Патриция ПОТТЕР

РАДУГА

Клану Поттер, всем и каждому

ПРОЛОГ

Плантация Ситон,

Виксбург, Миссисипи, 1839

Мередит Ситон старалась не дрожать.

Она отчаянно старалась удержать трясущиеся губы и стоять прямо; впервые в жизни она пошла наперекор отцу.

Отец был большим, высоким, его манера хмуриться была ей хорошо известна. Такое выражение лица предшествовало вспышке гнева, а гнев означал наказание. Хотя она не могла преодолеть страх, от которого подкашивались ноги, ей надо было обязательно сказать отцу, что значила для нее Лиза. Может быть, как раз сейчас он поймет и смягчится.

Весь день Мередит думала об этом, думала с того момента, как увидела Альму в слезах и узнала от нее, что больше не сможет играть с дочерью Альмы, Лизой.

Мередит слушала, застыв от изумления. Лиза, так похожая на нее, всегда была ее подругой в играх. Все время, не считая сна, они проводили вместе. На ночь Мередит отправлялась в чудесную большую комнату, а Лиза с матерью шла ночевать в жилище рабов.

Разница в их возрасте составляла всего два года: Мередит было восемь, а Лизе — шесть. Несмотря на столь незначительное превосходство, Мередит относилась к Лизе заботливо, отдавала ей свои игрушки и кукол, командовала в играх. Она любила Лизу, которая смотрела на нее с преданностью и обожанием и во всем слушалась. У Мередит больше никого не было. Ее мама умерла, когда Мередит была совсем маленькой, а папа, который так больше и не женился, был человеком суровым и сдержанным. Был старший брат, но он относился к ней как к досадной помехе, вспоминал о ней только тогда, когда ругал за какую-нибудь провинность.

Оставалась одна Альма, которая была ближе всех, после мамы, конечно, да Лиза, такая же нежная, с такими же темно-карими глазами. Только цвет волос был у них разный: у Лизы — черные, а у Мередит — совсем светлые.

В то утро, сбежав по лестнице вниз, в кухню, она не нашла Лизу, которая обычно всегда была здесь, рядом с матерью. Глаза Альмы были красными от слез.

— Где Лиза? — неуверенно спросила Мередит, внезапно чего-то испугавшись.

Вопрос вызвал новый поток слез, но Мередит придвинулась, чтобы мягко погладить по голове женщину, которая столько раз успокаивала ее самое таким образом. Но Альма вдруг резко отпрянула и посмотрела так, словно ненавидела Мередит.

Мередит отступила.

— Альма, — прошептала она.

Черная женщина смотрела на нее сквозь слезы. — Это ты виновата, — воскликнула она. — Хозяин увидел, что ты даешь Лизе новую куклу, и решил, что вы слишком близкие друзья. — Она выкрикнула последнее слово; из глаз текли горькие слезы, горячие, как лава вулкана, и такие же смертоносные. — Близкие друзья! — повторила она и засмеялась, но этот смех не понравился Мередит.

— А почему бы сестрам не быть близкими друзьями? — продолжала Альма тем же злым голосом.

— Сестрам… — прошептала Мередит, — но ведь Лиза…

— Рабыня, — сказала Альма. — Рабыня, которая может быть продана. Даже своим собственным отцом.

— Отцом?!

Мередит ничего не поняла. Она знала, что у них есть рабы, но многие из них, особенно домашние слуги, были ее друзьями. Некоторые внезапно исчезали, но она никогда не спрашивала куда. А Лиза, как она может быть ее сестрой? Конечно, они были похожи, но Лиза была…

Кем была Лиза? Мередит особенно не задумывалась над разницей в их общественном положении. В то время как Мередит сидела в комнате, занимаясь с учителем, Лизу отправляли на кухню помогать матери. Однажды Мередит спросила, почему Лиза не может заниматься вместе с ней, ведь так было бы гораздо веселее, но гувернантка сказала только, что у Лизы есть другие обязанности, и перевела разговор на другую тему. Однако, казалось, никто не возражал, когда они играли вместе, во всяком случае, после того как Мередит заканчивала свои уроки, а Лиза — работу по дому.

До вчерашнего дня. Мередит как раз дала Лизе одну из тех кукол, что получила в подарок на Рождество. Лиза прижимала к себе куклу, а Мередит подняла глаза и увидела, что ее отец внимательно и угрюмо наблюдает за ними.

— Иди к Альме, — велел он Лизе. Затем, нахмурившись, повернулся к Мередит. — А у вас, мисс, что, нет занятий?

— Я все сделала, папа, — ответила она.

— Тогда я попрошу мисс Вертворт заняться с тобой еще чем-нибудь.

— Да, папа, — послушно сказала Мередит. Она не помнила, чтобы он хоть когда-нибудь говорил с ней ласково и тепло обнимал ее, как бы ни старалась она ему угодить.

— Почему у Лизы твоя кукла? — резко спросил он.

— Я ей дала поиграть, — ответила Мередит, удивляясь тому, что он обратил на это внимание.

— Эту куклу подарил тебе твой брат, — сказал папа.

— Но у меня и другие есть, а Лизе эта очень нравится.

— Лизе ни к чему такие вещи, — сказал он. — Это только наводит ее на ненужные мысли.

— Но…

— Достаточно, мисс. Поднимайтесь в свою комнату и оставайтесь там.

Мередит узнала этот тон. Она испугалась: она боялась этого тона с того самого раза, когда не нарочно вывела отца из себя, и он выпорол ее ремнем. Она пошла в свою комнату, не понимая, что же такого она сделала.

Прошло несколько часов, прежде чем, беспокойная и несчастная, Мередит отважилась осторожно спуститься в кухню за домашним печеньем. В отцовской конторе она услышала голоса, но не поняла, о чем идет речь.

— Нам надо это сделать, — слышался сквозь дверь голос отца. — Они с Мередит слишком похожи и слишком тесно дружат. Этого не должно быть. Мне давно надо было это сделать, но Альма…

Ее брат ответил успокаивающе:

— Ты всегда сможешь завести себе другую черную бабу. Руби, например. Она и впрямь хороша в постели. И миленькая, и шустрая. — И он добавил уже более резко: — Мне вовсе не нравится видеть здесь черную единокровную сестру.

— Тогда решено, — сказал отец. — Утром пошлю за Сандерсом.

— Девчонку лучше запереть. А то Альма может сбежать с ней.

— Ты прав. Мне бы не хотелось ее наказывать.

— Переживет. Она всего лишь черномазая и знает, что это может случиться.

Мередит услышала шаги и поспешно убежала к себе. Она ничего не понимала, пока не увидела перекошенное от гнева лицо Альмы и ее беспомощный взгляд.

— Лиза? — сказала Мередит, чувствуя, как сильный страх поднимается откуда-то из живота.

— Хозяин продает ее, — сказала Альма. — Она в карцере для рабов и будет там до тех пор, пока не приедет работорговец.

Мередит отшатнулась.

— Нет. Он не может! Не Лизу! Мы же с ней дружим!..

— Из-за того, что вы дружили, ее и продают, — сказала Альма, опускаясь на стул. — Один Бог ведает, что с ней будет, с моей милой, нежной девочкой.

— Но…

Обычно бесстрастный голос Альмы был жутким от боли и ненависти.

— Они выставят ее на аукционе, одинокую, запуганную. Чтобы продать, как лошадь, или как мула, или… — она не могла говорить. Она годами скрывала свои чувства, унижения, обиды, прислуживая человеку, которого презирала, и все теперь заканчивалось трагедией. Ничто больше не имело значения. Она посмотрела на девочку без матери, которую однажды пожалела. Она старалась дать этому ребенку хоть немного любви, и все ее попытки привели к тому, что теперь продают ее собственную дочь, единственную отраду в ее жизни, полной отчаяния.

Мередит почувствовала, как рушится ее мир. Альма и Лиза были единственные родные ей души, их дружба была единственным блаженством в ее одинокой жизни.

— Я скажу папе, — сказала она. — Может быть, он изменит свое решение.

И Мередит, несмотря на свой страх, попыталась это сделать. Как она старалась, а ведь колени у нее дрожали и сердце прыгало в груди!

— Она моя подруга, — сказала Мередит.

— Рабы — не друзья, они — собственность, которую продают и покупают, — ответил отец, — И чтобы больше я об этом не слышал.

— Ну пожалуйста… я сделаю что-нибудь. Я всегда буду себя хорошо вести. Если ты хочешь, я никогда больше не буду с ней разговаривать.

— Хватит! — заорал отец. — Марш в свою комнату! Мередит храбро стояла на своем.

— Но…

Отец грубо схватил ее и потащил в комнату. Там он задрал ее платье и нижнюю юбку, Мередит закусила губу. “Я не заплачу. Нет”. Тяжелые удары отдались резкой болью, но, хотя в глазах стояли слезы, ни звука не сорвалось с ее губ. В конце концов, удары прекратились, и она услышала звук удаляющихся шагов, как открылась и закрылась дверь и ключ повернулся в замке.

Девочка долго лежала на кровати, слезы текли по щекам, сердце ее ныло от боли. Наконец, она поднялась и подошла к креслу у окна, откуда хорошо видна была дорога, ведущая к дому. Она попыталась сесть, но было очень больно, и она продолжала стоять, глядя сквозь ветки дерева, затенявшего комнату.

Мередит не знала, сколько прошло времени. Вдруг она увидела подъезжающий фургон. Из него вышел неопрятный толстый человек и о чем-то коротко переговорил с надсмотрщиком. Через несколько минут появилась Лиза с заплаканным лицом, и ее посадили в фургон. Потрясенная, Мередит увидела цепь вокруг Лизиной лодыжки.

— Мама! — пронзительно закричала ее подруга. — Мама! — Мередит увидела, как выбежала Альма, но ее тут же перехватил надсмотрщик и сбил ударом на землю.

— Мисс Мерри! — закричала из фургона перепуганная девочка. Мередит почувствовала, как на куски рвется ее сердце. Она должна бежать к Лизе, помочь ей. Она открыла окно, вылезла на одну из веток большого дерева и в мучительном страхе стала спускаться вниз. Но рука сорвалась, она закричала, падая с ветки вниз, и ее крик смешался с криком Лизы.

ГЛАВА 1

“Лаки Леди”,

Новый Орлеан, 1855

Квинн Девро оглядел просторную каюту на речном пароходе. После восьми лет ада, который Квинн пережил, эта каюта казалась ему эдемом. Он часто спрашивал себя, сможет ли когда-нибудь привыкнуть к ее роскоши.

Квинн сам обставлял свою каюту. Центральное место в комнате занимала большая кровать, напоминая ему, однако, лишь о ночах, когда вместе с другими каторжниками он был затиснут в тюремный фургон. Книги, собранные им в годы тоски и одиночества, стояли рядами вдоль отделанных красным деревом стен. Мягкая удобная мебель приветствовала тех немногих посетителей, которых он допускал сюда. В углу помещался шкафчик, хранивший самые изысканные вина.

Вдоль двух стен каюты располагались окна, широкие просторные окна, которые можно было открыть навстречу свежему бризу, дующему с океана или с реки.

В центре задней стены висела картина, писанная масляными красками, — изображение радуги; его глаза часто останавливались на этом холсте, и странное чувство неудовлетворенности терзало его тогда. Казалось, проклятая картина временами дразнила его.

Квинн стряхнул меланхолию, пытаясь восстановить обычные ощущения, которые он испытывал всякий раз, входя в свою каюту, — то спокойное и глубокое удовольствие, которое совсем недавно вернулось в его жизнь. Когда-то он думал, что всякое удовольствие, радость были вытеснены, выбиты из его жизни. Это было в годы, проведенные им в Австралии на дорожных работах, к которым приговорил его суд. Тогда он был уверен, что так и умрет, не ощутив на губах вкуса свободы.

Даже после чудесного спасения он не был уверен в том, что когда-нибудь сможет испытать какие-нибудь иные чувства, помимо. ненависти и горечи. Но медленно, очень медленно, некоторая доза покоя, если не счастья, просачивалась и в его жизнь. Тайное сотрудничество с Подпольной железной дорогой за последние три года ослабило страшное напряжение, которое в течение долгих месяцев после возвращения в Америку еще держало его в тисках. Временами Квинн даже чувствовал возобновлявшийся вкус к жизни, но всегда был осторожен. Одна ошибка — и он опять будет в тюрьме или погибнет. Последнее, он уже понял это, было предпочтительнее. Он никогда больше не будет страдать в тюрьме. Никогда.

Раздался резкий стук в дверь. Кэм! Только Кэм мог стучать с таким нетерпением и даже со сдержанной яростью, что выдавало в нем бывшего раба.

— Войдите, — крикнул Квинн, развязывая цветистый платок на шее и с раздражением бросая его на стул.

Дверной проем заполнила огромная черная фигура. Кэм был очень большим, на три дюйма выше, чем Квинн, который и сам возвышался над большинством мужчин.

— Особый груз уже на борту, — доложил Кэм.

— В какой он был форме?

— Не в лучшей, капитан.

— Пассажиры все?

— Некоторых еще нет.

— Никто не выглядит подозрительно?

— Двое. Я их видел раньше, и они глазеют.

— Придется отвлечь их игрой в картишки.

— Да, сэр, — Кэм едва заметно улыбнулся. Он начал улыбаться только через год после того, как его купил Квинн Девро. Кэм понял, что можно будет верить слову Квинна не раньше, чем он получит документ, удостоверяющий его освобождение от рабства. Теперь он мог бы отдать жизнь за своего бывшего владельца. Капитан Девро вернул ему душу.

— Есть еще какие-нибудь интересные пассажиры? — спросил Квинн с видом полного безразличия.

Кэм с любопытством относился к капитану Девро. Этот человек носил маску циника, но под ней скрывал жажду справедливости и сердце, которое очень часто болело за других. Кэму потребовалось немало времени, чтобы понять это да иногда и в его душу закрадывалось сомнение, особенно когда получал от капитана порцию едкой шутки. Он часто думал, что, наверное, никогда не поймет этого человека. Он сомневался, удастся ли это хоть кому-нибудь.

Внезапно Кэм улыбнулся:

— Женщина… хорошенькая… Но много хихикает. Квинн выгнул дугой бровь над одним из своих темно-синих глаз:

— Она далеко едет?

— В Виксбург. — С кем?

— С ней пожилая дама и служанка.

— А служанка хорошенькая? Теперь Кэм смотрел вопросительно.

— Служанка, — повторил Квинн. — Должна быть причина, по которой эта компания привлекла твое внимание. Обычно ты не подсказываешь мне, на каких дам смотреть.

Улыбка Кэма стала шире.

— А мне обычно и не надо этого делать. Вот, совсем недавно…

Кривая усмешка Квинна была быстрой, как ртуть. Быстро появилась, еще быстрее исчезла.

— А что насчет ее хозяйки? Спорю, ты уже выяснил ее имя.

— Некая мисс Ситон. Мисс Мередит Ситон.

— Мередит Ситон, — в голосе Квинна слышалось удивление.

— Вы знаете ее?

Взгляд Квинна смягчился, когда он вспомнил июньский день около шестнадцати лет тому назад. Или это было еще раньше? Казалось, ту жизнь, до Австралии, отделяли от него не годы, а века. Ему тогда был двадцать один год, и перед тем, как отправиться в Европу для завершения образования, он с отцом поехал в гости на плантацию Ситон. Мередит Ситон была очаровательным ребенком — немного застенчива, но сияющая как новая серебряная монетка. Он сделал ей качели и был удивлен ее благодарностью, словно до него никто не был с ней ласков. Вернувшись в Америку, он слышал, как Мередит однажды упоминал его брат, и, очевидно, она очень переменилась с тех пор, как он знал ее милой малышкой.

— Я встречался с ней как-то… много лет назад, — сказал Квинн. — Мой брат ведет ее банковские дела. Он не очень хорошего о ней мнения. Пустоголовая флиртующая девица, у которой деньги текут как вода, — говорит брат. — Квинн усмехнулся. — Совсем как я. Меня он тоже не одобряет. Он почти сходится с тобой в этом. Говорит, что она была бы очень милой, если бы научилась одеваться.

В его легкомысленных словах послышалась нотка боли, и он перестал улыбаться. Квинн хорошо понимал, что брат не одобряет его образ жизни. Хотя Бретт мало с ним говорил, Квинн знал, что его считают игроком, бабником и расточителем, недостойным своего отца, который потерял из-за него состояние.

На его губах появилась кривая усмешка. Разочарование брата было главной частью шарады. Он попытался стряхнуть грусть.

— Ну что ж… Я бы встретился с этими дамами. Кэм, почему бы не пригласить молодую леди и ее компаньонку за мой стол сегодня вечером?

— Я прослежу за этим.

— А также этих двоих, подозрительных.

Кэм кивнул, ничуть не задумываясь над странным подбором гостей за обедом. У капитана Девро всегда была причина поступать так, а не иначе. Даже если нельзя было ее сразу понять.

— Позаботишься обо всем?

— Да, капитан. — Это было сказано с терпеливым снисхождением, но Квинн вздохнул, уловив оттенок дерзости

— Мне надо было бы оставить тебя в Новом Орлеане на аукционе.

— Да, сэр, капитан, сэр, — ответил Кэм, размышляя о том что тот день был счастливейшим днем в его жизни, полной до этого несчастными днями.

Их глаза, в которых стояло воспоминание той сцены, встретились, а затем лица их одновременно стали бесстрастными, так как они оба были очень хорошо этому обучены. Ничего больше не говоря, Кэм повернулся, вышел, слегка прихрамывая, и закрыл за собой дверь.

Мередит наблюдала, как новая служанка аккуратно распаковывала ее одежду. Ища одобрения, девушка постоянно оглядывалась на свою хозяйку, и Мередит успокаивающе кивнула.

Но сама Мередит никак не могла избавиться от преследовавшего ее гнетущего чувства.

Это было еще одно бесполезное путешествие в поисках Лизы. Усилия обнаружить ее местонахождение по-прежнему не давали результатов. Но она нашла Дафну, а Дафна, похоже, нуждалась в ней не меньше, чем Лиза.

Ее новая служанка была похожа на испуганного кролика. Она находилась в тюрьме для рабов, дожидаясь аукциона, когда частный детектив, действовавший по поручению Мередит, доложил, что в тюрьме содержится девушка-мулатка, и Мередит в поисках Лизы отправилась туда, пользуясь отговоркой, что ей якобы нужна новая служанка.

Мередит вела поиски своей единокровной сестры в течение трех лет, с тех пор, как у нее появилось достаточно свободы, чтобы заниматься этим. Но она билась головой о стену. Никто ничего не знал о Лизе, светлокожей негритянке-рабыне.

Мередит оплакивала свою подругу детства с того самого дня, как продали Лизу, и поклялась отыскать ее и любым способом освободить. Как помогала освобождать других. Как планировала освободить еще многих.

Но мулатка в Новом Орлеане оказалась Дафной, а не Лизой. Мередит лишь взглянула на перепуганное лицо девушки и тут же купила ее. Ей не хотелось расспрашивать бедную девушку о прошлом. Лицо Дафны сказало ей больше, чем хотелось бы знать.

Ее компаньонка этого не одобрила, она вообще многое не одобряла. Но Мередит было двадцать четыре года, у нее были собственные деньги, и она “просто очень любила ездить в гости”. Все, что мог сделать ее брат, это отправить с ней тетушку жены и надеяться, что Мередит не опозорит его семью.

Мередит догадывалась, что самой заветной мечтой Роберта было выдать ее замуж. Желательно, за одного из владельцев плантаций, желательно — за Гилберта МакИнтоша, чья плантация соседствовала с их собственной.

Чтобы как-то избежать этого, Мередит часто выезжала в гости, заявляя, что присматривает возможных женихов. Это была причина не хуже других, и Роберт охотно ее принял, желая избавиться от сестры, от ее глупого хихиканья и странных выходок. И от ее упражнений в рисовании. От ее “дурацких безобразий”, как — Мередит однажды услышала это — он выразился в разговоре с женой. Все это выглядело весьма странно, особенно то, что она спихивала свои работы друзьям и даже просто знакомым.

Мередит знала, что ее эксцентричность Роберт приписывал тому случаю в детстве, когда она упала с дерева и два дня пролежала без сознания. Когда она очнулась, то уже не была прежней. Она стала замкнутой и молчаливой, и походила на тихую тень прежней Мередит, которая часами сидела над книгами и мало разговаривала с другими. Затем Мередит отправили в закрытую школу при монастыре в Новом Орлеане, где она провела десять лет. Только два раза за все это время она приезжала домой: на те злополучные каникулы перед Рождеством и на похороны отца.

Когда в возрасте восемнадцати лет она вернулась домой, ее темно-карие глаза по-прежнему хранили какие-то секреты но семья нашла ее веселой, даже капризной. Она хихикала и бесцельно болтала, и никто, казалось, не замечал, никто на это не обращал внимания, потому что никому не было дела.

Когда Мередит исполнился двадцать один год, она получила право пользоваться наследством. В это время она узнала, что при ее рождении ныне покойный дедушка открыл счет на ее имя. Капиталом управлял банк Девро в Новом Орлеане. Она могла пользоваться счетом в разумных пределах, но, согласно завещанию, основная масса денег должна была оставаться в банке, что страховало счет от охотников за наследством. Снятие со счета большой суммы требовало подтверждения директора банка. Сейчас этим человеком был Бретт Девро.

Хотя никто не говорил ничего определенного, Мередит подозревала, что она никогда бы не узнала об этих деньгах, если бы не потребовалось выдать ее замуж за соседа. Собственные деньги могли позволить ей иметь собственные причуды. Так и случилось. Эти деньги дали Мередит еще одно оружие, в котором она нуждалась. Первым был обман, который она довела до совершенства. Мередит и сама иногда с трудом понимала, кто она на самом деле.

Она много ездила, согласившись на компаньонку, только чтобы успокоить подозрения, и Бог свидетель, ее компаньонка была глупа и доверчива, как курица, которую присмотрели к обеденному столу. Никому и в голову не могло прийти связать Мередит с потоком рабов, бежавших вскоре после того, как она покидала гостеприимных хозяев. Также никто не связывал ее случайные поездки за покупками в Цинциннати с Подпольной железной дорогой. Никто и не подозревал, что ветреная мисс Ситон поила свою тетушку снотворным и выскальзывала из дому, чтобы встретиться с Леви Коффином, одним из самых активных аболиционистов Севера, или с кем-нибудь из агентов Подпольной дороги в Новом Орлеане.

А Мередит, когда хотела, могла быть очень ветреной и ужасающе глупой. Она часто заявляла, что не выходит замуж потому, что “вокруг так много красивых мужчин, и у нее кружится голова”.

Иногда она уставала от своей роли, от необходимости постоянно притворяться, прятать свой ум, но от этого зависело очень много жизней, включая и ее собственную.

— Мисс Мередит.

Ее испугал мягкий осторожный голос Дафны.

— Мисс Мередит, — повторила девушка, — какое платье вы наденете сегодня вечером?

Какое платье? Мередит пожалела, что ей все равно. Они все были ужасны. Намеренно ужасны. Намеренно вводили в заблуждение.

— Какое платье? — спросила опять Дафна, с терпением, выработанным всей жизнью, проведенной в услужении другим.

— Никакое, — хотелось закричать Мередит. — Господи, как бы мне хотелось побыть одной!

Но тогда тетушка может забеспокоиться. Обычно Мередит стремилась быть в центре внимания. Подавив отвращение, она показала на чрезмерно аляповатое платье из синего бархата, на котором слишком много кружева и бантиков.

Она повернулась к Дафне спиной, чтобы та могла расстегнуть крючки на ее платье, когда раздался стук в дверь.

— Да, — сказала она.

Из-за двери раздался низкий голос:

— Записка от капитана, мэм.

Мередит открыла дверь, не дожидаясь, пока это сделает Дафна. Она уставилась на огромного человека, который осторожно держал письмо.

— Миз Ситон? — Да!

— С наилучшими пожеланиями от капитана, миз. Он просил меня подождать ответа…

Мередит развернула письмо и внимательно его прочитала. Она и ее тетушка сердечно приглашались отобедать с капитаном Девро сегодня, в восемь часов вечера.

Ее сердце упало. Меньше всего ей хотелось чего-нибудь подобного. После того как три недели подряд ей пришлось ослепительно улыбаться, делать глупые замечания, вести бессмысленные разговоры, она надеялась, что у нее будет хоть несколько дней отдыха. Она еще раз взглянула на подпись. “Девро”.

Квинлан Девро! Ее сердце застучало. Когда ей было восемь лет, она безумно в него влюбилась, и с тех пор он был рыцарем ее снов, рыцарем в сияющих доспехах. Она встретила его как раз накануне “того дня”, дня, когда вся жизнь распалась на две части. Она до сих пор помнит его. Высокий-высокий, со смеющимися синими глазами и черными как ночь волосами, которые вились колечками сзади на шее. Он с искренним любопытством спросил, чего бы ей хотелось больше всего в жизни, а она ответила — качели. Он засмеялся и ответил, что это очень скромное желание, к тому же он легко может его выполнить, что и сделал. Замечательные качели на дереве. Он раскачал ее высоко-высоко, почти до облаков, его руки были сильными и уверенными. Он был первым человеком, который ласково обошелся с ней, и это короткое время она хранила в памяти, как драгоценность в шкатулке.

Позже она услышала, что он исчез, как говорили, уехал в Европу. А когда через десять лет он вернулся, все вокруг заговорили о Квинлане Девро — беспутном старшем брате Бретта Девро. Говорили, что он каким-то образом опозорил свою семью. Также говорили, что отец лишил его наследства, что он был игроком и более того — трусом. Несколько раз он отказывался участвовать на своем пароходе в гонках по Миссисипи, заявляя, что только дураки могут рисковать жизнью в таких приключениях, хотя любой другой владелец парохода считал за честь принять участие в гонках. Также говорили, что он нечестен в картах, хотя никто не мог этого доказать.

Мередит не особенно-то доверяла этим слухам. Эти небылицы создавали портрет негодяя, так непохожего на молодого человека, который был столь ласков с ней.

Она взглянула на мужчину, терпеливо ожидавшего ответа. Квинн Девро. Ее тетушка Опал будет в ужасе. Внезапно глаза Мередит блеснули золотыми огоньками, и искра улыбки проскочила по ее губам.

— Ах, как любезно с его стороны, — жеманно сказала она. — Передайте капитану, что мы принимаем… с благодарностью… — велела она высокому человеку. Мимоходом она подумала — интересно, раб он или свободный человек. Хотя он был достаточно вежлив, что-то не совсем то было в его дыхании. Он, должно быть, свободный человек, наконец решила она. Пароходы на Миссисипи в основном использовали свободный труд, особенно с тех пор, как рабы, достигнув Огайо, легко становились свободными людьми.

Мужчина важно кивнул и, повернувшись, зашагал прочь, слегка прихрамывая.

“Зачем, о Господи, я это сделала? ” Последнее, что ей следовало делать, это как раз проводить вечер в обществе человека, который годами занимал ее мысли. Как она смогла бы притворяться безнадежной дурочкой, когда ее сердце стучало так громко? Она вспомнила его глаза: синие, как летнее небо в сумерках. Остались ли они такими же синими? Были ли они и вправду такими синими? Или это была просто детская мечта? А если он действительно негодяй, как считают многие?

Боже, у нее и так хватает проблем.

Но ведь он брат Бретта, и принять его приглашение, мерзавец он или нет, — просто проявить хорошие манеры.

А ей так хотелось отдохнуть от напыщенности. Она так натерпелась за последние несколько недель путешествия, и не в последнюю очередь — от Бретта Девро. Он был расстроен — причиной тому было ее расточительство — и пытался наставить ее на путь бережливости.

— Куда ушли все деньги? — с отчаянием спрашивал он. — Зачем ей еще?

Она безразлично пожимала плечами:

— У дамы должно быть много платьев…

— Да у вас хватит на шестерых, — отвечал он, когда, вздыхая, подписывал очередной чек.

Если бы он только знал…

Было трудно представить, что у такого респектабельного Бретта брат — белая ворона. Это, должно быть, безумно интересно, сказала она себе, и, может быть, ей удастся собрать хоть немного какой-нибудь ценной информации.

Теперь, подумала Мередит, надо убедить тетушку Опал…

Зал был одним из лучших, которые когда-либо видела Мередит. Позолоченные канделябры бросали сияющие лучи на брюссельский ковер и стенные росписи. Матовое стекло световых люков преломляло сочные цвета заходящего солнца, щедрыми бликами разбрасывая их на серебро и хрусталь, расставленные на снежно-белых льняных скатертях.

Мередит и ее тетушку проводили к большому круглому столу, где уже сидели шестеро мужчин. Когда они подошли, все немедленно встали, но внимание Мередит было приковано только к одному человеку, медленно поднимавшемуся из-за стола. Это движение было почти надменным в своей нарочитой медлительности, а лицо мужчины выражало одновременно любопытство и насмешку.

— О, какая любезность с вашей стороны! — прощебетала Мередит. — Садитесь же, пожалуйста, — прибавила она, после того как неуклюже уселась на стул, который любезно пододвинул ей один из приглашенных. Она заметила, как тетушка поморщилась от ее неуклюжести. Она бросила взгляд на Квинна, который медленно, как усталый леопард, опускался в кресло.

Он был одет в черное, исключение составляли белая рубашка, цветистый шейный платок и, как ни странно, перчатки. Она мимоходом отметила это, но все в этом капитане настолько отличало его от других и было настолько удивительно, что то, что в другом она сочла бы за желание покорить окружающих, в нем казалось совершенно естественным.

На его губах оставалась вопросительная улыбка, но темно-синие глаза были непроницаемыми… и холодными. Ничто не напоминало того человека, который остался в ее памяти. В этих глазах не было ни улыбки, ни тепла, ни приветливости. Да и слово “холод” не совсем подходило им. Словно это были вовсе не глаза, а плотный синий занавес. Она почувствовала холодок, представив, сколь многое скрывает этот занавес, если у него была причина столь тщательно защищать себя.

Он склонил голову, заметив ее интерес.

— Мы рады, что вы смогли присоединиться к нам, — сказал он спокойным, медленным голосом, от которого сердце Мередит забилось быстрее. — Позвольте представить вам ваших сотрапезников. Я, Квинн Девро, имею честь быть вашим хозяином. Справа от меня — Тед Симмонс, коннозаводчик из Теннесси. Рядом с ним — Джеральд Райт, плантатор из Билокси, дальше — Джордж Браун, бизнесмен из Огайо. Слева от меня — Тед и Джон Кэрролы из… из Начтеза, да?

Два небрежно одетых человека подняли глаза и неловко кивнули.

— Рад познакомиться, мэм, — сказал один, польщенный появлением знатной дамы не меньше, чем приглашением сидеть за этим столом. Обычно они с братом считались отверженными.

Мередит заметила, как капитан Девро не упомянул род занятий этих двоих.

— О, какое изысканное общество, — сказала она. — А вы тоже бизнесмены? — спросила она одного из братьев.

Все замолчали.

— Нет, мисс, — медленно сказал один из них. — Мы… ну, можно считать, что мы — юристы.

Мередит насторожилась. Ей надо было сразу об этом догадаться. Людей такого рода широко использовали владельцы плантаций, но считалось, что они находятся в самом низу социальной лестницы, гораздо ниже надсмотрщика, например. Невозможно поверить, что их пригласили отобедать с…

С кем?

Ей пришлось сдержать смешок, вызванный отчасти напряжением, отчасти иронией, отчасти чем-то еще, что не давало ей покоя с того самого момента, как она села за этот стол. Знал бы капитан Девро, что за одним столом он собрал тех, кто похищает рабов, и тех, кто на них охотится.

Она раскрыла свой веер.

— Очаровательно… Мистер Террел, да? — она услышала, как ее тетушка ахнула, увидев, кого она выбрала в собеседники.

— Кэррол, мисс, — сказал охотник за рабами, ободренный ее интересом. — Джон Кэррол.

— Поймали ли вы каких-нибудь убийц за последнее время? — спросила Мередит и почувствовала, как тетушка стиснула ей руку.

— Ну, в основном мы разыскиваем беглых рабов.

— Как это должно быть опасно, — любезно улыбнулась Мередит. Всем было известно, что лишь немногих рабов удавалось вернуть. — Наверное, вы очень храбрые люди.

Джон Кэррол надулся и стал похож на толстую рыбу.

— Мужчине нужно быть храбрым, мисс.

Разговор был прерван появлением официанта, вежливо склонившим голову перед Девро.

— Смэш, слинг, джулеп <Смэш — коктейль с коньяком, Слинг — коктейль из джина, фруктов, воды и льда. Джулеп — мягкий коктейль со льдом.> , — монотонно перечислил он. — Что бы вы хотели?

Губы капитана Девро еще подергивались, отмечая пристальное внимание, которое девушка обратила на охотника за рабами, когда он взглянул на своих сотрапезников и остановил свой взгляд на Мередит, прежде чем обратиться к ее компаньонке.

— Мисс Фрейзер?

— Ничего… ничего, — с запинкой произнесла Опал. Увидев, с кем угодила за один стол, она лишилась речи.

Губы капитана стали подергиваться еще заметнее, когда он повернулся к Мередит.

— Мисс Ситон? — вежливо спросил он.

— Бокал шерри, пожалуйста, — любезно ответила она. Да, ей сейчас это было совершенно необходимо. Жаль, что нельзя было выпить стаканчик виски.

Улыбка капитана Девро стала шире, словно он догадался, о чем она думает, но его взгляд был по-прежнему отстраненным, настороженным.

Она разглядывала его, пока он опрашивал мужчин за столом. Она не могла вообразить никого, менее похожего на молодого банкира из Нового Орлеана.

У Бретта Девро были темно-каштановые волосы, светло-голубые глаза и приятные черты лица, тогда как волосы его брата были черны как вороново крыло, они были густы и выглядели так, словно изо всех сил сопротивлялись укрощению. Кое-где уже поблескивали серебряные нити, преждевременно, решила она, так как вряд ли ему было более тридцати шести лет. Вместо того чтобы старить его, седина придавала ему некую загадочность. В лице его не было мягкости, а жесткие морщины вокруг глаз и рта не согласовывались с улыбкой, часто трогающей его губы. Глубоко посаженные непроницаемые темно-синие глаза были обрамлены длинными черными ресницами и густыми темными бровями. У него был прямой крепкий нос и высокие скулы. Упрямый квадратный подбородок казался бы еще более угрожающим, не дели его надвое маленькая круглая ямочка, придававшая всему лицу лихой вид. А его рот…

Каким же был его рот? Обворожительным — так можно было сказать. Пугающим — и это можно было бы добавить. Не сами губы, красивые мужские губы, открывавшие зубы исключительной белизны, но движения, которые они совершали и которые — это она поняла инстинктивно — никоим образом не соотносились с его реальными мыслями. С мгновенной ясностью она осознала, что его улыбка была лишь неким орудием, которым он пользовался. Как и она сама пользовалась своей.

Но более подавляющим, чем совершенство его лица, было ощущение излучаемой им жесткой жизненной силы и опасности. Он сидел, лениво откинувшись, напротив ее, его руки в перчатках плавно двигались, а она размышляла о том, замечал ли кто-нибудь еще его внутреннее напряжение. Вероятно, нет. Значит, ее обучили быть наблюдательной. Обучили превосходные учителя.

Когда капитан Девро перестал расспрашивать своих гостей о том, какие напитки им подать, его глаза снова остановились на ней. Мередит кожей почувствовала его взгляд, ее как бы пронзило молнией. Она с трудом выдавила из себя нервное хихиканье.

— Этот большой старый пароход действительно принадлежит вам, капитан Девро? — спросила она, сопровождая вопрос самым восхищенным взглядом.

— Боюсь, что да, — ответил он, сложив губы в довольную улыбку, именно такую, какую она и ожидала. — Получен нечестным путем. Я выиграл его в покер.

— Целый пароход? В покер? Улыбка стала шире.

— Целый пароход, мисс Ситон.

— И вы сами им управляете?

— Есть человек, который это делает вместо меня, — сказал он. — Я предпочитаю играть в карты.

— О… — сказала она, как и подобало, удрученно. В том обществе, к которому она принадлежала, преуспевающий бизнесмен был выгодной партией, а вот игрок — нет, тем более профессионал.

От его глаз побежали морщины; впервые она увидела, как он по-настоящему может развеселиться, и Мередит почувствовала прилив радости оттого, что ее роль охотницы за выгодным мужем оказалась столь убедительной. Однако с этой радостью смешивалось странное разочарование.

Но почему? И почему она ощущала странное беспокойство в животе? Она опустила глаза. Ей не следует интересоваться таким человеком, как Квинн Девро, который азартными играми зарабатывал себе на жизнь, который шокировал Новый Орлеан своим дерзким поведением и, что более всего было неприятно, который пригласил к обеду охотников за беглыми рабами. Должно быть, он одобряет их деятельность, а может, и помогает им за процент с вознаграждения. Как он мог перемениться так сильно? Кажется, он совсем ее не помнит.

Он мягко, почти нежно смеялся.

— Видите ли, мисс Ситон, я в семье — белая ворона. Я особенно не забочусь о том, чтобы заработать себе на жизнь. Играть в покер — гораздо занятнее.

— Но ваш брат… — возразила она.

— Мой брат — глупец. Вы с ним знакомы, мисс Ситон?

Конечно, он знал ответ, но ему хотелось увидеть ее реакцию. Почему, он и сам не знал. Он не вполне понимал, почему его так интересует эта жеманная, глуповатая, разодетая дама. Возможно потому, что в детстве она была совсем другой — открытой, неиспорченной. Совершенно очевидно, что она и не помнит тот его визит. А потом, он слышал что-то о том, как она в детстве откуда-то упала. Возможно, это слегка повредило ее рассудок.

Кэм и его брат были правы. Если бы ее хорошо одеть и избавить от этого вечного хихиканья, она была бы если не красивой, то хорошенькой. Она была высокой и стройной, но из-за бантиков, оборочек и складочек на платье из тяжелого синего бархата она казалась неуклюжей, и, хотя ее волосы были роскошного золотого цвета, они были уложены в прическу, совершенно не подходящую к ее тонко очерченному лицу. Губки дулись или жеманно складывались, портя чудесный рисунок ее рта. Ее глаза были бы замечательны, если бы несли в себе хоть каплю живости или сообразительности. В их темно-карих глубинах мерцали золотые огоньки. Но сейчас они были совершенно пустыми, лишенными жизни и чувства.

Внезапно ему показалось, что он поймал в них отблеск чего-то другого, чего-то, похожего на настороженное внимание, но оно быстро промелькнуло и исчезло, и Квинн решил, что это ему показалось.

— Мисс Ситон? — окликнул он ее, не получив ответа на свой вопрос. — Вы знакомы с Бреттом?

— О, ну да. Такой прекрасный мужчина, — она захлебывалась от восторга. — И такой надежный. Он мой банкир, знаете, да? Ах, наверное нет. Конечно, он все время бранит меня из-за моих трат. — Внезапная злость захлестнула ее. Ей хотелось встряхнуть его, даже причинить ему боль за то, что он не помнит ту маленькую девочку. Как много значило тогда для нее его внимание, а для него, очевидно, вообще ничего. — Но, боюсь, он и вас не одобряет, капитан, — щебетала она. — Я хочу сказать… ну… — она нарочно остановилась, увидев, как внезапно похолодели его глаза.

Но он уже овладел собой.

— Да и я его не особенно одобряю, мисс Ситон. На мой вкус, он чересчур респектабельный. Я же никогда не претендовал быть чем-нибудь иным, кроме как мошенником высшего ранга. — Он сверлил ее взглядом, и она подумала, что ей следует быть осторожней. Он не был так туп, как ей показалось вначале, и как, она уже знала, тупы большинство надменных мужчин. А он действительно был надменным, все в нем говорило об этом.

Квинн повернулся к теннессийцу, показывая, что потерял к Мередит интерес.

— Сэр, расскажите мне о ваших лошадях. Как я понимаю, вы участвуете в скачках. Есть ли у вас лошадь, на которую вы рекомендуете поставить?

Все, что последовало за этим, напомнило Мередит все прочие обеды. Блюда появлялись одно за другим. Устрицы и мидии, ветчина, цыплята, курганы картофеля, плавающего в растопленном сливочном масле, бобы, горошек, свежее печенье. Потом последовал целый набор пирогов.

Разговор перешел на политику, и Мередит обратила внимание, что капитан Девро, казалось, совершенно устал от этого. Откинувшись на спинку стула с бокалом бренди в руках, он не принимал участия в разговоре, тогда как бизнесмен из Огайо и плантатор из Миссисипи горячо спорили о достоинствах распубликанца Джона Фремонта и демократа Джеймса Бьюкенена в свете грядущих выборов.

— Рабство расколет эту страну пополам, — сказал мистер Браун.

— Нет, если проклятые аболиционисты оставят нашу собственность в покое, — продолжил плантатор из Билокси.

— Никто не имеет права продавать живых людей, — возразил мистер Браун.

— Собственность, мистер Браун, собственность. И потому что они — ценная собственность, мы обращаемся с ними лучше, чем вы обращаетесь с наемными рабочими на ваших фабриках.

Мередит слушала вполуха. Все эти аргументы ей были известны. Она их слышала уже тысячу раз. Но она знала, что никакие аргументы не смогут заставить ее забыть крики Лизы. Она и по сей день слышала их. Чтобы игнорировать эти разговоры, требовалось железное самообладание. Потом она научилась просто не прислушиваться к большинству из них. Существующий порядок вещей словами не изменишь.

— Мисс Ситон?

В удивлении она подняла глаза. Она не услышала протяжного голоса капитана Девро.

— Боюсь, мы надоели вам и мисс Фрейзер с этими разговорами о политике.

— Ах, нет. Я так люблю слушать мужчин. Я не понимаю всего этого, но это так… так важно звучит.

Квинн прикрыл улыбку кончиками пальцев. Он и не представлял, что можно быть такой дурочкой. Этого Кэма мало убить за то, что тот возбудил в нем интерес к ней. Нет, лучше он приговорит Кэма провести вечер в обществе мисс Ситон.

Хотя он редко требовал от своих женщин многого, но сомневался сейчас, смог бы он вытерпеть такую пустышку. Даже если прошло двенадцать лет с тех пор, как он по-настоящему делил свою постель с женщиной.

Несмотря на репутацию распутника, которую он заслужил, в течение восьми лет у него не было возможности искать любовных приключений. А за четыре года, что прошли с его возвращения в Америку, у него были только быстрые, простые связи. И тем не менее, все они были сопряжены с опасностью. Он не мог позволить, чтобы женщина увидела или потрогала его спину или лодыжки, иначе бы возникли вопросы, на которые ему не хотелось отвечать. А были и еще более сложные причины, которые Девро вовсе не желал объяснять. Так что в тех немногих случаях, когда он позволял себе расслабиться, он проделывал все почти полностью одетым, и выбирал женщин, которые не задавали бы вопросов, а взамен просили бы очень мало.

— Капитан, разве вы не думаете?…

Теперь его можно было бы обвинить в невежливости, кисло подумал Квинн, пытаясь уделить внимание своим гостям.

Он вопросительно поднял бровь.

— … Что мы должны защищать свою собственность? — спросил один из охотников за рабами. — Например, ваш человек, тот, который разносил приглашения на обед… Должно быть, он сейчас дорого стоит… или он свободен?

Даже для охотника за беглыми рабами это был неуместный вопрос. Остальные за столом выглядели смущенными, но Квинн сделал вид, что ему просто неинтересно.

— Если точно, то две тысячи долларов. — Ответ был почти таким же безвкусным, как и вопрос.

— И вы рискуете брать его на Север?

— Есть же акт о беглых рабах, — сказал Квинн беззаботно. — А потом, он попробовал раз убежать. Больше он этого делать не будет.

Неприкрытая грубость его тона привела Мередит в дрожь. Она вспомнила, что тот человек хромал, и подумала: не результат ли это его попытки убежать? Глядя в холодные пустые глаза Девро, она вдруг почувствовала, что все возможно. Вся привязанность, которую она могла бы почувствовать к игроку, и даже память детства — все исчезло, и остался один озноб.

— Боюсь, мы причиняем страдания нашим дамам, — спокойно сказал Девро. — Я думаю, надо бы сменить тему.

Один из Кэрролов вспыхнул.

— Прошу прощения, мисс, — пробормотал он.

Это был Джон, вспомнила Мередит. Другого звали Тед. Она нарисует их портреты, как только вернется в свою каюту. Наброски можно будет послать Пастору возле Виксбурга, а он уже позаботится, чтобы их распространили по всей Подпольной железной дороге.

Она вздернула голову, словно ее испугали.

— Простите, я отвлеклась. Этот долгий вечер, и завораживающая политика… Моя бедная головка вместила так много нового… Если вы простите нас с тетушкой. Капитан Девро… и джентльмены…

Мередит поднялась, и тетушка последовала за ней со вздохом облегчения, а все мужчины встали, как один, бормоча им “до свидания”. Она кивнула, выражая признательность, и они покинули комнату, предоставив капитану Девро внимательно смотреть им вслед со странным блеском в глазах.

Он оглядел стол и понял, что никто не обратил внимания на последние слова этой женщины. Очевидно, он был единственным, кто осознал, что слово “джентльмены”, несмотря на присутствие за столом двух охотников за рабами, не распространялось именно на него, Квинна. ,

Он подумал немного, было ли это сделано намеренно, и решил, что нет. Мисс Ситон проявила себя как дама, не обладающая ни находчивостью, ни интеллектом, которые понадобились бы для того, чтобы придумать столь коварную колкость. Он решил, что это всего-навсего его воображение.

— Ну, а теперь, — сказал он, — не хочет ли кто-нибудь провести время за дружеской игрой в карты?

ГЛАВА 2

— Меня никогда в жизни так не унижали, — сказала тетушка Опал. — Эти люди! Представляешь, он их к столу пригласил! Я ни одного кусочка не смогла съесть.

На самом деле она проглотила гораздо больше, чем один кусочек, но Мередит удержалась от замечания.

— Это было весьма… в дурном вкусе, — согласилась она.

— Ив самом деле, дурной вкус, — раздраженно проговорила Опал. — Больше я за этим столом есть не буду. И тебе не позволю.

— А я и не собираюсь этого делать, — успокоила Мередит тетушку. — Я была так же шокирована, как и вы.

— Да? А по твоему голосу нельзя было об этом догадаться, когда ты с ними разговаривала так, словно они… словно они — благородные люди.

— Вспомните, тетушка, ведь Бретт Девро контролирует мой счет. Я не посмела быть невежливой.

— Хм…

— Уже все позади, — сказала Мередит. — Я пошлю Дафну в вашу комнату, чтобы она помогла вам раздеться.

— А эта девушка… Ты ведь ничего о ней не знаешь. Мередит вздохнула.

— Она, кажется, старательная.

— Я понимаю, но она почти белая. Вдруг она тоже убежит, как другие.

“Надеюсь”. Это слово было заперто внутри нее, но думать-то об этом она могла. Дафна, вдвоем с тем мужчиной, рабом капитана. Эта мысль вернула ее к Квинлану Девро, к его темному образу и язвительной улыбке. Как такой красивый человек может быть таким жестоким?

Но она уверила тетушку, что все будет в порядке, и проводила ее в спальню, примыкавшую к ее собственной. Несмотря на протесты пожилой женщины, Мередит всегда требовала две комнаты, заявляя, что уже то, что тетушка находится поблизости, является достаточной гарантией безопасности. Сейчас с Мередит в комнате была только Дафна, которая спала на кушетке.

Мередит нуждалась в уединении. Только в это время она могла расслабиться и подумать. Даже с Дафной ей надо быть начеку. Сейчас, пока Дафна была в распоряжении тетушки, она могла на очень короткое время остаться одна.

Открыв дверь в свою комнату, Мередит увидела, что девушка дожидалась ее. Тарелки с едой, которые Мередит оставила ей заранее, остались почти полными. Она по-прежнему ела, как маленькая птичка, едва клевала. Что бы Мередит ни делала, ей не удавалось вернуть Дафне аппетит. Она была такая маленькая, такая тоненькая. Дафна сделала порывистый книксен и бросилась в другую комнату исполнять просьбу Мередит.

Мередит глубоко вздохнула, наслаждаясь тишиной. Ей удалось самой расстегнуть свое тяжелое платье и надеть ночную сорочку и пеньюар. Затем она распустила волосы и стала расчесывать щеткой золотистые длинные пряди, а память вернула ее к странной сцене за столом.

Почему Квинн Девро был так дьявольски привлекателен? И столь загадочен? И опасен, напоминала она себе. Похоже, что он был действительно так жесток, как говорила о нем молва, и совершенно очевидно, в нем оставалось не много человеческих чувств, если вообще хоть что-то осталось. Что случилось за эти годы, что его так переменило? Что сделало его смеющиеся глаза такими скрытными?

Она вдруг пожалела, что не обращала внимания на слухи сопровождавшие скандал вокруг его имени. Некоторые говорили, что здесь замешан закон. Другие говорили, что женщина. Точно было известно только то, что капитан Девро исчез на много лет, а за это время его отец и старший брат умерли, ожидая возвращения блудного сына и брата.

В конце концов, что ей до этого? Через несколько дней она будет дома и, возможно, никогда больше не увидит этого человека. В будущем она сделает все, чтобы избежать встречи с “Лаки Леди”. Хватает и других пароходов.

Она быстро записала разговоры за столом и описала братьев Кэррол, потом скользнула в постель. Она притворилась спящей, когда вошла Дафна и расположилась на кушетке.

Но уснуть Мередит не могла. Она по-прежнему представляла себе невыразительные синие глаза капитана Девро и думала о том, какие страшные вещи они, должно быть, видели. И как ни старалась, она не могла избавиться от тяжелого, горького разочарования — серебряные доспехи ее рыцаря оказались ржавой жестянкой.

Мередит проснулась от собственного крика. Опять тот же кошмар.

“Мисс Мерри! Мисс Мерри! ” — ужас был таким же реальным, как и много лет назад. Но с каждым кошмаром крики звучали все громче, голос как бы тоже взрослел, пока не стал голосом женщины.

“Я должна помочь, — с отчаянием подумала Мередит. — Я обязана”. Она выбралась и опять стала падать, и крики крещендо росли в ее ушах.

— Мисс Мередит, мисс Мередит!

Она почувствовала, как ее встряхивают нежные руки, и голос был мягким, это уже не был беспомощный призыв, потрясавший ночную тишину. Постепенно сердце ее замедлило свой безумный галоп, и она открыла глаза.

— Над ней стояла Дафна, и масляный светильник отбрасывал косые тени на ее встревоженное лицо.

— С вами все в порядке, мисс Мередит?

Мередит в этом не была уверена. Ее мокрое от пота тело застыло в напряжении. Она приложила руку к щеке, ощутила влагу и поняла, что плачет.

Она болезненно сглотнула комок в горле и протянула Дафне руку, успокаивая ее.

— Это был просто… плохой сон. Уже все в порядке. Иди спать.

Дафна колебалась. Она провела со своей новой хозяйкой только три дня и до сих пор толком не знала, чего от нее ждут. Она была благодарна мисс Мередит за то, что та спасла ее от аукциона, но горький опыт научил ее не ожидать многого от своих хозяев. Однажды она поверила. Больше она не могла доверять.

Теперь она знала только одно. Послушание. И поэтому кивнула, вернулась на свою кушетку и улеглась, радуясь, что спит в такой уютной каюте, а не в закутках для рабов на самой нижней палубе, где размещались на ночь многие слуги. Там она провела время, когда на другом пароходе ее везли в Новый Орлеан на продажу. Мисс Мередит казалась достаточно милой, но Дафна знала, что зависит от любого каприза своей хозяйки. А о доме, которому теперь принадлежит, она совсем ничего не знала. Она дрожала от страха перед будущим, которое разверзло перед ней свою ужасающую пасть.

Мередит даже на расстоянии ощущала этот страх и всем сердцем хотела ее утешить. Она сделала к этому несколько попыток, но Дафна была очень недоверчива. Мередит придется всякий раз делать не больше одного шага.

Она подождала, пока не услышал а ровное дыхание Дафны и не поняла, что та спит. Тогда Мередит осторожно поднялась и бесшумно подошла к окну каюты. Уже близился рассвет. Глубокая чернота ночи рассеивалась, переходя в мягкий серый свет. Скоро и солнце покажется. Она знала, что ей больше не уснуть, и почувствовала потребность в одиночестве вдохнуть свежий утренний воздух и увидеть восход солнца.

Она расчесала волосы и не стала их убирать, натянула юбку и простое платье, не заботясь об остальном. Она решила что накинет плащ. Вряд ли кто-нибудь еще, кроме уставших членов экипажа, сможет увидеть ее в этот час.

Мередит задула светильник и тихо вышла. “Лаки Леди” казалась сейчас кораблем-призраком, пустым и молчаливым. Миновав несколько кают в узком проходе, она открыла дверь на палубу, наслаждаясь шепотом бриза.

Палуба была мокрой; должно быть, ночью шел дождь, хотя она ничего не слышала. Над головой было лишь несколько облаков, и те быстро исчезали. Был август, но воздух пах свежо и пьяняще. Не видя никого на палубе, Мередит скинула капюшон плаща, и ветер стал теребить волосы, а она смотрела на восток, встречая восходящее солнце. По обеим сторонам реки протянулись огромные дубы и первые лучи солнца засияли в каплях влаги на их листьях. Само небо омывалось бледно-золотым, а затем розовым светом, и вдруг она вскрикнула с благоговением, увидев появившуюся радугу; ее прелестные сочные цвета дразняще бежали к широкой реке. Эта радуга была почти так же прекрасна, как и та, что она запечатлела на полотне несколько месяцев назад; картину она отправила для продажи на Север.

Радуга Надежды. Привычный комок застрял в ее горле. Какое значение приобрели вдруг для нее эти слова! Она впервые услышал а их в Цинциннати много лет назад, когда навещала Салли Граймс, свою лучшую подругу по монастырской школе. Мередит тогда только закончила школу, и брат был весьма рад от нее избавиться. Он не был бы так рад, подумала она, немного развеселившись, если бы узнал, что бабушка и дедушка Салли тайно поддерживали аболиционистов, и Мередит тогда как раз присутствовала при зарождении Подпольной железной дороги.

В Огайо Мередит была на выступлении бывшего раба и прочла много рассказов бежавших рабов. Наиболее проникновенным было повествование Фредерика Дугласа, который сравнивал свободу с “радугой надежды”.

Внезапно в ее жизни появилась цель. Снедаемая воспоминаниями о Лизе и потребностью делать что-нибудь, Мередит принимала в этом все больше и больше участия, особенно после того, как достигла двадцати одного года и обнаружила, что у нее есть собственные деньги. Она не была проводником на Дороге, не укрывала и не сопровождала беглых рабов в их пути на Север, но зато ездила по плантациям, а ее занятия рисованием давали возможность бродить повсюду и свободно разговаривать с рабами. Когда она находила тех, у кого было желание и воля к побегу, то давала им деньги, компас и названия станций на Дороге. Некоторые пути шли по земле, некоторые — по реке, и беженцы переходили от одного проводника к другому, продвигаясь к Северу в основном через Кентукки, Индиану, Огайо и через озеро Эри — в Канаду. Мередит знала названия нескольких станций, но совсем немногих проводников. Для всей сети так было безопаснее.

Радуга стала гаснуть, а Мередит заметила движение на палубе. Она надвинула капюшон и неохотно вернулась в каюту — и в свою удушающую роль.

Квинн играл в покер до шести утра. Братья Кэррол давно ушли, проиграв почти все, что у них было. За столом оставались только коннозаводчик из Теннесси да еще один профессиональный игрок.

Квинн был непревзойденным игроком в покер, отчасти потому, что полностью контролировал выражение лица. Когда он блефовал, то позволял себе едва-едва заметную улыбку, и те, кто не играл с ним раньше, поднимали ставки и поигрывали. И еще — он знал человеческую натуру. Слабости партнера он просчитывал в первые секунды знакомства.

Несколько раз его обвиняли в шулерстве. Это ничуть не задевало его; он просто выпроваживал обвинявших его прочь с парохода. Он всегда отказывался от борьбы, чем, вкупе с отказом принимать участие в гонках пароходов, заслужил себе репутацию чуть ли не труса. И хотя это больно ударило по его самолюбию, задело его честь, зато еще больше укрепило мнение о нем как о человеке без принципов и ценностей, а ему только это и было нужно. Но в карты он всегда играл честно. Ему не было нужды мошенничать. Он был опытным игроком и всегда знал, когда госпожа Фортуна будет вместе с ним, а когда отвернется.

В этот раз она отвернулась от него рано поутру… после того, как ушли братья Кэррол. Теннессиец был очень счастливым человеком.

Квинн стряхнул с себя чувство потери. Он выигрывал гораздо чаще, чем проигрывал, а те, кто проиграл ему, пришли бы в ужас, если бы узнали, куда идет большая часть этих денег. Он мрачно улыбнулся от этой мысли. Как он все-таки устал. Прежде чем вернуться к себе в каюту на верхней палубе, он помедлил, радуясь свежему воздуху утра. Он только что проводил Джамисона, лоцмана; все было в порядке. Джамисон, угрюмый шотландец, фактически управлял пароходом, и это их обоих устраивало. Шотландец не нуждался, да и не хотел, чтобы владелец судна, который называл себя капитаном, вмешивался в его дела.

Квинн стоял у поручней красного дерева на верхней палубе и смотрел вниз. Вдруг его взгляд задержался на одинокой фигуре какой-то женщины. Был виден только ее силуэт на фоне золотистого восхода, спина ее была закрыта спутанными завитками прядей золотых волос. Она повернула голову туда, где была радуга, щека ее порозовела от ветра.

На ней был плащ, скрывавший фигуру, но он не мог спрятать грацию и достоинство, с которыми она двигалась. Он заметил, что она поворачивается в его сторону, и отпрянул назад, не желая быть замеченным. Когда он выглянул снова, она, спрятав волосы под капюшон, уже убегала с палубы.

Он был поражен. Неподвижно стоявшая у перил, она выглядела как богиня. Он не мог вспомнить, был ли когда-нибудь так потрясен видом женщины. Особенно с тех пор, как затаил глубокое недоверие к большинству из них; в конце концов, из-за одной из их племени ему пришлось провести восемь лет в цепях. Из-за женщины, а также из-за его собственной глупости и надменной самонадеянности.

В тюрьме его высокомерие было сломлено. И он надеялся, что наконец научился избегать глупостей. Он настороженно относился к женщинам.

Его мысли вернулись к женщине на нижней палубе. Он лишь мельком увидел ее профиль, и некоторое время раздумывал, кто бы это мог быть. Он мысленно пробежал по списку пассажиров, но среди них было совсем немного женщин, а молодых и привлекательных и вовсе не было. Оставалась только вызвавшая разочарование мисс Ситон.

Ситон! Черт возьми, как он мог быть столь ненаблюдательным? Ведь это у нее были светлые волосы, хотя он и представить себе не мог, чтобы они имели такой сияющий золотой цвет. Возможно потому, что он-то видел их уложенными в смешную кучку детских кудряшек. Да и цвет ее лица не был таким свежим, но при помощи пудры еще и не то можно сделать. А это дурацкое платье. Под ним можно спрятать самую грациозную фигуру.

Но почему? Зачем женщине нарочно делать себя хуже? И почему женщина, которая казалась такой пустой, поднимается на рассвете, чтобы полюбоваться восходом солнца?

Все это не поддавалось никакому разумному объяснению, а Квинн Девро вещам, не имевшим разумного объяснения, не доверял. Особенно, когда дело касалось жизни и смерти, и его жизни и смерти не в последнюю очередь.

Чертыхаясь, он отправился к себе. На несколько следующих дней он сделает мисс Мередит своим основным занятием.

Куда бы ни шла Мередит, она знала, что капитан Девро окажется неподалеку.

Слава богу, через три дня она будет дома. Впервые дом казался убежищем, убежищем от проницательного взгляда капитана, его едкого языка и проклятой кривой улыбки.

Она думала, что если не внушила отвращение, то хотя бы обескуражила его в тот вечер. Но на следующий день к полудню они с тетушкой опять получили приглашение на обед. Она вежливо отказалась, заявив, что они обе устали и собираются отобедать в каюте.

На следующее утро, когда они вошли в кают-компанию позавтракать, он приветствовал их и спросил, не присоединятся ли они к нему. Было бы невежливо отказаться.

К удивлению Мередит, тетушка Опал быстро сдалась под напором обаяния капитана. Было ясно, что тетушка уже позабыла оскорбление, нанесенное в первый вечер, и цвела под восхищенным взглядом Квинлана Девро.

Черт его возьми. Что ему нужно?

А он вообще-то полностью игнорировал ее. И она с удивлением обнаружила, что это ее раздражало до крайности. Почему, во имя Неба, ее должно это волновать? Совсем не должно. Но волновало.

Ей хотелось, чтобы он исчез.

Но он обращал на нее взгляд темно-синих глаз, и она чувствовала себя так, словно ее приглашали в некий интимный лабиринт, войдя в который она бы потерялась.

Все это было смехотворно. Она резко отказалась от приглашения на обед, ссылаясь на возобновившуюся головную боль.

Квинн поднял лихую бровь, ясно показывая, что не совсем ей поверил, но что понял, какое волнение охватило ее всю, и что оно вертелось в ней, как танцующий дервиш.

Но он поклонился, отвесив слишком преувеличенный, по мнению Мередит, поклон.

— Наверное, плохо спали, мисс Ситон? — спросил он озабоченно. Ей захотелось пощечиной стереть самодовольную улыбку с этого лица, а по спине побежала дрожь страха.

Может быть, он видел ее в то утро? Но нет, успокоила она себя. Она была очень осторожна и никого не заметила. Просто ему доставляет удовольствие выставлять напоказ свои дурные манеры, играя с ней, как кот с мышью. Игрок, негодяй, развратник. Ей просто не повезло, что она оказалась единственной заинтересовавшей его женщиной на борту Мередит выразительно надула губки.

— Возможно, это из-за компании… Нет никого… ну, равного мне по положению. Ах, простите, капитан, кроме вас, конечно, — прибавила она, поймав тетушкин укоризненный взгляд. Во всяком случае, она немного засомневалась, заполнив Квинном этот прискорбный для цивилизации пробел.

— Мои извинения, — вежливо ответил он. — Посмотрю, не сможем ли мы исправить положение на ближайшей остановке, найдя немного побольше… как вы сказали? вашего положения?

— Это будет наиболее подходящим, — жеманно сказала она, — и занятным.

Он усмехнулся.

— Я больше всего стремлюсь к тому, чтобы пассажирам было… занятно, мисс Ситон. — С этим он вернулся на свое место, а Мередит, надеясь, что он понял это тонкое оскорбление, убежала, чтобы не сказать опять что-нибудь неподходящее. Она не могла понять, почему он так сильно ее притягивал и почему все время провоцировал ее на то, чтобы она говорила ему злые, насмешливые слова.

В этот вечер, опять сказавшись больной, Мередит осталась в каюте и отправила Дафну на палубу подышать свежим воздухом. Она достала свой альбом для рисования и нарисовала братьев Кэррол, а затем, к собственному удивлению, обнаружила, что набрасывает портрет Квинна Девро. Она сделала два рисунка. Один был Квинн в двадцать один год, его пришлось рисовать по памяти. Когда на ее рисунке появилось красивое молодое лицо с яркими глазами и теплой улыбкой, она удивилась, как сильно идеализировала его. Затем она нарисовала человека, которого видела прошлым вечером, — резкие морщины вокруг глаз и рта, циничная улыбка и настороженность в глазах. Почему, Господи, она так одержима им? Неумело чертыхнувшись, она потянулась, чтобы смять лист. Но что-то остановило ее. Вместо этого она спрятала этот рисунок вместе с портретами братьев Кэррол на самое дно сундука. Ее мысли опять побежали по тому же ненужному руслу. Хотя он стал человеком, в котором она все презирала, ей по-прежнему мешали детские образы, и она не совсем могла уравновесить старого и нового Девро. Она не понимала те беззаботные жестокие слова, которые он сказал о своем рабе. Она своими глазами видела доказательство его жестокости. Когда на одной из остановок принимали груз на борт, тот раб помогал поднимать тюки и был без рубашки. Она увидела глубокие шрамы на его спине и опять обратила внимание на то, что он хромает. Из слов капитана Девро, сказанных тогда за столом, она поняла, что именно он за это в ответе.

Но даже если бы у капитана не было списка грехов, достаточно длинного и для самого дьявола, говорила себе Мередит, она не будет им интересоваться. Ей ни к чему были представители мужского племени. Она видела, как ее отец и брат заводят себе женщин — баб, как они говорили, — ничуть не заботясь о чувствах или о последствиях. И никто из “джентльменов”, которых она встречала, не обнаруживал лучших свойств характера. За ней ухаживали, просили ее руки, но она подозревала, что эти предложения направлены, скорее, на ее состояние, а не на обаяние.

Она собиралась никогда не выходить замуж, и, спасибо дедушке, у нее никогда не будет в этом необходимости. Никто не будет контролировать ее жизнь, ее мысли и дела, как ее брат полностью контролировал свою жену. Она отвечала только за себя, так оно будет и впредь.

Что ж тогда Девро так досаждает ей?

ГЛАВА 3

Дафна нерешительно вышла на открытую палубу и стала отыскивать место в тени, где можно было бы спрятаться, не вызывая подозрений. Наступил вечер, и на воде появилась рябь от теплого бриза. Дафна посмотрела вдаль — длинная лента реки простиралась так далеко, насколько хватал глаз. Река была так свободна!

Узел, завязавший ее душу, когда умер старый хозяин, затянулся еще туже. С тех пор как ее продали, забрав из родного дома, она все время чувствовала страх. Даже не страх, а ужас. Она внезапно осознала, что совершенно беспомощна.

Ее детство было счастливым, поняла она сейчас. Дафна ничего не знала о своих родителях, ее воспитала вместе с другими детьми рабов женщина, которую все звали бабулей. В детстве Дафна носила воду тем, кто работал на полях; позднее ее обучили всему, что должна уметь горничная, и она стала прислуживать одной из дочерей в семье хозяина.

Несмотря на жару, Дафна дрожала. Она не знала, с чем встретится на новой плантации, хотя ее хозяйка казалась достаточно милой. Но каким окажется хозяин? Она поняла, что у нее не было выбора. С самого раннего детства она была приучена безропотно принять жребий, который выпал ей в жизни, повиноваться. Она была рождена, чтобы обслуживать других, и, не зная ничего другого, приняла эту науку. В течение девяти лет она старательно служила своей молодой капризной хозяйке, благодаря Бога, что не работает в поле и что хозяин дома — набожный человек, который обращался со своими рабами хотя и сурово, но справедливо. Беглецов, бездельников, смутьянов не наказывали, а продавали, и одна угроза продажи заставляла большинство людей хорошо работать и держала их в послушании. Были хозяева гораздо хуже, и все это знали.

Так что, даже не будучи особенно довольной, Дафна считала, что ей везет, пока несколько недель тому назад не умер хозяин, а семья не выяснила, что они почти разорены. Плантация была продана соседу, который планировал объединить поля. Ему не нужны были лишние домашние слуги, и всех их продали.

Она никогда не забудет, как приехал за ними торговец рабами. Женщин посадили в два фургона, а мужчин, многие из которых всю жизнь провели на этой плантации, заковали в кандалы и приковали к длинной цепи, присоединенной к фургону. На ночь женщин тоже заковали в цепи, и Дафна до сих пор чувствовала жалящий холод металла… и обессиливающий страх.

— Прячешься?

Она подпрыгнула от глубокого, как раскат грома, голоса и ощутила на своей руке ладонь, от которой исходило странное чувство защищенности.

Она осторожно, медленно подняла глаза. Перед ней стоял человек, который несколько раз приносил приглашение ее госпоже. Пока она поднимала взгляд, чтобы увидеть его лицо, у нее чуть не заболела шея. Он был очень высокий. А грудь, обтянутая рубашкой, была такой широкой, что из-за нее почти ничего не было видно.

Он с удовольствием смотрел на нее, и ее сердце почти перестало биться, когда она заметила нежное выражение на его лице.

— Нет… я… — Дафна не знала, что сказать. Из-за своих размеров он мог бы казаться пугающим, но сейчас его глаза и улыбка излучали дружелюбие.

— Не бойся, — сказал он, словно прочитав ее мысли, — я не сделаю ничего плохого.

— Я знаю, — ответила она, удивляясь, как легко это у нее вышло. Она всегда неуютно чувствовала себя с мужчинами. Слуги-мужчины в доме были много старше ее, все они имели своих женщин, а из тех, кто работал на полях, ее никто не привлекал, да она и не хотела ничего. И не от застенчивости, а просто от нежелания давать жизнь новым рабам.

Но ей было лет семнадцать, когда стал хозяин подталкивать ее к тому, чтобы она нашла себе пару именно с этой целью. Когда ее везли в Новый Орлеан на продажу, Дафна поняла, что ей больше не удастся увильнуть. Потом, почти как ангел, появилась мисс Мередит. Но когда они приедут в дом мисс Мередит?.. Эта мысль камнем лежала на ее душе.

— А где мисс Ситон?

— Отдыхает, — сказала она, а потом добавила, как бы защищаясь: — Она разрешила мне выйти сюда.

Он кивнул и отвернулся от девушки, чтобы посмотреть на реку. Она никогда не переставала зачаровывать его, эта дорога к свободе. Хотя у него самого не было надобности ей пользоваться, он помогал другим, ведя их по этому пути.

Кэм искоса бросил взгляд на девушку. Она была маленькой, напуганной и такой хорошенькой. Когда капитан попросил его подружиться с этой девушкой, Кэм уже знал, что это будет нетрудно. Она привлекла его взгляд и симпатию с того самого момента, как он ее увидел. Может быть, они с капитаном смогут ее купить. А как раз сейчас капитан попросил его как можно больше выяснить о Мередит Ситон, хотя сам он не совсем понимал, зачем капитану это нужно. Казалось, в ней мало что было необычным, да она и не была во вкусе капитана.

Но если бы капитан попросил его даже полететь, он бы в лепешку разбился, но так или иначе выполнил бы его просьбу.

— Меня зовут Кэм, — сказал он по-прежнему мягким голосом. — А тебя как?

— Дафна, — прошептала она; ее сердце забилось быстрее.

— Дафна, — повторил он, ему понравился звук ее имени. Он почувствовал, как нежность пробирается в него и занимает уголки, в которых ее никогда раньше не было. Он так долго прожил в ненависти, что из последних трех лет большая часть времени ушла только на то, чтобы понять, что существует что-то еще.

— Ты давно у мисс Ситон?

— Всего несколько дней, — все так же тихо ответила она. Он вопросительно посмотрел на нее, и взгляд его был столь напряженным, что она поняла — у нее нет другого выбора, кроме как продолжать.

— Она… купила меня в Новом Орлеане. — Дафне трудно было произнести это слово. Живя на плантации Данхэм, она никогда особенно не задумывалась о том, каково это — быть продаваемой и покупаемой. Она просто принадлежала тому месту. Но последние недели — цепи, грязная тюрьма для рабов, перспектива аукциона — открыли ей весь ужас ее положения.

Кэм увидел безнадежную тоску в ее глазах, и его рука протянулась к ней. Господи, он тоже знал это чувство. Только он боролся против него, тогда как она, совершенно очевидно, — нет. Он подошел к ней ближе, желая защитить ее.

— Она… хорошо к тебе относится? — было непросто задать этот вопрос, но Квинну необходимо было это знать. И ему, Кэму, тоже было необходимо.

— Кажется, она добрая, — сказала Дафна. В ее хозяйке было много загадочного, и это заставляло ее держаться настороже.

— Куда ты едешь?

— На какую-то плантацию возле Виксбурга. Больше ничего не знаю, — ответила Дафна, опять почувствовав страх перед неизвестным, и на ее глаза навернулись слезы. Она отвернулась, потому что не хотела… чтобы Кэм… их увидел. Она видела его спину. Она знала, что он испытал гораздо больше, чем она, и она почувствовала себя ужасно слабой и трусливой из-за того, что расплакалась.

Она ощутила мягкое прикосновение и отодвинулась, испугавшись его.

Гигант Кэм осторожно убрал свою руку и молча и неподвижно стоял возле нее.

Дафна попятилась еще дальше в тень.

— Мне надо идти, — сказала она, и ее лицо стало замкнутым.

— Дафна, — сказал он голосом, который опять звучал как далекий гром, приглушенно, но угрожающе, как представилось ее воспаленному воображению.

— Мне надо идти, — повторила она и нырнула под руку, которая была преградой на ее пути. Она так поспешно вышла, что может показаться, что за ней гонятся все привидения мира.

— Она у мисс Ситон только несколько дней, — доложил Кэм Квинну, который расположился в кресле напротив него, уютно поместив ноги на стул.

— Она ничего не сказала?

— Только что она “похоже добрая”, — фыркнул Кэм. — Видно, что она слишком запугана, чтобы о чем-нибудь толком рассказать.

— О мисс Ситон?

— Нет, — медленно сказал Кэм. — Не думаю. Просто обо всем, что с ней случилось.

В черных глазах Кэма стояла боль, которой Квинн давно уже не видел. Он взял Кэма за руку, и его губы сжались в молчаливом сочувствии.

— У меня есть кое-какие деньги, — медленно сказал Кэм. — Может, вы ее купите, капитан?

— Квинн, черт возьми. Когда мы одни, я Квинн. Кэм медленно покачал головой.

— Тогда в другой раз я смогу сделать ошибку, о. — Ты? — с недоверием сказал Квинн. к Кэм пожал плечами и улыбнулся.

— Вы для меня всегда будете капитаном.

— Ну так не забудь об этом, — сказал Квинн, улыбкой опровергая значение своих слов. — А эта девушка?

— Я посмотрю, что можно сделать.

— Плевать, сколько это будет стоить. Если моих денег не Хватит, я вам потом верну.

— Только не говори мне, что ты влюбился.

— Нет, я… она просто чертовски всем напугана. Голос Квинна смягчился.

— Я поговорю с мисс Ситон. — Его губы изогнулись в усмешке. — Она, наверное, очень хорошенькая.

Кэм застыл. У него мелькнула мысль — привыкнет ли он когда-нибудь к едким замечаниям Квинна. По опыту он знал, что внимание белого мужчины к черной женщине всегда означало насилие. Но ведь это был капитан, человек, который вернул его к жизни…

— Да, — медленно сказал он, — хорошенькая.

Квинн смотрел Кэму в глаза и знал, о чем тот думает. На мгновение ему стало грустно оттого, что и через три года Кэм не мог сразу ему поверить. Но ведь у Кэма вся жизнь ушла на то, чтобы вырастить в себе недоверие и подозрительность. Он положил руку Кэму на плечо.

— Ей богу, мы ее получим.

— А если она откажется продать?

Квинн знал, что Кэм имел в виду Мередит Ситон. Но зачем отклонять выгодное предложение?

— Не откажется, — ответил он достаточно уверенно. Весь день он думал о ней и пришел к выводу, что она была действительно такой, какой казалась. Если это она была в то утро на палубе, значит, из-за тумана, радуги и его собственной усталости она показалась ему тем, чем на самом деле не была. Он поговорит с ней сегодня вечером и предложит за Дафну такую цену, что мисс Ситон не сможет отказаться.

Устав от своей комнаты, Мередит отважилась выйти на палубу, решив, что Девро, наверное, уже в постели. Неужели этот проклятый капитан никогда не спит? Кажется, когда бы она не появилась, он всегда оказывается рядом: завтрак, обед, ужин. Всякий раз ей казалось, что его глаза сверлят ее, выискивая секреты, но никогда не раскрывая себя. Его глаза всегда были одинаковыми, только временами становились чуть уже. Губы часто меняли выражение, но передавали всегда одно и то же: любопытство, самодовольство, насмешку, издевку.

Она часто думала о его портретах, которые она написала: о тепле, которое излучало молодое лицо, и о холодном выражении того, кто повзрослел. Неужели ребенок так заблуждался? Ей хотелось выяснить это, может быть, снова поговорить с ним, но в ней самой происходило что-то ужасное. Он обращался с ней, как никто и никогда. Из-за него она становилась слабой, все внутри превращалось в желе, тогда как вообще-то ничего подобного с ней не случалось. Раньше она не была трусливой. Она убеждала себя, что это была только предосторожность. Он заставлял ее вести себя так, как она и не подозревала раньше, что может, так, как совершенно не подобало той Мередит, которую она так старательно создавала.

Но будь она проклята, если позволит ему заставить ее прятаться. Она ни от кого не будет прятаться.

День был чудесным, небо ярко голубым, трава и деревья — того густого насыщенного зеленого цвета, который появляется только к концу лета. Вода была серебристой, ни сколько не грязной, колеса парохода, казалось, наигрывали мягкую музыку.

— Мирная картина, не так ли?

Голос, его голос ворвался в ее сознание, и покой, который она ощущала в душе, обернулся жестоким смятением.

— Была, — возразила она, медленно, почти против воли, поворачиваясь к нему.

Он небрежно опирался о поручни. Его худощавое тело было облачено в безукоризненно сшитый черный костюм, который, как она уже догадывалась, служил ему чем-то вроде знака отличия. Или способа выделиться, как и перчатки, которые, казалось, он никогда не снимал. Или это удовлетворяло его тщеславие. Он, видимо, знает, что чертовски красив в одежде этого цвета, что это делает его глаза ошеломляюще синими, а волосы — невероятно черными. С другой стороны, белизна его рубашки контрастировала с темной бронзой лица. Казалось, его позабавил ее резкий ответ и недвусмысленное предложение удалиться

— Ну, мисс Ситон, разделенное удовольствие — удовольствие вдвойне.

— От старых деревьев? — спросила она надменно.

— Я помню, — сказал он медленно, — одно старое дерево, которое вам очень нравилось.

В груди у Мередит заныло, ее рука стиснула перила. Значит он помнит. Но почему он сейчас говорит об этом? Почему раньше не упомянул? Ловушка? Какое-нибудь его очередное развлечение?

Она позволила своим глазам заморгать.

— Ах, капитан, я не понимаю, о чем вы говорите.

— Мы однажды встречались, давным-давно, когда вы были еще ребенком. Восхитительным ребенком, насколько я помню.

— А я не помню, — сказала она. — Я однажды упала. — Ее губы произносили ложь достаточно легко. Она надеялась, что и глаза тоже. — А вы, капитан, тоже были восхитительны?

Он усмехнулся, но, как всегда, в этом принимали участие только его губы. А глаза его стали даже настороженными. Интересно почему, подумала она.

— Надеюсь. Стараюсь надеяться.

Она не могла удержаться и не поднять вопросительно бровь и услышала, как он рассмеялся. Осторожно, Мередит, сказала она себе. Глупо было такое говорить. Неразумно приободрять его любым способом. Он не такой, как другие. У нее было ощущение, что он схватывает каждый нюанс и хорошо понимает, что он означает. “Будь очень, очень осторожна”. Он — брат Бретта. Он — рабовладелец. Он водится с охотниками за беглыми рабами. Но он так привлекательно смеялся — глубоко и звучно. Совсем так, как она помнила, он смеялся тогда.

Но ведь он изменился, сказала она себе.

Она выпрямила спину, надеясь, что это укрепит ее сопротивление его коварному обаянию.

— Может, вам надо еще постараться, капитан? — сказала она едко, несмотря на свои усилия произнести эти слова легко, доброжелательно, даже кокетливо.

— Вы действительно думаете, что надо? — И она поняла, что он смеется над ней, даже в тот момент, когда внимательно смотрит ей в глаза.

— Совершенно верно, — ответила она, ее опять вывела из себя его насмешливая подначка и злость на самое себя. Ей захотелось стереть с его лица улыбку. — Обаяние игрока не более ценно, чем золото дурака.

— Глубокое замечание, мисс Мередит, — ответил он. — Я приму его близко к сердцу.

Если оно у тебя есть, хотела она сказать, но она и так уже далеко зашла… Меньше всего ей хотелось, чтобы он счел ее едкое замечание глубоким, пусть даже и сказал это только в насмешку. И все равно в его глазах светился огонек интереса.

Ее спасло появление тетушки Опал, которая без всякого смущения стала строить глазки капитану. Мередит поспешила проститься.

— Важные дела, мисс Мередит? — вежливо спросил Квинн. Мередит, с трудом удерживаясь от очередной колкости, которую ей хотелось бросить ему, тихо рассмеялась.

— Конечно, капитан. Я должна выбрать платье к нашему завтрашнему прибытию в Виксбург, а Дафна попробует сделать мне новую прическу.

Дафна! Черт побери, подумал Квинн, это была хорошая возможность упомянуть о девушке, но Мередит была уже в дверях, оставив его с Опал.

Он обернулся к ней с самой чарующей из своих улыбок.

— Надеюсь, вы с племянницей присоединитесь ко мне за обедом сегодня вечером.

— Я была бы очень рада, — сказала Опал. — Я спрошу Мередит.

Он грациозно поклонился.

— Тогда в восемь.

Было ли это трусостью или нет, но Мередит не собиралась обедать с этим мерзавцем. Он бросал ей вызов, и ей хотелось ответить ему тем же оружием, встретить колкость — колкостью, а насмешку — насмешкой, но она не могла себе этого позволить. Он обладал угрожающей способностью проникать под ее защитную оболочку, разбивая ее на куски. Если бы все замыкалось на ней, она могла бы рискнуть, но надо было думать о Лизе. И о Подпольной железной дороге и о людях, которым она может помочь.

Она отговорилась слабостью и плохим аппетитом, ненавидя себя за отступление, но зная, что это был единственно верный путь. Она была рада, что завтра они уже приедут в Виксбург. Она радовалась и печалилась. Ей хотелось понять, почему она ощущает какое-то смешное чувство потери.

Тетушка решила принять приглашение, несмотря на отказ племянницы и острое замечание насчет дружбы с игроком. Мнение Опал о капитане Девро претерпело огромные изменения под воздействием его непередаваемого обаяния. Он происходит из такой хорошей семьи, заявила она. И он совершенно очарователен, даже несмотря на то, что он игрок. Многие джентльмены, оправдывала она его, играют в карты.

Мередит все это совершенно надоело. Девро был бессовестным рабовладельцем, и даже его обаяние не могло зачеркнуть этот факт, твердила она себе.

Тетушка Опал отправилась на обед, а Мередит съела кое-что из того, что принесли ей по заказу в каюту. Затем она отправила Дафну позаботиться об одежде Опал, ведь на следующий день они будут уже на месте. Но это был лишь предлог. Больше всего ей хотелось на несколько минут подняться на палубу. Она знала, что все будут за столом, и она пройдет на корму парохода, подальше от окон и веселящихся за обедом пассажиров, подальше от гнусной улыбки капитана.

Ее кудряшки-сосиски по-прежнему украшали голову, а платье было такое же ужасное, как и все остальные. Она чуть улыбнулась, вспомнив, как старалась Дафна сделать ее прическу такой безвкусной.

— Может, — неуверенно сказала Дафна, — вам уложить волосы по-другому?

Сердце Мередит было тронуто. Мередит женщина хотела сказать “да”, Мередит притворщица вынуждена была сказать “нет”.

— Мне так нравится, — сказала она капризно, но ее голос смягчился, когда она приметила удивление Дафны. Ей бы очень хотелось довериться этой девушке, но Дафна у нее совсем недавно и всего боится. Пройдет много времени, возможно несколько месяцев, прежде чем Дафна начнет ей доверять. А она не сможет ничего сделать, пока не будет доверия.

Мередит накинула плащ. В такую погоду он не был нужен, но в нем она чувствовала себя отчасти невидимой. Как и в то утро, она выскользнула из двери и отправилась на корму.

Мередит не знала, как долго она простояла там, глядя на бурлящую воду. Своим взглядом, взглядом художника, она оценивала узоры, в которые складывались вспененные струи. Завтра она будет дома. Конечно, там ее ждет относительный покой, но совсем мало удовольствия. Ее брат опять начнет донимать ее с замужеством, а она и ее невестка, которая всегда держит губы поджатыми, будут обмениваться неискренними любезностями.

— Ваша тетушка сказала, что вы нездоровы! Я пришел предложить свою помощь; может быть, мой повар приготовит для вас какой-нибудь бульон?

От голоса, мягкого и густого, как текущий мед, ее сердце заволновалось, как вода за кормой.

Пропади пропадом ее тетушка! Она же велела ей просто сказать, что она устала.

— Мне нужно немного свежего воздуха, — сказала она, оправдываясь, но не поворачиваясь к нему лицом.

— А я подумал, может быть, вы избегаете меня.

— О капитан, какое самомнение. Зачем, во имя Неба, я должна об этом беспокоиться?

— Черт меня возьми, если я знаю, — в его голосе слышалось озорство.

Мередит не решилась взглянуть на него, так как знала, что увидит кривую усмешку и вопросительно поднятую бровь.

Но долго прятаться она тоже не могла. Рука в перчатке, сильные настойчивые пальцы взяли ее за подбородок и поворачивали ее лицо до тех пор, пока она против своей воли не заглянула в бездонные глаза цвета индиго.

Мередит вывернулась из его рук.

— Вы забываетесь, капитан, — гневно сказала она.

— Я решил, что это мой долг как джентльмена удостовериться, что с вами все в порядке.

Ударение на слове “джентльмен” лишило ее слов. Значит, тогда вечером он понял ее намек. Она нервно облизала губы. Его голос стал преувеличенно протяжным, словно он соблазнял ее. Но, Боже мой, он же может и дикого зверя заставить есть с его руки.

— Считайте, что вы хорошо выполнили свой долг, — наконец выпалила она, пытаясь стряхнуть чары, которыми он ее опутывал.

— А у меня была другая цель, — сказал он мягко. Мередит обернулась и посмотрела на него.

— И что бы это могло быть?

— Я хочу купить вашу служанку.

Ничего из всего, что он сказал, не удивило бы ее больше. Как будто она вообще кого-нибудь продаст, особенно ему Она видела, как он обращался со своим собственным слугой. А зачем ему нужна такая хорошенькая девушка, как Дафна? Может быть только одна причина. Ее затопило невыносимое отвращение. Отвращение и горькое разочарование, сравнимое лишь с ударом в живот.

— Нет, — только и сказала она.

— Я дам хорошую цену.

В горле Мередит встал комок, появление которого ей хотелось бы скрыть. Она уже выяснила, что он мерзавец, игрок, подлец, но такого она не ожидала. Вспышка гнева, однако, не вязалась бы с той Мередит Ситон, которую он знал.

— Оля-ля, капитан, Дафна — единственная девушка, которой удалось хорошо укладывать мои волосы, — она хихикнула, потрогав одну из своих чудовищных кудряшек, и опустила ресницы. — Я просто не могу ее продать.

Она увидела, как Девро окинул взглядом ее кудряшки-сосиски и поморщился, и почувствовала, как в ней смешиваются удовольствие и сожаление. Пока она удивлялась этому, он придвинулся ближе, и она ощутила крепкий запах сандала и лавра.

Она попятилась. Девро заметил ее движение. Последние розовые отблески заката осветили ее румяные щеки. Она не потрудилась наложить слой краски, который обычно накладывала, выходя к обеду или просто на палубу, и ее кожа сейчас приобрела жемчужный оттенок. Ее глаза, темно-карие глаза с золотыми огоньками, были задумчивы и даже сердиты, а не пусты, как обычно. Он еще раз посмотрел на ее волосы и удивился, как могла эта путаница быть той самой густой волной, которую он видел тогда, на восходе солнца, несколько дней назад. Не задумываясь, он протянул руку к крепко закрученному завитку и вытащил одну из шпилек, позволив длинной шелковистой золотой пряди упасть на ее лицо.

— Она к вам жестоко несправедлива, — медленно сказал он. — Вам обязательно надо ее продать. — Рука Девро в перчатке дотронулась до ее щеки и даже сквозь лайку Мередит почувствовала жар, словно ее обожгли. Она не могла двинуться, загипнотизированная его голосом, его близостью, его прикосновением. Его испорченностью.

Но Мередит призвала на помощь все свое самообладание, которому научилась за прошедшие годы, и, выпрямившись, оторвала свой взгляд от взгляда Квинна. Резкий звук, казалось, отозвался эхом в вечерней тишине.

Она ждала, что Девро отступит, но он этого не сделал, так же, как не признал удара. Вместо этого его лицо приблизилось, а руки приперли ее к стене. Она чувствовала себя, как кролик, пойманный в силки, в то время как его губы придвигались все ближе с совершенно ужасным намерением. Она отчаянно пыталась вырваться, но он крепко держал ее, прижимая всем телом, а ее собственное тело отвечало на это весьма странным образом.

— Нет, — вскрикнула она.

— Да, — сказал он безжалостно. Его глаза впивались в нее, но по-прежнему оставались совершенно непроницаемыми. Его рот коснулся ее губ, медленно, изучающе, и Мередит, пытаясь оставаться холодной и неподвижной, почувствовала пламя, занявшееся в глубине ее тела.

Его губы пробовали, и дразнили, и требовали; в то время как одна рука обнимала ее, другая распускала ее волосы, освобождая их от шпилек, державших их в извращенной прическе.

В его поцелуях не было нежности. Они были ищущими, жестокими, требовательными, а жизнь не подготовила Мередит ни к поцелуям, ни к чувствам, которые вызывали его прикосновения.

Поцелуй углубился, и его губы стали чуть мягче, стремясь проникнуть в ее рот. А затем внутрь ее рта скользнул язык, назойливый, ищущий, возбуждающий. Против своей воли Мередит отвечала самым простым и инстинктивным способом, ее язык начал двигаться, пытаясь извлечь наиболее сильные изысканные ощущения, хотя она даже и не понимала, как ее тело реагирует. В ее теле поселилось нечто новое, возбуждающее и пугающее, и в этом не было самообладания, в котором преуспела Мередит.

Наконец он оторвался от нее, его глаза в сгустившихся сумерках вечера казались почти черными. На его лице было вопросительное выражение, так как он увидел всполохи пламени в ее глазах, ранее лишенных всякой страсти, и почувствовал, что ее тело так неожиданно ответило на его поцелуй. “Кто вы? ” — хотелось ему спросить, но перед ним стояло нечто, очень напоминающее деревянную фигуру с растрепанными волосами.

“У него такие глаза, какие должны быть у дьявола”, — подумала Мередит. Они были черны почти полуночной чернотой. Какие-то призраки населили их. Раньше она этого не видела, но сейчас они как бы просвечивали сквозь плотный занавес. Она почувствовала, что дрожит, и возненавидела себя за слабость, из-за которой все и случилось. Он был ее врагом. Она поняла это с той самой минуты, как увидела его тогда. И все же в глубине ее души было нечто, что изо всех сил тянулось к нему. Какой же ужасный изъян в ней сделал все происшедшее возможным?

— Как вы посмели? — наконец, удалось ей вымолвить тихим, но разъяренным голосом; она сердилась на него за то, что он вынудил ее отдаться чувству, и на себя за то, что оказалась столь уязвимой для него.

Девро низко поклонился, во всех его движениях, в выражении лица сквозила издевка.

— Прошу прощения, мисс Ситон. Я не смог устоять против ваших чар. — Он взял ее локон и поцеловал его.

Даже тогда, когда ее душил гнев, и так как он насмехался над ней, другая часть ее рассудка, отстраненная, аналитическая его часть, продолжала раздумывать, почему он все время в перчатках. Желание выделиться? Его глаза слегка сузились, когда он заметил, что она смотрит на перчатку. Она уловила его удивление и поняла, что он догадался, о чем она думает, и ему это не понравилось.

Но он лишь улыбнулся, и улыбка опять тронула только его губы.

— Вы не ответили, мисс Ситон. Вы меня простили? Мередит подумала, что она много чего могла бы сказать, но сдержалась и не ответила ничего. Она сурово осуждала себя, потому что к концу поцелуя принимала в нем такое же активное участие, что и он. Она пожалела, что струна чести так туго натянута в ней. Она всегда восставала против тех вещей, которые, как чувствовала Мередит, не она должна была делать.

С негодованием девушка отодвинулась.

— Вы воспользовались случаем, — обвинила она его.

— Так и есть, — лениво ответил он, его рука по-прежнему играла с ее локоном. — Я хотел видеть ваши волосы распушенными. Я не ожидал, что это будет… что против этого будет невозможно устоять. Теперь я уверен, что вам нужна новая служанка.

Слова поразили ее в самое сердце. Значит, его поцелуй был лишь предлогом добраться до Дафны. Она никогда не чувствовала себя такой дурочкой. Подозрительной идиоткой, павшей жертвой хорошо рассчитанного наигранного обаяния. Черт его побери.

— Дафна не продается, — сказала она. — Какую бы вы ни предложили цену.

Это была неосторожная фраза, подразумевавшая гораздо больше, чем хотелось бы Мередит. В этих словах прозвучала страсть, не характерная для глупышки Мередит. Но она чувствовала такой гнев, что не могла взять себя в руки. Она ему была не нужна. Он просто использовал ее, чтобы получить Дафну.

Квинн заметил эту вспышку гнева, но не совсем понял, чем она была вызвана. Однако, он осознал, что сделал ошибку и очень серьезную. Он смешал дела с удовольствиями, хотя знал, что они несовместимы. Он понял, что подвел Кэма.

Он попытался компенсировать свои потери и сказал, пожав плечами:

— Впрочем, это не слишком важно. Можно мне проводить вас в каюту?

Мередит смотрела на него, не веря своим глазам.

— Ваше присутствие там, сэр, — сказала она, — так же необходимо, как присутствие дьявола на пикнике.

Квинн ухмыльнулся:

— Но оно могло бы быть так же забавно, разве нет?

Его быстрый ответ поразил ее. И ей захотелось улыбнуться ему. Его губы выражали насмешку над самим собой, что делало его еще более неотразимым. Давай посмеемся надо мной вместе — как бы приглашал он. Но тем не менее, он был рабовладельцем и, очевидно, совершенно безжалостным рабовладельцем. Ее веселость быстро прошла.

— Вы, сэр, — сказала она самым обычным своим тоном, — вы не джентльмен.

— Нет, — охотно согласился он. — А вы, мисс Ситон, кто вы такая?

Несмотря на прилив страха, Мередит взяла себя в руки.

— Я — леди, — сказала она холодно, собрав губы гузкой. — И, будьте уверены, я сообщу вашему брату о вашем недостойном поведении.

— Сообщите. — Он засмеялся. — Боюсь, это его нисколько не удивит. Я — тот самый крест, который приходится нести моему брату.

— Я ему соболезную, — тут же ответила она, зная, что опять сказала слишком много.

Брови Квинна поднялись, а губы изогнулись. — Уверен, что он оценит ваши соболезнования.

— Будьте столь любезны, одаривайте своим отвратительным вниманием кого-нибудь другого.

— Ваши желания для меня — непреложный закон, мисс Ситон, — сказал он самым услужливым тоном. — Почтительнейше желаю вам хорошо отдохнуть.

Мередит отвернулась прежде, чем у нее возникло желание ответить подобающим образом, и кинулась к двери, ведущей к каютам.

Квинн прислонился к перилам, глядя, как захлопывается за ней дверь. Он задрал голову, разглядывая небо. Он не пропустил неожиданный всплеск радости в ее глазах. Черт возьми, она все равно оставалась загадкой.

