Татьяна Бокова

Я влюбилась в четверг. ПрЫнцы без сердца…

…Россыпь слов. Поступок. Мысль. Чувств безбрежное раздолье… В жизни все имеет смысл, если создано с любовью…

Посвящается моим самым дорогим и любимым людям на свете: лучшим во всей Вселенной родителям Светлане и Виктору и обожаемому сыну Саше.

Спасибо уважаемым издателям, которые поверили в меня, и всем читателям, остановившим свое внимание на этой книге.

…Жизнь – только такая, какой ты ее видишь.

В ней есть все и для каждого.

А если тебе чего-то недостает – ищи!

Оно есть. Рядом. Самое-самое.

Только твое. И обязательно найдется.

Помни об этом.

Всегда.

Тайна голубого конверта

Хлоп… По ногам больно ударила тяжелая пластиковая дверь. Поспешно вытолкнув меня из теплого чрева московского метро, она уже разевала пасть перед следующей жертвой.

«Некогда. Некогда. Шевелитесь, поторапливайтесь, проходите…» – слышалось в ее противном скрипе.

На секунду замешкавшись, я потерла ушибленное место.

Бум… Глухой удар в спину, и моя модная дамская сумка, тяжелая до невозможности, слетела с плеча.

Бамс… Тремя килограммами апельсинов по коленке.

Нет. Лучше уж не останавливаться. Быстрее на выход, не разгоняясь и не отставая, вместе с дружной толпой безликих пассажиров общественного транспорта.

Уф!.. В ноздри ударил свежий воздух… Две-три секунды на застегивание всяческих пуговиц, укутывание носа в воротник… До уличного простора остался один поворот, несколько секунд времени и всего одно, теперь уже последнее, усилие – девять скользких ступенек наверх.

О нет! Навстречу мне из сырых сумерек последних дней октября приближались липкие снежинки. «Боже, за что?..» мое нутро, и рука обреченно потянулась в карман. Иди сюда, мягонькая и тепленькая, греющая ушки и оттеняющая щечки. Пробил твой час, ненавистное изобретение человечества! Злостный враг всех женщин под миленьким названием «ша-поч-ка»!

Разрушитель выстраданных поутру женских причесок – уложенных локонов, гладких прядок и завитых кудряшек.

Это ты превращаешь «волшебную фею» в «ободранную кошку» с приплюснутыми и торчащими в стороны ошметками волос не первой свежести!

И все же «кошкой» быть лучше, чем согласиться на снежный сугроб на макушке или примостить на ухоженной челке парочку о-ча-ро-вательных сосулек.

Уверенно нахлобучив шапочку цвета Барби, я шагнула на улицу.

Что дождь со снегом, что снеге дождем… Что в шапке, что без шапки… Все едино. Лишь бы домой, скорее домой, любой ценой, не оглядываясь и не отвлекаясь, мимо продрогших лоточников и ярких витрин магазинов, мимо всей этой уличной жизни, по касательной…

«Смотри под ноги, – притормозила я себя, сосредоточиваясь на поиске редких островков льда в месиве луж. – В модных сапожках на шпильке ножку надо ставить наверняка! Как у сапера, нет у тебя права на ошибку. Ошибка – и хрямс каблучок. Ошибка – и смерть башмачкам. Раз – шажок, два – шажок, умничка-девочка».

Но трудно все время смотреть под ноги, когда так хочется домой, а из-за поворота в любое мгновение может выскочить автобус.

Ну и что, что дом – на расстоянии одной автобусной остановки от метро?

Ну и что, что врачи говорят – надо больше ходить пешком?

Долой солидность и размеренность… И врачей долой с их советами. Долой!

Домой! Домой!

Сегодня счастливый день – у меня свидание! Нет, не так! Сви-да-ни-е! С моим мужчиной. Он такой умный, добрый, щедрый. Он, наверное, как всегда, принесет с собой коробку конфет и бутылку шампанского. Ну и что, что я не люблю эту отдающую дрожжами шипучку, а от шоколадных конфет с одинаковыми начинками из варенья ноет зуб (внизу, справа), зато я уже год стараюсь любить его! И прощать… И понимать… Изо всех сил. Боже, как же это трудно, даже если он друг детства!

И я представила своего прЫнца, который в это время, наверное, уже мужественно продирался ко мне сквозь московские пробки. Как скоро я увижу его в своем дверном проеме – в модных туфлях, в коротком пальто нараспашку, причесанного и ухоженного!.. Конечно, зачем ему галоши, зонтик или шапка-ушанка, если есть серебристый железный конь с иностранной родословной?

Я мельком взглянула на свои забрызганные грязью сапожки и перешла на галоп. Надо еще успеть ужин подогреть и себя в порядок привести…

Бегом за автобусом, расталкивая и обгоняя. А теперь на автобусе, теснясь и толкаясь. Ничего, еще чуть-чуть, домой, домой, до дома-то осталось всего два шага.

Эти два шага я преодолела мучительно и с потерями. Почему? «Ищите мужчину, и вы найдете проблемы», – иногда говорят женщины и почему-то оказываются правы.

Голубоглазый блондин… Он встретился мне там, в автобусной давке, улыбчивый и галантный. Он стоял рядом и не сводил с меня своих голубых очей. Нет, это еще не все! Он поддержал меня под руку, когда водитель резко тормознул непослушную машину. И даже больше! Он вышел со мной, и подал мне руку, и взял мою сумочку, и сопроводил меня, почти парализованную от счастья, по скользкому тротуару до самой лавочки. Он поправил мою сползшую от удивления на лоб шапочку, и я чуть было не представилась ему нежным именем «Золушка».

А пока я грезила наяву, он махнул мне рукой, вспрыгнул на подножку и умчался вдаль, прихватив с собой мою сумку, тяжеленную до невозможности. Определенно, он хотел облегчить мою участь, ведь негоже Золушкам разгуливать по слякоти с тяжестями в руках. А может быть, он желал сохранить память о таинственной незнакомке и теперь будет перебирать принадлежащие мне вещи долгими вечерами на зимовке в Антарктиде или в капитанской рубке во время многомесячного плавания…

Громко хлюпая носом, я стояла на пустой остановке и пыталась подсчитать потери от встречи с еще одним сказочным образом мужского рода. Материальные потери сводились к дорогой помаде, новой туши, любимому зеркальцу, трем килограммам апельсинов и еще целой куче того, что неотвратимо скапливается в недрах дамских сумок, подолгу не видит белого света и в любой момент может крайне пригодиться. Моральный ущерб не взялся бы подсчитывать и швейцарский банкир.

Я достала из кармана кошелек, толстенький на ощупь и абсолютно пустой по своей сути. В нем позвякивали мелкие монетки, хранились чьи-то пожелтевшие визитные карточки, смятые бумажки с номерами каких-то телефонов, заколка (с давних времен, когда у меня были длинные волосы), таблетки от неизвестно чего и еще какой-то мусор. Только денег там не было. Кошелек на месте и мусор на месте, а денег нет.

Стоило лишь задуматься о кошельках и сумочках – вещах изящных и малогабаритных, а слово «мусор» замигало в мозгу красной лампочкой. Мусор, мусор… Чтобы вся жизнь не стала сплошным мусором, с каждым отдельным его скоплением необходимо нещадно бороться…

С этой почему-то успокоившей меня мыслью я подошла к урне и высыпала в нее из кошелька все до последней крошки. Так-то лучше. Кошелек на месте. И мусора в нем нет. Правда, и денег тоже. Все мои деньги остались в сумочке, где они хранились, ради их безопасности, в косметичке. Да, в косметичке. Вместо косметики. А косметика лежала во внутреннем кармане сумки. А все, что не попадало в косметичку или карманы, складывалось в кошелек. Вот так. Все наоборот. Чтобы мошенников и воров запутать. Мне так подруга посоветовала. Сама я, конечно, тоже путалась, что где лежит, вечно искала что-то в кожаных недрах, но ведь легкой жизни мы исторически не ищем, правда? И следы запутывать – у нас в генах, наследственное, от предков-партизан.

От мыслей о запутанной роли человеческого существования меня отвлек знакомый звонок. Мобильник… Мой? Дрожащими руками я выловила со дна кармана оказавшееся там по счастливой моей оплошности родное серебристое тельце. Ну, порадуй же меня!

– Алло!

– Курочка, это я… – ангельским басом проворковал мужчина моего сердца. Господи, ну почему курочка?

– Привет… Лёшик, ты уже скоро?

– М-м-м… У меня тут… В смысле… задерживаюсь я. Не знаю, на сколько. Может, давай лучше на следующую среду перенесем? Пораньше освобожусь, и весь вечер наш будет! Алло… Ты меня слышишь, рыбка?

– У рыбки только что украли сумку с ключами и деньгами… – с трудом выдавила из себя я, цепляясь за свою беду, как за соломинку, в надежде, что уж в этом случае он точно бросит все дела и прилетит меня спасать.

– У какой рыбки? Что украли? – не понял любимый.

– У меня. Украли сумку. Вот. На остановке. Схватил и уехал на автобусе.

В трубке напряженно молчали.

– Ты сама в порядке?

– Да.

– Слава Богу. Слушай, котик, а Анюта дома?

Мне хотелось крикнуть во все горло: «При чем здесь Анюта?» – но я безропотно сказала «да» и всхлипнула как можно тише.

– Иди скорей домой, она тебе дверь откроет, побудет с тобой.

Я молчала.

– Да не переживай ты так. Главное – сама в порядке. Замки сменить нужно, а деньги – они что, бумажки… Эх, елки-моталки, я подскочить не могу… – Лешка говорил все тише.

«Может, он и правда на важном совещании? Зря я обижаюсь…» – не успела подумать я, как он зловещим шепотом добавил:

– Моей приспичило все этажи обойти, уже некуда сумки с покупками складывать, полный багажник… Нанял же ей водителя, так нет – меня вдобавок к нему подавай!

Лешик сам себя оборвал на полуслове, а спустя мгновение подвел замечательный итог всем моим годовалым сомнениям.

– Но ты же все понимаешь, да? Ты же у меня сильная… Так ведь, зайчик?

Он говорил еще что-то, а зайчик молча вытирал крокодиловы слезки.

– Алло! Алло! Наташка? Я тебе позвоню! Ты меня слышишь? На-та-аш!..

Я слышала, слышала… и, кажется, наконец услышала все. Даже то, что он и не говорил… И с каждым его словом очень быстро, как запах дешевого одеколона, стали улетучиваться мои мечты о нем, о нас, заменяясь на картинки пережитых рядом с ним неприятных мгновений.

Господи, да где ж мои глаза были? Он же не зайчик, и не рыбка, и не птенчик. Он ведь самый настоящий…

И я позволила себе произнести это вслух, хотя и едва слышным шепотом:

– Свинтус обыкновенный. Козел… с бубенчиками, индюшатина расфуфыренная… – И уже громче: – Да пошел ты!..

Нет людей без недостатков. Истинная правда. Но у Лешика ко всем полагающимся каждому из нас изъянов был еще один, которого не должно быть у любимого мужчины, – он был женат. И я знала! Он связан, обязан… В этом случае, даже если очень хочется, все равно нельзя. Нельзя! Слышите, девчонки всего мира? НИ-НИ! Не трогать. Забыть и думать. Сама виновата. Курица безмозглая. Овца серая…

Мысленно перечислив добрую половину обитателей стандартного зоопарка, я изо всех сил, словно вредное насекомое, мучившее воображаемых животных, придавила к холодному корпусу кнопку отбоя и мысленно подвела жирную черту под неудавшимися отношениями с очередным смертельно женатым прЫнцем.

Собственно, не такой и очередной он был… Совсем не много было в моей жизни мужчин. Все время с семнадцати и до тридцати лет было посвящено лишь одному – мужу, теперь бывшему, но с ним не сложилось.

Эти последние три года одиночного плавания… дали мне… несколько знакомств.

Филипп… Сердце сжалось от боли при мысли о нем… Далеком. Недоступном. До сих пор незабытом.

Мишка помогал мне все это время, как мог… Спасибо ему за дружбу верную…

А теперь вот Алексей. Дружок с детства, в одном дворе росли. Он попробовал войти в мою жизнь в роли романтического героя. Лешка ходил за мной лет с десяти (правда, ему было уже тринадцать, и что он нашел тогда во мне, долговязой неуклюжине?), но только теперь, после развода с мужем, я взглянула на него наконец как на представителя противоположного пола, и мы попытались построить друг для друга «Храм нежного чувства» на месте крепкого фундамента давней дружбы… Получилась кривая-косая хижина с худой крышей и щелями в стенах…

На этих словах мое бедное сердечко снова больно вздрогнуло.

Очень хотелось бы уже прекратить эти душевные мыканья, чтобы появился наконец рядом со мной тот самый, по-настоящему единственный, с которым можно было бы идти за руку до самой смерти!..

Где же ты, половиночка моя, неприкаянная? Вот она я!!! Ау!!! Ау! Ну находись же! Заждалась я уже, почти верить перестала… А может, и нет тебя на этом свете? Может, я – какой-нибудь левый ботинок с витрины, настолько выгоревший от прямых лучей солнца, что для него теперь если и есть где-то на складе предназначенная ему пара, то и она не подойдет, не состыкуется?!

Но и сдаваться в плен кому ни попадя я все равно не согласна! Так что с сегодняшнего дня исправляюсь. Никакого больше романа между нами! Никакого больше Лешки в моей жизни! Пусть не подходит ко мне на пушечный выстрел!!! Ни он! Ни другие! Фу… Стало, кажется, легче. Груза на моих плечах действительно с каждой минутой становилось все меньше.

Свободной, независимой девушкой, не отяжеленной бесперспективным романом и пухлой дамской сумочкой, я шагнула в ледяное месиво, с наслаждением прислушиваясь к хрустнувшему, словно переломанный хребет динозавра, льду под моими ногами.

Шире шаг. Раз. Два. Словно гвозди, забивая каблуки в промерзший асфальт, я мужественно преодолевала последние метры моего «славного» пути домой.

Но беда не приходит одна. Неловкое движение, и теперь уже не лед под ногами, а моя лучшая юбка предательски затрещала по шву.

«Понимаю, милая, тяжело удерживать столько наросших на мои бока лишних килограммов. Ну потерпи, потерпи! Теперь уж точно, с горя, запишусь – и на аэробику, и на каланетику… Что там еще выдумано? Аквамучения, диетический массаж!..

Все. Начинаю новую жизнь.

Но! Никакой новой любви, никаких новых мужчин. От них только самооценка падает. Занимаюсь собой, любимой, своим здоровьем, карьерой, конечно… Только бы реорганизация не началась, а то уволят еще… Нет. Никаких плохих мыслей. Один позитив. Все будет хорошо… Ведь правда?»

В надежде (которая опять никак не желала умирать, чтоб ей!) я подняла черные от расплывшейся туши глаза к небу, но оно было напрочь затянуто серыми тучами. Вот так всегда – никакой поддержки от окружающей среды: ни тебе луны ночью, ни тебе солнца днем. Где вы, небесные светила? Хорошо жить на юге, там хотя бы погода радует, а в северных широтах…

Собственно, предаваться философии сил уже не было, но и в подъезд без ключей я попасть все равно не могла. Стояла немым вопросительным знаком и тыкала на все кнопки кодового замка, вспоминая нужный порядок цифр, в ожидании какой-нибудь соседки. Действительно, из-за угла дома очень скоро вынырнул сосед – молодой и привлекательный новый жилец со второго этажа. Но меня уже тошнило от всех этих молодых и привлекательных, при ближайшем рассмотрении оказывавшихся прЫнцами высшей категории. Поверишь такому, войдешь с ним в подъезд, а там запросто получишь чем-нибудь тяжелым по голове…

Я пропустила вперед удивленного моим взъерошенно-настороженным видом соседа и, внимательно вглядываясь в его спину, вошла следом.

В подъезде тускло, но все же светила лампочка. Лифт не работал. Сосед пулей взлетел на свой этаж – похоже, он торопился смотреть последний выпуск криминальной хроники. Сегодня он точно будет вглядываться в мелькающие там подозрительные лица из опасения обнаружить мой фоторобот… А может быть, и он, как я прЫнцев, боится всяких прЫнцесс типа меня, неизвестно по какой причине околачивающихся у дверей в темное время суток… Ха-ха! Весело…

Мне надо было всего двумя этажами выше, и все равно без приключений не обошлось. На третьем – с лестничной клетки вылетела собака и перепугала до смерти. Зато рядом с моей квартирой на четвертом этаже по-прежнему находилась квартира самой замечательной соседки на свете и моей лучшей подруги в одном лице. А у Анютки, слава Богу, в целости и сохранности лежали запасные ключи от моей двери, что было так кстати, так кстати!

Через пять минут я пластом лежала поперек своей кровати с компрессом на голове, бутербродом в руке и сбивчиво жаловалась подружке на свою горькую судьбу.

– А он что? А ты что? А он что? А ты что? – сокрушаясь, причитала Анютка, машинально размешивая для меня давно растворившийся кусочек сахара в кружке горьковато-душистого мятного чая.

А я? Что я? Я ничего. Не хуже других одиноких красавиц, с распахнутыми душами гуляющих по широким просторам родной отчизны.

Прошел денек? Прошел. Ну и что, что отвратительно-неудачный?.. Мы боролись? Боролись. Делали все, что могли? Делали. Значит, чего-то добились. И наверняка хоть чуть-чуть, но приблизилось к нам наше женское – великое и загадочное – «Все будет хорошо!».

Заворачиваясь после горячего душа в нежную махровую шерстку банного халата, я твердила, как древнее заклинание, эти три слова, привораживая светлое будущее. И мой внутренний голос вторил эхом. Все его четыре Противоречивости, а именно: Здравый Смысл, Совесть, Жалость и Вредность – выступали единым фронтом, что бывало крайне редко.

«Все действительно будет! – хором уговаривали они меня. – Надо только определить для себя раз и навсегда, что тебе нужно в этой жизни, и разобраться наконец, кто ты есть на этом свете…» «Господи, как я устала! Как надоело все… – бурчала я им в ответ. – Надо-е-ло… Надо-е-хать… Уехать, что ли, куда-нибудь подальше? На Луну бы хорошо, да, говорят, там еще труднее, чем у нас тут, дышится… В деревню к тетке? В глушь, в Саратов? Эх, давно пора, только нет у меня никого нигде, сижу всю жизнь в своем городе, как лягушка в болоте, и квакаю направо-налево… Хотя… Бывают еще и лягушки-путешественницы, кажется?»

Я подошла к зеркалу, вглядываясь в запотевшую поверхность, словно в недосягаемую линию горизонта, туда, где края далекие, теплые, заморские… Но сквозь покрытое мелкими капельками воды Зазеркалье было проблематично разглядеть как дальние сказочные страны, так и ответы на мучившие меня в последнее время вопросы. А пора бы, пора бы уже определиться, во имя какой такой благой цели и на какие такие муки я готова пойти в своей жизни… Через несколько дней как-никак стукнет тридцать три. Возраст Христа.

* * *

На следующее утро, к счастью, субботнее, я легко встала рано и энергично принялась задела. Уже и раньше я замечала за собой эту странность – когда жизнь в очередной раз загоняла меня в угол, откуда ни возьмись появлялись недюжинные силы бороться за свое место под солнцем со страстью, достойной лучшего применения.

Я составила длинный список дел на день, все пункты которого наконец касались только меня и моего скромного существования. Никакого «мужского рода» в планах на будущее! Прежде всего я вызвала мастеров сменить дверные замки и тут же рьяно принялась за уборку. Я драила, мыла, терла, скоблила все, что попадалось под руку, не столько освобождаясь от пыли и грязи, сколько уничтожая следы пребывания в моей квартире (или душе?) мужчины, вычеркнутого вчера из списка живых.

Лешик, правда, еще не знал о постигшей его участи. Пока я рвала его фотки, отправляла в мусорное ведро его подарки – плюшевого слоника (это что, намек?), свинью-копилку (похоже, все-таки намек…), сердечко на палочке с идиотской надписью «Вечно люби меня» (нет, ну не эгоист?)… мой, уже бывший, выпускал в моем направлении хиленькие стрелы Амура. Каждые полчаса мобильный телефон взвизгивал, то вызывая на связь, то принимая сообщение.

Заслышав характерные звуки, я терпеливо отставляла швабру, откладывала тряпки, охорашивалась перед зеркалом, как будто он мог меня увидеть, и гордо шла на зов, чтобы с чувством глубокого удовлетворения прочитать и тут же стереть из памяти всяческие его эсэмэсные извинения и сопутствующие им любовные охи-вздохи. Или же просто нажать на кнопку «Сброс», выразив таким образом свое теперешнее отношение к его персоне.

Хоть и сомнительное, но все же какое удовольствие самой расставлять точки! (Пусть даже там, где ставить их совсем не хочется.)

Как сказал бы мой наимудрейший родственник, а именно – родной папочка: «Надо. Есть такое, понятное с детства, хлесткое слово „на-до“!»

Сердцу-то было давным-давно ясно, что и на этот раз поезд любви мчался под откос, а мой избранник скорее всего уже был готов спрыгнуть на ходу и только выбирал для этого подходящий момент, такой, чтобы и овцы целы были, и волки сыты. Не будем углубляться, кто тут «овцы», а кто «волки», все равно любая женщина знает, что такое «давай останемся друзьями». (Для тех, кто по счастливой случайности не в курсе, запоминайте – это так, чтобы ты ему жить не мешала, а ОЙ с тобой всегда связаться мог, если что…)

А самое главное, как мне казалось в тот момент, мой прЫнц хотел, чтобы его возвращение в семейное гнездышко – к заждавшейся его жене, диетическому питанию и прочим домашним радостям – было мягким и безболезненным. Именно поэтому, а не из-за напряга в работе и повышенной бдительности его супруги, мы начали реже встречаться, я стала походить на умное животное, ожидающее очереди на бойне, а он – на сентиментального палача, вздыхающего от своей тягостной участи.

Нет, я вообще-то ничего против семейного образа жизни, его или своего, никогда не имела. Совсем наоборот! Я выросла в дружной крепкой семье и мечтала растить своих детей в похожей атмосфере. И у меня почти получилось. Как-то, «на заре туманной юности», я по любви создала одну миленькую ячейку общества, родила очаровательного малыша. Вот с атмосферой только не вышло… Слишком часто она становилась раскаленной, как поверхность Венеры. И спустя несколько лет, вся в волдырях, ошпаренная и обожженная (фигурально, конечно, выражаясь), я сбежала на волю от своего законного прЫнца, прихватив с собой лишь пару чемоданов, мешок горького опыта и маленький осколочек бывшей любви – любимого сынишку Павлика.

«Ну взгляни на себя! Ну что за умница, ну что за красавица!» – убеждал меня изнутри мой Здравый Смысл, и я, отгоняя тоскливые мысли и до боли втянув живот подальше под ребра, завертелась перед зеркалом, принимая очаровательные, на мой взгляд, позы.

Вглядываясь в чужое лицо, мы обычно анализируем морщины, складки, мешки, пытаясь через внешность познать человеческую душу, ее достоинства и пороки, а разглядывая свое изображение, считаем года, пережитые нашей кожей. Как нам не хочется признавать, что зеркало отразило не столько возраст кожного покрова, сколько все следы наших переживаний, настроений, результатов мыслительной деятельности, физических страданий и даже лишнюю рюмку спиртного. Но по сравнению с моей попыткой вглядеться в себя прошлой ночью Зазеркалье было настроено снисходительно и отразило мою мордочку достаточно благосклонно.

На меня смотрела (даже сейчас, после вчерашних нервов и слез) хорошенькая «рыженькая лисичка» с лукавыми глазками, черненькими бровками и аленькими губками. Ну все, кажется, для счастья есть. «И куда только они смотрят?» – задумалась я, и мой взгляд непроизвольно стал смещаться с лица куда-то ниже. Ниже. Еще ниже… Эх, мужчины! Куда бы вы ни смотрели – чего уж Всевышнего гневить? – везде округлостей всяких хватает. Хотя… Если бы Он, то есть Всевышний, моего мнения спросил, когда меня создавал, я бы, конечно, ВСЕ не так сделала! Тут – поуже, ясное дело. Здесь – подлиннее, чтобы такая линия плааав-ная… А тут? Ну что за безобразие? Отрезать, отрезать! Побольше!.. Я принялась нещадно оттягивать свои бока в районе талии, сокрушаясь, что у них там, на небесах, похоже, к результатам конкурсов красоты никто не прислушивается…

Радостно тренькнул дверной звонок.

Ой, уже двенадцать! Пора открывать «Салон красоты».

…А что? Когда хочется все бросить и уехать куда глаза глядят, по-моему, самое время взяться за что-то важное и привести это в порядок… Если хочешь улучшить свою жизнь, почему бы не улучшить для начала свою внешность, вдруг тоже пригодится?

Стоило мне только приоткрыть дверь, как я перестала принадлежать себе. Изображая непринужденность, с веселым щебетом в прихожую влетела стайка моих подруг. Картину происходящего можно было назвать «Поддержим подругу всеми своими слабыми женскими силами!».

Иришка, со сверкающей всеми цветами радуги французской помадой на губах поверх обворожительной голливудской улыбки, пряча жгуче-карие глазищи под чуть затемненными очками, кинулась обниматься и все приговаривала, что я «ну просто никогда еще так отлично не выглядела!».

Танюха, размахивая перед моим носом вместо нашатыря бутылкой какого-то заморского вина, тыкала в меня букетиком незрелых розочек, то ли проверяя на прочность, то ли призывая почувствовать аромат весны, которая обязательно наступит… месяцев через пять.

Скромная Инночка, хрупкая веснушчатая девочка-длинноножка, наш добровольный и по-дружески почти бесплатный массажист-косметолог, в это время уже доставала из огромного шуршащего пакета тюбики и баночки с волшебными жидкостями и сказочными кремиками, не переставая бормотать рекламные заклинания, смыслом которых было то, что она обязательно сейчас сделает из меня «конфетку».

Настоящие подруги! Как тщательно они приготовились выводить меня из состояния депрессии, как яростно бросились спасать всеми возможными средствами!

…В дверном проеме появилась сонная, всклокоченная Анютка в маминой ночной рубашке 56-го размера. Еле передвигая ногами, вся увешанная сумками и пакетами со снедью и напитками, она на автопилоте проползла мимо по коридору в сторону кухни.

Ну кто ж из моего окружения не знает Анютку и ее самообладание?.. Никакие стихийные бедствия не могли вывести эту сотрудницу МВД из равновесия, поэтому девчонки, направляясь ко мне, сначала завалились к ней, подняли ее с кровати и притащили ко мне для усиления своей целительной мощи.

Только усиление из моей милиционерши в это утро было никакое. Полночи она исполняла свой служебный долг, помогая мне в мельчайших подробностях восстанавливать картину ограбления (правда, в милицию идти отговорила). А оставшееся время до рассвета Анюткин укрепляла мою пошатнувшуюся уверенность в себе, так как теперь я искренне считала, что не способна вызвать у мужчин никаких серьезных намерений, кроме желания ограбить. И так подружка моя до-укрепляла меня, что ее внешний вид стал давать еще больше оснований для сочувствия, чем мой собственный.

Но… Как бы ни выглядела в то утро бедная Анютка, все-таки официально «объектом» была я, о чем мне постоянно напоминали заботливые вздохи и приветливые поглаживания милых подружек. Я незаметно вошла в роль, разжалобилась от сочувствия к самой себе и… прослезилась.

– Тих-тих-тихо! У нас тут платоооочек где-то был! Щааас мы!.. – тоном профессиональной нянечки заголосила Иринка, принимая из Танюхиных рук новенький, видно, специально купленный для этого случая, розовенький носовой платок со счастливым рисуночком.

– Нееее!.. – принялась брыкаться я, отступая в комнату и на ходу рукой размазывая слезы по лицу. Надо же совесть-то все-таки иметь!

– Все будет хорошо, девчонки! Все будет!

Лишь через полчаса возбуждение стало спадать. Сидя узким кружочком вокруг кухонного стола, все наконец начали успокаиваться. Чтобы быстрее прийти к единому мнению, что от перенесенных душевных ран я не обязана умирать немедленно, мы, во-первых, прикончили бутылочку сладенького винца, во-вторых, распотрошили целую пачку ментоловых сигарет, а в-третьих, опустошили холодильник. Более мелкие преступления, такие как «выкрикивание феминистских тостов под бурные аплодисменты собравшихся» или «словесные обвинения сильной половины человечества в душевной и физической слабости», конечно, не в счет.

Наконец страсти улеглись, и мы приступили к главному. Процесс массового превращения золушек в прЫнцесс пошел без сучка и задоринки…

Танюха склонила накрытую полотенцем голову над кастрюлей с отварной картошкой. Нет, не подумайте, что она лечила насморк; наша «железная леди», исповедующая в жизни принцип «Будь истинной женщиной – используй мужчин», трогательно распаривала кожу перед косметической чисткой лица.

Худышка Иринка, и в свои тридцать восемь выглядевшая ровней собственной дочери, полулежала в кресле, впитывая в себя кальциевую маску. В халате нараспашку и резиновой плавательной шапочке на голове, под которую были старательно убраны все волосинки до единой, она пыталась не шевелиться, усмиряя свою природную кавказскую энергичность. Вид, надо сказать, не для слабонервных! Лицо, шея и область декольте были покрыты толстым-толстым слоем белой извести, которая к тому же стягивала кожу, не давая ни единого шанса улыбнуться или что-то произнести. Но кожа вокруг глаз оставалась нетронутой, поэтому Иринушка все равно умудрялась активно участвовать в разговоре, энергично хлопая ресницами и выразительно вращая глазами на манер заправской вампирши из фильма ужасов.

Анютка, моя спокойная и обстоятельная брюнеточка, конечно же, наоборот, от души наслаждалась покоем. На ее лбу, щеках и в районе глаз живописно разместились огуречные кружочки, а кисти рук отмокали в детской мисочке с каким-то раствором мутного цвета.

Я же, как главная героиня дня и возможная лягушка-путешественница, лежала на самом выгодном месте, поперек кровати, и получала высшее удовольствие…

Массаж лица! Сколько хвалебных слов можно посвятить этому удивительно целебному и в высшей степени приятному процессу! Мои щечки розовели, кожица разглаживалась, лицо молодело, свежело и на глазах приобретало здоровый вид. Мои натянутые нервы успокаивались, мышцы расслаблялись, дыхание выравнивалось… «Я солнце. Я большое горячее солнце. Я прекрасно и яснолико… Я радостно и спокойно. Я излучаю тепло. Много тепла и света. Я освещаю… всем женщинам дорогу… прямую и ровную дорогу… к счастью… к счастью… к счастью…» Тьфу ты, кажется, это из какой-то другой оперы…

Под нежные постукивания и мягкие поглаживания Инночкиных пальчиков я совсем задремала, но все же нет-нет, но умудрялась продираться сквозь сладкие сонные волны и отслеживать основные изгибы в русле негромкого щебетания милых подружек.

– Ой, девчонки… Даже не знаю, как реагировать… – букве «Г» было нетрудно догадаться, что это Инна делилась своими последними новостями. Добрая, застенчивая двадцатисемилетняя киевлянка с роскошными русыми волосами до пояса и ангельским выражением лица совсем недавно появилась на московских баррикадах борьбы за женское счастье и, как боец-новобранец, считала за честь получить от более опытных подруг-москвичек любой, даже бесполезный, совет. – Представляете, мой-то подарил мне надень рождения… кофеварку. Это ж сколько кофе в нее сыпать надо, она ж о-гггромная!

– Терпи, прЫнцесса! – гоготнула Танюха. – Большое, любое, оно всегда лучше, чем маленькое! Ай да Степан!

Речь шла о первом на московской земле Инночкином ухажере, коренном жителе столичного мегаполиса Степане Сытом. Его фамилия как нельзя больше соответствовала крупной комплекции этого бизнесмена средней руки. Он был действительно весьма упитан, предельно сыт и очень доволен жизнью.

Вкусные щи-борщи, приготовленные женой, ресторанные застолья с партнерами по бизнесу и романтические пикнички в Инночкиной съемной квартирке – все это не могло не способствовать укоренению чувства сытости и удовлетворения.

Однако надо отдать Степану Олеговичу должное. Однажды, после массажа его массивного лица тоненькими ловкими пальчиками нашего украинского ангелочка, этот сорокалетний мужчина по-настоящему влюбился и окружил приезжую девчушку своей необъятной заботой. То он покупал ей туфельки за 500 долларов, которые не подходили ни к одному из Инночкиных нарядов, потому что они и все, вместе взятые, не стоили столько. То не жалел денег, чтобы назвать ее именем самую далекую звезду. А недавно, желая сделать девушке приятное, он тайком выслал ее сыну, оставшемуся в Киеве с бабушкой, коллекцию новейших компьютерных игр.

Конечно, у Инночки и язык не повернулся сказать, что у мальчика нет компьютера! Да, собственно, какая разница, ведь Степушка так старался, и вообще – всегда-всегда! – при первом сигнале «СОС» Степан Олегович Сытый (прочитайте первые буквы его имени) мчался на помощь!

Действительно, редкое в наши дни качество. Истинный Королевич! Вот и полюбила Инночка своего Сосика искренне и всей душой: и за добрый нрав, и за щедрость, и за отношение нежное. И за то, что он ее полюбил, и за то, что жизнь красивую она с ним видеть стала… И от страха перед одиночеством в чужом городе тоже немножко, наверное. И оттого, что любить ей больше в московских джунглях некого было… А что? И такое возможно. Ведь кто ж ее знает, любовь эту, что она есть такое? Откуда и по каким причинам, аки огонечек из спички, появляется? И из чего она состоит, сердешная? И какие в том рецепте ингредиенты правильные будут, а из каких чувств любви произрастать стыдно?

У одних любовь – это страсть животная, на сексе замешенная. У других – любовь пронзительная, как писк комара. Она из жалости к неблагополучию, недостаткам, изъянам рождается. У третьих это чувство появляется из жалости к самому себе, такому одинокому, или из страстного желания пригреть кого-то. Хоть кого-нибудь… иногда…

Кто-то любовь в себе трудно взращивает – не хочется, не можется, но раз положено всем, значит, и у меня будет. А многим очень важно чьим-то собственником стать. Чтоб «мое» и «цыц»! Так, один мой старинный друг по имени Мишка однажды изрек: «Кто-то говорит – любовь, а я утверждаю – жадность это! Жад-ность!» Разве не гениально?

А мой наимудрейший родитель, уж папочка любит подытожить, сказал бы скорее всего так: «Любовь – это неистребимое желание быть рядом с кем-то, кто вырабатывает в тебе возбуждающий фенилэтиламин и блокирующий логическое мышление дофамин. А взаимная любовь – это химическая реакция нервных клеток физических лиц, направленная на сближение друг с другом».

В общем, все в жизни от нервов. Не любишь – нервничаешь. Любишь – тоже нервничаешь. Вот и нервничала Инночка, потому что любила Степку и боялась его обидеть своей нелюбовью к его последнему подарку – огромной, размером со шкаф, кофеварке.

Устройство для единовременного ублажения целого полчища любителей ароматного напитка никак не хотело умещаться в пятиметровой хозяйской кухоньке хрущевской пятиэтажки и заставляло девочку нервничать. Вот она и просила нашего совета. Может, этой заморской машине просто не нравился район Текстильщики? Или агрегат европейского происхождения не устраивало близкое соседство с мясокомбинатом, автозаправочной станцией и заводом, по ночам источающим едкий запах чего-то очень вредного?..

Может, кофеварку и не устраивало место новой прописки, только Инночку в Сытом устраивало ВСЕ. Потому что выбор – это удел богатых. А нет выбора, и сомнений нет. И нравится все подряд, и ценить начинаешь даже малое в жизни, и нервы целее.

А что? Без выбора даже легче. Определил цель и… «полный вперед». Ни тебе капризничать, ни тебе к настроениям внутренним прислушиваться. Некогда. И сил нет, работать надо… Хочешь изменить обстоятельства – работай. Не можешь изменить обстоятельства – все равно работай, только над изменением своего отношения к этим обстоятельствам. Вот тебе и закон обретения счастья… Учись радоваться малому и найдешь больше поводов чувствовать себя счастливым…

И главное, действует этот закон железно.

«Оглянись вокруг, Наточка, – еще когда я была в подростковом возрасте, спешил объяснить мне папуля. – Приглядись, как завоевывают лучшие места под солнцем девчонки и мальчишки, выросшие в местах, где нет почти никаких возможностей. Они чаще и быстрее всех других, богатых и сытых или живущих в крупных городах, где даже при выборе зубной щетки голова кругом идет, совершают умопомрачительные карьерные взлеты и добиваются заоблачных целей… А все почему? – развивал он свою мысль, и она, как умное щупальце, проникала в мой мозг. – Нет у них другого выбора».

…Сквозь сонные рассуждения ко мне приблизился Анюткин голос:

– Да скажи ты Степану, что для тебя все эти звезды, туфельки, кофеварки – как для рыбы… крылья.

Анюта, похоже, занималась своими длинными ноготками. Я чувствовала разлившийся по комнате ядовитый запах. Конечно, сколько может пропадать купленный целых два дня назад новый ультрамодный лак бесподобного апельсинового цвета?

– Да извлеки ты… из своей кофеварки пользу, скатертью накрой – столик… будет!

Это уже была Танюха. Судя подлинным паузам между словами, она, наверное, не дождавшись настоящей чистки, уже сунула свое распаренное лицо свекольного цвета в зеркало и давит-давит-давит какой-нибудь особо угрожающий ее красоте прыщик во лбу или на кончике носа… Ага… Потянуло табачком. Ну как же без сигаретки, если разговор такой серьезный пошел!..

– Лучше б деньги тебе давал «СОС» твой! – вместе с ненавистным прыщом и клубами дыма одним залпом выдавила из себя «железная леди». А уж она-то знала, что говорила. За ее плечами тянулся почти тридцатилетний шлейф разнообразного опыта общения с противоположным полом и пятилетний богатый опыт капитанства на корабле под названием «Журнал „Остров женщин“». Такие, как Танька, еще из коляски с младенцами-мальчиками кокетничают, а потом до глубокой холостой старости на свидания похаживают.

– Да что ты! Как же можно деньги у любимого брать? Не могу я… Да и подарки-то принимать не умею. Стыдно… – Инночка испуганно защебетала, а ее пальчики, как барабанные палочки, принялись выбивать на моем подбородке взволнованную дробь.

– А… а…ааааа-ПЧХИ!

Словно художник, взмахнув в воздухе кисточкой от лака для ногтей, Анютка с чувством чихнула, все вздрогнули, а с Анюткиной мордашки на пол посыпались огуречные кружочки.

– Девчонки! Караул! Моя маска!.. Мой маникюр!.. – запричитала она, удерживая тыльной стороной одной руки последний кусочек волшебного овоща, чудом сохранившийся под левым глазом. Другая рука в это время описывала таинственные круги в воздухе, всячески избегая столкновения с окружающими предметами.

О, сколько великого женского смысла было в этих нелепых, на взгляд непосвященного, движениях! Сожаление от прерванного раньше срока процесса ликвидации на лице отпечатка возраста. И намерение любой ценой ускорить процесс высыхания лакированных поверхностей! И желание спасти свежевыкрашенные ногти от случайной порчи!!!

Худышка Иришка не выдержала и хихикнула, от чего по ее лицу, как во время землетрясения, пошли глубокие трещины, известь стала крошиться и отваливаться кусками, пришлось, спрятав лицо в полотенце, мчаться в ванную, на ходу возмущаясь: «А почему бы не позволять мужчинам делать подарки, если им вдруг захочется?..»

– Ну, ты скажешь, Ирина, – захочется! – возмутилась Танюха, кряхтя и охая поднимаясь с пола с остатками укатившейся огуречной свежести в руках. – Да это ж наказание сущее для мужиков – бабам подарки выдумывать! Представляете, каково – мучаешься, выбираешь, а потом этот выбор надо еще и оплатить из собственного кармана!

Она села за стол и принялась густо намазывать свои роскошные брови специальной краской цвета вороньего крыла, приговаривая:

– Где ж ты добровольцев-то на такое дело сыщешь?.. Их принуждать надо, ласковенько так. Незаметненько… Инночка, солнышко, ровно у меня, посмотри?

Вот огонь девка! Хочет, чтобы черный разлет ее бровей, придающей лицу оттенок легкой удивленности, был виден из космоса. «Это, – объясняла она нам неоднократно, – особый сигнал для всех проходящих мимо особей мужского пола: „Мол, может, есть на свете благородные рыцари? Я как раз подумала, что вы – последний. А я последняя дама, способная оценить вас по достоинству. Хо-хо!“»

Инна ритуально похлопала меня по отдохнувшим щечкам, что означало «вот и все на сегодня», и отправилась выправлять от души подведенные Танюхины бровки, пока краска не успела въесться намертво.

– А я очень люблю подарки делать…

– Ага, Иринка, любишь! А потом от праздника до получки хлеб с вареньем ешь и ответные подарки в лупу разглядываешь. Где-то тут у нас были знаки его внимания! – Изобразив некую ужасную смесь старушки Шапокляк и Шерлока Холмса, я встала с кровати и принялась театрально расхаживать по комнате, разглядывая сквозь воображаемую лупу разные мелочи, разбросанные повсюду. – Ах вы мои маленькие! Малю-ю-ю-сенькие значки его большо-о-о-ого внимания! Ничего… Не хватит лупы, мы вас под микроскопиком увеличим. И разглядим во всех деталях. Нельзя же такую красоту незамеченной оставить!

