Андрей Троицкий

Звонок другу

Часть первая

Кидалово

Глава первая

Трое молодых людей, оставив «Жигули» на развилке в паре километров от дачного поселка, последний отрезок пути преодолели на своих двоих. Шли друг за другом, стараясь не наступать в глубокие промоины на грунтовой дороге.

Показавшийся вдали поселок утопал в густых предрассветных сумерках. Влажный хвойный лес, обступивший дома, еще спал. Низко нависло небо в темно-серых клочковатых тучах. Ни огонька, ни птичьего крика, ни человеческого голоса.

Первым, легко перескакивая через лужи, шагал Костян Кот в потертой кожанке и высоких ботинках на шнуровке. Изредка в просветах между тучами появлялся молодой, острый, как серп, месяц, и тогда Костян выключал фонарик с подсевшей батарейкой. Когда месяц снова заслоняли тучи, он нажимал кнопку на плоском корпусе, и желтый световой круг выхватывал из темноты рыхлый снег и глубокие лужи.

За Котом, стараясь попадать в след, пыхтел Леха Килла. Он тащил на плече тяжелую спортивную сумку с инструментом, который может пригодиться в деле. Леха прятал в ладони оранжевый огонек сигареты, другой рукой смахивал с черной куртки падавшие с елей капли. Его переполняли недобрые предчувствия…

Леха уговаривал себя, что настроение у него плохое только потому, что накануне он засиделся в одном питейном заведении, где по видику крутили фильмы ужасов. И вместо того, чтобы покатать бильярдные шары, насмотрелся лабуды про оживших мертвяков. Да и последний стакан водяры был лишним.

Килла жалел, что не взял с собой ствол — с пушкой спокойнее. Но Кот сказал, что они идут не на мокруху, а угонять тачку. И вообще, пачкаться кровью в их деле — ни к чему. В самом крайнем случае, если хозяин «мерседеса» проснется и выскочит во двор, можно навернуть ему по морде. Если не успокоится, отоварить бейсбольной битой.

Шествие замыкал Петя Рама. Он тащился, понурив голову и запустив руки в карманы куртки, словно ждал от жизни только подлянки. Рама часто останавливался, сплевывал, и прибавлял шаг, чтобы нагнать товарищей. Он думал о том, что фарт не катит. Белый мерс Е-класса с четырьмя фарами они пасли уже давно. В Москве все было готово, чтобы оприходовать тачку. Но не сложилось. Больше откладывать нельзя, все сроки вышли. Мерс они обещали пригнать в конце прошлой недели, но хозяин тачки, некто Николай Семенович Коршун, вместе с какой-то белокурой шалавой, которая годилась ему в дочери, неожиданно отчалил в свой загородный дом и залег там, будто от ментов прятался. Видимо, у Корзуна разыгрался первый пугающий приступ мужского климакса, иначе он не позарился бы на эту худосочную девку, долговязую и ломучую. Похожую на селедку, нацепившую очки.

Корзун наплел жене, что уезжает по делам и другой город. А дел у бизнесмена, имеющего четыре собственных мукомольни, два зерновых элеватора и несколько оптовых складов, под завязку забитых мукой, выше головы. И уже пять дней Корзун и его селедка не высовываются из двухэтажного особняка на окраине дачного поселка. Белый «мерседес» мокнет за забором, потому что у Корзуна гараж на одну машину и место под крышей занял «ситроен» подружки. Но это все семечки. Обидно, что дело стоит на месте и неизвестно, когда с него сдвинется.

У Рамы на этот счет было свое мнение. Заказчик мерса ждал тачку без малого три недели, подождет еще, не треснет. Вот вернется Корзун в город — и они за пятнадцать секунд уведут машину, как лопатник у пьяного лоха. Легко и элегантно. Когда карман оттягивают ключ и брелок сигнализации, проблемы и принципе не существует. Но соваться в дачный поселок опасно. Каждый человек на виду, даже глухой ночью. Главная проблема уйти незамеченными. Но Кот был непреклонен. Он считал, что выгодный заказ выскользнет, как обмылок из руки. Подобную тачку угонят другие, а они останутся с хреном. Ждать возвращения Корзуна в Москву нельзя. Надо действовать, а не размазывать сопли по тарелке. Вот и весь разговор.

Рама не любил, когда решения принимаются коллегиально, общим голосованием, как на колхозном сходе. Если Кот решил так, пусть так и будет. Люди делятся на две категории: начальники и дураки. Пусть Кот будет начальником, если ему так нравится. В конце концов, брать тачку в Москве или в Подмосковье — разница невелика. И риск тот же. Почти тот же…

— Господи, когда-нибудь это дерьмо кончится? — возмутился Килла, зачерпнувший воду ботинком. — Каким хреном нас сюда занесло? И вообще…

— Не скрипи зубами, — Рама медленно нагонял его. — Я встречался с одной девчонкой, временной невестой, она врач. Так вот, врач говорит, что у тех, кто часто скрипит зубами, — глисты. Это не художественный свист, а медицинский диагноз. Жестокий, но правильный. Лечись, братан.

— Это у тебя глисты, — оглянулся Килла. — Только не в брюхе, а в башке. И половину твоего мозга они уже сожрали. Рабочую половину. Ту, что немного соображала. Так что теперь тебе думать нечем. Остается только за временными невестами повторять всякую хрень.

Кот светил фонариком и, не оборачиваясь, не обращая внимания на перепалку, шагал дальше. Рама вместо ответа толкнул Киллу в спину, придавая его движению правильное направление. Топай, мол, без тебя тошно. От нечего делать Килла стал считать свои шаги. Двадцать… сорок пять… Семьдесят… Кот остановился, навел фонарик на калитку в глухом заборе и, щелкнув кнопкой, выключил лампочку.

— Пришли, — обернувшись назад, тихо скапал он. — Килла, остаешься здесь.

Димон Ошпаренный, сидевший за рулем угнанных вчерашним вечером «жигулей», маялся от скуки. Машина, съехав с грунтовки, стояла метрах в тридцати от дорожной развилки, в тени деревьев. Сквозь лобовое стекло просматривались две дороги. Одна к дачному кооперативу «Сосны», вторая к песчаному карьеру. Димон, стараясь чем-то себя занять, тыкал кнопки радиоприемника, стараясь найти приличную музыку. Но по всем станциям гнали попсу, вызывавшую тошноту. На других частотах передавали подделочки под блатную музыку. Это немного лучше, хотя с первой же ноты, с первого слона песни, понимаешь, что ее автор не хавал баланды и не катал тачку по зоне. Димон успокоился, когда нашел джазовые импровизации на темы «Серенады солнечной долины».

Он выключил печку, потому что в салоне стало слишком жарко, опустил стекло и прикурил сигарету. Это дачное приключение, эта ночь, туман и сырость не нравились Димону. Он не мог избавиться от ощущения, что сегодняшнее мероприятие закончится плохо. Возможно, очень плохо.

Димон вдруг вспомнил, как он однажды угнал японскую машину из дачного поселка. Но то был не бизнес, а пьяный кураж, стремление повыделываться перед одной подругой, имя которой давно стерлось из памяти. Девчонка сказала: «Тебе слабо». Но Димон придерживался иного мнения. Он просто вырубил хозяина, тщедушного мужика, прицельным ударом по затылку. Обшарил карманы, выудил ключи. Сел за руль, посадил рядом с собой ту стервочку и на полную катушку врубил магнитолу. А потом на лесной дороге, не вписавшись в поворот, разворотил передок «ниссана», поставил его на уши. Хорошо хоть живы остались и ноги не поломали. Выбрались из раскуроченной машины, лесом дошли до трассы и рванули к Москве на попутке. Вспоминать все это стыдно. Дешевое фраерство, пьяная тупость…

Сейчас другой случай. Костян Кот познакомился с перекупщиком ворованных тачек, серьезным мужиком по имени Иван Павлович Глотов. Перекупщик интересовался исключительно новыми немецкими машинами и давал хорошую цену, не требуя новых документов. Условие одно: угнанная тачка должна строго соответствовать всем требованиям заказчика. Уже дважды они выполняли поручения Глотова, все выходило без кидалова. Перекупщик платил те деньги, которые обещал. На этот раз заказчику потребовался мерс Е-класса не старше года, с четырьмя фарами. Цвет «белый жемчуг», трехлитровый движок, механическая коробка плюс масса наворотов. Минус бортовой компьютер и система глобального ориентирования на местности, по которой тачку можно найти со спутника или через стационарные пеленгаторы. Начали с того, что перелопатили базу данных на владельцев «мерседесов», отметили несколько походящих кандидатов. Но конкретного лоха не выбрали, это дело не одного дня. Помог случай. Петя Рама шестой месяц работал в фирменном сервисном центре «мерседес», куда его приткнули за добрую взятку. Те капиталовложения окупились после первого же дела. Все классно. И работенка бумажная, не бей лежачего. Не надо крутить гайки, сидя в смотровой яме. Чистенький костюмчик, письменный стол и кресло на колесиках. Принимай заказы, выписывай квитанции и стряхивай пыль с ушей.

Пару недель назад к сервису на своем белом «мерсе» подъехал Николай Семенович Корзун. Поднялся в контору, положил на стойку металлический жетон, на котором выдавлен код магнитного ключа. Накатал заявление, мол, потерял запасной ключ от свой тачки, прошу изготовить новый. Петя пробил машину по компьютеру: «мерседес» Корзуна — то самое, что хотел заказчик. В Германию, где за семью замками в базе данных фирмы хранились метки траспондерных иммобилайзеров, встроенных в ключи зажигания, ушел заказ на изготовление не одного, а двух экземпляров. Через неделю Корзун получил свой ключ, не глядя расписался в квитанции и отчалил. Второй ключ осел в кармане Рамы.

Еще через два дня Петьку и еще трех сотрудников, попавших в черный список за компанию с ним, выперли с работы. Эти фокусы с ключами случались не в первый раз, и терпение руководства лопнуло. До ментов дело решили не доводить, большой скандал, который повредит репутации солидной фирмы, никому не нужен. Кажется, Рама остался доволен своим увольнением. Ясно, ему осточертело восемь часов протирать штаны в офисе, улыбаться всяким жлобам и строить из себя придурка. Оставалось решить вопрос с сигнализацией. Ну, это не самая сложная задача. Костян Кот несколько дней ездил по Москве за Корзуном, отслеживая его маршруты, стараясь понять, откуда безопаснее уводить мерс.

Ошпаренный видел Корзуна только один раз, когда тот выходил из подъезда и садился за руль «мерседеса». Он напоминал отъевшегося мучного червя: дряблая бледная физиономия, широкая грудь и огромный живот, будто Корзун на сносях и ожидает большой приплод: двойняшек или тройню. Услугами телохранителей Корзун не пользовался, тачку водил уверенно, даже лихо. Еще недавно он ездил на «лендровере дискавери», но решил сменить внедорожник на более породистую машину, сам того не подозревая, получил вместе с мерсом бесплатный мешок неприятностей.

С помощью портативного сканера, установленного на передней панели Костиной тачки, считали код сигнализации «мерседеса». Изготовили брелок-шпион, который ее отключает. Оставалось взять машину голыми руками.

И тут у Корзуна наклюнулся бурный роман с этой сучкой по имени Марина. Девчонка работала менеджером по продажам в одной из его московских контор. Затащив Корзуна в постель, она рассчитывала на скорое продвижение по служебной лестнице. По всему видно, девочка очень старалась, и теперь никаких преград на пути ее карьерного роста уже не наблюдалось. Прямая дорога наверх. Корзун проглотил наживку, видно, женщины не часто баловали его вниманием. Вместе с Мариной он слинял из города на дачу и вот уже пятый день торчал в своем доме, не высовывая носа на улицу. Его мобильный телефон не подавал признаков жизни, жена Корзуна отвечала, что муж в командировке, когда вернется, знает только он один.

Все последние дни перекупщик Глотов проявлял беспокойство, донимая Кота своими бесконечными звонками, многозначительно вздыхал в трубку, делал странные намеки. Мол, если дело не по зубам, нечего было на него подписываться. Костян назначил встречу Глотову в кабаке «Лазурный берег», Ошпаренный напросился на стрелку. Решил, что дело общее, поэтому и базар надо держать вместе.

Глотов производил впечатление солидного упакованного чувака. Высокий и худой, лет пятидесяти с гаком, седые волосы он зачесывал на макушку, пряча небольшую розовую плешь. Пиджак из английского твида с вставками из замши, куплен явно не в магазине «Копейка», плюс швейцарские часы «Фрэнк Мюллер» и золотые запонки с камушками. Дело портили вечно бегающие темные жиганские глаза и слишком беспокойные руки. Глотов шарил пальцами по столу, как слепой, ощупывал крахмальную скатерть, осторожно передвигал приборы, будто хотел стырить мельхиоровую вилку или опустить в карман рюмку с фирменным клеймом ресторана.

Костян коротко обрисовал ситуацию, сказал, что потребуется еще какое-то время. Тачка, можно сказать, лежит в жилетном кармане его костюма. Вариант стопроцентный, верный. Но сейчас, когда Корзун на даче, трудно к машине подступиться. Надо немного подождать.

— К черту, — взорвался Глотов. — К такой матери! Слушать не хочу! Мы не на вьетнамском рынке, а ты торгуешься, как в базарный день. Дайте ему еще пару суток… У вас было время решить все проблемы. Но вы чего-то ждали, хотя знали, что заказ срочный.

— Корзун скоро вернется. Не век же ему…

— Слушай, — Иван Павлович теребил скатерть и блуждал взглядом по сторонам. — У меня есть на примете пара таких же тачек. И есть парни, которые все сделают быстро и за меньшие деньги. Можно сказать, за гроши все обтяпают.

— Какая-нибудь залетная урла?

— Не имеет значения. Урла, не урла… А ты кто сам, прямой потомок князя Шереметьева? С голубой мочой вместо крови, да? Не хрена строить из себя… Главное в нашем деле — это работа, конечный результат и сроки, в которые работу выполняют. Эти парни не станут взламывать противоугонные системы, придумывать хитроумные комбинации, воровать магнитные ключи с иммобилайзерами. Они все делают проще. Притирают нужную машину, бьют хозяина в пачку так, чтобы он час не мог очухаться. И быстро смываются. А потерпевший потом часами вспоминает, как выглядели его обидчики.

— Случается, что и вспомнить не может, — поправил Кот. — Потому что потерпевшие после таких дел часто оказываются в морге или инвалидном кресле. Это самый дерьмовый вариант, какой только можно придумать. Самый рискованный. Грязная работа. И пахнет кровью. Мы доводим дело до верного.

— Я не могу больше ждать, — покачал головой Глотов. Кажется, его голос дрогнул. Он действительно многое наобещал и не мог кормить заказчика новыми обещаниями. — Ни одного дня у меня нет. Или вы работаете, или я отказываюсь от ваших услуг. На меня наезжает этот хрен. Наконец, я взял аванс. Просроченный день — это потерянные бабки. Выбирайте.

— А кто заказчик?

— Какая разница? — Глотов поморщился. — Блин, ты задаешь слишком много вопросов. Ну, один солидный коммерсант. Приезжий.

— Какой-нибудь чурбан? Хачик?

— Я уже сказал: это не имеет никакого значения. Он немного с придурью, но честный. Он платит реальные деньги — это главное.

— Что за человек? — Костян проявил настойчивость. — Имя у него есть?

— Хотя вам эти подробности знать совершенно не обязательно, — Глотов осуждающе покачал головой, — его зовут Витя Ольшанский.

— Из блатных?

— Ни-ни. Он работал в Челябинске, занимался экспортом черных и цветных металлов. И, судя по всему, имел неплохой навар. Но, сам понимаешь, Челябинск — это провинция. Там не развернешься. Прозябать там всю жизнь — не лучшая перспектива. Ольшанский закрыл свою лавочку, перебрался в Москву. И теперь думает, куда двинуть бабки, чем тут заняться. Он никуда не торопится, осматривается, приглядывается.

— А заодно уж решил, ну, пока есть время, начать со скупки угнанных тачек? — Кот выпил шампанское и поморщился. Кажется, так называемое «Коллекционное» здесь щедро разбавляли водой из-под крана. — Хорошее капиталовложение.

— Ольшанский не тот человек, кто станет бросаться деньгами. Если есть возможность купить мерс подешевле, зачем переплачивать? У Ольшанского есть «чистая» тачка, на которую он молится. БМВ семьсот пятидесятый. А мерс нужен для представительских целей, раз в неделю на нем выехать. Пустить лохам пыль в глаза. Ведь у нас по-прежнему встречают по одежке, по тачке…

— Что-то тут не склеивается. Если он честный фраер, то плохо начинает на новом месте. И вообще все это пахнет знаешь чем? Дерьмом.

— Брось, — Глотов махнул рукой, едва не опрокинув бутылку. — Это его проблемы, его деньги. Ольшанский дает двадцать процентов от рыночной стоимости тачки. Это потолок. Ведь ты работал и за десять процентов. А теперь задом крутишь и ломаешься. Я бы никогда не связался со случайным человеком. За него поручились верные люди. А вы отвечаете только за техническую сторону дела. И все, и точка. Теперь я должен услышать ответ: ты собираешься работать или страдаешь…

Костян пощелкал пальцами, подзывая официанта, сделал заказ, даже не раскрыв карту вин и меню.

— Ладно, — сказал он после минутного раздумья. — Передай этому кенту, что тачка будет у него через два дня. Но у меня тоже есть одно условие. Раз он немного того, с придурью, как ты говоришь, на стрелку поедем вместе.

— Ты что, не веришь мне? — удивился Глотов. Впервые он посмотрел в глаза Коту. — Это я веду переговоры с заказчиком. Я получаю лаве и банкую.

— Верю. Но на стрелку едем вместе.

— У нас так заведено, — подал голос Ошпаренный. — Ну, если возникают какие-то проблемы… На всякий случай.

— Хрен с вами, — сдался Глотов. — Поедем. Когда тачка будет у вас. Через два дня. Только знайте, что двое суток — это предел.

Глотов быстро расправился с ужином, выпил два фужера калифорнийского вина, цветом и вкусом напоминавшего портвейн «Кавказ» и отдававшего пробкой. Великодушно разрешив Коту расплатиться за угощение, встал и растворился в табачном дыму, оставив друзей доедать десерт.

— Не нравится мне этот хрен моржовый, — сказал Ошпаренный. — Глаза у него вороватые. Как у последней сволочи. Такой может запросто нас обуть. Глазом не моргнет.

— Ясный пень, он тебе не нравится. Кажется, в твоем вкусе девочки, а не пятидесятилетние дядьки, — возразил Кот. — Или ты уже сменил ориентацию? А я и не заметил…

И заржал на весь зал, будто сказал что-то очень прикольное. Так заржал, что люди стали оборачиваться. Ошпаренный смутился и замолчал. Спорить с Котом не имело смысла…

Кот потянул на себя ручку калитки. Заперта. Просунул руку в щель — с внутренней стороны забора массивная задвижка и амбарный замок. Кот махнул рукой в сторону забора, перешагнул канавку, полную талого снега. Подпрыгнув, ухватился руками за край забора, подтянулся, через секунду он уже сидел наверху, протягивая руку Раме.

— Сам залезу, что я — инвалид?

Рама натянул перчатки из тонкой кожи, вскарабкался на забор и спрыгнул вниз. Приземлился неудачно, на кусты шиповника. Колючки поцарапали запястье, проткнув джинсы, впились в мякоть бедра. Рама, готовый гаркнуть во всю глотку, едва сдержался. Лизнул сухим языком запястье. Коту повезло больше, он плюхнулся на ровное место, даже удержался на ногах. Отошел от забора на несколько шагов, дожидаясь, когда Килла с другой стороны перебросит сумку, предварительно вытащив оттуда бейсбольную биту. В носу защекотало, Кот чихнул и отступил в сторону. Спортивная сумка, перелетев через забор, едва не грохнулась ему на голову.

— Черт, мать твою, — прошептал Кот. — Ты меня пришибить решил? Хоть бы спросил, куда сумку бросать, обормот.

— Темно, как в могиле, — тихо отозвался Килла. — Откуда я знаю, куда кидать?

Сжимая в правой руке узкую рукоятку бейсбольной биты, он подошел вплотную к забору и сквозь щель между досками постарался разглядеть, что происходит с другой стороны. Молодой месяц появился в просвете между облаками и тут же исчез. Но за несколько коротких мгновений Килла сумел кое-что увидеть. Двухэтажный особняк красного кирпича с летней верандой и огромным балконом на втором этаже явно был построен недавно, но смотрелся старомодным и убогим, лишенным изюминки. Просто кирпичная будка с верандой и балконом. Видимо, архитектор, нанятый Корзуном, и прежние времена долго работал на селе. Проектировал свинарники или сенные навесы.

На участке разрослись яблони, возле дома посадили несколько кустов туи, но они засохли, не прижились. Мерс стоял на асфальтированной площадке метрах в десяти от ворот. Главное — тачка на месте, остальное вопрос техники. По носу ударила тяжелая дождевая капля. Килла, перепрыгнув канаву, вышел на дорогу.

Его задача стоять на стреме и, как говорится, обеспечить пацанам силовую поддержку. Если ненароком сюда забредет страдающий бессонницей сторож или комендант садового товарищества «Сосны», надо, выскочив из темноты и тумана, свалить его прицельным ударом по репе. Связать руки ремнем, сунуть в рот тряпку и оттащить с дороги, чтобы машиной не переехать. Пусть вон в канаве отлежится, отдохнет от трудов. Вероятность такого развития событий ничтожно мала, но Кот сказал, что сегодня облажаться нельзя. И учесть нужно все. Если тачку не взять с первой попытки, о ее существовании лучше забыть навсегда.

Придется спешно искать другой вариант. Сколько времени уйдет на эту бодягу? А заказчику мерс нужен срочно. Всегда так: срочно, срочно, срочно… Будто нельзя лишнюю неделю потерпеть. Килла услышал, как звякнула толстая цепь, стягивающая створки ворот. Это Кот перерезал пневматическими ножницами дужку замка. Намотал цепь на руку, осторожно положил на землю.

Рама подошел к машине вплотную, нажал кнопку брелка, отключил сигнализацию. Мерс грустно пискнул. Вспыхнули и погасли габаритные огни.

Так, с сигнализацией порядок.

Глава вторая

Рама осторожно открыл переднюю дверцу, сел в водительское кресло. Набрал полную грудь воздуха, задержал дыхание. Первое волнение уже прошло, сердце билось ровно и спокойно. Рама оглянулся назад. Видимость почти нулевая, но можно разглядеть, как Кот копается с воротами. Помимо цепи и замка, предстояло поднять металлический костыль, фиксирующий створки, потянуть в сторону задвижку. Затем капнуть из масленки в петли ворот, чтобы не скрипели, когда их откроют. Эти манипуляции надо проделать быстро и бесшумно.

Кот поднял металлический костыль, закрепил его, бросил в раскрытую сумку масленку. Кажется, с петлями все. Кот потянул на себя правую створку ворот, вытащил камень из альпийской горки, сложенной рядом с забором, подложил его под ворота. Потянул на себя вторую створку. Ржавые петли, даже смазанные маслом, неожиданно заскрипели. Этот скрип, похожий на крик проснувшегося младенца, оказался таким громким, что, кажется, его услышали на другом краю поселка. В ту же секунду Кот сгинул где-то в тумане.

— Мать твою, — Рама врезал кулаком по спинке пассажирского сиденья. — Вот же сука.

Теперь он смотрел на окна дома. Если хозяин проснется, то первым делом выглянет в окно, а затем врубит свет. Это займет минуту, не больше. Нужно немного выждать. Корзун, разумеется, сразу заметит, что машина на месте. Но спросонья в такой темноте, может, не разглядит, что створки ворот распахнуты настежь.

Капли падали на ветровое стекло, постукивали по крыше и капоту. Рама уставился на светящийся в темноте циферблат наручных часов. Дом, большой и мрачный, как склеп, кажется, спал. Вдали за забором поднималась стена хвойного леса. Секундная стрелка сделала полукруг. Второй полукруг. Ни одно окно не засветилось. Кажется, пронесло.

Кот открыл заднюю дверцу, положил сумку на коврик, устроился на диване.

— Ждешь, когда Корзун проснется? — прошептал он. — Заводи.

Рама расстегнул молнию внутреннего кармана, достал электронный ключ, не похожий на обычные автомобильные ключи. Никакой планки с зубцами, только продолговатая рукоятка, похожая на узкий брелок. Подобно обычному ключу она вставляется в видоизмененную прорезь замка.

— С богом, — сказал Рама.

Он сунул ключ в замок. Через секунду сработала система электронного распознавания «свой-чужой». Система разблокировала руль, включила зажигание и стартер. На холостых оборотах двигатель работал почти бесшумно.

— Смотри, — Рама указал на нижнее крайнее окно.

В окне мерцал едва заметный огонек, будто в комнате засветили яркую свечу или керосиновую лампу. Кажется, изнутри кто-то отдернул занавеску, потянул в сторону вертикальные жалюзи. Точно, хозяин уже на ногах. Через мгновение в квадрате окна показался мужской силуэт. Саженные плечи, толстая шея, всклокоченная голова. Корзун опустил шпингалет, дернул на себя ручку, но оконный блок, разбухший от сырости, не поддавался. Корзун дернул сильнее, едва не выдрав ручку.

— Давай, жми, — заорал Кот. — Ну, давай. Жми, тебе говорят.

Рама включил задний ход, вырулил на улицу, слишком узкую, покрытую талым снегом. Килла, истомившийся от ожидания, упал на переднее сиденье, хлопнул дверцей.

— Ну, сегодня наши не пляшут, — сказал он и вытер кулаком мокрый нос. — Жми, Петя, жми. Все получится.

Окно распахнулось. Корзун высунулся наружу, уперевшись левой рукой в мокрый подоконник, выставил вперед правую руку. Грохнул выстрел. За ним второй. Из ствола револьвера вылетел сноп искр. Колеса проворачивались в снежном месиве. Рама вывернул руль, дал передний ход, затем задний, снова передний. Машина едва не повалила соседский забор. Вцепившись в руль мертвой хваткой, Рама выровнял машину. Из-под протекторов вылетел фонтан грязи.

Мерс рванулся с места, вильнул. Машина плохо держала дорогу, колеса пробуксовывали.

Николай Семенович Корзун проснулся, будто его толкнули в грудь. Зевнув, он уставился в темноту. Интересно, что его разбудило. Марина, подогнув ноги к животу, крепко спала. Тишина. Только капли дождя постукивают по жестяному подоконнику. Николай Семенович подумал, что с Мариной ему повезло, девчонка первосортная. Конечно, она не прима-балерина и не ведущая манекенщица из журнала «Вог». Но внешние недостатки отходят на второй план, в постели девчонка такая заводная, такая горячая, что у мертвого встанет. Даже без «виагры».

Показалось, за окном что-то тихо звякнуло. Что это может быть? Или послышалось? Но он вроде не страдает слуховыми галлюцинациями. Корзун лежал, вслушиваясь в неясные звуки ночи. Сонливость как рукой сняло. И тут донесся совершенно отчетливый скрип ржавых петель. Ветер не мог распахнуть ворота, обмотанные цепью.

Сбросив одеяло, Корзун выскочил из постели, шагнул к выключателю, но вспомнил, что свет в поселке вырубили вчерашним вечером. Может, оно и к лучшему. На цыпочках, Корзун подкрался к окну, отдернул занавеску и выглянул на двор сквозь щель в вертикальных жалюзи. Светлый «мерседес» стоял на прежнем месте. Туман, темнотища. Месяц, пробившийся из-за туч, освещал двор слабым мертвенным светом. Корзун увидел длинную тень, которая медленно проползла по асфальтированной площадке и пропала. В груди похолодело. Одна створка ворот распахнута настежь. Вот появился силуэт человека, кажется, распахнулась вторая створка. Ничего толком не видно. Проклятый дождь.

Корзун перевел дыхание. Впечатление было такое, будто кто-то, даже не человек, а неизвестная науке тварь, запустила лапу между ребер и вытащила из груди его большое доброе сердце. Неожиданно вспомнился тот день, когда вместе с женой Ритой Корзун совершил пробную поездку на новой, еще не оплаченной машине. Тогда он сказал жене: «Теперь я занимаю такое общественное положение, что больше не могу покупать тачки, угнанные в Европе. Сама понимаешь, не тот статус. „Мерседес“ — моя первая машина, купленная легально, в московском автосалоне».

«Конечно, — ответила Рита. — С таким высоким общественным положением нельзя ездить на сомнительных машинах. У тебя друзья — депутаты Парламента. А Василий Васильевич, тот вообще… Как высоко взлетел».

Тихая, какая-то пришибленная жизнью, она всегда и во всем соглашалась с мужем. Даже если он нес полную ахинею.

Корзун в два прыжка добрался до кровати, упал на мягкий матрас, с силой толкнул Марину в плечо.

— Что, что? — женщина села на кровати. Бретельки ночной рубашки сползли с плеч. — Коля, что…

— Мой «мерседес» угоняют, — сказал Корзун и не узнал собственного голоса, какого-то надрывного, с хрипотцой. — Угоняют тачку.

Он провел рукой по прикроватной тумбочке, мобильный телефон здесь. Корзун снова вскочил, рванулся к окну, задернул шторы. Чиркнув спичкой, зажег свечу, выдвинул ящик тумбочки, вытащил шестизарядный револьвер «Стерлинг» девятого калибра. Разорвав упаковочный картон, высыпал на одеяло патроны.

— Что ты делаешь? — Маринины глаза напоминали белые пуговицы. Она сидела на кровати, таращилась на револьвер, прикрывая лицо ладонями. У нее дрожали не только пальцы, дрожали даже предплечья. — Что ты собрался сделать? Зачем тебе оружие?

Корзун сунул Марине в руки мобильный телефон и аккумулятор.

— Звони в ментовку, — приказал он.

Открыв барабан, стал рассовывать патроны в гнезда. Пальцы слушались плохо, патроны сыпались на пол. Наконец он справился с револьвером. Натянул джинсы и свитер. Марина тыкала пальцем в кнопки телефона, но дисплей не загорался. Видимо, за эти дни аккумулятор успел сесть. Черт, как это не вовремя.

— Где твой сотовый?

— Ты сам сказал: оставь его в Москве. Чтобы не доставали звонками. Я сделала, как ты…

— Дура, — Корзун потряс револьвером перед носом Марины. — У тебя что, своей башки нет? Мозги ты тоже дома оставила? Телефон она не взяла. А тут машину уводят.

Корзун подлетел к окну, насилу распахнул его, едва не вырвав ручку. «Мерседес» уже выехал на дорогу и застрял в снегу. Движок работал на высоких оборотах, мерс дергался взад-вперед, стараясь выбраться из западни. Николай Семенович выкрикнул что-то, поймал на мушку светлый силуэт машины, то место, где сидел водила. Нажал на спусковой крючок. На секунду оглох от громкого хлопка. Спуск револьвера оказался слишком тугим. Пуля прошла выше цели. Он выстрелил еще раз и снова промазал.

— Суки, что вы делаете? — крикнул Корзун, решив, что с такой дистанции при такой видимости не достанет бандитов из короткоствольного револьвера. — Тормози. Люди, помогите… Люди…

Господи, к кому он обращается? Какие еще люди? Возможно, на все сто домов садоводческого товарищества есть одна живая душа, комендант, отставной майор внутренних войск, или сторож, старый и глухой, как тетерев. Но оба наверняка отсыпаются после очередного возлияния. Зови их или из пушки стреляй, раньше полудня все равно не поднимутся. Зимой здесь немного развлечений: карты, водка, радио и сладкий сон.

«Мерседес» исчез из вида.

Корзун бросился к комоду, схватил ключи от входной двери. Раскрыл Маринину сумочку, вывалил на пол помаду, пудреницу, еще какую-то муру, среди которой отыскал ключи от «ситроена» и рванулся к выходу.

В дверях, расставив руки, стояла Марина, закрывая собой дверной проем.

— Что ты делаешь? — крикнула она. — Прекрати немедленно. А если они вооружены? Господи… Они убьют тебя! Не ходи. Это всего лишь машина.

Но остановить Корзуна было невозможно. Он завелся, как угнанный «мерседес», с полоборота.

— Всего лишь машина? — от возмущения у него перехватило дыхание, он не сумел закончить фразу. — Я зарабатываю на жизнь не минетами, как ты. За бабки я пашу как проклятый.

— Коля, послушай…

— Уйди с дороги, — прошипел Корзун.

Марина не двинулась с места. Корзун, коротко размахнувшись, свободной рукой влепил ей такую пощечину, после которой не всякий мужик устоял бы на ногах. Из глаз женщины брызнули слезы, левая щека пошла багровыми пятнами. Марина не уступила. Корзун вцепился ей в руку, потянул на себя и, развернувшись на сто восемьдесят, с силой бросил девушку на кровать.

Свечка погасла. Корзун налетел на стену и выругался.

— Блин, темнотища.

— Заткнись, сволочь.

Марина уткнулась лицом в подушку и разрыдалась в голос.

Выскочив на веранду, Корзун распахнул дверь, спустился по скользким ступенькам, быстро для своей крупной комплекции помчался по тропинке к гаражу, на бегу сообразив, что забыл переобуться. На босу ногу надеты стоптанные шлепанцы с кожаной подошвой и войлочным верхом.

Через минуту Корзун сидел за рулем «ситроена». Бросив револьвер на пассажирское сиденье, завел двигатель, ударил по газам. Машина выскочила из ворот, задев задним крылом железный столб. Корзун включил фары дальнего света. Он подумал, что на такой поганой дороге все решает не мощность двигателя, а вес машины. Тот отрезок пути, где тяжелый «мерседес» по уши увязнет в грязи, «ситроен» проскочит как намыленный. Только бы догнать этих отморозков, только бы догнать. По грунтовке до асфальта километров пять или около того. Дорогу до «Сосен» строители начали тянуть еще два года назад, завезли грунт, завезли щебень, а потом все бросили, исчезли неизвестно куда.

Да и асфальтовая дорога до ближайшего населенного пункта — это смех, одно название. Колдобины да рытвины. Там тоже не разгонишься.

«Мерседес» лишается всех своих преимуществ, главное, скорости. Когда проедешь поселок, дорога расходится. Если взять направо, минут через десять выскочишь на Рижское шоссе. Свернешь налево, придется долго колесить от поселка к поселку, от деревни к деревне по мерзкой трассе в два ряда. На Рижку угонщики не свернут, испугаются ментов. Остается второй вариант. Тут у Корзуна все козыри на руках. Подвеска мерса на такой дороге запросто накроется. А вот относительно легкий «ситроен», пожалуй, выдержит, проскочит.

Корзун сжимал руль так, что белели костяшки пальцев. Он испытывал странный зуд в ладонях, будто руки искусали муравьи.

«Ситроен» выскочил из дачного поселка. Корзун прибавил газу. Дорога, петляя вдоль поля, поднималась вверх, затем спускалась в низину, затопленную густым туманом, снова поднималась вверх. После третьего поворота Корзун увидел вдали фонари «мерседеса». Его расчет оказался правильным, ударившая оттепель превратила дорогу в болото.

Решено, водилу он пристрелит. Поравнявшись с «мерседесом», через боковое стекло выпустит в мерзавца все оставшиеся патроны. Вышибет мозги, и плевать, что кожаный салон будет загажен кровью. Тут вопрос даже не в деньгах, это дело принципа. Когда «мерседес» остановится, подойдет очередь того кадра, что упал на заднее сиденье. Корзун успеет перезарядить револьвер. Выйдет из «ситроена», распахнет дверцу своей тачки, прострелит подонку колено, а потом выпустит пулю в живот. Чтобы почувствовал, что такое настоящая боль. И, наконец, вытащит его из салона и голыми руками свернет башку. Последнее, что угонщик услышит перед смертью — треск собственных шейных позвонков.

До асфальта всего ничего. Фонари «мерседеса» приближались, вот они исчезли за стволами деревьев. Справа встала темная стена леса. Корзун включил дворники, хотел сбросить газ, чтобы вписаться в поворот.

А дальше произошло необъяснимое. Неизвестно откуда, словно из леса, вдруг выскочила какая-то машина с выключенными габаритными огнями. Не отжав сцепления, Корзун резко нажал на тормоз, услышал характерный звук колес, уже заблокированных, скользящих по дороге. Тут же отпустил тормоз, вывернул руль, чтобы, вильнув в сторону, избежать бокового удара. Но ему не хватило доли секунды, чтобы выполнить этот маневр. Неизвестная машина левым углом ударила в заднее крыло «ситроена».

«Ситроен» слетел с дороги. Перевернувшись набок, по склону песчаной насыпи сполз вниз. Снова перевернулся, на этот раз на крышу. Корзун ударился ребрами о руль, затем влетел затылком в крышу машины. Наступила темнота. «Ситроен» встал на колеса.

Корзун пришел в себя минут через десять. Распахнув дверцу, выбрался из салона. Утопая голыми ногами в снегу, вспомнил, что в машине остались его тапочки и пистолет. Хрен с ней с пушкой. Но как босиком возвращаться обратно? Еще минут пять Корзун искал тапочки в разбитой машине. Затем, встав на карачки, заполз на откос, выбрался на дорогу. Темные «Жигули» с разбитым передком стояли на краю склона. Одна дверца распахнута настежь. Водилы не видно.

— Эй, — крикнул Корзун. — Есть тут кто?

Ни ответа, ни привета. Размазывая по лицу и шее кровь, сочившуюся из уха, он медленно поплелся к дому. В голове гудел растревоженный пчелиный улей. Корзун спотыкался, падал в жидкую холодную грязь, поднимался на ноги и брел дальше, не чувствуя под собой ног.

Глава третья

Поднявшись с кровати, Костян Кот натянул майку и спортивные штаны и посмотрел на будильник, стоявший на подоконнике. Десять утра. Выходит, он спал часа три или около того. Было слышно, как на кухне из крана льется вода. Настя задержалась, не пошла на работу как обычно к девяти. И сейчас моет грязную посуду, оставшуюся с вечера. Она работает переводчиком в одном серьезном агентстве, которое обслуживает культурные или бизнес-мероприятия высокого уровня. К трудовой дисциплине там относятся трепетно и нежно. Странно, почему она до сих пор не ушла на работу? Костян втайне надеялся, что к тому времени, когда он проснется, Настя уже отчалит. Тягомотный разговор сам собой отложится до вечера. А к тому времени найдутся нужные слова, объяснения.

Меньше всего сейчас хотелось отвечать на ее вопросы. Куда он исчез? Где пропадал всю ночь? Почему не позвонил? Ведь она ждала, нервничала, заснуть не могла. Ясно, нервничала. Ясно, ждала. Откуда такое равнодушие? Почему Костян позволяет себе то, что не позволил бы ни один любящий мужчина? Именно так, этими же словами, Настя сформулирует свои вопросы. Дрожь в голосе, на глазах слезы. Действительно, почему Костян ведет себя, как свинья? Ответов не было. Надо бы придумать что-то вразумительное, логичное. Что-то такое… Но что может придумать человек, у которого спросонья башка совсем не варит, человек, переживший не самые приятные в жизни ночные приключения.

Костян подошел к окну, глянул вниз, на темный квадрат двора в белых проплешинах снега. Сломанные качели, несколько пустых скамеек, возле песочницы какая-то дама в кожаном плаще выгуливает грязно-серого пуделя. Дама куда-то опаздывает, она нетерпеливо дергает за поводок, но собака не желает идти домой. Пудель рвется к помойке, хочет спугнуть пару жирных голубей, которые ищут в отбросах что-нибудь съедобное. Костян потер ладонью лоб. Что же сказать? Вот он, грустный итог жизни: тридцать годиков за плечами, а он даже врать складно не научился. Кажется, он даже не повзрослел.

А если сказать правду? Вчера вместе с дружбанами мы побывали в Подмосковье, долго месили дорожную грязь, пешком добираясь от шоссе до садоводческого товарищества «Сосны». А там проникли на чужой участок и увели мерс у одного жлоба. Но все пошло наперекосяк с самого начала. Хозяин проснулся, поднял шум, даже пару раз пальнул из пистолета, а затем погнался за ними на «ситроене» любовницы. И сегодняшним утром Костян вполне мог проснуться не в своей квартире, на этой мягкой постели, а мог на деревянном настиле камеры предварительного заключения. А поутру друзей по одному тягали бы в следственный кабинет, снимая показания.

Но на этот раз обошлось. Ошпаренный, вырвавшись на жигуленке из леса, бортанул «ситроен» в заднее крыло, а когда тот слетел с дорожной насыпи, Димон пробежал две сотни метров, пересел в мерс. До Москвы добрались спокойно, поставили тачку в гараж и разбежались.

Нет, сказать правду он не сможет, язык не повернется. Версия такая: они с пацанами копались в гараже, ремонтировали тачку Киллы, выпили немного пива, потрепались, совсем забыли о времени. Вышли из гаража, уже утро.

Костян присел на подоконник, прикурил сигарету. Вода на кухне больше не лилась. В комнате пахло обойным клеем и олифой. Разобранная стремянка увешана рабочей одеждой маляров. Заляпанные краской куртки, майки, какое-то тряпье неизвестного назначения. Внизу стоят потрескавшиеся от старости две пары башмаков. Маляры со слезами на глазах выпросили у Кота три отгульных дня. То ли нашли денежную халтуру на стороне, то ли душа праздника попросила. Сегодня пятый день, а рабочих ну хоть с фонарями ищи. Только не поймешь, где потерялся их след.

Ремонт в квартире начался больше месяца назад. За это время тетя Тоня и Вадик, украинцы приехавшие в Москву на заработки, успели содрать старые обои, размыли и покрасили потолки, кое-как, сикось-накось положили в ванной кафель. Всего-то. А работы впереди еще непочатый край, конь не валялся, а маляры работали так, будто у них в конечностях стояли тормозные колодки.

Костян проклинал тот день, когда на строительном рынке увидел эту парочку и поверил басням о том, что Вадик с тетей Тоней, спецы высшей квалификации, в два счета сделают ремонт его запущенной холостяцкой берлоги. Недорого и, главное, очень быстро и качественно. Вот тебе и быстро. И качественно. Тетя Тоня, вечно стонавшая то ли от приступов радикулита, то ли от природной лени, мучимая подагрой и хронической простудой, едва шевелилась. Судя по этим стонам, она готова была вот-вот отбросить коньки, возложив хлопоты с похоронами и поминками на Кота. «Слушайте, если вы так плохо себя чувствуете, сходите к врачу, — как-то не выдержал Кот. — Пусть мазь пропишет. Стонать при мне — пустое дело. Я за радикулит малярам не доплачиваю. А лучше так: сразу получите инвалидность. Навсегда забудьте о работе, а по утрам в свое удовольствие растирайтесь скипидаром». Тетя Тоня сделала вид, что обиделась, дня три не разговаривала с хозяином, но стонать прекратила.

Вадик же интересовался не работой, а ценами на вещевых барахолках, прикидывая, какой товар нужно везти из Москвы, чтобы с выгодой загнать у себя на родине. Возвращаясь после очередной экскурсии на вещевой рынок, он долго жаловался тетке на неуступчивых московских продавцов, повторяя: «Если уж что везти отсюда, так это кроссовки. И спортивные костюмы. Кстати, я и себе костюмчик подобрал. С тремя полосками. Закачаешься». «Слушай, пан спортсмен, поработать нет желания? — спрашивал Кот. — Ты ведь маляр высшей квалификации. А не хрен в стакане. Где твоя рабочая гордость?». Кот смеялся, а Вадик, туго понимавший юмор, только кивал головой. Он тупо смотрел на ведро с краской, соображая, для каких целей предназначена эта жидкость и что нужно с ней делать. Так и не сообразив, понуро плелся на кухню пить кефир, жевать бутерброды и, глядя в окно, мечтать о будущих барышах.

Маляры растягивали удовольствие как могли. Видимо, надеялись перебиться тут до апреля, а там откроется строительный сезон. Заказов, а вместе с ними и денег, повалит столько, что можно будет выбирать халтуру на конкурсной основе. Кто больше заплатит и создаст «приемлемые» условия.

Услышав мелодию мобильного телефона, Костян вытащил трубку из кармана джинсов, болтавшихся на спинке стула. Голос Ивана Глотова был совсем близко, будто тот звонил из соседней квартиры:

— Я хочу узнать только хорошие новости, — предупредил Глотов. — Не огорчай меня.

— Все тип-топ, — ответил Кот. — Тачка на месте.

— Как все прошло? Без осложнений?

— Лучше не бывает, — соврал Костян. — Впрочем…

— Что «впрочем»? — насторожился Глотов.

— Впрочем, я насморк подцепил. До сих пор после ночной прогулки согреться не могу.

— Насморк — не дурная болезнь, — облегченно вздохнув, изрек Глотов и перешел к комплиментам: — Я же всегда говорил, что тебе это дело по зубам. Один раз высморкаться и забыть.

Костян хотел ответить, что так высморкался, что до сих пор опомниться не может.

— Господи, если бы ты меньше рассуждал и больше действовал, давно бы потерял счет деньгам, — талдычил Глотов. — Встречаемся сегодня в девять тридцать вечера. Ты еще не раздумал ехать вместе со мной?

— Не раздумал.

— Тогда одна просьба. Не тащи на встречу свою бригаду. Это может не понравиться покупателю. Ну, в том смысле, что ему не доверяют и все такое… Сам понимаешь. Он человек осторожный. Я бы даже сказал несколько старомодный. И вообще может испугаться до поноса, когда увидит твоих архаровцев. Я не хочу портить отношения, когда наше сотрудничество только начинается, только на рельсы становится. Возможно, нам с ним еще долго работать. Сто процентов, что будут новые заказы. Много новых заказов, очень выгодных.

Костян помолчал. Язык чесался ответить, что больше он не станет работать ни на Глотова, ни на Ольшанского. Провались они сквозь землю со своими выгодными заказами. Даже в том случае, если ему предложат более выгодные условия, он откажется. Костян продаст квартиру, как только найдутся покупатели, которых устроит его цена. А это случится со дня на день. Ну, если быть честным перед самим собой, называть не взятые с потолка, а реальные сроки, это произойдет через месяц. Возможно, через месяц с небольшим. Дней через десять Костян продаст свою любимую «субару легаси», навороченную полуспортивную тачку.

Покупатель есть, он в срочном порядке собирает деньги. У мужика башня повернута на спортивных тачках, двухгодовалая «субару» с форсированным движком и усиленной подвеской для него — голубая мечта, цель всей жизни. Кроме этой прозы в планах Костяна есть и романтическая страница: бракосочетание с Настей. Церемония состоится через три недели в местном загсе. Никаких подвенечных платьев, пышных банкетов, свидетелей с красными ленточками через плечо и прочей лабуды. Они просто распишутся и поставят в паспортах колотушки, а вечером посидят с друзьями в одной кафешке, где играют приличные музыканты, не разбавляют вино сивухой, а в сортире не предлагают купить дурь.

