Александр НАСИБОВ

АТОЛЛ “МОРСКАЯ ЗВЕЗДА”

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПЕРВАЯ ГЛАВА

1

Пилот убрал газ, маленький “физелер-шторьх” послушно скользнул к земле, пронесся над соснами, столпившимися на гребне желтого песчаного обрыва, и побежал по взлетно-посадочной полосе. В конце полосы возникла фигура человека с флажками в руках. Повинуясь его сигналам, самолет взял в сторону и вскоре скрылся под маскировочными сетями просторного капонира. Мотор выключили. Наступила тишина.

— Когда будем возвращаться, обергруппенфюрер[1]? — спросил пилот, стаскивая с головы шлем.

Герман Фегелейн взглянул на часы. Было одиннадцать утра. До начала совещания у Гитлера времени достаточно, чтобы доехать до места и успеть перекусить.

По-спортивному легко Фегелейн спрыгнул на землю, взял поданные ему фуражку и плащ:

— В Берлин возвращаемся сегодня. Поэтому сразу же заправить самолет. Потом нажраться самому. У вас в запасе полдня. Можете как следует погреть задницу на солнцепеке.

Пилот усмехнулся. Шеф не скупился на крепкие выражения, но надо ли удивляться его лексикону. Обергруппенфюрер Фегелейн выбился в люди из самых низов. В молодости выносил навоз из конюшен, чистил лошадей для жокеев и лишь спустя годы получил право самому сесть в седло, чтобы в цветном камзоле под рев трибун ипподрома скакать к полосатому финишному столбу…

В воздухе возник рокот. К аэродрому шел еще один самолет.

— Машина командующего армией резерва, — сказал пилот, разглядев опознавательные знаки снижающегося транспортного “юнкерса”.

Совершив посадку, самолет зарулил в соседний капонир. Из кабины вышли двое. Один был стройный оберст[2] с овальной нашлепкой на глазу. Правая рука оберста, безжизненно согнутая в локте, пряталась в черной перчатке. Приветствуя Фегелейна, он поднес к козырьку фуражки здоровую руку, и тогда стало видно, что на ней недостает двух пальцев.

Оберст — Кляус Шенк фон Штауффенберг — был кадровый военный, проделавший в войсках фельдмаршала Роммеля весь его африканский поход. Там же, в Африке, фон Штауффенберг лишился глаза и получил другие свои увечья. Однако, став инвалидом, он не покинул службу в вермахте. Пресса третьего рейха раструбила об этом решении ветерана. Имя его стало известно каждому немцу. Ко дню описываемых событий фон Штауффенберг получил повышение и занимал весьма ответственный пост начальника штаба армии резерва.

На уставное армейское приветствие оберста Герман Фегелейн ответил “приветствием Гитлера”, выполнив его подчеркнуто небрежно. Популярность фон Штауффенберга раздражала высокопоставленного эсэсовского функционера.

— Такая жара! — он снял фуражку, вытер платком влажный лоб. — Но почему вы один, оберст? Где Фромм?

Назвав командующего армией резерва генерала от инфантерии Фромма просто так, по фамилии, Фегелейн как бы подчеркивал свое видное место на иерархической лестнице рейха, где он, представитель штаба Гиммлера в главной квартире Гитлера, занимал ту же ступеньку, что и титулованный шеф оберста фон Штауффенберга.

Собеседник все понял.

— Генерал нездоров, — сухо ответил он. — Доклад поручен мне.

— Ну что же, вам так вам. Лишь бы было о чем доложить рейхсфюреру[3].

— Да, он должен присутствовать на совещании. Я знаю, что его вызывал фюрер. А ваш шеф не приедет?

— Болеть могут не только армейские генералы. Вчера рейхсфюрер вызвал меня: “Фегелейн, что-то я занемог. Летите в “Вольфшанце”[4]. Фюрер будет оповещен”. Ага, вот и мой автомобиль!

Оберст молча глядел, как Фегелейн усаживается в просторный “мерседес”, принадлежащий службе безопасности в ставке Гитлера. Машина отъехала, и он в сердцах топнул ногой:

— Гиммлера снова не будет!

— Не догадался ли он? — пробормотал адъютант лейтенант фон Гофтен.

Фон Штауффенберг не ответил.

Подъехал заблаговременно вызванный автомобиль. Оберст уселся на задний диван. Адъютант занял место рядом с шофером, спросил разрешения закурить и вытащил сигареты. Все это время он не выпускал из рук большой и, видимо, тяжелый портфель желтой свиной кожи. Сейчас портфель мешал зажечь спичку.

— Дайте!

Оберст взял у адъютанта портфель, привычно отщелкнул замки. Трехпалая кисть фон Штауффенберга скользнула под папки с деловыми бумагами и уткнулась в массивный округлый предмет на самом дне портфеля. То была бомба большой разрушительной силы. В двенадцать часов тридцать минут, когда начнется совещание верховного командования вермахта, этой бомбой предстояло убить Гитлера и его ближайших коллег — в первую очередь Гиммлера и Геринга.

Девять дней назад, одиннадцатого июля 1944 года, фон Штауффенберг, так же как и сегодня, с миной в портфеле явился к Гитлеру в его баварскую резиденцию Берхтесгаден. Пронести адскую машину в апартаменты фюрера, на пути к которым каждый посетитель едва ли не ощупывался, — само по себе было труднейшей операцией. Фон Штауффенберг сумел преодолеть все препятствия. Однако, оказавшись в зале, на заседании, которое вел Гитлер, на акцию не решился. Отсутствовали Геринг и Гиммлер. А оберст обязательно хотел покончить с этими тремя одновременно.

В тот день он унес неиспользованный снаряд, утешая себя мыслью, что в следующий раз ему повезет больше.

Теперь выяснилось, что Гиммлера на совещании снова не будет.

Как поступить? Опять отложить акцию? Но тогда надо освободиться от мины, пока автомобиль не въехал в особую зону охраны ставки.

Адъютант будто прочитал мысли шефа. Обернувшись, зашептал:

— Нет Гиммлера, зато на месте Герман Геринг!

— Откуда сведения?

Кивком адъютант показал на шофера:

— Водитель видел Геринга утром. Он прогуливался неподалеку от бункера фюрера.

Вздохнув, фон Штауффенберг откинулся на спинку дивана, закрыл здоровый глаз. Мысленно он проигрывал все то, что в ближайший час произойдет в ставке Гитлера, именуемой “Вольфшанце”.

2

Итак, “Вольфшанце”.

Обращаясь к истории создания этого подземного города в Восточной Пруссии, следует назвать имя Альберта Шпеера. В двадцатых годах берлинский архитектор Шпеер поручал копировать чертежи построек своему дружку чертежнику Адольфу Гитлеру, благодаря чему последний мог сводить концы с концами.

Через несколько лет роли переменились: в начале тридцатых годов Альберт Шпеер получил выгодный заказ на модернизацию “коричневого дома” НСДАП. Контракт был подписан фюрером нацистов Адольфом Гитлером. А с 1933 года, когда нацисты пришли к власти в стране, в мастерскую архитектора Шпеера контракты посыпались как из рога изобилия. И самым выгодным был заказ на возведение в центре столицы здания новой имперской канцелярии. Строительство ее было в стадии завершения, когда Шпеера вызвали к Гитлеру. Фюрер подвел архитектора к висящей на стене большой карте Восточной Пруссии, нашел город Растенбург и ткнул в него пальцем:

— Вокруг девственные леса и множество озер.

— Мазурские озера и болота, — уточнил Геринг, тоже присутствовавший при разговоре. — Многие болота непроходимы.

Зодчему подробно рассказали, какой мыслится новая ставка фюрера на востоке страны, для каких целей предназначается…

Пока возглавляемая Шпеером группа архитекторов готовила проект новой подземной квартиры Гитлера, зашифрованной как мыловаренная фабрика, с намеченных под зону ставки земель сгоняли население. Затем конвои дивизии СС “Мертвая голова” доставили в окрестности Растенбурга первые партии лагерников-антифашистов. Со всех концов страны потянулись на строительство эшелоны с цементом, лесом, мрамором, металлом, позже — с машинами, механизмами и мебелью для подземного города.

Среди озер и болот копошились многие тысячи рабочих, но обыватели в Германии и не подозревали о том, что творится в этом глухом краю. Вольнонаемные инженеры со своими семьями не общались. Заключенные же были и вовсе изолированы от внешнего мира. Тех, кто обессилел на тяжелых работах, уничтожали здесь же и хоронили в болотах. Обстановка секретности окружала все, что относилось к этому строительству.

Пришло время, когда отделочники поставили на место последнюю мраморную панель, инженеры и техники завершили монтаж и проверку сложнейшего оборудования узлов связи, служители застлали полы коврами и расставили в помещениях кадки с цветами. Отряд СС вывел за пределы зоны ставки последнюю рабочую команду “хефтлингов” и расстрелял на дне заболоченного карьера.

Теперь новый объект можно было показывать фюреру. Инженеры ждали его и с удовлетворением разглядывали дело рук своих: глубоко под скалы и дно озер уходили сорок железобетонных казематов с перекрытиями восьмиметровой толщины — покои Гитлера и его приближенных, столовые и кафе, узлы связи и электростанция, различные служебные помещения, гостиные, укрытия для автомобилей, личного самолета и поезда Гитлера.

Но Гитлер не приехал. Было объявлено: инженеров он приглашает в Берлин, чтобы каждого лично поблагодарить и наградить. За ними был послан самый большой самолет — транспортный “Юнкерс-52”.

Аэродром. “Юнкерс” сияет в лучах яркого солнца. Нарядно одетые инженеры, чьи имена известны всей стране, поднимаются по трапу в самолет. У всех праздничное настроение. Пассажиры аплодируют, когда входят стюардессы с бутербродами, коньяком, водкой лучших сортов и — о чудо! — с настоящей русской икрой!

“Юнкерс” в воздухе. Громко гудят моторы. Но ничто не может заглушить смех, веселые возгласы пассажиров, звон бокалов.

Держа в каждой руке по фужеру с коньяком, встает с кресла один из руководителей стройки.

— Один народ, одна империя, один вождь! — возглашает он. — Слава Адольфу Гитлеру!

Все аплодируют и кричат. Автор тоста подносит фужеры к губам, чтобы осушить их одновременно.

Взрыв раскалывает фюзеляж самолета. Грохот. Дым. Пылающие клочья “юнкерса” рушатся на землю с высоты пяти тысяч метров.

Так Генрих Гиммлер выполнил приказ Гитлера — сохранить в строгой тайне все, что относилось к строительству новой ставки.

3

Между тем автомобиль Штауффенберга миновал контрольные пункты внешней зоны охраны — систему рвов и проволочных заграждений, окруженных минными полями, приблизился к главному поясу контроля — трехметровому забору из железной сети.

Офицер лейб-штандарта “Адольф Гитлер” проверил документы оберста и с уважением оглядел их владельца, сгорбившегося на заднем диване автомобиля. Только третьего дня представитель военного отдела НСДАП прочитал в подразделении охраны “Вольфшанце” лекцию о верности делу фюрера и нации. В качестве главного примера высокого патриотизма был назван граф Кляус Шенк фон Штауффенберг. Кроме всего прочего оберст значился в списке тех избранных, кто был вызван к фюреру.

Эсэсовец вернул фон Штауффенбергу его документ, мельком оглядел раскрытый на диване автомобиля кожаный портфель, из которого наполовину вывалились папки и бумаги, и пропустил оберста без дальнейшей проверки.

Машина проехала под шлагбаумом. Фон Штауффенберг вытер платком мокрый лоб. С минуту глубоко дышал, чтобы успокоить сердцебиение.

На часах было двенадцать пятнадцать. Совещание начиналось через пятнадцать минут.

4

В двенадцать двадцать адъютант Германа Геринга вошел в апартаменты своего шефа. Тот уже был в мундире и готовился спуститься в подземный ход, соединяющий бункер ВВС с помещением главной квартиры фюрера.

Положив на стол папку с документами, которые могли понадобиться в ходе совещания, адъютант сказал:

— Только что позвонили от фюрера. Из-за жаркой погоды совещание будет наверху, в павильоне.

Геринг кивнул в знак того, что извещен об этом.

— Рейхсмаршал, — продолжал адъютант, — через контрольные пункты охраны проследовали обергруппенфюрер Герман Фегелейн и оберст Кляус фон Штауффенберг. Только они. Рейхсфюрер СС сейчас на пути из Берлина в Цоссен, где у него неотложные дела. Генерал Фромм болен — доклад о людских потерях на фронте и о создании корпуса народных гренадеров сделает фон Штауффенберг.

— Смотрите какие новости! — Несколько минут Геринг раздумывал. Приняв решение, вернулся к дивану и расстегнул воротник мундира: — Принесите воды и таблетку аспирина.

Явились вызванные Герингом начальник штаба ВВС Кортен и представитель этого рода войск в ставке Гитлера — Боденшац. Своего командующего они застали лежащим на диване под толстым плюшевым одеялом. При появлении генералов Геринг приподнялся на локте, положил на язык таблетку и запил ее глотком воды.

— Аспирин, — сказал он и с гримасой боли коснулся горла. — На совещание отправитесь без меня. Возьмите эти бумаги, могут пригодиться.

Генералы взяли папку, приготовленную адъютантом, и вышли.

На часах было двенадцать двадцать пять.

5

В половине первого дня сопровождаемый адъютантом Гитлер появляется в павильоне, где назначено совещание, и невольно останавливается у входа. В помещении было удушливо жарко, хотя распахнули все окна и двери. Нет, следовало собраться как обычно — в подземном конференц-зале!

Сразу упало настроение. Нахмурившись, Гитлер медленно идет вдоль длинного стола с картами, за которым застыли генералы и офицеры. Останавливается перед фон Штауффенбергом и не узнает его, хотя совсем недавно вручал оберсту орден.

Подоспевший Кейтель представляет увечного воина. На лице Гитлера возникает подобие улыбки. Они долго глядят друг другу в глаза — главарь нацистов и заговорщик, у которого рука затекла от тяжелого портфеля с миной.

Совещание началось. О положении дел на фронтах докладывает начальник оперативного управления генерального штаба вермахта генерал Хойзингер. Он стоит справа от Гитлера. Далее места занимают генерал Кортен и Бранд — адъютант фюрера. Пятый от Гитлера — фон Штауффенберг. Портфель все еще у него в руке.

В эти критические минуты мысли оберста предельно отчетливы. Положение на фронтах… Русские все сильнее теснят армии немцев. Под тяжелыми ударами противника рушится оборона Финляндии — вот-вот эта страна выйдет из войны. Красной Армией освобожден город Минск. Три дня назад русские проконвоировали через Москву около шестидесяти тысяч немецких генералов, офицеров и солдат, взятых в плен в одной только Белоруссии. А на западе, в Нормандии, высадилась и атакует немцев миллионная армия англо-американцев…

Фон Штауффенберг внимательно всматривается в хмурые лица тех, что столпились возле стола. Боже, да ведь здесь нет не только Гиммлера, но и Германа Геринга!

Как быть? Снова отложить акцию? Нет, нельзя больше медлить! Заговор обширен. Среди его участников много офицеров и генералов. Сейчас, в эти минуты, все они в напряженном ожидании. Ждут взрыва в “Вольфшанце”. Тогда в эфире прозвучит пароль: “Валькирия”.

Восемь лет назад немцы придумали пароль: “Над всей Испанией небо чистое”. Когда эту фразу передала радиостанция африканского города Сеута, Испания запылала в огне фашистского мятежа, и тут же на помощь франкистам поспешили немцы и итальянцы.

Теперь радиопароль “Валькирия” будет сигналом к мятежу против Гитлера.

Многие заговорщики вовсе не борцы против фашизма. И уж, конечно, не защитники интересов народа. Просто волей обстоятельств война пошла “не в ту сторону”, и до наступления полной катастрофы надо успеть отмежеваться от страшных преступлений нацизма. Лучшее, что можно придумать в этих обстоятельствах, — преподнести противникам Германии труп Адольфа Гитлера…

Все это хорошо понимает фон Штауффенберг. Но у него есть надежда: устранение главарей третьего рейха, которое свершится на фоне оглушительных поражений Германии на Восточном фронте, активизирует здоровые силы нации. Народ очнется, восстанет против кровавого режима.

Рука оберста шарит в портфеле, будто отыскивает нужные для доклада бумаги. Пальцы нащупали тело мины, замерли на ампуле кислотного взрывателя. Секундная пауза — и ампула раздавлена. Это значит: кислота начала разъедать тонкую проволочку, которая удерживает боек. Взрыв последует через десять минут.

А совещание идет своим чередом. Генерал Хойзингер продолжает доклад, то и дело касаясь указкой карты. Все внимательно слушают. Гитлер упер ладони в стол и разглядывает карту.

Израсходовано две минуты.

Подняв голову, Штауффенберг ловит взгляд Кейтеля и прижимает кулак к уху, будто в руке у него телефонная трубка: просит разрешения выйти, чтобы позвонить по срочному делу.

Кейтель утвердительно кивнул — разрешает фон Штауффенбергу удалиться.

На это ушло еще полторы минуты.

Адъютант Вернер фон Гофтен сидит в автомобиле рядом с шофером. Он сразу увидел шефа, как только тот появился из дверей павильона. Балансируя здоровой рукой, фон Штауффенберг сбегает по ступеням лестницы.

Дверца автомобиля распахнута. Оберст почти падает на задний диван.

Машина срывается с места.

Главная зона контроля. Документы проверяет тот же офицер из лейб-штандарта “Адольф Гитлер”.

— Быстро же вы обернулись! — Он возвращает фон Штауффенбергу документы, делает знак часовому у шлагбаума. — Счастливого пути, герр оберст. Не забывайте “Вольфшанце”!

На это затрачено еще четыре минуты.

Машина мчится, срезая повороты. Гладкая бетонка позволяет держать высокую скорость. Фон Штауффенберг полулежит на диване. В мозгу засело это проклятое слово — “Вольфшанце”. Он был здесь, когда Гитлер впервые осматривал свое новое убежище на востоке страны. Вечером высшие офицеры были приглашены на ужин к фюреру. Шпеер спросил, как фюрер хотел бы назвать свою подземную квартиру.

— На древнегерманском языке, — сказал Гитлер, — мое имя созвучно со словом “волк”. — Он задумчиво поднял бокал с лимонадом, ибо на людях не пил спиртного: — Да здравствует “Вольфшанце”!

…Автомобиль фон Штауффенберга все убыстряет бег. Стрелка спидометра уперлась в предельную отметку на шкале.

И в этот момент земля содрогнулась.

Фон Штауффенберг и его адъютант обернулись. За лесом, где осталась резиденция Гитлера, возникло черное облако.

ВТОРАЯ ГЛАВА

В Берлине стоят теплые солнечные дни ранней осени. Но в скверах и на площадях не видно обычных фланеров. Город кажется покинутым, пустым. Вот и сейчас на Фридрихштрассе и Фоссштрассе, ограничивающих новую имперскую канцелярию Гитлера, ни единого прохожего. Все сидят в убежищах: только что отбомбилась очередная группа американских “летающих крепостей”.

Генрих Гиммлер работает в бункере своей резиденции на Принц Альбрехтштрассе. Под землей у него точно такой же кабинет, что и на поверхности, в том же порядке стоят телефоны на специальном столике, на стенах копии тех же картин. Имитирован даже дневной свет — за макетами окон горят лампы белого свечения.

Со дня взрыва в “Вольфшанце” прошло много времени, но рейхсфюрер СС не перестает расследовать все, относящееся к неудачному покушению на Гитлера. Случай спас жизнь фюреру. Взорви фон Штауффенберг свою адскую машину в такой вот, как эта, наглухо закупоренной бетонной полости подземелья — и все участники совещания превратились бы в кровавое месиво. В летнем же дощатом павильоне взрывная волна легко выплеснулась наружу. Все же несколько человек было убито и ранено. Что касается Гитлера, то незадолго до взрыва он перешел к противоположному концу стола, чтобы взглянуть на нужную карту. К тому же один из генералов наткнулся ногой на портфель под столом и механически отодвинул в сторону адскую машину фон Штауффенберга — еще дальше от Гитлера.

Итак, взрыв — дым, копоть, копошащиеся на полу люди, стоны и крики раненых. Языки пламени лижут исковерканные стены павильона.

Очевидцы свидетельствуют: большой стол с картами рухнул. Опиравшийся на него Гитлер оказался на полу, с трудом поднимается на ноги. “О, мои брюки, — твердит он в прострации, — мои новые брюки!”

Взрывной волной брюки фюрера разодраны в клочья и сорваны с ног их владельца. Сами же иссиня-белые толстые ноги Гитлера не повреждены, если не считать двух—трех пустяковых царапин.

Кто-то хватает большую карту, обертывает ею нижнюю часть туловища правителя третьего рейха. В таком виде его выводят из горящего павильона.

Тяжело вздохнув, Гиммлер откидывается в кресле…

Много лет назад, когда у фюрера обсуждался план создания первых концлагерей, нашлись хлюпики, мямлившие о “человеколюбии” и “ответственности перед историей”. В ответ Гитлер процитировал Фридриха Ницше: “Слабые и неудачливые должны погибнуть — такова альфа нашего человеколюбия. Им надо помочь в этом”.

Кто-то возразил: антифашистов, коммунистов нельзя назвать слабыми и неудачливыми. Тогда Гиммлер сказал: “Проигравшие борьбу за власть и оказавшиеся за решеткой — это и есть неудачники. С ними надо поступать как с отходами общества”.

Позже формулой Ницше Гиммлер обосновал акцию “Эвтаназия”[5], в результате которой в Германии было умерщвлено почти триста тысяч умалишенных, неизлечимо больных, одиноких немощных стариков, а заодно и всякого рода “антиобщественных элементов”, то есть врагов режима. Всем им организовали “легкую смерть” — удушение в газовых камерах или вспрыскивание бензина в сердце.

И вот он, Генрих Гиммлер, вновь обращается к тезису Ницше относительно неудачников, но уже совсем по другому поводу — в связи с событиями в “Вольфшанце”. Ибо в разряд неудачников теперь может быть определен сам фюрер. С какой быстротой грядут перемены! Воистину неисповедимы пути господни!

Вновь вздохнув, Гиммлер обращает взор к углу кабинета, где вмонтирован в стену большой сейф. В самом секретном его отделении, снабженном автономной системой запоров и сигнализации, хранятся материалы о заговоре генералов. К рейхсфюреру СС эти материалы поступили задолго до того, как в дощатом павильоне “Вольфшанце” взорвал свою мину фон Штауффенберг.

Выходит, Гиммлер знал о готовившемся покушении на “священную особу фюрера”?

Знал и молчал?

Да, именно так. Глава СС был осведомлен даже о личности боевиков, которым поручалось непосредственное проведение акции.

Поэтому, кстати, “верного Генриха” нельзя было заманить на совещание к фюреру, если туда приглашался фон Штауффенберг.

Но возникает новая загадка. Как объяснить, что, опасаясь рядового заговорщика фон Штауффенберга, Генрих Гиммлер был на дружеской ноге с главой всего заговора — Герделером?

Карл Герделер, в прошлом обер-бургомистр Лейпцига и один из хозяев электротехнического концерна “Бош”, после устранения Гитлера должен был сделаться рейхсканцлером Германии. Ну а пост главы государства он предназначал одному из руководителей заговора — генералу Беку или же… Генриху Гиммлеру. Причем предпочтение отдавалось второму.

Последствий столь запутанной игры Герделер не опасался: все важнейшие аспекты заговора, в том числе и кандидатура Гиммлера на должность главы государства, согласовали с “английскими и американскими друзьями”, то есть, попросту говоря, с представителями разведок этих двух стран. В ту пору Гиммлер еще устраивал упомянутые разведки как потенциальный глава нового германского государства. Более того, считалось, что после убийства Гитлера рейхсфюрер СС лучше других сможет удержать страну в узде страха и повиновения и не позволит “левым” экстремистам поднять голову.

Такова была концепция заговора: избавление от одиозной и скомпрометировавшей себя личности, какой стал Адольф Гитлер, а далее — поворот Германии к контактам с западными противниками. И никакой демократизации. Немцы будут продолжать войну против Советского Союза и не пустят большевиков в центральную часть Европы.

Конечно, все эти соображения тщательно скрывались от заговорщиков, действовавших “внизу”, то есть непосредственно готовивших акцию. Ведь многие из них всерьез верили в кардинальные перемены, которые наступят в стране, после того как будет уничтожен Гитлер. В окружении фон Штауффенберга даже пытались установить связь с коммунистическим подпольем Германии и командованием Красной Армии…

Но Гитлер остался жив, и вся акция потеряла значение. Теперь Гиммлер всячески торопил Кальтенбруннера и Мюллера, чьи службы — гестапо и СД — свирепо расправлялись с путчистами. Задачу Гиммлера облегчали многие титулованные заговорщики, показавшие себя в критические моменты людьми нерешительными, трусливыми. Они доносили на коллег, убивали друг друга. Одной из первых таких жертв стал Кляус фон Штауффенберг, хладнокровно застреленный своим командиром и старшим коллегой по заговору генералом Фроммом.

…Гиммлер очнулся от воспоминаний — прогудел сигнализатор окончания воздушной тревоги. Тотчас же замигал индикатор особого телефона.

Рейхсфюрера СС вызывал Герман Геринг.

В последнее время оба они были заняты проблемой столь важной и секретной, что говорить о ней разрешалось только при личных встречах. Никаких бесед или даже намеков при пользовании средствами связи.

Договорившись о месте свидания, Гиммлер вызвал адъютанта, спрятал в сейф документы и направился к выходу.

— Только что поступил радиоперехват, — сказал адъютант. — Болгары объявили нам войну.

Глава СС задержался у лифта. Несколько дней назад своей давней покровительнице Германии изменила Финляндия. Еще раньше повернули оружие против немцев румыны. И вот пришел черед Болгарии!.. Он в сердцах захлопнул тяжелую дверь лифта. Да, все то, что произошло в этих странах, есть следствие побед советского оружия. Русские армии в ряде мест уже пересекли границу своего государства. И там, где они появляются, оживают силы противодействия нацизму, казалось бы навечно раздавленные жестокими военно-фашистскими диктатурами.

В памяти всплыли последние события на западных театрах военных действий. Парижане еще до подхода союзных войск выдворили оккупантов из французской столицы. А вскоре американцы и англичане выбили немцев из главного города Бельгии — Брюсселя…

Встреча состоялась в загородной резиденции Геринга. Стол сервировали под старыми деревьями, купавшими свои ветви в неподвижной воде живописного озера, где на мелководье бродили задумчивые фламинго.

Хозяин и гость обедали, обмениваясь ничего не значащими фразами. Настоящий разговор начался, когда слуги подали кофе и удалились.

— Сегодня, — сказал Геринг, — меня вновь пытались убедить в правомерности и реальности второй концепции.

— Возможность крутого поворота в положении на фронтах?

— На Восточном фронте.

— А какие аргументы?

— Если русские армии стоят сейчас у границ рейха, то осенью сорок первого года вермахт железным кулаком стучал в двери Москвы.

— Вывод — кардинальные перемены в военной ситуации могут повториться?

— Да.

Наступила пауза. Геринг и Гиммлер рассеянно помешивали кофе. Оба понимали, что аналогия с 1941 годом несостоятельна.

Планируя восточный поход, Гитлер и его окружение делали ставку на внезапный удар по советским армиям, удар такой мощи, что Россия должна была капитулировать в считанные недели. В варианте “Барбаросса” так и значилось: “Быстротечная военная операция”, то есть мгновенный всплеск германской военной силы, перед которой ничто не может устоять. Идея не была взята с потолка — она была подтверждена в Польше, во Франции и в других странах Европы. Там военная машина немцев действовала безупречно. А в России вермахт стал давать сбои уже на первых этапах наступления. Ноги у “северного колосса” оказались отнюдь не глиняными, как на то надеялись немцы. В итоге Германия обложена с востока и запада, день и ночь над ней висят бомбардировщики противника, превращая в труху не только заводы и фабрики, но и целые города.

Вот о чем думали Геринг и Гиммлер, сидя за послеобеденным кофе. В сознании проходили эпизоды сражений под Москвой, на Волге, на Кавказе, у стен Курска и Белгорода… И в каждой из этих битв отчетливо виделись ошибки, просчеты, допущенные на всех уровнях руководства армией и страной.

Геринг раздраженно встал и двинулся вдоль озера, спугивая фламинго. Теперь ему вспомнился и тревожный доклад командования ОКХ[6] на последнем совещании у фюрера. Еще полгода назад фронт исправно получал пополнение оружием и людьми. Ныне же, как отмечалось в докладе, противник уничтожает больше живой силы и техники, чем поступает ее на фронт из тыла. Иными словами: убыль в личном составе и вооружении — в самолетах, танках, артиллерийских системах, автотранспорте — уже не восполняется…

Лакей принес дневную почту. Геринг вернулся к столу и взял номер “Фолькише беобахтер”. Центральное место в газете занимали репортажи об отправке на фронт подразделений вновь созданного корпуса народных гренадеров. Через весь газетный лист шел заголовок — цитата из последней речи Йозефа Геббельса: “Ура вам, народные гренадеры! Враг у границ рейха истощен до предела, коммуникации его растянуты. Он не выдержит вашего сокрушительного удара!”

Геринг не стал читать дальше. Еще недавно его восхищало ораторское искусство Геббельса, умение ловко сгруппировать и “подправить” факты. Теперь это лишь раздражало. В самом деле, всем хорошо известно: большинство солдат нового корпуса — пожилые люди с застарелыми недугами, из-за которых они в свое время были освобождены от несения военной службы.

Сейчас эти-то “вояки” и призваны спасти Германию…

В пространном интервью, занимавшем всю нижнюю треть первой полосы газеты, министр вооружений рейха Шпеер делал прозрачные намеки насчет нового могучего оружия, которое создано, испытывается на полигонах и в назначенный фюрером час будет обрушено на головы врагов Германии.

Эта корреспонденция тоже не остановила на себе внимание Геринга. Он знал, что имел в виду Шпеер. Речь шла о воздушных торпедах и ракетах.

Верно, то и другое создано, испытывается, через несколько месяцев будет окончательно отработано и пущено в дело. Но приведет ли это к сколько-нибудь серьезному изменению положения на фронтах?.. Вот если бы на подходе была бомба, основанная на энергии расщепленного атома!.. Увы, атомный проект рейха движется со скоростью черепахи. В этом деле тоже нагромождение ошибок и глупостей. Начало им положили гестапо и СД, проворонившие Альберта Эйнштейна, Нильса Бора и других знаменитых физиков… Он поежился при мысли, что эти ученые обосновались где-нибудь на Западе и работают над созданием нового сверхоружия… Нет, подобное маловероятно. В обобщенных сводках разведок РСХА и абвера ничто не указывало на возможность такой опасности.

Насторожила подборка газетных заметок о ходе очередной кампании по сбору теплых вещей у населения. Прежде на сборных пунктах фонда “зимней помощи” выстраивались очереди людей, готовых сдать для армии шерстяные носки, теплое белье, свитеры… Теперь же сборщики теплых вещей ходят по домам, но результаты их работы более чем скромные. Да, по всему видно, что война приближается к завершению…

— Итак, — сказал Геринг, отложив газету, — исходить надо из худшего: военная машина рейха сломлена, страна оккупирована… Знаете, что делали русские, когда их армии отступали? В лесах, пещерах и всякого рода тайниках складывали запасы оружия и продовольствия для тех, кто будет вести борьбу против оккупантов.

— Примерно так же поступаем сейчас и мы…

— Надеетесь развернуть партизанскую войну? Это в Германии, где окультивирован каждый квадратный метр лесов?

— Все понимаю. И не хуже вас изучил натуру немецкого обывателя. Да, у нас мало надежд на успех. Но таков приказ фюрера.

— Вот какие дела… — Геринг помолчал. — Я побеспокоил вас, чтобы мы выслушали одну персону. — Он взглянул на часы: — Вот-вот появится.

— Мы знакомы?

— Думаю, что нет. Это женщина. Она виртуозно работает. Ну-ка вспомните, как создавался пресловутый “Фольксваген”!

— Да, это занятная история.

— Идею “Фольксвагена” подсказала она. В трудное для нас время нашла возможность добыть несколько сот миллионов марок на строительство огромного завода.

Речь шла вот о чем. Лето 1935 года было отмечено серией выступлений Гитлера на предприятиях столицы Германии. Каждая такая акция тщательно готовилась. По маршруту следования Гитлера к месту проведения митинга выстраивались цепи тройной охраны из полиции, СС и СА. Трибуну и помещение убирали зеленью и цветами, вывешивали портреты главарей рейха. В назначенный час в набитом людьми зале раздавалось истеричное “фюрер!”, и в сопровождении Геринга и Гесса появлялся Гитлер. Трубы и барабаны гремели.

Гитлер поднимался на трибуну. Если митинг проходил на артиллерийском заводе, основанием для помоста служили стволы пушек. На танковых заводах трибуну ставили на башни новеньких танков.

Свою речь Гитлер посвящал великолепным перспективам, которые ждут рабочих и всех тружеников рейха. Он брал указку и водил ею по развешанным на трибуне чертежам красивого дома. Пройдет немного времени, возглашал он, и любой немец, будь он даже последний уборщик, станет владельцем такого вот особняка, где у каждого члена семьи отдельная комната и самые удобные спальни предназначены старикам. Дом будет стоять в глубине уютного садика с газоном, на котором так приятно понежиться в солнечный летний день…

Нравится такой дом братьям рабочим?

Из уст участников митинга вырывался коллективный вздох восхищения.

Одобрительные возгласы вновь сотрясали помещение, когда указка фюрера перескакивала на стенд с чертежом подземного гаража, где будет стоять автомобиль, — каждая немецкая семья получит удобную машину, недорогую и вместительную, и, конечно, экономичную, потому что ее владельцы не должны слишком уж тратиться на бензин.

— Где эти дома и эти автомобили? — спрашивал Гитлер, отложив указку. — Увы, пока что они только в проекте, ибо у немцев много врагов, которые день ото дня становятся все коварнее и наглее, и в этих условиях львиную долю денег германских налогоплательщиков правительство вынуждено тратить на оборону…

Переждав ропот негодования участников митинга в адрес недругов Германии, Гитлер делал главный ход. Он заявлял, что, несмотря на чинимые врагами препятствия и трудности, найдена возможность незамедлительно начать работу по созданию и выпуску столь милого сердцу каждого немца недорогого народного автомобиля. Желающие стать владельцами таких машин должны заранее оплатить их стоимость. На собранные таким образом деньги правительство построит завод, который будет выпускать и раздавать населению автомобили.

Надо ли говорить, что после подобного заявления новые овации потрясали здание, в котором проходил митинг.

И тогда Гитлер уезжал.

Так было положено начало одной из самых наглых афер, которыми столь богата история третьего рейха. Суть ее заключалась в том, что нужную сумму быстро собрали, завод построили, но почти никто из пайщиков не получил обещанный автомобиль: завод перевели на выпуск вездеходов и бронетранспортеров для армии.

— Ловкая дама, — сказал Гиммлер. — Любопытно будет взглянуть на нее.

— Очень ловкая. Фюреру она помогла построить автомобильный завод. Я же с ее помощью обогатил казну на миллиард марок. Это пять таких заводов, как “Фольксваген”.

— Шутите! — усмехнулся Гиммлер.

— Нисколько. Вспомните “хрустальную ночь”.

— Ну-ну, хватит шуток. Уж кому-кому, а мне хорошо известно, кто автор идеи наложить на еврейских коммерсантов миллиардную контрибуцию. Это придумали вы.

— Для меня очень важно, чтобы вы прониклись абсолютным доверием к этой особе. Иначе она не сможет работать в полную силу. Поэтому рассказываю все, как было. Так вот, в памятную ночь, когда по всей Германии лопались зеркальные стекла витрин еврейских магазинов, я до рассвета ездил по городу. Шофер много раз останавливал автомобиль, и я с удовольствием наблюдал за разгромленными торговыми заведениями крупнейших неарийских меховщиков и ювелиров. Хруст битого стекла под каблуками прохожих отдавался в моих ушах райской музыкой. Наконец-то мы преподали им урок германской решимости и силы!.. На рассвете внезапно раздался резкий звук клаксона, и рядом с моей машиной остановился белый спортивный “штейер”. За рулем была та самая особа.

“Вы довольны? — спросила она. И сама же ответила: — Конечно, в восторге. Вон как сияют ваши глаза”.

Я сказал, что все сделано по справедливости. Негодяи получили то, что заслужили.

“Допустим, что они негодяи, — продолжила моя собеседница. — Но какая польза Германии от всего этого? Ведь страна не заработала ни пфеннига”.

“А месть?! — вскричал я. — А демонстрация нашей решимости?!”

“Ах, демонстрация! Будто вам неизвестно, что эти зеркальные стекла, равно как и находившиеся за ними товары, хорошо застрахованы. Так что владельцы разгромленных магазинов свои денежки получат сполна. И заметьте, возвращать эти огромные средства будут страховые общества рейха”.

Я стоял как столб, а она сыпала и сыпала аргументами нашей нераспорядительности, тупости.

“Что же делать? — пробормотал я. — Как поправить положение?”

Вот тогда-то и выдала она свою великолепную мысль: после того как владельцы разгромленных магазинов получат страховку, наложить на них контрибуцию в миллиард марок. Вернуть Германии немецкие купюры.

Лакей принес свежий кофе.

— Прибыла дама, которую вызывал рейхсмаршал, — сказал он, наполняя чашку Геринга.

Гиммлер всем корпусом повернулся в кресле, разглядывая появившуюся особу. Чуть покачивая бедрами, она сошла по широким ступеням особняка и приближалась к берегу озера.

“Совсем еще молодая”, — подумал он.

— Добрый день, — сказала посетительница вставшим при ее появлении мужчинам. Она обратилась к Гиммлеру: — Мне кажется, вас интересует, сколько мне лет? Двадцать семь. Как видите, перед вами почти старуха. — Женщина опустилась в пододвинутое лакеем кресло, закинула ногу на ногу. — Итак, мне двадцать семь, мое имя Аннели Райс. Я к вашим услугам, господа.

Гиммлер с явным удовольствием разглядывал гостью. Загорелое до черноты лицо женщины контрастировало с голубыми глазами и волосами цвета платины, стянутыми на затылке в плотный тяжелый пучок. Она была хорошо сложена, со вкусом причесана и одета.

Из пододвинутой Герингом большой шкатулки она взяла сигарету, поблагодарила кивком, когда тот поднес зажженную спичку.

— Рейхсфюрер, — сказал Геринг официальным тоном, — представляю моего доброго друга майора Райс. Смею думать, она вам понравится.

— Уже понравилась. Весьма приятно, что фрау Райс умеет читать чужие мысли. Только на этот раз она поторопилась с ответом. Задав себе вопрос о ее возрасте, я готовился мысленно ответить: “Ей не больше двадцати”. Но мадам поспешила и сразу состарила себя на целых семь лет.

Все засмеялись.

— Расскажите о себе, — продолжал Гиммлер. — Место вашей службы — вермахт?

— Да, абвер.

— Вот как!.. Имелись ли контакты с адмиралом Канарисом?

— Только с ним.

— Как это понять?

— Очень просто. На службу я была приглашена лично адмиралом Канарисом. Тогда же было обговорено, чтобы я находилась на особом положении.

— Но существует регистрация, учет!..

— Такие условия я поставила при вербовке, — Райс чуть шевельнула рукой с сигаретой, как бы показывая, что договоренность была достигнута легко.

— Надо понимать, вы представляли особую ценность для главы абвера?

Райс усмехнулась, бросила взгляд на Геринга.

— До этого Аннели Райс работала у меня, — сказал Геринг. — Она перешла к Канарису, потому что так было нужно для дела.

Гиммлер понимающе кивнул. Гестапо и служба безопасности были созданы им, Герингом, и только спустя годы переданы в ведение Гиммлера. И все же Герман Геринг кое-что оставил за собой, ибо всегда стремился знать больше, чем его коллеги по управлению партией и государством. Короче, все эти годы он имел и личную разведку — пусть небольшую, но укомплектованную специалистами высшего класса. Судя по всему, сейчас здесь находился один из таких доверенных работников Геринга.

— Очень хорошо, — сказал Гиммлер, — тогда, может быть, сразу приступим к делу?

— Прежде я хотела бы задать один вопрос. Канарис заключен в тюрьму как участник путча против особы фюрера. Так вот, есть ли шансы у бывшего главы абвера выйти на свободу?

— А как думаете вы сами?

Райс ушла от прямого ответа: она считает, что точка зрения рядового офицера абвера вряд ли может быть интересна. Спросила же она о судьбе опального адмирала потому, что всегда ощущала исходившую от него опасность.

— Опасность для вас лично?

— В прежнюю пору — для меня. Теперь — для дела, которое мы собираемся совершить.

— Понял, — сказал Гиммлер. — Понял и могу вас успокоить. У адмирала Канариса шансов нет.

— Благодарю. Теперь, когда все выяснено, сформулирую исходные условия. Они таковы: война проиграна, победители рыщут по стране в поисках наиболее важных представителей партийного и государственного аппарата третьего рейха для расправы над ними. Требуется создать систему мер противодействия.

— Я бы уточнил, — сказал Гиммлер, — необходимо создать систему спасения не только людей, но и архивов рейха, его наиболее важной документации. Однако мы ведем речь о мероприятиях глобального масштаба. Вам же будет поручено решение частной задачи…

— Именно так я поняла приказ: я лишь звено в создаваемой новой системе.

— Но — полностью автономное. Оно должно действовать самостоятельно, может быть многие годы, прежде чем вас найдут те, кто будет иметь поручение соединить звенья в единую цепочку.

— Понимаю.

— Может статься, погибнут люди, которым поручено выйти к вам на связь. Как в таком случае поступить звену? Ждать, находиться в бездействии? Конечно, нет! Вы должны действовать, не теряя ни единого дня, — действовать, работать, как если бы погибла Германия и остались в живых только вы и ваше звено. Это до конца уяснили?

— Да, рейхсфюрер.

— Ну вот, очень хорошо. Приступайте к докладу. Назовите районы, подобранные для базирования звена.

— Это не Германия и даже не Европа, хотя можно было бы сделать исключение для Испании и Португалии. Но пусть названными странами занимаются другие. Я же отдала предпочтение некоторым регионам Южной Америки и Юго-Восточной Азии.

— Судя по густому загару Аннели Райс, она побывала в местах, о которых сейчас говорит. Послушаем, с чем она вернулась, — сказал Геринг.

— Да, я только что оттуда. Совершила едва ли не кругосветное путешествие. Найдено несколько весьма удобных мест базирования звена: изолированность от внешнего мира, здоровый климат. Участки земли можно купить. Но я не знаю, как в рейхе с деньгами…

— Денег будет столько, сколько нужно, — сказал Гиммлер. — Пусть это вас не тревожит.

— В какой валюте? В каких банках депонируют капитал?.. Извините за настойчивость, но весьма важно все.

— Получите английские фунты. Десять миллионов наличными. В дальнейшем шифрованный счет в банках Швейцарии — по вашему выбору. Устраивает?

— Да, вполне.

— Теперь о людях, — сказал Геринг. — Информированы вы о тех, кто будет поручен заботам звена?

— Мне сказали: ученые. Но это все, что я знаю. Хотелось бы получить более полную информацию. Ведь предстоит готовить не только жилье…

— Стоп! — прервал Гиммлер. — Не надо спешить. Достаточно, что пока известен контингент будущих колонистов. Все остальное — позже. — Он помолчал. — У вас есть семья?

— Нет. Муж был командиром подводной лодки. Погиб. По одним данным, его корабль таранили русские, по другим — американцы. Отсюда моя ненависть к тем и другим.

— А дети?

— Нет и детей.

— Во мне борются два чувства. Прежде всего хочется воскликнуть: слава богу, что вы не обременены семьей и можете целиком отдаться делу. И второе чувство — глубокое участие…

— Не надо! — резко сказала Райс. — Жалеют слабых. Я же считаю себя сильной. Буду мстить тем, кто причинил мне горе, мстить, пока жива.

— Браво! — воскликнул Геринг. — Вот и мы думаем о возмездии. Пусть оно настигнет врагов Германии не сейчас — через десятилетия. Но что бы ни случилось, рано или поздно мы покараем противника.

— Только так, — твердо сказала Райс.

— Ищите возможность столкнуть две самые могущественные страны, — Гиммлер поднял кулаки, постучал ими. — Люди, порученные вашим заботам, будут действовать именно в этом направлении.

— Такая работа ведется все время, — вставил Геринг. — Но пока она не дала результата.

— И не могла дать, — сказала Райс. — Идет война, союзники нужны друг другу. Иное дело, когда настанет время дележа пирога… Или когда в Белом доме появится новый хозяин. За океаном у немцев немало друзей… И я хотела бы спросить вас, рейхсмаршал и рейхсфюрер, почему до сих пор здравствует и правит Америкой Франклин Делано Рузвельт?

Вопрос остался без ответа, хотя собеседники Аннели Райс могли бы рассказать о деятельности специальных формирований СД, которые уже несколько лет нацелены на руководителей Советского Союза, Англии и США.

Террористические акты готовились один за другим, но неизменно заканчивались неудачей. Вот и теперь особая группа службы безопасности работала над тем, чтобы ее представители проникли в Москву и убили Сталина.

Длительную паузу прервал Гиммлер. Он сказал:

— Не следует обольщаться. Смена президента не приведет к мгновенной перемене политики Штатов. Слишком велика популярность Красной Армии. Паровоз, заторможенный на полном ходу, еще долго скользит по рельсам, хотя колеса его неподвижны. Он должен остановиться, и только потом его можно заставить пятиться…

Женщина рассеянно кивнула в знак того, что все понимает. Подняв голову, взглянула на Гиммлера:

— Итак, мне предстоит работать с учеными… Какого именно профиля?

— Зачем вам это знать? — поморщился Гиммлер.

— Не вижу причин, почему бы не ответить фрау Райс, — вступился Геринг.

— Я вовсе не собирался что-либо скрывать, — Гиммлер обиженно прикусил губу. — Просто пока в этом вопросе нет полной ясности. По всей видимости, майор Райс будет иметь дело с химиками, биологами и нейрохирургами… Кстати, есть ли в подобранных вами регионах поселения индейцев или, скажем, азиатов?

— Имеются в виду города?

— Лучше, если это будут небольшие поселения…

— Я не все поняла.

— Видите ли, — медленно проговорил Гиммлер, — ученым понадобится экспериментальный материал для исследований. Живой экспериментальный материал…

— Люди?

— Да. Сейчас они в изобилии поступают из концлагерей. Но с окончанием войны лагеря расформируют. Как видите, в этих условиях проблема снабжения исследователей живым материалом для опытов далеко не проста. Об этом надо позаботиться заблаговременно…

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

Колонна грузовиков с американскими солдатами двигалась по одному из шоссе Швабско-Баварского плоскогорья, направляясь в Альпы. Разведка обнаружила там скопление подразделений СС.

Время близилось к шести вечера, когда головной “виллис” съехал на обочину и остановился. Находившийся в нем полковник встал, обернулся к колонне и скрестил руки над головой. То был сигнал для очередного привала.

Из кузовов “студебеккеров” и “доджей” выпрыгивали солдаты. Три часа назад их хорошо накормили — было даже мороженое, которое доставил обслуживающий колонну грузовой “дуглас”. Разморенные сытным обедом, долгой ездой по гладкой дороге, теплом солнечного майского дня, мотострелки вяло переговаривались, закурив сигареты. Оружие оставалось в кузовах грузовиков: война окончилась четыре дня назад, в стране было спокойно. Вот и эти деморализованные эсэсовцы, в район сосредоточения которых направляется колонна, конечно, сдадутся, как только появятся грузовики с солдатами.

Между тем за американцами наблюдали. В стороне от бетонки затаился человек. Он подъехал на мотоцикле по боковой дороге в те секунды, когда первые автомобили выползали из-за пригорка. Надеялся, что колонна пройдет и тогда он без помех пересечет бетонку. Но американцы стали на отдых. А для мотоциклиста каждая минута была дорога.

И он рискнул. Пятисоткубовый спортивный БМВ с ревом рванулся на шоссе, вильнул между грузовиками и исчез в сосновой роще, примыкавшей к автостраде с противоположной стороны.

Машиной управлял известный в кругах СС целленлейтер[7] одного из районов Баварии Лотар Лашке. В молодости он был автогонщиком и цирковым акробатом. Тогда же, в начале двадцатых годов, вошел в нацистскую группу орднеров, то есть “людей порядка”, которые терроризировали неугодных нацистам обывателей (позже многие орднеры вошли в отряды СА).

К середине двадцатых годов Лашке, в избытке наделенный качествами делового человека, сделал свою первую коммерцию — на оставшиеся после смерти отца деньги купил маленькую газету.

То были трудные времена. Бездействовали многие фабрики и заводы. По утрам толпы людей штурмовали биржу труда в надежде пробиться к заветному окошку, где выдавали наряд на недельную уборку тротуаров. Но талонов на уборку было так мало…

В тот период Лашке удалось добыть для газеты весьма выгодное объявление. Оно занимало половину газетной полосы и гласило: “Арестуйте евреев, и в стране воцарится спокойствие и опять будет много рабочих мест”. Подписи под объявлением не было. Люди, оплатившие эту услугу газеты по высшему тарифу, пожелали остаться неизвестными. Впрочем, вскоре Лашке увидел аналогичные объявления и в других провинциальных газетах, которые получал по обмену. И многие объявления были уже подписаны различными комитетами НСДАП. Позиции нацистов в стране укреплялись.

А потом произошло то, что сперва едва не погубило Лашке, но затем обеспечило взлет карьеры новоиспеченного издателя. Началось с того, что некий литератор принес в редакцию исследование, в котором утверждалось, что люди с врожденными пороками всегда подозрительны.

Обычно они являются нарушителями законов и склонны совершать преступления.

Владельцу газеты показалась убедительной аргументация автора этого исследования — свою мысль он подкрепил примерами из истории крупнейших уголовных преступлений, цитировал видных теологов и специалистов по оккультным наукам. Ко всему материал был изложен в хорошем стиле, читался легко. Не прошло мимо внимания Лашке и то обстоятельство, что в статье отчетливо прослеживался тезис о важности сохранения чистоты арийской нордической расы.

Словом, статья понравилась. Ее назвали “Прозрением” и отправили в набор. Было решено опубликовать материал в воскресном номере — в этот день газета соберет максимальную читательскую аудиторию. Следовательно, повысится и тираж газеты.

Когда сверстанный номер с “Прозрением” на самом видном месте уже был подписан в печать, в Мюнхен для проведения митинга прибыл доктор Йозеф Геббельс. Лашке, до той поры никогда не видевший Геббельса, помчался туда, решив самолично сделать отчет в газету.

По залу разносился бархатный баритон оратора. Лашке сидел с блокнотом в руках и не спускал глаз с Геббельса.

“Хромоножка, — вдруг завопили в зале, — подлая хромоножка!”

Лашке обернулся на крик. Вопил тот самый литератор — автор “Прозрения”. Он глядел на Геббельса горящими от ненависти глазами, потрясал кулаками и выкрикивал все новые ругательства. Подоспевшие орднеры с трудом выволокли буяна из зрительного зала.

Разумеется, “Прозрение” не увидело света. Более того, Лашке решил во что бы то ни стало наказать коварного литератора, по милости которого едва не влип в историю: ведь это Геббельса с его искалеченной стопой и уродливой верхней челюстью имел в виду автор статьи, когда разглагольствовал о неполноценности калек и уродов. Писака был приглашен в редакцию, жестоко избит и затем сдан полиции как ворвавшийся в частное помещение дебошир.

Сцену эту от начала и до конца наблюдал специально приглашенный крейслейтер района, которому Лашке пояснил причину экзекуции и показал саму статью, конечно не в наборе, а подлинную, как принес ее автор.

Расчет был верен. Крейслейтер обо всем доложил лично Геббельсу. Не прошло и недели, как Лашке был вызван в Берлин и обласкан. Вскоре его назначили в аппарат главного нацистского пропагандиста Ганса Фриче.

…Итак, спортивный БМВ перемахнул через автомобильную дорогу и исчез из виду. Американская колонна отозвалась на это происшествие гоготом и свистом солдат, гудением клаксонов. Были и выстрелы, но они прогремели после того, как беглец скрылся за кронами деревьев. Да и целили солдаты в воздух: вон сколько одиноких немцев шляется по дорогам в эти первые дни мира! При встрече с солдатами союзных войск они моментально бросают оружие и тянут вверх руки. Что из того, что один из немцев удрал? Далеко не уедет: повсюду контрольные пункты и заставы.

Вечерами в горах холодно, если это даже в центре Европы и на календаре середина мая. А тут еще и сумасшедшая скорость мотоцикла — ветер хлещет в лицо, забирается под одежду, выдувая остатки тепла. Лашке совсем заледенел, но упрямо продолжал гнать машину по крутому серпантину.

Смеркалось, когда на перевале он разглядел большой автомобиль и рядом с ним фигурки людей. То была подвижная застава канадцев. А дорога через перевал — только одна…

С вершины горы тоже заметили мотоциклиста. Грузовик пришел в движение, развернулся и перегородил шоссе. Двое солдат вышли вперед и подняли руки — приказ водителю остановиться.

Они видели: путник сбросил скорость, а в десятке шагов от заставы затормозил. Теперь следовало поставить мотоцикл на подножку. Водитель старался изо всех сил, но это никак не удавалось. Солдаты закричали, чтобы он выключил зажигание. А путник вроде и вовсе растерялся. Неловкое движение — и мотоцикл оказался поваленным.

Старший патрульной группы уже хотел было приказать солдату, чтобы тот помог горе-водителю. Но в эту секунду Лашке упал за мотоцикл и швырнул в канадцев две гранаты.

Грохот взрывов еще отдавался в горах, когда БМВ объехал истерзанные осколками тела солдат и умчался. Еще некоторое время слышалось тонкое пение мотора, и вновь на горы легла тишина.

Пошел снег. Крупные хлопья ложились на тела солдат, на их лицах превращались в бисеринки влаги. Но вскоре снег перестал таять: в горах на ветру покойники остывают быстро.

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

1

Полная луна взошла на черном небе, осветила зубчатые горы с извивающейся по ним дорогой. Истекал третий час после молниеносной схватки с канадской заставой на перевале, а Лашке не снижал скорость машины.

Миновав горную систему Дахштейн, путник оказался в обширном районе Аусзее. С противоположной стороны район этот ограничивали Мертвые горы. К ним и спешил Лашке, точнее, к маленькому, неприметному озеру в центре нагромождения гранитных утесов и пиков, какими являются здешние горы.

Мог ли предполагать Лашке, что двумя днями раньше эти же места миновал шеф РСХА и СД обергруппенфюрер СС Эрнст Кальтенбруннер? Впрочем, по документам, лежавшим у него в кармане, он был уже не грозным эсэсовским генералом, а всего лишь лейтенантом Кальтеном, младшим офицером вермахта, командиром роты саперов.

“Лейтенанта Кальтена” сопровождали два агента оберштурмбаннфюрера Отто Скорцени, за надежность и преданность которых этот последний ручался. Он же, Скорцени, был единственным, кого посвятили в тайну трансформации Кальтенбруннера.

Точно в назначенное время проводники доставили подопечного в избушку на обледенелом склоне одного из отрогов Мертвых гор. Один из агентов остался с утомленным путником, который тотчас погрузился в сон, другой спустился в долину и наутро привел… американцев.

Ходили упорные слухи, что Скорцени не только выдал своего шефа, но и показал союзникам, где спрятаны ценности, принадлежавшие лично Кальтенбруннеру, — несколько тонн золота в монетах и слитках. И что поэтому-то Скорцени не был репрессирован или даже арестован — всего лишь сутки провел в фильтрационном лагере американцев, после чего был увезен чинами ведомства Аллена Даллеса…

Обо всем этом Лашке узнал много позже. Пока что он продолжал гнать свой БМВ по трудной горной дороге, благо до озера было уже недалеко.

И вот озеро. Оно открылось взору сразу, целиком, как только мотоцикл по бревенчатому мосту пересек неширокую речку и вскарабкался по каменной осыпи.

Рассвело. Ночные тени еще лежали в расщелинах бурых скал, составлявших берега озера, а само оно уже отливало голубизной. Такого же цвета было и небо — высокое, чистое, без единого облачка.

У Лашке поясница и ноги ныли от усталости, в глаза будто насыпали песку. Он с трудом отгонял сонливость.

Тот, кто направил его сюда, сказал, что мотоциклиста на озере увидят, подадут знак. Важно только, чтобы он не задержался в пути и прибыл в срок.

Вот на противоположном берегу появилась женщина. Неторопливо спустилась к воде.

Лашке притронулся к кнопке сигнала. В ответ на короткий вскрик мотоциклетной сирены женщина подняла руки и свела их ладонями над головой.

Он улыбнулся, уверенно толкнул ногой педаль кикстартера.

2

Аннели Райс поставила перед Лашке подогретую банку консервированного мяса и кофе в толстой фаянсовой кружке. Итак, человек, которого она ждала, прибыл.

— Где происходил разговор с рейхсфюрером? — спросила она.

— На одном из объектов.

— На каком?

Лашке поднял плечо в знак того, что удивлен вопросом.

— Но это было в Берлине? — настаивала Райс. И так как Лашке утвердительно кивнул, задала новый вопрос: — Что вам известно о планах рейхсфюрера?

Лашке покачал головой. Он утолил первый голод и теперь разглядывал место, в которое его привели. Это была просторная пещера с выходом к берегу озера. Увидев в глубине ее кучу рюкзаков, понял, что здесь прячется группа. Почему же встретившая его особа не показывает своих людей? Скорее всего, не доверяет посланцу. Ну что же, в создавшейся сложной обстановке такая настороженность естественна.

— Вы работали с доктором Рашером? — последовал очередной вопрос.

— Контролировал его деятельность. Рейхсфюрер СС поручил мне наблюдение за тем, что творится в Аненэрбе[8].

— Где сейчас Рашер?

— Последним местом базирования доктора Рашера был концлагерь Дахау. Кто знает, куда теперь закинул почтенного доктора водоворот событий?..

Лашке бессовестно лгал. Ему была хорошо известна судьба человека, о котором упоминала Аннели Райс.

Профессор авиационной медицины Мюнхенского университета гауптштурмфюрер СС доктор Зигмунт Рашер был видным сотрудником Аненэрбе и вместе со своей супругой, в прошлом актрисой, Нини Диль работал в концлагере Дахау, затем в концлагере Освенцим и под конец снова в Дахау, широко экспериментируя на живых людях. В результате экспериментов многие тысячи заключенных погибли, и тела их были сожжены в крематориях.

Достойная чета Рашеров находилась в тесных приятельских отношениях с самим Генрихом Гиммлером, столь тесных, что фрау Нини в конце концов понесла от главы СС и в положенное время подарила рейху крепенького мальчугана… А в конце войны доктор Рашер и фрау Нини были умерщвлены по личному приказу того же Гиммлера. Эти исследователи и экспериментаторы знали слишком много, чтобы им можно было позволить оказаться в руках у противника… Дело по ликвидации четы Рашеров провела специальная группа СС, в которой был и Лотар Лашке.

— Где находятся ценности? — спросила Райс. — Дайте, пожалуйста, карту.

— Карта у вас.

— Но она без отметок.

— Они здесь, — Лашке постучал кулаком себя по лбу.

Райс разложила карту на ящике, нашла нужную точку, ткнула в нее пальцем:

— Наше место.

— Понял. — Лашке показал на полукружие, обозначавшее бухту противоположного берега: — Вот где они.

— От нас метров полтораста, — сказала Райс, прикинув расстояние до бухты. Взяла карандаш, чтобы сделать пометку.

— Карта может попасть в чужие руки, — сказал Лашке.

Райс убрала карандаш.

— Какие там глубины? — спросила она.

— Всего несколько метров. Однако тот, кто нырнет, должен глядеть в оба: вода в озере мутновата.

— Сколько всего ящиков?

— Не знаю, — Лашке зевнул, давая понять: он сказал все что мог.

От долгой напряженной гонки он чувствовал себя вконец разбитым. И все же увидел, что сидящая рядом женщина весьма привлекательна. Будто случайно коснулся ее обнаженной руки.

Райс вздрогнула, быстро взглянула на Лашке. Казалось, ударит его, но сдержалась — расслабила плечи, шумно перевела дыхание. Возникла пауза.

Лашке прервал ее, осведомившись, сколько людей прибыло на озеро.

— Семеро.

— Легкие водолазы?

— Боевые пловцы.

— Это их имущество? — Лашке показал на сложенные в дальнем углу пещеры тюки и рюкзаки.

— Да. Респираторы, комбинезоны. Есть две надувные лодки.

— Все приведите в готовность. И не мешкайте. В горах полно американцев. У них чутье на золото. Так что во время работы обязательно выставьте наблюдателей за дорогой. Мне сказали, вы располагаете самолетом. Связь с ним надежная?

— Вполне. Машина может прибыть в течение двух часов после вызова. Пилот — близкий мне человек.

— Муж?

— У меня нет мужа…

Лашке вновь оглядел собеседницу. Постепенно к нему возвращалась уверенность в собственных силах. Такие здоровенные парни, как он, нравятся женщинам.

— Вот как, нет мужа, — сказал он, расстегнув воротник рубашки и обнажив мускулистую шею. — Впрочем, вам одиночество не грозит. Только пальцем шевельните — и у ног будет любой.

— Себя тоже имеете в виду?

— О присутствующих говорить не принято.

Райс расхохоталась. Внезапно оборвав смех, сказала, что пловцы будут готовы минут через сорок. Что намерен делать сам Лашке?

— Сколько имеется респираторов?

— Десять. И два транспортных кислородных баллона для перезарядки аппаратов.

— Десять респираторов на семерых пловцов, да еще запас кислорода… Я спущусь вместе со всеми.

— Но кто-то должен остаться на берегу, пока мы будем возиться под водой.

— Святые угодники, вы тоже водолаз?

— Разговоры потом. Итак, мы условились: будете контролировать спуски и держать связь с дозорным.

3

Аннели Райс первая обнаружила ящик. Она дважды проплыла по компасу исследуемый участок бухты, стала делать третий галс — и едва не наткнулась на шест. Метровая лесина торчком стояла в толще воды, не достигая поверхности. Райс скользнула в глубину вдоль шеста и тотчас увидела первый ящик — шест был привязан к нему пеньковым линем. Конечно, пройдет время, лесина напитается водой и затонет. Но пока что этот своеобразный подводный буек исправно нес службу, четко указывая место, где были затоплены ящики.

Четверо пловцов взялись за ящик и что было сил заработали ластами.

Все вокруг заволокло коричневой мутью. К поверхности устремились обрывки водорослей. Видимость стала нулевой. Все же ящик был поднят и перевален через борт резиновой надувной лодки, где на веслах сидел Лашке.

Это была трудная работа. Пловцы ухватились за леер, которым был обвешан борт лодки, сдвинули маски на лоб. Следовало отдохнуть перед очередным спуском.

— Синьор! — смуглолицый ныряльщик шлепнул ладонью по воде и показал на сигарету, которую держал в зубах Лашке. Заметив удивление в глазах гребца, засмеялся и ткнул себя кулаком в грудь: — Итальяно!

Лашке достал пачку сигарет. Пловец попросил жестом, чтобы сигарету раскурили.

Получив горящую сигарету, итальянец в знак признательности показал фокус: движением языка спрятал сигарету во рту и нырнул, а когда вновь появился на поверхности воды и раскрыл рот, сигарета была зажата в зубах, пловец сделал глубокую затяжку и выпустил серию аккуратных колечек дыма.

Другие ныряльщики тоже потянулись за сигаретами.

— Отставить! — крикнула Райс. — У нас мало времени. Отдых — когда будут подняты все ящики. Наденьте маски!

Но вновь погрузиться за ящиками не пришлось. Сигнальщик на берегу подал знак опасности. К озеру приближалась автомобильная колонна.

Первым появился “виллис” с большой белой звездой на капоте мотора. За ним на берег вырулили три малых грузовика с квадратными кузовами под брезентом. Из машин вылезли американские солдаты, столпились вокруг штатского, который что-то быстро говорил, размахивая руками.

Райс навела на него бинокль. В окулярах возникло широкое лицо с густыми светлыми усами. На голове мужчины лихо сидела тирольская шляпа с фазаньим пером.

— Немец, — пробормотала Райс и передала бинокль Лотару Лашке.

Вместе с пловцами они находились в убежище — пещере, куда успели доставить и поднятый со дна озера ящик.

Человек в шляпе с пером все больше нервничал, то и дело показывая на озеро.

— Похоже, они явились сюда за тем же, что и мы, — сказал Лашке. — А тип в шляпе — жалкий предатель.

— Хуго! — позвала Райс.

— Синьора? — итальянский пловец, показывавший фокус с сигаретой, взял протянутый ему бинокль.

— Запомните человека в шляпе. Это он привел сюда американцев, Хуго!

— Я все понял, синьора. Он получит свое… Но смотрите, что они делают!

Из пещеры было видно, как на берегу появились двое в облегающих тело черных резиновых костюмах и с дыхательными аппаратами на груди. У кромки воды они натянули на ноги ласты, вошли в озеро и погрузились.

— Ищут на пустом месте, — сказал Лашке. — До бухты, где затоплены ящики, добрых триста метров.

— Все равно, появление здесь американцев — катастрофа, — Аннели Райс нервно потерла виски. — Кто еще знал о запрятанных в озере ценностях?

— Задайте вопрос полегче… Впрочем, тип в шляпе мог увидеть, как здесь топили груз. Теперь хочет выслужиться, падаль!

— Смотрите, еще пловцы! — крикнула Райс.

На берегу появилась вторая пара водолазов. Они тоже погрузились в воду, но в стороне от места, где действовала первая пара.

Оставшиеся на берегу стали стаскивать в кучу валежник и обломки выброшенного волнами дерева. Вскоре запылал костер. Повар в белом колпаке повесил над огнем котел, из принесенных солдатами ящиков и свертков стал извлекать продукты.

— Даже охрану не выставили, — задумчиво сказал Лашке. — Будто на пикнике у себя за океаном. Да и чего им опасаться? Германия повержена. Теперь самое время запустить пятерню в карман страны, проигравшей войну. Собираются заночевать здесь. Одни будут есть, другие — работать под водой. А раз так, в конце концов набредут на бухту, где затоплены ящики.

— Что же делать?

— Пока не знаю. — Лашке говорил медленно, будто собирался с мыслями. — Какое имеется оружие?

— Автоматы на всех. Ящик гранат, два фауста.

Лашке обернулся к Райс. Та уже сняла комбинезон для ныряния, осталась в лифчике и коротких трусиках. Противник был в сотне шагов, а Лашке не спускал глаз с находившейся рядом женщины.

— Чего уставились? — резко сказала Райс. — Думайте, как найти выход!..

— Я бы позволил им обшарить озеро, — вдруг сказал Лашке. — Да-да! — Он все больше укреплялся в возникшем решении. — Пусть поднимут груз на поверхность!.. Но сперва убедимся, что в найденном нами ящике не труха.

Волнение Лашке передалось Райс. По ее приказу два пловца тяжелыми водолазными ножами взрезали тонкое оцинкованное железо, из которого был сделан ящик. И тогда взорам присутствующих открылись… кирпичи. Большие красные кирпичи были уложены в ящике один к одному.

— М-да, — сказал Лашке. — Кто-то оказался хитрее, выгреб золото, а под воду спустил пустышку.

И он в сердцах пнул ящик ногой. Тот опрокинулся. За вывалившимися кирпичами все увидели плотные пачки денег. Видимо, кирпичи были для веса — иначе бы ящик не затонул.

Райс подняла пачку купюр. Это были британские купюры двадцатифунтового достоинства. Маркировка на обертке свидетельствовала, что в каждой пачке их по двести.

Лашке взял другую пачку, разорвал обертку, веером раздвинул купюры и посмотрел через них на свет.

— Ловко, — сказал он. — Пожалуй, не хуже, чем золото.

Он вновь навел бинокль на противоположный берег озера.

— Что вы задумали? — спросила Райс.

— Слушайте внимательно. Мы в самом деле должны показать американцам, где затоплены ящики. Это сделаю я. Пусть поныряют, потрудятся. Надо, чтобы все это произошло возможно быстрее. Каждый час промедления увеличивает опасность того, что к озеру подъедут новые группы искателей немецкого золота. А тогда нам с ними не справиться… Поняли мою мысль?

— Американцы извлекают из озера добычу — мы отнимаем ее?

— Отнимаем и добычу и транспорт. Автомобили в данных условиях надежнее. Два-три грузовика с американскими опознавательными знаками не привлекут внимания. Иное дело самолет — его могут сбить зенитчики или истребители, будь то американцы, русские или англичане. Ну, есть возражения?

— Не знаю, как вы все устроите. Но в создавшихся условиях нам за ящиками уже не нырять.

В течение четверти часа Лашке излагал свой план. Потом стал одеваться. Райс наблюдала, как он тщательно проверял карманы, чтобы в них не завалялась какая-нибудь бумажка.

— Ну, кажется, все, — он выпрямился. — Возле тюков я вижу фотокамеру. Можно взять?

— Аппарат неисправен.

— Это неважно. — Лашке повесил камеру через плечо: — Благословите меня.

— Благословляю, — серьезно сказала Райс. — Храни вас господь. Я верю в вашу удачу. Нашли же американцы предателя. Почему бы на озере не оказаться и второму мерзавцу? Только хорошо проведите свою роль.

— Во мне всегда дремал великий трагик, — усмехнулся Лашке. — Но вы не благословили меня.

— Чего вы хотите? Я должна поцеловать вас? Ну что же, — Райс расслабила плечи, бросила руки к бедрам: — Ну что же, вы имеете право…

— Нет, — вдруг взволнованно сказал Лашке и пошел к выходу из пещеры.

4

Командир мобильной поисковой группы лейтенант Патрик Дерр не был удивлен, когда на берегу появился цивильный немец. В каждом населенном пункте, занятом американскими войсками, жители группами являлись в военные комендатуры и штабы воинских частей. Воспитанные в строгой дисциплине и беспрекословном послушании, они боялись нарушить порядок и поэтому жаждали получить распоряжение или приказ.

Было немало и таких, что натерпелись от прежнего режима. Они горячо приветствовали союзные войска, показывали им, где расположены оружейные и продовольственные склады, помогали в розыске военных преступников… Вот и на это озеро американцев навели германские патриоты — видели, как три недели назад сюда шли тяжелогруженые автомобили нацистов, а возвращались от озера порожняком.

Лейтенант Дерр охотно вступил в беседу еще с одним добровольным помощником. Немец назвался бауэром — владельцем расположенной неподалеку мызы, разбитой прямым попаданием снаряда. Он утверждал: американцы ищут не там, где надо.

— Здесь можете нырять хоть до страшного суда, но ничего не найдете, груз был спущен под воду много левее, в той бухте. Я случайно оказался близ озера, когда подошли автомобили нацистов, и все видел собственными глазами.

— Если так, то какого характера был груз? — спросил лейтенант Дерр.

— Ящики, — последовал ответ. — Это были ящики. Много ящиков, несколько десятков.

— Вот как! — Лейтенант перевел взгляд на немца в шляпе с пером: — А вы утверждали, что груз был в мешках.

— Я сказал: в мешках или ящиках. Сам-то я не был на озере. Данные, которыми располагает наша организация, получены от осведомителя.

— Вы подлый предатель, вот кто! — вдруг закричал “бауэр”. Он схватил офицера за руку: — Господин лейтенант, это скрытый нацист. Ставлю в заклад голову, что в этом месте, где сейчас ныряют ваши люди, на дне нет ничего, кроме водорослей.

Словно в подтверждение этих слов вынырнули два пловца. Они ничего не нашли.

— Выходите на берег! — Лейтенант обернулся к “бауэру”: — Где же, по-вашему, надо искать затопленный груз?

— В той бухте, — Лашке показал рукой.

Они двинулись вдоль кромки воды. Человек в шляпе с пером плелся следом. Грузовики запрыгали по камням, тоже перебираясь поближе к бухте.

— Из каких вы мест, лейтенант? — спросил Лашке. — Лет вам, я вижу, немало.

— У меня уже внуки, два мальчугана-близнеца, от моего первенца. Сын тоже был на войне. Ох и трусил же я за него! Но, хвала господу, все обошлось, нашим мучениям пришел конец. — Американец нащупал на боку флягу в чехле из толстой фланели, встряхнул ее: — Это коньяк. Ведь мы недавно из Франции. Сделаете глоток?

— Позже, — Лашке скривил губы. — Если позволите, выпьем после работы.

Так, мирно беседуя, они приблизились к бухте: пожилой американский лейтенант — долговязый мужчина с длинным худым лицом и атлетически сложенный немец с решительными движениями.

— Ну вот мы и пришли. — Лашке показал на середину бухты, где час назад втаскивал к себе в лодку ящик с деньгами: — Посылайте своих парней под воду. А мы будем ждать и волноваться. Эй, — позвал он немца в тирольской шляпе, — эй, иди-ка сюда, увалень! Подойди и встань рядом. Как только из воды появится первый ящик, я сверну тебе шею. Будешь знать, как сбивать с толку наших новых друзей!

Он полностью вошел в роль и сейчас почти верил в то, что помогает американцам.

Два пловца с дыхательными аппаратами на груди, высоко поднимая ноги в длинных перепончатых ластах, прошагали к камню на берегу и одновременно спинами упали в воду.

Все напряженно ждали. В наступившей тишине слышно было прерывистое ритмичное шуршание: солдат ножным насосом накачивал резиновый надувной плот.

Прошло около двадцати минут. Вдруг всплыл первый водолаз — почти по пояс выпрыгнул из воды, заколотил по ней ладонями.

— Что обнаружили? — крикнул лейтенант. Забыв обо всем на свете, он по колено вошел в воду.

— Ящики, много ящиков! — донеслось с озера.

Лейтенант протянул руку Лашке:

— Спасибо! Сказать по чести, сперва сомневался в вас. Уж очень показались активным и настойчивым. — Он вынул из кармана револьвер: — Видите, был наготове. Благодарю, приятель.

— Я только выполнял свой долг, — скромно сказал Лашке. — Ну что же, если всякие подозрения отброшены, позволю дать совет: поторопитесь с подъемом грузов. В горах бродит немало эсэсовских головорезов. Вдруг они знают о затопленном золоте!

— Полагаете, могут помешать нам?

— Почему бы и нет!.. Впрочем, если вы ждете сильное подкрепление…

— Я никого не жду.

— Выходит, ваша группа одна во всем этом районе? — продолжал допытываться Лашке.

— Одна. Но мы хорошо вооружены.

— Ну, тогда олл райт, как любят говорить у вас за океаном. — Лашке кинул в рот сигарету. Все, что требовалось, он выяснил.

Между тем водолазы погрузили на плот первый ящик, и солдат стал гнать плот к берегу.

— Парень, — крикнул Лашке немцу в тирольской шляпе, — эй, парень, что теперь скажешь?!

— Простите меня, дружище, — ответил тот. — Признаю: вы победили.

Тяжелые ящики появлялись из-под воды один за другим. Два надувных плота едва успевали принимать груз и делать рейсы к берегу. Здесь ящики складывали в кузов грузовика. Ударами топорика лейтенант вскрыл один из них. В нем оказались английские двадцатифунтовые купюры, прикрытые слоем кирпича.

— Сокровища Аладдина, — пробормотал американец, распечатав пачку банкнот. — Эй, отставить! — крикнул он солдату, который готовился вскрыть новый ящик. — Дальнейшее — дело наших начальников.

— Я бы посоветовал уложить все ящики в один грузовик, — сказал Лашке. — Пусть он пойдет в середине колонны, так будет надежнее.

— Что ж, резонно. — Лейтенант отдал соответствующее распоряжение. — Вы славный парень. И если окажетесь в Штатах, не обойдите стороной мой дом.

Он протянул Лашке визитную карточку.

— Расскажите о своей семье, — попросил Лашке. — Уж если нагряну, то не с пустыми руками. Каждому привезу сувенир.

— О, спасибо! — Американец растрогался. — Мою супругу зовут Линда. Она коллекционирует статуэтки собачек. И если вам удастся…

— Понял! — Лашке стал медленно расстегивать футляр фотокамеры. — Обязательно навещу вас за океаном. А пока что сфотографирую. Не возражаете? Подойдите ближе к берегу — пусть фоном будет это славное озеро.

Лейтенант стал у воды, и Лашке несколько раз щелкнул затвором.

Американец увидел: немец, уже готовившийся закрыть объектив камеры, вдруг задержал руку.

— Возникла идея, — Лашке широко улыбнулся. — Обязательно надо сфотографировать всю вашу группу. Где еще я найду возможность запечатлеть счастливчиков с их добычей — миллионами фунтов стерлингов?..

Солдаты столпились у береговой черты. Лашке попросил, чтобы они встали плотнее — иначе не войдут в кадр. Он торопился, нервничал, ибо минуту назад услышал четырежды повторенный крик кукушки — сигнал, что группа Аннели Райс заняла позицию и готова к боевым действиям.

— Эй, — крикнул Лашке солдату, который выполнял обязанности часового и стоял на скале с автоматом в руках, — эй, приятель, идите сюда! Я хочу сфотографировать всех.

— Лейтенант, — сказал часовой, — мне показалось, человек мелькнул вон за теми валунами.

— Это наверняка собака или лиса. — Лашке торопливо побежал к месту, на которое указывал солдат. — Сейчас повсюду развелись бездомные собаки.

Он заглянул за валун. С автоматом наготове там прятался итальянец Хуго.

В следующее же мгновение Лашке выскочил из-за камня:

— Здесь никого нет! Не беспокойтесь.

Успокоенный часовой спрыгнул со скалы и присоединился к собравшимся на берегу.

— Приготовиться, снимаю, — Лашке навел камеру на американцев.

“Все же кого-то не хватает”, — подумал он и с беспокойством обернулся. Так и есть — немец в шляпе с пером скромно сидел в стороне.

— А тебе особое приглашение?! — едва сдерживая ярость, крикнул Лашке. — Иди и встань вместе со всеми. Ты хорошо поработал и заслужил эту честь.

Проводник подошел к американцам.

Теперь все было как надо. Лашке нацеливал аппарат на людей у кромки воды, все еще не веря в удачу.

— Внимание, — крикнул он и ткнул пальцем в объектив аппарата, — внимание, джентльмены, сейчас отсюда вылетит стая птичек!

Американцы захохотали. Громче всех смеялся лейтенант.

— Снимай, — кричал он, шлепнув себя ладонями по ляжкам, — снимай, чертов немец, это будут отличные фотографии!

Лашке разглядывал людей с острым любопытством. Беззаботные, полные жизни, все они через несколько секунд будут грудой бездыханных тел.

— Спокойно, — провозгласил он, — спокойно, дорогие искатели сокровищ. Слушайте мою команду. Стоять неподвижно. Считаю до трех. Раз, два… три!

Заработали автоматы Аннели Райс и ее спутников. Семь шмайсеров выпустили все патроны и смолкли.

— Дело сделано, — сказал Лашке, когда Аннели Райс вышла из укрытия.

Вдруг она вскрикнула: американский офицер поднял залитую кровью голову, оперся руками о землю и попытался сесть. Левый глаз лейтенанта был выбит, правый ненавидяще сверлил немцев.

Лашке сорвал автомат с плеча Райс. Но в оружии не было нужды. Руки американца подломились. И он ткнулся лицом в прибрежный песок.

В сумерках джип и три грузовых “доджа” отошли от озера и стали карабкаться в горы. На первом же перевале грузовик, в котором были свалены трупы, резко взял в сторону. Водитель выпрыгнул из кабины. Сбив бетонные столбики ограждения, грузовик рухнул в пропасть.

— Вперед! — скомандовала Аннели Райс, когда водитель разбившегося “доджа” занял место в другой машине. Сама она находилась в грузовике, кузов которого был набит ящиками, добытыми со дна озера. Машину вел Лашке.

— С кем у вас связь? — спросил он, когда Райс стала готовить к работе портативную рацию.

— Моего сообщения ждут в штабе рейхсфюрера СС.

— Ну-ну!.. Отдаете вы себе отчет в том, что военные действия закончились еще пять дней назад?

— Я должна связаться со штабом Гиммлера, — упрямо повторила Райс.

В окно кабины грузовика она выставила штыревую антенну, надела наушники и включила передатчик.

В течение сорока минут Райс вызывала адресата, используя все известные ей запасные частоты. Эфир молчал.

Она переключила рацию на волны широковещательных станций и перешла на прием. В динамик ворвались обрывки музыки. Затем в кабине грузовика зазвучала английская речь. Диктор читал экстренное сообщение. На британском контрольном пункте в числе сотни других беженцев задержали для проверки человека с документами рядового полевой жандармерии. Офицеру КПП показалось подозрительным, что у человека по имени Генрих Грицингер недавно сбриты усы, а одно из стекол очков черное, хотя оба глаза солдата здоровы. На допросе задержанный стал нервничать и вдруг сказал, что является Генрихом Гиммлером.

Диктор перешел на крик, живописуя поднявшийся переполох, когда прибывшие эксперты установили, что перед ними действительно находится рейхсфюрер СС Гиммлер.

Важного пленника тщательно обыскали, в одном из карманов его куртки нашли ампулу с цианистым калием. Высокопоставленного нациста, который, как полагали, теперь уже не мог сам лишить себя жизни, надежно изолировали. Но вот прибывает высокий чин британской контрразведки. Он решил осмотреть и ротовую полость Гиммлера. На требование раскрыть рот пленный отвечает отказом. Он стискивает челюсти. Слышен хруст раздавленного стекла — и Гиммлер падает мертвым: ампулу с ядом он прятал в фальшивой коронке зуба…

Диктор умолк. Молчали и люди в кабине грузовика, мчавшегося по ночной горной дороге.

— Вот ответ на вопрос, почему вы не смогли установить связь со штабом главы СС, — проговорил наконец Лашке.

Райс продолжала слушать эфир.

— Пусто, — наконец сказала она и выключила радио. — Германия молчит, будто немцы вымерли и в огромной стране живы только мы с вами.

— Может быть, мы потеряли Германию, — сказал Лашке, — но зато нашли друг друга. Точнее, я нашел вас. А Гиммлера я всегда недолюбливал. Наши отцы служили у одного и того же хозяина, некоего баварского герцога. И мы росли вместе, Гиммлер и я. Кстати, герцог был его крестным отцом. Герцога тоже звали Генрихом.

— Чем вас не устраивал Гиммлер?

— Глаза его всегда глядели мимо человека, с которым он разговаривал. И в них ничего нельзя было прочитать. Поэтому лично мне запомнились не глаза его, а… руки.

— Руки?

— Да, кисти рук, пальцы. Ладони мягкие, как у женщины. Тщательный маникюр.

Райс вспомнила свою последнюю встречу с Гиммлером и Герингом. Тогда она тоже обратила внимание на тщательно ухоженные ногти главы СС.

— Ко всему, он был не из храбрецов. — Лашке помолчал и затем сказал с большой убежденностью: — Да, трус. Именно так. Истребив миллионы евреев, в конце войны дал задний ход, пытался даже вступить в переговоры с сионистскими бонзами… Вот и теперь, в этот последний для него день, показал себя трусом и дураком. Надо же — сунулся к англичанам с документами полевого жандарма! Под конец достойно завершил фарс — принял яд. Итак, чем вы собираетесь заняться?

— Имею приказ и должна выполнять его.

— Что ж, приказ есть приказ. Но даже такой женщине, как вы, требуется поддержка. А у вас уже был случай убедиться: я силен, многое умею…

Райс задумалась. Впереди был полный опасности путь в горах через Австрию и Италию — к морю, где в укромной бухте ее примет на борт подводная лодка. Далее предстоит многодневное тяжелое плавание. Но все это — ничто по сравнению с трудностями, которые ее ждут за океаном… А она одна, совсем одна вот уже почти три года.

Она перевела взгляд на спутника, долго рассматривала его сильные руки, уверенно лежавшие на рулевом колесе. Закурила новую сигарету, вложила ее в рот Лашке. Вздохнув, привалилась к его твердому, будто литому плечу…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПЕРВАЯ ГЛАВА

Неприятности на борту советского грузового теплохода “Капитан Рогов” начались вскоре после того, как он произвел бункеровку в нефтяном порту Маракаибо и направился к Панамскому каналу — в одном из портов западного побережья континента предстояло принять в трюмы несколько сот мешков кофе.

На траверзе острова Кюросао судно попало в жесточайший шторм. “Рогов” шел в балласте, сидел высоко — корму подбрасывало на волнах, обнажался винт, и механикам приходилось уменьшать обороты двигателя. Из-за всего этого машина работала едва на четверть своей мощности, судно с трудом выгребало против ветра. А шторм все усиливался. В этих обстоятельствах капитан счел за лучшее развернуться и подставить ветру и волнам корму. Маневр был выполнен. Шторм погнал судно на восток, и вскоре “Рогов” оказался в стороне от оживленной морской дороги.

Сутки спустя, когда ветер стих, случилась новая беда. Судовой врач Тамара Шурга доложила на мостик, что засорился санитарный шпигат.

Капитан Станислав Николаевич Мисун досадливо поморщился. Санитарный шпигат — это труба, выводящая нечистоты за борт, в море. Где-то в этой трубе образовалась пробка. Пробивать ее надо снаружи, что весьма сложно — выходное отверстие шпигата расположено значительно ниже ватерлинии. Такую работу обычно выполняют портовые водолазы.

Капитан приказал вызвать на мостик старпома.

Не прошло и минуты, как по трапу простучали торопливые шаги.

— Прибыл, Станислав Николаевич! — Сергей Перов привычно подбросил ладонь к козырьку фуражки. — Шпигат засорился? Так я уже сказал Тамаре, что все сделаю. А она против.

— Нельзя ему нырять в открытом море, — горячо проговорила Шурга. — Вдруг появятся акулы, морские змеи, мало ли еще какая нечисть!..

— Что предлагается взамен? — сказал капитан.

Шурга молчала.

— Решим так. Нам все равно по плану проводить пожарную тревогу, спуск на воду шлюпок. Вот и совместим приятное с… полезным. — Станислав Николаевич усмехнулся: — Приятное — это, конечно, расчистка канала для стравливания за борт всевозможной дряни… Штурман, сколько у нас под килем?

Вахтенный помощник капитана сверился с картой:

— Глубина около семисот метров. Скоро станет мельче — на пути у нас атолл… Ага, вот его название: “Морская звезда”. Это коралловый остров — лагуна и кольцевой риф.

— Есть ли фарватер в рифах?

— В лоции не сказано. Сообщается, что остров — частное владение. Кажется, не заселен…

— Частное владение, а не заселен, — пробормотал капитан. — Какой же идиот покупает остров, чтобы жить где-то в другом месте? — Он задумался. — А проход в рифах, конечно, имеется.

— Все равно не рискнете войти в лагуну, — сказал Перов.

— Верно, не рискну. Но островок используем. Загородимся им от ветра и зыби, будем работать. — Капитан тронул Перова за плечо: — Чтобы все было честь по чести — акваланг, гидрокомбинезон, страховочный линь… Работайте с понтона, который используем для покраски бортов.

— Сперва попробую без акваланга: судно сидит высоко, нырять всего метра на два. Так что достаточно будет маски и шноркеля.

— Но обязательно в комбинезоне, — вставила Тамара Шурга. — Все-таки защита от змей…

— Остаются еще акулы, — сказал капитан.

— Только бы пробить пробку в шпигате, — сказал Перов. — Сделав это, я отпугну акул на много миль вокруг.

Все засмеялись.

Судно с черными бортами и белоснежными надстройками застыло на поверхности моря, слегка колеблемое пологой зыбью. Справа по борту был атолл “Морская звезда”: полоска суши с торчащими редкими черточками — кокосовыми пальмами.

Только что закончилась учебная пожарная тревога. Она прошла хорошо. Экипаж быстро погасил “огонь” в первом трюме. Затем были спущены на воду спасательные вельботы. Матросы к надувных жилетах задвигали рычагами привода на гребные винты, и тяжелые вельботы медленно отошли от теплохода.

У противоположного борта покачивалось на волнах сооружение из двух металлических поплавков и деревянного настила, заляпанного краской. На нем были трое — уже одетый в двухцветный гидрокомбинезон “Садко” старший помощник капитана Перов, боцман Вовк и врач Шурга.

— Пошел! — боцман, в прошлом водолазный инструктор, списанный по причине незаживающей баротравмы уха, обвязал Перова страховочным концом и легонько шлепнул его пятерней по спине.

Перов нырнул. Капитан, наблюдавший с крыла мостика, отметил, что сделано это было профессионально — пловец чуть изогнулся в пояснице и исчез в глубине, будто его и не было.

В свое время капитан Мисун тоже занимался плаванием под водой, правда не для удовольствия. В разгар войны американцев против Вьетнама Станислав Николаевич, уже в ту пору опытный судоводитель, был временно списан на берег и работал в Хайфоне, отвечая за то, чтобы при всех обстоятельствах и в любое время суток советские суда безостановочно разгружались в этом порту и народ Вьетнама получал необходимое снабжение для отпора агрессорам. “Летающие крепости” противника жестоко бомбили город и порт. Водолазы непрерывно восстанавливали разбитые бомбами причальные сооружения, обезвреживали мины. За эту работу тоже отвечал капитан Мисун. Вот он и освоил кислородный дыхательный аппарат, а затем и акваланг, чтобы своими глазами видеть все то, что делалось под водой…

Спустя полминуты старпом Перов закончил пробное погружение.

— Порядок, — сказал он, вытолкнув изо рта загубник трубки. — Шпигат нашел сразу. Давайте инструмент.

— А змеи? — спросила Тамара Шурга.

Перов усмехнулся и покачал головой.

И в этот момент рядом всплыла змея. Желтая, с черными поперечными кольцами, она извивалась на поверхности моря, выставив из воды голову с крохотными глазками-бусинками.

— А!.. — закричала Шурга.

Мгновенно отреагировал боцман Вовк: отпорным крюком подцепил змею и с силой бросил ее в борт судна.

Боцман передал ныряльщику тяжелый молоток на короткой ручке и стальной штырь в полметра длиной. Перов вновь погрузился.

Наступила тишина. Держа в руках страховочный трос, боцман Вовк пальцами “слушал” ныряльщика. Сейчас трос ритмично подергивался: очевидно Перов действовал молотком.

Через полминуты подергивание прекратилось, трос повис. Боцман стал выбирать слабину, помогая пловцу подняться к поверхности. Перов вынырнул, сделал несколько глубоких вдохов, вентилируя легкие.

— Пробка в шпигате здоровенная, — сказал он, отдышавшись. — Так сразу не пробьешь.

— Может, возьмете акваланг? — боцман показал на баллоны, которые лежали на понтоне.

— Обойдусь. Я внизу, под собой, дважды видел змей. Но держатся в отдалении. — Перов вновь погрузился.

Тишина. Заштилевшее море. Спокойствие и безмятежность.

А боцман Вовк почувствовал тревогу. Уж не пираты ли подбираются на быстроходных “пирогах”: глухо рокочут мощные двигатели, бандиты сжимают готовые к действию автоматы…

Пираты во второй половине нашего просвещенного века? Да, существуют мощные пиратские синдикаты — грабят и топят торговые суда, развозят контрабанду и наркотики. Пароходства предупреждают о них своих моряков, снабжают специальной литературой, информируют об опасных для мореплавания районах…

Вовк поднимает голову. Все так же виден на крыле мостика капитан Мисун. Он спокоен. Значит, все в порядке.

Вдруг ожил сигнальный трос — напрягся, задергался. Рывки все сильнее, будто на другом конце троса бьется крупная рыбина. Что-то случилось там, под водой, и ныряльщик просит, чтобы его скорее подняли из глубины.

— Мать честная? — бормочет боцман и торопливо выбирает сигнальный трос.

Подскочила Тамара, помогает. Неужели Перов вновь встретился со змеей?.. Вот он всплыл — движения торопливы, порывисты. Боцман рывком выхватывает ныряльщика из воды.

Перов будто в шоке. Стоит на помосте, поддерживаемый товарищами, и неотрывно глядит вниз, под понтон.

А там, из глубины, медленно поднимается какой-то предмет.

Сперва это бесформенное пятно, чуть более светлое, чем вода. С каждой секундой оно видится отчетливее. Вот обозначилось нечто, похожее на отростки или щупальца, кажется, что они шевелятся.

— Человек! — непроизвольно вскрикивает боцман.

ВТОРАЯ ГЛАВА

Мерно стучит судовой дизель — сто десять оборотов винта в минуту, назначенная скорость шестнадцать узлов. “Капитан Рогов” продолжает путь к Панамскому перешейку.

В медицинском изоляторе собрались капитан Мисун, его помощники и судовой врач. Человек лежит на высоком столе, покрытом белой клеенкой. Это пожилой мужчина с длинными волосами, совершенно седыми. Глаза закрыты. Они были вытаращены, едва не вылезали из орбит, когда неизвестный всплыл возле понтона. Боцман Вовк закрыл их, сказав, что мертвецу так спокойнее…

Осматривает тело судовой врач Тамара Шурга, диктует Перову, который составляет протокол. Ровно звучит ее голос. Карандаш старпома бежит по бумаге.

Для моряков все предельно ясно: человек утонул, упав в воду с проходившего судна. Следовательно, погиб по собственной неосторожности.

Оказавшись в воде, долго боролся за жизнь — сбросил с себя одежду и обувь, чтобы легче было плыть. Увы, все оказалось тщетно. Океан принял очередную жертву.

В дверь постучали. Начальник радиостанции Ибрагим Магомедов принес капитану радиограмму:

— Ответ пароходства на ваше сообщение о найденном трупе. Приказано сделать фотографии с погибшего, затем произвести вскрытие тела.

— Я как раз хотела сказать, что вскрытие необходимо, — проговорила Тамара Шурга. Она показала на лицо покойника, где проступила синева: — Смотрите: лоб, щеки, кожа возле крыльев носа — в странных пятнах. Надо исследовать природу этой синюшности… До того как стать судовым медиком, я несколько лет проработала врачом большой спасательной станции, насмотрелась на утопленников.

— Что же вас беспокоит? — Станислав Николаевич нагнулся над телом и вдруг поспешно надел очки: — Смотрите!

Теперь и остальные увидели цифры на сгибе левого локтя покойника.

— Две двойки и две семерки. — Шурга подняла глаза на капитана: — Что это?

— Похоже на лагерный номер. Немцы метили людей, оказавшихся в их концлагерях… А чем обеспокоили вас синие пятна на лице человека?

— Обеспокоила не только синюшность, но еще и вот это, — Шурга потрогала пальцем припухлость на груди покойника. — Подобные же пузыри есть и на шее, как вы это видите. Человек утонул, а под кожей у него пузыри. Так не бывает.

— Чего не бывает? — переспросил Перов.

Шурга взяла скальпель и проколола центр опухоли на груди мертвеца. Опухоль опала.

— Видели? Человек оказался в воде, утонул. А теперь выясняется, что под кожей у него воздушные пузыри. Откуда же взялся воздух?

— Не знаю, — сказал Перов.

Шурга посмотрела на капитана. Тот пожал плечами.

— Вот и я не понимаю, как это получилось, — сказала Шурга. — Поэтому и хочу сделать вскрытие.

— Что ж, приступайте. — Капитан скосил глаза на штурманов: — Желающие могут выйти на вольный воздух.

Никто не тронулся с места. Моряки стояли и смотрели на Тамару Шургу. Она была в задумчивости. Вот подняла одну из рук покойника:

— Станислав Николаевич, приходилось вам длительное время находиться в воде?

— Приходилось много раз. Я любитель морских купаний. И если вода теплая, заплываю далеко.

— Как выглядели ваши руки, точнее, ладони и пальцы, когда вы выходили на берег после длительного заплыва? Они были такие же гладкие, как сейчас?

— Никоим образом! Кожа на пальцах, когда ты в воде, очень быстро сморщивается. Помнится, однажды я проплавал часа два с половиной, и, когда вернулся на пляж, жена сказала: “Руки у тебя — как у прачки”.

— Все верно. — Шурга подняла и вторую кисть мертвого человека, поднесла ближе к свету: — Теперь взгляните на руки погибшего.

— Морщин нет, — сказал капитан Мисун.

— Верно, ни одной морщины. — Шурга посмотрела на Перова: — Сергей Иванович, может, пальцы отошли, пока мы перемещали покойника?

— Нет, они такие и были.

— Без морщин? Гладкие? Но ведь это значит, что человек попал в воду совсем недавно. Откуда же он взялся, если вокруг в море, кроме нашего “Рогова”, ни единого судна?..

— Что-то от всего этого у меня кружится голова, — Перов вздохнул, потер лоб ладонью. — Пожалуй, подышу воздухом.

Он вышел. Следом за ним медицинский изолятор покинул начальник радиостанции Ибрагим Магомедов. На спардеке моряки зажгли сигареты.

— Сергей, — сказал Магомедов Перову, — ответ на последний вопрос Тамары Шурги может быть только один: покойный находился на подводной лодке!

— Зачем подводникам понадобилось выбрасывать в море человека?

— “Зачем” — это уже другой вопрос. Я спрашиваю: в принципе так могло быть?

— В принципе — да. Взял и помер кто-нибудь из экипажа атомохода. А по условиям задания корабль должен длительное время крейсировать в глубинах океана. Как в таком случае поступить командиру? Возить с собой покойника в подводном корабле, где на учете каждый сантиметр пространства?.. Да люди посходят с ума! Нет, в таких обстоятельствах выход один…

Магомедов хотел было подать реплику, но появился капитан. За ним шла Тамара Шурга. Оба были возбуждены, о чем-то спорили.

Рев двигателей самолета заглушил голос капитана. С мостика хорошо было видно: большая летающая лодка низко пронеслась над судном, развернулась и села на воду близ левого борта “Рогова”. Замигал фонарик на крыше кабины гидросамолета. Повторялась одна и та же группа знаков.

— Пишет чего-то, — сказал боцман Вовк, появляясь в дверях мостика. — Может, нуждается в помощи…

— Штурман! — капитан отнял от глаз бинокль. — Штурман, разберитесь по международному своду сигналов.

Вахтенный помощник капитана схватил книгу сигнальных кодов, нашел нужную страницу.

— Повторяется латинское L, — доложил он. — Читается так: “Остановите немедленно ваше судно”.

— Вот как! “Остановите немедленно”. Смотрите какая категоричность! На сигналы не отвечать. Идем прежним курсом. Мы в открытом море, оно принадлежит всем… Что за опознавательные знаки несет самолет?

— На плоскостях знаков не видать, — сказал Перов. — Стабилизатор имеет цвета — зеленый и, кажется, синий… Нет, утверждать не берусь: краски поблекли.

— Смотрите! — крикнула Шурга.

В верхней части фюзеляжа самолета откинулась крышка люка. Оттуда вылез, будто вспух, пузырь — купол из бронестекла. На “Рогова” уставились рыльца спаренных крупнокалиберных пулеметов. Отчетливо видна была голова стрелка, его руки, отводящие затворы оружия. Мгновение — и стволы пулеметов задергались, выплюнув плотные клубки дыма. Над мачтой судна прошелестели пули.

“Рогов” продолжал идти прежним курсом. Тогда стрелок гидросамолета дал вторую очередь. На этот раз он целил ниже: одна из пуль врезалась в мачту, другая разбила топовый фонарь — на крыло мостика посыпались осколки стекла.

— Вот гад! Отвечать ему нечем. — Капитан Мисун перевел ручки машинного телеграфа на “стоп”. — Начальник радиостанции, связаться с пароходством, передать: атакованы гидросамолетом, совершившим посадку на воду близ судна. Обстреляны двумя пулеметными очередями. Выполняю приказ гидросамолета застопорить машины. Самолет опознавательных знаков не имеет.

— Есть! — Магомедов поспешил в радиорубку.

Между тем гидросамолет, продолжавший плыть вровень с советским судном, раскрыл с кормы аппарель. По ней скользнул в воду небольшой катер.

— Станислав Николаевич, — быстро заговорила Тамара Шурга, — вдруг появление самолета связано с тем, что мы нашли в море человека?

— Как они могли узнать об этом?.. Впрочем, все возможно. Вот что, бегите к Магомедову. Пусть сфотографирует покойника.

Шурга покинула мостик.

Между тем катер уже подходил к борту “Рогова”. Двое в надувных жилетах стояли на носу суденышка и размахивали автоматами, требуя, чтобы с теплохода спустили трап.

Ибрагим Магомедов был страстным фотографом, считал себя фотолетописцем “Рогова” и снимал все события на судне: торжественные подъемы флага в дни советских праздников, традиционные церемонии при пересечении экватора, футбольные матчи экипажа во время стоянок в портах. Переборки салона и кают-компании были увешаны работами Магомедова.

Сейчас капитану требовалось выиграть время, чтобы фотограф успел снять выловленного в море человека. Поэтому он не спешил отдавать распоряжение о спуске трапа — интересовался, крича в мегафон, целью посещения судна непрошеными визитерами, делал вид, что плохо слышит ответные реплики, переспрашивал. Катерники потрясали оружием и сыпали ругательствами на английском и испанском языках.

Хлопнула дверь радиорубки. Магомедов и Шурга промчались к медицинскому изолятору. На груди начальника радиостанции болтались две камеры.

— Быстрее! — вслед им крикнул капитан.

У катерников иссякло терпение. Один из них поднес к губам портативный передатчик со штыревой антенной, что-то сказал, показывая рукой на “Рогова”. Тотчас с гидросамолета хлестнула новая пулеметная очередь.

— Боцман, вывалить штормтрап, впустить катерников! — распорядился капитан. — Слушайте меня внимательно, — теперь Станислав Николаевич обращался ко всем присутствующим, — мы должны быть готовы к попытке захвата судна! Его не сдадим ни при каких обстоятельствах… Ну вот, они здесь!

Последняя фраза относилась к двум незнакомцам, которые в сопровождении боцмана Вовка показались у входа на мостик.

Они были в комбинезонах из плотной синей ткани и беретах из такого же материала, в надувных жилетах, с автоматами и приемно-передающими радиостанциями. Тот, кто шел впереди, — атлетически сложенный человек с бородкой — шевельнул стволом автомата:

— Вы нашли в море человека! Где он?

— Прежде хотел бы знать, с кем имею дело!

— Потерпите. Ну, где мертвец? — Автоматчик навел оружие на капитана: — Показывайте дорогу!

Станислав Николаевич пожал плечами и пошел к трапу. Пришельцы двинулись следом. Они располагались так, чтобы иметь возможность защитить друг друга огнем.

До каюты, где был медицинский изолятор, оставалось шагов девять, когда дверь ее отворилась. В коридор вышла Тамара Шурга, за ней появился Ибрагим Магомедов, на ходу зачехляя фотокамеру.

— Женщине и фотографу вернуться назад! — распорядился бородатый и ткнул Магомедова в бок стволом автомата.

Шурга и начальник радиостанции вынуждены были подчиниться. За ними вошли в каюту капитан, Перов и один из автоматчиков. Второй остался в коридоре.

Тело лежало на прежнем месте. Автоматчик всмотрелся в лицо покойника.

— Резали его? — Он обернулся к капитану: — Зачем мучили беднягу?

— Затем, что таковы правила, — вступила в разговор Тамара Шурга. — По медицинским законам умершего человека подвергают вскрытию, чтобы с точностью установить причину смерти.

— Вы врач?

— Судовой врач. А кто вы такой, что врываетесь на чужое судно, грозите оружием?..

— Вопросы задаю я! Почему он отдал концы? Что выяснило вскрытие?

Капитан хотел было что-то сказать, но Шурга опередила его:

— Хотите знать, почему умер этот человек?.. Интересно, а что думаете вы сами?

— Что могло случиться с моряком, если с проходящего судна он упал в воду? Утонул — и дело с концом. — Внезапно бородач насторожился: — У вас другое мнение?