– Вот добрая! – Девчонки ошарашенно смотрели на меня. Я выпрямилась и, перестав кривляться, горько добавила:

– Знаете, не нужны мне их подарки, я сама себе куплю все, что надо. Только тошно бывает выслушивать нравоучения по поводу того, как мы с них, бедных, что-то постоянно требуем да в траты неимоверные вводим, а они и не миллионеры совсем и с нами, такими транжирками, ими стать не сумеют, конечно… И почему в наше время люди так редко друг друга радуют: словом добрым, но добровольно, мелочью какой-нибудь, но почаще?..

– Ха! – Танюха, кажется, знала все. – Женщинам проявлять инициативу не положено, ты должна ждать, пока мужчина первый тебя заметит и радовать начнет. А мужчинам? Им некогда просто. Работы много. Не те времена, чтобы тратить время на мысли о том, как другого человека порадовать. Максимум, на что сил хватает, так это на знак внимания.

– Вы подумайте только: «ЗНАК внимания»! – хитро сощурилась Анютка. – Звучит как дорожный знак нового образца!

– В тупиках ставить надо!

– Ага, в жизненных…

Девчонки хихикали, а я не успокаивалась:

– Не знаки нужны, а само внимание: слова добрые, забота, желание порадовать, жизнь облегчить. Да я, если влюбляюсь в кого, весь мир ему готова отдать!

– Весь мир – еще ладно… А сумку в следующий раз не отдавай… даже если вор голубоглазый. Охо-хо! – веселились мои подружки.

– Нет, ну, девчонки, подождите. Когда не живешь с любимым под одной крышей, как понять его истинное к тебе отношение? – наступала я.

– По поступкам, – вытирая выступившие слезы, сказала Анюта.

– А где их взять, поступки эти, когда все по схеме: пришел – ушел – встретились – разбежались?

– Точно. Поэтому и разглядываем с особым пристрастием то, что после них остается.

– Простыни, что ли, смятые?

– Или тарелки немытые?

Анютку с Танюхой уже трудно было остановить.

– А ласковые слова на стол не поставишь!

– А обещания вечного счастья в рамочки не умещаются, громоздкие слишком!

– Дурочки!.. Я о хорошем, а вы…

– А я не тороплюсь, – вдруг произнесла Анютка совершенно серьезным тоном. – Я первые полгода к любому человеку приглядываюсь и выводов никаких не делаю. За это время даже самый ленивый и тот проявится в чем-то.

– И в чем же может проявиться современный мужчина? В ЗАГС, что ли, согласится пройтись? Это, что ли, поступок? – возмутилась Танюха, вздымая руки к небесам. – «Поступки» – громкое слово, их на войне совершают. А нас уже давно никто не завоевывает, вон по улицам и молоденького добра длинноногого, разряженного, на все готового сколько ходит. Чего на нас время тратить? Я вам так скажу – это уже не личные наши проблемы, это государственного масштаба безобразие! Слишком много войн у нас было, вот и мужчин слишком мало осталось.

– Даешь мир во всем мире! Ура! – закричали девчонки, а Танюха, довольная нашей восторженной поддержкой, продолжила развивать начатую тему:

– Нет, ну на работе они иногда поступки совершают. Если начальниками становятся или потому, что начальник приказал. А с нами мужчины от поступков отдыхают, женщины им для развлечения даны. Не нравится – из женщины женой становись. Будешь от его поступчиков в подушечку плакать. Так, Иришенька? Ты у нас с обеими сторонами медали знакома… Была для своего Игорька сначала невестой, потом женой, потом бывшей… А теперь вот в любовницы к нему попала…

– Что?!

Все уставились на Иришкины щеки, моментально вспыхнувшие свекольным цветом. Танюха быстро ретировалась и теперь продолжала как ни в чем не бывало разговор на прежнюю тему:

– Может, в принципе в любви поступки – вещь опасная. Поступишь, да и оступишься. А там и проблемы. А где проблемы, там любви – смерть…

На этих словах со дна моей раненой души почему-то стала всплывать старая обида. Вот она достигла поверхности, и я решила избавиться от нее навсегда, разделив с подругами. Заодно и повод отвлечь подруг от Иришкиной пунцовости нашелся.

– Представляете… Мишка Артамонов, дружок мой, без-пяти-минут-профессор, историк… Помните? Так вот, открываю как-то дверь. Он стоит, сияет весь, как орден от общества чистых тарелок… А впереди себя коробку держит, веревочкой перевязана. Бантик сверху. «Вот решил тебя порадовать, – говорит. – Это тебе. Торт. „Наполеон“. Я его так давно не пробовал!»

– И правда порадовал! – хмыкнула Танюха, оторвавшись на секунду от зеркала. Она скользнула взглядом по Иришкиному лицу, видимо, переживала, что та до сих пор не могла прийти в себя.

Так и не понял никто – то ли Танька тайную правду какую случайно раскрыла, то ли пошутила неудачно.

Не принято в нашей женской компании докапываться до истины вопреки желанию ее обладательницы…

«Платон мне друг, но истина дороже» – хорошая поговорка, однако иногда мне больше нравится вот эта:

Большая дружба выше мелких правд, которые ее разрушить могут.

Я подошла к окну и, отодвинув краешек ажурной занавески, выглянула наружу. Долговязый соседский мальчишка и миленькая девчушка лет пятнадцати бегали по двору, кидаясь друг в друга первым по-настоящему зимним снегом. И вот уже, как бы случайно, они обнимались, прижимаясь разгоряченными щеками, и, словно очнувшись, торопливо отряхивали запорошенную одежду, чтобы вновь кидаться снегом и опять дотрагиваться друг до друга невзначай.

А вся улица замерла, и даже продрогшие старые тополиные скелеты, казалось, с удовольствием прислушивались к счастливому смеху двух влюбленных.

– Любовь, – тихо сказала я, и к окну, словно воробушки к кормушке, одна задругой слетелись мои «пташечки».

Вдруг случилось непредвиденное – девчушка упала на асфальт, и у нас в комнате был слышен ее крик боли и его крик ужаса. И мы, затаив дыхание и тесно прижавшись друг к другу, смотрели, как он совершал свой поступок. Не раздумывая снял пальто. И постелил его так, чтобы ей было удобно. Он колдовал над ее ранкой на коленке и гладил ее по волосам. И вытирал ее слезы. И ничего страшнее их беды не было в целом свете. А потом он поднял ее на руки и, не замечая тяжести, понес свою любимую, самую ценную на свете ношу, домой. Как можно скорее. Как можно бережнее. Как Принц свою Принцессу…

А на асфальте осталось лежать его пальто, но он даже не заметил этого. Только пушистые снежинки, одна за другой, словно не желая расстраивать нас, торопливо скрывали под белым покрывалом этот маленький знак его большого внимания к ней. И были эти снежинки такими свежими и чистыми, как самая первая любовь, бескорыстная и безоглядная, бесстрашная и безоговорочная. Искренняя. Чистая. Она, оказывается, по-прежнему бывает. Вот она. Мы стояли и смотрели на ее следы через тонкое оконное стекло.

Слава Богу. Значит, в мире ничего не изменилось за последний десяток лет, прошедший со времени наших первых больших чувств. Значит, это мы просто стали другими: излишне расчетливыми и скупыми на эмоции, подозрительными и недоверчивыми, а наши души, видно, незаметно скрючились от пережитых душевных травм, перенесенных разочарований и несбывшихся надежд… То-то нам теперь легко променять глубокие сердечные переживания на удобные поверхностные отношения, а ради скучного комфорта и спокойствия цвета болотной тины отказаться от рискованного и труднодостижимого, но такого желанного счастья…

Визжа тормозами, к дому подкатил знакомый Лешкин автомобиль.

– Не пущу! – тихо сказала я.

– Спокойно!.. По лестницам даже его машина не проедет, – отрезала Анютка, а серебристое железное чрево уже нетерпеливо изрыгнуло из себя моего Алексея.

– Кто это? Симпатичный какой! – воскликнул кто-то, и Танюха в ответ пробасила, а уж голосок у казачки был ого-го:

– Инна, это прЫнц. Правда, в отставке.

– Не прощу. – Я поджала губы, а Инночка ойкнула, зажимая рот. – Не тебя, дурочка! Его…

А Лешик стоял у машины, подозрительно покачиваясь. Руками он крепко обнимал огромную керамическую вазу, бесстрашно украшенную странноватым рисунком какого-то непризнанного гения. Внутри вазы, как одинокий носок в работающей стиральной машине, болтался худенький букет хризантем и все норовил выскочить при каждом неосторожном движении. Вот мой прЫнц поднял голову, поискал четвертый этаж, пару раз промахиваясь взглядом, и наконец, заметив нас в моем окне, принялся радостно приветствовать всех ручкой. Из кармана его хьюго-боссовской куртки выпрыгнул мобильник и упал в снег. Следом туда же нырнул букетик – вниз головой, и без того растрепанной.

– Вот видите, даже вещи от него сбегают… Не только я…

– Сбегать иногда полезно. Вчера сбежала, сегодня он весь во внимании и целиком твой. Может, простишь его? Смотри, ваза какая!

– Ириш, не нужны мне ни-ка-ки-е его подарки!!!

– Девушка, вы путаетесь в показаниях…

– Нет! Я как раз распуталась. У него жена, пусть ей и дарит. Я о подарках мечтала, когда тепла хотела, дел общих, планов совместных. Он все конфеты да выпивку по праздникам нес, а я хотела, чтоб… он хлеб с молоком по будням приносил.

– Э-э-э, да у нее горячка белая! – Танюха потрогала мой лоб. – Девочки, вы тут помощь первую окажите, а я пойду молодому человеку подняться помогу.

Лешка и правда сидел на заснеженном асфальте в том же самом месте, где пять минут назад оступилась девочка, и оставленное мальчишкой пальто опять оказалось кстати. Ваза была цела.

Неглаженому белью, второй месяц украшающему кресло в моей гостиной, страшно повезло. Девчонки, решив принять удар на себя, спрятали меня в той же комнате, плотно закрыли дверь, и я наконец стала приносить пользу. Уже битый час я остервенело возила утюгом туда-сюда, разглаживая всевозможные поверхности – гладкие и махровые, хлопковые и синтетические, – то ли прячась за растущими по углам стола ровными стопками одежды и постельных принадлежностей от нежелательных разборок, то ли борясь с желанием выйти на кухню и все испортить.

Нет. Мы должны остаться друзьями. Сейчас девчонки ему все объяснят, и он уйдет…

Кажется, я впервые поменялась с мужчиной местами: он навязывался и просил объяснений, а я уклонялась и противилась каким бы то ни было разборкам. Неужели я становлюсь черствой, если меня стали раздражать чужие переживания? А где же три великих женских «Ж»: женственность, жертвенность, жалость?

И, стараясь не слышать долетающих с кухни Лешкиных восклицаний, я только вздыхала… и думала… думала…

…Сколько раз за последний год наших романтических отношений я мечтала, чтобы Лешик вот так, внезапно объявившись на моем пороге, сказал бы: «Дружок! Я знаю, что часто причиняю тебе боль. И очень ценю, что ты все равно хочешь быть рядом… Я даю обещания, которые честно мечтаю выполнить, но у меня не очень получается. Я исчезаю надолго безо всякого объяснения, а ты, я знаю, изводишься и глотаешь успокоительные. У меня есть семья, а ты все время одна. Я хотел бы, чтобы все было по-другому, НО…»

Мысль натянулась и оборвалась, отозвавшись болью в висках. Что «но», я не знала. «Но» – не могу? «Но» – не хочу? Или «но» – так принято в наше время, что у настоящего мужчины обязательно должна быть любовница, а одинокой женщине трудно прожить без мужика, и если нет своего – довольствуйся половинкой чужого и не хнычь?

Не знаю. Я сама не знала, ЧТО бы хотела услышать. Откуда же тогда Лешику знать, что мне надо, и как найти для этой истории хотя бы дохленькое, но все же счастливое завершение? Ему ведь некогда анализировать происходящее, он и так разрывается между «заколачиванием денег», семьей и мной в придачу. И если работа и жена с детьми – необходимый «прожиточный минимум», то я – развлечение дополнительное. Игрушка. Тем более давнишняя, с большим историческим прошлым, корнями из самого детства, когда мы с ним сидели рядышком на верхнем суку огромного дуба, растущего посреди двора, и исподтишка кидались желудями в тех, кто качался на вкопанных неподалеку скрипучих качелях. Как нам досталось за это однажды от Аллы Савиновой, самой старшей из нашей дворовой компании, за эти проказы – и сейчас помнится!

Тренькнул телефон, отвлекая от грустных мыслей. Я поблагодарила Всевышнего за помощь и попыталась нажать правильную кнопочку.

– Алло?

– Алло! Не слышно… Ната-аш… Уже лучше. – Надо же! Это сквозь тысячи километров прорывалась та самая Алла Савинова – «Командир нашего двора», «Совесть детворы всей округи». Тогда она наводила на меня ужас, но много позже мы все-таки подружились с ней по-настоящему. Алла приехала как-то отдохнуть на теплый остров Кипр, где я тогда жила с мужем-банкиром, ей понравилось, и она не долго думая перетащила своего мужа Димку под лучи средиземноморского солнца.

Алла до сих пор жила на Кипре, не чувствуя в себе сил покинуть облюбованное место даже теперь, после трагической смерти своего супруга, взяв на себя обязанности генеральной управляющей созданной там Димкой Савиновым оффшорной финансовой компанией.

– Наташ, я не вовремя? – пробасила Алла своим прокуренным голосом.

– Нет, как раз наоборот. В самый раз. Я тут с Крапивиным расстаюсь, решилась наконец… В общем, собралась я воспользоваться своим правом и всех своих знакомых мужского пола, даже дальних, как Думу Президент, по домам распустить…

– Бедный Лешенька! Круто вы там в Москве живете! И… И много там у тебя таких, как Крапивин?

– Да нет, что ты! Один он, если в полном смысле. Ну, есть и другие знакомые, конечно, как у каждой женщины. Алла! Вокруг каждого человека, как вокруг солнца, люди, как планеты, на разном удалении крутятся. С одним человеком часто пересекаешься, другого – раз в год видишь…

– И ты, значит, решила больше ни с кем никогда ни за что! Так? Долой пиявки с нежной женской кожи! Ура! Да здравствует солнечная система, состоящая из одного солнца! – глухо засмеялась в трубку. – Наконец-то и ты дозрела до одиночества!

– Да не дозрела я! – закричала я, изливая эмоции последних дней. – И никогда НЕ дозрею!

– Почему? Очень даже дозреваешь, судя по твоим заявлениям. Осталось развить «культ в масштабах собственной личности». Ну, в этом бери пример с меня! Не жизнь – а сказка! Утром спрашиваешь себя: «Чего изволите пожелать, госпожа Савинова?» И сама себе отвечаешь: «Сейчас подумаю, госпожа Савинова!» И никаких возражений. Идешь и даешь себе все, чего хочешь! Нет семьи, нет детей и нет обязанностей и обязательств. У тебя ведь сейчас сыном родители занимаются?

– Да. Я же работаю весь день, когда мне… Я за город к своим раз в неделю езжу.

– Правильно. Отработал – и на свободу: шагай куда глаза глядят! Долой тиранию над женским организмом!

– Аллюсик, милая, никто меня не тиранит. Я сама себя мучаю, терзаю… Все пытаюсь гармонию в своем мире найти. Как развелась, так все думаю: «В чем счастье? В чем смысл жизни?»

– Это ты много думала, вот и развелась! Если хотела семейного счастья, не надо было задумываться. Я тебя предупреждала: «Думай редко, но метко!»

– Савинова… Ты такая молодец, камень, глыба! Все у тебя по полочкам, вся жизнь по пунктикам. Неужели тебе не бывает грустно, одиноко?.. Особенно теперь, когда Димки нет? – спросила я.

– Скучно, грустно, одиноко – это все эмоции. А эмоции – мусор на дне души! – выпалила Алла, и стало слышно, как она чиркает зажигалкой, прикуривая сигаретку. – Я тут сижу на своем балконе, вдалеке море плещется, хорошо… Вот тебе и все эмоции… И других мне не надо.

– А как же любовь? – настаивала я.

– Я и без нее в ажуре. Надо только напарника по сидению на балконе найти, и все.

Алла была моей противоположностью, в ее сущности преобладала рациональность, рассудительность. Она решительно шла по жизни и даже любовь умудрялась использовать себе во благо. Дочь уборщицы из коммунальной квартиры в провинциальном рабочем поселке – она стала живым воплощением образцово-показательной барышни из феминистского рекламного буклета «Знай наших!».

– А я и с любовью, и без нее – «никакое»! – попыталась пошутить я.

– Ешь «Баунти», будешь «кокосом», вот я – вся в шоколаде и «Шанелью» пахну, как сама Коко! – сострила Алла.

Незаметно я догладила противный пододеяльник и взялась за удобные для утюга маленькие носовые платки. «Хорошо, что она позвонила, – подумала я, складывая квадратик платочка пополам. И еще раз. – Пока девчонки там на кухне с моим бывшим разбираются, мне полезно послушать „рецепты счастливой жизни от Аллы Савиновой“, да и некрасивая гора неглаженого белья стремительно тает. Тоже польза».

Аллочкина жизнь действительно могла бы стать сюжетом для рекламного ролика образцово-показательной жизни современной деловой женщины.

Алла Савинова самостоятельно управляла финансовой компанией. Это раз. Современная женщина Алла Савинова перемещалась в пространстве исключительно на автомобиле «БМВ» седьмой модели и жила на огромной собственной вилле. И даже сам холм, на котором эта вилла красовалась, со всеми его колючками, редкими кустиками, семейством диких кроликов и мухами, летающими над ними, тоже находился в ее единоличном владении… Это два и сразу три. Модная женщина Алла Савинова даже в офисе имела гардеробную комнату, полную дизайнерских вещей, и переодевалась столько раз на день, сколько раз выходила из своего кабинета. Это четыре.

Ежемесячно она оплачивала множество счетов от дантиста, массажиста, теннисиста, аквалангиста, шахматиста, гитариста и других многочисленных профессионалов при полном отсутствии каких-либо счетов от терапевта, психоаналитика, частного детектива, юриста и других специалистов, занимающихся чужими проблемами. Это пять, и шесть, и семь, и восемь, и так далее, пока не устанете.

Чего же не было у Аллы Савиновой?.. Во-первых, проблем. Но это скорее плюс, чем минус. Во-вторых и в-третьих, у нее не было детей и уже год не было мужа. Это были огромные грустные минусы, конечно. Но Алла всегда считала, что на фоне минуса хорошо смотрятся плюсики, а два минуса вообще в плюсик превращаются, стоит их перемножить.

– А как же чувства?.. – настаивала я.

– Чувства… – Алла затянулась сигареткой и, словно строгая учительница, закрепила пройденный материал: – Чувства есть у всех, но это не значит, что все должны их друг другу показывать. Не давай волю эмоциям, и никто не узнает о твоих чувствах…

– Сильно сказано! Но как же жить без эмоций, без чувств, ведь они так украшают нашу жизнь! Без них пресно, невкусно… – наступала я, ужасаясь своей эмоциональной иррациональной жизни на фоне Аллочкиного спокойного благополучия. «Вот! Есть же на Земле человек, который знает, как жить, и живет так, как знает!» – думала я и снова приставала к ней с расспросами. – Аллочка-русалочка, а если проблемы, как их пережить?

– Не переживай – и переживешь! Проблемы в жизни – это всего лишь задачки, как по математике, помнишь? Есть условия, к которым надо подобрать нужную формулу, применить ее и затем просто не ошибиться в вычислениях. И будет, поверь мне, будет у тебя правильный ответ!

С кухни донесся раздраженный голос Лешика:

– Я! Да я, знаете, какой? – Он стучал себя в грудь так, что было слышно через стену. – Я гордый, хоть и люблю ее. Я богатый, хоть вы этого и не знаете. Я…

– А у меня только вопросы и ни одного ответа… – поскорее продолжила я, отойдя к окну, чтобы не слушать Лешкин бред и не переживать, как учила Алла. – Я жила с мужем вроде в сытости и довольстве, только разве это жизнь, когда тебя, как домашнее животное, кормят, поят, выгуливают иногда, а душевной близости нет, и к жизни отношение разное, и мечтаешь о противоположном… Это как в одном бассейне плавать, но все время в разных направлениях. Только друг другу в лицо волны пускаешь… Мне казалось – уйду, стану человеком, а потом уж вернусь к личному обустройству, найду себе мужчину-друга, буду ему помогать во всем, а он будет обо мне заботиться… А все не так просто. Чем старше становишься, тем сложнее друга найти.

– Ну, человеком ты стала, сомнений нет. – Алла громко выдула изо рта дым и помолчала. – Даже слишком умным. Для женщины ум что?

– Знаю. Непозволительная роскошь.

– Умница. Я поэтому и учиться в институт не пошла. Теоретические знания хороши, но они питают ум, ими сыт не будешь. А вот практический опыт насыщает конкретно. Ой, извини… Ко мне пришли. Рада была поговорить. Пока. Не пропадай.

– Пока, – сказала я и понуро застыла над наволочкой, снова зажимая в руке утюг. Живут же люди! И все-то им понятно – в чем смысл, как надо… вот бы и мне так… Может, съездить передовой опыт перенять?.. Хотя…

И так ясно, что жизнь – жесткая и бестолковая игра, смысл которой каждый определяет для себя сам. И, как в каждой игре, в жизни есть свои правила. Предполагается, что они одинаковы для всех участвующих, но это не так. Нет равных условий.

Да, изначально все мы приходим в этот мир одинаково маленькими, совершенно обнаженными и равно беззащитными. Но тут же жизнь начинает играть с нами, заворачивая каждого младенца в пеленки разного качества, купленные разными родителями в совершенно разных магазинах. «Вот вам. Вот ваша жизнь. Играйте, малыши! Играйте от души!»

И мы играем, как можем. Сначала увлеченно, в дешевые погремушки и обычные кубики, а с возрастом мы все дороже платим за свои игрушки, но все меньше удовольствия получаем от игры. Все труднее и труднее нам становится поддерживать азарт и состояние влюбленности в жизнь, которые имеют обыкновение выветриваться с годами. Чем дольше живем, тем скучнее играть, тем больше надо стараться, чтобы почувствовать адреналин в крови и ощутить прелесть жизни.

И вот приходит любовь. Но и это, оказывается, игра. Богатые играют с бедными, старые с молодыми… А холостые пытаются строить отношения с семейными, хотя это уже игра не по правилам: силы не равны, а исход практически всегда заранее предопределен. Один устает от избытка любви, другой страдает от ее недостатка.

«А что в моей жизни? – Я решила попробовать разложить ситуацию, как Алла учила. – Вчера я вдруг нарушила установленные не мной правила? Похоже… Я, изначально находившаяся в невыгодном положении просителя любви, решила первой выйти из игры. Лешик, конечно, был удивлен, считая, что нужен мне – одинокой и бесхозной – больше, чем я ему, а может, он просто привык к подобным отношениям с женщинами… Это были условия задачи. Дальше формула. Ну, какая бывает формула у наших мужчин, когда они разобраться в чем-то хотят? Одна. Водка называется. Рюмочка этой „разъяснительной формулы“ не прояснила положение, да и вторая тоже… А третья привела его сюда: распетушила и отправила выяснять, почему он, весь такой замечательный, снова отвергнут мной и унижен моим категорическим „нет!“, как когда-то в ранней юности. Он ведь полжизни ждал своего часа, добивался моей благосклонности!..

Вот и ответ нужный: я все сделала правильно. Его привела ко мне не любовь, а эгоизм. Сработала формула. Есть ответ. Ай да Алла!..»

– Я! Я к ней так относился! Я даже думал… Если бы не дети, я бы… – Лешик опять начинал буянить, прорываясь из кухни сквозь живые баррикады моих подруг.

Я прислушалась.

– Что «я бы», Лешик? Женился бы? – донесся до меня ледяной тон Танюхи Сметаниной. – Слово «ЖЕ-НИТЬ-СЯ» никак не произносится, да? Трудное слово. Понимаю…

– Да я тут перед ней… А она? Даже не вышла! На-та-ша!

– Она гладит, – парировала Анютка.

– Ты вот когда последний раз гладил? – спросила его Иришка.

– Что гладил?.. Не понял… – Лешик, сбившись, даже пролил очередную порцию драгоценной жидкости мимо рюмки. А следом и рюмка опрокинулась на стол. – Черт! Да пусть придет, я ее поглажу и ручку ей поцелую, если захочет…

Лешка сидел на кухне, позабыв про жену и детей, и рассказывал моим подружкам, как он меня любит. Но торжества не было, меня это только раздражало. «Хороша ложка к обеду» – не зря говорят. А в наших отношениях, выражаясь тем же языком, наступило время вечернего кефира. И не нужна мне была ложка, и обед был не нужен, выпить все, что осталось, залпом и… забыть.

Дверь приоткрылась, и через узенькую щелочку в комнату просочилась Инночка.

– Наташечка, за мной Степушка приехал, я побегу?

– Конечно, а чего мы так сияем?

– Он везет меня в боулинг. Шар, кажется, катать.

– М-м-м, в боулинг? Смотри не укатись сама за этим шаром, он для твоей комплекции тяжеловат будет.

– Я боюсь, что совсем не подниму, – испуганно зашептала Инночка и стала разминать пальцы. – Руки-то за неделю устали – ужас. Я ж в две смены сейчас работаю, мне и ночью снится, что я массаж делаю.

– Так, может, откажешься? – спросила я, заранее зная ответ.

Инна замахала на меня руками, в глазах появился испуг.

– Нет, я пойду, ждет он!.. А ты… Может, все-таки помиришься?

– Я подумаю, – промямлила я, скривившись так выразительно, что русоголовый ангелочек тут же исчез за дверью, послав мне воздушный поцелуй.

Уровень шума, доносившегося с кухни, возрастал катастрофически. Нет, без моего участия это никогда не закончится.

Я решительно раскопала среди неглаженого белья Лешкину футболку, купленную летом на юге, во время нашего единственного недельного совместного отдыха. Белая, с надписью «Я люблю тебя, жизнь!», сегодня она особенно раздражала меня своим незримым присутствием. Я тоже люблю жизнь. А с сегодняшнего дня, когда не останется в моем жилище ни одной его вещи, я буду любить себя и свою жизнь еще больше.

Я тщательно разгладила футболку, особенно буковки на груди, сложила ее вместе с Лешкиным спортивным костюмом и кроссовками в сумку и подошла к двери. Оглянулась зачем-то, пробежавшись взглядом по мебели. Кажется, все. Лешка навсегда переезжал из моей жизни к себе домой. «Уф! Страшно. Будто сына в спортивный лагерь провожаю», – почему-то пришло мне на ум. Я вернулась к шкафу, взяла с полки пару Лешкиных любимых видеокассет, деревянную фигурку китайского дедочка, которая ему очень нравилась, бросила в сумку. Подумала, положила сверху еще пару яблок, высыпала карамельных конфеток из вазочки, будто хотела подсластить горькую пилюлю, которую Лешке придется все-таки съесть сегодня, и открыла дверь в коридор.

Похоже, страсти на моей кухне накалялись. Лешка разошелся не на шутку, спорил со всеми, что-то доказывал, рассказывал антиженские анекдоты, жаловался на жизнь… Вдруг раздался какой-то шум, он зарычал, похоже, прорываясь к двери… Кто-то его останавливал, звенела посуда, какой-то хрип, всхлип… Господи, да что там такое? Раздался страшный грохот, глухой шлепок… Что-то упало на пол? Вазу свою разбил, что ли?..

Я влетела в кухню и застыла с сумкой в руке.

– Окно! Откройте окно! – кричала Иришка, а Лешик, откинувшись на спинку дивана, держался рукой за сердце.

Анюта возилась с заклинившей форточкой, Танюха, перепрыгивая через раскиданные по полу между осколками вазы хризантемы, рванула к телефону, а я так и стояла, не в силах шевельнуться. Боже мой…

Ирина подняла на меня глаза и, продолжая расстегивать верхние пуговицы Лешкиной рубашки, как-то нетвердо попыталась меня убедить:

– Все будет в порядке. Просто сердце… Водка проклятая!!! Я так хотела ей верить!

– Не стой столбом! Лекарства накапай… Воды дайте!.. Кто-нибудь… – Иринка уже взяла себя в руки и говорила увереннее.

Я бросила сумку на пол, послушно сделала несколько шагов за пузырьком валокордина и встала…

– Аня, дай воды! – Иришка переадресовала просьбу. – И уведи ее, а то она сама щас брякнется еще, не дай Бог. Смотри, бледная какая…

– «Скорую»… Вызовите «скорую»… – сказала я в никуда, молча уткнувшись взглядом в Лешкино изменившееся лицо. «Господи, что же будет?» – крутилось в моей голове.

Анюта обняла меня за плечи и потащила через коридор в комнату.

– «Скорую», кто-нибудь вызовите «скорую»… – пробормотала я, опускаясь в кресло, и почувствовала, что пол уплывает из-под моих ног…

* * *

В понедельник, второго ноября генеральный директор одной ма-а-аленькой русской оффшорной конторы на Кипре с утра закрылась в своем большо-о-ом кабинете, и три сотрудника ее фирмы, включая уборщицу и водителя, ходили мимо двери на цыпочках. Никто не знал, что делает великая начальница, да и из комнаты, на двери которой висела золотая табличка: «Алла Савинова, финансовая компания РУСАЛКО», – не доносилось ни звука.

Странное название «Русалко», не правда ли? Алла придумала его сама. В названии фирмы были три заветных слова: «русская», «Алла» и «компания». Чем плохо? Слишком романтично для финансовой компании? Да какая, собственно, разница, лишь бы деньги шли… А деньги шли… И полдня прошло на фирме в напряженном ожидании свежих начальственных распоряжений по итогам совещания руководительницы с самой собой.

Только сизый голубок, заглядывавший с подоконника в окно, мог предположить, что никаких новых указаний Алла дать не может, потому что уже третий час подряд, лишь изредка отвлекаясь ненадолго, сидит за столом переговоров, склонившись над чистым листом бумаги. Но птица ни о чем не думала, она просто радовалась теплому солнышку, которое замечательно пригревало крылышки, и безоблачному синему небу, в котором так славно кружиться; птица просто радовалась этой огромной и великой жизни, потому что была сыта и здорова.

В жизни Аллы тоже было мало проблем, она чувствовала себя хорошо и недавно плотно позавтракала… Тем не менее госпожа Савинова готовилась начать новую жизнь. Новую – это, конечно, значило: еще более счастливую… Так чего же не хватало ей в этой, теперешней?

Ровно в 9.00, на первой минуте наступившего рабочего дня, Алла решительно провела на белоснежной бумажке формата А4 жирную продольную черту и отчертила вверху две графы: с хмурыми заглавием «Прошлое» и светлым названием «Будущее». Она четко следовала отшлифованной до блеска схеме начала нового жизненного этапа: подведи итоги – составь план. В 9.05 на бумагу легла тень недавно пережитого горя: «Умер Дима». Алла провела несколько стрелок сквозь продольную черту из прошлого в будущее, написав черной перьевой ручкой фирмы «Вассерман»: «Я – ген. дир. компании. Вилла – моя. „БМВ“ – мой. Деньги – мои. Все мое». Заныло сердце. Ужас!..

– Эмоции – на дно души! – тихо произнесла Алла и прислушалась: то ли к тому, как стучит сердце, то ли к тому, как разнеслись по кабинету слова… И то и другое звучало в этот день как-то неубедительно… Димку было жаль все равно. И себя было жалко почему-то. Может, потому, что с уходом из жизни мужа в ее жизни появились проблемы? Да нет вроде. Проблем никаких нет. Давно уже нет… Но нет и мужа…

До сорока Алла собиралась родить. Оставался год с хвостиком, а никакого плана, как это осуществить, не было. Без мужа рожать ребенка совсем не хотелось, неправильно это, чтобы у малыша не было папы… Алла подумала и старательно вывела – «Муж». Круг замкнулся. Так уже было восемь раз в ее жизни – она ставила себе задачу найти мужа. Что ж, попробуем девятый…

Посидела, вглядываясь в написанное. «Как замечательно смотрятся эти три буквы в таком порядке! И все же как-то категорично… Удастся ли быстро найти себе мужа, чай, не девица на выданье?..» Пришлось зачеркнуть короткое, емкое слово «муж» и заменить его на более широкое, размытое: «Ухажер». Но слово «ухажер» звучало почти как «тренажер», а тренироваться Алле было уже некогда – возраст. Оставалось такое непонятное, но очень приятно звучащее слово мужского рода «друг»…

Зазвонил телефон. Алла откинулась, разминая затекшую шею, выждала необходимое время и с достоинством произнесла:

– Генеральный директор «Русалко» слушает.

– Привет, это я. Слушай, Аллочка-русалочка, у меня тут такие дела, я третьего буду у тебя, в Лимасоле.

– Отлично, в нашей деревне рады любым гостям, а уж друзьям… Тебя встретить? Не надо. Поняла. Ага. Жду звонка, как приедешь. Пока!..

«Да, друзья… Так о чем я? – вновь склонившись над своей бумажкой, задумалась Алла. – Кажется, требуется определить кандидатов на Димкино место мужа?.. Друзей, в смысле приятелей, было много, а вот друзей, чтобы назвать их сердечными?..»

«Ну кто? Андрас? Мог бы стать другом, богатый очень! Но стар. Какой же он друг? Петрос. Красив, как греческий бог, да вот нищ, как воспитатель детского сада. Ну почему мужчины не яблоки? Я бы их скрещивала».

Алла громко хрустнула огромным красным яблоком, вспомнила про Даниэля и продолжила вслух:

– Лысый. Хотя, говорит, был рыжим. Пузат, хотя, говорит, был… В общем, из серии «Когда я был молодым и красивым…»! Зато из Англии, Евросоюз все-таки. Это вам не Гриша из Анапы. А как он восхищается дизайном моей виллы, теплой водой в прозрачном бассейне. Сколько экспрессии! Вот бы в постели так… М-да… Нет. Лучше Артура в постели нет никого. И жениться он очень хочет. Только у него какие-то проблемы с визой. Нет, нет, нет! Мальчики, это не со мной! Я не благотворительное общество для беженцев из горячих точек…

Опять зазвонил телефон, завибрировал и пополз по столу, как живой. И как люди раньше без этого великого достижения человечества жили? Непостижимо!

Звонил бизнес-партнер из Парижа, вице-президент одного крупного банка, господин Филипп Круатье. «Надо же, почувствовал!» – удивилась Алла. Они обсудили проблемы доллара и евро, поболтали о сбоях в системе «Рейтер» и немного о жизни вообще.

– Какие новости? – спросил Филипп.

– Живу в свое удовольствие, – ответила Алла.

– Какие новости? – повторил Филипп.

– А почему у меня должны быть новости? – спросила Алла.

– Не знаю, что-то чувствую. Ну, какие?

– А ты о каких новостях?

– Ты знаешь, Алла, не мучай меня.

– Не скажу. Вы сами себя с ней мучаете, – все еще сопротивлялась Алла, но чувства влюбленного человека уже нельзя было обмануть.

– Так! Говори! Какие новости? Когда приезжает? Каким рейсом? Ну же?! Я хочу лично поздравить ее с днем рождения!

Весь последний год, в каждом разговоре Филипп задавал эти вопросы, выспрашивал ее, чтобы тут же прилететь на Кипр, если вдруг его любимая женщина…

– Третьего. Регулярным. Гостиница «Мирамар». Лимасол. Не продай меня. Мы же друзья? – Сегодня Алла решила пожалеть Филиппа, ведь он и правда почувствовал, что она едет. Хотя мог бы и в Москву, например, приехать, почему обязательно на Кипре встречаться?..

– Алла! Я привезу тебе ящик французского шампанского. Пока! Я первым рейсом. Хочу обогнать.

Услышав в трубке короткие гудки, Алла положила телефон на край стола, подошла к зеркалу у двери и взглянула на себя оценивающим взглядом:

– У тебя так тоже обязательно будет. Как там Наташка говорит? Все будет хо-ро-шо? Тьфу, какие глупости! Конечно, будет. Сейчас подумаю как – и будет. И никакой дури этой романтической. Любовь у них, понимаИшь! Надо верить в себя, а не в любовь!..

Уже почти сорокалетняя Алла действительно верила в себя, и это был ее самый крупный козырь. Она умела так гордо носить себя, словно стоила миллион, и все невольно склоняли перед ней головы, потому что так ходить могло только ее величество.

Жаль, что пойти ее величеству было особо некуда. Несколько улиц с тротуарами в центре маленького кипрского города Лимасола, ковровая дорожка от входной двери до ее кабинета в офисе и большой сад собственной виллы, по которому Алла выхаживала гордо и независимо, с высоко поднятой головой и согнутыми в локотках ручками, в шляпке от кутюрье, с зонтиком от солнца.

Правда, были у нее, как у каждой уважающей себя королевы, верные пажи: Никое и Никандр, оба давно и безнадежно влюбленные в свою госпожу. Но Никое был садовником и по совместительству чистил для Аллы бассейн, а Никандр был стареньким, маленьким, злобным пудельком, названным в честь одного из мужчин Аллочкиной молодости, Николая Андреевича (сокращенно – НикАндра). Вот, собственно, и все имеющиеся в наличии дружественные связи свободной независимой русской женщины из красивого дома с видом на синее море.

«Ау! Люди! Не проходите мимо. Я здесь. Посмотрите, как здорово я живу!» – волчицей выла Алла, выглядывая из окон своего сногсшибательного логова на проезжающие у подножия ее холма машины. Но никому до этого не было никакого дела.

«Ну и живи, чего ты от нас хочешь?» – казалось Алле, что именно так, ей в ответ, таращились колючками кустики и ветками полузасохшие деревца. Они и сами кое-как выживали на иссушенных солнцем холмах вокруг виллы, не до Аллочкиных страданий им было. И от этого равнодушия Савиновой становилось не по себе, но об этом никто не должен был знать!

«Вот и буду! Хорошо живу и буду жить хорошо!..» Алла громко выдыхала из себя свои эмоции и пряталась за шикарными гардинами персикового цвета, чтобы погладить Никандра или продефилировать туда-сюда мимо Никоса, каждый раз впадающего в оцепенение при виде хозяйки своего сердца.

…Алла встала, прошлась вокруг длинного стола, разминая ноги, взяла из фруктовой вазы на журнальном столике большую гроздь последнего уже в этом сезоне винограда кишмиш и подошла к окну, спугнув голубка, словно намеренно избавившись от единственного свидетеля ее слабости. Что-то нелегко начинается девятая жизнь. Что-то слишком часто пролезают сквозь защитный слой чувства!

«В субботу Наташка со своим романтизмом… – Алла решительно раздавила на языке свежую виноградинку и продолжила анализировать ситуацию, выходящую из-под контроля: – Это она, Наталья, первую брешь во мне и проделала – как дятел по стволу, „тюк-тюк“ по душе: „А как же чувства? А где же счастье?“ Сегодня Димку вспоминала, сердце разболелось…

Нет, это с того несчастного случая на море, с того дня, когда Димка разбился на водном мотоцикле, все началось… – Алла потянулась, выглядывая в окошко, и внимательно проследила за радостным полетом голубка, пока он не скрылся из виду. – Теперь вот Филиппа пожалела… Что это, старость? Скоро так я заплачу, только пальчик покажи… А может, сразу за Никоса замуж выйти и не мучиться больше?»

Говорят, Москва – большая деревня, тогда Кипр – деревенский дворик за глухим забором и с единственной калиткой, около которой круглые сутки дежурят «приветливые бабушки». Выйдешь с одним, зайдешь с другим – и уже висит в воздухе объявление о твоем плохом поведении, а ты автоматически занесена в черный список ожидающих общественного порицания. Какой уж тут системный подбор кадров? В тяжелых условиях, приближенных к боевым, Аллочке не мог помочь даже весь опыт ее честной работы в отделе кадров Вычислительного центра г. Москвы, где она в свое время внимательно ознакомилась с личным делом Дмитрия Савинова, чтобы понять, как лучше сделать его своим мужем.

Задумавшись, Алла будет стоять у окна долго-долго, раскусывая одну за другой сладкие круглые виноградинки ровными, белыми, аккуратно вставленными передними зубами, а часы над столом переговоров в ее тихом, уютном кабинете между тем пробьют час дня. На Кипре наступит священное время. Обед. А потом два часа дня. И в Москве начнутся обеденные перерывы.

«К черту еду! – в сердцах скажет генеральный директор фирмы „Русалко“. И в первый раз не поедет через автомобильные пробки на собственный холм. – Не хочу ехать в эту свою пустыню, я же не верблюд, чтобы колючками из окон любоваться, и не кролик, чтобы по холмам счастливо скакать!»

* * *

Пол, стены, потолок, да и все остальное, монотонно гудели и однообразно вибрировали. Ооопс! Тряхнуло… И снова обволокло ровным низким звуком. В глазах потемнело, вернее, там, за закрытыми веками, какая-то черная тень надвинулась на меня, будто грозовая туча на лимонную дольку луны, и любезно попросила ответить, что я буду есть.

– Рыбу… – шепнули губы, едва шевельнувшись. Мимо моего носа проплыл горячий аромат чего-то под соусом, и теплый пластмассовый поднос опустился прямо в руки. Кивком я сказала «спасибо», и тень проплыла мимо, а мне все же пришлось на время разомкнуть тяжелые веки.