Он медленно направился назад в кают-компанию. Его мысли по-прежнему оставались с мисс Ситон, он вспомнил, как чудесно ее волосы рассыпались по спине, как мелькнул быстрый огонек веселья в ее глазах, как в ее руках он внезапно почувствовал страх.

Он покачал головой, удивляясь собственной глупости. С его он утвердился в мысли, что в Мередит Ситон было гораздо большее, чем все думали? Пробудил ли он только что какую-то часть ее души, или просто она пыталась что-то скрыть? Или он все вообразил? Он гнал от себя мысль, что все произошло из-за того, что он чертовски долго был один и что любая женщина была для него привлекательна. Пропади все пропадом.

ГЛАВА 4

Сладкие, нежные поцелуи.

Поцелуи страстные и жалящие.

Квинн хотел, чтобы они были именно такие, но вместо них получились совсем другие.

Входя в кают-компанию, он по-прежнему думал только об этом.

Ему не нравились неудачи в чем бы то ни было, особенно, когда он сам был в них виноват, а он знал, что его усилия сделать Дафну свободной ни к чему не привели. И ему совсем не понравилось напряжение в теле, не говоря уже об особом аспекте его анатомии. Почему это произошло из-за такой неподходящей женщины? А она и была неподходящей и пустоголовой.

Он вернулся к компании, которую покинул полчаса назад, и едва принимал участие в разговоре. Его мысли имели совсем другое направление, помещались совсем в другой части корабля.

“Лаки Леди” придет в Виксбург завтра, и Ситон со своей рабыней покинет пароход. Ему необходимо было вернуться к мысли о делах, потому что, возможно, “Лаки Леди” возьмет дополнительный груз, включая, вероятно, и кое-что для Подпольной железной дороги. Этого он никогда не знал заранее.

Потайное помещение, построенное на грузовой палубе, было почти полным. А Квинн знал, каково было тем, кто занимал его. Это крохотное помещение было построено без учета удобств, а лишь для сохранения секретности и безопасности. Оно по необходимости было длинным и узким, чтобы никто не мог обнаружить фальшивую стену. Когда этот закуток только сделали, Квинн сам его опробовал, проведя в нем несколько дней, чтобы посмотреть, можно ли там жить. Жить было можно, но с большим трудом. Жара и темнота действовали удручающе.

Там нельзя было пользоваться ни свечами, ни лампами, а из удобств санитарии полагалось только ведро. Но за прошедшие годы Квинн понял, что беглые рабы способны смириться с любым дискомфортом, пока у них теплится надежда.

Ему и самому это было знакомо. Боже всемогущий, он знал и то, что могут перенести человеческие существа, даже не имея никакой надежды.

— Капитан?

Поворачиваясь к теннессийцу, который обращался к нему, он пытался избавиться от мрака, заполнявшего его мысли.

— Будет ли сегодня игра? Квинн усмехнулся.

— У нас всегда игра, особенно если я кому-нибудь проиграл, — ответил он.

Мужчина улыбнулся ему в ответ.

— Вы достаточно выиграли у других, чтобы компенсировать эту потерю.

— Да, но вы — вызов для меня.

— Я позабочусь, чтобы таковым и остаться.

— Тогда в десять вечера, — сказал Квинн. — У меня еще есть кое-какие дела.

Мужчина кивнул:

— В десять.

Квинн с облегчением поднялся, поклонился Опал и еще одной даме среднего возраста, которая путешествовала со своим мужем.

— Я благодарю дам за то, что они украсили наш стол своим присутствием, — сказал он им обеим, заставив сильнее забиться их сердца. Он перенес все внимание на Опал: — Мне очень жаль, что ваша племянница плохо себя чувствует.

— Это так на нее не похоже, — сказала Опал. — Она обычно всегда порхает. Вы знаете, что она любит рисовать?

Квинн внимательно на нее посмотрел.

— Нет, я не знал, — сказал он.

Опал смутилась. Она не хотела вводить его в заблуждение и не хотела сказать ничего плохого о Мередит.

— Конечно, она только любитель. Никогда не продавала свои работы. Она просто… м-м-м… балуется живописью.

— А вы давно с ней путешествуете? Обрадовавшись перемене темы, Опал приободрилась:

— О да, несколько лет. С тех пор, как она вернулась из монастырской школы.

— Из монастырской школы?

— Да, монастырь Святой Марии в Новом Орлеане, — продолжала Опал беззаботно. — Ее брат — муж моей племянницы — все надеется, что она выйдет замуж, но она отвергла все предложения. Хотя очень любит ездить в гости.

— Так она много ездит?

— Да-да. А в нашем графстве, по соседству, есть прекрасный холостой джентльмен, и мы с ее братом подозреваем, что скоро она с ним обвенчается.

— Наверное, вы будете скучать по вашим поездкам тогда? Вы, должно быть, стали очень близки, столько проездив вместе.

Опал развернула веер, который держала в руках.

— Ну… да… Она может быть очень милой. Он послал ей сочувственную улыбку:

— Но иногда с ней трудновато?..

— Она бывает немного… упряма.

— Я и не подозревал, — сказал он сухо. Опал почувствовала себя виноватой,

— Вообще-то она хорошая девушка. Просто она… — она вдруг остановилась. Она не могла поверить, что рассказывает все это чужому человеку, игроку. Но он такой обаятельный. И такой красивый.

— Конечно, — кивнул Квинн, понимая, что, похоже, сумел выдоить всю возможную информацию. Итак, ей делали предложения. И конечно, будут делать. У нее было собственное состояние, а многие молодые пижоны нуждаются в деньгах, либо для рассширения своих плантаций, либо потому, что ведут такой образ жизни, при котором тратить деньги считалось важнее, чем их зарабатывать. Легче всего на них жениться. Деньги, рассуждал он, — единственная причина, по которой на мисс Мередит существует спрос. Но затем, против своего желания, он подумал о ее волосах. И губах.

Чувствуя отвращение к собственной мысли, он пожелал Опал приятного вечера и отправился разыскивать Кэма.

Он нашел его в собственной каюте, и его лицо, обычно невыразительное, было полно беспокойства.

Квинн покачал головой.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Она не хочет продавать.

— Почему?

— Говорит что-то вроде того, что эта девушка — единственная, кто может хорошо укладывать ее волосы, — ответил Квинн. — Хорошо укладывать. Черт, это лучшая причина, чтобы поскорее от нее избавиться.

Он подошел к шкафчику, где у него хранилось спиртное и, вынув бутылку бренди, налил им обоим выпить. Затем Квинн сел, положил ноги в ботинках на другой стул и мрачно уставился на свой стакан. Это был единственный стакан, который он позволял себе перед тем, как сесть за карточный стол. Во время игры он пил подкрашенную воду.

— Проклятье, — произнес он в ответ на полное мука молчание Кэма. Ведь он так мало просил, так мало ждал. — Мы получим ее, — сказал он медленно. — Я обещаю.

Кэм прислонился к стене.

— На “Лаки Леди” мы ничего не сможем сделать.

— Да, — ответил Квинн. — Но я знаю ее семью. Может быть, пришло время завернуть на плантацию Ситонов и порасспросить насчет возможности перевозить их хлопок. Вдруг к тому времени она надоест мисс Ситон. Она не похожа на женщину, которая надолго к чему-нибудь привязывается.

— А если не надоест?

— Тогда мы обратимся к Пастору. Может быть, он сможет что-нибудь сделать.

Кэм кивнул. Пастор связан с очень удачной станцией Подпольной железной дороги возле Виксбурга.

— Он найдет какой-нибудь способ.

Кэм тяжело сел, его глаза, несмотря на слова Квинна, сохраняли унылое выражение. Он не знал, почему он так сильно привязался к девушке, которую так мало видел. Но что-то удушающе-тяжелое опустилось на его сердце.

— В этих местах есть еще один агент, — продолжил Квинн, пытаясь развеять печаль Кэма. — Но я не знаю, как его зовут. Его имя они держат в секрете. Все идет через Пастора. С их помощью мы попытаемся ее вытащить.

Но печать краха надежды не покинула лицо Кэма.

— Она так молода и так испугана. Если бы хоть что-нибудь мог ей сказать.

Квинн вздохнул:

— Мы не можем рисковать пароходом, — ответил он. — Тем более из-за одного человека. Думаю, у мисс Ситон с ней ничего не случится.

— Дафна сказала, что она “вроде добрая”, — в его голосе слышалась неуверенность, вопрос, ожидавший подтверждения, что казалось странным в этом большом человеке, который был так грозен в гневе и тих в нежности. Это чудо, по-Думал Квинн, что где-то сохранилась нежность.

— Он впервые увидел Кэма на аукционе. Кэм был закован в кандалы, и это было необычно. Большинство торговцев снимали цепи, зная, что их наличие выдает упрямого и непокорного раба. Но в этом случае торговец понимал, что каждый поймет это и так, с кандалами или без них, потому что спина Кэма была крест-накрест исполосована старыми и свежими шрамами.

Прожив в Новом Орлеане всего четыре месяца после своего возвращения, Квинн попал на аукцион рабов. Он так и не понял, что потянуло его туда, так как обычно он избегал таких мест. В его семье было несколько рабов, прислуживающих по дому, и казалось, что они всегда жили у Девро и всегда были больше членами семьи, чем слугами.

Но тогда он был чем-то расстроен и недоволен собой, сам не зная почему. И он решил навестить свою любимую таверну. Путешествие туда он предпринимал все чаще и чаще к полнейшему неудовлетворению Бретта. Чтобы попасть туда, ему надо было пройти через невольничий рынок. Тогда он и увидел Кэма, стоявшего в вызывающей позе, и это зрелище вернуло его к глубочайшим страданиям его собственного прошлого. Он заглянул в глаза, сверкавшие какой-то безнадежной ненавистью, и этот взгляд пронзил сердце Квинна.

К собственному удивлению, он обнаружил, что присоединился к торгу, сумма вдруг выросла до неожиданной высоты, пока не осталось только двое торгующихся. Квинн знал своего противника, у него была репутация жестокого человека, у которого рабы умирали от непосильной работы. Квинн продолжал поднимать ставки, пока не победил.

В награду за это от своей новой собственности он получил полный крайней ненависти взгляд.

Квинн проигнорировал этот взгляд и, несмотря на предупреждение прежнего владельца, велел снять кандалы и спросил своего нового раба, есть ли у него рубашка.

— Нет… cap, — слово “cap” было произнесено после некоторого колебания и граничило с оскорблением, но Квинн едва сдержал улыбку. Он не переставал удивляться, что за чертовщину он сотворил… и зачем.

Это было четыре года назад, как раз после того, как он выиграл “Лаки Леди”, три дня подряд играя в покер. Он не знал покоя, вернувшись из Австралии и обнаружив, что его отец и старший брат умерли во время эпидемии желтой лихорадки. Хотя Бретт ничего не сказал, Квинн знал, что они остались в Новом Орлеане, чтобы дождаться от него известий, и чувство вины и ненависти к самому себе разъедало его как яд. Они были не первыми, кто умер из-за него. Казалось, все, чего он касался, каждый человек, которого он любил, из-за него пострадали.

Ему надлежало принять дела в банке, но мысль торчать в офисе, быть хоть в чем-то ограниченным была ему невыносима. И он чувствовал себя совершенно неподходящим для этого дела. Его младший брат самоотверженно трудился в банке, тогда как его собственная глупость стоила семье состояния. Бретт знал и любил банковское дело, был хорошо подготовлен к тому, чтобы принять руководство, так что Квинн отказался в его пользу и ударился в четырехмесячный загул, в беспробудное пьянство и игру в карты, пытаясь утопить воспоминания о восьми годах, проведенных в аду. Но они не исчезали, и по ночам он просыпался с криком, и даже днем, при виде цепей или следа от удара, его память возвращала его назад, на остров Норфолк.

По некоторым причинам он решил, что после многих лет забвения боги внезапно вспомнили о его существовании и начали отличать его от прочих смертных. Он просто не мог проигрывать. Он понял, что его лицо было чуть ли не главным козырем в его везении — оно было исключительно подходящим для покера, ведь в аду он научился совершенно скрывать свои эмоции, но было что-то еще, помимо этого, так как его удача лежала за пределами простого мастерства игры. Он выигрывал тысячи долларов, а однажды ночью выиграл и “Лаки Леди”. Но это его не удовлетворяло.

Казалось, ничто не могло насытить его беспокойство и пустоту в душе.

Пока он не купил Кэма и не решил, что освобождение им этого человека станет и его собственным.

Это было нелегко. Кэм был настолько полон недоверия, горечи и ненависти, что бросал вызов всем начинаниям Квинна. Но именно вызов и нужен был Квинну. Он подумывал о том, чтобы немедленно выправить для Кэма документ, удостоверяющий его свободу, но так как этот человек ничему не был обучен и к тому же был снедаем ненавистью, Квинн понял, что такой легкий выход из положения вполне вероятно может окончиться несчастьем. Поэтому он поставил перед собой задачу сделать Кэма совершенно самостоятельным. Несмотря на стойкое сопротивление Кэма, Квинн научил его читать, писать и считать, а устройство парохода Квинн и его новая собственность изучали вместе.

Кэм учился с поразительной быстротой, и каждая частица знаний вызывала в нем огромное желание узнавать еще и еще, и это сильное желание перевешивало даже его недоверие к Квинну Девро. Постепенно его чувства трансформировались — от ненависти к подозрительности, потом — скупая благодарность и, наконец, неохотное признание. Через год, примерно в день покупки, Квинн презентовал лишившемуся речи Кэму бумаги, удостоверяющие, что он свободный человек.

— Теперь ты можешь идти, куда захочешь, и делать, что пожелаешь, — сказал Квинн, протягивая руку.

Кэм таращился на бумаги. Квинн знал, что Кэму и в голову никогда не приходила такая мысль. Он также знал из случайно оброненного замечания, что Кэм несколько раз пытался в одиночку убежать от своих прежних хозяев, хотя каждый раз знал, что без помощи долго не продержится, а если даже его побег и будет удачным, то перспективы для человека, который знаком только с примитивным ручным трудом, весьма узки.

А сейчас этот белый человек предлагал ему целый мир.

Человек, которого он ненавидел, презирал, которому сопротивлялся. Квинн увидел влагу на щеках Кэма и заподозрил, что Кэм плачет впервые в своей жизни.

Квинн отвернулся, понимая, как важно, уважая гордость Кэма, предоставить ему уединение.

— Я бы остался с вами, капитан, — прозвучал низкий, мелодичный, тронутый чувством голос, и Квинн, улыбаясь, обернулся к нему.

Это было началом…

Первым шагом по дороге, которая вывела их из глубокой мрачной пропасти.

А сейчас Кэм мерил шагами каюту, а Квинн с состраданием смотрел на него, удивляясь необычной нетерпеливости своего друга. За прошедшие несколько лет они оба научились осторожности и терпению. Поэтому они и были такими удачливыми проводниками, поэтому их и не поймали, как других. Из тех, кого схватили, некоторые были убиты на месте. Остальные отбывали сроки в тюрьме; некоторые там и умерли. Так как Кэм был черным, то ни он, ни Квинн не сомневались, какая судьба его ждет. С другой стороны, для Квинна наиболее вероятной перспективой будет долгое тюремное заключение, если его поймают, хотя он знал, что предпочел бы смерть.

— Мы доберемся до девушки, — повторил он. Кэм казался застенчивым.

— Не знаю, что в Дафне такого…

— Ты слишком долго был один, Кэм.

— Наверное, — сказал Кэм. — Она хорошенькая.

Квинн задумчиво посмотрел на Кэма. Сам он не хотел крепкой связи с женщиной. Однажды он был обманут, и результат был катастрофическим. Может, у Кэма будет по-другому.

— Да, — согласился Квинн. — Я тебе клянусь, мы освободим ее в течение трех месяцев.

Кэм улыбнулся. Улыбка по-прежнему очень редко появлялась на его губах. Он кивнул. Капитан никогда его не разочаровывал.

— А как наши гости внизу? — сменил тему Квинн.

— Я проверял час назад. Они там ничего, как могут. Но там жутко.

Квинн знал также, что маленькая потайная комната была лишь одним из множества неудобств, которые приходилось претерпевать его тайным пассажирам. В Каире их в упаковочных ящиках перегрузят на речное суденышко, которое доставит их вдоль границы Иллинойса в Огайо. Оттуда Подпольная дорога вела в Канаду… Это было долгое и опасное путешествие, и на его участок пути нельзя было брать маленьких детей. Один больной ребенок, один всхлип могли бы разрушить всю сеть.

Дафна зачесала волосы мисс Мередит наверх, не переставая удивляться, почему ее новая хозяйка настаивает, чтобы такие чудесные волосы были испорчены смешными кудряшками и шпильками. Но она не была достаточно храброй, чтобы об этом спросить. Она обнаружила, что белые люди — совсем другие и часто вытворяют странные вещи. Она давно научилась не задавать вопросов, не задумываться о приказаниях, которые ей отдавались. А просто повиноваться им. Если мисс Мередит хочет, чтобы ее голова выглядела, как тарелка с колбасками, значит, ей, Дафне, надо положить все усилия и сделать то, что от нее требуется. Она сделает все, чтобы ее снова не продали. Ей всякий раз становилось дурно от страха, как только она вспоминала об аукционе.

Ей понадобилось собрать все свое мужество, чтобы спросить у мисс Мередит, нельзя ли ей подняться на палубу, если она уже больше не нужна. Это был очень храбрый поступок, но назавтра они покидали пароход, а ей так хотелось опять увидеть этого большого и мягкого человека.

— Конечно, — сказала мисс Мередит с быстрой улыбкой.

— Спасибо, мисс, — сказала Дафна и выскочила за дверь прежде, чем ее хозяйка могла бы передумать.

На палубе она с удовольствием вдохнула свежего воздуха. Она взглянула вверх и заметила, что небо стало густого, глубокого синего цвета. Ярко сияли звезды, и полная луна висела высоко-высоко.

Интересно, подумала она, где этот человек по имени Кэм.

Она вспомнила шрамы на его спине и возненавидела человека, который их оставил, человека, который владел этим пароходом. Она видела, что Кэм работает больше, чем кто-либо другой, его мускулы перекатывались под дешевой хлопчатобумажной одеждой, его глаза были темными и скрытными. Если только он не разговаривал с ней. Тогда они становились ласковыми.

Дафна понимала, что с ее стороны неразумно думать о Кэме. В вопросах любви у нее не было права сказать свое слово. Она была вещью. По ее щекам побежали слезы и она закрыла глаза, пытаясь перестать плакать.

Рука, сильная и мозолистая, мягко коснулась ее лица и вытерла с него слезинки, и Дафна открыла глаза. Это был он.

До этой минуты она не представляла, как сильно ей хотелось, чтобы он пришел, как она боялась, что он не придет.

— Мне надо идти, — прошептала она, делая шаг назад.

— Не сейчас, — сказал он, взяв ее за руку. Он вел ее к корме парохода, где были сложены тюки хлопка, и с усилием стал пробираться между ними, пока не нашел укромное местечко.

Он помог ей сесть, а затем сел сам, неловко сложив свои длинные руки и ноги. Но ее руку он так и не выпустил. Другой рукой он погладил ее по щеке.

— Ты очень хорошенькая, — сказал он наконец.

Она застыла, и Кэм почувствовал, что она замыкается в себе.

— Все в порядке, — успокоил он ее. — Я не сделаю ничего плохого. Я тебя не обижу.

Она сжалась в комочек. Она боялась его, боялась тех чувств, которые он вызывал, и того, что после завтрашнего Дня она больше никогда его не увидит.

Дафна почувствовала его руки и испугалась, что он начнет ее тискать, но ничего такого не произошло. Наоборот, ей было очень уютно. Внезапно в самой глубине ее души появилась боль. Она сможет противостоять всему, кроме этой нежности, которая так скоро исчезнет.

По-птичьи быстро она вскочила на ноги, но Кэм, несмотря на свой рост, оказался столь же проворен.

— В чем дело? — спросил он.

— Разве твой хозяин не будет тебя искать? — ответила она вопросом на вопрос.

Он немного помолчал.

— Он в кают-компании.

Мягкие карие глаза заглянули в его темные, почти черные.

— Ты его ненавидишь?

Кэм положил руку ей на плечо.

— Ненавижу всех, кто держит рабов, — сказал он с напряжением.

— Это он так… твою спину?

Лицо Кэма стало грубым, его глаза, казалось, загорелись. Ни следа мягкости в нем не осталось. Он ничего не сказал, но по его лицу и напряженному молчанию Дафна поняла ответ.

— Я тоже его ненавижу, — сказала она зло. — Я их всех ненавижу.

Кэм вздрогнул. Ему очень не хотелось говорить неправду о капитане, но такая игра была серьезной частью их защиты. Когда все дело только началось, они с капитаном решили, что Кэм будет притворяться рабом Квинна. Полосы на его спине были лишним доказательством того, что капитан твердый приверженец рабства.

— Понимаю, — наконец сказал он мягко.

Дафна внимательно посмотрела вокруг, прежде чем вслух высказать эту свою мысль:

— Ты когда-нибудь… хотел… убежать? Кэм рассмеялся с не наигранной горечью.

— Дважды, — ответил он. — В первый раз меня выпороли. Во второй раз они изуродовали мне лодыжку, чтобы я больше не смог убежать.

— Он! — с ужасом воскликнула Дафна, опять имея в виду капитана парохода.

Кэм пожал плечами. Ему не нравилось видеть в ее глазах ненависть к единственному другу, который у него был, но сейчас с этим ничего нельзя было поделать. Потом она все узнает. Потом, когда это будет безопасно.

— Ты попробуешь… еще раз?

Кэм опять не знал, что сказать. Как много можно открыть? Он хотел подготовить ее к тому дню, чтобы она предпринимала что-нибудь сама. Это было крайне опасно.

— Не без помощи друзей.

— Есть… помощь?

— Я слышал, что есть.

Ее глаза стали большими:

— А как ты их найдешь?

— Держи свои уши открытыми и слушай сюда, малышка. Это называется Подпольная железная дорога. Говорят, что они помогут добраться до Канады.

— Белые люди? — недоверчиво спросила она.

— Белые люди и бывшие рабы, — сказал он.

— Если ты так много знаешь, почему же ты не ушел? — все еще с недоверием спросила Дафна.

Кэм улыбнулся своим мыслям. Она была сообразительной малышкой.

— Я еще не нашел нужных людей. Но найду, — пообещал он.

— Белых людей? — повторила она с сильным удивлением.

— Есть такие, которые не любят рабство, — сказал он медленно.

— Не верю, — ее слова были полны сожаления. — А ты как можешь? После всего того, что они с тобой сделали?

— Приходится, — ответил он просто.

Дафна не могла понять, как человек может так говорить. Она чувствовала, что все надежды рушатся. Она опустила глаза, отводя взгляд от силы, ясно читаемой в его лице, от огня в его глазах.

— Ты должна надеяться, — сказал он тихо, но убежденно.

— Я и не знаю, как, — прошептала она.

Он наклонился к ней и легко коснулся губами ее лба. Так легко, что Дафна была удивлена тем, какую бурю эмоций вызвал в ней этот мимолетный поцелуй.

— Поверь мне, — сказал он.

— Я не знаю, как, — повторила Дафна, опять уклоняясь от ответа. Она споткнулась о веревку и покачнулась, падая, но вдруг ее подхватили сильные руки. Впервые в жизни она почувствовала себя защищенной.

Но за пределами его объятий не было защиты, уныло подумала она.

— Пусти, — с отчаянием произнесла она, боясь поверить в его слова, поверить во что бы то ни было, потому что это означало впоследствии горькое разочарование.

Лучше не иметь надежды. Лучше не иметь чувств.

— Пусти, — повторила она, вырываясь от него и вылетая на мисс Мередит.

Мередит поднялась на палубу, чтобы подышать воздухом, когда увидела, что из-за тюков хлопка выбегает Дафна с таким лицом, словно сам дьявол гонится за ней. Капитан Девро? Но затем она увидела, как за Дафной выходит большой черный мужчина. Человек капитана.

— Оставь ее! — со злостью закричала она.

Кэм резко остановился, старательно принимая покорный вид.

— Да, мэм.

Мередит посмотрела на Дафну.

— Он обидел тебя?

Потрясенная Дафна могла только покачать головой. Не услышала ли ее хозяйка что-нибудь из ее разговора?

— Ты уверена? Не надо бояться.

— Нет, мэм, — сказала Дафна. — Я просто… просто крысу увидела, и она испугала меня. А он поддержал меня, чтоб я не упала, вот и все.

Мередит видела, как дрожат плечи девушки, и грозно взглянула на слугу-великана. Он, похоже, как и его хозяин, пытался с помощью мужской силы взять то, чего не мог добиться убеждением.

Мужчина опустил глаза, но Мередит уловила в них отблеск ненависти, искру протеста против собственной покорности. Она подумала, не сообщить ли об этом капитану, но ей нисколько не хотелось видеть этого заносчивого мерзавца еще раз, да и подвергать этого раба очередному наказанию она тоже не хотела. У Квинна Девро был порочный характер, судя по отметинам на спине этого раба.

— Как тебя зовут? — резко спросила она.

— Кэм

— Я ничего не скажу, если только не увижу тебя опять возле Дафны. Если увижу, позабочусь, чтобы тебя наказали.

— Да, мэм, — сказал он тихо, но она увидела, как его кулаки сжались от гнева.

Она смотрела на него, пока он опять не опустил глаза, а затем, повернувшись к Дафне, сказала смягченным голосом:

— Пойдем, Дафна. Нам обеим надо поспать.

Когда они вернулись в каюту, Мередит зажгла масляный светильник и увидела следы высохших слез на щеках Дафны. Девушка выглядела невероятно одинокой.

— Нет, он что-то сделал, — сказала она обвиняюще.

— Нет, мэм, — сказала Дафна.

— Тогда в чем дело?

По лицу Дафны побежали слезы, которые она тщетно пыталась сдержать.

— Я поговорю с капитаном Девро, — вслух высказала свое решение Мередит, надеясь при помощи этих слов вытянуть из девушки что-нибудь еще.

— Нет, этого нельзя делать! — закричала Дафна. — Капитан Девро… он…

— Что он сделает?

— Что-нибудь ужасное, — сказала Дафна. — Он уже изувечил его. — Дафна вовсе не собиралась это говорить, но слова уже выскочили из нее, страх за Кэма перевесил ее страх перед Мередит.

Мередит в ужасе замерла. Она слышала о подобном, хотя на их плантации физических наказаний не применяли. Но она и подумать не могла, чтобы кто-нибудь мог обречь человека на такое чудовищное наказание. Она вспомнила, как отвечала на поцелуи капитана Девро, и ей стало дурно. К горлу подступила тошнота, и ей пришлось сесть.

— Вы ничего не скажете, мисс Мередит, нет? — молила Дафна. — Он просто хотел мне помочь.

— Нет, — ответила Мередит. Она чувствовала себя грязной, изнасилованной, ощущала приливы ненависти к человеку, который может быть так жесток. Как могла она испытывать к нему хоть какое-нибудь чувство?

Слава Богу, она больше никогда его не увидит.

Квинн играл плохо. Его знаменитая собранность исчезла. Он глядел в проклятые карты, но его мысли были заняты мягкими губами и глазами, которые разбрызгивали золотистые огоньки. Она действительно ответила на тот поцелуй, да еще со страстью, которой он в ней и не подозревал. Это возбудило в нем такое сильное и болезненное желание, что он едва мог дышать.

Он был потрясен. Восемь лет, проведенные им в британских тюрьмах и на каторжных работах, он прожил без удовольствия и уюта, доставляемого женщиной, и со времени своего возвращения не чувствовал особой потребности ни в чем, кроме быстрого физического удовлетворения, и уж конечно, ничего похожего на то, что подобно дьяволу поселилось сейчас в его паху.

После того как в течение двух часов он непрерывно проигрывал, он вышел из-за стола и отправился в свою каюту. Он вытащил бутылку хорошего шотландского виски и налил себе изрядную дозу. Он не стал смаковать его, как обычно а выпил залпом, желая поскорее найти забвение.

Карие глаза. Синие глаза. Зеленые глаза. Черт, они все были одинаковы. Предательские. Обманчивые.

Он вспомнил глаза Морганы. Они были синими. Голубыми. Голубыми, как небо в середине лета. Ее губы были как свежие ягоды, с такой же резкой сладостью.

И она стоила ему восьми лет тюрьмы и жизни трех человек. Больше он никогда ни одной женщине не позволит такого.

Квинн одним духом выпил еще стакан виски, зная, что ему не хватит одной бутылки, чтобы забыться. Он швырнул пустую бутылку в стену каюты, ясно осознавая, что ему предстоит еще одна бессонная ночь.

“Лаки Леди” пришвартовалась в Виксбурге рано утром. День был ярким и безоблачным, небо имело густой синий оттенок. Звучала музыка — корабельные музыканты по прибытии корабля в большой порт всегда выходили поиграть на палубу. Это прибавляло общей картине веселости.

Квинн стоял на капитанском мостике возле кабины лоцмана и наблюдал, как пассажиры сходят на берег. Среди первых вышли Опал Фрейзер, мисс Ситон и Дафна. Он почувствовал присутствие Кэма раньше, чем тот успел что-либо сказать, и просто кивнул ему, пока они оба смотрели, как компания, сопровождавшая мисс Ситон, идет к кабриолету. Багаж был погружен, и дамы сели в коляску.

Дафна повернула лицо к пароходу, ее глаза искали Кэма. Когда она его увидела, на ее лице было написано отчаяние. Кабриолет уже ехал по главной улице, когда обернулась и мисс Ситон. Она выгнула спину и вздернула подбородок. Квинн не мог видеть выражение ее лица из-за аляповатой шляпки, которая почти полностью скрывала лицо.

Его губы сложились в полуулыбку.

— Мы с вами еще не закончили, Мередит Ситон. И даже ДО середины не добрались, — пробормотал он.

ГЛАВА 5

Карие глаза. Синие глаза. Голубые глаза. Глаза Морганы были голубыми, как небо в середине лета.

Квинн с первой минуты был заинтригован леди Морганой Стаффорд и ничуть не был польщен, когда, казалось, она предпочла его внимание вниманию сына и единственного наследника графа Сетвика. Квинн провел в Лондоне два месяца после путешествия по континенту, и на оставшиеся деньги снимал дом в наиболее фешенебельной части Лондона.

Он не торопился возвращаться домой в Америку. В Новом Орлеане его ожидал банк, а банк означал долг и ответственность. Он не был готов запереть себя в крохотной комнатке и выдавать ссуды людям, которые в них не нуждались. Если бы они нуждались, то ни за что бы их не получили, цинично думал он. Вместо того чтобы попасть к бедным, которым они смогли бы помочь, ссуды доставались богатым и делали их еще богаче. Он насмехался над лицемерием такой системы, но сам не готов был сделать ничего для ее изменения. В то время его единственной заботой было воспользоваться каждой минутой своей свободы, ежесекундно наслаждаясь жизнью.

А наслаждение обитало в комнатах леди Морганы.

Она была живописно-красивой — светло-пепельные волосы до талии, большие чистые голубые глаза, кожа цвета слоновой кости и большие пухлые губы, которые знали все уловки, чтобы привлечь мужчину. А он был самым старательным учеником.

Его предупреждали. Его друзья говорили ему, что она была частной собственностью, что она принадлежит молодому Джону Данну, единственному сыну Сетвика, что его, Квинна, она лишь использовала для того, чтобы вызвать ревность Данна и спровоцировать его на брачное предложение. Но Квинн уже был влюблен в нее, безумно, слепо, особенно после того, как вкусил радости в ее постели.

Это продолжалось до тех пор, пока однажды ночью к ним не ворвался Данн со своими друзьями. Юный лорд ударил Моргану по щеке, Квинн погнался за ним и избил его. Данн требовал сатисфакции, а злость или гордость Квинна заставила его принять вызов.

Дуэль произошла на каком-то поле неподалеку от Лондона. Как сторона, принявшая вызов, Квинн имел право на выбор оружия и остановился на пистолетах.

Это произошло на рассвете чудесного для лондонской зимы дня. Розово-оранжевые полосы освещали небо, а птицы распевали веселые песни… пока не прогремел выстрел. Квинн был лишь чуть задет первым выстрелом. Теперь очередь была за ним. Он прицелился чуть правее Данна, но когда спускал курок, Джон Данн, пытаясь уклониться от пули, встал как раз на ее пути.

Так Квинн впервые убил человека. Не веря своим глазам, он смотрел, как молодой лорд упал на землю. Кровь растекалась по его груди. Затем на них налетела группа всадников. Двое из них спешились и схватили Квинна за руки, в то время как третий, самый старший из них, склонился над поверженным наследником. Когда он поднял голову и взглянул на Квинна, на его лице смешались гнев и горе.

— Ты заплатишь за это… Я сделаю так, что ты пожалеешь, что ты не в аду.

“Пожалеешь, что ты не в аду”….

И Сетвику удалось это сделать, подумал Квин.

Голубые глаза. Карие глаза. Держись от них подальше.

Квинн твердил себе об этом с утра до вечера всю неделю с тех пор, как они покинули Виксбург. Больше всего его озадачивало то, что Мередит Ситон не была даже хорошенькой, возможно, не считая ее волос и глаз, совершенно не принадлежала к тому типу женщин, который привлекал его раньше.

Может быть, говорил он себе, такое страстное желание явилось лишь результатом воздержания. Любая женщина с двумя глазами, двумя руками и двумя ногами выглядела достаточно привлекательной для него. Или, может быть, в нем росло желание чего-то большего, желание нежного союза с женщиной, которую не волновало бы ни его прошлое, ни настоящее. Он знал, что немногие женщины здесь, на Юге, могли бы простить ему его нынешнее занятие. На Юге человек, помогающий рабам бежать, считался хуже, чем вором, он представлял угрозу всему их образу жизни.

Но боль внизу живота была настойчивее, чем когда-либо, и он понимал, что ему необходимо хоть какое-нибудь удовлетворение. Может быть, это отвлечет его мысли от женщины, которая была воплощением всего, к чему он привык питать отвращение. Если бы только в то утро он не видел, как она смотрела на радугу. Это навевало какие-то фантазии, для которых в его голове не было места.

Он услышал громкий звук пароходного колокола и понял, что они подходят к Каиру. Через несколько минут начнет играть оркестр и поднимется целая какофония звуков: свист пара, звон колокола, музыка духового оркестра. Он почувствовал, как в нем нарастает напряжение, хотя знал, что ни его лицо, ни жесты этого не выдадут. В Каире была, наверное, самая опасная станция Подпольной железной дороги.

Из Каира вели два маршрута: один — вверх по Миссисипи до штата Миннесота, другой — на восток, через реку Огайо, вдоль границы штата Иллинойс в штат Огайо, а оттуда — в Канаду. “Груз”, находившийся на его корабле, должен был следовать вторым маршрутом, и перемещение “груза” с парохода было очень рискованным делом. Так как Каир находился на границе между рабовладельческими и свободными штатами, он привлекал многих охотников за беглыми рабами и судебных исполнителей, а те с особым вниманием относились к пароходному сообщению.

Как только “Лаки Леди” причалила к пристани, глаза капитана сразу же обнаружили братьев Кэррол; они оба уже были на палубе, оглядывая каждого пассажира, готовящегося сойти на берег. Взгляд Квинна упал на толпу, собравшуюся на набережной. В животе у него похолодело — он заметил еще две кокарды.

Он кивнул Кэму, который без всяких слов понял, что от него требуется. Квинн знал, что Кэм заполнит пустую погрузочную тару тюками хлопка, который они держали в запасе специально для подобных случаев, и предупредит беглецов, чтобы они сидели очень тихо в своей потайной комнате.

Квинн вернулся к братьям Кэррол. Он не мог не заметить взгляда, украдкой бросаемого охотниками за рабами. Они явно кого-то или что-то искали. Возможно, размышлял он, они ищут возможности компенсировать те деньги, которые проиграли ему на пароходе. Наверное, было неразумно тянуть их за хвост в эту сторону, однако он был не в силах устоять против искушения, особенно потому, что предназначил выигранные деньги на нужды Подпольной дороги.

Он знал, что Леви Коффин, признанный лидер Дороги и член Общества друзей, этого не одобрит, но все же игра от этого становилась более интересной.

Иногда даже слишком интересной, упрекнул он себя. Ему не следует подвергать опасности других ради своих прихотей.

Он продолжал наблюдать и тогда, когда отпустили сходни. Рабочие подняли мешки с сахаром и красителем, которые надо было отправить на Северо-Запад. Когда он кивнул головой еще раз, рабочие быстро пробежали по сходням, не давая никому подняться на пароход. Квинн улыбнулся, увидев расстроенные взгляды судебных исполнителей.

Наконец, эти двое локтями проложили себе путь наверх, сыпля проклятиями направо и налево, и добрались до Квинна. Они были хорошо с ним знакомы и даже несколько раз вместе выпивали в салуне.

— По сообщениям, беженцев целый поток, — сказал один из них резко, разозленный задержкой. — У нас есть приказ обыскивать все пароходы.

— Конечно, — легко согласился Квинн. — Я сразу могу сказать, что у меня вы ничего не найдете. Все знают, как я отношусь к беглым рабам.

— Да, сэр капитан, — ответил второй, — но мы проверяем все пароходы, катера и баржи, идущие вверх по реке. У нас столько работы, а все из-за проклятых аболиционистов, которые мутят воду.

Квинн пожал плечами:

— Давайте. Они будут последними дураками, если попробуют удрать по реке, но, так и быть, проверяйте.

— Мы также должны проверить бумаги вашего экипажа, — сказал второй уже более покладистым тоном. Большинство капитанов не были так сговорчивы, как капитан Девро. И он знал, что они с напарником могут ожидать стаканчик-другой чертовски хорошего бренди после того, как все будет кончено. Капитан Девро был джентльменом. Он не был так привередлив, как другие.

— Вы найдете их в полном порядке, — сказал Квинн с обезоруживающей улыбкой.

Но гармония была нарушена появлением братьев Кэррол. Видно было, что они хорошо знакомы двум судебным исполнителям, которые, и это было столь же очевидно, их не любили. Это были отношения, которые Квинн часто наблюдал и которыми часто пользовался. Служители закона, ничуть не стыдясь исполнять свой долг по поимке рабов или тех, кто им помогает, презирали тех, кто делал то же самое исключительно за вознаграждение.

Их глаза, уже без раздражения смотревшие на Квинна, теперь враждебно смотрели на Кэрролов.

Совершенно игнорируя такой холодный прием, Тэд Кэррол обратился к исполнителям:

— Ходят кое-какие слухи об этом пароходе. Мы хотим обыскать его и проверить несколько упаковочных корзин и ящиков.

Один из исполнителей посмотрел на них ледяным взглядом.

— Проиграли немного денег, нет?

Его вопрос был обращен больше к Квинну, чем к Кэрролам и Квинн просто легкомысленно пожал плечами, а Кэрролы покраснели от злости. Вся их сердечная благодарность, которую они проявляли в первый вечер на “Лаки Леди”, улетучилась, потерялась в последующих ночах карточных проигрышей.

Судебные исполнители посмотрели на Квинна.

— Начинайте, — сказал он и крикнул, чтобы принесли инструменты. Когда их принесли, он взял их и изучающе посмотрел на Кэрролов. Беглецов всегда разгружали последними, они оставались в своем убежище, пока Квинн не убеждался, что разгрузка совершенно безопасна.

Кэрролы оглядели несколько ящиков и указали на три из них в разных местах. Квинн вручил им инструменты.

— Вы хотите взглянуть, вам и работу делать. И потом проверьте, крепко ли вы прибили крышки.

Он беспечно облокотился о перила, а Кэрролы с видом крайнего неудовольствия начали открывать ящики и заглядывать в них. Они куда-то пошли, но один из исполнителей остановил их:

— Вы же слышали, что сказал капитан. Прибейте крышки на место.

— Мы еще хотим осмотреть и нижнюю палубу, — сказал Тэд Кэррол, его лицо выражало полную безысходность, а его брат тем временем начал заколачивать ящики.

— Конечно, — сказал Квинн, — я хочу, чтобы вы были полностью удовлетворены. А пока вы восстанавливаете нанесенный мне ущерб, я покажу этим джентльменам документы, — он сделал ударение на слове “джентльмены” и мимоходом вспомнил, как несколько дней назад Мередит Си-тон исключила его из этой компании. Какого черта он продолжает о ней думать?

Квинн повел гостей в рубку, которую они занимали вдвоем с Джамисоном, вытащил бумаги и предложил исполнителям по бокалу бренди. Они без колебания согласились, и, пока они медленно просматривали бумаги, каждый из них выпил по два бокала. Как и на большинстве речных пароходов, все рабочие и матросы были свободными людьми, исключая большого черного раба капитана. Исполнители никак не могли понять, почему капитан держит при себе этого человека, он выглядел очень опасным да и вел себя вызывающе. Когда Квинна об этом спросили, он просто рассмеялся и ответил, что это его личная прихоть и вызов, попытка сломать этого человека. Больше вопросов не было. Такие вещи были, казалось, вполне в духе этого деятельного игрока.

Кроме этого, добавил Квинн, Кэма легко можно было узнать по его росту и хромоте. Если он осмелится убежать, поймать его будет очень легко.

Когда Квинн понял, что у Кэма было достаточно времени, чтобы загрузить пустые ящики, он предложил присоединиться к братьям Кэррол и спуститься вниз. Братья, потные и разъяренные, как раз заканчивали забивать последний ящик. Настроение Кэрролов не улучшилось, когда исполнители вызывающе на них посмотрели. Стал ли бы виновный человек предлагать обыск, а тем более сам бы его возглавлять? Лица Кэрролов стали еще мрачнее. Квинн показывал дорогу к грузовому трюму. Когда он встретил на трапе Кэма, его дружеское настроение исчезло… Он сузил глаза и плотно сжал губы.

— Ты, ленивый ублюдок, — сказал он со злостью. — Ты должен быть на палубе, на разгрузке.

В глазах черного человека появилась ненависть.

— Да, масса. Моя пришла посмотреть, чего еще вытаскивать.

— Это другие сделают, — сказал Квинн грубо. — Ты должен таскать тяжелые ящики, черт тебя возьми. Ты опять отлыниваешь, еще раз увижу, прикажу тебя выпороть.

Кэм опустил глаза не раньше, чем остальные увидели в них вспышку гнева.

— Да, — сказал он и пошел вверх по трапу.

Один из исполнителей посмотрел на Квинна. — Он когда-нибудь попытается убить вас. Вы бы лучше от него избавились.

Квинн пожал плечами:

— Он знает, что с ним будет, — он чиркнул спичкой и зажег лампу, висевшую на крючке, вбитом в стену. Повернувшись к Кэрролам, он развел руки в стороны. — Смотрите где хотите. Не забудьте, что вы должны все загрузить на место.

Кэрролы в поисках поддержки посмотрели на служителей закона. Один из служебных исполнителей ухмыльнулся:

— Я удовлетворен.

Тэд повернулся к брату.

— Черт, я не собираюсь провести здесь весь день, проверяя и упаковывая эти проклятые ящики. И так видно, что здесь чисто.

Джон не был так уверен. Его взгляд медленно передвигался по трюму, измеряя стены и подсчитывая количество и размеры груза. Глаза его излучали подозрение, и Квинн внезапно почувствовал, что с этими двумя он еще не закончил. Словно Джон унюхал что-то, что пока не мог опознать, и не сдастся, пока не опознает. Но вот Квинн увидел, как взгляд охотника за рабами стал более спокойным. Он кивнул.

Квинн пригласил их в кают-компанию выпить, но братья посмотрели на грязную, пропитанную потом одежду друг друга и холодно отказались. Искра, промелькнувшая в глазах Джона, подсказала Квинну, что он понял, какую издевку содержало это приглашение.

Кэрролы кивнули судебным исполнителям и удалились. Квинн повернулся к исполнителям.

— Вы правда уверены, что больше не хотите никуда заглянуть? Если бы кто-то прятался внизу, я бы наверняка узнал об этом. Я и сам не отказался бы получить часть вознаграждения.

Один из исполнителей, его звали Билл Терри, засмеялся.

— Кретины эти охотники за рабами. Они видят беглых рабов в каждом шкафу. На днях я слышал, что они по ошибке поймали свободного черного и его наниматель поднял целую бурю. И их арестовали, вот так. Грязные стервятники. Они добрались до кают-компании.

— Джентльмены, еще немного бренди перед уходом?

— Нет возражений, — ответил Терри.

Квинну потребовался еще час, чтобы от них избавиться. Когда эти двое, счастливые, наконец ушли, выписывая зигзаги по набережной, Квинн внимательно оглядел пароход и причал. Кэрролов нигде не было видно.

Кэм был занят на разгрузке легального груза, когда поймал взгляд Квинна и с независимым видом подошел к нему,

— Да, сэр? — сказал он со странным блеском в глазах.

— Ленивый ублюдок, — опять сказал Квинн, но на смену злости пришла довольная интонация, потому что сейчас никто не мог их услышать. — Я думаю, пора выгружать то, что на нижней палубе.

Лицо Кэма оставалось непроницаемым, но глаза его потеплели.

Салон Софи для увеселения джентльменов находился на одной из окраинных улиц Каира. В отличие от салонов на Ривер-стрит, он имел царственный вид и мог похвастать своими прекрасными дамами для увеселений вдоль всей Миссисипи.

Квинн впервые посетил салон Софи по делам Подпольной дороги несколько лет назад, и сейчас часто возвращался сюда, если пароход оставался в Каире на ночь. Он редко пользовался его очевидными соблазнами, а наслаждался роскошью самого салона и доступностью лучшей еды, ликеров и сигар. Ему нравилась и сама Софи, которая в дополнение своей роли хозяйки и мадам, была членом Подпольной железной дороги. Ее заведение часто было идеальным местом, чтобы спрятать бежавшую рабыню, которая могла выступать в роли новой девушки Софи. Власть имущим, которые часто пользовались услугами заведения, не понравилось бы видеть это заведение закрытым или же часто проверяемым, так как тогда могли открыться и их собственные грехи. Политики и полиция считали салон Софи “священным”.

Квинн оставался на борту “Лаки Леди” до тех пор, пока весь груз не был перемещен на берег. Потом он решил навестить Софи и спросил Кэма, не составит ли тот ему компанию. Софи была одной из немногих, кто знал о Кэме все. И в салоне Софи была некая девушка-мулатка, которая радовалась визитам Кэма. Но в этот раз Кэм отказался, что было непохоже на него. В лице Кэма Квинн заметил следы переживаний и подумал, что они, похоже, вызваны беспокойством по поводу молодой служанки Мередит Ситон. Его опечалило это, и он еще раз поклялся себе, что для Кэма он что-нибудь сделает.

Софи тепло приветствовала Квинна, заказала для него лучший виски и пригласила в свой офис, где плюшевые кресла столпились вокруг маленького столика. Это было то самое место, где она с удовольствием вела свои дела.

— Я видела, как “Лаки Леди” входит в порт, и подумала, не окажете ли вы нам радость своим визитом.

— Я всегда навещаю вас, Софи, как только нахожу время. Вы же знаете.

— Не всегда, — ответила она, немного нахмурившись. — И никогда достаточно долго не оставались… О вас все девушки спрашивают.

— Как будто вы их недостаточно занимаете, — уголок его рта изогнулся на весьма привлекательный манер.

— А Кэм? В порядке?

Его полуулыбка немного угасла.

— Он в мечтательном настроении. Личные планы.

— Какая-нибудь девушка?

— О, вы угадали, — ответил Квинн. Софи слегка нахмурилась:

— Это опасно…

— Слишком близко к сердцу все принимать, — закончил за нее Квинн. — Но здесь нет опасности. Он увидел ее в этот Раз на пароходе.

— Сара будет горько разочарована. Она-то надеялась…

— Я понимаю, — мягко сказал Квинн. Многие из девушек Софи заканчивали замужеством, особенно часто они выходили за мужчин, отправлявшихся на Запад, где не хватало женщин и старые правила были неприменимы. Сара была чрезвычайно привлекательной мулаткой, получившей свободу, когда ее хозяин умер. Она была горничной, но немногие дамы смогли выдержать соперничество с ее красотой. Почти умирая от голода, она, наконец, нашла место горничной у Софи, но постепенно стала “одной из девушек”. Она хотела заработать достаточно денег для того, чтобы переехать на Север и открыть собственный мануфактурный магазинчик — до тех пор пока не встретила Кэма. После этого ее мечты начали изменяться. И Софи и Квинн видели это по ее глазам, но Кэм ничего не замечал.

— Ну а вы, Квинн, у вас по-прежнему нет женщины?

— Только вы, любовь моя, — сказал он, поддразнивая ее.

— Ах, да ведь я вам в матери гожусь.

Квинн внимательно посмотрел на Софи. Из того, что он слышал, можно было понять, что ей под шестьдесят, но она выглядела лет на пятнадцать моложе. Может быть, ее молодили живой взгляд и сочувствие, которое часто появлялось на ее лице. Ее волосы, всегда аккуратно убранные в шиньон, были по-прежнему такими же светло-русыми, как и тогда, когда ей было лет двадцать, а на коже почти не было морщин, только те, которые появлялись вокруг глаз, когда она смеялась.

Однако она, как и каждый из них, каждый день встречалась с опасностью лицом к лицу. Он надеялся, что на нем это так же мало отразилось, как и на ней.

— Вы не ответили на мой вопрос, — напомнила она ему.

— Софи, вы же сами мне не раз говорили, что никто в нашем деле не должен иметь личной жизни. Это слишком отвлекает внимание.

Она задумчиво посмотрела на него. Она знала его уже три года, а судить о людях она умела удивительно точно.

Она подумала, что никогда не встречала человека более одинокого, чем Квинн, хотя понять это ей удалось далеко не сразу. Он чрезвычайно тщательно прятал свои эмоции за маской цинизма. Она регулярно пыталась искушать его одной из своих девушек, видит Бог, они и сами этого очень хотели, но только дважды она в этом преуспела, оба раза с Алисией, у которой были черные волосы и тоненькая фигурка.

Потом Алисия весьма неохотно кое-чем поделилась с ней, сказав только, что он был замечательно нежным любовником и что (и это было довольно странно) он не хотел, чтобы она его раздевала, как требовали многие клиенты, и не хотел сам снимать свою рубашку.

Софи часто думала о Квинне. Немногие богатые южане участвовали в деятельности Подпольной дороги. Она знала только двоих, оба были из Виргинии, один был некий Сэмюэль Смит, его арестовали и отправили в тюрьму, а другой, Джон Фэйрфильд, лишь однажды заглядывал в ее офис. Но, с другой стороны, все было так засекречено, что она многого и не знала. Она знала Квинна только потому, что они вместе работали.

Несколько раз она пыталась нащупать его слабые места, но ни разу ничего не добилась. Он мог разговаривать о чем угодно, только не о самом себе и не о причинах, которые привели его в подпольную организацию. Если бы она не видела, как они с Кэмом друг к другу привязаны, она бы думала, что у него вообще нет сердца. А потом она разглядела одиночество, спрятанное за фасадом самоуверенности, и пожалела его.

Но принудить его к откровенности она не могла. Так можно было потерять его дружбу, а она не хотела рисковать.

— А сегодня вечером? — настаивала она. — Алисия сегодня свободна.

Алисия была одной из причин, по которой он пришел. Страстная Алисия, никогда не задававшая вопросов. Он надеялся, что удовлетворение отвлечет его от преследовавшего его образа Мередит Ситон. Тем не менее, он подозревал, что ничего не получится. Сегодня не получится. Он покачал головой.

— Я устал, Софи. Ваше общество, хороший стакан вина и обед — вот все, что мне требуется.

Теперь Софи покачала головой. Его глаза были усталыми, его рот был угрюмее, чем обычно.

— Вам, Квинн, нужно что-то еще, кроме этого.

— Возможно, — сказал он, — но пока и этого хватит.

— У вас неприятности? — эта мысль пришла ей в голову позднее других. У Квинна Девро никогда не было неприятностей.

Он поднял бровь:

— Слышали о братьях Кэррол?

— А, эти! — Софи почти выплюнула слово. — Вы слышали про Тумза?

— Мне рассказывали. Я все думаю, могу ли что-нибудь сделать…

— Не сделать, — коротко сказала Софи. — Они надеются, что кто-нибудь попытается помочь ему убежать, а они на кроют большинство наших. Мы не можем себе позволить потерять вас. В любом случае именно братья Кэррол раскрыли его и груз рабов. Они круче, чем выглядят.

— Вы их видели?

— Нет, — ответила она. — Но у нас уже несколько сообщений о них. Будьте очень осторожны при них.

— Они были на “Лаки Леди”.

— Значит, у них была на это причина. Будьте осторожны, Квинн.

— Я всегда осторожен, дорогая, — ответил он. — А как у нас насчет обеда?

И с этого момента потек обычный легкий разговор: о недостатках местных политиков, о новом певце, который собирается приехать в Каир, о новых книгах, особенно о “Давиде Копперфильде” Чарльза Диккенса, она недавно появилась в Америке; Квинн сейчас как раз закончил ее читать.

Как всегда, это был приятный визит, хотя Квинну так и не удалось избавиться от беспокойства, которое в течение нескольких лет не ощущалось с такой силой.

Наконец, распрощавшись, он побрел к реке. Оттуда, не находя себе места, он вернулся в город и остановился, наконец, у мастерской, торговавшей мебелью и предметами искусства, которую он посещал месяц назад. Именно здесь он нашел тогда пейзаж с радугой, так заинтересовавший его. Он знал, что владелец часто работает допоздна и решил зайти и спросить, нет ли в продаже других еще каких-нибудь работ художника М. Сабра.

В задней части лавки виднелся свет, хотя передняя дверь была закрыта.

Он постучал сильнее, чем хотел.

Появился владелец лавки, человек по имени Дэвис, его лицо выражало сильное беспокойство, которое возросло, когда он увидел Квинна. Он быстро открыл дверь, впустил Квинна и снова запер, в этот раз натянув штору.

— Господи, что вы здесь делаете? У вас неприятности? Квинн почувствовал потребность оправдаться, видя, как дрожат руки у хозяина. Раньше он приходил сюда только в часы, когда лавка была открыта, и сейчас понимал, что лучше бы ему и вовсе не приходить. Случайные контакты между станциями и проводниками не поощрялись.

— Нет, — ответил он успокаивающе. — Я просто хотел спросить… нет ли у вас еще картин этого художника.

Тревога хозяина лавки заметно уменьшилась, хотя в его ответе еще чувствовался страх.

— Нет, — ответил он коротко. — Мы получаем совсем немного, не больше трех в год, а расходятся они очень быстро.

— А художник — вы что-нибудь о нем знаете?

— Ничего, — ответил Девис. — Картины посылают с одной из наших станций в Новом Орлеане. Однажды я спросил, можно ли мне приобрести еще какие-нибудь картины, но мне ответили, что нет. Я расспрашивал о художнике, но ничего не узнал.

— А какие… еще… у него были работы? — Квинн совершенно не мог себе объяснить, почему его так занимает М. Сабр.

— Обычно виды Миссисипи. Был один — рассвет над рекой, — который почти так же хорош, как и тот, что вы купили.

— Не можете ли вы попытаться отыскать еще что-нибудь?

— Я постараюсь, конечно, но не думаю, что у меня что-нибудь получится. Похоже, автор хочет сохранить инкогнито.

— Если будут картины, я куплю их… Неважно, сколько они будут стоить…

— Я отложу для вас. Квинн кивнул.

— Когда вы здесь опять будете?

— Завтра вечером мы прибываем в Сент-Луис, а потом отправляемся назад. Через десять дней, не раньше.

— Специальный груз в этот раз был?

— Десять. Они в безопасности перегружены на катер Камерона.

Владелец лавки изучающе разглядывал своего посетителя. Он был более чем удивлен визитом Девро. Все предыдущие визиты касались только дела.

— Я дам вам знать, когда они доберутся до Канады. Квинн улыбнулся. Владелец лавки не знал о Софи, так же, как и Софи не знала об этой лавке. Насколько Квинну было, известно, у Девиса и Софи были две единственные в Каире станции Подпольной железной дороги, а он и представить себе не мог двух людей, менее похожих друг на друга, чем они.

Он знал, что Девис был глубоко религиозным человеком и стал членом этой организации потому, что считал рабство богомерзким. Софи же была просто сострадательной женщиной чья трагическая молодость научила ее сочувствию к другим. С немного сардоническим любопытством он раздумывал о том, что каждый из них мог бы подумать про другого. Или, к примеру, что они оба думают о нем.

Он кивнул на прощание и стал ждать, пока Девис откроет дверь. —Квинн до сих пор не был готов вернуться на пароход.

Он думал раньше, что ему уже удалось справиться с чувством неудовлетворенности, со смутным стремлением к чему-то, чего он сам толком не осознавал. В последние три го-па его беспокойство было укрощено или хотя бы приглушено но сейчас оно опять поднимало свою мерзкую голову. И было сильнее, чем когда-либо.

“Построй вокруг себя стену, кореш, и сиди внутри. Тогда они тебя не достанут… ”

Одиннадцать лет назад это был хороший совет. Он помог ему выжить. Ему тогда помогли выжить эти слова Терренса О’Коннела, ирландского повстанца, делившего с ним камеру на транспорте, который вез их в Австралию. Квинн построил стену, один за другим кладя тяжелые камни, и стена выдержала натиск тюремщиков. Но по каким-то причинам сейчас она начала рушиться.

Внутри было чертовски одиноко.

ГЛАВА 6

По винтовой лестнице из красного дерева Мередит неохотно спускалась к кабинету брата. Он вызвал ее, и она знала, что отказываться нельзя. Несколько недель она провела дома и уже чувствовала себя в ловушке; она была рада быстрее отправиться в новое путешествие.

С тех пор как она приехала, всюду ее преследовали неодобрительные взгляды, сопровождаемые снисходительными словами.

— Как ты думаешь, дорогая, может быть, тебе удастся что-нибудь сделать со своими волосами? — ее невестка.

— Черт возьми, сделай хоть раз в жизни что-нибудь полезное и прекрати это адское хихиканье, — ее брат.

И хотя она тщательно притворялась и вообще все шло по ее собственному плану, было что-то такое, от чего ей становилось тоскливо и больно. Что-то в ее душе, стремящееся к большему. В последнее время, с тех пор как она покинула “Лаки Леди”, это чувство стало особенно острым.

Она остановилась у двери, услышав в кабинете голоса.

— Все это немного странно, — услышала она голос своего брата, — но Гил настаивает.

— Должно быть, из-за денег, — задумчиво ответила Эвелин, ее невестка.

— Я бы согласился, если бы это был кто-нибудь другой, — сказал Роберт. — У него и своих более чем достаточно.

— Ну какая разница почему. Лишь бы она убралась отсюда со своими ужасными картинами. Она требует, чтобы мы повесили эту… эту вазу с фруктами в столовой. Да у всех расстройство желудка будет!

— Это все из-за того, что она тогда упала, — сказал Роберт. — С тех пор она уже никогда не была нормальной. Бедный Гил. Он не знает, с чем столкнется.

Да, тогда она упала. Мередит прислонилась к стене у двери, ведущей в кабинет. Тогда она упала. После этого все переменилось, но совсем не так, как думает Роберт.

Она помнит, как ей было тогда больно. Боль была мучительной: словно в голове неравномерно стучал молоток. Все болело, и как только в одном каком-нибудь месте сильная боль прекращалась, она тут же возникала в другом. Она закричала, ожидая успокоения, которое могла бы принести чья-нибудь рука или хотя бы слово, но ничего не дождалась. Открыв глаза, она встретила лишь враждебный взгляд отца.

— Ты выставила себя на посмешище, — сказал он резким голосом.

— А Лиза?

— Она уехала.

— Куда? — это было сейчас важнее всего.

Его глаза стали еще холоднее.

— Не знаю, и мне нет до этого дела, маленькая мисс. И не вспоминай о ней больше.

Боль усилилась, и Мередит закрыла глаза, борясь с ней… и с отцом. Она найдет Лизу. Она не знает как, но найдет. Она проглотила слюну, как бы проглатывая и остальные вопросы, которые ей хотелось задать, зная, что все равно не получит на них ответа. Нечто в душе затвердело, и слезы, начавшие скапливаться в уголках глаз, замерзли. Она не доставит ему такого удовольствия. Она отвернулась от него к стене.

В течение нескольких последующих дней боль утихла, но Мередит ничего не сказала. Она не жаловалась. Ничего не спрашивала.

Через неделю она подслушала разговор отца с доктором; они думали, что она спит.

— Она очень странно ведет себя. С тех пор, как очнулась, не сказала еще ни слова.

— Возможно, это травма головы, — сказал доктор, — она могла повлиять на ее рассудок… — он понизил голос.

— Вы хотите сказать, что она может никогда не… — отец тоже понизил голос. Он не пытался скрыть своего отвращения, и оно прозвучало в его голосе. Мередит сжалась. Он всегда ценил только совершенство.

— Не знаю, — ответил доктор. — Мы многого не знаем о травмах головы. Нам придется просто подождать и посмотреть, что будет.

Мередит быстро поправилась. Отец навещал ее все реже и реже, а когда появлялся, она смотрела на него пустым взглядом. Такое изобрела она для него наказание — да и для самой себя тоже — потому что не могла не винить себя в том, что случилось.

Если бы она тогда не дала Лизе куклу!

Спустя четыре недели ее отправили в католическую школу при монастыре Святой Марии в Новом Орлеане. И никто не обнял и не поцеловал ее на прощание.

* * *

Мередит тряхнула головой, чтобы избавиться от воспоминаний, и постучала в дверь кабинета. Голоса замолчали. Она услышала, как брат прокашлялся и попросил ее войти.

Он сидел за столом, а Эвелин стояла рядом с ним.

— Ты меня звал? — осторожно спросила Мередит.

Роберт еще раз прокашлялся. Он был красивым мужчиной или был бы красивым, часто думала Мередит, если бы в его лице было побольше силы. Но в нем была какая-то слабость, неудовлетворенность, которая оттягивала книзу уголки его губ и делала глуповатыми его карие глаза. У него были такие же, как и у нее, пушистые волосы, но не золотистые, а скорее каштановые; он отпустил их почти до плеч. Усы сообщали вялому рту некоторую резкость, а еще он носил бакенбарды, которые, как он считал, придают ему лихой вид. Сейчас она сравнила его с капитаном речного парохода, который стриг волосы короче, чем требовала мода, и чисто брил лицо. Она хорошо запомнила это сильное, резко очерченное лицо. Странно, что у такого негодяя столь чистые черты. Как видно, Девро не стремился ничем маскировать свои слабости. Ему не требовались ни усы, ни бакенбарды. Высокомерие и негодяйство были его естественными чертами.

Она чертыхнулась про себя. Девро, словно надоедливая муха, постоянно жужжал у нее в ушах. Она никак не может от него избавиться, с раздражением подумала она.

Но когда она невинно взглянула на брата, ее лицо сохраняло то же легкомысленное выражение.

— Ты хотел меня видеть? — повторила она,

— Гилберт МакИнтош сегодня обедает у нас. Я хочу, чтобы ты выглядела как можно лучше… Горничная Эвелин поможет тебе уложить волосы.

Мередит пустым взглядом смотрела на него, быстро прокручивая в уме возможные варианты. Из всех, кто делал ей предложение, Гил оказался самым настойчивым, и, она не могла не признать, наименее объективным. Она никак не могла понять, почему он продолжал за ней ухаживать, тогда как она намеренно притворялась глупой и дурацки хихикала в его присутствии. Гил владел соседней плантацией и был совершенно независим в финансовом отношении, так что ее деньги не являлись решающим фактором в его сватовстве, думала она. Но, может быть, у него были тайные долги.

— Мне нравится, как меня Дафна причесывает, — сказала она упрямо и поджала губы. — Я покажу ему свои картины, — медленно сказала она.

Ее брат и невестка обменялись взглядами, и Эвелин поторопилась уйти. Мередит улыбнулась сама себе. Она подумала, что в течение нескольких часов многие ее картины таинственно переместятся с места на место. Но она позаботится, чтобы ее ваза с фруктами была хорошо видна.

— Гил просил у меня твоей руки, Мередит. Лучшей партии, чем он, у тебя не будет… а потом, ты ведь понимаешь, что ты… э-э… становишься старше…

Мередит поджала губы.

— С твоей стороны некрасиво напоминать мне… ты знаешь, вокруг меня столько красавцев… кажется, я просто не могу выбрать… А как я люблю путешествовать… И мне будет так недоставать тебя и Эвелин. Она мне совсем как сестра, — она подарила ему ослепительную улыбку.

Роберт заметно поморщился.

— Гил…

— Мистер Мак-Интош самый восхитительный, — сказала она легкомысленно. — Но он такой скучный. Он всегда говорит только о своей старой плантации.

— Это самая большая плантация в округе, — нетерпеливо перебил Роберт. — И этот союз устроит нас обоих.

Это и было, по подозрениям Мередит, истинной причиной, почему Гил ее добивался. Объединившись, плантации Ситонов и Мак-Интошей доминировали бы в округе. Она подумала о Гиле Мак-Интоше. Он был высоким и худым, серьезным и болезненно застенчивым с женщинами. Она также знала, что он был хорошим наездником и настоящим фермером. Но она никогда не выйдет замуж за плантатора, никогда не станет женой человека, который владеет рабами. Никогда. Ни за что. Значит, она никогда не выйдет замуж.

У Мередит была заветная мечта. Когда все кончится, когда она найдет Лизу, они вместе уедут в Канаду, и она будет рисовать. Не скрываясь, рисовать так, как она действительно может. Она не будет больше прятаться за чужим именем. Живопись станет для нее главнейшим делом. Все, что ей будет нужно, — живопись и Лиза, верный друг. Никогда она не вручит свою жизнь и судьбу другому человеку, особенно мужчине.

Она простодушно взглянула на брата.

— Я попрошу Дафну постараться и надену… я надену сиреневое платье!

Роберт часто заморгал.

— Почему бы тебе не надеть бордовое платье, которое тебе подарила Эвелин?

— Ах, оно слишком простое. Да, я думаю, лучше всего сиреневое, — она, одарив его широкой улыбкой, выскочила из кабинета, представляя, как ее брат рассеянно постукивает пальцами по столу. Бедный Гил. Бедный, бедный Роберт.

Вернувшись в свою комнату, Мередит отпустила Дафну. Ей хотелось побыть одной. Она села в кресло у окна, в то самое кресло, откуда она наблюдала, как увозят Лизу, и окинула взглядом лежащий перед ней Бриарвуд. Дом. Дом, в котором она была чужой.

Мередит чувствовала себя перегруженной застарелым мучительным одиночеством, страстным желанием ласки, взгляда, согретого любовью. Она ощутила, как дрожат ее губы. Время от времени, всегда неожиданно, с ней случались подобные… приступы, они всегда производили опустошающее воздействие. Ее всегда спасало лишь одно. Живопись. Сотворение мира не такого одинокого, не такого враждебного.

Она отошла от окна и достала свой мешочек с красками. Она и раньше делала наброски вида из окна, писала и огромный дуб, который как часовой стоял у окна, и поля, где зрел урожай. Сейчас они были белыми, покрытые маленькими шариками хлопка, напоминавшего редкий в этих местах снег, который она однажды видела в Новом Орлеане. Ей были видны склоненные фигуры; их руки, она знала, быстро и ловко сновали от стебля к стеблю. Работники — мужчины, женщины и даже дети старше семи лет — вернутся домой на закате, сутулые оттого, что все время приходится сгибаться.

Ее кисть схватывала движения, но не лица, скрытые капорами и поношенными широкополыми шляпами, которые защищали их владельцев от безжалостного послеполуденного солнца. Когда весь хлопок будет убран, состоится праздник с угощением и выпивкой от Роберта, с танцами и весельем, может, будут и свадьбы. А дома Роберт даст традиционный ежегодный бал, на который соберутся плантаторы со всей округи и будут сравнивать, у кого урожай лучше. А потом опять начнется работа по подготовке полей к следующему посеву. Это движение по кругу никогда не останавливалось, работы никогда не становилось меньше.

Мередит взглянула на холст. Хорошо получилось. Она поняла, что картина удалась. Чувствовалась напряженная сила в фигурах и неукротимая гордость в силуэте женщины, которая, одна из всех, стояла прямо, повернувшись к солнцу. Хотя невозможно было разглядеть ее лицо, но во всей позе безошибочно угадывался вызов.

В цепи можно заковать тело, но не душу.

Это сказал Леви Коффин на лекции, которую Мередит посетила в Цинциннати. Она запомнила эти слова, потому что они трогали ее так же, как и тех, кому она помогала.

В дверь постучала Дафна. Уже два часа прошло! Она поспешно спрятала холст в раскрашенный сундук, стоявший в ногах ее постели. Это вполне безопасное место. Она повернула ключ и сунула его за металлическую обивку. Она редко рисковала рисовать здесь, но этот внезапный приступ меланхолии просто требовал разрядки. Она уже чувствовала себя лучше. Элиас будет рад получить еще одну картину и те деньги, которые она принесет. Сегодня ночью, когда все уснут, она ее закончит. Предвкушение работы сделает вечер сносным.

Стол, уставленный фарфором и хрусталем, сиял в бликах света, который отбрасывали сотни граненых подвесок на канделябре, покачивавшихся от пламени свечей. Эвелин, всегда полная надежды, разоделась так, словно девицей на выданье была она, а не ее нелюбимая золовка.

Гил чувствовал себя неуютно в старомодном синем жилете и брюках; внимательный взгляд его светло-карих ласковых глаз был устремлен на Мередит, которая демонстрировала свои необъятные познания в политике.

— Мистер Фремонт такой красивый и храбрый, — трещала она беззаботно.

— Он же республиканец, — в голосе ее брата слышался ужас. Он обернулся к Гилу и пожал плечами. — Эти женщины… Чертовски здорово, что им нельзя голосовать.

Мередит прикусила губу, чтобы удержаться от колкого ответа.

— Я с одним согласен, — мягко сказал Гил. — Он действительно смелый. Благодаря ему мы получили Калифорнию.

— Но Калифорния — свободный штат, — с горечью ответил Роберт. — Попомните мои слова, мы еще будем воевать из-за рабства. В Канзасе и Миссури уже льется кровь. Проклятые северяне не успокоятся, пока не разрушат нашу жизнь до основания.

— Ах, война! — сказала Мередит. — Это звучит восхитительно. Военная форма и балы, и трубы, и колонны воинов, марширующих на битву с янки.

— Ничего восхитительного в войне нет, — тихо сказал Гил.

— О-ля, — сказала она беззаботно, — мне кажется, война очень романтична. Я уверена, вы все будете выглядеть очень красиво и героически, — она мечтательно посмотрела на них обоих. — Разве нет, Роберт?

Роберт изучающе смотрел на своего соседа. Гил Мак-Интош редко откровенничал, и Роберт не знал, кому принадлежат его симпатии, несмотря на то, что Гил был рабовладельцем. В самом деле, его сосед был одним из крупнейших рабовладельцев в их части штата Миссисипи.

— Что если правда начнется война, Гил?

Гил аккуратно отложил салфетку.

— Рабы составляют половину моей собственности, — сказал он. — На них мой дед и отец сделали состояние. У меня нет выбора — мне приходится использовать их, иначе я обанкрочусь. Тогда их просто распродадут, и придется еще хуже, чем сейчас. Но рабство мне не нравится. Никогда не нравилось, и если бы я видел какой-нибудь выход, я бы им воспользовался. Я не стал бы бороться за сохранение рабства.

— Что за чушь вы говорите, — выпалил Роберт, а Мередит разглядывала Гила с полным недоверием. Такое заявление в штате Миссисипи граничило с подрывом устоев.

Гил пожал плечами.

— Иногда я думаю, что я еще в большем рабстве, чем они. Возможно, все мы рабы, Роберт.

Эвелин резко переменила тему, пригласив Гила на бал, который они с Робертом дадут, когда будет убран хлопок.

— Я был бы очень рад, — просто ответил он, повернулся к Мередит и добавил: — Если Мередит окажет мне честь и потанцует со мной.

Она почувствовала странный холодок внутри, словно он разглядел в ней больше, чем кто-либо другой. Она торопливо кивнула, стараясь сохранить пустой взгляд, к которому она себя приучила. Гил Мак-Интош оказался совсем не таким, каким она его представляла. Но даже он бы нахмурился, узнав, чем она занимается. С его точки зрения, как и с точки зрения Других, это было не менее позорно, чем воровать деньги.

По просьбе Роберта, она проводила Гила до дверей, все время спрашивая себя, что же он разглядел в ней такого, что вызвало его интерес. Может быть, она не очень хорошо играла свою роль. Это ее испугало.

Но она поняла, что ошиблась, потому что он всего лишь поклонился у дверей, сказал, что все было “восхитительно”, и ушел. Она увидела, как он вскочил на лошадь, и вся его неуклюжесть пропала.

Подошел Роберт и остановился рядом с ней.

— Может быть, я был неправ насчет него, — пробормотал он. — Мне бы и в голову никогда не пришло заводить такие разговоры.

— Ах, все это шик, — сказала Мередит. — Все вы, мужчины, такие. Если кто-то говорит одно, то другой обязательно должен сказать что-нибудь другое. Лишь бы поспорить. Я бы лучше поговорила о вечеринках и о том, кто за кем ухаживает.

Роберт странно посмотрел на нее и чертыхнулся про себя. Один Бог ведает, что станет с Бриарвудом, если его унаследует Мередит. Просто необходимо, чтобы она вышла замуж.

В эту ночь Мередит закончила работу над своей картиной, но мысли ее были по-прежнему беспокойны. Хорошо, конечно, что в целом ее работа ее устраивает, остается только подправить небо и реку на заднем плане.

Ей было двадцать четыре года, и до этого лета она никогда особо не обращала внимания на мужчин. Теперь же она не могла уснуть, не вспомнив капитана Девро, а этим вечером еще и Гил Мак-Интош возбудил в ней какие-то чувства. Это были не те гром и молния, которые вызвал в ней Девро, казалось, одним своим присутствием, но что-то более нежное, что-то приятное.

Она внимательно смотрела на полотно, на гордую фигуру в центре. Сама того не сознавая, она точно так же выпрямила спину и подняла голову.

Мередит заперла картину в сундук. Может быть, завтра она съездит к Пастору. Он всегда был для нее источником покоя. Если бы только глаза проклятого капитана не преследовали ее так настойчиво!

Рассвет был чистым и ярким. От недостатка сна Мередит чувствовала усталость. Приняв приготовленную Дафной горячую ванну, она быстро оделась в один из своих многочисленных костюмов для верховой езды. Как и во всей остальной ее одежде, красный цвет был слишком ярким, декоративные пуговицы — слишком заметными, ткань слишком тяжелой. Все было немного чересчур. Безвкусно, подумала она с каким-то извращенным удовлетворением.

Но вместо того, чтобы поехать прямо туда, куда она собиралась, взяв мешочек с красками и блокнот для набросков, она пустилась в дорогу, но вскоре обнаружила, что уклоняется в сторону от пути. Годами она избегала бывать в этой части леса, потому что она напоминает ей о Лизе и немногих счастливых днях ее детства. Мередит быстро нашла то дерево. Качелей уже не было, веревка и доска прогнили, а небольшая поляна заросла. Но она все помнила.

Мередит слышала смех. Свой собственный… И его смех. Когда она все выше и выше взлетала в небо, он смешивался с песней ветра. Она закрыла глаза, пытаясь поймать звук его голоса. Еще не циничного. Еще не насмешливого. Он был беззаботным, искренним, жизнерадостным. Как и смех Лизы, когда наступала ее очередь качаться. Лиза боялась раскачиваться так высоко, как Мередит, и Квинн Девро заботливо и нежно успокаивал ее и смешил обычно застенчивую Лизу.

Он стоял перед ее глазами, высокий, с легкой улыбкой и глазами, лучившимися от смеха. При мысли о нем, красивом, нежном, гордом, она ощутила, как всю ее окутало тепло.

Внезапный порыв холодного ветра царапнул ее щеку, возвращая в настоящее. Она взглянула на дерево еще раз. Детей не было. Лишь кусок разлохматившейся веревки свисал с дерева, раскачиваясь под порывами ветра. Иллюзия. Она видела то, что хотела видеть, а не то, что было на самом деле. Она помнила то, что хотела помнить, и ничего больше. Наверное уже тогда в нем появлялась жестокость, но ребенок не хотел ее замечать.

Мередит покачала головой. Ей надо избавляться от этой одержимости. Надо. Он был таким же, как этот прогнивший кусок веревки.

Не оглядываясь больше назад, она нашла упавшее дерево и с него взобралась на лошадь. Ей предстояла долгая дорога к Пастору.

Его звали Джонатан Кетчтауэр, но все называли его просто Пастором, и он да еще Элиас, квакер в Новом Орлеане, связывали Мередит с Подпольной железной дорогой. Они снабжали ее списком станций для беглых рабов и сообщали, что происходило по всей сети. Иногда они и подбадривали ее, а мужество бывало ей необходимо.

Пастор, откровенно говоря, был лучшим человеком из всех, кого она встречала, и самым храбрым, потому что именно он часто вставал на пути собак и охотников за беглыми рабами, тем самым помогая рабам добираться до безопасных мест.

Подъезжая, Мередитуслышала, как залаяла одна из собак Пастора, и поняла, что он дома. Она свистнула, как он ее научил, и собака сразу замолчала. Пастор творил с животными чудеса, и Мередит поражалась, как это ему удавалось.

Увидев ее, он широко улыбнулся, и она не могла не улыбнуться ему в ответ. У него были длинные, прямые, гладкие волосы, которые он часто нетерпеливо откидывал рукой назад. Борода его была клочковатой, что придавало ему безобидный и кроткий вид, а глаза меняли выражение от проницательного до совершенно безразличного в считанные секунды. Никто не мог выглядеть более безвредным, когда ему это было нужно, и никому, подозревала Мередит, не удавалось сделать так много.

— Мерри, — сказал он радостно, — входите же. Вы ели что-нибудь?

Она покачала головой. Она выехала до завтрака, прежде, чем Эвелин могла бы поймать ее и начать превозносить до небес добродетели Гила Мак-Интоша.

— Ну, хорошо, — сказал он, — у меня есть свежий хлеб и немного меда, один из моих друзей мне прислал.

Он повел ее в маленький чистенький домик. Плетеный коврик покрывал пол, а под полом, Мередит знала об этом, находилась потайная комната. Все, что было в домике, это простая кровать, аккуратно заправленная, стол и два стула, несколько крюков, вбитых в стену, с которых свисала черная одежда Пастора, и, наконец, большой камин. Ее поражало, как все это, такое невидное и бедное, может быть таким уютным. Простое жилище Пастора казалось большим домом, чем ее родной особняк на плантации.

Вскоре он приготовил чай, и они с удовольствием поели вместе.

— Расскажи мне о вашем путешествии, — попросил Пастор после того, как они поели, а он, откинувшись на стуле, закурил трубку. Трубка и животные были его единственным пристрастием.

— На плантации Грейвса я нашла одного человека и дала ему название первой станции, компас и немного денег. Он может отправиться в любое время, — сказала она. — Он обещал подождать месяц. Может быть, с ним пойдет еще один.

— О Лизе ничего не слышно?

— Нет. Но я нашла другую девушку, Дафну. Она была горничной на плантации, которую продали. Она очень боязлива и неуверенна. Может быть, через несколько месяцев вы поможете ей бежать на Север.

— Это опасно, — ответил Пастор. — Вы же знаете, что мы не советуем помогать бежать собственным рабам.

— Знаю, — ответила она. — Но я смотрю на Дафну и думаю о Лизе и о том, через какие муки ей, должно быть, пришлось пройти.

— А сама она не может?

Мередит беспомощно пожала плечами.

— Не знаю… не сейчас… может быть, через некоторое время…

Пастор тепло посмотрел на Мередит. Он совсем не был в ней уверен, когда Левви Коффен попросил его поговорить с ней. Среди членов Подпольной железной дороги было совсем немного представителей семей рабовладельцев; этот строй врос в их кровь и плоть, стал слишком большой частью их жизни, чтобы они могли бросить ему вызов. Он знал, что некоторым это удавалось и они приносили огромную пользу, так как обычно у них была возможность более свободного передвижения, чем у других членов организации.

Прошло уже пять лет с тех пор, как Мередит стала частью этой системы, и он ни разу в ней не разочаровался. Она была исключительно яркой, зрелой натурой и обладала сильно развитым чувством долга, которое редко можно было встретить в человеке ее возраста. Да и совсем немногие женщины стали бы по собственной воле притворяться дурочками и отдавать лучшие годы своей жизни служению идее, помощи другу.

Подпольная железная дорога была тайной самодеятельной организацией, членов которой объединяло только одно общее желание — помочь беглым рабам. Сами же участники ее приводили и новых людей, почувствовав в них желание участвовать в этом. Не было ни формальной организации, ни списков. Кто-то один знал другого, тот — третьего и так далее. Некоторые, такие, как Пастор, знали всю сеть, и передавали информацию тем, кому она была нужна. Он сообщал Мередит о тех, кто мог бы ей помочь в тех местах, куда она ездила, но не более. Никто просто так ни о чем не говорил. В подпольной организации ни разу не было предательства, и всем хотелось, чтобы так было всегда.

— Когда вы вернулись? — спросил он.

— Несколько недель назад, на “Лаки Леди”. Его черные кустистые брови слегка сдвинулись.

— На “Лаки Леди”?

— Вы что-нибудь знаете про этот пароход? — спросила она с интересом, который ее удивил.

— Так, слухи.

— О капитане, конечно, — с негодованием сказала Мередит. — Или кто он там.

— Он вам не понравился?

— Более высокомерного и жестокого человека я никогда не встречала, — горячо ответила Мередит.

Пастор откинулся на стуле, всем видом показывая, что ждет, когда она продолжит.

— У него есть раб. Он изувечен, и вся спина у него в шрамах.

— Откуда вы знаете, что это сделал капитан?

— Он и сам это признал, — ответила она. — А раб рассказал моей служанке.

— Я кое-что слышал, — задумчиво сказал Пастор. — Вы сказали, что он сам признал это? Вы с ним разговаривали?

— Он пригласил нас с Опал на обед. Вместе с охотниками за беглыми рабами.

Выражение лица Пастора не изменилось.

— Очень интересно, — заметил он равнодушным голосом.

— Достойно презрения, — ответила она. Его рот изогнулся в слабой улыбке.

— А кто они?

— Братья по имени Кэррол. Я нарисовала их портреты и сделала описания, а вы передайте их, — она вытащила блокнот для набросков и вручила ему два листка. Он внимательно смотрел на них, отмечая уверенные штрихи и восхищаясь ее работой. У нее была хорошая память на лица и на места. Его удивило, что она ничего не разглядела в капитане парохода. Обычно интуиция ее не подводила.

— Расскажите мне побольше о капитане.

— Кроме того, что он игрок, совершенно ясно, что он подлец и мошенник, — ответила Мередит, немного краснея, вспомнив его поцелуи.

— Он не пытался… приставать к вам? — неуверенно спросил Пастор.

Мередит колебалась. Можно ли было этот злой, насмешливый поцелуй счесть за приставания? Она была уверена, что он сделал это только в ответ на ее пощечину. А почему она ударила его? Не за то, что он сделал или сказал что-нибудь, но больше за неприкрытое приглашение во взгляде. Приглашение, на которое очень хотела ответить какая-то ранимая, беззащитная часть ее души.

— Нет, — наконец ответила она, но пауза заставила Пастора задуматься.

На минуту между ними повисло молчание, и он прочел про себя молитву. Он знал Квинна Девро так же хорошо, как и Мередит Ситон, и понимал, что им обоим приходится сдерживать чувства. Оба они были страстными натурами, иначе они не смогли бы делать то, что они делали. Но они скрывали этот трепет под маской, под тщательно сделанной маской, и он боялся представить, что может случиться, если маски упадут.

Он понял, что ему придется сделать все, чтобы держать их поодаль друг от друга. По румянцу на щеках Мередит он понял, что первые искры уже упали между этими двумя. В мольбе он возвел глаза к небу. Он должен не дать им встретиться. Так или иначе. Проблема была в том, что оба агента были необычайно упрямы. Да поможет им Бог, если они начнут упрямиться вместе.

Но Пастору приходилось быть неискренним. Ему пришлось этому научиться за те десять лет, которые он работал на Железной дороге.

— Думаю, что капитан Девро может быть очень опасен, — чувство необходимости заглушило боль от вины за то, что он обманывает. — Разумнее всего избегать этот пароход.

Она кивнула.

— Он хотел купить Дафну…

Впервые она увидела, что в его глазах появилось удивление, и не поняла, чем оно было вызвано.

Но он сменил тему и ничего больше не сказал о “Лаки Леди”, и капитане Девро. Вместо того он отвел ее в маленький сарайчик и потом смотрел, как она кормит рыжую лису, которую он спас от капкана два месяца назад. Она уже почти поправилась, и скоро он отпустит ее в лес. А потом он с интересом наблюдал, как она рисует игривого зверька. Рисунок она отдала ему.

— Я буду хранить его, как сокровище, — сказал он медленно. — Вы еще что-нибудь рисовали?

— Несколько месяцев назад я отдала Элиасу картину на продажу, — она вдруг улыбнулась, и Пастор подумал о том, какая она милая, когда улыбается, но это так редко бывает. — Это была радуга… наша радуга.

— Вы, наконец, нашли такую, да?

— Мне так не хотелось отправлять эту картину.

— Может быть, вы когда-нибудь еще ее увидите.

— Или другую радугу, — ответила она.

— Или другую радугу, — согласился он.

ГЛАВА 7

Квинн дрожал под необычно холодным утренним ветром, наблюдая за погрузкой товаров, предназначенных для Нового Орлеана. Причалы Сент-Луиса как всегда напоминали улей, полный суетящихся пчел. Кроме “Лаки Леди” и еще одного большого парохода у пристани стояло множество более мелких судов, от барж до разборных плотов.

Конечно, ему надо было бы одеться потеплее, но в последние дни нетерпение захватывало его с того самого момента, как он просыпался поутру.

Боже, как чертовски холодно для начала октября. Он поймал себя на том, что опять употребил слово “чертовски”, типично британское ругательство, хотя бы в мыслях. Как он ни старался, он никак не мог себя от этого отучить. Но слишком многое сейчас снова возвращалось к нему. Почему, черт возьми? Почему?

Возможно, из-за холода. Резкого, знакомого холода.

Он не испытывал почти ничего, кроме холода, в течение месяцев, которые он провел в Ньюгейте…

Легко было потерять счет дням после того, как его заперли в крохотной камере, где не было окон и ничто, кроме смены стражи, не отличало день от ночи. Письма были запрещены, сказали ему, и он выменял жилет на возможность послать друзьям весточку о себе. Он не знал, была ли отправлена его записка, хотя охранник и уверял, что была. Однако никто не пришел.

Ему казалось, что его похоронили заживо. Деньги, которые у него с собой были, конфисковали, когда он прибыл в Ньюгейт, и он не мог приобрести ни одеяла, ни какой-нибудь еды сверх пайка — ничего, что могло бы хоть как-то скрасить его существование. Так как он обвинялся в убийстве, его лодыжки были закованы в тяжелые железные кандалы. В его случае возможны были и более легкие, но Квинну отказали, так как это стоило некоторой суммы денег, которых теперь у него не было.

Через несколько недель после этой дуэли в тюрьме появился лорд Сетвик. Во взгляде, которым он окинул Квинна, ненависть мешалась с удовлетворением. Квинн мог представить, каким слабым, бледным и неуклюжим он выглядит в своих кандалах. Взгляд лорда медленно двигался по камере, схватывая жесткую скамью, составлявшую всю мебель, и вонючую жестянку, служившую ночным горшком.

Фонарь, который держал стражник, почти ослепил Квинна после темноты, в которой он находился. Он встал и сделал несколько шагов к двери.

По лицу графа он понял, что снисхождения ему не будет.

Под взглядом Сетвика Квинн принял вызывающую позу, потому что понимал, что мало напоминает того безукоризненного американского денди, каким он был всего несколько недель назад. Его одежда была мятой и грязной, лицо обросло, волосы утратили блеск и пышность. Но все-таки он с вызовом поднял подбородок.

— Вас будут завтра судить, — мягко сказал граф. — В Олд Бейли.

Квинн стиснул руками прутья решетки. Его обвинили в убийстве и под давлением графа приговорили к повешению.

— У меня есть к вам предложение. Квинн с недоверием посмотрел на него.

— Я не хочу, чтобы имя моего сына, а значит, и мое, протащили через скандал, — продолжал Сетвик. — Признайте себя виновным, а уж я позабочусь, чтобы вас выслали, а не повесили.

— Черта с два я признаю, — ответил Квинн. — Я требую открытого суда. Ваш сын при свидетелях бросил мне вызов.

Холодный голос графа был полон ненависти и злобы.

— Не имеет значения, кто кого вызвал. В Англии запрещены дуэли. Кроме того, случится так, что исчезнут все свидетели, кроме одного, который подтвердит, что вы из ревности застрелили моего сына… без всяких оправданий… Вы думаете, английский суд встанет на сторону… американца и пойдет против английского лорда?

В бессильном гневе Квинн стиснул кулаки. — Вы лжете. Почему же тогда вы хотите, чтобы я признал себя виновным?

— Потому что я не хочу, чтобы трепали имя моей семьи, — мягко ответил граф. — Я не хочу… никаких необоснованных слухов.

Квинну было ясно, что граф боялся, как бы не начали говорить о том, что его сын выстрелил раньше, чем закончился отсчет. Даже если свидетель графа даст ложные показания, кто-нибудь может поверить Квинну.

— Это шанс остаться в живых, Девро, — продолжал Сетвик, — ваш единственный шанс. — Он помолчал, ожидая, что Квинн заговорит, а затем его губы изогнулись в насмешливой улыбке: — Вы когда-нибудь видели казнь через повешение? Это неприятно. А вы, мой мальчик, будете висеть, если пойдете в открытый суд. Я позаботился об этом.

Квинн верил ему, верил, что граф сможет сделать все, что захочет. Месяцы, проведенные в Ньюгейте, не вызывали сомнений во влиятельности этого человека. Но признать себя виновным в том, чего он не совершал, отказаться от свободы…

Или быть повешенным. Господи, он не хотел умирать. Особенно таким образом. Он закрыл глаза.

Квинн слышал о высылке, об Австралии, и знал, что многие из тех, кого туда сослали, оставались там даже после того, как их сроки кончались. Это была обширная и загадочная земля… и колония для преступников.

Жить! Ему было двадцать два года, и он не хотел умирать. Особенно он не хотел умирать на глазах у всех, болтаясь на конце веревки. Его отец и братья непременно об этом узнают. А этого он не мог перенести.

После бессонной ночи он принял решение. Попав в Австралию, он сможет сбежать и сообщить о себе своей семье. Он был игроком. И сейчас он ставил на то, что сможет обыграть графа… и Австралию.

Наутро он отправил графу записку, которая, с горечью подумал он, уже непременно попадет по назначению. Через несколько часов он услышал, как судья, облаченный в черную мантию, приговорил его к “ссылке на срок естественной жизни”.

— Кэп? — голос Кэма вернул его в настоящее.

Квинн поднял взгляд. Его синие глаза были темными и мрачными.

— Мистер Джамисон… он велел передать, что мы отправляемся.

Квинн кивнул. Прозвучит свисток, и “Лаки Леди” медленно отойдет от причала и развернется, чтобы идти вниз по реке. К Новому Орлеану.

К Виксбургу.

Кэм посмотрел на него с любопытством. Он еще не видел капитана Девро таким рассеянным и мрачным, как в эти недели. Казалось, капитан потерялся в мире, который ему надоел, а, несмотря на разницу в их положении, Кэм был уверен, что знает капитана лучше, чем большинство других людей.

Он видел шрамы на спине Квинна, тонкие шрамы, которые сейчас были уже едва видны, но он знал, что они того же происхождения, что и его собственные, — это были следы от наказания плетьми. Подробностей он не знал. Он не спрашивал, а Квинн ему не рассказывал. Но Кэм подозревал, что отчасти по этой причине Квинн принимал участие в деятельности Подпольной железной дороги, и он, Кэм, был уже свободен. Их прошлые страдания установили безмолвную связь между ними, хотя некоторая дистанция по-прежнему сохранялась. Было слишком много теней, слишком много ран в жизни Кэма, и — он был уверен — в жизни капитана тоже, так что оба они не могли чувствовать себя с другими людьми непринужденно. Хотя Кэм слишком долго держал в узде свое сердце и душу, чтобы вдруг дать им свободу, он знал, что с радостью умрет за капитана, если потребуется. А капитан Девро ничего, кроме лояльности от него не требовал. Хотя, если уж на то пошло, то и ее не требовал. Из благодарности, из уважения Кэм сам поклялся в верности капитану.

Но кое-что было всегда спрятано, потому что вызывало острую боль. Не похоронено, а просто спрятано. Спрятано даже друг от друга. Возможно, особенно друг от друга.

— Завтрак, Кэп?

Глаза Квинна утратили отстраненное выражение, и он криво улыбнулся Кэму, почувствовав заботу в его словах.

— Ну да, — ответил он. — Проклятый холод. Идем в каюту. Но мысли о прошлом все не исчезали, и Квинн не мог понять почему. По ночам его часто мучили кошмары, но в другое время достаточно было небольшого усилия, чтобы сдерживать все неприятные воспоминания. С ним что-то происходило, и ему это не нравилось.

Может быть, ему необходима встряска. Новые трудности, вызов. Он взглянул на Кэма и вспомнил Дафну. И обещание, данное Кэму. Через две недели они вернутся в Новый Орлеан. Он навестит брата и разузнает все, что можно, о Ситонах. Может быть, Ситонам надо перевезти на пароходе хлопок; тогда у него была бы хорошая причина посетить плантацию. И возможно, брат Мередит Ситон окажется более сговорчивым и продаст Дафну. Стоит попробовать.

И чрезвычайно интересно узнать, что знает Бретт Девро о Мередит Ситон.

Теперь, наметив план действий, Квинн почувствовал себя гораздо лучше. Оказалось, он проголодался. Он услышал, как “Лаки Леди” дала свисток, и почувствовал, как под ногами заскрипел пол. Пароход устремился к середине реки, в родную стихию.

И в родную стихию Квинна. Если только какая-то стихия была ему родной.

Бретт Девро настороженно относился к своему брату. В детстве он боготворил Квинна. Он и до сих пор любил его, но больше уже не относился к нему по-мальчишески беззаветно. Он считал его виновным, и, никогда не упрекая Квинна, все-таки не мог скрыть своего разочарования в нем.

Бретт, как отец и старший брат, беспокоился о Квинне, когда все попытки найти его оканчивались неудачей. Отец потратил на частных детективов тысячи долларов; они нашли Квинна почти через семь лет; еще год потребовался, чтобы вернуть его.