— Что вы! — быстро сказала Шурга. — Конечно, он утонул. Налицо типичный случай утопления.

— А это зачем? — автоматчик ткнул рукой в фотокамеру на груди Магомедова. — Снимать мертвеца тоже требовали правила? — Он вывел в иллюминатор кончик штыревой антенны передатчика, нажал кнопку и заговорил, перейдя на немецкий: — Шеф, докладывает Альберт. Это он, шеф, никаких сомнений. Мертвый, шеф, даже вспорот по всем медицинским правилам. Вскрытие делала здешняя докторша. Говорит, полагается по закону… Вывод ее такой: человек утонул, потому что упал в море с проходившего судна… Забыл сказать: покойника фотографировали… Понял, шеф, будет сделано.

Закончив разговор, автоматчик вдвинул антенну в передатчик, обернулся к капитану:

— Забираю у вас мертвеца. Пусть его вынесут на палубу. Спасибо от моего шефа за то, что проявили человеколюбие, пытались спасти беднягу. А теперь, фотограф, открой свой аппарат и достань кассету. Ну, живее двигайся! Вот так. Дай-ка взглянуть, как там у тебя все получилось?

Ухмыльнувшись собственной шутке, автоматчик вскрыл кассету и засветил пленку.

Четверо матросов “Рогова” вынесли на палубу тело найденного в море человека. Здесь его завернули в кусок парусины и с помощью лебедки спустили в катер. Автоматчики покинули судно. Катер отвалил.

Капитан “Рогова”, его помощники и врач вернулись на мостик. Отсюда хорошо было видно, как катер подошел к летающей лодке. Все ждали, что суденышко втянут по слипу в чрево гидросамолета. Но этого не произошло.

Из люка летающей лодки показалась женщина, ловко перепрыгнула в катер. Светловолосая, хорошо сложенная, в обтягивающих ноги белых джинсах и просторной алой кофте, она смотрелась как персонаж из американского вестерна.

— Немолодая, — сказал Перов, разглядывая женщину в сильный бинокль, — совсем немолодая, а держится хорошо!..

Это была Аннели Райс. В кабине катера она первым делом взглянула на сгиб левого локтя покойника, где была татуировка.

— Уверены, что он попал на судно мертвым?

— Как же иначе? — ответил бородач. — Русские, чтобы прочистить засорившийся шпигат, легли в дрейф, спустили понтон… Тут он и всплыл, возле понтона. Вот ведь какое совпадение.

— Может, и не совпадение. — Райс упрямо тряхнула головой: — Вдруг они догадались?

— Вы что, шеф? Как они могли бы предположить такое!.. Диагноз судового врача — утопление… Мы погрузим покойника в самолет?

— Этот человек нам нужен был живой, — Райс вздохнула. — На него возлагались большие надежды. Очень большие, Альберт…

Аннели Райс вернулась в самолет. Затем туда перешли оба автоматчика. Затарахтел мотор катера. Натянулся кормовой швартовый конец, который удерживал суденышко возле гидросамолета. И тогда из кабины катера появился рулевой. С ножом в руках он перебрался на летающую лодку и перерезал швартов.

Тотчас заработали винты гидросамолета, он побежал по морю, взлетел и повис над мчавшимся катером — будто кондор настиг жертву, вот-вот вцепится в нее. На катере блеснуло пламя. Он встал на нос и ушел в воду.

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

На “Рогове” видели все это от начала и до конца. Первым пришел в себя капитан Мисун.

— Как же так? — пробормотал он. — Затратить столько сил, чтобы отыскать утопленника и забрать его у нас. И все это для того, чтобы взорвать его вместе с катером! Как же так?..

— Этот человек не был утопленником, — сказала Шурга. — При вскрытии в его бронхах не обнаружена вода. Зато они были полны крови. Подчеркиваю: в бронхах была не вода, которая обязательно проникает во внутренние полости человека, если он тонет, а кровь, много крови, слизи и пенистой мокроты, окрашенной кровью.

Капитан обернулся:

— От чего же умер человек?

Шурга молчала. Беспомощно опустив руки, стояла в центре мостика и глядела куда-то в угол.

— Хорошо, — сказал капитан, — подойдем к вопросу с другой стороны. При каких обстоятельствах возникают симптомы, которые вы обнаружили в легких покойника?

— Затрудняюсь с ответом… Возможно, при резком повышении внутрилегочного давления. Представьте такую ситуацию. Водолаз работал на глубине и, естественно, дышал сжатым воздухом. И вот он всплывает, не сделав выдоха. Что происходит с легкими? Воздух в них расширяется, так как внешнее давление падает. Получается, будто легкие накачивают насосом, как футбольную камеру. А легочная ткань нежна…

— И она не выдерживает?

— Может лопнуть. Так возникает баротравма легких.

— Уверены в этом своем диагнозе, Тамара? — капитан говорил тихо. — Не спешите, хорошенько все обдумайте. Обстоятельства, с которыми мы столкнулись, достаточно серьезные.

— Есть одна мысль… — Перов переглянулся с начальником радиостанции. — Не могло быть так, что человека выпустили из подводной лодки?

— На подводных лодках давление обычное — одна атмосфера, — ответил капитан. — Разве что человеком выстрелили вместо торпеды?! Но стрельба людьми вместо торпед — это уже область фантастики. Впрочем, сегодня мы столкнулись со столькими загадками, что впору перестать удивляться.

— Вот еще одна головоломка, — сказала Шурга. — Как узнали прилетевшие на гидросамолете люди, что мы нашли тело человека?

— А если кто-нибудь видел, как мы поднимали на борт мертвеца? — предположил боцман Вовк.

— Кто, например? — спросил капитан. — Я был на мостике, два матроса находились на корме и на носу — несли вахту бдительности. Ни один из нас не видел в море судов. Наблюдать за нами могли разве что из космоса.

— Или в перископ подводной лодки, — добавил Перов.

— М-да, — пробормотал капитан, — о подводной лодке я не подумал. Впрочем, окажись она неподалеку от “Рогова”, всплыла бы сама, вместо того чтобы вызывать самолет. Средств принуждения у подводной лодки больше, чем у любого самолета. Итак, не успели мы взять на борт покойника, как тут же появляется самолет. И я бы сказал, они не то что беспокоились о человеке, скорее, преследовали его. Может, боялись, что снимки появятся в прессе, утопленник будет опознан? Жаль, что Магомедов не спрятал камеру.

— Магомедов снимал двумя камерами, — сказала Шурга.

— Что?!

— Двумя. Он всегда снимает обоими аппаратами, если работа важная и нельзя рисковать неудачей. Вы знаете это не хуже меня. Он очень осторожный.

— Где же Магомедов?

— Ушел проявлять снимки.

— Но я отлично помню, когда Ибрагим выходил из изолятора, на шее у него висела только одна камера.

— Другую он спрятал, — пояснила Шурга. — Увидел в иллюминатор, что к “Рогову” подошел катер с вооруженными, вот и спрятал второй аппарат. На всякий случай.

— Где спрятал?

— Там же, в изоляторе, за шкафом с инструментами.

Ибрагим Магомедов и Тамара Шурга пришли к капитану с большим эмалированным бачком, в котором плавали пробные отпечатки.

Мокрые снимки разложили на стекле, которым была накрыта крышка письменного стола. Фотографии фиксировали общий план, отдельные части тела, в частности руку с татуированным номером.

— Теперь самое главное! — Магомедов стал раскладывать на стекле новую группу фотографий. — Смотрите, что обнаружилось, когда мы перевернули покойника лицом вниз. Ведь до этого никто из нас не видел его со спины.

Спина покойника была испещрена темными косыми линиями.

— Неужели побои? — пробормотал капитан.

— Жаль, что снимки не цветные, — сказала Шурга. — На теле человека, то есть в натуре, штрихи эти выглядели как вспухшие кровавые жгуты, уже начавшие темнеть и опадать. Да, его били безжалостно, зверски. И только потом человек оказался в море. Но и это не все. Ибрагим, где карточка, на которой видны буквы?

— Какие еще буквы? — капитан недоуменно посмотрел на Шургу.

Магомедов выложил на стол очередную фотографию. Крупно была снята часть спины возле лопаток.

— Всмотритесь в пространство между рубцами, — сказала Тамара Шурга.

Капитан нашарил лупу в ящике стола, стал изучать снимок.

— В самом деле, похоже на буквы, — сказал он. — Однако все так перепахано рубцами, что трудно определить…

— Это буквы! — Шурга взволнованно прижала руки к груди. — На теле человека, когда он лежал в санитарном изоляторе, они виделись отчетливо: рубцы багровые, с чернью, а буквы татуированы светло-синей тушью. И буквы, судя по всему, составляли слова!

— Прочли хоть одно слово?

— У нас не хватило времени. Спину покойника мы увидели за минуту до того, как появились налетчики. Едва успели сделать снимки.

Наступила пауза. Капитан сказал:

— Давайте суммируем, что мы выяснили или что можем предположить с достаточной степенью вероятности. Первое — человек находился в заточении. Второе — он был подвергнут экзекуции. За что его били? Возможно, за то, что обнаружили татуировку. Третье — татуировку на спине сделал кто-то из его коллег по заключению.

— Но зачем? — вскричала Шурга.

— Вот здесь я становлюсь в тупик. Единственное предположение: человеку требовалось вынести на волю какую-то информацию…

— Таким необычным способом? Уж если узник решил сообщить людям нечто чрезвычайно важное, он либо передает тайную записку, либо бежит! — заметил Магомедов.

— Он и бежал, — сказала Шурга.

— Зачем же тогда татуировка?

— Человек мог не иметь бумаги или чего-то другого, на чем можно писать… Он мог знать, что шансы выжить — минимальные. Информацию же, которой располагал узник, требовалось доставить людям, чего бы это ни стоило… Вот и возникла мысль о татуировке, причем именно на спине, где ее всего труднее обнаружить. Но бедняга подвергся экзекуции, — капитан вздохнул, покачал головой. — И били его именно по спине. Значит, прочитали запись? Как же после этого оставили его в живых? Ведь должны были уничтожить заключенного, содрать со спины кожу с татуировкой, если она и впрямь содержала нечто секретное. Все что угодно, только не пустить убитого свободно плавать в океане.

— Я все время думаю об этом, — проговорила Шурга. — Думаю, но ответа не нахожу… Однако для меня бесспорно: человек был жив, когда оказался в воде!

— Трудно поверить, что так и произошло. Теперь о баротравме легких. — Капитан задумался. — Выходит, драма разыгралась где-то на глубине, где повышенное давление? Таким образом, надо вернуться к мысли, что человек был выпущен из субмарины?

— Если фантазировать дальше, можно назвать любой аппарат для работы на глубине, скажем батискаф, — проговорила Шурга.

Капитан вздохнул, потер лоб.

— Все устали, — сказал он. — На сегодня достаточно. Мы еще вернемся к этому разговору. Ибрагим, размножьте снимки. Один комплект фотографий отправим пароходству.

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

Летающая лодка, когда ее уже нельзя было видеть с советского теплохода, взяла круто в сторону и вскоре приводнилась в лагуне небольшого острова. Здесь она уверенно зарулила в протоку, скрывшись в зарослях тропического леса.

Прибывших встретил Лотар Лашке. Он мало изменился за прошедшие годы. Разве что седина тронула его густую, с рыжинкой, шевелюру да резче обозначились надбровные дуги на широком костистом лице.

Это он, Лотар Лашке, высмотрел островок среди множества таких же клочков суши, разбросанных по океану, и купил его, чтобы Аннели Райс без помех могла осуществлять поставленную перед ней задачу.

Сегодня Лашке был озабочен.

— Уверена во всем до конца? — сказал он, помогая жене выбраться на берег. — Беглец не попал к ним живым, никаких сомнений в этом?

— Сжатый воздух должен был убить его еще на полпути к поверхности, ты же знаешь. Они подняли на борт мертвое тело.

— Теперь я думаю вот о чем: вдруг он предвидел свою гибель?

— Не понимаю… Он ничего не смыслил в водолазном деле, это я точно знаю.

— Но он был крупным ученым. А такие все схватывают на лету, даже если речь идет о вещах, с которыми они прежде не сталкивались…

— Чего ты опасаешься?

— Он мог предвидеть, что погибнет, — упрямо повторил Лашке, — мог понимать, что, скорее всего, не выберется живым на поверхность океана. А раз так — мог принять меры на подобный случай. У меня не выходит из головы мысль, что при нем могла быть записка и что русские перехватили ее…

— Он дважды мертв! — Аннели Райс вскинула кулаки. — Сперва его легкие разорвал сжатый воздух, потом их залила вода. Чего тебе недостает?

— Уверенности, что все так и произошло. Он слишком много знал, этот человек. И был достаточно умен, чтобы отыскать способ вынести информацию.

— Но ты создал условия, при которых…

— Зачем же он бежал, если понимал, что погибнет? Бежал для того лишь, чтобы захлебнуться в воде?

— У него не было шансов! — упрямо сказала Райс.

— А вдруг он нашел его — один-единственный шанс, но такой, о котором мы представления не имеем?

Аннели Райс не ответила. Лашке и ее заразил своими сомнениями. Сейчас она мысленно перебирала все этапы операции — приводнение летающей лодки близ советского торгового судна, доклады по радио высадившихся на теплоход автоматчиков, их возвращение к гидросамолету и осмотр привезенного на катер тела… Нет, ничто не свидетельствовало о том, что опасения Лашке основательны!

Из приземистого серого здания, к которому они направлялись, выбежал человек. Увидел Лашке и Райс, метнулся к ним.

— Шеф, — проговорил он, задыхаясь от быстрого бега, — шеф, радио с объекта. Они как следует взялись за заключенного номер семнадцать, и тот стал говорить. Очень важные показания… Это он помог бежать номеру двадцать второму. Выяснилось: двадцать второй имел при себе информацию…

— Пакет?

— Ему не на чем было писать, вы это знаете.

— Что же тогда?

— Все придумал он, двадцать второй. Текст записки был татуирован.

При этих словах Лашке резко обернулся к Аннели Райс.

— Вранье! — выкрикнула она. — Подлое вранье! Час назад я осматривала этого человека. На нем не было татуировки!

— Вы видели и его спину?

Райс зажала ладонью рот, чтобы не вскрикнуть.

— Спину? — пробормотал Лашке. — Человек сам себе татуировал спину?

— Семнадцатый признался, что это сделал он. Двадцать второй диктовал, а он буква за буквой прокалывал кожу на спине партнера…

— Вчера двадцать второго наказывали плетьми. Как же не разглядели татуированную запись? Ведь бьют по спине! Я сама видела — грудь и живот у него были чистые. Значит, лупили по спине. Как же ничего не увидели?

— На двадцать втором была рубаха, фрау Райс.

— После первых же ударов она должна была лопнуть…

— Она и лопнула. Семнадцатый был при экзекуции. Он дал показание: от ударов плетью лопнула не только рубаха, но и кожа спины. Кровь залила спину заключенного номер двадцать два. Можно ли было в таких обстоятельствах разглядеть татуировку?

— Да, я видела рубцы, которыми была исполосована его спина. Но кто мог подумать, что между ними есть какая-то запись?.. Убеждена, ничего не заметили и русские. К тому же мы уничтожили отснятую ими пленку.

— А вдруг была еще пленка? Они отсняли кассету, заменили ее, вновь стали снимать. Тут появляетесь вы, забираете эту новую кассету, засвечиваете пленку. А осталась та, первая. Могло быть так?

— Не знаю…

— Меня настораживает, что русские безропотно отдали тело. Вроде бы не очень протестовали. Почему? Может, во всем уже разобрались и были озабочены лишь одним — необходимостью усыпить нашу бдительность?

— Что же делать, Лотар?

— Ни при каких обстоятельствах информация не должна просочиться за пределы объекта. Так что выход один… Встреченный сухогруз направляется к перешейку?

— Да.

— При скорости в шестнадцать—семнадцать узлов ходу ему до канала около суток. Увы, за это время нам не успеть…

— Хочешь уничтожить судно? Подумай о последствиях: начнутся поиски…

— А ты предложи другое! — Лашке глядел на Райс и едва сдерживал бешенство. — Нагромоздила кучу ошибок, а теперь предостерегаешь!..

ПЯТАЯ ГЛАВА

“Капитан Рогов” пришел на рейд бухты Лимон близ Панамского перешейка и здесь стал на якорь в ожидании очереди на проводку в Тихий океан. Вскоре втянулись в канал два танкера под флагом Либерии и ракетный фрегат США.

Наступила очередь советского теплохода.

Якорь был поднят и уже заработала машина, когда к “Рогову” подошел лоцманский катер. Высокий пожилой мужчина в полотняных шортах и такой же рубахе по штормтрапу легко поднялся на борт сухогруза, взбежал на мостик.

— Прямо руль! — бросил он матросу у штурвала и вдруг замер, увидев капитана Мисуна.

Секундная пауза, и лоцман с радостным воплем ткнул капитана кулаком в грудь. Тот тоже вскрикнул и вернул тумак, после чего оба моряка крепко обнялись.

Капитан вызвал дневальную, шепнул ей несколько слов. Через несколько минут она вновь появилась на мостике и протянула Мисуну пачку махорки и многократно сложенную газету. Лоцман глядел на махорку остановившимися влажными глазами. Казалось, он вот-вот заплачет.

Оба моряка вышли на крыло мостика. Рейд был пустынен, до следующего маневра “Рогова” оставалось около мили, и они могли позволить себе эту маленькую вольность. Здесь моряки оторвали от газеты по длинной полоске, скрутили фунтики и наполнили их махоркой. И тогда лоцман достал зажигалку.

Это было творение фронтового умельца времен Великой Отечественной войны и представляло собой гильзу крупнокалиберного пулеметного патрона с припаянной к ней латунной трубкой от взрывателя гранаты. Кончик трубки венчало рифленое колесико, а из гильзы торчал фитиль. Лоцман пальцем толкнул колесико, и над зажигалкой встало рыжее пламя величиной с огурец.

Моряки закурили. Они как бы выполняли ритуал: стояли рядышком, глядели друг другу в глаза и дымили махоркой. Потом оба неторопливо вернулись на мостик.

— Джентльмены, — сказал советским морякам лоцман, — джентльмены, я бы хотел представиться. Мое имя Иеремия Хавкинс. Со Станиславом Мисуном нас свела война. Весной сорок третьего года мы шли в одном конвое, доставлявшем грузы в Мурманск. Сперва нацистские пикировщики потопили русский сухогруз, и я, посланный на спасательном вельботе, за волосы втащил на борт обледенелого матроса. Через двенадцать дней, в разгар разгрузки моего “Либерти”, вновь прилетели фашисты. Бомба угодила в причал, взрывной волной многих моряков смахнуло за борт… Я очнулся в госпитале. В ногах у меня сидел тот самый матрос… У нас с ним сегодня третья встреча.

Закончив речь, лоцман достал зажигалку из гильзы. Он пояснил: это подарок русского друга. Все могут убедиться: драгоценный сувенир в полном порядке и всегда при своем владельце.

Снова появилась дневальная — на этот раз с традиционным угощением для лоцмана: кофе, минеральная вода, бутерброды.

— Станислав, — сказал Хавкинс, глядя на поднос, — я знаю, в море у вас сухой закон. Но я знаю также и тебя, Станислав!

— Иногда для гостей делается исключение, — улыбнулся капитан Мисун.

И дневальная в третий раз отправилась с его поручением.

— Смотрите! — вдруг крикнул старпом Перов.

Все увидели самолет. Довольно большой моноплан шел низко над морем навстречу “Рогову”.

Летающая лодка пронеслась, где-то у горизонта развернулась, вновь прошла над теплоходом.

— По-моему, тот самый гидросамолет, — неуверенно сказала Тамара Шурга.

Лоцман увидел, что настроение моряков резко изменилось.

— Чем вас встревожил этот безобидный летающий ящик? — пошутил он.

— Уверены, что безобидный?

— Полагаю, что да. Он иногда прилетает на материк с расположенного неподалеку острова.

— С какого острова?

— Вряд ли он вам известен. Однако почему это вас интересует?

Капитан сжато рассказал о происшествии вблизи атолла “Морская звезда”.

— Смотрите, самолет возвращается! — крикнула Тамара Шурга.

— Делает галсы, — задумчиво проговорил американец. — Будто высматривает кого-то.

— А на рейде мы одни… — Капитан Мисун посмотрел на лоцмана: — Реми, что, если я попрошу тебя выполнить поручение? Мы дадим тебе пакет, Реми. Это сообщение в пароходство о том, как мы вылавливали в море человека. Рапорт и несколько фотографий.

— Я должен отправить пакет по почте?

— Не стоит связываться с почтой. Но здесь нет ни посольства, ни других учреждений нашей страны. Поэтому пакет передашь капитану первого же советского судна, которое будет идти через канал в Советский Союз. Ведь мы проплаваем еще месяца три. Один экземпляр документов получишь ты, другой останется у нас. Все понял, Реми?

Лоцман утвердительно наклонил голову.

— Думаю, тебе не следует распространяться о пакете. В нем нет секретов, но все же для твоей безопасности…

— Жене я могу рассказать? Жена у меня человек надежный. Я всегда советуюсь с ней, если надо принять важное решение.

— На этот раз воздержись… Видишь ли, могут найтись люди, которые будут стремиться перехватить этот пакет. Итак, мы условились?

— Конечно. Однако я все же хотел бы сказать, что моя жена…

— Реми!

— Молчу. Будет, как ты хочешь.

Капитан Мисун обернулся к Перову:

— Пакет. Захватите также чистый лист бумаги и еще один конверт — тоже чистый. Я сделаю приписку к докладной в пароходство. Что-то не нравится мне интерес, проявляемый к нашему судну этим гидросамолетом…

Через несколько минут капитан набросал записку, вложил ее в конверт с рапортом и фотографиями, заклеил его и надписал адрес. Затем пакет был вложен во второй конверт — уже без адреса.

— Реми, ты передашь пакет на советское судно, там вскроют первый конверт и поймут, что к чему. Вот и все.

ШЕСТАЯ ГЛАВА

Утром 6 апреля капитан Мисун сообщил по радио в пароходство, что судно прошло Панамский канал и находится в Тихом океане. Радиограмма заканчивалась фразой: “На борту все в порядке”.

В тот же день, когда солнце уже клонилось к западу, вахтенные заметили в море дрейфующий катер. На крыше рубки метался человек и размахивал тряпкой.

Спокойное море позволило “Рогову” подойти к катеру почти вплотную. В мегафон капитан Мисун спросил, в какой помощи тот нуждается. В ответ было сообщено: ловил рыбу в океане, сбился с курса и израсходовал горючее. Кончилась и пресная вода. Вода для питья и бензин — это все, что требуется.

На катер были переданы канистры с горючим и большой анкер пресной воды.

Происшествие фиксировал на пленку Ибрагим Магомедов. Когда завалили трап и “Рогов” стал удаляться от катера, Магомедов перебежал на корму, чтобы сделать последний снимок. И вдруг увидел в воде возле катера человека. Он явно прятался за бортом суденышка. Вот пловец повернул голову, и луч солнца отразился от нее резким световым зайчиком.

— Маска, — прошептал Магомедов, — на нем маска ныряльщика!

И помчался на мостик. Уже на полпути он почувствовал, что прервалось ритмичное подрагивание корпуса “Капитана Рогова”. На мостике Магомедов появился в те секунды, когда встревоженный капитан Мисун кричал в трубку судовой связи:

— Вы с ума сошли, какие могут быть рыбацкие сети? Под нами километр воды!

— Что происходит? — Магомедов подбежал к вахтенному штурману.

— Резко возросла нагрузка на винт — намотался обрывок сетей.

Капитан с силой опустил трубку на рычаг:

— Бред какой-то. Придется сходить под воду, глянуть, что там с винтом.

— Видел пловца, — торопливо сказал Магомедов, — в маске. Он вынырнул возле катера!

Капитан мгновенно все понял, схватил Магомедова за плечо:

— Быстро! Быстро радиограмму в пароходство: “Диверсия против судна, выведен из строя винт…”

Грохот моторов заглушил его голос. Над “Роговым” промчалась летающая лодка, выпущенной на тросе “кошкой” сорвала протянутую между мачтами антенну, развернулась и пошла на посадку. Она еще бежала по воде, а к ней уже спешил катер с “терпящим бедствие”.

Еще через две минуты этот же катер доставил к борту советского теплохода Лотара Лашке и пятерых вооруженных. Среди них находился и подводный пловец — даже не успел снять рубаху из губчатой черной резины.

Это был человек двухметрового роста с бочкообразным торсом и непропорционально маленькой головой, которая, казалось, ни на секунду не оставалась без движения — рывками, по-птичьи, поворачивалась из стороны в сторону, а прозрачные глаза цепко схватывали все, что происходило на палубе советского судна.

Под угрозой оружия (спаренные пулеметы летающей лодки дали несколько очередей по надстройкам теплохода) капитан Мисун вынужден был принять незваных гостей. Он попробовал схитрить — вывалил штормтрап в надежде, что поднимающихся на борт бандитов можно будет поодиночке обезвредить, завладеть их оружием. Но Лашке был опытным противником — потребовал, чтобы подали парадный трап.

Увидев Магомедова, подводный пловец ткнул его в живот стволом автомата:

— Это ты торчал на корме? Подсматривал за мной, падаль? — И вдруг закричал: — Глядите, шеф, у него две фотокамеры! Две, а не одна!

Лотар Лашке обернулся к капитану, выкинул руку с пистолетом:

— Где ваша каюта? Ведите!

В капитанской каюте он вывалил на пол содержимое ящиков письменного стола, нашел пакет с фотографиями. Осмотрев их, поднял глаза на капитана:

— Что собирались делать со снимками? Хотели отправить в свою страну?

Капитан не успел ответить. Под снимками Лашке нашел докладную записку в пароходство.

— Тоже хотели отправить? — Пошел к иллюминатору, стал изучать бумагу: — Боже, да это копия! А где первый экземпляр?

— Это единственный, — сказал капитан.

Несколько секунд Лашке соображал, затем сунул руку под стол и перевернул мусорную корзину. Он сразу увидел то, что искал, — скомканный лист копирки. Расправил копирку, посмотрел ее на свет.

— Ну что скажете теперь?

— Да, это копия. А первый экземпляр куда-то выбросил. Стал исправлять — мне не понравился стиль… Дело было не к спеху: отправить снимки и докладную записку я мог только из порта выгрузки.

У Лашке отлегло от сердца. В самом деле, судно никуда не заходило. Это он знал точно.

— Шеф, — пловец постучал пальцем по наручным часам, — не мешкайте, времени в обрез…

— Так… — Лашке обернулся к Мисуну: — Пусть ваши люди соберутся на спардеке. Все без исключения.

Станислав Николаевич понял, что бандиты могут уничтожить судно. Возможно, даже с экипажем. Что же предпринять?

Набирая номер телефона мостика, скосил глаза на противников. Один из них стоял близко — пожалуй, дотянешься, прежде чем успеет применить оружие. Зато другой был в противоположном углу каюты и автомат держал наготове.

— Пошли! — скомандовал Лашке, когда по трансляции зазвучал голос вахтенного штурмана, передававшего распоряжение капитана о сборе команды.

Они вышли из каюты и двинулись к спардеку — впереди Лотар Лашке, за ним — капитан Мисун и, отступя на несколько шагов, пловец.

Спардек. У поручней левого борта столпилось большинство членов экипажа. В отдалении заняли посты автоматчики.

— Сколько человек в команде? — Лашке обращался к капитану.

— Тридцать два, — последовал ответ.

— Вот остальные, — Станислав Николаевич показал на боцмана Вовка и моториста, появившихся из люка машинного отделения. С противоположной стороны по трапу поднимался Ибрагим Магомедов.

— Слушайте все! — Лашке повысил голос. — Я ненадолго увезу вашего капитана: есть необходимость серьезного разговора… Остальные будут ждать его возвращения, после чего судно сможет продолжать путь. Конечно, прежде вам придется освободить винт от троса, который так ловко намотал этот симпатичный человек, — Лашке показал на водолаза. — Мы не причиним вам вреда, только поговорим с капитаном.

— Я не покину судно, — тихо, но отчетливо сказал Станислав Николаевич.

— Очень жаль, если вы так решили. — Лашке сделал знак пловцу. Тот вскинул автомат. Прозвучала короткая очередь. Матрос, стоявший на левом фланге строя, был убит наповал. — У нас мало времени. Если капитан и дальше будет дрожать за свою шкуру, через десять секунд я расстреляю очередного члена экипажа, потом следующего… — Он поднес к глазам руку с часами: — Я веду отсчет времени.

— Хорошо, я подчиняюсь силе, — Мисун направился к трапу.

Лашке отошел от борта и оглядел моряков на спардеке. Вспомнилось озеро в Мертвых горах, американский лейтенант и солдаты, сгрудившиеся у кромки воды. Они были веселы — верили, что их сфотографируют… А на что надеются эти? Могли бы догадаться, какая судьба им уготована. Так нет же, стоят смирненько.

Он взглянул на автоматчиков, чтобы подать знак открыть огонь.

Именно в этот момент Магомедов и боцман Вовк метнули в ближайших автоматчиков ножи. Это было сделано неумело. Радист промахнулся. А нож боцмана плашмя ударился о грудь бандита. Тот опешил, рукой загородил лицо.

Заминки было достаточно, чтобы Вовк успел вцепиться в горло врагу. Капитан Мисун, который был уже на трапе, резко повернулся и ударил конвоира. Кинулись вперед остальные моряки. Автоматчики открыли огонь. Но они стреляли вразброд. На спардеке закипело сражение. Лашке и пловец с трудом отбивались от наседавших на них членов экипажа.

— Шеф! — закричал пловец. — Время вышло!

— Тихо!

— Время вышло! — еще громче крикнул пловец.

Он толкнул через поручни капитана и вслед за ним прыгнул в море. Лашке тоже перемахнул за борт. Мисун и оба противника вынырнули возле катера и тут же были подняты из воды.

— Назад! — крикнул Лашке рулевому. — Уходите от судна.

Тут же громыхнул взрыв. Это сработали магнитные мины, прикрепленные пловцом к килю теплохода.

Застучали спаренные пулеметы гидросамолета. Они били по палубе, где не затихало сражение, дырявили борт судна у ватерлинии.

Катер достиг летающей лодки. Та приняла пассажиров и пошла на взлет.

Сверху было видно, как теплоход накренился и осел на корму; как с палубы прыгают в воду люди.

Новый взрыв потряс воздух, после чего “Капитан Рогов” лег на борт и ушел под воду.

Летающая лодка несколько раз прошлась над местом гибели советского судна, расстреливая тех, кто еще мог держаться на воде.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ПЕРВАЯ ГЛАВА

Книжные стеллажи соседствовали с двумя большими столами, заваленными рукописями, книгами и вырезками из газет. Однако все это занимало лишь часть кабинета. В противоположном углу, наиболее освещенном, стоял мольберт с начатым этюдом: рассветная степь, табун коней… В кабинете было место и для нескольких чучел животных, неподалеку от входа поместился овальный полированный стол.

Сейчас за этим столом сидели мужчина лет шестидесяти и посетительница. Они только что закончили разговор, хозяин кабинета подписывал бумаги.

— Ну вот и конец, — сказала женщина, отодвигая один документ и кладя на его место другой. — И здесь, пожалуйста. У вас элегантная подпись, мистер Лавров.

— Польщен. — Профессор Алексей Лавров иронически оглядел собеседницу. У нее было круглое лицо и веселые глаза — этакая смешливая простушка. — Передайте мои поздравления шефу налогового управления. Клиент такого очаровательного сборщика налогов подпишет что угодно — даже свой смертный приговор. Кстати, куда девался угрюмый верзила потрошивший меня в прошлые годы?

— Имеете в виду сборщика, который работал раньше? — посетительница почему-то смутилась. — Не то уехал, не то умер. У нас столько работников, профессор! Вот вертится на языке вопрос. В налоговой декларации вы указали свой годовой доход. Это больше, чем зарабатывает министр. А банковский счет весьма невелик. Что же останется после уплаты налогов? Кстати, вы и в прошлые годы зарабатывали не меньше. Это же надо ухитриться просадить такую уйму денег! И дома своего у вас нет — снимаете квартиру. А годы бегут. Кроме того, надо помнить и о наследниках.

— Я один на всем белом свете. — Лавров посмотрел на часы.

Сборщица налогов перехватила этот взгляд:

— Простите, профессор! Веду себя бестактно, отнимаю столько времени у знаменитого человека! Но для меня поговорить с вами просто удовольствие!

Лавров вновь взглянул на часы.

— Исчезаю! — воскликнула женщина. — Вот ваша чековая книжка и все другие документы. Прощайте!

Она встала, чтобы идти к двери, и вдруг замерла, увидев двухметровое чучело гориллы.

— Вот так трофей! Сами прикончили зверя?

— Это Денис, — в голосе Лаврова зазвучали ласковые нотки. — Он не был убит. Всему виной трагический случай… Придет время, люди поставят ему золотой памятник.

— Обезьяне? Что же такое она совершила?

Протянув руку, сборщица налогов коснулась чучела. Лавров ждал этого, нажал кнопку под крышкой стола. Горилла раскрыла пасть, обнажив клыки. Женщина с воплем отпрянула.

Хозяин кабинета расхохотался.

— Уф, чуть не умерла… Дайте, пожалуйста, глоток воды. Так что же совершил этот ваш Дэнис?

— Денис, — поправил Лавров. — Есть такое имя у русских.

— Бог мой, да я и забыла, что вы из России!.. По чести, не тянет туда? В Москве делаются большие дела. Ох, эти русские, никогда не знаешь, чего от них ждать. У меня есть приятели среди коммунистов. Так вот, они утверждают…

— Стоп! — Лавров поднял ладонь. — Политика не мое дело.

— И слава богу. Я и сама не терплю политиков. Все они жулики, вам не кажется? Все же я съездила бы в Россию. Эти просторы, снега!.. И потом, так дешево можно купить шубку… Говорят, у них красивые мужчины, мистер Лавров? Судя по вас, это чистая правда.

Продолжая болтать и сделав еще один шаг к двери, посетительница остановилась у портрета девушки на стене:

— Ваша работа, профессор?

— Моя.

— Глядите, ко всему вы еще и художник. Сколько талантов!.. Хорошая девушка. Такое чистое лицо! Она русская?

— Русская.

— Ваша первая любовь? — Сборщица налогов вздохнула: — Понимаю: ее уже нет в живых?.. Господи, прими ее душу! Как-то о вас рассказывали по телевидению. Ведь вы были в армии Советов, не так ли?

— Был.

— Потом ранение, плен, лагерь нацистов… И как вы все выдержали?!

— Повезло.

— Это в каком смысле, профессор?

— Повезло, что выдержал. Там выживал один тысяч на десять.

Женщина прошлась по комнате. Она готовилась задать главный вопрос и сейчас прикидывала, как это лучше сделать.

— Почему же не вернулись в Россию? — она обернулась к хозяину кабинета. — Были серьезные причины?

Лавров молчал.

— Какие же? — настаивала сборщица налогов. — Не знаю почему, но у меня сердце разрывается от жалости. Что заставило вас принять решение об эмиграции, профессор?

Лавров сидел, уставясь в стол, и молчал.

— Потерял веру в человека, — наконец проговорил он.

— В нее? — посетительница показала на портрет девушки. — А в страну? Наверное, в страну тоже?

— Зачем же обобщать? Это не так мало — потерять веру в того, кого считал главным человеком в своей жизни. Нет, не о стране речь. Э, да что вспоминать — решил, и все тут!

Взяв портфель, сборщица налогов направилась к выходу. У двери остановилась:

— Да, жизнь!.. Это подумать только, как вы все превозмогли! Я рада, что такому хорошему человеку посчастливилось в моей стране. Прощайте, профессор! — она взялась за ручку двери. — Смотрели сегодняшние газеты? Нет еще? Так вы ничего не знаете? Все газеты трубят: двое русских попросили у нас политического убежища, двое ученых — муж и жена. Они только вчера прибыли. А сегодня газеты напечатали их заявление. И что только творится в этой России!.. До свидания, мистер Лавров. Мне было приятно познакомиться с вами.

Проводив посетительницу, Лавров побрел к лестнице, ведущей наверх, в спальню, но был остановлен настойчивыми звонками в дверь. Два коротких звонка чередовались с длинным. Так всегда сигналил сосед и давний приятель Лаврова.

Сосед был маленьким суетливым человеком. Явился без пиджака, в домашних туфлях, широко улыбнулся Лаврову:

— Привет, ученый, как протекает жизнь? Все пишешь и пишешь?

— У тебя есть телефон, Мартин! — строго сказал Лавров. — Надо предупреждать, когда собираешься нагрянуть. А вдруг у меня… дама?

— Дама — и ты?! — воскликнул сосед. — Будь у меня время, смеялся бы до утра. Дама, да еще молоденькая!.. Нет, ты спятил, ученый. Для человека твоих лет дамы — самые страшные враги. Дамы и автомобили. Никаких дам! И — больше ходить пешком. Больше ходить! Заведи себе кобеля. Его надо выгуливать, чтобы у каждой тумбы он поднял ногу. А тумб много, старина, и ему требуется обежать все до единой. И так — трижды за день. Да еще разок ночью, если тебе попался удачный кобель… Посчитай, сколько миль будет за одни только сутки?! А за неделю? За месяц?

Лавров молча слушал. Он слишком хорошо знал Мартина, чтобы поверить его беззаботной болтовне.

— Сам-то завел собаку? — улыбаясь, спросил он.

— Не завел, — Мартин вдруг сник, опустил голову. — Нет у меня кобеля и, что еще хуже, нету денег.

— Так я и знал. Выпивка или бега?

— То и другое… Требуется пятьдесят монет до пенсии.

Лавров вытащил бумажник:

— Бери и будь проклят, несносный ты человек!

— Я верну! — Сосед затолкал купюры в карман, показал на чучело гориллы: — Сделай, чтобы он лязгнул зубами!

Лавров обнял Мартина.

— Недостает сил взять себя в руки? — тихо сказал он. — Ведь не старый же человек. И голова у тебя золотая. Я готов все сделать для тебя, только перестань пить и займись поисками работы…

Через минуту после ухода Мартина зазвонил телефон. Консьержка сообщала, что к профессору направилась еще одна посетительница. Она уже в лифте — та самая богатая леди, что приезжала на прошлое рождество.

Лавров улыбнулся. Этому визиту он был рад. Распорядившись, чтобы консьержка купила утренние газеты, положил трубку, критически оглядел свое жилище, снял со спинки стула пиджак и отнес в холл.

— Милый! — вошедшая женщина сбросила короткую пушистую шубку, обняла и поцеловала Лаврова. — Я уже думала, что не дождусь этой минуты.

— Хорошо, что ты приехала, Джоан. Один мой соотечественник написал: “Человек создан для счастья, как птица для полета”. Какое заблуждение! Удел человека — страдания… Но прочь грустные мысли! Как тебе удалось вырваться? И где супруг?

— В эти минуты его самолет подлетает к Парижу… Мы перелетели океан, и он высадил меня. А сам — в Париж, хочет купить там какую-то газету. Оттуда отправится в Ирак.

— В Ирак… Ах да, ты говорила — у него там нефтяные поля…

— Нефтяные поля и любовница — дочь управляющего промыслами. Он прожигает жизнь. Так почему бы и мне не делать то же самое? Ой!.. — Джоан увидела чучело гориллы. — Это Денис?

— Да.

— Бедняга. — Она подошла к чучелу: — Как все произошло?

— Ночью. Ночь, ливень, порыв ветра качнул дерево, ветка разбила окно. В вольер хлынула ледяная вода. Он простудился и умер. Не будь этой трагической случайности, прожил бы бог знает сколько!..

— Он и так вдвое превысил среднюю продолжительность жизни горилл.

— Прожил бы еще столько же, — упрямо повторил Лавров. — Дениса анатомировали, тщательно исследовали. Данные говорят о том, что я был на верном пути… Но теперь все пошло прахом. Бьюсь над заменой, но пока ничего подходящего. К тому же мои возможности ограниченны…

— Погоди-ка! Я кое-что привезла. — Джоан стала рыться в сумочке и протянула Лаврову документы, украшенные гербовыми печатями. — Дом, озеро, почти пятьдесят акров леса, — перечисляла она. — В доме полторы дюжины комнат. Неподалеку расположены службы, вольеры…

— Какие вольеры?

— Не перебивай! — Джоан ладонью прикрыла Лаврову рот. — Сейчас для нас с тобой — торжественный момент. Ты держишь в руках купчую. И учти, это Флорида. Следовательно, интенсивная солнечная радиация, высокая средняя годовая температура. В вольерах много обезьян, есть две гориллы — самец и самка.

— Ты купила все это для меня?

Гибсон кивнула. Глаза ее сияли.

— Да не могу я принять такой презент.

— Но почему? Дом и земля стоили совсем недорого. И потом, это мои личные деньги. Он не имеет к ним отношения.

— Я тоже не имею к ним отношения. Твои деньги — это твои деньги.

— Боже праведный, он сошел с ума!.. Хорошо, несносный ты человек, я даю тебе их взаймы. Вернешь долг. Можешь даже с процентами.

Лавров не ответил.

Многое связывало его с Джоан Гибсон. Оказавшись после войны в этой стране, он ценой огромных усилий завершил университетское образование. Вскоре было сделано и первое важное открытие. Оно утвердило его имя в науке, но не принесло материальных выгод — по контракту, составленному ловкими юристами, все деньги достались фирме, в которой служил Лавров. В этот же период он тяжко заболел, оказался в больнице некоего благотворительного общества и умер бы там, не приди на помощь Джоан Гибсон. Она не жалела денег на то, чтобы лечение проводили хорошие врачи, добывала редкие лекарства и препараты… Что привело ее в ту больничную палату, где он метался в горячечном бреду? Лавров сто раз задавал себе этот вопрос. Ответа не было. Джоан, когда в разговорах с ней он возвращался к этой теме, отделывалась шуточками… Итак, она выходила Лаврова. А потом сделалась его любовницей. Теперь время от времени прилетает из-за океана, где ее дом. Уговаривает Лаврова переехать в Соединенные Штаты: только там может по-настоящему развернуться перспективный ученый. Он неизменно отказывает. Вот и теперь Джоан вернулась к теме об Америке. И Лавров снова отверг предложение о переезде.

Джоан продолжала сердиться. На Лаврова сыпались упреки. Вдруг она подбежала к портрету девушки с явным намерением сорвать его со стены.

— Не трогай! — нервно крикнул Лавров.

— Вот как! Сам же обещал снять портрет… Боже, да ты до сих пор любишь эту особу!.. Что ж, я напомню ее последнее письмо.

— Шарила в моих бумагах?

— Сам же просил, чтобы я разложила их по новым папкам. А письмо лежало на виду. И какое письмо! Я запомнила каждую его букву. — Джоан закрыла глаза и выставила вперед руку, как бы готовясь к декламации: — “Рада, что ты жив, Алексей. Но я вышла замуж. Мы живем хорошо, у нас будет ребенок…” Какой это год?

— Сорок третий.

— Голодная, истекающая кровью Россия. И — “мы живем хорошо”. Еще бы! Муженек — хозяин крупного магазина!.. Тогда-то тебя и ранило? — Джоан поперхнулась от возникшей догадки: — Стой! Ты, наверное, сам искал смерти? Подумать только — из-за кого!.. Воин истекает кровью на поле битвы, а она и этот торгаш делают своего первого ребенка!.. Молчишь, Алекс? Ведь и в плен попал тогда же? Что ж, навсегда порвав с ней, ты поступил как настоящий мужчина. Но прошло время — и стал жалеть?

— Я ни о чем не жалею. Это лишь память о прошлом.

— Память! Ниточка, которая тянется в Россию, вот что! Боишься порвать ниточку? — Гибсон кулаком погрозила портрету: — Не обольщайся, сейчас это рыхлая женщина с сальными волосами. У нее потные ладони и толстый живот. Ведь они жрут один картофель!

— Замолчи, Джоан!

— Да, да, варят его бушелями, давят деревянными ложками и — в желудки, в желудки! Вместе с кожурой!..

Лавров шагнул к ней. Мужчина почти двухметрового роста, он весил верных сто килограммов. Казалось, его гнев вот-вот обрушится на кричащую.

Но он сдержался.

— В войну люди радовались, когда в доме была картошка, — сказал он печально. — Это вам посчастливилось, вы не знали, что такое настоящая война. У вас в стране не сгорел ни один дом, не был убит ни один ребенок.

В дверь позвонили. Лавров ушел в холл и вернулся с пачкой газет, на ходу разворачивая одну из них.

Джоан заглянула в газету:

— Ого, интересно! — Она включила приемник, и в комнату ворвался голос репортера.

— Да-да, — кричал он, — их зовут доктор Анна Брызгалова и доктор Петр Брызгалов! Это супруги. Они только вчера приехали в нашу страну из России. Слушайте, слушайте, со своим микрофоном я у подъезда Амбассадор-отеля, где остановились эти ученые… Улица — сплошное стадо автомобилей. На тротуарах сотни людей. Я подхожу к одному из них… Ну, вот вы! Зачем вы пришли сюда? Назовите себя.

— Мое имя Рой Тернер.

— Очень хорошо, мистер Тернер. Зачем вы здесь?

— Кто-то сказал, будто самоубийца собирается прыгнуть с крыши отеля.

— Все верно! — со смехом ответил репортер. — Глядите не прозевайте — он вот-вот появится… А вы? Как вас зовут? Что это у вас на рукаве? Смотрите-ка, свастика!.. Вы не немец?

— Можете считать меня немцем… И эти мои дружки, что стоят рядом, они тоже для тебя боши. — На секунду голос говорившего был заглушен хохотом. — Так вот, мы заявляем: беглецы из большевистской России могут оставаться у нас.

— Понял, спасибо! — скороговоркой ответил репортер. — А вы, мистер, не скажете ли несколько слов?

— Что ж, скажу, — вступил новый голос. — Скажу так: у меня нет ни дома, ни жратвы — ночую где придется, ем, что поднесет господь бог. Они — предатели, эти двое русских! Зачем они здесь? У нас хватает своих прохвостов. Фашизм не пройдет!.. Ты ударил меня? Ах ты, каналья!..

Шум потасовки заглушил все остальные звуки. Потом стало тихо: видимо, репортер выключил микрофон. Но вот снова послышался его голос. Все той же профессиональной скороговоркой было сообщено, что русских ученых увезли представители иммиграционной службы.

— Но я отыскал их след! — кричал репортер. — Я разыскал их, совершил невозможное, чтобы вы могли прослушать это интервью!.. Доктор Петр Брызгалов, что побудило вас совершить столь решительный шаг?

Другой голос, запинаясь и делая неожиданные остановки между словами, сказал, что подготовлено специальное коммюнике. Оно будет опубликовано.

— А как здоровье вашей супруги? Миссис Анна Брызгалова — неплохо звучит, как вы думаете?

— Для моих ушей это райская музыка.

— Приятно слышать, сэр… Итак, где же она? Вот бы и ей сказать в микрофон несколько слов!

— Жена нездорова. Все случилось так внезапно…

— Внезапно? — в голосе репортера было недоверие. — Что вы имеете в виду?

— Ну… Как бы это сказать, мы не сговаривались заранее… Но, очутившись здесь, посмотрели друг другу в глаза и поняли, что уже не вернемся.

— Вот ка-ак, — протянул репортер. — А я слышал иную версию. Утверждают, будто в Москве вы спешно продали дачу и автомобиль.

— Каждый волен поступить с принадлежащими ему вещами, как ему заблагорассудится!

— Мистер Брызгалов, что вы сделали с вырученными деньгами?

— Это мои деньги, понимаете, мои!

— Ну ладно, не будем ссориться… У вас есть дети?

— По счастью, мы бездетны.

Лавров, слушавший репортаж с нарастающим раздражением, выключил приемник:

— Прости, Джоан, не могу. Перебежчики, откуда и куда бы они ни бежали, всегда омерзительны.

Гибсон будто не слышала — повернула к свету газетный лист с большой фотографией Петра Брызгалова:

— А он ничего, этот русский. — Взяла другую газету: — Здесь еще импозантней… Сколько ему может быть лет?

— Удивительно, — задумчиво произнес Лавров, — говорил по радио он, Брызгалов, в газете только его портреты. Где же “миссис Анна”?

— Анна… Я уже встречала это имя…

— Была императрица Анна, потом Анна Каренина — героиня романа Льва Толстого.

— Не то, Алекс… Стоп! — Джоан кивнула на портрет девушки на стене кабинета. — Это тоже была Анна… Знаешь что, провались они обе! — Обняла Лаврова, потерлась щекой о его плечо: — Я иду наверх, приму ванну и буду ждать тебя, хорошо? А деньги за дом и за обезьян отдашь, как только сможешь. Ты и сейчас хорошо зарабатываешь, за океаном же твои доходы удесятерятся — это я беру на себя!

— Сколько, ты сказала, там обезьян?

Джоан встрепенулась. Все еще не веря, что наконец-то вырвала согласие Лаврова на переезд, схватила его за плечи, стала трясти.

— Пятьдесят! — закричала она. — Пятьдесят обезьян — и среди них две гориллы. У тебя будет сто обезьян, двести, сколько захочешь!

— Вот и славно. И не будем медлить с отъездом. Конечно, я быстро за все расплачусь. Стану экономить на чем только могу. Подальше отсюда, от этого гнезда политиканства, грязи! — Он скомкал и швырнул на пол газеты. — Мерзавцы, мерзавцы!..

Джоан Гибсон смотрела на него и счастливо улыбалась.

ВТОРАЯ ГЛАВА

В те минуты, когда профессор Лавров узнал о происшествии с двумя советскими учеными, сами они находились в одной из резиденций специальной службы, доставленные туда из крупного магазина самообслуживания. По заявлению служителя, дежурившего у экрана контрольного телевизора, Анна Брызгалова пыталась украсть кофточку белой ангорской шерсти.

Конечно, ученые бурно протестовали, требовали, чтобы были вызваны представители посольства. Но все оказалось тщетным. На месте происшествия составили полицейский протокол и супругов увезли. Там, куда их доставили, Анна Брызгалова испытала новое унижение: Петра, вновь пытавшегося протестовать, ударили и втолкнули в какую-то комнатенку. Затем изолировали ее самое — отвели в противоположное крыло здания и тоже заперли, сказав, что их делом будет заниматься комиссар, который скоро приедет.

Как только за Брызгаловой захлопнулась дверь, Петра Брызгалова выпустили. Причем сделал это тот самый “полицейский комиссар”, который якобы отсутствовал. То был офицер особой службы Дин Мерфи.

В кабинете Мерфи состоялся короткий диалог. По тому, как он протекал, можно было сделать вывод: Мерфи и Брызгалов друг с другом знакомы. Петр был главной пружиной в многоходовой операции, разработанной местной полицией.

Проследим за этим диалогом.

— Готовы? — спрашивает Мерфи.

— Еще минуту! — Брызгалов вздрагивает от волнения.

— У нас с вами не очень много таких минут. Вечером она должна выступить по телевидению.

— Не удастся.

— Выступит! — говорит Мерфи и достает банкноты. — Спрячьте.

— Я боюсь. Она все поймет…

— Живее! — Видя, что Брызгалов собирается опустить деньги в карман, Мерфи морщится от досады: — Не так! Ведь вы прячете их! — Бесцеремонно подпарывает подкладку пиджака партнера, засовывает деньги под подкладку. — Вот теперь как надо.

— О боже! — у Брызгалова выступила на лбу испарина. — Дайте сигареты!

— Возьмите. И помните: она должна спрятать деньги как можно тщательнее. Подскажите ей удобное место, скажем в лифчик…

Брызгалов нервно курит.

— Дайте еще сигарету, — просит он. — Можно, я возьму всю пачку: жена тоже курит. Одолжите и зажигалку.

— Сигареты берите, а зажигалку не дам. Это подарок.

— Я верну!

— Вот глядите, — Мерфи повертел в пальцах изящную зажигалку. Ее крышка была сделана в форме головы змеи с рубином вместо глаза. — Безделушка вручена мне в знак вечной любви… Ладно, берите ее — она и впрямь может пригодиться. Но не забудьте вернуть этот дорогой для меня подарок. Вы, я слышал, автомобилист?

— Продал свою машину, — с горечью говорит Брызгалов. — Почти новую отдал за бесценок.

— У вас какая была?

— “Волга”, особой сборки.

— Плюньте! Здесь вы купите “ягуар”. Автоматическая трансмиссия, дисковые тормоза на всех колесах, мотор — двести сил.

— А скорость?

— Скорость за двести. И не километров — миль!

— Боже мой! — Брызгалов счастливо улыбается.

— У русских говорят: кузнец собственного счастья. Это про вас. Вы сами делаете свою судьбу… Ну, время работать! Идите в конец коридора, там удобное место. Ее выпустят к вам — “случайно”, конечно. И помните: деньги! Она должна взять их и хорошенько запрятать.

Дважды повернулся ключ в замке. Вошел здоровенный полицейский, уставился на Брызгалову — та сидела в дальнем конце комнаты.

— Кто такая?

Мужчина со шваброй, видимо арестант, выглянул из-за спины полисмена, зашептал ему на ухо.

— А! — пробурчал полисмен, продолжая глазеть на женщину. — Эй, ты, — крикнул ей, — ну-ка выматывайся в коридор, здесь будут мыть пол! Не задерживай! Там есть туалет, можешь справить нужду.

Офицер специальной службы очень точно играл тяжелодума и грубияна в полицейском мундире.

Коридор был пуст. Да и здание будто вымерло. Но вот впереди отворилась дверь. Вышел человек. Нет, его вытолкнули с такой силой, что он ударился о противоположную стену.

— Петя! — Брызгалова бросилась навстречу супругу.

Тот схватил ее за руку, оттащил в сторону — здесь было подобие ниши: можно укрыться от проходящих по коридору людей.

— Успокойся, — бормочет Брызгалов, обняв плачущую жену, — успокойся, все выяснится. Как мы ошиблись!.. Не надо было соваться в тот проклятый магазин.

— Сам же предложил, чтобы я выбрала себе кофточку!..

— Но ты смотрела на нее такими глазами!

— Они всерьез считают меня воровкой? Ведь я только пошла к свету, чтобы лучше разглядеть эту кофточку… Петя, вдруг здесь открыта дверь на улицу?

— Что ты! Вокруг такая охрана…

— Я все думаю, как позвонить в посольство?.. И откуда взялся тот полицейский? Будто специально ждал… Петр, ведь это провокация, правда? Думала, так бывает только в фильмах… Меня обыскивали — какая-то женщина ощупала сверху донизу, осмотрела сумочку… Я стояла и впрямь чувствовала себя воровкой… Дай мне сигарету!

Брызгалова закурила. Сигарета погасла. Взяв у супруга зажигалку, вновь добыла огоньку.

— Что теперь будет, Петя?

— А ничего! Придет комиссар и все уладит. Какой идиот поверит, что известные ученые пытались стащить в магазине кофточку! Составят протокол и отпустят. Но вот в посольстве!.. Уж там развернутся: “Дали себя скомпрометировать”, “Пошли на провокацию”. Словом, нас отправляют домой. А потом заседание ученого совета института: “Обсуждается недостойное поведение…” Из института долой. Из науки долой.

— Нет, Петя. Здесь кто-то, может, и поверит. Но — дома?! Уж там-то нас знают. Скорее домой! Ой, что это? — Брызгалова со страхом посмотрела на деньги, которые из-за подкладки пиджака достал супруг.

— Спрячь. Тебя уже обыскивали… Здесь совсем немного. Перед отъездом дал директор института — остались от его прежней командировки. Просил купить кое-какие мелочи. Спрячь, Анна!

В коридоре шаги. Они приближаются. Брызгалов почти насильно вкладывает купюры в руки жене, показывает ей на грудь:

— Сюда, в лифчик!

За секунду до того, как появился полицейский, Анна Брызгалова прячет на груди деньги.

— Эй, — кричит полисмен, — чего это вы здесь топчетесь?! Марш по местам!

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

Приближается финал операции, который будут проводить Дин Мерфи и его старший коллега — Мортимер Данлоп.

Этот последний работал у себя в кабинете, когда вошел Мерфи и доложил, что все готово.

— Проверь, на месте ли Ева Нортон. Она понадобится.

Мерфи перегнулся через стол и нажал кнопку транслятора.

— Ева Нортон, — послышалось в динамике.

— Хорошо, Ева. Будьте в готовности. Деньги спрятаны у нее на груди.

Мерфи выключил микрофон.

— Ну что же, тогда начнем. — Данлоп встал из-за стола, потянулся: — Скажи, чтобы привели женщину. Сам будь наготове. Я просигналю, когда придет время твоему выходу.

— Понял! — Мерфи кинул в рот сигарету, щелкнул зажигалкой с рубином и покинул кабинет.

Сотрудник, одетый как полисмен, ввел Анну Брызгалову. Данлоп вскочил с кресла. Глаза его лучатся добротой и участием.

— Извините, что заставил ждать. — Он показал на заваленный бумагами стол: — Всегда столько дел!..

Усадив женщину в кресло, предлагает ей сигареты, подает огоньку.

Анна берет сигарету.

— Я бы хотела, — начинает она, запинаясь от волнения, — хотела бы…

— Ни слова больше! Все это чепуха. Я просмотрел, что написано в протоколе. И мне стыдно за моих людей.

Анна уронила голову на руки, она плачет.

Данлоп принес воды, заставляет женщину сделать глоток.

— Ну что вы, — бормочет он, — что вы, не надо!.. Сейчас мы закончим формальности, и вы отправитесь к себе в отель. Эй, Барни, — кричит он сотруднику в мундире полисмена, который стоит у дверей, — быстро вызовите таксомотор!.. Только подумать, что натворили эти идиоты… Желаете еще сигарету? Может быть, хотите кофе? Вчера мы смотрели русский фильм: девушка совершает морское путешествие в обществе тигра. У моей жены сделались колики от смеха. Мы хохотали и дома. Нет, решительно надо побывать в России!

Анна начинает успокаиваться. Сейчас она лишь изредка всхлипывает, во все глаза разглядывая симпатичного полицейского инспектора.

Вернулся Барни:

— Такси у подъезда.

— Хорошо, — говорит Данлоп. — А что это у вас в руках?

— Протокол обыска Брызгалова, шеф. Его передал инспектор Чатам. Будете смотреть?

— Ну и как обыск? — в тоне Данлопа ирония. — Обнаружен динамит, бомбы?

— Что вы, шеф! Инспектор Чатам сказал, что все в порядке. Ничего не найдено.

— Любопытно, что он собирался найти… Ладно, давайте эту бумагу. — Данлоп взял протокол, мельком его оглядел и бросил на стол. — Пригласите сюда мистера Петра Брызгалова. И проследите, чтобы такси ждало.

Барни повернулся, чтобы идти.

— Минуту! — останавливает его Данлоп. Вновь заглянув в бумаги, обращается к Анне Брызгаловой: — Прошу прощения, миссис, а ваши вещи осматривали?

— Да, вот эту сумочку. Больше у меня ничего нет…

— И слава богу. — Данлоп продолжает рыться в бумагах. — А протокол? Куда к черту девался протокол, Барни? Кто производил осмотр?

— Инспектор Лесли, шеф.

— Пусть принесет протокол.

— Дежурство инспектора Лесли кончилось. Он ушел домой.

— Ушел, не оставив протокола! Он будет наказан. Составьте протокол, Барни. Бумага должна быть подшита. Без нее мы не сможем закончить эту глупую историю.

— Но я не был при осмотре миссис, — возразил Барни. — Как же я составлю протокол?

— Не были при осмотре? Так загляните в сумочку нашей гостьи.

Брызгалова протягивает Данлопу сумочку.

— Нет, нет, не мне и не здесь. У нас правило: осмотры проводятся в соседней комнате. Идите с инспектором. И не волнуйтесь — такси подождет.

Брызгалова и Барни вышли. Данлоп нажимает кнопку транслятора.

— Ева, — говорит он в микрофон, — сейчас вы понадобитесь. Запомните, деньги спрятаны у нее на груди.

— Поняла, шеф.

— Нужны еще двое. Они должны выглядеть, как люди с улицы. Это понятые.

Данлоп выключил транслятор, встал и зашагал по кабинету. Сделано все необходимое для успеха операции. Тем не менее он нервничает. Третьего дня, когда секретная служба лишь намечала ход предстоящей операции, он был вызван к самому высокому начальству и предупрежден: Анну Брызгалову надо оставить в стране во что бы то ни стало. Лучший вариант — если она проявит добрую волю и откажется от контактов с представителями советского посольства… А утром Данлопа уведомили: ответственный сотрудник этого посольства уже готовится нанести визит в министерство иностранных дел. Сегодня ему будет дана аудиенция. Он потребует встречи с двумя своими соотечественниками. Так вот, что можно будет сказать русскому дипломату?

Данлоп ответил, что делается все необходимое. Результаты будут в ближайшее время.

В дверь кабинета постучали. Вошел Барни. За ним видна Анна Брызгалова с раскрытой сумочкой в руках.

— А, вот и вы! — улыбается Данлоп. — Заходите и садитесь. Долго же вы копались. Давайте протокол, Барни. Кладите его на стол и отправляйтесь за супругом этой миссис… — он осекся, увидев деньги, которые вместе с бумагой держит сотрудник. — Что это значит, Барни?

— Когда я смотрел сумочку, миссис дважды притронулась пальцами к вырезу своего платья. Это неспроста, подумал я — и не ошибся. Была вызвана наша сотрудница, случайно оказавшаяся поблизости. Она осмотрела миссис и нашла деньги.

— Где были деньги?

— Здесь, — Барни показывает себе на грудь.

— М-да. — Данлоп взял купюры, развернул веером, бросает на стол: — Какая-то мелочь, миссис Анна. В пересчете на вашу валюту что-то около пятидесяти рублей, не так ли? — Он выдержал длинную паузу и заключил: — Словом, чепуха, которой я не придаю значения.

— Но они были здесь! — Барни упрямо тычет кулаком себе в грудь.

— Что из того? У нас свободная страна. Держи монету хоть за щекой, как это делают готтентоты, если это твоя монета… Деньги занесены в протокол?

— Да, шеф.

— Ну и зря. Впрочем, не имеет значения. В сумочке все остальное в порядке?

— Да.

— Тогда мы закончили. — Данлоп подошел к Анне Брызгаловой, берет ее руку: — Примите мой искренние извинения, миссис Анна… Барни, сходите за супругом миссис и взгляните, ждет ли такси.

Анна смотрит на Данлопа — и у нее стоит ком в горле. Человек, который сейчас перед ней, кажется добрым ангелом.

А Данлоп готовит заключительный удар.

— Барни, — восклицает он, когда сотрудник уже на пороге, — эй, Барни, где же подпись миссис Анны в протоколе?!

— Миссис отказалась подписать бумагу, — следует ответ.

— Но это же пустая формальность, — Данлоп ласково улыбнулся Анне. — Ладно, Барни, идите за супругом нашей гостьи и позаботьтесь о такси… Миссис Анна, — говорит он, когда сотрудник покинул кабинет, — протокол необходимо подписать. Таковы правила, ничего не поделаешь. Поставьте подпись, и я провожу вас к автомобилю… Еще я хотел бы попросить разрешения навестить вас в отеле. Приеду вместе с женой, чтобы и она посмеялась над всей этой нелепой историей.

И он вкладывает перо в руку Брызгаловой.

С улицы донеслись гудки автомобиля.

“Наверное, у шофера такси иссякло терпение”, — думает Брызгалова.

Но она все еще медлит.

Данлоп прошел к окну, отодвигает штору.

— Идите сюда, — зовет он.

Анна видит такси у тротуара. Шофер нетерпеливо прохаживается возле автомобиля. Рядом с дубинкой в руке стоит здоровенный полицейский.

Торопливо схватив перо, женщина делает росчерк под протоколом, затем спешит к двери.

Дверь отворилась. На пороге — Мерфи в плаще и шляпе.

— Добрый день, — говорит он Данлопу. — О, у тебя дама! Так я зайду позже, — и Мерфи делает вид, будто хочет уйти.

— Нет, нет! — Данлоп замахал руками. — Мы уже закончили. Миссис Анна, это Дин Мерфи. Он один из лучших экспертов министерства финансов. Мы часто консультируемся — и вот подружились. Дин, познакомься с нашей гостьей из далекой России, доктором и профессором Анной Брызгаловой.

Мерфи сгибается в поклоне:

— Добрый день, миссис! Не могу взять в толк, что привело вас в эту полицейскую дыру?

— Пустяки, Дин, — улыбается Данлоп. — Была маленькая неприятность. Но все уже позади.

Мерфи увидел протокол и деньги на столе, взял купюры, посмотрел их на свет и с презрением бросает на стол.

— Кажется, я знаю, какая это была неприятность. Миссис пришла с жалобой.

— С жалобой? — переспрашивает Данлоп. — Какая жалоба, Дин?

— На мой взгляд, серьезная. — Мерфи вновь взял купюры, помахал ими в воздухе: — Кто-то подсунул миссис фальшивую валюту.

Данлоп вскочил с кресла. Он старательно играет недоверие к словам Мерфи. Схватив деньги, изучает их. Недоверие на его лице сменяется досадой, злостью.

Анну Брызгалову бьет дрожь. Она едва сдерживается, чтобы не закричать.

— Увы, пока это случается! — Мерфи сочувственно глядит на Брызгалову. — Только на днях инспекция министра накрыла большую шайку фальшивомонетчиков. Главаря ждет пожизненное заключение.

— Ты ничего не понял, Дин! — сердится Данлоп. — Прочитай это!

Мерфи знакомится с протоколом. Лицо его делается суровым.

— Вот как!.. Миссис попала в неприятную историю.

— Сейчас мы устроим сравнение. — Данлоп схватил сумочку Брызгаловой, нашел там деньги, раскладывает их на столе, рядом пристраивает фальшивые купюры. Затем обращается к Брызгаловой: — Сравните те и другие банкноты. Видите разницу? Дин, все деньги, настоящие и фальшивые, эта особа привезла из России. Об этом сказано в протоколе, и она подписала протокол!

Он бросил протокол в ящик стола, задвинул ящик и дважды поворачивает ключ в замке.

Возникла пауза. Мерфи сунул в рот сигарету и щелкнул зажигалкой.

— Вам не позавидуешь, миссис, — говорит он, выпустив густой клуб дыма. — Хранение и сбыт фальшивых денежных знаков любой судья определит минимум в шесть лет тюрьмы… Очень печальная история. Как вообще вы встретились? Вы и раньше знали друг друга?

— Эту женщину я вижу впервые, — говорит Данлоп. — Вместе с супругом она доставлена к нам из магазина, где пыталась совершить кражу.

Вновь наступает молчание.

Всего минуту назад Анна была так напряжена, что казалось — вот-вот померкнет сознание. И вдруг будто пелена спала с глаз. Ровнее забилось сердце. Ей стали понятны действия противника.

Она обращается к Мерфи:

— Дайте сигарету.

Тот протянул пачку, услужливо достает зажигалку.

Анна долго раскуривает сигарету, не сводя глаз с красного камешка в крышке зажигалки.

Сделав несколько затяжек, раздавила сигарету в пепельнице.

— Сырая, — говорит она в ответ на вопросительный взгляд Мерфи. — Дайте другую.

Долго раскуривает вторую сигарету. Перед глазами так и прыгает рубиновый глаз змейки.

— Кажется, — медленно говорит она, — кажется, надо, чтобы мы с мужем отказались вернуться в Советский Союз? Иначе — тюрьма за воровство в магазине и за провоз фальшивых денег?

Разговаривая, глядит на Данлопа. Тот молчит, не зная, что ответить.

— Ну, я не ошиблась? Да, все так и обстоит. Как же мне быть? Одна я не могу принять решения. Позовите Брызгалова.

Данлоп ожидал чего угодно, только не такого поворота событий. Долго тянется пауза. Наконец Данлоп решился — нажимает на клавиш транслятора.

— Ева Нортон, — раздается в динамике.

— Пусть пригласят Брызгалова.

Через минуту Барни вводит Брызгалова.

— Садись, Петр. — Анна берет новую сигарету, разминает ее в пальцах: — Подай огня.

Мерфи с готовностью подносит ей зажигалку. Анна берет ее и гасит.

— Мне хочется, чтобы это сделал супруг… Дай огоньку, Петр. Кстати, ты уже встречался с этими господами? Ах, не встречался? Так я и думала… Где же твоя зажигалка? Час назад у тебя была красивая зажигалка — я запомнила алый камушек, вделанный в крышку… Что, не можешь найти? Гляди, не она ли? — Раскрыв ладонь, показывает мужу зажигалку, затем возвращает ее Мерфи: — Вы меня очень выручили, господин представитель финансового министерства. Возьмите же свою безделушку. Или отдать ее этому человеку? — кивнула на мужа. — Впрочем, разбирайтесь сами в своих делах.

Анна встает, движением руки показывает, чтобы муж последовал ее примеру. И когда тот поднимается на ноги, дает ему пощечину.

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

Два года назад Дин Мерфи был направлен в Москву с заданием войти в контакт с некоей ученой особой и склонить ее к эмиграции на Запад. На месте выяснилось, что не может быть и речи о том, чтобы женщина добровольно покинула Советский Союз. Между тем его торопили. В помощь Мерфи прибыл второй работник, который сообщил, что в “объекте” заинтересованы высокопоставленные военные — им не дают покоя важные исследования этой ученой. Поэтому Мерфи не ограничивают в расходах или методах действий. Главное — чтобы он достиг результата.

Время шло, а Мерфи и его коллега все искали подходы к цели. Искали и не могли найти. Женщина была одинока, вела замкнутый образ жизни, почти не выезжала из Москвы. Некоторые данные говорили о том, что в молодости она пережила драму, скорее всего, неразделенную любовь.

Тогда-то и решил Мерфи подставить “объекту” партнера — любовь, пусть и несколько запоздалая, поможет растопить эту ледышку. После долгих поисков выбор был остановлен на Петре Брызгалове — человеке беспринципном и падком на деньги. Он был недурен собой, одинок, имел степень кандидата, тогда как женщина котировалась как потенциальный член-корреспондент Академии наук. Зато Брызгалов был на несколько лет моложе, выглядел подтянутым, спортивным и весьма мило пел под гитару.

И вот респектабельный моложавый мужчина делает предложение избраннице сердца. Он так внимателен, так энергично хозяйничает на своей уютной дачке!..

Мерфи оказался хорошим психологом. После замужества женщину будто подменили. Свадебным путешествием четы Брызгаловых была поездка в Карловы Вары. Вскоре они побывали в Венгрии.

Еще через полгода Мерфи сообщил в свой центр: женщина созрела, чтобы отправиться в путешествие на Запад.

Брызгалов сидел в комнате, куда его отвели из кабинета Данлопа, и ждал дальнейшего развития событий. Об Анне не хотелось думать. Брак с ней был совершен сугубо в интересах дела. Куда же запропастился Мерфи? Уже давно наступило время обеда. Надо бы сходить в приличный ресторан. Он так наслышан о здешних ростбифах и бифштексах!

Но Мерфи было не до Брызгалова. В эту минуту он стоял в кабинете Данлопа и выслушивал упреки старшего партнера.

— Только подумать, что ты натворил! — бушевал тот. — Гляжу на тебя и вспоминаю эпизод времен второй мировой войны. Представь себе типа, который вырядился в мундир американского полковника, но никак не распечатает пачку “Честерфилда”. Конечно, мы взяли его — оказался агентом абвера. В далеком сорок четвертом году Нормандия кишела такими типами. Вы с ним будто родные братья. Он тоже мнил себя едва ли не богом — как же, знал языки, без промаха стрелял с обеих рук. А в деле оказался тупицей и профаном… Хоть понимаешь, что нагородил с этой идиотской зажигалкой?

Гневная тирада была прервана телефонным звонком. Функционер из министерства иностранных дел Антони Шервуд интересовался положением дел. Скоро с визитом пожалует представитель советского посольства. Что ему можно ответить?

— Мы еще не закончили, — Данлоп с трудом скрывал раздражение. — Очень трудная работа.

Возникла пауза. Слышно было, как на том конце провода перебирают бумаги.

— Хочу, чтобы вы знали, — сказал Шервуд, — делом заинтересовались люди, которые имеют право торопить министра, понимаете? Ну а министр торопит меня. И вот-вот нагрянет представитель русского посольства. Ведь он будет настаивать на встрече с учеными.

— Пока это невозможно.

— Что значит “пока”? Назовите сроки. И вообще хочу знать, какова перспектива…

— Вот что, — вдруг сказал Данлоп, — предложите гостю поговорить с ними по телефону.

При этих словах Мерфи вскочил. В глазах у него был испуг.

— Сиди! — прошипел Данлоп. — Да, — повторил он в трубку, — можете сказать этому дипломату: ученые отказываются от каких бы то ни было встреч, но согласны подойти к телефону.

— Что ж, пожалуй, годится. Я еще позвоню вам.

— Хорошо, сэр. — Данлоп бросил трубку на рычаг, всем корпусом повернулся к Мерфи: — Я вызвал специалиста… Вероятно, он уже прибыл — должен ждать внизу. Приведи его, ни о чем не расспрашивая. Все разговоры — только здесь.

Вскоре Мерфи ввел в кабинет коренастого мужчину в котелке и короткополом плаще, с традиционным черным зонтом в одной руке и саквояжем — в другой.

— Добрый день, — посетитель стукнул зонтом о пол. — Вы мистер Данлоп?

— Да, я.

Человек раскрыл бумажник. Тускло блеснул большой металлический знак.

— Хорошо. — Данлоп кивнул на кресло: — Раздевайтесь и садитесь.

— Разденусь там, где буду работать.

— Как угодно. — Данлоп включил транслятор. — Комната подготовлена? — спросил он в микрофон.

— Да, шеф, — ответила Ева Нортон.

Данлоп выключил трансляцию, зажег сигарету.

— Пациент — женщина средних лет, — сказал он. — Может оказать сопротивление.

— Не окажет. — Посетитель закашлялся, разогнал рукой облачко дыма от сигареты Данлопа: — Пожалуйста, не курите при мне.

— В прошлый раз приходил более покладистый оператор, — проворчал Данлоп.

— То был мой помощник. Он молод и здоров, как боров. Я же должен беречь себя.

— Надеюсь, вы долго проживете. — Данлоп погасил сигарету. — Простите, как мне обращаться к вам?

— Ведь я медик. Вот и зовите так.

— Понял. Препарат тот же, что и в прошлый раз?

Медик поднял свой саквояж, с гордостью похлопал по его боку:

— Тот же. Мой!

— Тогда все в порядке. Два часа — этого вполне достаточно.

— Препарат действует до четырех часов… Но к делу. Где я буду работать?

— Идите в эту дверь. Секретарь все устроит.

Медик вышел из кабинета.

— Он из лаборатории 7-11? — взволнованно спросил Мерфи. — Это же риск. Ты сошел с ума!..

— Молчать! — рявкнул Данлоп. — Как еще заткнуть глотку русскому дипломату? — Он скривил губы, копируя Мерфи: “Грегори — это овечка, пальцем надави на нее — и готово”. Что мне остается, если помощник глуп как пробка!.. Нет, я знал с кем имею дело, поэтому принял меры страховки. И видишь, не ошибся.

— Хорошо, — мрачно сказал Мерфи. — Но тогда надо подготовить комнату с пультом?

— Ева! — Данлоп включил транслятор и повернулся к динамику. — Пульт проверен?

— Все нормально.

— Что Медик?

— Уже начал работать, шеф. Почему-то ему понадобилось молоко. Сказал, что в это время пьет молоко с содой.

— Нашли молоко?

— Да, шеф.

— И соду?

— Соду он носит с собой…

— Я отправляюсь в комнату с пультом. Пусть пришлют туда супруга.

Данлоп выключил трансляцию и вместе с Мерфи вышел в коридор.

— Начинать будет Брызгалов? — спросил тот.

Данлоп не успел ответить. В конце коридора показался Медик. Полы его белого халата развевались от быстрой ходьбы, галстук сбился набок.

— Что такое? — сказал Данлоп. — Молоко оказалось кислым?

— Знаете, кто эта женщина? — торопливо заговорил Медик.

— Знаем, — перебил его Данлоп, затем он толкнул дверь, и все трое вошли в комнату с пультом.

— Мы давно следим за ее работами. Она здорово преуспела в лечении многих форм безумия. — Медик скривил губы в горькой усмешке: — Своим жалким снадобьем я обезволю ее на несколько часов. Она же в состоянии сделать меня таким на месяцы, годы!.. О, это светлая голова.

— Что следует из ваших слов?

— Поймите, мой препарат не безвреден. Возможны последствия… Даже животные и те не всегда выдерживают нагрузки… Что говорить о нежном мозге человека!

— Выходит, вам жаль ее?

— Жаль? — Медик вцепился в грудь Данлопу: — Жаль, вы сказали? Держите ее что есть силы! В ваших руках огромная ценность! Но лишь дурак режет курицу с золотыми яйцами!..

Зазвонил телефон. Ева Нортон сообщила, что звонят из министерства иностранных дел.

— Переключите сюда, — сказал Данлоп.

Трубка смолкла. И тут же раздался голос Шервуда:

— Алло, мистер Данлоп, ваш вариант утвержден. Учтите, представитель советского посольства уже выехал ко мне.

— Минуту, сэр! — Данлоп опустил трубку, взглянул на Медика: — Приготовьте женщину.

— Ответственность вы берете на себя. — Медик предостерегающе поднял палец: — Это тяжелая ответственность!

— Делайте свое дело!

Медик вышел, качая головой.

Данлоп взял за плечо Мерфи:

— Давай сюда мужчину. Не мешкай, Дин! — Мерфи покинул комнату, и Данлоп вновь прижал трубку к уху: — Сэр, условимся так. Начинать будет мужчина. Вы скажите собеседнику, что женщина больна… Нет-нет, она будет говорить! Но русский дипломат обязательно должен узнать, что Анна Брызгалова нездорова. Так нужно для дела, сэр. И еще: включите второй контур трансляции. Я должен видеть и слышать все, что будет происходить у вас в кабинете.

— Включаю контур. Не отходите от аппарата.

Вскоре засветился экран телевизора в углу комнаты. На нем появился Шервуд — он сидел за письменным столом кабинета.

— Ну, — сказал Шервуд, глядя в объектив передатчика, — как изображение?

— В порядке, сэр.

— Значит, будем работать. Ждите. Он вот-вот появится.

ПЯТАЯ ГЛАВА

1

Чугунов подъехал к особняку министерства иностранных дел точно в назначенное время. Антони Шервуд встретил его посреди кабинета, подвел к креслу, предложил сигары.

— Выпьете что-нибудь? — Зная характер гостя, тут же добавил: — Хотя бы кофе?

— Не хочу.

Шервуд пожал плечами и заметил, что Чугунов выглядит, как миллион долларов.

— То же самое мне было сказано году в сорок пятом, на Эльбе, — усмехнулся Чугунов. — С тех пор доллар здорово подешевел. Правда, и я уже не тот. Но все же, с учетом инфляции этой валюты, полагаю, что выгляжу миллиона на полтора, не меньше.

Шервуд захохотал, шлепнул себя по ляжкам и заявил, что майор Чугунов такой же шутник, что и прежде.

Они познакомились в последние дни войны. Свой танковый батальон Чугунов вывел к берегу Эльбы в час, когда с противоположной стороны стали переплывать реку союзники — гребли на рыбачьих лодках, гроздьями висели на каком-то диковинном понтоне…

Тогда-то и появился на середине реки некий лейтенант. Позже выяснилось, что был он послан с пакетом в вышестоящий штаб, но спутал направление и, оказавшись на берегу Эльбы, не устоял перед искушением “потрогать руками” русских союзников.

Все это Чугунов узнал позже. Пока что он глядел, как лейтенант гребет доской вместо весла, плывя на широких деревянных воротах. Близ берега “корабль” его наткнулся на камень и вздыбился. Лейтенант шлепнулся бы в воду, не подхвати его дюжие руки танкистов. Это и был Антони Шервуд.

…Кофе все же принесли. Чугунов незаметно наблюдал за хозяином кабинета. Однако тот не спешил приступать к делу.

После памятного дня в мае сорок пятого года они не встречались почти два десятилетия. А потом Чугунов, назначенный на дипломатический пост в эту страну, столкнулся с Шервудом на одном из протокольных приемов.

Увы, за эти годы многое изменилось! Куда девался экзальтированный лейтенант, который подряд целовался с перепачканными сажей советскими танкистами и клялся им в вечной дружбе! Теперь перед Чугуновым сидел противник — умный, хорошо знающий свое дело.

Шервуд наполнил чашку Чугунова. Себе налил содовой, заметив, что сильно сдал за последнее время: спит со снотворным, по утрам поясница — как камень, скрипят все суставы. А помнит ли майор, как на Эльбе…

— Все помню, — сказал Чугунов. — Но мы, бывшие военные, должны действовать без околичностей. Давайте перейдем к делу.

— Что ж, извольте, — вздохнув, Шервуд поднял глаза к потолку. — Мы искали их всю ночь и все утро. Кое-какие результаты обозначились совсем недавно. Судя по поступившему сообщению, муж и жена Брызгаловы скрываются в одном частном доме.

— Скрываются? Кто-то преследует их? — Чугунов достал карандаш. — Пожалуйста, я записываю адрес.

— Но это частный дом, майор Чугунов, — со значением сказал Шервуд.

— Я уже давно не майор. Кстати, и вы не похожи на того лейтенанта… Почему держат в тайне адрес двух советских граждан? Должен ли я понимать, что мне отказывают во встрече с ними?

— Ни в коем случае! — горячо возразил Шервуд. — Просто в свободной стране никто, даже глава правительства, не может переступить порог частного жилища без согласия его хозяина.

— Вон какие новости! — Чугунов покачал головой. — Видите ли, в нашей стране глава правительства только и делает, что врывается в чужие жилища. Как же нам быть? А, есть хорошая мысль! Пригласите супругов Брызгаловых сюда. Я встречусь с ними у вас, в этом кабинете.

Шервуд не торопился с ответом. Маленькими глотками допил содовую и только потом сказал, что данная мысль хороша при одном непременном условии: ученые должны согласиться на встречу с представителем своего бывшего посольства.

— Бывшего?..

Шервуд пожал плечами:

— В газетах напечатано их заявление. Они просят политического убежища.

— Я хочу убедиться в этом. В таинственном доме есть, конечно, телефон?

— Мне кажется, есть, — Шервуд облегченно перевел дух, ибо наконец-то подтолкнул собеседника в нужном направлении. — Хотели бы поговорить с ними по телефону?

— С Анной Брызгаловой. Сперва с ней.

— Что ж, попробую устроить такой разговор. — Шервуд позвонил секретарю.

2

Этот диалог по трансляции видели и слышали Данлоп и выданный к нему Петр Брызгалов. Спустя полминуты появилась Анна — ее под руки вели Медик и Мерфи. Женщину, двигавшуюся как во сне, усадили в кресло — лицом к большому экрану на противоположной стене комнаты.

А у Шервуда все шло своим чередом.

— Томас, — сказал он секретарю, — соедините меня с домом, где находятся русские ученые, муж и жена. Попробуйте пригласить их к телефону.

— Сперва Анну Брызгалову, — сказал Чугунов.

— Да, пусть трубку возьмет женщина. — Шервуд посмотрел на Чугунова: — Правда, по моим сведениям, она нездорова, но от разговора по телефону, надеюсь, не откажется.

Данлоп подал Медику знак.

— Встаньте! — скомандовал тот, и Анна послушно поднялась с кресла. — Смотреть на экран. Будете вслух читать надписи.

Данлоп сел за пульт, похожий на клавиатуру пишущей машинки. Все смотрели на телевизор. Мерфи пододвинул к Анне микрофон на штативе. В наступившей тишине был отчетливо слышен шелест телефонного диска — секретарь Антони Шервуда набирал номер. Секунда, другая — и зазвонил телефон, стоявший на краю пульта.

— Внимание! — сказал Данлоп. — Мы начинаем. Полная тишина! — и он перевел рычаг на пульте.

Звонки в телефоне прекратились.

— Трубку сняли, — на экране телевизора появился секретарь Шервуда. — Можно начинать разговор.

— Алло! — сказал Чугунов в трубку. — Алло, кто у телефона?

Пальцы Данлопа побежали по клавиатуре пульта.

— Я слушаю, — проговорила Анна, повторяя слова, обозначившиеся на экране. — У телефона Анна Брызгалова.

— Здравствуйте, — последовала ответная реплика. — У телефона Чугунов Сергей Георгиевич из посольства Советского Союза. Я должен встретиться с вами, Анна Максимовна.

— Нет, — ответила Брызгалова после новой подсказки Данлопа.

— Анна Максимовна, — заторопился Чугунов, — вы обязательно должны приехать в посольство. Нужна ли машина? Скажите, куда ее подослать.

— Я не приеду в русское посольство.

— В русское посольство… У вас совсем больной голос. Что с вами? Нужен ли врач? Почему вы молчите? Мы все очень беспокоимся за вас.

— Не беспокойтесь. Я остаюсь здесь, в свободном мире.

— Не хотите ехать в русское посольство… Остаетесь в свободном мире… — Чугунов запнулся, быстро взглянул на Шервуда. Затем заговорил, чеканя слова: — Анна Максимовна, на аэродроме вам были преподнесены цветы. Не припомните, какие именно?

Данлопу и другим было видно, как Антони Шервуд резко повернулся в кресле:

— Майор Чугунов в чем-то сомневается?..

— Пока только желаю уточнить! — Чугунов отодвинул трубку от уха: — Моя дочь передала Анне Брызгаловой белые хризантемы. Сейчас я хотел бы узнать, помнит ли об этом доктор Брызгалова.

Он говорил громко, и в комнате с пультом было слышно каждое слово. Данлоп пальцем поманил к себе Петра Брызгалова.

— Были цветы? — одними губами спросил он.

— Кажется, да, — прошептал Брызгалов.

— Я жду ответа, — прозвучал в динамике голос Чугунова.

Анна повторила возникшие на экране слова:

— Девочка подарила мне белые хризантемы.

Она вдруг застонала, рухнула на пол. Медик и Мерфи подхватили ее, вынесли из комнаты. За ними устремился Брызгалов. Данлоп схватил его за шиворот, рванул от двери.

А в динамике гремел голос Чугунова, встревоженно звавший женщину.

Данлоп подтащил Брызгалова к микрофону, движением руки приказал говорить.

— Это я, Петр Брызгалов! — закричал предатель. — Вы довели до обморока мою жену! Что вам еще угодно? Хотите убить ее? Поймите, мы не вернемся! Не смейте звонить сюда!

Данлоп толкнул рычаг выключения связи.

— Все, — сказал он и платком вытер лоб.

Проводив Чугунова, Шервуд позвонил Данлопу. Его интересовало, что произошло с Брызгаловой.

— Ничего страшного, всего лишь легкий обморок. Она уже пришла в себя, — последовал ответ.

Вернулись Мерфи и Медик.

Медик пояснил: обморок — последствие инъекции, как он и предупреждал.

— Что, если я увезу ее? — вдруг сказал Медик. — Она нуждается в проведении курса лечения, в заботе и внимании.

— Лжете! — Данлоп вскочил на ноги, стиснул кулаки. — Я заполучил ее! Я, а не вы! Это хорошенько запомните! Много вас — любителей погреться у чужого огня!

— Не кричите, — Медик смотрел на него с отвращением. — Нам нужен ее талант, добрая воля — работать против собственной страны. А здесь ваша служба бессильна. — Показал на экран, где еще светились слова “Девочка подарила мне белые хризантемы”: — Даже попугаем сделал ее я, а не вы!

Схватив котелок и саквояж, он пошел к двери. У выхода обернулся:

— Вы еще прибежите ко мне. Долго будете просить, чтобы я снова влез в игру!

За Медиком затворилась дверь. Данлоп так рванул рычаг выключения экрана, что затрясся пульт. Надпись на экране исчезла.

— Дай мне сигарету!

Мерфи поспешно достал пачку, поднес зажигалку. Рубин в ее крышке вызвал новый прилив ярости Данлопа.

— Вы что, сговорились?! — прорычал он. Несколько успокоившись, поинтересовался: — Куда девали недоноска?

Поняв, кого имел в виду Данлоп, Мерфи сказал, что Брызгалов в комнате Евы Нортон. Просится к жене, хочет быть возле нее.

— Он что, спятил?

— Кто его знает. — Мерфи помолчал. — А вообще говоря, Брызгалов уже не нужен…

— Не слишком ли торопишься?

— По мне — куда опаснее опоздать. Проявляет активность — рвется давать интервью, выступать по телевидению. Сказать по чести, побаиваюсь: вдруг сболтнет лишнее?.. Может, пришло время поставить точку?..

Данлоп медлил с ответом. Он тоже понимал, что Брызгалов сделал, что требовалось, и теперь не помощник, а обуза. На ум пришло сравнение с ракетой. Отработанную ступень сбрасывают, чтобы не тормозился полет всей системы…

— Ты говорил, у него страсть к автомобилям?

— Мечтает о “ягуаре”.

— Вот чего захотел? — Данлоп пожевал губами. — А может, купишь ему?..

— Сам купит. Давно припас денежки. А я помог перевезти их сюда, — Мерфи ухмыльнулся.

— Ладно, не возражаю. Только не влипни, как с зажигалкой. Во второй раз не прощу.

Мерфи вздохнул, потер переносицу.

— Знаешь, мне жаль женщину, — вдруг сказал он. — Держится здорово! Что ни говори, а такие вызывают уважение.

— Признаться, я подумал о том же. И что только связало ее с этим ничтожеством?.. Не сердись, что накричал на тебя. Старею, нервы не те… Нет, ты поработал! Только сейчас можно оценить, сколько вложено труда, чтобы соединить этих столь разных людей!

— Я не то еще сделал, — Мерфи хитро прищурил глаз. — Скажу, когда окончательно все прояснится. Да и ждать недолго — полчаса или час.

Наступило молчание. Некоторое время оба сосредоточенно курили. Потом Мерфи потянулся к телефону. Пока Медик хлопотал возле Анны Брызгаловой, Мерфи дважды справлялся у Евы Нортон, не вернулась ли сотрудница, посланная с поручением. Сейчас собирался сделать это еще раз. Но тут телефон зазвонил сам. Говорила та самая сотрудница. Мерфи слушал, время от времени чуть наклоняя голову.

— Погодите! — Он обернулся к Данлопу: — Кэтрин Янг работала по моему заданию, вернулась с интересными результатами.

— Пусть войдет.

— Идите сюда, Кэтрин, — сказал Мерфи и положил трубку.

Кэтрин Янг оказалась “сборщицей налогов”, навещавшей Лаврова утром этого дня. Сейчас она выглядела отнюдь не простушкой — уверенно вошла в кабинет, кивнула начальникам, бросила в кресло сумочку и берет.

— Мистер Данлоп, знакомо ли вам такое имя: доктор Алексей Лавров.

— Русский по происхождению, — подсказал Мерфи, — в войну был освобожден американцами из немецкого лагеря. Натурализовался у нас… Да вы слышали о нем: крупный ученый.

— Громкое имя в науке, шеф! — воскликнула Янг. — Конечно, вы читали о его опытах на гориллах!

— Так в чем дело?

Янг достала из сумочки снимок:

— Это фотография Анны Брызгаловой, сделанная сегодня. А вот репродукция с портрета девушки. Сравните снимки, шеф. Вам не кажется, что на обоих — одно и то же лицо?

— Пожалуй. Но что дальше?

— Портрет девушки висит в домашнем кабинете доктора Лаврова.

— Висит уже много лет, — подхватил Мерфи. — Скажу больше: профессор Лавров — сам автор портрета.

— Эта девушка — его первая любовь, — вставила Кэтрин Янг. — Они поклялись друг другу в верности, когда Лавров уходил воевать. А потом что-то произошло… Он утверждает, что потерял веру в нее. Но я по глазам его видела, когда он глядел на этот портрет: он и сейчас не забыл эту особу!

— Полагаете, любит ее и поныне?

— Кто знает?! Но учтите, профессор до сих пор не женат! — Янг взволнованно потерла ладони одну о другую. — Этот факт кое о чем говорит, не так ли?

— Вот как бывает в жизни, — пробормотал Данлоп.

Он по достоинству оценил важность того, что сделали Мерфи и его помощница. Судя по всему, Анну Брызгалову трудно сломить. Так, может быть, есть иной путь? В самом деле, русский эмигрант, ставший здесь большим ученым, хорошо устроенный и богатый, — это ли не пример для других!..

— Кто-то должен лечить Анну Брызгалову, — тихо сказал Мерфи. — А профессор Лавров занимается врачебной практикой… Пусть и лечит ее. Вдруг нам удастся свести их в постели!..

Данлоп включил транслятор:

— Ева, срочный запрос на досье русского эмигранта профессора Алексея Лаврова!

— Досье у меня, шеф, — сказала Ева Нортон. — Мистер Мерфи запросил его еще два дня назад.

— Так несите его! — Данлоп ухмыльнулся, ткнул Мерфи кулаком в бок: — Дин, ты поразил меня!

Мерфи курил и счастливо улыбался.

— Фирма! — сказал он и скромно добавил: — Стараемся…

ШЕСТАЯ ГЛАВА

1

Лаврову позвонил человек, назвался представителем благотворительного общества русских в эмиграции и попросил о приеме. Лавров назначил время встречи. Представитель прибыл точно в срок и сразу приступил к делу.

Задачей общества, сказал он, является моральная поддержка и материальное воспомоществование эмигрантам из России. Никакой агитации или политики. Только помощь попавшим в беду людям.

— Зачем же “попавшим в беду”? — Лавров все еще держал в руке визитную карточку посетителя, в которой значилось: “Федор Н.Орехов, исполнительный директор”. — Их что, гнали с родных мест?

— Здесь они попали в беду, — с надрывом сказал Орехов. — Овны господни, сирые и гонимые!..

С той минуты, когда Орехов переступил порог дома, Лаврову не давали покоя его вкрадчивые манеры и особый стиль речи. “Овны господни…”

Конечно же перед ним был священник!

— И много в вашем обществе этих самых… сирых?

Орехов стал выкладывать на стол бумаги из портфеля.

— Вот, — бормотал он, показывая какие-то списки, — вот скольких уже облагодетельствовали.

— Деньги откуда берете?

— Пожертвования доброхотов, уважаемый господин Лавров.

Лаврову вдруг стало жалко посетителя. Этакий фанатик, одержимый идеей благотворительности.

— Вы откуда происходите, господин Орехов?

— Из одних с вами мест, уважаемый. Долго мытарствовал. Все же выбился в люди. С божьей помощью, разумеется.

— И семья у вас была… там?

— Была, — Орехов вздохнул. — Но и думать забыл о ней. — Он помолчал и вдруг сказал: — Я здесь дом купил — восемнадцать комнат.

— Куда вам столько?

— А сдаю комнатки-то!.. Дайте срок, и второй дом куплю. Дома — это верный доход. — Орехов запнулся от внезапно пришедшей мысли: — А сами не желаете?

— Нет, не желаю, — у Лаврова вдруг упало настроение. — И денег вашему обществу не дам.

— Настоятельно прошу подумать, господин Лавров. Нам ведь немного надо. Важно ваше имя в списке пожертвователей. Отказ вызовет недовольство многих важных особ…

— Нету денег. Да и некогда мне. Готовлюсь к отъезду.

— Смею спросить — куда? — Орехов переменил тон, теперь говорил резко, с вызовом. — Уж не в Россию ли собрались?

— А вот и нет. За океан уезжаю, в Америку. — Лавров встал, давая понять, что разговор окончен.

— Ладно, денег не даете, так хоть помогите одной нашей соотечественнице. Сильно занемогла, — будто спохватился Орехов.

— Кто такая?

На стол легла газета. Со снимка в центре первой страницы на Лаврова смотрела женщина в белом халате и белой шапочке. Она стояла на кафедре — вероятно, читала лекцию. Под снимком было крупно набрано: “Профессор и доктор Анна Брызгалова: “Я выбираю жизнь в свободном мире!”

Лавров сразу узнал сфотографированную, хотя расстался с ней более четверти века назад. В ту пору на вокзале, при проводах воинского эшелона, она выглядела совсем девочкой…

— Что с ней? — спросил Лавров, стараясь говорить спокойно.

— Тяжко хворает. Едва ли не при смерти. Большевики охотятся за ней и за супругом. У нее — нервное потрясение.

— Чего же ее не лечат?

— Всякого врача разве пригласишь? Вдруг станет болтать, слух дойдет и до советского посольства.

— Ну и что, если дойдет? Чепуха все это!

— Не чепуха! — строго сказал Орехов. — Свидетельствую факт, что серьезно больна Анна Максимовна.

— И где же она находится?

— В доме одного моего приятеля. — Орехов перекрестился: — Христом богом молю, спасите бедняжку от гибели!

— Джоан!

Гибсон показалась на верхней площадке лестницы.

— Мой саквояж. Он в шкафу, уже упакован. Я еду к больной.

На улице Орехов распахнул дверцу черного “плимута”. Лавров сел в кабину.

— Минуту! — сказал Орехов. — Я только позвоню: пусть знают, что мы едем.

Он вошел в телефонную будку и набрал номер.

Ответил Мерфи.

— Мы уже на улице, — сказал Орехов. — Едем к ней…

2

Мерфи придвинул аппарат и набрал номер квартиры Лаврова.

— Джоан Гибсон? — спросил он, услышав женский голос.

— Да, это я.

— В таком случае должен представиться: я Стивен…

— Поняла… Слушаю, Стивен.

— Нам надо встретиться. Я недалеко от вас. И знаю: его нет дома.

— Что ж, приходите.

Положив трубку, Джоан задумалась. Она не ждала этого звонка. Более того, никогда прежде не видела “Стивена”. Но обязана была вступить в контакт с человеком, который назовет это имя.

Несколько минут спустя Мерфи позвонил у двери и был впущен в дом.

— У профессора очень мило, — проговорил он, оказавшись в кабинете Лаврова. Затем оценивающе оглядел Джоан: — И хозяйка вполне под стать убранству.

Джоан стояла и ждала. Казалось, она никак не реагирует на слова посетителя.

— Итак, вас можно поздравить с успехом? — продолжал Мерфи тем же тоном. — Ведь вы уезжаете?

— Да…

— Что ж, все получилось предельно ловко. А как же муж-миллионер, который отправился в Париж, чтобы купить там газету, а затем поедет дальше — в Ирак или куда-то еще?

— Вот оно что! — Джоан будто прорвало. — А я все думаю: что за каналья утыкала дом “клопами”? — Сунув руку в карман халата, выбросила на крышку стола пригоршню миниатюрных микрофонов с торчащими проводами: — Глядите, сколько их было! И все — ваша работа? Последний я отыскала всего час назад — в ванной. Оказывается, вот вы какой, Стивен! Или мне уже не доверяют?

Мерфи пошевелил пальцем приборчики:

— Их разместили задолго до вашего приезда… Я контролирую Лаврова и вас. Кто-то контролирует меня… На этом держится мир, миссис Гибсон. — Он зажег сигарету. — Хотелось бы знать: дом во Флориде и полсотни обезьян — не болтовня?

— Все это будет. Спросили б меня, так я бы дворец построила этому человеку.

— Еще бы, перекупить такого ученого.

— Вы хорошо представляете, чем занимается доктор Лавров? Думаю, не очень отчетливо. А он самый что ни на есть…

— Я все знаю о нем, — перебил Мерфи. — Сколько вам обещали за его голову? Надеюсь, порядочно?

— Больше, чем заработала за всю жизнь.

— Что ж… Вы возитесь с ним столько лет! Позавидуешь вашей выдержке. Но ведь дело стоит того, а? Значит, закончите — и можно на отдых?

— Мечтаю об отдыхе.

— Зря мечтаете. И до конца еще далеко.

— Почему вы так думаете? — встревоженно спросила Гибсон. — Возникли новые обстоятельства?..

— Нет, не возникли. — Внезапно Мерфи расхохотался: — Сцена ревности, которую вы закатили ему у портрета русской девушки, — это было гениально! Вы прирожденная актриса. И дьявольски терпеливы — убить на старичка столько лет!

— Он еще далеко не старик. И вообще, легче на поворотах, Стивен, или как там вас!

— Ого, кошечка выпустила коготки!

— И учтите, они у меня острые!

— Верно, иначе бы вас не держали на этой работе. Мне ведь многое известно.

— Что, например?

— Знаю, кого вам уже удалось передать в Штаты… К чему я клоню? Вы клад и для моей службы. Хотите ко мне?

Гибсон заложила нога за ногу, сильно затянулась сигаретой:

— Опоздали. Поздно, дружок. Я ухожу.

— Куда же?

— Собираюсь замуж!

— Вон как!.. Если объект еще не подыскан, возьмите меня. Чем не жених? Денег, правда, негусто, но глядите, какой мужчина! — дурачась, Мерфи согнул руку в локте, потрогал бицепс.

А Гибсон вдруг закрыла лицо руками и стала всхлипывать.

— Устали, — сочувственно сказал Мерфи. — Теперь вижу — да, устали. Говоря по чести, я тоже как выжатый лимон. Есть предел всему.

— Вы сказали: “прирожденная актриса”, — тихо произнесла женщина. — А ведь я была на сцене. И манекенщицей. Многое было…

— Преуспели только теперь? — Мерфи достал зажигалку, полюбовался рубином, сунул зажигалку в карман. — Только ошибаетесь, если думаете, что профессор Лавров — последняя ваша забота. Что, непонятно? Сейчас поясню. Так вот, он должен перебраться в Штаты не один. И вы не в счет. Речь идет о другой.

— О ком же?

— О другой, — повторил Мерфи. — Ведь портрет девушки все еще висит у него в кабинете? Вот эта особа и составит компанию доктору Лаврову.

— Но она осталась в России.

— Она здесь. И это отнюдь не рыхлая баба с сальными волосами и потными ладонями.

— Бросьте шутить!

— Я не шучу. Ее имя Анна Брызгалова.

Джоан глядела на Мерфи и видела, что тот вполне серьезен.

— Сегодня я наконец свел их, — сказал Мерфи.

— Но Лавров отправился к больному!

— Поехал к ней. И заметьте, с моим человеком… Не очень понятно? Ладно, с вами надо начистоту. Ведь мы тянем одну повозку… Я, видите ли, не тот, за кого меня здесь принимают. Я американец, как и вы. После войны удачно внедрен в секретную службу этой страны: мы должны знать, что делают не только враги, но и друзья. С тех пор и тружусь здесь на пользу обеих служб. Хотя бывает, что их интересы сталкиваются.

— Брызгалова — тот самый случай?

— Тот самый. Несколько лет назад меня нацелили на нее, как вот вас — на Лаврова. Я не смог сразу заполучить ее за океан. Поэтому работу разделил на два этапа. Женщина доставлена сюда, значит, удалось осуществить первый этап. Теперь предстоит решить второй — главный.

— Она может отказаться от переезда в Америку.

— Не считайте меня простаком. Я устроил так, что ей пристегнули обвинение в воровстве и махинациях с валютой. И я же сделал, чтобы она разгадала эту игру. — Мерфи вновь достал зажигалку. — Видите камушек? Этот рубин подействовал на нее, как красная тряпка на быка. Поняв, как ее одурачили, она взвилась от бешенства и дала хорошую оплеуху муженьку… Нет, у нее характер! Она не останется в стране, которая столь дурно обошлась со своей гостьей. А в Россию ее не пустят — дело зашло слишком далеко. Таким образом, у нее один путь — к нам. Нужен лишь толчок, который поможет ей сделать решающий шаг. И здесь вся моя надежда — на вас. Вот почему я откровенен.

— А… вдруг я не захочу?

— Как? — опешил Мерфи. — Вы получите за нее вдвое больше, чем за Лаврова.

— И все же?

— Не советую. Это пошло бы вразрез с правилами. А вы знаете, что бывает с теми, кто нарушает правила.

Долго длилась пауза. Наконец Гибсон подняла голову:

— Что я должна делать?