Все пространство справа от меня было заполнено светлой кудрявой шевелюрой моей соседки. Словно игривые пружинки, тысячи тугих завиточков, раскиданных по ее худеньким плечам, начинали раскачиваться в воздухе, удлиняясь и сокращаясь, при малейшем повороте головы. Сидя ко мне спиной, девушка оживленно кокетничала с огромным молодым грузином, словно тесто в кастрюле, зажатым в кресле у окна, и без стеснения распространяла вокруг запах цитрусовых духов и откровенного флирта. За бортом нещадно палило солнце, и сидящий в соседнем ряду любопытный мальчонка в круглых очках на резинке прилип к иллюминатору, искренне пытаясь понять, почему белоснежные сугробы облаков никак не хотят таять…

Я в раздумье посмотрела на контейнер с едой. Есть хотелось, но еще больше хотелось когда-нибудь все-таки влезть во все эти облегающие маечки-брючки, скопившиеся за последние пару лет дома на антресолях в пухлом чемоданчике с раздутыми боками. Оставив еду нетронутой, я положила руку на глянцевую обложку женского святого писания под глобальным названием «Космополитен» и еще раз торжественно поклялась сама себе, что наконец-то начну новую жизнь, не буду переживать из-за своей личной жизни, научусь любить себя и, конечно… похудею. Не грустите, брючки, не скучайте, маечки, скоро-скоро мы встретимся вновь…

В который раз за последние сутки я вновь прощупала в рюкзаке, лежащем под моим креслом, каждый из трех бумажных пакетов: два бежевых – гладкий и почти плоский, другой – шершавый на ощупь и очень пухлый, и третий – голубой, этот был размером поменьше.

Я не знала, что внутри аккуратно запечатанных конвертов, я просто везла их на Кипр. Кому предназначался голубой, на нем указано не было, может быть, и мне, ведь я должна была открыть его завтра, вдень моего рождения.

Два бежевых надо было передать не вскрывая. Один – какому-то Костасу Касулидису из Лимасола, номер его телефона был написан в правом верхнем углу. Меня просили, чтобы «из рук в руки».

Другой конверт был для какой-то Анастасии. По имени греческого происхождения нельзя было определить национальность его хозяйки, которая, судя по телефонному коду, проживала где-то в районе городка Айа-Напа, за сто с лишним километров от места моей предполагаемой дислокации. Но я сделаю все как надо, я обязательно выполню его поручение!.. Хотя и лечу отдохнуть от всего и всех… И от него тоже.

«Эх… – вздохнула я. – Только решила на край света… И, как это бывает в жизни, в одно мгновение все переворачивается, все планы рушатся, и снова тебе приходится делать не то, что хочешь, а то, что надо, или не то, что надо бы по уму, а то, что приходится делать в силу сложившихся обстоятельств!» …Тяжелые что-то пошли деньки в последнее время. Устала я страшно… Вот и вчерашний понедельник выдался суматошный. С утра, вся никакая, я примчалась на работу пораньше и упала в ножки любимому шефу, умоляя отпустить на недельку. А потом покупала билеты на славный остров в лазурном Средиземноморье. Еле удалось, ведь начинались осенние каникулы, и все, кто мог, старались вывезти своих отпрысков отдохнуть и взглянуть на солнце, может быть, в последний раз перед серой московской зимой, каждый год длиной в целую жизнь.

Я тоже должна была уехать, хотя и вышла из нежного детского возраста, когда на каждые три рабочих месяца полагается по недельке каникул. Я должна была уехать – срочно, немедленно, пока чувствовала в себе силы выпрыгнуть из своей жизни, как перед сном из штанишек… Я залезла в долги и перебаламутила родных внезапным решением, я даже не заехала к ним на дачу и ничего не объяснила, просто собрала чемодан и улетела, сама не веря в происходящее… Правда, перед этим пришлось совершить невероятное, переделав все, что запланировала на предстоящую неделю, за один день.

…В министерстве в понедельнике утра было сонно, и нужные телефоны молчали, как я ни уговаривала их соединить меня с кем-то позарез необходимым. Что ж тогда винить их величества и высочества Важные Бумажки, которые тоже вредничали, наверное, по случаю наступивших будней и не желали ускорять естественный процесс их неторопливого перемещения из приемной в приемную и далее по назначению. Как я ни пыталась приделывать им всяческие ноги, свои ноги, как всегда, оказались надежнее.

Поудобнее примостив под мышкой стопку разноцветных папочек, я сама понеслась по длинным коридорам с неприличной для этого почтенного места скоростью и громко стуча каблучками.

Все сразу начало складываться. Я удачно перелетела – где «мухой», а где «стрекозой» – из нужного кабинета на шестом этаже до последней двери в конце третьего этажа слева, а потом по стеклянному переходу в другой подъезд на второй этаж… и скорее назад на рабочее место, чтобы в последний раз распечататься, а потом еще размножиться, в смысле отксериться, то есть сделать нужные копии, и наконец, успокоившись, подытожить, все ли удалось сделать из намеченного и не забыла ли чего.

…Мои соседи по самолету увлеченно принимали пищу, ни на секунду не прерывая общения друг с другом. Меня никто не отвлекал, и я снова отправилась в путь по коридорам памяти. Надувшаяся под челкой шишка на лбу болезненно заныла, напомнив о себе и о том, кому она была обязана своим рождением.

…Говорил мне любимый шеф, что по длинным коридорам надо не бегать, не ходить, а носить себя медленно и степенно. А я в очередной раз на космической скорости вырулила к очередной лестнице. И вот результат… Буме… Искры – из глаз, а папки с бумагами – на пол. Кто-то, так же как я, весьма энергично перемещавшийся в пространстве, кубарем свалился на меня с лестницы, чуть не сбив с ног.

– Извините, вы не ушиблись? – спросил он, пружинисто отскакивая, чтобы спасти разлетевшиеся бумаги и совсем не обращая внимания на растущую над его бровью шишку.

«Вот… звездолет, тоже мне!» Я терла лоб, морщилась от боли и пыталась вспомнить, когда же в последний раз я получала подобную милую детскую травму.

Незнакомец, бегающий по министерству быстрее меня, подобрал с пола последний листок и протянул мне, а я вместо «спасибо» криво улыбнулась и произнесла слово «пятнадцать».

– Извините? – переспросил он и прищурил хитрые глаза, чувствуя подвох. Боже! Опять из семейства голубоглазых! Правда, брюнет, и это придало мне силы.

– Целых пятнадцать лет мне никто не ставил шишек, – нахмурилась я.

– Значит, я могу считать себя первым? – сострил незнакомец и подмигнул. – Ну, за давностью лет…

– Вы можете стать первым и даже попасть в Книгу рекордов Гиннесса, если повесите себе на грудь табличку «Возвращаю в детство одним ударом»… – оскорбилась я и дернула свои бумаги из рук этого приличного с виду человека в костюме и галстуке. – Отдайте! Это мое!

– Нисколько не сомневаюсь! – согласился он и улыбнулся мне щедро и обворожительно. – Да, кстати! Не могли бы вы одолжить мне пару чистых бланков? Пожалуйста… Очень надо.

– Это зачем еще? – спросила я, с интересом поглядывая на него.

– У меня все горит!

– Интересно, где же? – пошутила я, оглядывая его со всех сторон.

Он засмеялся. Как-то от души и очень по-хорошему, а я почему-то стояла и злилась: «Вот прищепка! И чего прицепился?»

Мимо прошла сотрудница предпенсионного возраста и осуждающе зыркнула в нашу сторону.

– Держите. – Я отсчитала ему несколько пустых министерских бланков и засеменила вверх по лестнице, старательно перебирая ногами. – Тушите ваш пожар, раз вы пожарная команда. Только в следующий раз, когда мчитесь на вызов, сирену включайте погромче…

Он снова рассмеялся и, глядя мне вслед, прокричал:

– С меня чай!.. С аппетитными пончиками!

«Кто ж это такой? Почему я его раньше никогда не видела?» – думала я и постаралась быстрее исчезнуть из виду, на ходу стряхивая со своих плеч слишком приятное впечатление, которое произвел на меня этот человек…

Теряясь в догадках, я распахнула дверь своего кабинета. В моем кресле на колесиках, откинувшись назад и бесцеремонно пристроив босые ноги на стуле для посетителей, сидела взъерошенная Аришка и рассерженно стучала по столу длинными пластмассовыми расписными коготками.

– Ну… И где ж мы ходим?

– Отгадай загадку! – хватаясь за чайник, выпалила я. – Так пить хочется… Высокий. Мужчина. Спортивного телосложения. Возраст – чуть за сорок… Улыбка на миллион.

– Манекен. Из ГУМа. Старый, времен хрущевской оттепели… – Ариша скривилась для пущей убедительности.

– Язва, – продолжила я, наполняя стакан простой водой. – Темные волосы. Глаза синие. Галантен. Умен.

– У него – язва? Зачем он тебе тогда? Рыжеволосая бестия двадцати лет от роду подозрительно вглядывалась в меня, даже пальчиками постукивать перестала.

– Ты язва! А у него – острый язычок. Балагур он такой, знаешь? И вот еще… Бегает по нашим лестницам быстрее меня.

– Таких не бывает. Разве что Бэтмен залетел, куда только охрана смотрит?

– Ну хватит, Риша, ты всех у нас знаешь! Кто это?

– Ладно. Так и быть, если тебя это обрадует. Голубоглазый брюнет с вьющимися волосами. Сорок четыре года. Три высших образования. Двое детей. Одна жена. Шансов – НОЛЬ. Федор Викторович. Фамилия Стриж. Годится?

Я отрицательно покачала головой, поставила полный стакан на столик и потерла все еще растущую шишку.

– А с виду коршун, а не стриж. Налетел на меня. Интересно, почему я никогда его раньше не видела?

– Совет друга: когда бегаешь с бумажками, по сторонам иногда посматривай. Знакомых будет больше, а шишек меньше! Он, между прочим, начальник.

…Стюардесса снова наклонилась надо мной:

– Можно забрать?

Я легонько кивнула, по-прежнему не открывая глаз. Стюардесса, засомневалась, что правильно поняла меня, и добавила:

– Что же вы не поели?

Я покачала головой, поясняя, что не хочу ни есть, ни разговаривать.

– Дэвушка, давайтэ я вам помогу! Вас как зовут?

Нет, ну заставили все-таки проснуться!.. Мне пришлось приподняться и протянуть толстяку грузину свой нетронутый контейнер с пищей со словами: «КонЭшно, помогите!», что вызвало у него и девчушки, сидящей между нами, целую бурю восторгов.

– Какой замечательный повод для знакомства – отобрать у прекрасной девушки ее скромный обед! – подтрунивал надо мной весельчак, теперь уже любезно отказываясь принять мой дар. Я искренне удивилась, а он в ответ изобразил свое удивление, мастерски кривляясь: – Нэт! Ну я что, бандЫт? Да? Я на бандЫта пАхож? Кушай, дорогая! Я просто пАзнакомиться хАчу!.. Гиви! – представился мужчина и церемонно поцеловал мою ручку, возвращая контейнер.

И пока я все же глотала холодную рыбу, само собой выяснилось, что грузин был настоящим, из Тбилиси, он владел какой-то сетью супермаркетов, плантациями цитрусовых и небольшим банком. А наша соседка Машенька, несмотря на юный возраст и неуемное желание веселиться, работала юристом в одном из крупнейших гостиничных комплексов российской столицы.

Вот тебе и хиханьки-хаханьки: толстяк кавказец и юная красотка!

Гиви то и дело поднимал тосты за нас и бесконечно подливал в стаканчики что-то уникальное из собственной винодельни, а я думала: сколько же таких необычных знакомств запросто заводится в дороге или на отдыхе, особенно за границей!

Люди раскрепощаются, легко идут на контакт. Плесень спесивости, надменности исчезает без следа, улетучивается напыщенность и неприступность, особенно присущая сильным мира сего, пока они находятся вблизи от своих охраняемых коттеджей за высокими заборами, служебных машин с мигалками и разных других благ, положенных им по статусу и деньгам. Люди обретают собственные естественные очертания, и, плавая в одних трусах, с ластами на ногах и маской на лице по какому-нибудь теплому морю, великий банкир уже мало отличается от продавца ручек из пригородной электрички.

Ободренный пополнением своего импровизированного гарема, «настоящий грузин» принялся очаровывать нас с удвоенной силой. Из проезжающей мимо тележки «дьюти-фри» моей соседке немедленно достался набор флакончиков духов ее любимой фирмы «Кристиан Диор», и дело дошло до меня. Я стала всячески отпираться, убеждая банкира, что его отношения с Машенькой носят более длительный характер, а я еще должна заслужить его расположение. Я показывала ему доллары и говорила, что у меня есть деньги, а еще убеждала, что у меня аллергия на парфюмерию, но ничего не помогало.

В эту решительную минуту к тележке подошла вторая стюардесса, видимо, старшая бригады. Опытным взглядом она оценила ситуацию и отодвинула более молодую коллегу в сторону.

– Конечно! – ехидничала она, заглядывая Гиви в черные очи. – Девушки молоденькие, симпатичные! Можно и поотказываться, когда такой мужчина рядом. А нам, женщинам в возрасте, уже никакого внимания и не дождаться!.

Я внутренне ахнула. Моя соседка спрятала вспыхнувшее лицо в копне светлых кудряшек. Не моргнув и глазом, веселый грузин сказал женщине: «Выбирай что хочешь!» – и полез за деньгами.

Мне казалось, что я прожгу обшивку самолета, сгорая от стыда, но старшая даже и не думала смущаться. Болтая в воздухе оранжевым флаконом духов фирмы «Клиник» за 42 доллара, она мило объявила: «Вот этот!» – и посчитала общую сумму.

Грузин хитро посмотрел на стюардессу, что-то прикидывая в уме, потом долго копался в кармане брюк где-то под раздутым от благополучия животом. Все ждали. Минуту спустя он вытащил две новенькие сотенные долларовые бумажки и пачку сигарет.

– Что вы, молодой человек! У нас все рейсы некурящие, – ухмыльнулась женщина, ловко забирая деньги, что-то буркнула стоящей рядом молодой коллеге и направилась в хвост самолета, кивком поманив бизнесмена за собой. Но Гиви этого было уже мало.

– Девочки тоже пойдут со мной курить! Внимательно разглядывая зеленые купюры, бригадирша на секунду остановилась, задумалась, промямлила, что за курение на борту полагается большой штраф, и стала искать сдачу.

– Сдачи не надо, – сказал Гиви и жестами попросил нас с Машей выпустить его из заточения у иллюминатора.

Он хотел, чтобы мы и дальше участвовали в представлении. Настойчиво подталкивая Машу в спину властным животом и одновременно протаскивая меня за собой сзади по проходу, Гиви действительно направился на кухню, и мы с ним заодно, не имея ни малейшего шанса ему отказать.

Между занавесками, отгораживающими пассажиров разных классов от служебного помещения, легче не стало. Гиви намеренно много курил, громко разговаривал и всячески нарочно мешал стюардессам работать. Он и нам еще не давал уйти, наверное, чтобы иметь свидетелей своего триумфа! Маша лишь в первые минуты попускала дым рядом с ним, но как-то испуганно, безрадостно. Я же все время тупо жалась в угол, держа кружечку кофе у самого лица, чтобы никого не облить и не облиться. От мыслей в голове становилось страшно, и даже винный хмель не помогал расслабиться.

Пассажир за гроши выстраивает всю бригаду стюардесс, и они послушно задыхаются в сигаретном дыму, молча снуют по крохотному помещению, огибая наши тела и стараясь не натыкаться при исполнении своих обязанностей на торчащие во все стороны сигареты! И еще спокойно слушают, как он предлагает своим спутницам выбрать маршрут полета или хотя бы порулить, обещая договориться о цене… Тоже мне прЫнц царских кровей нашелся! Кошмар какой-то!

Больше не в силах мучить себя такими мыслями и чувствуя угрызения совести от участия в происходящем, я отдала кому-то недопитый кофе, попросила Гиви лететь все же на Кипр и желательно в кресле пассажира, извинилась и в добровольном сопровождении Маши молча вернулась в салон. Я пролезла к иллюминатору на место веселившегося в служебном закутке грузина и до самой посадки притворялась спящей, уверенная почему-то, что больше меня никто уже не тронет.

Так оно и случилось. Вот уже внизу замелькали крохотные белые домики, словно кусочки сахара, рассыпанные между ровными полосками асфальта на красноватой земле и вдоль пенящейся кромки бирюзового морского прибоя. Это Ларнака, один из пяти крупных городов на острове.

До аэропорта оставалась всего пара километров. Самолет снижался, стремительно приближаясь к поверхности моря. Ниже. Ниже.

– Он что, сядет прямо в воду?.. – Пожилая женщина гулко охнула, закрыв лицо руками. Кто-то в хвосте самолета начал читать молитву.

– Господи помилуй… Ну где же земля?

Эти люди впервые на Кипре. Они не знают, что бояться нечего, просто посадочная полоса в местном аэропорту начинается всего в нескольких десятках метров от воды, и иногда самолет заходит на посадку с моря.

Они впервые на Кипре, а я нет.

Два адских дня в раю

Если есть рай на Земле, то он где-то здесь.

Четкость действий и уверенность в собственной правоте позволили мне легко раздвинуть чужие спины, скопившиеся в проходах между сиденьями, и первой просочиться к выходу, несмотря на увесистый рюкзак за плечами. Я сбежала по трапу, учащенно дыша не от усталости, а от желания скорее провентилировать мои загрязненные московским воздухом легкие, и тушканчиком замерла в четко выверенном месте у дверей современного автобуса, ожидающего прилетевших. Налево, направо (уж мне ли не знать этот маршрут?), и я в просторном зале – обгоняю нагруженное разномастной поклажей стадо растерянных туристов, сошедших с небес по трапу какого-то другого самолета. И вот уже стучусь в ворота кипрского рая, а рядом со мной звучат слова: «хелло» – это на английском языке, «гутен таг» – это по-немецки, «нихао»… Это еще что? Кажется, это «добрый день» по-китайски. А! Я знаю нужное слово.

– Калимера, – по-гречески поприветствовала я местного офицера за стойкой паспортного контроля.

– Добрый день, – безучастно ответил он на чистом русском и несколько раз сверил мой ошарашенный вид с отпечатком в красной книжечке. Боже, неужели и сюда, на передовую линию их обороны, уже проникли щупальца россиян? Ребята, мы что – везде?!

Около ленточного транспортера тоже говорили по-русски. Ну, это меня как раз не удивило, я знала, что чуть раньше московского на остров несколько раз в неделю высаживается десант с нашего юга, и сегодня краснодарский говор был слышен вокруг в полном согласии с расписанием прилетов.

Достав из рюкзака бежевый конверт и набрав указанный на нем местный номер, я замерла в ожидании. Гудок. Еще. Никто не поднимал трубку. Я сверила цифры на экране телефончика с написанными закорючками на конверте, позвонила во второй раз и долго ждала ответа, пока не увидела свой чемоданчик, выползающий из квадратного отверстия в стене. Нажав кнопку «отбой» и сделав шаг навстречу родному багажу, я чуть не столкнулась с усатым пожилым киприотом, который бежал следом за миловидной русской женщиной с маленьким ребенком на руках и покрикивал:

– Мадам!.. Мадам!..

Мамаша ничего не подозревала, она просто шла к выходу, изредка поддергивая слетающую с плеча сумку, но он догнал ее, поймал за рукав и попросил обернуться.

Через весь зал по девственно чистому мраморному полу кипрского аэропорта за женщиной тянулся широкий след крупных капель чего-то, вытекающего из ее сумки. Жидкость в лужицах к тому же была отвратительного черно-серого цвета и с мякотью!

Женщина застыла, в ужасе поглядывая на сотрудника аэропорта в синей форме с погонами, и на меня, подошедшую ближе, чтобы помочь, если понадобятся услуги переводчика. Киприот оценил меня по какой-то своей шкале и, не задумываясь, обратился ко мне по-английски:

– Скажите, пожалуйста, этой госпоже, что в ее сумке, наверное, разбилась бутылочка с детским питанием!

«Вот так воспитание!» – восхитилась я его вежливостью и перевела. По-своему. Потому что знала нас, грешных, и сомневалась, что в сумке была детская смесь. Ничего не имея против этой миловидной мамаши русского происхождения, можно было (с долей иронии, конечно) предположить, что у нее в сумке находится… ну, например, контейнер с секретным отравляющим веществом на продажу, краска для волос для экономии иностранной валюты в период отдыха, бабушкино варенье, к которому очень привык в детстве ее любимый муж, или на худой конец бутылочка деревенского самогончика для веселья.

– Что капает-то?.. – спросила я сочувственно.

– Грибы! – прошептала женщина, изменившись в лице. – Чернушки… замороженные. Говорила я ему, что не довезу!

– Тихо… Улыбаемся… – процедила я сквозь зубы и принялась разговаривать с офицером так, чтобы он не попросил ее открыть сумочку. В любом случае, даже если там нет ничего недозволенного и может отыскаться лишь баночка икорки какой-нибудь или селедочка дохленькая, кому приятно смотреть, как в твоих вещах копаются?

«Как-то, – вспомнилось мне, – в студенческие годы в общежитии пытался один африканец нашу селедку жарить, так запах был таким удушающим, все тараканы еще долго по соседним подворотням бегали, домой не возвращались». Как тут не посочувствовать какому-нибудь таможеннику из страны, где об икре слышали, а вот с деликатесными свойствами соленой сельди отродясь никто познакомить не догадался, как не пожалеть его, сердешного, когда он двумя пальцами вытаскивает на свет божий «вонючую тушку тухлой рыбки» и брезгливо морщится? Так что, практически спасая пожилого человека от стресса, я лучезарно улыбнулась:

– Мадам благодарна вам за помощь, сэр. Мадам просит прощения… Мадам сейчас пойдет в туалетную комнату и исправит положение…

Киприот одобрительно кивал, к счастью, не заподозрив ничего странного. Конечно, это же в каком кошмарном сне должен был присниться киприоту целлофановый пакете раскисшими грибами из дремучего русского леса?

Инцидент был исчерпан, и все его грязные следы уже уничтожила юркая местная уборщица своей огромной шваброй современного дизайна. А женщина с ребенком, от души поблагодарив меня, побежала в туалет укутывать свои грибочки в дополнительные целлофаны. И все поддерживала дно тяжеленной сумки детским махровым полотенчиком. Бежала и поддерживала. Поддерживала и бежала.

Да что же это? Ее дамская сумка показалась мне знакомой.

Растерянно я пошла к транспортеру, но, дожидаясь, пока мой чемодан совершит очередной круг почета, успокоилась. Мало ли на свете одинаковых дамских сумок?

…Наконец, то и дело посматривая на часы, как будто меня кто-то ждал, я вытащила из здания аэропорта тележку с вещами, затормозила в метре от проезжей части и зажмурилась, подставив южному солнышку свое синюшную мордочку для теплого приветствия.

В этот ноябрьский денек на Кипре стояло лето. Солнце… Большое горячее солнце. Оно излучало тепло и свет… Так много… тепла и света… И куда им столько? Вот бы нашу Москву чуть южнее передвинуть…

– Жорик, садись скорее! Он уже плачет!

Я открыла глаза и увидела неподалеку «мерседес» с желтым фонарем на крыше, из машины высовывалась наружу все та же миловидная женщина с ребенком на руках – она звала кого-то опаздывающего, махала ему рукой. А еще – через распахнутую дверь – мне хорошо была видна так похожая на мою – такая же кожаная, красивая, с ручками! – стандартная дамская сумка…

Пока я представляла себе, как скажет о ней какая-нибудь музейная работница лет через триста: «Типичная дамская сумка конца XX – начала XXI века!» – в такси юркнул голубоглазый блондин, так похожий…

Не может быть!!! Он? Старый знакомый? ПрЫнц из московского автобуса?! Или нет? Я ведь его и не разглядела тогда толком…

Пока мое сердце бешено колотилось и я, парализованная своими догадками, стояла неподалеку с открытым ртом, сзади аккуратно посигналили, «мол, извините, сэр, что мы вас побеспокоили…», и таксист замахал руками: «Элла! Элла!» Нет, он никого не звал по имени, он просто по-гречески поторапливал своих пассажиров: «Давай-давай!» – чтобы представитель племени голубоглазых мужчин, преследовавших меня в последнее время, побыстрее захлопывал заднюю дверь, и через секунду черная немецкая машина, недовольно фыркая выхлопной трубой, уже удалялась от меня.

Оцепенение спало, я вздернула вверх руку, и, словно в ней была волшебная палочка, рядом тут же остановился еще один черный «мерседес» – такси. Я не стала дожидаться, пока водитель выберется и поможет мне аккуратно уложить все в багажник, поднатужилась и сама затащила свои вещи прямо в салон.

– Калимера! Элла! – сказала я магические слова, активно показывая рукой направление движения. Таксист, снова усатый пожилой киприот, хотел было что-то сказать, но передумал и молча отправил свой «мерс» по дороге к выезду на скоростное шоссе.

…И вот уже машина приближалась к первой дорожной развязке и пересекла выведенное на асфальте греческое слово «SIGA» – «ТОРМОЗИ» то есть. Через сто метров, уже в два раза ближе к кругу, «ТОРМОЗИ» будет написано по-английски, а скоро персонально для русских водителей-гонщиков на Кипре «ТОРМОЗИ» по-русски писать станут! Только не за несколько сот метров до знака «СТОП», а километра за два-три, огромными буквами, чтобы наши «шумахеры», пролетая мимо, их успевали вовремя заметить и сообразить, что шоссе заканчивается. Вот ведь беда для полиций иностранных государств!

Нет, мы на правильном пути, и забыть о нас с момента нашего появления где-нибудь в зарубежье, в том числе и на острове Кипр в начале девяностых, ни-ко-му, тем более местной дорожной полиции, не удастся ни-ког-да!

Это благодаря нам появились около каждого перекрестка на Кипре указатели направления движения. Ну откуда может знать сибиряк из Омска или житель Вологды, что на Кипре, как и в некоторых других странах мира, все по левой стороне ездить должны? Да и нужно ли это ему, когда он, любезный, отдыхает на полную катушку?

Кипр – удивительная страна! На любом языке говори – никто не обидится. Греческий язык, чтобы бутылочку пива заказать, учить не заставляют, все вокруг добровольно по-английски разговаривают. Рай для туристов! А для русских туристов рай вдвойне, потому что везде, где они бывают – в ресторанах, гостиницах, магазинах, – их (то есть нас) свои же соотечественники по-русски и обслуживают. Вроде за границей, а вроде как из дома не уезжал. Красотища!

Тем временем я проследила, куда свернула семья голубоглазого. Пока нам было по пути… Есть время подумать, хочу ли я проследить на всякий случай, куда они едут, или нет.

«Ну хорошо, – вкрадчиво нудел мой внутренний голос, скорее всего та его часть, которую называют Здравым Смыслом. – Догонишь ты его, расскажешь все жене, а она – ни сном ни духом, чем ее муж хлеб зарабатывает. Слезы, скандал… Семейное счастье на кусочки… Мать-одиночка… безотцовщина!.. А ты виновата!»

«Ужас! – не могла не согласиться я. – Но что делать? Зло должно быть наказано».

«А если это не он? Вдруг это порядочный человек, а ты к нему на глазах у жены и ребенка с такими обвинениями?..

Слезы, скандал… Семейное счастье на кусочки… Мать-одиночка… безотцовщина!.. А ты виновата!»

«Кошмар! – поежилась я и решила из обороны перейти в наступление: – А ты, совесть моя, как считаешь, надо поступить? Хотела бы ты, прожив с кем-то долго и счастливо, однажды узнать, что этот кто-то – совсем не тот, за кого себя выдает? Не такой хороший, как казался, или вообще совсем не хороший какой-нибудь?..»

«Нет, не хочу», – честно призналась моя совесть и замолчала.

Что ж, пусть будет так: я сказала таксисту, что мы едем в Лимасол.

– Гостиница «Мирамар», и, если можно, побыстрее, пожалуйста.

Мой «мерседес» поднапрягся и через пару минут обогнал «мерседес» голубоглазого. Теперь я могла спокойно и уверенно смотреть на дорогу, почти так же, как ребенок – в свое будущее. Преследование отменялось, меня больше не смущала необходимость делать выбор, а значит, можно было пока не думать совсем ни о чем.

В конце концов, я не господин Пуаро в юбке, чтобы разбираться, он это или нет, и не бравая полицейская из американского фильма, забывающая про свой отпуск, чтобы броситься в погоню неизвестно за кем, и не… Господи, как уверенно я рапортую, что я не та и не эта. Если бы так же четко я представляла себе, кто я, чего хочу в этой жизни и как этого добиться!

…За окном огромная стая розовых фламинго стояла по колено в соленой воде посреди огромного, но мелкого озера, разлившегося по плоской поверхности лимана. А знают ли фламинго, что их перышки – цвета нежного рассвета? Осознают ли, что появляются на свет не такими, а совсем серыми и могут прожить всю жизнь в серости, если не будут питаться водорослями да илом? Знают ли они, что именно благодаря съеденной «грязи» со дна водоемов и раскрашено их оперение в бесподобный цвет утренней зари?

Вот я – мне тоже больше нравится быть розовым фламинго, чем серой мышкой, и всякой грязи я уже, кажется, повидала, если даже Бог и миловал – не нахлебалась, а вот не умею до сих пор организовать свою жизнь так, чтобы стать спокойной, самодостаточной и ощущать свою внутреннюю гармонию, как эти чудесные птицы. Не от внешних благ и удовольствий, а по причине того, что я знаю, кто живет внутри меня, что он за зверь такой и чем хорошим может поделиться с окружающим его миром…

Все. С пессимизмом надо бороться. Берусь за себя. Прямо сейчас, не откладывая. С сегодняшнего дня. А может, с завтрашнего? Как раз день рождения завтра – хороший повод подвести итоги, определить новые цели. А что, пожалуй, с завтрашнего и лучше!

Итак. Завтра начинаю новую жизнь. Рано встаю. Вместо завтрака – зарядка… А может, зарядку на послезавтра перенести? Как-то жалко себя в день рождения мучить. Ладно. Договорились. Занятия физкультурой по уважительной причине переносятся на послезавтра. А как же новая жизнь?

Внутренний голос молчал.

И я решила оставить его в покое. И себя тоже. Что-то слишком много мне думается в последнее время, не правда ли? Ну, в Москве – ладно еще, там климат способствует. Когда бредешь усталый, закутанный в много слоев одежды, как капуста в листья, а сверху – дождь-дождь, а сбоку – ветер-ветер, а под ногами – снег со льдом да лед со снегом, о чем еще размышлять, как не о своей великой роли Маленькой Песчинки в бескрайней Вселенной и своих скромных возможностях в борьбе с силами природы?

А на погодистом Кипре ни о чем серьезном думать не хочется. Солнце с утра и до вечера по лазоревым небесам разгуливает, тепло и радость на местные просторы да на стеклянное море разливает, и в голове от этих постоянно приятственных условий – настоящий лондонский туман образуется. Никаких мыслей, одна сладкая истома по телу. Может, в раю так и надо?

К сожалению, пока не успев дойти до этого волшебного состояния «растительного» существования, я приняла еще один важный мысленный сигнал и тут же схватилась за серебристое тельце своей мобилы, прокладывая телефонную связь до Москвы через неровный строй многочисленных кнопочек. Я позвонила домой сказать, что все в порядке, потом на работу – спросить, все ли в порядке. И снова проверила каждую закорючку на бежевом конверте. Костас Касулидис – прыгающие буквы сверху, а чуть пониже – 99, код местной мобильной связи, 339-8… и еще пара цифр. Все правильно, только телефон по-прежнему не отвечал. Буду звонить, должен же кто-нибудь отреагировать на постоянно высвечивающийся незнакомый номер?

Потом я выловила из рюкзака другой прямоугольник такого же размера, шершавый на ощупь, и медленно набрала телефон Анастасии. На каком же языке с ней разговаривать?

– Да? – сказал молодой женский голос по-русски.

– Извините, пожалуйста… Будьте добры… Не могла бы я поговорить с Анастасией? – запинаясь от неожиданности, проговорила я.

– Это я… – представилась девушка, вслушиваясь в незнакомые нотки.

– У меня для вас конверт… Из Москвы… От…

В этот момент водитель принялся ругаться и бешено сигналить какому-то придурку на маленькой машинке, резко вильнувшему в нашу сторону. Не знаю, расслышала ли Анастасия, что я сказала, но переспрашивать она не стала.

– Спасибо. Это так неожиданно… Как он?

– Не знаю, – честно ответила я, добавив, что приехала на неделю и буду жить в гостинице «Мирамар» в Лимасоле.

– Да, да, конечно! – почему-то разволновалась Анастасия. – Извините, мне очень неудобно… Я сейчас в таком положении… Я не смогу сама подъехать к вам…

Неужели придется тащиться в Айа-Напу? Хотя… Посидеть часок за рулем взятой напрокат машины, проехаться по до боли знакомым местам, по пустому ровному шоссе под лучами не по-осеннему теплого солнца. Заманчиво…

– Я приеду сама, – оживляясь от предвкушения реального удовольствия, перебила я. – Послезавтра с утра. Идет?

– Конечно. Спасибо большое! – обрадовалась моя собеседница и даже рассмеялась. – Вы меня увидите и все сразу Поймете!.. Да, а как вас зовут?

– Наташа.

– Извините, а вы ему кто?

Мне хотелось ответить тем же вопросом, но что-то останавливало.

– Я позвоню перед выездом, запишу, как найти дорогу.

– Да. Буду ждать. Спасибо вам. Спасибо.

Конец связи. Уф-ф! Я в раю. Мимо мелькали белые холмы, утыканные, словно зелеными волосатыми бородавками, колючими кустиками, между ними по левому борту то и дело поблескивал, как рыба чешуйками, серебристый морской горизонт, и за всю получасовую езду я не увидела в окошке ни единого человеческого существа, идущего или стоящего, только по сухому серпантину скоростной дороги весело катились чистенькие автомобильчики, в которых удобно сидели люди.

Здравствуй, Кипр. Ты скучал без меня?

Всех приезжающих на остров удивляет отсутствие пешеходов – их нет по определению, даже на улицах городов, как почти нет на этих же улицах общественного транспорта. Зато у каждого есть личное транспортное средство, на котором можно слоняться туда-сюда без устали, что все и делают, и никого из местных не удивляет сосед, выползший из своего жилища в халате и тапочках, чтобы сесть на мотоцикл или в шикарный джип и доехать до булочной в доме напротив. А еще из проезжающих мимо транспортных средств, иногда и на полном ходу, на тротуар перед еще закрытой продуктовой лавкой рано утром выбрасываются стопки газет, подносы с горячими булочками, упаковки молока, свежие овощи-фрукты и все остальное. Странно, но никому из прохожих почему-то не приходит в голову простая мысль набрать себе в сумочку продуктов, раз они просто так на дороге валяются…

И, передавая друг другу какие-то вещи, киприоты до сих пор говорят: «Ты оставь книги (ковер, телевизор или что там еще…) у дверей, я завтра заеду, заберу обязательно!» И знаете, забирают все в целости и сохранности почему-то. Непонятные законы. Будто и времена не изменились, и время у них живет своей отдельной от остального мира жизнью – течет из прошлого в будущее согласно своим особым островным правилам.

…Умиротворение, царящее за окнами такси, просочилось внутрь. «Сейчас приеду, разберу чемодан – и купаться! А вечером развлекаться пойду. Красота!» Ха! Я уже чувствовала, как течение моих мыслей сворачивает в нужном направлении! Прекрасненько.

Может, и правильно говорят, что «легче начинать новую жизнь с новых развлечений, а не с новой работы»?

Я зашла в номер и остолбенела. На фоне синего-синего моря и зеленых растопыренных пальмовых ладошек на небольшом деревянном журнальном столике у окна во всю стену в огромной хрустальной вазе со штампом «Отель „Мирамар“»… стоял… Букет. Нет, не букет, целое дерево огненно-красных роз!

«Это что, теперь „Мирамар“ так встречает своих гостей? Раньше – фрукты, бутылка местного вина… Больно шикарно что-то… – я, швыряя вещи на кровать и медленно приближаясь к цветам, чтобы вдохнуть их чудесный аромат. – Неужели это все мне?»

Конечно, меня в «Мирамаре» знали. Еще со времен… той, прошлой жизни с мужем, да и последние годы я не раз останавливалась в этой гостинице, прямо на берегу моря, в центре туристической зоны. «Вот спасибо! Завтра поблагодарю хозяина, хорошо, что баночку икры захватила».

Я приняла душ, попыталась дозвониться загадочному Костасу, кое-как раскидала вещи по шкафу, еще пару раз набрала его номер – и все не могла отвести восхищенных глаз от свежайших бутонов. Собралась, надела беленькие брючки, маечку в обтяжку, а сверху длинную полупрозрачную белую блузку с разрезами по бокам, всю мятую, жатую – очень удобно, гладить не надо, – и вышла на балкон, вглядываясь в горизонт, словно Белоснежка в ожидании своих гномов.

Открытый простор завораживал и приятно пах морем. Я залюбовалась видом на раскинувшуюся по обе стороны бухту, постояла немного и решила вынести на балкон свои розы, подышать свежим воздухом. Но потом испугалась прохладного ветра и внесла их обратно, поставив на прикроватную тумбочку. Вот так. Я присела около букета. Красота! Прилегла. Вот бы… Вздохнула… Как хорошо!.. Глаза слипались, воздух-то какой, цветы-то какие!..

…Прямо так, в одежде, поверх белого покрывала, я буду крепко спать среди каких-то мелких вещиц и предметов одежды, не убранных мной в спешке и от усталости, и не замечу рядом с собой на соседней подушке под покрывалом небольшой бугорок. И я буду во сне раскидывать руки, почти дотрагиваясь до чего-то твердого, затаившегося под покрывалом рядом со мной. До поры до времени я не буду знать, что там, и не прочту кругленькие, словно морская галька, буковки, аккуратно выведенные на плотной глянцевой бумаге: «I love you» – и еще несколько слов…

А Он, такой далекий и желанный, будет совсем близко – только протяни руку, Он будет в полном отчаянии мерить шагами пространство, а сигаретами – время. Он будет страстно желать встречи и сдерживать себя, опасаясь нарушить мой покой; и еще больше бояться никогда не встретиться со мной вновь. Он будет холодеть от ужаса, что я не хочу его видеть, и ждать меня час за часом, надеясь. А я буду просто спать, ни о чем не подозревая, скорее всего не просыпаясь до самого утра…

Нет. Ради торжества Любви на Земле, хотя бы временного, пусть все будет не так. Пусть лучше в нужное время все-таки что-то разбудит меня. Например…

Пусть раздастся телефонный звонок, и я нехотя возьму трубку, продираясь сквозь сон…

– Хеллоу… – Не открывая глаз, я приложила телефон к уху.

– Привет, почему «хеллоу»?

– Кто это?.. Где я?

В комнате было темно, и в первые секунды я никак не могла сориентироваться.

– Не знаю, где ты сейчас, с утра я провожал тебя на Кипр…

– Миш, ты, что ли?

Это был он, мой друг, самый близкий из тех, что мужского рода. И единственный, которого я все-таки оставила в живых после проведенной мной полной чистки своей записной книжки и мозгов, оставшихся в моем распоряжении.

– Ага, догадливая моя… Надеюсь, я самый первый?

«Кто-то мне это недавно уже говорил… – пыталась вспомнить я. – Да! Шишка… по фамилии Стриж… Ну никак мужчинам не дают покоя лавры победителей!»

…Я стала шарить по покрывалу, разыскивая будильник, скользнула рукой по твердому козырьку бейсбольной кепки от солнца, глянцевой обложке «Космо», провела ладонью по соседней подушке… Но тут вспомнила, что ставила будильник на тумбочку, и, повернувшись на бок, принялась ощупывать ее поверхность… Рассыпалась косметичка. Черт, придется потом лазать по ковру да под кроватью! Наконец, почти над пропастью, обнаружились часики, и я ужаснулась:

– Господи, уже одиннадцать?

– Это по-кипрски. А московское время – двенадцать, – гордо объявил собеседник, – без пяти секунд.

В трубке что-то зашуршало, и Мишка Артамонов, мой старинный друг, торжественно подытожил:

– Все. Полночь! – И вдруг дико заорал: – С днем рож-де-ни-яааааа!

Я подпрыгнула и села на кровати, вытаращив глаза.

– Фу ты, напугал! – Сглотнула, перевела дыхание и решила ответить миролюбиво: – Спасибо. Ты действительно первый, кто будит меня среди ночи, чтобы крикнуть в ухо.

Мишка все-таки засопел обиженно.

– Нет, спасибо тебе, конечно, большое, ты настоящий друг.

– А ты – ангел во плоти. Красивая. И умная.

– Да уж, перебор.

– Не перебор, а редкость. И не перебивай, пожалуйста, раз в зеркало редко смотришься… А еще ты добрая, вот что удивительно!

– Если я – такая волшебная фея, почему тогда одинокая и никому не нужная?

– Ты нужная. Во-первых, родителям и сыну. Друзьям, во-вторых. А в-третьих…

– Да уж, про загадочных мужчин поподробнее, пожалуйста…

– А в-третьих, не про мужчин, а про тебя. Ты сама СЕБЕ очень нужна! Ушла от мужа. Решилась. Хотела стать человеком, а не просто чьей-то женой. Смогла. Стала. Зачем же снова бегаешь по планете, ищешь, кому борщ варить и белье гладить?.. Сочиняй свои стихи, пиши свои песни, работай, радуйся! ЖИВИ, а не жди, когда жизнь начнется. Она уже здесь.

– Ау, жизнь? Ты где? – эхом отозвалась я.