Как только Кот закруглит в Москве последние дела, он вместе со своей молодой женой навсегда уедет из России. Загранпаспорт с открытой шенгенской визой уже в кармане. И отъезд — дело решенное. Вопрос не подлежит обсуждению. Медовый месяц в Париже — это звучит почти гордо. А потом короткая поездка на побережье Португалии, недорогой отель в пригороде Порто или на Мысе Сан-Винсенти. Много солнца и моря, автомобиль напрокат, а в придачу низкие цены и отличные дороги вдоль всего побережья.

«Мерседес» Корзуна — последняя работа, выполненная в Москве. Финальный аккорд криминальной карьеры. Кот согласился на предложение Глотова, потому что в последнее время расходов много, с деньгами плохо, да и парням надо немного заработать. Дальше точка. Пауза длиною в жизнь. Интересно, какую рожу скорчит Глотов после этого сообщения? Может, слезу пустит от горя? Иван Павлович не уставал повторять, что надеется на длительное сотрудничество с Котом, мол, вместе они загребут вагон денег, даже больше. Глотов найдет в себе силы изменить жизнь. Для начала перестанет спать с потаскушками, посещать игорные заведения, близко не подойдет к ипподрому, даже немного отложит на старость, которая не за горами. А тут такая неприятность, такой жуткий облом.

— Понимаешь, о чем я? — повторил Глотов. — Возьми одного из пацанов. О’кей?

— А? Чего? — переспросил Кот, выпавший из разговора.

— Я говорю: возьми только одного из своих парней. А лучше — никого не бери. Когда меньше народу, легче договариваться. Если грамотно построить разговор, поторговаться, но без нажима… Возможно, тебе отойдет лишняя штука. Или полторы.

— Лады, — рассеянно кивнул Кот. — Нас будет двое. Так уж заведено. Мы не ездим на стрелки по одному.

— Черт с тобой. Записывай: улица Речников…

Глотов продиктовал адрес и дал отбой.

Глава четвертая

Костян вышел в тесную прихожую, в темноте споткнулся о спортивную сумку с инструментом, пневматическими ножницами и какими-то железяками. Сегодня, вернувшись под утро домой, он, бросил сумку в прихожей. Молния расстегнута, торчит рукоятка лехиной бейсбольной биты. До сегодняшнего дня Костян не замечал, чтобы Настя рылась в его вещах. Но если она все-таки увидела пневматические ножницы и биту… И так сказать нечего, а тут еще эта сумка.

Костян заперся в ванной, наспех побрился, сполоснул лицо. Через минуту он появился на кухне. Настя, протиравшая плиту, даже не повернулась в его сторону. Одета в брючный костюм, значит, уже собралась на работу, но не уходила, видно, дожидалась, когда Костян проснется и можно будет высказать все обиды. Он присел на табурет. Покашлял в кулак, мол, здесь я…

— Слушай, ты извини, что так вышло. Вчера в гараже засиделись. — Костян чувствовал, что врет неумело, убого. — Совсем забыли о времени…

Настя сняла фартук, повесив его на вбитый в стену гвоздь, махнула рукой. Она не ждала от Костяна ни правды, ни лжи. Она хотела выйти из кухни, но остановилась в дверях.

— Совсем недавно с тебя сняли судимость, — Настя обернулась. — И все начинается сначала? Ты обещал, клялся. Я завязал, я завязал… И что? Ни черта подобного. Не стану читать тебе нотации. Душевные разговоры пусть ведет с тобой заместитель начальника колонии по режиму. Той самой колонии, где ты скоро снова окажешься. Но знай: если что-то случится, твоя жизнь покатится под гору. И наверх уже не подняться.

— Но я…

— Я хочу тебя вытащить из этого болота. И есть единственный способ это сделать. Уехать отсюда, оборвать концы, оборвать знакомства. Пусть не навсегда уехать, хотя бы на пару лет. И тут подвернулся прекрасный вариант — есть возможность получить вид на жительство во Франции. Но ты упираешься изо всех сил. Почему, я не могу понять? Ты хочешь остаться, чтобы все это продолжалось?

— Мы уедем, — ответил Кот. — И все кончится.

— Ты обещал поговорить со своими парнями. С Киллой, Ошпаренным и Рамой. Обещал все им объяснить. Но не сказал ни слова. Правильно? Или я ошибаюсь?

— Просто случая не было. Для такого базара нужно время и место. Все никак не складывалось. Но я поговорю. Может, завтра. Как получится.

— «Завтра» твое любимое слово.

— А ты почему еще не ушла? — Костян неуклюже попытался повернуть разговор на другую тему. — Сегодня нет никаких мероприятий? Ну, с этими, иностранцами?

Настя, даже не удостоив Кота ответом, только покачала головой и вышла из кухни. Через минуту хлопнула входная дверь. Костян вытянул из пачки сигарету, прикурил и стал крутить на столе чайную ложечку, раздумывая, кого брать с собой на стрелку. Киллу? У него лучше получается махать бейсбольной битой, чем языком чесать. Петя Рама, пожалуй, подойдет. Он мужик представительный, весь из себя, если надо, умеет клиенту пыль в глаза пустить. Кроме того, знает любую мерсовскую модель, как свои пять. Залезет под капот, расскажет о достоинствах движка…

Но покупателя вряд ли интересуют технические тонкости. Он сам выбирал и заказывал тачку, поэтому знает все ее прибамбасы. Но если Рама все-таки начнет читать автомобильные лекции, его не остановишь даже силой. Пусть едет Ошпаренный. Он умеет поймать нить разговора, ввинтить ко времени нужное слово. Если возникнут осложнения… Стоп. Никаких осложнений не предвидится. Они просто отдадут тачку и получат лаве. Простое дело, проще некуда.

Телефон зазвонил в тот момент, когда Кот, решив подкрепиться, открыл дверцу холодильника.

— Константин, как хорошо, что я застала вас дома, — звонила Раиса Сергеевна Шаталова, риэлтэр, которая второй месяц искала покупателей на квартиру Кота. — Еще не забыли о моем существовании?

— Не успел. Последний раз мы беседовали два дня назад.

— Вот и хорошо, и чудненько! — «Чудненько» было любимым словом Шаталовой. — Наклюнулся один вариант. Супруги из Саратова хотят посмотреть вашу квартиру. Сегодня же вечером. В девять вас устроит? Прекрасные люди. Всю жизнь в провинции торговали рыбой. Кажется, не совсем свежей рыбой, — Шаталова засмеялась. — А вот сейчас решили перебраться в столицу. Открывают тут свое дело. Чудненько. Правда?

— Правда, — мрачно согласился Кот. — Рад, что на тухлой рыбе можно так подняться. Свое дело в Москве. Это не каждому дано. Но ближе к вечеру я должен уехать, срочное дело.

— Господи… Какие могут быть дела, когда вы продаете недвижимость? Чудненько… Перенесем встречу на завтрашний вечер. На семь часов у вас дела не намечены?

— Понимаете ли, — замялся Кот, — мои маляры куда-то пропали. Все бросили и смотались. Дела стоят на месте. Не квартира, а помойка. Стыдно не то что чужим людям показывать, тут самому находиться стыдно.

— Константин, вы меня разочаровываете, — вздохнула Шаталова. — Покупатели после вашего ремонта будут делать свой ремонт. Их интересуют квадратные метры, а не обои на стенах.

— Но квартира должна иметь товарный вид. Это закон любого бизнеса, иначе я буду вынужден снизить цену. Я заинтересованное лицо.

— Слушайте, ваша квартира — это не подарок судьбы. Не так просто найти покупателей на это, извините за выражение, убожество. А вы тянете резину. У меня такое впечатление, что вы просто не хотите ее продавать.

— Хочу, — вздохнул Кот.

— Когда вы наконец закончите свой ремонт?

— Завтра же я найду других мастеров, которые все сделают за неделю. Под страхом смерти.

— Хорошо, я позвоню через неделю. Вы меня расстроили, Константин. — Шаталова швырнула трубку. Кот захлопнул холодильник и, забыв о завтраке, пошел обратно в комнату, на ходу отключив мобильник. Голова с недосыпу дурная, тяжелая, пару часов здорового отдыха ему не помешают. Через несколько минут Костян, накрывшись с головой одеялом и поджав к животу колени, спал как убитый.

Сон приснился кошмарный. Даже не сон, а странное сплетение воспоминаний о прошлой жизни зэка в республике Коми под Интой, где Костян мотал срок, с новыми ощущениями и образами… Снилось, что он тянет последний год лагерной пятилетки. К этому времени Костян уже стал расконвоированным зэком, которому, если повезет, если есть наряд, разрешено днем покидать территорию промышленной зоны, чтобы поработать в поселке, где проживают семьи охранников, лагерного начальства и просто вольняшки. Ясно, когда до звонка остается всего несколько месяцев, человек в бега не уйдет. Значит, и конвой ему без надобности. Только людей попусту гонять.

Работы в поселке всегда по уши. Надо накормить скот, натаскать воды, порубить дрова, иной раз крышу починить или забор поправить… Да мало ли что. Работа не из легких, но Кот радовался, когда выпадал случай сходить в поселок. Значит, не придется целый день видеть рожи мужиков и вертухаев, не услышишь лай собак и матерщину охраны. В поселке есть с кем словом переброситься, а попадется добрая хозяйка, обязательно покормит.

Костяну снилось, что он, выписав бумагу у начальника отряда, шагал зимней дорогой через лес. До поселка три версты. Вокруг ни души, в воздухе висят снежные хлопья, ветер стих. А тишина такая, что слышно, как потрескивают на последнем весеннем морозце сухие ветви столетних елей.

Идти трудно, обрезанные сапоги с верхом из прорезиненного брезента и полустертой подметкой из искусственной кожи и картона скользят по дорожной колее, затянутой ледяной коркой и припорошенной серым подтаявшим снегом. Несколько раз он чуть не упал, но в последний момент, отчаянно взмахивая руками, как подстреленная птица крыльями, умудрялся удержаться на ногах. Изо рта вырывался прозрачно голубой пар, а под пидоркой голову щекотали капельки пота.

Костян даже позволил себе короткий отдых. Остановившись, медленно, себе в удовольствие, скурил сигарету, надолго задерживая в легких горячий дым. Бросил короткий окурок, постоял минуту и побрел дальше. Звук приближающегося грузовика Кот услышал издали, но не замедлил шага. В этом месте дорога, прорубленная через лес, сужалась и поворачивала направо. Мотор гудел на низких оборотах где-то совсем близко. Через минуту Костян увидел, как из-за поворота появился передок КамАЗа. Машина, груженная круглым лесом, шла медленно, тащила за собой тяжелый прицеп. Костян стал гадать, откуда и куда едет грузовик. Из леспромхоза? Так тот прекратил свою деятельность года три назад, когда в окрестностях не осталось деловой древесины, пригодной для масштабной промышленной заготовки. Кот решил, что лес рубит какая-то самодеятельная артель для собственных нужд или на продажу.

Расстояние между ним и грузовиком сокращалось. Чертыхнувшись про себя, Кот сошел на обочину.

Старый, прожженный на спине бушлат мешал движениям, а ноги в неудобных сапогах елозили по крошеву из снега и льда. Водителем почему-то оказался старый кореш Кота по зоне Евдоким Вяткин по кличке Вятка, одетый в новый черный ватник. Вятка поднял руку, приветствуя одинокого путника. Кот сунул руки в карманы, мрачно кивнул в ответ, мысленно посылая Вяткина куда дальше. Едет мимо и даже не остановится…

Грузовик миновал зэка, передние колеса прицепа поравнялись с Котом. Костян сделал еще пару шагов вперед и вдруг почувствовал, как заснеженная земля неожиданно сделалась мягкой, стала уходить из-под ног. Подметки заскользили по обочине, поехали вниз, в глубокую дорожную колею, прямо под задние колеса прицепа.

Кот не успел вытащить руки из карманов бушлата, плюхнулся на задницу, но продолжал скользить вниз, в дорожную колею. Еще не почувствовав боли, услышал сухой хруст костей. Задние колеса прицепа переехали ноги чуть ниже колен. Водитель, увидев в зеркале заднего вида, что произошло, резко утопил в полу педаль тормоза. Шедший на малой скорости грузовик, словно старый железный зверь, заскрипел всеми своими ржавыми суставами, задергался и остановился. Круглые баланы в прицепе тряхнуло, верхнее бревно сорвалось, стремительно полетело вниз, вперед комелем. Бревно летело точно на грудь Кота.

Инстинктивно он выставил вперед руки, которые в последнюю перед страшным ударом секунду все-таки вытащил из карманов. Так глупо, так бездарно умереть… Костян истошно заорал. Но вместо крика из горла вырвалось шипение. Костян взмахнул руками. Это был последний приступ отчаяния и боли. Костян заорал по-настоящему, в голос. Сырой хвойный лес без остатка поглотил человеческий крик. Через секунду десятипудовое бревно вдавило грудь человека в мерзлую землю.

Прошла секунда, другая, третья…

Странно, но Костян был еще жив. Он увидел ослепительно яркое весеннее небо. Увидел физиономию Вяткина, склонившегося над ним. Кажется, водила каким-то невероятным усилием сумел сдвинуть бревно с груди Кота и теперь тормошил его за плечи. Вятка плакал, понимая, что невольно совершил непоправимое, отнял у человека, своего старого кореша, жизнь.

— Эй, паря, что же ты… Что же, Костян… Только не помирай, — шептал Вяткин, давясь слезами. — Слышь, друг… Я за фельдшером враз сгоняю… Лепилу привезу. Он тебя, господи…

Кот помотал головой, стряхивая с себя клочья кошмара, и открыл глаза. Еще не до конца проснувшись, он сел на кровати, спустил вниз ноги. Кот не верил в вещие сны, дурные приметы и прочую белиберду. Но на душе почему-то сделалось гадостно и тревожно. Он набрал номер Ошпаренного.

— Ты готов? — спросил Кот.

— Уже час звонка жду. Ты дрых, что ли?

Костян не ответил.

— Сейчас заверну в гараж за тачкой, — сказал он. — Подберу тебя напротив метро ВДНХ. Минут через сорок.

— Постой, слышь… Я возьму с собой эту самую штуку? Ну, ты знаешь, что именно. Это не для телефона. На всякий случай. Карман не тянет.

— Ничего не бери. Дело верное и простое.

За окном смеркалось, принялся накрапывать дождь. Смачно зевнув, Кот посмотрел на будильник и стал собираться на выход, запоздало подумав, что за весь день даже пожрать не успел. Ладно, пару бутербродов он перехватит на ходу.

Глава пятая

Костян вошел в двести первый бокс гаражного кооператива «Восток», включил свет и запер дверь на засов. Осмотрев «мерседес», он остался доволен: на кузове ни царапинки, салон в идеальном порядке. Костян вытащил из-под верстака матерчатый тряпичный мешочек с пистолетом. Вставил в рукоятку снаряженную обойму. Номера мерина поменяли еще ночью, по дороге в Москву, поэтому Коту не пришлось задерживаться в боксе лишнюю минуту. Он выгнал машину из стойла, запер ворота.

Через пару минут мерс уже накручивал на колеса километры скользкой трассы. На улицах зажглись первые фонари, их золотые отблески плавали в мокром асфальте. Над проспектом Мира нависала огромная подкова гостиницы «Космос». Костян остановил машину, издали заметив одинокую фигуру Ошпаренного. Димон топтался на проезжей части, выглядывая в потоке машин белый мерс.

Упав на переднее сиденье, Ошпаренный сбросил с головы капюшон куртки, протер мокрое лицо носовым платком.

— Блин, ну и дождина разошелся, — сказал он. — А где остальные? Рама, Килла?

— Глотов слезно просил, чтобы на стрелку я приехал без провожатых. — Костян занял средний ряд и прибавил газу. — Но я решил взять тебя одного.

— Я знаю о Глотове всего ничего. Карточный игрок, которому вечно не везет. Когда нет денег, просаживает мелочь в игральных автоматах. Бабник. Имеет всех дешевых шлюх без разбора. Я наблюдал за ним, когда сидели в том кабаке. Он сдержаться не может, если видит юбку чуть выше колен. Рука сама к ширинке тянется. Расстегивает молнию и вытаскивает член с бородавкой. А у него семья, дети, внуки по лавкам…

— Надо так понимать, ты, праведник, девок не имеешь, — усмехнулся Кот. — И карты отродясь в руки не брал. А когда видел их в кино, уходил из зала.

— Не подкалывай. Не в этом дело. Ты же понимаешь, о чем я. Карты, девки… Не нравится мне этот чмошник. И точка. Ничего с собой сделать не могу. Темная личность, от него смердит неприятностями. Я это дерьмо за километр бы обходил. Где, на какой помойке ты нашел этого придурка?

— Глотова рекомендовал человек, которому я доверяю. У нас тут что, викторина с вопросами на засыпку?

— В следующий раз я не стану на него работать, — нахмурился Димон.

— В следующий раз мы так и поступки. Только ты для начала найдешь хорошего заказчика.

— Заказчиков много на «Жигули», и со сбытом проблем нет. Правда, какой с них навар… Увести жигуль — все равно, что нищего ограбить, — сказал Ошпаренный. — Никакого удовольствия, никакой эстетики. Это ниже нашего достоинства и квалификации. Пусть «Жигулями» занимается урла.

— Пусть занимается, — разрешил Кот.

Он давно заметил, что Ошпаренный слишком много болтает, когда здорово волнуется или боится чего-то. Чего он боится? Почему волнуется? Значит, не только душу Кота рвут недобрые предчувствия. И Димон чует: что-то неладно, что-то не склеится в этот промозглый туманный вечер, пойдет наперекосяк. И деньги, обещанные за мерина, может статься, уплывут, как дым с белых яблонь. Рассказать Димону о дурном сне? О том, как на лесной дороге Кот попал под прицеп грузовика, задними скатами ему раздробило ноги. А потом, полуживого, придавило баланом. Пожалуй, Димон не станет смеяться. Не тот случай. Но болтать о таких вещах перед делом язык не повернется.

Ошпаренный ерзал на мягком сиденье, морщил лоб, смолил сигарету и вздыхал глубоко, как ныряльщик перед погружением в воду.

— А почему он забил стрелу в этой жопе? — спросил Димон. — Вечер, чертов туман. Пригород Балашихи. Какой-то подземный гараж в недостроенном доме. Это стремно, подозрительно.

— Зато под крышей не капает.

Перестроившись в левый ряд, Кот утопил в полу педаль газа. Дождь хлестал по лобовому стеклу, но дворники справлялись. На выезде из Москвы окрестности окутал такой плотный туман, что фонари впереди идущей машины на расстоянии тридцати метров становились почти незаметными. Встречные тачки появлялись перед мерсом, пред самым его бампером, как привидения. И тут же исчезали. Проскочив пригород Балашихи, долго петляли по каким-то темным, узким улочкам. Пару раз останавливались, спрашивали дорогу у одиноких прохожих. Туман густел, холодало, а дождь не утихал.

— Больше спрашивать нет смысла. Я уже сообразил, куда пилить.

Костян свернул в узкий переулок, застроенный вросшими в землю домишками. Ни одного фонаря. В тумане тускло мерцали освещенные окна. Кот заложил еще один вираж, вывернул руль, чудом не сбив дворнягу, бросившуюся под колеса. Собака, тявкая, побежала за машиной, но быстро отстала. Кот сделал еще один поворот.

Дальше вместо асфальта тянулось месиво из грязи, перепаханное тяжелыми грузовиками. Кот остановился перед забором, сколоченным из почерневшего горбыля. Ворота настежь, возле бытовки с освещенными окнами стоял, пошатываясь на ветру, старик сторож в ватнике и треухе. На куске листового железа, кое-как прикрепленном на заборе, можно было разобрать надпись, выведенную маслом: «Жилой комплекс возводит СМУ треста…» Дальше не читалось, буквы заляпали то ли дерьмом, то ли грязью. Проржавевший железный лист дрожал на ветру — того и гляди отлетит от забора и грохнется на капот мерса.

— Кажется, здесь, — Кот опустил боковое стекло, мигнул фарами.

Старик с неожиданной резвостью сорвал с головы треух и замахал им, приветствуя гостей. Сторож оказался навеселе, ему нечем было развлечься. Костян подумал, что строители работают тут в одну смену, они довели здание жилого дома до шестого этажа, готов подземный гараж. Смена закончилась пару часов назад. Значит, во всей округе кроме этого полупьяного старика больше никого.

— Заезжайте, — крикнул сторож сильным, поставленным еще в самодеятельности голосом. — Ваш друг того… Уже приехал. С вас на опохмелку причитается.

Костян постукивал пальцами по баранке — он принял для себя решение. Если чему-то суждено случиться, пусть это случится с ним. Он повернулся к Ошпаренному и сказал:

— Вылезай, ты со мной не пойдешь.

— Тебя что, переклинило? — Димон выпучил глаза. — С какого хрена?

— Подробности письмом, — Кот сурово свел брови. — Дойдешь до конца улицы, поймаешь тачку. И чеши в Москву.

— Но почему…

— Я сказал — все. Хватит свистеть. Позже поговорим.

Димон выругался, и выбрался из машины. Ботинки утонули в жидкой грязи, он с силой хлопнул дверцей. Кот медленно тронул машину с места. В зеркальце заднего вида маячила фигура Ошпаренного. Он осторожно, чтобы не оступиться, брел вверх по улице, что-то бормоча себе под нос. Надо думать, не лирические стихи. Проезжая мимо бытовки, Костян притормозил, сунул в холодную руку старика мелочь.

— Благодарствую, — промямлил сторож.

Он уже не единожды опохмелился за долгий день и вечер и теперь пребывал в самом добром расположении духа. Тянуло на разговор, но из собеседников осталась только приблудная собачонка.

— Вот там, где фонарь горит, в аккурат съезд вниз, — показал пальцем дед. — Ну, в этот подземный гараж. Там на ночь свет не выключают. Места там много, но сразу найдете, что ищете. Только осторожнее, когда повернете…

Костян не дослушал, дернул с места, объехав грейдер и плиты перекрытия, сложенные штабелем, увидел впереди огоньки. Машина, миновав высокий пандус, покатилась вниз, в подземный гараж, на который пока не навесили створки ворот. Дед не соврал, гараж был освещен изнутри шипящими, как змеи, люминесцентными лампами, укрепленными под высоким сводчатым потолком. Вокруг полно строительного мусора, кучи битого кирпича, горы щебенки и песка. Потрепанный фордик Глотова стоял за несущей колонной. Костян подумал, что Ивану Павловичу, поскольку он занялся автомобильными делами, из соображений престижа пора сменить проржавевшую таратайку с помятыми боками на что-то более породистое.

Кот вытащил из-под сиденья пистолет, бросил тряпку на коврик, опустил ствол в левый карман кожаной куртки, поближе к сердцу. Вылез из машины, посмотрел на часы, отметив, что прибыл немного раньше срока. Глотов топтался возле колонны, насвистывая себе под нос невразумительную мелодию. Выглядел он паршиво. Физиономия помятая, будто на ней кто-то долго сидел, а потом сплясал чечетку. Морщины на лбу резко обозначились, под глазами залегли тени, а седые с голубым отливом волосы казались грязно-пегими.

— Ты один?

— Как видишь, — кивнул Кот.

Как всегда, Глотов бодрился, хотел казаться веселым и даже находчивым.

— Уже придумал, куда потратить деньги? — спросил он, протягивая руку. — Или еще только примериваешься?

— Разумеется, придумал. Осуществлю все свои несбыточные мечты, — отшутился Кот. — Для начала выкуплю из ломбарда любимые ботинки.

— Какая проза, тьфу, — Глотов не понял юмора, осуждающе покачал головой. — Убожество. Никакого полета фантазии. У тебя как со временем?

— Никак. Давно мечтаю хоть один вечер провести с невестой.

— А у меня с женой напряженка, хоть домой не приходи, — пожаловался Глотов. — Поэтому сегодня я отдохну от семейной идиллии. Сейчас получим бабки и, если хочешь, завернем в одно местечко. Тебе там понравится.

— Ты уж сам заверни в свое местечко, — покачал головой Кот. — Без меня.

— Как хочешь. Только потом не жалей и не завидуй. Есть такие девочки, что лярвы из «Плейбоя» в сравнении с ними это так… Отрыжка загнивающего капитализма. Кроме того, наши берут по-божески. Потому что совсем юные и деньгами еще не избалованы. Начинающие. Они так трогательны в своей неопытности.

Глотов расстегнул плащ, мечтательно закатил глаза к потолку, украшенному пятнами плесени и потеками ржавчины. Он поводил ладонью между ног.

— Да, сегодня я выпущу побегать своего хорька. В смысле, трахну клевую телку. А лучше сразу двух. Не дам заснуть им до утра.

Он натужно, с видимым усилием засмеялся. Видно, червяк беспокойства точил душу, оставляя на ее дне черную труху. Костян посмотрел на часы.

— Твой хрен уже опаздывает.

— Слышь, — Глотов поднял кверху палец.

Приближался шум автомобильного двигателя.

Ошпаренный шагал по темной грязной улице, проклиная все на свете. Кота с его закидонами, этот поганый городишко, этот вечер, дождь. Весь неудачный день. Утром Димон приехал на Старый Арбат, где договорился встретиться с неким Валерой по кличке Сифилитик, мужиком лет пятидесяти, который среди московских коллекционеров старинных виниловых пластинок считался едва ли не культовой фигурой. Он никогда не стриг засаленные патлы, одевался, как бомж, и питался отбросами, потому что каждую копейку тратил только на свое увлечение.

Поговаривали, что у Сифилитика одна из комнат квартиры, адреса которой никто не знал, битком, с полу до потолка, забита музыкальными раритетами. И все пластинки почти в безукоризненном состоянии. У него есть полное собрание «Битлз» той поры, когда вся четверка была еще жива и здорова. Есть весь винил «Роллингов», едва ли не полное собрание Элвиса. Димон мечтал купить или выменять у Сифилитика пару раритетов, но этот гад обманул, не явился на встречу. Мобильник коллекционера не отвечал. Ошпаренный полтора часа проторчал в забегаловке, набитой приезжими лохами, накачался пивом и ушел ни с чем.

А вечер оказался еще хуже. Костян выбросил его из машины на незнакомой окраине, где грязи по уши, нет ни пешеходов, ни машин. Ошпаренный медленно шагал вверх по улице, цедя сквозь зубы ругательства, когда в лицо ему ударил свет автомобильных фар. Выплюнув окурок, он натянул капюшон на лоб, остановился возле старого тополя.

Не сбавляя хода, черный джип промчался мимо. Димон видел, как тачка остановилась у ворот стройки. Из бытовки появился сторож, встал на пороге, снял шапку. С заднего сиденья вылез человек. Видимо, старик что-то сказал приезжему. Но человек не хотел базарить. Он резко выкинул вперед руку. За кисеей дождя Ошпаренный не мог толком разглядеть, что происходит у бытовки. Старик пропал из поля зрения. Человек сел в джип, машина, мигнув стоп-сигналами, поехала дальше, на территорию стройки.

В раздумье Димон вытащил сигарету, хотел прикурить, но ветер, налетавший порывами, гасил огонек зажигалки. Швырнув так и не зажженную сигарету в грязь Димон, побежал обратно вниз по улице. Высоко задирая ноги, он несся вперед, не разбирая пути. Миновав ворота, свернул к бытовке.

Дверь распахнута настежь, на коротком шнуре свешивается подслеповатая лампочка. В узком проходе между двумя крошечными комнатенками он увидел сторожа. Старик лежал на спине, разметав руки по сторонам. Лицо сморщилось, как подгнившее яблоко. Штаны задрались кверху, обнажив молочно-белые безволосые ноги. Димон перекрестился и шагнул вперед, споткнувшись о скомканную шапку, похожую на дохлую крысу. Рядом валялась вставная челюсть, выскочившая изо рта. Димон наклонился над телом.

Кажется, дед жив. Точно, жив. Из широко раскрытого рта сторож выдувал крупные кровавые пузыри. Беспородная собачонка, поджав хвост, стояла над хозяином. Лизнув старика в лоб и небритый подбородок, она посмотрела на Димона снизу вверх, будто ждала его помощи и защиты. Старик застонал, повел головой из стороны в сторону. Собака заскулила.

— Суки драные, — прошептал старик. — Креста на вас нет. За что? За что мне это? Дайте же опохмелиться инвалиду производства. А-а-а… Хоть пива…

Он снова застонал и вырубился. Видимо, человек, выскочивший из джипа, от души приложил сторожа кулаком или чем потяжелее. Когда дед очнется, а это случится нескоро, наверняка не вспомнит даже своего имени. Димон выскочил из бытовки и помчался в сторону недостроенного дома.

Глава шестая

С переднего сиденья джипа вылез мужчина лет тридцати пяти в коротком плаще цвета хаки, джинсах и ковбойский сапогах с кожаной бахромой и ушками. Ольшанский носил галстук, голубую рубашку в цвет глаз, вьющиеся каштановые волосы смазывал какой-то дрянью, но не машинным маслом и не вазелином. Волосы блестели и пахли морем. Он за руку поздоровался с Глотовым, крепко сжав ладонь, тряхнул руку Кота. Представился коротко: Виктор.

Следующие пять минут он сосредоточенно изучал «мерседес». Залез под капот, облазил салон, кажется, хотел убедиться, что на чехлах нет кровавых пятен. Заняв водительское место, осмотрел приборную доску, ласково погладил ладонью безупречно отполированную деревянную панель, потыкал пальцами в кнопки бортового компьютера. Окончательно убедившись, что пригнали ему не рыдван с европейской свалки, а новенький мерс с шестисотым движком, вылез из машины и сунул нос в багажник. Он не задавал вопросов, видимо, берег их напоследок. Пока Ольшанский инспектировал машину, его люди выгрузились из джипа.

Трое парней, включая водителя, похожего на попугая, обутого в ботинки на высокой платформе, мерили шагами пространство подземного гаража. Они молчали и переглядывались. Костян, скрестив руки на груди, молча наблюдал за происходящим.

— Хорошо, — бросил Ольшанский.

Захлопнув крышку багажника, он приблизился к Коту. Остановился в двух шагах от него, засунул руки в карманы плаща. Глотов, прикурив сигарету, так внимательно смотрел себе под ноги, будто увидел на грязном бетоне китайские письмена.

— Ты хочешь получить расчет? — спросил Ольшанский. — Прямо сейчас?

— Мы так договаривались, — кивнул Кот.

— Хорошо, — повторил Ольшанский. — Сделаем, как скажешь. Только… Небольшая заминка. Сущий пустяк. Видишь вот этого человека? Точнее, этот кусок навоза, который вывалился из задницы больной коровы?

Он указал пальцем на Глотова. Тот еще ниже опустил голову. Ссутулился и, бросив окурок, раздавил его каблуком.

— Он работал на меня. Ну, какое-то время, пока ему за воровство не прищемили хрен. Короче, он имел доступ к наличке. И обворовывал меня. Потихоньку, не торопясь. Он не откладывал деньги на черный день, на старость. Просирал бабки на ипподроме и в катранах.

— Я хотел все вернуть, — Глотов попятился назад. — Я бы так и сделал. Мне нужно было время.

— Заткнись, тварь, — поморщился Ольшанский. — Держи пасть на замке. А когда кражу обнаружили, оказалось, что с Глотова нечего взять. Костюм, пара ботинок и еще та ржавая помойка под названием «форд». Вот и все его имущество. У него даже квартиры нет. Снимает какой-то угол на выселках. Потому что квартиру он тоже просадил. Неизвестно где и неизвестно как.

— Это не мои дела, — ответил Костян.

Пальцами правой руки он расстегнул верхнюю пуговицу куртки. Одно движение, и рукоятка пистолета окажется в его ладони.

— Я пришел за деньгами.

— Мы это решим, — пообещал Ольшанский. — Но сначала дослушай. Глотов ползал на коленях, умолял дать ему шанс. Он найдет человека, который приведет новый мерс. Тем самым наш Иван Павлович снимет с себя часть долговых обязательств. А потом еще что-нибудь придумает. Теперь понимаешь? Глотов подставляет тебя, а сам списывает свой должок. Ты совсем не разбираешься в людях, если связался с этой поганкой.

Глотов достал из кармана мятый носовой платок. В гараже было холодно, но на лбу у него выступила испарина, мутная капля пота повисла на кончике носа. Он стоял, ссутулив плечи, вытирал лицо платком и ждал, когда Ольшанский вынесет приговор. Возможно, оправдает подчистую. Приступы великодушия с хозяином случались и прежде. В добрую минуту он мог простить почти все. Хамство, грязные интриги, даже растрату денег. Возможен другой вариант… Но об этом не хотелось думать…

Два парня из охраны Ольшанского подошли к Коту, встали справа и слева. В затылок ткнулся ствол пистолета. Это водила джипа зашел с тыла.

— Подними ручонки, паш-шкуда, — скомандовал из-за спины водитель.

Этот попугай, носивший ботинки на платформе, к тому же оказался шепелявым. Зубов у него, что ли, не хватает? Или это с рождения? Или испугали в детстве?

— Только не дури. Курок на боевом взводе. Предохранитель ш-шнят. Мне ош-штается согнуть палец. И пуля ош-штынет в твоей башке.

— Ош-штынет… — передразнил Кот и молча поднял руки.

Охранники Ольшанского расстегнули ему куртку, выудили из внутреннего кармана пистолет Макарова. Потом ощупали всего, вывернули карманы, проверяя, нет ли кастета или бритвы. Когда унизительная процедура обыска закончилась, разрешили опустить руки.

— Макарон? — Ольшанский взвесил на ладони пистолет Макарова, передернул затвор, досылая патрон в патронник. — М-да… Ты пользуешься такой хренотой? И еще считаешь себя крутым гангстером?

— Стреляю по банкам.

— А мне и в людей доводилось, — печально улыбнулся Ольшанский.

Он приподнял ствол, повернулся в полоборота к Глотову. Иван Павлович, бешено озираясь по сторонам, отступил на шаг. Он искал спасения, но видел только кучи строительного мусора, три автомобиля и пистолет в руке Ольшанского. Грохнул выстрел, эхом прокатился под сводчатым потолком. Глотов рухнул на колени, уперся ладонями в пол. Пуля, не задев кость, навылет прошила икроножную мышцу, вырвала клок мяса. Левую ногу жгло так, будто в нее всадили острый металлический прут. Штанина, быстро пропитавшись кровью, сделалась тяжелой и горячей. Глотов, стоя на четвереньках, тихо, по-собачьи выл.

— Заткнись, дерьмо, — кто-то подскочил к Глотову и ударил носком ботинка в лицо.

— Честно говоря, идея Глотова с «мерседесом» мне понравилась, — как ни в чем не бывало продолжал Ольшанский. — Это остроумно. И мерс мне, как солидному человеку, действительно нужен. Поэтому, так и быть, я его забираю. Ты не возражаешь?

Костян молчал, потому что крыть было нечем. Разумеется, он не возражает. Его развели и кинули, как последнего лоха.

— Разумеется, — он заглянул в глаза Ольшанского. Глаза поменяли цвет, из голубых сделались темно-серыми, как свинец. — Глотов говорил, что ты в Москве недавно. Так вот, ты плохо начинаешь на новом месте.

— Ты угрожаешь? — неожиданно заорал Ольшанский. — Ты, сраный урка, угрожаешь мне?

— Нет, я объясняю. Если ты заберешь тачку и оставишь меня здесь живого, жди неприятностей. Если ты грохнешь меня, значит, жди большой беды. По-другому не будет. Поэтому сделаем так: ты отдашь бабки, и мы разойдемся. По-хорошему.

— У меня их нет. Забыл снять с банковского счета. Память подвела.

Ольшанский через силу улыбнулся, поглядел по сторонам, хотел, чтобы эту улыбочку видели его парни. Он отвел локоть назад, резко, со всей положенной от природы силой, выбросил руку вперед, ударив Кота стволом пистолета в печень. Костян отступил на шаг, но устоял на ногах. Ольшанский ударил стволом под сердце. Боль, как молния, прошила тело сверху вниз, до самых пяток. На мгновение мир погрузился в темноту. В этой темноте заплясали оранжевые козявки.

— Ты просто ворюга, поганая дешевка, — брызгая слюной, прокричал Ольшанский. — Ты ни на что не способен. Все, что ты умеешь, — увести чужую тачку. И сбросить ее за копейки. Если повезет. Но сегодня не твой день. У меня есть принципы. Например, такой. Если вещь можно взять бесплатно, я и не плачу ни гроша. А зачем?

Костян терпел. Хотелось схватиться за грудь и живот, согнуться пополам, но он пересилил себя, лишь до крови прикусил нижнюю губу. Показывать свою слабость этим говнюкам — слишком много чести. Он вспомнил тот самый сон, что видел сегодня днем. Вот и говори после этого, что вещие сны туфта на машинном масле. Что-то тяжелое, кажется, кулак с зажатой в нем свинчаткой, влепился ему в ухо.

Костян вскрикнул.

Новый удар кулаком в нижнюю челюсть уложил его на пол, на подстилку из гравия и кирпичных осколков. Чей-то башмак придавил ему горло. Извернувшись, Костян скинул башмак, перекатился на бок. Но тут же на него снова обрушились пинки и удары по голове.

— Вставай, скотина, — крикнул Ольшанский. — Ну же… Встань. Я хочу посмотреть, какой ты жалкий поц.

Ошпаренный лежал на куче гравия в дальнем углу подземного гаража. Справа строители оставили вентиляционные короба, отбрасывающие густую тень. Димон наблюдал за тем, что происходит в двух десятках метров от него, не рискуя быть замеченным. Он проник в гараж не через ворота, обошел недостроенный дом сзади, наткнулся на вход в подвал. Спустившись вниз по осклизлым ступенькам, долго блуждал в темных коридорах.

Наконец в одном из технических проходов он увидел тусклый свет. Через пару минут Димон оказался в гараже. Услышав голоса и сухой хлопок выстрела, повалился на гору щебня, закрытую вентиляционными коробами. Пополз вверх на брюхе. Теперь он мог видеть все, что происходило внизу.

Ольшанский и его люди топтались возле Кота. Между стареньким «фордом» и несущей колонной на карачках стоял Глотов. Он хватался за простреленную ногу, вытирал окровавленные ладони о плащ, тихо подвывая, размазывал по лицу слезы. От этого воя по спине пробегал холодок, начинался какой-то странный зуд между лопатками.

В первую же минуту Димон понял, что дело дрянь. Сбылись худшие опасения. Кажется, Коту крепко достанется, и хорошо, если все кончится малой кровью. Хорошо бы так… Глотова уже ранили и, похоже, на этом не успокоятся. Мерса не видать как своих ушей. Ну, и хрен с ним. Это всего лишь железо. Но как вытащить из этой каши Кота?

Ошпаренный лихорадочно соображал, искал выход. Но выхода не было. Костян сам запретил ему брать с собой пушку. А Димон, дурак, развесил уши, не захватил ствол. Мысли путались.

Итак, в кармане куртки мобильник. Можно осторожно выбраться отсюда тем же маршрутом. И позвонить. Но куда? Кому? В ментовку? Не самая блестящая идея. Звать на помощь Леху Киллу и Петю Раму уже не имеет смысла. В лучшем случае они окажутся здесь через час с лишком. Если вообще найдут эту улицу и этот клятый гараж. К тому времени все будет кончено.

Так что же предпринять? Схватить арматурный прут и попереть с ним на стволы? Чушь. Лежать и смотреть, как пропадает Костян? Лежать и смотреть… Хуже этого ничего не придумаешь, но и лучше ничего не придумаешь. От сознания собственной беспомощности кружилась голова, к горлу подступала тошнота. Выходит, он вернулся только затем, чтобы увидеть своими глазами все, что тут произойдет? Увидеть и ничего не сделать.

Димон зажал ладонями уши. Он больше не мог слушать надрывные стоны Глотова.

Надо встать… Кот пытался оттолкнуться руками от пола, подняться, но только исцарапал ладони. Кто-то пнул его в грудь носком ботинка, кто-то ударил кулаком по лицу. Мир плыл перед глазами, изо рта на грудь бежал тонкий кровавый ручеек, а руки сделались непослушными и тяжелыми, будто к ним привязали пудовые гири. Наконец, попытка удалась, Кот сел на бетонный пол. Ольшанский засмеялся, кто-то плюнул сверху… Молодчик из людей Ольшанского, выскочив из-за спины хозяина, снова ударил Кота в грудь твердым, как гранит, рантом ботинка. И тут же влепил тяжелым кулаком в ухо.

Костян спиной повалился на битый кирпич, сквозь туман, плывущий перед глазами, старался разглядеть рожу того ретивого гада. Кожаный прикид, узкий лоб, глубоко спрятанные глаза дегенерата, темная родинка между губой и основанием носа. Сутулит спину, на безымянном пальце массивная золотая печатка. Если какой-то человек действительно произошел от обезьяны, то это как раз он. Кот, оттолкнувшись локтями, сел. Он старался решить для себя, велики ли его шансы выжить. Как ни прикидывай, выходило, что шансов мало. Или почти нет.

— Жри, — заорал Ольшанский, пытаясь запихнуть в рот Кота мятую долларовую купюру. — Ну, сука, жри… Ты ведь этого хотел. Этого хотел, я спрашиваю? Отвечай!

Парни, обступившие Кота со всех сторон, переглядывались и ржали в голос. Не сдерживая веселого настроения, пинали его по бедрам и коленям. Сзади водила несколько раз вмазал ногой по почкам. Кто-то сжал голову Кота, чьи-то руки разжали челюсть. В рот запихали долларовую бумажку, скатанную в шарик. Затем еще одну…

— Ты же этого хотел, чувак, — надрывался Ольшанский. — Ты пришел за деньгами. Получи расчет. Жри свои бабки. Парни, только без насилия. Я не люблю насилия. Просто помогите человеку, он не может проглотить лаве. Тебе нужна запивка? Жалко, воды нет. Но, если хочешь, я поссу тебе в рот.

На нижнюю челюсть, на подбородок продолжали давить с такой силой, что Костян не мог закрыть рот, уже полный мятых долларовых банкнот. Он кашлял, старался языком вытолкнуть деньги наружу, вытащить их руками. Но кто-то сзади выкрутил предплечья, надавил коленом на шею. Кто-то, мертвой хваткой вцепившись в волосы, задрал голову Кота, и все совал в открытый рот новые бумажки. Все совал.

— Жри, жри…

Костян вырывался, мотал головой, старался боднуть ближнего к себе противника лбом в промежность. Но получалось вяло. Кот лишь мотал головой взад-вперед и мычал, как корова, которую ведут на бойню. Кровь, заполнившая рот и пазухи носа, мешала дышать, глаза вылезали из орбит, а лицо приобретало мертвенный синеватый цвет. Кажется, это унизительная экзекуция никогда не кончится.

— Жри, — орал Ольшанский. — Жри, сука… Подавись.

Слушать вопли впавшего в истерику Ольшанского не было никаких сил. Костян плохо соображал, что происходят, чего хотят Ольшанский и его прихлебатели. Грохнуть Кота? Они могли пустить пулю ему в лоб еще пять, десять минут назад. Поучаствовать в этом представлении с долларовыми банкнотами?

— Хватит, — вдруг крикнул Ольшанский. — Вам бы только хорошего человека обидеть. Ну, какого хрена вы ржете? Чего тут смешного? Оставьте его.

Он шагнул вперед, провел ладонью по волосам Кота. Смех, гул голосов стихли. Парни отступили от своей жертвы.

— Досталось человеку ни за хрен собачий, — Ольшанский покачал головой. — Хотели посмеяться, но шутка получилась неудачная. Извини, мужик, что так вышло. Забудем?

Кот стоял на коленях, выплевывая изо рта слюнявые бумажки.

— Времена сейчас тяжелые, — продолжил Ольшанский. — А юмора не хватает. Видишь мою бригаду, какие из них юмористы?

Ольшанский обвел взглядом своих приятелей, криво усмехнулся. Переложил оружие в правую руку и, широко размахнувшись, со всей силы саданул им по затылку Кота. Кто-то засмеялся, кто-то скорчил плаксивую рожу. Костян упал на грудь, провалившись в бездонный колодец темноты.

Иван Глотов перестал выть и стонать. Он стоял на коленях, забыв обо всех унижениях, о своей боли, о простреленной ноге. Из рассеченной брови капала кровь, заливая левый глаз. Но он не обращал внимания на такие пустяки. Он думал о главном. А главное сейчас — спастись, выжить. Из внутреннего кармана пиджака он вытащил цветную фотографию светловолосого мальчика лет шести в матросском костюмчике. На обратной стороне карточки крупными неровными буквами было выведено: «Любимому дедушке от Пети».

— Я боюсь боли, — путаясь в словах, повторял Глотов. — Я боюсь боли… Это мой внук. Пожалуйста. Я уеду отсюда навсегда. Я еще пригожусь. У меня есть немного денег. Пожалуйста, я ранен…

— Не ври, не так уж тебе больно.

Ольшанский стоял над Глотовым, вглядываясь в его синюшное лицо, вылезшие из орбит глаза, в фотографию внука. Перекладывая пистолет из руки в руку, он, казалось, раздумывал, как поступить.

— Прошу… — всхлипывал Глотов. — Не за себя. Ради внука. Он хороший мальчик. Если меня не станет, кто позаботится о Пете? У него нет отца. Мать шляется по кабакам. Ей плевать на ребенка. Господи, Виктор Иванович, я вам ноги мыть буду…

Ольшанский, словно подводя итог своим раздумьям, плюнул на пол. Опустил пистолет в карман плаща.

— Ладно, не унижайся, — он брезгливо поморщился. — Только ради него, ради этого пацана… Паскудный у него дед. Зато живой.

— Спасибо, Виктор Иванович, — Глотов заплакал. — Я вас… Я за вас в огонь и в воду…

— Живи, — процедил сквозь зубы Ольшанский. — Но, как говорится, помни. И не меня благодари. Не надо. Я этого не люблю. Его, внука, благодари.

Глотов сделал попытку на коленях подползти к своему хозяину, поцеловать ему руку. Но Ольшанский отступил на пару шагов, брезгливо спрятал руки за спиной.

— Все, парни, по машинам, — скомандовал он. — Гена, мобильником не пользуйся. Остановишься у бытовки, где валяется тот старик ханыга. Там протянут кабель, значит, должен быть и телефон. Позвонишь в местную ментовку. Скажешь, что зашел справить нужду в подземный гараж на улице Речников, в недостроенный дом. А там труп. Еще теплый. Видимо, бандитская разборка или что. Пусть срочно выезжают. И положишь трубку.

Натянув на правую руку перчатку, Ольшанский вытащил из кармана пистолет. Глотов стоял на коленях. Не в силах унять слезы, он всхлипывал, еще до конца не веря в свое чудесное спасение. Ольшанский приподнял ствол и от бедра трижды выстрелил в залитое кровью лицо Глотова. Протерев пистолет носовым платком, он подошел к Коту и вложил ствол в его правую руку. Затем оглянулся по сторонам, сел в джип, хлопнул водилу по плечу.