— Анне Брызгаловой надо внушить, что в перспективе у нее суд и тюрьма. Что даже если случится чудо и она вернется домой, то и там ее не ждет ничего хорошего… Кстати, во все это она начинает верить. Пусть укрепится во мнении, что единственный для нее выход — бегство за океан с доктором Лавровым… Но вижу, вас что-то смущает?

— У нее есть супруг.

— Считайте, что супруг не существует. Ну что уставились на меня? С ним все решено. Советую для начала подбросить Лаврову мысль, чтобы он лечил женщину в своем доме. Я сделаю так, чтобы это не вызвало возражений. Разумеется, приму меры безопасности: дом будет взят под наблюдение…

— А это? — Гибсон показала на телефон.

— Она никуда не позвонит. — Мерфи взглядом проследил проводку телефонного кабеля по стене комнаты, отворил дверь и вышел в холл. — Дайте-ка нож, — послышался оттуда его голос.

Гибсон принесла нож. Получив его, Мерфи под портьерой, в самом укромном месте холла, перерезал жилу телефонного кабеля, зачистил концы и вновь их соединил.

Он обернулся к Джоан:

— Поняли, в чем дело? Если надо, чтобы телефон “испортился”, разъединяете в этом месте проводку… Учтите, в доме все остальные телефоны будут отключены.

Мерфи взял шляпу, собираясь уходить, но зазвонил телефон. Гибсон сняла трубку и услышала взволнованный голос консьержки:

— Миссис, включите скорее радио! Это снова о тех русских ученых. Ужасное известие, миссис!

Мерфи был возле радиоприемника и тотчас нажал клавишу. В комнате зазвучал голос репортера, рассказывавшего об автомобильной катастрофе. Человек, сидевший за рулем, погиб.

— “Что касается машины, то она смята, сплющена, раздавлена. И это новенький “ягуар”, только-только покинувший магазин!.. Итак, погиб перспективный ученый и отважный борец за свободу доктор Петр Брызгалов.

Ценой огромных усилий он смог вырваться из лап большевизма, но, увы, не успел в полной мере вкусить сладость свободы. Полиция считает, что причина гибели доктора Брызгалова — несчастный случай: в баке автомобиля взорвался бензин…”

— Бедняга! — вздохнув, Мерфи выключил радиоприемник, сунул в рот сигарету.

— Мне тоже жаль этого человека.

— Я имел в виду автомобиль. А человек был порядочной скотиной. Сутенер торгует подружкой зачастую с ее согласия — обоим надо как-то сводить концы с концами. Этот же имел все, своим благополучием целиком был обязан жене. Тем не менее предал и продал ее…

— Что же дальше?

— Дальше то, что Анна Брызгалова стала вдовой, — Мерфи ухмыльнулся и зажег сигарету. — Теперь мы просто обязаны позаботиться о ее будущем. Как я полагаю, кроме нас, больше некому…

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

1

Лавров вернулся с похорон Брызгалова, поставил под вешалку зонт. Вошла Джоан, помогла снять плащ, принесла кофейник, наполнила чашки.

— Выпей, Алекс… Он был сильно обезображен?

— Порядком. Но здесь действуют правила: покойника раскрашивают, как восковую куклу… Ему даже губы подвели кармином!

— Кто присутствовал на похоронах?

— Мне сказали: представитель советского посольства, чиновник иммиграционного управления… Поразительно! Представляешь, я видел этого человека за час-полтора до катастрофы!

— Кого? Брызгалова?

Лавров кивнул. Выпив кофе, попросил еще.

— Только что звонили, — сказала Джоан, вновь наполняя чашку. — Женщину доставят уже сегодня… Ого, скоро четыре часа, я должна идти по делам.

— Но ведь ее привезут. Как же я буду один?

— Ты дашь мне адрес, заеду за этой несчастной. Конечно, если не возражаешь. Тебя что-то беспокоит?

— Понимаешь, не могу отделаться от мысли, что здесь нечисто. Суди сама. С “благотворителем”, приходившим ко мне за деньгами, едем к больной. Подъехали к дому, спутник говорит: “Вот ее супруг”. Гляжу и глазам не верю: у тротуара стоит новенький автомобиль, и Брызгалов проверяет уровень масла в моторе. Ни тени озабоченности или тревоги по поводу того, что тяжело заболела жена. Нас знакомят. Спрашиваю о состоянии Анны Брызгаловой. И вот такой ответ: “Пустяки, это случалось и раньше. Как-то ей показалось, что ее преследуют, неделю не выходила из дому”.

— А теперь вбила себе в голову, что обвиняется в воровстве и провозе фальшивых денег?

— И еще как вбила!

Возникла пауза. Гибсон зажгла сигарету, сделала несколько глубоких затяжек.

— Может, она вовсе не бредит, Алекс?

— Что ты! Брызгалов приводил убедительные подробности. Даже бумагу показал — в Москве ее обследовали психиатры. Диагноз — шизофрения.

— Бумажку можно подделать. Советы не стали бы посылать сюда сумасшедшую.

— Видишь ли, шизофрения весьма распространенная болезнь. Ею страдало немало людей, причем во все времена.

— Но в газетах пишут, что она крупный ученый.

— История знает примеры, когда люди были одержимы этим недугом, однако обогащали мир великими открытиями. У многих шизофреников сознание смещается в чем-то одном, да и то лишь периодами. В остальном это нормальные люди.

2

Двое мужчин вошли в кафе.

— Ну вот, отсюда все будет хорошо видно, — сказал Медик, кивнув на столик возле большого окна на улицу.

Его спутником был Лотар Лашке — прилетел только сегодня утром, с опозданием, и Медик порядком понервничал, ожидая Лашке в аэропорту. Он был лишь исполнителем воли организации, ее глазами в этой стране. Решения принимали другие — те, что немедленно прислали сюда Лашке, как только Медик сообщил об Анне Брызгаловой и ее супруге.

О тех, кто стоял во главе организации, Медик не знал ничего. Может, о них был информирован Лотар Лашке… С той минуты, когда он прошел таможенные формальности, встретился в автомобиле с Медиком и выслушал сообщение о развитии событий, надолго замолчал. Раздумывал, сидя рядом с Медиком, который вел автомобиль. У них не оставалось времени, чтобы заехать в отель, где для Лашке была снята комната, — прямо из аэропорта машина проследовала к дому на противоположный конец города, откуда должны были увозить Анну Брызгалову.

И вот занят удобный для наблюдения пост: кафе расположено против двухэтажного особняка в палисаднике, фасад которого полузакрыт разросшимися деревьями. Дорожка от улицы к дому устлана опавшей листвой. Возле крыльца пусто — ни одного автомобиля. Окна закрыты ставнями. Словом, дом как нежилой.

Все это тотчас отметил Лашке.

Медик понял спутника:

— Второй вход в дом с противоположной стороны. Обычно пользуются им. А вывозить будут отсюда.

Принесли завтрак — крепкий чай, масло, варенье, яичницу с ветчиной. Лашке набросился на еду — в самолете плохо кормили.

Медик сказал:

— Есть агент, который хорошо знает обо всем, что творится в этом особняке. Вызвать?

Лашке, продолжая есть, кивнул в знак согласия. Искоса он наблюдал за Медиком. Тот нашарил монету и пошел к телефонной будке.

С этим человеком Лашке впервые встретился в середине войны, приехав в освенцимский филиал “института” доктора Вольфрама Зиверса. В ту пору работы здесь были в разгаре. Медик экспериментировал над группой венгерских цыганок, обеспложивая их химией и электрическим током. Зиверс был доволен им. Посоветовавшись с Лашке, перевел Медика в новое отделение, созданное для работы на живом мозге человека: Медик квалифицировался и как нейрохирург… В тот день, когда Лашке прибыл в Освенцим, Медик как раз демонстрировал комиссии из Берлина тех самых цыганок. Работа была чистая, комиссия осталась довольна. Если так дальше пойдет, сказал ее руководитель, медицинская служба рейха получит надежное средство для стерилизации больших масс людей. Это весьма важно — вермахту предстоит завоевать пространства с сотнями миллионов жителей. И многие подвергнутся обеспложиванию — те, кто по расовым признакам лишится права на продолжение рода.

Председатель комиссии говорил, глаза его вдохновенно блестели. А Медик почтительно слушал, стоя навытяжку…

Да, так оно было в том далеком году. А позже, перед самым финишем, особая служба Гиммлера и Кальтенбруннера уничтожила сотни и сотни “носителей тайн” — таких, как этот председатель комиссии или сам Вольфрам Зиверс. Но Медик выжил — исчез из страны намного раньше, чем Аннели Райс и Лотар Лашке.

Итак, Лашке предстояло заполучить русскую ученую. Дело считалось решенным — так было сказано в приказе.

Пока Лашке не думал о деталях предстоящей операции — сейчас это было бесполезно. Решение придет, когда удастся изучить объект и его окружение.

Вскоре прибыл вызванный Медиком агент. Это был мужчина с сонными глазами на неподвижном толстом лице. Зато в непрестанном движении находились пальцы его правой руки — ощупывали скатерть, если ладонь лежала на крышке стола, теребили галстук или трогали угол воротничка…

— Джозеф Болл, — сказал Медик, представляя его. — Дом напротив — его забота.

— Скоро будут вывозить, — голос у агента оказался высоким, как у женщины. — Кажется, уже начинают. Глядите, кто-то приехал.

Из остановившегося возле дома такси вышла Джоан Гибсон.

— Вот неожиданность!.. Знаете, кто это? Подружка профессора Лаврова. Вчера сюда наведывался сам профессор. Теперь пожаловала она… Глядите, смело звонит у двери! Будто в доме ее ждут.

Дверь отворил привратник. Джоан сказала несколько слов, он посторонился и впустил посетительницу.

Такси осталось ждать у подъезда.

— Я бы сказал, что положение осложнилось, — пальцы руки Джозефа Болла пробежали по пухлой щеке, затеребили кончик носа. — По моим данным, эта особа еще и агент одной хитрой фирмы, товар которой — интеллектуалы. Причем поставки всегда идут в одну сторону — на Запад, за океан… И вот теперь я ломаю голову: зачем эта особа появилась в доме, где содержат русскую ученую?..

Разговор был прерван появлением на крыльце Анны Брызгаловой. Поддерживаемая Джоан, она едва передвигала ноги. Шофер такси выскочил на тротуар, помог усадить больную в машину. Гибсон села рядом с Брызгаловой,

— Двинулись и мы, — сказал Медик, когда такси отъехало от крыльца.

— Стоп! — Джозеф Болл показал рукой на конец квартала. — Глядите, еще двое.

Это были Мерфи и Данлоп. Они вышли из-за угла. Тотчас возле них притормозил автомобиль. Оба сели в машину и устремились вслед за такси.

— Я был убежден, что увижу их здесь, — сказал Медик. Уже сидя в машине, он обернулся к Лотару Лашке: — Кажется, начинаю понимать, что может произойти. Больную везут к профессору. Преуспевающий ученый из эмигрантов должен повлиять на женщину, чтобы она осталась здесь. Офицеры секретной службы сопровождают такси, чтобы оно не проскочило мимо дома профессора Лаврова.

— Похоже на правду, — сказал Лашке.

— Если это и правда, то не вся, — Джозеф Болл наморщил лоб. — Уверен: Данлоп и Мерфи не знают, кто такая на самом деле Джоан Гибсон. А она получит теперь отличную возможность обрабатывать сразу двоих — мужчину и женщину.

ВОСЬМАЯ ГЛАВА

Анна Брызгалова провела беспокойную ночь в доме Лаврова — металась в постели, стонала, кого-то звала. Затихла только к рассвету. Однако заснуть не удавалось. Пришел Лавров, и она вновь стала рассказывать о своих злоключениях.

Лавров слушал не перебивая. Временами делал пометки в блокноте, покачивал головой.

— Алеша, ты не веришь мне? — Анна стала плакать. — Но это было!

— Хорошо, хорошо, — заторопился Лавров. — Не надо нервничать. Я все выясню. Если ты подписала протокол, мы отыщем его.

— И сегодня же пойдешь в посольство?

— Я обещал, Анна!

Брызгалова откинулась на подушку, ладонями сдавила голову.

— Иногда мне и самой кажется, что я все придумала… Преследуют какие-то видения… Я здорова, Алеша?

— Вот еще! — бодро сказал Лавров. — У тебя железное сердце. — Он переменил тон: — А как давно эти головокружения?.. Может, и дома тоже страдала ими?.. — Взял руку Брызгаловой, осторожно погладил: — Вспомни, Анна.

— Дома я была абсолютно здорова… А фальшивые деньги мне передал он, Петр!

— Ясно, Анна, — Лавров все еще держал руку Брызгаловой. — Но я продолжаю рассуждать. Не могло быть так, что деньги ему подсунули при обыске? Недавно по телевидению показывали фильм, в котором была похожая ситуация: во время обыска человеку подменяют настоящую валюту на липовую.

— Нет, деньги мне передал Брызгалов. На этот счет никаких сомнений.

— И он вез их из Москвы? Знал, какому подвергнется риску при первом же досмотре, и все равно вез фальшивые деньги? Правдоподобно ли такое?

— Это он передал мне фальшивую валюту, Алеша! — Брызгалова задумалась. — С меня взяли слово, что я не выйду из твоего дома, не стану пользоваться телефоном. Но ведь я могу нарушить вынужденное обещание? Как случилось, что меня привезли к тебе? С тобой в этой стране считаются?

— Думаю, да… А мысль лечить тебя здесь подсказала моя экономка.

— Ты веришь ей?

— Анна!

— Прости, я стала такой подозрительной. Но ведь я тоже верила Петру.

— Не надо говорить о нем плохо…

— Но он — подлец!

— Анна… — Лавров помолчал. — Анна, он умер.

— Конечно, умер для меня… — Брызгалова запнулась. — Ты что сказал, Алексей?

— Он умер. Погиб. Ехал в автомобиле, а тут грузовик… Удар! Взорвался бензин в баке…

Брызгалова глядела на Лаврова остановившимися глазами. Но вдруг забилась, закричала.

Вбежала Джоан, стала помогать Лаврову, хлопотавшему возле больной.

— Кажется, спит, — сказала она, когда Анна затихла. — Спустимся в кухню, Алекс, я сварю кофе. Ты должен беречь себя.

— Тебе тоже достается, — Лавров обнял Джоан. — Но мы должны помочь ей, правда?

— Мне так жаль эту женщину! — прошептала Гибсон.

Разговор продолжался в кухне.

— Боюсь, понадобится консультация психиатра, — озабоченно проговорил Лавров, обняв ладонями чашку с горячим кофе. — Сейчас она наговорила такого!..

— Снова галлюцинации? — Джоан поджала губы. — Интересно, на какую же тему?

— У тебя странный тон. Будто в чем-то сомневаешься? Вспомни свидетельство Петра Брызгалова. А документ, который он мне показывал!..

Лавров запнулся, удивленный переменой, которая вдруг произошла с Джоан. Она стояла посреди кухни, уперев кулаки в бока, и насмешливо смотрела на собеседника:

— Документ?.. Что ж, кофе сварен, можно возвращаться в кабинет. Идем же, я другие документы покажу!.. Тебя не насторожило, что Брызгалов так нелепо погиб? Привез сюда жену — и погиб. Сделал свои ошеломляющие заявления прессе и телевидению — и тотчас отправился к праотцам!..

— О каких документах ты говоришь?..

— Погоди! — Гибсон все больше распалялась. — И то, что он вдруг купил здесь самый дорогой автомобиль, этот доктор Брызгалов, и что был весел и бодр, хотя в доме лежала тяжело захворавшая жена, — тебя не озадачило, не насторожило?

— Признаться, я испытывал некоторые сомнения…

— Испытывал сомнения… Да ведь он должен был выглядеть как человек, который сделал трудную работу и получил за это награду.

— Ты говоришь страшные вещи, Джоан. Вот и Анна утверждает: муж знал, что деньги были фальшивые.

— Знал ли он о фальшивых купюрах?! — вскричала Джоан. — Конечно, все знал отлично. — Выхватила из сумки пачку глянцевитых фотокопий напечатанного на машинке текста, веером разбросала по столу: — Ну-ка, взгляни!

Лавров взял лист, стал читать. Поднял на Гибсон удивленные глаза:

— Полицейский протокол?

— И это тоже полицейские протоколы, — Гибсон ткнула пальцем в остальные листы. — Все, что ты видишь на столе, — протоколы допросов Анны Брызгаловой в здешней полиции. Прочитай — и поймешь все. Читай же, а я сварю тебе еще кофе. Сейчас тебе понадобится крепкий кофе!

Лавров долго просматривал протоколы. Давно была выпита и вторая чашка кофе, принесенного Джоан, а он все сидел, склонившись над бумагами. Гибсон не сводила с него глаз. Она сделала смелый ход и ждала результата.

Отложив последний лист, Лавров поспешно поднял трубку телефона.

— О, черт! — он постучал по рычагу, с досадой швырнул трубку. — Джоан, мою шляпу и плащ!

— Куда ты собрался? Если в советское посольство, то не торопись. Сперва хорошенько подумай. — Гибсон почти насильно усадила Лаврова в кресло, ослабила ему узел галстука.

— Как ты раздобыла эти протоколы?

— Сработали связи моего возлюбленного супруга. И разумеется, деньги. Пришлось выложить немалую сумму. Нисколько не жалею! Я ведь давно почуяла запах подлости. Думаешь, совпадение, что к тебе именно теперь явился этот представитель общества эмигрантов? Ему было дано поручение — свести тебя с Брызгаловой… Потом женщину привозят сюда. Не побоялись, что она изловчится и удерет или позвонит в свое посольство. Почему они решились на столь рискованный шаг? Да из-за тебя все это!

— При чем здесь я?

— Ты приманка для нее. Как же, выходец из России, эмигрант — и хорошо здесь устроен, громкое имя в науке! Ко всему еще и первая ее любовь — чем черт не шутит, вдруг у этой Брызгаловой чувство еще не угасло?.. А она теперь свободна: мужа-то убили!.. Все еще не понимаешь? О, святая простота! Да она нужна им для каких-то особых целей! Вот и вцепились в нее. Спровоцировали дело с воровством, с фальшивыми деньгами, пугают ее, грозят. И все равно покорить не могут. Видно, характер не тот. Вот и вспомнили о тебе. Уж ты-то повлияешь на строптивую лошадку!

— Но как они узнали о наших с ней отношениях? Ведь я только тебе…

— А ее портрет, Алекс? Он же сколько лет висит здесь на самом видном месте! На него пялился каждый, кто приходил в дом. Да портрет давно сфотографировали! И теперь, когда пришло время, сличили с оригиналом. Как видишь, все очень просто.

— Что же нам делать? — сказал Лавров после длинной паузы.

— Не ведаю. — Джоан тоже помолчала. — Она уже знает о… катастрофе? Бедная женщина. Я буду заботиться о ней. Она быстро встанет на ноги. Но вот что делать дальше — ума не приложу. — Джоан Гибсон охватывало все большее напряжение. Начинался разговор на главную тему. Она обняла Лаврова, заглянула ему в глаза: — Милый, перед отъездом у меня была серьезная ссора…

— Да, да — рассеянно сказал Лавров. — Что же дальше?

— Я потребовала, чтобы он дал мне развод… Ты слушаешь Меня, Алекс?

— Развод?.. Ах да!.. — Лавров стал укладывать протоколы в портфель. — Прости, я только съезжу в посольство…

— Что ж, отправляйся, если решил окончательно добить этим свою Анну!

— Добить?!

Гибсон выхватила из портфеля протоколы, потрясла ими перед лицом Лаврова:

— Что это такое, ты понимаешь?

— Понимаю! Дикость, фальшивка, бред!

— В том-то и дело, что не фальшивка. Тюрьма для нее, вот что, если в полиции дадут ход этим бумагам.

— Чепуха. Кто поверит, что профессор, доктор наук, ведущий ученый в области…

— Ты меня смешишь, Алекс! Им вовсе не требуется, чтобы поверили. Полиции важно засадить ее, если будет продолжать артачиться. Вот и засадят, не сомневайся. Уничтожили же они Петра Брызгалова!

— Что же нам предпринять? — пробормотал Лавров. Он понял: доводы Гибсон убедительны. — Мы вот что сделаем. Отвезем в посольство и ее, и эти бумаги. Уж там во всем разберутся, защитят невиновного человека.

Гибсон печально улыбнулась:

— Ты как мальчик, Алекс. Если о добытых мною копиях полицейских протоколов узнают власти, в тюрьме будут уже двое — она и я. А может, прихватят и профессора Лаврова. Кроме того, надо учесть: за этим домом конечно же установлено наблюдение. Женщину не выпустят.

— Охотно верю, что дом обложен. Вот и с телефоном что-то неладное: хотел позвонить, а он не работает.

— Выключили, это ясно.

— Но все равно мы перехитрим их!

— Погоди, Алекс. Допустим, ты всех перехитрил, оставил в дураках. И торжественно передаешь эту женщину русскому послу… Ну а сам ты?

— Не понимаю.

— Сам ты как будешь выглядеть в здешних кругах?

— Главное — она окажется в безопасности. А что касается нас, то мы уедем. Это же решено.

— За океаном тебя могут не принять с такой политической репутацией. Посчитают коммунистом, и делу конец. Пойми, все очень серьезно. Вдруг не дадут въездную визу. Что тогда?

— Сейчас я думаю об Анне. Все остальное — потом.

Джоан Гибсон все труднее удавалось парировать доводы Лаврова. У нее учащенно билось сердце, лоб покрылся бисеринками пота. Но она не просто оборонялась — ценой огромных усилий воли подводила Лаврова к тому главному, что должно было принести ей победу.

— Хорошо, — сказала она, — в советском посольстве местная полиция до нее не дотянется. Ну а сами русские? Ведь полиция, отстаивая свое право карать нарушителей закона этой страны, предъявит посольству бумаги, которые ты сейчас держишь в руках. И это будут не копии, а подлинники!

— В советском посольстве поверят, что доктор Брызгалова мелкая воровка?

— В протоколах сказано и о фальшивых деньгах. И она своей рукой написала, что привезла их из Москвы.

— Теперь мы знаем: деньги были получены от предателя — Петра Брызгалова.

— Кто это подтвердит? Уж не сам ли Брызгалов?.. Вот ведь как все тонко сработано… Ну а с точки зрения русских, махинации с валютой — серьезное преступление. Вспомни, мы вместе читали о московском процессе валютчиков. Главаря, кажется, расстреляли… Ты и для нее готовишь подобную участь? Подумай, что ждет ее на родине?

— Не знаю.

— Знаешь! Отлично понимаешь, что для нее круг замкнулся.

Они долго молчали.

— Должен же быть какой-нибудь выход, — проговорил наконец Лавров.

— Пока я не вижу его, — в голосе Джоан прозвучали жесткие нотки. Впрочем, она тут же смягчилась: — Мы с тобой будем думать, искать. Выход найдется. Сейчас главное — поставить ее на ноги, не так ли, Алекс?

— Ты очень хорошая, — Лавров с нежностью обнял Гибсон, погладил по волосам. — Скорее бы вырваться из этой клоаки!

— Вот ты и нашел выход! — вскричала Гибсон.

— Предложить ей ехать с нами?

— Не просто предложить, а уговорить! Объяснить, какое сложилось положение. Тебя она послушает. Только тебя, никого больше. Ее согласие — и я устраиваю все остальное: специальный самолет будет ждать на каком-нибудь частном аэродроме… Последний аргумент, который ты не забудь выложить ей: из-за океана легче вернуться на родину, если все же возникнет такое желание. Дашь слово, что окажешь ей содействие в этом. Ты понял меня, Алекс?

— Вчера я получил кое-какую информацию о ее исследованиях. Если коротко, то Брызгалова отыскала возможность радикально излечивать тяжелые психические недуги… Теперь можно понять, почему здесь за ней так охотятся: эти разработки легко использовать для целей прямо противоположных… Ты права, ее надо сохранить для науки!

— Уф, слава богу, мы все решили, — Гибсон попыталась улыбнуться. — Единственное, что меня страшит, — это фанатизм. Иной раз он сильнее любых аргументов. А они все фанатики, эти русские.

— Я был с ними, когда они спасали мир от нашествия коричневых негодяев, кстати, твою страну тоже.

— Мы сами спасли себя!

— Теперь все вы ходите, надув щеки от важности. А в конце войны ракеты гуннов против Нью-Йорка, Чикаго, Питтсбурга были в полной боевой готовности. Ракеты не применили, потому что помешали русские “фанатики”. И я горжусь, что был тогда среди них.

ДЕВЯТАЯ ГЛАВА

1

Встреча состоялась за квартал от дома Лаврова, в сквере со скульптурами вокруг небольшого пруда.

Лотар Лашке прибыл сюда за несколько минут до назначенного времени и, как было условлено, занял скамью возле каменных Кастора и Поллукса. Почти тотчас у тротуара притормозил старенький “остан” с серым брезентовым верхом. Джозеф Болл вышел из машины, аккуратно захлопнул дверцу и направился к Лашке. Медик в эти часы занимался подготовкой эвакуации Брызгаловой.

— Добрый день. — Подсев к Лашке, Болл кивком показал на питейное заведение в доме через улицу: — Он появится там не позже чем через четверть часа. Это его обычное время. Конечно, если имеются деньги.

— Откуда данные об этом человеке?

— На меня работает консьержка. Она на своем посту с того дня, как был построен и заселен дом. Хорошо информирована о жильцах. А он один из старожилов. В прошлом пилот “летающей крепости”. Сейчас жалкий пьянчуга, оставляющий в баре всю пенсию плюс то, что иной раз удается выиграть на бегах.

— Как вы собираетесь работать с ним? Может он помогать нам сознательно?

— Ни в коем случае. Он глотку перервет за Лаврова!

— У вас уже возник какой-нибудь план?

— Пока только складывается… Могу похвастать: записано многое из того, о чем говорилось в доме Лаврова. Гибсон приехала и тотчас перерыла комнаты в поисках “клопов”. Обнаружила их добрый десяток. Она человек опытный, но все же не догадалась ощупать самое себя. А мой главный “клоп” как раз и запрятан в медальоне, который она не снимает с груди, даже когда ложится в постель! Так вот, знаете, что они придумали вдвоем с Мерфи? Открывают глаза Лаврову на действия здешней специальной службы по отношению к Анне Брызгаловой! Цель достаточно точная — вызвать у него отвращение к порядкам в этой стране. А раз так — Лавров будет склонять Брызгалову к совместному переезду за океан. Как видите, все очень неглупо… Стоп, он появился!

— Бывший пилот?

— Да нет, Дин Мерфи, собственной персоной. Глядите, вот он вышел из-за угла дома.

Теперь и Лашке увидел Мерфи. Тот медленно шел, расстегнув пиджак и обмахиваясь газетой.

— Зачем он здесь?

— Как зачем? — удивился Джозеф Болл. — Дом-то под контролем. Кругом понатыканы наблюдатели. Вот Мерфи и появился — обозревает свое хозяйство. Он и вчера здесь был. А в день приезда Гибсон улучил момент и заявился прямо к ней.

— Приходил в дом профессора Лаврова?

— Вынужден был решиться на такой риск — решил обо всем столковаться с партнершей. Кроме того, хотел как следует осмотреть дом, прежде чем туда привезут русскую пленницу… Простите, вас что-то тревожит?

— Надо использовать этот визит.

— Я и сам думал об этом. Что ж, будем искать возможность. Но вот и отставной пилот. Глядите, проходит мимо афишной тумбы!

— Вижу, — сказал Лашке. — Чего он так спешит?

— Всегда торопится, если в кармане позвякивают монеты. Спешит швырнуть их на стойку бара, чтобы тут же пропустить стаканчик… Теперь и мне пора.

Между тем Мартин перебежал улицу, привычно толкнул ногой дверь бара и скрылся в питейном заведении.

Вскоре там оказался и Джозеф Болл — у стойки спросил пива, с кружкой в руке направился в угол, где располагался музыкальный автомат. Около минуты ушло на то, чтобы выбрать нужный диск, сунуть монету в прорезь приемника и нажать на рычаг пуска.

Расчет был верен. При первых звуках песенки Мартин вскочил на ноги. Поглядел на Болла, который как раз проходил мимо, и благодарно улыбнулся.

— Пилот? — Болл остановился у столика, отпил из кружки. — Бьюсь об заклад, что не ошибся. Мой нос за милю чует таких, как ты.

— Да, пилот! — гордо ответил Мартин. — Шеф-пилот с “крепости”. Почти восемьдесят вылетов. В том числе десять челночных рейсов — слыхал о таких?

— Еще бы! — воскликнул Болл, хотя представления не имел о том, что это такое.

А музыкальный автомат продолжал греметь. Это была песенка об отчаянных пилотах с бомбардировщика, “ковыляющего во мгле на честном слове и на одном крыле”.

— Выпьем за пилотов, — сказал Джозеф Болл и поднял свою кружку.

Стаканчик его нового знакомого был пуст. Мартин пошарил в карманах, прошел к стойке за порцией спиртного.

— Выпьем, — он поднял глаза к потолку. — В память пилотов, которые вылетели на задание и не вернулись!..

Следующую порцию спиртного заказывал уже Джозеф Болл. Мартин принял стаканчик с условием, что отдаст долг с первой же пенсии. Новый приятель тут же вынул бумажник: бывшему фронтовику и ветерану он готов ссудить половину того, что имеет.

Мартин покачал головой. Принять стаканчик—другой — это еще куда ни шло. Но брать деньги у человека, с которым впервые встретился лишь минуту назад, — такое не в его правилах.

— Не хочешь брать взаймы, продай что-нибудь, — пошутил Болл и вдруг почувствовал, что попал в точку.

Мартин сразу сделался серьезен. Видимо, и сам подумывал над тем, чтобы реализовать кое-что из вещей.

— Костюм тебе не нужен? — Он придвинулся к собеседнику, взволнованно зашептал: — Будет просто здорово, если купишь у меня костюм. Видишь ли, должок за мной. Задолжал некую сумму одному хорошему человеку. Продам костюм — значит расплачусь.

— Где костюм?

— Дома. Я рядом живу. Может, взглянешь?

— Ну и дела! — агент всплеснул руками, изображая удивление. — Ведь и я рядом. Вот он, мой дом, — показал рукой на противоположную сторону улицы, где высилось многоэтажное здание с облупленной штукатуркой на фасаде. — А ты где квартируешь?

— Чуть подальше, в конце улицы. Гляди-ка, соседи, а не встречались!.. Ну идем, что ли? Деньги-то при тебе?

Джозеф Болл молча похлопал себя по карману.

Они вышли на улицу, пересекли сквер. На скамье у скульптур все так же сидел Лотар Лашке. Болл подмигнул ему, взял спутника под руку.

— Какой у тебя этаж? — громко спросил он. — Небось забрался на самую верхотуру?

— Шестой, — последовал ответ. — А дом семиэтажный.

Джозеф Болл шел и вспоминал пожелание Лотара Лашке — использовать появление Дина Мерфи на квартире Лаврова. Сейчас это можно было сделать.

— А я здесь бывал, — сказал он, войдя в подъезд. — Помнится, захворала жена и кто-то сказал, что в этом доме живет врач. Я не путаю?

— Все точно. Он не только врач, но и крупный ученый. Это и есть человек, которому я задолжал.

— Крупный ученый… — Болл презрительно скривил губы. — У таких денег куры не клюют. А поди ж ты, требует долг!

— Да нет, он о деньгах и не вспоминает. Это моя инициатива.

— Понял. Скажи-ка, у этого ученого большая семья?

— Одинокий.

— Странно. Недавно видел его с женщиной. И я бы сказал, молодая особа…

— Экономка.

Разговаривая, мужчины вошли в лифт и поднялись к квартире Мартина.

Костюм понравился покупателю. Быстро сошлись в цене, Джозеф Болл расплатился и унес покупку. Предварительно приятели условились вечером встретиться в баре, чтобы отметить сделку.

Оставшись один, Мартин отсчитал сумму, которую должен был Лаврову, и уже собирался спуститься к нему, как в дверь постучали. На пороге стоял новый знакомый.

— Шляпу я у тебя забыл, — сказал он. — Вышел на улицу, а тут дождик. Я и спохватился, что нету шляпы.

Мартин оглянулся. Шляпа симпатичного собутыльника красовалась на вешалке.

— Смех, да и только, — сказал Джозеф Болл, принимая шляпу из рук Мартина. — Лифт был занят, иду пешком мимо квартиры твоего ученого друга, гляжу — она, экономка. Как раз отпирает дверь какому-то парню. А он ни тебе “дома профессор?” или “здравствуйте!” — сразу входит. К ней, значит. Будто его специально ждали… Ну, что скажешь?

— Вошел и вошел! — недовольно проговорил Мартин. — Что тут смешного?

— А то, что знаю я того парня. Он из полиции. Вот с кем завела шашни экономка твоего друга… Да и ты, должно быть, его видел. Последнее время что-то он крутится возле твоего дома — верзила в зеленом плаще и шляпе с перышком.

2

Лавров работал, когда в дверь позвонили. Он поморщился. Только что был трудный разговор с Анной Брызгаловой — она не могла понять, почему Лавров медлит с визитом в советское посольство. Пока удалось уйти от прямого ответа. Но он понимал, что это ненадолго. И сейчас больше всего на свете хотел побыть один, собраться с мыслями. Словом, визитеры были совсем некстати.

Между тем в холле уже слышался возбужденный голос Мартина.

— Знаю, что занят, — кричал он, — профессор всегда занят, на то он и профессор! Я не задержу его! Я только на минуту — войду и выйду!.. А, вот ты где, ученый! — Мартин влетел в кабинет и выхватил из кармана деньги: — Видит бог, я пытался выполнить твое требование — получить по телефону разрешение на визит. Но телефон молчит. Ты его выключаешь, ученый? Хочешь совсем отгородиться от людей!..

— Это Мартин, — сказал Лавров, обращаясь к Джоан, которая появилась в дверях кабинета. — У него отвратительный характер. Но, как ни странно; при всем том он отличный человек. Было время, мы делились последним…

— Я делился с ним последним, — закричал Мартин, — я, а не он, потому что в ту пору он был еще беднее меня — этакий худой и облезлый тип, вечно голодный!

— Добрый день, мистер, — Гибсон ослепительно улыбнулась гостю и вышла.

— А теперь покончим с делами, — Мартин подошел к столу и стал отсчитывать деньги.

— Да перестань! — Лавров отодвинул от себя купюры.

— Не трогай! — отставной пилот хитро подмигнул: — А вдруг здесь лишняя бумажка?.. Увы, все точно. — Он упрямо пододвинул деньги Лаврову: — Бери свой долг. Сегодня принесли пенсию.

— Зря ты это затеял. Ведь завтра снова придешь одалживать.

— Завтра будет новый счет, — наставительно сказал Мартин. Он поглядел в дверь, за которой скрылась Гибсон: — А она ничего. Все же завел себе даму?

— Это экономка, я уже говорил.

— Хитрюга! — Мартин погрозил пальцем Лаврову, присел на подоконник. — Ладно, пусть экономка. Но ты должен знать: у нее есть парень.

— Парень? — переспросил Лавров. — О чем ты, Мартин?

— Он вчера приходил, когда тебя не было. Отперла экономка. А парень ни тебе “здравствуйте!” или “дома профессор?” — сразу вошел, понимаешь?

— Значит, водопроводчик или электрик. Джоан как раз жаловалась: в ванной испортился кран… Да забери ты свои деньги, Мартин!

— Нет, я гордый… А ты не в духе, ученый? Стряслось что-нибудь? Видать, и тебе достается… Ладно, уступаю твоей просьбе. Я ведь наврал насчет пенсии. Она будет только через неделю.

— А где взял деньги?

— Продал костюм.

— Он же у тебя последний, Мартин!

— Что с того? Жить-то надо…

— Возьми, — Лавров достал бумажник, стал вынимать из него купюры. — Бери и не возражай. Выкупи костюм — авось старьевщик еще не перепродал его. Единственная просьба — не играй на скачках!

— Что мне еще остается? — Мартин собрал деньги в кучку, сунул их в карман. — Семьи нет. Работы нет. Впереди никакого просвета. А надо жить, сколько еще прикажет господь.

Он тяжело вздохнул. Посмотрев на улицу, увидел притормозивший неподалеку от дома автомобиль. Водитель вылез, прихлопнул дверцу. Это был человек высокого роста, одетый в зеленый плащ и шляпу с пером. Словом, тот самый полицейский, о котором упомянул покупатель костюма. Мартин вообще намеревался пересказать Лаврову все то, что узнал о парне, приходившем к экономке. Теперь это решение окрепло.

— Иди сюда, ученый, — позвал он. — Человека возле машины видишь? Того, что в плаще и шляпе?.. Он и являлся к твоей экономке. И это вовсе не слесарь или электрик, а полицейский.

— Ты говоришь страшные вещи, Мартин. Не ошибаешься?..

Сосед не успел ответить. На лестнице, ведущей из спальни, появилась Анна Брызгалова. Она едва двигалась, хватаясь руками за перила.

— Алеша!

Лавров взбежал по лестнице, подхватил Анну. Она была напугана, показывала на окно:

— Погляди на человека возле автомобиля… Это он допрашивал меня в полиции!

ДЕСЯТАЯ ГЛАВА

Лашке чувствовал недомогание — болело горло, ныли десны. Закутавшись в стеганый халат, сидел у камина и подбрасывал в огонь все новые порции угля. День выдался ненастный. Под порывами ветра нудно дребезжало окно. Он оставил кочергу, которой орудовал в камине, прошел к окну и прижал палец к плохо промазанному стеклу. Дребезжание прекратилось. Но стоило отнять палец, как вновь возникал противный, зудящий звук.

— Одну минуту, шеф!

Джозеф Болл, неслышно войдя в гостиничный номер, вставил несколько спичек между оконной рамой и стеклом. Окно утихомирилось.

— Ну и погодка. И это называется лето! — Болл помолчал. — Час назад состоялась встреча с отставным пилотом, соседом доктора Лаврова.

— Получилось, как рассчитывали?

— Вышло даже лучше. Помог инспектор Мерфи. Угораздило его появиться перед окнами квартиры Лаврова, когда Мартин рассказывал хозяину дома о том, что представляет собой его экономка. Анна Брызгалова едва не лишилась сознания от страха, когда в окно увидела человека, допрашивавшего ее в полиции.

— Ну что же, вышло удачно. Экономка в тот момент была дома?

Болл не успел ответить. Стукнула дверь. Пришел Медик. Он долго пристраивал мокрый зонтик, вытирал ноги, затем протянул Лашке развернутую газету:

— Прочитайте. — Он ткнул пальцем в крупно набранный заголовок статьи в центре первой страницы.

“РУССКИЙ ДИПЛОМАТ ЧУГУНОВ:

“НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ?

НЕТ, ПРЕДНАМЕРЕННОЕ УБИЙСТВО!”

Далее шел текст интервью:

“Вопрос. Мистер Чугунов, прокомментируйте сообщение о несчастном случае, в результате которого погиб ваш соотечественник Петр Брызгалов.

Ответ. Это не был несчастный случай. В войну я служил офицером бронетанковых войск и не раз видел, как машины подрывались на минах. Если заряд срабатывал под передними колесами, автомобиль как бы вставал на дыбы — его отбрасывало назад. Свидетели происшествия с доктором Брызгаловым утверждают, что его “ягуар” повел себя именно так — вздыбился и едва не опрокинулся на крышу. Как видите, версия о взрыве горючего в бензобаке автомобиля несостоятельна.

Вопрос. Кто же, по-вашему, виновник катастрофы?

Ответ. Адресуйте свой вопрос полиции. Заодно пусть она ответит, почему представителям советского посольства отказывают во встрече с Анной Брызгаловой.

Вопрос. Но вы беседовали с ней по телефону. Она не желает контактов с работниками вашего посольства.

Ответ. В этом я сомневаюсь.

Вопрос. Надо ли понимать ваши слова так, что вы разговаривали не с миссис Брызгаловой?

Ответ. Нет, это была она. В трубке звучал ее голос. Я его хорошо запомнил, потому что в Москве бывал на лекциях профессора Брызгаловой.

Вопрос. Ну вот, мы в тупике. Вы беседовали с миссис Брызгаловой, слышали ее отказ от дальнейших контактов с вами, а теперь утверждаете…

Ответ. Убежден, придет время, и раскроется тайна странных реплик Анны Брызгаловой во время нашего телефонного разговора.

Вопрос. “Странные реплики”. Что вы имеете в виду?

Ответ. Только то, что реплики были странны. Будто Брызгалова не очень хорошо понимала, о чем говорит.

Вопрос. Это очень серьезное обвинение, мистер Чугунов. Вы основываетесь на фактах?

Ответ. Да.

Вопрос. Где же эти факты?

Ответ. Они будут обнародованы.

Вопрос. Когда?

Ответ. Думаю, ждать недолго…”

На этом интервью было закончено.

— Что скажете? — Лашке отложил газету, обернулся к Медику. — Полагаете, у этого русского и впрямь существуют какие-то доказательства? Не верю, что так может быть. Меня волнует другое. В интервью нет ни слова о краже в магазине и о провозе фальшивых денег. Почему? Полиция придерживает эти козыри? Или то и другое — вовсе не козыри, и полицейские протоколы погребены в недрах архивов?..

— Не погребены, — сказал Джозеф Болл. — Копии полицейских протоколов с допросами Анны Брызгаловой переданы профессору Лаврову. И это могла сделать только Джоан Гибсон.

— Очень странная история, — сказал Медик. — Вчера шефу операции Мортимеру Данлопу потребовалась моя консультация по лечению Анны Брызгаловой на дому профессора Лаврова. Так вот, в ходе беседы Данлоп выразил опасение, что сведения о допросах Брызгаловой могут просочиться в печать. Он имел в виду первый этап операции — “кражу” и “фальшивую валюту”.

— А теперь копии этих протоколов вдруг оказываются в руках у профессора Лаврова?! — воскликнул Лашке. — Он же передаст их прессе…

— Или, что еще хуже, отправит в советское посольство, — сказал Медик.

— Надо действовать! — Лашке взволнованно заходил по комнате. — Ведь будет не только раскрыта цель операции, но и обнародовано местонахождение объекта. Смею уверить, в этих обстоятельствах противник проявит оперативность. Чем мы ответим?

Наступило молчание. Из своего врачебного саквояжа Медик извлек карту, аккуратно разложил ее на столе.

— Есть одна мыль, — он пришлепнул ладонью по карте. — Я исхожу из того, что профессор Лавров будет стремиться передать протоколы советскому посольству в самое ближайшее время — быть может, в ближайшие часы, — постарается переправить туда и свою пациентку. Для нас хорошая возможность взять игру на себя. Но все это при условии, что самолет наготове, — Медик взглянул на Лотара Лашке.

— Не беспокойтесь, — сказал тот. — Самолет может быть вызван немедленно. Это летающая лодка.

— Очень хорошо, пусть будет летающая лодка. — Медик помедлил, что-то прикидывая, потом решительно наклонил голову: — Пожалуй, так даже лучше. — Он снял трубку телефона, набрал номер: — Хэлло, мне нужен катер, способный взять на борт пять-шесть человек. Он должен быть готов сегодня вечером… Понял, я знаю этот причал. — И Медик положил трубку.

— Что вы надумали? — спросил Лашке.

— А вот слушайте…

Все трое склонились над картой города и порта.

ОДИННАДЦАТАЯ ГЛАВА

Состояние Анны Брызгаловой не улучшалось. В течение нескольких суток она не могла заснуть. Короткое забытье приходило лишь перед рассветом. И тогда в сознании возникал один и тот же сюжет: за ней гонятся люди в белых халатах, вот-вот настигнут, а она не может бежать, ноги словно из ваты.

Пробуждение наступало в момент, когда один из преследователей вонзал ей в руку шприц…

Очнувшись, полумертвая от пережитого, она часами лежала в неподвижности и плакала.

И все же она не сдавалась. Выдержать, перетерпеть. Тогда ее обязательно спасут. Она стала тренироваться — тайком от Лаврова, которого подозревала в сговоре с полицией, покидала постель и ходила по комнате. Ее шатало от слабости, дважды она падала и подолгу лежала на полу, не имея сил подняться. И все же продолжала свои попытки.

Окно ее комнаты легко открывалось — она убедилась в этом. Можно было попытаться раздобыть бумагу и карандаш, написать записку в посольство. Но как ее передать? Бросить за окно, чтобы подобрал какой-то прохожий? А где гарантия, что он не окажется агентом полиции?.. Случись такое, и ее положение еще более ухудшится — заберут из дома Лаврова, упрячут в тюрьму, и тогда шансы на спасение вообще исчезнут. Нет, нельзя рисковать. Как же быть? Она пришла к решению продолжать тренировки и ждать.

Была еще одна возможность: дозвониться до посольства. Но который день не работает телефон!.. А может, ее обманывают, телефон исправен?

Сейчас, когда, как она знала, отсутствует экономка и куда-то отлучился Лавров, было подходящее время проверить, не обманывают ли ее с телефоном.

Она села в кровати, нашарила ступнями туфли. Несколько минут ушло на то, чтобы перебороть дрожь в ногах, надеть халат и толкнуть дверь. И вот она на лестнице, ведущей вниз, в кабинет хозяина дома. Всего двадцать четыре ступени. Одолев их, женщина привалилась к перилам, несколько минут отдыхала, потом заковыляла к рабочему столу Лаврова. Вот и телефон.

Подержав трубку возле уха, разочарованно опустила ее на рычаг.

Что же теперь? Надо возвращаться к себе, пока не появился профессор.

Как ни странно, усилие, которое потребовалось, чтобы спуститься в кабинет, пошло на пользу — Анна почувствовала себя увереннее.

От стола начинались стеллажи с книгами. Она задержалась возле одной из полок, подняла руку и попыталась снять томик Уолта Уитмена — давно хотела прочитать в оригинале его “Листья травы”. Том в желтом кожаном переплете был снят с полки. При этом лежавший поверх книги длинный холщовый свиток упал и покатился по полу.

Анна опасливо оглянулась на дверь, попыталась поднять свиток. Ноги дрожали. Пришлось стать на колени — только так она могла дотянуться до свитка. Взяла его, механически развернула и едва не вскрикнула. Она держала в руках свой собственный портрет. Юная, розовощекая, с веселыми искорками в глазах — такой она была в предвоенном, сороковом году. Тогда же поступила в университет и сфотографировалась для студенческого билета.

Ровно год спустя это фото было отправлено вместе с письмом самому дорогому для нее человеку — Алеше Лаврову, в прошлом студенту одного с ней факультета, а теперь солдату Красной Армии.

И вот на коленях у нее лежит холст — писанный маслом портрет, сделанный с ее фото!

Она скорее почувствовала, чем услышала, как поворачивается ключ в замке входной двери. Попыталась скатать холст, но руки были как чужие — не удалось согнуть пальцы. Попытка встать на ноги тоже окончилась безрезультатно.

Такой и застал ее Лавров, войдя с улицы, — беспомощно сидящей на полу с холстом на коленях.

Сбросив на стул шляпу и плащ, подбежал к Анне, усадил ее в кресло, зажег сигарету. До сих пор он не проронил ни слова.

Сигарета была выкурена, а они все молчали. Тишина в доме была такая, что отчетливо слышалось тиканье часов-кукушки в кухне — за две двери отсюда.

— Ты был в крематории, Алексей? — Брызгалова задала вопрос почти шепотом.

— Да, его сожгли.

— Сожгли, — повторила Анна. Вдруг резко выпрямилась: — Они могли подстроить катастрофу с автомобилем.

— Вот еще глупости!.. Муж твой погиб по собственной неосторожности. — Лавров помолчал. — Ты любила его, Анна?

— Все слишком сложно. Однозначно не ответишь. Когда же ты наконец отправишься в посольство? И отправишься ли вообще туда?

— Не понимаю тебя! — с фальшивым негодованием сказал Лавров.

— Прекрасно понимаешь, только притворяешься. Что с тобой случилось, Алеша? Как же ты изменился!..

Они снова замолчали. Потом Анна спросила, когда вернется Джоан. Лавров пробормотал в ответ что-то невразумительное.

— Она в самом деле экономка?

— А что?

— Нет, ничего. Смотрит на тебя такими глазами…

— Какими?

— Ну… это не глаза простой экономки. Алеша, здесь со мной ничего не случится? Извини, но я все время чего-то боюсь… Скажи, ты не сердишься на меня?

— Что ты имеешь в виду?

— Наше прошлое. Ты должен знать: я ни в чем не виновата перед тобой.

— Ах вот как, не виновата?.. — Лавров рванул ящик стола, выхватил оттуда конверт, перебросил его Брызгаловой. В конверте были исписанный листок и фотография.

— Мое письмо! И карточка! — воскликнула Брызгалова. — Впрочем, чему я удивляюсь — с нее и нарисован портрет… Алеша, почему ты не вернулся домой?

Лавров стиснул кулаки. Стоял в двух шагах от Брызгаловой, и его трясло от гнева.

— Кто был тот человек? — с трудом выговорил он. — Отвечай! Хоть сейчас расскажи, как все произошло. Ну, кто это был?

— Обыкновенный человек, — вяло сказала Анна. — Письмо от тебя пришло весной сорок второго года. А к зиме появился он.

Лавров кусал губы, чтобы не закричать. Сейчас он так ясно видел строчки письма Анны: “Супруг — директор большого магазина. Мы живем хорошо…”

— “Обыкновенный человек”? А может, торгаш, толстая мошна?..

— Вот ты о чем. — Анна подняла голову, посмотрела в глаза Лаврову: — Ты знал его, Алеша, он был у нас на факультете, только курсом старше. Кажется, ты и дал ему кличку — Черный Хосе. Потому что это был баск, смуглый, как араб. Вспомни, он эмигрировал к нам, когда франкисты перерезали всю его родню.

— Хосе сделался директором магазина?

— Он ушел на фронт добровольцем, как и ты, и почти в одно время с тобой. Под Харьковом горел в самоходке. Потерял ногу и глаз. И вот появился в Москве. Из госпиталя вернулся в университет… А про магазин я придумала.

— Почему?

— Чтобы в твоих глазах выглядеть дрянью. — Анна сделала паузу и повторила: — Да, самой последней дрянью… Не понимаешь почему? Но ведь продажную бабу проще забыть, правда?

Лавров стоял, боясь пошевелиться. Он оцепенел.

— Хосе остался один на всем белом свете, — продолжала Анна. — И я подумала, что спасу его…

— Но ты оставила его! — крикнул Лавров. — Бросила, чтобы выскочить за другого, более молодого!

— В сорок седьмом у Хосе началась гангрена второй ноги. Ногу пришлось отнять. Вскоре он умер.

— А… ребенок?

— Не было ребенка. Его я тоже придумала. — Анна покачала головой: — Как же ты не вернулся домой?

Ответа не последовало.

— Джоан? — сказала Анна.

Лавров покачал головой.

— Я думала, Джоан… Что же тогда?.. Хорошо, пусть я виновата. Но при чем же Родина?

Лавров молчал.

Она тяжело вздохнула:

— Можешь не верить, но я всегда думала о тебе.

— Даже когда пустила к себе этого твоего Петра?

Анна не ответила. Оба долго молчали. Лавров сел за стол, принялся листать какую-то книгу.

— Чем ты занимаешься, Алеша? Вчера Джоан обронила несколько фраз. Я поняла так: работаешь над проблемой клеточного белка?

— Да.

— Но ты же невропатолог!

— Последние десять лет отданы белку. Он стоит того…

— А это? — Анна показала на чучело гориллы. — Экспериментируешь на обезьянах?

— Одиннадцать лет назад его доставили сюда дряхлым стариком: полный упадок сил, слезящиеся глаза… Я вернул ему молодость!

— Как же он погиб?

— Случайность! Он бы жил еще десять лет, двадцать лет! У меня мыши здравствуют вчетверо больше, чем определено природой. На очереди проблема долголетия человека. Человек должен жить много дольше, чем теперь. И это будет!..

— Ты близок к решению проблемы?

— Очень близок…

— И свою работу отдашь чужим?

— Чужие? Не понимаю этого слова. Моя работа для всех.

— Она не будет для всех, если попадет в плохие руки… Почему ты не хочешь вернуться? Уж не ослеп ли ты на этой своей “земле обетованной”?.. Я все больше думаю вот о чем. Почему это добрые тюремщики позволили мне перебраться в твой палаццо? Не для того ли, чтобы ты и меня уговорил изменить Родине? Как изменил Брызгалов…

— И как изменил я сам?

— Я так не сказала. Но не все поймут разницу между тобой и Брызгаловым…

— Разница есть. Он предал тебя сознательно. Я же ни о чем не подозревал. Более того, полагал, что спасаю… Ведь дома тебя ждут неприятности? Состоишь в партии?

— Состою.

— Могут исключить.

— Да. Лично я бы выгнала такую дуру. Ответь честно, пойдешь ли ты в посольство, Алексей?

— Доверься мне.

— По правде говоря, это трудно… Ты всерьез думаешь, что я могу остаться здесь?

— А что?! — вдруг выкрикнул Лавров. Вскочив на ноги, вскинул сжатые кулаки. Казалось, им овладел приступ веселья. — Будешь зарабатывать втрое больше. Своя лаборатория, выгодные контракты с фирмами… Покажется мало — открыта дорога за океан. А там уж вдесятеро больше денег. Своя вилла где-нибудь в Калифорнии, участок в полсотни акров, виварий на пятьдесят обезьян! Комфорт умопомрачительный: “Лиловый негр вам подает манто!..”

— Что с тобой происходит?!

Лавров опустился в кресло, ослабил узел галстука:

— А ничего не происходит. — Достав платок, промокнул пот со лба, вяло улыбнулся: — Видишь же, весел, счастлив, бодр. — Обеими руками взял ладонь Анны, осторожно погладил. — Ты где обитаешь, в самой Москве?

— На новом проспекте Калинина.

— Возле Арбата? Я слышал, он очень современный.

— Очень!.. Алеша, но ты-то так-таки и не вернешься домой?

Лавров не ответил. Казалось, он внимательно рассматривает свои руки, которые все еще держали ладонь взволнованной Брызгаловой.

— Надеюсь, ты не совершил что-нибудь неподобающее? — последовал новый вопрос.

Он покачал головой.

— Что же тогда?

— Поздно, — Лавров помедлил. — Поздно и… стыдно.

Хотел сказать что-то еще, но прервал себя на полуслове, прислушался. Раздались шаги, и вошла Джоан.

Она сняла шляпку, положила на стол несколько бумажек:

— Я принесла анализы.

Лавров бегло просмотрел их. Отложив, коснулся руки Брызгаловой:

— Анна, я помогу тебе подняться в спальню.

— Я вовсе не устала…

— Идем, у меня серьезный разговор с Джоан. Я должен кое в чем разобраться…

Он повел Анну к лестнице. Гибсон стояла возле стола и глядела в спину Лаврову. Потом села, прикрыла глаза. Перебрала в сознании события последнего времени, пытаясь вспомнить, не была ли где-нибудь допущена ошибка. Прошла еще минута, и Лавров вернулся.

— В чем ты собираешься разобраться, Алекс?

— Пока в бумагах. — Он сел за стол, вновь взял анализы и начал их изучать.

— “Пока”. Что это значит?

— Мешаешь работать! — Он снял очки, поглядел на женщину: — Разве трудно повременить?

— Ты никогда не разговаривал со мной в таком тоне. В мое отсутствие что-то произошло?

— У нас каждый день новости.

— Какие же сегодня?.. Почему ты молчишь? — Гибсон решительно направилась к лестнице, ведущей в спальню. — Хорошо, раз ты молчишь, я спрошу у нее.

— Не забудь, что ты экономка! — крикнул он яростно.

Гибсон резко остановилась.

— Что же все-таки случилось? — сказала она, возвращаясь к столу. — Очень плохие анализы?

— Все очень плохо.

— Она отказывается ехать с нами? — Гибсон с трудом сдерживалась, чтобы не закричать, — так велико было у нее предчувствие надвигающейся беды. — Говори же!

— Она должна вернуться на родину.

— Значит, отказалась!.. — Джоан заговорила торопливо, сбивчиво, будто боялась, что ее перебьют, остановят: — Ты сделал что мог, Алекс. Надо подумать и о себе. В Америку поедем вдвоем, ты и я. Да, теперь и я убедилась, что ее не сломить… Ну что же, пусть выкручивается как может. Видит бог, мы желали ей добра. — Схватила трубку телефона: — Я заказываю билеты!

Лавров усмехнулся:

— Ты забыла, что телефон не работает?

— Позвоню от консьержки… Минуту! В холле, я заметила, оголился провод, — Гибсон сделала движение в сторону холла.

— Погоди, Джоан! К тебе приходил мужчина. Кто он?

— Мужчина?.. Это что, сцена ревности? Ах да, вчера или позавчера кто-то спрашивал тебя. Какой-то пациент.

— Совсем плохо, Джоан. Ведь я знаю: нужна была ему ты, а не я… Вот видишь: этот тип был из полиции. Эти секретные протоколы допросов, которые ты легко раздобыла… Телефон, который все последние дни был неисправен, а теперь вдруг… Я думал, мы дорожим друг другом. Выходит, ошибался. Надеюсь, понимаешь, что это конец?

— Алекс! — Гибсон рухнула на колени. — Да, я дурная женщина!.. Сейчас ты узнаешь все. Муж-миллионер, мое положение в обществе, богатство — все это ложь, трижды ложь! Я продажная тварь! Меня нацелили на тебя — понравиться, уговорить переехать в Америку… А ты принял меня, поверил! Мне нет оправдания. Я собака, укусившая руку, которая ее приласкала. Но видит бог, я думала, тебе будет хорошо за океаном! Ведь я всерьез полюбила тебя, Алекс!

— Пора подняться с колен, — сказал Лавров.

Он стоял, сжав кулаки и наклонив лобастую голову, в двух шагах от Гибсон, и казалось, еще секунда — и он ринется на нее.

Она сникла, послушно встала. Что-то изменилось в глазах Лаврова, взгляд стал мягче. Отвернувшись, он взял со стола сигареты.

— Алекс, устрой мне последнее испытание, — тихо сказала Гибсон. — Напиши записку в советское посольство. Я приведу оттуда людей.

— Проще позвонить.

Гибсон бросилась в холл.

— Готово! — крикнула она оттуда.

Лавров поднес трубку к уху. Телефон молчал. Вернулась Гибсон, взяла трубку, послушала, растерянно опустила ее на рычаг.

— Но я соединила провод…

— Видно, шефы не очень тебе доверяют, решили перестраховаться. Теперь я не могу оставить Анну одну. Как же быть? А, вот выход. Мы отвезем ее в посольство…

— На улице ее схватят.

— Да, это возможно, — пробормотал Лавров.

Из холла донеслись частые прерывистые звонки.

— Видимо, сосед, — сказал Лавров. — Меня нету дома.

Гибсон ушла в холл, притворив за собой дверь. Вскоре до Лаврова донеслись неясные голоса. Он рассеянно слушал. Вдруг вздрогнул от возникшей мысли.

— Вот же выход! — пробормотал он и распахнул дверь в холл.

— Ученый! — заорал Мартин и устремился к приятелю. — Это ты, ученый, или твоя бледная тень?! Я к тебе по важному делу, а меня хотят прогнать! На-ка, держи!

Лавров развернул газету с интервью Сергея Чугунова.

— Вот! — дыша в затылок Лаврову, Мартин ткнул пальцем в интервью. — Ты русский и она русская!

— Для меня здесь нет ничего нового, — сказал Лавров, откладывая газету. — Анна Брызгалова в моем доме.

Мартин расхохотался и заявил, что знает об этом. Сегодня, как обычно, он провел часок у стойки бара. Там у него много приятелей. Один из них утром случайно подслушал беседу двух полицейских ищеек, обсуждавших эту статью. Из их разговора следовало, что особа, о которой идет речь в интервью, находится в доме профессора Лаврова, а они следят, чтобы женщина не сбежала. Сегодня или завтра ее заберет полиция. Вот он, Мартин, и поспешил сюда: ученый должен знать об этих шпиках.

Болтовня приятеля Лаврова встревожила:

— А где твой приятель? Он… ничего тебе не советовал?

— О чем ты? — сосед развел руками. — И вообще, я ничего ему не рассказывал.

Мартин говорил правду. Собеседником его был не Джозеф Болл, как мог бы предположить читатель, а Медик. Болл навел партнера на Мартина, сам же в бар не пошел — сидел в сквере напротив и ждал, чем кончится дело. Смысл задуманной комбинации заключался в том, чтобы встревожить профессора и побудить к решающим действиям.

Джоан отвела Лаврова в сторону:

— Нельзя терять времени, Алекс! Умоляю, доверься мне!

— Нет! — Лавров упрямо качнул головой, обернулся к Мартину: — Можешь оказать мне услугу? Надо отнести записку.

— Давай!

Лавров подсел к столу, взял лист бумаги и стал торопливо писать. Закончив, поискал в ящике конверт. Не найдя, сложил записку, протянул ее Мартину:

— Доставь в советское посольство. Знаешь адрес?

— Нет.

— Я знаю! — Гибсон вырвала из блокнота лист, написала несколько слов: — Вот. Это не очень далеко отсюда.

— Возьмешь такси, Мартин.

— Не надо такси, Алекс! — Джоан выразительно показала за окно: — Во всяком случае, не здесь, не возле дома!

ДВЕНАДЦАТАЯ ГЛАВА

1

Мартин вышел из дому и, как только завернул за угол, увидел человека, который выручил его в трудную минуту, купив костюм.

Джозеф Болл весьма правдоподобно изобразил радость от встречи с Мартином и осведомился, куда спешит приятель. Впрочем, куда в такую пору может торопиться нормальный человек, если не в бар!

— Увы! — Мартин вздохнул. — На этот раз бар должен подождать. Прежде следует выполнить спешное поручение.

При этих словах Болл навострил уши. Незаметно он оглянулся. Все было в порядке — Медик и Лотар Лашке следовали за ними, соблюдая необходимую дистанцию.

— Дела, все дела, — ворчливо сказал Болл. — А у меня глотка пересохла, как колодец в знойной пустыне.

Мартин ответил, что утром уже принял порцию, так что может и потерпеть. А пока должен спешить. Время близится к трем часам пополудни. Еще немного, и учреждения закроются.

— Если речь идет о банках, то они работают до семи часов, — сказал Болл. — Вам нужен банк?

В ответ Мартин замотал головой.

— Вот ведь какой вы молчун. Что ж, вольному воля! — Болл сделал вид, будто хочет перейти улицу, на противоположной стороне которой находился бар с пригл распахнутой дверью.

— До свидания! — Мартин ощупал карман, в котором была записка. — Я побежал!

— Эй, погодите! Забыл сказать: видимо, сделка наша расстраивается…

При мысли, что ему вернут костюм, Мартин похолодел. Почти все деньги уже были истрачены. Где он возьмет такую большую сумму?

— Что случилось? — пробормотал он. — Ведь вы утверждали: костюм будто специально сшит на вас.

— Не в том дело. Экономка осмотрела его и нашла места, побитые молью…

Мартин энергично замотал головой. Этого не могло быть: костюм висел в шкафу, в карманах и у воротника были пакетики с нафталином.

— Ладно, — примирительно сказал Болл. — Пошли пропустим по стаканчику. Мне говорили, только что привезли ром с Ямайки. Идемте, приятель, сам я не видел дефектов, о которых упоминает экономка. А она могла и ошибиться. Идемте же потолкуем в баре, не сердите своего дружка!

Мартин вздохнул и поплелся за Боллом. Мысленно дал себе слово, что выпьет порцию и на том дело кончится. Поручение будет выполнено с задержкой на каких-нибудь четверть часа. Это несущественно. В конце концов, не каждый день в бар привозят настоящий ямайский ром!

Ром оказался крепким и ароматным. Выпив по стаканчику, заказали еще. Мартин пил и с опаской поглядывал на приятеля: вдруг вновь заведет речь о костюме! Но тот словно забыл об этом — тянул из стакана и болтал о всякой всячине. У отставного пилота отлегло от сердца. Теперь следовало улучить минуту и сбежать. Вскоре такая возможность появилась: собеседник отправился к стойке бара, где был телефон, снял трубку и набрал номер.

Пора! Схватив шляпу, Мартин стал выбираться из-за стола. Но его окликнули. Человек, который утром передал газету с интервью, сидел за соседним столиком, потягивая пиво, и дружески улыбался Мартину.

“Черт бы тебя побрал!” — подумал бывший пилот, но тоже улыбнулся знакомцу. Очевидно, тот принял это за приглашение, потому что подхватил свою кружку и пересел к Мартину.

А тут вернулся и собутыльник, звонивший по телефону. Таким образом Мартин оказался в обществе Джозефа Болла и Медика.

События развивались. Медик достал потертый замшевый кошелек и вытряхнул его содержимое на стол. Простодушно смеясь, рассказал, что полчаса назад нашел этот кошелек на панели близ кабака. Сколько же здесь денег?.. Ого, их вполне хватит, чтобы весело провести время! Он сгреб в кучу монеты и подозвал пробегавшего мимо кельнера. Рому на троих! Самого лучшего!

Мартин сделал протестующее движение: он в цейтноте, должен выполнить важное поручение. Собутыльники захохотали и стали его удерживать. Мартин предпринял несколько попыток встать из-за стола.

— Сиди, парень! — Болл схватил его за плечо, заставил опуститься на стул.

— Может, и впрямь у человека спешное дело? — вступает в разговор Медик. Он ведет роль этакого сердобольного человека, врага насилия. — Пусть скажет, куда торопится, мы и решим, отпустить его или нет!

Медик обнимает Мартина, шепчет ему на ухо:

— Передал газету профессору? Как он отреагировал? И его русская гостья?

Глаза Мартина с тоской обращены к часам над стойкой бармена. Уже потеряно верных пятьдесят минут.

— Друзья! — Он вновь делает попытку обрести свободу. — Друзья, поймите же, я просто обязан…

— Сиди! — рука Болла придавливает его к стулу. — Говори, куда торопишься?

Мартин глядит на часы. Минутная стрелка дрогнула и перескочила на очередное деление. Скоро четыре часа. А в пять, он знает, закрываются учреждения и конторы. Значит, закончится работа и в советском посольстве, люди разойдутся по квартирам… Как же он посмотрит в глаза Лаврову?

Часы на стене начинают бить. Четыре гулких удара, и каждый — будто удар молотком по голове Мартина. Он сидит сцепив зубы, багровый от напряжения.

— Ну что с тобой, приятель? — участливо спрашивает Медик.

Мартин смотрит в его добрые, участливые глаза и… начинает рассказывать.

Болл быстро глядит на партнера. Тот отвечает не менее выразительным взглядом. Оба думают об одном и том же: дружок профессора Лаврова должен окончательно раскрыться!

Они начинают хохотать. Болл достает платок и вытирает глаза — у него даже слезы проступили, так насмешил его Мартин. Ну какой нормальный человек поверит подобной брехне?

Бывший пилот затравленно озирается. Как ему убедить этих весельчаков? Он видит только одну возможность — показать записку Лаврова. Рука сама тянется к внутреннему карману пиджака.

Болл берет записку, вглядывается в торопливые строчки. Но ни он, ни Медик не могут разобрать ни слова!

— Это же по-русски! — кричит Мартин.

Вытянув шею, Медик взглядом отыскивает третьего партнера — Лотара Лашке. А тот уже спешит навстречу — оставил свой столик, когда услышал возглас Мартина. Медик трогает за рукав Джозефа Болла:

— Отвлеки парня!

В ту же секунду Болл набрасывается на Мартина, крича, чтобы тот перестал темнить и загадывать ребусы. Став за его спиной, Лотар Лашке быстро прочитывает записку. Несколько секунд раздумья — на большее нет времени — и решение принято. Записка снова у Медика.

— Езжайте в русское посольство, — шепчет ему Лашке.

— Все трое?

— Да!

— А вы?

— Я буду там. Я — “русский дипломат”, поняли?

Медик озадаченно глядит вслед Лашке — тот уже пробирается к выходу.

2

В те минуты, когда профессор Лавров знакомился с интервью Сергея Чугунова, аналогичная газета легла на стол руководителя специальной службы, в ведении которой находилось подразделение инспектора Данлопа. Его вызвали и спросили, как документирована катастрофа с “ягуаром” Брызгалова.

— Заключение дорожной полиции гласит: всему виной искра статического электричества, взорвавшая бензин в баке автомобиля. Машина вздыбилась, потому что в момент взрыва потеряла управление и налетела на массивное каменное ограждение проезжей части улицы. Все оформлено надлежащим образом и подписано авторитетными специалистами.

— Теперь об интервью. Меня интересует то место, где идет речь о женщине. Ее реплики автор интервью считает странными. Я цитирую: “Будто Брызгалова не очень хорошо понимала, о чем говорит”. Что он имел в виду?

— Не могу взять в толк, шеф. Все было сделано чисто… Мне тут же позвонил Шервуд и выразил удовлетворение хорошей работой… Уж не темнит ли Чугунов?

— Я знаю этого человека. Что-то он держит за пазухой, Данлоп, какой-то камень… Ну-ка, пусть прокрутят магнитную запись этой беседы. Слушать будем не мы одни — только что из России прибыл наш человек: в разное время провел в этой стране почти два десятка лет, хорошо знает язык…

Прослушав магнитную запись телефонного разговора Чугунова с Брызгаловой, шеф сказал, что все вроде бы в порядке. При этом он посмотрел на сотрудника, вернувшегося из России.

— И у меня нет замечаний, — сказал тот. — Разве только вот это — житель Советского Союза вряд ли назовет свое посольство русским…

— Имеете в виду то место, где Анна Брызгалова говорит, что не приедет в “русское посольство”?

— Привычнее прозвучало бы “советское посольство”.

— Замечание не кажется мне существенным. Можно привести сотни примеров, когда русские в слово “Россия” вкладывают понятие обо всем Советском Союзе… Вспомните хотя бы широко известную реплику одного из политических комиссаров Красной Армии в критический момент обороны Москвы: “Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва”. И все же интервью тревожит меня… Женщина все еще в доме Лаврова? Увезите ее оттуда. Увезите немедленно.

3

Данлоп покинул кабинет шефа в начале пятого часа вечера. Около тридцати минут затратил на подбор нового помещения для Анны Брызгаловой.

Выбор пал на одну из загородных резиденций секретной службы — здание было достаточно изолированно и комфортабельно, чтобы можно было поселить в нем пленницу. Сложнеее оказалось с организацией питания и круглосуточного медицинского обслуживания пациентки. Кроме всего прочего в доме постоянно должна была находиться охрана. Но Данлоп справился и с этими задачами.

Без четверти пять он сел в служебный автомобиль и назвал шоферу адрес.

Автомобиль притормозил возле дома Лаврова, когда время перевалило за пять вечера. Дверь отворила Гибсон. Данлоп осведомился, дома ли профессор, и показал свой полицейский жетон.

Гибсон позвала Лаврова. Не поздоровавшись, Данлоп спросил о состоянии больной.

— Не знаю, что ответить, — Лавров посмотрел на Гибсон, как бы ища у нее поддержки. — Ведь курс лечения только начат…

— Вот глядите! — Гибсон взяла со стола пачку бумажек. — Это анализы. Первые анализы пациентки профессора. Они получены только сегодня.

— Давайте! — Данлоп сунул анализы себе в карман. — Их будет смотреть другой врач. Я забираю больную.

— Но это невозможно! Она серьезно больна. Будет новое потрясение. Понимаете, чем это может кончиться?

— Все понимаю. Однако таково решение.

— Чье решение, позвольте узнать?

— Помогите больной одеться, — Данлоп взглянул на Гибсон. — Действуйте осторожно, не напугайте пациентку. Скажите, что ее везут на консультацию…

Гибсон сделала шаг к лестнице, ведущей в спальню.

— Погодите, Джоан! — крикнул Лавров. Он всем корпусом повернулся к Данлопу: — Только что была проведена сложная процедура. После нее больную нельзя тревожить. Придется вам подождать.

— Сколько?

Лавров беспомощно оглянулся на Гибсон.

— Часа два! — ответила она.

— Жду пятнадцать минут! — Данлоп взглянул на часы и уселся на стул. — У меня комфортабельный автомобиль. Я прикажу шоферу включить отопление. Ехать не очень далеко. Словом, с больной ничего не случится.

— Нет, это непостижимо! — Лавров взволнованно заходил по комнате, улучил секунду и выглянул в окно: вдруг люди, за которыми послан Мартин, уже приближаются к дому? Но улица была пустынная. — Позвольте узнать, зачем такая спешка? И вообще, на каком основании увозят больную?

— Можно подумать, вы не знаете, кто я такой, — усмехнулся Данлоп.

— Как же! Именно вы и уговорили меня взяться за лечение русской ученой. От вас было получено и разрешение — пользовать ее у меня на дому. Стойте!.. — Лавров схватился за лоб, напряженно размышляя. — Стойте, господин полицейский, я и забыл, что выдал вам расписку, когда получал больную…

— Расписка будет возвращена. Она в надежном месте — у меня в сейфе.

— В сейфе?! — вскрикнула Гибсон. — Значит, не здесь, не с вами?..

— В самом деле, где моя расписка? — Лавров понял Джоан с полуслова. Появилась возможность оттянуть время. — Я не отдам больную, пока не получу назад столь важный для меня документ!

— Расписка сейчас будет, — Данлоп снял трубку телефона.

— А телефон не работает! — Лавров уже не скрывал злорадства. Он даже всплеснул руками от удовольствия: — Представьте себе: только привезли русскую больную, как немедленно испортился телефон. Вот ведь какое совпадение!

— Значит, отказываетесь выдать женщину? — в голосе Данлопа прозвучала угроза.

— Отказываюсь, — сказал Лавров. Он подошел к окну, вновь оглядел улицу. — Без расписки решительно отказываюсь.

Данлоп тоже приблизился к окну. Его заинтересовало, что это высматривает на улице профессор? Нет, за окном все было в порядке. Он заметил на углу прислонившегося к афишной тумбе человека и наметанным глазом определил в нем одного из агентов наблюдения за домом.

— Ладно, — сказал Данлоп, — я отправляюсь за распиской. Вернусь через тридцать — сорок минут. За это время экономка должна одеть и подготовить больную.

Он направился к выходу. Лавров поспешил отпереть дверь.

— Я скоро вернусь. — Данлоп взялся за ручку двери: — Проследите, чтобы больная была готова. Надеюсь, понимаете, что это в ваших интересах?

— Простите, мне не совсем ясно…

— Не ясно? Но вы перемещенное лицо, не так ли?

— Я давно получил здесь все права гражданина. Уж вы-то осведомлены об этом!

— Пусть так. Но вы были перемещенным лицом. Этого штриха вашей биографии мы не забываем.

4

Трое мужчин торопливо шли по людной в этот час улице. Из лабиринта проходных дворов они выбрались на оживленную магистраль, и Мартин прибавил шагу: впереди уже видна была цель, к которой он стремился, — элегантное здание с алым флагом на шпиле крыши.

— Минуту… — вдруг простонал Медик. — Я должен чуточку передохнуть…

— Стойте! — Джозеф Болл схватил Мартина за плечи. — Стойте, ему плохо!

— Но мы опаздываем!

— Не годится бросать человека в беде. Он бы вас не оставил! — Болл скорбно поджал губы.

Медик стоял, привалившись к афишной тумбе, широко открытым ртом хватал воздух. Мартин поднес к глазам руку с часами. Секундная стрелка мчалась по кругу, казалось бы, с непостижимой скоростью. Еще полчаса, и в посольстве прекратится прием посетителей?

— Пустите меня! Я побегу, а вы догоняйте, если хотите. Пустите же!..

Болл вдвое удлинил путь до посольства, заставив Мартина поплутать по проходным дворам. Теперь Медик инсценировал сердечный приступ. Это требовалось, чтобы Лотар Лашке успел добраться до цели и подготовить очередной этап комбинации.

В конце концов Мартину удалось вырваться из рук Болла, и он устремился вперед. Болл и Медик помчались следом.

— Не спешите, — кричал Болл, — держитесь солиднее? Что о вас подумают русские?

Аргумент подействовал. Рассудив, что его выставят, если он ворвется в здание посольства, поводя боками, как загнанная лошадь, Мартин перешел с бега на шаг.

Вот и цель. Здание посольства располагалось в парке и фасадом выходило к ограждавшей парк узорчатой чугунной решетке. Массивные ворота были отперты — только что в них въехал легковой автомобиль. Рядом с воротами находилась калитка. Возле нее прохаживался полицейский.

Мартин приблизился к калитке и уже открыл было рот, чтобы обратиться к полисмену, но Болл тронул его за плечо.

— Глядите, — прошептал он, — вот человек, который вам нужен.

Болл показывал на мужчину, появившегося из дверей посольского особняка. Это был Лотар Лашке.

Он подъехал сюда полчаса назад, поставил машину в отдалении и стал наблюдать за обстановкой. Первый вывод, который был сделан, заключался в том, что охрана не препятствует посетителям — те входят в здание свободно. Затем внимание Лашке привлекли люди в форменных кителях и фуражках — моряки с зашедшего в этот порт советского судна. Они гурьбой вышли из особняка, и один нес толстую пачку газет. Лашке среагировал мгновенно — тронул моряка за плечо, кивком головы показал на газеты. Моряк хотел было пройти мимо, но в глазах незнакомца была такая горячая просьба! И он вытащил из пачки несколько газет.

“Из эмигрантов, — подумал моряк, передавая Дашке экземпляры “Правды” и “Морского флота”. — Видно, мытарствует здесь, бедолага…”

Моряки ушли, и Лашке стал прохаживаться вдоль ограды посольского парка. Теперь, когда были добыты советские газеты, план дальнейших действий окончательно сложился. Только бы не помешала какая-нибудь случайность!..

Мартина и его спутников Лашке увидел, когда те пересекали ближайший перекресток. Он тотчас вошел в калитку и поднялся на крыльцо особняка.

Впереди, за широкими дверьми с зеркальными стеклами, был просторный холл.

Работавший там дежурный сотрудник посмотрел на появившегося в двери посетителя. А тот, хлопнув себя по лбу, вдруг поспешил назад, — как предположил сотрудник, что-то забыл в автомобиле…

И вот Лашке появился на крыльце. Спускается по лестнице — этакий неторопливый, степенный человек, выходящий из своего дома. Возле калитки задержался, заговорил с привратником, что-то показал ему в газете.

Мартин жадно вслушивался в речь Лотара Лашке. Несомненно, это была русская речь, и человек держал в руках русские газеты. Ко всему, он, Мартин, собственными глазами видел, что мужчина вышел из особняка русского посольства.

Но он все еще медлил.

А Лашке уже закончил диалог с привратником и направился к автомобильной стоянке.

— Чего же вы! — прошипел Медик и толкнул Мартина в бок.

— Сейчас уедет, — сказал Джозеф Болл, — и тогда надо будет объясняться со сторожем у ворот, ждать, чтобы он позвонил начальнику охраны, а тот, в свою очередь, — дежурному дипломату. Вон сколько времени уйдет попусту. А русский профессор и женщина, быть может, уже в критическом положении…

— Господин! — Мартин шагнул к человеку с газетой.

— Это вы мне? — Лашке сделал вид, будто хочет открыть дверцу большого черного лимузина с красным флажком на крыле. — Слушаю вас!

— Ведь вы сотрудник русского посольства?..

— Ну-ну, что у вас? — Лашке играл настороженность, недоверие к незнакомому человеку. — Чего вы хотите? Служебные разговоры я веду там, — он указал на здание посольства. — Идите к дежурному дипломату, изложите свое дело…

— Наш друг имеет важное поручение! — Джозеф Болл выступил вперед, подобострастно поклонился “дипломату”. — Настолько важное, что оно не терпит отлагательства. — Он подтолкнул Мартина: — Говорите же, у господина нету времени ждать!

— Покажите записку! — крикнул Медик.

— Какая еще записка? — недовольно протянул Лашке. — Я тороплюсь, у меня нет времени…

Он не договорил, Мартин передал ему записку Лаврова. Лашке прочитал. Некоторое время медлил, будто раздумывал.

— Дело серьезное, — наконец сказал он. — Я должен вернуться, чтобы доложить…

— Стойте! — Медик обнял Мартина, подтолкнул его вперед. — В доме, откуда прибежал этот человек, все сидят как на иголках! Нельзя терять ни минуты времени. Где ваш автомобиль?

— Вот он, — Лашке указал на черный лимузин.

— Вы все сошли с ума! — крикнул Джозеф Болл. — Машина украшена красным флажком!.. А дом профессора обложен полицией — она сразу догадается, помешает… Как же быть? Нет ли у вас другой машины, попроще?

— Есть, — сказал Лашке. Он глядел на партнеров благодарными глазами — тот и другой отлично вели свои партии, умело подыгрывая и импровизируя. — За углом стоит мой автомобиль без флажка.

Они уже садились в машину, когда заметили оживление, возникшее у фасада посольского особняка. Туда подкатили несколько автомобилей. Из них выпрыгнули репортеры с фотоаппаратами, устремились к калитке.

Вот и еще несколько лимузинов затормозили у входа в посольский парк и высадили людей с портативными кинокамерами.

— Минуту, — сказал Лашке, вылезая из машины, — кажется, я забыл запереть свой кабинет. Обождите, только передам ключ швейцару, чтобы он сделал это за меня.

И поспешил к калитке.

— В чем дело? — спросил он у привратника. — Почему столько репортеров? Что собираются снимать эти люди?

Привратник не забыл симпатичного посетителя с газетами и сообщил ему, что начинается пресс-конференция. Но это было все, что удалось узнать Лашке.

Он заторопился к своему автомобилю — понимал, что пресс-конференция вполне может иметь отношение к делу Анны Брызгаловой. Скорее! Как бы не опоздать!..

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ПЕРВАЯ ГЛАВА

Телефон зазвонил поздно вечером: Александра Сизова только что вернулась домой и готовилась перед сном принять душ. И вот — этот звонок. Она сняла трубку и в следующий миг вскочила с кресла.

— Какими судьбами? — закричала она, перейдя на испанский. — Приезжай ко мне, Марио! Ничего, что уже ночь, брось все и мчись сюда!

В кухне она поставила на газ воду для кофе, стала накрывать на стол.

Стоит напомнить читателю, что в канун Февральской революции гимназистка Саша Сизова[9] проникла в каторжную тюрьму, чтобы организовать побег большевику, носящему конспиративную кличку Кузьмич. В году восемнадцатом она же с риском для жизни спасла много ценностей молодому Советскому государству. Спустя полгода бандиты схватили разведчицу Сизову, вывели на расстрел. Пуля шла точно в сердце, но ударила в маленький браунинг, который Саша прятала на груди. Спас ей жизнь — вывез из бандитского логова и вылечил — испанец Энрико Гарсия, ставший затем мужем и боевым товарищем Саши. Позже, в годы второй мировой войны, они выполнили в Германии труднейшее задание советской разведки. При этом двое из маленькой группы Сизовой — Энрико и тот самый большевик Кузьмич — погибли… Она прожила жизнь, полную нелегких испытаний. Но все это было за спиной, как бы в архиве. Потому что года вышли и она уже оставила службу. Хорошая пенсия позволяла не думать о хлебе насущном. Дочь тоже твердо стояла на ногах — окончила медицинский вуз и ординатуру. В перспективе была спокойная жизнь, и безделье пока что не тяготило.

В дверь позвонили. Она отперла и оказалась в объятиях смуглого горбоносого мужчины с пышной седой шевелюрой.

— Сандра! — кричал он, целуя ее в обе щеки. — Сандра, ты все такая же молодая и красивая, самая красивая из всех женщин!

Она глядела на гостя и чувствовала, что может заплакать. Марио и его старший брат Энрико внешне мало были похожи, но все равно у них было много общего: темперамент, характер, образ мышления, взгляды на жизнь. А своего покойного мужа Александра Сизова боготворила. Нелишне прибавить, что младший Гарсия полной мерой хлебнул невзгод, но все переносил стойко, в самых критических обстоятельствах голову держал высоко, словом, и в этом был точь-в-точь как Энрико.

— Ну-ка, взгляни.

Марио протянул хозяйке книгу. На ее глянцевой обложке был изображен истощенный человек в полосатой лагерной робе.

Автором книги был он, Марио Гарсия. Сизова знала: он давно занимается литературной деятельностью, с тех пор, как был освобожден из нацистского лагеря. Но было известно и то, что рукописи Марио с резкой антифашистской направленностью не вызывали восторга у издателей его страны. И вот ему наконец повезло.

Сизова ласково провела ладонью по обложке книги.

— Марио, — сказала она, — неужели та самая повесть?

Он счастливо зажмурился.

Свою работу Марио задумал в сорок пятом году, когда вернулся из плена — не в Испанию, нет! — там и сейчас хозяйничал кровавый карлик Франциско Франко, и таким, как Марио, не нашлось бы на родине крыши над головой. Марио обосновался в столице соседнего с Испанией государства, выписал к себе мать, здесь же и похоронил ее спустя четыре года и остался один на всем белом свете, потому что в войну потерял не только единственного брата, но и свою жену, тоже сражавшуюся против фашистов и погибшую в женском нацистском лагере Равенсбрюк. Была, разумеется, Александра — Сандра, как он ее называл, жена и верная подруга Энрико, но после войны они редко виделись — больше разговаривали по международному телефону.

И вот Марио вдруг появился в Москве, да еще и привез свою книгу! Сизова знала, о чем она. Главный герой — сам он, Марио, шаг за шагом описывающий все то, что пережил в страшных концлагерях Гиммлера.

…Покончив с ужином, они устроились на угловом диване, под торшером, зажгли сигареты. Марио молча сделал несколько глубоких затяжек. Молчала и Сизова. Странно: ни за ужином, ни теперь гость не спросил о Луизе. А ведь он нежно любил племянницу, в каждом телефонном разговоре интересовался ее делами. Более того, год назад Луиза гостила у него все лето. Вернулась домой полная впечатлений: ведь впервые побывала за рубежом. Восторженно говорила о дяде — тот души в ней не чаял, таскал по музеям, возил по стране.

И вот теперь Марио второй час у них в доме и ни разу не спросил о Луизе…

— Сандра, — вдруг сказал гость, — что тебе известно о судьбе советского грузового теплохода “Капитан Рогов”?

— То же, что и всем, — Сизова рассеянно пожала плечами. — Где-то у берегов Латинской Америки наш сухогруз пропал. Поиски были безрезультатны.

— Некоторые считают, что это судно могло стать жертвой не стихии, а злого умысла.

— И ты в их числе?

— Да.

— Располагаешь данными, которых не было в прессе? Откуда они? Кому еще известны?

— Советским властям. Если точнее, сперва стали известны им, а потом уже мне.

— Ты говоришь загадками.

— Никаких загадок. Вероятно, ты была занята иными делами, и трагедия с “Капитаном Роговым” обошла тебя стороной… Но все мы весьма встревожены. Антифашисты моей страны убеждены, что к исчезновению “Рогова” причастны силы реакции. С нашей точки зрения, это очень большая опасность. Если, конечно, считать неофашистами не только примитивных громил, но главным образом тех, кто стоит у них за спиной. Поверь, это весьма серьезно. Фашизм непрерывно совершенствует свою организацию. Не удивлюсь, если выяснится, что существует всемирный фашистский клан.

— Вроде мирового масонства?

— Думаю, грань между масонами и фашистами весьма условна, если она вообще существует. Скорее всего, это птицы из одного гнезда… И вот мы пришли к выводу: силе должна быть противопоставлена сила. Поэтому мы тоже организуемся — списываемся с теми, кто дрался против нацизма в годы войны, насиделся в их тюрьмах и лагерях. — Марио потянулся к своему портфелю, отщелкнул замки: — Сейчас ты увидишь нечто любопытное.

— Погоди! — вдруг сказала Сизова. — Собираясь сюда, ты уже знал, что я оставила службу?

— Знал, — Марио стал доставать бумаги из портфеля.

— Значит, приехал с определенной целью?

— Именно так.

Зазвонил телефон. Луиза сообщала, что задерживается у подруги, там и заночует.

“Странно, — подумала Сизова, кладя трубку, — Марио слышал этот мой разговор, но и теперь не спросил о Луизе”.

Она вернулась к журнальному столику, на котором гость раскладывал бумаги.

— Гляди, Сандра! — Марио ткнул пальцем в фотографию умершего человека, выловленного экипажем “Капитана Рогова”.

Затем на стол легла копия сообщения, которое капитан Мисун отправил в свое пароходство. Строчки радиограммы, где говорилось о том, что советским судном заинтересовались подозрительные личности и что вторично появилась летающая лодка, были подчеркнуты красным карандашом.

— Почему донесение капитана судна в свое пароходство отпечатано на ротапринте? — спросила Сизова. — И как вообще у тебя оказались эти документы?

— Вспомни, как иной раз ведется поиск исчезнувшего человека: полиция во все концы рассылает соответствующие фотографии и бумаги — вдруг кто-то поможет расследованию… Вот и морские власти твоей страны к поискам “Рогова” решили подключить иностранные судовые компании — разослали им копии донесений капитана Мисуна. А я — специалист по международному морскому праву, у себя в стране консультирую два страховых общества. Тебе кажется странным, что я получил доступ к этим бумагам?..

Сизова чувствовала: гость сказал не все, вот-вот выложит что-то еще, быть может весьма важное. Так и оказалось. Марио извлек из портфеля новую фотографию — снимок части руки человека с татуировкой на сгибе локтя. Отчетливо были видны цифры — две двойки и две семерки — лагерный номер утопленника.

Марио засучил левый рукав своей сорочки. На руке у него тоже синели цифры. Обе татуировки были очень похожи по написанию.

— Неужели сидели в одном и том же лагере? — воскликнула Сизова.

— Да, в Освенциме. Но я ничего не знал об этом человеке.

Марио рассказал, как удалось выяснить личность лагерника. Копии снимка руки с татуировкой он разослал в десятки антифашистских организаций. И вот из ГДР и Польши сообщили: указанный лагерный номер принадлежал французскому химику и нейрохирургу Эжену Бартье, который с 1940 года был в филиале Освенцима — Биркенау, где функционировал биологический центр нацистского ученого Вольфрама Зиверса.

— Доктор Зиверс экспериментировал на людях, — сказал в заключение Марио. — Работа проходила в обстановке строгой секретности. Блоки Зиверса были наглухо изолированы от остальной территории лагеря. Предполагалось, что Эжен Бартье там и погиб, в Освенциме.

— А десятилетия спустя тело этого человека вдруг вылавливают в океане на другом конце планеты? — Сизова подержала в пальцах фотографию ученого, осторожно положила ее на стол.

— В этом вся штука, — вздохнул Марио. — Только нашли утопленника, как немедленно прилетает гидросамолет. Люди с самолета останавливают советское транспортное судно, силой забирают тело Бартье, чтобы тут же отправить его на дно моря… А затем исчезает и сам “Капитан Рогов”. — Испанец раскрыл карту тихоокеанского побережья Латинской Америки, начертил на ней кружок. — Атолл “Морская звезда”, о котором упоминал лоцман Хавкинс, находится где-то здесь. По справкам, частный остров. Вспомни процитированные капитаном Мисуном слова лоцмана: “Такой же самолет прилетает с этого острова”.

— Я не совсем поняла… “Тот самый самолет”?

— В документе говорится: “Такой же”.

— М-да… Значит, ты склонен считать, что на этом острове находился и Эжен Бартье?

— Другого не придумаешь. — Марио взял руку Сизовой, сжал в своих ладонях: — Что там мог делать маститый ученый, на этом проклятом острове? Почему своим исчезновением переполошил его обитателей? Смотри, разыскивали его по всему океану, пошли даже на то, чтобы задержать большое грузовое судно… Сандра, вдруг атолл “Морская звезда” — это некое обиталище нацистов? Что, если там держат в плену бывших лагерников из числа ученых?

Сизова молча перебирала фотографии погибшего. Задержала взгляд на снимке его исполосованной спины.

— Могут спросить, почему нацисты забрались так далеко? — продолжал Марио. — Ведь они неплохо чувствуют себя и в западной части Германии, да и не только там. Отвечу: все же не столь уверенно, как им бы хотелось. И здесь напрашивается аналогия. После первой мировой войны, когда еще в силе был Версальский договор, свои первые подводные лодки и танки немцы строили на заводах и стапелях стран Скандинавии, в Испании и Португалии. Почему бы неонацистам не перенять этот опыт? Вот и приобретается островок, расположенный вдали от оживленных морских дорог… Сандра, они ведут там какие-то тайные исследования!..

— Возникает мысль, — вдруг сказала Сизова, — мысль о том, что этот Эжен Бартье понимал, что, скорее всего, погибнет. Понимал это и все же совершил побег. Зачем же он шел на верную смерть? Быть может, стремился передать на волю какую-то информацию, весьма важную?..

— Настолько важную, что нацисты погубили большое грузовое судно — только бы не оставить следов!

— Не следует сгущать краски. “Капитан Рогов” мог затонуть во время шторма.

— Судно исчезло между пятым и девятым апреля. Я навел справку в международном метеорологическом агентстве. Всю первую декаду апреля ветер в том регионе Тихого океана был три балла, море — два балла.

Некоторое время Сизова молчала.

— Пей, — она поставила перед Марио полную чашку кофе. — Пей, угощайся и выкладывай, зачем приехал ко мне. Озабочен судьбой советского сухогруза?

— Его ищут, кому это положено. Но вряд ли найдут. У нас с тобой речь будет о другом. Ты услышишь еще об одном происшествии.

— Оно тоже произошло за океаном?

— В городе, где я живу. Еще до исчезновения “Рогова”… Итак, к нам приезжают москвичи — муж и жена. Это ученые, доктора наук. Она еще и профессор…

— Анна Брызгалова?

— Я так и думал, что ты знакома с этой странной историей.

— Помню даже, с чего все началось: супруг этой особы заявил в прессе, что они отказываются от возвращения на родину, в свой родной дом.

— Все правильно. — Марио положил на стол папку: — Здесь подборка газетных публикаций: на все лады раздувается сенсация, вызванная заявлением этого человека… Кстати, Брызгаловы исчезли после того, как провели ночь в гостиничном номере.

— Вспоминаю, что тогда же я подумала: эта женщина, которая не делала публичных заявлений, вдобавок оставила в гостинице весь свой багаж, могла не знать о намерениях супруга. И вскоре подтвердилось, что ее спровоцировали. Вот только как звали нашего дипломата, раскрывшего грязную затею тамошних спецслужб?..

— Сергей Чугунов.

— Смотри, тебе и это известно! — Сизова скосила глаза на собеседника. — Марио, зачем ты привез и показываешь мне эти документы? С какой целью?

— Нацисты убили Энрико. Они замучили в лагере мою жену. Это наш с тобой личный счет нацизму. Но есть еще счета миллионов других людей во всем мире. Я не могу не думать об этом. При моей последней встрече с Чугуновым…

— Погоди! Откуда тебе знаком этот дипломат?

— Мы встретились случайно. Ему около шестидесяти, но он будто юноша — увлекается спортом, страстный подводный охотник. Я тоже любитель понырять с острогой за рыбой. Вот мы и встретились на взморье. Понятия не имели, кто есть кто: в купальных трусах все одинаковы… На берегу он разглядел лагерный номер у меня на руке. С этого все началось. Оказывается, его танковый батальон первым ворвался в Заксенхаузен — нацистский лагерь близ Берлина, спас от смерти несколько тысяч живых скелетов. Да и сам Чугунов побывал в лапах нацистов в первые месяцы войны. Но бежал из плена, уведя с собой около сотни “хефтлингов”. Надо ли удивляться, что у нас нашлись темы для разговоров! Короче, мы обменялись телефонами, стали звонить друг другу. Как-то я пригласил его к себе — у меня здорово получается телятина на углях… Ну, слопали все, что я приготовил, за чашкой кофе стали вспоминать пережитое. Словом, познакомились. А вскоре подоспела и эта история с Брызгаловыми, в газетах замелькало имя моего нового знакомого. И вот что он мне рассказал во время одной из встреч. Посмотри эти бумаги, Сандра, я сделал для себя копии. Конечно, с разрешения Чугунова. Впрочем, тут нет никакого секрета.

Сизова придвинула к себе папку, полистала документы и прочитала запись диалога, который Чугунов вел с Анной и Петром Брызгаловыми из кабинета Шервуда.

— Поделись своими впечатлениями, — попросил Марио.

— Сразу и не ответишь. Пока что лишь ощущение какой-то искусственности, напряженности реплик женщины.

— Браво, Сандра! Чугунова тоже насторожил ровный, без интонаций, словно бы неживой голос Брызгаловой. Смотри, что он пишет. — Марио достал новую бумагу, нашел нужное место: — “Сомнения мои все усиливались, и я решил произвести проверку. “Анна Максимовна, — сказал я в телефон, — на аэродроме вам были преподнесены цветы. Не припомните, какие именно?..” Шервуд принялся протестовать, но я успокоил его, сказав, что тревожусь о здоровье соотечественницы и хочу узнать, помнит ли она, что моя дочь дарила ей букет белых хризантем. И вот через несколько секунд следует ответная реплика Брызгаловой. Все тем же ровным голосом она говорит: “Девочка подарила мне белые хризантемы”.

— В чем заключалась проверка? — спросила Сизова. — Ей преподнесли какие-то другие цветы?

— У Чугунова нет дочери. На аэродроме никто не дарил цветов Анне Брызгаловой. Дочку и цветы он придумал, когда заподозрил, что все происходящее в кабинете Шервуда прослушивается и что Брызгалова говорит под чью-то диктовку.

— Что было дальше? — Сизова чувствовала, что ее все больше и больше начинает захватывать и волновать событие, о котором ей сейчас рассказал Марио.

— Чугунов берег свою “бомбу” до получения от Шервуда официальной записи разговора с Брызгаловой. И представь, тот прислал эту запись! Чугунов сказал мне: Шервуд был абсолютно убежден, что работа сделана чисто и ему не о чем беспокоиться.

— Он неглуп, этот Чугунов. Но вернемся к “бомбе”. Где он ее взорвал?

— На специальной пресс-конференции. Там и рассказал о придуманной им “дочке” с букетом хризантем. И все стало ясно, что женщину похитили, применяют по отношению к ней бесчестные методы, вплоть до воздействия на психику особыми средствами.

— Как же сложилась дальнейшая судьба Брызгаловой?

— В тот час, когда Чугунов вел диалог с журналистами, женщину отбили у прежних стражей и увезли неизвестно куда. Похитили у похитителей…

— И никаких следов?

— Погоди, Сандра. — Марио извлек из портфеля портативный магнитофон: — Сейчас ты услышишь самого Чугунова.

— Не понимаю! — Сизова беспокойно шевельнулась в кресле. — Он знал, что ты едешь сюда, ко мне?

— Потерпи, Сандра. Прежде послушай, что произошло во время пресс-конференции, — и Марио нажал одну из кнопок магнитофона.

Рассказ Сергея Чугунова, записанный на магнитную пленку

Пресс-конференция близилась к завершению, когда появился дежурный сотрудник посольства.

— Идите к телефону, — прошептал он мне, — звонят как раз по этому делу.

Через несколько секунд я прижимал к уху телефонную трубку.

— Мое имя Оливер Олсберг, — послышался голос мужчины. — Оно вам ничего не говорит. Но у меня записка для вас. В ней речь о какой-то русской женщине…

— Прочтите записку! — закричал я.

— Это русский язык, сэр. А я не владею им.

— Как же вы узнали про женщину и про то, что записка адресована мне?

— Выслушайте до конца, и вы все поймете. Я возвращался домой с покупками, когда в здании на противоположной стороне улицы послышались крики и шум свалки. Распахнулась дверь, выбежали люди, стали палить друг в друга. Конечно, я кинулся наутек, чтобы не схлопотать случайную пулю. И вот в подворотню, где я затаился за грудой пустых ящиков, приковылял человек. Он истекал кровью. Я выхватил платок, прижал к ране на его груди. “Поздно, — прошептал раненый, — мне уже не помочь”. Из его отрывочных слов я узнал, что в прошлом он военный летчик, а теперь — пенсионер. Он хотел сунуть руку во внутренний карман пиджака, но не смог — уже не оставалось сил. Попросил об этом меня. И вот я достаю из его кармана сложенный вчетверо и порядком измятый листок. Это и была записка. “Я отнял ее у негодяев, — сказал умирающий. — Если вы честный человек, передайте записку по назначению”. — “Кому же?” — спросил я. Тогда-то он и назвал русское посольство…

Надо ли говорить, что я поспешил туда, откуда звонил мой собеседник!

Он оказался на месте. К тому времени человек, передавший ему записку, уже умер, и его увезли в морг.

В записке было лишь несколько фраз. Автор ее, известный ученый и медик, русский по происхождению, уведомлял посольство, что Анна Брызгалова находится у него в доме, что она в опасности и ее следует немедленно забрать.

Нужный мне дом был совсем рядом. Возле подъезда суетился уборщик — посыпал песком лужи крови на тротуаре и мостовой. Тут же стояла консьержка — всхлипывала и что-то бормотала. Я понял, что это свидетельница происшествия. Мне удалось разговорить ее.

Часа полтора назад, рассказала она, с улицы вошел в подъезд жилец верхнего этажа, отставной военный. С ним был спутник — хорошо одетый мужчина средних лет, которого консьержка раньше не встречала. Вызвали лифт. Мартин, таково имя жильца, славный человек — внимательный и вежливый. Однако частенько выпивает, иной раз приглашает к себе приятелей, таких же любителей спиртного, как и он сам. Консьержка решила: вот и сегодня Мартин явился в компании с очередным собутыльником.

Однако она заметила, что лифт остановился на третьем этаже, тогда как квартира Мартина — на шестом. А на третьем живет русский профессор — его квартира занимает весь этаж. Таким образом, Мартин и его спутник направлялись к профессору. Придя к этому выводу, консьержка успокоилась: Мартин и ученый давние приятели, хотя она не может взять в толк, что же связывает столь различных людей…

Вскоре в подъезде появился еще один мужчина. Днем он уже приходил и спрашивал, дома ли профессор. Консьержке этот человек не был знаком, и она заметила, что профессор не принимает больных, если предварительно не условился по телефону. Вместо ответа мужчина сунул ей под нос полицейский жетон, вызвал лифт и тоже поднялся на третий этаж. В тот раз полицейский чин пробыл в квартире Лаврова недолго — минут десять. И вот теперь явился с повторным визитом. Он очень спешил — то и дело нажимал кнопку вызова лифта, хотя светился сигнал, что лифт занят.

Послышались голоса. Консьержка определила, что это на том же третьем этаже. “Спешите, — сказала она полицейскому, когда донесся стук отворяемой двери лифта, — спешите, если хотите застать профессора. Судя по всему, он уезжает”.

Полицейский кинулся вверх по лестнице. Он миновал второй этаж, когда захлопнулась дверь лифта и кабина стала спускаться.

Тут же по ступеням застучали башмаки полицейского. Теперь он торопился вниз.

Между тем лифт спустился, дверца его отворилась. Никогда еще не видела консьержка профессора таким возбужденным. Он буквально вытолкнул из кабины женщину, закутанную в пальто. “Скорее, — кричал он, — скорее в автомобиль!”

Следом за профессором из лифта выскочили двое — Мартин и его гость. Тут их настиг полицейский, что-то закричал, выхватил револьвер и выстрелил вверх.

При звуке выстрела консьержка потеряла сознание, а когда очнулась — увидела, что в вестибюле она одна. Под потолком плавали клубы порохового дыма. Она закашлялась и толкнула входную дверь, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Вот что представилось ее глазам на улице.

Возле подъезда лежал, разбросав руки, тот самый полицейский чин. Он был мертв. Чуть поодаль привалился к стене профессор — двумя руками зажимал рану в боку, из которой текла кровь. К дому спешили какие-то люди. Через улицу бежал полисмен — он свистел и показывал на конец квартала, где виднелись два автомобиля, быстро удалявшиеся, будто один преследовал другой. Несколько секунд спустя они исчезли за поворотом.