– Здесь, – сказал Мишка. – Живи. И увидишь ее во всей красе. А тогда и Он, твой принц, которого через правильную букву «и» писать надо, Он возьмет и появится! – Мой добрый «медвежонок» тяжело вздохнул: – А может быть, уже и ходит где-то рядом, а ты не замечаешь…

Я замолчала, переваривая, а этот умница, книжный червь и милый зануда, продолжал подкармливать меня медовыми словами:

– А про мужчин, Наталья, и говорить нечего – на одних ты не смотришь, сколько тебе в глазки ни заглядывай, а те редкие другие, они просто и не подозревают, что к фее приблизиться можно. Я тебе сколько раз говорил: «Ты можешь выйти замуж за любого, а я могу жениться только на той, которая согласна будет».

За последние десять лет у тридцатипятилетнего Мишки было три жены. Другой бы мужчина гордился сим примечательным фактом своей биографии, а Мишка отчаянно сокрушался, говоря, что ходил в ЗАГС столько раз, сколько его об этом просили. Из своего богатого опыта общения с женщинами Мишка сделал своеобразные выводы: объявил себя законченным эгоистом, спрятался в заставленную книгами маленькую комнату в маминой квартире, выходил из нее только на работу, а по вечерам ругался с любимым телевизором. Он старательно делал теперь только то, что хотелось ему, не уступая ни пяди своего пространства даже близким. Даже если сам себе был противен от этого.

На мой вопрос почему он перестал ухаживать за женщинами, Мишка, с присущей ему склонностью к афоризмам, изрек: «В моей жизни это уже было… А сколького еще не было ни разу?»

Что тут ответить?

Странно только, что вокруг него – такого необычного, не развлекающего, не ублажающего, не смиряющегося и не уступающего – кружилось по-прежнему довольно много милых особ, которые сами предлагали развлечь, ублажить, смириться и уступить.

Только я никак не желала смиряться с таким положением дел. Мы, женщины, теряли из рядов своих обожателей еще одного достойного кадра! И я бросила себя саму на алтарь сопротивления эпохальному изречению друга: «Никто никого не любит, все просто обмениваются друг с другом недостающим».

Я вступила в борьбу за возвращение Мишки в лоно заботливых и «правильных», и мы… подружились, при этом целый год умудрялись честно не заботиться друг о друге никак. Мы просто помогали, когда кто-то просил, и не вмешивались в дела друг друга, если сигнала о помощи не поступало. Мне даже понравилось. Так славно ничего не ждать от мужчины – никаких надежд, но нет и разочарований! И сама никому ничем не обязана. Красота! Ты мне столько дружбы, сколько требуется в данную минуту, а я тебе – ровно столько, сколько хочешь ты, и ни капли больше!

Только тогда, когда я уже была готова согласиться с Мишкиным афоризмом, что «не нужно стараться ухаживать за другими, потому что они сами для самих себя-то все равно сделают это лучше», мой дружок решил изменить себе и влюбиться. «Почему?» – спросила его я, замечая, что со временем его трогательное отношение ко мне не проходит, а Мишка продолжает шлифовать, оттачивать, словно алмазные грани, свои чувства ко мне. Знаете, что он ответил?..

«Ты – удобная мишень для умного делового мужчины. Общаясь с тобой, тратишь минимум времени, а убиваешь много зайцев: ты и привлекательная женщина, и друг, и мнениями с тобой обменяться можно, и ребенка родить сможешь, если что, и навязываться не станешь, если вдруг в тебе надобность отпадет…»

Вот и теперь Мишка на ночь глядя обменивался со мной, видно, «чем-то недостающим», а я жаловалась ему с удовольствием, что еще не дошла до моря.

– Разве ангелы купаются? – пошутил он.

Здорово все-таки иметь друга.

Но мой телефон, похоже, имел свое собственное мнение, он принялся раздраженно пищать, разряжаясь.

Еще минутку Мишка лихорадочно, теперь уже точно чисто по-дружески, поздравлял меня с наступившим днем рождения, потом мы распрощались, и я, счастливая и довольная, тут же воткнула длинный резиновый хоботок своего мобильничка в розетку в стене: «На тебе, подкормись своим электричеством. Заслужил».

Я вышла на балкон.

«Боже! Как все же ободряюще, как вдохновляюще здорово – трам-пам-пам! – услышать столько приятных слов сразу! Вот бы мы, люди, – тут я развела руки, будто хотела взлететь, – вдруг перестали бы стесняться и принялись говорить друг другу добрые, нежные, ласковые слова! Два-три – до завтрака, четыре-пять – во время… Шесть-семь – после… И так, по возрастающей, весь день! А ночью – ууууу! Ай лав ююю-уууу! I LOVE YOU-u-u-u! Вот бы жизнь началась тогда-а-а-а-а-а!»

С распростертыми руками я влетела назад в комнату, вздыбив прозрачный тюль, закружилась по мягкому ковру, наступила на что-то, стукнулась об угол кровати, но даже не почувствовала боли и снова птицей устремилась навстречу морскому бризу.

– Ай лав ююю-уууу! – кричала я в никуда.

– Хай… Натали… – тихо и очень нежно сказал кто-то за балконной перегородкой. Сказал – и словно легонько ударил мое имя на втором слоге.

Я вздрогнула всем телом, застыв, как чайка над волной, и прислушалась.

Тишина.

Показалось?

Естественно! Я опустила руки, но невидимые крылья любви, которые тут же выросли за моей спиной всего от двух слов, как будто сказанных его голосом, тут же перенесли меня на два года назад…

Не может быть. Его здесь быть НЕ МОЖЕТ! Он где-то там, в Европе, но никак не здесь…

А вдруг?

Бедненькая пташка в моей груди все трепыхалась, не желая сдаваться, сердце билось и страстно желало верить в чудо. Мне оставалось сделать всего два шага, два шага отделяли меня от возврата в прошлое…

Что-то слишком много за последние дни сюрпризов! То голубоглазые прЫнцы повсюду кажутся, теперь вот любовь моя незабытая померещилась! Мне стало не по себе. Я задернула шторы, будто любимый призрак из прошлой жизни мог проникнуть без разрешения, упала на кровать лицом вниз, отбросила покрывало, чтобы вытянуть оттуда подушку и спрятаться от всего мира… Что это?

На подушке лежала темно-голубая коробочка, перевязанная синей атласной ленточкой. И маленькая глянцевая открытка торчала наискосок.

Я вскочила, включив наконец свет. Руки предательски дрожали, я никак не могла справиться с волнением и возилась с махоньким замочком, словно грабитель с банковским сейфом. Щелк! Ларчик открылся, и я ахнула. Искристая золотая ниточка легонько поддерживала в центре бархатной поверхности необычный крестик – четыре прозрачных золотистых лепестка топазов и крупную алмазную капельку по центру.

Я подбежала к зеркалу, с пятой попытки кое-как застегнула цепочку и залюбовалась подарком. Чудо… Только Он мог подарить мне такую радость! Он здесь!.. Он приехал?!

Путаясь в занавесках, я выбежала на балкон и перегнулась через перила. На соседнем балконе было темно, только маленький пластмассовый столик и два пляжных кресла. Нет. Вот пепельница, кажется, полная окурков. Господи, этот запах! Я почувствовала едва уловимый аромат его одеколона, и голова пошла кругом.

Я крепче ухватилась за ограждение и, стараясь не смотреть вниз, отпрянула назад. Вбежала в комнату. Схватила открытку… Сейчас… Буквы прыгали перед глазами. «Это я, любимая…» – было написано на открытке его рукой, а внутри еще: «Жду внизу, там, где я впервые увидел тебя, чтобы полюбить навсегда…» И подпись: «Твой Филипп».

Одинокая слезка бесстыдно пробежалась по щеке и капнула на открытку…

«Боже! Это не сон. Он здесь… – вдруг осенило меня. – И конечно, подумал, что я не хочу его видеть!!!»

– Филипп!

Я пулей выскочила из комнаты.

Около лифта стояла большая группа туристов и оживленно обсуждала новые средства для ровного загара, задирая рукава и выставляя руки на всеобщее обозрение. Я рванула мимо них на лестницу и потянула за собой свое прошлое, словно шлейф любимых духов.

Вниз. Пролет. Другой. Никто в целом свете в этот момент не смог бы остановить меня. Я была женщиной, быстрее всех бежавшей по лестнице. И Бог уберег тех, кто мог встретиться мне в этот поздний час на плохо освещенных ступеньках. Третий этаж. Второй. Первый. Дверь.

Я остановилась, перевела сбившееся дыхание, глубоко вздохнула пару раз, вышла в холл и увидела свое несбыточное Счастье. Он стоял лицом к окну, спиной ко всему миру. Я замерла, словно зависнув между вязким прошлым и неизвестным будущим. И все смотрела на него, на эту сильную, родную, чуть сутулую спину…

«А как же твоя начинающаяся новая жизнь?» – вдруг заговорил мой внутренний голос. Проснулся, что ли?

«А может, это и есть начало моей новой жизни?» – отмахнулась я.

«Ага, начало конца», – усомнился голос, но он шептал слишком тихо по сравнению с так громко бившимся сердцем.

В холле было очень тепло и совсем пусто. Филипп поежился слегка, словно от холода, и медленно обернулся. Увидел меня. Вздрогнул. Вспыхнул. Смутился.

Я сделала первый шаг навстречу, еще один, неуверенный, и медленно пошла, чуть улыбаясь одними уголками губ. А он стоял и смотрел. Так, будто к нему приближалась сама вечность: с восхищением, трепетом, даже каким-то ужасом во взгляде.

«Смотри, какая красивая пара!» – услышала я тихий шепот, проходя мимо стойки регистрации. Две молоденькие русские девчушки, видимо, из службы приема гостей, облокотившись на стойку и подперев локотками свои русые головки, зачарованно следили за каждым нашим движением.

Мы леденели от волнения, а со стороны казалось, что этот представительный серьезный мужчина в начищенных до блеска остроносых ботинках на тонкой кожаной подошве, одетый в темный пиджак и белую рубашку без галстука, и эта молодая привлекательная светловолосая женщина, вся в белом, с модной европейской стрижкой до плеч и плавной походкой, не расстанутся больше никогда просто потому, что не в силах прожить друг без друга даже пару минут.

Он, похоже, ждал ее всю жизнь и, однажды встретив случайно, уже не мог отпустить от себя дальше зеркала в дамской комнате, где она поправляла непослушные прядки своей задиристой челки цвета спелой пшеницы, чтобы нравиться ему еще больше. И в его строгих дорогих очках без оправы отражалась ее очаровательная загадочная улыбка, а на циферблате его золотых часов застыло время, превратившись в единый миг их бесконечной любви друг к другу.

…Я подошла совсем близко, но он шагнул еще ближе, и два долгих года моего безнадежного ожидания встречи утонули в одном взгляде его карих мудрых глаз, таких пронзительно-нежных и сумасшедше-влюбленных, беспредельно-тоскливых и безгранично-восхищенных. Он чуть слышно выдохнул:

– Здравствуй, моя сказка… Натали… Я так долго ждал. Я боялся… что ты не захочешь меня видеть.

А я вскинула голову ему навстречу, чтобы он мог растворить все свои сомнения в ярких лучах моего обожания. Я подняла руку и нежно провела ладошкой по его чудным иссиня-черным волосам, таким же густым и жестким, как и в день нашего расставания, разве только чуть больше присыпанным сединой, и радостно взъерошила его строго уложенную набок упрямую щетину над высоким белым лбом.

– Так-то лучше, сэр! – И добавила: – Я просто спала, как Спящая красавица… И чуть было не проспала свою сказку…

Он рассмеялся и крепко обнял меня, и мы долго стояли, прижавшись, и чуть покачивались, словно плыли в медленном танце под нежную мелодию, которую могут расслышать только влюбленные. А девчонки за стойкой всё вздыхали, умиляясь нашему счастью. Ах, если бы они знали, что у нас с Филиппом были только три недели волшебства и целая вечность разлук и терзаний!

– Ваше такси, сэр! – крикнул швейцар от дверей.

– Спасибо. Отпустите, – покачал головой Филипп и крепче притянул меня к себе. – Я передумал. Мне больше никуда не надо.

Мы медленно вышли на улицу и спустились в гостиничный садик, маленький, но ухоженный. Филипп очень крепко, но как-то аккуратно обнимал меня за плечи, словно я могла выскользнуть из его рук и разбиться. На лавочке под развесистым кипарисом, рядышком, одинаково сложив ручки на коленках, сидели две девчушки. «Те, из гостиницы!» – показалось мне, но мир вокруг не существовал, ведь рядом был он, до слез любимый. Каждые десять шагов Филипп останавливался, чтобы едва дотронуться до моих волос ладонью, или слегка поднимал подбородок и молча купался в самой глубине моих счастливых глаз. Он легонько прикасался подушечками пальцев к моим губам, а потом трепетно целовал мои руки.

Мы свернули по дорожке на пляж. Нет, это он, уверенный и сильный, твердо вел меня избранной им дорогой, терпеливо оберегая от колючих кустов и неосторожно свесившихся сверху веток деревьев. Почему так же бережно и мудро он не смог провести меня по своей жизни? Почему позволил нашим судьбам разлететься в разные уголки света?

В тени за стойкой пустого бара на пустынном в этот час пляже стояли две девчушки, облокотившись…

«Они ходят за нами», – улыбнулась я, ощутив тот же трепет в душе, который заставляет девчонок в юном возрасте плестись по пятам за чужим кажущимся счастьем, пытаясь понять, что же оно такое и существует ли вообще. Филипп тоже заметил наш добровольный эскорт, остановился и, галантно склонив голову, произнес по-французски:

– Бон суар, мадемуазель. Камон сава?

– Добрый вечер, девочки, – тихо перевела я на всякий случай.

Девчонки дружно разинули рты от удивления, но та, что посмелее, все же сумела выговорить:

– А мы думали, он тоже русский…

Я отрицательно покачала головой. Если бы! Все было бы проще, если бы мы были русскими или хотя бы жили в одной стране. Но я была москвичкой, а он парижанином, а планетой нашего чувства был маленький остров богини любви Афродиты.

– Извините, а что он сказал?

– Как ваши дела. – Я поставила точку в конце своего предложения, аккуратно заранее прерывая возможные дальнейшие расспросы, и мы пошли дальше к воде. – Почему ты с ними заговорил?

– Пусть верят, что у каждой принцессы, тем более такой прекрасной, как ты, обязательно есть на свете свой Принц. Помнишь? – Он громко чмокнул меня в щечку, улыбаясь, и я захохотала в ответ. Конечно, я помнила, что эти же слова Филипп сказал мне в первый вечер нашего знакомства, в холле этой же гостиницы.

…Мы встретились два с лишним года назад на веселой вечеринке по случаю пятилетия оффшорной финансовой компании, как вы уже, наверное, догадались… Дмитрия и Аллы Савиновых. Я как раз приехала отдохнуть на майские праздники, а Филипп в то время работал в Лимасоле генеральным управляющим кипрского отделения одного крупного французского банка.

Он подошел ко мне. Мы разговорились. Я угадала его национальность, потом профессию, он поразился моей интуиции и предложил встретиться вновь. В то время я, переживая свой развод с мужем, с подозрением относилась ко всем мужчинам и, желая поставить его в неловкое положение, спросила, с какой такой странной целью он собрался продолжать наше мимолетное знакомство.

Тогда-то Филипп и сказал свои слова смеясь:

– У каждой принцессы, тем более такой прекрасной, как вы, обязательно должен быть на свете свой Принц. Заморский. – А потом более серьезно, но все равно в его глазах то и дело вспыхивали смешинки: – Вы похожи на главную героиню из кинофильма «Шоколад», смотрели?

И я поверила, что он Принц, а значит, я Принцесса, и похожа на актрису, и войду в жизнь Филиппа свежим ветром, без которого он уже не сможет дышать…

Мы стали встречаться каждый день, и время нашего общения удлинялось раз от раза, мы даже не замечали, что стали проводить друг с другом все свободное время, ведь это было так естественно…

Француз и русская, мы говорили на английском (спасибо родному институту, что заставляли зубрить как следует), но даже если бы мы не умели разговаривать ни на одном из возможных языков, это ничего бы не изменило.

Она пришла. Любовь. Дикая и страстная, отбивающая аппетит и отшибающая сон, ошарашивающая, абсолютно взаимная. Наши души пели от счастья, что отыскались их недостающие половинки, а разум кричал от боли, предупреждая, что в любую минуту все может оборваться. Тогда, два года назад, у нас было всего три недели до конца моего отпуска. А что дальше?

Я плакала каждую ночь, на рассвете встречая солнце словами «За что?», и в первый раз в жизни понимала, какой горькой может быть самая сладкая любовь. Ведь наши желания, даже облеченные в плоть и кровь, не обязаны становиться каждодневной реальностью, а обретенное счастье может рвать душу в клочья и сердце на куски не хуже грозной беды…

Я плакала каждую ночь, вспоминая, как он на прощание рисует большим пальцем крестик на моем лбу и тихо шепчет: «Благослови тебя Бог», – а потом, медленно пятясь в темноту, смотрит на меня наполненными великой тоской глазами.

Я плакала, но он не ведал об этом. Как не знала и я, что сидит на постели без сна, опустив свою голову на руки, мой любимый, и плачет горькими слезами его душа, и стонет его сердце, предчувствуя неизбежное расставание. Мы прощались друг с другом с первого дня нашей встречи, мы прощались навсегда, чтобы через несколько часов как ни в чем не бывало снова встретиться и безумно любить…

Через три недели я улетела, и он тут же уехал с острова днем позже, по каким-то срочно выдуманным делам, потому что не мог оставаться один в мире нашей любви. А дальше?

Дальше был весь ужас разлуки: бесконечные короткие телефонные созвоны каждую свободную минуту все дни напролет – и долгие часы с телефонной трубкой в обнимку среди ночи; каждое утро Филипп присылал мне по и-мэйлу длинные письма, словно свежие булочки к завтраку, а я пичкала его по вечерам эсэмэсками, как слабенькое дитя витаминами. Он пел мне песни на французском, а я читала стихи, которые сочиняла для него по-английски; и мы оба не знали меры, используя любую возможность искупать друг друга в бездонных океанах своих чувств, а все оставшееся от насыщенного общения время тратили на мечты друг о друге и поиск той зыбкой тропинки, которая никак не прокладывалась из его жизни в мою и обратно.

Я много думала с тех пор, почему все сложилось так, а не иначе. Конечно, мы принадлежали к разным мирам, и между нами стояло слишком многое. Не только жена, ведь их брак был лишь исполнением воли родителей, да еще с двадцатилетним стажем. И даже не любимые дети, которые уже почти выросли. Против нас были уважаемое семейство родственников и его работа, и моя работа, мое творчество, невозможные без воздуха родной Отчизны, и его успешная карьера и заслуженный всей жизнью авторитет в европейском банковском мире, и, конечно, расстояние в тысячи километров… Разве может безоружная, беззащитная любовь победить сразу столько коварных врагов?

Наверное, даже взаимное, настоящее чувство может стать счастливой реальностью только в двух случаях. Во-первых, когда любви ничто, или почти ничто, не мешает, то есть все свободны от обязательств, настроены на позитив, не обременены жизненным опытом и старыми любовными ожогами и не желают, чтобы разум верховодил чувствами. Это описание, конечно, очень во многом совпадает с первыми любовными переживаниями, которые люди в основном испытывают в юности.

Вторая вероятность для любви раскрыться и слить две души в один союз может возникнуть, когда оба влюбленных внутренне готовы любить, мечтают, чтобы любовь пришла, согласны принять это чувство, широко распахнув сердца ему навстречу, и пойти за своей любовью туда, куда она захочет, ломая все на своем пути. Это может случиться. Но скорее всего в середине жизни. Так называемый кризис среднего возраста, когда уже отбушевал период физического познания друг друга, построены семьи и выращены дети, выстроена карьера. Все, кажется, было, а чего-то все-таки не хватает, хочется заново, с высоты своей мудрости, пережить, осознать, прочувствовать…

Я бы попробовала предположить еще, что и сила чувств у человека зависит не от объекта его страсти, а просто от способности сердца любить. Ведь верим же мы в природный музыкальный дар или поэтические способности… Почему же не может быть таланта любить, данного от рождения кому-то больше, кому-то меньше?

Но как можно совершенствовать любые свои таланты, так и способность одаривать любовью имеет обыкновение развиваться с годами, закаляясь в человеческих страданиях, потерях и размышлениях. Поэтому-то у многих мудрецов, творцов и великих мужей самой сильной становилась последняя любовь в зрелом возрасте, если им посчастливилось с ней встретиться.

Получается, что счастливая любовь – это два таланта любить, нашедшие друг друга в нужное время. Я долго доходила до этой формулы любви… Но ведь все оказалось так просто! Главное, что такой подход легко объясняет, почему не складывается, когда вроде должно быть как нельзя лучше! Объясняет, почему ради кого-то бросают жен и детей, отказываются от богатства и славы, а тебя – ну чем, спрашивается, я хуже этой той, другой? – тебя до сих пор никто не полюбил так сильно. Дело не в тебе – не в том, кого любят. Все дело только в том, КТО любит, и только в нем. Готова ли душа любить? Не тебя или ее, или его, а просто кого-то, кто покажется достойным или окажется рядом. И если да, то в тот ли, в нужный ли час влюбленные встретились, или сейчас не время и не место?

Как говорит мой наимудрейший папа, цитируя одну восточную присказку: «Делай все от тебя зависящее и не заботься о результатах своего труда». В переводе на язык любви это означает: люби искренне и честно, люби ради своей собственной любви, а не ради того, чтобы любили тебя. Люби столько, сколько сможешь, и так сильно, как получается. Не экономь свои чувства, если чувствуешь, что они нужны тому, кого ты любишь. И любовь обязательно ответит тебе взаимностью, даже если не сможет откликнуться на твои чувства тот, кто, как тебе кажется, вселил в тебя твою любовь.

«Ведь любовь не приходит извне, она живет в нас самих, ее рождает наше сердце, а не кто-то, случайно оказавшийся рядом…» – так успокаивала я не раз своих подруг, потерявших возлюбленных, но не потерявших свою любовь. Им помогало, и я радовалась, что могу помочь.

Но теплым ноябрьским вечером, встречая день своего тридцатитрехлетия рядом с любимым под мириадами звезд осеннего кипрского неба, мне казалось, что сдаваться наша с Филиппом любовь не хотела! Он вернулся ко мне спустя два года, может быть, выбрав нужный для продолжения любви момент… Это ли не доказательство реальности, силы, бессмертия наших чувств?

Мы шли по пирсу, пронзающему морскую глубь, и я наконец-то жила, никуда не торопясь и ничего не желая. Не вычеркивала минуты, по необходимости совершая монотонные шаги по своей судьбе, а жила! Каждым вздохом, каждой волшебной секундой этой ночи лелея наше уединение между морем и сушей, между небом и землей, между поэзией и прозой всей жизни.

…Где-то там, впереди нас, на камнях, уходящих в воду, зашевелилась, заволновалась серая тень, испуганно распалась на две живые части и замерла, отпрянув друг от друга. Какая мелочь, а мы смутились, как дети, не сговариваясь, повернули назад и весь путь до гостиницы молчали. О чем думал Филипп, я не знаю, но мои мысли влюбленная парочка, которую мы только что спугнули там, на пирсе, вернула из волшебной страны на грешную землю. Может, мы так наскучались по своей любви, что были в эту ночь выше всех ее земных проявлений?.. Или просто и так каждая клеточка нашего тела была пропитана духом любви?

Глупо мечтать о вечном счастье, если не знаешь, что случится через несколько минут, и я решилась спросить его, не сразу, а когда мы уже подходили к двери моего гостиничного номера на пятом этаже:

– Надолго ли к нам вернулась наша сказка, Филипп?.. Он опустил глаза, и его губы дрогнули.

– У сказки нет конца, пока она не сталкивается с жизнью…

– Нет. Не так, – перебила я, боясь продолжения. Я поняла, что, похоже, ошиблась. Да, любовь между нами осталась, но скоро она опять останется наедине сама с собой… Я чувствовала, что в горле неизвестно откуда появился огромный ком горечи, и попыталась разрушить его словами: – Я не боюсь конца, ведь конец – это самое счастливое место в сказке…

Филипп кивнул и попытался незаметно отвлечь меня:

– Хочешь поужинать? Может быть, закажем что-нибудь в номер? Или спустимся вниз?

Но разве нужна телу пища, когда плачет душа? Сквозь застилающие глаза слезы я пыталась разглядеть стрелки на циферблате часов у выхода. Кажется, только час ночи. А мы уже все решили.

– Когда твой самолет?

– В шесть утра…

– Тогда тебе уже пора, а то опоздаешь…

– Да, конечно… Может, мне и правда лучше поехать чуть пораньше… Вдруг что…

До аэропорта было ровно полчаса езды, но и он понимал, что если мы сейчас откроем эту дверь в комнату, то войдем назад в свое прошлое. Войдем, но, как ни ищи, в нем опять не найдется никакого намека на наше общее будущее. Нет для нашей любви подходящего момента – или мы просто никак не можем его отыскать?

– Спасибо за все… Я никогда не забуду этот вечер…

– Спасибо Алле. Это она проговорилась мне о твоем приезде. Почти случайно, – ухмыльнулся Филипп.

Я задержала дыхание, пытаясь сдержать непослушные слезы. Но все равно расплакалась. А он заботливо вытирал мои глаза и нервно гладил по голове, но даже ни разу не попытался сказать: «Не плачь, ты ведь все понимаешь. Ты же сильная…»

– Зачем ты вернулся?

– Наверное, я слишком слаб, чтобы долго жить без тебя, – прохрипел Филипп, и что-то предательски блеснуло между его ресниц.

– Наверное, я тоже, – шепнула я, провела карточкой по замку и вошла в пахнущий розами номер.

Нам нечего было больше сказать друг другу. Белая дверь тихонечко скрипнула и осторожно закрылась за мной. Хлоп! Что на языке всех дверей мира означает…

Конец.

Ведь когда завершается сказка, кто-то обязательно должен сказать это слово?..

* * *

Никто на свете не любит, когда заканчивается сказка. Маленькие дети обычно просят взрослых прочитать им все еще раз с самого начала или хотя бы пообещать, что завтра обязательно будет продолжение. В крайнем случае перед словом «КОНЕЦ» рекомендуется радостно произнести: «Они жили дальше долго и счастливо…» – чтобы детское сердечко успокоилось.

Во взрослых сказках эта последняя фраза «про долго и счастливо» почему-то никогда не приживается. И возвращаться в начало истории тоже до сих пор не удавалось никому…

Что ж, раз единственный способ встретиться со своей сказкой вновь – это самому написать ее продолжение, значит, будем писать… Писать так, как умеем…

…Я бросилась на кровать, била подушки, швырялась ими, скидывала лежащие на покрывале вещи на пол, злилась и плакала. Я не знала, как и кого наказать за себя, за него, за нас! За все, что случилось именно так, а не иначе!..

– Нет адреса, нет его парижских телефонов… Дура! Дура! Ну зачем ты его прогнала? Фили-и-и-ипп!

Я вскочила на ноги и яростно схватила в охапку букет огненно-красных роз.

Цветы, словно почувствовав неладное, сопротивлялись, впиваясь в руки острыми шипами.

Я выскочила на балкон и, не раздумывая, швырнула их за ограждение. «Вот вам! Еще ВЫ будете делать мне больно!» Я в первый раз в жизни наблюдала за летящим вниз букетом.

Знаете, розы, даже брошенные с балкона вниз, выглядят очень привлекательно: падают медленно так, изящно, не сгибаясь, лишь чуть заметно трепеща лепестками… Вот бы и мне, бросаясь в гущу любовных страстей, научиться так же стойко и изящно переносить потом свою брошенность, ведь падать с планеты Вечной Любви на родную Землю, к счастью, не самое страшное горе. Правда, в моменты расставаний так почему-то совсем не кажется.

Я вернулась назад в комнату, и по-прежнему моя беспомощность, невозможность что-либо изменить, перекроить по-своему выводили меня из себя. Я обняла осиротевшую хрустальную емкость, вышла с ней на балкон и с размаха плеснула водой вниз, в темноту. Ужас! Что бы сказала мама?

Прислушалась к шорохам ночи. Вроде внизу все тихо. Прислушалась к себе. Вроде и правда стало легче… Вернула вазу на место. Еще раз для верности – подушкой об стену, журналом «Космо» – в дверь. Отлично, кажется, и выход нашелся. Я схватилась за телефон и позвонила Алле.

– Привет, Савинова. Вставай. Это я.

– Наташка?.. Я сплю. Третий час ночи…

– Вставай, мне нужен телефон Филиппа.

– Завтра… завтра. Ты приедешь ко мне завтра…

Голос затих. Раздались гудки. Я тут же перезвонила и бешено закричала в трубку:

– Нет, ты не понимаешь, он уезжает!.. Ну пожалуйста, Аллочка! Ну скажи мне его телефон!

– Два года… никому ничего нужно не было, а теперь все с ума посходили: «Алла, скажи, в какой гостинице Натали?», «Аллочка, дай его телефончик, он уезжает!» – Савинова передразнивала нас и кряхтела обнадеживающе, куда-то перемещаясь. – Щас, влюбленные проклятые. Мирным людям ни днем ни ночью покоя не даете!.. Записывай…

– Аллочка, душечка. Спасибо!

Я набрала его номер и задохнулась от счастья: «Милый, родной, прости меня! Не уезжай! Пожалуйста! Где ты? Вернись!»

– Поставишь мои цветы назад в вазу?.. Тогда открывай! – услышала я и, не отрывая губ от мобильника, помчалась к двери, на ходу посылая через космос своему любимому сигналы «Да, да, да!».

Он стоял там, за дверью, мокрый и абсолютно счастливый, обнимал руками свой букет и продолжал разговаривать со мной по телефону.

– Я надеялся, что ты позвонишь, – доносилось из трубки прямо в мое левое ушко, а правым ухом и двумя радостно сияющими глазами я контролировала четкость работы мобильной связи, улавливая те же слова со слуха и считывая их прямо с его губ. – Я ждал внизу, но не мечтал дождаться, что ты бросишь к моим ногам такие прекрасные цветы, да еще заботливо польешь нас сверху, чтобы мы не завяли.

– Хорошо, что ты подарил мне цветы, а не вазу, негодник… – говорила я и стучала кулачком по его плечу. – Ты не оставил мне ни одного номера телефона…

– Если у тебя нет чего-то, найди кого-то, кто даст тебе это! – игриво увертываясь от моих ударов, советовал самый лучший француз на свете, медленно надвигаясь на меня, а я радостно пятилась до самой кровати…

…Как прекрасно заниматься любовью… В эту ночь я снова почувствовала огромную разницу между страстным желанием целиком принадлежать любимому, которое называется любовью, и умелой подгонкой двух тел друг под друга во имя достижения конкретных целей, для которой существует слово «секс».

Если бы до сих пор никто не ввел в оборот этот специальный термин, его надо было бы срочно придумать, ведь иначе чем занимаются по ночам взрослые и НЕ влюбленные пи в кого люди? Не могут же они просто спать, дожидаясь, пока к ним пожалует любовь?

Термин «секс» – это наше спасение! Секс – НЕ чувство, ура!!! Мы наконец придумали, придумали что-то приятное, за что не надо нести никакой ответственности. Секс отделен от романтических грез и дурацких обязательств, которые сопровождают слово «любовь», а значит, он может считаться комплексом физических упражнений, трудной, но приятной наукой, отличным развлечением, чем угодно… Может, не зря даже слово «секс» рифмуется со словом «кекс» – вкусным и сладким десертом с изюминками. Есть в этом какой-то смысл, если подумать. Кекс – приятное лакомство, но не основное блюдо… Секс – это очень здорово, но… ничего личного. То ли дело – любовь.

Этой ночью у нас с Филиппом случилась редкая гармония: любовь и секс были заодно. Спасибо им за это единение. Мы были счастливы, и плод нашей любви, правда, весьма своеобразный, не замедлил появиться на свет. Этой ночью я сочинила «очень нежную песенку», свою первую песню о взрослой любви. А когда мы, устав от ласк и проголодавшись, спустились вниз, я пела ее Филиппу много-много раз, тихонько подыгрывая себе на белом рояле, а он просил повторять все сначала, снова и снова:

…Снова светлый день погас В каплях темноты. В целом мире в этот час Только я и ты.

Мы ужинали в пустом ресторане, и я мурлыкала то и дело:

Рядом плетется река Самых сладких снов, А над ними облака Самых нежных слов…

Я шептала ему в лифте, поднимающем нас в номер, а он подтверждал каждое мое слово самым нежным поцелуем.

Ты моя капелька, зернышко, крошка. Спи в моем гнездышке теплых ладошек.

Мы снова стояли на балконе, и я учила его русским ласковым прозвищам, а он старательно повторял их за мной, забавно коверкая:

Лапушка… Заюшка… Солнце мое… Нежную песенку сердце поет.

Ля-ля-ля. Ля-ля… Ля. Теперь уже он напевал мне мою нежную песенку, ставшую мелодией нашей любви, и ласково убаюкивал, а я засыпала и все улыбалась.

Все-таки как здорово продлевать свою сказку, вписывая все новые приключения в ее волшебный сюжет, а саму сказку – в жизнь. И оказывается, в этом даже нет ничего трудного, есть лишь один секрет…

Даже если кто-то невзначай скажет слово «Конец» или поставит точку, случайно уронив ручку острием на бумагу, надо лишь быстренько, пока судьба не заметила, дописать рядом еще две… Ведь три точки – это уже надежда на продолжение… А если удастся провести из неугодной точечки ровную линию, может получиться прямая, которая, как известно, вообще бесконечна…

Так что дерзайте, милые мои!

Да будет сказка в вашей жизни…

* * *

Я проснулась от негромкого стука. Сквозь приоткрытую балконную дверь были слышны голоса: кто-то громко плескался в бассейне, кто-то тихо обсуждал что-то, постукивая ложечкой, видимо, сидел с чашечкой крепкого кофе на открытом воздухе. На улице был день в самом разгаре, а в моей перевернутой вверх дном комнате едва занималось сонное утро.

«Тук-тук», – кто-то снова упрашивал впустить.

«Это Филипп… Конечно, кто же еще?!» – спросонья подумала я, вскочила и побежала на стук, слегка прикрывая грудь жеваной простыней.

В коридоре стояли две женщины, у одной из них был огромный живот. Беременная вежливо спросила:

– Извините, вы Наташа?

– Кажется, да… – смутилась я и прикрыла дверь. Обернувшись назад, я поняла, что моя сказка все-таки улетела вдаль на рассвете (бизнес-классом на регулярном рейсе до Парижа) и оставила меня один на один с реальностями моей жизни – раскалывающейся головой, наступившим днем рождения, беременной женщиной у моего порога и неприбранным гостиничным номером.

Романтика вчерашнего волшебного вечера при ярком свете куда-то улетучилась, и комната, всего спустя сутки после моего вселения, выглядела так, как будто все двадцать четыре часа без перерыва на обед банда дикарей безуспешно разыскивала в ней спрятанные сокровища.

Разбросанные повсюду вещи, смятая постель, пепельница, заполненная вперемешку недокуренными червячками его сигарет фирмы «Давыдофф» и фантиками из-под лучших в мире бельгийских шоколадных конфет, съеденных мной. Два бокала с полувыдохшимся шампанским на столике и пара пустых темно-зеленых бутылок под ним были даже излишним напоминанием о сказочно проведенной ночи. Розы в вазе и те стыдливо опустили головки вниз. «У двух переломаны стебельки, – заметила я. – Словно судьбы… Наши».

В дверь снова постучали. Придется открыть.

Понимая, что быстро замести все следы, которые оставила сказка в моей жизни, не удастся, я лишь понадежнее завернулась в простыню, набросила покрывало на взъерошенную кровать и сняла с абажура лишнюю деталь, которую с натяжкой можно было назвать шортиками (белые кружавчики слишком сильно выделялись на оранжевом фоне). Все. Можно открывать, пока не пришлось вызывать акушерку, уж больно неестественно большим показался мне живот беременной незнакомки. «Или эта вторая женщина и есть врач? Надо попросить у нее таблетку от головной боли…» – размечталась я и пошире распахнула дверь.

– Вы кто, извините?

– Настя… – ответила женщина, аккуратно перешагивая через раскиданные по полу предметы так старательно, как будто ей, по результатам успешного выполнения этого задания, полагался специальный приз.

Беременная тяжело прошагала мимо меня, поддерживая руками свой невероятный живот, а я выглянула в пустой коридор – никого. Да-с, хорошее начало праздничного дня: один на один с головной болью и чужими проблемами в отчетливо круглой форме.

Я вернулась в комнату, обгоняя пришелицу на повороте, и еле успела сдернуть со спинки верхнюю часть из набора моего белья, потому что Настя уже тяжело опускалась в кресло.

– Извините, ох!.. Вот сама приехала. Еле нашла.

– Приехали. Вижу. Но?.. – Я недоуменно повела плечами, показывая, что мне не совсем понятно, зачем она здесь.

– Вы же сказали, что привезли конверт для меня?

– Ах да, конверт! Анастасия? Простите, не поняла сразу. – Жутко раскалывалась голова, но я немедленно выудила из-под кровати расстегнутый рюкзак, чтобы разыскать в его развороченных внутренностях предназначенный моей нежданной гостье бежевый конверт.

– А я, как увидела вас, сразу поняла – мне сюда, – пояснила Настя. – Даже девушку-администратора отпустила. Мы с ней битый час по комнатам ходим, ищем. Вы, между прочим, четвертая Наташа в отеле.

– Я бы сама завтра к вам…

– Да я родить могу в любую минуту, вот и подумала – где ж вы меня тогда найдете? Я вашего телефона не знаю, моего мобильного у вас нет… Хорошо хоть вы сказали, в какой гостинице остановитесь и как зовут вас.

Анастасия сморщилась, ощупала свои бока, словно боялась, что они не выдержат нагрузок и лопнут, помолчала, прислушиваясь к чему-то происходящему внутри. Я испуганно следила исподтишка за ее движениями и одновременно оценивала опасность боли, пульсирующей в моей раздутой голове. Нам обеим не помешал бы врач. Может, вызвать, пока не поздно?

– Нет, все в порядке. Вы ищите, ищите! – Она поощрительно махнула мне пухлыми ручками и снова проверила, на месте ли живот. – Так приятно поговорить по-русски. Целый год, как замуж вышла, ни с кем и не разговаривала, кроме него. И с вами не дал бы… Вот и решилась ехать с пузом в такую даль.

– Это вы про кого? – поинтересовалась я, не совсем понимая, кто обижает Настю. И наконец извлекла из рюкзака два бежевых конверта. Интересно, а где голубой?

– Да я про мужа своего, Мухаммеда, он из Сирии. Добрый, только ревнует очень, никуда не отпускает. Я к вам, пока он спал, уехала. У меня ведь мальчик будет! Знаете, как мусульмане к рождению своих первенцев относятся? Ну, это ничего. Рожу Алика, потом легче будет. Смогу уходить куда-нибудь, правда, без ребенка, одна. Мама и сестры у него очень строгие, присматривают за мной.

Я протянула Насте ее конверт.

– А муж-то разрешит мальчика Аликом назвать?

– Ой, что вы, нет, конечно. Это я про себя его Аликом называю, чтоб никто не слышал, а по-арабски он Али будет!

Она посмотрела на конверт, посомневавшись несколько секунд, ткнула его в сумку, а взамен вытащила оттуда маленькую фотографию:

– Вот. Это мы, сразу после свадьбы. Я тут еще тощенькая, видите? А это муж.

– А кто это?

– Как, вы не знаете?! – Анастасия посмотрела на меня, страшно удивившись.

– Что не знаю?

– Это же Катенька. Моя дочка.

– Да что вы? Она совсем не похожа на вашего мужа… – ляпнула я.

Настя начинала раздражать меня своей неторопливостью и желанием поболтать, я злилась, что до сих пор сижу в мятой простыне, не могу спуститься в аптеку за таблеткой солпадеина. И это в день своего рождения! А может, я обманывала себя, в душе обижаясь на Филиппа, что он не разбудил, не попрощался перед отъездом?..

– Нет, это не дочь моего мужа. Это его дочь, – спокойно ответила Настя, не заметив моей колкости, вздохнула и дотронулась до сумки…

Я, кажется, что-то начинала понимать.

– Так… Это Катя. Ваша дочь и дочь… – Язык прилип к нёбу на самом интересном месте.

– Алексея Крапивина, все правильно. – Анастасия радостно закивала.

– А вы, значит, «королева поднебесной красоты»? Стюардесса Настасья?

– Это я. Точно. Он меня так называл. Ласково. – Настя расцвела на минутку, нежно улыбаясь каким-то своим мыслям, может быть, радовалась, что Лешик хоть кому-то рассказывал о ней. И вдруг снова изменилась в лице. Погрустнела. – Только больше мне никогда летать не придется, Мухаммед не разрешает.

– Да, да, понимаю… – Я вгляделась в личико Лешкиной дочки. Его носик, такой же рот, и подбородок похожий… И вспомнила, как Алексей однажды, год назад, в стельку пьяный, приехал ко мне среди ночи, плакал на плече и все жаловался, что теперь его маленькую Катюшку ждет несладкая жизнь. Ругался и напевал: «Стюардесса моя, где же ты? Королева поднебесной красоты».