— Трогай.

Следом, подняв облако въедливой цементной пыли, из гаража выскочил «мерседес». Через несколько секунд все звуки стихли.

Ошпаренный выбрался из своего укрытия. Мельком взглянул на Глотова. Широко расставив ноги, он лежал грудью на бетонном полу. Голова повернута набок. Глаза закатились, рот казался неестественно огромным, а подбородка просто не было на месте. Пуля девятого калибра, выпущенная почти в упор, вырвала нижнюю челюсть. Фотография внука плавала в луже крови. В свете люминесцентных ламп лужа отливала насыщенным голубовато-синим цветом.

Димон подскочил к Коту, взял пистолет и сунул его во внутренний карман куртки. Похлопал Костяна по щекам. Никакой реакции. Ухватив Кота за плечи, попытался приподнять его.

— А ты тяжелый, — прошептал Ошпаренный. — Ну, бляха, если я тебя допру на себе хотя бы до забора…

— Ай, — прошептал Костян. — Башка… Меня что, поезд переехал?

Через пару минут Димон тащил Кота по узкому темному коридору к запасному выходу. На улице стало немного легче. Утопая в грязи, натыкаясь на битые плиты и кирпичи, кое-как дотюкали до вросшего в грязь трактора на гусеничном ходу. Передохнули минуту. Костян пытался собраться, переборов головокружение, стал сам перебирать ногами, даже ни разу не упал. Ошпаренный, усадив Кота на гусеницу трактора, вытащил мобильный телефон, набрал номер.

— Ты сейчас где? — прокричал он в трубку, услышав голос Лехи Киллы. — Не слышу… Громче. Тогда вот что, садись в тачку и дуй к Балашихе. Там указатель на въезде в город. Развернешься и остановишься напротив нет

— Чего случилось?

— Подберешь нас с Котом.

— Где вы? Я могу подъехать на место.

— Сам не знаю где. На какой-то долбаной стройке в Балашихе. На какой-то улице. Речников или говнюков… Тут темно, как у негра… И ехать сюда уже нельзя.

— Ты чего мелешь? Вы как, вмазали по пузырю, что ли? Дай мне Кота.

— Пошел ты! У нас менты висят на заднице, — пролаял Димон. — Вот-вот прихватят. Кот сейчас не в форме. Леха, скорее… Ноги в руки и в Балашиху. На полном газу.

Стометровку до тыльной стороны забора прошли минут за десять. Где-то вдалеке уже запели сирены милицейских машин. Через лаз в заборе выбрались на тропинку, петлявшую вдоль кочковатого пустыря. В темноте наверху гудели провода высоковольтной линии. На открытом месте туман немного рассеялся, стали видны окна трехэтажного дома, фонарь у дороги. Выбиваясь из сил, Димон шагал вперед, подставляя плечо Коту, ноги которого заплетались в косичку.

Дорога оказалась пустой. В палисаднике возле дома стоял москвичонок, которому подпорки из деревянных чурбанов и кирпичей заменяли колеса. Ошпаренный пытался усадить Кота на бордюрный камень, но Костян почему-то не хотел садиться. Теперь он уже мог без посторонней помощи стоять на ногах, но гнулся даже от порыва ветра, готовый вот-вот грохнуться на асфальт. Костян взмахивал руками при каждом шаге, хватался за голову, в который раз проверяя, цела ли затылочная кость, не хрустит ли, как сухое печенье.

— Черт, черт, — повторял Ошпаренный. — Бляха, черт…

Наверняка менты уже нашли в бытовке избитого пьяного сторожа, от которого не добились ни одного вразумительного слова. Затем спустились в подземный гараж. И теперь, обступив труп Глотова со всех сторон, вызывают на место дополнительные патрули, прокурора и бригаду криминалистов. Скоро сюда понабежит столько ментов, что спрятаться будет негде. Они прочешут мелким гребнем всю округу. Надо уходить. Но как? На своих двоих с Котом на загривке, пожалуй, и до ближайшего поворота не дотянешь.

Запоздало вспомнив про пистолет, Ошпаренный вытащил его из кармана, осмотревшись по сторонам, заметил решетку ливневой канализации. Присев на корточки, просунул пистолет между железными ячейками, разжал пальцы. Было слышно, как ствол упал в воду. Пушку унесет потоком, затянет донными отложениями. Ищи ее в этом дерьме…

Автомобильные фары выхватили из темноты фигуру Кота, стоявшего посередине дороги. В грязной кожанке, штанах, пропитавшихся цементной пылью, он напоминал бомжа, вылезшего из канавы. Ошпаренный рванулся к Коту, остановился рядом с ним, перевел дух. Слава Богу, тачка не ментовская. Какой-то чайник на серебристой «нексии» чешет домой или к бабе. Димон выступил вперед, в темноте споткнулся о кирпич, валявшийся на дороге. Расставив руки в стороны, застыл на месте, перекрывая чайнику дорогу. Скрипнули тормоза, машина остановилась. Сидевший за баранкой мордастый мужик опустил боковое стекло.

— Тебе что, парень, на этом свете скучно стало? — спросил он. — Тут, мать твою, проезжая часть, а не бульвар.

— Мужик, выручай. С другом плохо. Сердце прихватило. Подвези до выезда из города.

Димон вытащил деньги, попытался сунуть их водиле, но тот отпихнул от себя протянутую руку.

— Да ты на себя посмотри и на друга своего. — крикнул водила. — Я обоссанных алкашей в чистую машину не сажаю. Убери свои бабки. И уйдите с дороги. Оба. Ну, в две секунды.

— Мужик, ты серьезно заработаешь…

— Я сказал: уйди, — прорычал водитель. — Иначе на хрен перееду. И жалуйся потом хоть прокурору.

Понимая, что переговоры зашли в тупик, Димон отскочил назад. Подхватил с асфальта грязный кирпич, поднял его над головой. Замахнулся, целя в лобовое стекло.

— Только дай задний ход, — крикнул Димон. — Только попробуй.

Водила оказался не из трусливого десятка.

Он не мог пожертвовать лобовым стеклом новенькой машины.

— Ну, скотина, не обижайся, — мужик толкнул дверцу плечом. Он даже монтировку не прихватил, решив, что этого пьяного таракана раздавит левой лапой. — Я предупреждал, тварь. Теперь береги яйца.

Он вылез из машины и двинулся на Димона, непроизвольно отступившего назад. Водила был выше на полбашки, весил не меньше центнера, руки здоровые, как тракторные сцепы. Если попадешь ему на кулак, пожалуй, без рогов останешься. Времени на раздумья не осталась. Димон метнул кирпич в колено противнику, но попал ниже, в голень. Водила вскрикнул, согнулся, ощупывая поврежденную ногу. Ошпаренный вытащил из кармана связку ключей, сжал ее в кулаке.

Прыгнув к противнику, с разворота въехал ему в ухо. Водилу шатнуло в сторону. Он устоял на ногах, но потерял ориентацию в пространстве, а вместе с ней способность к сопротивлению. Димон снова ударил его. Мужчина опустился на асфальт, Димон, махнув прямой ногой, достал его ударом в подбородок. Финальная точка. Все кончено. Водила рухнул спиной на дорогу, открыл рот и протяжно застонал.

Наклонившись над ним, Димон ощупал карманы, нашел мобильник. Бросив трубку на дорогу, раздавил ее подметкой башмака. Чтобы, когда очнется, в ментовку не звякнул.

Через несколько секунд Димон затолкал Кота на заднее сиденье, сел за руль и рванул с места.

Часть вторая

Карамболь от лоха

Глава первая

Леха Килла добрался до охотхозяйства, где егерем работал отец, когда позднее серенькое утро уже незаметно переродилось в такой же серый день. Иногда солнце, появляясь в просветах туч, зависало над лесом, бросая на землю негреющий свет. И снова пропадало. Моросил дождик вперемежку со снегом, влажный ветер дул с юга, принося с собой новые тучи.

В этой глухомани, на границе Тверской и Смоленской областей, было холоднее, чем в Москве. Леха выключил двигатель «субару», вытащил из багажника сумку и по извилистой тропке зашагал к дому егеря. Над старым домом, скатанным из круглого леса и крытым листовым железом, уже проржавевшим, поднимался серый дымок. Поодаль на взгорке стоял гостевой дом, где останавливались охотники. Двухэтажный, с резными наличниками, высокой мансардой, черепичной кровлей, в сравнении с охотничьей избушкой этот домина казался дворцом. Над крышей гостевого дома тоже вовсю пыхтела кирпичная труба с флюгером в виде черного кота. Егеря днем топили печь, значит, сегодня сюда должна приехать какая-то важная шишка, популять из ружья.

За Лехой увязалась серая овчарка с черной грудью. Собака помахивала хвостом, признав своего. По вымощенной плитами дорожке он дотопал до егерского дома, толкнул дверь, обо что-то споткнулся в темных сенях, прошел в комнату. Отец, одетый в старый свитер, продранный на локтях, ватные штаны и высокие ботинки армейского образца, сидел у печки.

Приоткрыв заслонку, грел у огня ладони. Видно, только вернулся из леса.

— Какими судьбами? — увидев сына, Владимир Николаевич поднялся с табуретки.

— Тебя решил проведать, — соврал Килла. — Как, думаю, ты тут пыхтишь. Надо бы заехать. И заехал. Для бешеной собаки сто верст не крюк. Даже двести.

Леха поставил на табурет спортивную сумку, вывалил из нее на стол батон сырокопченой колбасы, сосиски в целлофановом пакете и половину головки «Российского» сыра.

— Спасибо, — улыбнулся отец. — Но ты, наверное, забыл: у меня день рождения летом.

— Я все помню, — ответил Леха. — И еще одно дело наклюнулось. У тебя нет той микстуры, то есть настойки, которой я лечился в прошлом году. Ну, когда с дерева грохнулся и почки зашиб.

Леха путано наплел отцу, что на его друга Костю, возвращавшегося вечером домой, якобы напали какие-то придурки, видно, наркоманы, которым не хватало на очередную порцию дури. Вытащили бумажник, а его отделали. Теперь друг мучается с почками. А московские врачи — олухи и дармоеды. Выписали левые пилюли, и все лечение. Какой с этих врачей толк…

Владимир Николаевич кивнул, вышел в соседнюю комнату, вернулся с двухлитровой бутылью с серым осадком на дне. В бутыли плескалась коричневая жидкость, напоминающая перебродивший квас.

— По полстакана три раза в день. Она на спирту.

— Помню.

Леха бережно, как младенца, принял бутылку, завернул ее в газету и уложил в сумку. Когда перекусили московскими деликатесами, глотнули чаю, отец отошел к окну и долго разглядывал машину, на которой прикатил сын. Словно что-то вычислял про себя.

— Твоя? — снова усаживаясь за стол, спросил отец.

— Нет, — помотал головой Леха. — Костян дал к тебе съездить. Ну, тот самый мужик, которого хулиганы отделали.

— Костян дал, — как эхо повторил отец.

Его лицо без всякой причины вдруг стало печальным, а глаза тусклыми. Он сидел на табуретке, поставив локти на стол, и о чем-то думал. На его продубленном ветрами смуглом лице выступили пятна румянца.

— Тебе надо на работу устроиться, — сказал Владимир Николаевич. — На нормальную работу. Ты взрослый мужик. А болтаешься, как карась на уде. Никак не приткнешься.

Про работу отец поминал и в прошлый раз. И в позапрошлый. Он любит изрекать прописные истины: надо работать, надо учиться, надо стараться и стремиться. Только вопрос: кому нужны Лехины старания и стремления? Тошно все это слушать, но приходится. Килла редко видится с отцом, поэтому слушает эту муть, делая вид, будто мнение отца для него хоть что-то значит.

Владимир Николаевич мучается тем, что Леха без его отцовского глаза, без его помощи пропадет в Москве. Свяжется, а скорее, уже давно связался с людьми, которые сломают его молодую жизнь, как зубочистку. А отец месяцами безвылазно торчит здесь. Нет у него ни жилья в столице, ни московской прописки. После развода он просто затолкал шмотки в рюкзак и уехал к своей матери в Торжок. Проболтался там пару месяцев без работы, потом какой-то приятель помог устроиться здесь, в охотхозяйстве. Сколько лет прошло, как мать с отцом разошлись? Пять? Или семь? Бежит время. Точно уж не вспомнить.

— А что это за парни… Ну, с которыми ты… Которые тебе такую дорогую машину дают в нашу-то глушь ездить?

— Ты хочешь спросить, что они за люди? — Леха пожал плечами. — Ну, они обычные парни. То есть, они хорошие люди.

— Дай Бог, — отец вздохнул, понимая, что правды от Лехи все равно не добиться. — Ты ведь у меня единственный сын. Я не хочу, чтобы…

— Батя, не надо, — Леха прижал ладонь к сердцу. — Уши вянут.

— Нежные у тебя уши, — сказал отец. Помолчал и с показным равнодушием задал свой всегдашний главный вопрос: — А как мать?

— Ничего, не болеет, — ответил Леха, подумал секунду и приврал, решив, что отцу будет приятно это услышать: — Как раз на днях тебя вспоминала. Говорит: ты бы к отцу съездил. Мол, как он там. Беспокоится за тебя.

Отец вздохнул, сунул в рот папиросу и задымил. Сколько лет прошло. Неужели до сих пор он ее любит? Чудеса.

— Она беспокоится, — Владимир Николаевич усмехнулся и покачал головой. — А как ее мужик?

— Ничего, пока трактором не переехало, — усмехнулся Леха. — Чего с ним станется? Торгует на рынке тряпьем и сопит в две дырки. Собирается павильон арендовать в каком-то торговом комплексе. Но все денег не соберет. Большие взятки всем подряд совать надо. Такой уж город Москва, куда ни плюнь, попадешь во взяточника. А охотники когда приедут?

— Охотник, он один, уже тут, — ответил отец. — И водитель при нем. Машину за сарай отогнали, поэтому ты не увидел. Сейчас в гостевом доме сидят, в карты режутся. Отдыхают.

— Какой-нибудь начальник из местных?

— Нет, коммерсант. Большими деньгами ворочает. Зотов его фамилия. Иван Семенович. Не слышал?

— Не доводилось.

Большие деньги в понимании Владимира Николаевича — это его годовая зарплата плюс премиальные. А платят отцу на этом кордоне сущие копейки. Пожалуй, на его зарплату можно купить кусок душистого турецкого мыла, белые тапочки отечественного производства, хорошую веревку. И удавиться от полной безысходности. Но прожить, тем более прожить по-человечески, на эти копейки возможности нет. Поэтому Владимир Николаевич упорно ищет подработки. Но в лесу халявных денег не бывает. Когда егерям разрешили отстрел волков, которых в округе развелось видимо-невидимо, он тут же смекнул, что на этом по всем прикидкам хлопотном промысле можно зашибить лишнюю копейку.

Шкуры он выделывал лично. А потом с оказией отправлял сырье в Торжок, а то и в Москву, знакомым таксидермистам. Через пару недель шкуры возвращались обратно, точнее, возвращались чучела убитых волков. Денежные мужики, приезжавшие сюда пострелять кабанов или лосей, охотно покупали товар. Владимир Николаевич разработал целую тактику сбыта чучел. После охоты, когда гости выпивали в доме, вспоминая пережитые приключения, он выносил из подсобки чучело волка на деревянной подставке. Ставил на пол в углу. Горел камин, тени двигались по гостевому залу. Казалось, волк оживал. Скалил желтые клыки и зловеще пялился на охотников красными пуговицами глаз. Реалистично. Аж мороз по спине пробегал. Отец просил недорого, поэтому чучела шли нарасхват.

— Я тут долго думал, — сказал Владимир Николаевич. — Есть одна идея. У нас место освобождается. Поработаешь по хозяйственной части. Ну, пока на подхвате, дичь прикормить, ружья почистить и всякое такое. А к лету мы дадим тебе рекомендацию в заочный техникум. Чтобы учился, так сказать, без отрыва от производства. А как диплом получишь, старшим егерем станешь. И выше пойдешь, в район или даже в область. Молодежь сейчас тут позарез нужна. Одни старики остались в хозяйстве. Я уже с управляющим поговорил, он «за» двумя руками. Поможет.

— Это и есть твоя идея? — усмехнулся Килла.

— А чем плоха?

— А чем хороша? Охотхозяйство, техникум какой-то… Нет, я так сразу не могу ответить. Тут надо мозговой извилиной пошевелить.

— Пошевели, сынок. Только в другой раз за этим лекарством, чувствую, не ты приедешь. А твои дружки. Потому что и тебя хулиганы отделают. Хорошо бы не до смерти.

Вздохнув, отец вытащил из-под стола большую бутылку, на дне которой плескалась самогонная муть, налил рюмку под самый ободок. Сыну выпить не предложил. Опрокинул в рот стопарик, взял с тарелки сморщенный соленый огурец. Не в правилах Владимира Николаевича перед охотой позволять себе рюмашку. Дичь далеко чует запах спирта, может уйти. Но на этот раз, видно, душа сильно просила.

— Может, все-таки плюнешь на московскую жизнь, — сделал последний заход Владимир Николаевич. — Кто там по тебе соскучился, в твоей Москве? Кому ты там нужен? А тут воля, простор. Настоящая мужская жизнь. Руки, ноги у тебя есть и голова на месте. Все в твоих силах.

Леха неопределенно пожал плечами.

— На охоту пойдешь? — спросил отец.

— Если возьмешь, пойду, — кивнул Леха. Никуда идти не хотелось, насмотрелся он на эти дела, когда в прошлом году жил на кордоне три месяца. Но отказывать отцу тоже не хочется. — А твой Зотов возражать не станет?

— Скажу, что ты из наших. Из егерей.

Охота — это лишь красивое название, придуманное для лохов. Никакой романтики в этом занятии нет. Еще засветло Зотов, Леха и отец вышли с территории базы, лесом по узкой тропинке протопали километра три. Остановились возле стрелковой вышки. Такие стоят на зонах: поднятая на десять метров над землей деревянная кабинка с окошками для стрельбы. Заслонки окон, сколоченные из струганных досок, открывались внутрь, петли тщательно смазаны, чтобы скрипом не насторожить зверя. Внутри пара скамеек и маленький столик.

Отец вскарабкался вверх по лестнице первым, открыл люк, махнул рукой, мол, можно подниматься. Пропустив Зотова и Леху, плотно закрыл крышку, присел на край скамьи, чуть приоткрыл створку окна. Зотов устроился напротив него, тоже глянул в окно, на подкормочную площадку, куда по вечерам приходили кабаны, голодавшие зимой и весной.

Теперь предстояло дождаться первых сумерек. В светлое время зверя не жди.

При ближайшем рассмотрении Зотов оказался дядькой лет пятидесяти, худым, с впалыми щеками. Очки в золотой оправе косо сидели на хрящеватом носу. Ерзая на лавке, он изредка шепотом о чем-то спрашивал отца, кивал в ответ головой. На минуту затихал и снова начинал проявлять беспокойство, на месте не сиделось. Он кутался в овчинный тулуп, покусывал губу, снимая рукавицы, гладил ладонью цевье карабина «Тигр» с оптикой. Леха, наблюдая за Зотовым, заключил, что тот не самый опытный охотник, но и не полный дурак. Тулуп нафталином не присыпал, знает, что зверь чует этот запах за километр. Поэтому близко не подойдет. И карабин взял, а не ружье, заряженное картечью. Из ружья матерого кабана не положишь.

Время от времени Зотов вытягивал из внутреннего кармана фляжку с разведенным спиртом, прикладывался к горлышку и выразительно морщился, будто хотел блевануть. После выпивки снова тянуло на разговор.

— А ты хорошо прикормил? — шепотом спрашивал Зотов. — Корма не пожалел?

— Все, как надо, — шептал отец. — Кабану деться некуда. Земля на полях промерзла. В лесу еще снег выше колен. Подкормка единственное спасение.

— Сколько еще ждать?

— Ну, как обычно, — отвечал отец. — На вышку садимся за час до того, как кабан приходит за кормом. У этого зверя все по минутам. Скоро уже…

Сумерки медленно густели. Из окошка просматривалась поляна, заросшая мелким сорным подлеском. Со всех сторон голое место обступал хвойный лес. На дальнем краю поляны, метрах в ста от вышки, лежала подкормка. Леха смотрел на часы, хотелось курить, но в будке табачный дым пускать нельзя. Прошло уже два часа, скоро совсем темно станет, а зверя нет. Отец сидел на голой скамье, не двигаясь, кажется, и холод его не брал. Наконец, на фоне серого снега четко обозначились силуэты четырех поросят-сеголеток и подсвинка. Эти первыми пришли на место, потому что сейчас они самые голодные. Значит, и кабан где-то рядом, прячется в кустах.

Зотов поднялся на ноги, вскинул карабин, поймал в сетку прицеливания фигурку поросенка. Нет, неопытный он стрелок. Слишком напрягает руки. Ствол подрагивает, выписывая в воздухе замысловатые фигуры. И чем дольше он целится, тем сильнее дрожат руки, тем меньше шансов достать цель.

Зотов задержал дыхание, прищурил глаз. Сейчас пальнет. Леха зевнул. Он столько раз становился свидетелем убийства животных, что это зрелище надоело до тошноты. Килла считал, что при современном развитии ружейного дела охота превращается в некое подобие бойни, в занятие, недостойное нормального человека, и у жертвы нет пути к спасению. Вот если бы шансы охотника и дичи уравнять…

Отец сделал Зотову знак руками, мол, погоди, не стреляй. Охотник выпустил облачко пара, переведя дух, опустил ствол. Свободной рукой поправил очки. Минут через десять появился крупный секач с длинными клыками.

Теперь Зотов не зевал. Его лицо разрумянилось, то ли от азарта, то ли от спирта. Он снова вскинул ствол, тщательно прицелился. Поросята и подсвинок, что-то почуяв, с визгом разбежались по сторонам. Кабан замер на месте, словно и он услышал посторонний шум.

Зотов нажал на спусковой крючок, ударил выстрел. За ним другой. Кабан рванулся к лесу, погнал вперед, к дальним зарослям кустарника. У Зотова оставалось пять секунд, не больше, чтобы поймать зверя в прицел и не промахнуться. Леха подумал: вот если бы этот хмырь Зотов взглянул на мир глазами раненого кабана…

Один за другим грохнули два выстрела. Секач на бегу перевернулся через голову, подняв фонтан мокрого снега, повалился на бок. Последние выстрелы оказались удачными, первая пуля прошила шею, вторая сломала позвоночник. Зотов потряс в воздухе карабином.

— У меня всегда лучше получается, когда зверь в движении, — не своим голосом заорал он. — У меня всегда так. По статичной фигуре стреляю хуже.

— Поздравляю, — сказал отец, но охотник не слушал.

Дернув за скобу, он открыл люк, слетел вниз с лестницы. Через поляну помчался к кабану, загребая снег высокими меховыми унтами и взмахивая карабином.

— У-у, бля, козел чертов, — прошептал Килла. — Придурок. Все-таки попал.

— Что-что? — не понял отец.

— Ничего. Хорошо, что эта бодяга кончилась.

Владимир Николаевич и Леха спустились медленно, потому что теперь спешить было некуда.

— Ну, мне пора, — сказал Леха. — Я тут и так загостился. Совсем задубел в этой будке. Вы уж тут сами с кабаном… И мой дружбан ждет лекарства.

— Валяй, иди, — сказал отец. — Там три волчьих шкуры висят в сарае. Может, захватишь с собой? Дяде Мише передашь?

— Передам, — кивнул Леха.

Уже стемнело. Леха стоял перед отцом, почему-то казалось, что теперь они увидятся не скоро, а какие-то важные слова, возможно, самые главные слова, так и не сказаны. Но что это за слова?

— Бать, а правда, что кабаны видят все в черно-белом цвете? Я где-то слышал об этом.

— Не знаю, сынок.

Отец шагнул к Лехе, обнял его за плечи, прижался к его щеке своей небритой щекой.

— Ты там смотри, — сказал он. — Поосторожней, Леша. Время сейчас такое. Страшное.

Он хотел еще что-то добавить, но промолчал, словно пробку проглотил и та застряла в горле. Леха резко повернулся и зашагал обратно. Ему стало жалко отца. Скоро батя отправится вслед за ним, подгонит снегоход, дотянет добычу до базы. До ночи будет свежевать кабана, рубить тушу, потом вмажет с этим жлобом Зотовым. И, если повезет, продаст ему чучело волка.

Леха шагал по тропинке, которая едва угадывалась в темноте, и думал, что батя прожил тяжелую неинтересную жизнь. Наверное, недаром мать называла Владимира Николаевича полным неудачником, жизненным банкротом. И еще как-то… Вспоминать не хочется. И теперь батя мечтает, чтобы Леха пошел по его стопам. Остался в этой дыре и со временем дослужился аж до егеря. Научился выделывать шкуры, прикармливать кабанов, жрал за одним столом с заезжими придурками, если позовут.

За спиной раздались два выстрела. Это Зотов добил полумертвого кабана, пальнув ему в ухо.

Глава вторая

Костян спустился в полуподвальную закусочную «Рассвет», затерявшуюся в лабиринте сретенских переулков. Взял овощной салат, тушеное мясо и компот из сухофруктов. Кормили в забегаловке не то чтобы вкусно и цены держали высокие, но точка пользовалась доброй репутацией. Сюда, в этот грязноватый полуподвал, не заглядывали ни жулики, ни бандиты. Опера и менты в форме тоже не часто заходили, место не очень хлебное. Поэтому здесь всегда можно было спокойно побазарить на любые темы, не опасаясь соглядатаев или прослушки.

Было жарко, пахло табачным дымом и хлоркой. Кирилл, с которым Кот назначил встречу ровно в полдень, сидел за дальним столиком в темном углу. Он махнул ладонью, мол, я здесь.

— Здорово, пострадавший, — сказал Кирилл, но руки не протянул. Расстегнул пуговицы утепленного плаща и вытер губы салфеткой. — Как самочувствие?

Глянув на физиономию Кота, он с кислым видом принялся ковырять вилкой тресковые биточки и серое картофельное пюре, похожее на густо заваренный клейстер. Предстоящий разговор, эта встреча с Котом, видимо, не прибавляли менту жизненного оптимизма.

— Голова временами кружится, — ответил Кот. — А так ничего, почти нормально. Если не обращать внимания на кровь в моче.

— Ты вытянул счастливый билет, — Кирилл пригладил пятерней зачесанные назад русые волосы. — Все могло кончиться плохо, пулей. Глотова обнаружил в подземном гараже патрульный наряд всего через четверть часа, как позвонили в местную ментовку. Удивляюсь, как ты в таком состоянии за это время выбрался оттуда на своих ногах.

— Дружбан помог, нас было двое. Сам бы я даже не поднялся.

За соседним столиком ханыги кроили бутылку белой. Процесс был в самом разгаре. Посередине стола на тарелке истекала жирком копченая скумбрия, таял плавленый сырок, освобожденный от фольги и уже разрезанный на три части. Седой мужик в мешковатой куртке неторопливо, со знанием дела разбанковывал водку в пластиковые стаканчики. Две пары глаз неотрывно следили за манипуляциями с бутылкой. Мужики, глотая слюнки, предвкушали скорое облегчение от головной боли.

— Ша, — сказал один из собутыльников. — На второй заход оставь.

Кот откашлялся в кулак:

— Ну, ты что-нибудь накопал?

— Все расскажу. Но сначала хочу, чтобы ты понял одну очень важную для меня штуку. Не ввязывайся в это дело. Забудь. Этим ты поможешь и себе, и мне.

— В каком смысле: помогу тебе?

Костян, почувствовав приступ аппетита, попробовал разорвать зубами кусок жилистого мяса, но корова, из которой настрогали бифштексов, кажется, умерла от старости. Ножей, даже тупых, в этом заведении посетителям не выдавали. Видимо, из соображений безопасности.

— Слушай сюда: я не хрен в стакане, я офицер милиции, сотрудник Следственного комитета МВД, — сказал Кирилл. — И в ментовку я пришел не потому, что прочитал на фонарном столбе объявление: требуются кадры. Не потому, что хотел утюжить лоточников и крышевать шмаровозов и их сучек. Не за грязными бабками пришел.

— Я все понимаю. Ты еще со школы мечтал об этом… — он хотел сказать «дерьме», но, вовремя спохватившись, выбрал другое слово. — Мечтал об этом ремесле. Помню, ты еще классе в шестом сказал, что хочешь стать ментом. Все в твоей жизни правильно, все прямо. Армия, средняя школа милиции, оперативная работа, высшая школы милиции. Теперь вот Следственный комитет. Про таких, как ты, в прежние времена статьи в газетах писали. Под рубрикой «В жизни есть место подвигу».

— Не юродствуй, — Кирилл нечасто злился на Кота, но сейчас, кажется, готов был завестись с пол-оборота. — Для меня работа и жизнь почти равноценные величины. Я даже не могу отделить одно от другого.

— Знаю, что не можешь отделить… В лучшие времена ты шил по три дела в день. Как хороший портной брюки. И твои дела не разваливались в судах. Потому что это крепкая добротная работа. Теперь у тебя контингент не тот, рыбка крупная. И прокурор по надзору больше не подгоняет.

Кирилл раздраженно махнул рукой.

— Лучше заткни пасть, — процедил он сквозь зубы. — Твоя сраная философия годится только для тюремного кандея. Да, я бегал по вокзалам, ловил всякую шваль. Бакланов, гопников, долбаных психопатов, которые грабили и насиловали старух. Резали морды любовницам, засовывали тела детей в мусорные баки. Я лопатил горы бумаг в криминальной милиции округа, разгребал лопатой самое поганое дерьмо, чтобы улицы стали хоть немного чище. Впрочем… С тобой об этом базарить — только время зря терять.

— Это правильно, — кивнул Кот.

— Я хотел сказать вот что. Если до моего начальства или службы собственной безопасности дойдет слух, только слух, а не проверенная информация, что я делюсь служебными тайнами с неким Котом, меня для начала задвинут в самый дальний угол, перебирать пустяковые бумажки. Или отстранят от работы. А потом предложат альтернативу: или погоны снимешь, или загоним в такую глушь, в такую дыру, откуда всю жизнь будешь выбираться. Но никогда больше не попадешь в центральный аппарат. Это лучший сценарий. Начальство решит, что сливаю информацию за деньги. Не имеет значения, что мы старые школьные товарищи, однокашники и т. д. В свое время не вылезали из спортивного зала, попеременно носили портфель одной и той же девчонки. Зря старались.

— Ясно. Ты хочешь, чтобы я отступился.

— Совершенно верно, — кивнул Кирилл. — Уйди в тень, пока не испачкался кровью этого Ольшанского. Да, тебе начистили морду, но Глотову повезло меньше. Ты пока живой. Поэтому прошу еще раз: забудь обо всем и живи дальше, будто ничего не случилось.

— Совет не принимается, — помотал головой Кот. — Меня унизили так, как давно не унижали. Крови Ольшанского мне не нужно. Я просто хочу заплатить по счету.

— Тогда пообещай мне, что не замочишь Ольшанского. И не посадишь его в инвалидное кресло. Иначе…

— Обещаю, — буркнул Кот.

— Ладно, черт с тобой. Только в следующий раз за помощью в таких делах ко мне не обращайся. Пальцем не пошевелю. Понял?

Кирилл отставил в сторону тарелку с тефтелями и начал рассказ.

Ольшанский, прозванный Толмачом за то, что неплохо знает английский язык, находится в оперативной разработке МВД несколько лет. Не судим, не женат. Высшее гуманитарное образование. Он пошел в гору, когда в Краснодаре стал одним из приближенных авторитета Антона Северцева по кличке Муравей. Сам в прошлом борец перворазрядник, Муравей контачил с бывшими спортсменами. Откинувшись с зоны, где отбывал срок за вымогательство, он сколотил бригаду из местных качков, боксеров и борцов. Там не было воров старой закваски, в основном молодняк из новых бандитов.

Муравей купил покровительство влиятельных чиновников. Поставил под свой «патронаж» два вещевых рынка, где ежедневно собирал дань с торговцев. Кроме того, он контролировал несколько коммерческих структур, основал собственную охранную фирму «Гранит Плюс». Обычно Муравей в сопровождении своих мордоворотов появлялся в офисах коммерческих фирм, предлагая руководителям защиту их шарашки от бандюков. От предложения бизнесмены, как правило, не рисковали отказываться. А строптивых вывозили за город, пытали или живых клали в гроб и закапывали в землю. Ждали какое-то время. Откапывали и предлагали подписать бумаги. Если и это не действовало, человек исчезал навсегда.

Метод работы Муравья — дать бизнесмену развернуться, нагулять жирок, накопить денег, а потом разом снять навар. А клиента задвинуть на кладбище. В разное время милиция пыталась внедрить в преступную группировку двух осведомителей, но операции плохо кончились. Расчлененный труп одного из ментов нашли на дне озера в песчаном карьере. От другого сотрудника осталась только отрубленная кисть руки, найденная под сиденьем его машины. Больше ничего.

Группировка процветала, купаясь в деньгах, но на самом деле время Муравья кончилось еще в ту пору, когда авторитет подсел на иглу. Это его и погубило. Со временем Северцев пристрастился к наркоте, сначала к героину, затем к кокаину, зависимость приняла форму тяжелой болезни. У Северцева натурально ехала крыша. В своей квартире он мог гоняться с пистолетом за зелеными чертями или без видимой причины пристрелить кого-то из подельников, который якобы стучал ментам.

Ольшанский открыл на деньги Муравья два зала игральных автоматов и бильярдную. Через эти точки легко отстирывали грязные деньги. И все вроде бы шло нормально, но Ольшанский понимал, что с этой карусели надо спрыгивать. Пока не поздно. Муравей, мучимый навязчивыми страхами и подозрениями в предательстве, беспощадно расправлялся с членами свой группировки, которых заподозрил в сотрудничестве с милицией. Список погибших при загадочных обстоятельствах боевиков занимает почти полторы машинописных страницы. Болезнь Муравья быстро прогрессировала, и Ольшанский искал и продумывал планы отступления. Он хотел выйти из игры живым и богатым.

Но все закончилось неожиданно и совсем не так, как он планировал. Однажды на квартире одного из личных охранников хозяина между Северцевым и Ольшанским возник спор, который быстро перешел в жестокую драку. Как обычно, Муравей завел свою старую пластинку. Ольшанский, по его словам, продался ментуре, он знал, где и когда состоится воровская сходка. Стукнул кому следует, и воров задержали в одном из придорожных кафе. Теперь двум задержанным со стволами и наркотой светят реальные сроки.

Ольшанский, не слишком сдержанный на язык, послал Муравья куда подальше. Слово за слово. Началась крутая мясиловка, Муравей порезал предплечье Ольшанского своей выкидухой. Защищаясь, Толмач разбил бутылку с десертным вином о подоконник, розочкой трижды ударил Муравья в лицо, выбил левый глаз и передние зубы. Так называемые телохранители, не сразу сообразив что к чему, бросились на обидчика с опозданием. Минута, и Ольшанского до смерти бы затоптали ногами. Но он оказался проворнее своих противников. Выхватил пистолет и пришил катавшегося по полу Муравья, а заодно уж выбил мозги из двух его громил.

Через неделю местные бомжи, обретавшиеся на свалке бытовых отходов, обнаружили их трупы под кучей сырого картона. Тело Муравья, раздетого до трусов, утонуло в жидкой грязи, на поверхности торчала только его морда, изуродованная глубокими порезами, и правое колено. Бомжи даже не сразу поняли, что перед ними труп человека. Телохранители Муравья выглядели даже хуже своего бывшего хозяина. Ольшанского задержали, однако необходимых доказательств собрать не удалось.

На вопрос следователя, откуда у него появилась БМВ седьмой серии, ранее принадлежавшая убитому авторитету, Толмач пояснил, что Муравей подарил ему машину. Якобы за то, что он помогал Северцеву хоронить его тещу. Информацию проверили и выяснили, что Ольшанский действительно присутствовал на похоронах чужой тещи, даже нес венок на кладбище. Но ни в какой деятельной помощи замечен не был. БМВ Муравья в Краснодаре машина приметная, легальная. Авторитет лично заказывал ее через один из столичных автосалонов, сам перегонял ее из Москвы. Обивка кресел, стереосистема, акустика, прочие навороты — выполнены по индивидуальному заказу Северцева. Никому из членов своей бригады Муравей не разрешал заводить тачку круче, чем у него. Говорят, он был сильно привязан к своей «бээмвухе». Ни лохов, ни братву близко к ней не подпускал, даже мыл тачку своими руками.

Короче, Ольшанского отпустили с миром, потому что реально предъявить ему ничего не смогли. Единственный свидетель убийства Муравья и его людей загадочно исчез. Кстати, звали того свидетеля Глотовым Иваном Павловичем. Земля ему пухом.

За гибель авторитета никто не собирался мстить. Местные менты были рады, что нашелся человек, который пришил ублюдка. Они не хотели глубоко копать эту помойную яму. Братва, у которой Муравей пользовался репутацией полного беспредельщика и психопата, мешал вести дела по понятиям, тоже вздохнула с облегчением. Некоторых, самых оголтелых боевиков Северцева, отстреляли конкуренты. Те, кто остался в живых, переметнулись в банды других городских авторитетов.

В этой кутерьме об Ольшанском никто не вспомнил. Вскоре он вынырнул в Москве. Тут же появился и Глотов. В столице Ольшанский крупно вложился, открыл зал игровых автоматов, а рядом — бильярдную на четыре стола. Под это дело арендовал первый этаж дома старой постройки, там раньше находился рыбный магазин. Забегаловка называется «Карамболь». На этом игровом зале он, видимо, не собирается останавливаться. Словом, Толмач разворачивает дела в столице.

В жизни Ольшанского не существует людей, к которым он по-настоящему привязан. Разумеется, он любит деньги, по натуре жадноват. У него нет политических убеждений, тайных порочных страстей… Если не считать того, что Ольшанский просто сдвинут на бильярде, в своей компании он считался лучшим игроком. В Краснодаре зал игровых автоматов приносил хорошую прибыль. А бильярдная — дело скорее убыточное, это так, для души. Но Ольшанский держал ее, мог проводить за столом целые вечера.

И еще он очень дорожит своей БМВ. Привязанность к машине, пожалуй, его вторая страсть. И дело тут не в рыночной цене тачки, хотя машина совсем новая и стоит немало. БМВ для Ольшанского — высший знак того, что он оказался во сто раз сильнее и хитрее своего бывшего покровителя. Еще недавно Толмач находился на вторых ролях. Теперь все наоборот. Муравей, некогда большой могущественный человек, которого Ольшанский тайно ненавидел, боялся и презирал за пристрастие к наркоте, гниет на кладбище. А он с ветерком катает шлюх в тачке покойного авторитета.

Вот они капризы судьбы…

Кирилл бросил на стол желтый конверт, из которого выглядывали листочки серой конторской бумаги.

— Тут распечатка некоторых телефонов, которыми пользуется Ольшанский, и адресов, где может отлеживаться, — сказал он. — У него пара постоянных баб в Москве. Ты не забудешь своего обещания?

— Ты знаешь: мое слово крепче…

Кирилл не дослушал.

— Теперь проваливай. Глаза мои на тебя не смотрят. И помни: это моя последняя услуга по этой части.

— Спасибо, — Кот сунул конверт в карман кожанки.

Кирилл не ответил. Склонившись над тарелкой, стал доедать давно остывшие рыбные биточки.

Глава третья

В конторе «Главсбытзерно» приближался обеденный час, служащие, торопливо сорвавшись с рабочих мест, разбрелись по кафешкам и столовым. Петя Рама, сидя за своим рабочим столом в темном углу, совсем позабыл об обеде. Он был поглощен служебными делами, просматривал письма, только что полученные по электронке. Телефонный звонок оторвал Раму от экрана монитора.

— Ну, как настроение? — спросил Кот.

Голос казался далеким, будто Костян звонил с того света.

— Говенное, — честно ответил Рама, зыркнув по сторонам глазами. Кажется, все канцелярские крысы разбежались, можно говорить свободно. — Вчера забил стрелу с одной телкой. А сегодня она динаму крутанула. Звонит: вечером не могу, муж вернулся.

— Я не об этом. Клал я на твоих телок с их мужьями.

— А, понял, — кивнул Рама. — Ну, вчера я дважды заходил в эту бильярдную «Карамболь». Днем, во время обеда, и вечером. Днем осмотрелся, выпил пива в буфете и сыграл с одним лохом три партии на пятьдесят баксов. Я особо не выделывался, выиграл с минимальным счетом. В зале топчутся охранники Толмача, они же и вышибалы в его заведении. Работы для них нет. Парни просто время коротают. Смотрят за игрой, если освобождается стол, сами шары катают. Мою игру с тем лохом они запомнили.

— И что?

— Ну, когда я зашел вечером, на меня смотрели, как на старого знакомого, — ответил Рама. — Даже руку пожали. Партию я сыграл с каким-то местным хреном. Чувак очень выделывался, но видно, что кий взял в руки пару лет назад, а то и позже. Этот мне не пара. Я его спокойно обул на сто гринов. Потом предложил сыграть охраннику. Ну, такому амбалу с родинкой под носом. И вскрыл его на пятьдесят баксов. Положил восемь шаров с кия. И тем кончил партию. Не дал ему ни одного шанса.

— Восемь шаров с кия — это слишком, — отозвался Кот. — Они могут решить, что ты профессионал. И больше тебя на порог бильярдной не пустят. Ты знаешь: профессионалам туда дорога закрыта.

— Все учтено: когда разговорились, я представился студентом электромеханического института. Последняя партия закончилась, я надел куртку и ушел. Оставил в бильярдной свой пиджак. Через четверть часа вернулся за ним. Думаю, за это время охрана успела покопаться в моих карманах. Там лежала фотография какой-то очкастой сучки, которую я по жизни в глаза не видел. Самая страшная из моей коллекции. Этакая отличница, мамина дочка с мордой, как блин. Ну, ни в одни ворота… Страшнее бабушкиной жопы. И подпись: «Считаю дни до нашей свадьбы. Твой Пусик».

— Пусик? — переспросил Кот. — Это что, кликуха? Пусик… Надо же до такого додуматься.

— Ласковое прозвище, любовное. И, главное, в кармане клифта зачетная книжка студента пятого курса. Вклеена моя фотка. А в лопатнике те деньги, что я срубил за игры.

— Ну и что?

— Бильярдные профи не имеют таких страшных невест. У них телки только первого сорта. Манекенщицы с Кузнецкого, а не мордастые мочалки в очках. Да и студент какого-то там сраного института по определению не может быть профессиональным игроком.

— Ты думаешь, они купились на зачетку, которую ты всем подряд подсовываешь, и фото страшной девки?

— Сто процентов. Слушай дальше. В зале понатыканы три камеры слежения. Мониторы стоят в кабинете Ольшанского. Больше просто негде, помещение «Карамболя» слишком маленькое, чтобы городить там лишние кабинеты. Он наблюдал за всеми моими партиями. Когда я начал обувать его охранника, Ольшанский не выдержал. Вышел в зал. Сел за буфетной стойкой и, не отрываясь, следил за игрой до конца. Даже пива из стакана не пригубил. Когда я клал в лузу последний шар, он подошел к столу. И долго так, пристально смотрел на меня. Будто хотел запомнить мою рожу. А потом спросил, не хочу ли я с ним сыграть. Я ответил, что к девушке опаздываю, но в другой раз обязательно. Короче, рыбка клюнула. У него глаза горели, руки чесались взять кий. Надо развивать успех.

— Это само собой, — ответил Костян. — Что с нашим мерсом? Ты его видел?

— Стоит на задах «Карамболя». Там что-то вроде частной стоянки для своих. Они просто поменяли номера и катаются на мерине.

— Ништяк. Ты попал в жилу. Молоток, красавец. Про тебя кино надо снимать. А главную роль отдать этому черту, как там его… Ричарду Гиру.

— На хрен твоего Ричарда Гира.

— Ты сделаешь Ольшанского?

— Сделаю.

— Почему ты так уверен?

— Не знаю. Просто выиграю. И все.

— Только не перегни палку. Ставишь сотню, обыгрываешь его один раз. Только один раз. И уходишь. Если он станет уговаривать тебя, хоть на коленях, сыграть еще партию, — откажись. Деликатно, но твердо. Все, действуй.

— Я бы уже действовал, если бы не лялякал с тобой, — Рама положил трубку.

Он выключил компьютер, скинул пиджак, галстук и белую хлопковую сорочку. Вытащил из конторского шкафа аккуратно сложенную трикотажную рубашку на трех пуговицах с длинными рукавами. Натянул на голое тело. При игре в бильярд такая штука не стесняет игрока в движениях. Сверху надел пиджак, сунул в карман зачетку и фото лженевесты. Глянул на часы. Время в запасе еще оставалось. Бильярдная открывалась в три часа дня, а ходу до нее десять минут.

Рама отошел к окну, присел на подоконник, заставленный цветочными горшками. Принялся разглядывать периметр внутреннего двора.

В конторе, куда Петя устроился по протекции своей матери, оказалось много, даже слишком много прикинутых жлобов, разбогатевших на спекуляциях кормовым и элитным зерном, комбикормом и другими сельскохозяйственными товарами, которые заготовители скупали за гроши в крестьянских хозяйствах, а потом, взвинчивая цену, перепродавали посредникам, дочерним фирмам, пропускали через биржу, снимали добрый навар. И кого-нибудь из этих денежных мешков, стоило взять за вымя. Этой идее Петя посвятил последнюю неделю своей работы.

Из окна канцелярии, где Петя просиживал штаны, открывалось захватывающее зрелище. Дома старой постройки образовывали темный колодец двора. А дно этого колодца было битком забито дорогими иномарками. Петя несколько раз на дню выходил подышать свежим воздухом, намечая для себя машины, которые слезно просились, чтобы их угнали. После тщательного анализа Петя пришел к выводу, что с ведомственного двора должен исчезнуть четырехсотый «лексус», совсем новенький, цвета бежевый перламутр.

Пару дней ушло на то, чтобы выяснить, что на «лексусе» ездит начальник торгово-закупочного управления Вера Рыбчинская, молодящаяся особа, обожающая менять кожаные штаны и жилетки. Пользуясь тем, что свободно бывает во всех начальственных кабинетах, разнося распечатки электронной почты и еще кое-какие бумаги из канцелярии, Рама без труда срисовал, где именно Рыбчинская хранит ключи от машины, в какое время к этим ключам легче всего подступиться и как именно это сделать. Покопавшись в Интернете и газетах, выяснил, что один вахлак продает битый четырехсотый «лексус». В зад автомобиля въехал армейский «Урал», за рулем которого сидел солдат мальчишка, седан протащило по шоссе, передком припечатало к брошенной на обочине снегоуборочной машине. Хозяин просил за битую тачку копейки, потому что восстановлению она не подлежала.

