Роберт Паркер

Багровое веселье

Посвящается всем нам

Глава 1

Шеридан-стрит на Джамайка-уэй начинается от Сентрал-стрит, поднимается метров двести в гору и спускается к Честни-авеню. Это узкая, неприметная улочка, застроенная коттеджами на две-три семьи. Многие из домов разбиты на отдельные квартиры, в которых живут студенты и недавние выпускники колледжей. В некоторых ютятся люди постарше, не имеющие постоянной работы.

В этот ясный, но не по-весеннему холодный мартовский день то тут, то там все еще белели последние снежные сугробы, уже изрядно потемневшие от сажи и копоти выхлопных газов.

Фрэнк Белсон прижал машину к заиндевевшему тротуару и остановился, как останавливаются обычно все полицейские: под углом к дороге, так что задняя часть автомобиля высовывается на проезжую часть. Рядом, припаркованные точно таким же образом, уже стояли две патрульные машины.

К двум входным дверям нужного нам дома вели каменные ступеньки. Сам коттедж, очевидно совсем недавно, был любовно покрашен в приглушенный зеленый цвет. На подъездной дорожке стоял фургон следователя, а все место преступления было обтянуто по периметру ярко-желтой лентой, вокруг которой толпились любопытные соседи, в основном дети и женщины. В этом районе работают лишь мужья, жены же сидят дома и занимаются хозяйством.

Белсон отвернул воротник пальто и показал упакованному в форму полицейскому, дежурящему у входа, пристегнутый к лацкану значок. Полицейский кивнул и перевел взгляд на воротник моего пальто.

— Это со мной, — бросил Белсон.

— Понятно, сержант, — ответил полицейский, и мы прошли в холл. В квартиру второго этажа вела деревянная лестница. Слева, за приоткрытой дверью, виднелась гостиная квартиры первого этажа, где полицейские делали снимки и осматривали комнату. В центре стоял Мартин Квирк и, скрестив на груди руки, пристально разглядывал распростертое на полу тело.

— Лейтенант, пришел Спенсер, — тихо сказал Белсон.

Даже не взглянув в мою сторону, Квирк молча кивнул. Я подошел ближе и тоже посмотрел на тело.

Это была негритянка лет сорока — сорока пяти, совершенно обнаженная, со связанными бельевой веревкой руками и залепленным пластырем ртом. Остекленевшие карие глаза не выражали ни боли, ни страдания. На животе и на бедрах запеклась кровь. Ковер, на котором она лежала, тоже был весь покрыт бурыми кровавыми пятнами. На груди женщины лежала красная роза.

— Еще одна, — пробормотал я.

Не отрывая взгляда от трупа, Квирк снова кивнул. На его лице было невозможно прочитать абсолютно никакие чувства. Белсон прислонился к дверному косяку, стащил с дешевой сигары целлофановую обертку и сунул в карман. Затем вставил сигару в рот, извлек спичку и, чиркнув о ноготь, прикурил. Задул спичку и сунул в карман вслед за оберткой. Остальные полицейские деловито занимались своей обычной работой. Никто не спрашивал, какого черта я сюда приперся. Никто не интересовался, какого черта Квирк так долго таращится на этот труп. В комнате царила полная тишина.

Квирк, наконец, обернулся, позвал: «Фрэнк», кивнул мне и вышел за дверь. Я двинулся следом. Белсон оторвался от дверного косяка и зашагал за нами. Мы вышли из дома, спустились по ступенькам и направились к машине Белсона. Квирк и я уселись на заднее сиденье.

— Фрэнк, поезжай по Джамайка-уэй, — распорядился Квирк. — Объедем вокруг пруда.

Белсон спустился по узкой улочке, несколько раз свернул налево и не спеша вырулил на Джамайка-уэй. Квирк откинулся на сиденье, заложил толстые руки за голову и уставился в окно. На нем был расстегнутый поплиновый плащ, коричневый твидовый пиджак, голубая рубашка и тонкий желтый галстук. Не нужно было видеть нагрудный карман его пиджака, чтобы знать — выглядывающий из него платок обязательно сочетается по цвету с галстуком.

— Газеты уже окрестили его Убийцей Красной Розы, — буркнул Квирк.

— Или ее, — заметил я.

— Его, — возразил Квирк. — На каждом месте преступления обнаружены следы спермы.

— На месте преступления? — удивился я.

— Именно. Не в женщинах. В этот раз на ковре, в прошлый — на бедре у жертвы, еще раньше — на диване.

— Онанирует, — предположил я.

— Возможно, — согласился Квирк.

— До или после?

— Хрен его знает, — пожал плечами Квирк.

Белсон медленно ехал по Джамайка-уэй. Слева поблескивал на солнце пруд. Справа возвышались большие, величественные здания. Хотя сегодня они почему-то казались мне менее величественными, чем обычно. В большинстве из них размещались различные учреждения: частные школы, церкви, дома престарелых. В некоторых соседствовали сразу несколько контор.

— Не исключено, что он полицейский, — заметил Квирк.

— Только этого еще не хватало, — проворчал я.

Квирк оторвал взгляд от окна, внимательно посмотрел мне в лицо и задумчиво кивнул.

— Этот ублюдок написал мне письмо. — Он вытащил из кармана конверт и протянул мне.

Обычный почтовый конверт, какие продаются в любом киоске. Сверху на машинке отпечатана фамилия лейтенанта и его домашний адрес. Обратного адреса, конечно, не было. Я открыл конверт. Лежащий внутри белый лист бумаги оказался таким же обычным и безликим. Напечатанный на той же машинке текст гласил:

"КВИРК!

Это я прикончил шлюху и официантку.

Лучше поймай меня. Я могу сделать это снова.

Я — полицейский".

Я еще раз осмотрел конверт. Штемпель указывал, что письмо было отправлено из Бостона три дня назад.

— Он знает твой домашний адрес, — заметил я.

— Он есть в телефонной книге, — возразил Квирк.

— И все же он хочет, чтобы ты знал — ему известен твой домашний адрес.

— Похоже.

— Когда ты получил письмо?

— После второго убийства.

Белсон проехал на красный свет на перекрестке с Бруклин-авеню и свернул на Ривер-уэй.

— Это может быть любой полицейский, — проворчал я.

— Правильно.

— Или любой из ранее судимых.

— Правильно.

— Или просто какой-нибудь идиот, которому захотелось подурачиться и запутать следствие.

— Правильно.

— Получается, что ты не можешь никому довериться.

— Почти никому, — кивнул Квирк.

— Кроме, пожалуй, Белсона, — продолжал я.

Квирк снова задумчиво кивнул. Я взглянул ему в лицо и улыбнулся. Открытой, дружеской улыбкой. Квирк бросил на меня мрачный взгляд и не проронил ни слова. Сигара Белсона воняла, как жареная крыса.

— Я твой должник, лейтенант, — сказал я.

Квирк продолжал молча смотреть мне в глаза.

— Так что я, пожалуй, помогу тебе в этом деле.

— Давай, — кивнул Квирк. — Если есть желание.

Белсон снова выехал на Бруклин-авеню и свернул направо.

— Будешь иметь полный доступ ко всем материалам, — пообещал Квирк. — Но все, что раскопаешь, сообщай только мне и Белсону.

— А что вам уже известно? — спросил я.

— Три женщины, все негритянки, все убиты одинаково, так же, как ты только что мог видеть. Никаких следов сексуального насилия. Во всех случаях на месте преступления найдена сперма. Руки жертв связаны одинаковой веревкой, рты залеплены одинаковым серым пластырем. В последнем убийстве пулю еще не нашли, но первые две жертвы были застрелены из пистолета тридцать восьмого калибра.

— Что еще общего между жертвами кроме того, что все три негритянки?

— Не знаю. Одна была проституткой, другая официанткой в каком-то заведении на Зоун.

— А эта?

— Еще не знаем. Почтальон увидел в окно труп и позвонил в участок. Ее звали Долорес Тейлор.

— И сейчас зовут, — поправил я.

— Ну да, конечно, — согласился Квирк.

— Какие у меня полномочия? — спросил я.

— Ты помогаешь мне, — пожал плечами Квирк. — Так что если кто-то будет отказывать в содействии, говори мне.

— А что насчет прессы?

— Шило в мешке не утаишь. Они все равно тебя вычислят. Сам знаешь, какой у них нюх на все эти дела. Как у мухи на свежее дерьмо.

— Да уж, не успокоятся, пока не перетрясут все грязное белье. У вас не так уж много времени.

— Ничего, как-нибудь управимся. Старайся не обращать на них внимания, — попытался улыбнуться Квирк.

— Кто еще кроме тебя, меня и Белсона?

— Ведется официальное расследование. Но вполне возможно, что убийца и правда где-то внутри. Так что мне нужен кто-нибудь не из управления, но чтобы я был уверен, что он чист.

— Спасибо за доверие, — улыбнулся я. — Весьма польщен.

Белсон остановился на светофоре у детской больницы. Зажегся зеленый, мы проехали мимо больницы и свернули на Джамайка-уэй.

— Кроме того, что я только что сообщил, нет абсолютно ничего, — продолжал Квирк. — Ни свидетелей, ни улик. Конечно, мы отдали на анализ сперму, но проку от него, похоже, мало. От этого не оттолкнешься. В первых двух случаях не обнаружено ни единого отпечатка, так что можно быть уверенным, что и на этот раз их тоже не будет. Все женщины убиты у себя дома. Первая, шлюха, жила на Брайтоне возле стройки Фэйнуила, вторая на Рагглз-стрит возле больницы.

— Знакомился, шел к ним домой и делал свое дело, — предположил я.

— Или шел следом, потом грозил пистолетом и силой затаскивал их в дом, — пожал плечами Квирк.

— И вламывался, скорее всего, не наобум. Нельзя наугад попасть к трем женщинам, чтобы все они оказались негритянками.

— Ну, на Рагглз-стрит это все возможно, но нарваться на негритянку на Брайтоне не так-то просто. А здесь, в последнем случае, шансов было еще меньше.

— А сам он, скорее всего, белый.

— Да, наверняка. Нетрудно догадаться. Он ищет чернокожих, но ищет не в негритянских кварталах. Ведь даже на Рагглз-стрит живут и цветные, и белые. Так что он либо боится идти ночью в негритянский район, либо считает, что будет там слишком приметным.

Белсон свернул на Перкинс-стрит.

— А письмо? — спросил я.

— Лабораторный анализ не дал ни черта, — ответил Квирк. — Если, конечно, парень, который его делал, сам не является убийцей.

— Можно отдать письмо кому-нибудь другому и сделать повторный анализ, — предложил я.

— И если один из них окажется неверным, у нас появится подозреваемый, ты это хотел сказать? Я уже пробовал. Результаты совпали.

— Значит, в лаборатории знают про письмо, — вздохнул я.

— Да. И отсюда следует, что скоро о нем узнает все управление. Я сказал, чтобы они держали язык за зубами, но на это слабая надежда. Все равно разболтают.

— Так что скоро все будут знать, что это дело рук полицейского.

— Конечно, морального настроя это не повысит, но я был обязан проверить письмо, — вздохнул Квирк.

— Есть что-нибудь такое, о чем знаете только вы? — спросил я.

Белсон снова остановился у дома на Шеридан-стрит.

— Нет, — ответил Квирк. — Пресса не в курсе насчет спермы, но об этом известно в управлении, значит, скоро узнает и пресса.

— Да, тяжело сохранить все в секрете.

— Невозможно. Полицейские приходят домой и делятся с женами. Потом идут в пивную и рассказывают приятелям. Черт, да и я сам говорю об этом с женой. И ты наверняка ничего не скрываешь от Сюзан.

— Ну, она-то уж точно будет держать рот на замке, — возразил я.

— Конечно, — мрачно улыбнулся Квирк. — И моя жена тоже, и жена Белсона, и все остальные. Правда, через недельку «Глоб» напечатает обо всем подробную статью, а по пятому каналу сварганят передачку.

— Черт, не старый же еще, а уже такой циничный, — проворчал я.

Квирк продолжал задумчиво смотреть в окно.

— Но, может, все это и к лучшему, — наконец, произнес он. — Похоже, этот малый не собирается останавливаться. Скоро об этом деле будут трубить на каждом углу. Телепередачи, радио, газеты. «Таймс» и «Ньюсуик», мэр, губернатор, феминисты, расисты, негры, ФБР — все, кто живет по эту сторону Миссисипи. Так что убийце будет очень трудно сделать следующий шаг.

— А ведь этот тип хочет, чтобы вы его поймали, — вставил я.

— Может хочет, а может и нет. А может, и то и Другое, — ответил Квирк.

Белсон повернулся и положил руки на спинку сиденья. Наполовину истлевшая сигара давно погасла, но он продолжал сжимать ее в зубах.

— В любом случае нам надо создать свой собственный отряд, — сказал он. Густая борода придавала его лицу синеватый оттенок.

— Конечно, — кивнул я. — Можно еще подключить Хоука.

На лице Квирка мелькнула ироничная улыбка.

— Думаешь, он сможет сдержаться и не проболтаться обо всем прессе? — спросил он.

— Если на горизонте не появится Барбара Уолтерс, — ответил я. — Когда Хоук ее видит, у него начинается размягчение мозгов.

— Ну что ж, можно попробовать, — согласился Квирк и выбрался из машины.

Белсон отвез меня домой.

Глава 2

На Сюзан были черные кожаные брючки и такие же черные туфли на низком каблуке, со вставками из голубой кожи. Поверх синей блузки висело несколько золотых цепочек. Уши украшали золотые серьги в виде колец. Она сидела в моей гостиной, положив ноги на журнальный столик и медленно потягивая шампанское, слегка смешанное с «Майдори».

— Ну, и что же хотел от тебя Квирк? — спросила она, глядя сквозь бокал. «Майдори» придавало шампанскому легкий зеленоватый оттенок. Наконец, она чуть опустила бокал и взглянула на меня своими большими черными глазами.

— Он хочет, чтобы я стал тем, кому он мог бы доверять. — Я обошел стойку и поставил на журнальный столик перед Сюзан маленький серебряный поднос. На нем была баночка белужьей икры со специальной ложечкой, вафли «Бремнер» и шесть долек лимона.

— Ох, ням-ням, — улыбнулась Сюзан и, опустив бокал, чуть запрокинула голову. Я наклонился и нежно поцеловал ее в губы.

— Только легенький поцелуйчик — и все, — пояснил я. — Чтобы не притуплять вкусовые ощущения.

Сюзан сделала глоток шампанского и промолчала. Я вернулся за стойку и, достав большой нож, принялся отбивать куриные ножки.

— Нужно попотеть, чтобы мясо получилось мягким и нежным, — улыбнулся я.

— Так я смотрю, Квирк сколачивает там у себя что-то вроде собственного участка? — спросила Сюзан.

— Белсон назвал это отрядом. Личным отрядом Квирка, — ответил я.

— Потому что убийцей может оказаться кто-то из управления?

— И еще потому, что его управление скоро сожрут со всеми потрохами. Так что ему нужна альтернатива. Нужен кто-то, не входящий в штат. Кто-то, кто не подчинялся бы ни мэру, ни муниципалитету. И не ползал на брюхе перед капитаном. Ему нужно место, где он мог бы спокойно посидеть и подумать.

— Неужели все может обернуться так плохо? — удивилась Сюзан.

— Может, и очень скоро, — кивнул я.

— У тебя когда-нибудь раньше случалось что-нибудь подобное?

— Я занимался делом Душителя. Там тоже было полно разных придурков и психопатов. А от киношников вообще, помню, житья не было.

Я побрызгал расплющенные куриные ножки розмарином и положил помариноваться в оливковое масло с лимонным соком.

— Многие, кстати, их неплохо используют, — заметила Сюзан.

— Да, — я плеснул себе немного шампанского. — Чтобы продвинуться по службе, прославиться, а то и просто поразвлечься. — Я залпом осушил бокал, налил еще и зачерпнул ложечку икры.

— Похоже, он хочет, чтобы его поймали, — сказала Сюзан.

— А, письмо. Да, вполне возможно. Но он написал его только после второго убийства.

— Значит, если надеяться на то, что он сам будет подбрасывать нам улики, дело может затянуться надолго.

— И прежде, чем этих улик соберется достаточно, чтобы покончить с ним, список его жертв успеет изрядно увеличиться, — добавил я.

Сюзан зацепила на кончик ложки две икринки, отправила их в рот и принялась медленно жевать.

— Вот именно, — мрачно кивнула она. — Пока мы тут балуемся икоркой.

— И попиваем шампанское, — кивнул я и плеснул ей немного в бокал, не забыв добавить «Майдори».

— Ни стыда ни совести, — вздохнула Сюзан.

— Если бы мы пили прокисшее пиво и заедали тухлой колбасой, это все равно не избавило бы их от смерти, — покачал головой я.

— Знаю.

Мы оба замолчали. Выпили по глотку шампанского. Кожаные брючки Сюзан плотно обтягивали ее длинные, стройные ноги.

— И единственное, что нам известно, — наконец проворчал я, — это то, что какой-то белый убивает чернокожих женщин. Смахивает на расистские убийства.

— А следы спермы? — напомнила Сюзан.

— А это смахивает на сексуальные убийства, — вздохнул я.

— Так что мотивы неизвестны.

— К тому же не видно никаких следов насилия.

— Кроме пистолета. Можешь себе представить, как нужно бояться женщин, чтобы связывать их, заклеивать им рот и все равно не осмеливаться вступить с ними в контакт и только в онанизме находить сексуальное выражение.

— Выражение?

— Ну, в буквальном смысле.

— И все же, почему негритянки? — спросил я.

— Этого нам пока не понять, — покачала головой Сюзан. — У психопатов, а нужно признать, что здесь мы имеем именно такой случай, так вот у психопатов своя логика, основанная на своей собственной символике.

— Другими словами, то, что он белый, а они черные, еще не значит, что он убивает их на почве расизма? — уточнил я.

— Верно. Но во всех этих женщинах есть что-то, что толкает его на убийства. Да, все это может базироваться и на цвете кожи, хотя вполне вероятно, что решающим фактором может быть и что-то совершенно другое, ну, например, их социальное положение в обществе. Хотя здесь у него могут быть такие сложные и запутанные ассоциации, что нормальный человек и представить себе не сможет.

— Как, к примеру, в детстве ему подействовала на психику какая-то книжка про негров, — заметил я.

Сюзан улыбнулась. Мне всегда было приятно смотреть, как она улыбается. В эти мгновения казалось, что расцветает все ее существо, оживляя и раскрашивая новыми яркими красками ее облик.

— Конечно, все не так просто, но ты понял, что я имею в виду. Для человека с таким высоким уровнем страха жертвы могут символизировать совершенно далекие от них самих понятия и образы.

— Он уже убил трех женщин. И мне как-то трудно жалеть этого подонка за его страх, — проворчал я.

— Это понятно, — согласилась Сюзан. — Но разобраться и постараться понять его все же стоит. Иногда полезно докопаться до первопричин и вычислить побуждающие мотивы. Имеем ли мы дело с манией? Или с каким-то диким ритуалом?

— Есть возможность предсказать его следующий шаг?

— Больной вопрос. Мы уже неплохо научились объяснять человеческое поведение, но еще затрудняемся делать какие-то предсказания.

— Скорее всего он убьет еще одну негритянку, — предположил я.

— Возможно, — кивнула Сюзан. — И, возможно, напишет еще несколько писем, и в конце концов вы его поймаете.

— Дай-то Бог, — вздохнул я.

— Обязательно поймаете. Вы сильные, упрямые, у вас огромный запас воли и куча энергии.

— Что правда, то правда.

— Да еще и я буду помогать вам, — закончила Сюзан.

На стойке зазвенел таймер. Я встал и вытащил из духовки рис. Открыл дверцу, чтобы вышел пар, затем захлопнул духовку и повернулся к Сюзан.

— Нужно решить одну проблему, — сказал я. — Через десять минут будет готов ужин, мы мило поедим и завалимся в постель. Но я прекрасно знаю, что после еды ты всегда становишься немного вялой и сонной. Стареешь, наверное. Так как ты отнесешься к тому, что я немножко попрыгаю на твоих косточках?

У Сюзан еще оставалось полбокала шампанского. Она подняла его на свет, несколько секунд задумчиво смотрела сквозь стекло, затем залпом выпила половину, опустила бокал и взглянула на меня. Глаза вдруг стали такими темными и бездонными, что, казалось, у нее совсем нет зрачков.

— А что на ужин? — спросила она.

— Курочка-гриль с лимоном и розмарином, рис с овощами и знаменитым медово-горчичным соусом Спенсера, пшеничный хлеб и бутылочка «Железной Лошади».

Сюзан допила шампанское, наклонилась, поставила бокал на журнальный столик и встала. Сняла туфли, расстегнула кожаные брючки и, выскользнув из них, аккуратно сложила на спинку кресла. Затем повернулась, заглянула мне в глаза и решительно произнесла:

— По-моему, лучше, если ты попрыгаешь на моих косточках прямо сейчас.

— Я уже понял, что ты это скажешь, — улыбнулся я.

— А когда догадался?

— Когда ты сняла брюки.

— Ну конечно, — прошептала она, подойдя ко мне. — Ты всегда понимал самые тонкие намеки.

Я обнял ее.

— Знаешь, о чем я жалею? Что сейчас не старые времена, когда женщины носили пояса и над чулками соблазнительно поблескивали обнаженные ножки.

— Ох уж эти сладкие юношеские грезы, — прошептала Сюзан, раскрывая губы для поцелуя.

— Но я все равно сделаю все, как надо, — улыбнулся я.

И сделал.

Потом мы сели ужинать. Сюзан была в одной из моих любимых голубых рубашек, а я — в спортивных брюках на завязке. Мы выглядели очень элегантно.

— Может, он пробовал лечиться? — спросил я. — Как насчет того, чтобы поговорить с психиатрами?

Сюзан покачала головой.

— По-моему, он не нуждается в лечении. Его лечат убийства. Люди идут к врачу, когда не видят другого выхода, когда не знают, как избавиться от своего ужасного состояния.

— Как я, например. Когда начинаю распухать от желания, сразу же ищу тебя.

— Как приятно слышать, когда ты так говоришь, — улыбнулась Сюзан.

— Но я ищу тебя еще и потому, что люблю. И так сильно, что просто невозможно описать словами.

— Знаю. Я сама люблю тебя точно так же.

Мы на секунду замолчали, ощущая, как между нами снова крепнет какая-то совершенно осязаемая, мерцающая связь, нерушимая, как сама вселенная.

— Навсегда, — улыбнулся я, поднимая свой бокал.

Сюзан посмотрела мне в лицо. Глаза ее блеснули.

— Навсегда, — прошептала она.

Глава 3

Пасмурным апрельским днем Красная Роза совершил еще одно убийство. Снег уже сошел, и на кустах набухли первые золотистые почки. Долорес Тейлор была исполнительницей экзотических танцев. Четвертая же жертва оказалась певицей. Звали ее Шантель. Она играла на пианино и пела в коктейль-баре небольшого отеля рядом с аэропортом. Утром горничная обнаружила ее труп в одной из комнат отеля.

Когда мы с Квирком приехали в отель, здание уже было забито журналистами и репортерами, толкущимися в тесном коридоре возле двери в номер, который они называли «комнатой убийства». Сверкали телевизионные юпитеры. Дверь охранял пузатый краснощекий полицейский с бычьей шеей. Взглянув на значок Квирка, он молча кивнул, и мы прошли в «комнату убийства». Я услышал, как, пропустив нас, полицейский важно сообщил кому-то:

— ...Да просто вставил ей ствол в задницу и спустил курок.

Квирк тоже услышал его слова. Он остановился, круто повернулся и, подойдя к двери, жестом позвал краснощекого полицейского внутрь.

— Лейтенант, секундочку! Лейтенант! — бросился к Квирку какой-то особо рьяный репортер.

Но Квирк, не обратив на него внимания, захлопнул дверь и повернулся к полицейскому.

— Жертва была молодой женщиной. Она умерла страшной, ужасной смертью. И если я еще хоть один раз услышу, что ты говоришь о ней в таком духе, я лично сорву с твоей поганой груди твой поганый значок и запихаю его в твой поганый рот, — произнес он ровным, спокойным голосом.

На толстой шее полицейского вздулись вены. Он открыл рот и растерянно уставился на Квирка. Тот молча расстегнул плащ, сунул руки в карманы брюк и продолжал сверлить полицейского свирепым взглядом.

Все присутствующие занимались своими делами. Никто, кроме меня и краснощекого полицейского, не слышал слов Квирка. А не видя его глаз, со стороны могло показаться, что они мирно беседуют о погоде.

Полицейский, наконец, захлопнул рот и слегка вытянулся.

— Понял, сэр, — подавленно пробормотал он и по кивку Квирка вышел в коридор.

Что ж, круто. Квирк повернулся и окликнул патологоанатома. Я пошел взглянуть на тело. Без толку, конечно. Все равно этот осмотр не сможет дать ключа к разгадке. Но если занимаешься расследованием убийства, почему-то обязательно считаешь своим долгом осмотреть тело. Это всегда было, есть и будет частью расследования, с помощью которого начинаешь понимать убийство вообще и это в частности. Я всегда ненавидел эту процедуру и постоянно делал над собой усилие, чтобы бесстрастно и внимательно осмотреть жертву. Хотя, если она смогла вынести все это, то и мне негоже трусливо опускать глаза.

Белсон стоял у окна и оглядывал комнату. Мне уже не раз приходилось видеть, как он работает. Именно таким вот образом. Просто стоит, рассматривает комнату и размышляет, чтобы потом рассказать тебе все до мельчайших подробностей и объяснить, почему это было именно так, а не иначе. На его скуластом лице застыло спокойное, почти мечтательное выражение. Голубоватый дымок от сигары тянулся вверх, к открытой форточке, и таял в воздухе.

Я подошел и стал рядом. Парни из управления сосредоточенно фотографировали и делали какие-то замеры.

— Что-нибудь новое? — спросил я.

Белсон покачал головой и еще раз обвел взглядом комнату.

— Ну, что ты об этом думаешь? — спросил он.

— По-моему, лабораторный анализ показал, что у него первая группа крови? — вспомнил я.

— Третья, — поправил Белсон.

— И это значит, что он может быть любым из двух миллионов мужчин, которые живут в Большом Бостоне.

Белсон не отрывал взгляда от комнаты.

— У сорока пяти процентов мужчин третья группа крови. И пятьдесят восемь процентов из них белые. Все это дерьмо хорошо для того, чтобы установить преступника, когда есть несколько подозреваемых. А у нас нет ни одного.

— Чья это комната? — спросил я.

— Ее. Спиртного нет. На кровати, похоже, не спали. Дверной замок не взломан.

— Скорее всего и выстрела никто не слышал, — предположил я.

— Да, наверное, прикрыл пистолет подушкой. — Белсон затянулся сигарой и медленно выпустил облако дыма. Я кивнул.

— Мы отправили людей проверить записи в книге гостей. Возможно, он останавливался в этом отеле. Трудновато войти сюда с мотком веревки, рулоном пластыря и пистолетом, чтобы на тебя не обратили внимания.

— Можно обмотать веревку вокруг пояса под рубашкой, — возразил я. — А пластырь просто сунуть в карман.

— Вообще-то да, — согласился Белсон. — Или положить в портфель. Но все равно пусть проверят. Мало ли чем черт не шутит.

— Связана точно так же?

— Я не сравнивал, — пожал плечами Белсон. — Но, скорее всего, так же.

— Нужно проверить.

Белсон кивнул. Подошел Квирк.

— Вполне может быть кто-то из обслуживающего персонала отеля, — сказал он. — А может и из гостей. Или из бара.

— Дино сейчас собирает все номера кредиток, — сообщил Белсон. — Ричи взял на себя персонал, О'Доннел и Рурк — постояльцев.

— А стоянка? — напомнил Квирк.

— Бесполезно, — покачал головой Белсон. — Зарегистрированы только машины обслуживающего персонала и проживающих в отеле.

— Ладно. Пойду поговорю с прессой, — вздохнул Квирк. — Где тут можно расположиться?

— В танцзале. Второй этаж.

Квирк направился к двери. Я пошел рядом.

— Они уже знают про тебя, — бросил Квирк, когда мы спускались на лифте. — Так что стой где-нибудь рядом. Все равно обязательно спросят.

В танцзале на раскладных стульях сидело около двух десятков репортеров, быстро перебежавших сюда из коридора на верхнем этаже. Включенные юпитеры заливали ярким светом трибуну. Я оперся на дверной косяк и скрестил на груди руки. Квирк, не снимая плаща, прошел к трибуне. Телевизионщики придвинулись поближе и вытянули вперед длинные микрофоны с мягким черным покрытием. Фотографы защелкали фотоаппаратами.

— Меня зовут лейтенант Мартин Квирк. Я возглавляю отдел по расследованию убийств, — представился Квирк. — Что касается серии убийств, которые, как мы считаем, связаны между собой, то подозреваемых пока нет. Но комиссар просил заверить вас, что до тех пор, пока преступник не будет арестован, в мое распоряжение будут предоставлены все силы и средства управления...

Монотонным голосом Квирк понес какую-то совершеннейшую белиберду о комиссаре, как ребенок, дающий клятву на верность флагу.

— Есть у кого-нибудь вопросы? — наконец спросил он.

С таким же успехом он мог бы спросить у акулы, хочет ли она есть.

— Как вы думаете, лейтенант, убийства будут продолжаться?

— Возможно.

— Какие шаги вы предпринимаете, чтобы задержать убийцу, лейтенант?

— Все возможные.

— Лейтенант, совпадает ли манера этого убийства с предыдущими?

— Да.

— Когда вы рассчитываете арестовать убийцу, лейтенант?

— Как только у нас будет подозреваемый и достаточное количество улик.

— Лейтенант, а сейчас у вас уже есть подозреваемые?

— Нет.

— Лейтенант, а правда, что убийца может быть полицейским?

— Я получил анонимное письмо с таким утверждением.

— Можно ли ему верить, лейтенант?

— Не знаю.

— Я слышал, на месте каждого убийства обнаружена сперма. Это правда, лейтенант? И если да, то как она туда попала?

Квирк окинул репортера, задавшего вопрос, безразличным взглядом.

— Это правда. Мы предполагаем, что убийца онанировал.

— Рассматриваете ли вы эти убийства как расистские, лейтенант?

— Мы не знаем убийцу. Мы не знаем, почему он убивает. По-моему, еще рано делать какие-то выводы по этому поводу.

— Но, лейтенант, не кажется ли вам странным, что все жертвы чернокожие?

— Кажется.

— И все же, лейтенант, вы еще не готовы признать, что убийства совершены на расовой почве?

— Нет.

— Не кажется ли вам, что вы отрицаете очевидное?

— Нет.

— Лейтенант, а правда, что в расследовании вам помогает бостонский частный детектив?

— Правда.

— Ему платят из городских фондов?

— Нет.

— А кто же тогда?

— Никто. Это бескорыстная помощь.

— Он участвует в расследовании, потому что вы не доверяете своим коллегам?

— Нет.

— Как его зовут, лейтенант?

— Спенсер. Он стоит вон там, сзади, у двери. Уверен, он будет рад побеседовать с вами.

Квирк спустился с трибуны, протиснулся сквозь толпу репортеров и, мельком взглянув на меня, вышел за дверь.

— Наслаждайся, — бросил он мне на ходу.

Глава 4

В среду мой портрет напечатали в утреннем выпуске «Глоба». «Частный детектив берется за дело Красной Розы» — гласил заголовок. В статье говорилось, что у меня за плечами несколько крупных расследований, что я давно состою в определенных отношениях с психологом Кеймбриджского Университета Сюзан Сильверман и что когда-то я был боксером. Автор, правда, не счел нужным упомянуть, что, когда я улыбаюсь, у меня на щеках появляются очень симпатичные ямочки. Газетчики вечно пишут не то, что нужно.

Вэйн Косгроув позвонил, чтобы выяснить, знаю ли я что-нибудь такое, о чем не рассказал на пресс-конференции. Я сказал, что нет. Он спросил, не обманываю ли я. Я положил трубку. Затем раскрыл раздел спорта, прочел статью про Макнамару и уже перешел к «Коротким новостям», когда явился Квирк. Он приволок с собой пюпитр, доску и большой бумажный пакет.

— Будешь меня инструктировать? — улыбнулся я.

Квирк установил пюпитр, укрепил на нем доску и, вытащив из кармана коробку желтого мела, положил ее на мой письменный стол. Затем вынул из пакета две салфетки, два бумажных стаканчика с кофе и две булочки.

— Как Сюзан? — спросил он, аккуратно разложив булочки на салфетки и усевшись в кресло для посетителей.

— Как обычно, — ответил я. — Красивая, обаятельная и пылкая.

Квирк чуть приподнял у своего стаканчика пластиковую крышку и выломал в ней тонкое треугольное отверстие.

— Странно, как это один может заменить троих? — проворчал он.

— Небось расстроился, что «Глоб» напечатал сегодня не твой снимок, а мой? — улыбнулся я. Квирк отпил кофе.

— Наверное, да, — констатировал он наконец. — Ну, ладно, давай займемся делом.

— Конечно, — кивнул я.

Квирк встал и подошел к пюпитру.

— Если не возражаешь, я бы хотел написать все, что нам известно, на доске.

— Прекрасно.

Квирк взял мел и написал:

УБИЙЦА

1. Возможно, белый

2. Группа крови третья

3. Вазэктомии нет

4. Сперма на месте преступления

5. Жертвы — черные

а) проститутка

б) официантка

в) танцовщица

г) певица

— Что еще мы о нем знаем? — спросил Квирк.

— Жертвы черные, — заметил я, — а живут в «белых» или почти «белых» районах.

— Смотри пункт 1, — возразил Квирк.

— А что насчет самих жертв? Может, есть какая-нибудь система?

— Общее между шлюхой и певицей? — криво усмехнулся Квирк.

— Может, увеличение социального статуса? — предположил я.

— Если это вообще имеет для него какое-то значение, — пожал плечами Квирк.

— Судебные эксперты уже составили его психологический портрет? — спросил я.