В тот же день мне удалось установить госпиталь, куда увезли профессора Лаврова. К раненому меня не пустили. Он был в критическом состоянии. Врачи сказали: пуля повредила важные внутренние органы и нервные узлы. Медики загородили вход в операционную даже представителям власти — я был свидетелем перепалки врачей с полицией.

На меня не обращали внимания, и я мог наблюдать за происходящим. Неподалеку находилась молодая женщина в берете и плаще. Она не спускала глаз с дверей в операционную.

Глубокой ночью из операционной вышел пожилой человек в халате и шапочке. Затворив за собой дверь, поглядел на меня.

— Мне сказали, здесь ждет представитель русского посольства. Это вы? Так вот, профессор Лавров умирает. Ни о какой встрече с ним нельзя и думать.

Увидев, что я остался на месте, врач пожал плечами и направился к женщине в берете.

— Он дважды звал особу по имени Джоан Гибсон. Если это вы, можете пройти к нему.

Женщина побежала в операционную.

Обращаясь к женщине, врач сказал “Джоан Гибсон”. Я вспомнил — это же имя назвала и консьержка: “Богатая госпожа, живет где-то за границей, время от времени приезжает к профессору”.

Гибсон пробыла в операционной недолго. Вышла оттуда сгорбленная, прижимая к глазам платок. За ней появился врач, потом — медицинская сестра. Эта последняя осталась у выхода — отворяла вторую створку двери.

Санитарка прикатила носилки на колесах.

Я вышел на улицу, сел в автомобиль и уже включил двигатель, когда кто-то постучал в боковое стекло. Это была та самая женщина в берете.

— Я должна кое-что передать вам, — сказала она.

Приоткрыв дверь, я движением головы показал, что здесь, на улице, это невозможно. Она повернулась и пошла прочь. В зеркало заднего вида отчетливо просматривалась одинокая маленькая фигурка на пустынной в этот час улице.

Машина тронулась. В тот же миг откуда-то появились двое мужчин — подошли к Гибсон, взяли ее под руки. Из-за угла выскочил автомобиль с уже распахнутой дверцей. Женщину втолкнули в машину и увезли.

Ставя автомобиль в гараж, я обнаружил пакет. Плоский серый пакет лежал на полу кабины, почти под самой педалью сцепления. Гибсон поняла: официально аккредитованный дипломат не мог принимать корреспонденцию на улице, из рук незнакомого ему человека. Вот она и подбросила пакет в машину.

— Это все. — Марио выключил магнитофон, затем вынул из портфеля пачку глянцевых листов: — Это содержимое пакета. Разумеется, копии. Тоже переданы мне Сергеем Чугуновым. Оригиналы он давно отправил по назначению.

Сизова принялась изучать копии документов.

Первый был протоколом полицейского поста универсального магазина самообслуживания, составленным “по случаю попытки кражи кофточки белой ангорский шерсти. Виновница происшествия, схваченная с поличным, — гражданка Советского Союза Анна М. Брызгалова”.

Второй документ представлял собой протокол личного обыска доставленной в полицейский комиссариат Анны Брызгаловой. При обыске обнаружены спрятанные доллары США — три купюры, по десять долларов каждая. По признанию Брызгаловой, эти деньги привезены ею из-за границы.

Третий документ — акт экспертов национального банка. Засвидетельствовано, что предъявленные полицией для проверки три десятидолларовых банкнота являются фальшивыми.

— Убедительно, — сказал Марио. — Обычный человек мог бы не выдержать такого давления.

— Меня смущает одно обстоятельство, — Сизова взяла протокол. — Здесь утверждается: Брызгалова признала, что везла фальшивые деньги. Как это понять?

— Такой вопрос я задал Чугунову. Он сказал: “Я хорошо знаю Анну Максимовну. Не могла она везти контрабандную валюту. Все это заведомая ложь”.

Сизова покачала головой:

— Перед нами копия официального документа, да еще составленного в присутствии понятых. Что-то серьезное произошло в том полицейском комиссариате… Мое мнение, они все же подловили Брызгалову. Вот только на чем?

— Чугунов подчеркнул: ни один из документов, которые сейчас перед тобой, не был использован полицией. Как думаешь, стала бы она молчать, имея в руках такие козыри? А ведь звука не проронила! Не потому ли, что козыри эти липовые?

— Зачем же тогда было огород городить?

— Мы с Чугуновым считаем, что полицейские протоколы были сфабрикованы для “внутреннего потребления”. Например, чтобы напугать Брызгалову, сломить ее сопротивление.

— Очень гладко все получается, — задумчиво сказала Сизова. — Меня настораживает, когда все слишком уж гладко… Можешь ты объяснить, каким образом Анна Брызгалова оказалась в доме русского эмигранта? И вообще, что собой представлял этот профессор Лавров?

— Тот, кто мог бы ответить на первый вопрос, уже не произнесет ни слова. Что касается личности русского профессора, то, по сведениям Чугунова, в стране, где живу я, Лавров поселился после войны. До войны был советским гражданином. Воевал, оказался в плену, так же как и я, был освобожден союзниками.

— Почему не вернулся домой?

— Не знаю. Чугунов говорит: не искал контактов с советским посольством.

— Действительно, загадка на загадке…

— Теперь посмотри это, — Марио положил на столик иллюстрированный журнал, раскрыл его, пришлепнул ладонью по развороту с серией фотографий. — Еще одна головоломка.

Сизова прочитала крупно набранный заголовок: “СЛУЧАЙ В БУХТЕ”.

— Журнал издается в моем городе, — сказал Марио. — Очерк тоже основан на местном материале.

Очерк состоял из серии кадров, как если бы автор действовал кинокамерой. На первом снимке был виден мчащийся катер: вздыбленный нос, за кормой полоса вспененной воды, сквозь мокрые стекла рубки едва проглядываются пассажиры.

Несколько снимков изображали другой объект — снижающийся гидросамолет. Вот он коснулся воды, скользит по поверхности моря.

Еще кадры: катер торопится к самолету; оба они, катер и гидроплан, застыли на воде рядышком, борт к борту; люди с катера перебираются на летающую лодку.

Заключительные снимки: самолет в воздухе; катер горит — его корма в дыму, на палубе языки пламени.

И последний кадр: штилевое пустынное море, на котором расплылось широкое масляное пятно.

Нижнюю часть разворота занимал лаконичный текст. Сообщалось, что снимки принадлежат некоему яхтсмену, который во время очередной морской прогулки взял кинокамеру, чтобы сделать несколько кадров расшалившихся дельфинов — те выпрыгивали из воды возле самого борта суденышка. Ветер к тому времени упал, яхтсмен вполне мог на некоторое время оставить руль своего суденышка. Тогда-то он и заметил катер, к которому снижался самолет. Тот и другой были далеко, но владелец яхты, к счастью, захватил с собой телеобъектив. Мгновенная смена оптики — и вот уже камера наведена на объекты съемки.

О том, что произошло в дальнейшем, журнал предлагал судить самим читателям. Быть может, кто-нибудь из них рискнет разобраться в столь загадочной истории? Мнение автора фотографий таково: он оказался свидетелем операции гангстерской шайки по перегрузке партии наркотиков из одного транспорта в другой.

— Ну как? — сказал Марио. — Вижу, что заинтересовалась. Но слушай, что было дальше. По этим журнальным фотографиям и снимкам, сделанным с борта “Капитана Рогова”, была заказана экспертиза.

— Кем заказана?

— Нами. Моими друзьями-антифашистами. Порядочных людей, к счастью, все еще не так уж мало на свете. И они ничего не жалеют, чтобы дать по носу наследникам Гитлера и Муссолини… Так вот, эксперты пришли к выводу, что в обоих случаях сфотографирована одна и та же летающая лодка.

Идентификации помогли вмятины на обтекателе пилотской кабины — на тех и других снимках они отчетливо видны и полностью совпадают. Но продолжу. На восьмом по счету журнальном фото катерники переправляют в гидросамолет тяжелый сверток — длинный и узкий. Тюк с каким-то грузом, скорее всего, с наркотиками — считает автор очерка. Ну, а я бы таким способом запеленал человека, больного или сопротивляющегося, если бы в условиях моря потребовалось передать его с борта на борт. Сандра, что, если это похищенная русская ученая Брызгалова?

— Ну, Марио, тебе бы в детективы пойти — заткнул бы за пояс Эркюля Пуаро, — Сизова улыбнулась, но тут же погасила улыбку. — Когда произошел случай в бухте? Может, яхтсмен сделал свои снимки задолго до того, как женщину выкрали из квартиры профессора Лаврова?

— Вот здесь, в тексте, дата происшествия. Оно случилось в тот самый день, когда Чугунов покинул госпиталь, где умер Лавров.

Сизова встала, некоторое время ходила по комнате. Постояла у окна, за которым брезжил рассвет. Глядела на пустынную в этот час улицу и думала о том, что сколько уже раз со времени окончания войны фашисты пытались взбудоражить мир. К западу от Эльбы орудуют оберлендеры, хойзингеры, панцер-мюллеры, во Франции терроризируют население банды ОАС, в Италии — погромщики из “Черного порядка” князя Боргезе…

— Сандра, — услышала она, — эта женщина не из последних в своей науке.

Сизова отошла от окна, расслабленно опустилась на диван:

— Я разгадала твои мысли, Марио. Ты хочешь, чтобы я занялась ее поисками? Но ведь ее, конечно, разыскивают и без нас…

— Если откровенно, то стоит задача, более широкая, чем поиски пропавшей ученой, пусть даже самой талантливой. Нам не дает покоя этот чертов остров! — Марио сделал длинную паузу, как бы собираясь с мыслями. — Неофашисты действуют — наглеют, мечтают о реванше. Вот я и думаю: вдруг на том самом острове они колдуют над новым оружием — скажем, биологическим или иным, куда более страшном даже, чем ядерное?.. Иначе зачем бы им охотиться по всему свету за такими учеными, как Бартье или Брызгалова?.. Помоги нам, Сандра! Мне известно: ты хорошо изучила повадки нацистов, стереотип их мышления, многое умеешь…

Сизова вздохнула, покачала головой:

— Не гожусь я для проникновения на этот остров. И дело даже не в возрасте. Их могут заинтересовать специалисты нужного профиля. А в медицине или, скажем, в биологии я полнейшая невежда.

— Никто и не думает, что ты можешь справиться без помощников! — воскликнул Марио.

— Вон как далеко зашло дело! Уже и помощников мне подобрали?

— Сказать по чести, я долго терзался сомнениями, прежде чем остановил выбор на человеке, которого сейчас назову. Очень долго терзался…

— Не тяни, Марио! Или сомнения еще не рассеялись?

— Их нет. Кандидатура твоей помощницы подходяща во всех отношениях.

— Помощницы, ты сказал? Так это женщина?!

— Врач по образованию, и хороший врач, даром что совсем еще девчонка. А испанский знает так, будто родилась и выросла в Мадриде. Умеет и многое другое. Я видел, как она водит автомобиль, как плавает… Еще одно ее качество — способность легко и непринужденно вступать в контакт с самыми разными людьми.

— Где ты нашел такое сокровище?

— Нашел, — усмехнулся Марио. — В прошлом году она гостила у меня. Целых три месяца…

Сизова вскочила на ноги. Он поднял руку, как бы прося, чтобы ему дали закончить мысль:

— …А самое главное — она надежна. Я бы сказал так: высшая степень надежности. И не смотри на меня такими глазами. Ты в этом виновата, ты, а не я.

— Известно тебе, что Луиза готовится в аспирантуру? — Сизова выкрикнула эту фразу и до боли сжала кисти рук.

— Она считает, что аспирантура может подождать.

— Так ты уже говорил с ней? Когда успел?

— Сегодня.

— Сегодня, — прошептала Сизова. — Вот почему она не пришла ночевать.

— Просто мы боялись, что ее присутствие помешает нашему с тобой разговору. — Наступило тягостное молчание. — Сандра, у Луизы на руке браслет: кружатся в танце три серебряных дельфина. Она очень дорожит браслетом. У нее есть жених, это его подарок? — Казалось, Марио специально меняет тему беседы.

— Браслет подарил мне Энрико. Теперь он у Луизы. Это единственная память об отце… О чем еще ты хочешь спросить меня, Марио?

— Если по чести, давно хочу… Заранее извини за вопрос… Ты все одна да одна. Не возникало ли желания как-то устроить свою личную жизнь? Особенно после смерти от неудачных родов Лолы.

— Нас слишком многое связывало, меня и Энрико, чтобы кто-то мог занять его место, — Сизова качнула головой, будто с кем-то спорила. — Жаль только, что я не родила ему кроме двух дочерей еще и мальчика. Мы так хотели иметь и сына.

— Лола была названа в честь нашей с Энрико бабки. А Луиза? Так звали твою мать, Сандра?

— Нет. Это имя выбрал Энрико… Хватит, Марио, разводить дипломатию! Давай говорить о деле. Когда ты приехал?

— Неделю назад.

— И явился ко мне только теперь. Почему так поздно? С кем-то должен был встретиться до того, как позвонить ко мне?

— Да. — Марио помолчал, зажег новую сигарету. — Состоялись весьма важные встречи. Я убедился: возрастающая активность неофашистов настораживает также и советских людей. Словом, нашел здесь полное взаимопонимание и поддержку.

— Ну и что дальше?

— Вероятно, уже завтра будешь вызвана для обстоятельного разговора. А потом… придет мое гостевое приглашение для тебя и Луизы. Не задерживайтесь с выездом ко мне: предстоит серьезная подготовка. Кстати, недавно в тех краях побывал один из наших, все посмотрел. Он подтверждает: регион весьма сложный. У него большой опыт, у этого нашего друга. Так что для тебя и Луизы будет хороший консультант.

Сизова слушала и вяло перебирала рассыпанные по столу фотографии. Задержала взгляд на карточке Аннели Райс. Снимок был сделан, когда немка перепрыгивала с гидросамолета на катер.

Магомедов снимал на цветную пленку, и Райс получилась как живая: пышные волосы растрепались на ветру, напряженно искривлен рот.

— Красивая хищница…

— Теперь еще один факт для твоего сведения. Чтобы полнее оценить возможности противника. Об этом я узнал уже здесь. Так вот, исчез панамский лоцман Иеремия Хавкинс: отправился на работу, а домой не вернулся…

Марио не договорил — зазвонил телефон. Сизова взяла трубку.

— Здравствуйте, — услышала она гулкий с хрипотцой бас, — рад, что уже бодрствуете.

Она невольно подтянулась, встала с кресла:

— Доброе утро, Сергей Сергеевич! Да, еще бодрствую. Теперь я хозяйка своего времени, иной раз могу прогулять ночь и отоспаться днем.

— Вот именно, — собеседник будто усмехнулся. — Выходит, гость все еще у вас? В таком случае выпроваживайте его, а сами — в постель. Отдыхайте до полудня.

— А что будет в полдень?

— Будет машина у вашего дома. Приглашаю вас к себе на дачу. У нас ведь всегда хватало тем для разговоров, не так ли?

В трубке раздались гудки отбоя. Сизова осторожно положила ее на рычаг.

ВТОРАЯ ГЛАВА

Дородный мужчина в костюме для верховой езды и с тяжелым револьвером на поясе поудобней упер ногу в каменный парапет, ограждавший площадь, и навел бинокль на дорогу. Но и в сильную оптику была видна лишь густая пыль, клубившаяся в далеком ущелье.

Он что-то сказал стоявшей рядом женщине. Та не расслышала: в таверне гремел музыкальный автомат.

— Пепе! — крикнула женщина, обернувшись ко входу в таверну. — Эй, Пепе, заткни глотку машине!

Поваренок, выскочивший из судомойки, метнулся к дверям. Грохот музыки оборвался.

— Вы что-то сказали, сеньор Мачадо? — женщина тронула за рукав мужчину с револьвером на поясе.

— Сказал, что теперь они совсем близко, Кармела.

— А пыль какая поднялась! — Кармела скорбно покачала головой. — О матерь божья из Сант-Яго де Леон де Кристобаль, поглядите, какую они подняли пылищу! Будто в ущелье движется не автомобильная колонна, а войско неприятеля.

— Они и есть неприятели, — Мачадо носком сапога вывернул из земли булыжник, со злостью швырнул в обрыв. — Самые страшные наши враги. Заруби это себе на носу, Кармела.

— Слушаю, сеньор Мачадо. — Хозяйка таверны с опаской поглядела на дорогу. — Вы шеф полиции, все знаете лучше других.

— Ага, пыль рассеивается. Это значит, они миновали песчаный карьер.

— Сколько всего автомобилей, сеньор Мачадо?

Мужчина с револьвером на поясе снова приставил бинокль к глазам. В окулярах обозначилась вереница машин.

— Густаво Баррера радировал, что купил пятьсот штук. Однако здесь я вижу только несколько десятков вездеходов. Значит, это первая партия. Надо полагать, остальные ждут своей очереди в порту… Вот такие дела, Кармела. Кто бы мог подумать, что они доберутся и до нас?..

— Глядите! — женщина перегнулась через парапет, показала рукой: — Глядите, одна тащится на буксире!

— А на канате я вижу узлы! — Мачадо плотнее прижал к глазам бинокль. — Это означает…

— Значит, канат рвался! — Кармела всплеснула руками. — Бедняги, они не умеют ездить даже на привязи!

Подошел пожилой человек в строгом черном костюме и шелковом котелке такого же цвета. Это был местный священник.

— Святой отец, — сказал Мачадо, — вы пожаловали на великолепное представление.

— Лопнул, — закричала Кармела, ударив себя по ляжкам, — снова лопнул буксирный канат!

— Это те самые русские? — священник взял бинокль у полицейского офицера.

— Кто же еще! — со злостью сказал Мачадо. — И я хочу увидеть краску стыда на вашем лице.

— Что такое? — священник резко обернулся. — Как понять ваши слова?

— Очень просто. Для меня вы представитель старшего поколения антикоммунистов. И сейчас я спрашиваю: как же вы допустили, что красные выиграли минувшую большую войну?.. Предвижу возражения: вы непосредственно не участвовали в военных действиях…

— Это так и есть.

— Тогда сделайте второй шаг — начните все валить на немцев, Гитлера!

Священник напрягся, сжал кулаки:

— Послушайте, Гитлер сделал что мог. Да, да, все, что было в человеческих силах. Что касается его критиков, то я бы посоветовал: ну-ка берите оружие и марш-марш на восток! Попробуйте. Вдруг получится то, что не удалось Гитлеру. И все мы будем возносить молитвы небу, чтобы оно ниспослало вам победу.

— Сделайте это, сеньор Мачадо! — Кармела не уловила иронии в словах священника, схватила полицейского офицера за руку, заглянула ему в глаза. — Вы такой решительный и сильный. А они ведь сущие дикари. Во вчерашней проповеди падре сказал: у них даже в больших городах полно повозок, запряженных волами.

Между тем толпа на площади густела. Среди собравшихся возле парапета кроме горожан находились жители окрестных селений — сегодня была пятница, день рынка. Сухощавые бронзоволицые мужчины и женщины, почти все в коротких плащах без рукавов — пончо и войлочных шляпах, в грубой обуви, а то и просто босиком, сгрудились у обрыва и с любопытством глядели в ущелье.

Появился черноусый мужчина в щегольском костюме и лаковых сапогах. При виде полицейского офицера снял широкополую шляпу и отвесил ему глубокий поклон.

— Лопни мои глаза, если это не сам бесстрашный ловец подлых и трусливых контрабандистов! — провозгласил вновь прибывший звучным баритоном. — Салют, капитан Мачадо!

Полицейский офицер смотрел на пришельца злыми глазами. Это был Антонио Альварес — самый крупный контрабандист округи. Через его руки проходили товары на миллионные суммы — всё в обход таможни. Полиция много раз устраивала засады на тайных тропах, которыми пользовались люди Альвареса, но всегда безрезультатно: караван с очередными товарами либо проходил другим перевалом, либо форсировал опасное место за несколько часов до того, как дорогу перекрывали полицейские.

Конечно, случались и удачи — иной раз в руки Мачадо попадало полдюжины мулов с поклажей, но сопровождавшие их люди оказывались мелкой сошкой — самые искусные следователи не могли дознаться, на кого работают контрабандисты, кто истинный владелец ящиков виски, необандероленного табака, деликатесных консервов или японских магнитофонов последних моделей. Короче, полиции никак не удавалось добыть доказательства участия Антонио Альвареса в контрабандных операциях.

— Полиция все равно возьмет вас с поличным, дон Антонио! — прорычал Мачадо.

— Видит бог, я делаю для этого все возможное! — Альварес одарил собеседника сердечной улыбкой, раскрыл перед ним изящный золотой портсигар: — Сигарету, капитан? Смею уверить, они очень хорошие!

Мачадо знал: стоящий перед ним человек неистощим на выдумки, розыгрыши. Может, и сейчас готовится очередная каверза? Но сигареты выглядели так соблазнительно!..

— Контрабанда? — строго осведомился он.

— Что вы! — Альварес изобразил негодование и, когда Мачадо взял сигарету, с готовностью выхватил из кармана зажигалку.

Глава городской полиции стал прикуривать, с опаской поглядывая на кончик сигареты. Но все шло нормально. И сигарета действительно была хороша. Одна затяжка, другая, третья… Треск! Сигарета разлетелась в пальцах у Мачадо.

Капитан схватился за оружие. Но кобура была пуста: каким-то образом револьвер перекочевал к Альваресу. Пояс обидчика был оттянут огромным кольтом. Начальник полиции попытался завладеть кольтом. В ту же секунду револьвер развалился — ствол и барабан упали на землю, и Альварес громко захохотал, запрокинув голову.

Мачадо обеими руками вцепился ему в грудь.

— Сеньоры забывают, что они не одни, — укоризненно покачал головой священник. — На вас смотрят цветные.

Неизвестно, как долго бы длилась стычка двух именитых горожан, но вновь закричала Кармела. Она показывала на дорогу. Там появился “лендровер” — из бокового ответвления выскочил на магистраль и стал обходить колонну. Брезентовый тент машины был откинут, отчетливо просматривалась голова женщины с развевавшимися на ветру волосами.

“Лендровер” приближался к узкому повороту, а один из вездеходов загораживал почти всю проезжую часть. Но женщина будто не замечала опасности — все увеличивала скорость.

— О святые угодники, — простонала Кармела, — глядите, что сейчас будет!

Все видели: еще две—три секунды — и “лендровер” врежется в обгоняемый джип. Но именно в это мгновение автомобиль рванулся в сторону, взлетел на боковой песчаный откос и обошел вездеход, как если бы это происходило на мотодроме с крутыми виражами.

Столпившиеся у парапета люди закричали, стали хлопать в ладоши. Громче других выражала восторг Кармела.

— “Лендровер” проткнул колонну, как нож протыкает масло, — сказал Антонио Альварес. — Вот машина, которая нужна мне для работы в горах.

— Я предпочел бы ее владелицу, — полицейский офицер покрутил усы и облизнул губы. — Из нее получится очаровательная любовница. Какой темперамент! Сколько огня!

Альварес скосил глаза на собеседника. В свои сорок лет капитан Мачадо имел уже солидное брюшко и страдал одышкой. А ведь прочит себя в партнеры молодой женщине!.. Главарь контрабандистов усмехнулся, но промолчал.

Полицейский комиссар только прикидывался строгим служакой. На деле же это был покладистый человек, с которым было легко столковаться…

Складки местности скрыли автомобильную колонну и обогнавший ее “лендровер”. Теперь машину, которой управляет девушка, можно будет увидеть лишь перед самым въездом в город.

— Падре, — сказала Кармела, — зачем дону Густаво понадобилось покупать русские автомобили? В Америке мало своих машин?

— Вот и задайте эти вопросы самому коммерсанту! — раздраженно сказал священник. — Пусть он ответит, а мы послушаем.

— Ну и коммерция, — не унималась хозяйка таверны. — А что скажете вы, сеньор Мачадо? Для меня вы первый советчик, разумеется после падре.

— Скажу так! — полицейский комиссар поднял ладонь, как бы произнося клятву. — Скажу, что съем свою шляпу, если дон Густаво продаст хоть один из этих гробов на колесах.

— Вы немногим рискуете, сеньор капитан, — священник тонко усмехнулся. — Ручаюсь, шляпа останется в целости. А что думает сеньор Альварес?

— Думаю, что мой приятель Густаво опытный коммерсант. Он не из тех, кто швыряет деньги на ветер. Еще я думаю, что русские создали бомбы и ракеты, которые не уступают американским… Никому не советую недооценивать способности народа, населяющего огромную северную страну. В свое время немцы и итальянцы поступили так и жестоко поплатились. Зачем же нам идти дорогой глупцов?

— Свои ракеты они строят из частей, которые выкрадывают у янки их секретные агенты! — Выкрикнув это, Кармела тронула за рукав священника, как бы прося, чтобы он подтвердил ее слова.

И падре утвердительно наклонил голову.

— Я вот о чем думаю, — сказал полицейский офицер. — В колонне десятки автомобилей. Где Баррера набрал русских шоферов? Вез их вместе с автомобилями через океан? Но какие же это деньги!

— Зачем ему столько русских? — возразил Альварес. — Достаточно двух—трех механиков на всю партию. А шоферов для перегона машин можно было нанять в порту.

Понемногу все успокоились, и капитан Мачадо забрал у контрабандиста свой револьвер.

— Ну с этим я не соглашусь, — задумчиво сказал он. — Убежден: при заключении сделки они поставили условие — вездеходы обслуживают только русские шоферы.

— Зачем спорить? Все выяснится в ближайшие же часы. — Кармела оглянулась на свое заведение: — Пока что я прикажу открыть еще одну большую бочку. Всему миру известно: уж если русский взялся за стакан со спиртным…

Она не договорила. На дороге показался “лендровер”. Подъем был крут, но автомобиль шел легко. На площади он развернулся и стал у дверей таверны. Его хозяйка выпрыгнула из кабины, не воспользовавшись дверцей.

— Добрый день! — девушка стащила с рук перчатки и швырнула их в машину. — Мне сказали, здесь я смогу получить комнату.

— Сеньорита не ошиблась, — Кармела поклонилась и вытерла руки о передник. — Мою таверну рекомендовал добрый человек. Вам здесь будет очень хорошо. Наверху шесть комнат, заняты только две…

Антонио Альварес взял Кармелу за плечо и легонько отодвинул в сторону.

— Сеньорита не должна столь жестоко обходиться с мужчинами, — произнес он, состроив печальную мину. — Полчаса назад вы едва не стали убийцей, по крайней мере, одного из здесь присутствующих.

— Вашим убийцей?

— Именно! Я глядел на то, что выделывала сеньорита на своем “лендровере”, и у меня останавливалось сердце. Можно ли так рисковать?

— Чепуха, я только чуточку позабавилась. Обоз плелся со скоростью больной черепахи.

— “Больная черепаха”! — Альварес восторженно хлопнул в ладоши. — Ведь как ловко сказано! Уж не писательница ли сеньорита?

— Увы, нет. Молодая бездельница, вот кто. Изучила медицину, имею патент врача. Но почти не практикую. Путешествую, любуюсь красотами земли. Ведь я еще и художница.

— Святые угодники! — воскликнула Кармела. — Так вы умеете рисовать? Я дам вам комнату с красивым видом из окна.

Кармелу снова оттеснил Альварес:

— Я бы хотел представиться сеньорите. — Он снял шляпу: — Мое имя Антонио Альварес. И мне известны в горах места, откуда вид на океан особенно красив, а также…

— А также где находятся самые тайные убежища контрабандистов, — вставил полицейский офицер и расхохотался.

— Контрабандисты? — девушка посмотрела на Альвареса. — Это так романтично!

— Сеньор полицейский офицер пошутил, — сказал Альварес. — У нас в городе он самый большой шутник. Похож я на преступника?

— Вы мне симпатичны. — Девушка протянула руку Альваресу: — Меня зовут Мария Луиза Бланка.

Альварес метнул насмешливый взгляд в полицейского капитана и осторожно пожал розовую ладошку новой знакомой. При этом у нее на запястье сверкнул серебряный литой браслет.

— Пусть почтенная хозяйка проводит меня в мою комнату, — сказала владелица “лендровера” и посмотрела на Кармелу. Но та не слышала. Все ее внимание было обращено на угол площади, где начиналась дорога в ущелье.

Оттуда доносился все усиливающийся рокот моторов.

— Сейчас они появятся, эти русские! — крикнула Кармела.

Девушка вопросительно взглянула на Альвареса.

— Русские, — подтвердил главарь контрабандистов. — Те, кого вы обогнали в ущелье, это русские.

— Автомобили?

— И водители тоже. Здешний торговец закупил в России партию вездеходов, — Альварес показал на первые появившиеся из ущелья автомобили.

Кармела всплеснула руками, крикнула поваренку, снова выглянувшему из судомойки:

— Эй, Пепе, пусть в погребе откроют самую большую бочку!

Между тем машины въезжали на площадь. Это были ульяновские вездеходы, подвижные, юркие. Тормозя, они выстраивались в параллельные ряды. Водители глушили моторы и вылезали из кабин, разминая ноги после долгой езды. Не заставила себя ждать обслуга с подносами, уставленными кружками. Подносы быстро пустели, и служители спешили в таверну за новыми порциями спиртного.

К группе, которую составляли падре, шеф полиции, Альварес и владелица “лендровера”, приблизились двое мужчин. Кармела подбежала к одному из них — осанистому человеку средних лет с красным лицом и пышными черными усами:

— Добро пожаловать домой, дон Густаво! — Она передала ему полную кружку. — Мы все заждались вас.

— Салют, Кармела! — Мужчина кивнул падре и его спутникам: — Сеньоры, я рад, что вижу вас в добром здравии. Могу сообщить: трудная операция прошла успешно… Все мои автомобили на нашей земле. — Он передал кружку сопровождавшему его молодому человеку, а себе взял другую. — Путь был длинный и утомительный. Здесь, — он похлопал себя по животу, — все высохло и сплющилось. Так что пиво будет в самый раз.

— Это самый дорогой ром, дон Густаво! — поспешно сказала Кармела.

— Очень хорошо, если так. Пей, Павлито! — Баррера хлопнул спутника по плечу. — У нашей Кармелы всегда отличное пойло. Уф, слава мадонне, мы дома. А то я уже стал подумывать… Как это говорится у вас насчет ног, Павлито?.. Ага! “Еще немного, и я выброшу ноги”.

— Протяну ноги, — поправил спутник и улыбнулся.

— Именно так, — Баррера шумно отхлебнул из кружки. — У моих русских друзей есть выражение: “Свалюсь с копыт и протяну ноги”. — И он расхохотался.

— Дон Густаво, — с опаской сказала Кармела, — кому вы собираетесь протягивать свои ноги? И зачем это может понадобиться?

Баррера сделал новый глоток и вдруг свирепо посмотрел на трактирщицу:

— Ром разбавлен!

— О матерь божья из Сант-Яго де Леон!.. — Кармела всплеснула руками. — Да как у вас поворачивается язык? — Схватила за рукав спутника Барреры: — Пейте, сеньор. Сделайте глоток побольше!.. Ну как?..

— По-моему, хороший ром…

— О, спасибо! Держите и эту. Пейте на здоровье. Обе кружки пойдут за мой счет. — Кармела негодующе посмотрела на Барреру: — И как только вы осмелились сказать такое, дон Густаво?..

Баррера не дал ей договорить — обнял, закружил, чмокнул в обе щеки. Хозяйка таверны с удивлением увидела у себя в руках деревянную куклу с румяными щеками.

— Что это? — пробормотала она.

— Называется матрешка. — Спутник Барреры разнял куклу на половинки, показал спрятанную внутри вторую куклу поменьше, затем повторил операцию, продемонстрировал и третью куклу… Появление каждой новой матрешки присутствующие встречали смехом.

— Прелесть, — сказал Антонио Альварес, адресуясь к владелице “лендровера”. — Эти русские большие выдумщики. Я впервые вижу подобный сувенир.

Девушка рассеянно кивнула, поднесла к глазам руку с часами. Альварес понял, что ей не терпится отправиться к себе в комнату.

— Придется повременить, — сказал он, показав на Кармелу, которая собирала и разбирала куклу. — Видите, как она увлечена подарком.

— Ну вот, — сказала Кармела, когда кукла была собрана, — русский сувенир я получила, и он понравился. Теперь хочу, чтобы мне понравились русские шоферы. Где они?

— Знакомься. — Баррера обнял своего спутника: — Это Павлито. Он русский, сын русского и внук русского. Прибыл из самого сердца России.

Кармела молчала, не сводя глаз с человека, который стоял возле коммерсанта.

— Вы и вправду русский? — наконец сказала она. — Дон Густаво зовет вас Павлито. У русских есть такие имена?

— Мое имя Павел.

— Но… — Кармела запнулась, — но вы такой, как все?..

— Не совсем, — сказал Баррера. — Где-то у него должны быть рога и хвост.

— Ну-ну! — Кармела вновь обрела уверенность. — Не знаю, как у него насчет хвоста, а вернется домой — рога будут. Их наставит жена.

Все засмеялись. Баррера схватил Кармелу за плечи:

— Берегись, этот русский проглотит тебя. Он каждое утро съедает по женщине, выбирая самых глупых.

— Мною подавится. Я хоть кому стану поперек горла.

— Только не ему! — Баррера подтолкнул спутника к священнику: — Падре, рекомендую вам механика Пабло Коржова. Автомобильный завод послал его, чтобы помочь мне в коммерции… Павлито, это наш уважаемый духовный наставник. Рядом стоит капитан городской полиции — хранитель тишины и спокойствия в здешнем краю.

— Добрый день, сеньоры, — Коржов взял обе кружки в левую руку, освободив правую для рукопожатия.

Но никто не двинулся с места.

— Дон Густаво, — сказал священник, глядя поверх головы Коржова, — конечно, мы все рады вашему благополучному возвращению. Но я хочу спросить: этот механик — коммунист?

— Еще какой! — Баррера ухмыльнулся, хлопнул по плечу Коржова. — Павлито самый красный из всех, кого я узнал в далекой России.

— И вы хвастаете, что привезли к нам такого человека, дон Густаво?

— Но он хороший парень, падре. И великолепный специалист. К тому же в совершестве знает испанский. Наняв другого механика, я вынужден был бы взять и переводчика, платить двойные деньги. А Павлито один в двух лицах. Прибавьте, что он еще и шофер ультракласса. Гонщик. Участник двух ралли. Вы бы упустили такого помощника?

— Теперь мое слово, — капитан Мачадо достал толстую сигару, неторопливо раскурил ее и выпустил изо рта густую струю дыма. — Сеньору русскому механику хотел бы сделать дружеское предостережение…

— Дон Густаво, кто этот господин? — спросил Коржов.

Мачадо, которого перебили на полуслове, побагровел от негодования, притопнул ногой:

— Да будет вам известно, что я полицейский комиссар этого региона, делаю сейчас официальное предупреждение дону Густаво Баррере и его служащему о том, что они…

— Я все понял, — Коржов посмотрел в глаза полицейскому. — Так вот, я послан для предпродажной подготовки наших автомобилей высокой проходимости. Это все, чем я буду здесь заниматься. У меня виза на пребывание в вашей стране в течение шести месяцев. Дон Густаво продаст свой последний автомобиль, и я уеду.

— Мы все будем рады этому обстоятельству, — сказал полицейский капитан. — Однако со своей миссией вы не справитесь ни за полгода, ни за полвека. Говорю так, потому что все мы уже имели случай убедиться в невероятно “высокой” проходимости русских автомобилей. Ну и машины, скажу я вам. Кто же их купит?

— Как кто? — Антонио Альварес выпятил грудь. — Я первый покупатель. И уже сделал выбор. Возьму ту, которую тащили на буксире. — Он взглянул на девушку.

— Очень остроумно, — сказала Бланка. — Хорошо бы выяснить, что же случилось с тем автомобилем?

— Вы опередили меня, сеньорита, — сказал падре. — Я как раз собирался задать этот вопрос. — Он посмотрел на Коржова: — Не откажите посвятить нас в тайну неисправности вашей чудесной машины. Новый автомобиль — и вдруг такой конфуз. Что с ним произошло?

— Ничего особенного, — Коржов стал рыться в карманах. — Прекратилась подача горючего. Пришлось продувать бензопровод. А он засорялся снова и снова. Вот и взяли на буксир неисправную машину, чтобы не задерживать всю колонну.

— Весьма печальное обстоятельство, — Падре сочувственно поджал губы.

— Все еще надеетесь продать этот автомобиль?

— Надеемся! — крикнул Баррера. — В нашем городе я продам двести машин, если не больше.

— Каким же это образом, сын мой? Ведь покупатели свободны в своих решениях, и у них есть глаза.

— Все, что требуется, — это тщательно промыть систему подачи бензина и топливный бак. — Коржов отыскал наконец в кармане короткую изогнутую трубочку из латуни, поднял над головой, чтобы все видели: — Вот часть бензопровода. Смотрите же! — он сунул в трубку проволоку и вытолкнул наружу столбик рыхлой серой массы. — Это сахар. Самый обыкновенный, какой кладут в кофе.

— Езус-Мария! — прошептала Кармела. — Кто же из вас принял бензиновый бак за кофейник?

— Злоумышленник. Он знал, что сахар растворяется в бензине и закупоривает трубки. Горючее не поступает в двигатель. А без топлива автомобиль мертв.

Баррера взял трубку у Коржова:

— Мне пытаются подставить ногу. Так вот, пусть все знают: в русские автомобили я вложил уйму денег. Это надежные и выносливые машины. По нашим горам они могут карабкаться лучше, чем другие. Я докажу это, верну свои деньги и получу прибыль. Мы готовы на честное соревнование! А прохвосты пусть поберегутся… Вы все знаете: у меня цепкие руки, своего я не упущу.

— Мы понимаем вас, — сказал священник. — Всё очень хорошо понимаем. И никто не сомневается в вашем таланте коммерсанта. Однако на этот раз вам будет нелегко, — он остановил взгляд на владелице “лендровера”. — Нежная девушка обошла колонну русских автомобилей, как если бы они стояли на месте. Боюсь, этот факт сослужит вам плохую службу, дон Густаво.

— Колонна автомобилей по скорости движения не может сравниться с одинокой машиной, — вдруг сказала Бланка. — В том, что я обошла колонну, нет никакого геройства.

— Верно! — Коржов с любопытством посмотрел на девушку. — К тому же “лендроверы” хорошие ходоки. На ровных дорогах они имеют преимущество в скорости. Но советские вездеходы предназначены не для автострад. Им подавай бездорожье, горы.

— Простите, сеньор русский механик! — вступила в разговор Кармела. — Видите ли, я приготовила много выпивки. И все хочу спросить: а где остальные русские шоферы? Сейчас в погребе открывают новую бочку…

— Дон Густаво привез с собой только одного русского, — вмешался священник.

— Одного?

— Ну да, остальные шоферы наняты мной в порту, — сказал Баррера.

— Горе мне! — Кармела ринулась к таверне: — Эй, Пепе, пусть не трогают новую бочку!

Поваренок показался в дверях судомойки и сделал хозяйке успокаивающий жест. Кармела остановилась.

— Зачем вы здесь?! — крикнула она Коржову. — Вы всюду приносите несчастье! Отправляйтесь лучше домой!

— Стыдитесь! — священник укоризненно покачал головой. — Что подумает о нас этот человек?

— Пусть думает что угодно! Уж я выложу все! Сами же вы рассказывали, как все четыре года войны Америка наставляла их на путь победы, одевала, кормила, снабжала оружием. А теперь, глядите, они пришли в себя, стали делать автомобили. И ведь куда заявились торговать ими — в самое сердце Америки! — Выкрикнув эту тираду, Кармела спрятала лицо в ладони и разрыдалась.

— Бедняжка потеряла на войне мужа, — падре сердито взглянул на Коржова. — Супруг этой женщины завербовался в американский корпус морской пехоты, чтобы заработать немного денег. Смерть настигла его летом сорок четвертого года, когда янки и англичане форсировали пролив Ла-Манш. Конечно, вы знаете об этом? И об огромной материальной помощи американцев русским тоже имеете представление?

— Мы действительно получали помощь из-за океана, — угрюмо сказал Коржов. Его разбирала злость от наставнического тона священника. — Получали ее, но отнюдь не безвозмездно.

— Желали бы не платить, сын мой?

— Хочу, чтобы вы представили себе такую картину, — Коржов задумчиво посмотрел на священника. — В ваш дом ломятся бандиты. Вы спешите на второй этаж, где живет сосед, чтобы взять у него дубинку. А он говорит: “Дубинка стоит десять долларов”.

— А может, дубинка действительно стоит таких денег?

— Но ведь победив на первом этаже, где моя квартира, бандиты устремятся наверх, к соседу, прикончат и его… Как же можно в такой момент требовать денег за оружие?

— Вы кажетесь мне агитатором, а не механиком.

— Увы, я только механик. Сеньор Баррера сам нашел меня в цеху автомобильного завода.

— В России механиков обязательно учат испанскому языку?

— Здесь вы правы. Пока что в России не каждый механик знает испанский, — усмехнулся Коржов. — Что касается меня, то я вырос в детском доме, по-вашему — в приюте для сирот. Там и выучился языку.

— Слава всевышнему, для меня все прояснилось, — падре оглядел присутствующих, как бы призывая их в свидетели. — Теперь я знаю, что в России учат испанскому не механиков, а маленьких нищих.

— “Маленькие нищие”, с которыми я вырос, были испанцы. Генерал Франко убил их родителей. Советские люди вывезли из Испании несколько больших пароходов, набитых детьми, чьи родители погибли, защищая республику.

— Сеньор, — сказала Кармела, — выходит, и вы лишились родителей?

— Они погибли на войне. У нас много таких семей. Мы потеряли в битве против фашистов двадцать миллионов человек. Это куда больше, чем население всей вашей страны.

Наступило молчание. Коржов поглядел на владелицу “лендровера”:

— А мне понравился ваш автомобиль. — Он вдруг улыбнулся. — Машина мощная и хорошо держит дорогу. Ко всему вы умеете ездить.

Девушка не ответила — повернулась и пошла к таверне. Кармела забежала вперед, показала лестницу на второй этаж, где находились жилые комнаты.

Комната оказалась довольно просторной. Ее убранство составляли кровать в алькове под кружевным покрывалом и с целой горой подушек, платяной шкаф, кресла и столик с бархатной алой скатертью, на которой лежал молитвенник. В нише на узорчатом табурете находились умывальные принадлежности — фаянсовый кувшин и таз.

— Все очень мило, — сказала Бланка. — Мне здесь нравится.

Хозяйка отреагировала немедленно — назвала полуторную против обычной плату за комнату.

Девушка небрежно кивнула в знак согласия. И Кармела пожалела, что не назначила двойную плату. Впрочем, тут же решила, что возьмет свое, когда будет кормить жиличку, — у нее, видать, денег куры не клюют.

— Помнится, мне было сказано, что есть и другие свободные комнаты, — Бланка взглянула на хозяйку. — Что, если посмотреть и их?

— Все они к услугам сеньориты. Но, смею уверить, эта — самая лучшая.

— А кто мои соседи? Надеюсь, не молодые мужчины? Иной раз они так навязчивы… — Проговорив это, девушка жеманно повела плечиком.

У Кармелы кровь прилила к голове. Вот послал бог сокровище! Мало того, что девица сразу же снюхалась с этим ловеласом Альваресом, — так нет, подавай ей еще и молодых мужчин, и чтобы они жили здесь же, рядом!

— Могу успокоить сеньориту, — Кармела мстительно улыбнулась. — Один ваш сосед — старик, от которого за милю несет овечьей шерстью. Здешний ранчеро, он раз в месяц приезжает в город, чтобы продать свой товар. Вторая соседка живет у меня уже неделю. Должна признаться, занимает лучшую комнату: там есть все службы. Это пожилая сеньора, но все еще красивая. Она так следит за собой!

Казалось, девушка равнодушно восприняла данные о соседке. Разговор продолжался. Хозяйка спросила, когда сеньорите удобно, чтобы у нее убирали.

— Видимо, по утрам, — последовал ответ. — В это время я буду в горах с мольбертом и красками.

— Я и забыла, что сеньорита художница!

— Художница и врач.

— Хорошо. Значит, уборка будет по утрам… — Кармела кивнула и с достоинством удалилась.

Девушка подошла к окну. Оно выходило на площадь, заставленную автомобилями. Там, где площадь обрывалась в ущелье, курился легкий туман — снизу поднимались испарения. Само ущелье тонуло в густых сиреневых тенях надвигавшегося вечера.

Были затенены также берег и прилегающая к нему часть океана. И только на горизонте сверкала полоска воды — будто окунули перо в расплавленное серебро и провели по линейке широкую черту.

Девушка вздохнула, пристально всматриваясь в горизонт. Где-то там находился уединенный остров с комплексом зданий, именуемых медицинским центром.

Дочь Александры Сизовой — Луиза (а это была она) знала, что мать прибыла в город неделю назад и остановилась в этой же таверне. Сейчас выяснилось, что ею занята лучшая комната…

Она улыбнулась, вспомнив о встреченной на пути колонне советских вездеходов. Надо же случиться такому совпадению! А этот механик с Ульяновского автозавода… Совсем еще молодой парень, но как держится!

Все сильнее наваливалась усталость. Рядом стояли нераспакованные чемоданы, но не было сил заняться ими. Хотелось просто посидеть расслабившись в кресле, чтобы дать покой гудящей от усталости голове.

Послышались шаги в коридоре. Она резко выпрямилась, взглянула на дверь. Женские каблучки простучали мимо комнаты, смолкли на лестнице.

Конечно, дверь не могла отвориться. И встреча у них произойдет не сегодня, даже не завтра…

Все же как она выглядит здесь?

Луиза поднялась с кресла, приблизилась к окну. Вскоре увидела ту, что спустилась по лестнице, — женщина с седыми волосами, с модной сумкой на ремешке через плечо, легко лавировала между автомобилями, пересекая площадь…

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

Сизова еще издали увидела человека на церковной паперти. Подумала: вероятно, тот, кто должен провести ее к священнику. Так и оказалось.

Мужчина сделал приглашающий жест и пошел впереди, показывая дорогу. Они миновали пустой зал храма, обошли алтарь и по нескольким ступеням поднялись в обитель священника.

Падре писал за конторкой, освещенной лампой под абажуром. Остальная часть комнаты тонула в полутьме, но Сизова разглядела книжные стеллажи вдоль одной из стен, фисгармонию с откинутой крышкой.

— А вот и вы! — Священник оставил перо, движением руки показал посетительнице на кресло: — Добрый вечер, сеньора…

— Сеньора Мария Сорилья, — подсказала гостья. — Святой отец упорно забывает мое имя.

— Так было и при первой нашей встрече, — простодушно сказал священник.

— В тот раз вы назвали меня Матильдой…

— Приношу извинения. — Священник поморщился, пальцем коснулся лба: — Если бы сеньора знала, что иной раз здесь творится! Впору забыть собственное имя, не то что чужое, даже если оно принадлежит очаровательной женщине.

Комплимент не произвел впечатления. Посетительница неподвижно сидела в кресле и спокойно глядела в лицо хозяину.

— Великое множество забот! — продолжал падре. — И все требуют немедленного разрешения. Тем не менее вы навестили меня, и я откладываю все дела… Что, если я предложу сигарету сеньоре?

— У вас курят?

— Здесь вы можете делать все что угодно. — Падре из ящика стола поспешно достал красивую резную коробку, откинул тяжелую крышку.

Сизова взяла сигарету. В руке у священника появилась зажигалка. Вспыхнул язычок пламени.

Сделав затяжку, она скользнула взглядом по собеседнику. Ему было под семьдесят. Однако возраст выдавало только лицо — лоб, изрезанный морщинами, двойные глубокие складки от крыльев носа к подбородку. Осанка же, манера держаться, широкие точные жесты свидетельствовали о здоровье и силе.

Этот человек давно попал в поле зрения тех, кто помогал Сизовой и Луизе готовиться к будущей трудной работе. Естественно, изучалась обстановка в том регионе, люди… Некоторые данные свидетельствовали о том, что местный священник вовсе не латиноамериканец. Дальнейшая проверка с использованием трофейных военных архивов показала: он немец, причем не фольксдойче, а имперский немец, то есть рожденный в Германии. В годы второй мировой войны он был не служителем культа, а младшим офицером охранной дивизии СС “Тотенкопф” и работал в одном из отделений концлагеря Освенцим, а именно в Биркенау, где исполнял должность рапортфюрера в блоке 14, то есть в центре биологических экспериментов на живых людях. Поиски продолжались. И вот уже в ГДР обнаружились два старика, которые по предъявленной им фотографии опознали этого человека как слушателя теологической семинарии в Базеле в первые послевоенные годы. Один из них знал его и по лагерю Освенцим… Было установлено подлинное имя человека — Иоганн Кропп, унтерштурмфюрер СС.

Конечно, сбор этих сведений потребовал усилий десятков людей, отнял много времени, но зато Сизова и Луиза получили на вооружение информацию первостепенной важности. Вот и город этот был выбран в качестве основной точки базирования именно потому, что здесь проживал священник Хуан Хорхе, то есть Иоганн Кропп. Бывший эсэсовец и сотрудник пресловутого Аненэрбе, он вполне мог иметь связи с тем самым островом…

Сизова не случайно сняла комнату в таверне Кармелы — знала, что Кропп регулярно сюда наведывается.

И вот — встреча с “объектом”. Она ужинала, когда падре появился в зале таверны. Немедленно была вызвана владелица таверны. Бифштекс не первой свежести, заявила Сизова, и картофель к нему тоже. Возник спор. На вопли возмущенной Кармелы поспешили завсегдатаи таверны. Не остался в стороне и священник.

Посетительница ножом приподняла бифштекс, и тогда все увидели на тарелке большую зеленую муху. Возмущенная женщина сказала, что ни минуты не останется в этом кабаке. Есть ли поблизости хороший отель?

При этом она посмотрела на падре. А тот стоял и напряженно вслушивался в ее речь, лившуюся легко и свободно. Да, постоялица в совершенстве знала испанский. Но она не могла быть испанкой или южноамериканкой!..

Падре уже знал, как зовут эту особу. Еще полчаса назад он подозвал Кармелу и навел справку. Оказалось, что Мария Сорилья приехала сюда из Аргентины несколько дней назад, сняла лучшую комнату и велела узнать о продающихся в городе домах — не очень больших, но обязательно с садом, и чтобы помещения первого этажа можно было отвести под магазин.

Улыбнувшись разгневанной посетительнице, падре сказал, что инцидент с едой — чистая случайность. У Кармелы кормят вполне прилично, а пиво и ром — лучшие в городе. Конечно, сеньора может переехать в большой отель — такой есть в нескольких кварталах отсюда. Однако в отеле много дороже, еда в ресторане не лучше и нет простора, не говоря о том, что из верхнего этажа таверны открывается неповторимый вид на горы, ущелья и океан, тогда как отель стиснут другими зданиями.

Женщина вняла доводам священника и сказала, что останется в таверне. Тем более что это вопрос всего лишь нескольких дней.

— А потом собираетесь уезжать? — спросил падре.

— Напротив, городок мне понравился, думаю здесь обосноваться, — последовал ответ.

Падре вслушивался в быструю речь собеседницы и проникался все большей уверенностью, что перед ним находится немка из западной части Германии, скорее всего, из Вестфалии или с Северного Рейна — жители тех районов именно так растягивают гласные… Значит, немка? Но фамилия у нее испанская. Почему?..

— Чем вас пленил наш город? — задал он новый вопрос.

— Присядьте, святой отец, — женщина сделала приглашающий жест и усмехнулась: — Вот несут новую порцию мяса, и я поручу вам проверить его пригодность”.

Смущенная Кармела поставила на стол тарелку с едой. Падре сел за столик новой знакомой и распорядился, чтобы принесли сюда и его заказ.

Женщина оживилась, когда Кармела поставила перед священником тарелку с пирожными.

— Ого, интересно! — Она наклонилась к тарелке падре: — Разрешите попробовать?

Падре кивнул, озадаченный поведением соседки. Та положила в рот кусок пирожного, и на ее лице появилась гримаса.

— Что поделаешь, — вздохнул священник, — это лучшее из того, что можно найти в городе.

— Помогите мне купить подходящий дом, — сказала женщина, — и вы каждый день будете получать великолепные пирожные.

Интерес падре к новой знакомой возрастал по мере того, как о ней поступали сведения. Прежде всего стало известно, что постоялица Кармелы всерьез хочет купить дом — установила контакты с маклерами по торговле недвижимостью, ездит с ними по городу и осматривает здания, назначенные к продаже. Сегодня к падре прибежала взволнованная Кармела. Утром она поднялась в комнату привередливой жилички — убедиться, что горничная хорошо делает уборку. Та как раз передвигала один из ковров постоялицы. Неловкое движение — и кое-что из вещей вывалилось на пол. Кармела кинулась собирать эти вещи — и увидела…

Придвинувшись к падре, она пальцем начертила на ладони свастику.

Такой знак красовался на обложке толстой книги из чемодана хозяйки комнаты. А на первой странице был портрет автора книги. Кармела видела фильм о нацистах. Так вот, в книге изображен их главарь — Гитлер. Конечно, она положила книгу на место, все привела в порядок. Но падре должен знать, что за человек Мария Сорилья.

Падре полагал, что уже может сделать некоторые выводы. Во-первых, женщина исповедует те же взгляды, что и он сам. Во-вторых, она, несомненно, умна — понимает, что обстановка в мире складывается пока что не в пользу нацистов, посему ведет себя осторожно.

Он поймал себя на том, что восстанавливает в сознании облик особы, пробует вспомнить ее манеру говорить, держаться… Черт бы побрал эту Марию Сорилью! Будто нет у него других дел и забот… Впрочем, почему бы и не помочь одинокой женщине, да еще и соотечественнице, если у нее в самом деле есть желание обосноваться в городе!..

Рассудив так, падре вызвал известного маклера по недвижимости и дал ему поручение насчет дома. Тот быстро справился с делом. Таким образом, уже к исходу вчерашнего дня падре имел тему для разговора с новой знакомой. Ей была послана записка. И вот женщина здесь, в церкви.

— Итак, вас одолевают проблемы… — Разговаривая, Сизова прислушивалась к собственной речи: следовало контролировать выработанный на тренировках нужный акцент, чтобы он ощущался не слишком отчетливо. — Какие же именно? Я полна решимости поспешить вам на помощь.

— Что вы! — усмехнулся падре. — Это я хочу оказать содействие прекрасной даме. Пожалуйста, взгляните на это.

Он пододвинул Сизовой папку. Там были фотографии домов. Рекламные листки с машинописным текстом содержали характеристики зданий, сведения об их местонахождении и стоимости.

— Как видите, выбор богатый. Вам какой нужен дом? Только ли для жилья?

— В том-то и штука, что не только. Видите ли, я собираюсь открыть дело.

— Вот как! Это будет магазин?

Собеседница улыбнулась и покачала головой.

— Если не магазин, то что же тогда? — Падре вспомнил вдруг ужин в таверне и острый интерес этой особы к пирожным. Он откинулся в кресле, хитро посмотрел на собеседницу: — Кажется, я знаю, какое дело собираетесь вы открыть. Это будет кондитерская.

Он увидел, что попал в цель. Собеседница, готовившаяся взять очередную фотографию, задержала руку. В глазах ее священник прочитал удивление, даже растерянность.

— Да, это кондитерская. Но такая, какой еще не имел ваш город!

— Вы большая специалистка по этой части?

Гостья ответить не успела. Послышались торопливые шаги, и дверь распахнулась. На пороге стояла девушка в брюках и высоких башмаках на шнуровке, в грубой брезентовой куртке, то ли порванной, то ли прожженной, с револьвером в руке.

— Падре, — проговорила она, задыхаясь от быстрой ходьбы, — падре, умирает человек… — Обернулась к двери: — Лино, Чако!

Двое парней с карабинами за плечами, в такой же грязной и изорванной одежде втащили в кабинет носилки, на которых лежал человек.

Появился еще один вооруженный юноша, а перед ним пятился, подняв руки, церковный служитель — тот самый, что встречал Сизову на паперти.

— На стол! — скомандовала девушка носильщикам.

Те подняли свою ношу. Священник едва успел убрать со стола папку с фотографиями и телефонный аппарат.

Человек, которого принесли, неподвижно лежал на столе. Это был старик с аскетическим лицом и ввалившимися глазами. На нем были шорты, из-под них торчали худые, как палки, ноги с уродливыми коленями и огромными ступнями. Девушка осторожно приподняла старика, и тогда все увидели рану у него на голове — кровь комом запеклась на темени.

— В старика стреляли?

Девушка кивнула.

— Сверху? — продолжал расспрашивать падре. — С дерева или с какой-то скалы?.. Вообще, кто вы такие?

— Мы не преступники! — вдруг крикнула девушка. — Мы честные люди.

Она сжимала револьвер и почти с ненавистью глядела на священника.

— Этот человек умирает, — сказал он, пощупав пульс старика. — А я не врач и ничем не могу помочь.

— Как же ты определил, что человек умирает, если не являешься врачом?

— Кто вы такие? — повторил свой вопрос священник, разглядывая девушку и ее спутников. — Вы пришли из сельвы? Живете там?

— Мы честные люди, никому не причиняем зла. Но нам надо есть. Мы должны иметь хоть немного денег, чтобы купить материи и прикрыть наготу.

— Из каких вы мест?

— С берега Синего озера.

— Вот как… Недавно там разбился полицейский геликоптер. — Священик показал на раненого старика: — В него стреляли с геликоптера?.. Почему ты молчишь? Это вы сбили геликоптер?

— Каждый имеет право защищаться, если на него нападают люди или звери, все равно кто!

— Ты не ответила. Кто сбил полицейский геликоптер?

— Я сказала, что знала, — в голосе девушки звучал вызов. — Окажите помощь раненому.

— А я сказал, что не являюсь врачом.

Раненый застонал. Он лежал запрокинув голову и силился сглотнуть.

— Отец! — девушка склонилась над носилками. — Это я, Хосеба. Слышишь меня, отец?

— Где я?.. — с трудом проговорил раненый.

— В городе. Мы принесли тебя в церковь. Здесь падре.

— Расскажи ему… — старик начал фразу, но закончить ее не смог — только беззвучно шевелил губами.

Девушка метнулась к столику в углу комнаты, где стоял графин с водой, стала поить отца. Дыхание раненого сделалось ровнее, глубже.

— О чем рассказать? — спросила его девушка. — Хочешь, чтобы они узнали о тех негодяях?

Старик согласно наклонил голову.

— Что это за люди? — спросил падре.

Девушка повернула к нему голову:

— Немцы!

Падре вздрогнул.

— Что за чепуха, — пробормотал он.

— Немцы, — повторила Хосеба. — Появились внезапно, окружили лагерь, стали стрелять…

— Вооруженные немцы? — падре беспокойно облизнул губы. — Говорите, напали на ваш лагерь? Нет, это сущая чепуха.

— Напали, открыли огонь. Хотели взять нас живыми, поэтому палили в воздух. Стреляли вверх и медленно продвигались. Нагоняли панику, чтобы мы не сопротивлялись и сдались им на милость.

— Как же вы ушли?

— Знали тайный ход — глубокую расщелину, почти туннель. Улучили минуту и ушли туда. А немцы…

Девушка прервала себя на полуслове — раненый вновь застонал, стал биться на носилках.

— Падре! — она рухнула на колени, молитвенно сложила ладони перед грудью: — Падре, спасите отца!

— Но я не врач.

Сизова не сводила глаз с девушки. Что за люди охотятся на жителей сельвы, да еще и пытаются взять их живьем? Дочь раненого старика утверждает, что это немцы. Откуда они появились в дебрях тропического леса?

Хосеба продолжала валяться в ногах у священника, моля, чтобы тот оказал помощь раненому.

Сизова решила вмешаться. Очень вероятно, что группа лесных жителей поможет найти подходы к острову, который расположен недалеко от этих мест и о котором надо разузнать как можно больше.

— Падре! — взяв священника под руку, она отвела его в сторону. — Помнится, вы говорили о молодом враче, тоже поселившемся в таверне Кармелы…

— Но старик вот-вот испустит дух.

— Как хотите, падре. Просто я подумала, что у нас с вами совесть должна быть чиста…

— Ну разве что совесть… — Священник сделал знак церковному служителю: — Ты ведь знаешь девицу, которая приехала на “лендровере”? Приведи ее сюда!

Хосеба встала с колен, движением руки подозвала одного из носильщиков:

— Лино! Пойдешь с этим человеком. Проследи, чтобы не болтал о нас. Вернешься с врачом. Держи! — девушка перебросила парню свой револьвер, взяла его карабин. — Спрячь хлопушку! — крикнула, когда Лино был уже в дверях.

— Понял! — Парень на ходу затолкал револьвер за пояс.

В комнате наступила тишина. Сизова стояла около раненого старика, с волнением ждала прихода Луизы.

Она вспомнила, как перед отъездом сюда ненадолго вернулась в Москву и доложила товарищам о результатах подготовки к трудной работе. В ответ услышала: ей будут стремиться помочь, но в основном придется рассчитывать на собственные силы… Вспомнила об этом, потому что теперь самостоятельно, ни с кем не советуясь, приняла весьма важное решение.

Только так можно было навести Луизу на след странных охотников на людей в сельве. Ведь раненый старик и его группа скоро исчезнут. Где их найдешь?

Вздохнув, покосилась на Хосебу. Та хлопотала возле отца — платком вытирала ему щеки и лоб. Старик уже не стонал, только часто дышал, судорожно разевая рот.

Появилась Луиза. Следом семенил церковный служитель. Он нес медицинский саквояж.

Луиза сразу увидела мать, непроизвольно замедлила шаги.

— Вы и есть врач? — сказала Сизова. — Такая молоденькая девушка! — Она посмотрела на падре, приглашая его проявить инициативу.

— Добрый день, сеньорита, — сказал священник. — Не откажите осмотреть этого человека.

— Мы все молим провидение, чтобы раненый быстро встал на ноги. — Проговорив это, Сизова решительно взяла падре под руку и отвела в сторону: — Возобновим нашу беседу о кондитерской, святой отец. Скажите, доводилось ли вам пробовать персидские сухие пирожки с орехами, миндалем и медом?..

Минуту спустя она оглянулась. Луиза стояла на коленях у края стола и обрабатывала рану старика. Хосеба и Лино помогали, подавая инструменты и лекарства из медицинского саквояжа.

— Ловко вы работаете, — с уважением проговорил Лино. — Пальцы так и мелькают.

— К счастью, рана неглубокая, пуля только скользнула по черепу, кости не повреждены. — Луиза взглянула на Хосебу, поддерживавшую голову старика: — Это ваш отец?

— Да. Я всю жизнь буду молиться за сеньориту!

— Ну-ну, зачем же так долго! — Луиза стала бинтовать голову раненого. — А где вы оставите отца?

— Дева Мария! — девушка испуганно отшатнулась. — Мы унесем его с собой.

— Ваш лагерь далеко?

— Это сельва, берег Синего озера. Четыре дня пути пешком.

— Ваш отец может не выдержать. Оставьте его здесь.

— А кто будет ухаживать за ним?

— Это уже не моя забота. Сами побудьте в городе.

— Сеньорита, — прошептала Хосеба, — нам нельзя оставаться здесь. Могут схватить, отправить в тюрьму… Нет, нет, мы не преступники, никому не причинили зла. Но нас не защищает закон.

Хосеба прервала себя, будто испугалась, что сказала лишнее.

А Луиза напряженно размышляла. Она вызвана сюда, потому что так захотела мать. Но зачем ей это понадобилось? Только ли, чтобы обработать рану? Внезапно обернулась, будто почувствовала на себе чей-то взгляд. Сизова разговаривала со священником, но смотрела поверх его головы — на Луизу. Вот она тронула собеседника за рукав, пошла с ним к Хосебе.

— Мы тут посовещались со святым отцом… Это правда, что вы подверглись нападению вооруженных незнакомцев? Сказать по чести, мы испытываем сомнения на этот счет…

Луиза удвоила внимание: информация предназначалась для нее.

— Все так и было, сеньора.

— С чего вы взяли, что те вооруженные — немцы? Смотрели их документы?

Движением руки Хосеба подозвала Лино. Он уже вернул девушке револьвер и теперь сжимал в руках карабин.

— Лино, объясни сеньорам, как все произошло.

— Это проще простого. Я был на охоте. Преследуя раненую антилопу, забрел далеко от лагеря. Вдруг почувствовал запах дыма. У костра сидели те самые люди: убили большую серую обезьяну и жарили ее на обед. Я подобрался совсем близко, так что слышал каждое их слово. Они говорили по-немецки.

— Вы знаете этот язык?

— Довольно хорошо. Долго работал у здешнего зубного врача-немца. Прислуживал, когда он вел прием больных.

Луиза силилась разобраться в происходящем. Мать интересуют какие-то вооруженные немцы. Не потому ли, что они могут быть связаны с теми, что обитают на острове?

Между тем беседа продолжалась. Священник допытывался, почему старика нельзя оставить в городе на несколько дней. Хосеба не объясняла — только упрямо качала головой.

Падре не выдержал и сказал, что, поступив по-своему, дочь станет убийцей отца: тащить раненого по сельве — все равно что обречь его на смерть.

Аргументы священника были убедительны. Все замолчали. В наступившей тишине послышались всхлипывания. Отвернувшись от стола, Хосеба прижимала руки к лицу. Плечи ее вздрагивали.

Луиза быстро посмотрела на мать. Та чуть заметно задвигала руками — будто вертела штурвал автомобиля. Но Луиза все еще не понимала.

Сизова решилась. Подойдя к плачущей девушке, взяла ее за плечи:

— Не надо убиваться, милочка. Попросите нашего доброго падре. Пусть раздобудет какой-нибудь автомобиль, чтобы вы могли проехать с раненым хотя бы часть пути до лагеря. — При этом она вновь посмотрела на Луизу.

Теперь для Луизы все прояснилось!

— Стойте! — сказала Луиза. — Это сделаю я.

— Что означают ваши слова? — спросил священник.

— То, что раненого старика я повезу в “лендровере”.

— Понимаете ли вы, что автомобилю требуется хотя бы подобие дороги? Ничего этого в сельве нет.

— Будет польза, если старик проедет в машине хотя бы половину, даже треть расстояния до лагеря. — Луиза увидела одобрение в глазах у матери. Войдя в роль, взяла руку священника: — Не отговаривайте меня, святой отец. Сердцем вы на стороне этих бедных людей.

— Сердцем — да. Но разум мой протестует. Ведь я помню о тех вооруженных… бандитах. А есть еще дикие звери и ядовитые змеи. Учитываете ли вы все эти опасности?

— Вы плохо думаете о нас, падре, — сказала Хосеба. — Мои парни не бросят сеньориту на произвол судьбы. Лино и Чако проводят ее. Она вернется домой через неделю.

— В сельве вы проблуждаете месяц!

— Хосеба… — послышался голос старика. Он уперся руками в стол, силясь оторвать голову от носилок. — Хосеба, вспомни о дороге майя!

— Верно, отец! — девушка хлопнула себя ладонью по лбу. — Верно, к Синему озеру ведет древняя дорога… Она вся заросла и разрушилась так, что камни едва видны. Индейцы называют ее дорогой майя.

— И по ней может пройти автомобиль? — спросила Луиза.

— Я не знаю, — Хосеба беспомощно развела руками. — Я никогда не видела на той дороге даже мулов. Это глушь, какую только можно себе представить.

— Все равно мы сделаем попытку.

— Я всю жизнь буду молиться за сеньориту.

— Когда мы должны отправиться?

— Сейчас! — Хосеба покосилась на дверь, понизила голос: — Каждую минуту может появиться полиция.

— Но вы же утверждаете, что не сделали ничего дурного, — сказал падре. — Чего же в таком случае бояться?

— Едемте! — Хосеба умоляюще взглянула на Луизу.

— Ну что же!.. — девушка тряхнула головой. — У меня как раз в запасе четыре канистры с бензином. Достаточно бумаги, холста и красок, чтобы сделать этюды на озере. Ждите здесь, я подгоню автомобиль.

Она пошла к двери. У выхода обернулась. Увидела: мать глядит на нее и улыбается.

— Смелая девушка, — сказала Сизова священнику. — Благословите ее, святой отец.

— Увы, я не одобряю того, что она собирается совершить, — падре осуждающе покачал головой.

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

Самолет, о котором пойдет речь, внешне не отличался от лайнеров, находившихся на стоянке в отдаленном секторе аэродрома этого большого города Северной Италии. Жизнь на аэродроме бурлила. Был разгар туристического сезона, и в воздухе стоял неумолчный грохот авиационных моторов. То и дело уходили в полет или приземлялись все новые машины различных компаний мира. И никому не было дела до “Боинга-727”, одиноко приткнувшегося к самой кромке летного поля.

Впрочем, опытный глаз отметил бы, что “боинг” окрашен в пепельный, так называемый “шаровый”, цвет, который подходит истребителям и бомбардировщикам, но не частным воздушным лайнерам. Частным? Да, это тоже отметил бы специалист: машина не имела опознавательных знаков или надписей на борту, которые свидетельствовали бы о ее принадлежности тому или иному государству или компании.

Частный “боинг” простоял на аэродроме с рассвета и до вечера. И все это время возле машины прохаживались два сторожа — крепкие парни в одинаковых костюмах и беретах. Ближе к вечеру появились пилоты. Почти тотчас подкатил заправщик и подъехали “пикапы” с изделиями лучших городских ресторанов.

Наконец поздно ночью автомобили привезли пассажиров. Это были девушки, десятка полтора девиц из числа тех, что вечерами регулярно появляются у стоек баров и ресторанов. Несколько часов назад все они познакомились с элегантным пожилым мужчиной. Встреча состоялась в просторном кабинете фешенебельного ресторана. Элегантный господин курил дорогие сигареты и рассказывал о фильме, который задумал снять.

Голливудский продюсер и режиссер, он одержим темой судьбы девушек из бедных итальянских семей, которым не повезло в жизни. Впрочем, в конце концов все они найдут свою дорогу, финал фильма будет счастливый.

Он стал рассказывать об эпизодах новой картины, и девушки всплакнули от волнения. Потом пили шампанское и танцевали. Хозяин вечера ни одну девушку не обошел вниманием — с каждой покружил в вальсе. Где-то около полуночи, когда было порядочно выпито, кинематографист сделал ошеломляющее предложение. Всех, кто сейчас присутствует за столом, он приглашает сниматься в своей картине. Девушки стали аплодировать, кричать. Но раздались и скептические замечания. Мужчина сказал, что, как он понял, ему не верят. Что ж, этого следовало ожидать. Но вот доказательство, что он не шутит. Девушки сейчас подпишут контракт на участие в съемках и получат аванс — скажем, по тысяче долларов. И режиссер потряс толстой чековой книжкой. Что тут поднялось! Чековая книжка пошла по рукам, и все могли убедиться, что она настоящая. Продюсер и режиссер распорядился, чтобы присутствующий на вечере секретарь подготовил контракты. И тут произошла заминка. В элегантном “кейс-атташе” секретаря, раскрытом здесь же на столе, не оказалось бланков контрактов. Секретарь пояснил: бумаги остались на борту личного самолета его патрона. Тут с бокалом в руке встал режиссер и сказал, что есть интересное предложение. На аэродром отправляется вся компания. Он будет счастлив показать будущим актрисам свой новый личный самолет. Тем более что на борту много ледяного шампанского. Там и подпишут контракт.

Итак, девушки подъехали к самолету. Ночь наполнилась возгласами, смехом. Те немногие, которые до этой минуты еще в чем-то сомневались, теперь прикусили языки. Вот он, красавец лайнер, — сияет освещенными иллюминаторами.

— Прошу, — сказал хозяин машины, стоя у нижней ступеньки трапа.

Девушка, которая шла первой, поцеловала его в щеку и легко взбежала по ступеням. За ней торопились остальные.

Салон лайнера был хорошо обставлен и напоминал гостиную в богатом доме. Но здесь и работали: угол занимало изящное бюро со шторкой и световое табло, по которому и сейчас, когда лайнер был еще на земле, бежали цифры — биржевые курсы и сводки.

Девушки стояли зачарованные. Владелец лайнера взял у стюарда поднос с шампанским, стал обносить гостей.

— Нравится вам моя “птичка”? — спросил он, когда гостьи осушили бокалы.

Ответом были восторженные возгласы. Но кинематографист уже приглашал гостей в следующее помещение. Это была спальня, столь же богато обставленная, как и гостиная. На лайнере имелись ванная комната, помещение для прислуги и, наконец, аппаратная, где под присмотром техника стучали телетайпы.

И всюду за девушками следовал слуга с вином. Пить приходилось снова и снова. Что ж, девушки делали это охотно, уверенные, что оказались в замке доброго волшебника.

Так продолжалось около часа. Когда пришло время возвращаться в гостиную, гостьи с трудом передвигали ноги.

Еще через несколько минут в салоне стало тихо. Девушки заснули. Тогда заработали турбины “боинга”. Машина взлетела и легла курсом на юго-запад.

Перелет был длительный. “Боинг-727” пересек Средиземное море, затем Атлантический океан. В экипаже был хороший штурман. Он точно вывел лайнер к острову с медицинским центром.

Остров, почти весь заросший тропическим лесом, с высоты казался огромной клумбой, окруженной шевелящимся серебристым кольцом — океанские волны дробились на кольцевом барьерном рифе.

Самолет ждали. Пущенные с земли ракеты показали направление на широкую просеку в джунглях.

Владелец “боинга” отодвинулся от иллюминатора, оглядел салон. Пассажирки все еще спали. Некоторые прямо на полу, куда скатились с кресел, когда самолет закладывал вираж. Ну что же, полежат на полу, ничего с ними не сделается. Можно было не опасаться, что девицы проснутся, окажут сопротивление. Подмешанное в вино снотворное действовало, по крайней мере, двенадцать часов. Пока же прошло не более пяти.

Он встал, чтобы направиться в спальню — снять смокинг и тяжелые брюки. Путь к двери загораживала одна из девиц — лежала лицом вниз, разбросав руки и ноги, будто ползла по ковру. Юбка у нее задралась, обнажив полоску легкой ткани, отороченную кружевной белой оборкой…

Перешагнув через спящую, мужчина вошел в спальню, с удовольствием облачился в шорты и полотняную блузу и критически оглядел себя в зеркало.

Ну что ж, ему шестьдесят, а живота еще нет. И складки на лице вполне терпимые. Если б так было и с волосами! Увы, на лбу образовались глубокие залысины, да и макушка стала светиться. А ведь какая была шевелюра!..

Хуго Ловетти был одним из самых опасных преступников послевоенного времени. Впрочем, немало дурного сделал он и в прежние годы. Начать хотя бы с того, что в середине тридцатых годов совсем еще мальчишкой вступил в вооруженное формирование “Монефрего”, что в переводе означает “На все наплевать”. Формирование ведало охраной Бенито Муссолини. Ловетти ревностно исполнял обязанности по обеспечению безопасности фашистского дуче и уже в первый период службы заколол кинжалом мужчину, на которого донесли, что он противник режима и личный враг Муссолини.

В последующем было немало подобных акций, и они наскучили. Хуго Ловетти жаждал настоящего дела, а его заставляли по ночам врываться в чужие дома, убивать полусонных испуганных людей, которые не могли оказать сопротивления. Тогда-то произошла его встреча с князем Валерио Боргезе. Этот последний был близок дуче еще с той поры, когда участвовал в мятеже против республиканского правительства Испании и получил за это орден.

Боргезе понравился молодой “скудрачче” — здоровенный парень с выпуклой грудью пловца. Хуго Ловетти и впрямь был пловцом — в свободное время любил понырять на рифах за рыбами.

Боргезе пригласил его к себе на виллу. Она была расположена близ Специи, на взморье. Оказалось, что Боргезе возглавляет секретный отряд военно-морских сил Италии, имеющий на вооружении управляемые людьми торпеды и взрывающиеся катера.

Ловетти заинтересовался этим оружием, добился перевода в Специю и стал командиром “майяле” — торпеды, несшей на себе двух “всадников”. В начале войны он действовал против кораблей Англии в бухтах Гибралтара, Александрии и Мальты, в декабре 1941 года участвовал в потоплении линкора “Куин Элизабет”, за что был вызван в знаменитый палаццо “Венеция” и там в мемориальном салоне Маннамондо принял из рук Муссолини медаль “За воинскую доблесть”.

Такую же награду получил и Боргезе, в ту пору занимавший пост начальника подводного отряда “10-й флотилии МАС”, как было зашифровано подразделение итальянских человекоторпед.

Летом следующего года особая группа “10-й флотилии” была направлена на Черное море. Ловетти и его коллеги обосновались в оккупированных немцами Форосе и Балаклаве, топили советские транспорты, вывозившие из осажденных фашистами советских городов раненых, женщин и детей.

Подводные диверсанты целились и на Каспий. У итальянских человекоторпед все было готово для броска к нефти Апшеронского полуострова. Ждали, чтобы хоть в каком-нибудь пункте немцы прорвались к Каспийскому морю. Но произошла катастрофа фашистских армий под Сталинградом, затем на Кавказе и в заключение — оглушительное поражение миллионного войска нацистов, попытавшегося летом 1943 года перейти в наступление в районе Курской дуги.

То, что война пошла “не в ту сторону”, остро почувствовали и в Италии. Тем же летом в Риме был спешно созван Большой фашистский совет.

Элита нации и государства, все эти “старые испытанные бойцы”, еще недавно устраивавшие истерические овации при каждом появлении Муссолини, теперь с тем же единодушием лишили его доверия и прогнали с поста главы партии и государства. “Отца нации”, “образцового мужчину”, “мудрейшего из мудрых” арестовали и запрятали в горном отеле одного из курортов страны.

Гауптман дивизии генерала Штудента, которому правители третьего рейха поручили выкрасть злосчастного Муссолини, стал подбирать участников операции. Требовались не только немцы, но и итальянцы. Среди последних оказался Хуго Ловетти — нацисты не сомневались в его преданности.

Туманным днем середины сентября 1943 года над горой Абруццо бесшумно возникли десантные планеры немцев. Они приземлились близ отеля “Кампо императоре”, где содержался свергнутый дуче. Из планеров выскакивали диверсанты. Ловетти и другой итальянец — генерал Солетти — во всю силу легких выкрикивали ругательства на родном языке. Нужный эффект был достигнут — охрана отеля пришла в замешательство, немцы выиграли несколько драгоценных минут. Это решило исход операции — карабинеров удалось обезоружить. Представитель СС Отто Скорцени, который до этого времени держался в тени, не упустил своего шанса — первым нашел Муссолини, затолкал его в маленький самолет и увез к Гитлеру.

Отто Скорцени вспомнил о расторопном итальянце, когда пришел черед новой сложной акции. На этот раз местом действий была Венгрия, где немцы стали испытывать трудности в связи с крупными военными неудачами на востоке… Октябрь 1944 года, Будапешт. Скорцени должен выкрасть из королевского дворца молодого человека по имени Николас Хорти, чтобы привести в покорность его родителя — регента Венгрии, престарелого адмирала Миклоша Хорти, который, как полагали немцы, мог начать заигрывать с противником. Однако венгерская лейб-гвардия окружила дворец. Как быть?

Здесь в полной мере развернулся талант Хуго Ловетти. Это он придумал усыпить Хорти-младшего — усыпить его, спрятать в мешок, закатать в ковер и в таком виде вынести из дворца…

Ну а в первые недели после окончания второй мировой войны в Европе Хуго Ловетти действовал вместе с Аннели Райс в Мертвых горах Германии. Там случай свёл его с Лотаром Лашке.

Воспоминания, воспоминания!.. Вздохнув, Ловетти покрутил головой. Да, вот так было в те удивительные годы. И память не отпускает — то и дело возвращает к прошлому. Ничего не поделаешь, если за плечами жизнь и человеку есть на что оглянуться!

Он все еще стоял у гардероба, откуда достал шорты. Последний раз оглядел себя в зеркало и отошел к иллюминатору.

“Боинг” стоял в центре взлетной площадки. Вокруг было тихо. Что с девицами? Ловетти шагнул в салон. Тот был пуст. Значит, их уже увезли. Не посчастливилось бедняжкам. Впрочем, сказано же в священном писании: каждому — свое.

Он набожно перекрестился и пошел к трапу.

ПЯТАЯ ГЛАВА

Обед близился к концу. Впрочем, к блюдам, которыми был уставлен стол, почти не прикасались — шел серьезный разговор. Лашке и Райс внимали Хуго Ловетти. Чуть слышное бормотание кондиционера, негромкая размеренная речь итальянца подчеркивали тишину и покой вечера.

Дело происходило на вилле супругов Лашке, где поселили и гостя (спальня, ванная и гостиная в изолированном крыле дома). Истекал третий час со времени, когда они собрались за столом, а интерес к информации, привезенной Ловетти, не ослабевал.

Итальянец прошел к карте, висевшей на стене, стал водить по ней пальцем. Замелькали названия городов Франции, Италии, Испании, Португалии, Греции… В этих пунктах все активнее действует организация. Да, теперь уже можно говорить именно так — организация, ибо группы в различных странах постепенно сводятся в единое целое, обеспечены связью, руководством и, таким образом, могут работать согласованно, бить в нужную точку.

— И эта точка — Франция? — спросил Лашке. — Ведь именно она охвачена волной террора. Бомбы взрываются на улицах Парижа, Марселя. Газеты пишут: принято решение удвоить личную охрану президента де Голля.

— Да, о положении дел во Франции сказано верно, — Ловетти взял бокал, стал разглядывать вино на свет. — Верно, что там пылают автомобили и на улицах падают окровавленные люди. Но то же самое происходит и в Италии — разве что в несколько меньших масштабах. Но дайте срок!.. — он сделал глоток из бокала. — Дайте срок, и в огне запылает весь запад Европы! Террор — вот наше главное оружие на данном этапе. Обыватель будет оглушен, схвачен за глотку. Он должен задрожать от ужаса. Потом на сцене появятся…

— Появимся мы?

— Я бы сказал, не сразу. Историей многократно доказано: обыватель, если он напуган хаосом, всегда за помощью обращается к правым силам. Пусть это случится, тогда придет наш черед… Только бы пробить брешь, взять власть хоть в одном из европейских государств!

— Сейчас вы изложили свою собственную точку зрения? — осторожно спросила Аннели Райс, — Хочу уточнить: это ваша личная оценка ситуации в Европе и перспектив развития событий?

— Нет, мадам, — Ловетти все еще держал бокал на весу. — Свою личную точку зрения я могу высказать по поводу качества этого напитка, — он сделал новый глоток. — Кстати, вино хорошее… Все услышанное от меня считайте официальной информацией, как если бы получили сводку, подписанную шефом… Между прочим, можете его поздравить. В ФРГ он вычеркнут из списка военных преступников.

— Ого, победа! — воскликнула Аннели Райс. — Надо полагать, он уже на родине?

— Ему неплохо и в Мадриде, пока здравствует Франциско Франко.

Все встали, подняли бокалы.

— Он принял титул фюрера, — негромко сказал Ловетти.

— Слава фюреру! — воскликнули Лашке и Райс.

Четверть часа спустя, когда перешли в гостиную, Ловетти сказал, что хотел бы ознакомиться с островом.

Лашке возразил: служб много, так что гостю не худо бы сперва отдохнуть, тем более что уже вечер. Впрочем, кое-что можно посмотреть, даже не выходя из дома. Видя недоумение Ловетти, пояснил: речь идет о фильме. Многое в нем снято скрытой камерой или без подготовки. Поэтому нередко кадр прыгает, есть погрешности с фокусировкой, освещенностью объектов съемки. Будут и перерывы в экспонировании пленки, когда экран темен… Тем не менее фильм стоит того, чтобы на него потратили время…

Фильм начался с показа красот экзотического острова. Особенно впечатляюща была площадка у крохотного родника. С одной стороны к нему подступали темно-зеленые джунгли, с другой — была ровная гладь лагуны.

Вот камера задержалась на группе молодых мужчин близ кромки воды.

Юноши, по виду обычные купальщики, играли в карты, устроившись в тени кокосовых пальм. Возле карт лежали деньги. Самая толстая кучка банкнот была у парня с родинкой на щеке. В момент съемки он выиграл очередную ставку.

— Сейчас его будут убивать, — сказал Лашке. — Вот, кстати, тот, кому поручена акция.

Возник новый кадр. В тропических зарослях стояли двое — некто в белом халате и медицинской шапочке и здоровяк, всю одежду которого составляли шорты и кроссовые туфли на толстой подошве. Этот последний всматривался в фотографию, которую только что протянул ему человек в халате. На снимке был парень с родинкой на щеке.

Изучение фотографии было закончено, и человек в халате передал собеседнику сверток.

— Оружие, — сказал Лашке. — Нам его покажут.

Будто отвечая на эту реплику, человек в шортах медленно развернул бумагу. В ней оказался револьвер. Оружие поднесли к объективу, и зрители могли убедиться: барабан револьвера заполнен патронами.

Лашке продолжал комментировать:

— Итак, нас постарались убедить, что оружие заряжено и передано по назначению. Теперь проследим за тем, как оно будет использовано.

Съемочная камера неотступно следовала за человеком в шортах, пока тот пробирался к опушке джунглей. Вот он с револьвером приблизился к группе людей под пальмами и впился глазами в юношу с родинкой на щеке.

Хуго Ловетти вцепился пальцами в подлокотники кресла и подался вперед, боясь пропустить то, что сейчас, через секунду, произойдет на экране.

А тот, в шортах, уже поднял руку со свертком. Впечатление было такое, будто он хочет передать его одному из участников карточной игры. Юноша с родинкой на щеке так все и понял — улыбнулся и протянул к свертку руку.

В этот момент оружие задергалось в руке убийцы, пули растерзали голову и грудь жертвы. Юноша с протянутой к свертку рукой стал валиться на песок, где лежали выигранные деньги.

Пленка кончилась. Дали свет.

— Что за люди убийца и его жертва? — спросил Ловетти. — У них были какие-то счеты?

— Вот их фотографии. Вглядитесь в лица обоих. Не спешите, сравните карточки.

— Они похожи… Родственники?

— Родные братья. Тот, кто стрелял, старший брат. Воспитывал младшего, потому что семья рано лишилась отца. Вырастил его, дал образование…

— Что же произошло между братьями?

— Ровным счетом ничего. Они даже не ссорились… Старший убил младшего, потому что выполнял приказ.

— Убил брата, которого сам же вырастил и воспитал? Убил без всякой причины? Что это, акт фанатизма?

— Сейчас покажут вторую половину фильма. Там ответ на ваши вопросы.

Первая часть фильма была беззвучной. Теперь же экран заговорил.

Демонстрировалась комната, уставленная приборами и механизмами, по виду — лаборатория. Мужчина в белом халате вел допрос убийцы. Отвечая на вопросы, тот говорил спокойно и неторопливо, застенчиво улыбался. Судя по всему, это был добродушный человек — такие, как он, здоровяки ощущают напряженность во взаимоотношениях с людьми, боятся неловко повернуться, не рассчитать свою силу и причинить неприятность окружающим.

Вот фонограмма второй части фильма.

Вопрос. Вы до сих пор не женаты? Не могли найти подходящую спутницу жизни?

Ответ. Девушки были, и среди них — очень хорошие… Видите ли, еще в юности я решил, что буду вторым…

Вопрос. Расшифруйте вашу мысль.

Ответ. Это значит — женюсь только после того, как свою жизнь устроит брат. Ведь он целиком зависит от меня. Для него я не только старший брат, но, как бы это сказать… вроде отца.

Вопрос. Вы с братом рано лишились отца?

Ответ. Я еще помню его, а брату и года не было, как отец скончался от сердечного приступа. Вот тут мне и пришлось впрячься в постромки. Да я и не в обиде. Он вырос хорошим парнем. Этим летом присмотрел девицу, так что скоро сыграет свадьбу…

Вопрос. А где сейчас брат?..

Ответ. Кто его знает. У него свои дела, у меня — свои.

Вопрос. Значит, сегодня вы не виделись?

Ответ. Ни сегодня, ни вчера. Вы же знаете — он на другом конце острова, где виварий.

Вопрос. А чем вы занимались сегодня? Ну-ка, вспомните весь свой день, начиная с утра, когда поднялись с постели… Почему вы молчите?

Ответ. Что было вчера — помню до последней мелочи. А вот про сегодняшний день… Что-то не получается. У меня ощущение…

Вопрос. Какое? Не торопитесь, опишите свое состояние.

Ответ. На память приходит глупость. Будто я вижу перед глазами лист бумаги, на котором что-то изображено — запись или рисунок. Но протянулась рука с резинкой, стерла изображение. Остались лишь неясные следы — линии или точки.

Вопрос. Вам пришло на ум странное сравнение… Может, и вместо картин сегодняшнего дня у вас в памяти только неясные штрихи?

Ответ. Так и есть, доктор. Что-то мелькает перед глазами… Хочу позвонить в виварий, поболтать с братом.

Вопрос. Скоро увидитесь с ним… Но закончим разговор. Меня очень интересуют штрихи, мелькающие у вас перед глазами. Они так и не выстраиваются в картину?

Ответ. Резинка все начисто стерла.

На этом показ второй части фильма прервался.

— Благодарю за любопытное зрелище, — сказал Хуго Ловетти, когда в гостиной зажегся свет. — Узнал ли убийца в конце концов, что убил брата?

— Нет.

— Как же вы все устроили?

— Можно, я не сразу отвечу на ваш вопрос?

— Но напрашивается вывод…

— С выводами не следует спешить.

— Значит, мне показали не все?

— Вы смотрели только репетицию, проверку готовности объекта к настоящей работе.

— Что же произошло дальше?

— Объект сделал эту работу… Итак, Европа, один из провинциальных городов Франции… Мы можем начать?

Хуго Ловетти кивнул в знак согласия, поудобней устроился в кресле.

Первые кадры сюжетно повторяли начало предыдущей картины. Убийца снова получал инструктаж. Разница состояла в том, что был он не в шортах, как тогда в джунглях, а в элегантном костюме и сидел за столиком бистро, витринные окна которого выходили на городскую площадь. Здесь же находился и второй участник акции — инструктор. Съемка началась за полминуты до того, как исполнителю была передана фотография мужчины. Инструктор что-то говорил. Губы его шевелились, но с экрана не доносилось ни звука.

— В бистро то и дело заходили посетители, — пояснил Лашке. — В этих условиях я не мог ухитриться установить микрофон. В бистро находился я, снаружи — два помощника. У них имелись специальные камеры-автоматы, заделанные в портфели или саквояжи. О, это была сложная работа! Но мы отвлекаемся. Сейчас появится дичь. Ага, глядите!

Из дома на противоположной стороне площади вышел мужчина в строгом костюме и котелке.

— Окружной прокурор, — сказал Лашке.

— Почему выбор пал на него?

— Прокурора хорошо знают в регионе…

— Чтобы был резонанс?

— Вот именно.

Инструктор первый заметил человека в котелке, толкнул локтем соседа. Тот повернулся к окну. Карточка все еще была у него в руке и сейчас попала в поле зрения объектива. Да, сфотографирован был окружной прокурор.

Парень разжал пальцы. В ту же секунду инструктор вложил ему в руку нечто, завернутое в газету.

— Револьвер, который вы уже видели, — сказал Лашке. — Испытан и действует безотказно.

Был предвечерний час тихого летнего дня. В центре площади возле фонтана копошились дети и сидели влюбленные парочки. Десятка два обывателей коротали время за столиками, вынесенными из кофейни на тротуар под полосатые навесы.

Преступник двигался мимо столиков, убыстряя шаг. Тот, кого он преследовал, был уже недалеко — шел, помахивая тростью, то и дело приподнимая котелок: здесь его многие знали.

Маленькая девочка упустила мячик — он прокатился мимо прокурора, попал под ноги его преследователю. Удар носком башмака — и мяч отлетел далеко в сторону. Это было сделано механически — преследователь не спускал глаз с прокурора.

— Будто собака, — вдруг сказал Ловетти.

— Собака? — переспросил Лашке.

— Полицейская ищейка, которой дали понюхать перчатку преступника. Она бежит по следу, и во всем мире для нее существует только один человек — тот, кого она должна настичь.

Двадцать шагов отделяют убийцу от его жертвы. Десять шагов. Кадр прыгает. Чувствуется — снимающий эту сцену оператор прилагает все силы, чтобы не отстать, перешел на бег, и кадр прыгает все сильнее, люди на нем мечутся из угла в угол рамки.

Расстояние между преследователем и его жертвой — два шага. Прокурор будто почувствовал опасность — оборачивается. Недоумение в его глазах сменяется страхом. Он видит, как преследующий его человек поднял руку со свертком. Бумага развернулась, обнажив ствол оружия. Ужас в глазах прокурора. Он выставил руки навстречу револьверу. А взгляд преследователя безучастен, будто человек все еще рассматривает фотографию за столиком бистро…

Выстрелы следуют один за другим, первые две пули — в человека, остальные дырявят распростертое на земле тело…

Камера зафиксировала: к месту происшествия бегут полицейские, хватают убийцу; револьвер, в котором расстреляны все патроны, висит в безвольно опущенной руке…

Действие основной части фильма завершено. Далее следуют кадры, в которых экспонируются газеты со статьями о происшествии: десяток фотографий убийцы и жертвы под кричащими заголовками. Во всех статьях подчеркивается: преступник тут же лишился сознания, а когда пришел в себя — утратил память. Он не смог назвать свое имя, рассказать, откуда приехал и где остановился на жительство, категорически отрицал свое участие в преступлении.

— Чем все кончилось? — спросил Ловетти. — Следствию удалось развязать ему язык?

— Не удалось. Человек вскоре умер.

— И это тоже было… запрограммировано?

— Конечно. Акцию я бы назвал многоцелевой. Первая цель — устрашение. Если подобное будет происходить достаточно часто, стране не избежать паники. А паника толкает обывателя в объятия правых сил. От них до нашего лагеря — один шаг… Вторая цель — дискредитация коммунизма. Мы в состоянии организовать убийство члена правительства страны, даже самого президента. А в кармане преступника могут оказаться подходящие документы — скажем, письма, изобличающие убийцу в связях с “левыми” экстремистами, или даже билет члена коммунистической партии.

— Это неоригинально. Уже был поджог рейхстага, и все знают, чем кончилось дело.

— А я до сих пор считаю, что всё тогда правильно задумали. Провал акции произошел по вине исполнителей: устроили гласный суд, позволили Георгию Димитрову выступить с речами. Для успеха же дела нужен был мертвый Димитров…

Наступило молчание. Хуго Ловетти сидел в глубокой задумчивости.

— В ваших словах есть резон, — сказал он после паузы. — Я бы сделал убийцу выходцем из Советов. Конечно, все должно быть организовано тщательно, солидно…

— Верно, потенциального исполнителя акции на какое-то время отправляют в Советский Союз. Пусть поживет там, обрастет связями, примелькается. А потом человек возвращается на Запад и стреляет в какого-нибудь лидера свободного мира. Представляете, какой будет эффект?

— На память приходит инцидент, когда были устранены король Александр и Барту[10]. А затем в Париже еврейский юноша Гриншпан убил немецкого дипломата. Это дало повод фюреру организовать “хрустальную ночь”. — Ловетти встал, прошелся по комнате. — Думаю, вы на правильном пути. Попрошу позже еще раз прокрутить оба фильма — хочу кое-что уточнить. Да и вообще мы вернемся к этому разговору. Я дрожу от возбуждения при мысли, что возникает возможность решить кардинальную задачу — столкнуть лбами две самые могущественные державы. Нет, что ни говори, проделана полезная работа!

Лашке встал. Поднялась с кресла и Аннели Райс. Итальянец протянул руку, Лотар Лашке пожал ее, но как-то неуверенно.

— Что такое? — сказал Хуго Ловетти. — Вы чем-то встревожены?

— Есть немного… — Лашке помедлил. — Должен заметить, что фильмы сняты давно…

— И с тех пор произошло нечто важное, изменившее ситуацию, ваши возможности?

— Именно так. Человека, готовившего обе акции, уже нет.

— Речь идет о мужчине, которого я видел в фильме, — того, что дает задание главному действующему лицу?

— Нет, о другом. Человек в фильме был всего лишь ретранслятором идей метра.

— А сам метр?

— Он бежал. Бежал, понимая, что не имеет шансов выжить.

— Бедняга лишился рассудка?

— Нет, был в полном здравии… Видите ли, я никогда не верил ему до конца, хотя он и стремился расположить меня к себе. Вы смотрели фильмы и убедились, как гениально поставил он обе акции. Оказалось, действовал с далеко идущими целями. Темнил. Усыплял бдительность стражей. И в конце концов бежал…

— У вас странный тон. Да, противника надо уважать, если это сильный человек, опасный. Но в вашем тоне — нежность!

— Эжена Бартье я хотел бы иметь другом, а не противником. Это был необыкновенный человек. Пробыл у меня свыше десяти лет и все это время не оставлял мысль о побеге, совершил много таких попыток. После каждой я ужесточал режим содержания пленника, а он — готовил новый побег.

— Однако в конце концов он понял, что живым ему не вырваться?

— Он все хорошо понимал. Хотел во что бы то ни стало доставить информацию нашим противникам.

— Зная, что сам при этом погибнет?

— Да.

— Но вы перехватили его?

— Когда он был уже мертв.

— Как все случилось?

— Бартье бежал из нашей подводной лаборатории. Она установлена на дне моря, где слой воды шестьдесят метров. Представьте себе рифовое образование, поросшее одной удивительной водорослью…

— Водорослью с особым качеством?

— Именно так. Бартье экспериментировал с этим растением, добывая из него нужный нам препарат. В фильме вы видели его действие. Так вот, в лаборатории жили двое — Эжен Бартье и помощник. Там, на дне, они дышали сжатым воздухом. Глубина моря шестьдесят метров, значит, давление семь атмосфер. В таких условиях никакой охраны не требуется. Ученый мог работать в районе дна — собирать водоросли нужного ему типа. А всплыть не имел возможности. Вам, старому ныряльщику, хорошо известно, что с такой глубины водолаз всплывает долго, несколько часов, чтобы произошло освобождение организма от растворенного в нем азота. Иначе неизбежна закупорка кровеносных сосудов газовыми пузырьками и — гибель.

— Эжен Бартье был информирован обо все этом?

— О да! Ведь его специально готовили к работе под водой, обучили обращению с аквалангом.

— Интересно, сколько же было аквалангов в подводной лаборатории?

— Всего два аппарата. Конечно, имелись запасные мембраны, которые часто выходят из строя, а также несколько больших транспортных баллонов со сжатым воздухом для перезарядки аквалангов. Но Бартье располагал одним аквалангом трехбаллонной конструкции с суммарной емкостью двадцать один литр.

— На какое рабочее давление рассчитаны баллоны?

— Полтораста атмосфер.

— Минуту! — Ловетти закрыл глаза, что-то подсчитал в уме. — По моим данным, такой аппарат позволял на глубине шестьдесят метров работать не более девяти—десяти минут.

— Совершенно точно. Десять минут — это максимальная возможность. А потом пловец должен был вернуться в лабораторию и перезарядить опустевшие баллоны.

— Вон как вы все организовали! Верно, в таких условиях побег равносилен гибели.

— Тем не менее он бежал! Решил вынырнуть — пусть даже мертвым!

— Почему? Нес с собой информацию?

— Я был предусмотрителен. В лаборатории у него имелась бумага особого свойства — при соприкосновении с влагой немедленно растворялась. Ни клочка другого материала, пригодного для письма. И знаете, что он сделал? Написал сообщение на самом себе. Позже выяснилось: ученый ложился ничком, диктовал запись, а помощник по буквам накалывал слова на спине Бартье… Что ни говорите, это был подвиг. Человек мог стать нашим союзником и жить как король. Не пошел на это, обрек себя на гибель.

Наступило молчание. Ловетти прервал его, сказав, что все же хочет уже сегодня осмотреть остров. Лашке взглянул на часы и покачал головой. Было десять вечера.

— Ничего не значит, — сказал Ловетти. — Я вовсе не устал. Кстати, взгляну, как устроили моих девиц.

Зазвонил телефон. Лашке взял трубку, с минуту слушал. Помрачнев, положил ее.

— Геликоптер, — сказал он, посмотрев на Аннели Райс. — Его сбили в сельве.

— Боже мой! — прошептала женщина. — Кто это сделал?

— Лесные бродяги. Машина сгорела. Но ранен был и сам стрелявший. Его принесли в город, оказали помощь. Теперь группа на пути назад, в сельву. С ней отправилась женщина-врач, обработавшая рану старику. У нее есть “лендровер”. На нем и повезли раненого. — Лашке обернулся к итальянцу: — Извините, наш диалог может показаться загадкой. Скоро все объясню. Пока что скажу: мы давно охотимся за этими бродягами.

— Те самые, что живут у Синего озера? — спросил Ловетти.

— Вам и это известно? — пробормотал Лашке.

Ловетти пожал плечами:

— Я регулярно читаю ваши сообщения организации. Ведь вы давно возитесь с этими бродягами?

— Порядочно. Тот район леса — одно из наших главных охотничьих угодий. Оттуда черпался экспериментальный материал. Все шло хорошо, пока не появился старик со своей группой. Они собирают сырье для изготовления жевательной резинки, ищут алмазы. Старик — евангелический миссионер…

— Из тех, что наживаются на продаже хинина индейцам: грамм хины — грамм золота?

— Церковников индейцы опасаются. Этого старика боготворят. Хинин он раздает бесплатно. А главное — научил индейцев бояться наших экспедиций. В итоге мы потеряли этот район. Пытались рассчитаться со стариком и его группой. И вот — лишились геликоптера…

— У нас есть еще время до конца связи, — сказала Аннели Райс. — Там, в городе, один из наших людей ждет у приемника. Хочу поговорить. — Она шагнула к двери.

— Я бы не тревожил старика и его группу, — вдруг сказал Ловетти. — Пусть считают, что взяли верх над нами…

Райс задержалась у порога, посмотрела на итальянца.

— Эти люди могут пригодиться, — продолжал тот. — Дадим возможность старику залечить раны, остальным успокоиться, почувствовать себя в безопасности.

Райс вышла из комнаты. Когда-то Хуго Ловетти был рядовым исполнителем в ее группе, но времена меняются. Теперь, как она знала, Хуго Ловетти — один из тех, кто стоит у руля организации…

Оставшись вдвоем с Лотаром Лашке, гость сказал, что хотел бы получить информацию об исследованиях, которыми занимался Эжен Бартье. Кто их продолжает?

— Задаю этот вопрос, надеясь получить положительный ответ, — Ловетти хитро сощурил глаз. — Иначе зачем бы вы показывали сегодня два таких фильма! Или я не прав?

— И да и нет. Говорю так, потому что у меня нет однозначного ответа. Верно, существует человек, способный продолжать то, чем занимался Бартье, и вы о нем знаете, так как знакомы с моими донесениями организации. Это русская ученая Брызгалова. По всем данным, она может пойти дальше Бартье. Казалось бы, есть основания праздновать победу — женщина доставлена на остров, находится в нашей власти. Но, увы, радоваться преждевременно. Она столь же талантлива, сколь и упряма. На все наши предложения один ответ — отказ. А она нам очень нужна.

— Это достаточно известно. О свойствах ее характера вы сообщили, и это тоже отнюдь не тайна — в попытке приручить Брызгалову уже потерпели неудачу солидные службы. Каково сейчас состояние ее здоровья, самочувствие? Как она питается, спит?

— Недели меланхолии сменяются повышенной активностью, когда она кричит, требует… В беседах с ней, в увещеваниях и обещаниях я красноречив, как Цицерон. Увы, с нулевым эффектом. А применять меры принуждения, тем более устрашения — не вправе. Поймав ее, мы полагали, что решили главную часть задачи. Теперь видим, что находимся лишь в начале пути, бог знает какого длинного…

— Не могу удержаться от замечания. Иной раз дорога только кажется бесконечной. Даже скалы не вечны. На суше их разрушают ветер и солнце, в море — еще и соленые волны.