Поторговавшись немного, Рама сбил цену еще на две сотни зеленых. Встретился с чуваком. Договорились, что Рама заберет битый «лексус» и документы на него через неделю, в крайнем варианте дней через десять. За это время можно все обтяпать без особой спешки. Угнать «лексус» Рыбчинской, пристроить его в одном из гаражей Васьки Простакова по прозвищу Кулибин! Он все сделает по уму. Шлифовальным станком срежет номера двигателя «лексуса» на их глубину, набьет номера битой тачки. С нее же снимет номер кузова, методом холодной сварки врежет этот номер в новый «лексус». И останутся пустяки: снять со старой машины табличку с серийными номерами, перебросить ее на новую тачку. И все…

Машина Рыбчинской перестает существовать, будто ее и не было никогда в природе, вдребезги разбитый «лексус» получает новую жизнь, а бригада Кота влегкую срубит деньги. Машина законная, с документами, ее можно толкнуть за хорошую цену, и покупатели найдутся быстро. Только свистни. Оставалось утрясти кое-какие мелочи, сбросить с себя лишний риск. Нужно как можно дольше заговаривать зубы Рыбчинской, пока «лексус» окажется в безопасном месте. На роль переговорщика подойдет Кот. Заглянет в парикмахерскую, наденет костюм пострашнее и лоховской галстук. Так сойдет за председателя крупного аграрного объединения, дремучего провинциала, который приехал в столицу закупить на корм скоту фуражного зерна и жома.

Накануне похищения Рама из своей канцелярии направит Рыбчинской факс с соответствующим запросом и уведомлением о приезде агрария. На следующий день, точно после обеда, в конторе появится Костян. И станет обрабатывать бабу, вести мелочный, унизительный торг об этом чертовом зерне и жоме. К тому моменту ключи от «лексуса» уже перекочуют из бабской сумочки в карман Рамы. Он спустится вниз во двор, передаст ключи Ошпаренному, сам вернется на рабочее место. Чтобы все сослуживцы видели, что он тут, копается со своими бумажками как проклятый. Но есть серьезные сомнения, что разговор с ломучей и надменной Рыбчинской продлится долго. Эта долбаная сучка смотрит на собеседников надменно, свысока. Будто она уже десять раз продала и купила этих людей.

Если базар сразу не заладится и Костян вынужден будет уйти ни с чем, не просидев в кабинете и пяти минут, сработает другой вариант. Леха Килла по подложному паспорту на имя некоего Жукова, алкаша, выменявшего неделю назад свою ксиву на пару пузырей бормотухи, пройдет в офис под видом посетителя. Пропуск на Жукова будет заказан заранее. Поднимется на последний этаж и, открыв дверь на чердак, запалит сухую паклю, оставленную рабочими, которые недавно переделывали в офисе кровлю. Конечно, эта шарашкина контора дотла не сгорит. Большой пожар не помешает, но пакли слишком мало, чтобы загорелся весь чердак…

Дым разойдется по всем помещениям. Начнется эвакуация сотрудников, беготня, шум. Тут уж Рыбчинская забудет обо всем на свете. В это время Ошпаренный, задача которого доехать из пункта «А» в пункт «Б», будет мчаться по улицам города. Конечно, можно обойтись и без всяких любительских спектаклей с закупками какого-то дерьма и поджогом пакли. Но где гарантия, что Рыбчинская не обнаружит пропажи ключей через пять минут после их исчезновения. В конторе такой кипеш начнется, такой вой… У нее голос, как милицейская сирена, только громче. Глядишь, в городе объявят какой-нибудь «Вихрь» или «Перехват», прихватят Димона, застрявшего в дорожной пробке. Если есть возможность не рисковать, зачем подставляться.

— Петя, ты один? Почему не на обеде?

Рама, вздрогнув от неожиданности, оглянулся. Рядом стояла Зоя Федоровна Крымова, близкая подруга матери, которая помогла приткнуться в это кефирное заведение, нашла вакансию. Крымова значительно моложе матери, этакая сексапильная высокая брюнетка с загадочной улыбкой. Рама подумывал, не потрахать ли Крымову на досуге. Похоже, она баба горячая. Кажется, Зоя Федоровна и сама не против служебного романа с молодым симпатичным парнем. Тут с его стороны потребуются минимальные усилия, даже на шампанское не надо тратиться. Рама, обмозговав эту идею, отбросил ее, решив, что заводить любовные связи на работе не в его интересах. Крымова слишком болтлива, а лишние разговоры о его персоне ни к чему.

— Как раз собираюсь перекусить.

— А ты слышал, что нам обещают прибавку к жалованию? Не слышал? — Крымова смотрела на него широко раскрытыми голубыми глазами и изумленно покачивала головой. — Все только об этом и говорят.

— Правда? Прибавку к жалованию? — Рама, изображая неподдельную радость, улыбнулся, даже рот открыл. — Ох, хорошо бы.

— Петенька, ты вечно в облаках витаешь, а не по земле ходишь. Конечно, для работников нижнего звена прибавка небольшая. В пересчете на доллары получается тридцатка. Но это ведь лучше, чем ничего.

— Конечно, лучше. Деньги мне очень нужны.

— Пиджачок на тебе симпатичный, — Крымова погладила Раму по плечу. — Он тебе очень идет.

— Мама купила, — Петя скромно опустил глаза.

— О тебе в коллективе очень хорошо отзываются. Все говорят, что ты старательный, исполнительный, очень вежливый. Я уже рассказывала об этом твоей маме. Я уверена, что Тамара Петровна очень гордится таким сыном.

— Я не знаю, — Рама пожал плечами. — Наверное.

— Тебе не скучно на этой работе? Только честно. Ну, эти бумаги, приказы, предписания. Вокруг женский коллектив. Все как на подбор старые девы. Даже ни одной симпатичной девчонки.

— Я ведь сюда не на девчонок смотреть пришел, — сохраняя серьезную рожу, ответил Рама. — Работать пришел. Я так понимаю: если уж ходишь на службу, надо вкалывать, а не ворон считать.

Рама ободрил себя мыслью, что долго в этом болоте не засидится. Обтяпает дело с «лексусом» и через месяц накатает заявление по собственному.

— Умница. Ты все правильно понимаешь. А что ты там в окне выглядываешь? Интересуешься машинами?

— Что вы! Я от этого так далек. Бесконечно… Когда-то у меня был старенький «жигуленок», но денег на бензин вечно не хватало. Да и возни с машиной не оберешься. Короче, я его двинул, то есть сбросил… Короче, продал я его одному лоху. То есть заядлому автолюбителю. У которого времени больше, чем у меня. А мозгов, кажется, поменьше.

— И правильно, — одобрила Крымова. — Копаться с этими железяками такая скука. Грязь и скука.

Еще раз потрепав Петю по плечу, Зоя Федоровна умчалась по своим делам, оставив после себя терпкий запах французских духов.

— Прибавка к жалованью, — Рама плюнул в корзину для бумаг. — Тридцатник. Обосраться и не жить.

Двор сталинского дома тонул в темноте промозглого вечера. С неба сыпал снег с дождем, мокрый асфальт, отражавший свет горящих окон, отливал тусклым золотом.

Костян Кот и Димон Ошпаренный сидели на передних креслах «субару». На заднем сиденье развалился Леха Килла с бейсбольной битой в руках. От нечего делать разглядывал окрестности. Поодаль слева подъезд, в котором жил Виктор Ольшанский, справа через двор, заваленный талым снегом, и через детскую площадку, гаражные боксы. За ними почерневшая от времени кирпичная стена чулочно-носочной фабрики. Предприятие давно закрыли, определили под снос, но работы почему-то до сих пор не начались. Под козырьком подъезда горел фонарь в стеклянном колпаке, освещавший грязно-серую беспородную собачонку, примостившуюся на сухом месте возле двери. Собака вертела мордой из стороны в сторону, словно боялась пропустить загулявшего хозяина. Но хозяин почему-то не появлялся.

— Сейчас я мечтаю завести какую-нибудь здоровую псину, — вздохнул Костян. — Она сделает то, что не смогу сделать лично я.

— Например? — поинтересовался Ошпаренный, продолжая терзать магнитолу. Но стоящей музыки не находил. На всех радиостанциях гоняли попсу, которой место не в эфире, а в дешевых кабаках, а лучше — на грязной помойке.

— Например, разорвет в куски задницу Ольшанского. Промежность покусает, мошонку оттяпает.

— Какие мы кровожадные. Кто бы мог подумать.

— Похоже, эта седьмая бээмвуха для него дороже собственной мошонки, — подал голос с заднего сиденья Леха Килла. — Почти у всех автолюбителей мозги сорваны с нарезки. Все мудаки. Но я еще не видел, чтобы какой-нибудь чмошник так трясся над своей тачкой.

— Немного терпения, и тачки он лишится. — Ошпаренный выключил приемник, покопавшись в ящике для перчаток, вставил в магнитолу кассету с записями Фрэнка Синатры. — Как девственности. Раз. Немного больно, немного жалко потери. Но назад уже не вернешь.

— Не хрена было огород городить с этим гаражом, — сказал Леха Килла. — Надо просто встретить клиента посреди двора. Отоварить и забрать ключи от бумера. Это мое мнение.

— Твое мнение я уже слышал, — ответил Кот. — Но не успеем мы сесть в бээмвуху, как здесь будут менты. Кроме того, отоварить Толмача — не вопрос. Это дешевая тема. Его надо нормально наказать, а не шнобель своротить.

Сегодня Ольшанский вернулся домой около десяти вечера вместе с какой-то девицей. Он поставил машину в гараж, дважды проверил, заперт ли замок, подхватив свою даму под руку, со всей решительностью, отпущенной ему природой, потащил ее к подъезду.

Кот посмотрел на часы, решив, что любовники уже выпили по стакану вина и, созрев для плотской любви, нырнули в постель. Выбравшись с водительского сиденья, размял ноги и задрал голову. Свет на кухне Ольшанского погашен. Костян снова занял место за рулем и выключил музыку.

— Пора, — сказал он, повернувшись к Ошпаренному. — Наш друг, наверное, уже ждет на улице. Замерз.

Димон передернул плечами, не хотелось вылезать из теплого салона и телепаться под дождем. Он застегнул куртку, вышел из машины. Озираясь по сторонам, прошагал до угла дома. Редкие фонари и ни одного прохожего. У кромки тротуара стоял КамАЗ, габаритные огни погашены, кажется, в кабине никого.

Через секунду дверца открылась, сверху спрыгнул долговязый парень с бритой налысо башкой, прыщавой физиономией и серьгой в ухе. Кличка Панк прилепилась к нему именно из-за этой серебряной серьги.

— Я уже полчаса тут торчу, как опущенный, — Панк протянул Димону холодную вялую ладонь, дыхнул в лицо свежим перегарчиком. — Вы чего там, совсем что ли? Ведь КамАЗ не мой, он два часа как в угоне. У ментов наверняка уже есть ориентировка. Если мимо проедет патруль…

— А если не пить перед делом, а? — Ошпаренный вытащил бумажник. Отсчитав деньги, сунул купюры Панку. — Не пробовал без этого?

Поговаривали, что Панк вместо водки лакает жидкость для выведения прыщей. Дешево, а эффект тот же. Некогда он состоял в одной уличной банде, но дружков кого пересажали, кого постреляли. Оставшись не у дел, Панк занялся угоном отечественных автомобилей, разбирал «Жигули» до винтика, приторговывал запчастями. Прибыль небольшая, но жить можно. К иномаркам он близко не подходил.

— Можно начинать?

— Не сейчас, — помотал головой Димон. — Подождем еще четверть часа. Воткнись, чувак, и не хлопай ушами. Работа у тебя ювелирная. Тачка в гараже не должна пострадать. Ты ломаешь ворота и разваливаешь часть стены. Но кирпичи должны свалиться не на машину. На другую сторону. Понял?

— Понял. Что я совсем, что ли… Головой упал.

— Хрен тебя знает, — проворчал Димон. — Может, и головой.

Панк махнул рукой и полез в кабину грузовика.

Глава четвертая

За те четыре дня, что Костян Кот посвятил наблюдениям за Ольшанским, удалось кое-что узнать. По приезде в Москву Толмач поселился в двухкомнатной квартире в пяти минутах езды от площади Победы. Дом в тихом переулке, в подъезде домофон плюс старуха вахтерша. Злобная и худая, как пересохшая вобла, она неотлучно торчит в застекленной будке под лестницей, будто у нее нет никаких стариковских удовольствий, скажем, поликлиника, прачечная, собес… По вечерам ведьму сменяет плотный пожилой мужик, который, кажется, страдает хронической бессонницей. Все мусолит газеты, журнальчики с кроссвордами. Коротая время, заводит разговоры с жильцами и терзает телефонный аппарат, кому-то названивает.

Есть еще один дежурный, неопределенных лет мелкий мужичок с острыми, как шильца, глазами и суетливыми манерами. Этот тоже не подарок. Судя по повадкам, бывший мент или вохровец. Когда Костян, прикинувшись немного поддатым, попытался войти в подъезд следом за какой-то дамочкой, вахтер, выбежав из своей конуры, грудью преградил путь к лифту: «Мало тут пьяни ходит, — мужичок шпарил, как из пулемета. Голос пронзительный, тонкий, от которого уши закладывало. — Еще один хмырь явился. Нажретесь и айда в подъезд ссать. Почему нельзя на улице отлить? Ну, почему? Почему тебе, пьяная рожа, хочется именно в парадном нагадить? Ну, что ты вылупился, как бабья писька? В опорный пункт позвонить? Это я устрою. Моментом». Мужичок, быстро перебирая копытами, метнулся к себе за загородку, к телефону.

Костян, вместо того чтобы двинуть вахтеру промеж рог за его художественные выражения, просто развел руками и с виноватым видом вышел на воздух, будто и вправду приходил в подъезд гадить. С такими бдительными гражданами подобраться к квартире Ольшанского, не наделав большого шума, будет непросто. Обмозговав идею с проникновением в квартиру, прикинув все варианты, Костян решил, что соваться туда опасно и, главное, затея лишена практического смысла.

Болевые точки Толмача: его любимая БМВ и бильярдная. «Карамболем» сейчас занимается Петя Рама. А вот вопрос с бумером остается открытым.

Тачка не оборудована никакими особо хитрыми противоугонными системами, установлена только система звуковой сигнализации, нет даже механического блокиратора руля. Но от этого не легче, потому что подобраться к машине непросто. Выезжая в город по делам, Толмач не бросает машину где попало: пользуется платными стоянками или подземными парковками. Кроме того, все маршруты ограничены Садовым кольцом или проходят по центральным магистралям, где менты на каждом шагу. Ольшанский переезжал с места на место, посещал мелкие банки и крупные ломбарды, никогда не догадаешься, куда он завернет и что ему нужно. То ли вазелин, то ли туалетная бумага… Возможно, он просто поиздержался, открывая в Москве свою дерьмовую богадельню с бильярдом, и теперь искал деньги или новых компаньонов.

На ночь он неизменно оставляет тачку в гараже. Несколько кирпичных боксов с металлическими воротами стоят в углу двора за старыми тополями. Бокс Ольшанского первый крайний. Большой, в таком помещении лимузину представительского класса не будет тесно. Этот гараж Ольшанский прикупил вместе с хатой. Удачное приобретение. Первый раз увидев это стойло для машины, Кот вздохнул с облегчением. Единственное окно квартиры Ольшанского, выходящее во двор, — кухонное. Остальные окна смотрят на улицу. Почему-то все автомобильные придурки, вроде этого Толмача, искренне верят, что из гаража увести машину значительно труднее, чем тачку, брошенную у подъезда. Серьезная ошибка.

Ночью Ольшанский наверняка не бегает на кухню, чтобы с высоты седьмого этажа полюбоваться на закрытые ворота гаражного бокса. Он крепко спит в своей постели и видит приятные сны. План действий сложился в голове Кота легко, как домик из детских кубиков. Незачем искать хитроумные решения проблемы, которую можно осилить с помощью пневматических ножниц и простейшего инструмента. Однажды поутру, когда Ольшанский выйдет во двор, его будут ждать навесной замок с перекусанной дужкой, пустой гараж и пара окурков на дне смотровой ямы.

Но тут, буквально на пустом месте, возникли большие сложности.

Позавчера Костян, дождавшись темноты, стал проверять замок на гараже. Оказалось, замок шведский, легированная сталь. Петли ворот тоже стальные, судя по виду, их наварили совсем недавно, заодно укрепив створки металлическими пластинами. Костян выключил фонарик и уже собирался уходить, когда в темноте показался чей-то силуэт, хорошо заметный на фоне светящихся окон. Ольшанский, точно он. А в руке не иначе как пушка. Каким ветром его занесло? И почему не спится в ночь глухую?

Костян, согнувшись в три погибели, нырнул за угол, забился в тесное пространство между боксом и кирпичной стеной фабрики и замер, весь обратившись в слух. Лязгнул замок, заскрипели петли, послышались шаги по деревянному настилу. Толмач зажег в гараже свет, долго гремел какими-то железяками, что-то передвигал с места на место. Наконец наступила тишина. Костян слышал, как щелкнул выключатель или рубильник. Снова заскрипели петли, Ольшанский приладил замок на место и зашагал обратно к подъезду.

Чтобы проверить худшие подозрения, Кот выждал время, еще раз подергал замок, пнул ногой в ворота. Рванув с места, добежал до дальнего бокса. Здесь разрослись молодые деревца и кусты шиповника. Ободрав ладони о колкие ветки, Костян подобрался ближе к стене, присел на корточки. Ждать пришлось недолго. Ольшанский появился из темноты, как призрак. На этот раз он освещал путь фонарем с длинной рукояткой, такая штука заменяет в ближнем бою дубинку. Пистолет, видимо, сунул в карман или под ремень. Со своей позиции, сквозь ветки кустарника, Костян видел, что Толмач на этот раз не спешил открывать гараж.

Светя фонарем, он внимательно обследовал подступы к боксу, надеясь найти чьи-нибудь следы на мокром асфальте. Вот они, отпечатки рифленых подошв, на которые налипла мокрая грязь. Но откуда появились следы, чьи они и куда ведут? Вопросы на засыпку. Переложив фонарь в левую руку, он выдернул из кармана ствол. Исчез за углом гаража, решив внимательно осмотреть пространство между боксом и фабричной стеной, то самое место, где пять минут назад прятался Костян.

— Эй, кто тут? — крикнул Ольшанский придушенным голосом. — Выходи, тварь!

Тишина. Только капли дождя стучат по крышам гаражей. И откуда-то издалека долетает едва слышный гул неспящего города.

— Бля, развели тут псовую свору… Педики проклятые. Эй, вы, козлы, если меня слышите… Больше приходить не стану. Вместо меня здесь будут менты.

Ольшанский, видимо, вляпавшийся в кучу собачьего дерьма, выдал длинную матерную тираду. Вернувшись к воротам, злой и промокший, снова начал возиться с замком, матерясь вполголоса. В гараже он долго топал ногами по деревянному настилу, лупил по стенам пустой железной банкой. Видимо, решил, что в бокс в поисках добычи прошмыгнула крыса. Он ругался, крыл непонятно кого в бога душу мать через семь гробов. Немного поостыв, бросил банку, сменил тон и ласково обратился к машине:

— Ты в порядке, моя ласточка? Какая же сука не дает нам покоя?

Выкурив сигарету, Толмач повторил те же действия, что и в первый раз. Запер ворота, убедившись, что замок в порядке, а петли не подпилены ножовкой, медленно направился к подъезду, светя под ноги фонарем.

— Блин, легче крепость штурмом взять, чем этот долбанный гараж, — проворчал Костян себе под нос. — Вот же непруха.

Ясно, гараж Ольшанского оборудован системой оповещения. И это не какая-нибудь простенькая штучка вроде сигнального коврика с обратной стороны ворот, радиомикрофона или датчика, срабатывающего при размыкании контактов на дверях гаража. Ольшанский искал крысу, значит, гараж оснащен объемным микроволновым датчиком, который реагирует на любое движение в замкнутом пространстве. Охранная система имеет автономное питание. Подключение к пульту, который находится у Ольшанского, — беспроводное, по выделенному каналу связи. Сигнал также поступает на пульт вневедомственной охраны. Такой серьезный комплекс наверняка дополнен противопожарной системой и еще какими-то наворотами.

Проникнуть в гараж и остаться незамеченным невозможно. Без толку взламывать замок, разбирать крышу, крушить стены или делать подкоп.

Что же остается?

Ошпаренный упал на переднее сиденье «субару», перевел дух. Теперь говорить уже не о чем.

Три пары глаз наблюдали, как во двор через арку медленно въехал грузовик. Водила повернул направо, к гаражам. Машина остановилась, не доехав до ворот крайнего бокса десяти метров.

Стало слышно, как двигатель КамАЗа заработал на высоких оборотах. Панк подал машину назад, переехал бордюрный камень. Раздавил задними скатами детскую песочницу, своротил качели и врытую в землю шведскую стенку. Выключил фары и габаритные огни. Через несколько секунд послышался первый удар. Передним бампером КамАЗ раскурочил ворота, вмяв их в пространство гаража. Створки сорвало с петель, задвижка изогнулась дугой, треснув посередине. Панк крутил скользкую баранку, разворачивая машину кузовом к задней стенке бокса.

Не понимая, что происходит, из подъезда выскочил мужичок вахтер. Тот самый, «вежливый», с пронзительным голосом. Он дико озирался по сторонам, таращил глаза, стараясь разобрать, что за металлический скрежет будит жильцов и откуда он доносится.

Панк распахнул дверцу кабины, он ни черта не видел в зеркальце, поэтому высунулся наружу, одной ногой наступил на подножку, примериваясь для нового удара, который должен снести торцевую стену, толстую, в два кирпича. Главное не дергаться, все рассчитать точно, не повредить бээмвуху. Угол кузова должен точно въехать в торцевую стену. Один удар, и стене кранты.

Заметив в темноте КамАЗ, вахтер вытащил из-за пазухи свисток.

— Давай я этого хрена битой по батареям, ну, по ребрам его припечатаю, — прошептал Килла. — Один удар, и он в ауте.

— Сиди, — отозвался Кот. — Ольшанский проснулся. Сигнал тревоги из гаража уже поступил. И вахтер тут ничего не решает.

— Тогда надо уезжать, — сказал Килла. — Машину приметят.

— Сиди и не рыпайся, тебе говорят.

Заливисто свистнув, вахтер помчался в подъезд вызывать ментов из опорного пункта в доме напротив. Кот продолжал выжидать. Килла положил биту на колени, сжал рукоятку. Ошпаренный смотрел, как секундная стрелка наручных часов отмеряет деление за делением.

Панк нажал на педаль газа, грузовик тряхнуло, он попер назад, как танк. Углом кузова впечатался в стену. Было слышно, как посыпались кирпичи. Панк, протерев тряпкой руль, выпрыгнул из кабины и, сломя голову, помчался в темноту. Он высоко поднимал ноги, боялся споткнуться о невидимое препятствие и пропахать носом снег и грязь.

Костян завел машину и рванул с места.

Глава пятая

Виктор Ольшанский провел бессонную ночь и беспокойное нервное утро и теперь, закрывшись в кабинете, старался спокойно обмозговать ситуацию. Он щедро плеснул в стакан французского коньяка, задрал ноги на стол, надеясь, что в голову придут дельные мысли. Но мыслей не было, коньяк вонял клопами, а телефон продолжал трезвонить без остановки.

Если начинать отсчет неприятностей со вчерашнего вечера, а не забираться в глубокое прошлое, случилось следующее. Около полуночи в его гараж въехал КамАЗ. Услышав тревожный сигнал охранной системы, Ольшанский оттолкнул от себя обнаженную женщину, с которой всего пару минут назад забрался в постель, и стал лихорадочно одеваться. Прихватив полуавтоматический «Люгер» девятого калибра и фонарь с длинной рукояткой, он, не вызывая лифта, как вихрь, слетел вниз по ступеням, едва не сбив с ног попавшегося на дороге вахтера. В душе Ольшанский надеялся, что тревога ложная. Подобное уже случалось, охранная система иногда срабатывала без видимых причин. Возможно, резкий порыв ветра ударил в ворота, разомкнул контур…

В темноте, наткнувшись на КамАЗ, Ольшанский не сразу сообразил, в чем дело. Обогнув грузовик, застыл на месте, едва не выронил фонарь, закашлялся от цементной пыли, стоявшей столбом. Картина повергла его в ужас. Верхняя часть торцевой стены просто снесена, крыша, обитая оцинкованным железом, наклонившись на сторону, казалось, вот-вот обвалится. Искореженные ворота висели на честном слове.

Минут через десять к гаражу прибыл наряд вневедомственной охраны, сотрудники ДПС, собралась небольшая группа зевак, разбуженных грохотом. Какая-то полоумная старуха все хватала Ольшанского за рукав куртки, тянула в темноту, повторяя: «Господи, спаси. Взорвали гараж-то. Выносите вещи и документы из квартиры. Сейчас дом взорвут. Я вам говорю — обязательно взорвут дом. Вместе с нами».

Он оторвал от куртки цепкие жилистые лапки, оттолкнул старуху, процедив сквозь зубы: «Иди в жопу, ведьма. Сволочь старая». Ольшанский немного успокоился, когда вместе с местными автолюбителями и ментами они сняли и оттащили в сторону изуродованные створки ворот и появилась возможность войти в гараж. Электропроводка искрила, в воздухе висела въедливая пыль. Но Ольшанскому хватило пяти минут, чтобы понять: БМВ цела и невредима. На капоте валялись мелкие осколки битого кирпича, но повреждений не было, даже краска не поцарапана.

Добрая часть ночи ушла на составление протокола, опрос единственного свидетеля, вахтера Свешникова, который, как и полагается нормальному свидетелю, ни хрена не видел и ни хрена не знает. Оказалось, что грузовик прошлым вечером был угнан с одной из строек, прямо из-под носа водителя. Ольшанский, разговаривая с ментами, отвечая на их тупые вопросы, успокаивал себя мыслью, что все происшедшее лишь несчастный случай, а не происки врагов, не сведение личных счетов, которое начнется с гаража, а кончится его кровью и смертью на хирургическом столе от ран, несовместимых с жизнью. Угонщик КамАЗа просто придурок, место которому в желтом доме. Грузовики в Москве уводят, это случается. А потом перегоняют в соседние области, где КамАЗу найдут применение на одной из частных строек или каком-нибудь песчаном карьере.

По всему видно, что преступник не москвич. Он заблудился ночью в чужом городе. Старясь не выезжать на магистрали, не попадаться на глаза ментам, плутал по темным улицам и переулкам, наконец решил дождаться раннего утра в чужом дворе. А там двинуть дальше. Загнав КамАЗ сюда, не заметил гаражные постройки, влепился бампером в ворота. Насмерть перепуганный, горе-угонщик еще пытался как-то маневрировать, спасти свою добычу, вывести машину. Но только поломал детские качели и песочницу и, в конце концов, углом кузова въехал в гаражную стенку. Осознав, что из его затеи ничего кроме тюрьмы не выходит, просто бросил грузовик и умчался куда глаза глядели. Хорошо бы так.

Ольшанский выгнал БМВ из гаража, поставил у подъезда, поднялся в квартиру и принял душ, смывая с себя въедливую пыль. Усевшись перед выключенным телеком, махнул стакан виски. Полусонная любовница вышла из спальни, легла на диван, положив голову на колени Ольшанского, стала приставать с вопросами. Меньше всего в такие минуты хочется разговаривать.

«Неужели груда железа стоит для тебя дороже нашей любви? — шептала Вера. — Успокойся, Витенька, и пойдем в постельку. Тебе надо расслабиться».

«Это не груда железа, а Витенька не хочет в постельку, — Ольшанский говорил о себе в третьем лице. — Он уже расслабился, когда увидел то, что осталось от шикарного гаража».

«Гараж… Тоже мне, драгоценность», — бубнила любовница.

То ли он переволновался, то ли Верка оказалась слишком навязчивой в своих сексуальных приставаниях, но дело кончилось криком и скандалом, который с бытовых мелочей быстро перешел на личности. Помнится, Ольшанский выплеснул в лицо женщины остатки виски и заорал: «Ты, тварь такая, только прикидываешься знойной женщиной. Тебе давно пора лечить свою фригидность. Хотя твой случай — безнадежный».

К тому времени Верка уже дважды всплакнула и даже успела одеться, поняв, что продолжения постельной сцены не последует. «А тебе, кретин, давно пора лечить свою импотенцию, — прокричала баба в ответ. — Но во всей Москве не найдется врача, светилы с мировым именем, который бы взялся за это дело, помог бы оживить твой полумертвый орган. Даже не знаю, что тебе посоветовать… Выпей горсть „Виагры“, бедняга, и лучинку к члену привяжи. Свинья ты вареная».

Ольшанский сжимал кулаки, сдерживал себя из последних сил и удивлялся, в каком притоне эта дамочка из приличной семьи набралась уличных выражений. Этот кошмар, каскад оскорблений, кончился только под утро, когда Верка, наконец, убралась и так хлопнула дверью, что наверняка разбудила весь подъезд.

Ольшанский погасил свет и, не снимая штанов, повалился поперек кровати. Он долго молотил кулаком твердую подушку, ворочался, но не мог заснуть. Поднимался, выходил на кухню, пил воду из крана, из окна глядел на стоявшую возле подъезда машину.

«Спит, моя ласточка, — повторял он, протирая глаза. — Потерпи. Скоро твой дом починят. Будет лучше нового».

Чувство к этому неодушевленному куску металла на колесах чем-то напоминало пылкую юношескую влюбленность. Упав в очередной раз на кровать, Толмач больше не поднялся, сон оказался сильнее человека.

Но это короткое забытье не принесло облегчения, привиделось, будто Ольшанский мчится куда-то за город, не обращая внимания на красные сигналы светофоров и свистки ментов. Он очень торопится, снова и снова выезжает на встречную полосу, видит перед собой тяжелый КамАЗ, понимая, что свернуть на обочину уже нет ни времени, ни возможности. За секунду до смерти успевает заметить, что грузовик тот самый, что разворотил его гараж. А за рулем… За рулем КамАЗа Верка, убравшаяся из его квартиры ночью. Сука, она еще посмеивается. Дальше удар и темнота.

Ольшанский сел на кровати и долго пялился в пустую стену, соображая, какой из кошмаров ему приснился, а какой случился на самом деле.

Все утро он вел переговоры с бригадой каменщиков и сварщиками с местной автобазы. Строителям предстояло восстановить рухнувшую стену, починить крышу, укрепить фундамент гаража. Работяги заломили несусветную цену, но обещали управиться за три дня. Новые ворота будут готовы уже послезавтра. Охрипнув от яростного спора, Ольшанский сказал напоследок: «Если через три дня, я засекаю время, минута в минуту, что-то не будет готово, обижайтесь только на самих себя. Вместо окончательного расчета получите по пуле. У вас нет гробов? Жалко. Советую запастись заранее. Будет куда лечь». Работяги, отступив назад, долго переглядывались, соображая, что это: угроза убийством или просто неудачная шутка. Ольшанский отсчитал деньги на материалы, выдал аванс и, сев в БМВ, укатил в «Карамболь».

По дороге Толмач сказал себе, что прямо сейчас, не откладывая дела в долгий ящик, надо завернуть в автосервис, поставить на БМВ лучшую, самую дорогую систему безопасности. Но после минутного раздумья решил, что все это вздор и чепуха, плод ночных переживаний. На любую хитрую жопу есть хрен с винтом, а на охранный комплекс найдутся умелые руки наших доморощенных мастеров, которые вскроют напичканную электроникой тачку за пять минут. И даже не испачкаются. «Лучший способ спасти машину от похищения — залить ее бетоном», — сказал себе Ольшанский. И никуда не стал сворачивать.

Теперь, допивая коньяк, он думал о том, что слишком накрутил себя. Если разобраться, дело с гаражом — пустяковое бытовое происшествие. И нечего себе кровь портить из-за такого дерьма. Пару ночей машина постоит под открытым небом, ничего с ней не случится. Он взял трубку, покопавшись в записной книжке, набрал телефон Татьяны Мотиной.

— Это я, — сказал Ольшанский, услышав в трубке женский голос. — Татьяна, милая моя, хотел спросить одну штуку. Сегодня вечером ты не ждешь никого в гости? Нет? Даже меня? А я как раз собирался приехать.

Он подумал, что Мотина дамочка не первой свежести, бэушная, поменяла кучу мужей и любовников, короче, лежалый товарец, на любителя. Здоровые сиськи, толстые губы. Она похожа на мамочку из публичного дома. Кажется, баба до сих пор не успокоилась, все еще ищет своего сказочного принца. Мужика без материальных проблем и сексуальных комплексов. Надежду захомутать Ольшанского она, трезво оценив свои шансы, давно похоронила. И вот вспыхивает призрачный лучик надежды.

— У меня есть бутылка бурбона пятилетней выдержки из Кентукки. И разумеется миллион… Нет, не баксов. Всего-навсего алых роз. Впрочем, цветов у меня тоже нет.

Мотина засмеялась. Он подумал, что на розы тратиться не имеет смысла. Татьяна придет в восторг от пучка чахлых кладбищенских хризантем. Лишь бы заполучить Ольшанского хотя бы на одну ночь. И хрен с ней, пусть получит, чего желает. Главное для него — не оставлять «БМВ» в своем дворе до тех пор, пока не закончится ремонт гаража и не будет установлена новая, на этот раз активная система защиты. Дом Мотиной в центре, тихий дворик, буквально через улицу посольство какой-то африканской страны. Там ночами менты не водку хлещут и не в карты режутся. Они бдят. Двор Мотиной — лучше охраняемой стоянки или подземного гаража.

— Значит, договорились? — прощебетал Ольшанский. — Ровно в десять я у тебя. Как водится, без опозданий. Только не готовь ничего такого… Жареное мясо, картошка. Я на диете. Захвачу каких-нибудь салатиков. Мне не мешает сбросить пяток килограммов. Ты же любишь худощавых мужчин? Ах, ты любишь не жадных… Учту. Ну, пока, целую ноги.

Бросив трубку, Ольшанский уставился на экраны мониторов, укрепленных на специальной консоли под потолком. Все, что происходит в зале игровых автоматов, души касалось вскользь. Всякие придурки в надежде получить мифический выигрыш вытряхивают из карманов рубли. Терзают «одноруких бандитов» и, разочарованные, направляются к кассе за следующей порцией жетонов.

Вот бильярдная — это другое дело. Она открылась всего час назад, поэтому посетителей мало. Свободны два стола из четырех. Когда на мониторе показалась физиономия Пети Рамы, Ольшанский едва не вздрогнул. Похоже, этот студент опять приперся сюда, чтобы обуть какого-нибудь лоха гринов на двести. И партия в самом разгаре. Петя замер у борта, отвел кий назад, прицелился и сыграл свояка в среднюю лузу. Хороший удар. И чужой встал в растворе угловой лузы. Еще один прицельный удар, и студент кончил партию.

Ольшанский отставил в сторону недопитый стакан и подался вперед, ближе к монитору. Партнер студента, довольно молодой малый, отошел к стене, снял с вешалки матерчатую куртку. Раскрыв бумажник, набитый зеленью, отсчитал пятнадцать бумажек по сотне. Даже глазом не моргнул. Ого, а сегодня студенту сказочно везет. И ставки взлетели под небеса. Ольшанский почувствовал зуд в ладонях. Вот чего ему не хватает: путной партии в бильярд, хорошего партнера, с которым можно немного повозиться, а потом раздеть как липку.

Этот студент не такой уж дурак, каким кажется с первого взгляда, умеет в руках кий держать. Парень в самый раз. Ольшанский поднялся из-за стола, надел пиджак и, перед тем как покинуть кабинет, выглянул через забранное решеткой окно. Накрапывал дождь, в тесном пространстве внутреннего дворика стояли бок о бок шестисотый мерс и его любимица БМВ. По тачке барабанили тяжелые дождевые капли.

— Замерзла, красавица? — спросил он.

У Ольшанского давно вошло в привычку разговаривать со своей машиной, словно с живым человеком. Нет, не с человеком. Человеческий мир — слишком дерьмовое место. Вокруг не люди, а в основном, на девяносто девять процентов, человеческий мусор. Иногда кажется, что проваливаешься в эти нечистоты по самые ноздри, тонешь в них. Любовь к машине это нечто другое. Это выше… Толмач не довел мысль до конца. Он просто почувствовал потребность объясниться машине в своей любви.

— Все у нас будет клево, — сказал он ей.

Появившись в бильярдной, Ольшанский не стал подходить к игровым столам. Устроился на одноногом табурете у барной стойки. На соседнем месте сидел студент Петя. После выигрыша он наслаждался пивом. Делая глоток из запотевшей кружки, закрывал глаза и балдел потихоньку. После такого выигрыша не грех побалдеть. Малый, которого студент опустил на полтора штукаря, как ни странно, не ушел заливать свое горе водярой. Он топтался у дальнего стола, наблюдая за чужой игрой. Ольшанский сделал вид, что не заметил Петра.

— Эй, Рембо, — сказал он, обращаясь к бармену. — Налей кружку светлого. На твой вкус.

Рембо был хромоногим стариком, щуплым и низкорослым. Из правого уха выглядывал микрофон слухового аппарата. После закрытия заведения Рембо, сменив белую рубашку, галстук бабочку и черный жилет на замасленную робу, подрабатывал здесь же уборщиком.

— Привет, — Ольшанский повернулся к Пете. — Где ты научился так играть? Совсем недавно мне казалось, что в Москве не так уж много приличных игроков. Бильярд это искусство. Это тебе не наперстки на барахолке крутить. За неделю не научишься.

— У меня отец был директором Дома офицеров, — Рама выложил заранее приготовленную ложь. — Мы жили в небольшом закрытом городке под Сергиевым Посадом. И там была шикарная бильярдная. С настоящими шарами из слоновой кости, а не из пластика, какие делают сейчас. Я еще мальчишкой начал. Сначала меня учил отец, а мастерство оттачивал, играя с офицерами.

— С тобой все ясно, — сказал Ольшанский, с трудом сохраняя серьезное выражение лица. Подмывало рассмеяться прямо в лицо этому студенту. — Офицеры плохому не научат.

Рама кивнул в ответ.

Игре на бильярде Петя научился у одного законного грузинского вора по имени Гия. Три сезона подряд они ездили по южным городам, обувая отдыхающих лохов. Сначала Рама был на подхвате. Изображал из себя эдакого крутого парня, который на глазах у публики разделывал грузина в пух и прах. И уходил из бильярдной под ручку с шикарной девицей, унося выручку в пухлом кармане штанов. Грузин оставался один, предлагая кому-то из простаков сыграть партию. К вечеру все курортники оставались без копейки.

Позднее, когда Гию порезали местные конкуренты, Рама вышел на первые роли. Он обзавелся силовым прикрытием, взяв в долю пару крепких ребят с пушками. И еще одного парня, «подсадного». Возможно, этот бизнес процветал бы до сих пор, но Раму стали узнавать в бильярдных на всем Черноморском побережье, куда ни сунься. А денежные мешки перебрались из Сочи и Ялты на юг Испании и на французскую Ривьеру. А там законы строгие. С бильярдом пришлось закругляться, навсегда позабыть южные гастроли, искать другое занятие уже здесь, в Москве.

Глава шестая

— Как дела? Катят? — спросил Толмач, будто не видел победной партии Рамы.

— Еще как, — Петя улыбнулся, узнав хозяина заведения. — Сегодня фарт прет во все карманы. Даже не ожидал. Полтора штукаря срубил за четыре с половиной минуты. Ровно столько продолжалась игра вон с тем красавцем.

Рама кивнул на торчащего у задней стены Леху Киллу.

— Полный придурок попался, — продолжал Рама. — С ходу поставил такие бабки. Сам предложил. А я не стал отказываться.

— У тебя было чем ответить?

— Само собой, — с достоинством кивнул Рама. — Я не динамист.

— Ты, кажется, в институте учишься? И откуда нынче у студентов такие бабки? Полтора штукаря в кармане, чтобы ответить…

— Вообще-то у меня больше. То есть гораздо больше.

Петя взял с барной стойки барсетку на кожаном ремешке, расстегнув «молнию», показал собеседнику плотную стопку стодолларовых купюр, перехваченную резинкой. И сунул деньги обратно в сумочку. Ольшанский приоткрыл рот и хмыкнул, стараясь не показать охватившего его волнения. Это волнение всегда подкатывало перед началом большой игры на большие деньги. Этого парня он вскроет сегодня на всю наличность. Дело верняк.

— Ты бы не показывал посторонним такое бабло, — посоветовал он. — Люди разные бывают. Мне попадались типы, которые за малую часть этой суммы соглашались отрезать человеку башку. Или детородный орган.

— Но вы же не посторонний человек, — простодушно удивился Рама. — Вы тут хозяин. Вон охрана.

— Конечно, здесь ты можешь ничего не опасаться, — кивнул Ольшанский. — Но рано или поздно придется выйти на улицу. По-моему, тот малый, что просрал тебе деньги, хочет встретиться с тобой один на один где-нибудь в темном переулке. И вернуть свою наличность.

— Не думаю, — покачал головой Рама. — Он представился сыном директора золотых приисков. Такие бабки, даже больше, он якобы каждый день получает на карманные расходы от папы.

— Ты еще не разучился верить людям? — усмехнулся Ольшанский. — Странно. По-моему, в твоем возрасте уже пора относиться к словам, как к постороннему шуму. Впрочем, это я так… К слову. Сколько денег в твоей пидорастке?

Ольшанский ткнул пальцем в сумочку.

— Если считать те полторы штуки, что я выиграл, получается ровно тридцать штукарей, — ответил Рама.

В барсетке были все деньги Кости Кота, которые он сегодня утром получил от покупателя за «субару». Все до копейки.

— Не расскажешь, с чего это вдруг наши студенты стали так кучеряво жить? — Ольшанский глотнул пива. — Может, ты в лотерею выиграл? Или в «козла»? Эй, Рембо! Ты что там, совсем заснул? Еще две пива.

Старик нацедил и поставил на стойку две кружки светлого.

— У меня скоро свадьба, — сказал Рама. — Предвидятся кое-какие траты. Ну, небольшая вечеринка с музыкой. Кроме того, хочу купить «пассат», попиленный, но в приличном состоянии. Сегодня я закрыл свой счет в банке. Все снял. Отец с матерью подкидывали года четыре. Не на руки мне давали, а переводили на книжку. Короче, получилась круглая сумма. Думаю, что в тридцать штук уложусь. И свадьба и тачка. Чем не жизнь?

— А невеста красивая?

Рама с готовностью вытащил из кармана и протянул Ольшанскому фотку той мордастой девки в очках. Хозяин заведения долго мусолил карточку, хмурил брови. Вглядываясь в лицо невесты и читая надпись на обратной стороне карточки, неодобрительно качал головой.

— Конечно, женщины — это дело вкуса, — дипломатично выразился он, возвращая фотографию. — Если хочешь моего совета, просто купи себе тачку. А со свадьбой… Ну, повремени с этим делом. Тебе же лучше будет. Или ты женишься не по любви, а как честный человек?

— Да, она уже на пятом месяце, — вздохнул Рама. — Надо было раньше что-то делать, а мы все тянули…

— М-да, тяжелый случай. Тогда прими мои соболезнования. И в следующий раз крепко подумай, когда залезаешь на бабу. Хотя бы гандон купи. Кстати, за тобой партия. Ты обещал в прошлый раз со мной сыграть.

— Я помню, — отозвался Рама, косясь на сумочку с деньгами.

Сейчас он должен произнести несколько слов. Всего несколько слов. А дальше события выйдут из-под его контроля. Дальше все будет зависеть от тех траекторий, по которым покатятся бильярдные шары. Дальше как повезет. Кажется, именно этих слов и ждет от него этот козел Ольшанский. Рама промокнул платком влажный лоб и выпалил:

— Не хочу играть по мелочи. Потому что сегодня мой день. Ну, бывают такие дни, когда хочется испытать судьбу. И мне уже везло.

— Твоя ставка? — кружка дрогнула в руке Ольшанского.

— Играю на все.

— У меня нет здесь столько наличности, — покачал головой Ольшанский. — Пять штук в сейфе — это все.

— Тогда ничего не выйдет, — Петя сурово сомкнул губы. — Или наличман или ничего.

— Ты видел сзади «Карамболя» стоит мерс?

— Видел. Я как раз хожу сюда дворами.

— Я ценю мерс в двадцать пять штук. Машина новая, но на нее нет никаких документов. Мои пять штук плюс мерс, годится? Это ведь лучше, чем задроченный «пассат»?

— Пожалуй, — Петя почесал затылок. — Может, бээмвуху поставишь?

— Предложение тухлое, не принимается, — улыбнулся Ольшанский. — Она стоит целое состояние. Чистая тачка с документами. К тому же я ее люблю. Гораздо сильнее и нежнее, чем ты любишь свою невесту и еще не родившегося ребенка. Как видишь, сильные чувства есть не только в любовных романах, но и в реальной жизни.

— Мерс в угоне?

— Сам догадайся с трех нот.

— Ясно, — Рама нервно покусывал губу, морщил лоб. — Ладно. Где моя не пропадала. А пропадала моя везде. В конце концов, деньги — навоз.

Ольшанский потер ладони, будто руки озябли. Он почувствовал, как веко правого глаза начало подергиваться. Ночные переживания не проходят даром.

— Играем, как обычно, в «московскую пирамиду». Правила старые. Побеждает тот, кто первым кладет восемь шаров. Играем всего одну партию. Чего тянуть нищего за нос? По рукам?

— Одна партия — это мало, — Рама протянул руку. — Три партии.

— Будь по-твоему, — не стал упираться Ольшанский и тряхнул ладонь противника. — Эй, пердун старый! Поставь моему другу пива, — крикнул он Рембо и подумал, что легко разберется с безмозглым студентом, именно для таких случаев Бог и выдумал бильярд.

Спрыгнув с табурета, Толмач неторопливо побрел в кабинет за деньгами. Жизнь полосатая, как тюремная роба. Ночью его чуть не оставили без любимой машины. А сейчас тридцать штукарей привалило. Деньги сами пришли, легли на стойку бара и теперь просятся в карман.

Димон Ошпаренный зашел в «Карамболь» через главный вход и проследовал в зал игровых автоматов. Интерьер заведения полностью соответствовал тому описанию, которое выдал Петя Рама. Слева на стуле скучает охранник в серых штанах и черной курточке, на рукаве шеврон с тигром, оскалившим зубы. На голове фуражка с непонятной кокардой, напоминающей женскую брошку, на поясе резиновая дубина и пистолетная кобура. Что в ней, в этой кобуре: пара грязных носков или пушка? Этот важный вопрос оставался открытым.