Я тогда не особо вслушивалась, мало ли о чем мужчина в расслабленном состоянии похвастать может, но теперь поняла, что Лешик топил в водке свою душу, а разум его был предельно трезв. Он просто не мог смириться с известием о Настасьиной свадьбе и о Катюшкином новом папочке, также как в прошлую субботу был не готов принять мое решение с ним расстаться.

– Он и не видел дочку никогда, – продолжала рассказывать Настя. – Я сначала ждала, фотографии ему посылала, думала – увидит малышку и приедет, но у него все дела, дела… А теперь, вот, у меня Мухаммед. И маленький будет… – Настя совсем поникла и только гладила себя по животу, гладила. – Извините, я на минутку. – Она поднялась, охая, и медленно направилась в сторону балкона, спрашивая уже оттуда: – Алеша что, так ни разу за четыре года на Кипре и не был?

– Н-н-нет, – буркнула я, зная, что это не так.

Как и Алла, Лешик тоже, однажды появившись на острове (правда, уже без моего участия), полюбил приезжать сюда. Якобы по делам своей давно «замороженной» оффшорной компании, а на самом деле он развлекался по полной программе. Часто приговаривал, потирая руки: «Мезе-сувлаки, тис-би-сиртаки». Это было что-то вроде «Чай? Кофе? Потанцуем?» в Лешкиной интерпретации.

«Мезе» – по-нашему, комплексный обед в кипрских тавернах, только не из трех-четырех, а из тридцати – сорока блюд, подаваемых одно за другим. Объедаловка местная, одним словом.

«Сувлаки» – их знаменитый шашлычок.

«Тисби» – марка хорошего местного белого вина.

«Сиртаки» – греческий традиционный танец.

Получается: поели, выпили, потанцевали… Сами понимаете, что на этом отдыхающие часто не могут остановиться. Однажды и Лешик слишком сильно закрутил курортный роман со стюардессой Настей из-под Краснодара и влип ненароком. Не знаю, почему Анастасия не сделала аборт, любила ли сильно, надеялась ли завладеть Лешкиным сердцем этим старинным способом или еще почему, только смотрела на меня с фотографии его точная копия – Екатерина Крапивина лет шести от роду.

Настя вернулась в комнату и снова разместила живот в кресле. Я так и не поняла – зачем она выглядывала с балкона? Может быть, боялась, что проснувшийся муж может пуститься за ней в погоню?

– А вы, случайно, не знаете, что в конверте? Можно, я при вас его открою? Мухаммед такой ревнивый, такой вспыльчивый… – Настю передернуло. Похоже, она действительно побаивалась своего супруга.

Вот она передо мной – молодая, статная россияночка, с ангельским личиком, толстым пучком русых волос, собранных на затылке, одетая в чужой, непонятный для нас глухой балахон с длинными рукавами, скрывающий любой намек на очертания ее тела. Я-то сначала подумала – потому что беременная, а оказывается, так велит ислам, и со дня на день она родит какому-то Мухаммеду из Сирии (и его стране заодно) мальчика-крепыша.

Нет, ничего плохого нет – ни в вере в Бога, ни в рождении сына! Нет и быть не может! Только если бы русская Настя действительно верила в Аллаха и действительно любила своего мужа, а тот дорожил бы своей женой больше всего на свете. Но скорее всего это была просто удобная негласная сделка: она убегала от нищеты и необходимости возвращаться в свою глухомань, откуда с трудом выбралась, а он не платил калым, получая красивую молодую жену.

Девочка моя, что ж ты за своим иностранным мужем дальше делать будешь?

Я кивнула Насте, выдав молчаливое согласие на вскрытие конверта и всех сокрытых в нем тайн заодно.

Может, Боженька не просто так прислал ко мне Лешкину любовницу в день моего рождения?

Может, стоит и правда задуматься над путями-дорогами, которые лежат передо мной в ожидании правильного выбора? Раз я решила начать новую жизнь, может, стоит на ближайшем светофоре получше приглядеться к указателям и свернуть в нужный переулок, чтобы не выйти от отчаяния за какого-нибудь Мухаммеда и не заиметь ненароком ребеночка от какого-нибудь женатого Лешика или еще как-нибудь не испортить себе жизнь?

Может, Настина судьба поможет мне избавиться от сладкого Призрака моего прошлого? Или мне надо все же бежать за Филиппом по жизни, чтобы догнать и больше никуда не отпускать?

Глядя, как Настя глотает вместе со строчками Лешкиного письма непрошеные слезы, мне стало жалко ее, а вместе с ней и всех наших красавиц, которые скитаются по свету без образования, денег, лишних мыслей в голове – с одной красотой на лице. Неужто перебираться из страну в страну в поисках счастья на самолете, в кабине водителя, пешком и даже ползком, а скорее всего лежа, и бесчисленное количество раз переходить из одних мужских рук в другие, как доступная дешевая игрушка, – неужели это единственный способ для современной женщины достойно устроить свою жизнь?.. Неужели нет других возможностей выжить, как любой ценой выйти замуж за рубеж?

Да, в жизни у всех нас – мужчин и женщин – не так уж много путей-дорог, ведущих к утверждению собственного «я» в этом мире.

Есть два основных столбовых пути, по которым можно медленно, но верно прийти к результату, – это прилежная учеба и примерная работа. Дороги эти проложены давным-давно и утрамбованы многими предыдущими поколениями людей. Но! Шагать по ним приходится пешком, день за днем стирая ноги и утомляя мышцы. Да благослови, Господи, идущего вперед, ибо он не пятится назад и не стоит на месте, он каждым маленьким шагом совершает усилие над собой, он движется, а значит, готов жить…

К концу такого пути вами обязательно будут терпеливо заработаны авторитет и уважение, к которым скорее всего будут заслуженно прилагаться основные материальные и духовные блага. Практически никакого риска и большой процент вероятности получения результата! Терпение и труд все перетрут. Может быть, и вас заодно…

Где-то рядом есть и скоростное шоссе, проложенное по маршруту Мечта – Деньги – Реальность. Попадающий на этот путь может моментально воплотить в жизнь все свои задумки, но пропуск к быстрым деньгам обычно стоит слишком дорого, и потом за него приходится расплачиваться всю жизнь, как за все незаслуженно добытое.

Даже получение наследства или крупный денежный выигрыш – счастливая проекция сказки на реальную жизнь, эти сваливающиеся иногда на чью-то голову внезапные радости так похожи на аистов, которые якобы приносят детей. Сказка есть, и деньги на крыльях мечты прилетели, а счастливую жизнь никто все равно не обещает…

Этот путь выбирает тебя сам, не ты его. Но, даже попав на скоростную трассу, все равно можно легко упустить свою удачу. Не надейся на судьбу, она редко прощает зазнаек, полагающих, что заслужили ее особый подход. Так что лучше всего вернуться на столбовую дорогу, иначе можно на полной скорости врезаться в стенку или тихо приехать в тупик.

Есть еще один верный путь вписать свою строчку в историю – родить гениальную идею, сотворить что-то уникальное или придумать то, что не сможет остаться незамеченным для человечества. Этот путь похож на пунктирную тропку, ведущую через болота заблуждений, дебри размышлений, овраги сомнений и опять, как и в первом случае, через долгие годы учебы и работы. Все эти мучения ради одной вспышки озарения, которую надо еще отыскать в темноте сознания… Не каждый может выдержать эти испытания, не каждый верит в себя настолько, не всем удается долго и без гарантии результата разрывать в себе самом сокровища возможных талантов. И все же это самый достойный, хотя и самый непредсказуемый путь к совершенству себя и окружающего мира.

Любишь риск – рискуй, ведь в этом случае судьба в твоих руках, и величина выигрыша достойна самых больших жизненных затрат! (Не бойся, даже в случае неудачи тебе гарантировано среднестатистическое счастье, ты же шел по столбовым дорогам, учился… работал…)

Теперь про удачные женитьбы и замужества. Не знаю, как вам, а мне кажется, что мы вкладываем в эти слова немного не тот смысл. «Ты должна удачно выйти замуж!» – говорит мама своей дочери и имеет в виду денежное богатство будущего мужа и лишь во вторую, в третью, в четвертую очередь его здоровье, возраст, характер. А через несколько лет молодой жене уже не нужны никакие деньги, лишь бы не испытывать на себе отвратительный характер мужа. Собственно, и удачные в материальном смысле женитьбы не дают мужчинам ни доступа к… по-прежнему чужим деньгам, ни семейного благополучия.

Ведь твой муж (или жена) – это все равно чужой человек в твоей семье, и пока розовые очки влюбленности скрывают от тебя его (или ее) недостатки, ты ругаешься с родственниками, защищая возлюбленного. Когда же пелена чувств сползает, ты начинаешь ссориться с объектом своей любви, ограждая от его (или ее) нападок свою кровную семью. Разве об этом мечтают в день свадьбы молодожены?

Удачно выйти замуж или жениться – это значит найти себе друга, которого ты уважаешь насколько, что можешь не бояться полюбить всей душой. Если вы нашли такого человека – не важно, как он выглядит, сколько у него денег и как его зовут: открывайте шире сердце, впускайте… нет, Выпускайте из себя любовь! Дружба влюбленных и их уважение друг к другу – это самая большая гарантия от предательства в любви. А взаимная любовь двух друзей – основа их счастливого пути к любой намеченной цели. Держась за ручку, вдвоем в горе и в радости идти по жизни, конечно, труднее, чем перескакивать с трамвая страсти на поезд любви в погоне за чьими-то деньгами или чьей-то красотой.

Если спросить себя честно, куда мы бежим, и присмотреться друг к другу, станет ясно, что все бегут по одному маршруту: на яркие огни жизни подальше от своего внутреннего одиночества. Мы бежим-бежим, пока наконец не понимаем, что одиночество и есть наш лучший друг, а общение с самим собой и есть самая лучшая компания. В этот момент наконец мы начинаем наслаждаться жизнью, принимая ее такой, какая она есть, – одинокой и несправедливой, бестолковой и неустроенной! Казалось бы, зачем мы всю жизнь ищем кого-то, кто был бы с нами рядом, если уходим из этого мира один на один со своими мыслями? Может быть, для того, чтобы поделиться этим своим одним из последних в жизни открытий с кем-то, кто поймет наше одиночество и, не мешая ему, гармонично обогатит его своим собственным… И скорее всего это будет кто-то знакомый-знакомый и абсолютно свой, тот, с кем так хорошо молча сидеть на лавочке в осеннем парке и часами смотреть, как падают на землю листья.

Только тогда, если суметь пронести через долгие годы свою любовь, можно дойти до великой степени родства, когда не нужны слова, и не нужна красота, и не нужны деньги.

Нам кажется, что одиночество в молодости – недоразумение, которое можно и нужно быстро ликвидировать. Да, оно отвлекает нас от жизни, рождает жалость к себе и направляет силу мыслей не на созидание, а на самоизоляцию и самокопание, нехарактерные для юности состояния души. Но если суметь с толком использовать время, проведенное в молодые годы один на один с самим собой, можно успеть разобраться в себе и в окружающем мире и подумать о своем преклонном возрасте и о том, как не остаться одному на склоне лет, пока ты здоров и активен, и полон сил, и вокруг тебя кипит жизнь. Тогда и одиночество в старости не станет бедой, даже если постучится в дверь без приглашения. Вы просто не откроете ему или впустите без страха, потому что будете не одни, а рядом с другим вашим любимым одиночеством. В жизни нет ничего неисправимого, а смерть – это уже не жизнь – так говорит мой наимудрейший папа, и он прав, как он прав…

Настя дочитала Лешкино письмо и громко вздохнула, сворачивая листок и зачем-то старательно засовывая его обратно в конверт.

– С Алешенькой все в порядке? Письмо какое-то ласковое очень… Странно все это…

– Не знаю, – вздрогнула я, возвращая свои мысли к проблемам сегодняшнего дня. Тишина моего уединения была нарушена, я внимательно взглянула на Анастасию и увидела подтверждение своих мыслей в ее глазах, полных слез.

Неправильный путь она избрала для себя. Не сладко ей замужем, да и любит она своего Крапивина до сих пор. Я не могла ей ни в чем помочь, и мое сочувствие было бы лишь еще одним камнем на ее тоненькой шее.

– Правда, не знаю, – повторила я, почти не обманывая. Не поворачивался у меня язык рассказать беременной Насте про Алексея, про себя…

– Наташа, знаете, я подумала, что он на вас женился…

– Нет, Настенька… Что вы? Он по-прежнему женат на своей первой жене… – Я ласково покачала головой и взяла в руки телефон.

– Правда? – вспыхнула она. – А я и не знала никогда, что он женат…

– Он, знаете, тоже не всегда помнит об этом…

Я хмыкнула и принялась вселять жизнь в маленькое серебристое тельце своего мобильника, отдыхавшего вместе со мной остаток ночи и все утро. Расстроенная Настя тем временем отложила листок бумаги и стала задумчиво исследовать содержимое конверта, внутри что-то явно мешалось…

– Хм-м… Тут еще билеты…

– Билеты?

– Он написал в письме, что хочет Катеньку увидеть… Я испугалась. Встала и вышла на балкон, лихорадочно набирая знакомый московский номер.

– Сейчас… Настя… Я сейчас…

Гудок. Второй. Еще гудок. Еще. Господи, ну же! Щелк – кто-то наконец поднял трубку, произнеся: «Алло?..»

«Слава Богу, жив!» – облегченно вздохнула я и отключилась, как велел мне Лешка. Вернее, Лешкин водитель, вручая мне конверты перед моим отъездом, два раза повторил, что Алексей просил меня так делать. Мол, если я буду звонить, не разговаривать с ним пока. Мол, врачи запрещают. Мол, как услышу его голос, так и отключаться. Ответил он? Значит, все в порядке, сердце держится молодцом, хотя врачи и считают, что могут быть осложнения. Ну а если нет…

– Настя… – медленно начала я, присаживаясь на покрывало. – Дело в том, что Алексей в больнице. В субботу у него… был… сердечный приступ…

Молодая женщина охнула, хватаясь за живот.

– Ради Бога, не волнуйся! Все в порядке. Врачи рядом. Лекарства есть. Вот видишь – он в воскресенье письмо тебе написал, о билетах позаботился. Все нормально, я только что с ним разговаривала! Ты же слышала?

– Я слышала, что ты не сказала ни слова… От волнения мы незаметно перешли на ты.

– Не сказала, верно! Он мне сам сказал, мол… у меня все о'кей.

Настя недоверчиво покосилась на мои порозовевшие от вынужденного вранья щеки, но предпочла поверить.

– Как же мы в Москву поедем? Я же…

– Билеты с открытой датой. – Я взяла их из рук Анастасии и внимательно изучила. – Ты можешь вылететь в любое время. Кажется, в течение года.

– Господи! – Она, словно очнувшись, вскочила с кресла, охнула и понесла свой живот к дверям, переваливаясь с ноги на ногу. – Мне же столько успеть сделать надо… Мухаммед…

– Настя! Билеты! И телефон мой запиши, мало ли что?

– Да, да! Спасибо. Я должна бежать… Мне надо… – И, оборачиваясь ко мне: – Спасибо вам. Я обязательно полечу в Москву. Что бы ни случилось… И не через год, а сразу!

Я молча кивала. Только бы ничего не случилось. Только бы она успела.

Хлопнула дверь. Тренькнул телефон. «Началось!» – подумала я.

Первыми дозвонились мамулька с папочкой, поздравляли меня с днем рождения душевно и с великой нежностью. Как же мне повезло, что у меня такие родители! Прав был Мишка – нужная я, очень нужная! Им, да и Пашке моему, сынишке. Все-таки именно родители и дети – это семья! И здорово было бы, если бы взрослое «я» повторялось в каждой семье, как когда-то давно, семь раз в детях и внуках.

А у нас – цивилизация! А у нас – эмансипация! А у нас феминистки, а у нас мужчины современные разными бывают… Знаете, чем Париж от мужчин отличается? Париж – он всегда Париж…

Вот и получается, семья – не семь раз моего «я», а чужие дядя и тетя, которые договорились жить под одной крышей, кое-как ведут совместное домашнее хозяйство с помощью электричества и питающихся от него многочисленных приборов и кое-когда проводят друг с другом какое-то свободное время. Симбиоз какой-то, а не семья! То есть, по-научному, полезное сожительство двух организмов. Нет, еще лучше назвать современную семью – «СЕМЬ-БИОЗ», то есть полезное сожительство двух организмов, пытающихся выполнить семь биологических задач!

Так какие же задачи берется решать современный институт симбиозной семьи? Нет, ради шутки, в которой есть доля голой правды, попробуем про-ана-ли-зировать – по-иро-ни-зировать…

Задача номер один, которая толкает многих в объятия семьи, – максимальное удовлетворение основного инстинкта с минимальными затратами сил и времени.

Очень утомительно искать себе партнера. Еще труднее найти постоянного. Нашел – береги – веди в ЗАГС. Чтобы всегда и под боком!

Во-вторых, в наше безумное время, когда все бегают с ускорением и находятся под вечным напряжением, страдают от шума, пыли, перенасыщенных трудовых графиков или всякого отсутствия работы, от излишнего общения или полного одиночества, очень важно, чтобы было с кем поделиться, кому поплакаться, с кем поругаться… Причем желательно, чтобы это средство снятия стрессов было живым существом, а не телевизором.

Вот вам и задача номер два – минимально сократить время на утомительные поиски постоянного партнера для удовлетворения духовных потребностей.

А раз цивилизованная жизнь так трудна для нас, а мы все от природы так ленивы, значит, поставим под третьим номером задачу максимального облегчения своей жизни, в смысле – жизнедеятельности… Святое дело – свалить на партнера по «семьбиозу» выполнение той работы, которая вызывает у самого аллергию, тошноту, желание напиться, забыться… и так далее в зависимости от индивидуальных пристрастий.

Мужчинам, например, может тяжело даваться постоянство.

Привык он, допустим, с детства каждое божье утро съедать уникальный омлет из трех с половиной яиц, приготовленный его мамой по старинному бабушкиному рецепту. Он вырос, маму отселил или сам отселился. Кошмар! Что, отказаться от этой древней семейной традиции? Ни за что! Есть другой выход – обзавестись женой, которая каждое божье утро будет делить четвертое яйцо пополам… Нет, ну не готовить же этот дурацкий омлет самому?

Она! Настоящая женщина! Навсегда избавит его от всяческих мучений.

Да, трудно что-то монотонно-одинаковое делать с завидным постоянством. Любой род такой деятельности превращается в рутину, а рутина, словно паутина, оплетает наш свободный дух. Вот разово принести, например, кофе в постель на Восьмое марта – это «никаких проблем»! (Три полунамека от любимой, вся правда в лицо, получасовое разбирательство, горькие слезы и жаркое примирение – это лишь отличная прелюдия к кофепитию, не так ли?) Не очерняя понапрасну мужчин, как свитер в стиральной машине, который, исполняя ЕГО разовую волю, иногда стирается вместе с рубашками и носками, надо сказать, что и мы, женщины, ничем не лучше. Мы, например, не можем с завидным постоянством смотреть футбол или вбивать один и тот же гвоздь, постоянно вываливающийся из стены, и поэтому мы готовы, всегда готовы переложить на широкие мужские плечи все, что не хотим делать сами.

Кто, например, должен прогнать таракана или залезть по веревочной лестнице на антресоль и достать для нас пыльную бабушкину шляпку с огромными полями? Кто полежит под протекающей раковиной с тазиком в руках, пока мы чистим картошку к ужину? Кто починит вон ту пимпочку на этой мудреной железячке в животе у машинки (или как она там называется)?

Кто, наконец, если не ее мусик, будет каждый год убеждать, что она совсем не поправилась, просто брюки сели после стирки (может, от ужаса, что их вместе с рубашками, носками и тем самым свитерочком прополоскали?). А еще кто будет нежно называть ее пупсиком и терпеть жесткие бигуди на своем плече каждую ночь?

Он! Настоящий мужчина! Навсегда избавит ее от разновеликих трудностей.

Да, жизнь тяжела! Но она еще и дорожает с каждым днем! Какие уж тут дети! Если семейный образ жизни помогает экономить деньги, то дети – это дорогое удовольствие. Воспитывать детей дорого и очень долго, и удовольствие от этого процесса вдвойне сомнительное.

Нет. И на четвертом месте детям никак не место! Задача номер четыре – максимально сократить себе денежные расходы по обеспечению своей жизнедеятельности. Известно, что «скопом» жить экономнее, чем в одиночку. Только когда в доме скапливается больше минимально возможного количества индивидуумов, любых денег перестает хватать. Причем минимально возможное число, большее единицы и достаточное для формирования семьи, как известно, два. А не семь.

И лучше, если эта вторая единица в доме будет противоположного пола, чтобы распределяться по пространству равномернее, не скапливаясь в излюбленных местах пастбищ друг друга. Например, решите задачку: «Смогут ли двое мужчин ужиться под одной крышей, если оба будут в малогабаритной квартирке по вечерам слушать разную музыку или бриться разными станками, но в одно и то же время? А две женщины, каждой из которых будет нравиться вертеться у зеркала перед выходом на работу или печь пироги – в одной плите, но по разным рецептам?» Нет, у разнополых семей все-таки есть будущее…

Задача номер пять? Может считаться итоговой. В обществе потребителей, где нам с вами суждено было родиться, пропагандируется кем-то очень нехорошим лозунг «Бери от жизни все!». И семью тоже!

«Бери, хватай! Пока не разобрали лучших кандидатов! – думают незамужние. – Цепляй, охмуряй, покаты на пике своей женской привлекательности, а то, не ровен час, соседка из коляски вырастет!»

«А что? – начинают подумывать холостые, глядя на симпатичных незамужних. – Новый йогурт, современный матрац, супермодную музыку мы уже потребили, можно и чем-то новеньким обзавестись. Семьей, например… Уж такие у соседки кругленькие, аппетитненькие… локотки… А то ведь у соседа есть свои локотки, а я чем хуже?»

Так, уступив однажды собственному любопытству и настырности какой-либо из нас, женщин, мужчины решаются попробовать блюдо семейной жизни и даже входят во вкус. Особенно если периодически добавляют в еду щепотку перчика, обзаведясь романом на стороне.

На худой конец нам всем в последнее время разрешают производить смену блюд хотя бы пару раз в жизни. Жаль только, что у каждого последующего партнера по гнездышку – не важно, мужа или жены, – все меньше шансов стать лучшим, ведь у них нет положительных качеств, которые были у предыдущих, зато имеются свои собственные недостатки.

Ура! Кажется, у задачи номер пять есть все шансы заставить нас услышать младенческие «агу-агу»! Если хочешь от жизни максимум, придется однажды подумать и о маленьком-сладеньком существе, похожем на тебя, любимого.

Задача номер шесть. Она же номер семь. Продолжение рода в детях и собственной фамилии в материальных ценностях и духовных традициях!

Уж извините, что под такие важные задачи последние места отвела. Особенно первую часть жалко. Как-то редко и неохотно в наше время она решается… Зато в совокупности со второй частью целых два пункта под продолжение рода отведено! Я бы и больше детям пожертвовала, но больше двух наследников в наше время родители как-то редко и неохотно заводят… (Может, за это рожденные нами дети нас не просто предками, а «тормозами» в последнее время называть стали? Если так, давайте поднатужимся и родим им по десять младших братьев и сестер, чтобы они, великие современные подростки, за малышами поухаживали! И посмотрим тогда, как наши старшие дети тормозить станут…)

Так что извините, не хотела. Вы же участвовали в моих рассуждениях и сами все понимаете. Так вот… В последних двух задачах объединяются все последствия, радостные и печальные, материальные и духовные – любые последствия от жизни вместе, под одной крышей. Как не стоит делить, если вы зоветесь семьей, балкон вашей квартиры на мою и твою части и устанавливать твое и мое время для пользования чайником, так и неправильно считать ребенка чьим-то больше, а чьим-то меньше. Он общий! И не важно, на кого похож. Все равно каждое дитя – одно на двоих, так уж природа придумала.

Так что же такое семья? Может быть, семья и есть воплощение великой идеи о всеобщем равенстве? Может, это и есть то маленькое счастливое общество, которое все же можно реально построить на цементе любви? Может быть, семья – это коммунизм в отдельно взятом жилище, когда от каждого по способностям, а каждому по потребностям? И все вокруг общее, и ничего не делится? Даже пополам?

Мне нравится эта версия, пусть и с небольшим налетом утопизма или идиотизма… А всех несогласных ждут по адресу вашего районного суда по гражданским делам. Идите. Делитесь. Правда, говорят, там очередь на развод…

«Люди женятся, чтобы множиться, а разводятся, чтобы делиться. Это же как дважды два четыре, а потом все равно четыре пополам…» Очередной афоризм о семейной жизни мой мудрый друг Мишка Артамонов придумал, делая со своим сыном от второго брака его домашнее задание по арифметике. Как раз после развода со своей третьей женой… Интересно, сколько раз в жизни мне придется расставаться с мужчинами, чтобы найти кого-то, с кем не смогу расстаться, или… чтобы хотя бы начать зарабатывать на свою одинокую жизнь афоризмами о семье… собственного (независимого от семьи) производства?

От размышлений о вечном меня снова отвлек телефонный звонок.

– Урааа! Я разъезжаюсь со своим! Свершилось!!! – радостно крикнула мне в ухо моя подружка, худышка Иришка. Помните? Та, которая кальциевой маской баловалась. Это она дозвонилась из Москвы после родителей.

Приятное известие! Наконец, после долгих лет сомнений, Иришкин муж согласился поделить их двухкомнатную квартиру пополам и разъехаться. Нерешенной оставалась лишь одна проблема: как разделить совместную дочь, двадцатилетнюю Дашу, которая пока делила комнату в общежитии со своим мальчиком, чтобы родители не пилили ее с утра до вечера на равные части.

– Поздравляю! – обрадовалась я.

– Я тебя тоже поздравляю!

– А меня-то с чем? – не поняла я.

– С днем рождения!

– Ах да! Спасибо.

– Как ты там? Накупалась? – поинтересовалась Иринка.

– Сейчас пойду.

– Ты что, еще на море не была?

– Почему? Вот оно. Прямо с балкона вижу.

– Так! – Подружка решительно прервала разговор. – Все поздравления по возвращении, а сейчас – марш на море! Ты же отдыхать поехала!

– Ир…

– Никаких лишних слов. Брысь купаться! Пока. Я тебе еще перезвоню!

Я встала и пошла умываться. Интересно, почему, когда уже все между бывшими супругами поделено и ничего их больше не связывает, они еще долго оба на старой привязи сидят и друг на друга гавкают? Почему мы так долго забываем свое прошлое и так трудно начинаем новую жизнь? Чего жалко нам: себя, чего-то нажитого совместно, или просто лень себе заново комфорт создавать?

Зазвонил телефон. Я вернулась в комнату.

– Алло?

– Привет, это я.

– Инночка-девочка, салют!

– С днем рождения! Всего тебе!.. Любви большой, счастья…

– Лучше пожелай мне чего-нибудь другого! Как-то у меня любовь и счастье вместе не сходятся…

– Вот чтоб сошлись, – настаивала Инночка.

– Ладно, постараемся. Как там Степан поживает?

– М-м-м… Даже не знаю, как сказать… Я ухожу из салона, теперь массаж только на дому делать буду…

– Что случилось, девочка? – ужаснулась я.

– Степушка вчера сказал, что на развод подаст. Жениться, говорит, на мне хочет.

– Господи, радость-то какая!

– Ой, Натулька, извини, клиентка пришла. Я тебя целую. С днем рождения! Приезжай, все расскажу…

Я встала и пошла умываться. Раздался звонок.

– Алло, вы мне умыться дадите?

– Время обедать, а не умываться, – заявила Анюта, даже не поздоровавшись.

– Ты чего такая? Обидел кто?

– Муж. Поцапались. А ты чего неумытая до сих пор?

– Анют, представляешь? Филипп прилетал…

– Явился! Горький призрак сладкого прошлого… – пробурчала Аня. Во всем остальном добрая и приветливая, она всегда выступала по отношению к мужчинам моей жизни в образе «плохого доктора». Роль «хорошего», всепонимающего лекаря Айболита, известное дело, исполняла сама я.

– Нет, правда, прилетал. Сюрприз мне в день рождения сделал: цветы, шампанское, крестик золотой…

– Ты что? Чужой крест на себя брать нельзя, так и будешь всю жизнь с ним мучиться…

– Ладно тебе воспитывать, лучше поздравь с днем рождения…

– Поздравляю, Наташенька. Надеюсь, тебе удастся реализовать свою мечту – и ты начнешь новую жизнь…

– Ага. Иринка с мужем разъезжается, Инночка замуж за Сытого выходит, а я все начинаю что-то…

– Ничего, – успокоила Анюта. – Пока есть силы что-то начинать, будешь вечно молодой.

Зазвонил гостиничный телефон на тумбочке.

– Анечка, повиси… Алло…

– Наташ, я через час за тобой заеду.

– Привет, повиси чуть-чуть… Ань, это Савинова. Ладно, спасибо за поздравление, будем денежки экономить. Пока. Ага. До скорой встречи! – И снова Алле: – Алло, Аллочка. Извини, это Аня-Анютка, да, соседка моя из Москвы звонила…

– А-а-а. Все поздравляют?

– Угу. А ты не хочешь?

– Хочу, но при личной встрече. Давай я в три ко входу подъеду. Позвоню, ты спустишься.

– В пять. И я уже у выхода ждать буду.

– Я же гостей на шесть позвала. У нас сегодня гульба по твоему поводу, забыла?

– Ал, я второй день до моря не дойду никак…

– Понятно… Филипп хоть жив после ночи с тобой?..

– Жи-и-и-ив… – протяжно улыбнулась я, до сих пор ощущая вкус его тела на своих губах.

– Хорошо. Жду тебя в четыре. Но ты мне расскажешь, как все было.

Я повесила трубку и наконец пошла умываться, то и дело прислушиваясь, не звонит ли телефон. Все прошло спокойно. Через десять минут я уже нырнула своей больной головой в приятно холодящую, очень соленую воду Средиземного моря. На дворе – ноябрь, а я купаюсь, вот это настоящее счастье!

В кармане халатика, свернутого на лежаке в метре от воды, ожил телефон. Выйти? Не выйти? Надо бы! Звонки из Москвы не определяются, буду думать потом – кто это? И я, с трудом преодолевая сопротивление воды, пошагала на берег. Телефон замолчал. Я остановилась по пояс в воде и снова отвернулась от берега. Зазвонил телефон. Я повернулась. Он перестал. Что за баловство такое? Заинтригованная, я вышла на песок и достала мобильный. Как будто обрадовавшись, он тут же снова подал голос.

– Алло?

– Хай!.. – тихо и очень нежно сказал Филипп на том конце провода. Мое сердце сорвалось и рванулось, словно прозвучал выстрел на старте. Вчера мы обменялись телефонными номерами, можем звонить друг другу, а легче не стало…

– Хай… – откликнулась я, задохнувшись. Дыхание, дыхание! Главное – следить за дыханием.

– Ты в порядке?

– А ты?

Меньше слов, вдох – выдох!

– Да. Самолет сел. Я в аэропорту. Вот связь плохая.

– А я думала, кто-то балуется.

– Нет, я совершенно серьезен сейчас. Я все время думаю о тебе… – И после длинной паузы: – Я очень люблю тебя, сказка моя…

Я подняла лицо к солнцу, как будто загорала, а сама пыталась высушить в горячих лучах свои дурацкие слезы, в последнее время выливающиеся из меня в избыточном количестве. Я подняла лицо к солнцу и тихо произнесла:

– Я тоже люблю сказки, Филипп…

И разорвала связь. Телефонную? Любовную? Да не знаю я ничего. Слишком трудно все, слишком тяжело. Сколько промежуточных финишей пересекаем мы в жизненном марафоне, сколько раз сбивается наше дыхание и перестают слушаться ноги?

Эй, жизнь! Сколько раз ты заставляешь каждого из нас тебя с чистого листа переписывать?

И не стыдно тебе, ей-богу?..

* * *

Без пятнадцати минут четыре я стояла и разглядывала свое отражение в зеркале. Сегодня меня больше не интересовала моя раненая душа, я спрятала ее под слегка прихваченной загаром кожей, атласным голубым бельем и веселеньким сарафанчиком с открытыми плечами. Мне просто хотелось выглядеть самой обаятельной и привлекательной женщиной на Земле. И никаких излишеств в виде житейской мудрости и жизненного опыта во взгляде или совсем уж никуда не годной роскоши – ума, прокрадывающегося наружу, стоит только открыть рот.

Милая улыбка? Вот это то, что нужно, чтобы спрятать за ней все ненужное. Нет, не хитрая, не оценивающая, а милая – ничего не значащая. Вот так. Еще разок для закрепления результата. Получилось. Умничка-девочка, вылитая дурочка! Можно идти на бал.

Желтые точечки-веснушки, прыгающие по голубой воздушной ткани, прекрасно гармонировали с моими пушистыми волосами песочного цвета. И с моими родинками, щедро рассыпанными по рукам и плечам самой природой.

«Надо сказать, жутко зловредная тетка, эта мать-природа», – буркнула я себе под нос, присматриваясь к черным точкам на собственной коже. Пусть у рыжеволосой Аллы тоже полным-полно всяких родинок-веснушек, соревноваться с ней в пятнистости почему-то совсем не хотелось. Швырь! – сарафанчик полетел на кресло, а я – к чемодану.

Я – современная европейка! Нет… Европианка…

«Не знаешь, как сказать, не обижай никого! – возмутился мой внутренний голос, вернее, та его часть, которую звали Совесть. – Не трогай женщин Объединенной Европы, они сами с усами!»

«Такими?» – спросила я и пририсовала себе черным карандашом для бровей миленькие такие, совсем европейские усики… Сколько ни оттирала потом, все равно что-то черное над губой на свету проглядывало. Будто вернулся бумеранг моих мыслей и оставил свою отметинку.

Что ж, если черные усики на женском личике – очень плохо, то черное нижнее белье на женском тельце – это очень хорошо. Можно сказать, беспроигрышный ход конем. Даже если никто мой ход под непрозрачным платьем не увидит… Не важно. Главное, самой чувствовать себя на коне.

Хотя… одна из тоненьких бретелек просто обязана постоянно трогательно сползать с очаровательного плечика и привлекать чье-то нужное внимание к своим ажурным кружавчикам и ко мне, обладательнице всего вышеуказанного.

Он посмотрит на меня, а я, вся такая волшебная, феерическая, буду скромно сидеть, нежно раскрасневшись от производимого эффекта… И буду только свою изящную туфельку-лодочку на ножке, как на качельках – оп-оп! – покачивать, и только буду глазками то стеснительно вниз, то призывно вверх – хлоп-хлоп! – похлопывать, и коготочками разрисованными по столику – тук-тук! – сладкую дробь отбивать. И он посмотрит на меня и удивится пушистости моих ресничек: «Как же она что-то видит сквозь них?» И поразится моим искусно подпиленным ноготочкам с цветными узорчиками: «Как же она ими посуду моет или хотя бы пуговицы застегивает?» И восхитится моими каблучками тоньше карандашика: «Как же она на них держится, не падает, ведь Земля-то крутится?» А потом он спросит себя: «Неужели это все для меня?» И в то самое мгновение его сердце пронзит… Одно из двух, если быть до конца честной с самой собой. Или стрела Амура – и он подойдет, или дикий страх – и он сбежит… Ну, тут уж ничего не поделаешь, шансы пятьдесят на пятьдесят. Надо просто положиться на судьбу.

Мечты подобного рода все равно вдохновляют, и я все же протиснулась в облегающее бархатное платье тигровой расцветки с глубоким вырезом на спине. Супер! То, что нужно. Московская хищница на отдыхе. Мурррр! Я даже щелкнула зубами от предвкушения веселья…

«Свет мой, зеркальце, скажи… Хороша ль я, хороша?» – обратила я свой взор к Зазеркалью. Но зеркала очень похожи на любимых мужчин. Вот стоишь перед ним – мужчиной или зеркалом, не важно – вся разодетая, с боевой раскраской на лице, подстриженная, причесанная по последней моде, улыбаешься нужным образом (это значит – выражая единственную мысль: перед тобой самый лучший на свете объект!) и ждешь, ждешь, ждешь свой комплимент, а в ответ в лучшем случае – тишина. И никаких лишних слов. «А зачем? Ты же сама знаешь, как выглядишь».

Ну ладно мужчина, он – муж, и чин у него есть, а зеркало-то что?! Сплошной средний род, а туда же. Хотя бы сохраняло для приличия свой нейтралитет между женским и мужским началами!

А хочешь «пару ласковых» – сама себе скажи. Ни к кому не приставай, знай: их мнение, и мужчин, и зеркал, обжалованию не подлежит! И никаких скидок на деньги, выкинутые на одежду, время, потраченное на макияж, никакой поблажки в связи с особыми отношениями…

Так что пусть лучше молчат, а то точно что-нибудь не то скажут. Помните, даже в сказке упрямилось зеркало и считало свое суждение истиной в последней инстанции: «Ты прекрасна, спору нет… Но!» И… давай про другую красотку напевать. Нет, зачем мне так рисковать в свой единственный официальный праздник в году?

Я подрисовала глазки, обвела губки, удлинила бровки, у-пушистила реснички, схватила сумочку, приподняла себя над землей сантиметров на десять и помчалась к двери.

Стоп! Ничего не забыла? Я прошлась по номеру встревоженным взглядом. На кровати лежал пухлый бежевый конверт. Хорошо, что попался на глаза. Надо взять с собой, позвонить этому мистеру Костасу. Меня убеждали, что много времени это поручение не займет. Мол, больше проблем будет с Настей. Но это только считается, что с женщинами больше проблем, на самом деле с мужчинами их ничуть не меньше. Особенно у меня в последнее время.

Я стояла около самостоятельно раздвигающихся дверей в холле своей гостиницы и дожидалась приезда Аллы, как маленькая играясь послушными стеклянными створками. Ножку выставлю вперед. One – открылись дверки. Ножку согну. One – закрылись. Замечательная игра. Замечательная ножка.

– Миссис Наташа! – окликнул меня кто-то. Менеджер гостиницы приближался ко мне с красной розой в одной руке и целлофановым пакетом с эмблемой отеля «Мирамар» в другой. – Хэппи бёздэй! С дньиом рожден от наш отель!

Я поблагодарила за цветок и бутылку.

Но менеджер не уходил, переминаясь с ноги на ногу. Многозначительно приподняв густые черные брови, он уже по-английски заговорщицки добавил:

– Ваш друг… сегодня рано утром оплатил все ваши счета.

– О! – Теперь уже мои тоненькие бровки поползли вверх, но я удержала их силой воли, не позволяя так откровенно выражать мое удивление. Вот так Филипп. Вот так щедрость.

Ах, ну почему такой мужчина должен жить с нелюбимой женой и мучиться? Я только мельком и подумала так, а меня тут же по полной программе отчитала Моя Совесть.

«Ты почему о жене не думаешь? Может быть, с ее стороны все по-другому смотрится? – возмутилась она. – Может, это его жена с ним, неверным, мучается? Ухаживает за ним, когда он болен, создает уют в его доме, растит его детей, а он не ей, а тебе подарки делает, а на нее, бедную, только ругается, например!»

«Молчи, Совесть! Не буди мою Жалость! – ужаснулась я услышанному. – И так стыдно перед женами и перед детьми и Филиппа, и Лешика тоже, как будто я виновата… А если у меня один раз хорошая семья не получилась, что же мне теперь делать – паранджу надевать или похоронный марш заказывать? Нет, ты спроси у Здравого Смысла, например… Не хочешь? Тогда спи дальше. Больше не нужен мне сегодня никакой внутренний голос. Ни Здравый Смысл, ни Совесть, ни Жалость, даже Вредность может отдыхать. Я развлекаться еду».

И я снова стала выставлять и убирать ножку, дожидаясь Аллу. «One – выходите. One – фигушки! One – хорошо быть женой! One – а может, все-таки подругой?»

Сумка на плече мелко задрожала. Я вынула мобильный, приложила его к уху и радостно сказала в трубку:

– У меня зазвонил телефон. Кто говорит?

– М-м-м… Я, конечно, поправилась в последнее время, но слоном себя никогда не признаю! Даже под страхом трех лет принудительной диеты! – со скоростью пулеметной очереди выпалила Аришка. – У меня всего пара минут. Слушай сюда!..

Затем мне немедленно была доложена сводка происшествий задень моего отсутствия на родине: в Москве уже успела наступить зима; на работе сильно запахло реорганизацией, а она сама только что удачно осуществила заранее спланированное случайное столкновение в коридоре с одним известным мне человеком. Разговорились о том о сем, оказалось, у него компьютер завис, а лучше ее, как известно, только Машка Иванова из делопроизводства и Антон из бухгалтерии в них разбираются… И вот сейчас она сидит в одном большом кабинете… сама знаешь кого.

– Ты уже завидуешь? – шептала Ариша.

– Да, если на твоем лбу шишка больше моей, – отвечала я, расплываясь в улыбке.

– Нет у меня никакой шишки, я чаще характерами не схожусь, чем головами сталкиваюсь!.. Эй, именинница! Это тебе мой подарок: я в кабинете твоего нового знакомого Федора Викторовича.

– Хм… Оригинально. Значит, ты в его кабинете. А он где?

– Выбежал на минутку, а я тебе звонить скорей.

– И куда побежал человек, бегающий быстрее меня? На поиски следующей жертвы? – Странно, но я специально, что ли, задавала всякие вопросики, чтобы поговорить о нем…

Ариша злилась:

– Слушай, чего ты ехидничаешь, а? От переизбытка чувств, что ли? Он вполне приятный, о тебе расспрашивает.

Я сделала вид, что не расслышала слов «от переизбытка чувств…», и ответила вопросом на вопрос:

– Значит, ты ему сказала, что мы подружки?

– Да. Сразу, еще в коридоре! Он обрадовался. Ну, я ему помогла с компом… Вот сидели, разговаривали…

– И как, понравилось? – заревновала я.

– Ты что, не понимаешь? Все это только предлог! – свирепо зашипела Аришка.

– Ладно, говори, чего узнала, какой он, Федор Викторович?

Я еще не успела договорить, а эпидемия волнения уже распространилась по всем клеточкам моего организма.

– Я сначала расспросила по приемным, – взахлеб принялась рассказывать Аришка. Вот рыжая бестия, везде успела! – Татьяночка Лазаревна сказала, что он рак-отшельник. Олюшка говорит, что он очень галантный кавалер…

«Нет, ну чего я боюсь, ведь это не меня разобрали по косточкам наши местные любезницы», – думала я, превратившись в слух. В эту минуту к гостинице подъехала Алла и стала сигналить.

«Сейчас, сейчас!» – замахала я ей рукой и медленно пошла к машине, плавно, стараясь не упустить ни слова, открыла дверь и села на заднее сиденье. (Спереди гордо восседал Никандр, любимый Аллочкин пуделек, и с этим ничего нельзя было поделать.)

Аришка тараторила, я слушала, и даже поспорить с собакой на тему «У кого больше прав?» не было никакой возможности.

– …Виктория Викторовна считает, что он очень умный, но замкнутый, а Катя, что он – открытая книга, душа-человек. Вера утверждает, что он улыбчив и обаятелен, а Света – что сдержаннее мужчины не встречала.

– Все ясно. Понятнее только «древние манускрипты».

– Вот я и пошла их, то есть его, расшифровывать… – прошептала Аришка и вдруг громко добавила: – Хорошо, Гордей Иванович. Все сделаю. Я вам перезвоню.

Гордеем Ивановичем звали Аришкиного начальника, но я поняла все, что было нужно. Федор Викторович Стриж вернулся в свой кабинет. Конец связи. Точка.

Вот вечно так! Эта мобильная связь хоть и мобильна, но так нестабильна! Всегда разговор раньше времени заканчивать приходится: то телефон разрядился, то деньги кончились, то абонент вошел в зону временной недоступности, то отвлек кто-то…

Присмотритесь, как со стороны разговор по мобильной связи выглядит: сначала кто-то долго думает, заранее речь заготавливает, чтобы секунд так на тридцать, не больше. Телеграфным стилем, без точек и запятых… Потом долго набираются кнопочки, иногда не с первого раза это удается. Наконец звонящий начинает метаться, пытаясь спрятаться от шума куда-то в угол, весь напрягается – десять секунд до соединения… Телефон плотно прижат к голове, пальцем крепко закрыт доступ звука в свободное ухо (или свободной рукой прикрыт рот, по усмотрению). Пять секунд до разговора! Решительный момент – набрать побольше воздуха в легкие и… Тыр-тыр-тыр! Поехали, что-то типа: зайчик, это я, буду поздно, нет, раньше, котлеты на плите, я в театре, спи, привет котику, не могу говорить, все, пока. Чеховы сплошные: «Краткость – сестра таланта»… Максимум информации за минимум времени: ни тебе расслабиться, ни тебе поговорить по душам…

Так и не сказала мне ничего конкретного Аришка, зато Аллочка приказала мне выйти из машины. В честь дня моего рождения она решила потеснить своего злобного пуделька, и уже через минуту я плюхнулась на переднее сиденье с видом победителя. Солнечный зайчик вылетел откуда-то из промчавшегося мимо автобуса, ослепил меня на мгновение, но я решительно отмахнулась, зажмурившись. В памяти всплыла, как я ни сопротивлялась этому, улыбка голубоглазого Федора Викторовича, но, к счастью, Алла вовремя отвлекла меня вопросом.

– Что, новый хахаль? – спросила она, выезжая на дорогу. И усмехнулась: – И уже успел руку приложить?

– Ага! Вот шишку мне поставил! – Я гордо приподняла челку со лба.

– Это что, мол, моя, не подходи? А как же Филипп? А Мишка? А Лешик?

– Не знаю – как. Они вроде есть, но их никого нет рядом. – Я развела руками, задев при этом зеркало на переднем стекле, которое постоянно всем мешается.

Не хотелось мне обсуждать Федора с Аллой, нечего мне было про него говорить, и вспоминать про него было нечего, разве только эту его очаровательную улыбку… Но что за ней? Что стоит, что прячется за этим светлым пятнышком, которое он умело отбрасывал, легко проецировал на чужие души, в том числе и на мою, по-весеннему сырую и восприимчивую?..

– Ну ладно тебе… Расскажи, поделись с подругой… – не отставала Алла.

– Ты хочешь знать, что есть мужчины в моей жизни?

– И-мен-но! Что! Есть! Мужчины! – обрадовалась Савинова.

– Не знаю… – Я сомневалась, что эта тема была удачным выбором…

– Ну! Ну давай!

– Хотя… Что ж, попробую решить эту задачку, как ты меня учила. Мишка! – Я задержала воздух в легких как можно дольше и выпустила его вместе с первой характеристикой: – Мишка – мой добрый друг, с которым мы… никогда… ни-ни!..

– Неужели? Ни разочка? – Алла приподняла брови.

– Слушай! Прекрати! Или верь, или…

– Да ладно, ладно тебе. Проехали. Так кто для тебя Мишка? – невинным голосочком прощебетала Аллочка, успокаивая меня.

– Мишка… – протянула я со вздохом и посмотрела в окно. Мы стояли на светофоре рядом с витриной булочной-кондитерской. – Мишка, он… Ты знаешь, внешне он на пончик похож, но не сладкий… И не соленый, и не острый. Он такой пресный, добротный. Я без него, бывает… как в войну без хлеба. Точно. Мишка – хлеб.

– Какой – белый, черный? – ухмыльнулась Алла.

– Он же друг! Значит, в зависимости от того, какого мне хлеба хочется, таким он и бывает… – ответила я.

– Понятно. Хлеб-хамелеон. Продукт генной инженерии. Отличное начало. А Филипп? – поинтересовалась Алла, а я продолжила уже более азартно, входя во вкус:

– Раз тесто замесили – будем лепить дальше… Филипп – это такое огромное пирожное с разноцветными рюшечками из крема по бокам и толчеными орешками сверху. И с надписью шоколадом на боку: «Сказка»! Такое сладкое, вкусное, нежное…

– Слушай, ты чего, есть хочешь? – удивилась Алла, но я лишь отмахнулась. Мое разыгравшееся воображение уже дорисовывало образ.

– Да, да!!! Филипп – пирожное, только оно на витрине, и никто тебе его съесть не даст. Смотри со стороны и любуйся. Можешь в руки взять, аромат вдохнуть, но на место положить не забудь.

– Теперь про Лешика бедного, брошенного. Вот мне интересно – кто же он? – Испугавшись моей все возрастающей экспрессии, Савинова перевела мое внимание к нашему общему другу, мальчишке из нашего двора.

– Крапивин? Он… Коржик… В меру толстенький, в меру рассыпчатый, с маком даже… Только грызть его исподтишка надо, пока жена не видит. Какой уж тут аппетит?!

Алла резко свернула на обочину и остановила машину.

– Садись вперед. Никандр, назад! Место!

Пуделек поджал хвостик, исподтишка злобно зыркнул на меня и, пофыркивая, перелез на заднее сиденье, подальше к противоположному окну. Я молча вышла из машины и села спереди.

– Спасибо. Чего это ты? – удивленно спросила я Аллу. Обычно Никандру доставалось все самое лучшее, в том числе и место в машине.

– Не знаю. Жалко мне тебя стало.

– Неужели я выгляжу хуже Никандра? – ужаснулась я, представив себе облезлый чубчик престарелого злобного пуделька.

– Нет, чуть лучше! – огрызнулась Алла. – Ты просто так своих этих… как ты говоришь, прЫнцев описала, аж слюнка потекла! Надо ж? Лешка – коржик, Филипп – пирожное пластмассовое, с витрины, Мишка – хлеб… Мучают они тебя, бедолагу. Слушай, может, заедем куда? Может, ты все же голодная?

– Совсем наоборот: я сыта всеми ими по горло! Поехали домой!

Алла вернула машину на дорогу, закрыла окна и включила кондиционер, готовясь свернуть на скоростное шоссе, а я в это время продолжала жаловаться:

– Вроде много их вокруг ходит, а похвастаться нечем. Вот Лешка – чуть не умер в субботу. Представляешь, у меня дома! Ты еще мне звонила, помнишь?

– Смерть, достойная мужчины.

– Нет, ты не поняла. Мы ничем таким не занимались, я с ним расставалась просто…

– Бедный Лешка! Хотя он, конечно, еще тот лазутчик по женским сердцам… Ну и что, рассталась? Вот он, наверное, сейчас злится! Да! Мне с продлением договора о сотрудничестве лучше повременить пока…

– Злится. Но не думаю, что уж настолько. И не вышло у меня как-то… Он сейчас в больнице подлечивается, а я тут вместо отдыха его поручения выполняю. Кстати, не знаешь такого?.. – Я вытащила из сумочки бежевый конверт. – Костас Касулидис.

– Кто ж его не знает? – крякнула Алла с явным неудовольствием. – Местный адвокат. Скользкий. Русский выучил и всех наших окучивает. Пять лет назад на «тойоте» японской ездил, а сейчас «ягуар» купил. На горе целый замок выстроил.

– А где эта гора? Мне его найти надо, а телефон не отвечает…

– Можешь не искать… – поджав губы, произнесла она. – Я его пригласила к себе сегодня. Куда ж мы без Касулидиса? Только передашь конверт – и ни-ни! В глаза не смотри, восточных речей не слушай! А то не отвяжется…

– Он что, бабник или Синяя Борода?

– Два в одном флаконе. И борода у него есть, только седая.

Мы проехали первый круг, даже не притормозив на въезде. Да, Алла, кажется, научилась водить машину после пятнадцати лет попыток развить скорость хоть чуть-чуть выше минимально разрешенной. Только я порадовалась, как Алла резко затормозила, и я чуть не стукнулась своим бедным лбом о лобовое стекло.

Никандр тряхнул облезлым чубчиком, я заботливо обернулась посмотреть: вдруг он ушибся? Но пуделек был в полном порядке, лишь беззвучно скалился на меня, видно, тоже недоволен был, что я не приложилась как следует.

– Напугала!

– Полиция! – скривилась Алла мне в ответ и мило улыбнулась молодому офицеру, который никак не мог решить, останавливать этих двух светловолосых в «бээмвухе» или не стоит: «Русские ведь скорее всего, ну их… Все равно отговорятся». – Фу, пронесло! – расслабилась она, когда мы все же проехали мимо.

– Ну вот, а ты боялась.

– Да никого я не боюсь. Просто мое лихачество стоило бы мне сто баксов!

– А я боюсь, – почему-то поделилась я. – И мужчин-полицейских, и просто мужчин. Такая у меня слабость.

– Страх – это не слабость, это сила. Как у алкоголиков: если ты избегаешь праздничных застолий, не хочешь выпить лишнего – не все потеряно, ты борешься. Ты боишься своей зависимости, значит, ты сильный.

– Добрый доктор Айболит! – улыбнулась я. Меня всегда поражало, как Алла легко бралась лечить души людей. – У меня зависимость от мужчин… Все ищу своего единственного, а может, так и не бывает уже на свете, чтобы любовь, и счастливая, и на всю жизнь?.. Тогда подскажите, как изгнать из себя этот атавизм, пережиток прошлого.

– Способ первый. Работой. – Ничуть не смущаясь, Алла принялась выписывать рецепты. – Работой до полного изнеможения, пока и во сне все мужчины на одно лицо не покажутся. Способ второй. Диетой. Правда, от голода агрессия появляется, на всех бросаться начинаешь, не только на мужчин… – посомневалась она.

– А нет такого пластыря, как от курения, чтобы на руку прилепил, и не хочешь больше замуж? – спросила я, широко улыбаясь.

– Есть, только не на руку, а тебе на рот, чтобы ко мне больше не приставала! – теперь уже рассердилась Алла и повела свою машину на обгон, прибавив газку. – Хочешь мое мнение? Слушай. Тебе уже тридцать три года. У тебя сын. Очень независимый характер. На такую добычу охотников мало будет. Тебе действительно надо подумать, как исключить мужской фактор из составляющих твоего счастья. Попробуй пожить без мужчин.

– Тормози! – крикнула я, увидев монастырские ворота, мелькнувшие слева от шоссе.

– От мужчин не обязательно так далеко прятаться. Я, кажется, нашла выход из твоей ситуации, которая легче, чем моя. Я хочу добыть мужчину, чтобы разделить с ним свою жизнь, мне одной слишком много будет. Это трудно, ты сама знаешь. А тебе надо избавиться от зависимости. Отдохнуть от мужчин, хотя бы на время. Тоже непросто, но легче! Сделаем так… Не волнуйся, не потребуется даже хирургического вмешательства.

Не будем никого вырезать, ничего отрубать… Просто чтобы тебе не мешали жить реальные мужчины, переключим тебя на виртуального. Опля!

– Как это? – не поняла я.

– Очень просто. Заведи себе друга.

– Пушистого, с хвостиком, как у тебя?.. – спросила я, искоса наблюдая за своим врагом на заднем сиденье. Он свернулся калачиком и делал вид, что спит.

– Нет, собака жалеть будет, кошка нежностей не любит. Будем искать человека. Какого? А ты сама и закажешь, какой тебе нужен, – пояснила Алла.

– Где-то открыта распродажа на мужчин, а мы до сих пор не стоим в очереди?

– Распродажи на себя только женщины устраивают – и то от безысходности. Я о другом. Сегодня вечером, как уйдут гости, я тебе открою этот огромный мир… – Алла блаженно закатила глаза и чуть не проехала нужный поворот.

Мы въезжали в деревню. Через три покосившихся дома времен кипрского колониального прошлого начиналась Аллочкина собственная крутая дорога в горку меж колючих кустиков через железные ворота с вензелями, туда, где уютно оседлал макушку пустынного холма белоснежный домик гигантских размеров.

– Вот мы и приехали! – С чувством глубокого удовлетворения оглядев свое королевство, Алла похлопала в ладоши. Из окна высунулась домработница, из гаража выглянул садовник. Алла вздернула носик, тряхнула рыжеватой шевелюрой и отправилась царствовать, то есть проверять, как они выполнили ее утренние распоряжения. Никандр потащился за хозяйкой, и красный бантик на облезлой макушке мило раскачивался в такт его неровной старческой походке.

Оставалось еще время до прихода гостей. Я вышла из машины, постояла, вдыхая терпкий чистый деревенский воздух.

Тихо. Спокойно. Хорошо. «Димка, я иду к тебе…» – сказала я и пошла по тропинке в обход дома.

– Эй, подожди!

Меня догоняла Алла. Неужели догадалась, куда я? И что, пойдет со мной?

Это было совсем не похоже на нее, госпожа Савинова не любила проявлять свои эмоции на людях и даже на похоронах мужа не проронила ни слезинки.

– Наташик… – сказала она, глядя куда-то в сторону. – Я понимаю, ты хотела… Но… у тебя день рождения… Гости… Уже Петя пришел, и Гарик со своими… Если ты хочешь, я тоже с тобой, но…

Иногда нам достаточно заметить чьи-то переживания, чтобы душа успокоилась, мы готовы оценить чьи-то намерения, не дожидаясь их выражения в делах и поступках. И Алла, и Никандр, приковылявший назад за хозяйкой следом, были готовы пойти со мной, хотя им этого и не хотелось. Им не хотелось идти самим и не хотелось, чтобы я делала то, что задумала сейчас, в этот день, в этот час. Но они не останавливали меня, и я готова была расцеловать их за поддержку, расцеловать даже под угрозой испорченного Аллочкиного макияжа или собачьей мести в виде царапин или укуса.

– Нет, русалочка, не надо со мной, иди к гостям… Я сама. Я все же схожу, ладно? – Я хотела подбодрить свою приятельницу, успокоить, дернулась, замешкалась и все-таки чуть дотронулась губами до ее щеки; глядя себе под ноги, быстро зашагала вдоль бортика голубого бассейна в глубь сада, туда, где за специально высаженным кипарисовым заборчиком пряталось от посторонних глаз Аллочкино сокровенное прошлое… Я шла и чувствовала спиной, что не только Алла, но и Никандр смотрит мне вслед. Может, старый пес и не укусил бы меня, если бы я решилась когда-нибудь его погладить?

Волнуясь, я заглянула внутрь отгороженного от всего мира пространства Димкиного последнего пристанища и застыла у входа, словно попала в святая святых Аллочкиного сердца. Чисто. Тихо. Спокойно. Хорошо. Пахнет свежей зеленью, цветами… И еще чем-то вечным. Тем, что было, есть и будет всегда: не разрушится и не исчезнет, не прогнется под нас и не поглотит до поры до времени, тем, что лишь незримо существует везде, во всем, незыблемо, неистребимо, всеобъемлюще. Как сама жизнь. Или даже смерть?

Так вот ты какая, госпожа Алла Савинова, железная леди, не признающая эмоции, не верящая в чувства…

Я отворила невысокую калиточку из черных железных прутьев с вензелями, как на воротах у въезда, и окинула взглядом добрых пятнадцать квадратных метров пространства, притаившегося за живой изгородью. Эта – от природы сухая и каменистая – земля была любовно возделана, ухожена и обустроена чьими-то заботливыми руками.

– Ах ты, железная безутешная вдова! – Я впервые произнесла слово «вдова» по отношению к Алле и тут же поймала себя на этом.

Бедная, ранимая девочка-русалочка, старательно скрывавшая свою любовь к мужу, как постыдную слабость. Вот ты какая трогательная, мягкая внутри, оказывается… Сколько цветов посажено! Чего стоит один этот густой травяной газончик с вкраплениями белых маргариток… А эта ровно подстриженная кипарисовая изгородь… А эта маленькая книжица с единственным словом на обложке – «Библия», которую ты оставила на аккуратно выкрашенной деревянной скамеечке… Что же не позволяла ты себе любить Димку так же нежно при жизни? Почему так хотелось тебе обязательно быть сильной?

Разве романтика, сантименты, смех, слезы – это то, чего надо стыдиться, а умение любить открыто, во всеуслышание – недостаток?

Я присела на край скамьи, положив Библию себе на колени, и она раскрылась на какой-то странице, чтобы я прочитала: «…И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время; И раскаялся Господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце Своем».

Мы, люди, говорим, что наша сила – это твердость нашего духа… Задумайтесь только, как близка опасная грань, за которой твердость духа превращается в твердость души, ее закостенелость, непробиваемость, прямолинейность, отсутствие сомнений, терзаний. А мир, в котором обитают эти души, – во вселенскую сушь. Да, в каждом из нас должен быть стержень, основа, фундамент, но даже Господь позволяет себе восскорбеть в сердце Своем…

Так нужна ли нам абсолютная власть разума над душой и сердцем? И зачем нам такая сила, если она отрицает чувства, эмоции, а значит, не может творить добро, любовь?

И все-таки нет на свете абсолютно бессердечных или бездушных существ, а есть лишь панцири, под которыми мы прячем свои раненые души и сердца в шрамах. У кого сколько степеней защиты, у кого какие по твердости панцири, но под ними что-то обязательно бьется, трепещет, волнуется…

Трудно, Аллочка, быть сильным, а еще труднее казаться, что силен…

Весь мир еще можно убедить, что ты крепче каменной скалы, но наедине с самим собой, перед лицом собственной жизни или чьей-то смерти, пронзившей твое сердце всполохом молний, своих слабостей никак не утаить… Вот она, твоя любовь, цветет в бесчисленных вазочках, расставленных повсюду… Вот она горит в зажженной лампадке под фотографией мужа за чисто протертым стеклышком… И отражается в чисто вымытой гранитной плите на его могилке, недавно расчищенной от падающих с деревьев твоего сада осенних листьев… И в воздухе, который знает, что ты бываешь около Димкиной могилки гораздо чаще, чем объявляешь об этом людям, и даже чаще, чем знаешь об этом сама.

Я запрокинула вверх голову, вдыхая воздух полной грудью.

«„Отче наш, иже еси на небеси…“ Где ты, Димка, душа-человек? Добрый, щедрый на идеи и поступки. Дебошир и гулена, трудоголик и гениальный мыслитель… Ты прожил свою короткую жизнь, уместив в нее целых десять серых обычных жизней… Сам спалил себя дотла, раньше времени истратил свои силы, лишь мелькнув звездой по небосклону… Что сказал бы ты мне сейчас, после встречи с Всевышним? Как бы ты прожил свою жизнь, если бы мог все повторить сначала? Так же безрассудно, но с любовью в сердце? Или ты стал бы жить теперь долго-долго, пусть сухо и незаметно, но осторожно, маленькими глоточками, боясь пролить священную жидкость, поглощая жизнь из выданного тебе Богом сосуда, и в этом нашел бы счастье? Или жить „долго и счастливо“ просто нельзя, потому что счастье не может быть слишком долгим?»

Словно заслышав тоскливый зов моего сердца, из пушистой глубины смешного белоснежного облачка, напоминающего огромный дедушкин башмак, выпорхнул одинокий голубок и с радостным упоением закружился в небе как раз надомной…

«Димка, неужели это ты? Неужели ты можешь слышать мои мысли?.. А может быть, тогда и правда все хорошо? И будет вечной гармония в этом мире, если мы на Земле – лишь часть общей жизни, разлитой по всем уголкам Вселенной? Пусть мы не может осознать ее, почувствовать, объять, у каждого из нас есть своя задача – нам лишь надо сохранять равновесие между добром и злом в собственных душах…

Ты, Димка, жил как мог, и все мы живем как можем. Скажи, ведь нет ничего страшного когда-то быть сильным силой разума, а когда-то признавать себя слабым и беззащитным перед глубиной своего сердца и широтой своей души, перед своими чувствами к семье, своей зависимостью от близких, своим желанием любить?..

Что кажется тебе, Димка, самым важным здесь, на Земле, когда смотришь на нее оттуда, из поднебесья?.. Как живется там твоей душе, оставшейся без ее тела? Надеюсь, не так, как телу, потерявшему свою душу?..»

Я почувствовала на себе чей-то взгляд и опустила глаза вниз. Старичок Никандр стоял около калитки и внимательно наблюдал за мной.

– Что, дружок, пришел? Не спеши сюда, поживи пока, сколько сможешь, порадуйся жизни, прежде чем познаешь смерть…

Пуделек, обычно игнорировавший мои слова, как-то странно среагировал на этот раз, прошел до меня быстрыми шажками, встал у самых ног и задрал голову, вглядываясь мне в глаза, как только что я вглядывалась в небо… Мне стало не по себе, словно я пообещала ему то, чего не смогу исполнить, словно не могла дать ответы на его вопросы или защитить его от чего-то неминуемого.

– Хорошо. Пойдем в дом. Молодец, что пришел за мной. Спасибо, – сказала я ему, смущаясь, и протянула руку, чтобы погладить. Никандр скосил глаза в мою сторону, но я все же положила ладонь на его спинку, потому что не боялась больше ни его старости, ни озлобленности. Он много повидал на своем веку и имел право любить одних и ворчать на других.

Я не отдернула руку, показав свои добрые чувства, и как будто пробила этим все панцири его защиты одним махом. Я вдруг почувствовала его теплый язык на своей коже, пуделек не огрызнулся, наоборот, он лизнул мои пальцы сначала робко, а потом увереннее.

Ну, вот мы и поняли друг друга. Перед лицом вечности любые обиды – лишь пыль и дым. Кладбища лучше мировых судей разрешают все споры, лучше обученных полицейских примиряют несогласных.

Ну что же, Димка. Твою душу еще помнят и любят, а у твоего тела есть не просто могилка, адом на этой земле…

«Вот так Алла…» – подумала я и пошла назад к дому легкой походкой, оставив на скамейке по крайней мере две наши общие человеческие слабости: вечную тоску по жизни и вечный страх перед смертью. А еще я оставила на том же месте Библию, великую книгу, на страницах которой жизнь и смерть стоят рядом друг с другом, держась за руки, без страха и тоски, и смерть является лишь логическим продолжением жизни.

Освещаемая последними лучами вечернего солнца, я пошла впереди, а старенький слабенький пуделек с решительным и твердым именем Никандр смиренно и преданно засеменил за мной следом.

* * *

Вилла на холме гудела как пчелиный улей: в окнах горел приглушенный свет, за тонкими шелковыми занавесочками нежного персикового цвета бродили тени, разговаривали, смеялись, время от времени раздавался нежный звон хрусталя. То, о чем так дол го мечтала Алла, свершилось: жизнь, после годового отсутствия, наконец-то пришла в этот дом. Правда, пока заглянула на один вечер, но госпожа Савинова предъявляла этой капризной особе весь товар лицом и надеялась, что сможет сама, уже без помощи Димки, удержать жизнь в своем жилище, заставить ее приходить сюда снова и снова.

Гостей было всего человек пятнадцать – двадцать: три-четыре бизнесмена, кто-то из них явно был родом с окраин Украины, горстка безликих жен с детишками, компания столичных бритоголовых, парочка бывших проституток с мужьями – все в основном русские; они вяло жевали крохотные бутербродики с чем-то прозрачно-тоненьким и оттого безвкусным, запивали угощения молодым кипрским вином, оценивающе оглядывали современно устроенное пространство и сплетничали.

Бедная Аллочка скакала от одной кучки гостей к другой: тут улыбнуться, здесь поддержать разговор: «Ну дайте же, дайте напиться жизненной силой!» Но воздух все равно оставался засушливым: в нем чувствовалась зависть тех, кто жил хуже, пренебрежение тех, кто был устроен лучше, и равнодушие всех остальных.

Ну, трогают гости руками дорогое убранство ее комнат, цокают языками, разглядывая на свет чистоту ее хрусталя, ну, хлопают хозяйку по голому плечику одобряюще, а дальше что?

После получаса, проведенного около Димкиной могилки, настроение мое резко изменилось. Может быть, Алла и была права, что пыталась отговорить меня от этой, казалось бы, безобидной прогулки? Ей ли не знать, какие мысли появляются там, на краю, когда прямо под ее окнами покоился самый родной человек ее жизни… Может быть, правильно люди выделяют для захоронений отдельные места, чтобы отделить жизнь от смерти? Или, наоборот, хорошо иметь перед глазами свое будущее и пытаться с достоинством, но без спешки его осознать и принять?

Мне не нравилась собравшаяся компания и уже не хотелось особого внимания к своей персоне, но и уйти я не могла. Скромно сидела в уголке и молча наблюдала за происходящим. По-прежнему две веские причины удерживали меня на месте, как якоря хлипкое суденышко во время шторма: старания Аллы Савиновой бурно отпраздновать мой день рождения и, конечно, встреча с Костасом Касулидисом. Он пришел, но не один, и теперь Алла обещала найти удобный момент, чтобы я передала Лешкин конверт адвокату без лишних вопросов и ненужных свидетелей.

Наконец Алла, видно, посчитала, что достаточно ублажила жидкие «сливки» русской диаспоры на острове, и решила перейти ко второй части программы.

– Внимание! – громко произнесла Савинова и подняла свой бокал высоко над головой. – Давайте поздравим нашу именинницу Наташеньку. Она приехала с далекой родины, из самой Москвы, чтобы в день своего рождения быть с нами здесь! Рядом! Ура!

Все зааплодировали, а Савинова подбежала ко мне и потащила на середину гостиной. Пока я семенила за Аллой, огибая людей и мебель, услышала различные мнения насчет моего посещения райского острова: «Хм, в Москве такая мерзкая погода, еще бы не приехать…», «Вот странные люди бывают, в Москве жизнь бурлит, а они к нам в болото едут зачем-то…»

Не угодишь, ну никак людям не угодишь, не умеют они за других радоваться…

В центре зала образовалось свободное пространство, куда меня и вытолкали собравшиеся. Я стояла, как белый гриб в лесу на полянке, и была видна издалека. Все охали, ахали, внезапно обнаружив меня, новенькую, на давно исхоженной ими местности, и принялись разглядывать со всех сторон. Жаль только, не было у меня шляпки, как у настоящего гриба-боровичка, чтобы скрыть свое смущение, зато и рвать, резать на куски и жарить на сковородке меня не должны были тоже. Так, покусают чуть-чуть, потерпим…

– Да-с, вот вы какая, Наталья, которая стихи для детей пишет… Знаем-с, слышали, кое-кто рассказывал на ночь глядя… – съехидничала противная длинноногая девица в коротком платье, обходя меня кругом. Видно было, что она никогда не читала никаких книг, тем более не заглядывала в мои детские, и намек я должна была понять конкретно – мой бывший муженек, похоже, пел для нее пару раз колыбельные перед сном.

– Ой, мы хотим стихи! Прочитайте нам что-нибудь! – стали уговаривать меня три молодые дородные женщины, у каждой из которых на коленках сидело по ухоженному, опрятному годовалому младенцу. («Они их штампуют здесь, что ли? Все на одно лицо…» – показалось мне.)

– Правда хотим стишок? – спрашивали мамы у детишек, хлопали за них в ладоши и сами отвечали: – Стишок, стишок!

– Лучше что-то о любви… – высказалась девица и медленно опустилась на коленки к пожилому греку, развалившемуся на соседнем от мамаш диване. Это и был он – Костас Касулидис. Вот и обещанная седая борода, и арабские четки в руках, и похоть в коричневых выгоревших глазках, маленьких, как бусинки. Он смачно шлепнул девицу по бедру и проговорил на приличном русском:

– Любовь – это хорошо! Да, Люба? Так, оказалось, ее звали.

– Ну что ж, про любовь, так про любовь! – сказала я и, выдержав паузу, ринулась в бой.

– Почему бывает так? Почему случается? Все на свете как-никак все равно кончается. Даже искренней любви угрожают сложности. И приходится любить по возможности.

В комнате стало тихо. К Костасу на диван подсела молоденькая киприотка, совсем девочка, и девица Люба любезно зашептала ей что-то на ушко, видимо, переводила. Я продолжила:

– Почему бывает так? Почему так водится? Не найти друзей никак, а враги находятся. Чтобы лишних не нажить по простой оплошности, мы стараемся дружить по возможности.

– Почему бывает так? Почему, скажите мне? Не находим смысл никак в жизненной обители. Дарит нам судьба года, опыт, деньги, должности… А живем-то, как всегда…

– По возможности… – добавил кто-то, соглашаясь, и тяжело вздохнул.

Алла наклонилась ко мне, шепнула: «Ты с ума сошла – такие серьезные читать?.. Говорила я тебе, не ходи к Димке!» – и принялась разливать по бокалам вино, как-то лихорадочно, испуганно вскрикивая:

– Выпьем за здоровье нашей Наташеньки! Давайте, давайте, подходите…

– Интересно, как такая красивая, умная и… как тут говорили на ухо… – Костас Касулидис помолчал, видимо, подбирая правильное русское прилагательное. – М-да, одинокая женщина, до сих по Москве безнаказанно ходит?

При этих словах Костас поднялся с дивана, бесцеремонно сталкивая Любу с коленок. Он подошел ко мне и легонько дотронулся своим бокалом до моего.

– С днем рождения! Ну так как же, Наташа?

– Что как?

– Трудно живется женщине без мужчины? А?

– Почему? Мне удается. Короткими перебежками из дома на метро до работы и ранним вечером в обратном направлении…

– Нет, я серьезно! Господа-товарищи! – Он призывал всех включиться в разговор. – На Ближнем Востоке, где я жил долго, женщин не оставляют одних, ради их же пользы. Да ее бы украли прямо из метро, если бы оно там было… Ха-ха!

Гости молчали, переглядываясь. Все с удовольствием присутствовали при открытии занавеса. Кажется, начинался спектакль.

– И почему же эта… с позволения сказать, принцесс… – произнеся последнее слово на английский манер, Касулидис помолчал, изучая подробности моей фигуры, – не хочет радовать достойного мужчину своими прелестями?

– Почему это она не хочет?.. Костас, она уезжает уже… Не трогай ее… – лепетала встревоженная Алла, кружась вокруг нас.

– Почему ты не замужем, Наташа? Что? Никто не зовет? Я готов позвать: с испытательным сроком… на пару ночей! Ха-ха-ха! – Костас дико захохотал, присел, словно собрался сплясать, и все похлопывал жирными руками по своим коленкам.

Я старательно молчала, лишь умоляя Всевышнего сжалиться надо мной. Как маленькая обиженная девочка, я молилась сумбурно, но просьбы мои были невинными: «Боженька, накрой меня, пожалуйста, какой-нибудь шапкой-невидимкой, чтобы я могла выйти незаметно, никого не трогая… А если у тебя нет моего размера шапки, ты можешь прислать за мной самолет, я имею в виду ковер-самолет, чтобы я улетела отсюда тихо-мирно… А если у вас тоже бывают пробки и ковер-самолет завис где-то надолго, что ж, я пойму. Тогда… Испепели его, преврати в крысу и помести в клетку с кошками! Да заставь же его заткнуться, или я сделаю это сама!..»

– Господа-товарищи! – распалялся Костас. – Я лучший адвокат в моей стране и лучший мужчина в постели… Ха-ха-ха! Да, Люба?

Алла успокаивала Касулидиса как могла. Она стояла между нами, не давая Костасу подойти ближе, а в мою сторону то и дело посылала проклятия:

– Говорила тебе, не смотри на него! Говорила, не привлекай лишнего внимания!

– Я, между прочим… замужем… – не дождавшись никакой помощи, неуверенно сказала я.

– О! – еще больше оживился Касулидис. – И кто же этот счастливый мужчина, кто тебя по ночам… – он сделал паузу и добавил: – видит?

– Алексей Крапивин. Я его жена. Вторая… – зачем-то добавила я и разозлилась.

Но я же предупреждала! Всех! И Бога тоже!!! А как было еще заставить умолкнуть мужчину, чувствовавшего свою безнаказанность, если только не сдать себя срочно в аренду кому-то другому?

Глупо, но я соврала, зато Костас застыл с раскрытым ртом. Сначала побелел, как мраморный пол под его ногами. Потом посинел, как обивка дивана, на котором он только что сидел между своими женщинами. И наконец стал багровым, как вино в бокале, который он держал в руках, как перстень на его левом мизинце. Молоденькая киприоточка что-то спросила у девицы Любы, всхлипнула, услышав ответ, вскочила с дивана и выпорхнула из комнаты на веранду через открытую дверь.

– Что ж. Я не знал. Выпьем за здоровье Алексея и Наташи! – взял себя в руки Костас, осушил свой бокал, картинно приподнял его, показал всем и разжал толстые корявые пальчики…

Бэмс! Бокал упал на мраморный пол и разлетелся на тысячи мелких хрусталинок.

– На счастье! – прорычал Костас и решительно вышел вслед за девушкой, яростно перебирая камушки на четках. Алла схватила меня за шкирку и потащила в сторону кухни, на ходу выкрикивая гостям: «Сейчас будет торт! Огромный красивый торт в честь именинницы!»

– Зачем ты это сказала? – Алла чуть не набросилась на меня с кулаками, едва мы удалились. – Какая ты жена? Какая вторая?

– А что такого? Какая кому разница? – Мне стало стыдно, хотя я пока не понимала, что произошло.

– Твой Лешик… Он…

– Он председатель общества российских предпринимателей на Кипре. Я подумала, этот ваш Костас отвяжется от меня из уважения.

– Лешка – бывший бандит… – продолжала Алла, открыв водопроводный кран на полную мощь. Вода текла потоком, что было настоящим преступлением по законам страны с засушливым климатом, но Савинова, казалось, не замечала ничего. Она не жалела ни скудных запасов пресной воды, ни своих монеток, утекающих в раковину.

– Я знаю. Ну и что? Времена те прошли, все научились носить костюмчики и выражаться интеллигентно… Сейчас он ничем таким…

– Во-первых, ты многого не знаешь. Во-вторых… – говорила Алла, прикладывая мокрое полотенце к своим вискам. – Уф! Жарко что-то… Ты видела около Костаса молоденькую киприоточку?..

– Ну, видела. Он на нее с такой любовью смотрел, старый развратник…

– Дура! Это дочь его любимая, Джорджия… Она же влюблена в твоего Лешика до умопомрачения! А ты – жена!.. С ума сошла!

– Но… я… Я же не знала…

– Костас уже несколько лет уговаривает Крапивина с женой развестись и на его Джорджии жениться. Говорят, в бизнес его какой-то затянул, чтобы деньгами привязать… И вроде вынужден будет твой Лешик жениться, обещал уже даже, а ты – жена! Господи, и это у меня в доме? Какой скандал!

– Ну, давай я выйду, скажу, что пошутила! Или давай я уйду, а ты беги догони его и вот… – Я вытащила конверт из сумочки. – Отдай ему с извинениями. Конверт-то как раз от Лешки!

Алла схватила пачку «Мальборо», но руки дрожали, она никак не могла совместить пламя зажигалки с кончиком сигареты, все время промахивалась. Наконец затянулась.

– Что же делать? Что?

– Слушай! Ну ничего же не произошло! И вообще было ясно, что это шутка. Я ведь сказала – ВТОРАЯ! А у нас нет многоженства в стране!

– Нет! – возмутилась Алла, вздымая руки к небесам, и белое полотенце в ее руке было похоже на белый флаг, выкинутый женщиной перед всем этим миром, которым правят мужчины. Сдаюсь, мол, устала…

В кухню осторожно зашла одна из мамаш, тех, с дивана, с одинаковыми младенцами на руках.

– Ой, извините, я малышу водички налью?

– Конечно! – пробасила Алла, выхватила из рук женщины детскую бутылочку и грубо плеснула туда питьевую воду из бутылки под самое горлышко. – Извини, Лариса, у нас тут проблемы.

– Понимаю, понимаю… – сочувственно прошептала мамаша и удалилась.

– Нет, говоришь, многоженства? А это что? – спросила меня Алла, выразительно показывая на дверь.

– Что?

– Лариса, Вика и Машка… Видела трех дур с детьми на коленках? Так вот… Это три жены Гарика, такой худой, с лицом бритой Годзиллы, бензоколонки у него еще где-то в Сибири. Три гражданских жены. У всех от него похожие на папашу дети одного возраста. И живут, знаешь, скажу тебе, дружненько, в соседних домиках… А он их навещает, время от времени наезжая из своей Сибири.

– Но это же…

Теперь уже я пыталась закурить. Теперь уже у меня в руках никак не хотела работать зажигалка.

– У богатых мужчин – свои законы. – Алла докурила и приняла решение. – Ладно. Стой здесь, давай свой конверт. Пойду объясню Костасу, что ты у нас человек творческий, фантазируешь иногда. Поверит ли только?

Она вернулась минут через десять. Я успела выкурить три сигареты, и меня, обычно некурящую, тошнило и мутило, да голова кружилась, как от стакана водки, выпитого залпом.

– Отдала. Один на один. Из рук в руки. Еле успела, – тихо сказала Алла. У нее в руках действительно не было моего бежевого конверта, даже не верилось.

– Что он сказал? – спросила я, все же волнуясь.

– Он сказал: все русские женщины – красивые и дуры. Не потому, что глупые, – Алла выразительно подняла указательный палец вверх, видимо, копируя Костаса, – а потому, что независимыми, самостоятельными быть хотят!

Еще сказал, что простит тебя, если приедешь к нему завтра в гости… Восточные сладости, кальянчик… Он в Ливане долго жил, а мудрости восточной не набрался… – совсем понуро проговорила Алла и опустилась на стул. – Ты не расстраивайся, ты не виновата. Он вроде поверил про Лешку, раз конверт взял… Правда, сказал, завтра позвонит ему, спросит про тебя. Дочь там его истерит, слезами обливается на заднем сиденье, ну ничего, успокоится… Сегодня разборки с Касулидисом нам, слава Богу, уже не грозят, а завтра придумаем, как тебя отмазать от похода в гости…

– Спасибо. Я завтра сама Лешику позвоню, расскажу все как было. Ты извини уж…

– Ничего. С ним всегда скандалы…

– Слушай, а что его все так боятся?

– Много знает. Да и адвокат он от Бога. А как в чужой стране без адвоката, особенно если языка местного не знаешь? Ладно, пошли к гостям…

– Алла, меня так тошнит, ужас…

– Я тебе что всегда говорю: Ни один мужчина не стоит ни грамма ничьих переживаний, тем более женских.

Но я ее уже не слушала, мне стало совсем плохо, и я быстренько удалилась по коридору в сторону ванной комнаты для гостей.

Я долго не могла прийти в себя, даже после добрых двадцати минут, проведенных там. Вышла, побродила по коридорам и все же прилегла на диванчик в Димкином кабинете. Там было тихо, уютно и даже спустя год после его гибели по-прежнему чувствовался добрый дух хозяина.

Димка Савинов был в Аллочкиной жизни восьмым мужчиной, но единственным до сей поры мужем. А первым, с кем Алла начала сколачивать свою взрослую жизнь, был Петька… Мальчик из параллельного класса, по признанию самой Аллы, Петенька дал ей веру в чудодейственную силу женских чар и страшное желание выбраться из их комнатки в коммунальной квартире. Через год ей это удалось, появился Серж, а Петя перестал существовать.

С Сержем у Аллы были тусовки до утра, аллергия на водку, первый аборт. Все, как у всех, но она мечтала о другом. И простилась с Сержем, а потом с Толей, а затем с Колей и так далее и тому подобное.