— Меня радует ваш оптимизм. Аннели и я, мы будем молиться, чтобы все образовалось.

— Оптимизм строится на трезвом расчете, — сказал Хуго Ловетти. — Я изучил объект и кое-что подготовил. Словом, приехал не с пустыми руками.

— Любопытно, что придумали?

— Наш человек вернулся из путешествия по России. Ездил по стране в поездах, вслушивался в разговоры, на станциях покупал газеты — центральные и местные, каких не найти в Москве: иной раз в них выбалтывают интересные сведения… Так вот, я не жалел времени, чтобы переварить то, что записал его портативный магнитофон. В отличие от вас не владею языком — мне пересказывали содержание разговоров, которые вели случайные попутчики нашего эмиссара. Запомнилась беседа на такую тему: некоего литератора выставили из страны и лишили советского гражданства.

— Не понимаю, какая здесь связь…

— Весьма отчетливая. Я решил, что в советской газете должно быть напечатано сообщение о том, что Анна Брызгалова лишена русского гражданства.

С этими словами Ловетти раскрыл свой портфель и вывалил на стол дюжину номеров “Известий”. Развернул одну из газет, нашел нужное место и с усмешкой пришлепнул по нему ладонью.

Прочитав заметку, Лашке хитро улыбнулся.

— Ну-ну! — он с уважением посмотрел на гостя. — Любопытно придумано…

— Теперь устроим проверку, — Ловетти перетасовал газеты. — Итак, перед вами различные номера “Известий”, среди них один, сделанный нашей службой. Определите, какой именно! Вот лупа, вооружитесь ею и не спешите.

В течение получаса Лашке тщательно изучал газеты, всматриваясь в шрифты и клише, пробуя на ощупь бумагу.

— Хорошая работа, — проговорил он наконец. — Не знаю, что и думать. Впрочем, вот, кажется, этот экземпляр.

— Доведите дело до конца и отыщите хронику, в которой говорится об этой особе. Напоминаю, заметка на последней странице.

Лашке осмотрел газетную страницу. Заметки о Брызгаловой не было.

— Сдаюсь! — он широко улыбнулся. — Сделано чисто. Хотите сегодня же повидать пленницу? Что ж, согласен. Однако подождем, чтобы вернулась Аннели. Она заканчивает разговор с нашим агентом на материке. Это он передал по рации о гибели геликоптера.

— Кстати, что за человек?

— Немец. Натурализовался здесь. Я бы сказал, корнями врос в страну. Характеризуется весьма положительно. Действует под надежным прикрытием: священник, имеет приход… Вот и Аннели.

Вошла Райс, подсела к столу, устало потерла виски:

— Я дала указание агенту. Он не будет тревожить группу у Синего озера.

— Спасибо. — Ловетти встал с кресла: — Теперь мы отправимся к русской. Хотел бы условиться о тактике. — Взглянул на Лашке: — Как я понял, в ее глазах вы суровый служака?

— Служака и педант.

— Очень хорошо, ведите и дальше эту роль. Ну а я — высокое начальство, по натуре либерал и добряк, хотя и скрываю эти свои качества. Ко всему, являюсь коллегой сеньоры Анны Брызгаловой по исследованиям…

— Простите, хочу уяснить, почему вы вдруг проявили заботу о евангелическом миссионере и его спутниках? — спросила Аннели Райс. — Мы взяли бы их на первом же перевале. Это в десяти милях от города, там расположен один из наших опорных пунктов. Напомню, старик, его дочь и другие члены группы парализуют усилия тех, кто должен обеспечивать нам экспериментальный материал.

— Я привез целый выводок девиц.

— Материал будет израсходован. А что потом? Снова придется дрожать над каждой экспериментальной особью?.. Поймите, мы не можем терять такой продуктивный район. Ведь окрестности Синего озера населены несколькими индейскими племенами!

Ловетти вернулся к столу:

— Известно ли вам, как зарабатывает себе на жизнь семья того евангелического миссионера? — раздраженно спросил он.

— Добывает чикле.

— Верно. А как получают эту продукцию, тоже знаете?

— Чикле является соком дерева сепадилья.

— Ага, мы приближаемся к главному. Где же произрастает сепадилья?

— Это южные районы Мексики, далее, некоторые области Гватемалы, Гондураса…

— А также район Синего озера — уникальное место по микроклимату и почвенным особенностям…

— Что из всего этого следует?

— То, что в тени этого дерева — повторяю, в непосредственном соседстве с сепадильей, таком тесном, что я могу употребить выражение “в ее тени”, — произрастает некий сорняк…

Лашке насторожили взволнованность, страстность, звучавшие в голосе гостя.

— Сорняк? — переспросил он. — Что за сорняк?

— Мне неизвестно его название. Но знаю, как он выглядит и какими качествами обладает! В обоих ваших фильмах персонаж был подвергнут обработке неким наркотическим средством. Это была марихуана? Может быть, ЛСД?

— Не то и не другое. Препарат изготовил Бартье.

— А сырье?

— Бартье унес в могилу тайну своего препарата.

— Многое он не записывал, держал в голове, — сказала Райс. — Мы пытаемся поправить дело. Думаем, получится. Но потеряно много времени!.. В какой связи вы спросили обо всем этом?

— Сорняк, о котором я упоминал, есть исходное сырье для производства нового уникального снадобья.

— Похожего на препарат Бартье?

— Есть основания думать, еще более сильного!

— Хотела бы сказать… — Райс потерла виски. — Почему-то меня тревожит девица, повезшая в джунгли миссионера. Приехала в город в тот день, когда в церковь принесли раненого. В церкви оказалась, когда потребовался врач, чтобы перевязать старика… Здесь бы и делу конец. Так нет — вдруг решает везти в сельву всю эту ораву. Зачем, я спрашиваю? Это подумать — сунулась в страшные лесные дебри, да еще за рулем собственного “лендровера”!

— Она еще и художница, — вступил в разговор Лашке. — А люди искусства экспансивны, нередко совершают поступки, которых не предскажешь.

— Не знаю, что и думать… — Райс покачала головой. — Нет, девица мне не нравится. Слишком уж бойкая!

— Вспомни свою молодость, — сказал Лашке. — Ты и не такое вытворяла!

У Аннели Райс загорелись глаза. Она привстала с кресла, стукнула кулаком по столу:

— Ну-ка, оцени свои слова! Знаешь, что ты сейчас сказал?! Выдал предположение, что она не просто богатая бездельница, скачущая по свету в погоне за острыми ощущениями, но и особа, которая преследует совсем иные цели!..

— Скажем, разведчица?

— Не знаю… Но согласись, что девица может оказаться не такой уж простушкой. — Райс задумалась, тряхнула головой: — Вот уж совсем странно: в церкви была еще одна женщина. Тоже недавно появившаяся в городе…

— Что же вас встревожило? — Ловетти встал. — Неужели приезд каких-то женщин — событие из ряда вон выходящее? Ладно, мы отправляемся по лабораториям.

Белая звезда, неправдоподобно крупная, светила почти в самой середине квадратного, забранного стальной сеткой окна. Вспыхнула новая звездочка — крохотная, еще более яркая. Показалось, что она движется. Брызгалова села в кровати, нашарила шлепанцы и прошла к окну. Верно, это был искусственный спутник — в течение минуты пересек аспидно-черный кусок неба за окном и исчез. Через час будет над Европой, быть может, в небе Москвы…

Вздохнув, женщина вернулась к кровати, легла. Уже час, как в постели, а сна все нет. И так почти каждую ночь.

Она вытянулась на спине, подложила руки под голову. Широко раскрытые глаза глядели вверх, в темноту. Было тепло и тихо. Из расположенных неподалеку лабораторий не доносилось ни звука: с наступлением темноты смолкали голоса животных, шаги и говор персонала. Оставался лишь размеренный рокот накатывавшихся на рифы океанских волн. В такие часы в сознании особенно четко вставали картины того, что произошло…

Конечно, она быстро поняла, что из одной западни угодила в другую. Но крышка новой ловушки захлопнулась еще быстрее — как только у дома профессора Лаврова ее втолкнули в автомобиль. Потом пересадка в катер в глухом уголке порта, бешеная гонка по реке и снова пересадка — на этот раз в гидросамолет. Еще в автомобиле ей сделали инъекцию, и она сразу потеряла способность сопротивляться — все видела и понимала, но не могла закричать, шевельнуть рукой.

Она полностью пришла в себя уже на второй день, немного поела. Чтобы сопротивляться, нужны силы, вот она и не стала отказываться от еды… Окно комнаты выходило на пустырь, за которым высилось здание — вероятно, виварий. Оттуда доносились звуки работающего мотора вперемешку с воплями и стонами — так кричат подопытные обезьяны.

Неделя проходила за неделей. Ее не тревожили — только приносили пищу и меняли постельное белье. Она поняла: ждут, чтобы примирилась с судьбой, созрела для разговора.

И вот — разговор. Пришел мужчина, которого служительница назвала шефом, — пожилой человек, подтянутый, энергичный. Брызгалова оценила безупречно отглаженный воротник его сорочки, со вкусом подобранный галстук. Отрекомендовался директором расположенного на острове исследовательского центра и предложил сотрудничество.

На вопрос, какому государству или компании принадлежит центр и в чем заключается его деятельность, ответа не последовало. Было лишь сказано: надо работать, необходимая информация будет получена в процессе работы.

Она отказалась. Лотар Лашке, а это был он, через день пришел снова и положил на стол папку со снимками. Сфотографированы были лаборатории, научное оборудование и инструментарий. Все — самого высокого класса. О работе в таких условиях можно было бы только мечтать. Но зачем она, эта работа? Каково направление и цель исследований?

В ответ были произнесены слова о служении чистой науке, направленной на познание истины, свободной от низменных побуждений, корысти и политики.

Брызгалова снова отказалась. Лашке стиснул кулаки, шагнул к ней. Она отшатнулась — думала, что ударит. Но он постоял, как бы изучая ее, что-то хмыкнул и пошел к выходу, приказав, чтобы она шла следом.

В тот день она впервые увидела Эжена Бартье. Когда они вошли в лабораторию, ученый заряжал автоклав.

Первый день она молча просидела в углу. Бартье будто не замечал ее — работал с аппаратурой, что-то печатал на машинке.

Вечером пришла женщина — та, что приносила еду, отвела Брызгалову в ее комнату.

На следующее утро после завтрака ее вновь отконвоировали к Бартье. И опять она пробыла в лаборатории до темноты. Бартье попытался заговорить, но она не отвечала — отворачивалась к стене.

Она не знала его имени, но уже разобралась, — несомненно, это серьезный исследователь, химик и биолог.

Утром третьего дня она завтракала в своей комнате, когда за дверью послышались шаги. Вошел Бартье.

— Вы отказываетесь работать со мной, — сказал он. — Позвольте спросить о причине?

Они были одни в комнате, но Бартье говорил так, будто держал речь перед аудиторией. Брызгалова почувствовала фальшь в его голосе, сделала непроизвольное движение. Он прищурил глаз, подбородком показал на ламповый абажур.

Она все поняла. У нее сильно забилось сердце.

Позже Бартье сказал, вспоминая тот день: “Я предупредил, что комната может прослушиваться, и вы мгновенно отреагировали. Думаю, именно в эту секунду мы преодолели барьер отчужденности — я увидел, как у вас потеплели глаза”.

Так они нашли друг друга.

Между тем Бартье продолжал беседу… Нервничал — боялся, что слишком быстро получит ее согласие. Но Брызгалова точно вела игру, и в тот день Бартье “ничего не добился”. Впрочем, наблюдатель, если он слышал их диалог, определил бы, что сопротивление женщины ослабло…

Потребовалось еще два сеанса уговоров, чтобы ученая появилась в лаборатории Эжена Бартье и приступила к работе.

Вечером туда же пришел Лотар Лашке. Выразил удовлетворение по поводу того, что все образовалось. Руководство исследовательского центра ждет от русской плодотворной работы. Каждый успех будет вознаграждаться. Для этого существуют широкие возможности — от улучшения режима питания и содержания до получения свободы. Да, да, можно надеяться даже на выезд в какую-нибудь страну, где тебя ждет солидный счет в банке и обставленная квартира, — разумеется, если вся нужная работа проделана на самом высоком уровне.

Брызгалова слушала эту речь, одновременно краем глаза наблюдая за Эженом Бартье. Тот старательно играл сосредоточенность, внимание, абсолютную веру в слова руководителя исследовательского центра. Дважды она ловила на себе его взгляд — француз как бы приглашал ее тоже демонстрировать смирение и покорность.

Она не могла бы объяснить, почему поступила наоборот — вдруг заявила Лашке, что не верит ни единому его слову: все это ложь, цель которой заставить ее, Анну Брызгалову, лучше работать. Что ж, она будет добросовестно нести свои обязанности. Но это все, на что вправе рассчитывать руководители исследовательского центра. Не может быть и речи о лояльности или добровольном сотрудничестве — по крайней мере, на данном этапе.

Высказав все это, сжалась в комок: сейчас должна была последовать бурная реакция противной стороны.

А Лотар Лашке стоял перед ней и молчал. Потом шлепнул ладонями себя по бедрам, коротко хохотнул и вышел из комнаты.

Брызгалова растерянно глядела на Бартье. Тот приложил палец к губам, схватил мел и стал писать на грифельной доске. Брызгалова прочитала: “Все в порядке. Вы понравились своей прямотой”. Она кивнула в знак того, что поняла, и Бартье стер надпись.

С тех пор они пользовались мелом и доской для обмена репликами на особо доверительные темы. Но о многом говорили открыто: все равно тюремщики располагали обширной информацией о заключенных.

Бартье рассказал, как зимой сорокового года попал в лапы к немцам. То был не случайный арест в облаве. За ним специально пришли домой, хотя он не состоял ни в коммунистической партии, ни в Сопротивлении. Арестовали и прямиком отправили в Освенцим. Так он оказался в группе блоков Биркенау, где специально отобранные ученые — немцы и заключенные — вели исследования на людях. Чем он там занимался? Всем чем угодно, от ассистирования при операциях на головном мозге “хефтлингов” до анатомирования трупов. В январе 1945 года, когда русские армии ворвались в Силезию и немцы стали готовить лагерь к эвакуации, ему удалось бежать.

Надо ли описывать, как он пришел домой? Ведь родные его давно похоронили. Родные! Из всей семьи в живых осталась одна мать. Отец, жена, дочь, которой в том сороковом году было неполных пять лет, — все погибли: эпидемии, голод.

Но надо было жить, несмотря ни на что. Еще до войны, совсем молодым исследователем, он увлекся проблемами поведения человека и возможностью влиять на его нервную деятельность — конечно, в лечебных целях, — опубликовал несколько работ на эту тему. Вот, кстати, почему немцы удостоили его вниманием и отправили в Освенцим.

После войны он с головой окунулся в исследования по этому направлению. Дело пошло. На европейском симпозиуме психиатров и нейрохирургов был удостоен медали и почетного диплома. Тогда же Швейцарская академия высшей нервной деятельности предложила ему одну из своих кафедр.

А вскоре он оказался на этом острове. Каким образом? Примерно при тех же обстоятельствах, что и Анна Брызгалова. Возвращался с лекции, и вдруг спустила шина переднего колеса его автомобиля. Стал менять колесо. Тут подъехал другой автомобиль. Два вежливых молодых человека предложили помочь. Один из них ловко установил домкрат. Другой предложил Эжену Бартье сигареты. “Египетские, — сказал молодой человек, — изготовлены по особому заказу моего отца, видного дипломата в Каире”. Бартье зажег сигарету и сделал несколько затяжек. Больше ничего не помнит. Проснулся в самолете, когда тот уже кружил над островом… Первое время отказывался от пищи, требовал, угрожал…

— Теперь смирились?

Конечно же не смирился. Это она поняла много раньше, еще до того, как приняла решение пойти работать к нему в лабораторию. И все же задала столь глупый вопрос.

В тот раз диалог у них оборвался. Они не общались и на другой день. А потом Брызгалова вдруг сказала Бартье, что он напоминает ей одного знаменитого француза.

Он стоял спиной к ней, налаживал вытяжной насос у вакуумного шкафа. Прервав работу, круто обернулся. “Кого именно?” — говорил его взгляд.

— Жака Ива Кусто.

Он сел на табурет и заплакал.

Верно, он был похож на Кусто — такое же смуглое костистое лицо с узким подбородком и внимательными глазами под широким лбом мыслителя. Вот и Кусто, если бы плакал, наверное, делал бы это, как Бартье: слезы набухают в широко раскрытых глазах и скатываются по скулам; а лицо неподвижно, лишь подрагивает прикушенная губа.

Она комочком марли вытерла ему лицо.

— Были знакомы с Кусто?

Движением ресниц Бартье показал — да, был знаком.

— Я только читала о нем, — она вздохнула. — Только читала…

Он долго смотрел на нее. Взял грифельную доску и написал: “Бежать!” Стер запись и затряс стиснутыми кулаками. Бежать, чего бы это ни стоило!

Позже, когда Бартье исчез, он всегда виделся ей таким: кулаки сжаты и в глазах не скорбь — злость, бешеная решимость свершить задуманное.

Утром она, как обычно, пришла в лабораторию, но его там не застала. Бартье не появился и на второй день, и на десятый… Бежал, оставив ее одну? Но в лаборатории все было по-прежнему: обычную работу выполняли ассистентки-немки, фактически же надсмотрщицы, следящие за каждым ее шагом; под окнами все так же ходил человек с короткоствольным автоматом на груди. Значит, не бежал! Скорее всего, куда-то отослан и скоро вернется: по всему видно, здесь его ждут.

Она не могла знать, что в этот период Лашке и его коллеги проводили испытания препарата, над которым работал Бартье (вспомним фильмы, которые смотрел Хуго Ловетти), надеялись на получение нового вещества с особыми свойствами. Но последовал отказ. Бартье объяснял: уникальная водоросль, которая является основным компонентом препарата, в последнее время поступает в лабораторию негодной для использования, ибо поражена грибком.

Изготовление препарата не прерывалось, но проверка показала: он не обладает качествами, которых от него ждут.

Не знала Анна Брызгалова и о таком диалоге.

Лашке. Понимаете ли вы, что натворили? Мы так ждали окончания вашей работы…

Бартье. Разве я не сделал ее? Вы взволнованы, негодуете по поводу того, что очередные партии вещества нельзя использовать. Но ведь первая партия прошла испытания и дала хороший результат. Значит, работа была сделана добросовестно?

Лашке. Допустим, что так.

Бартье. Тогда где же плата? Ведь мне кое-что было обещано…

Лашке. Все это будет, но позже. Сейчас я должен иметь хотя бы десяток ампул препарата. Он остро необходим.

Бартье. Прежде надо расплатиться. Могу напомнить, что мне было обещано…

Лашке. Знаете, о чем свидетельствуют ваши реплики? О том, что всякие там грибки и прочие паразиты, портящие препарат, — попросту вранье.

Бартье. Я говорю правду. Сырье плохое. Впрочем, это не значит, что я не смог бы найти выход из создавшегося положения…

Лашке. Могли, но не захотели? Однако вы откровенны. Не боитесь?

Бартье. Боюсь, но что делать?.. Подхлестывая меня, вы не раз упоминали о деньгах, которые я получу, как только будет сделана работа. Теперь, когда я доказал, что кое-что умею, вернемся к разговору о деньгах. Что, если я сам сделаю предложение?.. Мы с вами будем вести исследования, но уже другие… В процессе работы у меня возникли идеи. Реализуя их, мы завалим рынок ценнейшими лечебными препаратами, каких еще не знает медицина. И деньги потекут рекой — миллионы, десятки миллионов долларов. Берите себе половину, даже две трети! Того, что останется, вполне хватит, чтобы я мог продолжать работу. А больше мне ничего не надо…

Лашке. Это все ваши условия?

Бартье. Нет. Мы уедем отсюда, и с нами отправится русская ученая. Вы берете жену, а синьора Брызгалова едет со мной.

Лашке. Тоже на правах жены? Уже успели столковаться?

Бартье. Она отправится с нами потому, что должна обрести свободу. Так что делайте правильные выводы. И последнее. Хотел бы предостеречь вас от опрометчивых поступков. Готовясь к встрече с вами, я уничтожил все заметки, связанные с процессом переработки сырья, при котором оно превращается в продукт. Теперь все это хранится только у меня в голове. Ну вот, я все сказал. Плюньте на этот ваш остров. Давайте уедем и станем настоящими друзьями и союзниками.

Лашке. Теперь слушайте, что скажу я. Да, водоросли, которые доставлялись вам, были далеко не первого сорта. Как показала практика, лучшие образцы находятся на глубинах от сорока до шестидесяти метров. Она редка, эта водоросль, поиски ее занимают не часы, а дни. Обычному водолазу с такой работой не справиться. Поэтому я принял решение — под водой поставить дом и поселить в нем людей. Пусть живут там, плавают вдоль морского дна и добывают столь нужное нам растение. Наверное, вам будет приятно узнать, что дом построен… Кем, как вы думаете? Мы заказали его вашему другу Кусто. Так вот, подводное жилище создано, доставлено к месту затопления и уже неделя, как находится на дне. Теперь дело за жильцами.

Бартье. Уж не хотите ли сказать, что я…

Лашке. Именно это и хочу, Эжен Бартье. Вы догадливы! Сами же кричали, что лучше вас никто не разберется в качестве водоросли, что вы незаменимы. Так вот, поживите под водой, поработайте. А мы подумаем, как дальше быть с вами. Какая же вы скотина — вообразили, что все на свете продается. Я нацист и умру нацистом. Я был с фюрером еще в ту пору, когда он поднимался к власти, шел за ним во все времена третьего рейха. Скажете, фюрера нет? Но живут и действуют сотни таких, как я, сотни и тысячи! Понимаете вы, червяк, что, как и в прежние времена, должны смириться и лизать нам ноги, иначе вас раздавят? Ага, начинаете понимать. Кстати, ваши записи, все до единой, давно скопированы. И нужный человек, скажем такой большой специалист, как Анна Брызгалова, быстро в них разберется. Ну, что молчите, дурачок? Понимаете, что проиграли? Верно, дело ваше труба. Впрочем, мы, немцы, отходчивы, и если проявите старание там, на рифах… Ну, вставайте и отправляйтесь на новое местожительство. За вами уже пришли.

Лашке лгал, утверждая, что подводный дом был заказан капитану Кусто.

Он просто мстил Эжену Бартье. Знал о его дружеских связях со знаменитым исследователем моря, вот и решил нанести новую душевную травму строптивому пленнику. На самом же деле дом был обнаружен с борта летающей лодки: сверху море просматривается на большую глубину. И Лашке во время одного из полетов на гидросамолете близ своего острова заметил под водой, на просторном рифовом образовании, странное сооружение. Нанес его на карту.

Вскоре прибыл к этому месту на катере, совершил несколько спусков с дыхательным аппаратом. Дом был обнаружен на глубине около шестидесяти метров. Солнечные лучи свободно проникали сквозь толщу прозрачной теплой воды, и глазам Лашке представился сказочный мир кораллов, рыб и водорослей. И в центре этого подводного рая находилось сооружение с иллюминаторами и нижним входным люком. Люк был открыт, но сжатый воздух, которым был заполнен дом, сохранил его сухим. Из бумаг, оказавшихся в доме, выяснилось, что здесь работала экспедиция акванавтов какого-то морского клуба западного побережья США. Закончив сезон, люди вернулись на материк, а дом оставили на дне моря.

Лашке вспомнил об этом сооружении, когда искал способ наказать строптивого пленника. Дом на рифовом плато — это то, что требовалось!

Пусть дерзкий ученый поживет на дне моря. Можно надеяться, что утихомирится. Кстати, на рифовом плато обилие разнообразной растительности. Вот и займется там поисками нужной водоросли.

Через неделю, когда дом на рифе был снабжен запасами сжатого воздуха в баллонах, пищей и пресной водой, Эжена Бартье доставили к рифовому плато и спустили под воду. С ним отправились еще трое: ассистент и два техника — этим последним полагалось обеспечивать жизнедеятельность маленькой экспедиции на дне моря.

Все они были опытными ныряльщиками, работали под водой в различных респираторах. Следовательно, знали об опасностях, подстерегающих водолаза.

Тем не менее Лашке прочел им целую лекцию на эту тему. В заключение сказал: акваланг будет только у профессора Бартье. Ему разрешено беспрепятственно покидать дом и плавать вокруг, исследуя дно моря и собирая водоросли. Техники немедленно перезарядят аппарат, если Бартье пожелает повторить выход из дома. Они же обязаны следить за исправностью акваланга, чтобы пловец работал в безопасности. В их распоряжении будет и второй респиратор, резервный. Аппарат, который следует хранить под замком, предназначен на случай чрезвычайных обстоятельств, когда возникнет необходимость покинуть дом, чтобы оказать помощь пловцу. Следует подчеркнуть: двух аквалангов недостаточно, если бы человек вздумал всплыть к поверхности. Для осуществления такой акции не хватило бы даже трех аквалангов — содержащийся в их баллонах сжатый воздух обеспечит выполнение лишь незначительной части режима декомпрессии, что легко проверить по водолазным таблицам, которые имеются в доме под водой. Короче, в этом случае неизбежна кессонная болезнь и смерть.

Уже известно, как завершилась эта экспедиция. Но вряд ли удастся реставрировать подробности событий, происшедших в подводном доме. Ведь ассистент профессора был уничтожен сразу же после допроса. Затем исчезли оба техника — те, что избивали Бартье. Ну а такие, как Лотар Лашке, умеют держать язык за зубами…

Итак, Лашке и Ловетти вышли из виллы руководителя исследовательского центра.

Шаги в коридоре!

Лежа в постели, Брызгалова приподнялась на локтях, прислушалась. Да, кто-то приближался к двери. Кто же это в столь позднюю пору? Вдруг вернулся профессор Бартье!

Она спрыгнула с кровати, заметалась по комнате — набросила на плечи халат, в ванной перед зеркалом попыталась поправить волосы.

Вошел Лашке, посторонился, пропуская в комнату спутника.

— Мой шеф доктор и профессор Хуго Ловетти, — сказал он. — Для вас это еще и заинтересованный коллега и, смею думать, доброжелатель.

Ловетти поклонился. Брызгалова не ответила. В домашних туфлях на босу ногу, в наспех подпоясанном халате стояла посреди комнаты и глядела на непрошеных визитеров.

Лашке прошел к столу, выдвинул из-под него табурет, сделал спутнику приглашающий жест, отыскал и второй табурет, для себя.

— Ну вот, — с удовлетворением произнес он, когда Брызгалова опустилась на краешек кровати, — совсем другое дело. Как это говорят у русских: в ногах не имеется правды. То есть лучше сидеть, чем стоять. — Он посмотрел на Ловетти: — Я правильно передаю эту поговорку? Ведь вы специалист в русских делах, совсем недавно побывали в Москве.

— Абсолютно правильно. — Итальянец тепло улыбнулся Брызгаловой: — Вы могли бы гордиться городом, в котором прошла почти вся ваша жизнь. Что до меня, то я в восторге от русской столицы.

Женщина сидела неподвижно и молчала. Зачем пришли эти двое? И что за человек спутник хозяина острова? В самом деле ученый? Вдруг появление его каким-то образом связано с исчезновением Бартье?

— Синьора, — продолжал Ловетти, — поездку в Россию я совершил с чисто научными целями. Дело в том, что мы поддерживаем довольно тесные контакты с русскими биологами и психиатрами. А я представляю обе эти науки. Отправляясь на Восток, я уже знал о ваших злоключениях. И был удивлен: нигде в Москве о вас не было речи во время моих встреч в советских научных кругах. Будто вы и не жили никогда на земле…

— С кем вы встречались? — вдруг спросила Брызгалова, хотя секунду назад и не думала, что задаст такой вопрос.

— О, было много встреч. Назову профессоров Анциферова, Кочкину, Томилину… Говорят вам что-нибудь эти имена?

Брызгалова сглотнула ком. Она хорошо знала всех троих, а с Таней Томилиной училась в школе, затем в университете — они были неразлучны, пока не обзавелись семьями: муж подруги военный; лет восемь назад его перевели куда-то на восток, с ним отправилась и Таня. Оба вернулись в Москву недавно — она, Брызгалова, как раз собиралась в эту роковую командировку…

— На какой щеке у Томилиной родинка?

— Стойте… — Ловетти наморщил нос. — Нет, щеки у нее чистые. Ага, родинка здесь! — он ткнул себя пальцем в лоб, чуть повыше переносицы.

Все было правильно. Родимое пятно размером с копеечную монету было у Тани точно посреди лба, за что в школе она была прозвана шахиней. Итак, этот человек действительно ездил в Москву, встречался там с учеными.

— Я вижу в ваших глазах вопрос. Хотели бы спросить: говорил ли я о вас профессору Томилиной? Конечно, нет — она могла бы догадаться, что мне известно ваше местонахождение. Но через день появилось это прискорбное сообщение в газетах…

— Какое сообщение? О чем вообще речь? — не выдержала Брызгалова.

Ловетти всем корпусом повернулся к Лотару Лашке:

— Ничего не понимаю… Вы что, не сообщили этой особе о решении парламента ее бывшей страны?

— Я не имел указаний, — Лашке поджал губы и качнул головой. Он вел роль дисциплинированного служаки.

— Так сделайте это сейчас!

Лашке посмотрел на Брызгалову:

— Официально объявлено, что Москва лишила вас советского гражданства.

Она вскочила на ноги, сделала несколько быстрых шагов, снова села и снова вскочила. Верила и не верила тому, что сейчас услышала. Воображение уже рисовало картину: какие-то люди вырывают у нее паспорт, она бьется, не отдает, но враги сильнее, берут верх…

Женщина стояла посреди комнаты, расставив непослушные ноги, и ее трясло от ненависти, горя, и сами собой текли по щекам слезы.

— Я вижу, нашим словам не очень верят, — с ленцой проговорил Ловетти. — Следовательно, нужны доказательства. Ну что же, они будут представлены. — Он посмотрел на Лашке: — Пошлите за моим портфелем. Уверен, там найдется кое-что любопытное.

— Я схожу сам. — Лашке стремительно вышел из комнаты.

Хуго Ловетти вновь оглядел помещение.

— Вас плохо устроили, — изрек он со вздохом. — Голые стены, тусклая лампочка под потолком. Разве подходит это для такой особы, как вы? Однако скоро все изменится к лучшему… Простите, вас что-то тревожит?

— Хочу знать, куда девался профессор Бартье.

— Поговорим сперва о вас. Начав сотрудничать с исследовательским центром, вы вдруг изменили это свое решение. Почему? Ведь вам предлагали заниматься чистой наукой. А она, как известно, стоит вне политики. Таким образом, соблюдались нормы морали, этики. Вы даже в малой степени не изменили бы своим идеалам.

— Где профессор Бартье? — повторила Брызгалова. — Что с ним сделали? Мне сказали, он в командировке. Но командировка затягивается. Почему я не знаю о его судьбе?

— Он близкий вам человек?.. Нет-нет, я не настаиваю на ответе… Но все же кто такой этот Бартье? Не припомню, что слышал такое имя.

— Эжен Бартье — крупный биолог, быть может, самый крупный в мире ученый своего направления. Мне страшно при мысли, что с ним что-нибудь случилось.

— Мне ничего не говорили о нем. Сейчас мой коллега вернется, и мы все уточним…

Лашке принес портфель. Ловетти взял его, привычно отщелкнул замки и вывалил на стол пачку номеров “Известий”.

— Ну вот, прибыла почта, — сказал он. — Ведь вы давно не имеете вестей из Москвы?

— Сперва хотела бы знать…

— Минуту! Перед вами полтора десятка номеров центральной советской газеты. Передаю их в надежде, что просмотрите прессу от первой до последней страницы. Начните вот с этого номера, — он пришлепнул ладонью по газетному листу. — Итак, вы берете газету, переворачиваете ее, чтобы перед глазами была последняя страница, и читаете. Начинайте же!

— Что я должна читать?

— Видите эту заметку? Вот она, в левом нижнем углу страницы. У нее заголовок: “Хроника”.

Брызгалова взяла газету. В комнате было темновато, и с газетным листом в руках она подошла к лампочке.

Лашке и Ловетти смотрели на женщину и ждали. Она неподвижно стояла с газетой в руках. Первым не выдержал итальянец.

— Ну, прочитали? — сказал он и шагнул к Брызгаловой. — Каково впечатление?

— Это фальшивка!

— Увы! — Ловетти вздохнул. — Газета настоящая. Я не зря привез сюда целую пачку номеров. Они останутся у вас. На досуге прочитайте их все, сравните бумагу, шрифты, манеру изложения… Вы умная женщина, во всем разберетесь…

Брызгалова разжала пальцы. Газета упала на стол. Пройдя в дальний угол комнаты, женщина стала спиной к посетителям.

— Уходите! — сказала она, не оборачиваясь. — Убирайтесь, слышите? Оба убирайтесь отсюда!

— И не подумаю. — Ловетти достал из портфеля билетную книжку-купон: — Ну-ка посмотрите! — Подошел к Брызгаловой, взял ее за плечи и повернул к себе: — Глядите же! Это авиационный билет вашего Аэрофлота, ибо из России я летел на довольно приличном советском лайнере. А вот мой паспорт. Шире откройте глаза: вот на этой странице визы московских пограничников. Ну, что скажете? А, молчите?! Что ж, я убедился: верите мне, верите, что я действительно был в Москве и что газеты в самом деле привезены оттуда… Правда, визит мой был краток, я побывал только в русской столице, но все равно мне повезло: касающаяся вас правительственная хроника была опубликована именно в эти дни. Чтобы все окончательно прояснилось, скажу: жил в отеле “Националь”, газеты покупал в киоске, расположенном внизу, в вестибюле…

— Дайте мне сигарету, — глухо сказала Брызгалова.

— Сейчас! — Ловетти выхватил из кармана пачку “Уинстона”, достал зажигалку.

Вспыхнул огонек. Брызгалова раскуривала сигарету и все глядела на зажигалку в руке Ловетти. Вспомнился другой противник — владелец зажигалки с красивым рубином в крышке. В тот раз обстоятельства сложились так, что она смогла в них разобраться. Теперь же все было много сложнее. Эта пачка газет, этот купон авиационного билета, точь-в-точь такой, какой был у нее самой, когда она покидала Родину!..

— Мои слова — правда, — сказал Ловетти, будто подслушал ее мысли. — То, что напечатано в газете, тоже правда. Теперь вы, как сказал бы русский, отрезанный ломоть. Лицо без родины. И мы, единственные ваши защитники, говорим: доверьтесь нам, примите нашу веру, идеологию, научитесь смотреть на вещи нашими глазами — и вы преуспеете в жизни. Вам нанесли тяжкое оскорбление. Так неужели вы оставите его без ответа, не попытаетесь отомстить?

— Вы в самом деле были в Москве? — спросила Брызгалова.

— Да! — выкрикнул Ловетти и вновь затряс розовым авиационным билетом. — Планировал совершить поездку по России, но отменил ее, когда прочитал в газете эту мерзость про вас. Побывал в Москве — и назад, прихватив с собой столь убийственный документ. Синьора Брызгалова, я торжественно заявляю: с этой минуты вы — свободный человек. Остров можете покинуть хоть завтра. Но надеюсь, останетесь, чтобы сотрудничать с нами во имя утверждения идеалов свободного мира. Это все, что я имел сказать вам. Сейчас мы уйдем. Двери вашего дома открыты. Вы знаете дорогу в коттедж директора исследовательского центра. Приходите туда, как только примете окончательное решение. Ждем вас в любую минуту, днем или ночью.

Ловетти закончил тираду, посмотрел на Лашке и в глазах его прочитал одобрение. Оставив на столе пачку сигарет и зажигалку, пошел к выходу. Лашке следовал за ним.

Брызгалова слышала, как стихли шаги в коридоре, хлопнула наружная дверь. Наступила тишина.

Она стояла посреди комнаты, уставясь в стол с газетами. Один из номеров был развернут и свешивался со стола, доставая до табурета, — тот самый, где была напечатана официальная хроника…

Внезапно все поплыло перед глазами. Теряя равновесие, она упала на кровать и разрыдалась.

Через несколько минут затихла — лежала, зарывшись лицом в подушку, изредка всхлипывая.

Скрипнула дверь. Послышались шаги.

— Не пугайтесь, — сказали у нее за спиной, — повернитесь ко мне!

Она решила, что галлюцинирует: говорили на чистом русском языке. Откуда здесь взяться русскому?

Вновь прозвучал тот же голос — настойчиво, нетерпеливо:

— Повернитесь же!

И вот она сидит в постели, и в метре от нее, на табурете, — мужчина. Косясь на дверь, торопливо рассказывает. Заприметил ее давно, однако не делал попыток к сближению, потому что не знал, кто она. Все прояснилось только полчаса назад. Его, тоже пленника, содержат неподалеку, во флигеле. Поэтому, выйдя из помещения, он и услышал происходивший здесь разговор — женщина и ее “гости” вели бурную полемику, то и дело срываясь на крик.

Это Станислав Мисун. Он в холщовой робе, давно не брит. Худой, с глубоко запавшими глазами на костистом лице, похож на умалишенного.

Брызгалова глядит на незнакомца с опаской, вслушивается в каждое его слово: не очередной ли противник, прикидывающийся другом? Уж сколько раз бывало такое! Впрочем, ничто теперь не имеет значения. Путь домой отрезан. Все, что ей остается, — это тянуть лямку, работать, пока работается… Конечно, она не сделает ничего, что могло бы повредить Родине. В конце концов, документы составляют и подписывают люди. Она же служит не им лично — стране, народу.

А визитер продолжает говорить. О каких газетах шла речь?

Она показывает экземпляр “Известий” с хроникой.

Мисун читает заметку, придирчиво рассматривает газету — подносит ее к свету, сравнивает с другими номерами, даже ощупывает и нюхает бумагу. Брызгалова следит за каждым его движением. У нее надежда в глазах.

Моряк закончил осмотр.

— Увы, настоящая, — говорит он со вздохом. — Бумага, шрифты, заголовки, даже запах краски одинаковые во всех экземплярах. Короче, газета с хроникой, где речь идет о вас, ничем не отличается от других номеров.

Брызгалова не отвечает. Вернулись сомнения относительно личности стоящего перед ней человека. Конечно, визит этот подстроен. Причем сделано примитивно: не успели уйти главные противники, как тут же появляется “советский моряк”…

Теперь она глядит на Мисуна с презрением. Вот ведь как усердствует фашистский холуй! На память приходит изречение восточного мудреца: “Ты сказал, и я поверил. Ты повторил, и я усомнился. Ты сказал в третий раз, и я понял, что это ложь”. Точь-в-точь как сейчас! Противники перестарались в своих усилиях. Почему же они столь настойчивы? Не потому ли, что “хроника” сфабрикована?

Мысль эта — как вспышка света.

Неожиданно для самой себя она улыбается: смотрит на собеседника и в улыбке раздвигает губы. Он все заметил, озадаченно морщит лоб. “Что такое?” — говорит его взгляд.

Брызгалова отвечает на эту безмолвную реплику:

— Вы прервали рассказ о последнем рейсе своего судна. Поведайте же о том, что было дальше. Все очень любопытно. Значит, в океане был выловлен утонувший. Что произошло в дальнейшем? Говорите же, я люблю рассказы об утопленниках.

— Сказать по чести, продолжать не хочется.

— Почему же?

— Ваш тон… Эта убийственная ирония… Вы не верите ни единому моему слову. Но я не в претензии. Ведь вы окружены врагами.

— Продолжайте рассказ, уважаемый господин советский моряк!

— Знаете ли вы, как метили людей в лагере Освенцим?

— Вы были в Освенциме?

— Я — нет.

— О чем же тогда речь?

— Метка Освенцима была на другом человеке. Вот здесь, — Мисун показал на сгиб своего левого локтя.

— На руке утонувшего? Как он выглядел?

— Высокий худой старик с густыми волосами, совсем белыми.

— А цифры? — Брызгалова вдруг встала с кровати, шагнула к моряку. — Какие были цифры? Запомнили их?

— Две двойки и две семерки… Осторожно!

Мисун подхватил женщину, едва удержавшуюся на ногах.

— Я так и подумал, что вы могли знать старика, — сказал он, усаживая Брызгалову на табурет. — Судя по всему, покойный был с этого острова.

И он рассказывает о дальнейших событиях. Закончив, просит разрешения закурить. Взял сигарету из пачки, оставленной Хуго Ловетти, сделал несколько глубоких затяжек.

— Те двое называли вас доктором. Вы ученая?

Она кивнула.

— Выловленный нами старик тоже был ученый?

— Большой ученый. — Брызгалова помедлила. — И совсем еще не старик.

Мисун быстро посмотрел на собеседницу. Она тоже взяла сигарету. Моряк подал огня. Пододвинул к себе газету с хроникой, ткнул в нее пальцем:

— В чем тут дело? Вы действительно виноваты?

— Не знаю…

— Это не ответ.

— Я действительно не знаю, в чем моя вина. И есть ли она вообще.

— Такие сообщения без достаточных оснований не печатают. — Мисун вновь стал просматривать хронику. Не обнаружив ничего нового, хотел было отодвинуть газету, но задержал взгляд на нижней части листа. И насторожился. — Очень любопытно… Как я помню, человек, принесший эти газеты, утверждал: прилетел в Москву, пожил там — и сразу назад. В других наших городах не был.

— Только в Москве, — подтвердила Брызгалова.

— В таком случае он бессовестный лжец.

— Какая разница, где он был и где не был? — женщина вяло пожала плечами. — Может ли это иметь хоть какое-то значение?

— Может, и очень большое… Взгляните сюда, в конец страницы.

— Но там только номера телефонов редакции.

— Еще ниже… Нашли? Тогда читайте. Стойте, я сам. Итак, сказано: “Газета передана в Баку по фототелеграфу. Отпечатана типографией “Коммунист” ЦК КП Азербайджана”.

— Не понимаю, чего вы разволновались. У нас каждый школьник знает: центральные газеты печатаются не только в Москве, но и в столицах союзных республик и некоторых других крупных городах страны. Что вас поразило?

— То, что экземпляры “Известий”, отпечатанные в Баку, продавались в киоске московского “Националя”. Смотрите, что получается: в Москве делают и набирают газету, телеграфом передают матрицы в Баку, там печатают тираж и отправляют его для продажи назад в Москву. Полагаете, это возможно?

Брызгалова не ответила. Взяв газету, снова принялась рассматривать хроникальное сообщение.

— Я вот о чем думаю, — рассеянно продолжал Мисун. — Давайте рассуждать. Итак, в лапы здешних господ попала некая нужная им особа. Не идет на компромиссы, демонстрирует верность своим идеалам, рвется на Родину. Как тут быть ее противникам? Рождается план, цель которого привести данную особу в покорность. Главное в этом плане — подлог. Фабрикуется сообщение, что женщину лишили советского гражданства…

— Но газета подлинная! — воскликнула Брызгалова. — Вы сами это утверждаете.

— Выслушайте до конца… Итак, фальшивка сфабрикована. Придуман и способ подачи ложного сообщения. Выбор пал на уважаемую советскую газету. Все остальное, как говорится, дело техники. Выволокли из хранилища пачку номеров “Известий”, вставили в один из экземпляров состряпанную хронику и воссоздали номер газеты заново, но уже с фальшивкой. Уверен, для здешних специальных служб это не самая трудная работа… — Мисун взял газету с хроникой, повертел перед глазами: — Сделали хорошо. Номер не отличишь от подлинного… И все же допустили ошибку. Взяли не тот выпуск — не московский, а иногородний. Ведь у них богатый выбор нашей литературы и периодики — они и выписывают советские издания, и получают их от своих эмиссаров в СССР, не жалеют денег на приобретение прессы… Вот такие дела, — Мисун улыбнулся. — Думаю, нарисованная картина достаточно достоверна. Как ваше мнение?

— Спасибо вам, — прошептала Брызгалова.

— Не за что. — Моряк наморщил лоб, встал. — Хоть теперь-то верите, что я не подосланный к вам предатель?.. Ну, мне пора. Вообще по ночам здесь тихо. И все же кому-то может прийти в голову мысль проверить, спит ли дрессировщик обезьян.

— Дрессировщик?..

— Впрочем, нет. Индеец Рикардо, убирающий клетки подопытных животных, называет меня так: “Человек, которому повинуются обезьяны”. Мне действительно удалось установить контакт с животными: кормлю их, пытаюсь лечить заболевших… Как я уцелел после гибели своего судна? Хозяева острова хотели окончательно убедиться в том, что в Москву не отправлены снимки найденного в океане мертвеца, усиленно допрашивали меня. В перерывах между допросами заставляли обслуживать животных: немцы — практичные люди, стремились полностью использовать пленника. И вот — оценили мои способности обращаться с обезьянами… Вообще здесь острая нужда в персонале. В газетах нацисты кричат, что их много и что они всесильны. На деле же вынуждены охотиться за каждым нужным им человеком. Вот вас изловили. Еще раньше к ним в руки попал француз Бартье… Да и кто добровольно согласится мучить подопытных людей?..

— Подопытные люди… Что это значит?

— То, что слышите. Людей используют как обезьян. Рикардо был одним из таких.

— Что же с ними делают? Какие ставятся эксперименты?

— Не знаю. Но все они быстро погибают.

— Однако этот ваш Рикардо уцелел?

— Понадобился человек, чтобы выгребать грязь из клеток животных… Но мне надо уходить.

— Повремените минуту… Что за люди подвергаются экспериментам?

— Это были индейцы, взрослые и дети. Человек тридцать. Все исчезли. Я слышал, что скоро доставят новую партию подопытных. Но что-то не везут. Вот и ходили мои хозяева мрачные. Однако сегодня повеселели. Думаю, это связано с прибытием самолета.

— Я видела в окно, как он садился. Большая машина.

— Очень большая… Но мне в самом деле надо уходить.

— Когда я снова увижу вас?

— Может, следующей ночью?.. Да, вот еще! — Мисун похлопал ладонью по газете с хроникой: — Поверьте фальшивке, покажите им, что поверили. Пусть подумают, что вы сломлены, смирились. Только не переиграйте — это самая большая опасность. Во что бы то ни стало завоюйте доверие. Чем больше доверия — тем больше шансов вырваться отсюда. Лично я держусь такой тактики. И кое-чего добился.

— Отчего же не бежали? — спросила Брызгалова.

Мисун вздрогнул.

— Я бы не хотел, чтобы со мной разговаривали таким тоном, — угрюмо сказал он. — Ведь я тоже могу задавать неприятные вопросы…

Он не договорил — Брызгалова вдруг схватила его руку и прижалась к ней губами.

— Вы с ума сошли! — Мисун выдернул руку.

— Простите меня! — у женщины от волнения прыгали губы, срывался голос. — Я верю вам, верю. Готова выполнить все, что потребуется. Единственное, чего боюсь, — потерять вас!..

— Все же отвечу на поставленный вопрос, — жестко сказал Мисун. — Нет, попыток побега не предпринимал. Выбрался однажды за жилую зону с целью разведки… Вы должны знать: тщательно охраняются только она, эта зона, и лаборатория. Сам же остров почти без охраны. Хотите знать почему? Практически с него невозможно бежать: лагуну окружают рифы, за ними всегда сильный прибой. И нет никаких плавсредств, ни единой шлюпки! А лагуна кишит крокодилами. Непонятно, откуда они взялись…

— Как далеко отсюда до материка?

— Верных восемьдесят миль. Ко всему, остров в пустынной части моря, вдали от обычных судовых трасс.

— На что же нам надеяться?

— Пока не знаю. Будем искать выход.

— Меня доставили сюда по воздуху.

— Меня тоже, — сказал Мисун. — Вот и сейчас на острове находится самолет. Но я не летчик… Нет, начинать надо с того, чтобы завоевать доверие мерзавцев. — Он встал, пошел к двери. У выхода обернулся, вскинул кулак: — Будем бороться?

— Да!

— Тогда до встречи завтра ночью. Я бы хотел напомнить… — Мисун не договорил: хлопнула входная дверь коттеджа.

— Сюда! — Брызгалова показала под кровать.

В дверь постучали.

— Кто это?.. Минуту, я накину халат.

— Хорошо, мы подождем, — откликнулся Лашке из-за двери. И шепотом, адресуясь к Ловетти, добавил: — Как видите, она не спала!

После первого посещения Брызгаловой оба долго спорили. Лашке досадовал, что дело не довели до конца. Газета с поддельной хроникой дала нужный эффект. Значит, надо было не спешить с уходом, а добиться окончательного согласия женщины на сотрудничество, пока она ошеломлена, подавлена. Вместо этого ей предоставили время на размышление.

Ловетти спросил, что же предлагает коллега.

Идти назад теперь же, не теряя ни минуты. Заполучить ее твердое “да” и немедленно переселить ученую даму в новое, удобное помещение: комфорт, роскошь. Пусть придет к заключению: старая родина от нее отказалась, новая же предоставляет все для жизни и творчества.

Ловетти покачал головой: утомленная тем, что на нее свалилось в этот вечер, Брызгалова конечно же спит.

— Разбудим, если спит, — настаивал Лашке. — Придумаем какой-нибудь предлог. А вообще я не верю, чтобы в ее положении можно было заснуть. Нет, сидит за столом, подперев руками голову, предается невеселым размышлениям. Или просматривает газеты, одна из которых преподнесла ей такую пилюлю… — Лашке запнулся, взглянув на коллегу: — Кстати, до конца убеждены, что там все на высоком уровне?

— Что вы хотите сказать? Сами же видели: она во все поверила!

— Но это было два часа назад.

— Что же могло случиться за два часа? Считаете ошибкой, что мы не унесли газеты? Но они прошли строгий контроль специалистов, среди которых были и русские… Однако вы насторожили меня. Что собираетесь предпринять?

— Нанести ей новый визит.

— Прямо сейчас, ночью?

— Почему бы и нет?

…Когда Лашке и Ловетти вошли в комнату, Брызгалова в халате и домашних туфлях стояла перед кроватью и терла пальцем заспанные глаза.

— Спите и не выключаете свет, — сказал Лашке. — Как это понять? Мы потому и рискнули войти, что увидели свет в вашей комнате. — Он понюхал воздух: — Ого, накурено, как в баре!

— А нам не спалось, — Ловетти улыбнулся Брызгаловой. — Решили прогуляться, глотнуть воздуха, видим — свет в вашем окне. Вот и вновь потревожили вас…

— Зачем? Принесли очередную порцию газет? Думаю, хватит и одной.

— Но ведь окно было освещено. — Ловетти увидел на столе развернутый экземпляр “Известий”, быстро посмотрел на Лашке. Тот самый номер, говорил этот взгляд.

Брызгалова поняла его по-своему. Противники вернулись потому, что замыслили что-то новое. Но что именно?

— Ну, — сказал Лашке, — как все-таки дальше поведем дело? На чем порешим? — и он протянул руку к столу.

“Что встревожило противников, пришедших сюда снова посреди ночи?” — лихорадочно размышляла женщина.

Но Лашке задержал руку. Быть может, заметил, как напряглась хозяйка комнаты.

— Синьора, — сказал итальянец, — вижу, вы нашли время ознакомиться с советской прессой. Каковы впечатления?

— Поначалу думала, что газеты фальшивые…

— Думаете так и теперь?

— Вы в самом деле ездили в Россию?

— Синьора!

— Были в разных городах?

— Вам это уже известно: в Москве, и только в ней.

— Ну хорошо… Что я должна делать?

— Что делать? — переспросил Ловетти. — Начнем с того, что вы немедленно переселитесь из этой дыры в приличное жилище. Синьор Лашке предоставит вам виллу. У вас будет своя лаборатория, штат…

— Все это — при одном условии… Стойте! — крикнула Брызгалова, увидев, что Лашке взял со стола газету с хроникой и стал ее складывать. — Обещайте, что мне не будут приносить советские газеты.

— О, синьора!

— Никогда, слышите вы? Даже если в них напечатают хронику, противоположную нынешней.

— Клянусь вам!

— Где газета с заметкой?

— Она у меня, — Лашке помахал номером “Известий”.

— Сожгите ее.

— Это еще зачем?

— Сожгите! — Брызгалова притопнула ногой. — Немедленно!

— Хорошо, хорошо, — Ловетти взял газету у Лашке. — Можете не беспокоиться, больше вы ее не увидите.

— Сожгите теперь же! При мне!

— На вашем месте я не стал бы торопиться, — Лашке тронул Ловетти за рукав.

Тот досадливо дернул плечом, взял со стола зажигалку. Газета вспыхнула.

— Дайте мне сигарету, — сказала Брызгалова, обращаясь к Лашке. — Возьмите и себе. Окажите честь, покурите со мной. Глядите, пропадает такой славный огонь.

Она прикурила от номера с фальшивкой. То же сделал и Лашке.

Газета догорала. Ловетти выпустил ее из пальцев. Бумага стала парашютировать к полу, разбрасывая пепел и сажу. Еще несколько секунд, и все было кончено.

— Кому из древних принадлежит фраза: “Сжег корабли”? — спросил Ловетти улыбаясь.

Никто не отозвался. Брызгалова размышляла над тем, как выпроводить ночных визитеров, чтобы моряк мог покинуть свое убежище. Что касается Лашке, то он угрюмо курил, делая затяжку за затяжкой.

— Итак, синьора сожгла газету и тем самым поставила точку в нашем диалоге. Можем мы так считать?

— Можете, — Брызгалова устало улыбнулась. — Можете, синьор. Но только ради всего святого — оставьте меня одну. Я хочу спать.

— А как же вилла? Мы проводим вас туда.

— Не сейчас. Я еще посмотрю, что это за новое жилье. Оно должно понравиться.

— Мы сделаем все, чтобы понравилось!

— Очень хорошо, — Брызгалова откровенно зевнула.

— До завтра! — Ловетти повернулся к двери.

Выйдя из дома, он взял под руку Лотара Лашке:

— Как вам все показалось?

— Не знаю, что и думать…

— Но ведь мы добились чего хотели.

— Слишком уж быстро… Бьюсь с ней более полугода. А вы только приехали, и вот — она поднесла себя как на блюде.

— Так уж и на блюде! — Ловетти был уязвлен. — Просто я сразу взял верный тон. Женщины куда более чутки, чем мы, мужчины. Нет, это в самом деле выглядело эффектно: в высоко поднятой руке я держу пылающую русскую газету!

— Десятью минутами раньше, когда я взял этот номер “Известий”, женщина занервничала. У нее даже губы скривились от напряжения. Интересно, почему это она так разволновалась?

ШЕСТАЯ ГЛАВА

Луиза вернулась не через неделю, как предполагала, а спустя пятнадцать дней.

“Лендровер” вынырнул из-за кустов на опушке сельвы и остановился возле спуска в котловину, на дне которой раскинулся город. Луиза выключила двигатель, обернулась к спутникам:

— Вот и все. Пришло время расстаться. Сказать по чести, мне жаль.

Чако засопел и вылез из машины. Коротконогий крепыш с массивной головой, которая, казалось, росла прямо из плеч, весь слепленный из мускулов, он стоял и ждал товарища. Узкоплечий и высокий Лино с трудом вытаскивал из автомобиля голенастые, как у журавля, ноги.

— Луиза, — сказал Чако, — нам еще больше жаль оставлять тебя.

— Мы навестим тебя, как только появится возможность, — Лино выбрался наконец из “лендровера”.

Девушка тоже вышла из машины.

— Посидим. — Она достала сигареты. — Покурим на прощание. В одной стране есть хороший обычай — молча посидеть перед расставанием.

— В какой стране? — спросил Чако.

— Не помню… — у Луизы вдруг ком подкатил к горлу. — Но все равно это хороший обычай…

Все трое зажгли сигареты и выкурили их в молчании.

— Ну, пора расходиться, — Луиза встала. — Совсем стемнело, как будете пробираться одни?

Парни рассмеялись: сельву они знали как свой дом. В сущности, она и была для них домом.

— Можете поцеловать меня на прощание, — вдруг сказала Луиза. — Кто первый?

Чако вытер губы тыльной стороной ладони и звонко чмокнул девушку в щеку. Обернувшись к Лино, ткнул его кулаком в бок:

— Твоя очередь, счастливец!

— Счастливец? — спросила Луиза. — Это почему?

— Я получил порцию, и второй не будет. А у него порция еще впереди… Но что это он? Глядите, медлит! Эй, не боишься опоздать?

Лино стоял, опустив голову, будто увидел на земле нечто интересное. При последних словах товарища вдруг повернулся и пошел к лесу.

— Вот тебе на! — пробормотал Чако.

Он поспешил за приятелем.

Луиза стояла и глядела им вслед. Лино шел, размахивая руками и горбясь при каждом шаге, как это делают люди высокого роста. У Чако была мягкая пружинистая походка охотника, когда кажется, что тело невесомо и ноги едва касаются земли. Еще секунда — и сгущающийся сумрак поглотил обоих парней.

Вздохнув, Луиза села за руль. “Лендровер” стал осторожно спускаться по круче.

Антифашист, о котором в свое время упоминал Марио Гарсия, полгода назад вновь побывал в этом городе и подобрал здесь несколько укромных мест — “почтовых ящиков”, которые должны были помочь женщинам связаться друг с другом и по необходимости встретиться.

Луиза взглянула на часы в панели приборов автомобиля. Они показывали двадцать часов. Между тем была проделана лишь четвертая часть спуска в котловину. Значит, когда “лендровер” появится на окраине города, будет поздний вечер. Таким образом, надо полагать, улицы будут пустынны. Вывод: можно сделать попытку ознакомиться с содержимым тайника, который по порядку очередности должен быть использован первым.

Двадцать один час сорок пять минут. Машина катит по темной безмолвной улице. По обеим ее сторонам деревья с пышными кронами. Высоко вверху кроны сплелись, образовав зеленый тоннель.

Луиза отсчитывает строения, едва видимые за стволами деревьев, — пятое, шестое, седьмое… Теперь должна появиться церковь… Вот и она.

“Лендровер” сбавил ход, идет со скоростью пешехода — как бы не прозевать второй от церкви столб с лампой уличного освещения!..

Машина продолжает путь. До хранилища десяток метров — оно в следующем столбе. Старое, плохо ошкуренное бревно наполовину заросло кустарником.

Луиза “притерла” к нему машину, скользнула по сиденью к правому боту “лендровера” и сунула руку в кустарник. Дупло в столбе нашлось не сразу — оказалось ниже, чем ожидала Луиза. Рука ушла в него по локоть. На дне дупла пальцы нащупали нечто похожее на спичечный коробок.

“Лендровер” вновь катит по ночной безмолвной улице. Ни единой встречной машины. Только редкие прохожие.

Пакетик покоится в особой емкости, которую не нашли бы и при весьма придирчивом осмотре “лендровера”. И все же Луиза зорко следит за обстановкой. Она изрядно поколесила по улицам, прежде чем убедилась, что все вокруг спокойно и без опаски можно очистить тайник. Теперь, когда намеченное удалось, Луиза озабочена тем, чтобы “чисто” уйти от хранилища, не оставив улик.

Как же прочитать записку? Самое простое — ехать в таверну Кармелы, запереться в своей комнате… Но можно представить, какой будет шум по поводу благополучного возвращения Луизы из сельвы, сколько уйдет времени на неизбежный рассказ о ее двухнедельном путешествии!..

На перекрестке “лендровер” разворачивается, следует в обратный путь. Вскоре он за чертой города. Здесь машина съезжает с дороги в густые заросли…

Полчаса спустя “лендровер” вновь запетлял по улицам города. В записке указаны улица и номер дома, приведены ориентиры для подъезда.

Нужный адрес найден, когда время приближается к полуночи. Луиза оставила машину в густой тени деревьев, подошла к дому. Вот он, знак безопасности: все окна затемнены, светится только полукруглое оконце мансарды.

Кажется, что массивные ворота заперты. Но Луиза уверенно надавила на створку… Легко отворилась и вторая половина ворот.

Она вновь за рулем автомобиля, который был оставлен на пригорке. Значит, можно не включать двигатель. Рычаг перемены передач выведен в нейтральное положение, “лендровер” въезжает в распахнутые ворота…

Луиза выбралась из машины. Быстро сведены створки ворот, задвинут засов. Теперь — в дом. Где-то здесь должен быть вход для прислуги — на схеме, приложенной к записке, он помечен как находящийся слева от угла.

Ага, вот и дверь. Луиза шагнула к ней, протягивает руку к щеколде. Но дверь отворяется без ее участия.

На пороге — Сизова.

Несколькими минутами позже они сидят в одной из комнат жилой части дома и Луиза с жадностью ест.

Рассказ Луизы

В машине удалось одолеть почти половину пути до Синего озера, что фактически спасло старика. Хотя и трясло нещадно, но это было лучше, чем если бы его на руках тащили через заросли. И потом рядом был врач, имелся запас медикаментов, воды для питья.

В общей сложности ехали двое суток. Судя по ряду признаков, когда-то в сельве действительно пролегала дорога. Кто ее строил и для какой надобности, уже нельзя установить. Древний тракт только угадывался — деревья на нем были более тонкие и низкорослые, чем в окружающем лесу.

К исходу второго дня кончилась и эта “дорога”. Дальше “лендровер” не мог продвинуться ни на оборот колеса. Его накрыли брезентом и забросали ветвями. На рассвете двинулись пешком — впереди Хосеба, за ней Лино и Чако с носилками, на которых лежал старик, и последней — Луиза.

До этой поры на пути не повстречался ни один человек. Теперь же появились признаки того, что сельва обитаема. Внезапно раздались резкие, гортанные выкрики. Луизе приходилось слышать, как кричат большие ушастые обезьяны, она была знакома и с протяжным воем пумы и ягуара. Но это были совсем иные звуки.

— Ронно, — сказала Хосеба, — Ронно идет сюда.

Чако и Лино, которым были адресованы эти слова, заулыбались, поставили носилки на землю, стали растирать затекшие руки.

Выкрик раздался снова, на этот раз ближе.

Хосеба перехватила растерянный взгляд Луизы.

— Не бойтесь, — сказала она. — Это сигнал. Знакомые индейцы подают весть о себе. Предупреждают, чтобы мы не схватились за оружие, когда они появятся. Так принято в сельве. Добрый человек всегда заранее предупреждает о своем приходе. Тот, кто поступает по-иному, считается недругом.

Будто в ответ на эти слова на тропе появились люди. Четверо полуобнаженных мужчин остановились возле носилок. Один из них положил руку на грудь раненого старика, что-то сказал.

— Это Ронно, — прошептала Хосеба. — Один из вождей племени. Он приветствует моего отца.

Между тем индейцы уже встали по бокам носилок, подняли их и пошли вперед. Каждый держал в свободной руке длинную трубку — тонкую и прямую, внимательно следя, чтобы она ни за что не зацепилась.

Индейцы шли быстрым упругим шагом. Чако, Лино и Хосеба тоже были хорошими ходоками. Луизе же пришлось напрячь все силы, чтобы держаться вровень с остальными.

Так продолжалось около часа. Вдруг Ронно поднял руку. Все остановились. Носилки были поставлены на землю. Три индейца, Чако и Лино опустились на корточки — это была их любимая поза для отдыха. Луиза не сводила глаз с Ронно. Тот из сумки, висевшей на шее, достал тонкую стрелу и вложил ее в длинную трубку.

— Духовое ружье, — сказала Хосеба. — Самое страшное оружие индейцев.

Луиза продолжала следить за действиями Ронно. Очевидно, он собирается выстрелить из своего “ружья”. Но в кого? Нигде не было видно ни зверя, ни даже крохотной птицы. И почему это ружье “страшное”? Что можно сделать при помощи стрелы, которая длиной не превосходит карандаш?

Между тем Ронно прокрался к большому раскидистому дереву. Вот он поднял трубку, ее конец приставил к губам и дунул. Еще через секунду раздался шум, хлопанье крыльев, и, сбивая листья, на землю свалилась большая серая птица. Хосеба подняла ее, показала Луизе. Горло птицы было пронзено стрелой — как раз под головой с массивным клювом.

Ронно сказал несколько слов — отрывисто, неторопливо, не сделав ни одного движения или жеста. Все это время он глядел только на Хосебу. Та перевела:

— Охотник высматривал в сельве серого тукана, как только встретился с нами. Считает удачей, что быстро обнаружил эту птицу. Печень серого тукана, если ее съесть еще теплой, — целебное средство при ранениях.

— Я восхищена его мастерством. Даже не успела заметить, как он прицелился.

Хосеба перевела индейцу слова Луизы. Тот коротко кивнул, одним точным движением разорвал птицу надвое и пошел к носилкам.

Хосеба сказала:

— Он любит отца, считает его братом. Случилось так, что отец убил зеленую древесную змею, когда та готовилась с ветки упасть на плечо Ронно. Зеленая змея — самая опасная тварь сельвы. От ее укуса человек умирает через минуту…

— Этот Ронно ни разу не посмотрел в мою сторону с тех пор, как мы встретились. Почему?

— Дело не в вас лично. С некоторых пор индейцы, населяющие район Синего озера, стали прятаться от посторонних. Наша группа — исключение. Мы проверены. Всех остальных пришельцев они считают врагами.

— Значит, и меня тоже?

— Пока вы с нами, вас не тронут.

— Так было всегда?

— Нет! По своей натуре они добрые и честные люди. У них не случается обманов, краж. Если житель сельвы поймал две рыбы, одну обязательно отдаст соседу, у которого нет пищи… Вы сами видели: Ронно и его спутники только появились из леса, как сразу взялись за носилки. Или вот — индеец тащит носилки, а сам высматривает на деревьях нужную птицу, чтобы добыть ее и как-то помочь раненому другу…

— А давно индейцы не жалуют посторонних?

— С того времени, когда близ Синего озера стали рыскать отряды, охотившиеся на жителей сельвы.

Луиза насторожилась.

— Вот так новости! — воскликнула она, подзадоривая Хосебу продолжать рассказ. — Когда-то белые охотились на черных в Африке, превращали их в рабов и везли в Америку. Теперь что же, наоборот — в Америке ловят индейцев и отправляют в Африку?

— Куда отправляют пойманных индейцев, я не знаю, но что на них устраивают облавы, как на диких зверей, — это факт. Окружают большое поселение, истребляют мужчин, хватают женщин, детей и исчезают. Это началось давно.

— И продолжается?

— А как же! — Хосеба понизила голос, пальцем показала на раненого: — Отец получил пулю, потому что вступился за индейцев.

— У вас общий с ними лагерь?

— Нет, мы живем порознь. А в тот день решили навестить Ронно и его родственников. Их человек сорок, живут в двух больших хижинах — кокалях. Нас встречали обитатели обоих кокалей — все до единого. Маленьких детей матери несли на руках. Это дань уважения моему отцу. Еще бы, человек бесплатно раздает хинин, тогда как странствующие купцы и миссионеры за каждую таблетку требуют золото.

— А индейцы платят?

— Куда им деваться! Для жителей сельвы малярия страшный бич. Болеют целыми семьями. Иной раз наблюдаешь такую картину: жара, на термометре сорок пять в тени, а в нищенской хижине отец, мать и ребятишки у пылающего костра бьются в приступе малярии и никак не могут согреться…

— Где вы достаете хинин?

— Мы — чиклеро. Знаете, что это такое? В укромных местах сельвы растет дерево сепадилья. Сок сепадильи — это чикле, белая жидкость, как молоко. Надрежешь ствол дерева, и жидкость потечет в подставленную банку.

— Каучук?

— Не знаю. Возможно, родственник каучука. Чикле идет на изготовление жвачки, которой так увлекаются в городах…

— Жевательной резинки?

— Так ее называют, но это не резина. Скорее смола… На чикле всегда спрос. Вот люди и отправляются за ней в сельву. Мы знаем лучшие места, где растет сепадилья, хорошо зарабатываем.

Луиза оглядела спутницу. Та была в старых бриджах и латаных башмаках, в выцветшей кофте с грубой штопкой на локтях. Не лучше выглядели и оба парня.

— Что-то не похожи вы на миллионеров…

— Вы уже знаете, на что уходят почти все наши деньги.

— Столько денег — на лекарства?

— Кое-что оставляем на черный день… — Хосеба осеклась, настороженно взглянула на девушку: — Чего это вас заинтересовали наши дела?

Луиза вскинула голову:

— Меня позвали, чтобы оказать помощь раненому. Я плохо сделала эту работу?.. А о своих делах вы стали рассказывать по доброй воле. Можете не продолжать.

— Сеньорита должна простить меня. Да, я была резка. Но что поделаешь, если вокруг столько предателей!

— Не понимаю, о чем речь.

— Сейчас поймете. Я продолжу рассказ… Так вот, мы пришли к индейцам группы Ронно. Все собрались в большом кокале, и только нам подали угощение, как вдруг загрохотало. Это ревел мотор.

— Мотор в центре сельвы? Но вы говорите, туда не проберется никакой вездеход!

— То был геликоптер. Он кружил над кокалями и бил из пулемета.

— Тогда и ранили вашего отца?

— В те самые минуты. Он выскочил из кокаля, дал несколько выстрелов из своего винчестера и упал, получив рану в голову. Но одна из пуль винтовки отца все же нашла цель — у геликоптера вдруг захлебнулся мотор. Машина рухнула на деревья. Тут же лагерь атаковал наземный отряд. Чако и Лино помогали индейцам обороняться, пока я перевязывала отца. Атаку скоро отбили. Пришельцы надеялись на поддержку с воздуха, а ее не было — геликоптер пылал в лесной чаще. Отстреливаясь, они убрались восвояси. Индейцы некоторое время преследовали их, потом вернулись, чтобы похоронить убитых. От пуль пришельцев погибло четверо членов племени.

— Как вы думаете, в чем тут дело?

— Не знаю. Но обитатели сельвы не помнят случая, чтобы кто-либо из захваченных при лесных облавах вернулся в родной кокаль.

— Еще вопрос. Охотятся на индейцев только белые люди или, может быть, также метисы или индейцы?

— Я видела белых.

— Белые, — подтвердил Чако, прислушивавшийся к разговору. — Белые, все как один.

Больше никаких происшествий — ни по пути к Синему озеру, ни при возвращении — не было. В лагере чиклеро Луиза пробыла четыре дня — набиралась сил перед дорогой назад, делала зарисовки людей и природы, а главное — пыталась разобраться в событиях, которые происходили в этом районе тропического леса. Конечно, она тщательно исследовала место падения вертолета. Однако не нашла ничего: ни документов, ни иных свидетельств национальной принадлежности погибшего экипажа. Индейцы зарыли обугленные трупы в землю.

Напрашивался вопрос, почему пришельцы уделили столь большое внимание кокалям Ронно и его родственников? Возможно, причина была в том, что эти две хижины — последнее индейское поселение, находящееся сравнительно недалеко от города. Хосеба и ее братья утверждают, что в здешних местах жило много аборигенов. Но за последние годы лесные индейцы из этого района исчезли. Мужчины были истреблены, женщины и дети — вывезены. Белокожие бандиты наведывались в эти сравнительно легкодоступные места как в некий склад живого человеческого товара, пока не опустошили его почти целиком.

Осталось два последних кокаля — пришел и их черед. Комбинированная атака вертолетчиков и тех, кто действовал на земле, уже третья по счету. Можно не сомневаться: будут и еще атаки.

Луиза кончила свой рассказ, вопросительно взглянула на мать, встала, прижалась к матери щекой.

— Ты все сделала хорошо, умница моя, — сказала Сизова. — Работа была полезная. Даже очень полезная. Теперь многое начинает проясняться.

Луиза осмотрела комнату, ее обстановку, убранство. Во всем чувствовался хороший вкус. К месту здесь был и мощный японский приемник в комбинации с проигрывателем граммофонных пластинок и магнитофоном. Машина пришлась бы по душе любителю обшаривать эфир или взыскательному меломану. Луиза знала: радиоприемник едва ли не самая важная вещь в доме.

Мать перехватила ее взгляд, чуть наклонила голову. Это означало: радио действует, уже установлена связь…

— Когда же ты успела? — прошептала Луиза. Она подошла к приемнику, положила ладонь на его полированную панель: — Хорошо берет?

В ответ Сизова снова кивнула.

— Рассказывай, и поподробней, — Луиза взяла руку матери, сжала в ладонях.

— Ты вернулась из сельвы с сообщением, что там идет охота на индейцев — их выслеживают, похищают… Так вот, в просвещенной Европе происходит примерно то же самое. Но крадут людей с белой кожей. И что интересно: в ряде случаев похищенные вовсе не миллионеры или видные политические деятели, которых можно бы заставить раскошелиться или совершить какие-то действия в интересах политических противников. Так, недавно в северном итальянском городе ночью вдруг исчезла группа девушек. Это были “штатные” посетительницы ночных ресторанов и баров. В ту роковую для них ночь они, как обычно, явились на “работу” и вот — исчезли. Наутро ни одна из них не вернулась домой.

— Сколько было девиц?

— Много, десятка полтора… Конечно, поднялся шум. Перепуганные обыватели потребовали строгого расследования. Полиции удалось составить словесный портрет мужчины, с которым видели этих девиц в ночь перед похищением. Данные, характеризующие предполагаемого преступника, напечатали в газетах и передали по телевидению. И вот к властям является шофер такси: похожего по приметам мужчину с группой девушек он отвозил ночью на аэродром… Вскоре нашли таксиста, доставившего к самолету вторую группу девушек той же ночью. Выяснилось: оба автомобиля въезжали чуть ли не на летное поле — к сектору, где обслуживаются частные лайнеры.

— У похитителя был свой самолет?

— “Боинг”. Машина взлетела и на аэродром не вернулась. Конечно, полиция стала выяснять принадлежность самолета. Но, как и следовало ожидать, его регистрационные документы оказались фальшивыми. Тогда занялись личностью похитителя девушек. Помогло то обстоятельство, что метрдотель ресторана, где подозреваемый развлекался с девицами, опознал его как лицо из окружения “черного князя” — Валерио Боргезе. В годы войны метрдотель служил во дворце главы правительства Италии и видел этого человека и Боргезе на приеме у Муссолини… Имя Боргезе хорошо известно Марио и другим антифашистам. Знают о нем и в Москве. При исследовании трофейной документации одной из групп итальянских морских диверсантов всплыли такие факты. Подразделение человекоторпед Боргезе действовало на Черном море, когда был осажден Севастополь, — пиратствовало, уничтожая советские пароходы с эвакуированными жителями и ранеными… И вот выяснилось: опубликованные итальянской прессой данные о похитителе девушек вполне подходят к одному из бывших итальянских подводных диверсантов — некоему Хуго Ловетти. Дальнейшие исследования показали: тип этот примкнул к Муссолини еще в начале двадцатых годов… Он был среди тех своих соотечественников, кто после капитуляции Италии в середине сорок третьего года продолжал войну в войсках Германии под командованием Валерио Боргезе.

Луиза знала: сейчас в Италии немало всякого рода неофашистских формирований, единственная цель которых — устроить государственный переворот и привести к власти реакцию. И главная фигура во всем этом — все тот же князь Боргезе, руководитель крупнейшей в стране террористической организации.

— Но это не все, — продолжала Сизова. — Рядом с этим именем есть и другое — Скорцени. В тридцатых годах Скорцени пробовал работать под водой, и Боргезе руководил его подготовкой, как специалист водолазного дела. Позже Боргезе консультировал Скорцени, когда тот готовил диверсионные акции в Италии. При похищении Муссолини из горного отеля “Кампо императоре” рядом со Скорцени действовал доверенный человек князя Боргезе Хуго…

— Неужели Хуго Ловетти? — воскликнула Луиза.

— Он самый.

— Но как это установили?

— Боргезе не скрывал сей факт, даже хвастал им в своих выступлениях…

— Смотри, как получается: эти три имени все время рядом!

— Такой вывод сделали и в Москве… Итак, Хуго Ловетти выкрадывает и куда-то увозит группу девушек. Он — человек Боргезе. А этот последний давней дружбой, общностью взглядов и целей связан с Отто Скорцени. Кто же такой Скорцени сегодня? Ответ однозначный: один из тех главарей, кто продолжает дело Гитлера. Значит, Скорцени может иметь отношение к острову с медицинским центром. Это логично?

— Конечно! — Луиза разволновалась, привстала с кресла. — Хуго Ловетти вполне мог добывать девушек для нужд нацистских экспериментаторов известного нам острова. Надо полагать, там всегда нужда в подопытных. Вот и ведется охота на индейцев. А стали испытывать трудности в сельве — решили вывезти партию “живого товара” из Европы…

— В Центре рассуждали примерно так же. Но это были предположения, догадки. А требовались факты. И факты были добыты. Спросишь, каким образом, если даже мы, находясь рядом с островом, до сих пор ничего толком не знаем? Кто-то подал мысль изучить фотоснимки этого региона, сделанные метеорологическими спутниками.

— Остров оказался на одном из снимков?

— Снимков было много. Остров сфотографировали на различных витках и в разное время. И вот на одном из снимков увидели подобие взлетно-посадочной полосы и… самолет. Снимок увеличили, подвергли исследованиям. И пришли к выводу, что сфотографирован “боинг”. Точнее, “Боинг-727”. Тот, на котором увезли похищенных девушек, тоже был “семьсот двадцать седьмой”…

— Кто определил тип самолета?

— На аэродроме вылета. Плата за стоянку и обслуживание частных лайнеров берется в соответствии с типом и маркой самолета. Там налажен строгий учет…

На кухне засвистел чайник.

— Что бы ты еще поела, девочка? — Сизова захлопотала у стола. — Ведь с утра за рулем…

В конце ужина было подытожено то, что удалось узнать.

— Что нам делать теперь, мама?

— Ничего. — Сизова сидела за столом, уставясь в чашку с чаем, к которому так и не притронулась. — Доложим, с чем ты вернулась, будем ждать.

— Ждать чего? И как долго продлится ожидание? А время идет, его не вернешь…

— Что же ты предлагаешь?

— Смотри!.. Сейчас, после похищения девиц, в Италии, да и в других странах Европы будут во все глаза смотреть за каждым частным самолетом. Таким образом, Хуго Ловетти будет труднее работать. А бездействовать ему не позволят — судя по всему, на острове подопытные люди расходуются быстро. Таким образом, скоро потребуется новый контингент для опытов. Где его взять?

— Снова пошлют самолет — не в Италию, так в другую страну, не в Европу, так в Азию или Африку.

— Зачем же им посылать самолет так далеко, если здесь, под носом, есть многолюдное племя, которое только и ждет, чтобы его захватили и вывезли на остров?..

— О чем ты, Луиза? Только что утверждала, что в этом регионе сельва обезлюдела…

— “Многолюдное племя” можно придумать. Надо распустить подобный слух…

Возникла пауза. Луиза пила чай и поглядывала на мать. Та задумчиво сидела у стола. Потом встала, заходила по комнате, круто остановилась возле стола, положила ладонь на плечо дочери:

— А теперь тебе пора идти.

— Я могла бы остаться, — жалобно сказала Луиза. — В городе меня никто не видел. Автомобиль надежно заперт. Я бы повалялась в постели, отоспалась…

— Мало ли что может произойти. Отправляйся к себе. Завтра, когда нас с тобой будут “знакомить”, можешь обмолвиться об этом… “многолюдном племени”. — Сизова подняла палец. — Всего несколько фраз: появились откуда-то из глубин сельвы, расположились биваком…

— Где же мы “познакомимся”?

— В четыре часа приду обедать в таверну Кармелы. Спустись в зал. Остальное — как подскажет обстановка. Помни: рассказывая о приключениях в сельве, не проговорись о сбитом вертолете и вообще об охотниках на индейцев.

— Понимаю.

— Да! Там же, в таверне, найди возможность вставить в разговор фразу о том, что любишь пирожные и вообще сласти… Знаю, тебе бы кусок жареного мяса и чтобы рядом — соленый огурец. Все знаю. Но придется полюбить сласти.

— Все же решила открыть кондитерскую? Не опасно?[11]

— Конечно, есть риск. Но что делать? В городе надо чем-то заниматься. А кулинария — единственное, что я умею.

Сизова отперла дверь, пропустила вперед Луизу, вышла сама.

Еще через минуту девушка выкатила автомобиль из сарая. Мать подошла к воротам, убедилась, что вокруг спокойно. Машина с погашенными огнями выехала на улицу и исчезла за поворотом.

Вернувшись к крыльцу, Сизова присела на ступеньку. Захотелось курить. В кармане халата нашлись сигареты и зажигалка. Сделав несколько затяжек, она прикрыла глаза и расслабила плечи. Только сейчас почувствовала, чего ей стоили эти последние недели. Выбор и покупка дома, хлопоты по организации кондитерской, даже приобретение радиоприемника и получение первой шифровки от руководства — все исполнялось как-то автоматически. Главным же была Луиза. Эти две недели она все время стояла перед глазами.

Докурив одну сигарету, Сизова зажгла новую. Нет, только подумать: послала девчонку в тропический лес — одну, без подготовки и страховки, фактически даже без точного задания. Счастье, что все обошлось… И что же она делает теперь? Решила вновь подставить Луизу. А он умен, их противник. Умен и опытен. Вдруг поймет, какая ведется игра?!.

Она сидела в темноте на крылечке своего большого пустого дома и думала, думала. В сознании возникали образы дорогих ей людей. Ее невосполнимые потери. Первым погиб молодой чекист Ваня Шагин — в разгар гражданской войны был подло застрелен белогвардейским полковником. Четверть века спустя пришел черед двух других — сперва ее наставника и друга старого разведчика Кузьмича, потом Энрико, ее мужа и боевого товарища. Оба расстались с жизнью в глубоком фашистском тылу.

Итак, трое. Три удивительных человека, таких близких, что со смертью каждого будто уходила частичка и ее самой, Саши Сизовой.

И на всех троих была только одна могила. Та, в которой покоился прах Кузьмича. Немецкие друзья сдержали слово: приехав в Германию после войны, она нашла могилу ухоженной. Поставила большой камень. На нем выбили имена всех троих… Ведь она никогда не узнает, где покоятся Ваня и Энрико. Судьба не пощадила ее и потом. Тяжелые роды, потеря крови, сепсис — и вот уже нет с ней и старшей дочери, умной, ласковой, доброй Лолы, которая улыбалась всегда, даже за сутки до смерти…

Теперь она снова на войне — вместе с последним дорогим ей человеком, самым последним и самым дорогим.

Вправе ли она распоряжаться жизнью дочери? Есть ли у Луизы шансы выстоять против противников? Это же специалисты гиммлеровской выучки!..

Докурена вторая сигарета. Пора возвращаться в дом. Ступени деревянной винтовой лестницы поскрипывают под ногами, когда она взбирается по ним.

Она поднимается походкой немолодой и усталой.

Надо лечь. Лечь и выспаться. А утром побывать у парикмахера. И в косметическом кабинете тоже. И у поставщиков, которые занимаются кондитерской. Она не может выходить из роли, которую вот уже второй месяц ведет в этом маленьком городке в самом центре Латинской Америки.

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

За несколько часов до возвращения Луизы в город здесь произошли кое-какие события. К исходу дня на улице, ведущей к церкви, появилась процессия. Центр ее составляли юноши, несшие установленную на платформе трехметровую статую святой девы Марии — в праздничном одеянии и соответствующим образом раскрашенную. Вокруг толпились мужчины и женщины с еще не зажженными факелами. Шествие возглавляла содержательница таверны Кармела, тоже с факелом в руке.

Процессия остановилась возле церкви. Кармела торжественно поднялась на паперть и произнесла пылкую речь. Весь свой пафос женщина обрушила на мэра города, который не заботился о насущных нуждах населения. Вот уже год, как с вершины горы Святого Франциска снята статуя покровительницы города — святой девы Марии. Все знают: дева Мария долго не ремонтировалась и обветшала до такой степени, что у нее отвалилась простертая над городом рука. Мэр обещал, что в короткое время будет заказана и установлена новая статуя покровительницы города, больше и красивее прежней. Горожане быстро собрали деньги. Статую изготовили в срок. И что же? Пошел шестой месяц, а отцы города никак не удосужатся водрузить ее на место. Город без покровительницы. Отсюда все беды: шесть пожаров, четыре ограбления.

Попытка пятого ограбления была предпринята минувшей ночью — преступники залезли в кладовую таверны. Хвала святым угодникам, она, Кармела, страдает бессонницей, услышала шорох… Как долго продлится бездействие городских властей в таком важном вопросе?

По команде Кармелы участники шествия запели заранее выбранный псалом, в котором возносилась хвала святой деве Марии.

Появился падре. Он поддержал мирян и распорядился, чтобы послали за мэром. Тот не замедлил явиться и выступил с объяснениями. Городские власти помнят о своих обязанностях. Своевременно был заказан геликоптер для доставки статуи на вершину горы. Но что поделаешь, если он потерпел аварию где-то в дебрях сельвы!

Кто-то крикнул, что нужен мощный трактор. Уж он-то поднимет статую на любую гору.

Кармела под общий хохот оборвала выскочку, заявив, что с такой работой вполне может справиться упряжка ослов. Лишь бы их было побольше. Святая Мария из гипса весит всего пятьдесят пять кило.

— Ослы? — воскликнул мэр и брезгливо наморщил нос. — Стыдитесь, Кармела!

— А чего мне стыдиться? — огрызнулась хозяйка таверны. — Раскройте священное писание. Там сказано черным по белому: Христос только и делал, что ездил на ослах. А что прилично Иисусу Христу, годится и для любого другого святого, будь это даже сама дева Мария.

Мэр подал ответную реплику. Падре тоже выкрикнул какую-то фразу. Кармела опять не осталась в долгу. Ввязались в спор и остальные.

Павел Коржов и его шеф — Баррера — шли мимо и задержались у церкви, привлеченные шумом. Оба были мрачны. Каждый свой день Коржов начинал с того, что из арендованного сарая выкатывал на волю десяток вездеходов, вытирал с них пыль, запускал двигатели. Баррера пристроил в сарае динамики с усилителями. На торговой площадке с утра и до вечера гремела музыка — исполнялись самые модные пасодобли, танго и блюзы. Но все было тщетно. Покупатели не появлялись. За две недели не был продан ни один автомобиль.

— Пошли, — сказал Баррера, прислушиваясь к голосам спорщиков. — Идем, Павлито. Это у них надолго, будут орать до утра.

Когда стемнело, началось факельное шествие. Процессия, в центре которой несли святую деву Марию, направлялась к таверне Кармелы. Все были веселы. Еще бы, у мэра вырвали обещание, что в ближайшие дни он закажет в соседнем городе трактор на гусеничном ходу и завершит операцию по доставке статуи на положенное ей место. Победу следовало отметить. Поэтому Кармела всех позвала в свое заведение, объявив, что участникам шествия сделает скидку — они будут платить только половину стоимости заказа.

Статую оставили на площади — прислонили к стволу старого вяза, росшего в десяти шагах от входа в таверну.

В двенадцатом часу ночи, когда Луиза подъезжала к дому матери, веселье пошло на убыль, и люди расходились по домам.

Проводив последнего посетителя, хозяйка таверны вышла глотнуть свежего воздуха. Статуя была там, где ее оставили.

— Доброй ночи, святая дева Мария, — сказала Кармела.

Затем она зевнула и вернулась в таверну, заперев дверь на засов.

…Луиза неторопливо ехала по темным пустынным улицам. Мрак сгущался, как это бывает перед рассветом.

Вот и площадь перед таверной. Машина остановилась. Девушка вылезла, постучала в дверь. Постучала снова. Ответа не было. В тишине спящего города раздался крик петуха. Тотчас отозвался второй петух. Началась перекличка горластых глашатаев рассвета. Луизе трудно было стоять у двери: все сильнее наваливалась усталость. Отчаянно хотелось раздеться, лечь в постель. Она постучала в третий раз, сильнее. Наконец послышались шаги.

— Кто? — прозвучал сонный голос Кармелы.

Луиза назвала себя. В ответ раздался радостный вопль. Загремели засовы. Дверь распахнулась. Кармела кричала, тискала девушку в объятиях, целовала. И вдруг отшатнулась. В глазах у нее был испуг. Пальцем она показывала куда-то за спину Луизы. Та обернулась. А трактирщица уже мчалась к вязу, одиноко росшему в десяти шагах от входа в таверну.

— Горе мне, — кричала она, обегая вокруг дерева, — горе, горе!

Луиза удивленно глядела на трактирщицу. Распустив волосы, Кармела царапала себе лицо и причитала. Из ее бессвязных слов можно было понять, что только недавно здесь была статуя святой девы Марии и вот теперь ее нет.

В следующую минуту Кармела устремилась к церкви, крича, что надо звонить в колокола и поднимать народ на поиски исчезнувшей святой покровительницы города.

Луиза глядела ей вслед. Она все еще ничего не понимала.

Где-то в центральной части площади Кармела резко остановилась, будто наткнулась на препятствие, рухнула на колени и простерла руки к горе Святого Франциска.

— Чудо! — завопила она. — Чудо, чудо!

Луиза посмотрела на гору Святого Франциска и увидела у ее основания остренький лучик — он замер, высветив статую на макушке горы: святую в молитвенном облачении, с простертыми в стороны руками.

А Кармела продолжала кричать.

В соседних домах стали зажигаться огни. За окнами заметались тени. И вот уже первые горожане выбежали на площадь. Увидев сверкающую статую на горе, тоже стали кричать, падать на колени, креститься.

Город просыпался. К площади перед таверной спешили все новые группы людей. И никто не заметил, как погас прожектор у подножия горы. Впрочем, в нем уже не было нужды. Наступило утро. Первый луч солнца озарил гору и раскрашенную деву Марию на ее вершине.

Как же вознеслась туда покровительница города?

Все выяснилось в тот же день. В таверне Кармелы снова было тесно от посетителей — на этот раз по причине чудесного вознесения святой девы Марии. В разгар веселья в зал вошел шеф местной полиции дон Мачадо и направился к столику, который занимали Баррера и Коржов.

— Что это такое? — он положил на стол пластмассовый слепок следа автомобильной шины, сделанный по всем правилам криминалистической техники. — Отвечайте же!

Сидящие за столиком переглянулись. В глазах у них запрыгали веселые искорки.

— Молчите? — проговорил капитан. — Тогда скажу я. Это след протектора.

В зале притихли. Кармела выключила музыкальный автомат и приблизилась к полицейскому офицеру.

— След протектора, — простодушно сказал дон Баррера. — Ну и что из этого?

Дон Мачадо обернулся к находившимся в зале. Ближе всех была Кармела. К ней он и обратился с требованием объяснить, по какому поводу сегодняшнее веселье.

— Странный вопрос! — трактирщица досадливо повела плечом. — Все вокруг только и говорят о том, что произошло. А вы делаете вид, словно ничего не знаете. Да будет вам известно, провидение вознесло статую покровительницы города на вершину горы Святого Франциска!

— Очень хорошо, — ответил дон Мачадо. — А каким образом это было сделано — по воздуху или, скажем, в автомобиле? Не знаете? Что ж, тогда отвечу я. Два часа назад я был на этой горе и там почти на самой ее вершине обнаружил след колеса автомобиля. — Мачадо поднял над головой пластмассовый слепок: — Я держу в руке отпечаток этого следа. В течение последнего часа мои люди ездили по городу и примеряли слепок к колесам “фордов”, “крайслеров”, “фольксвагенов”, “мерседесов”… Все было тщетно. У шин тех автомобилей совсем другие рисунки. Разгадка была найдена, когда старшему инспектору нашей службы пришло в голову приложить этот пластмассовый отпечаток следа к шине одного из вездеходов дона Барреры. Все сошлось в точности.

Отворилась дверь. В таверну вошли падре и женщина — та самая, что недавно появилась в городе и собиралась открыть новую кондитерскую. Их приход придал новую силу красноречию полицейского офицера. Торжественным тоном он заявил, что статуя осквернена.

— Почему? — выкрикнул дон Баррера. — Мы хотели сделать как лучше — быстро, без проволочек преподнести городу подарок. Разве нам это не удалось?

— Нам? — переспросил полицейский. — Кого вы имеете в виду кроме себя?

— Моего друга, — Баррера тронул за плечо Павла Коржова. — Мы были вдвоем в маленьком русском вездеходе и управились с делом меньше чем за час. Что, мы плохо сделали эту работу? И почему вы утверждаете, что статуя осквернена?

— Потому что к ней прикасались руки безбожника, — при этих словах Мачадо показал на Коржова.

Баррера мгновенно нашелся.

— Стойте, сеньор Мачадо! — крикнул он. — Павлито не притронулся к статуе святой девы Марии. Я сам втащил ее в автомобиль, я же придерживал святую деву, пока мы везли ее. И вот этими руками сам установил ее на место. А я добрый католик, это все знают. Впрочем, если полицейский офицер будет продолжать свои обвинения, я спущу деву Марию с горы на то место, откуда мы ее взяли. И пусть тогда он сам повторит эту операцию на одном из своих автомобилей. Он хотел, чтобы было много народу? Я убежден: в этом случае соберется весь город. И все будут смеяться над жалкой попыткой капитана повторить то, что сделали мы с моим другом Павлито.

Баррера схватил Коржова за руку и сделал вид, будто хочет немедленно ехать за статуей. Поднялся шум. Все повскакали с мест.

— Нет! — крикнула Кармела, загородив дверь. — Пусть все останется как есть. Падре, вы обещали освятить статую, как только ее установят. За чем же задержка? Сделайте это сегодня. Тем более что нынче воскресенье.

Баррера сказал, обращаясь к священнику:

— Мы посовещались с Павлито и предлагаем отвезти вас на гору. Путешествие займет четверть часа. — Он повысил голос: — В автомобиле четыре места. Открываю запись желающих прокатиться к святой деве Марии. Первый рейс совершаем бесплатно!

Раздвигая столпившихся людей широким плечом, к столику протиснулся дон Альварес. Увидев его, полицейский офицер насторожился: что еще приготовил этот извечный насмешник? Но Альварес будто и не замечал Мачадо. Внимание его было сосредоточено на доне Баррере.

— Вы действительно поднялись на гору Святого Франциска в своем джипе? — спросил он.

Баррера не удостоил его ответом.

Тогда Альварес принудил отвечать на вопросы Коржова. Вот что он узнал. На горе Святого Франциска русский механик впервые побывал несколько дней назад — просто так, из любопытства. Стоял на ее вершине и любовался видом на город, его окрестности и побережье. О статуе не думал, даже не знал, что она существует. Мысль о том, что статую можно поднять на вершину горы в автомобиле, пришла ему в голову вчера на митинге, где они с доном Баррерой оказались, когда вечером шли мимо церкви. Такое решение нельзя отнести к разряду случайных. В юности он увлекался мотоциклетным спортом. Особенно любил упражнение, которое называлось “подъем на холм”. Оно заключалось в том, что гонщики на специально подготовленных мотоциклах-одиночках взлетали на холм, куда более крутой, чем гора Святого Франциска… Как практически осуществлялась операция по транспортировке статуи на вершину горы? Машина шла задом: в коробке скоростей автомобиля передача заднего хода — самая мощная. Конечно, на джипе укрепили специальную фару — она освещала дорогу. Что касается груза, то вездеход вез двух человек и статую — в общей сложности около двухсот килограммов. Мог бы поднять еще столько же.

Альварес хлопнул Коржова по плечу, вынул чековую книжку и перо, заполнил бланк, вырвал его и протянул Баррере.

— Что это? — спросил тот.

— Чек. Я беру несколько ваших букашек.

— Не пойдет, — сказал Баррера, взглянув на чек.

— Почему? Вчера вы предлагали свои вездеходы по цене тысяча двести долларов за штуку. Я покупаю шесть машин. Здесь ровно семь тысяч двести долларов! — и Альварес помахал чеком перед лицом Барреры.

— То было вчера, — вздохнул Баррера. — Увы, время так быстротечно! Не успеешь оглянуться, как возникает новая ситуация. И вот результат: сегодняшняя цена русского вездехода уже тысяча пятьсот долларов.

— Но что могло произойти за истекшие сутки!

— Вас действительно интересует, почему стоимость машины подскочила на 300 долларов? — Баррера ласково посмотрел на собеседника. — Так вот, вчера статуя святой девы Марии стояла здесь, возле таверны. Теперь же она на вершине горы Святого Франциска. И вознес ее туда один из моих маленьких джипов.

— Но мне кажется…

— Вот видите, вы продолжаете спорить!.. А время не ждет. Промедление допустимо в чем угодно, только не в коммерции. Она не терпит медлительности, тем более — опоздания. А вы опаздываете, дон Альварес! Пока что — на сутки. Не поручусь, что завтра не придется вновь увеличить цену на автомобили!..

Альварес, вздохнув, выписал чек на недостающую сумму, а Баррера взял оба чека и небрежно сунул их себе в жилетный карман.

Коржов, наблюдавший за этой сценой, едва сдерживал смех.

— Павлито, — состроив скорбную мину, сказал Баррера, — придется нам расстаться с шестью вездеходами. Они проданы этому сеньору. Подготовьте машины и сдайте их новому владельцу.

В три часа пополудни состоялось торжественное освящение статуи покровительницы города святой девы Марии.

В четыре часа все спустились с горы Святого Франциска и направились в заведение Кармелы, чтобы отметить это событие.

В таверне сразу сделалось тесно и шумно. Грохотал музыкальный автомат. Посетители стучали по столикам и звали слуг. Те метались по залу, разнося выпивку и еду. Очень быстро помещение окутал синий табачный туман.

У входа в кухню неподвижно стояла Кармела, зорко наблюдая за происходящим. Ее помощники знали свое дело, и она почти не вмешивалась. Но вот хозяйка остановила служителя, несшего поднос с кружками рома, и показала на столик, за которым сидели Падре, Баррера и Сизова. Слуга помчался туда. И в этот момент падре увидел Луизу — она только что вошла и остановилась возле двери.

— Смотрите! — он тронул Сизову за руку. — Вернулась наша юная путешественница!..

— А, та самая медичка! — Сизова пододвинула к себе тарелку с закуской. — Падре, да вы не сводите глаз с девицы… Так позовите ее, если вам этого хочется!

— Я как раз собирался просить… Дон Баррера, вы же знаете ее?

— Владелицу “лендровера”?

— Да. Ступайте и пригласите ее за наш стол.

Через минуту Луиза сидела за столом и подробно описывала день за днем путешествие. Особое место заняло повествование о якобы случившемся нападении зеленой древесной змеи, которую в последний момент убил один из спутников Луизы.

Все слушали с напряженным вниманием.

— Хорошо, — сказал падре, когда рассказ Луизы был окончен, — очень хорошо. Мы все восхищены вашей выдержкой и отвагой. Но кто были люди, ради которых вы предприняли столь опасное путешествие?

— Обыкновенные чиклеро. Ведь вам известно, кто это такие?

— Конечно… У них должны быть налажены связи с лесными индейцами… — Сказав это, падре испытующе посмотрел на собеседницу.

— Не знаю, — Луиза пожала плечами. — Может, и есть у них знакомые индейцы, но я их не видела. Очень странная картина: богатый тропический лес, много всякого зверья и нет людей. Ну ни единого человека, кроме тех, с кем я шла из города.

— Действительно странно, — сказал падре. — И никаких следов человека — скажем, покинутых хижин, деревень?..

— Следы были… — Луиза осеклась, посмотрела на падре, казалось бы, с испугом.

— Что такое? — сказал он.

— Падре, я не совсем права. Я… видела индейцев!

— Где? Когда?

— На обратном пути. Я уже добрела до места, где был спрятан “лендровер”. Распрощалась с провожавшими меня сыновьями раненого старика. Проехала миль сорок по направлению к городу…

Падре привстал со стула и тут же опустился на место. Достал карандаш, повертел его в пальцах. Это были явные признаки нетерпения.

— Продолжайте, — сказал он. — Что за индейцы вам повстречались? Сколько их было?

— Много! — Луиза быстро взглянула на Сизову. — Целое племя.

— Вот как?! — руки падре снова задвигались, ощупывая карандаш. — Вы сказали, что встретили их, когда ехали назад?

— Да, на обратном пути.

— Опишите это место.

— Лес, берег реки… — Луиза напрягла воображение. — Мой “лендровер” пробирался вдоль реки. А они вдруг появились на другом берегу. Как сейчас помню: из сельвы выходят женщины, дети…

— И мужчины?

— Было всего несколько мужчин. Может, остальные находились на охоте?..

— Лес, берег реки… — Падре сделал паузу. — В состоянии вы показать это место на карте?..

— Не знаю. Скорее всего, нет. Ведь я ничего не смыслю в топографии.

— Как же быть? Нас, пастырей, всегда интересуют новые группы жителей сельвы.

— Для меня легче повторить поездку к той реке, чем возиться с картой, — сказала Луиза.

— В самом деле могли бы повторить поездку к тому месту на реке?

— Конечно! — Луиза рассмеялась и отпила из кружки.

— Ну вот, — сказала Сизова. — Кажется, договорились. Теперь я хотела бы пожать руку отважной амазонке! Давайте познакомимся. И я приглашаю вас на открытие моей кондитерской. Надеюсь, вы любите пирожные?

— А когда будет открытие?

— Послезавтра утром.

— Увы, не смогу, хотя люблю пирожные, — Луиза постаралась, чтобы в голосе ее звучало сожаление. — По утрам, если солнечно, буду ездить в горы на этюды. В поездке почти не было времени рисовать. Теперь надо наверстать упущенное.

— Долго намерены пробыть в горах?

— Не знаю. Возможно, несколько дней. Если понравится натура, могу задержаться. У меня есть палатка. Прихвачу запас еды…

Этот диалог Сизова и Луиза обговорили заранее: отъезд Луизы на “этюды” мог побудить противника к ускоренным действиям…

Обмен репликами продолжался еще некоторое время. Затем падре взглянул на часы. У него спешное дело. Впрочем, он уйдет ненадолго, пусть в его отсутствие Баррера займет дам…

В церкви за алтарем падре вскрыл полость в стене, выдвинул коротковолновый передатчик и послал в эфир сообщение. Работа не заняла много времени. Через час с небольшим священник снова был в таверне.

К этому времени сюда наведались и Альварес с Коржовым. Альварес принимал купленные автомобили и по этой причине не участвовал в церемонии освящения статуи на горе Святого Франциска. Кармела, которая все так же дежурила на своем “командном пункте”, мгновенно отдала нужные распоряжения — слуги принесли запасной стол и стулья. Столы были сдвинуты, снабжены новой порцией закусок.

Луизу попросили повторить рассказ о приключениях во время поездки в сельву. Когда она смолкла, Альварес поднял кружку.

— Сеньорита, — сказал он, — люди за этими столами горожане, знают о сельве лишь по фильмам и комиксам, хотя и живут рядом с ней. Разве способны они по достоинству оценить то, что совершили вы за эти последние недели! Иное дело я, с молодых ногтей бродяга и охотник. Нет, вы молодчина, сеньорита. Уж не пойдете ли ко мне на службу? Для вас найдется хорошая работа. Только что я купил полдюжины русских вездеходов, на которые можно нагрузить много славных вещей и послать по любому маршруту. Этот парень, — Альварес потрепал по плечу Коржова, — доказал, что его автомобили карабкаются по кручам не хуже горных козлов… Ну, по рукам, сеньорита? Два года работы со мной — и вы станете невестой с богатым приданым.

Луиза рассмеялась, отрицательно покачала головой.

— Как хотите. Сказать по чести, я и не надеялся на ваше согласие. Но все равно с этой минуты я ваш слуга и поклонник!

Закончив речь, Альварес, рисуясь, поднес кружку ко рту, сомкнул зубы и резким движением челюстей отгрыз большой кусок фаянса.

Все закричали, захлопали в ладоши. Альварес с поклоном протянул девушке кружку с откушенным боком.

— Спасибо, — сказала Луиза, взяв кружку. — Это любопытный сувенир.

Баррера обнял Коржова:

— Павлито, расскажите, как вы придумали номер со статуей святой девы Марии. Сеньорита, вы должны знать: этот русский механик — парень что надо. Даст фору любому, хотя и не умеет грызть глиняные кружки.

Луиза тронула Коржова за плечо:

— Вам было трудно все это придумать и осуществить?