Охранник поправил фуражку, мельком глянул на Ошпаренного и отвел взгляд. Слева касса, за пуленепробиваемым стеклом невзрачная девица с вытянутой мордой и острым, как клюв синицы, носиком меняет бабки на жетоны. Вдоль стен ряды игральных автоматов. Сколько их тут? Двадцать, не меньше. Посетителей днем, как всегда, по пальцам считать, зато вечером тут не найдется ни одного свободного места. Посередине зала декоративный фонтанчик с золотыми рыбками и фигуркой каменного мальчика, писающего в воду. На потолке зеркала, как в банкетном зале ресторана «Берлин». Ошпаренный вертел головой, словно выбирал счастливый игральный автомат, который его озолотит.

— Могу чем-то помочь?

Перед Димоном выросла фигура крепкого парня, одетого в рубашку поло на трех пуговицах с фиолетовой полоской. Поверх полосы золотом вышито: «Карамболь». Защепкой к рубашке пришпилена пластиковая карточка с фотографией, фамилией служащего и его должностью: Трофименко Сергей, старший менеджер зала.

— Я инспектор пожарной охраны. Капитан Савельев.

Ошпаренный вытащил из кармана куртки наспех слепленное удостоверение с водянистой печатью.

— Вообще-то у нас буквально на днях была проверка…

— Я не проверку пришел проводить.

Димон улыбнулся жалкой улыбкой кролика, из которого сегодня же сварят суп или состряпают рагу. Он словно хотел сказать: я человек маленький, всего лишь рядовой исполнитель, и если уж попрошу позолотить ручку, то взятка получится мизерная, смешная. Крошки со стола, а не деньги.

— Мне надо осмотреть пожарный гидрант, — сказал он. — А также инструмент, который есть в наличии. Есть соответствующее предписание. Минутное дело.

— Хорошо, я сейчас все покажу.

Менеджер отошел к стулу у двери, на котором сидел охранник. Ошпаренный не слышал слов, их заглушала музыка, игравшая в зале. Но по губам прочитал несколько слов: «чертов вымогатель», «только на минуту» и «надо показать». Страж дверей молча кивал, мол, валяй, показывай, и недобро поглядывал на Димона. Менеджер вернулся, провел пожарного инспектора через игровой зал, через небольшой коридор, отделявший бильярдную от зала игровых автоматов, в служебное помещение. Здесь, за дверью, такой же полутемный коридор, на стене огнетушитель.

— Если найдете какие-то нарушения, вам надо подойти к хозяину игрового зала, — сказал Трофименко, тонко намекая на то, что он тоже человек маленький и взятки всем проверяющим, которые заходят по пять раз на дню, выдавать не уполномочен. Иначе по миру пойдет.

Менеджер открыл дверцу утопленного в стене шкафа. Димон расстегнул молнию куртки, запустив левую руку под одежду, обхватил пальцами рукоятку ТТ. Он делал вид, будто осматривает пожарный гидрант, свернутую спиралью брезентовую кишку с насадками, багор, конусообразное ведерко и красный топор с длинной рукояткой.

— Хорошо, — кивнул пожарный инспектор. — Очень хорошо. Просто душа радуется.

Неожиданно Димон выбросил вперед правую руку, сграбастал менеджера за ворот рубахи. С силой рванул на себя, а затем оттолкнул парня, припечатав его спиной к стене. Вытащил пистолет, прижал ствол к горлу Трофименко. Посмотрел на него снизу вверх, так посмотрел, что у менеджера похолодела спина, а глаза выкатились из орбит.

— Только пикни, гнида, и ляжешь в гроб, — прошипел Димон. — Где служебный выход?

— За углом, в конце коридора, — прошептал мертвеющими губами Трофименко. Нижняя челюсть тряслась, дыхание сделалось частым и неровным, будто он только что поставил рекорд на стометровке. — Там кабинет хозяина. Рядом выход. Но там охранник, сидит у служебной двери.

— Проводи меня к нему. Иди впереди. Одно неверное слово — и пуля твоя.

— А что… Что я должен говорить?

— Сам знаешь что. Импровизируй.

Отступив на шаг, Димон отпустил менеджера, пятерней разгладил смятую рубашку, сунул пистолет под куртку. Трофименко на прямых, как ходули, ногах направился в другой конец коридора. Завернув за угол, он на секунду в нерешительности остановился. И пошел дальше, чувствуя зуд между лопатками, будто именно в это место пожарник метил из пистолета.

Удача не отвернулась от Ольшанского. Перед первой партией провели розыгрыш начального удара. Встав по разные стороны от продольной линии стола, Ольшанский и Рама по команде маркера ударили по шарам. Отлетев от заднего борта, шар Рамы встал в пятнадцати сантиметрах от переднего борта. Шар Ольшанского остановился буквально в паре сантиметров от борта, значит, ему и разбивать.

При разбое пирамиды хозяин заведения положил в лузу шар и подставил под удар следующий. Ольшанский сыграл подряд шесть шаров. На седьмом ударе киксанул, наклейка кия скользнула по шару. Рама сыграл два шара, третий удар, резаным дуплетом в среднюю лузу, вышел слишком сильным. Шар встал возле лузы, но не упал в нее. Маркер объявил счет.

— Да, студент, плохи твои дела, — усмехнулся Ольшанский. — У меня партия в двух шарах. Ничего, если твоя свадьба расстроится?

— Ничего, — ответил Рама. — Обойдемся без торжества. По-спартански. Водка, огурцы. И все дела.

— Только помни, студент: чтобы залезть на такую телку, тебе придется много водки выпить. Очень много.

Он уложил шар в угловую лузу. Затем сыграл прямой шар накатом в боковую лузу и тем кончил партию. Маркер, он же судья Кеша, неопределенных лет мужчина с круглым лоснящимся лицом, объявил пятиминутный перерыв между партиями. Ольшанский, изменив своим правилам, отошел к стойке, приказал Рембо налить ему пива. В два глотка ополовинил кружку.

— Ну что, старик, видел? — спросил хозяин. — Как тебе партия?

— Высокий класс, — повысив голос до крика, ответил Рембо. — Поздравляю вас.

Маркер уже поставил пирамиду из пятнадцати прицельных шаров. И теперь, склонившись над столом, проверял, плотно ли примыкают шары друг к другу и можно ли выполнять начальный удар.

Разбой пирамиды оказался таким удачным, что появился шанс закончить партию с кия, не дав сопернику ни шанса. Ольшанский закатил четыре шара. Взял паузу, оценил позицию. Два шара, свой и чужой, стояли у длинного борта вплотную возле лузы. Помелив кий, Ольшанский провел запрещенный удар. Маркер, заранее уяснив, что на уме у хозяина, крутился перед столом, закрывая шары от обзора публики. Рама, наблюдавший за манипуляциями противника, только покачал головой и ничего не сказал. Ольшанский, вдохновленный счетом, снова нарушил правила.

— Счет шесть — ноль, — объявил маркер.

Ольшанский чуть согнул ноги, наклонился вперед, слегка нагнул голову, прицелился, рассчитывая силу удара дуплетом. Седьмому шару не хватило наката, чтобы вернуться к противоположной боковой лузе и упасть в нее.

— А счастье было так возможно, — сказал он и отошел в сторону.

Рама своего шанса не упустил, сыграв свояка в середину. С задней линии выполнил прямой клапштос, три раза положил в боковые лузы. Затем разбил зайцев, сыграв чужого. Провел результативный резаный удар. И, оторвав одну ногу от пола и присев на край стола, кончил партию длинным прямым ударом в угол.

Маркер с виноватым видом, будто именно он устроил хозяину этот разгром, объявил второй перерыв. Ольшанский отошел к стойке бара, присел на табурет и плюнул на пол. Рембо, опустив взгляд, сосредоточенно протирал кружки белоснежным полотенцем. Старик знал, что в такую минуту хозяина может вывести из себя любой пустяк. Так и в морду получить недолго.

Физиономия у Лехи Киллы раскраснелась, он чувствовал, что в бильярдной просто нечем дышать, в глотке пересохло. По помещению плавал густой табачный дым. Лехе хотелось отойти к барной стойке, влить в себя пару кружек бочкового пива, но, выдерживая характер, он оставался на месте. Килла прикидывал варианты. Народу в бильярдной не так много. Ольшанский, три охранника плюс маркер. Этот обязательно примет участие в драке, если она начнется. Старик бармен и три случайных посетителя не в счет.

Чтобы не мешать игрокам, вся публика, напряженно следившая за ходом поединка, встала вдоль стен на почтительном расстоянии от стола. Игра на большие деньги, пусть чужая игра и на чужие деньги, гипнотизировала, заставляя забыть обо всем на свете. Воспользовавшись этим, Леха снял с вешалки матерчатую куртку, вытащил из кармана пачку сигарет и прикурил. Но почему-то забыл повесить куртку обратно на вешалку. Перекинув ее через руку, отошел к дальнему столу, снял с полочки четыре бильярдных шара, опустил три в нижний карман куртки и застегнул оба клапана, чтобы, не дай Бог, шары не вывалилась. Четвертый шар засунул в карман джинсов.

Пронести сюда бейсбольную биту нельзя, ее в карман не спрячешь. Поэтому приходится довольствоваться тем, что есть под рукой. Шар весит около трехсот граммов, это уже кое-что. С курткой, переброшенной через руку, Леха остался стоять возле входной двери. Выкурив сигарету, он попятился, как бы ненароком толкнул дверь задом. Дверь открыта. Ошпаренный наверняка уже здесь, но еще не успел запереть дверь снаружи, как договаривались. Килла подумал, что с задачей они с Рамой справились. Отвлекли внимание Ольшанского и его охраны от того, что сейчас происходит в зале игровых автоматов. И выиграли время.

Телефон выдал писклявую мелодию. Маркер обернулся назад, глянув на Киллу, сердито свел брови.

— Выключите мобильные телефоны, у кого они есть, — громко сказал он. — Вы мешаете игрокам. Здесь не переговорный пункт.

Извинившись, Леха глянул на дисплей и отключил телефон. Высветился номер Кости Кота. Это значит — порядок. Все идет как доктор прописал.

Третья решающая партия пошла с переменным успехом. Рама неудачно разбил пирамиду, не сыграв шара, сделал подставку. Ольшанский сполна воспользовался моментом. Он положил три шара, но затем киксанул. С досады едва не зарычав, отошел в сторону. Рама помелил кий и, положив мел на бортик, провел три результативных удара, сравняв счет. И передохнул, побродив у длинного борта.

Пара шаров стояли возле лузы. Рама, прицелился, отвел руку назад. Ольшанский отошел подальше от стола, прикурил новую сигарету и постарался отвлечься. Подумал о том, что вентиляция работает плохо, накурили так, что хоть топор вешай. Еще десять минут назад он был полностью уверен в своей победе. Но теперь Ольшанский наблюдал за противником с растущим беспокойством, надеясь, что тот допустит ошибку. Скорей бы.

Удар оказался слишком сильным, один из шаров едва не встал на борт. Второй шар чудом вошел в лузу. Свояк, отлетев в сторону, встал в растворе средней лузы. Рама перевел дыхание.

— Счет четыре — три, — тихо сказал маркер.

На этот раз Петя не торопился. Взял в обе руки и внимательно осмотрел кий, будто видел его впервые. Верхний конец изготовлен из клена, а нижний из ясеня. Рама потрогал пальцем круглую кожаную наклейку на конце кия, выполненную из кожи оленя. Убедился, что она не сбилась, достаточно упруга в центре, твердая посередине и прочно держится на своем месте.

Закончив свои изыскания, Рама взял мел, обработал наклейку, два раза обошел вокруг стола, периферическим зрением наблюдая за Ольшанским. Внешне хозяин заведения почти никак не выдавал волнения, только взгляд немного напряженный, с прищуром. Видно, не нравится, что партнер, словно издеваясь над ним, берет слишком длинные паузы между ударами, копается с кием, будто не мог рассмотреть его до игры, что он слишком много двигается, долго примеряется для удара.

Время от времени хозяин бильярдной сжимал кулаки и шумно дышал носом. Ясно, он ждет ошибки противника, не терпится самому подойти к столу, показать класс, положив в лузы несколько шаров, и, дай Бог, закончить партию.

— Что-то не так? — не выдержав долгой паузы, спросил Ольшанский.

— Наклейка засалилась, — ответил Рама. — Блестит.

Он отошел к стене, взял с полочки кусочек наждачной бумаги. Потер кожаную наклейку, помелил ее.

— Вот теперь лучше.

Ольшанский подошел к плевательнице на длинной хромированной ноге. Бросил окурок. Рама еще раз обошел вокруг стола. Он видел, что Ольшанский сегодня слишком быстро заводится. Пусть нервничает. Рама с длинного борта сыграл шар, находившийся в средней части стола, придав ему прямое вращение. Опять удачно, он сделал «выход». Закатил шар, а биток встал перед другим прицельным шаром так, что его можно легко сыграть в левый угол. Но это только кажется с первого взгляда. Шары не лежали на одной линии с лузой.

— Счет пять — три, — объявил маркер.

— Неплохо, студент, — сказал Ольшанский. Наблюдая за тем, как Рама готовится к удару, он покусывал губу. — Теперь не промахнись.

— Если позиция хороша, можно идти ва-банк, — заметил Рама. — В противном случае можно идти домой.

— Позиция так себе, — буркнул Ольшанский. — Паршивенькая.

Петя, определив точку прицеливания, провел резаный удар вдоль стола, вкатил шар в угловую лузу. Свой шар, ударившись в короткий борт, остановился у средней лузы.

— Счет шесть — три, — объявил маркер.

Все присутствовавшие в бильярдной, не сговариваясь, как по команде, сделали шаг к столу. Наступила такая тишина, что, казалось, можно услышать стук собственного сердца. Килла провел ладонью по горячему лбу, взял куртку с шарами в правую руку. Петя Рама кошачьей походкой прошелся вдоль длинного борта, оценивая позицию. И сыграл прямой шар накатом в среднюю лузу. Есть. Ольшанский с шумом выпустил из груди воздух. Маркер, посмотрев в лицо хозяина, не стал объявлять счет, чтобы лишний раз его не нервировать.

— Семь — три, — громко сказал Рама.

Ольшанский достал платок и шумно высморкался. Рама, наклонившись над столом, прицелился. Удар. Шар застыл в растворе лузы в положении неустойчивого равновесия. И упал в нее.

Возле служебного входа за колченогим столиком, освещенным лампой, скучал еще один охранник, средних лет мужик в форменной курточке и фуражке. Указательной палец его левой руки был замотан несвежим бинтом, сквозь который проступала сукровица. При приближении Трофименко охранник отложил в сторону спортивный журнал, встал на ноги, направив на менеджера забинтованный палец. Ему хотелось с кем-нибудь переброситься словом.

— У нас пожарный инспектор с проверкой, — приближаясь, сказал Трофименко и не узнал свой голос, таким хриплым он оказался. — Посмотрит кое-что. Минутное дело.

— Бога ради…

Охранник хотел что-то добавить. Но тут из-за спины менеджера, как черт из коробки, выскочил Ошпаренный и рукояткой пистолета саданул ему по лбу. Фуражка, соскочив с головы, покатилась по полу. Охранник, схватившись ладонями за лицо, медленно осел на колени. Он почти ничего не видел, кровь из раны на лбу заливала глаза. Охранник застонал и получил новый удар рукояткой пистолета чуть ниже уха. Он упал грудью на пол, застонал еще громче и отключился. Димон, сунув ТТ под ремень, наклонился и перевернул мужика на спину. Расстегнув кобуру, вытащил из нее табельный ИЖ-71 и запасную снаряженную обойму. Разрядив пистолет, отфутболил его в дальний угол коридора.

Сняв с пояса связку из трех ключей, Димон отпер служебную дверь, выходящую на задний двор, и пропустил в коридор Кота. Костян не стал задавать вопросы, просто ухватил охранника за щиколотки и потащил его к служебному сортиру.

— Сколько служащих в зале? — спросил Ошпаренный у менеджера.

— Вы же сами видели. Четверо. Кассир, охранник и два менеджера. Включая меня.

— Хорошо. Сейчас ты выйдешь в зал и громко, чтобы все слышали, особенно ваш придурковатый охранник, объявишь, что зал закрывается по техническим причинам, — Димон говорил медленно, чтобы менеджер запомнил его слова. — В целях противопожарной безопасности… Короче, надо срочно проверить электропроводку. Скажешь, что зал откроется через час. Главное, чтобы кассирша ничего не заподозрила. И не нажала тревожную кнопку. Через час откроется, ты понял?

Сергей молча кивнул. Только что он стал свидетелем расправы над охранником. До сегодняшнего дня такие сцены он видел только в кино, даже не представлял, что подобное может случиться в реальной жизни. От страха сердце оказалось даже не в пятках, а где-то в заднице. Оно там билось, трепетало, казалось, вот-вот навсегда остановится. Трофименко стыдился этого приступа страха, но ничего не мог с собой поделать.

— Затем ты выводишь всех посетителей, запираешь входную дверь, — продолжал Димон. — И вешаешь табличку, ту самую, что валяется у вас в предбаннике. Временно не работаем, просим прощения. Что-то в этом роде. Затем запираешь вторую металлическую дверь. Возвращаешься в зал. Лично выводишь кассиршу из ее конуры. Пусть запрет кассу, чтобы не волновалась, что деньги свиснут. Все это время я просто стою в стороне.

— Стоите в стороне, — механически повторил Трофименко.

— Правильно. Когда ты выполнишь все инструкции, я скажу, что делать дальше. Впрочем, чего тянуть? Сейчас скажу. Вместе со своими сослуживцами-идиотами ты встанешь у противоположной от входа стены. Вы просто стоите и ждете.

— Вы… Вы нас не…

— Не убью, — успокоил Ошпаренный. — Если ты не сделаешь какую-нибудь глупость.

— Я не имею права закрывать зал, — промямлил Сергей. — Я должен получить разрешение начальства. В кабинете Ольшанского видеокамеры.

Димон ткнул менеджера стволом в горло.

— Ольшанский сейчас в бильярдной. Такое разрешение тебя устроит?

— Устроит, — прошептал Сергей.

— Запомни, если что-то пойдет не так, если ты вякнешь не то слово, попытаешься бежать или просто заорешь, я положу в зале всех, — зловеще прошипел Димон. — Всех до единого. Я не промахнусь. Но кровь невинных людей останется на тебе. Не я их замочу. Ты.

— Но в кассе почти нет денег.

— Херня. — Димон оскалил зубы.

— У нас нечего взять. Это не какое-нибудь богатое казино на Тверской.

— Херня я сказал.

Глава седьмая

Ольшанский отошел к барной стойке, поманил маркера пальцем и что-то шепнул ему на ухо. Петя Рама, занявший место на углу стойки, в трех метрах от Ольшанского, не слышал того, что сказал хозяин бильярдной своему маркеру. Но тут и без слов все понятно. Проигравший, разумеется, не хочет отдавать какому-то жалкому студенту пять штук зеленью, да еще и мерс в придачу, пусть даже машина паленая.

— Игра окончена, — отходя от стойки, хорошо поставленным голосом объявил маркер так громко, чтобы все услышали. — Сейчас прошу уважаемых посетителей покинуть бильярдную. Денежные дела, как вы понимаете, любят тишину. Рады будем видеть вас. В любое время.

Посетители один за другим вышли в коридор. Только Леха Килла остался в бильярдной. Разболтанной походкой он подошел к стойке, перемигнувшись с Рамой, спросил кружку пива. Старик Рембо, наживший опыт в таких делах, помотал головой.

— У нас закрыто, — он косо глянул на хозяина, дожидавшегося, когда уйдет последний чужак. — Завтра завезут свежее пиво. Вот и приходи.

Два телохранителя Ольшанского, оставшиеся в бильярдной, переглядывались, предвкушая интересный спектакль. Килла вышел в тесный пустой коридорчик, освещенный полудохлой лампочкой. Отсюда на улицу отдельный выход, не обязательно тащиться через служебное помещение и зал игровых автоматов. Леха подошел к входной двери и металлической скобой, лежавшей на стуле у порога, заблокировал вход.

Тем временем Ольшанский взял со стойки пачку долларов пересчитал деньги.

— Надо же, все тут, — сказал он, засовывая баксы в карман. — В моем заведении воров не было и нет. Такие дела.

Рама подошел к Ольшанскому, простодушно улыбнулся. Барсетка с его деньгами лежала на прежнем месте. Во время игры Рама иногда поглядывал на нее, ни старик бармен, ни телохранители своих лап к сумочке, кажется, не протягивали. Впрочем, за всеми не уследишь.

— И ты свои деньги посчитай, — посоветовал Ольшанский. — Баксы, как известно, это дело любят.

Идиотическая улыбка светилась на лице Рамы.

— Я посчитаю все вместе, — пригубив пиво, ответил он. — И свои. И те, что у вас выиграл. Я же говорил: сегодня мой день. Ключи от мерса у вас при себе?

Ольшанский похлопал себя по карману.

— Точно, при себе. Но если ты до сих пор ничего не понял, мне тебя даже жалко. Интересно, существует ли в природе лекарство от непроходимого идиотизма? Или эту болезнь врачи признают неизлечимой?

— В каком смысле? — Петя, хлопая длинными ресницами, продолжал улыбаться. — Какую еще болезнь? И что я должен понять?

— Для начала хотя бы то, что ты полный идиот.

Ольшанский криво усмехнулся. Студент искренне верит, что хозяин заведения сейчас выложит на стойку пять штукарей, а в придачу добавит ключи от мерина. Господи, неужели такие дебилы на свете еще не перевелись? Не вымерли, как мамонты? Верится с трудом. Но вот он, придурок высшей пробы, стоит перед ним, прикладывается к пивной кружке. Улыбка медленно сползает с его рожи. Кажется, доходит.

— Мы поиграли в бильярд, — продолжил Ольшанский. — Даже получили удовольствие от игры. И сегодня действительно твой день. Потому что я редко, очень редко проигрываю кретинам. Короче так… Я тебя здесь больше не задерживаю. Мало того, я разрешаю тебе забрать с собой твою пидорастку.

— Но мы играли на интерес…

— Ах, на интерес, — теперь улыбался Ольшанский. — Как я мог забыть? Сто баксов тебя устроит?

Петя промолчал. Маркер и два телохранителя, встав неподалеку от двери, вслушивались в разговор, ловили каждое слово. Едва сдерживались, чтобы не заржать одновременно, в три горла. Маркер крутил на пальце брелок. Охранники перемигивались и делали друг другу страшные рожи.

— Рембо, дай парню сто баксов, — скомандовал Ольшанский.

— У меня нет ста баксов, — тихо отозвался старик.

— Значит, будешь должен студенту, — ответил хозяин и повернулся к Пете. — Рембо будет должен тебе сто долларов. Ну, теперь ты доволен? Срубил сто баксов в легкую.

Рама свел брови, со стороны казалось, что он обдумывает ситуацию, но не видит достойного выхода из нее. Петя поставил кружку, взял со стойки барсетку, показавшуюся подозрительно легкой. Под насмешливыми взглядами охранников и маркера расстегнул «молнию», вопросительно посмотрел на Ольшанского. Последовала долгая пауза.

— Тут были деньги, — тихо сказал Петя. — Вы сами видели. А сейчас тут ничего нет. Только пара квитанций из прачечной. И моя зачетка.

— Вот как? — Ольшанский, удивленно вскинув брови, взял барсетку, заглянул в нее и бросил на стойку. — Действительно, пустая. Вот тебе еще один урок на будущее, студент: заботься о своих деньгах. Не бросай их где попало.

— Но я… Вы же сами сказали, что в вашем заведении у меня не будет проблем. Вы же…

— Эй, парни, — нахмурившись, Ольшанский посмотрел на охранников. — Вы деньги получаете за какие подвиги? Володя, я к тебе обращаюсь как к старшему по группе.

Вперед выступил рослый мужик с родинкой под носом. Он ходил, как обезьяна перед случкой, широко расставляя ноги, держа лапы полусогнутыми, прижимал ладони к груди. Кожаный пиджак подозрительно топорщился с правой стороны. Видно, что пушку Володя таскал не под ремнем черных джинсов, а в подплечной кобуре. И пушка не маленькая, это не Макаров, что-то посерьезнее.

— Мы все смотрели за игрой.

Володя гримасничал, пряча кривую улыбочку. Глянув на свое отражение в прямоугольном зеркале в полтора человеческих роста, потупил взгляд, потому что в глазах плясали озорные огоньки.

— Правда, во время второй партии у стойки минуту терся какой-то укроп, — добавил он. — Фраерок из посетителей. В сером клифте и грязных прохарях. Я его харю срисовал, как червонец. Фанеру мог дернуть только он, больше некому.

— А ты, Кеша, что скажешь?

— А что я? — второй охранник, плотный мужик с бритой налысо шишковатой башкой, подошел ближе к барной стойке и беспомощно развел руками. — Я слежу за порядком в заведении, не за чужими пидорастками. Но теперь-то где вора ловить?

— Вы меня огорчили, парни, — сокрушенно покачал головой Ольшанский и похлопал Раму по спине. — А парню каково? Студенту нашему каково? Херово.

Стоявший в коридоре Леха Килла, прижавшись ухом к узкой щелочке между дверью и косяком, слышал обрывки разговора, правда, не разбирал отдельных слов. Базарили слишком тихо. Леха переминался с ноги на ногу, думая о том, что его друга кидают уж слишком грубо, по-пролетарски. Мол, утрись, чувак, топай по адресу и забудь те тридцать штукарей, как пьяный сон. Будто речь не о деньгах, а об окурках, что по вечерам собирает с пола старик Рембо.

Леха вытащил из кармана штанов бильярдный шар, с нежностью подышал на него, затем потер шар о свитер. Кажется, пора вмешаться. Иначе этот Ольшанский и его мордовороты, недолго думая, перейдут от говорильни к решительным действиям. Вдалеке, в самом конце полутемного коридора, ведущего в зал игровых автоматов, показалась фигура Ошпаренного. В руке он держал пожарный багор. За Димоном брел долговязый малый в светлой рубашке. Остановившись, Димон посмотрел на Леху. Тот махнул рукой, мол, занимайтесь своими делами, у меня все схвачено. И прижался щекой к двери, вслушиваясь в звуки, долетавшие из бильярдной.

Ольшанский продолжал изгаляться.

— У студента свадьба на носу, «фольксваген» хотел прикупить, — говорил он. — И тут ему на фарт фуфло кидают. Обидно, а? Ладно, земляк, сам говорил, что деньги навоз. Мои ребята пообещали разобраться с тем залетным кентом. А они слово держат. Нет в жизни худа без добра. Скажешь этой швабре, то есть невесте, что без денег жениться не можешь. Не хочешь выглядеть на своей свадьбе, как нищий лох. И поставишь точку в вашем романе. Умный человек тот, кто любой минус сумеет превратить в плюс. Усек, братан? Ну, чего ты набычился? Сделай рожу попроще.

— Конечно, — легко согласился Рама. — Запросто сделаю.

И он выплеснул остаток пива в физиономию собеседника. Коротко размахнувшись, съездил основанием кружки по переносице Ольшанского. На нежно-розовый галстук брызнула кровь.

Коротко вскрикнув, Ольшанский свалился с табурета на пол. Одной рукой уперся в керамические плитки, другой схватился за нос. На ощупь кость оказалась мягкой и подвижной. Кажется, нос сломан. А боль такая, что слезы выступили, перед глазами разбежались красные козявки. Ольшанский промычал что-то невразумительное, почувствовав, что студент каблуком ботинка наступил ему на пальцы.

— А-а-а, мать твою, — Ольшанский, дернув рукой, попытался освободить ее из-под чужой ноги, не вышло. — Пусти-и-и, гнида. Я сказал…

Он не успел закончить фразу, получив носком башмака в нижнюю челюсть. Охранники, совершенно не готовые к такому повороту событий, не сразу поняли, что случилось. Они отказывались верить собственным глазам. Бритоголовый Кеша в изумлении открыл пасть, показав пару фикс. Володя едва не икнул от неожиданности. Какой-то беспородный студент, который собственного дерьма не стоит, в наглую попер на хозяина, саданув ему кружкой по лицу. Нос Ольшанского, красивый прямой нос, в момент сделался похожим на разжеванный сигарный окурок, только дым не шел. Да еще ногой приложил хозяина… Это выше человеческого понимания. Парня только что обули на тридцать штук, да, это большие деньги. Но лучше остаться без них, чем без головы.

Маркер, опомнившись первым, шагнул вперед, хотел схватить с прилавка бутылку и нанести Раме удар по голове, но на барной стойке стояли лишь две стеклянные пепельницы, похожие на чайные блюдца. Тогда маркер, выставив вперед левую полусогнутую руку, сделал несколько шагов к Раме. Отвел назад правый кулак, стараясь решить исход дела парой прицельных ударов по морде. Но неожиданно, заглянув в глаза противника, засомневался в успехе.

— Помогите, охрана, — наступая на Петю, вдруг гаркнул маркер во все горло. — Охрана… Сюда…

Он хотел крикнуть еще что-то, но вспомнил, что на помощь звать некого. В зале игровых автоматов его вопли наверняка никто не слышит. А возле служебной двери сидит какой-то вахлак из частного охранного агентства, никчемный мужик, который, услышав слова «бандиты», кинется в сортир менять мокрые подштанники. Но это не беда. Их тут трое здоровых мужиков, не считая Ольшанского. Расклад три к одному. Нормально. Наживший опыт в кулачных потасовках, маркер мнил себя крупным специалистом в этом вопросе. Беда в том, что двигался он слишком медленно, а в руках будто тормоза стояли.

— Не подходи к нему, — крикнул Володя маркеру. — Сейчас я его сам пришпилю… В сторону. Не мешай. Я сказал, уйди с линии огня…

Маркер попятился. Володя сунул руку за пазуху в подплечную кобуру. Внутри, на дне кобуры, был закреплен выбрасыватель, специальная пружинка в пластиковом кожухе. Стоило лишь расстегнуть кожаную перепонку, закрепляющую пистолет, и ствол сам выскакивал наружу, пистолетная рукоятка оказывалась в ладони стрелка.

Оставалось снять пушку с предохранителя и нажать на спусковой крючок. Две-три секунды, и все будет кончено.

— Эй, хреносос. Я к тебе обращаюсь. Мудила с пушкой…

Незнакомый голос, долетевший из-за спины, заставил Володю повернуться на сто восемьдесят градусов и встать лицом к двери. На пороге появился тот малый, что вышел из бильярдной последним. Каким хреном его сюда занесло? Вернулся? Но зачем? Чтобы сдохнуть за компанию со студентом. Только так, не иначе. Через год-другой два обезображенных до неузнаваемости тела найдут рядышком в какой-нибудь выгребной яме. Судебный эксперт определит по зубам, что это были молодые люди, но личности погибших так и не установят. И все, конец следствию. Володя крепко сжал пятерней рукоятку пистолета, вытащил ствол из-под пиджака.

— Лови, сука, — заорал Леха Килла.

Он уже отвел назад руку с зажатым в ней бильярдным шаром. И, вложившись в бросок, запустил свой снаряд в Володю. Противников разделяли метров десять, не больше, Леха не мог промахнуться. Он метил в грудь, но попал чуть ниже. Охранник не успел ни поперхнуться, ни увернуться…

Рембо, бросив протирать полотенцем безупречно чистые кружки, нырнул под прилавок. Если в бильярдной начиналась потасовка, а такие штуки тут случались, старик без промедления занимал свое безопасное место. И не вылезал наверх, пока драка не кончится и не осядет пыль.

Володя, схватившись за живот, охнул, ноги против воли согнулись в коленях, тупорылый «Зауэр» девятого калибра вывалился из разжавшихся пальцев. Ударившись рукояткой об пол, отлетел куда-то в сторону. Володя уже не первый год тусовался в разных бильярдных. Охраняя задницу Ольшанского, принимал участие в бесчисленных жестоких драках, поножовщине, даже перестрелках. Было дело, его резали бритвой, кололи пером, пару раз он получал кием по хребту. Но вот бильярдным шаром в живот еще не попадали. В брюхе что-то заклокотало, будто туда засыпали полпачки стирального порошка «Лоск» и запустили барабан стиральной машины. Удар оказался страшным по своей силе, такие удары измеряют даже не килограммами — тоннами. Боль подкатила через пару секунд.

Охранник согнулся пополам, рухнул на пол.

Какой жизненно важный орган находится под ребрами справа? Кажется, печень. В таком случае оболочка печени наверняка лопнула. Сейчас начнется внутреннее кровотечение, которое вряд ли остановят даже в реанимации. Он сдохнет на операционном столе, а врач, который будет копаться в его ливере, наверняка окажется каким-нибудь сопливым и безграмотным хачиком. Лепила купил диплом медицинского университета, притащив ректору чемодан грязного нала. И в больницу устроился, склеив на лапу главного врача, устроился, чтобы стричь купоны, а не людей с того света вытаскивать.

Катаясь по полу, Володя боролся с нестерпимой болью и со своими ужасными мыслями, которые были во сто крат хуже физической боли.

Дыхание перехватило, лицо Пети медленно наливалось синевой. Он, вытянув руки вверх, попробовал просунуть большие пальцы за щеки маркера и разорвать ему пасть. Но тот острыми зубами тяпнул за мизинец, едва не откусив его. Изогнув спину, Рама развел руки в стороны и чашечками ладоней хватил маркера по ушам. Тот выпустил из рук ворот рубахи, но тут же сдавил его с новой силой.

В зале игровых автоматов два менеджера, охранник и кассир, заложив руки за голову, стояли в тесном пространстве между боковой стеной и холодильником с газировкой. Всех игроков уже вывели, входные двери заперты.

— Я обращаюсь ко всем, — громко говорил Димон. — Вы не пострадаете, если будете вести себя нормально. Оставайтесь на месте. Руки не опускать. Не оборачиваться, что бы вы ни услышали. И не шептаться. Все понятно?

— Понятно, — ответил за всех охранник. — Только можно я левую руку опущу. У меня радикулит. В спину стреляет, когда я левую руку поднимаю.

— Опусти, — разрешил Димон. — Но держи ее так, чтобы я видел.

Он засунул пистолет под ремень. Поднял с пола багор с заостренным крюком на конце. Костян Кот пожарным топором уже обрубил электрокабели, тянувшиеся из служебного помещения к игровым автоматам. Теперь можно начинать. Он взмахнул топором с длинной рукояткой и всадил лезвие в автомат. По сторонам, как осколки гранаты, брызнули мелкие стекла. Костян рубанул еще раз, с плеча, со всего маху. Повернув топор вперед топорищем, раздолбал соседний автомат.

— Не оборачиваться, — снова крикнул Леха Килла.

Крюком багра он зацепил автомат у противоположной стены. Дернул на себя длинную рукоятку. Автомат наклонился, Леха дернул сильнее. Однорукий бандит повалился на пол. Леха зацепил заднюю панель, выдрал ее, несколько раз ударил крюком по электронной плате, расколов ее на десятки частей. Не теряя времени, зацепил второй автомат, рванул на себя.

Костян работал топором, как лесоруб. Изрубив несколько автоматов, он перевел дух. Шагнул к фонтанчику и наотмашь рубанул по башке каменного мальчика, писающего в воду. Голова слетела с плеч, как кочан капусты. Перелетев фонтан, покатилась по полу.

— А, не нравится, — самому себе сказал Кот и рубанул мальчика по выпуклому животу.

Полетела крошка из искусственного камня. Фигура устояла. Костян пару раз навернул мальцу по спине. От левого плеча до правого колена пошла глубокая трещина. Менеджер Трофименко при каждом новом ударе тихо шмыгал носом и постанывал, будто топором охаживали не каменную фигуру, а его лично. Теперь о прибавке к зарплате, обещанной хозяином на прошлой неделе, придется навсегда забыть, потому что прибавлять не за что. Зала игровых автоматов, считай, больше не существует. Конечно, Трофименко найдет себе новое теплое местечко. Но когда это случится? Большой вопрос.

Скосив глаза на стоящего рядом пожилого охранника, менеджер с удивлением заметил, что мужик улыбается детской счастливой улыбкой. Этому хрену никогда не нравилось здесь работать. Мужик служит в охранном агентстве, нанят по договору. Он постоянно жалуется, что, сидя на стуле у дверей, простывает на сквозняке, любит повторять, что его доконал радикулит и еще тридцать три хронических болезни. Таким охранникам место в доме инвалидов. Он своей работой не дорожит. И будет рад, если его переведут охранять какой-нибудь пивняк или баню, а еще лучше, публичный дом. Трофименко чуть повернул голову, глянул на то, что происходит за его спиной. Фигура писающего мальчика грохнулась на пол и разлетелась на куски. На месте, где он только что стоял, забил водяной фонтанчик.

— Не оборачиваться, — рявкнул Кот. — Слышь ты, фитиль сраный, я к тебе обращаюсь. Еще раз повернешь башку и останешься без нее.

Сердце Трофименко снова провалилось вниз, как тогда, в полутемном коридоре. Он замер на месте и больше не шевелился, слыша за спиной удары топора по игровым автоматам.

Нейтрализацию Лехи Киллы взял на себя бритоголовый Кеша. Он медленно двинулся к двери, на ходу закатывая рукава толстовки. На правом предплечье мелькнула татуировка: две птички летят по небу на фоне солнца, восходящего над горизонтом. Под рисунком женское имя Светлана и крупно слово ГУСИ — где увижу, сразу изнасилую. Татуировка выцвела, буквы едва читались.

Леха Килла взмахнул курткой с бильярдными шарами в кармане, целя в голову Кеше. Но тот сумел увернуться, наклонив корпус, и тяжелые шары не задели его. Килла шагнул назад, бросил куртку, решив, что второй раз размахнуться противник ему не даст. Кеша, на счастье, не таскал с собой ни ствола, ни боевого ножа, считая, что в бильярдной эти штуки без надобности, он больше надеялся на свои тяжелые кулаки. И пускал их в ход не раздумывая, при каждом удобном случае.

Кеша сделал выпад, хотел провести прямой удар, основанием ладони навернуть по морде молодого человека. Но Килла оказался проворнее, ушел в сторону, отмахнулся, ребром ладони ударив Кешу в шею. Тот только поморщился, такие фокусы в стиле ретро с ним не пройдут. Он учился мордобою не на мягких матах в спортивных залах, а в мордовской колонии строгого режима. И остался жив только потому, что хорошо усвоил все уроки.

Килла уже понял, что перед ним не мальчик для битья, а серьезный накачанный мужик, которого не собьешь с ног прицельной зуботычиной. Схватив со стола кий, он провел по ногам Кеши секущий удар, будто траву косил. Но противник, устояв, справился с болью, осторожно шагнул вперед. Отступая задом к стене, Килла с силой, словно пикой, ткнул острым концом кия в бедро нападавшего, заставив Кешу остановиться. Леха хотел замахнуться и навернуть охраннику сверху по голове турняком кия, но понял, что и замах провести не успевает. В ближнем бою кий не понадобится.

Охранник, приволакивая ушибленную ногу, сократил дистанцию, он шел на отступавшего к стене Леху медленно и твердо, как танк. Выставил вперед левое предплечье с татуировкой, оскалил зубы, готовый резко пойти на сближение, дать заднюю подножку, повалить противника. И, переведя драку в партер, раздолбать литыми кулаками физиономию Киллы, а потом перегрызть ему горло.

Пятясь назад, Леха ухватил турняк кия обеими руками, попытался нанести удар наотмашь по голове. Но лысый Кеша легко ушел от кия, согнув ноги в коленях, пригнулся, наклонил корпус, и все дела. Шагнув к Лехе, уже бросившему кий, перенес вес корпуса на левую ногу и резко въехал противнику левой ногой. Удар подметкой пришелся в бедро и оказался таким сильным, что Леха едва устоял на ногах, вцепившись в борт бильярдного стола. В следующую секунду Килла получил прямой удар основанием ладони в лицо. Он продолжал отступать, пока не ткнулся спиной в стену. И получил новый удар, кулаком под сердце.

После минутной отключки Ольшанский стал приходить в себя. Он открыл глаза и ощупал сломанный нос и разбитый затылок. Боль в голове такая, будто в нее врезалось пушечное ядро. Он протер кулаком залитые кровью веки, старясь понять, что же происходит вокруг. Толмач лежал на спине под бильярдным столом. В нескольких метрах от него, ближе к входной двери, корчился, схватившись за живот, Володя. Видимо, пока Ольшанский находился в отключке, в его телохранителя пальнули из пистолета. Продырявили живот, и теперь бедолага корчится в предсмертных конвульсиях, доживая последние минуты. Скоро он вытянет ноги и затихнет навсегда. Жаль человека, при жизни он неплохо играл в шашки…

Ольшанский слышал какую-то близкую возню, чье-то хриплое дыхание. Ясно, в бильярдной происходит потасовка между его ребятами и залетными бандюганами. Время от времени доносились глухие удары, происхождение которых понять было трудно, даже невозможно. Кажется, где-то далеко, в зале игровых автоматов или служебном помещении, кто-то долбит кувалдой по жести. И еще едва слышатся звуки бьющегося стекла.

Толмач подумал, что вся эта история со студентом бильярдистом оказалась чистой подставой. Какие-то люди очень хотят прямой наводкой переправить его с этого света в могилу. Сейчас бандиты разберутся с охраной, а потом вспомнят о хозяине. И нет возможности отлежаться под бильярдом, как солдат в окопе, переждать минуту опасности. Скоро Ольшанского, ухватив за волосы, вытащат на свет божий и кончат, разрядив в лицо пистолетную обойму. Или просто перережут глотку.

Толмач тихо застонал, кажется, мысли причиняли ему боль.

Перевернувшись на живот, стал вертеть головой по сторонам, стараясь разглядеть, что происходит вокруг. Но кровь, сочившаяся из пореза над бровью, попадала в глаза. Он видел то чьи-то ноги, то фиолетовые круги и снова ноги. Где же его спасение, где оно? Он не может провалиться сквозь землю, не может бежать, не в силах даже подняться на ноги без посторонней помощи. На мгновение блуждающий взгляд остановился. На полу прямо перед Ольшанским лежал немецкий пистолет «Зауэр».

Вытянув руку, Толмач схватил пушку. Скользкими окровавленными пальцами нащупал предохранитель, потянул на себя затвор, просунул указательный палец в спусковую скобу. Рука тряслась, ствол выписывал в воздухе восьмерки.

Чтобы справиться с дрожью, Ольшанский уперся локтем в пол, плохо представляя себе, куда именно нужно целиться, но зато хорошо понимая, что промедление смерти подобно.

Он выстрелил в ближнюю к себе мишень, кажется, чью-то ногу. Или руку. Но почему-то попал в огромное зеркало, укрепленное на стене. Зеркало разлетелось на тысячи осколков, битое стекло засыпало пол. Ольшанский окончательно потерял ориентиры, кровь попала в глаза, а боль в голове сделалась невыносимой. Толмач пальнул на звук, даже не соображая, кто, собственно, эти звуки издает. Послышались крики, матерная ругань. Ольшанский узнал голос маркера.

Черт, кажется, он подстрелил своего человека.

В замкнутом пространстве бильярдной пистолетные хлопки казались пушечной канонадой, от которой закладывало уши. По керамическим плиткам пола запрыгали горячие гильзы. Ольшанский услышал, как что-то тяжелое повалилось на бильярд. На игровой стол, спасаясь от пуль, прыгнул какой-то человек.

Толмач перевернулся с живота на спину и дважды выстрелил вверх. Пули прошили стол, разбили пластиковую подсветку, висевшую над бильярдом, треснул подвесной потолок, сверху посыпались осколки пластика и сухая штукатурка, заискрила электропроводка. Мимо. Значит, человек успел соскочить со стола. Или он все еще наверху? Ольшанский выстрелил еще раз. Гильза, вылетевшая из выбрасывателя, попала за ворот рубашки, обожгла кожу. Он перевернулся на живот, теперь он почти ничего не видел. Где-то слева звякнули осколки зеркала, Ольшанский дважды пальнул в ту сторону. Снова нажал на спусковой крючок, но на этот раз выстрела не последовало — в горячке, даже не заметив, расстрелял всю обойму.

— Стоять! Всем стоять, твари! — крикнул какой-то мужчина. — К стене! Ты, сука, к стене. Или шмаляю.

Голос показался Ольшанскому знакомым. Сто к одному, он слышал этот голос совсем недавно. Если бы голова соображала чуть лучше, можно было точно вспомнить. Есть, сообразил. Дело было в подземном гараже недостроенного дома на улице Речников. Ольшанский почувствовал, как от страха похолодели ноги. Господи, лучше бы ничего не вспоминал…

Ольшанский отбросил в сторону бесполезный пистолет. Вдыхая запах горелого пороха, поплевал на ладони, постарался протереть глаза, чтобы хоть что-то разглядеть, что-то понять. На пару секунд он смежил веки, не успев разлепить их, почувствовал, как что-то тяжелое навалилось на грудь. Справа в верхнюю челюсть врезался тяжелый кулак, слева кулак влепился в ухо.

— Я вас прошу, — собрав последние силы, крикнул Ольшанский, даже не понимая, к кому он обращается. — Я вас заклинаю… Послушайте, только послушайте…

Но его никто не слушал. Чьи-то проворные руки распахнули пиджак. Вытащили из внутреннего кармана стопку стодолларовых банкнот, те самые пять тысяч баксов.

— Послушайте…

Получив новый удар кулаком в лицо, Ольшанский лишился чувств.

Часть третья

От борта в угол

Глава первая

Ольшанский пришел в себя только к вечеру, когда в «Карамболь» вызвали врача Павла Сергеевича Максимова, благообразного мужчину профессорского вида с гривой седых волос и тонкими усиками. Надев очки в металлической оправе и уложив Толмача на кожаный диван, Максимов запер дверь кабинета, сделал несколько уколов и еще долго возился со сломанным носом пациента. Наконец наложил повязку на лицо, скинул белый халат, стянул с рук резиновые перчатки и уселся в хозяйское кресло. И задымил, как паровоз.

— Да, батенька, за все надо платить.

Врач скорчил скорбную рожу, будто заплатить предстояло именно ему. И назначенная цена оказалась непомерной.

— И сколько мне носить эту хренотень на лице? — Ольшанский глянул на свое отражение в зеркале и отшатнулся. — Я же в таком виде на людях не смогу появиться. Стыдно.

— Даже трубчатые кости срастаются за сорок дней, — пыхнул дымом врач. — А сломанный нос — это по нашим неспокойным временам просто царапина. Кстати, как я уже сказал, за все на свете надо платить.

— И кто-то это сделает. За все заплатит, — в ответ на собственные мысли процедил сквозь зубы Ольшанский, но намек врача понял. — Я сейчас.

Он долго копался в потайном ящике стола, наконец нашел, что искал, сунул в лапу Максимова несколько купюр. Врач разглядывал деньги, будто никогда не видел долларов, и недовольно качал головой. Он хорошо помнил собственный прейскурант и не собирался сбрасывать цену.