А когда он вернулся, его отец и старший брат умерли от лихорадки, эпидемия которой захлестнула Новый Орлеан. Бретт временно взял на себя управление банком. Он надеялся, что банком займется Квинн, когда вернется, но, к его изумлению, Квинн не проявил к этому никакого интереса. Через несколько месяцев пьянства и игры в карты Квинн получил пароход “Лаки Леди”, к которому относился, как к дорогой игрушке.

Бретт знал совсем мало из того, что случилось с его братом. Глаза Квинна становились ледяными, как только Бретт пытался что-нибудь выяснить.

Это было обидно. Это было очень больно, потому что из всех Девро остались только они.

Квинн, как и в детстве, по-прежнему часто улыбался, но теперь в его улыбке была какая-то странная пустота, его глаза обычно оставались холодными. Казалось, ни их дом, ни наследство ничего не значат для него. Ничего, кроме удовольствий.

— Почему, — спрашивал его Бретт, — ты заинтересовался Ситонами?

— Хлопок, — ответил Квинн. — Мы должны увеличивать перевозки.

— Только не говори мне, что стал интересоваться бизнесом.

— А ты не одобряешь, братишка? Твой расточительный брат решил, наконец, образумиться.

— Тогда приходи в банк.

— Бретт, банк ведь твой. Я тебе давно это сказал.

— Я был бы очень рад, если бы ты вернулся. Как партнер. Квинн медленно покачал головой, и внутри что-то заныло, когда он увидел, как гаснет свет в глазах брата.

— “Лаки Леди” — это одно, а банк — нечто другое. Может быть, тебе и нравится сидеть целый день в офисе, но мне это слишком напоминает камеру.

Бретт откинулся в кресле, отводя взгляд от лица брата. Квинн уже говорил об этом.

— Послушай, ты же не будешь там заперт, — сказал Бретт осторожно. — Ты всегда сможешь уйти, когда захочешь.

— Это не для меня, Бретт. Мне нравится река. И, хоть ты и не одобряешь, мне нравятся азартные игры. И мне здорово в них везет. Все вместе это гораздо лучше, чем работа в банке.

— У тебя получалось все, за что бы ты ни брался, — предпринял Бретт последнюю попытку.

— Но я не возьмусь, братишка, не возьмусь, потому что ничего в этом не смыслю. И никогда не смыслил.

t Бретт внимательно смотрел на брата, стараясь отыскать в его лице что-то, но не находя того, что искал, в твердых, бесстрастных чертах. У них были одинаковые черты лица, хотя Квинн был темнее, чем Бретт, но сходство на этом кончалось. Иногда Бретт завидовал мужественной красоте Квинна; он знал, что у него самого черты лица более мягкие, но вообще-то не жалел об этом. Это не мешало ему жить, он познал удовольствия, которые ускользнули от Квинна. Хотя Бретт был привязан к одному месту, он все равно любил банковское дело, обожал свою жену Бетси и своих троих детей. Единственным темным пятном в его жизни был Квинн, и то потому, что он хотел, чтобы тот был счастлив, а это было не так, несмотря на уверения Квинна в обратном.

— Ситоны, — мягко напомнил Квинн.

В голове Бретта зазвучал пожарный колокол.

— Хлопковых плантаций очень много, — заметил он. — Почему именно Ситоны?

— Несколько недель назад я встретил мисс Сйтон на борту “Лаки Леди”. Мне сказали, что ее семья владеет одной из самых больших плантаций в районе Виксбурга.

Бретт напрягся. Конечно, Квинна не могла заинтересовать Мередит Ситон. Боже всемилостивый, эта глупенькая женщина будет воском в его руках. Бретту ничуть не нравилась Мередит, но до некоторой степени она была под его защитой.

— Не беспокойся, Бретт, — сказал Квинн, прочтя его мысли. — Она считает меня ужасным.

По какой-то причине это совсем не успокоило Бретта.

— А ты что о ней думаешь? Квинн пожал плечами.

— Я с тобой согласен. Слишком разодета. Занята только собой. Не очень умна.

Бретт почувствовал себя лучше и немного расслабился. Конечно, такой мужчина, как Квинн, не найдет в Мередит ничего интересного. Может быть, его брат переменился. Раз он начал интересоваться бизнесом, то, возможно, со временем он придет в банк. Работать вместе с Квинном было самой заветной мечтой Бретта. И снова начать уважать его, как когда-то.

— Ну и что же тебе нужно? — спросил Бретт.

— Представь меня Роберту Ситону. Я очень давно встречался с ним, и сомневаюсь, что он помнит об этом.

— Я могу сделать еще лучше. Квинн вопросительно поднял бровь.

— Они всегда приглашают меня на ежегодный бал. Есть такая традиция — устраивать бал после уборки хлопка. Но Бетси опять в интересном положении…

Квинн улыбнулся:

— Опять?

Довольный собой, Бретт кивнул. Это будет их четвертый ребенок.

— Прими к сведению, Квинн.

— Мне — быть отцом? Ты не можешь пожелать такого беспомощному младенцу.

— Но с моими ты очень хорошо справляешься.

— Потому что в любую минуту я могу уйти, — ответил Квинн, вдруг почувствовавший замешательство.

— Они обожают тебя.

— Я ведь все время приношу им подарки.

— Нет, — твердо ответил Бретт. Его всегда удивляло, как его насмешливый, злой на язык брат очаровывал детей. Еще более потрясающим было то, что его обычно холодные глаза теплели в их присутствии. Поэтому Бретт надеялся.

Квинн увидел румянец на лице Бретта, и понял, что его надо отвлечь.

— Ты говорил про бал?

— Ах, да. Ты мог бы поехать вместо меня. Обычно я останавливаюсь у них, — Бретту не понравилась зловещая улыбка, появившаяся на лице Квинна. Его одолели дурные предчувствия. Но было уже слишком поздно.

— Когда у них бал?

— Тридцать первого октября.

— Тридцать первого? Канун Дня всех святых? — Квинн улыбнулся с тем холодным удовольствием, которое так не любил Бретт. — Очень удобно.

— Квинн, не забудь, они мои клиенты, я еще и опекун Мередит. Я полагаюсь на твою честь.

— Я буду воплощением вежливости и респектабельности, — торжественно ответил Квинн, а половинка его рта тем временем изогнулась в улыбке. Затем его глаза потеплели. — Клянусь, Бретт, я не сделаю ничего такого, что могло бы бросить тень на тебя.

Бретт выглядел немного пристыженным. Он встал, подошел к Квинну и положил руку ему на плечо.

— Я знаю, Квинн. Просто…

Квинн встал.

— Знаю, Бретт. Просто мы по-разному думаем… разного хотим.

— Разве? — вопрос был задан мягко и осторожно.

— Боюсь, что да. Ты всегда стремишься к семейному очагу, в банк, а я… мне нужна лишь колода карт да сговорчивая женщина. Мне нравится моя свобода, Бретт. И я не переменюсь. Ни ради тебя, ни ради кого-либо другого.

Бретт вздохнул:

— Я отправлю Ситонам письмо.

— Спасибо, брат. Мне пора идти.

— Ты не придешь на обед?

Квинну этого очень хотелось. Но ему приходилось держаться на некотором отдалении от Бретта, чтобы не повредить ему в случае чего. Если его когда-нибудь арестуют, он не хотел бы, чтобы у брата были проблемы. Будет лучше, если все будут считать, что братья не общаются.

— У меня запланирована встреча. Прости. И передавай Бетси мои наилучшие пожелания и поздравления.

Бретт кивнул. Его голубые глаза, которые были гораздо светлее, чем у брата, затуманила грусть.

— Мы в любое время рады тебя видеть, ты же знаешь.

— Знаю, — мягко ответил Квинн. И ушел.

— Брат сделает мне приглашение на бал на плантацию Ситонов, — сказал он Кэму, вернувшись на пароход. Увидев, как озарились ожиданием глаза его друга, он добавил: — Ты, конечно, едешь со мной.

— Когда?

— В канун Дня всех святых. Хорошее время для того, чтобы кого-нибудь унесли духи, как ты считаешь?

Впервые за несколько недель Кэм позволил себе улыбнуться.

— Пастор?

— Ну да. Мы не можем быть связаны с этим, но зато можем привести в действие наш план.

— А я смогу повидать ее и подбодрить.

Квинн кивнул. Он был доволен, что все так легко складывалось.

— Особый груз повезем? — спросил Кэм.

— В этот раз, я думаю, нет. — Ответил Квинн. — Элиас сказал, что увеличившийся поток беглых рабов заставил хозяев плантаций удвоить бдительность. Хотя, конечно, он наверняка не знает, когда кто-нибудь появится, но именно сейчас он предупреждает всех, с кем связан, чтобы они были крайне осторожны.

— Значит, скучная поездка.

— Они редко бывают скучными, Кэм. В Виксбурге мы сойдем с парохода и поживем там до тридцать первого октября. Возьмем с собой двух лошадей.

— Календулу? — спросил Кэм. Квинн сам выбрал это смешное имя для огромного золотистого жеребца, которого держал при городском доме на Джексон Плейс.

— Думаю, Календула произведет хорошее впечатление, а?

— А вы хотите произвести на кого-то впечатление?

— Только на Дафну, Кэм, — быстро ответил Квинн.

— Хм, — сказал Кэм с дружеской дерзостью. — А ваша гордость, кэп?

Глаза Квинна сузились. — Гордость?

— Обычно женщины вам не отказывают, что бы вы у них ни просили.

Квинн почувствовал раздражение. Ему совсем не нравилась мысль, что Мередит Ситон каким-то образом занимает его.

— Тебе что, нечем заняться?

— Да, сэр, хозяин, cap. Я конечно всегда могу драить палубу, грузить ваши ящики и обмахивать веером вашу особу.

— Сходи в город, Кэм, — холодный взгляд сопровождал его слова.

Кэм подарил ему одну из своих верных улыбок. Никогда ему и в голову не могло прийти, что можно с таким удовольствием дразнить белого человека.

— Пожалуй, именно так и сделаю, кэп. Да, таки сделаю.

Для него по-прежнему казалась чудом возможность выбирать. Чудом. Может быть, через несколько недель он сможет подарить это чудо Дафне.

ГЛАВА 8

Мередит нервно разглаживала атласную полосу своего пеньюара.

Черт возьми брата!

Зачем, во имя Неба, он пригласил на бал Квинна Девро?

Вчера, когда он приехал, она как раз смотрела в окно. Черная одежда, посеребренные сединой черные волосы — его ни с кем нельзя было спутать. Нельзя было не узнать и его раба, Кэма, который ехал немного позади.

Мередит зачарованно смотрела на них. Ей не хотелось признаться в этом, но капитан Девро был прекрасным наездником. Он легко управлялся со своим жеребцом, который нервно приседал, приближаясь к дому. Если бы это был кто-то другой, она бы с удовольствием его нарисовала — стройная прямая фигура в черном на горячем золотистом скакуне. Вместо этого она выругалась такими словами, какие вовсе и не должно знать молодым леди.

Что он здесь делает?

Она вышла из комнаты и попыталась найти Эвелин. Ее она нашла в спальне. Эвелин была в бальном платье, которое портниха заканчивала подгонять по ее фигуре.

— К нашему дому приближается капитан Девро, — и утверждение и вопрос одновременно.

— Ах, мы разве тебе не говорили? — сказала Эвелин. — Бретт Девро прислал свои извинения и просил принять его брата вместо него. Опал в восторге. Она сказала, что он был очень любезен.

Мередит не знала, что сказать.

— Он игрок… его никто не принимает.

— Ну, если Бретт утверждает, что он — джентльмен, значит, он таковым и является, — самодовольно ответила Эвелин. — В любом случае уже слишком поздно. Его уже пригласили. Он сегодня у нас обедает, — она критически оглядела Мередит. — Постарайся надеть что-нибудь получше.

Мередит разозлилась. Все это время она безуспешно пыталась избавиться от образа Квинна Девро и от ощущения на своих губах его поцелуя, даже несмотря на то, что понимала — поцелуй был лишь частью плана, по которому она должна была продать ему Дафну.

Дафна. В душе Мередит зародились подозрения. Может быть, поэтому он устроил это приглашение. Ну, это ничего хорошего ему не принесет. Дафна принадлежит ей, а не Роберту.

И разрази ее гром, если она еще хоть раз сядет с Девро за стол. Она приложила руку ко лбу и покачнулась.

— Кажется, у меня мигрень. Моя бедная головушка просто раскалывается.

На лице Эвелин не было сочувствия. У Мередит часто бывали мигрени. И обычно в самое неподходящее время.

— Это было бы очень невежливо.

— Почему я должна беспокоиться — вежлива я или невежлива с игроком? Его репутация… сомнительна. Не могу поверить, что вы его пригласили. Да о нас весь штат будет говорить, — при этом она обмахивала лицо рукой.

Лицо Эвелин сразу же сморщилось от беспокойства.

— Ты действительно так думаешь? Ведь Бретта так уважают. Он никогда бы не обратился с сомнительной просьбой.

— А может быть, его просто заставили, — коварно сказала Мередит. — Все знают, что Квинна Девро в приличных домах не принимают.

— О Господи, — сказала Эвелин, позабыв, что обычно не обращала внимания на мнение Мередит.

— Но если вы должны, тогда конечно… — сказала Мередит. — Но я собираюсь обедать у себя в комнате.

— Так… думаю, надо пойти поговорить с Робертом. Так что Мередит обедала в грустном одиночестве. Но все думала о Квинне Девро, который сидел сейчас в комнате внизу, чрезвычайно красивый и высокомерный, тогда как она была пленницей в своей собственной комнате. И Дафну она держала при себе, насмотря на то что девушка была необычно взволнована.

Так она провела вечер и большую часть следующего дня. Но не было никакого способа уклониться от присутствия на балу. Проигнорировать его присутствие за обедом — это было одно, а оставить без внимания главные общественные события года — совсем другое. Она успокаивала себя мыслью, что соберется больше сотни людей, включая Гила, которые послужат буфером между ней и ним, с его раздражающей улыбкой и едкими замечаниями.

Она выбрала желтое платье. Этот цвет делал ее кожу ужасающе бледной и ничуть не подчеркивал прелесть ее глаз и волос, того, что было лучшего в ней. Платье с высоким корсажем было украшено сотнями розеток и бесчисленными оборками, из-за которых она выглядела в два раза толще, чем была. Она велела Дафне завить ее волосы в мелкие спиральные кудряшки, которые свешивались на щеки, скрывая чистый овал лица. Когда волосы были уложены так, как ей хотелось, она отпустила Дафну.

И вот она стояла одна посредине комнаты, боясь спуститься вниз, хотя и знала, что ей надо принимать гостей вместе с Робертом и Эвелин. Но внутри себя она ощущала беспокойство, а руки ее дрожали.

Обычно она мужественно встречала опасность лицом к лицу, а однажды ее чуть не поймали, когда она передавала рабу деньги. И никогда раньше она не чувствовала такого волнения от присутствия мужчины.

С Гилом было уютно, и она его уважала. Но трепет, который охватывал ее тело, как только она думала о Квинне Девро, упорное наступление тех чувств, которые она обычно прятала поглубже, изумляли ее. И пугали, а ведь раньше с ней ничего подобного не происходило.

В глубине души она понимала, что он был очень, очень опасен для нее.

Мередит бросила последний взгляд в зеркало. Она увидела, что на нее в упор смотрит некрасивая, безвкусно одетая женщина. Может, он и не обратит на нее внимания. Сегодня здесь будет много привлекательных молоденьких девушек. Странно, но она почувствовала безысходное отчаяние.

Романтическая дурочка, обругала она себя. Дорога, которую она выбрала много лет назад, отвергала фантазии и личные чувства. Особенно, если это касалось человека, который олицетворял все, что она ненавидела и против чего боролась.

Она гордо выпрямилась, вышла из комнаты и присоединилась к своему брату и невестке.

Когда по лестнице спустился Квинн Девро, зал был уже полон, но ей внезапно показалось, что кроме него никого нет. Ее ноги задрожали, а пальцы вцепились в руку какой-то престарелой дамы, вызвав у той тоненький крик протеста.

Она услышала, как рядом кто-то ахнул, и поняла, что не одна она оказалась под таким сильным впечатлением.

Господи боже мой, он был потрясающе красив. Его мрачная элегантность заставила всех остальных мужчин выглядеть школьниками. Белые пряди вокруг загорелого лица исчезли в густой черноте волос, которые хотелось потрогать. И прежде чем упал занавес, который должен был скрыть его чувства, его ледяные темно-синие глаза оглядели толпу с выражением некоего удовольствия. Его глаза встретились с ее глазами и захватили ее взгляд с силой, против которой было невозможно устоять, и Мередит еще раз почувствовала, как ее тело покорно отвечает на этот взгляд. Собрав все силы, она отвела взгляд и повернулась к даме, которой почти сломала руку.

— Я так рада, что вам удалось приехать, — сказала она извиняющимся тоном, мягко поглаживая белые пятна на руке своей жертвы.

— Да, да, и в самом деле, — ответила дама, выдергивая руку, как только у нее появилась такая возможность. Странный ребенок, подумала она, поспешно отходя. Бедный Роберт.

Мередит криво улыбнулась. Затем, увидев, что Девро приближается, она повернулась к брату.

— Роберт, я сейчас упаду в обморок от жары, — протянула она. — Пойду выпью бокал пунша. — Она поспешно отошла, прежде чем Роберт успел возразить, а Квинн Девро — подойти. Но она была уверена, что за ней по-прежнему следят его насмешливые глаза. Проклятье.

Она нашла Гила, который прибыл одним из первых. Она не могла удержаться от сравнения Гила и Девро. Хотя Гил был совсем не толстый, но он был тяжелее, чем этот игрок, более коренастый и не такой высокий. Он улыбнулся, но его милым глазам орехового цвета недоставало силы, которая была во взгляде, только что терзавшем ее.

— Мередит, — сказал он тепло. — Могу я рассчитывать на этот танец?

Она улыбнулась ему.

— Я была бы в восторге.

И танцевать с ним было тоже очень удобно, он не делал неожиданных движений, ничего возбуждающего. Почему она об этом подумала? Она заставила себя расслабиться и отвести взгляд от дверей, ведущих в зал, в котором, она чувствовала, находился сейчас Квинн Девро, следящий за ней. Она наступила Гилу на ногу и начала оправдываться, чем еще больше его смутила. Вот так, подумала она со скрытым удовлетворением. Квинн Девро не пригласит теперь ее танцевать. Если, конечно, собирался.

Когда она повернулась еще раз, то услышала, как он разговаривает с Виннией Филдс, одной из самых красивых девушек в округе, и почувствовала резкий и совершенно непонятный приступ ревности. Она сжала руку Гила и получила в ответ такое же пожатие. Боже, что она делает? Впервые за много лет она почувствовала, что не может с собой справиться, не может отвечать ни за свои чувства, ни за свои поступки.

Поворачиваясь, Мередит почувствовала, как ее толкнули в спину, и обернулась. Это был Девро, танцевавший с Виннией. Он низко поклонился; он извинялся, а глаза его смеялись. Его взгляд вернулся к Виннии, которая, это бросалось в глаза, была совершенно околдована своим партнером.

Мередит глубоко вздохнула, пытаясь сдержать подступавшую злость.

— Капитан, — сказала она хихикнув, — какой сюрприз встретить вас снова.

— Я рад видеть, что вы оправились от недомогания, из-за которого не могли вчера присутствовать на обеде.

— Ах, я думаю, это что-то в атмосфере. Надеюсь, что скоро все пройдет.

Уголки его рта сморщились, а она подумала, не слишком ли остроумным был ее ответ. Эти холодные, лишенные чувства глаза выдавали незаурядный ум.

— Может быть, мисс Ситон, — ответил он вежливо.

Он перевел взгляд на Гила, и она поняла, что ведет себя невежливо.

— Наш сосед, Гил Мак-Интош. Квинн Девро, брат нашего банкира. — Последние слова были сказаны с пренебрежением, которое было трудно не заметить.

Гил пожал протянутую руку, но вопросительно посмотрел на Мередит.

— Мистер Девро, — объяснила она, — игрок. Квинн поклонился, его губы кривились в усмешке.

— Еще я владею пароходом “Лаки Леди”, мистер Мак-Интош, и готов заключить контракты на перевозку хлопка. Воспользовавшись удобным случаем, я бы хотел с вами об этом поговорить.

— Конечно, — легко согласился Гил, — приезжайте завтра, и мы все обсудим.

— Хорошо. Приеду. — Он повернулся к Мередит, насмешливо улыбаясь. — Благодарю вас, мисс Мередит.

Мередит едва качнула головой в ответ, с трудом скрывая негодование. Если он получит заказы от Роберта и Гила, Боже, он же все время будет здесь.

Вскоре танец кончился, и Мередит повела Гила к столу, держась подальше от человека, который, казалось, стал ее наказанием.

Хотя у нее совсем пропал аппетит, она наполнила свою тарелку. Легкая еда даст ей возможность чем-нибудь отвлечься, и, может быть, отвлечет ее мысли от слишком красивого Квинна Девро.

Но Гил этого не допустил, засыпав ее вопросами об их госте.

— Вы хорошо его знаете? — спросил он.

— Достаточно хорошо, чтобы не доверять ему, — ответила она едко, надеясь расстроить планы капитана Девро о заключении контрактов в их округе. — В Новом Орлеане у него ужасная репутация… его нигде не принимают. Мой брат был поставлен в очень трудное положение, когда Бретт Девро передал свое приглашение этой белой вороне — своему брату. Не могу понять, о чем Бретт думал.

Гил обвел взглядом зал, отыскав в нем потрясающего мужчину в черном. Тот как раз одаривал вниманием очередную молодую леди.

— Он определенно умеет очаровывать дам… Мередит стиснула зубы.

— Человека дела красят, так говорила мне сестра Эстер. Я лично ничего привлекательного в нем не вижу.

— “Врешь” — сказала она себе.

— Не хотите ли еще потанцевать? — спросил Гил. Она оглядела зал и увидела, что капитан Девро опять танцует, грациозно двигаясь по залу и держа в объятиях очередную хорошенькую девушку.

— Да, — ответила она, чувствуя боль в душе.

Когда, наконец, музыка закончилась, она ослепительно улыбнулась Гилу и поймала еще один саркастический взгляд Девро. Черт его возьми. Она выглядела наихудшим образом, танцевала из рук вон плохо, вела себя крайне невоспитанно, а он все же пробирался к ней через зал.

— Простите, — сказал он, подойдя к ней и к Гилу, — не окажете ли вы мне честь подарить этот танец?

Ее захлестнул темный, мучительный гнев. Она подозревала, что все, что ему нужно, это Дафна, и она не могла понять, почему ей так невыносима эта мысль.

— Я не танцую с игроками, — грубо сказала она, достаточно громко, чтобы ее могли слышать люди вокруг них.

От такого оскорбления его лицо запылало, а глаза стали ледяными. Он старательно поклонился.

— Я буду последним, кто совратит вас с вашего достойного восхищения богобоязненного пути, — сказал он насмешливо.

— Вы будете последним, кто до него доберется, — едко ответила она, не заботясь о том, как ее могут понять.

— Возможно, — ответил он, дразня ее, а затем обернулся к Гилу Мак-Интошу: — Завтра?

Гил с любопытством переводил взгляд с Мередит на Девро. Она странно себя ведет. Он никогда раньше не видел, чтобы она так открыто выражала нелюбовь к кому-нибудь. Но он, однако, обещал встретиться с этим человеком, и не мог нарушить своего слова. Но он решил, что прежде, чем заключить сделку, расспросит Роберта Ситона. Но заметив упрямое выражение на лице Мередит, он расстроился.

Когда Девро исчез в дверях бальной залы, Гил обернулся к ней:

— Почему вы так его не любите?

— Он… он приставал ко мне, когда мы ехали сюда из Нового Орлеана, — сказала она, вспомнив вкус поцелуя Девро.

— Что вы говорите, — ответил Гил. — Я выслушаю его завтра и выпровожу.

— Я ничего не сказала Роберту.

— Тогда и я не буду, если хотите.

Она улыбнулась, и Гил подумал о том, какой же она может быть хорошенькой. Если бы только кто-нибудь научил ее одеваться и причесываться, размышлял он. Но у нее не было матери, а отец с братом уделяли ей совсем мало внимания.

— Спасибо, — мягко сказала она, нервно обмахиваясь веером. — Я уверена, что это из-за него у меня разболелась голова. Вы не сочли бы меня невежливой, если бы я сейчас ушла?

— Конечно, нет, — сказал Гил. — Надеюсь, вам станет лучше.

Мередит опустила ресницы. Когда он уедет, с тоской подумала она. Но лишь кивнула, с чувством пожав его рукав. И убежала.

Она остановилась у маленькой комнатки Дафны за кухней, но девушки там не было, а все остальные слуги были очень заняты. Она почувствовала, что ей будет нужна помощь в расстегивании пуговиц. Больше всего ей хотелось избавиться от этого ужасного платья, а также от корсета, нижних юбок и кринолина, в которых она чувствовала себя, как в тюрьме.

Она задержалась в коридоре, ведущем в большой зал, и поискала Квинна Девро, но его нигде не было. Вдруг она почувствовала тревогу — а если Дафна в опасности?

Мередит выскользнула из задней двери. Надо проверить конюшню.

Кэм обнимал Дафну одной рукой. Казалось, что в его объятиях она была на своем месте. Маленькая, мягкая, доверчивая.

От его внимания не ускользнул тот свет, который вспыхнул в ее глазах, когда они встретились в кухне. Она несла что-то своей хозяйке, а он был послан хозяином помочь остальным слугам. Это было необходимым условием той роли, которую он играл, и он не возражал.

Кофейные глаза Дафны, большие и выразительные, сказали ему, как сильно она по нему скучала. Когда он шепнул ей, что хочет встретиться с ней, позднее, когда начнутся танцы, в конюшне, она радостно кивнула. Он знал, что конюхи в это время будут обихаживать лошадей, на которых приехали гости. Он уже все разведал.

Обняв ее крепче, он вдруг почувствовал, что она боится. Ему хорошо был знаком этот страх, и он не знал, хватит ли у Дафны смелости решиться на побег. Если даже Мередит Ситон и была лучшей из всех хозяек, она все равно оставалась хозяйкой, хозяйкой, которой во всем надо было подчиняться.

— Я боюсь, что никогда больше вас не увижу, — неуверенно сказала Дафна.

— А вам было не все равно? Она кивнула.

— Нет, — сказала она невинно, а он улыбнулся. В эти дни он часто улыбался.

Он почувствовал, как она дрожит и удивился, почему, может, с ней плохо здесь обращались? Он ощутил, как его мускулы напряглись.

— У вас все в порядке? — спросил он нежно. Она кивнула.

— А Бриарвуд?

В его объятиях она ощущала покой, как и тогда, на пароходе.

— Наверное, как и все другие плантации.

— Вас никто не обижал?

Она покачала головой, и он с облегчением вздохнул. Он очень боялся, что хозяин плантации попытается затащить ее в постель. Она была очень хорошенькая.

— Миз Ситон? — продолжал он. — Она не вредная?

— Нет, — ответила Дафна, — я работаю меньше, чем работала у другой миссис. Иногда она раздражается, но никогда не злится. А иногда она странно смотрит на меня.

— Как это странно?

— Не знаю, будто ищет что-то.

Кэм почувствовал внезапное беспокойство. Ему не понравилась новость, что мисс Ситон имеет к Дафне особый интерес. Он знал, что Квинн попробует ее еще раз купить.

— Как ты думаешь, смогла бы ты убежать, если бы кто-нибудь тебе помог?

Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

— А кто?

— Да кто-нибудь. Смогла бы?

Дафна не знала, что сказать. У нее никогда не хватало храбрости. И больше всего она боялась плетей. Она боялась, что не сможет перенести наказания. Она вспомнила шрамы на спине Кэма и удивилась, как вообще можно остаться в живых после таких побоев. Но с тех пор, как она впервые увидела его и поговорила с ним, она стала мечтать о том, чтобы стать свободной. Чтобы они вместе стали свободными.

— А ты бы убежал? — спросила она. Может быть, с ним она бы не так боялась.

Вокруг нее сомкнулись его большие руки, и мышцы взбугрили его хлопковую рубашку. Как он мог сказать ей “нет”, сказать, что ему надо остаться с капитаном Девро и что он не будет свободен, пока они все не освободятся?

— Не сейчас, — сказал он мягко. — Но я позабочусь, чтобы ты была в безопасности, и потом к тебе присоединюсь.

Она похолодела от его слов. Одна. Она будет совсем одна. Но мысль о свободе уже пустила корни. Пока она не встретила Кэма, она и не думала об этом, до того их разговора на пароходе. А сейчас она уже почти ни о чем другом не могла думать.

Немного поколебавшись, Дафна кивнула.

— Кто-нибудь будет с тобой на связи, — сказал Кэм. — Если услышишь слова “свет свободы”, знай, что это друг.

— Я боюсь.

— Понимаю, — сказал он мягко. — Но это стоит того, я обещаю, — он хотел рассказать ей о планах капитана купить ее, и что, может быть, вовсе и не надо будет бежать при помощи Подпольной железной дороги. Если только…

И зачем мисс Ситон так нужна Дафна?

Он наклонился и осторожно поцеловал ее, стараясь не испугать. Он ощущал страх, сидящий в ней, чувствовал на ее губах его едкий привкус. Он не совсем понимал, почему ему так страстно хочется защитить ее, смахнуть с нее этот испуг, этот трепет, от которого так ныло его сердце.

Он услышал голос Квинна:

— Где мой черный ублюдок? — и почувствовал, как Дафна испуганно сжалась в его объятиях. Он приложил палец к ее губам, предупреждая, чтобы она молчала.

— Сиди здесь, пока я не уйду, — прошептал он.

Он поднялся и вышел из тени на свет фонаря.

— Я здесь, кэп, смотрел, как тут лошади.

— Ну иди в дом, там нужна помощь на кухне.

— Да, cap, — сказал Кэм лениво, и Дафна испугалась за него, но тут же дверь открылась и закрылась.

Она начала выходить из своего укрытия, когда услышала голос капитана Девро. Он ласково разговаривал со своим конем, и она подумала, как он может быть так добр к животным и так жесток к людям. Она ненавидела его. Она ненавидела его сильнее, чем кого-либо в своей жизни. Ей хотелось броситься на него, убить его, но у нее не было никакого оружия. И храбрости тоже. Сдерживая слезы злого отчаяния, она подождала, пока через некоторое время опять не открылась и не закрылась дверь. Через несколько минут вышла и она.

Темные глаза Квинна оглядывали лужайку. Вдоль дороги выстроились конные экипажи, вокруг которых суетились конюхи Ситонов. Повсюду разбрасывали мигающий свет китайские фонарики, а сам дом в лунном свете казался величественным. Громкая музыка и разговоры доносились из открытых окон и дверей. Под деревьями прятались парочки, низко наклоняя друг к другу головы в задушевной беседе, а к симфонии звуков то и дело звонкой трелью примешивался смех.

Он все это видел и не мог не думать о том, что роскошь эта достигнута трудом рабов, а одиночество завидовало беззаботным разговорам, которые вели между собой парочки под деревьями. Вечеринка была еще далека от завершения, но когда он увидел, что Мередит уходит, он забеспокоился, что она станет искать Дафну. Ему было известно, что Кэм хотел сегодня встретиться с Дафной, а было бы совсем плохо, если бы они привлекли к себе внимание тогда, когда, может быть совсем скоро, рабыня убежит на Север.

Он вышел предупредить Кэма. Он хотел уйти вместе с Кэмом, но его конь почувствовал хозяина и заржал, требуя внимания. Поэтому, зная, что перепуганная Дафна ждет, когда он уйдет, он быстро успокоил коня и вышел.

Он прислонился к большой магнолии, листья на которой были по-прежнему плотными и зелеными, хотя огромные белые лепестки давно облетели. Река Миссисипи не была видна отсюда, но он знал, что она меньше чем в полумиле. Он скучал по ней. Квинн закрыл глаза, отдыхая от людей от притворства. Он так сжился со своим притворством, что часто спрашивал себя — не становится ли он человеком, которым все время притворяется — бессовестным игроком, которому нет дела до других. Эта мысль пугала его, но он понял, что никогда не станет таким, так как беспокоится о том, чтобы этого не случилось.

Квинн открыл глаза и увидел, что Мередит Ситон стоит возле дома. Одна. Он подумал, долго ли она там стоит и видела ли, как Дафна, или Кэм, или он сам, например, выходит из конюшни. Он не мог видеть выражение ее лица, но видел лишь, что она тихо стоит в своем безвкусном желтом платье. Неторопливой походкой он направился к ней.

— Мисс Ситон. Я уже испугался, что вам опять стало нехорошо, — в его голосе слышалось какое-то соблазнительное любопытство.

В свете луны и фонариков он видел янтарные сполохи в ее карих с золотистыми искрами глазах. И негодование. Весьма сильное негодование.

— Я вышла подышать свежим воздухом, — сказала она сухо. — А вы, мистер Девро? Что интересного вы нашли? Я думаю, вас неплохо занимают и развлекают в доме.

Рот Квинна изогнулся в кривой усмешке.

— Я польщен вашим вниманием, мисс Мередит. Для бедного игрока с плохой репутацией, как я, это много значит. Слова про игрока ему удалось произнести с той же презрительной интонацией, с которой это произнесла она в бальном зале.

Мередит покраснела. Черт его возьми. Он все время делает из нее дурочку. А она и ответить не может, чтобы не открыть свою сущность больше, чем ей хотелось.

— Я забочусь обо всех гостях, даже… м-м-м… о самых незваных. — Она сложила губы гузкой и выглядела невыносимо напыщенно.

Его улыбка стала еще шире, но в глазах не было веселья.

— Как это с вашей стороны благородно, мисс Ситон, — протянул он густым и терпким, как коньяк, голосом, от которого, как от настоящего коньяка, тепло разлилось по всему ее телу. Даже понимая, что она делает, даже увидев, как он вышел из конюшни, а за ним вышла Дафна, она не могла справиться с силами, разбушевавшимися в ее теле при виде его.

Казалось, в ее жилах течет жидкий огонь, кости тают, и глубокая боль желания распространяется по всему телу.

Она опустила ресницы, чтобы он ничего не увидел в ее глазах. Она приучила себя скрывать эмоции, но ей никогда не встречался человек, подобный капитану Девро.

— Да, — наконец вызывающе сказала она. — Это очень любезно с моей стороны, верно? — она надеялась, что эти слова звучат достаточно глупо и заносчиво. Может, он оставит ее.

Но нет, он не ушел. Он, как статуя, стоял перед ней и, прежде чем ответить, внимательно на нее посмотрел.

— Сейчас посмотрим, насколько любезно. — И прежде чем она успела сообразить, поцеловал ее.

Это был казнящий поцелуй, возмездие, которое он про себя пообещал ей в ответ на публичное оскорбление. Она пыталась вырваться, колотя руками по его груди, но он, казалось, не ощущал ее ударов.

Поцелуй, немного смягчаясь, стал глубже, и пламя разгорелось между ними. Она опустила руки, а губы сами по себе стали отвечать ему, мягкому давлению его рта, внезапной неожиданной силе, притягивающей их друг к другу; как и на “Лаки Леди”, она опять была беззащитной, ее тело, язык, руки подчинялись ему. Сама того не осознавая, она потянулась к нему, поудобнее приспосабливаясь к острым углам его тела, руки поднялись к его шее, пальцы запутались в густых черных волосах. Ее язык жил собственной жизнью, приветствуя каждое движение языка Квинна, каждый его вызов.

Рассудок кричал “нет! ”, но тело не внимало предупреждению. Оно слишком было захвачено теми изысканными чувствами, которые пробудил в нем поцелуй.

Наверное, он пытался соблазнить Дафну или даже взял ее не обращая внимания на ее чувства. Как и на ее собственные. Ему не было до нее дела. Он хотел лишь наказать ее. Господи, как он это делал!

Она вырвалась с такой силой, что покачнулась, и его рука поддержала ее. Его лицо было сейчас не насмешливым, а озадаченным. Так они и стояли среди теней, в ночной темноте, глядя друг на друга, Мередит — с ненавистью, разрушающей ее собственную защиту, а Квинн — со смущением оттого, что увидел, какой огонь в ней бушует, и оттого, что этот огонь разбудил в нем нечто яростное. Больше всего ему хотелось опять прикоснуться к ее губам, ответить на ее желание.

— Вы… вы подлец, — сказала она, жалея, что не может выразиться покрепче.

Эти слова рассеяли чары, довлевшие над Квинном. Он прислонился к стене дома и рассмеялся. Он приставил палец к ее подбородку и поднял ее лицо, требуя, чтобы она посмотрела ему в глаза.

— Я не ожидал столько огня, мисс Ситон.

— Это гнев. Вы злоупотребляете гостеприимством нашего дома.

— А что еще можно ожидать от игрока и подлеца? Этот самодовольный тон вывел ее из себя. Она сжала руку в кулак, подавляя желание ударить его.

— И не пытайтесь, Мередит, — он впервые назвал ее по имени, и его губы чуть задержались на нем. Она с неудовольствием отметила, что никогда еще ее имя не звучало так чувственно. Чтобы успокоиться, она спросила себя, ласкает ли он так же имена других женщин. Ну конечно. Все это были тщательно разработанные приемы соблазнения.

— Я не давала вам позволения называть себя по имени, — сказала она.

Он засмеялся, и опять смех не коснулся его глаз.

— Неужели, Мередит? Как я мог так ошибиться? Она выпрямилась.

— Я хочу, чтобы вы уехали из Бриарвуда.

— Но мои дела еще не закончены, — возразил он мягко. — Я скажу брату.

— Что вы ему скажете? Что вы ответили на мой поцелуй? Прежде чем вы это сделаете, я должен предупредить вас, что очень хорошо стреляю, — его глаза похолодели. Со злостью он подумал, что она всегда вызывает в нем самое худшее. А сейчас, он не мог устоять от искушения позлить ее, не зная, зачем он это делает.

Он увидел, как она крепко сжала кулачки, а затем, не говоря больше ни слова, повернулась и убежала. Прядь волос выпала из вычурно заколотого локона и упала на спину, и мягкое золото волос заблестело в лунном свете.

Квинн молча смотрел, как она неуклюже движется в своем расшитом оборками платье и удивлялся, что же стало с его ранее безупречным вкусом в выборе женщин.

ГЛАВА 9

В той части дома, где размещались слуги, Квинн нашел Кэма, который в одиночестве нетерпеливо расхаживал по комнате.

— Она согласна, — сказал Кэм.

Квинн кивнул. Сейчас он сильно сомневался в том, что Мередит Ситон продаст Дафну, особенно ему. Он думал, что Мередит и говорить с ним больше не станет.

— Ее брат подтвердил, что Дафна принадлежит мисс Ситон, — сказал он. Ударение, сделанное на последних двух словах, удивило Кэма. — Думаю, нам надо надеяться на Пастора. Завтра мы к нему съездим. Будем надеяться, что застанем его.

Кэм согласился.

— Если я вам не нужен, то пойду разузнаю все, что можно о Ситонах и о том, что они делают, если у них кто-нибудь убегает.

Квинн кивнул. Некоторые хозяева объявляли вознаграждение за поимку беглых рабов, и это привлекало множество охотников за ними. Другие, не желая лишних проблем, записывали пропажу раба в графу “производственные потери”.

После того как Кэм ушел, Квинн разделся и еще некоторое время держал в руках свою одежду из дорогой шерсти и тонкого полотна. Теперь хорошая одежда стала одним из его увлечений. В зеркале он увидел свою спину и поморщился. Он всегда морщился. Он ненавидел рубцы, исполосовавшие его спину. Они всегда будут выдавать в нем каторжника…

Он испытал облегчение, когда к нему в камеру вошли стражники и сказали, что его переводят на тюремный корабль. Он был даже рад, когда они надели кандалы ему на руки и соединили их с ножными.

Очень скоро он осознал, как он был наивен. Ньюгейт, по сравнению с его новым жилищем, был просто дворцом.

Вместе с другими приговоренными к ссылке его доставили на “Черную Мери” в конной повозке, специально предназначенной для перевозки арестантов. Это было уникальное транспортное средство, и, не будь Квинн одной из его жертв, он, с его пытливым умом, не мог бы не подивиться его необычности. Его пихнули в проход в середине повозки, с каждой стороны были двери; он был помещен за одну из них. Он оказался в крохотном отсеке, слишком маленьком, чтобы в нем можно было стоять или сидеть. В полной темноте ему ничего не оставалось делать, как скрючиться и слушать, как открываются и закрываются другие двери. Наконец, он почувствовал, как повозка затряслась по булыжной мостовой. Казалось, его ноги онемели от боли, и отчаяние, которое ему удавалось подавлять, черной безнадежностью окутало все вокруг него. Впервые он понял, что совершенно беспомощен. Они могли делать с ним все что угодно, он был совсем беззащитен, он обессилел.

Когда повозка, наконец, остановилась и дверь открылась, он едва мог двигаться, так онемели и затекли его ноги. Но удар дубинки сделал возможным то, что казалось невозможным. Волоча цепи, он выбрался с другими арестантами на солнечный свет, который почти ослепил их, но следующий удар заставил его спотыкаясь двигаться вперед. Когда его глаза привыкли к свету, он понял, что находится в Портсмуте, а перед ним, на сколько мог видеть глаз, стояли корпуса старых кораблей, плавучие тюрьмы; не те грациозные парусники, которые привезли его из Америки в Европу, а потом из Европы в Англию, а мерзкие, отслужившие свой срок военные корабли с боками в заплатах.

Толпу заключенных подогнали к длинному кораблю и заставили по веревочным лестницам вскарабкаться на шканцы. Когда с заключенных сняли цепи, капитан корабля указал на Квинна и велел ему встать отдельно от остальных. Затем им приказали раздеться и каждого тщательно обыскали, это была болезненная и крайне унизительная процедура. Но все это было только началом. Его искупали в ледяной воде, и его волосы, которыми он всегда гордился, были сострижены наголо, а усы, изрядно к тому времени отросшие, неряшливо сбриты; после бритья на щеках остались порезы и кустики щетины. Потом ему выдали тюремную одежду: штаны из холста, грубую рубашку, которая царапала кожу, и серую куртку.

К нему подошел кузнец и, быстро переговорив с капитаном, наклонился и приладил к ногам Квинна тяжелые железные кандалы. Когда были забиты последние заклепки, Квинн обнаружил, что вес новых кандалов позволяет лишь едва передвигать ноги. Затем его толкнули на узкую лестницу, ведущую в трюм. Деревянные решетки огораживали обширное пространство, и в свете фонарей было видно, что в гамаках и на полу лежат десятки людей. Его толкали дальше, по узкому коридору, в другой трюм с решетками, который напоминал клетку: четыре фута в длину и шесть в ширину. На полу лежал человек; он заморгал при приближении фонарей.

— Это тебе для компании, О’Коннел, — сказал один из охранников, отпирая замок.

— Какого черта, — сказал улыбаясь этот человек, его рыжие волосы заполыхали в свете фонарей. Он, казалось, нисколько не был удручен ни своим местоположением, ни тем, что на нем тоже были двойные ножные кандалы, да еще и прикованные к стене.

В ответ на доброе приветствие стражник только сердито посмотрел на говорившего и грубо втолкнул Квинна в камеру. Он сковал одной цепью Квинна и О’Коннела и ушел, забрав фонарь.

— Тебя, похоже, как и меня, не очень-то любят, — сказал человек в темноте. — Терренс О’Коннел к вашей услуге. — Слова звучали не очень грамотно, но в них не было ни смущения, ни унижения.

— Девро, — сказал Квинн. — Квинн Девро.

Он знал, что его собственный голос выдавал его поражение в борьбе с этой жизнью, но ничего не мог поделать. Сетвик пообещал ему, что отправит его в ад, и, Бог свидетель, у этого слова нашлось и еще одно значение. Он протянул руку к своей стриженой макушке и затем к тяжелым кандалам на лодыжках и подумал: “Может быть, лучше повеситься? ”

И почувствовал на плече тяжелую руку.

— Не давай чертовым ублюдкам одолеть себя, кореш, — утешал его рокочущий голос. — У них ничего не выйдет, ежили ты им не поддашься.

Зги слова и дух О’Коннела помогли Квинну выжить в последующие восемь лет.

Квинн надел льняную ночную рубашку. В своей каюте на “Лаки Леди” он спал без нее, но здесь не мог рисковать.

Его прошлое было тайной. И ему не хотелось, чтобы какой-нибудь расторопный слуга, войдя, увидел шрамы на его лодыжках. Его руки с твердыми мозолями и так давали достаточно пищи для размышлений.

Он подошел к окну и посмотрел на улицу. Бриарвуд был чудесным местом, ухоженным и заметно процветающим. Вдоль подъездной аллеи выстроились магнолии, а сам дом окружали огромные дубы. Но все же здесь ощущалась какая-то пустота, не было той любви, которая наполняла дом его детства. Эта же плантация, казалось, была совершенно бездушной.

Но он подозревал, что мисс Ситон вовсе не была той бесстрастной глупышкой, которую все привыкли видеть в ней. Он понял, что тем вечером он никак не ожидал от нее такого огня в ответ на его поцелуй.

Хотя — что ему до того? Ему надо держаться от нее подальше. Они с Кэмом найдут Пастора, подготовят все для побега Дафны, и он забудет об этой плантации.

“У них ничего не выйдет, ежили ты им не поддашься”.

Квинн лег в постель, надеясь, что сон скоро придет к нему.

О’Коннел. Учитель. Защитник. Спаситель. Я скучаю по тебе, друг. Скучаю.

Мередит яростно расчесывала свои волосы, как бы пытаясь вычесать смущение и тоску. Все-таки она была достаточно уверена в себе и даже чувствовала некоторое удовлетворение, хоть ей немного портило настроение то, что она до сих пор не может найти Лизу. Она делает нечто важное, и делает хорошо. Это и занятия живописью давали ей чувство собственной значимости, которое однажды разрушили отец и брат.

Но сейчас вся ее защита рушилась как карточный домик, и все из-за поцелуя. Насмешливого, ничего не значащего поцелуя мошенника и мерзавца.

Наверное, сама того не зная, она искала искренней дружбы. С тех пор, как увезли Лизу, не проходило ни дня, чтобы она не ощущала одиночества. Наверное, на его поцелуй и ответило это самое одиночество, эмоциональное и физическое. И ничего больше. Конечно, ничего больше.

Она по-прежнему поражалась тому, как можно было человеку так сильно перемениться. Наклонившись, она откинула крышку сундука, подняла со дна обшивку и вытащила те два портрета Девро. Она вспомнила, как он однажды взъерошил ей волосы и назвал ее “милой маленькой Мерри”.

Но больше не было “милой маленькой Мерри”, так же, как и того нежного юноши. Он стал самым высокомерным человеком из всех, кого она знала. И одним из самых жестоких. То, что она чувствовала интерес к нему, заставляло ее сомневаться в самой себе.

Если бы только у него была отталкивающая внешность. Или хотя бы обыкновенная. Никто не имел права быть столь красивым, столь мрачно привлекательным. Особенно человек с черной душой. Его комната была неподалеку, и ощущение близости заставляло ее вздрагивать и согревало ее кровь.

Чтобы отвлечься, она стала думать о том коротком разговоре с Дафной, который состоялся, когда та помогала Мередит раздеваться. Она ничего не смогла выяснить и даже запуталась.

Когда Мередит упомянула, что она видела Дафну выходящей из конюшни, девушка замерла как статуя.

Почти бессознательно она протянула руку, чтобы дотронуться до Дафны, но та отшатнулась.

— Что с тобой? — спросила Мередит. — Тебя кто-нибудь обидел?

Дафна покачала головой.

— Мне захотелось подышать свежим воздухом. Я не знала, что меня долго не было.

Мередит слегка нахмурилась, пытаясь разобраться.

— К тебе… никто не приставал?

Дафна опустила голову.

— Нет, мисс Мередит.

— Ты бы сказала мне, если бы…

— Да, мисс Мередит… мэм.

— А капитан Девро с тобой не разговаривал?

— Нет, мисс Мередит. Я просто вышла на воздух, и все. Мередит поняла, что ничего больше из девушки не вытянет. Ей остается только следить за тем, чтобы Дафна была подальше от капитана Девро, пока он в Бриарвуде, а она очень надеялась, что долго он здесь не задержится.

— Тебя не накажут, — сказала она мягко. — Тем более, если кто-то другой виноват.

Дафна замерла.

— Я еще нужна вам, мисс?

Мередит поняла, что потерпела поражение. Она отрицательно покачала головой.

Светало. Наступало золотистое и яркое утро. А она не спала. Чувствуя усталость и туман в голове, Мередит приняла молчаливые услуги Дафны, включающие горячий шоколад и фрукты, а затем и горячую ванну. Если потребуется, она просидит в своей комнате хоть целый день. Опять как в тюрьме в доме собственного брата, в своем собственном доме. Зато она больше не увидит Девро, не услышит его скрытых и не очень скрытых насмешек, на которые не имела возможности должным образом ответить.

Она потянулась и подошла к окну, и ее внимание привлекли два человека на лошадях, один — в черном, на золотистом жеребце, другой — на гнедой лошади, немного позади. Они направлялись к главной дороге.

Насовсем, решила она. Наверное, они уезжают насовсем.

Она почти бегом спустилась по лестнице, желая поскорее отыскать Роберта и увериться, что Девро действительно уехал насовсем. Она искренне молила Бога, чтобы так оно и оказалось.

Роберт Ситон беседовал с гостями, которые у них оставались ночевать, а Мередит, с трудом удерживаясь от желания прервать разговор, пошла искать Эвелин, которая давала указания поварам.

— Что, капитан Девро уехал? — спросила она. Эвелин широко раскрыла глаза.

— А ты им интересуешься?

— Только тем, чтобы он поскорее уехал, — невпопад ответила Мередит. — Не понимаю, как можно приглашать такого… человека в приличный дом.

— Он сегодня не уедет. Он поехал повидать Гила Мак-Интоша и владельцев других плантаций. Он собирается уехать послезавтра.

Мередит охватило смятение. Еще два дня. Но хотя бы несколько часов у нее было. Она сходит к реке и вернется задолго до того, как он приедет.

Квинн и Кэм ехали быстрой рысью. Они собирались посетить плантацию Мак-Интоша, а затем поехать к Пастору. В памяти Квинна четко сохранилось описание дороги, хотя он ни разу не был у Пастора. Он встречался с ним в Цинциннати вскоре после того, как впервые перевез свой нелегальный груз.

Квинн запомнил его как простого человека, которого он сразу полюбил и которому поверил. Что было хорошо, подумал он сбивчиво, так это то, как этот человек держал в руках жизнь его и Кэма.

Но сначала он должен съездить к Мак-Интошу. Он был достаточно любезен, когда их только что познакомили, но позднее заметил, что взгляд плантатора становился холодным, как только обращался на него. Он понял, что скорее всего за это надо благодарить Мередит Ситон.

Это было плохо, но он сам виноват. Черт возьми его взгляд, а вернее рот, за то, что не сдержался. Ему нужны были контракты на фрахт. Увеличение грузоперевозок в этой местности даст ему причину часто наезжать в Виксбург, что будет выгодно Подпольной железной дороге. Но еще ему хотелось, чтобы его пароход приносил доход. Он полюбил “Лаки Леди”, хотя знал, что когда-нибудь ему придется с ней расстаться. Он уже сделал все необходимые приготовления, чтобы, если с ним что-нибудь случится, корабль законным образом достался Джамисону. К “Леди”, как он часто называл свой пароход, он испытывал самые теплые чувства, потому что она помогла ему заново построить жизнь и дала цель и уверенность в себе. Иногда ему даже казалось, что пароход — почти одушевленное существо и заслуживает самого заботливого ухода.

И его собственное скромное желание преуспеть в чем-нибудь еще кроме карт и искусства притворяться тоже надо было принять во внимание. Слова, сказанные им тогда Бретгу, были отчасти правдивыми.

С расстояния особняк Мак-Интоша казался больше, чем Бриарвуд, хотя оба дома были построены в одинаковом стиле — смесь итальянского и греческого Возрождения. Но если в Бриарвуде колонны украшали только фронтон, то этот дом был опоясан ими со всех сторон, кроме того, дом окружали галереи и веранды. Зрелище было захватывающее, подумал он, и молодая леди вряд ли устоит от искушения. Он вспомнил, как Гил Мак-Интош склонился над Мередит Ситон, и почувствовал странное беспокойство. Но для чего, подумал он, Гилберт Мак-Интош будет интересоваться такой напыщенной женщиной? Может быть, из-за ее наследства? Вдруг Мак-Интошу нужны деньги? А ему, Квинну, какое, черт возьми, до этого дело?

Гилберт Мак-Интош был где-то в поле, и Квинна проводили в элегантный кабинет, а Кэм остался с лошадьми на улице. Квинн разглядывал комнату — камин из итальянского мрамора, хрустальные подсвечники, полки с книгами в кожаных переплетах. Витражи в окнах бросали теплый отсвет на роскошную мебель, сделанную вручную. Если Мак-Интошу и нужны были деньги, здесь об этом ничего не говорило.

Квинну не пришлось долго ждать. В дверях появился Мак-Интош в костюме для верховой езды и забрызганных грязью сапогах, и Квинн понял, что прошлой ночью он не ошибся — глаза мужчины были ледяными, лицо — угрюмым.

— Девро? — никаких любезностей.

Квинн пристально разглядывал плантатора. У него была совершенно мирная внешность — лицо слишком широкое, волосы с рыжиной и слишком бледная кожа, несмотря на то, что он долгие часы должен был проводить на солнце. И в то же время в этом человеке было что-то, что удивляло Квинна.

Квинн применил свою самую обезоруживающую улыбку.

— Думаю, что могу перевозить ваш хлопок по очень выгодным для вас ценам.

— Вы зря потеряли время, Девро. Я вполне доволен теми договорами, которые у меня есть.

— А вчера вы говорили, что выслушаете меня.

— Это было вчера, — резко сказал Мак-Интош. — Потом я получил информацию, которая заставила меня думать, что я не могу иметь с вами дела.

Квинн не ожидал такой прямой атаки. Мередит Ситон хорошо поработала. Впрочем, не совсем. Роберт Ситон уже подписал с ним контракт. Улыбка Квинна не увяла, хотя уголки рта слегка изогнулись.

— Я предлагаю с каждого фунта на два процента меньше, чем вы платите сейчас, — сказал он, игнорируя оскорбление. — Роберт Ситон только что подписал с нами контракт.

Гил покачал головой.

— Я уже сказал, что вполне доволен нынешним положением дел. Мой дворецкий вас проводит.

Квинн почувствовал уважение к Мак-Интошу.

— Вы заведомо идете на убыток, Мак-Интош. Если передумаете, то дайте знать моему агенту в Виксбурге.

— Не передумаю.

Квинн кивнул и вышел вслед за дворецким, внезапно появившимся у дверей. Он даже не знал, стоит ли сердиться на Мередит Ситон. Он не заключил сделку, но Мередит явно сыграла на пользу его репутации, которую он себе создавал в последние годы.

И все-таки ему не нравилось ее вмешательство. Это было лишнее очко в ее пользу. Может быть, похищение ее рабыни сравняет счет. Взбираясь на лошадь, он мимолетно улыбнулся Кэму. Так или иначе, но он поможет Дафне бежать. Ради Кэма. А теперь добавилась еще одна причина — месть.

Они ехали несколько часов, прежде чем добрались до домика у озера, в котором жил Пастор. Залаяли собаки и Квинн решил, что Пастор должен быть дома. Его вышли встречать четыре собаки. А фигура в черном не появилась. Домик был не заперт, но пуст.

По лицу Кэма было видно, что он расстроился, и Квинн знал причину. Они могли провести в этих краях всего лишь полтора дня. Если сейчас они упустят возможность, то неизвестно, когда удастся сюда вернуться. И Кэму придется сказать Дафне, что их планы рушатся.

— Подождем, — сказал он и взял стул, на котором всего несколько дней назад сидела Мередит, и сел на него верхом, положив руки на спинку.

Кэм беспокойно походил по комнате, а потом сказал, что подождет на улице. Квинн понял, что Кэму хочется побыть одному. Чем-то они могли поделиться друг с другом, а чем-то — нет. Квинн знал, что беспокойство Кэма о Дафне носило очень личный характер.

Через несколько минут он поднялся и с любопытством стал осматривать комнату. На столике в углу помещалась большая старая Библия. Он подошел и стал листать ее, мельком глядя на строчки.

Вся вера в Бога, которая у него была, оставила его на тюремном корабле. В последующие годы не случилось ничего такого, что переменило бы его. Да и сейчас он сомневался в существовании Бога, любого Бога. Если бы какой-нибудь и был, то Квинн был уверен, что он не смог бы хорошо относиться ко Всемогущему существу, которое допускает жестокость, насилие и рабство. Когда он закрывал Библию, из нее выпали три листка плотной бумаги.

Он нагнулся и поднял их, не собираясь рассматривать, но его взгляд поймал сильные уверенные штрихи, изображающие знакомое ему лицо. Он посмотрел на другой листок — братья Кэррол! На третьем было нечто совершенно иное — лиса, и ее настороженные темные глаза смотрели прямо на него. Зверь был так хорошо нарисован, что Квинну показалось — лиса прыгнет сейчас с листа в комнату. Но загадочным было то, что эти самые штрихи казались очень знакомыми.

— Капитан Девро.

Он обернулся и воззрился на Пастора, появившегося вместе с Кэмом в дверях. Стоя с этими рисунками в руке, он почему-то почувствовал себя виноватым.

— Джонатон.

Пастор кивком ответил на приветствие, не отводя взгляда от рисунков.

— Как неожиданно.

Квинну совсем не нравилось чувствовать себя мальчиком, которого поймали за руку, когда он лазил за пирогом, но острый взгляд священника ничуть не помог ему избавиться от этого чувства. Бледно-голубые глаза хотя и не обвиняли его ни в чем, но все же ждали объяснений.

— Вы знакомы с Кэмом? — спросил Квинн в замешательстве.

Пастор кивнул.

— Мы однажды встречались в Новом Орлеане. — Он ждал, что еще скажет Квинн.

— Тут есть девушка, и мы бы хотели, чтобы вы ей помогли.

Пастор поднял бровь:

— И вы для этого проделали такой путь?

— Нет. Мы остановились здесь неподалеку. По поводу контрактов на фрахт. Пастор замер. — Где?

— На плантации Ситонов. В Бриарвуде.

Лицо Пастора стало бесстрастным. Он отвернулся от Квинна и Кэма и подошел к маленькому буфету.

— Не хотите ли сидра? — спросил он, поворачиваясь к ним.

— Нет, — ответил Квинн, немного озадаченный. — Мы не можем здесь долго оставаться. Мы просто зашли узнать, сможете ли вы нам помочь. В Бриарвуде есть девушка, которую зовут Дафна. Мы надеемся, что вы поможете ей добраться до Северных Штатов.

Худощавый священник повернулся к нему, в его глазах ничего нельзя было прочесть.

— А она сама хочет уйти?

— Да, — ответил Кэм. — Вчера вечером я говорил с ней. Я сказал ей пароль.

Пастор кивнул.

— Я сделаю все, что смогу.

Квинн знал, что это уже много. Однако он еще колебался, сжимая в пальцах рисунки.

— Вы это откуда получили? Пастор протянул руку.

— От одного из наших агентов… В Новом Орлеане. Похоже, эти двое — охотники за беглыми рабами.

Квинн задержал рисунки в своей руке.

— А кто их нарисовал?

Голубые глаза Пастора смотрели прямо в темно-синие глаза Квинна.

— Вы же знаете, я не могу вам этого сказать.

— Я уже видел подобный стиль… У меня есть картина, писанная маслом, и я думаю, что это тот же художник. Я все пытаюсь найти еще какие-нибудь его работы.

Пастор легко улыбнулся.

— Я и сам не знал. Просто в этой картине есть что-то такое. Пастор, не успев спросить, уже знал ответ. В нем росло ужасное чувство неизбежности предначертанного.

— А что за картина?

— Радуга над Миссисипи. В ней есть что-то такое, что захватывает и не отпускает, — он перебирал рисунки. — А они не могут принадлежать тому же художнику?

Пастор был человеком, который верил, что цель оправдывает средства. А целью была свобода. Свобода для многих. Это стало делом всей его жизни. Для него больше ничего не имело значения. Даже правда. Он пожал плечами.

— Я точно не знаю. Их прислали мне из Нового Орлеана, чтобы пустить по станциям. Человек, который послал их, знает, что я люблю животных, и послал рисунок лисы. Я не спрашивал, откуда он, — намек был достаточно явным.

Но Квинн не собирался отступать.

— Месяц назад эти двое были на “Лаки Леди”.

— Согласно нашей информации, они были во многих местах. Можно я возьму рисунки?

Квинн неохотно отдал их, продолжая глядеть на лису.

— Очень необычный рисунок.

— Да, — только и ответил священник. Он снова положил их между страницами Библии и повернулся к Квинну.

— Вы долго пробудете в Бриарвуде?

— Еще день. Мы уговорили Роберта Ситона перевозить хлопок на нашем пароходе. Так что у меня будет хороший повод останавливаться в Виксбурге, если у вас будет особый груз.

— Как вы нашли Бриарвуд? Почему именно Бриарвуд?

— А почему бы и нет? Не хуже любой другой плантации. Пастор немного успокоился.

— Расскажите мне немного про Дафну.

— Ее не так давно купила Мередит Ситон в Новом Орлеане. Она же, очевидно, и является ее хозяйкой. — Он взглянул на Кэма. — Кэм разговаривал с ней на “Лаки Леди”… за Каиром он сам о ней позаботится.

Так это Кэм так заинтересован, догадался Пастор, глядя на высокого негра, молча стоявшего у двери. Он знал историю Кэма, или хотя бы часть ее, и знал, что Кэм вместе с Квинном необычайно много сделали для Подпольной железной дороги. Они заслужили этот… дар… Дафну… и, скорее всего, этим и объясняется интерес Девро к Бриарвуду.

— А вы не пробовали купить эту девушку?

— Несколько раз. Боюсь, мисс Ситон меня невзлюбила, — сухо ответил Квинн.

— Судя по тому, что я слышу о вас, капитан, это довольно странно.

— Нельзя верить всему, что говорят, — ответил Квинн. — Но, как я понимаю, деньги ничего не значат для мисс Ситон. Мой брат говорит, что они у нее текут, как вода. Очень жаль, что они не делают ее более приятной… или сговорчивой.

Пастор осторожно выдохнул.

— Боюсь, вам пора идти, капитан. Я бы не хотел, чтобы кто-нибудь вас здесь увидел. Квинн кивнул и протянул руку.

— Спасибо вам. Пришлите нам весточку, где будет Дафна, и мы о ней позаботимся.

Пастор кивнул.

— Через четыре недели, не позднее.

Квинн и Кэм вышел к лошадям. Пастор смотрел, как они сели и отъехали, но думал теперь только о том, что узнал из разговора с Квинном.

Как удивительно, что два его лучших, самых наблюдательных агента совершенно одурачили друг друга. Или? Оба они выдали свое замешательство, какое-то скрытое волнение, когда рассказывали ему один о другом. И картина эта уже в некотором смысле связала их.

Он взглянул в небо. Божественный промысел? Он очень надеялся, что нет. Поодиночке они оба могли сделать очень много. Но все может сойти на нет, чувствовал он, если они выяснят друг о друге все. Оба они ничего не делали наполовину и он подозревал, что их с таким трудом созданные маски, которые они носили в жизни, упадут, как только они встретятся. В образе, созданном Квинном Девро, не было нежности, с образом Мередит никак не вязалась любовь.

Он почувствовал угрызения совести. Он должен сделать все, чтобы не допустить их встречи. Слишком важна была Подпольная дорога и роль, которую они оба играли в ее деятельности. Личная жизнь на втором месте. Должна быть.

Пастор, чувствуя себя старым-престарым, услышал отрывистый лай лисы. Он медленно пошел к сараю, чтобы покормить ее, и опять подумал о Квинне Девро и Мередит Ситон. Он тихо молился, чтобы не ошибиться в своем выборе.

ГЛАВА 10

Плантация Маттисов, как и Бриарвуд, была расположена вдоль Миссисипи, но находилась южнее, неподалеку от Натчеза. Как и на многих других плантациях на Миссисипи, дом был выдержан в стиле греческого Возрождения, но не белый, а из песчаника, сочетавшегося по цвету с утесом, на котором стоял. Большой ухоженный сад окружал дом.

Мередит вместе с Дафной и тетушкой Опал приехали десять дней назад, не сообщив заранее о своем прибытии. Их приняли прохладно, но в традициях Миссисипи было проявлять вежливость даже к незваным гостям. Никто не подумал отказать им, хотя члены семьи Маттисов, бывало, и ворчали, когда гости не слышали.

Вильям Маттис был троюродным братом Мередит, и она изредка его навещала. Обычно она быстро исчерпывала гостеприимство хозяев невыполнимыми требованиями и флиртом, сопровождаемым хихиканьем. Уже были обронены кое-какие намеки на то, что ей пора отправляться дальше, в Новый Орлеан, где, как она всем говорила, она собиралась встретиться со своим скрягой-банкиром. Но сначала, поведала она Вильяму Маттису, она, конечно же, должна навестить своих любимых родственников, особенно их старшего сына, Бо. В тот же день Бо исчез и не появлялся, что дало ей повод только об этом и говорить, а втайне удивляться — как будто она и в самом деле могла интересоваться таким прожигателем жизни, как Бо.

Большую часть времени она провела в саду на скамеечке, вполглаза рисуя, вполглаза наблюдая за Джимом, садовником.

Она обратила на него внимание, как только приехала. В посадке его головы ощущалась гордость, в глазах читалось упорство. Она несколько раз разговаривала с ним, и он не мог скрыть своего природного ума, хотя и пытался. Ум, знала она, не был тем качеством, которое приветствовалось в рабах. Слишком часто он приносил ненужное страдание, и те, кто проявлял такое качество, заканчивали обычно работой в поле, где вольнолюбивый дух выбивался из них или вытравливался работой. Поэтому рабу было выгоднее демонстрировать хозяину тупое лицо.

Судя по всему, Джиму удавалось это как нельзя лучше, думала она, смешивая краски для розового, который получился устрашающего оттенка, среднего между лососевым и цветом фуксий. Этим цветом она хотела нарисовать столь же жуткие камелии, набросок которых уже был на полотне. Она не отрывала взгляда от высокого, почти абсолютно черного раба, который подстригал кусты вокруг клумб с белыми и розовыми камелиями. Камелии, праздно размышляла она, — упрямые цветы, которые, кажется, цветут для собственного удовольствия, и ни для кого больше. И сейчас, несмотря на холодную зиму, цветы обильно осыпали стебли, бросая вызов морозу.

Люди тоже на них похожи, размышляла она. Некоторые могут осмелиться на все, тогда как другие делают только то, что от них ожидают, ничем не рискуют.

Она предположила, что раб, прилежно работавший в саду был скорее камелией, чем бегонией, с которой надо постоянно нянчиться.

Леви Коффин научил ее распознавать тех рабов, которые стремятся к свободе, которые могут рискнуть всем, чтобы было так, как им хочется, а не так, как кто-то другой хочет, чтобы они сделали. В глазах и в манере поведения у некоторых рабов было что-то, что свидетельствовало о их страстном стремлении к свободе, о готовности пойти на жертвы, чтобы достичь ее. И Мередит научилась искать и распознавать это качество…

Она подумала, что сегодня можно обронить кое-какие слова и посмотреть, поймет он их или нет. Если нет, ей придется быть осторожнее.

Свет свободы. Эти слова подвигнули многих рабов, может быть не одну сотню, на долгое опасное путешествие к ней. Она помогла немногим, не более чем двадцати, так как ее учили быть очень осторожной. Но и этим она гордилась, потому что только один был пойман и возвращен назад, и то не выдал ее участия. Его не наказывали плетьми, но заставили носить мучительно болезненный и унизительный железный ошейник в течение шести месяцев. Ошейник — часто применяемое наказание для беглецов — был снабжен рожками и колокольчиками, которые делали невозможным сон в любом положении, кроме сидячего, и, конечно же, колокольчики сообщали о передвижениях раба, куда бы он ни направлялся. Мередит знала об этом, потому что тот раб убежал еще раз и благополучно добрался до Канады.

Сейчас все ее внимание было сосредоточено на Джиме, и в душе она благословила раба, отвлекшего, наконец, ее мысли от Квинна Девро.

После бала она больше не видела капитана парохода. На следующий день, поздно вернувшись с реки, сразу же Удалилась в свою комнату и оставалась там, пока он не уехал, объяснив свое затворничество недомоганием. Так как она часто пользовалась этим предлогом, чтобы побыть одной, никто об этом особенно не говорил. Итак, он уехал и его волнующее присутствие стало лишь воспоминанием, Но это воспоминание было призраком, который полностью не исчезал и норовил материализоваться в самых неподходящих обстоятельствах. Как сейчас, например.

Мередит взглянула на свой холст, жалея, что сейчас не может творить красоту, вынуждена рисовать эту унылую пародию на нее, цветы без жизни, без объема, без плоти. Ее посещали подобные настроения особенно часто в последние несколько месяцев.

Она встала, не выпуская из глаз черную фигуру, склонившуюся над кустом. Она подошла и остановилась рядом с ним, поглаживая белый цветок камелии. Потом она подняла глаза.

— Белый, — сказала она, — как свет свободы.

Она увидела, как напряглась его спина, а потом и все тело.

— Ничего про это не знаем, — сказал он медленно, но в глазах Мередит уловила проблеск надежды. Руки Мередит играли с цветком.

— Чудесный цветок. У вас, должно быть, особый дар. На Севере очень ценится ваша профессия.

Руки раба дрогнули.

— Хозяин не продаст.

Мередит колебалась. Следующий шаг был самым опасным.

— Есть другие пути… Железная дорога, например…

— Я слыхал про разные дороги, — ответил он осторожно.

— А эта идет прямо на Север. Курсом на Полярную звезду. Наступило молчание, долгое намеренное молчание, и Мередит сдержала дыхание. Он медленно кивнул.

— Вы хотите туда добраться?

— А моя жена?

Она склонила голову, словно разглядывая цветок.

— Но никто больше. Через две недели после того, как я уеду. До отъезда я принесу вам то, что может пригодиться. В воздухе повисло подозрение, но Мередит к этому привыкла. Она бы очень обеспокоилась, если бы его не почувствовала.

— Я подойду к вам завтра. Но поклянитесь, что будете ждать две недели.

— Мистрисс… я бы и два месяца прождал, если бы знал, что надо для этого дела… — она увидела, что его руки вцепились в садовый инструмент так, что побелели костяшки пальцев.

— Это на самом деле правда… Я дам вам имена людей, к которым обратиться, у них вы сможете получить еду и помощь.

— Зачем вы это делаете? — ее часто об этом спрашивали, и всегда вопрос звучал почти как обвинение. Мередит понимала. Они оба знали, что он рискует жизнью.

— У меня когда-то продали сестру. — Она давно обнаружила, что это самый подходящий ответ и наиболее приемлемый.

— А вам-то что? — Джиму, однако, эта причина не показалась убедительной. Хозяева часто были отцами незаконнорожденных рабов, но редко переживали из-за этого, разве только радовались, что лишний раб умножает их доход.

— Я любила ее, — просто ответила Мередит. — И когда-нибудь я ее найду.

В ее голосе было столько искренней уверенности, что Джим ей поверил. Но все равно он чувствовал себя не совсем спокойно.

— Сделаю, как сказал, — ответил он и отошел, продолжая подстригать кусты, и его прививочный нож то и дело мелькал среди зеленой листвы.

Мередит сложила краски, ощущая знакомое смешение чувств — страха и удовольствия. Она не ошиблась в выборе. В этом она была уверена.

Через три дня она уедет в Новый Орлеан, чтобы снова воевать с Бреттом Девро. Она опять истратила всю сумму денег, полагавшуюся ей на год. Большая их часть через Подпольную железную дорогу пошла на строительство поселений в Канаде, часть — частному детективу, который занимался поисками Лизы, а остатки — на ее поездки. Он опять будет придираться и высказывать неодобрение. Но, на худой конец, он был не столь отвратителен, как его брат.

А Вильям Маттис и его жена будут рады ее отъезду. Мередит старательно вела себя так, чтобы вызвать досаду — поздно вставала, требовала какого-нибудь особого завтрака. Она ругала всех молодых людей, всех, кроме Бо, пока он не сбежал от ее воздыханий. Она жаловалась на холод в спальне. Очень быстро она добилась того, что все поняли — с ней невозможно ни о чем договориться. Семья Маттисов будет очень рада увидеть, как она уезжает; и никто ни за что не свяжет ее появление у них на плантации с исчезновением Джима, которое произойдет через несколько недель.

Она еще раз взглянула на свою картину и усмехнулась. Это будет хороший прощальный подарок Бо Маттису.

Дафна укладывала вещи мисс Мередит и мисс Опал; отчаяние окутывало ее, как саван.

Все казалось совершенно безнадежным. Ей сказали, что они едут в Новый Орлеан и неизвестно, сколько там пробудут.

Она не спрашивала себя, почему ей так грустно или как случилось, что после многих лет, когда она смиренно принимала свое положение, ей опять так тяжело. Кэм открыл перед ней дверь, и засиял свет, а сейчас она закрывалась.

Несмотря на мрачные мысли, руки ее не переставали работать. Давным-давно она научилась отделять свои мысли от работы.

Как она была счастлива всего несколько недель назад! После того, как на конюшне она встретилась с тем большим, но нежным человеком (хотя ей было очень страшно), она позволила надежде поселиться в своем сердце. Несмотря на его собственное тяжелое положение, он был уверен, что ей удастся убежать. Его уверенность была столь сильной, непоколебимой, что Дафна и сама вскоре почувствовала, что не боится. Она поняла, что будет свободна, и он тоже, вместе с ней. Эта мысль наполнила ее радостью, которой она не знала прежде.

А потом вдруг мисс Мередит объявила, что они уезжают через два дня, и все ее надежды разбились, прежнее чувство беспомощности вернулось и стало даже в два раза сильнее. Как она могла когда-то верить, что ей удастся убежать? Что она сможет стать свободной? Как она могла заразиться уверенностью Кэма в том, что она будет свободной, если он и себя не мог освободить?

Все это была лишь мечта. Глупая мечта, и ничего больше. По ее щекам побежала слеза и упала на шелковое платье, которое она держала в руках. Материал был чудесный, но само платье, со своими бесчисленными сборками, было совсем непривлекательным. И вдруг, отвлекшись от своих грустных мыслей, она представила себе, как, должно быть, приятно ощущать этот материал на своем теле.

Почувствовав к себе отвращение за такие фривольные мысли, она аккуратно уложила платье в один из двух сундуков мисс Мередит. Ее рука коснулась бумажного свертка на дне сундука, и Дафна подумала, что бы это могло быть. Иногда ей казалось, что у мисс Мередит есть свои секреты.

После обеда, прежде чем уехать с плантации Маттисов, Мередит еще раз прошла в сад, где росли камелии, моля Бога, чтобы Джим был там. Как всегда, он и был там.

В кармане ее платья лежал сверток из простой бумаги, скрывавший в себе маленький компас, нож и двадцать долларов. Опустившись на колени, как бы для того, чтобы полюбоваться камелиями, она рассказала ему, где на Миссисипи находятся две станции, которые отправят его дальше.

Если хозяина не окажется дома, еда будет зарыта в мешке под самым большим деревом возле станции. Она заставила его повторять имена и направления, пока не удостоверилась в том, что он их хорошо запомнил.

— Передвигайтесь только по ночам, — предупредила она. — Если удалитесь от реки, ориентируйтесь на Полярную звезду. Если будете сомневаться в ком-нибудь, ждите, пока этот человек не упомянет “свет свободы”.

Он засунул сверток в нагрудный карман своего комбинезона.

— Да благословит вас Бог, — сказал он неловко.

— Желаю удачи, — прошептала она. — Надеюсь, скоро услышу, что вы это сделали.

Он проглотил слюну, не в силах больше ничего сказать. Жизнь представляла ему шанс, который, он боялся, никогда ему не выпадет.

— Запомните, — не раньше, чем через две недели, — с этим последним предупреждением она и ушла.

Он не обернулся, чтобы посмотреть ей вслед. Ему не надо было. Будет ли его побег удачным, или нет, он никогда не забудет ее. Ни одной черточки ее лица.

Левая рука Джима потянулась к нагрудному карману, а затем вернулась к ножу. Через две недели он как раз закончит обрезать кусты.

Мередит всегда нравился Новый Орлеан. Она отправила письмо Бретту Девро, чтобы он заказал комнаты в небольшом, но приличном отеле на Шартрез-стрит для нее, Опал и Дафны. После того, как она причалила, она взяла экипаж, который и довез ее до отеля, располагавшегося в двух шагах от порта.

Она с радостью отметила, что у причала не было “Лаки Леди”. С радостью и одновременно с разочарованием.

Мередит собиралась сделать кое-какие покупки. Это было частью ее официального плана. Это и посещение Бретта Девро на предмет выклянчивания лишних денег. Она купит еще одно платье. Не то чтобы оно было ей очень нужно или хотелось его купить. Ей не доставляло удовольствия покупать эти ужасные вещи, хотя она и чувствовала некоторое удовлетворение, обманывая свою портниху, чьи советы она никогда не принимала.

А то, что ей необходимо для рисования! Ей нужны были кисти, краски, холсты и масла и даже новый блокнот для набросков. А когда у нее будет возможность ускользнуть от тетушки Опал, она навестит Элиаса и отдаст ему картину, подписанную М. Сабр, которую она хотела переслать на Север. Может быть, завтра ей удастся подсыпать снотворного в тетушкин вечерний шоколад. А Дафна? Дать ей какое-нибудь поручение?

Но Мередит не хотелось посылать девушку куда-нибудь ночью. Она была очень хорошенькой, а мулатки всегда считались законной добычей. Она жалела, что привезла Дафну с собой, но она не совсем доверяла своему брату.

Экипаж катил по улицам в сторону отеля, и Мередит забыла все, что тревожило ее, увидев дома в испанском и французском стиле. Ее глаз художника радовался красоте, а Новый Орлеан как раз казался воплощением красоты, с его изысканной архитектурой, коваными решетками на балконах, и пышными частными садами. Красивые дома наслаждались жизнью под сенью раскидистых дубов и со всех сторон были окружены пальмами, азалиями, кустами бугенвилеи, банановыми деревьями и другими тропическими растениями. Но еще больше ее интересовала личность этого города, лихое самодовольство, которое дразнило ее и никак не поддавалось попыткам запечатлеть его на полотне.

Совсем как капитан Девро.

После его приезда в Бриарвуд она еще раз пыталась его нарисовать. Может быть, если бы она смогла схватить его образ, его суть, она бы не была в таком странном замешательстве. Но хотя она была уверена, что правильно нарисовала Девро юношу, ее не удовлетворял портрет взрослого

Девро. Очертания рта были неясными. Но не нравились главным образом глаза, глаза, придававшие лицу оттенок пустоты, хотя что-то в ее душе говорило, что это не так. Она чувствовала, что эти глаза очень старались быть непроницаемыми, а это означало, что им есть, что скрывать. Но затем она улыбнулась своему собственному воображению — почему бы не принять то, что видишь, почему ей всегда хотелось заглянуть за фасад?

Судя по всему, за фасадом Девро мало чего было. В конце концов, мало хорошего.

Экипаж остановился у маленького, но фешенебельного отеля, и от входа к ним приблизился, широко улыбаясь, высокий величественный швейцар.

— Миз Ситон, мы ждем вас.

Через несколько минут они уже были размещены в двух комнатах, считавшихся одними из лучших, и Мередит заказала обед в комнаты. Опал устала, а Мередит надо было подготовиться к встрече с Бреттом завтра поутру. Она знала, что от него будет не так-то просто добиться ответа, но ей были крайне необходимы деньги на оплату поисков Лизы, а Подпольной дороге деньги всегда нужны — на одежду, лошадей, наем экипажей в Огайо, плату за переезд через границу на пароходе, для поддержки новых поселений в Канаде, а также — для тех проводников, кто брал деньги за риск.

Она заранее знала, что Бретт будет хмуриться и твердить ей все то же: “Ваш дедушка… ”

Непослушные мысли Мередит опять возвратились к Квинну. Как могут два брата так отличаться друг от друга? Какое ей до этого дело? Она продолжала раздумывать об этом в течение нескольких часов, пока не уснула. Офис Бретта мог многое о нем рассказать — теплый, чистый, удобный и тем не менее в нем все было продумано до мелочей.

Когда она вошла, он поднялся из-за стола и пошел ей навстречу; его голос звучал и любезно, и настороженно.

— Мередит, я и не думал, что так скоро вас увижу. Губы Мередит тронула глуповатая улыбка.

— Оказалось, что мне опять нужны деньги. Бретт сел на угол своего стола.

— Мне помнится, что вы и так уже истратили больше, чем вам положено на год, — сказал он сухо.

— Ерунда, — сварливо ответила Мередит, — денег у меня на счете все равно больше, чем я могу истратить.

— Сомневаюсь, — ответил он сухо. — Что у вас в этот раз?

— Думаю, скоро я буду помолвлена, и мне нужно новое платье. У мадам Жеро есть чудесный шелк.

Брови Бретта сдвинулись. “Помолвлены? ” Какой-то охотник за наследством, подумал он. Скорее всего, именно охотник за наследством. И он подумал о Квинне. Он не видел брата с тех пор, как устроил ему приглашение к Ситонам. Боже, нет.

— Могу я спросить, как зовут этого счастливчика? — осторожно спросил он.

— Ах, это наш сосед, мистер Мак-Интош. Так что вы понимаете, как важно, чтобы у меня были новые отрезы, — она опустила ресницы.

Бретт медленно вздохнул. Бог свидетель, если она тратит все деньги на одежду, то ей этих платьев должно хватить на всю жизнь. Однако, мысль эта смягчила его обычное упорство. Он тяжело вздохнул.

— Неважно, что вы об этом сами думаете, Мередит, но ваши деньги не неисчерпаемы. Жаль, что вы не можете хоть немного поэкономнее…

— Чушь, Бретт. Что еще делать с деньгами, если не тратить?

Бретт моргнул. Слегка нахмурившись, он смотрел на свою посетительницу. Он не изъявил особой радости унаследовать от своего отца именно эту не совсем обычную обязанность — опекуна при глупом и безответственном ребенке. Подобные дискуссии у них случались не менее трех-четырех раз в год, кроме того из Цинциннати и других мест поступали невообразимые счета за платья. В добавок ему приходилось выслушивать бесконечные просьбы об открытии отдельного счета.

— Ваш дедушка, — начал он, ловя себя на мысли, что много раз повторял эти слова, — хотел защитить вас от…

— И я очень признательна, — перебила она его, исподтишка улыбаясь его предсказуемости. — Но вы должны понять, что мне необходим новый гардероб, и деньги на рождественские подарки, и… ну, думаю, вы меня понимаете.

— Я очень хорошо понимаю, — ответил он. Его улыбка не скрывала сарказма, звучавшего в его голосе, и Мередит впервые подумала о сходстве двух братьев Девро.

— Так вы переведете деньги? — вопрос был задан с улыбкой, которую, как она надеялась, сочтут просящей. Она поняла, что получит деньги… Она всегда их получала, так как ее требования никогда не были совсем из ряда вон выходящими, она намеренно придерживалась середины. Но ей надо приводить такие доводы, чтобы ее никто ни в чем не заподозрил. Легкомысленной Мередит Ситон не подошла бы рассудительность.

— Сколько? — спросил он покорно.

— Ах, — ответила она, — у меня тут списочек, но я забыла внести то, что мне понадобится для рисования. И для этого мне тоже очень нужны деньги. — Из-под мышки она вытащила сверток. — Я вам привезла подарок, это моя последняя работа.

Она улыбнулась, видя, как аккуратно и вместе с тем осторожно он берет ее подарок. Она и раньше дарила ему свои работы и потом всегда выражала свое разочарование в том, что он не вешает их в своем офисе. А он всегда отвечал, что дома они нравятся ему больше. В чулане, думала она весело.

— Так что вы видите, — продолжала она трещать, — мне надо никак не меньше пятисот долларов.

— Триста, и не больше в этом году, — торговался он.

Мередит изобразила на своем лице разочарование, а тем временем подсчитывала в уме расходы. Сотню — детективу, сотню — Железной дороге, десять — кисти, краски и тому подобное. Остальное уйдет на отель и билеты на пароход.

— Но…

— Это все, Мередит, — ответил он таким голосом, каким, наверное, разговаривал с капризными детьми. — Я же в ответе перед вашим дедушкой.

Она немного скуксилась, но потом попросила открыть ее подарок. Это был один из наименее удачных ее пейзажей, полотно, изображающее Миссисипи неподалеку от Бриарвуда. Ничего в нем хорошего не было, но в то же время, он не был так ужасен, как некоторые другие ее работы.

Он быстро взглянул на картину, сделал Мередит комплимент и положил ее подарок на стол.

— Ну, а теперь расскажите мне об этом молодом человеке…

Когда, наконец, Мередит удалось с ним распрощаться, она, зажав в руке банковский чек, бегом сбежала по ступенькам крыльца к экипажу. Ей удалось скрыться от Опал, которая долго спала сегодня утром, и от Дафны, которую она усадила ушивать одно из своих платьев.

Если она поспешит, то у нее будет немного времени, чтобы навестить детектива. Когда она выскочила из темного банка, ее ослепило солнце, и она не увидела обрывок бумажки, лежавший на ступеньках. Ее каблук попал на бумажку, бумажка выскользнула, увлекая за собой ногу, и Мередит потеряла равновесие. Ее качнуло вперед, она выставила руки, чтобы смягчить падение, но внезапно ее подхватили сильные руки, и она не упала.

Ей не надо было смотреть, кто это. Теплое покалывание на коже, там, где ее касались уверенные пальцы, сказало ей все, что она хотела знать. Она закрыла глаза, при этом недоумевая, как она могла догадаться.

Капитан Квинн Девро!

ГЛАВА 11

Какой же она была легкой! Намного легче, чем ему казалось. И Квинн подумал, что, наверное, это многочисленные бантики, оборочки и складочки делают ее такой неуклюжей.

Но в стройном теле, которое он сейчас держал в руках, не было ничего неуклюжего. Даже под тяжелым плащом, который был на ней, угадывались мягкие изгибы.

Он неохотно отпустил ее.

Квинн ждал, когда она откроет глаза, потому что она так плотно их зажмурила, что он думал, уж не случился ли с ней обморок. Впрочем, в этом Квинн Девро сомневался. Он наблюдал за ней, когда ее глаза заморгали, и заметил вспышку золотистого огня. Но почти тут же она исчезла.

— О, мисс Ситон, очень приятно оказать вам услугу, — протянул он иронически, держа руку на ее локте. — Вот уж не ожидал увидеть вас в Новом Орлеане. Чудесный сюрприз.

— Для вас — возможно, — нелюбезно ответила она, ничуть не смущенная реакцией своего тела на прикосновение Квинна. Ее локоть горел, как в огне. Встреча была весьма унизительной для нее, и его улыбка, полная самодовольства, ей не понравилась.

— А теперь, Мередит, — начал он, — ах, вы же не давали мне разрешения называть вас Мередит, несмотря на все интересные моменты, которые мы пережили вместе… Примите мои извинения, мисс Ситон.

Вся благодарность, которую она могла чувствовать, мгновенно испарилась. Он был такой же несносный, высокомерный, задиристый, как и всегда. Она бросила самый выразительный свой взгляд, а затем медленно опустила глаза к своему локтю, который он по-прежнему держал.

— Вы меня отпустите?

— Мне бы не хотелось, чтобы вы упали в обморок. В следующий раз я могу и не успеть.

— Я никогда не падаю в обморок, — возразила она, не подумав.

Ей очень хотелось от него избавиться. Да, а лицо его было еще красивее, чем она запомнила. Она не могла удержаться и посмотрела на него — и заметила чертовчинку, плясавшую в его глазах.

— Неужели? — спросил он, подняв бровь. — Я, кажется, могу вспомнить изрядное число случаев, когда вам было нехорошо.

— Есть много причин для дурноты, — отрезала она. — Например, компания, в которую человек попал против своей воли.

Он зло усмехнулся.

— Я всегда могу помочь вам упасть снова, если вы так жалеете, что приняли мою помощь.

Мередит знала, что плохо ведет себя, как знала и то, что вышла из своей роли. Если бы только его взгляд не проникал так глубоко, если бы его слова не ранили так больно…

Она изобразила улыбку.

— Я вас от души благодарю, — сказала она, склонив голову, чтобы он не увидел лжи в ее глазах. Лучше бы она грохнулась на спину, невзирая на урон ее самолюбию, чем разгадывать эту шараду.

— Могу ли я проводить вас до кареты? — голос был мягким и удивительно нежным.

Перемена тона и сама его неожиданность ударили Мередит, как молния. Между ними всегда было напряжение, как электрическое поле, хотя она и не желала этого признавать. Подняв глаза, она убедилась, что в этом не было сомнений. Его присутствие, легкое прикосновение подействовали на нее необыкновенно сильно.

В смущении она сделала шаг назад и чуть не упала снова. Его рука опять обвилась вокруг ее талии, и она почувствовала, какая сила таится в этой руке.

— Думаю, лучше проводить вас до вашего отеля, — сказал он с совсем незаметным оттенком иронии, потому что и он испытывал странные чувства — страстное желание, черное и глубокое, как угольная шахта, в которой он когда-то работал.

— Только до кареты, — удалось сказать Мередит. Ей самой свой голос показался измученным.

— Как хотите, — ответил он, удивленный нежностью в собственном голосе. Желание росло в нем, хотя рассудок твердил, что он глупец. Самый большой глупец на всем Юге.

Идя к карете, он поддерживал ее под локоть. Он был так близко, что она ощущала чистый запах мускуса и специй, смешивающийся с запахом мыла и кожи, создавая поистине волшебный аромат. Ей не хотелось, чтобы этот аромат исчезал. Ей не хотелось, чтобы исчез он.

Но когда они подошли к экипажу, она захотела, чтобы он ушел. Ее губы, сложенные бантиком, и наигранная веселость не имели ничего общего с чувством потери, которое она испытывала, когда он осторожно подсаживал ее в экипаж.

— Где вы остановились? — спросил он.

— В отеле на Шартрез-стрит.

— Там кто-нибудь поможет вам? — его самого удивляла его забота. Просто смешно. Сколько раз она ему говорила, что не желает иметь с ним дела. А он и сам не хотел иметь дело с ней. Безвкусно одетая, неуклюжая, грубая — она была именно такой, но в ней было и еще что-то, чего он не мог понять. И это его задевало. Не давало ему покоя.

— Тетушка Опал и Дафна.

— Дафна?

Вся мягкость, разбуженная им в Мередит, затвердела. Так вот где все-таки лежал его интерес. Она почувствовала, как сильно заныла какая-то легко уязвимая часть ее сердца.

Она не ответила на его вопрос.

— Еще раз благодарю вас, капитан, — ответила она, высоко задирая подбородок.

— Я зайду посмотреть, все ли с вами в порядке.

— Нет необходимости, — ее тон был резче, чем она хотела, и на его лице появилось удивление.

— Есть, милая леди, — Квинн не совсем был уверен в том, что же произошло, но ее голос вдруг снова замерз, крепче, чем мелкое озеро где-нибудь в Миннесоте в январе.

— Вы не понимаете, капитан, — сказала она жестко. — Я не хочу, чтобы пострадала моя репутация. Я очень ценю вашу помощь, но вам нет нужды беспокоиться.

Он не успел ответить, потому что по ее кивку кучер хлестнул лошадей, и они с места понеслись быстрым аллюром.

Квинн смотрел ей вслед, пока экипаж не повернул за угол; в его глазах играла легкая улыбка. Он опять чувствовал дыхание того необъяснимого пламени, которое полыхало между ними, и понял, что и она чувствует его тоже. Он никак не мог понять, почему оно пожирает его, но знал, что непременно удовлетворит свое желание и свое любопытство. Может быть, если бы сразу он получил больше, чем ту незначительную победу, он бы решил, что игра не стоит свеч.

Успокоив себя этой мыслью, он обнаружил, что ее место заняла другая, беспокойная: Дафна. Она сказала, что Дафна с ней. Черт. Они с Кэмом со дня на день ждали известия, что Дафна отправилась на Север, а она — здесь, в Новом Орлеане.

Он разразился таким длинным проклятием, что оно могло бы понравиться и Терренсу О’Коннелу.

Мередит велела кучеру ехать в совершенно нереспектабельный квартал Нового Орлеана. Выходя из экипажа, она натянула на голову капюшон.

Контора, которую она искала, находилась на втором этаже. Она постучала, но никто не ответил, и она прислонилась к стене, опустошенная, обескураженная, недовольная собой. Через несколько минут, все еще стоя у двери, она услышала тяжелые шаги. Ее сердце бешено застучало. Казалось, Квинн Девро преследовал ее повсюду, и она бы не очень удивилась, встретив его здесь.

Но это был не он, и она вздохнула с облегчением, увидев, что к ней торопится детектив, которого она наняла для поисков Лизы. Его очень рекомендовал Элиас, хотя сейчас Мередит думала, что за два с лишним года и две тысячи долларов можно было бы сделать гораздо больше.

— Мисс Ситон, — сказал он. — Я очень рад, что вы сегодня пришли. У меня есть для вас кое-какие новости.

Мередит сдержала вздох. Она уже не раз слышала эти слова. Она теперь доверяла этому человеку только потому, что его рекомендовал Элиас.

Он открыл дверь и подождал, пока она войдет в его пыльную контору.

— Я проверяю полученную информацию, но думаю, что она могла бы быть в Кентукки.

— Рабыня? Он кивнул.

— Я проследил продажу девочки по имени Лиза, светлокожей мулатки, коннозаводчику в Лексингтоне шесть лет назад. Потом ее продали еще раз, и следы потерялись, но думаю, что я нашел нить. Один человек сейчас проверяет, там ли она до сих пор.

— Как долго?..

— Несколько недель, или даже больше. Она сжала в руках свою сумочку.

— Может быть, я бы…

— Вам ничего не надо делать, если вы не хотите упустить шанс сделать ее свободной, — сказал он резко.

— Сколько бы это ни стоило…

— Знаю, мисс Ситон. И через два года поисков я не меньше вашего хочу ее найти. Я не люблю неудач.

Она увидела решимость в его лице, и к ней вернулась былая уверенность.

Он был большой и сильный мужчина, бывший полицейский, и она чувствовала, что он может быть очень опасен. У него не было твердого мнения по поводу рабства, но к тем, кто его нанимал, он был всегда лоялен, а в числе его нанимателей был и Элиас, и она сама. Несколько лет назад Элиас воспользовался его услугами, чтобы разыскать охотника за рабами, который похищал на Севере свободных негров и снова продавал их в рабство, клянясь, что они — беглые рабы.

— Я сделаю, как вы скажете, — ответила она, наконец, но Билл Маллиган заметил в ее голосе неудовольствие.

— Я сообщу вам, когда разузнаю больше, — сказал он. — Элиас вам передаст.

Он никогда не общался с ней напрямую. Он мало что о ней знал и не хотел знать больше. Его работа заключалась в том, чтобы разыскать девушку по имени Лиза, и он догадывался, что затем Мередит попытается дать ей свободу. Он подозревал, что оба они, Мередит и квакер Элиас, принимали участие в деятельности Подпольной железной дороги, и несколько раз, узнавая о готовящейся полицейской облаве, делал об этом Элиасу прозрачные намеки, но не был полностью уверен в их участии, и поэтому предпочитал, чтобы все так и оставалось.

Выйдя из конторы, Мередит почувствовала восторг и признательность. Может быть, через много лет, она, наконец, достигнет желанной цели. И все-таки она отчаянно боялась слишком полагаться на удачу. Она так часто разочаровывалась.

Как может сейчас выглядеть Лиза? Почти четырнадцать лет прошло с тех пор, как их разлучили. Что пришлось пережить ее подруге и сестре? Мередит вздрогнула, и причиной был не только сырой холодный ветер, дувший с Миссисипи.

Карета привезла ее к отелю, где ее уже ждала Опал, возмущенная, от чего красные прожилки на лице стали явственнее.

— Приличные женщины, — произнесла она, — не бродят в одиночестве по улицам Нового Орлеана.

— Я ездила на встречу с Бреттом Девро, — обяснила Мередит, чтобы успокоить ее. — Не хотелось вас будить.

Немного успокоенная, Опал предприняла последнюю попытку исполнить свой долг наперсницы.

— Я действительно не думаю…

Но Мередит предложила сегодня вечером сходить в театр, и негодование Опал тут же перешло в восторг. Мередит знала, что после такого выхода Опал очень устанет, и что у нее будет возможность попозже вечером выбраться к Элиасу. Она хотела рассказать ему про Джима, раба с плантации Маттисов, и предупредить Дорогу, чтобы его ждали, и еще ей очень хотелось поделиться хорошими известиями о Лизе. Элиас казался единственным, разделявшим ее желания. А пока они с Опал отправятся за покупками. Как и собирались.

Но этот день будет очень долгим.

Когда Квинн вернулся на “Лаки Леди”, Кэма не было. Оно и к лучшему, решил он. Ему надо было побыть одному, разобраться в своих мыслях. В них был какой-то беспорядок.

День был полон неудач, начиная со встречи с Мередит Ситон. И встреча с Бреттом была не лучше.

Мередит выбила его из колеи, чего с ним давно не случалось. Он думал, что вполне доволен своей жизнью. Он занимался делом, которое считал важным. В то же время он давал пищу своей ненасытной жажде приключений и водил за нос тех, кто лишал других свободы. Он считал, что ему достаточно одного друга — Кэма, но сейчас он стал задумываться над тем, не было ли увлечение Кэма Дафной желанием выйти из одиночества, которое и он очень часто ощущал. Был ли он неискренен с Кэмом? Сам с собой?

Он убедил себя, что его не интересует Мередит Ситон, но гнетет желание встретить женщину, которую он мог бы любить и которая любила бы его. Его одолевало такое страстное желание, что даже Мередит Ситон начинала казаться достойной, и это с его ранее безошибочным глазом. Неужели он и вправду был в таком отчаянии?

От посещения Бретта его настроение не улучшилось. Он увидел сожаление в глазах брата, когда опять отказался прийти к нему в гости, и одобрение, когда положил в банк карточный выигрыш, полученный в последнем путешествия на пароходе.

День ото дня ему казалось все более важным, чтобы Бретт понял, что он, Квинн, не только прожигатель жизни, и чтобы кто-нибудь еще кроме Кэма знал, каков он на самом деле. Он не вполне понимал, почему это было так важно для него. Раньше ему вполне удавалось подавлять это чувство, убеждая себя, что хорошая репутация не так уж и важна. Но сейчас эта потребность терзала его, как болезнь.

Единственным развлечением во время его короткого визита к Бретту была картина, которую он увидел у брата на столе. Он взял ее, праздно разглядывая. Она была очень плоха, мутные цвета вызывали в памяти только джутовые мешки и ничего больше.

— Как испортился твой вкус, братец, — заметил он. Бретт криво улыбнулся.

— Боюсь, это такой подарок.

— От самого заклятого врага? Бретт усмехнулся.

— От худшего клиента.

Рука Квинна замерла.

— Не хочешь ли ты сказать…

— Мисс Ситон. Она заходила за деньгами. Этот подарок, я полагаю, изрядная насмешка.

— Значит, не надо было ей давать денег, — сказал Квинн, пряча в глазах смех.

Бретт улыбнулся шире, хотя ему и было немного стыдно за это. Ведь это действительно был подарок.

— Она не имела в виду ничего плохого, — сказал он.

Квинн еще раз взглянул на картину, на этот раз внимательнее. Он вспомнил, как тетушка что-то говорила про хобби Мередит, почти извиняясь при этом. Теперь понятно почему. Но по какой-то причине он продолжал смотреть на холст. В правом углу пряталось имя “Ситон”. Что-то в этой картине было не то, словно…

Он покачал головой, отгоняя мысль, которая налетела и исчезла, как летняя гроза. Однако в его памяти осталась какая-то заноза.

— Когда ты уезжаешь? — слова Бретта вернули его к разговору.

— Завтра после полудня.

— Ты действительно не придешь сегодня обедать?

— Мне очень жаль, но никак не получится, — ответил он, и в его голосе зазвучала мягкая нотка. — У меня деловая встреча.

— Квинн…

Квинн обернулся и увидел, что брат с тоской и сожалением смотрит на него.

— Дети все время о тебе спрашивают.

— В другой раз, Бретт. В другой раз, я обещаю.

— Я запомню, — ответил Бретт. Он подошел и протянул брату руку, и тепло его рукопожатия тронуло Квинна.

Он кивнул и вышел. А сейчас он подумал, куда же мог запропаститься Кэм.

Ему надо было как-то отвлечься от разрушительных и бесплодных мыслей.

Квинн ушел с свою каюту, пытаясь укрыться от взбаламученных эмоций. Он смотрел на стремительную Миссисипи на картине, которая скрашивала его комнату, и пожалел, что спокойствие радуги ему не передается.

Может быть, настало время задуматься о будущем. Рано или поздно их с Кэмом раскроют, и надо разработать план спасения. А что потом? Перед ним протянулось бесконечное и пустое будущее.

Чтобы свободнее себя чувствовать, он переоделся, сменив черный костюм на свободную льняную рубашку и более удобные черные брюки. В зеркале отразились зарубцевавшиеся шрамы и он представил, какой ужас испытает мисс Ситон или любая другая женщина, увидев их. Вспомнив боль от удара, он сжал кулаки.

Он напоминал себе слова О’Коннела, когда с него содрали рубашку и крепко привязали к мачте.

“Не давай чертовым ублюдкам одолеть себя. Думай про небо, паря, про зеленые лужайки. Думай о них и не отвлекайся”.

Он попытался так и сделать, но первый удар по коже словно обжег его тело огнем, а к спине будто приложили огненную кочергу и оставили там. Он знал, что его тело дернулось, и кусал губы, чтобы удержаться от крика, пока не начал захлебываться кровью.

Плеть впивалась в его плечи, и он ощущал, как каждый новый удар ложится поверх старых. Его голая грудь была забрызгана кровью, а в глазах стоял кровавый туман, но он изо всех сил крепился, стараясь не закричать.

Думай про луг, про небо, твердил он себе. Но как он мог, если его тело превратилось в сгусток огненной боли, а каждый удар добавлял мучения, о которых он и не подозревал, и не представлял, что такое можно вынести.

Он закричал, и крик повторился в его ушах. Но это было не эхо. Это был другой крик, а затем еще и еще…

— Кэп…

Квинн встряхнул головой, чтобы избавиться от воспоминаний.

— Кэм! — он открыл дверь.

Кэм с беспокойством посмотрел на него. Лицо капитана было бледным, губы плотно сжаты, в глазах — мрак.

— Что-нибудь случилось?

— Сегодня утром я видел мисс Ситон. Дафна с ней.

Кэм переменился в лице, его рука застыла на ручке двери. Каждый день он ждал вести о том, что Дафна — в Иллинойсе, в безопасности.

— Значит, придется подождать еще несколько недель, — сказал Квинн.

— С каждым днем ей будет все труднее бежать, — сказал Кэм тихо.

— Знаю, — ответил Квинн. Рабство, как и любая другая форма лишения свободы, ломало человека, разрушая его мужество, особенно если этого мужества было немного. Он часто думал, что ни у кого не было столько мужества, сколько у рабов, которые решились на побег, у мужчин и женщин которые ничего не знали о свободе, никогда не были свободными, но готовы были рискнуть всем, чтобы достичь ее.

— Может быть, — сказал он задумчиво, — может быть, мы поможем ей бежать отсюда. Возможно, Элиас…

— И она сможет поехать с нами. — Голос Кэма дрожал, переполненный чувствами, которых Квинн раньше в нем не подмечал.

— Почему бы и нет? — он улыбнулся.

— А как?

— Элиас. В любом случае, я собирался зайти к нему сегодня вечером. Он прислал мне записку, что ожидает партию груза. Так что я его и спрошу.

Лицо Кэма выразило облегчение, а когда он подумал о Дафне, его губы сложились в улыбку. Путешествие в тайнике на пароходе будет тяжелым, но он сможет навещать ее, подбадривать. Он убедится, что она в безопасности и хорошо устроена. Если получится… м-м-м… если получится, может быть, он станет за ней ухаживать.

Он не понимал, почему она стала так много для него значить. Может, рассуждал он, это потому, что она была удивительно наивна, обладала невинностью, которой у него никогда не было. А может, из-за смелости, которую он чувствовал в ней. Он знал только, что хочет защитить ее, подарить ей целый мир.

А потом?..

Пока он вместе с капитаном Девро, он не может быть в безопасности. В то же время он понимал, что не сможет оставить капитана или “Лаки Леди”. Они дали ему смысл и цель в жизни, они вернули ему сердце и душу, благодаря им он почувствовал свою ценность как человека, а после того, как в течение тридцати лет к нему относились, как к животному, это было немало. Каждый успешно бежавший раб был победой, которая прибавляла ему самоуважения.

Если он останется работать на Подпольную дорогу, он не сможет обеспечить Дафне спокойную жизнь, а разве он сможет заниматься чем-нибудь еще, как не помогать своему народу?

Его невидящий взгляд был устремлен на пристань, на тюки хлопка, ожидавшие погрузки, на темные тела, которые сгибались и разгибались перед темными надсмотрщиками. Он потихоньку подсчитал, сколько согнутых и изможденных фигур требуется, чтобы здесь появился этот хлопок — от подготовки земли к посадкам до сбора урожая и паковки в тюки. Он вспомнил, как каждая кость и каждый мускул его тела болели и мучили его после четырнадцати часов в поле.

Дафна. Он позаботится, чтобы она обрела свободу и безмятежную жизнь в Канаде. И сейчас он понял, что эта жизнь исключала его. С болью, вызванной не физической причиной, но оттого не менее острой, он повернулся и пошел на нижнюю палубу готовить потайное помещение между стенами.

ГЛАВА 12

Дрожа от холода, Мередит, одетая в тяжелый плащ, пробиралась по темным улицам Нового Орлеана. Сжимая в руках картину, завернутую в бумагу.

Склад Элиаса Спрейга помещался на Кэнэл-стрит, неподалеку от отеля, где она остановилась, но казалось, что до него тысяча миль. Она сильно рисковала. Ведь если связь между ними случайно раскроется, она знала, что это будет катастрофой для них обоих. Но другого пути не было.

Ее светлые волосы были свернуты в узел и спрятаны под капюшоном плаща. Темно-серая ткань сливалась с ночной темнотой. Она радовалась, что не было луны, а задворки склада Элиаса не освещены газовыми фонарями, что было модно во многих местах Нового Орлеана.

Она обрадовалась необходимости сосредоточиться. Легко было думать только о своей собственной безопасности и о тех, кто от нее зависит, а не о Квинне Девро. Она глубже надвинула капюшон и оглядела склад, глаза ее постепенно привыкли к темноте. Она должна была устать, ведь день выдался очень длинный, но вместо усталости ее наполнило напряжение, которое обострило все ее чувства.

Подойдя к складу, она остановилась и поискала условный сигнал — лампу в окне. Лампа была на месте — ярко горела на третьем окне слева. Этот сигнал означал, что все в порядке. Элиас Спрейг мог и не знать, что она к нему придет, у него часто бывали неожиданные гости, и лампа служила им маяком.

Мередит подбежала к боковому входу, легко постучала, и через несколько секунд ей открыл, улыбаясь, человек маленького роста.

— Мередит, как я рад тебя видеть.

— Я видела свет, — ответила Мередит, — вы ожидаете груз?

Он кивнул.

— Тогда я ненадолго, — сказала она, не желая видеть его посетителей и не желая, чтобы ее видели. Чем меньше человек знает, тем лучше.

— Жаль, что ты не можешь побыть с нами подольше, но я все понимаю, — сказал он. — Чем я могу тебе помочь?

— С плантации Маттисов возле Нетчеза убежит раб, Джим. Вы можете предупредить станции, чтобы его ждали?

— Хорошо, — ответил он, ни о чем больше не спрашивая.

— И вот что еще у меня есть. — Она развернула картину и с нетерпением стала ждать, что он скажет. Мередит никогда не была уверена в своих работах. Ей они нравились, но это не значило, что они будут нравиться другим. Ей никогда не приходилось видеть, какое впечатление ее картины вызывают у других, и поэтому она болезненно переживала то, что никому не сможет подарить свои картины. И, хотя она часто убеждала себя, что негоже стремиться к похвалам или наград6” потребность этого все равно пряталась в глубине ее души.

Он поднес картину поближе к свету и стал внимательно ее рассматривать, улыбаясь при этом.

— Думаю, это лучшая из твоих работ, Мередит. Очень выразительно.

— Вы отправите ее на Север?

— Да, М. Сабр, — ответил он, — знаете, сейчас в порту стоит пароход, ожидая моего груза. С ним я ее и отправлю.

— Деньги от продажи пусть пойдут Дороге.

— Предыдущая принесла двести долларов, — сказал он. — Наш агент сказал, что есть покупатель, который хочет приобретать все работы художника М. Сабра. Думаю, эта ему очень понравится.

Мередит ощутила прилив теплого чувства. Ей очень не хотелось отдавать свои работы, но было приятно, что кто-то их очень ценит.

— Спасибо, — сказала она, — а еще у меня есть новость. Детектив говорит, что вроде нашел Лизу.

Он радостно улыбнулся, зная, как сильно хотела Мередит отыскать свою единственную сестру.

— Я буду молиться, чтобы тебе повезло, — сказал он. Она тронула его руку.

— Спасибо. Мне надо идти, пока не пришли ваши посетители.

Его руки сомкнулись вокруг картины.

— Это тебе спасибо за радость, которую ты доставляешь своими картинами. Когда ты еще приедешь?

— Месяца через четыре, — она озорно улыбнулась. — Боюсь, у моего банковского опекуна будет удар, если я появлюсь раньше, — она перестала улыбаться. — Будьте осторожны, Элиас. Я буду поддерживать с вами связь через Пастора.

— Бог да пребудет с тобой, — сказал Элиас и проводил ее до двери. Она опять натянула капюшон и протянула руку на прощание. Он заметил на ее лице выражение одиночества, нежелания уходить, но они оба понимали, что иначе нельзя. Она кивнула ему и, повернувшись, пошла к пышному садику, закрывавшему склад со стороны улицы.

Мередит услышала шепот, затем мягкие шаги по земле; она скользнула к деревьям. Ее глаза уже привыкли к темноте, и она увидела несколько фигур, неуверенно бредущих за кем-то, кто был более спокоен. Они шли к двери, из которой она вышла несколько секунд назад. Когда в склад вошел последний человек, она повернулась, чтобы уйти.

За своей спиной она услышала шуршание и обернулась. Но было слишком поздно. Она почувствовала, что чья-то рука обвила ее, а другая зажала ей рот. Она отчаянно боролась с нападавшим, когда вдруг почувствовала острую боль в виске и все почернело в ее глазах.

Квин, как обычно, шел навстречу с квакером, принимая все меры предосторожности, хотя на этот раз у него были и деловые причины для встречи. Элиас Спрейг был купцом и часто перевозил свои товары на “Лаки Леди”. Но привычка быть осторожным стала его второй натурой.

Он осторожно двигался в тени дома, когда заметил темные фигуры у склада и решил, что это его будущий “груз” — беглецы. Их накормят и спрячут в потайной комнате на складе и как-нибудь поутру погрузят в ящики и доставят на пароход. Они, конечно, будут знать, что они на пароходе, но не будут знать, на каком. Они увидят только одного человека — Кэма, и никто не скажет ни слова про “Лаки Леди”. Так было безопаснее, особенно потому, что по реке стали ходить слухи о том, что какой-то пароход помогает Дороге.

Квинн решил подождать, пока Элиас спрячет беглецов в потайной комнате. Может быть, в этот раз удастся перевезти Дафну, хотя надо поспешить с приготовлениями. Он не любил торопиться — очень часто это приводило к небрежности и ошибкам, но он это делал для Кэма, так как знал, насколько это важно сейчас для него… почти личный обет.

Но как же вызволить Дафну? Завтра утром он попытается выманить Мередит из дому. Правда, после их встречи в банке он сомневался, что ее тронут даже самые лучшие его манеры. А, Бог свидетель, Квинну и так стоило большого труда соблюдать приличия в ее обществе. Казалось, всякий раз, когда они встречались, Мередит пробуждала в нем дьявола. Это Квинна очень озадачивало, особенно после того, как он почувствовал, что и она разрывается между влечением и отвращением к нему. К сожалению, чаще побеждало последнее. Он криво улыбнулся. Предчувствие подсказывало, что он совсем не знает ее, ни в малейшей степени. Но он не мог бы сказать, было ли его предчувствие дурным или хорошим.

Квинн заметил движение в садике и подкрался ближе, пытаясь разглядеть, кто это, тем более что последняя молчаливая туманная фигура уже проскользнула в склад.

Черт, подумал он. Кто-то следил за складом! Что они видели? Ясно, что достаточно для того, чтобы послать бедного Элиаса на каторгу и обречь на мучения несчастных, которые только что вошли.

Он обвел глазами садик, следя за тем, не мелькают ли между деревьями другие фигуры, но никого больше не было, так что это была не полиция. Охотник за рабами? Или просто охотник за деньгами, ищущий вознаграждения за беглого раба?

Ругань Квинна перешла в богохульства. Элиаса можно было спасти только одним способом — применить насилие, хотя Девро знал, что Элиас, со своими твердыми квакерскими убеждениями, не потерпит ничего подобного даже ради собственной безопасности. И ему, Квинну, придется взять дело в свои руки.

Он осторожно пошел вперед, ступая так, чтобы не зашуршали листья или кусты. Он не мог ничего сказать об объекте нападения, кроме того, что тот был завернут в широкий длинный плащ.

iii Квинн подкрался к шпиону, одной рукой обхватил наблюдателя за пояс, а другой закрыл ему рот. Фигура, которая весила гораздо меньше, чем предполагал Квинн, отчаянно сопротивлялась, и он стукнул своего пленника в висок. Фигура расслабилась, и, когда она стала сползать на землю, он понял, что это была женщина.

Квинн еще раз выругался. А когда поднимал тело, то увидел под раскрывшимся плащом платье, и похолодел. Он снял капюшон и в темноте золотом заблестели волосы. Едва только взглянув на платье, он уже понял, кто это. Проклятье, он сразу понял.

Какого черта надо было этой дурочке мисс Мередит во дворе некоего аболициониста рано поутру? Квинн Девро часто раздумывал, не таила ли она в себе больше, чем можно было увидеть? Но чтобы так? Он быстро перебрал в уме возможные варианты, но ничего хорошего придумать не мог.

Она не могла быть членом Подпольной железной дороги. Если это было бы так, Пастор обязательно бы ему сказал. Пастор бы знал. Проклятье, он должен был бы знать, не мог не знать.

А его брат, которого не так-то легко одурачить, был убежден, что малышка мисс Мередит беспокоилась только о деньгах и собственных удовольствиях.

Деньги.

Ничего больше не подходило. Она, должно быть, занимается этим из-за вознаграждения. Может быть потому, что Бретт никогда не давал ей столько денег, сколько ей требовалось.

Но и в этом было что-то не совсем то. Но тогда и все остальное было не то.

Девро подумал, не внести ли ее в склад. Но потом напомнил себе, что непоколебимая и бескомпромиссная этика квакера запрещает ему участвовать в подобных действиях. Первым в тюрьму отправится купец. А вся Подпольная железная дорога понесет невосполнимые потери.

Он спросил себя, сможет ли быть жестоким по отношению к женщине, даже, по его подозрениям, виновной. И понял, что нет, неважно, кем она была и что сделала. Но придется долго держать ее взаперти. Или напугать ее так, чтобы она потеряла голову от страха.

Потеряла голову. Черт. Когда-то он и так считал ее без царя в голове, но сейчас осознал, что так не думает. Его мнение о мисс Ситон медленно менялось.

Выбирать было не из чего. Было похоже, что либо его, либо Элиаса придется принести в жертву. А Элиас был более ценен для организации. У Квинна не было иллюзий в отношении себя. Он делал то, что делал, потому что ему доставляли удовольствие опасности, приключения и моральное удовольствие оттого, что он обделяет этим самым тот общественный класс, который презирает.

С другой стороны, Элиас был действительно хорошим человеком, человеком, который заслуживал лучшей участи, чем тюрьма, и, как подозревал Квинн, который не выжил бы в тюрьме.

Решение пришло быстро. Он рискнет открыться Мередит Ситон и выяснит, что ей известно. Тогда он сможет вовремя предупредить купца, чтобы тот успел бежать на Север, а он, Квинн, не выпустит Мередит Ситон, пока пароход не прибудет с Иллинойс. Когда Элиас будет в безопасности, они с Кэмом отпустят ее и скроются сами.

Так что и Элиаса, и его груз можно забрать прямо сегодня.

Но это будет означать конец всему, что Квинн так упорно создавал, ради чего он шел вперед. Проклятье. Проклятье.

Приняв решение, Квинн опустил Мередит на землю. Он снял свой пояс и связал ей руки, затем заткнул рот полоской материи, оторванной от ее нижней юбки; подняв ее на руки, быстро пошел по темной улице туда, где его ждала лошадь.

На палубе “Лаки Леди” никого, кроме вахтенного, не было. Квинн, не глядя на часы, решил, что сейчас было около трех часов ночи — достаточно поздно, чтобы почти весь экипаж спал.

Он взглянул на свою ношу и встревожился. Она по-прежнему была без сознания. Когда он наносил в темноте удар, то думал, что перед ним мужчина, и поэтому не был особенно нежен. Соскакивая с осторожностью с лошади, Квинн одной рукой, близко к своему сердцу, прижал ее голову, и жест был почти любовным. Кляп был заботливо скрыт под его большой рукой.

Для вахтенного Квинн припас заговорщическую улыбку.

— Выпила немного больше, чем следовало, — он ухмыльнулся. — Вы не могли бы завести лошадь на борт и отправить Кэма в мою каюту? У меня есть для него поручение.

— Да, сэр, — ответил вахтенный, хорошо зная, кто владеет пароходом.

Капитан Квинн принес Мередит к себе в каюту и положил на кровать. Зажег газовый рожок и снова вернулся к ней. Сняв капюшон с головы, он мягко погладил синяк на ее виске.

Она выглядела беззащитной. На лице не было пудры, и в мигающем свете кожа выглядела мягкой и блестящей, но на скуле краснело пятно. Волосы, не завитые в тугие локоны, которые никогда ей не шли, рассыпались во все стороны, открывая овальное лицо, казавшееся совершенным.

Длинные темные ресницы закрывали ее темно-карие глаза, в которых ничего никогда нельзя было прочесть.

Что же она скрывала?

Не будь глупцом, сказал он себе. Вспомни другую женщину, которая казалась ужасно беззащитной, а ее козни стоили тебе восьми лет жизни. Женщины были все те же — предательницы. А вот эта, решил Квинн, была еще похлеще многих. Она совершенно точно не была такой, какой казалась. И это было чудовищно.

Он убрал кляп и развязал пояс, который туго стягивал ее руки, и заменил его полосой, оторванной от простыни. То же самое проделал и с ее лодыжками, но прежде его злой, но зоркий глаз отметил красоту их форм. Еще одним куском материи он связал ее лодыжки с запястьями так, что она едва бы смогла пошевелить ими.

Довольный тем, что он все так проделал, и при всем этом ей достаточно удобно, он принялся приводить ее в чувство. В кувшине была вода, и он немного отлил в чашку, стоявшую у постели. Квинн взял чистое полотенце, смочил его и, присев на край постели, стал обтирать ей лицо, надеясь, что она очнется. Хотя ее дыхание было спокойным, он уже начал беспокоиться.

Было видно, что холодная вода подействовала. Медленно, очень медленно, поднялись ресницы, она вздрогнула, словно пытаясь стряхнуть боль, которую, должно быть, чувствовала. Наконец, глаза полностью открылись, и он мог видеть, как, в полном замешательстве, она оглядывала незнакомый потолок, а затем ее взгляд переместился на него, и глаза расширились от ужаса.

Она попыталась привстать, и Квинн заметил, как в ее глазах отразилась сначала паника, а потом, когда она поняла, что ее руки прочно связаны, — в глазах появилась злость. Она попыталась поднять руки, но кусок простыни, который связывал их с ногами, задрал ее платье так, что стали видны панталоны. Она тут же остановилась и покраснела.

Квинн занес руку над ее лицом, чтобы зажать ей рот, если она вздумает кричать, но тут же понял, что по каким-то своим соображениям она решила этого не делать. И хотя она и перестала вертеться, глаза ее по-прежнему метали молнии. Целая гамма чувств отразилась в них: страх, злость, унижение, а потом все сменилось знакомым пустым выражением, в котором ничего нельзя было прочесть.

Мередит была настолько хороша в игре, в притворстве, что он невольно почувствовал восхищение. Было очевидно, что она оценила положение и решила предоставить ему следующий ход.

Почти с радостью он услышал, что Кэм условным сигналом стучит в дверь.

Он склонился над Мередит и, приложив палец к ее подбородку, заставил поднять на него глаза. — Вы должны молчать.

В глазах девушки негодующе вспыхнули золотые точки.

— Я могу заткнуть вам рот. Поверьте, вам будет гораздо больнее, чем мне, — в его голосе звучал холод, который сделал угрозу действенной.

Она закусила губу и кивнула. Он понимал — ей совсем не нравилось, что приходится ему подчиняться. Да, ей было тяжело — приходилось скрывать свой гнев, но это позабавило его сейчас.

Квинн прокрался к двери, готовый в любую минуту прыгнуть назад, если она издаст хоть малейший звук. Он открыл дверь, бросил на Мередит предостерегающий взгляд и вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

Кэм выглядел так, словно совсем выспался. Глаза покраснели, а вокруг рта легли складки. Он вопросительно глядел на Квинна.

— Кэп?

— У меня в каюте мисс Ситон, — сказал Квинн тихо. Глаза Кэма расширились. Он не мог не знать, что мисс Си-тон всегда проявляла откровенную враждебность к Квинну.

Квинн, поняв его, усмехнулся.

— Она пришла не совсем по своей воле, — объяснил он, — она связана, как рождественская индейка.

Кэм терпеливо ждал дальнейших разъяснений, так как знал, что нужна особая причина, чтобы капитан вызвал его среди ночи.

— Я обнаружил ее у склада Элиаса и думаю, что она видела, как Элиас принимал партию груза.

Кэм сжал в кулаки свои огромные руки.

— Шпионила? Квинн пожал плечами:

— Другого объяснения не могу придумать.

— А друг Спрейг?

— Я не стал ему ничего говорить, ты же знаешь, как он относится к насилию.

Слова эти со всей их недосказанностью повисли в воздухе.

— Что ты собираешься делать? — наконец спросил Кэм.

— Не знаю, — впервые Кэм видел, что Квинн колеблется . Сначала надо выяснить, что она затеяла и зачем.

— А Дафна?

— Это и вовсе все запутывает, правда? — сказал Квинн. — Поезжай за ней. Она должна быть в отеле, — он помолчал, потом продолжил: — Если кто-нибудь заинтересуется тобой, скажи, что у тебя записка к мисс Ситон, но было бы лучше, чтобы тебя никто не видел. — Он медленно покачал головой. — Кэм, будь осторожен, а не то “Лаки Леди” будет потеряна для Подпольной дороги. Я не хочу, чтобы и ты был тоже потерян.

— Я вернусь на рассвете, — пообещал Кэм.

— Прежде чем вести ее на борт, спрячь ее где-нибудь поблизости и сообщи мне. Я отвлеку вахтенного, пока ты будешь провожать ее на грузовую палубу.

Кэм кивнул, а затем быстро повернулся и ушел.

Квинн помедлил у двери, положив руку на дверную ручку. При мысли о провале, о потере всего, ради чего он работал, его охватила тяжелая усталость. Будь проклята эта Мередит Ситон.

Стиснув зубы, он вошел в комнату и встретил ее взгляд. Мередит лежала спокойно, но по беспорядку, царившему на кровати, он понял, что в течение нескольких минут, пока его не было, она отчаянно пыталась освободиться. А что бы она стала делать потом? Он обвел взглядом комнату и остановился на пистолете, который лежал на письменном столе. По тому, как быстро отвела девушка глаза, он догадался, что она тоже его видела.

— Кровожадный шпион, — сказал он дружелюбно, но некая угроза в голосе все же была. — Теперь расскажите же мне, что вы делали в такой неподходящей части города да еще среди ночи, — это был приказ, а не просьба.

— Не ваше дело, — ответила она резко.

— Ну, теперь будет моим делом, мисс Ситон.

— Вы не имеете права.

— Вы совершенно правы, — с готовностью согласился он, — но, к несчастью, вы не можете пожаловаться.

Мередит не понравилось внезапное дружелюбие в его голосе даже больше, чем угрожающая враждебность, которая звучала всего несколько минут назад. Ей почему-то стало еще страшнее.

— Ваш брат…

— Думаю, мой брат будет против нас обоих, Мередит, — ласково перебил он. — Сомневаюсь, что он оценит ваши ночные вылазки, не говоря уже о вторжении на частную территорию и подглядывании. Он может и урезать ваше содержание. А я могу применить что-нибудь более эффективное.

— Я не подглядывала…

— Нет, подглядывали, Мередит, и не говорите, что мы с вами не достаточно близки, чтобы звать друг друга по имени после того, как вы прибыли на пароход на моих руках и устроили столь очаровательный беспорядок в моей постели.

Напуганная этим намеком, она только молча смотрела на него.

Его голос стал жестче.

— Что вы там делали? — Где?

— Ну, Мередит, такая потеря памяти уж слишком удобна для вас, — его рука в перчатке тронула ее подбородок, принуждая смотреть прямо ему в глаза. — Не играйте со мной в ваши игры.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Думаю, что понимаете. Но давайте начнем сначала. Зачем вы прятались за деревьями поздней ночью?

Мередит пыталась отвести глаза, но они были словно прикованы к Квинну так же крепко, как были связаны ее руки и ноги. Голос его был спокойным, вопросы — мягкими, но в темных синих глазах бушевала ярость.

— Мне… мне не спалось, и я вышла на прогулку и… и заблудилась. Я увидела свет и решила спросить, как мне выйти.

Он саркастически усмехнулся. Смех и злость смешивались в его взгляде.

— Могли бы придумать что-нибудь получше, Мередит. Она действительно могла бы придумать и получше, но сейчас ничего не приходило ей в голову. Она чувствовала себя усталой и разбитой, голова у нее болела. Мысли были перепутаны, как игрушки в детской коробке. Вместо объяснений она решила нанести ему удар.

— Какое право вы имеете — негодяй, игрок, похититель женщин — устраивать мне допрос? Я требую, чтобы вы меня отпустили. — Она попыталась принять более достойную позу — сесть, но проклятая юбка опять поползла вверх и она заметила, что он смотрит на ее лодыжки. Он развратно улыбался.

— Ну, что же вы не зовете на помощь? — издевался Девро. Его это очень озадачивало.

— А вдруг вы меня ударите? — спросила она.

Квинн не знал, что ответить. Неважно, кем он ее считал, но, все равно, он еще чувствовал себя виноватым за то, что ударил ее. Пурпурный кровоподтек на ее лице, казалось, стал еще больше, чем был вначале, и он вздрогнул. Он не мог заметить мрачного удовлетворения в ее глазах, когда она увидела его движение.

Она была непревзойденной актрисой. Он подвинулся ближе и заметил, что она инстинктивно отодвинулась.

— Черт, — сказал он, — но вы все равно скажете мне то, что я хочу знать, или…

— Или что? — на этот раз издевка звучала в ее голосе. Теперь она была уверена, что он ее больше пальцем не тронет. Это можно было прочесть на ее лице.

Квинн заметил, что ее страх несколько поулегся, и выругал себя за то, что выдал свои угрызения совести. Но был еще один способ, помимо жестокости, которым можно было выпытать из нее все, что нужно… доставив ей удовольствие.

И он вновь ощутил ее тело, вспомнил страсть в их поцелуях, вспомнил, как отчаянно она убегала. На этот раз ей не убежать.

Зная, что она следит за каждым его движением, он встал подошел к бюро, вынул из ящика нож и вернулся к ней. Он склонился над ней, и стальное лезвие сверкнуло в свете лампы. Она не отрываясь смотрела на лезвие и даже не моргала и он еще раз про себя поаплодировал ей.

Квинн медленно разрезал застежки на ее плаще и отодвинул его в сторону. Затем демонстративно отложил нож и снял перчатки. Неважно, что она увидит его руки, поймет, что они не могут принадлежать джентльмену. Левой рукой он провел по корсажу ее скромного платья. Даже сквозь ткань почувствовала она жар его прикосновения. Он проникал сквозь материал, сквозь кожу, пока не проник в самую глубину ее тела, дразнящий, терзающий, возбуждающий.

— Нет, — прошептала она.

— О да, любовь моя, — он почти мурлыкал. Как кот. Кот из джунглей. Очень опасный и чувственный зверь. — Я хочу этого с того момента, как мы вновь встретились на моем пароходе.

Она безуспешно пыталась вырваться, отчего ее платье только плотнее обертывалось вокруг бедер. Он наклонился и пробежал пальцами по всей длине ее ног, лаская и пощипывая, пока не почувствовал, что она вздрагивает от его прикосновений. Он подивился страсти, которую почувствовал в ней. Тлеющим углям этой страсти не хватало лишь легчайшего дуновения, чтобы заняться ревущим пламенем. Его руки двигались вверх по ее ногам; встретив панталоны, он оттянул их наверх. Поглаживая ее тело, он придвигался все ближе к ее сокровенным местам. Ее движения стали еще более резкими, и она застонала. Он ощущал, как ее тело подается навстречу ему и становится горячим от его прикосновения. Но, продолжая, он почувствовал собственное возбуждение и подумал — не наказывает ли он себя сильнее, чем ее?

— Ублюдок, — выкрикнула она в агонии.

— Что за выражение для леди, — сказал Квинн мягко, пытаясь успокоить собственное возбуждение, утаить собственное мучительное желание. Его руки продолжали двигаться с успокаивающей нежностью, с такой искусностью, с какой он добивался любой женщины, которую желал. Он часто пользовался руками, чтобы доставить женщинам удовольствие, чтобы изображать страсть, потому что никому не мог отдать своего сердца, никому после леди Морганы.

Она вздрогнула и закусила губы. Он увидел, как на одной губке выступила капелька крови.

— Ну, пожалуйста…

— Зачем вы были на Кэнэл-стрит?

— Идите к черту.

Он склонился над ней и слизнул капельку крови из уголка ее рта, затем стал покусывать ее губы с такой нежностью, какую она не могла бы не оценить, если бы не думала, что он делает это с гнусной целью.

Она укусила его.

Он выругался, ощущая вкус своей и ее крови. На ее лице промелькнуло очень легкое выражение вины и сожаления. Она напряженно изучала его. Как он мог считать ее простушкой?

Смотря в ее шоколадно-карие глаза, загадочные, как река Миссисипи, он понял, что сам изнемогает от страстного желания. Желания изучать ее тело, разбудить ту страсть, которая столь явно просвечивала сквозь искусственную холодность, ему до боли хотелось сорвать ее, чтобы увидеть настоящую Мередит Ситон.

Но он понял, что сейчас больше ничего не добьется. Его собственные эмоции, с которыми он столько лет боролся, загоняя их вглубь, сейчас были слишком близки к поверхности. Ему требовалось время, чтобы взять себя в руки, охладить желание.

Квинн медленно поднялся и оторвал еще две полосы от перекрученной простыни. Одной он привязал ее связанные ноги к спинке кровати, а другую, обернув вокруг запястий, притянул к кроватному столбику. Теперь она едва могла шевелиться.

Неохотно он отодрал еще кусок и завязал ей рот, не обращая внимания на мольбу в ее глазах.

— Я ненадолго уйду, — сказал он, — а когда вернусь, задам вам кое-какие вопросы. И я получу на них ответы, неважно, каким способом. У вас есть около часа, чтобы рассмотреть возможные варианты. Или отсутствие их.

Она опять опустила свои невероятные реснички, и Квинн подумал, еще раз, какой беззащитной она выглядит.

“Беззащитная, как гремучая змея”, — сказал он себе.

И все же, выходя из каюты, он любил себя намного меньше, чем когда встал, двадцать часов назад.

Он очень надеялся, что Кэму повезет больше, чем ему.

Мередит открыла глаза, когда услышала, что он уходит. Она увидела, как он задул газ в лампе, и комната погрузилась в темноту. Шторы были задернуты уже тогда, когда она пришла в сознание.

Пленница увидела лишь смутные очертания его широкой спины в дверном проеме, затем дверь закрылась, и ключ повернулся в замке.

И ее охватило беспросветное отчаяние.

Кляп раздирал ей рот, приводя ее в панику. Если бы он знал, что этого не нужно было делать! У нее не было желания кричать и поднимать тревогу. Меньше всего ей хотелось, чтобы ее нашли здесь.

Мередит попыталась пошевелить руками, вывернуться. Это было бы ее единственным спасением. Но хотя материал и не впивался ей в кожу, он стягивал ее плотно и крепко, и чем больше она двигалась, тем крепче, казалось, стягивались ее путы. Квинн Девро не был таким беззаботным, каким представлялся.

Господи, что ему нужно? И почему он оказался у склада? Что он знает?

Неужели он работает с братьями Кэррол? А иначе зачем бы он пригласил их за свой стол?

А были годы, когда он исчез, годы, о которых никто ничего не знает. Она слышала только разговоры, слухи, но ничего не говорилось наверняка. Может быть, он уже тогда занимался нелегальной работорговлей? И таким образом сколотил состояние? Она знала, что он очень богат. Ее брат сказал об этом совершенно откровенно, когда она начала протестовать против договора на фрахт, заключенного между ними. И это богатство досталось ему явно не за карточным столом. Никому этого не удавалось.

Но даже перебирая в уме самые ужасные варианты, она чувствовала электризующее прикосновение его ладоней, мучительную неудовлетворенность от чего-то…

Ее душу жгло пламя, когда она вспоминала его настойчивые руки, их умиротворяющие медленные движения, нежные и в то же время скрывающие в себе с трудом сдерживаемую жестокость, которые были так невероятно, удивительно обольстительны.

Она вспомнила его руки, их жесткость, которая удивила ее. Она думала, что раз он всегда носит перчатки, то руки его должны быть мягкими, но кожа оказалась грубой, с большими мозолями. Однако и это почему-то было чарующе чувственным.

Что он хочет? Что он с ней сделает?

Вопросы звучали в ее голове, как бой барабанов Буду. Пугая и завораживая.

Когда он вернется? Еще раз она попыталась высвободить руки, и опять ей это не удалось.

Больше, чем любая пытка, которую он мог бы изобрести, ее пугало то, с какой легкостью капитан Девро использовал ее собственное тело против нее же самой. Она чувствовала к себе отвращение, понимая, что бессильна против него, против его прикосновений. Она возненавидела его за это. Она ненавидела его за то, что он показал ей, как она слаба.

Леви предупреждал ее о многом, но о подобном — нет.

Но, что бы Девро ни сделал, она ничего ему не расскажет. Ничего.

ГЛАВА 13

Кэм обозревал роскошный отель из маленького, но пышного садика.

Все окна были темны, и он надеялся, что все обитатели спят в этот ранний час здоровым сном.

Он уже был здесь несколько часов назад. После того, как капитан Девро рассказал ему о встрече с мисс Ситон, он, как бы идя мимо, остановился поболтать с садовником.

— Эй, не найдется ли для меня здесь работы? — спросил он.

Человек в саду посмотрел на него с удивлением.

— Ты свободный? Кэм кивнул.

Тогда человек отрицательно качнул головой, и в глазах его стояло сожаление.

— Тут одни рабы.

— Похоже, шикарное место.

— Лучше в Новом Орлеане нету, — ответил с гордостью садовник.

— Здесь живешь?

Слуга кивнул в сторону конюшни.

— Комнаты на втором этаже. Кэм вздохнул:

— Трудно найти работу, да и жить негде.

— А что на Север не едешь?

— Женщина у меня здесь. Садовник заговорщицки улыбнулся.

— Вишь, — продолжал Кэм, — она с плантации к Северу отсюда и живет здесь со своей хозяйкой. Она сказала, что им нужна помощь.

Человек с сочувствием кивнул. — Правильно, но свободного они не наймут. Кэм выглядел расстроенным. Он посмотрел на дом.

— Где, ты думаешь, может жить моя женщина?

Его собеседник указал на четвертый этаж отеля.

— Слуги приезжих живут там. Жарятся летом, замерзают зимой.

— Верно, там кто-нибудь живет.

— Про твою только знаю. Красотка. Кэм подтянул рабочие штаны.

— Пойду-ка я. Поищу, где можно остановиться. Слуга кивнул на прощание и вернулся к работе в саду. А сейчас Кэм раздумывал, как ему попасть на четвертый этаж. По одной стене здания вился плющ, но Кэм сомневался что растение выдержит его тяжесть.

В доме должна быть черная лестница для слуг. А домашние служанки жили, скорее всего, где-нибудь поближе к кухне и черной лестнице. Когда они просыпаются? Сколько у него времени?

“Времени не хватит, если стоять здесь и рассуждать, — сердито подумал он. — Если только дверь не заперта. ”

Он нашел заднюю дверь и попробовал ручку. Она повернулась, и он прочел одну из немногих известных ему молитв. Он обычно приволакивал поврежденную ногу, а сейчас осторожно поднимал ее достаточно высоко, чтобы не произвести характерного шарканья. Но это усилие требовало внимания и осторожности и замедляло его движение.

Он зажег спичку. Ему пришлось миновать две запертые двери, пока он добрался до лестницы. Он осторожно поднялся по ней. Кэм даже не представлял, что станет говорить, если его здесь застанут. К тому времени как он достиг второй лестничной площадки, спичка догорела до его пальцев, и он вздрогнул от боли. Он зажег другую и взобрался еще на пролет выше. На самом верху ему пришлось наклонить голову, потому что потолок был низким, на несколько дюймов ниже, чем его собственные шесть футов с гаком.

На площадке были три двери. Он понадеялся, что садовник не ошибся, когда сказал, что здесь всего одна служанка. Он попробовал первую дверь, и она со скрипом открылась.

Простая комната с единственной кроватью и крючками для одежды была пустой. Зато вторая была заселена.

Он увидел на кровати маленькую фигурку, укрытую грубым одеялом, и тот час же понял, что это Дафна. Пламя спички опять добралось до его пальцев, и он задул его. В темноте он осторожно подошел к девушке, встал у кровати на колени и рукой закрыл рот Дафны.

Она сразу же вскочила, испуганно тараща глаза, но успокоилась, услышав его нежный глубокий голос.

— Дафна… ш-ш-ш…

Дафна кивнула, и он убрал руку от ее рта, но взял ее за плечо.

— Идем. Ты можешь одеться без света?

Она отчаянно сжала его руку, ожидая ободрения. С минуту она помедлила, пытаясь осознать, как он сюда попал и что он предлагает. Она дрожала от страха и тяжелых предчувствий. Но ей удалось еще раз кивнуть.

Он повернулся, глядя в окно на луну, которая только что появилась из-за облаков. Луна была не полной, только в четверть, но казалась ярче, чем обычно. “Маяк, — подумал он. — Знамение”. Она тронула его за плечо. Ее рука уже не дрожала. Он улыбнулся, жалея, что она не видит его улыбки.

Кэм зажег третью спичку и повернулся к ней. На ней был плащ, который выглядел тяжелым, но теплым. Он одобрительно кивнул и протянул ей руку.

Дафна доверчиво вложила свои маленькие пальцы в его руку, и он понял, что никогда еще ему не было так хорошо. Они начали спускаться по лестнице, и под ногами скрипнула ступенька. Он остановился и начал напряженно вслушиваться — не слышал ли еще кто-нибудь этот скрип. Его уши не уловили ничего, кроме тишины, и он продолжал спускаться, осторожно поднимая искалеченную ногу и поддерживая Дафну, чтобы она не оступилась. Добравшись до нижней площадки, она проскользнула через дверь в темный сад. Он посмотрел в небо. Луна опять спряталась, все небо было затянуто облаками. Скоро пойдет дождь. Он уже чувствовал его запах.

Прихрамывая, он быстро шел вниз по улице. Он так сильно притянул Дафну к себе, что иногда почти что нес ее. В конце улицы он обернулся. Окна отеля были по-прежнему темными, улица была пуста.

Он с нежностью коснулся ее щеки, и она подняла на него восторженный взгляд.

— Как?..

— Потом… — прошептал он.

Он обнял ее за плечи и подтолкнул вперед. Жаль, что они не могли идти быстрее. Сначала он думал взять лошадь, но, если бы их остановили, они бы вызвали подозрения. Так что они шли пешком, держась в тени домов, по одной улице, по другой, по третьей, пока не увидели пристань и “Лаки Леди”. Он поискал глазами вахтенного, но нигде его не заметил. Вместо этого на тропе он увидел знакомую высокую фигуру. Девро стоял, прислонившись к поручням и скрестив ноги.

Дафна резко остановилась, и Кэм наклонился к ней и прошептал:

— Все в порядке.

— Но он…

— Знаю, — мягко сказал Кэм. Он посмотрел на Девро, который, как бы приглашая, кивнул им. Кэм сжал руку Дафны, как бы говоря “доверься мне”.

Но она попыталась остановить его. Кэм подхватил ее на руки — она была как пушинка. Он не понимал, почему капитан Девро открыто их встречал, но давно уже перестал задавать своему другу вопросы. Капитан Девро никогда не делал ничего без веской на то причины.

Вдруг Кэм улыбнулся Дафне, догадавшись, что капитан разрешает рассказать ей все без утайки. Или почти все.

— Мы можем ему доверять, — сказал он. — Это он сказал мне, где тебя найти, и предложил забрать тебя сегодня.

Дафна посмотрела на него расширенными глазами.

— Это ловушка, — она стиснула его плечо…

— Нет, — просто ответил он, и она поняла, что не может расспрашивать его, не может сказать, что не совсем ему доверяет.

Кэм заметил сомнение в ее глазах. Ему хотелось сказать ей, что Квинн Девро был проводником Подпольной железной дороги, но не мог. Время еще не пришло.

Когда он нес ее на борт, она дрожала. Она не смотрела на его хозяина, как будто его там не было. Мужчины поприветствовали друг друга, не обменялись ни словом, но Дафна почувствовала, что, когда они проходили мимо капитана, Кэм напрягся. Они вошли в какую-то дверь, и тогда он опустил ее на пол. Он зажег фонарь и повел ее вниз, в огромное темное помещение на нижней палубе, где размещалась большая часть груза.

Он двигался между тюками и бочонками, уверенно ведя ее к задней стене. Он коснулся планки на стене, и, как по волшебству, часть стены открылась. Он потянул ее за руку и, войдя, она увидела, что фонарь освещает узкий проход, ведущий в глубь стены. Там были одеяла, тюфяки, бочонок и несколько ящиков. Она с недоумением посмотрела на него.

— Ты можешь побыть здесь одна… несколько часов? — спросил Кэм, а его взгляд требовал согласия.

Дафна подумала об одиночестве в темноте. Комната была похожа на гроб. Но потом она вспомнила и о других местах, где ей приходилось останавливаться, и не по своей воле, как, например, в тюрьме для рабов в Новом Орлеане. Здесь хотя бы было чисто. И в конце путешествия лежала свобода. Раньше она была не в силах думать об этом. Никто не будет ее продавать. Никакого насилия. Эта мысль была такой прекрасной, такой удивительной, что ее невозможно было удержать в себе. Она засмеялась впервые с тех пор, как ее продали с родной плантации. Она смеялась от радости, от напряжения, от предчувствий. Она поняла, что теперь, чтобы добиться свободы, она сможет вынести все. Все, что угодно.

Кэм услышал восторг в ее голосе и узнал его. Он уже слышал его раньше, от других беглецов, когда они достигали своей мечты.

— Еда в ящиках, вода в бочонке, только свет не зажигай. — сказал он. — Очень легко может случиться пожар.

Она поняла, о чем он говорит. Это место будет темным и пустым, но она с благодарностью сжала его руку.

— Я побуду с тобой немножко, — сказал Кэм, — а завтра еще люди придут.

— Другие?

— Беглецы, едущие на Север.

— Значит, это правда? Истинная правда? Его мрачное лицо расплылось в улыбке.

— Истинная правда, — согласился он, — тебе здесь ничего не угрожает.

Ей хотелось расспросить его о хозяине, капитане Девро. И когда она попыталась, он только пожал плечами и, протянув руки, обнял ее, успокаивая, ободряя.

Кэм, ощущая в руках ее тоненькое тело, захотел большего, но она все еще не доверяла ему и нуждалась в помощи. Он чувствовал желание, но хотел, чтобы и она почувствовала то же, чтобы она не стала делать это из благодарности, или из страха, или от одиночества… Он мало что мог бы предложить ей — шрамы, хромота, неизвестное будущее.

Его тепло и сила, его спокойная уверенность были тем, что ей сейчас требовалось больше всего. Ее охватило чувство безграничного восторга, она и не знала, что на этой земле может существовать такая нежность, но знала, что именно эта душевная черта придала ей мужества этой ночью, и будет поддерживать ее, что бы ни случилось.

Теперь она была уверена, что Бог есть. Есть Бог, надежда… и любовь.

Квинн смотрел, как занимается рассвет. Плотные облака, которые так угрожающе надвинулись ночью, брызнули несколькими мягкими каплями и умчались прочь, словно по срочному делу. Свет, прежде чем расцвести мягким розовым и золотистым сиянием, осторожно разбавлял темноту до однотонного дымного серого однообразия. Яркие лучи коснулись грязно-коричневой поверхности Миссисипи, и на недолгое время она засверкала, как кристалл.

Река бежала по своим делам, неся по стремнине разный плавучий мусор, и он понял, что где-то севернее, должно быть, случится шторм. Он праздно раздумывал, где же. Потом, выражая неудовольствие самому себе, покачал головой. Он пытался увести свои мысли от насущной проблемы.

Но придется повернуться к ней лицом. Пора задавать вопросы и принимать решения.

Пароход оживал. Готовясь к приему пассажиров, стюарды убирали комнаты, кают-компании, салоны. Скоро прибудет еще часть груза. С тех пор, как Кэм увел Дафну в потайное помещение на нижней палубе, Квинн еще не видел своего друга. Девро понял, что ему придется предупредить Кэма прежде, чем появится дополнительный груз. Опять жизнь доказывала, какой помехой может стать женщина.

Он подумал о Мередит, которая была в его каюте. Связанная, беспомощная. Может быть, теперь она более готова к сотрудничеству.

Но с ним такая тактика никогда не срабатывала. Наоборот, она ужесточала его сопротивление. О’Коннел научил его, как использовать жестокость против самого себя, как бороться с чувством полной беспомощности, когда ты подвержен самым жестоким прихотям грубых тюремщиков. Он научился владеть своими чувствами, прятать ненависть, выносить невыносимое, чтобы добиться, наконец, заветной цели — освобождения.

Что-то сжалось в его груди, когда он вспомнил, как мучительно ощущение беспомощности, а именно это выражение он заметил на лице Мередит Ситон, когда завязывал ей рот. Это была попытка обмануть его, и страх, и паника пойманного животного.

Не ошибись, сочувствуя ей, сказал он себе. Но это не помогло. Он по-прежнему чувствовал к ней сострадание, и еще нечто большее, что напугало его, как редко что пугало его в жизни, полной жестокости.

Рассвет распространился по всему небу на востоке. Больше нельзя откладывать. Квинн взглянул на лестницу, ведущую на грузовую палубу, и в этот момент на ней появился Кэм. Квинн еще никогда не видел, чтобы его резко очерченное лицо было таким умиротворенным. “Интересно, мое собственное лицо когда-нибудь будет таким”, — подумал Квинн.

— Ну, как она?

— Прекрасно. У этой малышки оказалось больше храбрости, чем я думал.

— Скоро и остальные придут. Жди их, Кэм. Я буду у себя.

— Вам помочь чем-нибудь, кэп?

Вокруг глаз Квинна появились морщинки.

— Мне очень нужна помощь, Кэм, но пока оставайся здесь и следи за погрузкой.

— Что вы собираетесь делать?

Квинн пожал плечами. Он и сам бы хотел знать. Кэм усмехнулся.

— Кошку за хвост?

Впервые за всю ночь Квинн немного расслабился

— Можно и так сказать…

— Когда отходим?

— В полдень. Не позже. Ведь у нас гостья.

— Вы ее там и будете держать?

— Другого выбора у меня нет, Кэм.

— Что бы вы ни решили, я буду с вами, кэп, вы это знаете.

— Знаю, Кэм, — мягко сказал Квинн. — Знаю, — он повернулся и быстро пошел к лестнице на верхнюю палубу. В свою каюту.

Мередит наблюдала за тем, как в каюту просачивается первый свет. Она оставила попытки вырваться. Все было тщетно. Она стала разглядывать комнату, в которой находилась. Может быть, эта комната расскажет ей что-нибудь об этом загадочном мужчине, у которого было столько противоречащих друг другу лиц.

Каюта был а уютной — дорогие занавеси винно-красного цвета, множество полок с книгами. Ее удивило количество книг. Чтение — это не тот вид деятельности, который ассоциировался с игроками и мошенниками. Ей захотелось прочесть названия. Она знала, что можно многое сказать о человеке, узнав, что он читает.

Кровать, на которой она лежала, была большой и удобной. Простыни пахли ароматным мылом и пряностями, запахом, который она всегда связывала с капитаном Девро. После их последней встречи этот запах еще долго оставался с ней.

Мередит вертелась до тех пор, пока не повернулась лицом к задней стене и увидела картину, висящую на ней. Даже в тусклом свете она сразу разглядела, что это была радуга. Потрясенная, она поняла, что это ее картина. Ее радуга!

Элиас говорил, что кто-то интересуется ее работами. Неужели это был Девро? И таким образом разыскал ее? И неужели он ее выслеживал? Если так, то он гораздо опаснее, чем она думала сначала. И гораздо хитрее.

Когда она услышала шаги и звук поворачиваемого в двери ключа, то сразу же вернулась в то же положение, в котором он ее оставил. Но глаза закрывать не стала, как не стала скрывать свои мысли. Эта тактика с ним никогда не была успешной. Она решила встретить его в открытом бою.

Мередит смотрела, как высокий худой мужчина вошел в комнату и подошел к стене, чтобы раздвинуть шторы. Комнату залило солнце. Девушка с удивлением поняла, что он подходит к ней с большой неохотой.

И вот он уже над ней и кажется гораздо выше своего роста. Он был без сюртука, в одной льняной рубашке апаш, узких черных брюках, обтягивающих мускулистые ноги, и высоких черных сапогах из блестящей мягкой кожи, доходивших ему почти до колен. В его теле была такая сила! Она и раньше это чувствовала, но еще никогда так явно.

Она медленно подняла глаза к его лицу, слегка оттененному отросшей щетиной. В его глазах больше не было насмешки. Вместо этого она увидела в них сожаление, и это обеспокоило ее больше, чем угрозы, насмешки или истязания. Те чувства она могла понять, справиться с ними, проигнорировать или стерпеть их. Но она не поняла, что значит это выражение, не заметила тихой задумчивости в его взгляде.

Он отвел глаза, взял стул и поставил его у кровати. Он поместил на нем свое длинное, худое тело, и она опять залюбовалась медлительной грацией его движений. Квинн не выглядел взволнованным, но она ощутила в нем напряжение, молчаливую настороженность, которая находила сильный отзыв в глубине ее сердца. Через несколько секунд, проведенных под его пристальным взглядом, Мередит почувствовала, как возбуждение царапает ее тело. Она и не думала, что так жаждет его прикосновений, жаждет ощутить его пальцы на своей щеке…

Она очень боялась, что на ее лице отразятся эти мысли, потому что не могла оторвать от него взгляд. Почему он на нее так действует?

Ей надо бы ощущать только страх, презрение и осторожность.

Мередит заметила, как смягчились линии его рта, словно он прочел ее мысли, когда, наклонившись, развязал ей рот. Она несколько раз глубоко вздохнула, отчасти потому, что ей было душно, отчасти для того, чтобы успокоиться.

Он перерезал путы, стягивавшие ей ноги и запястья, и пальцы его оказались неожиданно мягкими. Губы были плотно сжаты, но выглядел капитан Девро не враждебно. Только вздувшийся мускул на щеке выказывал его напряжение.

Она потянулась, как кошка, вздремнувшая на полуденном солнышке, пытаясь выиграть время и что-нибудь придумать. Она скорее почувствовала, чем заметила, его пристальный изучающий взгляд и не могла не подчиниться его молчаливому приказу. Она медленно подняла глаза, вступая с Квинном в поединок. Вдруг словно искра пробежала между ними, неожиданная, чарующая, пугающая, словно молния летней ночью. И поразила их обоих.

— Кто вы, Мередит Ситон, — наконец спросил Квинн, и его голос звучал мягко, но настойчиво. — Кто вы и что вы?

Прежде чем ответить, она медленно потерла запястья, словно они еще болели. Мередит Ситон обнаружила, что капитан Девро не хочет причинить ей вреда. И решила, что использует эту неожиданную слабость в своих целях.

— Вы знаете, кто я, — сказала она, сдерживая дыхание, что не ускользнуло от Квинна. — И я могу задать вам тот же самый вопрос.

Он улыбнулся одной стороной рта, и ямочка на его подбородке, казалось, стала глубже. Его глаза, темно-синие непроницаемые глаза, вдруг словно осветились. Она не встречала еще людей, обладавших таким гипнотическим обаянием, людей, которые могли бы включать и выключать обаяние так же легко, как открывать и закрывать дверь.

— Да, но я вас первый спросил, Мередит, и пока еще я хозяин положения.

От Мередит не укрылось это “пока”. С каждой минутой он становился все загадочней.

Она по-прежнему не знала, что сказать. Она обвела глазами каюту и опять остановилась на картине. Лучи солнца, поднимавшегося из-за горизонта, попадали прямо на полотно, и Мередит показалось, что вода на картине движется.

— Какая интересная картина, — заметила она, меняя тему разговора, так как решила, что он не знает о ее занятиях живописью. Она сама ему об этом никогда не говорила и была уверена, что ее брат тоже не стал привлекать внимания к ее жалким потугам. Также Мередит была уверена, что и его брат особенно не хвастался ее подарками.

Капитан Квинн Девро повернулся и уставился на картину, словно впервые ее увидел. В правом углу была подпись: а. Сабр, как раз там, где Мередит подписала холст, подаренный Брётту. Теперь он понял, что ему не давало покоя тогда в кабинете Бретта. Подписи были похожи. Было и еще что-то одинаковое в двух работах, но Квинн никак не мог понять, что Он покачал головой. Не может быть. Просто не может. Не могла одна и та же рука написать эту картину и то безобразие, что у Бретта. Совпадение почерков, имен, вот и все но его любопытство было разбужено.

— Вы удивляете меня, Мередит, — бросил он пробный камень, — я и не знал, что вы интересуетесь искусством.

— Да и на вас это не похоже, — ответила она. — Скорее можно было бы представить, что вы повесили в рамочку колоду карт или пачку счетов.

— Даже игроки и мерзавцы умеют ценить хорошую работу, — он сказал с той полуулыбкой, которая так ей нравилась. — Назовите это причудой, Мередит, — всякий раз, когда он произносил ее имя, прежняя дразнящая нотка звучала в его голосе, и это выводило ее из себя.

Но и полуулыбка исчезла, а глаза капитана снова буравили ее.

— Беседа об искусстве кончена. Вы не ответили на мой вопрос.

— А я его не помню, — ответила она тоном Мередит простушки. — Я хочу пить. Больно от кляпа.

В его глазах мелькнуло и пропало любопытство.

— Так не пойдет, Мередит. Больше не пойдет. Хотя, надо признать, вы очень ловко разыгрываете дурочку. Даже мой брат верит, а он очень проницателен.

Но он все же подошел к столу и налил ей воды из кувшина, а потом подставил кувшин к кровати. Он сел, скрестил ноги и стал смотреть, как она осторожно и медленно пьет. Медленнее, подумал он, чем необходимо. Поднятая бровь свидетельствовала о его нетерпении.

Мередит поняла, что дольше тянуть не сможет.

— Не знаю, что вы имеете в виду, — сказала она, — но ни один джентльмен не позволит назвать леди простушкой, — последнее слово было произнесено с большим достоинством.

Квинн не мог удержаться, он откинулся на спинку стула и от души расхохотался. Этот смех отозвался в сердце Мередит. Никогда она не слышала такого приятного смеха. Ну и что, что он смеется над ней. Она с трудом сдерживалась чтобы тоже не рассмеяться. Конечно, ее ответ действительно прозвучал очень глупо, но она годами приучала себя говорить глупости. Однако, даже когда он смеялся, его глаза оставались холодными и настороженными, и Мередит с горечью поняла, что никакие ухищрения на него не действуют, что он видит ее насквозь. Но привычка была очень сильной.

— Не понимаю, чему вы смеетесь, — сказала она, поджав губки.

Он продолжал посмеиваться, пока не понял, что она опять очень ловко переменила тему разговора.

Тогда Квинн Девро поудобнее устроился на стуле, вытянув свои длинные ноги и положив их на кровать рядом с ней.

— Очень ловко, Мередит, но вы отсюда не выйдете, пока не ответите на мои вопросы. И так, чтобы ответы меня устроили. Я могу и подождать. А вы очень соблазнительно выглядите, — он протянул руку и смахнул локон, упавший на ее лицо. — Думаю, вы не представляете, насколько соблазнительно.

Мередит почувствовала, как краска прилила к щекам. Насколько она помнила, до встречи с Квинном Девро она никогда не краснела. Это от злости, успокоила она себя, только от злости.

— Вы не можете оставить меня здесь навсегда.

— Нет? — в вопросе прозвучала угроза.

— Нет, — с угрозой ответила и она, — я буду кричать.

— Нет, — сказал он, — я почему-то думаю, что кричать вы не будете.

Она открыла рот, чтобы запугать его, прекрасно сознавая, что не крикнет. Ей никогда не удастся объяснить свое появление в его каюте в такое время суток. Но, подумала она, может быть, ее угроза вынудит его отпустить ее.

Его реакция была немедленной.

Его губы тут же закрыли ее рот.

Он всего лишь хотел заставить ее замолчать, но встреча их губ быстро переросла в нечто иное. За прошедший час они оба стремились к этому, хотя оба упрямо отказывались это признать.

Все это они поняли сейчас.

С глубоким вздохом она покорилась тому, против чего невозможно было устоять. И ответила со всем желанием, со страстью, которая копилась внутри нее, как лава в вулкане, готовом к извержению. Они были похожи на двух умирающих от жажды людей, которые, спотыкаясь и падая, бегут к источнику живительной влаги.

Его руки ласкали ее волосы, наслаждаясь их шелковистой густотой, а губы искали и находили горячий ответ. Он чувствовал, как она трепещет под его руками, а ее рот раскрывается, маня и соблазняя. Он придвинулся ближе и обнял ее, чувствуя невероятную мягкость каждого изгиба, восторгаясь ее искренностью, возбуждаясь от ее возбуждения.

Их языки таяли, встречаясь в медленном чувственном вальсе, сначала неторопливо, а затем все быстрее и сильнее. Языки двигались неосторожно, резко, возбуждая новые ощущения, переплетаясь друг с другом. Когда Мередит подумала, что больше не выдержит, его губы внезапно смягчились, а поцелуй стал нежным и удивительным.

Мередит была потрясена его нежностью. О том, как он сдерживает свою собственную страсть, можно было судить по пульсирующей на его виске жилке, и это воздействовало на нее с необычайной силой. Его язык, который Двигался вначале сильно и резко, теперь стал мягче и осторожно поглаживал те места, которые раньше терзал, а ее тело отвечало волнами изысканного наслаждения, и скоро она думала уже только о том, что хочет крепче прижаться к нему.

Она обвила его руками, притягивая к себе. Она не могла представить, что может чувствовать себя так… распутно, так бесстыдно… Но она чувствовала не стыд, а покой, словно все было так, как должно быть. Это было столь ошеломляюще столь невероятно, что она оказалась беззащитной перед пробуждающейся страстью. Она могла лишь плыть по течению изысканных ощущений.

— Мередит, милая Мередит, — прошептал он ей. Словно издалека слышала она свое имя. Под лаской его мягкого теплого баритона оно звучало, как музыка.

Ее сердце так громко стучало, что она понимала — и он слышит этот стук, а ее руки все крепче сжимали его, ее пальцы играли с его кудрями так же, как и его с ее локонами. Она ощутила, как его тело напряглось, словно от удара, а затем его губы переместились на ее шею, он начал нежно покусывать ее и ласкать языком, и она уже подумала, что лишится рассудка.

Его руки нашли пуговицы на спине ее платья и одну за другой стали расстегивать их. Он расстегнул ей платье и губами стал прокладывать горячую дорожку от затылка вниз по спине, и она подумала, что больше выдержать не в силах.

— Мерри, — шептал он, — Мерри…

Это имя подействовало на нее, как холодный порыв ветра, как брызги ледяной воды. Для нее это имя было связано с памятью о Лизе. Только Лиза называла ее так. Лиза, да еще Пастор.

А сейчас она предавала их обоих.

Он был врагом. Она никому не может помочь, пока он удерживает ее здесь — веревками или поцелуями, которые лишают ее рассудка.

Ее взгляд остановился на кувшине с водой, и, не дав себе времени подумать, она протянула к сосуду правую руку, левой продолжая ласкать волосы Квинна. Чувствуя себя одинокой и несчастной, как никогда в жизни, она ударила его кувшином по голове.

ГЛАВА 14

Квинн заметил быстрое движение Мередит и попытался уклониться, но было слишком поздно.

Мередит услышала глухой звук от удара кувшином, из которого вода расплескалась на них обоих. Квинн со стоном упал на нее.

Она пыталась столкнуть его с себя и в то же время избавиться от тяжелого чувства вины за то, что он лежал здесь молча и неподвижно.

Она сделала это с благой целью, говорила она себе.

Элиас сказал бы, что для жестокости не может быть причины, хотя Пастор, подумала она, одобрил бы ее. Пастор часто утверждал, что цель оправдывает средства. В том случае, честно поправила она себя, если средства не совсем уж крайние.

А капитан Девро лежал без движения.

“Ну же, — сказала она себе, — беги”.

“А что, если я ударила его сильнее, чем хотела? ” — испугалась Мередит.

Она смотрела на его неподвижное тело. Он лежал лицом к ней и мокрый завиток черных волос прилип ко лбу, на котором еще блестели капельки воды. Когда его гипнотические глаза были закрыты, он выглядел необычайно спокойным, казалось, что его неиссякаемая энергия все-таки иссякла.

Она увидела, что из раны на голове сочится кровь. А вдруг она и правда тяжело его ранила?

“Это ничуть не хуже того, как он поступил со мной”, — говорила как бы другая часть ее. Но оправдания не помогали. Она смотрела на кровь, и вдруг внезапный страх, как холод, пробрал ее до костей. Она не может оставить его здесь и уйти, не выяснив, насколько опасна его рана. Она встала на колени у постели, чтобы послушать его дыхание, и немного успокоилась, когда поняла, что он дышит.

Мередит взяла отодранную от простыни полосу, которой он привязывал свою пленницу, и вытерла воду с его лица, а затем и кровь, думая о том, что ведет себя глупо, не пользуясь возможностью убежать. Ровное дыхание сказало ей, что с ним все в порядке и через несколько мгновений он очнется. Но она не могла удержаться и пальчиком осторожно потрогала ямочку у него на подбородке.

Когда она услышала внезапный стук в дверь, ее рука дернулась и выронила тряпку. Стук повторился, и она почувствовала, что не может пошевелиться. “Уходите”, — молила она, надеясь, что посетитель уйдет, не услышав из каюты ни звука. С ужасом она увидела, что ручка двери поворачивается и дверь открывается.

Ей, сидящей на полу, показался огромным этот черный мужчина, который заглянул в каюту, вошел и закрыл за собой дверь.

Мередит бросила взгляд на пистолет, лежавший на столе.

Он тоже заметил его, и, не говоря ни слова, подошел, взял оружие и положил его в карман, а уж потом приблизился к кровати и склонился над хозяином. Как и Мередит, он наклонил голову поближе ко рту Квинна, чтобы услышать его дыхание. На темном лице с резкими чертами ничего нельзя было прочесть.

Мередит никогда в жизни не испытывала такого сильного страха. И с удивлением она поняла, что боится не за себя. Она боялась за мужчину, лежавшего без сознания. Она видела спину раба, видела, что он хромает, видела, как огонь неповиновения полыхает в его глазах. А теперь у него пистолет. Неосознанно, защищая Квинна, она протянула руку.

Кэм выпрямился, осматривая каюту, и от его взгляда не укрылись ни ее поза, ни окровавленная тряпка на полу. Он посмотрел на черепки разбитого кувшина, на мокрые пятна на одежде капитана и женщины, на мокрую постель и украдкой улыбнулся. Кажется, Квинн Девро нашел достойного противника.

Этой легкой улыбки было достаточно, чтобы привести Мередит в чувство. Она вдруг инстинктивно поняла, что черный раб не представляет опасности для мужчины, лежащего на кровати. Она поднялась, глядя на дверь.

— Нет, — коротко сказал черный, и Мередит обернулась и воззрилась на него, удивляясь, что раб может говорить такое белой женщине.

— Я заплачу вам… много… вы сможете купить себе свободу. Дайте мне уйти.

— Мне очень жаль, мисс Ситон, — сказал он. В изумлении она смотрела на него. В нем не осталось ничего от того подобострастного раба, которого она видела раньше. Он говорил так же четко, как и его хозяин, и взгляд его был таким же твердым, поза такой же гордой. И даже высокомерие проскользнуло в его речи.

Мередит чувствовала себя так, словно все происходит не наяву, а в кошмарном сне. Ничего подобного не могло случиться, так как не поддавалось никакому разумному объяснению.

— Но почему? Не надо бояться… Я могу вам…

Он пристально смотрел ей в глаза, и вдруг она доняла, что взгляд у него такой же непроницаемый и загадочный, как у Девро. И у нее не осталось никаких сомнений относительно его намерений. Он поднял упавший стул и, поставив его в уголок каюты у кровати, сказал:

— Сядьте здесь, мисс Ситон. — И видя, что она колеблется, более жестко добавил: — Пожалуйста!

Это была не просьба, а приказ.

Мередит еще раз взглянула на дверь.

— Отпустите меня, — прошептала она.

— Я не могу этого сделать.

— Вы боитесь меня отпустить?

— Нет, — ответил он просто, но за этим одним словом скрывалось очень многое. Ей хотелось, чтобы он сказал ей что-нибудь еще, но было видно, что он не собирается ей ничего объяснять. Он выглядел неожиданно внушительно, а рабу это как-то не шло. Ее страх боролся с удивлением. Все представлялось теперь совсем в другом свете.

Она с тоской посмотрела на дверь.

— Нет, мисс Ситон, — повторил он с сожалением, которое, однако, не затронуло его глаза, которые указывали на стул с немым приказом делать, что велено.

Она села.

Он кивнул, словно никогда не сомневался в ее непослушании, затем опустился на колени возле Девро и поднял кусок полотна, который она уронила. Потрясенная Мередит смотрела, как огромные руки продолжили работу — вытирать кровь, еще бегущую из раны на голове Девро. Лицо раба, или кем он там был, было непроницаемым, но по его действиям можно было многое понять. Он переживал за человека, за которым ухаживал, он очень беспокоился за него.

Она прикусила губу, когда увидела, что капитан Девро шевельнулся и застонал. Она не знала, быстро ли он оправится, но уже было видно, что оправится. В этом она не сомневалась.

— Кэп… — голос черного был неожиданно нежным.

— Кэм… — в голосе Девро слышалось смущение и неуверенность, чего раньше Мередит не приходилось слышать. — Какого… черта?

— Кажется, вас ударили кувшином с водой.

Фигура на кровати шевельнулась и раздался поток ирландских ругательств. Мередит поморщилась, покраснела и отвернулась, как только увидела, что Кэм на нее смотрит. Его обычно невыразительный рот сложился в улыбке.

— Кэп, мы не одни, — сказал он тем же внушительным голосом, каким велел ей сесть на стул.

Квинн, застонав, сел.

— Она еще здесь?

Кэм кивнул в угол за спиной Квинна.

От резкого движения у Квинна закружилась голова, и он замер, ожидая, когда утихнет звон в ушах. Его одежда промокла, голова болела, а на душе было горько от собственной глупой беззаботности.

Второй раз в жизни он позволил женщине сделать из него дурака. Сейчас, когда столько было поставлено на карту, он позволил потребностям тела взять верх над рассудком и осторожностью. Его глаза сузились, а лицо напряглось, когда он медленно обернулся и посмотрел не девушку на стуле.

На ее лице был страх, но вместе с тем и вызов. С упрямой гордостью она вздернула подбородок, и Квинн услышал, как посмеивается Кэм.

Он повернулся к Кэму и вопросительно на него посмотрел. Он был еще слишком слаб, чтобы много говорить.

— Когда я вошел, она стояла возле вас на коленях. Она бросила тряпку с пятнами крови. Может быть, она собиралась отправить вас в долгое темное путешествие. — Кэм усмехнулся, видя смятение на лице Квинна.

— Который час? — резко спросил Квинн.

— Через два часа отправляемся.

— А груз?

— На борту.

— И то ничего, — с горечью ответил Квинн, Кэм пожал плечами.

— Что вы будете делать?

— Хочу услышать ответы на некоторые вопросы. Оставь нас, Кэм.

— Вы уверены, что все будет в порядке? — вопрос был явно опрометчивым.

Мередит слушала их разговор со страхом и удивлением. Тон черного был не таким, каким раб разговаривает со своим хозяином. Раб говорил дерзко, вызывающе, даже с издевкой. Словно они были друзьями. Или равными по положению.

— Нет, — так же выразительно ответил капитан. В его голосе звучало даже какое-то глуповатое недоумение, но глаза, смотревшие на нее, были холодными. Ее руки, лежащие на коленях, задрожали.

Она попыталась думать о чем-нибудь другом, все равно о чем. Чем были связаны эти двое? Она заставила себя вспомнить тот первый обед с капитаном, когда он слишком явно показал, что это из-за него хромает Кэм.

Но действительно ли он говорил это? “Вспомни, Мередит, — сказала она себе. Это должно быть очень важно”. И она вспомнила. Каждое слово из того разговора.

“И вы рискуете брать его на Север? ” — спросил один из охотников за рабами.

“Однажды он попытался, и больше не будет этого делать”, — пришел ответ Девро.

Из чего она сделала вывод… такой, какой он хотел, чтобы все сделали, догадалась она сейчас.

Едва сознавая, что Девро с помощью Кэма с трудом идет к двери, она еще раз взглянула на картину на стене. Господи, подумала она. Не может быть. Пастор сказал бы ей. Он бы ей объяснил.

Она знала, что кто-то перевозит рабов по реке, но сотни пароходов бороздили Миссисипи. Кому могло прийти в голову, что это “Лаки Леди”!

Но почему же он так обеспокоен тем, что обнаружил ее возле склада Элиаса? Разве только, как она подозревала, если он не состоит в сговоре с охотниками за беглыми рабами. А если так, то как объяснить его дружбу с этим огромным черным, который вдруг перестал коверкать слова, как делают все рабы, и заговорил правильно, ничуть не хуже нее?

Кажется, капитан Девро и человек по имени Кэм пришли к какому-то решению, и это решение позволяет им больше не притворяться в ее присутствии.

От того, что это могло значить, ее зазнобило. Никто не знал, что она здесь. Ни одна живая душа. Они легко могли убить ее и утопить тело ночью в Миссисипи. И она задрожала увидев, что дверь запирается, а ключ падает в карман Квинна Девро.

Она не отрываясь смотрела на него, а он, не обращая на нее внимания, подошел к зеркалу и стал разглядывать рану на голове, из которой по-прежнему сочилась кровь.

Все внутри Мередит сжалось. Рана была глубокой, и страх Мередит был отчасти вытеснен чувством вины. Раньше она никогда не переживала, что ничем не может помочь, но ведь раньше она никому не наносила телесных повреждений, кроме того случая, напомнила она себе, когда на этом же самом пароходе дала капитану пощечину.

Что же в нем подвигало ее на обычно чуждую ей жестокость?

Чувство самосохранения, сказала она себе. Свобода для многих. Но сейчас, глядя на рану на его голове, она чувствовала, что никакое оправдание не утешает ее.

Она собралась было встать, чтобы подойти к нему и как-нибудь помочь ему, но ее остановил его голос, твердый и мрачный.

— Сядьте и оставайтесь на месте, мисс Ситон! — Это ее испугало, потому что она думала, что он на нее не смотрит. Она вздрогнула, услышав, как холодно он к ней обратился. Вот, значит, к чему они вернулись. Ничего хорошего это не сулило. Она послушно опустилась на стул.

— Я просто думала, что я могу помочь.

— Ха! — сказал он мрачно. — Я скорее соглашусь, чтобы мне дикая кошка помогала. Это не так опасно, и предательства не ждешь. — В его голосе звучало напряжение, даже обида.

Это замечание задело ее за живое. Конечно, она часто обманывала, работая на Железную дорогу, но никогда не предавала.

— Мне очень жаль, — в голосе Мередит звучало искреннее сожаление.

Но он подумал о Моргане, о том, какой замечательной актрисой она была.

— Жаль, что вы меня стукнули или что вас за этим поймали? — в его голосе звучал неприкрытый цинизм.

— И то, и другое, — произнесла она. Такой откровенный ответ удивил его.

Он удивился и устремил на нее тяжелый взгляд. Уголок его рта начал загибаться вверх, вокруг глаз собрались морщинки, а ямочка на подбородке, казалось, стала еще глубже. И опять он стал удивительно красив. Она стиснула стул.

— По крайней мере, откровенно, — протяжно сказал он, а его сверлящий взгляд, казалось, все глубже проникал за ее оболочку. — Услышу ли еще что-нибудь столь же откровенное?

Мередит как загипнотизированная смотрела на него. Она могла противостоять его насмешливой улыбке, его мрачной ухмылке, но сейчас было что-то другое. Она чувствовала себя змеей, которую гипнотизирует индийский колдун и которая только и может, что качаться туда-сюда под музыку его дудочки… под музыку его низкого протяжного голоса, под пристальным взглядом темно-синих глаз.

Но она поняла, что и он не был неуязвим. Даже когда его улыбка вызывала ее ответить ему тем же, на щеке его дергался мускул, и Мередит видела, что он с трудом сдерживается и что она страшно раздражает его.

Глаза его были по-прежнему тревожными. Она мельком подумала о том, что они, кажется, никогда не улыбались. Интересно, почему?

— Мне очень жаль, — повторила девушка, не в силах выдержать напряжения, которое росло между ними. — Я никого никогда не била. Кроме вас…

Она вдруг остановилась, испугавшись, что сказала слишком много.

Но он не собирался упускать момент.

— Что, Мередит? Я оказался не тем и не в нужное время? Как вы возле склада?

Она проигнорировала вопрос.

— Вы насильно удерживали меня! — обвинила она его. — У меня было право убежать!

Он прислонился к стене и выглядел обманчиво расслабленным. “Расслаблен как пантера”, — подумала Мередит.

— Я вам предоставлю его, Мередит, — сказал он медленно и ровно, но глаза его были по-прежнему так холодны, что ее пробила дрожь. Она подозревала, что именно этого он и побивался, хорошо зная силу своего взгляда. — Будем считать, что счет сравнялся, — продолжал он, — я ударил вас, хотя не знал того, что это вы. Вы возвратили… ну, назовем… это богомерзкое деяние. Сторицей, надо добавить, — насмешливо сказал он, потрогав рану. Коснувшись пульсирующей поверхности, он вздрогнул и поморщился.

Мередит начала подниматься со стула, готовая воспользоваться возможностью, которую, как ей показалось, он предоставил ей своей всепрощающей речью, но тут же остановилась, потому что он решительно покачал головой.

— Эту часть нашего дела мы отложим, но ведь это не все. И далеко не все, — сказал он мягко, но голос его был переполнен угрозой. — А теперь сядьте! — эти слова прозвучали как пистолетный выстрел — резко и грозно.

Мередит рухнула на стул.

— Хватит играть, Мередит, мое терпение кончилось, — он подошел к ней, воплощение силы и мощи, излучающей жестокость. — Что вы делали возле этого склада?

Мередит еще не закончила разгадывать головоломку, подбирая и примеряя друг к другу составлявшие ее фрагменты, но последним из которых было его внимание к складу. Отчасти она уже допускала, что он мог быть членом Подпольной железной дороги. Но полностью в этом она не была уверена, а принцип осторожности и секретности усвоила очень хорошо. Она решила открыть часть правды.

— Моя сестра… я пытаюсь разыскать свою сестру. Кто-то мне сказал, что Элиас Спрейг, возможно, сможет помочь мне, — выпалила она и заметила, как сузились его глаза.

— У вас нет сестры, — с презрением ответил он. Опять игра, опять ложь.

Мередит, взглянув на его мрачное лицо, не решилась продолжать. Исчезли все следы его насмешливой улыбки, осталась только холодная враждебность. Но ей некуда было деваться.

— Вспомните, — сказала она, — тогда, много лет назад, когда вы приезжали в Бриарвуд…

Он помнил, но она-то утверждала, что забыла. Опять ложь. Если составить список, то он получится изрядно длинным.

— Да, — осторожно ответил он.

— У нас была девочка, которую звали Лиза, дочь Альмы. Она была на два года младше меня. Вы еще построили для нас качели.

Он наморщил лоб, пытаясь вспомнить.

— Дочь Альмы? — он наведывался в кухню и так очаровал Альму, что в течение того долгого четырехдневного визита она припрятывала для него лакомые кусочки. Ему не понравился Роберт Ситон, и Квинн, когда мог, уклонялся от официального обеда. Он вспомнил Альму и вспомнил девочку. Она была младше Мередит и очень застенчива. Может быть поэтому он не сразу ее вспомнил. Да и виделись они совсем мало, кроме того дня, когда Квинн построил качели и пару раз качнул ее. — Дочь Альмы? — повторил он.

Мередит кивнула.

— И моего отца.

Квинн молчал, глядя на нее, обычная пустота во взгляде девушки сменилась неприкрытой мукой. Она была хорошей актрисой, но он не думал, что и сейчас она притворяется. Квинн начинал ей верить. Он подтянул к себе стул и сел на него верхом, положив руки на спинку, при этом он по-прежнему, не отрываясь, смотрел на нее.

— И? — несмотря на появившееся в нем сочувствие, вопрос все же звучал недоверчиво.

— Она была мне дорога, — медленно, с болью, проговорила Мередит, — я ее любила. Я учила ее читать, — она подняла взгляд на Квинна. — Вы видели моего отца… Он… с ним было нелегко. Боюсь, он не знал, что такое любовь. Он был холодным, даже жестоким. А я была так одинока… и Лиза… любила Лизу, и она любила меня… — ее голос сорвался, и она опустила голову.

Мередит сама не знала, почему так много ему рассказывает. Она еще никому не рассказывала обо всем. Эта рана была слишком болезненной, потеря слишком большой. Боль никогда не проходила, Мередит просто научилась жить с этой болью.

Черт его возьми! Ей надо было что-то рассказать ему, но она рассказала больше, чем намеревалась. Она почувствовала, как в глазах скапливаются слезы, но давно уже научилась их сдерживать, и сейчас их сдерживала, чтобы не показать ему свою слабость. Она не знала почему, но это казалось очень важным.

Квинн почувствовал себя так, словно его ударили. И подозревал, что впереди еще один удар. Он поверил ей. Такая глубина чувства была в ее словах, что невозможно было представить, что она играет какую-то роль. Почти против воли он положил руку ей на плечо.

— Что же произошло?

— Вскоре после того, как вы уехали, отец решил, что мы слишком дружны с Лизой. Он продал ее. Ей было шесть лет, — горечь наполняла ее слова. — Ей было шесть лет, а ее заковали в цепи и увезли от мамы, от родного дома и от… от меня. И все потому, что я ее любила, — боль в ее голосе была неподдельной. — Потому что я любила ее, — повторила она шепотом, и одинокая слеза побежала по ее побледневшей щеке. — Это я виновата, только я, — она никогда еще не говорила этого вслух, но чувство вины всегда жило в ее сердце. И сейчас оно выплеснулось наружу.

Квинн сострадал ее боли и чувству вины, с которым она прожила столько лет. И он познал бремя вины. Как тяжело оно было! Если бы не он, был бы жив Терренс О’Коннел. Пытаясь избавиться от воспоминаний, он закрыл глаза, а потом снова медленно открыл их.

Скупые слезы уже высохли на ее щеках, и то, что их было так немного, говорило о том, что горе ее было глубоким и слезы его не облегчали. Боль осталась. Резкая, безысходная. Ему отчаянно захотелось приласкать ее.

— А почему вы думали, что мистер Спрейг может помочь вам? — спросил он, не желая спрашивать, а желая лишь утешить ее. Но все-таки кое-что он должен был знать. А она по-прежнему что-то скрывала. Догадаться об этом можно было по тому, как она избегала его взгляда.

— Я наняла детектива, — ответила она, опять не говоря всей правды. — Кажется, он думает, что мистер Спрейг может что-нибудь знать. Он не сказал почему.

— А почему бы вам было не прийти днем?

— Моя семья ничего не знает. Они думают, что я давно забыла про Лизу.

— И очень важно, чтобы ваш брат не узнал? У вас есть свои деньги, и, полагаю, вы можете тратить их, как захотите.

— Мой брат сделал все, чтобы мы с ней не встретились. Видите ли, мы с Лизой похожи. Он очень боится, что если она найдется, то кто-нибудь догадается, что она… незаконная дочь нашего отца.

Квинн пожал плечами.

— Это не так уж редко бывает. Я бы сказал, что изрядное количество плантаторов на Миссисипи имеют отпрысков среди своих рабов, — он понимал, что говорит цинично, но надеялся, что таким образом больше узнает. А свои секреты он и вовсе не хотел открывать.

— Но среди них нет таких, которые были бы так похожи на родную дочь. Я боюсь, что, если Роберт узнает, он сделает так, что я никогда не найду ее…

Лицо ее уже не было бледным, но тело было натянуто, как тетива.

Квинн услышал, как свистнул пароход и оркестр заиграл веселую музыку. “Лаки Леди” вот-вот отойдет от причала. Ему надо решать, что с ней делать. Немедленно.

Но он не мог. Он, человек, привыкший быстро принимать решения, почувствовал нерешительность. Он поверил ей. Поверил всему, что она рассказала. Но много, очень много скрывала еще Мередит Ситон, и поэтому он был заинтригован ей, она для него по-прежнему была загадкой. И угу загадку ему надо было разгадать.

Квинн посмотрел на нее и прочел вопрос в ее глазах. Она тоже поняла, что пароход готов к отплытию.

Он покачал головой.

— Не думаю, Мередит.

“Он хотя бы опять называл меня по имени, — думала Мередит. — Но почему же он не отпускает меня! Ему-то чего бояться? ”

— Я вам все рассказала.

— Расскажите мне побольше о Лизе… и о детективе, которого вы наняли.

— Но пароход… моя тетушка…

— Вас и так не было всю ночь и утро. Сомневаюсь, что несколько лишних часов смогут… повредить вашей репутации… еще сильнее. — Это предположение было намеренно обидным.

Она закусила губы, и неожиданно Квинну этот жест показался очень милым. В ее глазах читалась боль, беззащитность, и Квинну неудержимо захотелось обнять ее. Он испугался, осознав это. Вспомни, сказал он себе, что произошло из-за того, что ты ошибся. Слава Богу, голова у него еще болела.

Он сверлил ее взглядом, а она, как и в их первую встречу на “Лаки Леди”, пыталась понять, что же скрывает его взгляд, не допускающий никаких вторжений. В нем не было ни прощения, ни сочувствия, ни понимания. Он был напрочь лишен всех эмоций.

— Можно мне выпить воды? — спросила она. Он улыбнулся, как кот, поймавший мышь.

— Всю воду вы вылили мне на голову, Мередит, а оставлять вас одну я не собираюсь, во всяком случае, до тех пор, пока я вас не свяжу и не завяжу вам рот.

Она взглянула на него без всякой надежды.

— Дайте мне уйти! Ну пожалуйста, отпустите меня!

Он медленно покачал головой,

— Мередит, вы переменились за несколько часов. И весьма, я бы сказал, изрядно. Я хотел бы узнать, почему и для чего это произошло. История о Лизе хороша, но ведь это не вся история.

— А вы? — внезапно пошла она в атаку. — Что вы делали у склада среди ночи?

— У меня дела с мистером Спрейгом. Совершенно законная сделка, Мередит.

— Глухой ночью? Он пожал плечами.

— В любое подходящее для меня время. Но мы не обо мне говорим. Мы говорим о простоватой мисс Мередит, которая в конце концов оказывается не такой уж простушкой. — Он протянул руку и тронул локон, упавший ей на плечо. — Вы ужасно несправедливы к себе, Мередит. Вы действительно красивы, когда ваши волосы свободно разметаны по плечам, а глаза пылают.

Ее сердце сжалось. Комплимент, если его вообще можно было так назвать (приняв во внимание его взгляд, которым он как бы допрашивал ее), был сказан совершенно холодным тоном. И всякий раз, произнося ее имя, он насмехался над ней. Словно он играл с ней, получая злую радость от этой игры. Она уже устала от всего этого.

— Вас арестуют за мое похищение, — сказала она, вздернув подбородок, — но если вы…

— Если что, мисс Мередит? — его голос был ну просто как шелк.

— Отпустите меня. И я обо всем забуду.

— А я не забуду, Мередит. Ни как вы выглядите сейчас, ни как вы выглядели и как себя вели прежде, чем решили пробить мне голову. Вы могли бы просто сказать “нет”.

— Что бы от этого изменилось? — спросила она с горечью,

— Не знаю, — ответил он. — Но ведь вы и не пробовали. Одно время мне казалось, что с вами легко договориться, что вы рады сотрудничеству.

— Идите вы к черту, — ответила она. Ее глаза метали молнии, а голова была гордо поднята, но только до тех пор, пока Мередит не поняла, что Квинн смеется над ней, провоцирует ее, а она уже так далеко вышла из роли пошлой мисс Мередит, что теперь уже никак не вернуться назад. Она видела, что он улыбается, заметив, что и она осознала, что произошло.

— К чему вам этот маскарад? — спросил он, и его голос теперь был мягким, приглашающим к откровенности и успокаивающе интимным.

— Я же говорила вам, — с отчаянием проговорила она.

— Не пойдет, дорогая, — сказал он. — Я разрешил сомнения в вашу пользу. Есть такая Лиза. Но этого недостаточно, чтобы объяснить весь этот… балаган. — Он говорил медленно, растягивая слова, но чрезвычайно серьезно. — Ни одна красивая женщина не станет нарочно делать себя непривлекательной… если только для этого не будет чрезвычайно веских причин.

— Я не красивая, — запротестовала она совершенно искренне.

Она так убедительно проговорила это, что он почувствовал к ней прежнюю симпатию. Это его раздражало. Ему вовсе не хотелось, чтобы она ему нравилась. Ему не хотелось, чтобы она вызывала в нем серьезные чувства. И все же какая-то часть его души стремилась к ней. Она ведь действительно не знала, как она была хороша. Потому что уж очень долго прятала эту тихую, но сильную красоту, потому что никого не допускала достаточно близко, чтобы можно было ее рассмотреть. Он думал, что он одинок, но насколько более одинокой должна быть она, если все, что она сказала — правда, если все, что она не сказала — незначительно. В конце концов, у него хоть был отец и братья. У него был Терренс. У него есть Кэм. Он понял, что, похоже, у мисс Мередит Ситон не было никого. Кроме, может быть, пропавшей Лизы.

Он не мог с собой совладать. Он с бесконечной нежностью коснулся ее щеки. Его пальцы скользили по ее лицу, словно пытаясь понять ее мысли, коснуться ее души. Он откинул прядь волос, упавшую на ее левый глаз, и задержал руку в золотистых нитях ее волос, перебирая их, словно драгоценность.

Ее глаза расширились, когда она почувствовала нежные прикосновения его пальцев и теплую волну, поднявшуюся в глубине ее тела от его неожиданной ласки. На его лице по-прежнему было отчуждение, но его глаза…

Его глаза были подобны бушующему океану, глубокие и загадочные. Они звали ее прийти к нему, покориться и отдаться ему.

Предать самое себя.

Она не могла устоять против них. Она протянула руку к этому дьявольски красивому лицу, которое заставляло ее забывать обо всем, что ей следовало помнить. Она тронула ямочку на его подбородке (она мечтала об этом с тех самых пор, когда они впервые встретились) и с восторгом смотрела, как уголки его губ изгибаются в самой очаровательной улыбке, которую ей когда-либо доводилось видеть.

Очаровательная и зовущая. Потому что в этой улыбке был и его страстный зов. Чувственный, неодолимый. Больше у нее не оказалось времени на раздумья, потому что его губы приблизились кее губам. Они соприкоснулись. Сначала мягко, затем страстно. В душе звучал сигнал тревоги, но она его больше не слушала. Она слушала только свое сердце, а оно жаждало того, что он предлагал: тепло, от которого она так долго отказывалась, нежность, которая превратила ее кровь в текучий мед, желание, от которого ее тело ожило и ликовало.

Его язык двигался в ее рту, ласкающий, возбуждающий каждый чувственный нерв, вызывая цепную реакцию утонченных ощущений.

Квинн попытался придвинуться ближе, но оттуда, где он сидел, нельзя было этого сделать… Не желая разрывать словами только что установившуюся между ними непрочную связь, он взял Мередит за руку и мягко, но настойчиво потянул к кровати.

Она сопротивлялась совсем недолго. Бороться с ним сейчас было равносильно тому, чтобы перестать дышать. Закрывая глаза, она подумала, не навлечет ли на себя несчастье, но это ее уже нисколько не пугало, мысли путались, и она отдала себя в его руки.

ГЛАВА 15

Квинн знал, что он ведет себя как полный дурак. Об этом твердил ему разум, но сердце не слушало.

Он хотел быть с ней, он не мог без нее. Боже, как он нуждался в ней!

Наверное потому, что и он был ей нужен, подумал он. Об этом говорили ее поцелуи, ее прикосновения, восторг в ее глазах. Но он не стал, он не мог продолжать эту мысль. Он знал только, что сейчас все было так, как нужно. Неважно, по каким причинам, но все складывалось правильно.

Она интересовала и привлекала его, как никакая другая женщина. Между ними всегда было нечто взрывоопасное, даже тогда, когда она была воплощением всего того, что Квинн не переносил, даже тогда, когда она носила платья, которые любому портному могли привидеться только в кошмарном сне. Никогда раньше он не испытывал ничего похожего на теперешнее возбуждение, на незримый поток, который тек между ними, непредсказуемый, как гроза.

Когда они сели на край постели и она подняла на него взгляд, Квинн удивился, как он мог считать ее раньше непривлекательной. Ее темно-карие глаза были переполнены эмоциями, они были грустными и мечтательными, и они проникали в его душу.

Ее светло-каштановые волосы, так похожие на пряди золота в лучах солнца, были шелковыми на ощупь. У нее было выразительное, открытое лицо: полные губы, твердо очерченный подбородок, высокие, прекрасно вылепленные скулы. Его твердые мозолистые пальцы исследовали каждую черточку ее лица. Квинн ожидал вопросов, но их не было. Вместо этого Мередит протянулась к нему, как бы в поисках защиты.

Рука Квинна замерла на уже побледневшем синяке, причиной которого был он сам. Квинн осторожно дотронулся до него, сожалея, что не может заставить его исчезнуть.

Как бы прощая его, Мередит скользнула в его объятия, словно она всегда была в них, словно Бог создал его руки именно для того, чтобы обнимать ее. Он гладил ее руки, с наслаждением ощущая кожу, возбуждаясь оттого, что она все теснее прижимается к нему.

Капитан Девро почувствовал движение парохода и понял, что они покидают Новый Орлеан. Его пленница на мгновение застыла, и он догадался, что и она тоже ощутила это движение. Больше им ничего не надо было решать — ему не надо было думать, отпустить ли ее, а девушке — остаться ли без дальнейших протестов. Он почувствовал, что его тело расслабилось, а Мередит подняла голову и посмотрела на него полными любви глазами; его руки крепко сомкнулись вокруг ее талии.

В ее лице не было ни страха, ни колебаний. Словно она приняла решение и поэтому была спокойна. Она взяла его правую руку и, изучая, повернула вверх ладонью. Квинн позволил ей исследовать линию, пересекавшую ладонь поперек, хотя ему и не нравилось, что по ней можно многое узнать о нем. Без перчаток он чувствовал себя беззащитным, голым. От многих лет тяжелого физического труда на строительстве дорог, в каменоломнях, в угольных шахтах мозоли, несмотря на все усилия от них избавиться, оставались на его руках. Его руки не были руками игрока или джентльмена. Он видел удивление на ее лице, но вопросов не последовало. Наверное потому, что и у нее было немало своих секретов. Такое уважение к личным тайнам, подумал он с цинизмом, было исключительным для женщин качеством, по крайней мере для тех женщин, которых он знал. И это усилило его и без того растущее уважение и восхищение.

Мягко он убрал руку и поправил один из ее локонов. Это движение было нежным и чувственным, рука задержалась У ее уха и осторожно, как бы пробуя, коснулась его, как если бы ребенок потянулся, чтобы потрогать бабочку.

Воздух между ними был полон вопросов — незаданных и тех, на которые не последовало ответа, и все они не в силах были разрушить тот покой, который изумлял обоих своей молчаливой силой. На мгновение между ними возникло понимание, некая связь без слов, доказывавшая, что ни один не желает другому зла. Что-то чудесное, загадочное было между ними, и оно могло исчезнуть, если бы один из них поспешил с вопросами.

Мередит, расслабившись в его объятиях, ласкала мягкие волосы на его руках. Его рукава были завернуты, обнажая предплечья цвета дубовой коры, покрытые темным загаром, твердые, мускулистые. В них было столько силы! Она чувствовала в нем эту силу, и даже ощутила ее, когда однажды он поддержал Мередит, чтобы она не упала на крыльце у Бретта. Сейчас она видела, как мускулы натягивают кожу, и чувствовала, как напрягается привыкшее к тяжелой работе тело.

Никаких вопросов, сказала себе Мередит, а не то он исчезнет, как облачко дыма. Или опять начнет сам задавать вопросы. А она совсем не хотела ему лгать. Она хотела смотреть в его чудесные беспокойные глаза и ощущать их тепло, а не насмешку.

Она думала о том, мог ли кто-нибудь еще чувствовать то же, что она чувствовала сейчас — такое странное нетерпение — словом, ощущать всю полноту жизни. Было так, словно она только что проснулась и обнаружила, что мир соткан из нитей цвета золота, и серебра, и всех чудесных цветов радуги, которую она так любила.

Мередит отставила в сторону донимавшие ее сомнения, недоверие и подозрения. Он был молодым мужчиной, который однажды был с ней любезен, который вытер ее слезы и сделал качели. Он был силой. Он был поддержкой.

Но во всем этом была какая-то хрупкость, потому что он сдерживал себя. Мередит поняла это, когда он легко поглаживал ее руки. Казалось, Квинн каждым своим прикосновением проверяет, насколько он может себя контролировать, и, как она, мучительно сдерживает себя, боясь того, что могло бы случиться, если бы он не удержался. Они оба ждали.

Чего же они ждали?

Наверное, подумала Мередит, они ждали полною доверия друг к другу, которое сделало бы этот момент совершенным, прогнало бы прочь тех демонов, которые до сих пор заставляли их опасаться друг друга.

Она смотрела на свет, льющийся из окна. Возможно, несколько слов, тех слов, что известны немногим людям, сказали бы все, что он хотела знать. Но Мередит все еще колебалась. В этот момент она боялась знать, боялась, что окажется не права, что предаст все, во что верила, что он окажется тем, за кого она его однажды приняла.

Она повела рукой по мускулу на его предплечье и почувствовала, как напряглось его тело. Ей хотелось склониться к этой прекрасной коричневой коже и ласкать ее губами до тех пор, пока ему не передастся трепет ее тела.

Мередит вздрогнула. Никогда ранее она не испытывала ничего подобного. Никто, кроме него, не целовал ее по-настоящему, не касался ее тела так легко и возбуждающе. Ее рука впилась в его плечо, и она почувствовала, как он откинулся к стене каюты, крепко прижимая ее к себе. Он дотронулся до ее подбородка, поворачивая ее лицо к своему.

— Мередит, вы прелестная и весьма занятная девушка, — сказал он своим медлительным низким голосом, и все ее чувства запели от возбуждения, к которому она никак не Могла привыкнуть.

Но у нее не было времени задуматься над этим — его губы встретились с ее губами и из его груди вырвался легкий стон. Она не могла удержать своего, желая еще более тесного союза их тел. Она ощутила, как под его одеждой ходят мускулы, и его с трудом сдерживаемая страсть воспламенила ее сердце. Вопросы и рассуждения исчезли в голодном огне, с новой силой и яростью вспыхнувшем между ними. Он закрыл ей губы поцелуем, и его язык, ненасытный, жадный, ищущий язык проник в ее рот.

Он был встречен с такой же жадностью. Мередит и не знала, что поцелуй может обладать такой силой, может расплавить ее до костей. Между ними бушевала неодолимая стихия, подобная океану, бьющемуся в утесы, или урагану, с корнем выдирающему деревья. Было невозможно удержать ее.

Ее руки скользили вверх по его груди, чувствуя бугры мышц под рубашкой, и коснулись гладкой кожи там, где у шеи полотно раздвигалось застежкой. Не чувствуя стыда, она продолжала ощупывать его, очарованная каждой черточкой его стройного сильного тела, и удивляясь тому, как ее собственное тело реагирует на ее прикосновения к нему. Чувства, как порывы поднимающегося ветра, с нарастающей силой разливались по ее венам, стремясь проникнуть во все уголки ее тела, и бились внутри нее, как волны бьются в створке ракушки.

Он оторвался от ее губ и языком прочертил огненную дорожку к глазам. Он ласкал ее кожу с дразнящей нежностью, с той нежностью, которая так удивляла ее. Она подняла взор и, заглянув в его темно-синие глаза, увидела в них немое удивление.

Ее руки двинулись дальше, от шеи вниз по спине, желая более полно ощутить его тело, но он вздрогнул и отшатнулся. В течение двенадцати лет ни одна женщина не касалась его спины.

— Вы не знаете, что делаете, Мередит, — в его голосе были и стон и мольба, и еще более заметным стал его протяжный выговор.

Восторг плясал в его глазах.

— Я думаю, наверное, — сказала она медленно и лукаво, — я знаю.

Но она не знала. Несомненно, она была девственницей. Это было очевидно по тому, как рассеянно и подчас даже испуганно она отвечала на его первые поцелуи. Для женщины-интриганки она была удивительно невинна во многих вещах. В ней была какая-то проказливая стыдливость. Он знал, что эти слова противоречат друг другу и не думал, что такая комбинация возможна. Но теперь убедился, что всякое бывает. Ее руки исследовали его тело с нерешительностью, которая успокаивала и возбуждала одновременно, а глаза ее — пытливые и испуганные — напоминали глаза вспугнутого оленя. Он хотел ее. Он нуждался в ней, как никогда ни в чем не нуждался, и все же не мог быть с ней.

Ему надо бы остановиться сейчас, пока не распутана головоломка, пока не найден ответ на загадку. Он был изумлен силой собственных чувств, мучительно сильным желанием, страстным стремлением к ней, несмотря на то, что в глубине рассудка по-прежнему жила настороженность.

Может быть, она совсем не похожа на Моргану. Или, может быть, она умеет притворяться еще лучше, чем та. И как ему только могло прийти в голову опять рисковать своей шеей, своей свободой из-за женщины?

Но, совершенно предательски, его рука двигалась вниз и вверх по ее спине, заставляя ее трепетать еще сильнее, а его губы ласкали тыльную часть ее шеи, и он чувствовал каждое движение ее тела, откликавшегося на призывы его рук и губ. Как бы он хотел, чтобы его собственное тело не реагировало столь же явно и непослушно!

Когда ее грудь исторгла мягкое мурлыканье, его губы переместились от ее шеи к губам. Он настойчиво заявил на них права; влечение и требование, невысказанные вопросы обвинения — все смешалось в его поцелуе. Они вполне могли быть произнесены, эти вопросы, так как ее рассудок, уступивший напору чувств, знал их. Его поцелуи были как наказание, а она отмеривала и свое наказание ему, покусывая своими губами его губы, проникая своим языком в его рот, распространяя там огонь, пожиравший ее самое. Их тела еще теснее прижались друг к другу, и даже сквозь одежду она почувствовала возбуждение его плоти, и почувствовала, как отвечает ее собственная плоть. Это походило на безумие, изумительное безумие.

Несмотря на все их подозрения, лучшие намерения, попытки сдержаться, у них уже не было возможности отступить. Если не что-то другое, то соблазн запретного плода сделал отступление невозможным, и ничто в мире не смогло бы предотвратить неизбежное.

Квинн знал это даже тогда, когда пытался отказаться, сдержаться. Но его тело ему не повиновалось. Его чувства не повиновались. Его руки, пробегавшие по ее спине и заканчивавшие расстегивать пуговицы на ее платье, никак не могли повиноваться. Одна рука продолжала ласкать ее спину, пальцы гладили кожу нежными и дразнящими, как дуновение ветерка, прикосновениями, а другая в это время с помощью Мередит стягивала с нее платье и рубашку. Он взглянул на нее, и встретил взор, полный восторга и чудесного ожидания, хотя она и сжалась немного под его пристальным взглядом. Господи, она же была совсем другой.

Его рука гладила ее нежную кожу, а он глядел на ее красоту, которую она всегда так тщательно прятала. У нее было чудесное тело, стройное, хорошо сложенное, с призывно вздымавшейся грудью. Он склонился, стягивая языком соски в твердые красные бутоны, погружая ее тело в новые пучины страстного желания.

Мередит почувствовала каждый нюанс этого желания. Она знала, что это не только физическое влечение. Она чувствовала также страстную потребность войти в тот загадочный мир, где он обитал, рождались с ним его мысли и чувства, которые он так тщательно оберегал, разгадать его таинственное прошлое. Она хотела все узнать, хотела перешагнуть ту пропасть, которая разделяла их во многих вещах, а не только в этой одной. Не только в огне, который они раздували друг в друге, не только в неистовом стремлении касаться, возбуждать, петь одну и ту же чувственную песню. Не только…

Ее руки опять скользнули под его рубашку, и она поняла, что он опять почти неощутимо отстранился от нее, как бы предупреждая, что не потерпит исследований, даже сейчас, когда сам исследовал каждую часть ее тела, делая это медленно и осторожно, словно стараясь запомнить на будущее. Она встретила его взгляд и нашла в нем сожаление, печаль и даже некое отчаяние, заставившее ее сердце болезненно сжаться. Ей хотелось прошептать ему что-нибудь ободряющее, успокоить острую тревогу, промелькнувшую в его глазах, но она промелькнула и исчезла, и Мередит решила, что ей показалось. Но она и сама не подозревала, какое впечатление оставит этот взгляд в ее сердце, переполнив его состраданием; она боялась, что сердце ее не выдержит.

Он ласкал губами ее ухо, и она позабыла обо всем, ощущая только бешеное биение своего сердца и стремительный ток крови. Получив молчаливое предупреждение не касаться его спины, она провела руками по его шее, погрузила их в его взъерошенные сейчас волосы, которые как пух вились вокруг ее пальцев. На своей шее она почувствовала его лихорадочное дыхание и поняла, что и сама дышит так же быстро.

— Квинлан, — прошептала она, назвав его по имени впервые с тех пор, как они встретились взрослыми. Ее голос немного дрогнул, и он улыбнулся, целуя ее шею.

— Квинн, — мягко прервал он

— Квинн, — послушно повторила она. Ее голос был скрашен улыбкой, настолько это имя подходило ему. Загадочная музыкальность и изящная сила слышались в нем.

Квинн отодвинулся от нее, и она стала смотреть, как он снимает брюки и ботинки. Мередит пожалела, что он не снял рубашку. Ей хотелось увидеть все его тело. Но Квинн вернулся к ней, и, когда его ноги коснулись ее, она забыла обо всем. Задыхаясь от сладкой муки, она потянула его к себе, пока ее грудь не коснулась его твердой груди, а его трепещущая плоть не оказалась у самой сокровенной части ее тела. Он на мгновение помедлил, позволив ей ощутить его, позволив пламени ее тела вырваться из-под контроля. Тогда он немного отодвинулся, его рука скользнула между ее ног, поглаживая и лаская, и каждое легчайшее движение приносило обоим волшебные ощущения. Он оперся на локоть и заглянул в ее глаза. Его взгляд полыхал синим огнем.

— Вы уверены? — отрывисто прошептал Квинн, нависая над ней. — Вы уверены, Мередит?

Мередит совсем не была уверена, но было уверено ее тело — и душа. Она кивнула, не в силах говорить, боясь, что скажет то, о чем не следует говорить. Например, о любви. Они никогда не упоминали о любви. Даже о привязанности. От неистовой боли она закрыла глаза. Ей хотелось слов любви, обещаний преданности, но она поняла, что этот человек никогда их не скажет.

Но она уже не могла остановиться. Сейчас она нуждалась в нем более, чем в ком-либо и в чем-либо в своей жизни. Она была в огне, и только он мог погасить это пламя. Она чувствовала его жар, когда он медленно вошел в нее, а его рот обрушил водопад поцелуев на ее лицо. Была быстрая острая боль, и она не могла удержать вскрика удивления. Она поняла, что он медлит, и ее руки побудили его продолжать, так как этого не могли сделать ее губы, закрытые его губами. Он неторопливо продвигался внутрь нее, и она ощущала, как напряженно контролирует он свое тело, видя вздувшуюся жилку на его виске.

Но после ее первого крика экстаза, ее первых встречных движений в ответ на растущее наслаждение, он стал двигаться быстрее, ритмичнее, проникая с каждым разом все глубже, чувствуя, как ее собственная горячая влага окутывает его и требует продолжения. Внезапно Квинн почувствовал восхитительный пожар, вздымающее его сверкание, вытеснившее все предыдущие чувства, все предыдущие мысли. Трепещущее пламя и медовая сладость мешались вместе в бешеном вихре, пока ее крик наслаждения и его полный удовлетворения стон не слились воедино и не вернули его в действительность, полную прежних проблем.

По-прежнему неразрывно, невероятно соединенные, они смотрели друг на друга, и их тела трепетали от приятных воспоминаний о любви, которой они только что предавались, от необъятности того, что только что с ними произошло.

Пораженный тем, что он совершил, и тем, что совершенно потерял контроль над собой, Квинн протянул руку к ее губам. Ее глаза вопрошали его о чем-то. Ему потребовалась вся воля, которую он выработал в себе, чтобы восстановить свою столь тщательно выстроенную оборону и спрятаться за нее. Его губы сжались в обычную насмешливую улыбку.

— Интересно, кто чей пленник, — сказал он холодно, его глаза мерцали, как осколки хрусталя.

Эти слова могли бы что-нибудь и означать. Но она была сражена его взглядом, который ранил больнее, чем любое оружие, проникая до самой глубины ее сердца. Она хотела услышать слова любви, ласки, она хотела теплоты. Хоть немного теплоты.

Мередит проглотила слезы. Я не заплачу, сказала она себе, хотя ей хотелось сделать именно это. Она отвернулась, чтобы он не увидел, какую рану он только что ей нанес.

Квинн вздрогнул. Он увидел явную боль в ее лице, в том, как поспешно она отвернулась от него, отдаляясь, разрывая союз их тел. Он сдержал те слова, что хотел произнести, боясь, что они не смогут передать всю глубину чувств. Да, он боялся этого. Он боялся не за себя, но больше — за нее. Он был Ионой, предрекавшим гибель всем, кто когда-то любил его.

— Мерри, что мы делаем друг с другом? — это было восклицание, а не вопрос, и он не ждал на него ответа. Квинн знал, что слова звучат протяжнее, чем обычно, что было верным знаком внутренней борьбы. И был рад, что никто, кроме него, об этом не знает. Его рука протянулась к непослушному золотому локону, лежавшему на спине Мередит.

Квинн секунду подержал его на ладони, как бы взвешивая, и вдруг выпустил. Он выбрался из постели, подошел к стенному шкафчику, и вытащив одну из своих шелковых рубашек, вручил ее Мередит, зная, что никуда не сможет уйти, пока она сидит голая в его постели. Затем нагнулся, взял брюки и быстро надел их, пока она не заметила, в какое возбуждение она опять его привела.

Мередит долго смотрела сначала на рубашку, потом на свое платье и думала, что ничего не сможет надеть, потому что руки все еще дрожат. Она взяла рубашку и медленно просунула руки в рукава. Рубашка, даже несмотря на то, что была чистой, по-прежнему хранила его запах. Как и простыня.

Она аккуратно застегнула рубашку, стараясь восстановить душевное равновесие и свое прежнее презрение к нему. Ей бы надо ненавидеть его еще сильнее, чем раньше, но она не могла. И она ненавидела за это себя, ненавидела и презирала. Было видно, что ему нет до нее дела. Слишком явно говорил об этом его взгляд. Ему надо было использовать ее, вытянуть из нее информацию, и для этого он применил самый жестокий способ. Она решила больше ничего не говорить, хотя пару минут назад едва ли не приняла противоположное решение.

Мередит видела, что Квинн стоит возле нее, его взгляд был, как всегда, отсутствующим, и изгиб его губ ничего не говорил. Словно все, что случилось, случилось только для нее. Мередит почувствовала пустоту внутри. Она была пустой и мертвой. Ей хотелось сделать что-нибудь, сказать, чтобы увидеть хоть какую-нибудь реакцию.

— Выродок, — обрушилась она на него, увидев большое пятно крови на простыне.

— Да, — холодно согласился он, взглянув на это пятно и мускул дернулся на его щеке. — А вы, милая Мерри, обманщица, прелестная обманщица. Бог знает, кем вы можете быть, но что вы не легкомысленная простушка — это точно.

— Не называйте меня Мерри, — она выпалила эти слова, рожденные такой глубокой болью, что и сама не могла понять, как такое можно вынести.

Квинн с удивлением посмотрел на нее.

— Никто не называл меня так, только Лиза и…

— И кто? — тихо спросил Квинн.

Она остановилась. Лицо ее стало замкнутым. Она чуть было не сказала — Пастор.

— Кто, Мередит? — Господи, ему надо было знать. Ему надо было знать, кого еще она допустила в свою жизнь. Он не мог удержать внезапную ревность.

— Кто? — повторил он мягко.

Мередит взглянула на него. Сейчас его глаза не были холодными, они горели, требуя ответа.

Квинн взял ее за руку, и Мередит поняла, что он не отпустит ее, пока не добьется ответа. А ей надо было убежать прежде, чем покажутся слезы, стоявшие в ее глазах.

— Я… знаю одного… священника… Пастора…

Квинн закрыл глаза, слушая ее. Он понял. Ему следовало понять раньше. Возможно, он догадывался, но не был готов признать. Он отпустил ее руку и подошел к картине, чтобы получше разглядеть ее. Сейчас он осознал, что не давало ему покоя. Отчасти это была подпись, такая же, как и на холсте в офисе у Бретта, а также своеобразный поворот реки. Он же видел его в Бриарвуде, но на памяти было еще столько речных изгибов, что именно об этом он как-то не подумал, пока она не упомянула о Пасторе… и еще он вспомнил лису на рисунке.

Черт побери людей и все их интриги. Он должен был хоть что-нибудь сказать, черт его возьми.

Мередит Ситон и была М. Сабр. Мередит Ситон оказалась у склада Элиаса, потому что она принадлежала к Подпольной дороге. Она знала Пастора, потому что он был агентом. А причиной была ее единокровная сестра Лиза.

Мередит говорила тогда о своей единокровной сестре с неподдельным страданием.

Он почувствовал, как восторг поднимается в его груди. Неудивительно, что они были так увлечены друг другом с самой первой секунды их встречи. Их многое связывало. Он все больше восхищался ей. Она хорошо сыграла роль дурочки, и это была дьявольски трудная игра в одиночку. У него в конце концов, был Кэм.

Но восторг вскоре сменился отвращением к самому себе. Похитив ее, он нанес непоправимый ущерб и ей, и ее притворству. И все же она отдала себя ему с радостью и страстью, в существование которых он не верил, и как неблагодарно вернул он этот дар!

Квинн обернулся к ней. Она сидела, поджав ноги и прижимаясь к стене каюты, в рубашке, которая только еще больше подчеркивала ее маленький рост. Она выглядела как одинокий потерявшийся ребенок, но он знал, что это не так. На Подпольной железной дороге ни дураки, ни дети не работали. Мередит Ситон должна быть необыкновенно храброй и умной.

Черт возьми, как же он ее обидел. От этого его глаза стали еще холоднее, на губах появилась усмешка. Его мучило ужасное, тяжелое чувство вины. Но Квинн спрятал его за привычной маской.

Когда он сделал несколько шагов в сторону Мередит, она еще полнее прижалась к стене. Квинн заметил в ее глазах искры гнева и обиды. Ее застывшая поза выражала яростное презрение. Он улыбнулся слабой, кривой, мрачной улыбкой, значение которой невозможно было расшифровать. Мередит Ситон была исключительна. Она была действительно замечательной девушкой.

Он сел и взял ее за руку, держа достаточно крепко, чтобы она не могла вырваться, хотя и старалась.

— Эта картина, — сказал он, кивая на радугу на стене, — была куплена в лавке, в Цинциннати. — Он увидел, как ее глаза расширились от нехорошего предчувствия. — Это была, — продолжал он тем же ровным тоном, — станция одной железной дороги. — Он почувствовал, что ее пальцы впились в его руку.

— Я пытался найти художника, — продолжал он, так как реакции от нее не последовало, — потому что эта работа совершенно… исключительна. — Мередит побледнела, и если у него и оставались сомнения, то сейчас они исчезли. — Я хотел найти его, чтобы купить еще какие-нибудь его картины, и сказать ему, как хорошо он рисует. Я говорю вам это сейчас, Мередит.

Мередит пристально смотрела на него. В его лице было какое-то напряжение, которого она не могла объяснить.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Я видел лису на рисунке в домике некоего Пастора. Он один из моих друзей. — Квинн говорил, тщательно подбирая слова, надеясь, что она все подтвердит.

Мередит пристально смотрела в его глаза, больше не далекие, но, напротив, полные понимания и сожаления, которое пронзило ее насквозь.

— Так же, как и Элиас Спрейг, — мягко продолжал он. Ее спина была по-прежнему напряжена, глаза смотрели настороженно, а руки все еще старались освободиться. — К черту все, Мередит, — сказал он, ощущая боль оттого, что она не доверяет ему. Он сжал ее запястье, требуя согласия.

Если бы он обнял ее, если бы сказал те слова, что она так хотела услышать, она бы с радостью кинулась к нему. Но ничего подобного он не сказал, и она решила, что Квинн занимался с ней любовью только для того, чтобы выяснить то, что ему было нужно, а не потому, что испытывал к ней какие бы то ни было чувства. Не любовь, а чувство вины смягчило его голос.

Внезапно Мередит поняла, что ненавидит его.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — сказала она холодно и резко. — Да, я рисую, но я не знаю никакого… как вы сказали? М. — кто? — прежде, чем он ответил, она продолжила: — А я хочу вернуться в Новый Орлеан. Вы можете высадить меня в Натчезе. Я скажу, что меня похитили, но я убежала. Не хочу видеть вашего брата опозоренным.

— Мерри…

— Мередит, черт возьми, — сказала она спокойно. — Вы получили все, что хотели. — Она предоставила ему решать, что она имела в виду — то ли ее тело, то ли догадки о том, кем она была на самом деле. — А если вы не выпустите меня, то я закачу такое представление, которое и вы не забудете, и все остальные надолго запомнят. — Пронзительная душевная мука, полнейшее неприятие его поведения перекипели в гнев. Она дрожала от ярости. Она и прежде ощущала пустоту внутри себя, но такую, как сейчас, никогда. Никогда прежде ей не приходилось испытывать ощущение, будто ты устрица, которую вытряхнули из раковины и выставили на всеобщее обозрение.

Именно это он с ней и сделал. Он выставил на обозрение ее слабость, ее ранимость, ее потребность в нем. Никому еще не удавалось это сделать. Никому.

— Мередит, — пытался он понять, так как осознавал, что причиной боли, терзавшей ее, был он. Он вспомнил, как резко с ней обошелся после того, как занимался с ней любовью, — нет, после того, как они оба предавались любви, — похоже он не принял в расчет свое собственное сердце. Он вздохнул, увидев, как восторг в ее глазах сменился горьким недоверием. Одной рукой он все еще держал ее руку, а другую протянул к ее лицу, пытаясь без слов оправдаться, но ей были не нужны его оправдания. Она посмотрела на него с выражением, очень напоминающим отвращение, и выдернула свою руку.

— Уходите, — сказала она. — Ну, пожалуйста. Сердце его упало — такая горечь была в ее голосе. Квинн так долго держал свои эмоции закупоренными, что сейчас не знал, как их откупорить, как выразить что-нибудь помимо самых поверхностных чувств. По выражению ее лица он понял, что все его попытки успокоить ее будут отвергнуты. Она чувствовала страшную пустоту внутри, и ему очень хорошо было знакомо это чувство. Он ощутил страшную беспомощность, и все же сделал еще одно движение к ней, но она отшатнулась от него.

Он проглотил тяжелый комок, образовавшийся в горле, и понял, что надо уйти, чтобы дать ей время, дать самому себе время. Квинн медленно кивнул и пошел к двери. Он открыл замок и почти бесшумно вышел.

Мередит увидела, что он не взял с собой ключ. Теперь у него не было причин запирать дверь. Он знал, кто она такая, хотя бы отчасти, и, конечно же, понял, что она не представляет опасности ни для него самого, ни для того, что ему приходилось скрывать. Только сейчас она вспомнила, как много ему рассказала, почти все, а он не сказал ничего. Совсем ничего.

Вернулись тяжелые сомнения. Кем он был? Чем занимался? И почему она не может устоять против него? Оказывается, не может. Что еще она выболтает ему невзначай? Какой опасности может подвергнуть других?

Но и это было еще не все. Даже если он, по ее предположениям, был членом Подпольной железной дороги, он использовал ее. Было слишком очевидно, что он не испытывал к ней никаких чувств. В муке Мередит закрыла глаза. Когда он ласкал ее, она верила в обратное. На один чудесный момент она действительно поверила, что он любит ее.

Дура! Именно такая дура, какой она так часто притворялась. Она знала, что ей надо уйти от него. Неважно, кем он был. С ним она была ужасающе бесстыдной и даже сама провоцировала его, но тогда она обманывала себя тем, что была тоже ему нужна. Нужна ради нее самой, а не ради того, что он мог вытянуть из нее.

Она заплакала, впервые почти за пятнадцать лет. Заплакала так, словно ее сердце было разбито. Да оно и было разбито.

ГЛАВА 16

Выйдя из каюты, Квинн помедлил; он не хотел уходить, но понимал, что в такой момент правильнее было бы оставить Мередит одну. Да и сам он был озадачен не меньше нее. Ему самому требовалось время, чтобы разобраться в своих мыслях, хотя он подозревал, что ему будет не по силам это сделать.

Мередит затронула ту часть его души, которую он считал давно мертвой. И тем не менее в его жизни для нее не было места.

Изо дня в день он жил, рискуя, никогда не зная, что встретит его за следующим поворотом. И до сего дня он и не хотел знать, что там. Жизнь имела обыкновение вмешиваться в самые тщательно разработанные планы.

Он, отвечая за свою собственную жизнь и за жизнь тех, кому он помогал, жизнью другого человека жертвовать не мог. Из-за него и так пострадали слишком многие.

Совсем другое дело Кэм. Кэм рисковал так же, как и он сам, такая же ненависть владела его сердцем, и он так же нуждался в каком-нибудь деле, которое помогло бы ему от нее избавиться. Поступать по-другому значило лишь погибнуть по другим причинам. Но Мередит? Как он мог подвергнуть ее опасности?

А он сам? Он сомневался, сможет ли когда-нибудь испытывать привязанность к другому человеку. Даже между ним и Кэмом был барьер, несмотря на то, что их очень сблизила общая цель и общая опасность. Отчасти их разделяло то, думал Квинн, что Кэм никогда полностью не доверится белому человеку. Но отчасти Квинн и сам был в этом виноват Он боялся, что больше не сможет вынести боль, которую он испытал, когда умер Терренс. Даже вспоминая об этом, он чувствовал себя так, словно с него сдирают кожу, открывая старые раны, которые мучили его так же сильно, как и пять лет назад.

Он посмотрел на замок и, поискав в кармане ключ, понял, что оставил его в каюте. Он не мог заставить себя вернуться — тогда ему пришлось бы предложить Мередит Ситон больше, чем он осмеливался. А потом — куда она пойдет? Они находились посреди реки. Только завтра они прибудут в Натчез.

Господи, как же он запутал свое дело! Совершенно безнадежно запутал! Он подумал о Мередит, свернувшейся калачиком у стены, и ему захотелось вернуться к ней. Но что он может сделать? Рассказать ей о своей жизни? Сказать, что он убийца? Беглый каторжник, которого разыскивает английское правосудие? Что из-за его прошлого у него нет будущего? Он с отвращением посмотрел на свои мозолистые ладони. Если бы она знала, отчего они такие…

Шаркая ногами, Квинн поднялся в кабину лоцмана, который стоял в одиночестве, как часовой в дозоре, у беспокойной и часто полной опасности реки. Джамисон приветствовал капитана своей обычной улыбкой, которая была немногим больше, чем просто легкий изгиб плотно сжатых губ.

— Мистер Девро, — приветствовал он капитана. Квинн один раз просил называть его по имени, но Джамисон отказался. Это было бы не очень вежливо по отношению к нанимателю.

— У вас не осталось манильских сигар? — спросил Девро. Он подарил Джамисону коробку сигар высшего качества и тот обращался с ними как с сокровищем.

— Да, сэр, — с некоторой неохотой отозвался Джамисон. Ему была невыносима даже мысль о том, чтобы расстаться хоть с частью своих сокровищ.

— Я верну вам, мистер Джамисон, — сказал Квинн, едва заметно улыбаясь. Раз уж Джамисон отказывается называть его Квинном, то и он будет придерживаться всех формальностей.

— Не обязательно, сэр, — ответил Джамисон, но его глаза потеплели. Он подошел к деревянному ящику и почти со священным трепетом извлек длинную тонкую сигару, обер-в шоколадно-коричневый лист и обрезанную с обоих концов.

Квинн взял ее и откусил кончик с одной стороны, сжав зубы крепче, чем было необходимо.

— Когда мы будем в Натчезе? — спросил он после того, как лоцман поднес ему спичку.

— На рассвете, — ответил Джамисон. Квинн кивнул и повернулся, чтобы идти.

— Мистер Девро…

— Да, мистер Джамисон? — обернулся Квинн, вопросительно подняв бровь.

— Я слышал, как кое-кто расспрашивает о “Леди”, — он ласково произнес последнее слово. Квинн часто думал, что его пароход был единственной любовью Джамисона.

— Какие вопросы? — тон Квинна был безразличным.

— Какой у нас груз. Где остановки. Нет ли чего подозрительного.

— А кто их задавал?

— Братья. По фамилии Кэррол. Несколько раз они ехали на нашем пароходе.

Квинн замер. Он не любил ненужного любопытства. И не хотел, чтобы Джамисон впутывался во все это. Джамисон ничего не знал о секретном отделении на грузовой палубе, как не знал и о нелегальном грузе, хотя Квинн понимал, что кое-какие подозрения у лоцмана могли возникнуть. Джамисон был неглуп, но немного ограничен; не в свои дела не лез и был чрезвычайно законопослушен. Квинн кивнул, благодаря за информацию, и, выйдя из рубки, задержался на верхней палубе.

Сгущались сумерки. Небо на западе было окрашено малиновым и багряным. Он смотрел, как матросы спешат зажечь масляные светильники, повсюду развешанные на палубах. Через несколько минут пароход превратился в сказочное место, где мигающие огоньки в граненых колпаках будут подрагивать от смеха, разговоров и музыки.

А одной палубой ниже, в каюте, которая была его святилищем, а стала адом, находилась молодая женщина, взгляд которой, казалось, преследовал его.

Сейчас он презирал себя, как никогда раньше. Когда он уходил, ее глаза можно было сравнить с глазами раненого олененка, который потрясен жестокостью, для него непостижимой.

Квинн думал, что больше никогда не почувствует привязанности к женщине. После предательства Морганы — никогда. И все же, Мередит Ситон сразу же возбудила что-то сильное и одновременно уязвимое, даже нежное в его душе. Он не мог понять почему, пока сегодня не увидел, как она умна и мужественна,

Он облокотился на поручни и печально засмеялся. Его обманули, а это не так-то легко было сделать. Обычно он всегда был настороже, инстинктивно предчувствуя опасность.

Но даже встретив его обвинения, Мередит Ситон мало о чем рассказала ему. Она была достаточно умна, чтобы отрицать очевидное, а его умозаключения она просто игнорировала, оставив не рассеянным густое облако сомнений. И продолжала держаться этой тактики после того, как он…

Что он? Переспал с ней. Взял ее девственность и покинул ее, не сказав ни одною ласкового слова! Квинн стиснул поручни. Он пытался оправдать себя тем, что вынужден был быть подозрительным, но он знал, что был неправ. Он боролся со своим собственным демоном — страхом довериться кому бы то ни было, боязнью отдать часть своей души, опять полюбить, быть любимым. Ведь это всегда приводит к несчастью. Вокруг него гибли люди. Он не хотел ничьей смерти. Тем более ее.

О чем она сейчас думает? Она, наверное, ненавидит его. А как же иначе? Он разрушил жизнь, которую она создавала для себя так же старательно и аккуратно, как и он — свою. Он не мог сдержать громкий стон, рожденный мукой его сердца и вырвавшийся из груди как стенание души, затерявшейся в аду.

Квинн не осознавал, как долго он простоял, раздумывая, как бы исправить то, что разрушил. Но, наконец, он пошел к Мередит. Мерри. Он не знал, почему именно так ему хотелось назвать ее. Обычно он видел официальную, неприступную Мередит, кроме тех случаев, когда она дразнила его, играя роль глупышки Мередит. Квинн улыбнулся, вспомнив обед, когда она впервые появилась у него на пароходе и так ловко исключила его из числа джентльменов. Ее колкость оказалась пророческой.

А в карандашном наброске лисы была явная радость, даже восторг, даже проказливость, которая, как он подозревал, где-то глубоко пряталась в ней вместе со страстью, которой она его одарила и которую он так неблагодарно отринул.

Квинн понимал, что такие мысли не несут ничего хорошего ни ему, ни Мередит. Ему надо каким-то образом уменьшить опасность, грозящую ее жизни. Он возвращался в свою каюту, и шаги его были тяжелы, словно цепи по-прежнему сковывали его ноги.

Но удивился, обнаружив, что дверь по-прежнему не заперта. Вообще-то он предполагал, что она закроется на ключ или заложит дверь изнутри стулом или столом. Квинн помедлил, прежде чем повернуть ручку двери, и от дурного предчувствия его пальцы задрожали. Наконец он повернул ручку, открыл дверь и вошел в каюту.

В каюте было темно, и только лампа на палубе, висящая у самого окна, слегка освещала ее. Шторы были раздвинуты. Кровать, на которой по-прежнему лежали мятые и грязные простыни, была пуста.

Мередит нигде не было.

Выходя из воды, Мередит закашлялась. Она страшно замерзла, и каждое движение требовало от нее чудовищных усилий. Она часто дышала, ноги казались одеревеневшими. Негнущимися руками она развязала клеенку, которую разыскала в сундуке Девро, вытащила одежду, завернутую в полотенце. Полотенце, слава Богу, было сухим.

Девушка пережила кошмарные минуты, когда прыгнула в воду и испытала шок от холода, но ужас смерти в ледяной воде заставил ее шевелить руками.

Отчаяние заставило Мередит покинуть пароход. То же самое отчаяние придало ей силы в борьбе с холодом и сильным течением. Она сделала все это, чтобы просто выжить. Она знала, какое воздействие оказывает на нее капитан Девро, и боялась, что не вынесет еще одной встречи с ним, его насмешливой улыбки и холодного взгляда. Он ушел и больше не показывался, значит, ему не было до нее никакого дела. Впервые за долгое время она отдала часть себя другому, и этот ее дар был принят, использован и выкинут, как старый ботинок. Боль, которую она испытала при этом, была ни с чем не сравнима. Она скорчилась от этой боли, царапая руками землю, словно пытаясь в ней найти успокоение.

Почти совсем стемнело, только на горизонте оставалась узенькая полоска розового света. Мередит наконец выпрямилась, встала и попыталась выяснить, где находится. Она выбралась на берег в сыром, болотистом месте, жители которого, как она знала, отнюдь не были гостеприимными. Но любой из них, подумала она, менее опасен, чем человек, которого она оставила на борту парохода.

Дрожа от ночного холода, Мередит сняла мокрую рубашку и брюки, которые стянула из каюты, и надела свое платье и плащ. Так будет достаточно тепло, и она сможет пережить холодную ночь. Утром, когда взойдет солнце, она попробует привлечь внимание какой-нибудь лодки из тех, что плавают по реке. Она скажет, что ее похитили и везли вверх по реке, чтобы продать, но она убежала. Конечно, от ее доброго имени не останется и камня на камне, но это неважно. Сейчас ничего не имело значения, только бы убежать подальше от холодных бесчувственных глаз Квинна Девро.

“Лаки Леди” ушла, и ее мигающие огоньки растаяли на темно-коричневой глади Миссисипи. Их заменили звезды в небе, сияющие бриллиантами на синем бархате полуночи. м ветру тихо перешептывались деревья, и вода плескалась берегов. Все вокруг Мередит было обычным, таким оно было вчера, таким же оно будет и завтра. Изменилась лишь она. За прошедшие несколько часов Мередит Ситон обнаружила, что в ней есть нечто, о чем она и не подозревала, и что она утратила нечто, что, казалось, всегда принадлежало ей, — она потеряла свое сердце.

Мередит думала, что выплакала уже все слезы, но еще одна потекла по щеке. Она хотела вытереть ее, но к первой присоединилась вторая. И еще одна.

Она всегда была одинока, но так одинока никогда не была.

Дрожа от холода под столетним дубом, Мередит поклялась себе, что больше никогда никому не отдаст свое сердце. И помоги Бог Квинну Девро, если он встретится с ней еще раз.

На следующее утро оказалось, что не так-то просто привлечь внимание проходящих по реке лодок. Стоя на холодном ветру, который дул вдоль реки, Мередит смотрела, как проплывают мимо, один за другим, четыре судна и среди них огромный пароход, не обращая никакого внимания на нее. Она неистово размахивала руками, но все было напрасно. Наконец, ее подобрало маленькое суденышко, везущее на Север хлопок. Посудина обслуживалась семейством рыжих ирландцев, состоящим из отца, матери и восьми детей, старший из которых был ровесником Мередит. Их фамилия была Мак-Клари, и они проявили искреннее сочувствие, услышав о том, как ее схватили прямо на улице Нового Орлеана, завернули в одеяло и увезли вверх по реке, с какой целью — она не сказала, но было ясно, что с гнусной.

— Ах, бедняжка, — сказала миссис Мак-Клари, и ее лицо сморщилось от сострадания.

— Вам больше не о чем беспокоиться, — сказал Деннис Мак-Клари, краснолицый мужчина, который, очевидно, чересчур много пил. Но на свою семью он смотрел с таким обожанием, что Мередит ощутила жгучую зависть.

— Мы проводим вас к шерифу.

Мередит благодарила их со слезами на глазах. Ей не надо было притворяться. Она уже начала думать, что ни одно судно не отважится подойти к отмели, чтобы спасти ее, когда появилась эта давно не крашенная посудина с залатанными бортами. Несчастная девушка была грязной, промокшей, голодной, озябшей, и под конец совсем упала духом. И плащ, и платье ее были изодраны во время ее похищения из склада Элиаса и пребывания в каюте Девро, и вдобавок грязны после ночи, проведенной в лесу.

Сначала семейство бросало на нее подозрительные взгляды, но потом успокоилось, разглядев, что ее измятое и рваное платье сшито из дорогого материала, и услышав, как она говорит. Семья Мак-Клари увлеченно выслушала ее рассказ.

— Понимаете, я не очень хорошо себя чувствовала, — грустно рассказывала Мередит, нисколько не притворяясь, — а окно никак не могла открыть. Тогда я оделась и вышла на крыльцо, чтобы подышать свежим воздухом. Не знаю, сколько было времени. Я просто стояла там, когда… — она прервала свой рассказ и заплакала.

— Ах, дорогая, отдохни, приди в себя, не торопись, — ласково сказала миссис Мак-Клари.

Мередит знала, что она выглядит робкой. Она и чувствовала себя робкой. Но совсем не по тем причинам, о которых думали Мак-Клари. Сейчас она репетировала свой рассказ, который ей предстоит повторить еще не раз.

— Я услышала какой-то звук, — храбро продолжала она, — но прежде, чем успела обернуться, кто-то набросил на меня одеяло. Я думала, что умру! Мне было нечем дышать! — глядя на напряженные лица вокруг себя, она пару раз судорожно вздохнула. “Я защищаю не Квинна Девро, — сказала она себе. — Я защищаю себя и Подпольную железную дорогу”.

Ей не пришлось лгать, рассказывая своим слушателям, как это ужасно, когда связаны руки и ноги. Как ужасно не знать, что тебя ожидает.

— А потом, — сказала она, — я услышала, что они хотят продать меня! Продать в…

Мередит явно не могла продолжать дальше, и миссис Мак-Клари обняла ее большими мягкими руками и стала шептать ей успокаивающие слова. Этим людям не надо было больше ничего рассказывать. Они были рады, что могут помочь.

Позднее Мэри Мак-Клари, взглянув на погибшее платье Мередит, предложила одно из своих и, хотя оно было слишком велико, Мередит все же взяла его. Девушке не хотелось, чтобы хоть что-нибудь напоминало ей о том дне и о ночи, что она провела с Девро. Ей невыносимо было называть его Квинном, потому что это было слишком сокровенно, слишком мучительно. Сейчас она завязала в узел свою боль вместе с платьем и швырнула за борт катера, надеясь, что вместе с платьем избавится и от воспоминаний. Мак-Клари с радостью согласились доставить ее в Натчез, где она могла бы обратиться к друзьям.

Их старший сын был особенно задумчив, когда принес ей огромную тарелку с едой, на которую она едва могла смотреть и еще меньше — съесть. Но кое-что она все же проглотила, чтобы доставить ему удовольствие. Затем он предложил ей отдохнуть в крохотной каютке родителей.

Но, оказавшись в каюте, она вдруг подумала, сможет ли когда-нибудь действительно отдохнуть, или ее так и будет преследовать насмешливый взгляд Девро или же его холодные отстраненные глаза. Что хуже, она не знала.

Теперь Мередит поняла, что он действительно был членом Подпольной железной дороги, но это знание, раньше наполнившее ее восторгом и сблизившее их, теперь лишь причиняло мучения. Ей не хотелось иметь с ним общее дело, общих друзей или знакомых. Ей хотелось только ненавидеть его, считать его полнейшим мерзавцем. Наверное, он занимался этим из-за денег. Она знала, что бывшие рабы, обосновавшиеся в Канаде, платили некоторым проводникам за розыски их родственников и друзей.

А как он обманул ее своей нарочитой нежностью! Как oh соблазнил ее взглядом, полным фальшивой страсти! Даже когда он так резко покинул каюту, она все еще ждала, что он вернется! Кажется, она прождала его несколько часов. Ждала, чтобы он пришел, поцеловал ее и дал ей почувствовать что она желанна. А потом она уже не могла больше ждать. Больше она не могла выносить его пренебрежения. Мередит ненавидела себя за этот побег, за то, что не осталась рядом с ним, чтобы продемонстрировать свое полное безразличие к нему. Но теперь поздно. Ей остается только надеяться, что она никогда больше его не встретит.

Когда она добралась до Натчеза, Мак-Клари настояли на том, чтобы проводить Мередит к шерифу, где она еще раз рассказала свою сказку. Она уже столько раз рассказывала ее про себя, что представление прошло без сучка и задоринки.

— Знаете, я не очень хорошо себя чувствовала, — начала девушка, и шериф, быстро узнавший о том, что Мередит была родственницей Вильяма Маттиса из Натчеза, проявил просто бездонное сочувствие и сострадание. Он очень ласково попросил ее описать ее похитителей, и она дала волю своему воображению.

— Один из них был огромный, — сказала она, — и косматый. Как бурый медведь. Другой был тощий, с неровными зубами, и от него плохо пахло. — Тут она расплакалась и упала в обморок, предоставив шерифу в панике звать на помощь. В любое другое время ей бы доставил удовольствие такой обман. Она давно обнаружила в себе любовь к розыгрышам и часто веселилась, подшучивая над напыщенными и властными людьми. Но сейчас ее слезы были непритворными, и больше всего ей хотелось побыть одной, куда-нибудь скрыться от этого высокого загадочного игрока.

Внутренне Мередит уже взяла себя в руки, но внешне продолжала ломать комедию, и когда прибыл Вильям Мат-тис, опять упала в обморок.

Два дня спустя явилась тетушка Опал и забрала ее в Боиарвуд. Еще одна дурная новость поджидала Мередит. Исчезла Дафна.

Капитан Девро вел себя как человек, утративший смысл жизни. Никогда еще Кэм не видел его таким. После того, как они обшарили пароход в поисках Мередит, его лицо приняло мрачное выражение. Он двигался как неживой, а глаза стали пустыми.

Когда они пришли в Натчез, Квинн хотел сесть на лошадь и верхом ехать назад, совершенно упустив из виду, что не знает, где и когда Мередит Ситон покинула пароход. Кэм опасался, что даже если бы Квинн знал, то все равно ничего бы не нашел. Немногие женщины умеют плавать и мало кто из них смог бы справиться с сильным течением Миссисипи.

Но капитан настаивал.

— Она слишком упряма, чтобы просто так погибнуть, — повторял он снова и снова. — Она, наверное, где-нибудь там, одна, замерзшая…

Кэм печально качал головой. Он был ошеломлен, когда капитан привез эту женщину в свою каюту. Но когда капитан сказал, что она тоже состоит в Подпольной железной дороге, Кэму показалось, что она — достойная пара капитану. Кэм не знал точно, что случилось в каюте, но он видел, что человек, которого он привык считать неуязвимым, очень переменился после этого события.

Сейчас его никак нельзя было назвать уязвимым. Если бы они не были на открытой палубе, Кэм положил бы ему руку на плечо, но здесь ему приходилось сохранять пустой взгляд и независимую позу.

— Вспомните, — сказал он мягко, — на нижней палубе пятнадцать человек, судьба которых зависит от вас.

— Мне надо вернуться.

— Мне придется ехать с вами, — сказал Кэм, — никто не поверит, что вы отпустили меня одного на Север. Кому сообщать об этих людях между стенами? Кто о них позаботится?

— Я могу догнать вас… Сесть на другой пароход, который идет быстрее…

— Вам не удастся, капитан.

Квинн глядел на пенящуюся воду. Пятнадцать жизней против одной. И, может быть, и эта жизнь была загублена из-за него. Только из-за него!

Второй раз в своей жизни он стал убийцей. Когда он обернулся к Кэму, в глазах его был ад.

— Мы едем дальше, — сказал он безжизненным голосом, и Кэм, увидев его стиснутые зубы, понял, что Квинн Девро жестоко страдает.

Он ничего не мог поделать. Даже сочувствия Квинн от него не принял бы. По виду капитана можно было понять, что он хочет остаться один.

Кэм отошел, тяжело ступая, оставив капитана смотреть невидящим взглядом, как пробуждается “Лаки Леди”.

ГЛАВА 17

Город Цинциннати выглядел гостеприимным другом.

Душа Мередит была сплошной раной, ей был необходим друг. Ей очень хотелось повидать Салли Граймс — теперь она была Салли Бейли — и ее бабушку и дедушку — Мерриуэзеров. И Леви. Может быть, Леви ей был нужен даже больше, чем другие. Ей просто необходимо было убедиться в том, что она делает нужное дело, — потому что, никогда прежде она не чувствовала такой пустоты.

Хуже всего были последние две недели. Они были даже хуже, чем первый месяц в монастырской школе. Дафна исчезла самым загадочным образом, а о Лизе не поступило ни слова. И Пастора не было дома. И в Бриарвуде покой и вовсе исчез — она все объясняла, объясняла и еще раз объясняла. Ее в чем-то обвиняли, подозревали, за что-то бранили, ничего не позволяли.

Она давно привыкла ко всему, но теперь ей приходилось терпеть нападки от многих людей сразу, а она чувствовала себя такой потерянной!

Пребывая в подобном настроении, Мередит поехала к Пастору, но дома не оказалось ни его, ни его собаки, а это означало, что он в отъезде. Мередит сердилась на него за то, что он не сказал ей про Девро. Она подумала мельком, что, вероятно, он не знал о связи капитана Девро с Подпольной железной дорогой, и решила, что такого не может быть. Джонатан Кетчтауэр координировал деятельность организации в Миссисипи и Луизиане. Он знал все станции и всех кондукторов. Если бы он предупредил ее, не было бы того дня на “Лаки Леди”. Она бы тогда смогла объяснить свое присутствие на складе Элиаса и спокойно вернуться домой, и никто бы по-прежнему ни о чем не знал.

Всякий раз, вспоминая о том дне, она чувствовала, как ее переполняет мучительное унижение. И еще одно, совершенно нежелательное чувство. Ее тело просило того, что она сама не могла, не должна была дать ему еще хоть когда-нибудь.

Мередит надеялась, что время сгладит воспоминания о том, что случилось в каюте капитана Девро, но не тут-то было. Со временем желание становилось только острее, а воспоминания об однажды испытанных чувствах превращали жизнь в невыносимую пытку.

А еще она бесконечно вспоминала о Дафне. Роберт и Опал решили, что Дафна убежала, и уговаривали Мередит объявить о вознаграждении за ее поимку. Мередит отказывалась, заявляя, что ей не нужна ленивая и непослушная служанка, так что скатертью ей дорога. Но про себя она не переставала удивляться, думая, что Дафна вряд ли решилась бы на побег в одиночку, без поддержки, и опасалась, что с беглянкой может что-нибудь случиться. Мередит написала детективу и попросила его хоть что-нибудь разузнать о Дафне, но пока известий не было.

Наступил декабрь, приближалось Рождество, и Мередит объявила о своем намерении провести праздники у Мерриуэзеров. Брат не протестовал: он надеялся, что с отъездом Мередит прекратятся и разговоры. А сама она решительно пресекала все попытки навязать ей тетушку Опал. И у Роберта не было выбора — или запретить Мередит, или отправить ее разъезжать без компаньонки.

К тому же Роберт был обрадован проснувшемуся наконец интересу Мередит к их соседу, Гилу Мак-Интошу. Мередит знала, что брат питает надежду вскоре по возвращении своей сестры услышать о ее помолвке. Это бы успокоило непрекращающиеся разговоры о ее двухдневном отсутствии. К несчастью, новости между Виксбургом и Натчезом распространились очень быстро.

Пароход подходил к Цинциннати, а Мередит думала о том, каким чудесным оказался Гил. Он был одним из немногих, кто не задавал вопросов, не рассуждал о том, отчего люди попадают в такое положение, что становится возможным их похищение.

Она тщетно пыталась в него влюбиться. Она даже позволила ему поцеловать себя, надеясь, что вспыхнет хоть одна искра, что ей удастся хоть в малейшей степени испытать те чувства, какие она испытывала к Девро.

Но ничего такого не было — и сердце не билось учащенно, и душа не замирала, ноги не подкашивались — она лишь ждала конца поцелуя.

А ведь все это происходило с ней только при одном воспоминании о Квинне Девро.

Когда она взошла на борт “Дикси Бель” в Виксбурге и услышала гудок, то сразу вспомнила гудок “Лаки Леди”. Она почувствовала, что пароход отчалил от пристани и вспомнила тот день, когда от пристани отходила “Лаки Леди”, а она, Мередит, лежала в объятиях капитана.

Наконец, она добралась до Цинциннати, надеясь, что здесь ее не будут преследовать надоевшие ей образы.

Она оглядела людей, пришедших встречать пароход, и нашла среди них Салли и мистера Мерриуэзера. Их лица показались ей родными.

Пароход причалил и швартовы были брошены. К вышедшей на берег Мередит бросилась Салли и крепко обняла подругу, а затем и мистер Мерриуэзер стиснул ее руку. Когда они уже сели в карету, мистер Мерриуэзер внимательно посмотрел на Мередит и спросил:

— Есть ли новость о Лизе? Мередит покачала головой.

— Мой детектив думает, что она — в Кентукки, но где именно — пока не выяснил. Я на днях получила от него записку. Он проверяет записи в конторах работорговцев на западе штата, а их, похоже, там очень много.

Генри Мерриуэзер кивнул.

— Слишком много. А привязанность президента Пирса к южанам только способствует процветанию этого бизнеса. Молитесь, чтобы выбрать республиканца.

— Джона Фремонта?

— Надеюсь. Он стал всем известен благодаря географическим исследованиям и, хотя раньше сам владел рабами, сейчас заявляет, что против рабства. Я думаю, что он единственный, у кого есть шанс победить Бькженена и демократов.

Мередит слушала, как он рассуждает о выборах, которые должны будут пройти в следующем году, и о деле Дреда Скотта, которое сейчас рассматривал суд. Дред Скотт был рабом, который вместе с хозяином переехал из рабовладельческого штата в свободный, а затем опять в рабовладельческий. Дред Скотт подал иск, заявив, что пребывание в свободном штате сделало его свободным. Вся страна, все люди, независимо от того, поддерживали они рабство или выступали против, затаив дыхание, следили за ходом тяжбы.

Как хорошо было участвовать в разговоре на равных правах и знать, что никто не считает тебя дурочкой. Мередит понимала, что, даже если бы она не играла роль легкомысленной охотницы за мужем, ее бы все равно в большинстве домов южан не приняли в подобный разговор. Считалось, что женщины недостаточно умны для того, чтобы иметь какое-нибудь мнение. Такое отношение вызвало у Мередит ярость, которую изо всех сил приходилось скрывать.

— Как дела у Леви? — спросила она.

— Как всегда красноречив, — рассмеялся Генри. — Недавно уговорил трех рабовладельцев внести пожертвования в пользу бедной семьи. Один из рабовладельцев спросил, действительно ли семья была бедная, и Леви ответил, что это “беднейшие из бедных”. Все сделали пожертвования, не подозревая о том, что с помощью этих денег та самая бедная семья бежит из рабства.

Мередит улыбнулась. Когда Леви собирал деньги, то любил покуражиться. Но, как и Элиас, он решительно протестовал против насилия. “Лучше пострадать самому, чем заставлять страдать других, — часто говорил он, — мы должны любить наших врагов”.

Она подумала, что бы он сказал о капитане Девро, которого явно не мучили угрызения совести по поводу собственной жестокости, если, конечно, рассматривать ее похищение, как показательный случай. Она знала, что Леви не одобрял деятельности виргинца Джона Фэйрфилда, который предупреждал, что поможет бежать только тем рабам, которые будут готовы, если потребуется, сражаться и убивать других за свою свободу. Мередит часто раздумывала над тем, какую сторону она бы выбрала, если бы вдруг ее поставили перед выбором.

Ей хотелось расспросить мистера Мерриуэзера о загадочном капитане парохода “Лаки Леди”, но в ней очень крепко сидела заповедь о необходимости быть осторожной. Так что до самого дома Мерриуэзеров Мередит лишь прислушивалась к разговорам.

Мередит взглянула на Салли, которая ответила ей взглядом полным беспокойства, и поняла, что ее рассеянность слишком заметна.

— А как дела у Гаррета? — спросила она у Салли про ее мужа. — Процветает?

Салли засияла. Гаррет недавно открыл кузнечную мастерскую и платную конюшню. Дела шли неплохо, даже лучше, чем они предполагали.

— У меня новость, — добавила Салли, сжав руку Мередит, — у нас будет ребенок.

В восторге Мередит обняла подругу.

— Когда? — спросила она.

— Через шесть месяцев. Будешь крестной матерью?

— Конечно, — ответила Мередит, чувствуя, как поднялось ее настроение, хотя ужасное ощущение одиночества так и не оставляло ее, а даже увеличилось, когда она увидела, какая радость светится в глазах Салли. “Значит, вот как все бывает? ”

“Со мной такого не будет, ” — сказала она себе. Она за ставила себя улыбнуться и добавила:

— Я очень хочу быть крестной.

Взгляд Квинна Девро остановился на картине, выставленной в маленькой лавке в Каире. Хозяину лавки казалось, что глаза Квинна, как всегда, непроницаемы. Но Элмер Девис мог поклясться, что видел, как капитан проглотил комок, прежде чем кивнул, и сказал:

— Я беру ее.

С того момента, когда две недели назад Девис распаковал новую картину, он уже знал, что капитан Девро ее возьмет. Картина как бы впитала в себя величие и гордость, которые излучали фигуры, согнутые от непосильного труда на хлопковом поле. Он почти ощутил тяжелую тяпку в своей руке и жаркое солнце, немилосердно палящее его спину.

Когда Квинн взял картину, то его рука дрогнула. Три недели. Три недели прошло с тех пор, как Мередит Ситон исчезла в темной воде Миссисипи. Большую часть этих трех недель Квинн провел в пьяном забвении.

Это ему ничего не принесло; не избавило его от ночных кошмаров, в которых по-прежнему в черном тумане являлось ее лицо. Иногда оно превращалось в лицо Терренса О’Коннела, и капитан Девро просыпался на мокрой от слез подушке и видел перед собой Кэма, в беспокойстве склонявшегося над ним. Квинн тянул руку к новой бутылке, пытаясь избавиться от мысли о том, что он-то и был смертью, что он нес разрушение всем, кого любил: отцу и старшему брату Терренсу, а теперь Мередит. Не один раз он просил Кэма, чтобы тот оставил его и уехал с Дафной на Север, в Канаду.

Но Кэм только мрачно на него смотрел, помогал протрезветь и говорил Джамисону, что у капитана лихорадка.

Именно она, подумал Квинн, у него и была. Жестокая лихорадка, которая никак не отпускала его.

Они пришли в Каир через пять дней после того, как исчезла Мередит. Квинн протрезвел достаточно, чтобы наблюдать за разгрузкой беглецов, и Дафны в их числе. Они с Кэмом решили, что Дафна поживет у свободной черной скамьи, и, хотя Кэм настойчиво уговаривал девушку ехать в Канаду, она настояла на том, чтобы остаться здесь, где Кэм мог часто навещать ее. Кэм, в душе очень довольный, не особенно протестовал.

Квинн по-прежнему раздумывал над тем, чтобы вернуться верхом к тому месту, где исчезла Мередит, но подозревал, что это будет, по выражению Кэма, безнадежное дело. К тому же нельзя было не думать об опасности, если станет известно о том, на каком пароходе была Мередит.

Так что в основном из-за Кэма, который хотел быть рядом с Дафной, они оба остались в Каире, а пароход ушел в Сент-Луис. Квинн снял комнаты в отеле и часто наведывался в салон Софи, пытаясь утопить в алкоголе чувство вины. Только краем сознания он отмечал, что Кэм отсутствует целыми днями, появляясь по вечерам, чтобы позаботиться о Квинне. Квинн же в те минуты, когда он был в состоянии думать о чем-либо, радовался тому, что Кэм проводит время с Дафной, и тому, что хотя бы у его друга дела идут хорошо.

“Лаки Леди” вернулась из Сент-Луиса в Каир, но Квинн не был этому рад. Ему была невыносима мысль снова войти свою каюту, и еще меньше ему хотелось путешествовать по реке. Из своей каюты в отеле он слышал, как играет оркестр на его пароходе и как свисток возвестил о том, что пароход отправился по маршруту дальше на юг. Он закрыл окно и сел на кровать, обхватив голову руками. А когда вечером вернулся Кэм и застал капитана все в той же позе, с пустой бутылкой у локтя, он потерял терпение.

— Вы не сможете ее вернуть, — сказал Кэм. — Неужели вы хотите все разрушить и подставить всех под удар?

Квинн смотрел на него загнанным зверем. Его память опять вернулась в тот последний день, проведенный с Мередит; он снова и снова видел, как в ее карих глазах гаснет свет, и несчастье, как туча, затемняет ее взгляд, а все потому, что он, Квинн Девро, оказался неспособным проявить ни малейшей нежности. И он ушел от нее, вместо того, чтобы обнять ее и…

И что?

Сказать ей, что он любит ее? Моргане он говорил о своей любви, а она продала его. Он поклялся больше никому не говорить этих слов. Но с Мередит Ситон он испытал чувства, которых никогда ему не приходилось испытывать. Он узнал, что есть нежность, разрушившая стену, которой он окружил свою душу, чистая страсть, заставившая его снова почувствовать себя молодым и непобедимым. С самого начала между ними ощущалось необычное, загадочное притяжение. Теперь он понимал, что его притягивала сила ее столь редкостного духа независимости, который, несмотря ни на что, просвечивал сквозь маску, которую она вынуждена была носить. А он уничтожил его. Как уничтожил и ту Душу, что продолжала жить в нем.

Он поднял на Кэма затуманенный от горя взгляд. Кэм и подпольная железная дорога спасли его несколько лет назад. Может быть, они спасут его еще раз. И, возможно, он сможет сделать хоть что-то для Мередит Ситон. Ее единокровная сестра! А вдруг есть возможность помочь ее сестре? Если Мередит работала для Дороги, она, наверное, знала Леви Коффина, да и квакер Элиас тоже, возможно, что-нибудь знал о пропавшей сестре, которую разыскивала Мередит Ситон. В конце концов, стоило попытаться.

На следующее утро он впервые за много дней побрился и вышел в порт, чтобы разыскать какой-нибудь пароход, идущий в Цинциннати. Свою лошадь он оставил на “Лаки Леди”, зная, что лоцман позаботится о животном. Квинн оплатил свой счет у Софи, и у него был напряженный разговор с Сарой, молодой мулаткой, которая заявила, что влюблена в Кэма. Ей хотелось знать, где Кэм. Квинн мог только пожать плечами, и ее глаза почернели от гнева.

Прежде чем они с Кэмом взошли на борт “Звезды Огайо”, Квинн посетил лавку Элмера Дэвиса и нашел там для себя еще одну картину, которая, как ему сказали, по иронии судьбы, прибыла вместе с остальным грузом на его собственном пароходе две недели назад. Он чувствовал опустошение, когда вместе с Кэмом садился на пароход до Цинциннати. Квинн должен все разузнать о единокровной сестре Мередит. Он понимал, что ему придется рассказать Леви Коффину о том, что произошло, объяснить, если получится, как случилось, что один из его агентов исчез. Это будет самым трудным объяснением, которое ему когда-либо приходилось давать.

* * *

Мередит очень хотелось радоваться Рождеству вместе с Мерриуэзерами. Весь дом был набит остролистом, омелой, подарками и секретами.

Ей всегда очень нравилось проводить праздники в этом доме, хотя иногда она чувствовала себя сторонним наблюдателем. И чем больше Мерриуэзеры старались дать ей почувствовать, что она член их семьи, и чем больше она старалась делать вид, что так и есть на самом деле, тем сильнее некая сторонняя часть ее сознания убеждала ее в обратном.

Она была рада, что в Цинциннати имеет определенную свободу и может хотя бы одеваться по своему вкусу. Мерриуэзеры вели тихую жизнь, к тому же очень немногие южане ее класса посещали этот город в штате Огайо. Она еще ни разу не встретилась ни с кем из своих знакомых-южан и старалась держаться подальше от шикарного отеля, который они могли бы посещать. Время, которое Мередит проводила в Цинциннати, требовалось ей для восстановления своей истинной сущности, для возрождения истинной Мередит.

Мередит уже купила и упаковала подарки для Мерриуэзеров. Для мистера Мерриуэзера — книгу Фредерика Дугласа, для миссис Мерриуэзер, Салли и ее мужа Мередит сама связала шарфы, а сейчас к этим подаркам она прибавила крохотное детское одеяльце для ожидаемого младенца.

В канун Рождества Мередит не знала покоя — сначала поехала навестить Салли в ее новом доме, а потом решила завернуть к Леви. Ей редко удавалось повидаться с ним, но сейчас Мередит решила узнать у него о тех рабах, которым помогала бежать. Она решила, что любое сообщение об удаче предприятия было бы для нее лучшим рождественским подарком. Мередит ничего не рассказала Леви о своей встрече с Квинном Девро, так как понимала, что тогда ей будет совсем не просто рассказать, что произошло. В лавочке Леви не оказалось, и его помощник сказал, что хозяин ушел в примыкавший к магазину дом. Мередит решила зайти — ей всегда нравилась миссис Коффин, и в тайне Мередит завидовала сердечной привязанности этих людей друг к другу. Миссис Коффин всем сердцем поддерживала опасное занятие своего мужа и в любое время дня и ночи была готова кормить голодных беглецов.

Когда Мередит постучала, Леви тут же открыл дверь и встретил гостью ласковой улыбкой.

— Я очень рад тебя видеть, — сказал он. — Ты перекусишь с нами?

Настроение Мередит улучшилось. В голосе квакера было что-то очень мягкое, успокаивающее. с Она ничего не успела сделать — только села на стул в кухне и взяла стакан сидра, как раздался стук в дверь. Леви переглянулся с женой.

— Кажется, у нас сегодня день визитов, — сказал он с довольной улыбкой и пошел к двери.

Мередит глотнула сидра, и стакан выпал из ее рук и покатился по полу — она услышала низкий мужской голос.

— Леви… Мне очень не хотелось тревожить вас дома, но я должен кое-что сказать вам…

Дрожь пробежала по спине Мередит. Услышав приближающиеся шаги, она отчаянно захотела куда-нибудь спрятаться. Ее глаза были устремлены на коврик у двери и поэтому прежде всего она увидела забрызганные грязью сапоги, а когда неохотно, но почти против своей воли она подняла глаза, знакомый голос замолк, и только эхо продолжало звучать в комнате. Или в ее ушах? или, того хуже, в ее сердце?

Наверное, капитан Девро отдал пальто Леви, потому что был в своем обычном черном костюме, сейчас непривычно мятом и грязном. Черные волосы разлохматились от ветра, а угловатый подбородок нуждался в бритье. В его глазах отразилось сильное изумление, он начал поднимать руку и вдруг резко опустил ее, стиснув кулак. Мышцы на шее напряглись.

Негр, стоявший за капитаном Девро, тоже замер, а Леви переводил озадаченный взгляд с одной фигуры на другую, предчувствуя, что в его мирной кухне собирается буря.

— Капитан Девро… — начал Леви, но капитан не обратил на него никакого внимания, а устремил взгляд на молодую женщину, которая, как известно, замерла на стуле.

Взгляд Квинна впитывал каждую ее черточку. Боже Всемилостивый, она выглядела прелестно, и не потому, что больше никогда он не ожидал ее увидеть.

Ее распущенные волосы струились по плечам, а простое красное платье выигрышно подчеркивало темно-карие глаза. В глазах застыло изумление, такое же, понял Квинн, какое было видно в его глазах, а потом взгляд Мередит наполнился золотистым светом, который означал, по наблюдениям Квинна, прилив эмоций. Квинн заметил разбитый стакан, ее дрожащую руку и понял, что она потрясена так же сильно, как и он. Умение скрывать свои чувства, выработанное годами, внезапно изменило ему. На плече он почувствовал руку Кэма и попытался справиться с собой. Но что-то в нем дало трещину, и Квинну очень захотелось расхохотаться. Засмеяться. Засмеяться от облегчения, от радости, от восторга.

Вместо этого он отвесил поклон, лишь чуть-чуть улыбаясь.

— Мы встречались… в весьма необычное время и при чрезвычайно необычных обстоятельствах, — заметил он, и его голос прозвучал холодно, гораздо холоднее, чем ему хотелось.

Мередит Ситон покраснела, а ее глаза, в которых только что было выражение пойманного зверя, засверкали огнем.

— А я думала, что вы совершаете налеты только по ночам, — сказала она с сарказмом.

— Сейчас лучше поплавать, — ответил он, и его улыбка стала шире.

— Это зависит от обстоятельств.

— И от того, насколько они плохи?

— Вот именно, Леви вмешался:

— Я полагаю, вы уже встречались?

— О да, — ответил Квинн. — Видите ли, я как раз пришел сообщить вам о ее гибели.

— Ее?.. — лицо Леви выразило еще большую растерянность.

— В прошлом месяце она покинула “Лаки Леди”, — сказал Квинн, — между остановками. — Он обернулся к ней, его глаза были почти черными от напряжения, и продолжил: — Чертовски глупо было так поступать.

Она не ответила. Его лицо похудело, и, несмотря на резкие слова, уже не было таким надменным, как раньше.

— А он и не ждал от нее ответа,

— Но я страшно рад видеть вас живой.

Мередит почувствовала напряжение, прозвучавшее в его словах, и беспокойство, скрытое за этим напряжением, даже боль, и удивление. Ей и в голову не приходило, что он мог счесть ее утонувшей или что мог беспокоиться по этому поводу. Казалось, он вообще никогда ни о чем не беспокоился. Но, медленно подняв глаза, Мередит увидела, как крепко стиснуты зубы Квинна, и только по этому единственному признаку поняла, какие глубокие чувства скрыты за всем этим.

— Я хорошо плаваю, — сказала она просто.

— Зимой даже лучший пловец может погибнуть от быстрого течения или от холода, — сказал он. — Мне очень жаль, что вы предпочли купание в ледяной воде моему обществу.

В этот раз она не могла ошибиться — в его словах слышалась боль, хотя в голосе по-прежнему сохранялась легкая насмешка. В мгновенном прозрении Мередит поняла, что Квинн вложил в эти слова попытку оправдаться и в то же время обвинить себя во всем, и что и то и другое далось ему с большим трудом.

Ей захотелось протянуть к нему руку, стереть тень, лежавшую на прекрасном лице, тронуть ямочку на подбородке. Ее больше не волновало, что он сделал, ей хотелось лишь утешить его.

Словно поняв ее, Квинн улыбнулся и взглянул на Леви:

— Скажите ей, что я один из ваших и ей нечего меня бояться…

Леви внимательно смотрел на них, от его взгляда не укрылись ни напряжение позы, ни шок, который отразился на их лицах, когда они увидели друг друга, ни некая струна, связавшая их, которая, не будучи видимой, все же была достаточно ощутима — словно она вибрировала от слишком сильного напряжения.

— Вижу, что вы знакомы друг с другом, — сказал Леви Коффин сухо, отвечая на свой вопрос, на который никто не ответил. — Капитан Девро с нами уже четыре года и стал одним из самых удачливых проводников на Миссисипи. — Он обернулся к Мередит. — А Мередит вступила в нашу организацию, когда ей было пятнадцать лет. Вы не знали?.. Квинн повернулся к Леви.

— К несчастью, я догадался об этом лишь несколько недель назад… после того, как обнаружил ее поздно вечером у склада Элиаса… и похитил ее.

Леви с упреком посмотрел на него.

— Ты же знаешь, как я отношусь к насилию.

— Ну да, — сказал Квинн, — но мне казалось, что у меня не было другого выхода. А когда я понял, что она тоже должна быть членом Подпольной железной дороги, она исчезла, — это была только половина правды, даже меньше того, и Квинн догадался, что Леви понял это, по тому суровому взгляду, который получил от квакера. Однако вопросов Леви больше не задавал, и Квинн был ему за это благодарен.

Обратившись к Леви, Квинн почувствовал в собственном голосе неуверенность:

— Могу я поговорить с ней наедине?

Мередит начала подниматься со стула, и это было скорее отступлением, чем согласием.

— Нет, — выпалила она.

И опять Квинн и Мередит попали под изучающий взгляд лидера Подпольной железной дороги. Леви Коффин увидел страдание в глазах Мередит и решимость в глазах Квинна Девро. Леви положил руку на плечо Мередит.

— Послушай его, девочка, — сказал он ей и кивнул жене и Кэму, чтобы те вышли вместе с ним из комнаты.

— Леви… — подала Мередит призыв о помощи, но Леви сделал вид, что его не услышал.

Мередит скорее почувствовала, чем увидела, что капитан Девро подошел к ней и ласково усадил снова на стул, затем взял другой стул и сел возле нее. Она почувствовала, как одной рукой он взял ее руку, а мозолистые пальцы другой подняли ее подбородок. Она опустила глаза, не желая видеть его лицо, которое всегда зачаровывало ее своей силой и загадочностью.

— Мередит, — сказал он, и его низкий проникновенный голос заставил ее посмотреть на него.

Она медленно поднимала глаза, пока не встретилась с его взглядом, и в ту же секунду почувствовала, что исчезает, теряется. Впервые с тех пор, как они встретились, Мередит видела его прямой взгляд, не закрытый обычным щитом, и в этом взгляде были не недели, а годы страдания. Годы и годы страдания, одиночества и что-то еще, что-то, ей не знакомое. Несмотря на решимость держаться от него подальше, Мередит придвинулась к Квинну, протянула руку к его лицу, словно стремясь смахнуть прочь все тревоги, которые увидела на нем.

Ее нежность была последней каплей. Для него было непостижимо, как после того, что он сделал с ней, она может испытывать к нему такие добрые чувства.

— Я думал… я думал, что убил вас, — сказал он прерывающимся голосом, и Мередит поняла, отчего на его лице было написано такое отчаяние, когда он только вошел в кухню, она поняла, откуда эти тени на его щеках.

— Простите, — прошептала она, — я не хотела… мне просто надо было… куда-нибудь уйти…

Он закусил губу.

— От меня?

— От того, что я переживала из-за вас, — просто ответила она, понимая, что все игры между ними закончены. — А еще я думала, что вас интересовали только ответы на ваши вопросы.

— Я знал ответы, Мередит, похоже, я давно их знал, и мне нужен был только предлог… — Квинн замолчал и закрыл глаза, словно сделал важное признание. Он знал, каким-то образом он давно знал. С того самого первого обеда на “Лаки Леди” некое шестое чувство подсказало ему, что Мередит совсем не такая, какой кажется, она особенная. Он понял, что именно поэтому он втянулся в некий поединок с ней, постоянно поддразнивая, выводя ее из себя. Раньше он никогда такого не делал; раньше он просто использовал женщин и расставался с ними. Как и его использовали и расставались.

А ведь он почти погубил ее, потому что оказался неспособным ответить ей привязанностью, допустить не то что любовь, но и никакого другого чувства, кроме простого любопытства. Он сжал ее руку.

— Я… может быть, не очень складно говорю…

Его неуверенные слова, так непохожие на все, что она слышала от него раньше, запали ей в душу. Ей стало жаль его. И себя. Они оба не знали, как выразить свои чувства, но это знали их тела. Может быть поэтому им было так хорошо вдвоем в тот день.

Это воспоминание потянуло за собой воспоминание об ощущениях, которые она тогда испытала, о тех раскаленных докрасна ощущениях, которые и сейчас снова набирали силу. Но было и еще что-то гораздо большее. Глядя в его лицо, впервые такое открытое, она поняла, что в ней заговорила любовь. И она испугалась себя, его, тех свежих и буйных эмоций, которые он высвободил в ней. Она боялась любить его, боялась того, что он может сделать с этой любовью.

И, словно догадавшись, о чем она думает, Квинн захотел сказать, что никогда не причинит ей зла. Но не мог. Пока они оба помогают Подпольной дороге, их спутниками всегда будет смерть, опасность потери, тюрьма. Кроме того, старые страхи обуревали Квинном Девро.

Страстное желание, охватившее их обоих, казалось, стало физически ощутимым, оно наэлектризовало воздух между ними, оно давно незримо связывало их, и стало лишь сильнее после их нежного свидания тогда, на пароходе.

Ему хотелось сказать, что он любит ее.

Ей хотелось сказать, что она любит его.

Но годы, проведенные в опасности, запечатали их уста молчанием. И хотя слова любви не были произнесены вслух, они были реальностью.

Мередит почувствовала, как тепло разливается по ее телу. Господи Всемилостивый, она любит его. Эта мысль вонзилась ножом в ее сердце и излилась бальзамом на раны ее души. Нелегко будет любить его, но как чудесно знать, что она сможет.

Он улыбнулся, видя, какая гамма эмоций отразилась на ее лице. Он и сам почувствовал все это. Ему хотелось смеяться и плакать.

Но он крепче сжал ее руку и поднялся, мягко притянув Мередит к себе.

— Нам надо поговорить, — сказал он, и ей ничего не оставалось, как просто кивнуть. Если бы он попросил ее последовать за ним в ад, она бы и это сделала.

ГЛАВА 18

Мередит так никогда и не узнала, каким образом Квинну накануне Рождественской ночи удалось найти закрытый экипаж. Заплатив кучеру и наказав ему куда-нибудь ехать, Квинн подсадил Мередит в карету и крепко обнял ее.

Они даже не попрощались с Леви и остальными. Квинн сказал, что они и так все поймут. Мередит засомневалась, но его чары опять околдовали ее и как бы окутали коконом. И сделали невосприимчивой к внешнему миру.

В карете было прохладно, а на улице — морозно и холодно. Сгущались сумерки, и сквозь стеклянные окошки кареты Мередит и Квинн могли видеть уютно освещенные окошки домов, принарядившихся к Рождеству. Группы людей, распевающих рождественские песни, бродили от дома к дому, и в их песнях звучали радость и надежда.

Мередит всегда радовалась и печалилась, слушая эти песни, задевавшие ту часть ее души, которая всегда мечтала о своей семье. Но сейчас, в объятиях Квинна, Мередит чувствовала восторг, и ее сердце, казалось, подпевало молодым радостным голосом и наполнялось собственной радостью.

Прикосновения Квинна обладали притягательной силой, и Мередит подняла голову, чтобы взглянуть на него. Он едва ощутимо потерся губами о ее губы, словно не до конца веря, что она здесь с ним.

Он осторожно провел рукой по ее лицу. Она никогда еще не выглядела так восхитительно, эта простодушная мисс Ситон, которая, оказывается, была членом Подпольной железной дороги с пятнадцати лет, которая умела плавать лучше, чем большинство мужчин, которая явно мало колебалась, прежде чем броситься в ледяную воду и поплыть к кишащему змеями берегу, и которая умела рисовать наравне с лучшими художниками. В ней было все это и гораздо больше, подумал он, глядя, как улыбка появляется на ее лице. Ее взгляд проник в его душу и похитил ее.

— Вы не представляете, в какой муке я жил последние недели, — сказал он мягко.

— Я думаю…

Он потянулся и поцеловал ее, одной рукой выпутывая ее шляпку из густых волос и пробегая пальцами по длинным прядям медового цвета. Ее сердце забилось сильнее, когда поцелуй стал глубже, и язык Квинна проник в ее рот, совершая длинные обжигающие движения. А Квинн ощутил восторг, когда язык Мередит ответил. Сначала она была почти застенчива, но вскоре на каждое движение его языка она стала отвечать движением своего. Квинн чувствовал, как трепещет тело Мередит от его легчайшего прикосновения, и знал, что его тело ведет себя так же.

Было ли это любовью?

Он обрушил водопад поцелуев на ее лицо, шею, думая о том, какая чудесная у нее кожа и как благоухает она весенними цветами. Он почувствовал, как рука Мередит коснулась его шеи и гладит его отросшие волосы. За прошедшие две недели он часто мечтал об этом, и теперь, когда мечта стала реальностью, он застонал от возбуждения.

— Квинн оторвался и посмотрел на Мередит, на губы, открытые для поцелуя, на подернувшийся дымкой взгляд. Однажды он чуть не уничтожил ее. Больше он этого не сделает.

— Как вы оказались в Цинциннати? — наконец спросил он, справившись с приступом грусти.

— У меня здесь подруга детства. Я много лет езжу к ней и к ее бабушке и дедушке.

— Они аболиционисты? — спросил он наугад, но ведь, скорее всего, именно так оно и было. Кто-то, или что-то, помимо ее единокровной сестры, должен быть связующим звеном.

Мередит кивнула, не зная, не понимая, почему изменилось его настроение. Магнетизм Квинна притягивал ее, вызывая в ней чувства, не согласующиеся с практическим здравым смыслом, которые она привыкла ценить.

— Та картина была ваша? Она скромно кивнула. Он усмехнулся.

— Я нашел еще одну. Думаю, она приехала вместе с нами на пароходе, но я тогда об этом не знал. Я страшно боялся, что это будет ваша последняя работа.

— Поля, — сказала она.

— Поля, — подтвердил он. — Картина в одном из моих сундуков. Мне казалось, я не смогу смотреть на нее… А теперь… возможно…

Мередит крепче прижалась к нему.

— Я рада, что вам понравились мои работы, особенно радуга.

— Хм-м, — пробормотал он, чувствуя, как возбуждение опять охватывает его. Ее тело так удачно прилегало к изгибам его тела. — В тот раз на пароходе был и кое-кто еще.

Мередит озадаченно взглянула на него.

— Дафна, ваша горничная. От радости Мередит захлопала в ладоши.

— Я так рада! Я очень о ней беспокоилась. Я попросила… друзей в Новом Орлеане позаботиться…

Квинн не мог сдержать смеха, и Мередит тоже засмеялась.

— А ведь мы были с вами на ножах, правда? — спросила она со смешком, но это был не тот глупый смех, который он слышал от нее на людях. Он был радостным и вызывал ответную радость.

— Я думала, как переправить ее на Север так, чтобы не выдать себя.

— Несмотря на то, что она удивительно хорошо умеет укладывать ваши волосы? — ехидно спросил он.

— Никому больше не удавалось так их укладывать, — весело ответила она. — Потихоньку Дафна пыталась сделать как-нибудь по-своему. Я подозреваю, она очень расстраивалась от того, что я настаивала именно на такой прическе.

Он откинулся на сиденье и расхохотался.

— Наверное, именно поэтому я был в отчаянии, что не могу забрать ее у вас. Я всегда думал, что ваши волосы могут выглядеть по-другому, гораздо лучше, — Квинн коснулся пальцем ее волос. — И я был прав.

— Как ей удалось убежать? — спросила Мередит.

— Кэм похитил ее из отеля. Мы пытались как-нибудь переправить ее на Север. Когда вы попали в мои…

— Лапы? — продолжила она.

Квинн проигнорировал ее едкое замечание.

— Тогда мы решили, что лучше будет забрать и ее… Мы опасались, что это будет последнее путешествие “Лаки Леди”.

— Из-за меня? — с любопытством спросила Мередит. Квинн пожал плечами.

— В вас всегда было что-то такое… скрытое… Бретт сказал, что вам всегда нужны деньги, и я подумал, что вы могли попытаться…

— Увеличить доход? — она согнулась пополам от смеха. — Представьте, то же самое я думала о вас. Когда вы пригласили за стол охотников за рабами…

Квинну удалось изобразить замешательство. Ему не в чем было обвинить Мередит.

— Это играло мне на руку, — объяснил он. Мередит стала серьезной.

— Почему именно Дафна?

Квинн не понял, отчего вдруг в ней произошла такая перемена.

— Дафна мечтала о свободе. Когда я был в Бриарвуде, мы с Кэмом говорили о ней с Пастором.

Кое-что Мередит стало ясно, но некоторые сомнения у нее все же оставались.

— И там вы увидели рисунок лисы?

— И портреты братьев Кэррол.

— А как все это объяснил Пастор?

— Он сказал, что рисунки прибыли из Нового Орлеана.

— Он мог бы сказать мне о вас, — задумчиво произнесла Мередит.

— А мне о вас. Это избавило бы нас от многих проблем. Они посмотрели друг на друга и опять улыбнулись.

— Как вы думаете, почему он ничего не сказал? — спросила Мередит.

Квинн пожал плечами.

— Обо мне знают совсем немногие. Большинство из тех рабов, которых мы перевозили, даже не знают, на каком пароходе. Так безопаснее.

Мередит с сомнением посмотрела на него.

— А может быть, он беспокоился о том, что произойдет, если мы окажемся вместе, — Квинн посмотрел на нее сверху вниз и улыбнулся той полуулыбкой, которая так много скрывала. Она почти физически ощутила, как он отдаляется от нее.

— Не надо, — потребовала она.

— Что не надо? — его брови сошлись на переносице.

— Не прячьтесь опять.

Он понял, о чем она говорит, и не стал ей возражать, а просто легко погладил ее по щеке. Квинн хотел, чтобы Мередит оставалась с ним, хотя и понимал, как это опасно и для нее, и для дела, которому они оба служили.

Мередит поняла, какая борьба происходит в его душе, и изменила тему разговора.

— А где сейчас Дафна?

— В Каире, у друзей. Я надеюсь, что это надежное место. Мы не знали, стал ли ваш брат ее владельцем, и не объявил ли он ее розыск. — Вспомнив о своих опасениях, о смерти, он опять помрачнел, и Мередит почувствовала, как нелегко далось ему признание своей вины.

— Так она не поехала в Канаду?

В этот раз Квинн дружески улыбнулся.

— Ей не хотелось уезжать от Кэма. А так они могут видеться время от времени.

— Дафна? — в голосе Мередит прозвучало удивление. А потом она вспомнила, как Дафна выходила из каретного сарая, а она, Мередит, обвинила во всем Квинна.

— Мне, кажется, следует извиниться, — сказала она мрачно. Ей казалось удивительным то, что она чувствовала себя с ним так естественно, так уютно. Особенно удивительным после того, что она испытывала к нему ненависть на протяжении последних недель. Но в кухне у Леви Мередит поняла, что она была неправа, думая, будто бы Квинн просто использовал ее, он страдал так же жестоко, как и она, а может быть, и еще сильнее.

Квинн Девро поднял бровь.

— Я думала, что вы ее добиваетесь. Я думала, именно поэтому вы хотите ее купить.

Он издал возглас изумления.

— Так вот почему вы были так враждебно настроены ко мне!

— Ну, понимаете, я видела, как располосована спина Кэма, а тогда за обедом вы дали понять, что это вы…

— Это случилось задолго до того, как я его нашел. Сейчас он свободен, как вы и я, — сказал, усмехаясь, Квинн. — Я так убедительно говорил?

Мередит поморщилась.

— Настолько убедительно, что я опасалась, как бы он не перерезал вам горло в тот же день в вашей собственной каюте.

— Вы беспокоились за меня, — произнес Квинн, тронутый ее откровением.

— Я не люблю насилие, — возразила, защищаясь, Мередит.

— Скажите это синяку на моей голове, — улыбнулся он, а она подумала, что Квинн Девро совершенно очарователен, когда улыбается так искренне, как сейчас, а не насмешливо, как обычно.

— Вы заслужили, — ответила Мередит.

— Ну да, конечно, если не раньше, то позже. Мередит сжала его руку.

— Тогда я подумала, что вам нужна… только информация.

— О, дорогая Мередит, я был до смерти перепуган теми чувствами, которые тогда испытал. Я не знал, что мне делать. Мне надо было подумать. А когда вы исчезли… — его голос стал резким, прерывистым, всякая радость пропала из него.

Мередит хотелось побольше узнать об этом человеке. Но вокруг Квинна Девро по-прежнему была стена, которая удерживала ее от многих вопросов. И все-таки ей было с ним так спокойно. Даже оказавшись несколько недель назад его пленницей, Мередит чувствовала удивительную, странную защищенность до того самого момента, когда он оставил ее одну после того, как они занимались любовью. И тогда ее собственная боль и чувство незащищенности заставили ее сделать нечто невероятно опасное.

— А вы зачем приехали в Цинциннати? — спросила она.

— Чтобы рассказать Леви о том, что произошло, — медленно ответил Квинн. — И попытаться разыскать вашу сестру.

Мередит сжала его руку. Он не мог бы выразить свои чувства яснее, чем выразил их этим одним предложением. Он все понял и посочувствовал ей. Но молчание затянулось, и Мередит решила подразнить Квинна, чтобы узнать, как далеко ей будет позволено зайти.

— Все?

— Что все?

— Вы собирались рассказать ему… все?

У него перехватило дыхание.

— Все, — наконец произнес он.

— А теперь?

— Я очень рад, что мне не нужно этого делать. Думаю, чем меньше сказано, тем лучше, хотя, мне кажется, Леви почти обо всем догадался, — Квинн крепко обнял ее, словно боясь, что она может убежать опять. Он сдерживал смех, и Мередит услышала рокот, похожий на звук отдаленного грома. — Наверное, Леви скажет, что мы нарочно сталкиваемся друг с другом без конца, по чьему-нибудь плану.

— Но по чьему? — спросила Мередит, подняв голову, чтобы заглянуть в его мерцающие голубые глаза.

— Я подозреваю, что вы считаете, будто сам дьявол за это в ответе, — сказал он с мрачным юмором.

Мередит проказливо улыбнулась.

— Я долгое время была в этом убеждена.

Карета остановилась, в стенке между пассажирами и кучером открылось окошко. Квинн протянул вознице еще одну банкноту, и колеса экипажа опять закрутились. Мередит выглянула в окошко. Небо окрасилось в нежно-розовый цвет, а звуки рождественских песен еще плыли по улицам.

— Он, наверное, хотел бы вернуться домой, все-таки рождественская ночь, — сказала Мередит, имея в виду кучера.

— У его семьи будет чудесное Рождество. Думаю, ему неплохо, — суховато ответил Квинн.

— Но мы же не можем провести в карете всю ночь.

— Почему бы и нет? — ответил Квинн. — Я не могу привести вас к себе в отель.

— Мы могли бы пойти к Мерриуэзерам.

— Но там же будут люди?

— И много, — кивнула Мередит.

— Тогда это не годится, — вздохнул Квинн.

— Но все будут думать, куда я… мы делись.

Квинн наклонился и поцеловал Мередит, избавляя ее этим поцелуем от всех вопросов.

— У вас восхитительный рот, мисс Ситон, — сказал он после поцелуя.

— Хм, — пробормотала Мередит, не в силах найти подходящий ответ и раздумывая над тем, как приятно кружится у нее голова. Она не обращала внимания на цоканье копыт, стук колес и покачивание экипажа, если только оно не прижимало ее к Квинну еще теснее.

Реальность была только одна — Квинн Девро и то, что он страдал из-за нее, и беспокоился о ней, и явно был к ней неравнодушен. Хотя он не произнес тех слов, которые Мередит хотела услышать, но всем своим поведением давал ей понять, какие чувства он испытывает, и Мередит понимала, что и это было очень необычным для него.

Некоторое время они молчали. Им не надо было ни о чем говорить — им было достаточно того, что они вместе.

Квинн почувствовал, как сжимается его грудь, и погрузил пальцы в волосы Мередит.

— Мне нравится, когда они у вас распущены, — сказал он.

— Это причина, по которой я приезжаю в Цинциннати, — тихо сказала она. — Здесь я могу быть сама собой. А вы — вам не опасно приезжать сюда, чтобы повидать Леви?

— Это преимущество моего дела, — ответил Квинн. — Леви — купец, как и Элиас в Новом Орлеане. Оба перевозят грузы вниз и вверх по реке, а я наношу им визиты редко и с большой осторожностью. И хотя известно, что Леви — аболиционист, он держит в секрете свою связь с Подпольной железной дорогой.

— А Бретт знает?

— Нет, — с сожалением ответил Квинн. — Он считает, как и все остальные, что я негодяй, гуляка и игрок.

Мередит успокаивающе погладила его по руке.

— А я и вправду во многом таков, — добавил он, словно предупреждая ее.

— Знаю, — весело согласилась Мередит.

— Дерзкая ведьма, — заметил Квинн.

— Высокомерный негодяй, — сказала она в ответ. — Совсем не похож на юношу, который однажды летним днем сделал мне качели.

Он сжал ее пальцы, которыми она водила по его запястью, вызывая в нем волны желания. Он поднес ее руку к своим губам и по очереди поцеловал каждый пальчик, а затем перевернул ладонь и покрыл ее поцелуями с коварной настойчивостью. Закончив, он слегка покусал ее ухо.

— Я помнил вас очаровательным ребенком. А когда встретил вас на “Лаки Леди”, ужасно разочаровался. — Квинн покачал головой. — Это хихиканье.

— Не больше, чем я, — усмехнулась Мередит. — Мой рыцарь в сияющих доспехах обедает с охотниками за рабами. Я была оскорблена.

— А я видел с удивлением, что же произошло с милой девочкой с лучистыми глазами, — а в его собственных глазах плясал чертенок веселья. — Пока вы не отпустили колкость насчет джентльменов, что заставило меня задуматься.

— Вы вызывали во мне самые плохие чувства.

— Вот как, неужели? — спросил он без особой радости. — А я видел, как сияли ваши глаза, и как вы изо всех сил пытались спрятать этот блеск.

Экипаж опять остановился, и окошко открылось. Уже стемнело, и певцы рождественских песен разошлись по домам, да и карет уже почти не было, В окошко проследовала очередная банкнота весьма изрядного достоинства, и стук колес возобновился.

— Этот человек, кажется, разбогатеет, — весело заметил Квинн, предупреждая протест, который, как ему показалось, должен был последовать с ее стороны.

— А вы знаете, что мы уже двадцать раз проехали туда-сюда по этой улице? — спросила Мередит.

— Так вы подглядывали! — обвинил ее Квинн.

— Нет. Я просто уже знаю, на каком ухабе меня бросит в ваши объятья.

— Не так уж и часто это происходит.

— Я пожалуюсь мэру Цинциннати, что улица слишком ровная.

— Хорошая идея, — произнес он, пощипывая губами ее ухо.

— Квинн…

— Скажите еще раз.

Она повиновалась, соблазнительно растягивая звуки его короткого имени, распевая его в тесном пространстве кареты:

— Квинн.

— Думаю, мы здесь навсегда и останемся.

— Кучер будет возражать.

— Пока я вручаю ему деньги — не будет.

— Мерриуэзеры будут обо мне беспокоиться. Последовало долгое молчание.

— Я не хочу везти вас домой, — сказал, наконец, Квинн. Ему не надо было ничего объяснять. Здесь они были в укрытии, куда ничто не могло проникнуть. Все же в голове Мередит теснились вопросы. Каков же на самом деле Квинн Девро и почему он работает на Подпольную железную дорогу? Что такого произошло с ним за годы его отсутствия, что теперь он идет на такой риск?

Но она не требовала ответов, как и он от нее. Достаточно того, что они вместе, что он снова вошел в ее жизнь и принес силу, спокойствие и радость.

Радость. Чувствовала ли она радость?

Через несколько секунд, когда Квинн поцеловал ее, она поняла, что да… Его зовущие приоткрытые губы, совершавшие медленные движения, погрузили ее душу в водопад, буйный и нежный одновременно.

Первым отодвинулся Квинн.

— Прекрасная Мередит, Мерри. Мерри <Merry (англ.) — веселая, радостная, славная.> подходит тебе, любовь моя.

— Это ты делаешь меня такой, — прошептала она в ответ. Он крепко обнял ее.

— Что же нам делать, Мередит? — это был не столько вопрос, сколько стон отчаяния.

Мередит не хотелось об этом думать. С самого первого момента их встречи она ощутила, что он не тот мужчина, которого можно укротить, связать, даже хотя бы каким-нибудь образом ограничить. А у нее была своя цель — разыскать Лизу, и своя — робкая — борьба против системы, внушавшей ей отвращение. Внезапно Мередит осознала, почему Пастор сказал так мало. У них не могло быть совместного будущего.

Но сегодняшний день принадлежит ей. Она возьмет сегодня и завтра столько, сколько сможет. Поэтому она сделала вид, что не поняла Квинна.

— Мне действительно пора возвращаться.

— Понимаю, — ответил со вздохом Квинн. Он постучал по стенке кареты, и она остановилась, окошко открылось и посиневший от холода кучер вопросительно посмотрел на них.

Квинн обернулся к Мередит:

— Какой адрес?

Когда она сказала адрес, окошко закрылось, и карета устремилась вперед быстрее, чем раньше. Мередит с тоской ожидала ухабов, которые прижимали ее к Квинну.

Когда экипаж остановился у ярко освещенного дома Мерриуэзеров, дверь дома немедленно открылась. Мередит наблюдала, как Квинн легко соскочил со ступенек кареты и, вложив еще некоторое количество банкнот в руку кучера, пожелал ему приятного Рождества. Затем Квинн протянул Мередит руку и помог ей выбраться из кареты. Экипаж уехал, а они остались стоять на темной улице.

Мередит не ожидала, что Квинн Девро поступит подобным образом. Она думала, что он захочет сохранить свою репутацию игрока. Но он стоял рядом с ней и терпеливо ждал, когда она его представит, к ним тем временем приближались Мерриуэзеры, Салли и ее муж, а в голосах их слышалась тревога, которая терзала их весь вечер.

— Это я виноват, — сказал Квинн, чарующе улыбнувшись. — Мисс Ситон — моя давняя знакомая, клиентка моего брата, у нас было много тем для разговора.

Мередит ничего не оставалось, как представить Квинна, и он тут же был приглашен разделить с хозяевами Рождественскую трапезу. Мередит была очень удивлена, когда он охотно принял приглашение.

Она потянулась к нему и шепотом спросила:

— А Кэм?

— Думаю, Кэм меня поймет, — мрачно улыбнулся Квинн.

— А это разумно? — допытывалась Мередит.

— Нет, — нежно прошептал он ей на ушко, — но с тех пор, как я вас встретил, я часто поступаю неразумно.

И он отвернулся от нее и переключил весь свой шарм на семейство Мерриуэзеров. Мередит уже видела, как он очаровал тетушку Опал и Роберта. И все же с изумлением смотрела, как легко он творит то же самое чудо с ее друзьями. Через несколько минут они уже пригласили его поехать с ними в церковь этой ночью, и опять, к ее удивлению, он согласился.

Подавая мужу руку, Салли одобрительно мигнула Мередит.

Из всех удивительных событий, происшедших с Мередит с тех пор, как она встретила Квинна, самым удивительным оказалось это посещение церкви. Как чудесно было стоять с ним рядом, смотреть на его смуглое лицо, на которое падал мигающий огонь свечей, слушать, как его сильный баритон ведет мелодию старой-старой рождественской песни. Салли смотрела на него с восхищением, а ее безупречное сопрано и его глубокий низкий баритон заставили всех, присутствующих в церкви, смотреть в их сторону.

Вот и вся секретность, подумала Мередит. Но эта единственная настороженная мысль не могла испортить большой радости — стоять рядом с ним, собственнически держа его под руку и впервые в жизни чувствовать, что Рождество — и ее праздник. Ее сердце стучало так, что Мередит испугалась, как бы оно не разорвалось, но голосок внутри нее нашептывал, что нет, оно не может, не станет разрываться, и все будет хорошо.

Но в последующие несколько дней казалось, что это все не может случиться. На следующее утро Квинн появился с небольшим свертком в руках. Мередит даже не удивилась, как ему удалось что-то купить в рождественское утро. Ее уже ничего не удивляло из того, что он делал.

Ее глаза засияли, когда она взяла сверток, распаковала его и увидела золотой медальон искусной работы. Никогда еще она не получала таких подарков. Мередит крепко прижала его к груди, думая о том, что, к сожалению, ей придется отказаться от такого подарка. По правилам приличия, это был слишком дорогой подарок, но, подумала Мередит, я и так нарушаю все приличия.

— А у меня для вас ничего нет.

Он улыбнулся, глядя на нее сверху вниз.

— Вчера вы сделали мне самый лучший в мире подарок — оказались живой и здесь.

— Ну, это не считается, — заспорила Мередит.

Квинн посмотрел на ее озабоченное и расстроенное лицо.

— Тогда я предлагаю вот что. Вы нарисуете “Лаки Леди”. Ее глаза просияли.

— Решено, — согласилась она.

Квинн ласкал ее взглядом, видел открытую улыбку, которой он не видел раньше, лицо, полное жизни, глаза, в которых мерцали золотистые огоньки. И он принял безрассудное решение.

— Я хочу остаться здесь на несколько дней.

Он и не думал, что ее лицо может просиять еще больше, но случилось именно так, и Квинн не стал прислушиваться к внутреннему голосу, твердившему ему об осторожности. С Мередит он чувствовал себя удивительно хорошо и свободно.

— А Кэм? — теперь она легко произнесла это имя. Ведь он был другом Квинна, ее другом. Уголок рта Квинна разогнулся.

— Думаю, он мог бы отправиться в Каир.

— А это не опасно?

— Нет, опасно, если его узнают, но он мастер пробираться повсюду незаметно.

— Тогда у меня будет и для него подарок, — радостно сказала Мередит. — Документ, дающий Дафне свободу. У Леви есть адвокат, который завтра может оформить все бумаги.

Квинн сжал руку Мередит. Это был лучший подарок для Кэма и Дафны. От своего друга он знал, как Дафна не хотела и боялась возвращения в Бриарвуд. Ей требовалось немало мужества, чтобы оставаться в Иллинойсе. Ему хотелось наклониться и поцеловать Мередит, но в комнате они были не одни — за ними наблюдали несколько пар откровенно любопытных глаз.

Чувства Квинна отразились на его лице, и Мередит было этого достаточно. Но почувствовав, как радость наполняет ее, она сказала себе, что надо помнить об осторожности.

Квинн заметил, как тень пробежала по лицу Мередит, и догадался отчего. И с удивлением открыл для себя, что скорее радуется этому, чем огорчается. В их жизни осторожность была необходимым и весьма уважаемым качеством. А в забавной комбинации невинности, подозрительности и таланта, которые требовались для того, чтобы обманывать окружающих, было что-то, что очаровывало и возбуждало Квинна.

Отчасти он ощущал себя тем молодым человеком, которым был до того, как потерял в Англии свою невинность. Впервые за годы, прошедшие после его ареста, он почувствовал, что живет и надеется. Он усмехнулся, осознав, что занимается ухаживанием.

Он пытался действовать постепенно. Она ничего не знала о нем, о годах, которые он провел в Австралии. Что бы она сказала, если бы узнала, что он — беглый каторжник, что он, как пес, сидел на цепи и подвергался страшнейшим унижениям? Что он в ответе за смерть своего лучшего друга?

Прошлой ночью он снова и снова твердил себе об этом… и продолжал твердить утром, когда, постучав в дверь Леви, убедил того открыть лавку, чтобы выбрать подарок. Он повторил себе это, глядя во встревоженные глаза Леви и рассказывая ему кое-что из их разговора с Мередит в карете. Он твердил себе об этом, когда, спешно одевшись, спешил к Мерриуэзерам в час, несомненно ранний для обеда. Он столько раз повторил себе все это, что слова эхом звучали в его голове.

Он напомнил себе, что всегда приносил несчастье всем, кого любил, что дал себе клятву никого больше не любить. Ему надо запереть на засовы свое сердце и не пускать туда любовь к Мередит, надо доказать ей, что любить его — неблагоразумно и небезопасно.

И все же его сердце наполнялось радостью всякий раз, когда он думал о ней, вспоминая ее дразнящую улыбку, смутную грусть в ее глазах, о том, как бережно она держала его руку, словно та была покрыта золотом, а не мозолями. Как она касалась его — словно он был особенным, словно она боготворила его. Прошло много времени с тех пор, когда он ощущал себя особенным. А ему нравилось это чувство. Очень нравилось. И, черт возьми, он не мог с ним бороться. Больше не мог.

Квинн взглянул на медальон в руке Мередит.

— Разрешите, я надену его вам? — спросил он.

От ее улыбки, немного дерзкой, немного неуверенной, его сердце сжалось, а руки задрожали, когда он, застегивая тоненькую цепочку вокруг ее шеи, откинул ее золотистые волосы на одно плечо. Его пальцы задержались на ее шее немного дольше, чем это было необходимо, и, наверное, долго оставались бы там, если бы Салли не подошла полюбоваться на медальон.

Он сделал шаг назад. Глядя на ее золотисто-каштановые волосы, которые легли мягкими локонами вокруг ее лица и на спину, он вспомнил ощущение, которое он испытал, держа ее волосы в ладони в тот день, когда они занимались любовью, и все его тело напряглось от нахлынувшего желания. Он вздохнул с облегчением, когда их пригласили за стол, и Мередит села напротив него. Он едва замечал полные любопытства взгляды, которые бросали на них сотрапезники, пока они с Мередит вели разговор без слов, не отрывая взглядов друг от друга.

После обеда Салли спросила, не составит ли Квинн ей компанию — она хотела исполнить рождественские песни. С тех пор, когда он пел в последний раз, прошло много времени, долгие годы, поэтому он стал отказываться. Квинн и сам не понимал почему. Может быть потому, что музыка напоминала прежнюю счастливую жизнь, его семью, а эти воспоминания были вытеснены годами страданий. В семье они часто пели, у всех были хорошие голоса, но когда, вернувшись домой, он узнал, что его отец и брат умерли, он стал избегать песен, избегать напоминаний о беззаботных временах.

— Ну пожалуйста, — попросила Мередит, заметив, что он колеблется.

Он кивнул и подошел к роялю. Салли села, разложила ноты и жестом приказала ему сесть рядом. Салли была прекрасным музыкантом, и вот первые ноты старинной песни “Я видел три корабля” поплыли по комнате. Она начала петь, и к ее мягкому чистому голосу скоро присоединился чудесный баритон Квинна. Прорепетировав, они пропели песню каноном, соединяя голоса в припеве, и когда песня кончилась, звук их голосов еще таял в воздухе.

Затем Салли стала исполнять “Что за дитя” и внезапно ее голос замер, когда Квинн подхватил мелодию.

Мередит оцепенела: ни в одном мужчине не видела она столько страсти, сколько звучало в голосе Квинна. В нем слышалась боль, сострадание и любовь. В зале было тихо, и она поняла, что остальные тоже находились под сильным впечатлением. Мередит не сознавала, что по ее щекам бегут слезы, стоящие в глазах, Мередит увидела, как лицо Квинна приобрело давно знакомое выражение насмешки над самим собой. Без аккомпанемента он начал петь “Упокой вас Господь, джентльмены”, и вскоре песня была подхвачена другими.

После этого он быстро простился, оправдываясь тем, что у него назначена встреча, но Мередит заподозрила, что причина была не в этом, — похоже он был озадачен тем, что раскрыл ту часть своей души, которая была раньше так тщательно спрятана.

У двери Квинн наклонился и быстро, почти безразлично поцеловал Мередит в щеку.

— Я заеду завтра, — сказал он, — за бумагами Дафны.

Она кивнула, чувствуя, какой напряжен. Ей хотелось попросить его остаться, не уходить, побыть с ней, но она не могла. Что-то в его взгляде сказало ей, что не надо ни о чем просить.

— Тогда до завтра, — сказала Мередит.

Его мрачное лицо несколько смягчилось. Но он лишь склонил в знак признательности голову и быстро вышел. За спиной Мередит стояла Салли.

— Он удивительный, — прошептала она.

Мередит не ответила. Чувство потери захлестнуло ее, когда Квинн исчез за углом. “Нет, — сказала она себе. — Не будь дурочкой”.

Квинн Девро, как она выяснила, был непревзойденным актером. После того, как он ее похитил, она не сомневалась в его безжалостности. Ее рассудок, который всегда был настороже, пытаясь оградить ее от беды, не мог удержаться от вопроса, не был ли образ нежного, ранимого капитана Девро лишь еще одной его ролью.

ГЛАВА 19

Квинн провел много ночей без сна в своей жизни, но ни одна из них не была так мучительна, как эта.

Вчера ему вдруг показалось, что он — школьник, который ухаживает за своей первой девушкой. Он совсем позабыл об осторожности и открыл чувства, которые, как ему казалось, были навсегда похоронены.

Но как хорошо было ощущать душевную теплоту, ловить на себе ласковый взгляд, который взамен просил так мало! Он по-прежнему видел ее лицо, озаренное радостью, когда она разворачивала его подарок, когда смотрела на него за столом.

Но, черт возьми, так не пойдет. Это слишком опасно для них обоих. Или им обоим придется покинуть Подпольную дорогу. А Квинн сомневался, что Мередит сделает это, по крайней мере, до тех пор, пока не найдет свою сестру. Теперь он знал, какой упрямой она может быть.

А он и так уже многим рискнул. Несмотря на беззаботные слова, сказанные тогда, Квинн понимал, что его появление в Цинциннати было неразумным, даже опасным. Но он больше не был тем холодным, тщательно взвешивающим каждый свой шаг человеком вне закона, каковым был раньше. Казалось, его живот был стянут, а сердце сжималось в мучительном предчувствии наслаждения. Теперь он понимал, чего ему не хватало. Его жизнь могла бы быть сносной, если бы он не познал любви, если бы ничего в жизни не ждал. Сейчас, познав любовь, он понимал, как был несчастен. Прошедшие два дня подарили Квинну теплоту, радость, и теперь ему хотелось всего этого больше и больше. Жестокое, непреодолимое желание снедало его. Теперь Квинн понял и озабоченность Кэма в последние дни, и его одержимость Дафной. Сейчас и Квинн был одержим.

Вчера вечером они с Кэмом выпивали. Не раз и не два. Бог знает, сколько раз. Кэм праздновал новость об освобождении Дафны, Квинн пытался найти успокоение. После недель, проведенных в пьяном угаре, ему пора было понять, что алкоголь ничего ему не даст.

Он нуждался в Мередит. Черт, он хотел ее.

На следующее утро Квинн неохотно поднялся, понимая, что вчерашний вечер не принес ему ничего, кроме головной боли и ощущения, что живот набит камнями.

Удивляясь, что руки не дрожат, Квинн побрился, действуя очень осторожно и с любопытством разглядывая в зеркале свое лицо. Оно было все тем же и все же немного другим. Когда он вглядывался в свое лицо, уголок его рта не много приподнимался. Глупец. Он-то думал, что после Морганы приобрел иммунитет к любви: однажды переболел и больше никогда не заразится. Как прививка от оспы. Однако, сердце его билось быстрее, чем обычно, он сгорал от желания поскорей увидеть бумаги Дафны. Он не мог признаться, что его необычное нетерпение было в изрядной степени вызвано потребностью поскорее увидеть Мередит. Он только возьмет бумаги Дафны и сразу же уедет, пообещал он себе. Он составил длинный список необходимых дел — они как бы оправдывали необходимость быть подальше от Мередит, но очень хорошо понимал, что пошлет к черту все дела в ту же секунду, когда его пригласят остаться.

Наутро после Рождества Салли отправилась с визитом к своим родителям. Мередит рисовала, пытаясь припомнить мельчайшие детали “Лаки Леди”: пряничную отделку надстроек, фонари, большое гребное колесо. Корабль на ее листе уже обретал форму.

Салли заглянула через плечо.

— Это его пароход? Мередит кивнула и покраснела.

— Расскажи мне о нем. Он такой загадочный…

— Мне очень жаль, но я не могу. Я и сама многого не знаю. Только то, что он владеет пароходом, а его брат — мой опекун.

— Я еще не встречала такого красивого мужчину, — сказала Салли мечтательно. — Не считая, конечно, Гаррета, — поспешно добавила она.

— Хм, слишком красивый, — ответила Мередит.

— Никто не может быть слишком красив.

Мередит подняла бровь, демонстрируя несогласие,

— Он смотрит на тебя влюбленным взглядом.

— Взгляд бывает обманчив.

— И ты тоже смотришь на него влюбленными глазами.

— И это тоже может быть очень обманчиво.

— Зачем же ты тогда рисуешь его пароход?

— Только потому, что я ему обещала. — Не думаю, что только поэтому.

— Салли, он игрок.

— Это делает его еще очаровательнее.

— И нечестный человек.

— Понимаю, — с удовлетворением ответила Салли, — это как раз то, что тебе нужно.

Мередит попыталась выглядеть обиженной, но дальше глуповатой улыбки дело не пошло.

— Салли!

— А какой у него голос! Вы можете приходить вдвоем, и мы будем петь.

— Я же не умею петь.

— Я знаю, — Салли хихикнула, — я имею в виду — я и твой капитан.

— А что подумает Гаррет?

Он сказал, что вчера мы пели замечательно. Гаррет — человек широких взглядов. Кроме того, все заметили, что твой капитан ни на кого, кроме тебя, не смотрел: и уж точно не смотрел на меня, старую замужнюю женщину.

Салли вовсе не была похожа на старую замужнюю женщину, и Мередит не могла удержаться от смеха. Ее подруга никогда не выглядела более счастливой, никогда так много не смеялась и не поддразнивала Мередит. Замужество пошло ей на пользу. Мередит стала раздумывать о том, какой может быть семейная жизнь с Квинном Девро. Он был так не похож на трудолюбивого и приветливого Гаррета Бейли. Она не могла представить Квинна довольным, тем более счастливым, каким-то одним местом, одним человеком.

— Ерунда, — повторила Мередит, хотя эта мысль показалась ей привлекательной.

Словно в ответ на эту реплику раздался нетерпеливый стук в дверь, и Салли улыбнулась.

— Ерунда? — она засмеялась, видя как краска заливает щеки Мередит, быстро подбежала к двери и, открыв ее, обнаружила Квинна Девро, который, оказавшись здесь, выглядел не менее смущенным, чем Мередит при виде него” Салли, прежде чем повернуться к Квинну с широкой улыбкой, не могла удержаться и не послать Мередит улыбку, означавшую: “Я же тебе говорила… ”

— Миссис Бейли, — официально обратился Квинн к Салли, — Мередит говорила, что у нее на утро есть несколько дел. Я подумал, что мог бы сопровождать ее.

— Я думаю, что это прекрасная мысль, — сказала Салли, — мне надо уйти, и мы как раз думали, как же мы сегодня будем развлекать Мередит. — Она избегала сердитого взгляда подруги. — Пожалуйста, входите, капитан. Она соберется через несколько минут. Ей ведь только плащ нужен, правда, Мередит?

— Скорее, ружье, — пробормотала Мередит так, чтобы Салли могла ее слышать. Она не делала секрета из того, что наметила в жертвы свою подругу.

— Ах, да, и шляпка, конечно, — продолжала Салли беззаботно, — я принесу. — Подмигнув, она выскочила из комнаты, оставив Мередит наедине с Квинном.

Квинн не мог удержаться от легкой усмешки, заметив явное сводничество Салли и смущение Мередит. Он увидел блокнот в ее руках и подошел поближе, с интересом разглядывая набросок.

— Очень хорошо!

Руки Мередит дрогнули. Он всегда оказывал на нее такое действие.

— Было бы лучше, если бы я увидела пароход еще раз. Он внимательно посмотрел на нее.

— Можно, — сказал он, — поедем вместе. На “Звезде Огайо” мы доберемся до Каира, а там подождем “Лаки Леди”. По времени как раз успеем.

Квинн не понял, откуда взялась эта идея. Раньше она ему и в голову не приходила. На самом деле он раздумывал совершенно об обратном.

Он планировал съездить вместе с ней в контору юриста за документами Дафны, а затем распрощаться и уехать. Оставить ее, Цинциннати, и всю ту сумятицу, что она создавала в его душе. За завтраком он ничего не мог есть: он решил, что такой путь будет самым верным. А сейчас — задержал дыхание, ожидая ее ответа.

— Да, — просто ответила она, не в силах вымолвить больше ни слова. Она едва могла вздохнуть, глядя на него. Был ли Квинн, чисто выбритый и соблазнительно пахнущий, в это утро еще более неотразимым, или он становился все дороже для нее? Часть за частью она подбирала кусочки головоломки, которой был Квинн, и чем больше она узнавала, тем более он притягивал ее.

Ей нравилась его дружба с Кэмом. Ей нравилось, как легко он очаровал ее друзей. Ей нравилось чувство, звучавшее в его чудесном голосе. Ей нравилось нежное прикосновение его рук, и особенно взгляда. Ей даже нравился его хмурый вид, означавший, что он смущен так же, как и она.

А сейчас он хмурился, словно не мог поверить в ее легкое согласие.

— Вы понимаете, о чем я говорю? — добавил он резко. Но она больше его не боялась. Вчера ночью она думала, видит ли она настоящего Квинна Девро, или лишь то, что он хотел ей показать. Возможно, краем сознания она до сих пор раздумывает над этим. Но ей очень хотелось воспользоваться случаем. Более того, ей приходилось это делать.

Она кивнула, заметив быстрый проблеск оживления в его глазах, прежде чем он опять принял безразличный вид.

Он как-то покорно вздохнул.

— Не знаю, что мы делаем, Мередит, но кажется, я не могу иначе.

— Понимаю, — ответила она.

Это простое признание заставило его усмехнуться. Он никогда не встречал женщину, в которой было так мало коварства. Когда, сказал он себе, она не играла роль дурочки.

— Это может быть опасно, — предостерег он, — и, скорее всего, неблагоразумно.

Теперь усмехнулась она.

— Так вот как вы соблазняете женщин — предупреждая их об опасности?

Он пожал плечами, сдерживая смех. Ему было не совсем понятно, кто же кого соблазнял.

— У меня не было возможности установить закономерность, — ответил он с притворной скромностью.

Она скептически взглянула на него.

— И это знаменитый капитан Девро? — поддразнила она. — Я разочарована.

— Я всегда могу попытаться исправиться, — ответил он, но глаза его говорили совсем другое.

Ее сердце забилось быстрее, она с трудом вздохнула. Квинн Девро, без сомнения, был самым порочно привлекательным мужчиной из всех, кого она знала, со своей дьявольской улыбкой на губах и морщинками вокруг глаз. Хотя она вдруг обратила внимание, что его глаза, глубокая синева которых причиняла ей боль, по-прежнему не улыбались. Словно они были недоступны, словно принадлежали кому-то другому, чужаку, стоявшему рядом и наблюдавшему за ней.

Она встала, забыв про альбом на коленях. Он упал, и Квинн быстро нагнулся и поднял его.

— Какая неосторожность по отношению к моему подарку, — сделал он ей замечание.

— Это ваша вина, — ответила она. — Вам всегда удается…

— Смутить вас? Она кивнула.

— Хорошо, — сказал он с удовлетворением. — Нам пора ехать к поверенному Леви. Мой друг очень нетерпелив.

Мередит заметила, что Квинн и сам проявлял нетерпение, ожидая, пока она возьмет плащ, шляпку и перчатки. Когда она собралась, он взял ее за руку.

— Как… — она хотела узнать, как они поедут.

— Кучер, который нас возил в рождественскую ночь, — перебил он ее, по лицу поняв, о чем она хочет спросить, — он узнал у Леви мое имя и сегодня с утра появился у отеля предложить свои услуги. Мне кажется, он считает меня сумасбродным миллионером.

— Конечно, сумасбродным, — она хихикнула.

— Только когда я с вами. Обычно я весьма рассудителен.

— Игрок не может быть рассудительным.

— Ах, вы ошибаетесь, любезная мисс Ситон. Я выигрываю гораздо больше, чем проигрываю, и это делает азартные игры очень доходной профессией.

— Да, но я всегда слышала обратное.

— И это тоже верно.

— Тогда как же…

Они подошли к экипажу, кучер снял шляпу и, улыбаясь, поклонился им со своего места, словно они были старыми знакомыми. Возможно, они и были. Ведь они провели вместе практически весь рождественский вечер.

Квинн помог ей сесть, сел рядом, улыбаясь ей так, что она почувствовала, как земля уплывает из-под ног. Она пыталась взять себя в руки и вернуться к разговору, из которого она бы смогла больше узнать о Квинне.

Но этот разговор его больше не интересовал. Ничто, кроме ее близости не интересовало его. Ничто, кроме цветочного запаха ее волос, ее тонко очерченного лица, дерзко вздернутого подбородка, нежного румянца на щеках.

— Вы очаровательны, — заметил он с грустной улыбкой, словно сожалея об этом.

Она покраснела, и он понял, что она не привыкла к комплиментам. Его это изумляло. Он ее жалел. Она так много теряла, не сознавая своей красоты. Мередит так много лет старалась спрятать ее, рассуждал Квинн, что и сама поверила в то, что некрасива.

Он обнял ее. Даже сквозь тяжелый плащ он почувствовал ее хрупкое тело и сразу вспомнил тот день, который они провели в его каюте. Квинн ощутил, как напряглось его тело и что-то зажглось внутри.

Лавка Леви находилась всего в двух кварталах, и Квинн чувствовал и облегчение, и горечь оттого, что они приехали прежде, чем пожар разгорелся. Он помог Мередит выйти, надеясь, что она не заметит его состояния. Леви встретил их улыбкой.

— Я вижу, вы решили свои проблемы.

Квинн не знал, что ответить. Они с Мередит решили старые проблемы, но на их месте возникли новые. Так что он просто неопределенно кивнул и улыбнулся в ответ.

— Мередит хочет получить бумаги, удостоверяющие свободу ее бывшей рабыни. Насколько мне известно, у вас есть поверенный, который занимается подобными делами.

Улыбка Леви стала шире.

— Да, есть — мистер Флетчер. Его контора через два дома отсюда. Он много раз выдавал подобные документы.

— Я уверена, что без вашего участия тут не обошлось, — заметила Мередит.

— Не только моего, — сказал Леви и повернулся к Девро. — Как долго ты собираешься здесь пробыть?

— Несколько дней, не больше, — ответил Квинн. — Я должен вернуться на “Лаки Леди”. Пока меня нет, нет и контрактов на перевозки.

— Ты заслужил нашу благодарность, — сказал Леви любезно. — Ты помог нам больше всех.

Квинн пожал плечами и Мередит заметила, что он чувствует себя неловко.

— Давай пойдем, Леви, — сказал он резко, видно было, что он не желает слушать похвалы, расточаемые Леви. — Мы вряд ли увидимся до моего отъезда.

Леви кивнул. Один-два деловых визита не могли вызвать подозрений, но встречаться чаще было опасно.

— Да будет с тобой Бог.

Мною лет назад Квинн научился не полагаться на Бога, но сейчас он кивнул, выражая признательность, и вместе с Мередит они направились в контору поверенного Флетчера.

Вечером, свернувшись калачиком под теплым одеялом, Мередит решила, что прошедший день был необычным и совершенно бестолковым. Временами задумчивый и тихий, временами дерзкий, Квинн провел целый день вместе с ней. Выправив документы, Квинн поехал к Кэму; когда Квинн вручил ему бумаги и сказал, что они встретятся в Каире через десять дней, Кэм одарил Мередит такой редкой у него улыбкой. “Лаки Леди” должна была прийти в Каир третьего января. Кэм наймет лошадей и поедет туда, чтобы побыть с Дафной.

Оставшуюся часть дня Квинн был безупречным джентльменом — он отвез Мередит к Мерриуэзерам и опять остался обедать. Он легко говорил о политике, о возможностях войны между Севером и Югом.

— Но вы же не думаете, что до этого действительно дои дет? — сказал Генри Мерриуэзер.

Квинн задумчиво покачал головой.

— Здесь, на Севере, вы не представляете, что думают южане о рабстве. Конечно, там на этом основана вся экономика. Но это лишь часть проблемы. Любые нападки на рабство воспринимаются плантаторами не просто как оскорбление, но как приговор их отцам и дедам, тому уровню жизни, который с трудом был достигнут в этих диких местах. Для них признать, что рабство — это плохо, значит — подрубить собственные корни. И уже ничто не может изменить их намерения; они видят лишь угрозу всему, что для них дорого. Они ведут себя, как медведи, загнанные в угол. Обычно медведь не опасен, но в таком положении он нападает, не рассуждая. Каждый новый свободный штат — словно еще одна собака, норовящая вцепиться в горло, и они будут бороться, даже зная, что не смогут победить.

— Но ведь…

— Генри, вас с детства учили, что рабство — это плохо А их учили, что рабство — это хорошо. И они, так же, как и вы, вовсе не собираются менять своего мнения.

— Только небольшой процент южан — рабовладельцы, — продолжал спорить Генри.

— Да, но многие другие от них зависят. Торговцы, дающие кредиты, биржевики, владельцы пароходных компаний, рыбаки. Если будут разрушены большие плантации, погибнут и города, обслуживающие их. Они не меньше, чем рабовладельцы, заинтересованы в сохранении существующего положения. А потом, — добавил он мрачно, — есть еще и естественное сопротивление людей, которым говорят, что они не правы. Даже беднейшему фермеру, который против рабства, не понравится вмешательство извне.

— Вы — южанин, — заметил Генри. Он не знал о деятельности Квинна в Подпольной железной дороге, но то, что он дружил с Мередит и Леви, давало возможность понять, кому симпатизирует капитан.

Впервые с начала разговора Квинн смутился.

— Я провел за границей много лет. И это… повлияло на мои убеждения.

Эти слова только раззадорили интерес Генри. Да и Мередит насторожилась. При ней он впервые заговорил о том, что провел много времени за границей. Вопросительный взгляд Генри замер на Квинне.

— А где вы были?

По лицу Квинна пробежала тень и оно стало мрачным и замкнутым, как обычно. Затем медленно, усилием воли, он снова расслабился, но его голубые глаза сохранили ледяное, почти пугающее выражение.

— В разных местах, — ответил он коротко, и даже Генри, чье доброжелательное любопытство было неисчерпаемо, осекся.

Обед закончился в неловком молчании, и Квинн скоро уехал. Когда он прощался, его глаза сохраняли отстраненное выражение.

— Черт меня возьми, если он мне не понравился, — сказал Генри Мерриуэзер, — хотя он и не разговорчив. Но то, что он говорит, — довольно разумно.

Это замечание успокоило Мередит. Несмотря на ранний отъезд Квинна, она была уверена, что он вернется. Она всегда знала, что он сложный человек, но лишь сейчас начала понимать, насколько сложный.

Вся неделя была похожа на этот день. Квинн словно состоял из двух разных людей, один — очаровательный, нежный, поддразнивающий, а другой — задумчивый и далекий, словно сожалеющий о присутствии первого. На третье утро он объявил, что заказал билеты до Каира на “Звезду Огайо” и, подняв бровь, стал ждать ее реакции, словно предчувствуя, что она откажется от его приглашения и своего согласия.

Но она вовсе не собиралась этого делать и поэтому кивнула в ответ. Она не поняла, выражал ли его ответный взгляд смирение или сожаление, или он вообще ничего не выражал. По-прежнему было трудно сказать, о чем он думает. Но Мередит не беспокоилась. Она проведет с ним неделю или даже больше, и этого для нее сейчас было достаточно.

Если даже у нее и были сомнения насчет того, стоит ли покидать Цинциннати раньше, чем она собиралась, они были быстро рассеяны за день до отъезда. На адрес Мерриуэзеров ей пришла телеграмма от Нью-Орлеанского детектива.

“Кажется, нашел Лизу. Дом Маршалла Иванса, Муррей, штат Кентукки. Миллиган”.

Душа ее пела от восторга. Восторга, предчувствия, страха и многого другого. Так много лет она ждала этого! Она взглянула на письмо в руке. Оно дрожало. И тут Мередит осознала, что дрожит всем телом. Лиза. Наконец-то!

Когда вечером приехал Квинн, она едва могла говорить. Она просто протянула ему телеграмму. Он молча прочитал ее.

— И вы хотите за ней поехать, — это было утверждение, а не вопрос.

— Да, я должна, — после всех этих лет она не могла поступить иначе. Слишком многое в ее жизни было связано с этим моментом.

— Я поеду с вами, — тихо сказал он.

— Но… вы не можете. У меня не должно быть трудностей, денег у меня хватает…

Он нахмурился, вспомнив, как крепко Бретт натягивает вожжи, управляя ее банковским счетом.

— Неужели?

Мередит замолчала. У нее были деньги. И много. Но сейчас они все были во владении Бретта. Она подумала, что ей удастся уговорить Бретта выделить ей достаточную сумму, но на это может уйти не одна неделя.

Она взглянула на Квинна и медленно покачала головой. В ее глазах стояла боль.

— Так что вы видите, мне придется поехать, — сказал он. Она посмотрела на него с удивлением.

— Вы…

— Конечно, — ответил он, немного задетый тем, что она вообще об этом заговорила, — а вдруг этот Иване не продаст?

— Я помогу ей бежать.

Он протянул руку и нежно коснулся ее щеки.

— Для вас это слишком личное, Мерри. А личная заинтересованность может сделать все предприятие слишком опасным.

— Не имеет значения, — сказала она упрямо.

— Что, если она не захочет уехать?

— Она захочет, — уверенно ответила Мередит.

— А вы не хотите подождать, пока мы что-нибудь придумаем?

— Я ждала всю жизнь. Он взял ее за руку.

— Сначала поедем со мной в Каир. Там я могу взять деньги. У друзей.

— Но…

— А пока у нас будет время все рассчитать.

В его голосе было столько спокойной уверенности, что она подчинилась. Несколько дней ничего не изменят. Главное — успех. Она кивнула.

— Мы поможем ей. Я обещаю, — сказал он мягко.

“Звезда Огайо” была гораздо меньше “Лаки Леди”, но имела то же очарование и безупречный сервис.

Квинн немедленно выяснил, что их каюты находились в разных концах одного коридора. Он приехал рано и стоял на палубе, наблюдая, как заканчивается погрузка и прибывают экипажи.

Он заметил прибывший экипаж Мерриуэзеров и вышедших из него пассажиров. С горечью Квинн отметил, что Мередит опять одета в одно из своих немыслимых платьев, перегруженных складками и оборочками, а волосы ее завиты в мелкие кудряшки, которые только портили нежный овал ее лица. Квинн сожалел, что не может вытащить шпильки и пробежаться пальцами по нежным прядям ее волос. Он смотрел, как она неуклюже взбирается по трапу, разом утеряв всю грациозность, которую он замечал в ней последние дни, и не мог не признать, что она очень хорошая актриса. Только ее взгляд, когда встретился с его взглядом, не смог скрыть пожара, бушевавшего в ней. Ее глаза были подобны всполохам янтарного пламени, горевшего в сером холодном свете утра.

Весь день Квинн держался от нее поодаль. Он разыскал салон, где играли в покер, поместил свою худую фигуру в одно из уютных, обитых гобеленом кресел, взял у официанта сигару и заказал дорогого портвейна. Обычно этого было достаточно, чтобы он почувствовал удовлетворение, особенно, если при этом выигрывал, как, например, сегодня; но внутри его рос ураган, смерч желания.

Его внимание было рассеянным, но он продолжал выигрывать. К нему по-прежнему шла карта — стрит, фулл, даже флеш-ройяль, который вообще редко собирается. Один за другим его противники покидали стол, унося с собой раздражение и пустоту в карманах.

Наконец Квинн прошел в кают-компанию и, сидя в углу, смотрел на Мередит, обедавшую в другом углу, а она старательно отводила взгляд. Он не без удовольствия отметил, что, кажется, у нее был такой же, как и у него, плохой аппетит.

Время тянулось очень медленно. Новость о выигрыше Квинна уже распространилась по кораблю, и к нему подошли два джентльмена с предложением сыграть еще. Они решили, что такое везение не может продолжаться долго. Но, к удивлению Квинна, оно продолжалось. Он стал на несколько тысяч долларов богаче, когда, наконец, встал из-за стола.

Было уже за полночь. Воздух на палубе был свежим и холодным и высоко в черном небе висела яркая серебристая луна. Из салона по-прежнему доносилась музыка и несколько пар еще прогуливались по палубе, но большинство пассажиров уже отправились спать.

Квинн чувствовал, что Мередит его ждет. Еще не зная о Лизе, она не возражала, когда он предложил поехать вместе; а то, что стояло за его приглашением и ее согласием, было понятно им обоим. Он, однако, все-таки колебался, так как понимал, что это не может быть флиртом на день, на неделю или даже на месяц. Мередит Ситон захочет, чтобы это было навсегда. И подтверждением этому служило то, что она до недавнего времени оставалась девственницей. Часть его души была разрушена предательством Морганы, и Квинн не хотел, чтобы Мередит пострадала так же, как и он.

Но Мередит предстояло сделать неизбежные открытия.

Шрамы сами по себе давно уже не беспокоили Квинна; он привык к ним за многие годы. Дело было в том, что они могли многое рассказать о нем. Он изо всех сил пытался скрыть их, так как был уверен, что его объяснения вызовут новые предположения, некоторые из которых могут оказаться слишком близкими к правде — тому факту, что он был беглым каторжником и в Англии на него объявлен розыск. Это, кстати, была одна из причин, по которой он никогда не ездил в Канаду, так как там действовали британские законы. Он мог бы потребовать передачи его американским властям, но сомневался, что в Канаде ему удастся это сделать.

Квинн понимал, что, проведя с Мередит еще одну ночь, он не сможет больше молчать о своем прошлом. Ей придется о многом узнать, а Квинн не был уверен, что она к этому готова.

Наконец, была еще и Лиза и вероятная опасность впереди. Возможно, хозяин охотно ее продаст, но, если она действительно похожа на Мередит, если стала так же красива, вполне вероятно, что хозяин не согласится. Если им придется придумывать план побега, они все будут в опасности. Квинн боялся не за себя, а за других, тех, кто примет участие в их деле. Слишком часто вокруг него умирали люди. И ему некуда было деваться от этой мысли.

С другой стороны, он не мог отпустить Мередит одну. Для нее это было слишком личным. Люди в таком положении часто совершали ошибки. Он должен был ехать вместе с ней, и понимал, что до той поры они должны держаться порознь.

Но, даже перечислив себе все причины, по которым ему следовало держаться подальше от Мередит, Квинн понимал, что так же, как Миссисипи не может остановить свой бег, не может и он устоять перед искушением пойти к Мередит.

Он медленно повернулся и пошел вниз по лестнице на палубу, где находились пассажиры каюты, туда, где, он знал, ждала его Мередит.

ГЛАВА 20

Мередит ждала и ждала.

И это было для нее худшей из пыток. Она весь день видела Квинна, но не могла поговорить с ним, коснуться его.. , Да и вся неделя была ужасна.

А Квинн, похоже, сражался с собственными дьяволами. Было заметно, что он пытался бороться с симпатией, вспыхнувшей между ними. Он все время проигрывал в этой борьбе и не всегда легко мог с этим смириться.

Она знала, что он придет сегодня ночью, так же, как знала, что он будет раздумывать — приходить или нет. Ее ободряло, что он, как и она, был совершенно беспомощен против силы, связавшей их вместе. Мередит долго раздумывала, что бы такое надеть, и, наконец, остановила свой выбор на простой белой ночной рубашке. В Цинциннати она подумывала о том, не купить ли что-то более экзотическое, но, обманывая других, она вовсе не хотела обманывать себя. А экзотическая ночная сорочка и была бы таким обманом. Ей не было бы уютно в такой сорочке.

Мередит знала, как нравились Квинну ее волосы, поэтому она распустила их и почти час расчесывала щеткой, пока они не засияли. Затем она зажгла две масляные лампы, одну из них поставила у кровати и взяла книгу Чарльза Диккенса.

Однако ей не удалось сосредоточиться на несчастьях Оливера Твиста. То она чувствовала лихорадочное возбуждение, вспоминая о Лизе, то трепетала перед таинственной загадкой Квинна Девро.

Странно, но, несмотря на все часы, проведенные вместе, она до сих пор не знал а о нем. Она не знала, почему он начал работать с Подпольной железной дорогой. Она мало что знала о его детстве и совсем ничего не знала о том времени, что он провел за границей. О своем брате Квинн говорил с привязанностью, но без особой теплоты, словно устал от него. Когда же задавались вопросы или прорывались чувства, он отступал.

Казалось, он был самим собой только с Кэмом. Хотя он легко сошелся с Мерриуэзерами, тем не менее делал, если так можно выразиться, предупредительные выстрелы, когда вопросы становились уж очень личными. Даже с Леви и, как заподозрила Мередит, с другими членами Подпольной железной дороги он держался настороженно.

Мередит забралась в постель. В каюте было холодно, и на огромной перине лежало еще и пуховое одеяло. Она нырнула внутрь, в тепло, сожалея, что не может согреться по-другому.

Она оставила дверь незакрытой, чувствуя себя в безопасности на этой роскошной палубе парохода, предназначенного для богачей.

Она догадывалась, что Квинн будет дожидаться того времени, когда сможет прийти незамеченным. Днем им надо быть очень осторожными, чтобы соблюдать дистанцию, хотя каждая секунда, казалось, тянулась целую вечность. Ей так его не хватало! Ей хотелось поговорить с ним о Лизе и о нем самом. Ей хотелось, чтобы он касался ее, ободрял ее, любил ее.

А что, если он совсем не придет? Как не пришел тогда на “Лаки Леди” после того, как они занимались любовью. Сомнения стали одолевать ее.

Она попыталась прочесть еще несколько страниц, и ее и так не очень хорошее настроение вконец испортилось, когда Билл Сайке убил Ненси. Что это? Знамение? Она уронила книгу на пол возле кровати.

Почему же он не пришел? Должно быть, уже очень поздно.

Мередит натянула одеяло и закрыла глаза. Возможно, ей удастся немного поспать. Может быть, таким образом время пройдет быстрее.

Уснуть казалось не так трудно, как она думала. За прошедшие несколько недель она мало спала, и приглушенный звук двигателей звучал для нее как колыбельная песня, а корабль раскачивался, убаюкивая ее. Через несколько минут она задремала.

Такой и нашел ее Квинн.

Ее золотистые волосы были рассыпаны по подушке, а густые черные ресницы закрывали глаза.

Ее стройное тело едва вырисовывалось под тяжелым одеялом, дыхание было ровным и спокойным.

Нежность окутала его душу как теплый утренний туман. Это привело его в замешательство, потому что до тех пор, пока он не встретил Мередит, нежность была ему незнакома. Но это было хорошее чувство. Нежное, мирное чувство. Оно заполнило пустоту в его душе, изгоняя мрак, долгое время обитавший там.

За прошедшие годы он испытал много других сильных чувств, включая страшное и жестокое горе. Был и гнев, и безнадежность, когда произошло то, что ни в коем случае не должно было произойти, что не могло бы произойти, если бы не глупое упрямство влюбленного мальчика. Он был уверен, что ошибка стоила трех жизней, жизней самых дорогих ему людей.

Но, глядя на Мередит, милую Мерри, он понимал, что не сможет уйти от нее. Он слишком в ней нуждался. Нуждалось его тело, но еще сильнее нуждались душа и сердце. Он понимал, что ему некуда деться.

А она выглядела невероятно беззащитной. Да она такой и была. Мягкой, ранимой. Желанной. И так легко было ее обидеть. Не в силах противостоять грациозной чувственности ее движений, он приглушил свет и сделал несколько шагов к ней. Взяв ее за руку, он сел рядом с ней.

— Я ждала вас, — сказала Мередит застенчиво.

— Мне пришлось ждать, пока все уснут, — ответил Квинн.

— Это была единственная причина? — вопрос казался простым.

Он едва мог видеть ее глаза, но ее голос, хоть и сонный, был полон сострадания, словно она понимала, какие бури раздирают его душу.

— Нет, — честно ответил он. — Но, похоже, я ничего не могу поделать с другими причинами. — Он наклонился и, с трудом сдерживая страсть, поцеловал ее в шею.

Из ее груди вырвался сонный стон удовольствия, возбудивший его больше, чем любые слова. Он потянулся к ее губам, целуя их сначала нежно, а потом с нарастающей страстью. Его руки, почти по собственной воле, коснулись ее ночной рубашки там, где мягкий материал обтягивал бутоны ее грудей.

Ее губы встретили его с пробуждающимся желанием, с жадной страстью. Его руки двигались по ее телу упоительно медленно, словно запоминая каждый изгиб, каждый трепет в ответ на его прикосновение.

Их глаза встретились, и Мередит поразилась смятению в его взгляде, обычно таком бесстрастном. Он был подобен шторму на море, который завораживает своим величественным великолепием. Жесткие морщины на его лице стали глубже от напряжения. А руки, оставаясь такими же нежными, продолжали ласкать и возбуждать ее.

— Милая Мерри, — прошептал он хриплым от страсти голосом, — моя дорогая Мерри.

Его слова дурманили ее, — как будто бы мне нужен дурман, — подумала она грустно. Ее тело трепетало от предвкушения, ее желание росло, в то время как его руки продолжали нежно изучать ее тело. Он развязал ленточку у ворота ее ночной рубашки, и она почувствовала его руки на своей груди. В тот момент, когда она подумала, что взорвется от наслаждения, его губы пришли на смену пальцам и мягко, очень мягко стали ласкать чувствительную кожу, прежде чем добраться до упругого соска; его язык посылал сполохи пламени по всему ее телу.

Она засунула руку в его волосы и касалась губами его лба теми легкими поцелуями, которые говорили то, что они оба были не в силах произнести вслух. Каждая ласка была наполнена любовью. Ее другая рука коснулась его щеки, ощущая легкую шершавость пробивающейся щетины; проводила пальцами по морщинкам вокруг глаз, раздумывая над тем, откуда они взялись.

Но у нее не было времени раздумывать над этим долго, так как его губы снова двинулись вверх и встретились с ее губами в поцелуе, который отправил их обоих в головокружительное, ослепительное путешествие в те миры, о существовании которых Мередит и не подозревала, миры, полные света, солнца и великолепия. Она не знала, когда или как он снял брюки, но вдруг она почувствовала, как тепло и сила проникают в нее, погружаясь все глубже и глубже, словно пытаясь достичь самого дна ее души, а потом она начала содрогаться, каждый раз сильнее, чем в предыдущий, пока все не слилось в одном ослепительном сияющем взрыве.

Они крепко обнимались, смакуя наслаждение, разделяя удовольствие друг друга. В их объятиях сквозил восторг и в то же время некое отчаяние. Мередит почувствовала его и поняла, что и Квинн тоже его чувствует, когда ощутила на губах его поцелуй, сладкий и горький одновременно. Мередит не понимала это отчаяние, но не могла ошибиться в настроении Квинна, потому что теперь все, что приносило боль ему, приносило боль и ей, и она без слов сострадала ему. Квинн почувствовал и оценил ее участие и сострадание и еще крепче сжал ее в объятиях.

Она не знала, как долго продолжалось их молчаливое общение, затем он немного отодвинулся от нее и положил ее голову себе на грудь; она услышала, что его дыхание выровнялось и поняла, что он уснул.

Мередит не шевелилась, чтобы не тревожить его; она не хотела, чтобы ослабли его объятия. Она думала о том, что его тело вселяет ощущение тепла и защищенности. С этой убаюкивающей мыслью она уснула.

Когда Мередит проснулась утром, Квинна уже не было. Свет утреннего солнца пробивался сквозь толстые шторы, и Мередит потянулась под мягким пуховым одеялом. Она чувствовала полное удовлетворение во всем теле и всякий раз, вспоминая прошедшую ночь, снова возбуждалась.

Она пожалела, что его нет рядом, и что она не может смотреть, как он открывает глаза, а губы складываются в ту редкую улыбку, от которой перехватывает дыхание.

Она лениво потянулась, вспоминая подробности. Она грустно подумала, что не узнала о нем ничего нового. Кроме того, что он обладал неисчерпаемыми запасами нежности, которую, однако, тщательно скрывал.

Мередит вздохнула, сожалея о том, что он такой таинственный и скрытный, о том, что он страдает от чего-то, а она не может ему помочь. Ей хотелось коснуться его души, освободить ее от тяжести, которая туманила его взор и делала его недостижимо далеким.

Она выбралась из-под одеяла, вздрогнув, когда холодный воздух коснулся ее обнаженной кожи, и поискала свою ночную сорочку, которая оказалась у нее в ногах. Мередит решила, что лучше она наденет теплый халат.

Когда она, наконец, оделась и уложила волосы, наступил полдень. Мередит не помнила, чтобы когда-нибудь спала так долго; она ужасно проголодалась. Она просто умирала от голода, потому что вчера почти ничего не ела. Она без конца напоминала себе, что когда увидит Квинна, то ни в коем случае не заговорит с ним, чтобы не выдать ни его, ни себя. Это будет жестокой проверкой ее умения владеть собой.

Но когда она вошла в кают-компанию, именно Квинн подошел к ней и слегка поклонился с той самой насмешливой улыбкой, которой приветствовал ее несколько месяцев назад.

Она вопросительно подняла темную бровь. Квинн повернулся к стюарду и сказал достаточно громко, так, чтобы его услышали за соседними столиками:

— Мисс Ситон — клиентка моего брата. Если вы посадите нас за один стол…

Больше ему ничего не нужно было говорить. Их тут же подвели к чудесному столу и Мередит заподозрила, что Квинн дал стюарду на чай с той же щедростью, с какой он заплатил кучеру в Цинциннати.

Когда она садилась в кресло, Квинн с любопытством разглядывал ее. Перед ним была прежняя мисс Ситон в плохо смотревшемся из-за обилия оборок платье; ее волосы крупными локонами свисали по обеим сторонам лица, отчего оно выглядело слишком узким. Но глаза ее сияли, даже когда рот складывался в неодобрительную гримасу.

— Могло бы показаться странным, — как бы между прочим заметил он, — если бы я не пригласил отобедать любимую клиентку своего брата.

Ее бровь выгнулась дугой опять.

— Любимую?

— Ну… может быть, я немного преувеличиваю.

— Я думаю, даже много. Я его наказание, — она попыталась удержать шаловливую улыбку, но у нее не совсем получилось, и сердце Квинна забилось быстрее. Боже мой, он снова хотел ее. И снова. И снова. И…

Он попытался заставить свой голос повиноваться, хотя понимал, что нижняя часть его тела отказывалась повиноваться рассудку.

— Да и я тоже, — сказал он сухо, — он все надеется, что однажды я начну честную жизнь.

Когда он произносил слова, которые раньше звучали у него легко и насмешливо, в его глазах читалось настоящее сожаление, и Мередит почувствовала сильное желание протянуть руку и коснуться его. Вместо этого она выдал а свою лучшую улыбку.

— Я рада, что вы не хотите показаться странным, — вообще-то она имела в виду нечто совершенно иное, она просто была рада, что он пригласил ее разделить с ним обед.

Он не удержался от усмешки.

— Я думаю, Мередит, мы с вами очень странные, отклонение от нормы, если хотите.

— Возможно, — признала она.

— Но очень милое отклонение, — сказал он так тихо, что никто не мог их услышать.

— Ах вот вы к чему, капитан, — протянула она, но огонь в ее глазах вспыхнул еще ярче, и он понял, что им надо быть осторожнее. Ему хотелось потянуться и поцеловать ее.

Он подумал, что это очень хорошая идея. Но Мередит начала хихикать и болтать о знакомых в Новом Орлеане, и момент был упущен.

Когда они уходили, его рука задержалась на ее локте на секунду дольше, чем это было необходимо.

— Вечером, — прошептал он.

— Вечером, — согласилась она.

Вторая ночь была похожа на первую, правда, в этот раз он принес с собой шампанское и фужеры. Он аккуратно открыл бутылку с той легкой непринужденностью, которую Мередит привыкла видеть в нем. Он наполнил два бокала и вручил один ей.

— Новый год, — объяснил Квинн с легкой улыбкой, видя недоумение на ее лице. Он поднял свой бокал. — За прошедший год, со всеми его сюрпризами, и за новый… за надежды в 1856 году.

Мередит опустила взгляд, раздумывая над значением его слов. Он ничего не сказал о совместном будущем, о любви, но, собственно, у него не было причин это делать. Жизни обоих были полны опасностей и проблем. Он не знал покоя, искатель приключений, бродяга. С самого начала Мередит чувствовала в нем скрытую неудовлетворенность. Может быть, даже не неудовлетворенность, но бесконечный поиск и бесконечное стремление к чему-то несуществующему.

Она по-прежнему не знала, почему он помогал беглым рабам, была ли причиной тому просто причуда, или жажда острых ощущений, или же убеждения. Тот разговор у Мерриуэзеров дал много нового, кроме обсуждения двух точек зрения на проблему рабства.

Но сейчас, когда он смотрел на нее, его взгляд был теплым, беспокойство исчезло, а уголки губ изогнулись в ожидающей улыбке.

Она медленно подняла бокал; из-за внутреннего трепета она не могла сосредоточиться. Она никогда не даст ему понять, как много он значил для нее, как она ищет надежду в его последних словах. Раньше она никогда не праздновала Новый год; она не ожидала ни от одного Нового года ни больших перемен, ни счастья. Каждый год в этот день ее единственной надеждой, единственным желанием было найти Лизу. И спустя годы эта надежда почти исчезла. Но теперь все изменилось. От Лизы ее отделяли всего несколько дней, а Квинн, чьи глаза сейчас лучились синевой, привнес что-то новое в ее жизнь. Нечто свежее, прекрасное. Нечто, чего она ожидать не могла.

— За надежды, — сказала она, они одновременно подняли бокалы и медленно выпили, глядя друг на друга. Глядя на Квинна, Мередит заметила, что в уголках его глаз по-прежнему остаются тени. Словно в погожий летний день собирается буря, неожиданная, опасная, пугающая. Мередит почувствовала укол боли. Боль пронзила всю ее душу, и Мередит осознала, что страдает из-за невозможности продлить этот миг навсегда. Надеяться можно было только на сегодняшний день, и на большее она не могла рассчитывать. Она воспользуется им и насладится каждым мгновением, сохранит воспоминания на будущее, когда снова будет одинока.

Он погасил лампу и повернулся к ней. Когда он раскрыл объятия, она с радостью приникла к нему, ее сердце гулко стучало в груди, она мельком подумала о том, что совсем рядом так же быстро стучит и его сердце. А затем их губы встретились, и для них теперь существовал только этот вечер.

Он разбудил ее перед уходом, нежно лаская губами ее губы, ее глаза.

— Доброе утро, любовь моя, — протянул он.

В туманном свете утра он любовался ее распущенными волосами, ее полузакрытыми глазами, которые так приглашающе смотрели на него, что он захотел остаться. Но вместо этого он дотронулся до ее подбородка.

— Вечером, Мерри?

Мередит кивнула, она не хотела, чтобы он уходил, но понимала, что это необходимо. Ей ужасно не нравилось быть такой практичной. Она не принимала его осторожности. Она попыталась улыбнуться, но у нее вышло лишь дрожащее подобие улыбки.

Когда он наклонился поцеловать ее, его поцелуй был полон сожаления, сладости, томления, а глаза были мрачны. Потом он повернулся и пошел к двери.

Третья и четвертая ночь были такими же. Если бы этот восторг всегда мог оставаться таким же! Раз за разом они учились доставлять друг другу все большее наслаждение. Они немного говорили о всяких незначительных вещах, никогда — о прошлом или будущем. Зато говорили о Миссисипи, о Новом Орлеане, об освоении Запада. Но разговор был только прелюдией к их единению, к слиянию их тел в иногда нежной, иногда огненной страсти. Каждое утро, когда Мередит просыпалась, его уже не было, но ночью он возвращался; его глаза были полны любви, губы были жадными, а руки щедрыми на ласки.

Она сдерживала десятки вопросов, которые ей хотелось задать, зная, что он ничего не скажет, пока не будет готов. Мередит радовало его молчаливое одобрение того, что она была не любопытна, что принимала то, что он мог ей дать, и не требовала большего.

Пятая ночь, последняя на “Звезде Огайо”, была совсем другой. Она будет другой, поняла Мередит, как только Квинн перешагнул порог каюты. В его потемневших глазах ничего нельзя было прочесть. Его губы были крепко сжаты, словно он принял решение, которое ему не нравилось, но которое он должен был теперь выполнять.

Его взгляд немного изменился — стал еще более мрачным — когда он увидел Мередит, сидящую на постели с распущенными по плечам волосами.

Он сел рядом с ней и поднял ее подбородок, чтобы их глаза встретились.

— Я люблю тебя, Мередит, — сказал он просто, — я не хотел, я пытался не любить тебя, но я люблю.

— Почему пытался не любить? — спросила она бесхитростно.

— По многим причинам. Одна из них — опасность, которой я мог тебя подвергнуть.

— Я тоже могу подвергнуть тебя опасности, — ответила она.

— Я привык к опасности, — сказал он.

Она промолчала. Она чувствовала, что он собирается сказать ей еще что-то, понимала, что он должен начать сам. Он прислонился к стене и притянул ее к своей груди.

— Ты многого не знаешь обо мне.

Она повернула голову и заглянула ему в глаза.

— Я знаю, что я люблю тебя, — сказала она так доверчиво, так нежно, что у него сжалось сердце.

— Не говори этого, Мередит. Не сейчас. Ты пока ничего не знаешь.

— Я знаю тебя, — сказала она. — А больше ничего не хочу знать.

Наступило тягостное молчание. Он осторожно отстранил ее, наклонился и снял ботинки и темные носки.

— Смотри, Мередит, — сказал он мрачно, — смотри на мои ноги.

Встревоженная его голосом, она повиновалась. Его лодыжки были обезображены шрамами. Она нежно коснулась шрама на левой ноге.

— Господи, — сказала она.

— Я — убийца, приговоренный к каторге, Мередит. Каторжник. Беглый каторжник, — его голос был напряженным и грубым. — У меня вся спина в шрамах. После плетей. Как у Кэма. Поэтому я не хотел, чтобы ты до нее дотрагивалась. Ты бы непременно стала меня расспрашивать.

— Но где? Как? — спросила Мередит дрожащим голосом, пытаясь осознать его слова. Что он такое говорил?..

— В Англии. Я убил сына аристократа и был приговорен к пожизненной ссылке. Меня отправили в Австралию, где я работал на строительстве дорог и в угольных шахтах с закованными в кандалы каторжниками.

Годы за границей. Годы, о которых он никогда не говорил. И его безжизненный голос сказал ей гораздо больше, чем могли сказать гнев или ненависть. Он говорил почти как умирающий. Мередит еще раз взглянула на глубокие шрамы на его ногах и многое поняла.

— Так вот почему…

— Подпольная железная дорога? Отчасти. Мне невыносимо видеть человека в цепях. Или наказание плетьми. Я вижу себя в каждом из них, этих несчастных. Так что это — не сострадание и не жалость. Это нужно прежде всего мне самому, чтобы выжить. — В его голосе слышалось отчаяние, желание быть понятым ею.

Она тронула его за руку. Ладонь была сжата в кулак, загорелая кожа побелела от напряжения. Она прикусила губу, сдерживая жалость, готовую прорваться наружу. Она инстинктивно поняла, что жалость ему не нужна.

— А как тебе удалось… спастись?

— Мой отец и старший брат долгое время пытались меня разыскать. Они растратили целое состояние, наконец, наняли отчаянного человека, чтобы он помог мне бежать. Он подкупил охрану и нелегально переправил меня на борт корабля, шедшего под американским флагом. В Англии до сих пор объявлен на меня розыск.

— А здесь?

— Английский посол делал несколько запросов в Вашингтоне. Так как речь идет о дуэли, американские власти не склонны выдавать гражданина своей страны в подобном случае. В Канаде — совсем другое дело.

— Но если это была дуэль…

— В Англии дуэли запрещены. Обычно этот запрет игнорируется, но я убил сына очень влиятельного человека. Мне пришлось признаться в убийстве, чтобы избежать смертного приговора… Но последнее слово осталось за ним. Он сказал, что сделает мою жизнь адом и выполнил свое обещание. Восемь лет ада. Я часто думал, что смертная казнь была бы более милосердным наказанием.

— А сейчас… Он ничего не может сделать?

— Он умер, — коротко сказал Квинн. — Иначе, боюсь, он бы постарался вернуть меня назад. Теперь я не представляю большого интереса для английских властей, хотя уверен, что они были бы рады заполучить меня, попади я на их территорию. В Австралии на беглых каторжников смотрят не очень благосклонно. Они вдохновляют на побег и других.

В его голосе звучала горечь, и Мередит поняла, что он не все рассказал ей. Еще не все. А расспрашивать она не могла — это было понятно. Мередит все пыталась осмыслить его рассказ, постичь ужас от шрамов на его ногах и на спине. Неудивительно, что он не знал покоя. Неудивительно, что он так тщательно скрывал свои чувства. Тюрьма, несвобода для такого гордого, энергичного человека, как Квинн, должна быть невообразимо ужасной.

Она погладила его по окаменевшей от напряжения щеке.

— Каторжник, — горько сказал он, — ниже любого зверя. С нами обращались хуже, чем с животными. Животные стоят денег. Даже раб стоит денег. Мы же не имели никакой ценности. Единственной целью наказания было выбить из нас остатки всего человеческого. И это им удалось. Так мало осталось, чертовски мало, — он помолчал, сжимая ее так крепко, что ей стало больно. Как бы ей хотелось, чтобы к нему вернулась та надменная самоуверенность, которая так часто выводила ее из себя! Она не знала, сможет ли вытерпеть его боль, потому что сейчас это была и ее боль. Она ждала, что он продолжит, она знала, что ему есть еще что сказать.

— Можешь ли ты любить каторжника, убийцу? — спросил он безразлично, словно заранее знал ответ.

— Я люблю тебя, — сказала она ровным голосом, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие, — я всегда буду любить тебя. Что бы ты ни рассказал мне, что бы ни сделал, я буду любить тебя.

— Я не хочу, чтобы ты любила меня, — сказал он грубо, — разве ты не понимаешь? Не хочу. Я изо всех сил старался держаться от тебя подальше. Я думал, что если расскажу тебе…

— То я убегу и спрячусь? Боже мой, неужели ты до сих пор думаешь обо мне… так?

Его губы дрожали.

— Похоже, — сказал он отчасти сам себе, — тебя трудно обратить в бегство, не так ли?

— Я бы не сказала, — возразила она с уверенной улыбкой. — Кажется, несколько раз я все же от тебя убегала.

— Так и продолжай, — посоветовал он.

— Ну уж нет. Я получила урок, когда прыгнула в Миссисипи. Мне никогда не было так холодно… Я никогда так не боялась, кроме, пожалуй, того момента, когда ты был со мной и смотрел на меня своим холодным взглядом.

Он поднял бровь.

— Взгляд все тот же.

— Нет, не совсем, — поддразнила она, — не такой холодный.

— Ты опять уходишь от разговора, черт возьми. Я не знаю никого другого, кто бы так ловко уклонялся от темы.

Она действительно уклонялась от темы. Она хотела стереть тени с его лица, тяжелые воспоминания из его памяти. Какая-то часть ее рассудка хотела бы узнать больше, но этой ночью и так было вызвано слишком много дьяволов. Ее руки потянулись к нему и стали расстегивать его рубашку.

Он хотел остановить ее, но потом просто пожал плечами. Не может же он все время прятать от нее свою спину. Но он тут же понял, что вовсе не его шрамы интересовали ее. Она ласкала языком темные волосы на его груди, а руки гладили его шею. Он застонал, признавая свое поражение, и увлек ее на постель.

Несколько часов спустя, пресытившись любовью, они лежали рядом, держа друг друга за руки. Никогда еще их любовь не приносила столь изысканного наслаждения, как теперь, когда уже никакие секреты не разделяли их, а доверие было взаимным. Удовлетворение чувственной страсти было уже менее важным, чем ощущение покоя, тихой радости, которую они получали, касаясь друг друга, находясь рядом, и ни страх, ни подозрения, ни образы прошлого больше не преследовали их и не бросали тень между ними. В этот раз в их любви была свобода, готовность сказать то, что должно быть сказано, прошептать слова любви.

— Я люблю тебя, Квинн.

Квинн подумал, что в глубине души он все равно не спокоен. Близкие ему люди гибнут. Он пытался гнать от себя эту мысль. Впервые с тех пор, как ему исполнилось двадцать три года, для него снова светило солнце. Он не мог отказаться от этого. Он склонился над Мередит и поцеловал ее.

— Ты выйдешь за меня замуж, Мередит? — Квинн не ожидал, что произнесет это. Слова шли от самого сердца.

Она подняла голову и взглянула на него глазами, полными удивления и внезапной радости.

— Я понимаю, что ты по-прежнему хочешь разыскать свою сестру, но если все пойдет хорошо… — его голос сорвался, — у нас мог бы быть ребенок, Мередит.

— Чудесная мысль, — ответила она, — я думала, у меня никогда не будет детей.

— А как же твой мистер Мак-Интош? — поддел он ее.

— Я никогда серьезно к нему не относилась, — возразила она. — Особенно после того, как встретила тебя. Просто тогда это был единственный способ избавиться от тебя.

— Это я таким был? — спросил он.

— Ты был ужасным.

— Я и сейчас могу быть ужасным, — он усмехнулся. Она опять поцеловала его.

— Я знаю, — прошептала она, — но сейчас я узнала нечто новое, что перевешивает дурные стороны твоего характера.

Он рассмеялся.

— Не могла бы ты это назвать?

— Мне нравится, как ты смеешься. Когда тебе действительно смешно.

— А если мне не смешно? — Она нахмурилась.

— Тогда мороз пробирает.

— Хорошо, — сказал он с удовольствием, касаясь пальцем уголка ее рта. — А что еще?

Она поцеловала его грудь.

— Ты вкусный.

— Хм, я люблю, когда меня пробуют.

— И у тебя восхитительная ямочка на подбородке. Он нахмурился. Ему никогда не нравилась эта дурацкая ямочка, но когда Мередит подняла голову и поцеловала, он решил пересмотреть свое мнение.

— А потом, этот ледяной взгляд. У тебя очень хорошо получаются ледяные взгляды.

— Нет, больше не получаются, — сказал он грустно, когда попытался изобразить такой взгляд и у него ничего не получилось. Квинн сам себе удивлялся. Он никогда не испытывал такого покоя. Ему нравилось их легкое подтрунивание друг над другом, нежное взаимопонимание, чувство спокойного, глубокого удовлетворения.

Он поцеловал уголки ее глаз.

— Ты не ответила мне, — сказал он мягко.

— На какой вопрос? — спросила она шепотом.

— Ты выйдешь за меня замуж? Ты все время уходишь от ответа.

— Да, о да, — ответила она медленно.

— Да — ты выйдешь за меня, или да — ты уходишь от ответа?

— Да, я выйду за тебя замуж, — сейчас она четко произнесла каждое слово.

— И расскажешь мне еще о том, что “перевешивает дурные стороны моего характера”?

Она начала было говорить, но он стал целовать ее шею, до тех пор, пока она больше не могла терпеть. Ее тело пронзила судорога наслаждения.

И Мередит поняла, что ей не надо больше ничего говорить, потому что их тела вступили в собственный интимный разговор.

ГЛАВА 21

Остаток ночи Мередит и Квинн провели, строя планы. Время от времени они прерывались, когда один начинал нежно целовать другого, а воздаяние подразумевало более основательный ответ.

Квинн не мог отвести от нее глаз. Он не ожидал встретить такого понимания, такого доверия после того, как рассказал ей то, что рассказывал немногим. И Бретт, и Кэм знали очень мало. Конечно, Бретт кое-что знал, потому что тоже принимал участие в его розысках. А Кэм знал о шрамах на теле Квинна, Но Квинн был не в силах говорить о тех годах; унижение было слишком глубоким, чувство отверженности создавало бездонную пропасть между ним и окружающими, вина была слишком острой. Даже сейчас воспоминания были очень тяжелы для него.

Но, судя по картинам Мередит, она была чрезвычайно восприимчива к миру вокруг и, кроме того, наделена сочувствием ко всем существам, его населяющим. В своей роли пустоголовой глупышки она тщательно прятала эту часть своей души. Так же, как и Квинн скрывал свою душу.

Разгадывать, узнавать ее было похоже на захватывающее приключение. Квинн раздумывал о том, сколько еще сюрпризов его ожидает. Еще он думал, как же он перенесет неизбежную разлуку. Казалось, Мередит стала частью него, без нее он не сможет уже быть цельной личностью, она заполняла пустые места в его душе, выжженные потерями, горем, виной и ненавистью.

Его потребность в ней была не только физической. Его душа нуждалась в Мередит. Ладонью он гладил ее по щеке и смотрел, как счастье сияет в ее глазах. Эти чувства для него были новыми и бесценными.

— Мне будет очень тяжело без тебя, — сказал Квинн после долгого молчания.

Она сжала его руку. Ей невыносима была сама мысль о расставании. Но они оба согласились, что сейчас им необходимо расстаться.

Квинн понимал, что первым делом надо было позаботиться о Лизе. Он знал, что Мередит не сможет быть до конца счастливой, пока не расстанется со своим прошлым. А потом, после Лизы, им, похоже, придется еще побыть в разлуке, пока он не подыщет человека, который мог бы заменить его в Подпольной железной дороге.

Затем, возможно, они смогут уехать на Запад. Он давно уже подумывал о тех краях, если его разоблачат и придется спасаться бегством.

Неопределенность нависала над ними. Они провели вместе всего десять дней, но за это время Мередит стала его жизнью. Окончательно и бесповоротно. И чудесным образом он понимал, что и сам стал жизнью Мередит. Об этом можно было даже и не говорить. Он изумлялся установившемуся взаимопониманию, не требовавшему слов. Они были словно две половинки одного целого, соединившиеся после жизни, проведенной в поисках друг друга. Он отгонял все остальные мысли, настойчивую тревогу, которая никогда не исчезала совсем, но, как стервятник, сидела и ждала своего часа.

Они обсуждали планы освобождения Лизы. Муррей, штат Кентукки, был примерно в шестидесяти милях от Каира, как утверждал Квинн, и можно было вместе поехать туда верхом. Первой мыслью Мередит было отправиться прямиком к мистеру Ивансу и предложить за Лизу изрядную сумму, но Квинн охладил ее пыл. Если Мередит появится там с целью купить Лизу, а Маршалл Иване откажется ее продать, то последующее исчезновение Лизы легко можно будет связать с появлением Мередит. Особенно, сказал Квинн, если единокровные сестры по-прежнему очень похожи друг на друга, как, по утверждению Мередит, они были похожи в детстве.

Квинн предложил, что лучше он появится в роли коннозаводчика из Виргинии, которому посоветовали обратиться на ферму Иванса. Если Лиза там, он разыщет ее и предложит хозяину продать ее. Если последует отказ, тогда он поможет ей бежать. Он пообещал, что без Лизы он из Муррея не уедет. Но важно было рассчитать время. Всего через неделю в Каир придет “Лаки Леди”, направляющаяся на Север. Если все будет удачно, Мередит с Лизой смогут сесть на пароход и добраться до Сент-Луиса, по дороге узнав все друг про друга и возобновив прежние отношения. Оттуда Лизе помогут добраться до Канады.

В их плане было много неясностей. Собственно, и планом его назвать было нельзя. У них не было времени разработать варианты действий на случай непредвиденных неожиданностей. Но за такое короткое время Квинн не мог бы придумать ничего лучше, а Мередит не хотела ждать. Квинн понял это по ее упрямо выдвинутому подбородку и мрачному блеску в глазах. Просто она и так уже слишком долго ждала. Если Квинн не поможет ей, Мередит постарается сделать все сама. А она не имела опыта в такой деятельности и не была готова к опасностям личного участия в похищении раба. Одно дело — дать информацию, совсем другое — убегать от собак.

А когда Лиза будет свободна, в Канаде, или где-нибудь еще, где захочет…

— Пастор, — сказал он. — Пусть Джонатон нас обвенчает. Это ему за то, что он ничего не сказал мне о тебе.

— А мне — о тебе, — согласилась с ним Мередит.

— Думаю, — сказал Квинн задумчиво, — что он будет не очень-то счастлив.

— Почему? — удивилась Мередит.

Квинн пожал плечами, но он знал почему. По тем причинам, которые он перечислял сам себе: опасность для него и для нее, опасность для их работы в Подпольной дороге. Для Джонатана Кетчтауэтра, Пастора, Подпольная дорога была на первом месте. Всегда. Квинн подозревал, что Пастор догадывался о том, что он, Квинн, не позволит Мередит заниматься таким опасным делом, если они любят друг друга. Так же как он наверняка понимал, что женитьба будет означать конец деятельности Квинна в Подпольной дороге. У нечистых на руку игроков не может быть любящих жен.

Он лежал на кровати, держа Мередит в объятиях и крепко сжимал ее, словно пытался защитить от всего.

— Не хочу тебя отпускать, — сказал он ей.

— И я не хочу, чтобы ты меня отпускал, — ответила она, теснее прижимаясь к нему. — Не представляю, как я буду жить без тебя.

Он молчал. Ему надо было много сказать ей, они должны были о многом договориться.

— Я думаю о том, — сказал он медленно, — что, наверное, надо ехать на Запад. Как ты думаешь, тебе понравится Сан-Франциско?

— А как же Подпольная дорога?

— Она обойдется без тебя, — ответил Квинн, и взгляд его опять принял отстраненное выражение. — Это слишком опасное занятие.

— Но я не могу…

— Ты когда-нибудь была в тюрьме? — спросил Квинн резким голосом, в котором не осталось теплоты.

Она покачала головой, ей на лоб упал локон, Квинн нежно отвел его в сторону. Но его глаза сверкали, и Мередит поняла, что он думает совсем не о ней.

Так оно и было: он вспомнил женщин-каторжанок в Австралии, их волосы были коротко острижены, глаза были пусты, а на лицах не было ничего, кроме отчаяния. Они проходили перед его мысленным взором, и на секунду ему показалось, что между ними мелькнула Мередит, ее милое лицо было изможденным. Америка — не Австралия, но тюрьмы везде одинаковы. И он боялся, что Мередит не перенесет этого. Такой упрямой, уверенной в себе и храброй, ей не выжить, ей не удастся сохранить себя. Ему ведь не удалось. Часть его души, самая невинная, оказалась разрушенной. Он вернулся раковиной без улитки. И оставался ей до настоящего момента.

Квинн почувствовал на себе руку Мередит, будто она пыталась вернуть его из этого далека, в котором он пребывал. Когда он, наконец, смог взглянуть на нее, в ее глазах стояла тревога, а золотистые огоньки были едва видны под собирающимися слезами. И Квинн понял: эти слезы из-за него.

— Скажи мне, — произнесла она просительно мягко, — скажи, что случилось за эти годы.

Он подумал, сможет ли он, должен ли он, хоть на минуту, вносить в ее жизнь ужас и отчаяние. И все же надо было дать ей понять, что может случиться, что ее может ждать. Ему надо убедить ее прежде, чем он ее может потерять, как потерял других.

— Само путешествие на корабле, — сказал он наконец хриплым, лишенным эмоций голосом, — было таким плохим, как только можно вообразить, и даже еще хуже. Три месяца в клетках, в гниющем корабле, три месяца черного ада. Я был прикован цепью к другому человеку, к ирландцу. Он помог мне выжить, когда я хотел умереть, когда моя спина гноилась от инфекции, а живот сводило от голода. Он помог мне выжить, поддерживая надежду о побеге. Мы понимали, что каторжников продадут по одному или по несколько человек так называемым поселенцам, — он горько засмеялся. — Британцы боролись против рабства для черных людей, но очень хотели превратить в рабов собственных граждан за кражу буханки хлеба, кошелька или часто просто из-за политического курса.

Но у военных были свои виды на нас с Терренсом. Всех остальных распродали купцам и фермерам, а нас оставили в цепях и отправили в дорожную команду, где мы работали с рассвета до темна. Мы сами таскали свою клетку, клетку на колесах, в которой ночевали, прикованные цепями к стенам. По ночам не хватало места, чтобы повернуться с боку на бок.

Руки Квинна сжались в кулаки, когда он вспомнил ту тесноту, преднамеренную скученность потных тел, беспомощность, приходившую к нему каждую ночь, когда он оказывался прикованным к стене, ошеломляющее одиночество из-за отсутствия милых сердцу вещей, знакомых, свежих чистых.

Мередит сидела очень тихо, словно понимала, что любое движение или звук прервут его рассказ. А ему надо было выговориться, по его напряженному монотонному голосу она поняла, что слишком долго носил он в себе эту боль и ему необходимо было от нее избавиться.

— Но Терренс не сдавался, — медленно продолжал Квинн, — и однажды на дороге нашел гвоздь. Совсем маленькая вещь, гвоздь, но Терренс точил и точил его и однажды ночью ему удалось ослабить заклепки на ножных кандалах. Потом по ночам я работал над своими кандалами, пока они не стали свободнее. На следующий день, когда охранники отвлеклись, мы бежали, — Квинн помолчал, вспоминая восторг, который они тогда ощутили, и затем растущее чувство неотвратимости ареста, когда услышали приближающийся лай собак и топот лошадиных копыт. Они провели на свободе два дня и были схвачены.

— Когда нас поймали, мы были наказаны плетьми и отправлены на остров Норфолк, — ни в каких других словах не могла прозвучать большая безнадежность, и Мередит закрыла глаза, пытаясь отгородиться от ужаса, который слышался в них. Она крепко сжимала его руку, пытаясь хоть немного уменьшить его острую резкую боль.

Квинн с усилием вдохнул воздух и медленно выдохнул, стараясь расслабиться и успокоиться. В глазах Мередит он увидел отражение своего ужаса и мысленно проклял себя за попытку поколебать ее уверенность, уверенность, что с ней ничего не может случиться. Он крепко обнял Мередит.

— Самое худшее в тюрьме, — сказал он, наконец, — это одиночество, черное одиночество, Мередит. Я не хочу, чтобы ты испытала это.

Мередит поняла, что он чего-то недоговаривает. Много недоговаривает.

— А как же тебе удалось бежать?

— Жестокость на острове Норфолк шокировала даже англичан, — сказал он. — Появлялись все новые и новые ко миссии, проверяющие “условия”, и, наконец, вышел приказ о закрытии тюрьмы. Я тогда не знал об этом, но мой отец послал человека, который должен был помочь мне бежать. Однако, по-прежнему было невозможно убежать из Норфолка. Добраться до него можно было только по воде, а саму тюрьму охраняли круглые сутки. Но когда из Норфолка вывезли всех заключенных, меня перевели на угольные шахты, и тогда агент моего отца смог подкупить охрану и переправить меня на корабль под видом матроса.

— А твой друг?

Квинн замер, только на щеке у него дергался мускул.

— Он умер, — коротко и резко сказал он, и Мередит вздрогнула. Внезапно между ними снова встала стена, и Мередит уже не осмелилась задать следующий вопрос.

— Я буду осторожна, — прошептала она, пытаясь развеять отчаяние, помутившее его взгляд.

Квинн гладил ее руки, и Мередит ощущала в нем с трудом сдерживаемый призыв защитить, спаять, скрыть ее от возможных бед. В нем чувствовалась жесткость, напряженная настороженность, которая противоречила его легкомысленному виду, которым он прикрывался, как плащом. Она почувствовала, как в нем — и в ней — тоже растет потребность уничтожить невыносимые воспоминания и связанные с ними вечные мучения, принесенные прошлым. Она ощутила, как совсем рядом с ее сердцем бьется его сердце, и, подняв голову, стала нежно целовать его шею, отчего его сердцебиение сразу участилось. Когда их губы встретились, словно ураганы захватили их, ураган яростной страсти и призыва к освобождению, которое только они могли дать друг другу.

Потом Мередит лежала, вздрагивая от напора ощущений и чувств, разрывавших ее тело. Она отдыхала, лежа рядом с Квинном, слушая, как стучит его сердце, которое теперь уже замедлило свой бег и билось прежними ровными толчками. Из его тела ушло напряжение, и его рука расслабленно бродила по ее лицу. В его глазах по-прежнему были тени, и Мередит подумала, что, наверное, они навсегда останутся там, хотя если не мягкость, то покой, какого не было раньше, сквозил в его взоре.

— У тебя совершенно удивительные, загадочные глаза, — сказала она храбро. Квинн улыбнулся ей.

— Хм, — пробормотал он, — а мне очень нравятся твои, — и, чтобы доказать это, он стал целовать уголки ее глаз.

— Но твои такие… скрытные. Тогда, когда ты впервые пригласил нас за стол, я подумала, что они — как густой туман, в котором полно никуда не ведущих и скрытых ловушек.

Квинн широко улыбнулся.

— Надеюсь, сейчас они не такие, — протянул он тем голосом, от которого Мередит начинала таять. — В них любовь к тебе.

Мередит, не отрываясь, глядела на него.

— Нет, — сказала она медленно. — Твои губы любят, твои слова, я думаю, даже твое сердце. Но глаза… они по-прежнему настороже.

Квинн медленно отодвинулся и смотрел на нее, склонив голову набок, в его глазах стоял вопрос, Мередит кивнула.

— Они никогда не смеются, когда ты смеешься, — добавила она.

— Это, наверное, привычка, — он нахмурился, а затем его губы изогнула легкая улыбка. — Поэтому мне так чертовски везет в карты.

Мередит кивнула, но в душе ее оставались горечь и опасения. Когда глаза Квинна улыбнутся, когда они будут смеяться, тогда она почувствует себя спокойной. Совсем спокойной. А пока…

— Ты не ответила на мой вопрос. Поедешь со мной в Сан-Франциско?

— А почему именно в Сан-Франциско?

Квинн нахмурился.

— В Канаде опасно. Если о нас что-нибудь станет известно, Калифорния достаточно далеко, и сомневаюсь, что нас там будут искать. Большинство жителей Калифорнии ненавидят рабство, и я не слышал, чтобы когда-нибудь их суд выдал раба или человека, помогавшего ему бежать. Это новый штат, Мередит, новый, молодой, полный сил, — его лицо оживилось, как бы потеснив мрачность.

— Там мы можем встретиться с Лизой.

— Угу, — пробормотал он, не желая делиться дурными предчувствиями. Мередит не видела Лизу почти пятнадцать лет. Может быть, ее сестра сейчас счастлива и совсем не захочет уезжать. Или, может быть, ее сестра ненавидит Мередит за то, что тогда случилось. Но Квинн не стал ничего говорить.

Глаза Мередит блестели.

— Я люблю тебя, — сказала она.

Квинн попытался отмахнуться от сомнений.

— Сделаем вот как. Если с Лизой все пройдет удачно, то мы отвезем ее в Канаду, а затем заедем в Виксбург к твоему брату. Пастор обвенчает нас. Думаю, что не позднее, чем через несколько месяцев, мне удастся привести свои дела в порядок и подыскать человека на мое место. Возможно, Джамисон займется этим, — Квинн убрал руку с плеча Мередит. — Пока мы не уехали в Калифорнию, надо позаботиться о том, чтобы нас не видели вместе.

Мередит усмехнулась.

— Кажется, пора ехать к твоему брату за деньгами.

— На “Лаки Леди”, — согласился Квинн.

— Тогда тебе придется продолжать очаровывать тетушку Опал.

Квинн застонал.

— А тебе — водить за нос моего брата. Мередит поцеловала один из пальцев Квинна.

— Ты так говоришь, словно тебе нравится, что я вожу его за нос.

— Ему нужна какая-нибудь встряска в жизни. Боюсь, он не согласится с тобой, — сказала она грустно. — Я скорее камень на его шее. Я чувствую себя виноватой, когда ухожу из кабинета. Особенно после того, как приношу ему очередной подарок, — Мередит ожидала, что Квинн спросит почему. Ей хотелось поделиться с ним этой своей шалостью. Она услышала, как он засмеялся тем же глубоким грудным смехом, который так ей нравился

— Я видел один из твоих подарков.

Мередит резко обернулась к нему, в ее глазах сияли проказливые огоньки.

— Но ты ничего ему не сказал?

— Хотел, но забыл, — поддразнил он ее. — Как раз после того, как мы столкнулись у банка, я зашел к Бретту. Твоя картина еще лежала у него на столе, — Квинн гладил ее волосы, пропуская пальцы сквозь длинные пряди.

— Ах эта, — сказала она, игриво складывая губки бантиком. — Она тебе не понравилась?

— Я был слегка… заинтригован. Особенно подписью. Мередит села, внезапно насторожившись.

— Что ты хочешь сказать?

— Конечно, имя другое, но подпись несколько… похожа на “М. Сабр”.

— Боже, — прошептала Мередит.

Квинн провел пальцем вокруг ее губ, обводя их рисунок.

— Не волнуйся, — сказал он, — вряд ли кто-нибудь еще увидит работы М. Ситон и М. Сабр одновременно… и даже если кто-нибудь увидит, немногие заметят сходство. Да и я не сразу догадался связать их. — Он одобрительно рассмеялся. — Ты можешь рисовать просто ужасно, если хорошо постараешься.

Продолжая раздумывать над тем, что Квинн сказал раньше, Мередит не обратила внимания на его весьма спокойный комплимент.

— Ты интересовался художником М. Ситон? — спросила она с сомнением.

— С самого начала, — подтвердил он. — Было в ней что-то такое…

— Раздражающее?

— Чарующее, — поправил он. — Хотя мне пришлось потратить черт сколько времени, чтобы выяснить почему.

— Надеюсь, — сказала Мередит. — Мне не хотелось бы думать, что все мои усилия были напрасны. Чтобы так уложить волосы, нужно потратить несколько часов.

— Я помню, — медленно сказал Квинн, — что когда я после игры в покер вышел на палубу “Лаки Леди”, то увидел женщину, ее волосы сияли в свете восходящего солнца. Я подумал тогда, что не видел ничего более прекрасного, чем та фигура с развевающимися на ветру волосами, обрамленная радугой.

Мередит покраснела.

— Я думала, что все спят.

— Я никак не мог догадаться, кто это был. Ее лица не было видно, я видел только волосы, и мне показалось, что они отливают золотом. Я стал перебирать в уме всех пассажиров, и понял, что это могла быть только…

— Я? — весело спросила Мередит. Ее рассмешило его замешательство.

Квинн немного помолчал.

— Как ты пришла в Подпольную железную дорогу?

— Постепенно. Моему отцу… не нравилось, когда я приезжала домой на каникулы, и тогда я стала ездить с Салли в Цинциннати. Мерриуэзеры были аболиционистами, и я читала рассказы рабов, которым удалось бежать от своих хозяев. А потом, как-то на Рождество, потребовалась помощь группе беглецов, и я впервые в жизни почувствовала, что кому-то нужна. Там была мать, у которой по дороге умер ребенок. Сколько горя было в ее лице, когда она прижимала к себе ребенка, горя и торжества. “Она мертвая, — сказала тогда мне эта женщина, — но свободная”. До той минуты я, наверное, и не осознавала до конца, до чего же трагично рабство Мередит помолчала, затем медленно продолжила:

— Я помню, что чувствовала, когда увезли Лизу, — потерю. И вдруг я поняла, что горюю о свей потере. Я не могла осознать ее потерю. И тогда, в то Рождество, я стала кое-что понимать. Я знаю, что никогда не смогу понять, как это — совсем не иметь свободы. — Мередит заглянула в потемневшие глаза Квинна. Он-то знал, что это такое. А сейчас, любя его, и Мередит прочувствовала эту муку. — Я знаю, что даже представить не могу этот ужас — когда тебя продают и покупают, когда используют и выбрасывают, не задумываясь. Но увидев боль этой женщины и ее веру в то, что ее ребенку лучше умереть, чем жить рабом, я поняла, что больше не смогу просто стоять в стороне и смотреть.

Мередит внимательно смотрела на Квинна: как она хотела, чтобы он ее понял!

— Я мало что могу сделать. Просто сказать несколько слов, дающих надежду, дать немного денег, карту, имя. Это немного, с твоими усилиями не сравнить.

— Ах, Мередит, — ответил Квинн, — и это очень много. Каждый побег — это победа, каждый удачный беглец, который может рассказать о себе другим, — очередной шаг к отмене рабства. Но мне не нравится, что ты подвергаешься такой опасности.

Мередит продолжала пристально смотреть на Квинна.

— Для меня опасность невелика. А вот для тебя — ты же их перевозишь. — У нее пересохло во рту, когда она представила, что может с ним случиться, что случилось с другими. Она слышала, что многие попали в тюрьму, а некоторые там умерли. А Кэм? Мередит не хотелось и думать об этом. За прошедшие дни она узнала, как много значит Кэм для Квинна.

— Я очень осторожен, любовь моя, — сказал Квинн.

— Но почему ты этим занимаешься? — теперь Мередит знала, чем для него будет арест. После того, что он пережил, оказаться снова в тюрьме ему будет гораздо тяжелее, чем кому бы то ни было, тем более, нельзя было исключить вероятность, что разгневанное правительство может выдать его английскому правосудию. От него требовалось немало мужества, чтобы выполнять эту работу.

— Не обманывайся на мой счет, Мередит, — сказал Квинн мягко, словно догадавшись, о чем она думает, — не думай, что я кто-то, кем на самом деле не являюсь. — Он помолчал и заговорил снова: — Когда я вернулся в Луизиану, меня настолько переполняла ненависть, что я был близок к самоуничтожению.

А потом я встретил Кэма и увидел, что во многом он был зеркальным отражением такой же ненависти и ярости. Просто мы с ним нашли выход этим чувствам. Каждый беглец, которому мы помогаем, — это вызов, это удар по системе, допускающей бесчеловечность во имя выгоды, против такого закона и даже религии. — Он сделал паузу. — Я не из благородных побуждений это делаю, — продолжал он жестко. — Это не альтруизм, это месть, простая месть. Мне нравится водить их за нос, но я не могу рисковать тобой.

Мередит поняла, что он предупреждает ее, чтобы она не заблуждалась на его счет, пытаясь увидеть в нем рыцаря в сияющих доспехах, какими, — как она ему однажды призналась, — ей представлялся когда-то Квинн. Может быть, он и сам верил в то, что говорил ей сейчас. Но она не верила. В нем было слишком много нежности. Это говорило об отзывчивой душе, о способности сострадать другим, хотя он пытался спрятать эти черты под надменностью и напускным безразличием. Даже сейчас, после того, как он сделал ей предложение, Квинн старался держать между ними дистанцию. Он ни на минуту не забывал об осторожности, чувство самосохранения доминировало над всеми другими чувствами, и Мередит подумала — а будет ли он когда-нибудь принадлежать ей до конца? Она проглотила комок в горле, поняв, что примет все, что он ей предложит, все, что сможет ей предложить.

Она почувствовала напряжение в его руках и, протянув свою, коснулась шрамов на его спине. Ее пальцы легко пробежали по ним, и Квинн опять застыл. г Он взглянул в ее лицо и увидел в нем страдание, в ее глазах стояли слезы. Она плакала по нему. На минуту он пожалел, что рассказал ей так много. Слава Богу, что он не рассказал ей всего, всю историю, горькая развязка которой навсегда осталась в его памяти. Он не имеет права позволить ей вынести такое.

Квинн вытер слезу со щеки Мередит.

— Не надо, любовь моя, — все прошло, и теперь у меня есть ты.

Чтобы отвлечь ее, он начал целовать ее шею и скоро отвлекся и сам. С новой настойчивостью его рука заскользила по ее телу, будто заявляя на него свои права. Его желание, отчаянное желание его сердца сделало поцелуй более резким, чем обычно.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

— И я люблю тебя, — ответила она тоже шепотом. — И всегда буду любить.

— И ты поедешь со мной?

— Куда угодно, — ответила она.

Кэм и Дафна шли по маленькому кварталу, состоящему из домиков, в которых жили многие свободные цветные в Каире. Большинство мужчин работало в порту, перегружая товары с пароходов, ходящих по Миссисипи, на пароходы, которые ходили по реке Огайо, и наоборот. Женщины в основном работали прислугой в семьях торговцев и мелких чиновников. Это был бедный район, но жители, гордясь ста— • тусом свободных людей, содержали свои домишки и крохотные садики в образцовой чистоте и порядке.

Чтобы добраться до Каира, Кэм провел три дня в седле” В Цинциннати он приобрел сильную выносливую лошадь, на морде которой, однако, было написано полное безразличие, и ехал вдоль реки, избегая заворачивать в города и поселки. Раньше ему уже приходилось ездить одному, и у них с Квинном был разработан план на случай, если Кэма задержат. В случае поимки Кэма Квинну грозила бы неприятность, так как станет известно, что его раб разъезжает один. Так что если бы Кэма остановили или задержали, он должен был бы говорить, что он беглый раб, и умолять не отправлять его хозяину за объявленное вознаграждение. Все дело было в вознаграждении. И Квинн, и Кэм знали, что никто не решится поднять руку на собственность, тем более такую дорогую.

Но Кэм вовсе не хотел, чтобы его останавливали. За годы, проведенные с Квинном, он многому научился, в том числе и играть разные роли — и забитого раба, что было ему очень трудно, и уверенного в себе свободного человека. Когда они с Квинном бывали на Севере, Кэм иногда рассказывал в небольших компаниях о том, чем он занимается. Это давалось ему с трудом. Наверное, ему всегда будет трудно говорить об этом. Но он понимал, что это очень важно. Об этом необходимо было рассказывать. Хотя книги типа “Хижины дяди Тома” подогревали антирабовладельческие настроения, все же южане по-прежнему представляли институт рабства милосердным и даже гуманным. Только те, кому удалось стать свободным, могли поведать правду.

Кэм наслаждался поездкой, хотя она и оказалась тяжелой. Зато у него было время подумать. Он наслаждался свободой, свободой тела и мыслей. Будучи рабом, он ненавидел солнце, потому что оно было его врагом, так же, как и холодный ветер, дующий с реки. Но сейчас, надежно защищенный простым, но теплым пальто, Кэм радовался и солнцу и ветру. Он был полон восторга перед ними, перед тем, что может идти, куда захочет и когда захочет. Он чувствовал невыразимую радость оттого, что в подкладке пальто везет документы, которые подарят Дафне ту же радость.

Прибыв в Каир, он вытащил бумаги из тайника и сейчас же пошел в тот дом, который приютил Дафну. Когда он попросил ее прогуляться с ним, она с радостью согласилась.

Она по-прежнему казалась хрупкой, но Кэм мог видеть в ней и силу, которая прибавлялась, кажется, с каждым днем. Улыбка, которая раньше появлялась так редко, теперь давалась ей с большей легкостью. Дафна приветствовала его улыбкой, а когда они добрались до уединенного места в лесу, ее улыбка стала шире. Она остановилась, и Кэм вручил ей бумаги, на которые она посмотрела с недоумением. Выглядели они вполне официально, но она не умела читать.

Когда Кэм объяснил, что это за бумаги, Дафна с недоверием воззрилась на них. Кэм вспомнил собственное смятение, когда капитан Девро протянул ему его документы.

— Они настоящие, — сказал Кэм тихо.

Дафна прижала документы к груди, заглядывая Кэму в глаза, едва веря, что случилось невероятное.

— Но как?

— Мисс Мередит, — сказал Кэм со смешком. — Кэп встретил ее в Цинциннати и выкупил тебя на свободу, — Кэм хотел бы сказать ей правду, что Мередит Ситон была членом Подпольной железной дороги и сама хотела дать Дафне свободу, но капитан убедил его не делать этого. Для мисс Ситон будет безопаснее, если немногие будут знать о ней правду.

— Значит, это правда, — прошептала Дафна, — это правда…

Кэм кивнул, глядя, как она крепко прижимает бумагу к груди, все еще не в силах осознать до конца важность события.

СВОБОДА!

Свобода от постоянного страха, что ее вернут назад; от леденящего душу ужаса перед тюрьмами для рабов и аукционами, где подходят белые люди и требуют, чтобы она открыла рот, чтобы посмотреть на ее зубы, словно покупают лошадь, свобода от того, чтобы не ощущать себя диким животным, когда тебя везут по улицам.

Неудержимые, головокружительные чувства — восторг, благодарность, любовь — пронеслись в ее душе, как грозовые облака, и пришли слезы, смывающие горечь и ужас. Две большие руки обхватили ее талию, и она с восторгом

Ощутила, как отрывается от земли и кружится, кружится… и смеется. Она услышала густой смех, вторивший ей, и они закружились вместе, и звук их смеха, звук свободы эхом отдавался на улице и взлетал в небо.

ГЛАВА 22

Когда “Звезда Огайо” прибыла в Каир, Квинн быстро разыскал Кэма в доме, где жила Дафна. Квинн улыбнулся, видя, что Кэм не отрывает взгляда от бывшей рабыни, куда бы она ни пошла. И улыбка становится шире, когда Дафна встречается с ним взглядом.

Увидев Квинна, Дафна робко подошла к нему, но ее голова не была опущена, как раньше. Она взглянула ему в глаза и протянула руку.

— Спасибо вам, — сказала она просто, — я буду вечно благословлять вас.

Квинн взглянул на Кэма, а тот пожал плечами, глаза его сияли, словно он хотел сказать: “А ты чего ожидал? ”

Квинну хотелось, чтобы благодарность досталась тому, кто ее действительно заслужил — Мередит, но понимал, что сейчас ради безопасности придется скрыть истину.

Произнеся слова благодарности, Дафна ушла, все еще немного благоговея перед капитаном парохода, который помог ей. Квинн взглянул на Кэма.

— Пройдемся?

Кэм кивнул, и они быстро пошли по улице. Глаза негра с любопытством следили за Квинном. С ним произошла перемена, появилась некая легкость, которой не было раньше.

— Хорошо провели время?

— Можно и так сказать, — ответил Квинн с ничего не значащей усмешкой. — Хочешь быть свидетелем на свадьбе?

— Я был бы очень рад, кэп. У вас уже есть какая-нибудь дама на примете?

Уголок рта Квинна вздернулся еще выше.

— Иди к черту, Кэм.

Некоторое время они шли молча.

— Кэм, а ты как? Как Дафна? Лицо Кэма помрачнело.

— У нее и так было много страхов в жизни. Не хочу, чтобы она еще и из-за меня волновалась.

— Я тоже думаю об этом… про Мередит, — тихо сказал Квинн. — Ведь, черт возьми, ты прав, но и по-моему тоже будет правильно.

— Может быть, — медленно произнес Кэм.

— Мередит уверена, что разыскала в Муррее свою сестру. Это в Кентукки, отсюда примерно день верхом. Я поеду к ней. Мы попробуем купить ее сестру, но, если ничего не получится, я обещал помочь ей бежать… если она захочет.

— Когда мы выезжаем? — лицо Кэма было непроницаемым.

— Ты останешься с Дафной.

— Нет, кэп, — ответил Кэм, — вам может понадобиться моя помощь.

Квинн не стал спорить, а просто кивнул головой. Переубедить Кэма не удастся. Квинн понял это по его решительному тону. Да и действительно Кэм может помочь им. Квинн не представлял, чего можно ожидать от единокровной сестры Мередит, и, может быть, присутствие Кэма убедит ее в их добрых намерениях. Думать о том, что детектив мог ошибиться, Квинну не хотелось. Мередит будет в отчаянии. Она так надеялась, так ждала.

— Мы выезжаем завтра на рассвете, — сказал Квинн. — Сегодня днем у меня есть кое-какие дела — передать Софи письма, купить лошадей. Еще зайти в банк — нам могут по надобиться наличные.

Кэм вопросительно поднял бровь.

— Мы не можем появляться под нашим именем. Если Иване согласится продать ее, сделку можно будет оплатить наличными. Слава Богу, что у меня здесь есть десять тысяч и не надо телеграфировать Бретту.

— И вы все снимете? — изумился Кэм. Квинн кивнул.

— Это же целый мешок.

— Конечно, — согласился Квинн. — Но хозяин может дорого запросить, а если нас постигнет неудача, то деньги нам пригодятся, чтобы скрыться.

— Куда? — Кэм знал, что Квинн избегает появляться в Канаде, потому что у него были там какие-то проблемы, но Кэм не знал какие.

— На Запад. В Сан-Франциско. Я давно об этом думаю. Даже если с сестрой Мередит все будет удачно, мы все равно собираемся через несколько месяцев туда уехать. Я не хочу, чтобы она рисковала. Мне бы хотелось, чтобы вы с Дафной тоже поехали с нами.

Кэм был потрясен. Подпольная железная дорога стала частью его жизни. Каждый человек, которому он помогал, будь то мужчина или женщина, каждый раб, которому он помог обрести свободу, помогал и ему самому почувствовать свою нужность, обрести достоинство.

— А “Лаки Леди”…

Квинн обернулся к Кэму, его лицо было мрачным.

— Давно ходят всякие слухи о пароходе. Я чувствую, что здесь, похоже, уже сделали все, что могли.

— Но Дорога…

— Мы можем по-прежнему помогать рабам, которые пробираются на Запад. Обеспечивать работой прибывших, высылать деньги сюда. Я ничего не знаю о животноводстве и сельском хозяйстве, но зато хорошо разбираюсь в азартных играх и развлечениях. Я хочу построить в Сан-Франциско отель. Будущее этой страны на Западе. И ни проклятые охотники за рабами, ни акт о беглых рабах не имеют там силы.

— Но закон везде один,

— Вероятно, но из того, что я слышал, можно понять, что калифорнийцы крайне независимы и не переносят рабства. А кто зайдет так далеко, что отдаст в руки правосудия человека, обвиняемого в нарушении закона, который все ненавидят?

— Двух человек, — поправил Кэм, и Квинн понял, что Кэм решил ехать с ним.

— Двух мужчин и двух женщин, — еще раз исправил Квинн.

— А если война, кэп? Квинн нахмурился.

— Надеюсь, Калифорния не пострадает. Она слишком далеко.

— А вы?

— Черт меня возьми, если я знаю. Мне нужен мир. Господи, мне так нужен мир! — неровным от охвативших его чувств голосом произнес Квинн.

— Капитану “Лаки Леди”? — спросил Кэм, в голосе его звучали и сомнение и удивление. Он еще не знал капитана с этой стороны. Долгое время он считал, что Квинну Девро нравятся игры, в которые он играл, но, похоже, что, как и для него, Кэма, они были лишь разрядкой, белым бинтом на ранах, которые еще не совсем затянулись.

— Особенно капитану “Лаки Леди”, — холодно ответил Квинн.

Они остановились у входа в салон Софи, и Квинн колебался, — Мне надо поговорить с ней. Ты пойдешь со мной?

Кэм изучающе смотрел на него.

— А где мисс Мередит?

— По-прежнему на “Звезде Огайо”. Пароход пришел вчера ночью, и я решил, что ей там будет удобнее, чем в отеле, — он не стал добавлять, что это будет и более респектабельно, но знал, что так оно и есть. Мередит часто путешествовала на пароходах, и никто не видел в этом ничего дурного. Но оставаться одной в отеле — это было уже нечто совсем другое. А сейчас было важно соблюсти условности.

Утром капитан “Звезды Огайо” решит, что она просто пересаживается на один из пароходов, которые идут по Миссисипи. Квинн уже распорядился, чтобы забрали и перевезли ее багаж. Он надеялся, что через неделю она уже будет на “Лаки Леди” и никто ничего не узнает о том, где она провела эти дни.

Квинн заметил легкий интерес на лице Кэма и понял, к чему он задал свой вопрос.

— Я здесь не поэтому.

— Тогда я подожду, — улыбнулся Кэм.

Квинн кисло на него посмотрел, и они поднялись по ступенькам; Кэм, изображая покорность, шел на несколько шагов сзади.

Квинн спросил, примет ли его Софи, и почти сразу же его проводили в ее кабинет.

— Квинн, — радостно сказала Софи, — ты выглядишь гораздо лучше, чем в последний раз. Твои глаза.

— Мертвый оказался не таким уж и мертвым, — загадочно сказал Квинн и натурально улыбнулся.

Софи вспомнила пьяный загул Квинна две недели назад. Когда она пыталась уложить его в постель, он твердил: “убийца”. Еще он говорил о какой-то леди, но по имени ее не называл. Квинн Девро хранил свои секреты, даже когда был пьян.

— Я очень рада, — сказала Софи.

— Мне нужна твоя помощь.

— К вашим услугам, — ответила она.

— Мы с Кэмом едем в Кентукки за рабыней. Долго рассказывать почему, но там нас может подстерегать неудача. Я бы хотел оставить у тебя кое-какие письма Джамисону. Одно письмо подтверждает его непричастность к делам Подпольной железной дороги и передает ему право владения “Лаки Леди”. Другое письмо он отвезет вместе с посылкой брату.

Софи кивнула. Она давно научилась не спрашивать у Квинна объяснений.

— Что-то еще?

— Если когда-нибудь к тебе обратится женщина, которая назовет себя Мерри, сделай все, что в твоих силах, чтобы помочь ей.

— Она знает обо мне?

— Нет. Еще нет. Но она связана с Леви. Я хочу дать ей твой адрес на случай, если что-нибудь произойдет.

— Я могу быть завистливой, — сказала Софи.

— Ну, Софи, ты же сама не обслуживаешь клиентов, — поддразнил ее Квинн.

Софи была поражена его улыбкой, казавшейся такой привлекательной. Она и раньше видела, как он улыбается, но обычно это была улыбка насмешливая, несколько отстраненная и всегда немного холодная.

— Но ты мог бы быть исключением, — засмеялась она, — если бы дал мне хоть один шанс.

В уголках глаз Квинна появились морщинки.

— Я и не думал, что он у меня есть, — ответил он с таким шармом, что у Софи закружилась голова и кровь побежала быстрее по жилам.

— Я буду рада повидать эту леди, которая творит чудеса. Воскрешает из мертвых. Укрощает нашего буйного капитана.

Квинн внезапно стал серьезным.

— Софи, я надеюсь, что ты с ней не встретишься. Софи поняла его. Его “Мерри” придет, если случится несчастье.

— Бог в помощь тебе и твоей леди. — Квинн наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Ты позаботишься о письмах?

— Конечно, — заверила она его. — Еще по бокалу перед уходом?

— А разве после моего последнего визита еще что-нибудь осталось?

— Немного, — в тон Квинну ответила Софи. — Только для лучших друзей…

— В другой раз, Софи.

Она кивнула. В ее глазах стояло сожаление. Она поняла, что он прощается. Он ей нравился. Он очень ей нравился. И она будет скучать по нему.

Все же, когда Квинн повернулся и ушел, Софи подумала, что она рада была увидеть, что мрачный цинизм исчез с лица Квинна, а его шаг стал легче.

Кэм сидел на кухне, ел горячий хлеб и разговаривал с одним из поваров. В заведении он всех знал и среди этих людей чувствовал себя уютно. Было ясно, что все знали об участии Софи в помощи беглым рабам.

Рано поутру, бывало, раздавался робкий стук в дверь для прислуги — стук бедно одетых и испуганных рабов. Если бы появились с обыском охотники за рабами, новая женщина могла оказаться одной из “девушек”, а если было видно, что она нервничает, объясняли это тем, что она еще не освоила эту древнейшую профессию. Если приходил мужчина, его тут же занимали работой на конюшне. А иногда люди внезапно, словно по волшебству, исчезали. Только совсем немногие, включая Кэма, знали, что существует потайной ход из подвала дома в секретную комнату под конюшней.

Хотя тем, кто нанимался к Софи на работу, ничего не говорили о подобных событиях, каждый новый работник постепенно начинал понимать, что происходит, но к тому времени они уже были совершенно преданы и Софи и друг другу. Софи выбирала своих девушек и слуг очень, очень осторожно. Она хорошо относилась к тем, кто у нее работал, и они хорошо относились к ней. А тихая конспирация даже доставляла им некоторое удовольствие.

Так что Кэм, приходя сюда, не считал нужным притворяться. Он получал удовольствие от нечастых визитов, по крайней мере, до недавнего времени, когда Сара начала кидать на него томные взгляды, говорившие, что она хочет получить от него больше, чем он может ей дать.

До встречи с Дафной Кэм не испытывал потребности в сердечной привязанности. Как и капитану Девро, ему пришлось перенести много горя, и он думал, что в его жизни ни для чего больше не оставалось места. А затем ненависть, бурлившая в нем, была постепенно вытеснена потребностью помогать тем, кто, как и он, долгое время был совершенно беспомощен.

— Кэм, — голос Сары был мягким, зовущим, и Кэм резко выпрямился. Он надеялся, что она будет наверху, и его посещение останется незамеченным. Он остался только потому, что хотел дождаться капитана, ему многое надо было сказать и даже кое о чем спросить.

Он обернулся к двери, где стояла Сара. Сара была слишком красива для прислуги, ни одна женщина не наймет горничную, на которую будут заглядываться все мужчины в доме. Она никогда не могла найти работу и в конце концов оказалась у Софи. Кэм знал, что далеко не сразу ей понравилась эта работа. И Кэму Сара нравилась, нравилось проводить с ней время, но ничего больше между ними никогда не было; а последнее время Кэм даже охладел к ней после того, как она начала заявлять на него права и делать намеки о свадьбе. Сейчас он пришел не к ней.

— Кэм, — повторила она и протянула к нему руку. Не ответить ей — значило унизить ее, а Кэму вовсе не хотелось этого делать. Он помедлил, а затем встал и подошел к ней.

— Кэм, давай поднимемся ко мне, — сказала она нежно, — тебя так давно не было.

Он кивнул, понимая, что пришло время поговорить, сказать, что он к ней не вернется. Он пошел за ней по лестнице, вдоль по коридору, по обеим сторонам которого были комнаты. Одна из них была ему знакома. Когда они вошли в комнату, Сара повернулась к Кэму и, встав на цыпочки, подняла лицо, ожидая, что он ее поцелует.

Кэм положил ей на плечи свои большие руки и покачал головой.

— Я не вернусь, Сара, — сказал он.

Ее глаза сузились, но на губах по-прежнему оставалась отработанная нежная улыбка.

— Тебе… было плохо со мной?

— Мне было хорошо с тобой, — ответил он с улыбкой, вспоминая их встречи, — но я, наверное, скоро женюсь…

Сара замерла.

— Но я думала…

Он видел, как отчаяние в ее глазах перерастает в ярость. Он не ожидал этого. Она всегда была страстной, даже капризной, но при этом в ней была томность, которую Кэм принимал за нежность. Сейчас никакой нежности в ее глазах не осталось. В них была настоящая буря, и он понял, — и это была зловещая мысль, — что она совсем не такая. Он попытался вспомнить все, что когда-либо говорил ей, хотя и так знал, что никаких обещаний ей не давал. Он никому не давал никаких обещаний.

— Ты не можешь… — сказала она, и ее уверенность заставила его насторожиться.

— Сара, — сказал Кэм, — я никогда не обещал…

— Нет, обещал, — сказала она. — Твои глаза и тело обещали…

— Нет, детка, — сказал он мягко.

— Я была для тебя только… шлюхой?

Кэм не знал, что ответить. Потому что она была права. Он думал о ней именно так, и такой она и была. Она нравилась ему, он ей симпатизировал, когда она говорила, что хочет начать свое собственное дело, и все же была в Саре какая-то избыточная чувственность, некая сексуальная аура, которая сказала Кэму, что Сара находится здесь не совсем уж поневоле.

Он решил утешить ее ложью.

— Нет, Сара, — сказал он. Но ничего хорошего из этого не вышло. Он догадался, что она поняла его, и глаза расширились от злости. И еще что-то мелькнуло в них.

Кэм не знал, что это было, но встревожился. Было в ее взгляде что-то пугающее.

Он слышал, как его позвали из коридора, и узнал голос капитана.

— Я должен идти, — сказал Кэм. Он вытащил несколько банкнот из кармана своих поношенных брюк и положил деньги на бюро. — Мне очень жаль, — сказал он искренне. Уходя, он осторожно прикрыл за собой дверь.

Но, спустившись в фойе, где ждал его капитан, Кэм по-прежнему ощущал беспокойство. И капитан догадался об этом.

— Что-нибудь случилось? — тихо спросил Квинн и сдвинул брови, увидев, что Кэм нахмурился.

— Не знаю… Сара… была… — Кэм пожал плечами. — Не знаю. Она так странно себя вела.

— Несколько недель назад Софи сказала мне, что Сара собирается за тебя замуж.

— Черт знает что. Я же ничего такого ей не говорил.

— Переживет.

Кэм не был в этом уверен. Капитан не видел, какие глаза были у нее. Но с этим Кэм не мог ничего поделать. И голова его была занята совсем другими мыслями.

Когда капитан рассказал о своей предстоящей женитьбе на Мередит Ситон, Кэм решил пересмотреть свои отношения с Дафной. Если капитан желает рискнуть, почему бы и ему, Кэму, не попробовать?

Но кое в чем Кэм не был уверен. Для Дафны все было новым, ей требовалось время, чтобы привыкнуть, осознать, что она действительно ему необходима. Он не хотел, чтобы Дафна стала его женой только из благодарности. Сам Кэм хорошо понимал, что его отношение к его собственному благодетелю было подчас сложным. И ему невыносима была мысль, что Дафна может прийти к нему, чувствуя себя обязанной.

Кэм скорее почувствовал, чем заметил, взгляд капитана, изучающий, задумчивый.

— Не тяни время, Кэм, — сказал Квинн с улыбкой. — У нас его может оказаться не так много.

Кэм пожал плечами.

Черт, этот человек, похоже, читает его мысли.

— Может быть, в следующий раз, — сказал он. — Ей нужно время, чтобы привыкнуть к тому, что она свободна и может сделать любой выбор.

— Выбор, — произнес Квинн медленно, словно смакуя. — Я вот думаю, действительно ли мы делаем его сами, — его голос был задумчив и даже немного печален, и Кэм бросил на него быстрый взгляд. Несмотря на улыбку на губах капитана Девро, с которой он объявил о намерении жениться на Мередит, в нем чувствовалась встревоженность, словно он ожидал, что случится какое-нибудь несчастье. В глазах капитана мелькнули тени недоверия.

— Похоже, вы свой выбор сделали, — заметил Кэм.

— Это только кажется, — загадочно ответил Квинн. На этом разговор оборвался, но Кэм заметил напряжение в походке капитана Девро и в его взгляде, прежде чем знакомый синий занавес скрыл все эмоции.

По тому, как тихо закрылась дверь, Сара поняла, что все ее мечты разбились.

Свобода не принесла ей ничего, кроме несчастья. У мистера и миссис Хичкок она чувствовала себя в спокойствии и безопасности. Когда они переехали из Кентукки в Каир, то взяли ее с собой. Хоть Сара и была рабыней, с ней обращались скорее как с членом семьи. Ее научили читать единственную книгу, которая была в доме, — Библию. А писать она научилась, списывая изречения из Библии.

Но миссис Хичкок заболела и умерла, и мистер Хичкок, который нежно любил свою жену, казалось, потерял всякую волю к жизни, и через полгода лихорадка унесла его в мир иной. В завещании он дал Саре свободу. Она же и стала наследницей Хичкоков, но досталось ей совсем мало. Хичкок уехал из Кентукки потому, что его дело прогорело. И новое дело в Каире оказалось не более успешным. После него остались в основном долги.

Саре было тогда пятнадцать лет. Вдруг впервые в жизни ей было некуда пойти, и никому не было до нее дела. Свобода стала проклятьем. Она пыталась найти работу, но у нее не было рекомендаций, а в глазах женщин, как только они окидывали ее взглядом лицо и фигуру, тут же появлялся отказ. В конце концов, в отчаянии она отправилась в заведение Софи, хотя ей потребовалась изрядная храбрость, чтобы обратиться туда. Мистер Хичкок был богобоязненным человеком, придерживался жестких моральных норм и был уверен, что тех, кто свернет с пути истинного, ждут все муки ада.

Но холод и голод — сильные враги, и, наконец, Сара отважилась обратиться в такое место, где, она знала, ее красота не будет считаться недостатком. К ее удивлению, хозяйка оказалась очень любезной и проявила к ней сочувствие. Когда мисс Софи узнала, сколько Саре лет, она сразу спросила, не хочет ли Сара работать горничной. Та сразу согласилась.

В течение следующих лет Сара боролась с собой, с поучениями мистера Хичкока и своим растущим восхищением женщинами, которые работали у мисс Софи. Они все были с ней очень любезны, и Сара видела, что многие из них потом очень удачно выходят замуж. Кажется, у всех у них в жизни было свое горе, кого-то ребенком бросили родители, у кого-то было еще хуже. Но совесть твердила Саре, что все они порочны, и то, что она живет и работает здесь, — это наказание за то, что она восхищается этими женщинами.

Когда ей было восемнадцать, на нее обратил внимание один из клиентов. Он без конца подходил к ней и обещал много денег, если Сара поднимется с ним в номер. Софи сказала, что Саре самой решать.

Эти деньги казались Саре целым состоянием. Их хватило бы, чтобы уехать и начать какое-нибудь свое дело, и Сара в конце концов согласилась. Клиент знал, что Сара — девственница, был нежным и страстным, и Сара обнаружила в себе стремление к чему-то иному, чем просто выжить. Однажды разбуженный, ее аппетит оказался ненасытным. И она решила, что пора присоединиться к другим женщинам.

Но все время краем сознания она помнила мистера Хичкока и его представления об аде. Она твердила себе, что будет делать так же, как и остальные девушки у мисс Софи: будет искать мужчину, за которого можно выйти замуж. Затем появился Кэм, и Сара вбила себе в голову, что не кто иной, как он, должен освободить ее от греха. Она верила, что, когда выйдет замуж, дьявол оставит ее и Бог простит. Кэм был замечательным любовником, ей никто больше не будет нужен, и ее бесконечное желание пройдет.

С радостью она ожидала его визитов и готовилась к ним. Одевала самое лучшее свое белье. Ей приходилось с трудом сдерживать свою собственную страсть и давать ему изысканное наслаждение, тогда как больше всего ей хотелось, чтобы он взял ее быстро и грубо. Она весьма старательно притворялась невинной жертвой, и ее глаза наполнялись слезами, когда она повествовала о своем одиночестве и страхе в мире, полном пугающей неопределенности.

Она действительно чувствовала ужас, только вовсе не по тем причинам, которые называла Кэму. Ужас поселился в ее душе. День за днем она была раздираема на части войной, которую вели между собой ее тело и совесть. Казалось, ее телу все время требовалось удовлетворение, тогда как совесть твердила ей, что это грех и она окажется из-за него в аду.

Сара стала верить, что Кэм — ее единственная надежда на спасение. А сейчас он ушел. Он считал ее обыкновенной шлюхой. Ее разум застилал гнев, гнев, который так долго был направлен на самое себя. И этот растущий гнев искал выхода. Кэм дал ей почувствовать, что она нужна, дал ей надежду, а теперь отказался от нее. Он был злом, она должна наказать его.

Но как? Как она может сделать что-нибудь такому силачу, как он?

Он всегда приходил не один, а с белым мужчиной, по имени Девро, а Саре были известны кое-какие слухи о том, что тот каким-то образом помогает беглым рабам. Она знала, что и Софи тоже этим занимается, но вредить Софи, которая всегда хорошо относилась к ней, Сара не хотела. Наказать надо было одного Кэма. Для нее ничего не значило, что Кэм помогает беглым рабам. Она твердила себе, что рабыней была счастливее, — ее любили, о ней заботились, говорили ей, что надо делать. И после того, как она стала свободной, ее одолел дьявол.

Ее кулаки сжались, когда она решила, что Кэм заплатит за свое предательство.

Она найдет способ его подставить. И он будет страдать так же, как она страдает сейчас.

ГЛАВА 23

С верхней палубы Мередит могла видеть, как Квинн идет от экипажа к трапу парохода, и думала о том, что неделю назад (или целую вечность назад) он так же смотрел, как она садится на пароход, отправляющийся в Цинциннати.

Было еще очень рано, только что рассвело, и на палубе не было никого, кроме Мередит и нескольких офицеров. Она рано поднялась после беспокойной ночи, сгорая от нетерпения поскорее увидеть Квинна, желая поскорее начать этот день.

Она спрашивала себя, сможет ли когда-нибудь привыкнуть к его бьющей в глаза красоте, густым черным волосам, глазам цвета вечерней синевы, обрамленным густыми черными ресницами. Он, как всегда, был в черном; уже одно это выделяло его из толпы пестро одетых пассажиров.

Мередит удивлялась, как только ее сердце вынесет этот груз счастья, которое переполняло ее, когда она думала о нем или когда видела его.

Как жить в одиночестве без него? В эту ночь она поняла, что это такое, ворочаясь в постели и снова переживая этот тихий покой, который сопровождал ее, когда она погружалась в сон в его объятиях.

Будут и другие такие же одинокие ночи. Ничего не поделаешь — ради его и ее безопасности.

Так что, пока Квинн приближался к трапу, Мередит старалась запомнить каждую черточку его лица. Рядом с Квинном Мередит увидела Кэма. Тот уверенный в себе человек, которого она видела в последний раз в кухне Леви, с расправленными плечами, шел, ссутулившись, подволакивая поврежденную ногу. Глаза негра, которые, как уже знала Мередит, могли быть такими же настороженными, как и у его друга, были опущены вниз, и в них не было ни искры той дерзости, которая играла в них, когда она видела его в Цинциннати. Впервые Мередит подумала о том, как трудно, должно быть, этому гордому человеку изображать покорность. Но они все, собственно, играли трудные роли, хотя Мередит считала, что ее роль — одна из самых легких. Она вспоминала сожаление в глазах Квинна, когда он говорил о том, как Бретт неодобрительно относится к его игре в карты. Мередит никогда не трогало неодобрение ее родственников, и, хотя она иногда страдала оттого, что не может высказать свое мнение, все же частенько отыгрывалась на привычке бестактной Мередит уязвлять напыщенных людей внешне безобидными замечаниями.

Но как долго еще это будет продолжаться?

Как бы ей хотелось бросить эту роль! Но она так давно за ней пряталась, что никогда не понимала, где кончается притворство и начинается настоящая Мередит. А как здорово будет рисовать то, что хочешь! Трепет восторга пробежал по ее телу, когда она представила те широкие возможности, которые сулил ей Запад. Она видела величественные горы, золотистые холмы Калифорнии и мечтала рисовать их. То, что Квинн, а возможно, и Лиза будут рядом с ней, было слишком чудесным, чтобы поверить.

Мередит пыталась не думать о Лизе много. После стольких лет, мысль о том, что она сможет исправить то, что случилось, была слишком хрупкой, чтобы часто возвращаться к ней. Она не подпускала к себе мысль о том, что Лиза может не помнить ее или не согласится поехать с ней, или оказаться неизлечимо больной телом или душой. Не могла она думать и о том, что Квинн может пострадать, помогая ей.

Мередит взглянула на небольшую дорожную сумку, которую взяла с собой. В соответствии с планом, там лежали только два платья и две перемены нижнего белья, включая корсеты. Были также шпильки, щетка для волос и мыло. Квинн обещал достать еще одежды, но не сказал какой. Ее сундук со всеми остальными платьями уже увезли. Мередит увидела, как Квинн подошел к капитану “Звезды Огайо” и сказал ему несколько слов, по-видимому, того заинтересовавших, так как они оба посмотрели на Мередит. И вот Квинн уже рядом с ней, в его глазах опять ничего нельзя прочесть, на губах — отстраненная насмешливая полуулыбка, с которой он обычно обращался ко всем окружающим.

Квинн кивнул Кэму, который взял сумку Мередит. Затем, чуть поддерживая Мередит под локоть, Квинн повел ее к открытому экипажу, дожидавшемуся на набережной. Кэм положил сумку на сиденье возле Мередит, а сам сел рядом с кучером. Они медленно отъехали от причала. Квинн был очень задумчив. Он ничего не сказал Мередит, хотя, подумала она, кучер не мог их слышать.

Она коснулась его руки, и Квинн, казалось, вздрогнул и отшатнулся, но тут же взял себя в руки и повернулся к ней. В его глазах Мередит заметила беспокойство.

— Может быть, ты останешься? — спросил Квинн. — У меня здесь друзья, я клянусь, что привезу ее.

Мередит медленно покачала головой.

— Лиза — моя сестра, — сказала она, — я так долго ждала. — Она помолчала. — А с тобой она может не поехать.

— А ты не думала, что она может с тобой не поехать? — спросил осторожно Квинн.

Мередит кивнула.

— Да, но все равно я должна ехать с тобой.

Квинн понимал это. Ему было непонятно, зачем он вообще заговорил об этом. Но ночью у него появилось странное чувство и до сих пор оно его не оставило. Что-то было не так, и он не знал что. Его рука потянулась к талии, где был пояс с деньгами.

Кабриолет быстро удалялся от города. На развилке они повернули на юг, затем повернули еще раз на узкую, изрытую колеями дорогу. Казалось, прошел не один час, прежде чем экипаж остановился у небольшой прогалины возле какой-то полуразвалившейся лачуги. К ближайшим деревьям были привязаны четыре лошади, одна из них — без седла.

Квинн взял сумку Мередит, еще одну поднял с пола кабриолета и передал Кэму. После того как Квинн помог Мередит выйти из экипажа, он пожал руку кучеру, и Мередит поняла, что тот, должно быть, тоже помогал Подпольной железной дороге. Она посмотрела вслед экипажу, исчезавшему за поворотом.

Квинн положил руку ей на плечо и повел внутрь хижины. Внутри хижина имела неожиданно обжитой и опрятный вид, и Мередит догадалась, что это одна из станций дороги. Квинн открыл одну из сумок, достал рубашку и бриджи из грубой шерсти и протянул все это Мередит.

— Мы привлечем меньше внимания, если будут думать, что ты — мальчик, — сказал он. — Так что теперь ты — мой слуга.

Мередит неуверенно посмотрела на одежду. Единственный раз, когда она надевала мужскую одежду, был тот, когда, убегая с “Лаки Леди”, она стянула одежду Квинна, впрочем, оказавшуюся слишком большой. Делая это, она чувствовала себя немного испорченной. Но сейчас она оценила мудрость такого решения с переодеванием, она понимала, что сможет ехать быстрее и дольше на расседланной лошади, чем на женском седле.

Квинн помог ей застегнуть пуговицы, и его рука на мгновение задержалась на ее голом плече. Не было времени разыгрывать пылких любовников; к ночи они должны были добраться до Муррея. Но все же тело Квинна откликнулось на обнаженную Мередит, на ее кожу теплого цвета слоновой кости. Когда она натянула свободные брюки и взяла рубашку, Квинн вынул из мешка кусок полотна и обернул вокруг ее груди. Когда Мередит надела рубашку и оглядела себя, то поняла, что в ней трудно будет признать кого-либо еще, кроме мальчика.

— А волосы? — спросила она.

Квинн улыбнулся ей своей волнующей полуулыбкой и вытащил из сумки две баночки.

— Намажь руки и лицо, — сказал он, протягивая ей одну из них. Когда она сделала это, Квинн вынул шпильки из ее волос и намазал их чем-то черным из другой банки.

Через несколько минут руки Мередит стали темно-орехового цвета. Теперь черные пряди были подобраны, закручены в узел и заколоты на макушке.

Она посмотрела на Квинна, а он обозревал свое творение.

— Кэм, — позвал он, и почти тотчас же появился Кэм. Сначала он выглядел изумленным, но затем широко улыбнулся и кивнул:

— Пойдет!

Мередит начинало казаться, что они никогда не доберутся до места назначения. Она была хорошей наездницей, но никогда еще ей не приходилось оставаться в седле так долго. Да и тело ее было привычно к езде на боковом седле, и сейчас она напрягала мышцы ног, которые при женском седле бездействовали. Спина у нее болела, ноги сводило от постоянного напряжения, руки саднило.

К тому же она замерзла. Подбитый мехом плащ вместе с платьями остался в сундуке, а вместо него у нее было только пальто из грубой шерсти.

Первые часы были чудесны. Ее тело, облаченное в бриджи и рубаху, радовалось свободе, и было приятно сидеть на лошади верхом, гораздо удобнее, чем в боковом седле. Ей было приятно ехать рядом с Квинном и смотреть, как легко он управляется с лошадью.

Мередит с трудом отводила от него взгляд. Переодевшись, она с удивлением увидела, что он делает то же самое. Он снял свой черный костюм и надел штаны из оленьей кожи, которые облегали его ноги как собственная кожа. Еще он надел полотняную рубашку и элегантную куртку для верховой езды желтовато-коричневого цвета. Он взглянул на нее и, заметив, какое у нее лицо, улыбнулся и спросил:

— Сойду я за коннозаводчика из Виргинии? Мередит кивнула, так как была не в силах сказать что-либо по поводу его превращения, и внезапно подумала, что изысканный черный костюм делал его отчужденным и даже опасным. Этот костюм как бы отделял его от окружающих, и теперь Мередит поняла, что это делалось совершенно намеренно.

Теперь он выглядел… доступным. Даже, о Господи, более того… Перед ним было совершенно невозможно устоять. Это был просто другой человек. После того как Квинн сделал волосы Мередит темными, он проделал то же самое и со своими, закрасив седину на висках — примету, которая могла бы многим броситься в глаза. На лоб упала прядь обычно тщательно уложенных волос, и теперь он был гораздо больше похож на джентльмена-южанина, чем на холодного насмешливого игрока. Изменилась даже его улыбка.

Ей пришлось собрать все силы, чтоб удержаться от желания броситься к нему и провести рукой по его лицу. Не веря своим глазам, она смотрела на него, а его улыбка погасла, и он протянул ей руку.

— Нам пора ехать, — сказал он. — Мы и так уже опаздываем.

С тех пор прошло примерно часов шесть быстрой скачки без остановок. Посадив Мередит в седло, Квинн стал мрачен и задумчив и только иногда пристально взглядывал на нее.

Взглянув в очередной раз, он заметил, что Мередит очень устала.

— Мередит, мне очень жаль, но у нас нет времени останавливаться. Я хочу быть там перед обедом. У него не будет другого выхода, как пригласить меня остаться.

— Со мной все в порядке, — невероятным усилием Мередит выпрямила спину.

Он улыбнулся своей потрясающей улыбкой, и у Мередит перехватило дыхание.

— Разумно ли будет, — колеблясь, спросила Мередит, не желая нарушить нежную связь, установившуюся между ними. — Разумно ли нам появляться вместе?

— Ты говорила, что у Лизы очень светлая кожа, — улыбнулся Квинн, — а ты сейчас очень смуглая. Если даже вы и похожи, вряд ли кто-нибудь заметит ваше сходство… Ты останешься с Кэмом. Он объяснит всем, что ты не можешь говорить.

Мередит кивнула. С каждым ударом копыт она приближалась к Лизе. Приближалась к цели, к которой стремилась столько лет. Ее руки стиснули поводья, и лошадь, протестуя, повернула вбок. Мередит, взглянув на Квинна, поймала его взгляд, полный понимания и сочувствия, и подумала, что с каждой минутой, кажется, она любит его больше и больше.

Кэм ехал позади них, а когда видел, что им хочется побыть вдвоем, пришпоривал лошадь и перемещался вперед.

— Я люблю тебя, — не могла удержаться Мередит. Один уголок рта Квинна чуть изогнулся.

— Даже если я везу тебя на гибель?

— Потому что ты везешь меня на гибель, — призналась Мередит, зная, что он делает это ради нее.

— Мы вызволим ее, любовь моя, — сказал Квинн, нежно глядя на Мередит. Она заметила в его глазах желание и удивилась, так как была уверена, что выглядит сейчас отнюдь не соблазнительно.

— Ты покраснела, — уличил, ее Квинн.

— Как это ты узнал, — возразила Мередит — ее кожа была слишком темна, чтобы на ней можно было что-либо заметить.

— Я просто уже немного знаю тебя, милая Мерри, — поддразнил ее Квинн, пытаясь отвлечь от грустных размышлений о Лизе. — Это можно сказать по тому, как ты опускаешь свои глазки. Я чертовски рад, что они у тебя не голубые.

— Я уверена, что ты бы нашел способ и их перекрасить.

— Возможно, — ответил Квинн, — но было бы немного странно иметь слепого слугу.

Мередит засмеялась.

— Думаю, при вашей репутации, капитан, ничто не может показаться странным.

— Да, но сегодня я — не я. Я — совершенно респектабельный коннозаводчик, любящий все красивое.

Мередит скептически на него посмотрела.

— Я слышала, что старый добрый капитан Девро тоже знавал толк в таких вещах.

— Это все слухи, любовь моя, слухи, которые я тщетно пытаюсь развеять.

— И в них нет ни капли правды?

— Ну, — признал Квинн, — если и есть, то совсем немного. Но только до того, как я встретил некую девушку с золотистыми волосами и золотисто-карими глазами.

— Которую вы считали глупышкой, — обвинила его Мередит.

— Но очень интересной глупышкой.

— А ты был очаровательным негодяем.

— Невероятно, да? — сказал он смеясь. — Как-нибудь я сяду с Бреттом… — вдруг он снова замкнулся, потому что засомневался, сможет ли когда-нибудь рассказать брату все. Возможно, Бретт не одобрит его деятельность, ведь банкир должен быть воплощением нравственности, а большинство южан считали, что помощь беглым рабам — то же самое, что и воровство. Но, подумал Квинн, Бретт будет отчасти рад узнать, что его брат — не совсем пропащий человек.

Иногда Квинн удивлялся, зачем ему так уж необходимо было получить одобрение брата. Но в глубине души знал зачем. Его семья так рисковала из-за него, потеряв большую часть состояния. Отец и брат умерли, дожидаясь его возвращения. Квинну не хотелось, чтобы Бретт думал, что все это напрасно. В конце концов, хотя бы это Квинн был ему должен.

Мередит увидела, как лицо Квинна опять стало непроницаемым. Она знала, что он не обо всем рассказал ей, оставалось еще что-то, тяжестью лежавшее на его душе, о чем было слишком мучительно говорить. Ей было очень больно, но она не понимала, больно за себя или за него. Она и сама не обо всем ему рассказала, утаив то, что оставило в душе наиболее глубокий след, например, про день, когда увезли Лизу.

Они ненадолго остановились у речки, где напоили лошадей и дали им небольшой отдых, и еще раз повторили свой план.

Затем они снова ехали, а солнце уже склонилось к горизонту. Они остановились у какой-то фермы, спросили, куда ехать, и продолжили путь. Солнце как раз пряталось за верхушками деревьев, когда они добрались до места.

Мередит ехала теперь позади Квинна, рядом с Кэмом. Она поглубже натянула шляпу, так что большая часть ее лица оказалась скрытой под широкими полями, и старалась не поднимать глаз.

Квинн спешился у дверей дома, а они с Кэмом остались в тени.

Слуги, видимо, заметили их появление, так как входная дверь распахнулась и появился высокий и крепкий мужчина. Его одежда, одежда господина, сказала Мередит, что перед ними, должно быть, сам Маршалл Иване.

Мередит наблюдала за тем, как он разговаривает с Квинном. Квинн стоял к ней боком, и она видела его лицо в профиль. Заметив, что он улыбается, Мередит поняла, что их план сработал. Во всяком случае, на этом этапе. Квинн добавил что-то, и житель Кентукки кивнул головой. Квинн повернулся и быстро подошел к Кэму, совершенно игнорируя Мередит.

— Останешься в конюшне с лошадьми, — сказал он резко, — и вымой их хорошенько.

Мередит изо всех сил пыталась сдержать улыбку, когда услышала, как Кэм покорно ответил:

— Да, масса.

Маршалл Иване Квинну понравился. Квинну очень не хотелось этого, но он ничего не мог с собой поделать. Было что-то заразительное в гостеприимстве этого человека и в восторге, с которым он относился к лошадям.

Квинн был очень тепло принят после того, как упомянул имя банкира из Каира, который, по словам Квинна, порекомендовал ему табун мистера Иванса. А когда Квинн сказал, что поедет в Муррей поискать комнату в гостинице, хозяин стал его отговаривать.

— Вокруг не так много людей, которые занимаются лошадьми, — сказал Маршалл. — Большинство живет в центре штата. Я был бы очень рад поговорить о лошадях. Как вы сюда добрались?

— Я доехал до Нового Орлеана, сел на пароход до Каира, а там купил лошадь, которую вы гостеприимно приютили у себя в конюшне. Я собирался вернуться через Луисвилль, но услышал, что у вас есть очень хорошие лошади на продажу.

— Есть, — сказал Маршалл, — Остаетесь?

— Благодарю вас, — кивнул Квинн.

— Хорошо. Я скажу экономке.

Ничто не изменилось в лице Квинна, когда почти тут же появилась экономка. Мередит была права. Ошибиться было невозможно. Сходство между двумя женщинами было удивительным. Если бы он не был готов к этому, если бы не помнил обеих девочками и то, как сильно, даже тогда, девочки походили друг на друга, он бы непременно выдал себя.

Конечно, были между ними и различия. У Лизы были черные волосы и темно-карие глаза. Ее кожа была темнее, чем у Мередит, но не намного. Она легко могла бы сойти за белуга.

Были и другие различия. В Мередит было некоторое озорство, которого нельзя было заметить в этой стройной серьезной женщине. Напротив, в ней чувствовалась величественность, что было странным, так как ей, Квинн вспомнил, было не больше двадцати двух лет. Она казалась женщиной без возраста. Взгляд Квинна нашел нечто большее, чем простое уважение к служанке.

— Лиза, — сказал Маршалл, — это Кэл Девис из Виргинии. Он сегодня останется у нас. Проводи его в одну из комнат для гостей и позаботься еще об одном приборе за столом.

Экономка улыбнулась, и Квинн почувствовал, как у него на душе потеплело. Он не понял, потому ли это, что Лиза так похожа на Мередит, или же потому, что и сама была обаятельной. Он осознал, однако, что Маршалл Иване тоже это чувствует, и все надежды купить Лизу испарились.

Он поднялся вслед за Лизой в отведенную ему комнату и встал в дверях, наблюдая за ее быстрыми, уверенными движениями.

— Я приготовлю вам воду, — сказала она любезно и хотела уйти, но рука Квинна удержала ее.

— Вы очень похожи на одну мою знакомую, — сказал он, — на некую Мередит Ситон.

Квинн внимательно смотрел, наблюдая за тем, как Лиза пытается выдернуть локоть из его руки. А потом она поняла, что он сказал, и карие глаза потемнели, опять напомнив Квинну Мередит. Им не хватало золотистых огоньков, которые мерцали в глазах ее сестры, но их взгляд был так же выразителен.

Она стояла, застыв, расправив плечи совсем, как Мередит. В ней была такая же отчаянная храбрость. Но Лиза ничего не сказала, только настороженно посмотрела на Квинна.

— Она пыталась разыскать вас, — тихо добавил Квинн, — в течение многих лет.

Лиза по-прежнему ничего не говорила, только слушала его очень внимательно.

— Вы ее помните? — ему надо было, чтобы она ответила. Как угодно.

— Она жива?

Этот вопрос удивил Квинна. и

— Да. А почему вы спрашиваете об этом?

Лиза закрыла глаза, вспоминая день, который навсегда выжег след в ее памяти. Она пыталась забыть его. Но он годами преследовал ее. Он по-прежнему снился ей, снилось, что ее увозят от матери, снилось, как она кричит “мисс Мерри! ”. Она увидела мисс Мерри в окне и затем увидела, как та упала, и ее крик долго звучал у нее в ушах и до сих пор снился ей. Но фургон, который ее увозил, даже не остановился.

Лиза подняла голову и посмотрела на незнакомца. На его лице отразилось неожиданное понимание, и, сама тому удивляясь, Лиза почувствовала к нему полное доверие.

— Я видела, как она упала, — медленно сказала она. — Она звала меня и упала из окна. Наверное, она хотела бежать ко мне. Я думала, что она погибла.

Квинн крепче сжал ее руку. Мередит об этом ему не рассказывала.

— Она никогда не забывала о своем обещании заботиться о вас.

— Обо мне не нужно заботиться, — сказала Лиза бесстрастно.

— Да, — согласился Квинн, — вы счастливы здесь? Лиза пожала плечами.

— Мистер Иване добрый.

— Мередит хотела выкупить вас.

Лиза улыбнулась с грустью и пониманием.

— Он никогда меня не продаст.

— Он любит вас, — сказал Квинн. Не спросил, а подтвердил свою догадку.

Она кивнула.

— А вы?

— Я не могу выбирать, — любить мне или не любить.

— Сейчас можете, — тихо ответил Квинн.

Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Что вы хотите сказать?

— Мередит в конюшне. Мы поможем вам бежать. Сегодня вечером.

Но внимание Лизы привлекли только первые слова.

— В конюшне? Квинн кивнул.

— Но как? Почему?

— Она упрямая, — сказал Квинн, улыбаясь. — Много лет назад она поклялась найти вас и с тех пор только этим и занимается.

— А вы? Вы зачем здесь, мистер… мистер…

— Девис. По крайней мере, пока. Я здесь из-за нее. И с вами мы встречались много лет назад. Когда я сделал качели.

Лиза прищурилась, пытаясь вспомнить, но не смогла. В ее памяти мало что сохранилось из событий, происшедших до того, как ее увезли. Те события, — когда ее увезли от матери, когда мисс Мерри упала с дерева, — заслонили собой счастливые дни, что были до них. Лиза покачала головой.

— Неважно, — сказал Квинн, — вы тогда были совсем маленькая и очень застенчивая.

— Это все равно не объясняет, почему вы здесь.

Квинн удивился правильности ее речи. Мередит говорила, что начала учить Лизу читать. Похоже, ее образование было продолжено, что само по себе весьма необычно. Большинству рабов образование было недоступно.

— Разве? — мягко спросил он.

— Вы женаты на ней? — спросила Лиза напрямик.

— Нет, но надеюсь, что скоро поженимся.

Ее лицо стало мягче, и Квинн заметил в ее глазах золотистые искорки, которые, как он думал, принадлежали только одной Мередит.

— Я рада, — сказала Лиза.

— Вы встретитесь с ней?

— Конечно. Мистер Иване мне ничего не запрещает.

— Вы никогда не думали о том, чтобы уехать отсюда? Она посмотрела на него так, будто он с луны свалился.

— Куда же мне ехать, мистер… Девис? Что я буду делать? У меня никого нет.

— Теперь есть.

— Мистер Иване хорошо со мной обращается… как и его матушка, пока была жива.

— Лиза, просто повидайтесь с Мередит. Пожалуйста.

— Да, — ответила она, — с удовольствием. Наверное, после обеда, если вы займете мистера Иванса.

— Где?

— Сейчас полнолуние. Здесь есть небольшой пруд, в четверти мили к северу от дома. Он хорошо защищен деревьями, и ночью там никого не будет.

Квинн кивнул.

— Мне пора идти, — сказала Лиза. — Я должна проследить за обедом.

— А я пойду посмотрю лошадей, — ответил Квинн. Лиза, не улыбаясь, кивнула ему в ответ.

— Когда вернетесь, будет готова вода. Вам что-нибудь еще нужно?

— Думаю, нет, — медленно сказал Квинн. — Как вы на нее похожи, просто невероятно.

— Да? — спросила она с любопытством. — Я не помню. Квинн чуть улыбнулся, приподняв один уголок губ.

— А она помнит, — сказал он.

Лиза стиснула дверную ручку, кивнула и ушла, тихо затворив за собой дверь, а Квинн задумчиво смотрел ей вслед. Он сам не знал, что ожидал увидеть, только не эту зрелость, скромное достоинство, уверенные манеры. Это говорило о многом, в частности и о том, что прошедшие годы не были для нее мучительными. Квинн вспомнил взгляд, которым смотрел Маршалл Иване на Лизу, и ее собственные слова о том, что мистер Иване “хорошо с ней обращается”.

Захочет ли она уехать? И смирится ли Мередит, если Лиза не захочет?

Черт, все выходило совсем не так, как он ожидал. Он тихонько выругался и отправился в конюшню, чтобы сообщить Мередит о месте встречи и принести седельные сумки. Он ничего не скажет ей о разговоре, а предоставит самой во всем разобраться.

Мередит легко нашла пруд и села на ствол поваленного дерева. Где-то позади нее на всякий случай прятался Кэм. Весь день тянулся невыносимо медленно.

Она услышала шорох опавших листьев и подняла голову. К ней приближалась, опасливо поглядывая по сторонам, стройная фигура в плаще. Завидев мальчика-лакея, а не женщину, которую ожидала увидеть, она отступила назад. Мередит встала и протянула ей руку.

— Лиза, — сказала она тихо.

— Мисс Мерри? — недоверчивым шепотом сказала Лиза. И Мередит широко улыбнулась и шагнула вперед, заключая в объятья фигуру в плаще.

— Лиза, — сказала она, и в ее голосе были скрыты долгие годы ожидания. Больше ничего она не могла произнести. У нее перехватило дыхание, а сердце стучало так громко, что Мередит боялась, как бы его не услышали в доме на другом берегу пруда.

Повинуясь внезапному порыву, они обе, не говоря ни одного слова, сделали по шагу назад; Мередит все еще держала Лизу за руки.

— Ты выглядишь… — она засмеялась, — ты выглядишь совсем как я.

Лицо Лизы, хорошо различимое в лунном свете, стало немного менее напряженным. Она даже улыбнулась, когда увидела смуглое лицо и растрепанные волосы.

— Разве?

В ее голосе прозвучало любопытство и озадаченность, которые обрадовали Мередит.

— Ну, не сейчас, конечно… — весело ответила она. Но, перестав смеяться, она тронула лицо Лизы, словно не верила, что перед ней — ее сестра. — Я так долго пыталась найти тебя. С тобой все в порядке? У тебя… — Мередит не знала, как спросить. Женщина, стоявшая перед ней, на два года ее моложе, выглядела сдержанной и уверенной в себе.

Лиза медленно улыбнулась.

— У меня все хорошо.

— А что… случилось? Потом?

— Мне повезло, — сказала Лиза. — Меня купила мать мистера Иванса, она была очень добра ко мне. Ее муж умер, а Map… мистера Иванса долго не было. Кажется, она была очень одинокой. Она любила книги, а когда узнала, что я немного умею читать, стала заниматься со мной. Два года назад она умерла, а я стала экономкой.

Что-то в том, как она хотела сказать “Маршалл”, насторожило Мередит, и Лиза заметила это по ее лицу.

— Мистер Иване тоже очень добр… — Но…

— Совсем не то, что вы думаете, — сказала Лиза, увидев выражение гнева на лице Мередит. — Он не был женат, и, думаю, он тоже был очень одинок. Он никогда не принуждал меня.

Мередит поняла. Лиза была любовницей Маршалла Иванса.

— Ты его любишь? Лиза не сразу ответила.

— Не знаю. Может быть. Трудно сказать, ведь я ничего другого не знаю. Это казалось… неизбежным, а мне было так одиноко.

— Он когда-нибудь предлагал тебе освободить тебя? На лице Лизы было написано изумление. Она даже и не думала никогда об этом. Как она уже сказала тому мужчине, ей совершенно некуда было идти. Да и несчастливой она не была. Так что она просто пожала плечами.

— Поехали с нами, — вдруг сказала Мередит.

— Куда?

— В Канаду… Но это ненадолго — всего на несколько месяцев. Потом мы с Квинном собираемся на Запад. Поехали с нами.

— Не знаю, — ответила Лиза.

— Ты хочешь остаться здесь? Рабыней? А если с ним что-нибудь случится?

Лиза похолодела. Она давно уже не думала о себе как о рабыне. Часто, когда не было гостей, она обедала за одним столом с Маршаллом. Она спала с ним, хотя и видела, что он предпринимает кое-какие меры предосторожности, чтобы она не забеременела. Теперь она думала обо всем этом. Для него она всегда будет только черной любовницей, не больше. У нее никогда не будет детей, а если и будут, то только незаконнорожденные, это если он позволит ей родить ребенка. А ей хотелось детей. Очень хотелось… Маршалл любил ее, Лиза знала это, он всегда был с ней нежен, очень внимателен, но не настолько, чтобы пойти наперекор общественному мнению.

— Я не думала об этом, — медленно ответила Лиза. — Но я такая, какая есть, не так ли, мисс Мерри? — спросила она, называя Мередит так, как звала ее в детстве.

— Просто Мерри, — поправила ее Мередит. Ее, словно ножом, резанула внезапная грусть в глазах Лизы. — Поехали с нами, Лиза!

— Мне надо подумать, — сказала Лиза. — Я не знаю, — она поймала взгляд Мередит. — Он не продаст меня.

— Ты можешь убежать. Я работала в Подпольной железной дороге. Мы поможем тебе добраться до Канады.

— Это же опасно. Я знаю, это очень опасно. Я… а почему вы… ?

— Лиза, я много лет занималась этим.

— Но почему? Мередит молча посмотрела на нее, и Лиза вдруг поняла почему. Из-за нее. Слезы сдавили ей горло. Она никогда не думала, представить не могла, что кто-то может так переживать из-за нее. Она протянула Мередит руку, и они крепко-крепко взялись за руки, словно опять стали детьми.

— Поедем с нами, — опять сказала Мередит мягким, умоляющим тоном, против которого нельзя было устоять. Но для Лизы события разворачивались слишком быстро. Она не была несчастной, по крайней мере до этого вечера. А еще был Маршалл Иване. Он кое-что значил для нее. И не так уж и мало.

— Мне надо подумать, — повторила Лиза.

— Мы можем пробыть здесь только еще один день, — сказала Мередит, — если ты решишься, тогда — завтра ночью.

— Но как?

— Твой… Маршалл Иване пьет? Лиза кивнула.

— Тогда Квинн все устроит. — Квинн?

Мередит улыбнулась, и смуглая кожа вокруг ее глаз разбежалась морщинками. Лиза обняла ее.

— Кажется, он очень хороший.

— Иногда, — согласилась Мередит, — а иногда просто невыносим, — в ее голосе слышалась любовь, и насмешка была ласковой.

Лиза проглотила комок в горле. Было заметно, как сильно влюблены друг в друга Мередит и этот загадочный виргинец. Она-то думала, что любит Маршалла, что он ей, на худой конец, небезразличен, но теперь все сомнения, что были у нее, вспыхнули с новой силой. Она никогда не станет ему равной, никогда не будет считаться матерью его детей. Она была той, кого прячут от гостей и чье существование иногда вовсе отрицают. Хотя он любил ее. Прежде чем принять решение, ей надо понять, как сильно он ее любит.

Она отвернулась от Мередит.

— Завтра я дам ответ, — слишком много всего внезапно обрушилось на Лизу. Чересчур много эмоций, риска. — Мне надо идти, — сказала она, повернулась и ушла не оглядываясь. И едва расслышала последние слова Мередит.

— Завтра. Я приду сюда завтра вечером.

“Завтра” — это слово эхом звучало в ушах Лизы, когда вечером она вошла в комнату Маршалла Иванса.

Возвратившись после встречи у пруда, она заглянула в комнату, где сидели хозяин и гость, чтобы посмотреть, достаточно ли у них бренди. Она старалась не обращать внимания на этого высокого темноволосого мужчину с приветливой улыбкой и настороженным взглядом, пытаясь избежать вопроса, который, она понимала, ему не терпится ей задать. И Лиза поняла, что гость заметил легкий кивок Маршалла, когда он говорил ей, что этим вечером им больше ничего не понадобится.

Час спустя Маршалл Иване вошел в свою спальню и поцеловал Лизу, нежно лаская ее шею.

— Мне не хватало тебя за обедом, — сказал он.

— Я думала, тебя хорошо развлекают.

— Но не совсем так, как бы мне хотелось.

— Он купит лошадей?

— Наверное. Завтра он хочет осмотреть табун, — рука Маршалла передвинулась в более интимное место, когда он почувствовал, что Лиза чем-то расстроена.

— Лиза, что-нибудь случилось?

Она села на край постели и посмотрела на Маршалла.

— Мне… мне надо спросить тебя… Его рука ласкала ее.

— О чем, Лиза?

— Ты освободишь меня? Он обнял ее за талию.

— С чего ты стала думать об этом?

— Просто так…

Он помолчал, удивляясь. Он часто забывал о том, что она — его рабыня. Что он ею владеет. Он погладил ее по голове.

— Почему? Разве тебе плохо?

Он ждал, что она ответит “нет”, и его руки сжимали ее волосы все сильнее по мере того, как молчание затягивалось.

— Разве плохо? — повторил он.

— Я просто подумала, — наконец ответила Лиза, — почти все твои другие работники — вольные.

— Так получилось, — сказал Маршалл, жалея, что этот разговор вообще начался. — Для работы с лошадьми мне нужны опытные люди.

— А в постели нет? — ее голос никогда раньше не звучал так горько, и он посмотрел на нее с удивлением.

— Я люблю тебя, Лиза, ты же знаешь.

— Тогда дай мне свободу.

— Ты останешься со мной? Она молчала.

— Останешься?

— Не знаю.

— Тогда нет, — прошептал он, — я не могу позволить тебе уйти.

Исчезли все сомнения, остававшиеся у Лизы. Он действительно кое-что для нее значил. Иначе и быть не могло после тех лет, что они прожили вместе. Но она не может жить с человеком, который станет удерживать ее силой, оставит ее рабыней. Если бы он сказал, что освободит ее, она бы осталась с ним. Она даже простилась бы с мечтой иметь ребенка. Но сейчас — нет.

Она грустно посмотрела на него и позволила уложить себя в постель, зная, что это в последний раз.

ГЛАВА 24

Лиза стояла у библиотеки. Почти сутки прошли с тех пор, как она приняла решение, и колебаний она больше не чувствовала, только растущее возбуждение.

Прошлой ночью она осознала, что ее мечты и надежды были скрыты фасадом удовлетворенности. Она поступала так, потому что думала, что у нее нет выбора.

Но сейчас она позволила себе подумать о будущем.

И о детях.

Даже если у нее никогда не будет собственных, она могла бы учить других детей. Она могла бы любить.

Мисс Мерри. Мерри. Казалось, она появилась из ниоткуда. Из сияющего ниоткуда, чтобы предложить ей целый мир.

Ей до сих пор казалось, что это сон. Когда она встала сегодня после беспокойного сна, у них по-прежнему гостил виргинец, а где-то у конюшен ходил его стройный лакей.

Маршалл был таким же приветливым, как и всегда. Казалось, он совершенно не придал значения их разговору прошлой ночью. Для него это было совсем неважно. На секунду она возненавидела его. Но это чувство быстро прошло. Он был над ней не властен — не мог командовать ни ее чувствами, ни потребностями. Он считал себя хорошим, добрым человеком, и во многом таковым и был. Но он никогда не поймет, потому что просто не может понять, что он натворил прошлой ночью.

Он был искренне рад, что его гость решил остаться еще на один день, и Лиза поняла, что, обманув его, будет чувствовать себя виноватой. Но дверь была открыта, и раз уж она решила шагнуть за порог, назад пути не было.

И этот день тянулся очень медленно. Маршалл и мистер Девис провели его, разъезжая по фермам и беседуя о лошадях. После обеда они обосновались в библиотеке с очередной бутылочкой бренди.

Они договорились, что Лиза вызовет Маршалла и спросит его о чем-нибудь по хозяйству, так чтобы гость мог подсыпать что-то в стакан Маршалла. Ее уверили, что всего-навсего — крепко уснет.

Сейчас снотворное должно подействовать. В любую минуту.

Она слышала, как открылась дверь и появился высокий худой виргинец.

— Он уснул, — сказал мужчина. — Я отнесу его в комнату. Все остальные спят?

Лиза кивнула.

— Вы готовы?

Лиза опять кивнула. Она положила еще одно платье в кучу одежды и связала все в узел. Больше она ничего не хотела брать отсюда.

Мужчина, которого Мередит называла Квинн, одобрительно кивнул, в свете свечей его глаза сияли. Вверив себя в его руки, она почувствовала себя в безопасности. Он излучал силу и уверенность.

Мередит очень повезло. Очень, очень.

Несколько минут спустя об этом же подумала и Мередит, наблюдая за уверенными движениями Квинна. Они с Кэмом быстро оседлали лошадей, а Мередит стояла рядом, держа Лизу за руку. Один из конюхов, ночевавший в конюшне, лежал в углу, усыпленный виски, которое поднес ему Кэм.

Почти ничего не говоря, Квинн помог забраться в седло сначала Мередит, а затем и Лизе. Кэм взял свою лошадь под уздцы и осторожно вывел из конюшни. Было около двух часов ночи, и все на ферме спали. Кэм кивнул, давая понять, что все спокойно, и Квинн вскочил на свою неоседланную лошадь и придирчиво оглядел помещение. Хотя он и так слишком много украл этой ночью, но других краж допустить не мог.

Хотя и кражей это нельзя было назвать. В своей комнате он оставил пять тысяч долларов, эта сумма с лихвой покрывала денежную стоимость Лизы. Он надеялся, что Маршалл Иване решит, будто он выкрал Лизу для себя; он достаточно явно строил ей днем глазки и даже предложил за нее хорошую цену, заранее зная, что встретит отказ.

Квинн очень надеялся, что Маршаллу не удастся их выследить. Единственной нитью был банкир в Каире, Квинн был вынужден воспользоваться его именем, чтобы быть принятым у Иванса. Этот человек, однако, не принадлежал к числу банкиров Квинна. Квинн знал о нем только понаслышке, никогда с ним не встречался и сомневался, что и тот знает его в лицо. Квинн молился, чтобы первая же неудача в поисках охладила пыл Иванса.

Он надеялся, что больше не оставил следов, по которым их можно было бы найти. Без седины в волосах, виргинца не так-то легко будет узнать в капитане некоего речного парохода. Его одежда и манеры очень отличались от тех, которые он предъявлял своим знакомым. А за игорным столом он слышал различные варианты акцентов и поэтому удачно скопировал протяжную речь жителя штата Виргинии. Квинн мог предположить, на что может обратить внимание Иване.

Но рисковать ему не хотелось. Они повернули на запад, добрались до ручья, и Квинн рассыпал на берегу перец там, где лошади вошли в воду, и там, где в сотне ярдов ниже по течению они вышли.

Квинн надеялся, что сбитые с толку собаки больше к воде не подойдут. Они проехали вниз по течению ручья еще несколько миль, а затем повернули на Север.

Лизе было хуже всех, и им приходилось из-за нее придерживать лошадей. Раньше она никогда не ездила верхом и очень боялась лошади. Наконец, Квинн спешился, помог ей сойти и передал ее Кэму, который посадил ее перед собой.

К середине утра они остановились отдохнуть, и Квинн мог догадываться, что новость об исчезновении рабыни уже распространяется. Это событие призывало к немедленному объединению действий по розыску и поимке. В таких делах участвовали почти все рабовладельцы, потому что один удачный побег мог повлечь за собой множество других, особенно в местности, расположенной так близко от границы. Не стоило полагаться на надежду, что Маршалл не узнает, в какую сторону они поедут.

Пока остальные отдыхали, Квинн осмотрел окрестности и услышал стук копыт. Он поспешил вернуться, и все вместе они поспешно спрятались в лесу. Квинн решил остаться здесь до темноты.

Мередит сидела рядом с Лизой, и Квинн заметил, что она чувствует себя не совсем уютно. Он подумал, а не жалеет ли Лиза о своем решении. Если бы ее теперь вернули хозяину, ее положение на ферме значительно бы ухудшилось.

Он ободряюще улыбнулся обеим и, склонившись, протянул Мередит руку, а она быстро взглянула на Лизу.

— Идите с ним, — сказала Лиза, слабо улыбнувшись, — я устала.

— Постарайтесь поспать, — сказал Квинн. — Мы отправимся сразу же, как только стемнеет. Дорога будет очень долгой.

Мередит поднялась, схватившись за протянутую руку, и, миновав Кэма, вооруженного пистолетом, они пошли в лес. Мужчины обменялись кивками, и Мередит с Квинном сошли с прогалины в заросли кустарника.

Мередит нисколько не беспокоили ни корни, ни неровности почвы под ногами. Наконец-то, впервые за последние два дня, она была с Квинном.

— Спасибо тебе, — сказала она.

— Рано меня благодарить, — предостерег ее Квинн.

— Все равно спасибо. Неужели ты не хочешь поцеловать своего противного лакея.

— Ты никогда не была противной.

— Никогда? — ехидно переспросила она, вспоминая свои устрашающие прически.

— Никогда, — повторил Квинн, глядя на нее с улыбкой и вспоминая о том же.

— Ты, должно быть, влюбился.

— Должно быть, и вправду, — согласился он. — Потому что, мне кажется, я не встречал никого милее тебя сейчас.

— Ты сошел с ума.

— Совершенно, — заверил он ее, обнимая за талию и целуя. Прошло всего несколько дней, а им казалось — что целая вечность с тех пор, как их губы вели между собой разговор без слов. Опасность усилила их и без того сильную тягу друг к другу. Усилила и приправила особым ароматом. Квинн крепко прижал Мередит к себе.

— Холодно, — сказал он, посмотрев на землю.

— Неужели? — спросила она, и в ее вопросе слышался подвох.

— Теперь, когда ты заговорила…

— Становится намного теплее.

— Намного, — согласился он, снимая куртку и расстилая ее на земле. Он опять обнял ее, и теперь оба могли поклясться, что дело происходит жарким июльским днем.

В сумерках они отправились дальше, держась в стороне от дорог, выбирая путь в густом лесу. Лиза была опять одна на своей лошади, ее плечи поникли от усталости, но глаза, когда она взглядывала на Мередит, по-прежнему ярко сияли.

Квинн часто покидал их, выезжая в дозор. То и дело он внезапно появлялся, и тогда они натягивали поводья и останавливались, пока он не исчезал снова и не возвращался, давая им сигнал двигаться дальше.

Кэм оставался рядом с ними, его лицо было непроницаемым, и пистолет, который лежал в седельной сумке, теперь все время был у него под рукой. Когда рассвело, они опять остановились, хотя Мередит видела, что Квинн проявляет нетерпение. “Лаки Леди” должна была уже подходить к Каиру, но Лиза страшно устала, а по лицу Квинна было понятно, что им встречается все больше и больше патрулей. Начал накрапывать дождь, но Квинн не решался развести огонь. Они с Кэмом построили шалаш из веток и накрыли его попоной, снятой с одной из лошадей.

Квинн удалился в лес, и Мередит пошла за ним, найдя его прислонившимся к дереву.

— Что случилось?

Он посмотрел на нее.

— Маршалл уже объявил вознаграждение. Огромное. Я слышал, как какие-то люди на дороге говорили об этом. Поэтому их так много.

— Они не верят, что ты отправился в Виргинию?

— Не знаю. Может быть, они просто на всякий случай обшаривают каждую дорогу.

— Тогда разумно ли возвращаться в Каир? Квинн вздохнул.

— Выбор у нас сейчас небольшой. Я не знаю станций Подпольной дороги в этом районе, не знаю даже, есть ли они. Мы можем поехать прямо в Иллинойс, но именно там нас и будут искать прежде всего. Вознаграждение объявлено, и теперь нас будут искать все шерифы и все охотники за рабами в обоих штатах, а Лиза, боюсь, долго на лошади не продержится. Так что “Лаки Леди” — по-прежнему лучший выбор. В трюме парохода есть скрытое помещение, куда в случае необходимости мы все сможем спрятаться.

Мередит взяла его за руку и почувствовала его волнение. Она понимала, что он беспокоится больше о них с Лизой, чем о себе, и за это она его и любила. Он рисковал из-за нее столь многим!

— Я люблю тебя, — сказала она, обнимая его. Но, против обыкновения, он не ответил. Вместо этого он взял ее за подбородок и поднял ее лицо так, чтобы она взглянула на него.

— Если что-нибудь случится, любовь моя, обещай мне одну вещь…

— Что? — настороженно спросила она, уверенная, что он хочет попросить ее оставить его. Она была готова сделать все, что угодно, только не это.

— В Каире есть женщина, — Квинн почувствовал, как Мередит застыла, и улыбнулся ее инстинктивной ревности. — Если что-нибудь случится, идите с Лизой к ней. Скажи ей, что ты — Мерри, и она поможет вам.

— Подпольная дорога?

— Да, — ответил он. — Но… ты должна знать что это… ну… это — увеселительное заведение.

Он не знал, какой реакции от нее ждать, и уж совсем не ждал той, что последовала.

Видя его неловкость, смущение, она широко улыбнулась. Негодяй. Игрок. Знаменитый соблазнитель. Даже сквозь моросящий дождь было видно, как ему неловко, и проказливый чертенок, сидящий в ней, развеселился.

— Мне всегда хотелось посмотреть на какое-нибудь из них, — призналась она.

— Мередит! — раздался негодующий крик, и Мередит не могла удержать смех. Она с радостью заметила, что он шокирован, и шок прогнал беспокойство с его лица. Его негодование было совершенно для него не характерной, но, с другой стороны, совершенно мужской реакцией. Ей просто никогда не приходило в голову сопоставлять его с остальными мужчинами.

Они посмотрели друг на друга, и вот Квинн, встряхнув головой, тоже улыбнулся.

— Я никогда не знаю наверняка, чего от тебя ждать.

— Выбивает из колеи, да? — весело спросила она, думая то же самое о нем.

— Абсолютно, — согласился он, — но… возбуждает…

И их губы согласились с этим, он наклонился и поцеловал ее прежде, чем они повернули назад.

На третий день они добрались до хижины. Все было так, как они оставили. Они все обрадовались укрытию, потому что дождь лил как из ведра. Но они по-прежнему не могли рисковать, зажигая огонь. Так что они просто переоделись и, чтобы согреться, завернулись в одеяла.

Из протекавшего поблизости ручья Квинн принес воды и смыл черную краску с волос. Отчасти это уже сделал дождь, теперь надо было соскрести остальное. Это был театральный грим, который легко удалялся, он всегда был под рукой у Софи. Затем Квинн переоделся в свой черный костюм.

— Я хочу посмотреть, пришла ли “Леди”, — сказал он Мередит. — Ночью с вами останется Кэм. Утром за вами приедет кабриолет, в котором будет твой сундук. Там вдовий траур и накидка для Лизы, они твоего размера, так что должны ей подойти.

Мередит кивнула. Они договорились, что Лиза выдаст себя за недавно овдовевшую кузину Мередит, которая возвращается в Миннесоту на похороны брата. Это объяснение было оправдано, потому что женщины походили друг на друга, однако Квинн надеялся, что Лизе удастся спрятаться под шляпкой и вуалью.

Мередит подошла вместе с Квинном к двери. Он резко повернулся к Кэму.

— Если “Лаки Леди” пришла, но завтра меня не будет на верхней палубе в девять утра, на борт не поднимайтесь. Это будет значить, что что-то случилось. Идите к Софи. Я встречусь с вами там.

Кэм кивнул.

Квинн поцеловал Мередит. Он хотел, чтобы это был легкий прощальный поцелуй, но получилось что-то отчаянное, страстное. Наконец, он с трудом оторвался и, выходя, не сводил взгляда с Мередит. Она была без шляпы, длинная черная коса упала ей на плечо. Ее лицо было по-прежнему темным от грима, и она была прекрасна — глаза, полные любви, губы, заалевшие после его поцелуя, руки, протянутые к нему, словно она пыталась удержать его.

— Я люблю тебя, — прошептал он и, повернувшись, пошел туда, где были привязаны лошади. Квинн взял оседланную лошадь, на которой прежде ехал Кэм, и, больше не оглядываясь, пустил лошадь в галоп.

Сара все ждала удобного случая. Она нашла его, когда по пути в лавку, где собиралась купить ниток, проходила мимо конюшни. Возле нее стояли двое здоровых грубого вида мужчин и изводили хозяина вопросами. Они держали в руке какую-то бумагу. — Мы ищем беглую рабыню, — говорил один, — возможно, с ней высокий белый и здоровый негр.

Владелец лавки враждебно посмотрел на них и покачал головой.

— Никого похожего на них не видел.

— Объявлено вознаграждение. Мы готовы выплатить часть за информацию.

— Я сказал, что никого здесь не видел, — хозяин резко повернулся и ушел в сарай, оставив этих двоих на улице.

— Черт, — сказал один из них. — Мы прочесали уже весь город. Мы небось не там ищем. Они небось уже в Огайо.

— Не думаю, — ответил другой. — Наводка была слишком явная. А потом, это описание…

— Жителя Виргинии?

— У меня предчувствие, Джон. Сегодня прибыл этот проклятый пароход, “Лаки Леди”.

Второй пожал плечами.

— Ну и что? Мы только выставим себя на посмешище, если попросим шерифа опять обыскать пароход.

— Да, но приметы…

— Но там ничего не сказано о седине на висках, и Девро ни с кем по этой седине не спутаешь.

— Но все-таки…

— Оставь, Джон. Ты все не можешь забыть, что продул ему в покер.

Но Джон упрямо покачал головой и посмотрел по сторонам. Он заметил, что на него внимательно смотрит проститутка-мулатка, и задержал на ней взгляд. В ее лице было что-то такое, что заставило его подойти к ней.

— Ты, девочка, знаешь что-нибудь о молодой беглянке?

Сара словно приросла к месту. Вот возможность отплатить Кэму! Большой негр, сказал охотник за рабами. И белый. Наверняка, это Кэм и капитан Девро. И она вдруг поняла, как сделать так, чтобы не впутать мисс Софи.

— Я кое-что, похоже, знаю, — сказала она хитро. Один из мужчин позвякал монетами в кармане, “— — Пять долларов, — сказал он.

— Один человек… он был пьян и рассказал мне, что работает на Подпольную железную дорогу и переправил черт знает сколько беглых негров.

— Кто?!

Она посмотрела в сторону пристани.

— Он приходил с одного из пароходов. Сказал, что его капитан тоже этим занимается.

Джон посмотрел на нее с подозрением.

— Почему ты нам это рассказываешь, детка?

— Он мне не заплатил, — мстительно сказала она.

Это был самый подходящий ответ. Двое посмотрели друг на друга.

— Когда ты видела его последний раз?

— Пять дней назад.

Джон Кэррол посмотрел на своего брата Тэда.

— “Лаки Леди” тогда здесь не было. А через два дня исчезла эта девушка.

Рот Тэда растянулся в широкую улыбку. Из кармана он вытащил несколько монет и вручил их Саре.

— На, детка, — сказал он.

Мужчины повернулись и пошли к пристани, а Сара осталась стоять, где была, зажав в кулаке пять долларов. Она взглянула на монеты, и у нее закружилась голова. Ей стало дурно; слова, как щепки в водовороте, кружились вокруг нее. “Ты хорошая девочка, Сара”, — услышала она далекий голос.

Затем эти слова сменились чем-то еще. “Тридцать сребреников, — говорил мистер Хичкок, — тридцать сребреников”.

Сара разжала кулак и посмотрела на монеты. “Тридцать сребреников, и Иуда предал Господа своего”. Голос умершего мистера Хичкока повторял эти слова снова и снова. Сара бросила монеты, словно они жгли ее руку.

Тридцать сребреников. Она смотрела, как на золото ложится дорожная пыль. Что она наделала?

Он заслужил это, сказала она себе. Он дал ей надежду… Кэм был вором. Его надо наказать. И ее надо наказать за ее злобу.

Тридцать сребреников. Слова все звучали в голове, ушах, и она бросилась бежать, словно стараясь скрыться от них. “Ты хорошая девочка, Сара”. Она была хорошей девочкой. И опять будет ею.

Тридцать сребреников. Нет.

— Нет! — закричала она и побежала еще быстрее, не замечая кареты, ехавшей по улице. Она споткнулась и упала, вокруг нее поднялся шум. В ушах раздался гром, все вокруг стало алым, словно запылал огонь ада. И все скрыла темнота.

“Лаки Леди” стояла у причала. Квинн перевел дыхание — он верно рассчитал время. Обычно пароход оставался у причала на ночь, потому что в Каире было много дел, и сейчас на грузовой палубе наблюдалась лихорадочная деятельность, там где выгружали и загружали товар. Мередит и Лизу можно будет легко переправить на борт завтра утром, когда многие еще будут спать.

Квинн легкой походкой поднялся по трапу и разыскал Джамисона. Шотландец мрачно посмотрел на него.

— Я уж думал, вы погибли. Вас долго не было. Квинн улыбнулся и пожал плечами.

— Рождество, мистер Джамисон.

— С каких это пор вы занимаетесь такой ерундой?

— Пытаюсь изменить себя.

Джамисон поднял бровь, выражая сомнение.

Квинн не обратил на это внимания.

— Свободна ли отдельная каюта?

— Да.

— Мисс Ситон займет ее со своей кузиной.

— Это мисс Ситон похитили?

— Вы что-то слышали?

— На реке вверх и вниз по течению не осталось никого, кто об этом не слышал. Я-то думал, что мы давно освободили реку от пиратов. С девушкой все в порядке?

Квинн на минуту закрыл глаза, чтобы не выдать улыбку.

— Кажется, она вполне оправилась, — сказал он мягко. — Бедная девушка. Мы о ней позаботимся.

— Хорошо, — сказал Квинн с трудом. Его лоцман редко проявляет человеческие чувства, и теперешний случай был наименее подходящим. — Ничего необычного не случилось?

Джамисон посмотрел на него.

— Необычного?

— О “Лаки Леди” больше никто не спрашивал?

— Я не слышал, — нахмурившись, ответил Джамисон. — Просто обычные проверки. Неподалеку отсюда сбежал раб, и все пароходы тщательно обыскивают, но, конечно, ничего не нашли.

Квинн посмотрел на город. По-прежнему моросило, и поверхность воды была покрыта рябью. Серое небо стало еще темнее, а через несколько минут наступила ночь. У Квинна оставалась одна задача — договориться, чтобы утром кабриолет привез в город Мередит и Лизу. Если будет повторный обыск, “вдовство” Лизы защитит ее от излишних вопросов. Согласно тому, что он слышал, власти искали белого мужчину и женщину-мулатку. Так что черный местный житель и две белые женщины в трауре не вызовут подозрений.

Идя к себе в каюту, Квинн надеялся, что успеет сделать все прежде, чем свалится от изнеможения.

Он проснулся от боли. От боли, которая пульсирующими толчками распространялась от рук вниз по спине, и от резкой, режущей боли у горла.

Квинн спал так крепко, что не сразу понял, что случилось. Боль усиливалась. Медленно открывая глаза, он пытался осознать происходящее.

В комнате было темно, но глаза различили какие-то тени. Одна из них держала нож у его, горла другая связывала его руки за спиной. Когда он попытался заговорить, нож прижали еще сильнее, Квинн почувствовал, как шея стала мокрой.

— Не шуметь, Девро, — скомандовал голос, — а то этот нож войдет глубже. Намного глубже.

Квинн застыл, пытаясь выиграть время.

— Что вам нужно?

— Девушка с плантации Иванса, — сказал один из голосов, и Квинн узнал его. Один из братьев Кэррол.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — прошептал Квинн. Нож полоснул Квинна по горлу, и он ощутил, как струя влаги стала гуще. Он закрыл глаза. Боль его не мучила. Видит Бог, ему довелось вынести гораздо большее, и он выжил. Это было его преимущество. Он заслужил репутацию труса, потому что отказывался принимать участие в гонках, в дуэлях, на которые его вызывали те, кто проигрывал ему в картах и называли его шулером. Давным-давно он понял, что может терпеть боль почти бесконечно, он просто научился отключать ее. Но Кэрролы этого не знали.

— Ради Бога, перестаньте, — сказал он, изображая испуг.

— Где девушка?

— Я не знаю, поверьте мне.

— А где тогда этот большой негр, который всегда был с тобой?

— Должен, черт побери, работать, — ответил Квинн.

— Его нет на пароходе.

Тревога захлестнула Квинна. Кэрролы явно мало что знали, но интересовались Кэмом. Почему? И как они узнали?

— Вы это хотели узнать? — спросил он. — Забирайте этого ленивого ублюдка. Никогда он не стоил денег, которые я за него отдал.

— Ты поэтому пускаешь его к проституткам? — угрожающе-ласково спросил один из Кэрролов.

Квинн похолодел. Дафна. Вдруг с ней что-нибудь случилось?

— Я его никуда не пускаю, — ответил Квинн. Нож врезался ему в грудь.

— А одна миленькая шлюшка говорит совсем другое. Она говорила, как твой человек хвастался, что вы с ним помогаете Подпольной железной дороге, и как он отказался заплатить ей за услуги.

— Так вот это все откуда! Вас одурачили. Вы верите шлюхе? — Квинн лихорадочно обдумывал услышанное. Нет, это не Дафна. Тогда кто? Потом он вспомнил, как Кэм рассказывал ему про Сару. “Она была какая-то странная”, — сказал он тогда. Боже! В опасности были не только они с Кэмом, но и Софи! И Мередит! Мередит и Лиза. Слава Богу, что он предупредил Кэма, чтобы тот не поднимался на борт, если поутру Квинн не будет стоять на мостике.

— Этой я верю, — сказал Джордж Кэррол. — Мы знали, что кто-то перевозит рабов по реке, и давно подозревали вас.

— Ваши подозрения необоснованны, — с негодованием ответил Квинн.

— Вы же любите азартные игры? — подначил его Джон Кэррол. — Я и сам против них ничего не имею. — Он полоснул ножом еще раз, и, чтобы доставить удовольствие Кэрролам, Квинн вздрогнул и застонал.

— Я пожалуюсь на вас шерифу, — пригрозил он.

— Ну, шериф здесь и так будет. Сейчас он, как и все остальные, уехал на поиски, и я оставил ему записку. А эта птичка нужна мне к его приезду. Понимаете, мистер Девро?

— Я уже сказал, что ничего не знаю… Если этот черный ублюдок и встрял во что-то, то сделал это без моего участия. — Один из Кэрролов засмеялся, и нож вошел еще глубже.

Квинн глубоко вздохнул и изобразил обморок.

У Кэма было нехорошее предчувствие. Еще больше его ухудшало то, что никогда раньше он не испытывал ничего подобного.

Несколько раз они с капитаном попадали в опасные ситуации, но ему тогда не было знакомо это ужасающее чувство, от которого холодела спина. Поэтому он решил прислушаться к этому чувству.

Он сидел за дверью хижины. Он настоял на том, чтобы женщины легли спать. Сам он решил, что сегодня отдыхать не будет. Он хотел оставаться начеку, чтобы услышать любой звук. Несколько раз он осторожно выбирался наружу, но не обнаружил никаких признаков людей и животных, кроме их собственных уставших лошадей.

Может быть, пытался он себя успокоить, это все из-за ожидания. Он никогда не любил ждать.

Кэм еще раз поднялся и тихо отпер дверь. Небо было темным, грозным. Кэму было очень холодно, но вовсе не из-за погоды. Он услышал, как тихо открылась дверь позади него. К нему подошла Мередит.

— Вас что-то беспокоит, правда? — тихо спросила она.

Он пожал плечами. Последние несколько дней он восхищался Мередит. Она никогда не жаловалась, никогда не требовала особого обращения. Она перенесла долгую скачку верхом в первый день и все унизительные неудобства последующих дней без слова жалобы. И еще Кэму нравилось, как она смотрит на капитана, а капитан на нее. Как они касаются друг друга. Из взгляда капитана потихонечку исчезла железная холодность и отстраненность одиночества.

— Почему, Кэм?

— Не знаю, — честно сказал он, — просто такое чувство,

— Ты хочешь поехать к нему.

Он повернулся к ней, удивленный ее интуицией.

— Кэп просил меня остаться с вами.

— Мы здесь вполне в надежном месте, — сказала Мередит. — Квинн сказал, что утром пришлет кабриолет.

Тревога Кэма росла. — У вас есть ружье? Она кивнула. Он по-прежнему колебался.

— Идите же, — сказала она. …

Он кивнул.

— Я вернусь не позднее, чем к середине утра. Попросите кучера подождать. Если я не появлюсь, идите к Софи. Ждите нас там. Двух женщин искать не будут.

Мередит неохотно согласилась. Ей хотелось пойти вместе с Кэмом, но надо было позаботиться о Лизе, и они действительно не знали, все ли в порядке. Беспокойство Кэма встревожило ее. Насколько она его знала, он не стал бы тревожиться по пустякам.

Она смотрела, как он оседлывает одну из лошадей, привязанных под деревьями. Потом он неловко сел в седло, оглянулся на нее и исчез среди деревьев.

ГЛАВА 25

Квинну брызнули в лицо водой, и он не удержался и чихнул.

Он подумал о том, сколько сейчас может быть времени. Он боялся, что ценное для него время быстро иссякнет.

Если появится шериф и Квинна задержат, Маршалл Иване без труда узнает его, даже несмотря на изменившийся цвет волос. Он был очень рад, что велел Кэму не подниматься утром сразу на борт. Все трое — Кэм, Мередит и Лиза, — будут в безопасности. Кэм позаботится.

Квинн поморгал, демонстрируя замешательство. Он должен найти путь к своему спасению! Он опять вспомнил Ньюгейт и остров Норфолк в Австралии. Он не знал, сможет ли пережить еще одно тюремное заключение. В этот раз хотя бы никто не пострадает. В этой мысли была некоторая радость.

— Он очнулся, — сказал один из братьев, и Квинна взяли за рубашку на груди и рывком усадили. Из его груди вырвался стон, на этот раз не совсем нарочитый, так как он ощутил резкую боль в спине.

Квинн пытался сосредоточиться и подумать. Без Лизы у них не будет доказательств, кроме свидетельства Маршалла Иванса, что он воспользовался чужим именем, и кроме того факта, что Лиза исчезла одновременно с ним. Он мог бы сочинить какую-нибудь историю, которая вполне удовлетворила бы суд, если не в антиаболиционистском Кентукки, то хотя бы в Иллинойсе, где мнения по поводу рабства разделились.

Если бы только ему удалось как-нибудь сделать так, чтобы Кэрролы его развязали.

Глаза Квинна привыкли к темноте. Кэрролы позаботились, чтобы в комнате было темно. Они не хотели, чтобы поднялась тревога и друзья Квинна прибежали ему на выручку. Квинн опять подумал о том, сколько времени осталось до рассвета.

Внезапно из темноты кулак врезался в его лицо, и боль отдалась в согнутой спине. Он застонал.

— Еще раз, — ласково сказал Джон, — где девочка? Больше нам ничего не надо. Мы, пожалуй, могли бы даже заключить сделку. Если вы перевозите беглых за деньги, можете продолжать, а мы будем забирать их у вас и делить вознаграждение. — Квинн представил, как глаза Джона мечтательно зажмурились. — Ведь вы поэтому занимаетесь этим делом? Из-за денег? Если так, то мы успеем сделать состояние, пока кто-нибудь спохватится.

Квинн позволил своей голове бессильно упасть. — Я уже говорил, что ничего про девушку не знаю.

Джон печально покачал головой. — Ну почему я тебе не верю?

Квинн выдавил смешок. — Вы думаете, у этих оборванцев, беглых рабов, есть хоть цент? Думаете, я задаром буду рисковать своей шеей? Думаете, я буду рисковать ею даже за деньги?

— Да, это загадка, — ответил Джон Кэррол. — Я и сам пытаюсь понять, в чем же дело. Я слышал, что вы не участвуете в дуэлях. Даже в гонках пароходов не участвуете. Так почему же не сказать нам все, пока мы опять не взялись за нож.

Квинн увидел блеск стали и подался назад, насколько это позволяла крепкая хватка Джона Кэррола. Он не мог удержаться от этого движения; он ощущал запах собственной крови и чувствовал, как из порезов текут струйки крови. Он ощущал боль в десятке точек тела, но боль от порезов была менее сильной, чем от удара плетью.

Он отключился от настоящего и опять вспомнил эту экзекуцию, вспомнил, как боль пробирается сквозь кожу и напрягшиеся мускулы. Он видел, как третий день подряд Терренс получал свои сто ударов, раны на его спине были воспалены. В тот день Терренс умер. Когда его тащили в карцер — идти он уже не мог, — он повернулся к Квинну и прошептал слова, которые помогли им выжить в эти семь лет: “Не давай чертовым ублюдкам взять над тобой верх”. Сейчас эти слова легко вспомнились, вспомнился и образ Терренса О’Коннела с его улыбкой “идите-вы-все-к-черту”, хотя в тот день от него остался только бесплотный дух. Но улыбка была с ним до конца. Умирая, он вызывающе улыбался охранникам. Воистину, Терренс был железным человеком. И ему, Квинну, надо стать таким же.

Квинн вымученно улыбнулся.

— Проклятье, я же говорю, что ничего не знаю. Если этот чертов раб в чем-то замешан, я первый буду рад, когда его повесят. Он от меня получит за то, что подстроил мне такое.

— Тогда где он?

— Он должен быть на грузовой палубе, там он обычно ночует.

— Его там нет. Его вообще нет на пароходе.

— Тогда я заплачу вам, чтобы вы его разыскали.

— Его, а не девушку, — пробормотал Джон. — Очень интересное предложение.

— Похоже на взятку, — подал голос Тэд, который до этого помалкивал.

— Это она и есть, верно? — сказал Джон, забавляясь, как кошка с мышью.

— Да нет же, черт возьми, — ответил Квинн, — я хочу, чтобы его вернули.

— Может, нам удастся вернуть их обоих — его и девчонку, — с надеждой сказал Тэд.

— А может, он держит нас за дураков, — ответил Джон. — Как и несколько месяцев назад.

Устало опуская голову, Квинн молча выругал себя. Тогда он был обманут первым впечатлением, когда пригласил Кэрролов сначала отобедать с ним, а потом обыграл их за карточным столом вчистую. Тогда ему хотелось преподать им урок, натянуть носы. Сегодня он расплачивался за эту ошибку.

Он начал поднимать голову, когда заметил, как за спинами Кэрролов слегка приоткрылась дверь. В отчаянии он сжал связанные за спиной руки в кулаки. Кэм. Это, должно быть, Кэм. Чтобы войти к нему в каюту, Кэрролы должны были сломать замок. У них это чертовски хорошо получилось, раз они даже не разбудили его, но запереть сломанный замок было уже нельзя.

А Кэм был единственным человеком, который входил к нему в каюту, предварительно не окликнув его. Раз Кэм даже не постучал, ясно, — он догадался о том, что что-то не так. По похолодевшей спине Квинна потекла струйка пота. Черт возьми Кэма. Почему он не стал делать то, что ему было велено? Квинн сжался от дурных предчувствий. Все же ему следует сделать хоть немного, чтобы помочь Кэму.

Квинн внезапно зарычал и отшатнулся к стене. А когда один из Кэрролов попытался схватить его за рубашку, Квинн ударил его ногой в грудь, толкнув на брата. Затем появился Кэм и ударил кулаками второго в грудь и в лицо, отчего тот рухнул на пол. Первый Кэррол уже оправился и тянул руку к ножу, который упал от толчка Квинна на пол.

Кэм наступил на запястье Тэда Кэррола и безжалостно надавил. Квинн услышал, как хрустнули кости и Кэррол вскрикнул, а затем Кэм ударил Кэррола по зубам, и тот потерял сознание. Голова его мотнулась, и Кэм показал в улыбке белые зубы, нагнулся за ножом и быстро перерезал веревки на руках Квинна.

Внезапное освобождение как-то резко ослабило Квинна, и он стиснул зубы, борясь с навалившейся болью. Руки его затекли, запястья были в крови, и, встав, он не сразу ощутил свое тело. Он взглянул на Кэрролов и понял, что у него совсем немного времени, прежде чем половина Кентукки и Иллинойса бросится разыскивать его.

Он посмотрел на Кэма.

— Я думал, что просил тебя остаться с Мередит и Лизой. Кэм пожал плечами.

— У меня было чувство, что вы попали в беду.

— А Мередит?

— Я просил ее ждать до середины утра в домике. Если я к тому времени не вернусь, они пойдут к Софи, а дальше — по станциям Подпольной дороги.

Шагнув, Квинн поморщился и схватил Кэма за руку. Хотя Кэм, возможно, и спас Квинна от тюрьмы, Квинн не мог успокоить гнева, кипевшего в нем. Он не понимал причин гнева, потому что их долгая дружба с Кэмом на равных вовсе не обязывала его подчиняться командам Квинна. И все же после внезапного появления Кэма по коже Квинна побежали мурашки дурного предчувствия, а память опять вернулась к Терренсу и звукам ударов плети по его спине. Он тряхнул головой, чтобы избавиться от образов, с которыми не мог справиться.

— Пошли отсюда, — грубо сказал он.

Квинн бросил последний взгляд на лежащих Кэрролов и, подойдя к двери, бесшумно открыл ее.

— Они сказали, что послали за шерифом, — сказал Квинн, — думаю, что он может появиться в любую минуту.

— Связать их?

— У нас нет времени.

Кэм кивнул и последовал за Квинном, который со всех ног побежал на главную грузовую палубу. Подходя к трапу они услышали топот копыт и увидели, что к “Лаки Леди” приближаются пятеро. Квинн и Кэм спрятались за тюками и стали пробираться на корму.

— Вон они!

Квинн услышал крик и поднял голову. Один из Кэрролов стоял на верхней палубе, целясь в них из ружья. На пристани собирался народ.

— Придется прыгать в воду, — сказал он Кэму, который только кивнул в ответ. Они побежали по палубе, услышав за спиною шаги преследователей теперь уже не только на верхней палубе, но и на их тоже.

Раздался выстрел из пистолета и Квинн услышал, как мимо пролетела пуля, задев фонарь и расплескав масло. Как удар плети, прозвучал еще один выстрел, и Квинн почувствовал, как Кэм споткнулся и вскрикнул. Он схватил Кэма и они вместе спрыгнули с парохода, пробили тонкий лед, а в это время с верхней палубы раздался крик. Они нырнули, и вода пыталась растащить их, но, борясь с течением, Квинн крепко держал Кэма. Наконец они вынырнули, и Кэм мертвым грузом повис на руках Квинна. Вдыхая воздух, Квинн оглянулся и увидел, что их уже отнесло от парохода, и свет фонарей на них не попадал. На палубе он увидел пламя; люди на пароходе занялись борьбой с огнем. Если бы огонь распространился, сгорел бы не только пароход, но и большая часть пристани.

Квинн почувствовал сожаление к “Лаки Леди”. Но понял, что пожар дает им время для побега. Квинн бросил последний взгляд на пароход. На верхней палубе все еще была видна фигура человека с ружьем, который напряженно всматривался в тени на поверхности воды. Если никто другой не станет преследовать, то Кэрролы-то от них не отстанут.

— Кэм, — прошептал Квинн, но тот не отвечал. Кэм не двигался. Как серьезно он ранен? Ледяное отчаяние охватило Квинна. Нет, Господи, не надо больше. Смерть, как тень, следовала за ним, падая на каждого, кто был ему дорог. Эхо последнего выстрела еще звучало в его ушах, как много лет звучал свист плети.

Его тело замерзало в ледяной воде, но сердце стучало сильно и громко, как молот по железу. Одной рукой он обхватил Кэма и, позволив течению нести их дальше, стал сильно работать ногами, постепенно направляясь к берегу. Квинн подумал, не помолиться ли, но молитвам не доверял. Раньше молитвы никогда не помогали ни ему, ни тем, кого он любил. Ни Терренсу, который был забит плетьми до смерти за то, что напал на охранника, избивавшего Квинна. Ни отцу и старшему брату, которые умерли из-за того, что не хотели уезжать из Нового Орлеана в разгар эпидемии; они с нетерпением ждали от Квинна известий. А теперь и Кэму. Все они погибли, пытаясь помочь Квинну.

Он закричал, борясь с темнотой, с рекой, с мраком, и его крик потонул в реве реки. Ноги стали неметь от холода, и тело сводило от усталости и боли. Он подумал — не сдаться ли, не отдаться ли на милость реки, пока он не убил еще кого-нибудь, пока из-за него не погибла Мередит.

В это время Кэм в его руках пошевелился и слабо застонал, и Квинн удвоил усилия, стремясь к берегу. Уже не было видно ни “Лаки Леди”, ни, слава Богу, языков пламени. Квинн понимал, что даже после того, как пламя будет погашено, внимание людей еще долго будет приковано к пароходу. Опасность нового возгорания была по-прежнему очень велика. У них с Кэмом был шанс.

Квинн медленно двигался к отмели, каждое движение требовало от него чудовищного напряжения. Как он устал! Силы покинули его, и только решимость двигала его вперед, решимость, что Кэм не должен умереть из-за него.

Наконец его ноги коснулись дна и он вытащил Кэма на берег. Он перевернул Кэма лицом вниз, изо рта у него хлынула вода, он судорожно вздохнул и закашлялся. Потом Квинн потащил Кэма дальше от реки, пока они не оказались под защитой деревьев. И только тогда Квинн упал на землю рядом со своим другом. Кэм застонал, и Квинн понял, что он еще жив.

Но как долго он проживет?

Со злостью, от которой к нему вернулись силы, он наклонился над Кэмом и принялся ругаться — отчаяние и боль слышались в его голосе.

— Черт тебя возьми, Кэм, зачем ты пошел? Зачем? И он опять упал рядом с Кэмом, его слезы смешивались с грязной речной водой, текущей по лицу.

Тяжелое дыхание Кэма вернуло Квинна к действительности.

Квинн проклинал темноту, пытаясь выяснить, велика ли рана Кэма. Он слышал его судорожное тяжелое дыхание, ощущал натужное движение грудной клетки. Наконец Квинн нашел прореху на штанине, точнее, две прорехи — спереди и сзади. Пуля прошла навылет через бедро, и Квинн забеспокоился, не задета ли кость. Последствия падения Кэма в воду могли привести к сотрясению мозга. Квинн был готов к прыжку, раненый Кэм — нет.

Заморосил дождь. Квинн, начавший дрожать, потрогал холодную кожу Кэма.

— Не умирай из-за меня, — прошептал он, — пожалуйста, не умирай из-за меня.

Он понимал, что холод смертельно опасен для Кэма. Нужно было отыскать какое-нибудь укрытие, какое-нибудь место, где можно будет хоть немного согреться.

Как далеко они оказались от той хижины, где оставалась Мередит?

То место располагалось вниз по течению от Каира, а их протащило по течению примерно с милю. Не так уж и близко. Ему обязательно надо отыскать укрытие, иначе они оба погибнут. Квинн уже почувствовал подступавшую от сильного холода слабость, и теперь ему надо изо всех сил стараться не уснуть. Провалиться в сон, как ему хотелось, означало погибнуть.

Квинн огляделся. Он увидел только деревья, нигде не было проблесков света или каких-нибудь других признаков фермы или рыбачьего домика. Но на земле он увидел тропинку. Тропинку, которая куда-то вела.

Он встал и пошел по тропинке. Он споткнулся о корень и упал, его рука коснулась чего-то твердого, круглого — в зарослях было что-то спрятано.

Он пошарил на ощупь и догадался, что это лодка с веслом. Из-за большого количества беглых рабов на Миссисипи был принят закон, обязывавший владельцев прятать или привязывать лодки. Владелец этой лодки надежно ее спрятал, и Квинн, ощупав носовую часть, выяснил, что она не привязана. Он нашел длинную веревку, привязанную к носу, а также весло и клеенку. Судьба была к нему благосклонна.

Он волок лодку к берегу, пробираясь сквозь кусты, не обращая внимания на ветки, царапавшие его руки, и на холод, донимавший его. Теперь ему надо только перетащить Кэма к реке, и лодка сама доставит их к хижине.

Он спустил лодку на воду и привязал ее к дереву. Дрожа от холода, он вернулся к Кэму, зажав под мышкой клеенку. В небе начало светать, но было по-прежнему темно, день обещал быть пасмурным, судя по рассвету. Однако, этого света им будет достаточно, чтобы не пропустить излучину реки, у которой стоит домик.

Квинн подошел к Кэму и осторожно тронул его.

— Кэм…

— Кэп.. — голос Кэма был слаб, но четок, и Квинн вздохнул с облегчением.

— Ты можешь сесть?

Рот Кэма плотно сжался, и он попытался сесть, а потом, напрягая до дрожи все тело, — и встать. Квинн обернул его клеенкой.

— Я нашел лодку. Ты можешь дойти до берега?

Кэму стоило большого труда стоять на ногах, но он кивнул. Квинн протянул руку и почувствовал внезапный прилив тепла, когда их пальцы встретились. Сила отчаяния и решимости поставила Кэма на ноги, хотя и казалось, что в любую секунду он может упасть. Он попытался ступить на раненую ногу, но не удержался, и Квинн подхватил его.

Они попробовали сдвинуться с места еще раз, теперь Кэм опирался на Квинна. Здоровая нога, на которой стоял Кэм, была как раз изувечена у лодыжки, так что теперь обе ноги Кэма были повреждены. Живот его болел от речной воды, голова кружилась. Он замерзал даже под клеенкой, его большое тело сотрясала дрожь. Только мысли о Дафне заставляли его идти.

Милая маленькая Дафна, которая с таким благоговением смотрела на него. Никто не смотрел на него так раньше. Никто не мог заставить его смеяться и плакать от любви. Он попытался отвлечься от теперешнего бедственного положения, от муки, причиняемой каждым шагом, и вспомнить тот день, когда они кружились на берегу, и Дафна смеялась от счастья. Сейчас он пытался расслышать ее смех сквозь барабанную дробь, выбиваемую дождем на прошлогодних листьях, на земле, на клеенке. Он споткнулся и ощутил твердую руку Квинна. Его взгляд встретился со взглядом друга. Взглядом, который говорил, что не позволит ему остановиться.

Кэму хотелось закрыть глаза, остановиться, но он понимал, что не имеет права. Если он остановится, то уже больше не двинется с места. Шаг одной ногой, шаг другой, и боль пронзает ее огнем. Наконец они достигли берега. Кэм прислонился к дереву, ожидая, пока Квинн отвяжет лодку. Держась за веревку одной рукой, Квинн протянул другую руку Кэму. Кое-как Кэм сделал несколько шагов навстречу Квинну и упал в лодку. Лодка сильно качнулась, и он испугался, что опять окажется в холодной темной воде. Но вот она выровнялась, и он улегся на одном конце, не в силах ничем больше помочь Квинну; все, что он мог сделать — не шевелиться, чтобы не раскачивать лодку.

Лодка еще раз качнулась, когда в нее забрался Квинн, а потом ее подхватило течение. Квинн взял в руку весло, и они тихо поплыли по окутанной туманом реке.

ГЛАВА 26

На рассвете приехал кабриолет. Кучер, тот же самый неразговорчивый смуглый мужчина, который привез их сюда несколько дней назад, нахмурился, когда Мередит сказала ему, что Квинна и Кэма нет и надо подождать до середины утра. Кучер сказал, что два часа назад, когда он ехал из Каира, все было спокойно.

Кучер назвался Батлером и, коротая долгие напряженные часы ожидания, рассказал, что родился в Кентукки свободным, а в Каир приехал десять лет назад. Он работал в наемной конюшне, пока не заработал достаточно денег, чтобы купить сначала одну лошадь, затем еще одну и, наконец, кабриолет. Капитан Квинн часто пользовался его услугами, чтобы помочь беглым рабам, а иногда и работал для тех, кому нечем было ему заплатить. Он сделал тайник в передней части кабриолета, куда могли спрятаться два человека, без особых, впрочем, удобств.

Мередит сказала ему, что Кэм просил их ехать к Софи, если ни он, ни Квинн не появятся. Кучер выслушал инструкции без возражений, но начал заметно нервничать.

Но Мередит нервничала еще больше. Она пыталась спрятать свой страх от Лизы и от Батлера, но дурные предчувствия камнем повисли на ее душе. Каждая прошедшая минута означала, что Квинн в беде. Иначе Кэм бы уже вернулся, и они бы уже направлялись на “Лаки Леди”.

Что-то случилось. Она ощущала тревогу Кэма, когда он уезжал. И сейчас эта тревога пустила в ней корни, разрастаясь, как раковая опухоль, захватывая каждую частичку ее души и сердца. Пришел рассвет, и его мрачность тоже, казалось, намекала на несчастье. Ей так хотелось, чтобы небо расчистилось, чтобы солнце появилось из-за клубящихся облаков и принесло на реку жизнь и надежду. Но в небе продолжали толпиться облака, и только по горизонту скользили красные полосы.

Где он? Господи, где же он?

Ей хотелось помчаться за ним, прыгнуть в седло и галопом понестись в Каир, но выучка удерживала ее на месте. Она знала, что поспешные действия могут их всех погубить. Она заставляла себя ждать, противясь своей решимости что-то делать и беспокойству, разрывавшему ей сердце. Она ведь обещала. Она походила по комнате, а потом, не обращая внимания на дождь, накинула плащ и вышла на улицу. Она направилась к обычно медленному ручью, который сейчас бурлил от переполнявшей его воды, и прошла по нему к реке. Была видна только часть реки, остальное скрывал туман. Он казался бесконечным, как пустое одиночество. Вскоре Мередит почувствовала, что позади нее кто-то есть, обернулась и увидела Лизу. Глаза сестры были печальны, она протянула Мередит руки, словно искала успокоения.

Мередит подошла к ней. Они обнялись; годы улетели прочь, они опять были испуганными детьми, на них двоих, казалось, ополчился весь мир. Впервые с тех пор, как они покинули плантацию Маршалла Иванса, Мередит почувствовала связь, бывшую между ними в детстве, прежнее отчаянное желание быть любимой, понимаемой, кому-то принадлежать. Мередит устала от одиночества, от борьбы, которую она вела одна, и теперь, больше чем когда-либо, ей нужно было, чтобы кто-нибудь сказал ей, что все будет хорошо, что Квинн к ней вернется. Лиза и Мередит прижимались друг к другу, их слезы перемешивались так же, как страх и неуверенность. Но были с ними и сила и надежда. Мередит ощутила, как ее наполняют эти чувства, и она еще раз взглянула на реку, слушая, как волны бьются о берег.

Вдруг она услышала другой звук и склонила голову, пытаясь понять, что же это такое. По воде двигалась лодка. Река была опасной, течение усилилось от напора дождевой воды, а видимость упала. Даже самые настырные ищейки не рискнут выйти на Миссисипи в такую погоду.

Мередит первая увидела очертания лодки. Лодка металась взад и вперед, словно старалась вырваться из круга борьбы между течением и веслами. Затем Мередит увидел а, как дрожа поднимается весло, словно гребущий человек держал его с трудом. Этого человека скрывал туман, но Мередит заметила еще одного, согнувшегося на дне лодки. Лодку понесло по течению, затем она дернулась назад и снова вперед, словно гребец только так и мог заставить ее двигаться. Весло опустилось, и вторая фигура склонилась вперед, словно человек больше не мог сделать ни одного гребка, последнего усилия, чтобы подвести лодку к берегу.

Не зная зачем, Мередит стала спускаться к воде. Она подвергает их всех опасности, если сидящие в лодке окажутся врагами, и все же что-то заставило ее пойти к ним. Лодка тыкалась в берег как раз там, где в реку впадал ручей, и Мередит, скользнув по глинистой отмели у самой воды, схватилась за нос лодки как раз в тот момент, когда она, казалось, снова уйдет в воду. Мередит потянула за веревку, привязанную к лодке, и почувствовала, что еще чьи-то руки помогают ей. Руки Лизы. Они вдвоем потянули лодку против течения, одновременно поскальзываясь, пока не нашли место на берегу, куда могли бы взобраться. Лиза обвязала веревку вокруг дерева, а Мередит заглянула в лодку. В ней на дне лежали два человека, она осторожно дотронулась до одного и почувствовала ледяную черную кожу. Ей не надо было смотреть в лицо, чтобы догадаться, что это Кэм. Она быстро перешла ко второму. Квинн! На нем были только черные брюки и рубашка, которая раньше считалась белой, разодранная в десяти местах. Он тяжело дышал, и его кожа была такой же холодной, как и у Кэма.

— Приведи мистера Батлера, — сказала Мередит Лизе. — Скажи ему, что здесь капитан Квинн и Кэм. Принесите одеяла. И побольше.

Мередит погладила щеку Квинна, и его глаза на мгновение открылись и тут же закрылись снова. Она сняла свой плащ — он хотя бы сверху был сухой — и набросила его Квинну на плечи. Она заметила, что Кэм завернулся в клеенку. Руки Квинна по-прежнему сжимали весла, и Мередит осторожно убрала их и стала растирать ему ладони, чтобы они согрелись. Он был совсем холодный. А потом там, где на груди расходилась рубашка, она увидела порезы, ужасные раны. Ее руки продолжали растирать его руки, но они были по-прежнему холодны и бледны, эти обычно такие сильные и уверенные руки.

Казалось, прошло сто лет, прежде чем она услышала голоса и увидела, как вместе с Лизой появился мистер Батлер. Он взглянул на мужчин и тут же отдал короткое приказание:

— Я возьму того, который больше. А вы постарайтесь вытащить капитана Квинна.

Они втроем вытащили из лодки сначала Кэма, а потом Квинна. Батлер поставил Квинна на ноги и, положив его руки девушкам на плечи, заметил, как они закачались под весом тела, а потом осторожно двинулись вперед. Затем он склонился над Кэмом, пытаясь разбудить его. Ему пришлось дважды ударить Кэма по лицу, прежде чем тот раскрыл глаза и со злостью посмотрел на своего спасителя.

— Ты должен мне помочь, — сказал Батлер и увидел, что Кэм его понял. С помощью Батлера огромный негр неловко приподнялся и, навалившись на кучера, захромал к хижине, где их ждало тепло и безопасность.

Поддерживаемая отчаянием, Мередит с помощью Лизы втащила Квинна в дом. Они положили его на одну из кроватей, и Мередит, видя, как он дрожит, стала быстро его раздевать и отшатнулась, когда увидел а многочисленные синяки и порезы, покрывавшие его тело. Она была рада, обнаружив, что ни у Кэма, ни у Квинна раны не кровоточат, потому что их было бы нечем перевязать, да и лекарств у них тоже не было.

Она осторожно накрыла его одеялами, заботливо приготовленными Лизой.

— Зажги огонь, — сказала Мередит Лизе.

Лиза молча кивнула. Она, как и Мередит, понимала, что разводить огонь опасно, но выбора у них не было, И Квинн и Кэм могут умереть от переохлаждения, если их сейчас не согреть.

Дверь открылась, кучер и Кэм вошли в комнату, разбрызгивая по полу воду. Кэму помогли лечь на другую кровать, и Батлер, после того, как Мередит вышла, быстро снял с Кэма мокрую одежду, растер ему руки и ноги и накрыл одеялом.

Мередит слышала, как шипят и потрескивают разгорающиеся дрова, и желала огню побыстрее разгореться. Квинн был такой холодный — губы синие, в черных волосах лед. Его трясло, а глаза оставались закрытыми, словно все силы, до последней капли, он использовал на то, чтобы добраться до нее. Мередит просунула руку под одеяло и стала осторожно ощупывать его раны, морщась оттого, что их так много. Похоже, его пытали.

— Этот человек ранен, — сказал Батлер про Кэма, и Мередит неохотно отошла от Квинна, чтобы подойти к его другу. Она посмотрела на раны, оставленные пулей.

— Идите лучше к мистеру Квинну, — сказала Лиза, все еще немного смущаясь, когда называла его так. — А об этом человеке я позабочусь, — она осторожно подтолкнула Мередит к Квинну, а сама встала на колени у кровати Кэма, и стала осторожно ощупывать рану.

Мередит не знала, сколько времени она провела рядом с Квинном, растирая ему ноги, руки, наклоняясь, чтобы поцеловать холодные губы, пока, наконец, не легла рядом с ним, пытаясь отдать ему свое тепло, свою силу, свою жизнь.

Он вздрогнул и открыл глаза, однако они по-прежнему были пустыми.

— Терренс, — закричал он, — Терренс! — он стиснул кулаки и начал молотить воздух, задев Мередит. — Нет! — рыдал он. — Не надо больше.

Мередит гладила его, пытаясь успокоить, а он продолжал отбиваться.

— Ублюдки, — кричал он, — это был я, а не он, не Терренс, убейте меня, проклятые, меня убейте.

В его голосе было столько муки, что Мередит почувствовала, как и ее саму пробирает дрожь. Она схватила его слабеющие руки и крепко сжала их, целуя каждый палец ладони. Но Квинн ничего не чувствовал. Его губы кривились, а в глазах застыло такое выражение, словно он видел все муки ада.

— Нет! — закричал он, и его крик громко отдавался в маленьком домике, и отчаяние слышалось в слове, повисшем в воздухе.

— Квинн, — прошептала Мередит, пытаясь пробиться сквозь кошмар, захвативший его. — Все в порядке, Квинн. Кэм жив. Мы в безопасности, любовь моя.

— В безопасности? — он, кажется, услышал ее. — Вокруг меня все в опасности! Мередит! Мерри! Милая храбрая Мерри! И она умрет из-за меня! — слова сменились рыданием, и Мередит подумала, что никогда еще не слышала столько муки в его голосе. Ее сердце стучало, разрываемое на части мукой в его голосе, болью его жизни, его мира. Как тщательно прятал он их от нее! Как тщательно он защищал ее!

Она подняла глаза на Лизу и в глазах сестры увидела беспомощное сочувствие.

Мередит снова повернулась к Квинну, посмотрела в его глаза, замутненные кошмаром, на морщины вокруг глаз и рта, на плотно сжатые губы и вспомнила холодного высокомерного человека, с которым когда-то состязалась в остроумии. Она с удивлением подумала, что, похоже, совсем не знает его. Она склонилась и поцеловала его, а потом легла, — прислонившись щекой к его щеке, пытаясь разделить с ним его боль, так чтобы он не нес это бремя в одиночку. Он постепенно затих, руки успокоились, прекратили свои беспокойные движения, и из темно-синих глаз постепенно стало уходить отстраненное выражение. Когда черные ресницы медленно-медленно спрятали, как за занавесом, все эмоции, которые он тщательно скрывал много лет, Мередит все еще гладила его руки, не в силах освободить их от напряжения, державшего его кулаки крепко сжатыми.

— Я люблю тебя, — прошептала она, зная, что в ее голосе звучит отчаяние. — Я люблю тебя, — и ее слезы потекли по его щеке.

К полудню стало ясно, что Квинну лучше. Тогда же стало видно, что Кэму по-прежнему плохо.

Квинн, наконец, уснул крепким здоровым сном, и дрожь, сотрясавшая его тело, постепенно утихла. Но у Кэма началась лихорадка, а раны на ноге побледнели.

Мистер Батлер качал головой, видя, что Кэм беспокойно мечется по постели, а тело его покрывается бисеринками пота. Как только Лиза вытирала ему пот, он опять начинал дрожать.

Они завернули его в одеяла. Раз уж мужчины согрелись и их одежда просохла, огонь решено было погасить, потому что он мог их выдать. Конечно, было чрезвычайно опасно оставаться там, где они находились. Скоро по берегам реки начнутся обыски, и даже непогода их не остановит.

Пока Квинн спал, Мередит, Лиза и Батлер решали, что делать дальше. Мередит понимала, что и Лиза и Кэм в большой опасности. Между приступами лихорадки Кэм рассказал им кое-что из того, что произошло. Мередит знала, что если его поймают, то казнят за нападение на белого человека. Один Бог знает, что ждет Лизу.

А Квинн? Мередит делалось дурно от предчувствий. Он мог не только попасть в тюрьму, но и страдать всю жизнь от утяжелившейся вины. Она и так лишала его покоя. Мередит и не знала этого до настоящего времени. Она не знала, как и почему все случилось, но была потрясена глубиной этой вины.

А она-то думала, что знает его.

Она наклонилась над ним и провела ладонью по щеке. “Я люблю его”, — подумала она. Ее пальцы помедлили у морщин возле его глаз и медленно двинулись к волосам, слипшимся от грязной речной воды. Она вспомнила, как открыто и дружелюбно он улыбался, когда был еще юношей, вспомнила и саркастическую усмешку, которая была на его губах, когда она встретила его уже на борту “Лаки Леди”. Ей не хотелось даже думать о том, что произошло между этими их двумя встречами, и какие еще секреты он таил от нее.

А сейчас он выглядел таким… беззащитным. Таким усталым. Чудовищная усталость стерла все ухищрения, под которыми он прятал то, что было у него на душе. Но сейчас стали видны и его боль, и неверие в спасение.

Что-то не давало покоя, что-то такое же пугающее, как и тайны, сопровождавшие Квинна. Последние слова, которые он вымолвил — “она умрет из-за меня… ”, — если он верит в это, значит, он уйдет от нее. А если умрет Кэм…

Она услышала стон, раздавшийся с другой кровати, и подняла голову.

— Мы должны отвезти его к доктору, — сказал Батлер.

— Но как? — с горечью и отчаянием спросила Мередит. — Их будет искать весь Каир. И Лизу тоже.

— У меня тайник в кабриолете. Конечно, им будет тесно, потому что оба они крупные, но, думаю, мы сможем их туда положить. А вы с мисс Лизой сделайте, как собирались, — надевайте траур. Есть небольшая церковь, где вы можете подождать до темноты, а потом присоединитесь к ним у Софи. Она умеет прятать людей, но я бы не хотел везти к ней двух вдов.

— Я не оставлю его, — сказала Мередит, боясь, что если расстанется с Квинном, то больше никогда его не увидит.

— Не могу же я привезти к мисс Софи вдову, — упрямо повторил Батлер.

— Там есть задняя дверь? Мужчина задумчиво кивнул.

— Если нас остановят, скажите, что везете нас в отель. Затем подъедете к задней двери этой… мисс Софи. Сейчас дождь, и никто нас не увидит.

Батлер немного подумал. Ему не совсем нравилась идея, везти двух дам, явно благородных, к Софи. Но было ясно, что мисс Мередит собиралась так или иначе добиться своего.

Наконец он кивнул и посмотрел на раненых.

— Нам надо их поднять.

Мередит очень не хотелось будить Квинна, но она понимала, что это необходимо. Она протянула руку к его плечу и осторожно потрясла его. Его глаза, вначале замутненные крепким сном, расширились, когда он вспомнил, что случилось. Он резко сел.

— Кэм?

— Он болен. Мистер Батлер говорит, что мы должны везти его в Каир, к врачу.

Квинн обвел глазами комнату и задержал взгляд на фигуре, простертой на другой кровати. Он завернулся в одеяло и, встав, быстро подошел к Кэму. Он тронул лоб Кэма и вздрогнул, ощутив сильный жар. Потом он встал на колени возле своего товарища.

— Кэм…

Глаза Кэма открылись, и он попытался улыбнуться, но у него получилась только гримаса.

— Нам надо ехать. Ты можешь встать? Кэм кивнул.

— Мы отвезем тебя к врачу. Все будет в порядке, — в голосе Квинна было напряжение. И тихое отчаяние.

Кэм закрыл глаза, словно кивок лишил его последних сил.

Медленно, морщась от боли, Квинн оделся в штаны из оленьей кожи и рубашку, которую носил на плантации у Маршалла Иванса. Потом он помог Батлеру одеть Кэма. Батлер и Квинн завернули Кэма в несколько одеял и отчасти понесли, отчасти потащили его к кабриолету, а Лиза и Мередит тем временем переодевались в траур. Одевшись, они вышли и увидели, что Квинн пристраивается рядом с Кэмом в тесный тайник в нижней части кабриолета. Он едва туда поместился.

Пока Батлер прилаживал на место доску, закрывавшую лаз, Мередит представила, как будет сотрясаться экипаж на ухабистой дороге, по которой им предстояло ехать. Для обоих раненых мужчин это будет просто пыткой.

Батлер подсадил их с Лизой в экипаж и ласково заговорил с лошадьми. Кабриолет выехал на залитую грязью дорогу, а дождь все стучал по крыше экипажа. Думая о Квинне, лежащем в тесном ящике, Мередит едва почувствовала, как Лиза взяла ее руку в черной перчатке и крепко сжала ее.

Квинн думал о том, как бы вынести путешествие в этом тесном ящике. Он напомнил ему, как его везли в Австралию, о бесконечных идеях, проведенных в полной темноте, когда только горький юмор Терренса напоминал ему, что он еще жив. Его теперешнее положение ужасало его так же, как и кошмары, терзавшие его последние несколько часов.

Неудобство его не задевало. Но темнота и тесные стены, нависшие со всех сторон, почти парализовали его. Он услышал прерывистое дыхание Кэма и сжал его руку.

— Борись, Кэм, — прошептал он, — ради Дафны.

Даже через одеяла ощущался жар, исходивший от тела Кэма. Проклятье! Гнев и ярость, которые он усмирил за последние годы, опять ожили в нем. И с ним — горе. Мертвящее, выжимающее душу горе. Он подумал о Мередит, и часть его сознания вспомнила нежные прикосновения ее рук, ее мягкие пальцы, ее слезы.

Почему он всем приносит столько страданий? Столько горя?

Он ведь так надеялся. Он почти поверил, что с него снято проклятье, что вместе с Мередит они смогут найти ту радугу счастья, которую он искал, что он больше не несет гибель тем, кто рядом с ним.

Но чтобы понять, что все на самом деле не так, надо просто коснуться Кэма, послушать, как он пытается вдохнуть воздух, как стонет, когда кабриолет застревает в грязи, а потом толчком двигается дальше.

Самым правильным будет уйти от Мередит. У нее есть Лиза. Она больше не будет одинока. Она была сильной, милой, она найдет человека, за которого сможет выйти замуж, который не принесет ей горя, который сможет ее защитить.

Что-то в его душе начало рваться на части, распадаться на такое количество кусочков, что вряд ли их уже будет можно потом собрать. Вернулось ужасное чувство горького одиночества. Квинн говорил, что больше никого не пустит в свое сердце. Он предал эту клятву, и Кэм теперь умирает.

И вокруг него сомкнулась другая тьма, проглотившая его чувства, его сердце.

ГЛАВА 27

Тайник у Софи был совсем простой.

Мередит отвели по туннелю в маленькую комнату под полом конюшни. Над головой слышался бесконечный топот лошадей.

Ей сказали, что отсюда есть два выхода. Один — люк в полу под ногами одной из самых горячих лошадей. О другом Мередит знала.

Прибыв к задней двери большого каркасного дома, она спросила мисс Софи, сказав, что ее зовут Мерри. Через несколько секунд их с Лизой отвели в винный погреб и представили высокой женщине с яркой внешностью.

Мередит сказала, что Квинн с Кэмом скоро будут в конюшне, и женщина велела им оставаться здесь, пока она будет помогать мужчинам. Ее отсутствие показалось достаточно Долгим. Вернулась она с мрачным лицом.

В нескольких словах она объяснила, что Квинн и Кэм были помещены в потайной комнате под конюшней, и скоро приедет врач, который иногда помогал Подпольной железной дороге.

— Мне надо идти к Квинну, — сказала Мередит.

— Он считает, что вам с Лизой наверху будет лучше, — Софи не стала говорить, что Квинн велел не пускать Мередит к нему в комнату. Она повернулась к Лизе и сказала ей: — У меня есть краска для волос, мы можем перекрасить ваши волосы в рыжий цвет.

Мередит не стала задумываться над словами Софи.

— Мне надо его видеть.

Софи обратила все свое внимание на Мередит и пристально ее разглядывала. Подбородок девушки был выдвинут вперед, в глазах читалась решимость. Мерри, или как ее там зовут, так просто не сдастся, и, похоже, это как раз то, что нужно Квинну. Софи никогда не видела Квинна таким, как сейчас. Он выглядел даже хуже, чем тогда, перед Рождеством. Тогда он был сердит. Сейчас он походил на мертвого. Она медленно кивнула.

— Хорошо. Но другая пойдет со мной. Надо что-то сделать с этими волосами.

Мередит посмотрела на Лизу, которая кивнула и отступила назад.

Софи подошла к стене, вдоль которой стояли бочонки с вином. Она наклонилась и дотронулась до днища одного из бочонков, и он медленно отъехал от стены. Софи дотронулась до стены в каком-то месте, и часть стены отворилась, открыв туннель с деревянными стенами.

Мередит вручили свечу, и она, оглянувшись на Лизу, перешагнула через порог и пошла по туннелю, пока не добралась до другой стены, сложенной, казалось, из крепкого кирпича. Как было сказано, она надавила на третий кирпич слева снизу и часть стены открылась. Она оказалась в маленькой комнате, где стояли несколько кроватей-раскладушек, лежал тюк одеял и стоял маленький столик, на котором помещался кувшин и несколько чашек.

Свет шел от трех масляных ламп; две из них висели на крючках, вбитых в стену, а третья стояла не столе рядом с кроватью.

Мередит поискала глазами Квинна. Он стоял в темном углу комнаты, словно свет был ему неприятен.

Мередит чувствовала, что он увидел ее. Она слышала, как он вздохнул.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он тихим холодным тоном, каким раньше никогда не говорил с ней.

— Как Кэм?

Он пожал плечами.

— Софи послала за врачом.

Мередит медленно подошла к Квинну. В его глазах ничего нельзя было прочесть, весь свет ушел из них. Темная синева казалась в тени почти чернотой.

Он первым нарушил молчание.

— Где Лиза? Почему ты не с ней?

— Софи делает из нее рыжую.

— Мне жаль, что тебе пришлось приехать сюда, к Софи, — сказал Квинн совершенно безразличным голосом, как чужой.

— А мне нет. Софи очень милая.

— Это не место для леди.

— Я стала ею совсем недавно.

В его глазах вспыхнул и погас огонь.

— Уходи, Мередит.

— Я не думаю, что тебе так легко это сказать.

— Не понимаю, о чем ты.

— Неужели?

Квинн отвернулся от нее и подошел к Кэму, уныло глядя на него. Вскоре после их приезда Кэм впал в бессознательное состояние. Квинн испытывал настоящее отчаяние, видя, в каком безнадежном состоянии находится этот сильный человек.

— А что будет с Дафной? — неожиданно спросила Мередит, и Квинн медленно повернулся к ней, вопросительно подняв бровь.

Мередит непреклонно смотрела на него.

— Ты не думаешь, что она имеет право узнать?

— И прийти посмотреть, как он умирает?

— Черт тебя возьми, Квинн, он не умрет.

— Ты знаешь что-то, чего другие не знают?

— Квинн, он сильный.

— Просто сильные дольше мучаются перед смертью, — сказал Квинн бесстрастно.

— Квинн, это случилось с Терренсом?

На этот раз Квинн пристально посмотрел на Мередит.

— Ты вспоминал его на пароходе и вчера, когда был без сознания, все повторял его имя, — настаивала Мередит.

— Тебе не надо этого знать, Мередит, поверь мне.

— Но ты же сделал мне предложение! — в ее голосе слышались отчаяние и мольба.

— Это была плохая идея.

— И ты думаешь, что легко сможешь от меня избавиться?!

— Я отвезу вас с Лизой в Канаду. Дальше поеду один.

— Что же случилось с Терренсом? — Терренс составлял существенную часть загадки. Это Мередит сейчас поняла.

Он смотрел на нее своим проклятым, ничего не выражающим взглядом.

— Терренс тебя не касается…

— Не говори так, — сказала Мередит срывающимся голосом.

В его глазах мелькнула неприкрытая боль, но он справился с ней и отвел взгляд.

Мередит встретила полный отказ; с мучительной уверенностью она осознала, что дальше зайти не может. Но он признал, что отвезет их в Канаду. Она попробует изменить его мнение на пути туда. Ей просто необходимо это сделать.

В этот момент отворилась дверь комнаты, и вошел молодой человек с саквояжем. Он быстро оглядел комнату и подошел к Кэму.

— Что случилось? — спросил он сразу. Квинн оставил Мередит и подошел к нему.

— Пулевое ранение, к тому же он долго пробыл в воде. Я боюсь, как бы он не схватил воспаление легких.

Мужчина кивнул и стал осматривать лежащего без сознания Кэма, а Квинн беспомощно стоял рядом.

Наконец врач взглянул на Квинна.

— Я думаю, мы справимся с заражением раны, но его легкие…

Квинн ничуть не переменился в лице, услышав то, что предполагал услышать.

— Могу ли я что-нибудь сделать?

— Молитесь, — сухо сказал врач, — молитесь, и все.

И Мередит молилась, вспоминая все молитвы, которые выучила в монастырской школе. Она молилась за всех, за Квинна не меньше, чем за Кэма, потому что боялась, что он умрет, если умрет Кэм. Умрет не тело, но душа. Она знала, что молится в одиночку. Пока врач работал, Квинн сидел рядом с Кэмом. Мередит подумала, что это выглядит так, словно она больше не существует для Квинна. Но, как она уже сказала ему, так просто он от нее не отделается.

Через некоторое время Мередит услышала, как опять открылась дверь и вошла Софи, которая вопросительно посмотрела сначала на Квинна и Кэма, а затем на врача и на Мередит. Затем она кивнула Мередит, приглашая ее выйти, и они вышли в тоннель, где приходилось стоять чуть пригнувшись.

— У Кэма никаких изменений?

— Нет, — ответила тихо Мередит.

— А у Квинна? — Мередит покачала головой. Повисло молчание, и Мередит почувствовала благодарность к Софи. Она боялась, что не вынесла бы сейчас соболезнований. Или заверений в успехе.

— Вы давно его знаете? — вдруг спросила она.

— Не думаю, что вообще кто-нибудь знает его, — сказала Софи. — Я встретила его четыре года назад, когда кто-то, кто должен был забрать груз, не появился. Ему сказали мое имя, как запасной вариант.

Мередит подняла голову, ее лицо было искажено отчаянием.

— Он сделал мне предложение.

— И?

— А теперь он опять хочет спрятаться… как прятался… чтобы ничего не чувствовать.

— Но ты не допустишь этого, — сказала Софи так уверенно, что Мередит не могла не улыбнуться.

— Если Кэм умрет…

— Доктор Смит сделает все, чтобы он не умер. Он воспринимает смерть, как личное оскорбление.

— А почему вы…

Этот вопрос Мередит хотела задать с тех пор, как они с Лизой появились у порога этого дома. Мередит была потрясена тем, как хорошо их встретили. Как только они с Лизой прошли вниз по лестнице в подвал, тут же были отданы приказы и тут же они были выполнены. Было ясно, что незваные гости здесь не в новинку.

Софи пожала плечами. Было ясно, что она не собирается отвечать на такой простой вопрос, почему она помогает Подпольной железной дороге.

Мередит поняла, что не имеет права ни о чем спрашивать, ни на чем настаивать. Так что она задала другой вопрос.

— Есть ли какие-нибудь новости?

— Охотники за сокровищами и люди шерифа перевернули вверх дном весь город. Они перекрыли все дороги и обыскивают каждый пароход. Они и сюда приходили, но бутылочка хорошего виски облегчила их работу.

Мередит посмотрела на Софи широко раскрытыми глазами.

— Что с Лизой?

— Так далеко они не ходили. К тому же Лиза теперь рыжая, — сказала Софи весело. — По тем описаниям, что они мне показали, никто бы не опознал ее.

— А “Лаки Леди”?

— Получила повреждения, но их легко можно ликвидировать, — сообщила Софи. Еще она добавила, что после тщательного обыска пароходу разрешено идти в Новый Орлеан на ремонт. Джамисон убедил полицию, что ничего не знал о незаконной деятельности капитана.

— А мы для вас не опасны? — спросила Мередиту Софи. Та пожала плечами.

— Никто не найдет потайную комнату. А как у нас дела, есть ли какой успех с нашим упрямым капитаном?

— Я ему не нужна, — отрывисто бросила Мередит.

— Нет, я думаю, нужна. Дайте ему время, — мягко посоветовала Софи и тут же повернулась, чтобы уйти, сделав это весьма поспешно, чтобы Мередит не успела заметить сомнение, стоявшее в ее глазах.

Но казалось, что время не помогало. Несколько дней Кэм метался между жизнью и смертью. Мередит с Лизой ухаживали за ним, когда не было врача. Мередит знала, что Квинн не позволил врачу лечить его раны, и она настояла что сама это сделает. Он безразлично согласился и даже ни разу не поморщился, когда Мередит промывала ему спиртом раны на шее и груди. Его глаза были ясными и холодными, а рот застыл в высокомерной полуулыбке, которую Мередит когда-то видела на его лице постоянно. Она научилась не доверять этой улыбке.

Он вел себя так, словно жил в другом мире, а на обитателей этого мира смотрел с пренебрежительным любопытством. Только однажды, резко обернувшись, Мередит увидела в его глазах боль, но он тут же спрятал ее где-то в глубине души.

Он казался спокойным и тихо сидел, подобрав ноги, в углу комнаты. Но Мередит, зная его прошлое, понимала, каким адом для него может быть сидение в тесной комнате. Только благодаря тому, что он хорошо умел держать себя в руках, он не ходил из угла в угол, как зверь по клетке.

Тем не менее напряжение было ощутимо. Она чувствовала, как оно клубится в комнате, живое, опасное, требующее освобождения.

Мередит все думала над тем, как разбить стены, которые он так старательно возвел вокруг себя. Трубить во все трубы, думала она мрачно, было далеко не лучшим решением. И она разработала целую тактику ведения боевых действий — с отступлениями, прорывами, нападениями с флангов.

Маневр отступления начался, когда она сделала вид, что принимает его решение.

— Я возвращаюсь, — объявила она однажды утром.

— Куда? — сузил глаза Квинн.

— В Виксбург. Я буду по-прежнему работать с Подпольной железной дорогой.

— Иди к черту.

Она пожала плечами.

— Ты же сказал, что хочешь жить один. Если ты будешь жить своей жизнью, тогда и я буду жить своей. Я даже могу выйти замуж за Гила. Никто не заподозрит его жену.

— А как же Лиза? — напряженно спросил Квинн.

— Ах, я поеду с тобой в Канаду и позабочусь, чтобы у нее было достаточно денег, чтобы хорошо устроиться. А потом я поеду домой.

— Черта с два ты поедешь. Наступило время для атаки с фланга.

— Ты уже говорил, — спокойно заметила она, — что тебе надо делать то, что ты должен. Так ведь и мне тоже. Я никогда бы не согласилась поехать с тобой на Запад. Я нужна людям.

“Ты нужна мне” — эти слова он так и не произнес вслух. Он стоял, прислонившись к стене, убрав руки за спину. Его пальцы впились в доски — он изо всех сил сдерживал опасные слова, готовые вылететь, как лава извергающегося вулкана.

— Теперь это очень опасно, — сказал он напряженно-спокойным голосом.

— Почему? Меня никто не видел. Они видели только черного слугу. Никто не сможет связать меня с побегом Лизы, никто ведь не знает, что она моя сестра, а Мерриуэзеры скажут, что все это время я была с ними или ездила к своим друзьям.

Черт возьми, она была права. Они чертовски хорошо ее защищали. Слишком хорошо, подумал он. Ему была невыносима мысль, что она вернется к прежней опасной жизни. До сих пор ей везло. Но он-то знал, что удача ей может изменить. Ему пришлось обратиться к Кэму за поддержкой.

Он показал глазами на беспокойно мечущегося на постели Кэма.

— Разве этого не достаточно?

— Ничего недостаточно, если чего-то хочешь… Очень хочешь.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — грубо и зло сказал Квинн.

— Тогда скажи мне, — сказала она агрессивно, — скажи-ка, почему ты так боишься жить.

— Хорош, — гневно ответил он. — Хочешь услышать — я тебе скажу. Ты спрашивала про Терренса. Я расскажу тебе о нем. Это был мой самый лучший друг. Он никогда не сдавался. Никогда. Он был уверен, что однажды мы убежим. И меня уверил в этом.

Но один охранник особенно невзлюбил меня. Видит Бог, ему было очень легко выразить свою неприязнь. Правила запрещали все. Разговоры между заключенными. Взгляд, который мог быть расценен как неуважительный, минутную задержку в работе на лесоповале. У британцев были весьма изощренные наказания, включавшие яму с водой. Туда погружали провинившегося и оставляли на несколько дней. Если человек засыпал, то он тонул. После такого наказания, я очень ослабевал и спотыкался, когда мы таскали бревна. Охранник начал избивать меня дубинкой, а Терренс набросился на него. Получилось так, что он убил охранника.

Не имело значения, что это произошло случайно. Терренс был обвинен в убийстве и приговорен к смерти. Они забили его плетьми до смерти. Каждое утро в течение трех дней они тащили его к позорному столбу, а всех нас заставляли смотреть. Каждое утро он получал сотню ударов, а потом его тащили в темный подвал, где его раны загнаивались, а на следующее утро они опять вскрывались. Он умер на третий день.

— Боже мой, — прошептала Мередит.

— Тогда, милая Мередит, — жестко сказал он, — я решил, что нет никакого “Боже”.

— Квинн… — больше она ничего не могла произнести. Ужас был слишком велик, а в глазах Квинна стоял ад.

— Но это еще не все, Мередит, — продолжал он ровным невыразительным голосом. — Тогда мне хотелось умереть, но что-то, — может быть, последние слова Терренса, — остановили меня. Я жил ради него, чтобы убежать, так как я мечтал об этом все эти годы. И у меня получилось, с помощью моей семьи и детектива, которого они наняли. Он отправил отцу письмо, в котором сообщал, что разыскал меня и скоро сможет помочь мне бежать. Отец и старший брат оставались в Новом Орлеане, и, даже когда разразилась эпидемия оспы, они не уехали. Бретта они отправили вверх по реке. Но сами хотели остаться, чтобы встретить меня, когда я вернусь домой, и оба заразились оспой. Они оба умерли за неделю до того, как я прибыл в Новый Орлеан. Как и Терренс, они умерли из-за меня. Почти как Кэм. — Его голос проникал в самое сердце Мередит, в каждый уголок ее души.

Он взглянул на ее потрясенное лицо, и ему страстно хотелось обнять ее, но рассказ, казалось, заморозил его. Один уголок его губ приподнялся.

— Я не допущу, чтобы ты оказалась следующей жертвой, Мередит.

— А разве я еще не жертва? — тихо спросила она. — Тебе уже принадлежит мое сердце. А без него в этом теле мало что остается.

Ее слова проникли в сердце Квинна, как кинжал. Он поднял руку и беспомощно уронил ее.

— Я не буду рисковать, — сказал он просто.

— Черт тебя возьми, — вдруг сказала Мередит, и выразительность ее тона заставила Квинна снова посмотреть на нее. — У тебя нет никакого права решать за других, — сказала она.

— У меня есть это право, — закричал он в ответ с гневом и отчаянием.

— Глупый осел, — сказала Мередит. Она отвернулась к потайной двери в стене, не желая, чтобы он видел ее слезы, перешагнула через порог и захлопнула дверь за собой, оставив его в изумлении глядеть на стену.

— Ты действительно осел, — раздался хриплый голос с кровати, где лежал Кэм. Квинн резко обернулся и увидел, что Кэм пытается подняться, а его тело, впервые за несколько дней, не покрыто капельками пота.

— Не вмешивайся, Кэм, — предупредил Квинн, но его голос звучал не так холодно, как ему бы хотелось. На самом деле он был очень рад видеть дерзкое выражение в глазах Кэма.

— Как Дафна?

— М-м-м, я думал… не говорить ей ничего, пока мы… не будем уверены…

— Кэп, она имеет право знать, — и Кэм тяжело вздохнул. — Вы не можете защитить всех, особенно если они не хотят, чтобы их защищали.

— Ты… слышал?

— Достаточно. Я сам принял решение, кэп, поехать за вами. Вы за меня не решали. Вы ведь даже приказывали мне не ездить.

Взгляд Квинна стал тяжелым.

— Не очень-то старательно ты выполняешь приказы, да? — Да. И не надейтесь, что когда-нибудь буду. Это тоже часть свободы, которую вы мне дали. Так что теперь не жалуйтесь.

— Черт тебя возьми!

— Не отпускайте ее, кэп.

Эта мысль удивила Квинна. Они никогда не вмешивались в частную жизнь друг друга. Он взглянул на Кэма, и что-то в его душе просветлело. Кэм будет жить. Может быть проклятие оставило его. Но тут же он опять вспомнил изувеченное тело Терренса. Если что-нибудь случится с Мередит…

Кэм видел, как в глазах Квинна мелькнула и погасла надежда. Он повернулся к стене и закрыл глаза, но сначала сказал свое последнее слово.

— Дурак…

Днем пришла Дафна.

Мередит открыла дверь, Дафна вышла из тоннеля и сразу подошла к Кэму. Квинн, сидевший за столиком с книгой в руках, отвернулся от встретившихся влюбленных. Его подбородок напрягся, а на щеке заиграл мускул.

А Мередит с неприкрытой завистью смотрела на Кэма и Дафну.

Дафна встала на колени у кровати Кэма, она казалась такой маленькой и тоненькой рядом с ним, и, когда их руки встретились, Мередит подумала, что никогда не видела такой нежной встречи. Она удивленно раздумывала над тем, как много любви может выразить один взгляд, одно прикосновение.

Сердце Мередит заныло, но еще больший укол боли она испытала, когда взглянула на Квинна, который с непроницаемым лицом следил за пауком, плетущим паутину в углу комнаты.

Мередит подошла к Квинну и положила руку на рукав белой рубашки, которую нашла для него Софи.

— Давай выйдем в тоннель, — сказала она. Он начал отказываться.

— Ну пожалуйста, Квинн. Им надо побыть вдвоем. Квинн обернулся и посмотрел на тех двоих. Они ни на что не обращали внимания, но он понял, что ему надо выйти, если не для них, так для своего успокоения. Быть рядом с парочкой влюбленных было слишком мучительно. Он кивнул, вышел вслед за Мередит и осторожно закрыл за собой дверь, оставив немного света, чтобы не стоять в полной темноте.

— Квинн… — это слово прозвучало как мольба, как признание в любви.

Это оказалось последней каплей. Со стоном Квинн склонил голову, и впился с безнадежной страстью в губы Мередит.

И ее губы ответили ему, такие же ненасытные, как его собственные. Она подалась к нему всем телом, пытаясь убедить его, что они — одно целое. Как Кэм и Дафна. Вместе они были сильны.

Сердце Мередит громко стучало, ее язык проник в рот Квинна, словно успокаивая его, пока она не услышала сладостный стон, который он с трудом сдерживал в своей груди, и не почувствовала жар его мужского естества, когда их тела крепко прижались друг к другу.

Его губы, голодные страстные губы двигались от ее губ к шее, а потом вверх по щеке. Как горячие угли, они оставляли огненные дорожки на своем пути, и Мередит стало казаться, что пламя поглотит ее всю.

Потом его руки обхватили ее и крепко прижали, словно жизнь обоих зависела от силы объятия.

— Боже мой, Мередит, — прошептал он.

И губы его, раньше грубые и жестокие, опять стали теперь мягкими, печальными, исследуя каждый изгиб ее лица и шеи. Мередит чувствовала, как он дрожит, и все ее тело затрепетало, отвечая на борьбу, происходящую в его теле.

Она взглянула в полубезумные от яростного желания глаза.

— Я не отпущу тебя, — прошептала она, — никогда не отпущу.

Его глаза закрылись, и раздался еще один стон, но это был стон не плотского желания, но резкой животной боли, он оттолкнул ее из своих объятий и, отвернувшись, вбежал потайную комнату, оставив ее стоять в коридоре, одинокую и испуганную.

ГЛАВА 28

Следующие два дня Дафна провела рядом с Кэмом. Для Квинна и без того маленькая комнатка превратилась в сущий ад. Любовь и нежность стали ощутимы и наполняли комнату, так что Квинн не знал, куда деваться. Тихо произносились слова любви и ласки, а он слышал каждое из них и каждое, словно гвоздь, впивалось ему в сердце.

Ему было грустно. Хотя он был рад за Кэма и испытывал большое облегчение оттого, что он поправляется, все же, когда он видел нежные поцелуи, ему хотелось крушить все вокруг. Он постоянно обнаруживал, что его кулаки крепко стиснуты, — он с трудом сдерживал это желание.

Уйдя из комнаты два дня назад, Мередит больше не появлялась, и он жалел, что не может хоть на секунду увидеть ее. Он видел, как Дафна и Кэм крепко держатся за руки, и его душа изнывала от невозможности коснуться золотистого локона, мягкой щеки, приоткрытого для поцелуя рта.

Он начинал ходить по маленькой комнате, жалея, что не может ее покинуть, но ведь он и так поставил Софи в слишком опасное положение. Согласно ее словам, за его поимку объявлено крупное вознаграждение, а ведь в Каире его хорошо знали в лицо.

Квинн думал, что в тюрьме хорошо научился скрывать свое нетерпение и беспокойство. Но сейчас он осознал, что дисциплина и выдержка, которым он научился в последние годы, проведенные в Австралии, пришли не сами по себе, а в результате крайнего напряжения всех сил. Тогда ему приходилось встречаться со смертью. Сейчас он даже пожалел, что у него нет мотыги, которую он так ненавидел. Он искал что-нибудь, помимо образа Мередит, за что можно было бы ухватиться. Прелестная Мередит…

Софи принесла ему книги, но его глаза не могли, не хотели сосредоточиться на буквах. Да и как они могли, если он каждую секунду ждал, что откроется часть стены, он поднимет глаза и увидит ее?

Как он сможет теперь жить без нее? Только встретив Мередит, он понял, как пуста была его жизнь, как мертвы были все его чувства, каким бесцветным, черно-белым было все вокруг него. Она оживила весь мир, наполнила его жизнью, дыханием, красотой, а сейчас, в этой комнате, краски этого мира опять начали вянуть.

Через день доктор сказал, что Кэм достаточно окреп и может двигаться, и они начали строить планы. По словам Софи, Каир был крепко заперт. На каждой дороге были патрули из полицейских и добровольцев. Каждая лодка, даже самая маленькая, тщательно обыскивалась.

Награда в пять тысяч долларов, объявленная Ивансом за Лизу и Квинна, и чуть меньшая сумма за Кэма были очень привлекательны, и охотники за сокровищами из нескольких штатов съехались в маленький речной городок.

Квинн, прежде чем отправиться на Запад, хотел проводить Мередит и Лизу в Канаду. Он понимал, что его присутствие будет подвергать их опасности, но скорее согласился бы отрезать себе ногу, чем ехать, не удостоверившись, что у них все в порядке. Он хотел сам отвезти женщин. Он не хотел признаваться себе, что ему требуется больше, чем уверенность в их безопасности, что ему невыносима мысль расстаться с Мередит. Вместо этого он говорил себе, что это его обязанность перед Мередит — убедиться в том, что Лиза, наконец, обрела истинную свободу. Он же дал ей слово!

Постепенно у него составился план. Он рассказал Софи о другом участнике Подпольной железной дороги в Каире — антикваре Девисе, который продавал ему картины Мередит. Квинн особо подчеркнул, что от него требовалось, и передал с ней особый чертеж для Девиса. Он предполагал, что его затея была единственным возможным способом покинуть Каир.

И он все время спрашивал про Мередит. Он, не задумываясь, задавал этот вопрос. Честно говоря, если бы он подумал, то ни за что бы не спросил.

Софи неодобрительно посмотрела на него.

— Она выглядит так же плохо, как и вы, — сказала она укоризненно, не добавляя, что именно она посоветовала Мередит некоторое время не появляться. “Разлука, — сказала она Мередит, — иногда делает удивительные вещи, например, заставляет мужчину почувствовать, как сильно ему недостает женщины, которую он любит”. Увидев изумленное лицо Квинна, Софи решила, что ее уловка сработала. Она почувствовала даже симпатию к этому упрямому игроку, чье неприступное высокомерие сейчас в осколках лежало на грязном полу.

— Если Девис управится вовремя, — сказал он, помолчав немного, чтобы переварить услышанное, — послезавтра мы сможем уехать. Можете вы все подготовить к этому времени?

— Конечно, — ответила она, вздрогнув. — Но вы уверены, что хотите этого? Там будет еще хуже, чем в кабриолете.

Он неожиданно улыбнулся улыбкой прежнего Квинна Девро, улыбкой, полной насмешки и дьявольского шарма.

— Судя по вашему лицу, вы уверены, что я заслуживаю подобного наказания.

— Да, вы хорошо меня понимаете, Квинн, — сказала она с любовью в голосе. — Но я никогда не считала вас глупцом. — Она помолчала и добавила: — И трусом тоже не считала.

Он замер, улыбка медленно угасла на его лице.

— Не вмешивайтесь, Софи, — сказал он резко, — вы ничего об этом не знаете.

— Нет, знаю, — сказала она и увидела, как на его щеке задергался мускул. — Она ничего не говорила мне, — сказала Софи, — да ей и не нужно было.

— Тогда…

— Мы немного похожи, вы и я, — сказала Софи, — мы стремимся держаться подальше от людей, от привязанностей. Я знаю, почему я это делаю, и, думаю, что знаю, почему это делаете вы. По крайней мере, некоторые причины. — Софи снова помолчала. — Вы говорите, что это ради ее же блага, но похоже, что это не так. Это ради вашего блага. Иначе вы предоставили бы ей самой решать. Софи пошла прочь, но обернулась.

— Я привыкла к одиночеству, Квинн, но вам не надо привыкать. Мередит любит вас. А вы любите ее. Не губите ее жизнь во имя благородной идеи, что вы якобы спасаете ее от себя. Потому что это не благородно, а эгоистично и трусливо.

Она вышла из комнаты, оставив изумленного Квинна в молчании.

— Она права, — признал Кэм. Его голос звучал глухо. Квинн резко повернулся к нему.

— Ты чуть не умер из-за меня!

— Ты же видишь, что я жив, — спокойно сказал Кэм. — Не так-то легко было удержать меня в той реке.

— Еще не все окончилось! — ответ Квинна был полон гнева, о чем Квинн немедленно пожалел, увидев, как побледнела Дафна.

— А когда кончится? — тихо спросил Кэм. — Вы не можете брать ответственность за всех и всегда.

Квинн сжал губы.

— Я этого и не делаю, черт возьми!

— Неужели? — прошептал Кэм. — Я пошел за вами не из-за вас, а из-за себя. Я слышал, о чем вы рассказывали Мередит. Я думаю, ваш друг тоже действовал для себя. Вы не можете повелевать другими людьми. И вы, черт вас возьми, не можете им указывать, что для них хорошо!

Квинн смотрел на него, не отрываясь. Каждый из его друзей, включая эту мадам и человека, которого он считал таким же суровым, как и он сам, превратились в проповедников.

Озадаченный, он вернулся к своей книге. Он читал ее два дня и не продвинулся дальше первого абзаца. Он сомневался, что сегодня ему удастся продвинуться дальше.

На следующий день прибыли гробы. Повозка, которая привезла их, заехала в конюшню, и ворота за ней закрылись. После того, как лошадь вывели из стойла, где был люк, Квинн вылез из комнаты, чтобы осмотреть эти ящики.

Искусная работа мистера Девиса была хорошо видна. В дереве были сделаны прорези, позволявшие воздуху проникать внутрь. Но только при внимательном осмотре можно понять, что эти щели не есть результат неумелой работы.

Кроме того, гробы были немного больше обычных размеров, но немногие это заметят. Дополнительное пространство предназначалось для мехов с водой и сухарей. Для движения оставалось совсем мало места.

Вспоминая панику, которая охватила его в тайнике кабриолета у Батлера, Квинн с ненавистью смотрел на гробы. Это путешествие будет хуже, намного хуже, потому что он будет один. Но другого пути не было.

Софи договорилась с владельцем катера, активным членом Подпольной дороги, о перевозке гробов, семьи в трауре и служанки. Миновав все посты, они смогут выбраться и прекратить маскарад в маленькой сельскохозяйственной общине, священник которой тоже помогал Дороге… Оттуда их будут переправлять от станции к станции через Индиану в Орбелин, штат Огайо, и через озеро Эри в Канаду.

Довольный тем, что все в порядке, Квинн спустился обратно в потайную комнату и закрыл за собой дверь. Он знал, что на пол под ним настелят солому и опять поставят лошадь. И опять ничто не будет указывать на то, что внизу есть комната.

Теперь Квинн поделился с Кэмом своими планами, он не хотел делать этого раньше, пока не будут сделаны все приготовления. Он прибавил, что Кэм с Дафной, если хотят, могут поехать своим путем. Хотя за Кэма и было объявлено небольшое вознаграждение, все же оно было недостаточным, чтобы охотники за наградой долго за ним гонялись. Власти, очевидно, были уверены, что Кэм лишь исполнял приказы Квинна, а Квинн был единственным, кого они хотели арестовать.

— Нет, — ответил Кэм, — мы поедем с вами.

Квинн повернулся к Дафне — ее пальцы были тесно сплетены с пальцами Кэма; она кивнула.

Квинн коротко кивнул им в ответ. Он все еще не мог отделаться от мысли, что приносит несчастье. Но он понимал, что Кэма ему переубедить не удастся, Кэм был настроен очень решительно.

Когда ночью открылась дверь в секретную комнату, то появилась Мередит, нагруженная продуктами. За ней вошла Лиза, настороженно переводя взгляд с Мередит на Квинна и обратно. Квинн, не отрываясь, смотрел на Мередит. Ее глаза сияли чуть ярче, губы были озабоченно сжаты, и у Квинна замерло сердце. Путь к свободе будет очень опасным, и ему хотелось успокоить ее, заключить в объятия и крепко сжать. Когда он заметил, что она чувствует себя не очень уверенно, то подошел к ней, взял поднос из ее рук и поставил его на стол. Потом он раскрыл объятия, и она шагнула в них.

“Как домой”, — подумала Мередит, закрывая глаза и отдаваясь чувству принадлежности, защищенности, любви. Дом был там, где был Квинн, где он раскрывал для нее объятия и сердце. Она не стала беспокоиться о завтрашнем дне. Завтрашний день сам о себе позаботится.

Когда они ели, за столом было тихо. Лиза чувствовала себя немного лишней, но Мередит настояла, чтобы она ела с ними. Следующие несколько недель они проведут вместе, и этот ужин был началом, первым шагом к череде многих шагов. Но сразу после еды сестра Мередит извинилась и ушла, сославшись на усталость.

Квинн посмотрел ей вслед. Софи перекрасила волосы Лизы в рыжеватый цвет, и Лиза с Мередит стали, как никогда, похожими. Лиза была красивой женщиной, уравновешенной, но в то же время выделяющейся какой-то заметной печалью, вызывавшей в мужчинах желание защитить ее. С другой стороны, Мередит была упрямой, уверенной, непреклонной, отчаянной, безрассудной, в ее золотистых глазах часто светился вызов, прямота, а рот был иногда дразнящим, иногда зовущим.

Но он не отклонился, когда она прислонилась к нему и стала гладить его руку, спуская курок всех потребностей и изысканных чувств, от которых он так долго пытался удержаться. Он подумал о гробе над головой, который ждал его завтра, но от этого его желание только усилилось.

Конечно, какое могло быть уединение, когда Кэм и Дафна находились в той же комнате, чему Квинн был отчасти рад, и от чего в то же время очень страдал. Квинн не знал, как долго обнимал Мередит, прежде чем ее дыхание стало ровным; он понял, что она уснула. Он положил Мередит на кровать, а сам лег рядом. На соседней кровати спали Дафна и Кэм.

Вот и все, что они могли позволить себе этой ночью.

Квинн подумал о том, может ли что-нибудь сравниться с тем чувством, которое испытываешь, слыша, как заколачивают над тобой крышку твоего собственного гроба.

Он пытался как-нибудь приготовиться к этому, но память продолжала возвращаться к другим тесным местам, где ему довелось побывать, — клетка на корабле, который вез их в Австралию, яма с водой и другие такие же мучительные тесные помещения.

Каждый удар молотка вызывал новое воспоминание, и ему пришлось сдерживать себя, чтобы не заколотить в крышку гроба и не потребовать, чтобы его освободили. Это единственный способ выбраться из Каира, повторял он себе. Выбора нет!

От соглядатаев Софи он знал, что при обысках по привычке открывали ящики, тюки и бочонки. Он рискнул понадеяться, что предрассудки и страх удержат обыскивающих от вскрытия гробов. Еще он надеялся, что никто не заподозрит двух сестер в трауре, одна из которых была блондинкой, а другая — рыжей. Лиза сказала, что Маршалл Иване и не подозревал, что у нее есть родственники, а Мередит никто не смог бы опознать на ферме Иванса.

Квинн, как мог, постарался застраховаться от глупых случайностей. Но все же держал под рукой пистолет, который дала ему Софи. Другой такой же был и у Кэма.

Но, черт возьми, следующие часы будут просто мучением!

Крышку прибили, и Квинн почувствовал себя полностью отрезанным от мира, хотя понимал, конечно, что сможет при необходимости вырваться. Большинство гвоздей, скреплявших гроб, были только шляпками, посаженными на клей. Только шесть из них держали крышку, чтобы вся конструкция не рассыпалась невзначай.

Он почувствовал, как гроб подняли и погрузили на повозку, которая доставит их к причалу. Всю бесконечную, как ему показалось, дорогу его трясло и подбрасывало в гробу. Наконец повозка остановилась, и Квинн напрягся, почувствовав, как гроб опять поднимают, на сей раз, похоже, люди, которые и не подозревают о живой начинке. Он попытался успокоиться, но, когда гроб поставили на палубу, чувствовал себя совершенно разбитым. И в то же время он был рад, что, в конце концов, оказался на катере. Он услышал голоса, грубые и злые, а затем наступила тишина.

Квинн старался успокоить бешено стучащее сердце. Закрой глаза, твердил он себе, потому что держать их открытыми, значило видеть тьму, над которой он был не властен. Странно, что только зажмурившись, он чувствовал, что может держать себя в руках. Он ждал, что его атакуют кошмары, но ничего такого не случилось. Вместо этого он увидел Мередит — маленькой девочкой она взмывала в небо на качелях, а потом — взрослой женщиной с нелепой прической на “Лаки Леди”. Была Мередит, обрамленная радугой, подозрительный, но и полный страсти взгляд Мередит, когда они впервые поцеловались. А потом появилась Мередит, какой она была на борту “Звезды Огайо”, — золотистые волосы разметаны по подушке, руки протянуты к нему.

Он опять почувствовал движение — катер отходил от причала. Получилось!

Квинн улыбнулся. Он знал, что Мередит убедит всех; их тщательно подготовленный обман — сама реальность. Она может сделать что угодно, быть кем угодно — глупышкой, дамой, лакеем, художником, вдовой. Возлюбленной.

Возлюбленная!

Как хорошо было чувствовать ее вчера в своих объятиях! Словно она всегда должна быть там. Образы Мередит проносились перед его внутренним взором, сменяя друг друга, вытесняя кошмары, которые так долго его не отпускали. С чем-то, близким к изумлению, он понял, что яркие, счастливые воспоминания смыли горечь из его памяти.

— Они, должно быть, проскользнули мимо вас, — бушевал Тэд Кэррол.

Шериф с явным недружелюбием смотрел на братьев Кэррол. Он был уже сыт ими по горло, сыт их проклятыми требованиями и угрозами.

— Я выполнил свой долг, черт побери, — сказал он, — я обыскал каждый тюк, который прошел мимо меня через Каир, и только зря потерял время. Я больше не собираюсь задерживать движение по реке ради вас.

— Ваша работа — ловить беглых рабов и воров.

— Я сделал все, что мог! Они, наверное, тогда утонули. Вы же говорили, что один из них ранен.

— Тогда где же девчонка? Шериф пожал плечами.

— Разрази меня гром, если я еще буду помогать вам зарабатывать эти вонючие деньги.

Тэд Кэррол, одна рука которого была на перевязи, смотрел на одного из добровольцев.

— Вы уверены, что все обыскали?

Шериф повернулся к своим людям. Они кивнули. Один из них на всякий случай добавил.

— Каждую чертову коробку и сумку, кроме гробов, конечно.

— Гробов? — повторил шериф.

— Да, вдова сказала, что ее отец и муж умерли от лихорадки. Будь я проклят, я и не собирался их открывать. Ниже по Миссисипи началась холера…

— Вдова? А как она выглядела? — спросил Тэд Кэррол.

— Ничего похожего на ваше описание. Она была блондинкой. А ее сестра рыжая.

— Куда они поехали?

— Они назвали маленький порт в пятидесяти милях отсюда, а затем на похороны в Индианаполис.

— Дурак, — сказал Джон Кэррол, — ты когда-нибудь слышал, чтобы кого-нибудь везли хоронить так долго?

Шериф выпрямился. Доброволец выпрямился.

— Если бы это были мой папа и жена, я бы и сам повез. Шериф неодобрительно смотрел на него.

— А вдовушка — хорошенькая.

Смущенное лицо добровольца было ответом. Но он не сдавался.

— Она совсем не походит на ваше описание. Вы говорили — черные волосы.

— Вы знаете, что волосы можно покрасить? — спросил Джон Кэррол.

— Но они были сестрами, — защищался мужчина. — Про сестер вы ничего не говорили.

— Эти женщины могли принадлежать Подпольной дороге, — вслух размышлял Тэд Кэррол. — А в гробах — девчонка и Девро.

— Хватаетесь за соломинку, — сказал шериф. — А теперь убирайтесь отсюда.

Кэрролы посмотрели друг на друга. В выслеживании беглецов им не было равных. У обоих было на них шестое чувство, и сейчас они знали, как ускользнула их добыча. И куда. Джон молча кивнул Тэду, и они, выйдя из конторы шерифа, направились к конюшне.

— Ставлю последний доллар, что они поедут в Канаду, — сказал Тэд.

— Озеро Эри!

— И Оберлин, держу пари. В рассадник любителей вонючих рабов.

— Если мы сможем их выследить… Тэд посмотрел на свою руку.

— Награда за Девро, живого или мертвого.

— И еще эта женщина… Десять тысяч долларов, — ухмыльнулся Тэд, — и ни с кем не делиться.

— И утешение, — прибавил Джон. Они почти бежали к конюшне, чтобы забрать своих лошадей.

Квинн наполучал ушибов и синяков, пока гроб везли, перегружали и туда-сюда наклоняли. Он не знал, как долго был замурован в чертовом ящике, когда раздался скрип какого-то инструмента по дереву и крышку открыли. Он сел, глаза медленно привыкали к свету, а в соседнем гробу сидел и жмурился Кэм. Все три женщины — Мередит и Лиза по-прежнему в трауре, а Дафна в одежде горничной — озабоченно смотрели на них.

Над Квинном стоял человек в черном, и его морщинистое лицо освещалось улыбкой.

— Я почти тридцать лет служу Господу, но поднять мертвых мне удалось впервые, — сказал он с усмешкой.

Квинн пытался пошевелиться, но ноги у него затекли. Мередит наклонилась и стала их растирать, а Дафна стала растирать ноги Кэма. Через несколько минут ноги Квинна вполне ожили, и даже более того, — волны жара пробегали там, где Мередит проводила своими руками.

— Мне не хочется вас торопить, — сказал человек в черном, — но, думаю, будет лучше, если вы отправитесь как можно быстрее. Мы уже слышали о поисках в Каире, да и здесь уже расспрашивают. Мой сын отведет вас до следующей станции. Квинн кивнул.

— Спасибо вам.

— Это я должен благодарить вас. Вчера из Каира прибыло письмо, в котором меня просили ждать вас. До меня уже доходили слухи о человеке на реке… Сколько работы вы сделали!

Квинн покраснел.

— Не больше, чем другие, — ему было неловко выслушивать благодарности, которые были ему не нужны, потому что он думал, что не заслужил их.

Священник просто кивнул. Квинн оглянулся. Они находились позади маленькой церкви, среди деревьев, у небольшою кладбища. Он предположил, что гробы будут захоронены здесь. Как только он поднялся, священник провел всех в дом, примыкавший к церкви, и подвел их к столу с едой.

— Поешьте, пожалуйста, а я пока позову своего сына. Квинну не нужно было повторного приглашения. Хотя у него в гробу были и вода и еда, он не ел и не пил, опасаясь последующих физиологических реакций.

Через час священник появился с юношей лет шестнадцати-семнадцати. Каждому члену маленькой экспедиции был выдан сверток, содержащий два одеяла, сухари, сыр, копченое мясо и флягу. Квинн, занявший денег у Софи после того, как обнаружил, что его собственные деньги размокли в реке, спросил про лошадей. Священник покачал головой. Был только его собственный конь, в котором он нуждался, чтобы объезжать приход, и ни у кого из паствы не было лишних лошадей. Кроме того, покупка пяти лошадей может вызвать подозрения, добавил он. Может быть, при продвижении на Север им удастся покупать по одной лошади. Квинн поморщился. Давно он не путешествовал на долгие расстояния пешком. Но потом он посмотрел на Мередит и решил, что стоит отправиться в долгое путешествие. Потому что он будет с ней. До Канады.

К концу третьего дня у всех на ногах были мозоли. Они переходили от одного проводника к другому, от одного потайного места к следующему. Шериф Каира явно телеграфировал во все окрестные штаты описание внешности Квинна, Лизы и Кэма, и их проводники говорили, что их ищут полицейские и охотники за наградами. Они путешествовали в основном по ночам, а днем обычно спали. Один день им пришлось провести в лесу, зато два других они скоротали на станциях Подпольной железной дороги. В одном доме их проводили на чердак; в другом — в копну соломы, где было скрыто убежище со стенами из жердей. На четвертый день им удалось купить двух лошадей, и женщины дальше ехали верхом: Мередит с Лизой — на одной лошади, Дафна — на другой.

Путь в Оберлин был длиной почти в четыреста миль, и, когда они отдыхали, Мередит так уставала, что всех ее сил хватало лишь на то, чтобы упасть на руки Квинна. Квинн крепко обнимал ее, отводя от лица вьющиеся пряди, выбившиеся из длинной косы, которую Мередит стала заплетать. Она утверждала, что это — единственный способ убрать волосы с лица и предохранить их от колючих сучков.

С каждым днем она казалась Квинну все прекраснее, хотя ее черное платье и плащ были помяты и изорваны. Каждый день, когда они выезжали в путь, ее спина была прямой, подбородок — поднят, а глаза сияли и лучились теплом от любви; и Квинн удивлялся, как он мог считать ее когда-то простушкой. И как он может отпустить ее.

Мередит не хотела, чтобы их путешествие заканчивалось. Пусть ее тело болело от усталости, но она каждый день находила отдых в объятиях Квинна — даже хотя она и понимала, что он неохотно делает это, даже с горечью, потому что не может заставить себя этому противостоять.

Его глаза останавливались на ней с гордостью и одобрением, но она знала, что он не изменит своего мнения относительно их будущего.

После того, как Кэм был ранен, Квинн стал более сдержанным. Стена, которую Мередит всегда ощущала в нем и которая, казалось, рухнула в последнюю ночь на “Звезде Огайо”, была снова восстановлена и даже, похоже, укреплена. Всякий раз, когда он не знал, что она на него смотрит, она замечала ужасную грусть на его лице и понимала, что он все равно будет пытаться уйти от нее. Ради ее же блага.

Какая жестокая ирония, думала Мередит. Он не понимал, что просто убьет ее, правда, другим способом, чем мог бы сделать нож или ружье или какое-нибудь еще орудие убийства. Растерзанное тело имеет не больше ценности, чем разбитое сердце.

Она убедит его в этом.

Она должна!

Завтра или послезавтра, или послепослезавтра, но она должна это сделать!

Г ЛАВА 29

Джон и Тэд Кэрролы приехали в Оберлин и остановились в пансионе, окнами выходящем на главную улицу. Владельцу они сказали, что направляются на Запад, и остановились здесь, чтобы отдохнуть.

Они знали, что Оберлин — очаг аболиционизма. Они слышали об этом не раз. Например, когда у самого города был пойман беглый раб, сотни жителей города пошли за ним и теми, кто его поймал, и освободили его. В действительности, целый город был станцией Подпольной железной дороги.

Кэрролы надеялись, что именно поэтому Девро с компанией будет чувствовать себя здесь в безопасности и въедут в город открыто, или, если этого не случится, они, Кэрролы, хотя бы перехватят какие-нибудь слухи о беглецах. Тогда они выследят Девро и устроят на него засаду по дороге к Озеру Эри.

Рука все еще причиняла боль Тэду, и всякий раз, когда он безуспешно пытался ей воспользоваться, он проклинал Девро и этого проклятого негра. Он не знал, сможет ли когда-нибудь полностью ей владеть. Доктор, делавший перевязку, не дал никаких гарантий.

Но удержать ружье на этой руке он все же мог. А при нападении из засады у них с Джоном будет преимущество даже при его больной руке. Девро задолжал ему. И немало.

Прошли два дня, а они ничего не услышали и не заметили ничего подозрительного. Город казался достаточно мирным, но жители были заметно скрытны. Все попытки вытянуть из них хоть что-нибудь, даже из веселого владельца лавки, ни к чему не привели.

Джон попытался снискать их расположение, заявив, что они с братом, наверное, поддержат сторонников Джона Брауна в попытках сохранить штат Канзас свободным от рабства. Эту тактику он избрал, узнав, что отец Джона Брауна был попечителем Оберлинского колледжа. Но его выступление было встречено молчанием и явным безразличием, словно все знали, кто он на самом деле. Спустя еще три дня он понял, что что-то не так. Совсем не так. Дорога сюда не должна была отнять у Девро столько времени.

Возможно, они ошиблись насчет маршрута, который выбрал Девро. Возможно, игрок направился прямиком на Север, в Висконсин, или дальше на Запад. На шестой день они решили съездить в Вермилион, рыбацкую деревушку на берегу озера Эри. Им говорили, что это весьма оживленная последняя станция Подпольной дороги. Там можно было нанять сочувствующих аболиционизму рыбаков, которые подвозили беглецов к пароходу, идущему в Канаду.

Раздраженные и злые, братья наняли лошадей. В пяти милях от города одна из лошадей начала хромать, и Тэду пришлось слезать с нее и идти пешком. Он пытался продать лошадь на какой-то ферме, но перед его носом захлопнули дверь. Еще через пять минут у Джона начало съезжать седло. Когда он осмотрел его, то обнаружил, что ремни подпруги протерлись в двух местах. Еще одна миля, и то же самое случилось со вторым седлом. Без посторонней помощи их никак было не починить.

Они повернули назад, в Оберлин, но в городе обнаружили, что ни кузнеца, ни шорника нет. Никто не знал, когда мастерские снова откроются. Ни одна лошадь в городе не продавалась. Визит к шерифу ни к чему не привел. Он осмотрел седла и мягко заметил, что им следует лучше следить за животными и упряжью.

На шерифа посыпались угрозы и обвинения, но он безразлично оглядел своих гостей и пожал плечами. Потерпевшие поражение, братья пешком пошли в Виллингтон, соседний город. Мрачно шагая по дороге, они хорошо понимали, что жители города просто выжили их и что Девро, скорее всего, благополучно едет в Канаду.

Мередит смотрела на мирные лужайки Оберлинского колледжа. Она, Лиза и Дафна занимали одну комнату, а Квинн с Кэмом другую. По прибытии им сообщили, что два чужака, которые похожи на кого угодно, только не на тех, за кого себя выдают, появились в городе. Для осторожных жителей Огайо эти двое были слишком любопытны. По описаниям Мередит и Квинн сразу же узнали братьев Кэррол.

Человек, который встретил их, усмехнулся и просил не беспокоиться. Горожане смогут позаботиться об охотниках за беглыми рабами. Квинн вздрогнул, и Мередит поняла, его тревожит то, что опять могут пострадать невинные люди, но его сомнения быстро развеялись. Ему пообещали, что никто не пострадает. Кроме, разве что, гордости и настроения двух незваных гостей.

Чем ближе продвигались беглецы к Оберлину и озеру Эри, тем мрачнее становился Квинн. Хотя он по-прежнему обнимал Мередит, когда они отдыхали, он не занимался с ней любовью. Правда, было мало возможностей уединиться, но в прошлом они неплохо выходили из положения.

Мередит чувствовала, что это настоящая пытка — быть так близко к нему и быть отделенной от него невидимой стеной, через которую она могла заглянуть, но не могла перебраться. Если бы Кэм не был ранен! Даже хотя он почти уже поправился, Мередит знала, что Квинн по-прежнему чувствует вину за происшедшее. Вину и страх, что это может случиться опять.

Если бы им удалось добраться до Канады без происшествий, тогда, может быть, ей удалось бы убедить его, что они должны быть вместе, что он для нее — защита, а не опасность. Жизнь, а не смерть.

Вечером появился новый проводник. Он улыбался. Кэрролы сказали владельцу пансиона, что завтра поутру уезжают. Были приняты особые меры, чтобы их путешествие прошло без сучка и задоринки. А сами они отправятся завтра в середине утра, не опасаясь слежки и помех.

Вечером они все вместе поужинают в одной из комнат колледжа. Если все пойдет хорошо, завтрашнюю ночь они встретят на пароходе, идущем в Канаду. За столом чувствовалось некоторое напряжение, потому что каждый из них боялся говорить о будущем. Все равнялись на Квинна, который мало что говорил.

Только Лиза твердо знала, что будет делать. Она слышала об общинах бывших рабов в Канаде и о том, как им не хватает учителей и школ.

Ее глаза сияли уверенностью, а на губах была застенчивая улыбка, когда она сказала, что хочет стать учительницей. Мередит хотела протестовать, хотела, чтобы Лиза так или иначе осталась с ней. На самом деле она хотела, чтобы они все вместе отправились в Калифорнию, как однажды предложил Квинн. Но он переменил свое решение, и теперь ее собственная жизнь виделась весьма туманно. Неужели она сможет вернуться в Миссисипи и все забыть? — недоумевала она.

Мередит понимала, что Квинн никогда не будет чувствовать себя в безопасности. Он уже сказал ей, что не может задерживаться в Канаде из-за приговора, вынесенного ему в Англии. Теперь на него был объявлен розыск и в Штатах, хотя Калифорния оставалась по-прежнему самым безопасным местом. Мередит подняла голову и поймала его взгляд. Господи, какие синие были у него глаза! Такие синие, что ей пришлось отвести свои из боязни, что ее поглотит это синее пламя. Ее взгляд скользнул ниже, туда, где в прорези рубашки из оленьей кожи виднелась шея Квинна. Она увидела едва затянувшийся порез, который, извиваясь, шел вниз, к груди, и пожалела его. Она подумала о других порезах на его груди, о шрамах, оставшихся от плетей на спине. Сколько ему пришлось перенести! Как может он забыть о прошлых страданиях?

Она боялась предстоящей ночи, потому что они будут врозь. Хотя этот вечер мог оказаться их последним вечером, проведенным вместе, они не кинулись в объятия друг друга. Мередит подумала о том, насколько мучительной для нее будет одинокая ночь, которую она проведет, переживая о том, что завтра — последний день, который они проведут вместе.

“Я люблю тебя”, — молча сказала она ему.

Он улыбнулся, но его улыбка была и горькой и веселой одновременно, — ничего нельзя было по ней понять. После этого он внезапно ушел.

— Что будем делать, Кэм?

— Поедем в Канаду.

Кэм недоверчиво посмотрел на него.

— А потом куда?

— Ты дурак, если собираешься ехать со мной. А как же Дафна?

— Она поедет туда же, куда и я. Мы хотим пожениться в Канаде.

— Тогда ты еще больший дурак, если после этого хочешь ехать со мной.

— Вот уж не знаю. Вы дали мне свободу. Спасли мне Жизнь. — И едва снова не убил тебя.

— Вы думаете, она для меня так много значила? Вы дали мне нечто более важное, чем жизнь, — вы дали цель в жизни. И вашей даме вы тоже дали ее. Почему вы хотите все отнять?

Кэм сверлил взглядом Квинна, и тот отвернулся. Ему хотелось верить в Бога. Снова. Ему так нужна была Мередит. Он хотел видеть, как пляшет веселье в ее глазах, слышать ее ласковые поддразнивания. Ему хотелось погружаться в нее так глубоко, чтобы прикоснулись их души, а сердца заговорили на понятном обоим языке любви.

— Ты слишком много разговариваешь, — сказал Квинн (но Кэм заметил в его глазах отблеск, которого не было раньше), с довольным ворчанием повернулся на другой бок и уснул.

В Вермилионе они нашли рыбачью лодку. Квинн успокоился только после того, как лодка отошла от берега. На лошадях они быстро добрались от Оберлина до маленькой рыбацкой деревушки на берегу озера. Словно по волшебству (или после чьего-то предупреждения), их уже ждала рыбачья лодка. Кэрролов нигде не было видно, и Квинн, которому рассказали, что случилось с братьями, мрачно улыбнулся. Весь город. Это казалось невероятным. Никакого насилия, никто не пострадал. Он по-прежнему не мог поверить в свою удачу, пока лодка не отошла от берега на приличное расстояние и всякая возможность ареста была исключена.

Пять дней спустя они сошли на берег в Чатеме, в Канаде. Переезд на пароходе не был приятным. Они попали в шторм, на озере было сильное волнение. Мередит было плохо всю дорогу. Ее намерение поговорить с Квинном, убедить его, что они всегда должны быть вместе, оказалось невыполнимым. Все, что она могла делать, — это с трудом стоять. Она лежала в каюте, не в силах даже позвать Лизу. Огромные пароходы с гребными колесами никак не подготовили ее к штормовому Великому озеру.

Когда они прибыли в Канаду, она оставалась по-прежнему слабой и несчастной. На берегу их встречал изысканно разодетый представитель Канадской конной полиции. Мередит обратила внимание на то, как Квинн замер, увидев мундир, — его настороженное отношение к полицейскому не переменилось даже после теплого приветствия. Она поняла, что сейчас вряд ли ее разговор с ним будет успешным. Но за прошедшие дни она решила, что ни за что не вернется домой. Если ей придется следовать за ним, как бродячей собаке, — что ж, и тогда она отправится за ним.

Затем был маленький городок, в основном населенный беглыми рабами, многие из которых стали фермерами или ремесленниками.

Наши беглецы нашли комнаты в пансионе.

Дафна и Кэм, не тратя время даром, сразу пошли искать священника. Их отправили в маленькую методистскую церковь к преподобному Фаргейту, который приветливо встретил их и еще больше обрадовался, узнав, что Лиза хочет стать учительницей.

— Это прекрасное желание, — тепло сказал он; видно было, что он не в силах отвести взгляд от Лизы. Когда он наконец закончил службу, Мередит заметила, что в глазах Лизы появился интерес.

Преподобный Фаргейт был приятным мужчиной с вьющимися каштановыми волосами и одним из самых добрых лиц, какие только встречались Мередит. Она инстинктивно поняла, что оставляет Лизу в очень хороших руках.

Она старательно не прислушивалась к разговору Кэма и Дафны, когда стали обсуждать подробности предстоящей свадьбы. Ей было очень больно.

Кэм обнял Дафну.

— Вы можете обвенчать нас? Поскорее? Глаза священника стали еще теплее.

— Это, — сказал он, — моя самая любимая работа. Когда вы хотите, чтобы состоялась церемония?

Кэму хотелось бы, чтобы прямо сейчас, но он подумал о Дафне и о ее изношенном платье.

— Завтра, — сказал он, — а сегодня я должен купить своей невесте платье.

Преподобный Фаргейт взглянул на Мередит и Квинна, которые избегали смотреть друг на друга. Однако по их лицам можно было многое прочесть.

— Вы будете их свидетелями? Квинн медленно кивнул.

— Тогда завтра в два часа, — сказал священник и повернулся к Лизе. — А вы тоже придете? — в его голосе звучала надежда, и она застенчиво кивнула.

Мередит была полна радости за Кэма и Дафну, однако к этой радости примешивалось знакомое чувство одиночества и неопределенности. Она уедет от Лизы.

А Квинн? Она часто ловила на себе его взгляд, но в нем ничего нельзя было прочесть, а когда Квинн видел, что Мередит на него смотрит, то тут же отворачивался. Сегодня ночью, черт побери, она пойдет к нему в комнату.

А пока она вместе с Дафной выбрала платье для свадьбы, а потом они с Лизой помогли Дафне приготовиться. Дафна нашла чудесное платье из бежевого шелка; она стала в нем просто красавицей. Дафна сначала протестовала из-за цены, но у Мередит были с собой деньги, и она отмела все протесты.

Обедали все вместе. Квинн с Кэмом говорили о путешествии на Запад, обсуждали, какими дорогами лучше ехать. Они могли добираться туда по суше, но это было бы чрезвычайно трудное путешествие — кругом встречались враждебно настроенные индейские племена. Поэтому они, наконец, решили, что отправятся сначала пароходом до Рочестера, штат Нью-Йорк, потом по суше до Бостона, где смогут сесть на пароход до Калифорнии. Квинн верил, что в Нью-Йорке и Массачусетсе они будут в безопасности, раз их преследователи полагали, что они остались в Канаде.

После обеда Квинн протянул Мередит руку.

— Пойдем, прогуляемся.

С утра было туманно, но сейчас появилось солнце и окрасило западный горизонт в яростные красные тона. Мередит прижалась к Квинну и почувствовала, как он вздрогнул.

— Я еду с вами, — заявила она.

— Будет очень трудно. И опасно.

— Я привыкла к трудностям. И опасностям. Квинн помолчал.

— Я бы не хотел, чтобы ты привыкала.

— А как же восхитительное, полное приключений и…

— Смертельное.

— Только не с тобой. Мне никогда не было так спокойно, как с тобой.

Он молчал. С тех пор, как они ускользнули от братьев Кэррол, им владело чувство удивительной свободы. И восторга, особенно, когда он узнал о роли жителей Оберлина в их спасении. Он был не одинок. Они были не одиноки.

Впервые за многие годы он почувствовал, что свободен от проклятия, которое, как ему казалось, он нес окружающим. Но путешествие через Канаду и Нью-Йорк будет опасным. Имеет ли он право опять подвергать ее опасности?

— Я люблю тебя, — прошептала Мередит.

Квинн не мог больше сдерживать свою страсть, свое желание. Он обнял ее, и его губы стали жадно искать ее рот. Он почувствовал, как смерч желания пронесся через его тело. Осторожность была сметена, как лист под порывом ветра. Желание, которое росло все эти томительные, полные неопределенности недели, свело вместе их губы.

Наконец он немного отстранился, с обожанием глядя на нее.

— Я люблю тебя, — сказал он хрипло, слова вырывались из его груди, потому что сердце не могло больше держать их невысказанными.

Они пошли. Они шагали в ногу, не задумываясь об этом.

Ноги внесли их в дом, пронесли по комнате, где все еще сидели их друзья, подняли по лестнице в комнату Квинна.

Они так и не узнали, кто из них закрыл дверь и как они добрались до постели. Они знали только, что, наконец, они вместе.

Мередит медленно, лениво просыпалась, пока не осознала, что что-то не так. Место рядом с ней было пусто, и она испугалась.

Ночь была самой удивительной в ее жизни. Они занимались любовью то яростно, то нежно, потому что каждый старался дать другому самое изысканное удовольствие и помочь забыть о прошлом. Но о путешествии на Запад они больше не говорили, и Мередит теперь вспомнила, что он так и не дал ей ответа — возьмет ли ее с собой. Что, если он уехал один?

Мередит быстро оделась и выбежала из дома. Выскочив из двери, она в панике смотрела по сторонам и успокоилась только тогда, когда увидела, что Квинн стоит на небольшом холме неподалеку от дома. Он не замечал ее, потому что глядел на восток, где солнце окрашивало горизонт в нежные золотистые и розовые тона. Мередит смотрела на Квинна, на его такое знакомое худое жилистое тело, облаченное теперь в костюм из оленьей кожи. Бриз раздувал его черные волосы, и вся его поза выражала задумчивость и… ожидание, словно он кого-то или чего-то ждал.

Он медленно повернулся, и Мередит, увидев его профиль, догадалась, что он улыбается. Она взглянула туда, куда был устремлен его взгляд, и волна восторга, восхищения пробежала по ее телу. В небе висела радуга, и один конец ее, казалось, упирался в дорогу, ведущую на запад.

Мередит подошла к Квинну и взяла его за руку, чувствуя, как крепко сжал он ее пальцы.

— Радуга надежды, — прошептала она.

Он посмотрел на нее, в его глазах была надежда и свобода, свобода без края.

— Страдания и горе, — тихо начал он цитировать Фредерика Дугласа, — подобны тьме и дождю, и их можно описать, но радость и счастье, как радуга надежды, бросают вызов карандашу и кисти…

Квинн обнял ее за талию и крепко прижал к себе. Они оба смотрели вперед, и мир, обрамленный радугой, лежал перед ними, как дар, который они должны принять от жизни, ждущей их.

Мередит почувствовала, как он осторожно, нежно, страстно целует ее волосы.

— Ты станешь сегодня моей женой? — спросил он. — Поженимся вместе с Кэмом и Дафной.

— Да, о да, — ответила она тихо, повернулась и взглянула в чистые синие глаза, открытые, мирные.

Он улыбнулся, его глаза присоединились к этой улыбке тихого восторга. И Мередит поняла, что Квинн, наконец, готов к собственному счастью и радости.

эпилог

Бретт Девро подался вперед в своем кресле, когда вошел Элиас Спрейг.

Он не стал соблюдать формальностей.

— Он в безопасности?

— И он, и Кэм. Хотя Кэм был ранен. Сейчас он уже поправился.

— А Квинн?

— Согласно сообщениям, благополучно едет в Калифорнию вместе с женой. — На лице Элиаса была блаженная улыбка.

Бретт вскочил так резко, что уронил стул.

— С женой? С какой женой?

Элиас с наслаждением растягивал следующие слова. Он был очень доволен, хотя понимал, что это нехорошо и не по-христиански — дразнить.

— Это художница по имени М. Сабр.

Смущение прошло по лицу Бретта, а рука протянулась к двум холстам, лежащим на его столе. Картины вместе с письмом доставил Джамисон, лоцман, а теперь и владелец “Лаки Леди”; это было несколько недель назад, когда разразилась вся эта чертовщина.

Картины — одна пейзаж с радугой над Миссисипи, а другая — рабочие на хлопковом поле, — были великолепны. В записке Квинн просил позаботиться о картинах, а потом, когда он где-нибудь обоснуется, выслать их ему. Бретт долго разглядывал их, недоумевая, когда его брат начал интересоваться живописью, и восхищаясь силой и мастерством, с каким были выполнены эти полотна; он оставил их у себя на столе и часто смотрел на них.

— Как? Где? — в голосе Бретта слышалось изумление. Элиас улыбнулся.

— Эта художница была очень ценным сотрудником Подпольной железной дороги. Вы должны ее знать под именем Мередит Ситон.

Бретт медленно сел. И с упреком посмотрел на Элиаса.

— Так вы знали?

— Она была нашим агентом. А вам не надо было об этом знать.

Бретт откинулся в кресле и рассмеялся. В этот раз шутку сыграли с ним. Он знал Квинна и даже подготовил его первый контакт с Подпольной дорогой, потому что тоже помогал ей. Эта идея пришла ему в голову, когда Квинн купил Кэма, и Бретт заметил, что его брат начал меняться. И, не говоря тому ни слова, решил, что Подпольная дорога — как раз то, что нужно Квинну, чтобы у него появилась цель в жизни, чтобы дать выход всей ярости, копившейся в нем. Он никогда не говорил Квинну о своем участии, достаточно, впрочем, скромном, выражавшемся, в основном, в денежных пожертвованиях. Бретт чувствовал, что Квинн должен заняться этим самостоятельно, должен сам излечить себя.

Но Мередит? Простоватая, суетливая, жадная Мередит?

Бретт еще раз взглянул на картины и мысленно сравнил их с картинами, которые она дарила ему.

Что же скрывала жеманная мисс Мередит?

Зная его брата, он понял, что, похоже, немало.

Улыбка Бретта стала шире, и он засмеялся. Он смеялся и смеялся, пока слезы не потекли по его лицу.

Content

Патриция ПОТТЕР
РАДУГА

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28