— Составили, ну и что? — нахмурился Квирк. — Ненависть к женщинам или ненависть к черным, или и к тем, и к другим. Мощно подавленная сексуальность. Следы спермы говорят о мастурбации, хотя могло быть и непроизвольное семяизвержение. Например, когда он стрелял в жертву.

— О, Господи, — проворчал я.

— Да уж, вот так. Ты говорил об этом с Сюзан?

— Да.

— Ну и что она может сказать?

— То же самое. Только она советует помнить, что у психопатов существует своя система символов, совершенно не похожая на ту, что у нормальных людей.

— То есть то, что он убивает черных женщин, не обязательно означает, что он ненавидит черных женщин?

— Вот именно. Просто он ненавидит или боится что-то такое, что символизируют для него негритянки.

— И есть у нее какие-нибудь мысли насчет того, что это может быть? — спросил Квирк.

— Я ее спрашивал. Она сказала: «Мамаша. В таких случаях мы обычно ищем мамашу».

— И она тоже, — буркнул Квирк. — Значит, мы должны искать полицейского, у которого были проблемы со своей мамашей?

— Вполне возможно.

— И это в полиции, где восемьдесят процентов ирландцев, — проворчал Квирк.

— Ну ладно, давай попробуем подойти с другой стороны. На самом ли деле он полицейский?

— А почему нет? — пожал плечами Квирк.

— А почему да?

Квирк покачал головой.

— Тогда мы снова возвращаемся к тому, что не знаем абсолютно ничего.

— Но он знал твое имя и адрес, — подсказал я.

— Я же сказал, они есть в телефонной книге.

— Но не в бостонской. Он знал, что нужно искать в книге южного пригорода.

— Нетрудно догадаться, — возразил Квирк. — Ирландская фамилия, в городе не живет, значит, нужно искать на Ирландской Ривьере.

— Правильно, но это значит, что он сам создавал себе проблемы, — подхватил я. — Если он не полицейский и не знает тебя, то ему сначала пришлось выяснять, кто возглавляет расследование, а потом еще долго рыться в телефонных книгах, и все только для того, чтобы сообщить, что он полицейский.

— Может, это вселяло в него уверенность. Многие психопаты чувствуют себя увереннее, когда узнают разные подробности о полицейском, который за ними гоняется.

Квирк на минуту замолчал, затем положил мел, подошел к столу и снова уселся в кресло для посетителей. Окно было слегка приоткрыто, и с улиц Беркли и Бойлстон доносился шум машин. Я обернулся, выглянул в окно и автоматически остановил взгляд на витрине магазина, где обычно постоянно маячила Линда Томас. Но сейчас жалюзи на витрине были опущены.

По оконному стеклу сползали капли дождя. Над зданием Хэнкок повисли тяжелые свинцовые тучи. В домах, где засорились водосточные трубы, вода нескончаемым потоком лилась с крыш и растекалась по тротуару.

Я снова взглянула на Квирка. Он задумчиво рассматривал свой пустой стаканчик.

— А что говорят баллисты? — безнадежно спросил я.

— Пули выпущены из одного и того же пистолета, но мы не знаем, из какого.

— А если проверить пистолет у каждого полицейского?

— Комиссар не разрешает. Говорит, вся полиция встанет на дыбы. Мол, это бросит тень несправедливого подозрения на каждого полицейского и ухудшит выполнение ими своих обязанностей, в которые, как ты знаешь, входит защита наших граждан.

Квирк одним быстрым движением пальцев смял стаканчик и бросил его в мусорную корзину.

— Скорее всего, он пользовался не служебным пистолетом, — заключил он.

* * *

...Напряжение в паху стало просто невыносимым.

— Она часто соревновалась со мной, — сказал он.

— Ваша мать? — спросила психотерапевт.

— Да. Она часто бросала с нами в корзину баскетбольный мяч и все такое.

— Сколько вам тогда было?

— Лет восемь-девять. Совсем ребенок.

— Поэтому вам было трудно соревноваться с ней, — заключила психотерапевт.

— Да, когда я был малышом.

— Малышу трудно тягаться со взрослыми.

— Конечно, черт возьми, особенно, когда ты еще совсем ребенок. Даже если соревнуешься с женщиной.

Напряжение в паху чувствовалось каждой клеткой. Он задышал часто и неровно.

— Но очень скоро, знаете, очень скоро я вырос, и она уже не могла соревноваться со мной.

— Во всяком случае, в баскетболе, — кивнула врач.

Однажды ночью, когда он был в ванной, она поймала его на месте преступления. Он услышал голос матери, замер и прислушался. Дверь оставалась слегка приоткрытой.

— О, Господи, Джордж, ты так напился, что даже этого не можешь сделать.

Он слышал, как заскрипели пружины кровати.

— Так что мне делать, растирать тебе его, пока ты не вспомнишь, для чего он у тебя тут болтается? — зло прошептала она.

Отец что-то промямлил в ответ. На кровати снова зашевелились. Он припал ухом к двери. Внезапно она резко распахнулась, и на пороге появилась мать. Совершенно голая.

— Грязная свинья, — прошипела она.

Он запомнил это чувство, чувство тяжести и напряжения внизу живота, когда она схватила его за волосы, заволокла в детскую и захлопнула дверь. Он слышал, как щелкнул замок, попробовал открыть дверь и не смог. Она закрыла его на ключ. Ему хотелось в туалет. Он уселся на пол у двери, переполняемый страхом и еще каким-то странным чувством, которого он еще не понимал, и заплакал.

— Ма-а-а-ма, ма-а-а-ма, ма-а-а-ма...

Глава 5

Я сидел у себя в кабинете, раздумывая о том, стоит ли идти за еще одной чашкой кофе, когда, как всегда не постучав, в дверь ввалился Хоук и, усевшись в кресло для посетителей, положил ноги на край письменного стола. На нем были плотные джинсы и двубортная кожаная куртка, смотревшаяся так, будто она была сшита из шкуры арабского броненосца. Он улыбнулся и извлек из бумажного пакета два стаканчика кофе. Что ж, неплохо. Пожалуй, за это я не стану бранить его по поводу столь бесцеремонного вторжения.

— Сегодня мне звонил Тони Маркус, — сообщил Хоук. — Спрашивал, не сможем ли мы позавтракать с ним.

— Позавтракать? — удивился я. — С Тони Маркусом? Может, еще и отобедать с ним вечерком? И потанцевать с Имельдой Маркус?

— Тони говорит, что может помочь тебе по делу Красной Розы.

— Как?

Хоук пожал плечами.

— Наверное, ему не нравится, что кто-то убивает черных женщин.

— Он что, стал активистом? Тоже мне юный друг полиции.

— Просто он всю свою жизнь делает деньги на негритянках, — возразил Хоук. — Может, ему неприятно наблюдать, как кто-то косит его лужок.

— А почему тебя подослал?

— Тони считает, что ты его недолюбливаешь. Наверное, подумал, что если пошлет одного из своих э... сотрудников, то ты просто вышвырнешь его вон.

— Ладно, где он завтракает? — спросил я.

— Тони любит «Дары моря» на Парковой площади.

— Я тоже. Во сколько?

— В полдень.

— Думаешь, Тони что-то знает?

Хоук покачал головой.

— Думаю, он просто хочет узнать, знаешь ли что-нибудь ты.

— Ну что ж, значит, завтрак пройдет в тишине.

В «Дарах моря» готовили самые вкусные в городе блюда из морских продуктов и к тому же не требовали, чтобы поглощать их вы приходили обязательно в смокинге. Когда мы с Хоуком вошли в зал, Маркус уже сидел за столиком в компании симпатичной блондинки с бледно-лиловыми губами и зачесанными на одну сторону волосами. У Маркуса была толстая шея и длинные усы, которые в сочетании с коротко подстриженными темными волосами, слегка подернутыми сединой, придавали его лицу даже некоторое благородство. Но внешность обманчива. Несколько лет назад Маркус жестоко расправился с бандами итальянцев и ирландцев, постепенно подчинил себе все чернокожее население города и сейчас взымал «налоги» со всех заведений на Роксбери и Блю-Хилл-авеню, безраздельно господствуя в «черном» Бостоне и поплевывая на банды белых головорезов, полицейских и набирающих силу эмигрантов с Ямайки.

Маркус указал на два свободных стула, и мы с Хоуком уселись за стол.

— Здесь делают неплохую «Кровавую Мери», — сообщил Тони, кивнув на свой стакан.

Блондинка потягивала белое вино. К столику подошла официантка.

— Что-нибудь выпьете? — любезно осведомилась она.

Я заказал пиво «Сэм Адамс», Хоук — бутылку шампанского «Кристалл».

— О, Боже, Хоук, — вскинул брови Маркус.

Хоук холодно улыбнулся и промолчал.

— Вы работаете вместе с Квирком по делу Красной Розы? — спросил Маркус. — Знаете что-нибудь такое, чего нет в газетах?

— Ничего, — ответил я. — А ты?

Маркус отрицательно покачал головой.

Официантка принесла мне пиво, Хоуку — шампанское и еще по одной порции выпивки для Маркуса и блондинки. Она открыла шампанское, налила полбокала Хоуку и поставила бутылку в корзину со льдом. Хоук одарил ее сверкающей улыбкой. Девушка залилась краской.

— Желаете ознакомиться с меню? — спросила она.

Хоук кивнул и снова улыбнулся. Официантка покраснела еще больше и поспешно удалилась.

— Все женщины влюбляются в меня с первого взгляда, — ухмыльнулся Хоук.

— Как можно их за это упрекнуть, — вздохнул я.

Блондинка подняла на Хоука смущенный взгляд.

— Мне не нравится, что какой-то белый урод шляется по городу и гробит черных девчонок, — процедил Тони.

— Красиво сказано, братишка, — ухмыльнулся Хоук и пригубил шампанское.

Маркус покачал головой.

— Конечно, я не надеюсь, что найду здесь понимание белого, — вздохнул он. — Но ты-то, Хоук?

Хоук поставил стакан на стол и наклонился к Маркусу.

— Тони, — сказал он. — Я не черный, он не белый, а что до тебя, то ты, возможно, и вовсе не человек. Хочешь выглядеть рубахой-парнем на Гроув-Хилл, что ж, это твое личное дело. Но не стоит тратить время и убеждать меня в нерушимом негритянском братстве. Чушь собачья.

Подошла официантка. Я заказал жареного кальмара по-кайунски, Маркус — морского окуня для себя и блондинки, Хоук — устриц.

Официантка ушла. Маркус улыбнулся.

— Ну ладно, Хоук, ты никогда не отличался особой сентиментальностью, — примирительно проговорил он.

Хоук плеснул себе еще немного шампанского.

— В общем, неважно, какие у меня причины, — продолжал Маркус. — Но я просто хотел сказать, что, если потребуется моя помощь, я помогу. У меня большие связи и неплохие источники информации.

— А почему ты так уверен, что убийца белый? — спросил я.

— Так пишут в газетах.

Маркус осушил стакан «Кровавой Мери» и заказал еще одну порцию для себя и бокал белого вина для блондинки. Официантка вопросительно взглянула на меня. Я покачал головой. Она удалилась.

— Ты мне не нравишься, Тони, — сказал я.

Маркус пожал плечами.

— Но я приму любую помощь, — продолжал я. — Весь вопрос в том, что сейчас я даже не знаю, о чем спрашивать. Все, что мне известно, — убийца белый и у него не все дома. Так что я знаю не больше, чем написано в «Глобе». Поэтому могу сказать только одно: если что-то услышишь, дай мне знать. Ну, а если сам поймаешь этого парня... — я пожал плечами.

— Если мы его поймаем, считай, что он покойник, — заверил Маркус.

— Не возражаю, — ответил я. — Ты убивал людей и по гораздо менее серьезным причинам.

Принесли завтрак. Как всегда, еду в «Дарах моря» подавали по мере приготовления. Так что мой кальмар и устрицы Хоука прибыли раньше окуня Маркуса.

— Ешьте, ешьте, — улыбнулся Маркус. — Так вы и в самом деле думаете, что он полицейский?

— Да, — кивнул я.

— Может, стоит сообщить прессе, что этим делом заинтересовался Тони Маркус? Это заставит его лишний раз подумать, прежде чем выйти на очередную охоту, — предложил Хоук, весело улыбнулся и принялся за устриц.

— Тот, кто вытворяет такие вещи, вообще не думает, — ответил я. — О каких-то мыслях тут не может быть и речи. Скорее всего, он делает это потому, что не делать просто не может. Так что его не запугаешь.

— Но, наверное, все же стоит сказать газетчикам, — пробормотал Хоук, ни к кому не обращаясь. — «Король черного преступного мира предлагает свою помощь в поимке убийцы Красной Розы».

— Неплохая реклама, — улыбнулся я.

Принесли окуня. Маркус отправил в рот первый кусок и одобрительно кивнул.

— Просто запомните, что Тони Маркус готов предоставить в ваше распоряжение любые источники информации своей организации.

— Испугались, наверное, твои шлюшки, — ухмыльнулся я.

Маркус нахмурился.

— Конечно, так оно и есть. Твои девочки больше не хотят идти с белыми, потому что любой из них может оказаться Красной Розой.

Маркус улыбнулся.

— Опасный бизнес, — кивнул Хоук.

— С тех пор, как появился СПИД, на улице случаются вещи и похуже, — возразил Маркус.

— Ну что ж, хорошо, что хоть узнали, почему ты вдруг так заинтересовался этим делом, — сказал я.

— Может, здесь все гораздо сложнее, — вздохнул Маркус.

Мы с Хоуком закончили завтрак. Хоук вынул из корзины шампанское. Бутылка оказалась наполовину полной. Он поставил ее обратно. Мы встали.

— Если что-нибудь услышу, сразу же даю тебе знать, — пообещал я Маркусу. — И наоборот.

Маркус кивнул и протянул руку. Но я не пожал ее. Хоук тоже.

— Допей шампанское. Тони, — предложил Хоук. — Должно хорошо пойти после шести «Кровавых Мери».

Мы повернулись и зашагали к выходу. Я услышал, как Маркус сказал блондинке:

— Вот уж парочка вонючих педиков.

Я обернулся. Тони смотрел нам вслед, а его спутница наливала в свой бокал шампанское Хоука и улыбалась дежурной улыбкой.

Глава 6

В среду утром в почтовом ящике я обнаружил пакет с аудиокассетой. Естественно, без обратного адреса. Я поднялся к себе в кабинет и вставил кассету в магнитофон. Из динамика раздался мужской шепот:

«Ну, как дела. Спенсер? Я тот, за кем вы все гоняетесь. Это я уделываю всех этих цветных девочек. Думаешь, сможешь поймать меня? Сомневаюсь. По-моему, у вас не хватит на это мозгов. Если пойдешь против меня, столкнешься с такими вещами, которые тебе не понять. А пока ты будешь искать меня, возможно, я сам поохочусь на тебя. Я-то знаю, кто ты».

Скорее всего, он говорил шепотом, чтобы никто не смог узнать его по голосу. Фразы звучали так, как будто он читал заранее написанный текст. Кроме шепота на пленке не прозвучало ни единого звука, который бы мог выдать место, откуда велась запись. Ни боя часов на побережье Богемии, ни ржания зебры, которые живут только на центральной Тасманской равнине.

Я перемотал пленку назад и снова прокрутил запись. После пятого прослушивания я вынужден был признать, что никаких новых звуков, кроме тех, которые мое ухо уловило в первый раз, я не услышу. Я позвонил Квирку и рассказал о пленке. Он пообещал, что через полчаса ко мне заедет Белсон и заберет запись.

Что тот и сделал.

Оставшись один, я уселся и суммировал все, что мне известно о Красной Розе. Выходило, что я не знаю о нем почти ничего. То, что заставило его написать письмо Квирку, подтолкнуло его и на то, чтобы прислать пленку мне. А может, и нет. Может, у него была для этого совершенно другая причина. А может, это был вовсе и не он, а какой-нибудь совершенно посторонний придурок. А может, письмо Квирку написал кто-то другой. А может, и то и другое.

За годы работы я многому научился и сейчас прекрасно знал, что нужно делать, когда сталкиваешься с загадкой, окутанной тайной. Я запер кабинет и отправился в спортивный клуб «Харбор».

Когда я еще только начинал тренироваться в клубе, «Харбор» был обыкновенным боксерским спортзалом на территории порта. Порт представлял собой скопление замызганных и обветшалых товарных складов, а Генри Чимоли, директор клуба, носил старый хлопчатобумажный свитер и стоптанные кеды. Сейчас порт сверкал свежей краской и современным оборудованием, а клуб «Харбор» — яркими трико и модными спортивными шмотками. Сам же Генри рассекал по залу в белом атласном костюме и кроссовках «Рибок». Из огромных окон открывался великолепный вид на бухту, а вдоль противоположной стены сияли хромом и никелем ряды новейших тренажеров «Наутилус» и «Кайзер Каме». В «Кайзерах» использовалось сопротивление сжатого воздуха, что позволяло выполнять «жим лежа» сидя. Возможно, в этом и имелся какой-то смысл, но до сих пор у меня не было возможности попробовать такое новшество на себе. Размышляя над преимуществами «Кайзера», я размялся, улегся на скамью и сделал 15 повторений жима лежа со штангой 110 кг. Потом добавил вес, решив сделать еще несколько подходов.

За дверью в соседнем зале шло занятие по аэробике, и я вдруг подумал, что еще ни разу не видел женщины, которая бы хорошо выглядела в обтягивающем трико, за исключением, быть может, Джелси Киркланд. Сюзан всегда тренировалась в огромной майке и длинном свитере. Я подумал, что большинство мужчин, начав тренироваться, обычно стараются поднять побольше, пусть даже за счет качества выполнения. Женщины же, наоборот, уделяют больше внимания правильности исполнения, не очень-то заботясь о весе.

Я подумал, что убийца Красная Роза, похоже, хотел напугать меня. Но зачем? Ведь он не хотел напугать Квирка. По сути дела, он попросил у него помощи. Но мне он решил бросить вызов. И испугать. Возможно, он обладает неплохой интуицией. Но будь я проклят, если хоть немного понимаю, что все это значит.

В зал вошел Генри в сопровождении женщины в полной боевой форме. На ней было бледно-лиловое трико, такого же цвета кроссовки «Найк» и мягкие носки темно-лилового цвета. На руках были белые махровые браслеты, на голове — белая махровая повязка, в волосах — бледно-лиловая лента. Каким-то странным образом она выглядела одновременно и стройной, и дряблой. Я был поражен и, перейдя к жиму на «Кайзере», стал раздумывать о том, как можно быть стройной и дряблой в одно и то же время. Наконец, после второго подхода я решил, что если тело накапливает энергию для набора лишних ста граммов, то оно должно быть таким истощенным, что эти сто граммов немедленно превращаются в жир.

Генри одарил женщину любезной улыбкой и указал на станок для задней части бедра. Женщина улеглась на спину. Генри улыбнулся еще любезнее и попросил ее перевернуться на живот.

— Пятки вот сюда, под валик, — объяснил он. — А теперь медленно сгибайте ноги.

— Как это «сгибайте»? — капризно спросила женщина.

— Ну, чтобы пятки коснулись... э... коснулись вас сзади.

Генри снял свою ослепительно-белую куртку и остался в обтягивающей майке. Его сухое, мускулистое тело напоминало сжатый кулак.

— Не могу, — жалобно простонала женщина. — Вес очень большой.

— Когда начнете поднимать, станет легче, — заверил Генри. — Попробуйте.

— Больно, — поморщилась женщина.

— Мадам, — Генри снова мило улыбнулся. — У культуристов есть пословица: «Не болит — не растет».

— Не понимаю, что это значит, — проворчала женщина.

Я знал, что Генри уже заметил меня, но почему-то упорно не желал смотреть в мою сторону.

— Давайте, я вам помогу, — снова обратился он к женщине. — Ну, сгибайте ноги. Я подтолкну... Вот так.

— Все? — спросила женщина.

— Нет, — покачал головой Генри. — Обычно новички делают по восемь повторений, а когда смогут сделать двенадцать, увеличивают вес.

— Восемь чего?

— Ну, в общем, нужно согнуть ноги восемь раз.

— Но я уже один раз сделала.

— Хорошо. Значит, осталось семь.

— Я не смогу сделать еще семь.

— Я помогу, — Генри помог ей согнуть ноги, пока пятки не остановились сантиметрах в тридцати от ее тощего, обвислого зада.

— О-о-о, — простонала женщина.

Генри окинул взглядом зал и подозвал к себе стройненькую девушку в белом свитере.

— Вот, — обратился он к женщине. — Я показал вам, с чего начать, а Дженни проведет вас по всем остальным тренажерам.

— Но я не хочу заниматься на всех этих машинах в один день, — возразила женщина.

— Давайте попробуем, а там посмотрим, — предложила Дженни и бросила на Генри укоризненный взгляд.

В это время я работал на станке для тренировки спины и, пока Генри и Дженни обменивались взглядами, сделал стойку на руках прямо на сиденье тренажера.

— Простите, мистер Чимоли, — обратился я к Генри. — Я правильно делаю это упражнение?

Генри обернулся и бесстрастно посмотрел мне в лицо.

— Да, конечно, сэр, — улыбнулся он. — Вы делаете абсолютно правильно. — Он шагнул ближе и тихо, но так же любезно добавил: — А теперь пойди поподнимай гантельки своим хреном.

Он еще раз мило улыбнулся и отошел.

Я закончил силовую тренировку и перешел в боксерский зал. Теперь эта крошечная комната была единственным местом, которое напоминало о первоначальном предназначении клуба. Генри повесил там несколько груш и притащил пару скакалок. Я провел десять трехминутных раундов с грушей и минут пятнадцать попрыгал со скакалкой. Когда я работал с грушей, из зала аэробики мимо меня прошла симпатичная девушка. Но я даже не взглянул на нее.

Попрыгав через скакалку, я заметил, что несмотря на усталость дышу ровно и спокойно. Совсем как в былые годы. Когда я выступал на ринге, то всегда был хорош в последних раундах, когда руки противника уставали и слабели, а мое тело оставалось свежим и бодрым.

Я уже принял душ и начал одеваться, когда в раздевалку вошел Генри.

— Да, раньше было попроще, — вздохнул он. — Я сурово качался в зале, а когда доходил до ручки, прыгал на ринг и работал до потери пульса. Потом шел домой, отдыхал и через пару дней снова тренировался.

— Похоже, эта дамочка не очень-то горит желанием заниматься до потери пульса, — заметил я.

— Как и добрая половина тех, кто приходит в клуб. Все хотят стать здоровыми и сильными, но ни один не желает попотеть. Конечно, она никуда не годится. Но еще хуже те мужики, которые считают, что быть накачанным — это грубо и пошло. А потом в один прекрасный день идут к врачу, и он говорит, что им надо немного потренироваться. Вот они и являются в зал в черных носочках и белых теннисных тапочках и не знают, с какой стороны подойти к тренажеру, так что тебе приходится показывать им, что к чему, как малым детям, и чуть ли не самому выполнять за них упражнения. Ни черта делать не хотят. Неужели так трудно внимательно посмотреть на машину и понять, как она работает. Ведь почти на каждой делается одно-единственное упражнение. Так нет же, им трудно даже посмотреть, как работают на этом станке другие. Куда там! Напялят на себя стодолларовые костюмы, усядутся на этот чертов станок и начинают махать своими тощими ручонками, как тот вонючий петух своими погаными крыльями, пока ты не подойдешь и не скажешь: «Простите, сэр, но мне кажется, лучше, если вы будете делать это упражнение вот так».

Я уже оделся, когда Генри вышел из душа и снова зашел в раздевалку.

— Ну что, получше стало? — спросил я.

Генри улыбнулся и промолчал.

Был прекрасный весенний день, и я отправился к себе в контору пешком. На мне были плотные брюки, белые кроссовки «Рибок», кожаная куртка и белая рубашка в широкую бледно-розовую полоску — самая смелая из всех, что у меня имелись. Я чувствовал себя сильным и бодрым, как всегда после тренировки.

Интересно, и чего этому придурку Красной Розе пришло в голову, что он сможет меня запугать?

Глава 7

В четверг в 9.40 утра я сидел в кабинете Квирка и пытался понять, почему Красная Роза решил меня напугать.

— Может, это значит то же самое, что и фраза «Поймай меня, пока я не сделал это снова»? — предположил Квирк. — Просто хочет попугать нас, чтобы мы поторопились с расследованием.

— Ты же слушал запись, — возразил я. — Неужели понял его слова именно так?

— Нет, — согласился Квирк. — Чувствуется, что он настроен против тебя довольно враждебно.

Плащ Квирка аккуратно висел на вешалке. Манжеты белой рубашки были отвернуты, накрахмаленный воротничок расстегнут. Он откинулся на своем вращающемся кресле и заложил руки за голову. Под рукавами рубашки вздулись бицепсы.

— Но почему он настроен против тебя враждебно? — задумчиво спросил Квирк.

— Ну, почему обычно преступник враждебно относится к детективу?

— Может, он тебя знает?

— Ага, и я ему не нравлюсь.

— Хотя в это и трудно поверить, — усмехнулся Квирк.

— Не забывай, он психопат, — заметил я.

— Как будто мало просто полицейских, которые тебя не любят.

— Но, возможно, он вовсе не полицейский и вовсе не знает меня. А может, вообще происходит что-то другое, — сказал я. — Сюзан постоянно напоминает, что это дело нам решить как дважды два.

В стеклянную дверь кабинета Квирка постучал дежурный. Квирк кивнул, полицейский открыл дверь и доложил:

— Лейтенант, к вам суперинтендант Клэнси с какими-то людьми.

Квирк снова кивнул, и полицейский ушел, оставив дверь открытой.

— Не суперинтендант, а всего лишь исполняющий обязанности, — проворчал Квирк. — Из отдела общественных отношений. А с ним группа граждан, которые будут подгонять меня, чтобы я побыстрее поймал Красную Розу.

Я встал. Квирк покачал головой.

— Останься. Хоть вспомнишь, почему ушел из полиции.

Я снова уселся в кресло.

Вошел Клэнси с двумя неграми, белым мужчиной и белой женщиной. Клэнси оказался маленьким, невзрачным человечком, похожим на крота. На нем была белая форменная рубашка с погонами и синяя фуражка с золотым галуном. На груди сверкал начищенный значок. На ремне висел короткоствольный пистолет, какие обычно носят все офицеры командного состава. На отутюженных брюках не было ни единой морщинки. В отполированные ботинки можно было смотреться, как в зеркало.

— Преподобный Трентон, — представил Клэнси одного из негров. — Член палаты представителей Рашад. Мистер Таттл из Объединенного Христианского Союза. И миссис Куинс из общества «Друзья Свободы».

— Добрый день, господа, — кивнул Квирк.

Все посмотрели на меня. Квирк сделал вид, что не заметил.

— Чем могу быть полезен? — спросил он.

Рашад прокашлялся.

— Комиссар Уилсон сказал, что вы можете вкратце сообщить нам о серии этих расистских убийств, которые очень беспокоят жителей города, — начал он.

— В прошлом году, — возразил Квирк, — в этом городе было убито тридцать шесть негров. Но никто не пришел ко мне для брифинга. И никто не назвал эти убийства расистскими.

— Не уклоняйтесь от ответа, лейтенант, — нахмурился Рашад. — Мы хотим знать о ваших успехах в расследовании этих кошмарных происшествий.

Будучи состоятельным человеком, старина Рашад часто выступал перед народом и не терпел, когда средние чины полицейского управления пускались с ним в пререкания. От одного его вида мое тело сразу же покрывалось гусиной кожей.

— Вы читали газеты? — спросил Квирк.

— Естественно, — ответил Рашад. У него были коротко подстриженные волосы и аккуратные усы. Он был одет в темно-синий костюм, белую рубашку с большим воротником и синий галстук в красную полоску. На шее висела золотая цепочка, на ней — золотой медальон с профилем африканца.

— В газетах описаны все наши успехи, — сказал Квирк.

Миссис Куинс слегка подалась вперед и сосредоточенно сдвинула брови.

— Так вы что, не знаете ничего, о чем не писали в газетах? — спросила она.

— Почти, — кивнул Квирк.

Миссис Куинс открыла было рот, но промолчала и повернулась к Рашаду.

— Лейтенант Квирк, — нахмурился Клэнси.

— Все нормально, Джерри, — успокоил его Рашад. — Мы разберемся с лейтенантом.

В разговор вступил Таттл.

— Знаете, лейтенант, мне бы очень не хотелось докладывать Пату Уилсону, что вы отказываетесь оказать нам содействие.

Лицо Квирка оставалось бесстрастным.

Наступила очередь Трентона.

— Мы пришли сюда, лейтенант, — очень тихо проговорил он, — чтобы убедиться, что полиция предпринимает для расследования этого дела все возможные шаги. Это дело очень беспокоит всю негритянскую общественность, женщин и всех тех, кто борется с проявлениями расизма в нашем городе.

— И сексизма, — добавила миссис Куинс.

— И убийства, — закончил Квирк. — И еще использования бельевой веревки не по назначению.

— Лейтенант, — нахмурилась миссис Куинс, — по-моему, шутки здесь неуместны.

— Конечно, миссис Куинс, — кивнул Квирк. — Прошу прощения. Но все дело в том, что ваш визит сюда тоже совершенно неуместен.

— Каждый член общества, — вмешался Рашад, — имеет право потребовать от вас отчета.

— Конечно, — согласился Квирк.

— А в данном случае разговор идет об оголтелом расисте, о сексуальном маньяке, который сам признался в том, что является членом вашего управления. Так что нам нужны ответы, а не остроумные замечания, и мы хотим услышать их прямо сейчас.

— Вам все же придется удовлетвориться остроумными замечаниями, — ответил Квирк. — Потому что у меня нет ответов.

— Мартин, не стоит так сердиться, — подал голос Клэнси.

— Да уж конечно, не стоит. Они вламываются ко мне, чтобы удостовериться, что я делаю свою работу, как будто без них я забуду, что я на службе.

— Лейтенант, — проговорил Трентон. — Нельзя винить негритянскую общественность в том, что она с подозрением относится к полиции. Вспомните, как продвигалось дело о так называемом «блестящем» убийстве?

Квирк глубоко вздохнул и положил руки на стол.

— Преподобный отец, я профессионал в расследовании убийств. Я работаю здесь вот уже двадцать семь лет и стараюсь разобраться с каждым делом и поймать всех преступников, потому что это моя работа и еще потому, что я сам горю желанием схватить их. И я занимаюсь своим делом независимо от того, наблюдает ли кто-то за моей работой, будь то комиссар, вы или сам Господь Бог. И уж поверьте моему слову, для меня не имеет никакого значения цвет кожи и пол убийцы.

Квирк сделал паузу. Все молчали.

— И вот приходите вы, — продолжал он. — Вы не занимаетесь расследованием убийств, а если бы даже и решили заняться, то не знали бы, как. Но тем не менее вы здесь, хотя прекрасно понимаете, что ваш приход ни на шаг не продвинет дело. Нет, вы явились сюда только потому, чтобы потом сказать своим избирателям, или прихожанам, или членам ваших союзов, что вы в курсе событий.

Квирк замолчал, в комнате стало так тихо, что, казалось, можно было бы услышать, как ползает по стеклу муха.

— Ну что ж, — заключил, наконец, Рашад. — Думаю, с таким отношением нам не имеет смысла продолжать беседу.

Квирк облегченно улыбнулся.

Таттл повернулся ко мне.

— Я буду докладывать о нашей встрече комиссару Пату Уилсону, — сообщил он. — Позвольте узнать, кто вы?

— Оротанд Вауэл,[1] — представился я. — Учу лейтенанта ораторскому искусству.

Таттл уставился на меня. Он понимал, что его дурачат, но не знал, что ответить. Наконец, он повернулся и вывел всю компанию из кабинета.

— Оротанд Вауэл? — вскинул брови Квирк.

Я пожал плечами.

— Ну, ты даешь, — рассмеялся он.

* * *

— Пока я был ребенком, я всегда был ее, — продолжал он.

— Ее что? — спросила врач.

— Что значит «ее что»? Я был ее сыном.

Врач кивнула.

Ему хотелось рассказать о том, кем он был, немного больше.

— Понимаете, я был ее единственным сыном, и она постоянно беспокоилась обо мне.

— Откуда вы знаете, что она беспокоилась? — спросила психотерапевт.

Господи, да могла ли она сама понять это?

— Она так говорила, — ответил он, — и когда я делал что-нибудь не то, ей становилось, ну, плохо, что ли.

— Плохо? — удивилась врач.

— Ну да, она лежала на диване и целый день не разговаривала со мной, а на лице было написано такое страдание, как будто у нее колики или что-то такое. В общем, как у молодых девчонок во время месячных, — говоря это, он вспыхнул, испугавшись и удивившись собственной смелости. — Как будто, ну, обижалась на меня. Злилась. Вид у нее был такой, ну, вроде как злобный, что ли.

— А что вы понимаете под словом «злобный»? — спросила психоаналитик.

— Ну, это значит раздраженный, это значит, ну, когда с тобой не разговаривают, когда на тебя сердятся, когда тебя... не любят. В общем, плохо к тебе относятся.

Врач кивнула.

— Это когда я поздно приходил домой и опаздывал к ужину, или болтался по улице с дружками, или уходил... — он почувствовал, как к горлу внезапно подступил комок, а щеки снова залились краской.

— Уходил? — переспросила врач.

— Ну, с девчонками. — Кожа на лице горела огнем. Он опустил глаза. — Она говорила, что все девчонки обязательно будут стараться высосать из меня все, что можно. — Он изо всех сил старался сдержать слезы.

— Расслабьтесь, — попыталась успокоить его врач. — Поплачьте. Увидите, сразу станет легче.

Еще чего. Он не собирается здесь рыдать. Даже мать ни разу не видела, как он плачет. Он опустил голову и медленно вдохнул. И снова почувствовал напряжение в паху.

— Я могу держать себя в руках, — проговорил он.

— Всегда? — спросила психоаналитик.

Он почувствовал, как внутри зашевелился страх.

— Абсолютно.

— Это очень важно — уметь держать себя в руках, — кивнула врач.

— Если потеряешь контроль над собой, потеряешь и себя самого.

Психоаналитик ждала.

— Тогда тебя будут держать в руках другие, — продолжал он. — Другие люди.