— Это, как я понимаю, за ваше личико. А за охранника, который сидел у входной двери? Я наложил ему несколько швов на затылок. Вы унижаете меня как специалиста. Я ведь не обслуживающий персонал из вашей бильярдной. Я врач первой категории.

Ольшанский со зла хотел ответить, что обо всех заслугах Максимова перед отечественной медициной теперь, когда того лишили диплома и практики, следует говорить в прошедшем времени. Действительно, был врач первой категории. А теперь он обслуживающий персонал, шестой номер. Но Толмач не сказал ни слова, только вздохнул и отсчитал еще три сотни.

— Вот, возьмите.

— А за маркера, которому вы прострелили ногу? Я ведь больше часа возился с его икроножной мышцей. Работал, как проклятый. Пуля прошла навылет. Хорошо, что не задета кость. Иначе…

Максимов взял многозначительную паузу. Понимай, как знаешь.

— Хорошо, — сдался Ольшанский и добавил еще несколько банкнот, про себя решив, что деньги за операцию выдерет с подстреленного маркера, когда тот немного оклемается и сможет, передвигая простреленную ходулю, работать. — Расценки у вас, Пал Сергеич, какие-то дикие. Грабительские.

— Зато соблюдена врачебная тайна, — ответил тот.

Три года назад Максимова поперли из городской клинической больницы и лишили права заниматься врачебной деятельностью за то, что он через одну из юных медсестер, свою любовницу, толкал на сторону амнапон и даже морфин. А для отчетности перед начальством где-то доставал пустые ампулы из-под наркотических препаратов. За большие взятки дело удалось кое-как с грехом пополам замять. Максимов перенес сердечный приступ, когда окончательно осознал, что его доходный налаженный бизнес, процветавший годами, накрылся, а путь в официальную медицину закрыт раз и навсегда.

Однако он не скис, не впал в уныние. Для начала, оформив развод, ушел от старой супруги, страдавшей сердечной жабой, оформил отношения с юной медсестрой и открыл на ее квартире что-то вроде частного лазарета.

Матерчатыми ширмами разделил единственную большую комнату на две половины. У окна поставил пару железных кроватей, где отлеживались больные. На другой половине проводил несложные операции: штопал ножевые ранения, накладывал шины, делал поздние аборты школьницам и шлюхам. Со временем дела наладились, подпольный бизнес встал на рельсы и покатил с бешеной скоростью, а клиентуры появилось столько, что Максимов, в былые времена не брезговавший никакими заработками, теперь даже отказывался от самых рискованных и сомнительных предложений.

Любимыми поговорками Павла Сергеевича стали: «Чудес на свете не бывает» и «За все надо платить». А жадным он сделался настолько, насколько вообще может быть жаден пожилой мужчина.

— Я посмотрю вас через пару дней, — сказал он. — Заедете ко мне домой ближе к вечеру. Скажем, часиков в шесть.

Коновал, раздавив в пепельнице сигарный окурок, поднялся и, натянув куцее пальтишко, кажется, подобранное на помойке, потоптался у дверей, соображая, можно ли из клиента выдоить еще сотню баксов. Скажем, за строгое соблюдение конспирации и той же врачебной тайны. Нет, за это он уже получил премиальные. Повздыхав, Максимов убрался восвояси. Напоследок изрек свою любимую истину.

— Чудес на свете не бывает, — сказал он. — А если и бывают, то за большие деньги. Так-то, батенька.

Закрыв кабинет на ключ, Толмач прошелся по своему заведению и ужаснулся тому, что увидел. Двадцать три игровых автомата, совершенно новых, не окупившихся даже на треть, не подлежат восстановлению. Фирменные бильярдные столы порублены топором. Эти тоже на списание. В разгромленном зале он коротко переговорил со всеми сотрудниками заведения и с каждым в отдельности, посоветовав лишний раз не раскрывать пасть и не вякать о том, что здесь произошло. Девка кассирша, глядя на босса, всплакнула, безмозглые менеджеры отводили взгляды, они боялись смотреть на хозяина, который сейчас выглядел хуже мертвяка. Он даже не скинул испорченную рубаху и пиджак, а галстук, заляпанный кровью, смотрелся, как половая тряпка.

Но Ольшанский не замечал таких мелочей. Он объявил, что через месяц «Карамболь» снова откроется и тогда все вернется на круги своя. Он не верил самому себе. Денег на покупку двадцати с лишним игровых автоматов, четырех бильярдных столов и ремонт помещения за такое короткое время не нароешь. Ему трудно будет подняться, а если быть честным перед самим собой… Нет, перед самим собой быть честным не хотелось. Это как-нибудь в другой раз. Он отпустил людей по домам, еще раз предупредив, чтобы держали язык за зубами. Раненого маркера, договорившись со знакомым водилой, усадили в машину и отправили домой.

Запершись в бильярдной со своими телохранителями, Ольшанский дал волю эмоциям. Но быстро остыл, потому что не мог орать и материться слишком долго, голова начинала гудеть, как пчелиный улей, в висках ломило. Володя и Кеша, как солдаты, стояли навытяжку перед хозяином.

— Как могло получиться, что ты отдал тридцать тысяч баксов каким-то засранцам? — Ольшанский ткнул телохранителя кулаком в грудь.

— Я вытащил их из барсетки студента, когда он катал шары, положил сюда, — Володя продемонстрировал хозяину поясную сумку. — Когда в бильярдную вломился третий мужик, он засветил мне по репе рукояткой пистолета. Я был в отрубе, когда выгребли бабки.

— А я стоял у стены с поднятыми лапами, — добавил Кеша, массируя синяк на скуле. — Этот тип не шутил. Если бы я ломанулся на него, как пить дать схлопотал бы свою пулю. Потом появился еще один чувак, принес пожарный топор. И они раздолбали бильярдные столы.

Ольшанский присел на табурет, потому что пол качался под ногами, как палуба корабля, попавшего в жестокий шторм.

— Может быть, все-таки вызовем ментов? — спросил Володя.

— Ты что, тупая жопа, совсем охренел? — Ольшанский выпучил глаза. — Они мне что, убытки покроют? Сами разберемся. Без ментуры. Тот малый, что угнал мерс для покойного Глотова, должен сидеть в СИЗО, в камере на сорок рыл. И прятать в штанах обвинительное заключение. А он гуляет на свободе. Как это объяснить?

Ольшанский хотел добавить, что об угонщике «мерседеса» он ничего не знает. Только имя: Костян. На этом точка. Остальные парни, разгромившие «Карамболь», ясный хрен, из банды этого Костяна. В Краснодаре эту суку нашли бы в течение двух часов, даже часа. Нашли бы и пришили, потому что на свете не должны жить такие поганые отморозки. Но в Москве поиски могут затянуться на неопределенную перспективу. И вообще, не мешало бы и в Уголовном кодексе записать: угон автомобиля — пожизненный срок. Ольшанскому с трудом удалось подавить собственные эмоции.

— Мы все сделаем сами, — сказал он. — С живых шкуры спустим. Этого Костяна я лично повешу головой вниз и бильярдным кием выбью из него кишки. К девяти утра вызывайте сюда всех наших ребят. Всех до единого. Даже шепелявого. Я поговорю с ними, поставлю задачу. И еще: найдите каких-нибудь приезжих работяг. Нужно, чтобы к завтрашнему вечеру на стенах и на потолке не осталась никаких следов от пуль. Все ясно?

— Так точно, — по-военному отрапортовал Володя. — Сделаем.

— Сейчас я уезжаю, — Ольшанский провел ладонью по макушке. — Башка жутко болит.

— Тут одна неприятность, — поморщился Володя. Ему не хотелось доставать хозяина всякой ерундой, когда у того голова раскалывается на части, но вот приходится. — Ну, типа одна заминка вышла. Короче, Рембо…

— Что Рембо?

— Сами посмотрите.

Ольшанский встал с одноногого табурета, перегнулся через барную стойку, посмотрел вниз. Из-под прилавка торчали стоптанные ботинки Рембо. Брюки задрались, обнажились молочно-белые безволосые ноги в синих склеротических прожилках. Ольшанский зашел за прилавок, присел на корточки. Одна пуля попала Рембо в ухо и, выбив зубной протез, вышла изо рта, через левую щеку. Вторая пуля насквозь прошила грудь. Но крови на полу было совсем немного, лужица размером с тарелку.

— Надо же, Рембо откинулся, — вздохнул Толмач, стараясь вспомнить, как старика звали по жизни. Но так и не вспомнил. — Черт, этого только не хватало… Его старуха не звонила? Нет? Тогда немедленно избавьтесь от трупа. Вывезите этот мусор за город и похороните. Или… Впрочем, сами знаете, что надо делать. Чтобы к утру его здесь не было. А старой клуше, если звякнет, скажите так: Рембо протер полы в бильярдной и… И выехал домой. Мол, пусть ждет и надеется.

Глава вторая

Автосервис, где пахал Васька Простаков по прозвищу Кулибин, прежде находился на территории бывшего оборонного института. Лет пять назад институт рассекретили, позже четырехэтажное здание и землю сдали в долгосрочную аренду сразу нескольким коммерческим структурам. Автосервису достались бывшие гаражи оборонщиков и небольшой ангар, в котором оборудовали склад запчастей и автомойку. Возможно, это было самое спокойное место в Москве, вокруг промышленная зона, с одной стороны пыхтит асфальтовый завод, с другой стороны забор фабрики полимерных материалов.

Простаков имел свою долю в этом бизнесе, но не кормился на доходы с капитала, предпочитал зарабатывать деньги своими руками. Для парней Кота Кулибин лично выполнял кое-какие поручения, в экстренных случаях разрешал оставить на хранение в гараже тачки, мягко говоря, сомнительного происхождения. Здесь всегда можно спокойно поговорить за жизнь за бутылкой пива.

Сегодня, когда пригнали мерс, разговор завязался сам собой. Предстояло решить судьбу мерина, а заодно уж обсудить и другие вопросы.

— На мерс можно сделать документы, — предложил Рама. — Это займет месяц. Возможно, два. Как получится. Потом обязательно найдется приличный покупатель, который… Короче, эта тачка уйдет с присвистом. Но пусть она сначала отстоится. Здесь или в другом месте.

— Месяц, другой, третий, — передразнил Кот. — Это очень долго. С оформлением левых документов сейчас большой напряг. У нашего человека в ментовке проблемы, он не может помочь ни за какие деньги. И здесь, у Кулибина, мерс долго держать нельзя. Ставить тачку в мой бокс тоже стремно. Кое-кто нашептал, что менты хотят прошмонать наши кооперативные гаражи.

— Тогда отдадим мерс азербайджанцам, — сказал Рама. — С этой тачкой нам что-то не везет. Если дожидаться документов большой напряг, можно хоть завтра с ними договориться.

— Каким азербайджанцам?

— Ну, я имею в виду тех парней, которые перегоняют иномарки на Кавказ. Такой вариант ты не рассматриваешь?

— Не рассматриваю, — покачал головой Кот. — Мне это даже в голову не приходило. Хачики дают копейки.

— Я свое мнение высказал, — пожал плечами Рама. — А вы решайте, как хотите. Тачка несчастливая, будто проклятая. От таких машин надо избавляться в три секунды. Брать, сколько дадут, и кранты. Слушай, в моей жизни всякое случалось. Но не было такого, чтобы одну и ту же помойку два раза уводить. Но вот случилось. Взяли мерс по второму кругу.

Килла, покуривая, сидел на верстаке, болтал ногами и время от времени прикладывался к горлышку пивной бутылки. Он не принимал участия в споре, хорошо зная, что его мнение по поводу мерса никто в расчет не примет. Килла не силен в вопросах сбыта паленых машин, и это все знают. Темное пиво горчило, Килла скучал, засунув руку под куртку, гладил ребра. В бильярдной он пропустил три-четыре чувствительных удара в корпус, но, кажется, батареи целы. Если бы Костян вовремя не подоспел со своей пушкой, пожалуй, тот бритый налысо бугай с татуировкой ГУСИ на предплечье обломал бы Килле рога.

— А вы еще подеритесь, — предложил Килла и зевнул. — Как же с вами, парни, скучно. Хоть бы кто-нибудь кого-нибудь укусил.

Ошпаренный расположился в темном углу гаража. Развалившись на металлическом стуле с мягким сиденьем, он вытянул ноги и, смежив веки, думал о том, что та кассирша из зала игровых автоматов очень даже ничего девочка, только ее надо хорошо разглядеть. Возможно, мордочка не очень эффектная, остренький носик, похожий на клюв синицы, крупные веснушки на щеках. Зато все остальное на месте. Фигура, как у Мерилин Монро в молодые годы.

Повалив очередной игровой автомат, Ошпаренный бросил багор на пол, отдышался. Тогда он впервые пригляделся к девчонке, стоявшей лицом к стене. Шагнув к ней, схватил за руку, повернул к себе лицом. «Здравствуй, крошка», — Димон дружелюбно улыбнулся. Девчонка дрожала, не от страсти, разумеется, от страха. Ошпаренный прижался губами к ее губам, взасос поцеловал ее. Задрав юбку, провел ладонью по гладким бедрам, ущипнул за мягкое место.

«Может, встретимся в другой обстановке? — предложил он. — И в подходящее время, а? Я не такой плохой, как кажется с первого взгляда». В ответ молчание, то ли ему не верили, то ли его боялись. Не сразу поймешь. «Ну, как тебя зовут?» — Ошпаренный ухватил девчонку за талию, притянул к себе. «На… На…» — девчонка находилась в прострации, кажется, она вообще не понимала, что происходит. Охранник, стоявший у стены, обернулся, глянул на Димона, чуть зубами не заскрипел. И схлопотал кулаком в ухо. Девчонка, чье имя он так и не узнал, затряслась так, будто по ее телу пропустили ток или по заднице прошлись хлыстом. Ошпаренный повернул девку лицом к стене, отступил назад, поднял багор. «Хрен с вами, — сказал Димон. — Стойте смирно». И так саданул по игровому автомату, что деревянная ручка багра треснула и разломилась надвое. Вот она, жизнь. В кои-то веки встретишь приличную телку, и даже некогда познакомиться, словом переброситься. Все дела да случаи.

Ольшанский вышел на улицу через служебный вход, сел в бумер и уехал.

Через полчаса он сидел на квартире любовницы, уставившись в экран выключенного телевизора, и перебирал свои невеселые мысли. Мотина не могла понять, с какой целью к ней приехал этот человек, это чучело с замотанным носом и разбитой мордой. Заняться любовью в таком состоянии Ольшанский все равно не способен. Тогда зачем он здесь? Видно, что и Виктору это свидание было в тягость.

Мотина нервничала, глядя, как Ольшанский вскакивает с дивана и бежит к окну, смотреть, на месте ли его любимая БМВ. Возвращается, падает на подушки и сидит, молча разглядывая настольную лампу или пустую стену. Она хотела спросить о том, что же случилось, кто расписал ее любовника под хохлому, но побоялась даже рот раскрыть: вдруг Ольшанский сорвется с нарезки, схватится за кухонный нож, лежащий на журнальном столике, и попишет ей физиономию.

Гробовое молчание становилось невыносимым, и Татьяна решилась на вопрос.

— Может, на ночь к синякам повязку с бодягой привязать? К утру лучше будет. Мне всегда помогало. Ну, в ту пору, когда я была замужем за своим психом. Он ревновал меня даже к неодушевленным предметам.

— Вот себе что-нибудь и привяжи. К одному месту. Мне без надобности.

— Нос-то хоть на месте?

— Не совсем, — вздохнул Ольшанский. — Зато член цел. Его пока не сломали. Ты довольна или как?

— Раньше ты мне другие слова говорил, — всхлипнула Мотина.

— А каких слов ждет от меня безмозглая курица? — огрызнулся Ольшанский.

Мотина очень хотела показать гостю на дверь, но вместо этого, протянув руку, погладила его по каштановым вьющимся волосам, авось, подобреет немного. Но Ольшанский снова подскочил с дивана, будто по голове не ладонью провели, а саданули раскаленной докрасна кочергой. Кинулся к окну. Распахнув шторы, долго торчал у подоконника, глядя вниз, то ли машиной своей любовался, то ли ворон считал.

— Стоит моя любимица, — сказал он самому себе. — Ну, куда ты от меня денешься?

— У тебя одно на уме: твоя машина, — слова вырвались у Татьяны помимо воли. — Господи, неужели в жизни не существует ничего интересного, кроме этой железки?

Ольшанский, обернувшись, посмотрел на Мотину страшными глазами. Он подумал, что Татьяна как-то постарела, расплылась и ничего не осталось в ней от той симпатичной женщины, которую он знал еще в Краснодаре. Она стала похожа на мамку из публичного дома.

— Почему со всеми женщинами я ругаюсь из-за бумера? — спросил он то ли Мотину, то ли самого себя. — Только сейчас дошло: бабы ревнуют меня к тачке. Фантастика.

Татьяна не ответила, решив, что Витя окончательно свихнулся или по голове ему сегодня сильно досталось, в таком состоянии он способен на все. Захочет убить, убьет.

После полуночи Ольшанский принял пару таблеток регипнола, раздевшись до трусов, согнал с дивана хозяйку. Засунул пистолет между подушками, подложил под голову посылочный каталог и накрылся женским халатом. Мотина заперлась в спальне, подперев дверь тумбочкой. Но страх не отпускал. Татьяна долго не могла заснуть, прислушиваясь к звукам в другой комнате. Почему-то она была почти уверена в том, что Ольшанский, проснувшись среди ночи, непременно вломится в спальню и изобьет ее до потери сознания, чтобы сорвать на ней накопившуюся звериную злобу.

— Вопрос: как поступить? — спросил Костян. — По-братски или по справедливости?

Чтобы не устраивать тут колхозного собрания, предлагаю сделать вот что.

Килла отставил в сторону бутылку пива. Он знал, что мнение Кота — решающее. Как он скажет, так и будет. И весь этот спор вокруг мерса был всего лишь обменом мнениями до тех пор, пока Кот не выскажется ясно и определенно. Петя Рама, сложив руки на груди и наклонив голову на сторону, замолчал.

— Я предлагаю, — Костян сделал паузу, его «предлагаю» означает «решил», — отдать «мерседес» Ошпаренному. За мной все-таки должок. Димон вытащил меня из подземного гаража на улице Речников. Если бы не он, я уже отдыхал бы в следственном изоляторе. И готовился к долгосрочному отпуску где-нибудь в Мордовии. Это что-то вроде премии, бонуса. Есть возражения?

— Что ж, я не против, — согласился Рама. — У Димона есть место, где машина может переночевать. Пусть решает, что делать с мерином. Если хочешь, Димон, сбрось мерс хоть сейчас хачикам. Если время терпит, пусть тачка отстоится. А потом найдем вариант с документами.

Димон Ошпаренный, не ждавший дорогих подарков, вышел из своего темного угла на середину гаража и нежно провел ладонью по переднему крылу «мерседеса».

— Если эта тачка моя, то я не хочу, чтобы она ржавела в гараже, — сказал он. — И хачам ее отдавать за бесценок не хочу. Эй, Кулибин. У тебя всегда найдется нужная вещь.

Васька Простаков выглянул из-под капота потрепанного «крайслера». Он не слушал чужие разговоры, последнее время дел привалило выше крыши, деньги сами лезли в карман. Пока обстановка спокойная, менты не проводят на территории предприятия обысков, как было в прошлом году, можно и нужно зашибать копейку в поте лица.

— Ты мне на мерс приличные номера не перекинешь? Есть что-нибудь в заначке?

— Найдется. На твое счастье, — Кулибин вытер ветошью перепачканные маслом ладони, поправил сползающие с плеч лямки рабочего комбинезона. — Есть честные номера с одного шестисотого. Тачка не какого-нибудь там хрена с горы, а натурального помощника депутата Государственной думы.

— Помощника депутата? — сморщился Ошпаренный. — Наверняка какой-нибудь мокрушник. А корочку у знакомого фармазонщика купил, чтобы от ментов отмазываться, когда останавливают.

— Не мокрушник, а заслуженный юрист, — поправил Кулибин.

— Одно другому не мешает.

— Блин, с тобой говорить, как с этой стенкой, — Кулибин взял с полки бутылку пива, сковырнул отверткой пробку и промочил горло. — Точнее сказать, это не помощник, помощница: Татьяна Борисовна Белоногова. Известная личность, ее даже по телеку показывали. Сейчас этот помощник, то есть помощница, в Штатах. И проторчит там еще пару месяцев. Не меньше того. Ну, типа по обмену опытом. Татьяна оставила свой шестисотый у нас, крыло отрихтовать и кое-что по мелочам сделать к ее приезду.

— Ну вот, теперь помощник вдруг стал бабой, — Димон расплылся в улыбке. — Ясно. Походная жена депутата. Командировки и все такое, всегда нужно держать при себе помощницу. Блин, и почему я до сих пор не депутат? Надо срочно баллотироваться. А пока буду кататься с номером, который висит на какой-то шалашовке из Госдумы.

— Спокойно, я тебя не агитирую, — Кулибин уселся на верстак. — Если менты пробьют твой номер по своей базе данных, у них вылезет, что на мерине ездит большой человек. Или член его семьи. А под капот вряд ли кто полезет. Один шанс из тысячи.

— Ну, Димон, с мерсом все телки твои, — сказал Килла. — И в депутаты не надо ходить. Ты только особо не гоношись. Ну, средь бела дня хотя бы правила соблюдай.

— Не хочу, чтобы кто-то обиделся, — сказал Кот. — Ну, за то, что мерс отошел Ошпаренному. Поэтому сейчас я поровну раскидаю бабки, которые выручил за «субару». Поскольку Димону достался мерс, лаве получат все, кроме него. Тридцать штук на троих легко делятся.

Кот вытащил из внутреннего кармана куртки пачку долларов.

— Нет, так не пойдет, — Рама сделал протестующий жест. — «Субару» — это твоя тачка. И делиться с нами бабками это как-то… Короче, твои деньги, не наши. Кроме того, у тебя свадьба на носу. Предвидятся траты. А ты раздаешь деньги, как купец Семижопов на ярмарке.

— Да, предложение отклоняется, — сказал Килла. — Какого хрена… В ближайшее время наверняка подвернется что-то денежное. И мы снимемся с мели.

— Ладно, оставь пока таратайку, с которой копаешься, — Кот похлопал Кулибина по плечу. — И перебрось на мерс депутатские номера. Чтобы мы могли по делу съездить.

— Что, прямо сейчас съездить? Среди ночи?

— Почему бы и нет? — пожал плечами Костян. — Время самое подходящее. И у нас осталось одно незаконченное дело. Я про бумер. Взять бээмвуху у «Карамболя» мы не могли, это ясно. Времени хватило, чтобы ноги унести. Если кто не хочет поработать этой ночью… Ну, если кто не в настроении, скажите сразу. Я все сделаю один.

Кот, замолчал, ожидая ответа. Об Ольшанском известно главное — он человек легко предсказуемый. Домой Толмач на своей тачке не двинет, потому что гараж в разобранном состоянии. На платной стоянке бумер тоже не бросит, это все равно, что оставить его на улице. Вытанцовываются три конкретных варианта.

Первый: Толмач не станет ночевать на своей квартире, пока не восстановят гараж, наверняка он попрется к одной из своих любовниц, оставит тачку у ее дома. Скорее всего, прямо под окнами, у подъезда.

Второй вариант: он уже оставил бумер на попечение парней из своей бригады. Но этот последний расклад — так себе, весьма сомнительный. Ольшанский не слишком доверяет своим парням, особенно сейчас, когда в «Карамболе» охранники не только не защитили хозяина и его собственность, даже сами за себя не сумели постоять. Просрали все, что можно. Оставлять этим людям тачку, с которой он пылинки сдувает, на которую молится, это все равно что отдавать беспредельщикам на поругание родную мать.

Третий вариант тоже сомнительный: Ольшанский остался ночевать в «Карамболе», разобрал диван в своем рабочем кабинете. Раньше он так никогда не поступал, но сегодня, после всех пережитых приключений, возможно, изменил своим привычкам.

В кармане Кота список с адресами и телефонами баб Ольшанского. Всего-то пять имен. Тамару и Нину можно отбросить сразу. Одна живет в Зеленограде, вторая в Долгопрудном. Толмач сейчас не в том состоянии, чтобы далеко ездить. Елена, скорее всего, тоже отпадает. Она женщина замужняя, по информации, полученной от Кирилла, любовники чаще всего встречались на квартире Толмача. Остаются некие Вера Кулагина и Татьяна Мотина. Обе в разводе, Мотина живет в районе Чистых прудов, Кулагина в Новых Черемушках. Оба адреса нужно проверить. Если бумера там нет, завернуть в «Карамболь».

До рассвета не так много времени, если ехать вместе, едва ли успеют побывать в двух местах. Не получится взять бумер нынешней ночью, возьмут завтра. Утром Ольшанский нарисуется в бильярдной. Надо найти неприметную тачку, сесть на хвост Толмача и не слезать, пока не установят его лежбище.

— Надо все доделать сейчас, — сказал Петя Рама. — Уж коли начали, надо закончить.

Килла допил пиво и спрыгнул с верстака:

— Конечно. Чего откладывать-то?

— Я готов, — сказал Ошпаренный. — Чего-то в последнее время плохо спится. Совесть не мучает, но сна все равно нет. Ночная смена — это как раз для меня.

— Тогда так, — Кот вытащил тетрадный листок с адресами. — Рама и Димон поедут на «мерсе» на Чистые пруды. А мы с Киллой, так и быть, возьмем чайника и проверим адресок в Новых Черемушках.

— Я не понял, а что делать с бумером? — спросил Ошпаренный. — Ну, если он окажется на месте?

Кот разорвал листок с адресами надвое, вложил бумажку в ладонь Рамы.

— На ваше усмотрение, — пожал плечами Кот. — Если получится, заберите. Лично я сжег бы его на хрен собачий.

Глава третья

Мерс сбавил ход. Рама, сидевший на переднем пассажирском сиденье сказал «порядок» и замолчал. Бумер стоял там, где он должен был стоять, у подъезда старого дома в районе Чистых прудов.

— Сейчас ее быстренько обливаем и поджигаем, — сказал Ошпаренный. — Я сверху оболью, а ты через лобовуху. Главное, в печку побольше налей, чтобы салон выгорел.

— Да погоди, Димон. Если он без сигналки, я его себе заберу.

— Мы этого комерса наказать хотим, или тебе бумер нужен? — спросил Ошпаренный.

— Мы его и так накажем, если я бумер под себя перебью, — ответил Рама.

Ошпаренный тормознул, подал машину назад. Остановился. Тишина, впереди полутемная улица. За правым поворотом посольство какой-то африканской страны. Так сказал Кот, значит, мент от них, как говорится, на расстоянии вытянутой руки. Если сработает сигналка, остается надеяться, что он не оставит свой пост, чтобы проверить, чья машина орет в соседнем дворе.

Рама подошел к машине, посветил фонариком на лобовое стекло и коротко свистнул. Из-за угла выскочил Ошпаренный, на ходу задрав куртку, вытащил кусок троса, обмотанного вокруг талии. Привязал один конец к ручке входной двери в подъезд. Другой конец прикрутил к двери, ведущей в подвал мусоросборника. Конечно, закрытая дверь может задержать Ольшанского ненадолго, возможно, на минуту. Сообразив, что и как, он поднимется на площадку между этажами, размолотит окно парадного и поднимет такой крик, что разбудит весь квартал. Но в этой ситуации и минутная фора во времени кое-что значила.

Осмотревшись по сторонам, Рама вставил заготовку ключа, выполненную из особо прочной стали, в замок передней дверцы, достал гаечный ключ и принялся поворачивать заготовку по часовой стрелке, до тех пор пока не услышал сухой щелчок. Все, замок сломан. Петя осторожно потянул на себя дверцу и вздрогнул. Загудела сигнализация. Сорвавшись с места как по команде, Рама и Димон, добежали до угла дома, свернули налево, к мерсу. И остановились. Машина продолжала гудеть.

— Ну, чего там? — спросил Ошпаренный.

— Сигналка родная сработала. Прокричит — и все. Сейчас… Если лох не проснется, мы ее заберем.

Все звуки смолкли. Впереди пустая улица, по-прежнему не видно ни прохожих, ни машин. Ветер гоняет по асфальту темные листья и бумажный мусор.

— Все, пошли, — прошептал Рама.

Ольшанский беспокойно заворочался на диване, открыл глаза, соображая, где он и почему от боли голова раскалывается надвое. На сером потолке отпечаталась тень ажурной занавески. Господи, что же это такое? Приснился какой-то кошмар, теперь и не вспомнить, что именно. Кажется, он удирал от ментов на машине. Милицейский «чирик» прилепился на хвост, врубил мигалки и сирену. Почему он убегал от ментов? И куда держал путь?

Ольшанский, сев на диване, тряхнул тяжелой головой, прикоснулся к сломанному носу. Повязка не на месте, сбилась на сторону, сползла куда-то вниз, на шею. Он встал на ноги, чувствуя, как его шатает от слабости.

Не стоило принимать на ночь поганое снотворное, что оставил этот подпольный лепила Максимов. Ничтожество и придурок, старый отморозок. Чтоб его вырвало на молодую жену. Тяжелый синтетический сон не принес облегчения, не разогнал усталость. Скорее наоборот, Толмач чувствовал себя семидесятилетним стариком, пережившим операцию после травмы или тяжелой болезни. Во рту пересохло, губы потрескались.

Если бы не этот слабый свет, пробивавшийся с улицы, в комнате было бы совсем темно. Он просунул руку между подушками дивана. Ствол на месте. Осторожно, боясь споткнуться и грохнуться на пол, Толмач подошел к окну. Отдернув занавеску, посмотрел вниз. Все в порядке, машина на месте. Вон она стоит возле подъезда под фонарем. Все-таки правильно он сделал, что завернул сюда, к Таньке Мотиной. Надо быть полным придурком, самоубийцей, чтобы попытаться тронуть машину, стоящую рядом с иностранным посольством.

Он отошел от окна, выставив вперед руки, мелкими шагами двинулся к черному прямоугольнику дверного проема. В кухне нащупал выключатель и врубил свет. В холодильнике не нашлось ни пакета с соком, ни бутылки минеральной воды. Склонившись над краном, Толмач пустил воду, сделал несколько жадных глотков, но почему-то долго не мог утолить жажду. Потом стал шарить по кухонным полкам, искать аптечку с лекарствами. Наконец нашел упаковку анальгина, принял сразу две таблетки. Потом в ванной долго смотрел на свое отражение в зеркале. Нос налился синевой, проявилась ссадина на скуле.

Вид еще тот, страшноватый, будто человека, как тряпку, покрутили в барабане стиральной машины. Он стащил бесполезную повязку через голову, долго копался, переставляя с места на место баночки с кремом и разглядывая этикетки. Наконец нашел какую-то белую гадость, якобы смягчающую и увлажняющую кожу. Нанес крем на лицо и растрескавшиеся губы, размазал его кончиками пальцев. Ну и запах! Стошнит с непривычки…

Ошпаренный занял прежнюю позицию под козырьком подъезда. Случись чего, сверху его не увидят. Рама залез на водительское место, тихо захлопнул дверцу. Вставив заготовку ключа в замок зажигания на рулевой колонке, зацепил ее гаечным ключом, повернул. Тачка должна завестись, если, конечно, здесь не установлена еще одна противоугонная система. Щелчок. Рама выжал педаль газа. Никакой реакции, бумер даже не чихнул.

Точно, установлена вторая система. Значит, кнопка, отключающая ее, должна находиться где-то рядом, под рукой у водителя. Ни хрена не разглядеть. Рама поднял голову, Ошпаренный беспокойно топтался у подъезда, вслушиваясь в звуки ночи.

— Ну, что ты, сука? — прошептал Рама, обращаясь к машине. — Заводись.

Ошпаренный, стоя возле двери, думал о том, что Рама копается слишком долго. Если сейчас нарисуется милицейский наряд или хозяин бумера, что-то заметив сверху, попытается выскочить из подъезда, возможны серьезные осложнения. Но, кажется, пока все тихо. Лифта не слышно, и по лестнице никто не спускается.

Посветив фонариком на панель приборов, Рама не нашел никакой кнопки или переключателя. Так, надо сообразить, что делать дальше. Он провел ладонью под приборной доской, нагнулся к педалям, пошарил под водительским креслом. И тут ничего. Черт… Долго, очень долго он возится. Нет никакой секретной кнопки. Так в чем же фокус? Рама ощупал рулевую колонку и приборную доску сантиметр за сантиметром. Потыкал пальцами в кнопки. А это что? Регулятор света панели.

Рама повернул рукоятку вправо, одновременно выжав педаль газа. Тачка вдруг завелась. Вот в чем фокус! Можно было полночи искать секретную кнопку, и хрен догадаешься, что она замаскирована под регулятор света.

Ошпаренный уже бежал к мерсу, оставленному за углом. Рама медленно тронул машину с места, повернул за угол. Кажется, все. Дело сделано.

Ольшанский вышел из ванной. Придерживаясь рукой за стену, сделал несколько шагов в сторону комнаты, остановился и прислушался. Показалось, где-то вдалеке заработал автомобильный движок. Толмач сердито плюнул на пол. Чего только не померещится среди ночи. Нервы совсем расшатались. Сюда, в коридор, не могут долетать звуки со двора.

Ольшанский вошел в комнату, не включая свет, доплелся до окна и глянул вниз. И не поверил своим глазам. На месте, где десять минут назад стоял его бумер, было пусто. Толмач закрыл глаза и покачал головой, отгоняя наваждение. Тачка исчезла.

— Танька, — закричал Толмач не своим голосом. — Танька… Сука паршивая. Проснись…

Ни ответа, ни привета. Мотина дрыхнет летаргическим сном. Толмач сорвал брюки со спинки кресла, сунул куда-то ногу, запутавшись в штанинах, едва не рухнул на пол, но чудом удержал равновесие. Натянув штаны, схватил рубашку, зачем-то вывернул ее наизнанку. Скомкав, отшвырнул ее в темный угол. На голое тело надел пиджак, запустил руку в карман, вытащил трубку мобильного телефона. И только тут догадался включить свет. Непослушными пальцами стал тыкать в кнопки.

— Ждите ответа…

— Соедините с дежурным, — прокричал Ольшанский, как только услышал голос оператора. — Срочно.

В трубке что-то щелкнуло.

— Дежурный по городу майор Артамонов слушает.

— У меня…

— Спокойно, гражданин. Что случилось?

— Меня т-т-т, — дыхание перехватило, будто горло стянули удавкой. — Меня т-т-т…

— Вы гражданин, кажется, перебрали.

— По-подождите, — Ольшанский испугался, что мент бросит трубку. — Меня…

— Это я уже слышал, — дежурный терял остатки терпения. — Тебя т-т-т. То есть трахнули. Или что?

— У меня угнали тачку, — выпалил Ольшанский. — Только что. Прямо от подъезда. А спиртного я в рот не брал.

Через несколько минут, закончив отвечать на вопросы милиционера, Ольшанский толкнул дверь в спальню. Заперто. Что за черт?

— Татьяна, сука несчастная…

Он ударил по двери коленом. Опрокинул тумбочку, подпиравшую дверь с внутренней стороны. Что-то зазвенело. На пол полетели какие-то склянки. Ольшанский ткнул пальцем в выключатель. Вспыхнула шестирожковая люстра с хрустальными висюльками. Татьяна, одетая в ядовито-желтую ночную рубашку, сидела на краю кровати, закрываясь, как щитом, атласным одеялом.

— Убивают, — прошептала Мотина. — Господи, убивают…

— Кому нужно о тебя пачкаться? — Ольшанский прислонился плечом к стене. — У меня тачку угнали. Слышь, ты, жопа?

— Господи, спаси…

— Я говорю, у меня только что тачку угнали. Одевайся, сволочь, сейчас менты приедут. Или ты их в исподнем встретишь?

— Мама…

Женщина потеряла способность соображать, она не понимала смысла слов. Перепуганная до полусмерти, Мотина хлопала ресницами, глядя на любовника белыми от страха глазами. Кажется, она вообще не узнала Ольшанского.

На пороге стоял какой-то незнакомый мужик с сизым отвислым носом, съехавшим на бок, ссадинами на лице и всклокоченными волосами. В глазах горел дьявольский огонь. Мятые штаны в пятнах неизвестного происхождения, бежевый пиджак, надетый на голое тело, залит кровью. Человек медленно приближался к ней, бесшумно ступая босыми ногами по паркету. На ходу он шевелил губами, что-то говорил и сжимал литые кулаки.

— Господи, — прошептала Мотина. — Уйди отсюда…

Ольшанский навис над ней грозной тенью. Поднял кулак, собираясь всадить его в физиономию Мотиной. Но в последнее мгновение передумал.

— Витенька, это ты? — Татьяна упала спиной на подушки, с головой накрылась одеялом. — Или кто?

— А у тебя что, куриная слепота открылась? — заорал Ольшанский и сорвав одеяло, бросил его на пол.

В жизни он перепробовал немало женщин, но таких тупых, как Татьяна, еще не встречал. Слов она не понимает, человека, с которым знакома лет пять, не менее того, почему-то не узнает. Мотина закрыла лицо ладонями и разрыдалась, зарывшись головой в подушку.

— Да что с тобой, зараза? — Толмач пнул ногой бельевой шкаф с такой силой, что по зеркалу снизу вверх пошла глубокая трещина. — Ты слышишь, что я сказал? У меня бумер угнали. Одевайся. Сейчас менты приедут.

Решив, что с бабой разговаривать — только время терять, Ольшанский вернулся в большую комнату. Упав в кресло, набрал номер охранника Володи. Из спальни доносились тихие всхлипы Мотиной.

— Только что Рембо проводили, — бодро отрапортовал Володя, услышав голос хозяина. — В последний путь. Все по уму сделали. Возвращаемся в город.

— Хрен с ним с этим чертом, с Рембо. У меня бумер угнали. Четверть часа назад.

Ольшанский почувствовал, что голос вдруг задрожал. И нажал отбой, не желая показывать свою слабость телохранителю.

Начинало смеркаться, когда Петя Рама подогнал БМВ к автосервису. Он дождался, когда Кулибин закончит разговор с какими-то парнями, прикатившими на мерине, вышел из машины и открыл багажник. Протянул Ваське Кулибину номерные знаки и «стакан» с наклейкой номера кузова.

— Смотри, нормально вырезали?

— Нормально, — кивнул Кулибин. — За неделю сделаю. Дел на два дня, просто работы сейчас много.

Рама бросил номера и «стакан» обратно в багажник.

— Ну, ты не торопись, — сказал он. — Нормально все сделай. Я ее себе хочу оставить.

Он хотел еще что-то добавить, но зазвонил мобильный телефон. Димон Ошпаренный говорил взволнованным голосом:

— Короче, у меня проблемы. Помощь нужна.

— А чего случилось? — спросил Рама.

Кулибин не успел понять, что произошло. Петька исчез так быстро, будто и не появлялся здесь.

Кулибин загнал БМВ в бокс, запер ворота на задвижку. Открыв капот, зажег переноску. Склонившись над мотором, протер ветошью номер движка. Минут через десять через калитку в воротах в гараж вошел Серега Длинный, встал рядом с Кулибиным, соображая, над чем ломает голову его непосредственный начальник. Длинный только осваивал тонкости работы автослесаря. По жизни он интересовался только машинами, ничего не читал кроме автомобильных журналов. Парень быстро набирался опыта, хватая на лету каждое слово мастеров. Пока Сереге не поручали ответственной работы, но он не вешал носа, твердо веря, что через год-другой из него может что-то получиться, если повезет, он станет первым помощником Кулибина.

— Чего, номер движка перебить надо? — спросил Серега.

— Ага, — отозвался Кулибин, не жалевший времени на воспитание и образование подрастающей смены. — Вот что бы ты сделал в этом случае? С чего начал?

— Ну, тут все ясно, — усмехнулся Серега. — Для начала вырезаем табличку с номером кузова. Врезаем другую табличку. Методом холодной сварки. Зашлифовываем все неровности. Переходим к движку. Для начала спиливаем номера. То есть зашлифовывам их на глубину номера. Чтобы и следа не осталось. Потом делаем новую наколку на голом месте. Цифры и буквы ставим от балды.

— Неправильный ответ, — покачал головой Кулибин. — В корне неправильный. Такой вариант прокатит с чайником. А клиенты нашего сервиса конкретные люди, а не лохи. Понимаешь разницу?

— Ну, конечно, — Длинный сообразил, что ляпнул что-то не по теме. — Я понимаю, к нам лохи не приезжают.

— Вот именно, — кивнул Кулибин. — А твоя работа — это для лохни. Вот смотри — номер движка. Три первые буквы WBA — это и есть БМВ. Оставляем без изменений. Дальше тоже не меняем. Последние пять цифр — порядковый номер изделия. На двенадцатой позиции пишут букву, обозначающую партию изделия. Ну, это что-то вроде телефонного номера. По первым трем цифрам телефона можно понять район, в котором проживает абонент. Так и тут. Одиннадцатая позиция — код завода-изготовителя. В этом же символе зашифрована серия машины и тип ее кузова. Теперь расшифруй мне эту букву на двигателе. Давай.

— Тут буковка D, — Длинный поскреб затылок. — Значит, это БМВ седьмой серии. Изготовлен в Дингольфине. Так я понимаю.

— Отлично, ты делаешь успехи, — поощрил Кулибин. — По идее, кое-какие старые обозначения, что сейчас нанесены на движке, можно оставить прежними. Весь хрен в семи последних знаках. Двух буквах и пяти цифрах. Это мы должны заменить. Чтобы знать, какие символы надо набивать, пользуйся соответствующими каталогами завода-изготовителя. Их достать трудно, но можно. А если делать татуировку от балды, будут совпадать лишь кое-какие формальные данные тачки: марка, год выпуска, число цилиндров. И все.

— Ну, и что с того?

— Порядковый номер изделия и код даты выпуска тачки по производственному календарю завода архивируются в банке данных изготовителя. Эти коды передают Интерполу. А Интерпол сливает информацию нашим ментам. Существует такая программа. Они информацию — нам. А мы — им. Короче, если не хочешь больших неприятностей, никогда не набивай номера от балды. В противном случае у наших клиентов могут возникнуть проблемы. Тормознут тачку чувака, проверят наколку по каталогу. Ошибочка: букву О на одиннадцатую позицию БМВ вообще не ставит. Шлеп запрос в московский офис Интерпола. Шлеп ответ, уже на следующий день. И на водилу можно надевать стальные браслеты. Задерживать до выяснения обстоятельств. В итоге пострадает наша репутация. Наш бизнес. Вот теперь скажи: какова наша задача?

— Ну, я так понимаю, мы не должны выдумывать номера.

— Правильно, — неподдельно обрадовался Кулибин. — Мы должны их брать у других тачек таких же модификаций. У тачек, которые реально существуют. Или когда-то существовали. Может, двойники наших машин бегают по дорогам Европы. Возможно, их экспортировали в Штаты или на Ближний Восток. Может, они давно разобраны на запчасти или валяются на автомобильных свалках. Не имеет значения. Но это реальные тачки. И менты ничего не смогут определить, даже если запросят Интерпол. Просто получат ответ, что по их данным машина чистая. Ну, усек задачу?

— Начинаю понимать.

— Но можно пойти по другому пути, — стал объяснять Васька Кулибин. — Когда движок заменяют на заводе, его номер спиливают. И на заднюю часть головки блока цилиндров наносят новую наколку. К ней добавляют букву А. Это значит — для замены. Кроме того, добавляют данные об объеме движка и количестве цилиндров. Операция с заменой движка должна быть отражена в документах на машину. Впрочем, ладно, это уже тонкости.

— Клево, — кивнул Длинный.

— Учись на моих ошибках, — улыбнулся Васька. — А своих не делай. Как сказал кто-то из умных людей: наша главная цель — реализм. Вот к этому и надо стремиться.

Через калитку в воротах в гараж вошел совладелец сервиса Игорь Портных, он не стал звать Кулибина по имени, просто коротко свистнул, сунув в рот два пальца.

— Есть работа, — сказал Портных. — Приехали парни из Долгопрудного. У них две тачки, с которыми надо срочно разобраться.

— Слушай, у меня такой срочной работы на месяц вперед, — поморщился Васька Кулибин. — Даже на два месяца. Все знают только одно слово «срочно». А у меня только две руки. Сейчас Леша свободен, пусть он займется.

— Я хочу, чтобы ты сам посмотрел, — Портных прижал руку к сердцу. — Пожалуйста. Там сложный случай.

— Хрен с вами, — Кулибин, захлопнув капот БМВ, вышел из гаража.

Глава четвертая

Перед обедом Костян Кот валялся на кровати, перелистывая страницы одной бульварной газетки. В квартире витали потрясающие запахи жареного мяса, лука и тушеных овощей. Но Костян, словно испытывая себя на прочность, даже не сунулся на кухню, где колдовала Настя, чтобы узнать, какие гастрономические сюрпризы его ожидают. Сегодня в будний день Настя не пошла на работу, потому что готовилась к какому-то важному семинару с участием звезд иностранного бизнеса. В офисе ей выдали толстую стопку материалов, которые предстояло перевести. Но Настя так и не начала работу.

В последние дни напряжение в отношениях с невестой бесследно растворилась. Костян, отдыхая от последних приключений, редко высовывался из дома, а если и уходил, возвращался рано и трезвый. Французские визы уже стояли в паспортах, дело шло к скорому отъезду из России, оставалось закруглить некоторые дела и объясниться со своими парнями.

Когда в прихожей тренькнул звонок, Костян, скомкав газету, вышел из комнаты, гадая, кого принесла нелегкая. На пороге стояли пропавшие маляры. Впереди тетя Тоня, за ее широкой спиной, потупив взгляд, топтался Вадик.

— Константин Васильевич, — тетя Тоня шмыгнула носом, — мы поговорить пришли. Вы уж нас простите, подвели…

Костян распахнул дверь шире, пропуская рабочих в квартиру. Щелкнув замком, отступил в комнату, потому что трое взрослых людей в тесной прихожей умещались с трудом.

— Спецовки свои пришли забрать? — Костян нахмурился. — Вовремя. Потому что как раз вечером я собирался вынести это тряпье на помойку.

— Простите нас, — тетя Тоня тяжело вздохнула. — Мы на Украину ездили. У нас близкий родственник тяжело заболел.

— Примите соболезнования.

Тетя Тоня с Вадиком действительно ездили на Украину, и дальний родственник на самом деле заболел. Все правда. Тетя Тоня не досказала только то, что в Москве маляры на полученные от Кота деньги закупили на оптовом рынке кое-какое шмотье. А в городе Нежине раскидали тряпки по коммерческим палаткам. Вернулись обратно, а новых заказов нет. Вот и пришлось идти на поклон к старому хозяину.