— Да нет, сеньора. — Коржов вдруг встал: — Извините, день был суматошный. Хочу отдохнуть. — И пошел к двери.

— Мне тоже пора, — сказала Сизова.

— Да, засиделись, — падре взглянул на часы. — Пришли пообедать, а дело кончилось ужином.

Все направились к выходу.

Было тихо. Солнце садилось — его нижний край уже коснулся линии на далекой границе неба и моря. На водной глади пролегла сверкающая алмазная полоса.

— Хорошо, — сказал Баррера. — Нет на свете ничего, что могло бы сравниться с горами и морем…

Он смолк, прислушиваясь.

В воздухе возник рокот. Вскоре появился и источник звука — от солнца на горизонте шел самолет. Через минуту он снизился и стал хорошо виден: брюхо с килем, как у катера, мотор с толкающим винтом над высоко поднятым крылом… Сделав вираж, машина скрылась за портовыми сооружениями. Она была серого цвета, без опознавательных знаков.

Сизова глядела вслед летающей лодке, прижав к груди руки с повлажневшими от волнения ладонями. Неужели появились охотники за “живым экспериментальным материалом”?

Конечно, она надеялась, что придуманная Луизой “большая группа лесных индейцев” побудит противника к активным действиям. На этом строился весь расчет. Но кто мог предположить, что коллеги падре прилетят уже сегодня?..

Она скосила глаза на священника. Тот стоял и рассеянно перебирал четки. Будто и не видел гидросамолет.

Ну а Луиза? За минуты, истекшие со времени появления самолета, Баррера и она успели отойти на несколько десятков метров. Девушка что-то рассказывала спутнику, и тот смеялся. Сизова чуть качнула головой. Какая выдержка у девочки. Знает же, что самолет прибыл по ее душу…

ВОСЬМАЯ ГЛАВА

1

Поздно вечером Лотар Лашке и Хуго Ловетти появились перед жилищем падре. Фасад заросшего плющом двухэтажного особняка был темен, будто дом спал. Но посетители взошли на крыльцо, и в вестибюле зажегся свет. Это сделал сам хозяин дома, пожал руки гостям и провел их в гостиную.

Он откинул зеркальную крышку бара, заставленного бутылками и большими флаконами. Сделал приглашающий жест.

— После! — Лашке отрицательно покачал головой. — Подробнее опишите девицу.

— В комнате, которую она занимает, — начал падре, — был произведен тайный осмотр. Это не дало результата.

— Из каких она мест?

— Каталония, небольшой городок на юге провинции. Запрос уже сделан. Конечно, пока нет ответа. Он может прийти не раньше чем через две недели.

— Вы характеризуете ее как богатую бездельницу, — продолжал Лашке. — Какие для этого основания? Сорит деньгами?

— Не сказал бы, что сорит… Но у нее джип последней модели. Комнату потребовала самую дорогую. Сказала, что будет платить двойную цену, если получит и ванную… Ко всему, не желает работать. Предпочитает возиться с красками — рисует пейзажи.

— Видели их?

— Не успел. Да вы же знаете — она только прибыла и сразу ринулась в сельву…

В разговор вступил Ловетти. Спросил, не показалось ли странным, что хрупкая девушка вдруг пускается в предприятие, которое по плечу лишь самым опытным автомобилистам.

Падре усмехнулся: надо было видеть, что девица вытворяла за рулем своего джипа, когда обходила колонну русских вездеходов. Ей позавидовал бы любой мужчина-гонщик.

— Подведем итоги, — сказал Лотар Лашке. — Итак, она шофер экстра-класс. Далее — врач. И наконец — художник. Не многовато ли для особы, которой едва перевалило за двадцать?.. Ладно, согласимся с этим. Пусть она человек разносторонних талантов. Но какого дьявола поперлась в сельву — отвозить раненого чиклеро? Ведь этих лесных жителей до тех пор не знала?

— А может, знала? — задумчиво проговорил Ловетти. — Вдруг они старые знакомцы, да еще и связанные одним интересом?..

— Эти чиклеро характеризуются как “левые”, — сказал падре. — Якшаются с индейцами, подкармливают их, даже лечат как могут… Полагаете, девица придерживается аналогичных взглядов? — Он сделал передышку перед новым предположением: — Может, она здесь со специальными целями?

Ловетти налил себе вермута, попробовал вино на язык, почмокал губами.

— Чепуха, — сказал он и выпил всю рюмку. — Уж слишком шумит эта ваша подозреваемая. Шумит и выставляет себя напоказ. Так не поступают разведчики. Зато это вполне естественно для особы, которая хотела бы…

— Поймать выгодного жениха, — закончил фразу Лашке. — И я не удивлюсь, если при дальнейшей проверке выяснится, что девица вовсе и не богачка!.. Но пока что хватит о ней. Проясните мне старика.

— Этот человек — старожил здешней сельвы. Его видели в районе Синего озера и пять лет назад, и десять… С ним была и жена, пока не умерла от лихорадки. У старика трое детей — дочь и сыновья. Все выросли здесь же, живут с ним. Изредка семейка покидает лагерь, чтобы в городе сделать кое-какие покупки. Потом она возвращается в сельву. Люди говорят, эти чиклеро неплохо зарабатывают. Но все равно ходят как оборванцы.

— Куда же тратят деньги? — спросил Ловетти.

— Я уже догадался, — сказал Лашке. — Тратят на индейцев. — Он посмотрел на падре, ища подтверждения своим словам.

— Верно, — кивнул тот. — В этом вся загвоздка. Белые чиклеро подкармливают индейцев, снабжают их хинином. А если нужно, то и защищают, как это было в последнем случае. Ведь геликоптер высматривал вовсе не группу старика. Индейцы, преимущественно женщины и дети, — вот что было главной целью.

— Очень большая нужда в кроликах, — резко сказал Лашке. — Работа в такой стадии, что ни один из объектов не выдерживает больше двух сеансов. — Он вздохнул.

Да, были годы, когда у немецких экспериментаторов не было недостатка в живом материале любых кондиций — концлагеря поставляли их в изобилии. Теперь иные времена. В первый послевоенный период живой человеческий материал исправно поступал из сельвы. Но она, увы, не бездонный колодец, откуда можно черпать и черпать… Кроме того, появились могучие конкуренты. Кто же? Североамериканцы, черт бы их побрал! В 1945—1946 годах на Нюрнбергском процессе над Герингом и другими руководителями поверженного третьего рейха янки едва ли не громче других обвинителей вопили о кошмарных преступлениях нацистов. А потом выяснилось, что сами они делали то же самое — экспериментировали не только на заключенных в американских тюрьмах, но даже на собственных солдатах!.. С памятного 1946 года много воды утекло. И все это время особые службы американцев напряженно работали. Одним из главных направлений их деятельности были поиски средств воздействия на поведение людей. Масштабы экспериментов на живом человеческом мозге непрерывно расширялись. Готовили живых роботов, бездумных исполнителей любых приказов. Какая преследовалась цель? Судя по информации, которой располагал Лашке, в первую очередь это была деятельность против коммунистических стран: террор, уничтожение лидеров правительств и партий, дискредитация наиболее видных представителей общества путем всякого рода провокаций, что в конечном счете должно привести к подрыву всей системы… Лашке был информирован руководством организации. Но — ни звука в подтверждение вывода, который, казалось бы, напрашивался сам собой: ЦРУ и организация тянут одну и ту же телегу. Нет, они скорее попутчики! Лашке не сомневался: на определенном этапе организация перейдет к работе и против США. Впрочем, в этом не было ничего нового. То же делал Гитлер — сперва пытался нейтрализовать Англию и Америку, затем обрушился на обе эти страны. И если бы на Востоке война сложилась по-иному, кто знает, как именовались бы теперь Вашингтон и Лондон!.. Тема эта неисчерпаема, к ней он еще не раз вернется. А пока что следовало заняться практическими делами.

— По всем канонам, надо бы дождаться ответа на запрос относительно личности этой вашей автомобилистки, — Лашке обернулся к падре. — Но время не терпит: обнаруженное девицей индейское племя может уйти в глубь сельвы. Ищи его тогда! В этой обстановке мы принимаем решение действовать.

— С чего начнете?

— Встретимся с вашей знакомой. И как можно скорее.

— Как вы все устроите?

— Сниму комнату в таверне Кармелы, — Лашке взглянул на часы: — И сделаю это уже сегодня. Мой друг Хуго поступит таким же образом. И вот два джентльмена встречаются в таверне с симпатичной девушкой…

Лашке и Ловетти встали. Поднялся и падре.

— Нам требуются чемоданы. Два чемодана с какими-нибудь вещами. Для представительства.

— Понял, — сказал падре. — Чемоданы не проблема. Что нужно еще?

— Решим позже… Пока же обговорим систему связи. Что вы предлагаете?

— Добрый католик должен посещать церковь. Приходите в храм божий. Я всегда буду на месте.

— Принято! — Лашке взял шляпу. — Если б знали вы, как остро необходимы нам эти цветные!..

2

В обеденный час Сизова направилась в таверну Кармелы: необходимо было повидать Луизу. Летающая лодка появилась внезапно. Напрашивался вывод: противник, прилетевший, как только получил важную информацию, не будет терять времени и в городе. Следовательно, за истекшие ночь и утро вполне могли быть приняты решения. Какие именно? И касаются ли они Луизы?

Ответ на эти вопросы могла дать только она сама. Вот почему Сизова спешила в таверну: расчет был на то, что Луиза появится там в обычное для нее время.

Как всегда, на площади стояли десятки автомобилей. Среди них и “лендровер”. Но это ничего не значило: Луиза вполне могла оставить машину и куда-то уйти, скажем за покупками в ближайшие лавчонки.

Дверь в таверну была распахнута, и Сизова увидела Луизу сразу, как только вошла, — та сидела за столиком лицом к двери. Одна? Увы, нет! В момент когда Сизова переступила порог заведения, к столику Луизы приблизились двое мужчин. Один нес блюдо омаров, другой — бутылку виски и высокие сверкающие стаканы. За ними семенила растерянная Кармела. Увидев омары, Луиза захлопала в ладоши. А мужчины поставили на стол блюдо и бутылки, отвесили шутливые поклоны. Из реплик собеседников Луизы можно было понять, что они в восторге от знакомства со столь очаровательной девушкой и готовы служить ей вечно. Сегодня сделан первый шаг: на обеде они заменили официантов — сами принесли еду и питье. Луиза отвечала в том же шутливом тоне. За столиком то и дело вспыхивал смех. Кармела явно не одобряла происходящее.

Вот она увидела Сизову, поспешила к ней. Принимая заказ, затараторила. Это подумать! Только нынешней ночью поселились два постояльца, а наутро они уже снюхались с девицей — обхаживают ее, кормят и поят. По всему видать, она не промах, все успевает — гонять на своем вездеходе по сельве, рисовать, заводить шашни с мужчинами. А такая еще молоденькая!

Слушая хозяйку таверны, Сизова наблюдала за происходящим. Она сразу узнала Лотара Лашке. Не сомневалась, Лашке опознан и Луизой — в Москве были изучены его фотографии. Значит, вести себя с ним будет соответственно. А вот кто партнер немца — смуглолицый черноволосый человек? Лет ему примерно столько же, что и Лашке. Латиноамериканец? Быть может, испанец?

В этот момент смуглолицый метнулся навстречу прислуге — та появилась из кухни с блюдом дымящихся макарон. Мужчина схватил блюдо, поставил его в центр стола и принялся умело накладывать макароны на тарелку Луизы.

“Итальянец”, — сделала вывод Сизова.

Она вспомнила о “Боинге-727” с похищенными девушками. Не тот ли самый похититель?

Как же повидаться с Луизой? Теперь это было необходимо сделать как можно быстрее.

В свою очередь, девушка была напряжена до предела. С утра произошло столько событий! Лашке стал набиваться на знакомство, когда она спустилась в зал таверны, чтобы позавтракать. Повод для этого выбрал самый банальный. Была ли сеньорита прошлым летом в Базеле на фестивале искусств? Он определенно видел ее среди тех, кто получал награду за победу в хореографической части конкурса. Что, она не была в Базеле и не является танцовщицей? Кто же она тогда? Художница и к тому же врач? Боже, как интересно! А он всего лишь коммерсант. Точнее, коммерсант и бродяга.

Получив наследство после смерти богатого родственника, одержим стремлением скорее просадить все деньги до последней монеты. Вот и путешествует по свету. Во имя чего ездит? Так сразу и не ответишь. Сейчас, например, увлечен поисками некоего растения. Какого именно? А, чепуха! Это всего лишь повод для того, чтобы побродить по сельве. Кстати, хозяйка таверны, рассказывая о своих постояльцах, нашла для сеньориты самые лестные слова. Оказывается, сеньорита, ко всему, еще и отважная путешественница! Нет, решительно им надо поближе познакомиться. И чем черт не шутит! Быть может, удастся совместно побродяжничать по тропическому лесу!..

Собеседник продолжал тараторить. Луиза слушала его, отшучивалась. А в голове гвоздем сидела мысль о матери. Вот она — рядом, через два столика, но такая далекая… Домой к ней теперь не проберешься даже глубокой ночью — “отважную путешественницу” держат под наблюдением.

Между тем обед подходил к концу. Смуглолицый, которого Лашке представил как своего старинного дружка и такого же, как и сам он, непоседу и бродягу, оказался изрядным обжорой и сейчас доедал последнюю порцию макарон. Скоро подадут кофе. Выпив его, придется встать из-за стола.

Что же дальше? Вероятно, эти двое не отстанут и после обеда. Лашке будет повторять свое предложение — ехать в сельву. Что она ответит?..

Вот и кофе, Кармела самолично принесла поднос с тремя большими фарфоровыми чашками.

— Осторожно, — сказала она, ставя чашки на стол, — кофе прямо с огня.

Горячий кофе!.. Решение пришло мгновенно.

Луиза подняла голову и посмотрела на мать. Приподняла ладонь и чуть. шевельнула пальцами. Внимание, говорил этот жест, внимание, будь наготове!

Сизова положила вилку и нож. Она видела: Луиза взяла свою чашку, поднесла ее к губам, улыбнулась Лашке, который тоже держал чашку у рта.

Вздохнув, сделала глоток. В следующую секунду чашка выскользнула из ее пальцев.

Кармела закричала. Мужчины повскакивали со стульев. Но раньше всех у пострадавшей оказалась Сизова — сорвала с Луизы залитую горячим кофе блузку, схватила скатерть с соседнего свободного столика и накинула на обнаженные плечи девушки.

Кармела подбежала к каморке, служившей ей чем-то вроде кабинета, толкнула дощатую дверь:

— Сюда!

Сизова ввела Луизу в каморку, обернулась:

— Холодную воду! И соду! Побольше воды и соды. Быстрее!

Кармела убежала.

Какие-то женщины столпились у входа. Оттеснив их, Сизова плотно затворила дверь. Обернулась к Луизе:

— Очень больно?

— Терпимо…

— Как же ты решилась на такое?! Ну, говори!

Девушка стала торопливо рассказывать.

К тому времени, когда вернулась Кармела с ведром воды и пачкой соды, Сизова знала все что нужно. Успела шепнуть Луизе: через два дня в шестнадцать часов с мольбертом и красками быть на горе Святого Франциска. До этого времени с ответом Лотару Лашке тянуть.

Кармела стала поливать холодной водой обожженную шею и грудь Луизы, посыпать содой. Убедившись, что все делается, как надо, Сизова вышла из комнаты. Лашке и Ловетти встали, шагнули навстречу.

Она строго поджала губы:

— Как же так, сеньоры? Вы были очень неосторожны!

Оба принялись объяснять, как случилась беда. Не дослушав, Сизова прошла к своему столику, принялась за прерванный обед.

— Сеньора!..

Она подняла голову от тарелки.

— Сеньора, — сказал Ловетти, — я и мой друг хотели бы отрекомендоваться…

— А это ваша визитная карточка? — Сизова показала на бутылку, которую Ловетти прижимал к груди.

— Сеньора весьма остроумна… — итальянец вежливо засмеялся. — Нет, это всего лишь бутылка вина. Но, смею уверить, оно вполне приличное. Как видите, в руках у моего друга бокалы. Три бокала. Мы бы хотели выпить с вами. Мы покорены энергией, умением действовать, не теряя ни секунды, которые вы проявили при оказании помощи нашей приятельнице. Она сильно обожглась?

— Порядочно…

— Вы так ловко все организовали! — С этими словами Ловетти взял у Лашке бокалы, плеснул в них вина. — Ваше здоровье, сеньора! — Поднял свой бокал и выпил.

Сизова понимала: знакомство, а тем более сближение с противником — дело весьма желательное. Но действовать надо было точно, все правильно рассчитать. Словом, не следовало торопиться.

Поэтому, сухо кивнув итальянцу, она оставила на столике деньги за обед и покинула зал таверны.

Следующие несколько часов она провела в своем доме — отпустила прислугу, заперлась в спальне и лихорадочно проигрывала в уме различные варианты…

Наступил вечер. Теперь она должна была торопиться, чтобы успеть к полуночи сжато и точно изложить на бумаге то, к чему пришла после долгих колебаний и сомнений…

Приближалось время ее ночной прогулки. Такие моционы она совершает с неукоснительной точностью. Люди должны привыкнуть к ее ночным отлучкам из дому…

3

Этим же вечером Лашке и Ловетти совещались в доме священника. Они пришли к выводу, что провели день с пользой. Не случись досадное происшествие во время обеда, девица уже сегодня дала бы согласие отправиться в сельву. Ну, да они на верном пути, можно не сомневаться, что через несколько дней, когда Луиза Бланка полностью оправится от ожога, все станет на место.

— А что скажете о второй постоялице? — спросил падре.

Вопрос был обращен к Латке. Тот неопределенно повел плечом. Промолчал и Ловетти.

Тогда падре взял со стола большой конверт, вытряхнул из него на стол фотографии.

— Мы смотрим за этой особой. Почему, спросите вы? Потому, что она вовсе не испанка, за каковую себя выдает.

— Не испанка? — переспросил Лашке. — Знаете, я и сам обратил внимание на ее речь. Она в совершенстве знает язык, но это не говор испанки…

Падре рассмеялся и хлопнул в ладоши.

— Все верно, — сказал он. — Поэтому я дал указание поработать в ее доме… Поиск не был бесплоден. Вот посмотрите, — падре передал Лотару Лашке большой снимок. Сфотографирована была Сизова — сидела в ванне и, высоко подняв руки, поправляла волосы.

Лашке долго изучал снимок.

— Кто фотографировал и зачем?

— Снимок сделан моим агентом. Это горничная…

— Но зачем он? — повторил Лашке.

— Как видите, у дамы подняты руки. Вглядитесь внимательнее в ее левую подмышку. Что вы видите?

— Похоже на татуировку.

— Вот и горничная подумала то же самое, когда помогала хозяйке одеваться и обнаружила этот знак. Конечно, доложила мне. Я снабдил агента портативной камерой. Теперь вы держите в руках результат ее работы.

— Странно, знак как бы полустерт. Впечатление, будто его старались вывести.

— Похоже на то, — согласился падре. Он достал из ящика стола лупу, передал Лашке: — Попробуйте разобраться, что это за татуировка.

Лашке навел лупу на снимок:

— Вроде бы цифра 3.

— Правильно. — Падре потрогал себя за левое плечо: — У меня такая же татуировка, только цифра другая…

— Группа крови?[12] — Лашке стукнул себя кулаком по лбу. — Как же я запамятовал!..

— Вполне простительно, — сказал падре. — Ведь столько времени прошло.

— Так, значит, вы полагаете…

— Минуту! — падре предостерегающе поднял палец. — Не будем спешить с выводами. Лучше послушайте, что было дальше. Обнаружение у нашей общей знакомой татуировки, похожей на цифру 3, побудило меня к новым поискам. И вот что найдено в том же доме.

С этими словами падре передал Лашке вторую фотографию. Снимок, сделанный крупным планом, изображал раскрытую книгу.

— Что это? — сказал Лашке. — Какая-то пьеса.

— Вы держите в руке снимок страницы томика пьес знаменитого Лопе де Вега, предпоследнюю страницу “Овечьего источника”. Наклоните снимок, чтобы свет падал косо. Вглядитесь в широкое поле, свободное от текста.

— Следы записей?

— Верно. И так во многих местах. Тот, кто читал пьесы, делал пометки на полях книги, а потом уничтожил записи. Почему уничтожил? Это заинтересовало меня. Для нас с вами не проблема восстановить то, что было стерто, залито чернилами… И вот я изучаю записи. Их четыре в книге. Как и следовало ожидать, это оценка прочитанного.

— Ну так что? — сказал Лашке. — Автор записей показал себя человеком глупым? Или, напротив, сделал какие-то открытия? — Он запнулся от пришедшей вдруг догадки: — Написано по-немецки?

— В том-то и дело! И писала она, мне не составило труда добыть образцы почерка хозяйки дома.

Возникла пауза. Лашке расслабленно полулежал в глубоком кресле.

— Знак группы крови — полустертый, будто его пытались вывести… Записи, сделанные по-немецки на полях книги, — тоже уничтоженные…

— Быть может, у нее серьезные причины скрывать свою национальную принадлежность? — падре скривил губы в усмешке: — Я ведь тоже теперь не немец…

Он не договорил, сделав предостерегающий жест. Все притихли. И тогда стал слышен стук каблуков на улице.

— Она! — Падре поманил собеседников к распахнутому окну. По противоположному тротуару шла женщина. Улочка была плохо освещена, но тем не менее все трое узнали прохожую.

— Святые угодники! — пробормотал Ловетти. — Вдруг это колдунья? Только заговорили о ней, и вот — появилась!

— Очень педантичная особа. — Падре взглянул на часы: — Каждый вечер в это время совершает прогулку. Объяснила мне, что по совету врачей перед сном насыщается кислородом.

Шаги на улице смолкли. Постояв у окна, Лашке вернулся к креслу.

— А если не так? — вдруг сказал он. — Если следы оставлены, чтобы вы их нашли?

— Полагаете, она может знать об острове? — проговорил падре. — Знает о нем, специально приехала в этот город?..

— Ничего я не предполагаю. Но проверьте женщину со всей тщательностью. Кстати, почему за ней не смотрят во время ночных моционов?

— Смотрели. Потом в городе появилась эта владелица “лендровера”. Смотрим за обеими, но периодами, выборочно. Пока ничего существенного…

4

Сизова миновала дом, в котором жил падре, свернула в узкую улочку и чуть прибавила шагу, хотя спешить ей было некуда. Просто сказалось нервное напряжение — она приближалась к месту, где предстояло оставить записку.

Сегодня этим местом было дерево — старое, замшелое, с развилкой на уровне груди, одиннадцатое по счету, если считать от угла по правой стороне улицы.

Нужное дерево обозначилось, когда до него оставалось десятка полтора шагов. Тайником было углубление в развилке, скрытое под жухлыми листьями и трухой.

Футляр с запиской Сизова держала в девой руке — несла его так от самого дома, в другой руке была изящная сумочка, где нашлось бы место для десятка таких вот коротких трубочек — точь-в-точь как патрончики с губной помадой. Но сумочку вырвут сразу же, если будет схвачена. Содержимое же цилиндрика, когда он в руке, можно успеть уничтожить — стоит лишь сдавить его тонкие стенки…

Дерево совсем близко. Вот его ствол: патрончик лег в предназначенное ему место. Это все. Она удаляется. На углу возле афишной тумбы остановилась. Ну-ка, что здесь интересного? Ага, объявления о новых фильмах. Текст плохо виден — женщина наклоняется к тумбе. Незаметное движение рукой, и на афише появляется крестик, сделанный синим мелком, — уведомление, что дело сделано. Рано утром радист появится у афиши. Увидев значок, заберет патрончик.

5

На следующее утро Сизова совершила новую прогулку в район афишной тумбы. Там под синим крестиком появилась короткая белая черта — знак, что радист был и очистил “почтовый ящик”.

Вечером состоялась третья прогулка по тому же маршруту. Сизова вернулась домой успокоенная, потому что к значкам на афишной тумбе прибавилась новая черточка — уведомление о том, что материал передан адресату.

Теперь предстояло ждать ответа.

И вот прошли сутки. Ночь. Последний час перед рассветом. Дом затемнен. В спальне горит ночник под плотным абажуром да светится зеленый глаз индикатора радиоприемника. Наготове бумага и карандаши. Сизова в который раз осматривает окна. Ставни закрыты, задернуты шторы, а она все неспокойна…

Радио передает “Голубую рапсодию” Джорджа Гершвина. Значит, все в порядке.

В условленное время музыка оборвалась. Мягкое грудное контральто на безупречном английском посылает привет миссис и мистеру Крафт и просит записать очередную сводку изменения курса ценных бумаг.

Бежит по блокноту карандаш Сизовой. На бумаге растет колонка цифр…

Диктор закончил чтение “сводки”. В наушниках снова музыка, но это уже Прокофьев. Можно выключать приемник.

Около сорока минут затрачено на расшифровку радиограммы. Она прочитана в кухне и там же сожжена — пепел спущен в раковину под струю воды из крана.

Сизова возвращается в спальню, чуть приоткрывает ставень. Ого, рассветает. Позади бессонная ночь. Но зато сделано дело.

Она в постели — лежит на спине, заложив руки за голову. Широко раскрытые глаза устремлены в потолок. Итак, ее предложение одобрено. Луиза может отправиться в сельву в сопровождении пришельцев с острова.

Утро. На тумбочке возле кровати заурчал будильник. Десять часов. Она встает, спешит к окну. Только бы не дождь. В ненастье художнице с мольбертом нечего делать на горе Святого Франциска.

Ставни раздвинуты. Жаркие солнечные лучи бьют в глаза. Сизова счастливо улыбается, хотя голова как чужая: двойная порция снотворного не принесла облегчения, и последние полтора часа она провела в состоянии, близком к забытью или обмороку…

Итак, встреча сегодня, в шестнадцать часов.

6

Луиза сидела на брезентовой разножке перед мольбертом в десяти шагах от статуи высокой покровительницы города и старательно действовала кистью. С площади перед таверной Кармелы она была хорошо видна — этакая труженица, целиком поглощенная делом…

Сизова появилась точно в назначенное время — выбралась из зарослей дикого орешника на обратном скате холма и улеглась за цоколем статуи святой девы Марии.

Секунду спустя возле девушки шлепнулся камешек.

— Это я, — сказала мать, — здравствуй!

Она пересказала свою радиограмму и полученный на нее ответ. Луиза наклонила голову в знак того, что все поняла.

Следующие полчаса ушли на подробную расшифровку составленного плана. Луиза работала кистью и слушала, слушала, боясь пропустить хоть слово. Время от времени смотрелась в прислоненное к мольберту зеркальце — проверяла, не поднимается ли кто-нибудь за спиной, по склону холма…

Сизова сделала паузу — выкурила сигарету — и все повторила с мельчайшими подробностями.

— Теперь ты, — услышала Луиза.

Она стала говорить, вслушиваясь в каждую свою фразу, будто контролировала чужую речь. Но еще внимательней была Сизова, готовая остановить дочь, если бы обнаружилась неточность. Однако задание было повторено слово в слово, как хорошо выученное стихотворение.

— Вот и все, — сказала Сизова. — Теперь начинается твой самостоятельный маршрут. Хорошенько пойми: будешь одна, совсем одна, и никого не окажется рядом, если вдруг ошибешься… И связи у тебя не будет. А те двое — они тебе не верят и никогда не поверят… И помни: главный твой охранитель — острое чувство опасности. Гляди, чтобы оно не притупилось. Твой отец погиб, потому что позволил себе на мгновение расслабиться…

Луиза молчала.

— Хочешь что-нибудь сказать? Нет? Тогда я должна идти… — Сизова сделала паузу, чтобы успокоиться. — Магнитофон уже на месте. Ты знаешь, как с ним обращаться. Береги его — в сельве это твой единственный помощник. И до свидания. До встречи после того, как ты все сделаешь как надо… И пусть тебе повезет! — Последнюю фразу она произнесла уже с трудом — ее вдруг начала бить нервная дрожь.

7

Единственный в городе магазин, специально торгующий радиоприемниками, телевизорами и магнитофонами, располагался в трех кварталах от таверны Кармелы. Туда Луиза и повела Лотара Лашке, когда наконец у нее было “вырвано” согласие на поездку в сельву. Члены экспедиции делали необходимые покупки, и тут выяснилось, что Луизе нужны радиоприемник и магнитофон. Лашке сказал, что сам купит девушке оба изделия — это будет его маленьким подарком “очаровательной хозяйке экспедиции”. Но та не согласилась. Единственное, что было позволено Лотару Лашке, — это сопровождать ее в магазин.

В магазине два продавца сбились с ног, демонстрируя девушке и ее спутнику новинки радиоаппаратуры. Среди них были изделия американской, английской и западногерманской фирм. Луиза осматривала их и качала головой.

Она знала, что ничего здесь не купит.

Наконец появилась та, кого ждала Луиза. Первым ее увидел Лашке — поспешил к входу, распахнул дверь и почтительно поклонился.

В течение нескольких минут в магазине слышались восклицания, смех. Сизова выражала удивление по поводу того, что девушка, едва оправившись от ожогов, вновь собирается в джунгли: ведь это так опасно!.. Луиза кокетливо посматривала на Лашке: с таким чичероне можно отправляться хоть на край света!

В свою очередь, Лашке сетовал на привередливость спутницы, которая вот уже полтора часа выбирает себе радио и никак не выберет, хотя на прилавке выставлено множество аппаратов самых солидных фирм.

Луиза подняла один из радиоприемников и состроила гримасу:

— Тяжелый!

— Но в нем всего три килограмма. Зато надежность, великолепное звучание, избирательность.

— Три килограмма — радио. Еще столько же — магнитофон… Сеньор забывает, что отправляется в сельву не на грузовике и что на всем пути — ни одной бензиновой колонки. Следует экономить каждый грамм багажа, чтобы взять как можно больше канистр с бензином.

— Что же делать? Может, обойдетесь без магнитофона?

— Вы-то берете передатчик!

— Он нужен не для забавы. Случись беда, сможем вызвать помощь.

— Ну а я не могу без музыки!

На прилавке появился небольшой черный ящик с белым крестом на крышке — точь-в-точь миниатюрное надгробие. Его извлекла из своей сумки Сизова.

— Есть у вас какая-нибудь мелочь? — сказала она и загадочно улыбнулась.

Лашке сунул пальцы в жилетный карман, извлек монету, протянул женщине.

— Не мне! — Сизова показала на прорезь в крышке “надгробия”.

Монета была вставлена в прорезь. Тотчас возник рокот. Черный куб зашатался, будто в нем ожило некое существо. Крышка стала подниматься. Под нарастающий рокот из “могилы” появилась рука с мертвенно-белыми костлявыми пальцами, потянулась к монете. Цап! Пальцы схватили монету. Рука отпрянула, и крышка захлопнулась.

Все закричали, захлопали в ладоши. Луиза стала шарить в своей сумочке. Лашке услужливо протянул вторую монету. Ее вставили в прорезь крышки “надгробия”, и спектакль повторился.

— Прелесть, — Луиза погладила ящик. — Где вы достали эту игрушку? — спросила она у Сизовой.

— В конце улицы есть комиссионный магазин.

— Идемте! — Лашке взял Луизу под руку. — Идемте, я сделаю вам подарок.

У выхода Луиза обернулась:

— Мы вернемся и купим все ваши приемники и магнитофоны, — пообещала она продавцу, который уже убирал товары с прилавка.

Продавец почтительно поклонился.

На улице Сизова покинула девушку и ее спутника. Свою миссию она выполнила.

В комиссионном магазине покупателей ждало разочарование: второго “надгробия” в продаже не оказалось.

— Это была японская игрушка, — сказал продавец. — Такие приносят редко. Нам сдали ее вчера вместе вот с этой магнитолой, — он кивнул на аппарат из черного пластика.

— Сколько она весит? — поинтересовалась Луиза.

— Думаю, килограмма два. Аппарат очень легкий. Японцы большие скупцы — берегут каждый грамм материала.

Луиза долго рассматривала изящное изделие — комбинацию радиоприемника и кассетного магнитофона. В осмотре принял участие и Лашке.

Продавец показал работу приемника на всех диапазонах, сделал пробную запись в микрофон и тут же воспроизвел ее. В заключение в аппарат была вставлена кассета с записями поп-музыки. Звучание было чистым и сочным.

— Вам нравится? — спросил Лашке.

— Даже не знаю… — Луиза точно вела роль. — Во всяком случае, налицо одно бесспорное преимущество — аппарат легок и, мне кажется, прост в обращении. Впрочем, я еще не решила…

— Что же вас смущает? — сказал Лашке. Его стала раздражать возня с выбором покупки.

— Вот если бы имелись еще и наушники… — Луиза посмотрела на продавца. — Знаете, все спят, а ты слушаешь музыку и никому не мешаешь…

Продавец взял с полки пару наушников на металлической дужке, подключил их к магнитоле, передал наушники Луизе.

Некоторое время девушка слушала. Потом наушники взял Лашке:

— По-моему, все в порядке. Звук отчетливый, чистый. А динамик безмолвствует. То, что вы хотели…

— Да… — Луиза нерешительно взглянула на продавца: — Вы уверены, что аппарат в полном порядке, не был в ремонте? Ведь мы отправляемся в сельву, а там негде будет чинить его, если обнаружится неисправность.

— Сеньорита может не беспокоиться. Я знаю толк в подобных вещах. Машина новая и очень надежная. Все, что требуется, — это взять с собой запасной комплект батареек.

— Ну что же, если вы гарантируете…

— Думаю, вы нашли то, что искали. — Лашке вытащил бумажник: — Сколько мы должны?

— Платить буду я! — воскликнула Луиза.

— Сеньорита должна доставить мне эту маленькую радость! — Лашке улыбнулся и положил на прилавок купюру.

Они вышли на улицу. Лашке торжественно нес аппарат, который накануне вечером сдал на комиссию знакомый Сизовой…

8

“Лендровер” принял седоков и готов был тронуться, когда мимо промчался один из вездеходов Густаво Барреры. Машина скрылась за поворотом, а Луиза все глядела ей вслед. Женщину, сидевшую за рулем, она увидела мельком и только со спины, но все равно не могла отделаться от мысли, что вездеходом управляла дочь раненого старика, Хосеба.

Заурчал мотор “лендровера”. Машина сильно взяла с места. Вскоре она подкатила к таверне Кармелы.

Галантный Лашке отнес покупку в комнату Луизы. Здесь они распрощались, условившись вместе поужинать.

Оставшись одна, Луиза тщательно проверила свое новое приобретение. Магнитола была с секретом. В недрах ее пластикового корпуса находилось миниатюрное устройство — второй магнитофон с микрофоном. Запись совершалась скрытно: для непосвященного человека аппарат в это время не работал. Прослушивалась эта запись только через наушники. Здесь тоже был секрет: катушки “главного” магнитофона крутились, как обычно, но стоило нажать рычажок в оголовье наушников, и звук шел уже не с них, а со второго магнитофона…

Наступил вечер, а с ним и час ужина. Но Луиза никак не могла заставить себя спуститься в зал таверны. Если бы в вездеходе, проехавшем мимо комиссионного магазина, в самом деле находилась Хосеба!

Молодая сборщица чикле осуществлению составленного Сизовой плана могла помочь больше, чем кто-либо другой. Поэтому Луиза обязательно должна была встретиться с Хосебой — под любым предлогом и, конечно, тайно от Лашке и Ловетти. Понимала, как это сложно, и сейчас обдумывала свои возможные действия, когда экспедиция окажется в районе Синего озера.

Насколько бы все упростилось, окажись Хосеба сейчас здесь. Но о том, чтобы встретить ее в городе, нельзя было и мечтать. Ведь совсем недавно Луиза оставила свою новую знакомую далеко отсюда, в дебрях тропического леса.

ДЕВЯТАЯ ГЛАВА

1

Между тем в автомобиле, промчавшемся мимо магазина радиотоваров, действительно находилась Хосеба.

Вскоре после того, как Луиза покинула лагерь сборщиков сырья для жевательной резинки, на рассвете из сельвы к берегу Синего озера вышел человек и кличем возвестил, что к лагерю приближается друг. Это был индеец Ронно. Всегда спокойный, внешне даже медлительный, как и подобает истинному жителю леса, Ронно на этот раз проявлял признаки душевного волнения. Тем не менее разговор о деле, приведшем его в лагерь у Синего озера, состоялся не раньше, чем гость принял угощение в виде банки консервированной клубники и выкурил предложенную ему сигарету.

Вот что узнала Хосеба. Ронно охотился в районе высохших соляных болот. Туда приходят олени, чтобы полизать соль. Ронно устроил засаду возле одного такого солончака. Ждал долго, но олени не появлялись. Можно было предположить — кем-то напуганы.

Наконец за холмами показалось облако пыли. Оно все густело, будто к солончакам шло большое стадо оленей. “Вот и настал час охоты”, — подумал Ронно и приготовил духовое ружье.

Но на высохшее болото пришли не олени…

Ронно взял прутик и стал водить им по земле.

— Ты рассказывала мне о них. В городах эти машины возят на себе людей.

Хосеба вгляделась в то, что пытался изобразить индеец.

— Автомобиль? — пробормотала она. — Ты не ошибся, Ронно?

Индеец покачал головой, поднял прутик и стал делать новый рисунок.

— Еще один, — сказал он, продолжая чертить. — Они были похожи, как братья.

— Ты видел два автомобиля?

Ронно поднял руку с растопыренными пальцами.

Хосеба не поверила. Пять автомобилей в самом сердце непроходимой сельвы? Да откуда же они взялись? Верно, бывшие болота представляют собой ровную поверхность, покрытую коркой окаменевшего грунта. Там хоть танцы устраивай… Вспомнился сбитый в районе Синего озера геликоптер. Вдруг автомобили доставлены на бывшие болота по воздуху, потому что готовится новая акция против лесных индейцев и машины должны сыграть в этом какую-то роль?

— Они все еще на бывших болотах? — спросила Хосеба.

— Вечером были там, — последовал ответ. — Я увидел их и поспешил к тебе…

2

Маскируясь в кустарнике, индеец и его спутница приблизились к низине, где начиналось самое большое из высохших болот, и сразу увидели автомобили, сгрудившиеся под густыми кронами группы деревьев на самой опушке сельвы. Хосеба плохо разбиралась в типах машин, хотя когда-то сдала экзамен на водителя, но тем не менее определила: это вездеходы, однако не такие, какой у Луизы.

Что касается Ронно, то он привык к самолетам и вертолетам, летавшим над сельвой (одни походят на птиц, другие — на стрекоз, и это просто для понимания), но никогда не видел машин, которые двигались бы по земле и несли на себе людей.

Внезапно из-за деревьев с ревом вырвался самолет. Через минуту он приземлился и, прыгая по кочкам, направился туда, где были автомобили.

Началась работа. Из самолета выгружали ящики и коробки. Люди подхватывали их, несли к автомобилям.

Ронно почувствовал облегчение, поняв, что пришельцы вряд ли будут интересоваться индейцами. Судя по всему, у них другие заботы.

— Хосеба, — сказал он, — что может находиться в этих ящиках?

Девушка не успела ответить. Позади хрустнула ветка. Оба резко обернулись. Ронно схватился за нож. В десяти шагах от них стоял мужчина с карабином наготове.

— Шпионили за мной? — он шагнул вперед.

Ронно прыгнул навстречу, выставил руку с ножом.

— Стойте! — крикнула Хосеба. — Остановитесь, дон Антонио!

Главарь контрабандистов Антонио Альварес опустил карабин.

— Смотрите-ка, — пробормотал он, — меня и здесь знают… Эй, ты, убери нож!.. — Он подошел к Хосебе, взял ее за подбородок: — А ведь и я тебя где-то встречал. Ну-ка, имя твоего отца? Стой! Это старый Роберто, ведь так?

— Дон Роберто! — поправила Хосеба.

— Пусть по-твоему, — согласился Альварес. — Главное, чтобы он был жив и здоров и чтобы ему, как и в прежние годы, требовалось много хинина. Передай отцу: я только что получил этот самый нужный в сельве медикамент. Сама же видишь, сколько привезли добра. Есть все — и хинин, и лучшее виски, и всякие другие товары.

Следующий час прошел как в тумане. Хосебу и Ронно угощали вином, сладким и ароматным, консервированными фруктами из Европы, лучшими сигаретами. Окончательно осмелев, Хосеба решилась задать вопрос, который уже давно вертелся на языке: каким образом эти машины сумели проникнуть сюда, в центральную часть сельвы?

Антонио Альварес хитро сощурил глаз и подтолкнул девушку к одному из автомобилей, еще не загруженному.

— Садись! — приказал он.

Так Хосеба оказалась в вездеходе рядом с Альваресом, принявшим на себя обязанности шофера.

— Держись крепче, — сказал он и включил двигатель.

И началось! Машина рванулась вперед, вынеслась за пределы высохшего болота и стала петлять между деревьями и кустами. Она карабкалась по кручам, казавшимся Хосебе совершенно отвесными, стремительно скатывалась по откосам, преодолевала участки глубокого песка. В заключение водитель направил автомобиль в реку — машина въехала в воду на такой скорости, что поднятая ею волна хлестнула в ветровое стекло, заставив Хосебу зажмуриться. Но все было в порядке — вездеход пересек реку. И вот противоположный берег. Взобравшись на галечный мыс, Альварес выключил двигатель и насмешливо посмотрел на пассажирку. Он был уверен: девчонка ошеломлена, испугана. Но Хосеба была счастлива.

— Выходит, тебе понравилось? — пробормотал Альварес и расхохотался.

Потом рассказал, как была поднята на гору Святого Франциска статуя девы Марии, как сам он отреагировал на столь удачную рекламу, сделанную этим автомобилям, — купил полдюжины вездеходов. И вот итог. Прием и перегрузка очередной партии контрабанды организованы здесь, в дебрях сельвы, куда можно проехать по берегу реки. Полиция же и ее глупый шеф дон Мачадо устроили засаду совсем в другом месте.

— Можно попробовать мне самой? — вдруг сказала Хосеба. — Когда-то я училась…

Альварес развернул машину, вновь пересек реку.

— Пересаживайся на мое место, — сказал он, когда вездеход оказался на высохшем болоте.

Хосеба села за руль, и автомобиль запетлял по окаменелому грунту.

Минут через двадцать Альварес вылез из вездехода и направился к другим автомобилям — там продолжался прием груза.

— Ронно! — позвала Хосеба.

Индеец с достоинством занял предложенное ему место рядом с девушкой. И вездеход вновь помчался по бывшему соляному болоту.

Самолет вскоре закончил выгружать контрабанду и улетел.

Ронно вылез из автомобиля, взял духовое ружье и ушел в сельву. Он вернулся, когда уже смеркалось, неся на плечах убитого оленя. Это была его благодарность дону Антонио.

Контрабандисты разожгли костер. Воздух наполнился ароматами жареного мяса. Возле машин расстелили брезент. На нем появились консервы, бутылки…

— Возьмите меня с собой, дон Антонио, — вдруг сказала Хосеба. Она сидела у костра и мечтательно глядела в огонь.

— Куда?

— Ведь вы будете возвращаться в город? Отправитесь туда уже завтра?

— На рассвете.

— Вот и отлично. Я успею сходить к Синему озеру и вернуться с деньгами.

Альварес молча глядел на девушку. Он ничего не понимал.

— Деньги? — наконец пробормотал он. — Что за деньги?

— У нас с отцом как раз скопилось полторы тысячи долларов. Мы выгодно продали последнюю партию чикле. На нее был хороший спрос…

Альварес продолжал глядеть на Хосебу:

— Полторы тысячи долларов… Что же ты хочешь купить в городе?

— Автомобиль. Такой, как эти, — Хосеба показала на вездеходы.

— Ну, спятила! — крикнул Альварес. — Зачем тебе автомобиль?

— Нам нужен автомобиль, — упрямо сказала Хосеба. — Отец стар, ему трудно ходить. Вот он и будет ездить в автомобиле.

— По этому дикому лесу?

— Вы умеете водить машину в сельве. Значит, смогу и я. Научусь сама, буду учить Чако и Лино и еще этого моего приятеля, — Хосеба показала на Ронно. Затем подошла к одному из вездеходов, ласково провела ладонью по пыльному боку машины. — У моей знакомой девушки есть автомобиль, похожий на этот. А я завистливая…

Несколько контрабандистов стояли неподалеку, слушали этот диалог и обменивались громкими замечаниями в адрес эксцентричной жительницы сельвы. Альварес запустил в них камнем, и они отбежали.

— Хорошо, — сказал он, — поедешь со мной в город. Я помогу тебе купить автомобиль. Ну, ты довольна?

Хосеба улыбнулась и поцеловала Альвареса в щеку.

— А ведь ты стала совсем взрослой, — главарь контрабандистов погладил девушку по плечу. — Я приеду сюда через год, и мы поженимся, если к тому времени ты не найдешь себе парня моложе и лучше, чем я.

Антонио Альварес быстро доставил Хосебу в город. Коммерсант Густаво Баррера оказался на месте. Он был в отличном расположении духа, потому что торговля советскими автомобилями теперь шла бойко — несколько ульяновских джипов купил даже начальник местной полиции Мачадо…

Автомобиль для Хосебы был выбран. Как и полагалось, Коржов сделал на нем несколько кругов по площади. Но девушка хотела убедиться, что вездеход карабкается по горам не хуже машин Антонио Альвареса. Коржов вновь сел за руль, и они выехали за город. Дорога шла вдоль горы Святого Франциска.

— Может, нанесем визит святой деве Марии? — сказала Хосеба.

Коржов повернул голову к спутнице и увидел ее хитро прищуренный глаз.

— Туда нельзя, — сказал он. — Для города это святое место. А я безбожник… Но вокруг много холмов покруче этого, взберемся на любой другой.

— Я пошутила. Машина мне нравится, мы можем возвращаться в город.

Коржов стал разворачивать автомобиль.

— Это правда, что вы из России? — спросила Хосеба.

— Правда. Что вас удивляет?

— Ничего… Я только хотела сказать, что мой отец встречался с русскими.

— Вот как! — Коржов посмотрел на спутницу. — Он участвовал в войне?

— В Германии есть главный город… Я забыла, как он называется…

— Берлин.

— Правильно, Берлин. Отец был солдатом в войсках янки. Американцы и русские атаковали Германию с обеих сторон. Война окончилась, и отец оказался в Берлине. Там и увидел русских. У него и сейчас хранится память…

— Какой-нибудь подарок русского солдата?

— Пуговица! Медная пуговица со звездой посередине. — Хосеба расхохоталась: — Представляете картину? Отец требует: дай что-нибудь на память! А русский трясет головой: нет ничего подходящего. Тогда отец хватает его за пуговицу — р-раз!

Засмеялся и Коржов. Он спросил, здоров ли отец Хосебы.

— Болеет, — последовал ответ. — Наш дом далеко, в сельве. Там он и заболел… Сейчас выздоравливает. Но все равно ему будет трудно ходить. Потому я решила купить автомобиль.

— У вас так много денег? Чем же вы занимаетесь в лесу?

Хосеба рассказала.

— Как же в эти глухие места будет доставлен автомобиль? — спросил Коржов. — Кто его поведет?

— Пустите-ка меня за руль!

Они поменялись местами, и Коржов сразу понял, что девушка плохой шофер. Сказал ей об этом. Они заспорили. В этот момент машина проехала мимо магазина, возле которого стоял “лендровер” взбалмошной девицы, что вытворяла фокусы на дороге, — в сопровождении солидного мужчины она выходила из магазина.

Хосеба тоже увидела Луизу. Но останавливаться на виду у всех, да еще и вести разговоры она не хотела. Кто знает, какой оборот приняла история со сбитым геликоптером, не ищет ли их полиция!..

Она пригнулась к рулю, прибавила скорость, при этом едва не угодила в канаву.

— Осторожно, — сказал Коржов. — Я вот о чем думаю: как вы поведете машину за городом?

— Справлюсь!

Они доехали до гаража Густаво Барреры.

— Ну, вы довольны? — спросил коммерсант.

Вместо ответа Хосеба достала бумажник, отсчитала требуемую сумму.

— Машина ваша, сеньорита. — Баррера сунул деньги в карман. — Рядом таверна. Как смотрите, чтобы спрыснуть покупку? Разумеется, угощает торговец.

— Я не люблю вино. И вообще хотела бы сразу уехать. Пусть погрузят в автомобиль канистры с бензином. Как можно больше канистр.

— Будет сделано, сеньорита. Есть еще просьбы?

— Хотела бы отдохнуть. Найдется ли комната, где можно привести себя в порядок?

— Мой кабинет и ванная к услугам сеньориты. — Баррера повел Хосебу в дом.

— Шеф, — сказал Коржов, когда Баррера вернулся, — помнится, при подписании контракта мне были обещаны свободные дни: один день отдыха на каждые шесть дней работы. До сих пор я не отдыхал ни одного дня…

— Кто же виноват?.. Стой! Хочешь, чтобы я оплатил эти дни?

— Хочу использовать несколько таких дней. Ведь их накопилось порядочное количество.

— Вот оно что. — Баррера задумался. — Сейчас у нас дело пошло хорошо. Распродано много автомобилей. Как я считаю, работы еще месяца на два. Потом будешь свободен, и я втройне оплачу каждый твой неиспользованный день отдыха. Сможешь купить много сувениров для своих друзей в России… Но ты молчишь. Чем-то недоволен?

— Все же хотел бы получить несколько свободных дней.

— Но для какой цели, Павлито? Что ты задумал? Говори! До сих пор мы ничего не скрывали друг от друга.

— Отец нашей сегодняшней покупательницы участвовал в войне против немцев. Он дошел до Берлина.

— Ну так что?

— До сих пор у него хранится сувенир того времени — пуговица, вырванная из мундира красноармейца.

— Ну так что? — повторил Баррера.

— Так вот, я решил взглянуть на эту пуговицу…

Баррера захохотал. Оборвав смех, схватил Коржова за плечо:

— Решил поехать с девицей? Только потому, что отец ее воевал вместе с русскими?

— Ну… это одна из причин.

— А другая?

— Девушка не умеет ездить.

— Вот какие дела. Выходит, уже снюхались? Ну, Павлито!

— Она ничего не знает о моем решении. Поймите, мне просто жаль эту девушку.

— Да?..

— Уверяю вас!

— Ну, ну!..

Когда Хосеба вернулась к гаражу, Коржов заканчивал погрузку в автомобиль канистр с бензином.

— Я взял запас масла и тормозной жидкости, — сказал он. — Теперь о еде. Не знаю, какая вам по вкусу. Выбирайте еду сами. Но хотелось бы знать, сколько дней мы пробудем в пути?

Хосеба, пристраивавшая сумку на переднем сиденье, замерла при последних словах Коржова.

— Я жду. Сколько времени может продлиться поездка?

Она резко качнула головой.

— Одна вы не поедете, — твердо сказал Коржов. — На свете есть вещи, которых нормальный человек допустить не может. Не хотите ехать со мной, попросите у дона Барреры другого водителя… А вообще, у меня скопилось много неиспользованных дней отдыха, и мне интересно побывать в тропическом лесу. Пяти дней будет достаточно, чтобы доставить вас на место и вернуться?

— Думаю, что недостаточно. Ведь возвращаться придется не на машине, а пешком.

— Ну что же, прибавим еще два-три дня. Кстати, я договорился с шефом о недельном отпуске.

— Представляете вы всю опасность: человек один идет через сельву?..

— Представляю. Но не будем решать загодя. Вдруг вы быстро освоите автомобиль и, в свою очередь, привезете меня в джипе — конечно, не одна, а с кем-то из братьев! Разве такое исключено?

Хосеба долго смотрела на собеседника.

— Зачем вам это понадобилось? — тихо сказала она. — Пожалели меня?

— Бывает, даже сильные люди нуждаются в поддержке. Кстати, вас уже однажды отвозили в автомобиле. Я имею в виду владелицу “лендровера”.

— Да, и она давала мне руль. Я достаточно попрактиковалась. Справлюсь и с этой поездкой!

— Хосеба, — мягко сказал Коржов, — Хосеба, я опытный шофер, участник ралли. Поверьте, разбираюсь в том, кто как водит автомобиль. Так вот, вы совсем еще новичок. А у меня свободная неделя. И я никогда еще не ездил по сельве…

ДЕСЯТАЯ ГЛАВА

1

“Лендровер” тряхнуло на вылезшем из-под земли толстом корне, и Лашке, дремавший на заднем сиденье, ударился об угол машины. Потирая ушибленное плечо, бросил взгляд на Луизу. Ведет машину так, будто лишь минуту назад села за руль. А ведь истекает четвертый час тряски по тропическому лесу, когда давно должны заявить о себе усталость, недосыпание, однообразный и ограниченный пищевой рацион. Пошли вторые сутки с того времени, как они покинули город, а девица держится так, будто она из железа.

Наклонившись вперед, он коснулся плеча Луизы:

— Хочу сменить вас.

— Не слышу! — Луиза сорвала с головы наушники — шнур к ним тянулся от японского магнитофона, покоившегося в специальном гнезде под приборной панелью автомобиля.

— Остановите, я сяду за руль.

— А!.. — Луиза выключила магнитофон. — Очень хорошо, я как раз хотела просить об этом.

Они поменялись местами. Луиза показала Лашке на наушники:

— Наденьте, я включу маг. Послушаете, что за чудесная музыка!

Лашке поднес наушники к щеке. В ухо ворвался поток звуков — “работал” один из ансамблей битлзов.

— Удивляюсь, что хорошего находят люди в этой какофонии! — Лашке сунул наушники в перчаточный ящик и взялся за рычаг перемены передач. — Впрочем, раз уже мы остановились, следует сделать передышку. Вот и мотор остынет — достается ему в этом чертовом лесу.

Он заглушил двигатель, вылез. Луиза тоже выпрыгнула на землю. В машине остался Ловетти — спал, привалившись к боковине “лендровера”.

— Пройдусь немного, — сказала Луиза.

— Возьмите оружие!

— Да я совсем рядом, — девушка показала на лес, с обеих сторон подступавший к узкому каменистому желобу, на котором стоял вездеход. — Пройдусь минут десять.

— Все равно, — Лашке достал из машины винчестер. — В этих местах жди нападения любую секунду.

Луиза взяла карабин и зашагала к деревьям.

Проводив девушку взглядом, Лашке тихо выругался. Поначалу ему все нравилось во владелице “лендровера” — внешность, характер, даже походка, манера держать голову. Чем-то она напоминала Аннели в дни ее молодости. Та покорила Лашке, когда, поныряв за ящиками с сокровищами, вышла на берег — пышнобедрая, с плоским животом и округлыми плечами, пунцовыми от холодной воды горного озера. Но это было давно, очень давно, и теперь Аннели — пожилая женщина, пусть тщательно следящая за своей внешностью, но все равно — с сухой кожей и склеротическими венами на руках, чего не скрыть никакой косметикой. Можно ли сравнить ее с особой, минуту назад скрывшейся на лесной опушке! От нее будто сияние исходит — сияние свежести и здоровья… Но девушка чем-то и настораживает. Это чувство возникло у Лашке вчера, когда они выехали к реке. На противоположном берегу должно было находиться индейское племя, о котором упоминала хозяйка “лендровера”.

Его там не оказалось. Конечно, индейцы — бродяги. Они, как цыгане, сегодня здесь, завтра там. Но должны же были остаться хоть какие-нибудь следы пребывания племени там, где полторы недели назад увидела его Луиза Бланка!

Девушка сказала, что, видимо, ошиблась — поляна только похожа на ту, где располагалось биваком племя. Поехали дальше. Поляны, возникавшие на пути, были обследованы, однако безрезультатно. Куда же девались индейцы?

Готовя экспедицию, Лашке и Ловетти свой расчет строили на главном законе леса, согласно которому каждый его обитатель, будь то человек или зверь, имеет определенные охотничьи угодья и не вторгается в чужие. Задача экспедиции — отыскать племя или хотя бы определить район его миграции, тогда можно будет считать, что проделана главная работа. Ведь индейцы не уйдут от привычных мест обитания.

Только бы с достоверностью убедиться, что многолюдное племя, о котором упоминала Луиза Бланка, действительно существует, установить район его обитания! Финал операции проведет группа захвата: нагрянет в сельву, окружит индейцев…

Однако лес был пустынен. В чем-то ошиблась Луиза Бланка, потеряла ориентировку, сбилась с пути… А вдруг нет никакой ошибки и многочисленное племя, вышедшее из сельвы к реке, — не что иное, как выдумка? Но зачем она, эта ложь? Какая может преследоваться цель?

Ловетти завозился на сиденье, открыл глаза:

— Что такое? Почему мы одни?

— Она пошла в лес…

— Вы чем-то встревожены? Что-нибудь стряслось?

Лашке кивнул на магнитофон и сделал предостерегающий жест. Ловетти перегнулся через спинку сиденья к магнитофону. Включил его и надел наушники:

— Какие-то вопли рок-оркестра.

— Ну и хорошо, — Лашке устало повел плечом.

— Да нет, тут все чисто, — Ловетти приподнял аппарат в его гнезде под приборной панелью “лендровера”. — Однако вернемся к началу разговора. Вы нервничаете. Почему?

— Где все-таки это чертово племя? Существует ли оно в действительности? Ведь еще десяток миль, и с автомобилем придется расстаться. Будем продолжать поиски?

— Обязательно. Судя по карте, до Синего озера всего два хороших перехода. А там информация об индейцах будет самая свежая. Лишь бы умно повести дело… И наконец-то я отыщу милый моему сердцу сорняк! Ведь в том районе лучшие плантации дерева сепадилья!

2

Луиза стояла в тени деревьев и наблюдала за тем, что делалось на “дороге”. Хорошо было видно нагромождение больших плоских камней, возле которых приткнулся автомобиль. Мимо этих камней недавно она везла к Синему озеру раненого старика и его спутников. Теперь трудный рейс повторялся…

При последней встрече Сизова сказала:

— Главное, чтобы ты отыскала Хосебу. Она поможет установить контакт с индейцами. Итак, основное внимание поискам Хосебы.

Далее были названы и проанализированы трудности, которые могут встретиться при выполнении комбинации. Спутники искушены в вопросах разведки. Первая же ошибка Луизы будет замечена, и тогда не избежать катастрофы. Поэтому следует оценивать каждый свой шаг.

Вздохнув, Луиза продолжала наблюдать за автомобилем. Вот Хуго Ловетти сунул руки под приборную панель автомобиля, где находился магнитофон.

Что-то почувствовал, встревожился? Вряд ли, оснований для этого нет. Сами же покупали аппарат. В чем тогда причина? Скорее всего, обычная настороженность профессионалов…

С начала путешествия она настойчиво приучала спутников к мысли, что магнитофон — самая сильная ее привязанность. Ежечасно протирала аппарат, перекладывала с места на место, пока не устроила ему гнездо — справа от места водителя. Конечно, магнитофон включался главным образом на наушники, что сердило обоих мужчин. Они требовали, чтобы звук шел на динамик, ибо все хотят слушать музыку. Луиза соглашалась, и тогда Лашке, чье место было как раз возле магнитофона, нажимал соответствующие клавиши аппарата.

А потом случилась беда. Лашке, как всегда, включил клавишу пуска — раздался треск и запахло горелой изоляцией.

Все переполошились. Лашке быстро снял переднюю крышку аппарата. Обнажились схема и диск динамика. Оттуда сочился желтый удушливый дымок.

— Непоправимо, сказал Лашке, осмотрев динамик. — Сгорела обмотка. Ремонт возможен только в специальной мастерской.

— У меня правило — покупать только новые вещи, — Ловетти брезгливо скривил рот. — А эта уже была в чьих-то руках. И вот результат…

Лашке поставил на место снятую панель магнитофона.

— Что вы собираетесь делать с этой рухлядью? — спросила Луиза. — Выбросьте ее немедленно!

— Это мне нравится! — Лашке взмахнул магнитофоном, готовясь швырнуть его в камни.

— Стойте! — Луиза показала на шнур, который тянулся к наушникам. — На всякий случай послушаем!

Лашке стал объяснять всю сложность возникшей неисправности. Пока магнитофон не побывает в руках опытного ремонтника, он ни на что не пригоден.

— Не верите — поднесите наушники к уху, — сказал он и включил магнитофон.

— Работает, — удивленно проговорила Луиза. — Я слышу музыку.

Ловетти нашел объяснение этому феномену. Все дело в том, что аппарат имеет провода отдельно к наушникам. Сгорел динамик — действует цепь, питающая наушники.

— Ладно, — сказала Луиза, — мне все это надоело. Поставьте магнитофон на место. Сеньор Ловетти прав: покупать следует только дорогие вещи и уж, конечно, новые. Поехали!

Мысленно Луиза поблагодарила технических специалистов своей службы, хорошо подготовивших магнитофон. Порчу динамика предусмотрели — тот должен был сгореть уже через несколько часов работы. Луиза знала: короткое замыкание произойдет, скорее всего, при очередных переключениях клавиш аппарата. Возле магнитофона в эти минуты сидел Лотар Лашке.

…Луиза все еще находилась на своем наблюдательном пункте — видела: один из мужчин закончил возню с магнитофоном, что-то сказал коллеге, затем оба устроились в тени кустарника и зажгли сигареты. Отчетливо просматривался стоявший перед Лашке передатчик — зеленый ящик со штыревой антенной. Значит, скоро время связи. С начала путешествия передатчик уже включался дважды, и оба раза Ловетти уводил Луизу. Придумал объяснение: сеньор Лашке коммерсант — у таких всегда секреты и тайны, дельцу без этого не обойтись.

В обоих случаях секретный узел магнитофона добросовестно пересказал все то, что происходило в отсутствие Луизы, — катушка с тончайшей проволокой, на которую шла запись, могла действовать в течение многих часов. Но полученная информация пока что особого интереса не представляла.

Она поискала глазами, где бы присесть. Требовалось побыть в лесу подольше, чтобы Лашке и Ловетти успели наговориться, провести сеанс связи.

Ага, вот поваленное бурей дерево. Луиза села, расслабила плечи и прикрыла глаза. В лесу было сумрачно, тихо. От земли тянуло сыростью, прелью.

Незаметно она задремала.

Очнулась, когда почувствовала чье-то прикосновение к ступне.

Сброшенная с ноги зеленая ящерица побежала к кустам. Луиза взглядом проследила за ней. Вздрогнула от неожиданности — там, где исчезла ящерица, стоял индеец.

Бешено заколотилось сердце. Вспомнив советы Хосебы, выставила вперед ладони с растопыренными пальцами — знак мирных намерений.

Индеец не шелохнулся. Луиза разглядела, что в руках у него духовое ружье и добыча — птица или зверек.

Она никогда прежде не встречала этого человека. Однако что-то в его облике было знакомо. Но что именно?

Напряжение нарастало. В любую секунду охотник мог исчезнуть в лесу или, напротив, вскинуть духовое ружье…

Наконец вспомнила: точно такие же знаки, синие полукружья на лбу, имели люди, которые несли раненого старика, — трое индейцев и их вождь.

— Я — Луиза! — она ткнула себя пальцем в грудь, потом вытянула руку в сторону охотника: — А кто вы?

Ответа не последовало. Показалось, индеец поднимает руку к ножу, висящему на шнурке на шее.

— Ронно! — крикнула Луиза. — Я знаю Ронно, вашего вождя!

Охотник повернулся и зашагал в глубину леса.

У Луизы были мгновения, чтобы принять решение. Идти за индейцем — значило рисковать при первых же шагах попасть под выстрел отравленной стрелой. Но несомненно, человек этот — из племени Ронно!..

Оглянулась на дорогу. Там все было, как прежде, — Лашке и Ловетти беседовали возле автомобиля. Сеанс связи еще не начинался. Значит, у нее верных полчаса в запасе, если не больше.

И она пошла за охотником. Если не применит оружие — выведет к стоянке племени. А там она увидит Ронно.

Но встреча с ним произошла здесь же, в лесу. Внезапно Ронно вышел из-за ствола дерева, преградил путь.

— Здравствуй, — сказала Луиза, — ты помнишь меня?

— Что за люди с тобой? — спросил индеец.

— Я все объясню, Ронно… Но прежде хочу повидать Хосебу. Пусть кто-нибудь поспешит к Синему озеру.

— Хосебы нет на Синем озере. Разве ты не встречала ее в городе?

Луиза едва не вскрикнула — вспомнила девушку, проехавшую в джипе мимо радиомагазина.

Индеец видел, как изменилось настроение собеседницы.

— Ты можешь вернуться в город, — сказал он. — Тебя не тронут.

— Зачем Хосеба поехала в город?

— Она ответит сама… Но ты ничего не сказала о спутниках. Что это за люди?

— Плохие. — Луиза посмотрела в глаза индейцу, твердо закончила: — Твои и мои враги.

— Как ты докажешь, что сказала правду?

— Тебе не могу доказать.

— Кому же тогда?

— Хосебе. Ты ведь доверяешь Хосебе?

— Она — как сестра. Но я сказал, что Хосебы нет в сельве. Мы захватим твоих спутников и будем ждать ее возвращения.

— Нельзя, Ронно!

— Но ведь это враги!.. Почему ты молчишь?

— Не знаю, как объяснить… Ты слишком чистый человек, многого не поймешь…

Донесся звук выстрела, через несколько секунд — второй.

— Ищут тебя? — спросил индеец.

— Беспокоятся, что заблудилась, — Луиза криво усмехнулась. — Я ненавижу их!

— Значит, эти люди не должны уйти! — Ронно обернулся к охотнику с духовым ружьем.

— Подожди! — крикнула Луиза.

В голосе ее было столько волнения, тревоги, что индеец, уже начавший давать указания охотнику, умолк, удивленно посмотрел на девушку.

А Луизе он вдруг открылся с новой стороны. Нет Хосебы, на которую возлагались главные надежды, но есть зато Ронно — он может все сделать не хуже, чем Хосеба. Как же она раньше не поняла этого? Только бы согласился Ронно!

— Послушай! — Луиза старалась, чтобы голос ее звучал спокойно, убедительно. — Скажи, как обо мне отзывалась Хосеба?

— Ты лечила старика, а он ее отец. Потом ты всех везла в сельву — старика, Хосебу и ее братьев… Она не могла плохо говорить о тебе.

— А сам ты? Что ты сам думаешь обо мне?

Индеец долго разглядывал девушку.

— Ты уже слышала: для меня Хосеба — сестра. У нее зоркий глаз — плохая девушка не могла бы стать подругой Хосебы.

— Значит, веришь мне, Ронно?

— Ты подруга моей сестры.

У Луизы пелена плыла перед глазами. Сейчас она скажет индейцу то главное, что обдумывала, вынашивала во всех подробностях и вариантах в течение последних дней, с той самой минуты, когда стала готовиться к экспедиции…

Но вновь прозвучал выстрел.

— Тебя зовут, — сказал Ронно. — Возвращайся.

— Прежде ты выслушаешь меня! — Тяжело дыша, Луиза взяла индейца за плечо, будто боялась упасть. — Ронно, нужна твоя помощь!..

Индеец по-своему истолковал волнение девушки:

— Возвращайся к тем, кто тебя ждет. — Он высвободил плечо: — Иди спокойно. Мы никого не тронем.

— Я не об этом…

Ронно не дал ей договорить, поднял руку:

— Уходи. Мы не вмешиваемся в чужие дела.

Он отошел на шаг.

Луиза осталась на месте: все вышло глупо, крайне глупо. И теперь индейцы будут опасаться ее так же, как и негодяев, которых она сюда привела. Подхватив карабин, она медленно побрела к опушке.

— Подожди!.. Почему слезы? Тебя обидели? Надо, чтобы я отомстил? — Ронно опять был рядом.

Она покачала головой.

— Не обида? — сказал Ронно. — Что же тогда? В какой помощи ты нуждаешься?

— Сейчас, сейчас все расскажу. Но поймете ли вы? Сможете ли понять? — Она вдруг почувствовала всю нелепость происходящего — к горлу подступала дурнота, подогнулись колени. Ронно не дал ей упасть — поднял на руки, быстро пошел в лес.

Оказалось, что стоянка племени здесь же, на лесной поляне. С момента, когда неподалеку появился автомобиль с пришельцами, мужчины заняли позицию перед поляной, а женщины и дети тихо сидели в кокале…

ОДИННАДЦАТАЯ ГЛАВА

Луиза появилась у “лендровера”, когда встревоженные спутники уже собирались идти ее искать.

— Что за фокусы? — кричал Ловетти, потрясая кулаками, как будто собрался драться. — Что с вами стряслось?

Луиза рассказала: колеблемую ветром толстую лиану приняла за анаконду, кинулась бежать. Вскоре увидела точно такие же пятнистые лианы и поняла ошибку. Но паника уже сделала свое дело — она заблудилась. Могла бы навечно остаться в джунглях. Она так благодарна за сигнальные выстрелы!..

Мужчины продолжали зло упрекать легкомысленную девицу, и Луиза всем своим видом показывала, что считает их гнев справедливым. Она очень устала. Пусть машину поведет кто-нибудь из мужчин. И надо поторапливаться — до наступления темноты менее часа.

Эти ее слова были встречены новым взрывом негодования. Ловетти заявил, что только глупец отправляется в путь на ночь глядя. Солнце низко над горизонтом, светлого времени в обрез — только и успеешь поставить палатку.

Лашке поддержал партнера. Здесь сухо и нет москитов. Ко всему, ручей в десяти шагах. Мало надежды, что за оставшееся светлое время они найдут для лагеря место лучше, чем это.

— Что ж, раскладывайте палатку, готовьте костер, — безразлично и вяло сказала Луиза.

Ронно, согласившись помочь Луизе, потребовал, чтобы пассажиры “лендровера” заночевали здесь, у плоских камней. Девушка решила эту задачу, задержавшись на лесной опушке, чтобы времени для поисков нового бивака практически не осталось.

Ловетти поджарил на сковороде ломтики бекона, разогрел банку консервированных сосисок и стал варить макароны. Подвешивая над огнем котелок, оглянулся на Луизу. Та сидела возле магнитофона — слушала музыку и перебирала кассеты.

— Да снимите наконец эти чертовы наушники! — с новым взрывом негодования прокричал он. — Вы как наркоман, часа не можете прожить, чтобы не всосать порцию джаза!

Луиза улыбнулась и протянула ему наушники. До итальянца донеслись синкопы рояля и барабанная дробь.

— Одна из последних работ знаменитого Алекса Джонса. Называется “Полночь на кладбище”. Послушайте.

Через минуту наушники снова перекочевали к хозяйке.

Луиза блаженно прикрыла глаза, показывая, что вся отдается музыке. На самом же деле она напряженно слушала запись, сделанную в ее отсутствие микромагнитофоном.

Вот отрывок из этой записи.

Ловетти. Меня растрясло на этой чертовой дороге. Пожалуй, тоже сбегаю в кусты…

Лашке. Пусть сперва вернется наша красотка.

Ловетти. Девочка что надо. У вас на нее виды?

Лашке. С чего вы взяли?

Ловетти. Глядите на нее так, будто раздеваете…

Лашке. Сами бы отказались от подобной партнерши?

Ловетти. Да вряд ли.

Лашке. Ладно, об этом потом. Прежде надо делать дело. Время вышло, вытяните-ка антенну. Он наверняка ждет у своего алтаря… Алло, Первый вызывает Второго. Алло, я Первый… Ага, добрый день, святой отец. Был разговор с Аннели?

Падре. У нее спокойно. Как всегда, острая нужда в материале.

Лашке. У нас без новостей. Тех, кого искали, не видно.

Падре. А в перспективе?

Лашке. Не знаю… Чем-то она настораживает. Пришел ответ на запрос?

Падре. Нет, но вчера я получил письмо… Автор утверждает, что девица связана с правыми экстремистами, едва ли не с главарями одной из семей сицилийской мафии.

Лашке. Кто автор письма?

Падре. Пожелал сделать предупреждение в анонимном порядке.

Лашке. Вот как! И мы должны верить какому-то… Кстати, почему письмо адресовано вам?

Падре. Там есть такие строчки: “Я дважды видел девицу в вашем обществе. Вы стояли на крыльце таверны, когда она с двумя парнями отправилась в сельву. Как я понял, провожали их”.

Лашке. Это все?

Падре. В письме приводится кое-какой материал. Но, думаю, он потерпит до вашего возвращения… Теперь хочу, чтобы вы вспомнили пожилую энергичную особу, с которой встретились в зале таверны…

Лашке. Ту, что собирается открыть собственное дело?

Падре. Открытие уже состоялось. Вчера в полдень толпа горожан буквально осадила новую кондитерскую. Публика никогда еще не видела такого обилия сластей. Я сделал комплимент хозяйке заведения. Она посетовала, что явились не все приглашенные. Как выяснилось, в списке были и ваши фамилии. Пришлось объяснить, почему вы отсутствуете. Узнав, с кем вы отправились в сельву, она странно посмотрела на меня и ушла. Меня разбирало любопытство. Но попытки вернуть хозяйку кондитерской в торговый зал результата не дали… Вечером я встретился с моим агентом в доме данной особы — вы помните, что это горничная. Так вот, она явилась с письмом, которое получила хозяйка…

Лашке. Письмо тоже анонимное?

Падре. Анонимное и написанное той же рукой… Надеюсь, вы помните, как ваша спутница вылила себе на грудь кипящий кофе? В тот же день неизвестный автор написал хозяйке кондитерской, упрекая ее за помощь, оказанную этой девице.

Лашке. Обвинения против девицы те же, что и в письме, адресованном вам?

Падре. Примерно — да. Но перед ними стояла фраза: “В дополнение к тому, что я вам уже сообщал”. Это насторожило меня. Я понял, что должен заполучить и первое письмо. Соответствующее распоряжение тут же отдал агенту. Результат сообщу при очередной связи. Пока что советую приглядеться к вашей спутнице,

Лашке. Спасибо за предупреждение.

Падре. Итак, индейцев вы не обнаружили. Что собираетесь делать дальше?

Лашке. Она советует добраться до Синего озера. Мы склонны так и поступить. Пожелайте нам удачи. И свяжитесь с Аннели. Пусть она лучше смотрит за двумя русскими. Поняли, кого я имею в виду?

Падре. Все будет сделано. А вы берегите себя. Кто знает, что это за пташка… Кстати, почему она так долго не возвращается?

Лашке. Вот и я стал беспокоиться. Уж не плутает ли в зарослях?

Падре. Сделайте из карабина выстрел—другой… Итак, я выключаюсь. До новой встречи!

Луиза стащила наушники с головы. Перехватив взгляд Лашке, отодвинула в сторону магнитофон, пересела ближе к огню.

— Ну и запах! — воскликнула она игриво. — Запах такой, что кружится голова. Сеньор Ловетти, вы знатный кулинар!

Итальянец, возившийся у костра, хитро улыбнулся:

— Еще не попробовав варева, уже расточаете комплименты его автору. Я должен считать их искренними?

— Я попробовала, как вы изволили выразиться, это варево носом! А этот инструмент еще никогда не обманывал свою владелицу. Нет, вы король кулинаров, дорогой Ловетти! Дайте же мне хоть крохотную порцию ваших спагетти!

Польщенный итальянец снял котелок с огня.

— Извольте! — он передал Луизе полную тарелку макарон. — Приятного аппетита, сеньорита!

Девушка ловко накрутила макароны на вилку, точным движением отправила их в рот.

— Смотрите, — пробормотал Ловетти, — сделали все по правилам, будто итальянка. Ну, какая оценка?

— Прима! — Луиза закатила глаза и сложила колечком большой и указательный пальцы.

— Тогда я счастлив. — Ловетти переложил в тарелку порцию макарон для Лашке, позаботился и о себе.

Наступило молчание. Все энергично работали челюстями.

В эти минуты Луиза прокручивала в сознании магнитофонную запись.

Итак, на острове — двое русских, которые особенно заботят хозяев медицинского центра. Вдруг один из пленников профессор Брызгалова?..

При последней встрече Сизова сказала, что будет подогревать интерес противника к личности “богатой владелицы” “лендровера”. И вот — начала действовать. Не слишком ли рискованна затея с анонимными письмами? Нет, все сделано с точным прицелом: Луиза подготовлена к ответам на вопросы, которые могут задать Лашке и Ловетти.

Когда доели макароны, Ловетти снял с огня сковороду со свининой.

После бекона были консервированные ананасы, затем Лашке поставил перед спутницей чашку кофе.

— Сеньорита, — сказал Ловетти, передавая девушке пакет с сахаром, — я любовался тем, как ловко управлялись вы со спагетти. По тому, как это делает человек, можно определить — итальянец он, или, скажем, француз или англичанин. Вы долго жили в Италии? Или, быть может, в вас есть итальянская кровь?

“Ну вот, начинается, — подумала Луиза. — Что ж, чем скорее — тем лучше”.

Мужчины увидели: собеседница вдруг улыбнулась, закрыла глаза.

— Что такое? — сказал Ловетти.

— Я вспоминаю, — Луиза подняла ладонь, как бы прося, чтобы ей не мешали. Выпрямившись, стала декламировать: — Во имя бога и Италии я клянусь исполнять приказы дуче и служить всеми своими силами, а если нужно, и кровью делу фашистской революции.

Ловетти замер с раскрытым ртом. Придя в себя, вытащил платок и стал вытирать лицо, сразу покрывшееся каплями пота.

— Мадонна, — бормотал он, — мадонна, спаси меня и помилуй, уж не схожу ли я с ума!.. Ведь и я произносил эти слова! — Он всем корпусом повернулся к Луизе, схватил ее за руку: — Но это было давно, очень давно… Дуче ушел из жизни, когда вы только появились на свет. Вы не могли давать такую клятву, нет!

— Я и не давала ее.

— Тогда откуда она вам известна?

— Простите, это допрос? — Луиза тряхнула гривой волос и сердито посмотрела на итальянца.

Тот молитвенно сложил руки и сказал, что девушка разбередила дорогие сердцу воспоминания. Из каких она мест, где провела детство и юность?

Продолжая говорить, Ловетти прижимал руки к груди, тряс головой — демонстрировал, что взволнован. Но в глазах его была настороженность.

— Мои детство и юность касаются меня одной, — резко сказала Луиза.

Ловетти запнулся:

— Я бы хотел… Точнее, подумал, что провидение послало мне соотечественницу.

— Нет, я не итальянка. Хотя, как видите, владею языком. Мой отец был испанец. Он оставил семью, когда я еще лежала в колыбели. Но вот отчим, вырастивший меня и воспитавший!.. Что вы знаете о легионе “Тальяменто”?[13]

При этих словах Ловетти вскочил на ноги.

— Ваш отец служил в “Добровольческой милиции национальной безопасности”? — закричал он.

— Отчим!

— Кто же он был? Рядовой или офицер?

— Кажется, командовал манипулой[14]. Но это относится к началу войны. Потом он получил чин проконсула. Видите ли, все это было до моего появления на свет божий. Я родилась в 1945 году. Моим отчимом он стал десять лет спустя.

— А клятва, которую вы процитировали? Когда он произнес ее? Во время войны?

Задав новый вопрос, Ловетти напряженно ждал ответа. Луиза усмехнулась:

— Конечно, вы шутите. Так присягали юнцы из “отрядов сыновей Муссолини”. Отчим рассказывал, что принял эту присягу, когда ему было неполных двенадцать лет. Давал присягу мальчишкой, а, как видите, запомнил на всю жизнь. Однако что это с вами? Вы нервничаете.

— Ну-ну! — Ловетти сделал вид, что вытирает слезу. — Не такие мы неженки. Все дело в том, что когда-то и я принимал эту присягу. То были счастливые дни. Небо казалось безоблачным, а солнце ласковым. Увы, вскоре все изменилось!.. Кстати, могли бы вы подробнее рассказать о своем отчиме?

— Не пойму, чего вы хотите от меня? Я же не вторгаюсь в ваше прошлое.

Луиза говорила с вызовом, стремясь произвести впечатление уверенного в себе человека. Впрочем, так оно и было. Во время подготовки к поездке учли, что испанский она знает в совершенстве, итальянский — несколько хуже. Вот и возникла идея об “отчиме” — на случай контактов с итальянцами. Задача облегчалась тем обстоятельством, что кандидат на такую роль имелся.

Прежде чем рассказать об этом человеке, следует вспомнить один из эпизодов второй мировой войны. Летом 1943 года немцы расстреляли тысячи своих вчерашних союзников, не пожелавших продолжать сражаться на стороне Германии после выхода Италии из войны. Самая жестокая экзекуция состоялась в оккупированном нацистами Львове. В июльский солнечный день длинная колонна итальянских солдат, офицеров и генералов под сильным конвоем немцев маршировала за город, к противотанковым рвам, где всех ждала смерть. И вот на одном из поворотов шоссе столкнулись и загорелись автомобили. В поднявшейся суматохе группе итальянцев удалось бежать.

Дорога была одна — на восток. После долгих мытарств они перешли линию фронта. Среди них был проконсул фашистской милиции Джинно Джаннетти. По окончании войны на землю Италии он ступил другим человеком — многое понял за истекшие годы. Однако помалкивал о своих новых взглядах — видел, что в стране вновь поднимает голову фашизм. Словом, для всех оставался почитателем Муссолини.

Этого человека и “определили” на роль отчима Луизы. Он был достаточно хорошо изучен… Кстати, в семье, которая у него образовалась после войны, воспитывалась приемная дочь… А вскоре пожилой итальянец сменил адрес — переехал в новый район города, где никто ничего не знал о его родных и близких…

Для ночлега мужчины поставили маленькую палатку. Один спал, другой дежурил у костра. Луизе был предоставлен автомобиль: спинки передних сидений откидывались, образуя в салоне подобие кровати.

Она лежала в машине, заложив руки за голову. Изредка приподымалась на локтях, чтобы посмотреть, что делается вокруг. Сейчас дежурил Лашке. Вот он встал, разминая затекшие ноги, походил возле костра, заглянул в палатку. Вернувшись, подбросил в огонь охапку валежника.

Луиза вздохнула, опустилась на подушку. Прямо перед глазами была приборная панель “лендровера” и в ней часы со светящимся циферблатом. Время давно перевалило за полночь. Еще немного, и появятся те, кого она ждет. Только бы не передумал Ронно!

Он сказал: “Мы придем перед рассветом”. А рассвет скоро наступит. В окно видно, как померкли в далеком небе звезды. Так бывает в конце ночи — небо темнеет и меркнут звезды.

Не выдержав, Луиза опустила боковое стекло. Ждала, что со свежим воздухом в автомобиль ворвутся шумы леса. Но лес спал — деревья были неподвижны.

Еще полчаса миновало. Почему же не идет Ронно?

Она лежала в той же позе — на спине, с ладонями под затылком, едва дыша от напряжения. Показалось: громче застучали часы. Села в постели — так и есть, костер догорает, не трещит, потому и часы стучат слышнее… А Лашке дремлет у костра, положив локти на карабин…

Почему не идет Ронно? Глубоко вздохнув, расслабила руки. Задремала, положив ладони на лоб. Внезапно очнулась: где-то хрустнула веточка. Отняла руки от лица и увидела человека. Он крался к автомобилю. Еще секунда, и в окно просунулась рука с растопыренными пальцами. Луиза вздрогнула, закричала. Ей и впрямь сделалось страшно, хотя она с нетерпением ждала именно этой минуты.

Ее схватили, потащили из машины. Она дотянулась до рулевого колеса, вдавила кнопку сирены.

Ловетти выскочил из палатки и был схвачен. Лашке уже валялся на земле со скрученными за спиной руками.

Оба видели, как Луизу вытаскивали из автомобиля, а она сопротивлялась, билась…

ДВЕНАДЦАТАЯ ГЛАВА

1

Почти весь день пленников гнали по сельве. Первой вели Луизу. Ловетти и Лашке видели: подгоняемая конвоиром, она то и дело оступалась, падала, со связанными руками беспомощно барахталась на земле, а конвоир, рослый индеец, тыкал палкой в лежащую, понуждая ее подняться на ноги.

Ближе к вечеру лес стал редеть. Потом блеснула полоска воды.

Пленников вывели на берег реки. Здесь предстояла ночевка. Их усадили на бугре, прислонив к деревьям. Путы на руках были ослаблены, зато пленникам связали ноги. Лашке попробовал было запротестовать, но получил удар палкой и смолк.

Между тем у кромки воды кипела работа. Индейцы стаскивали на песчаную косу лесины, лианами связывали их в плот. Видимо, готовилась переправа на противоположный берег.

Запылал костер. Один из индейцев стал делать тесто из маисовой муки и печь лепешки. Те, что возились на берегу, закончили работу, столкнули плот в воду и привязали его к коряге.

Затем все собрались у костра и стали есть.

— Вот как работают челюстями, — сказал Лашке. — Нажравшись, начнут переправу. Река будет еще одним препятствием, если надумаем бежать.

— Бежать? — пробормотал Ловетти. — Куда денешься в этом лесу? Мы здесь чужие, они — у себя дома. Схватят на первом же километре, тогда наверняка конец. А сейчас есть надежда, что все обойдется. Могут потребовать выкуп.

— Они сразу бы сказали о выкупе. Но ведь молчат. Молчат и тащат нас в самые дебри. — Лашке сделал паузу, скосил глаза на Луизу, как бы не зная, продолжать ли разговор в ее присутствии. — Я вот о чем подумал… Вдруг это месть?

— Месть? — переспросила Луиза.

— Недавно наши люди насолили здешним индейцам. Вдруг мы напоролись на остатки того самого племени?..

Девушка делала вид, что ничего не понимает, и молча глядела на реку.

— Надо бежать, — продолжал Лашке. — Бежать, чего бы это ни стоило.

— У меня есть нож, — вдруг сказала Луиза.

Мужчины уставились на нее.

— Есть нож, — повторила она.

— Но всех нас обыскивали!

— Легкие водолазы привязывают нож к голени ноги — при плавании под водой это удобно. А я аквалангистка со стажем. Вот и сработала привычка. — Луиза подбородком показала на свои ноги: — Видите, под брюками нож не заметен. При первом же удобном случае освобождайтесь от веревок, берите нож и действуйте.

— Пока нельзя, — Лашке оглядел людей у костра. — Прежде пусть отяжелеют от еды, станут дремать…

Он не договорил. Один из индейцев встал, схватил Луизу и под одобрительные крики тех, что остались у костра, поволок прочь от берега.

Вскоре они оказались за высокой скальной грядой. Конвоир стал распутывать веревки на ногах у пленницы.

— Спасибо, Ронно, — сказала она, растирая затекшие икры.

— Тебя крепко связали. Но сама же хотела, чтобы все было по-настоящему. Что делать дальше?

— Вы уже многое сделали — привели нас на берег реки, приготовили плот… Ты не ошибаешься, река действительно проходит мимо города?

— Отсюда по течению два дня пути. Потом, когда услышишь шум водопада, выйди на правый берег и стань лицом к закату. Город будет в той стороне. Расстояние — один день пути.

— Спасибо, Ронно. Теперь хочу попросить: сожги мой автомобиль со всеми вещами.

— Зачем?

— Мне это необходимо.

— Но он может ездить и дальше?

— Автомобиль исправен… Как видишь, я откровенна с тобой.

— Разве сжигают нужную вещь? Ты учишь нас плохому. А еще считаешь себя другом индейцев!

— Зачем тебе автомобиль? Собираешься ездить по сельве? Или хочешь продать его?

— Хочу подарить.

— Кому он может понадобиться в этом лесу?

— Хосебе, — сказал Ронно. — Хосеба давно хочет иметь его.

Здоровяк с выпуклой грудью и красивой сухой головой, гордо посаженной на мускулистой шее, он вдруг по-детски улыбнулся, даже прищелкнул пальцами.

— Зачем Хосебе понадобился автомобиль?

— Этот сезон был хорош для сборщиков чикле. Кроме того, братья Хосебы нашли… большой кусок золота.

— Самородок?

— Да! Они получили много денег.

— Значит, Хосеба поехала в город за автомобилем?

— Кто-то привез в город много автомобилей. Вот Хосеба и поспешила туда. Но автомобиль ждет ее здесь…

— Ронно, исполни мою просьбу, прошу тебя.

— Не могу. Если тебе не нужен автомобиль, его возьмет Хосеба. Она всегда помогает нам. Пусть хоть один раз индеец поможет Хосебе.

Убедить Ронно могла только правда. Но как сказать, что обязательно надо уничтожить магнитофон? И дело не только в нем. Не далее как через час она совершит то, во имя чего затеяна экспедиция, — спасет своих спутников.

Индейцы, которых она “одолеет”, должны выглядеть коварными и кровожадными. Иначе не будет настоящей цены совершаемому ею “подвигу”. Вот почему Ронно до конца должен сыграть свою роль: упустив пленников, он в ярости сжигает все их имущество, включая автомобиль…

— Ты скрываешь от меня что-то важное, — вдруг сказал Ронно.

Она все еще молчала. Пауза затягивалась. Индеец терпеливо ждал.

— Хорошо! — Луиза глубоко вздохнула. — Хорошо, будет по-твоему. Ты не тронешь автомобиль, но разведешь костер и бросишь в огонь все то, что находится в машине. Согласен, Ронно? Сожжешь все, понял? Там есть ящики, большие и маленькие…

— Ящики сгорят, не беспокойся.

— А судьбу автомобиля пусть решит Хосеба. Ты скажешь, что я хотела уничтожить его. Обязательно скажешь, что для меня это очень важно. Согласен?

— Будет, как ты хочешь.

— Спасибо, Ронно, — Луиза порывисто протянула ему руку. — Я тоже хотела бы иметь такого брата!

— Оставайся, — сказал индеец. — Разве тебя гонят из сельвы?

— Не могу. У каждого своя родина… Да, чуть не забыла. Спутникам я сказала, что смогла сохранить нож.

— У тебя нет ножа.

— Верно, ты его отобрал. Но я сказала им, что спрятала нож. Верни мне его.

— Зачем?

— Как же я “убью” тебя, если не имею ножа?

— Об этом я не подумал, — индеец усмехнулся. — Хорошо, возьми его. — Он вытянул из кармана холщовых штанов короткий кинжал: — Острый нож. — Потрогал пальцем лезвие: — Вполне можно убить человека…

Луиза взяла нож, рассеянно взглянула на индейца:

— Они хитрые, опытные люди. Вдруг догадаются?..

— Надо, чтобы увидели, как ты убиваешь?

— Было бы хорошо…

— Увидят. Потом, когда отплывете, покажешь им нож. Он будет в крови.

— Спасибо, Ронно!

— Хосеба сказала, что ты испанка, — вдруг проговорил индеец. — Это правда?

— Почему ты спрашиваешь об этом?

— Сам не знаю… Но ты скоро покинешь сельву, мы расстанемся…

— Мой отец был испанец.

— Он умер?

— Умер давно — я только должна была родиться. Мать говорит, что это был самый лучший человек на свете.

— Где живет твоя мать? Ты вернешься к матери?

Луиза почувствовала, что сейчас разрыдается. Нагнулась, стала шарить руками в траве.

— Ты уронила нож? — участливо спросил Ронно и опустился на колени.

Она закивала, не подымая головы…

2

Ловетти и Лашке лежали на прежнем месте, неподалеку от стражей. Те сидели вокруг костра и поочередно прикладывались к большой тыквенной бутыли. По мере того как бутыль пустела, голоса индейцев становились громче и возбужденнее. Вскоре у костра уже кричали. Судя по всему, возник спор, темой которого были пленники. Индейцы оглядывались на них, грозили кулаками, все больше распаляясь. Один из спорщиков не выдержал — схватил палку и кинулся к связанным людям, но был остановлен другими.

— Так и пропадем, — пробормотал Лашке. — Перепьются и прикончат нас, как баранов. Эх, будь у меня свободными руки да хоть какое оружие!

Ловетти вздохнул, вспомнив про нож, который удалось спрятать Луизе. Но где теперь она! Верзила, наверное, позабавится и убьет девицу.

Спор у костра вспыхнул с новой силой. Человек с палкой сделал очередную попытку расправиться с пленниками, расшвырял тех, кто его держал. Вот он уже возле Лашке, схватил его за горло.

Но прозвучал властный голос.

Ловетти сразу узнал индейца, который полчаса назад уволок в скалы Луизу. Но как сейчас выглядел этот абориген! Появился на берегу истерзанный, шатаясь от слабости. В свете костра видна была кровь, покрывавшая его грудь и живот. Теряя силы, индеец показал рукой за скалы и рухнул на песок.

Буян, готовившийся расправиться с Лашке, бросился туда, куда показал раненый. За ним помчались те, что были у костра.

Лашке медленно приходил в сознание от шока — у него все плыло перед глазами. Ловетти был в полном здравии и не прекращал наблюдать за валявшимся на песке индейцем. Тот силился подняться на ноги.

Послышались частые шаги. Из кустарника выбежала Луиза.

— Берегитесь! — закричал Ловетти.

Луиза круто обернулась, выставила руку с ножом.

Костер ярко пылал, освещая кровь на теле индейца, его искаженное злобой лицо. Он уже встал и двигался к девушке.

Лашке тоже увидел девушку и ее противника.

— Берегитесь! — снова закричал Ловетти, заметив, что индеец достал кинжал.

В следующую секунду кинжал был брошен. Но сделано это было слабеющей рукой. Луиза без труда уклонилась от атаки, шагнула вперед и сама нанесла удар.

В эти минуты лесные жители — те, что недавно изображали пьяниц и дебоширов, — наблюдали за происходящим, затаившись в кустарнике. Неподалеку валялась тушка большой мускусной крысы, кровью которой старательно вымазал себя Ронно.

Они видели, как девушка освободила пленников от веревок, как затем один из них решил добить валявшегося на земле “тяжелораненого”. Конечно, индейцы защитили бы Ронно — у каждого наготове было духовое ружье. Но этого не понадобилось: девушка загородила дорогу мужчине, стала торопливо говорить, показывая на реку и плот.

Через несколько секунд трое беглецов были у кромки воды, и Луиза перерубила лиану, удерживавшую плот у берега.

3

Ловетти и Лашке изо всех сил работали шестами, отгоняя плот от берега. Течение подхватило его, вынесло на середину реки. Здесь, на глубине, шесты были бесполезны. Мужчины оставили их, подошли к Луизе.

— Спасибо, Бланка, — сказал Лашке. — Я уже молился праотцам, думал, что нам крышка. Ловко же вы рассчитались с обидчиком. Как это удалось?

Луиза не ответила. Сейчас, когда самое трудное было позади, она едва держалась на ногах.

— В таких обстоятельствах действуешь автоматически, — сказал Ловетти. — Для чувства страха времени не остается. Страх приходит потом, когда дело сделано. — Он взял руку Луизы, поцеловал. — Горжусь вами, сеньорита. Как все же вы справились с таким верзилой?

— Не знаю… За скалами он навалился на меня. Хотела закричать, но негодяй зажал мне рот.

— Зажал рот — значит, освободил вашу руку! — воскликнул Ловетти. — Ведь так? И вы — за нож?

— Нож? — Луиза наморщила лоб. — Нет, сперва я ударила его камнем. Большой голыш оказался под рукой, когда я упала…

— Куда ударили?

— В темя.

— Ну что же, — сказал Ловетти, — попали в самое уязвимое место.

Он хотел продолжать расспросы, но девушка вдруг мягко осела на ногах. Мужчины подхватили ее, уложили на бревна. Минутой позже послышалось ее ровное дыхание.

— Спит, — пробормотал Ловетти.

Лашке мысленно перебирал все случившееся за день, эпизод за эпизодом. Что-то не давало ему покоя — он пытался найти натяжку, фальшивинку в поведении спутницы.

— Пожалуй, прилягу и я, — сказал Ловетти. Вздохнув, он растянулся на бревнах.

Лашке все так же сидел возле спящей. На запястье у Луизы тускло поблескивал браслет. Оба спутника давно приметили, что девушка бережет свое украшение, то и дело протирает браслет, не расстается с ним даже ночью. Лашке наклонился к браслету. Определил, что особой ценности безделушка не представляет. Три серебряных дельфина гоняются друг за другом, только и всего. Вдруг вспомнил о ноже. Как же девица прикрепляла его к ноге? Осторожно приподнял ее левую штанину. Верно, на лодыжке осталось веревочное кольцо — в такое можно просунуть плоский предмет.

Например, нож… Вытянув руки, пошарил пальцами между бревен. Ничего не обнаружил. Решил подождать до утра. Нож должен быть где-то здесь.

Обязательно надо найти и осмотреть нож.

Взошла луна. Река сразу сделалась загадочной, черной. Она несла плот тихо, без единого всплеска. И ветра не было, ни единого дуновения ветерка. И лес по обоим берегам стоял неподвижно, будто был нарисован.

Ловетти завозился на бревнах, что-то пробормотал во сне. Лашке покосился на него. Завидная способность у человека спать при любых обстоятельствах…

Вскоре он почувствовал, что и самого клонит ко сну. Нет, спать нельзя! Мало ли что может произойти. Передвинувшись к краю плота, зачерпнул воды, ополоснул лицо, шею. Сразу стало легче. Обернулся и некоторое время глядел на смутно белевшее в темноте лицо спутницы.

Странная девушка, легко согласилась на участие в экспедиции. Зачем ей это понадобилось?

Тут же сам себе возразил: недавно она отвозила в сельву старика и трех его спутников. Что же, и тогда преследовались какие-то цели?..

Чепуха! Нет особых целей. Есть характер. Авантюрный склад мышления, жажда приключений — вот и все.

Луна успела подняться над горизонтом, и плот стал виден до последнего бревнышка. Вот он, нож, завалился между лесинами под самым плечом своей владелицы… Лашке осторожно поднял его, потрогал пальцем липкую темную массу, покрывавшую почти все лезвие. Несомненно, это кровь.

Отложив нож, склонился над спящей. Искал царапины или ссадины на лице и шее Луизы. Искал их и нашел.

Итак, она действительно боролась с индейцем. Боролась и победила. Да, это редкий характер! И не теряет головы в критических ситуациях. Во всем этом теперь можно не сомневаться.

Ронно продолжал лежать и после того, как темнота поглотила отплывший от берега плот. Ждал, чтобы плот отнесло за поворот реки.

Потом поднялся на ноги, пучком травы стал счищать с тела кровь убитого животного.

Подошли те, что прятались в кустарнике, стали помогать своему вождю.

— Мы все сделали правильно? — спросил индеец, который усерднее других изображал буяна и забияку.

— Да. — Ронно показал на костер: — Залейте его водой. Мы возвращаемся к плоским камням, где остались вещи этих людей.

— Правильно, — улыбнулся “буян”. — Там много хороших вещей.

— Мы сожжем их. — Ронно поднял ладонь, предупреждая дальнейшие вопросы: — Я все сказал!

ТРИНАДЦАТАЯ ГЛАВА

1

Открыв глаза, Луиза не сразу вспомнила, где находится.

— Смотрите, — кричал Ловетти, тряся ее за плечо, — смотрите же хорошенько!

Она ничего не понимала. Силилась поднять голову и не могла: затылок, шея затекли, лопатки и поясница были словно деревянные. Она шевельнула рукой:

— Помогите мне сесть.

Ловетти подхватил девушку за талию, усадил.

Оказалось, что уже утро. Поверхность реки была белой, от нее прядями поднимался туман, будто вода в реке нагрелась, вот-вот закипит.

— Что такое? — сказала Луиза. — Что вы увидели?

— Автомобиль! Сейчас его загораживает лесистый мыс. Потерпите минуту!

Она с трудом поднялась на ноги, бросила взгляд на Лашке. Тот работал шестом, помогая плоту миновать встретившийся на пути островок.

— Автомобиль, — подтвердил Лашке, на секунду обернувшись.

— Мой? — прошептала Луиза в полной растерянности. — Да откуда он взялся?

Течение пронесло плот мимо поросшего лесом мыса. К этому времени разошлись облака, закрывавшие солнце, и тогда будто фотограф проявил огромный цветной снимок — небо, река, лес заиграли всеми оттенками зелени и голубизны.

— Вот он! — закричал Ловетти, показывая на открывшийся каменистый откос.

Луиза увидела автомобиль. Тот стоял на полого спускавшемся к воде скальном монолите. Можно было разглядеть часть кузова, переднее колесо. Остальное скрывал кустарник. Но это был не “лендровер”.

— А вот и палатка, — сказал Лашке. — Видите ее?

Да, теперь открылась и палатка — раньше ее загораживали деревья. Мужчины стали подгонять плот к берегу. Работая шестом, Ловетти рассуждал:

— Выходит, путники здесь ночевали. Глядите, не испугались индейцев, палатку не замаскировали. Какой можно сделать вывод? Такой, что они горожане, вроде нас. Лесные жители не поступили бы столь опрометчиво.

Вскоре плот коснулся грунта. Лашке и Ловетти спрыгнули в воду, помогли Луизе перебраться на берег.

— Надо привязать плот, — сказала она.

— Плот уже не нужен, — Лашке тоже вылез на каменистый откос. — До города доберемся в автомобиле. Цивилизованные люди не откажут в помощи тем, кто попал в беду.

Они стали карабкаться по круче. На полпути к вершине задержались, чтобы перевести дух. Оглянувшись на реку, увидели: плот медленно удаляется от берега.

— Прощай, наш друг и спаситель! — воскликнул экспансивный Ловетти. — Жаль, что нет ружья для торжественного салюта в твою честь!

— Возьмите мое, — сказали у него за спиной.

Все обернулись. На кромке откоса стоял человек с двустволкой. Луиза едва сдержала возглас изумления — узнала механика Коржова. Каким образом оказался он в здешних местах, да еще с одним из своих автомобилей?

Все объяснилось в следующие же секунды. Из палатки послышался голос женщины.

— Что такое? — спрашивала она. — С кем ты разговариваешь, Павлито?

Откинулось полотнище, закрывавшее вход в палатку, и появилась Хосеба.

2

Луиза сразу увела Хосебу: мужчины понимающе закивали, когда девушки заявили, что должны привести себя в порядок.

Они отошли к бурым морщинистым скалам. Здесь из-под камня бил крохотный родничок. Луиза опустилась на колени возле воды, ополоснула лицо.

— Что за люди твои спутники? — спросила Хосеба, — Зачем ты снова отправилась в сельву?

— Вон сколько вопросов. И я не знаю, как ответить…

— А где автомобиль? Как все вы оказались на плоту?

— Автомобиля нет, потому что Ронно и люди его племени напали на нас.

— Твои спутники причинили вред индейцам? Ронно вынужден был защищаться? Нет? Тогда ты говоришь неправду. Ронно не нападет первым!

— Это я захотела, чтобы он напал на нас. Долго упрашивала, прежде чем он согласился.

Хосеба опасливо отодвинулась в сторону:

— Ты плохо выглядишь. Устала?

— Я здорова. И голова в полном порядке… Как бы тебе объяснить? Понимаешь, мне надо было спасти спутников от какой-нибудь большой опасности. Они обязательно должны были видеть, что для их спасения я рисковала жизнью. Вот и придумала нападение “кровожадных” индейцев.

— Хотела понравиться кому-то из этих двух?

— Обязательно!

— Я так и подумала, что это любовь.

— Не любовь, Хосеба… — Луиза обняла девушку.

— Но я не понимаю, как Ронно согласился сыграть лесного бандита. Что ты сказала ему? — хмуро спросила Хосеба.

— Напомнила, что мы с тобой подруги. Что это моя просьба и просьба Хосебы. Еще сказала, что все подробно тебе объясню. Но сейчас вижу, что не могу объяснить… Это не моя тайна, Хосеба. Но поверь мне, я не делаю ничего плохого.

— Я помню, что ты спасла жизнь моему отцу… — сдержанно ответила индианка.

— То же самое сказал Ронно, когда объяснял, почему соглашается выполнить мою просьбу. — Луиза вдруг по-новому посмотрела на собеседницу: — Послушай, а ведь он любит тебя!

— Любит, — кивнула Хосеба.

— И хочет подарить тебе автомобиль, — Луиза улыбнулась.