Николай Андреевич (Алла называла его НикАндром для ускорения) был седьмым по счету. Это число стало для Аллы счастливым. Добрый старичок определил ее по знакомству работать в какой-то огромный вычислительный центр, и она его не забыла – вот пуделька облезлого в честь этого мужчины назвала. НикАндр красный галстук любил носить, и собачка теперь дурацким красным бантиком украшена.

Много раз в кругу друзей не стеснялась рассказывать Алла, как каждую свободную минуту своей службы в отделе кадров этого вычислительного центра она в уме производила свои особые вычислительные действия: подбирала себе мужа по картотеке, в которой хранились нужные сведения из мужских биографий.

Однажды Алла извлекла папочку с личным делом Дмитрия Савинова и тут же обострившимся от тренировок обонянием почувствовала, что запахло спокойной семейной жизнью.

Без каких-либо почестей НикАндр был срочно отправлен «на пенсию», а Димку Алла быстренько пригвоздила к себе острым каблучком, пока до этого не додумались более ленивые барышни в тапочках и кроссовках.

Выбор она сделала, надо признаться, достойный. Димка был гениальным компьютерщиком и полным Винни-Пухом в жизни. Но Алла знала, знала, как не дать ему пропасть! Она причесала Димкины всклокоченные кудри, к счастью, не добравшись расческой до его мыслей, окропила его щеки своими пресными, но все же поцелуями и повела в ЗАГС – регистрировать свое новое гражданское состояние. Так начался новый, очередной период матча в игре с судьбой, теперь уже в составе команды «Алла и Дмитрий Савиновы» против сборной жизненной солянки.

Натянув мохеровый шотландский клетчатый плед до самого подбородка и обхватив руками живот, я ворочалась на диванчике в Димкином кабинете и вспоминала. Нет, мне уже стало лучше, просто к гостям возвращаться не хотелось…

Через пару лет Алле удалось найти для Димки работу за рубежом, правда, не в Европе, но и не в Азии. Где-то на стыке цивилизаций, она помнила, жила я, девчонка из ее двора, и вроде бы припеваючи.

С чем надо будет есть этот кусок жизни, если все сложится, Алла тут же направилась узнавать в районную библиотеку, где, окунувшись по уши в человеческую мудрость, она выкопала географическую энциклопедию выпуска сорок седьмого года и вычитала, что в страшных эвкалиптовых рощах на болотистом кипрском побережье водится целая куча змей. Мол, даже свое греческое имя – Кипрус – этот осколок суши посреди моря получил от латинского названия змеи кобры («cobras»).

Были еще другие, успокаивающие ее, версии: «Кипрус, мол, в древности был богат запасами меди» (copper) или «на острове растет много кипарисов», но версия со змеями не давала ей спать по ночам до самого отъезда.

С замиранием сердца Алла отправилась по дешевой горящей турпутевке на вышеуказанный остров на разведку, как ей чудилось, в гости к медным рудникам, пахучим кипарисам и кусачим рептилиям. Но оказалось, что запасы меди иссякли, кипарисы давным-давно были вырублены, да и змеи если и попадались где, то на людей все равно не кидались.

Аллочке понравилось на Кипре все: и климат, и добродушие жителей, и неспешное жизнеустройство, и жизнь, которой жила я…

Она отсняла за две недели двадцать фотопленок, со всеми этими отпечатками чудесной жизни вернулась в Москву, развесила фотографии по стенам их скромного в те времена жилища и стала уговаривать Димку подумать. Долго уговаривала и безрезультатно. Савинов был увлечен разработкой какой-то компьютерной программы для все того же вычислительного центра, который уже доживал свои последние дни.

Пришлось Аллочке сходить на поклон в соседний подъезд к Лешке Крапивину, рассказать ему о своей мечте и о способностях своего мужа. Алексей сделал пару звонков, собрал пару друзей-качков в спортивных костюмах в соседнем кафе, где Алла прочитала им ознакомительную лекцию о райском острове Кипр с показом фотографий красот природы и цитированием проспекта о кипрской оффшорной зоне: ее преимуществах и льготном налогообложении.

Все это, так или иначе, возымело свое действие: крутые ребята возжелали продвинуть свой бизнес именно в этом направлении и обратились к Дмитрию Савинову за помощью, потому что стоило Савинову раскинуть своими гениальными мозгами, и дополнительные прибыли потекли бы рекой. Так говорила им Алла. Так оно и получилось в результате.

Теперь Аллочке оставалось только лежать под эвкалиптами, наслаждаться сытой жизнью, и не неделю-две, как остальные туристы, а долгие годы, пока на родине шли какие-то реформы.

Вокруг, там и тут, рушились государства, а Димкины компьютерные мозги работали все продуктивнее. Они придумывали какие-то компьютерные программы, разрабатывали какие-то финансовые схемы и в итоге создали какую-то, говорят, гениальную по своей простоте схему, благодаря которой уровень их благосостояния стал расти как на дрожжах, и экономной Алле лишь оставалось заботиться, чтобы все отмытое и вывезенное тратилось с чувством и толком, так, чтобы только приумножалось и никогда не закончилось. Она ведь еще хорошо помнила свою жизнь в коммуналке.

Все было под контролем, и на тридцать восьмом году жизни Алла наконец согласилась родить Димке кого-нибудь орущего по ночам и писающего на паркет. Она даже начала закупать памперсы, чтобы распределить эти возможно «крупные» в будущем траты на большее количество месяцев, как однажды приехала важная делегация из главного московского офиса и Дмитрий в качестве принимающей стороны повез их покататься на морских скутерах вдоль дикого побережья. Один слишком выступающий из воды камушек, один переворот в воздухе, и вся жизнь перевернулась в очередной раз… Трах-бах! – и ни Димки, ни ужасного водного мотоцикла, ни Аллочкиного гордого вышагивания рядом с Савиновым вверх по лестнице благосостояния к новым, еще более благополучным высотам. Свисток. Конец восьмого тайма ее жизни. И конец всей игры для Димки.

В момент, когда что-то заканчивается, что-то обязательно должно начаться, и как только я дошла до конца истории «Алла + Дима = Жили Долго и Счастливо», Савинова вошла в кабинет в сопровождении зевающего Никандра.

– Вот ты где! А я ищу… Гости разошлись. Тебе привет передавали.

Рассказывая мне всяческие подробности о том, как разъезжались гости и что они говорили напоследок, хозяйка виллы на холме прошлась по комнате: включила настольную лампу под зеленым абажуром, плотно зашторила все окна, вернулась к дивану и потрогала мой лоб рукой.

– Как ты?

– Да все путем. Жаль только, вечеринку тебе испортила.

– Нет, это я тебе твой день рождения. Не надо было этого придурка приглашать, знала ведь, что он на всех новеньких русских реагирует… Да ладно. Как ты тут?

Алла внимательно посмотрела на меня, по-собачьи наклонив голову чуть набок, потом что-то вспомнила, сделала несколько быстрых шагов до шкафа, скрипнула дверцей, вернулась, держа в руках коробку в блестящей бумаге, и вручила мне мой подарок. Это был сувенирный медвежонок, он сидел, широко расставив лапки, и держал раскрытую книжку на своих фарфоровых коленях.

– Не грусти… Я верю, что когда-нибудь ты напишешь что-нибудь такое… – блаженно закатывая глаза, пыталась пояснить Савинова, пока я добиралась до подарка сквозь многочисленные слои обертки.

– Угу, такое толстое, важное, что даже медведи в берлогах будут это читать… – огрызнулась я, разглядывая фарфорового мишку.

«Ну почему? – возмущался мой Здравый Смысл, теребя изнутри мои и так напряженные нервы. – Почему твои детские стихи все воспринимают как предисловие к чему-то взрослому, что ты будешь делать в будущем? Разве кто-то из нас не был ребенком, или все забыли, каким важным и абсолютно реальным кажется малышам этот огромный волшебный мир книг? Если все писатели будут писать только для взрослых или станут относиться к детской литературе как к пробе пера перед созданием великой „нетленки“ для старших поколений, какими дядями-тетями вырастут сегодняшние дети? Какими? Если в детстве у них не будет добрых и светлых сказок, придуманных специально для них?»

Я всегда очень гордилась, что у меня вроде получалось писать стихи для детей, и совсем не хотела взрослеть. Дет;. – это те же взрослые люди, только они маленького роста и не испорчены жизнью. А для тех, кто мало знает о реальном мире, но всей душой верит в сказочные чудеса, писать сложнее и ответственнее, чем для неверующих взрослых всезнаек.

Может быть, поэтому на вопрос «Когда же ты станешь писать для взрослых?» я всегда неизменно отвечала: «Надеюсь, что никогда».

Но как жить среди взрослых и не попасть под их влияние? Эта надежда навсегда остаться внутри страны Детства таяла с каждым днем, как снеговик, попавший под дождь. Выйдя на работу из восьмилетнего отпуска по уходу за сыном, я неминуемо вживалась, врастала во взрослый мир, пыталась постичь его ускользающую от меня хитрую сущность и все больше удалялась от искреннего, распахнутого навстречу жизни детского мира моего сынишки и его друзей. Да и они с каждым годом становились все старше, и все чаще мелькала во мне эта предательская мысль попробовать написать что-то для жителей со станции «Взрослянция».

В тот самый момент, когда я разглядывала «фарфорового мишку с моей будущей взрослой книжкой», как выразилась Алла, я вдруг подумала: «А что? Может, рискнуть?» – и поделилась с Аллой сокровенным:

– Знаешь, я для Филиппа песню написала… Первую свою, взрослую, о любви… И дневник завела… для мыслей умных…

– Хм… Растешь! Хоть и давно выросла! Молодец, мы в тебя верим. – Алла повела меня на кухню, обнимая за плечи и приговаривая: – Хотя, мне кажется, у тебя все же многовато ума, чтобы стать счастливой! – Заглядывая в мои грустные глаза, она добавила: – Хотя иногда и тебе ума не хватает. Скажи, ну зачем в свой день рождения надо было на могилку ходить? Весь день рождения насмарку, вижу вон, что с тобой творится.

Я вздохнула, отряхиваясь от тягостных мыслей, и уже через десять минут мы пили роскошный мятный чай фирмы «Липтон», который на Кипре почему-то в десять раз более мятный, чем такой же, но продающийся в Москве. Мы потягивали ароматный кипяточек и рассказывали друг другу последние новости. И даже смеялись. А еще спустя полчаса Алла командирским тоном произнесла:

– Ну, кажется, ты оклемалась. Теперь пойдем ко мне в кабинет, будем тебе друга выбирать.

– Кого? – растерялась я.

Мы вернулись в Димкин кабинет и сели за Димкин компьютерный стол… Нет человека, а вещи живы. Несправедливо как-то. И включили Димкин компьютер… и вошли в Интернет по Димкиному паролю доступа. И зашли в Виртуалье, как в обычный магазин, в котором, как оказалось, Алла решила найти мне… Нет, не машину, о которой я давно мечтала, и не мобильный телефон новой модели, а…

Мы искали мужчину, по образу и подобию моей мечты.

Мамочки! Что же это в мире-то делается?

– Ноги в тепле, голова в холоде. Народная мудрость, – пояснила Алла, вручая мне шерстяные полосатые гетры. Подумала минутку и выдала в дополнение мохеровую вязаную кофту на больших пуговицах спереди, чтобы я надела ее поверх своего открытого вечернего платья. А что, чем не комплект от дизайнера-авангардиста из дома сельской моды «Народные промыслы»? Что промыслил, то и модно. Дешево и сердито.

– Слушай, может, у тебя еще и косыночка пуховая есть? Голову покрыть? – спросила я, критически разглядывая себя в зеркало с ног до головы.

– Что, так замерзла? – не поняла Алла.

– Нет. Но в платочке я еще больше на чучело похожа буду.

– Дурочка, – засмеялась Алла. – Все деревенские деды и так твои!

– Тогда я пошла в деревню. Вызывай дедушкам «скорую помощь».

– Эй, бабушка-кокетка, садись лучше! – отмахнулась Алла и прилипла горящим взором к экрану компьютера.

Она была похожа на медиума во время спиритического сеанса. Сидела в глубоком кожаном кресле, поджав ноги, стараясь удержать на коленках уставшего Никандра, который то и дело сползал то в одну, то в другую сторону, каждую минуту рискуя совсем свалиться на пол. Алла поправляла его, поддергивала к своему животу и сквозь старые домашние очки в роговой оправе, ни на секунду не отвлекаясь, внимательно разглядывала плоский жидкокристаллический экран компьютера, на котором все пестрило и переливалось.

Верхняя часть Аллочкиного худощавого тела была укутана в Димкину байковую рубаху времен социалистического дефицита, нижняя оказалась замотанной в плед, тот же самый, который совсем недавно спасал от холода меня. «В ноябре по ночам на улице уже прохладно», – считают киприоты, но с ними не согласятся русские… Разве плюс 10–12 градусов по Цельсию даже январской ночью – это холодно?

Что ж, смею вас уверить, да. Не на улице, конечно, по которой в распахнутой курточке ходишь, а в их неотапливаемых домах с мраморными полами и окнами во всю стену, в которых устанавливается такая же, как на улице, погода. Так что не удивляйтесь, что мы с Аллой были покрыты шерстью, в смысле шерстяными вещами, как породистые овечки за неделю перед стрижкой.

Прежде чем дотронуться до какой-нибудь клавиши длинным коготочком, Алла Савинова загадочно водила рукой с растопыренными пальцами над клавиатурой, словно улавливая исходящие от нее энергетические токи. Кто бы мог догадаться, что так эмоционально, можно сказать, чувственно, она выискивает в стройных рядах пластмассовых кнопочек нужную, на которой будет нарисована буковка, необходимая для составления задуманного ею слова?

Никто бы не мог догадаться, это точно! Хотя бы потому, что никого рядом с ней и не было. Кроме меня. А я догадываться не хотела, и торопиться мне было некуда, потому что я оставалась у Аллы ночевать, так что пусть колдует сколько хочет. Вон улыбка довольная блуждает по ее губам, словно ясный месяц по чистому небу.

– Впереди у нас целая ночь увлекательного погружения в Виртуалье! – торжественно объявила Алла, и я не стала ей перечить. Посмотрим…

Для начала Алла привела нас на почтовый сайт «Мэйл точка ру», где можно бесплатно завести себе почтовый ящик для переписки с друзьями или деловыми партнерами. Стоит напечатать что-то на своем компьютере и нажать кнопку «Отправить», как немедленно на другом конце света в почте нужного получателя появится надпись, предупреждающая его о получении вашего письма. Да, устарели сапоги-скороходы, устарели.

– У меня уже есть такой ящик. А как же! – поделилась я с Аллой своей радостью.

Больше делиться было нечем, никаких знаний об Интернете у меня в голове не оказалось, как я ни хотела казаться продвинутой.

– Мне про электронную почту мой друг Мишка рассказывал, без-пяти-минут-профессор. Он открыл такой ящик для меня и даже пароль на моей руке написал. Сказал: «Пока сотрется, ты, может, и выучить успеешь…» Успела. Я с таким рвением даже свой домашний адрес и номер телефона в детстве не зубрила.

– Ну и как переписка? – поинтересовалась Алла.

– М-м-м… Мишка мне прислал письмо со словами: «Привет! Как ты?» А я ему в ответ: «Привет, а ты как?» Вообще-то можно было и так спросить, мы ведь рядом сидели, проверяли просто, как связь работает… Но все равно впечатляет!

– Понятно. Смотри сюда, впечатляйся еще больше…

У Аллы, даже не умевшей толком печатать на компьютере, было целых три почтовых адреса. Она показала мне свою переписку с кем-то из Австралии, из Израиля, с русским парнем из Канады, с американцем из Москвы…

– Зачем тебе их столько? – спросила я, начиная путаться в именах и местах жительства ее друзей.

– А что одинокой девушке по ночам еще делать? – сказала Алла загадочно и подмигнула.

– Ты что… Я бы ни за что…

– Я – ничего. Любовь у меня… – радовалась Алла.

– Со всеми?

Я с ужасом посмотрела на нее.

– Нет. С некоторыми. Но любовью надо заниматься обстоятельно, рассматривать этот вопрос основательно, со всех сторон, вырабатывать позицию…

Мои губы стали сползать набок, а глаза вылезать из орбит.

– Ты представляешь, сколько мусора приходится перелопачивать, чтобы по-настоящему в кого-нибудь по Интернету влюбиться? – продолжила она, и я стала потихонечку успокаиваться. Кажется, я перестаралась в своих неприличных мыслях. – По статистике, только каждое двенадцатое знакомство превращается в роман, – рассуждала Алла. – Ну а разведчики говорят, что из ста пересмотренных кандидатов на вербовку лишь один на крючок садится. Вот и считай.

Пока я, мечтательно глядя в потолок, загибала пальцы, просчитывая среднестатистические шансы найти в виртуальном мире кого-то более-менее реального, Алла решила, что с меня хватит на первый раз, и закрыла почтовый ящик. Зато она нашла на странице нужную надпись «Love@Mail.ru» и стала загружаться, и я бросила свои вычисления, все равно с математикой не очень, и уткнулась носом в экран.

«Ищу! Ищешь? Ищем! Ищите!» – пестрила объявлениями интернетовская страница знакомств. Что это? Упражнения по русскому языку для пятого класса? Или современная версия азбуки Морзе: «SOS», «SOS», «SOS», «Спасите наши души!», «Скучно, очень скучно!»?

– Вот скажи, что можно понять о человеке по маленькому фото и нескольким строчкам, написанным о себе самом? – спросила я Аллу.

– Ничего, а что ты хочешь? Удачное знакомство – это просто счастливый случай. Не важно, как и где знакомиться и сколько ты знаешь о человеке, все равно не угадаешь.

– И что же делать? Брать друг с друга гарантийные письма?

– Кто же их составлять будет: бывшие возлюбленные, что ли? Только представь, что они напишут! Нет! – Алла хлопнула рукой по столу, и бедный Никандр все же свалился с ее коленей, просыпаясь в полете.

Громко шлепнувшись на пол, собака обиженно чихнула и поплелась спать дальше на диван, помахивая огрызком хвостика, потряхивая красным бантиком. И уже оттуда, устроившись поудобнее на мягкой подушечке, Никандр долго смотрел на нас как на сумасшедших, не в силах понять, какая косточка может быть спрятана в этой мигающей разноцветными огнями плоской доске, чтобы непрерывно вглядываться в нее так долго?

– В Интернете надо брать количеством, – объявила Алла. – И не бояться осечек. Каждое неудачное знакомство просто повышает вероятность положительного результата в следующий раз!

«Оп-па! Вот оно. Сходство позиций, – подметила моя Вредность, почему-то бодрствующая вместе со мной в столь поздний час. – Как часто ты говоришь себе, что день прошел, не важно как, и все равно хоть чуть-чуть, но приблизилось к нам наше великое и загадочное „Все будет хорошо!“. А если не работает теория вероятности в сфере человеческого общения?»

Алла встала и пошла включать телевизор. Скоро должны были начаться местные новости на английском языке – единственная пятиминутная передача местного телевидения, которую Савинова смотрела, чтобы не отрываться от местной действительности. Дело в том, что у большинства русских на домах стоят спутниковые антенны. Ступаешь на порог – и как будто из России не уезжал. Ладно, что смотришь наши фильмы-сериалы, одновременно обсуждая происходящее на экране с подругой из Воронежа, которая тоже сидит у телевизора в это время. Так еще споришь с нашими политиками, переживаешь за нашу экономику, а выйдя на балкон, перекрикиваясь, обсуждаешь с русской соседкой из соседнего дома, какой в Питере вчера гололед был и как трудно было проехать по Москве в час пик.

Какой там Кипр! Никто и понятия не имеет, что под носом творится на острове, где русским так спокойненько живется год за годом.

– Вот видишь: поиск. – Алла подошла и встала у меня за спиной. – Вписывай: я – женщина, ищу мужчину в возрасте от… Какого выбирать будем: помоложе?

– Не знаю. – Я пожала плечами и задумалась. – Пусть будет от 38 до 45 лет. Чтобы меня не старше чем лет на десять – двенадцать…

– Снисходительность, с которой мы относимся к мужчинам, – вот что губит всех женщин! Интересно, какой мужчина добровольно выбрал бы себе подругу, которая его лет на десять старше? – поинтересовалась Алла и ответила сама: – Да никакой!

– Но если хочешь, чтобы знакомство продолжилось в жизни, надо же исходить из реальности, – спорила я.

– Долой стереотипное мышление! Человек может вообще быть в жизни не таким, как описывал себя. И что ж теперь? Да, мы в Паутине все такие, какими хотим выглядеть, но зато сколько здесь сокровенного!.. В жизни мы выражаем себя с помощью одежды, мимики, движений, взглядов, поступков. А здесь – человеческие мысли. Так сказать, внутреннее «я» без воды, в сухом остатке!

– Да… – задумалась я. – Получается, что Интернет не только суперсовременное СМИ и библиотека знаний, это еще и случайно созданный людьми особый мир, где живут души отдельно от своих тел, в их чистом виде, как на небесах?..

– Вот до чего договорились… Брр… – ужаснулась Алла и тут же перешла к решительным действиям. – Ладно, все, нажимаю кнопку. Вперед!

И понеслось… Я проглядывала анкету за анкетой, все они были такими разными и очень похожими одновременно… Вот он, концентрат человеческих душ…

«…Я не женат, детей нет».

«…Я женат, но нет чувств…»

«…Я без вредных привычек, но абсолютно здоров. Ищу пару».

«…Я нестандартный, с чистыми руками и трепетным сердцем… Может, поэтому я один?»

«…Я родословной не имею, но выгляжу породисто. При ласковом отношении быстро приучаюсь к месту, особенно в случае регулярного прикорма. Умею приносить тапки, газеты из ларька и кофе в постель. Нужен кому-нибудь такой хороший?»

…Как там у меня в совсем не детской «детской песенке» про бездомного щенка?

Погладь меня, погладь. Минуточку потрать. Побудь со мной, пожалуйста, порадуйся, пожалуйся. Я стану обязательно твоим большим приятелем! И может быть, нечаянно ты станешь мне хозяином…

Одиночество, одиночество, одиночество… «Я одинок! – кричат люди. – Я один на один с самим собой, один против собственной семьи, один наперекор всему обществу… Эй, кто хочет разделить со мной мое одиночество?»

Так, может быть, все просто и семейное счастье – это когда два разных одиночества, будучи вместе, перестают чувствовать себя одинокими?

– Сужаем границы поиска! – скомандовала Алла мне, как командир звездолета, снующего по чужой Галактике в поисках признаков жизни.

Мы куда-то вышли, что-то опять загрузили, и передо мной оказались пустые квадратики, в которые можно было вписывать рост, вес, имя, возраст и т. д. того, кого разыскиваешь в сети.

– Давай определяйся, чего ты от жизни хочешь. Мишка для тебя – хлеб, Филипп – пирожное, Лешик – коржик. Как насчет твоего идеального мужчины?

– Он должен быть свежим и кристально прозрачным, – улыбаясь во весь рот, ехидничала я. – Когда надо, пусть будет холодным, когда хочется – горячим. Пусть утолит все мои печали и жажду жизни, смоет с меня мои комплексы и груз забот. Пусть он меняется время от времени, но никогда не изменяет себе самому и, конечно, мне…

– Короче! – оборвала меня Алла. – Его химическая формула, случайно, не H_2O?

– Точно! – засмеялась я. – Идеальный господин по фамилии Вода…

– Без которого ни туда и ни сюда? Хорошо! – Аллочка не полезла за словом в карман, она тут же парировала мои колкости своими замечаниями, не менее меткими. – Тогда учти, Лапушкина: он будет всегда мокрым, быстро доходить до кипения, часто становиться ледяным и даже испаряться без следа. Его будет трудно удержать в руках и невозможно обнять, зато он легко утопит тебя навсегда, если что… Такого ты хочешь?

Алла улыбалась, но в глазах читалось осуждение. Она тратила свое время, просвещая меня, а я издевалась и подтрунивала.

– Хорошо. Не такого! Кажется, я придумала. – Что-то изнутри подталкивало меня к мелкому хулиганству. – Вот мой идеал… М-м-м… Возраст – 44 года. Голубые глаза. Темные вьющиеся волосы. Москвич. Женат. По гороскопу – Весы. Зовут Федор. Пуск! Ну-ка, Интернет, поднапряги свои недра! Что, нету у тебя такого здоровского виртуальца?

– Зачем тебе женатый? – удивилась Алла.

– А чтобы соблазна не было влюбиться ненароком. Мне это, как мы с тобой решили, сейчас ни к чему! – объяснила я. Вот какая я умная и решительная, всегда бы так.

Прошло несколько долгих минут, синенькая ленточка указателя загрузки медленно ползла вбок. Виртуалье задумалось не на шутку… «Интересно, а если описать какого-нибудь Кощея Бессмертного или Иванушку-дурачка, что Интернет мне взамен предложит?» Не успела я подумать об этом, как откуда ни возьмись, из глубин параллельного мира, появился Он! О Господи! Чур меня, чур!

Имя: Федор (М)

Местожительства: Россия, Москва

Возраст: 44 года, рост: 180 см, вес: 80 кг

Знак зодиака: Весы

Семейное положение: состою в браке

Ищу: женщину для дружеской переписки

Обо мне: увы, женат. Жены даже две, но не пугайтесь, лишь одна из них – женщина, а вторая – работа. Жизнь проходит мимо, и новых друзей с каждым годом все меньше. Одна надежда на «инет»… И может быть, на тебя, ту, которая сейчас читает этот крик моей души.

Увлечения: работа, работа, работа…

Кого я хотел(а) бы найти: ее. Мне больше нечего сказать в свое оправдание…

– Кто это? – заикаясь, спросила я Аллу, показывая пальцем на экран и на всякий случай отодвигая кресло подальше от компьютера.

– Та. Та-та-та. Та! – пропела Савинова. – Твой заказ. С доставкой на дом. Вот она – материализация мечты!

– Алла, а вдруг это действительно он? – Я потрогала лоб. – Вдруг это тот, кто шишку мне поставил?

– Ха! Ты шутишь?

Я занервничала, встала и пошла по комнате, повернувшись спиной к компьютеру, и все блуждала взглядом по сумрачному кабинету, пока наконец не уставилась в экран телевизора. Там что-то двигалось, перемещалось, кто-то шевелился, что-то делал. Сразу стало спокойнее. Хм! Забавно. Говорят, что глаза – зеркало души. Наверное, они еще и ворота. Глаза впускают, впитывают информацию, превращая все, что можно, в пищу для души, при этом выискивают, высматривают объекты подинамичнее, поживее, чтобы картинки менялись, кадры бежали, чтобы побольше пищи у мозга было.

Действительно, разглядывать шкаф или восхищаться вековым дубом долго и увлеченно можно было лет сто – двести назад, а сейчас – некогда нашим душам, некогда!

Мы спешим жить: мы смотрим мельком, читаем по диагонали, слушаем вполуха и жуем на ходу, мы ходим перебежками, дышим поверхностно и отдыхаем урывками. Всё торопимся в светлое будущее, спешим. Хотя понятно, что будущее из настоящего, как цветок из семечка, вырастает. Каков твой сегодняшний день, таким и завтрашний скорее всего будет.

– Ты чего разволновалась? – спросила Савинова, приглядываясь ко мне. Нет, она действительно изменилась, мягче стала как-то, внимательнее. – Хочешь, мы его сейчас сотрем? Раз! И не было никогда.

– Что ты, нет! Не надо, я ему напишу. Это даже забавно.

– Ага! Понравилось? – Алла погрозила пальчиком, а я подумала: «Правильно. Конечно. Что бояться мужчины из Интернета, пусть и похожего на настоящего, реального, из жизни? Это же все равно что дрожать перед динозавром, который грозно рычит в телевизоре, или пугаться вампира с картинки в книжке. Все эти образы – лишь плоды человеческого воображения, воплощенные людьми в реальную форму. Видимую, ощущаемую. И все равно это – суррогат жизни, а не сама жизнь. Похоже на правду, но только похоже».

Страх прошел, и я решилась.

Села, поставила руки на клавиатуру и уткнулась в экран, следя за тем, что печатали мои пальцы вслед за появляющимися в голове мыслями. Я сочиняла свое первое обращение к виртуальному человеку, похожему на господина Стрижа из большого кабинета на шестом этаже…

А вдруг Интернет – это сказочный мир, в котором у каждого из нас есть свой двойник? Что ж… Попробую и я поселить свое виртуальное изображение в это заэкранное, суперсовременное пространство, жизнь в котором пока течет, как ей течется, и законы этого нового измерения никем не изучены. Вот тебе непаханое поле. Дерзай, твори, как можешь…

Алла тем временем взяла телевизионный пульт, прибавила звук и опустилась на диван, не отводя глаз от телевизора. Сейчас ей на блюдечке правильного размера, с каемочкой нужного цвета преподнесут информацию о жизни, наструганную кем-то очень заботливым в удобоваримую крошку. Вот тебе, Аллочка, самые свежие новости, самые последние события. Не хочешь? Извини, но в жизни есть только две версии жизни: одна там, у вас, по ту сторону экрана, а другая, телевизионная, наша! Ну не отказывайся, деточка, вот тебе ложечка о политике, вот вторая об экономике, это – просто сказочка сладкая, а вот и страшилка. Наша версия самая воздействующая, самая сытная, вкусная и выглядит ярче, красочнее, чем ваши натуральные серые будни. И думать не надо, время еще тратить на глупости всякие. Ну же, употребляй, не сопротивляйся!

И Алла не сопротивлялась, поглощая телевизионную информацию, а я тем временем печатала, глядя на экран компьютера:

Здравствуй, незнакомец Федор!

«Здравствуйте. В эфире последние новости», – вещал телевизор, сбивая меня с мыслей.

Пишу тебе как раз потому, что ты женат и не скрываешь этого, – общалась я с Виртуальем. – Замужем, но в Интернет пришла не за мужем.

«…Только что, – взволнованно сообщал Алле диктор телевидения, – мы получили информацию о серьезной аварии, произошедшей на скоростной трассе Лимасол – Пафос».

Веемы страшно заняты, я тоже. А круг общения у занятых людей всегда так широк, что оказывается при ближайшем рассмотрении очень-очень узким. Хочу узнать, что такое дружба в виртуальном мире.

«Машина „ягуар“, водитель которой не справился с управлением на скользкой дороге, под проливным дождем, пробила ограждения и, перевернувшись несколько раз, скатилась по пологому склону на дно пересохшей горной реки».

Может быть, Интернет – это и есть тот специальный раствор, некий проявитель человеческих душ, в котором быстрее, чем в жизни, проступают все наши светло-темные очертания…

«…За рулем находился пятидесятилетний киприот, известный адвокат Костас Касулидис, который, по информации, полученной с места аварии, скончался, не приходя в сознание. По информации корреспондента, только что прибывшего на место происшествия, водитель находился в машине один».

… Ты так похож на 44-летнего Федора из Москвы, которого знаю я лично. Трудно поверить, что ты – это он, или он – это ты. Но в жизни случаются и не такие невероятные события. Так или иначе, таинственная незнакомка (а может, и знакомка) ждет тебя за жизненным поворотом.

– Все! Поехали! – сказала я, с удовлетворением нажимая на кнопку «Отправить сообщение».

– Все! Приехали… – обреченно промямлила побледневшая, осунувшаяся как-то сразу Алла Савинова. – Ты слышала?

– Нет. А что? – спросила я, постепенно возвращаясь в реальность.

– Ужас… Касулидис погиб… – прошептала она и прибавила звук телевизора.

«Теперь о погоде…» Картинка в телевизоре сменилась, и другая сказочная тетя, еще прекраснее первой, принялась успокаивать зрителей, только что перепуганных ливнем, скользкой дорогой и произошедшей аварией, ласковыми обещаниями прекрасной погоды на завтрашнее утро.

Мы открыли окно. Действительно шел дождь, решительный, сильный. Плохо, что машины на дороге скользят. Хорошо, что дамбы водой наполняются. А кому-то уже все равно. Только жаль, что Библия осталась на скамейке, и мокнут теперь под ливнем ее страницы, хотя от этого ни капельки не изменится смысл изложенных в ней истин…

Почему, когда у кого-то все прекрасно, кому-то непременно становится очень плохо? Как только где-то что-то начинает складываться, в другом месте тут же все рассыпается на части… Неужели это и есть та самая гармония, без которой немыслима жизнь? Неужели именно этот взаимозачет зла и добра и держит весы времени в равновесии?

Алла резко выключила телевизор. Я подошла к компьютеру.

«Натали. Ваше сообщение „Послание виртуальному Федору“ отправлено», – отчитывался Интернет.

Как похоже на послание Деду Морозу, которое я каждый год оставляла накануне праздника под елочкой. В тех наивных письмах я тоже мечтала о друге. Тогда – о «маленьком, пушистом, с хвостиком», сейчас – о «большом, сильном, заботливом»… В детстве мое желание сбылось все-таки благодаря маме и папе, а сейчас? Прошли годы, неужели я еще верю в чудо, еще более нелепое, чем добрый Дедушка из Лапландии. Кто осуществит мои мечты, если не я сама? Дядюшка Интернет?

Может, и никто. Но как говорит мой наимудрейший папа: Дернул за веревочку – значит, и клубочек распутается, и кончик найдется, главное, держи, не отпускай. Начал дело – считай, половину сделал. Начал дело – уже результат. Вот мы и начали. Вот и поехали. А пока судьба думать будет, позвоню-ка я домой. В гостях хорошо, но долго – плохо. Особенно когда не знаешь, как там дома…

Алла стелила мне постель, а меня не отпускало волнение. Что-то было не так… Да, конечно, было. Костас Касулидис погиб. Несколько часов назад он стоял передо мной, довольный собой и своей жизнью, и вот его нет… Хорошо еще дочь и любовницу успел по домам развезти…

Тревога не отпускала меня, и я позвонила своим на дачу. Никто не поднял трубку. Я набрала номер маминого мобильного телефона, потом папиного, но мне не ответили ни там, ни здесь… Подозрительно как-то… Неужели и там тоже что-то случилось?..

Еле добрела на слабых ногах до своей сумки, вытащила записную книжку, отыскала среди прыгающих перед глазами строчек телефон соседей и наконец услышала на том конце трубки чей-то голос.

– Надежда Григорьевна, это вы? Что там у моих? Что-то никто к телефонам не подходит…

– Наточка, это ты? М-м-м… Даже не знаю, как сказать…

Наша соседка по даче, врач по профессии, женщина целеустремленная и не раздумывающая по пустякам, покашливала в трубку, не находя слов. Прошло полминуты, не больше, но пережить их мне было сложнее, чем всю предыдущую насыщенную приключениями неделю.

– Что? Что случилось? Ну пожалуйста! Скажите же!.. – крикнула я в отчаянии.

– Наточка, ты не волнуйся: все живы, только… Паша сегодня с друзьями на горку бегал на санках кататься, знаешь, снега навалило за ночь…

– Что? Что с ним?

– Съехал как-то неудачно. Об дерево, что ли, стукнулся? Они в больницу поехали, не знаю…

Я была не в силах даже дышать. И Надежда Григорьевна, почувствовав тяжесть моего молчания, бросилась меня успокаивать как могла:

– Я его видела… Там скорее всего просто ушибы, не волнуйся… Они должны вот-вот вернуться…

Я бросила трубку, едва выдавив из себя: «Спасибо, до свидания», – и помчалась в гараж. Понятливая Алла уже вставляла ключ в замок зажигания…

Господи, за что? За что? Что я сделала не так? Пожалуйста, ребеночка моего не трогай, ну пожалуйстааааа!!!

…Мама позвонила мне сама, когда мы уже подъезжали к гостинице, преодолев за пятнадцать минут немыслимое расстояние, будто опаздывали на самолет, который на самом деле не мог вылететь из аэропорта раньше чем завтра в обед, или были автомобилем «скорой помощи», мчавшимся спасать моего сына…

– Мы не хотели тебя срывать, ты прости уж, что не отвечали на твои звонки… – сказала мама, но это были не те слова…

– Мамочка, милая, как он? Что с ним? Да говори же!..

Моя добрая, беззащитная перед жизнью мамуля, как всегда, была собранна в минуты тревог и волнений и отвечала медленно и спокойно:

– Сейчас его осматривает дежурный врач, рентгены сделали. Ничего опасного вроде. Так, ссадины, ушибы. Похоже, и переломов нет. Утром еще профессор посмотрит…

– Мама, я вылетаю завтрашним рейсом. Скажи Пашеньке, поцелуй его…

– Может быть, все обойдется? Подожди, Натка… Отпуск все же…

– Какой отпуск?.. Мамочка, о чем ты? Я прилечу сразу, я бы сейчас отправилась в путь пешком, я бы переплыла это дурацкое море, если бы могла. Ну почему люди не умеют летать? Господи, хорошо еще, что у нас есть телефоны… Мама, он правда жив? Вы там… Господи, да что же это такое?

Мне страшно хотелось плакать, но слезы застряли где-то на полпути, и облегчения не наступало.

– Успокойся, пожалуйста, доченька. Он в порядке. Все будет хорошо. Я тебе перезвоню, как врач выйдет, – сказала мне мама и отключилась.

Хотя до вылета рейса № 508 Ларнака – Москва оставалось еще больше двенадцати часов, я со всех ног бежала собирать чемодан, на ходу выскочив из Аллочкиного «БМВ», потому что очень боялась не успеть…

Спасибо. Кто-то славно позаботился обо мне, в мое отсутствие разобрав все мои вещички до последней, и теперь мне оставалось только покидать их в совершенно пустой чемодан…

Я ворвалась в номер и увидела свой чемодан на кровати, он лежал в ожидании, заботливо раскрытый мне навстречу, а вокруг по всей комнате, отдельно друг от друга, валялось его содержимое.

– Тебя обворовали… Вызываем полицию! – сказала бы Алла, если б узнала.

Но я не хотела никаких разбирательств, выяснений, составления протоколов и возможных в связи с этим задержек вылета. Тем более в чужой стране… Тем более тогда, когда мне надо было домой… Срочно… Тем более что билеты и деньги были на месте, а к пристальному вниманию воров к моей персоне я уже постепенно начинала привыкать.

Закон семи нот

Жизнь похожа на кактус в горшочке. Зеленеет вроде бы сама по себе. Как ни пытайся ее приласкать, все против шерстки получается. Да и редко она нас цветами одаривает. Колючее существо – жизнь. С характером. Не подъедешь к ней ни на какой козе. «А может, попробовать на верблюде?» – сокрушалась я, сваливая не понадобившиеся мне вещи назад в чемодан.

«Не трогай верблюда. Он в зоопарке спит», – проворчала Совесть, или Жалость, или Вредность, не разобрала я среди ночи, кто там из них решил вступить в партию Защитников животных. Было уже поздно, понятное дело, что в зоопарке звери спали, и в гостинице тоже все нормальные люди отдыхали, обнявшись хотя бы с подушками… Одна я то маялась, то каялась – никак не могла успокоиться…

«Все, значит, делом полезным заняты. Силы восстанавливают. А я? Кто мне скажет, как быть со своей жизнью, которая просто заросла колючками в последнее время?.. Стрижешь их, а они еще больше топорщатся… Что же мама не звонит? Или она позвонит с утра, после профессорского осмотра?»

…Алла отвезла меня в аэропорт с утра, сонную, растерянную, расстроенную. Она настаивала, чтобы я искупалась, но я даже на балкон не вышла и на море ни разу не посмотрела – не до развлечений, не до удовольствий, ни до чего мне было. Я молилась о сыне, пусть Всевышний заберет у меня что хочет, только чтобы родные мои были целы, только пусть оставит сына невредимым…

– Ладно, все с Пашкой будет хорошо. Не кисни. Он же сильный, спортсмен, ты же знаешь… – сказала Алла мне напоследок, когда мы, купив билет, уже заполняли специальный талон на вылет.

– А Касулидис?.. Он тоже был здоров…

Раздался звонок. Папа сказал, что все обойдется, переломов нет. Профессор задерживается, приедет осматривать Пашу после обеда, тогда они мне сразу позвонят.

– Видишь, все хорошо, – настаивала Алла.

– зачем тогда профессора какого-то ждать? – возражала я и тут же спрашивала: – Ну почему что-то ужасное всегда случается внезапно и со всей силы сразу бьет по голове? А восстанавливается жизнь неторопливо, неспешно… Все нервы измотает, пока в норму придет. Если придет вообще… – Алле, ставя чемодан на весы у стойки регистрации вылета.

– Потому что несчастий мы никогда не ждем, не готовимся к ним, надеемся лишь, что они обойдут нас стороной. А того, чего ждешь, всегда трудно дождаться, – ответила всезнающая Алла, обняла меня крепко и шепнула на ушко: – Павел выздоровеет, вот посмотришь. Тогда ты уж опять приезжай, оттянемся по полной программе…

– Ой, Аллочка! Я, кажется, забыла в гостинице конверт. Последний, голубой… Ну, тот, который Лешка хотел, чтобы я сама открыла.

– Да и немудрено было. Вон как все закрутилось, – успокоила меня Алла. – Не расстраивайся, все равно ты не можешь сейчас ничего изменить! Лети спокойно… Привет Красной площади… О конверте я позабочусь… Кому он, кроме тебя, нужен?

Сдав багаж и с замиранием сердца пройдя всяческий контроль, я немедленно отправилась «не расстраиваться» в кафе. Зачем ждать следующего раза, чтобы «оттянуться по полной программе»? Ну, держись, великая депрессия! Чем там люди себя радуют обычно?

– Кусок творожного торта, стакан кофе с двумя порциями молока и тремя кусками сахара… Бутылку пива, пакет соленых орешков, пачку сигарет «Карелия» с зажигалкой… Еще… большую чашку мятного чая с тремя дольками лимона… – уверенно заказала я и уже ради горькой шутки добавила: – Таблетку от головной боли, порошок для желудка… и витамин С растворимый. Все.

– По-моему, вы кое-что забыли, – совсем не удивившись моему странному выбору, сказала официантка и вынула из карманчика беленького фартучка маленькую шоколадку. – Это от заведения. Надеюсь, вы еще приедете к нам на Кипр. С хорошим настроением. А таблетки… – Девушка понимающе подмигнула и от всей души показала рукой направо. – Вот там, в киоске. Приятного аппетита…

Я изумленно кивнула. Вот это взаимопонимание – на клеточном уровне! Женщины всех стран, объединяйтесь, вместе мы сила!..

В самолете женщины были, но объединяться они не хотели, а даже совсем наоборот. Стоило мне приглядеться, и я заметила, как толстушка в третьем ряду, жующая плюшку, испепелила взглядом стройную длинноножку, проходящую мимо, а этой дамочке в парике поперек горла встали сапожки модной мамзели из бизнес-класса. А вон пожилая женщина валидол под язык кладет, боится, что доведет ее до инфаркта неприличная длина юбки у девочки-подростка в соседнем кресле. Вместе мы сила, но направлена эта сила куда-то не туда. Вот в чем слабость нашей силы…

Рядом со мной тоже сидели две женщины. (Нет, ну пора авиакомпаниям взять на себя функции свах! Что они, не могут сажать в самолет женщину рядом с мужчиной, если они по одному, без своей пары летят? Мы, одинокие и несчастные, готовы доплачивать им за эту услугу… А то какое чудное место знакомств аж в заоблачной высоте пропадает!)

Женщины сидели тихо, и я этому искренне радовалась. Приняв на грудь свой коктейль «Антигрустин Максима Экстра Супер Плюс», я пыталась ощутить на себе его многофункциональное положительное воздействие, всячески прислушиваясь к себе, поглядывала в окошко, подремывала и потихоньку вздыхала.

– У вас, я смотрю, настроение плохое? – все-таки спросила меня соседка, правда, уже на подлете к Москве. Это была женщина неопределенного возраста, с длинными черными вьющимися волосами, расчесанными на прямой пробор и прихваченными на затылке металлической заколкой странной формы. Она куталась в темно-вишневую шаль и маленькими глоточками пила из пластмассового стаканчика простую воду.

– Да, настроение – лучше не бывает, – пожаловалась я, ухмыльнувшись. – Сын на санках в дерево въехал. Откуда он снег-то нашел? Еду домой – не знаю, что там, как… Ужас!

– И все-таки вы только что улыбнулись, это радует. Надо обязательно верить, что все будет хорошо.

– Я ухмыльнулась, потому что пыталась успокоить себя как-то и придумала рецепт счастья быстрого приготовления. Вот. Испытываю его на себе, прежде чем другим советовать…

– Да что вы…

– Хотите поделюсь? – произнесла я, повернулась к ней лицом и… попала под гипнотическое воздействие пронзительных, словно проникающих насквозь, огромных умных черных глаз. – Рецепт простой. Может быть, и вам пригодится, используете, когда тоскливо будет, – уже менее уверенно проговорила я. – Смешать что-то сладкое, кислое, соленое, горячее, горячительное, добавить пару затяжек никотина…

Я перевела дыхание, мне стало стыдно за глупости, которые я произносила.

– Продолжайте, продолжайте, очень интересно.

– Плюс две таблетки: от живота, который это все переваривать будет, и от головы, чтобы не думала, как живот с этим всем справится… Ну и одну витаминку, вместо вишенки, для красоты сверху.

«Вот дура, подумает она», – подумала я, а женщина сказала:

– У вас замечательная интуиция, вам кто-нибудь говорил об этом?

– Да. Нет. Не знаю…

Не ожидала я. Не могла понять, при чем здесь интуиция и почему же эта женщина так серьезно меня разглядывала.

– Вот видите… Вы опять попали в точку. Вся система жизни на Земле построена на этом двоичном принципе. Да – нет. Мужчина – женщина. Ноль – единица.

– Простите, вы увлекаетесь… компьютерами?

– Я увлекаюсь жизнью… Кстати, с вашим сыном все будет в порядке. Это я вам обещаю, – сказала моя странная соседка.

– Спасибо вам, – поблагодарила я ее за добрые пожелания.

– Это не пожелания, это то, что будет, – ответила она моим мыслям, а я лишь пожала плечами. Странно было все это. Странно, но как-то естественно, так, что просто не оставалось никаких сомнений, что все именно так и будет…

И мы стали разговаривать о том о сем, она быстро нашла ко мне подход, и я лишь потом уже заметила, что сама отвечала на все вопросы, не спрашивая свою собеседницу ни о чем. За весь разговор я узнала только то, что женщину звали обыкновенным именем Ольга, а на душе стало гораздо легче, будто сняла с моих плеч эта добрая фея тяжелую ношу.

Когда мы приземлились, Ольга сняла со своих волос заколку и положила ее мне в руки.

– Я уверена, что у вас все будет хорошо. Вот вам, возьмите на память.

Грубый кусок металла, кованный чуть ли не вручную, откровенно проржавевший в нескольких местах, был похож на крест, только его верхняя часть была изогнута в виде петли. Да это же один из древних магических символов Древнего Египта, кажется, «ключ жизни» называется. На обратной стороне заколки был выгравирован цветок из семи лепестков. «Цветик-семицветик, цветок из сказки, исполняющий желания…» – вспомнилось мне.

Я растерялась, разглядывая необычную вещицу со всех сторон.

– Можете считать это благодарностью за ваш рецепт, – сказала милая женщина и чуть улыбнулась краешками губ. – Обычно люди не раскрывают другим свои секреты достижения счастья, а вы запросто поделились со мной, даже будучи такой расстроенной…

– Спасибо… Но это же была шутка! И у меня… – Я хотела сказать, что у меня слишком короткие волосы, но не успела.

– Никаких «но», у вас еще будут длинные волосы, и любовь будет… – глядя мне прямо в глаза, сказала Ольга, и я не выдержала, отвела взгляд. – Да, да. И еще ребенок будет. Когда знаменитой станете. Когда книгу напишете. Нет, две. Одну – с картинками, а другую – толстую, для взрослых…

Я открыла рот, чтобы наконец спросить ее то, что с самого начала вертелось на языке, но та, другая, женщина у прохода что-то взволнованно зашептала Ольге на ушко, и они обе, извинившись, быстро распрощались со мной и стали пробираться к выходу.

– Какой ребенок? Какая книга? Какие волосы? – возмущался встречавший меня в Москве друг Мишка, когда я рассказала ему о своем странном знакомстве в самолете и женщине, которая предсказала мне мое будущее. Мишка верил только в неопровержимые факты и достоверные обстоятельства и пытался убедить меня в том же. – Какие чудеса? Какая любовь? Даже штампу в паспорте после свадьбы можно верить лишь наполовину, в смысле на свою половину. А ты губу развесила!

– Ну и что? Зато какие хорошие слова она сказала! Понимаешь, не жаль ей было добрых слов! Не жаль! И вообще, кто знает, а вдруг и правда она все знает? – оправдывалась я, набирая по очереди то номер маминого, то номер папиного мобильных телефонов. – Она обещала, что с Пашенькой все обойдется.

– Наталья! – вздыхал разумный Мишка. – Я тебе тоже все время говорю хорошие слова и даже что-то хорошее обещаю, а ты почему-то мне не веришь!.. Хочешь волосы длинные – отрасти. Хочешь ребенка – роди. Хочешь любви – люби. Не будь ты неисправимым романтиком!

– С первым и вторым я, пожалуй, справлюсь. А за третье лишь Бог отвечает, он любовь дарит… – убеждала его я, но все зря.

– Я готов подарить тебе любовь! На, бери! – совершенно серьезно предлагал свои услуги Мишка, а я надулась и замолчала. Не было у меня ответа.

Нет, был! На свете не должно быть безответной любви! Если даже взаимная любовь – попытка обрести счастье, то безответная любовь – это настоящая пытка. А пытки, как известно, запрещены законом, даже если ты не против этой «сладкой занозы в твоем сердце».

Наконец кто-то вспомнил обо мне, я почувствовала, как завибрировала моя сумка, куда я только что, отчаявшись, запулила свой молчавший так долго телефон.

– Господи, ну порадуй меня, ну порадуй!.. – зашептала я, суматошно разыскивая среди бесчисленных бесполезных мелочей, когда-то опять успевших скопиться в моем рюкзачке, этот важный комочек серебристой пластмассы с кнопочками и экранчиком и кем-то, жаждущим поговорить со мной с другого такого же современного приборчика индивидуальной связи.

– Привет… – сказал Лешка безжизненным голосом.

– Привет, – ответила я, расстраиваясь, что это не родители. – Как сердце?

– Ничего. Спасибо. Куда ты пропала? Почему ты два дня трубку бросаешь?

– Я? Нет, почему? Ты же сам…

– Ладно. Бог с ним, с этим. Мне Джорджия звонила… Я все знаю…

– Это ужасно, Алеша! – сказала я и стала рассказывать ему подробности, захлебываясь словами, как молоком муха, попавшая в стакан.

– Я знаю, знаю… – перебил Лешка. – Он всю жизнь гонял как ненормальный. Когда-то это должно было произойти… Отдыхай там, не переживай, ты-то здесь ни при чем. Я сам разобраться попытаюсь. Касулидису и Насте ты конверты отдала, это я знаю. Спасибо. А свой ты открыла? Что же молчишь?..

– Леша, выслушай меня. Какой конверт? Какой отдых? Я в Москве, еду домой. Вчера мой сын с санок в дерево кубарем… Понимаешь? – Я перебила его, оглушенная своими проблемами.

– Господи, зайчик… Как он? – пролепетал Лешка. – , ты же сильная… Все будет в порядке!

И тут меня прорвало.

– Я не зайчик. И не котик. И ничего не в порядке, хотя я верю, что с сыном все должно обойтись! Только я не сильная, а очень слабая. Я не хочу быть сильной! Я хочу плакать на чьем-то плече, и чтобы меня успокаивал кто-то сильный и надежный. Мужчина! Слышишь? А не Анюта, как это было, пока я была с тобой. Я устала, я хочу домой к ма… к маме, к Паааш-кееее. – Я наконец заплакала навзрыд и даже не вытирала слез, потому что чем больше их было, тем больше они помогали мне избавиться от стоявшего в горле кома горечи и безысходности.

Лешка молчал.

– Я выполнила все, что ты на меня свалил… И нервничала из-за твоего Костаса. И это тоже все было ужасно… Господи, ну почему я? У тебя же есть этот, как его… Водитель есть, друзья есть, жена, в конце концов…

– Натуля, ну не плачь, ты же знаешь, кто лучший друг мужчины… Лю-бов-ни-ца!!! Значит, тебе ключи дали? Ты ездила по адресу?..

– Я не любовница тебе уже, запомни! – Я злилась на него так сильно, что не слышала его слов. Мне просто хотелось наконец выговориться самой, сказать все, о чем молчала столько времени, потому что верила, что все обойдется, вот-вот он все поймет сам, или просто все само собой рассеется, потому что за мной приедет Филипп и увезет меня в нашу сказку. Навсегда! Туда, где мне не придется больше никому ничего объяснять, никого ни в чем обвинять, а просто любить, любить, любить…

– Эй, эй! У меня сердце прихватило, между прочим! Мне волноваться нельзя!

– Зато мне рекомендовано волноваться три раза в день, через полчаса после каждой еды. И Насте твоей волноваться обязательно!

– Да, ты знаешь, она сегодня мальчика родила! – пытался отвлечь меня Лешик. – Час назад звонила. Сказала, приедет, как только…

– Поздравляю, а ты, наверное, хотел, чтобы я на отдыхе у себя в гостиничном номере роды принимала?..

– Мы с ней уже несколько лет не разговаривали, время так быстро бежит…

– Нет, Леш! Не время, а ты слишком быстро бежишь куда-то, только куда?

– Эй, рыбка! Ты, похоже, свой голубой конверт не открывала? Отвечай, в конце концов! – Он вдруг прикрикнул на меня, и я растерялась. Замолчала и только шмыгала носом.

Голубой конверт? О-хо-хо…

– Нет, не открывала. Я… я не знаю, где он…

– Как же так, Наташка?

– Кажется, я его потеряла… Там в номере ничего найти нельзя было…

– Ну как же так?.. Я же… Потеряла! Надо же! Ну, ну… Не плачь. Ладно, что поделаешь… – как-то неуверенно произнес Лешка.

Осознав вдруг свою вину, я заплакала еще громче. Лешку ругаю, а сама тоже бегу все время куда-то, вот конверт, оказывается, важный потеряла…

– Не плачь, ну, пожалуйста… – просил Алексей. – Может, это даже к лучшему.

Мишка не вытерпел и вмешался. Он грубо остановил автомобиль, открыл дверь с моей стороны, отобрал у меня телефон, нажал на кнопку «Отбой» и прекратил выводивший его из себя разговор – разговор, который вызывал у меня столько отрицательных эмоций. Постоял, подождал чего-то, действительно услышал очередной звонок, чертыхаясь, совсем отключил телефон и силой вытащил меня из машины под снегопад.

– Успокойся, перестань плакать, слышишь? Пре-кра-ти! Мой добрый друг Артамонов встряхнул меня пару раз не сильно и притянул к себе, обнимая крепко-крепко, и принялся гладить по волосам, смахивая оседающие на них снежинки.

– Все будет хорошо, Наташечкин. Через двадцать минут мы будем дома… Что бы там ни происходило, сегодня ты должна быть сильной. Там твои родители, твой сын. Они ждут тебя, ты не должна появляться в слезах. Ты умная, красивая девочка, у тебя обязательно все будет хорошо. И ты сможешь наконец позволить себе быть слабой.

– Ага-ааа! – кричала я пустынному загородному шоссе и широкому заснеженному полю вдоль него. – Я хочу быть маленькооой… Беззащитноооой! Я не хочу…быть взрооооослой… У меня ничего не получается, как я ни стараааа-юююююсь. Мишенька, я так устааа-лааааа!

Мишка еще раз встряхнул меня, теперь уже как следует.

– Так. Стоп. Ты домой собираешься ехать? Или мы будем до утра стоять, тебя жалеть, а кто Пашку пожалеет?

–, да, конечно, поедем быстрее… – испугалась я и послушно забралась обратно в машину. Мишка сел за руль, и снова замелькали в окне редкие посадки берез, сменявшиеся робкими контурами деревенских домиков и огромными пустошами полей.

Слезы вроде подсохли, да и ком в горле намного уменьшился в размерах, и я снова была способна думать, хотя мысли и ползали медленно-медленно, словно улитки.

«Голубой конверт? Господи, ну какую еще мину замедленного действия подложил туда Лешка? – пыталась представить себе я, пока ученый-историк, без-пяти-минут-профессор, вглядывался в дорогу сквозь снежные хлопья. – И где я его посеяла? В гостинице, что ли? Лучше бы сразу открыла, как приехала. И не хочется мне уже открывать никакой конверт, и не интересны мне уже никакие тайны. Пусть станет все наконец ясным и прозрачным».

«Жизнь – это увлекательная книга, которую ты пишешь сам. От рождения до самой смерти. Так что нетрудно догадаться, кого надо винить за исписанные корявым почерком, с ошибками и кляксами, страницы полной бессмыслицы, – размышлял между тем мой внутренний голос. Я думаю, это была моя Вредность. – Эй, небесные красавицы? – спрашивала она. – Что лучше: написать как можно больше за отпущенное тебе время или по нескольку раз одну и ту же главу переписывать?»

Снежинки не отвечали, хотя со стороны было заметно, как они пытаются поймать дуновение ветерка или какое-нибудь завихрение воздуха из-под мчащейся машины, чтобы тоже пролететь над землей как можно дальше… Чтобы увидеть, узнать наконец, что же там, за следующим поворотом.

Моя Вредность спросила у снегопада, но я знала, что она ждет ответа от меня, и я знала, что не стану вступать с ней в диалог, может быть, тоже «просто из вредности», а можно предположить, что из здравого смысла, который подсказывал мне, что в слезах и в сомнениях, в терзаниях и в ужасе от того, что что-то может не получиться, я все равно пойду по жизни только так: «Вперед. Полный вперед!»

– Все правильно. Только вперед! – отозвался Мишка и как следует пришпорил своего коня отечественной вазовской породы.

«Похоже, я не заметила, как сказала „полный вперед“ вслух, раз он мне ответил… – подумала я. – А может быть, просто правильные мысли всегда летают где-то рядом, как снежинки, всячески пытаясь продлить свой полет, чтобы их успели заметить?!»

Хлоп… Дверь «жигуленка» выступила, как всегда, достойно громко: гулкое, раскатистое эхо стукнулось о стены дома, отскочило, пронеслось по пустынному поселку и разбилось о верхушки деревьев на опушке леса за забором.

«Уууу…» – заскулил соседский сенбернар, живущий в будке под открытым небо.

«Чмок!» – это в сторону Мишки полетел мой воздушный поцелуй, мол, спасибо, дружок, дальше я сама.

– А поцеловать? – спросил он, с надеждой высунувшись из окна своего автомобиля, и сделал грустную физиономию.

– У меня руки грязные, – ответила я, застигнутая врасплох, и показала ему свои ладони.

– М-м-м, – горько мыкнул Мишка и махнул рукой, мол, все с тобой ясно.

А я схватила чемодан и сумки и скорее, скорее поплелась к двери, кое-как волоча багаж за собой по снегу. Моя душа уже бродила по комнатам, и я пыталась понять, что она там видит, а Мишка отвлекал меня своими прощальными сантиментами. Неправильно было бы даже чмокать его без души, нечестно.

«Дзинь», – зазвенело стекло, похоже, ручка у пакета с бутылками оборвалась. Еще три шага до входа. Что еще за препятствие? Нога наступила на что-то небольшое, твердое какое-то, железное и подвернулась. Ах да! Как же иначе? Пашкина машинка на ступеньках, вечно он все разбрасывает, как еще никто ноги не переломал?..

Домой, домой, быстрее… Господи, ну почему же ни водной комнате не горит свет? Эй, противная тьма, отзовись! Есть ли кто дома? Где вы, милые мои? Пашенька, что же ты наделал?..

Даже если бы вход был перегорожен бульдозером, если бы за каждым кустом снайперы прятались, а дорожка под снегом заминирована была, я бы все равно прорвалась, проскочила, пробилась, с криками «Задом родной!» или молча, ползком, не важно…

Господи, ну пусть все будет хорошо.

Словно первоклассный вор, я бесшумно открыла входную дверь и вошла в темную прихожую на цыпочках, стараясь не стучать чемоданом, не шуршать пластиковыми пакетами. Закрыла дверь на ключ, осторожно поворачивая его в тугом замке, и, надежно отгородившись до утра от всего мира, встала. Прислушалась.

Темно. Тихо… Ни звука… Ужас! Нет… Где-то наверху, в маминой комнате, чуть слышно ворчал телевизор. А еще пахло теплом. Пахло домом… Слава Богу!

Я с удовольствием зажмурилась, втягивая в себя родной воздух: как вкусно… Пахло деревом, смолой, мамиными духами, растаявшим у порога снегом, папкиным табаком. С кухни потянуло любимым домашним пловом, из Пашкиной комнаты – детством… Всего-то десять дней я не приезжала к своим на дачу, за город, а как будто целый год отсутствовала, так остро чувствуется домашнее тепло, так рьяно бередит душу букет родных запахов!

Неужели все хорошо? Все на своих местах, и все то же?

Стараясь не поднимать шума, ничем не обнаружить свое присутствие, медленно, взвешивая каждый шаг, я продвигалась в Пашкину комнату. У самой двери встретилась взглядом со старым бабушкиным зеркалом: «Привет, все не спишь?»

Бедные зеркала, они никогда не спят, как верные сторожа, видят всех, кто проходит мимо, и отражают все, что попадается на глаза. Вот и меня не пропустило в темноте… Хоть тенью, очертанием, размытым, нечетким, но высветило. Не разобрать, что к чему, где лоб, где щеки, где морщинки, где прыщик, только глаза сверкают, блестят в темноте, как у кошки. А может, и правильно это? Может быть, отразило зеркало глаза – зеркало души, и не важно все остальное?

Я подошла к постели сына, осторожно дотронулась губами до его лобика и тут же задохнулась от счастья видеть, трогать, чувствовать его, быть рядом, неслышно, незримо, ничего не требуя взамен. Эта одиннадцатилетняя дылда под метр семьдесят, с перебинтованной рукой, плечом, огромными ссадинами по всему животу и разодранными коленками, шишками на голове, огромной царапиной через все лицо, побитая, потрепанная, но она была жива! И по-прежнему пахла свежестью, чистотой и теплым молочком, как младенец. Я даже отпрянула, испугавшись, что не смогу усмирить свою переполненную чувствами грудь, и вздохну слишком громко, и разбужу сына ненароком.

– Ма, это ты? Наконец-то… – не просыпаясь, пробурчал Пашенька и застонал. Почувствовал все-таки, бедненький…

Господи! Всю жизнь можно отдать за эти слова, произнесенные ребенком в полудреме. Пусть он едва умещается на своей старенькой софе и уже считает себя взрослым и умудренным жизненным опытом человечищем, пусть он заслуживает хорошей трепки за то, что заставляет за него так волноваться, но! Какой гордостью переполняется сердце, как счастливо оно бьется в такт его бурчанию «Ма, это ты? Наконец-то…»: «Значит, ждал, значит, любит… Слышите, я – мама, а это – моя кровинушка!..»

За последний месяц в моей жизни, кажется, не произошло ничего, о чем можно было бы написать: я не была на «Поле чудес», не избиралась депутатом и не получила Нобелевскую премию по литературе, я не вышла замуж, не придумала вечный двигатель и не нашла на улице волшебную палочку. Я всего лишь неудачно съездила в отпуск, рассталась с одним мужчиной, ненадолго встретилась с другим, познакомилась с третьим, стукнулась лбом, выполнила несколько поручений, кому-то в чем-то помогла, с кем-то поругалась. Ну, сумку у меня украли. Что еще? Да ничего. Обычная жизнь обычного человека со своими радостями и неприятностями. Такая же, как и у всех…

Так почему же я вижу все, словно в первый раз, словно только что прилетела из длительной экспедиции на другую планету? Почему озираясь вхожу в свой дом, с удивлением разглядываю половицы под ногами? Почему я так явственно ощущаю, как криво висит картина на стене и что надо наконец разобраться на полках в коридоре? Почему с новой силой люблю эту старую люстру под низким потолком и порог, об который столько раз спотыкалась? Что изменилось вокруг? Ничего. Все по-прежнему, по-старому, основательно, неизменно, и слава Богу, что так… Царапины зацелуем, шишки загладим, замажем ушибы, зальем зеленкой ссадины… Все пройдет, все будет хорошо, мы просто не позволим, чтобы было иначе!

Но я смотрю на всю свою жизнь как будто со стороны, значит, что-то изменилось внутри меня…

Я стояла около кровати сына и всемерно ощущала свою причастность к этой новой, растущей жизни и любила ее безоговорочно, ненасытно, как все матери на Земле. Мы даем нашим детям жизнь. Мы растим их. Мы делаем для них все, что в наших силах. В эту минуту я поняла, чем же мне жить дальше. Семьей. Сыном. Родителями. Остальное… Оно и есть остальное, и не так уж важно скорее всего…

Зато важно, что я задумалась обо всем этом и поняла, что не буду сейчас будить сына, как бы ни хотелось его обнять и расцеловать. Я буду стоять и молчать, всячески усмиряя свои чувства. Пусть сын спит и набирается сил. А еще я не буду больше уезжать так далеко, я буду ходить вокруг кругами, буду ангелом за его спиной, буду лишь незаметно расправлять юные крылышки перед каждым его очередным пробным полетом во взрослую жизнь.

И сынишка, словно поверил моим мыслям (или я действительно превратилась в бестелесного ангела в тот момент?), задышал ровнее, тише, расслабляясь, успокаиваясь, как будто я дала ему надежную защиту от боли и темноты, от болезни и страха, словно пришло наконец его долгожданное спасение, и теперь уж точно «Все будет хорошо».

«Все будет, милый. Я сделаю все, чтобы было…» – прошептала я, и новая буря чувств зародилась где-то под сердцем и волнами промчалась по всему телу, сметая на своем пути все переживания, все сомнения, до единого, до последнего. Ничего нет на целом свете, что могло бы сравниться с мгновениями, проведенными у кроватки спящего больного ребенка. Когда стоишь, склонившись над собственным дитем, и прислушиваешься к живому дыханию самого родного на Земле существа, которое ты привел в эту жизнь как продолжение собственной, именно тогда, в эти незаметные минуты, в родительской душе наступает самый великий момент – момент истины.

И ты готов держать ответ за каждый свой поступок перед всей Вселенной и перед самим собой… И не важно, сколько тебе лет и сколько лет твоему ребенку, так было, есть и будет, отныне и вовеки, с тобой и другими, потому что настоящие чувства существуют вне времени и пространства, а у родительской любви нет возраста и срока давности…

Как здорово, что этот момент наступил для меня. Спасибо тебе, едва различимое в темноте родное личико, такое знакомое – до боли в груди, до дрожи в коленках: обцелованное тысячи раз, исследованное до последней крохотной волосинки над верхней губой, изученное до самой малюсенькой родинки на плюшевой щечке! Ты напомнил мне, ради чего стоит жить…

Рядом с постелью сына, сидя в кресле, спала моя мама. Любимая, родная. Как крепко уснула, устала, намаялась за день, бедная. Наверное, и отец, в комнате наверху, прикорнул, не дождавшись?.. Я аккуратно прикрыла мамины ноги пледом, тихонько вышла из комнаты, поднялась наверх и выключила действительно дремавшему под телевизор папе его «говорящую ночную лампу». Вот и хорошо. Спите, мои любимые.

Спи, мое родное сонное царство. Я вернулась, я дома. Я рядом. Все уже хорошо. Все просто здорово. Счастье-то какое, что вы здесь… Рядом…

Я плотно закрыла за собой дверь в свою комнату и наконец вздохнула, расслабившись. Вот мой письменный стол, мои книги. Пашкин детский рисунок на стене – огромная разноцветная радуга: семь цветов, из которых рождается вся безграничная палитра оттенков и красот огромного мира вокруг… Мое пианино в углу, около окна.

Я присела на стульчик и открыла крышку, погладив бело-черные внутренности старенького инструмента. Едва дотрагиваясь до клавиш, прошлась пальцами вверх. До, ре, ми, фа, соль, ля, си… Семь нот, из которых рождается музыка. Вся бесконечность грустных и радостных сложных мелодий и простых напевов…

Я поставила локоть на клавиши, кое-как подперев свою свинцовую головешку. Бббрррымпсс! Не получается гармонии, если извлекать сразу все звуки. Какофония, а не аккорд, кошачий концерт, ужас… Может, и в жизни все то же самое? Нельзя хотеть от нее сразу всего?

Си, ля, соль, фа, ми, ре, до… Вот звучат же звуки, каждый по отдельности ровно, основательно, как-то правильно, мелодично, органично вливаясь в пространство… Может быть, и жизнь надо просто разделить для себя на условные семь нот и извлекать каждый звук по очереди? Сначала тот, который кажется самым важным, близким твоей душе, который звучит в такт твоему сердцу, а потом уже те, что фальшивят, не хотят радовать своей мелодичностью, неприятны, прерывисты, ужасны?..

Я взяла со стола чистый блокнот и записала на первом листке: «До, ре, ми, фа, соль, ля, си… Когда фальшивит пианино, мы не покупаем новое и не разучиваем нотную грамоту с нуля, мы просто вызываем настройщика, который долго, клавишу за клавишей, настраивает инструмент, чтобы он ожил новым, еще более прекрасным звучанием… Вот так и жизнь – это та же песня, извлеченная нами из струн наших душ, та же сложная мелодия, составленная всего из семи нот. Надо только понять – каких!»

Встала, вернулась к окну в угол и снова медленно сыграла гамму: си, ля, соль, фа, ми, ре, до…

Подошла к окну, постояла…

Си, си, си – самая высокая нота по звучанию, какая-то призывная, резкая, словно восклицательный знак. Слышите, она будто предупреждает о чем-то, что придется исполнить, хочешь – не хочешь, что-то необходимое, безоговорочное, как закон… Так и на планете Земля… Есть соль земли, неоспоримые истины, общечеловеческие ценности, законы, по которым все движется, развивается, независимо от нашей воли, и мы лишь должны послушно следовать этим аксиомам во имя самой жизни, ради ее бесконечного продолжения.

Нота ля… (Я вернулась к инструменту, потрогала клавишу пальцем, прислушиваясь к ее звучанию.) Ля, ля, ля… Как любовь, она ласкает слух… Любовь родительская, любовь к родине, любовь между мужчиной и женщиной, платоническая, романтическая… – каждым из нас, заполняет огромные пустоты наших душ, кому, если не ей, стоять на следующей ступеньке в мелодии судьбы…

Если задуматься, жизнь – это вечная борьба двух начал: законов и их нарушений, любви и ненависти. И каждый из нас, да и весь мир вокруг, действительно состоит из двух частей, как из двух нот – си и ля.

Мир вокруг, его богатства, его красоты… Мир внутри нас, грезы, мечты, планы… Фантазии?.. Ми-ми-ми, фа-фа-фа… Соль…

Я постучала по клавишам и задумалась… Кажется, только сейчас я стала успокаиваться, сжатая в пружину душа начала расправляться потихоньку, словно оттаивать с мороза.

Нотка соль – еще одна соль земли… Семья. Маленькая, но точная копия большой жизни, и держится она, как и вся жизнь, на тех же всеобщих законах существования и всеобщей любви – двух нотках си и ля… И еще отражают в себе нотки фа и ми: огромный, необъятный мир, в который мы приходим, чтобы познать его и смысл нашего существования… и другой мир, что внутри нас, который мы несем в себе, наш собственный – наши фантазии, мечты и грезы, замыслы и планы, наше творчество и увлечения, наша духовность, без которой люди перестали бы быть людьми.

Ре и до. Осталось всего две ноты. Что же еще не должно остаться забытым, кажется важным, что составляет большую часть нашей жизни?

Может быть, работа? Без этой нотки ни одна мелодия жизни не сможет стать настоящей музыкой. Тогда нотка до – это наше окружение, друзья. Ведь люди не могут обходиться без общения с себе подобными?

…Я готова была кричать во весь голос от счастья. Я знаю, как жить теперь! Теперь все у меня получится, и действительно у меня ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО.

Лишь одна из семи нот, одна из семи красок жизни не зависит от нас самих и дается нам во исполнение. Из нее, незыблемой константы, проистекает жизнь… А из шести оставшихся нот мы можем складывать мелодии отдельных частей своей жизни произвольно. Изменятся обстоятельства, и можно поменять приоритеты, переставить нотки местами, и это будет все та же жизнь, только спетая нами по-другому…

Семь нот, семь цветов радуги… Семь «я»… Вот что такое жизнь! Это – все краски мира, его музыка, гармония и… Семья. Родители, дети…

Си, соль… Больше внимания, времени сыну, родителям… Хорошо, что есть эта нотка в моей жизни, беречь ее надо. А мне все некогда…

Си, соль, ре, фа… Си, соль, ми, фа…

Фа? Фа… мои фантазии, планы… Я никогда не выписывала на отдельный листок бумаги, что хочу… Хочу азбуку новую придумать, чтобы перестали для детей тридцать три буквы алфавита врагами быть. Хочу сказку для малышей написать – современную, добрую. Хочу передачи телевизионные детские делать, с песнями, со стихами. Хочу книгу для взрослых написать попытаться. Эти фантазии только что такими недостижимыми выглядели, а вот написала на бумаге, вроде и не страшно даже, – и быстро настрочила ниже несколько пунктов плана, которые помогут мне претворить свои грезы в жизнь…

Си, соль, ми… Ми – мир вокруг меня. Как хочется съездить в Париж… Мечта всей жизни… Что мешает? Что-то все время мешает. С Филиппом хотели съездить, не получилось, а в голове засела счастливая картинка: я в обнимку с кем-то очень дорогим и, по-моему, мужского пола. Вот и жду, пока этот кто-то придет и отвезет меня постоять под ржавой башней… Нет. Больше ждать никого не буду, а то состарюсь, как сама башня, и развалюсь, так и не доехав до Парижа. В этом году коплю деньги и еду сама. Одна. Отлично. Хоть и не такое уж это в принципе важное дело – в Париж съездить, но теперь я не буду ничего в долгий ящик откладывать…

Я буду делать то, что могу, то, что получается, и перестану биться над тем, что никак не выходит почему-то… Сначала сыграю на инструменте своей жизни то, о чем поет сердце. Добьюсь, чтобы хотя бы какие-то звуки были чистыми-чистыми, пронзительными и трепетными… А потом, потом только возьмусь за разучивание остальных, трудных нот… За то, что не получается в моей жизни сразу… Что ж, придется попрощаться с вами, прЫнцы моей души.

Только так я перестану наконец нажимать на все клавиши подряд двумя руками, словно медведь давить тяжелыми лапами нежные лепестки цветков жизни, и мелодия жизни перестанет в конце концов постоянно резать слух, а будет состоять из стройных аккордов и правильных тональностей. Раз нет Принца в моей жизни, и прЫнцам в ней не место, похоже…

Да здравствует мелодия моей жизни, сложенная мной самой всего из семи возможных нот! Пусть нет в тебе пока нотки ля, нет любви, ласкающей сердце, согревающей душу, но ведь даже великие композиторы могли обходиться без этой волшебной ноты на отдельных страницах своих партитур.

Я буду брать с них пример и, не смущаясь, не огорчаясь, буду петь мелодию своей жизни на ночь глядя и вместо будильника с утра, в ванной и в метро. Поднимаясь по лестнице, когда не работает лифт, и поднимая бокал с шампанским, кружку с чаем, стаканчик с валерьянкой или валокордином!

Я запишу тебя, мелодия моей жизни, буквами на первой странице своей записной книжки и вобью тебя заставкой на экран компьютера. Я введу тебя как мелодию звонка в свой мобильный телефон и даже вышью девизом на своей ненавистной шапочке цвета Барби, чтобы мужественно носить ее с той поры даже летом!

Си, соль, ре, фа… Си, соль, ми, фа… Соль, ми, до, соль…

И вся жизнь моя пойдет как по нотам…

Может быть, что-то не так в моей музыке… Может быть, действительно я что-то упустила, забыла, не учла… Согласна, что могу оказаться не права и мой закон «Семи жизненных нот» будет действовать лишь для меня.

Пусть будет пока так. Главное, я верю в то, что семь ноток помогут мне справиться с сомнениями, помогут мне устроить свою жизнь так, как я хочу, – ярко, радостно, активно, бесстрашно, уверенно, продуктивно…

А потом, я ведь не одна в этом мире, у меня есть вы. Вы подскажете, где я ошиблась, вы догадаетесь, что и как надо подработать, усовершенствовать. А может быть, выведете свой закон счастья и докажете теорему любви каким-нибудь другим, своим, новым, способом.

Главное, что мы будем пытаться сделать эту жизнь чище и лучше, справедливее и добрее.

Мы, люди, разумны не потому, что способны совершать поступки, а потому, что согласны спотыкаться, ошибаться, а потом подниматься и снова идти, исправляя свои ошибки бесчисленное количество раз.

Прощайте, прЫнцы! Я больше не хочу быть прЫнцессой из вашей сказки, потому что сказки – это выдумка, а на свете есть лишь чудеса, сотворенные нашими руками по воле наших сердец, и есть чувства, которые делают из нас настоящих принцев и настоящих принцесс.

Долой великие депрессии! Долой комплексы и предрассудки! Давайте просто жить, раскрашивая картину жизни во все цвета радуги, наполняя жизнь красивой музыкой, давайте сочинять свои мелодии, одну лучше другой… Ведь это совсем не трудно… Ведь надо запомнить всего семь нот…

…Я открыла рюкзак и стала искать заколку, подаренную мне моей странной знакомой Ольгой. Сказала же женщина та загадочная, что книгу толстую напишу когда-нибудь. Веришь, не веришь, а кто знает? Действуют на нас слова. И люди влияют. Как много значат порой чьи-то мысли, произнесенные вслух. Обронил кто-то ненароком, а смотришь, вся судьба человеческая по-другому покатилась.

Вот оказалась у меня зачем-то эта необычная вещь. Зачем? Хотя, может, и не было ни в ней самой, ни в том, что мне ее подарили, никакого смысла. Может, просто момент истины настал, и ни при чем здесь предвидение и чудеса разные. Говорят же, тридцать три года – возраст особенный…

А может быть, дело и не в возрасте. Каждый год в человеческой жизни значит слишком много, чтобы не обращать на него внимание. Мы, люди, сотканы не только из времени, в котором родились, но и пространства, в котором живем. Мы – летящие по жизни сгустки спрессованной энергии, мы, словно кометы, собираем в своем хвосте все, что встречается нам по пути, до мельчайшей крошки, до последнего мгновения. Каждая смешинка, слезинка, вздох, испуг, разочарование, бессонная ночь, взгляд, прикосновение, слово, переживание – все это сопровождает нас до конца и составляет вместе с нами единое целое.

…Рюкзак свалился с коленей, и по полу рассыпались вещи. А вот и он, голубой конверт… Нашелся наконец, родимый… Только…

Надо ли мне сейчас узнавать, что внутри? Или… Пусть пока содержимое конверта остается для меня загадкой? Ведь таинственность, неопознанность, неизведанность – это как раз те захватывающие глубины, которые делают наши души бездонными, а саму жизнь – безбрежной, бесконечной. Ведь есть на свете мечты, которым не стоит становиться реальностью, есть на свете вещи, к которым не стоит притрагиваться, и завесы, которые нет смысла приоткрывать…

Прощай, прошлое, да здравствует будущее! Я больше не боюсь ничего: ни очередных понедельников, ни даже пятниц, которые тринадцатые, ни выходных, когда не надо идти на работу и приходится оставаться наедине со своими мыслями… Не знаю, каким будет мое будущее, но без родной семьи я уже никуда.

Теперь я сама буду сочинять мелодию своей судьбы, и картина моей жизни будет раскрашена красками, выбранными мной. Пусть будет так, как я решила, я готова, я постараюсь!..

До, ре, ми, фа, соль, ля, си… До-до-до… До-о-о-о!

Вся жизнь моя пусть пойдет как по нотам!..

Я поставила на пюпитр бумажный прямоугольничек нежно-голубого цвета, пробежалась правой рукой по клавишам гаммой до мажор и для убедительности подтвердила тонику парой завершающих аккордов. Не успела я насладиться гармонией, полной оптимизма, как услышала, что за моей спиной открылась дверь. На пороге стояла перепуганная заспанная мама. Она часто моргала, приспосабливаясь к свету.

– Господи! Это ты, Наточка? Приехала? Сколько времени-то? Перепугала-то музыкой… – Мама переместила свой взгляд на циферблат часов и прищурилась.

– Ма! Иди скорей сюда!.. – радостно объявила я. – Я сочинила мелодию своей жизни!..

– Какая мелодия? Какая жизнь в полночь? – рассеянно пробормотала мама и, не удержавшись, зевнула.

– Ма, это очень важно! Послушай…

Мама собрала последние остатки сил, чтобы стряхнуть сон хоть на время, подошла ко мне, сидящей на стульчике около инструмента, и погладила по спине.

– Дай ты себе отдохнуть, устала ведь. Даже если ты решила стать продолжателем Шумана, не шуми. – Мама улыбнулась, сняла голубой конверт с пюпитра и, аккуратно закрыв крышку пианино, положила бумажный прямоугольничек сверху. – Тише, Наташенька, тише… Все же хорошо?

– Ма… Так хорошо! Как хорошо, что все хорошо… – пробормотала я, отдаваясь сладкой истоме, и, как в детстве, зарылась лицом куда-то в складки ее халата.

– Хорошо, Наточка, все, слава Богу, хорошо. И по-другому не может быть… НЕ МО-ЖЕТ! Душа твоя музыки просит? Завтра будет музыка, завтра будет жизнь… Слышишь меня?.. Веришь мне?

– Слышу, мамочка, слышу. Верю, мамочка, верю… И было завтра. И была жизнь.

Только утром голубого конверта почему-то не оказалось на том месте, куда мама его положила ночью. Исчез он. Делся куда-то. Упал, наверное. В щель провалился… Поискать надо будет…

Поискать. И подумать. Подумать есть над чем.

Даже отдав все на свете, человек оставляет себе свои думы.

Даже когда уходит жизнь, ее завершает мысль.

Мелькают дни открытками.

Звенят слова обрывками.

Внимая в суть их душную,

Я думаю, я думаю…

Пугают утверждения.

Пророчат убеждения.

Цветут сомненья клумбою…

Как странно, что я думаю!

В суждения, как в заросли,

Вползают змеи замыслов.

На счастье, на беду мою…

Как здорово! Я думаю!

Из пенной мглы брожения

Крадется тень решения

Фигуркою угрюмою.

Я думаю. Все думаю…

Отбив ошибок выпады,

Рождает опыт выводы…

Благодарю судьбу свою,

Что все-таки я думаю…

Content

Татьяна Бокова
Я влюбилась в четверг. ПрЫнцы без сердца…

Тайна голубого конверта

Два адских дня в раю

Закон семи нот