— Вы, наверное, других рабочих нашли? Ну, пока мы ездили.

— Нет, я вас дожидался, — буркнул Кот. — Все глаза в окно проглядел.

Новых маляров он, разумеется, не искал, договорился с Раисой Сергеевной Шаталовой, риэлтером, занятым продажей его хаты, что квартиру она будет предлагать такой, какая есть. Без ремонта. Пусть будущие жильцы все сделают по своему вкусу, а Костян немного сбросит цену.

— Мы так и думали, что других нашли, — тетя Тоня достала из кармана скомканный несвежий платочек и промокнула сухие глаза. Она уже успела заметить, что за время их отсутствия ремонт не сдвинулся ни на сантиметр. — Жалко. А мы, Константин Васильевич, так хотели у вас поработать. Все закончить. Чтобы как следует, чтобы на совесть…

— Раньше надо было заканчивать.

— Жалко, — повторила тетя Тоня. — Ну, мы сами виноваты. Простите нас.

— Прощаю, — ответил Кот, настроенный на благодушный лад. — Теперь можете забрать свои комбинезоны. И, как говорится, с вещами на выход.

— Константин Васильевич, может быть, мы все-таки поработаем, — тетя Тоня изо всех сил пыталась выдавить из себя слезу. Но слеза никак не шла. — Мы все закончим очень быстро. Оглянуться не успеете.

— Не понимаю, «быстро» это сколько? Неделя? Месяц? Или полгода?

Кот подумал, что, успей маляры обернуться за неделю, цену на квартиру можно будет немного поднять. Когда сидишь на мели, и малые деньги лишними не бывают.

— Пять дней — это самое большее, — подал голос Вадик, прежде хранивший умное молчание. — Даже четыре. Днем и ночью будем пахать. Тем более тут и дел осталось всего ничего. Обои поклеить, плинтуса прибить и еще кое-что по мелочам.

— Черт с вами, — сдался Кот. — Работайте. Но чтобы через пять дней квартира была как новая.

— Вот спасибо, Константин Васильевич, — тете Тоне, наконец, удалось, оросить щеки слезами. — Мы вам так благодарны. Сейчас готовы начать.

— Вот сейчас не надо, — помотал головой Кот. — Всему свое время. Завтра с утреца приходите. И валяйте.

Маляры получили связку ключей, немного денег на карманные расходы и строительные материалы. И, не веря в свою удачу, ушли. Костян вернулся в комнату, лег на кровать, попытался найти в газете заметку, что начал читать до их появления, но так и не нашел.

Настя вошла в комнату, села на кровать. Копаясь на кухне, она слышала разговор с малярами.

— Обед почти готов, — сказала она. — Еще пять минут потерпишь?

— Без проблем. Что, надо было их турнуть?

— Нет, ты все правильно сделал, — ответила Настя. — А пять дней — не срок. Если они, конечно, управятся за эти пять дней.

— Пусть работают, — кивнул Кот. — Риэлтер обещала привести покупашку только в середине следующей недели. К тому времени эти гаврики все закруглят. А то показывать такую хату стыдно. Покупашка подумает, что я бомж.

— Бог с ними, с малярами, — Настя вздохнула. — Когда ты, наконец, начнешь разговор со своими ребятами? Почему ты все тянешь, почему не скажешь им правду? Так и так, я решил уехать из России. Постараюсь начать жизнь на новом месте. Может быть, у меня получится спрыгнуть с этой карусели…

Кот насупился и замолчал.

— Ну, что с тобой? — обняв его за плечи, спросила Настя. — Все никак решиться не можешь? Ведь все уже готово. Визы стоят. Что тебя здесь держит? Братва твоя?

— А там я что буду делать? — Кот покачал головой. — Машины мыть или дворником работать? Я по-французски только гранд мерси знаю.

Настя засмеялась.

— Зато феней владеешь в совершенстве, — она потрепала его по волосам. — Ну, сколько тебе осталось? Правда, думаешь, все так будет с рук сходить? Я больше не хочу носить тебе передачки. Или гвоздички.

Настя села на кровать спиной к Коту. Кажется, она готова была заплакать.

— Да подожди ты, — поморщился Кот. — При чем здесь гвоздички?

— В следующий раз тебя посадят или пристрелят.

— Ты это уже говорила.

— И еще повторю. Я не хочу, чтобы ты умирал на моих глазах.

— Настя, ну что ты такое говоришь? От таких слов все одуванчики завянут. Просто мне перед пацанами стремно. Сквозанул… Никому ничего.

— А тебя никто и не отпустит. Ну как же, ты ведь уважение потеряешь. Тебе эти Киллы и Ошпаренные дороже.

Повернувшись к Коту, Настя толкнула его ладонями в спину.

— Насть, ты что такое говоришь? Отпустят, не отпустят… Я сам за себя в состоянии решить.

— Да вранье все это, вранье. Я это сто раз слышала. Все, завязываю, отхожу от дел… А потом приезжают Килла, Ошпаренный. И все начинается заново.

— Насть, ну ладно, — Костян повернулся, притянул девушку к себе. — Ведь мы же все решили. Ну, это я так. Не просто все это. Не просто.

Мобильник зазвонил в тот момент, когда Костян собирался закончить затянувшийся беспредметный разговор долгим поцелуем. Именно поцелуй выручит его в трудную минуту. И на том точка. И абзац.

— Але, Ошпаренный, ты, что ли? — Кот поднес трубку к уху.

— Тут такая ситуация случилась, — Димон прерывисто дышал в трубку, будто только что пробежал стометровку. — На дороге сцепился с какими-то беспредельщиками. Короче… Короче, так получилось… Из мерса меня выкинули. На шесть часов стрелу забили. Давай подъезжай. Мы в кафешке с Рамой. Леха сейчас подсосется.

— Ладно, сейчас подъеду, — ответил Кот. — Дотащим.

— Чего «дотащим», — заорал Димон. — Ты чего, бухой, что ли?

Костян отключил телефон, чтобы Ошпаренный не смог перезвонить. Вести такие разговоры при Насте — это не в жилу. Костян старался сообразить, какой сегодня день недели. Кажется, четверг. По четвергам с ним вечно случаются неприятности и заморочки. Со дна души поднялась какая-то темная муть.

— Ну что, опять? — спросила Настя.

— Да нет, Димон колесо проколол, а запаски нет. Надо до сервиса дотащить.

Настя, глядя на пустую стену, молчала.

— Насть, давай я хоть на часок съезжу. Ну, хоть с пацанами напоследок…

Молчание. Опять все начинается по десятому кругу. Обиды, базары, новые обиды, снова базары… И так до бесконечности, до исступления. Это выше человеческих сил. Костян встал с кровати, опустил в карман мобильник. Поднял с пола бейсбольную биту.

— А это зачем? — Настя повернула голову, посмотрела на него снизу вверх.

— Ну, это же Лехи Киллы, — через силу улыбнулся Кот. — Чего здесь будет валяться?

Он наклонился, поцеловал Настю в щеку. Подумал, что так и не попробовал ужин, на который Настя ухлопала целый вечер. Даже не узнал, что она приготовила. Выйдя из квартиры, тихо прикрыл за собой дверь, уверенный, что скоро вернется. Чего бы там ни стряслось с Димоном и его мерсом, он окажется дома не позже полуночи. Сто процентов.

Глава пятая

Из кафешки «Магнолия», забегаловки, где по вечерам собиралось мелкое жулье и местные шлюхи, Костян и компания отправились на набережную, где, по словам Ошпаренного, ему забили стрелку беспредельщики, забравшие мерс. Добираться пришлось на попиленном «жигуле», который Ошпаренный одолжил у соседа по дому, твердо пообещав вернуть машину сегодняшним вечером.

— Вроде бы здесь, — сказал Ошпаренный. — Точно, здесь.

Тормознули под мачтой городского освещения, остановились впритирку к бордюрному камню. Все четверо вышли из машины.

На другой стороне набережной вырисовывались очертания тепловой электростанции. Длинный производственный корпус, над которым торчали три высокие трубы, пускавшие в небо серый дым. В свете горящих фонарей на фоне темного неба электростанция напоминала огромный океанский лайнер, который чудесным образом прошел узким руслом реки под всеми мостами и встал на приколе здесь, на набережной, в десяти минутах хода от Кремля. Странное, завораживающее зрелище.

Ошпаренный глядел на дорогу и тер покрасневший от холода нос.

— Только четыре дня на «мерсе» и поездил, — жаловался он. — Блин, даже освоиться за рулем не успел. И на тебе. Встречаются же такие суки.

— Не бери в голову, — успокоил Килла. — Иногда монетка падает не на орла, на решку. Вот тот самый случай.

— Какой, блин, случай, — злился Димон. — Тебе хорошо рассуждать на отвлеченные темы. Если бы тебя… Господи, даже говорить об этом не могу.

Костян поднял воротник куртки, скрестил на груди руки. Рама, смоля сигарету за сигаретой, топтался на одном месте. Килла, чтобы согреться, придумал себе развлечение: делал замахи битой, наступая вперед и отступая назад, целил толстым концом биты в голову невидимого противника. Наносил удар сверху вниз и снова пятился. Когда эта игра надоела, он глянул на часы, покачал головой:

— Они не приедут.

— Подождем еще, — ответил Костян. — На моих натикало только без четверти семь. Время терпит.

— Ты точно расскажи, как все было, — Килла, бросив биту на землю, шагнул к Ошпаренному. — Я врубиться не могу, как такое вообще могло произойти. В центре города, средь бела дня чувака выкидывают из тачки…

— Да я уже сто раз все рассказывал, — Ошпаренный шлепнул себя ладонями по бедрам. — Я спокойно ехал в среднем ряду. Вдруг какой-то мудель на джипе «лексус» догоняет меня, какое-то время едет вровень. Пассажир опускает стекло, показывает палец. Я сбавляю газ, чтобы этот хрен проехал мимо, пропускаю его. Он тоже сбавляет скорость. Может быть, этот гад наширялся какой-нибудь хренотой, может, у него чердак улетел. Короче, я решаю не обострять. И тут замечаю, что мне на задницу села черная бээмвуха. Я не могу тормознуть, потому что она подпирает. А этот педрила на «лексусе» прибавил обороты и вывернул руль, прижал меня к обочине. Я поворачиваю налево и даю по тормозам, потому что делать больше нечего. И все, приехали.

— Ты мог бы сманеврировать, — сказал Килла. — Как-то уйти…

— Да пошел ты со своими советами, — заорал Ошпаренный. — Если бы ты оказался на моем месте, я бы посмотрел, как бы ты маневрировал и уходил. Меня натурально притерли к обочине. Выкинули из мерса. Их четверо, этих беспредельщиков, здоровые лбы. Сто процентов у них пушка была. И не одна. Я опомнился уже на асфальте. Эти твари сказали, что подъедут сюда к шести, и укатили. Вот и весь базар. Видно, хотели вернуть мерс, а за откат взять лаве. Но в последний момент почему-то передумали, нашли башливого клиента. Черт знает, что у этих гондонов штопаных на уме.

— Что на уме? — покачал головой Килла. — Они тачку забрали легче, чем у слепой старухи кошелек. Чтоб я так жил, за пять минут мерс свинтили. Что на уме… Бля, шустрые ребята.

Кот снова посмотрел на часы и подумал, что Килла прав, ловить тут больше нечего, стрела сорвалась.

— М-да, похоже, мы в пролете. Начало девятого.

— Надо подсасываться в «Тарелку», — Ошпаренный рубанул воздух рукой. — Сидят, наверное, кайф ловят. А про стрелу забыли.

— И что будем делать, если их и там нет? — спросил Килла.

— Да я слышал, что они про «Тарелку» что-то там базарили, — ответил Димон. — Там они. Однозначно. Ну, куда им деваться?

— Поехали, — сказал Кот. — Тут недалеко.

Уже совсем стемнело, когда жигуль тормознул в узком переулке, на углу шестиэтажного дома. Хозяева кафе даже не удосужились повесить вывеску над заведением, рассудив, что свои парни, постоянные клиенты, это место и так знают, а посторонним знать не обязательно. По слухам, забегаловка спокойная, что-то вроде семейного ресторана, где можно поесть, как у мамы дома, накатить у барной стойки рюмку кактусовой водки, потрепаться с друзьями. Не более того. Никакого веселья, никаких развлечений в заведении не предусмотрено. Музон в «Тарелке» не крутили, оркестр не играл, не было даже эстрады, где исполняли бы экзотические танцы, лярвы в коротких юбках за столы к мужчинам не подсаживались.

Ошпаренный первым вошел через парадное крыльцо. Прошагал через крошечный холл, где не было ни швейцара, ни гардеробщика. За стойкой вешалки дремала какая-то неряшливая старуха. Посетителей почти никого. Унылый интерьер тесного зала, светлые однотонные стены и полы, выложенные, как в общественном сортире, темными кафельными плитками, немного оживляли обычные столовые тарелки без рисунка, развешенные по стенам от пола до потолка, одна над другой. По бокам тарелок закрепили столовые приборы, ножи и вилки.

— Вот они, там, — Ошпаренный, остановившись у входа, кивнул на столик у бара.

Трое парней чокнулись налитыми под ободок рюмками. Закуска паршивая, какая-то рыба, видно, не первой свежести, мясное ассорти и овощи. Посреди всего этого сомнительного великолепия водка в стеклянном графине. Два мужика чернявые, похожи, как родные братья. Только один в очках, а другой, кажется, и без очков неплохо ориентируется. Третий мужик блондинчик, крашеный. Еще один кент из этой же компании уселся на табурете у барной стойки. Пятый парень сидел за отдельным столиком с торцевой стены. Похоже, он только что расправился с ужином и теперь, трезвый и одинокий, просто умирал от тоски.

Крашеный разлил водку, подняли рюмахи.

Глянув на это благородное собрание, Кот вспомнил слова своего лагерного кента Евдокима Вяткина: «Никогда не доверяй мужикам, которые сделали пластическую операцию или красят волосы. Есть в таких людях что-то такое… Пидорастическое. Короче, они способны на любую подлянку. Крашеным женщинам доверять можно».

— Ну что? — очкастый поднял рюмку, вытянул вперед руку. — Будем?

— Давай, чтобы было, — толкнул тост белобрысый. Видно, на этот раз в красноречии он переплюнул самого себя.

Рама подошел к официантке, склонившейся над служебным столиком с грязной посудой. Девчонке необязательно слушать мужские разговоры.

— Слышь, как тебя зовут? — спросил он.

Девушка выпрямилась, удивленно посмотрела на Петю и вместо ответа только взмахнула длинными ресницами. Знакомство, общение или выпивка с посетителями служащим строго запрещалось. За такие фортели могут с работы турнуть. Официантка позволила себе улыбку. Ошпаренный вырос перед белобрысым парнем, как из-под земли. Но тот, кажется, не слишком удивился появлению непрошеных гостей. Влил в рот рюмаху и толкнул под локоть мужика в кожаном клифте.

— Слышь, дядь, — сказал он, обращаясь к очкастому. — Вон этот терпила приехал.

— Кто терпила, бля? — взорвался Димон. — Вы чего стрелу просохатили? Вы чего себе думаете?

— Ты чего городишь-то?

Белобрысый, не выдавая волнения, нацепил на вилку кусочек помидора, открыл пасть, хотел проглотить закуску, но Ошпаренный шлепнул ему ладонью по руке. Помидор оказалась на полу под столиком.

— Спокойно, Димон, — Кот хлопнул Ошпаренного по плечу, но тот уже не слушал.

— Ты чего, бля? — заорал Ошпаренный и съездил белобрысому кулаком по шее. Удар получился не слишком сильным, смазанным.

Белобрысый вскочил с места.

— Сидеть, — крикнул Димон, пытаясь схватить блондинчика за шею и усадить на место, но тот вырвался, вскочил на ноги, опрокинув стул.

— Ну-ка руки свои вонючие убери!

Белобрысый бросился на Димона, сделав нерасчетливую отмашку сразу двумя руками. Видимо, в кулачной драке он не был самым большим спецом. Димон оттолкнул нападавшего, но белобрысый вцепился ему в куртку, не позволяя противнику, сделав замах для удара, въехать кулаком себе в морду. Костян налетел на белобрысого сзади. В эту секунду Кот не хотел ни драки, ни крови. Он просто пытался остановить мясиловку и потолковать обо всем спокойно, без понтов и лишних эмоций. Но ситуация уже вышла из-под его контроля. Сзади кто-то вделал Коту кулаком в спину, костяшками пальцев точно между лопаток. Развернул его к себе лицом и мощно вложился справа в верхнюю челюсть.

Кот на секунду испытал ощущение полета, почувствовав, как подошвы ботинок отделились от скользкого пола. В следующую секунду он уже лежал на кафеле. Со своих мест вскочили двое парней, сидевшие отдельно от честной компании, хотели броситься вперед, но налетели на преградившего им дорогу Петю Раму.

— Стоять, суки, стоять всем, — заорал Килла.

Он выступил откуда-то из-за чужих спин. Смотреть на него было страшно, вены на шеи вздулись, глаза вылезли из орбит, зубы оскалены. Обхватив рукоятку ТТ обеими ладонями, он пальнул из пистолета в стену. Кот, медленно поднявшись с пола, сам невольно отступил назад, поглаживая пальцами скулу.

— Стоять, я сказал, — не унимался Килла. — Все успокоились. Отпусти его, я тебе сказал.

Белобрысый, разжав пальцы, выпустил куртку Димона. Кота шатнуло в сторону. После короткого, но болезненного нокдауна голова гудела, как колокол. Не вылезая вперед, он отстранение наблюдал за происходящим, до конца не понимая, что тут, собственно, за базар. Словно смотрел китайский фильм без перевода и субтитров. Так себе удовольствие, ниже среднего. Все участники несостоявшейся потасовки замерли, будто затеяли игру «замри, умри, воскресни». Кот подумал, что Килла вовремя подсуетился с пушкой, сумел остановить драку, которая бы могла закончиться неизвестно чем. То ли больницей, то ли травматологическим пунктом, то ли секционным столом в морге.

— Стоять, успокоились, — Килла направил ствол на очкастого. — Всем стоять, суки.

Тот, расставив руки в стороны, задом попятился к стене, налетев на стул. Всем своим видом очкастый хотел показать, что плохого в голове не держит. Раз такое дело, раз на свет божий появилась пушка, он готов подчиниться, выполнить все просьбы и требования, лишь бы до настоящей стрельбы не дошло.

— Слышь, ты, опусти ствол, — попросил он.

— Я тебе сказал, к стене пошел!

Килла не унимался. Вытянув руки, он направил ствол на единственного человека, не вставшего со своего места, когда все остальные затеяли возню. Мужик, похожий на очкастого, тоже чернявый, в кожаном прикиде, молча наблюдал за перебранкой и потасовкой, дожевывая кусок мяса. Проглотив его, он почему-то решил, что самое время вмешаться. Он тщательно вытер губы салфеткой, отодвинул тарелку с недоеденной закуской. Отставив стул в сторону, медленно поднялся на ноги. Вышел из-за стола и остановился, тупо уставившись то ли на Киллу, то ли на ТТ в его руках.

— Эй, ты чего встал?

Мужик не ответил. Он просто стоял и смотрел на Леху, как солдат на вошь. Кот успел подумать, что сейчас случится нечто такое, чего потом нельзя будет поправить. Он сделал полшага вперед, хотел вытянуть вперед руку, чтобы остановить Леху. Но вместо этого обернулся на мужика, нутром почуяв исходящую от него угрозу.

— Ты чего встал, сука, я не понял? — Леха брызгал слюной. — Ты чего встал?

Мужик медленно приподнял правую руку. Так же медленно стал сгибать ее в локтевом суставе, засовывая пятерню под пиджак. Кот понял: если хрен в кожаном пиджаке не остановится, если не замрет, самого страшного уже не избежать. Этот недоделанный мужик вел себя так, будто сам хотел расстаться с жизнью. Наверное, он был уверен, что Килла не выстрелит. Или проверял на прочность собственные нервы, или перед своими кентами решил повыделываться. Смотрите, какой я крутой. Мне в грудь направили пушку, а я сам за стволом лезу. И хрен меня остановите. О чем он думал в эту секунду? Никто не ответит. Потому что влезть в башку к таким придуркам, понять ход их мыслей все равно невозможно.

Рама вдохнул, задержал воздух в груди и сделал шаг назад.

— Сядь, сука, — орал Килла. — Ты чего, я не понял?

Рука продолжала медленно сгибаться, заползая под полу пиджака. Не понятно, где этот тип держал свою пушку: за поясом или в подплечной кобуре. Кот зажмурил глаза. Никто не шевелился, а тишина наступила такая, что стало слышно, как на дальней улице прогромыхал трамвай.

— Руку убрал! — крикнул Килла. — Убрал быстро! Быстро…

Килла нажал на спусковой крючок, когда медлить было уже нельзя. В маленьком замкнутом помещении сухой пистолетный выстрел прозвучал громко, как залп корабельного орудия главного калибра. Мужчина, закинув голову назад, опустился на колени и повалился спиной на пол. Сразу видно: самый заслуженный хирург России тут уже не поможет. Пуля вошла в левую сторону груди, разорвала сердце, изменив траекторию, зацепила позвоночник.

Ошпаренный, Костян и Рама стали отступать к входной двери. Последним уходил Килла.

— Стоять, суки, — орал он. — Никому не двигаться… Стоять, я сказал.

Глава шестая

В поздний час на автосервисе Васьки Кулибина было тихо, как на кладбище в рождественскую ночь. Слесари давно разошлись по домам, старик дворник, вышедший из недельного запоя, шуровал метлой возле ворот, вытаскивал из боксов накопившиеся за время его отсутствия мешки с мусором и сваливал их в ржавый контейнер. Дождик, зарядивший к ночи, барабанил по крыше бокса. Кулибин боролся со сном, глотая стаканами крепкий чай. К утру предстояло закончить возню с автомобилем, который через сутки погонят для перепродажи на Кавказ. Работа как всегда срочная, поэтому оплата втрое против обычной. Ради таких денег можно не поспать ночь.

— Я еще движку не перебил, — сказал Васька Кулибин, показывая пальцем на бумер. — Только стакан успел вварить.

На электроплитке закипел эмалированный чайник. Кулибин снял крышку, сыпанул в воду добрую порцию заварки. Килла, раскрыв пачку сахара, сунул в рот кусок, словно хотел подсластить горечь неудач сегодняшнего вечера.

— Ну, и чего делать будем? — спросил Рама.

Кулибин только плечами пожал: это вам решать.

— А чего ты движку не сделал? — удивился Кот.

— Вопрос риторический, — покачал головой Кулибин. — Ответа не потребуется, если один день покрутишься на моем месте.

— Мне и на своем нравится, — буркнул Кот. — Нам машину по любому надо забирать. У нас ситуация. Мы вообще без колес.

— Да ладно, хрен с ней, с движкой, — махнул рукой Рама. — Все равно никто не будет номера сверять.

— Ну, сейчас я вам стакан шлифану. Подкрашу, загоню в сушилку и заберете.

Бумер выехал из ворот автосервиса глубокой ночью. Дождь не прекращался, асфальтовая дорога в два ряда блестела, как рыбья чешуя. Навстречу попался джип «мерседес» Джи Эл 300 с затемненными стеклами. Через несколько секунд сидевший за рулем Рама увидел эту же тачку в зеркальце заднего вида. Мерс прибавил газа, сокращая расстояние. Бумер, вылетев с производственной зоны на улицу, прибавил хода, понесся по пустой дороге, как огромный снаряд, стрелка спидометра легко перемахнула сотню и побежала дальше. Мерс не отставал, догнав БМВ, повис на хвосте.

— Кажется, он нам на задницу сел, — оглянувшись назад, сказал Килла. — Интересно, что это хрень? Номера не ментовские.

— Это еще ни о чем не говорит, — ответил Рама. — Номера — это фуфло.

— Ментам не по чину ездить на «джилике», — Килла, начиная нервничать, по обычаю перекладывал рукоятку биты из ладони в ладонь, будто собирался пустить ее в ход. — Блин, не нравится мне все это.

Бумер резко вильнул в сторону, сбросив газ, свернул в переулок. Уловка не сработала, «мерседес» легко повторил маневр и снова стал сокращать дистанцию.

— Они нас нагоняют, — крикнул Килла, от страха вдавливая пятки в пол. — Бля буду, нагоняют. Петя, жми на всю железку.

Мерс сделал попытку совершить обгон по встречной полосе, притерев бумер к обочине. Увидев встречную машину, Рама притормозил, приглашая «джилку» продолжить маневр и лоб в лоб поцеловаться с «бычком». Водитель мерса, запоздало заметив опасность, все же успел дать по тормозам. Мерс потерялся где-то сзади, но уже на соседней улице снова прицепился на хвост.

— Сделай что-нибудь, — крикнул Килла. — Если это менты, нам хрендец.

— Я и так делаю, — не поворачивая головы, ответил Рама. — Разуй глаза, мать твою. Чем я занимаюсь, по-твоему?

Кот пристегнулся ремнем безопасности. Рама наблюдал в зеркальце, что на мокрой дороге «джилка» виляет из стороны в сторону, будто у нее заклинило тормозной колодкой колесо, или водитель пьян в дупель. Рама тоже начал вилять, меняя полосы движения, уходил в сторону, не позволяя преследователям сократить дистанцию до минимума и повиснуть на заднем бампере БМВ. Черт знает, что на уме у водилы мерса. То ли он хочет прижать бумер, то ли бортануть его в заднее колесо, чтобы тачка выскочила на тротуар, то ли пассажиры мерса просто расстреляют пассажиров БМВ из всех стволов.

Скорость сто тридцать, оставалось молиться, чтобы в эту минуту из окон мерса не высунулся пистолет или ствол дробовика. Одно попадание, одна точно выпущенная пуля, и бумер, став неуправляемым, влетит в стену или столб, похоронив в себе водилу и трех пассажиров. В лучшем случае сделает всех калеками, которые смогут кататься только на инвалидных колясках.

Из переулка высунулся капот «жигуленка», кажется, его водитель был сосредоточен на беседе с дамочкой, сидевший рядом. Рама вывернул руль, одновременно сбросив газ. Бумер занесло, вытащило на встречную полосу, которая, на счастье, оказалась свободной, левые колеса выскочили на тротуар, заднее крыло едва не царапнуло по фонарному столбу. Вцепившись в руль, Рама резко крутанул его в обратную сторону, снизил скорость и сумел удержать тачку на дороге.

На соседней улице завыла милицейская сирена. Через несколько секунд Рама увидел, что за джипом увязалась ментовская «десятка» с включенными проблесковыми маячками. Несколько поворотов, отрезок дороги с установленным на нем разделительным экраном. «Десятка», не выдержав бешеной гонки по ночным улицам, потерялась где-то в темноте, сирена смолкла. Только джип все еще болтался сзади, не желая бросать будущую добычу.

— Ну, давай, давай, — тихо шептал Рама, обращаясь к бумеру. — Поднажми… Прошу тебя. Давай…

Машина, кажется, услышала просьбы водителя. Не сбавляя ходу, пролетели три дорожные развязки, длинный кусок трассы с разделительным газоном. Рама выскочил на берег Яузы, пронесся по длинной извилистой набережной, не удержавшись на дороге, выскочил на тротуар, через мгновение снова оказался на проезжей части. Мерс не исчезал. Автомобили разделяло метров двести, не более. Притормозив, Рама свернул направо, к лефортовским переулкам, надеясь запутать преследователя в их лабиринтах. Но за рулем «джилика» сидел не олух, купивший права на прошлой неделе.

— Кто это такой? — вертелся Килла. — Почему эта тварь за нами чешет?

— Заткнись, — сквозь зубы процедил Рама.

— Я хочу знать, почему…

— Сейчас тебя высажу. Ты его сам спросишь, чего это он за нами увязался. Правда, вместо ответа можешь пулю получить. Но это уже не мои проблемы.

Выскочив на прямую улицу, Рама утопил в полу педаль акселератора. Сто сорок, сто пятьдесят… Впереди ни пешеходов, ни машин. «Джилик» немного отстал, но скорость держит. Так просто его не сбросить. Если бы не дождь, не скользкая дорога, шансов уйти у БМВ было бы значительно больше, но у такой дороги есть свои преимущества. Рама видел впереди пустую улицу, сейчас ничего не мешает сбросить хвост.

Неожиданно он снизил скорость до шестидесяти, одновременно вывернул руль. Бумер крутануло по асфальту, зад машины развернулся на сто восемьдесят. Когда инерция движения оказалась еще не погашенной, Рама так выжал газ, что покрышки задымились. Бумер стрелой промчался мимо «джилика», идущего навстречу, с включенными фарами дальнего света. Водитель мерса даже не понял, что произошло в две короткие секунды.

В зеркальце он увидел, как мелькнули и потерялись из вида задние фонари бумера, свернувшего в один из темных переулков и пропавшего там, словно камушек в бездонном колодце.

— Есть! — заорал Килла. — Есть, мать их через семь гробов! Скинули его с хвоста.

— Скинули, — подтвердил Кот, покачав головой, перевел дыхание, стер со лба липкий пот и расстегнул карабин ремня безопасности. — Фу, бля…

Бумер четверть часа простоял возле дома Ошпаренного. Димон, как и обещал, вернул ключи от жигуля соседу, разбудив его среди ночи. Заглянул домой, забрал из тайника сверток с двумя пистолетами. Тишина, мать спит, отчим работает в ночную смену. Ошпаренный вышел из квартиры, пешком спустился вниз.

— Ну, как, нормально все прошло? — спросил он, падая на заднее сиденье бумера. — А чего вы такие убитые?

— Да еле оторвались от каких-то чертей на «джилике», — ответил Леха Килла. — Увязались за нами. Похоже, кто-то стукнул, что мы у Кулибина были.

— К матери Кота на хату мусора приходили. — Рама, спрятав мобильный телефон во внутренний карман куртки, медленно тронул машину с места.

— Как это они на нас так быстро вышли? — удивился Ошпаренный.

— Как вышли? — переспросил Кот, сидевший на переднем пассажирском сиденье. — Мерин там твой остался. Или эти черти нас сдали. Короче, надо переждать пару недель. Я уже Санычу отзвонил, у него на даче отсидимся.

— Какому еще Санычу? — Ошпаренный отправил стволы под сиденье. — Вятке, что ли? Так его дача на другом краю земли. Дача, господи… Одно название. Халабуда в деревне. Главное, черт-те куда пилить.

— Да, пилить далековато, но там нас искать не станут, — ответил Кот. — Отсидимся какое-то время, а позже, когда пыль уляжется, видно будет. Ситуация, похоже, серьезная. Ты железо забрал?

— Да нормально все, — кивнул Ошпаренный. — Взял тэтэшку и Макара.

— А «глок»? — спросил Килла.

— А на «глок» патронов нет. Ты на шашлыках две обоймы расстрелял.

Через четверть часа на выезде из города, когда проезжали пост дорожно-постовой службы, откуда-то из-за тягача с прицепом на проезжую часть выкатился мент в желтом жилете. Сделав отмашку жезлом, свистнул.

— Вот урод, — Ошпаренный стукнул по колену кулаком.

Рама, притормозив, свернул к обочине.

— Ну чего, останавливаться будем? — спросил Ошпаренный.

— Да поехали, — Килла, сидевший за водителем, тряхнул спинку переднего сиденья. — Едем, мать его.

— Тормози, — сказал Кот. — Он кому-то по рации базарит.

Рама вышел из машины.

— Здравствуйте, прапорщик Завазальский, — козырнул мент.

— Командир, извини, нарушили.

Рама, вложив в бумаги сотню, протянул менту документы. И отступив на шаг, стал наблюдать за водителем фуры, менявшим переднее колесо. Минуту мент задумчиво перебирал документы.

— Да ничего вы не нарушили, — ответил он, скорчив недовольную рожу.

Купюра, видно, оказалась не того достоинства.

Кот, быстро потеряв терпение, выбрался из салона, хлопнул дверцей.

— Командир, а в чем проблема? Мы вообще-то опаздываем.

Завазальский не ответил. Вернув деньги и документы, укрепил на полосатом жезле зеркальце и обратился к Раме:

— Водитель, капот откройте.

— И чего капот открывать? — вздохнул Рама, хорошо понимая, к чему идет дело и чем оно может кончиться.

Вслед за прапорщиком Завазальским Рама и Кот прошли в помещение стационарного поста дорожно-постовой службы. Поигрывая жезлом, мент проследовал в отдельную комнату за стеклянной перегородкой. Пропустив молодых людей вперед, плотно прикрыл дверь, кивнул на узкий, обитый обшарпанным дерматином диванчик. Мол, присаживайтесь, парни, не стесняйтесь. Костян сел в углу и заскучал, представив себе, что их путешествие закончилось, еще не успев начаться. Если мент попадется принципиальный, жди беды. Если с принципами у него проблемы, тоже ничего хорошего не получится. Заглянув под капот и посмотрев номера движка и кузова, прапор понял, что машина паленая. Вопрос один: что дальше?

Рама устроился на краешке скамьи, подавшись вперед, уперся локтями в колени, ожидая вопросов на засыпку. Но Завазальский хранил зловещее молчание, лишь тяжело вздыхал. Он устроился за письменным столом, спиной к Коту и Раме. Просмотрев документы владельца бумера, он отложил их в сторону и, отвечая на какие-то свои мысли, сказал:

— Да. М-да…

Сняв с головы милицейский картуз, пригладил редеющие волосы, провел ладонью по высоким лобным залысинам. Кажется, прапор не спал две ночи кряду, все ловил автоугонщиков, смертельно упарился, но сейчас не имел морального права позволить себе даже короткий минутный отдых.

— Командир, давай сейчас вопрос решим, — подал голос Кот.

— А что тут решать, — отозвался Завазальский. — Бумаги оформим, и вопрос сам собой решится. А позже дознаватели подъедут. Это их работа, не моя.

— Начальник, никому проблемы не нужны.

Завазальский снова не ответил, словно уже исчерпал весь словарный запас. Прапор не был самым разговорчивым человеком на свете. Видно, боялся, что язык отсохнет. Он лениво зевнул, выдвинул ящик стола и, вытащив из него журнал «Работа и зарплата», включил настольную лампу. Раскрыл журнал посередине где-то и принялся, слюнявя пальцы, неспешно переворачивать страницы. Остановившись на каком-то объявлении, Завазальский пробежал текст взглядом. Кот и Рама, не понимая, что происходит, переглянулись. То ли этот Завазальский совсем на голову слабый, то ли мента не далее как сегодня выперли со службы, и теперь он подыскивает себе новую работенку. Денежную и не очень пыльную.

Наконец, сделав пометку на странице, прапор повернулся назад и молча передал журнал Раме. Подчеркнутыми оказались несколько слов: «Оплата от 1500 долларов и выше». Рама передал журнал Коту. Тот, быстро сообразив, что к чему, вытащил шариковую ручку и, перевернув страницу, нашел, что искал. Подчеркнул: «Зарплата — 700 условных единиц». Завазальский принял журнал, бросив взгляд на подчеркнутую строчку, сделал суровое лицо и отрицательно помотал головой. Да еще скорчил брезгливую гримасу, давая понять, что с уличными отбросами он не торгуется. Кот, склонившись над письменным столом, подчеркнул 800. Прапор только тяжело вздохнул. Костян накинул сотню. Завазальский остался неумолим.

Костян, не отходя от стола, перевернул страницу и подчеркнул: «Не более тысячи долларов». Завазальский молча кивнул головой. Костян, усевшись на диван, выгреб из бумажника всю наличность, Рама долго шарил по карманам, собирая недостающие сто долларов. Журнал снова лег на стол. Завазальский, ловко вытряхнув из него купюры, выдрал листы, на которых были сделаны пометки, и, скомкав бумагу в большой шар, бросил его в корзину, уже до половины заполненную выдранными из журнала страницами. Сохраняя молчание, взял документы, не поворачивая головы, передал их Раме.

Кот и Рама вернулись с таким видом, будто только что похоронили близкого родственника.

— Сука мусорская, — сказал Рама, тросиком прикручивая капот к движку. Захлопнув капот, он сел на водительское место и сунул документы в ящик для перчаток. — Хрен теперь какая сука капот откроет.

— Ну, чего там было? — спросил Килла.

— Все лавэ пришлось мусору слить, — ответил Кот. — Вообще охренел. Прикинь, полторашку попросил. Да, Рама? Еле-еле на косарь его уболтали.

— Хрен теперь туда кто залезет, — Рама рванул с места. — Замучаются открывать.

Ошпаренный, пересевший на переднее сиденье, врубил магнитолу.

— Да выключи ты эту херню, — рявкнул Рама.

— Петя, эту херню написал Маллер.

— А кто это? Я не знаю, что это за хрен такой. Я ведь, в отличие от тебя не заканчивал музыкальной школы. Поэтому мне по барабану Малин или Шмалин…

— Заткнитесь все, — сказал Кот и обратился к Раме: — Ехать будем по второстепенным дорогам, не сворачивая на федеральную трассу. Иначе менты нас из бумера вытряхнут на следующем посту. А клеить их на лапу больше денег нет. Конечно, так дорога почти вдвое дольше получится. И поедем медленно. Но тут хотя бы есть шанс, что мы допрем до Вятки.

Глава седьмая

Попасть в кабинет Леонида Елагина оказалось совсем просто. Ольшанский сделал один телефонный звонок и услышал «приезжай». По дороге он до мелочей продумал все, что должен сказать, но, когда переступил порог, все заготовки вылетели из головы.

— Видишь, в какой тесноте прозябаю, — усадив гостя в кресло, Елагин развел руки в стороны. — Но скоро все это кончится. Переезжаем в новое здание на Ленинском.

— Обязательно загляну, — пообещал Ольшанский, кончиками пальцев поглаживая перебитый нос. Повязку сняли, но шнобель еще выглядел, как переспевшая слива. Какой-то синий, бесформенный. — Если пригласишь.

Елагин сумел закрепиться в Москве, присосавшись к некоему Проценко, большому человеку. По слухам, это был очень влиятельный мужик, который давно легализовал свои деньги и теперь старался навсегда забыть свое гангстерское прошлое. В его жилетном кармане свободно умещалось несколько крупных предприятий, сеть ювелирных магазинов, золотой прииск и десяток купленных с потрохами чиновников. Леня Елагин, который всегда чуял, куда дует ветер и откуда пахнет деньгами, возле этой сытной кормушки уже не первый год и входил в ближнее окружение своего босса.

— А ты все тот же, — сказал Леня, усаживаясь за стол. — Тебя как заморозили, даже помолодел. Если, конечно, не разглядывать под микроскопом твой красивый нос.

Со времен бурной краснодарской молодости Елагин сильно изменился. Астеническая худоба пропала, Леня наел морду, на висках пробилась седина. Короче, он стал таким сытым и вальяжным хрычом, которого на хромой козе не объедешь. По тем отрывочным слухам, что доходили до Ольшанского, дела Лаги не шли, а просто перли в гору. Он выкинул в помойное ведро золотую цепь и перстни, вывел татуировку на правой руке: череп с ножом в зубах и надпись: «Смерть ментам, привет кентам». Сменил спортивный прикид на французский костюм, место подержанного фордика с ржавыми крыльями в гараже занял десяток породистых машин.

Среди любовниц больше не встречались продавщицы из коммерческих палаток, вместо них нарисовалась молодая актриса, блеснувшая в парочке фильмов, и фотомодель, попадавшая на обложки модных журналов. Елагин занимал этот небольшой кабинет в офисе фирмы, название которой ничего не говорило постороннему человеку. Охранников в здании, как грязи в общественном нужнике, у подъезда Леню ждал джип «линкольн» и машина сопровождения, набитая вооруженными мордоворотами.

На теплый прием Ольшанский не особо рассчитывал, понимая, что все мужики, даже такие приличные, как Елагин, в душе — последние свиньи. Люди слишком быстро забывают все хорошее. В свое время еще в Краснодаре Ольшанский оказал Лаге несколько услуг, даже деньгами помог, когда тот вернулся домой после длительных каникул на зоне, голый и без гроша в кармане, без связей. Но сквозь прошлое давно проросла трава забвения. Какой дурак в наше время долго помнит добро.

— Вообще-то я думал, что ты свяжешься со мной, как только приедешь в Москву, — сказал Лага. — Но ты даже не позвонил. Я уж грешным делом немного обиделся. Решил: ты забываешь старых друзей.

— Виноват, — кивнул Толмач. — Боялся, что ты не очень захочешь со мной разговаривать. Я же вижу, понимаю разницу. Кто в этом городе ты, и кто здесь я. Так, величина близкая к нулевой. Думал, немного расправлю перышки, встану на ноги и обязательно брякну. Дам о себе знать. Я ведь не забыл тебя, ничего не забыл.

— Ну, рассказывай. Как жизнь?

— Что рассказывать? — Ольшанский потер кончиками пальцев сломанный нос. — Разве по мне не видно? Хорошо базарить, когда фарт катит. А тут одна непруха.

Лага снял трубку трезвонившего телефона, с кем-то коротко переговорил, закончив разговор, посмотрел на собеседника пустыми глазами, словно старался вспомнить, о чем, собственно, шла речь. И вообще: кто сидит перед ним.

— Ты извини, — сказал Лага. — Только у меня времени буквально пятнадцать минут. Если можно, короче.

— Хорошо. Понял.

Ольшанский чувствовал себя скованно, говорил не то, что готовился сказать. Надо было вспомнить старую дружбу, потрепаться об общих знакомых, живых и мертвых, а потом перейти к делу. А он начал с мелочных оправданий. Чтобы немного развязался язык, хотелось глотнуть чего-нибудь покрепче газированной воды, но Лага не предложил вмазать по сто за встречу, а самому просить не хотелось. Пришлось перейти к сути проблемы.

— Я пришел к тебе с просьбой. Впрочем, к тебе только с просьбами идут. Короче, тут один штымп меня круто обул. Да что там обул, блядская муха… Он меня в дерьмо окунул и обратно на свет божий не вытащил.

— Вообще-то я в курсе твоих проблем. Сорока на хвосте принесла. Ты открыл зал игровых автоматов, а тебе что-то там разбили, испортили. И тебе по носу перепало. Так?

Да, у плохих вестей длинные ноги. Вот уже Лага все знает.

— Этот кекс со своей бригадой увел мой бумер, — сказал Ольшанский, и голос его задрожал. — Лучше бы он с моей любимой бабой потерся. А потом забрал ее в наложницы или продал в публичный дом. Единственное, чего я хочу, — найти того мудилу. И сделать из него мусор, потому что нет понта оставлять его живым.

— Единственная просьба, — Елагин выразительно поморщился. — Не в службу, а в дружбу. Поработай немного над своей лексикой. Сейчас как-то не модно ботать по фене, руки распальцовывать, вспоминать прежние ходки, чалки и прочую дребедень. Отошло все это. Сейчас в моде хорошие мальчики с манерами и правильной речью. В свое время мне самому пришлось попотеть, чтобы вжиться в эту роль. В столице не очень любят провинциальные замашки и феню. Понимаешь?

— Без проблем, — кивнул Толмач. — Поработаю над лексикой. Так вот, помоги мне найти этот кусок… Кусок грязи. Я должен ответить.

— Когда ты позвонил, я решил, что тебе нужны деньги, чтобы подняться, — сказал Елагин. — Честно говоря, я даже в банке заказал некоторую сумму. Не думал, что ты попросишь навести справки о каком-то бандите. Я готов помочь деньгами. Но прошу тебя, не ввязывайся в эти дела. Будь выше. Договорились?

— Не в этот раз, — Ольшанский покачал головой.

— Послушай меня. Я в Москве нажил кое-какой опыт. Если ты начнешь этим заниматься, то не вылезешь из этой каши, пока…

Ольшанский про себя продолжил мысль Лаги: не вылезешь из этой каши, пока самого в деревянный бушлат не упакуют. Сначала станешь стрелять ты, потом сам станешь мишенью. Но все это хренотень, рассуждения на общие темы. Если бы дело касалось самого Елагина, он наверняка заговорил бы по-другому. Сам взялся бы за автомат или поручил грязную работу своим парням. Ясно одно: Лага вряд ли поможет в розысках угонщиков бумера. Но можно попросить денег. Тут он не откажет. Язык чесался сказать, что фанеры нужно много. Впрочем, это как прикидывать. Это для Ольшанского — много, у Лаги деньгам совсем другой счет.

— Итак, сколько тебе требуется?

— Нисколько, — бухнул Ольшанский.

— Брось. Предстоит закупить полтора десятка новых игральных автоматов, — сказал Лага, решив, что старому корешу просто неловко просить взаймы, сам пришел на помощь. — Решено: с деньгами я улажу. На остальное, ремонт игрового зала и бильярдные столы, наверное, сам наскребешь.

— Наскребу, — кивнул Ольшанский. — Но, повторяю, я пришел не за деньгами, за информацией. Мне нужен мой бумер. И я знаю, что его увел профессионал. Я знаю, как этот человек выглядит. Рост выше среднего, спортивного сложения, лет тридцать с хвостиком. И зовут его — Костян. Вот тебе для памяти.

Он положил на стол листок, исписанный мелким, но разборчивым почерком.

— Все, что я о нем знаю. Приметы и прочее. Живет где-то в районе Таганки.

— Не забивай себе голову, Витя, — Лага, кажется, начинал терять терпение. Он всегда нервничал, когда люди его не понимали. — Если деньги нужны на тачку, это тоже не самая большая проблема. Купишь новый бумер, рассчитаешься со мной, когда разбогатеешь. Надеюсь, это произойдет совсем скоро. Никаких расписок или процентов. Мы ведь старые друзья. Ведь твой бумер — это обычная серийная тачка. Это не «Астин Мартин» ручной сборки.

— Мне не нужна новая тачка, — Ольшанский упрямо сжал губы. — Я хочу обратно свою.

— Когда-нибудь вы встретитесь с этим Костей, потому что мир слишком тесен. И потолкуете. Но не сейчас. Тебе нельзя начинать на новом месте с разборок.

Ольшанский отвел взгляд. Он следил за голубем, севшим на подоконник. Птичка взмахивала крыльями, но почему-то не улетала. Надо признать, что разговора не получилось. Он приперся сюда, в чем-то оправдывался, порол какую-то хренотень… И, в конце концов, услышал «нет».

— Мне нужен мой бумер, — повторил Ольшанский. — Ты поможешь?

Лага без всякой причины вдруг сделался грустным. Потухла улыбка, исчез огонек в глазах, уголки губ опустились.

— Ничего обещать не могу, — тихо сказал он. — В Москве за год угоняют больше двенадцати тысяч машин. Не единиц. Тысяч. И это официальная статистика. Значит, умножай на два, а то и на три. Примерно половина из этих тачек пропадет, не оставляя никакого следа. Понимаешь? Вообще никакого следа. Будто их в природе не существовало. Если бы этот бизнес был под контролем двух-трех больших бригад, ты бы получил все данные уже сегодня вечером. Но в городе полно всякой мелочи, о которой почти ничего не известно. Ни серьезным людям, ни ментам.