Внимательно выслушав Луизу, Хосеба сказала, что сама пригонит в город “лендровер”. Но Луиза отрицательно покачала головой: машина должна навсегда остаться в сельве. Иначе никто не поверит в рассказ о кровожадных индейцах: какие же они кровожадные, если так легко расстаются со своей добычей…

Они пошли назад к реке. Луиза тронула Хосебу за плечо:

— Не проговорись моим спутникам, что знаешь Ронно и вообще кого-нибудь из индейцев.

Хосеба круто обернулась:

— Я спросила, что за люди твои спутники. Ты не ответила. Почему? Не можешь сказать о них ничего хорошего?

— Боюсь, что не могу, Хосеба…

— Вот как!.. Уж не они ли рыскали вокруг нашего лагеря на Синем озере?

— Думаю, что не они…

— Не они, так другие, похожие на них!.. Как же ты отправилась с такими людьми в сельву? С какой целью?.. Не отвечаешь? Что ж, дело твое. Но уж я — то не буду им улыбаться!

— Надо, чтобы улыбалась. При них я попрошу тебя помочь нам добраться до города, и ты должна будешь согласиться. Веди себя так, будто это друзья, а не враги.

— Вот видишь, ты признала, что они — враги! Ну, что скажешь еще?

— Скажу, что это наши общие враги — твои и мои. Но пока мы должны улыбаться этим людям!.. Ну-ка ответь, кто и зачем напал на ваш лагерь, ранил отца?

— Я не знаю, почему на нас напали. Мы никому не делали зла.

— Вы всегда были одни у Синего озера?

— Сейчас там только мы. Но еще несколько лет назад в районе озера можно было насчитать два десятка кокалей.

— Куда же они подевались?

— Не знаю… Но кокалей становится все меньше. Люди исчезают, и никто не возвращается… Ты думаешь, их увозят?

— Ты и сама так думаешь, Хосеба.

— Я мало смыслю в подобных вещах. А вот отец действительно встревожен, места себе не находит… Кто же нападает на жителей сельвы?

— Вот это я и должна узнать. Как видишь, мы с тобой размышляем об одном и том же.

Хосеба надолго задумалась.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Говори, как надо вести себя с этими двумя…

3

Когда Хосеба и Луиза ушли, Коржов стал разводить костер, и вскоре затеплился огонек, потянуло дымком.

— Ну вот, — Коржов подсел к “гостям”, достал сигареты. — Не желаете?

Лашке взял сигарету. Ловетти сказал, что хотел бы побриться. Можно это устроить? Коржов сходил к автомобилю и принес бритву.

Ловетти включил кнопку пуска и стал водить бритвой по скуле.

— Итак, вы русский механик, — сказал Лашке, осматривая сигарету. — А это изделие?..

— Тоже из Москвы.

— Русский механик, русский автомобиль, русские сигареты… — Лашке прикурил от зажигалки, которую поднес Коржов. — И бритва ваша?

— Наша. Называется “Спутник”. Кстати, первый искусственный спутник Земли тоже был русский, точнее, советский. Но вы поморщились, вас что-то не устраивает в этом перечне?

— Однако мне попалась сырая сигарета.

— Возьмите другую, — Коржов вновь достал пачку сигарет, но тут Ловетти, вскрикнув, схватился за щеку.

В следующую секунду Коржов поймал брошенную ему бритву.

— Ну вот, с одним из “спутников” мы разобрались, — усмехнулся Лашке. — Нет, новой сигареты мне не надо. Вряд ли она будет лучше первой…

— Как угодно, — Коржов невозмутимо спрятал пачку. — Сигареты могут нравиться или не нравиться. Это дело вкуса. А бритва вполне приличная, но у сеньора сильно отросла борода, только и всего.

Коржов убрал бритву и стал прилаживать над огнем котелок с водой, затем принес ящик с продуктами.

— Минуту! — сказал Ловетти. — Почему вы не спрашиваете, что же с нами случилось, как мы оказались в столь бедственном положении?

— У нас принято сперва накормить гостя. У вас иные порядки?

— Точно такие же! — воскликнул Ловетти. — Как ваше имя?

— Павлито.

— Так вот, Павлито, вы первый советский русский, с которым мне довелось познакомиться и разговаривать. И я считаю, что мне повезло.

— Вы никогда не были в Советском Союзе?

Ловетти вспомнил 1942 год, Крым, где обосновались боевые пловцы из “колонны Моккагата”, свой уютный домик в Форосе, рейды на взрывающихся катерах и управляемых торпедах против советских транспортов с ранеными из осажденного Севастополя…

— Нет, — сказал он, ласково улыбаясь, — никогда не был в вашей прекрасной стране, но много слышал о ней, очень много…

Лашке и Ловетти быстро расправились с консервированными сосисками, опустошили банку тушеной свинины.

Утолив голод и чуточку захмелев, Ловетти разговорился. Коржов слушал его рассказ о происшествии в сельве и все больше удивлялся. За время общения с Хосебой он твердо усвоил, что лесные индейцы люди честные, не обидят человека, если тот идет к ним с добром. А здесь — такие страсти…

4

Хосеба согласилась подбросить до города Луизу и ее спутников. Коржов стал разбирать палатку. Ловетти и Лашке помогали укладывать багаж в вездеход.

— Что это? — Лашке показал на металлический ящик со шкалами и рычажками, укрепленный между сиденьями автомобиля.

— Рация, — сказал Коржов. — Приемно-передающая станция.

— Радио? — закричал Ловетти. — Чего же вы молчали?

— Как это — молчал? Вы спросили, я ответил. Мой шеф настоял, чтобы мы взяли с собой передатчик — мало ли что может случиться в сельве.

— И он исправен? — не унимался Ловетти.

— Перед поездкой я сам произвел проверку.

— Включите!

Коржов щелкнул тумблером. Осветились индикаторные лампочки настройки. Лашке и Ловетти переглянулись.

— А… можно ею воспользоваться? — спросил Лашке.

— Конечно. Но куда вы собираетесь радировать?

— У нас тоже был передатчик. Мы взяли его в дорогу с теми же целями, что и вы. Я коммерсант, не могу жить без информации с фондовых бирж, которая идет потоком и ежечасно меняется. Вы понимаете меня?

— Очень хорошо понимаю.

— И мы можем воспользоваться рацией прямо сейчас?

— Я уже сказал, что можете.

— Так я возьму ее и отойду в сторонку, чтобы никому не мешать.

Лашке отнес передатчик к группе деревьев на другом конце откоса. Ловетти попросил сигарету. Прикуривая, дружески подмигнул Коржову:

— Тайны!.. Каждый коммерсант обвешан ими, как собака клещами. Бизнесмены такие чудаки!

— А чем занимаетесь вы?

— Перед вами представитель самой неблагодарной профессии. Я зоолог и ботаник. Попросту говоря, вечный бродяга и искатель.

— Что же вы разыскиваете в эту поездку? — Коржов улыбнулся Хосебе, которая приблизилась к беседующим.

— В данном случае меня интересует некий сорняк.

— Сорняк? — переспросил Коржов. — А с какой целью? Сорняки, я знаю, выпалывают, топчут, сжигают. И уж, во всяком случае, их не разыскивают.

— О, это необыкновенный сорняк. Иной раз его годами не обнаружишь, обшарь хоть весь лес. Но вдруг появляется и набрасывается на культурные растения, обвивает их и душит. Приходилось вам слышать о дереве сепадилья?

Коржов пожал плечами.

— Я знаю сепадилью, — сказала Хосеба.

Ловетти старательно изобразил удивление, даже всплеснул руками.

— Ну-ка, рассказывайте подробно! — потребовал он.

— А чего рассказывать? У нас целая плантация таких деревьев. Ведь мы чиклеро.

— Вон какие дела! — возбужденно воскликнул Ловетти. — Тогда вам должен быть знаком и этот сорняк! — и он быстро нарисовал растение с толстым мохнатым стеблем и острыми, как пики, листьями. — Сорняк быстро растет, обвивает ствол дерева, и тогда оно чахнет и погибает. Причем по вкусу ему главным образом сепадилья.

— Я знаю этот сорняк, — сказала Хосеба, взглянув на рисунок. — Верно, он появляется очень редко. Слава создателю, на Синем озере его нет. Но я насмотрелась на эту дрянь в прошлые годы. Недобрая слава идет об этом сорняке по всей сельве. Индейцы считают его колдовским корнем. Он задушил нашу первую плантацию. Это недалеко от здешних мест — всего в пятнадцати милях. Но зачем вам сорняк?

— Вашему другу Павлито я уже объяснил, что являюсь ботаником. Представляете, что это за профессия?

— Представляю. Но сорняки, сожрав деревья, сами вскоре погибают. Так что там сейчас пустота, одни корни торчат из-под земли.

— Корни? Это то, что мне надо! Именно корни, а не стебли или листья. Пожалуйста, нарисуйте план местности, чтобы я мог найти заброшенную плантацию.

Хосеба достала блокнот, положила его на капот автомобиля и старательно, словно прилежная школьница, принялась за работу.

— Вот, — сказала она. — Я не художница, но, думаю, кое-что разобрать можно. Смотрите, вот река, берег, где находимся мы с вами…

— Я все понял. — Ловетти нетерпеливо вырвал лист из блокнота, сложил бумагу, бережно спрятал в карман. — И много там этих… корней?

— Плантация была большая — около пятисот деревьев. Так что прикиньте сами…

5

В эти минуты Лашке вел радиоразговор. Передатчик он установил в полусотне шагов от лагеря, так что мог не опасаться, что его подслушают.

Он вернулся с передатчиком, когда Коржов уложил в автомобиль почти все имущество.

— Полный успех, Павлито. У вас отличный аппарат. Даже я, очень слабый радист, быстро во всем разобрался. Передатчик тоже советский? Ну-ну, пошутил! Путешествие по сельве — хорошая реклама для русских джипов, не так ли?

— Вообще, хорошая. Но она уже не нужна — распроданы почти все автомобили… Давайте продолжим разговор в пути. Сейчас я разверну машину, и мы отправимся.

— Это уже не требуется. Сеньорита Луиза, мой коллега и сам я — мы благодарны за готовность оказать помощь. Но за нами приедут.

— Кто же?

— Приедут… — Лашке переглянулся с Ловетти, дружески обнял Луизу. — Еще раз спасибо. Вы сделали для нас достаточно много. Продолжайте поездку. Впрочем, оставьте немного еды и пачку сигарет.

Коржов с готовностью сунул руку в нишу передней панели автомобиля.

— Увы, московские сигареты на исходе, — он изобразил огорчение. — Остались только “Кэмел” и “Марлборо”. Возьмете или будете терпеть?

— Очень жаль, — в тон ему ответил Лашке. — Я так привык к вашим сырым сигаретам. Но надо же что-то курить. Давайте эту американскую дрянь!

Все засмеялись, и громче других Коржов. Лотару Лашке были переданы две пачки “Кэмела” и коробок спичек.

— А это от меня, — Хосеба, возившаяся у заднего сиденья автомобиля, протянула Луизе сверток. — Банка апельсинового сока и пирожные.

— Пирожные? — пробормотал Ловетти. — Что за чертовщина! Откуда они взялись?

— В городе открылась новая кондитерская, — пояснила Хосеба. — Я купила четыре коробки пирожных. Первую сразу уничтожил Павлито… Нет-нет, шучу, почти все слопала я сама, он только помогал. Вторая коробка, в которой сухие пирожные, должна доехать до Синего озера — подарок отцу и братьям. Остаются еще две. Одну из них дарю Луизе. Сигареты — мужчинам, пирожные — ей.

6

Они дружно махали рукой вслед джипу, петлявшему по каменистому берегу реки. Машина объезжала нагромождения скал и деревья, подпрыгивала, кренилась с борта на борт, как лодка в шторм, и постепенно удалялась.

— Вот и все, — сказал Лашке, когда джип скрылся из виду. — Мы снова одни.

— Кто за нами приедет? — спросила Луиза. — Кто и когда?

— Прилетит, а не приедет. Я вызвал геликоптер.

— Вот как? В вашем распоряжении даже геликоптеры! Вы богатый коммерсант.

— Очень богатый. Могу позволить себе все что угодно.

— Например?

— Например? — повторил Лашке. — Что вы скажете насчет собственного острова?

— У вас есть остров? — Луиза иронично сощурила глаза. — Миллионер, владелец острова, а одалживаете сигареты у автомобильного механика!

— Стоп! Бывает, что судья на ринге останавливает бой и предупреждает боксера о неправильном ударе.

— Я нанесла такой удар?

— Конечно. Знали же, при каких обстоятельствах мы остались без сигарет!.. Вот я и вынужден напомнить о правилах игры.

— Тогда и я расскажу. Итак, тонет богач. Ему кричат: дай руку! Но он будто не слышит. Нашелся человек, разбирающийся в психологии такого рода людей. Протянул ладонь тонущему и крикнул: возьми! И богач вцепился в руку спасителя.

— Занятная притча. Только к чему она?

— К тому, что богачи жадны. Ведь мы легко могли освободиться из плена — индейцы ждали предложения о выкупе…

— Надеюсь, вы шутили, рассказывая притчу?

— Да, если рассказ о боксерах был шуткой.

— Ну и язык у вас!

— А мне нравится, что сеньорита умеет огрызаться, — воскликнул Ловетти.

— Сейчас я положу этого огрызающегося противника на обе лопатки, — сказал Лашке. — Наша спутница владела самым дорогим из джипов — “лендровером” и рассталась с ним без единого слова сожаления. Она же, как об этом рассказывали наши общие знакомые, в городе швыряла деньгами. Так почему же богатая сеньорита сама не предложила индейцам выкуп?

— Кто вам сказал, что я богата?

— А джип?

— Он вовсе не мой. Мне одолжили его хорошие люди. И я знаю, они подождут с уплатой за автомобиль.

— Так, значит, вы бедны? — воскликнул Лашке. — Почему же колесите по свету и пускаетесь в авантюры вместо того, чтобы подыскать хорошую работу, обзавестись домом, семьей?

— Не знаю, что и ответить, — кокетливо произнесла Луиза, стараясь не выйти из образа человека, мало озабоченного будущим. — Дайте-ка сигарету… Спасибо! Так вот, сколько-нибудь вразумительных ответов на ваши вопросы не существует. Я убеждена: придет время, и хорошая работа сама меня отыщет.

— Так рассуждают фаталисты, — наставительно сказал Ловетти.

— Ну что же, значит, я одна из них. Мое кредо: все, что должно произойти, обязательно произойдет в определенное судьбой время. Зачем же подхлестывать события?

— Человек должен повелевать событиями, а не наоборот! — Лашке погрозил пальцем. — Ведь еще вчера вы действовали с огромной энергией и целеустремленностью. Энергия, сила воли, мужество, удивительное бесстрашие и собранность — эти качества органически вам присущи, понимаете вы это или же нет?

Луиза не ответила. Положив себе на колени коробку с пирожными, выбрала одно, взяла в рот кусочек, — ну этакая пай-девочка, избалованная маменькина дочка.

— Вкусно! — она прищурилась от удовольствия. — Хотите попробовать?

— В самом деле вкусно, — Лашке подсел к девушке вплотную. — Вкусно, — вновь сказал он и облизнул палец, на котором осталось немного крема. — Теперь прошу выслушать меня. Для вас есть работа по специальности.

— Работа врача? — Луиза принялась за второе пирожное.

— Да. Эксперименты, исследования. Разумеется, и терапия. Условия хорошие: за “лендровер” расплатитесь уже на четвертом месяце службы.

Луиза перестала жевать. Боялась шевельнуться, поднять голову, чтобы не выдать себя.

— Что за служба и где именно? — спросила она как можно более равнодушно.

— Сперва надо получить ваше согласие.

Она выдержала длинную паузу, отрицательно качнула головой.

— Отказываетесь? — сказал Лашке. — Подумайте хорошенько. Ведь это большие деньги.

— В том-то и дело, что слишком большие. Обычному врачу так много не платят… Да еще неясен характер работы… Не потому ли, что я должна буду заниматься грязными делами?

— Что вы имеете в виду? — настороженно сказал Лашке. — За кого нас принимаете?

— Одну минуту, — вступил в разговор Хуго Ловетти. — Я вижу, чем-то мы напугали сеньориту. Хотелось бы знать, чем именно?

— Я отвечу, — Луиза вскинула голову. — Один из вас ошарашивает меня сообщениями о своем богатстве. Еще раньше я сделалась свидетельницей вашего взволнованного разговора о загадочных сорняках. В заключение мне предлагается место врача. Причем заявлено, что платить будут в несколько раз больше того, что зарабатывает рядовой медик… Итак, я сопоставляю все это и спрашиваю себя: почему работа врача не была предложена раньше, скажем в начале путешествия? Чем объяснить внезапно пробудившийся интерес ко мне, если как медик я ничем себя не проявила? И последний вопрос, самый главный: чем оба вы занимаетесь? Что составляет ваш бизнес?

— А как думаете вы? — сказал Лашке.

— Думаю, это наркотики. — Луиза увидела, как сразу посветлели лица собеседников.

— Нет, нет и нет, — оба отрицательно покачали головами.

— Тогда зачем вам сорняк, который индейцы считают колдовским растением? Надо думать, это сильный наркотик!

— На земле нет ничего сильного и ничего безобидного. Змеиный яд убивает, однако и лечит; наркотик враг, но он и союзник — все дело в том, чтобы тем и другим пользоваться умело.

— Но вас все же интересуют наркотики? Какая преследуется цель?

— Очень важная, и это отнюдь не коммерция. Вы все узнаете, когда начнете работать. — Лашке, в продолжение последних минут прохаживавшийся мимо Луизы, подсел к ней, взял коробку с пирожными: — Можно я попробую еще одно? Впрочем, нет, — он закрыл коробку. — Если позволите, пирожное сохраню для жены. Она большая любительница сладкого, куда большая, чем я.

— Отдайте ей всю коробку… А где она, ваша жена?

— На острове, куда мы скоро полетим.

— Мы? Я ничего еще не решила.

— Я имел в виду сеньора Ловетти и себя. А вы — как пожелаете… Но просил бы согласиться. Вам там будет хорошо. Моя жена очень интересный человек.

— Я смогу уехать с острова, как только захочу?

— Мы всегда найдем общий язык, — уклончиво сказал Лашке. — Что вас тревожит?

— Не знаю… Почему-то мне стал неприятен этот ваш остров…

— Неприятен? Что вы знаете о нем?

— Э, не считайте меня простушкой. Теперь многое прояснилось. Вы приобрели остров в частное владение — значит, выложили за него уйму денег: острова стоят дорого. Новому врачу собираетесь платить едва ли не впятеро больше, чем он того заслуживает. Как же мне не спросить себя: зачем этот остров? Откуда у вас столько денег? Почему новый врач будет главным образом заниматься какими-то исследованиями и экспериментами, но не лечить людей?

— Ну и ну, — пробормотал Лашке. — И как же вы отвечаете на эти вопросы?

— Пока не могу ответить… Скажите честно, вы в самом деле не занимаетесь контрабандой и сбытом наркотиков?

— Да нет же! — Лашке стала злить настырность собеседницы. — Имеются еще вопросы? Нет? Тогда слушайте. Так вот, я имперский немец, нацист чистых кровей. Мой коллега — итальянец. Немцы, итальянцы, испанцы были союзниками в минувшей войне. Мою страну и Италию предали и ввергли в катастрофу. Противники разрушили наши государства, сломали военную машину двух стран. Но они не добились главной цели — не смогли уничтожить политическую доктрину, у колыбели которой стояли Адольф Гитлер и Бенито Муссолини. Мы с сеньором Ловетти, тысячи таких, как мы, выжили, сохранили ненависть к врагам и решимость отомстить. Мы действуем, собираем силы, вербуем соратников по крови, воспитанию, образу мышления, идеологии. Завели этот разговор, когда убедились в вашей надежности. Идите к нам! Когда в городах десятков стран загремят взрывы, станут рушиться дома и по улицам потекут ручьи крови, тогда придет наш час. Миллионы мужчин и женщин будут искать сильную руку, способную устранить хаос. И мы не промедлим — дадим миру такой порядок, в котором не будет места красным. Уж в этом можете быть уверены!

Произнеся эту тираду, Лашке выпрямился, со стуком свел каблуки. Встал и Ловетти. Они глядели на девушку и ждали.

Пауза затягивалась.

— Что такое? — напряженно произнес Ловетти. — Вы улыбаетесь? Почему?

— Сама не знаю. А вообще, перетрусила. Ведь до последней минуты не верила ни единому вашему слову. Считала самой большой опасностью оказаться в обществе людей, чей грязный бизнес составляют героин и марихуана.

— Страхи рассеялись? Вы согласны сотрудничать?

— Да, — сказала Луиза. — Да, если будут соблюдены некоторые формальности.

— Что имеется в виду?

— Контракт. Хочу точно знать условия, характер работы, сумму…

— Смотрите какая деловитость! — Лашке непроизвольно изменил тон разговора — он уже относился к Луизе как патрон к своему подчиненному.

— Что поделаешь, такой у меня характер. Это все от отчима. Он не только вырастил меня и дал образование, но и научил жить. В жизни, утверждал он, хороший человек приходится на дюжину негодяев, которые только и думают, как бы обобрать ближнего. И тут важно вовремя разглядеть, с кем имеешь дело. Разве не так?

— Все правильно, — снисходительно кивнул Лашке. — Подведем итог. Значит, соглашение достигнуто. Контракт же будет составлен, как только окажемся на острове. — Он развел руками: — Как видите, здесь нет ни бумаги, ни карандаша.

— Но то и другое есть в городе.

— Мало ли что там есть! Отсюда летим прямо на остров. В город за вашими вещами будет послан человек. Он привезет все до последней нитки. Так что вам нечего опасаться.

— Я забыла сказать, что контракт должен быть заверен нотариусом. Кроме того, в городе будет открыт счет в банке, куда вам следует переводить мой заработок. В банке я оставлю распоряжение расплатиться за “лендровер”, как только накопится нужная сумма. Как видите, мне необходимо побывать в городе.

Лашке свирепо поглядел на Луизу. Казалось, он не может найти подходящих слов, чтобы отчитать строптивую девицу.

Напряжение снял Ловетти — тронул его за плечо:

— Соглашайтесь, Лотар. На мой взгляд, просьбы справедливы. — Он подчеркнул: “просьбы”. — Сеньорита хочет получить гарантии, только и всего. И если глядеть на вещи шире — хорошо, что у нее сильный характер.

— Ну что же! — Лашке шумно перевел дыхание. — Вчера вы одолели индейцев, сейчас победили сразу двух белокожих, причем действовали без ножа.

— А язык? — воскликнул Ловетти. — У сеньориты он острее кинжала!

— Уф, я даже проголодался от волнения. — Лашке подсел к Луизе. — Разрешите съесть еще одно из этих великолепных изделий.

Луиза взглянула на Ловетти, сделала приглашающий жест:

— Ешьте и вы, сеньор! Все равно до острова их не довезти. А для супруги моего нового шефа купим в городе свежие, и не одну коробку! Выкроим часок и разыщем кондитерскую, о которой рассказывала наша общая знакомая Хосеба!

ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ГЛАВА

1

Во второй половине дня у дверей новой кондитерской появился мужчина. Возле входа замедлил шаги — казалось, колеблется: зайти сейчас или позже. Но вот ветерок донес мелодичный перезвон и вслед за тем два гулких удара. Это пробили часы на центральной площади. Мужчина толкнул стеклянную вращающуюся дверь и оказался в торговом зале.

Продавщица в кружевной наколке и крахмальном переднике вооружилась широкими щипцами и приготовилась выполнять заказ покупателя. Тот попросил уложить в коробку дюжину пирожных, по одному каждого сорта, и отправился к кассе.

Покупатель знал: владелица кондитерской в этот час обязательно сменит кассиршу — сама сядет за кассовый аппарат. Сообщение, которое имелось для Сизовой, было весьма срочное, поэтому он принял решение — передать информацию немедленно из рук в руки.

Деньги за покупку были заплачены. Мужчина с коробкой пирожных покинул магазин.

Спустя полчаса отдохнувшая кассирша заняла рабочее место. А Сизова в своем кабинете раскрутила бумажную трубочку, полученную вместе с деньгами от покупателя. Это была запись радиоразговора Лашке и падре: радист Сизовой с момента отъезда Луизы и ее спутников почти круглосуточно слушал эфир на известных ему частотах.

Прочитав радиоперехват, Сизова надолго задумалась. Накануне было еще одно важное сообщение: к “отчиму” Луизы приходили с проверкой!.. Вторая часть телеграммы касалась личности лжесвященника. Судя по некоторым данным, он был связан с разведывательными органами США. Сизова должна была углублять контакты с этим человеком.

Итак, эти два известия и сегодняшнее сообщение. Документ свидетельствовал: каким-то образом Луиза добилась своего, не прибегая к помощи Хосебы. Теперь можно было ждать очередного шага противника — попытки завербовать Луизу.

Однако взято было лишь первое препятствие. Основные трудности впереди, и самая главная — проблема связи с Луизой, если она окажется на острове. Надо было думать и принимать решение немедленно. Ведь вертолет, который послал падре, наверное, уже на месте, а то и летит назад, взяв на борт пассажиров.

Первое, что требовалось, — повидать Луизу, как только она окажется в городе. Но как это устроить? Может, поехать в церковь и ждать ее там?

Рука потянулась к списку клиентов кондитерской. В эти часы падре должен быть на месте.

Уже набрав его номер телефона, Сизова опустила трубку на рычаг. Падре ждет возвращения вертолета и, конечно, откажется от встречи с владелицей кондитерской. Значит, идти к падре, не позвонив? Стоп! А почему, собственно, она уверена, что по прибытии в город путники обязательно направятся в церковь?

Куранты на городской площади отзвонили три часа дня, когда Сизова появилась у подножия горы Святого Франциска. Отсюда хорошо просматривались улицы, кварталы домов, а главное, две площади, на которые только и мог опуститься вертолет. Были видны и главные объекты наблюдения — церковь и таверна Кармелы. Таким образом, стало возможно не только проследить за посадкой вертолета, но и узнать, куда потом отправятся его пассажиры.

День выдался солнечный, жаркий. Она огляделась в поисках удобного для наблюдения места. Увидела прилепившуюся к склону горы крохотную кофейню — три столика под брезентовым тентом.

Заняла один из столиков, и тотчас из пристройки появился владелец заведения — пожилой китаец в черной шелковой блузе навыпуск и в широких штанах. Неслышно ступая в мягких веревочных туфлях, приблизился к столику. Заказ был мгновенно подан — чашечка кофе и стакан ледяной воды.

— Это все, — сказала Сизова, потому что китаец остался стоять у столика, склонив голову к сцепленным на животе рукам.

— У меня есть на любой вкус… — Он выдержал паузу. — Все самое лучшее. Госпожа будет довольна.

Сизова покачала головой, поняв, что речь идет о наркотиках.

Медленно тянулось время. Кофе был выпит. Сизова выкурила сигарету, зажгла вторую. Еще через какое-то время она хлопнула в ладоши, подзывая хозяина, и, когда тот появился из подсобки, повторила заказ.

— Очень хороший кофе, — сказал хозяин, ставя на столик новую чашку. — У меня самый крепкий кофе и самый лучший гашиш. — Он проявлял настойчивость, потому что не сомневался: женщина ждет, чтобы ее уговорили заказать наркотики.

Сизову стала забавлять настойчивость хозяина заведения. Может, поболтать с ним? В конце концов, они коллеги — у китайца кофейня, а ей принадлежит кондитерская… Но возник отдаленный рокот. Вертолет боком вывалился из-за горы Святого Франциска, описал широкую дугу и пошел на снижение.

— Смотрите! — Сизова улыбнулась китайцу, который все еще торчал у столика. — Очень красивая машина.

2

Кармела резала в кухне мясо, когда стены таверны затряслись и с потолка на разделочный стол шлепнулся кусок штукатурки. Швырнув нож, женщина выскочила на крыльцо и прокричала проклятия вслед пронесшемуся вертолету. А тот развернулся в центре площади, коснулся полозьями земли.

— Ну, вот и все, — сказал Лашке, когда вертолет улетел и можно было расслышать человеческий голос. — Поздравляем сеньориту с окончанием вояжа.

Подбежала Кармела. На языке у нее вертелись десятки вопросов. Но Лашке предупреждающе поднял руку:

— Разговоры потом. Главное вы увидели — мы живы и здоровы. Дайте нам отдохнуть и поесть.

Переодеваясь у себя в комнате, Луиза поминутно смотрела в окно — знала, что обязательно появится мать. Заметила ее в дальнем конце площади. Но тут же Ловетти постучал в дверь и объявил, что мужчины готовы к обеду.

— Повремените, я одеваюсь! — Луиза шагнула к окну, толкнула одну из створок.

Сизова увидела, как распахнулось окно. Не останавливаясь, поднесла к губам платок — дала понять Луизе, что сигнал принят.

В дверь постучали снова.

— Еще минута, и мы умрем от голода! — прокричал Ловетти.

— Потерпите, — был ответ. — Я занимаюсь косметикой, чтобы предстать перед вами юной и прекрасной!

Первой, кого увидела Сизова, войдя в зал таверны, был падре — встал при ее появлении, сделал приветственный жест.

— Собираетесь обедать?

— Как всегда в это время…

— А я уже тружусь, — священник показал на тарелки с едой. — Моя обычная скромная трапеза… Вчера вы прислали коробку пирожных. Примите мою признательность. Однако стоило ли утруждать себя, беспокоиться?

— Вы благословили кондитерскую при ее открытии. Истекла лишь неделя с того дня, а подсчеты показывают, что уже получена прибыль.

— И солидная?

— Для начала вполне достаточная. Как же я могла не вспомнить о человеке…

Она не договорила, потому что падре вдруг обернулся к входной двери.

— Глядите! — воскликнул он. — Глядите, вернулась эта отчаянная девица!

В течение следующего часа у столика падре, куда подошли Луиза и ее спутники, слышались возгласы удивления и сочувствия. О приключениях в сельве рассказывали Лашке и Ловетти. Луиза лишь изредка вставляла реплики — отшучивалась, когда, по ее мнению, события слишком драматизировались.

Сизова слушала и качала головой. Когда закурила, сумочка, из которой были извлечены сигареты и зажигалка, упала на пол. Поднимая ее, Сизова улучила момент и сунула в туфлю Луизы скатанную в шарик бумажку.

3

Луиза прочитала записку, когда поднялась к себе в комнату: “Приду ночью. Знак безопасности — раскрытая левая створка окна”. Сожгла записку, подумав при этом, что лучше бы им встретиться не в таверне.

Очень клонило ко сну. Знай она, что встреча сегодня, меньше бы ела. Теперь желудок полон, очень хочется спать…

Постучали. Луиза вяло повернулась к двери. Понимала: мать не станет стучать. Вошел Лашке:

— Поздно, а вы не спите. — Взглядом обшарил комнату. — Почему?

— Сама не знаю… Сейчас лягу.

Оставшись одна, Луиза походила по комнате. Убедилась, что дверь не заперта. Подошла к окну и бесшумно отворила его левую створку. Вот и вся подготовка к встрече. Теперь остается ждать.

Присела к столу, задумалась. Поймала себя на том, что неотрывно глядит на кровать с раскрытой постелью… Решительно пододвинула к себе магнитофон. Это был кассетный “Грундиг” с встроенным микрофоном и гнездами для наушников — подарок Ловетти взамен оставшегося в сельве. Наугад вынула из коробки кассету, вставила в аппарат, нажала клавишу пуска.

…Затворив дверь, Сизова осторожно повернула ключ в замке. Некоторое время глядела на Луизу. Та спала, уронив голову на крышку стола. Рядом стоял уже выключившийся магнитофон.

…Они сидели в темноте, разговаривали шепотом, держа перед собой одеяло, — комнаты Ловетти и Лашке находились за противоположной стеной, и одеяло было дополнительной преградой для звука.

Сизова включила фонарик, из-под крышки пудреницы извлекла многократно сложенный бумажный лист.

— О подвигах по спасению двух прохвостов расскажешь после, у нас с тобой мало времени. Сперва ознакомься с этим.

Луиза придвинула бумагу, быстро взглянула на мать:

— Это их сегодняшний диалог? Как удалось поймать?

— Радист слушал эфир непрерывно…

Радиоразговор Лашке и падре приводится с сокращениями.

Лашке. Что с Аннели? Как там дела?

Падре. Они израсходовали почти весь материал.

Лашке. Включая тот, что привез Ловетти?

Падре. Из пятнадцати единиц в работу пущены девять. Остальные попытались самовольно покинуть объект. Выражаюсь достаточно ясно?

Лашке. Им это удалось?

Падре. Погибли. Все до единой. И с ними два медика. Тоже не захотели подчиняться… Так что возник двойной дефицит. Вы понимаете?

Лашке. А женщина, которую я привез, что с ней?

Падре. По словам Аннели, стала послушной, тихой. Выразила желание работать…

Лашке. Почему вы замолчали?

Падре. Внезапная трансформация настораживает. Мы-то с вами знаем, какой у этой особы характер. Трудно поверить, что она вдруг стала послушной, как овечка. Говорю не для того, чтобы встревожить вас. Просто надо все представлять отчетливо. А вообще-то работа идет. Очередные группы отправлены для проведения акций против персоны. Пять два пять. Акция должна состояться завтра… Сижу и волнуюсь за ее исход. Хорошо бы вам поскорее вернуться. Кстати, закончен ремонт геликоптера. Прислать?

Лашке. Сегодня же!

Падре. Ждите его во второй половине дня.

Лашке. Сейчас попытаюсь объяснить, где мы находимся… Можем зажечь костры — ориентир для пилота.

Падре. Особенно не трудитесь — вас уже запеленговали. Но костры с дымом — это полезно… Теперь о вашей спутнице. Получен результат проверки на ее родине. Она из хорошей семьи. В наших учетах не значится…

Лашке. Она действительно врач?

Падре. Установлено точно: невропатолог и психиатр.

Лашке. Хорошо. Остается выяснить, почему строит из себя едва ли не миллионершу.

Падре. Видимо, такова натура. Могло сказаться и воспитание. Итальянец всегда стремится представить дело так, будто владеет миллионами. Говорится же: хвастлив, как флорентиец. Рядом с вами Ловетти, он все подтвердит. Есть еще вопросы?

Лашке. Предстоящая акция.

Падре. Их будет несколько. Сорвется одна — начнем другую. Организация взяла на прицел персону Четыре семь.

Лашке. Понял… Присылайте геликоптер. И побыстрее.

Дочитав последнюю строку, Луиза встала, налила в стакан воды и опустила туда документ. Он быстро растворился.

— Акция против Четыре семь, — тихо проговорила Луиза. — Что это, террор?

— Другого не придумаешь. Вот только кто мишень?

В коридоре послышались шаги, в дверь постучали. Сизова покачала ладонью перед лицом. “Подожди”, — говорил этот знак. Пауза длилась десяток секунд. Потом стук повторился.

— Иди, — одними губами сказала Сизова. — Иди к двери босиком, включи свет и откликнись, будто со сна.

За дверью был Лашке.

— Кто здесь? — услышал он сонный голос девушки.

Одновременно на полу под дверной щелью вспыхнула полоска света.

Он промолчал. Ждал, пока не исчезла световая черточка на полу и не раздались удаляющиеся от двери шаги.

— Как видишь, за тобой внимательно смотрят, — сказала Сизова. — Наболтали об острове, о будущей работе и о высоких заработках — вдруг к кому-нибудь побежишь с докладом о том, что узнала. Вот и проверяют: не исчезла ли ты из комнаты посреди ночи?

— Ты потому и назначила встречу здесь, а не в другом месте? Знала, что так будет?

Сизова пожала плечами. Посмотрела на стакан с водой, стоявший на тумбочке:

— Вылей воду. Стакан ополосни. Только бесшумно. Теперь слушай… Им в самом деле понравились пирожные?

— Они в восторге. Хотят забрать несколько коробок для жены Лотара Лашке.

— Тогда слушай, что будет завтра. Днем отправишься с ними к нотариусу, как ты и хотела. Дорога к нему проходит мимо кондитерской. Рассчитай время, чтобы оказаться возле нее не слишком рано — скажем, в три часа дня: мне нужно время, чтобы подготовиться… И еще: утром ты почувствуешь недомогание — позывы к тошноте, рези в желудке…

— Зачем?

— В кондитерской, куда я всех вас приглашу, тебе станет хуже. Веди роль правильно: некоторое время сопротивляйся моим уговорам полежать в соседнем помещении… Нотариус и банк — это хорошо придумано. Однако задержаться в городе надо подольше. Так что придется тебе заболеть. Сказать по правде, не думала, что они так быстро заговорят в открытую. Поэтому не решена еще проблема связи. А чего стоит разведчик, если он не может передать информацию? Но это лишь одна сторона дела… Видишь ли, теперь, когда точно определено местонахождение Брызгаловой, задача ее освобождения заслоняет все другие задачи. Надо спасти Брызгалову, чего бы это ни стоило. Нам так приказано, понимаешь? И Центр прав: освободив Брызгалову, мы во многом решим проблему разведки острова. Уж она-то знает, что там творится!

— У тебя есть план?

— Пока все очень смутно… Ладно, я ухожу. Напоминаю: сделай все, как мы условились. В точности! Кроме всего прочего надо, чтобы на некоторое время твои спутники остались одни в кондитерской. Пусть наговорятся без помех…

ПЯТНАДЦАТАЯ ГЛАВА

В середине дня владелица кондитерской распорядилась, чтобы вымыли зеркальные стекла центральной витрины. А вскоре и сама вышла на улицу — посмотреть, как идет дело. Оказалось, уборщица не умеет пользоваться резиновым скребком. Сизова взяла скребок и стала показывать, как удалять воду со стекла.

— Браво, сеньора, — сказал у нее за спиной Ловетти, — браво, брависсимо. Вы так увлечены, что не замечаете старых друзей. А между тем они любуются вами вот уже целую минуту!

Изобразив радость по поводу встречи с отважными путешественниками, Сизова вернула скребок уборщице и слезла со стремянки.

— Ну и чутье у вас! — воскликнула она. — Ведь только полчаса назад вынут из духового шкафа противень с “греческими шоколадными тюльпанами”!

— Шоколадные тюльпаны? — пробормотал Ловетти. — Греческие? Что это за штука?

— Персы утверждают: сколько ни говори “халва”, во рту сладко не станет. О шедеврах кулинарии бесполезно рассказывать. Их надо пробовать, — Сизова сделала приглашающий жест.

Ловетти посмотрел на Луизу. Та равнодушно стояла в стороне и глядела себе под ноги.

— Что с вами?

— Не знаю. Может, не выспалась… Я пойду, — Луиза продолжала изучать носки своих туфель. — Пойду потихоньку, а вы попробуйте этот шедевр. Встретимся у дома нотариуса.

— Может, выпьете чашечку кофе? — участливо сказала Сизова. — Лично для меня кофе — лекарство от всех болезней. Особенно если влить в него ложку бренди… А “тюльпаны” — лучшее, что я смогла придумать.

— Давайте попробуем, что это такое? — Ловетти подхватил Луизу под руку. — Нотариус подождет. Да и чашечка кофе вам не повредит.

Хозяйка привела гостей в уютно обставленную гостиную, сказав, что принимает здесь самых уважаемых клиентов: удобные кресла, негромкая музыка, льющаяся из стереофонического радиокомбайна.

— Очень мило, — сказал Лашке, помогая Луизе опуститься в кресло. — Как чувствуете себя?

— Получше… Я и в самом деле выпила бы кофе.

Минуту спустя перед гостями стояли и кофейник, и блюдо с пирожными.

Блюдо было декорировано под широкую цветочную вазу. А пирожные и впрямь походили на тюльпаны — покачивались на ножках и свешивали изящные головки во все стороны.

— Ну и ну, — пробормотал Ловетти. — Если они такие же на вкус, как на вид… Как же их брать?

— А как срывают тюльпаны? — кокетливо улыбнулась Сизова.

“Тюльпан” был сорван. Ловетти отправил его в рот и почмокал губами от удовольствия.

— Теперь вы, — Сизова подвинула блюдо в сторону Лашке.

— Самый тонкий вкус и аромат, сеньора.

— Хватит похвал. Автор ждет критических замечаний, чтобы следующие партии фирменных “тюльпанов” получились еще удачнее. Итак, кто первый критик?

— Критика будет! — Ловетти нахмурил брови. — С моей точки зрения, изделия имеют весьма существенный недостаток. Вы сказали “греческие тюльпаны”? Может, в Греции они и в самом деле такие крохотные. Но в Голландии тюльпаны величиной с кулак молотобойца.

— Поняла, — улыбнулась хозяйка. — Учту. Однако должна предупредить: “голландские” будут вдвое дороже.

— А меня кормят ими бесплатно, — под общий хохот отпарировал Ловетти.

Музыка в динамиках смолкла. Диктор монотонно читал очередную хронику.

Сизова потянулась рукой к радиоприемнику, чтобы приглушить звук, но внезапно вступил другой дикторский голос и взволнованно объявил: только что в Париже совершено покушение на жизнь главы французского государства Шарля де Голля. На пути следования президента Франции в свою официальную резиденцию взорвался мощный фугас. К счастью, акция запоздала — лимузин президента и два автомобиля охраны успели миновать опасное место. Полиция схватила на месте происшествия подозрительного человека. И хотя тот не дал еще показаний, можно не сомневаться, что к покушению причастны “левые”, скорее всего коммунисты…

Ловетти и Лашке сидели с каменными лицами. Как по команде придвинули к себе чашки, стали помешивать в них ложечками.

Луиза, сделав глоток, слабо вскрикнула и откинулась на спинку стула.

— Надо срочно вызвать врача! — нахмурившись сказал Ловетти.

— Подождите, — с трудом проговорила Луиза. — Дайте немного отлежаться…

— Где ей прилечь? — Лашке обернулся к хозяйке.

Луизу отвели в комнатку в глубине коридора, уложили на диван, накрыли пледом. Хозяйка распорядилась, чтобы возле занемогшей осталась служанка, и все трое вернулись в комнату для гостей.

— Итак, — сказала Сизова, усевшись в кресло. — Мы узнали об очередной попытке убить генерала де Голля. На моей памяти это второе или третье покушение. И все неудачные. Не возьметесь ли сделать прогноз дальнейших событий?

Вопрос остался без ответа: вошла женщина, которая оставалась с Луизой. Она выглядела озабоченной.

Все вскочили на ноги.

— Не тревожьтесь, — сказала Сизова, — я сделаю все что нужно. Пейте кофе, я скоро вернусь.

Оставшись одни, Ловетти и Лашке некоторое время пробовали настроить приемник на Францию. В конце концов это удалось, но Париж передавал музыку.

— Я бы выпил чего-нибудь, — Ловетти выключил приемник, взглянул на партнера. — Может здесь найтись виски или коньяк?

— Нервничаешь?

— А вдруг препарат оказался с изъяном и у террориста прорезался голос? Представляешь, что будет, если он начнет вспоминать, назовет имена, адреса…

— Он не знает их!

— Это мы так считаем, что не знает. Мы и француза Бартье отнесли к разряду тех, кто сломлен и на активное сопротивление не способен. А что получилось?..

— Голос не прорежется, — упорно сказал Лашке. — До сих пор не было случая, чтобы у кого-нибудь прорезался. Почему этот должен стать исключением?

Возникла пауза.

— Ну что там с нашей красоткой? — побарабанив по столу, сказал Лашке.

Они вышли в коридор.

— Появились! — тихо сказала Сизова, сидевшая у изголовья Луизы.

Добрую половину низкого столика рядом с диваном теперь занимали пузырьки и коробочки с лекарствами.

Из коридора в открытую дверь комнаты было видно, как хозяйка кондитерской сменила компресс на лбу девушки, затем накапала в стакан каких-то капель. Мужчины вернулись в гостиную.

— Может, пойдешь к ним? — сказала Луиза. — Они уже четверть часа одни.

— Не будем спешить. Пусть всласть наговорятся о делах. У них столько важных тем для бесед! А мы потом послушаем…

Она посмотрела в окно и осеклась. По улице шел падре.

— Что там? — спросила Луиза.

Сизова не ответила. У нее были лишь мгновения, чтобы принять решение: падре вот-вот минует кондитерскую.

Вскоре улыбающаяся хозяйка кондитерской распахнула дверь в комнату, где находились Ловетти и Лашке.

— Сеньоры, — сказала она, пропуская вперед падре, — если вы всерьез хвалили мои изделия, то сейчас имеете возможность выразить признательность человеку, много сделавшему для успеха этого заведения. Вы видите самого уважаемого жителя города. Когда я приняла решение купить дом, он поднял на ноги лучших маклеров по продаже недвижимости. Отложив все другие дела, перебрал десяток зданий, прежде чем остановил выбор на доме, где вы сейчас находитесь, вместительном и удобном. Он же, падре, помогал советами, когда создавался ассортимент пирожных и кексов. А его речь на открытии кондитерской была столь прочувствованной, что многие едва сдерживали слезы… С тех пор я считаю святого отца своим наставником и покровителем… И вот, ухаживая за вашей спутницей, я поднимаю голову к окну и вижу на улице падре! Надо ли говорить, что уже в следующую секунду я мчалась к входной двери, чтобы пригласить его в кондитерскую!.. Итак, приветствуйте нашего высокого гостя. Смею уверить, в беседах с ним вы почерпнете много полезного. Беседуйте же и не скучайте. Надеюсь, мое отсутствие пройдет незамеченным. Я скоро вернусь.

Сизова вышла. Мужчины переглянулись. Они уже виделись после возвращения из сельвы: ночью несколько часов провели в церкви. Было условлено, что разговор продолжат после посещения нотариуса…

Вошла прислуга с блюдом сладостей для нового гостя. Внезапно Ловетти встал, сказав, что хочет еще разок взглянуть на больную. На этот раз дверь в комнату, где лежала Луиза, была закрыта. Возле нее сидела служанка. Встала, когда подошел Ловетти.

“Будто хочет специально загородить дверь”, — подумал он.

— Как сеньорита? — спросил Ловетти, вздрагивая от волнения.

Женщина пожала плечами.

— Хочу взглянуть на нее.

— Может, не надо, сеньор? Она недавно задремала…

— Отоприте! — теперь Ловетти был убежден, что Луизы нет в комнате. — Отоприте немедленно!

Служительница повиновалась.

Луиза лежала на диване — как показалось Ловетти, бледная и осунувшаяся. Увидев посетителя, сделала попытку улыбнуться.

— Мне уже лучше, — сказала она. — Голова почти перестала болеть. Остается озноб. Но и это пройдет. Не дадите ли сигарету?

— Вы сошли с ума — курить при таких обстоятельствах! Лежите и не шевелитесь. — Ловетти притронулся ко лбу девушки, негодующе обернулся к служительнице: — Компресс совершенно сухой!

Он ждал в коридоре, пока меняли компресс. Затем, когда женщина вышла из комнаты, осведомился о хозяйке кондитерской.

— Сеньору попросили срочно прийти в кухню, — последовал ответ.

— Отправимся туда и мы.

— Как будет угодно сеньору.

Женщина остановилась в конце коридора. Она была в нерешительности.

— Мы у дверей в кухню. Сеньор пожелает войти?..

Ловетти кивнул.

Обширное помещение было затянуто вуалью пара. Возле большого стола трудились женщины. Вместе с ними работала в белоснежном халате и хозяйка.

Гость был замечен, как только появился в дверях. Хозяйка с поднятыми к лицу руками поспешила навстречу.

— Вы как хирург, — пошутил Ловетти. — Будто возвращаетесь из операционной.

Сизова шевельнула пальцами, сплошь вымазанными мукой:

— Конечно, ремесло наше по сложности уступает работе хирурга, но оно так же необходимо людям.

— Почему вы сами делаете эту работу?

— Показываю, контролирую, учу. Давно взяла за правило — все сколько-нибудь сложное держать под неослабным контролем…

— Потому-то и добились успеха. Но мы скучаем без вас. Когда закончится эпопея с тестом?

— Думаю, в ближайшие пятнадцать минут. — Сизова посмотрела на большие часы над дверью: — Боже, вот-вот начнется передача хроники из Парижа. Идите и включите радио. Вдруг этого смельчака, который взорвал мину на пути президента, поймали и он стал давать показания!

Ловетти вернулся в комнату для гостей, включил радио и тотчас приглушил звук — из динамика хлынула музыка.

— У вас какие-то сомнения в отношении хозяйки кондитерской? — спросил Лашке.

— Смутная тревога. Не могу взять в толк, откуда она…

Музыка в динамике оборвалась. Диктор сообщал: человек, заподозренный как участник покушения на президента де Голля, был доставлен в полицейский комиссариат для допроса. Однако допрос не состоялся: арестованный вдруг лишился сознания. Вызванный врач констатировал остановку сердца. Была предпринята попытка реанимации, врачи пошли даже на то, чтобы произвести прямой массаж сердца предполагаемого преступника. Но все оказалось тщетно. Преступник умер, не раскрыв рта.

Повторный тщательный обыск ничего не дал. Не найдено ни единого документа, который позволил бы определить личность умершего или хотя бы его национальную принадлежность. Конечно, исследованы пальцевые отпечатки. Но в картотеках полиции Франции человек с подобными папиллярными узорами не зарегистрирован. Теперь у расследователей вся надежда на картотеки Интерпола.

Выслушав информацию, Ловетти заулыбался, шумно перевел дыхание:

— Не поможет ни Интерпол, ни сам дьявол!

— Не понимаю, чему вы радуетесь? — резко сказал Лашке. — Неудачу хотите выдать за победу. Ведь объект невредим. А впереди акции не менее трудные, в частности против персоны Четыре семь. С чем вы пойдете на эту глыбу? Надеетесь на успех при столь низком уровне подготовки?

— Предложите лучший вариант. Дайте свое решение проблемы.

— Решение есть, и вы знаете, что я имею в виду.

— Речь идет о русской ученой?

— О ком же еще! Я заполучил ее, доставил на остров. Она вполне может заменить француза. Почему не работаете над ней более энергично?

— Последние сообщения Аннели… — Падре, все это время державший чашку, поставил ее на стол, вытер пальцы салфеткой.

— Не верю! — перебил его Лашке. — Не верю, что русская добровольно пойдет к нам на службу. Весьма квалифицированные специалисты уже сломали зубы об этот гранит. Сломаем и мы, если не отыщем другой путь. Убежден, справиться с ней можно, только применив силу.

— Что вы имеете в виду? Побои? Быть может, смирительную рубашку? — в голосе Ловетти была откровенная насмешка.

— Ни то ни другое. Есть путь куда более эффективный. Впервые его применил Вольфрам Зиверс. В лагере Биркенау потребовалось заставить работать некоего видного патологоанатома. Строптивый поляк не шел на контакты, хотя к нему применили весь арсенал средств принуждения, включая те, что были вами названы… И тогда заключенному впрыснули наркотик.

Поляк бешено сопротивлялся, но сила есть сила. На следующее утро инъекцию повторили. Так продолжалось две недели — каждый день новая доза наркотика.

Организм привык к инъекциям. Теперь заключенный считал минуты до того времени, когда к нему придут люди со шприцем. И вот инъекции прекратили.

Поляк валялся в ногах у Зиверса, умоляя, чтобы ему дали наркотик. Он был готов на все, лишь бы получить очередную дозу.

— Этот человек должен был погибнуть, — сказал Ловетти.

— Он и погиб. Но до этого хорошо потрудился на Зиверса. И русская тоже обречена, будет она с нами или нет. Не отошлем же мы ее назад!.. Нет, пусть потрудится на острове. А там, чем черт не шутит, вдруг и в самом деле смирится, станет послушной. Тогда можно будет предпринять необходимое лечение…

Выговорившись, Лашке откинулся в кресле, закрыл глаза.

— Я согласен с тем, что сейчас услышал, — сказал падре.

Ловетти молчал, погруженный в раздумья. Вот он вздохнул, потянулся за сигаретами. Лашке зажег ему спичку.

— Спасибо! — Ловетти глубоко затянулся сигаретой. — А какой был наркотик?

— У меня записан рецепт. Найду его, когда вернемся на остров.

Разговор прервался. Вошла Сизова, как всегда улыбающаяся, элегантная, подтянутая. Садясь в кресло, бросила взгляд на приемник:

— Были новости? Смельчак, которого схватили, стал говорить?

— Нет, — Лашке поднялся с кресла, сунул руки в карманы, расставил ноги. — Смельчак не заговорил и вообще никогда не раскроет рта. Он мертв. Умер перед тем, как его собирались допрашивать, вдруг повалился на пол перед ошеломленными полицейскими. Вот ведь как умеют умирать люди — в самый нужный момент… Но бог с ним. Сейчас разговор о вас. Вы напоминаете мне одного близкого человека. Мою жену.

— Сходство внешнее?

— Отнюдь. У вас одинаковая манера держаться, говорить, особенно если это разговор со слугой.

— Вот как! Она испанка, ваша жена?

— Немка! — Лашке поднял палец. — В том-то и дело, что немка чистых кровей.

— А вы сами?

— Тоже немец. А мой друг, — Лашке потрепал Ловетти по плечу, — мой друг итальянец.

Падре глядел на Сизову и барабанил пальцами по крышке стола. Потом спросил, в самом ли деле она испанка.

— Испанка?! — воскликнула Сизова. — С чего вы взяли?

— Но ведь ваше имя Мария Сорилья?

— Допустим.

— Допустим? — переспросил падре. — Как это понять?

— Даже не знаю, что ответить… Давайте вернемся к этой теме чуточку позже.

Ловетти стремительно поднялся с кресла:

— Когда захотите, сеньора. А сейчас я хотел бы поднять бокал за ту, которая лежит в вашем доме. Испытав ее в критических обстоятельствах, торжественно свидетельствую: она человек большого мужества и абсолютно надежна. Осушаю бокал за то, чтобы она быстрее встала на ноги! Несколько дней назад мы были только спутниками по бродяжничеству в сельве. Вчера вступили в новые отношения. Сеньорита Луиза решила стать нашей союзницей… Я думаю о ней и вспоминаю одного дорогого мне человека. В пору моей молодости он был старшим товарищем по служению общему делу. Я глядел на него с обожанием, понимая, что он наставник, эталон, недосягаемый образец, — Ловетти посмотрел на Сизову. — Так вот, речь идет об Отто Скорцени. В середине сорок третьего года обстоятельства свели нас с ним в горах Италии. Только что общими усилиями был вырван из рук негодяев любимый дуче Бенито. Мы с трудом втиснули его в кабину крохотного самолета. Взревел мотор, и вот штурмбаннфюрер Скорцени обнимает меня: “Старина, готов с тобой на любое дело, хоть на штурм преисподней!” Я воскресил в памяти этот эпизод потому, что слова Скорцени повторил бы, адресуясь к девушке, которая находится в соседней комнате.

Мужчины дружно осушили бокалы.

— А что же вы? — сказал Ловетти, обращаясь к Сизовой. — Или не понравился тост?

— Тост как тост, — Сизова опустила руку с бокалом. — Выпью, когда узнаю, зачем он произнесен. Мне кажется, имелся подтекст…

Ловетти хотел что-то сказать, но его опередил падре.

— Вы не знали штурмбаннфюрера Скорцени? — спросил он.

— Оберштурмбаннфюрера, — поправила Сизова, — оберштурмбаннфюрера Скорцени. — И закончила как бы с сожалением: — Нет, я не была с ним лично знакома.

— А с кем были?

— Имеете в виду людей той же службы?

— Той или какой-нибудь иной. — Падре поднял бокал и стал внимательно разглядывать на свет его содержимое. Казалось, он целиком увлечен этим занятием. — Ну, мы ждем, сеньора.

— Мне бы не хотелось продолжать эту тему. Вы чрезмерно настойчивы. Будто решили взять меня в услужение и вот — устраиваете экзамен…

Падре улыбнулся. Задав свой вопрос, приготовился к тому, что в ответ посыплются факты, имена, события — все многолетней давности, так что нельзя и думать о серьезной проверке. Сейчас он испытывал чувство облегчения.

— Мы и в самом деле думаем о вас, — сказал падре. — О вашей дальнейшей судьбе.

— Чего же от меня ждут, хотелось бы знать?

— Желают узнать, почему вы не искали нас. Знали, кто мы, и не делали попыток к сближению.

— Но ведь и вы не занимались аналогичными поисками. Я тоже могу спросить: почему?

— Как видите, поиски велись. Мы искали вас. Искали и нашли.

— Именно меня?

— Не вас персонально. Ищем нужных людей, ищем и будем продолжать поиски.

— Для какой конкретной цели?

Падре ответил не сразу, некоторое время беззвучно шевелил губами, будто прокатывал во рту нужные слова.

— Чтобы служить нашей Германии, — наконец с пафосом проговорил он.

Сизова глядела в глаза собеседнику и не могла поверить в то, что сейчас услышала. Столько трудной работы было проделано, чтобы принудить противника сказать именно эти слова!

Секунды текли. Она все еще молчала. Осторожно убрала руки под стол — почувствовала, что стали дрожать пальцы. С трудом подавила желание поднять голову и взглянуть наверх.

Там, на втором этаже дома, сидел человек и по скрытой трансляции слушал весь разговор…

ШЕСТНАДЦАТАЯ ГЛАВА

За день до того, как Луиза во второй раз отправилась в сельву, Центр получил сообщение Сизовой. В документе высказывались сомнения относительно целесообразности проникновения Луизы на остров в сложившихся обстоятельствах. Предлагался новый вариант финальной части операции. Центр должен был определить свое отношение к тому, что задумано.

Ответ пришел без промедления. Сизовой предстояло встретить гостя. Он возьмет на себя, если потребуется, главную тяжесть, когда дело дойдет до развязки.

Вечером того дня, когда вертолет вернул из сельвы Луизу и ее спутников, к кондитерской подошел мужчина. Рассматривая выставленные в витрине изделия, достал сигареты. Прохожие могли видеть: у человека не ладится с зажигалкой, потребовалось много усилий, чтобы вспыхнул огонек.

Он вспыхнул трижды и еще дважды — после паузы. Из торгового зала последовали две короткие вспышки. Разумеется, сигналила Сизова, за четверть часа до этого занявшая место кассирши.

Когда кондитерская была закрыта и сотрудники отпущены по домам, человек вновь приблизился к заведению — на этот раз с тыльной стороны, где был ход на верхний этаж, в жилые комнаты хозяйки.

Ставни на окнах были закрыты заблаговременно. Включив свет, Сизова обернулась и показала гостю на кресло.

Сейчас все ее внимание было сосредоточено на руках посланца из Центра. Получив приглашение сесть, Мигель взялся за спинку кресла левой рукой, чуть пододвинул его к столику двумя руками и только потом сел и как бы невзначай похлопал по подлокотнику пальцами правой руки. Тем самым он предъявил контрольный пароль безопасности — сообщал, что прибыл чисто, ничем не привлек внимания противника…

Они никогда прежде не встречались. О вновь прибывшем Сизова знала лишь, что это Мигель и что на него можно положиться.

Поставив перед гостем нехитрую снедь, она подсела к нему и приготовилась слушать.

Комбинацию с приглашением Лашке и Ловетти в кондитерскую предложил Мигель — хотел узнать, о чем они будут говорить, оценить их как противников. В этой компании оказался и падре — в тот час падре обычно совершает ежедневный моцион от церкви к таверне Кармелы. А кондитерская как раз у него на пути…

Вернувшись после ночной встречи с Луизой, Сизова нерешительно остановилась на пороге комнаты. Мигель спал в кресле: ноги в клетчатых носках вытянуты по ковру, снятая обувь стоит в сторонке. Впрочем, гость тут же открыл глаза, пробормотал извинения: разморила долгая дорога по горному серпантину.

Сизова понимающе кивнула. Она слушала гостя и непроизвольно изучала сидящего перед ней человека — годы работы в разведке выработали такой автоматизм… Посланец Центра был в возрасте, если и моложе ее самой, то ненамного. Кого-то напоминал Мигель — то ли густой, совершенно седой шевелюрой и спокойными внимательными глазами, то ли манерой держаться, слушать собеседника. Она подумала о Кузьмиче. Да, в сходных обстоятельствах вот так же вел себя и Кузьмич…

В Центре были согласны с точкой зрения Сизовой: в сложившихся обстоятельствах не следовало спешить с проникновением на остров. Этот вариант откладывался, пока не будут испробованы некоторые другие возможности… То, что предлагала Сизова в последнем документе, тоже не отвергалось, — Мигель, большой специалист в подобных делах, для того и прибыл, чтобы все уточнить, взвесить с учетом знания региона…

— Итак, мы с вами хорошо придумали насчет завтрашнего приема “дорогих гостей”. Техника подготовлена?

Сизова подвела Мигеля к кондиционеру, вмонтированному в угол окна, извлекла из полости миниатюрный наушник:

— Будете слушать трансляцию. В комнате, где я их приму, три микрофона. Слышимость отчетливая, даже когда работает радио.

— Что потребуется от меня?

— Выключить этот штекер, когда они заявятся.

— Спасибо. Теперь вот что: если состоялась вербовка Луизы, то очередь, возможно, за вами. Я думал об этом, когда готовился к посадке сюда. И кое-что привез. — Мигель взял карандаш и бумажную салфетку, написал шестизначное число.

— Какой-то номер? — спросила Сизова.

— Да, — подтвердил Мигель. — Номер эсэсовской карточки Лотара Лашке. Сообщаю вам и точную дату вступления в СС этого человека. Запомнить ее легко. Лашке был принят в СС ко дню рождения Гитлера и в тот год, когда нацисты пришли к власти в Германии.

— 20 апреля 1933 года, — сказала Сизова.

— Когда будете принимать “гостей”?

— Планирую на три часа дня.

Мигель взглянул на часы, покачал головой:

— Уже рассветает. Времени у вас в обрез. Так что отправляйтесь в постель.

— Отдохните и вы — в смежной комнате. Можете не опасаться — сюда никто не придет, так заведено, что для уборки помещения горничная является только по моему личному вызову. В холодильнике запас еды.

— Понял. Покойной ночи…

— И вам всего доброго.

С момента приезда этого человека она почувствовала себя гораздо увереннее…

Сизова снова поднялась к Мигелю, как только проводила “гостей” и уехавшую с ними Луизу: хозяйка кондитерской считала, что заболевшему человеку нельзя оставаться там, где готовятся лакомства для сотен клиентов. Падре был согласен с таким аргументом и предложил взять девушку к себе в дом — ей будет обеспечен надлежащий уход.

— Итак, — сказал Мигель, — выделим главное. Противники решили применять принудительные инъекции наркотиков, чтобы воздействовать на Брызгалову. Последствия могут быть серьезные. Да они и не скрывают, что обрекают женщину на гибель. Каковы должны быть наши действия? Первое. Сделать так, чтобы Лашке и Ловетти не вернулись на остров. Без них не начнут применять инъекции.

— Как это осуществить?

— Пока не знаю. Будем думать… Теперь о покушении на генерала де Голля. Ваши знакомцы имели к этому делу отношение. Но какое именно? И как дальше будут развиваться события?

— Я бы хотела добавить… Персона Четыре семь, судя по всему, очень важное лицо.

— Полагаю, весьма важное… Вот сколько загадок возникло. И все надо решить без задержки, с ходу! Значит, следует предельно форсировать конец операции. Ни часа промедления. Первая задача — не пустить на остров Ловетти и Лашке.

— Но каким образом? — Сизова вздрогнула, резко подняла голову. — Я вспомнила, что вечером должна быть у падре…

— Да, вас пригласили на ужин. Но что из этого?

— А вот послушайте… Вы уже знаете, Ловетти интересуется неким вредителем деревьев, сок которых идет на изготовление жевательной резинки. Разволновался, места себе не находил, когда Хосеба поведала о старой плантации, уничтоженной тем самым вредителем. Тут же попросил Хосебу начертить план местности, чтобы в ближайшее время побывать на заброшенной плантации.

— Я все помню. Однако какая здесь связь с задачей, которую надо решать?

Сизова стала излагать свой план. Мигель надолго задумался.

— Они настойчивы, алчны, — сказала Сизова. — Весь расчет на то, что не выдержат, если поймут, что кто-то может их обойти.

— Что ж, резонно. Однако следует помнить: даже если это получится, мы решим только половину дела. Вторая половина — задержать Ловетти и Лашке в сельве. Надо иметь фору во времени, чтобы успеть все сделать как следует.

— Опять кто-то должен отправиться с ними, кто-то из наших… — Сизова побледнела и осеклась.

Совсем недавно дочь с риском для жизни провела сложную комбинацию в сельве. Теперь предстояло снова подставить ее врагам — только Луиза могла отправиться с ними на заброшенную плантацию, только она одна. И надежд на ее благополучное возвращение почти не будет: чтобы задержать Ловетти и Лашке в сельве, придется заплатить самую большую цену…

СЕМНАДЦАТАЯ ГЛАВА

Ужинали на террасе, выходившей в густо разросшийся сад. Для Луизы поставили кресло близ хозяина дома. Стол, что называется, ломился от блюд — кабаний окорок, с трюфелями и морковью; жаренная на открытом огне баранья нога с чесноком и сливами; далее гора сосисок — не каких-то американских “горячих собак”, а истинно гамбургских, прокопченных в березовом дыму и в такой нежной оболочке, что она лопалась при одном прикосновении.

А начался ужин с того, что повар с помощником внесли и торжественно поставили на стол ведерный фарфоровый супник. Крышку сняли, и в ноздри сидящим ударил такой аромат, что все захлопали в ладоши.

Падре обернулся к Сизовой. Она сочла необходимым показать, что тоже испытывает блаженство.

— Узнали аромат?

— Еще бы! — Сизова покрутила головой. — Его не спутаешь ни с каким другим!

— Все же что это за варево?

— Боже, спаси и помилуй, мне снова устраивают экзамен!.. Хорошо, я готова. Перечисляю вошедшие в суп компоненты. Прежде всего, это свиное филе — нежное мясо с легкими прослойками жира. Далее — горох, предварительно вымоченный в молоке с уксусом. В заключение жаренный в сале лук, много лука в компании с чесноком, черным перцем и, конечно, лавровым листом… Хватит или продолжать? Прибавлю, что моя мать, приготовив “охотничий” суп, щедро заправляла его горчицей. Но это наше личное нововведение. Я знаю, на мызах косы Фрише-Нерунг охотники, подстрелив кабана, используют для супа еще и корицу и барбарис. Ну а в Померании…

— Стоп! Так вот вы откуда. Из каких именно мест?

Сизова сердито посмотрела на Лашке, задавшего этот вопрос:

— То меня экзаменуют как кулинара, то устраивают проверку по географии. Но я приглашена на званый ужин, а не в контору по найму.

Разговор за столом оборвался. В наступившей тишине послышался голос падре:

— В контору по найму? Что ж, вы не так далеки от истины, дорогая. Не бросите ли эту свою кондитерскую, чтобы заняться настоящим делом?

— Вам долго придется ждать ответа, — Сизова досадливо повела плечом. — С чего это вдруг я оставлю доходное дело? Увы, нет уже государства, которое бы нуждалось во мне. А к тем двум, что пришли ему на смену, я глубоко равнодушна.

Лашке встал, прошелся по террасе, остановился за стулом Сизовой:

— Как я понял, вы назвали три Германии: бывшую и теперешние. Ну а мы имеем в виду не их. Ту, которая будет!

Сизова всем корпусом повернулась к собеседнику. Лашке увидел в ее глазах заинтересованность, сомнение. Он прошел к своему месту, отпил из бокала.

— Верите в нее?

— В Германию номер четыре? — Сизова тряхнула головой. — Хотела бы верить.

— Она будет! И не только Германия. Будет новая Европа!

Наступило молчание. Оба видели: женщина рассеянно переложила нож с места на место, стала катать по скатерти хлебный шарик.

— Ну что же… — прерывая затянувшуюся паузу, она оглядела сидящих за столом. — Как я понимаю, вы знаете друг друга очень давно. Бесцеремонно прощупываете меня. Хотите, чтобы перед вами я вывернулась наизнанку?.. Но зачем вам я?

— Сразу не ответишь, — задумчиво проговорил Ловетти. — Сеньора бывала в театре кукол?

— Имеется в виду театр марионеток?

— Что ж, это точнее. Если бывали в таком театре, должны иметь представление о том, как люди заставляют кукол дергать руками и ногами.

— Это знает каждый ребенок… Выходит, собираетесь открыть театр марионеток и набираете кукловодов?

— Вот именно, — усмехнулся Лашке. — Только куклы у нас живые.

— Живые куклы? Как это понимать?

— В точности, как сказано. В театре куклы подобны людям. У нас наоборот. Вот все, что я могу пока сказать.

— Вы говорите серьезно?

— Абсолютно серьезно. Это и есть деятельность, необходимая той Германии, о которой мы с вами мечтаем. Итак, предложение сделано. Каков ответ?

— Я приму решение, если получу полную информацию о “куклах” и о цели, для которой они предназначены.

— Сперва требуется ваше слово.

— Я подумаю.

В продолжение всего разговора она ни разу не посмотрела на Луизу. Чувствовала на себе ее взгляд, но не отводила глаз от собеседников за столом. Не могла позволить себе хоть на мгновение ослабить внимание к противникам. Теперь, когда чуточку спало напряжение, она зажгла сигарету. Откинувшись на спинку стула, подняла голову и выпустила струйку дыма. Увидела: Луиза неподвижно лежит в кресле, будто и в самом деле больна. Выглядит неважно. Осунулась за эти последние дни? Или так падает свет, что кажется — щеки у нее ввалились, резче проступили скулы и на лице живут одни глаза…

Пришло время открывать главную тему — ту, что была обговорена с Мигелем. Сейчас Сизова искала зацепку, чтобы приступить к делу. Искала и не могла найти. Мешала Луиза — глядела на мать широко раскрытыми глазами, будто гипнотизировала.

Вошел лакей. Поставил на стол очередное блюдо и удалился, неслышно ступая.

Вот и зацепка!.. Сизова проводила лакея долгим взглядом, даже повернулась на стуле.

— Чем вас заинтересовал этот человек? — спросил падре.

— Манерой ходить. Крадется, словно индеец.

— Но он белый, как все мы здесь. Белый, а не индеец. Чего это вы вдруг вспомнили индейцев?

— Не без причины. Может показаться смешным, но в кондитерскую стали наведываться и цветные. Недавно в торговый зал ввалилась группа оборванцев с кирками и заступами в руках — лесные индейцы. Обступили главную витрину. Лопаты и кирки побросали на пол, чтобы были свободны руки, и съели по пирожному.

— Ну вот, вас можно поздравить, — усмехнулся Ловетти. — Среди клиентов кондитерской появились и золотоискатели.

— Золотоискатели, сказали вы? Я тоже так подумала. Даже хотела рискнуть и открыть им кредит: расплатятся, когда вернутся из сельвы с самородками или песком. Но ошиблась. Они отправлялись в сельву на поиски наркотиков.

— Думаю, ошибаетесь вы, — сказал Ловетти. — Тем, кто ищет наркотические вещества, орудия земплекопов не нужны. Марихуана делается из листьев конопли. Сырьем для производства кокаина служат листья коки. Что же касается опиума, то добывают его из головок мака определенного сорта. Как видите, во всех случаях в дело идет верхняя часть растений, а не корни.

Он вдруг осекся. Сизова внутренне усмехнулась. Наверное, Ловетти вспомнил о корнях сорняков на плантациях дерева сепадилья!

— Ну не знаю, я не специалистка, — сказала она. — Вам виднее. Замечу лишь, что индейцы выглядели не новичками в этом деле… Впрочем, скоро все выяснится. Они обещали побывать в кондитерской после того, как отыщут в сельве какую-то заброшенную плантацию.

— Вы сказали, индейцы скоро вернутся? Как скоро?

— Насколько помню, разговор шел о плантации где-то неподалеку, в двух-трех днях пути отсюда… Но почему вас заинтересовали эти жалкие люди?

— Потому, что и мы не безразличны к наркотикам — они необходимы ученым для исследований. Так когда же могут вернуться индейцы?

— Кто знает?.. — Сизова задумалась. — Впрочем, попробуем прикинуть. У меня они были позавчера. Тогда же собирались отправиться в сельву. А до цели, как они утверждали, два или три дня пути. Значит, можно предположить, что уже завтра или через день отыщут эту самую заброшенную рощу…

— Плантацию! — поправил Ловетти.

— Отыщут ее, — продолжала Сизова, — и примутся за работу. Сколько они могут там провозиться? Ну, дня три или четыре…

— Минуту, — прервал ее Ловетти. Он обернулся к Луизе: — Информация совпадает с рассказом девушки по имени Хосеба?

Луиза напряженно следила за диалогом. Она уже разобралась в происходящем. Мать нацеливает противников на поиски сорняков. Значит, надо подыграть.

— Не знаю, — протянула она и пожала плечом. — Возможно, простое совпадение. Хосеба упоминала о плантации, а здесь говорится о роще…

— В устах невежественного индейца слово “роща” может иметь значение “плантация”. Смотрите, кроме всего прочего сходится и расстояние: девица тоже говорила о двух днях пути до заброшенной плантации.

— Да, Хосеба так и сказала: “Два дня пути”. Сейчас я вспомнила и о том, что на заброшенной плантации надо искать какие-то корни. Это значит рыть землю. Да, индейцы запасались кирками и лопатами.

Ловетти встал из-за стола, прошел к балюстраде веранды. Туда же направился и Лашке.

Они вернулись хмурые, озабоченные. Молча заняли свои места.

— Там обязательно надо побывать, — сказал Ловетти. — Но лишь богу известно, сколько на это уйдет времени. А у нас и других дел по горло.

— Времени уйдет совсем немного, — вдруг сказала Сизова. — Может быть, лишь один световой день. Разумеется, если путники не станут продираться сквозь заросли в джунглях, а воспользуются геликоптером.

Лашке раскрыл рот. В следующую секунду швырнул вилку на стол и заявил, что чувствует себя полным идиотом. Чем иным объяснить тот факт, что он забыл о возможности слетать на плантацию!

А у Сизовой перед глазами стоял эпизод из далекой гражданской войны.

Банда готовилась захватить уездный город. Но начеку были эскадроны красных кавалеристов — ждали итогов разведки, чтобы обрушиться на бандитов. Как облегчить им задачу? Сизова, проводившая разведку, решила обезглавить банду, увезя атамана на стареньком аэроплане…

В течение нескольких минут сидящие за столом мужчины обменивались репликами. Сошлись на том, что дорога займет не больше часа. Значит, весь день можно будет вдоволь поработать на плантации, а к вечеру вернуться в город. Итак, решено: они вылетают на рассвете.

Падре встал, сказав, что отправляется звонить пилоту. Сизова взяла сигарету, движением пальца попросила у Ловетти огонька.

— Полетите вдвоем? — спросила она, прикуривая.

— Конечно. — Итальянец усмехнулся: — Уж не хотите ли составить компанию?

— Что делать кондитеру в зарослях тропического леса? — сказала Сизова. — Нет, затея не по мне. Вам нужны спутники помоложе, — она посмотрела на Луизу.

— Сеньоры, — услышал Ловетти у себя за спиной и обернулся. Он увидел: Луиза сбросила плед, уперлась ладонями в подлокотники кресла: — Я хочу есть!

Через минуту девушка сидела за столом. Ловетти и Лашке подкладывали ей лучшие куски.

— Черт меня побери, — шутил Ловетти, — вы словно боевой конь, почуявший поход. Даю слово: вернусь из сельвы и сварю вам лучшие в мире спагетти!

— Спасибо, но зачем ждать так долго? Помнится, кто-то хвастал, что умеет готовить спагетти даже на костре!

Ловетти, собиравшийся положить Луизе новую порцию дичи, застыл с вилкой в руке.

— В самом деле, — продолжала девушка, — почему бы мне не отправиться с вами? Это же не в автомобиле и тем более не пешком. Ройтесь в свое удовольствие в земле. Я же буду сидеть с ружьем на коленях, чтобы индейцы вновь не подшутили над милыми моему сердцу мужчинами. Заодно вскипячу воду для спагетти.

Мужчины захлопали в ладоши. Луиза улучила момент и взглянула на мать. Та чуть кивнула.

Появился падре.

— Я на стороне сеньориты, — сказал он, узнав, в чем дело. — В таком возрасте с трудом заболевают и легко выздоравливают. Ах, молодость, молодость!.. Но вас будто пошатывает.

— Остатки слабости. От долгого сидения затекли ступни. Не найдется ли в доме служанка, которая помассировала бы мне ноги?

Падре, к которому был обращен вопрос, развел руками.

— Увы, — сказал он, — здесь я бессилен.

— Может быть, вы?.. — Луиза обернулась к Сизовой.

— Нет-нет, я вовсе не массажистка!

— Но вы так помогли, когда я обварилась кофе… Убеждена, вы умеете все!

— Мы просим вас, — падре галантно поклонился Сизовой, помог Луизе встать со стула. — У сеньориты в этом доме своя комната. Идите, вам не будут мешать.

— Ну что же, — сказала Сизова. — Никогда не была в такой ответственной роли. Но могу попробовать. — Взяла Луизу под руку. — Пусть нам принесут теплой воды и несколько полотенец.

Ее не удивило предложение хозяина дома. Понимала, что возможна очередная проверка.

Женщины скрылись в доме, и падре поднял бокал:

— В комнате установлены микрофоны. Но пусть все окончится хорошо!

— Надеетесь, что услышим новости? — спросил Лашке.

— Не надеюсь. Иначе, какая мне цена как психологу? Нет, до сих пор ни та, ни другая не сфальшивили даже в мелочи. А смотреть за ними все равно надо. Таковы правила, вы знаете их не хуже, чем я.

Некоторое время назад он заметил, что документы, уложенные в ящике стола по особой схеме, теперь чуть сдвинуты с места. Кем-то просматривались? Скорее всего, так и есть. Кем же? Он придумал новую проверку любителю читать чужие бумаги. Ловушка сработала. И “визитную карточку” оставил в ней… Лотар Лашке!

Падре вздохнул, вновь потянулся за вином. Наполнив бокал, взглянул на своего визави. Сидит, таращит глаза, не догадываясь, что полностью изобличен. Впрочем, последнее слово не подходит. Изобличают врагов. А Лашке, Ловетти и сам он, Иоганн Кропп, действуют в одной упряжке. Но в то же время присматривают друг за другом. Что ж, так было всегда. Примеры? Их сколько угодно. Начать с того, что фюрер пришел к власти благодаря таким людям, как Рем, Штрассер и Шлейхер. А настало время, сожрал их. Иначе бы слопали его. Фюрер не промедлил потому, что не спускал глаз не только с врагов, но и с единомышленников и друзей…

Он еще раз посмотрел на Лашке — самодоволен и счастлив. Еще бы, всех перехитрил. Знал бы он, что его обожаемая супруга всякий раз, когда появляется в городе, первым делом спешит сюда. А хозяин дома, уже предупрежденный, отсылает слуг…

Появился лакей — тот самый, что извлекал из письменного стола своего патрона документы для Лотара Лашке, негромко доложил падре: владелица кондитерской промассировала правую ногу девушки, сейчас принялась за левую: женщины ведут обычный разговор, неинтересный для наблюдателей.

Снова послышались шаги. Теперь шли двое, судя по перестуку каблуков — мужчина и женщина.

Так и оказалось. На веранду вышел слуга, стал у двери и посторонился, пропуская гостью.

— Аннели? — воскликнул Лотар Лашке, вскочив со стула. — Аннели, что случилось?

— Ничего ровным счетом, — Аннели Райс наморщила нос, принюхиваясь. — Просто дразнящие ароматы вашего пиршественного стола дошли и до острова. Взяла и приехала. Сказано же: “Запахло жареным!”

— Это выражение имеет совсем другой смысл, — осторожно вставил падре.

Аннели не удостоила его ответом. Поинтересовалась, почему третий день молчит связь? Падре объяснил причину: ремонт трансформатора будет завершен завтра.

— А о том, что на геликоптере исправный передатчик, конечно, забыли?

Падре сокрушенно развел руками: и верно, забыли! Но он лгал. Ловетти и Лашке за эти дни ему изрядно надоели. Поэтому возникшую неисправность радиостанции он воспринял как подарок неба: гости встревожатся из-за нарушения связи, поспешат вернуться на остров.

Райс с аппетитом ела и рассказывала о положении дел. Русская ученая уже несколько дней трудится в лаборатории. До работы с людьми дело еще не дошло — всему свое время. Пленница сильно переменилась — стала исполнительной, покорной. Скорее всего, причина тому — газета, привезенная Хуго Ловетти. Впрочем, не исключено, что ведется игра. Но скоро все определится — как только на остров доставят очередную партию препарата и можно будет приступить к практическим операциям с участием подопытных людей. Итак, на рассвете Лотар и Ловетти отправляются в экспедицию? Ну что ж, в добрый путь. Она тоже не задержится здесь — проводит их и вернется на остров… Конечно, слышала о неудачной акции против де Голля. Что ж, это в порядке вещей — слишком велика доля риска в подобных делах. Но придет и пора успехов… Персона Четыре семь — вот о ком надо думать прежде всего!

— Уф, и наелась же я! — Она отодвинула тарелку и впервые благосклонно посмотрела на падре: — Все было вкусно. Вы хороший хозяин. Распорядитесь, чтобы принесли кофе.

Вместе с кофейником и чашками лакей водрузил в центре стола огромную вазу с пирожными. Отвечая на вопросительный взгляд гостьи, падре пояснил: изделия принесены из кондитерской, где по распоряжению ее владелицы изготовлен специальный ассортимент.

— Из той самой?

— Хочешь, познакомлю тебя с хозяйкой этого заведения? — сказал Лашке.

— Я уже поняла, что она здесь, — Райс показала на соседний стул, на спинке которого висела перламутровая сумочка. — Но куда вы ее дели?

Лашке не успел ответить — на веранду вышли Сизова и Луиза.

— Здорово! — пробормотал Ловетти, увидев, что девушка обрела свою обычную легкую походку.

Мужчины встали, дружно захлопали в ладоши. На глазах у всех Луиза обняла Сизову, поцеловала в щеку.

— Она вылечила меня, и я могу даже танцевать! — Луиза шагнула к Ловетти.

Итальянец подал ей руку.

— А я приглашаю вас! — Падре поклонился Сизовой.

Динамики, вмонтированные в стены веранды, струили легкую ритмичную мелодию. Райс прихлебывала кофе, и наблюдала за танцующими.

— Будут работать на нас, — негромко сказал Лашке.

— Обе? — Райс взяла из вазы новое пирожное. — А что они, собственно, умеют?

— С объяснением повремени.

— Я не знаю, что вы делаете лучше — готовите свои пирожные, массируете ножки захворавшим девушкам или танцуете! — Падре усадил свою даму и занял место за столом.

— Где вы постигли это искусство? — Аннели Райс кивнула на вазу с пирожными. — Я съела три штуки и, кажется, возьму еще.

— Так сразу и не ответишь, — Сизова развела руками. — В моей стране каждая женщина отличная хозяйка. Конечно, при условии, что она дочь своей нации.

Разумеется, она узнала гостью. Странно, что Райс пожаловала в столь неурочное время. Ведь, судя по всему, ее не ждали. Что-то непредвиденное произошло на острове? Нет, за столом спокойны, даже веселы. Вот — Ловетти до сих пор танцует с Луизой…

— Попробуйте и новинку. Называется “хвост павлина”.

— Что ж, лакомство и впрямь напоминает оперение красивой птицы. Глядите, отчетливо виден рисунок лиры. Шоколад с орехами?

— Тут сложная смесь, десяток различных компонентов и специй.

— Очень симпатично. — Аннели Райс задумалась. — Но помнится, когда-то я уже пробовала подобное изделие. Или мне показалось?

— Полагаю, что показалось, — ответила Сизова. — “Хвост павлина” придуман совсем недавно.

— Странно, — Райс вытерла пальцы о салфетку.

— Быть может, простое совпадение? — вступил в разговор падре. — Двойники есть даже среди живых существ.

— Совпадение удивительное, — сказала Райс. — Единственное различие: здесь вот, в кругу, была, помнится, кремовая свастика. Вспомнила. Это было в тот самый год, когда фюрер разделался с чехами.

— Весна 1939 года, — пробормотал падре. — Ну и память у вас!

— Еще бы мне забыть шикарную кондитерскую, о которой в Берлине было столько разговоров! Ведь я сластена, каких мир не видел. — Аннели Райс улыбнулась Сизовой: — Не сердитесь на меня, ладно? Как же она называлась, та кондитерская?.. А вы говорите “память”. Но я вспомню, обязательно вспомню. Владельцами ее были функционер СД и какая-то женщина…

Эту реплику слышала и Луиза, вместе с итальянцем вернувшаяся к столу после танца. Остановившись позади Хуго Ловетти, она с острой тревогой глядела на мать.

В преддверии второй мировой войны Сизова и ее супруг Энрико Гарсия выполняли в центре Европы особое задание. Обосновавшись в Австрии, они открыли кондитерскую фирму — сперва в этой стране, затем в Берлине. Видный нацист, сделавшийся совладельцем фирмы, способствовал, сам того не ведая, проникновению советских разведчиков в секретные учреждения немцев. Сизову “завербовала” гитлеровская служба безопасности — СД, передала в военную разведку — абвер и забросила… в Советский Союз. Так началась игра по дезинформации противника. Успех был достигнут дорогой ценой: сперва умер руководитель разведгруппы старый чекист Кузьмич, затем погиб Энрико. В предсмертной записке домой он сообщал, что СД готовит ему испытание и что проводить “экзамен” будет лично шеф этой службы Рейнгард Гейдрих. Подвергнуться испытанию нельзя, ибо он, Энрико, не знает, какими данными располагает глава СД. Нельзя и исчезнуть — в этом случае под удар ставится жена, да и вся операция.

Что же оставалось Энрико? Он принял удар на себя — погиб на глазах у поджидавших его нацистов. Те видели: подозреваемый не уклонился от встречи, спешил по вызову, но развил чрезмерную скорость и не справился с управлением автомобиля…

Эта драма разыгралась в центре Берлина осенью далекого 1941 года. Луиза появилась на свет уже после гибели отца…

Сизова сидела в непринужденной позе, помешивая ложечкой остывающий кофе. Мысленно казнила себя за опрометчивость, верхоглядство. Надо же, выбрала такое прикрытие! Решила, что здесь, на другой стороне земного шара, никому не может быть известно о той берлинской кондитерской… Что еще сохранила цепкая память Аннели Райс? Вдруг это важные козыри и она введет их в дело при решающих обстоятельствах!..

И все время перед глазами стоял Энрико. После гибели мужа она долгие годы пыталась доискаться до причин, по которым он привлек внимание противника. Думала об этом постоянно, но ни к чему не пришла. Что же случилось тогда в Берлине, почему насторожился Рейнгард Гейдрих?

Размышления были прерваны возгласом Аннели Райс:

— Вспомнила! — она даже подскочила на стуле. — Вспомнила название кондитерской. На вывеске крупно было выведено: “Двенадцать месяцев”!

Сизова выпрямилась на стуле. Надо было успокоить Луизу. Показала ей на стул:

— Слишком долго стоите на ногах, милочка. Садитесь, и все у вас будет хорошо. Присядьте и отдохните.

Обернулась к Райс: конечно, она вспомнила кондитерскую с таким необычным названием. Ей приносили оттуда отличные пирожные. Видимо, какой-то сорт особенно понравился, запал в память. Вот и придумала теперь нечто похожее. Но пусть ей поверят — действовала подсознательно…

— Со мной тоже бывает такое, — сказал Хуго Ловетти. — Какая-нибудь острота застрянет в мозгу, а через десяток лет вдруг выскочит в памяти, и ты преподносишь ее как только что придуманную.

Сизова поблагодарила его взглядом. Улыбнувшись Аннели Райс, придвинула к ней свой стул:

— Гляжу на вас с завистью — подтянуты, энергичны. Занимаетесь спортом?

Собеседница была польщена:

— Спортом? Увы, для него не остается времени. Работа, одна лишь работа с утра и до ночи. Мне сказали, вы согласились служить у нас. А как же кондитерская?

— Конечно, жаль расставаться с ней — дело только-только наладилось. Так что все еще колеблюсь…

Достигнутая удача — два самых опасных противника покидали город — обесценивалась появлением Аннели Райс. Она в городе, значит, помешает нейтрализации падре. Утверждает, что скоро уедет. А если задержится? Вдруг она будто запнулась — отчетливо увидела возможность по-другому использовать немку в финале операции.

— Очень жаль, что торопитесь, — Сизова вздохнула. — А я — то уже собралась пригласить вас в свое заведение. Думаю, это было бы интересно. Тем более что, как выяснилось, вы любительница сладкой кулинарии. Я бы охотно раскрыла кое-какие секреты фирмы…

— Сделаем это позже, — последовал ответ.

— Позже будут иные заботы. И потом в кондитерской особая аппаратура и печи, большая картотека с рецептами изделий, а главное — широкий выбор исходных материалов и специй. — Сизова обернулась к Лотару Лашке: — Посоветуйте супруге побывать у меня. Какое-то время женщина должна постоять у плиты, похозяйничать…

— Вообще я не против, — Лашке посмотрел на падре, как бы приглашая его высказаться.

— Ну что же, — сказал тот. — Могу обещать, что передатчик отремонтируют не позже завтрашнего полудня.

— Очень хорошо, — вмешался Ловетти. — Полагаю, вопрос исчерпан. Сеньора Аннели заслужила этот маленький отпуск. Окончательное слово за вами, Лотар.

Лашке кивнул жене. Та обменялась взглядом с падре. Обоих устраивала эта перспектива…

Сизова встала, сказав, что ей пора. Те, кто улетает на рассвете, должны хоть немного поспать.

— Последний тост — за двух неугомонных людей! Хорошенько поройтесь там, в сельве. А мы будем вас ждать и волноваться.

Все встали.

— Минуту! — Луиза обняла за плечи Лашке и Ловетти. — Если уж пить, то за троих. Я чувствую себя здоровой и тоже отправляюсь в экспедицию. Мы были втроем в первом походе. Отправимся в том же составе и на этот раз.

— Вы славная девушка, — сказал падре. — Однако хотел бы предостеречь…

— Зачем же? — Сизова улыбнулась. — Сеньорита права. Тем более что предстоит не поход, а прогулка. Итак, за тройку отважных лесных бродяг!

Через минуту она была на улице. Медленно шла к своему дому, погруженная в раздумья.

Она шла и думала о дочери. Справится ли Луиза с тем, что ей поручили? И какой ценой?

ВОСЕМНАДЦАТАЯ ГЛАВА

Несмотря на воскресенье, Брызгалова до темноты работала в лаборатории — демонстрировала старательность и прилежание. Вернулась к себе в коттедж и только успела переодеться, как в дверь постучали. Она не удивилась неурочному посетителю — каждый вечер появлялся кто-то из начальства, будто справиться об итогах работы за день. На деле же — чтобы взглянуть на подопечную и убедиться, что с ней все в порядке. Обычно это делал Лотар Лашке, а если он отсутствовал, визит наносила Аннели Райс.

Сегодня пришел малознакомый мужчина — Брызгалова иной раз видела его в обществе хозяев острова.

— Здравствуйте, — сказал он, — мое имя Грегор Хауг. Вот пришел, чтобы… — Хауг не закончил фразу и остался стоять у двери, смущенно улыбаясь.

Брызгалова молча ждала.

— А у вас очень мило, — посетитель оглядел комнату.

Брызгалова смотрела на гостя и гадала: почему явился именно он?

Знала, что Лашке и Ловетти отсутствуют — куда-то уехали. Но где Аннели Райс?

Как все на острове, Хауг носил тропическую одежду: рубаху из тонкой фланели с короткими рукавами и шорты. Выглядел моложе Лашке и Ловетти, но все равно был в возрасте.

— Пришел к вам, получив такое указание моих патронов, — сказал он, как бы извиняясь за вторжение.

— Ну и выполняйте это указание, — Брызгалова вскинула голову. — Что от меня требуется?

— Ровным счетом ничего, — поспешно проговорил Хауг. Он все еще стоял возле двери.

— Можете сесть, — хозяйка показала на кресло. — Неприятно, когда человек разговаривает стоя. И почему явились именно вы? Уж не заболела ли фрау Аннели?

— Ее нет на острове. — Хауг помолчал, будто собирался с мыслями. — Вот я и подумал…

— Что вы подумали?

— Подумал, что могу пригласить вас к себе…

— Куда пригласить? И зачем?

— Идемте, это займет час или полтора. Объясню по пути.

Некоторое время посетитель и Брызгалова глядели друг другу в глаза, потом женщина пошла к выходу. Ощущала за спиной напряженное дыхание немца.

Не могла бы объяснить, почему приняла такое решение — идти в дом к незнакомому человеку. Просто посмотрела ему в глаза и… почувствовала, что должна это сделать.

Хауг занимал уютный домик с двумя комнатами внизу и еще одной на втором этаже. Можно было предположить, что Брызгалову ждут в этом доме какие-то развлечения. Она укрепилась в своем мнении, когда увидела кинопроектор и экран на стене. Не говоря ни слова, Хауг выключил свет. И вот на экране возник уже знакомый читателю трагический эпизод, когда молодому человеку вручают револьвер для убийства брата…

После окончания одной ленты Хауг показал вторую — ту, в которой убивали прокурора на городской площади, возле бистро с полосатыми маркизами.

И вот третий фильм. Объектив камеры следил за автомобильной процессией: несколько лимузинов мчались по автостраде, приближаясь к большому городу. Город как бы надвигался на машины, затем поглотил их, когда автомобили нырнули в тоннель. Съемка возобновилась с другой точки. Ощущение было такое, будто камеры передают процессию друг другу. На одном из закруглений маршрута машины снизили скорость, и солнце, светившее сбоку, заглянуло в кабины. И тогда во втором автомобиле можно было рассмотреть мужчину с характерным профилем — президента Франции Шарля де Голля.

В этот миг с тротуара выскочил на мостовую прохожий, взмахнул рукой, собираясь бросить в автомобиль президента некий предмет. Но ему помешали. Двое мужчин навалились на неизвестного, стали выкручивать ему руки.

Грегор Хауг включил свет и вынес проектор из комнаты. Вернувшись, налил оранжада, с жадностью выпил.

— Ваши впечатления? — спросил он.

Хауг сидел сбоку. Чтобы увидеть его, Брызгаловой пришлось выпрямиться на стуле и повернуть голову.

Она не ответила. Решила ждать, как развернутся события. Сидела и смотрела на Хауга. У него было худое асимметричное лицо — длинный нос искривлен, правое ухо выше левого. А рот прямой: плотно сведенные губы составляли ровную линию — такой рот считают упрямым или злым. Ко всему, маленькие темные глазки, глубоко ушедшие под массивные надбровные дуги. Словом, красавец, ничего не скажешь.

Кто же он такой? Чего добивается?

В свою очередь, и Грегор Хауг изучал гостью, глядел на нее внимательно, могло показаться, даже насмешливо. Не дождавшись ответа на вопрос, положил на стол экземпляр парижской “Монд”. Корреспонденция в центре первой страницы, напечатанная жирным шрифтом, была обведена красным фломастером. Это был репортаж о покушении на президента Франции.

Брызгалова, свободно владевшая французским, пробежала сообщение, задержала взгляд на заверстанной в центре корреспонденции фотографии человека, подозреваемого в попытке совершить акцию. Невольно прищурила глаза — хотела вспомнить облик убийцы из первого фильма.

Грегор Хауг покачал головой:

— Не мучьте себя. Полгода назад в Париже схватили другого человека.

— Зачем же все это в кучу — фильмы, газета, если между ними нет связи?

— Связь существует.

— Действовали люди, которых… воспитали здесь?

— Нет, если речь идет о покушении на де Голля. Верно, президент Франции — наша мишень. Но целим в него не одни мы. На этот раз бомбу хотели взорвать другие. — Грегор Хауг помолчал. — Однако такие же, каких готовят и здесь.

— Откуда эта уверенность? Во Франции полно своих экстремистов, взять хотя бы пресловутую ОАС.

— В данном случае ОАС ни при чем. — Хауг положил на стол новую газету: — Смотрите, этот номер вышел на следующий день после попытки покушения. Читайте же!

Газета сообщала: предполагаемый участник покушения на генерала де Голля найден мертвым в своей камере — одиночной, наглухо изолированной от внешнего мира. Медики не обнаружили следов насильственной смерти. Полиция ведет расследование.

— Увы, оно не даст результата… Кстати, вчера все повторилось: неудачное покушение, арест подозреваемого и его смерть перед допросом… Так спрятать концы в воду могут только наши. ОАС пока не умеет…

— Наши? — переспросила Брызгалова. — Значит, речь все же идет об острове?

— Отнюдь! Остров, на котором вы находитесь, лишь звено в цепи бог знает какой длинной… Не удивлюсь, если когда-нибудь выяснится, что она обматывает земной шар.

Брызгалова глядела на сидящего перед ней человека и с трудом скрывала волнение. Чем вызваны его откровения? Какая преследуется цель? Уж не расставлена ли западня, которую обнаружишь, лишь когда в ней окажешься!..

Грегор Хауг заметил состояние гостьи.

— Хотите поужинать? — вдруг спросил он. — Ведь вы собирались поесть, когда я ворвался к вам. В холодильнике бекон, масло, яйца, можете сделать себе омлет…

Брызгалова замотала головой. Да, она была голодна. Но есть в доме этого человека!..

— Ну, как хотите, — немец рассеянно улыбнулся. — В таком случае мой рассказ придется выслушать на голодный желудок. Итак, вернемся к тому вечеру, когда к вам заявились Лотар Лашке и Хуго Ловетти. Напрягите свою память.

— Незачем напрягать. Я все помню. Желаете знать какие-нибудь подробности?

— В этом нет нужды. В тот вечер я совершал обход территории. Ведь я архитектор, здесь почти все построено при моем участии. И некоторые здания, — Хауг понизил голос, — некоторые здания специально оборудованы. Человек может незаметно войти и понаблюдать за тем, что в них делается. Кроме всего прочего на мне лежит ответственность за пожарную безопасность городка. Итак, я совершал обычный обход территории. И увидел: к дому, в котором содержится пленница, идет мой шеф и с ним еще кто-то. И оба взволнованы. Что же такое стряслось, если двое мужчин спешат к ней в столь позднюю пору? Я проскользнул в дом, занял наблюдательный пост. Хочу повторить: не имел никаких планов или соображений. Просто во мне заговорило любопытство. Я ведь ничего не знал о вас. На остров привозят столько людей! Они появляются, исчезают, никого это не интересует… Итак, гости вошли в вашу комнату. Уже в середине беседы я навострил уши. А когда они пустили в дело русские газеты, и вовсе заинтересовался вашей личностью. Что было дальше? Люди покинули дом, а я остался — ждал, чтобы они скрылись на своей вилле. Тогда мог бы уйти и я. Но не ушел — в комнате вдруг появился еще один человек!.. Не нервничайте, вы же знаете — моряка до сих пор пальцем не тронули! Значит, все то, что я увидел и услышал в тот вечер, все осталось при мне. Так что делайте выводы.

Брызгалова молчала. Да и что она могла ответить? Сперва в Европе, а теперь здесь она прошла такие испытания провокациями и ложью, что впору было окончательно потерять веру в людей. Но вот встреча с этим немцем…

Странный человек — до сих пор не выдал ни капитана Мисуна, ни ее…

Вдруг ее будто осенило: Станислав Мисун и этот мужчина — птицы из одного гнезда, действуют по прямому поручению хозяев острова: она поверит в искренность “русского моряка” и сегодняшнего “доброжелателя”, вступит с ними в контакт, раскроется… Но что тогда произойдет? В голове проносилась обрывки мыслей, предположений. Они вспыхивали и гасли, так как все до единой были нелепы, абсурдны.

Неожиданно для себя она коснулась руки Грегора Хауга:

— Вы на острове добровольно?..

Немец утвердительно наклонил голову.

— Но почему? Нравится эта работа?

— Я не знал, что окажусь на таком острове, когда подписывал контракт.

— Не знали, — повторила Брызгалова. — Не знали, когда нанимались. А теперь ведь знаете. И не уехали. Так в чем причина? Фашисты хорошо платят?

— Очень хорошо. Зарабатываю впятеро больше того, что имел бы на континенте. Поначалу это было решающим фактором. Рассуждал так: “Не сделаю я, сделает другой”. И еще: “Я лишь строитель, непосредственно в предосудительном не замешан”.

— А как рассуждаете теперь?

— Прозрел после того, как на острове от тренировок перешли к делу. То есть от подготовки убийц — к непосредственным актам террора. Понял, куда это может завести. Сперва негодяи били по случайным целям. Отработав “технологию” акций, повели огонь по главным объектам.

— Но зачем это? Какая задача решается?

— Вспомните, кого схватили как убийцу президента Кеннеди? Это был некий Освальд. Вся желтая пресса завопила: Освальд почти три года провел в России, вывез оттуда жену, он “левый” экстремист, чуть ли не коммунист. Вскоре выяснилось, что человек этот с детства кровавый маньяк, мальчишкой пытался убить президента Эйзенхауэра, замахивался и на других деятелей — “левых” и правых… Вот и тот, кого показывали в фильмах, тоже побывал в России. Его послали люди, подобные Лашке или Ловетти: пусть поживет там, примелькается. Легче будет навесить на него клеймо “левого” экстремиста. “Боже, какие изверги эти красные!” — в ужасе завопит обыватель. Откуда ему знать, что по возвращении с Востока человека подвергли специальной обработке, в результате которой он стал как бы живым роботом!..

Брызгалова не могла собраться с мыслями и по достоинству оценить то, что сейчас услышала. А Хауг продолжал говорить. Рассказывал о военных годах. Воевал на Восточном фронте, заменил убитого лейтенанта и более суток командовал ротой.

— А потом, — сказал Хауг, — потом я был… повешен. Нет-нет, меня схватили свои же, немцы, и вздернули на фонарном столбе. Громогласно объявили, что казнят предателя, самовольно оставившего позицию. Я же всего час назад последним фаустом подбил советскую самоходку и полз к складу боеприпасов, чтобы разжиться еще несколькими фаустпатронами. Это случилось весной 1945 года, в ту пору обороной района Берлина командовал Гиммлер. Вешали меня его люди — на устрашение другим солдатам. Затянули петлю на шее, выбили ящик из-под ног. И тут шальной снаряд. Грохот, дым. Я очнулся на земле. Лежал, придавленный тем самым фонарным столбом. Вокруг валялись убитые. Этих людей пригнали, чтобы присутствовать при экзекуции… Вот как все было. А теперь Отто Скорцени — тот, что меня вешал, — один из моих главных начальников. Право же, удивительные узоры раскладывает жизнь.

— И Скорцени знает об этой вашей истории? — не выдержала Брызгалова.

— Нет, разумеется. Для моих шефов я убежденный наци, готовый порвать глотку любому противнику.

— А вы, значит, антифашист?

— Не знаю, — Грегор Хауг покрутил головой, как бы споря с самим собой. — Не знаю, скорее всего, нет.

— Но ваши взгляды…

— Взгляды — одно, дела — другое. Антифашист должен пытаться свалить врага. Увы, на такое я не способен.

— Зачем же тогда этот разговор? Позвали меня, рассказали столько важного. Зачем?

— Вы должны все узнать о них. Узнать и решить, как быть дальше.

— Что же решать? — Брызгалова встала. Уже собралась идти, но задержалась возле стола. — Не верю, что вы сказали все, что намеревались.

Хауг сидел и смотрел в сторону.

— Верно, — проговорил он после паузы, — верно, не все. Вы должны знать: мною движет страх. Ледяной страх охватывает меня при мысли о том, что они намереваются свершить с человечеством!

— Из истории известно: первая мировая война привела к образованию Советской России, вторая — к резкому повороту “влево” ряда стран Восточной Европы, и не только Европы. И в обоих случаях катастрофическое поражение терпели империалисты — Германия и ее союзники. Что будет после третьей мировой войны?

— Я простой обыватель. Но убежден: эти люди не дураки. У них железная хватка и очень много денег. Салазар, Франко или Стресснер — не самые главные их покровители.

— Кто же главные?

— Не знаю. Но уверен — они есть!.. По вечерам я читаю. Недавно закончил жизнеописание президента Рузвельта. Помните, когда он умер? Меньше чем за месяц до окончания войны! Вам не кажется странной такая смерть?

— Рузвельт был очень больным человеком.

— Однако выдержал всю войну. И как руководил страной! А тут взял и умер. Конечно, бывают скоропостижные кончины. Но… сопоставьте обстоятельства. К весне сорок пятого года у американцев готова была атомная бомба. Позволил бы Рузвельт сбросить ее на японские города? Думаю, что нет. А влиятельным силам Америки атомный взрыв был необходим для устрашения России. Война победно завершалась — миновала необходимость в могучем русском союзнике, в перспективе он превращался в опасного конкурента… Нужен был в этих меняющихся условиях президент Рузвельт с его “новым курсом”? Думаю, только мешал бы тем, кто верховодит в Америке. Вот он и сошел с исторической сцены… Некоторые исследователи приводят такой факт: незадолго до кончины Рузвельта скоропостижно умер начальник его охраны. Говорят, это был “цепной пес” президента — в заботах о безопасности Рузвельта доходил до того, что пробовал кушанья, прежде чем разрешить прикоснуться к ним своему великому шефу.

— Предполагаете, что президент…

— Ничего я не предполагаю! — выкрикнул Хауг. — Перед вами факты. Оцените их, сделайте выводы. Вспомните, как погиб президент Кеннеди. Нет, я ничего не утверждаю. Мы вели разговор, только и всего.

Они стояли возле стола и глядели друг на друга.

— Я ухожу, — сказала Брызгалова.

Хауг кивнул и, когда женщина пошла к выходу, двинулся следом. У двери они остановились.

— Зачем вы все это рассказали? — спросила Брызгалова, не оборачиваясь. — Хотите помочь мне?

— Ничем не могу помочь.

Она ждала, взявшись за ручку застекленной двери, выходившей на широкое крыльцо. Ждала, чувствуя у себя на затылке дыхание человека.

— Вы не должны работать на них, — послышался его голос.

Она резко обернулась. Хауг с безвольно опущенными руками стоял и глядел в пол.

— Помогите мне бежать, — сказала Брызгалова.

— Отсюда бежать нельзя. Остров окружен лагуной. Потом идет кольцевой риф. Когда-то в рифе имелся проход. Его завалили бетонными блоками. Лагуна стала замкнутой. Очень широкая лагуна. И в ней развели крокодилов. Много крокодилов. Все, кто попадает сюда, обречены…

Брызгалова глядела на немца с чувством жалости. Трусит и не скрывает этого. Он вдруг рванул воротник сорочки, обнажив шею и на ней синий кольцевой рубец, страшный своей глубиной и уродливостью.

Брызгалова не могла отвести глаз от рубца. Чем же нанесена такая рана? Вдруг догадалась:

— Петля была из колючей проволоки?

Он заплакал — ткнулся в плечо стоявшей перед ним женщины и зашелся истерическими рыданиями, совсем как ребенок.

— Не осуждайте, — бормотал он, судорожно переводя дыхание, — не корите. Они сломали меня, сломали!..

Встретившись с его глазами, она поняла: если Хауга станут допрашивать — выложит все, что знает о капитане Мисуне и о ней самой. Как же быть? Решение единственное — действовать немедленно, пока не вернулись главные хозяева острова!

Она толкнула дверь, сбежала по ступеням крыльца. За спиной слышала семенящие шаги немца. На ходу обернулась:

— Есть на острове какая-нибудь лодка?

— Ни одной. Были когда-то, но потом их утопили в лагуне.

— Как же бежать?

Хауг вскрикнул, остановился.

— Как бежать? — повторила Брызгалова. И прибавила: — Не беспокойтесь, никто никогда не узнает о нашем разговоре.

— Бежать нельзя. Разве что по воздуху. Но на острове нет сейчас самолета.

— Ведите меня в обезьянник.

— Зачем?

— Там русский моряк. Мы должны увидеться.

— Его нет в обезьяннике. Сейчас вечер, он у себя. Привести его к вам в дом?

— Да!

— Хорошо. Но все равно побег невозможен. Погибнете, только и всего.

— Знали вы человека по имени Бартье?

— Какой-то француз?

— Вот именно, какой-то. Это был великий человек. Он погиб, но не смирился.

— Погиб, ничего не добившись. Что пользы от такой смерти?

Брызгалова не ответила. Она и Хауг думали слишком по-разному.

— Идите за моряком! Прошу вас!

Хауг стоял, переминаясь с ноги на ногу:

— Вы в самом деле не выдадите меня?

Брызгалова стиснула кулаки. Как ни странно, это подействовало на немца. Он ушел. Брызгалова механически поднесла к глазам руку с часами. Из дома Хауга вышла, когда было около полуночи. Сейчас минутная стрелка уже миновала вертикаль.

Итак, воскресенье позади, начался первый день новой недели.

ДЕВЯТНАДЦАТАЯ ГЛАВА

1

Мигель вернулся, когда солнце уже стояло высоко. Поднимаясь на жилой этаж дома Сизовой, вновь оценил оперативное мышление и опыт его владелицы.

Можно лишь удивляться тому, что в короткий срок она отыскала столь удобный особняк: два изолированных входа, да еще примыкающий к зданию разросшийся сад, в который легко проникнуть с двух улиц!..

Гостиная была пуста. Он осторожно приоткрыл дверь в спальню. Сизова спала — одетая лежала поверх одеяла.

Он должен был разбудить ее. Однако стоял в дверях и медлил. Подумав, отступил в гостиную, сел в кресло. Пусть поспит еще хотя бы десяток минут.

Они расстались несколько часов назад — когда Сизова вернулась из “гостей”. Торопясь, выложила новый план финала операции, возникший после того, как в городе появилась Аннели Райс. Он слушал, и чем дальше, тем с большим вниманием. Закончив говорить, Сизова вопросительно посмотрела на собеседника. Последнее слово было за ним, Мигелем… Вскоре он покинул дом: до рассвета оставалось совсем немного, а требовалось не только отыскать стоянку вертолета, но и успеть выбрать место для наблюдения. Ведь Луиза и ее спутники улетят, как только станет светать, и ему обязательно надо было в этом убедиться. Он все сделал, как наметил. Оказалось, вертолет провожали еще двое — Аннели Райс и падре. Этот последний самолично подсадил Луизу в машину, пожал руки мужчинам…

…Мигель все еще сидел в кресле посреди гостиной. Почудился шорох в спальне. Он встал, шагнул к полуоткрытой двери. Нет, Сизова спала.

А время вышло. Хозяйке уже полагалось быть в кондитерской, готовиться к тому, что лавиной обрушится на нее после того, как Мигель нанесет визит падре.

Итак, скоро он будет в доме этого человека. Как пройдет визит, можно только предположить. Но он до последнего слова представлял все то, что скажет противнику. Знал, какие может получить ответы, подготовил реплики на варианты этих ответов. И еще восстанавливал в памяти черточки биографии фальшивого священнослужителя, изученные за недели кропотливого труда, когда готовился к этому вот сегодняшнему дню…

Кашлянув, поглядел на женщину, лежавшую ничком на кровати. Знал, что в далеком сороковом году ее, тогда совсем еще молодую, в интересах дела подставили страшному противнику — шефу службы безопасности нацистской Германии.

И вот теперь нечто подобное должно будет повториться…

— Сеньора… — он тронул ее за плечо. — Дорогая сеньора, подъем.

2

Мигелю открыл сам хозяин дома — на звонок в дверь явился в халате красного атласа и атласных туфлях. Визитер выглядел “скромнее”: мешковатый костюм серого твида, пузатый пластиковый портфель.

— Чего тебе? — спросил падре, уверенный, что имеет дело с коммивояжером.

— Даже не знаю, как начать… Видите ли, я ищу человека по имени Иоганн Кропп.

— Не знаю такого, — падре продолжал загораживать дверь.

— Я разочарован, — Мигель вздохнул. — Весьма разочарован тем обстоятельством, что вы не Иоганн Кропп. Столько времени ищу этого достойного человека. У меня для него добрые вести, — и он похлопал ладонью по толстому боку портфеля.

— Что за вести?

— Мы так и будем разговаривать на лестнице? — осведомился посетитель.

Падре посторонился, движением руки показал Мигелю, что тот может войти. В гостиной хозяин дома на минуту оставил посетителя. Вернулся, держа правую руку в кармане халата.

— Предупредил слуг, чтобы нас не беспокоили, — пояснил он.

— Очень жаль, что знакомство со мной вы начинаете ложью. Ведь ходили за оружием, — Мигель кивнул на оттопыренный карман халата падре. — А слуг вы не могли предупредить по той простой причине, что их нет. Сейчас в доме не найдешь ни единого слуги. Всех отпустили еще ночью. Хотите знать, почему я пришел к такому выводу? Потому, что вернулись вы с женщиной, которую мило обнимали по дороге. А слугам хорошо знаком супруг этой особы…

— Кто вы такой? — возмутился падре.

— Человек, — Мигель пожал плечами. — Порядочный человек, который относится к вам с определенной долей симпатии. Кстати, где ваша подруга?

— Ушла…

— Что ж, представите меня ей чуточку позже. Итак, вернемся к началу нашего разговора. Я пообещал порадовать вас. Так вот, приготовьтесь получить изрядную сумму денег.

— Каких еще денег?..

— С оружием надо обращаться осторожно. Уберите его.

Падре медленно вытащил из кармана пистолет, положил его на стол. Теперь он решил, что имеет дело с одним из вербовщиков ЦРУ. Лет десять назад его навестил подобный тип. Правда, выяснилось, что это был представитель разведки Израиля — разыскивал Эйхмана. И вот теперь новый визит…

Зазвонил телефон.

— Ответьте, — сказал Мигель. — Не возражаю, если сообщите, что у вас гость.

Падре молчал. Он уже не сомневался, что посетитель — американец. Только янки столь самоуверенны и наглы.

Телефон продолжал звонить.

— Ответьте, — повторил Мигель.

Падре взял трубку.

— Исправили? — воскликнул он, выслушав невидимого собеседника. — Даже была связь? Совсем хорошо. Прочитайте радиограмму!

Мигель с вниманием слушал реплики хозяина дома, стараясь по ним определить тему и смысл диалога.

— Смею предположить, — сказал он, когда падре положил трубку, — что речь шла о вашем передатчике в церкви. Безмерно рад тому обстоятельству, что наконец-то его исправили. И, как я понял, уже получено первое сообщение. Мне кажется, оно из сельвы, куда вы проводили экспедицию. Выходит, геликоптер отыскал разыскиваемую плантацию?

— Да, — буркнул падре.

Он был сбит с толку осведомленностью посетителя. Поначалу не сомневался: неизвестный вот-вот приступит к вербовке. Но вот речь зашла о поисках на заброшенной плантации сепадильи, и у посетителя голос задрожал от волнения. Неужели это представитель тайного клана богатых дельцов, чей бизнес гашиш и марихуана?

— Радиограмма обрадовала вас и вместе с тем встревожила, — продолжал Мигель. — Чем же именно встревожила, позвольте спросить? Не нашли то, что искали?

— Напротив, нашли.

Постепенно он начал склоняться к мысли, что человек этот не столь уж опасен. Пусть каким-то образом узнал о цели экспедиции. Но ведь только Ловетти и Лашке знают, где именно расположена заброшенная плантация.

— И что дальше? — последовал новый вопрос. — Работают, копаются в земле?

— Работают, — был ответ. — И корней, видимо, много.

— Чем же тогда вы встревожены?

— Это не тревога в полном смысле слова. Скорее, недоумение.

— Недоумение? — переспросил Мигель. — А по какому поводу? Ведь все вроде бы хорошо.

Он настойчиво подводил противника к главной теме. Наконец это удалось — падре заговорил о группе индейцев, тоже отправившихся на заброшенную плантацию, чтобы отыскать наркотическое сырье.

— Ну так что?! — с простодушным видом воскликнул Мигель. — Думаю, это не конкуренты. Ваши люди опередили их, застолбили территорию. Представляю физиономии индейцев, появившихся на уже занятой плантации!

— В том-то и дело, что их там нет!

— Замешкались в пути?

— Индейцы вышли из города несколько дней назад. Срок достаточный, чтобы не только добраться до места, но и сделать необходимую работу. А их все нет. Вот и пилот геликоптера по всей трассе не обнаружил каких-либо следов людей, хотя сельва в этом районе изрежена — индейцев обязательно бы заметили.

— М-да, — Мигель пожевал губами. — И какой делаете вывод?

— Теряюсь в догадках…

— Одна из догадок: “Вдруг индейцев вовсе не было?”

— Вот видите, и вам пришла та же мысль! — вскричал падре.

— Есть и другие мысли, столь же нелепые, — рассмеялся Мигель. — Дались вам индейцы! Ну, решили идти в сельву, а потом раздумали. Мало ли что могло взбрести им в голову? — Он помолчал, затем небрежно спросил: — Кстати, как вы узнали о краснокожих искателях наркотиков? Источник информации заслуживает доверия?

— Это владелица лучшей в городе кондитерской. Индейцы, вооруженные лопатами и кирками, побывали в ее заведении, рассказали, зачем отправляются в сельву, хвастали, что вернутся богачами и закупят весь ассортимент кондитерской… Но почему это вас интересует!

— По причине, которая имеет непосредственное отношение к моему сегодняшнему визиту. И не задавайте других вопросов — со временем вам все станет ясно… Об индейцах рассказывала сама владелица кондитерской? Не ошибаетесь?

Падре поднял телефонную трубку:

— Сейчас позвоню этой особе, она все подтвердит.

— Может, не стоит ее беспокоить? — Мигель многозначительно усмехнулся. — Лучше обойтись без посредников, разобраться самим. Кондитерская далеко?

— В трех кварталах. — Падре поглядел на собеседника: — А ведь вы правы, хозяйке заведения необязательно знать, что мы наводим какие-то справки.

— Тогда отправимся к ней, — Мигель встал. — Незачем терять зря время.

3

На улице падре вдруг замедлил шаги, нерешительно взглянул на спутника.

— Что такое? — поинтересовался тот. — Забыли дома ключи, не взяли трость?

— Видите ли, сейчас в кондитерской находится посетительница…

— Ваша… м-м… гостья?

— Вижу, вам и это известно!

Мигель усмехнулся, пожал плечами:

— Вы должны знать, мой визит к вам тщательно подготовлен. И в этом городе я не один… Говорю все это, чтобы вы по достоинству оценили меня как партнера. И сделайте выводы.

— Какие?

— Это уж ваша забота. Но вернемся к теме. Почему Аннели Райс отправилась в кондитерскую? У нее там дела?

— Она сластена, только и всего. Владелица и пригласила ее осмотреть заведение, записать кое-какие рецепты.

— Понял. Еще вопрос. Как характеризуется хозяйка кондитерской?

— К ней нет претензий. — Падре помолчал. — Во всяком случае, пока не было. Но эта история с индейцами… Впрочем, зачем бы ей говорить нам неправду?

— Вот и я думаю: зачем? — Мигель сделал ударение на последнем слове, выразительно посмотрел на собеседника.

Он настораживал противника, будил в нем подозрительность и тревогу. Между тем они приблизились к церкви. Мигель остановился, сказав, что хочет побывать в храме.

Падре резко обернулся.

— Чего вы там-то не видели? — резко выкрикнул он. Не сводя с Мигеля потемневших от злобы глаз, досадовал, что все больше отдает инициативу напористому партнеру. До сих пор этот тип не счел нужным даже назвать себя!..

Мигель понимал состояние противника. Что ж, это было на пользу делу.

— Хочу сказать вам комплимент: удивлен вашей выдержкой. Сколько времени разговариваете с анонимом и не показали, что это вас тяготит!

Падре вздрогнул от гнева.

— Так назовитесь, черт побери! — рявкнул он. — Как ваше имя?

— Там! — Мигель показал на полуоткрытые двери церкви. — Там вы все узнаете.

— Почему там, а не здесь?

— Потому, что мне нужен передатчик.

Падре ошеломленно глядел на спутника. Минуту назад отметил, что тот легко перешел с испанского на отличный немецкий.

— Передатчик? — пробормотал он. — Зачем?

— Вы все узнаете: с кем буду говорить, и о чем, и почему не должен был спешить с откровениями даже перед столь достойным человеком, каким являетесь вы.

С минуту падре раздумывал, потом стал подниматься по ступеням. Мигель шел следом. Возле двери падре обернулся:

— С кем намерены наладить связь?

Мигель выдержал паузу:

— С тем, кто возьмет микрофон, — с Лашке или Ловетти.

Вцепившись в дверную ручку, падре долго переваривал услышанное. Мигель стоял на нижней ступени крыльца и улыбался — этакий воспитанный человек, который сказал что мог и терпеливо ждет ответа…

— Лучше, если говорить будет Лашке. — Мигель нетерпеливо взглянул на часы: — Однако мы теряем время!

Падре привел спутника в комнату на антресолях — в ту самую, где недавно побывала и Сизова, выдвинул из ниши в стене передатчик, стал готовить его к работе. Пояснил, почему все делает сам: человек, полчаса назад позвонивший по телефону, выполнил, что требовалось, — дождался приземления геликоптера, установил с ним связь и доложил об этом. Теперь он отдыхает, а его место займет падре. Задача проста: пилот геликоптера имеет указание слушать эфир непрерывно, пока вновь не поднимет машину в воздух, чтобы лететь назад.

Мигель кивнул в знак того, что все понял и не сомневается в мастерстве падре. Старался держаться непринужденно, ровно и глубоко дышать. На деле же нервы были натянуты до предела. В эти секунды решалось многое из того, что он задумал.

Готовя операцию, Сизова и Мигель изучили противников, их возможности, оценили степень опасности каждого из них. Вывод был такой: падре — самое слабое звено в этой цепочке. Отсюда и решение — главное внимание уделить именно ему.

Тогда-то Сизова и придумала историю о группе индейцев, торопившейся в сельву за наркотиками. Как известно, уловка удалась. Лашке и Ловетти выехали из города, чтобы опередить “конкурентов”. В это же время Сизова пригласила Аннели Райс к себе в кондитерскую. Падре оказался как бы в изоляции. И вот Мигель без помех установил с ним контакт.

Но это было только началом. Мигелю требовалось утвердиться в роли человека, прибывшего с определенными полномочиями. Поэтому он и настаивал на радиоразговоре с Лашке и Ловетти. То был обманный ход. Связь не могла состояться: Луиза имела задание вывести из строя вертолетную рацию сразу после того, как Лашке выйдет в эфир и сообщит, что индейцы не обнаружены.

Демонстрируя желание поговорить с Ловетти и Лашке, Мигель зарабатывал очко доверия у падре.

Хозяин церкви включил передатчик, сделал Мигелю знак надеть вторую пару наушников. Он повторял и повторял вызов, но эфир молчал. У Мигеля отлегло от сердца. Расслабившись, он снял наушники, сунул в рот сигарету и стал нашаривать в кармане спички.

В этот момент на вызов ответили.

— “Орхидея”! — закричал падре в микрофон. — Какого дьявола молчите?!

И вдруг осекся.

Долго, в течение получаса, пытался падре восстановить связь. Наконец выключил станцию.

— Ответил пилот геликоптера, — сказал он. — Ответил — и замолчал. Что там у них стряслось?

— Кто знает… — Мигель сунул в карманы брюк повлажневшие ладони, перевел дыхание. — Повторим попытку через час. А пока мне надо идти.

На улице падре был задумчив. Пройдя квартал, замедлил шаги, взял спутника за руку:

— Может, стоит вернуться и снова попробовать связаться с геликоптером? Знаете, перед тем как связь прервалась, в наушниках я услышал хрип. Будто там, в сельве, человека душили…

— Может, те самые индейцы? — засмеялся Мигель. — Впрочем, скоро наши друзья прилетят и все выяснится. Идемте, мы теряем время.

— Будто человека душили, — повторил падре. — Что бы это могло значить?

4

Аннели Райс осматривала кондитерскую, где выпекались столь полюбившиеся ей сладости, когда хозяйку вдруг позвали к телефону.

— Готов ли мой заказ? — услышала Сизова голос своего радиста.

Получив утвердительный ответ, радист положил трубку. Это означало, что Мигель и падре идут по улице, скоро появятся в кондитерской…

Вернувшись к Аннели Райс, Сизова предложила гостье кофе и легкую закуску. Через минуту женщины уже сидели в гостиной и Сизова могла контролировать окно на улицу. Она увидела: Мигель и падре подходят к кондитерской.

— Почему вы задумались? — Аннели Райс пригубила коньяк и одобрительно кивнула. — Беспокоят дела в кондитерской?

— Полное благополучие — вещь недостижимая, — рассеянно ответила Сизова.

Мысленно она была там, на заброшенной плантации. Если Мигель ведет сюда падре, значит, вертолетная рация не ответила на вызов передатчика из церкви… Но хватит ли у девочки сил довести дело до конца — задержать спутников в джунглях?..

Поддерживая беседу с Аннели, Сизова косилась на дверь — вот-вот должны были войти падре и Мигель.

Но они не появились.

5

Не вступать в разговор с хозяйкой заведения, а сперва все хорошенько обдумать — на этом настоял падре, когда вместе с Мигелем потолкался в зале кондитерской и получил нужную информацию.

— Возвращаемся в церковь, — сказал он спутнику. — Попробуем снова вызвать Лашке. Объясним возникшую ситуацию. У меня весьма тревожно на душе.

В церкви падре вновь включил передатчик, долго вызывал вертолетную станцию.

— Молчат, — вздохнул он. — Молчат, будто воды в рот набрали. Что же там случилось?

— А когда вернется ваша… гостья?

— К обеду.

— Хорошо бы побольше узнать о хозяйке кондитерской. Нет ли фотографии этой особы?

— Есть, и не одна. Но они у меня дома.

— Так пригласите меня к себе домой. И вообще, представьте меня супруге вашего коллеги. — Мигель усмехнулся: — Всякие опасения неосновательны — я умею держать язык за зубами.

Вместо ответа падре вновь включил передатчик. Прежде, пытаясь связаться с вертолетом, он вызывал “Орхидею”. Теперь Мигель услышал новый позывной.

— “Ромул”, — негромко проговорил падре в микрофон, — отзовись, “Ромул”. Я — “Рем”, перехожу на прием.

— Я — “Ромул”, — услышал Мигель, тоже надев наушники. — Я — “Ромул”, отвечаю. У аппарата Грегор Хауг. Никак не докричусь до вас.

— Что за спешка, Хауг? — падре взглянул на часы. — Время связи только что наступило.

— Случилась беда, — голос в наушниках вздрагивал от волнения. — Большая беда: исчезли двое русских — ученая и моряк.

— Двое русских? — тонко выкрикнул падре. — Как же вы проворонили их?

У Мигеля заколотилось сердце. Что касается женщины, он не сомневался — речь идет об Анне Брызгаловой. А кто моряк? Вдруг это один из членов экипажа потопленного советского судна?

Падре вдруг вырвал из рации шнур наушников Мигеля. Еще через секунду в дверях появилась Аннели Райс — подскочила, оттолкнула падре от стола.

— Куда бежали? — крикнула Райс в микрофон. — Не могли уйти далеко. Прячутся в зарослях. Пусть люди обшарят заросли в прибрежной черте. Организуйте поиски, сами будьте на связи!

Швырнув наушники на стол, обернулась к Мигелю:

— Кто вы такой?

— Он пришел утром, — быстро сказал падре. — У него явка к Лотару!

— “Пришел утром”, — повторила Райс. — Уж не потому ли, что знал — встреча не состоится?.. Кто вы такой? Отвечайте, я жду!

— Отвечать не буду, — Мигель пожал плечами. — Лотар Лашке вернется и скажет, что вам полагается знать.

— Руки! — Райс выхватила пистолет.

Мигель медленно поднял руки.

— Осмотрите его!

Падре ощупал одежду Мигеля, вывернул его карманы. В них были деньги, сигареты, зажигалка, карандаш и блокнот, совершенно пустой.

— Кто вы такой? — с угрозой повторила Райс.

Мигель покачал головой.

— Болван! — выкрикнула Райс, адресуясь к падре.

Тот выставил ладони, словно защищаясь:

— Он знает Хуго, Лотара, вас… Я ничего ему не говорил!

Точным движением Мигель вырвал пистолет у Аннели Райс и отшвырнул падре в другой конец комнаты.

— Ну вот, — сказал он, — равновесие восстановлено. Терпеть не могу, когда в меня целятся. — Положил оружие на середину стола и взглянул на Аннели Райс: — Извините, что так произошло. Надеюсь, не повредил вам пальцы?.. А вообще, мы много раз вызывали станцию геликоптера — утром и полчаса назад. Полагаете, мне было известно, что она не ответит? — Повысил голос, обращаясь к падре: — Звали мы станцию? И кто работал на передатчике?

— Я, — сказал падре. — Оба раза я. Орал в микрофон минут по двадцать.

— Сейчас надо повторить вызов, — сказал Мигель. — Ну, работайте! Быть может, неисправность уже устранили.

Падре сел за передатчик. Но эфир молчал, как и прежде.

— Не знаю, что и думать, — сказал падре, — станция у них никогда не отказывала.

Мигель взял блокнот и карандаш, что-то написал и пододвинул блокнот женщине.

— Что это? Здесь группа цифр, дата. Что это означает?

— Первая запись — номер личной карточки члена СС, вторая — время вступления в эту организацию. Лотар Лашке стал членом СС в тот год, когда в Германии пришли к власти наци, в день рождения Гитлера. Ну, все правильно? Ведь вы супруга Лашке. Впрочем, в ту пору вы могли и не знать друг друга.

Райс молчала. Все, что записал посетитель, было правильно. Кто же он сам, этот человек? Свой? Вряд ли: свой сказал бы “фюрер”, а не “Гитлер”. Она пододвинула к себе пачку сигарет, которую падре извлек из кармана гостя. Это были американские “Кэмел”. Взяла сигарету, повертела ее в пальцах:

— Вы немец?

Мигель отрицательно качнул головой.

— Кто же тогда? — Райс старалась говорить спокойно. — Поймите, я должна знать, с кем имею дело!

— Узнаете, когда вернется Лашке. А пока важная информация для сеньоры: мы побывали в кондитерской и убедились, что группа индейцев, отправляющаяся в сельву за наркотиками, — сплошная выдумка.

Райс взглянула на падре.

— Да, — подтвердил он. — Мы решили сделать такую проверку, когда Лашке сообщил, что прибыл на место и не обнаружил там индейцев. Была связь утром и попытка второго разговора, в одиннадцать часов.

— Попытка второго разговора? Что вы имеете в виду?

— Неудачную попытку. На вызов ответил пилот геликоптера. Ответил, и связь оборвалась.

— Вы сказали: “Пилот захрипел, будто его душили”, — напомнил Мигель.

— И молчите об этом? — Райс глядела на падре белыми от злости глазами.

— Не стоит нервничать, — примирительно сказал Мигель. — Они вернутся, и все станет на место. Пока что меня тревожит эпизод с придуманными индейцами… Что вы знаете о владелице кондитерской? Она немка? Жила в Германии? Имперская немка?

— Да, — сказала Райс вздрагивающим от волнения голосом. — Видели ее там?

— У меня сомнения… Похожа на женщину, которая в Берлине владела кондитерской. Там я покупал отличные пирожные — этакие шедевры кулинарии. Как же называлась та кондитерская? Вспоминаю странную вывеску: мальчик держит в руках стакан молока и шоколадного зайца…

— Не ошиблись?

— Полагаю, нет. Время сильно ее изменило, но у меня нет сомнений!

— Теперь и у меня тоже, — прошептала Райс. — Вот что подсказывает мне память…

Рассказ Аннели Райс

Обергруппенфюрер СС Рейнгард Гейдрих был не только шефом Главного имперского управления безопасности и непосредственным руководителем службы безопасности — СД, но и рейхспротектором Богемии и Моравии, когда фюрер расправился с чехами.

Я знала этого выдающегося человека. Теперь кое о чем могу рассказать: с течением времени тайны перестают быть тайнами… Так вот, по заданию Германа Геринга я была внедрена в службу адмирала Вильгельма Канариса — абвер. Операцию провел Гейдрих, провел с блеском, как умел делать только он один. Отсюда мое знакомство с Гейдрихом. Это был человек, обладавший некоей гипнотической силой, притягивавшей к нему людей. Он единолично создал СД — от принципов и статута службы до подбора работников и постановки самого дела, стал самым молодым в стране обергруппенфюрером СС.

Иногда мы встречались. И вот — одна из таких встреч. В тот вечер он был озабочен, рассеян. Спросив его о причинах плохого настроения, я узнала следующее. Убиты два сотрудника СД и партийный функционер. Все трое умерщвлены одним и тем же приемом — ударом в горло. У всех оказались порваны хрящи гортани и смещены шейные позвонки.

Рассказав все это, Гейдрих странно посмотрел на меня. Удивительно, сказал он, точно такой удар демонстрировал ему, Гейдриху, учитель каратэ, сотрудник СД. Испанец по национальности, он женат на особе, занимающейся кондитерским производством. Так вот, расследование установило, что одна из жертв, а возможно, и две накануне своей гибели побывали в той самой кондитерской…

У человека, насторожившего Гейдриха, был произведен тайный обыск. В тайнике его автомобиля обнаружили пистолет. Возник вопрос: зачем офицеру СД прятать оружие, если он может хранить пистолет открыто?

Было несколько вариантов проверки человека, заподозренного во враждебной деятельности. Гейдрих остановился на следующем. Он вызовет инструктора на очередную тренировку и потребует, чтобы тот вновь показал прием — удар в горло ребром ладони. Потом ему предъявят рентгеновские снимки гортани убитых людей и документ о посещении ими перед смертью кондитерской жены каратиста. Тонкий психолог Гейдрих сразу поймет — причастен ли подозреваемый к этим преступлениям.

Какой был финал? Каратиста вызвали в спортивный центр СД, где обычно проходили тренировки. Надо ли говорить, что в последние дни с подозреваемого не спускали глаз!..

Мы с Гейдрихом первыми прибыли к спортивному центру. До назначенного времени оставалось несколько минут, когда наблюдение сообщило по радио, что “объект” выехал в автомобиле на набережную и приближается к месту встречи.

Гейдрих покачал головой, как делал всегда, если был недоволен.

— Что такое? — осведомилась я.

Он объяснил: наблюдению поручили “наследить”, то есть обнаружить себя. Смысл такого хода? О, весьма важный! Установив, что заподозрен и находится под наблюдением, человек, если он преступник, не отважится на свидание с таким противником, как глава СД.

Но вызванный ехал точно по адресу.

— Глядите, — пробормотал Гейдрих, когда показался автомобиль каратиста, — глядите, спешит изо всех сил!

Верно, автомобиль все увеличивал скорость. Но вот он завилял, как если бы потерял управление, сбил ограждение набережной и рухнул в воду.

Конечно, автомобиль был поднят со дна канала: у Гейдриха еще теплилась надежда, что подозреваемый посадил за руль какого-нибудь пьяницу, а сам исчез.

Однако Гейдрих сразу опознал в погибшем водителе своего инструктора каратэ.

Остается сказать, что кондитерское заведение супруги этого человека называлось “Двенадцать месяцев”.

ДВАДЦАТАЯ ГЛАВА

Сизова явилась в церковь — падре позвонил в кондитерскую и попросил ее немедленно зайти.

И вот — допрос. Как было условлено с Мигелем, поначалу она разыграла наивность — заявила, что индейцев придумала в целях рекламы своего заведения, к берлинской кондитерской отношения не имела, что она немка, а не испанка. Тогда Аннели Райс упомянула об Энрико.

До сих пор Мигель не принимал участия в разговоре — сидел в стороне и слушал. Теперь встал, подошел к Сизовой.

— Вы должны знать, — мягко сказал он, — должны знать, что сеньора Аннели присутствовала при последних минутах жизни Энрико Диаса. Этого человека высоко ценил сам Рейнгард Гейдрих. Но сейчас, когда я опознал вас как хозяйку кондитерской “Двенадцать месяцев” и, следовательно, супругу сеньора Диаса, дело принимает иной оборот. Итак, в Германии вы были испанкой, здесь превратились в немку. Где лежит истина?

— Она посредине. Мой отец испанец, мать немка.

Проговорив это, Сизова посмотрела на Райс, перевела взгляд на падре. Подумала: обоих можно обезоружить и заставить, чтобы Мигеля и ее отвезли на остров. Но каким окажется соотношение сил непосредственно на месте действия? Нет, все это может обернуться поражением, катастрофой…

Она еще не знала, что Анна Брызгалова исчезла.

В эти минуты Мигель думал о том, что ему обязательно надо встретиться с радистом. Сизова ведет роль, вот-вот она сделает очередной ход, который окончательно собьет с толку противников. Но радиста он должен повидать, чего бы это ни стоило!

— Итак, вы не испанка и не немка, — сказал падре. — Кто же вы?

— Русская! — усмехнулась Сизова. — Кстати, этот язык я знаю не хуже, чем немецкий или испанский.

Падре и Райс глядели на допрашиваемую, не зная, что и думать.

— Вы были на похоронах супруга? — спросил Мигель.

Сизова покачала головой.

— Не были! — с удовлетворением сказала Райс. — Не потому ли, что боялись не выдержать, раскрыться?

— Нет, причина иная. Только вы не поверите. — Сизова сделала длинную паузу. — Как раз в то время я выполняла задание в тылу противника. Была заброшена в Россию. — Видя, что падре готовится задать новый вопрос, властно подняла руку: — Не перебивайте! Слышали вы об отделении “Кавказ” в системе службы безопасности? Вижу, что нет. Ну а штандартенфюрера Тилле должны помнить — старый партийный боец, член СС, друг фюрера в его молодые годы. Так вот, я работала с этим человеком. А рекомендовал меня в СД другой видный участник движения — Артур Зейсс-Инкварт. Добавлю, что, когда я уже была в России, отделение вместе с его шефом передали абверу.

Сказанное произвело впечатление. Возникла пауза. Райс встала, некоторое время ходила по комнате.

— Я тоже знала Теодора Тилле, — проговорила она. — Тилле был известной личностью. Помнится, у него недоставало пальца. Какого именно и на какой руке?

— У Тилле целы были все пальцы. Описать этого человека? Рост выше среднего, светлый шатен, еще не старик в ту пору, ему было сорок восемь лет. Да, вот еще что: сына звали Андреас. Мальчик жил без матери в замке “Вальдхоф”, между Берлином и Потсдамом. Тилле хвастал, что замок подарен фюрером. Что интересует еще? О Зейссе-Инкварте знаю значительно меньше, но могу воссоздать кое-какие черты и этого человека.

— Ну что же, — сказала Райс. — До сих пор ни в чем не ошиблись. Вывод делаю такой: вы еще опаснее, чем мне представлялось полчаса назад.

Сизова пожала плечами. Потом сказала, что скоро начнется подготовка теста для вечернего ассортимента. На этой операции она всегда присутствует. Как быть сегодня?

— Тесто будут месить без вас. — Райс помедлила. — Это ваше знание языка… вы в самом деле русская?

— Человек должен иметь какую-нибудь национальность. Можете считать меня русской.

Мигель направился к выходу. У двери обернулся, пальцем поманил падре.

— Что такое? — спросил тот, когда они оказались в коридоре.

— Женщина хорошо подготовлена. Судя по всему, она не из тех, на кого можно подействовать угрозами. Короче, нужны факты. Быть может, следует пошарить там, где она живет?

Падре оценил совет. Верно, к хозяйке кондитерской так просто не подступишься. Люди, подобные ей, сдаются не раньше, чем бывают приперты к стене неопровержимыми доказательствами. Но идти в кондитерскую и шарить в апартаментах хозяйки ему, известному в городе человеку!.. Вот и Аннели вряд ли справится с таким делом — только что ее видели в кондитерской в качестве гостьи хозяйки… Может, послать кого-нибудь из церкви? Однако дело требует точности почти ювелирной. Нет, действовать должен квалифицированный специалист.

Мигель настаивал, но падре твердил, что ни Райс, ни сам он в кондитерскую идти не могут — разве что ночью…

— Надо немедленно, — возразил Мигель, — кто поручится, что у женщины нет сообщников. Узнав, что владелица кондитерской долго не возвращается, они могут уничтожить документы, улики. Найдите подходящего человека, дайте ему план комнат заведения, пусть потолкается в кондитерской, улучит момент…

Падре сказал, что посоветуется с Райс, и они с Мигелем вернулись в комнату.

Допрос продолжался. Но теперь с Сизовой разговаривал один Мигель — задавал вопросы, получал односложные ответы. Уголком глаза он наблюдал за противниками — те беседовали, отойдя к окну.

И вот падре и Мигель снова покидают комнату. Падре протянул собеседнику бумагу:

— План кондитерской составила Аннели Райс. Пойдете вы!

Весь эпизод Мигель и строил в расчете на то, чтобы в конце концов услышать эти слова! Он с трудом подавил желание схватить бумагу.

Вздохнув, покачал головой: человеку, лишь однажды побывавшему в том заведении, не помогут никакие планы. Неизбежна неточность, дело будет провалено. Идти должен сам падре.

Тот настаивал. Возник спор. И только спустя четверть часа у Мигеля “вырвали” согласие идти в дом Сизовой.

На улице Мигель привычно проверился, нет ли “хвоста”: купил в киоске газеты, осторожно оглядел улицу, которую миновал, весь квартал вплоть до церкви. Тротуары были пустынны. Но вот с церковной паперти сбежал мужчина с тростью в руке, пошел в том же направлении, что и Мигель.

Еще квартал позади. Человек не отставал.

На перекрестке Мигель свернул на боковую улицу. Мужчина с тростью был в тридцати шагах. Стало ясно, что сейчас к радисту дорога закрыта.

Наблюдатель, шедший за Мигелем, отметил, что “объект” вошел в торговый зал кондитерской. Сквозь витринное стекло агент отчетливо видел подопечного — тот прохаживался по залу, потребовал чашку кофе и пирожное, а потом исчез в двери, ведущей в служебные помещения.

Агент успокоился. Некоторое время постоял у витрин, рассматривая выставленные изделия. Солнце палило нещадно. Захотелось пить. Перейдя улицу, он купил пачку сигарет в киоске, осушил бутылочку пепси. Проделал все это, не спуская глаз с двери кондитерской.

А в эти минуты Мигель подходил к дому радиста. На пути туда в который раз мысленно отметил предусмотрительность Сизовой при покупке дома: в служебном помещении кондитерской имелся ход не только на лестницу, но и в сад…

Мигелю открыл радист. Они знали друг друга очень давно. Познакомились еще в Испании, в год фашистского мятежа против республики.

— Салют, — сказал Мигель, — салют, Роберто! — и поднял правый кулак.

Так приветствовали друг друга интербригадовцы. Мигель и Роберто числились в одном из их отрядов, хотя действовали в тылу германских интервенционистских войск.

Новостей у Роберто не было — связь с домом могла состояться только ночью. Впрочем, теперь оттуда вряд ли могли помочь: события развивались стремительно.

— Срочно нужна пишущая машинка! — распорядился Мигель. — Пишущая машинка, бумага и лист копирки.

Пальцы забегали по клавишам. На бумаге быстро росла колонка цифр. Отпечатав первые четыре группы, Мигель сделал пропуск и продолжал стучать. Вот он выдернул бумагу из валика машинки, копию передал радисту:

— Запомни: две первые группы — частоты, на которых работал священник, когда вызывал вертолет. Позывные станций — “Лотос” и “Орхидея”. Начнут говорить друг с другом — забивай, включи проигрыватель с музыкой. Третья и четвертая группы — частоты работы с островом. Позывной острова — “Ромул”, церкви — “Рем”.

— А остальные группы?

— Липа! Липа, в которую они должны поверить. На подробные объяснения нет времени — тороплюсь. Да! Потребуется пистолет.

Радист вынул из тайника маленький вальтер. Мигель проверил обойму, дослал патрон в ствол.

— И последнее. Возможно, уйдем уже сегодня. Сиди и жди Луизу. Не появится двое суток — ищи! Без нее нет тебе дороги домой.

Мигель многократно сложил первый экземпляр отпечатанного им текста, помял его в пальцах.

— Теперь давай мою “находку”!

Радист поставил на стол средних размеров коробку. Это была приемно-передающая рация. Мигель включил тумблер. Вспыхнули индикаторные лампочки, раздался шорох в наушниках. Станция работала.

— Париж передал о покушении на де Голля, — сказал радист. — По счастью, неудачное. На кого они замахиваются еще?

— Разгадать бы, что это за персона Четыре семь, — Мигель покачал головой. — Прощай, Роберто! Хорошенько присмотри за Луизой. Мать держится, но мы с тобой понимаем, что у нее на душе…

Истекал второй час ожидания, когда наблюдатель вновь увидел своего подопечного. Тот вышел из дверей кондитерской и зашагал по направлению к церкви.

“С добычей”, — отметил человек с тростью, имея в виду большой сверток, который Мигель держал под мышкой.

ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ ГЛАВА

1

К вечеру Сизову перевезли в дом падре. Туда же доставили оба передатчика — находившийся в церкви и тот, что Мигель якобы обнаружил в кондитерской. И хотя хозяйка второй рации тянула с окончательными признаниями, для падре и Райс было ясно, что это советская разведчица.

Прочно обосновалась в незнакомом городе, быстро завязала знакомства. В Берлине играла роль испанки. Здесь представилась немкой. Да, она русская, русская!.. Задание, которое выполняла, тоже не вызывало сомнений — проникновение на остров и кроме всего прочего освобождение советской ученой.

Разговор об этом Аннели Райс и падре вели с глазу на глаз. Пленница была заперта в каморке без окон, и дверь сторожили. Что касается человека, прибывшего на связь с Лотаром Лашке, то именно он помог провалить хозяйку кондитерской, справился и с контрольным заданием — проник в ее комнаты и нашел передатчик, на пути в кондитерскую и назад не имел встреч, никуда не заходил.

К этому времени Райс еще дважды связывался с островом. Грегор Хауг не смог сообщить ничего нового. Поиски исчезнувших пока безрезультатны.

Падре встал, шире распахнул двери из гостиной на веранду. Только что прошла короткая неистовая гроза с пушечными ударами грома и молниями в полнеба. Как всегда после ненастья, остро пахло зеленью и цветами. Деревья стояли неподвижно, только звон падающих капель нарушал тишину.

Неслышно подошла Аннели Райс:

— А их все нет, вдруг вообще не вернутся?

— Одно к одному, — пробормотал падре, имея в виду экспедицию в сельву и дела на острове.

Перенесенная из церкви рация была здесь же, в гостиной, и он в который раз стал вызывать рацию вертолета. Потом с досадой сорвал с головы наушники. Тут же надевшую их Райс оглушили неистовые звуки джаза.

— Лишь этого не хватало! — падре попробовал вызвать станцию на запасной частоте. Однако джаз-оркестр будто только и ждал этого — перекочевал сюда же. — Чертовщина! — пробормотал падре.

Он вертел маховик настройки, прослушивая соседние волны. На них было чисто. Заглушались только те, на которых могла работать станция вертолета.

— Попробуй вызвать остров! — сказала Райс.

Хауг ответил без промедления. Сообщил, что в мангровых зарослях на юге острова замечено подозрительное движение. Поисковая группа ушла в этот район.

Падре выключил станцию. Итак, неизвестная рация забивает частоты передатчика группы Лашке, но не мешает работе с островом. Чего она добивается?

В дверь постучали. Вошел Мигель, час назад отпущенный отдыхать. Пояснил: только он задремал, разразилась гроза. Теперь не спится.

Подойдя ближе, определил: второй передатчик стоит справа, на краю стола. Надо бы еще правее, но годится и так…

Попросил сигарету. Прикуривая, закашлялся. Неловкое движение, и горящая спичка оказалась у лица падре. Тот отшатнулся, потерял равновесие.

Мигель поддержал его, но падре бедром уже сбил передатчик со стола. При этом вывалилась бумага: многократно сложенный, мятый листок был втиснут между пластиковым футляром и корпусом аппарата и теперь, когда футляр треснул, выпал на паркет.

— Полюбуйтесь! — Райс, успевшая развернуть бумагу и ознакомиться с ее содержанием, бросила бумагу на стол.

— Боже, частоты моей станции! — падре стиснул кулаки, шагнул к двери.

— Куда? — крикнула Райс.

— Приведу ее.

— Погодите! — Мигель заглянул в бумагу. — Вы сказали — “мои частоты”. Все?

— Первые четыре! — падре уже был у выхода.

— Погодите, — повторил Мигель. — Сперва разберемся. Итак, первые четыре частоты ваши. Но что означают другие записи? Можно предположить — тоже частоты. Чьи же? Смотрите, еще восемь записей! Если по две на передатчик, то выходит — четыре неизвестные станции! Откуда они взялись?

— Вот это мы и должны узнать! — падре схватился за ручку двери.

— Стойте же! — Мигель почти кричал. — Минуту терпения.

Райс сорвала трубку телефона, набрала номер.

— Отто, — распорядилась она, — готовьтесь, мы вылетаем!

— Уж не на остров ли? — осведомился Мигель.

Она не ответила, швырнула трубку на рычаг.

— Не допускаете мысли, что они уже там? — сказал Мигель.

— Кто? — выкрикнула Райс. — Ваше предположение абсурдно. Связь с островом бесперебойна, там все по-прежнему.

— Ну что ж, решаете вы, — Мигель пожал плечами: — Только если на острове и впрямь чужие, этот ваш радист, вполне возможно, работает под контролем…

— Зачем же ему понадобилось придумывать, что пленники бежали?

— Начнем с того, что были придуманы индейцы — искатели наркотиков. Их придумали, и вот ваши коллеги спешно отправляются в сельву. Далее, связь с геликоптером прерывается… Ну а теперь этот побег с острова, откуда, как вы утверждаете, бежать невозможно. Какой же итог? Во-первых, устранены хозяин острова и его коллега. Далее, с острова панически взывают: пленники бежали, поиски безрезультатны. Как в таких обстоятельствах должна поступить сеньора Аннели Райс? Конечно, спешно вернуться на остров и… попасть в руки тех, кто ее поджидает!

Возникла тягостная пауза. Мигель прервал ее, сказав, что умышленно сгустил краски. Но сеньора должна понять: не следует ехать без надежного сопровождения. Пусть с ней отправится падре и кто-нибудь из слуг.

— А вы останетесь в городе с русской разведчицей? — спросила Райс.

— В этом случае я не потратил бы даром времени — предстоит многое прояснить… Но вернемся к теме. В кондитерской, надо полагать, уже встревожились. Ведь хозяйка не пришла к замесу теста для вечерних изделий. Отправилась в церковь и застряла там. Можно ли сомневаться, что все это уже известно людям, с которыми она действует против вас? А ведь их немало — достаточно вспомнить о неизвестных передатчиках… Короче, женщину, которую вы оставите здесь, следует надежно стеречь. Но для такой цели я не подхожу.

Райс молча глядела на собеседника. Все, что говорил этот человек, решительно все было правильно и логично. Не рвется ехать на остров, ни в малой степени не заинтересовался перспективой остаться с глазу на глаз с владелицей кондитерского заведения. Значит, единомышленник, добрый советчик? Все свидетельствовало о том, что так оно и есть. Вот и то, что до сих пор он не назвал себя, тоже можно толковать в его пользу. Уж ей-то, разведчице с четвертьвековым стажем, хорошо известно, сколь беспощадны законы секретных служб: агент открывается лишь лицу, к которому послан…

Что из того, что незнакомец появился вскоре после отъезда Лашке? Мог ли он знать, что связь с геликоптером тут же прервется?

Она будто нанизывала эти доводы в своем сознании. Силилась разобраться в них и не могла. Решила сделать еще одну проверку. Глядя в глаза Мигелю, сказала, что предположения его считает основательными. Какой же вывод? Он не желает оставаться с задержанной владелицей кондитерской — пусть так и будет. Пленнице обеспечат надежную стражу и без его участия.

И увидела — лицо человека посветлело. Он будто почувствовал облегчение.

— Очень хорошо, — последовал ответ. — Итак, вы на остров, а я в сельву. Кроме того, что надеюсь выяснить судьбу экспедиции, хочу взглянуть на эту плантацию…

Падре вспомнил о подозрениях, возникших в первые минуты встречи с этим человеком, и беспокойно кашлянул:

— Сунуться в сельву одному, да еще в район, где бог знает что творится… Кроме того, отказываясь посторожить владелицу кондитерской, вы тем самым вынуждаете нас оставить здесь людей, которые могли бы сопровождать сеньору на остров.

— Что же вы предлагаете?

— Отправимся на остров вместе!

Сказав это, падре быстро взглянул на Аннели Райс. Та все поняла: там незнакомец будет под контролем — один против четырех, если считать и экипаж летающей лодки. Кроме того, он может оказаться и полезным: у него острый ум, крепкая хватка.

— Нам подали дельную мысль, — Райс улыбнулась Мигелю. — Поедете?

— Вообще говоря, следовало бы дождаться Лотара Лашке…

— Его встретят, — сказала Райс. — Встретят, все объяснят, и он тотчас прилетит на остров.

— Что ж, тогда нет возражений… Но хотел бы предложить: дождемся рассвета.

— У меня опытный пилот. В темноте видит, как кошка.

— Я не об этом. Хорошо бы поглядеть, что там стряслось в сельве. Покружить над тем местом. Вдруг люди в беде? Если есть парашют, я прыгну к ним — скажем, с медикаментами и едой…

Мигелю не ответили. Но его слова произвели впечатление. На это и был расчет. А успех поисков в сельве маловероятен: вертолет не вернулся, значит, приведен в негодность; члены экспедиции, если они живы, уже идут назад, пробираясь сквозь заросли тропического леса. Вряд ли обнаружишь их с воздуха.

Он старался не вспоминать о Луизе. Отдал бы свою жизнь, чтобы она благополучно вернулась. Но сейчас мог думать лишь о выполнении задания.

Падре увидел: у собеседника слипаются глаза. Вот он поднес ко рту ладонь, чтобы подавить зевок.

— Потерпите, — участливо сказал он. — Здесь рано светает. Отправимся через час—полтора.

Зазвонил телефон.

— Это пилот, — сказала Райс, окончив короткий разговор. — У него все готово.

Мигель кивнул.

— Где останется хозяйка кондитерской? — небрежно спросил он.

— Будет надежно изолирована. Ну, собираемся.

Падре встал. Мигель тоже поднялся. У двери задержался.

— Что такое? — спросила Райс, шедшая следом.

— Я подумал, что напоследок надо бы связаться с вашим человеком на острове: вдруг имеются новости.

— Новостей нет, — сказала Райс. — Недавно с островом разговаривал пилот летающей лодки.

— Вот как! — Мигель сделал паузу. — Выходит, двое беглецов все еще прячутся? Так здорово спрятались, что их не могут найти?

— Найдем! Обшарим остров, особенно заросли мангров.

— Но это уже делали.

— Что вы предлагаете? — нетерпеливо сказала Райс. — У вас есть план?

— Беглецов следует выманить из их укрытия.

— Ладно, в дороге поговорим, — Райс толкнула дверь.

— В дороге будет поздно. Мой план таков. Инсценируется захват острова русскими: стрельба, крики и прочее. Потом все стихает, и поисковая группа начинает звать беглецов на их родном языке.

— Вы знаете русский?

— Увы, нет. Но его знает ваша пленница.

— Хотите, чтобы мы взяли ее с собой? — пробормотала Райс.

— Почему бы и нет? Женщину прикуют к одному из нас. Она будет предупреждена, что распрощается с жизнью, если в чем-то сфальшивит. Чего же бояться? Мы трое плюс экипаж самолета плюс ваши люди на острове — все против одной женщины!.. На мой взгляд, куда рискованнее оставлять ее здесь.

2

Мигель сидел в хвостовой части салона — так выбрал место, чтобы перед глазами были Райс, падре и Сизова между ними. Наручники имелись, но ими пока не пользовались — из самолета не убежишь…

Итак, у “коллег” Мигеля не нашлось аргументов против того, чтобы взять с собой пленницу. Делая это предложение, Мигель ставил себя на место противника, как бы думал за него. Поэтому все, что он говорил, было доказательно и звучало вполне искренне.

Самолет мчался над тропическим лесом. Разложив на коленях карту, падре контролировал маршрут. Райс приникла к иллюминатору.

Появился встревоженный механик:

— Дым!

— Здесь, у нас? — закричал падре.

— По курсу, — механик ткнул пальцем в дверь, из которой вышел. — Горит сельва. Можно предположить, в том самом районе.

— Да, в районе заброшенной плантации, — сказал падре, сверившись с картой.

Мигель не сводил глаз с Сизовой. Видел, как у нее напряглись плечи и дрожат руки, вцепившиеся в спинку кресла.

В кабину проник запах гари. Пилот взял в сторону и стал обходить дымное облако. Все напряженно вглядывались в иллюминаторы. Огонь, насколько он был виден за пеленой дыма, шел широко. Ветер гнал пламя к реке, до которой отсюда было несколько километров.

Самолет сделал несколько кругов над пожарищем. Пилот обернулся к Аннели Райс, беспомощно развел руками.

Вскоре под брюхом машины вновь было море…

Остров возник внезапно — растаял туман, стлавшийся над поверхностью воды, и глазам пассажиров самолета открылся клочок суши, напоминающий звезду с тупыми изогнутыми лучами. Кольцевой риф повторял очертания острова. Море атаковало риф; самолет шел на бреющем, и брызги и пена, казалось, вот-вот хлестнут по иллюминаторам.

Райс тронула пилота за плечо, очертила рукой кольцо. Машина стала огибать остров. Под ней проносилась лагуна, берег с зарослями, подступавшими к самой воде. На редких открытых участках пляжа извивались длинные тела. Это спешили в родную стихию потревоженные крокодилы. Их было много: гладкую поверхность лагуны испещряли “усы”, тянущиеся от плывущих рептилий.

Летающая лодка приводнилась, свернула в узкий рукав и с ходу выскочила на деревянный пологий слип. Моторы смолкли.

Райс и падре сразу ушли, уведя Мигеля. Сизову механик гидросамолета отконвоировал в дом на берегу, остался у двери.

Она сделала вывод: если механику не дали отдохнуть после рейса, значит, у противника недостаток людей на острове. Отметила это как бы автоматически — мыслями была там, где бушевал лесной пожар. Посылая Луизу в сельву, знала, что у нее минимальные шансы на благополучное возвращение. Но в сердце теплилась надежда. Сейчас, когда увидела пылающие джунгли, надежды почти не осталось.

Страж все так же сидел у выхода. Дверь за его спиной была открыта, оттуда доносился незнакомый мужской голос, перемежаемый попискиванием морзянки.

Большие часы в углу громко стучали. Сизова глядела на них и не видела ни циферблата, ни стрелок. Итак, удалось самое главное — проникнуть на остров. Теперь все решит мастерство Мигеля.

С особой остротой чувствовала, что, хотя в далеком сорок пятом году была сломлена военная машина и разрушено кровавое государство гитлеровцев, все же нашлись силы, не давшие погибнуть нацизму. Он сохранился, как смертоносный микроб в защитной капсуле, потом прорвал оболочку и вот снова грозит людям!.. Здесь, на острове, один из его крепнущих филиалов.

Поначалу жертвами его были индейцы. Теперь щупальца протянулись и к двум русским. А что будет завтра? И сколько их, этих центров неофашизма, как далеко идут их планы?..

Гулко ударили часы. И почти сразу появились падре, Райс и Мигель.

Звуки морзянки и шорохи радиопомех прекратились, вслед за тем вошел Хауг, остался у дверей.

— Что такое, Грегор? — сказала Райс.

— Чужие передатчики в эфире.

— Мешают работать?

— Конечно. Не возьму в толк, в чем тут дело…

— Вчера вы держали отличную связь.

— Вчера не было этих передатчиков. Теперь вдруг появились. Причем действуют на частотах, близких к нашим. И с каждым часом помехи нарастают. Какая-то лавина звуков. Впечатление, что станций несколько. Я совсем оглушен.

— Уверены, что это не один передатчик?

Райс наклонилась к Сизовой:

— Послушайте, вы! — голос немки вздрагивал от гнева. — Сегодня меня преследуют несчастья. Сперва побег двух важных для нас людей. Потом пожар в сельве, где должна находиться экспедиция. А один из ее членов мой муж, понимаете это?.. Боюсь, произойдет и третья беда — я убью вас!

Сизова уголком глаза видела Мигеля. Он приблизил к лицу ладони, постучал ими друг о дружку: успокаивал, давал понять, что все идет своим чередом.

Стояла перед глазами Луиза — не взрослая, а совсем девочка. С пронзительной отчетливостью виделась каждая черточка ее лица в ту ночь, когда после выпускного школьного бала она привела домой группу ребят. Все были озябшие, голодные. Оказалось, несмотря на ливень, были на Красной площади, смотрели, как у Мавзолея сменялись часовые. В ту ночь Сизова и сняла со своей руки браслет, подарок Энрико. Сняла эту самую большую для нее ценность и надела на руку дочери.

Много позже она узнала, что все для себя Луиза решила именно в ту самую ночь…

Раздались шаги, в дверях возник вооруженный человек. Его высокие башмаки были заляпаны грязью.

— Сигнал с западной оконечности, — сказал он. — Замечено движение у самого берега. Джип здесь, возле дома.

Райс вместе с мужчинами направилась к выходу. У двери обернулась к Сизовой:

— Приведите себя в порядок. Понадобитесь.

— Для какой цели? — спросила Сизова.

Ответа не последовало.

Хауг остался у двери. Со своего поста видел в окно, как автомобиль принял пассажиров и уехал. Проводив его взглядом, сел на стул, который час назад занимал механик, зажег сигарету. В присутствии Райс не мог позволить себе закурить, теперь с жадностью глотал табачный дым.

— Дайте и мне закурить, — попросила пленница.

Он испугался, почувствовал, что краснеет. Ощутил, как взмокла правая рука, сжимавшая в кармане пистолет. Стал искать спички.

— Разожмите кулак, — прозвучал насмешливый голос женщины. — Коробок в вашем левом кулаке.

Хауг выронил спички на стол. Она не шелохнулась, и ему пришлось подать ей огня. Погасив спичку, хотел было отойти, но остался стоять — нескладный, голенастый, с широкими уродливыми коленями, торчащими из-под шорт. Долго стоял у стола, потом поднял глаза на Сизову и спросил, знает ли она, как собираются использовать ее при поимке беглецов.

Сизова качнула головой.

— Будете уговаривать их сдаться!

— Но это можно сделать и без моей помощи.

— Будете звать беглецов на их родном языке. Поэтому вас и привезли на остров. Вы согласитесь?

Его будто прорвало — вдруг стал рассказывать о себе, о встрече с Брызгаловой. Выстреливал все это, сбиваясь, проглатывая слова, не делая остановок между фразами. Столь же неожиданно замолчал, ошеломленный собственной смелостью.

Она тупо смотрела на немца. Не знала, что и думать.

— Сделайте, как они хотят, — сказал Хауг. — Для вас это единственный шанс спасти себе жизнь. Тем более что беглецам это не повредит.

— Они предупреждены? — прошептала Сизова. — Прячете их?

— Нет, я ни при чем, — Хауг затряс головой. — Они сами все придумали.

“Что же придумали, где находятся?” — хотела спросить Сизова, но не успела: немец вдруг встрепенулся, перебежал к двери. Глаза его, обращенные к пленнице, округлились от страха, ладони были молитвенно сложены перед грудью.

Теперь и она услышала шум подъехавшего автомобиля. Вошла Райс.

— Руки! — потребовала она.

На правом запястье Сизовой сомкнулся наручник. Второй браслет уже был защелкнут на левой руке хозяйки острова.

Они вышли из дома — сперва Райс и Сизова, затем Хауг и мужчины, ждавшие в холле. Джип доставил их к побережью, где начинались заросли. Все вылезли — падре, который был за шофера, далее Мигель, Райс, Сизова и Хауг.

Джип стоял в центре прогалины. Слева по берегу лагуны тянулся забор из железной сети. Пространство между забором и водой представляло полосу черного ила, испещренного бороздами. Это и были следы крокодилов.

— Жарко, — сказала Райс, проследив за взглядом Сизовой, — слишком жарко для рептилий. Но пусть это никого не вводит в заблуждение, — и она швырнула камень в лагуну.

Тотчас вода забурлила, появились головы и спины нескольких животных.

Райс улыбнулась и заметила, что на острове расходуется много живого экспериментального материала. Погибают подопытные объекты. Тем не менее здесь не найдешь кладбища. Роль могильщиков хорошо выполняют зубастые твари, населяющие лагуну. Тела умерших перебрасывают через этот проволочный забор — вот и все похороны. Кстати, звери, попробовавшие человечины, предпочитают эту пищу любой другой. Поэтому крокодилы только и ждут, чтобы кто-нибудь оказался в лагуне. Их много, и они всегда голодны…

С той минуты, когда Сизова оказалась в роли пленницы, ей полагалось постепенно сдавать позиции. И сейчас Райс с удовлетворением увидела, как на лице женщины проступает страх.

— Ну вот, начинаете понимать перспективу, — проговорила она. — Впрочем, у вас есть шанс выжить. — Достала из автомобиля мегафон. — Напоминаю имя одной из бежавших — Анна Брызгалова. Второй беглец — Станислав Мисун. Он оказался плохим навигатором: в шторм сбился с курса и посадил свое судно на камни. Мы поспешили на помощь, но смогли спасти лишь самого капитана. Теперь он отблагодарил нас, совершив попытку побега…

Сизова с трудом удерживала левой свободной рукой тяжелый электромегафон. Подумала, что вполне может упасть и разбить аппарат о какой-нибудь камень… Скосила глаза на Хауга, как бы спрашивала его совета. Но он был невозмутим. Более того, встретившись с ней взглядом, чуть наклонил голову. Вроде бы давал знать, что мегафоном можно пользоваться. Это было непонятно. Ведь беглецы все еще на острове. Почему Хауг уверен, что они будут молчать, когда услышат чистую русскую речь? Необходимо поговорить с Хаугом.

Вскоре, перешагивая через лужу, Сизова “оступилась”, причем сделала это так, что сбила с ног своего поводыря. Райс оказалась на земле с подвернутой под спину рукой. Она закричала от боли.

Падре бросился на помощь, отщелкнул наручник с ее запястья, стал растирать поврежденную руку.

Райс с ненавистью смотрела на Сизову. Конечно, сглупила, соединившись браслетом с пленницей. Лишила себя свободы, а теперь и повредила руку…

Кого же поставить в пару с хозяйкой кондитерской? Кропп будет делать главную работу, когда беглецов обнаружат. По этой же причине должен иметь свободу действий человек, явившийся на связь с Лашке.

Как раз подошел Хауг — долговязый, неуклюжий, словом, непригодный для серьезного дела, — стал залеплять пластырем царапины на коленях своей госпожи. “Вот от кого мало проку”, — подумала Райс. И второй браслет замкнулся на левом запястье Хауга.

До наступления темноты руководимые Аннели Райс поисковики обходили самые труднодоступные места острова, и Сизова кричала в мегафон, чтобы Брызгалова и Мисун покинули свое убежище. Делала это с легким сердцем, ибо уже знала, что на острове их нет.

Грегору Хаугу удалось отыскать русского моряка и привести его в коттедж Брызгаловой. Хауг был так утомлен пережитым, что заснул не раздеваясь, будто провалился в сон. Очнулся столь же внезапно. Тотчас помчался к русской ученой. Дом был пуст. Не оказалось на месте и моряка.

Хауг обшарил весь остров. Увы, тщетно. Оба исчезли… Уже тогда, ночью, заглянув в глаза Брызгаловой, он понял, что она способна на самый отчаянный шаг. Но ведь с острова нельзя бежать! Индейцы несколько раз делали такие попытки: а ведь они дети природы, чувствуют себя одинаково уверенно на суше и на воде. Тем не менее во всех известных ему случаях финал побегов был один — смерть в пасти крокодилов. Иное дело, окажись на острове перевозочные средства. Но с тех пор как проход в рифе перегородили бетонными глыбами и риф превратился в замкнутое кольцо, здесь не было ни одной лодки. Передвигались лишь на самолете или геликоптере…

Хауг понуро брел вдоль береговой черты. И вдруг встрепенулся: впереди, там, где проволочный забор огибал вдающуюся в лагуну болотистую косу, заметил необычное оживление — вода возле косы будто кипела. Это дрались из-за добычи крокодилы. Мелькали чешуйчатые спины, мощные хвосты колотили по воде, и пена вокруг была алой от крови. Он зажмурился, чтобы не видеть, как чудовища терзают убитых ими русских пленников. Но крокодилы рвали другую добычу. Он сразу узнал ее по пятнистой шкуре. Это была старая корова, которая уже год как перестала доиться и свободно бродила по острову. Каким-то образом она очутилась по ту сторону проволочного забора, во власти рептилий. Показалось странным, что зубастые твари не утащили добычу под воду. Но, приглядевшись, он увидел веревку, тянущуюся от шеи коровы к крепкому дереву на берегу. Корова была привязана!

Мгновенно вспомнился эпизод из его давних скитаний по Амазонке.

Однажды им предстояло переправиться вброд через реку. И вот его спутники — индейцы убивают оленя, спускают его в воду. Они пояснили: река кишит кровожадными рыбами пираньями. Рыбы соберутся у трупа оленя, и тогда выше по течению реку можно форсировать.

Все это вспомнилось, когда Хауг глядел, как крокодилы терзают привязанную к дереву тушу коровы.

Все стало понятно. Вот только на чем отправились в путь беглецы? Пустились через лагуну вплавь? Вряд ли рискнули бы на такое. Но никаких средств переправы на острове не имелось. Разве что деревья, если их спилить и связать в плот. Но для этого нужно было время, много времени. А с пленниками Хауг расстался всего несколько часов назад.

Он так и не решил эту загадку. Но вскоре убедился, что люди пересекли лагуну. Откуда возникла такая уверенность? От берега, где пировали крокодилы, до рифа на другой стороне лагуны — метров триста — четыреста.

На рифе всегда много пернатых: чайки, бакланы, другие птицы вьются над каменным барьером, куда море выбрасывает для них обильную пищу. Но над одним участком рифа Хауг не увидел птиц, а те, что прилетали, вдруг резко взмывали над скалами. Что их там могло напугать?..

Конечно, он отвязал от дерева веревку, и крокодилы тотчас утащили свою жертву. Привел в порядок проволочную изгородь и уничтожил следы на песке.

ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ ГЛАВА

1

В комнату, где заперли Сизову, доносились голоса из гостиной. Тонкая дверь позволяла слышать почти каждое слово. Там обсуждался новый план поиска беглецов.

В соседнем помещении Хауг обшаривал эфир, пытаясь связаться с радиостанцией геликоптера. Внезапно сквозь сумятицу звуков пробился мужской голос. Диктор был явно взволнован. Но внезапно все звуки оборвались, будто рацию выключили, и вслед за тем по коридору простучали шаги. Хауг торопился в гостиную с важным сообщением. Речь шла о происшествии на Кубе. Силы безопасности Гаваны лишь в последний момент обезвредили бомбу, которая должна была убить одного из руководителей государства.

Сизова задумчиво отошла от двери. Убийство президента Кеннеди, неоднократные попытки расправиться с главой французского государства де Голлем, а теперь покушение на жизнь лидеров Кубинской революции… Ничего не скажешь, силы реакции и террора безошибочны в выборе цели. Джон Кеннеди хотел наладить диалог между мировыми политическими системами и заплатил жизнью за эту попытку. Де Голль ведет независимую политику, в которой нет места американскому диктату. А что говорить о коммунистах Кубы, объявивших свою страну первой свободной территорией Америки!.. Может быть, Фидель Кастро и есть та самая персона Четыре семь, за которой с таким рвением охотятся спецслужбы США и нацисты?

Мысли вернулись к событиям истекшего дня. Все, что она прояснила у Хауга, должен узнать и Мигель. Но как это сделать? Казалось бы, просто — попросить Хауга, тот выберет минуту, когда окажется наедине с Мигелем…

Но это значило, что будет раскрыт Мигель. Нет, на такое нельзя пойти. Тем более что Хауг предупреждал: при допросе может не выдержать.

Часы в гостиной пробили полночь, потом час ночи, два часа ночи. Она перебирала в памяти сделанное. Все, что было намечено для проникновения на остров, удалось. И вот теперь план освобождения пленников рушится из-за того, что Анна Брызгалова проявила инициативу и скрылась.

…Она задремала. Очнулась от прикосновения чьей-то руки. Это был Хауг.

— Позавтракайте — и в путь.

В эти мгновения Сизова решилась.

— Мне нужна бумага и карандаш, — прошептала она. — Скорее!

Хауг покосился на дверь, достал блокнот, вырвал лист, полез в карман за карандашом. То и другое Сизова спрятала у себя на груди, пошла к двери. На ходу обернулась:

— Мне говорили, гидросамолет возит с собой катер. Это правда?

— Катер на месте…

— Спасибо. — Сизова медлила возле двери. — Я буду завтракать вместе со всеми?

— Да.

— Запомните: вы сразу же нальете мне какого-нибудь соку. Полный стакан!

2

Завтрак проходил в молчании: все были заняты едой. Случился небольшой инцидент — стакан, до краев наполненный апельсиновым соком, выскользнул из руки Сизовой, жидкость широкой струей плеснула по скатерти, пролилась на шорты падре. В мгновения общего замешательства бумажный комок перекочевал из пальцев Сизовой в карман Мигеля. Подняв испачканные соком ладони, Мигель отправился в ванную.

Вот он вновь появился в дверях, взглянул на Сизову. Она поняла: записка прочитана. Мигель казался спокойным. Осведомился: как будут вестись поиски — тем же способом, что и вчера? Райс не ответила. Мигель покачал головой: он провел бессонную ночь — сказалось напряжение истекшего дня. Словом, не мог заснуть, как ни старался. Лежал и думал. Возникли интересные мысли. Но в них еще надо разобраться.

Бросив взгляд на Аннели Райс, встал и вышел из комнаты. Немка последовала за ним. На террасе они уселись в плетеные кресла.

— Ну, что это за мысли? — нервно спросила Райс.

— Мне кажется, поиски ведутся плохо, — последовал ответ. — Нужны собаки.

— Вы отлично знаете, что на острове нет собак. Да они и бесполезны в зарослях мангров.

— Собак может заменить… лодка.

— Вы в самом деле провели плохую ночь, — сказала Райс. — Зачем вам лодка?

— Попробую нарисовать картину… Мы обшариваем какой-нибудь участок леса. Беглецы, когда к ним приближается поисковая группа, меняют убежище. Куда же они переходят? Можно предположить, что к берегу, — ведь со стороны моря им не грозит опасность. Они не подозревают, что в лагуне, в тени рифа, прячется лодка с наблюдателем и что у него сильный бинокль… Конечно, никто не поручится, что все так и произойдет. Я лишь пытаюсь смоделировать возможную ситуацию.

— Здесь нет лодки.

— Зато есть катер, который доставил нас на борт гидросамолета и был затем втянут в его брюхо.

— На острове катер не используется. Это строгое правило.

— Смысл запрета понятен. Однако не бывает правил без исключений. Пусть даже это самые строгие правила…

— Любопытно, кого бы вы назначили наблюдателем? — вдруг сказала Аннели Райс.

— Вас, сеньора, — последовал ответ. — Протискиваться сквозь заросли, рискуя получить из засады удар ножом, — это занятие больше подходит мужчинам.

Райс задумалась. В самый решающий момент выбыли из зоны активных действий Ловетти и Лашке. Теперь, согласившись на дежурство в лагуне, она бы и себя обрекла на роль пассивного наблюдателя за развертывающимися событиями. Отдала бы инициативу тем, кто будет действовать на берегу.

Значит, и этому человеку.

— Нет, — твердо сказала она. — Это хорошая мысль — использовать катер. Но дежурить на нем будут другие… Идемте! — решительно встала, пошла к двери. — Даже не интересуетесь, куда мы идем? — уже на ходу бросила она Мигелю. — Так вот, представлю вам механика летающей лодки.

— Зачем мне механик?

— Будете дежурить в лагуне. Вы, а не я!

Мигель опустил голову, пряча вспыхнувшие в глазах огоньки. Райс сама будет руководить поисками, сама схватит беглецов!.. Кроме того, как и надеялся Мигель, у нее сработала настороженность профессиональной разведчицы: недостаточно изученный человек в финале важной операции должен быть удален от центра событий…

3

Катер приблизился к рифу. Здесь механик выключил двигатель и повел судно, отталкиваясь от коралловых глыб длинным отпорным крюком.

Итак, катер плыл, едва не касаясь причудливых коралловых образований.

Было утро, теплое и солнечное. Ветерок чуть тянул, вода в лагуне почти не колебалась. Темно-фиолетовое море по ту сторону рифа, серая, будто полированный алюминий, поверхность лагуны, яркая зелень тропического леса, начинавшегося тотчас за береговой чертой, — все это было удивительно красиво, и Мигель на минуту забылся. Тотчас последовала расплата — тяжелый шест больно ударил его по спине.

— Мы здесь не для того, чтобы считать ворон, — наставительно сказал механик. — Видите, взвилась ракета? Сигнал нам, какой район острова взять под наблюдение.

И он с удвоенной энергией заработал шестом, продвигая катер вдоль рифа.

— Сменить вас?

В ответ немец молча перебросил шест спутнику.

Демонстрация силы и ловкости не входила в расчеты Мигеля. Поэтому шест в его руках то и дело соскальзывал с рифа, плюхался в воду, и катер еле полз.

— Заморился, — через некоторое время объявил Мигель и показал покрасневшие ладони, на которых, кажется, уже появились волдыри. — Но я привыкну. Вот увидите, дело пойдет на лад.

Механик презрительно усмехнулся, взял шест и подогнал катер к нужному месту:

— Будем ждать здесь. — Он передал Мигелю бинокль: — Глядите в оба, не прозевайте молодчиков. Эх, я бы выкупался — солнышко припекает!

Будто в ответ на эти слова возле катера появилась зубастая пасть. Механик ткнул в нее шестом, и крокодил исчез.

Мигель внимательно исследовал берег. Вот и две приметные пальмы со сломанными вершинами, о которых упоминалось в записке Сизовой. Здесь Брызгалова и ее спутник покинули остров. А где высадились на рифе?

Отняв от глаз бинокль, обвел взглядом кораллы, насколько они были видны из-за груды выброшенной волнами морской травы.

— Не туда смотрите! — последовал окрик механика.

— Показалось, что на горизонте дымок.

— Чепуха! — буркнул механик. — Остров в стороне от морских дорог. Можно год ждать судна и не дождаться. Хозяйка знает свое дело.

— Так это она нашла остров?

— Она, кто же еще.

— А ваша роль?

— Я здесь с первого дня, как бы это сказать, старожил острова. Если интересуетесь моим личным вкладом, так это крокодилы.

— Крокодилы? Как понимать ваши слова?

— Как сказано. Прежде здесь не было этих тварей. Их привез я, целый выводок. Но сперва мы заделали брешь в рифе. Как видите, звери расплодились. Говорят, в лагуне много ключей с пресной водой. А это им кстати.

Механик прервал рассказ, чтобы ткнуть отпорным крюком в спину подплывшего к катеру крокодила.

— Откуда их привезли?

— С Кубы. Крокодилов там чертова пропасть. Есть даже специальные фермы. Кубинцы придумали себе неплохой доход. Каждая шкура идет по две сотни долларов.

— Тоже охотитесь на крокодилов?

— Здесь на это строгий запрет. У меня иная страсть — акулы!

Мигель еще в городе обратил внимание на то, сколь настойчивы Аннели Райс и падре в утверждении, что с острова нельзя бежать. Казалось бы, все свидетельствует о том, что побег и впрямь невозможен. Но вот собеседник заговорил об акулах. Где же он бьет акул? В лагуне их нет.

В кубрике запищала рация. Механик сунул руку в люк, схватил микрофон:

— Я — Четвертый, слушаю!

— Сейчас ракетой обозначу район поисков, — раздался в динамике голос Райс. — Ведите катер к этому месту.

— Понял! — механик обернулся к берегу.

Там взметнулась в небо полоска дыма.

— Охотитесь на акул? — недоверчиво проговорил Мигель. — Вот не думал, что они могут ужиться с крокодилами.

— Да не в лагуне! — механик, орудовавший шестом, на секунду прервал свое занятие, рукой показал в сторону открытого моря.

У Мигеля спина повлажнела от волнения.

— Ну вот, — протянул он, — говорили, на острове нет плавсредств. А теперь хвастаете, что охотитесь на акул.

— Не хвастаю! Вернемся домой, увидите трофеи. Есть даже таран меч-рыбы.

— Эти фокусы знакомы. Как-то я купил шкуру большого ягуара, которого сам “застрелил” в джунглях… Вы что, перепрыгиваете через риф?

Механик раскрыл рот, чтобы ответить, но, спохватившись, яростно заработал шестом. Может быть, окружающий остров риф где-то прерывается?

Катер достиг нужного места. Здесь Мигель и механик провели почти целый день, наблюдая за береговой чертой. Поочередно спускались в каюту, чтобы хоть ненадолго побыть в тени. В середине дня поели — на катере нашлись консервы, термос с водой и десяток апельсинов.

В шестом часу вечера Мигель, несший вахту на палубе, увидел радужную дорожку на поверхности лагуны. Едва заметная полоса горючего тянулась от рифа по направлению к острову. Поначалу он подумал, что это бензин просочился из бака катера. Но странный след начинался метрах в двух от носа судна.

Из каюты выглянул механик:

— Что вы там увидели?

— Ничего ровным счетом. На берегу тишина. — Мигель взял носовой конец: — Я вскарабкаюсь на скалу и привяжу катер, чтобы не сносило течением.

— Валяйте! — немец зевнул и скрылся в люке каюты.

С вершины трехметровой скальной стены толща воды просматривалась гораздо отчетливей. Здесь, у подножия рифа, было неглубоко, и Мигель без труда разглядел два предмета на дне. По виду короткие бревна. Лежали рядышком, и от одного из них тянулась вверх цепочка сверкающих пузырьков. Беззвучно лопаясь на поверхности лагуны, пузырьки превращались в маслянистые пятнышки, и те вытягивались в радужную дорожку…

Вглядевшись, Мигель увидел и веревки, опутывавшие странные предметы.

Вдруг догадался: на дне вовсе не затонувшие бревна, а похожие на них емкости для нефтепродуктов. Их затопили люди, которым эти цилиндры помогли перебраться через лагуну. Возможно, у беглецов не хватило сил, чтобы втащить на риф тяжелые предметы. Могло быть и так, что люди поспешили избавиться от демаскирующих поплавков, когда на острове забили тревогу и начались поиски…

Значит, Анна Брызгалова и ее спутник — неизвестный Мигелю советский моряк — находятся где-то совсем недалеко… Мигель покосился на люк каюты — в любую секунду немец может выйти на палубу и тогда увидит след нефти. Поймет, в чем дело, включит передатчик. Как же быть?

— Эй, приятель! — кричит ему Мигель. — Не дадите ли сигарету?

Хозяин катера неохотно вылезает на солнцепек. В руке у него пачка “Уинстона”. Но Мигель со своей скалы никак не дотянется до сигарет. Тогда механик встает на крышку люка. Теперь сигареты у Мигеля.

— Спасибо, дружище. Поднимитесь сюда, покажу нечто интересное. Лезьте, не пожалеете. — Мигель помогает немцу вскарабкаться на риф, поворачивает его к воде: — Глядите!

— Нефть? След нефти? Откуда он?

— Под воду глядите, на самое дно!

Преследователи крадутся по рифу. И вот — пятнышко на белом коралле. Алая капелька. Механик упал на живот, разглядывает капельку, даже пробует пальцем.

— Кровь! — шепчет он.

Мигель показывает на новые следы. Пунктир алых капелек тянется к внешней оконечности рифа, и капельки еще не расплылись…

Немец змеей извивается в коралловом лабиринте. Мигель держится позади — не прозевать бы момент, когда обнаружатся беглецы.

Развязка неожиданна. Со скалы на преследователей прыгает человек с камнем в руке.

— Стоять! — механик вскинул пистолет. И тут же Мигель бьет врага в затылок…

Когда механик с трудом открывает глаза, Мигель заботливо помогает ему сесть.

— Может, выкурите сигарету?

— Что со мной было? — немец с гримасой боли подносит руку к затылку.

Мигель подбородком показывает на Мисуна и Брызгалову — они стоят у скалы, скованные наручниками.

— Ну, молодец, — улыбается механик, — вон как ловко управился! И браслеты догадался надеть!

Мигель пожимает плечами.

— Идемте к катеру, — говорит он. — Надо сообщить на берег, что добыча у нас в руках.

— А эти субчики?

— Куда они денутся? — в голосе Мигеля презрение. — Уж если не смогли удрать, когда руки-ноги были свободны… Эй, вы, вперед!

Сперва в катер прыгает Мигель. Затем туда же переправляют пленников.

Механик включил передатчик, вызвал берег.

— Дайте мне! — Мигель берет микрофон. — Сеньора, дело сделано, они пойманы, живые и невредимые. О подробностях расскажу при встрече. Еще я свидетельствую: отлично действовал ваш человек — первый обнаружил беглецов, ни секунды не промедлил…

— Фрау Аннели, — кричит в микрофон немец, — уж мы постарались, голубчиков взяли так, что не пикнули!

— Сеньора, — продолжает Мигель, — мы возвращаемся к стоянке гидросамолета. Ждем вас там, — и выключает станцию.

— Поехали? — Механик запустил двигатель, дружески тычет кулаком в плечо Мигелю: — Ты парень что надо. Готов и тебе оказать услугу. Проси чего хочешь, кроме денег. — Он хохочет, довольный собственной остротой.

— В деньгах не нуждаюсь. А вот поохотиться на акул я бы отправился. Лотар Лашке мне как-то говорил, что в рифах есть выход в океан.

— Тс-с! — немец озирается. — Пока хозяйка на острове… Уедет — и мы не промедлим!

Катер движется на малой скорости.

— Гляди! — Мигель показывает на группу скал у рифовой стены. — Сдается мне, вот он, выход в океан.

Механик смеется, качает головой.

Неудачны и последующие попытки Мигеля угадать место, где прерывается кольцевой риф.

— Все равно возьму реванш, — упрямо твердит он. — Здесь фарватер, в этом районе?

— Здесь, — улыбается немец. — Но пройдем рядом, а все равно не заметишь.

— Держу пари, что проход отгадаю с двух попыток. Проигравший ставит ящик пива.

— Даю тебе три попытки, — кричит механик, — три, а не две, я благородный человек!

Мигель и не надеется на успех. Важно было раззадорить немца. А это удалось.

— Не печалься, — шутит механик. — Не такой я жадюга, чтобы вылакать весь ящик. Бутылочку оставлю и на твою долю.

— Не будет пива. Признайся, что морочил мне голову. Нет в рифах прохода, — Мигель зол.

— Выходит, я лжец?

— Хочу иметь доказательство того, что проиграл. Будет пиво, когда увижу фарватер. Кому охота выглядеть дураком, которого обвели вокруг пальца.

Механик прикидывает, как поступить. Новый знакомый первый обнаружил след беглецов, он же и поймал обоих. Тем самым доказал, что надежен. Значит, не будет греха, если малость поразвлечется — проведет денек в море, охотясь на акул. Таким образом, все равно увидит фарватер. Пусть же полюбуется им уже сегодня.

Он пальцем манит Мигеля:

— Учитываешь, что ящик пива стоит девяносто монет?

Мигель усмехнулся, вытаскивает пачку денег.

Последние сомнения рассеялись. Механик теперь то и дело поглядывает на скалы, мимо которых движется катер. Вот судно круто изменило курс, устремляется к утесам. Кажется, еще секунда — и врежется в тысячетонную махину. Но открылась щель в боку каменного исполина. Скользнув туда, судно оказывается в толчее пенных валов. Путь извилист, механик вертит штурвал, перекладывая руль с борта на борт. Последний поворот, и катер в открытом море!

Описав циркуляцию, судно возвращается в лагуну. Мигель едва успевает запомнить ориентиры скрытого прохода в рифовом поясе острова. Тяжелыми толчками бьется сердце.

“Спокойно, — мысленно твердит Мигель, — спокойно, это лишь половина дела”.

— Дружище, — говорит он рулевому, — у нас уйма времени, можно не торопиться. Так что глуши мотор, есть разговор…

Механик остановил двигатель. Спутник вырос в его глазах после того, как при докладе Аннели Райс отвел себе второстепенную роль в поимке беглецов.

— Ну, выкладывай. — Пересев на корму, немец с удовольствием оглядывает лагуну, кайму яркой зелени на берегу. — Может, желаешь знать, какой сорт пива предпочитаю?

— Пиво будет. И не один ящик. Но при условии, что поведешь себя умно. — Мигель делает паузу. — Видишь ли, я решил не отдавать пленников Аннели Райс. Тебе известно, у кого похитили женщину? Так вот, мы отвезем ее в Европу…

— Мы? — ошеломленно кричит механик.

— Почему бы нам не стать партнерами? В этом случае будешь считать не только ящики пива, но и…

Фашист не дал Мигелю договорить — схватил за горло, пытается повалить. Но тот наготове. Через секунду противник лежит на решетчатом дне кокпита.

— Встань! — Мигель шевельнул стволом пистолета, который отобрал у механика. — У нас с тобой времени в обрез, чтобы успеть все решить. Итак, друг ты мне или враг? Считаю до десяти.

Немец видит: пистолет готов выстрелить. Он делает знак, что сдается.

— Садись, — Мигель опускает оружие. — Мне говорили, будто ты можешь заменить пилота. Это правда?

— Могу. Но самолет неисправен…

— Мы прилетели на нем, и все было в порядке.

— Уже в полете открылась трещина в маслопроводе, я то и дело подливал масло в расходный бачок. На земле пилот должен был попытаться заварить трещину. Но это красная медь, очень нежный материал. И вообще маслопроводы не ремонтируют — негодный заменяют новым… Не смотри на меня такими глазами. На берегу сможешь все проверить сам.

— Отлично знаешь, что не смогу. Учти: будешь рядом, если что не так — первая пуля твоя. А теперь отправляйся на бак, сиди тихо, пока не позову.

Мигель включил передатчик и начинает связь. Механик навострил уши, но не может понять ни слова: разговор ведется намеками.

Через минуту радист Мигеля знает о положении вещей. Он подтверждает: транспортное средство, которое обеспечивает операцию и вызвано еще неделю назад, уже подошло. Оно в зоне досягаемости острова и слушает эфир непрерывно.

Мигель выключил станцию, устало расслабился. Итак, он покинет остров, как только удастся взять на борт Сизову…

Немец все так же сидит у форштевня.

“Сказал правду о неисправности самолета? — сомневается Мигель. — Нет, скорее всего, солгал. Но все равно захват летающей лодки отменяется — слишком много шансов на неудачу. К тому же в этом случае неизбежна потеря катера… Но если самолет в порядке, то взлетит и начнет преследование. И единственная защита от него — темнота. Лишь ночь прикроет катер от атак с воздуха. Вывод: очень точно рассчитать время”.

Мигель смотрит на солнце, опускающееся к горизонту. Сумерки наступят через час с небольшим. Обязательно дождаться сумерек!..

Но за ночью будет рассвет. И тогда у хозяев острова полное преимущество — с высоты просматривается огромная акватория. И победит тот, кто раньше обнаружит маленький катер, — транспортное средство или же гидроплан Аннели Райс.

Он отпирает люк каюты, где находятся беглецы, передает моряку ключ:

— Отомкните наручники. Мы приближаемся к берегу. Не выходите, даже если буду настойчиво звать. Что бы ни случилось, оставайтесь на месте.

Мисун отщелкнул браслеты, хочет швырнуть их в море.

— Нельзя! — Мигель протянул руку. — Они еще пригодятся.

Задвинув люк, подзывает механика и приковывает его к скобе на панельной доске катера.

— Потерпишь. — Показывает на каюту: — Те двое больше терпели. И сиди тихо. Когда будем причаливать, улыбайся во всю рожу. Для тех, кто будет на берегу, должен выглядеть победителем, понял? Учти, это в твоих интересах.

4

Катер идет на самой малой скорости. Мигель поглядывает на небо. Солнце уже село, но пока светло. Скорее бы наступили сумерки!

Впереди мыс с пальмами на оконечности. Это ориентир. За мысом база гидросамолета.

— Подходим, — говорит фашисту Мигель. — Веди себя достойно.

Механик угрюмо молчит.

Катер обогнул приметный мыс. Бухта вдается в берег нешироким коридором. В глубине ее слип, на котором распластала крылья летающая лодка. Видны и люди. Мигель не спускает с них глаз. Весь день он ни на минуту не забывал о Сизовой. Сделал все, чтобы Райс всюду таскала ее за собой. Но нет уверенности, что Сизова здесь, на слипе.

Берег близок. Удача! Мигель вытирает повлажневший лоб: разглядел у края слипа фигурки, две из них — женские!

Да, рядом с Хаугом — Сизова. То, что Мигель оказался здесь, на острове, ее большая заслуга.

Лес на берегу темен: уже ночь. А небо розовое, запад полыхает в огне. Но это будет недолго, еще десять — пятнадцать минут.

Катер разворачивается. Мигель должен причалить так, чтобы нос судна глядел в море.

Встречающие сгрудились у кромки слипа. Сизова скована с Хаугом. Райс опирается на руку падре — утомилась, проведя день в джунглях.

Катер совсем сбавил ход. До берега метры.

— Салют! — Мигель смеется, рукой показывает на каюту. А сам глазами обшаривает слип. Там лишь четверо. Но вот и пятый. Это пилот — он стоял на крыле машины, за двигателем, теперь появился. Чинил мотор?..

Легкий толчок: катер коснулся носом боковины слипа.

— Эй! — Мигель шлепнул ладонью по крыше люка. — Эй, выходите, путешествие окончено.

Из каюты ни звука. Он барабанит кулаками по люку, выкрикивает ругательства. Это спектакль для противников. Нужный эффект достигнут. Люди на слипе встревожены. Райс присела на корточки у кромки помоста, пытается заглянуть в иллюминатор каюты катера.

Сизова шагнула вперед. Мигель чуть шевельнул рукой. “Смелее!” — требует этот жест.

В следующий миг Сизова прыгает в катер, увлекая за собой и Хауга. Крики тех, что остались на берегу, тонут в реве двигателя. Катер рванулся от слипа. Падре прыгнул на палубу суденышка, но упал в воду, сбитый пулей Мигеля. Аннели Райс мечется на берегу. К ней бежит пилот, выхватив пистолет.

Катер убыстряет ход, Мигель выпускает пулю за пулей, принуждая людей на берегу искать укрытия.

Вопль Хауга — он первый увидел, как механик вырвал из подгнившей доски скобу, к которой был прикован, и бросился за борт.

Стучит длинная очередь. Это пилот ведет огонь из бортового пулемета летающей лодки. Поздно! Выиграны драгоценные секунды — катер уже за береговым выступом, последним в водном коридоре. Дальше начинается лагуна.

Сейчас она едва просматривается в сгущающихся сумерках — в этих широтах день и ночь быстро сменяются.

Океан. Темнота. Крохотное суденышко неподвижно в безбрежной водной пустыне. По расчетам Мигеля, катер пришел в нужный квадрат. Теперь ожидание. Двигатель выключен: надо беречь остатки горючего — мало ли что произойдет на рассвете…

Когда после долгих блужданий отыскали проход в рифах и вышли в море, Станислав Мисун вдруг обмяк и стал валиться с банки. Это был голодный обморок. Последние двое суток моряк ничего не ел — пищу, какую удалось захватить перед побегом, отдавал Брызгаловой…

Сизова и Хауг еще держатся, но и они на пределе. Сейчас все четверо находятся в каюте — Мигель настоял, чтобы они хоть немного поспали.

А сам он бодрствует возле штурвала. Главная дума — о транспорте. В середине ночи состоялась короткая связь с радистом. Тот подтвердил: на рассвете транспортное средство явится в условленную точку океана.

Черное небо. Катер чуть покачивается на темной, почти черной воде, тяжелой и маслянистой. Звезды над головой, крупные южные звезды, заметно поблекли. Значит, близок рассвет.

Сизова вышла из люка. Прикрыла глаза, прислушиваясь. Теперь и Мигель уловил далекий рокот. Судно или самолет?

Появился Мисун.

— Самолет! — Он подсаживается к Мигелю. — Что ему делать в этом пустынном районе океана?

Звук мотора громче. Машина проходит через зенит. В светлое время суток обязательно бы увидела катер. Мигель прислушивается к затихающему рокоту: улетела или маневрирует?

— Поршневой двигатель, — говорит Мисун. — У гидросамолета тоже поршневой…

Вновь нарастает рокот мотора. Странно, машина кружит над катером, будто видит его. Быть может, на самолете локатор?

Быстро светает. Все вокруг становится зримым. Самолет описывает над водой широкие круги. Та самая летающая лодка. Виден и стрелок за пулеметом. Будет бить по катеру? Нет, вряд ли. Хозяевам острова Брызгалова нужна живая. Гидросамолет сел, бежит по воде, гася скорость. Мигель выщелкнул из пистолета обойму.

— Три патрона, — говорит он.

— Возьмите, — из кармана шорт Хауг вытащил пистолет, протянул Мигелю. — Полная обойма. Возьмите, пожалуйста.

— А сами не можете?

— Могу, наверное. Но специалист стреляет лучше.

Оружие Хауга Мигель передает Сизовой.

— Сеньор, — продолжает Хауг, — я испытываю странное чувство. Прожил жизнь тихим человеком, боялся всего на свете. А сейчас страх пропал. Вот-вот всех нас перебьют, а я на удивление спокоен. Уж не в том ли причина, что оказался в вашем обществе? Но это чепуха! Ведь до сих пор я не знаю, что вы за люди!..

Ему не успевают ответить. Самолет замер на воде. Спаренные стволы пулемета глядят на катер.

В мегафоне голос Аннели Райс:

— Эй, включайте двигатель и кормой подходите ко мне. Первой на самолет перебирается русская ученая. Остальные сидят, заложив руки за голову. Потом я принимаю очередного пассажира. Малейшее отступление от порядка, и пулемет стреляет. Брызгалова, подчинившись, вы спасете жизнь своим коллегам. Итак, я даю всем вам шанс.

Брызгалова молча глядит на товарищей. Мисун качнул головой:

— У нас нет шансов.

Мигель в который раз осматривает горизонт. Где же транспорт, который должен был прийти на рассвете?

Солнце окрасило море в сиреневые тона, вспыхнуло на иллюминаторах летающей лодки.

— Вы не торопитесь, — вновь звучит голос Аннели Райс. — Даю две минуты.

Мигель до боли в глазах всматривается в горизонт. Увы, на море ни единого дымка.

Сизова сгорбилась на своем месте. Сейчас все ее думы — о дорогих людях, погибших в борьбе против нацизма. Вот и Луиза безропотно приняла трудное задание — знала, что может не вернуться, но ни на миг не заколебалась!.. Так неужели же все было напрасно, нацисты отпразднуют победу на своем проклятом острове!..

Стучит пулеметная очередь. Пули пронеслись над катером. Снова очередь — теперь пули вспенили воду перед судном.

Сизова вскинула голову.

— Надо драться! — кричит она. — Плывем к самолету. А там как получится — будем бить по кабине пилота, по моторам, пока…

— Глядите! — прерывает ее Анна Брызгалова. — Что это?..

Из-под воды, расплескивая волны, встает черное тело, растет, загораживая от катера часть фюзеляжа летающей лодки.

Отчетливо видно, как заметался самолетный стрелок, опускает стволы пулемета. Пулемет заработал. Сталь бьет о сталь. Пули с визгом отскакивают от рубки всплывающей субмарины.

Из открывшейся двери в рубке подлодки бегут комендоры к пушке.

Выстрел! Снаряд смел с гидроплана прозрачный колпак с пулеметом и стрелком.

Заработал мотор гидросамолета. Машина побежала по морю. Вот-вот взлетит. Снова пушечный выстрел. Разбит двигатель гидроплана — большой трехлопастный винт, описав в воздухе параболу, исчезает в волнах.

Катерники перешли на субмарину — с мостика наблюдают, как тонет гидросамолет. Несколько минут назад вооруженный конвой снял с него Аннели Райс и пилота. Их доставили на подводную лодку и спустили в один из отсеков.

Волны вплескивают в раскрытую дверь фюзеляжа гидросамолета. Вот широкие крылья легли на воду — будто силятся удержать машину на плаву. Но они уже не опора. Проходит минута, и смертельно раненный самолет изчезает с поверхности моря.

Люди на мостике субмарины молчат.

Командир лодки — крупнотелый моряк в пилотке и кожаном черном реглане — со сдержанным любопытством разглядывает пассажиров.

— Мы увидели вас, когда стало светать. Обнаружили и противника. Но обязаны были дождаться, чтобы самолет открыл боевые действия. Только тогда могли ответить огнем на огонь. По Международному морскому праву военным кораблям разрешено уничтожать пиратство. Негодяи подлежат суду той страны, чей флаг несет захвативший их в плен военный корабль. Так что мы поступили строго по закону. И с этими людьми все ясно… Поговорим о вас. С одним из тех, кто сейчас у меня на борту, я должен составить четырехзначное число. Первые две цифры: шестерка и двойка…

— Вторые две — девять и девять, — говорит Мигель.

— Все точно. — Улыбнувшись, моряк передает ему бумагу.

Мигель и Сизова читают телеграмму. Радист пересказывает им заметку, появившуюся в вечерней газете. Лесные индейцы доставили в лагерь монахов-капуцинов белую девушку, которую подобрали в сельве. Она ранена, без сознания, не имеет документов. На ее левом запястье браслет: три серебряных дельфина.

У Сизовой кровь прилила к лицу, прыгают губы.

— Товарищ! — она схватила руку командира лодки. — Я должна высадиться на берег!

Командир лодки сочувственно смотрит на Сизову:

— Не могу помочь. Женщин обязан доставить домой. Это приказ.

— Вам уже никак нельзя появляться в здешних местах, — мягко говорит Мигель.

— Что же делать? — Сизова плачет. — Что делать, Мигель?

— Останусь я.

Командир лодки перевел дыхание. Казалось, сбросил с себя груз какой-то вины. Обернулся к помощнику:

— Катер заправить под пробку, дать продукты, анкер с водой и все, что прикажет товарищ! — он показывает на Мигеля.

Большая волна ударила в борт корабля. Субмарина качнулась. Станислав Мисун подхватил потерявшую равновесие Брызгалову. Они смотрят друг другу в глаза и понимают, что думают об одном и том же. До сих пор лишь читали о героях, восхищались их подвигами. Но в глубине души не верили, что из романов эти люди могут шагнуть в настоящую жизнь. И что удивительно: ни у Мисуна, ни у Брызгаловой нет и мысли о том, что и сами они герои — не смалодушничали, не изменили своим идеалам, не сдались, бились до последнего, хотя, казалось бы, шансы на победу были минимальны.

Доложили, что катер готов. Мигель поцеловал Сизову, прощается с остальными, протягивает руки Хаугу:

— Спасибо, друг. Впрочем, мы ведь не расстанемся? Отправимся вместе на берег?

— Я не хочу, — вдруг говорит Хауг. Он обернулся к командиру корабля: — Капитан, куда вы отсюда поплывете?

Командир лодки озадачен. Как ответить?

Сизова, переводившая Хауга, трогает моряка за плечо:

— Этот человек очень помог нам. Имеет право на нашу с вами большую благодарность.

Матросы в надувных жилетах помогают Мигелю перебраться на катер.

— Салют! — Мигель поднял сжатый кулак.

С борта субмарины ему отвечают таким же жестом. Катер, набирая ход, устремляется к горизонту.

— Страшно подумать, что они замыслили! — Сизова как бы думает вслух. — В войну один из самых диких приказов нацистов назывался “нахт унд небель”. В переводе “мрак и туман”.

— Я знаю, о чем речь, — говорит Анна Брызгалова. — Почему вы вспомнили об этом? Полагаете, все может повториться?

Сизова не успевает ответить. По трапу торопится офицер:

— Радиоперехват, командир. Очень важно!

Американское информационное агентство сообщает: в Лос-Анджелесе убит кандидат в президенты США Роберт Кеннеди. Убийца стрелял в упор. На него навалились люди охраны, а он, как безумец, давил и давил на спуск пистолета, ранил еще пятерых, прежде чем был обезоружен и связан.

Командир лодки читает телеграмму про себя, потом вслух. Те, кого он спас и взял на борт своего корабля, нечто подобное видели в “учебных” фильмах Лотара Лашке и Аннели Райс.

Фашизм есть фашизм, в какой бы стране он ни развивался.

Да, все очень похоже…

Примечания

1

Обергруппенфюрер — чин в СС, соответствует генерал-лейтенанту.

2

Оберст — полковник.

3

Рейхсфюрер — чин в СС, его имел Гиммлер.

4

“Вольфшанце” — “Волчье логово”.

5

Эвтаназия — от греческого слова “танатос” — смерть.

6

ОКX — главное командование сухопутных сил гитлеровской Германии.

7

Целленлейтер — районный руководитель НСДАП.

8

Аненэрбе — институт по изучению наследственности. Так была зашифрована нацистская организация, где экспериментировали на людях.

9

О юности и зрелых годах Сизовой было рассказано в романе “Долгий путь в лабиринте”.

10

9 октября 1934 г. в Марселе хорватские террористы — усташи убили югославского короля Александра и министра иностранных дел Франции Барту. Террористический акт был инспирирован германской секретной службой с целью осложнить международную обстановку.

11

В середине войны Сизова, действовавшая в тылу у немцев, открыла в Берлине кондитерскую “Двенадцать месяцев”. Об этом рассказано в романе “Долгий путь в лабиринте”.

12

Членам СС определяли группу крови и татуировали цифру, обозначающую эту группу, в районе левой подмышки.

13

Это формирование было создано в начальный период итальянского фашизма. Придя к власти, Муссолини сохранял его в качестве своей личной гвардии.

14

Отряды милиции носили пышные названия, не менее экзотичны были офицерские звания. “Легионы”, “крылья”, “манипулы”, “проконсулы”, “консулы” и др. — так именовались войска и командиры в Древнем Риме.

Content

Александр НАСИБОВ
АТОЛЛ “МОРСКАЯ ЗВЕЗДА”

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПЕРВАЯ ГЛАВА

ВТОРАЯ ГЛАВА

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПЕРВАЯ ГЛАВА

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ПЕРВАЯ ГЛАВА

ВТОРАЯ ГЛАВА

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

ПЯТАЯ ГЛАВА

ШЕСТАЯ ГЛАВА

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

ВОСЬМАЯ ГЛАВА

ДЕВЯТАЯ ГЛАВА

ДЕСЯТАЯ ГЛАВА

ОДИННАДЦАТАЯ ГЛАВА

ДВЕНАДЦАТАЯ ГЛАВА

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ПЕРВАЯ ГЛАВА

ВТОРАЯ ГЛАВА

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

ПЯТАЯ ГЛАВА

ШЕСТАЯ ГЛАВА

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

ВОСЬМАЯ ГЛАВА

ДЕВЯТАЯ ГЛАВА

ДЕСЯТАЯ ГЛАВА

ОДИННАДЦАТАЯ ГЛАВА

ДВЕНАДЦАТАЯ ГЛАВА

ТРИНАДЦАТАЯ ГЛАВА

ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ГЛАВА

ПЯТНАДЦАТАЯ ГЛАВА

ШЕСТНАДЦАТАЯ ГЛАВА

СЕМНАДЦАТАЯ ГЛАВА

ВОСЕМНАДЦАТАЯ ГЛАВА

ДЕВЯТНАДЦАТАЯ ГЛАВА

ДВАДЦАТАЯ ГЛАВА

ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ ГЛАВА

ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ ГЛАВА

Примечания