за происходящим. Элем играл отвратительно, актер, изображавший голландского короля, в общем, тоже. Да и текст, который собственноручно был написан Ковтуном, даже ему самому казался просто тошнотворным.

– Придворные! – закричал Ковтун. – Давайте, давайте! Прохаживайтесь.

Придворные послушно начали прохаживаться взад-вперед.

«Ничего, – подумал Ковтун, слушая идиотский диалог монархов, – сойдет. „Пипл схавает“, как говорит один наш шоумен…»

– …А после пятой у нас начинают петь! – заявил Петр Первый, бросая бокал на пол. Пластмассовый сосуд закатился под диван.

– Хорошо, – оценил Ковтун, решив не мучиться дальше, – это последняя реплика. Теперь песня. Порепетируем ваши передвижения.

Оператор расставил на полу специальные метки, которыми Симеонов должен был руководствоваться, передвигаясь по площадке, и кивнул Ковтуну. Режиссер махнул рукой звуковику, и тот врубил на полную мощность песню Симеонова.

Танцевать Симеонов любил. Он делал это самозабвенно и с удовольствием. Говорили даже, что в свое время перед ним стояла дилемма – стать певцом или танцором. И только большие деньги, маячившие на горизонте будущей звезды эстрады, решили дело.

Придворные продолжали прохаживаться по площадке, Симеонов танцевал и исправно открывал рот под свою песню. Мелодия была заводная, мелодичная, и Ковтуну даже понравилось.

«Нет, определенно неплохо. Этот номер будет центральным в программе. Эффектно снимем, смонтируем, все будет хорошо».

Перед мысленным взором Ковтуна уже встала замечательная сцена: он в безукоризненном смокинге под аплодисменты взбегает на сцену и получает приз за эту программу. А потом новые заказы, слава, деньги… Покупка машины и дачи. Отдых на Канарах. Приглашение в Голливуд…

Все это настолько живо и реально предстало в воображении режиссера, что он не слишком отдавал отчет в том, что в действительности происходило на площадке. А между тем там творились странные вещи…

Элем Симеонов выделывал невообразимые па. Хлопья имитатора снега так и летели из-под каблуков его туфель. Анна Разина нервно курила, – видимо, молодой муж, при всех своих достоинствах, имел и негативные стороны: он напоминал ей об утраченной молодости, когда она сама почти вот так же скакала по сцене… Теперь же Разиной ничего не оставалось, как скрывать подтачивающую ее зависть. Охранники удобно устроились на ящиках из-под съемочной аппаратуры и равнодушно следили за происходящим. Казалось, они достигли нирваны и их уже ничто в этой жизни удивить не может. Все остальные были заняты. Ковтун, как уже говорилось, мечтал…

Внезапно один из придворных запустил руку под свой камзол. В этом жесте не было ничего удивительного, к тому же его почти никто не заметил: в этот момент придворного закрывала мощная фигура Симеонова.

Придворный вынул руку из-под камзола. В ладони оказался нож. Обычная финка с тонким лезвием.

Дальше события развивались настолько быстро, что никто из присутствующих даже не успел отреагировать. Разина только вытаращила глаза и протянула руки к мужу. На лицах медитирующих охранников отразилась вялая мыслительная работа. Массовка бросилась врассыпную…

Молодой, довольно тщедушный парень, изображавший придворного, кинулся с ножом к Элему Симеонову. Тот танцевал, повернувшись спиной к нападающему. Парень быстро подскочил к певцу, размахнулся и нанес Элему Симеонову сильный удар ножом в плечо. При этом он что-то выкрикнул, однако, по-видимому, никто, кроме Симеонова, не расслышал этих слов. От неожиданной боли Симеонов заорал так, что почти перекричал собственную фонограмму. Парень, не теряя времени, нанес еще один удар и пустился наутек.

Истекающий кровью Симеонов упал. Темная лужа быстро растекалась по искусственному снегу.

Фонограмма продолжала орать голосом Симеонова, поэтому ни его крика, ни визга женщин разобрать было нельзя. Разина с широко раскрытыми глазами поднялась со стула и выронила сигарету. Синтетический снег тут же почернел и оплавился.

Ковтун очнулся и, повинуясь какому-то условному рефлексу, побежал за придворным. Охранники, которые наконец оценили ситуацию, сделали то же самое. Но почти одновременно споткнулись о толстые кабели осветительных приборов и шмякнулись мордами о рельсы на полу.

Ковтун выбежал из павильона и понесся по бесконечному останкинскому коридору.

– Сто-ой! – закричал режиссер вслед удаляющейся фигуре в старинном камзоле. Парень, конечно, и не думал останавливаться. Он по-прежнему сжимал в руке окровавленный нож и замахивался им на редких прохожих. Ковтун побежал за ним. Им двигала естественная ненависть к человеку, который вот так, в одну секунду, разрушил все розовые мечты и поставил под угрозу его, Ковтуна, славу, карьеру и благосостояние.

Парень свернул в один из боковых коридоров, и на некоторое время Ковтун потерял его из виду. Однако не зря режиссер работал здесь, в Останкинском телецентре, уже несколько лет. Он быстро сообразил, что если преступник не свернет в маленький коридор – откуда по лестнице можно попасть на другую, черную лестницу, – то окажется в тупике, где только одна дверь – в туалет. И вот там-то его и можно будет взять.

Сзади доносились крики переполошившейся телевизионной публики. Ковтун свернул в коридорчик и снова увидел спину преступника. К счастью, тот не заметил выхода на лестницу. Ковтун бросился за ним.

– Стой! – кричал он, но парень и не думал останавливаться. Ковтун видел, как он, оказавшись в тупике, ворвался в туалет и с грохотом захлопнул дверь…

В коридоре было тихо. Видно, никто из многочисленной останкинской охраны еще не успел сюда добежать. Ковтун подошел к двери туалета и решительно распахнул ее.

Здесь было пусто. Сначала Ковтун подумал, что преступнику удалось каким-то образом скрыться. Только вот каким? Потом из дальнего угла туалета донеслись звуки какой-то возни и приглушенный женский вскрик.

«Это женский туалет», – вспомнил Ковтун.

– А-а-а-а! – раздался хриплый полушепот.

– Молчи, сучка! Прирежу! – расслышал Ковтун. Он неторопливо и осторожно подошел к крайней, прямо возле окна, туалетной кабинке. Взялся за ручку и решительно открыл дверь.

Парень в расшитом золотом камзоле держал свой нож точь-в-точь как в детективных фильмах – это Ковтун непроизвольно определил взглядом профессионала – прямо у горла своей жертвы, чуть вдавив лезвие в кожу на ее шее. И женщина лет тридцати, подвернувшаяся под руку преступнику, вела себя точно так же, как и бесчисленные жертвы в кино. Она сидела без движения, чуть приоткрыв рот, будто в беззвучном крике. В глазах ее застыл невыразимый ужас. Пожалуй, если бы Ковтуну когда-нибудь довелось снимать подобную сцену, он непременно точно так же построил бы мизансцену…

Женщина даже не успела натянуть джинсы, когда в кабинку ворвался преступник, поэтому ее растопыренные пальцы прикрывали бедра.

Несмотря на драматичность момента, Ковтун зорким режиссерским глазом заметил, что по драматургии эпизода здесь не хватает спасительной, доброй силы, которая должна вызволить жертву… И тут же вспомнил, что именно он, режиссер Савелий Ковтун, и является сейчас этой самой силой. Он, и никто другой…

– Опусти нож, – сказал он негромко и спокойно, именно так, как это делали в детективных фильмах положительные герои, даже совершенно безоружные.

Парень только покачал головой, насколько это позволил жесткий и высокий воротник бутафорского камзола. И еще сильнее вдавил лезвие в шею женщины. Ковтун подумал, что сейчас из-под острого лезвия должна начать стекать маленькая и тонкая струйка крови. Этого, впрочем, не произошло.

– У тебя нет шансов. Сейчас сюда придут, – проговорил Ковтун.

– Тогда я ее прикончу. – Голос преступника оказался низким и тоже спокойным.

– Зачем ты это сделал? – спросил Ковтун и тут же об этом пожалел. С парнем произошла мгновенная перемена. Он покраснел, напыжился и истерично заорал:

– За Анжелику! Я этого подонка прикончил за Анжелику! Сволочи, гады!

И абсолютно неожиданно для Ковтуна он чуть опустил нож и резанул по плечу жертвы. Кровь хлынула как из водопроводного крана, – видимо, лезвие ножа задело артерию. Женщина даже не успела вскрикнуть, с ужасом в глазах быстро обмякла. Руки безжизненно повисли.

Ковтун почувствовал, как его конечности коченеют. Он попытался крикнуть, но неожиданно обнаружил, что горло способно издать только жалкие звуки не громче шепота. «Нет, – машинально подумал он, – на роль положительного героя-спасителя кого попало не возьмешь. Тут нужен Брюс Уиллис…»

Преступник широко раскрытыми глазами смотрел на кровь, заливающую длинные полы его камзола, белые панталоны и туфли с пряжками. В конце концов он толчком отбросил от себя тело женщины, которая, очевидно, находилась в глубоком обмороке. И поднял глаза на Ковтуна, который продолжал стоять, не в силах сдвинуться с места.

– За Анжелику, – прошептал убийца и легко воткнул нож в живот Ковтуну. Тот с изумлением уставился на рукоятку, торчащую из его тела, затем перед глазами режиссера все потемнело и он упал навзничь.

Из коридора уже доносились крики и топот. Убийца быстро вышел из кабинки, разбил окно и, не оборачиваясь, сиганул вниз.

Глава 2.

– Савелий Яковлевич, вы меня слышите? Я хочу вам задать еще несколько вопросов.

Невысокий, лысоватый человек, несмотря на жару одетый в темный, кажется, даже шерстяной костюм, без приглашения пододвинул стул и сел рядом с кроватью Ковтуна. Вынул из портфеля папку, раскрыл ее на коленях.

Режиссер вздохнул и тут же поморщился от боли: рана в животе была еще далека от полного заживления.

– Ну я же вам уже все рассказал… Больше я ничего не знаю.

Следователь мучил Ковтуна уже второй раз за неделю – с тех пор как спустя сутки после происшествия в Останкинском телецентре он очухался в этой палате, переведенный из реанимационного отделения больницы Склифосовского. И это не считая допроса, который учинила его помощница. Когда это было? Вчера? Позавчера?

К счастью, нож прошел в стороне от жизненно важных органов, вовремя подоспела «скорая», так что опытные реаниматологи Склифа сумели спасти жизнь Савелию Ковтуну. Теперь он лежал на кровати в тесной больничной палате, у дверей которой круглые сутки дежурила охрана, и в тысячный раз пережевывал невеселые мысли. Неожиданный удар ножом перечеркнул все его планы. На новогодней программе можно поставить крест – это раз. Кто знает, может, и на собственной карьере – это два. В этой дурацкой больнице ему еще валяться недели полторы, не меньше, – это три. Да еще следователь пристает почти каждый день как банный лист… Да, зря ты погнался за преступником, Савва. Забыл, как тебя родители учили – каждый должен заниматься своим делом. Ты режиссер – так снимай. И нечего за бандитами бегать…

– Да, Савелий Яковлевич, но все же. Поверьте, это очень важно. Вы главный свидетель преступления. Давайте еще раз постараемся вспомнить обстоятельства, при которых произошло нападение на Элема Симеонова…

Отличающийся завидным здоровьем, Симеонов отделался относительно легко – об этом Ковтун уже знал из телевизионных репортажей. Нож только рассек мягкие ткани плеча знаменитого певца и даже не задел кость. Чего не скажешь о той несчастной женщине в туалете: как ему сказали врачи, из-за сильного повреждения артерии и большой кровопотери она два дня находилась в коме и теперь постепенно и трудно приходила в себя… Ковтун содрогнулся, эта страшная сцена, хлынувшая из ее плеча кровь, до сих пор стояла у него перед глазами. Инстинктивно режиссер прикрыл глаза ладонью.

– А чего вспоминать? – сухо ответил он. – Шли съемки, все как обычно. Потом вышел из массовки парень, вынул нож и полоснул Симеонова. Два раза. Потом побежал из павильона… Ну я за ним…

– Это я знаю… – перебил его следователь. – Это вы уже рассказывали. Скажите, а приметы какие-то у него были? Ну там родинка, шрам? Может, лицо какое-то запоминающееся?

Ковтун покачал головой:

– Да нет… Самое обыкновенное лицо. И потом, понимаете, их гримируют перед съемкой. Пудрят, подводят глаза, накладывают румяна. Кроме того, на нем был парик.

– А может быть, там, в туалете, когда вы находились рядом с преступником, что-нибудь особенное заметили?

Ковтун отрицательно покачал головой.

– В туалете, я имею в виду, – не отставал следователь. – Может, парик упал? Может, одежда распахнулась и вы что-нибудь под ней увидели?

– Нет. У нас делают специальные парики, чтобы они не падали. Они прикрепляются к волосам шпильками.

– А руки? Может быть, шрам или перстень? Кольцо? Или татуировка? А? Вспомните, пожалуйста.

Ковтун ненадолго задумался, нахмурил лоб. Потом снова отрицательно покачал головой.

– Нет, руки как руки. Совершенно обычные. Ни татуировок, ни колец я не заметил. Потом, они же все в крови были…

Следователь огорченно засопел:

– Ну а глаза? Нос? Рот? Может, усы были?

– Нет, не было усов. И бороды не было. Глаза темные, кажется. Нос… обычный нос, как у вас… Лицо… тоже вроде обычное… Да понимаете вы, мне было не до разглядывания его лица! Он при мне хотел перерезать горло женщине!

Последние слова Ковтун почти прокричал. Внутри живота, там, где еще не зажила рана от ножа, противно заныло. Услышав его голос, в палату вошла дежурная медсестра.

– Предупреждаю еще раз, – строго обратилась она к следователю, – больному нужен покой. Прошу его не нервировать – это может сказаться на его состоянии. У вас еще пять минут.

– Хорошо, – сказал следователь, когда она закрыла дверь. – Ну а рост? Высокий, маленький? А комплекция? Крупный он или мелкий?

– Среднего роста. Обычный, – сказал Ковтун и отвернулся к стене…

Следователь по особо важным делам Генпрокуратуры Валерий Бородулин уже целую неделю бился над этим делом. Постепенно были допрошены все очевидцы события, но ситуация не прояснилась. За это время Бородулину в голову не пришла ни одна сколько-нибудь ценная мысль, где и как искать преступника.

С одной стороны, свидетелей происшествия было хоть отбавляй: вся съемочная группа наблюдала, как на Симеонова было совершено покушение. Но ни один не мог вспомнить примет преступника – все этот дурацкий грим. Вчера Бородулин целый день разъезжал по Москве, навещая участников массовки, которых набрали в общем-то из случайных людей – чьих-то знакомых, родственников. Никто не был знаком с преступником. Ковтун его тоже не помнил, что и понятно: не до того ему было. Приметы, которые запомнили окружающие, были самые общие – средний рост, среднее телосложение, обычные черты лица. Кто-то запомнил, что внешняя сторона кистей рук у преступника была покрыта темными волосами. Вот, собственно, и все. Оставалась последняя надежда – гримеры на киностудии. Уж они-то должны были видеть его без грима.

Конечно, перво-наперво Бородулин попытался выяснить, знал ли хоть кто-нибудь на съемочной площадке преступника. Из того, что следователю удалось разузнать, вырисовывалась странная картина. Все, кто в тот злополучный день участвовал в массовке, расписались в ведомости и получили свой гонорар. К тому же Бородулину за эти дни удалось разыскать и переговорить со всеми, кто был занят в массовке. Следовательно, тот, кто напал на Симеонова и чуть не убил Ковтуна, был лишним, неизвестно как оказавшимся на съемочной площадке. Он не значился ни в ведомости, ни в списках, ни в книге учета бюро пропусков. Как он без пропуска пробрался в Останкинский телецентр, все входы которого тщательно охранялись, почему никто не заметил присутствия лишнего человека, в конце концов каким образом ему удалось получить костюм, парик и все остальное? Пока что следователь не мог найти ответов на эти вопросы.

Разумеется, преступник не оставил нигде следов своих пальцевых отпечатков. Да и где он мог это сделать? Разве что на бачке в туалете? Но там все было залито кровью – эксперты не нашли свободного места, которое можно было бы посыпать дактилоскопическим порошком. Свое оружие, нож, преступник захватил с собой. Порезал женщину, вышел из кабинки, ранил Ковтуна, разбил окно и выпрыгнул. Туалет находился на втором этаже, так что высота оказалась не слишком большой. Что самое обидное, практически никто не видел его после этого. Окно располагалось в торцевой части здания, где всегда малолюдно. Только одна женщина, которая с ребенком прогуливалась рядом с Останкинским прудом, заметила издали странного человека в расшитом золотом камзоле и белом парике, выпрыгивающего из окна. Приземлившись, он забежал за угол. Больше его никто не видел…

Бородулин тщательнейшим образом осмотрел это место. Действительно, оказаться здесь можно только случайно – маленький тупичок, образованный углом здания и глухой стеной. Здесь раньше был еще один подъезд для технических целей, но дверь давно заколотили, и уже лет десять ею никто не пользовался. Прямо под окном, из которого выпрыгнул преступник, удалось обнаружить следы крови, которая осталась на его обуви. Их удалось проследить на несколько метров, но потом они внезапно исчезли. Было такое впечатление, что преступник снял обувь. Разумеется, он переоделся, нельзя же по Москве ходить в костюме семнадцатого века… Значит, у него была запасная одежда…

Куда делся преступник, после того как забежал в тупичок, неизвестно. Бородулин вместе с оперативниками осмотрел каждый сантиметр округи. Результат был ничтожен: одна пуговица от камзола (ее опознали костюмеры) и золотая нить того же происхождения.

Негусто, прямо скажем… Единственный вывод, который сделал Бородулин, это то, что преступление тщательно готовилось заранее. Очевидно, он спрятал одежду здесь, в этом тупичке. Потом переоделся в костюм придворного (как только он его раздобыл?) и проник в здание через окно, которое находилось на первом этаже и вело в мужской туалет. Затем тем же макаром он хотел выбраться наружу, но режиссер Савелий Ковтун помешал. Преступник, видимо, решил не терять времени на то, чтобы спуститься на первый этаж, и ворвался в женский туалет. А там под руку подвернулась женщина. Преступник не мог допустить, чтобы преследователи видели, как именно он скроется, поэтому постарался их обезвредить – порезал женщине плечо и пырнул ножом Ковтуна. Кстати, он мог свободно и убить женщину. Как и Симеонова. Но нож и ей и Симеонову воткнул в плечо. Значит, убийство этих людей не входило в его планы.

У него было не больше полутора минут… Однако он успел за это время переодеться и скрыться. Как? Бородулин ломал над этим голову. И не мог найти ответ… Ну не испарился же он?

Бородулин шел по длинному коридору телецентра и думал, что это дело принесет ему немало хлопот… А вот как раз хлопот следователю и не хотелось. По нескольким причинам – дочь в этом году закончила школу и поступала в институт, квартира настоятельно требовала ремонта, к тому же этим летом он намеревался успеть выбраться с женой куда-нибудь к морю. Ну и еще разные дела по мелочи… Короче говоря, Бородулин не собирался долго возиться с этим делом, которое досталось ему по указанию заместителя генерального прокурора Константина Дмитриевича Меркулова. Ко всему прочему, Бородулин раньше специализировался по расследованию экономических преступлений и чувствовал, что дело это ему поручили просто по причине нехватки кадров: почти все «важняки» были в летних отпусках, а доверить обычному следователю его не могли – все-таки пострадала важная персона. А вдруг здесь не просто хулиганская выходка какого-нибудь фаната, а что-то посерьезнее?

– Ты не переживай, Бородулин, – сказал Меркулов, поручая ему это дело. – Мы тебе поможем. Бригаду создадим… Помощника прикреплю. Если что, обращайся непосредственно ко мне.

Ну и, конечно, Бородулин отказаться не мог. Меркулов свое слово сдержал и дал Бородулину помощницу – следователя-стажера Лену Бирюкову. Впрочем, толку от нее пока было немного. Единственный допрос, который она провела, не принес ничего нового.

Гримерные находились неподалеку от съемочных павильонов. Следователь вынул из кармана блокнот и сверил номер комнаты.

– Войдите, – послышалось из-за белой крашеной двери в ответ на его стук.

Бородулин вошел в просторную комнату, больше похожую на парикмахерскую. Такие же кресла с подголовниками, большие зеркала, несколько доисторических больших фенов в углу. Два кресла были заняты – над сидящими в них (в одном Бородулин признал известного киноактера) орудовали гримерши в белых халатах. Еще две сидели в углу и пили чай.

– Вам кого? – строго поинтересовались у Бородулина.

– Мне нужна Галина Скоробогатова.

– Это я, – отозвалась одна из женщин, пьющих чай, – а вы кто?

Бородулин подошел поближе и, не обращая внимания на любопытный взгляд ее подруги, сказал:

– Я из Генеральной прокуратуры. Валерий Бородулин, следователь по особо важным делам.

Он вынул из кармана удостоверение и предъявил его гримерше.

– А-а, – чуть изменилась в лице та, – это по поводу…

Она запнулась.

– Да, по поводу нападения на Симеонова. Я бы хотел задать вам несколько вопросов.

Она пожала плечами:

– А что я могу сказать? Я ничего не знаю. В момент нападения была далеко, а потом…

Бородулин кивнул:

– Да, конечно. Но все же можно с вами поговорить? Наедине желательно.

– Конечно.

Они вышли в коридор, подошли к окну. Скоробогатова достала из кармана халата сигарету и закурила.

– Я вас слушаю.

– Скажите, Галина…

– Можно без отчества.

Бородулин кивнул.

– Вы сами гримировали массовку?

– Да. Обычно я подключаю свою ассистентку, но тут была очень ответственная съемка. Так что я решила сделать все сама. Знаете, чтобы потом не переделывать. Тем более ассистентка у меня новенькая, только учится…

– А много времени уходило на каждого?

– Да нет… Минут по пять. На женщин, конечно, больше. Грим несложный, парики заранее приготовили…

– Значит, на двадцать человек в массовке вы потратили в общей сложности…

– Ну примерно часа два с половиной – три.

– А вы знали предварительно количество людей, которых предстоит загримировать?

– Да.

– И считали их?

Скоробогатова задумалась:

– Нет, не считала. Они стояли в очереди в коридоре.

– Сначала шли женщины или мужчины?

Она покачала головой:

– Вперемешку.

– Значит, вы могли и не заметить, если бы зашел лишний?

– Да, пожалуй, могла… За этим обычно следят ассистенты.

– И в этот раз было так же?

– Да.

Бородулин вздохнул. Ему уже удалось выяснить, что ни один из ассистентов не заметил лишнего человека, оказавшегося на площадке.

– А ваша ассистентка за этим не следит?

– Нет. Ее и не было в тот день на работе.

– Почему?

– Она отпросилась, что-то у нее дома произошло. Ну я и отпустила, все равно от нее толку мало.

– Странно. Вам предстояла большая работа, а вы отпустили ассистентку.

– Я же сказала, она отпросилась. И потом, я справлялась и не с такой работой. А Света бы просто болталась под ногами и всем мешала. Она еще неопытная.

– И все-таки, Галина, постарайтесь вспомнить, гримировали вы того, кто совершил нападение, или нет?

Она подумала с минуту, затем уверенно покачала головой:

– Нет. Не могу вспомнить. Знаете, это профессиональное качество – когда я работаю, то вижу перед собой то лицо, которое должно получиться. А если обращаю внимание, то только на детали лица по отдельности. На нос, рот, брови. А тут стояла простая задача: подвести глаза, припудрить щеки, подкрасить губы. Так что я не могла запомнить кого-то одного…

Бородулин вышел из Останкина около четырех. На пять у него была назначена встреча с Элемом Симеоновым, который сразу после больницы Склифосовского отправился домой залечивать раны. Когда Бородулин разговаривал с ним спустя несколько часов после происшествия, ему показалось, что певец даже рад случившемуся. Еще бы, повреждения минимальные, зато реклама… Вчера и сегодня газеты вышли с огромными заголовками. Кто-то даже узрел здесь «чеченский след» – поспешил обвинить в нападении на Симеонова террористов Басаева. А в других статьях прозрачно намекалось на некие интимные отношения Симеонова с преступником, несчастную любовь с голубым оттенком, из-за которой певец и пострадал… Так что Симеонов из этого случая извлек только пользу.

Следователь сел в свой «Москвич», с трудом выбрался с обширной стоянки перед Останкинским телецентром и взял курс на легендарную квартиру Анны Разиной, которая, по слухам, своими размерами превосходила даже знаменитую квартиру Брежнева. Надо было поторопиться: Симеонов собирался ехать за город, на дачу, и Бородулин должен был успеть допросить его, пока он был в Москве.

Подъезд, где жили Разина с Симеоновым, Бородулин узнал сразу. Перед ним стоял длинный лимузин темно-вишневого цвета, на передней дверце которого было изображение самого Симеонова. Рядом с портретом помещался размашистый автограф певца.

У подъезда находилась небольшая будка, в которой дежурил милиционер. А во дворе на лавочках сидела группа девчонок лет пятнадцати, которые все были одеты в футболки с изображением Симеонова. Судя по сумасшедшему блеску в глазах, это были поклонницы певца. Одна из них держала в руках небольшой плакатик «Я люблю Элема».

Войдя в подъезд, Бородулин изумился. Пожалуй, ему еще не приходилось видеть такой нечеловеческой чистоты. Белые стены, без всякого «Спартака» – чемпиона" и «prodigy», на полу ковровые дорожки, растения в кадках, кондиционированный воздух, мягкие кресла и даже телевизор в холле! Видно, таким образом проявлялась забота о посетителях: если хозяев не оказалось дома, можно было приятно провести время.

Дверь Бородулину открыла миловидная девушка с большими печальными глазами, одетая в классический костюм служанки – темное платье, кружевной фартук. Она, ни слова не говоря, провела следователя по длинным и бесконечным («Почти как в Останкине», – подумал Бородулин) коридорам, пока они не попали в большую спальню. На обширной кровати под красным бархатным балдахином возлежал Симеонов, облаченный в белый шелковый халат, расшитый яркими цветами. Его забинтованная рука покоилась на груди. Увидев следователя, он попытался придать лицу страдальческое выражение, что, впрочем, удалось не вполне.

– Здравствуйте! Проходите, – сказал он надрывно, указывая здоровой рукой на мягкое кресло рядом с кроватью.

Бородулин поздоровался и сел. Интерьер спальни вызывал в памяти воспоминания об антикварном магазине. У следователя в глазах зарябило от обилия золота, мебели с гнутыми резными ножками, ярких атласных драпировок и пестрых ковров. На стенах висели картины, изображавшие пасторальные сцены, на одной из них Бородулин узнал самого Симеонова в качестве пастушка и Разину в костюме пейзанки.

– Сафонов, – гордо произнес Симеонов, проследив направление взгляда следователя.

– Что? – не понял Бородулин.

– Александрос Сафонов. Художник знаменитый. Это подарок нам ко дню свадьбы. Правда хорошо?

Бородулин неуверенно кивнул:

– Неплохо. Очень похоже.

– Мастер, – со значением произнес Симеонов.

Бородулин отвел глаза от картины, сделал серьезное лицо и по-деловому спросил:

– Как ваша рука?

Симеонов страдальчески поднял брови и потрогал плечо:

– Болит… Но врачи обещают, что скоро заживет.

– Будем надеяться… Я хотел задать вам несколько вопросов.

– Да, конечно…

– Итак, Элем…

– Можно просто по имени.

– Хорошо. Элем, вы запомнили лицо нападающего?

Симеонов задумался и после некоторого колебания отрицательно покачал головой:

– Нет. Понимаете, в этот момент прямо мне в лицо светил софит. Так что разглядеть лицо не было никакой возможности.

– Жаль… Это бы упростило нашу задачу. Значит, вы не сможете его опознать?

– Пожалуй, нет. Хотя… Возможно, если вы его поймаете… Ну или хотя бы покажете фотографию…

Бородулин развел руками:

– К сожалению, фотографией мы пока не располагаем. Но чтобы его поймать, нужно знать, как он выглядит. А узнать, как он выглядит, можно только поймав… Замкнутый круг получается… Никто из множества присутствующих на площадке не запомнил его лица. И даже режиссер, который видел его ближе всех.

– Да, – сочувствующе покачал головой Симеонов, – я вас очень хорошо понимаю. Задача, конечно, не из легких. Но и вы меня должны понять. Даже если бы он оказался в поле моего зрения, ежедневно мне приходится встречаться с таким огромным количеством людей, что выделить кого-то просто нереально. К тому же видел я его только мельком. Он ведь напал из-за спины. А потом, после удара, мне было не до него…

Бородулин вздохнул и подумал, что все, не сговариваясь, повторяют один и тот же текст.

– Ну ладно. Скажите, Элем, а у вас есть какие-то предположения, кто мог покушаться на вас и почему? Может быть, у вас есть враги?

– Не знаю… Понимаете, у нас, артистов, такое количество врагов и завистников… – Он огляделся, почмокал губами и спросил: – Не хотите ли выпить?

– Можно. Что-нибудь безалкогольное.

– Ну а я, с вашего позволения…

Симеонов нажал кнопку изящного звонка на столике. Тотчас в комнату вошла служанка.

– Даша, будь добра, сделай мне мартини. И для гостя…

Он вопросительно посмотрел на Бородулина.

– Минеральной. Похолоднее.

Служанка исчезла и через минуту появилась снова с напитками.

– Да, – продолжил Симеонов, – о чем я говорил?

– О личных врагах, – напомнил Бородулин.

– Да… Очень много врагов. И среди коллег, и среди простой публики. Это неизбежно при нашей профессии. И причем чем больше популярность, тем больше врагов. Соответственно вы можете прикинуть, какое огромное количество врагов у меня…

Бородулин внутренне усмехнулся этому тонкому намеку певца на собственную известность, но вслух ничего не сказал.

– Может быть, в последнее время появились новые? Или, скажем, вы получили какое-то сообщение?

– Если бы вы знали, – махнул рукой Симеонов, – какие иногда письма приходят нам… Мне еще ничего. А вот Ане, моей жене… Это просто кошмар какой-то.

– Бывают угрозы? – поинтересовался Бородулин.

– Все что угодно. И угрозы, и грязные предложения, и просто ругань. Что хотите бывает. Конечно, чаще всего благодарности за искусство…

Симеонов скромно потупил взор.

– Очевидно, вы не читаете все письма?

Симеонов печально улыбнулся:

– Нет, конечно. Иначе мне придется забросить все остальные дела. В день приходит до двухсот писем.

– А кто их читает?

– Никто, – пожал плечами Симеонов, – мы их просто выбрасываем.

– Интересно… А как же вы отделяете нужную почту?

– Очень просто. Вся важная почта приходит на другой адрес. Раньше мы держали специального человека, который читал письма. Но потом отказались, так как все равно ничего интересного в этих письмах не было. Обычные восторги, много признаний в любви. И масса грязи.

– И как часто вы выбрасываете письма?

– Не знаю. Я этим уже давно не интересуюсь. Да это все ерунда, поверьте.

Он театральным жестом взмахнул рукой.

– Тот, кто на вас напал, мог предварительно прислать письмо с угрозами. Если мы его найдем, то может обнаружиться след. Понимаете, как это важно?

Симеонов нахмурился и кивнул:

– Да, я сразу об этом и не подумал. Действительно, наш адрес найти не проблема… И если какой-нибудь маньяк… Да, это могло быть. Нужно спросить у Даши.

Он снова позвонил, а когда служанка появилась на пороге, сказал:

– Даша, когда последний раз выбрасывали письма?

– Дней десять назад.

– С тех пор что-то накопилось?

Она кивнула.

– Принеси-ка их сюда.

– Я их заберу с собой, – сказал Бородулин, когда она скрылась за дверью, – с вашего разрешения конечно. И с ними поработают эксперты-криминалисты, если я отберу что-то интересное.

– Конечно.

Вскоре служанка появилась вновь, волоча за собой по полу два огромных мешка из крафт-бумаги, плотно набитых и, судя по всему, очень тяжелых.

– Спасибо, – со вздохом поблагодарил Бородулин, прикидывая, сколько дней придется потратить ему, чтобы просто прочитать все эти письма. «Ничего, – подумал Бородулин, – вот моя новая помощница без дела слоняется, вот ее и посажу за письма. Пусть читает».

– Да, придется вам повозиться, – усмехнулся Симеонов, кивая на мешки.

– Ничего, справимся. А теперь, Элем, давайте еще раз вспомним, что произошло на площадке.

– Я же уже рассказывал… Ничего особенного. Все произошло так быстро и неожиданно, что я совершенно ничего не успел запомнить. Понимаете, я когда танцую и пою, весь мир перестает существовать. Только музыка и танец остаются.

Симеонов закатил глаза и сделал здоровой рукой несколько изящных жестов в воздухе.

– Значит, вы не обращали внимания на массовку?

Он отрицательно покачал головой:

– Нет, конечно. У них свои задачи, у меня свои. Мы никак не пересекались – я двигался по собственным меткам.

– И что вы почувствовали?

– Удар. А потом резкую боль в плече. Я поначалу и не понял, что это, думал, наткнулся на декорацию. Повернулся и увидел человека с ножом в руке. Потом он ударил еще раз. Хлынула кровь, у меня помутилось в глазах. Он выдернул нож, это я хорошо запомнил… А потом побежал, началась суматоха… Меня подхватили охранники и понесли в грим-уборную. Вот и все.

– Может быть, вы обратили внимание на его руки?

– Нет, мне было не до того.

Бородулин вздохнул:

– Ну что ж. Негусто. Последний вопрос. Некоторые люди, присутствующие на площадке, заметили, что преступник что-то выкрикивал. Вы не обратили внимание?

Симеонов задумался:

– Очень громко звучала фонограмма… Хотя… – добавил он после небольшой паузы, – да, он кричал… Что-то непонятное…

Певец отхлебнул из стакана, почесал затылок. Наконец его лицо прояснилось.

– Знаете, я, кажется, вспомнил. Он кричал: «За Анжелику». Точно. Так он и кричал…

Бородулин оживился. Кажется, наконец показался след. Да еще какой!

– Анжелика? Кто это? Вы ее знаете?

Симеонов усмехнулся:

– Сразу видно, что вы далеки от шоу-бизнеса. Кто же не знает Анжелику? Ее знают все…

Бородулин записал показания Элема Симеонова – вся информация уместилась на одной странице протокола допроса потерпевшего.

Через десять минут Бородулин вышел из подъезда. Мешки с письмами он брать не стал. Того, что сообщил Симеонов, было достаточно, и при удачном стечении обстоятельств можно выйти на след преступника. У Бородулина даже засосало под ложечкой от предчувствия близкой удачи.

Группа поклонниц не уменьшилась. Девушки с любопытством и завистью смотрели на Бородулина, который вышел из подъезда, где жил их кумир. Ни одной из них не светило попасть внутрь дома. Максимум, на что они могли рассчитывать, – это немое обожание издалека, да еще, может быть, автограф на лету, после концерта.

Бородулин сел в свою машину, повернул ключ зажигания. В этот момент зазвонил мобильник.

В трубке раздался голос Меркулова:

– Бородулин?

– Я, Константин Дмитриевич.

– У меня к тебе дело.

– Срочное?

– Очень…

Глава 3.

Лето – худшее время для адвоката. Это я вам ответственно заявляю. Все нормальные люди разъехались из душной и пыльной Москвы и отдыхают у моря, в горах, на худой конец в подмосковных лесных пансионатах. Политическая жизнь утихает. Цены не растут. Доллар стабилен, как и рубль. Никто ни с кем не судится, потому что некому. А тем, кто остался, неохота. Конечно, кому захочется в такое время сидеть в тесных и неуютных залах суда, выслушивая монотонные показания свидетелей, речи прокурора и адвоката… Есть множество куда более приятных занятий.

Но не для меня. Кстати, позвольте представиться, Гордеев Юрий Петрович, адвокат. У многих моя профессия вызывает уважение, а также порождает разные небылицы вроде огромных гонораров, просторных офисов, шикарной жизни и так далее. Хочу разочаровать: ничего подобного. Вот я, например, этим страшно жарким летом вынужден сидеть в Москве безвылазно. Причем в обшарпанном и пыльном кабинете. А все почему? Потому что неделю назад меня вызвал заведующий моей юрконсультацией номер десять, Генрих Розанов. Когда я явился, он любезно улыбнулся, предложил сесть и даже осведомился, не хочу ли я чаю. Я отказался, при этом подумав, что, если старик ведет себя так любезно, что-то тут не так… И оказался прав.

– Юра, ведь ты не женат? – полувопросительно-полуутвердительно произнес Розанов.

– К счастью, нет, – ответил я.

– Очень хорошо, – с иезуитской улыбочкой кивнул Розанов, – значит, пойдешь в отпуск зимой.

Вот такой удар от начальства! А что делать? Выслушивать объяснения Розанова и разные статистические данные типа количества детей у сотрудников нашей юрконсультации я не хотел. Поэтому стойко принял известие о том, что это лето снова придется провести в Москве, и жаловаться не стал. Вернулся в свой кабинет и приступил к прямым обязанностям – отвечать на вопросы населения, не сведущего в юридических тонкостях. Все равно последнее время практически никакой другой работы у меня нет…

А нет работы – нет и денег. Адвоката кормят клиенты. Он без них почти как слепой новорожденный котенок без мамы-кошки. Обречен на медленное умирание… Ну это я, конечно, шучу. Работа в юрконсультации приносит маленький ручеек денег, которого, конечно, недостаточно на разные излишества типа постоянно полного бака у машины, однако позволяет сохранить душу в теле до того долгожданного момента, когда наконец найдется новый клиент, который позволит решить все денежные проблемы. А клиенты, особенно те, кто способен платить за услуги адвоката, в наше неспокойное время попадаются нечасто. И конкуренция среди адвокатов тоже очень большая. Я, конечно, не говорю о самых известных: Резнике, Падве и так далее, – я для них вообще не конкурент. Но среди адвокатов средней руки, к которым отношу себя и я, полно народу, готового отобрать у тебя выгодного клиента. Вот так и живем.

Проконсультировав в общей сложности примерно полтора десятка граждан и честно выполнив тем самым свои рабочие обязанности, я поехал домой. Собственно говоря, это громко сказано – домой. С тех пор как моя квартира была разрушена в результате известного взрыва

См. роман Ф. Незнанского «Абонент недоступен» (М., 2000)., я мыкаюсь по съемным квартирам. Хотя, надо сказать, с последним пристанищем мне повезло.

Случайно подвернулась квартира в самом центре, на одной из москворецких набережных. И причем совсем недорого, во всяком случае мои адвокатские доходы позволяли ее снять почти без проблем. Теперь, встав утром, я мог наслаждаться прекрасным видом из окна – Москва-река, золотые купола, пара высоток в туманной дымке, кусочек Кремля. Благодать!

Итак, я подъехал к подъезду своего замечательного дома и сразу заметил ее. Нет, не подумайте ничего такого. Ее – это всего-навсего машину. Но машина эта была очень знакомой. У меня даже екнуло сердце. Черный «джип-рэнглер». Если вы в курсе, с этой машиной, а точнее, с ее хозяйкой, Леной Бирюковой, у меня в свое время было много чего связано… (См. романы Ф. Незнанского «Гейша» «Осужден и забыт»).

Хотя мало ли черных джипов в Москве… Но нет, когда я вышел из своей машины и подошел к джипу, всякие сомнения отпали. Я бы узнал этот джип среди сотни. Значит, ко мне пожаловала Лена?

Впрочем, не будем торопить события. Гордеев, где твоя рассудительность следователя, хоть и бывшего? Машина Лены Бирюковой здесь – это факт. Хозяйки нет. Следовательно, она скоро появится.

Я вошел в подъезд, вызвал лифт, поднялся на свой этаж. У лестничного окна стояла женщина. Конечно, будучи подготовленным, я сразу определил, что меня ждет именно Лена Бирюкова. Она, надо сказать, довольно изменилась, с тех пор как Меркулов взял ее на работу к себе, в Генпрокуратуру. Лена повзрослела, стала более серьезной. Это уже не была та провинциальная девчонка, волею случая оказавшаяся в водовороте криминальных событий. Строгий деловой костюм, очки в тонкой золотистой оправе, скромные украшения. Изящные, но строгие туфельки. Почти бизнес-вумен. Пожалуй, если бы я случайно повстречался с ней на улице, может, и не узнал бы, хотя было время, когда меня связывали с Леной не только деловые отношения… Но это все в прошлом.

И все же это была именно она, Лена Бирюкова. Она подошла и сняла очки. Уж глаз-то ее я никогда не забуду!

– Привет, Юра.

– Привет… Отлично выглядишь!

Лена сдержанно и церемонно наклонила голову в знак благодарности. Интересно, где это она научилась? Впрочем, Лена всегда отличалась своими талантами…

– Спасибо. Ты тоже… – Она умолкла, внимательно оглядывая меня, видимо, с целью найти какую-то деталь в моем облике, которая помогла бы ей достойно ответить на комплимент. Однако осмотр, по всей видимости, оказался безрезультатным. Ваш покорный слуга выглядел, мягко говоря, не слишком. Усталые глаза, осунувшееся лицо, кожа без малейшего признака загара. Что поделаешь – специфика работы, которая постепенно превращает нормального человека в кабинетную крысу. Если бы не некоторые встряски время от времени, я бы вообще загнулся.

– …Работы много? – так и не закончив свою фразу, поинтересовалась Лена.

– А что, заметно?

– Ну… в общем, да. Выглядишь не ахти.

– Спасибо… Действительно, работа есть, но все как-то по мелочам.

– Клиентов нет? – сочувствующе спросила Лена.

– Нет… Да еще Розанов не отпускает отдохнуть. Холостой, говорит. Значит, зимой отдыхать будешь.

– Ну сам виноват, – ехидно заметила Лена, – женись, вот и будешь летом в отпуск ездить.

Я промолчал. Мои взгляды на женитьбу давно были знакомы Лене. Более того, именно они в свое время послужили причиной нашего разрыва.

– Может, пригласишь меня все-таки. Или у тебя там… – Она сделала выразительный жест рукой – нечто волнообразное, что, очевидно, должно было символизировать женщину.

– Эх, Лена, мне не до этого. Работа, телевизор – вот все мои развлечения, – неискренне вздохнул я.

Лена погрозила тонким пальчиком с колечком, на котором сверкал довольно крупный бриллиант:

– Не надо, Юра. Уж меня-то тебе не обмануть. Ну что, приглашаешь? Хоть я и без звонка…

Я отпер дверь, и мы вошли в мою замечательную квартирку. Замечательной я ее считал по той простой причине, что все в ней было строго функционально. Кухня – для приготовления еды. Балкон – для того чтобы дышать воздухом. Большая тахта – чтобы спать, читать книги, размышлять. Компьютер – чтобы работать. Телевизор – чтобы смотреть новости. Кресла – чтобы сидеть. И никаких излишеств. Никакой бесполезной мебели, никаких ковриков с кошками и кружевных салфеточек.

– М-да, – покачала головой Лена, осмотрев мое жилище, – обстановочка спартанская. Здоровый минимализм в действии.

Конечно, от ее проницательного взгляда не скрылись ни щетка для волос с чьими-то застрявшими длинными светлыми волосами, ни забытая заколка у зеркала, ни нарядные женские тапочки с меховыми шариками. Знаете, все недосуг убрать…

– Я вижу, ты все-таки не монашествуешь, – улыбнулась Лена.

– А ты что, с инспекцией пожаловала? – парировал я.

– Да нет, уволь. Я к тебе по делу.

– Ну вот, как только явится симпатичная женщина, так только по делу, – пошутил я.

– А ты пригласи, просто так приду в гости. Без всякого дела, – ответила Лена и взглянула на меня так, что по коже прошел морозец. И даже в глубинах мозга промелькнула предательская мысль: а не совершил ли ты, Гордеев, ошибки, когда в свое время расстался с этой замечательной женщиной. Впрочем, я быстро справился с этой минутной слабостью.

– Договорились, – беспечно сказал я, – обязательно как-нибудь приглашу. Что будешь пить? Чай, кофе… Или…

– Или, – категорично заявила Лена, – что-нибудь очень холодное и слабоалкогольное.

– Я знаю, чем тебя порадовать. Помню.

– Хорошая у тебя память… – заметила Лена.

– Это профессиональное свойство адвоката, – закончил ее фразу я.

Мы устроились в креслах у окна с замечательным видом, о котором я уже говорил. Закат окрасил небо в красно-оранжевый цвет. Пушистые облака неторопливо продолжали свое нескончаемое движение по небесному своду, отражаясь в водах Москвы-реки, которые отсюда, сверху, казались чистыми… Лена неторопливо цедила виски с содовой, что, как я знал, было ее любимым напитком.

– Ну как работа под началом Меркулова?

– Нормально. Вот взяли в штат.

– О-о! Растешь!

– А ты думал… Ну ладно, Гордеев. Хватит лирики. К делу.

Я поудобнее устроился в кресле и приготовился слушать.

– Ты знаешь, кто такая Анжелика?

Я напряг память, но ничего стоящего оттуда не выудил.

– Кино такое было. «Анжелика – маркиза ангелов». Ты ее имеешь в виду?

Лена отрицательно покачала головой.

– Нет, милый. Я имею в виду певицу Анжелику.

– Тут я пас. Знаешь, с популярной, а тем более попсовой музыкой я не в ладах.

– Ну она не такая уж и попсовая. Хотя и чисто молодежная. Но это неважно.

– А что же важно?

– То, – назидательно сказала Лена, – что ты, Гордеев, совсем от жизни отстал. Закопался в своих бумагах. Покрылся пылью в этой дурацкой юрконсультации.

– Что есть, то есть, – согласился я, – но что же делать! Работа такая.

– «Работа», – передразнила Лена, – а кто тебя заставил в свое время уйти из Генпрокуратуры?

– Высокие побуждения. Ты же знаешь. Ну не мог я больше притворяться, что, мол, все хорошо, прекрасная маркиза…

– …Маркиза ангелов, – машинально подхватила Лена. – Ну ладно, ближе к делу. Об Анжелике. Никакая она не маркиза, никаких не ангелов. А просто-напросто самая популярная на сегодняшний день эстрадная певица. Ни больше ни меньше. Ее по телевизору показывают постоянно. По всем каналам. Неужели ни разу не видел? Ну вспомни, Юрочка! Хотя бы ее самую популярную песню.

Я отрицательно покачал головой:

– Что за песня?

– Называется «Хочешь, я убью его?..».

– Хм… И в чей адрес сия угроза? – насторожился я. – Попахивает криминалом. Предложение сотрудничества с целью убийства… Статья…

Я почесал затылок, стараясь вспомнить соответствующую статью.

– Да ну тебя, Юра! Ну вспомни!

– Сейчас… Это статья…

– Точно, Гордеев, тебе отдых нужен… Да не статью вспомни, а Анжелику!

Тут в моей голове начали всплывать какие-то разрозненные картинки.

– Это не такая лохматая с раскосыми глазами? – неуверенно спросил я.

Лена расплылась в улыбке:

– Ну наконец-то. Допер, что называется. Конечно, это именно она. Анжелика.

– А фамилия-то у нее есть?

– Конечно, есть. Раззаева. Но на сцене она просто Анжелика.

– Ясно.

– Ничего тебе не ясно. Между прочим, она самая высокооплачиваемая певица на сегодняшний день.

– Так, ну это ты уже мне говорила. Лучше скажи, каким образом она связана с тобой, а тем более со мной? Что, у этой Анжелики Раззаевой какие-то проблемы?

– Пока нет. Но могут быть. Ты слышал о покушении на Симеонова? Уж его-то ты знаешь, я надеюсь?

– Да, знаю. Это муж Анны Разиной. А покушение… Оно вроде неделю назад произошло? Так, что-то слышал краем уха… На него, кажется, сумасшедший поклонник с ножом набросился.

– Ну насчет поклонника – это еще неизвестно. Журналисты много чего придумать могут. Пока следствие особенно не продвигается.

– А ты, я вижу, в курсе? – подмигнул я.

– А как же? Я, между прочим, вхожу в следственную бригаду по раскрытию этого преступления.

– Кто ведет следствие?

– Бородулин.

Я помнил этого «важняка». Невзрачный такой, занимался в основном экономическими преступлениями.

– А почему именно он? – поинтересовался я.

– Людей нет. Все в отпусках.

– Как это мне знакомо! – со вздохом отозвался я. – Может, Бородулин тоже холостой? Тоже летом не отпускают?

Лена засмеялась и мотнула головой. Волосы у нее, конечно, великолепные…

– Между прочим, после того как преступник напал на Симеонова, он сильно ранил женщину, случайно подвернувшуюся под руку, и пырнул в живот режиссера телевидения.

– Да, я слышал.

Лена отхлебнула из стакана и вынула из сумочки сигареты.

– Так вот. Этот режиссер, к счастью, остался жив, провел некоторое время в реанимации и сейчас лежит в Склифе. Там же, кстати, находится и раненая женщина. Позавчера Бородулин отправил меня к нему для допроса, чтобы выяснить кое-какие детали, которых режиссер, впрочем, почти совершенно не помнит.

– Еще бы. Такое переживание. Писали, что весь туалет был залит кровью.

– Вот-вот. Но он все-таки напряг память и сообщил мне одну очень важную деталь. Перед тем как перерезать плечо женщине и соответственно до того, как ранить самого режиссера, преступник несколько раз повторил, что делает он это, чтобы отомстить за Анжелику.

– Ясно… Очень просто, как дважды два. Значит, Симеонов чем-то обидел Анжелику и та подослала к нему убийцу?

Лена отрицательно покачала головой:

– Нет. Во-первых, если бы он намеревался убить Симеонова, он бы так и сделал. А он нанес удары в плечо. Это больше похоже на демонстративное запугивание. А во-вторых, на самом деле Анжелика никого не посылала. Да и не могла послать, так как никаких обид в отношении Симеонова не держит.

– Откуда ты знаешь?

– Я с ней говорила.

– А, значит, ты успела допросить и Анжелику?

– Естественно. Правда, это был не допрос, а просто дружеская беседа. Дело в том, что я с ней давно знакома.

– Хм… Это меняет дело. Значит, получается, ты заинтересованное лицо? Но в таком случае ты обязана заявить самоотвод.

– Получается так, – согласилась Лена.

– Однако заявлять самоотвод ты, кажется, не намерена?

– Если честно, нет. Ну сам посуди, кто я такая? Пятая спица в колесе. Все равно решения принимает Бородулин. Так что особого вреда следствию я принести не могу. Согласен?

– Закон есть закон, – менторски поднял я указательный палец.

– Хотя, – продолжала Лена, – одно нарушение я уже допустила. Узнав о том, что преступник упоминал имя Анжелики, перед тем как ранить женщину, я не внесла это в протокол допроса Ковтуна. Вот в чем дело.

– Ого, да это уже прямое процессуальное нарушение. Тебя за это по головке не погладят.

– Я знаю. Но до того как Бородулин вникнет в протокол допроса Ковтуна и узнает об этом, я решила провести собственное небольшое частное расследование. Все-таки в свое время мы с Анжеликой были почти подругами…

– Даже так? Интересно…

– Мы с ней познакомились давно. И совершенно случайно.

– А ты мне ни разу не рассказывала.

– Хм… Я тебе, Юра, много чего не рассказывала.

Я укоризненно погрозил ей пальцем:

– Вот так вот. Вызволяешь человека из трудного положения, можно сказать, от гибели избавляешь, а он отвечает черной неблагодарностью. Я-то думал, что мне почти все о тебе известно.

– Не волнуйся, Юра, – неожиданно серьезно ответила Лена, – это правда. Тебе известно почти все. А знакомство с Анжеликой – это мелочь. Эпизод, о котором я и сама почти забыла. Во всяком случае, я так думала до того момента, пока ее имя не прозвучало в деле о нападении на певца Симеонова.

– Еще не прозвучало, – поправил я, – ты же скрыла этот факт от Бородулина.

Лена кивнула:

– Да. Но я уверена, что это ненадолго. Мне удалось, конечно, оттянуть время, но Бородулин все равно скоро узнает об этом. От Ковтуна ли, от Симеонова, от раненой женщины, но узнает. Он же все равно будет их передопрашивать.

– Интересно, как ты собираешься объяснить то, что не внесла в протокол допроса Ковтуна такую важную деталь?

Лена беспечно пожала плечами:

– Ну Ковтун ведь мог что-то напутать. Он раненый, в больнице лежит… У него в голове все путается… Я это так и объясню. Как ты считаешь?

– Несерьезное объяснение… Хотя, может быть, именно по этой причине и прокатит… – Я с сомнением покачал головой. – Ох, чувствую, будет тебе большой нагоняй. Ну ладно. А теперь расскажи наконец, что тебя заставило нарушить Уголовно-процессуальный кодекс и чего ты, собственно, хочешь от меня.

– Я тебе все с самого начала расскажу…

Лена зажгла сигарету и задумалась. Вызывать в памяти события ее не то чтобы далекого, но уж точно бурного и даже трагического прошлого было непросто – я это прекрасно понимал. В сущности, своей постоянной маской донельзя разбитной девчонки Лена прикрывала свою очень ранимую и впечатлительную натуру. А впечатлений у нее в жизни было ой как много! Иной добропорядочной семье на всех хватит – от прадедушек до внучатых племянников. Поэтому я не торопил ее. В сущности, никаких дел у меня, как я уже говорил, не имелось, а выслушать еще одну захватывающую историю из жизни Лены Бирюковой я был не прочь.

– Познакомились мы совершенно случайно. – наконец начала Лена. – Однажды я зашла в большой универсальный магазин на Новом Арбате купить себе какую-то мелочь – колготки или платки. Стою в торговом зале, смотрю шмотки, которые на вешалке висят, и вдруг чувствую – кто-то тихо и осторожно в мою сумку лезет. Я резко повернулась – стоит девушка. Молоденькая совсем, стрижечка короткая, потертые джинсики, сережка в носу. А рука по самый локоть в моей сумке. Ну у меня реакция хорошая, я ее хвать и не отпускаю. А она жалобно так смотрит на меня, как нашкодивший ребенок. Глаза блестят, вот-вот расплачется. Ну постояли мы чуть-чуть, она руку дергает, а я не отпускаю. Говорю:

– Хочешь посмотреть, что у меня в сумке?

Девушка только всхлипывает и молчит.

– Ну что делать будем? – спрашиваю.

Она вздыхает тяжко так, и слеза по щеке стекает. Я, еле сдерживая улыбку, лезу в сумку, достаю платок и ей протягиваю:

– На, вытри. А то тушь потечет.

Она вытирает и говорит:

– Отпустите меня… тетенька, я больше не буду.

Ну детский сад, в самом деле. Ну и потом, сам посуди, какая я ей «тетенька»? Ну немного старше… Я еще крепче ее за локоть держу и вывожу из магазина, а то на нас уже продавщицы внимание обращать начали. Мне просто любопытно стало, что такая вроде приличная девчонка, а по чужим сумкам шарит. Молодая совсем, на воровку не похожа. Сажаю ее в свою машину, а она тут вообще разрыдалась. Сидит, ревет, сопли по лицу размазывает. Думает, я ее сейчас в милицию повезу. А меня, честно говоря, смех разбирает, потому что вижу родственную душу. Конечно, я до карманных краж не опускалась, но разного дерьма уже тогда повидала выше крыши.

– Это верно, – заметил я, – и что, это оказалась Анжелика?

– Да. Ну понятно, ее тогда никто не знал. Мы с ней разговорились, она рассказала, что, собственно, довело ее до жизни такой. Приехала она откуда-то с Алтая, вслед за мальчиком своим, с которым познакомилась там, у себя. Он служил неподалеку от ее городка. Ну как это обычно бывает! Приехала в столицу, любовь-морковь… А потом поматросил ее мальчишечка-москвич, да и бросил. Кому такая нужна – провинциалка, ни кола ни двора, ни прописки, ни приданого? Родители, видно, мозги сынку своему вкрутили, вот он ей деньги на обратный билет, да и выгнал. А что делать дальше? Деньги, которые он ей дал, быстро кончились, ночевала она на вокзале, питалась «ништяками».

– Чем? – поинтересовался я.

– Это так на молодежном жаргоне объедки в столовках называются… А что ей было делать? Домой ехать? Стыдно, родители косо глядеть будут, подруги по углам шушукаться начнут, соседи сплетнями замучат. Да и вообще, не хотелось ей в свой вонючий городишко возвращаться. Я ее очень хорошо понимаю! Так и осталась в столице. А у нее талант был – пела Анжела хорошо. Ну раздобыла где-то старую гитару – и айда на Арбат. Поначалу все шло хорошо. Денег заработанных на жизнь хватало, даже каморку в коммуналке сняла. Постепенно стала она чем-то вроде местной арбатской достопримечательности, люди специально приходили посмотреть на Анжелу. Ну ясно, через некоторое время местная мафия на нее тоже внимание обратила. И потребовала денег за место. Она поначалу отнекивалась, потом согласилась – делать нечего. А тут новая беда. Знаешь, если не везет, то во всем. Когда пришла пора платить, ее комнатку ограбили соседи-алкаши. Вот и пришлось ей хочешь не хочешь где-то денег добывать. Пораскинула мозгами и решила кошелек вытащить, дурочка. Счастье еще, что именно я оказалась ее первой жертвой. А не то оказалась бы в милиции, загремела бы в тюрягу… Вряд ли ей попался бы такой же хороший адвокат, как мне…

Она озорно подмигнула. Действительно, страшно подумать, что бы случилось, не окажись я в нужный момент ее адвокатом…

Однако, несмотря ни на что, я поспешил остудить ее пыл:

– И ты ей поверила? Знаешь, воровки и проститутки мастерицы байки травить. Они такое придумают… Правдоподобно, главное…

– Ты, я вижу, большой спец? – ехидно заметила Лена.

– Естественно. Забыла, что я следователем работал? Да еще под началом Александра Борисовича Турецкого. Так что опыт есть.

– Конечно, поначалу я тоже думала, что Анжела заливает. Но потом поняла – все это правда. И решила я ей помочь.

– Неужели дала денег, чтобы расплатиться с бандитами?

– Нет, конечно. Заехали в ее квартиру, забрали оставшиеся после ограбления пожитки. И повезла я ее к себе. Помыла, приодела. Отвела ей комнатку. А своему кадру сказала, что это, мол, моя горничная будет. Он не возражал и даже зарплату назначил…

– Короче говоря, девчонке повезло. Счастье само в руки упало.

– Да. Ну а когда я послушала, как она поет… И какие песни пишет… В общем, решила я ей по-настоящему помочь. Устроила в один из приличных ресторанов, опять через своего мужика. А потом произошли события, о которых ты знаешь, – меня обвинили в убийстве, посадили в тюрьму… Конечно, на некоторое время я потеряла Анжелику из виду. А потом как-то раз включаю телевизор – и вижу знакомое лицо. Через некоторое время мы с ней встретились. Оказалось, что дальше события развивались как в сказке: в ресторане совершенно случайно оказался один известный продюсер, из самых крутых, он обратил на нее внимание и решил начать ее раскручивать.

– Прямо история Золушки, ни дать ни взять!

– Именно. Очень быстро Анжелика достигла самого верха. Концерты, гастроли, клипы по телевизору… И я, честно говоря, этому очень рада, потому что знаю – Анжелика очень честный и порядочный человек. Не говоря уже о том, что талантливый…

– Понятно… Значит, ты боишься, что, узнав о том, что преступник, перед тем как напал на женщину, упомянул Анжелику, Бородулин немедленно начнет подозревать ее?

Лена кивнула:

– Ты очень проницателен. Ну сам подумай – как бы, по твоему мнению, он поступил?

Я пожал плечами:

– Двух мнений быть не может. Я бы сам именно так и поступил на его месте. Конечно, Бородулин выдвинет версию, которая так или иначе затрагивает Анжелику Раззаеву в качестве основной подозреваемой, виновной в организации покушения на знаменитого певца. Заявит, что руку с ножом направляла именно она, Анжелика Раззаева. Особенно если никаких более серьезных версий у него нет…

– Нет, можешь мне поверить.

– Ну вот. А тут такой скандалище! Кровавые разборки эстрадных звезд! Грызня в мире шоу-бизнеса! Да что говорить, любой следователь на его месте поступил бы точно так же. Это же какая реклама!

– Вот-вот. Поэтому я и не стала торопить события. Тем более у меня есть некоторые соображения на этот счет…

– Вот это интересно. Судя по всему, ты находишься, что называется, в материале. Но сначала ответь, почему ты все это рассказываешь именно мне. Хочешь просто посоветоваться или…

Лена улыбнулась:

– Или. Сам понимаешь, когда у тебя есть знакомый адвокат, причем очень хороший адвокат…

Она сверкнула глазами.

– Спасибо, – вежливо поблагодарил я.

– …А другой твоей знакомой грозит серьезное обвинение, то логично будет, если я предложу ей твои услуги.

– Предложишь или уже предложила? – поинтересовался я, пристально глядя ей в глаза.

– Ну хорошо, уже предложила. Я же знаю, Гордеев, ты никогда не пропустишь интересное дело. А это дело очень интересное, я гарантирую. И между прочим, денежное. Поэтому я вчера встретилась с Анжеликой. И серьезно с ней поговорила. Рассказала об этой фразе преступника. А это для нее очень опасно, она может потерять не только популярность, но и свободу. И дала понять, что без хорошего адвоката ей не обойтись.

– Ясно…

Итак, я еще не знал подробностей этого дела, но руки, честно говоря, уже чесались. Не могу сказать, что я слишком доверяю мнению Лены Бирюковой, но то, что у нее отменная интуиция, – это факт. Кстати говоря, Константин Дмитриевич Меркулов тоже это заметил и именно поэтому настоял, чтобы Лена в свое время перешла из нашей пыльной юрконсультации в Генпрокуратуру. После окончания вечернего отделения юрфака МГУ она стала стажером, а потом и следователем Генпрокуратуры. К тому же, как я уже говорил, никаких дел у меня не было, а защищать на предварительном следствии, а возможно, и в суде интересы знаменитой певицы – лучше рекламы и придумать нельзя. Хорошо было бы еще выиграть процесс…

– Значит, ты хочешь, чтобы я взялся защищать интересы этой Анжелики?

– Да.

– Ну что же, я согласен. Ну конечно, если мы с ней договоримся о размере гонорара.

– Этот вопрос мы уже утрясли, – ответила Лена.

– Ого! Оперативно! Может быть, пойдешь ко мне в качестве менеджера?

– Что ж, можно подумать…

– И какой же гонорар ты мне наскребла?

– Нормальный. Я знаю расценки. Будешь доволен…

В этот момент в сумочке у Лены зазвенел мобильник.

– Да… Здравствуйте, Валерий Иванович… Ага… Я читала об этом случае в «Московском комсомольце»… Не помню число, но в архиве должны найти… Примерно полторы-две недели назад…

Разговор сильно расстроил Лену. Она заметно погрустнела, как-то даже спала с лица.

– Ну вот, – сказала она, – Бородулин уже раскопал все.

– Что именно?

– Узнал о том, что Анжелика замешана в этом деле. Очевидно, или снова ездил к Ковтуну в больницу, или Симеонов что-то новое вспомнил. А может, кто-то на съемочной площадке слышал выкрики преступника и рассказал следователю.

– А ты уверена, что больше ничего не произошло?

Лена пожала плечами:

– Не знаю. Как бы там ни было, теперь он начнет трясти Анжелику. И мы, в первую очередь ты, Гордеев… – она вытянула свой тонкий, изящный палец с длинным воинственным ногтем в мою сторону, – должны этому помешать.

– Хорошо, – подытожил я, – давай назначим встречу с ней на завтра.

Однако Лена покачала головой:

– Нет, Гордеев. Нужно немедленно действовать. Кто знает, может быть, Бородулин уже завтра вызовет ее на допрос? Поэтому поедем сегодня.

– Куда?

– На концерт! Между прочим, во всех газетах пишут, что концерт Анжелики – исключительно впечатляющее шоу. Так что не пожалеешь. Заодно отвлечешься.

Меньше всего мне хотелось покидать свою квартирку. Но работа есть работа. А Лена обещала заехать ко мне перед концертом.

Глава 4.

Жаркий летний день медленно заканчивался. Яркое солнце постепенно сменилось красным закатом. Раскаленные московские мостовые, казалось вот-вот готовые расплавиться, начали неторопливо остывать, неохотно отдавая собственное тепло и без того горячему воздуху. Сверкающий неоном Новый Арбат продолжал свое броуновское движение. Автомобили неслись в обе стороны, прохожие, каждый согласно собственной замысловатой траектории, двигались по широким тротуарам.

Невысокий человек средних лет, одетый в светлый летний костюм, вошел в холл ресторана «Прага» и без всяких препятствий миновал нескольких привратников, которые образовывали у входа нечто вроде кордона. Даже скучающие в углу (чтобы не мозолить глаза посетителям) двое омоновцев с автоматами, на глаз определявшие, кто есть кто, не обратили ровно никакого внимания на его маловыразительную внешность. Человек не мог вызвать никаких подозрений. Спокойный взгляд из-под очков в недорогой оправе, чистая обувь, скромный костюм сразу наводили на мысль, что это посетитель средней руки, скажем, служащий одного из многочисленных административных зданий, случайно забредший сюда пообедать. Даже для «Праги», где личности внушительного вида не редкость, попадаются и вот такие, совершенно обычные люди.

Он решительно толкнул тяжелую дверь и вошел в большой гранитно-мраморный вестибюль. Здесь было гораздо прохладнее, чем снаружи. Работали мощные кондиционеры, хотя и без них камень, из которого был построен старинный ресторан, настолько медленно нагревался, что не успевал за долгий жаркий день отдать свою прохладу.

Мужчина поднялся на второй этаж и оказался в одном из нескольких залов ресторана. Перебросившись парой слов с метрдотелем, он устроился за столиком у открытого окна. Отхлебнул минеральной воды, закурил.

Вскоре официант принес закуски. Посетитель съел салат, намазал маленький кусочек хлеба черной икрой, потом отведал красной рыбки, красиво разложенной на блюде в окружении кусочков лимона, свежей зелени и оливок. Затем он съел первое – солянку с осетриной. И только когда принесли второе – толстый сочный бифштекс, покоящийся на ложе из жареного картофеля, – он, словно ему было нестерпимо жарко, поднялся, наклонился над широким подоконником и подставил голову свежему ветерку. Несмотря на широкие подоконники, ему была видна площадка перед подъездом ресторана.

К ресторану один за одним подъезжали автомобили. Машины – все как на подбор шикарные иномарки, блестящие благородной полировкой и выделяющиеся изяществом линий. Из машин выходили строго и дорого одетые мужчины, некоторые даже в смокингах, их сопровождали дамы в вечерних платьях с изысканными украшениями. Публика явно была непростая. Мужчина продолжал наблюдать за происходящим. Шикарная публика, выбравшись из своих авто, быстро исчезала под козырьком у подъезда ресторана.

Наконец к «Праге» подъехал большой черный лимузин. Передняя дверца открылась, из машины выскочил человек с кожаной папочкой в руке, открыл заднюю дверь. Из машины выбрался немолодой мужчина внушительной внешности. Он был одет в официальный темный костюм, белую рубашку. Ничто бы не отличало его от тех, кто перед ним приехал сюда, если бы не одна деталь – на шее у него висел небольшой серебряный крест. Широкая атласная лента свидетельствовала, что это не что иное, как орден.

Вслед за ним из машины вышел парень лет двадцати – двадцати двух, тоже одетый официально. Он пригладил волосы, чуть ослабил узел на галстуке и вопросительно глянул на мужчину с орденом. Тот, улыбаясь, что-то сказал ему. Затем обнял за плечи, и они, так же как и все приехавшие ранее, скрылись под козырьком.

Человек внимательно наблюдал за происходящим. Хотя со стороны нельзя было понять, что его очень интересует то, что делается на улице. Так, выглянул от нечего делать…

– Что-нибудь еще? – спросил подошедший официант.

– Да, – улыбнулся мужчина, – сейчас разберусь с бифштексом – и мороженое, пожалуйста. Жарко тут у вас.

Официант сочувственно кивнул и вынул блокнот:

– У нас девять сортов.

– С орехами… И с клубничным вареньем.

Официант чиркнул карандашиком в своем блокнотике и умчался. Человек доел бифштекс, выпил еще газировки, аккуратно вытер рот и встал из-за стола. Затем оставил на металлической тарелочке несколько купюр и пошел к выходу.

Выйдя из зала в холл, мужчина прошел мимо входа в мужской туалет, не стал присоединяться к немногим курильщикам, которые сидели в креслах тут же, в холле, а неторопливо поднялся по лестнице на третий этаж.

Здесь было гораздо более оживленно. Приехавшие на своих шикарных автомобилях люди собрались именно здесь. Они стояли небольшими группками, курили, отхлебывали из бокалов, которые разносили шнырявшие туда-сюда официанты. Видимо, гости ждали приглашения в зал, к основной трапезе.

Здесь тоже никто не обратил внимания на появление незнакомца, – видимо, присутствующие сами не все были знакомы друг с другом. Незнакомец взял фужер шампанского с подноса проходившего мимо официанта, закурил и стал неторопливо прохаживаться.

Если бы кто-нибудь внимательно следил за ним, то сразу понял бы, что из всех присутствующих мужчину интересует только виновник торжества – немолодой человек с орденом на груди. При этом незнакомец старался наблюдать за его группкой незаметно, постоянно меняя точку наблюдения.

Время от времени к обладателю ордена подходили люди и поздравляли, указывая на серебряный крест. Иные целовали его в обе щеки, некоторые ограничивались рукопожатиями и формальными улыбками. Кое-кто протягивал визитки, которые орденоносец небрежно прятал в карман. Нетрудно было догадаться, что предстоящий банкет посвящен тому, что мужчина получил орден.

Рядом скучал двадцатилетний парень, приехавший с ним в одной машине. Он переминался с ноги на ногу, иногда делал глоток-другой из стакана (судя по всему, в нем был просто апельсиновый сок). Кажется, его совершенно не интересовало происходящее, тем более что среди гостей совершенно не было людей его возраста.

Парень неуловимо походил на виновника торжества. Возможно, они были родственниками или даже отцом и сыном. Это же подтверждало то, как человек с орденом разговаривал с парнем.

Впрочем, практически любой человек, родившийся в бывшем СССР, взглянув на орденоносца, непременно узнал бы его. Григорий Абрамович Консон, легенда советской эстрады, лауреат всех возможных премий, конкурсов и обладатель множества регалий. Он начинал еще на заре Брежнева, прошел огонь и воду, пережил множество своих недоброжелателей и сейчас по-прежнему был на коне. Его мощный голос в свое время звучал на всех без исключения официальных концертах, посвященных съездам КПСС, ВЛКСМ и ВЦСПС, различным профессиональным праздникам – от Дня милиции до Дня работника коммунального хозяйства. И теперь, когда многие эстрадные звезды времен застоя были прочно и, кажется, навсегда забыты, Григорий Консон ничуть не утерял своей прежней популярности. Выступления его проходили при непременных аншлагах, без него по-прежнему не проходил ни один официальный концерт…

Банкет в «Праге» проходил по случаю сегодняшнего вручения Григорию Консону ордена «За заслуги перед Отечеством».

Через несколько минут парень, видимо совсем заскучав, поставил недопитый бокал на поднос проходящего мимо официанта и скрылся за деревянной перегородкой, закрывающей вход в туалет.

Незнакомец незаметно последовал за ним.

Несмотря на то что в холле было довольно оживленно, туалет оказался пуст. Незнакомец аккуратно прикрыл на собой дверь и неслышно приблизился к парню, стоящему у одного из писсуаров. Тот мельком глянул через плечо на вошедшего и тут же отвернулся.

А между тем незнакомец произвел некоторые странные манипуляции. Он подошел к кабинке, открыл и сразу закрыл дверь, видимо, чтобы имитировать, что он в нее вошел. Оставшись, однако, снаружи, он достал из внутреннего кармана небольшой ножик-"клипит" с широким лезвием, устройством для открывания одним большим пальцем и надежным фиксатором. Секунда – и лезвие откинулось с негромким щелчком.

Не теряя времени, человек размахнулся и всадил нож по самую рукоятку в плечо парнишке. Тот ошарашенно оглянулся, еще не совсем понимая, что же с ним произошло, и, похоже, даже не ощутив боли. Незнакомец, стараясь не запачкаться кровью, схватил его за шею и прикрыл ладонью рот. Затем потащил в кабинку. Парень, наконец осознав свое положение, стал вырываться. Но не тут-то было – незнакомец, судя по всему, отличался недюжинной силой. Он так сильно ударил парня головой об унитаз, что тот потерял сознание. Вынув нож из раны, он аккуратно отер лезвие о полу пиджака парня, сложил лезвие и положил нож в карман. Потом достал из кармана сложенный вдвое кусочек бумаги и, смазав его кровью парня, как клеем, прилепил ее к стене туалетной кабинки. Затем быстро прикрыл дверь и направился к выходу из туалета.

Надо сказать, преступнику, которым оказался поначалу безобидный посетитель, удалось не запачкаться в крови своей жертвы.

В этот момент дверь открылась и в туалет вошел сам Григорий Консон. Он внимательно поглядел на незнакомца, и, видимо, что-то в его взгляде ему не понравилось. Консон кинул быстрый взгляд внутрь туалетной комнаты и заметил большое пятно крови, отпечатавшееся на сверкающем белоснежном кафеле.

– Давид! – крикнул Консон и, не услышав ответа, немедленно схватил незнакомца за полу пиджака. Тот, взяв Консона за запястье, без видимых усилий, резким движением выкрутил ему руку и освободился. Открыв дверь, он выскочил из туалета. – Держите его! – закричал Консон.

Окружающие повернулись к незнакомцу, который, однако, не теряя времени, стал пробираться к лестнице. Некоторые из мужчин кинулись к нему. В руке у незнакомца снова оказался нож, вид которого охладил решимость большинства гостей. Женщины завизжали, толпа расступилась. Казалось, мужчина близок к своей цели – лестнице, но в этот момент, словно из-под земли, выросли двое рослых охранников Консона. Они провели пару молниеносных приемов, в результате чего незнакомец оказался на полу. Собственно говоря, он и не сопротивлялся.

…Бородулин оказался в «Праге» спустя полтора часа после того, как было совершено покушение на сына всенародно известного певца Григория Консона – Давида.

Константин Меркулов, когда ему по телефону доложили о первоначальных результатах осмотра места происшествия, сразу сделал вывод о схожести случая в Останкине и преступления в ресторане «Прага». И послал туда Бородулина. Собственно говоря, в любом случае Бородулину, скорее всего, и пришлось бы браться за это дело.

Дежурная оперативно-следственная группа Главного управления внутренних дел Москвы уже занималась осмотром места преступления.

– Здравствуйте, Валерий Иванович. – К Бородулину подошел следователь Московской городской прокуратуры, который возглавлял группу. – Меня зовут Виктор Попов.

– Здравствуйте, Попов. – Бородулин не любил фамильярности в отношениях с коллегами ниже по званию и предпочитал называть их по фамилии. – Ну что тут у вас?

– Давиду Консону нанесены телесные повреждения, судя по мнению судмедэкспертов, средней тяжести.

– Это сын Григория Консона?

– Да. Ножевое ранение в плечо и травма головы вследствие сильного удара о край унитаза.

– Состояние потерпевшего?

– Удовлетворительное. Во всяком случае, так констатировал дежурный врач «скорой помощи», который осмотрел его, перед тем как отправить в больницу.

– Куда они поехали?

– В Склиф.

– Он пришел в сознание?

– Да. Но находится в шоковом состоянии.

– Хорошо, – сказал Бородулин, хотя ничего хорошего, собственно, не произошло. – Большая кровопотеря?

Попов отрицательно покачал головой:

– Нет. Благодаря тому, что помощь была оказана немедленно, врачом, который был среди присутствующих гостей…

Попов чуть наклонился к Бородулину и доверительно произнес:

– Между прочим, это был знаменитый Чазов…

Бородулин кивнул. Ну ясно, Консон собрал всю старую гвардию отпраздновать вручение очередного ордена. Ничего хорошего для следствия… Пока доберешься до этих высокопоставленных свидетелей, поседеть можно… Хотя если повезет, то удастся и без них обойтись.

– Кстати, Консон, очевидно, уехал в больницу вместе с сыном?

– Да. Прямо в машине «скорой помощи». Но до этого я успел допросить его. Вот.

Он протянул Бородулину лист протокола допроса свидетеля. Тот мельком просмотрел текст.

– Так, значит, картина преступления нам ясна. Это хорошо. Где задержанный?

– Он в наручниках, находится в служебной комнате. Здесь рядом.

– Как прошло задержание?

– После короткой схватки с Консоном он выскочил из туалета, попытался прорваться сквозь толпу. У лестницы, к счастью, находились охранники Консона. Они и схватили преступника.

– Он оказал сопротивление?

– Нет, что самое удивительное, он не сопротивлялся. Может быть, сразу понял, что это бессмысленно? Охранники, два здоровенных мужика. И потом, внизу есть охрана ресторана… Так что выбраться отсюда ему все равно бы не удалось.

– Хм… Тогда интересно, на что же он рассчитывал? – пробормотал под нос Бородулин.

Попов пожал плечами и продолжил:

– После первого же силового приема преступник оказался на полу и не делал никаких попыток освободиться. Охранники и надели на него наручники.

– Кроме наручников, никаких специальных средств они не применили?

Попов покачал головой:

– Нет. Да и надобности никакой в этом не было…

– Хорошо. Я сначала осмотрю место преступления, а потом уже займусь задержанным…

Они вместе прошли в туалет. Эксперт-криминалист из дежурной оперативно-следственной группы уже заканчивал здесь работать.

– Самое интересное, – сказал Попов, – вот. Это находилось на стенке.

Бородулин посмотрел на записку, которую аккуратно сняли со стены туалетной кабинки. На белом кафеле осталось кровавое пятно. Впрочем, кровь успела пропитать и записку.

На клочке бумаги значилось: «За Анжелику!»

– Хм, – почесал затылок Бородулин. – Вот это действительно интересно.

Он постарался сохранить спокойствие, когда прочитал эту записку, но сердце следователя радостно подпрыгнуло. Еще бы, если сопоставить ее с показаниями Симеонова, картина преступления отчетливо вырисовывается. И связь его с останкинским, которую сразу почувствовал Константин Меркулов, – тоже.

Итак, Анжелика. Нельзя сказать, что Бородулин очень хорошо знал молодежную эстрадную музыку. Но имя Анжелики ему было знакомо. Еще когда Симеонов назвал ее имя, он почувствовал след. А теперь еще и записка. Что ж, все это можно назвать большой удачей. Если повезет, следствие по этому делу вполне реально закончить очень быстро, в предусмотренный УПК двухмесячный срок, так что отсрочек брать не придется.

– Знаете, – обратился Бородулин к Попову, – пожалуй, я сам допрошу задержанного. А вы тут заканчивайте с осмотром места происшествия.

Примерно через час Бородулин сидел в кабинете следственного изолятора ГУВД Москвы на Петровке, 38, и внимательно смотрел на человека, который нанес удар ножом сыну знаменитого певца. В общем-то это был ничем не примечательный мужчина с маловыразительным лицом. Таких не запоминают свидетели и не сразу опознают пострадавшие. Если бы ему удалось уйти, думал Бородулин, вряд ли бы мы его быстро задержали. Если бы задержали вообще. Во всяком случае, повозиться пришлось бы… Хорошо, что так вышло.

Следователь вынул из папки бланк протокола и начал:

– Фамилия, имя, отчество?..

– Вы же взяли мои документы! Там все написано.

Задержанный говорил с легким акцентом неизвестного происхождения. На кавказца не похож. И на среднеазиата тоже. Волосы темные, но не черные, глаза карие. Скорее всего, какая-нибудь небольшая народность из средней полосы, например мордвин, заключил Бородулин, хотя знал, что в графе «национальность» паспорта, который был изъят у задержанного, значилось «русский».

– Таков порядок, – строго сказал Бородулин, – итак, фамилия, имя, отчество?

– Сафин, – неохотно произнес тот, – Руслан Николаевич.

– Год и место рождения?

– Шестьдесят первый год. Махачкала, Дагестан.

– Вы дагестанец?

– Отец русский. Мать татка

Таты – небольшая северокавказская народность..

– Понятно. В Москве давно?

– Пятнадцать лет. Как закончил институт.

– Где учились?

– Народно-хозяйственный.

– Работаете?

– Конечно. – Сафин насмешливо глянул на следователя. – ООО «Беркут». Директор.

– Чем занимается фирма?

Задержанный задумался, потом не слишком уверенно ответил:

– Посредническая деятельность.

– И все?

– Ну, – неохотно сказал тот, – еще торгуем аудиовидеопродукцией.

– Чем именно?

– Видеокассеты. Компакт-диски.

– Понятно. По этому поводу мы еще поговорим. – Бородулин аккуратно внес все, сказанное Сафиным, в протокол. – А теперь что вы сами можете сказать по поводу инцидента?

Сафин пожал плечами:

– Что я могу сказать! Ничего не могу. Сами все знаете. Столько свидетелей было…

– Вы знали раньше пострадавшего?

– Нет.

– Почему вы напали на него?

Сафин помолчал, покусал губу и ответил:

– Я ударил его, чтобы показать, какой подонок его отец.

– Вы имеете в виду Григория Консона?

– Да. Что, у него есть еще один отец?

Бородулин отрицательно покачал головой:

– Нет. Значит, вы знакомы с Григорием Консоном?

– Нет, лично не знаком. Ну а так… его ведь каждая собака знает.

– Из чего же вы сделали вывод, что Консон, как вы выразились, подонок?

– Я отомстил.

– За что?

– Не за что, а за кого.

– Ну хорошо, за кого вы отомстили?

– За Анжелику.

Бородулин аккуратно и с большим удовлетворением записал эту фразу в протокол.

– На стене туалетной кабинки мы обнаружили записку. Ее оставили вы?

– Да.

– Кто это – Анжелика?

Сафин улыбнулся:

– Одна… моя знакомая.

– Кто именно? Фамилия?

– Я не знаю.

– Хорошо. Где проживает эта Анжелика?

Сафин пожал плечами:

– Не знаю.

– Где вы с ней встречались?

– В гостинице.

– В какой?

– В «России».

– Когда именно?

– Недели две назад.

– Вы давно знакомы с ней?

– Нет. Мы тогда и познакомились.

– Расскажите, как это было.

Бородулин не мог поверить своему счастью. Этот Сафин кололся с полпинка. Не запирался, выкладывал все как на духу. Было такое впечатление, что он только и ждал вопросов следователя…

– Я был в ресторане на первом этаже. Сидел спокойно, ел. А потом слышу – в фойе кто-то скандалит. Ну я вышел посмотреть, в чем дело. А там эта Анжелика. Это известная певица, вы должны ее знать. Очень известная.

Бородулин кивнул:

– Да, я ее знаю.

Конечно, у следователя почти не было сомнений, какая именно Анжелика имеется в виду. А теперь это подтверждалось документально, показаниями самого подозреваемого. А это, знаете ли, дорогого стоит…

– Что делала Анжелика в тот момент, когда вы вышли из ресторана?

– Она скандалила и кричала. Вокруг люди суетились. Пытались ее остановить… Но она продолжала.

– Она была пьяна?

– Да… Видимо, тоже из какого-то ресторана вышла.

– Что было дальше?

– Кто-то вызвал милицию, а она была одна. Никого рядом не было. Я подумал, что лучше ей в милицию не попадать.

– Почему?

– Хм… – усмехнулся Сафин. – От нашей милиции в любом случае подальше надо держаться. Даже если невиновен. А уж тут… Сами понимаете…

А ведь он прав, подумал Бородулин.

– Хорошо. Что было дальше?

– Я подошел к ментам. Ну и договорился.

– О чем вы договорились?

– О том, чтобы они ее не трогали. Вроде не было ничего…

– И что же, они так быстро согласились?

– А почему бы и нет? Люди всегда могут общий язык найти.

– Вы дали им деньги?

– Ну что вы! – делано возмутился Сафин. – О чем вы говорите? Наша милиция разве берет деньги?

Он еле заметно подмигнул Бородулину, и тот не стал развивать эту тему. Все равно ничего не докажешь…

– Что было после того, как милиция ее отпустила?

– Она меня поблагодарила. Даже протрезвела немного. И попросила проводить ее в номер. Ну я и проводил.

– Чей номер?

– Ее.

– Так, ясно. – Бородулин подумал, что нужно будет выяснить, действительно ли имел место инцидент в гостинице «Россия», – когда точно это произошло?

Сафин посчитал по пальцам и уверенно сказал:

– Точно. Две недели назад. День не помню.

Следователь поднял телефонную трубку и набрал номер:

– Алло, Лена? Бородулин… Вот тебе задание: съезди в гостиницу «Россия», посмотри журналы дежурств примерно двухнедельной давности плюс-минус три-четыре дня. Искать нужно происшествия, которые произошли с некой Анжеликой Раззаевой… Да, известной певицей. Если не найдешь, то расспроси милиционеров. Узнай, кто дежурил, не было ли инцидента с ней в холле гостиницы… Что? Писали в газете?.. В «Московском комсомольце»?.. За какое число?..

Все складывалось лучше некуда. Через несколько минут Бородулин принес из архива газету «Московский комсомолец» двухнедельной давности, где в разделе хроники следователь прочитал о скандале, который Анжелика учинила в холле «России». Бородулин внимательно прочитал заметку. Показания Сафина подтверждались полностью. Журналист даже мягко намекал на то, что «певице удалось договориться с дежурными милиционерами».

Сафин, улыбаясь, следил за Бородулиным и, кажется, был даже чем-то доволен. Он спросил:

– А в газете про меня ничего не написано? Кстати, мы договорились, чтобы они не составляли никаких актов.

– Значит, – продолжал Бородулин, отложив газету, – Анжелика сразу успокоилась, когда вы подошли?

– Нет. Не сразу. Она кричала. А я стал ее успокаивать.

– Что она кричала?

– Ругала Консона и Разину.

Бородулин еле сдержал улыбку. Об этом в «Комсомольце» написано не было, однако признательные показания Сафина, конечно, ценней, чем какая-то там заметка… Еще чуть-чуть, подумал следователь, и, пожалуй, удастся вырваться в отпуск куда-нибудь к морю. Улик против известной певицы становится все больше и больше.

– Что именно она кричала?

– Кричала, что расправится с этой мерзавкой Разиной и с подонком Консоном. Что испоганит его гадскую рожу, а Разина сделает четвертую пересадку кожи после нее.

– Долго это продолжалось?

– Нет, не очень. Минут десять-пятнадцать.

– Потом вы поднялись к ней в номер.

Сафин кивнул.

– И что дальше?

– Анжелика стала рассказывать, что Разина и Консон не дают ей спокойно жить, мешают ее концертам… Я не очень хорошо помню. Но из ее слов выходило, что они пытаются взять ее бизнес под свой контроль.

– Она была одна?

Сафин кивнул, но как-то не очень уверенно. Бородулин, конечно, обратил внимание на это, но переспрашивать не стал.

– А потом, – продолжил Сафин, – она попросила меня отомстить Консону.

– И вы согласились?

Сафин кивнул:

– Да. Она предложила деньги.

– Сколько?

– Тысячу долларов…

– Хм… Интересно. А почему вы так быстро согласились?

Сафин пожал плечами:

– Когда женщина просит, мужчина не должен отказывать.

– Значит, у вас не было личной неприязни к Консону и его сыну?

Сафин ненадолго задумался и ответил:

– Да нет… Кроме того, что он мне еще с детства надоел со своими песнями.

Закончив допрос, Бородулин вызвал контролера, тот увел Сафина в камеру следственного изолятора, и еще раз перечитал протокол. Выходило, что Анжелика Раззаева наняла Сафина, чтобы тот отомстил Консону за какие-то неприятности, которые он ей доставил. И тот решил совершить покушение на Давида, сына певца. Однако Сафин напрочь отрицал свое участие в случае в Останкинском телецентре. Это несколько озадачивало Бородулина. Особенно смущала схожесть способа нападения – ранение в плечо. В общем-то Сафин показал, что Анжелика просила никого не убивать, а просто напугать. Но кто напал на Симеонова? Если бы это был Сафин, то для него нет никакого смысла скрывать: рано или поздно все выяснится.

В любом случае следующим шагом должен был стать допрос самой Анжелики Раззаевой…

Глава 5.

Когда мы подъехали к «Олимпийскому», вокруг гигантского стадиона уже собралось очень много народа. На большом щите перед входом все могли лицезреть портрет самой Анжелики – худое скуластое лицо, раскосые глаза, волосы, вольно спадающие на лоб. Концертное шоу именовалось «Ты не одна», – заглавную песню я уже несколько раз слышал по телевизору. Клип крутили постоянно, поэтому было трудно не запомнить незатейливый мотив, и особенно страстный, надрывный голос Анжелики. Теперь мне предстояло посмотреть на нее живьем… Публика, в основном молодежь, курила, смеялась, пила из бутылочек разные напитки – словом, оттягивалась как могла. Чувствовалось, что концерт – это для них всего лишь повод пообщаться и провести время.

Едва мы нашли место для парковки и вышли из машины, как в сгущающихся сумерках появилось впечатляющее зрелище – гигантская, составленная из огненных искр буква А. Вокруг тут же зажглись фейерверки поменьше, обычные спиральки, звездочки и шары, которые подчеркивали впечатляющие размеры инициала певицы. Толпа даже притихла и как завороженная уставилась на огромную литеру.

– И как ты предполагаешь пробиться сквозь эту толпу? – поинтересовался я у Лены, когда, вдоволь налюбовавшись эффектным зрелищем, мы смешались с поклонниками Анжелики.

– Через служебный вход, – беспечно ответила она, взяла меня за руку и повела сквозь толпу.

Мы с трудом обошли здание и оказались возле неприметной металлической двери с угрожающей надписью: «Посторонним вход строго воспрещен!» Рядом с дверью тоже собралась изрядная толпа. Мы пробились к двери, Лена нажала кнопку звонка. Дверь чуть приоткрылась, и в проеме показалось лицо охранника с вопросительно-раздраженным выражением. Лена, однако, ничуть не смутилась, назвала свою фамилию, после чего охранник посмотрел список и пропустил нас внутрь.

– Вот как хорошо иметь среди своих знакомых эстрадных звезд, – похвасталась Лена.

– И адвокатов, – закончил я.

Мы довольно долго шли по каким-то узким коридорам, стены которых были покрыты облупившейся краской, а под потолком змеились толстые трубы, обитые рифленой фольгой. В конце концов коридор чуть расширился, по сторонам начали попадаться двери с надписями «Артистическая уборная номер…». Лена вела меня так уверенно, будто сама бывала здесь ежедневно. В конце концов мы остановились у двери, на которой был прикреплен лист бумаги с надписью: «Анжелика. Персональная грим-уборная».

– Пришли.

Лена постучалась и, когда изнутри донесся раздраженный крик «Ну кто там еще?!», открыла дверь.

Мы оказались в небольшой захламленной комнатке, по стенам которой были развешаны всевозможные сценические костюмы. Разноцветные, блестящие, самых невероятных форм и фасонов. Здесь были и длинные темные платья с блестками, и коротенькие юбочки кислотных оттенков. В углу примостились три или четыре гитары. На полу валялись несколько пар обуви. Угол уборной отгораживала легкая ширма, а рядом с ней находился столик для грима – широкое зеркало, десяток ярких ламп по его сторонам, масса разнокалиберных коробочек с красками, тонкие кисти, множество губных помад, похожих на разбросанные по столу охотничьи патроны. Полстены занимал большой плакат – точная копия того, что мы видели перед «Олимпийским».

– Кто там? – послышался очень недовольный голос из-за ширмы в углу.

– Это мы, Анжела, – сказала Лена.

Тут же появилась взлохмаченная голова.

– А-а, Лена, привет! А это… – Анжелика перевела взгляд на меня.

– Да, это Юра. Адвокат, – представила меня Лена, – я тебе о нем говорила. А это Анжелика, – повернулась она ко мне.

– Я уже догадался. Здравствуйте.

Голова исчезла, из-за ширмы снова раздался голос Анжелики:

– Садитесь. Я сейчас оденусь и выйду. У меня есть немного времени. Минут десять-пятнадцать перед концертом. Что, на улице много народу?

– Полно, – ответила Лена, – не пробиться.

– Хорошо… – Голос стал довольным. – Значит, снова аншлаг. Как вчера и позавчера. Мои недоброжелатели снова будут скрежетать зубами… Ну и пусть скрежещут. Это им полезно.

Голос Анжелики был резким и капризным, как у маленькой девочки, которая потеряла любимую игрушку. Я краем уха слышал, что кто-то из журналистов даже сравнивал ее голос с насколько рваным, настолько же очаровательным вокалом Эдит Пиаф. Впрочем, на мой взгляд, журналисты, как всегда, преувеличили…

– Вот и я. – Анжелика вышла из-за ширмы. Надо сказать, по телевизору она выглядела куда эффектнее. Понятно – хитрости при съемках, особый грим, специальные ракурсы, компьютерная обработка… В клипах она походила на этакую красивую и опытную, хоть и молодую, женщину, прошедшую через все испытания, посылаемые жестоким миром, в котором ей приходится жить, и при этом не потерявшую нежности и любви. Собственно, об этом и были все песни, включая ту, по названию которой именовался сегодняшний концерт.

Но из-за ширмы появилась просто обычная девчонка, невысокая, с худенькими и тоненькими ручками-ножками, обиженно надутыми губками и несколько уставшими глазами. В принципе Анжелика не обладала сколько-нибудь впечатляющей внешностью. Встретил бы я такую на улице – и даже не обернулся бы. Совершенно обычная девушка, ну только глаза чуть раскосые, что не совсем характерно для Москвы. Хотя была у меня одна знакомая – коренная москвичка и при этом настоящая саамка… И фамилия у нее была соответствующая – Серин-Оол… Так что если разобраться, то и в Москве можно встретить хоть кого… Но, очевидно, на сцене она становилась совсем другой, нам в этом, судя по всему, сегодня предстояло убедиться.

– Анжела, мы сейчас, конечно, не будем вдаваться в подробности, – сказала Лена, – тем более у тебя концерт, нужно быть в настроении.

– Хм, – скривилась в невеселой ухмылке Анжелика, – если бы я каждый концерт была в хорошем настроении… Откуда такое счастье… Устала я немного… Такой бешеный темп. Концерт за концертом – передохнуть некогда. А теперь еще эти дурацкие истории на мою голову.

– Ничего, – утешительным тоном сказала Лена, – справимся. Хотя, скажу тебе честно и откровенно, положение довольно серьезное.

– А может, ты все-таки преувеличиваешь, а, Лена?

Лена только грустно покачала головой:

– Хотелось бы на это надеяться. Но, к сожалению, вынуждена тебя снова огорчить. Час назад мне позвонил мой непосредственный начальник и попросил собрать о тебе сведения. А конкретно о том скандале, который ты устроила в «России» две недели назад.

Анжелика погрустнела, вынула пачку сигарет, прикурила и с наслаждением глубоко затянулась:

– Да, было дело… Но вроде бы ни на кого не нападала. И уж тем более с ножом… Просто покричала в вестибюле, и все.

– Знаете, – вступил я в разговор, – если они решили действительно обвинить вас, то любое, даже самое мелкое происшествие, обычный скандальчик может оказаться роковым.

– Да? – грустно переспросила Анжелика. – Ну тогда они просто запутаются в этих самых «мелких происшествиях» и «скандальчиках». Я человек импульсивный, люблю дебоширить… Но ведь штрафы всегда плачу, и потом, одно дело просто мелкое хулиганство, и совсем другое – покушение на убийство.

– Да, но даже самые мелкие происшествия могут быть истолкованы по-разному. А если их было много… Особенно если вы не помните всех подробностей.

– Верно, – кивнула она, – я была пьяна. И не совсем помню, что там произошло. Ругала Разину вроде…

– А что там у тебя случилось? – поинтересовалась Лена.

Анжелика махнула рукой:

– Достало меня все. Позвонили из Риги мои продюсеры и сказали, что снова гастроли откладываются. Что люди Разиной потребовали не пускать меня в Прибалтику.

– И что? Разве на Прибалтике сошелся клином свет?

– Да нет, конечно. Но на Украине то же самое было. И в Израиле. И в некоторых наших городах… Ладно, об этом потом поговорим. Сейчас мне нужно гримироваться. Вы только, – она повернулась ко мне, – скажите, что мне грозит, если действительно привлекут?

Конечно, не стоило ее расстраивать, однако на прямой вопрос должен быть дан такой же прямой ответ.

– Смотря какую статью Бородулин станет вам инкриминировать.

– А какие варианты?

– Я думаю, это будет сто одиннадцатая статья. Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. Это серьезная статья…

– Я в этом ничего не понимаю…

– Хорошо бы вам и дальше в этом ничего не понимать, – заметил я. – Хочу вам кое-что объяснить. В Уголовном кодексе есть седьмая глава. Она объясняет, что такое соучастие в преступлении. А в тридцать третьей статье речь идет о видах соучастников. «Организатором признается лицо, непосредственно организовавшее совершение преступления или руководившее его исполнением…» Это цитата. Что же касается вас, то уровень ответственности в данном случае наступает по статье, предусматривающей наказание за совершение преступления со ссылкой на тридцать третью статью.

Я оттарабанил это как в свое время во время экзамена на юрфаке. И, признаться, остался доволен собственной памятью. Однако, судя по виду Анжелики, она мало что поняла.

– Понимаете? – спросил я.

– Честно говоря, смутно… Скажите, а какое мне грозит наказание?

– Так сразу сложно сказать… Это зависит от той части статьи Уголовного кодекса, которую вам будут инкриминировать.

– Ну в самом худшем случае.

– Там четыре части… Короче говоря, от трех лет до двенадцати…

Анжелика присвистнула:

– Вот это да! Я надеюсь, что… Мы только вот-вот записали новый альбом… У меня запланированы гастроли…

– Но, – поспешил я ее успокоить, – конечно, думаю, до этого не дойдет. Особенно если вы невиновны.

– А у вас есть сомнения в этом? – удивленно выкатила глаза певица.

Я почувствовал, как тонкий каблучок Лены Бирюковой впивается в мою ногу, и поспешил заверить:

– Конечно, нет. Для адвоката подзащитный всегда чист как новорожденный ребенок. Дело за малым – убедить в этом следствие и суд. А вот это, как вы понимаете, не всегда легкая задача.

Мы рассмеялись, и Анжелика повернулась к зеркалу.

– Сейчас подойдет Слава Петрунин, мой администратор, он проведет вас в зал. А потом, после концерта, поговорим. Я, естественно, заплачу вам гонорар. Все как положено…

Я внутренне вздохнул. Концерт будет длиться не менее двух часов, пока туда, пока сюда, это уже будет ночь. Но что поделаешь – у адвокатов рабочий день ненормированный.

Дверь открылась без стука, и в комнату вошел высоченный, отлично сложенный парень со светлыми волосами и открытым взглядом голубых глаз. Он учтиво поздоровался и нагнулся к Анжелике:

– Анжелочка, давай поторопись. Народ уже требует.

– А разогрев? – спросила Анжелика, широким темно-синим карандашом подводя глаз.

– Уже допевают. Публика потихоньку начинает их выпроваживать – ногами топают, посвистывают. Плакаты вытащили. Так что самое время.

– Сейчас, – вздохнула Анжелика, хотя было видно, что внимание публики ей приятно. – Только вот глаз нарисую.

– Между прочим, – чуть понизил голос Слава, с сомнением поглядывая на нас, – тут у нас один гость неожиданный…

Анжелика обратила внимание на его взгляд и сказала:

– Это свои. Лена Бирюкова, о которой я тебе рассказывала, и Юра Гордеев, мой адвокат. Так что никаких секретов.

– Очень приятно. – Петрунин пожал мне руку и кивнул Лене. – Разина нарисовалась.

– Вот это новость, – Анжелика от неожиданности даже чуть не ткнула кисточкой туши в глаз, – чего это вдруг?

Слава пожал плечами:

– Не знаю. Десять минут назад в зале появилась. С секьюрити своими… Правда, без Симеонова.

– Ну ясно. Муженек же раненый, – усмехнулась Анжелика, – ну ладно, пусть послушает, легенда ходячая. Пусть поучится, как петь надо. Кстати, Слава, посади моих гостей в зале. Только места получше выбери.

– А кстати, вот рядом с Разиной и посажу. На лучшие места.

Огромный зал «Олимпийского» был переполнен. Эстрада находилась в середине стадиона, который поделили на две части огромным черным полотнищем. На трибунах спортивного зала бурлил народ. Публика, пришедшая на концерт Анжелики, была похожа на болельщиков: были даже транспаранты. А прямо перед сценой установлены полтора десятка рядов для элитной публики – приглашенных или же просто богатых. Именно сюда повел нас администратор Анжелики Слава Петрунин.

На сцене, уставленной разного размера музыкальными динамиками, резвилась какая-то невзрачная группа. Четыре одинаковые блондинки (кажется, они называли себя то ли «Белки», то ли «Ветки») исполняли нечто заунывное, нестройными голосами. Они очень старались, но получалось плохо. Поэтому публика то и дело давала понять, что, мол, разогрев разогревом, но пора и честь знать. Блондинки тоже это понимали и время от времени тревожно поглядывали за кулисы, откуда, видимо, им должны были подать какой-то знак.

– Вон видите два места, прямо за Разиной, – показал нам Слава Петрунин, – проходите туда.

Не найти эти места было трудно. Огромную рыжую копну волос Анны Разиной заметил бы, думаю, даже зритель с самого последнего ряда трибуны. Мы без труда пробрались на наши места, так как пространство между креслами оказалось достаточно большим. К счастью, кресла расположили амфитеатром, поэтому шикарная прическа Разиной, ничуть не закрывала нам сцену. По обе руки легендарной певицы сидели два совершенно одинаковых охранника с толстыми шеями, широченными спинами и короткими стрижками под расческу. К уху каждого тянулась тонкая пружинка шнура, соединенного с наушником. Они то и дело смотрели вокруг, не грозит ли их подопечной какая-либо опасность. А подопечная между тем без особого интереса смотрела на сцену.

Она сильно постарела, эта суперзвезда советской эстрады. Конечно, многочисленные подтяжки, пластические операции, всевозможные омолаживающие средства все еще сохранили ее знакомое каждому от Калининграда до Владивостока лицо, с большими круглыми, всегда чуть удивленными глазами, тонкими губами, изящным овалом и немного вздернутым носом. И теперь, на сцене и по телевизору, зрители видели почти ту же самую Разину, появления которой в семидесятые годы вся страна ждала на концертах ко Дню милиции, Дню пограничника, Дню металлурга, Дню Военно-морского флота и другим всевозможным «дням». Сколько в те годы отмечалось самых разных дат и юбилеев! Сейчас мы, безусловно, в этом отношении живем куда скучнее. А тогда порой казалось, что весь народ тем и занимается, что весело и дружно отмечает свои профессиональные праздники. В сущности, наверное, так оно и было на самом деле…

Но годы есть годы. Они, как известно, берут свое – особенно это касается прекрасной половины человечества. И сейчас мы видели и морщинистую шею, и тщательно скрываемый, но все-таки существующий второй подбородок, и стареющую кожу на руках – все то, что можно было замаскировать только с помощью грима и соответствующего освещения. И что нельзя было скрыть вблизи…

Разина, заметив Славу Петрунина, поманила его пальцем. Он подошел к певице, и они обменялись несколькими словами.

– Как ты думаешь, что она от него хочет? – шепнула Лена.

– Понятия не имею.

– Тем не менее это очень важно, – сказала Лена, – я пойду и узнаю.

Петрунин уже отошел, но Лена догнала его.

– Разина хочет после концерта встретиться с Анжеликой, – вернувшись, сказала она мне на ухо.

– Зачем?

– Не уточнила. Но Слава сказал, что это очень странно, ведь Разина и Анжелика не просто конкурентки, но теперь, в сложившихся обстоятельствах, просто враги.

– Врагини… – вставил я.

– Вот именно. Какие тут могут быть разговоры? Тебе не кажется это подозрительным?

– Может, она просто хочет помириться? – предположил я.

– Хм, – фыркнула Лена, – ты не знаешь ее характер. Это не в стиле Разиной. Она привыкла побеждать – всегда и во всем. А тем более невозможно предположить, что она решила пойти на попятную с девчонкой, выскочкой, каковой она считает Анжелику.

– Ну, знаешь, – не согласился я, – всякое бывает. Разина опытный, бывалый человек. Она могла прийти к выводу, что ей лучше не воевать с Анжеликой, а помириться.

Лена с сомнением пожала плечами:

– Вряд ли… После истории в гостинице «Россия», после инцидента в Останкине… Нет, не верю.

Между тем со сцены наконец ушла разогревающая группа, и свет полностью погас. Стадион погрузился в полную темноту, а зал притих…

– Начинается, – прошептала Лена, – сейчас увидишь нечто необычное.

В зале стояла полнейшая тьма – хоть глаз выколи. Я не мог разглядеть ничего, даже замечательную рыжую копну на голове Анны Разиной, хотя, между нами говоря, казалось, что ее огненные волосы будут светиться даже в темноте.

Прошло довольно много времени, во всяком случае, именно так нам показалось. Затем откуда-то, будто издалека, донесся еле слышный звук. Негромкий, жалобный, он постепенно, чуть заметно нарастал. Вместе со звуком, на первый взгляд непонятно отчего, темнота стала рассеиваться. Как будто с восходом солнца, ранним утром, сначала стали еле различимы силуэты людей (например, пышная прическа Разиной прямо перед нами), потом все стало темно-серым. Хитрые осветительные приборы, расположенные под потолком, создавали эффект раннего утра. Звук же становился громче и громче. Он то немного менял тональность, то становился переливчатым, вибрировал и словно уходил, а потом возвращался. В конце концов яркость стала нормальной, но лампы на этом не остановились и светили все ярче и ярче. Звук нарастал и начал резать барабанные перепонки. Глаза болели от яркого света. Уже было просто невыносимо…

Вдруг, когда я уже начал думать, что подобные эксперименты просто опасны для здоровья зрителей, раздался оглушительный хлопок и свет, достигнув точки наивысшей яркости, внезапно снова погас. Зал вздохнул от неожиданности. Воцарилась тишина, в которой я явственно услышал голос Разиной: «Неплохо». Видимо, она обращалась к одному из своих телохранителей.

– Если она так оценивает шоу Анжелики, – наклонилась ко мне Лена, – может, она действительно пришла, чтобы мириться?

На сцене появился круг света. В круге стояла Анжелика в чем-то темном и свободном. В руках она держала черную электрогитару с длинным тонким грифом. Зал зааплодировал, засвистел, увидев любимую певицу. А та просто стояла и смотрела в зал.

Через некоторое время, когда аплодисменты постепенно умолкли, она опустила голову, положила левую руку на гриф, пальцами правой взяла серебристый медиатор и резко ударила по струнам. Послышались первые аккорды заглавной песни – «Ты не одна». Весь зал, по-видимому, знал эту песню наизусть, поэтому стал подпевать.

Что и говорить, песня действительно была очень хорошей. Берущий за душу мотив, проникновенные слова, а особенно искренний, диковатый и в то же время нежный голос Анжелики – все это превращало песню почти в шедевр.

Ты не одна – поют деревья,

Ты не одна – воркуют птицы,

Ты не одна – просто поверь мне.

Просто тебе это снится…

Припев хором повторял весь зал. В темноте большинство зрителей зажгли огоньки и гигантское полукружие спортивного зала стало похоже на звездное небо.

Наконец песня закончилась и зажегся свет. Зал буквально взревел. На сцену потянулись люди с букетами, цветы летели прямо из зала.

– Впечатляет, – сказал я Лене. Действительно, спев эту песню, Анжелика могла спокойно закончить концерт – никто в обиде бы не остался.

Разина сидела и… тоже аплодировала. Видно, эффектное шоу произвело впечатление на легендарную певицу. А значит, подумал я, есть шанс, что они помирятся.

Потом было еще много песен – очень хороших, посредственных и просто плохих. В том числе я наконец услышал песню, о которой мне говорила Лена, – «Хочешь, я убью его?..». Но это было уже неважно: залу, который находился под впечатлением от первоначального эффекта, нравилось буквально все.

Если честно, то и мы с Леной попали под обаяние Анжелики. Подпевали, отбивали ритм пальцами и каблуками – конечно, сдержанно, соответственно нашему возрасту и положению. Зал же просто неистовствовал. У барьеров, которые отделяли ряды зрителей от площадки, толпились беснующиеся люди. Хрупкие барьерчики, казалось, вот-вот опрокинутся, стоит только толпе нажать. И тогда наши ряды, на которых сидела более благовоспитанная публика, будут просто снесены людским потоком. А когда толпа доберется до Анжелики, ее разорвут на кусочки, на лоскутки и сувениры. К счастью, двойное кольцо милиции практически сводило такую неприятную возможность к нулю.

Наконец Анжелика спела последнюю песню. Зал просто взвыл и стал декламировать: «Ты не одна! Ты-не-од-на!!!» На трибунах творилось что-то невообразимое. Люди размахивали руками, топали ногами, кое-кто опять развернул огромные полотнища с самодельными надписями: «Анжелика! Ты не одна», «Анжелика forever» и «Мы тебя любим!».

В конце концов Анжелика снова вышла на сцену, раздались первые аккорды суперхита, но публика уже не обращала внимания. Зал орал, и расслышать музыку было невозможно.

Разина что-то шепнула своим секьюрити, они все вместе встали. Кое-кто из «особой публики» тоже встал и, не дожидаясь полного окончания концерта, начал пробираться к выходу.

– Ну что, нам тоже пора, – сказал я, – лучше выйти сейчас, пока нас тут не задавили.

Лена кивнула, и мы поднялись с мест.

И тут… это произошло настолько внезапно, что мы и глазом не успели моргнуть. Справа от нас хрупкое ограждение не выдержало, несколько барьерчиков под напором толпы перевернулись. Милиционеры, заметив, что толпа повалила ограждение, крепко сцепились локтями, но орущие и беснующиеся зрители так нажимали, что в какой-то момент милицейские локти не выдержали, цепь разорвалась и фанаты с бешеным улюлюканьем, криками и воплями понеслись к сцене.

Первой мыслью было, конечно, поскорее убежать. Но через секунду мы поняли, что уже поздно. Толпа заполнила все пространство перед сценой, окружив ряды кресел. Рассыпавшиеся милиционеры безуспешно пытались навести порядок, хотя каждому было понятно – загнать толпу обратно за ограждение не сможет никакая сила. Так что мы остались на местах.

Разина же, вероятно надеясь на своих здоровенных охранников, все-таки продвигалась по ряду.

Она была всего шагах в трех от нас, когда произошла неожиданная вещь. Из толпы в сторону Разиной внезапно шагнул молодой парень с гладкими русыми волосами. Я это очень хорошо заметил, так как его волосы буквально сверкнули в лучах прожекторов. Волосы и… глаза. Было в его глазах что-то необычное, жестокое даже для обезумевшей толпы фанатов. Он запустил руку в сумку, которая висела у него на плече, и достал небольшую стеклянную баночку.

Кроме глаз что-то странное, неуместное было в его облике. Доля секунды понадобилась мне, чтобы понять, что именно. Его руку облегала тонкая резиновая перчатка! Согласитесь, мало кто ходит на концерты в резиновых перчатках. Их надевают только врачи, судмедэксперты и другие люди, которым необходимо защитить руки… Интересно, от чего хотел защитить свои руки этот парень? Впрочем, через несколько секунд все стало ясно…

В баночке, которую он достал из сумки, находилась какая-то жидкость бледно-желтого цвета. Быстро сдернув металлическую крышку, парень коротким движением плеснул жидкость в сторону Анны Разиной.

Безотчетным, чисто машинальным движением я обеими руками прикрыл лицо Лены. И тут же почувствовал ожог – капля кислоты попала на тыльную сторону моей ладони.

Лена ничего не поняла – она в этот момент смотрела на сцену. Но потом…

– За Анжелику! – краем уха расслышал я слова парня, плеснувшего кислотой. Сказав это, он повернулся и начал быстро пробираться сквозь толпу. Через секунду он почти скрылся в толпе.

Надо сказать, секьюрити Анны Разиной оказались на высоте. Заметив банку в руках парня, охранник сразу же сориентировался и надежно закрыл певицу собственной грудью. Кислота залила костюм и лицо охранника, стала пениться, моментально растворила не только кожу лица, но и ткань его белой рубашки. Охранник схватился руками за голову и повалился навзничь, на свою хозяйку. Разина закричала, больше, очевидно, не от испуга, а от страшного зрелища, которое открылось всем нам, – вместо лица охранника на нас смотрела страшная красно-черная маска с выпученными белками глаз, разъеденными губами и клоками пены на том месте, что еще несколько секунд назад было щеками. Грудь охранника тоже представляла собой ужасное зрелище. Очевидно, кислота была концентрированной…

– Врача! – закричала Разина. – Скорее врача!

Но ее никто не слышал. Сквозь крики толпы еле-еле пробивались отдельные аккорды песни, которую продолжала исполнять ни о чем не подозревающая Анжелика. Некоторые, правда, повернули головы, но тут же снова уставились на сцену. Охранник повалился в проход между кресел, поэтому это страшное зрелище могли видеть только мы…

Я посмотрел на свою руку. Ожог был небольшим, примерно с двухрублевую монету. Но, судя по боли, довольно глубоким. Лена с ужасом посмотрела на ожог. Капля кислоты должна была попасть на ее лицо…

На глазах Лены появились слезы. Некоторые люди очень сильно переживают прошедшие мимо них несчастья, – очевидно, Лена была из таких. Она достала платок из сумочки и приложила к ране. А потом подняла глаза:

– Спасибо, Юра!

– Сейчас не до церемоний, – сердито ответил я, – это ерунда, мелочь, надо спасать человека!

Я достал из портфеля мобильник и набрал 03:

– Алло! «Скорая»! Быстрее сюда, тут серьезный ожог кислотой!.. Да, сильный! Спорткомплекс «Олимпийский». Прямо в зале… Не знаю, сколько лет!.. И имени не знаю!.. Быстрее, ожоги очень серьезные!

Разина смотрела на меня с благодарностью. У нее тоже, конечно, был телефон, но от неожиданности даже такая железная женщина, как она, растерялась. Руки певицы мелко дрожали, она побелела как полотно (даже сквозь толстый слой косметики это было заметно), остекленевшими глазами она смотрела на кошмарное, достойное фильмов ужасов зрелище и повторяла:

– Саша… Саша…

Видимо, так звали охранника.

Между тем второй охранник Разиной перепрыгнул через ряды кресел и, расталкивая толпу, побежал за преступником. До сих пор не понимаю, как ему удалось быстро, почти бегом, пробраться сквозь плотную толпу фанатов. Охранник растолкал людей как ледокол. Впрочем, и преступник не мешкал… К счастью, охраннику удалось схватить его в нескольких метрах от выхода из зала. Там уже столпились милиционеры.

Надо было что-то делать… Пока приедет «скорая», пока проберется в зал…

– Воды! – заорал я, кажется перекрикивая даже рев динамиков. Впрочем, это мне только так казалось… Никто и не думал бежать за водой.

Анжелика, увидев, что в зале творится что-то необычное, внезапно прекратила петь. Толпа тоже замолчала…

Вот теперь мой крик услышали, и через минуту кто-то уже бежал к нам с ведром воды. Однако, посмотрев на тело охранника, я понял, что уже поздно…

Глава 6.

Следователь Валерий Бородулин едва успел составить постановление об избрании в качестве меры пресечения в отношении задержанного Руслана Сафина взятие под стражу, когда в его кабинете раздался телефонный звонок. Бородулин недовольно поморщился (кому это он понадобился в половине одиннадцатого вечера?) и взял трубку:

– Алло.

– Валерий Иванович? Это Дейнекин.

Услышав фамилию звонившего, Бородулин машинально выпрямил спину, вытянул свободную руку по шву и даже, кажется, щелкнул каблуками. Одним словом, следователь попытался, сидя на стуле, вытянуться во фрунт, что само по себе было странновато и практически неисполнимо. К счастью, в кабинете, кроме него, никого не было. Да и в самом здании Следственного управления по расследованию особо важных дел Генеральной прокуратуры находилось очень немного народу – следователи тоже люди, им тоже нужно отдыхать. По пустым коридорам только-только закончили громыхать ведрами уборщицы, и воцарилась тишина.

– Здравствуйте, Станислав Романович. Рад слышать… – с нескрываемым уважением в голосе произнес Бородулин.

– Здравствуй-здравствуй, – донесся из трубки колоритный басок, – слыхал я, ты занимаешься делом о нападении на Симеонова?

– Так точно, – по-военному отрапортовал Бородулин, – занимаюсь…

– И дело о ранении сына Консона под твоим началом? – продолжил человек, назвавший себя Дейнекиным.

– Да, Станислав Романович, под моим.

– Очень хорошо… А еще лучше, что ты на месте оказался, когда я позвонил. Телевизор-то не смотришь? Радио не слушаешь? Работаешь?

– Дел много, Станислав Романович. Работаю…

– А зря, – неожиданно заявил звонивший, – тут такое творится…

– Вы о чем?

– Я сейчас в «Олимпийском». Тут совершено нападение на певицу Анну Разину.

– Да что вы… – От неожиданности Бородулин даже привстал.

– Да. Прямо во время концерта этой самой небезызвестной Анжелики.

– Неужели стреляли? – обмер Бородулин.

– Нет, не стреляли. Брызнули кислотой.

– И что? – с замиранием сердца проговорил Бородулин.

– Жива, к счастью. Только телохранитель серьезно пострадал. Думаю, врачи его не вытащат…

– Еще кто-нибудь пострадал?

– К счастью, нет. Хотя народу там полно. Так вот, разговоры разговаривать мне сейчас некогда, тут, в «Олимпийском», сейчас находятся все – и мэр, и московский прокурор, и я. Дело-то нешуточное…

– Да, серьезное преступление, – подтвердил Бородулин.

– Вот-вот… Думаю, тебе стоит взять это дело как дополнение к тем двум. Связь, по-моему, налицо. Как считаешь?

– Можно, конечно. Я тоже думаю, эти происшествия связаны между собой. Но…

– Ты не волнуйся, Бородулин, – прервал его Дейнекин, – тут уже преступника задержали. Четко сработала охрана Разиной. Молодец парнишка, сориентировался моментально. И схватил преступника, пока наши менты ушами хлопали… Так что полдела, считай, за тебя уже сделали…

Дейнекин хихикнул и продолжил:

– Но сам понимаешь, дело-то по уровню на Генпрокуратуру тянет. Тем более неспроста эти все нападения в такой короткий срок.

– Да я не против объединить все эти дела, но нужна санкция генпрокурора. Или хотя бы Меркулова, заместителя по следствию, – сказал Бородулин.

– Не волнуйся. Меркулову я сам позвоню. Думаю, мы это уладим. Лады?

– Лады, Станислав Романович.

– Тогда давай ноги в руки и дуй сюда, в «Олимпийский». Мы все тебя будем ждать.

– Еду.

В трубке раздались отбойные гудки. Бородулин сложил бумаги в папку, аккуратно завязал тесемки и спрятал папку в сейф. Затем быстро вышел из кабинета, спустился по лестнице и через несколько минут уже катил в своей машине по темным улицам готовящейся к душной летней ночи Москвы.

Новое нападение, которое явно было связано с двумя предыдущими, конечно, могло внести много нового в следствие. Возможно, оно даже поставит все точки над "и". Но все-таки Бородулин с тяжелым сердцем ехал к спорткомплексу «Олимпийский». Он, пожалуй, предпочел бы оказаться дома, а не на работе, когда позвонил Дейнекин. Хотя тот бы и дома достал… Ну ладно, пусть не дома, пусть, предположим, на даче, в метро, в самолете, короче говоря, там, где его не смог бы настичь звонок начальника московского ГУВД Станислава Романовича Дейнекина. На то у следователя Бородулина были свои причины…

Это было восемь лет назад, когда милицейского следователя Бородулина только-только перевели из Сокольнического райотдела милиции в РОВД центрального района столицы, который тогда назывался Ленинским. В принципе ничего особенного, перевели Бородулина таким же простым следователем. Но в негласной иерархии московских правоохранительных органов это было, несомненно, повышением, ступенькой наверх. Ленинский район потому так и назывался, что всегда был главным. Правильнее было бы его назвать «Центровым» – такая присказка ходила в курилках и тихих кабинетах, населенных людьми в мундирах разных цветов – мышино-серых и темно-синих. Присказка эта на самом деле имела глубокий смысл, и лишь немногие знали, насколько точно она характеризовала людей, которые заправляли в центральном районе столицы…

Начальником Ленинского РОВД Москвы был подполковник Станислав Романович Дейнекин, сделавший такую головокружительную карьеру, что даже видавшие виды сотрудники московской милиции с уважением, смешанным с завистью, качали головой. А все между тем было очень просто.

В 1991 году, за пару месяцев до известного путча, обстановка в Москве накалилась до предела. Только что с энтузиазмом голосовавшие за Ельцина на выборах в Верховный Совет люди стали постепенно разделяться на две непримиримые группы – продолжавших верить могучему свердловчанину и уже начинавших в нем разочаровываться. В Москве на Пушкинской, на Манежной и еще кое-где постоянно действовали спонтанные «дискуссионные клубы», а проще говоря, тусовки, толпы, где можно было свободно высказывать свое мнение, а затем выслушивать мнение оппонентов. Разумеется, такие «дискуссии» по старинной привычке россиян очень часто заканчивались жестоким мордобитием, однако все были довольны: битые – как мученики за правду, а победители – потому что утерли нос противнику. Вдоволь накричавшись, люди расходились по домам смотреть программу «Время», чтобы набраться информации для следующих «дискуссий». Разумеется, большинство споров были тогда посвящены персоне Бориса Ельцина.

В то время по Москве бродили смутные, но упорные слухи о некоем заговоре против любимого большинством Ельцина, которому уже тогда прочили великое будущее. Никто не подозревал о потрясении, которое свалится на голову ничего не подозревающих россиян через пару месяцев, тихим августовским утром 1991 года… А слухи о заговоре против Ельцина продолжали бродить. Рассказывали о неких секретных планах КГБ по его устранению, поговаривали о специальных военизированных отрядах, которые только и ждут сигнала, чтобы устранить Ельцина.

Как известно, дыма без огня не бывает. Если есть дым, то обязательно найдется желающий развести огонь. Так и вышло.

Борис Ельцин в то время много ездил по Москве. Встречался с людьми, говорил пламенные речи, которые были преамбулой к будущему стоянию на броне танка. Как-то раз даже совершил показательную поездку на троллейбусе вместе со своими будущими подданными. Вся страна наблюдала, как неумело он держится за поручень, как пытается пробить услужливо протянутый охранниками талончик… Впрочем, охраны у Бориса Ельцина в те времена было немного – по статусу Председателю Верховного Совета РСФСР полагалось всего лишь несколько телохранителей, а милицией не злоупотребляли, чтобы продемонстрировать «демократичность» и «близость к народу» нового лидера.

Однажды имиджмейкеры Ельцина задумали показательную акцию – посещение универсама на окраине Москвы. Все проходило в лучших традициях советского времени – район оцепили, правда милиции выделили немного. И дефицитных продуктов в универсам, к большому сожалению окрестных жителей, не завезли. Время было голодное… Впрочем, москвичи особенно не обиделись: они остались довольны перспективой вживую увидеть популярного политика.

Капитан Станислав Дейнекин стоял в жидкой цепи, отделявшей бурлящую толпу москвичей от подъехавшего Ельцина. Бывший кандидат в члены Политбюро вызвал бурю восторга. Людям в серой, поношенной одежде, стоявшим за спинами милиционеров, нравилось все в облике Ельцина – и его рост, и размах плеч, и свободная, непринужденная жестикуляция, и отлично сшитый костюм, и здоровый розовый цвет лица, которым обычно обладают хорошо и качественно питающиеся люди.

Ельцин встал около машины и произнес несколько слов. В ответ толпа зааплодировала, закричала. Потом некоторые стали протягивать из-за милицейских спин конверты с письмами, в которых, очевидно, содержались какие-то просьбы. Ельцин подошел и стал лично собирать письма. И тут…

Дейнекин еле сдерживал напор толпы. Ельцин подошел совсем близко, так, что капитан ощутил тонкий запах неизвестного, но, очевидно, роскошного одеколона, исходящий от него, и заметил скромную золотую булавку на его галстуке. Булавка представляла собой золотую змейку с глазками из блестящих на солнце бриллиантов. Только потом, спустя годы, Дейнекин поймет, что каллиграфическая латинская буква "C" на головке змейки отмечала изделие всемирно известной ювелирной фирмы Картье. И что булавка эта, пожалуй, стоила зарплаты Дейнекина за два, а то и три года беспорочной службы. Впрочем, на такие мелочи тогда никто не обращал внимания, поскольку люди еще не были избалованы знаниями о заграничной жизни и ее атрибутах.

Продолжая изучать булавку на галстуке Ельцина, Дейнекин вдруг краем глаза разглядел какой-то знакомый предмет сбоку. Черная матовая поверхность, плавные очертания… Да это же родной ПМ, пистолет Макарова, табельное оружие советского милиционера! Неужели, пока он разглядывал булавку Ельцина, кто-то вынул оружие? Дейнекин машинально хлопнул по своей кобуре. Нет, его пистолет был на месте. Однако из толпы, внизу, где-то на уровне бедра, торчало вороненое дуло «макарова», и оно было направлено в сторону Ельцина! Дейнекин мигом взял себя в руки, сориентировался… Медлить было нельзя, и Дейнекин резко ударил по руке, держащей пистолет. Коротко хлопнул выстрел. Женщина, стоявшая в первом ряду и державшая в руке белый квадратик письма, упала с простреленной ногой…

Нападавшего тут же скрутили. Им оказался молодой боевик из подпольной ультракоммунистической организации «Юные ленинцы», члены которой упорно сопротивлялись новым порядкам в стремительно разваливающемся Советском Союзе. В прессе ходили смутные слухи о тысячах юных боевиков, в любую секунду готовых встать под ружье… На самом деле «Юных ленинцев» оказалось пятнадцать человек, которые собирались в заброшенной избушке в одном из подмосковных лесов. Пистолет Макарова они приобрели в складчину… Как бы там ни было, оружие было заряжено самыми настоящими боевыми патронами и действительно при неблагоприятном (для Ельцина) стечении обстоятельств могло кардинальным образом изменить судьбу России…

Мировой огласки этот случай не получил – Ельцин со своими имиджмейкерами посчитал, что информация о чуть было не удавшемся покушении не пойдет ему на пользу. Лидер быстро набирал очки, и такое проявление народного недовольства могло ему помешать. Кое-где в газетах, конечно, промелькнули сообщения об этом случае, однако слухов в те годы было очень много, и его быстро забыли…

Однако для Дейнекина этот случай оказался как нельзя кстати.

Ельцин, услышав звук выстрела, побледнел и отшатнулся. Охранники подхватили его под локти и, строго по инструкции, повалили своего шефа на асфальт, прикрыв его своими телами. «Юного ленинца» быстро скрутили и увели подальше от толпы.

Увидев, что опасность миновала, Ельцин поднялся, отряхнул костюм и, попытавшись изобразить некое подобие улыбки, сказал несколько растерянных слов. Впрочем, он быстро взял себя в руки и даже, несмотря на усилия охраны, которая хотела побыстрее увести шефа подальше от опасности, произнес небольшую речь, чем вызвал бурные восторги толпы.

Уже садившийся в свой бронированный «мерседес», Ельцин поманил Дейнекина своим толстым холеным пальцем:

– Фамилия?

– Капитан Дейнекин. Станислав Романович.

Ельцин кивнул в глубь машины, где сидел помощник: запиши, мол.

– Спасибо за службу, капитан, – важно произнес Ельцин.

– Служу Советскому Сою…

– Нет, нет! – недовольно покачал головой Ельцин. – Надо говорить просто – «Служу России!». Ясно?

Дейнекин растерянно кивнул. Растерянно, но с уважением. Если этот человек может вот так, запросто отменить непреложное правило Устава, то, очевидно, у него действительно большое будущее.

– Я тебя запомню, капитан Дейнекин. Жди! – уверенно произнес Ельцин, захлопнул дверь, и «мерседес» укатил, обдав Дейнекина клубами серой московской пыли…

Не прошло и месяца, как капитан Дейнекин получил очередное звание – стал майором. Также он продвинулся по службе – был назначен заместителем начальника Ленинского РОВД города Москвы…

Впрочем, на этом благодеяния высокого покровителя закончились. Очевидно, за множеством дел Ельцин позабыл скромного милиционера, спасшего ему жизнь. Дальше Дейнекину пришлось действовать самому.

…Эту историю Бородулин узнал совсем недавно, собственно говоря, когда Дейнекин сам стал ее рассказывать. Положение высокопоставленного покровителя, который позволил сделать ему такую быструю карьеру, постоянно колебалось, со дня на день он должен был уйти, кроме того, сам Ельцин был уже не тот, и в новой политической обстановке Дейнекин посчитал, что скрывать эту историю далее нет резона. Однако он по-прежнему молчал о том, как из заместителя начальника Ленинского РОВД Москвы стал руководителем столичного ГУВД и генерал-майором милиции. Эта история касалась лично Дейнекина, а он, в отличие от президента, на покой пока не собирался. Не знал историю далнейшего карьерного роста Дейнекина ни Бородулин и никто из окружения генерала. Собственно, может быть, кто-то и знал, но благоразумно молчал. Боясь тем самым навлечь на себя гнев высокопоставленного чиновника. А сам Дейнекин тоже держал язык за зубами. Может быть, еще время не пришло?

Однако кое о каких методах работы Дейнекина Бородулин смог сделать вывод и сам, так как проработал под началом Дейнекина некоторое время.

Это произошло месяца через три после того, как Бородулина перевели в Ленинский следотдел милиции. Занимался он на новом месте, в сущности, тем же, чем и раньше, – раскрытием мошенничеств, краж, разбоев. Хотя работа следователя в центральном районе имела свою специфику: в центре, например, всегда располагалось множество учреждений, из которых часто воровали разное оборудование, а то и деньги. Хотя чаще всего тащили все, что под руку попадется, – телефонные аппараты, стулья, мебель…

Дейнекин, хотя и не был формально боссом Бородулина, судя по всему, присматривался к следователю и, видимо придя к каким-то своим выводам, начал поручать ему преимущественно преступления, связанные с финансами, – банковские мошенничества (конечно, в небольшим размерах), аферы с фирмами-однодневками, всевозможные подделки ценных бумаг, расписок, накладных и так далее. Бородулину это понравилось больше, чем вычислять виновников кражи посуды из детского сада или мокрого белья с веревки. Он с энтузиазмом принялся осваивать новый фронт работ. И со временем, разобравшись, достиг определенных успехов. Распутывать хитросплетения мошенничеств, подделок и всевозможных афер, до изобретения которых так талантлив народ, населяющий одну шестую суши, оказалось делом интересным и даже увлекательным. Бородулин даже пресек на корню быстро развивающуюся финансовую пирамиду, которую организовала фирма, существующая под длинным и красивым названием "Финансово-промышленно-инвестиционная группа «Золотые горы».

Примерно через полгода такой успешной работы Бородулина вызвал в свой кабинет генерал Дейнекин. Надо сказать, отношения у них складывались неплохие. Не слишком близкие, поскольку Бородулин всегда немного побаивался вышестоящих, но все же достаточно теплые. Ведь в какой-то мере начальник райотдела был выше по рангу начальника следотдела милиции, которому непосредственно подчинялся Бородулин.

– Садись, Бородулин, – указал на кресло Дейнекин, чуть подняв голову от кип различных бумаг, которыми был завален его письменный стол.

Следователь сел. Дейнекин немного помолчал, дочитывая текст на каком-то официальном бланке, потом сложил руки перед собой на столе и внимательно поглядел на Бородулина. Глаза у генерала были как буравчики, казалось, две острые иглы прямо-таки впиваются в мозг…

– Ну что, как работается? – наконец спросил Дейнекин, продолжая пристально смотреть на Бородулина.

– Неплохо, – ответил Бородулин.

– Все в порядке?

– Кажется, да…

– Как успехи, на что жалуемся? – продолжал Дейнекин задавать ничего не значащие вопросы.

– Ни на что не жалуюсь. Все у нас нормально, Станислав Романович. А об успехах не мне судить, – скромно ответствовал Бородулин, понимая, что это все лишь преамбула. А главный разговор, тот, из-за которого Дейнекин и вызвал его в свой кабинет, впереди.

– Значит, тебе нравится здесь? Я имею в виду наш центральный район?

Бородулин кивнул и совершенно искренне ответил:

– Да, нравится. Работа интересная, масштабная, скучать не дают…

– Это точно. Совсем народ обнаглел. Такие махинации придумывают, аж диву даешься. На пользу бы эти таланты обратить… Так нет же, все воровать норовят. Интересно это им, видишь ли… – Дейнекин скорбно покачал головой. – Но ты, Бородулин, умеешь в этих хитросплетениях разбираться. Молодец!

Похвала начальника для подчиненного – всегда радость. И Бородулин не был исключением. Он расплылся в улыбке, наклонил голову и скромно добавил:

– Так под вашим руководством…

Дейнекин поднял ладонь: мол, достаточно, я понял. Бородулин умолк.

– Ладно, ладно… Кукушка хвалит петуха… Про тебя даже в газете написали. Вот, – он вынул из ящика стола свернутый лист «Московского комсомольца» и ткнул пальцем в очерченную красным карандашом заметку, – «Следователь милиции В. Бородулин успешно вывел на чистую воду финансовых махинаторов. Предотвращено крупное мошенничество, которое могло принести москвичам убытки в размере около ста тысяч долларов США. Побольше бы таких примеров!» А? – Дейнекин одобрительно улыбнулся. – Прославился, можно сказать. С положительной стороны. Хотя для нашего брата это ни к чему, – тут же разбавил свой комплимент водой Дейнекин. – Это Глеба Жеглова каждый жулик знал, а нам лучше в тени находиться. А тем более тем, которые финансами занимаются. Согласен?

– Да, Станислав Романович, виноват, – залепетал Бородулин, – я даже этих журналистов в глаза не видел, это им в нашем пресс-центре информацию дали. Сам совершенно неожиданно в газете эту заметку прочитал – коллеги-следователи показали…

– Не оправдывайся, Бородулин, – покачал головой Дейнекин, – не имей такой дурной привычки. Написали, – значит, заслужил. Кстати, если бы плохо написали, и это было бы заслуженно. Так что, Бородулин, не оправдываться, не волноваться надо, а гордиться. В кои-то веки про представителя нашего ведомства в этой дешевой газетенке заметку тиснули? А эту информацию, – он постучал пальцем по газете, – я сам, между прочим, санкционировал. Так что, Бородулин, не взыщи…

Он покровительственно улыбнулся. Бородулин, который никак не мог взять в толк, зачем его вызвал начальник, молчал. Неужели заметку показать? Нет, не может быть… Похвалить? Бородулин каким-то десятым чувством ощущал, что и не за этим. Тогда зачем?..

– Твой начальник тобой очень доволен. Да и я, – задумчиво произнес Дейнекин, – можно сказать, тоже доволен. Одно дело ведь делаем – мы раскрываем преступления, а вы их расследуете, доводите до суда. На нас держится вся правоохранительная система. Вот если бы не маленькие недочеты в твоей работе, то…

Дейнекин умолк и посмотрел в окно. Бородулин понимал, что он просто держит паузу, вносит интригу, так сказать… Следователь напрягся, помедлил некоторое время и, наконец, решился:

– Какие недочеты, Станислав Романович?

– Да так, – махнул рукой Дейнекин, продолжая смотреть в окно, – это неважно. Мелочь. Да, я вот зачем тебя к себе пригласил…

Генерал встал из кресла, вышел из-за стола и прошелся по своему немаленькому кабинету. Каблуки стучали по натертому дубовому паркету, Бородулин попытался встать, но начальник остановил его ладонью:

– Сиди, сиди, дорогой. Тебе первому хочу сообщить – я скоро ухожу.

– Куда? – обомлел Бородулин, про себя отметив также слово «дорогой», которое мимоходом произнес Дейнекин. Следователь снова почувствовал, что это не к добру…

– Туда, – Дейнекин таинственно поднял брови и указал глазами на потолок. Это должно было означать повышение по службе, причем немаленькое. В голове Бородулина тут же завертелись догадки – в Москве недавно появился новый мэр… он ставит везде своих людей… выше начальника центрального района столицы только начальник ГУВД Москвы… а там сидит человек, про которого ходили слухи, что вот-вот его снимут. Значит, прогнозировать, куда именно пойдет на повышение Дейнекин, несложно.

Дейнекин, внимательно наблюдавший за Бородулиным и, судя по всему, прочитавший у него на лице ход этих мыслей, утвердительно кивнул:

– Да. Вижу, ты догадался. Иду начальником ГУВД Москвы. Работа интересная, перспективная… Замену себе я уже подыскал, это мой первый заместитель – ты его знаешь. Но верные люди, хорошие профессионалы мне все равно нужны. А ты, Бородулин, именно хороший профессионал. Поэтому я хочу сделать тебе одно предложение.

«Неужели возьмет с собой в ГУВД?» – сладко заныло у Бородулина под ложечкой.

Но Дейнекин, опять прочитав мысли подчиненного, покачал головой.

– Там, в ГУВД Москвы, штат полностью укомплектован. Я хочу, чтобы ты перешел, скорее всего, сразу в Генеральную прокуратуру.

Бородулин удивленно захлопал глазами. Вот те раз! Предложение, конечно, весьма заманчивое и даже осуществимое (со связями Дейнекина), только вот почему и, главное, зачем он это делает?

– Ну как? – спросил Дейнекин, с усмешкой наблюдая за произведенным эффектом.

– Почему в Генпрокуратуру? – вырвалось у Бородулина.

– Свои люди мне везде нужны, – туманно и неопределенно сказал Дейнекин, – ты ведь мой человек? А, Бородулин?

– Да, ваш… Хотя вообще-то до сих пор я был ничей, – ввернул Бородулин фразу из кинофильма «Служебный роман».

Дейнекин усмехнулся:

– Молодец. Значит, ты согласен?

Бородулин кивнул. Вообще-то никакой иной его реакции и не предполагалось. От таких предложений не отказываются…

– Я в этом не сомневался, – серьезно сказал Дейнекин, – поэтому заранее договорился с одним из заместителей генерального прокурора. Мой старый товарищ, в свое время огонь и воду вместе прошли… Им сейчас до зарезу «важняки» нужны. Видишь ли, некомплект. А у тебя большой опыт следственной работы… И хочу особо подчеркнуть – удачной работы. Висяки по минимуму, дела проводятся тщательно, доказательства выстроены так, что не подкопаешься… Адвокатам, можно сказать, делать нечего… Так что, думаю, ты с успехом справишься с работой следователя по особо важным делам Генпрокуратуры. Ну и плюс, конечно, мои рекомендации…

Бородулин кивнул. Он чувствовал, что самое главное Дейнекин приберегает на десерт, и поэтому не торопил события.

– Присмотришься там, поработаешь, освоишься, – продолжал генерал. – Сам знаешь, какое теперь время… Не уследишь… То и дело политический курс меняется. Поправки к кодексам… Новые составы преступлений выдвигаются на первый план, новые проблемы… Кого-то посадят, а потом, не ровен час, окажется, что произошла следственная ошибка, выпускать надо. Или же дело поручат какому-нибудь следователю, а к тому нужно найти соответствующий подход. Или, к примеру, получить важную информацию, узнать кое-что из следственных материалов… А то по официальным каналам, сам знаешь, только время терять. Так что для повышения эффективности нашей работы своих людей всегда иметь надо в каждом ведомстве. Понимаешь? Сечешь?

Он пристально посмотрел на Бородулина. Тот, разумеется, все понял. Дейнекин прочил ему статус собственного негласного лазутчика в чужом стане. В принципе достаточная цена для такого карьерного роста. Хотя предложение было настолько неожиданным, что Бородулин еще до конца не понял, что ему дороже – карьера или работа.

– Нет, нет, – замахал руками Дейнекин, – я тебя не гоню. Подумай, взвесь. Это же просто предложение. Я бы хотел, чтобы профессиональные люди именно там работали, где это будет соответствовать их масштабу. Большому кораблю, как говорится, большое плавание.

«И все-таки, – подумал Бородулин, – разговор еще не закончен. Что-то он оставляет на десерт…»

Бородулин оказался прав. Генерал сел за свой стол. Выражение лица Дейнекина резко поменялось, он сдвинул брови и чуть нахмурился:

– Ну вот. А теперь поговорим о недочетах в твоей работе.

«Вот теперь начинается», – промелькнуло в голове у Бородулина. Ему вдруг стало жарко, а ладони покрылись липким потом.

Генерал вынул из стола тоненькую папку. Бородулин в очередной раз напрягся.

– Ох, Бородулин, Бородулин… – укоризненно покачал головой Дейнекин, – и на старуху иногда бывает проруха. Все когда-нибудь ошибаются. Иной раз даже самые точные часы начинают врать. Вот и с тобой неприятность приключилась.

– Какая, Станислав Романович? – прошептал Бородулин, ни жив ни мертв.

– Как это ни печально, – Дейнекин пропустил слова Бородулина мимо ушей, – а вот, Валерий Иванович (Бородулин отметил про себя, что Дейнекин, наверное, первый раз за все время совместной работы назвал его по имени-отчеству, но не мог решить, к добру это или нет), посмотрите, – Дейнекин раскрыл папку и достал из нее лист бумаги, – вот.

Он указал Бородулину на лист, однако не дав ему в руки. Издалека текст, конечно, разобрать было нельзя…

– Что это? – спросил Бородулин.

– Помните, месяц назад дело о махинациях в обменном пункте валюты от банка «Северный кредит»? Это ведь вы его расследовали?

– Да, помню. Пункт на Никольской улице.

– Именно, – расплылся в улыбке Дейнекин, – у вас хорошая память. Завидую…

«Что это он на „вы“ перешел, – подумал Бородулин, – это точно не к добру…»

– А можете ли вы припомнить, какое решение вынесли по этому делу? – продолжал Дейнекин.

– Могу, – ответил Бородулин, – махинации оказались не в крупных масштабах. Сумма там была около…

– Да, я знаю, – остановил его Дейнекин, – однако, насколько я знаю, в этом деле фигурировали еще и другие суммы. Вернее, одна, неучтенная.

– Да, я и это помню, – напряг память Бородулин. – Но она оказалась чиста, на нее имелись документы, подтверждающие легальное происхождение этих денег…

– Липовые документы, – прогремел Дейнекин, чуть привстав со своего места, – вы, Бородулин, забыли сказать, что они были поддельными!

– Как так? – пролепетал Бородулин. – Почему поддельные?..

– Да, именно так – липовые. Иными словами, недействительные. Фальшивые.

– Но я проверял…

– Плохо проверяли, – сказал неумолимый Дейнекин, – выписаны они задним числом, в чем легко удостовериться, если сличить даты на документах, подтверждающих законность получения этих сумм, и на протоколах обыска в обменном пункте. А вы этого не сделали.

– Но… – попытался возразить Бородулин.

– Никаких «но». Это проверено. Спорить бесполезно. Я сам видел эти документы.

Валерий Иванович сник. Если честно, то Дейнекин, как ни крути, был прав. Действительно, в истории с обменником «Северного кредита» он проявил… не то чтобы корысть, но простое родственное чувство. Дело в том, что ответственным за обменные пункты этого банка, как назло, оказался дальний родственник следователя, седьмая вода на киселе, которого до этого случая Бородулин и знать не знал. И никогда не узнал бы, не случись этого. Но родичи, конечно, раскопали родную кровь и нагрянули прямо на квартиру… Долго пришлось уговаривать Бородулина, они предлагали деньги, он, понятно, отказался… Но на небольшое нарушение пошел. И вот теперь это откликнулось… Да еще в самый неподходящий момент. Да, ничего не скажешь, умеет генерал Дейнекин преподносить неожиданные сюрпризы…

– Я не знаю, Валерий Иванович, – жестко продолжал Дейнекин, – какими соображениями вы руководствовались, когда шли на подлог. Да-да, подлог, – повторил он, заметив протестующий жест Бородулина, – именно так это и называется. Честно говоря, мне и не хочется разбираться. Хотелось бы верить, что этот случай будет единственным в вашей карьере работника российских правоохранительных органов. Не знаю, был ли это недосмотр, халатность или же какие-то другие, неизвестные мне соображения…

Бородулин умоляюще прижал ладони к сердцу, затем воздел их к потолку. Ему хотелось принести Дейнекину страшную клятву в том, что такого никогда не повторится, что ни за какие коврижки он больше никогда не нарушит буквы и духа закона до самой гробовой доски! На глазах следователя заблестели слезы, в горле появился комок, и он не смог вымолвить ни звука.

– Вижу, вижу, раскаиваешься, – снова перешел на «ты» Дейнекин, голос его стал мягче, а интонации более добрыми, – и верю в тебя. Верю также и в то, что сделал ты это не потому, что ответственный служащий банка оказался твоим родственником…

Дейнекин хитро поглядел на Бородулина, наблюдая за его реакцией. Посмотреть действительно стоило – лицо следователя постепенно изменяло цвета и оттенки от пурпурного до темно-багрового.

«Он знает все! – почти с благоговением подумал Бородулин. – И даже больше! Его обмануть невозможно…»

– Да, я знаю многое о своих подчиненных. Работа такая… Кстати, хочу дать тебе совет, Бородулин. Когда у тебя будут подчиненные, а они будут, я не сомневаюсь, постарайся знать о них как можно больше. Иначе нельзя. Иначе ты не сможешь ими эффективно управлять… Ну ладно. Я не дам хода этому делу. Хорошо, что оно именно у меня оказалось… А не в вашем следственном управлении, например. Тогда бы тебе точно крышка.

Он встал, нагнулся в Бородулину и негромко добавил:

– Но и ты помни – материалы эти лежат у меня в сейфе. Они будут надежно заперты. И никуда оттуда не денутся, если, конечно, ты сам не сделаешь так, что придется их вытащить. Понимаешь?

Дейнекин снова сел и широко улыбнулся:

– Но я думаю, человек ты умный, рассудительный, предусмотрительный. И такого никогда не допустишь. Зачем тебе пятно на мундире, особенно на новом месте? А? Ведь тебе это не нужно?

Бородулину действительно не нужно было пятно на мундире. И через месяц он уже обживался в кабинете следователя Генпрокуратуры. Не прошло и года, как он стал одним из «важняков». Генерал Дейнекин выполнил свое обещание…

За время работы в Следственном управлении Бородулину пришлось несладко. То есть внешне все шло просто отлично – он успешно продвигался по службе, у него всегда была работа, у начальства он числился на хорошем счету. Но иногда, не слишком, правда, часто, его вызывал к себе генерал Дейнекин. Запрашивал информацию. Задавал вопросы. Внимательно выслушивал ответы Бородулина, делая какие-то пометки в своих бумагах. А потом давал краткие, понятные инструкции, как замять, прекратить то или иное дело, выгородить кого-то из попавших в поле зрения следствия, сделать так, чтобы важные улики исчезли безвозвратно… Бородулин всегда выполнял эти просьбы-указания, так как постоянно помнил о материалах, лежащих в сейфе начальника московского ГУВД… Материалах, которые могли поставить крест на его карьере. К тому же Бородулин подозревал, что со временем у Дейнекина поднакопилось еще разных материалов для включения в собственное досье на Бородулина. Ведь исполнение инструкций Дейнекина автоматически означало, что в деле допущены грубые ошибки. Таким образом, Бородулин с каждым разом все глубже погружался в это болото…

Бородулин продолжал заниматься экономическими преступлениями. И по его подсчетам, за годы, проведенные в Генпрокуратуре, он вывел из-под следствия нескольких важных персон, у которых на руках были огромные суммы денег. Имел ли сам Дейнекин какую-то долю из этих сумм, разумеется, было неизвестно. Однако нетрудно было догадаться, что имел…

Поэтому Бородулина неприятно поразил неожиданный вечерний звонок начальника ГУВД. Следователь и представить не мог, что самого генерала Дейнекина заинтересует в общем-то случайно попавшее к нему дело, которое никоим образом не касалось экономических правонарушений. Что-то тут было не так… Но знать истинное положение вещей Бородулин даже и не пытался: уровень генерала Дейнекина был для него недосягаем.

Машина Бородулина притормозила у входа в «Олимпийский». Здесь стояло несколько черных полированных лимузинов с правительственными номерами, пара желтых «воронков» и автобус криминалистической бригады. Рядом курили несколько милиционеров с автоматами. Бородулин вышел из машины и повернул ключ в замке, а затем поставил на сигнализацию. Машина послушно бибикнула в ответ.

– Ай-яй-яй, – услышал Бородулин знакомый до боли голос, – как не стыдно! Тут, можно сказать, все правоохранительные органы столицы, все руководство, а он боится, что его машину уведут.

В дверях «Олимпийского» стоял генерал Дейнекин. Он был облачен в отлично сшитый мундир и огромную, по последней моде, фуражку с неестественно задранным передом, на котором в лучах вечерних фонарей поблескивал золотистый двуглавый орел, которого в военно-милицейских кругах прозвали кратко и точно – «краб». Действительно, издалека некогда гордый российских герб напоминал многолапое морское животное…

– Недоверие к другим есть плод недоверия к себе, – продолжал Дейнекин, когда Бородулин подошел к нему и пожал протянутую ладонь. – А недоверие к себе служит источником многих бед.

– Здравствуйте, Станислав Романович.

– Рад видеть, Бородулин. Выглядишь хорошо, – оценивающе оглядел его Дейнекин, – пойдем.

К удивлению Бородулина, Дейнекин повел его не в здание спорткомплекса, а к своей машине. «Бронированный БМВ, – машинально отметил про себя Бородулин, – такой даже депутатам по статусу не положен. Да и, пожалуй, министрам тоже…»

– Надо поговорить, – загадочно объявил Дейнекин.

Бородулин, который ни минуты не сомневался в том, что Дейнекин обязательно проведет с ним какую-то разъяснительную работу, удобно устроился на замшевом диванчике просторной машины и приготовился слушать.

– Да, – начал Дейнекин, – видишь, какие дела творятся? Уже на концертах начинают покушения устраивать. Совсем обнаглели. И ведь все не просто так! Все имеет один источник. И тебе, Бородулин, нужно его, источник этот, найти. Ну-ка быстренько проинформируй о ходе следствия.

Бородулин кратко рассказал. В принципе он не должен был этого делать – давать отчеты Дейнекину. Но призрак бумаг в сейфе генерала постоянно маячил перед глазами следователя и превращал его в послушную игрушку в руках начальника московского ГУВД.

– Понятно, – задумчиво протянул Дейнекин, когда следователь закончил, – ну, я думаю, тут ничего сложного нет. Простое дельце. Никакой политики, никаких финансов. Просто обычная конкуренция. Твои выводы, скорее всего, правильны. Не обошлось без участия этой девчонки.

– Вы имеете в виду…

– Да, эту самую Анжелику. Она это, нутром чувствую. Так что, Бородулин, действуй. Решительно и твердо. И быстро. Не тяни. И учти еще вот что – Разина и Консон, как известно, народные любимцы. Так что для нас очень важно найти людей, которые применяют в отношении дорогих всей стране людей свои грязные и преступные методы. Ясно?

Бородулин кивнул.

– В принципе, – продолжал Дейнекин, – эти люди уже найдены. Я только что лично допросил задержанного, он признался в покушении на Разину.

Бородулин от удивления вжался в кресло.

– Ну не сердись, Бородулин, – рассмеялся Дейнекин и похлопал следователя по плечу, – тем более я протоколов не вел, просто побеседовал. Ну он все и выложил. А что ему оставалось делать – столько свидетелей вокруг! А в отношении организатора сам раскопаешь. Тут я, конечно, не успел.

– Думаете, был организатор?

Дейнекин улыбнулся:

– А как же! Такие вещи просто так не происходят. Обязательно есть человек, который его послал. И он, вернее, она, – Дейнекин поднял указательный палец, – нам почти известна. Так что, Бородулин, тряси задержанного. И не затягивай со следствием.

– Есть, – по-военному ответил следователь.

Генерал положил руку на плечо Бородулину:

– Я на тебя надеюсь. И в долгу не останусь. Как тебе место моего заместителя? Тем более я скоро ухожу на повышение в МВД? Ты меня знаешь, я свои обещания держу.

Последнее прозвучало весьма двусмысленно – перед глазами Бородулина встало то, старое обещание, которое дал генерал Дейнекин, когда прятал бумаги в свой сейф…

Через некоторое время они попрощались. Дейнекин поехал домой, а Бородулин отправился допрашивать задержанного. Указания были получены, и у следователя снова сладко посасывало под ложечкой.

Глава 7.

Мы ехали в полном молчании. Холодный свет уличных фонарей то и дело освещал лицо Лены, которая сидела за рулем джипа. Я нервно курил – в кои-то веки! Однако после такого потрясения нужно было как-то успокоить нервы. Перед глазами стояло кошмарное зрелище изъеденного кислотой лица охранника Анны Разиной.

Впереди перед нами маячил белый лимузин Анжелики, который указывал нам путь…

После того как Анжелика прекратила петь и зал притих, я схватил Лену и мы быстро смешались с толпой, постепенно продвигаясь к сцене и дальше – за кулисы. Сами понимаете, наше, а больше Ленино присутствие рядом с Разиной в такой момент было более чем нежелательным. Вот-вот должна была нагрянуть милиция. Мы скрылись за кулисами, прошли по коридорам и тем же путем, что и вошли, выбрались из «Олимпийского».

– Нам нужно увидеть Анжелику, – заявила Лена, – нельзя так уезжать, оставив ее.

– Давай-ка лучше побыстрее выберемся отсюда, – предложил я, – представляешь, какой сюрприз будет для твоего босса, когда он узнает, что его помощница сидела рядом с Разиной в момент нападения. Думаю, он будет недоволен.

– Да, – кивнула Лена, – еще и в компании адвоката Анжелики, которая вот-вот станет основной подозреваемой в организации преступления. Бородулин сразу смекнет – что-то здесь не так.

– Более чем. Сразу возникнут сомнения в твоей «благонадежности», и в конечном счете это отразится на Анжелике. Кроме того, если выплывет история с твоим допросом Ковтуна… Так что давай ноги в руки и…

– Нет, – покачала головой Лена, – нельзя оставлять Анжелику. Тем более что ей сейчас очень нужна наша помощь. Твоя, Гордеев, в первую очередь.

– Ну, положим, я еще официально не ее адвокат, – парировал я, – соглашение не составлено, деньги не внесены…

– Крохобор! – заявила Лена. – Я давно подозревала, что ты законченный жадина.

– Дело же не в этом, – попытался защититься я, – просто пока деньги не внесены в кассу юрконсультации, даже соглашение о защите считается недействительным…

– Не оправдывайся, не поможет, – Лена была непреклонна, – ты дал свое мужское слово, что будешь ее защищать. О каких таких соглашениях и кассах может идти речь? Эх ты!

Я засопел. Ответить было нечего, поэтому я решил: будь что будет, в конце концов, Анжелике действительно может понадобиться неотложная юридическая помощь, если ее вздумают сейчас допрашивать в связи с этим неожиданным происшествием. Надо сказать, более неподходящего времени для расспросов выбрать было нельзя. Анжелика наверняка будет сильно переживать этот инцидент.

– Ладно. Что ты предлагаешь? Вернуться?

Лена отрицательно покачала головой:

– Нет, пойдем к их машинам. Если Анжелика со своей группой еще не вышли, тогда позвоним, узнаем, как у нее дела.

– Лучше позвонить прямо сейчас, – сказал я и вынул телефон.

Лена назвала номер. Трубку взяли сразу.

– Петрунин, – донесся голос администратора Анжелики.

– Это Гордеев. Как там Анжелика?

– Расстроена. Даже очень, – сказал он со вздохом.

– Что творится в зале?

– Уже приехала «скорая помощь». Пытаются спасти охранника Разиной.

– Скажите Анжелике, чтобы срочно собиралась. Мы ждем ее у машины. Лучше уехать прямо сейчас, пока не появилась милиция. А то начнется горячка, «раскрытие преступления по горячим следам». До утра отсюда не выберемся.

– Да, это правильно, – ответил Петрунин. – Сейчас я скажу Анжелике…

Мы обошли спорткомплекс и стали ждать у белого лимузина Анжелики. При свете ночных фонарей он смотрелся гигантским морским монстром, зачем-то выбравшимся на сушу.

– Ты не знаешь, – нарушила молчание Лена, – почему первым делом эстрадные звезды покупают такие лимузины, размером с трамвай? Они ведь жутко неповоротливые. Особенно на московских улицах…

– Знаю, – ответил я, – это очень просто. Ход у них тихий, плавный, не то что в микроавтобусе. В них просторно. На диванах можно с удобствами отдохнуть. Кроме того, есть холодильник и кондиционер. А при желании, я слышал, можно устроить даже малогабаритный умывальник.

– Да, кондиционер в машине – это вещь, – задумчиво сказала Лена, – особенно в такую жару.

Я посмотрел на часы. Без двадцати одиннадцать. Город постепенно забывал о том, что всего несколько часов назад буквально изнывал от жары. А на возвышении, где мы находились, и вовсе дул легкий приятный ветерок.

Через несколько минут в дверях появилась заплаканная Анжелика, которую вел под руку Слава Петрунин. Анжелика всхлипывала и терла глаза кулаками, точь-в-точь как маленький ребенок. Лена достала из сумочки носовой платок и протянула его Анжелике. Та кивком поблагодарила и вдруг с новой силой зарыдала, на этот раз на плече у Лены.

– За что мне все это, а, Лена? – доносилось сквозь всхлипывания. – Что я такого сделала?

– Поехали домой, – твердо сказала Лена и повела Анжелику к машине.

Ехали мы в полном молчании. Джип нельзя было оставлять у «Олимпийского», и пришлось следовать маленьким кортежем.

Лена вела машину довольно лихо, чувствовалась ее привычка к скорости. К сожалению, в Москве особенно не разъездишься… Несмотря на то что час пик уже давно закончился, в центре движение оставалось довольно оживленным. Мы двигались рывками. Едва впереди кто-то сворачивал и образовывался небольшой просвет, Лена тут же нетерпеливо переключала скорость и преодолевала несколько метров дороги за считанные секунды. Потом, правда, приходилось вновь жать на педаль тормоза. Было видно, что Лену очень раздражает вынужденная необходимость постоянно притормаживать, используя мощность своей замечательной машины примерно на одну сотую, а может, и меньше.

Мы с Леной решили не оставлять Анжелику и отправились вместе с ней на дачу, где она жила. К тому же нужно побеседовать, выяснить детали. Узнать, в конце концов, кого она подозревает… Хотя, если честно, у меня сразу возникли определенные сомнения в том, так ли уж непричастна Анжелика к этой странной череде нападений на эстрадных звезд. Знаете, иногда даже до меня доходят отголоски тех скандалов, которые практически постоянно бушуют в среде московской музыкальной богемы. Хотя я бы ее «богемой» не назвал, слишком утонченное понятие… Так, тусовка, причем подавляющее количество ее представителей занято не музыкой, не искусством, а просто-напросто выколачиванием денег из зрителей, приходящих на концерты, покупателей дисков и музыкальных кассет. Конечно, мне могут возразить: мол, никто никого силком в концертный зал и на стадион не тащит и уж тем более не заставляет покупать кассеты и диски. Но это с какой стороны посмотреть. Не все так просто…

– Слушай, – нарушил я тишину, – Лена, а ты уверена, что Анжелика непричастна ко всем этим случаям?

Лена несколько минут молчала, внимательно глядя на дорогу.

– Ты знаешь, Юра, честно говоря, до сегодняшнего вечера я была в этом уверена. Анжелика не такой человек, чтобы устраивать подобные гадости.

– Но ты же не слишком хорошо ее знаешь, – возразил я.

– Вполне достаточно. И потом, я доверяю своему женскому чутью.

– Но тем не менее после того, что случилось сегодня…

Она кивнула:

– Да, после сегодняшнего происшествия я стала сомневаться. В конце концов, я довольно долго с ней не общалась, представляешь, какие за это время могли произойти перемены? Она стала звездой, а слава, как известно, большое испытание. Через медные трубы немногие проходят без всяких потерь. Кто знает, может быть, Анжелика не выдержала этого испытания?

Я затушил сигарету и повернул ручку радиоприемника. В машине зазвучал мотив какого-то старого блюза.

– Но даже если не выдержала и эти два случая – с Симеоновым и Разиной – в какой-то степени ее рук дело, – рассуждал я вслух, – это не причина, чтобы отказываться от защиты. В конце концов, мне самому интересно во всем разобраться. И уж поверь, я сделаю это не хуже твоего Бородулина.

Лена шутливо ударила меня по руке:

– Он такой же мой, как и твой.

– А вот тебе компания подозреваемой и ее адвоката может сильно повредить. Подумай, какие выводы сделает Бородулин, если узнает, что ты раскрываешь мне следственные тайны.

Лена беспечно махнула рукой:

– Ну, во-первых, никто не может мне помешать общаться с тем, кто мне нравится.

– А я тебе нравлюсь? – быстро спросил я. – Ловлю на слове.

Она неожиданно серьезно и внимательно заглянула мне в глаза:

– Да, Гордеев, нравишься. Даже несмотря на то что ты…

– Смотри на дорогу! – закричал я.

Прямо перед нами неожиданно выскочил огромный КамАЗ. Еще чуть-чуть – и мы врезались бы в его красный бок с надписью «Спецремжилмонтажстрой». Лена выкрутила руль, и мы, провожаемые четырехэтажным матом водителя КамАЗа, поехали дальше. Вскоре мы догнали лимузин Анжелики.

– Вот видишь, – иронично сказал я, – нельзя одновременно делать два дела.

– Это какие? – спросила Лена.

– Ну… Вести машину и рассказывать, несмотря на то что именно я тебе все-таки нравлюсь…

Лена пожала плечами:

– Ничего, как-нибудь… А что касается Бородулина, то он и сам не допускает меня до следственных материалов. Впрочем, я подозреваю, что ничего важного он еще не наскреб…

Музыка стихла, и раздался голос диктора:

«Здравствуйте. Как несколько минут назад с пометкой „срочно“ сообщили почти все основные информационные агентства, сегодня, около половины одиннадцатого вечера, было совершено нападение на Анну Разину. Она присутствовала на концерте известной молодежной певицы Анжелики. Когда концерт уже подходил к концу, неизвестный преступник попытался плеснуть в лицо Разиной кислотой, которую принес с собой в стеклянной банке. Свидетели преступления сообщают, что Разина не пострадала, так как основное количество кислоты попало на охранника певицы, который успел закрыть ее своим телом…»

– Да, – прокомментировал я, – теперь будет разговоров… Сначала на мужа напали, потом на жену…

«…Этот случай, – продолжал диктор, – выглядит еще более загадочным, если вспомнить нападение на мужа Разиной, певца Элема Симеонова, около двух недель назад. Есть основания также предполагать, что имеется связь между нападением на Разину и происшедшим буквально несколькими часами ранее нападением на сына известного певца Григория Консона».

Сообщение о случае в ресторане «Прага» мы выслушали молча.

– Так вот почему мне звонил Бородулин, – наконец произнесла Лена, – он, судя по всему, допросил задержанного и раскопал какие-то новые факты.

Я кивнул:

– Да, вероятно, это так. Может быть даже, задержанный сообщил что-то связанное с Анжеликой…

– И тем случаем, когда она устроила скандал в «России». Интересно, как это связано?

– Все это, надо сказать, оптимизма не прибавляет, – заметил я. – Ты по-прежнему доверяешь своему чутью?

Лена промолчала…

Между тем мы выехали за пределы Москвы и приближались к дачному поселку в Ватутинках, где, как известно, проживало большинство наших эстрадных звезд, в том числе и Разина. Поговаривали, что здесь сотка земли стоит почти столько же, сколько небольшая квартира в спальном районе Москвы, так что позволить себе жить в этом районе могли только самые богатые.

Дорога оказалась совсем узкой – всего-то две полосы движения, туда и обратно. Несмотря на поздний час, машин здесь оказалось очень много. Нам ничего не оставалось, как пристроиться в конце длинного хвоста автомобилей, двигавшихся с черепашьей скоростью. К счастью, мы ненамного отстали от лимузина Анжелики, он находился от нас всего на расстоянии одной машины. Между нами вклинился роскошный ярко-алый «порше», который, несмотря на сумасшедшую цену и свои пятьсот лошадиных сил, вынужден был так же, как и мы, двигаться со скоростью сонной улитки.

– С работы, что ли, все едут? – с досадой говорила Лена.

– Ха, – усмехнулся я, – ты думаешь, что все эти люди торопятся с работы? Как бы не так! Они сами себе рабочий день назначают.

– Ну, – попыталась вступиться за окружающих Лена, – может, не все такие уж миллионеры.

– Ну конечно. Ты посмотри на марки машин. Скромный «линкольн», недорогой, доступный даже пенсионеру «мерседес», почти нищенский «порше». Каких-нибудь сто пятьдесят тысяч долларов стоит. Я уже не говорю, что земля в этих местах почти золотая, судя по ее стоимости. Нет, Леночка, здесь ты простых людей не встретишь.

По сторонам узкого шоссе тянулись высокие заборы роскошных усадеб. Не погрешу против истины, если назову большинство их похожими на дворцы. Владельцы домов словно соревновались друг с другом в размерах своих жилищ, отделке, экстравагантности проектов. Некоторые походили на урбанистические сооружения из стекла и бетона, некоторые, наоборот, были выдержаны в стиле классицизма с многочисленными колоннами и обилием лепных украшений. Кое-где торчали высокие шпили, башни с зубчатыми стенами, даже какие-то ажурные металлические конструкции, сильно смахивающие на Эйфелеву башню. Дома красиво подсвечивались прожекторами, и казалось, что мы попали в какой-то сказочный город, который находится далеко-далеко от России с ее постоянной неустроенностью, дрязгами, преступлениями и другими неприятностями. Но впечатление это было обманчивым. Стоило вспомнить о цели нашего приезда в этот «сказочный городок», как все вставало на свои места…

Промелькнула синяя фосфоресцирующая табличка «Ватутинки-1». Через некоторое время белый лимузин Анжелики свернул, вслед за ним мы проехали по узкой дорожке, и вскоре наши машины уже стояли перед мощными железными воротами в высоком бетонном заборе. Самого дома за забором видно не было. Маленькая телекамера, укрепленная справа от ворот, медленно повернулась и нацелилась прямо на лимузин. Шофер Анжелики, парень лет двадцати пяти в белой рубашке и галстуке, выглянул из машины и махнул рукой. А потом нацелился на ворота маленьким дистанционным пультом. Ворота почти бесшумно отъехали в сторону…

Дача у Анжелики была что надо. Большой трехэтажный каменный домина, похожий на средневековый замок, с башенкой и большими стрельчатыми окнами. Красный кирпич, широкое крыльцо. Все очень надежно и добротно. Рядом со входом, вернее было бы назвать его более солидно, «подъездом», находились железные ворота подземного гаража. За углом дома виднелся угол бревенчатого сруба, видимо, там располагалась сауна. А чуть поодаль, за высоким сетчатым ограждением, я разглядел теннисный корт.

К дому вела аллея из высоких тополей. Трава под деревьями покрылась пухом, и казалось, что это снег. Неярко горели белые шары разбросанных там и сям по саду фонарей. За тополями виднелись аккуратные ряды многолетних сосен. Между деревьями кое-где белели статуи на небольших гранитных постаментах.

– Ты только посмотри, – усмехнулась Лена, – вон Давид, а там, чуть дальше, Венера Милосская.

– Угу, – отозвался я, – а это кто?

Мы проезжали мимо статуи в человеческий рост. Обнаженная девушка с растрепанными волосами стояла на цыпочках, будто тянулась куда-то вверх. В ее руке находился продолговатый предмет с небольшим округлым набалдашником. За спиной девушки находились большие развернутые крылья, которые придавали ей сходство с Никой Самофракийской. Ну или с архангелом.

– А это, между прочим, сама Анжелика, – догадалась Лена, – и в руке у нее микрофон.

– Интересно. Так вот почему крылья – скульптор таким образом подчеркнул ее имя?

– Да… ангел… – кивнула Лена. – Кстати, это единственная скульптура, которую она сама здесь установила.

– А остальные?

– Раньше дача принадлежала одному крупному банкиру. Очень крупному и богатому. В один прекрасный день банкира стали подозревать в хищениях, он спешно бежал за границу. Имущество, конечно, арестовали, а потом эту дачу пустили с торгов. Вот Анжелика ее и прикупила. И решила статуи не сносить. Пусть стоят, не мешают ведь…

– Ты здесь уже была?

– Да, приходилось.

Лимузин остановился перед подъездом. Мы пристроились сзади.

Из машины вышла заплаканная Анжелика. За ней выскочил Слава Петрунин.

– Проходите в дом, – сказал администратор, – располагайтесь в гостиной. Анжелика сейчас выйдет.

Они вошли в двери. Мы последовали за ними.

Я много раз бывал в домах богатых людей. И даже очень богатых. Но первое, что я увидел, оказавшись в доме Анжелики, поразило меня до глубины души. Это была лестница. Широкая мраморная лестница, устланная ковром, притянутым блестящими медными прутьями. По обеим сторонам лестницы стояли большие бронзовые канделябры. Такого я еще не видел…

– Ну и ну, – присвистнул я, – больше всего это похоже на театральное фойе.

– Да, – подтвердила Лена, – мне тоже поначалу такая мысль в голову пришла.

– А где гардероб? И буфет с бутербродами с докторской колбасой и лимонадом.

– Ты что, проголодался? – подмигнула Лена.

– Есть немного. Я, между прочим, считай, после работы еще не отдыхал. По твоей милости…

– А концерт? – язвительно заметила Лена. – Люди, между прочим, на концерты отдыхать ходят.

– Ну а я, как видишь, работать…

Из боковой двери вышла чистенькая старушка в накрахмаленной наколке и пригласила нас на второй этаж в большую гостиную. Нет, пожалуй, слово «большая» для нее не подходило. Огромная, безбрежная – так будет точнее. С потолка свисало несколько очень красивых хрустальных люстр, а до противоположной стороны, казалось, надо добираться несколько минут.

– Да, банкиры умеют жить, – заметил я и опустился в мягкое кресло, – как и эстрадные звезды.

Лена села рядом на диван.

– А вот и бутерброды! – оживилась она, заметив, что к нам приближается старушка, которая везет небольшую тележку с закусками, кофе и чаем.

Через некоторое время, едва мы успели подкрепиться, в гостиной появилась Анжелика в сопровождении Славы Петрунина, который, похоже, сопровождал ее круглые сутки. Она успела переодеться в широкий, расшитый золотыми павлинами халат и стереть грим. Теперь она выглядела просто заплаканной девчонкой, которую кто-то обидел. И мне предстояло защитить ее от обидчиков. Причем вне зависимости, виновата она в чем-то или нет…

– Анжела, – начала Лена, – ты уже слышала о нападении на сына Консона?

– Да, Слава мне сказал, – слабым голосом ответила Анжелика, – а что?

– Не хочу тебя расстраивать дополнительно, но похоже, этот случай тоже каким-то образом свяжут с тобой. Это, конечно, мои догадки, но очень возможно, так оно и случится.

Анжелика безнадежно махнула рукой:

– Одним обвинением больше, одним меньше, какая разница?

– Ну не скажите, – вступил я в разговор, – чем меньше у противника аргументов, тем легче мне будет вас защищать. А значит, больше шансов на успех.

– Защита… – проговорила Анжелика, горестно качая головой, – почему же я должна защищаться, если ни в чем не виновна?

– Ничего не поделаешь, – развел я руками. – Именно для того, чтобы доказать, что вы невиновны, и нужен адвокат… Я, конечно, не знаю планов следователя, который расследует это дело, но, судя по всему, он обратит внимание именно на вас.

– Почему?

– Потому, что я, как бывший следователь, могу сказать, что именно на вас сходятся некоторые версии. И, как назло, именно те, которые принято считать основными…

– Ясно… – пробормотала Анжелика и снова заплакала. Лена принялась ее утешать, я дождался, пока рыдания утихнут, и продолжал:

– Знаете, горькую микстуру лучше проглотить залпом и сразу. А не смаковать по капельке… Поэтому очень важно заранее и точно выстроить линию нашей защиты. Конечно, это трудно, так как мы не знаем всех фактов, известных следователю Бородулину. Но кое-что можно предположить уже сейчас. Тем более человек, плеснувший кислоту в Разину, как вы знаете, задержан.

– И что? Какое это имеет отношение ко мне? – спросила Анжелика, отрывая платок от заплаканных глаз.

– Мы сидели рядом, и я своими ушами слышал, что именно он сказал, после того как сделал свое дело. После того как плеснул кислотой в Разину.

– Что именно? – поинтересовалась певица.

– Да, и я тоже это слышала, – вставила Лена. – Он сказал: «За Анжелику». Конечно же и Разина, и все окружающие тоже, несмотря на шум, слышали эти слова.

Анжелика закрыла лицо руками и заплакала. Лена задумчиво продолжала:

– Причем слова те же самые, что и в случае с Симеоновым. Я не удивлюсь, если выяснится, что и тот, кто напал на сына Консона, говорил что-то вроде этого.

– Это какой-то страшный заговор! – всхлипывала Анжелика. – Просто провокация! Это они сами! Разина и Консон! Они меня ненавидят!

– Возможно, – сказала Лена, – и в этом нам нужно разобраться…

– Понимаете, – как можно более спокойно произнес я, когда всхлипы утихли, – очень маловероятно, что Консон организовал нападение на собственного сына, только чтобы досадить вам. И уж совсем невероятно, что Разина подослала бандита к собственному мужу, чтобы тот всадил нож ему в руку, а потом человека с кислотой к самой себе. Разве что они оба сошли с ума.

Анжелика печально кивнула:

– Да, это верно. Но я все равно тут ни при чем! Это все их проделки!

– Я верю, – терпеливо произнес я. – Но убедить в этом следствие, а возможно, и суд… Это будет очень трудно. Особенно если следователь представит убедительные доказательства.

– Какие могут быть доказательства, если я никак к этому не причастна?

– Эх, Анжелика, – печально вздохнул я, – если бы следователи сразу знали, кто причастен к преступлению, а кто нет.

– Что же делать?

– А вот для этого и нужен адвокат. То есть я. Давайте вместе попытаемся разобраться. Для начала скажите, что вы сами думаете об этом. Как вы считаете, кто мог подстроить все эти нападения?

Я внимательно смотрел Анжелике прямо в глаза. Не знаю, может быть, из меня никудышный физиономист, но я не мог предположить, что эта девчонка способна организовать такой хитроумный план. Похулиганить, поскандалить, устроить дебош – это запросто. Но тройное покушение… Нет, это не в стиле Анжелики.

– Я не знаю, – развела руками Анжелика, – даже и предположить не могу.

– Может быть, кто-то из ваших врагов?

– Хм, – грустно усмехнулась она, – главные мои враги – Разина и Консон. В том-то и дело…

– Заколдованный круг получается. Те, кто, вероятнее всего, могли устроить все это, вне подозрений. Кстати, а почему они стали вашими врагами?

Анжелика вздохнула, отхлебнула минеральной воды из стакана и сказала:

– Это ведь только кажется, что эстрада – нечто несерьезное, легковесное. На самом деле она давно уже превратилась в вид очень солидного бизнеса. Который приносит большие прибыли. Очень большие. И этим бизнесом руководят серьезные люди. Очень серьезные. Поначалу, конечно, певец исполняет свои песни, занимается искусством. Может быть, даже приобретает какую-то известность. А потом… Рано или поздно любому надоедает петь в маленьких прокуренных зальчиках или пригородных клубах. Хочется выйти на просторную сцену, на стадион, чтобы многие тысячи людей аплодировали. Хочется, чтобы твои песни услышала вся страна, весь мир. Чтобы клипы по телевидению показывали, чтобы по радио твой голос звучал… Это свойство всех артистов, никуда от этого не денешься. Хочется славы, хочется известности. И вот тогда появляются люди, в руках у которых все концертные залы – и в Москве и в провинции. Хочешь выступать – плати определенный процент.

– Какой? – поинтересовался я.

– Бывает по-разному. Это зависит от того, сколько ты можешь заработать. Они ведь тоже рассчитывают и понимают, что, если обдирать человека как липку, он или бросит петь, или вернется снова в маленькие залы и клубы. Ну или просто уедет из страны. Многие мои коллеги уехали… Там, правда, свои проблемы… Они, люди эти, конечно, стараются, чтобы такого не произошло. Каждый более-менее успешный артист – лишние деньги у них в кармане. Зачем их упускать? Когда я начала набирать обороты, поначалу все шло хорошо. Выступала, пошли деньги. Даже кое-где начали писать обо мне. Правда, на клип денег еще не хватало. И сначала диска не было. Представляете, ходили магнитофонные записи с концертов! В конце концов мы с трудом выпустили диск… Небольшим тиражом, правда. Мы чувствовали, что нужно как-то раскручиваться. Слава уже тогда был моим администратором, он начал искать людей… А они сами пришли. В один прекрасный день в моей грим-уборной появился человек. Вот Слава этот день помнит…

Петрунин утвердительно кивнул.

– Представился, вежливо так. Дескать, менеджер какой-то там фирмы. И предложил трехмесячные гастроли. По десяти городам. Екатеринбург, Смоленск, Саратов, Астрахань, Калининград и еще, сейчас уже не помню… Кто от такого предложения откажется? И проценты за услуги назначил нормальные.

– Десять процентов от чистой прибыли, – вставил Петрунин.

– Да, – кивнула Анжелика, – это обычная такса для начинающих. Но гастроли прошли просто на ура. Оказывается, я была гораздо популярнее в провинции, чем в Москве, несмотря на то что ни на одну песню еще не сняли клипа, по телевизору редко показывали. Но спасибо нашим отечественным пиратам, они создали мне такую рекламу, что прибыли оказались в два раза больше, чем предполагалось вначале. Когда организаторы гастролей узнали о том, что прибыли гораздо больше, чем предполагалось, они моментально повысили таксу. В два раза. Когда мы начали протестовать, то они пообещали натравить на нас бандитов…

– И пришлось заплатить, – закончил за нее Слава, – никуда не денешься.

– Значит, – спросил я, – они фактически контролируют прибыли артистов, гастроли которых организовывают их люди?

– Да, – кивнула Анжелика, – но правильнее было бы сказать, что без них никто просто не сможет организовать гастроли в провинции. И даже концерт в Москве в крупном зале. У них монополия, понимаете? А если не согласишься на их условия, то мигом перекроют воздух. Не будет ни гастролей, ни концертов. На телевидении забудут. Клипы никто не станет показывать даже за большие деньги. А так – все нормально. И гастроли, и диски… В тех городах, куда мы приезжали, мои диски продавались в каждом ларьке.

– Это несмотря на маленький тираж?

– Хм… Тираж пиратских дисков в десятки раз превышает тиражи легальных копий. А у меня, наверное, в сотни раз превышал… Постарались наши пираты…

– Вы благодарите пиратов? – удивился я. – Вот это странно. Обычно артисты на чем свет стоит их поносят.

Анжелика только махнула рукой:

– Это они так, для виду устраивают показательные выступления, на которых бульдозером ломают компакт-диски и сжигают пиратские видеокассеты. И в интервью всячески поносят пиратов. На самом деле многие артисты сами имеют довольно ощутимые деньги, которые им отстегивают пираты. Ну посудите сами – фирменный компакт-диск стоит минимум рублей сто пятьдесят. То есть, грубо говоря, около пяти долларов. Для нашего среднего гражданина это немалые деньги, особенно в провинции. В Москве, конечно, их покупают, и то неохотно. А пиратский диск в три раза дешевле. Конечно, человек скорее купит у пиратов. Поэтому их тиражи гораздо выше и прибыли соответственно тоже. И что самое главное, благодаря пиратам повышаются сборы в провинции. Люди уже купили диски, послушали твои песни и хотят увидеть вживую. Значит, и артистам выгодно.

– Странно. Я думал, что пираты, наоборот, понижают сборы от продажи дисков.

– Да, понижают. Но сборы от продажи дисков очень малы и роли в нашем бюджете почти не играют. А вот реклама – дело совсем другое. И если бы не пираты, то пришлось бы гораздо больше денег платить за рекламу, и все равно сборы на концертах были бы меньше. У нас же люди рекламу не любят, особенно когда она навязчивая… А тут человек сам купил диск, который ему никто не навязывал. И сам потом купил билет… И значит, все довольны – и артисты и зрители. И сами пираты, которым не надо платить грабительские налоги государству. Так что получается, что артист вообще в принципе не должен ругать пиратов.

– Но ведь ругают…

– Для виду… – пожала плечами Анжелика.

– Хм… Это, должно быть, очень выгодный бизнес?

– Еще бы. Говорят, там крутятся гигантские деньги. Сотни миллионов долларов. Дело в том, что изготовление компакт-дисков стоит копейки. Их контрабандой везут из Китая и Болгарии: там находятся центры по изготовлению пиратских дисков. Но, я слышала, потихоньку и у нас появляются подпольные заводы. В принципе аппаратура там малогабаритная, так что такой заводик можно оборудовать даже в небольшом подвале. Продаются нелегальные копии за ощутимые деньги – по сравнению с накладными расходами. Чистый доход, как говорят, достигает пятисот процентов.

– Ого! – присвистнул я. – Такие доходы бывают только в торговле наркотиками. Ну и, пожалуй, оружием.

– Да. Поэтому, если арестуют партию пиратских дисков, хоть на сумму в несколько миллионов долларов, сами пираты от этого почти не пострадают. Ну просто чуть-чуть огорчатся.

– И кто же за всем этим стоит?

Анжелика и Слава переглянулись.

– Эти деятели гораздо круче и Разиной и Консона, вместе взятых. Говорят, им покровительствует московская милиция…

– Неужели? – изумился я. – А откуда эти сведения?

– Да, собственно, никаких сведений нет, – ответила Анжелика, – так, просто слухи, домыслы. Сплетни, если хотите. Но за этими сплетнями стоят реальные люди. И реальные, очень большие деньги. Был один случай…

Я заметил, что Петрунин как-то напрягся и даже сделал в сторону Анжелики протестующий жест. Она посмотрела на администратора и запнулась…

– Случай? – повторил я. Мне показалось, что именно сейчас мы и узнаем какую-то очень важную информацию. Так и получилось…

– Да так, – неуверенно махнула рукой Анжелика, – ничего особенного…

Я положил ладонь на ее руку и как можно более проникновенно сказал:

– Поймите, Анжелика, если я буду знать полностью всю информацию, я смогу вас эффективно защищать. Я должен быть в курсе всех ваших дел. И по возможности в курсе всех отношений, которые у вас были с деловыми партнерами, конкурентами… Всеми, кто мог вам поставить подножку. А если нет… Если я не буду знать всего, то защита имеет гораздо больше шансов провалиться. Понимаете?

Анжелика кивнула. Лицо Петрунина осталось каменным. Он явно не хотел, чтобы она рассказывала мне об этом случае…

– Я могу дать любые гарантии, что все наши разговоры останутся в тайне. Поймите, это и в моих интересах… И в ваших… У нас сейчас общие интересы.

Анжелика кивнула и, осторожно глянув на Петрунина, начала:

– Да… я понимаю… Хорошо, я расскажу… Как-то раз мне позвонил тот же самый человек, который с тех пор был вроде нашего куратора. И пригласил на встречу, сказав, что нужно обсудить кое-какие важные вопросы. Это было странно, потому что обычно он сам приезжал.

– Зачем?

– Подписать бумаги. А чаще получить деньги. Ведь обычно основные сборы за билеты проходят черным налом. То есть вне нашей бухгалтерии, которая попадает в налоговую инспекцию. В провинции вообще иначе не бывает…

– Значит, это было что-то вроде дани?

– Ну… Можно так сказать. Но они это называли «оплатой услуг». Понимаете, все равно мы не могли отказаться от их этих самых «услуг» просто потому, что больше никто их не оказывал… Они были почти монополистами.

– Почему – почти?

– Потому что Разина и Консон – их конкуренты. Как мы со временем поняли, не такие сильные, но все равно время от времени вспыхивают схватки.

– Ясно… А что, если сейчас идет именно такая схватка?

– Может быть… И это лишний раз подтверждает, что всю эту чудовищную провокацию организовали именно они…

Я с сомнением покачал головой. Все-таки предположить, что всенародно любимые артисты устраивают покушения на самих себя…

– А что, если это ваши «хозяева»?

Анжелика отрицательно помотала головой:

– Я же приношу им деньги. И немалые. Зачем им это?

– Понятно, – вздохнул я, – ну и что было дальше? Когда вы приехали на встречу.

– Мы встретились в каком-то ресторане. За столиком сидел внушительного вида немолодой уже человек. Мы сели напротив.

– Как он представился?

Анжелика вопросительно посмотрела на Петруника.

– Георгий Ильич, – как мне показалось, не слишком довольно ответил он.

– Да, именно так. Он сказал, что возглавляет фирму, которая оказывает нам услуги. Мы все поняли и вопросов больше не задавали.

– О чем был разговор?

– Поначалу обо всякой ерунде. Мы ужинали, он рассказал пару анекдотов, потом немного выпили. Совсем чуть-чуть, ведь впереди был важный разговор. Ну и потом Георгий Ильич сказал, что планируется выпуск двух моих компакт-дисков. Мы их давно записали, но не могли выпустить – фирмы предлагали невыгодные условия. А он предложил очень странный путь… Мы выпускаем диски маленькими тиражами. И не получаем за это ничего. Зато потом, в течение полугода, он обязуется не взимать с нас деньги за «гастрольные услуги». Слава быстро посчитал все в уме – и получилось, что это нам очень выгодно.

Петрунин кивнул в знак подтверждения.

– Маленькие тиражи… И все равно выгодно, – сказал я, – значит, это предложение было связано с пиратами?

Анжелика кивнула:

– Да. Конечно, он не употреблял слова «пираты», но это было ясно… Он сказал, что имеет возможность основной тираж выпустить по более низкой себестоимости и соответственно продавать гораздо дешевле. Я спросила, какой будет этот «основной тираж». Он улыбнулся и сказал, что тираж будет большим. И мы поняли, что он не намерен говорить, какой именно будет этот тираж. А я думаю, он и сам не знал. Просто пираты будут штамповать диски до тех пор, пока их не перестанут покупать. Рынок у нас большой, значит, нетрудно прикинуть, что тираж будет несколько миллионов.

– Скажите, а если бы такой легальный компакт-диск выпустить таким тиражом, какой гонорар вы могли бы получить?

– О-о! – Анжелика закатила глаза к потолку. – Очень большой! На Западе артисты получают золотые и платиновые диски, огромные гонорары… А наши тиражи не меньше, а больше. А получаем мы лишь малую часть того, что причитается. Основные деньги оседают в карманах этих дельцов.

– Ясно… Значит, вы согласились с этим предложением?

– Конечно. Честно говоря, мы уже хотели согласиться на гораздо менее выгодные условия звукозаписывающих фирм. А тут – просто подарок. Реклама, деньги. И потом, каждый диск для артиста – это как книга для писателя или картина для художника. Это что-то осязаемое, понимаете? Что можно подержать в руках, полюбоваться… Гастроли и концерты – вещь, конечно, хорошая, но их ведь с собой не унесешь, на полку не поставишь, друзьям не подаришь… И автограф на них поставить нельзя. А диск – пожалуйста. Так что мы с удовольствием согласились на эти условия.

– И диски вышли?

– Да, конечно, вышли. Надо сказать, этот Георгий Ильич сдержал свое слово и полгода не взимал с нас денег. Вот, кстати, я на эти гонорары и купила лимузин…

– Интересно, а зачем надо было вас предупреждать? Ну вышли бы диски в другой фирме, а пираты все равно бы наладили выпуск нелегальных копий.

Анжелика покачала головой:

– Нет, рынок давно поделен. Звукозаписывающие фирмы – это только прикрытие для пиратов. Если одни пираты перехватывают диск у других, это значит, будут разборки, выстрелы и так далее.

– То есть все равно в любом случае ваши диски попали бы в руки пиратов…

– Да… И никуда от этого не деться.

– Понятно… Но все-таки при чем тут московская милиция?

– Очень просто. Мы спросили, насколько безопасна эта операция, Георгий Ильич засмеялся и сказал, что у нас хорошая «крыша». Когда мы спросили, какая именно, он прямо ответил: Петровка, 38. Мы сначала подумали, что он шутит. А потом к столику подошел какой-то человек. И Георгий Ильич, который был уже немного пьян, сказал, что вот, дескать, и наша «крыша» подошла.

– Интересно… А вы могли бы узнать этого человека?

– Я не только могла, я его и узнала. Как-то раз смотрела телевизор, и в новостях он мелькнул, действительно в мундире, при погонах. В фуражке.

– А фамилию помните? – воскликнул я с надеждой.

Анжелика отрицательно покачала головой:

– Нет, к сожалению. Он так быстро мелькнул… Да я и не хотела узнавать его фамилию. Ну «крыша» и «крыша». Меньше всего меня это тогда интересовало. Я только Славе сказала, и он посоветовал об этом молчать. Я и молчала. Только вот вам рассказала.

– Очень интересно… И все-таки хорошо было бы узнать, что это за «крыша» с Петровки, 38…

– Если еще раз увижу, конечно, узнаю. А так… Мы ведь его мельком видели…

– Ясно. А Разина и Консон работают вместе?

– Что вы! Они на ножах. Конкуренты! – ответил Слава. – Несколько лет назад даже до перестрелок доходило, когда они делили сферы влияния. Но потом как-то договорились и теперь живут более-менее мирно.

– Мирно между собой и людьми, которые контролируют вашу деятельность.

– Да. Но иногда, насколько я знаю, все равно вспыхивают ссоры.

– Но все-таки я не понимаю, кому могло понадобиться дискредитировать Анжелику?

– Это вопрос, – задумчиво произнесла Лена, – но ясно одно: ни Разиной ни Консону это не нужно. Ведь фактически они заинтересованы в том, чтобы артист нормально выступал, а не сидел в тюрьме?

Анжелика, услышав последнюю фразу, вздрогнула, а я незаметно толкнул Лену, чтобы она выражалась потактичней…

– Ну, – попыталась исправиться Лена, – это я в фигуральном смысле… Уверена, до этого не дойдет. Кстати, а сейчас кто организует твои концерты и гастроли? Я имею в виду, название у них есть?

– Компания «Юпитер». Кому фактически она принадлежит, неизвестно. Думаю, этому самому Георгию Ильичу, фамилии которого я не знаю. Но внешне это никак доказать нельзя. Все шито-крыто.

– Но с другой стороны, – задумчиво сказал я, – ни Консон ни Разина не могли предположить, что у Анжелики так хорошо пойдут дела. А значит, она стала конкуренткой. Следовательно, фактически они заинтересованы ее дискредитировать.

– Да, это верно, – согласилась Анжелика, – в том-то и дело. И чем больше денег я зарабатываю, тем больше у них разгорается аппетит. Кроме того, ведь я реально перебиваю доходы других артистов, которые разъезжают по России. Ведь все равно несколько артистов дают им больше барышей, чем одна я.

– Значит, все-таки им было бы выгоднее избавиться от вас?

– Может быть.

– Но все равно, – заключил я, – не такими средствами.

– Хорошо, Анжела, – сказала Лена, – а теперь расскажи о случае в «России». Что за скандал ты там устроила?

Анжелика как-то странно переглянулась с Петруниным, потом поморщилась, как будто ей было неприятно вспоминать, но потом со вздохом начала рассказывать:

– Ну понимаешь, Лена, у меня бывают такие дни… Ну, в общем, не хочется никого видеть. Хочется убежать от всех…

Она снова посмотрела на своего администратора. Тот опустил глаза.

– Ну и в тот день я уехала с дачи. Отменила концерт и уехала. Добралась до гостиницы «Россия», сняла номер, выпила… Ну и вышла в фойе…

Она смущенно теребила край халата, словно не могла подобрать подходящих слов.

– А что было потом? – спрашивала неумолимая Лена.

– Ну… покричала, поскандалила. Отвела душу, одним словом. А потом нашелся какой-то человек, который уладил проблемы с милицией и отвел меня в номер. Вот и все.

– Что за человек?

– Не знаю. Я даже имени его не спросила. Но может, кто-то из поклонников. Он довел меня до номера и ушел. Да, я ему дала какие-то деньги, которые нашла в кармане.

– Судя по тому, что этим случаем интересуется Бородулин, здесь может быть какая-то ниточка, – предположил я.

– В любом случае, – ответила Лена, – пока мы не узнаем, какой информацией он располагает, гадать просто бессмысленно.

Мы говорили еще около часа, но так и не пришли к какому-то результату. И решили подождать, когда Бородулин сам объявит о своих подозрениях. В ближайшее время Анжелика ни на какие гастроли не собиралась, поэтому уже на днях, может быть завтра, следовало ждать известий от Бородулина.

Возвращаться в Москву было уже поздно, и мы с Леной решили остаться на даче. Аккуратная бабушка отвела нас в комнату для гостей.

– Ого! – восхитилась Лена, увидев огромную кровать размером с половину баскетбольного поля, да еще под бархатным балдахином. – Ничего себе коечка!

– Видно, Анжелика думает, что мы с тобой… – хмуро предположил я, – того… этого…

– Конечно, – пожала плечами Лена, – а я ей тебя так и представила: мой бойфренд.

– А у тебя случайно не склероз? – поинтересовался я. – Может быть, ты забыла, что мы уже довольно давно разошлись как в море корабли?

– Фи, – отмахнулась Лена, – какой же ты скучный. Ну разошлись, потом сошлись…

– Нет, – категорично покачал я головой, – насчет «сошлись» мне ничего не известно. Пока, во всяком случае. Ты с какой стороны кровати предпочитаешь спать?

– У окна, – независимо поведя плечами, ответила Лена и пошла в ванную.

…Стояла удивительная, звенящая тишина. В Москве такой не бывает: обязательно проедет гремящий драндулет, пройдет пьяная компания, поющая «Ой мороз-мороз», или еще что… Тут, в Ватутинках, было действительно тихо. Как в деревне.

Вдруг я почувствовал запах. Он исходил от Лены, которая лежала от меня на довольно большом расстоянии.

– Ты спишь?

– Нет.

Все-таки в ту ночь мы немного нарушили ватутинскую деревенскую тишину.

Утром нас разбудили пронзительные и неприятные звуки мелодии песенки «В лесу родилась елочка». Я открыл глаза и попытался понять, откуда они исходят. Выяснилось, из сумочки Лены. Это звонил ее мобильный телефон.

– Да, – сонно сказала она в трубку, – да, Валерий Иванович, я слушаю… да, хорошо… смогу подъехать примерно через полтора часа: я нахожусь за городом… Будет сделано… Ну вот, – сказала она в ответ на мой вопросительный взгляд, – Бородулин требует, чтобы я сейчас приехала в Генпрокуратуру, взяла повестку и незамедлительно доставила ее Анжелике. Он ее вызывает к четырем вечера. Знал бы он, что я ночевала на ее даче.

– Да еще в одной постели с ее адвокатом…

Лена прыснула:

– Бородулин и меня бы стал допрашивать. Как сообщницу.

Я глянул на часы. Половина десятого.

– Да, видно, вчерашнее происшествие принесло ему какие-то новые сведения. В любом случае у нас есть время, чтобы оформить соглашение на защиту – тогда я с полным правом смогу присутствовать при допросе Анжелики. Конечно, если Бородулин будет допрашивать ее в качестве подозреваемой.

Лена кивнула. Через полчаса мы таким же, как вчера, небольшим кортежем отправились в Москву.

Глава 8.

Из протокола допроса Красина Павла Петровича:

"Мне, Красину П. П., разъяснено, что согласно ст. 52 УПК РФ я подозреваюсь в совершении покушения на причинение тяжких телесных повреждений гражданке Разиной А. П., а также в причинении тяжких телесных повреждений ее телохранителю, т. е. по ст. 30 ч. 3 и ст. 111 ч. 3 УК РФ.

П. Красин

В о п р о с. Имя, фамилия?

О т в е т. Красин, Павел Петрович.

В о п р о с. Год и место рождения?

О т в е т. 1974-й, город Москва.

В о п р о с. Образование?

О т в е т. Среднее техническое. Закончил профтехучилище по специальности «радиоэлектроника».

В о п р о с. Место работы?

О т в е т. ООО «Метроном».

В о п р о с. Должность?

О т в е т. Я владелец этой фирмы. Сам ее организовал. Можете назвать меня генеральным директором. Или просто начальником. Как хотите.

В о п р о с. Чем она занимается?

О т в е т. Разным… Торговля, услуги. В основном посредническая деятельность.

В о п р о с. А именно?

О т в е т. Ну находим людей, которые хотят что-то продать. А потом находим тех, кто хочет это купить. Ну и сводим их… И получаем проценты со сделки. Самая обычная деятельность.

В о п р о с. Судя по документам, вы занимаетесь также реализацией музыкальной и видеопродукции?

О т в е т. Да. Это одно из направлений нашей деятельности. Мы продаем видеокассеты, компакт-диски.

В о п р о с. Что вы можете сказать о вчерашнем инциденте?

О т в е т. Ничего.

В о п р о с. Как это – ничего? Вы признаете, что вчера, около одиннадцати часов вечера, совершили покушение на жизнь Анны Разиной? А также нанесли тяжкие телесные повреждения ее телохранителю?

О т в е т. Ну… это я сделал, просто чтобы ее напугать. Я даже не хотел в нее попасть.

В о п р о с. Интересно. Вылить банку соляной кислоты, чтобы просто напугать… Вы знаете, что охранник, на которого попала кислота, находится в реанимации и врачи борются за его жизнь? И его шансы остаться в живых очень малы?

О т в е т. Нет, не знаю. Я целился не в него.

В о п р о с. Хорошо. Значит, вы пытались плеснуть кислотой в Разину с целью «напугать»?

О т в е т. Я хотел плеснуть так, чтобы не попасть в Разину. Чтобы просто напугать ее.

В о п р о с. А зачем вы хотели напугать Разину?

О т в е т. Чтобы она не мешала.

В о п р о с. Кому?

О т в е т. Молодым артистам, которые из-за нее не могут пробиться на сцену. Хотя сами гораздо более талантливы, чем она.

В о п р о с. А почему вы уверены, что она мешает молодым артистам?

О т в е т. Я читаю газеты и журналы, смотрю телевизор. Там все про нее рассказывают. У Разиной монополия. Она пытается помешать молодым артистам, чтобы сохранить свои деньги. Это мафия.

В о п р о с. Значит, я так понимаю, вы пытались помочь молодым артистам, которым, по вашему мнению, мешает Анна Разина. Но как сама Разина должна была узнать об этом? Вы предупреждали ее, посылали письма, звонили? Угрожали?

О т в е т. Нет, не угрожал. А как бы я это сделал? Ее номера телефона у меня нет, адреса тоже…

В о п р о с. Ну адрес и номер телефона нетрудно выяснить… Но если вы никак не предупредили Анну Разину, ваши действия не имеют смысла, ведь Разина бы не поняла вашей цели.

О т в е т. Почему? Поняла бы. И я уверен, что она поняла. Я кричал… Я изо всех сил кричал, потому что надоело терпеть эту старую каргу…

В о п р о с. Что вы кричали?

О т в е т. Я кричал, что делаю это ради Анжелики.

В о п р о с. Вы имеете в виду Анжелику Раззаеву, на концерте которой это и произошло?

О т в е т. Да, я имею в виду именно ее.

В о п р о с. А как вы узнали, что Разина будет на концерте?

О т в е т. Это… случайно… Я не знал. Я ее увидел случайно.

В о п р о с. Но как вы объясните, что у вас оказалась банка с кислотой?

О т в е т. Я всегда ношу с собой кислоту.

В о п р о с. С какой целью?

О т в е т. Я на досуге занимаюсь изготовлением радиоприборов. А там нужна кислота, чтобы делать печатные платы.

В о п р о с. И перчатки вы с собой носите?

О т в е т. Да, и перчатки. Кстати, у меня в сумке были и платы, это вы наверняка знаете.

В о п р о с. Значит, вы увидели Разину и тут же решили на нее напасть?

О т в е т. Да, решился напасть.

В о п р о с. И заранее не готовились?

О т в е т. Нет, не готовился.

В о п р о с. А на концерте оказались случайно?

О т в е т. Нет. Я бываю на всех концертах Анжелики, которые проходят в Москве. Иногда езжу и в другие города, когда Анжелика бывает на гастролях.

В о п р о с. Вы ее поклонник?

О т в е т. Да, я ее поклонник.

В о п р о с. И поэтому решили напасть на Разину?

О т в е т. Именно поэтому. И думаю, таких, как я, кто понимает действительное положение дел, очень много. Так что если бы я этого не сделал, сделал бы кто-нибудь другой. А может, еще и сделают…

В о п р о с. Значит, вы хотели защитить не всех молодых артистов, а конкретно Анжелику.

О т в е т. Я боролся за Анжелику. И в ее лице за всех молодых артистов, которые страдают из-за Разиной.

В о п р о с: Вы знакомы с Анжеликой?

О т в е т. Можно сказать, что да.

В о п р о с. Расскажите, при каких обстоятельствах вы познакомились?

О т в е т. Я как-то раз подошел к ней после концерта. Здесь, в Москве.

В о п р о с. Когда это было?

О т в е т. Не помню точно. Может, месяц назад. Может, полтора.

В о п р о с. И что дальше?

О т в е т. Просто подошел и попросил автограф. Мы разговорились – рядом никого не было. Она рассказала мне, какие гадости ей делает Разина.

В о п р о с. Прямо так, малознакомому человеку она стала рассказывать о своих проблемах?

О т в е т. А эти проблемы и так всем известны. О них в газетах пишут, по телевизору рассказывают…

В о п р о с. И тогда вы решили отомстить Разиной?

О т в е т. Именно тогда я и решил отомстить этой Разиной.

В о п р о с. Анжелика вас об этом просила?

О т в е т. Просила. Очень просила. Она даже дала мне деньги.

В о п р о с. Сколько?

О т в е т. Тысячу долларов.

В о п р о с. У вас есть купюры, которые она вам передала?

О т в е т. Да. Они находятся у меня дома…"

Бородулин еще раз внимательно перечитал протокол допроса Павла Красина и подшил его в пока еще очень тонкую папку с делом о нападении на Анну Разину. Перед следователем лежали три папки. Бородулин вынул из ящика стола чистый лист и написал рапорт с просьбой объединить все три дела в одно. Ясно было, что все они связаны с одним человеком – Анжеликой Раззаевой. Показания Руслана Сафина и Павла Красина недвусмысленно свидетельствовали об этом.

Следователь даже и сомневаться не стал. Картина преступления вырисовывалась настолько ясная и четкая, что ему даже в голову не пришло придумывать какие-то другие версии. Да и что тут думать? Все понятно. Анжелика и Разина – настоящие враги. Вот молодая певица и решила отомстить. Наняла людей, заплатила деньги. Бородулин вызвал Анжелику повесткой и послал купюры, которые были обнаружены у Сафина и Красина, полученные, по их словам, от Анжелики, на дактилоскопическую экспертизу.

Вечером, после допроса Анжелики, Бородулин получил результаты экспертизы. На купюрах эксперты обнаружили отпечатки пальцев Анжелики Раззаевой.

Бородулин уже сел писать постановление о взятии подозреваемой Анжелики Раззаевой под стражу, когда зазвонил внутренний телефон:

– Бородулин?

– Да.

– Это Меркулов. Зайди-ка ко мне.

– Сейчас, Константин Дмитриевич.

На душе у заместителя генерального прокурора России Константина Дмитриевича Меркулова было неспокойно. Так неспокойно, что он даже достал из сейфа бутылку своего любимого коньяка «Белый аист» и блюдечко с нарезанным лимоном. Налил четверть чайного стакана и залпом выпил ароматный напиток. Потом аккуратно отделил шкурку от тоненького колечка лимона и закусил. Чуть-чуть посидел, прислушиваясь к организму, по которому быстро распространялось тепло от выпитого, потом откинулся в кресле и задумался…

Коньяк всегда помогал Константину Дмитриевичу думать. Меркулов и сам любил повторять, что коньяк промывает не только внутренности, но и мозги. Он позволяет мысли течь неторопливо и в правильном направлении, не отвлекаясь на частности. А сейчас ему совершенно необходима была ясная голова, чтобы обдумать телефонный разговор, который произошел несколькими минутами раньше.

– Здравствуйте, Константин Дмитриевич, – раздался в трубке незнакомый голос, когда Меркулов поднял трубку.

– Здравствуйте, – ответил он.

– Это вас беспокоит Дейнекин. Начальник московского ГУВД.

– Здравствуйте… э-э… – Меркулов не помнил его имени-отчества. Он, конечно, знал, кто такой Дейнекин, не раз общался с ним в деловой обстановке. Однако никогда не имел с ним никаких мало-мальски важных контактов. Слухов о Дейнекине ходило немало. Говорили, что он связан с криминальным бизнесом, и именно этим своим связям он обязан быстрой и блестящей карьере в органах внутренних дел. Меркулов был не из тех, кто любит сплетни, однако придерживался той точки зрения, что дыма без огня не бывает.

– Станислав Романович, – подсказал Дейнекин.

– Да, Станислав Романович, чем могу? – ответил Меркулов.

– Видите ли, Константин Дмитриевич, я звоню вам по поводу вчерашнего происшествия. Я имею в виду нападение на Разину.

– Да, я в курсе, – ответил Меркулов, хотя и так было понятно, что заместитель генпрокурора по следствию в курсе всех крупных происшествий, которые случаются в Москве.

– Я тут вчера, в силу того что первым оказался на месте происшествия, рискнул без вашего ведома вызвать Бородулина, с которым в свое время работал… Надеюсь, вы не против? Тем более дело-то по уровню больше вашему ведомству приличествует?

– Да нет, я не против, – ответил Меркулов, к которому с утра уже заходил Бородулин с рапортом о вчерашнем происшествии.

– Тем более что он уже расследует два дела, которые, судя по всему, связаны между собой. Я даже предложил Бородулину обратиться к вам с предложением объединить эти три дела в одно.

– Ну, – сухо ответил Меркулов, – если будет такая необходимость, то конечно…

– Да. Кажется, есть такая необходимость, ведь мотивы прозрачны – это конкуренция в кругах эстрадных артистов.

– Вы в этом уверены? – хмуро спросил Меркулов. Как всякий представитель прокуратуры, он несколько высокомерно относился к способностям милиции изыскивать доказательства преступления. Сыщик, считал Меркулов, должен изловить подозреваемого, а дальше – наша забота.

– А разве есть какие-то сомнения? – искренне удивился Дейнекин.

«Сказать бы ему: не суй свой нос куда не надо», – подумал Меркулов. Но сказал совсем другое:

– Идет следствие. Разберемся. Но пока выводы делать рано.

– Ну что же, – примирительно сказал Дейнекин, – вам виднее. Однако я со своей стороны готов оказать любую помощь следствию.

– Спасибо, – ответил Меркулов.

– Скажу больше, я навел некоторые справки о главной подозреваемой и нашел некоторые материалы.

– Какие материалы? И кого вы считаете главной подозреваемой? – недовольно поинтересовался Меркулов.

Дейнекин чуть помолчал и сказал:

– Знаете, Константин Дмитриевич, я думал, вы в курсе дела. Ведь об этом пишут все газеты…

– Я в своих выводах полагаюсь не на домыслы журналистов, а на факты.

– Конечно, конечно, Константин Дмитриевич. Но мы вчера поговорили с Бородулиным, и он мне в общих чертах, так сказать, поведал, что следствие располагает фактами, которые позволяют вычленить из круга подозреваемых одну личность. И я рискнул навести справки со своей стороны. Ведь вы понимаете, дело-то нешуточное. Можно сказать, затрагивающее честь мундира.

– Это чьего мундира? – иронично поинтересовался Меркулов.

– Мундира российских правоохранительных органов, – чуть подумав, нашелся Дейнекин. – Под угрозой доброе имя любимцев публики, легендарных певцов. Честь нации, можно сказать, задета! Ведь Консон и Разина – наше достояние. Вот сегодня даже сам премьер-министр высказался по этому поводу.

Меркулов целый день был в разъездах, вернулся в кабинет совсем недавно и еще не был в курсе этого. Однако нельзя было продемонстрировать свое незнание перед представителем Министерства внутренних дел, и он неопределенно сказал:

– Да, конечно. Поэтому-то это дело или, вернее, эти дела взяла на себя Генеральная прокуратура, а не городская или межрайонная.

– И я о том же. Но понимаете, раз в самых высоких сферах заинтересовались этим, то нужно проявить оперативность. Это долг каждого сотрудника правоохранительных органов. Вот я и поступил в соответствии со своим долгом. И навел справки об основной подозреваемой. А то, знаете ли, пока следователь составит запрос в МВД, пока он дойдет до нас, пока работники раскачаются, пока разыщут, пока ответ придет… Может пройти очень много времени. А тут важна оперативность.

«Интересно, чего он добивается, – думал Меркулов, слушая вдохновенную речь Дейнекина, – хочет тоже получить свою порцию лавров? Возможно. Первый оказался на месте преступления, первый дозвонился до Бородулина, организовал осмотр… А тут еще и в части следствия оказывает необходимое содействие…»

– Хорошо, – наконец сказал Меркулов, – присылайте мне ваши материалы. Вместе с Бородулиным мы решим вопрос о необходимости их приобщения к делу. Большое вам спасибо, Станислав Романович, за содействие и, главное, за оперативность. Мы с вами делаем общее дело.

– Да-да… Я тоже так думаю.

Сразу после того как Меркулов положил трубку, раздался еще один телефонный звонок. Теперь это был один из внутренних телефонов, стоящих на маленьком приставном столике у кресла Константина Дмитриевича. Телефон этот отличался цветом и имел специальную табличку «Генеральный прокурор РФ».

– Я слушаю, – взял трубку Меркулов.

– Константин Дмитриевич, – раздался голос генерального, – вы в курсе, что премьер-министр взял под личный контроль расследование обстоятельств дел о нападениях на эстрадных звезд?

– Да, – уверенно ответил Меркулов и не согрешил против истины, так как, в сущности, узнал об этом только что от Дейнекина.

– Я вас прошу в короткий срок информировать меня об обстоятельствах дела, насколько продвинулось следствие и составить краткое резюме по этому поводу. Завтра я должен быть в Кремле с информацией. Понимаете, дело нешуточное. Если мы не можем защитить любимцев всей страны от злостного хулиганства, причем неоднократного, то кто же нам поверит? Кто доверит нам свою безопасность? Согласны?

– Согласен. Будет сделано.

– Это нужно сделать срочно.

– Прямо сейчас буду составлять резюме.

– Кто у вас занимается этим делом?

– Следователь Бородулин.

В трубке раздалось недовольное кряхтенье.

– Бородулин? Он же обычно занимался экономическими преступлениями.

– Да, но показал себя с самой лучшей стороны, – попытался возразить Меркулов, хотя на самом деле это было не так.

– А почему дело поручено именно ему?

– Лето. Все в отпусках. Те следователи по особо важным делам, которые остались, заняты. Я же не могу поручить такое ответственное дело следователю из системы городской прокуратуры.

– Да, я понимаю… Но вы все-таки посмотрите, насколько Бородулин компетентен. Вы человек опытный, помогите ему. И если это возможно, проработайте вариант перепоручения дела другому следователю, который более искушен в делах такого рода, то есть чисто криминальных. А до тех пор, Константин Дмитриевич, я лично попрошу вас контролировать ход следствия. Понимаете? Я прошу вас курировать каждое, буквально каждое действие Бородулина. Отодвиньте несрочные дела. Мы должны показать, что Генеральная прокуратура способна расследовать преступления и в короткие сроки. По всем вопросам сразу обращайтесь ко мне.

Положив трубку, Меркулов задумался. Итак, почти заурядное дело о нападении на Симеонова за вчерашний день приобрело совсем другую окраску. Теперь это выглядело просто как планомерные покушения на популярных эстрадных звезд. И разумеется, это не могло не вызвать интереса в самых высоких сферах, куда Консон и Разина были вхожи и раньше и сейчас. Не будь звонка Дейнекина, все встало бы на свои места. Но после такого странного и навязчивого предложения Меркулов насторожился. Уж кому-кому, а ему, старому и опытному прокурорскому работнику, было известно, что просто так, на пустом месте или из желания услужить, такие предложения не делаются. Органы внутренних дел и прокуратуры были всегда на ножах, поскольку милиция часто скрывала преступления, а прокуратура постоянно указывала на эти грубые нарушения закона. Милицейское ведомство испытывало неприязнь к прокуратуре из-за ее надзора над милицией. Меркулов пока не понимал, почему всеми этими делами так заинтересовался начальник столичного управления внутренних дел.

– Константин Дмитриевич, – донесся из селектора голос секретарши, – тут Бородулин.

– Зови.

В кабинет вошел следователь Бородулин с несколькими папками в руках. Меркулов жестом пригласил его сесть.

– Валерий Иванович, нужно срочно составить справку по делам о нападениях на эстрадных звезд…

– Справку? Кому?

– Для предоставления генеральному прокурору. Я ее составлю сам, дайте мне материалы дел.

– Хорошо. Я тут составил рапорт о желательности объединения этих дел в одно.

– Вы считаете, для этого достаточно оснований?

Бородулин кивнул и протянул Меркулову свой рапорт. Тот мельком просмотрел содержание:

– Значит, судя по словам задержанных по второму и третьему эпизодам, их действия направлялись непосредственно Анжеликой Раззаевой?

– Выходит, так.

– А она на допросе все отрицает?

– Да, отрицает.

– Ага. – Меркулов снова углубился в чтение рапорта Бородулина. – А как сама Анжелика объясняет наличие отпечатков пальцев на денежных купюрах, которыми, по словам Красина и Сафина, она с ними расплачивалась?

– Очень просто, но крайне неубедительно, – хихикнул Бородулин, – Анжелика Раззаева говорит, что иногда раздавала деньги своим поклонникам. И поэтому могла дать и преступникам.

– Хм… Дествительно малоубедительно… Ведь давать можно мелочь, не крупные же купюры она жертвовала каждому встречному?

– В том-то и дело, – улыбнулся Бородулин. – Я ей, конечно, задавал этот вопрос. А Раззаева утверждает, что раздавала поклонникам довольно большие суммы – купюры от десяти до ста долларов.

– Интересно… Выходит, быть поклонником Анжелики очень даже выгодно…

– Да! – хохотнул Бородулин в ответ на шутку начальника.

– Ясно… А какие купюры были найдены у Красина и Сафина?

– У Сафина десятидолларовая, а у Красина пятидолларовая.

– А в общей сложности какие суммы она им платила? Что по этому поводу говорят задержанные?

– И тому и другому – по тысяче долларов.

– У них нашли какие-нибудь деньги во время обыска?

– Да, конечно.

– Какие суммы?

– Восемьсот пятьдесят долларов у Сафина и девятьсот двадцать – у Красина.

– А отпечатки пальцев нашли только на одной из купюр.

– Да, но мне кажется, этого достаточно. Не могут отпечатки быть на всех купюрах. Ведь наверняка деньги были в пачках, и не сама Анжелика пересчитывала купюры. Тем более сейчас это делают только машины. Значит, отпечатки могли остаться только на верхней и нижней купюрах.

– Да… И то если они не запечатаны в банковскую упаковку. Вы обратили внимание на этот момент?

– Конечно. Задержанные утверждают, что пачки были просто перетянуты резиночками. А местоположение отпечатков говорит о том, что это было именно так.

– Что там еще? – потер подбородок Меркулов.

– Я тут начал составлять постановление о взятии подозреваемой Анжелики Раззаевой под стражу.

Меркулов постучал пальцами по столу:

– Вы считаете, что это необходимо? Может, ограничимся подпиской о невыезде? Не забывайте, что Раззаева тоже очень популярная певица и если мы посадим ее в СИЗО, то обязательно начнутся протесты, разные спекуляции в средствах массовой информации…

– Да, но тяжесть инкриминируемой статьи, – возразил Бородулин, – предполагает соответствующую меру пресечения. Кроме того, это дело не простое, затронуты очень известные личности. Кроме того, а вдруг она скроется? Люди искусства, знаете ли, сегодня здесь, а завтра там. А если уедет за границу, потом ищи ветра в поле…

Прямо перед тем как Бородулин вышел из своего кабинета, чтобы явиться по вызову Меркулова, ему позвонил Дейнекин и посоветовал добиваться ареста в качестве меры пресечения. Бородулин всеми силами пытался доказать Меркулову, что Анжелику следует взять под стражу…

– И потом, – продолжал следователь, – главное – показать нашу решимость бороться с преступниками. А в случае чего можно и снова изменить меру пресечения. Но общество уже будет иметь в виду, что прокуратура не дремлет… Все-таки Консон и Разина – это национальная гордость. Можно сказать, честь нации…

Меркулов с сомнением смотрел на Бородулина и думал, что сегодня он уже слышал подобную высокопарную речь… И причем по тому же поводу. Константин Дмитриевич был реалистом до мозга костей и не верил, что одни и те же слова могут возникнуть в головах двух разных людей одновременно. Что-то тут было не так… Какая-то фальшь… Если не больше…

– Знаете, давайте повременим, – наконец решил Меркулов. – Я, конечно, ознакомлюсь с материалами дела более подробно, но, думаю, пока нет достаточных оснований для ареста Раззаевой.

…Когда Бородулин, который старательно пытался скрыть, как он расстроен, ушел, оставив папки на столе у Меркулова, Константин Дмитриевич стал составлять справку для представления генеральному прокурору. На первый взгляд дело было довольно ясным. Но по своему опыту Меркулов знал, что нельзя полагаться на кажущуюся ясность дела. «Ясными» часто бывают дела сфальсифицированные. Значит, и здесь надо еще разбираться и разбираться.

Глава 9.

Мы подъезжали к даче Анжелики около девяти часов вечера. Честно говоря, я уже понемногу стал привыкать к шикарным машинам и роскошным домам. Немудрено, уже больше суток я не появлялся в своей скромной квартирке. Проводил время на даче, точнее будет сказать, в загородном поместье Анжелики. Причем постоянно в обществе эстрадной дивы и, что было для меня более важно, шикарной женщины Лены Бирюковой. Положа руку на сердце скажу, последнее обстоятельство нравилось мне больше всего. И все-таки я скучал по своей квартирке.

Интересно, что бы сказала сама Анжелика, если бы узнала, что ее адвокат даже не имеет собственной квартиры? Хотя, скорее всего, ничего бы она не сказала, ведь она сама не так давно играла на гитаре на Арбате и чуть не стала карманной воровкой… Конечно, к богатству быстро привыкают, но мне казалось, что Анжелика не из тех, у кого из головы улетучивается всякое воспоминание из прошлого…

Но все к лучшему: сумма, которую я должен был получить от Анжелики в случае успешного завершения процесса, позволила бы мне купить небольшую квартиру… Это было бы для меня как нельзя кстати.

Правда, эти деньги еще нужно было отработать… И вот тут-то возникали самые главные трудности. Дело в том, что я пока что совершенно не представлял, каким образом выстроить линию защиты Анжелики. Пока что все, абсолютно все факты свидетельствовали против нее. Это подтвердил и сегодняшний допрос. Мы с Леной, конечно, подозревали, что задержанные при нападении на сына Консона и на Разину могли каким-то образом свидетельствовать против Анжелики, но предположить, что они вот так, прямым текстом, будут утверждать, что Анжелика сама, собственными руками заплатила им за то, чтобы они «отомстили» Консону и Разиной… Нет, это не могло прийти в голову.

Поскольку следователь Бородулин объявил, что будет допрашивать Раззаеву в качестве подозреваемой, я, естественно, присутствовал при допросе, согласно статье 51 Угловно-процессуального кодекса.

Я внимательно наблюдал за Анжеликой, когда Бородулин зачитывал ей места из протоколов допросов ее «соучастников». Честное слово, либо она прекрасная актриса, либо действительно совершенно непричастна. Ее реакция была такой искренней и непосредственной, она так горько плакала, когда Бородулин задавал свои вопросы, что мне хотелось взять ее за руку, как маленькую девочку, и увести подальше от всего этого… Знаете, я вообще-то человек не слишком сентиментальный, но тут мне стало действительно по-настоящему жаль свою подзащитную… Однако сожаление к делу не подошьешь. И на суде в качестве доказательства невиновности не предъявишь. Нужны настоящие факты. Которые станут доказательствами. А все имеющиеся факты, все до единого, свидетельствовали против нее, известной певицы Анжелики Раззаевой.

Чем располагал я как ее адвокат? Да только искренними уверениями Анжелики, что она ничего не знала о предстоящих нападениях и уж конечно не организовывала их. Ни свидетелей, ни документов, ни алиби… А в руках у следователя находились неопровержимые факты – отпечатки пальцев на купюрах, показания задержанных. Ну и косвенные доказательства, вроде того скандала, который учинила Анжелика в гостинице «Россия». Его факт подтвердили даже охранники гостиницы…

Пойдем дальше.

И куда же мы пойдем, Гордеев? Куда это – дальше? Что тебе известно такое, чтобы ты мог дальше спокойно рассуждать?

А ничего.

И как прикажете действовать в таких условиях? В принципе, если бы не статус Анжелики, известной всем в стране певицы, ее бы уже давным-давно поместили в СИЗО. Более того, я был почти уверен, что это вот-вот произойдет. У Бородулина наверняка уже чешутся руки написать постановление об изменении меры пресечения в отношении Анжелики Раззаевой с подписки о невыезде на арест…

Бр-р, Гордеев, кажется, ты становишься ворчуном. В твои-то годы? Нет, возьми себя в руки. И давай все-таки порассуждаем. Итак, предположим, Анжелика невиновна. Только предположим, хотя такое предположение вполне естественно для адвоката. Тогда все это чья-то страшная провокация и фальсификация доказательств, направленных против Анжелики. Целью этой провокации, безусловно, является ее обвинение и заключение в тюрьму. Зачем? Ну спектр тут исключительно широк – от обычной зависти до финансовых соображений. Главные враги Анжелики, судя по ее словам и исходя из сплетен, которые то и дело просачиваются на полосы желтых таблоидов, это Григорий Консон и Анна Разина. Не только враги, но и конкуренты. Конкуренты ее и ее «хозяев». Прямо-таки напрашивается вывод: именно они, Консон и Разина, вместе или порознь, организовали все это. Но… этот замечательный вывод разбивается как стеклышко. Ну никак не могла Анна Разина организовать покушение сначала на своего мужа, а потом на саму себя, только чтобы опорочить Анжелику. Если, конечно, она в здравом уме. Но Консон-то, абсолютно точно, человек здравомыслящий. И предположить, что он как-то причастен к покушению на собственного сына, было совершенно невозможно. Вывод? Если Анжелика действительно невиновна, то покушения организовало какое-то третье лицо, интересы которого выше интересов Разиной и Консона.

А если это «хозяева» Анжелики? Тоже не может быть. Она приносит барыши. Какой смысл засаживать ее в тюрьму? Это все равно что корову, которая дает рекордные надои молока, забить из-за шкуры…

Может, это какой-то неизвестный подпольный суперкороль шоу-бизнеса? Который даже круче, чем Консон с Разиной и Георгий Ильич, вместе взятые? Но тогда это может означать, что он решил нейтрализовать также и Разину, причем совершенно изуверским способом – облив соляной кислотой. И если бы не ее бодигард, который до сих пор находится в реанимации, страна бы безусловно лишилась своей многолетней любимицы. Следовательно?

А что из этого следует, Гордеев? Ничего утешительного. Во всяком случае для тебя, а следовательно, и для Анжелики.

Я тряхнул головой. Эти логические цепочки действительно не вели никуда. В буквальном смысле. В любом случае, даже если это все проделки мифического сверхкороля шоу-бизнеса, разузнать это мне не светит. Если, конечно, он сам как-то не проявится. Значит, оставалось только ждать… Тоже весьма слабая надежда.

А интересно, кто в шоу-бизнесе может быть круче Консона и Разиной? Неужели мифические пираты, ворочающие сотнями миллионов долларов, о которых давеча говорила Анжелика? Которые могут все и которым покровительствует даже московская милиция… Хм… А если это действительно Георгий Ильич? Или люди, которые стоят за ним?

Выйти на Георгия Ильича? Можно, конечно, если постараться. Но, скорее всего, он даст мне от ворот поворот. Это еще мягко сказано. И потом, какие против него факты? Никаких… Показания Анжелики или ее администратора? Не в счет. Кроме того, когда у человека много денег, то факты против него имеют обыкновение быстро улетучиваться. Исчезать. Со скоростью, прямо пропорциональной размерам его банковских счетов…

Ну тогда мне разобраться в этом деле совсем не светит. Можно сражаться с политиками. Можно с бандитами. Можно с бизнесменами. Но сражаться с неизвестными Георгиями Ильичами, которых мало что найти очень трудно, они еще замаскированы так, что не подкопаешься… Действительно – просто менеджер певицы Анжелики, организатор ее гастрольной деятельности…

Да, Гордеев, если честно, твои шансы на получение гонорара стремятся к абсолютному нулю. А что делать? Где брать эти факты? Неужели придется строить защиту на всякой ерунде типа чрезвычайно нервической натуры, молодости и отсутствия судимостей. Это же смешно… Смешно и крайне неэффективно.

Ну а если Анжелика все-таки виновна? О, тогда все вставало на свои места. Мотив – желание избавиться от конкурентов. Способ? Серьезные люди просто нанимают профессиональных киллеров, если хотят избавиться от кого-то, кто им мешает. А разные мелкие хулиганы с ножами и кислотой как раз соответствовали молодой, совсем недавно вышедшей на большую сцену девочке, которая еще не успела освоиться и обрасти серьезными связями… Да еще и скандалистке. Шансы у прокурора просто максимальные.

Слушай, Гордеев, а не податься ли тебе обратно в прокуратуру? Денег, конечно, гораздо меньше, зато работа спокойнее.

Ну ладно, хватит эмоций. Защищать-то Анжелику в любом случае надо. А вот как? Особенно если она виновна? Опять-таки у меня не было ни одной мало-мальски надежной зацепки. Снова оставалось одно – ждать, пока они появятся, зацепки эти. А появиться они могут, если разобраться в личностях исполнителей преступлений. Кто они? В связи с чем встали на жизненном пути Анжелики? А еще нужно дотошно расспрашивать Анжелику, вспомнить свое следовательское прошлое, подвергать ее постоянным допросам с пристрастием, выяснять самые мелкие детали, особенно с этими «соучастниками».

Вот сейчас приедем на дачу, я этим и займусь.

Мы ехали в молчании, Лена снова вела машину за лимузином. Уже промелькнула таблица, извещающая нас, что мы въезжаем в поселок Ватутинки. Почти стемнело, и объемистый задний багажник белого лимузина, маячащий перед нами, казался темно-голубым.

– Ты думаешь, она виновата? – наконец спросила Лена. Она не присутствовала на допросе, видимо, Бородулин решил не слишком привлекать свою помощницу. Что ж, логично, чем меньше людей знает об обстоятельствах дела, тем лучше. Для Бородулина, конечно. Я бы лично предпочел, чтобы Лена постоянно имела доступ ко всем материалам дела.

– Ну а как ты сама думаешь? – развел я руками.

– Думаю, – ответила она со вздохом, – ты больше склоняешься к мысли, что она все-таки организовала все эти нападения. Каждый здравомыслящий человек рассудит именно так… Если честно, я тоже склоняюсь к этой мысли. Ничего другого не остается. А еще ты ругаешь меня за то, что в это дело тебя впутала.

Она повернула голову в мою сторону:

– Да? Ругаешь ведь?

Я отрицательно покачал головой, причем совершенно искренне:

– Ну что ты, Леночка. О чем ты говоришь…

– Прости, Гордеев. Я же хотела как лучше… Чтобы всем было хорошо. И Анжелике… И тебе… И…

Ее глаза заблестели.

Я хотел ответить, что ничего страшного, еще ничего не известно, мы постараемся сделать все, что в наших силах, может быть, все закончится хорошо… И еще я что-то хотел добавить, потому что в ее глазах появилось что-то такое…

Но тут же забыл обо всем. Потому что произошло нечто ужасное…

Лимузин мягко затормозил у ворот дачи Анжелики. Как и вчера, шофер вышел из машины, махнул рукой в телекамеру. Ворота неслышно открылись, и мы въехали на территорию дачи. Справа и слева замелькали тополя, белые статуи между деревьями.

Вдруг справа, из темноты сада, несколько раз сверкнул огонек. Раз-два-три… Очень быстро. Потом еще три или четыре раза… По металлу лимузина застучало. И он, как пьяный, выписал восьмерку, свернул с дорожки и уткнулся в мощный ствол одного из тополей. Скорость была невелика, поэтому капот даже не помялся.

– Стреляют. – Я как будто со стороны услышал звук собственного голоса, повернулся к Лене. Она вывернула руль и нажала на педаль тормоза.

Заскрипели тормоза джипа. Мы остановились сантиметрах в тридцати от съехавшего с дорожки лимузина.

– Вылезай из машины! Я за ним, а ты посмотри, цела ли Анжелика.

Вместо ответа Лена переключила рычаг на реверс и вырулила в ту сторону, где только что мигали огоньки.

– Вызовем наряд по дороге. А ты один не справишься.

– Застрянем среди деревьев! – крикнул я.

– Попробуем. Побежать за ним ты еще успеешь.

Спорить было некогда. Кроме того, Лена рассудила совершенно правильно. Трезво и логично. Джип завилял между деревьями и гранитными постаментами. Статуи в бешено мелькающих тенях казались уродливыми лесными чудовищами. Оказывается, до забора было довольно далеко. Мы ехали по саду, дорожка удалялась, а забора все не было.

– Переключи на дальний свет! – крикнул я, судорожно тыкая пальцем в клавиши мобильника. Лена послушно щелкнула тумблером на приборной доске, и два ярких снопа света осветили широкий коридор перед машиной.

– Дежурная? Тут покушение! Ватутинки, дача Анжелики Раззаевой… адрес?

Я напряг память и вспомнил, что на заборе висела табличка с адресом.

– Еловая аллея, дом 2…

Вот между деревьями мелькнула тень. Я ткнул пальцем в нее:

– Туда! Скорее!

Лена резко повернула, и вовремя: из темноты буквально сам собой вырос светлый ствол березы. Прямо под ним я заметил что-то продолговатое, темное и два белых пятна.

– Притормози чуть-чуть. Там на земле что-то валяется.

Я открыл дверь и на ходу подхватил предмет. Это оказался автомат Калашникова, к стволу которого была прилажена длинная темная трубка глушителя. Магазин, накладки на газоотводной трубке и приклад были обмотаны широким медицинским пластырем. Я не стал церемониться с этим вещдоком, так как все равно никаких отпечатков пальцев на пластыре бы не осталось. Разве что на глушителе… Но и то вряд ли.

Выстрелов было около семи-восьми. Значит, в магазине еще остались патроны.

Я снял магазин. Действительно, патроны еще были. Вот на них-то и могли остаться отпечатки пальцев. Вряд ли преступник заряжал магазин в перчатках…

Лена ловко лавировала между деревьями, и через несколько секунд впереди снова мелькнул темный силуэт. Я даже разглядел блестящую в свете фар кожаную куртку, синие джинсы… Человек убегал в глубь сада.

– Уйдет. Там деревья растут гуще.

– Не уйдет. Все равно догоним! – упрямо повторяла Лена.

Деревья мелькали буквально в сантиметре от машины. Мастерству Лены Бирюковой позавидовал бы профессиональный раллист. Она ловко маневрировала, мастерски пользовалась тормозами. Несколько раз, по всем законам физики, мы должны были врезаться, но благодаря Лене этого не произошло. Интересно, где она так научилась?

Вскоре промежутки между деревьями стали настолько малы, что Лена резко тормознула.

– Все. Дальше нельзя. Действительно застрянем.

Темная тень мелькала между деревьями, и мы, выскочив из джипа, кинулись за ней. Через несколько секунд человек скрылся в темноте, куда не достигал свет фар оставленной нами машины. Пришлось передвигаться почти на ощупь. Мы бежали, даже не зная, в правильном ли направлении продвигаемся.

В конце концов в темноте блеснул свет. Мы кинулись к нему. Из-за высокого забора донесся звук мотора.

Светлое квадратное отверстие оказалось калиткой. Мы выбежали на улицу. Светло-желтый «Москвич» стоял метрах в десяти от дверного проема. Буквально через долю секунды он сорвался с места и умчался.

– Номер, – закричала Лена, – номер не запомнил?!

Я только махнул рукой. Номер был заляпан землей.

– Дура! Дура! У меня в бардачке тэтэшник лежит. Надо было его взять.

Лена сжала кулаки так сильно, что ногти врезались в ладони. Я схватил ее за руку и поволок обратно в сад.

– Тут всего одна дорога. Он поехал в город. Может, мы еще успеем его догнать. Побежали!

Мы кинулись через темноту на свет фар. Добежав до джипа, мы забрались в него.

– Я сяду за руль! – прорычал я на ходу. Лена запрыгнула на пассажирское кресло.

Я резко развернул машину, и мы помчались через сад обратно к аллее.

– Нужно все-таки посмотреть, как там Анжелика, – сказал я, – может, ей нужна срочная помощь?

– Надеюсь, он не попал. Все-таки ночь, расстояние, потом, у лимузина затемненные стекла…

К счастью, с Анжеликой все было в порядке. Когда мы выехали на аллею, она стояла рядом с лимузином у открытой дверцы. В машине, на водительском месте, опершись о руль, сидел шофер. На бетонную плиту стекала черная жидкость…

Я чуть притормозил.

– Как вы? – крикнула Лена в окно.

– Я цела, – обернулась Анжелика, – только вот…

Она показала на шофера.

– Сейчас приедет милиция! Мы преследуем бандита!

– Слушай, – повернулся я к Лене, – лучше будет, если ты выйдешь. Останься с ними.

Она отрицательно покачала головой:

– Нет. А если стрелять придется?

– Так у меня целый арсенал, – невесело улыбнулся я, – «калашников», твой пистолет. Ты думаешь, я не справлюсь с тэтэшником?

– Справишься, конечно. Но потом отвечать придется. Я же ответственна за каждый патрон. Придется писать объяснительную… И потом, всегда лучше вдвоем. Вдруг с тобой что-то случится?

– Вылезай! – крикнул я, что, впрочем, не оказало на Лену никакого действия.

– Ну Юрочка, – плаксиво скривила она рот, – только время теряем. Поехали!

Жаль, времени у нас действительно не было. А то бы я ее просто выкинул из машины. Но, зная Лену, я мог предвидеть, чем это кончится – она будет цепляться за подножку до последнего. Ну ничего. Когда это все закончится, я сниму ремень, перегну ее через колено и…

Мы помчались по аллее.

– Сейчас я выскочу и открою ворота, – Лена чуть приоткрыла дверцу, – но обещай, что не уедешь без меня!

Я только кивнул. Уж если ей что-то втемяшится в голову, как говорится, туши свет и сливай воду. Ничего не поможет. Бегом догонит, как Бельмондо в каком-то старом фильме.

Лена выскочила из машины, добежала до пульта и нажала на какие-то кнопки. Ворота стали медленно и бесшумно раскрываться. Она мигом вскочила в джип, подозрительно глядя на меня.

– Да не бойся, – успокоил ее я, – я же дал слово. Неужели ты считаешь меня таким гадом?

Она покачала головой, очень серьезно глядя на меня:

– Ну что ты, Юрочка. Я только…

Что именно, ей досказать не удалось, потому что в этот самый момент ворота раскрылись ровно настолько, чтобы в них мог проскочить наш джип, я переключил скорость и вдавил педаль акселератора в пол до отказа. Мотор взревел как бешеный, и мы выехали на освещенную дорогу. Я резко свернул вправо. Джип чуть накренился, но удержал равновесие.

Конечно, мы потеряли немало времени, но оставалась надежда, что, выехав на освещенное шоссе, он не сможет гнать. Машин там должно быть очень много. Кроме того, с заляпанным грязью номером, да еще на «Москвиче», мотор которого не в пример слабее джиповского… В общем, шансы у нас в общем-то были. И я собирался использовать их полностью.

Мимо промелькнули коттеджи, потом мы миновали маленький мостик и, еще не свернув на шоссе, заметили «Москвич». Он как раз выбирался на большую дорогу, но не в сторону города, а в противоположную.

– Плохо! – крикнул я Лене. – В какой-нибудь деревне ему гораздо легче затеряться.

Я на миг отвлекся от дороги, и джип левым крылом задел тяжелый мусорный бак на обочине. Нас сильно тряхнуло, джип накренился, секунды полторы мы двигались на двух правых колесах, а машина, будто раздумывала, в какую сторону ей падать. Я постарался, как мог, жестко зафиксировать руль, проще говоря, вцепился в него обеими руками и изо всех сил напряг мышцы. Именно так действовать учили меня в те далекие годы, когда я несколько месяцев посещал клуб экстремального вождения. Что ж, уроки профессионалов не пропали даром: я таки удержал машину в равновесии. Теперь руль чуть-чуть влево, очень осторожно… Джип встал на колеса. И даже один раз мягко подпрыгнул, чем продемонстрировал исключительные качества своих крайслеровских рессор.

Лена подпрыгнула в кресле так, что ударилась теменем о потолок. Она скривилась от боли, на глазах появились слезы, и я еле удержался от того, чтобы снять руку с руля и погладить ее по щеке. Нет, Гордеев, сейчас не до сантиментов. Твоя рука нужнее на рулевом колесе!

– Сильно ударилась? – все-таки спросил я.

– Чепуха, – сквозь зубы проговорила Лена, – мелочь.

– Возьми телефон. Звони, чтобы перекрыли движение. Или пусть задержат его где-нибудь по дороге. Представься, они должны исполнить, – прокричал я, выруливая на шоссе. Желтое пятно «Москвича» маячило между машинами. Движение было довольно интенсивным, поэтому мне снова пришлось лавировать.

– Да, сейчас, – ответила Лена и стала искать телефон. – Где же он?

После того как я звонил в милицию, я бросил телефон в пластмассовый лоток между сиденьями. Теперь его там не было.

– Упал, наверное!

Лена нагнулась и стала шарить по полу. В конце концов, когда она обыскала все у меня под ногами, она обнаружила телефон.

– Вот он, – сказала Лена, поднимая с пола нечто весьма отдаленно напоминавшее благородное изделие фирмы «Моторола», которым он еще недавно являлся. – Видно, под педаль попал, – горестно произнесла Лена, оглядывая разломанный пополам телефон, а я вспомнил, что совсем недавно педаль газа вроде нажалась с трудом, а потом что-то под ней треснуло…

Лена попыталась понажимать кнопки, но было и так ясно – мой телефон погиб.

– А твой где? – спросил я.

Лена виновато посмотрела на меня исподлобья:

– Я его дома забыла…

– Балда ты! Ну ладно, ничего не остается, как догонять. На первом посту выпрыгнешь и предупредишь гаишников.

Лена кивнула. Машин здесь было порядочно, и я изо всех сил старался не упустить «Москвич». Я гнал на максимальной скорости, которую позволяло движение. Машины шарахались от нашего джипа во все стороны. Я то и дело выезжал на встречную полосу, чтобы обогнать несколько автомобилей.

Впрочем, «Москвич» тоже времени зря не терял. Он ловко лавировал между машин, стараясь, впрочем, двигаться так, чтобы его не было заметно сзади, то есть нам.

В результате моих манипуляций мы сократили расстояние вдвое.

– Эх, жаль, стрелять нельзя, – посетовала Лена. – Сейчас бы по шинам – и он наш.

Впереди показался перекресток. Перед ним уже скапливались машины, горел красный свет. «Москвичу» ничего не оставалась, как остановиться. Я объехал несколько машин, и мы оказались почти прямо за ним – нас разделял только старенький «жигуль-копейка».

В кабине «Москвича» можно было разглядеть только один силуэт. Это хорошо… Значит, он без подручного…

– Может, выскочим? – предложила Лена, доставая из бардачка свой тяжелый тэтэшник. Интересно, подумал я, почему она выбрала его? Ведь обычный табельный «макаров» и легче и компактнее…

Тут загорелся зеленый и машины поехали. Как назло, «жигуль» двигался медленно. Я нажал на сигнал, но водитель «жигуля», какой-то пенсионер в поношенном пиджаке и сетчатой шляпе, не обратил ровно никакого внимания.

Сзади напирал мощный КамАЗ. Свернуть было совершенно невозможно: мы двигались в средней полосе и оказались почти зажатыми между машин.

– Черт побери! – Лена стукнула по черной виниловой обивке приборной панели так сильно, что я было подумал, что пластмасса треснет.

«Москвич» удалялся и через несколько секунд стал едва виден впереди. Пришлось начинать все сначала, объезжать машины, благо их стало заметно меньше.

Через несколько минут мы снова приблизились к «Москвичу» метров на пятьдесят. Впереди замаячил бетонно-стеклянный пост ГИБДД с большими светящимися, но безнадежно устаревшими буквами ГАИ.

– Сейчас я приторможу у поста, а ты выпрыгивай.

Лена кивнула и чуть приоткрыла дверцу. За двадцать метров до поста я нажал педаль, и тормоза завизжали как пятнадцать Соловьев-разбойников.

– Давай! – крикнул я Лене. Но перед тем как выпрыгнуть из машины, она быстро нагнулась ко мне и поцеловала в губы – поцелуй длился долю секунды, но я, пожалуй, не припомню, чтобы когда-нибудь в моей жизни кто-нибудь целовал меня так горячо и нежно… Уже снова набирая скорость и несясь за неизвестным бандитом, я чувствовал этот поцелуй.

В зеркало заднего вида я заметил, как Лена бежит к посту, на ходу роясь в сумочке, видимо в поисках удостоверения Генпрокуратуры…

Но напрасно я думал, что бандит смотрит только на дорогу. Очевидно, он тоже видел, как из джипа выпрыгнул пассажир и побежал к посту. Зачем? Догадаться было несложно.

Метров через сто справа показался проселок. «Москвич» резко свернул. Я все понял – на проселочных дорогах постов очень мало и на них можно совсем не нарваться. Жаль, значит, все зря. Ну разве что Лена организует широкомасштабную облаву, что вряд ли.

Нет, пожалуй, не зря Лена выпрыгнула из машины. Я остался один, но это означало, что с ней ничего не случится. Я с удивлением понял, что это для меня очень важно… Эге, Гордеев, а не влюбился ли ты, часом? Где твое каменное сердце? Или оно ледяное?

Времени не было разбираться со своими чувствами. Давай, Гордеев, жми!

Я свернул на темноватый проселок. По днищу застучали камешки. Мощные фары джипа достигали желтого «Москвича», который, подпрыгивая на кочках, несся вперед.

Руль приходилось постоянно вертеть то вправо, то влево. Дорога становилась все хуже и хуже. Я старался ехать осторожно, чтобы не угодить колесом в глубокую колею, проделанную колесами машин проехавших здесь многих поколений водителей.

Проселок петлял как горный ручей. Каменные дома кончились, потянулись кривые изгороди садовых участков. Потом и они кончились. Я выехал на дорогу между двумя полями, кажется картофельными. Если бы не полная луна, вокруг не было бы видно ни зги. Собственно, и самого «Москвича» я не видел, только облако пыли, поднимаемое его шинами.

Я снова начал приближаться. Мощный мотор Лениного джипа мог дать большую фору «Москвичу». По прямой у бандита не оставалось никаких шансов. Но, как назло, началась деревня. Вернее, это был даже какой-то поселок, довольно крупный, правда дома по сторонам дороги тянулись деревянные. Почерневшие, покрытые облупившейся краской.

Единственной возможностью скрыться для бандита оставалось вилять по переулкам. Авось я сверну не в ту сторону и отстану.

Джип подскакивал на ухабах и мало-помалу нагонял «Москвич». Отлично подрессоренные колеса Лениной машины хорошо выдерживали бездорожье, каковым практически являлся сельский проселок. Хорошо, что сейчас не осень, пронеслось в голове. Деликатная американская машина наверняка бы закапризничала. В отличие от «Москвича», которому наши дороги нипочем.

Я уже был от «Москвича» на расстоянии одного квартала, если так можно назвать деревянную избу, как вдруг впереди внезапно выскочил «уазик» с брезентовым верхом. Я, понимая, что затормозить не успею, резко крутанул руль и чуть не оказался в кювете. Джип взвизгнул, повернулся вокруг своей оси, немного накренился, но, к счастью, стал как вкопанный на своих четырех резиновых ногах. Я был на волосок от того, чтобы перевернуться, и тогда… поминай как звали не только киллера, но и адвоката Юрия Гордеева. Невысокий бетонный забор, который окружал участок какого-то зажиточного селянина, не оставил бы мне ни малейшего шанса выжить. Я просто превратился бы в лепешку вместе с джипом.

Из «уазика» тут же выскочил человек в кепке и с «беломориной», приклеенной к нижней губе. Я не стану повторять все то, что он произнес в мой адрес, поскольку забочусь о читателях (среди которых могут быть дети), но это был, скажу я вам, просто фонтан, водопад отборной русской фразеологии. Заниматься лингвистическими упражнениями времени не было, и я, быстро объехав «уазик», снова ударил по газам, оставив шофера, носителя русской матерной лексики, позади.

«Москвич» еще виднелся в тусклом свете уличного фонаря, но тут же скрылся за поворотом…

На приборной доске давно уже мигала лампочка, извещающая о том, что мотору джипа явно не хватает бензина. И скоро он вовсе кончится. И что тогда, Гордеев? Останешься с носом?

Не хотелось думать о таком печальном исходе. Прекратить погоню из-за такой мелочи, как недостаток бензина? Нет, Гордеев, ты должен его поймать. Хоть ты и не сыщик, не следователь. И в принципе адвокат не должен гоняться за преступниками… Но и для адвоката правда важнее всего.

Я очередной раз свернул и неожиданно чуть не наткнулся на желтый «Москвич». Он стоял у обочины, дверь водителя была открыта. Я высунул голову из окна. Нигде ничего. Вокруг стояла мертвая деревенская тишина… Вдруг мне на лоб упала теплая капля. Затем еще одна. Через несколько секунд начался ливень…

Глава 10.

Желтые огни ночной Москвы отражались в полированных боках роскошного черного БМВ, длинного и обтекаемого, как торпеда. Шины тихо шелестели по асфальту. Даже сейчас, вечером, когда в холодном свете уличных фонарей все машины кажутся чистыми и умытыми, черный БМВ смотрелся как диковинное животное.

Шофер уверенно вел машину по Тверской улице. Справа и слева мелькали освещенные витрины, хорошо одетая публика прогуливалась по необычно чистым для Москвы тротуарам, огни мерцающих реклам то и дело освещали лица прохожих и делали их попеременно неестественно бледными, красноватыми, желтыми, а то и мертвенно-синего оттенка. Шофер чуть повернул голову и посмотрел на своего пассажира. Рослый, широкоплечий мужчина с круглым холеным лицом мирно посапывал, развалившись на мягком велюровом сиденье. Справа на вешалке покачивался его темный пиджак, узел галстука ослаблен, верхние пуговицы свежей белоснежной сорочки расстегнуты, открывая темные курчавые волоски, начинавшиеся чуть ли не под самой шеей. Рядом с пассажиром лежала дорогая кожаная папка с золотым тиснением в виде государственного двуглавого орла.

Это был Станислав Романович Дейнекин.

На поблескивающих затемненных стеклах появились несколько капель. Машина ехала быстро, поэтому они тут же превратились в длинные тонкие полоски. Капель становилось все больше, полоски росли с одного конца и укорачивались с другого. Полосок становилось все больше и больше, пока все окна не покрылись равномерным слоем дождевой воды. Шофер включил «дворники», которые неслышно заскользили по стеклам.

Вдруг откуда-то донеслась приятная мелодия «Из-за острова на стрежень». Шофер немедленно снял трубку телефона со специального держателя на приборной доске и вполголоса, прикрывая рот ладонью, чтобы не побеспокоить своего пассажира, сказал:

– Алло. Я слушаю.

Чуть помедлив, он снова оглянулся, оценивающе посмотрел на спящего пассажира и сказал в трубку:

– А это срочно? Он спит…

Видимо, из трубки донеслось что-то неприятное, потому что шофер поморщился и чуть оторвал трубку от уха. Потом вздохнул и сказал:

– Хорошо. Я сейчас попробую.

Он вложил трубку мобильника в руку, которой придерживал руль, другую протянул назад и легонько тронул колено пассажира. Тот моментально вздрогнул, открыл глаза и тряхнул головой:

– Что такое?

– Вот, – извиняющимся тоном сказал шофер, – говорят, очень срочно. Я предупреждал, что вы спите, но они говорят, что дело неотложное…

Дейнекин протянул руку, взял трубку мобильника и произнес суровым начальственным баском:

– Я слушаю.

И действительно, почти полминуты он ничего не говорил, а только слушал. При этом лицо его претерпевало странные метаморфозы: поначалу строго сдвинутые мохнатые брови отъехали ближе к вискам и опустились ниже, придавая лицу решительное и упрямое выражение. Губы сжались, превратившись в узкую и тонкую полоску, скулы стали острее, а глаза сверкнули какой-то зловещей искоркой.

– Я же говорил, – пророкотал наконец Дейнекин, – чтобы было наверняка. Чтобы без всякого. Что же ты, подлец, делаешь…

Видимо, неизвестный «подлец» начал оправдываться, потому что на лице пассажира БМВ появилось сначала насмешливое выражение, а потом просто злоба.

– Имей в виду, – толстый и холеный указательный палец Дейнекина вытянулся и рубанул воздух, – если ты мне испортишь обедню…

Палец вернулся в естественное полусогнутое положение, а ладонь сжалась в кулак так, что жилки на руке набухли, посинели и стали походить на странную татуировку в виде какой-то неизвестной реки, изображенной на карте.

– Ладно. Я высылаю людей.

Он с силой нажал на кнопку отбоя и откинулся на спинку. Шофер, изредка поглядывающий в зеркало, видел, что его пассажир, несмотря на работающий в машине кондиционер, вытирает большим клетчатым платком выступившие на лбу блестящие капельки пота. Закончив, он с сожалением посмотрел на свою сорочку – под мышками появились темные пятна. Он вздохнул, снова взял телефон, нажал несколько кнопок:

– Алло… Это я… Так, бери людей и дуй в район Калужского шоссе… Да, за Троицком свернете направо… Найдете Петю… Позвонишь ему по телефону, он скоординирует местонахождение. Все. Об исполнении доложите.

Станислав Романович снова откинулся на спинку и даже прикрыл глаза. Но долго пребывать в расслабленном состоянии ему не удалось – телефон снова зазвонил.

– Да, – очередной раз поднес трубку к уху пассажир БМВ.

Лицо его снова изменилось, теперь оно стало любезным, уголки рта поползли вверх, изображая некое подобие улыбки, брови заняли нейтральное положение. Облизнув пересохшие губы, Дейнекин сообщил в трубку, но теперь не командным голосом, а с мягкими, даже с заискивающими интонациями:

– Да, Георгий Ильич, все нормально. Все просто отличненько!.. Исполнено… Это тоже сделано… Насчет главного, думаю, вы сами скоро узнаете… По телевизору, в новостях…

Он неприятно захихикал.

– …Да, только что отзвонили… В лучшем виде… Без сучка… Хорошо… До свидания, Георгий Ильич…

Дейнекин щелкнул переключателем и даже с какой-то нежностью посмотрел на трубку. Впрочем, через две секунды его лицо вновь приняло обычное тревожное выражение. Пассажир вздохнул, почесал шею под рубашкой, потом совсем снял галстук и бросил рядом.

Между тем шофер ловко свернул в переулок и через некоторое время оказался перед большим зданием за оградой. Роскошная таблица у ворот извещала всех, кому это было интересно, что в здании находится Главное управление внутренних дел города Москвы…

Машина въехала во дворик, Дейнекин открыл дверцу, недовольно поморщился от теплого, даже жаркого воздуха, который после кондиционированной прохлады машины был особенно неприятен. Дождь закончился, и в воздухе стояла липкая, влажная духота. Оглядевшись по сторонам, Станислав Романович подхватил свою папку, вышел и, толкнув тяжелую дверь, оказался в здании.

Дежурный, увидев его, вытянулся в струнку и козырнул. Не обратив, впрочем, никакого внимания на него, Станислав Романович подошел к лифту, поднялся на третий этаж, прошел по коридору и толкнул большую дверь, заметно отличавшуюся от всех остальных.

В просторной приемной сидел человек. Увидев вошедшего, он встал со стула:

– Здравствуйте, Станислав Романович!

– Привет, Бородулин, – произнес Дейнекин на ходу, – проходи в кабинет.

Бородулин вышел из здания московского ГУВД далеко за полночь. Мысли вертелись у него в голове бешеным хороводом. Конечно, за многие годы работы с Дейнекиным он насмотрелся всякого, но такое… Нет, этого следователь по особо важным делам Генпрокуратуры Бородулин никак не ожидал.

Только сев в свою машину и чуть отдышавшись, он стал потихоньку приводить мысли в порядок. Бородулин открыл свою папку и еще раз внимательно просмотрел листы бумаги, которые там находились.

Так… тридцать два года… выпускник Московского университета, юридический факультет… спортсмен, много занимался боксом… до 1998 года работал следователем Генеральной прокуратуры Российской Федерации… несколько удачно проведенных дел… потом уволился по собственному желанию… стал заниматься адвокатской практикой…

Бородулин закрыл папку. Уже выехав с небольшой стоянки у здания ГУВД Москвы, он начал соображать, как бы получше выполнить новое задание Дейнекина. Оно было сложным… Нужно было обвинить адвоката Анжелики Раззаевой Юрия Гордеева в сегодняшнем вооруженном нападении на певицу…

Глава 11.

В окрестных домах не горело ни одного окна. Ничего удивительного – в деревнях всегда очень рано ложатся спать. Странно только, что всего в каких-нибудь нескольких десятках километров от Москвы начинается самая настоящая российская глубинка. С плохими дорогами, вернее, с полным отсутствием таковых, с одинокими тусклыми фонарями и ливнем…

Дождь шел не переставая. Я сидел в джипе и медленно катил по дорожке между заборами из потемневших от дождей досок. Желтый «Москвич», брошенный киллером, остался позади. А бросил он его по очень простой причине – спустило переднее колесо. Я наскоро обыскал машину, которая оказалась незапертой, но было такое впечатление, что она прошла генеральную уборку – я не нашел в ней буквально ничего. Ни документов, ни одежды. Никаких бумажек на полу. Бардачок оказался совершенно пуст. Под сиденьями, где обычно прячут разные разности, не оказалось даже монтировки. Странно… Мне оставалось только перерезать перочинным ножиком проводки от ключа зажигания, чтобы хоть как-то задержать преступника, если ему вдруг вздумается вернуться в свою машину. Хотя это маловероятно…

Эх, сюда бы сейчас передвижную криминалистическую лабораторию да снять отпечатки с руля, рычага переключения передач, дверных ручек. Но откуда такое счастье! В этой глухомани я даже не мог позвонить, потому что мобильник безнадежно погиб, а о телефонах-автоматах тут, видимо, уже забыли, с тех пор как местные хулиганы сломали последний. Стучаться в избы? Дохлый номер. Во-первых, навряд ли у кого-то имелся телефон, а во-вторых, сейчас такое время, что даже человеку в форме на всякий откроет. Что же говорить о запыхавшемся и к тому же мокром адвокате? Вот если бы у меня имелось удостоверение Генпрокуратуры, тогда можно было бы попробовать. Эх, зря я все-таки высадил Лену! Все равно никакой пользы это не принесло, а сейчас она оказалась бы весьма полезной… Тем более стрельбы пока (или уже?) не намечается. Говорили тебе, Гордеев, доверяй женской интуиции, они редко ошибаются…

Впрочем, я действовал совершенно правильно, исходя из складывающихся обстоятельств. А они, как назло, сложились так, что я оказался на пустынной сельской улочке, без связи, меж темных домов, с практически пустым баком… И самое главное – преступник, который бросил свою машину, провалился как сквозь землю. Хотя спрятаться здесь было совсем нетрудно, стоило перемахнуть через любой забор и притаиться… Ну, все пропало. Все зря. Упустил ты, Гордеев, преступника. Разучился, видно, на адвокатских хлебах. Хотелось выть, прямо как нашему новому президенту.

В моторе что-то загудело, зашуршало, и машина остановилась. Лампочка индикатора содержания бензина в баке укоризненно светила своим красным глазком, как бы говоря: я же вас предупреждала! Ну теперь не взыщите…

Некоторое время я посидел в машине, собираясь с мыслями. К счастью, ливень закончился, и я вышел из джипа, аккуратно запер двери и огляделся по сторонам. Ну что, Гордеев, теперь куда? Самое главное, я даже не знал, где нахожусь, поскольку во время этой бешеной погони, разумеется, не обращал никакого внимания на дорожные указатели. Ну ладно, есть же в этой деревне какое-нибудь учреждение, хотя бы школа или ясли. Или церковь. А в них – сторож. А у сторожа – телефон. Я побрел по улочке, освещаемой раскачивающейся лампочкой под коническим жестяным абажуром…

Вдруг совсем рядом залаяла собака. Это не я ее спугнул, поскольку лай донесся сзади, где я уже прошел. Я резко обернулся и шагнул в густую тень, отбрасываемую забором. Зрение у меня очень хорошее, и метрах в пятидесяти я разглядел еле заметное шевеление. Как будто кто-то тоже метнулся в темноту. Так, Гордеев, неужели тебе снова повезло?!

Медленно и осторожно ступая по придорожной траве, я начал продвигаться туда, где только что кто-то пошевелился. Я был почти уверен, что это киллер… Конечно, это большая удача, но и большой риск. Ведь лучший способ нейтрализовать преследователя, то есть меня, это пустить пулю… В такое время в деревне никто не покажет носа из своих изб, даже если на улице взорвется противотанковая граната. Так что нужно было соблюдать осторожность. К счастью, забор был высокий и мне не составило большого труда замаскироваться.

Вот только собаки… Они в любую секунду могли учуять чужака. Я старался не наступать на сучки, которые, как известно, в тишине имеют обыкновение ломаться с громким треском.

Собака полаяла и умолкла. Из этого я сделал вывод, что он не ушел, а только притаился. А собака, видно, сидит на цепи в глубине двора и не чует запаха. Я потихоньку пробирался вдоль забора, изо всех сил вглядываясь в темноту. Но так ничего и не увидел.

Забор закончился, и впереди оказалась освещенная боковая улочка. Прямо передо мной стоял деревянный электрический столб с проржавевшей донельзя металлической табличкой «Не влезай – убьет!». Еле заметный череп угрожающе осклабился… На заборе напротив имелось даже название улицы. Она многозначительно именовалась «Индустриальный тупик». Очевидно, где-то поблизости имелось какое-то сооружение, связанное с индустрией. А может, его остатки.

На минуту остановившись в раздумьях, я решительно шагнул из спасительной темноты. Практически в ту же секунду в густой тени у забора мелькнул огонек, в двух сантиметрах от моего плеча прожужжала пуля, а потом сзади что-то стукнуло в деревянный столб. Вот уж поистине «не вЫлезай – убьет!».

Я упал на землю и откатился в сторону. Судя по всему, я оказался вне зоны видимости стрелявшего, потому что больше выстрелов не последовало. Скорее всего, у него в руках был пистолет с глушителем… Что ж, его отлично экипировали. Или, скорей, он экипировался сам. Такое дело кому попало не доверяют, это вам не кислотой плеснуть на концерте. Очевидно, моим соперником был профессионал и то, что пуля попала в столб, а не в вашего покорного слугу, скорее всего, являлось простой случайностью.

Ну что ж, соперников не выбирают. Придется помериться силами с тем, кто есть. Я пополз к противоположному забору и тут похолодел. Тэтэшника, который я засунул сзади за брючный ремень, не было! Очевидно, он выпал, когда я упал на землю и перевернулся.

Так и есть. Пистолет валялся в пыли в трех шагах от меня. Очень близко, но, скорее всего, этот сектор находился в зоне видимости киллера. Черт побери! Ну надо же так лопухнуться! Вот если бы я был следователем, у меня имелось бы не только табельное оружие, но и подмышечная кобура. И пистолеты бы не выпадали в самый ответственный момент!

Что делать? Я, извиваясь как уж, пополз обратно, внимательно следя за тем, чтобы ни одна часть моего тела не оказалась в зоне видимости. А может, киллер уже ушел? Нет, в это мало того что не хотелось верить, скорее всего, собаки снова бы залаяли…

Вот Ленин тэтэшник оказался буквально на расстоянии вытянутой руки. Я медленно потянулся за ним. В полуметре от моей ладони песок взметнулся маленьким бурунчиком. Ничего, Гордеев, ничего! Это твой шанс! Я не отдернул руку, а, наоборот, быстро продолжил ее движение, схватил пистолет и снова откатился в сторону. Хладнокровие – лучшее оружие в любой ситуации. Конечно, если есть пистолет.

А он у меня уже был. Завладев тэтэшником и откатившись, я встал и быстро и тихо подобрался к забору. Только бы собака не залаяла! Пусть она окажется какой-нибудь старой, утратившей нюх! Итак, я стоял почти прижавшись к забору и раздумывал, как действовать дальше. Быстро выбежать из-за угла? Только если мне вдруг захочется поиграть в живую мишень. Киллер сразу меня увидит и выпустит всю обойму. Хотя, думаю, пары пуль, пущенных в соответствующее место, будет достаточно…

Я поежился. Что за дурацкие мысли, Гордеев? Нужно решать как можно скорее, иначе киллер действительно скроется. В конце концов, чего ему терять? Свое лицо он мне не продемонстрировал, в машине вполне мог стереть отпечатки пальцев. Какой ему смысл устраивать тут, на улочках захолустной подмосковной деревни, вестерн с перестрелками? Он может спокойно уйти: свое дело он сделал, хотя и, видимо, не совсем хорошо. Скорее всего, он получил задание убить Анжелику, а не просто ранить шофера. Наше появление помешало ему. Но зачем неизвестному заказчику понадобилось убивать молодую певицу? Вот этот вопрос никак не выходил у меня из головы. И ответ мог дать только этот самый киллер, который сидел в тени деревенского забора.

А может, уже не сидел… Надо проверить. Я вспомнил сразу все фильмы про войну и простейший способ узнать, имеется ли за углом враг. Пошарив по земле, нашел веточку, нацепил на ее конец носовой платок. К счастью, он оказался не белым, а коричневым, иначе киллер мог подумать, что я собираюсь капитулировать…

Я медленно подошел к углу забора и осторожно помахал платком. В тот же миг он оказался пробит неслышной пулей. Отлично. По каким-то своим соображениям киллер оставался на месте. Что делать?

Гордеев, давай рассуждать логически. Почему киллер до сих пор на месте? Что ему мешает уехать, пока я сижу тут, за углом? Пораскинув мозгами, я пришел к выводу, что таких причин не было. Если бы он хотел меня застрелить, то сам бы гонялся за мной. А он сидит в укрытии… Нет, единственная причина, которая его удерживает на месте, – это его машина. Дело, по-видимому, обстояло так. Он проколол шину и едва успел выскочить и спрятаться где-то поблизости. Значит, пока я обыскивал «Москвич», он мог свободно застрелить меня и, что главное, завладеть джипом, если, конечно, ему нужно средство передвижения. Я чуть поежился от мысли, что еще десять минут назад подвергался такой опасности. Хорошо, что я не стал обыскивать придорожные кусты, иначе лежал бы уже в этих самых кустах с аккуратной дыркой посреди лба. Хотя нет, скорее он бы взял труп с собой, чтобы выбросить по дороге…

Но он этого не сделал, хотя убить меня было вариантом оптимальным во всех отношениях. Почему? Я чувствовал, что, ответив на этот вопрос, разгадаю и дальнейшие действия киллера.

Итак, предположим, в его «Москвиче» было что-то такое, что он не мог бросить. Значит, он просто спрятался и ждал, пока я уеду. Восстановим события… Я обыскал машину, ничего не нашел… Если бы нашел, то опять-таки получил бы пулю… После того как вышел из «Москвича», я сел в джип и медленно поехал. Тут, как назло, кончился бензин и машина стала. Я вышел. Вероятно, увидев, что я удалился на достаточное расстояние, киллер вышел из укрытия. Но тут залаяли собаки и я обернулся… Киллер, по всей вероятности, метнулся снова в кусты. Я сделал то же самое…

Почему же он не стрелял раньше? Я слышал, что профессиональные киллеры стараются никогда не убивать лишних людей, а только «заказанных». Убийство случайного человека считается неряшливо выполненной работой. Об этом сразу будет известно всем из выпусков теленовостей и криминальных программ. Значит, все будут знать, что киллер сработал грязно. Соответственно не будет клиентуры и гонорары понизятся… Очевидно, мой киллер чрезвычайно заботился о своем престиже…

И все-таки как действовать дальше? Перелезть через забор? Но тогда собаки точно поднимут лай. Что же делать? Я отступил на шаг и заметил довольно-таки широкую щель между досками. Заглянув в нее, я обнаружил, что с другой стороны забора тоже имеется щель. И в нее прекрасно видно желтый бок «Москвича»! Более того, я мог видеть дверь со стороны водителя. Значит, если я достаточное количество времени подожду, то рано или поздно киллер выйдет из своего укрытия, чтобы подойти к машине. Надо ждать, Гордеев.

Я внимательно смотрел в щель и старался не делать лишних движений. Как назло, снова пошел дождь, так же как и в прошлый раз быстро перешедший в ливень. Впрочем, это было даже приятно: прохладные струйки затекали за воротник и холодили спину…

Вдруг в щели мелькнула тень. Я приник к забору. Да, это был он, человек, одетый, несмотря на жару, в кожаную куртку и синие джинсы. Хорошо, что неподалеку висел тусклый фонарь. Я видел, как он, опасливо озираясь, подошел к машине, сел на водительское место, потом нагнулся…

Нескольких секунд мне было достаточно, чтобы тихо как мышь выскочить из-за угла и снова спрятаться в тени забора. Пожалуй, такому маневру позавидовал бы даже японский ниндзя! Когда киллер поднял голову, я уже прятался в густой тени примерно там же, где он сам был минуту назад. Тэтэшник я держал наготове, хотя и не рисковал щелкать затвором. Любой звук мог оказаться роковым…

Между тем киллер вынул из-под приборной доски продолговатый предмет. Мобильный телефон! Тьфу ты, как же я его не обнаружил? Уже бы позвонил тому же Меркулову! Но нет, скорее, мне повезло. Если бы я вытащил телефон, в котором, судя по всему, очень нуждался преступник, он бы меня застрелил…

Киллер понажимал кнопочки и приложил телефон к уху, не забывая при этом тревожно оглядываться по сторонам. У него в руке был маленький револьвер с небольшим никелированным глушителем. Наверняка импортный.

Какое счастье, что в наших деревнях узкие кривые улочки! Хоть преступник и говорил очень тихо, до меня доносились обрывки фраз. Обратившись в одно большое ухо, я расслышал некоторые слова, которые произносил киллер.

– Да, это я… здравствуйте, Станислав Романович… сделано… преследуют… шина… помощь нужна…

Дальше он, видимо испугавшись, перешел на шепот, и я больше ничего не расслышал.

Судя по всему, он докладывал своему заказчику об исполнении. Вот почему ему так срочно нужен был телефон! Но почему он не доложил по дороге? Видимо, не мог оторваться, все-таки была бешеная погоня. Но главное – он просил подмогу!

Ладно, анализ всего остального оставим на потом. Сейчас надо действовать. К счастью, главное я уже сделал…

Киллер нажал кнопку отбоя и положил трубку на сиденье. Еще раз оглядевшись и держа перед собой пистолет, он медленно и осторожно вылез из машины. Он смотрел на тот угол, из-за которого я десять минут назад высунул свой носовой платок на палочке. Разумеется, он ждал нападения именно оттуда…

Оно же произошло совсем с неожиданной стороны. Вдруг преступник почувствовал на своем затылке холодную сталь пистолета. Он чуть вздрогнул и попытался резко повернуться. Но короткий ствол его револьвера встретила моя рука, которая направила его в землю. Тут же раздался щелчок и пуля взметнула дорожную пыль.

– Если не отпустишь пистолет, придется тебя застрелить. Ясно? – сказал я очень спокойно, хотя нервы были на пределе. «Спокойствие и хладнокровие, – в свое время учил меня следователь по особо важным делам Генпрокуратуры, мой друг и учитель Александр Борисович Турецкий, – для следователя самое главное качество. Следователь должен всегда быть совершенно спокойным – и допрашивая подозреваемого, и догоняя преступника в темной подворотне. Спокойный и хладнокровный человек уже благодаря одному этому имеет гораздо больше шансов».

Киллер явно не имел никакого понятия об этой простой и в то же время поучительной фразе Турецкого. Иначе бы он сразу выпустил свой пистолет, понимая, что игра проиграна. Но этого не произошло. Он весь напрягся, зыркнул на меня маленькими злыми глазками и попытался вырвать свою руку. Ну это, конечно, ему не удалось, зато он сделал хуже самому себе. Я удерживал пистолет дулом к земле, он случайно снова нажал, курок и пуля попала прямо ему в башмак.

Он зарычал от боли и покрылся крупными каплями пота, которые заблестели в лучах тусклого фонаря.

– Я же тебе говорил, отпусти пистолет, – произнес я назидательно, как учитель младших классов. – Вот видишь, что ты наделал? Сам себе ногу прострелил.

Судя по всему, пуля попала в палец, поэтому я не слишком беспокоился за состояние здоровья киллера. Если вообще беспокоился. Хотя, с другой стороны, я не собирался таскать его за собой на закорках, он мне нужен был способный к передвижению…

Он все-таки отпустил свой замечательный револьвер, и я сунул его в карман.

– Больно? – поинтересовался я, продолжая держать дуло своего тэтэшника у его головы, переместив его, однако, к виску.

Он злобно посмотрел на меня и кивнул.

– Ничего, заживет. Ведро есть?

Киллер посмотрел с еще большим изумлением:

– Что?

– Ведро, – я нетерпеливо ткнул его дулом в висок, – и шланг.

Он осторожно показал на багажник:

– Там… Может быть.

– Открывай!

Я повел его к багажнику, он послушно открыл. Резиновое ведро и шланг лежали сбоку, среди кучи промасленного тряпья и какого-то барахла.

– Бери. А теперь сливай бензин!

Через пару минут мы шли к моему джипу. А еще через некоторое время я уже заводил машину. Киллер сидел крепко связанный по рукам и ногам. Для верности я привязал его к сиденью и заткнул рот.

Так, теперь в Москву, в Генпрокуратуру. Нет, лучше в МУР. Покажу Славе Грязнову, что адвокаты иногда делают работу за них. Вперед!

Джип тронулся с места и, набирая скорость, покатил по дорожке. Вдруг впереди, в конце улицы, показался белый микроавтобус «Газель», заполненный людьми. Он ехал на бешеной скорости. Я повернул голову к своему пленнику. Глаза у того горели веселыми огоньками. Да, судя по всему, это была помощь, которую он успел вызвать! Зря я возился с бензином!

Очевидно, пассажиры «Газели» заметили меня. Что делать? Разворачиваться времени не было. Единственным выходом оказалось свернуть в тот самый Индустриальный тупик.

Джип снова не подвел: я не стал сбавлять скорость на повороте, но его не занесло. Хорошая машина! Только бы она меня спасла еще раз!

Тупик вполне соответствовал своему названию. Он оказался очень коротким и заканчивался покосившимися металлическими воротами. Судя по всему, они вели во двор какого-то предприятия – вот где оправдалось громкое название этого тупика.

Что делать? Путь оставался один – напролом через ворота. Конечно, джипу придется несладко, но, думаю, когда Лена узнает, что он спас мне жизнь (если, конечно, спасет), то простит меня.

Я выжал педаль акселератора до предела. Все четыре колеса полноприводного джипа завертелись с бешеной скоростью, и мы понеслись к воротам. Краем глаза я заметил, что у моего пленника просто сумасшедшие глаза…

Когда ворота приблизились метров до десяти, я пригнул голову, чтобы защититься от осколков стекла, которые могли разлететься во все стороны…

К счастью, этого не произошло. Ужасный удар, хлипкая ржавая цепь, соединенная небольшим навесным замком, порвалась, ворота распахнулись, не причинив джипу, кажется, никакого вреда. Я быстро поднял голову. Мы неслись к большому заводскому корпусу. Если не остановиться, точно разобьемся. Стена – это не ворота. Я дернул ручник и крутанул руль немного вправо. Тормоза дико завизжали, джип чуть накренился, но, удержавшись на колесах, сам собой повернулся вправо и застыл. Не теряя времени, я снова ударил по газам, и машина понеслась по боковой дорожке, огибавшей заводское здание.

Краем глаза я успел заметить, что «Газель» уже проделала половину пути от перекрестка до заводских ворот, когда мы развернулись. Я обогнул здание, «Газели» еще не было. Ну вот и хорошо.

– Ну вот и ладно, – сказал я вслух, повернувшись к киллеру, – не будет тебе подмоги. Ты у меня будешь в тюрьме сидеть.

Тот только вращал красными глазами и что-то мычал сквозь тряпку, которой я заткнул ему рот.

Однако это была только временная передышка. Как назло, заводское здание окружал глухой бетонный забор с колючей проволокой поверху. Я быстро завернул за угол. С торца в заборе была только небольшая калитка. Ничего не оставалось, как пытаться снова выехать через те же самые ворота.

Я завернул за угол и… нос к носу столкнулся с бандитской «Газелью»! Мы чуть не врезались друг в друга. Надо сказать, джипу пришлось бы несладко. «Газель», да еще нагруженная людьми…

Снова завизжали тормоза, на этот раз и мои и «Газели». Я вывернул руль и, почти не сбавив скорость, объехал «Газель». Глянув в зеркало, я убедился, что бандитам повезло меньше: пытаясь избежать столкновения со мной, они правым крылом врезались в дерево, которое от такого удара треснуло и накренилось. Но повреждение, судя по всему, оказалось несильным, потому что спустя секунду «Газель» уже отъехала от дерева.

Впрочем, я завернул за угол и вылетел в ворота. Вот теперь нужно было гнать изо всех сил. Оказавшись на месте преследуемого, я был вынужден применить ту же самую тактику, что и бандит примерно часом раньше. Узкие деревенские улочки – люди на «Газели» не должны догадаться, куда именно я сверну.

Я повернул руль раз, потом еще раз… Машина оказалась практически в полной темноте, тут не горели даже фонари. Однако я мог разглядеть темные силуэты домов на фоне неба, подсвеченного луной. Нужно было соблюдать осторожность, но разве до осторожности тут… Безусловно, если нас настигнут, то тебе, Юра Гордеев, адвокат юрконсультации номер десять, больше не доведется консультировать старушек по жилищным вопросам… Да и вообще ничего не доведется. Ляжешь ты в сырую могилку, и все. И только друзья вспомнят. Саша Турецкий, Слава Грязнов, Константин Дмитриевич Меркулов… Сестра вспомнит, Вава. А еще Лена Бирюкова… Придет на могилу, поплачет. Положит на каменную плиту четное количество цветов…

Бр-р, Гордеев! Что это с тобой! Неужели в такой ответственный момент ты можешь раскиснуть! Возьми себя в руки! Ты обязан доставить этого человека в милицию, чего бы это тебе ни стоило!

Я опять прибавил скорость и покатил по темной дороге. Сзади не было никого, а фары я включать не стал. Вот сейчас доеду до поворота…

Тррах! Я не понял, что произошло, дорога вдруг перевернулась перед глазами, я почувствовал удар по голове, потом еще какие-то удары, темнота, искры из глаз, мычание моего пленника…

Не было видно ни зги. Я осторожно повертел головой, подвигал руками и ногами. Вроде все цело. Я лежал на боку на чем-то мягком, что оказалось киллером. Бедняга, несладко ему пришлось! Он даже не мог закрыть лицо руками, когда джип перевернулся. Но он мычал, – значит, был жив.

Совсем недалеко раздался шум приближающейся машины. Я поднял руки, подтянул тело к окну, которое теперь оказалось сверху, и вылез наружу. Темнота освещалась только светом фар «Газели», которая неслась по дорожке. Все, сейчас они нас заметят…

Однако микроавтобус пронесся мимо. Снова стало темно, хоть глаз выколи. Я подтянулся на руках и, выбравшись из окна, спрыгнул. На ощупь уперся в крышу джипа и попытался раскачать машину, чтобы поставить ее на колеса. Ничего не получается. К счастью, метрах в полутора я нащупал какую-то стену. Попробовал – вроде крепкая. Сильно упершись в нее ногами, я еще раз попытался опрокинуть джип. С третьей попытки это все-таки удалось. Что-то оглушительно треснуло, звякнуло, и джип, судя по всему, снова стоял на колесах. Я услышал приглушенный стон. Надо проверить состояние моего пленника. Если он отдаст концы у меня на руках, то вся эта погоня коту под хвост.

Я обошел машину, открыл дверцу. К счастью, ее не заклинило. В сущности, джип не должен был сильно пострадать, потому что он только перевернулся (со стороны пассажира) и немного проехался на боку. Щелкнув зажигалкой, я осмотрел моего пленника. Вроде все цело.

– Ну как ты? – спросил я, вытаскивая у него изо рта тряпицу. Однако результат оказался неожиданным. Он набрал полные легкие воздуха и заорал как пожарная сирена… Я поспешно заткнул ему рот снова и больше не беспокоился о его здоровье. Если человек может так орать, то смерть ему не грозит…

Однако нужно было выбираться. Я повернул ключ зажигания. Никакого результата. Еще раз… То же самое. Интересно, в чем дело? Прислушавшись, я различил звук падающей жидкости. В воздухе сильно пахло бензином. Неужели бак пробит? Судя по всему, так оно и было.

Что делать? Отсюда нужно выбираться, по округе рыскали бандиты, которые могли вот-вот вернуться.

Я снова забрался в салон джипа. Включил фары, чтобы хоть как-то сориентироваться на местности. Так, джип очень удачно буквально на боку въехал в крестьянский двор, судя по всему заброшенный. Бандиты потому и не заметили перевернутый джип, что он оказался за забором. Ворота, видимо, давным-давно сняли, поэтому никаких препятствий машина не встретила.

Что ж, это хорошо. Мне опять повезло, в который раз за сегодняшний день. Поплюй, Гордеев, не сглазь… Ничего, нет неразрешимых ситуаций! Сейчас позвоню Меркулову, объясню ситуацию…

Я вынул телефон киллера и попытался набрать номер. Черт побери, в трубке раздавались только отбойные гудки. Я набрал еще один номер, потом еще… В конце концов нажал заветные цифры «02». Никакого результата.

Глаза бандита просто искрились весельем. Очевидно, чтобы позвонить по этому телефону, нужно знать какой-то пароль. Я встречался с такими штуками – очень удобно, никто чужой по твоему телефону не поговорит. Но в данной ситуации эта функция хитроумных конструкторов телефона могла оказаться прямо-таки катастрофической для меня! Да, Гордеев, рано ты порадовался своей удаче…

Я взял киллера за грудки, однако тряпку вынимать не стал. Если он еще раз закричит (а он, судя по глазам, закричит обязательно), то бандиты смогут определить наше местонахождение. Ну что же, придется обойтись без телефона, своими средствами. Трясти киллера я не стал, отпустил и задумался.

Прямо передо мной находились широкие двери какого-то сарая. Если закатить туда машину, то можно спрятаться довольно надежно. Вряд ли бандиты станут обыскивать все дворы подряд. Скорее всего, они будут рыскать по окрестным дорогам, думая, что я каким-то кружным путем скрылся.

С машиной пришлось попотеть. Вот если бы развязать киллера… Нет, придется самому. Поверхность земли была неровной, к тому же заваленной каким-то мусором, поэтому толкать машину было трудно. В конце концов, минут через пятнадцать мне удалось-таки вкатить машину в сарай.

Закрыв двери, я снова включил фары. Судя по всему, тут редко когда бывали люди. А раньше, вероятно, находилась мастерская по ремонту сельскохозяйственной техники. В углу стояла ржавая борона, которая когда-то прикреплялась к комбайну, в другом углу я разглядел кучу деталей, огромных шестерен и еще всякого хлама, который от многолетних напластований маслянистой грязи прямо-таки сросся в одно целое.

Так, теперь нужно откатить джип в незаметный угол – на всякий случай, если сюда кому-то вздумается зайти. Здесь, в сарае, машина перемещалась гораздо легче. Я поместил ее в дальнем темном углу, для верности замаскировав старыми листами жести и шифера. Мой пленник только вращал глазами, видя мои манипуляции, но ничего сделать не мог: связал я его крепко.

– Ты пока отдохни тут, – сказал я, похлопав его по щеке, – а я скоро вернусь.

Ну вот, теперь можно уходить. Я аккуратно прикрыл двери сарая, вышел на дорожку. Вроде бы я представлял, куда нужно идти. Добраться бы до шоссе или остановить попутку… А там…

Я шел по обочине, стараясь не выходить на свет. Вот закончилась деревня, потянулось картофельное поле. Вроде иду правильно. Минут через десять я заметил каменные дома и освещенные улицы. За ними должно быть шоссе.

Вдруг за спиной скрипнули тормоза. Совсем рядом послышались шаги, меня схватили несколько рук и куда-то поволокли. Чья-то рука вцепилась мне за плечо. А другая быстро обшарила карманы и вытащила оба пистолета.

– Ну что, фраер, решил пешком прогуляться?

Глава 12.

– Ну и что будем с ним делать?

– Надо подождать, пока он придет в себя.

Голоса доносились совсем близко, но как будто издалека. Объяснить этот странный феномен я был не в состоянии, да, собственно, и не пытался. Сознание медленно и неторопливо возвращалось.

Должно быть, я получил крепкий удар по голове, потому что совершенно не помню, что произошло с того момента, когда меня потащили к машине. «К машине» – это точно, потому что последнее, что отложилось в моей памяти, – звук заводимого мотора. А потом – яркий свет где-то в глубине головы, рассыпавшийся мелкими звездочками праздничного фейерверка… Но это был не салют. Это кто-то из бандитов звезданул мне по голове.

Когда я очнулся и чуть приоткрыл глаза, вокруг меня стояли несколько человек. Ну и типы! Каждый из них мог пополнить своей физиономией учебник криминалистики в разделе «Типы преступников», если бы такой существовал… Тут были низколобые, с широкими челюстями и затылками толщиной с небольшое деревце и, очевидно, такими же крепкими. А попадались тщедушные, узкоплечие, с длинными руками. Но морды у всех были совершенно уголовные.

Ну что, Гордеев, кажется, на этот раз вляпался ты основательно. По самое «не хочу»…

– Ах ты гад! – произнес один из них, чуть пониже ростом и одетый в бежевую майку с надписью «Michigan University», хотя наверняка о высшем образовании знал лишь понаслышке. – Из-за этого пидора я крыло помял. Пусть теперь платит! На счетчик поставим, квартиру в залог заберем!

Знал бы он, что у меня никакой квартиры и нет…

– Заткнись, – негромко сказал один из бандитов, постарше и, судя по голосу, главный. К тому же он держал в руках мои документы – паспорт и удостоверение.

– А чего! – продолжал кипятиться парень в университетской майке. – Пусть платит. Он же адвокат! А они богатые!

– Заткнись, Енот, – снова повторил главный, а я, несмотря на трагичность и даже безвыходность положения, не преминул еще раз подивиться точности и образности уголовных кликух-погонялок. Лицо любителя американских университетов действительно напоминало мордочку экзотического животного – острые черты, брови, образующие тупой угол на лбу, темные поблескивающие глаза. – Глядите, он, кажется, оклемался, – сказал главный, внимательно глядя мне в лицо.

– Глеб Анатольевич, может быть, ему в зубы дать? – предложил стоящий справа бандит, протянув толстую мускулистую руку с нереально большим кулаком.

– Не надо, – ответил Глеб Анатольевич, – тебе, Мамонт, только бы в рожу дать. Думать головой учись, это в жизни пригодится. Ну ты ему и саданул!

При этом он смотрел на мою голову. Я ощущал справа какую-то ноющую боль, впрочем не слишком сильную. Гораздо сильнее болел затылок.

– Ничего! – загоготал Мамонт. – У этих гадов крепкие черепа.

– Вода есть?

– А может, подпалим ему руку? Это в два счета приведет его в чувство.

– Не надо… Я сейчас посмотрю.

Главный оттянул мое веко вниз. По-моему, самое время подать признаки жизни, если я хочу избежать серьезных неприятностей. Притворяться больше не было смысла, и я вздрогнул, с сипением вдохнул через рот и открыл глаза. Бандиты довольно захмыкали, а Глеб Анатольевич тонко улыбнулся.

– Ну молодец, адвокат, хорошо удар держишь, – произнес он довольно миролюбиво, – а то у нас некоторые от удара Мамонта мигом коньки отбрасывали… А ты вон даже сам очнулся. Хвалю. – Ну а тебе, Мамонт, я еще выскажу… – недовольно продолжил он, поднимаясь. – А если бы замочил? Как бы мы тогда Петю нашли?

– Да я ж… Да вы ж, Глеб Анатольич… – оправдывался Мамонт, восполняя недостаток слов энергичной жестикуляцией огромных рук.

Я чуть приподнялся на локтях и с недоумением уставился на эту компанию. Их было человек десять, считая того, которого все уважительно называли по имени-отчеству.

– Что случилось? – спросил я.

– Ничего хорошего, – ответил Глеб Анатольевич, – для тебя во всяком случае.

– Кто вы? – поинтересовался я, с деланым испугом глядя на него. Хотите верьте, хотите нет, но в этот момент я их совершенно не боялся. Может, за сегодняшний вечер у меня атрофировалось такое важное и нужное чувство, как страх? Не знаю…

– Ладно, ладно, потом поговорим. А ты, адвокат, давай поднимайся. Нечего тут разлеживаться. Не на пляже. Ребята, поднимайте его.

Несколько сильных рук подняли меня (при этом жутко заломило в затылке) и перенесли поближе к железному столу, который стоял посреди комнаты. Усадили на стул. Только тут я заметил, что мои запястья крепко скованы стальными браслетами наручников.

Напротив меня сел сам Глеб Анатольевич и, достав из коробки длинную темную сигарету с обернутым золотой фольгой фильтром, закурил… Видно, главарь любит дешевые эффекты. Золотая печатка с замысловатой резьбой на мизинце, яркий шейный платок, какой-то маленький медальон на шее. Так, мелочь, конечно, у этого самого Станислава Романовича, которому звонил мой киллер, на побегушках. Но ничего не поделаешь, Гордеев, выбирать не приходится.

Вдруг все перед глазами закружилось и я повалился на бок. Стоящий рядом бандит едва успел подхватить меня и усадить на место. Только теперь я понял, насколько сильный удар по котелку получил…

– Сиди! – грубо толкнув меня в плечо, гаркнул бандит.

Глеб Анатольевич опять покачал головой:

– Ну, Мамонт, гляди. Останешься у меня без тринадцатой зарп…

Он осекся и как-то странно поглядел на меня. Голова хоть и кружилась, но соображала хорошо. А разные странности, происходящие вокруг меня, я научился подмечать еще в то время, когда работал следователем. Школа Александра Борисовича Турецкого научила.

– Значит, так, – начал Глеб Анатольевич, когда убедился, что я сижу на стуле довольно устойчиво, – ты сейчас нам расскажешь, куда дел одного человека. Ясно? И тогда мы тебя не тронем. А если не расскажешь…

Он повернулся и показал на своего Мамонта:

– Ты хорошо его видишь?

Я кивнул. При этом в затылок будто воткнули нож.

– Ты хорошо разглядел?

Теперь я ограничился веками, которые опустил в знак согласия.

– Так вот, – продолжил он, – это у нас специалист по выколачиванию признаний. А потом и выколачиванию души. Может, и выживешь после его обработки, но ходить самостоятельно в клозет тебе уже больше не придется. Да и кормить тебя будут через трубочку. Тебе это надо, адвокат Юрий Гордеев?

Мотать головой я не рискнул, поэтому просто молча сидел. Не знаю почему, но даже в этот момент я чего-то ждал. Чего именно? Понятия не имею. Может, неожиданной помощи, может, того, чтобы возвратилась удача, о которой я сегодня так часто вспоминал и которая все-таки вильнула хвостом и упорхнула, оставив в моей ладони только пару жалких перышек.

– Не надо тебе этого, – ответил за меня Глеб Анатольевич, – тем более у нас тут есть и другие специалисты. Так что давай не будем играть, тем более времени в обрез. Лады?

Мы находились в полутемной комнате с низким потолком, явно нежилой. Голые бетонные стены, железный стол, за которым мы сидели, несколько обшарпанных стульев. Зарешеченный фонарь над дверью, лампочка без абажура над столом. В углу крашенный когда-то белой краской, а теперь тускло-желтый комод, на котором стояли несколько пыльных банок и лежала пара автоматов, явно принадлежащие бандитам. Два «калашникова» милицейского образца с укороченным дулом и без прикладов.

– Что вы хотите? – поинтересовался я, морщась от боли в затылке. – Вообще кто вы такие? Я первый раз вас вижу. Я встречался с клиентом…

– Ну вот что, адвокат Гордеев, мы тут шутить не любим, – произнес Глеб Анатольевич, попыхивая своей замечательной сигареткой, – прекрасно ты все знаешь. Так что давай колись, где Петю спрятал?

– Какого еще Петю? – непонимающе пожал плечами я. – И вообще, что это значит? Кто вы такие? Где мы? Почему я в наручниках?

– Ну-ну, закрой пасть. Слишком много вопросов, ты не находишь? А здесь я задаю вопросы…

Произнеся коронную фразу следователей низкого и среднего пошиба, он выпустил мне в лицо струю дыма и, улыбаясь, обвел взглядом своих подручных. Те захохотали, причем тот, кого называли Мамонтом, смеялся громче других, заискивающе глядя на шефа.

Глеб Анатольевич поднял руку, и все быстро замолчали.

– А где это – здесь? – задал я вопрос.

На лице Глеба Анатольевича отразилось секундное раздумье, а потом он выдал:

– Где надо. И если не будешь отвечать на вопросы, то так и не узнаешь, где мы тебя порешили. Ясно?

– Ясно… – снова пожал плечами я. – Только вы объясните, что к чему, я то я ваших вопросов не понимаю. Скажите толком, чего хотите. А то про какого-то Петю…

– Петя, – с трудом скрывая раздражение, раздельно произнес Глеб Анатольевич, – это тот, кого ты на машине преследовал и кого потом забрал… то есть повинтил. И потом куда-то дел вместе со своей машиной. У нас нет времени всю деревню обыскивать, поэтому давай говори, куда его дел.

Я отрицательно покачал головой:

– Не понимаю, Глеб Анатольевич, о чем вы? Какое преследование, какая машина? Я тут был по делам, вышел поздно, шел на автобусную остановку… А тут меня по башке. Может, это по какому-то из моих прошлых дел? Так вы скажите толком.

– Слушай, – перебил меня главарь, – тебе отсюда не выбраться. Единственный способ – рассказать нам, где тот, кто сидел у тебя в машине, когда мы появились. Ты понял?

Я опять сделал большие и недоуменные глаза:

– Нет, не понимаю, о чем вы. Я сюда на автобусе приехал.

Глеб Анатольевич укоризненно покачал головой и негромко произнес:

– Эх, не люблю я адвокатов. Вечно везде свой нос поганый суют, языком чешут что метлой машут. Козлы… Да еще и на допросах теперь присутствовать им разрешили. Взять бы вас да и посадить в Бутырки, всех разом. Чтобы узнали, где раки зимуют… Говори, блин, куда Петю дел!

Последнее предложение он почти прокричал, перейдя на визгливый фальцет.

– Да я рад бы… – совершенно спокойно продолжал я. – Но не знаю, что вы хотите…

– Будешь говорить, собака! – заорал он так оглушительно, что чуть не лопнули мои барабанные перепонки.

При этом он схватил меня за грудки и пару раз тряхнул. Ощущения мои при этом передавать отказываюсь. Я был почти уверен, что вот-вот голова отвалится и покатится по полу в дальний угол…

– Будешь говорить?

На его лбу выступили крупные капли пота, а глаза чуть не вылезали из орбит.

– Да… – негромко произнес я.

Он тут же отпустил меня и сел на свой стул:

– Говори.

Я засопел, прокашлялся и с выражением произнес:

– Разрубил березу на поленья он одним движением руки. Мужики спросили: «Кто ты?» – «Ленин!» Так и охренели мужики…

Видели бы вы их недоуменные рожи! Черт, головная боль мешала мне полностью насладится этим зрелищем.

– Чего это он несет? – спросил кто-то из бандитов.

– Он, кажется, принимает нас за идиотов! – пробасил Мамонт.

Глаза Глеба Анатольевича заметали молнии. Они стали похожи на раскаленные угольки. Теперь от них можно было спокойно прикуривать.

– Мамонт!

Тот с готовностью вышел из шеренги бандитов, засучивая рукава. Впрочем, Глеб Анатольевич, внимательно его оглядев, махнул на него рукой:

– Нет, тебе нельзя. Еще убьешь ненароком.

– А чего? – обиделся Мамонт. – Давайте я ему руку о сейф сломаю. Или кодексом нос сверну!

Что-то странноватая у них лексика, у бандитов этих… Впрочем, размышлять времени не было.

– Нет! – закричал Глеб Анатольевич. – Иваненко, ты! Давай приступай как ты можешь.

Иваненко оказался довольно тщедушным человеком с худым лицом. В руках у него имелся небольшой чемоданчик. Он поставил его на стол и открыл. В чемодане имелись разные инструменты типа пассатижей и напильников, веревки, ножницы, какие-то электрические провода. Сбоку лежал противогаз.

Глеб Анатольевич повернулся ко мне:

– Ну что, адвокат, сейчас мы на тебе все это испробуем. – Он кивнул на чемоданчик. – Хочешь?

– А как это? – недоуменно спросил я, чем вызвал дружный хохот его подручных. Честно говоря, увидев этот «набор юного гестаповца», я потихоньку начал смекать, что к чему.

– Ну что, Глеб Анатольевич, начнем со «слоника»? – гадко улыбаясь, спросил Иваненко.

– Давай, – прорычал шеф, – только осторожно. А то он после удара Мамонта может откинуться.

Иваненко достал противогаз с длинным хоботом и натянул его мне на голову. Затянул на затылке резиновый ремень. А потом начал потихоньку сжимать рифленый шланг…

Я, конечно, набрал в легкие сколько мог воздуха и через некоторое время, когда Иваненко совсем сжал шланг, начал делать вид, что задыхаюсь, постепенно увеличивая интенсивность. Удушить меня они не собирались – это ясно, значит, чем больше я буду мотать головой и хрипеть, тем раньше они снимут противогаз…

Однако Иваненко был не так прост, как казалось. Он некоторое время сжимал шланг, а потом чуть отпустил. Я инстинктивно вдохнул воздух, а Иваненко тут же снова сжал. Вот тут я начал задыхаться по-настоящему. Сквозь запотевшие круглые стекла противогаза я еле-еле различал человеческие силуэты, а потом перед глазами пошли разноцветные круги.

– Хватит, – как сквозь сон расслышал я, и через шланг проникло некоторое количество воздуха. Потом с меня сорвали противогаз.

Некоторое время я хрипел и никак не мог вдохнуть достаточное количество воздуха.

– Ну что? – нетерпеливо сказал Глеб Анатольевич. – Будем говорить? Или как?

– Да ты… скажи, что тебе надо… – прохрипел я, – а то я не пойму, о чем вы толкуете…

Глеб вздохнул:

– Ну ты же молодой, Юра… Тебе еще жить да жить. Что, не понимаешь? Мы же сейчас тебя замочим, и никто никогда не найдет. Ну что тебе он понадобился? Зачем? Чего за ним гнался?

– За кем? – невинно спросил я. – И вообще, кто он, ты объясни хотя бы. И где я за ним гнался? И откуда эту погоню начал? Ты скажи…

Я сделал такое жалобное лицо, что, кажется, Глеб Анатольевич усомнился, того ли они взяли.

– Здесь, по деревне гнался, – сказал он жестко, но как-то не очень уверенно, из чего я сделал вывод, что они не знают почти ничего. Им поручили вызволить моего пленника. Вот они и выполняют…

Ну что будешь делать, Гордеев?

Глеб Анатольевич внимательно посмотрел мне в глаза и снова кивнул своему подручному:

– Давай, Иваненко.

Тот достал из своего чемоданчика два небольших деревянных брусочка, нож с наборной ручкой.

– Открывай рот! – скомандовал он.

Я решил, что если не открою, то он станет разжимать зубы ножом, и раздвинул челюсти. Иваненко ловко вставил брусочки под коренные зубы. А потом снова залез в чемодан и достал оттуда напильник.

– Ну вот, адвокат, теперь мы тебе маленько зубки подпилим, – гадко улыбнулся Иваненко.

Глеб Анатольевич покачал головой:

– Лучше скажи, Юра. Будет очень больно. И потом, мы ведь его все равно найдем. Зачем тебе эти трудности?

Я молчал.

Иваненко приложил свой напильник к моим верхним резцам. Я почувствовал на зубах холодную и противную железяку…

Вдруг раздался телефонный звонок. Глеб Анатольевич вынул трубку из кармана:

– Да… Да, он у нас… Нет, пока нет, но… – Он нахмурился. – Да, слушаюсь… сейчас начнем искать, раз время дорого… А с этим что делать? – Он посмотрел на меня. – Хорошо, пока оставим… Слушаюсь!

Он встал со стула:

– Так, ребята, сейчас срочно начинаем поиски. Он где-то здесь, мы его скоро найдем. А этого привязать к столу. Только крепко. Он еще нужен…

Иваненко с досадой положил напильник в чемодан и туда же бросил деревянные брусочки. Потом они привязали меня к столу и ушли, аккуратно потушив свет и прикрыв за собой дверь. Напоследок кто-то из бандитов, кажется все-таки Мамонт, ударил меня по голове так, что темнота превратилась в какой-то густой липкий белесый туман…

Я очнулся оттого, что стальные браслеты наручников врезались в запястья. Рефлекторно дернув затекшей рукой, я ее чуть не вывихнул. Кисти болели ужасно. Интересно, сколько я тут провел. Час? Два? Окон в комнате не было, стояла кромешная тьма. А может, это потому, что глаза закрыты.

Я поднял веки. Что ты, Гордеев? Ничего не изменилось. В комнате было темно, хоть глаз выколи. Повернув голову, я ощутил щекой холодный металл стола. Железный лист подо мной чуть скрипнул…

Голова работала очень хорошо, только чуть-чуть кружилась. Белесый туман постепенно рассеялся, и я вновь обрел способность соображать.

Итак, эти странные бандиты ушли. Почему странные? Почему они мне показались странными?

Я напряг память. Мысли клубились мелкими ошметками и никак не желали складываться в единое целое. Видно, этот Мамонт действительно сильно дал мне по голове… Нет, почему они показались мне странными?

А-а… Один из них собирался сломать мне руку о сейф, хотя в комнате никакого сейфа не было… А еще он хотел свернуть мне нос кодексом… Почему? Кодекс и сейф…

И вдруг мозг пронзила мысль – эта компания больше всего напоминала ментов! И выражения у них были соответствующие. И экипировка – автоматы… Главарь называл своего подручного по фамилии. А разговаривая по телефону, несколько раз повторил «слушаюсь». А может, действительно это просто-напросто переодетые менты? Ну дела! Значит, дело обстоит так: киллер позвонил заказчику (а может, это был не заказчик, а просто его начальник) и попросил помощь. А тот прислал ему переодетых ментов. Не значит ли это, что неведомый мне Станислав Романович как-то связан с милицией?

Славно получается. Значит, Анжелику решила убрать доблестная милиция… Конечно, это все догадки…

Хватит! Надо думать, как выбраться отсюда! И бежать, скорее бежать, предупредить Меркулова, рассказать ему, что удалось узнать! Хорошо, конечно, если бы эти бандиты-менты не нашли джип.

Я снова пошевелил руками и ногами. Бесполезно. Щиколотки были стянуты так, что ступни онемели. Ну а руки… Цепочка наручников продета через металлическую ножку стола. Чтобы открыть наручники, нужен ключ. Или хотя бы булавка. Ничего этого у меня не было. Может, пошарить на полу?

Я рывком соскочил со стола, больно ударившись об пол. Пошевелил ногами и обнаружил, что они не прикованы, а привязаны. Ну ясно, у милиции, как всегда, не хватает самого необходимого, наручников. Я подергал ногами. Привязано крепко. Ничего, веревка – это не сталь! Нащупав на металлическом крае стола более-менее шершавую грань, я начал интенсивно тереть веревки… В принципе на то, чтобы перетереть веревку о почти гладкую поверхность, должно уйти как минимум два-три часа. Если поверхность шершавая, это время резко сокращается… А уж если на поверхности есть одна или две острые заусеницы, то можно считать, что повезло.

Потрудиться, однако, пришлось. Примерно минут через сорок интенсивного трения я почувствовал металл на ноге, там, где раньше ощущалась толща веревки. Я сильно дернул, путы разорвались, и ноги оказались свободны!

Так, ну все. Теперь осталось поднять ножку стола и освободить руки.

Нет, Гордеев, везение на сегодня кончилось! Стол оказался приваренным к железному листу, который покрывал пол! Вот это задача! Сталь не веревка, ее так просто не перетрешь. Тут нужен автоген!

Если сейчас вернутся бандиты, то застанут жалкое зрелище – я на полу, с прикованными руками… Бр-р-р! Нет, нужно что-то придумать! Думай, Гордеев!

Я ощупал пол. Он был грязный. К ладони тут же пристал какой-то мусор. Зато здесь мог валяться гвоздь или что-нибудь в этом роде, чем можно открыть замок. Я стал осторожно перебирать пальцами по полу. Это было непросто, потому что браслеты больно впивались в запястья.

Окурок. Еще один. Пивная пробка. Смятая сигаретная пачка. Заскорузлая тряпка. Ничего. В том радиусе, в котором могли действовать мои руки, не было ничего подходящего. Пришлось пустить в ход щеки и губы.

Минут двадцать я шарил по полу. Но нашел только несколько обгоревших спичек.

Разболелась голова. К ней прилила кровь, и перед глазами снова пошли белые круги. Немного тошнило. Возможно, у меня сотрясение мозга от этих ударов.

Что же делать?

В какой-то книге я читал, что, если не можешь найти выход, отвлекись, сосчитай до десяти. Снова начни, и выход обязательно найдется. Что ж, мне больше ничего не остается. А отвлечься всегда полезно.

Раз… Два… Три…

Может, попытаться отломать ножку стола? Иногда сварка не бывает особенно крепкой. Я попробовал. Нет, если это и возможно, то только при помощи большой кувалды. Даже Мамонт бы не справился с этой задачей. Нужен другой выход

Четыре… Пять… Шесть…

В одном старом английском фильме, двое – мужчина и женщина – оказались скованными наручниками. И когда он заснул, женщина умудрилась вынуть руку. Облизала запястье и вынула.

Я посмотрел на запястья. Конечно, надежда, что они пролезут в узкие браслеты, слабая… Но я все-таки решил попробовать. Вдруг получится?

У английских женщин руки, видимо, гораздо тоньше, чем у русских адвокатов. А может, раньше наручники делали на размер больше. Как я ни старался вынуть руку из браслета, ничего не получалось. Я чуть не содрал кожу с руки. И никакого результата.

Семь… Восемь…

Ничего не лезет в голову. Ничего. Хотя бы какой-то тонкий металлический предмет!

Девять… Десять…

Брючный пояс. А на нем металлическая пряжка…

Вот чем можно открыть замок наручников.

Мне пришлось повозиться, прежде чем удалось снять брючный пояс. Пришлось изогнуться по-змеиному. Но в конце концов у меня в руках оказался долгожданный предмет. Я нащупал скважину для ключа и начал ковырять в ней металлическим штырьком от пряжки.

Ничего не выходило. Я решил согнуть штырек. Засунул его поглубже в скважину и нажал.

Штырек, сделанный из непрочного металла, не согнулся, а сломался, как спичка.

Все. Это была последняя надежда.

Давай, Гордеев, думай!

А что тут думать? Ничего поделать уже было нельзя. Оставалось только валяться на полу со скованными сзади руками и ждать, пока придут бандиты. И все. Больше ничего не остается.

Пальцы сжимали ненужный уже ремень. Он был длинный и довольно прочный. В случае чего можно на нем повеситься… Если, конечно, найти подходящий крючок. Так ведь и его нет…

Думай, Гордеев, думай…

Руки совсем онемели. Я пошевелил пальцами, они были как чужие. И вроде даже распухли.

«Совсем как палец у отца», – вдруг подумал я. К чему бы такая мысль? Голова кружилась, тошнота становилась сильнее. Нет, Гордеев, соберись! От этого зависит твоя жизнь! Что ты там думал про распухшие пальцы?

Я напряг память, а сам, наоборот, расслабился. Надо было вспомнить… Вспомнить…

У моего отца было обручальное кольцо – широкое, толстое, по моде семидесятых годов. Как-то, лет двадцать назад, он обварил руку кипятком из чайника. Рука стала быстро опухать. И кольцо постепенно скрывалось под нависшей над ним краснеющей кожей. Мать запричитала, что кольцо нужно снять, иначе он останется без пальца. Побежала за кусачками…

– Зачем хорошую вещь портить? – спокойно сказал отец. – Сейчас снимем.

И снял.

У меня все внутри похолодело. Вот он, выход!

Я зажал пряжку ремня между пальцами и очень плотно, виток к витку, обвязал кисть. Изо всех сил натянул ремень. Потом пропустил конец под браслет наручников и потянул.

Один виток, второй, третий… Браслет туго скользил по коже ремня. Я, зажмурившись, ждал, когда он застрянет. Но браслет скользил. Четвертый, пятый, шестой виток…

Все. Рука выскользнула из браслета.

Дверь оказалась незапертой. Да, собственно, в ней и замка-то не было, только два кольца торчали. Я прошел по коридору и вышел на улицу. Это был тот самый заводик, где мы с бандитами устроили бешеные гонки.

Так, теперь нужно быть осторожным. Обидно будет, если ты, Гордеев, снова попадешь в руки бандитов!

Я вышел в знакомый уже Индустриальный тупик и, прячась в тени забора, двинулся вперед.

Светало. Значит, примерно часов пять утра.

Я вышел на перпендикулярную улочку. Желтого «Москвича» не было, – очевидно, бандиты куда-то его уволокли. Интересно, они нашли моего пленника?

Вдруг сзади донесся шум мотора… Я вздрогнул, отскочил в сторону и буквально вжался в землю. Нет, Гордеев, только не это! Хватит приключений!

Ко мне неторопливо приближался старенький «Запорожец». Ободранный, проржавевший, но еще исправно продолжающий тянуть свою лямку. За рулем сидел седой старичок в клетчатой рубашке.

Не знаю, что его заставило остановиться у вставшего из придорожной канавы грязного, окровавленного человека, да еще с наручниками, болтающимися на руке! Но он не только остановил машину, но и подвез туда, куда я попросил. Правда, он как-то странно посмотрел на меня, когда я выразил желание перебраться назад и лечь на пол, чтобы меня никто не увидел.

Через час я был дома.

Дверь открыла Лена.

– Откуда у тебя ключи? – устало спросил я и тут же свалился на пол.

Глава 13.

Когда Петр Филонов открыл глаза, сквозь многочисленные щели в стенах сарая уже начали пробиваться лучи света. Петя попробовал пошевелиться, но веревки крепко опутывали тело, так что не стоило даже думать о том, чтобы освободиться от пут. Кроме того, жутко болела нога, которую он прострелил по собственной неосторожности. Петя огляделся и снова закрыл глаза. Оставалось только ждать…

Петр Филонов с детства был весьма склонен к различным мистификациям. Они были изощренными, продолжительными и впечатляющими. Как-то раз он устроил своим родителям многодневное представление под кодовым названием «Призраки». В квартире совершенно неожиданно начали твориться странные вещи – исчезали предметы, на рассыпанной в кухне муке возникали следы лап неизвестных животных, вечерами, когда вся семья собиралась у телевизора, из других комнат доносились странные звуки, похожие на стоны. Родители вначале посмеивались, потом старались не обращать внимания, а потом каждый втайне от другого завел пузырек валокордина… Петя увеличил интенсивность – теперь перед окнами время от времени пролетали странные существа, а как-то раз в окно родительской спальни постучала черная рука… на следующий день родители не пошли на работу, а вечером Петя таки признался в том, что неделя в окружении призраков – его работа. Родители не стали его наказывать, они были счастливы, что все разрешилось так просто. Да и ущерб оказался невелик – несколько седых волос на голове у отца и нервный тик у мамы…

Пойдя в школу, Петя продолжал свои эксперименты. О странностях в обычной районной школе написали даже в газете… Никто не мог предположить, что многочисленные «барабашки» и «полтергейсты» на самом деле являются обычными детскими шалостями, правда выполненными на высоком уровне – почти профессионально. После школы Петя решил учиться на иллюзиониста…

Однако все вышло иначе. Петю забрали в армию и послали прямиком в Афганистан. Шел 1983 год, о выводе войск никто еще и не помышлял.

Здесь некогда было думать о мистификациях – и днем, и ночью, и даже во время сна любой солдат каждую секунду готовился к отражению атаки… И Петя, который служил в десантных войсках, не стал исключением.

Из Афгана Петя вернулся совсем другим. Он уже почти забыл о своих детских шалостях. Повесив в шкаф парадку с сержантскими погонами и почти полукилограммом медалей и орденов, он задумался о своей дальнейшей судьбе. Выбор оказался, мягко говоря, невелик…

Как-то раз Петю пригласили на киностудию в качестве консультанта. Снимали дурацкий боевик про спецназ. Место действия, разумеется, Афганистан. А Петя должен был определить степень правдоподобности того, что происходило на экране. Пригласили его случайно – школьный товарищ, который работал ассистентом режиссера, прослышал о его афганском прошлом.

Показали отснятый материал. Актеры в новенькой полевой форме, делая зверские лица и шмаляя из автоматов во все стороны, прыгали с верхотуры, мочили кучу душманов, оставаясь, конечно, целыми и невредимыми.

Глядя на экран, Петя вспомнил, как оно было на самом деле. Ребят своих погибших вспомнил, кровь, нестерпимую жару, песок в портянках и ежеминутный страх погибнуть от пули таких же смуглых людей в чалмах и длинных рубахах, что пачками гибли по команде сидящего тут же в зале режиссера, тщедушного человечка с реденькой бородкой.

И так стало Пете обидно, что он встал и, ни слова не говоря, вышел из зала.

– Эй, братишка, стой! – Вслед за Петей из зала выбежал невысокий парнишка. – Да стой же ты!

Петя нехотя остановился.

У парнишки из-под рубашки виднелся уголок тельняшки. На это Петя, конечно, сразу же обратил внимание.

– Вова, – сунул ему ладонь парнишка.

– Петр. – Петя нехотя подал руку.

– А я смотрю – ты на кресле ерзаешь, сразу понял, что «афганец»… А я ведь тоже там служил. Под Гератом четыре года оттрубил. Два ранения имею.

Разговорились. Оказалось, что Вова, уволившись из армии, подался в каскадеры. И снимался именно в этом фильме.

– Семью кормить надо… А платят здесь неплохо.

– Есть за что, – заметил Петя, – если каждый день шею сломать рискуешь.

– Да ну, – махнул рукой Вова, – к этому мне не привыкать. В Афгане каждую минуту рисковал – и ничего, выжил, как видишь. А тут только на съемках, да еще и за деньги… И потом, куда еще идти? В спортсмены – возраст не тот. А в рэкетиры не пойду. Это не для меня.

– А тебе в этой херне сниматься не противно?

Вова хмыкнул:

– Конечно, противно. Поначалу тоже, вот как ты, все дверьми хлопал. А потом понял: таких, как я, много. И если я буду нос воротить, мигом замена найдется. А потом, война кончилась, и пусть хоть такая память, чем вообще никакой…

Тогда Петя не согласился с ним. Горячился, подыскивал убедительные аргументы. И все-таки ушел с киностудии, так и не попрощавшись с тщедушным режиссером…

Решив начать новую жизнь, он пошел учиться, потом устроился в небольшую фирму, завелись кое-какие деньги…

Два года назад, после известного кризиса, Петя попал под сокращение. Ткнулся туда, ткнулся сюда, поторговал неделю в коммерческом ларьке. А потом вспомнил Вову. И разыскал обрывок газеты, на котором тот нацарапал свой телефон.

Так Петя стал каскадером. Снялся в двух-трех картинах. Один раз даже у того же плюгавого режиссера. На этот раз он снимал фильм о нелегких буднях пограничников.

Но и кино переживало непростые времена, найти работу становилось все труднее. Поэтому Петя Филонов все чаще сидел дома, вспоминая Афганистан. А иногда и свои детские мистификации и розыгрыши. Как-то раз он рассказал о них Вове…

Первого января Петя проснулся с тяжелой головой. Собственно, в этом событии нет ничего странного – большинство наших граждан просыпаются первого января именно с тяжелой головой. Ну или просто с головной болью. Это зависит от качества спиртного, которое употребил в новогоднюю ночь проснувшийся. Если это было благородное шампанское или, скажем, коньяк, виски, просто хорошее вино, то голова будет просто тяжелая. А если пилась фальшивая водка, приготовленная из спирта «Ройял» и водопроводной воды, то черепушка будет разламываться пополам и ее обладатель непременно даст себе торжественное обещание – в наступившем году ни капли. И даже будет испытывать некоторые муки совести, когда придется допивать купленные про запас и стоящие в дальнем углу комнаты две-три бутылки все той же прозрачной жидкости.

Петя встречал Новый год с шампанским.

Но дело совершенно не в этом. Важно, что послужило причиной пробуждения Пети. А этой причиной был телефонный звонок.

– Да, – прошептал Петя в трубку.

– Петр Николаевич?

– Да.

– Нам посоветовали вас как крупного… э-э… специалиста.

Петя потряс головой, чтобы окончательно проснуться.

– Это в какой же области?

– В области трюков. И розыгрышей всяких.

Голос в трубке звучал как-то загадочно. Звонили явно не с киностудии.

– Ну, в общем, да. Я специалист, – солидно произнес Петя.

– Отлично, – обрадовались в трубке, – мы хотим предложить вам небольшую работу.

Это было как раз кстати. В новый год Петя вступал с шестизначными долгами и пятью замороженными куриными окорочками в холодильнике. Поэтому он, не раздумывая, согласился встретиться с загадочными «работодателями».

В назначенный час он был на месте – в одном из Сретенских переулков. Возле трех мусорных баков с надписью «ДЭЗ-2», которые были главным ориентиром, уже стоял чистенький черный «мерседес» с зеркальными стеклами. Он выглядел каким-то островком аккуратности среди грязно-коричневого месива, в который моментально превращается снег, стоит ему упасть на московские мостовые.

Когда Петя подошел к машине, задняя дверца распахнулась.

– Садитесь, – донеслось из глубины «мерседеса». Петя, постучав ботинками о шину, чтобы стряхнуть снег, забрался внутрь.

В машине было тепло. Прямо перед собой Петя увидел два одинаковых стриженых затылка. Затылки были широкие и мощные. Белые полоски сорочек, пиджаки из дорогой ткани.

Рядом с Петей сидел такой же широкоплечий парнюга. Только бритый наголо.

«Серьезные ребята», – подумал Петя.

– Ну что, мужики, – весело сказал он, – значит, вся страна первого-второго отдыхает, а мы трудимся?

– Работа такая, – отозвался тот, что сидел рядом, – ненормированная.

Он облокотился локтем на переднее сиденье, и Петя разглядел под пиджаком рыжую кобуру. Мелькнула рукоять с коричневой рифленой накладкой и пятиконечной звездой посередине.

«ПМ», – автоматически определил Петя тип пистолета.

– Нам нужен человек для небольшого представления, – без какой-либо преамбулы начал бритый.

– Кино снимаете? – невинно предположил Петя.

Стриженые затылки разом рассмеялись.

– Тихо! – шикнул на них бритый. Смех моментально прекратился.

«Бугор», – понял Петя.

– Снимать ничего не будем. Представление будет театральное. Или нет, скорее, цирковое.

– Хорошо. В чем же моя задача?

– Ваша задача, Петр Николаевич…

– Можно просто Петя.

– Хорошо, Петя. Тем более что мы были бы заинтересованы в долговременном сотрудничестве. Вам надо будет просидеть в холодном гараже два, от силы три часа.

– И все? – удивился Петя.

– Не совсем. Вас загримируют, разденут и будут бить.

Он показал пальцем на сидящих впереди:

– Вот они.

– Бить? Сильно?

– К сожалению, да, – сокрушенно кивнул бритый, – все должно быть натурально. Конечно, жизненно важные органы не пострадают. А в остальном… Но вы не волнуйтесь: лечение за наш счет.

– Лечение? – изумился Петя. – Мне потребуется лечение?

– Ну да, – пожал плечами тот, – раны, синяки, ссадины, кровь – все должно быть настоящим.

– Кровь?!

– Ну конечно. Кровь. А как же иначе? Раз есть рана, должна быть и кровь. Что ж тут странного?

Он недоуменно пожал плечами. Потом достал из папки красивый гербовый бланк:

– Вот. Это медицинский страховой полис. Сюда надо только вписать ваше имя и фамилию. Обратите внимание на сумму.

Петя обратил. И удивился еще больше.

– Этих денег, – продолжал бритый, – хватит даже на то, чтобы сделать пластическую операцию, если вам, к примеру, повредят лицо. Хотя это маловероятно. Мои ребята – профессионалы.

Петя основательно почесал в затылке. Такого предложения ему еще никто не делал.

– А для кого все это представление?

Бритый вздохнул:

– Зрителем будет один… наш партнер. Подробнее вам знать ни к чему.

– Кажется, я начинаю понимать, – Петя продолжал чесать в затылке, – вы ему все это продемонстрируете, а он потом должен будет… оплатить билет на представление?

Бритый улыбнулся:

– Вы очень хорошо все поняли.

– И сколько я получу за эту «роль».

– Пятнадцать косых.

– Долларов? – недоверчиво переспросил Петя.

Бритый покачал головой:

– Нет. Дойчмарок. У нас все расчеты в дойчмарках. В долларах это будет около девяти с половиной тысяч.

– У кого это – у нас?

– ТОО «Генезис». Так, во всяком случае, будет указано в вашем договоре.

Петя не верил собственным ушам:

– Договоре? Вы заключите со мной договор?!

– Конечно. И аванс получите.

Он достал из чемоданчика пачку сиреневых бумажек.

– Ну что, согласны?

Петя решил рискнуть…

После того как договор был подписан, бритый вручил Пете деньги.

– Ах да, – вдруг вспомнил он, доставая еще одну бумажку, – подпишите расходный ордер.

– Строго у вас… – заметил Петя.

– А как же? – бритый аккуратно спрятал расходный ордер в папку. – Должен же я в бухгалтерии отчитаться.

«Мафия на хозрасчете. Бюрократы, – думал Петя, возвращаясь домой, – хорошо еще, кровью расписываться не заставили».

На следующий день рано утром к Петиному подъезду подкатил тот же черный «мерседес». В машине сидел один из «стриженых затылков». По дороге Петя узнал, что его зовут Кеша.

– Ты не волнуйся, – говорил он, – если ты привычный, больно не будет.

Ехали долго, за город. Потом плутали по узким дорожкам какого-то дачного поселка. Широкий «мерседес» еле протискивался между покосившимися заборами. По крыше то и дело скребли ветки деревьев. Из-за заборов лаяли собаки.

Наконец они въехали в какой-то двор.

Здесь явно никто не жил. Из-под тонкого слоя снега выглядывали черные железяки и старые консервные банки. В углу притулилась необитаемая собачья конура.

Голубая краска, которой некогда был выкрашен одноэтажный дом, почти полностью облупилась, а в некоторых окнах даже не было стекол. Рядом с домом находился рыжий от ржавчины гараж.

Кеша поглядел на часы:

– Пошли. Надо торопиться. Через полчаса «гостя» привезут.

На счастье, было не очень холодно. Всего-то два-три градуса мороза. Однако в железном гараже было холоднее, чем на улице. Кеша вкрутил в патрон свисающую с потолка лампочку. Гараж был похож на тысячи других гаражей – грязный пол, куча промасленных тряпок в углу, пара старых канистр…

– Ты пока раздевайся, – сказал Кеша, – и вот там, в углу, кандалы на ноги нацепи.

В углу находились два столба с железными кольцами, в которые были продеты милицейские наручники.

Петя разделся и аккуратно сложил одежду в стоящую тут же тумбочку. Защелкнул наручники на щиколотках.

Подошел Кеша и протянул ему граненый стакан, до краев наполненный виски «Джонни Уокер», бутылку которого он прихватил из машины:

– На, хлебни. Чтоб яйца не отморозить…

После «Джонни Уокера» Пете стало уже не так неуютно стоять босиком на голом полу. Ему даже было интересно, чем все это кончится.

– Ну ладно. Начнем, – сказал Кеша, натягивая перчатки, – в лицо буду бить по касательной. Так что ты шею расслабь, чтобы не получить сотрясение.

– Ага. Ты только поаккуратней. И зубы не выбей.

– Не боись. Не ты первый, не ты последний, – весело сказал Кеша, подпрыгнул, как заправский боксер, и нанес Пете серию ударов по скулам и подбородку.

Бил он действительно мастерски. Без садистского наслаждения, а просто, размеренно и точно, как будто выполнял нормальную, обыденную работу.

– А я ведь чемпионом Москвы по боксу был, – рассказывал Кеша между делом, – среди юношей, правда. Эх, давно я на ринг не выходил…

– Ну вот и потренируешься, – пробормотал Петя в промежутках между ударами, – душу отведешь.

– Да какая тут, на фиг, тренировка! Мочить привязанного человека заместо груши. Тьфу! Вот если бы мы с тобой на ринге встретились.

– А у меня тоже когда-то разряд был, между прочим.

– Знаю. Короче, хорошо, что ты в кандалах, – рассмеялся Кеша, нанося Пете очередной удар.

Петя чувствовал, как постепенно немеют участки его лица. Вскоре из рассеченной брови потекла теплая струйка.

– Так, – Кеша критически осмотрел результаты своего труда, – вроде нормально. Приступим к остальному.

Через десять минут тело Пети ломило, как будто его переехал трактор. После экзекуции Кеша достал из тумбочки банку с алой краской и кое-где побрызгал на Петю:

– Ну все. Теперь тебя любой испугается. Фредди Крюгер ты наш.

Кеша выпил еще виски, дал глотнуть и Пете.

– Не забудь, ты здесь уже три дня. Так что хрипи, как будто ты при смерти. Ну пока.

Он открутил лампочку, и гараж погрузился во тьму.

Долго ждать Пете не пришлось. Вскоре снаружи донесся шум подъезжающей машины.

Скрипнули ворота гаража. Чьи-то руки снова ввинтили лампочку. Вошли трое – вчерашний бритый бюрократ, Кеша и «гость» – невысокий человек в хорошем костюме и с бриллиантовой заколкой на галстуке. Когда он разглядел в углу гаража фигуру, его лицо выразило такой неподдельный ужас, что Петя, который наблюдал за происходящим сквозь узкие щелочки заплывших глаз, сам испугался.

– Вот, Рудольф Карлович. Полюбуйтесь.

Бритый подвел «гостя» к Пете.

– Это заместитель председателя банка «Сибирские огни» Богатырев. Вы его, конечно, знаете?

– Нет, нет, – испуганно покачал головой Рудольф Карлович.

– Ну это неважно. Он тоже задолжал нам некую сумму. Кстати, обратите внимание – почти вдвое меньшую, чем ваш банк.

По сценарию Петя должен был только время от времени повторять: «Отпустите! У меня нет денег!» Что он и сделал, вмешавшись в разговор.

– Врешь, дерьмо собачье, – вдруг заорал бритый и изо всех сил ударил Петю по коленной чашечке. Вот это было действительно больно. Однако надо было отрабатывать деньги. И Петя стереотипно повторил:

– Нет у меня денег! Отпустите!

– Ничего, найдешь, никуда не денешься. – Бритый снова с улыбкой повернулся к Рудольфу Карловичу: – Он тут висит уже три дня…

– Три дня! – схватился за сердце банкир.

– Да. Три дня. И будет висеть до тех пор, пока не изыщет средства. Хотя, с другой стороны, теперь это ему мало поможет, как вы видите, он уже калека на всю жизнь. Три дня голым на морозе…

И он сокрушенно покачал головой.

На Рудольфа Карловича было жалко смотреть.

– Но у нас на депозитах действительно нет такой суммы.

Бритый саркастически улыбнулся:

– Ну зачем же говорить неправду, Рудольф Карлович? Нам все известно и о вас, и о вашем банке. Хотите, скажу, сколько вы перечислили на свой личный счет в прошлом месяце? Адрес квартиры, которую вы купили для своей любовницы Ларисы? Или где находится школа, которую посещают ваши дети? А? Хотите?

Банкир опустил голову.

– Хорошо, – произнес он наконец, – я согласен.

– Вот это уже другой разговор, – обрадовался бритый, – я рад, что вы все правильно поняли и нам не пришлось прибегать к грубым методам воздействия… Вот номера счетов, на которые нужно перевести деньги. Как только нам подтвердят, что деньги пошли, мы вас отвезем в Москву.

Пока банкир звонил по сотовому телефону и дрожащим голосом отдавал распоряжения, Кеша одобрительно подмигнул Пете. Мол, все в порядке, представление удалось…

Следующий месяц Петя провел почти не выходя из дома. Кровоподтеки на лице постепенно проходили, меняя цвет от фиолетового до тускло-желтого. Кроме того, он, несмотря на виски, сильно простудился. Деньги были получены сполна и в тот же день.

Петя еще несколько раз участвовал в подобных представлениях. А потом бритый (впрочем, вскоре он отпустил волосы) привлек его на другие роли – теперь Петя сам организовывал представления. Вот когда пригодились его способности к мистификациям! Грубые избиения в холодных гаражах превратились просто в феерии ужаса, которым бы позавидовал сам Стивен Кинг. «Клиент», запуганный до смерти, готов был отдать не только долг, но и вообще все, что у него было, только чтобы закончился кошмар, который окружал его несколько дней кряду… Петя действовал очень просто – должник или же просто человек, которому ненавязчиво предложили «поделиться», чувствовал на себе чье-то постоянное внимание. И не только на себе, но и на членах своей семьи. Петя старался избежать крови и насилия, однако иногда приходилось сломать, скажем, руку клиенту, чтобы он понял всю неотвратимость нависшей над ним опасности… А время от времени Петя, как в детстве, придумывал мистические представления с призраками и привидениями.

Конечно, это не могло продолжаться долго, так как по Москве распространились слухи о странных способах выбивания денег. Об этом даже написал солидный журнал «Итоги». Идея мало-помалу себя изжила, и Петя, предоставив бритому с компанией действовать по старинке – с избиениями в гаражах, обратился к чисто театральным эффектам. Теперь по заказам очень богатых людей он организовывал мистификации во время званых обедов. Как-то раз он сымитировал ограбление шайкой бандитов – гости послушно складывали в мешок тугие кошельки, золотые часы и бриллиантовые украшения. А в другой раз Петя устроил почти настоящий визит ОМОНа – с укладываниями на пол, тычками резиновыми дубинками и прочим в том же духе. Стосковавшиеся по острым ощущениям богачи поначалу чуть было не падали от инфаркта, зато потом радовались как дети…

Петя был почти счастлив: наконец-то он нашел занятие по душе, которое к тому же приносило неплохие деньги. Он купил хорошую квартиру, машину, у него появился небольшой штат помощников…

Однажды Пете Филонову позвонил человек и предложил встретиться. Петя поехал на встречу, внимательно выслушал человека… Предложение было неожиданным, хотя вполне вписывалось в рамки его нового занятия. Хорошенько подумав, Петя согласился, тем более деньги были обещаны немалые.

Человеком, который предложил ему работу, был генерал Дейнекин.

Скрипнула дверь. Петя снова открыл глаза и увидел, что к нему приближаются несколько человек.

– Ого! Вот и он! – пробасил один из них – здоровенный парнюга с могучими руками.

Другой, уже немолодой, вынул из кармана телефон и нажал несколько кнопок.

– Развязывать, Глеб Анатольевич? – услышал Петя.

– Погоди.

Немолодой сказал несколько слов в трубку, как-то странно улыбнулся, потом поманил к себе другого – худого, тщедушного, и сказал ему что-то на ухо. Тот кивнул и подошел к Пете.

Когда Петя увидел, как он достал из кармана нож с разноцветной наборной рукояткой, подумал, что тот хочет перерезать веревку. Однако делать это худой не торопился. Аккуратно протерев рукоятку носовым платком, он неожиданно и сильно воткнул тонкое лезвие в грудь Пете.

– Готов, – сказал он, и все исчезли за дверями сарая.

Петя Филонов физически ощущал в себе холодный металл. Он успел подумать, что, пожалуй, зря согласился на эту работу, что больше никогда не будет делать таких опрометчивых шагов, что…

Все вокруг заволокло белой пеленой, Петя Филонов почувствовал, как голова начинает кружиться с бешеной скоростью, отрывается от туловища и улетает куда-то очень далеко…

Глава 14.

Я открыл глаза и увидел белый потолок. Голова раскалывалась на части. Все тело ломило, а перед глазами стояли черные круги. Оглядевшись, я убедился, что лежу на собственной кровати. Солнце ярко светило в окно – я наверняка спал несколько часов, не меньше.

– Милый, как ты себя чувствуешь? – услышал я. В поле моего зрения появилось лицо Лены Бирюковой. Оно прямо-таки лучилось от счастья. Я попытался тоже улыбнуться, но только скривился от боли: любое напряжение мышц отдавалось в мозгу.

– Плохо я себя чувствую, – честно признался я.

– Ничего, сейчас мы тебя на ноги поставим, – сказала Лена, капая в стакан какой-то неизвестной темно-зеленой жидкости. – Это специальный индонезийский бальзам. Помогает поставить на ноги даже самого безнадежно больного.

– Это мне сейчас как раз кстати, – простонал я, вспоминая, сколько еще дел сегодня нужно переделать. – Лена, расскажи, что произошло.

– Нет уж, – строго сказала она, – только после того, как бальзам подействует. Лады?

Я еле-еле качнул подбородком, что должно было означать согласие. Бальзам так бальзам. Лишь бы скорее прошла эта боль…

Действительно, достижения индонезийской медицины поражали. Буквально через пятнадцать минут я почувствовал необыкновенный прилив сил. Боль как рукой сняло. Я встал, чуть размял мышцы (руки, конечно, побаливали) и пошел на кухню, откуда доносились вкусные запахи.

Лена стояла у плиты и жарила гренки. Вот это как раз кстати! Я уже не помнил, когда последний раз ел. Кажется, еще до того как мы поехали в Генпрокуратуру на допрос Анжелики.

– Марш в ванную! – скомандовала Лена.

Я посмотрел на себя в зеркало. Да, видок еще тот! Скула рассечена, на волосах запекшаяся кровь, рубашка разодрана, на запястьях ссадины. Безумный взгляд.

– Я обработала твои раны, – сказала Лена, – ничего серьезного. Пойди помойся. Потом позавтракаем и решим, что делать дальше.

Никогда еще душ не приносил мне такого удовольствия!.. Через пять минут я, свежий и чистый, сидел за кухонным столом, пил чай и ел замечательные гренки.

– Нужно срочно ехать к Меркулову, – сказал я, – сейчас позвоню и поеду. Надеюсь, мою машину не угнали.

– Нет, стоит, – сказала Лена, – а куда мой джип дел, изверг?

Мало-помалу я рассказал все свои приключения. Лена только изумленно (и восхищенно) качала головой. Кажется, мой рассказ произвел на нее впечатление. Честно говоря, он произвел впечатление и на меня самого…

– Ну а ты? – спросил я.

– Ничего особенного, – скромно ответила Лена. – Мой сигнал передали всем постам, но толку от этого, конечно, немного. Я подождала полтора часа, оставила телефон и сразу поехала на дачу Анжелики.

– Ну, интересно. Что там было?

– В общем, шофер ранен, к счастью не слишком серьезно. Пуля, пробив обшивку машины, застряла у него в тазовой кости.

– Хлипкие эти «линкольны», – заметил я, – а как моя подзащитная?

– Анжелика, к счастью, цела, но находится просто в шоке. Пришлось ее тоже отправить в больницу.

– Ты была во время осмотра места происшествия?

– Да. К тому же через некоторое время приехал Бородулин.

– Интересно. Как это он вовремя оказывается в нужном месте…

Лена пожала плечами:

– Да, неизвестно. Там уже находился местный следователь, но, кажется, он очень удивился, когда увидел Бородулина. Они еще даже не успели сообщить дежурному по городу.

– Да. А тут «важняк» пожаловал… Интересно.

Впечатления прошедшей ночи роились у меня в голове, смешиваясь с новыми фактами. Я чувствовал, что все это как-то связано. Но как именно?

– И что он сказал, когда тебя увидел?

Лена с досадой фыркнула:

– Бородулин даже посерел. Думаю, он меня больше не подпустит к делу.

– Он расспрашивал?

– Да. И пришлось сказать, что мы с тобой ехали в одной машине прямо за лимузином Анжелики, что мы давно знакомы… На что Бородулин покачал головой и сказал что-то вроде «хорошее дело – следователь и адвокат подозреваемого в одной машине». И пообещал написать специальный рапорт по этому поводу на имя Меркулова.

– Это все ерунда, – беспечно махнул я рукой, – мы сами поговорим с Меркуловым. Прямо сейчас и поговорим.

– Думаешь, меня не уволят? Я же там на птичьих правах.

– Нет, конечно, Леночка, – я погладил ее по щеке, – никто тебя не уволит. И никакой Бородулин нам не страшен.

Она нагнулась ко мне, вытерла салфеткой губы и поцеловала:

– С тобой мне действительно ничего не страшно.

Я подумал, что если за этим поцелуем последуют еще, то ни к какому Меркулову мы сегодня не попадем. Поэтому строго спросил, отправляя в рот очередной кусок гренка:

– Значит, из Ватутинок ты приехала сюда?

– Да.

– Так как ты все-таки попала в квартиру?

– Хм… Замки у тебя, Гордеев, просто липа. Ногтем откроешь.

Она продемонстрировала мне свой длинный блестящий ноготь.

– Ну, конечно, пришлось еще плечом поднажать… Ну сам посуди, не на лестнице же мне тебя дожидаться.

Я кивнул:

– Да, конечно. С твоими способностями дожидаться на лестнице просто глупо.

Взяв телефонную трубку, я набрал номер Константина Дмитриевича Меркулова. Часы показывали девять, по идее, он должен был в это время собираться на работу.

– Меркулов, – донеслось из трубки.

– Здравствуйте, Константин Дмитриевич, это Гордеев беспокоит.

– Привет, Юра. Я в курсе, что ты защищаешь Анжелику Раззаеву. Наверняка по этому поводу звонишь. Я прав?

– Как всегда, Константин Дмитриевич. У меня срочное дело.

– Я через час буду на работе. Жду.

Спустя некоторое время мы выехали в Генпрокуратуру.

Меркулов уже сидел в своем кабинете.

– Привет, Гордеев, располагайся, – показал он на стул.

– Здравствуйте, Константин Дмитриевич.

– Судя по всему, ночка была бурной? – подмигнул мне Меркулов. Ничего не поделаешь – царапины на лице скрыть не удалось.

– Да… – подтвердил я, – пришлось побегать.

– Слыхал, слыхал. Значит, я так понял, ты киллера преследовал?

– Да.

– И как?

– Знаете, Константин Дмитриевич, я вам все расскажу. Но сейчас нужно снарядить экспедицию.

– Экспедицию? – поднял брови Меркулов. – Это еще зачем?

– Дело в том, что мне удалось его поймать. Но потом… Я оставил его в старом сарае вместе с машиной.

– Эх! – покачал головой Меркулов. – Не хочешь ли ты сказать, что удалось догнать убегающего киллера? Быть такого не может.

– А вот, представьте, удалось, – не без гордости сказал я, – но потом…

– Что?

– Потом пришлось уходить от погони. Он успел позвать подмогу. Мы перевернулись, пробило бак… Пришлось спрятать машину вместе со связанным киллером. И я боюсь, как бы его не нашли… А может быть, уже и нашли… В любом случае надо поехать и проверить. Как вы понимаете, нужна группа.

– Ну что же, – принял решение Меркулов, – вот следователь Бородулин этим занимается, пусть он и едет.

– Вы понимаете, Константин Дмитриевич, – замялся я, – дело в том, что лучше будет, если арестовывать киллера поедет кто-то другой…

Меркулов внимательно посмотрел мне в глаза:

– Ну-ка, Гордеев, давай колись, что там у тебя против Бородулина?

– Ничего, – пришлось признаться, – но…

Договорить мне не удалось. В селекторе Меркулова раздался голос секретарши:

– Константин Дмитриевич, к вам Бородулин просится.

– Хм, – пробормотал Меркулов, – легок на помине.

И в микрофон:

– Зови через пару минут.

Он повернулся ко мне:

– Ты, Юра, пройди пока в боковую комнату, а я быстро с ним поговорю и вызову тебя.

Я скрылся за неприметной дверью, замаскированной под одну из дубовых панелей, которыми были обшиты стены кабинета Меркулова. Там находилась небольшая комната, приспособленная для отдыха. Имелась неширокая тахта, мягкое кресло, телевизор. Еще одна дверка вела, очевидно, в ванную. Я сел в кресло и попытался определить, а что, собственно, у меня имеется против Бородулина. Ничего. Кроме того факта, что он – следователь, а я – адвокат. Но этого мало. Это в качестве аргумента не приведешь.

Минут через пять дверца открылась и в проеме появился Меркулов. Что-то в его лице неуловимо изменилось, вместо всегдашнего спокойствия теперь была какая-то тревога.

– Выходи, Юра.

Меркулов сел в свое кресло и задумался.

– Ну вот что, – наконец проговорил он, – знаешь, кого Бородулин собирается обвинить в покушении на Анжелику Раззаеву?

Я отрицательно покачал головой, так как не догадывался об этом. Ответ Меркулова поразил:

– Тебя.

– Что? – машинально переспросил я.

– Тебя. Адвоката Юрия Гордеева.

Вот это сюрприз так сюрприз!

– Так я же… – начал я и запнулся.

– Конечно, – спокойно произнес Меркулов, – это полнейшая чушь. Но версию такую Бородулин высказал. И тут, мне кажется, кроется некоторая разгадка.

Он поднял трубку и набрал несколько цифр.

– Ирина?.. Саня дома?.. Нет?.. А где он шляется?.. На работе?.. Да нет его…

Меркулов ладонью зажал рот и испуганно посмотрел на меня. Я чуть не расхохотался. Я знал, кому звонит Меркулов. Александру Борисовичу Турецкому, следователю по особо важным делам Генпрокуратуры, моему учителю и другу. Ирина – его жена. Александр Борисович, очевидно, опять не ночевал дома, сказав, что находится на работе. Константин Дмитриевич Меркулов снова, наверное в сотый раз, чуть не подставил своего близкого друга…

– Да нет, Ира, ты не думай, – растерянно говорил Меркулов, – он действительно на задании… Сотовый? Не знаю, может, в кабинете оставил. Не волнуйся, найду я твоего благоверного.

Он отнял трубку от уха и утер пот со лба:

– Ну вот, снова загулял. И когда только этот бес в ребро остановится? А, Юра, когда твой сэнсэй перестанет по бабам шляться, остановится, остепенится, займется, наконец, семьей? А? Или так и будет, пока… пока…

Меркулов задумался, подыскивая причину, по которой Турецкий должен был перестать ходить по бабам. Таковая не находилась…

– Не знаю, Константин Дмитриевич, возможно, никогда. Но время. Время, – взмолился я. – Мы можем потерять киллера. Если его уже не нашли.

– Да, – нахмурился Меркулов, – сейчас только Турецкого разыщу.

Он набрал еще один номер, чуть подождал, дал отбой, потом набрал еще раз. И еще. Видно, у них существовал такой условный сигнал.

– Саня? – наконец сказал Меркулов в трубку. – Ты опять ночуешь хрен знает где?.. Конечно, домой звонил… Ирина сердится… Кричит… Ну вот что, давай ноги в руки – и в прокуратуру. Ты где хоть территориально?.. Ого! – присвистнул он. – Тебе что, удалось снять депутатшу?.. Ладно, ждем. С кем? С Юрой Гордеевым. Срочное дело.

Он положил трубку.

– Приедет через пятнадцать минут. Он в гостинице «Москва». А жене сказал – следственный эксперимент за городом проводить будет. Экспериментатор, блин…

Я знал, что неспокойный характер и постоянная тяга Турецкого к слабому полу были вечной головной болью в отношениях его с солидным человеком, примерным семьянином и однолюбом Константином Дмитриевичем. Но, несмотря на это, Меркулов всегда пытался вытащить друга из щекотливых ситуаций, в которые тот постоянно попадал, и, как ни странно, жена Турецкого, бывало, и верила заместителю генерального прокурора…

– Ладно, Юра, пока ждем, давай-ка расскажи мне подробно, что с тобой было этой ночью.

Кажется, вот пережил такое приключение. Рассказывать бы да рассказывать. Часами просто. Но на самом деле рассказ мой уместился всего минут в семь – по часам, которые стояли на письменном столе.

– Ага… – произнес Меркулов крепко сжимая губы, – значит, Станислав Романович, говоришь? Очень интересно.

– А вы можете предположить, кто это такой? – поинтересовался я.

– Хе, – усмехнулся Меркулов, – могу. И даже очень могу. Это, Юра, начальник московского ГУВД Станислав Романович Дейнекин.

Я так и сел. Вот те раз! А между тем, судя по тому, что бандиты, которые меня преследовали, оказались, скорее всего, переодетыми ментами, так и получалось. Действительно, кого мог послать начальник столичного ГУВД на подмогу, как не своих подручных!

Дверь кабинета распахнулась, и вошел Александр Турецкий собственной персоной. Выглядел он отменно. Черный смокинг с шелковыми лацканами, идеально отутюженные брюки с шелковыми же лампасами, белая рубашка, какая-то затейливая бабочка. Лаковые туфли поскрипывали при каждом шаге.

– Ну что, как следственный эксперимент? – спросил Меркулов.

– Какой эксперимент? – сразу посерьезнев, поинтересовался Турецкий, пожимая мне руку.

– Тот, о котором ты жене наврал, паразит.

– А-а, – причмокнул языком Турецкий, – ну Костя, ты же понимаешь…

– Не понимаю, – легонько стукнул по столу ладонью Меркулов, – не понимаю, до каких пор я буду покрывать твои похождения.

– Ой, ты только не пугай, – подмигнул другу Турецкий. – Вот уволюсь из прокуратуры, пойду на вольные хлеба. Да вот хотя бы к Юре. Гордеев, как по-твоему, меня в Московскую коллегию адвокатов примут?

– Думаю, с руками оторвут, Александр Борисович.

– Вот, – поднял длинный указательный палец Турецкий, – видишь, как меня ценят. Так что эти маленькие слабости – простительная жертва за ту неоценимую пользу, которую я приношу обществу.

– Ладно, ладно, – посерьезнел Меркулов, – ты чего это в смокинге?

– На концерте был. Симфонической музыки.

– Хорошо, Саня, садись. У нас к тебе дело есть.

Александр Борисович тут же как-то внутренне подобрался, посерьезнел и приготовился слушать.

– Ты о нападениях на эстрадных звезд слыхал?

– Конечно.

– А то, что сегодня ночью было еще одно, на главную подозреваемую, Анжелику Раззаеву, слышал?

Турецкий покачал головой:

– Нет.

– А, ну да, ты же на «следственном эксперименте» был. Так вот, сегодня ночью, вернее, вчера поздно вечером стреляли в Анжелику. Юра преследовал киллера и таки задержал его. Но оставил в сарае вместе со своей машиной.

– Почему? – спросил Турецкий.

– Другого выхода не было. Машина сломалась. Так вот, я собираюсь передать объединенное дело о покушениях на звезд и на Анжелику тебе?

– Ну Костя, – развел руками Турецкий, – у меня же это…

– Дело по ставропольскому маньяку? – подсказал Меркулов.

– Точно. И еще дело по банку… Так что хлопот полон рот. А ты еще хочешь повесить…

– Саша, ничего не поделаешь. Бородулина я отстраняю, а людей больше нет. Так что выручай.

Турецкий немного поцокал языком, но потом все же согласился.

– Ну и ладно. Теперь ноги в руки, бери Юру – и за киллером. А если его вдруг там не окажется, ищите следы. Тут тоже Юра пригодится. Он тебе по дороге много чего расскажет.

Глава 15.

Вскоре мы с Турецким ехали по моему вчерашнему маршруту. Сзади нас сопровождал микроавтобус с оперативниками и еще один автобус с охраной, в которого предполагалось посадить моего киллера.

Александр Борисович внимательно выслушал историю о моих вчерашних похождениях и задумался.

– Думаю, Юра, – наконец сказал он, – ты прав. Дейнекин связан с криминальным бизнесом, слухи об этом давно ходят. Но только слухи. А вот поймать его за лапу никому еще не удавалось. Да и сейчас, думаю, не удастся. Даже если эта команда, которая тебя преследовала, окажется действительно ментами, доказать, что это именно Дейнекин дал приказ отправиться на подмогу киллеру, будет невозможно. Эти отморозки, как правило, просто так не раскалываются.

– Почему? Ведь киллер звонил напрямую ему самому.

– Ну а приказ выехать группе отдал не Дейнекин, а кто-то еще. Так как крупная фигура всегда окружена массой подручных, каждый из которых знает только часть того общего дела, которым все заняты.

– Но как же все-таки объяснить тот факт, что киллер звонил непосредственно Дейнекину?

Турецкий задумчиво перебирал мелочь в кармане брюк.

– Вот это действительно интересно. Знаешь, киллером-то его называть пока рано… Он ведь еще никого не убил.

– Но ведь пытался! – возразил я.

– Попытка не пытка, как любил говаривать Лаврентий Павлович Берия. Настоящий киллер не пытается, он убивает. Точно продумывая каждую деталь. Наверняка. Это его работа, понимаешь?

– Да. Ну а как вы объясните…

– Пока не знаю. Но думаю, если все наши догадки верны, то такая крупная фигура, как Дейнекин, не послал бы на задание киллера-неумеху. И уж тем более не стал бы входить с ним в контакт.

– Ну, Александр Борисович, тогда я не знаю, что и подумать, – развел я руками. Действительно, как объяснить действия заказчика, а тем более киллера… То есть, по догадкам Турецкого, не киллера, а… Черт побери, как же его назвать… Нет, я положительно зашел в тупик.

– Одно ясно, – продолжал Турецкий, – на подмогу обычному, нанятому киллеру никакая группа бы не выехала. Ведь переговоры с ними ведутся через третьи-четвертые лица. Чтобы потом никто не смог нащупать эту цепочку. Практически никто. Ну а тут – напрямую с заказчиком… Не знаю… Либо у Дейнекина с этим типом какие-то особые отношения, либо он сам звено в какой-то цепи.

– То есть? – не понял я.

– Ну сам подумай, Юра. Зачем Дейнекину, начальнику ГУВД Москвы, заниматься разными дрязгами в музыкальном бизнесе? Не думаю, что он с этим как-то связан. А вот те люди, которым Дейнекин чем-то обязан, что-то должен… Понимаешь?

– Вообще-то да. Анжелика рассказывала о каком-то Георгии Ильиче, который и предложил ей некую махинацию с контрафактными дисками… Этот Георгий Ильч хвастался, что «крыша» у него находится на Петровке, 38. Сопоставляя некоторые факты, я делаю вывод, что это и есть Дейнекин…

– Точно! – воскликнул Турецкий. – Нет, Юра, тебе определенно нужно возвращаться в прокуратуру. Светлая голова, а пылится неизвестно где.

– Кроме того, Анжелика рассказывала об упорных слухах, бродящих в музыкальной среде, что московская милиция покровительствует музыкальным пиратам.

– Знаешь, Юра, – улыбнулся Турецкий, – если ты спросишь мое личное мнение, то я отвечу: почти не сомневаюсь, что это именно так. Посмотри, сколько в городе ларьков, где продают пиратские диски! Думаешь, трудно их закрыть? Ничего подобного. Это дело одной недели, максимум двух. А раз эти ларьки не закрывают, более того, их становится все больше, значит, у их владельцев есть покровители. И достаточно высокие. А высокие покровители бывают там, где большие деньги. А там, где большие деньги, обязательно бандиты, кровь, убийства…

– Но это значит, что мы не сможем выйти на настоящего заказчика никогда?

– Конечно, – беспечно пожал плечами Турецкий. – Вспомни, сколько громких убийств было раскрыто?

– Пожалуй, некоторые раскрываются, правда немногие.

– Вот-вот. Немногие. Потому что даже если киллеру удалось выжить, его не убрали, а доблестные сыщики исхитрились его поймать, то все равно эти дела трудно доказываются на следствии и в суде. И боятся они не исполнителей, а заказчиков. Наемный убийца будет молчать, ибо знает: тот, кто общался с ним, а вероятнее с его представителем, просто пешка, человек, скорее всего, случайный. И рассказав о нем следователю, он не облегчит свою участь…

– Почему же? Ведь чистосердечное признание…

– Да, иногда оно и облегчает наказание. Но если это признание привело к раскрытию преступления. А тут никакого раскрытия все равно не последует. Ну допросят этого человека, ну скажет он следователю, что в тот день, когда произошли переговоры, он мирно спал в постели с любовницей. Где-нибудь на Кипре. И ничего. А киллер пострадает. Его могут найти и отомстить.

Турецкий вздохнул и закурил. Мы уже подъезжали к нужному повороту.

– Самое главное, Юра, – продолжал Турецкий, – что следователь тоже это все прекрасно понимает. И если когда-то и удается все-таки раскрыть хорошо организованное заказное убийство, то это значит, что следователю очень повезло. А преступнику, наоборот, не очень. Так что, Юра, хорошо, если этот киллер твой начнет сразу колоться. А если не начнет? Ему, знаешь, жизнь дороже, чем те несколько тысяч долларов, которые он получил за свой неудачный выстрел.

– Ясно, – вздохнул я, – если мы не разыщем заказчика, значит, мою подзащитную действительно обвинят в организации покушений на Симеонова и Давида Консона.

– Ну, – протянул Турецкий, – это еще неизвестно. Если будут достаточные основания, то да…

– А если нет… – задумчиво протянул я.

– Если нет, то у нас образуется висяк.

– Кому же висяк нужен? Я знаю, что вы с ними боретесь.

– Да нет, лично я не борюсь, – весело ответил Турецкий, – по мне, пусть лучше будет висяк, чем невиновный человек в тюрьме.

– В том-то и дело, – задумчиво сказал я, – хотя я и сам-то до сих пор не знаю, виновна она или нет…

Через полчаса мы уже оказались в деревне, где я так насыщенно провел прошлую ночь. При дневном свете деревня выглядела совсем по-другому. Немного покрутившись по улочкам, мы подъехали к тому самому забору, в проем которого я так замечательно въехал ночью.

– Сюда, – показал я.

Наш маленький кортеж с трудом въехал в небольшой двор.

– Вот в этом сарае я его и оставил.

Турецкий покачал головой:

– Ох, сомневаюсь, что они его не нашли. Тут всего-то две с половиной улицы. И заброшенных дворов не так уж много. А если это действительно менты, то им по профессии положено быть ищейками. Ну ладно, пошли посмотрим, что там, в этой развалюхе.

Мы открыли двери сарая, и я сразу увидел джип. Увидел и тут же вспомнил, что прикрывал его кусками жести. Теперь они были отброшены…

Вместе с Турецким и несколькими оперативниками мы подошли к машине.

– Вот он, – показал Турецкий.

Действительно, мой пленник находился в машине и все так же был привязан. Судя по всему, никто не пытался освободить его от пут.

Однако в его облике появилось и нечто новое. Прямо из груди торчала наборная желто-красно-зеленая ручка ножа…

– Да, – констатировал Турецкий, – очевидно, мы все же опоздали.

Он сделал знак оперативникам МУРа пока не трогать сидящего в машине, а сам взял его за руку.

– Нет, – произнес он, – знаешь, Гордеев, возможно, тебе все-таки повезло. Как и мне, впрочем. Рука теплая. Ощущается нитевидный пульс.

– Он жив? – изумился я. Поверить, что в человеке могут сохраниться жизненные силы, после того как ему под пятое ребро воткнули нож, было трудно.

– Как ни странно, но это так… – пробормотал Турецкий, а потом громко крикнул: – Быстро реанимацию сюда!

Оперативники бросились в машину, а Турецкий вынул из кармана перочинный нож и начал перерезать путы, которыми я так старательно связал его ночью.

– Кстати, кажется, я этот нож уже видел. В руках одного из бандитов.

– Это установит криминалистическая экспертиза. Если, конечно, на ручке остались пальцевые отпечатки.

– Должны остаться…

– Ну, Гордеев, если он выживет, с тебя коньяк! – заявил Турецкий, освобождая рот моего пленника от кляпа.

– Заметано, Александр Борисович! – согласно кивнул я.

– Нет, – добавил Турецкий, осматривая грязную тряпку, которой я давеча заткнул рот киллеру, – пожалуй, две. С таким кляпом и здоровый человек, без ножа в сердце, с трудом бы выжил… Если серьезно, то парню может повезти. Обрати внимание, крови почти нет. Значит, нож вошел аккуратно и сам собой заткнул рану.

– Такое возможно? – с сомнением покачал головой я.

– Да, если нож определенной формы – обоюдоострый, без боковых ложбинок, по которым сразу начинает вытекать кровь. Смотри – нож самодельный, ручка во всяком случае. Возможно, он изначально был сделан именно так, чтобы легко, как в масло, входить в плоть.

– Не хотите же вы сказать, что те, кто делал нож, специально предусмотрели возможность выживания жертвы после смертельной раны? – иронично заметил я.

– Нет, конечно, – покачал головой Турецкий, – такие ножи рассчитаны на молниеносный тычок. Уколол, вынул, убежал. У жертвы из груди пару секунд бьет небольшой фонтанчик, а потом она умирает.

– Но погодите, – почесал я затылок, – почему же тут не произошло этого?

Турецкий задумался, а потом сказал:

– Знаешь, это не самая большая загадка. Почему ты не задаешь других вопросов? Например, почему человек, напрямую связывающийся с Дейнекиным, которому тот высылает на подмогу группу своих подручных, получает нож в сердце? Причем, скорее всего, от этих самых подручных.

– Ну это еще неизвестно, – заметил я.

– Всякое может быть. Но маловероятно, чтобы доярка тетя Маня с соседнего молокозавода, случайно обнаружив джип со связанным человеком, моментально достала из кармана финак и всадила ему в сердце. А потом скрылась.

– Ну, может, не сразу. Может, она обыскала его карманы?

Турецкий причмокнул и одобрительно кивнул:

– Точно, Гордеев. Отличная мысль. До того как его увезут в реанимацию, нужно обыскать карманы. А что у него с ногой?

На полу машины, под ногами раненого, расплылось большое пятно запекшейся крови.

– Случайно попал ему в ногу.

– Плохо, – сказал Турецкий, качая головой, – потеря крови в таком состоянии… Нужно было наложить жгут.

– Не до того было, Александр Борисович, – развел я руками.

– Понимаю…

Он обшарил одежду киллера и достал из карманов пачку сигарет, зажигалку, несколько револьверных патронов, какие-то лежалые бумажки.

– Да, – разочарованно отметил Турецкий, глядя на свою «добычу», – негусто. Впрочем, трудно представить, что киллеры ходят на задание с паспортом, удостоверением личности и военным билетом. Придется удовольствоваться тем, что есть.

Однако внимательное изучение бумажек не дало ничего – это были магазинные чеки.

– Конечно, можно отдать на экспертизу и выяснить, где и когда он покупал сигареты… Но надо ли? Хотя если его не удастся вытащить с того света, где он, судя по всему, уже одной ногой находится, ничего другого не останется.

Надо сказать, киллер начал время от времени похрипывать.

– Ну когда же приедет «скорая»?

– Ха, – гнусно заметил Турецкий, – ты, Юра, не с Луны ли свалился? Всякому бывшему советскому гражданину известно – врачи «скорой помощи» тоже люди и имеют право на личную жизнь. Так что если им вдруг вздумалось по дороге заехать пообедать или, скажем, навестить любовницу – ничего удивительного.

– Может, сами отвезем его в больницу?

Турецкий отрицательно покачал головой:

– Если мы его сдвинем с места, он может быстро умереть. Врачи должны сделать специальные уколы для поддержания работы сердца, подвести кислород, поставить капельницы и так далее. Так что лучше всего ждать.

– Все равно пока его поставят на ноги…

– Верно. Но мы будем иметь возможность установить личность. А там, глядишь, ниточка и потянется. И придем мы к Дейнекину уже с фактами на руках.

Я еще раз внимательно осмотрел бумажки. Ничего. И решил с горя закурить. Взял сигареты, которые мы достали из кармана киллера…

– Александр Борисович, смотрите, тут какие-то цифры!

Турецкий взял пачку и внимательно осмотрел:

– Да, цифры. 75391. Интересно, что это может быть? Номер ячейки в камере хранения? Или шифр?

– Шифр… – повторил я.

Какие-то смутные воспоминания всплывали у меня в голове в связи с этим словом. Шифр… Код… Этой ночью я пытался уже найти какой-то код… И не нашел…

– Я, конечно, не уверен, Александр Борисович, но, возможно, это код для доступа к мобильному телефону. Помните, я вам рассказывал, как не смог воспользоваться им?

Турецкий расплылся в улыбке:

– Я же говорил, Гордеев, следователь в тебе еще не умер. Не все потеряно! Пока не поздно, перестань закапывать свой талант в землю, возвращайся! Молодец! Коды к мобильным телефонам часто представляют собой пятизначные комбинации цифр. Может быть, нам еще раз повезет?

Тут во двор въехала оранжево-бежевая машина реанимации, из которой моментально вышли несколько врачей. Выделялся один из них – молодой, невысокий, но коренастый, который постоянно покрикивал на своих подчиненных. И надо сказать, слушались они его беспрекословно.

– Здравствуйте. – Моментально определив главного, он протянул ладонь Александру Борисовичу. – Что тут у вас?

– Нож в сердце, – кратко информировал Турецкий, – нитевидный пульс, как выжил – неизвестно. Но пока жив.

– Ага, – врач пощупал пульс, оттянул нижнее веко и заглянул в зрачок, – действительно, мужик в рубашке родился. Давно это с ним?

Турецкий пожал плечами:

– Мы решили его не трогать…

– И правильно сделали. Погубили бы человека. Сто процентов не выжил бы. Так! – закричал врач своим ассистентам. – Быстро свет, новокаин, кислород, капельницу! Носилки приготовьте!

Любо-дорого было наблюдать за работой реаниматологов.

– Нет, – шепнул Турецкий, – я был неправ. Эти задержались потому, что вызовов много. В такое время живем.

И, обратившись к врачу, спросил:

– Вы нож доставать будете?

– Да, – ответил тот, – но в больнице.

– Нам нужно сохранить отпечатки пальцев на рукоятке.

– А, – махнул рукой врач, – это мне знакомо. Надевайте полиэтиленовый пакет, перевязывайте веревочкой. Сохранятся ваши отпечатки.

– Ну ладно, – сказал Турецкий, видя, что врачи собираются класть раненого на носилки, – нам уже пора. Только вот распоряжусь о том, чтобы у палаты поставили охрану.

Когда носилки уже оказались в машине, Александр Борисович спросил:

– Как вы оцениваете его состояние? Жить будет?

– Конечно, полную гарантию вам может дать только страховой полис, – шутливо ответил врач, – но, мне кажется, если он сразу не умер, то на ноги встанет. Зашьем…

– Так, – сказал Турецкий, когда машина реанимации уехала, – теперь нужно посмотреть, действительно ли номер на сигаретной пачке является кодом доступа к мобильному телефону. Юра, доставай.

Я вынул мобильный телефон из надежного места, куда спрятал его давеча, – из-под сиденья.

– Сейчас попробуем, – пробормотал Турецкий, вертя в руках небольшую трубку, – значит, как я понимаю, нужно нажать кнопку «Enter code», так… а потом ввести эти цифры. Ну…

Когда Турецкий проделал необходимые манипуляции, на маленьком жидкокристаллическом экранчике загорелась надпись «Code successfully activated».

– Ага. Значит, наши догадки были верны. Это действительно код для доступа к трубке мобильника. Теперь сможем бесплатно звонить…

Он весело подмигнул.

– Там в памяти могут быть номера, – сказал я.

– Конечно. А главное – телефон обычно запоминает последний набранный номер. А последним был…

– Если повезет. Не забывайте, что я ночью пытался набрать массу номеров.

– Нет, – возразил Турецкий, – он запоминает номер, который набрался, то есть в рабочем состоянии. Ну ладно, давай попробуем. Приготовь блокнот.

Турецкий три раза плюнул через плечо и нажал кнопку «Reply». На экранчике тут же высветился семизначный номер.

– Юра, записывай скорее.

Я нацарапал цифры в своем блокноте. А когда номер набрался, то из трубки немедленно донесся чей-то голос. Турецкий дал отбой:

– С беседами пока повременим. Так, судя по первым трем цифрам, это тоже мобильник. Причем номер прямой, что может косвенно свидетельствовать о том, что его владелец – человек небедный. Обычно покупают номера через восьмерку. Значит, нам осталось выяснить, кому именно принадлежит этот телефон.

– Думаете, это можно будет узнать достаточно быстро?

– А ты думал! На самом деле вся эта конфиденциальность – сказки. Практически любой человек за определенные деньги может узнать всю информацию, которую сообщает человек при оформлении телефонного номера. А мы же все-таки Генеральная прокуратура. Так что особых трудностей не возникнет. Другое дело, если телефон оформлен на брата, свата, школьного приятеля жены и так далее. Тогда придется действовать напролом…

По боевому выражению лица Александра Борисовича я понял, что для потенциального преступника это «напролом» не будет означать ничего хорошего…

– Теперь можно осмотреть место, где тебя держали в привязанном состоянии. А еще хотелось бы взглянуть на этот «Москвич», который бросил киллер.

Но, к сожалению, машины не оказалось. Либо бандиты нашли ее и перегнали в другое место, либо запасливые деревенские жители, обнаружив на улице неизвестную машину с открытыми нараспашку дверцами, прибрали ее к рукам. И то верно – в хозяйстве все пригодится…

Зато в каморке нас ждал сюрприз – осмотрев все углы, мы обнаружили фонарик милицейского образца.

– Да, именно такие выдают милиционерам, – сказал Турецкий, аккуратно упаковывая фонарик в полиэтиленовый пакет, – скорее всего, Юра, твои догадки о том, что это были менты, верны. Ну ладно, нам тут больше делать нечего. Поехали в город. – Кстати, я надеюсь, ты не выбросил наручники, которыми они тебя сковали?

– Обижаете. Я сразу, как их снял, положил в пакет. Хотя после моих манипуляций вряд ли остались какие-то следы.

– Ничего… Эксперты проверят…

Мы выехали на Калужское шоссе около двух часов дня.

– Это что, – рассказывал Турецкий по дороге, – вот один знакомый врач, который одно время в деревне работал, историю поведал. Приходит к нему мужик с ножом в сердце – вот точь-в-точь как наш. Причем совершенно в сознании, даже бодрый, только лицо поранено. Врач осматривает и ужасается – проникающее ранение, однако лезвие как-то прошло между мышечными волокнами и не нарушило работу сердца. «Как это произошло?» – спрашивает. И мужик рассказывает ему историю. Пошел он, значит, на рыбалку с динамитом. Чтобы от рыбнадзора скрыться, залез в какую-то глушь. Ну, ясно, у него с собой было. Развел костерок, выпил, как положено. А динамит возьми и взорвись. И чем-то там ему сильно поранило лицо. Мужик спьяну и рассудил: сейчас на запах крови придут волки и его съедят. И решил живым не сдаваться – со всего размаху всадил охотничий нож прямо в сердце. А потом лег и заснул. Просыпается, протрезвев, – голова болит, нож в сердце. Да и волков что-то не видно. Ну и решил к врачу пойти. Как только он в переполненном автобусе с этим ножом ехал – ума не приложу…

Примерно через полтора часа мы уже сидели в кабинете Меркулова. Константин Дмитриевич внимательно выслушал наш рассказ и резюмировал:

– Ну что же, результаты есть. Возможно, киллера удастся спасти – это раз. Не исключено, что он нам что-нибудь расскажет, – это два. Телефон, который удалось узнать, тоже может пригодиться – это три. Так что, Саша, принимай дело к производству.

– Есть, – ответствовал Турецкий, – я надеюсь, Костя, ты мне даешь санкцию на применение некоторых… э-э… особых средств получения информации?

– Это каких же, интересно? – нахмурился Меркулов.

– Ну сам понимаешь. Мобильный телефон, кто знает, может, по нему что-то интересное говорят?

– Ясно, – вздохнул Константин Дмитриевич, – опять применение технических средств прослушивания. Ну ты же сам понимаешь, потом никакой суд это в качестве доказательств не примет.

– А мы и не будем выдвигать это в качестве доказательств. Нам нужна информация.

– Ладно, – наконец согласился Меркулов, – валяй. Значит, ты полагаешь, что все три покушения исходят из одного источника? И этот источник…

– С большой долей вероятности можно утверждать, что это Дейнекин. Слишком много на нем сходится. Контакты Бородулина, навязчивое желание Дейнекина сделать так, чтобы именно его человек расследовал эти покушения. Затем – звонок Дейнекина тебе, Костя. Согласись, это не просто так.

– Да, – кивнул Меркулов, – но Дейнекин – опытный человек. Он не станет просто так светиться.

– Именно, – согласился Турецкий, – поэтому, сопоставляя звонок Дейнекина тебе и его личные, подчеркиваю – личные, контакты с киллером, что само по себе подозрительно, я прихожу к убеждению, что по какой-то причине Дейнекин спешит. Или, что более вероятно, его кто-то торопит.

– Опять этот мифический «кто-то», – вступил в разговор я.

– Пора бы уже с ним познакомиться, – заметил Меркулов.

– Познакомимся, познакомимся, – сказал Турецкий. – Кстати, Юра, в этом нам может помочь твоя подзащитная.

– Это каким же образом, интересно?

– А таким. Она все знает о шоу-бизнесе. Регулярно слышит всякие сплетни, слухи. Вот об одной из таких сплетен она тебе поведала. Я имею в виду пиратов.

– Вы думаете, человек, который стоит над Дейнекиным во всей этой истории, имеет прямое отношение к торговле пиратскими компакт-дисками?

– Прямое или не совсем, но обязательно имеет. Большие деньги в шоу-бизнесе делают только организаторы гастролей и пираты. Причем пираты запросто могут по совместительству оказаться и организаторами гастролей. Не забывай, Анжелика только что записала новый диск. Ему нужен промоушн.

– Что? – переспросил Меркулов.

– Реклама.

– Неужели ты полагаешь, что все эти случаи вызваны тем, чтобы сделать рекламу?

– Весьма возможно. Иначе зачем все это затевать? Я думаю так: все три или даже четыре покушения связаны между собой. Об этом свидетельствуют детали – короткий промежуток времени, за который они произошли, явно демонстративный характер. Кроме того, вы обратите внимание – ни один человек серьезно не пострадал.

– Кроме телохранителя Разиной, – вставил я.

– Да, но это, думаю, тоже было предусмотрено. Телохранитель для того и приставлен, чтобы охранять и в случае чего пострадать.

– Погоди-погоди, Саша, – сказал Меркулов, – уж не хочешь ли ты сказать, что все это – большая мистификация?

– Очень на это похоже, – ответил Александр Борисович, – ну сам посуди, Костя, какой процент заказных покушений оказывается неудачным?

– Ну, – наморщил лоб Меркулов, – процентов, наверное, тридцать-сорок.

– И все равно, даже если главная жертва не страдает, то обязательно кто-то из оказавшихся неподалеку получает ранения, увечья или даже гибнет.

– Верно, – согласился Меркулов, – продолжай.

– А тут сплошные острые ощущения. Сначала два удара ножом в плечо. Почти безболезненные для жертв. Затем еще один удар в плечо. Две жертвы имеют отношение к эстраде. Потом кислота, главная жертва не пострадала совершенно. И наконец, вчерашние выстрелы из темноты, в итоге которых предполагаемая жертва цела-невредима, а шофер, наоборот, получил пулю в тазовую кость, что само по себе почти смешно, несмотря на тяжесть этого ранения.

Турецкий достал из кармана сигареты и нарочно неторопливо стал закуривать, очевидно получая удовольствие от нетерпеливого выражения, которое застыло на наших лицах.

– Давай, Саша, не томи, продолжай! – воскликнул Меркулов.

– Так вот, – Турецкий выпустил в воздух струю ароматного дыма, – обратите внимание, что в руках у киллера было серьезное оружие – автомат Калашникова. Что ему мешало выпустить в «линкольн» весь магазин? Оказаться ближе? В конце концов, если ему так приспичило убить Анжелику Раззаеву, почему он не воспользовался оружием большинства нормальных киллеров, то есть взрывным устройством? У него было полно времени для того, чтобы установить на дорожке хоть противотанковый фугас. Нет, он сидит в кустах, делает – обратите внимание! – пять одиночных выстрелов, потом бросает оружие и пускается наутек. Нет, не так действуют настоящие киллеры.

– Все-таки не могу понять, Саша, к чему это ты клонишь? – спросил Меркулов.

– Я пока что просто размышляю вслух. Но все это больше всего мне напоминает грандиозную мистификацию.

– Цель? Какая цель этой мистификации?

– Не знаю. Может быть, действительно реклама. А вот для того чтобы в этом убедиться, нам нужно поближе познакомиться с киллером, которого задержал Юра. Ну и, конечно, с тем, самым главным кукловодом, силуэт которого, правда совсем смутный, вырисовывается на горизонте… А пока что я попрошу Славу Грязнова через спецблок МВД поставить на прослушивание номер телефона, который нам удалось выяснить.

– Давай, Саша, действуй.

Глава 16.

Когда я около пяти часов вечера приехал домой, Лена стояла перед зеркалом и старательно делала прическу.

– Куда это ты собралась? – поинтересовался я.

– К Анжелике, – не оборачиваясь ответила она.

– Что, она звонила?

– Да. И просила приехать перед концертом.

– Концертом? – изумился я. – После ночного покушения она еще собирается давать концерт? Ну и ну! Интересно, почему она его не отменила? Как же она петь-то станет?

– Хм, – усмехнулась Лена, – ты думаешь, это так просто? Они же связаны очень жесткими договорами. Даже если у тебя воспаление легких – изволь выйти на сцену и выглядеть в лучшем виде. А иначе – огромная неустойка.

– Ну и ну! – повторил я. – Прямо-таки бармалеевские законы.

– Конечно, – сказала Лена, аккуратно подводя ресницы. – Ты этого разве еще не понял?

– Да вот, никак привыкнуть не могу… Странно у них все устроено…

– Привыкай… Ну как съездили? Успешно?

– Расскажу по дороге. Надеюсь, ты меня возьмешь с собой?

– Конечно. Тем более Анжелика тоже хотела узнать, в каком состоянии ее дело. И не собираются ли ее арестовать в ближайшее время. Жить постоянно под домокловым мечом – не большая радость…

– Думаю, все образуется. У меня хорошие новости.

– Да? – переспросила Лена, не отрываясь от зеркала. – Неужели? Так мало было хороших новостей в последнее время…

– Нет, действительно хорошая. Дело к своему производству принял Александр Борисович Турецкий. А он никого просто так, без серьезных доказательств, в тюрьму не сажает.

– Очень хорошо. Вот и сообщим Анжелике приятную весть. Значит, я автоматически тоже перестаю быть заинтересованным лицом… Так мне все это надоело, Гордеев…

– Что тебе надоело?

– Быть заинтересованным лицом. Дескать, близкая подруга подозреваемой, а с адвокатом – так вообще…

– Что вообще?

– Вообще… Ну… – Лена завинтила колпачок своей туши и, обвив мою шею руками, прижалась к щеке.

И я с большим удовольствием понял, что конкретно эта проказница имела в виду.

Мы никуда пока не опаздывали и потому постарались сделать все так, чтобы не испортить замысловатую ее прическу…

Несмотря на то что концерт должен был начаться только через два часа, возле «Олимпийского» на этот раз собралась толпа раза в три больше, чем в прошлый. Вообще, это теперь напоминало не тусовку перед концертом, а почти манифестацию. Очевидно, известия о вчерашнем покушении потрясли всех поклонников Анжелики, так что они решили явиться сюда и выразить ей свою поддержку. Кое-где я даже заметил транспаранты с надписями что-то типа: «Анжелика, мы с тобой».

– Да, – задумчиво проговорила Лена, разглядывая толпу, – кассовые сборы на ее концертах теперь резко взлетят.

– Уж не думаешь ли ты, что все это делается ее продюсерами ради денег? – задал я провокационный вопрос.

– В конечном счете почти все в этом мире делается ради денег, – философски заметила Лена, – я не исключаю, что и вчерашнее покушение тоже принесет кому-то такие барыши, которые нам с тобой даже не снились…

Мы снова с трудом прошли сквозь толпу, добрались до служебного входа, потом дошли до грим-уборной Анжелики.

Дверь неожиданно раскрылась, на пороге показался Слава Петрунин. Глаза у него были какие-то странные. А движения замедленные, будто у сомнамбулы.

– Привет, Слава… – произнесла Лена, но закончить фразу не успела: из гримерной донесся стон. Петрунин побледнел и бочком, прижимаясь к стене, сделал несколько неуверенных шагов в сторону.

Я заглянул в комнатку. Там на полу, среди разбросанных платьев, лежала Анжелика. Сначала я подумал, что она просто споткнулась и упала. Но, приглядевшись увидел: из ее плеча торчал нож, а все вокруг было красным от крови.

– Лена, сюда! – не помня себя, заорал я и ринулся к Анжелике.

Лена кинулась за мной следом и тут же склонилась над Анжеликой. Я снова позавидовал ее умению в любой ситуации держать себя в руках… Лена похлопала Анжелику по щекам, внимательно осмотрела, нет ли других ранений…

– Жива… – прошептала она.

– Это Петрунин! Держите его! – крикнул я и бросился в коридор. Увидел администратора, который уже сворачивал за угол.

Хорошо, что я оказался здесь не один… Лена прекрасно знает, что делать в таких случаях.

Слава Петрунин бежал довольно быстро, ловко лавируя между попадающимися навстречу людьми, и бежал он явно к выходу…

– Задержите его! – кричал я, но народ только испуганно прижимался к стене…

Администратор теперь уже огромными прыжками продвигался по коридору. Однако и не так быстро, чтобы я не мог его догнать. Медленно, но верно расстояние между нами сокращалось. В один момент мне даже показалось, что я могу дотянуться до него и ухватить за руку… Но, как назло, под ногой оказалось что-то скользкое, я потерял равновесие и со всего размаха грохнулся на пол… Все произошло так неожиданно, что я не успел сгруппироваться и ударился лбом об пол… Из глаз посыпались искры…

Петрунин на мгновение обернулся, и я заметил его злорадную ухмылку. Однако фортуна в этот день, видимо, была на моей стороне, потому что и администратор тут же и сам на что-то наткнулся и тоже растянулся на полу.

Я резво вскочил и кинулся к нему. Однако и у Петрунина реакция была неплохой, через пару секунд он снова стал быстро удаляться от меня…

Лестница… Еще одна… К счастью, людей на пути нам не попадалось.

Через некоторое время мы оказались у выхода, рядом с которым на стуле сидел охранник.

– Держите его! Это преступник! – заорал я.

Охранник озадаченно замотал головой из стороны в сторону. Видно, он и подумать не мог, что я имею в виду именно Петрунина, который много раз проходил мимо него.

– Держите! – кричал я.

– Кого? – Охранник был явно озадачен и даже растерян.

Впрочем, уже было поздно. Петрунин рванул на себя скобу, которой запиралась дверь, и выбежал из здания.

– Кого задержать-то? – Ничего не понимающий охранник едва не преградил мне дорогу.

Пробегая мимо него, я только махнул рукой…

Толпа – худшее место для преследования. Человеку ничего не стоит смешаться с ней и раствориться. К счастью, люди стояли довольно плотно, так что администратору не удалось далеко уйти. Я сразу заметил его рубашку.

– Пропустите! – кричал я, так как призывать молодых фанатов Анжелики задержать Петрунина было совершенно бессмысленно.

Петрунин ловко лавировал между стоящими вокруг «Олимпийского» людьми. Безошибочно выбирая пустоты в толпе, он кидался туда. Впрочем, я не отставал.

– Стой! – кричал я. – Все равно не уйдешь!

Толпа рассеялась, и мы оказались на улице. Прохожие удивленно оглядывались на нас… Эх, мне бы сейчас пистолет…

Петрунин бежал метрах в двадцати впереди меня, оглядывался и, как мне казалось, продолжал ускорять свой бег. А затем сделал странную вещь – он на ходу достал из кармана телефонную трубку.

У меня в кармане что-то запиликало. Я вспомнил, что позабыл вынуть из кармана мобильник своего давешнего пленника. Ну надо же! Не снижая скорости, я достал телефон, нажал кнопку… В трубке раздался голос запыхавшегося Петрунина:

– Петя, все сделано… За мной погоня…

– Спокойно, Слава! – с трудом ловя дыхание, прохрипел я в трубку. – Сию секунду остановись и сдавайся. Сценарий поменялся…

Петрунин резко остановился и озадаченно уставился на трубку. А через несколько секунд я уже догнал его и сильнейшим хуком справа отправил в нокаут… Парень, думаю, надолго запомнит этот удар…

Не теряя времени, я заломил ему руки за спину. Петрунин тяжело дышал.

– Все… все… – хрипел он. – Твоя взяла…

– Пошли, – сказал я, подталкивая его обратно к «Олимпийскому». Петрунин послушно пошел…

Когда мы вернулись в грим-уборную Анжелики, Лена успела наложить тугую повязку ей на плечо. Кровотечение вроде остановилось. Правда, она была без сознания.

– Ну как Анжелика? – спросил я, усаживая Петрунина на стул.

– Ничего, – ответила Лена, – пришла в себя, но, как только увидела кровь, снова упала в обморок. Нормальная реакция…

– «Скорую помощь» вызвала?

– Конечно. Они в «Олимпийский» скоро станут ездить как на работу… – невесело усмехнулась Лена.

Анжелика была неестественно бледна и не подавала признаков жизни.

– А ты уверена, что с ней ничего страшного? – спросил я.

– Крови в принципе вытекло не так уж много. Пульс есть, хотя и слабый.

– У тебя, кстати, наручников с собой нет?

– Нет! – ответила Лена, с ненавистью глядя на Петрунина. – Надо же! Вот ведь не знаешь, откуда ждать предательского удара…

Петрунин сидел на стуле опустив голову и никак не реагировал на наш разговор.

– Может, тогда его связать? – предложила Лена.

– Не надо… – тихо подал голос Петрунин. – Я не убегу… Мне бежать некуда…

Я молча кивнул. Действительно, куда ему теперь деваться?

Когда я позвонил Турецкому, тот ответил быстро и по-деловому:

– Турецкий слушает.

– Это я, Александр Борисович. Гордеев.

– А, Юра, привет. Как твои дела?

– Ничего. Но тут у нас…

– А я вот решил, – перебил меня Турецкий, – поглядеть, чем занимаются странные фирмы, которые принадлежат задержанным Сафину и Красину. Короче говоря, обыск решили провести.

– И как?

– Весьма результативно. И при этом вскрылись довольно интересные обстоятельства.

– Александр Борисович… – попытался я его перебить. Но Турецкого остановить не так-то просто…

– …Обе фирмы торгуют пиратской видео– и аудиопродукцией, причем по-крупному. У них огромные склады. И что характерно, судя по документации, диски поступали к ним из одного источника. Так что, возможно, тут ниточка…

– Да… А я вам тоже хочу кое-что интересное рассказать.

– Что именно?

– Совершено нападение на Анжелику.

Турецкий на секунду замолчал, потом быстро спросил:

– Что же ты сразу не сказал? Это же самое главное!

– Так вы мне и слова вымолвить не дали, Александр Борисович!

– Эх, Гордеев, не доучил я тебя! Рано из прокуратуры ушел! Она жива?

– К счастью, да. Как мы уже успели неоднократно убедиться, от ранения в плечо не умирают.

– Что ты говоришь? Опять в плечо?

– Да, в плечо. Ножом.

– А преступник?

– Задержан. Я его догнал собственноруч… то есть я хочу сказать, лично. Правда, пришлось побегать.

– Ничего, Юра, тебе это полезно. И что это за фрукт?

– Только держитесь за стул, пожалуйста. Слава Петрунин, администратор Анжелики.

Несколько секунд из трубки доносилось только сопение, потом Турецкий сказал:

– Немедленно выезжаю. Все равно тут прокуратуре делать больше нечего. Пиратские диски – это больше по части налоговой полиции. Это будет поинтереснее, чем копаться в бумажках…

Первый допрос Александр Борисович устроил прямо на месте, в грим-уборной Анжелики. Бедную певицу увезли на «скорой»: ранение оказалось все-таки довольно серьезным, хотя и неопасным для жизни.

Несмотря на то что Александр Борисович – мастер допроса, я, как мог, ассистировал ему. В итоге получился неплохой перекрестный допрос. Лена Бирюкова, сидевшая в углу, только диву давалась, как мы вытягиваем признания из Славы Петрунина…

Из его слов складывалась довольно странная картина.

Это началось неделю назад. К Славе после концерта подошел человек. С начальственными интонациями в голосе, высокий, видный. Тут Турецкий попросил Петрунина дать описание незнакомца более подробно, а потом шепнул мне, что, судя по описанию, это точь-в-точь Дейнекин.

Человек тот завел разговор и в итоге привел Славе конкретные факты сокрытия им прибылей, полученных от концертных выступлений Анжелики, от налогов. Суммы действительно были весьма крупные, и Славе определенно могло светить несколько лет тюрьмы…

Тогда человек предложил вариант: Слава в определенный день, по его сигналу, ранит Анжелику в плечо. И сокрытие налогов сразу же канет в небытие…

Слава сначала отказался. Но Дейнекин (мы были почти уверены, что это был он) оказался настойчивым. Он пообещал не только обнародовать факты сокрытия прибылей, но и к тому же «не оставить без внимания» (так, со слов Петрунина, выразился он) семью администратора. Чтобы Петрунин понял, что это не просто треп, Дейнекин назвал несколько фамилий людей, с которыми был связан Петрунин, в частности тех, кто занимался выпуском нелегальных копий компакт-дисков. Слава понял, что его приперли к стене. Он попытался выяснить, зачем так уж необходимо ранение Анжелики? Дейнекин только усмехнулся и ответил, что это нужно для того, чтобы привлечь к певице еще больше внимания.

– Похоже на правду… – вполголоса произнес Турецкий.

Короче говоря, Петрунин подумал-подумал, да и согласился. В конце концов, это были деньги, заработанные Анжеликой. Слава был поставлен в безвыходное положение. Если факты сокрытия прибыли выплывут на поверхность, его ждут крупные неприятности со всех сторон – и со стороны бандитов, и со стороны налоговой инспекции. И те и другие его по головке не погладят. Да и за свою семью он тоже очень боялся…

Кроме того, от него не требовалось убивать певицу. Просто ранить. Причем можно легко. Петрунину показалось, что это далеко не самая страшная плата за то, чтобы избавиться от так неожиданно свалившихся на голову неприятностей…

Через несколько дней Славе позвонил другой человек, который после встречи передал ему мобильник, с помощью которого должна была осуществляться связь. И продиктовал номер, по которому следовало доложить об исполнении.

Но самое главное – этот второй человек представился. Его звали Петей. Он и рассказал администратору, в какое место на плече нужно воткнуть нож, чтобы ранение не оказалось слишком серьезным.

– Наверняка в самый решающий момент я все перепутал, – горько сознался Петрунин, – и воткнул нож не так…

– Понятно, – с издевкой произнес Турецкий, – практики не было…

– Не было, – кивнул Петрунин.

– Ну а как же вы все-таки могли на такое согласиться? Вы же должны были понимать, что после этого вы не только не сможете работать с Анжеликой, но и, скорее всего, вас задержат…

– Не знаю, – отозвался Петрунин, – я был поставлен в безвыходное положение.

– Вы также знали, – продолжал Турецкий, – что ваша акция будет нами непосредственно связана с нападениями на Давида Консона, Симеонова и Разину. А получается, что вы об этом даже и не задумались?

– Задумался… Но мне, повторяю, ничего не оставалось делать…

– Вам ведь известно, что те, кто покушались на сына Консона и Разину, задержаны? И понимали, что это тоже в общем-то случайные люди…

– Да… Но я не знал, что делать… Я хотел потом объяснить все Анжелике…

– Ага… Когда она придет к вам на свидание в тюрьму!

– Я вообще-то надеялся убежать… И отсидеться где-нибудь… – неожиданно всхлипнул Петрунин. – Но что, что мне оставалось делать?! Если стали бы известны факты ухода от налогов, меня еще вернее посадили бы… А что бы вы сделали на моем месте?

– Что бы я сделал? Обратился в милицию!

– Это вряд ли… – заметил я. – С начальником милиции он уже успел пообщаться…

– Ну да, – спохватился Турецкий, – ну не в милицию. В РУБОП, к нам в прокуратуру! В конце концов, если бы вы рассказали об этом тому же Бородулину, он был бы обязан внести эти факты в дело, довести до сведения руководства. И принять меры!

– Я не знаю… – закрыл лицо ладонями Петрунин. – Я ничего не знаю…

Турецкий вздохнул, поставил число и подпись на бланке протокола…

– Вот, прочитайте и подпишите на каждой странице…

Петрунин не глядя поставил свою подпись. Глаза его были полны слез. Турецкий вызвал конвой…

– Все ясно, – сказал Турецкий, когда мы отправили Славу Петрунина в изолятор временного содержания. – Все подтверждается. Этот Петя работает на Дейнекина, организует странные спектакли, цель которых нам пока не ясна. Следовательно?..

– Нужно установить личность Пети и попытаться вытрясти из него как можно больше.

– Точно, – кивнул Турецкий, – поехали в больницу.

В больнице Склифосовского, как всегда, было людно. Когда я попадаю сюда, постоянно удивляюсь, какая масса людей ломает ноги, руки, попадает под машину, испытывает всевозможные недуги, при которых требуется срочная помощь… Причем Склиф как-то всех уравнивает: и у нового русского, и у последнего бомжа здесь одинаковый гипс, одинаковые костыли… И даже одинаковые глаза – печальные и тревожные…

В отделении реанимации тоже было много народа. Сновали врачи с еще не просохшими рентгеновскими снимками, рослые медицинские братья возили каталки с бесчувственными телами… Иногда кто-то из медбратьев держал на вытянутой руке капельницу…

– Только две минуты, – предупредил нас врач-реаниматолог, когда мы выяснили, где именно лежит Петя, – больной часто теряет сознание. Он еще в очень тяжелом состоянии. Хотя жизнь уже, можно сказать, вне опасности…

– Ничего, – пообещал Турецкий, – мы его мучить не станем. Всего пара вопросов.

Петя лежал на кровати в окружении многочисленных приборов, на которых дрожали, мигали лампочки, бежали извилистые кривые. Судя по розоватому оттенку кожи лица, больной действительно постепенно возвращался к жизни…

– Здравствуйте, – сказал Турецкий, присаживаясь на стул у его изголовья.

Петя внимательно посмотрел на Александра Борисовича, потом перевел взгляд на меня. И, кажется, понял, зачем мы пожаловали, – во всяком случае, в его глазах отразилась работа мысли. Он кивнул.

– Я задам вам всего парочку вопросов. Ваше имя, фамилия. И адрес…

Константин Дмитриевич Меркулов вызвал к себе следователя Бородулина. Честно говоря, он не слишком хорошо представлял, что ему скажет. Однако кое-какие наметки у него были.

Дело в том, что час назад Константин Дмитриевич запросил в отделе кадров личное дело Бородулина. Внимательно изучил его трудовую биографию. В результате вырисовывалась очень интересная картина.

В свое время следователь работал с Дейнекиным. Причем сразу после того, как Дейнекин был назначен начальником московской милиции, Бородулин каким-то непостижимым образом был переведен в Генеральную прокуратуру. А уже через короткое время стал следователем по особо важным делам…

«Нет, – подумал Константин Дмитриевич, – что-то тут нечисто. Так быстро карьера не делается. Если, конечно, делать ее честно».

Кроме того, Меркулов сделал еще одно открытие. Многие дела, которыми занимался Бородулин, совершенно непостижимым образом закрывались. Пропадали важные свидетели. На первый план выдвигались другие – не столь важные, но благодаря показаниям которых дело получало совершенно иную окраску. Явный состав преступления объявлялся «недостаточными для обвинения фактами». В конце концов иногда Бородулин отпускал явных преступников.

– Можно, Константин Дмитриевич? – заглянул в приоткрытую дверь Бородулин.

– Заходите, – пригласил Меркулов.

Бородулин вошел в кабинет и подсел к столу.

– Итак, Бородулин, – начал Меркулов, – я внимательно просмотрел ваше личное дело… У меня появились основания для того, чтобы начать серьезную проверку тщательности исполнения вами обязанностей следователя по особо важным делам. Причем за несколько лет. За все время, которое вы работаете в Генеральной прокуратуре.

Бородулин изменился в лице.

– Разве у вас, Константин Дмитриевич, появились какие-то сомнения в моей честности и ответственности? – промямлил он.

– Появились, Бородулин, и серьезные. Я даже могу сказать, очень серьезные. Вы понимаете, о чем я говорю?

Бородулин отрицательно покачал головой:

– Нет.

– Ну что же, придется назначать комиссию, которая и займется расследованием вашей деятельности.

– Комиссию? – Бородулин всерьез испугался. – Но зачем же комиссию? Мы с вами, Константин Дмитриевич, довольно давно знакомы, можем ведь и сами разрешить все вопросы?

– Правильно рассуждаете, Бородулин, – Константин Дмитриевич довольно сощурился – солнце слепило глаза, – прямо мысли, можно сказать, читаете! Действительно, зачем нам какая-то комиссия, когда мы и сами можем разрешить все проблемы?

Бородулин кивнул. Его глаза тревожно бегали.

– Я могу дать вам и сам любые объяснения, Константин Дмитриевич. И в устной, и в письменной форме.

– Добро… Итак, – продолжил Меркулов, – расскажите, какие именно отношения связывают вас с Дейнекиным?

Глаза Бородулина забегали еще быстрее. Очевидно, он не ожидал такого лобового вопроса.

– Ну… Я его, конечно, знаю…

– А подробнее?..

Через полчаса, когда Бородулин как на духу выложил печальную историю своих отношений с Дейнекиным, Меркулов заметил:

– Неужели вы, Бородулин, могли допустить мысль, то ваши проделки не раскроют?

– Я думал об этом… Но ведь у меня не было другого выхода…

– Хм… – усмехнулся Меркулов. – Вы взрослый человек, много лет проработали в органах правопорядка. И должны знать, что выход всегда есть. Вы просто боялись вашего высокого покровителя.

– Боялся… – эхом отозвался Бородулин.

– А почему? Ведь следователь, как вам должно быть известно, фигура, процессуально независимая. Вы никому не подчиняетесь. Даже мне. Даже генеральному прокурору. Даже президенту страны, если уж на то пошло!

Бородулин грустно улыбнулся и ничего не сказал. Константин Дмитриевич понял, что подумал Бородулин. Что все слова о независимости следователя – только на бумаге. Фактически же у нас следователь зависим от такого огромного числа различных факторов, что голова идет кругом…

– Рано или поздно, – продолжал Меркулов, – это должно было произойти. И произошло… Вы сами, можно сказать, выкопали себе яму.

Бородулин сидел как каменный. И в то же время он чувствовал огромное облегчение. Как будто сбросил с души большой и тяжелый груз. Действительно, впервые за многие годы он был свободен от навязчивого и ужасного чувства. Чувства ожидания и страха, что вот-вот зазвонит телефон и в трубке раздастся нагловатый и насмешливый голос Дейнекина… И пойдут указания, распоряжения, пожелания…

– Что будет со мной? – негромко спросил Бородулин.

– Ну в Генпрокуратуре вы работать, конечно, больше не будете. Думаю, и вообще в следственных органах. А вот в милицию, возможно, вас еще возьмут. Вы неплохой исполнитель. Поэтому, чем черт не шутит, попробуйте… А теперь, думаю, вам стоит написать заявление об уходе по собственному желанию…

Через четверть часа мы ехали по адресу, где проживал Петр Филонов, бывший «афганец», потом каскадер, ныне числившийся безработным. Однако и я, и Турецкий знали, что на самом деле он-то как раз последние годы работал интенсивно. Даже очень.

Обыск в квартире дал немало интересного. И самое главное, мы нашли подтверждения его связи с Дейнекиным – номера телефонов, причем не мобильников, а непосредственно кабинета на Петровке. Кроме того, мы обнаружили в шкафу скомканный камзол с золотыми пуговицами.

– Эге! – присвистнул Турецкий. – Гляди-ка! Ведь это наверняка тот самый камзол, со съемочной площадки в Останкине! Это значит?..

– …что Филонов сам и пырнул ножом Симеонова?

– Выходит, так. Очевидно, здесь нужно было особое мастерство, и Филонов решил выполнить эту акцию самостоятельно. Ты подумай – нужно было проникнуть в Останкино, предварительно узнав, когда и где именно будут проходить съемки, достать костюм, подготовить пути отступления… Это действительно большая и сложная работа.

– Интересно, как же ему все-таки удалось уйти?

– Ну, я думаю, – ответил Турецкий, – мы это еще выясним. От такого выдумщика, как Филонов, многого можно ожидать. Должен заметить, очень интересная фигура! Не часто встречаются такие затейники!

Кроме всего прочего, в квартире обнаружился целый склад различной пиротехники, множество разнообразных костюмов, несколько пистолетов, среди которых оказался даже коллекционный маузер в отличном состоянии. На рукоятке маузера имелась затейливая надпись: «Бойцу Красной Армии М. Романенко от командарма К. Ворошилова за проявленную доблесть на полях сражений. 12 февраля 1921 года».

– Да, такой пистолет дорого стоит… – бормотал Турецкий, разглядывая маузер. – Ну что же, я думаю, нам пора ехать к Дейнекину. Самое время.

Тут зазвонил его мобильный телефон. Александр Борисович вынул из кармана трубку:

– Да… Привет, Слава… Что?.. Да…

Лицо Турецкого постепенно становилось все более тревожным и даже озадаченным.

– Понял. Сейчас же едем.

Сунув трубку в карман, он взял меня за локоть и потащил к выходу из квартиры Филонова:

– Срочно едем в Шереметьево. Только что позвонил Слава Грязнов. Технари из МВД перехватили очень важный разговор. Дейнекин говорил с неизвестным, который предупредил его, что могут быть серьезные неприятности и что пора сматываться. Самое главное – он назвал рейс, которым Дейнекин должен отправиться за границу.

– Куда именно?

– В Грецию. Но это, как ты понимаешь, еще не означает, что данная благословенная страна, в которой, как известно, все есть, обретет еще и Дейнекина, – ухмыльнулся Турецкий. – Как бы там ни было, срочно едем в Шереметьево.

Машина мчалась по Ленинградскому шоссе.

К счастью, квартира Филонова находилась недалеко от станции метро «Тушинская», так что нам не пришлось ехать через весь город. Турецкий непрерывно разговаривал по телефону, отдавая краткие распоряжения:

– Связаться с диспетчерами… Задержать самолет под любым предлогом… Под любым… Ну скажите, что горючее нужно дозаправить или еще что-нибудь… Пассажиров не тревожить, сказать, что необходима дополнительная проверка… Главное, чтобы он не догадался. Кто знает, может, у него оружие имеется. Крыса, загнанная в угол, может горло человеку перегрызть… Осторожнее с ним… Так, – сказал он, наконец пряча телефон в карман, – теперь вроде должны успеть. Регистрация закончилась десять минут назад, и я уверен, что наш Дейнекин уже в самолете. Хотя среди пассажиров никакого Дейнекина нет. Скорее всего, это означает, что он воспользовался подложным паспортом. Ну ничего, уж его-то мы как-нибудь узнаем…

Через двадцать минут наша машина въехала на территорию аэропорта Шереметьево. Еще через несколько минут мы мчались по летному полю к огромному «боингу» авиакомпании Люфтганза.

Самолет застыл на предстартовой позиции. Люк его был открыт, а возле него находился трап. Видно, самолет удалось задержать буквально перед взлетом. Мы взбежали по ступенькам, прошли мимо озадаченных стюардесс…

– Ставлю две бутылки коньяка, что он летит первым классом, – подмигнул мне Турецкий.

Мы прошли в заполненный на треть салон первого класса, прошли мимо широких кресел с красной обивкой из натуральной кожи. Дейнекина не было.

– Вон чья-то рука… – мотнул головой Турецкий в сторону одного из кресел впереди.

Мы подошли. Человек в кресле спал.

– А вот и наш дорогой товарищ! – громко произнес Турецкий. – Просыпайтесь! Это еще не жаркая Греция, но наши горячие объятия я вам гарантирую.

Дейнекин не шевелился. Более того, он даже не открыл глаз. Турецкий нахмурился, тронул его за плечо. Дейнекин повалился на бок, оставляя на дорогой обивке кресла темный кровавый след…

Турецкий выругался. Расфуфыренная дама, сидевшая на противоположной стороне, возмущенно фыркнула.

– Прошу прощения, – сквозь зубы, но довольно сердито произнес Турецкий.

Дама зачем-то приподнялась, посмотрела на Александра Борисовича, потом перевела взгляд на труп Дейнекина… Увидела наконец кровавый след на спинке кресла… И вдруг завизжала, как пожарная сирена…

– Этого нам еще не хватало! – поморщился Турецкий. – Она же нам самолет перепугает!

Пока одна стюардесса приводила в чувство грохнувшуюся в обморок пассажирку, Турецкий пытался выяснить у другой, кто недавно был в этом салоне, останавливался у кресла Дейнекина, может, говорил с ним… Стюардессу пришлось допрашивать по-английски, поскольку запас их русских слов сводился только к нескольким фразам типа «Не желаете ли воды» и «Туалеты находятся в хвосте самолета». В конце концов удалось выяснить, что к креслу Дейнекина подходил один из пассажиров эконом-класса. Стюардесса не смогла толком описать его, поэтому Турецкий безо всяких церемоний схватил ее за руку и потащил в салон для пассажиров экономического класса.

– Sorry, miss, – говорил он, улыбаясь своей самой обворожительной улыбкой, – but it is very urgent…

Извините, мисс, но это очень срочно (англ.).

Стюардесса безропотно последовала за нами. Мы прошли несколько раз по проходам просторного «боинга», но… она никого не узнала. Турецкий был мрачнее тучи… Тут к нам подошла еще одна стюардесса, видимо старшая, и сказала, что из самолета только что вышел какой-то человек, сославшись на то, что отказывается от полета…

– Быстрее! – Турецкий кинулся по проходу к выходу, впрочем не забыв извиниться перед очаровательной стюардессой…

Он бежал по летному полю. Мы сразу определили, что это именно он. Слишком уж нервно он кидался из стороны в сторону, видимо не решив до конца, куда именно бежать.

– Стой! – закричал Турецкий.

Парень в красно-зеленой рубашке и светлых брюках обернулся и пустился наутек. Он был от нас довольно далеко, метрах в ста, может быть даже еще дальше. Зато на ровном асфальте летного поля его фигура была как на ладони.

– Стой! Остановись! – кричал Турецкий.

Парень бежал в сторону, противоположную зданию аэропорта. Расчет был верен – можно было добежать до бетонного забора, которым был обнесен аэродром, перемахнуть через него… В конце концов, это была единственная возможность уйти от погони, на которую, очевидно, он не рассчитывал. В противном случае преступник побежал бы в сторону аэропорта, а там скрылся бы в толпе и… поминай как звали.

– Не уйдет! – задыхаясь, кричал мне Турецкий. – Догоним!

Мы неслись за преступником, однако расстояние между нами, похоже, все не сокращалось. Преступник был довольно резвым.

– Надо предупредить службы аэропорта, – прохрипел Турецкий, доставая из кармана телефонную трубку, – и охрану…

Вдруг преступник изменил направление своего движения. Он побежал не к забору, узкая ленточка которого уже виднелась, а правее, в центр летного поля.

– Куда это он? – прокричал я.

– К машине! – ответил Турецкий с отчаянием в голосе.

Действительно, по летному полю медленно, как и требовала техника безопасности, двигалась красная машина со светящимся табло на крыше: «Follow me»/

Следуйте за мной. (англ.).

Преступник бежал прямо к ней, размахивал руками и что-то выкрикивал. Что именно – мы не слышали. Но почему-то водитель притормозил.

Преступник подбежал к машине, на ходу вынимая что-то из кармана… На солнце сверкнуло лезвие ножа…

– Стой!!! – заорал Турецкий.

Преступник рывком распахнул дверь со стороны водителя, вышвырнул его из машины и дал по газам…

Турецкий снова выругался – еще крепче, чем в самолете… Красная машина уносилась теперь по летному полю. Надпись «Follow me» смотрелась почти насмешкой…

– Не уйдешь! – надрывно шептал Турецкий, выхватывая пистолет. – Все равно не уйдешь!

Он остановился и пару раз выстрелил по колесам. Машина, которая двигалась на бешеной скорости, чуть осела набок, ее понесло в сторону.

– Надо его взять живым! – кричал Турецкий, снова целясь…

Хлопнули еще два выстрела. Машина двигалась по замысловатой траектории. Очевидно, водитель потерял управление.

– Может, вы его застрелили? – спросил я.

– Нет, я целился по колесам, – рявкнул Турецкий. – Бежим!

Красная машина описывала невообразимые загогулины. И тут… Метрах в пятидесяти двигалась желтая автоцистерна с крупной надписью «Огнеопасно». Водитель цистерны, очевидно, заметил, что с красной машиной что-то не так. Попытался уйти в сторону… Но не вышло. Красный автомобиль со всего размаха врезался ему в бок. Я заметил, будто в замедленной съемке, как изгибается, корежится надпись «Огнеопасно», как из прорехи хлещет прозрачная жидкость, которая спустя секунду превращается в огненный поток…

К счастью, водитель автоцистерны успел выскочить из машины. И вовремя – буквально через секунду все, что там находилось, превратилось в пылающий смерч.

Мы смотрели на него как завороженные.

– Вот так, Юра, – грустно сказал Турецкий, – бывает и так. Преступник, конечно, наказан, но…

Вскоре подъехали мощные пожарные машины, которые залили цистерну и автомобиль белой пеной из брандспойтов с широкими раструбами. Казалось, что в середине раскаленного от солнца летного поля образовалась небольшая снежная поляна с высоким сугробом.

– Очень жаль, – сказал Турецкий, – теперь вряд ли будет возможно опознать преступника. А значит, и найти того, кто руководил этим делом.

– Можно еще раз попытаться допросить Филонова… – неуверенно заметил я.

Турецкий отрицательно покачал головой:

– Филонов имел выход только на Дейнекина. Дейнекин убит. Он был единственной ниточкой, которая связывала нас с главным действующим лицом. Ну и, конечно, этот киллер. Поймав его, мы смогли бы выйти на заказчика. Но киллер взял и сгорел на наших глазах.

– Но ведь должен же оставаться хоть какой-то выход?

Турецкий пожал плечами:

– Посмотрим, покумекаем.

– Постойте… – У меня в голове вдруг как будто молния сверкнула. – Ведь Дейнекин перед вылетом говорил с кем-то по телефону…

Турецкий внимательно посмотрел на меня и вдруг широко улыбнулся:

– Вот ведь, а я и забыл совсем. Голова у тебя светлая, Юра! Генпрокуратура много потеряла, когда ты ушел в адвокаты.

Турецкий немедленно стал звонить Грязнову. Потом отдал распоряжение передать все данные на человека, который разговаривал с Дейнекиным по телефону, на все вокзалы, аэропорты, таможни…

В VIP-зале Шереметьева раздались нежные звуки, всегда предваряющие объявления по радио.

«Уважаемые пассажиры! Заканчивается посадка на самолет, следующий рейсом Москва – Лондон. К пассажирам просьба пройти в зал номер два».

Сидевший в одном из мягких кресел человек довольно внушительного вида сложил газету, которую только что читал, и небрежно бросил ее на столик. Поправил на крупном носу очки в отличной золотой оправе. Встал, тронул узел галстука, чуть одернул светлый летний пиджак в тонкую, еле заметную полосочку. Подхватил небольшой кожаный чемоданчик и отправился в зал номер два. Шел он широко, вальяжно, как человек, который уверен не только в своем прошлом, но и в будущем. Симпатичная девушка в костюме стюардессы проводила его к специальному микроавтобусу, единственным пассажиром которого оказался он, и пожелала приятного полета. Человек рассеянно кивнул.

Микроавтобус мягко тронулся с места и покатил по почти идеально ровной поверхности летного поля. Огромный «Боинг-747», к которому он направлялся, стоял далеко в стороне.

Когда микроавтобус подъехал к трапу, человек направился к стюардессе, стоящей у трапа, вынул из внутреннего кармана пиджака паспорт и билет. Сдержанно улыбнувшись, протянул их стюардессе.

– Так… – ослепительно улыбаясь, сказала стюардесса. – Привалов Георгий Ильич? Мы рады приветствовать вас на бор…

Но тут телефонная трубка, которая торчала из ее кармана, громко заверещала. Стюардесса мигом достала и прижала ее к уху. Пассажир заметил, что она как-то изменилась в лице, еще раз внимательно посмотрела в его документы, потом на самого пассажира…

– Хорошо… – наконец сказала стюардесса в микрофон и нажала кнопку. А потом взглянула на пассажира: – Тут возникли некоторые вопросы. Прошу вас пройти обратно в автобус. Вас доставят в здание аэропорта.

Человек сдвинул брови. Лицо его чуть побледнело.

– Но через пять минут улетает мой самолет! Мне нужно лететь! – недовольно пророкотал пассажир.

– Не волнуйтесь, – стюардесса улыбнулась еще более ослепительно, – самолет будет задержан.

– А в чем дело? Я не понимаю! – Пассажиру явно не хотелось возвращаться в аэропорт.

– Я не знаю, – мягко ответила миловидная стюардесса. – Пожалуйста, все вопросы вы решите в здании аэропорта.

Она снова старательно улыбнулась.

Пассажир тяжко вздохнул и послушно отправился обратно в микроавтобус. По дороге он несколько раз оглянулся. Глаза его уже не выражали прежней уверенности. Скорее, тревогу. Да и походка стала какой-то сбивчивой, входя в автобус он даже споткнулся.

Стюардесса смотрела ему вслед, а когда микроавтобус тронулся с места, она снова достала трубку, быстро набрала вызов и произнесла в микрофон:

– Едет.

У входа в аэропорт человека уже ждали. Его взяли под локти и повели в комнату милиции. Глянув в окно, он успел заметить, как огромный «боинг» вырулил на взлетно-посадочную полосу…

В комнате милиции его ждали.

– Здравствуйте, Георгий Ильич! Позвольте представиться. Я – следователь Генеральной прокуратуры по особо важным делам Александр Борисович Турецкий. Это я попросил снять вас с рейса.

– Я не понимаю! – нахмурился Привалов. – Что случилось? Мой самолет улетел, я видел. Вы за это ответите!

– Не беспокойтесь, – улыбнулся Турецкий, – У нас есть санкция генпрокурора России на ваше задержание. Так что в любом случае вам не удалось бы покинуть пределы страны.

– Что за чушь! – воскликнул Привалов. – Какая санкция! Я бизнесмен!

– Нам это известно, – спокойно ответил Турецкий, – и еще кое-что. Сейчас мы поедем в Генеральную прокуратуру, где зададим вам несколько вопросов.

…Через две недели на спецполигоне Управления налоговой полиции происходило важное мероприятие. Огромный бульдозер с тяжелым зубчатым катком, прикрепленным спереди, сокрушал картонные коробки, из которых вылетали мелкие осколки пластмассы. Некоторые коробки разрывались, и из них высыпались разноцветные кружки с дырками посередине. Это были компакт-диски, конфискованные у пиратов.

Коробок было очень много. Время от времени подъезжали самосвалы, которые опрокидывали на землю полигона все новые и новые коробки. Вскоре почти вся площадка покрылась толстым ковром из осколков, ослепительно поблескивавших на солнце.

Мероприятие освещалось практически всеми средствами массовой информации. Истребление компакт-дисков снимали несколько телекомпаний.

После того как бульдозер проехался туда-сюда несколько раз и у присутствующих не осталось никаких сомнений, что ни один из дисков более непригоден к прослушиванию, многочисленные корреспонденты бросились к организатору акции – начальнику Московской налоговой полиции.

– Это самая большая партия контрафактной продукции, – говорил он, – за всю историю борьбы с таким негативным явлением, как пиратство. Сумма ущерба, который потерпели пираты, превышает двадцать пять миллионов долларов.

В ответ на почтительный вздох, который издали корреспонденты, он повторил:

– Да-да, вы не ослышались. Именно двадцать пять миллионов долларов. Это деньги, которые недополучили наши деятели искусства, эстрады. А в конечном счете пострадали мы с вами, обычные люди, которые, приобретая пиратскую продукцию, получали не только плохое качество, но и просто-напросто покупали краденое. Теперь, когда эта огромная партия компакт-дисков уничтожена, по отечественным пиратам нанесен удар, самый ощутимый за все время нашей деятельности. И я хочу поблагодарить наших коллег из Генеральной прокуратуры за неоценимую помощь, которую они оказали в борьбе с пиратами.

Константин Дмитриевич Меркулов, который стоял тут же, поклонился.

– Как вы считаете, – спросил один из журналистов, – когда у нас будет покончено с пиратами?

Меркулов чуть посопел, потом ответил:

– Не знаю, когда именно, но что будет покончено, это я обещаю. Во всяком случае, ущерб им будет нанесен значительный. И то, что вы сегодня увидели, подтверждает мои слова. Мы будем уничтожать пиратские диски до тех пор, пока пиратам не надоест их изготавливать.

– А если первым надоест вам? – раздался насмешливый вопрос из толпы журналистов.

Меркулов улыбнулся и покачал головой:

– Это наша работа. Мы ее любим, поэтому и занимаемся борьбой с правонарушениями. А значит, нам никогда не надоест.

– Скажите, а арестованы ли реальные руководители преступного бизнеса? Или, как обычно, попалась мелкая рыбешка, а крупная ушла?

– Мне приятно сообщить, – сказал Меркулов, – что мы не ударили лицом в грязь. На этот раз арестованы все – и руководители, и исполнители. Пока я не могу раскрывать имен, следствие хоть и близко к завершению, но еще не закончено, однако могу сказать, что уничтожен один из крупнейших картелей, который производил и сбывал пиратские компакт-диски.

– Какую часть рынка пиратской продукции занимал этот картель, о котором вы говорите?

– Существенную. По оценкам экспертов, бандиты производили от двадцати до двадцати пяти процентов всех пиратских дисков, продаваемых в России. Нами прекращена деятельность трех мини-заводов, которые штамповали диски здесь, в России, а также перекрыты каналы, по которым они поступали из Китая и Болгарии. Арестованы владельцы частных фирм, которые распространяли диски мелким и крупным оптом. Закрыты несколько десятков торговых точек, которые принадлежали картелю и в которых шла бойкая торговля контрафактной продукцией. Скажу сразу, что некоторые из задержанных имели непосредственное отношение и к другим преступлениям. Не надо думать, что пираты только торговали дисками. Здесь, как и в каждом преступном бизнесе, приносящем огромные сверхприбыли, царили бандитские законы. Здесь были и убийства, и покушения…

– Скажите, – спросил один из журналистов, – связаны ли как-нибудь с вашей сегодняшней акцией недавние нападения на эстрадных звезд? Пользуясь случаем, хотелось бы узнать из первых рук:

Меркулов улыбнулся и посмотрел на часы.

– К сожалению, у меня больше нет времени. Хочу только сказать, что очень скоро вы обо всем узнаете… Спасибо за внимание.

Константин Дмитриевич пошел к своей машине, по пути хитро подмигнув нам.

Мы с Александром Борисовичем Турецким стояли в отдалении и наблюдали за этой сценой.

– Ладно, Юра, пошли отсюда, – наконец сказал Турецкий.

Я кивнул. Действительно, делать тут нам уже было нечего.

Георгий Ильич Привалов был тем самым «куратором» Анжелики, с которым она как-то раз встречалась в ресторане. Он, в сущности, владел большой частью бизнеса по производству пиратских дисков. Спасая себя, он раскрыл все карты, рассказал о методах производства и доставки дисков, раскрыл документацию, сдал своих подельников. Впрочем, очевидно, основную часть своих капиталов он не открыл следствию. Хотя после отбытия срока заключения, который ему светит, вряд ли Привалов сможет в полной мере воспользоваться этими капиталами…

На допросах Привалов рассказал немало интересного, – например, как задумал эту операцию, как потом Дейнекин нашел хитроумного Петра Филонова, для того чтобы тот ее осуществил.

Дейнекина убили неоригинальным способом – длинной заточкой, которую преступник унес с собой. Однако, разбирая остатки сгоревших машин, так и не удалось найти орудие преступления. Привалов отрицал свое участие в нем.

Как мы и предполагали, всю эту странную операцию организовал Петр Филонов, который и исполнил самое первое покушение на певца Элема Симеонова. Задание Филонов получил от Дейнекина. Филонов рассказал, что вся эта история была затеяна Приваловым с целью рекламы «подопечных» артистов. И Разина, и Симеонов, и Анжелика недавно выпустили новые альбомы, основные тиражи которых, конечно, должны были появиться у пиратов. Этот детективный скандал должен был подогреть интерес людей к новым альбомам. В общем-то так и произошло. Газеты еще долго писали о странных, так до конца и не выясненных обстоятельствах нападений на артистов, а жадные до сенсаций люди исправно покупали компакт-диски и аудиокассеты.

Два владельца фирм, торгующих пиратскими дисками, признались, что тоже получали задания от Филонова, который шантажировал их тем, что может в любое время организовать приезд налоговой полиции. Купюры с отпечатками пальцев Анжелики они получили от него же. Петр Филонов сам подошел к Анжелике и попросил у нее денег. Она дала ему несколько купюр…

С Анжелики Раззаевой, конечно, было снято обвинение, и я получил свой гонорар, чему был очень рад.

Эпилог

Спустя час после операции на спецполигоне налоговой полиции к подъезду одного из московских ресторанов, расположенных на тихой улочке недалеко от Малой Бронной, подъехали два лимузина. Немногие прохожие могли заметить, как из них вышли пассажиры. Женщина с большой копной рыжих волос и в темных очках, закрывающих половину лица, и немолодой, невысокий мужчина в безукоризненном темном, несмотря на жару, костюме. Они оба, не оглядываясь, шмыгнули в открывшуюся на секунду дверь…

В ресторане их уже ждал накрытый стол. Женщина сняла очки, тряхнула своей шевелюрой. Это была Анна Разина. Мужчиной же был Григорий Консон.

– Ну что, Гриша, – сказала Разина, когда они сели за стол друг напротив друга, – заломали мы лося…

Консон улыбнулся, сделал еле заметный жест официанту. Тот достал из ведерка запотевшую бутылку бесценного «Дом Периньона», привычным жестом показал этикетку Консону. Тот кивнул.

– Давай выпьем, Анечка, – сказал Консон, когда официант наполнил бокалы искристым вином, – чтобы все наши начинания заканчивались именно так – удачно и малой кровью.

Разина кивнула:

– Именно малой. Знаешь, когда этот подошел ко мне с банкой кислоты, я так испугалась…

Консон беспечно махнул рукой:

– Ерунда. Парень получил специальные указания – плеснуть все на охранника. Расчет был верен. И потом, на тебе же был специальный защитный грим, забыла?

Они рассмеялись, чокнулись и отхлебнули из бокалов.

– Как Давид? Как его рука? – поинтересовалась Разина.

– Да свадьбы заживет. Молодой еще… Впрочем, как и твой…

– Да-да… – кивнула Разина, – Элем уже бегает как олень. И рукой раненой размахивает…

– А что с Анжеликой?

– Хе… – усмехнулась Разина. – Будет у девчонки новый куратор. Я уже присмотрела. Девчонка-то несет золотые яйца…

– …уже в нашу корзинку. Ну вот теперь, считай, рынок наш, – подмигнул ей Консон, – и соответственно деньги тоже.

Они еще долго сидели в ресторане, вспоминая прошлые годы и обсуждая планы на будущее. Настроение у них было отличное…

Мы ехали с Александром Борисовичем в машине и молчали. Собственно, говорить было не о чем – дело закончилось, моя подзащитная была оправдана, даже главный виновный найден. Но когда мы въезжали в город, мы встретили несколько ларьков, которые торговали компакт-дисками. Потом еще несколько. И конца этому не было…

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Московский бродвей

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

Глава 7.

Глава 8.

Глава 9.

Глава 10.

Глава 11.

Глава 12.

Глава 13.

Глава 14.

Глава 15.

Глава 16.

Эпилог