— И тогда они высосут из вас все, что можно, — добавила врач.

Он хотел поговорить еще, но не мог. Как будто ему только что пришлось сдвинуть с места огромную тяжесть. Тело дрожало мелкой дрожью. Шумное, прерывистое дыхание. Мускулы на руках вздулись. Он с силой уперся локтями в ручки кресла.

— Мать очень часто мне это говорила, — сказал он наконец.

Психоаналитик молча кивнула.

Глава 8

Следующей жертвой стала школьная учительница. Она была убита в своей квартире на Парк-драйв с окнами, выходящими на Фенуэй. Была суббота, время ленча. Квирк, Белсон и я снова приехали на место преступления. Все выглядело точно так же, как и раньше. Веревка. Пластырь. Кровь. Один из инспекторов этого участка громко читал Белсону запись из своего блокнота:

— Зовут Эммелин Уошборн. Преподает в лютеранской школе Бурбанк. Седьмая степень. Сорок три года, живет отдельно от мужа. Муж здесь, — он указал на чернокожего мужчину, тихо сидящего на неудобном красном диване, устремив взгляд в пустоту. — Эммелин пошла в кино с подругой, она живет на Гейнсборо-стрит, зовут Дейдре Симмонс. Она рассталась с Дейдре примерно в четверть одиннадцатого у входа в подъезд и направилась домой. Утром муж пришел к ней на ленч и обнаружил труп. Испытал сильный шок, так что попытка поговорить с ним не очень-то удалась. Патологоанатом еще не установил точное время, когда наступила смерть. Но тело окоченело. Почерк убийства точно такой же, как и в первых четырех случаях.

— Вы уже установили алиби мужа? — спросил Квирк.

Инспектор покачал головой.

— Он неважно себя чувствует, лейтенант. Все, что мне удалось узнать, это что он обнаружил тело.

— Пойду, поговорю с ним, — сказал Квирк и подошел к мужчине. — Я Мартин Квирк, — представился он. — Возглавляю расследование.

— Уошборн, — проговорил мужчина. — Рэймонд Уошборн.

Он даже не взглянул на Квирка. Не смотрел он и на лежащее на полу тело. Невидящий взгляд был направлен прямо перед собой.

— Мне очень жаль, — пробормотал Квирк.

Уошборн кивнул.

— Мы собирались снова начать жить вместе, — объяснил он. — Мы жили раздельно около года, но уже ходили к адвокату, чтобы снова соединиться.

Его тело вдруг обмякло и начало медленно наклоняться вперед. Квирк опустился на колено и подхватил его как раз в тот момент, когда он уже падал с дивана. Уошборн весил килограммов девяносто, и Квирку пришлось здорово напрячься, чтобы удержать его. Но он справился и, обхватив Уошборна за талию, встал и поставил его на ноги. Уошборн был в сознании. Когда Квирк встал, я увидел, что его глаза открыты. Несколько секунд Уошборн безучастно смотрел в одну точку и вдруг разразился рыданиями. Квирк подождал, пока он успокоится, затем снова осторожно усадил его на диван. Уошборн рухнул на подушки, как будто последние силы оставили его. Глаза опухли и покраснели, лицо было мокрым от слез.

Квирк подозвал к себе санитара из прибывшей на место преступления «Скорой помощи».

— Ему нужна помощь, — сказал он.

— Мы отвезем его в город, — кивнул санитар. — Пусть его обследует врач.

Квирк подошел ко мне.

— Есть какие-нибудь мысли? — спросил он.

— Нет.

— Белсон?

— Нет.

— У меня тоже, — вздохнул Квирк. — Поехали отсюда.

Мы отправились ко мне в контору. Я уселся в свое кресло, Квирк — напротив, Белсон, как всегда, остался стоять, задумчиво рассматривая стену. Воздух в кабинете был тяжелым и немного затхлым. Я открыл окно, и в комнату ворвался гул улицы.

— Все может быть подстроено, — предположил Белсон. — Мужу потребовалось убрать жену, и он просто представил все так, как будто это дело рук Красной Розы. Только спермы нет.

— Но почерк полностью совпадает, — пожал плечами Квирк.

— Все убийства подробно описывались в газетах, — махнул рукой Белсон.

— У него должно быть просто железное самообладание, чтобы убить жену, а потом еще и кончить на ковер, — сказал я.

Белсон пожал плечами.

— Он был в настоящем шоке от горя, — вспомнил Квирк. — Правда, это еще не значит, что он ее не убивал.

— Узнали фамилию адвоката? — спросил я.

— Да, это женщина, работает в южной части города, — ответил Белсон. — Ребекка Симпсон.

— Я попрошу, чтобы Сюзан позвонила ей, — предложил я.

— Фрэнк, — обратился Квирк к Белсону, — осмотри еще раз место убийства. Все мельчайшие детали. И сравни с предыдущими преступлениями.

Белсон кивнул.

— Нам нужно иметь на руках все, о чем сообщали средства информации. Собери все, что можно было узнать о Красной Розе из газет. Если это убийство и не подстроено, то нет гарантии, что такого не будет позже.

Белсон снова кивнул.

— Газеты, телевидение, радио — все.

— Потребуется время, лейтенант, — сказал Белсон.

— А чем еще нам заниматься, — пожал плечами Квирк.

— Но в городе убивают и других людей, — напомнил Белсон.

— Всему свое время. Дойдет очередь и до них. А сейчас нужно поймать именно этого.

На перекрестке под окнами кабинета загудел автомобиль.

— Спенсер, — обратился ко мне Квирк. — Я хочу, чтобы ты еще раз пересмотрел каждое дело. Начни с первого убийства. И постарайся взглянуть на него свежим взглядом. Поговори со всеми, кто хоть как-то причастен к делу, просмотри свидетельские показания, заключения медэкспертов. Так, как будто никто никогда не читал их раньше.

— Да, нужно в конце концов отыскать какую-то систему, — согласился я.

— Негритянки, всем за сорок, все жили в смешанных районах или где-нибудь на окраине, — напомнил Белсон. — Одна — проститутка, одна — официантка, одна — танцовщица, одна — певица, одна — учительница.

— Может, все выше по социальной лестнице? — предположил Квирк.

— Думаешь, певица стоит выше танцовщицы? — возразил я.

— Но так может думать он.

— Всем за сорок, — напомнил я.

— Да, — согласился Белсон. — Ройетт Чамберс, проститутке, был сорок один, Шантель — сорок шесть. Остальные в этих пределах.

— Возраст почти одинаковый, — кивнул я.

— Особенно подозрительной кажется проститутка, — заметил Квирк. — Сорок один год для шлюхи — довольно много.

— Тогда почему он убивает женщин, которым за сорок? — спросил я. — Пять раз, это не может быть случайностью.

— Мамаша, — напомнил Квирк. — В таких случаях мы обычно ищем мамашу.

Глава 9

Работа есть работа. Я побеседовал с родственниками жертв, посеревшими от горя и страданий. Все они считали, что это расизм виноват в смерти их дочери, сестры, матери или жены. Все уже разговаривали с полицейскими и сейчас просто не желали беседовать еще с одним, который хоть и прикидывается, что глубоко сочувствует им, сам в то же время принадлежит к белой части общества, среди которой скрывается убийца. Сочувствующие не всегда кажутся нам лучше всех остальных.

За три дня работы я не узнал абсолютно ничего, что бы уже не было известно полиции.

— Моя дочь была хорошей девочкой, мистер. Она никогда не делала ничего такого, за что ее можно было бы убить.

— Никто не хотел смерти моей сестры, парень. Она была славной женщиной. Все время работала. Еще хозяйство вела. Так что вы не можете сказать, что она сама виновата в том, что ее убили.

Скорбящих родственников проститутки отыскать так и не удалось. Я поговорил с ее сутенером. Он был выше меня ростом и худее килограммов на десять, с короткой стрижкой и выбритой полоской посередине. На нем была белая кепка, темно-бордовый свитер и высокие черные кроссовки «Рибок». Левое ухо украшали пять или шесть золотых сережек в виде колец.

— Поймаю этого ублюдка, раздеру ему задницу на две половины, — пообещал он.

— Придется записаться в очередь, — проворчал я. — Есть какие-нибудь мысли насчет того, кто это может быть?

— Какой-нибудь белый извращенец-клиент, — ответил он, глядя на меня.

— Об этом мы как-то и сами догадываемся. Ты можешь назвать какого-то определенного белого извращенца-клиента?

— Да они тут все извращенцы, — пожал плечами сутенер. — Все, кто ездит сюда снимать шлюшек.

— Может, кто-то из девочек жаловался, что какой-нибудь клиент любит их связывать или что-то в этом роде?

— Жаловался? Шутишь? Шлюхи не жалуются. Пусть попробуют, сразу по башке получат. Нет, они делают все, что выдумает любой из этих извращенцев, а потом считают бабки.

— Да, туговато им приходится.

— Шлюхи есть шлюхи. Мне-то что.

— Может, слышал какие-нибудь рассказы, ну, что кто-то из клиентов занимается садизмом, мазохизмом, связывает их или еще что?

— Да я все уже рассказывал полиции. Конечно, есть клиенты, которые любят всякие там штучки. И все об этом прекрасно знают. Ну, типа наручников, кляпа.

— Веревок? — подсказал я.

— И веревок. И цепей. И еще черт знает чего. Есть такие, что любят резиновое белье. А некоторые не прочь и поколотить проститутку. Да, я знаю и таких.

— И ты рассказывал о них полиции?

— Я дал им все фамилии, которые знал. Я не хочу терять своих проституток. И не хочу, чтобы они боялись. Слишком дорого мне это обходится. Я хочу, чтобы вы поймали этого козла.

— Все хотят, чтобы мы поймали этого козла.

— Ну да, конечно. Все прямо из кожи вон лезут, чтобы поймать ублюдка, который убил черную шлюху, — хмыкнул он.

— И еще четверых женщин, — добавил я.

— Я только мечтаю, чтобы он порешил какую-нибудь белую из богатого района, — проворчал сутенер. — Вот тогда вы, может, зашевелитесь и начнете что-то делать.

— А это что по-твоему?

— Это? То, что ты здесь со мной лясы точишь? Расспрашиваешь про извращенцев? Это называется не «делать», а «переливать из пустого в порожнее». Можешь еще объявление в газету дать: «Ищем придурка, который уделывает негритянок». Чушь собачья.

— А у тебя есть какие-нибудь предположения насчет того, что нужно делать?

— Не для тебя, родной. В один прекрасный день мы сами поймаем эту мразь. И пришьем.

— Мы?

— Да-да, правильно, мы. Мы, черные, ясно? Вот кто покажет вам, как нужно работать.

— Надеюсь. — Я протянул ему свою визитку. — Когда начнете, звякните мне, я приду посмотрю.

Я сел в машину и тронулся с места. В зеркало заднего вида я заметил, что он сунул визитку в карман.

Глава 10

Сюзан жила и работала в большом старом особняке на Линнейн-стрит с крытой шифером мансардой и широкими ступенями перед парадным входом. Жилые комнаты занимали второй этаж, а кабинет и приемная — половину первого. В тот день я сидел на кухне и попивал «Сэм Адамс», ожидая, пока Сюзан приготовит ужин.

«Приготовить ужин» у Сюзан означало купить в ресторане «Руди» на площади Чарльз готовые блюда и разогреть согласно инструкции. Она налила себе большой стакан диетической кока-колы, уложила в красную тефлоновую кастрюлю жареных цыплят, фаршированных абрикосами и фисташками, и сунула в духовку.

Она только что вернулась из клуба, где пробежала десять километров на беговом тренажере, и сейчас на ней все еще были черные спортивные брюки и светло-голубой свитер с обрезанными рукавами. На ногах были кроссовки «Найк» с красными шнурками.

— Я сегодня разговаривала с адвокатом этой семьи, — доложила она.

— С Ребеккой Симпсон?

— Да. Она консультировала этих Уошборнов по семейным вопросам, скорее всего, очень личным, так как консультации проводились конфиденциально. Но из нашего разговора я поняла, что миссис Симпсон не заметила, чтобы Уошборны выражали желание соединиться снова.

— А она не заметила в Рэе потенциальной жестокости?

— Нет. Она, конечно, этого не исключает, но ты же и сам знаешь, что поведение непредсказуемо. Да и, честно говоря, миссис Симпсон нельзя назвать знатоком человеческой психологии.

— Она мастер в социальных вопросах. Совсем другой профиль.

— Да, я тоже верю в образование и специальную подготовку. Но тут дело даже не в этом. Иногда люди со степенью доктора психологии или медицины тоже бывают слабыми знатоками человеческой психики. Здесь дело в темпераменте и, как бы это сказать, в интеллекте, что ли. А эта миссис Симпсон, по-моему, не очень-то может им похвастаться.

— Но ты все же веришь ее мнению относительно Уошборна?

Сюзан сделала глоток кока-колы и принялась выкладывать на тарелки салат из цикория-индивия и «Жульен» из красного и желтого перца.

— Вряд ли она может заблуждаться на этот счет. Она встречалась с ними обоими раз в неделю на протяжении нескольких месяцев.

— Значит, если она не заблуждается, то Рэй нам наврал.

— Не обязательно, — возразила Сюзан. — Некоторые, бывает, так сильно хотят чего-то, что сами начинают верить в это.

— Значит, если врач права...

— Адвокат, — поправила Сюзан. — Адвокат, а не врач.

Я улыбнулся.

— Да, конечно, адвокат. Я просто хотел проверить, насколько внимательно ты меня слушаешь. Итак, если адвокат права, то у Рэймонда что-то вроде навязчивой идеи. Либо он просто врет. Либо адвокат ошибается, и это еще одно убийство Красной Розы. Либо и то, и другое. А может, наоборот, ни то, ни другое, а что-то такое, о чем мы и не подозреваем.

— Чудесная работенка, — усмехнулась Сюзан.

— Не то, что у тебя.

Сюзан поставила на стол хлебницу с французскими булочками и две стеклянные тарелки с салатом.

— Метафоры жизни, — улыбнулась она. — Твоя профессия и моя.

Я уселся за стол рядом с ней.

— Я буду Симоном де Бюво, а ты Сартром. Будем познавать жизнь через свою собственную.

Сюзан улыбнулась и взяла меня под руку. После тренировки ее волосы все еще были зачесаны назад и подвязаны цветным платком. На любой другой женщине он бы выглядел дешево и пошло. На Сюзан же все смотрелось красиво и даже элегантно.

— Давай, жри свой салат, — ткнула она меня в бок.

Мы поужинали, убрали посуду, и Сюзан уселась возле меня почитать какой-то медицинский журнал. Я включил телевизор. Показывали бейсбольный матч.

К тому времени, когда игра закончилась, Сюзан уже задремала, не выпуская из рук журнал. Я взял ее на руки и осторожно перенес на кровать. Она проснулась и удивленно посмотрела на меня.

— Как ты догадался, что я заснула? — спросила она.

— Ты же знаешь, я опытный детектив, — прошептал я.

Она улыбнулась и вытянула губки для поцелуя. Я наклонился, поцеловал ее, пожелал спокойной ночи и собрался домой. Спускаясь по лестнице, я вдруг услышал, как тихо хлопнула входная дверь. Я замер на месте и прислушался. Не может быть, входная дверь заперта на замок. Глухо заколотилось сердце. Я бросился вниз по лестнице. Замок на двери был взломан. Я выскочил на крыльцо. В самом конце двора, у обсаженной густым кустарником ограды мелькнула чья-то тень. Я сбежал по ступенькам и метнулся к кустам. Внезапно кто-то сильно ударил меня кулаком в челюсть. Это не был первоклассный боксерский хук, но все же он заставил меня пошатнуться. Из кустов выскочила темная фигура и бросилась к калитке. Я рванулся следом. Голова все еще гудела. Человек выбежал на Линнейн-стрит и устремился в сторону Массачусетс-авеню. Последние двадцать лет я каждый день делал тридцатикилометровые пробежки и рассчитывал легко догнать его. Но мне не повезло. Пробежав квартал, незнакомец перескочил через метровую изгородь на углу с Эггассиз-стрит, затем через газон и выскочил на улицу. Я тоже прыгнул через изгородь, но зацепился левой ногой и рухнул на траву. Пока я поднимался, он уже добежал до перекрестка с Ланкастер-стрит и скрылся за углом. Я еще немного пробежал по улице в сторону Массачусетс-авеню, хотя уже знал, что он ушел. На Массачусетс-авеню, ведущей к площади Портер, по вечерам всегда очень людно и оживленно, так что беглецу не составляло большого труда влиться в поток гуляющих и раствориться в толпе. Он был одет во что-то темное и показался немного пониже меня. И по-моему, он был белый. И мужчина. И еще он мог лучше меня перепрыгивать через изгородь. Я вернулся к Сюзан, чувствуя, что изрядно вспотел. Скорее всего, я не смог перепрыгнуть эту проклятую изгородь из-за пистолета. Мой кольт «Питон» вместе с полной обоймой весил не меньше полутора килограммов. Конечно, не будь его, я наверняка легко перелетел бы через этот чертов забор.

Когда я пришел к Сюзан, входная дверь была все так же распахнута настежь. Я зашел в холл. В доме царила полная тишина. Я включил свет. На столе стояла длинная белая коробка. Я открыл крышку. Внутри завернутая в зеленую бумагу лежала красная роза.

— Господи, Боже мой, — громко простонал я.

Глава 11

Утром, когда Сюзан проснулась, я лежал рядом с ней, выложив на ночной столик пистолет. Она повернулась и внимательно посмотрела мне в глаза.

— Кажется, ночью я слышала какой-то шум, — наконец, проговорила она. Взгляд на секунду задержался на пистолете.

— Ночью я чуть не поймал какого-то типа, который вломился в холл и оставил тебе в подарок красную розу. Я погнался за ним, но ему удалось удрать.

Я решил, что не стоит рассказывать Сюзан, как я шлепнулся на задницу, когда пытался перепрыгнуть через изгородь. Мы лежали в кровати лицом друг к другу, и Сюзан все еще щурилась после сна.

— У тебя синяк на лице, — заметила она.

— Он выскочил из кустов и съездил мне по челюсти.

— Сможешь узнать его?

— Нет. Было темно, к тому же я видел его только сзади, когда он удирал.

— Если «он», значит, это был мужчина.

— Да. Белый, чуть пониже меня ростом. Среднего телосложения, даже можно сказать, худощавый.

Сюзан, не мигая, смотрела на меня. Она уже не щурилась, зрачки сузились в утреннем свете.

— Значит, ты вернулся и лег спать здесь, — сказала она.

— Да.

— Все это можно объяснить по-разному.

— Правильно, — согласился я. — Это мог быть кто-то из твоих пациентов, забравшийся к тебе в дом по каким-то своим причинам.

— Или кто-то, кто точит на меня зуб.

— Или убийца Красная Роза, что может быть вариантом пункта первого, — предположил я.

— Красная Роза может быть моим пациентом?

— Конечно. Он писал, что работает полицейским. А ты ведь специализируешься на полицейских.

— Или, — сказала Сюзан, — все это могло быть направлено на тебя. Он знает, что ты занимаешься этим делом. Значит, ему известно, что мы с тобой состоим в отношениях.

— Или это может быть кто-то, кто точит зуб на меня, — продолжил я.

— Или кто-то решил подурачиться и случайно попал именно ко мне.

— Вряд ли, — возразил я. — Слишком уж странное совпадение. Попасть к тебе, когда я как раз занимаюсь этим делом.

Сюзан кивнула и перевела взгляд на будильник.

— О, Господи, — встрепенулась она. — У меня через полтора часа прием.

— Это что, так мало? — удивился я.

Сюзан уже вскочила с кровати и направилась в ванную.

— Очень мало, — бросила она на ходу и скрылась за дверью.

Я услышал, как заработал душ. Я встал, натянул брюки, застегнул ремень и, сунув в кобуру пистолет, пошел на кухню, чтобы умыться и поставить воду на кофе.

Я уже допивал вторую чашку, когда на кухне появилась Сюзан в макияже и бигудях. Она заварила себе травяной чай и молча встала у стола, ожидая, пока трава настоится.

— Я, конечно, понимаю, — сказал я, — что во время утреннего туалета разговаривать с тобой бесполезно, но нам нужно подумать, как обеспечить твою безопасность.

Сюзан налила себе чашку чая.

— Сейчас я не могу об этом думать, — сказала она. — Я очень спешу, а ты знаешь, какая я, когда спешу.

— Да уж, — проворчал я.

Сюзан залпом выпила чай и снова исчезла в ванной. Я уселся на кухне и позвонил по телефону. Сначала через Генри Чимоли передал сообщение Хоуку, затем набрал номер Мартина Квирка.

— Кто-то вломился домой к Сюзан и оставил в холле коробку с завернутой в бумагу красной розой, — сообщил я. — Я погнался за ним, но не поймал. Не удалось даже хорошенько рассмотреть его.

— Коробка у тебя?

— Да. И коробка, и роза, и бумага. Но уверен, что на них нет ни одного отпечатка.

— Я тоже так думаю, — согласился Квирк. — Но нужно попробовать. Сможешь привезти все это сюда?

— Нет. Я не оставлю ее одну.

— Может, это просто какой-нибудь придурок, которого она лечит? — предположил Квирк.

— Все равно я не собираюсь оставлять ее одну.

— Ладно. Я пришлю кого-нибудь. Если это один из ее придурков, то тогда могут быть отпечатки.

Я положил трубку и допил кофе. В растворимом кофе гораздо меньше кофеина, чем в натуральном. Две чашки растворимого кофе — практически ничего. Я поставил воду, чтобы заварить третью.

Зазвонил телефон. В доме и в кабинете номера были разные. Я снял трубку и сказал:

— Алло.

— Сюзан? — спросил голос Хоука.

— Ну ты сострил, — ответил я.

— Ладно, что тебе надо? — проворчал Хоук.

Я рассказал ему о незваном госте и красной розе.

— Значит, он саданул тебя по челюсти, ты погнался за ним, но он удрал, — резюмировал Хоук. — Он что, негр?

— Не думаю.

— И ты позволил белому смыться от себя?

— Что ты хочешь, я ведь тоже белый.

— Ну да, я забыл, что иногда у тебя бывает. Если случится еще раз погнаться за ним, позови меня.

Без двух минут восемь появилась Сюзан в крапчатом твидовом жакете поверх черного свитера с высоким воротом, в черной юбке и черных туфлях на низком каблуке.

— Ты прекраснее самого красивого сеттера, когда он делает стойку на птицу, — улыбнулся я.

— И такая же деловая, — добавила Сюзан. — Я знаю, что нам нужно поговорить. Но сейчас я просто не могу. Я понимаю, что ты не можешь оставить меня одну, но не могу позволить, чтобы ты или Хоук торчали в приемной, когда начнут приходить пациенты.

— Я починю замок на входной двери, а потом кто-нибудь из нас все время будет поблизости. Не бойся, мы не будем тебе мешать и распугивать пациентов.

— Хорошо, — согласилась Сюзан.

Она поцеловала меня. Я нежно шлепнул ее по попке, и она поскакала вниз встречать первого пациента. Через минуту я услышал, как она открыла дверь и любезно сказала:

— Входите, пожалуйста.

Глава 12

Пришел плотник по фамилии Шатт и вставил во входную дверь новый замок. Я дал Сюзан свой «Смит-и-Вессон» тридцать второго калибра, строго-настрого наказав спрятать его в ящике письменного стола, а сам, пока она принимала пациентов, вместе с Хоуком по очереди дежурил на верхнем этаже, стараясь не мозолить глаза больным. Вряд ли есть более нудное занятие, чем стоять на верху лестницы и стараться не мозолить глаза.

Когда вечером Сюзан, наконец, освободилась, я повез ее в кеймбриджское полицейское управление, чтобы взять разрешение на ношение оружия.

Выписывал разрешение огромный парень, два срока прослуживший во Вьетнаме.

— Стрелять-то она хоть может? — недоверчиво спросил он.

— Сам учил, — ответил я.

— Этого я и боялся, — проворчал громила. Звали его Стив Коста. — Пойдемте в тир, мадам. Проэкзаменуем вас немного.

— Может, не стоит? — безнадежно спросила Сюзан.

— Стоит, мадам, — ухмыльнулся Коста.

Мы поднялись наверх и прошли по коридору, обложенному бледно-желтым кафелем. Коста открыл дверь, и мы вошли в тир.

— Красота, — проговорила Сюзан.

— Да, в тире даром времени не теряют, — ответил Коста.

Комната походила на поставленную горизонтально шахту лифта. В самом начале стоял стол, на нем опрокинутая банка из-под кофе, полная стреляных гильз, половина из которых рассыпалась по полу. Коста прошел в глубь узкого коридора и булавкой приколол мишень к передвижному стенду. Затем установил стенд метрах в пяти от нас и вернулся к столу.

— Как видите, мадам, мишень состоит из человеческого силуэта и кругов различного диаметра. Самый маленький кружок, в который попадает голова и область сердца человека, — это десять очков. Следующий круг, побольше — девять, потом восемь и так далее до последнего круга, за которым уже нет ни одного очка.

— Называйте меня, пожалуйста, просто Сюзан.

— Хорошо, Сюзан. Итак, чтобы сдать экзамен на право ношения оружия, вам нужно выбить семьдесят очков максимум из тридцати выстрелов.

— Понятно, — кивнула Сюзан.

— Хотите несколько раз пальнуть, чтобы пристреляться?

— Нет, спасибо.

Я вытащил «Смит-и-Вессон». Мы надели наушники.

— Вначале покажу вам, что к чему, — Коста достал свой собственный пистолет, никелированный револьвер тридцать восьмого калибра с черной резиновой ручкой и, сжав его обеими руками, послал шесть пуль точно в «десятку». Вместе с Сюзан они пошли взглянуть на мишень.

— Вот это да, — восхищенно пробормотала Сюзан. — Все шесть в самую середину. — Она улыбнулась восторженной детской улыбкой.

Коста перезарядил пистолет.

— Вот, — предложил он. — Стреляйте из этого. Он хорошо пристрелян.

Сюзан не нужно было повторять дважды.

— Конечно, — ответила она, осторожно взяла пистолет, встала в стойку, как я когда-то ее учил, и выпустила шесть пуль в «семерку». Затем положила пистолет на стол и подождала, пока Коста сходит за мишенью.

— Ты забыла крикнуть: «Ни с места, ублюдок, мать твою так», — улыбнулся я.

— Мне лучше было бы прокричать что-нибудь другое, типа «Все нормально, я врач», — ответила она.

Я покачал головой.

— Ты что, телевизор не смотришь?

Коста подошел к нам, держа в руках мишень.

— Неплохо стреляете, Сюзан. Экзамен вы, конечно, сдали без проблем. Хотите еще немного пострелять, чтобы привыкнуть к оружию?

— Нет, спасибо, — ответила Сюзан.

Коста повернулся ко мне.

— Ну что, по шесть выстрелов? На ящик пива.

— На скорость, — добавил я. — Десять секунд на обойму.

— Идет. — Коста поднял пистолет, перезарядил и выпустил шесть пуль за восемь секунд. Потом подобрал гильзы, перезарядил обойму и пошел снять старую мишень и повесить новую. Я занял позицию, вытащил свой «Питон» и по команде Косты «Огонь!» сделал шесть выстрелов за семь секунд.

Мы оба послали пули в центр мишени, но Коста выбил четыре «десятки», а я только две.

— С тебя «Будвайзер», — ухмыльнулся он.

— "Будвайзер"?

— Ага. Хотя согласен и на «Чиви».

— Вот она, Америка, — рассмеялся я. — Ладно, завтра подвезу.

Мы вышли из тира.

— Неплохо стреляете, Сюзан, — похвалил Коста. — Постараемся сделать вам разрешение как можно быстрее. Когда этот тип привезет пиво, все, думаю, будет уже готово.

Когда мы садились в машину, Сюзан заметила:

— А мне всегда казалось, что ты хороший стрелок.

— Так оно и есть, — кивнул я. — Просто Коста тренируется каждый день.

— Вообще-то я могла бы и с любым другим пистолетом сдать этот экзамен, — сказала Сюзан. — Но нельзя отказывать человеку, если он решил оказать тебе любезность.

— Тебе все готовы постоянно оказывать любезность, — проворчал я.

— Давай выпьем где-нибудь по чашечке кофе и съедим по бутерброду. Заодно подумаем насчет этого убийцы.

Мы остановились на Челси и уселись за пластмассовый столик ресторанчика «Вашингтон-Дели». Я заказал вишневый пирог с сыром и, не в силах преодолеть искушение, попросил чашечку черного кофе. Сюзан заказала кофейный напиток без кофеина и диетический пирог. Я откусил кусочек своего, проглотил и с удовольствием запил глотком крепкого кофе.

— Ох, здорово, — выдохнул я.

— Может, еще закажешь буханку хлеба и кувшин вина?

— Угу, и еще кучу всяких сладостей, — мечтательно проговорил я.

Сюзан откусила маленький кусочек своего пирога и аккуратно отломила вилочкой еще один.

— Красная Роза не обращался к врачу, — сказала она. — Наверняка он находит необходимое облегчение в убийствах.

— Знаю, — кивнул я. — Ты уже говорила. Но когда он принес тебе эту розу, он действовал вполне сознательно и еще не испытывал потребности в облегчении.

— Но это совсем не значит, что убийца — один из моих пациентов, — возразила Сюзан.

— Тогда это значит что-то другое. Это-то меня и тревожит.

— Да, согласна.

— Итак, тот, кто оставил тебе красную розу, может либо быть, либо не быть твоим пациентом. Предположим, что все же он твой больной. Потому что если предположить, что нет, то в этом случае придется выдвинуть намного больше всяких притянутых за уши гипотез.

— Не хотелось бы мне так думать, — вздохнула Сюзан.

— Ну а что ж делать? — пожал плечами я.

— Да, конечно. Мы оба прекрасно знаем, что значит развивать только ту версию, которую хочется.

Сюзан откусила еще один крошечный кусочек пирога и запила глотком кофейного напитка.

— В нашей работе постоянно сталкиваешься с нетипичными людьми, — продолжала она. — Некоторые из них испытывают постоянный страх. Если это дело рук именно такого человека, то, совершая преступления, он ненадолго избавляется от этого страха.

— Знаю, — кивнул я.

— Ну да, — Сюзан взяла меня за руку. — Конечно, ты все это знаешь.

Я расправился с пирогом. Во рту все еще оставался приятный вкус вишни. Я допил кофе.

— Ниточка доверия между врачом и пациентом — это фундамент всего лечения. И я не могу, даже вместе с тобой, подозревать и следить за одним из своих больных.

— Но если один из них Красная Роза, то рискуешь не только ты, — напомнил я.

— Да я не уверена, что вообще рискую, — возразила Сюзан. — Вряд ли он вдруг изменит своей манере и ни с того ни с сего переключится на белого психотерапевта.

— Вовсе не вдруг. Само проявление может показаться внезапным, внутренне же он может идти к этому целый год.

Сюзан пожала плечами.

— К тому же, — продолжал я, — ты сама объясняла мне, что у таких людей, как Красная Роза, своя система символов. И ты можешь прекрасно вписываться в его схему, так же, как и все эти негритянки.

— Возможно, — согласилась Сюзан. — Но все равно маловероятно, что такой убийца еще и ходит на лечение. Люди идут к врачу, когда их внутренние противоречивые потребности становятся просто нестерпимыми, когда они в буквальном смысле раздирают человека на куски.

— А может, лечение как раз и является частью его потребностей, — предположил я. — Может, ему нужна возможность поговорить об этом.

— Но он ведь не говорит. У меня нет ни одного пациента, который рассказывал бы мне об убийствах.

— Он может говорить о них такими сложными символами, что ты и не поймешь ничего. Разве пациент не может просто задурить тебе голову?

— Конечно, может, — кивнула Сюзан. — Но это не в интересах пациента.

— Вообще-то он заинтересован в том, чтобы его поймали. Письмо Квирку, кассета мне.

— Пленка тебе может означать совсем не то, что письмо Квирку, — возразила Сюзан.

— Согласен. Но тогда еще более вероятно, что он как-то связан с тобой. Ревность или что-нибудь в этом роде.

Сюзан уклончиво промолчала.

— Джек, — окликнул я бармена. — Сделай мне еще кофе.

— Кофе делает Тед, — ответил Джек. — Я делаю тоник с сельдереем.

Тед приготовил кофе и поставил чашку на стол.

— Собираетесь остаться у нас на ночь? — спросил он с улыбочкой.

— Спасибо за приглашение, — проворчал я и, добавив в кофе немного сливок, положил два кусочка сахара. У меня своя теория насчет того, как избавляться от кофеина.

Тед вернулся за стойку.

— А эта красная роза у тебя в доме? — снова обратился я к Сюзан. — Из-за нее он чуть не попался.

— Если это был он, — заметила она.

— Этот приход к тебе может быть частью желания быть пойманным.

— Или замеченным.

— И, может, если он окажется на грани того, что его поймают или увидят, ему захочется убить тебя, чтобы спасти свою шкуру.

Сюзан перевела взгляд на висящие на стенах картины.

— Это единственный ресторанчик такого типа, где стены украшают произведения искусства, — заметила она.

Я промолчал.

— Да, такое вполне возможно, — согласилась Сюзан, прямо взглянув мне в глаза. Во взгляде чувствовалась твердость. — Но я не могу действовать, опираясь только на предположения. Мне нужно больше, чем просто догадки.

Подперев руками подбородок, я молча смотрел на нее. Молодой философ Зигмунд Спенсер.

— Я, конечно, буду держать в ящике стола пистолет, — продолжала Сюзан. — А ночью буду класть его на ночной столик рядом с кроватью... И, если понадобится, пущу его в ход.

— Хорошо, — кивнул я. — Я знаю, что ты так и сделаешь. А я пока попытаюсь выяснить, кто из твоих пациентов убийца. Я не буду рассказывать тебе, каким образом я собираюсь это сделать, потому что не знаю, какие действия ты считаешь компрометирующими твою работу, а какие — нет.

Сюзан засмеялась. Но в смехе не чувствовалось радости.

— Трудно сказать, останемся ли мы в этом деле союзниками или станем врагами, — сказала она.

— Мы союзники во всем, глупышка, — улыбнулся я. — Просто у нас это немного не так, как у других.

— Ну что ж, хоть это радует, — вздохнула Сюзан и, взяв со стола чашку, залпом допила свой уже совсем остывший напиток.

Глава 13

Я сидел на кухне у Сюзан и заканчивал завтрак. Зазвонил телефон. Это оказался Квирк.

— Уошборн раскололся, — сообщил он.

— Не удивительно, — ответил я.

— Раскололся, что он — убийца Красная Роза.

Я на минуту замолчал.

— Вот-вот, и я точно так же, — вздохнул Квирк.

— Чушь какая-то, — проговорил я.

— Я, конечно, предполагал, что это он убил свою жену. Но не больше.

— А что думает руководство?

— Руководство так счастливо, что удалось хоть кого-то арестовать, что, наверное, поведет нас всех в ресторан, когда передадут дело в суд.

— А как насчет того типа, который принес Сюзан красную розу? — спросил я.

— Это никому не нужно, — вздохнул Квирк. — Никто и слушать не хочет. Ты сейчас один?

— Пока да. Но где-то в десять придет Хоук.

— Подъедь тогда ко мне.

Я сложил посуду в посудомоечную машину, вытер стол и, усевшись на диван, раскрыл «Глоб». Там еще не было ни слова по этому поводу. Ничего, скоро появится. Хотя первыми, наверное, начнут трубить телевизионщики. Но новость быстро распространится по всему городу.

Хоук явился ровно в 9.59. Он всегда приходил точно. И вообще, всегда делал то, что обещал. На плече висела спортивная сумка.

— Полиция получила признание, — сообщил я. Хоук прошел на кухню и опустил сумку на стойку.

— Квирк верит? — спросил он.

— Нет.

— А ты рассказывал ему про того типа, что удрал от тебя вчера ночью?

— Да.

— Что собирается делать Сюзан?

— У нее пистолет в столе. А мы с тобой будем по очереди дежурить в доме.

— Есть какие-нибудь идеи?

— Нет.

Хоук кивнул, открыл сумку и достал несколько аудиокассет, книжку «Общая земля» и журнал «Круг». Сложил кассеты возле магнитофона Сюзан, бросил «Общую землю» на журнальный столик возле дивана, вынул из наплечной кобуры пистолет, положил его рядом с книгой и, усевшись на диван, раскрыл «Круг».

— Собираешься повидаться с Квирком? — спросил он.

— Да. Знаешь, где здесь что?

— Угу.

Это был один из тех обманчивых апрельских дней, когда кажется, что уже весна, но холодный ветер все еще напоминает о недавней зиме. Я остановил машину на Беркли-стрит под знаком «Только для транспорта полиции» и поднялся в кабинет Квирка. Белсон был уже там.

— Почерк Уошборна почти полностью совпадает с почерком Красной Розы, — сообщил Квирк, когда я уселся в кресло. — Только веревка немного другая. Во всех предыдущих случаях она была хлопковая, а сейчас — капроновая, ну, знаешь, у которой нужно оплавить концы, когда разрезаешь. Но пластырь точно такой же. И связана она точно так же. И убита так же. Только спермы нет.

— И пистолет тот же?

— Нет. Калибр тот же, но пистолет другой.

— Все это подробно описывалось в газетах, — сказал Белсон. — Сам проверял. И пластырь, и как была завязана веревка, и калибр пистолета, и как он стрелял — все. Так что это может знать любой.

— Допрашивал его? — спросил я у Квирка.

— И я, и Фрэнк, и еще человек двадцать. В таких делах трудно провести хороший допрос.

— Понятно, — кивнул я. — Каждый, кто выше тебя по званию, считает своим долгом влезть, а потом еще и заявить, что это он раскрутил все это дело.

— Устроили там настоящий балаган, — проворчал Белсон. — И комиссар этот хренов приперся, и еще какой-то болван из мэрии.

— Так что наверняка они сами и подсказали ему, что говорить, — сказал я.

— Естественно. — Белсон вынул изо рта полуистлевшую сигару, несколько секунд задумчиво разглядывал окурок, затем в сердцах швырнул его в мусорную корзину.

— А их не смущает другая веревка, другой пистолет, отсутствие спермы?

Квирк криво усмехнулся.

— Болван из мэрии говорит, что это как раз-таки и подтверждает, что он — Красная Роза. Что если бы все было подстроено, то совпадали бы все детали. А спермы не нашли потому, что это была его жена и он не мог кончить.

— А пистолет?

— А пистолет он, скорее всего, выбросил, чтобы не засветиться, и достал другой.

— А еще говорят, что нельзя быть идиотом и работать в мэрии, — проворчал я. — Ну, а сам Уошборн?

— Директор закусочной на Хантингтон-авеню. Гамбургерами торгует. Никакого отношения к полиции. Зарегистрирован как владелец того пистолета, из которого убита последняя жертва. До этого у него был другой.

— А что случилось с тем первым пистолетом? — спросил я.

— Катался на катере и уронил в воду где-то на середине бухты.

— Он тебя знает?

— Нет, — покачал головой Квирк. — Говорит, нашел адрес, когда узнал мою фамилию из газет. Но сейчас не помнит ни фамилию, ни адрес.

— А зачем писал, что он полицейский?

— Хотел задурить нам голову, — ответил Квирк.

Мы замолчали. На почти пустом письменном столе Квирка играл солнечный зайчик. На столе стояли лишь фотографии жены Квирка, троих детей и собаки. Настольные часы показывали время в любой точке земного шара. Я никогда не понимал, зачем Квирку нужно знать время на всей планете. Квирк откинулся в своем вращающемся кресле и тихо сидел, покусывая губу.

— А Сюзан не думает, что кто-нибудь из ее пациентов может оказаться убийцей? — спросил, наконец, Белсон.

— Считает, что пока рано делать какие-то выводы, — ответил я.

— Думает, он явится снова?

— Психотерапевты не знают, что может взбрести в голову какому-нибудь идиоту. Они знают только то, почему это взбрело им в голову.

— Прямо как полицейские, — буркнул Квирк.

— За исключением того, что полицейские не всегда понимают эти причины, — поправил я.

— Да, верно, — вздохнул Квирк и, взяв в руки фотографию собаки, подвинул ее чуть ближе к портретам детей. Зайчик на крышке стола немного переполз в мою сторону.

— Нужно выяснить, что мы знаем об этом типе, который принес Сюзан розу, — сказал Квирк.

— Да, — согласился я.

— Уошборн в это время был уже арестован, — напомнил Белсон.

— Значит, если Уошборн — Красная Роза, то кто же тогда, черт возьми, этот ночной гость? — проворчал Квирк, ни к кому не обращаясь.

— А если Уошборн не Красная Роза... — начал Белсон.

— Вот именно, — оборвал я.

Мы снова замолчали, задумчиво глядя в пустоту.

— Это не Уошборн, — заключил, наконец, Квирк.

Я взглянул на Белсона.

— Уошборн убил свою жену, — проговорил он. — Но вот остальное — нет.

— Может быть, — пробормотал я.

— Возможно, — кивнул Квирк.

— Нет, это не Уошборн, — повторил Белсон.

— Хоук с Сюзан? — спросил Квирк.

— Да.

— Хорошо.

Глава 14

К утру Уошборн стал настоящей знаменитостью. Джейн Поули вещала о нем с экрана телевизора, а его портрет украшал первые страницы всех утренних газет. Мэр выступил по Си-Эн-Эн с благодарностью в адрес комиссара полиции, а комиссар великодушно похвалил за отличную работу все управление. Шесть абзацев статьи на первой полосе «Глоба» посвящались лейтенанту полиции Мартину Квирку, начальнику отдела по расследованию убийств, проявившему в беседе с журналистами некоторую сдержанность. В десятом абзаце говорилось, что частный детектив из Бостона, помогавший полиции в расследовании этого дела, отказался от каких-либо комментариев.

— Я не отказался, — проворчал я.

По другую сторону кухонной стойки Сюзан доедала ржаной гренок.

— От меня? Еще бы ты от меня отказывался, — улыбнулась она.

— В газете пишут, что я отказался дать комментарии по делу, — сказал я.

— Наверное, заезжали к тебе в контору, а тебя не было, — пожала плечами Сюзан.

— Брехливые псы, — выругался я.

— Что это мы такие злые с самого утра? — снова улыбнулась Сюзан.

— Куда ни плюнь, каждый лично раскрыл это дело, — проворчал я.

Сюзан откусила еще один кусочек гренка. Я сделал глоток кофе. Волосы у Сюзан были накручены на бигуди, на лице — ни капли макияжа. Она была одета в белую шелковую пижаму с оборками, немного помятую после сна. Я уставился на нее.

— В чем дело? — спросила Сюзан, перехватив мой взгляд.

— Да вот удивляюсь, как тебе удается постоянно быть такой красивой, — улыбнулся я. — Наверное, это не зависит от одежды и макияжа. Наверное, все дело в тебе самой.

— Ты что, уже успел выпить с утра пораньше? — рассмеялась она.

— Это ты бьешь мне в голову, как хороший стакан бургундского, — ответил я.

— Больше не буду. Только после работы.

Я опустил глаза и снова взялся за свой ореховый рулет. Сюзан взглянула на часы. Она всегда куда-то опаздывала. И сейчас по плану должна была уже закончить завтрак.

— Есть новости от твоих пациентов? — спросил я.

— Нет.

— Но если ты узнаешь, кто подарил тебе розу, а значит, и кто является убийцей, ты ведь поделишься со мной, правда?

— Красная Роза признался, — сказала она.

— Не уходи от ответа.

Сюзан молча кивнула и отправила в рот последний кусок гренка.

— Да, думаю, поделюсь, — ответила она. — Но я должна быть уверена, что... — Сюзан покачала головой, так и не закончив фразы. И тут же решила сказать по-другому. — Знаешь, я поздно пришла на эту работу. Но сейчас и сама работа, и мои познания и опыт делают меня независимой. Как, впрочем, и твоя профессия — тебя. Так что я считаю себя чем-то большим, чем просто частью тебя, хотя была бы только рада и этому. Но я и без тебя представляю собой нечто самостоятельное. Меня ценят саму по себе.

— Все правильно, — кивнул я.

На стойке стояла ваза со сливами. Я взял одну и потер о брюки.

— И я всегда очень ревностно защищаю эту самостоятельность, — добавила Сюзан.

Я надкусил сливу.

— И то, что дело Красной Розы нарушает эту мою автономию, просто невыносимо, — продолжала она. — И то, что ты и Хоук дежурите здесь, мне тоже очень неприятно.

Я видел, как напряглось ее лицо, когда она произнесла эту фразу.

— Но ни то, ни другое — не твоя вина, — попытался успокоить ее я.

— И не твоя, — вздохнула Сюзан. — Но, понимаешь, это то же самое, что разрешить тебе вмешиваться во что-то, что принадлежит только мне. Когда ты расспрашиваешь меня о моих пациентах, я чувствую, что от меня как будто отрывают кусок.

— Я просто не хочу, чтобы он убил тебя, — вздохнул я.

— Понимаю, — ответила Сюзан. — Я и сама не хочу. И когда ты или Хоук здесь, я боюсь намного меньше. Но ты уже, наверное, заметил, что, когда тебя нет, страх для меня — естественное, хотя и ужасное, состояние, это как часть моей профессии.

— Знаю, — кивнул я.

— Я знаю, что ты знаешь. — Сюзан вдруг улыбнулась своей ослепительной улыбкой, которая всегда заставляла сильнее биться мое сердце. — Не обращай внимания. Просто захотелось пожаловаться.

— Ни Квирк, ни Белсон не верят этому признанию, — сказал я.

— Но оно устраивает руководство. Если верить новостям, Уошборн не полицейский.

— Да, и плюс ко всему это дает им черного преступника и автоматически прекращает все пересуды насчет расизма. Ну и народ немного успокоится. Вообще, есть много причин, чтобы верить его признанию.

— Кроме?

— Кроме того, что пистолет не тот, веревка не та, спермы нет и сам он черный. Ведь если он негр, то тогда почему все время искал свои жертвы в тех районах, где, по идее, легче было бы действовать белому? И в конце концов, каким образом он мог зайти так далеко, что добрался до собственной жены?

— Ну, допустим, насчет жены вполне можно найти какие-то объяснения, — возразила Сюзан.

— Ладно, пусть так, но все равно остается много белых пятен. И два очень опытных следователя из отдела убийств не верят ему.

— Если такой человек, как Уошборн, действительно убил свою жену, он может быть в таком ужасном состоянии, что вполне признается и во всем остальном, — предположила Сюзан.

— Признается в целой серии убийств? — удивился я.

— Даже больше того. Он может подражать в своем преступлении убийце, стать им, я имею в виду где-то внутри себя. Он как бы раздваивается, и тогда одна часть убивает, а другая, которую он считает самим собой, всего лишь наблюдает за всем со стороны, что помогает ему пережить весь этот ужас.

— Так что его горе и слезы могут быть абсолютно искренними, — догадался я.

— Абсолютно. Но он совершил нечто более ужасное, чем могут себе представить следователи. И наказывать его нужно соответственно. Он не просто убийца, он настоящий дьявол — такой же, как и тот, кто совершил все остальные убийства.

— Значит, ты тоже не веришь его признанию, — вздохнул я.

— Ни то, ни другое. Я могла бы придумать вполне правдоподобный сценарий, подтверждающий, что он говорит правду. Просто я пытаюсь обрисовать тебе все возможности с точки зрения психиатра. И когда в конце концов вы узнаете, виновен он или невиновен, я соглашусь с вами.

Я знаю, что знаю я, и знаю, что знаешь ты. И здесь ты знаешь больше, чем я.

Я доел сливу, встал и, обойдя стойку, поцеловал Сюзан в губы.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Всегда пожалуйста.

Она посмотрела на часы.

— Боже мой, всего двадцать минут до приема!

— Смотри, не затопчи меня на бегу, — улыбнулся я и отступил в сторону.

Глава 15

Сюзан все еще металась по квартире, когда позвонил Квирк.

— Хоук придет? — спросил он.

— Да, в десять.

— Оставайся там вместе с ним. Мы с Белсоном приедем.

— Хорошо, — ответил я и положил трубку. Сюзан на мгновение замерла передо мной, чмокнула меня в губы и устремилась к двери.

— Дзынь-дзынь, — позвал я.

— Позвоню попозже, — бросила она на ходу и скрылась за дверью.

Ровно в десять прибыл Хоук. Квирк и Белсон — следом.

— Это что, совпадение или вы, ребятки, за мной следите? — удивился Хоук.

Квирк отрицательно покачал головой, закрыл за собой дверь и сказал:

— Нам нужна помощь.

— Ну наконец-то, — Хоук расплылся в улыбке.

Белсон прошелся по кухне, порылся на полках и, наконец, отыскал блюдце, которое можно было использовать в качестве пепельницы. Квирк прошел следом за ним на кухню, старательно стряхнул с плаща дождевые капли и повесил его на вешалку у задней двери. Белсон вернулся в гостиную, неся в руке свою импровизированную пепельницу.

— Фрэнк, — нахмурился Квирк и указал на плащ.

— Понял, — кивнул Белсон, вернулся на кухню и повесил свой плащ рядом с плащом Квирка.

Хоук снял кожаную куртку и повесил на спинку стула. Из подмышки свирепо блеснула костяная рукоятка пистолета. Сзади, в кармашке на широком ремне, лежало несколько запасных обойм.

Белсон огляделся. Квартира утопала в антиквариате, кружеве, шелке, хрустале и бархате. На одной стене висел огромный багровый веер.

— Твоя работа? — спросил Белсон у меня.

— Ага, — улыбнулся я.

— Мы с Белсоном в отпуске, — сообщил Квирк.

Холодный весенний дождь назойливо колотил в окно.

— Ну что ж, погодка вполне подходящая, — заметил я.

— Комиссар настоял, — пояснил Квирк.

— В газетах писали, что ты «проявил некоторую сдержанность», — припомнил я.

— Да, а вчера вечером, когда выступал по радио в передаче Джимми Уинстона, вообще высказал свое мнение, — вздохнул Квирк.

— Мобилизовал общественное мнение, — буркнул Хоук.

— Что-то в этом роде. Короче, сегодня утром меня отправили в отпуск. В продолжительный. И Фрэнка заодно. Похоже, специально позаботились.

— Я работал на совесть, шеф, ты же знаешь, — сказал Белсон.

Квирк молча кивнул.

— Значит, они остановились на Уошборне, — заключил я.

— Да, — ответил Квирк.

— И приняли его признание, — добавил Хоук.

— Он сам упорно стоит на своем, — сказал Квирк.

— Ну, во всяком случае, одно убийство на нем все же висит, — проворчал Белсон.

— Это точно, — согласился я и рассказал им версию Сюзан.

— Да, только так он и может воспринимать то, что сделал, — кивнул Хоук. — Так что, скорее всего, не изменит своих показаний.

— Какими бы не были причины, — сказал Квирк, — я согласен, что его признание — не пустой треп.

— Значит, — решил я, — если Красная Роза не дурак, то сейчас он на некоторое время прекратит убийства и уйдет в сторону.

Квирк согласно кивнул.

— Если сможет, — вставил Хоук.

— Да, если сможет, — повторил Квирк. — Если он и в самом деле полицейский, он вполне может быть из моего отдела, может разговаривать со мной каждый день и выяснять, что мне известно.

— А если он не сможет остановиться, то очень скоро убьет еще нескольких женщин, — сказал я.

Мы замолчали. Белсон стряхнул пепел в ярко-красное блюдце, гармонирующее с ярко-красным веером на стене, вобравшим в себя краски ковра, узор которого соответствовал узору на раме висящего в холле зеркала — такой же овальной, как и арка, ведущая в ванную. Пепел не гармонировал ни с чем.

— Нужно выяснить, что за тип принес Сюзан эту красную розу, — сказал Квирк.

— Я уже думал над этим, — кивнул я.

— Есть какой-нибудь план? — спросил Квирк.

— Да. Нам нельзя ошибиться. Но единственное, что нам можно сделать, это проследить за кабинетом Сюзан и установить личность каждого пациента, кто хоть немного похож на того парня, за которым я гонялся.

— Сюзан, конечно, отказалась сотрудничать? — спросил Белсон.

— Конечно, — ответил я.

— Даже ради того, чтобы спасти свою собственную задницу?

— Жизнь, — поправил я.

— Да, конечно. Прости, — смутился Белсон.

— Отказалась.

— Не вижу смысла, — пожал плечами Белсон.

— Ты — нет, а Сюзан видит, — возразил Хоук.

Белсон посмотрел на Хоука, на секунду задержал взгляд, затем кивнул.

— Сколько это займет? — спросил Квирк.

— Где-то дней десять. Большинство пациентов приходит раз или два в неделю, — ответил я. — Во всяком случае, это лучшее, что я могу предложить.

Квирк кивнул.

— Но нужно действовать осторожно, — сказал я. — Представьте, какой-нибудь больной выходит от психотерапевта и замечает, что за ним следит полицейский...

— Знаю, — оборвал меня Квирк. — Нельзя их пугать.

— И если Сюзан подловит нас, тоже беды не оберешься, — вставил Хоук.

— И это знаю, — кивнул Квирк.

— Ладно, — вздохнул я, — посмотрим. Первый пациент приходит в девять, последний уходит в шесть. Если кто-то будет на машине, перепишем номер. Если придет пешком, проследим и узнаем адрес.

— Но один из нас должен постоянно находиться с Сюзан, — напомнил Квирк.

— Да.

— Отсюда можно наблюдать? — спросил Квирк и подошел к окну.

— Не очень хорошо видно. Нужно следить снаружи.

Хоук выглянул в окно. На улице было мрачно и сыро. Дождь не прекращался.

— Да, неплохое местечко для отпуска, — мрачно улыбнулся Хоук.

* * *

...Они решили, что это кто-то другой. Черномазый. Какой-то придурок, который угрохал собственную жену, подделал его почерк и заявил, что это он убил всех остальных. Удачный случай. Оставалось лишь остановиться, они бы замели черномазого, и он был бы в полной безопасности. Но мог ли он остановиться? Боже правый, да как же он мог остановиться! Какая бы это была потеря. Какая пустота в жизни. Как он мог лишить себя этого? Планировать, тихо подкрадываться к жертве, ловить ее, а потом незаметно исчезать — ведь все это и составляло его жизнь. Что он без этого? Чем еще можно заполнить эту пустоту? Мог ли он поговорить с ней об этом? Но если бы она узнала, то непременно рассказала бы кому-нибудь. Ему больше нельзя была встречаться с ней. Но он хотел, чтобы она знала.

— Входите, — пригласила она.

Он прошел через приемную.

По оконному стеклу за большим аквариумом с тропической рыбкой барабанил дождь. Рыбка без устали совершала фантастические пируэты. Вода там и вода здесь. Он вошел в кабинет и сел на свое обычное место. Вновь ощутил огромную потребность рассказать ей все. Но она проболтается. Обязательно проболтается своему дружку.

— Когда я был маленьким, — начал он, — я был очень близок с матерью.

Она кивнула.

— Я мог рассказать ей обо всем. «Это нормально, — говорила она, — я же твоя мама».

Она слегка шевельнула пальцем, предлагая ему продолжать.

— Я делился с ней абсолютно всем.

Сегодня на ней был коричневый костюм и белая блузка.

— Помню, когда я был ребенком, ну, классе в третьем, я наделал в штаны.

Она молча кивнула. Никакой реакции — ни отвращения, ни умиления.

— Маме позвонили из школы, и она пришла забрать меня. Она не ругалась, даже наоборот, сказала, что ничего страшного, с каждым может случиться. Мы пошли домой, и я попросил, чтобы она никому не рассказывала. Она пообещала... У нее как раз сидела какая-то подруга, и, когда я помылся и спустился вниз, эта подруга начала подшучивать надо мной по этому поводу.

— Значит, она рассказала, — заключила она.

Он кивнул.

— Я... — он замолчал и тяжело сглотнул. Он больше не мог говорить.

— И вы перестали верить ей, — подсказала она.

Он снова смог лишь кивнуть. Как будто у него вдруг пропал голос. Он свободно дышал, но не мог ничего сказать. Нависло гнетущее молчание. Позади нее по оконному стеклу барабанил дождь. Он набрал воздуха и выдохнул через рот.

Она ждала.

— Я никогда ничего ей не говорил, — наконец выдавил он из себя. Голос звучал как-то пронзительно, как будто отдельно от него.

— А если приходилось?

— Она выходила из себя. Она никогда не признавалась, что не права. Просто выходила из себя и страшно злилась на меня, когда я что-то говорил.

— А что происходило, когда она выходила из себя?

— Она переставала любить меня.

Она кивнула.

— Что же это за любовь? — спросил он все тем же чужим голосом. — Что это за любовь, когда она может любить меня и не любить, если ей не хочется?

Она слегка покачала головой. Снова наступила тишина, и лишь дождь все барабанил и барабанил по оконному стеклу.

Глава 16

Хоук остался дежурить у Сюзан. Белсон, я и Квирк вышли на улицу и уселись в машину. Мы с Квирком впереди, Белсон сзади. Струйки дождя стекали по стеклам, мешая разглядеть, что творится на улице.

— Только дворники не включай, — предупредил я. — Трое мужиков в машине с работающим мотором и включенными дворниками сразу привлекут внимание.

— Сможешь через такое стекло что-нибудь разглядеть? — спросил Квирк.

Мы стояли за полквартала от дома Сюзан, на другой стороне улицы.

— Не очень-то, — ответил я. — Но нам и не нужно особо разбираться. Любой белый мужчина, который, судя по виду, бегает быстрее меня.

Квирк кивнул.

— Фрэнк, хочешь взять на себя первого? — спросил он.

— Конечно.

Мы замолчали. Дождь не прекращался. Через десять минут стекла запотели, и Квирк чуть приоткрыл окно с противоположной от дома Сюзан стороны.

Без десяти одиннадцать из дверей дома вышел первый пациент и не спеша спустился по ступенькам.

— Как тебе этот? — спросил Квирк.

— Габариты, вроде, подходят, — кивнул я. Фигура за окном выглядела размытой и нечеткой. — Он белый?

— Если нет, — ответил Белсон, — вернусь обратно. Он вышел из машины и двинулся на Линнейн-стрит в сторону Гарден, шагая параллельно пациенту Сюзан по другой стороне улицы.

Через минуту Квирк сообщил мне:

— Все в порядке, он белый.

— Теперь лишь бы Белсон его не упустил, — вздохнул я.

— Белсон не упустит, — заверил Квирк. — И не засветится.

Я кивнул.

— Если он сядет в машину, Фрэнк запомнит номер.

— И запросто узнаем, кто он, — закончил Квирк. — Когда следующий?

— Должен прибыть с минуты на минуту, а выйти без десяти двенадцать.

— Час, — подсчитал Квирк.

Мы молча наблюдали за стекающими по стеклам струйками. Без пяти одиннадцать к дому Сюзан подошла женщина в широком кожаном плаще и фиолетовой косынке и, позвонив, исчезла за дверью.

— Дерьмо собачье, — выругался Квирк.

— Теперь нужно ждать до без десяти час, — сказал я. — Можем сходить попить кофейку.

Мы вышли из машины, прошли по Линнейн в сторону Массачусетс-авеню и попили кофе в какой-то булочной, попутно зацепив еще и по кусочку рулета с сыром. К половине первого мы уже снова сидели в машине и ждали. Без шести минут час из дома вышла женщина в кожаном плаще и остановилась на крыльце, чтобы открыть зонтик. Ни Квирк, ни я не проронили ни слова.

— Если многие будут подходить под наши требования, — сказал, наконец, Квирк, — это займет немало времени. Нам нужно побольше людей.

— Только не Хоук, — возразил я. — Он останется с Сюзан.

Квирк кивнул.

— Своих я тоже не могу задействовать.

— А если неофициально? — предложил я. — Просто как услуга.

Квирк отрицательно покачал головой.

— Им потом башку оторвут. Я в опале. Пока не соглашусь с официальной версией.

— Прямо как Галилей, — усмехнулся я.

Без трех минут час в дом вошел мужчина в черной кожаной куртке.

— Ну что? — повернулся ко мне Квирк.

— Не то, — покачал головой я. — Слишком грузный. Я бы догнал его уже через полквартала.

— Ну, смотри, — буркнул Квирк.

Мы снова замолчали. Двое следующих пациентов оказались женщинами. В две минуты пятого по ступенькам поднялся мужчина с зонтиком.

— Подходит, — бросил я.

— Когда выйдет, я его возьму, — сказал Квирк.

В 16.53 мужчина вышел на улицу, раскрыл зонтик и зашагал по Линнейн в сторону Массачусетс-авеню. Квирк двинулся следом.

В 16.56 к дому подошел высокий худой парень в военной куртке цвета хаки и шляпе военного образца с загнутыми кверху полями, какие обычно носят те, кто служит где-нибудь в тропиках. По виду было нетрудно догадаться, что парень не имеет никакого отношения к армии. Скорее всего, просто учится в Кеймбридже.

Без трех шесть он вышел от Сюзан и направился по левой стороне Линнейн-стрит в сторону Массачусетс-авеню. Я вышел из машины и пошел по правой стороне, держась метрах в десяти сзади. Дождь не прекращался. Над городом начинали сгущаться вечерние сумерки. Следя за парнем сквозь пелену дождя, я пытался уловить в его походке хоть какое-то знакомое движение. Но когда человек идет шагом, он движется совсем не так, как во время бега. По росту и комплекции парень, вроде, вполне подходил, да и шел он легкой спортивной походкой. Дождь, казалось, не кончится уже никогда. На мне были джинсы, белые кожаные кроссовки «Рибок», серая майка, кожаная куртка и фетровая шляпа — подарок Пола Джиакомина, какие обычно носят только где-нибудь в Кении. Кроссовки сразу же промокли насквозь, но все остальное держалось на совесть. Следить за парнем было несложно — под сильным дождем он сгорбился, втянув голову в плечи и подняв ее лишь однажды, когда прямо передо мной перешел Линнейн-стрит и свернул на Массачусетс-авеню.

Если человек не знает, что за ним следят, либо вовсе не думает об этом, слежка проста, как грабли. Нужно лишь стараться, чтобы объект не увидел, как ты пялишься на него в отражении какой-нибудь витрины, да еще не отставать слишком далеко, чтобы в случае, если он вдруг нырнет в метро или вскочит в автобус, ты не остался с носом. Вообще, в идеале нужно, конечно, иметь дублера и следить за клиентом по очереди. Еще один человек должен сидеть в машине на случай, если у него вдруг окажется свой транспорт или ему вздумается поймать такси. Сам я еще ни разу не встречал таксиста, который бы подчинился моей команде «следовать вон за той тачкой». Во время последней такой попытки водитель нажал на тормоз, сбросил счетчик и предложил мне прогуляться пешком. «Я тебе кто, таксист или Джеймс Бонд?» — рявкнул он мне вслед.

Справа, в Кеймбриджском скверике, было пустынно, сыро и неуютно. Единственным прохожим была девушка в шерстяной клетчатой юбке и длинном желтом плаще, прогуливающая черного Лабрадора. Девчонка была без зонта, и длинные черные волосы, насквозь промокшие от дождя, прилипли к голове. Собака быстро оббежала вокруг какого-то памятника и, взвизгнув от радости, со всего размаху плюхнулась на бок в большую грязную лужу.

— Ну и засранец же ты, Отелло, — беззлобно проворчала девчонка.

На площади Харвард Массачусетс-авеню сворачивает в сторону Бостона. Браттл-стрит тянется на запад к Уотер-тауну, а Кеннеди-стрит спускается вниз, к самой реке. Пересечение этих трех улиц и образует площадь Харвард — неправильный треугольник с газетным киоском и входом в метро посередине. В киоске, а вернее в нескольких прилепленных друг к другу ларьках, продают газеты, журналы и театральные билеты. Туда-сюда по площади сновали серые группки тощих подростков. Все были одеты черт-те во что, на головах — дурацкие прически. Из переносных магнитофонов ревела дикая и довольно нудная музыка. Один держал в руках гитару, вид которой вдруг сразу напомнил мне золотые шестидесятые. Они собирались здесь, потому что скорее всего больше собираться им было просто негде. В этот дождливый апрельский вечер они прятались под крышей входа в метро, всем своим видом выражая полное презрение к ценностям старшего поколения.

Мой «клиент» тоже остановился под крышей и окинул взглядом небольшую группу панков, стоящую по другую сторону от входа. Тощий подросток с худыми, костлявыми руками отделился от остальных, подошел к моему «клиенту» и перебросился с ним парой слов. На подростке была кожаная куртка с оборванными рукавами и черные штрипсы из блестящего полиэстера, заправленные в высокие мотоциклетные ботинки. И куртка, и ботинки сверкали серебристой отделкой. На голове торчал ярко-красный петушиный гребень. Ухо украшал по крайней мере десяток разнокалиберных сережек. Бравада.

Мой «клиент» кивнул и вышел из-под навеса. Панк шагнул следом, и они вместе поплелись дальше по Массачусетс-авеню. Красный гребень подростка слегка сбился на бок, но не упал. Несмотря на дождь, на улице было довольно много народу. Люди спешили домой с работы, студенты торопились в библиотеку, бар или киношку, группки туристов стремились поскорее увидеть знаменитую площадь Харвард, а увидев, обменивались разочарованными взглядами.

Дойдя до Патнам-стрит, мы все трое свернули в сторону реки и, миновав огромный мебельный магазин, очутились в захудалом районе. Здесь прохожих было гораздо меньше. Моя задача резко усложнилась. Если сейчас они исчезнут в одном из многоквартирных домов, я мог закончить слежку, так и не узнав точного адреса. Я приблизился. Мой «клиент» остановился у грязно-зеленого двухэтажного здания и быстро глянул по сторонам. Что-то он стал слишком уж осторожным, как встретил этого подростка.

Я прошел мимо, низко опустив голову и делая вид, что направляюсь прямо к реке. Пройдя несколько шагов, я остановился и принялся рассматривать витрину итальянского магазинчика, краем глаза наблюдая за «клиентом». Тот подозрительно глянул в мою сторону. Но подросток что-то сказал ему, он кивнул, и они скрылись в подъезде.

Выждав минуту-другую, я вернулся и подошел к подъезду. Он был заперт. Внезапно прямо над моей головой на втором этаже зажегся свет. Я взглянул на табличку со списком жильцов. Но, хотя до ночи было еще далеко, даже в сумерках я не смог разобрать на ней ни единого слова. Я сунул руку в карман, достал фонарь и, оглянувшись, украдкой направил луч света на табличку. Она гласила: «ФИЛИПП АЙЗЕЛИН, ДОКТОР ФИЛОСОФИИ». В солнечный день я наверняка смог бы прочесть эту надпись и без фонарика.

Глава 17

Когда после слежки за Филиппом Айзелиным я вернулся к Сюзан, они с Хоуком стояли в приемной и молча взирали на аквариум. Крышка с него была снята, на поверхности воды расплылось масляное пятно, в котором одиноко плавала красная роза. Под водой вяло шевелила хвостом умирающая тропическая рыбка.

— По-моему, бензин, — проговорил Хоук. — Во всяком случае запах похож.

Я кивнул и взглянул на Сюзан. В аквариуме все еще бесцельно пузырился компрессор.

— Я не знаю, когда это произошло, — пробормотала Сюзан. — Во время приема входная дверь постоянно открыта, так что любой мог войти в дом, пока я беседовала с пациентом.

— И ничего не слышала? — спросил я.

— Нет. Пациенты обычно звонят и приходят в приемную. А в кабинете двойные двери, чтобы обеспечить уединенность и конфиденциальность.

Хоук посмотрел на дверь, вернее, на две двери кабинета. Одна была открыта в сторону приемной, другая — в сторону кабинета. Тайная исповедь пациента.

— Но в этом случае пациент должен знать расписание, — заметил я.

— По-моему, у большинства врачей одинаковое расписание, — возразила Сюзан.

— Ну конечно, Сюзан, — вмешался Хоук. — Если это не один из пациентов, то тогда остается только предположить, что кто-то шлялся по улице с банкой бензина в кармане и красной розой и высматривал какой-нибудь аквариум с рыбками.

— И ему так повезло, — добавил я, — что он случайно забрел сюда и как раз наткнулся на такой аквариум.

— Я все понимаю, — кивнула Сюзан. — Но это еще не значит, что он или она — убийца Красная Роза.

— Что значит «она»? — хмыкнул я. — Может, ты еще будешь убеждать меня, что это сделал не тот, кто вломился к тебе тогда ночью и подбросил красную розу?

Сюзан тяжело вздохнула.

— Что-то у тебя слишком много совпадений, — проговорила она. — Ну ладно, пусть это будет «он», пусть это будет даже мой пациент. Но это еще не значит, что он убийца.

— Но мы не можем действовать, опираясь на такое предположение, ты согласна? — возразил я. — Можно взглянуть на список твоих сегодняшних пациентов?

Сюзан молча покачала головой.

— О Господи, до чего же ты упрямая, — вздохнул я.

— Пусть так, но это все равно ничего не даст. Мне кажется, тот, кто решил это сделать, наверняка пришел не в свой день. И еще мне кажется, что таким образом кто-то просто пытается сказать мне то, что не осмеливается сказать на приеме. Если это действительно убийца, то лучшее, что мы можем сделать — это оставить все как есть и подождать, пока он сам не признается в этом у меня на приеме. Если же это не убийца, то тогда тем более не стоит раскрывать его имени.

Я взглянул на Хоука. Тот пожал плечами.

— Что тут возразишь, — вздохнул он.

— Но если убийца Красная Роза и в самом деле расколется во время приема, то ты хоть найдешь минутку, чтобы рассказать нам? — проворчал я.

— О, Боже, как ты мне надоел. Ты прекрасно знаешь, что расскажу. Но только когда буду уверена на все сто процентов. По-твоему, мне очень хочется новых убийств? Да плюс ко всему я и сама попала к нему в черный список.

— Хочешь почистить аквариум? — примирительно спросил я.

— Да. И запустить новую рыбку.

— Чтобы не волновать пациентов?

— Ну, одного-то взволновать все же придется. Того, кто отравил эту несчастную рыбку. Я заставлю его объяснить, почему он это сделал, и, надеюсь, он сможет дать объяснения совсем не те, что вы ожидаете.

— Все вы, психологи, витаете где-то в облаках, — улыбнулся я. — А что, если он объяснит это именно так, как ожидаем мы?

— Ну, вот тогда вы с мальчиком Хоуком и вмешаетесь.

В конце концов вы же для этого торчите здесь круглые сутки.

Что можно было на это ответить? Я вздохнул и промолчал. Не нашлось слов и у мальчика Хоука.

* * *

«... Испугалась ли она? Наверняка испугалась. Все боятся, когда им на голову сваливается такой кошмар. Любая женщина может с ума сойти от страха. Интересно, она догадалась, что это он? Смог ли ее дружок рассмотреть его в темноте? — При мысли о том, что она знает, он чуть не задохнулся от внезапно нахлынувшего сладострастного безумия. — Может быть, когда-нибудь...»

— Я видел вашу фамилию в газете.

— Угу, — кивнула она.

Может, когда-нибудь...

— Ваш друг занимается делом Красной Розы.

— Угу.

Может, когда-нибудь... По телу начал растекаться страх.

— Почему люди делают такие вещи?

Ее взгляд стал чуть более заинтересованным. Но и только. Она молчала.

Разговаривая с ней, он испытывал ощущение, близкое к тому, какое испытывал в детстве, когда рассматривал готовый вот-вот выпасть молочный зуб. Она явно заподозрила его. Словно он раздевался перед ней. Вот, смотри.

— Меня почему-то заинтересовал этот убийца.

— Да? — Она слегка вскинула брови. В голосе не звучало никакого осуждения.

— Вы не возражаете, если мы немного поговорим об этом?

— Нет, — ответила она. — Посмотрим, что получится.

— Моя мама была... — Он постарался изобразить, как она хмурится. — Она ненавидела все грязное.

— А что она считала грязным?

— Ну, в первую очередь, секс, все, что связано с сексом.

Она кивнула. Она поняла.

— А отец? — спросила она.

— Он так любил ее. Делал все, что она хотела... Только пить не мог бросить.

— Значит, она была главой семьи, — заключила она.

— Нет, да ну, в общем, все это просто смешно. Мы все притворялись, что так оно и есть, говорили, какая она умная и проворная, как здорово она во всем разбирается, как хорошо ведет хозяйство. Но на самом деле она была слабая и безвольно глупая, да и боялась всего на свете. Мы с отцом как будто играли в какую-то игру. Только никогда не говорили об этом.

— Но вы знали? — Она выглядела очень спокойной и внимательной. Казалось, ее очень интересует все, что он говорит. Она была очень добра.

— Ну, я-то знал. И знал, и не знал, да какое это имеет значение?

— Конечно, — кивнула она.

— Я имею в виду, она могла объяснять вам, как что должно быть и почему, и вы верили в то, что она говорит, но в то же время знали, что у нее нет об этом ни малейшего понятия. Ну, в смысле, она бы даже не смогла ответить, где находится Бразилия. Она и читать-то толком не могла и всю жизнь до замужества просидела дома, а потом вышла замуж за отца и жила с ним, пока он не умер.

Сейчас она сидела чуть наклонившись вперед, ноги вместе, руки на коленях.

— Но, практически, ее никогда по-настоящему не интересовал ни я, ни отец. Она, конечно, говорила, что это не так, но сама никогда не обращала внимания на то, что ты говоришь, и никогда не интересовалась тем, что тебя волнует. Мне кажется, она не очень-то разбиралась в жизни, и когда кто-то говорил с ней о чем-то таком, она страшно боялась.

От комнаты веяло тишиной и спокойствием. На ней был черный костюм. Он вдруг представил, как она надевала его сегодня утром. На глаза навернулись слезы. Он чуть не заплакал, но лишь задышал часто и прерывисто.

— Но она любила меня, — проговорил он.

— И если бы вы сами не играли в эту игру, она бы тоже не стала этого делать, — догадалась она.

Он не смог ответить, только молча кивнул. Они замолчали, пока он боролся с подступившими слезами и учащенным дыханием.

— Слабость тоже может быть сильной, — заметила она. — Правда?

Он снова кивнул.

— И пугающей.

— Да, — ответил он задыхающимся голосом.

Ему хотелось рассказать ей о другом. О том, о чем он еще никогда никому не рассказывал. Он уже открыл было рот и ощутил все это совсем рядом. Но нет. Он не мог. Никогда не мог. Не мог и сейчас.

Глава 18

Через семь дней у меня, Белсона и Квирка уже был список из семи подозреваемых. Все остальные пациенты оказались либо женщинами, либо стариками, либо не того цвета, либо не той комплекции.

Ясным субботним утром мы сидели у меня в кабинете и пили кофе, ожидая, пока Квирк напишет все семь фамилий на доске.

— Вот, — сказал он наконец. Отстранение от службы никак не отразилось на его поведении. — Вот все, что мы имеем. Я написал их в том порядке, в каком мы начали за ними следить. Итак, первый «клиент» Белсона: зовут Гордон Фелтон, живет в Чарлстауне возле площади Томпсон. Работает охранником в бостонской корпорации «Система безопасности Баллета».

— На визитке, наверное, скрещенные «Узи», — ухмыльнулся Белсон.

— Почти что полицейский, — заметил я.

— Почти что, — буркнул Квирк. — Дальше. Твой «клиент» Фил Айзелин, преподаватель востоковедения в Гарварде. Живет там же, куда и вошел, когда ты за ним следил: на Патнам-стрит. Третий — Марк Чарлз, практикант бостонской городской больницы, живет в южной части города на Ньютон-стрит. Под номером четыре — Льюис Ларсон, полицейский из пятнадцатого участка, дежурит на патрульной машине. Пятый работает управляющим в гастрономе в Уэллсли, зовут Эдвард Эйзнер, живет рядом с магазином. Номер шесть — Тед Спаркс, преподает математику в университете, живет в Бостоне на Лайм-стрит. И, наконец, седьмой — француз, зовут Эмиль Гане, студент последнего курса университета Кеннеди, изучает политику, живет в общежитии на Маунт-Обурн-стрит.

Квирк замолчал и поднял глаза на нас. Мы взглянули на него. До сих пор для получения информации Квирк просто направлял по следу своих ребят. Сейчас же дело усложнялось.

— Итак, один из этой семерки — возможно тот, за которым ты гнался, — сказал Квирк.

— Да, все было бы намного проще, если бы ты поймал этого ублюдка, — вздохнул Белсон. — Или хотя бы рассмотрел получше.

— Может, соберем их всех вместе и попросим посоревноваться со мной в беге? — мрачно пошутил я. — Тех, кто проиграет, сразу же вычеркнем.

— Какие новости у Сюзан? — спросил Квирк.

— Глухо. Хоук торчит там целый день. Пока никаких происшествий. И Сюзан ничего не сообщает.

— Как там у Хоука самочувствие? — ухмыльнулся Белсон.

— Тупеет от безделья. Похож на тигра в зоопарке, — ответил я.

— Да, это для него хуже тюрьмы, — улыбнулся Белсон.

— Пусть подежурит на улице для разнообразия, — предложил Квирк.

— Итак, теперь, когда я сузил круг подозреваемых до семи человек, может вы сможете разобраться, кто же из них Красная Роза? — спросил я. — Пока оба вы в отпуске и делать вам все равно нечего?

— Ну, что мы, не опытные сыщики, что ли? — проворчал Квирк.

— Только так, чтобы потом за нами не гонялся бостонский институт психоаналитики, — добавил я.

— Ничего, сделаем «крышу», — усмехнулся Квирк. — Откроем свою фирму «Квирк и Белсон, частные детективы».

— Но тогда ты уже будешь не лейтенант, — вставил Белсон. — А по алфавиту фирма должна называться «Белсон и Квирк».

— Ладно, если что-то узнаем, будем держать тебя в курсе, — пообещал мне Квирк.

— Перво-наперво проверьте охранника и полицейского, — предложил я.

— Договорились, — кивнул Квирк.

— И особенно охранника, — добавил я. — То, что он лечится у психотерапевта, совершенно необъяснимо. Все остальные вполне могут иметь профессиональные нервные расстройства, даже тот же полицейский. А вот охранник... В общем, начните с него.

— Хорошо, — согласился Квирк. — Как только что-нибудь раскопаем, сразу же сообщим.

Глава 19

Включив у себя в кабинете автоответчик, я вернулся к Сюзан и, усадив ее к себе на колени, принялся ждать вестей от Квирка и Белсона. Хоук был с ними, и я чувствовал себя забытым и покинутым, оставаясь наедине с книгами и телевизором, да еще с кольтом «Питон», готовым в любую секунду вступить в дело, если кто-то вдруг ворвется в приоткрытую дверь гостиной.

Да, я действительно чувствовал себя покинутым, уставшим от скуки и совершенно бесполезным. Желание поквитаться наконец с наглецом, который подбросил Сюзан красную розу и сумел убежать от меня, стало почти осязаемым. Словно страсть, оно ползало по шее, покалывало руки, в то время как я не мог придумать ничего лучшего, чем просто ждать и прислушиваться к каждому подозрительному звуку.

Не зная, как еще справиться со скукой, я позвонил к себе в контору, проверил автоответчик и обнаружил сообщение от женщины по имени Сара, которая представилась продюсером телепередачи Джимми Уинстона и просила прийти поговорить о Красной Розе.

Я набрал ее номер.

— О, — радостно ответила она. — Спасибо, что позвонили. Мы знаем, не все удовлетворены тем фактом, что этот Уошборн признан Красной Розой.

— Угу, — промычал я.

— Но нам никак не удается найти кого-то, с кем можно было бы поговорить об этом, — продолжала она. — На прошлой неделе мы еще держали связь с начальником отдела убийств, но сейчас ни в управлении, ни в окружной прокуратуре никто не желает даже перезвонить нам.

— Я тоже пытался связаться с ними. С таким же успехом.

— Понятно. Но в любом случае мы знаем, что вы занимались этим делом. Может, хоть вы смогли бы как-нибудь заглянуть к нам и поговорить с Джимми?

— Конечно, — согласился я. — Уж меня-то они не смогут заставить уйти в отпуск.

— А нельзя ли прийти прямо сегодня? — осмелела она.

— Договорились. Только, если позволите, я сам назначу время.

— Конечно, — обрадовалась Сара.

Вот таким образом в четверть десятого вечера мы с Сюзан оказались в лифте, поднимающем нас на седьмой этаж здания, что рядом с мэрией.

Лифт остановился, и мы подошли к сидящей за небольшим столом женщине-охраннику. Я заметил, что она была не из «Системы безопасности Баллета». Женщина позвонила по телефону, и через минуту в холл вышла молоденькая толстушка-блондинка в огромных очках с бордовыми стеклами.

— Привет, — улыбнулась она нам. — Я Сара. Джимми ждет вас.

Мы прошли через холл и оказались в студии, где Джимми Уинстон, надев наушники, внимательно слушал кого-то, кто звонил ему по телефону. Он молча кивнул нам и жестом указал мне на кресло по другую сторону U-образной стойки. Это было вращающееся кресло с висящими рядом наушниками. Напротив Джимми, на стене крупными буквами было набрано название передачи и так же крупно — номер телефона. Чуть ниже цифр располагалось стеклянное окно в операторскую. Я сел в кресло, Сюзан устроилась рядом. Я заметил, что, когда она садилась, Джимми с большим интересом покосился на ее ноги.

— Конечно, конечно, вы имеете право на собственное мнение, — проговорил Джимми в микрофон. — Но, честно говоря, я уже устал все это слушать.

Он сделал знак в операторскую.

— Программа «Мысль» из Бостона и я, Джимми Уинстон, вернемся к вам через пять минут после краткой сводки новостей.

Он снова сделал знак в операторскую, затем откинулся в кресле и поднял глаза на меня. Сквозь стеклянное окно я видел, как диктор с синеватым как у мертвеца лицом устроился рядом с инженером и начал читать новости.

— Что-то они сегодня все просто с ума посходили, — проворчал Уинстон. Это был толстяк с коротким «ежиком», даже в помещении не снимающий очков «Рэйбан» в черной оправе. На нем была расстегнутая на груди белая рубашка с большим воротником и серые шерстяные брюки. Снятые с ног туфли стояли рядом, под стойкой.

— Итак, вы детектив, — проговорил он.

— Да, — кивнул я. — А это Сюзан Сильверман.

Он небрежно кивнул Сюзан.

— Ну, что вы знаете такого, чего еще никому не говорили?

— Я знаю один чудесный рецепт приготовления блинчиков, — ответил я. — О нем наверняка еще никто не знает.

Джимми механически улыбнулся.

— Все ясно, молодец. А насчет этого убийцы? По-моему, вы считаете, что полиция поймала не того?

В комнату вошла Сара и вручила Джимми несколько листов отпечатанного текста.

— Джимми, мы чуть изменили текст. И, чтобы ты знал, сразу за твоим приветствием пойдет реклама, хорошо?

— О, Господи, — воскликнул Уинстон. — Вы бы еще подождали, когда я буду в этом проклятом эфире. На кой черт вам понадобилось менять текст?

— Дело в том, что, ну, в общем... — начала Сара.

— Ладно, бог с ним. Нет времени. Оставляйте. Просмотрю перед началом.

Сара страдальчески улыбнулась нам и ускакала прочь. Джимми покачал головой, посмотрел на меня и закатил глаза.

— Ну и дурдом, — пробормотал он и начал просматривать текст. Я взглянул на Сюзан.

— Я смотрю, тут становится все интереснее и интереснее, — шепнула она и одарила меня милой улыбкой.

Диктор закончил чтение новостей, и Джимми включил свой динамик на полную громкость. Пошла реклама нового автомобиля.

— У нас есть секунд тридцать, — быстро проговорил Джимми. — Итак, я задам пару вопросов, а потом будем отвечать на телефонные звонки. Вам нужно будет одеть наушники.

Он выглядел как настоящий слизняк, но голос, тем не менее, обладал тем красивым бархатистым тембром, каким обычно обладают голоса профессионалов. На панели зажглась сигнальная лампочка, и Джимми начал:

— Итак, в эфире программа «Мысль» из Бостона и я — Джимми Уинстон. В ближайшие полчаса мы будем беседовать с бостонским частным детективом, который считает, что в деле об убийствах Красной Розы полиция введена и вводит нас в заблуждение. Он пришел к нам в студию, чтобы высказать свое мнение. Как вы оказались замешанным в это дело, мистер Спенсер?

— Меня попросил заняться им человек, возглавляющий расследование, — ответил я.

Джимми быстро просмотрел записи.

— Если не ошибаюсь, это начальник отдела по расследованию убийств лейтенант Мартин Квирк, — уточнил он. Что бы он ни говорил, все звучало как обвинение или объявление Третьей Мировой войны.

— Да.

— Но он больше не занимается этим делом, — продолжал Уинстон. — А как же вы? Вы считаете, что Уошборн невиновен?

— Я считаю, что Уошборн не является убийцей Красная Роза, — ответил я. — Он прекрасно подходит для этого обвинения и снимает все проблемы. Но я думаю, настоящий преступник разгуливает сейчас на свободе.

— Даже несмотря на то, что крупнейшие полицейские чины штата уверены в обратном?

— Мне неприятно делать такое заявление, — ответил я. — И все же да.

Джимми закурил. По-моему, уже пятую сигарету за то время, что я был здесь.

— И вы хотите решить эту шараду?

— Я хочу, чтобы она была решена.

— Но вы не против, чтобы она была решена именно вами?

— Чтобы написать сценарий детективного фильма и полюбоваться на свою фотографию в «Пипл»?

— Не могу поверить, что вы думаете об этом, — улыбнулся Джимми.

— Попытайтесь.

— У вас есть какие-то новые улики? Если да, то, может, вы расскажете нам о них и объясните, почему их нет ни у шефа полиции, ни у окружного прокурора?

Я рассказал ему все, что знал, кроме того, что касалось Сюзан. Не упомянул и про наш список подозреваемых. Джимми окинул меня возмущенным взглядом.

— Но у вас нет ничего, что не было бы известно лейтенанту Квирку, — резюмировал он. — Хорошо, переходим к ответам на телефонные звонки.

Джимми взглянул на крошечный экран монитора, на котором высвечивалось шесть имен и города, из которых звонили.

— У нас на линии Клара из Бостона. Привет, Клара. Вас слушает программа «Мысль».

— Привет. Это Джимми?

— Слушаем вас, вы в эфире.

— Джимми, мне очень нравится ваша программа. Я хотела сказать вам об этом.

— Спасибо. У вас есть вопросы к нашему гостю? — спросил Джимми.

— Да. Мистер Спенсер?

— Да, Клара.

— Вы ведь видели тела, так?

— Так.

— Они все были раздеты?

— Да.

— И изнасилованы?

— Нет, не в том смысле, в котором вы думаете.

— Конечно, изнасилованы, он изнасиловал их, мерзкий ублюдок. Так я хочу сказать, что нужно кастрировать это грязное животное.

— Ты часто так говоришь, правда, Клара?

— Если его кастрировать, ему больше не захочется связывать и насиловать несчастных женщин.

— Спасибо, Клара, — вмешался Джимми. — Мы будем иметь это в виду. А сейчас нам звонит Ронни из Ридинга. Привет, Ронни, вы в эфире.

— Джимми?

— Да, Ронни, слушаем вас.

— Джимми, по-моему, все это просто журналистские бредни, понимаете? Да, пользуясь случаем, хочу сказать, что я люблю вашу передачу.

— Спасибо.

— Так вот, мне кажется, что они просто сами убивают друг друга, понимаете? Ну, в смысле, я не хочу сказать, что они... ну, вы понимаете. Давайте забудем обо всей этой истории. На днях мои дети даже в школе говорили об этом. Что это за тема для разговора маленьких детей? Так что давайте не будем раздувать весь этот бред...

— То есть, вы хотите сказать, что, поскольку все жертвы черные, всех остальных это не должно интересовать? — вставил Джимми.

— Да они просто сами убивают друг друга, — не унимался Ронни.

— Ронни, вы слушаете меня, Ронни? — перебил Джимми. — Так вот, знаете что? Пойдите сейчас в гараж, заведите машину и вставьте себе в рот глушитель. Может тогда хоть немного поймете, что к чему.

Он нажал на кнопку. На экране появилось еще несколько имен.

— Марвин из Куинси, слушаем вас, вы в эфире.

— Я считаю, что мистер... э... Спенсер, ваш гость, совершенно прав, и я восхищаюсь его мужеством, вы меня слышите? Они постоянно водят нас за нос. Все, что им нужно, это чтобы их не поливали грязью в газетах. Думают, если у них в руках есть какая-то сила и власть, то им можно помыкать простыми людьми...

— А по-моему, негры должны сами решать свои проблемы...

— ...Считаю, ваша ошибка в том, что вы пытаетесь найти какое-то человеческое объяснение проблемы, причины которой недоступны нашему пониманию. Вы никогда не думали, что во всем этом чувствуется рука Сатаны...

— Все эти преступления говорят о чем-то гораздо большем. Они говорят нам о болезни всей нашей страны. В известном смысле все женщины здесь связаны и... — И дальше в том же духе.

В десять тридцать мне позвонил какой-то тип, сообщивший, что если я уже совсем поехал умом и докатился до того, что пришел в гости на эту вшивую передачу, то с меня уже не будет никакого толку в качестве детектива.

— Это ты, Голдмэн? — спросил я.

— Неважно, — ответил звонивший, но я уже понял, что это действительно Мейнард Голдмэн.

— Вы хотите сказать, что вам что-то не нравится в нашей передаче? — любезно спросил Джимми.

В голосе Мейнарда зазвучали издевательские нотки.

— Если бы только «что-то», — хмыкнул он. Уинстон подал знак, и Мейнарда быстренько отключили.

Сюзан повернулась ко мне и ободряюще улыбнулась. Последний человек, позвонивший перед перерывом для одиннадцатичасовых новостей, хотел узнать, что я сделаю с Красной Розой, если мне когда-нибудь удастся поймать его.

— Приведу сюда, на передачу, — пообещал я.

Джимми отключил микрофон и прикурил очередную сигарету. Я повесил наушники и откинулся в кресле.

— Не стоит молоть в эфир всякую чушь, — проворчал Джимми. — У нас здесь разговор с народом. Можно сказать, форум, дискуссия. И каждый имеет право на собственное мнение.

— Это не мнение, — огрызнулся я. — Это патология. Форум народного онанизма.

Джимми пожал плечами и раскрыл текст.

— Приятно было побеседовать, — бросил он, не поднимая глаз.

— Вот так вот, — улыбнулась Сюзан, — за кулисами волшебства и очарования.

Она взяла меня за руку, и мы вышли за дверь.

Глава 20

Хоук сменил меня у Сюзан, и я отправился в контору просмотреть почту и принять пару клиентов. Я прошел по Беркли-стрит. В спину с реки дул сильный холодный ветер, гоня по тротуару бумажные обертки. Все то время, пока я или Хоук дежурили у Сюзан, она вела себя молодцом, но я понимал, как мерзко она себя чувствует, находясь под постоянной охраной.

Войдя в контору, я вынул из ящика кипу почты и уселся за стол. Автоответчик записал несколько телефонных звонков. Я взял со стола первое письмо и включил воспроизведение. Пошла первая запись:

— Привет, любитель ниггеров. Слышал тебя вчера в программе Джимми Уинстона. Ты там пытался доказать, что это дело рук белого, а не этого сраного черномазого. Так вот, нужно заткнуть твой рот за такие слова.

Я слушал записи телефонных звонков и читал письма. Как всегда. В душе закипала злоба, но я тешил себя тщетной надеждой, что когда-нибудь все же повстречаюсь с этими сволочами. Автоответчик выдал еще пять записей. Все они в более или менее сдержанной форме соответствовали первому звонку, кроме одной, где мужской голос бесстрастно произнес:

— Может, ты и прав насчет Красной Розы. Может, он действительно все еще гуляет на свободе.

Я отложил письма и еще раз прослушал последнюю запись. Потом вынул кассету, сунул в карман и вставил в автоответчик чистую.

Покончив с телефонными звонками, я распечатал письмо от Риты Файор. Оно было написано на розовой бумаге и пахло сиренью. Рита писала, что хотела бы узнать, как я поживаю, и предлагала позавтракать вместе. Я как раз обдумывал это приглашение, когда дверь с шумом распахнулась и в кабинет друг за другом ввалились пятеро парней, явно не из лиги помощи голодающим частным детективам. Пройдя в комнату, они молча встали у моего стола полукругом. Последний захлопнул дверь.

— Как я понимаю, ребятки, вы из фан-клуба Майкла Джексона и пришли узнать по поводу билетов на концерт, — попытался сострить я.

Предводитель был явно культуристом. Остальные четверо тоже смотрелись неплохо, хотя поодиночке никто из них не смог бы заставить меня дрожать от страха. На культуристе были широкие «вареные» джинсы, черные кроссовки «Рибок» и голубая майка без рукавов с надписью «Качая железо» на груди. Принимая во внимание сегодняшний холод, я подумал, что на улице ему было не очень-то тепло, но как еще он мог нагнать на меня страху своими бицепсами?

— Мы тут хотим чуток поболтать с тобой, любитель ниггеров, — процедил предводитель.

— А, это твой голосок я только что слушал по телефону, — улыбнулся я.

— Я смотрю, ты хочешь оправдать этого черномазого.

— Да, все верно. Дело в том, что я служу правде и считаю, что он не делал этого.

— А нам плевать, — рявкнул культурист.

— Ну что ж, звучит очень убедительно.

— Нам не нравятся ниггеры и не нравятся те, кто их защищает, — грозно прошипел он.

Я почувствовал, как внутри медленно закипает злость, и понял, почему. Уже несколько дней я гонялся за призраком, и вот наконец передо мной стояли живые, реальные люди, жаждущие померяться силой. Но я выжидал. Пятеро — это было слишком много.

— Слушай, покажи бицепс, а? — попросил я.

Культурист приподнял было руку, но тут сообразил, что его разыгрывают. Поздно. Я ухмыльнулся, дав понять, что видел, как он клюнул.

— Выходи из-за стола, — грозно скомандовал культурист.

— Или ты сам меня вытащишь? — улыбнулся я.

Он стоял в центре, чуть впереди остальных. Справа от него строил угрожающие рожи рыжий парень с квадратными плечами и веснушчатым носом.

— Угадал, — заржал культурист и с бравым видом оглянулся на дружков.

Я встал с кресла, вышел из-за стола и без лишних разговоров врезал ему в пах. Затем слегка развернулся, отпустил прямой левой в конопатое лицо рыжего и выхватил пистолет. Трое оставшихся замерли, как на стоп-кадре.

Культурист схватился за живот и рухнул на колени. Рыжий отступил назад и принялся раскачиваться из стороны в сторону, закрыв лицо руками. Сквозь пальцы сочилась кровь.

— Вы, трое выкормышей, быстро встали спиной к стене, — гаркнул я. — Вот так. А теперь сели на корточки.

Они покорно выполнили команду. Теперь им было бы не так-то просто быстро подняться на ноги и сделать неожиданный выпад.

— Ты тоже, рыжий. И не капай мне на ковер своей кровищей.

Рыжий отошел к стене, не отнимая рук от лица.

— Ну вот, теперь ты, мистер Мускул. Готов продолжать?

Все еще стоя на коленях, культурист поднял голову.

— В каком смысле? — проговорил он. На лице застыла гримаса боли.

— В смысле готов дать мне урок расовых отношений?

— Если бы у тебя не было пушки, — промямлил он.

— Ясное дело, — улыбнулся я. — Если бы у меня не было пушки, я удушил бы вас всех пятерых голыми руками. Или ты еще сомневаешься?

— Если бы ты не дал мне в пах, — промычал он.

— Тогда я дал бы тебе по носу, как рыжему, и ты залил бы кровью свои могучие грудные мышцы. Ну так что, сможешь встать?

— Смогу, — буркнул он и, с трудом поднявшись на ноги, исподлобья взглянул мне в лицо. — Мы это запомним.

— Надеюсь, запомните. И надеюсь, надолго. Но, если хочешь, я и сейчас не против поработать пару раундов. Ну так что?

— С пистолетом в руке?

— Естественно. Просто чтобы не пришлось иметь дело сразу со всеми. Да я и одной рукой с тобой справлюсь. Ну, одной рукой годится?

— Угу, а когда я начну тебя забивать, пустишь в дело пушку, да?

— Ты не начнешь меня забивать, так что вопрос отклоняется, — ответил я.

— Думаешь, сможешь драться со мной одной рукой?

— Само собой, — улыбнулся я и изо всех сил врезал ему левой прямо в нос. Он отлетел назад. Из носа брызнула кровь. Как и у рыжего. Он помотал головой и двинулся на меня.

— Вы, там у стенки. Только шевельнитесь, головы прострелю, — бросил я напрягшейся было четверке и чуть отклонился назад, уворачиваясь от его удара правой. Потом резко выбросил вперед левую руку, провел красивый хук прямо в глаз и прежде, чем он закрылся, успел еще дважды поразить цель. Он дико взвыл и снова занес правую руку. Я скользнул в сторону и от души вмочил ему по почкам. Он хрюкнул и повернулся в мою сторону. Я переложил пистолет в левую руку и, решив, что пора кончать, со всего размаху въехал ему правой по подбородку. Бедняга прогнулся назад, на ватных ногах отступил на пару шагов и осел на пол, вытянув ноги и опустив обмякшие руки на колени. Так он сидел пару минут, потом завалился на бок и замер.

— А говорил, одной рукой, — обиженно пропыхтел один из дружков, здоровый блондин с бычьей шеей.

— Я имел ввиду одновременно, — пожал плечами я и снова переложил пистолет в правую руку.

Костяшки пальцев слегка онемели, и я подумал, что завтра рука наверняка распухнет. Лоб немного вспотел, мышцы разогрелись и приятно вздулись от притока крови. Я чувствовал себя великолепно. Смотри, Красная Роза, я готов к встрече с тобой.

— Поднимите его, — бросил я. — И выведите отсюда к чертовой матери.

Рыжий все еще продолжал закрывать руками окровавленное лицо. Остальные трое поставили вожака на ноги и поволокли к двери. Все пятеро опустили головы, подыскивая слова, чтобы ретироваться с достоинством. Наконец, блондин нашелся:

— Мы знаем, где тебя найти, — пригрозил он.

— Вы и сегодня знали, — улыбнулся я. — Видите, что из этого вышло.

Ни у кого больше не нашлось возражений. Они молча выволокли культуриста за дверь и ушли.

Я сунул пистолет обратно в наплечную кобуру, зашел в умывальник и несколько минут держал руки под струёй холодной воды. Потом ополоснул лицо, вытерся и, подойдя к окну, выглянул на перекресток Беркли и Бойлстон и несколько раз глубоко вздохнул.

* * *

«...Похоже, он может довериться ей. Он мог говорить с ней о таких вещах, о которых никогда не рассказывал ни одному человеку. О том времени, когда он ходил в школу. О матери. Она никогда не говорила сама. Так было нужно. Что-то типа обета молчания... Всегда легче держать рот на замке».

— Моя мать всегда говорила, что женщины обязательно высосут из меня все, что можно.

Она чуть улыбнулась и кивнула.

— Я думаю, она имела в виду деньги. Что они будут идти со мной за деньги.

— А у вас было много денег?

— У меня? Нет. У отца было немного, но у меня — никогда. Ну, то есть я был ребенком. У детей нет денег.

Сегодня на ней был светло-серый костюм с высоким круглым воротником, украшенным жемчугом. Чулки и туфли были белыми.

— Но, может, они могли высосать из вас и кое-что еще? — спросила она.

— В каком смысле?

Она пожала плечами.

— Мне всегда становилось как-то не по себе, когда она это говорила. Ну, что никто не пойдет со мной, ну, понимаете, просто так. И я чувствовал себя последним болваном и думал, что любая девчонка высосет из меня все, что можно, а я буду слишком слабым, чтобы остановить ее.

— Слабым, — повторила она. Это был не вопрос, но и не утверждение.

— Глупо, конечно.

Она кивнула.

— Но когда я был мальчишкой, эти слова и эти мысли заставляли меня очень бояться девчонок.

— Угу.

— Иногда я, бывало, начинал фантазировать... — Его вдруг захлестнула волна страсти и почти сексуального возбуждения: еще никогда он не был так близок к откровению. — Я представлял, что связываю их. — От возбуждения он едва мог говорить.

Она молчала. «Я бы с удовольствием связал и тебя, — подумал он. — Если бы взял с собой веревку. Я бы поднял тебя на ноги и связал».

— А как вы считали, что именно могли высосать из вас девочки? — наконец спросила она.

Он чуть не кончил от возбуждения.

— Меня самого, — ответил он каким-то чужим голосом. — Они могли высосать меня самого.

— Откуда?

— Из нее. — Голос как будто отделился от него и звучал сам по себе, странным эхом разносясь по кабинету.

Глава 21

Мы с Сюзан сидели в уютной кабинке ресторана «Дейвио» на Ньюберн-стрит и обедали. Сюзан так приучила себя к красному вину, что могла запросто осушить стакан в один присест. На столе стояла бутылка «Шианти» и два салата.

Но она отпила не больше грамма «Шианти» и поставила стакан.

— Ммм, — одобрительно кивнула она.

— Мы отобрали из твоих клиентов семерых. Семерых возможных, — сообщил я.

— Возможных убийц Красных Роз?

— Тех, кто мог подбросить тебе розу и убежать.

— Но как вы это сделали?

— Мы дежурили под домом и следили за каждым, кто подходил под описание.

— Кто это «мы»?

— Квирк, Белсон и я. Хоук сидел с тобой.

— Потому что ты был единственным, кто видел его.

— Да, — ответил я.

— Засветились?

— Нет. Ни один не заподозрил, что за ним следят. — Я вручил ей листок с семью отпечатанными на машинке фамилиями. Но Сюзан даже не взглянула на него.

— Я тоже думала над этим вопросом, кто это может быть, — сказала она. — Чтобы убежать от тебя, ему нужно было иметь кое-какие физические качества.

Я кивнул. В вазочке лежал хлеб. Я отломал маленький кусочек и доел салат.

Сюзан взглянула на список.

— Да, — согласилась она. — Некоторых из них я тоже отметила. А остальных вы отбросили, потому что они не похожи на человека, за которым ты гонялся — прежде всего по росту?

— Правильно.

— Жаль. Очень жаль, что наши профессии вдруг так пересеклись. И все это именно после того, как мы только-только ощутили весь вкус личной жизни.

— Знаю, — ответил я. — Но придется как-то смириться с этим. И похуже бывало.

— Да. — Она сделала еще один крошечный глоток «Шианти». — Придется. Но мы справимся. Это похоже на тот случай, когда проблема проходит одновременно сквозь деловую и личную сторону жизни. Причем затрагивает самую сердцевину наших отношений.

— Я знаю.

— Но мы сможем любить друг друга так же, как раньше. Ведь каждый из нас может существовать самостоятельно. В то время, как мы вместе образуем единое целое.

Официант принес горячее и унес тарелки из-под салата. Когда он ушел, Сюзан продолжала:

— Знаешь, все это очень нарушает мою самостоятельность. Я никогда не нахожусь одна. Если ты уходишь, со мной постоянно сидит Хоук. Даже когда я работаю, кто-нибудь из вас сидит наверху с пистолетом наготове.

Я кивнул.

— Я вовсе не хочу сказать, что устала от тебя, — объяснила Сюзан. Она слегка подалась вперед, склонившись над тарелкой.

— Я понимаю.

— Или от Хоука. После тебя он первый, с кем мне приятно находиться.

— Но иногда тебе бывает нужно побыть одной.

— Совершенно верно.

— Но мы не можем позволить ему убить тебя.

— Не можем. — Сюзан улыбнулась. — И я уверена, что не позволим.

Мы немного помолчали.

— Если один из моих пациентов и в самом деле убийца и если это он оставил у меня розу, я могла бы, наверное, попытаться вычислить, кто он, — наконец сказала Сюзан.

— Но ты не собираешься этого делать.

— Не могу. Пока.

— Только помни, что ты не одна в опасности. В эти самые минуты он, может, как раз готовится убить какую-нибудь новую негритянку.

— Знаю, — кивнула Сюзан. — И это тоже лежит на мне огромной ношей. И мне очень тяжело. — Она отпила немного вина. — Хотя с тех пор, как Уошборн признался, Красная Роза не сделал еще ни одной попытки.

— Мы оба знаем ответ, — нахмурился я.

— Да. Он мог на некоторое время залечь на дно.

— Но на какое время?

— Возможно, достаточно долго, но... Это же потребность. Потребность, с которой он не в силах бороться. Он одержим.

— Значит, он сделает это снова.

— Да, — тихо проговорила Сюзан. — Один Бог знает, чего ему сейчас стоит сдерживаться и каким он станет после этой пытки.

— И все же ты и сама думаешь, что он один из твоих.

Сюзан посмотрела на вино в своем стакане. На свету оно приобрело совершенно фантастический рубиновый оттенок. Она подняла глаза на меня и задумчиво кивнула.

— Да. Я думаю, это один из моих.

— Но кто?

Она покачала головой.

— Я не имею права. Пока. Если я ошибусь, это погубит его.

— Черт побери, — не выдержал я.

Сюзан потянулась через стол и прикрыла мне рот теплыми ладошками. Затем скользнула по моим плечам и взяла меня за руки.

— Пожалуйста, — попросила она. — Прошу тебя.

Я набрал в легкие побольше воздуха и медленно выдохнул. Сюзан так сильно перегнулась через стол, что я начал опасаться за ее почти полную тарелку.

— Чтобы быть самой собой, чтобы быть женщиной, которую ты любишь, частью того, чем мы с тобой являемся и что не похоже ни на что другое, чтобы быть Сюзан, я должна поступать так, как должна. А это значит, опираться только на свой профессионализм и на свой опыт и не позволять страху влиять на мои поступки.

Я посмотрел на ее хрупкие руки, лежащие в моих ладонях. Казалось, мы были одни во всей вселенной — ни официантов, ни обеда, ни ресторана. Казалось, мы сидим вот так уже целую вечность.

— Да, — вздохнул я наконец. — Ты совершенно права.

Я взглянул в ее темные, бездонные глаза. Она улыбнулась.

— Кстати, — заметил я, — по-моему, ты сейчас раздавишь грудью тарелку.

* * *

Он видел, как выступал по телевидению этот ее дружок Спенсер. Сказал, что черномазый не виноват. «Знают ли они о нем? Может, этот сукин сын уже вычислил его, когда он оставлял розу? Но все остальные уверены, что это дело рук черномазого. Почему же Спенсер не верит? А она? Знает ли она, что это он? Что это он связал всех этих баб, залепил им рот и наблюдал, как они пытаются вырваться и закричать? — Он взглянул на рыбку, спокойно плавающую в аквариуме. Вода блестела и искрилась в лучах солнца. Она вышла на минуту, пригласив его в приемную. — Может быть, ей даже понравится, когда он ее свяжет. Некоторым женщинам это нравится. Они любят, когда их связывают и срывают одежду, и даже сами просят об этом. — От такой мысли на него снова нахлынуло возбуждение. — Но потом он уже не сможет приходить поговорить с ней. Она расскажет своему дружку. Сволочь. В газетах писали, что когда-то он был боксером. Чтоб его... А может, она уже и рассказала своему дружку. Может, что-то заподозрила, когда послушала, что он здесь говорил. Они знают. Эти психиатры всегда знают все, даже если ты не хочешь этого. Она постоянно наблюдает за ним. Как он шевелит рукой, покачивает ногой, как ерзает на стуле. Все замечает. Концентрируется на нем... — Рыбка описывала медленные круги в искрящейся воде... — Она заботится о нем. Нет, она ничего не скажет своему дружку. Он сам догадался. Ублюдок. Она не скажет». Дверь распахнулась. На ней было темно-синее платье с красными цветами.

— Входите, — пригласила она.

Он встал и испугал рыбку. Бедняга заметалась по аквариуму.

— Мой отец часто ходил к шлюхам, — начал он. — А потом переживал и на следующий день приносил матери розы.

Психотерапевт подняла на него заинтересованный взгляд. Он знал, что ей будет интересно.

— И тогда она спрашивала: «Джордж, ты был с какой-то шлюхой?» А он опускал глаза и бормотал: «Я принес тебе розу». И уходил.

— Он никогда не дрался с ней? — спросила психотерапевт.

— Нет. Никогда. Только напивался и ходил к шлюхам.

Она спокойно смотрела ему в глаза. В ней всегда чувствовалось спокойствие, умиротворяющее спокойствие.

— А вы как к этому относились? — спросила она.

Он невольно пожал плечами. Вроде как небрежно.

— Как-то однажды он взял меня с собой. — Он снова ощутил в животе знакомую пустоту. Она слегка вскинула брови. — К черной шлюхе, — продолжал он. — Мне тогда лет четырнадцать было. — Пустота увеличилась, и вместе с ней, как всегда, он ощутил тепло. Зазвенело в ушах. Он слушал свой собственный голос, о чем-то говоривший врачу. К звону в ушах вдруг добавилась какая-то безумная смелость. — Боже, от нее так воняло.

Психотерапевт ждала.

— Она мне совсем не понравилась, — он снова почувствовал, как небрежно прозвучала эта фраза.

Они замолчали. Врач сидела прямо и очень спокойно, он — небрежно, как только мог, положив руку на спинку кресла. На глаза снова навернулись слезы. Он все так же небрежно посмотрел на нее. В затуманенном взгляде было ожидание.

— Я не мог, — продолжал он охрипшим и немного дрожащим голосом. — Я ничего не мог сделать. Она была такая толстая и... и... — он почувствовал, как задрожали плечи, — ...волосатая и... какая-то... недоброжелательная.

— К вам? — спросила врач.

— Да, — итак, он уже рассказывает. — Да. Она тискала меня и говорила, какой он у меня маленький и какой вялый, и так хотела, чтобы я все сделал, хотела, ну, понимаете, чтобы он напрягся, а я не мог, и она взбесилась и сказала, что я ее оскорбляю и что, если я не сделаю это, она возьмет нож и отрежет мне его, и я испугался, потому что она была такая черная.

— Ужасно, — вздохнула психотерапевт.

— А мой отец в это время был где-то в другом месте с какой-то другой шлюхой, и я не мог уйти.

Он с трудом перевел дыхание. Предложения получались слишком длинными.

— И... — подбодрила врач.

— И в конце концов она вышвырнула меня из комнаты без штанов и заперла дверь. Так что мне пришлось ждать отца, чтобы он надел на меня свой пиджак и отвел домой. А пока я его ждал, меня в таком виде видело еще несколько шлюх.

— Вы говорили об этом с отцом?

— Он рассердился на меня за то, что я потерял штаны. Сказал, что мать нас теперь сожрет.

Глава 22

В одиннадцать часов утра пришел Белсон и вручил мне толстую папку, содержащую все, что им с Квирком удалось узнать о всех подозреваемых.

— Квирк сказал, чтобы ты прочитал, подумал, а потом мы поговорим, — сообщил Белсон. — Ты, я, Квирк и Сюзан, если она, конечно, захочет.

— Хорошо, сегодня прочту, — кивнул я. — А вы чем собираетесь заняться?

— Лично я пойду домой, покажусь жене и детям и посплю немного.

— Пока не заснул, попробуй сравнить этот голос с тем, что я дал тебе раньше.

— Красная Роза опять тебе позвонил?

— Да, как и многие другие. Послушай и определи, какой из всех этих голосов его. Впрочем, ты сразу его узнаешь. Это тот, который говорит, что может быть он все еще гуляет на свободе.

— Попробую сходить в контору и снять отпечаток голоса, — кивнул Белсон. — Правда, сейчас, когда я в отпуске, это будет не так-то просто. Придется просить неофициально. Ладно, увидимся. Пока.

Белсон ушел. Я раскрыл папку и углубился в чтение. Большинство сведений оказались ценны тем, что снимали с подозреваемых всякое подозрение. Никто из всей семерки ни разу не попадал в полицию. Айзелин, преподаватель востоковедения, угодил в одну неприятную историю, когда работал учителем в частной школе для мальчиков. Какой-то ученик пожаловался, что Айзелин приставал к нему в сексуальном плане. Но дело так и прикрыли. Через два года Айзелин получил степень доктора философии в Гарварде и остался на преподавательской работе. Ларсон, полицейский, обращался к начальству с просьбой предоставить ему отпуск по болезни. Жаловался на усталость и депрессию. Но начальство посоветовало ему обратиться к психотерапевту. Кроме Айзелина и Фелтона все были женаты. Айзелин никогда не был женат, Фелтон состоял в разводе. Ларсона они уже вычеркнули из списка, поскольку в то время, когда произошли три из пяти наших убийств, он находился на дежурстве и имел железное алиби. Француз Гане во время второго убийства уезжал к родителям во Францию. Весенние каникулы. Из пяти оставшихся выделялся Фелтон, охранник. Двое преподавателей, санитар, директор гастронома и охранник. Возможно, мы могли бы исключить из этого списка и еще нескольких, если бы побеседовали с ними или с их сослуживцами. Например, можно было бы установить, находился ли санитар Чарлз на службе во время хотя бы одного из убийств. Но тогда они узнают, что попали под подозрение. Значит, отпадает. Итак, больше всех мне понравился Фелтон. Я снова прочитал его досье. За такое короткое время можно было собрать не очень-то много сведений. К тому же им никак нельзя было засветиться. Сорок три года, разведен, отец умер. Живет в Чарлстауне, хотя вырос в Суампскотте. В деле лежала ксерокопия школьного ежегодника с его фотографией и перечислением успехов в учебе и спорте.

— Сукин сын, мать твою... — пробормотал я.

Под его портретом красовалась надпись: "Легкая атлетика — «отлично». Ничего не доказывает. Все это было двадцать пять лет назад. И все же. Я отложил папку, снял трубку и позвонил директору средней школы Суампскотта.

— Мальчик по имени Гордон Фелтон, — попросил я. — Бегал за школьную команду в... где-то в 1961-62. Как он выступал?

— А зачем вам? — спросил директор.

— Меня зовут Артур Дейли. Еженедельник «Нью Ингланд Спортс». Мы тут готовим ретроспективную статью. Спорт в средней школе четверть века назад.

— Ах, вот оно что. Неплохая мысль. Подождите на телефоне, я сейчас гляну. По-моему, у нас где-то хранятся старые снимки и материалы.

Он пропал минут на пять. Я ждал и слушал тишину. Красота. Намного лучше всякой музыки.

— Мистер Дейли, — раздался, наконец, голос директора. — Я нашел. Вот, этот Горди Фелтон был барьеристом. Третье место в штате по бегу со стосорокасантиметровыми барьерами.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Не знаете, где он сейчас?

— Нет. Я всего три года в этой школе. А эти данные просто раскопал в старых записях.

— Ну что ж, спасибо за помощь. — Я повесил трубку.

И все равно это еще ничего не доказывает. То, что он хорошо бегал в детстве, вовсе не значит, что он также бегает и сейчас. Но все же... Не многие могут обогнать меня, а тот, кто подбросил Сюзан розу, смог.

Я отложил досье Ларсона и Гане и еще два раза внимательно прочел дела всех остальных. Затем швырнул их на стол и принялся бесцельно бродить по дому. Выглянул в окно. Проверил содержимое холодильника. Снова выглянул в окно. В холодильнике лежал вилок цветной капусты, две бутылки диетической кока-колы и пачка китайской лапши. Приятного аппетита, мистер Спенсер.

Ровно в час появился Хоук с огромным пакетом тунца и коробкой картофельных чипсов «Кейл-Код».

— Скорее бы поймать этого урода, — проворчал он. — А то у меня от этих дежурств скоро заворот кишок начнется.

На нем был коричневый твидовый плащ «Харрис» спортивного покроя и джинсовая рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами. Накрахмаленные джинсы заправлены в рыжие ковбойские сапоги.

— Ну, ты сегодня прямо гарвардский ковбой, — улыбнулся я.

— Крутой парень, — подмигнул мне Хоук и принялся выкладывать из пакета рыбу.

Мы застелили стойку бумагой, разложили на ней тунца и мило перекусили.

— Один из нашего списка был неплохим барьеристом, когда учился в школе, — сообщил я. — В выпускном классе занял третье место по штату.

— Давно? — насторожился Хоук.

— В 1962 году.

— Ну, это еще ни черта не значит.

— Работает охранником, — добавил я.

— И мечтает быть фараоном?

— А может, и считает себя фараоном.

— Как там она поживает? — спросил Хоук. Под словом «она» он всегда подразумевал Сюзан.

— По-моему, уже догадывается, кто из них он. Хотя еще не уверена.

— Значит, сидит себе, слушает его трепотню, кивает и ждет, что он в любую минуту может выхватить свою чертову пушку и нажать на курок, — проворчал Хоук.

— Поэтому мы и торчим здесь у нее по двадцать четыре часа в сутки, — нахмурился я.

Хоук кивнул. Мы немного помолчали.

— Ну что, пора начинать собирать новые улики? — наконец, спросил он.

— Да, похоже, пора. У этого барьериста когда-то была жена. Может, схожу поговорю с ней.

— Возьми мою фотографию, — предложил Хоук. — Скажи, что она может встретиться со мной, если захочет помочь.

— А если не захочет, то встретиться дважды, — ухмыльнулся я.

Глава 23

Мими Фелтон жила в одной из многоэтажек, облепивших искусственное водохранилище в Конкорде. Утром по телефону она сообщила мне, что работает кассиром в косметическом салоне «Блумингдейл» и уходит на работу в четыре. Ровно в 14.10 я постучал к ней в дверь. Мими встретила меня в белой хлопковой блузке, до того открытой, что вначале она показалась мне всего лишь широким бюстгальтером, и черных джинсах, которые наверняка застегивались только в положении лежа. Босые ноги с накрашенными ногтями. Копна золотых волос, уложенных так, как будто она всю жизнь только и мечтала показать мне, какая знатная у нее шевелюра. Восемь пальцев украшены кольцами и перстнями. В ушах — огромные серьги, сверкающие, словно новогодние игрушки. Впечатляет.

— Привет, мистер Спенсер, — приветствовала она меня. — Входите, пожалуйста.

На лице — толстый слой тщательно наложенной косметики. Ногти на руках покрыты темно-вишневым лаком. Упругая, загорелая и довольно плоская грудь.

— Так вы детектив?

— Да, — ответил я. — Мне нужно, чтобы вы рассказали мне все, что можете, о Гордоне Фелтоне.

— Можно взглянуть на ваш значок или лицензию, или что там вам выдают? — У нее был тоненький голосок, похожий на лепет ребенка.

Я показал ей лицензию.

— А почему вы интересуетесь Горди? — спросила Мими.

— Служба, — пожал плечами я. — Поскольку он работает в системе безопасности, компания-облигационер желает досконально проверить всех своих сотрудников, у которых есть ее облигации.

— Это что-то типа страхования? — спросила она своим детским голоском.

Я почему-то так и ждал, что сейчас она сделает реверанс.

— Да.

— Ну, мистер Спенсер, судя по вашему виду, вы можете продать свои облигации всем, кому захотите.

— Спасибо, — улыбнулся я. — Так почему вы развелись, миссис Фелтон?

— Присядем, — предложила она, и мы прошли в крошечную гостиную. Стены украшали полотна авангардистов — все в розово-серых тонах. Из окна открывался вид на водохранилище.

Она уселась в кресло — бледно-лиловую подушку на треугольном металлическом каркасе. Еще два таких же стояли вокруг массивного журнального столика.

— Спасибо, я постою, — ответил я. — Так что там насчет развода?

— Ох, Горди, — вздохнула Мими. — Горди, Горди, Горди...

— Из-за него? — спросил я.

— Что?

— Из-за него вы развелись?

— Он всегда был таким мальчишкой. — Она покачала головой. — Всегда хотел казаться мужчиной, а на самом деле был просто маменькиным сынком. Тряпка, одно слово.

— Как это понять? — спросил я.

— Ну, например, всегда боялся ходить куда-нибудь один, без меня.

— А то, что хотел казаться мужчиной?

— Все время таскал с собой пистолет. Хотел стать полицейским, но, по-моему, никогда в жизни не решится поступить на службу. Хотя все уши мне прожужжал. Был таким, знаете, ну, типа юный друг полиции. Рацию домой приволок. Когда мы еще жили вместе, постоянно крутился вокруг фараонов в Суампскотте. А уж как услышит по рации, что где-то там что-то произошло — сразу в машину и туда. Посмотреть. В общем, чокнутый.

— А семья? — спросил я.

— У нас никогда не было детей, — вздохнула Мими.

— А его семья?

— А почему вы не записываете? — удивилась она.

Я постучал себя пальцем по лбу и улыбнулся.

— Если в этот компьютер что-то попало, значит, навечно.

Мими удовлетворенно кивнула.

— Отец у него умер, — продолжала она. — А мать еще жива. Живет в Суампскотте. — Мими покачала головой.

— А чего головой качаете? — спросил я.

— Да он ее просто ненавидит.

— Мать?

— Ну да, — Мими снова покачала головой и грустно улыбнулась. — Да, Чернушка — еще тот подарочек.

— Чернушка? — насторожился я.

— Ну, мамаша Гордона.

— А почему Чернушка?

— Да девичья фамилия у нее такая. Роза Мэри Блэк,[2] — ответила Мими. — Все всегда называли ее Чернушка.

— Господи-Боже ты мой, — только и смог прошептать я.

Глава 24

— Это Фелтон, — решительно заявил я.

Было субботнее утро. Сюзан, Хоук и я сидели за стойкой, пили кофе и жевали итальянские булочки, которые по пути снова прикупил Хоук.

На стойке лежал коричневый конверт, переданный Белсоном. Внутри находился сравнительный анализ отпечатков голосов.

Сюзан открыла холодильник и выставила на стойку банку вишневого варенья и сливочный сыр. Затем уселась поудобнее, намазала на булочку тонюсенький слой сыра и, положив сверху вишенку, откусила маленький кусочек.

— Это он, Сюзан, сто процентов, — кивнул Хоук.

— Возможно, — проговорила Сюзан, проглотив свой кусочек. — Вполне возможно.

Я налил себе вторую чашку кофе и положил полную ложку сахара.

— Вот и объясняются все символы, — сказал я. — Красная роза, черные женщины. Роза Мэри Блэк, она же Чернушка.

Сюзан аккуратно разрезала булочку пополам и положила обе части в импортный немецкий тостер — достаточно широкий, чтобы вместить обе половинки. Я нажал на выключатель.

— Я знала, что ее зовут Роза, — кивнула Сюзан. — Но он никогда не говорил ее девичью фамилию.

— В этом есть что-то необычное? — спросил я.

— Да вообще-то, нет. Многие пациенты говорят «моя жена», «моя мать», «мой отец». Просто родственники. Они и в мыслях не называют их по именам.

Тостер подал сигнал, Сюзан вынула булочку и положила на тарелку Хоука.

— И у него были с ней какие-то неприятности, да? — спросил я.

Сюзан задумчиво наблюдала, как Хоук намазывает на булочку сливочный сыр. Как и все, что он делал, это действие было выполнено без единого лишнего движения. Но я знал, что он положил ровно столько, сколько нужно.

— Если он и в самом деле одержим тайной злобой по отношению к матери, — проговорила наконец Сюзан, — а мать зовут Роза Мэри Блэк, да к тому же есть и еще кое-какие факты, которые я уже знаю, то он вполне может выражать эту злобу в искаженной форме и направлять ее на тех, кто каким-то образом символизирует для него Розу Мэри Блэк.

— Как, например, негритянки, — поддержал Хоук. — И оставлять на месте убийства розу.

— Все правильно, — согласилась Сюзан. — А если объект его злобы еще и безгранично силен в его представлении, злоба вполне может сочетаться со страхом. А если злоба и страх каким-то образом связаны еще и с сексом, это тоже будет отражаться на его действиях. И тоже в искаженной, извращенной форме.

— То есть он может связывать их и насиловать пистолетом, — уточнил я.

— Совершенно верно, — ответила Сюзан, держа обеими руками кофейную чашку и рассматривая меня сквозь пар.

— Ну а как, подходит Фелтон под это описание? — спросил я.

Сюзан продолжала задумчиво смотреть на меня. Потом медленно поднесла чашку ко рту и сделала глоток. В гостиной, на журнальном столике, громко и ритмично тикали часы. Хоук подлил всем еще кофе.

Я взглянул на Сюзан. Сюзан взглянула на меня. И закрыла глаза.

— Да, — прошептала она. — Подходит. И даже больше, чем вы можете себе это представить.

— Белсон сделал анализ двух голосов, — сообщил я. — Один — того, кто прислал мне кассету, где утверждал, что он Красная Роза. Второго записал мой автоответчик после этой позорной программы Джимми Уинстона. Так вот, анализ показал, что говорил один и тот же человек.

— Я послушаю, — попросила Сюзан.

Я подошел к магнитофону и вставил кассету. Сюзан слушала, подложив руку под подбородок. Я трижды прокрутил обе записи.

Сюзан сидела не шевелясь, задумчиво глядя на магнитофон. Мы с Хоуком ждали. Наконец, Сюзан с шумом выдохнула воздух.

— Похоже, что он, — сказала она. — Я, конечно, не уверена: это может быть и кто-нибудь другой, но может быть и он.

Я вынул из магнитофона кассету. Хоук расслабленно откинулся на стуле, поставил его на две задние ножки и начал медленно и лениво покачиваться, слегка опираясь локтями на стойку. Я подумал, что он мог бы и не держаться.

Сюзан отняла руку от подбородка.

— Сейчас я тоже уверена, что это он, — проговорила она. — Но я абсолютно ничего не смогу сказать в суде как свидетель. Если все эти преступления совершил человек с такой же, как у него, патологией, то вовсе не обязательно, что это был именно он. Я могу назвать целую кучу людей со схожей патологией, которые тоже вполне могут совершить все эти преступления.

— Что же им мешает? — спросил Хоук.

— Не знаю, — пожала плечами Сюзан. — Характер, влияние других людей, степень воздействия со стороны матери, уровень собственного интеллекта, желание вылечиться... А иногда и просто случайность.

— Может, какое-то вмешательство свыше, — тихо пробормотал Хоук.

— Да брось ты, — улыбнулась Сюзан.

Хоук посмотрел на нее и тоже улыбнулся. Ни одна улыбка в мире не излучала такого душевного тепла.

— Значит, он, — заключил я.

— Да, — кивнул Хоук.

— Да, — согласилась Сюзан.

— Но мы не можем это доказать, — продолжал я.

— А отпечатки голоса? — спросила Сюзан.

— Доказывают только то, что мне дважды звонил один и тот же человек. Но это еще не значит, что звонил именно Красная Роза. И вовсе не доказывает, что тот, кого они взяли, не Красная Роза. Даже если ты недвусмысленно заявишь, что это наверняка его голос, ты не докажешь, что он Красная Роза.

— Недвусмысленно... Ну и словечки у тебя, — хмыкнул Хоук.

— Всегда держись поближе ко мне, — посоветовал я ему. — Может, когда-нибудь тоже станешь таким же умным.

— А если в моем журнале записано, что Фелтон был на приеме в тот день, когда ты гонялся за нашим ночным гостем? — не сдавалась Сюзан.

— Вместе с еще семерыми или сколькими там пациентами? — возразил я.

— А убийства? — подал голос Хоук.

— Убийства? — не поняла Сюзан.

— Сопоставь дни убийств с датами твоих сеансов, — объяснил я.

— Зачем?

— Посмотришь, что получится, — хмыкнул Хоук.

— Сейчас принесу журнал, — кивнула Сюзан и отправилась в кабинет.

— Значит, мы уверены, что это он, но никак не можем это доказать, — со вздохом заключил Хоук. — Рано или поздно придется что-то предпринимать.

— Знаю, — вздохнул я.

Вернулась Сюзан с журналом регистрации.

— Назови мне даты убийств, — попросила она.

Я знал их наизусть и без запинки продиктовал ей.

Сюзан быстро записала их своим красивым и совершенно неразборчивым почерком. Элегантный, состоящий из грациозных линий и штрихов, этот почерк обладал исключительным шармом и очарованием, но был совершенно непонятным. Часто Сюзан и сама не могла прочитать, что написала несколько дней назад.

Пока мы с Хоуком убирали посуду и полоскали чашки, Сюзан пролистала журнал. Я закрыл крышкой банку с вишневым вареньем, положил в контейнер сыр и убрал все в холодильник. Хоук вымыл руки и вытер их бумажным полотенцем.

— Вот сукин сын, — вдруг пробормотала Сюзан.

Мы с Хоуком обернулись.

— Обычно Фелтон приходит ко мне два раза в неделю, — пояснила она. — В разные дни, но обязательно дважды в неделю. Так вот, все убийства, кроме первого, произошли на следующий день после приема.

— А когда он начал посещать твои сеансы? — спросил я.

— Через две недели после первого убийства.

Мы замолчали. Лишь жужжание посудомоечной машины нарушало тишину комнаты.

— Значит, что-то на этих сеансах побуждало его к действию, — проговорила, наконец, Сюзан.

— Совсем не обязательно, — пожал плечами Хоук.

— Знаю, — нахмурилась Сюзан, сразу превратившись в доктора Сильверман, размышляющую о странностях человеческого поведения. — Но совпадение просто поразительное.

— Так в чем же тут дело? — спросил я.

Сюзан покачала головой, потом встала, подошла к окну и выглянула на залитую утренним светом Линнейн-стрит. Мы молча ждали. Хоук снова уселся на стул, я остался стоять, прислонившись спиной к раковине. Наконец Сюзан обернулась.

— По-моему, тут дело во мне, — проговорила она.

— Как так? — удивился я.

— Скорее всего я выбрала не ту тактику. И вообще я для него не подходила. Приятная женщина, обладающая какой-то властью и полномочиями. Ему было легко перенести на меня те чувства, которые он испытывал к матери.

— Но ведь ты, наверное, и хотела, чтобы так произошло? — спросил Хоук.

— Да, я предполагала, что в дальнейшем научу его управлять этими чувствами, потому что я не его мать и наши взаимные усилия постепенно изменят его состояние...

— Но получилось совсем наоборот, — закончил я.

— А получилось так, что весь его гнев к матери переключился на меня. Во мне была такая же недосягаемость и... О, Господи, у нас в университете даже есть семинар на эту тему. Здесь же все так просто. Его потребность в косвенном, символическом сексуально-карательном наказании просто усилилась из-за этого переключения. Да плюс еще случайная связь между мной и его проблемами.

— О, Боже, мне, бедному работяге, вас и не понять, — пожаловался Хоук. — Такие заумные речи тут говорите.

— Я же тебе сказал — держись за меня и всему научишься, — сказал я.

— Спасибо за предоставленную возможность, сэр, — ухмыльнулся Хоук.

Сюзан полностью ушла в свои мысли и не обращала на нас никакого внимания.

— Я должна была дать ему направление на серьезное лечение, — проговорила она наконец. — Я же чувствовала его сексуальное возбуждение во время нашей первой беседы.

— Но решила, что справишься сама, — вздохнул я.

— И помогу справиться ему.

— И через какое-то время наверняка справилась бы, — поддержал я.

— Погибло уже четыре женщины, — нахмурилась Сюзан. — У нас нет больше времени.

* * *

... «Ее дружок приходил к Мими. Соврал насчет какой-то проверки по поводу продажи облигаций, но это был он. Огромный, грозного вида, с переломанным носом. Он, точно. Она говорила с ним. Значит, она знает. — Он чувствовал, что сейчас вот-вот взорвется, словно бомба. — Значит, она знает». У него появилось такое чувство, какое всегда возникало, когда он уделывал этих чернокожих девах. Нажимал на курок и чувствовал, что взрывается... «Сука. Все разболтала, тварь паскудная. Никому нельзя доверять. Ни матери, ни жене, то есть бывшей жене, ни Ей — никому. От каждой жди потом подарочка...»

Перед глазами снова встали связанные негритянки. Фантазия всегда спасала его в минуты отчаяния. Он представил, как складывает в спортивную сумку свое «оборудование»: пластырь, веревку, пистолет. Представил Ее, с черными волосами и такими темными глазами. «Вот бы расправиться сразу со всеми, — подумал он. — Уделать всех скопом, всех в одной комнате». Он представил себе жену — бывшую жену. Как беспомощно она валяется на полу. Представил Ее. И себя. Как он стоит над ними и победно смотрит на этих мелких тварей сверху вниз. Он открыл тайник и вытащил пистолет «Смит-и-Вессон» тридцать восьмого калибра. С никелированным десятисантиметровым стволом и ореховой рукояткой. Нигде не зарегистрированный. Есть еще и служебный. Лежит в кобуре в ванной, рядом с аккуратно сложенной формой. А этот он взял в доме матери после похорон отца. Она до сих пор не знает, что он у него. Он повертел отцовский пистолет в руках и положил в спортивную сумку. Достал из тайника рулон пластыря и моток бельевой веревки и бросил следом. Он еще не знал, что будет делать. Но нужно подготовиться. Он чувствовал себя достаточно сильным и собранным, чтобы уложить сумку. Ее дружок. Может, если его не будет, он сможет неплохо провести с ней время. Чувство собранности вдруг улетучилось, как дым. Живот свело. Он вынул из сумки пистолет. Повернулся к зеркалу на дальней стене и, подняв пистолет, взглянул на свое отражение. Да, с пистолетом он смотрится солидно и грозно. Живот немного отпустило. Но не совсем. Он еще немного подумал о своих жертвах, и чувство собранности вернулось окончательно. Он повернулся боком к зеркалу и посмотрел, как выглядит с пистолетом сбоку. Со времени последнего убийства прошло уже довольно много времени. Плевать на все. Ему это просто необходимо. Он поднял пистолет, прицелился в зеркало и представил доктора Сильверман.

Глава 25

У нас с Сюзан произошел самый крупный скандал за все время нашего знакомства. Все началось, когда она сказала:

— Конечно, я больше не смогу быть его врачом.

— Конечно, нет, — согласился я.

— В понедельник он должен прийти на прием, и мне придется сообщить ему, что мы не сможем продолжать сеансы, — вздохнула она.

— Правильно. Когда у него назначено?

Сюзан раскрыла лежащий на стойке журнал.

— В одиннадцать.

— Я буду сидеть у тебя в кабинете, — сказал я. — А Хоук — в приемной.

— Нет, — покачала головой Сюзан.

— Да.

— Нет. Я не могу позволить, чтобы пациент пришел на прием и столкнулся с двумя вооруженными головорезами.

— Этот пациент убил четырех женщин, — возразил я. — И я не могу позволить тебе одной сообщить ему о том, что это сделал он и ты все знаешь.

— Боюсь, придется, — нахмурилась Сюзан. — Вы с Х суком можете стоять здесь, наверху. Но в кабинете я буду одна. Он имеет право на эту конфиденциальность.

— А я имею право сохранить тебя в живых, — не выдержал я.

— Может, ты, черт бы тебя побрал, прекратишь разговаривать со мной таким тоном, — Сюзан хлопнула ладошкой по стойке.

Мы замолчали, глядя друг на друга. Хоук сидел в кресле, безразлично наблюдая за всей этой сценой. По выражению его лица можно было решить, что мы обсуждаем мою новую прическу.

— Я не позволю тебе остаться с ним наедине, — уже спокойнее, но все так же настойчиво повторил я. — Слишком много мы уже сделали. Слишком дорого это обошлось, чтобы рисковать всем ради соблюдения профессиональной этики, ради сострадания или самоуважения, или всего вместе и еще бог знает чего.

— Ты мне не позволишь? — медленно переспросила Сюзан.

— Да, не позволю.

— Да кто ты, черт возьми, такой, что смеешь мне что-то не позволить?

— Твой «сладенький зайчик», — просто ответил я.

Хоук все так же безразлично переводил взгляд с меня на Сюзан и обратно, словно наблюдал за ничего не значащим теннисным матчем.

— Ну, а ты что скажешь? — спросила у него Сюзан.

— Я тоже не позволю тебе остаться с ним наедине.

Сюзан опустила глаза и нервно забарабанила пальцами по стойке.

— Теперь все его права заканчиваются, — добавил я.

— А мои? — вскинула брови Сюзан.

— Здесь легче. Я сильнее и могу просто заставить тебя подчиниться. Что и сделаю.

Она снова уперлась взглядом в пол и забарабанила пальцами по стойке. Я ждал. Ее дыхание стало потихоньку успокаиваться. Хоук взял из вазочки сливу, отправил в рот и выбросил косточку в мусорную корзину. Дыхание Сюзан совсем успокоилось. Она подняла глаза.

— Ладно, мой сладенький зайчик, — вздохнула она. — Можешь сидеть со мной, когда я буду разговаривать с Фелтоном.

— Спасибо, — улыбнулся я.

— Всегда пожалуйста.

— Я знал, что вы прекрасно поладите, — отечески улыбнулся Хоук.

— Да иди ты, — буркнула Сюзан.

— Уже иду, — рассмеялся Хоук.

Глава 26

Наступил понедельник. Без девяти минут одиннадцать из кабинета Сюзан появилась молодая блондинка с короткой стрижкой. Она молча сняла с крючка плащ и, даже не взглянув на меня, вышла за дверь. Я встал и зашел в кабинет. Хоук притаился наверху. Как только появится Фелтон, Сюзан пригласит его в кабинет, после чего Хоук спустится вниз и сядет в приемной.

— Он всегда является без одной минуты одиннадцать, — накануне сообщила нам Сюзан. — И в это время в приемной постоянно пусто. Если он вдруг увидит там Хоука, то может насторожиться.

— Да какая разница? — возразил я. — Хоук все равно не даст ему уйти.

— Вы и так навязали мне свою защиту, — сказала Сюзан. — Но теперь уж хватит распоряжаться.

Итак, когда Фелтон вошел в приемную, я стоял за дверью в кабинете, а Хоук ждал наверху, ожидая сигнала спуститься вниз. На Сюзан был темно-синий с белым свитер. Она вышла в приемную, пригласила Фелтона в кабинет и, дождавшись, когда он войдет, плотно закрыла двойные двери. Затем молча обошла стол и села в кресло. Фелтон остановился у входа и с изумлением уставился на меня. Я молча смотрел на него. Сегодня мы впервые видели друг друга при дневном свете.

Сюзан, наконец, нарушила молчание:

— Присаживайтесь, мистер Фелтон. Сейчас я объясню вам, почему сегодня здесь присутствует мистер Спенсер.

Мы с Фелтоном продолжали рассматривать друг друга. Ростом он был чуть выше ста восьмидесяти, тело поджарое и жилистое, что говорило о неплохой физической форме. Каштановые волосы зачесаны назад, на затылке небольшая залысина. Нестриженные усы и редкая бороденка придавали лицу несколько неопрятный вид.

— Присаживайтесь, пожалуйста, мистер Фелтон, — повторила Сюзан. Голос звучал ровно и спокойно.

Фелтон повернулся и уселся в кресло возле письменного стола, откуда мог одновременно видеть и меня, и Сюзан.

Я скрестил руки на груди и прислонился спиной к стене, стараясь придать лицу безразличное выражение. Черт бы побрал всех этих монстров. До встречи с ними готов разорвать их на куски, а встретившись и увидев, что внешне они совершенно обыкновенные люди, сразу же перестаешь думать о них, как о чудовищах и изуверах, и даже сама мысль о том, чтобы убить их, кажется уже слишком злой и жестокой.

— Так что произошло? — спросил Фелтон у Сюзан.

— Я прошу прощения за то, что позвала сюда мистера Спенсера, но мы решили, что его присутствие необходимо, — спокойно начала Сюзан. — Дело в том, что я уверена: вы — тот самый убийца, который оставляет на месте преступления красную розу. Так что в моих личных интересах было пригласить сюда мистера Спенсера и посадить еще одного господина в приемную, пока мы будем обсуждать с вами этот вопрос.

Раскрыв рот, Фелтон переводил взгляд с меня на Сюзан. Было заметно, что он изо всех сил пытается придать лицу спокойное и презрительное выражение.

— Надеюсь, что вы сами признаетесь во всем, — продолжала Сюзан. — И мне, и полиции. Если да, то я обязательно выступлю в вашу защиту. Но в любом случае при сложившихся обстоятельствах я не могу оставаться вашим врачом.

— Так вы выгоняете меня? Потому что думаете, что я убийца? — вскинул брови Фелтон.

Я заметил, что он не сказал «Красная Роза». Просто «убийца».

— Если уж мы собрались сегодня здесь все вместе, то вы, надеюсь, понимаете, что я имею достаточно веские основания для такого утверждения. Я не выгоняю вас, я просто не могу больше быть вашим врачом. Насколько, представьте, будет эффективно мое лечение, когда я буду знать, что передо мной сидит убийца, да еще и опасаться по поводу своей собственной безопасности?

Фелтон сидел очень прямо. Я видел, как напряглось все его тело. Положив локти на ручки кресла, он нервно похрустывал костяшками пальцев. Казалось, он вдруг сразу стал каким-то маленьким и немного жалким.

— Но... но вы не можете ничего доказать, — пробормотал он.

— Не могу, — согласилась Сюзан. — Но это и не входит в мои обязанности. Скажу вам больше: ни полиция, ни кто-то еще никогда не узнают от меня ничего из того, о чем мы говорили с вами на сеансах. Но я обязательно скажу полиции, что уверена в вашей виновности, как уверена в том, что это вы подбросили мне в дом красную розу и убили рыбку в моем аквариуме.

— Но... Вы не можете перестать видеться со мной, — прошептал Фелтон.

— Извините, — вздохнула Сюзан.

— Но я ничего не сделал. Нет, вы не можете. Это ваша обязанность. Вы же давали какую-то медицинскую клятву.

Сюзан покачала головой.

— Я не доктор медицины. Я доктор философии. Но даже если бы я давала клятву Гиппократа, то все равно не смогла бы продолжать наши сеансы.

— Но мне необходимо с кем-то разговаривать. У меня нет никого, с кем я мог бы поговорить. Мне нужен хотя бы кто-нибудь.

— Если вы скажете правду, мы сможем разговаривать. Но это должна быть правда, и сказана она должна быть не только мне, но и полиции, и суду. Если вы скажете правду, я постараюсь убедить их в необходимости вашего лечения. Хотя не могу сказать наверняка, что решит суд.

Фелтон сидел все так же прямо и напряженно. Только лицо его теперь стало совсем белым, а глаза наполнились слезами.

— С кем же мне теперь разговаривать? — снова прошептал он.

— Простите, но больше я ничего не могу для вас сделать, — сказала Сюзан.

— Но я не могу. Мне же необходимо... Я ничего не сделал, неужели вы мне не верите? Я ничего не сделал.

Сюзан молчала. Тело Фелтона внезапно обмякло, и он наклонился вперед.

— Вы не можете этого сделать, — проговорил он охрипшим голосом. Из глаз потекли слезы. — Я не вынесу. Я не смогу, просто не смогу. Пожалуйста, не делайте этого. Не бросайте меня. У меня же больше никого нет. Нет... прошу вас... нет...

Сюзан сидела неподвижно.

— Если вы не признаетесь, — проговорила она, наконец, — если будете и дальше продолжать все это, то сделаете только хуже для себя. Очень скоро вас поймают, — она кивнула в мою сторону. — Он знает, что вы убийца. Очень скоро он вас поймает.

Фелтон начал раскачиваться в кресле. Тело вздрагивало от рыданий.

— Нет, я не смогу, не смогу... Вы не можете меня бросить...

— Конечно, этот выбор для вас ужасен, — продолжала Сюзан. — Но это все-таки выбор, причем больший, чем имели ваши жертвы. Вы можете признаться во всем и надеяться на мою помощь и поддержку либо уйти, и тогда он, — она снова указала на меня, — и другие будут следить за вами, пока не поймают.

Фелтон продолжал раскачиваться в кресле и качать головой.

— Я ничего не сделал, — всхлипывал он. — Ничего не сделал. Ничего... — • Он сполз с кресла, упал на пол и повалился на бок. — Господи, о, Господи, я же не смогу, не смогу...

Сюзан встала, вышла из-за стола и, опустившись перед ним на корточки, погладила его по спине.

— Вы сможете, — прошептала она, — сможете. Просто потому, что у вас нет другого выхода.

Фелтон продолжал лежать на полу, Сюзан сидела рядом, положив руку ему на спину. Прошла минута, показавшаяся мне вечностью. Наконец, Фелтон успокоился. Он медленно сел, затем так же медленно поднялся на ноги и обеими руками ухватился за спинку кресла.

— Ну что ж, ладно, — процедил он сквозь зубы. — Ладно, сука, обойдусь как-нибудь и без тебя.

Сюзан вернулась за стол.

— Когда будете готовы рассказать всю правду, — сказала она, — я всегда здесь.

— Я не вернусь, — рявкнул Фелтон. — Больше ты не будешь унижать меня. Я ухожу, а ты со своим кобелем можешь трахаться тут прямо на диване, как последняя сука.

Он круто повернулся и вышел в приемную. Хоук стоял, прислонившись спиной к стене. Глаза безразлично следили за Фелтоном. Тот прошел в холл, открыл входную дверь и вышел на улицу. Хоук последовал за ним.

Я закрыл дверь.

Сюзан подняла на меня глаза и вдруг заплакала, сначала лишь всхлипывая, а потом во весь голос, опустив голову на руки и вздрагивая всем телом. Я шагнул было к ней, но остановился, почувствовав, что сейчас этого делать не нужно. Сюзан продолжала рыдать, а я тихо стоял возле нее и молчал.

Глава 27

Минут через десять Сюзан наконец успокоилась.

— Прости за слезы, — шепнула она.

— Не вини себя, — ответил я. — То, что тебе пришлось сделать, просто ужасно.

— Он убил четверых женщин, — проговорила Сюзан. — Сомневаюсь, что он сможет заставить себя остановиться. Что для него эти четыре жертвы.

— Хоук у него на хвосте, — сказал я.

— А если Фелтон удерет?

— Не удерет. Теперь Хоуку не надо прятаться. Не нужно следить, чтобы он его не заметил. Он может ходить с ним чуть не в обнимку. Нет, Хоук его не упустит.

— Нельзя допустить, чтобы он еще кого-нибудь убил.

— Знаю.

Я снял трубку стоящего у нее на столе телефона и позвонил домой Квирку. Ответила жена. Через секунду трубку взял Квирк.

— Это Фелтон, охранник из Чарлзтауна, — сообщил я.

— Ты уверен?

— Уверен. Не могу пока доказать, но знаю точно.

— Где он сейчас? — спросил Квирк.

— Только что вышел из кабинета Сюзан. Хоук у него на хвосте. Фелтон знает, что мы его вычислили. Сюзан отказала ему в лечении, так что он тут чуть не умер от горя.

— Попробую разыскать Белсона, — решил Квирк. — Посмотрим, может, сможем зацепить его дома. Ты у Сюзан?

— Да.

— Никуда не уходи. Я перезвоню.

— Буду на месте, — пообещал я и положил трубку.

— Квирк и Белсон собираются вместе с Хоуком следить за Фелтоном, — сказал я Сюзан. — Так что у него на хвосте будут уже трое. Смогут менять друг друга.

— До каких пор?

— Пока мы не найдем способа доказать его вину. А потом Квирк сможет арестовать его и убрать подальше от людей.

— А если мы не сможем доказать?

— В любом случае его нужно изолировать от общества, — вздохнул я.

— Ты имеешь в виду, что тогда ты или Хоук убьете его?

— Или Квирк. Его нельзя оставлять на свободе.

— Я знаю, ведь он убийца.

— Да, — вздохнул я.

— Но все же нужно придумать способ поймать его.

— Ну что ж, я все равно не отойду от тебя ни на шаг, пока мы не покончим с ним. Что там у тебя с остальными пациентами?

— На сегодня я отменила все приемы, — ответила Сюзан.

— Хочешь позавтракать?

— Да. А еще больше — выпить.

Мы поднялись наверх и смешали две порции водки с капелькой вермута. Сюзан бросила в стакан три маслины, а я залил все это мартини. Сюзан подняла стакан, с секунду разглядывала его — и залпом проглотила чуть ли не треть содержимого.

Холодильник стоял под стойкой. Я присел на корточки и поискал что-нибудь для завтрака. Возможности оказались весьма ограниченными.

— Там где-то валяются куриные грудки без костей, — подсказала Сюзан.

Я отыскал их на формочках для замораживания ледяных кубиков. Формочки оказались полными. Странно, обычно у Сюзан они всегда бывали пустыми. Я плеснул на сковородку немного оливкового масла, содрал с двух куриных грудок фольгу, уложил их на сковородку, полил вермутом и, накрыв крышкой, поставил на газовую плиту.

Сюзан уже расправилась с двумя третями своего коктейля.

Я порылся в буфете. Между коробкой рафинада и пачкой орехового масла отыскалась бутылочка шотландского. Я вытащил ее на свет божий и, выломав из формочек несколько ледяных кубиков, сделал себе скотч со льдом.

— А знаешь, ты все-таки был прав, — подала голос Сюзан.

— Само собой, — кивнул я. — А насчет чего?

Сюзан допила остатки коктейля и нетерпеливо помахала стаканом. Я на глазок смешал ей еще один. Получилось довольно много, по самый краешек. Но Сюзан, похоже, не обратила на это никакого внимания.

— Ну, насчет того, что не разрешил мне встречаться с Фелтоном один на один, — сказала она.

— Тут нельзя сказать прав или не прав, — ответил я. — Я просто не мог оставить тебя одну.

— Как и сейчас.

— Что?

— Тоже не можешь.

— Да.

— Даже когда за Фелтоном следит Хоук.

— Да.

— Почему? — Сюзан бросила в стакан две маслины, отчего содержимое чуть не перелилось через край. Не поднимая стакана, она отхлебнула немного коктейля и бросила внутрь еще одну маслинку.

— Когда-то я уже потерял тебя на несколько лет, — ответил я. — И обнаружил, что не могу жить без тебя. Но еще я обнаружил, что и не хочу.

— Потому что?..

— Потому что люблю тебя. Потому что ты в моей жизни как музыка в гнетущей тишине.

— Чего музыка?

— Ну, наверное, не совсем точно сказал. Я это вычитал в какой-то книжке.

Я сделал глоток скотча. Сюзан сделала глоток коктейля. Куриные грудки зашипели. Я снова полез в холодильник, чтобы найти что-нибудь на гарнир. Но там оставалась лишь брокколи да одинокая морковка. В сетке под раковиной отыскалась последняя, забытая богом луковица. Я выложил свои находки на стойку и оглянулся в поисках ножа.

— Могу сказать по-другому, — продолжал я. — Дело не в том, что я просто люблю тебя. Ты дополняешь каждый мой шаг, каждое движение.

Сюзан улыбнулась и положила в рот маслину.

— Но ты ведь уважаешь меня? — спросила она.

— Уважаю. Уважаю, как дьявол. — Это была одна из тысячи «наших» фраз, запомнившаяся после какого-то старого фильма, который мы оба смотрели еще за несколько лет до того, как познакомились.

Я нашел наконец нож и принялся чистить луковицу.

— И я тоже дополняю тебя, — продолжал я. — И все наши сильные и слабые стороны так великолепно сочетаются, что вместе мы становимся чем-то намного большим, чем просто суммой двух личностей.

Сюзан снова улыбнулась и съела еще одну маслину. Ее стакан уже почти опустел.

— Смешай мне еще один коктейль, — попросила она.

Я бросил на нее удивленный взгляд и повиновался.

— Спасибо, — кивнула Сюзан.

Я сделал глоток виски. Что ж, если на то пошло, нужно не отставать.

— Вот она, ирония любви, — проговорила Сюзан. Голос у нее стал чистым, словно прошел сквозь какой-то особый фильтр. — Все общепринятые истины популярной культуры сходятся в том, что удачная любовь основывается на общих интересах. Все эти современные службы знакомств заносят в свои компьютеры увлечения, пристрастия, способы проведения свободного времени и все остальное, что может объединять двух людей.

Я очистил лук и начал искать разделочную доску. Она оказалась за тостером, маленькая пластинка из стекловолокна, гладкая, как будто на ней ни разу не резали даже хлеба.

— На самом же деле, — продолжала Сюзан, — любовь расцветает тогда, когда встречаются два противоречивых начала. Мужское и женское. Как там у китайцев: когда йинг встречает йанг.

— Йинг и йанг?

— Ладно, не обращай внимания. Просто всегда придерживайся своего йинга.

Я покрошил лук, почистил и нарезал морковку и принялся обрабатывать брокколи.

— Именно поэтому я и разрешила тебе остаться, — улыбнулась Сюзан.

Она подперла подбородок ладонью и надкусила последнюю маслину.

— Остаться с тобой и с Фелтоном?

— Да. Потому что это было нужно больше тебе, чем мне.

— Моя слабость, так скажем.

— Угу.

Она доела маслину и допила коктейль. Я долил себе еще виски. Сюзан плеснула себе чистого мартини.

— И тебя не беспокоила мысль, что ты можешь не справиться с ним в одиночку?

— Нет, — пожала плечами Сюзан. — Потому что так оно и было бы. Я бы наверняка не справилась, если бы он вдруг попытался связать и убить меня.

— Но у тебя был пистолет, — напомнил я.

— Если бы в этот момент я о нем еще вспомнила.

Я вдруг улыбнулся, сам не зная почему.

— Так что же, черт возьми, получается? Значит, ты и сама хотела, чтобы я был с тобой?

— Частично.

— Хотела, чтобы я настоял на своем. Чтобы выиграл этот спор.

— Хотела — это слишком просто. — Сюзан оторвала взгляд от стакана и выглянула в окно. — Я и хотела, и не хотела. Мне нужна была и собственная самостоятельность, и твоя защита. А когда я так себя повела, то получила и то, и другое.

Я снял крышку со сковородки и ткнул в куриную грудку ножом. Вроде, мягкая. Я взял доску и высыпал на сковородку нарезанные овощи. Потом добавил зубок чеснока, сушеный эстрагон и закрыл крышку.

Сюзан покончила с мартини, поставила стакан на стойку, соскользнула с табурета и, подойдя ко мне, обняла меня за талию. Я взял ее за руки. Так мы стояли, не шевелясь, словно в застывшем танце. Наконец, Сюзан подняла голову, и я коснулся губами ее губ. Она обняла меня сильнее, и мы слились в долгом поцелуе. Ее тело вдруг обмякло, она запрокинула голову и взглянула мне в лицо. От выпитого ее зрачки расширились до совершенно невероятных размеров.

— В постель, — прошептала она.

Я выключил газ и поднял ее на руки. Сюзан прижалась щекой к моему плечу и обняла меня за шею. Я пронес ее через гостиную и спустился вниз, в спальню. Это оказалось совсем не так легко, как я думал, когда смотрел «Унесенные ветром».

Плетеная кровать Сюзан была накрыта коричневым покрывалом, из-под которого выглядывала голубая как небо простынь. У изголовья лежало штук восемь огромных подушек, одетых в такие же, как и покрывало, коричневые наволочки. Я опустил Сюзан на кровать. Словно обессилев, она тут же упала на спину, раскинула руки и взглянула на меня широко раскрытыми, бездонными глазами. Я вынул из кобуры пистолет, положил его на плетеный прикроватный столик и начал раздеваться. Сюзан лежала не шевелясь. Двигались лишь глаза, следя за каждым моим движением. Тело же было совершенно расслаблено. Она будто слилась с кроватью, образовав единое целое.

Наконец, вся моя одежда легла на пол.

— Раздень меня, — попросила Сюзан. Голос был тихим, но таким же чистым.

Я кивнул, немного смутившись, как всегда, когда я был голый, а партнерша нет. Я снял с Сюзан туфли, синие, на низком каблуке, и аккуратно поставил под кровать, чтобы не мешали. Бережно снял пиджак. Сюзан лежала, молча наблюдая за моими действиями и не делая никаких попыток ни помочь, ни помешать мне. Свитер снимался через голову, и тут я не смог бы справиться без ее помощи. Я обнял ее за плечи и попытался приподнять.

— Оставь свитер, — шепнула Сюзан.

— Конечно, — ответил я почему-то вдруг осипшим голосом.

— Сними юбку.

— Конечно, — мой голос осип еще больше.

Но руки делали свое дело и очень скоро на Сюзан не осталось ничего, кроме свитера. В нем она казалась мягкой и податливой, как плюшевый мишка с огромными глазами. Я лег рядом, повернулся к ней и чуть приподнялся на локте.

— Что теперь? — спросил я.

Сюзан положила голову на подушку. Бездонные глаза смотрели сквозь меня в никуда.

— Все, что хочешь, — шепнула она.

* * *

В зеркале застыл темный, немигающий глаз ствола. Он сунул пистолет за пояс и тут же быстро выхватил его снова, сразу же наведя на воображаемую цель. Еще раз. Еще. Еще. Правой рукой. Левой. Двумя. Навскидку. С локтя. С разворота.

— Ну что, козел вонючий, — прошипел он в зеркало. — Не так уж ты и крут, как я погляжу.

Он снова сунул пистолет за пояс и снова выхватил его, чуть согнув колени. «За время всего разговора у нее в кабинете ее дружок так и не сказал ни слова. Просто стоял, прислонившись к стене и скрестив на груди руки. Козел. Отрастил ручищи, как у Кинг-Конга». Он встал спиной к зеркалу, выхватил пистолет и резко развернулся, выбросив вперед правую руку. Колени напряжены, левый глаз прищурен. «Неплохо. Непохоже, чтобы этот ее дружок очень уж нервничал. Выглядел так, черт, как же он выглядел?»

— Как будто был уверен, что сможет взять меня.

Он сунул пистолет за пояс и медленно вытащил снова. На лице застыла кривая улыбка.

— Так что, думаешь, сможешь взять меня, козел вонючий?

Живот, казалось, вот-вот разорвется на части. Это началось, когда Она вышвырнула его вон. И вот теперь они вместе, а он здесь. И этот черномазый где-то рядом. О Боже, да он еще здоровее, чем этот ее дружок. Он посмотрел на спортивную сумку, раскрыл и заглянул внутрь. Моток веревки. Рулон пластыря. Он положил пистолет на ночной столик, разделся, залепил себе рот пластырем и, как мог, связал руки. Лег на кровать и представил Ее, с врезавшейся в ноги веревкой.

— Я достану тебя, слышишь, ты, сука, все равно достану, рано или поздно, — выкрикнул он что было сил, но из-под пластыря вместо слов вырвались лишь приглушенные стоны. — Вот так и ты будешь стонать, сука.

Он высвободил одну руку и принялся яростно онанировать, представляя, как она будет стонать с залепленным пластырем ртом.

— Я все равно достану тебя, сука, все равно достану.

Глава 28

Это был удивительный праздник, долгий и свободный, словно полет птицы. Наконец, Сюзан заснула как была, в своем белом пушистом свитере. Я встал с кровати, взял пистолет и, поднявшись на кухню, проверил состояние куриных грудок. Похоже, от долгого лежания в таком своеобразном маринаде они стали даже еще лучше. Я оставил их как есть, отправился в ванную и, положив пистолет на полочку, встал под душ. Ополоснувшись и вымыв голову французским ореховым шампунем, который стоял тут же, на полочке, я облачился в зеленый махровый халат, нашел под умывальником бутылочку содовой, подхватил пистолет и, вернувшись на кухню, приготовил себе виски с содовой и встал у окна. Пистолет лежал сзади на журнальном столике. На деревьях вдоль Линнейн-стрит начали распускаться почки. На другой стороне улицы перед кирпичным многоквартирным домом стояла женщина в длинной куртке поверх ситцевого платья и ритмично раскачивала детскую коляску. Из квартиры Сюзан не доносилось ни звука. Мною вновь овладело чувство спокойствия и умиротворенности, какое всегда наступало после того, как мы занимались любовью с Сюзан. У соседнего дома остановился фургон «Фидерал Экспресс». Из кабины выскочила девушка в фирменном комбинезоне и, сжимая в руках какой-то срочный пакет, отправилась к двери. Прямо напротив меня, на карниз второго этажа многоквартирного дома, опустились четыре голубя. Я снова окинул взглядом улицу. Никто не крался по ней с пистолетом и мотком веревки.

— Черт побери, — громко проговорил я.

"Если только он попробует забраться сюда, я просто убью его и покончу с этим делом раз и навсегда. Конечно, Хоук или Квирк вряд ли выпустят его из виду. Но всякое бывает. Очень трудно удержать в поле зрения того, кто знает, что за ним следят, и хочет избавиться от хвоста. А если он при этом еще умеет шевелить мозгами и может проявить изобретательность, то уследить за ним практически невозможно. И все это прекрасно понимаю и я, и Квирк, и Белсон. Понимает это и Хоук, хотя и не верит, что кто-то может обвести его вокруг пальца.

Вот поэтому я никогда и не оставлю ее одну".

Я приготовил себе еще одну порцию виски с содовой и снова выглянул в окно.

«А что, если ему самому удастся убить меня? — Я решительно покачал головой, стараясь отбросить эту мысль. Нет, нельзя думать о таких вещах. Слишком мучительно. Да и не приведет ни к чему хорошему. Чтобы оставаться самим собой и вести эту борьбу, нельзя допускать и мысли, что проиграешь. — Да и почему это вдруг он сможет меня победить?»

— Только потому, что он лучше прыгает через забор? — усмехнулся я. Голос эхом разнесся по квартире.

Так часто бывает: испытываешь страх не тогда, когда, казалось бы, нужно бояться, а когда сам внушаешь себе страшные мысли. «Но если ему удастся каким-то образом пройти меня и добраться до Сюзан... — Я снова покачал головой. — Для этого ему понадобится вначале уйти от Хоука, а потом еще пройти меня. И напасть на Сюзан раньше, чем она успеет схватиться за пистолет. Хотя... Сможет ли она вообще выстрелить в человека? Да. Да, да, да. Сможет. Сможет, если придется. И не будет нервничать. И рука не дрогнет».

Я снова выглянул на улицу.

— Ну, давай. Давай, попробуй.

Я представил себя со стороны. Идиот, разговаривающий сам с собой в пустой комнате. Да, дурацкий вид. Но что еще остается делать, если от страха сводит мышцы и выбивают барабанную дробь зубы?

Из спальни донесся голос Сюзан.

— Эй, привет. Ты где?

Я спустился вниз и подошел к кровати. Сюзан лежала на простынях все в том же свитере.

— И как только не стыдно заниматься любовью в свитере, — улыбнулся я.

— Ну скажи мне, что у нас где-то есть бутылочка диетической колы, — прошептала она.

— По-моему, видел где-то в ванной, — ответил я. — Думаю, ты не будешь возражать против теплой?

— Нет. Тащи быстрее.

Я отправился в ванную, вытащил из-под раковины кока-колу и наполнил большой стакан. Затем достал из холодильника лимон и, отрезав тонкую дольку, бросил в колу. Вернувшись в спальню, я застал Сюзан все так же лежащую на кровати. Я поставил стакан на ночной столик, собрал валяющиеся на кровати подушки и, слегка приподняв Сюзан, усадил ее на постели.

— О, Боже, — промурлыкала она.

Я придвинул к ней стакан. Она быстро схватила его обеими руками, осушила и поставила обратно на ночной столик. По-моему, она была единственным человеком, который мог пить теплую диетическую колу. Сюзан шумно вздохнула и подняла на меня глаза.

— Так что ты там говорил насчет свитера?

— Говорил, что бессовестно и распутно заниматься любовью в свитере.

— Да, — задумчиво кивнула Сюзан. — Наверное, ты прав. — Она улыбнулась. — Но валяться на кровати и пить колу в одном свитере тоже, наверное, бессовестно.

— Ничего, после пяти стаканов коктейля еще и не такое бывает, — усмехнулся я.

— Пяти?!

— Пяти.

— Боже правый, — Сюзан поджала ноги. — Сколько сейчас времени?

— Без четверти пять. Час вечернего похмелья.

Сюзан вздрогнула и обхватила руками колени.

— Может, лучше пару таблеточек аспирина?

Я подал ей две таблетки. Она отправила их в рот и запила теплой колой.

— Мы пропустили завтрак, — покачала головой Сюзан.

— По-моему, дело стоило того.

— Конечно, стоило, — улыбнулась Сюзан и тут же нахмурилась. — Но я есть хочу.

— Курочки ждут, — пригласил я.

— Так они не сгорели?

— Перед тем, как тащить тебя в спальню и отдаваться во власть твоего свитера, я успел выключить газ.

— Я знала, что ты не подведешь, — радостно улыбнулась Сюзан.

* * *

...Пора сматываться. Сумка со всем барахлом при нем, время смыться и исчезнуть есть. Он был одет в черный свитер с высоким воротом, черные джинсы и черные кроссовки. На голове — темная кепка с большим козырьком, как у торговых моряков. «Замазывать черной краской лицо нельзя: любой прохожий раскусит. К огромному негру присоединилось двое белых. Обошли вокруг дома и проверили все входы. Потом черномазый ушел. Оба белых остались. Уселись в свой фургон на другой стороне улицы, чтобы видеть и парадный, и пожарный вход. Уроды. Думают, поймали его в ловушку. — Он окинул взглядом комнату. — Нет, ни одна вещь здесь не поможет им найти его. Все голое и безликое, как паршивый сортир». Он спустился в холл, открыл заднее окно и спрыгнул на крышу пристройки. Всего каких-то полтора метра. Пробежал по крыше мимо окна, за которым какой-то толстяк вместе с женой валялся на диване и пялился в телевизор. Он взобрался по пожарной лестнице и оказался на крыше соседнего здания. Чердачная дверь открыта. Повезло. Он нырнул внутрь и осторожно двинулся вниз. В животе и в паху словно взрывались электрические разряды. Ничего. Сумка с ним, одежда неприметная, в самый раз для ночных походов. Он справится. Что бы не возникло на пути, он справится. Добравшись до первого этажа, он тихо выскользнул в заднюю дверь и вышел в переулок. В ногах взрывались все те же электрические разряды, но дыхание было легким и свободным. Он дошел до улицы и растворился в темноте, унося с собой свое страшное снаряжение.

Глава 29

Сюзан снова отменила все приемы, и мы отправились ко мне в контору на встречу с Квирком, Белсоном и Хоуком.

— Единственное, что я могу сказать, — начал Квирк, — это то, что он вылез через заднее окно. Там сзади к дому примыкает одноэтажная пристройка. Скорее всего, спрыгнул на крышу и по ней добрался до соседнего здания. А там поднялся по пожарной лестнице, влез в чердачную дверь и спустился вниз. Ну и через задний вход — на Кордис-стрит.

— Что в квартире? — спросил я.

— Разве мы имеем право на обыск без ордера? — притворно удивился Белсон.

— Имеем, имеем, — проворчал я.

— Ни хрена там нет, — буркнул Квирк. — Абсолютно ничего. Какие-то шмотки, телевизор, банки из-под томатного сока. Как будто никто там и не жил никогда.

— Что он сейчас может делать? — спросил я у Сюзан.

— Не знаю. Сейчас у него в голове бог знает что происходит. Потребность давит. До этого даже мои сеансы не могли удержать его от убийств, а теперь... — Она покачала головой.

— А ты не могла бы продолжать эти сеансы до тех пор, пока мы не схватим его? — спросил Квирк.

— Вы бы лучше следили за ним получше, — нахмурился Хоук. Как обычно, он стоял у окна, прислонившись спиной к стене.

Квирк обменялся с ним быстрыми взглядами, все понял и кивнул.

— Извини, — обратился он к Сюзан. — Глупый вопрос.

— После того, как мы проворонили Фелтона, у лейтенанта паршиво на душе, — объяснил Белсон. — У меня, кстати, не лучше.

Сюзан молча кивнула.

— А мог он обозлиться на тебя? — спросил Квирк.

— Вполне. Я же обидела его. И мать тоже обижала его. Так что сейчас он охвачен просто безудержной яростью. Раньше, когда им овладевала злоба, он не мог выплеснуть ее непосредственно на объект, поэтому и пользовался символикой. Но как он теперь будет давать ей выход, сказать трудно. Может, он попытается расправиться лично со мной, а может, снова найдет кого-то, кто будет символизировать меня. И невозможно догадаться, каким будет этот символ.

— Значит, теперь у нас еще меньше шансов найти его, чем раньше, — вздохнул я. — Раньше мы хоть знали, что он нападает на черных женщин, которым за сорок. А теперь, когда он может наказать тебя...

— Ладно, — заключил Квирк. — Начинаем поиск. Я еще в отпуске, но уж как-нибудь сумею договориться с десятком-другим знакомых полицейских, чтобы они тоже подключились.

— Есть его фотография? — спросил я.

— Да, из конторы, где он работал.

— Я останусь с Сюзан, — предупредил я. — Он вполне может вернуться.

— Мы поможем, — кивнул Квирк. — А его бывшая жена?

Я взглянул на Хоука.

— Буду счастлив встретиться с ней, — кивнул он. — Если, конечно, не нужно тебя подстраховать.

— Нет, — покачал головой я. — Я все время буду рядом с Сюзан.

— Смотри, будь осторожна, — Хоук взглянул на Сюзан. — Если я понадоблюсь, звякни Генри.

— Хорошо, — улыбнулась Сюзан. — Спасибо.

Хоук, Белсон и Квирк ушли. В кабинете сразу стало очень тихо.

— Ну, а мы что делаем? — спросила Сюзан.

— Мамаша, — напомнил я. — В таких случаях мы обычно ищем мамашу.

— Думаешь, он отправится к матери?

— Он ведь перенес на тебя многие чувства, которые испытывал к ней?

— Да.

— Значит теперь, когда он зол на тебя, вся его ярость вполне может быть направлена на нее. Логично?

— Логично, — согласилась Сюзан.

— К тому же я просто уверен, что сюда он больше не сунется.

Глава 30

В этом году я ездил на черном джипе с высоким верхом и таким количеством всевозможных приспособлений, что, глядя на всю эту роскошь, не мог удержаться от улыбки при воспоминании о том гробике на колесах, который мне доводилось водить в Корее. Мы с Сюзан остановились недалеко от дома матери Фелтона. Она занимала весь первый этаж большого трехэтажного строения, стоящего как раз напротив пляжа «Кинге бич» в Суампскотте.

— Пистолет в сумочке? — спросил я у Сюзан.

— Да.

— Сумочка расстегнута?

— Да.

— Хорошо.

Мой собственный пистолет покоился в наплечной кобуре под курткой с расстегнутой молнией. Я заглушил мотор и открыл окно. В салон ворвался свежий запах океана.

— Это ты в справочнике телохранителя вычитал, — улыбнулась Сюзан, — что женщину, которую охраняешь, нужно брать с собой на поиски человека, от которого ее охраняешь?

Я помолчал.

Стояло ясное весеннее утро. Молодые мамаши с детьми, пожилые даны с собачками и ухоженные старички с тросточками — все высыпали на берег и мирно прогуливались по пляжу, протянувшемуся на несколько миль через Суампскотт и Лини до самого Нейханта. Улица шла вдоль береговой линии. С одной стороны тротуара тянулась широкая дорога, с другой — бесконечная металлическая ограда, за которой уходила вниз трехметровая стена, а у ее подножья — пляж и темная гладь океана, несущего свои волны от самой Португалии. На горизонте застыл длинный танкер, только что вышедший из Бостонской бухты.

— Я не могу оставить тебя одну, — наконец, заговорил я. — И в то же время должен искать Фелтона. Так что будем заниматься этим вместе.

— Я все понимаю, — кивнула Сюзан. — Может, мне даже и нравились бы эти приключения, если бы не страх.

— Не волнуйся, ты в надежных руках, — подбодрил я.

И вдруг в зеркале заднего вида я увидел Фелтона. Он только что появился из-за угла и шел прямо в нашу сторону. На плече висела синяя спортивная сумка. Он был одет во все черное и очень походил на ниндзю из японских фильмов.

— Фелтон, — шепнул я Сюзан. — Наклонись и поцелуй меня.

Сюзан быстро развернулась и полностью прикрыла меня своим телом. Фелтон прошел по тротуару мимо нашего джипа. Я наблюдал за ним одним глазом сквозь волосы Сюзан. Он двигался очень осторожно, даже слишком осторожно, словно мальчишка, играющий в войну. Итак, он прошел мимо нас и свернул прямо к дому матери.

— Иногда лучше быть удачливым, чем рассудительным, — улыбнулся я Сюзан.

Она откинулась на сиденье и следила взглядом за Фелтоном.

— Ну и что теперь?

— Понятия не имею, — признался я. — Черт его знает, что представляет собой эта мамаша. Если он ей расскажет обо всем, как ты думаешь, она ему поможет?

— Я знаю ее только по его описанию и восприятию. Если оно соответствует действительности, то ее будет заботить только одно: как оградить от неприятностей себя. Если для этого нужно будет помочь ему, она поможет. Если ей будет безопаснее сдать его, она и глазом не моргнет. Как сказал ее сынок, ее ничуть не заботит, что думают о ней окружающие.

— Зачем же он к ней заявился?

— Не знаю.

— Ведь в присутствии мамаши он всегда становится особенно ранимым и уязвимым, так?

— Так, — кивнула Сюзан.

— Ладно, — вздохнул я. — Но одет он явно в боевые доспехи. Прямо как Рэмбо на тропе войны.

Фелтон подошел к дому матери и исчез за дверью.

— У него спортивная сумка, — продолжал рассуждать я. — Может быть, там просто чистые носки и зубная щетка. А может, веревка, пластырь и пистолет тридцать восьмого калибра. Если мы поймаем его с этим пистолетом — он наш.

— Было бы хорошо иметь серьезную улику, — сказала Сюзан.

— Но было бы просто глупо расхаживать с оружием убийства, зная, что на нем висит четыре трупа.

— А может, он специально дает нам шанс поймать его.

— Если он хочет, чтобы его поймали.

— Одна его часть наверняка хочет, — ответила Сюзан. — Та, что привела его ко мне на лечение. И та, что заставила его писать и звонить.

— И заявиться сюда, к мамаше, прямо средь бела дня, — добавил я. — Ладно, пошли в дом.

— И что потом?

— Посмотрим по обстановке.

— Но разве у нас есть право на глазах у матери?..

— Сюзи, — вздохнул я. — До сих пор я почти все время играл в твою игру. Но сейчас мы перешли на мою территорию. И будем делать так, как решу я.

— Потому что?..

— Потому что в этих вещах я разбираюсь лучше тебя. Потому что это моя работа.

Сюзан замолчала и снова взглянула на дом миссис Фелтон.

— К тому же вполне может быть, что он приволок с собой веревку и пластырь для самой мамочки, — добавил я.

Сюзан задумчиво кивнула и открыла дверцу джипа.

Глава 31

Сразу за входной дверью начинался небольшой холл с рыжевато-коричневыми узорчатыми обоями. Справа располагалась крошечная столовая с обеденным столом и двумя кухонными шкафчиками. Слева находилась гостиная, задрапированная яркой тканью с огромными красными цветами. Фелтон сидел в ярко-красном бархатном кресле в глубине комнаты. Мать расположилась на диване, покрытом цветастым покрывалом.

— Это еще кто? — вскинула брови миссис Фелтон.

Она оказалась невысокой женщиной с заостренным лицом и золотисто-каштановыми волосами, завитыми на «перманент». На ней было серо-зеленое платье и зеленые туфли на высоком каблуке.

— Меня зовут Спенсер, миссис Фелтон, — представился я. — А это доктор Сильверман.

Миссис Фелтон перевела взгляд на доктора Сильверман и хмуро сдвинула брови. Обычно все доктора — мужчины. Да и фамилия какая-то еврейская — Сильверман. Фелтон продолжал неподвижно сидеть в кресле, глядя в одну точку куда-то между мной и Сюзан. Спортивная сумка стояла на полу рядом с креслом.

— Что вам нужно? — еще сильнее нахмурилась миссис Фелтон. — Вообще-то у нас принято стучать.

— Миссис Фелтон, вам известно, что совершил ваш сын? — спросил я.

Подглядывал в женскую раздевалку? Подложил учительнице кнопку на стул? Ну, что еще? Ее лицо застыло, глаза сузились. Она повернулась к Фелтону.

— О чем они говорят, Гордон? Что ты там опять натворил?

Фелтон не шелохнулся.

— Ничего, — спокойно ответил он. — Я их не знаю.

— Доктор Сильверман — психотерапевт вашего сына, — пояснил я.

Черты лица миссис Фелтон еще больше заострились.

— Психо?.. — попыталась повторить она.

— Психотерапевт, — повторил я. — Доктор Сильверман психолог. Она лечила вашего сына.

Ее лицо сморщилось, словно резиновая маска.

— И что он наговорил?

— Про вас? — я улыбнулся. — Очень долго рассказывать.

— Гордон, что ты там обо мне наговорил?

Фелтон, казалось, окаменел.

— Я вообще не признаю все эти психологические штучки, — заявил он наконец. — Большинство этих врачей еще более сумасшедшие, чем их пациенты.

— Конечно, уж ты-то знаешь, — криво усмехнулся я.

Мы замолчали. В комнате нависла тяжелая тишина. Я не имел ни малейшего понятия, что делать дальше. Если надавить слишком сильно, Фелтон может снова замкнуться. Если сразу же проверить содержимое его сумки и потом окажется, что там действительно только носки и зубная щетка, счет сразу станет один-ноль в пользу Фелтона, а его больной психике нельзя давать набирать очки. Если же пойти напролом и рассказать его мамаше, кто он есть на самом деле, она может еще, чего доброго, грохнуться в обморок или выкинуть какой-нибудь фортель, либо просто-напросто обозвать нас лжецами и выпроводить вон. А это опять-таки дает Фелтону лишние очки.

Мы все так же стояли у входа в гостиную: я чуть впереди, Сюзан — на шаг сзади. На противоположной стене я заметил дверь, скорее всего ведущую на кухню. Но для того, чтобы добраться до нее, Фелтону потребовалось бы встать и обойти вокруг кресла. Если он ухитрится сделать это быстрее, чем я смогу остановить его, я потеряю даже те очки, которые уже собрал.

— Гордон, — наконец нарушила молчание миссис Фелтон. — Так о чем идет речь?

— Ни о чем, — ответил Фелтон. Голос прозвучал глухо, словно застрял где-то в горле.

— Знаете, я скажу вам одну вещь, — обратилась к нам миссис Фелтон. — Ни у одного мальчика не было лучшей матери, чем у Гордона. Я никогда не оставляла его ни на минуту. Я всегда была с ним и помогала пережить любую неприятность. Всю жизнь чуть ли не ползала перед ним на брюхе.

Я взглянул на Фелтона.

— Ну что, малыш, она права?

Фелтон, наконец, очнулся от своих мыслей и перевел взгляд на Сюзан.

— Видите? — прошептал он. — Видите теперь, что это за женщина?

— Гордон, — вскинула брови миссис Фелтон. — Что ты такое говоришь? Не смей со мной так разговаривать.

Фелтон не отрывал взгляда от Сюзан.

— Разве я с ней разговаривал? Нет, я разговаривал с вами. А она говорит, чтобы я не смел так разговаривать с ней.

— Гордон, не смей, — повторила миссис Фелтон.

— Ну, видите? — Фелтон криво улыбнулся. — Очень хорошо, доктор, что вы сюда пришли. Может теперь вы поверите тому, что я о ней рассказывал.

Я украдкой взглянул на Сюзан. Она молчала.

— Все, Гордон, хватит, — нахмурилась миссис Фелтон. — Если ты попал в беду, я хочу знать, в чем дело. Только не нужно больше дерзить мне.

Фелтон повернул голову и окинул ее злобным взглядом.

— Знаешь, ма, — медленно проговорил он, — пошла бы ты к ... матери, сука.

Миссис Фелтон отпрянула назад, словно от удара. От лица отлила кровь.

— Что?! — прошептала она.

Фелтон вдруг рывком вскочил с кресла.

— Я сказал, чтобы ты шла к... матери. Ты тут рассказывала, как ползала на своем дерьмовом брюхе всю мою дерьмовую жизнь, но мне надоело слушать этот бред. Доктор Сильверман прекрасно знает, что к чему. Ты меня самого заставляла ползать перед тобой на брюхе. Ты никогда не любила меня. И никого не любила. Ты любила меня, когда я делал то, что тебе нравится, и ненавидела, когда я делал то, что тебе не по вкусу. Но и то, и другое — полная чушь. Ты просто холодная сука, ты загубила всю мою жизнь, вот что ты сделала.

Я чуть не взвыл от восторга, хотя все это и было сказано слишком поздно. Короткая, счастливая жизнь Гордона Фелтона. Но мать, казалось, даже не поняла, о чем он говорил.

— Гордон, я запрещаю тебе произносить такие слова в моем доме. Тебе придется уйти. И забрать с собой своих друзей.

Она выпрямилась на диване.

— "Такие слова"? — Фелтон улыбнулся еще шире. — В смысле «сука» и «иди к такой матери»? — Он пронзил ее злобным взглядом. — Да ты хоть знаешь, что я совершил?

— Гордон, я твоя мать. И ты сделаешь то, что я тебе сказала.

— Я спрашиваю, ты знаешь, что я совершил? — повторил Фелтон. — Читала про убийцу Красную Розу? — Голос звучал теперь весело, чуть ли не радостно. — Ну так что? Знаком тебе этот парень? Который связывает цветных девок и стреляет им прямо в задницу?

Миссис Фелтон отвернулась и не мигая уставилась на торшер возле дивана.

Фелтон раскинул руки и залился истерическим смехом.

— Так это я, мамуля. Это я сделал. Ну, как тебе это нравится, а, ма? Твой мальчик Гордон стал знаменитостью.

Миссис Фелтон повернулась к нему.

— Замолчи, — прошипела она. — Замолчи сию же минуту. Я больше не хочу слышать ни одного слова. Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь.

— Что я с тобой делаю. Чернушка? Да, я стал убийцей, Чернушка, и это ты сделала меня таким.

— Не смей называть меня по прозвищу, — рявкнула миссис Фелтон. — Я отказываюсь слушать. — Она снова отвернулась к торшеру.

Фелтон продолжал стоять, раскинув руки. Улыбка начала постепенно гаснуть. Мать не мигая смотрела на торшер. Видя, что она отвернулась, он перевел взгляд на Сюзан.

— Вы?

Сюзан медленно покачала головой.

Глаза Фелтона вдруг наполнились слезами. Он посмотрел на меня.

— Значит, ты, Большой Дружок. Ты и я.

— Что в сумке, Гордон? — спросил я.

Он потупился. Как же можно было забыть? Он снова поднял глаза.

— Мое барахло. — В его наполнившихся слезами глазах мелькнуло отчаяние. — А ордер у тебя есть? — Глаза забегали по комнате.

— Конечно есть, вот, — ответил я и вытащил пистолет.

Краем глаза его заметила миссис Фелтон. Оказывается, не так уж сосредоточенно она рассматривала торшер.

— Господи Боже мой, Святая Мария, — прошептала она.

Я прошел через комнату, поднял сумку и передал Сюзан. Она расстегнула молнию и заглянула внутрь.

— Пластырь, бельевая веревка и револьвер, — сообщила она. — И еще гигиенические перчатки.

Я не отрываясь смотрел на Фелтона. Он тоже глядел на меня. В глазах все еще стояли слезы.

— Вот и все, — сказал я.

Фелтон слабо улыбнулся и пожал плечами.

— Беги, — вдруг шепнула ему миссис Фелтон.

Он взглянул на нее так, словно видел впервые в жизни.

— Беги, Гордон. Мы скажем, что они лгут. Никто не узнает.

— Ма...

— Беги, — цыкнула она. Голос стал хриплым, почти гортанным. — Беги, беги, беги, беги...

— Пистолет выдаст его с головой, миссис Фелтон, — сказал я.

— Не выдаст. Никто не должен ничего узнать. Никто.

Она встала с дивана и подошла к сыну.

— Доверь это мне, — шепнула она. — И беги, прошу тебя ради Бога, беги.

Она встала между нами. Я положил руку ей на плечо. Внезапно она с силой ударила Фелтона по лицу.

— Беги, мерзкое отродье!

Фелтон взглянул на нее с таким ужасом, что у меня перехватило дыхание. Он круто развернулся и бросился на кухню. Миссис Фелтон схватила меня за руку, в которой был пистолет.

— Беги! — завопила она. — Беги, беги, беги, беги, беги.

Я оттолкнул ее в сторону и обернулся на Сюзан. Она держала свой пистолет в руках. Черт возьми.

— Я справлюсь, — крикнула она. — Давай за ним.

Я выскочил в заднюю дверь и кинулся за Фелтоном.

Глава 32

Когда я завернул за угол, Фелтон уже перебежал на другую сторону улицы и, подскочив к лестнице, ведущей на пляж, бросился вниз. Я сунул пистолет обратно в кобуру, застегнул ремешок и метнулся следом. Молнией промелькнули под ногами ступеньки. Но не успел я еще спуститься вниз, как Фелтон был уже метрах в ста от лестницы, быстро удаляясь в сторону Нейханта. Я побежал по мокрому песку. Только бы не потерять его из виду.

С моря прямо в лицо дул свежий ветер. Да, мирового рекорда при такой погоде не установишь. Песок проваливался и расползался под ногами. Фелтон двигался чуть быстрее. Но я не нервничал. Я знал, что смогу запросто пробежать километров двадцать, а то и больше. Он наверняка выдохнется гораздо быстрее. По спине потекли струйки пота. Я на бегу снял куртку и бросил прямо на песок. Какой-то парень, прогуливающий огромного сенбернара, с изумлением уставился на торчащий из подмышки пистолет.

Песок просто выводил из себя. Я был тяжелее Фелтона, и ноги увязали намного глубже. Сам же Фелтон, казалось, легко скользил по поверхности, едва касаясь земли. Я поднажал, изо всех сил борясь с предательским песком. «Кольт» больно бил по ребрам, отмеряя каждый шаг. Впереди пляж прерывался грудой огромных валунов. Фелтон быстро вскарабкался на самый верх и начал спуск. Когда я подбежал к первому камню, он уже исчез из поля зрения. Камень сплошь оброс водорослями и ракушками. Вся куча казалась какого-то ржавого цвета. О крайние валуны разбивались морские волны. Я осторожно начал перебираться на другую сторону. Был отлив. Во время прилива большая часть валунов наверняка скрывалась под водой. Водоросли тем не менее оказались мокрыми. Для моллюсков, конечно, неплохо. Но мне не очень-то удобно. О подножье нижнего валуна разбилась большая волна, обдав меня вихрем соленых брызг. Наконец я перебрался на другую сторону и взглянул на свои ободранные о ракушки руки. Еще одна волна окатила меня соленым душем. Неплохая прогулка. Свежий морской воздух, легкая пробежка. Наслаждайся, Спенсер.

Фелтон уже несся по пляжу. Я быстро перевел дыхание и снова бросился в погоню. Он оглянулся, прибавил скорость, и расстояние между нами начало быстро увеличиваться. Если бы он смог еще немного сохранить такой темп, то очень скоро наверняка оставил бы меня с носом.

Я вдруг почувствовал себя лучше. Ноги побежали легко и свободно, тело сбросило напряжение и расслабилось, приспособившись к проклятому песку. Завтра икры наверняка будут жечь огнем, но сейчас мышцы работали четко и слаженно, как хорошо смазанный механизм.

Фелтон начал спотыкаться. Тоже, небось, страдал от песка. Но вот он снова оглянулся, увидел, что я все еще бегу следом, и, опустив голову, еще больше поддал газу. И зачем он выбрал себе такой маршрут? Если бы Фелтон побежал по тротуару и нырнул во дворы, то сейчас наверняка был бы в полной безопасности. Ведь даже теперь он все еще опережал меня метров на сто пятьдесят. Хотя, с другой стороны, если и до сих пор Фелтон никогда не руководствовался в своих поступках здравым рассудком, то как можно ожидать, что он вдруг появится у него сейчас?

Скорее всего, он убегал просто как дикий зверь, в сторону открытого пространства. Я свободно вдыхал свежий морской воздух, словно бежал наперегонки с приятелем. Неплохие соревнования. Догнать убийцу-психопата. Ну что, Горди, было у тебя в жизни что-нибудь интереснее? Может, когда я догоню его, мы пожмем друг другу руки и выпьем по кружечке пивка? Впереди показалась еще одна груда валунов. Фелтон еще не добрался до нее. Хорошо. Эта куча оказалась выше предыдущей. Верхние камни были сухие и совсем без водорослей. На этот раз я взобрался наверх намного легче. Даже дыхание не сбилось. Я просто перепрыгивал с камня на камень, продвигаясь лишь немного медленнее, чем во время бега по песку. О нижние валуны все так же разбивались морские волны, разбрасывая вокруг миллионы брызг, но теперь они почти не доставали до меня. Мы быстро преодолели препятствие и снова побежали вдоль берега. Фелтон, похоже, начал выдыхаться. Пробираясь сквозь груду валунов, он то и дело спотыкался и цеплялся за них руками, а спрыгнув на песок, не устоял на ногах и упал. Когда я перебрался на другую сторону, нас разделяло всего метров семьдесят. Расстояние начало уменьшаться. Фелтон в очередной раз оглянулся. Я увеличил скорость. Теперь впереди на несколько километров тянулась ровная полоса пляжа без всяких видимых препятствий. «Ну, Горди, покажи, на что ты способен». В такт шагам в голове зазвучала какая-то знакомая мелодия: «Мы ко-ле-со про-дол-жа-ем вер-теть...» Слева от меня уходила за горизонт бескрайняя гладь океана. Иллюзия свободы. Наверное, последняя иллюзия Фелтона, увлекшая его на этот пустынный берег. Какой открытый простор, но сверни на него — и тут же погибнешь. «...Гор-да-я Мэ-ри бу-дет го-реть». Фелтон споткнулся и растянулся на песке, но быстро поднялся и тяжело побежал дальше. Быстро-то быстро, а расстояние между нами сократилось еще метров на десять и продолжало таять. Ралли на песке.

Фелтон сильно наклонился вперед, словно лошадь, тянущая тяжелую телегу. Шаг стал неуверенным, руки двигались совершенно не в такт. Я сократил расстояние до шестидесяти метров. До пятидесяти пяти. До пятидесяти. В полукилометре показался небольшой мыс, окруженный огромными валунами. Фелтон снова оглянулся и с надеждой посмотрел направо, где высокая стена отделяла его от улицы. Теперь он бежал по почти сухому участку берега, и скорость немного возросла. Он снова оглянулся. Рот широко раскрыт, из груди вырывается хриплое, прерывистое дыхание. Как у спринтеров, сбившихся с ритма. Он почти остановился, но тут же опомнился и из последних сил рванулся вперед. Когда Фелтон достиг мыса, расстояние между нами снова увеличилось метров на пять. Он начал карабкаться наверх, немного отклоняясь от вертикали в сторону моря. Руки и ноги не слушались, словно действовали сами по себе. Казалось, он больше расползается в стороны, чем поднимается вверх. Я подбежал к камням и полез за ним. Тело стало гибким и легким, почти невесомым, мышцы работали слаженно и четко. Гордость американского спорта, удивительный Человек-паук. Это была самая высокая каменная груда из всех, что попались нам на пути. Один ее конец уходил прямо в море. Фелтон карабкался из последпих сил, продолжая сдвигаться в сторону океана. Он оглядывался. Казалось, его целью было теперь лишь преодоление какого-то одного конкретного камня. Перебраться через этот. Так... А теперь через этот. Только бы не упасть. Я приблизился. Замедлил темп. Спокойнее. Он уже не убегал. Я вообще не мог понять, что он делает, но он лез туда, откуда будет невозможно двигаться дальше. Еще одно последнее усилие — и он в ловушке. Теперь с трех сторон его окружало море. Начинался прилив, и в пятнадцати метрах под ним среди валунов кипела и пенилась вода. Фелтон тяжело опустился на огромный камень с плоской поверхностью, слегка наклоненной в сторону берега. Он прислонился к камню спиной и уперся ногами в нижний валун. Прерывистое дыхание превратилось во всхлипывание. Он плакал.

Я легко перепрыгивал с камня на камень. В лицо отчаянно дул ветер. Испуганные чайки срывались со своих мест, кружили в небе и снова опускались на камни, но уже на более безопасном расстоянии. Сейчас нас с Фелтоном разделяла всего пара метров. Я остановился. Его лицо было мокрым от пота и слез. На содранных руках алела кровь. Он громко всхлипывал и тяжело дышал.

Где-то над головой завыли сирены. Наверное, Сюзан вызвала полицию. Но нам предстоял еще долгий обратный путь по пляжу, теперь уже шагом.

— Привет, попрыгунчик, — улыбнулся я.

Фелтон посмотрел сквозь меня куда-то вдаль, на что-то, чего не мог видеть ни я, ни кто-либо еще, на что-то, видимое только ему одному и только сейчас, когда глаза застилали слезы, а из груди вырывалось хриплое дыхание.

— Нужно идти, — позвал я.

Звук сирен все еще разрезал воздух, но теперь их было уже меньше. Несколько машин с включенными мигалками остановились над нами, и полицейские принялись что-то громко орать в мегафон. Механические голоса, вещающие о темной стороне жизни. Я не оглядывался. Я прекрасно знал, как все это выглядит. Я и так смотрел на это слишком часто, слишком часто видел загнанные в угол жизни, слишком часто сам загонял эти жизни в угол.

— Пристрели меня, — выдохнул Фелтон.

Я отрицательно покачал головой.

— Ты же знаешь... что будет... со мной... в тюрьме.

Я кивнул.

Фелтон взглянул вниз, на пенящиеся среди камней волны.

— Если... я буду прыгать... ты... остановишь меня?

Я покачал головой и тоже посмотрел на море.

— И все-таки подожди умирать, — сказал я.

Дыхание Фелтона начало потихоньку выравниваться. Он все еще плакал, но, поскольку дышать стало немного легче, рыдания уже не казались такими неистовыми. Теперь он смотрел действительно на меня.

— Я ведь сумасшедший, ты же знаешь?

— Да.

— Они поместят меня в какую-нибудь клинику? Они мне помогут?

— Возможно, — ответил я. — Но, по-моему, у них там человек семьсот таких, как ты, и всего один психотерапевт. Так что эта помощь будет немного отличаться от той, к которой ты привык.

Прилив наступал, обдавая нас все большим количеством брызг. Я промок насквозь. Волосы прилипали к голове, по лицу стекали соленые струйки. Дыхание почти выровнялось, сердце билось ровно и спокойно. Как здорово было бы сейчас выпить пару кружек холодного пивка и, может даже, мирно поболтать с кем-то, кто не совершал зверских убийств. Сверху из мегафона донесся чей-то громкий голос:

— Говорит полиция Линна, вам нужна помощь?

Не оборачиваясь, я поднял руку и махнул, чтобы они убирались.

— Это она, — простонал Фелтон. — Это она сделала меня таким. Я должен был стать таким.

Я пожал плечами.

— Ну, давай, — сказал я. — Нужно идти.

— Не могу, — всхлипнул Фелтон.

— Я помогу.

Я шагнул к нему, взял его за руки и потянул к себе. Его ноги потеряли опору, и он начал сползать вниз. Я обхватил его за талию и поднял на руки. Он прижался ко мне мокрой щекой и, обняв за шею, разрыдался, что-то бормоча и уткнувшись лицом в грудь. Я прислушался.

— Папа, — всхлипывал он. — Папа... папочка...

Я долго держал его на руках, испытывая одновременно и жалость, и отвращение, пока к нам не подобрались двое полицейских, и все втроем мы снесли его вниз.

Глава 33

Мы с Сюзан сидели в новом японском ресторане в центре Бостона, пытаясь справиться с экзотическим рыбным блюдом под названием «суши». Сюзан орудовала палочками, да так ловко, что я едва поспевал за ней со своей вилкой.

— О, Боже, — наконец не выдержал я. — Да эта рыба вообще какая-то сырая.

— Попросить, чтобы унесли? — улыбнулась Сюзан.

Я отставил в сторону рыбу и принялся за овощную темпуру и домашнее пиво.

— Лучше шефа сейчас не злить, — заметил я. — Ему еще креветок мне готовить.

— Тогда я доем, — вздохнула Сюзан и подняла пиалу с саке.

— За тебя, марафонец, — улыбнулась она.

— Бегают не только на скорость, — заметил я.

— Слушай, я же видела, как ты стреляешь. По-моему, ты вполне мог застрелить его прямо на бегу, как зайца.

— Наверное, — я пожал плечами. — А когда он карабкался по этим валунам, я бы наверняка не промахнулся.

— Но ты не выстрелил, — Сюзан загадочно улыбнулась. — И, кажется, я знаю, почему.

— Ну и почему же?

— В первый раз, когда ты погнался за ним, он удрал от тебя.

— Ну, тогда просто изгородь помешала, — вставил я.

— И на этот раз, — продолжала Сюзан, — тебе хотелось догнать его и поймать.

— Взять реванш? Да ну тебя. Слишком уж по-детски звучит.

— И тем не менее, — снова улыбнулась Сюзан.

— Ну, тебе виднее, психолог ты наш, — вздохнул я.

Сюзан удовлетворенно отправила в рот кусочек «суши».

— Квирк и Белсон вернулись из отпуска? — спросила она.

— Да.

— Ну и что, хоть извинились перед ними?

— Ага, держи карман шире, — усмехнулся я. — Теперь каждый бьет себя в грудь и доказывает, что все время был на стороне Квирка.

— А что с этим негром, которого они взяли?

— С Уошборном? Будут судить за убийство жены.

— А Гордона Фелтона?

— Думаю, закосит под сумасшедшего и отправится в Бриджуотер или еще какую-нибудь клинику. Откуда ему уже не выйти.

— Ну, будь он нормальным, он бы не совершил всех этих убийств, — возразила Сюзан.

— Да, однако тысячи людей вырастают в таких же условиях и страдают от тех же проблем, но никто почему-то не выходит на улицу с пушкой и не убивает несчастных женщин.

— Бог его знает, — пожала плечами Сюзан. — Я, конечно, могу выдвинуть тебе чисто научную теорию по этому поводу. Ну, например, о бесконечном множестве абберантностей человеческой психики. То есть, во всем мире нет двух людей с одинаковыми проблемами... Но это то же самое, что и «Бог его знает», только другими словами.

— А его можно вылечить? — спросил я.

— Только не в Бриджуотере, — покачала головой Сюзан.

— Это я понимаю. Но при правильном подходе его болезнь излечима?

Сюзан съела еще один кусочек «суши» и запила глотком саки.

— Вылечить — это, мне кажется, не совсем подходящее слово. Ему можно помочь. Сделать так, чтобы его состояние не ухудшалось, освободить его от того давления, которое толкает его на все эти ужасные преступления, перенаправить, что ли. Ну, то есть, чтобы его поступки приобрели менее деструктивный характер.

— И все?

— Я понимаю, что это звучит слишком научно, но я не знаю, как ответить по-другому. К тому же направление и результат лечения, конечно, зависят еще и от тяжести его поступков. Если вся его патология выражается в том, что он, скажем, ворует женские колготки, то в этом случае можно с уверенностью заявить, что такая болезнь излечима. Потому что, если ты ошибешься, последствия не будут слишком ужасными. Но здесь... Кто поручится, что после освобождения из клиники он не убьет еще кого-нибудь? Я бы, например, никогда не взяла на себя такую ответственность.

Официантка убрала пустые тарелки и поставила на стол темпуру из креветок, вареный рис и еще одну кружку пива для меня. Когда она ушла, я сказал:

— Знаешь, Сюзан, мне почему-то очень жалко этого Фелтона.

— Да, — вздохнула Сюзан.

— Но тех женщин, что он убил, жалко еще больше.

— Да, — снова вздохнула Сюзан. — А что насчет его матери?

— Тяжело, — покачал головой я.

— Но возможно. Подумай, как умело манипулировала она своей жизнью, не обладая никакой властью, кроме власти любви.

— И все зря. Ее репутация все равно будет испорчена.

— Жестоко, — нахмурилась Сюзан.

Ну, у меня-то никогда не было матери, — пожал плечами я. — Может поэтому я не очень-то восприимчив ко всем этим вещам.

— Возможно. Но у тебя еще и просто сильный характер.

Я взял теплую бутылку саке и наполнил пиалу.

— А знаешь, что мне понравилось во всем этом деле? — спросил я.

— Ну?

— Мне понравились мы с тобой.

Сюзан кивнула.

— Мы с тобой мне всегда нравились, — продолжал я. — Но сейчас мы имели просто великолепную возможность переругаться и опротиветь друг другу, и я очень рад, что этого не произошло.

— Да, — согласилась Сюзан. — Мы постоянно стояли друг у друга на дороге.

— Но не стали от этого относиться друг к другу недоброжелательно. И все время были добры друг к другу.

— Почти все время.

— Ну, можно сказать, всегда.

Сюзан улыбнулась и взяла меня за руку.

— Да, интересная была ситуация, — сказала она. — Ты постоянно говорил мне, как должна работать я, а я все время учила работать тебя. И оба при этом боролись за собственную самостоятельность.

— Не рискну подписаться под словом «мы», — заметил я. — Но позволь мне предложить тебе маленькую награду за такое полное понимание моих проблем.

— Я не хочу идти в Фенуэй-парк и смотреть на этих дурацких клоунов, — взмолилась Сюзан.

— Ну, вообще-то я имел в виду экзотический сексуальный конгресс, — заметил я.

— С дурацкими клоунами?

— Да нет, после летнего отпуска они стали слишком толстыми и неповоротливыми, — ответил я. — Ты достойна гораздо большего, ты достойна меня — Спенсера-Быстрая Нога.

— О да, — вздохнула Сюзан. — Боюсь, что только этого я и достойна.

— Ну так что, может после обеда поедем к тебе и займемся чем-то более приятным?

— Конечно, — улыбнулась Сюзан.

— В свитере или без? — спросил я.

Сюзан подняла глаза и окинула меня долгим взглядом своих бездонных темных глаз. На лице застыло удивленное выражение, что могло означать улыбку. И вдруг с ней произошло то, чего я не видел ни разу в жизни. То, чего, наверняка, еще не видел ни один человек.

Она покраснела.

* * *

...В камере было жарко. Тюрьму наполняли злые, отчаянные крики и грязная ругань. Ему еще ни разу не доводилось сидеть в тюрьме. В камере не было света. Яркие электрические лампочки в коридоре отбрасывали длинные тени. Пахло мочой, дерьмом, испарениями, водопроводными трубами, человеческими телами, сигаретами и страхом. В камере не было никого, кроме него. Злой, пугающий мужской мир. Темный и зловонный мир без женщин. Все уже знают. Все заключенные смеялись над ним, когда его вели в камеру. Негры следили за каждым его шагом. Лежа на грязном голом матрасе, он рыдал, закрыв лицо руками. Но никому не было до него никакого дела. Никому. Он остался совершенно один. Одиночество жгло огнем живот, ползало по спине и сдавливало горло. Он чувствовал себя маленьким, слабым и жалким. «Никому он не нужен. Никому. Ни одному человеку... — Он вспомнил, как лежал в кровати рядом с матерью... Единственное, о чем он так и не рассказал психотерапевту. — Материнское тело. Обнаженное, слегка пахнущее кухней, дотрагивающееся до него. Ее рука трогает, гладит, сдавливает. Запах белого вина, материнские звуки, тихие, немые звуки. Она кладет его сверху и впускает в себя»... Он сел на кровати и снял рубашку. Обвязал один рукав вокруг шеи, встал и подошел к решетчатой двери камеры. Никого. Он поставил ноги на нижний прут решетки и, держась одной рукой, полез наверх. Затем просунул руки сквозь решетку, крепко привязал свободный рукав рубашки к верхней планке и повернулся лицом к камере.

— Я никому не сказал, — простонал он. Голос эхом прокатился по пустой камере и растаял в зловещей темноте. — Я никому не сказал об этом, мама, — прошептал он и, отпустив руки, прыгнул вниз.

Примечания

1

Букв: звонкий гласный (англ.)

2

Черный (англ.).

Content

Роберт Паркер
Багровое веселье

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Примечания