— Тебе помогают с информацией менты?

— Какая разница? — вопросом на вопрос ответил Лага. — Вообще-то у меня несколько источников информации. И все заслуживают доверия.

— Этот чувак профи. Значит, должен состоять на ментовском учете. Скорее всего, он уже судим. Можно найти, если очень захотеть. Я буду должен тебе, как говорится, по гроб жизни.

— Судим… По какой статье? Когда прописался на зоне? Когда откинулся?

— Не знаю. Я ведь с ним не вел душевных разговоров. Этот Костя был знаком с Ваней Глотовым. Помнишь его? В Краснодаре вы встречались.

— Смутно. Такой седой мужик, вольтанутый на картах и девчонках, правильно?

— Точно, — кивнул Ольшанский. — Глотова замочили буквально на днях.

— Правда, замочили? А я не слышал.

— На его могиле еще земля не осела. Классный был мужик. Его пристрелили где-то в области. То ли в Мытищах, то ли в Балашихе. Может быть, он проиграл в карты чужие деньги, это с ним случалось. А кредитор не захотел долго ждать. А может, по-другому вышло. Глотов выполнял для меня кое-какие поручения. Короче, я видел его в компании с этим Костей. Мне тут среди ночи в голову мысль интересная стукнулась. Возможно, Ивана этот Костя и прибрал. Чувствую, он на все способен.

— X-м, интересно.

— Вот и мне интересно. Бумер назад получить. А заодно уж и за Ивана…

Ольшанский потер ладонью лоб. Он почувствовал, что известие о смерти Глотова не произвело на хозяина кабинета глубокого впечатления, даже вскользь не задело. Жаль. На этой струнке можно было бы сыграть. Месть за погибшего друга, святое дело и все такое прочее.

— Но сколько в Москве похожих людей, ты хоть соображаешь? — Лага поставил на стол локти и уткнулся лбом в раскрытые ладони, чувствуя первый приступ мигрени. — Сколько в Москве лиц тридцати с хвостиком лет, состоящих на учете или уже снятых с него. Тысяча? Пять? Двадцать пять? Пятьдесят? Или все сто?

— Не знаю.

— Какой же ты упертый. И дался тебе этот бумер. Господи, о чем мы вообще говорим… Ладно. Раз деньги тебе не требуются, улаживай эту проблему сам. А насчет тачки… Я, конечно, наведу справки.

— Черт, что же мне делать?

— Не сходи с ума, береги здоровье.

— Так ты мне поможешь?

— Предупреждаю сразу: дело тухлое. Шансов почти нет. Поэтому ни на что не надейся.

Лага поднялся из-за стола, давая понять, что время вышло и разговор подошел к логическому завершению. Виктору Ольшанскому ничего не оставалось, как встать и, тряхнув руку бывшего друга, убраться восвояси.

Раннее утро встретило путников мелким дождиком и туманом. Телефон в кармане Ошпаренного зазвонил в тот момент, когда Димон смежил веки, стараясь хоть ненадолго вздремнуть. Он поднес трубку к уху.

— Але, але…

Короткие гудки отбоя. Димон выругался, спрятал трубку в карман. Но через минуту телефон вновь ожил.

— Але, — крикнул Ошпаренный. — Але, бля…

На этот раз ни голоса, ни гудков отбоя.

— Тишина какая-то, — сказал Димон.

— Похоже, пробивоны, — очнулся от дремоты Килла. — Вычисляют, где мы.

— Нездоровая канитель, — согласился Кот. — Надо мобилы вырубать. Нас могут по ним пропасти.

— Мою трубу вообще никто не знает, — возразил Рама. Всю ночь он провел за баранкой, а сна ни в одном глазу.

— Знают или не знают, ты чего думаешь, там лохи сидят? — Кот нахмурился. — Мой номер тоже никто кроме вас не знает. Надо вырубать.

Кот похлопал себя по карманам, пошарил в куртке.

— Что-то я свою трубу найти не могу. Никто не видел?

Килла осмотрел заднее сиденье, толкнул Димона. Тот глянул на резиновый коврик у себя под ногами, нагнулся, пошарил рукой под сиденьем. Пусто.

— Бензин кончается, — сказал Рама. — Сколько нам еще?

— Километров двести, если по прямой, — ответил Кот. — А так больше выйдет.

— Не доедем ни хрена.

— Да ладно, сейчас с какого-нибудь «зилка» сольем, — махнул рукой Килла.

— Черт, где же труба? — вертелся на заднем сиденье Кот. — Куда я ее сунул?

— Может, ты ее у Кулибина оставил? — предположил Килла.

Ошпаренный отключил свой мобильник.

— Батарейки тоже отсоедините, — сказал Кот.

— Батарейки? — Рама засмеялся. — Ты чего жути нагоняешь? Джеймса Бонда насмотрелся?

— Да ладно, Рама, реальная маза, труба все равно сигнал дает, — ответил Кот, по третьему кругу проверяя собственные карманы.

— Снимайте, а то всю плешь проедите, — Рама передал свой мобильник Коту. — Заправка скоро.

— А чего, лаве ни у кого нет? — спросил Кот. — На даче все будет. Нормально отсидимся.

— Двадцатка есть, — объявил Килла, вытаскивая из кармана пару мятых купюр.

Повернули к заправке, остановили бумер у бензоколонки. Вокруг пустота: окошко оператора закрыто, машин нет, людей тоже не видно. Рама вышел из машины, открыв багажник, вытащил магнитолу «Кенвуд», пылившуюся в дальнем углу. Подошел к ржавой будке, постучал в стекло, забранное решеткой, на которую проволокой прикрепили картонку с надписью «перерыв». Он постучал настойчивее, но не дождался ответа. Услышав звуки музыки, зашел за угол. За будкой стоял мотороллер, на багажнике магнитола. Пацан лет пятнадцати в каскетке и толстом свитере трясется под рэп.

— Слышь, а кто-нибудь попроще есть? — крикнул Рама.

Пацан, вздрогнув от неожиданности, шагнул вперед к мотороллеру, вырубил магнитолу.

И уставился на Раму широко раскрытыми глазами, не зная, чего ждать от раннего посетителя. То ли по ушам огребешь, то ли денег немного срубишь.

— Нет, уехали все.

— Бензин можно замутить как-нибудь?

— Не знаю. Нет никого. О, твоя? — Малый показал пальцем на бумер. — Классная тачка. Бэха семерка. Это семьсот какая?

— Пятидесятая.

— Пятилитровая?

— Ну. Так чего с бензином?

— Не знаю я, — пацан пожал плечами. — Нет никого.

Рама протянул парню магнитолу.

— На вот. Маху засадишь кому-нибудь. «Кенвуд» нормальный, рабочий.

— Да ладно, — малый не отрывал от бумера восторженного взгляда. — Я так налью.

Подошел Килла, балуясь, ткнул тупым концом биты в живот пацану, скорчил страшную рожу, а потом неожиданно улыбнулся.

— На вот, возьми, — протягивая биту, сказал он. — Будешь от лохов отбиваться.

— Ладно, — махнул рукой парень. — Подгоняй быстрей, пока нет никого.

Рама побежал к бумеру.

Пацан повертел в руках биту, постучал ею по асфальту.

— Настоящая?

— Да приезжал тут один бейсболист из своей Америки, — сказал Килла. — А ты чего, здесь шестеришь?

— Да делать нечего, — ответил парень. — Денег нет. Батя бухает.

Килла вспомнил кордон, на котором служил егерем его отец. Вспомнил нравоучительные беседы бати. Захотелось сказать пацану что-нибудь такое, что любил повторять отец.

— Ну, и чего? — Килла начал нравоучительную беседу с вранья. — Я вообще без отца рос. И в люди выбился.

Он кивнул на бумер. Солидная тачка должна неоспоримо свидетельствовать о том, что Килла уважаемый человек, далеко не последний винтик общественного механизма. Пролив ведра пота, он кое-чего достиг в жизни, приложив для достижения высоких целей свои руки и голову. Ясно же, простые смертные на БМВ седьмой серии не катаются. И теперь Килла получил право наставлять на путь истинный заблудшие молодые души. Как раз вспомнилось одно из любимых отцовских изречений, которое било в самую точку. Сам Леха, сколько бы ни старался, таких слов никогда не нашел.

— В этой жизни пока сам не возьмешь, никто тебе подарков не сделает, — делая ударение на каждом слове, сказал он. — Парень ты вроде здоровый, не бестолковый, — он потрепал пацана по бейсболке. — Мог бы на стройку пойти или на завод, а?

Неожиданное предложение устроиться на завод или стройку поставило пацана в тупик, заставило надолго задуматься об умственных способностях собеседника. На завод… Может, еще пойти улицы подметать?

— О, — сказал он, услышав сигнал бумера. — Пойду заправлю.

Рама вставил в бак заправочный пистолет, нажал клапан, когда к заправке подъехала темная «девятка». С заднего сиденья вылез мужик в расстегнутой кожанке на меху.

— Ну и чего за дела? — спросил он, мусоля языком пластмассовую зубочистку. — Почему заправляемся? Заправка закрыта. Вытаскивай шланг.

— А чего ты так разговариваешь? — удивился Рама.

— Вытащи шланг, я сказал.

— Откуда ты вообще нарисовался?

— Это вообще моя заправка, — от возмущения мужик чуть не проглотил зубочистку. — Понял?

— Твоя заправка? — Рама тянул время, ожидая, когда бак заполнится под завязку. — Тогда ладно.

— Вытаскивай, вытаскивай.

Рама сделал вид, что дергает «пистолет» на себя, но тот почему-то не выходит из горловины бака.

— Чего-то не вытаскивается, — он снова подергал «пистолет». Наконец, убедившись, что бак полон, вытащил его, отошел к колонке и вставил пистолет в держатель.

— А теперь оплачивай, — сказал мужик.

Обернувшись к жигулю, он кивнул водиле. Тот вылез из машины. С заднего сиденья выползли еще трое.

— Слушай, с деньгами проблемы, — сказал Рама, протягивая вперед руку с «Кенвудом». — Вот маха есть.

— На хрена она мне упала? — заорал хозяин колонки. — Сливай бензин.

— Что за канитель? — водила жигуля вышел вперед. — Это наша заправка. Вы чего беспределите?

— А ты чего так базаришь? — откуда-то из-за спины Рамы выскочил Ошпаренный. — Где беспредел? Где беспредел, а?

Кот неторопливо выбрался с заднего сиденья, про себя прикидывая расклад сил. Четверо на пятерых. Шансы неплохие. Если местечковая братва захочет жестокого мордобоя за жалкий бак бензина, что ж, пусть так и будет. Костян, сжимая кулаки, медленно двинулся вперед, прикидывая, что возьмет на себя хозяина колонки. Если вырубит его быстро, с двух-трех ударов, разберется с долговязым водилой «девятки». Лишь бы Килла не сунулся со своей пушкой, как в «Тарелке».

В этот момент к заправке подрулил двухдверный «мерседес» кабриолет с поднятым верхом. Пацан, наливавший бензин, присвистнул, нахлобучил на глаза козырек бейсбольной кепки и, прихватив бейсбольную биту, побежал к мотороллеру, брошенному за будкой. Вскочив в седло, завел движок и по тропинке, идущей через пустырь, почесал к дороге. Мотороллер пыхтел, выпуская клубы зловонного дыма, слабый мотор захлебывался, но пацана гнал вперед страх. Казалось, сейчас на заправке произойдет что-то страшное. А все концы потом повесят на него.

— Сейчас поговорим, — пообещал хозяин заправки. — Вы вообще кто такие? Вот и старшие подъехали.

Костян замер на месте. Расклад менялся на глазах. Семеро против четверых. Это уже хуже, хотя шансы сохраняются.

Из мерса вылезли двое. Невысокий парень в вязаной шапочке и стеганой черной куртке, видимо, основной в этой тусовке, подошел к своим, по очереди пожал им руки.

— Чего у вас тут за терки? — спросил он.

— Да вот, Серега, Андреича на бабки кинуть хотели, — пожаловался водитель жигуля.

— Вот что, парни, — сказал Серега, обращаясь к Раме. — Этот человек работает с нами. И кинуть его не получится.

— Никто не хочет его кидать, — ответил Петя, решив, что вранье сейчас не пройдет. — У нас реально денег нет. Вот маха есть.

— На хрена она мне сдалась? — подал голос хозяин. — Давай оплачивай.

— Да подожди ты, — поморщился Серега, он взял магнитолу, повертел «Кенвуд» в руках, подергал провода. — А чего? Нормальный. А то у Кольки вчера из «джилика» выдрали. Хулиганы какие-то, бля.

Кот и Ошпаренный отступили назад, понимая, что вопрос удалось урегулировать миром, даже без мордобоя.

— Счастливо, братва, — улыбнулся Серега.

— И вам счастливо, — махнул рукой Кот.

— Давайте, удачи вам. Больше не попадайте.

* * * * *

Серое утро не сулило старшему лейтенанту милиции Виктору Ивановичу Стрепетову ни веселых приключений, ни хорошего приработка. Дела впереди рутинные, пресные, как святая вода. Проснувшись позже обычного, он не стал долго нежиться на пуховой перине, боясь опоздать на совещание, которое сегодня организовали в районе. Сунув ноги в галоши, он вышел в сени, наскоро сполоснул лицо, долив в рукомойник кружку горячей воды. Про себя Виктор Иванович отметил, что жена Валентина Сергеевна назло ему ушла недавно, минут пять назад, хотя спешить ей было некуда и незачем. Не стала дожидаться, когда супруг проснется и на казенной милицейской машине, которую на ночь оставил во дворе, довезет ее до райцентра.

Валентина, подозревавшая супруга в близости с Дуськой Копыловой, поселковой продавщицей из магазина «Булава», что стоит возле трассы, последние две недели ела мужа поедом, не упуская случая припомнить Виктору Ивановичу все его прежние и теперешние прегрешения, цеплялась к нему по мелочи, всеми способами отравляя и без того тусклую жизнь, нет, не жизнь — существование провинциального мента.

Не то обидно, что жена подозревает его в неверности, они, сколько живут, столько она исходит ядом. Стрепетов мужчина видный, рост четвертый, пятьдесят шестой размер, к тому же он офицер милиции, награжденный юбилейной медалью, ясное дело, на него многие бабы западают. То обидно, что промеж ним и Дуськой не было ничего. А если Стрепетов слишком часто заворачивает в «Булаву», то вовсе не за тем, чтобы с женщиной в подсобке потереться. Конечно, к продавщице старлей давно клинья подбивал, Дуська — товар первый сорт, хоть в витрине выставляй. Молодая, фигуристая и на лицо смазливая, кроме того, она женщина аккуратная, самостоятельная. Но намека на взаимность пока не видно. Дуська в душе считала Стрепетова крохобором и полным ничтожеством, который способен утюжить на трассе чайников, а как случится драка или поножовщина возле магазина, мента не дозовешься. Теперь он в «Булаве» всего-навсего водку берет, а к водке какая ревность. Но жена больше верит сплетням, чем собственному супругу.

А Дуська сидит занозой в его сердце и вылезать не хочет.

Вернувшись в горницу, Стрепетов натянул форменные брюки, глянул на циферблат наручных часов, решив, что проспал лишку и теперь даже пожрать по-человечески не успевает. Подойдя к столу, он схватил с блюдечка вареное яйцо, очистив его от скорлупы, затолкал в рот, глотнул холодного чаю. И тут вспомнил, что вчерашним вечером так и не проверил капкан.

Накинув на плечи телогрейку, Стрепетов отправился на зады участка, обнесенного глухим забором. Здесь в узком проходе между курятником и дровяным сараем стоял тарелочный капкан. Дуги с острыми шипами раздвинуты, значит, лисица, на позапрошлой недели своровавшая через узкое оконце двух кур, так и не появлялась. От этой чертовой лисы вся округа стонет, у соседа через улицу майора Горобца хищница украла трех нутрий. И он капканы выставил. И результат тот же — нулевой.

Разглядывая тронутую ржавчиной станину капкана, Стрепетов задумался: может, пружина заржавела или забилась грязью. Старлей поднял с земли короткую палку и осторожно ткнул ею в горизонтальную пластину, «тарелочку». Спусковой механизм мгновенно пришел в действие, пружина сухо щелкнула, разрубив палку пополам. Стрепетов отдернул руку. Капкан в порядке и стоит на месте. Проход между двумя сараюшками такой узкий, что к оконцу в курятник нельзя подобраться, не тронув «тарелочку». Протиснувшись между стенами сараев, Виктор Иванович осторожно положил капкан на землю, как раз под окном курятника.

Через пять минут он вывел со двора «уазик». На развилке улиц стоял прапорщик Паша Чумаков. Видно, ждал уже долго, нос сделался сизым, а щеки порозовели. Паша залез в машину, бросил фуражку на заднее сиденье и принялся растирать ладони.

— Как успехи с молодой женой? — облизнулся Стрепетов.

— Как обычно: сначала женщина дает понять мужику, что принадлежит ему вся, без остатка, — ответил Паша. — Но постепенно роли меняются. Так и у меня. Загоняет под каблук. Но я еще сопротивляюсь. Из последних сил.

Паша не прожил в браке и года, а уже успел стать философом. Значит, супружеская жизнь недолго продлится.

— Правильно, — одобрил Стрепетов. — Не давай бабью сесть тебе на шею.

— Как скажете, — кивнул Чумаков.

— Манок не забыл? — спросил Стрепетов.

— Обижаете, Виктор Иванович, — улыбнулся Паша.

Расстегнув милицейский бушлат, он вытащил целлофановый пакет. В старую, пожелтевшую от времени газету «Сельская жизнь» был завернут канабис вперемешку с мелко порубленной сушеной петрушкой…

Этот канабис Стрепетов незаконно конфисковал еще год назад. Тогда он остановил на трассе «шевроле» со столичными номерами и, вытряхнув из тачки двух обкуренных сопляков, учинил форменный обыск. Облазил весь салон, багажник и даже моторный отсек, но не нашел ничего, кроме нескольких кассет с похабной музыкой. Но Стрепетов не хрен в стакане, он опытный офицер милиции, тертый-перетертый мужик. Едва глянув на пацанов и девку, он четко понял, что они не «Мальборо» баловались. И продолжил обыск: отвинтил ручки, вырвал дверные панели.

И точно, в задней дверце пацаны устроили тайник, куда засунули граммов триста травки, упакованной в герметичный пакет. Видимо, купили где-то на юге и, чтобы оправдать отпуск, везли в Москву на перепродажу. Наркотики не часто попадались старлею, но сообразительный Стрепетов шестым чувством угадал, какие необъятные горизонты открывает перед ним эта жалкая травка. Отвесив пацанам зуботычин и пинков, он выгреб из них три сотни баксов и кое-какую мелочь рублями. Отпустил их на все четыре, спрятал анашу под сиденьем «уазика».

С тех пор не проходило и недели, чтобы Стрепетов и Паша Чумаков не заработали на той травке свою трудовую копейку. По раз и навсегда утвержденному сценарию, старлей заговаривал зубы водиле чайнику, а Паша подбрасывал канабис в открытый по требованию милиционеров багажник легковушки. Со временем канабис пересох, превратился в сухую пыль, пришлось его разбавить сушеной петрушкой…

— Хреново, — вслух сказал Стрепетов, отвечая на собственные мысли. — То есть совсем хреново.

— Куда уж хреновей, — отозвался подчиненный.

Только пару лет минуло, как парень вернулся из армии, а мозги вправлять не надо, уже на месте стоят. Паша понимает начальство с полуслова, с полувзгляда, каждое слово ловит на лету.

— Да, такой пролет, — снова вздохнул Стрепетов.

Действительно, перспектива вырисовывается совсем дохлая. На носу юбилей Стрепетова, сорок годиков как-никак стукнет. Дата. Ее в корзину не выкинешь и соседу по сходной цене не продашь. И надо бы к такому дню сшибить деньгу, чтобы отметить этот праздник широко, с размахом. Чтобы ни одного мента во всей округе трезвого не осталось. До сорокалетия всего неделя остается. Но прошедшие дни оказались такими пустыми, безденежными, наполненными мелкой суетой. Поколымить на трассу удалось выехать всего три-четыре раза, и богатых лохов совсем не попадалось, в основном нанятые шоферюги, которым травку в багажник подкладывать — только время тратить. В карманах денег едва-едва на обед в придорожной забегаловке и горючку.

И в перспективе ничего хорошего.

Сегодняшнее утро предстояло убить, протирая штаны на совещании РОВД, выслушивая унизительную болтовню начальства. На три следующих дня Стрепетова и Чумакова привлекали к патрулированию улиц: мэр города, избранный месяц назад, готовится вступить в должность, ради такого случая начальство решило навести большой шмон. Это значит — полный голяк, время, вычеркнутое из жизни. В райцентре — не на трассе, там не заработаешь, скорее свое потеряешь, там даже выпить нормально не дадут. Потому что на одного местного мента три проверяющих из области.

Совещание в районе закруглилось скорее, чем думал Стрепетов. Личный состав собрали в актовом зале на первом этаже, начальник РОВД подполковник Меньшиков рассказал о том, какие праздничные мероприятия намечены в районе в связи с избранием нового градоначальника. В субботу фейерверк, танцы в главном павильоне городского парка, дискотека на частной фабрике ортопедических матрасов, бесплатное кино во Дворце культуры «Победа» и еще какая-то дребедень. От себя Меньшиков добавил, что на танцы съедется вся шпана с района, там наверняка не обойдется без поножовщины, подробный инструктаж милиционеры получат позже.

Затем зачитал сводку происшествий за последние трое суток. Ничего серьезного: несколько краж белья, сушившегося на веревках, местный алкаш до смерти искусан стаей бродячих псов, которых он решил подразнить пустой бутылкой. Еще неизвестными гражданами разбита витрина в магазине «Сделай сам», три случая телесных повреждений средней тяжести. Мужья избивали жен, поэтому все преступления раскрыты по горячим следам. Наконец, третьего дня совершено жестокое убийство гражданки Марии Деминой. Пострадавшая найдена в собственном доме на окраине поселка Заречный, с ножевым ранением в нижней части живота, чуть выше лобковой кости.

На огороде, прямо возле ее пятистенки, обнаружены следы протекторов, предположительно автомобиля иностранного производства. Резина совсем лысая, стерта едва ли не до корда. Ознакомиться с подробностями преступления, прочитать протоколы и получить ориентировки офицеры смогут сразу после совещания в кабинете старшего следователя РОВД Николая Кротова. Если будет такое желание.

Когда бодяга закончилась, в кабинет следователя Кротова поднялся только один Стрепетов, поселок Заречный — его участок, но на месте преступления он побывал только вчера во второй половине дня, когда окоченевший труп уже отправили в морг, а от крови на полу не осталось и следа. Поработала тряпкой подружка убитой. В кабинете Стрепетов устроился у окна за столом для посетителей, раскрыв тонкую папку, принялся мурыжить протокол осмотра места происшествия. Почерк следователя разбирал с трудом, приходилось трижды перечитывать каждое слово, чтобы понять его смысл.

— Ну, чего-нибудь нарыл по этой Деминой? — спросил Стрепетов, быстро утомившись.

— А ты ее знал по жизни? — некурящий Кротов открыл форточку.

— «Знал» не то слово, — усмехнулся старлей. — Одной сучкой на свете меньше стало. Мне эта Демина давно поперек яиц. Кажется, всех водителей перетрахала, никого не обошла.

— Соседи показывают, что после обеда возле дома остановилась машина, — Кротов, оторвавшись от своих бумаг, зевнул. — Из нее вышла Демина и какой-то мужик, одетый в темную куртку. Как обычно, клиента на трассе подцепила. Говорят, что машина иностранная.

— Говорят, мать их, — неодобрительно покачал головой Стрепетов.

— Короче, к вечеру в окнах видели свет. Приблизительно в восемь машина уехала.

А свет так и горел всю ночь. Утром в дом ткнулась соседка. Дверь не заперта. А в сенях в луже крови плавает Демина. Совершенно голая.

— Короче, дело глушняк?

— Похоже на то. Тут многое от тебя будет зависеть. Как ты со свидетелями поработаешь. Почитай протокол, там все подробно написано.

Стрепетов склонился над столом. Медленно водя пальцем по строчкам, шевелил губами. «Стенки сеней из досок, пол тоже из досок. В задней части сеней свалены всякие домашние вещи, сломанный стул и т.д. У левой стены небольшая поленница. Дверь на улицу запирается изнутри на железный крючок. Один из винтов, которыми крючок крепится к двери, отсутствует. Внутреннего замка не имеется. Двухстворчатое окно выходит во двор, рама двойная. Следов того, что окно недавно открывалось, не имеется. На подоконнике стеклянные банки, покрытые пылью. Слева от окна на стене репродукция из журнала „Даша“. У двери в горницу стоптанные мужские ботинки сорок второго размера. Рядом с ними лежит белая пуговица диаметром 0,8 см с четырьмя отверстиями. Здесь же не докуренная и смятая сигарета „Космос“. На гвозде, вбитом в стену, синяя демисезонная куртка».

Нет, от этого чтения ошалеть недолго. Стрепетов прикурил сигарету и, перескочив через три абзаца, стал читать вслух.

— Труп лежит на левом боку, правая верхняя конечность согнута в локтевом суставе. Труп совершенно голый. На ощупь холодный. Окоченение хорошо выражено во всех группах мышц. Трупные пятна усматриваются на левой стороне тела. Гнилостные изменения не выражены. В кисти правой руки зажат… Зажато ис… В кисти правой руки зажато испо…

Стрепетов на минуту закрыл глаза, чтобы отдохнули. Так недолго и зрение испортить.

— Слушай, Кротов, я ни хрена не разберу твою писанину, — сказал старлей. — Ты, наверное, школу на одни двойки закончил. А по русскому языку имел единицу.

— Тройку, — поправил следователь. — Это удовлетворительная отметка.

— Что же у этой бляди в руке зажато? Исподнее? Которое она в порыве страсти с мужика сорвала? Какие-нибудь грязные подштанники?

Кротов поднялся с места, подошел к столику, нашел место, до которого дочитал старлей.

— Тут же все ясно, разборчиво, — сказал он. — В кисти правой руки зажат использованный презерватив. Чего тут непонятного?

— Да, теперь все ясно, — кивнул Стрепетов. — Сам должен был догадаться. Презерватив. Что же еще. Другого и быть не могло.

Он вытащил из конверта, вложенного в папку, несколько фотографий, сделанных судебным экспертом. Выбрал самую страшную. Голую женщину, перепачканную с ног до головы кровью, перевернули на спину. Демина лежит на досках пола. Оскалив зубы, она широко раскрыла рот, из которого вылез синий язык. В стеклянных глазах, вылезших из орбит, застыло то ли удивление, то ли испуг.

— Я возьму одну карточку? — спросил Стрепетов. — Со свидетелями поработаю. И вообще…

— Жалко, что ли, бери, — кивнул Кротов.

На трассу Стрепетов и Паша Чумаков выехали только после обеда. Машин в это время немного. Но удача скоро улыбнулась старлею, будто брала реванш за свои прошлые проколы. Прапорщик тормознул зеленую «ауди», за рулем сидел моложавый мужик, одетый в спортивную двухцветную куртку с вышивкой на груди, на голове черная каскетка с длинным козырьком. Пока старлей проверял документы, сличая физиономию водителя с фотокарточкой на правах, ловкий Паша досматривал багажник иномарки. Расстегнул бушлат и, приподняв набор с инструментом, сунул под ящик манок, пакет с анашой и петрушкой.

— Значит, вы Супрунюк Геннадий Иванович? — старлей, глядя в глаза водиле, недобро щурился. — Правильно?

— Совершенно верно, — Супрунюк нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Видимо, он очень торопился, безнадежно опаздывал на важную встречу. — Теперь я могу ехать?

— Не совсем.

Старлей вытащил из внутреннего кармана фотографию покойной Деминой, сунул под нос водиле. Мужик, глянув на фото, вздрогнул, будто его током шибануло. Старлей долго держал карточку в вытянутой руке, давая Супрунюку возможность рассмотреть все ужасающие подробности, сопутствующие гибели Деминой.

— Это женщина вам знакома?

— Что вы, — водила шагнул назад. — Первый раз ее вижу.

— Первый раз? — повторил Стрепетов, не убирая фотографию. — Посмотри хорошо. Может быть, узнаешь.

— Не узнаю. Я вообще ее никогда не видел.

— Может быть, еще скажешь, что и в поселке Заречный третьего дня тебя не было?

— Слушайте, я живу за сто пятьдесят верст отсюда, — пробормотал водила. — Я тут проездом. А третьего дня из дома не выходил.

— Не выходил… Рассказывай сказки знаешь кому? Своей теще. А на такой машине и триста верст не крюк, — урезонил Стрепетов, пряча фотографию в карман. — Туда и обратно. Долго ли. Значит, тебя здесь не было?

— Конечно.

— А вот в Заречном, кажется, твою машину люди видели. Как раз «ауди». Темно-зеленый металлик. И первая цифра номера совпадает. Твоя тачка под вечер остановилась возле дома сельской учительницы. Очень уважаемого в поселке человека. Молодая специалистка. Второй год у нас работала. Ты ее изнасиловал и убил. Правильно?

— На хрен мне вашу учительницу насиловать, — голос водителя сорвался на фальцет.

— Ну, в этом следствие разберется: зачем и почему, — Стрепетов свел густые брови на переносье. — Покойная, царство ей небесное, чистая душа, сорвала с убийцы и насильника презерватив. И перед тем как принять мучительную смерть, зажала его в руке. У тебя возьмут сперму и сличат с той, что оказалась в презервативе.

— Кто это у меня возьмет сперму? — челюсть водителя подрагивала.

— Судебный эксперт, — объяснил старлей. — Короче, все по закону. Разберутся умные люди. Сейчас проедем в райотдел, оттуда тебя…

— Я никуда не поеду. Это провока… Вы не имеете права. Я честный человек.

— Не дрочи мне на жопу, — рявкнул Стрепетов. — Я тебе не покойная учительница математики. Которую ты трахнул и убил.

Водитель пошатнулся, будто его огрели по башке табуреткой. Кажется, он близок к обмороку. С людьми, которые пугаются какой-то фотографии, всегда приятно и легко работать. Про себя Стрепетов решил, что клиент полностью дозрел и теперь готов выложить всю наличность. Оставалась самая малость.

— Товарищ лейтенант, посмотрите, что тут, — подал голос Паша Чумаков, тыча пальцем в раскрытый багажник.

Стрепетов, подталкивая водителя в спину, поставил его перед задним бампером. Наклонившись, развернул пакет, вытащил щепоть травки, поднес к носу.

— Травка, — сказал он. — Этот убийца еще и наркотиками приторговывает.

— Это не мое, — Супрунюк хотел произнести слово «подбросили», но от страха язык не повернулся. Как бы себе хуже не сделать. Возможно, с ментами еще удастся договориться полюбовно. Надежда слабая, но она остается.

— Руки на машину, — скомандовал старлей. — Ах ты тварь!

Супрунюка словно парализовало, самостоятельно он и пальцем пошевелить не мог. Тогда Стрепетов сграбастал водилу за шиворот куртки, развернув к себе спиной, заставил упереться ладонями в крышу «ауди», раздвинуть ноги и пригнуть голову. Обшарил карманы джинсов, ловко расстегнул «молнию» куртки, положил на капот толстый бумажник, связку ключей и сигаретную пачку.

— Прапорщик, если этот хрен ломанется, стреляй ему по ногам. На поражение. Хотя чего там, по ногам… Такого гада и пришить не жалко.

Водитель, пребывавший в полуобморочном состоянии, слышал, как за его спиной прапорщик передернул затвор автомата. Супрунюк позеленел лицом.

— Да, поганая статья вытанцовывается: хранение и перевозка наркотических средств, — продолжал Стрепетов, осматривая содержимое бумажника. Ого, рублей целая пачка. Столько денег и за неделю, проведенную на трассе, не намолотишь. — Тут уж суд скидку тебе делать не будет. Как говорится, по всей строгости закона ответишь.

— Командир, может быть, можно как-то по-человечески договориться, — робко предложил водитель. — Я готов…

— А с убитой учительницей прокурор еще разбираться будет, — не мог угомониться старлей. — По этому делу много вопросов. Экспертиза, следственный эксперимент с выездом на место преступления… Представляю, что в Заречном начнется, когда тебя туда доставят. Весь трудовой народ, все население от мала до велика выйдет на улицу. Да тебя там просто разорвут на части, растерзают. И наряд милиции не поможет, не отобьет. Против народа не попрешь. Очень в Заречном любили учительницу. Земля ей пухом. И ее жених-кузнец придет тебя встретить. Надо думать, не с пустыми руками.

— Командир, я ведь на все готов, — водила всхлипнул.

— Ну, не знаю, — покачал головой Стрепетов. Все, пожалуй, хватит ломать комедию, а то этот субъект еще в обморок бухнется. — Тяжелый случай. Но все мы люди… В некоторых случая можно, так сказать, пойти навстречу.

С трассы уазик уехал через час, когда пришло время возвращаться в поселок на доклад к майору Горобцу. Попетляв по проселкам, прапорщик Чумаков хотел промчаться мимо стоящего на обочине БМВ и топтавшихся возле него трех парней. Старлей приказал Чумакову не торопиться. Кажется, шальное везение продолжалось. Прапорщик тормознул, подал машину назад.

— Чего, ребята, сломались? — спросил Стрепетов, пересекая разделительную линию дороги.

— Все нормально, командир, — ответил Ошпаренный, про себя решив, что от этих ментов отмотаться будет непросто.

— Ну, давайте тогда документы посмотрим. И паспорта ваши приготовьте.

Стрепетов нутром почуял, что за нынешний день второй раз в руки идет легкая добыча. Номера московские, машина дорогая. Чтобы купить такую тачку, Стрепетову с Пашей Чумаковым нужно дневать и ночевать на трассе, скажем, пару лет, а заодно уж продать все хозяйство, вместе с домом, дровяным сараем, дурой женой и кучей коровьего навоза. Навоз, конечно, люди возьмут. А вот на жену вряд ли доброволец найдется. Пожалуй, еще и доплатить придется, чтобы Валентину Сергеевну сбагрить.

Он взял из рук Рамы бумаги, но не взглянул в них.

— Что случилось, командир? — спросил Леха Килла, протягивая старлею паспорт.

— Да случилось тут одно, — уклончиво ответил Стрепетов.

— ЧП что ли? — поинтересовался Килла.

— Вроде того.

Старлей про себя прикидывал: рассказать сказку об изнасилованной и убиенной учительнице математики и зажатом в ее руке презервативе прямо сейчас или выложить историю позже, на десерт. И карточку страшную показать, чтобы убедительно получилось. Стрепетов решил подождать, пусть сначала Чумаков спокойно положит манок с травкой в багажник «БМВ», а там разговор сам завяжется и поедет по накатанной. Он повернулся к прапорщику.

— Досмотри салон и багажник, — приказал старлей и кивнул Раме: — Открой капот.

Петя, раскрыв дверцу, сел на переднее сиденье, подергал рычаг.

— Не открывается. Что-то заклинило.

Стрепетов потянул вверх капот.

— Странно… А как же ты масло доливать будешь?

— А тут прямо в бак можно, — ответил Килла.

— Шутники, — улыбнулся Стрепетов.

Передав автомат прапорщику, старлей залез в салон, подергал рычаг. Капот не открывался. Парни улыбались. И правда, ребята попались веселые. Вопрос только в том, чем закончится для них это веселье. Стрепетов глянул на Чумакова, уже копавшегося в багажнике БМВ. Все в порядке. Манок на месте. Старлей, помахивая документами, направился к раскрытому багажнику.

— Ну что ж, как говорится, счастливого пути, — улыбаясь в усы, сказал Стрепетов.

— А что это у вас тут в газете? — вступил в игру Чумаков, тыча пальцем в сверток и газету «Сельская жизнь».

— Да я сроду таких газет не читал.

Рама шагнул вперед, он, кажется, начал догадываться, что случится, когда газету развернут. Приятных сюрпризов не жди. Наверняка там ствол, граната, а то и наркота.

— Какая-то травка, — отрапортовал Чумаков, насыпав щепотку петрушки и канабиса в раскрытую ладонь старлея. — На зеленый чай похожа.

— Командир, заканчивай этот спектакль, — сказал Килла. — На хрен ты нам это фуфло втюхиваешь?

— Иди, там, у себя в колхозе, трактористам подсовывай, — добавил Ошпаренный.

— Поехали в отделение. Там разберемся, кто кому подсовывает. А заодно и капот откроем. Прапорщик, садись за руль. — Стрепетов вытащил рацию: — Двенадцатый, двенадцатый, я тридцать первый. Мы сейчас к тебе с крутыми москвичами подъедем. Торговцев взяли.

Костян Кот, подошел сзади, встал за спиной старлея.

— Командир, что случилось? Проблемы?

— Да у меня-то проблем нет — это у вас проблемы, — градус настроения Стрепетова не опускался. Он весело посмотрел на Кота и объявил: — Наркотические средства перевозим.

— Давай мы на месте штраф заплатим.

— Сейчас я тебе заплачу. Ты у них самый главный? Как зовут?

— Костя.

Стрепетов добродушно усмехнулся, протянул руку. Сжав ладонь собеседника, дернул ее на себя, левой рукой захватил кисть противника. Согнув кисть в суставе, крутанул его влево и вниз. Костян хотел вырвать руку, но ее словно кипятком обожгло. Он почувствовал, как старлей вцепился пятерней в ворот куртки. В следующую секунду Костян стоял спиной к Стрепетову, положив руки на крышу БМВ. Прапорщик Чумаков, отступив на середину дороги, передернул затвор «Калашникова», кажется, готовый положить всех московских гостей одной очередью.

— Стоять! — крикнул прапорщик. — Не дергаться!

Костян замер. Старлей в несколько секунд прошелся по его карманам, выложил на крышу бумажник и зажигалку. Так старался, что милицейский картуз слетел с головы. Стрепетов был поглощен важным делом, вытащил из заднего кармана Кости пачку денег, быстро пересчитал купюры. И только после этого поднял с асфальта и натянул на голову фуражку.

— А чего ты деньги в кошельке не носишь? — спросил он, поправляя головной убор. — Лучше купюры сохраняются. Не мнутся.

Костян не ответил. Старлей раскрыл тощий бумажник, вытащил из него сувенирную бумажку: банкнота достоинством в два доллара.

Эту фигню Кот обнаружил в бардачке бумера и сунул в портмоне: может быть, кого-нибудь приколет.

— А это что? Фальшивка, что ли?

— Ага, специально лохов разводить, — подал голос Леха Килла.

— Конфискую.

Старлей сунул деньги в карман бушлата, туда же опустил сувенирную бумажку. Вот как все гладко получилось, всегда бы так. Ни матерной брани, ни мордобоя. Можно сказать, интеллигентно обули клиентов. Даже не пришлось напрягать воображения, плести сказку про убиенную шлюху Демину, которую он посмертно произвел в учительницы.

— Ты все-то не забирай, — крикнул из-за спины прапор.

— А ты думаешь, у них больше нету? — усмехнулся в усы старлей. — Как же…

— Ну, мало ли.

Слюнявя пальцы, Стрепетов отсчитал две сотенных, сунул в ладонь Кости. Старлей никогда не был жмотом, не обирал шоферов до последней копейки. И в этот раз не собирался нарушать добрую традицию и собственные принципы.

— Поскольку штраф оплачен, больше не задерживаю, — сказал он. — Как говорится, приезжайте к нам еще.

Прапорщик Чумаков перешел через дорогу, сел за руль уазика, дождался, когда начальник, прихватив пакет с травкой, займет пассажирское кресло, тронул машину. Стрепетов, раздвинув плечи, потянулся до хруста в костях. Да, день удался. Интересно, какова же выручка, общая сумма, что удалось сегодня собрать на дороге. Он опустил солнцезащитный козырек, за который клали деньги. Пусто. Стрепетов поднял козырек и снова опустил его. Деньги как корова слизала. Он повернулся к прапору.

— Ты переложил, что ли, деньги?

— Не-е-а.

— Вот мудило, — Стрепетов вспомнил рожу мужика, который назвал себя Костей. — Молодцы…

Старлей рассмеялся неизвестно чему, хотя хотелось заплакать.

— Я сколько раз тебе говорил: не клади деньги без присмотра, — и передразнил прапора. — Ты все-то не забирай.

Чумаков так растерялся, что свернул на обочину, остановил «уазик». Схватил с заднего сиденья автомат.

— Да сейчас вернемся…

— Куда? Иди, отрабатывай.

Стрепетов сунул прапору в руки полосатый жезл, хорошо зная: если пошла черная полоса, удачи, хорошего улова ждать придется еще долго.

— Поехали отсюда быстрее, — сказал Кот, когда все сели в машину.

Но Рама только постучал пальцами по баранке. И, отвернувшись, стал глядеть через стекло на неровное поле, уходящее к горизонту.

— Кот, а откуда у тебя лаве взялось? — спросил Леха Килла. — Нет, я ничего не хочу сказать. Но на фиг на заправке эти качели были нужны?

Долгое молчание. Кот обернулся назад.

— Ты же говорил, что на посту все лаве слил, — сказал Ошпаренный.

— Чего за предъявы? — возмутился Кот. — Вы чего, попутали, что ли? Крысу во мне увидели? Ничего себе вы такое мне говорите… Укачало вас по ходу?

— Но ведь у тебя на кармане не было ни хрена, — не отступал Килла. — Откуда же бабки взялись? С неба, что ли, свалились?

— Ладно, раз пошел такой базар, — сказал Кот, решив, что объясниться рано или поздно все равно придется. — Я в кустах сидел, припекло что-то. Оттуда вижу, как мимо проезжает мусор. Потом сдает назад и останавливается. Думаю, все, блин, влетели. Выхожу из кустов и подгребаю к уазику. Правая дверца приоткрыта. И тут до меня доперло: конец дня, наверняка мусора к концу смены фанеры насшибали. И есть шанс, что бабки они не с собой таскают, а оставляют в машине. Мысль, конечно, шальная. Но проверить можно. Пригнулся, открыл дверцу, пошарил под сиденьем, там, сям…

— И где бабки были? — не выдержал Килла.

— Я про это и толкую. Короче, уже собрался вылезти, и тут будто под руку толкнули. Опускаю солнцезащитный козырек над пассажирским местом. Оттуда выпадает бабло. Целая пачка, перевязанная резинкой. Ну, думаю, а менты в провинции не клювами щелкают, а лопатой гребут. Короче, я опускаю их на деньги и спокойно иду к вам. Ну, а дальше вы сами все видели.

— И как тебе в голову пришло прошмонать мусорской уазик? — рассказ произвел на Раму неизгладимое впечатление. Ладонью он потрепал Кота по шее и тронул бумер.

— Ну, чего, я сижу и вижу такая канитель, — улыбнулся Кот. — Думаю: ни хрена себе прикол. Они вас разводят, прикинь.

— Нет, ну, мусора совсем охренели, — запоздало возмутился Ошпаренный. — На ровном месте такое исполнение устраивают.

— Мы слишком внимание к себе привлекаем, — ответил Кот. — Этот бумер с московскими номерами и все такое.

Остановились у продуктовой палатки, похожей на собачью будку. Здесь готовили шашлыки из сомнительного мяса, торговали всякой всячиной, колбасой и лежалым сыром. Ошпаренный долго разглядывал бедную витрину, наконец, сделав выбор, через крошечное окошечко протянул деньги продавщице.

— Заверните в пакет полкруга «Чайной» и хлеба, — сказал он. — И еще сигареты и воды бутылку. Сдачи не надо.

— Мне тоже вашей сдачи не надо, — буркнула женщина, высыпая на блюдечко мелочь. — Забери свою медь.

Ошпаренный сунул под куртку пакет с харчами и бутылку воды. Отошел от палатки к обочине, где приткнулся минивэн. Стекла опущены, на переднем сиденье женщина и мужчина что-то оживленно обсуждали, сзади возилась девочка лет шести. Радио врубили на полную катушку. Ошпаренный остановился, дожидаясь, когда мимо промчится грузовик.

— Доброго вам дня, снова с вами радио «Классическая волна». В эфире программа по заявкам радиослушателей. У нас звонок. Здравствуйте, как вас зовут?

— Привет, это Макс.

Ошпаренный сделал несколько шагов к минивэну, остановился. Макс… Голос знакомый. Макс…

— Кому бы вы хотели передать привет? — спросила ведущая бодрым голосом.

— Я хочу передать привет… Своим друзьям. Своему другу Димону.

Ошпаренный наклонился к окошку минивэна, чтобы не пропустить ни одного слова.

— А фамилия у вашего друга есть?

— Да, Димка Пашпарин. Ошпаренный в общем. Димон, если ты меня слышишь… Если вы едете туда, сам знаешь куда…

Неожиданно минивэн тронулся с места, Ошпаренный даже не успел услышать окончание фразы. Он перебежал дорогу, рухнул на заднее сиденье бумера, подался вперед, стал тыкать пальцем в кнопки магнитолы.

— Ты чего переключаешь, я слушаю, — сказал Рама. — Опять классику…

— Он опять свою тягомотину врубить хочет, — добавил Леха Килла.

Ошпаренный не обращал на них внимания. Наконец послышался все тот же бодрый голос ведущей.

— Оригинальный у вас какой-то получился привет, молодой человек. Тогда для Димона Ошпаренного, которому не надо ехать туда, он сам знает куда, чтобы с ним не случилось то, он сам знает что, будет звучать… И что у нас звучит?

— Ну, этот, как там его, — промямлил Макс. — Шаляпин.

— А что именно?

— Ну… На ваше усмотрение.

— Тогда звучит романс «Сомнение» в исполнении Федора Шаляпина.

Кот и Рама молча переглянулись.

— Ни хрена себе прикол, — сказал Ошпаренный. — К Санычу нам соваться без мазы.

— Ну, чего будем делать? — спросил Килла.

Рама повернулся к Коту.

— А чего, нельзя позвонить твоему знакомому из Следственного комитета? Там наверняка какая-то информация прошла.

— Нет, нормально, — не мог успокоиться Килла. — Вот бы мы сейчас в «Сосны» приехали. А там бы нам ласты закрутили.

— Макс, красавец, догадался по радио такую объяву сделать, — покачал головой Ошпаренный. — А представь, мы бы не услышали… Ну, чего делать будем? Куда двинем?

— Протяни до этой кафешки, там наверняка телефон есть, — Кот показал пальцем на указатель, торчавший на обочине: кафе-бар «Орел, телец и лев». 500 метров. — Блин, ну куда же я свою трубу дел?

Content

Андрей Троицкий
Звонок другу

Часть первая Кидалово

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть вторая Карамболь от лоха

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть третья От борта в угол

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая