Стивен Хантер

«...И ад следовал за ним»

Нет нужды верить в сверхъестественное происхождение зла; люди и сами по себе способны творить любое зло.

Джозеф Конрад

Когда мишенью становится человек, это всегда вызывает особый интерес.

Эд Макгиверн

...И вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя смерть; и ад следовал за ним...

Откровение Иоанна Богослова, 6.8

Эта книга наконец-то посвящается Джин

Часть 1

Путь Сэма

Глава 1

В середине 1947 года Джефферсон Барнз, прокурор округа Полк, штат Арканзас, окончил свой жизненный путь. Старик отправился проводить отпуск в Хот-Спрингс, вывалился из одной из этих новомодных тележек для гольфа, скатился в водосточную канаву, извергая проклятия, и свернул шею о дренажную трубу. После этой трагедии его место занял Сэм Винсент, преданный помощник. В 1948 году на Сэма обратила внимание Демократическая партия (другой в западном Арканзасе не было), включившая его в один список с Гарри С. Трумэном и Фредом К. Беккером. Как и эти достойные люди, Сэм одержал убедительную победу. Таким образом, он наконец достиг цели, к которой стремился уже много лет. Сэм Винсент всегда хотел быть слугой закона, но сейчас он стал самим законом, и это было гораздо лучше.

Сэм, высокий мужчина сорока четырех лет, обладатель пышной шевелюры, отличался резкостью манер, которую никак нельзя было назвать обаянием. Он смущал своих собеседников пристальным взглядом и терпеть не мог дураков, идиотов, янки, политических авантюристов, людей малодушных и нарушителей закона. Он носил мешковатые костюмы, обсыпанные пеплом из трубки, и очки с толстыми стеклами и при ходьбе слегка подпрыгивал. Осенью он ходил на охоту, летом следил за игрой бейсбольной команды «Сент-Луис браунс» (когда у него было время, то есть почти никогда) и вязал искусственных мушек, хотя рыбу ловил очень редко. Все остальное время Сэм Винсент трудился как одержимый. Он являл собой классический пример американского трудоголика, который ставит работу настолько выше личной жизни, что для личной жизни почти не остается места. Своим безразличием Сэм оттолкнул от себя жену и детей; его требовательность сводила секретарей и помощников с ума, а следователи канцелярии шерифа терпеть не могли Сэма за то, что он постоянно находил работу и для них. В то немногое свободное время, которое у него оставалось, Сэм работал в призывной комиссии (за участие в Арденнской операции 1944 года он получил Бронзовую звезду), ездил по пяти соседним штатам, разговаривая с многообещающими выпускниками средних школ, собиравшимися поступать в его любимый Принстонский университет, раз в неделю играл в местном клубе в гольф с представителями окружных властей и поглощал в чрезмерных количествах бурбон восьмилетней выдержки. Он был со всеми знаком и пользовался всеобщим уважением. Прекрасный человек и настоящий американец, Сэм Винсент добился самого высокого процента обвинительных приговоров среди всех окружных прокуроров Аризоны, а также Оклахомы, Миссури и Теннесси.

Его не переизбрали. Больше того, он потерпел сокрушительное поражение от никому не известного адвоката Фебьюса Букинса, добродушного провинциала, от которого постоянно пахло джином. Букине думал только о том, как за время своего пребывания в должности обчистить государственный карман. Он называл себя реформатором, однако его первостепенная задача состояла в том, чтобы реформировать свой банковский счет в нечто более респектабельное.

Сэм совершил всего одну ошибку, однако такую, какую в его родном штате, да и, по правде говоря, почти везде не простили бы никому. В 1949 году Сэм вел в суде дело против некоего Уиллиса Бодайна, обвиненного в изнасиловании молодой женщины по имени Надин Джонсон. Дело было ничем не примечательное, за исключением того, что Уиллис был белый, а Надин — негритянка. Вообще-то кожа у нее была очень светлая, что называется, «кофе с молоком». К тому же Надин была вовсе не такой уж невинной, какой стремилась показать себя в суде. Однако факты есть факты, закон есть закон. Основные доказательства обвинения добыл Эрл Суэггер, в прошлом следователь в подчинении у Сэма, а к тому времени сержант полиции штата, знаменитый тем, что был удостоен высшей военной награды — Почетной медали Конгресса[1]. Давая показания против Уиллиса, Эрл ничем не рисковал, ибо этот независимый упрямец не боялся никого и ничего, а к нему самому относились с уважительным страхом. Сэм, напротив, пошел на большой риск и потерял все, хотя Уиллис был осужден и отсидел шесть месяцев в Такерской исправительной колонии. А что касается Надин, ей пришлось уехать из города, потому что даже в своей среде ее считали шлюхой. Она перебралась в Сент-Луис и продолжала вести прежний образ жизни, что вскоре привело ее к роковому концу. Убийство чернокожей проститутки не вызвало никакого интереса.

Сэм Винсент горько переживал свое поражение. Если его родные решили, что отныне будут видеть главу семьи чаще, они ошиблись. Вместо этого Сэм снял небольшую контору на главной площади окружного центра Блу-Ай и стал проводить там все дни и почти все ночи. Он брался за любые мелкие дела, с которыми к нему обращались, но в основном вынашивал планы, как вернуть потерянную должность. Время от времени Сэм по-прежнему ходил на охоту вместе с Эрлом. Помимо Эрла единственным его другом была Конни Лонгакр, умница с Восточного побережья, которую самый богатый и самый никчемный наследник в округе привез с собой в тридцатые годы из Аннаполиса после неудачной попытки получить образование в местном университете и последовавшей затем провальной карьеры в военно-морском флоте. Конни быстро поняла, каким увлекающимся человеком является ее Рэнс, и, занимаясь воспитанием своего хулиганистого сына Стивена, сдружилась с Сэмом — он единственный из этой части Арканзаса бывал в театре на Бродвее, назначал свидание девушке под часами в Балтиморе и не считал Генри Уоллеса[2] пешкой в руках Красного Кремля.

Сэм ни единого дня в жизни не был дураком. Он прекрасно понимал, что ему в первую очередь необходимо вернуть себе доверие белых. Поэтому он наотрез отказался заниматься делами, в которых были замешаны негры, даже если речь шла об иске одного чернокожего к другому. Для таких дел в городе имелся адвокат-негр, некий мистер Теополис Симмонс. А тем временем Сэм работал как вол, проводил агрессивную политическую кампанию, держал руку на пульсе всего происходящего в округе, подлизывался к местной аристократии, которая так вежливо показала ему на дверь, и старался держаться в центре внимания.

В один из июньских дней 1951 года с ним произошло необычное событие, не предвещаемое ничем ни за день, ни за неделю до этого. Сэм сидел один в своей конторе и изучал дело о наследстве фермера по фамилии Льюис, который скончался, не оставив завещания. Власти штата собирались конфисковать его поместье за неуплату налогов, вследствие чего жена и четверо детей Льюиса оказались бы низвергнуты из относительного достатка в полную нищету. Сэм собирался не допустить этого, вот только надо было придумать, как именно это сделать...

Он услышал, как открылась входная дверь. Работая на округ, Сэм всегда держал секретаршу, но сейчас, когда он стал сам себе хозяин, секретарши у него не было. Встав из-за стола, Сэм проложил себе путь сквозь густой табачный дым и открыл дверь в приемную. Там на диванчике сидел элегантный господин и рассеянно листал старый журнал «Лук».

— Сэр, вы договаривались о приеме? — спросил Сэм.

Незнакомец поднял взгляд.

Лицо, покрытое мягким загаром, свидетельствующим об отпуске на дорогом курорте, большая залысина на лбу, очень ухоженная внешность, неопределенный возраст — между тридцатью и пятьюдесятью. Общее впечатление достатка. Подогнанный по фигуре синий костюм в тонкую полоску, светло-кремовая рубашка и строгий черный галстук. Жемчужно-серая фетровая шляпа лежала на диванчике рядом; на ногах черные лакированные штиблеты, вероятно, сделанные на заказ, и носки с вензелями. Сэм обратил внимание на то, что штиблеты начищены до самых подошв, это свидетельствовало о работе профессионала — на железнодорожном вокзале, в гостинице или в парикмахерской.

— Увы, нет, мистер Винсент. Однако я с радостью договорюсь с вами о том, чтобы вы приняли меня в любое удобное время. Или, если хотите, подожду, пока вы освободитесь.

— Гм, — неуверенно произнес Сэм, почувствовав, что дело пахнет деньгами. — В настоящий момент я поглощен одним делом, мистер... э?..

— Моя фамилия Тругуд, сэр.

— Мистер Тругуд. Вы можете подождать несколько минут, пока я разберу бумаги и наведу порядок на столе?

— Разумеется. У меня и в мыслях не было вам мешать.

Сэм юркнул обратно в кабинет. Быстро собрав бумаги по делу Льюиса, он сунул их в папку и спрятал ее в ящик письменного стола. На столе царил полный разгром, и Сэм навел элементарный порядок, из чего следовало, что после ухода мистера Тругуда ему придется восстанавливать беспорядок. Однако он готов был признать, что щедрый, респектабельный клиент ему сейчас совсем не помешает, явившись хоть какой-то отдушиной от бедняков Льюисов, а также Дженнингсов, Джонсов, Смитов, Бопре, Диконов и Хьюстонов, заполнявших все обозримое будущее. Более или менее подготовившись, Сэм достал из ящика новую тетрадку и, подписав ее: «ТРУГУД», поставил число.

Он открыл дверь.

— Сэр, теперь я могу вас принять.

— Благодарю вас, мистер Винсент.

Изящным движением поднявшись с диванчика, Тругуд улыбнулся и вошел в кабинет, делая вид, что не замечает беспорядка, мусора, разбросанных папок, изъеденной молью оленьей головы и даже висящего в воздухе табачного дыма из вересковой трубки, буквально осязаемого на ощупь.

Пройдя следом в кабинет, Сэм указал Тругуду на стул. Пока он обходил стол, чтобы занять свое место, посетитель достал свою визитную карточку.

— Ага, — заметил Сэм, взглянув на карточку. — Вижу, мы с вами коллеги.

— Вы правы, — подтвердил посетитель.

Судя по визитной карточке, адвокат Дейвис Тругуд работал в юридической фирме «Моусли, Ваканнс и Дестин», 777, Северо-Мичиганское авеню, Чикаго, штат Иллинойс.

— Итак, мистер Тругуд, я полностью к вашим услугам.

— Благодарю вас, мистер Винсент. Позвольте заметить, я много о вас наслышан, и мне пришлось предпринять определенные усилия, чтобы вас разыскать.

— Сэр, я никуда отсюда не выезжал. Я не имел понятия, что слухи о моей деятельности вышли за пределы нашего маленького невежественного штата. И уж тем более не мог предположить, что они дошли до такого большого и образованного города, как Чикаго.

— Ну, сэр, возможно, так далеко слухи все же не дошли. Но они распространились по всему Югу или, точнее сказать, по определенной части Юга.

— И что же это за часть Юга, сэр?

— Тот Юг, который населен цветными, сэр. Неграми. Вас называют одним из немногих белых адвокатов, которые справедливо относятся к представителям чернокожей расы.

— Что ж, — ответил застигнутый врасплох Сэм, — если под этим понимать то, что в бытность мою окружным прокурором я обрушивал всю строгость закона на преступника, каким бы ни был цвет его кожи, это соответствует действительности. Я верю в закон. Но не спешите судить обо мне, сэр. Меня ни в коем случае нельзя считать борцом за расовое равноправие. Я не являюсь защитником гражданских прав негров и не собираюсь им становиться. Подобно многим, я считаю, что на долю американских чернокожих выпало много несправедливостей. Однако я также считаю, что исправление этого положения — процесс длительный. Я не сторонник того, что следует разрушить все до основания ради сомнительных моральных понятий, ибо это восстановит против меня представителей моей собственной расы, выплеснет гнев озлобленных белых на бедных негров и в конечном счете приведет ко всеобщей разрухе. Поэтому, мистер Тругуд, если вы считаете меня человеком, способным возглавить крестовый поход, потребовать пересмотра закона, бросить перчатку, сжечь мосты, спеть гимн или совершить какой-нибудь другой подвиг, должен вас предупредить: вы ошибаетесь.

— Мистер Винсент, благодарю вас за искренность. Должен признаться, большинство адвокатов-южан предпочитают разговаривать на каком-то особом языке, понять который может только выпускник «Старой мисс»[3] или университета Алабамы. Вы, сэр, по крайней мере, прямо выражаете свои мысли.

— Я нахожу в этом удовольствие. Вероятно, это следствие того, что я получил образование на Восточном побережье.

— Замечательно, сэр. Итак, перейдем к делу. Мне нужен поверенный, который отправился бы в один маленький городок в провинциальной глубинке Юга и навел там кое-какие справки частного характера. Этот человек должен быть чрезвычайно умным, обладать определенным обаянием, быть упрямым, как наш Господь, и абсолютно неподкупным. Кроме того, он должен быть достаточно храбрым или хотя бы не пасовать, столкнувшись с проявлением враждебности. Этот человек также должен уметь одинаково свободно общаться с представителями различных рас — белыми и неграми. Он должен уметь ладить с сотрудниками правоохранительных органов определенного типа — такими, которые сначала сбивают с человека шляпу, а уж потом разговаривают с ним. Вознаграждение за эту работу, которая продлится примерно неделю, будет весьма высоким, учитывая сложность порученного дела. Полагаю, у вас нет никаких моральных предубеждений против высокого вознаграждения, не так ли, мистер Винсент?

— Высокое вознаграждение. В моей карьере эти два слова крайне редко встречаются в одном предложении. Да, мистер Тругуд, пожалуйста, продолжайте. Мое внимание всецело принадлежит вам.

— Благодарю вас, сэр. Мне поручено проследить за тем, как будет выполнена последняя воля одного довольно состоятельного жителя Чикаго, умершего некоторое время назад. В течение многих лет у этого человека находился в услужении некий негр по имени Линкольн Тилсон.

Сэм записал в тетрадке: «Негр Линкольн Тилсон».

— Этот Линкольн Тилсон преданно охранял имущество моего клиента, — продолжал Тругуд, — был мастером на все руки, а также выполнял обязанности телохранителя, садовника и личного шофера. Своим живым и веселым характером он поднимал настроение моему клиенту, в какой-то степени способствуя его крайне успешной деловой карьере.

— Я вас внимательно слушаю, сэр, — сказал Сэм.

— Пять лет назад Линкольн Тилсон наконец решил удалиться на покой. Мой клиент выделил ему сумму — весьма значительную — и тепло распрощался с ним. Он даже отвез своего бывшего слугу на центральный вокзал штата Иллинойс к поезду до Нового Орлеана. Таким образом, Линкольн проделал в обратном направлении тот самый путь, каким много лет назад приехал на Север, ибо старый негр мечтал о том, чтобы вернуться к простым наслаждениям жизни на Юге. Линкольн возвратился в свой родной городок Фивы в округе Фивы, штат Миссисипи.

Записав это, Сэм заметил вслух:

— Если так можно выразиться, вот уж самая что ни на есть провинциальная южная глубинка.

— Вы совершенно правы, сэр.

Название Фивы вызвало в памяти Сэма смутный образ. Он вспомнил, что Фивы были городом в Древней Греции, и довольно большим, из-за которого в античном мире часто велись войны. Почему-то в сознании Сэма с этим городом ассоциировалась цифра «семь».

— Вижу ваше недоумение, сэр, — сказал Тругуд. — Вы человек образованный и, несомненно, вспомнили трагедию древнегреческого драматурга Эсхила «Семеро против Фив». Смею вас заверить, в данном случае нет речи ни о какой армии под предводительством семерых героев. У Фив из штата Миссисипи нет ничего общего с местом действия трагедии Эсхила. Это сонный негритянский городок в верховьях реки Яксахатчи, притока реки Паскагулы. В окрестностях Фив расположена знаменитая, точнее, печально знаменитая тюрьма для цветных, которая называется Фиванской колонией.

— Совершенно верно, — подтвердил Сэм. — Тюрьма пользуется легендарной известностью среди чернокожих преступников, с которыми я часто сталкивался в молодости, работая окружным прокурором. «Никто не хочет попасть в Фивы, — говорили они. — Из Фив не возвращается никто, никогда и никак». Или что-то в этом духе.

— Похоже, по простоте душевной негры путали Фивы с царством Аида. Да, Фивы никак нельзя назвать приятным местом. Никто не хочет попасть в Фивы.

— Однако вы хотите, чтобы я туда отправился. Именно поэтому вознаграждение будет таким высоким?

— Ну, во-первых, нужно принять в расчет трудности с дорогой. Вам предстоит нанять в Паскагуле лодку, а путешествие вверх по реке будет очень нелегким. Река, насколько я понимаю, глубокая и мутная; ее окружают негостеприимные болота. В Фивы ведет единственная сухопутная дорога через эти самые непроходимые болота; ее размыло несколько лет назад, и округ Фивы, который нельзя назвать богатым, никак не может собраться начать ремонт.

— Понимаю.

— Условия размещения в Фивах будут самые примитивные.

— Во время последней заварушки в Европе мне не раз приходилось спать в сараях, мистер Тругуд. Я могу снова какое-то время пожить в сарае, худо мне от этого не станет.

— Превосходно. Ну а теперь перейдем собственно к вашей задаче. Наследство моего клиента — как я уже говорил, весьма значительное — зависло в воздухе, потому что мистера Линкольна Тилсона, похоже, больше не существует. Я предпринимал попытки связаться с администрацией округа Фивы, но безрезультатно. По телефону мне отвечали какие-то недоумки — когда телефонная связь работала, что случалось крайне редко. Ни на одно письмо до сих пор не получен ответ. Судьба Линкольна Тилсона неизвестна, и поэтому солидный капитал оказался замороженным, к огромному недовольству алчных и никчемных наследников моего клиента.

— Понимаю. Моя задача будет состоять в том, чтобы разыскать или самого Линкольна, или свидетельства о его судьбе. Какой-нибудь документ или что-нибудь подобное?

— Да. Для этого придется иметь дело с неохочими до разговоров южанами. Мне, разумеется, нужен человек, знающий их язык или, точнее, диалект. Услышав в моем голосе чикагское произношение, эти люди тотчас же окаменеют. Их глаза станут мертвыми. Они лишатся способности слышать. Одним словом, мгновенно деградируют по эволюционной лестнице обратно в неолит.

— Все может произойти и так, но на самом деле южане — честные и добрые ребята, и если вы не будете выпячивать свое северное превосходство и вместо этого потратите время на то, чтобы вслушаться в их неторопливую речь, они, скорее всего, вознаградят вас искренней дружбой. Вероятно, тут есть что-то еще?

— Действительно есть. — Тругуд указал на свой изящный костюм, на лакированные ботинки, английский галстук. В золотых запонках красовалось по сапфиру приличных размеров, каждый из которых, вероятно, стоил больше, чем Сэм заработал за последние полгода. — Я для них совершенно другой человек, и в некоторых частях Юга — скажем, в Фивах — это различие не останется незамеченным.

— У вас броская внешность, но так и должен выглядеть светский человек.

— Боюсь, именно это их и оскорбит. И, честно говоря, я отнюдь не храбрец. Мое место — письменный стол в кабинете. Поединок с оппонентом, быстрота реакции, столкновение воли — это не для меня. Умный человек понимает пределы своих возможностей. В детстве я никогда не любил драться и всячески избегал спортивных соревнований.

— Понимаю.

— Вот почему я покупаю не только ваш ум, но и ваше мужество.

— Вы меня переоцениваете. Я совершенно обычный человек.

— Во время последней войны вы удостоились боевой награды.

— На этой войне почти все были героями. Мне довелось видеть настоящую храбрость; я же лишь делал то, что должен был делать.

— Вижу, я сделал абсолютно правильный выбор.

— Надеюсь, сэр.

— Благодарю вас, мистер Винсент. Вот сумма вознаграждения, которое я хочу вам предложить.

Написав цифру на обороте визитной карточки, он протянул ее Сэму, и у того перехватило дыхание.

— Похоже, вы посылаете меня своим поверенным прямо в ад, — заметил Сэм. — Но, надо признать, вы щедро за это платите.

— Уверяю вас, вы честно отработаете эти деньги до последнего гроша.

Глава 2

Несколько дней ушло у Сэма на то, чтобы обналичить в банке чек, выписанный Тругудом в качестве аванса, разобраться с неотложными делами, заказать билет на экспресс до Нового Орлеана и провести целый вечер в муниципальной библиотеке Форт-Смита, читая все, что имелось в ней о Фивах и местной исправительной колонии. Сэм пришел в ужас от прочитанного.

В последний вечер перед отъездом он наконец остался один на один со своими тревогами. Сев в машину, Сэм проехал двенадцать миль на восток вдоль Арканзасского шоссе номер 8 до маленького поселка Борд-Камп; свернув с шоссе налево, он преодолел полмили по ухабистой грунтовой дороге, которая вела к неожиданно большому белому дому, расположенному на вершине холма, господствующего над земельным участком. Сам дом был недавно выкрашен, как и стоящий за ним сарай. Чувствовалось, что за примыкающим к дому садом ухаживает заботливая рука: на дворе стоял июнь, но в саду царило буйство всевозможной растительности, которая прекрасно чувствовала себя под раскаленным солнцем западного Арканзаса. Вдалеке на лужайке паслось несколько коров, но основная часть территории оставалась заросшей деревьями — там Сэм и владелец участка охотились осенью на оленей, когда им не хотелось далеко ходить.

Сэм подъехал к самому дому, чувствуя на себе чей-то пристальный взгляд. Это был маленький сын Эрла Боб Ли, которому не было еще и пяти. Боб Ли, серьезный мальчик, обладал способностью при желании сохранять полную неподвижность. Он был прирожденным наблюдателем. Малыш уже несколько раз ходил на охоту вместе со взрослыми и показал настоящий талант к этому кровавому развлечению: он читал следы на земле, разбирался в игре света и тени в лесу, чувствовал, какую погоду несет ветер, хотя, конечно, до того, чтобы получить в руки оружие, ему нужно было подождать еще несколько лет. Тем не менее на охоте Боб Ли не носился как угорелый по лесу, а уже проявлял взрослую выдержку. Сэм, будучи крестным отцом мальчика, дал клятвенное обещание вывести его в люди; Эрл был непреклонен в том, что его сын заслуживает большего, чем судьба морского пехотинца, неприкаянного скитальца, человека, сделавшего своим ремеслом убивать других, — каким был сам Эрл. Для своего единственного сына Эрл хотел чего-нибудь более стабильного — карьеры в медицине или в юриспруденции. Для него это было очень важно, а если для Эрла что-то было важно, он, как правило, добивался своего.

— Привет, Боб Ли, — окликнул мальчика Сэм.

— Здравствуйте, мистер Сэм, — ответил тот.

Боб Ли сидел на крыльце, устремив взгляд вдаль. Сгущались сумерки.

— Вижу, твой отец все еще на службе. Он скоро вернется?

— Неизвестно, сэр. Вы же знаете, что папа приезжает и уезжает, когда хочет.

— Да, знаю. Одного только не могу понять: как у такого работящего отца может быть такой ленивый сын, который только и делает, что сидит на месте, словно лягушка на бревне.

— Я запоминал.

— Это меня нисколько не удивляет. Запоминал землю? Птиц? Небо и облака?

— Что-то вроде этого, сэр.

— О, ты у нас будешь мудрецом. Вижу, тебе достался весь семейный ум. И ты обязательно станешь богатым. Мама дома?

— Да, сэр. Я схожу за ней.

Мальчишка умчался в дом, а Сэм остался ждать. Он был в достаточно близких отношениях с семьей Суэггеров и мог бы пройти в дом без приглашения. Однако сейчас его не покидало какое-то смутное беспокойство.

Появилась Джун Суэггер. Господи, все такая же красавица! А сколько испытаний выпало на ее долю! Говорили, что беременность была очень тяжелой, а Эрл появился лишь перед самыми родами, так что помощи ждать было неоткуда. Поэтому бедняжке приходилось вкалывать в поте лица по пятнадцать часов в сутки. Говорили также, что Джун так до конца и не оправилась после родов. Она осталась какой-то рассеянной, словно плохо слышала то, что ей говорят. Самое большое наслаждение Джун находила в этих проклятых цветах: она могла часами оставаться под палящим солнцем, пропалывая, рыхля, поливая их. И еще говорили, что больше детей у нее не будет.

Бледная и устатая, Джун подошла к Сэму.

— О, какая неожиданность, мистер Сэм. Добрый день. Проходите в дом.

— Огромное спасибо, Джуни, но я не хочу, чтобы вы хлопотали вокруг меня. Я приехал только для того, чтобы немного поболтать с Эрлом. Не рассматривайте мое появление как визит. Я не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством.

— Глупости! Садитесь за стол, я налью вам стакан отличного лимонада. А потом вы непременно поужинаете с нами.

— Нет, мэм, об этом не может быть и речи. Я заканчиваю подготовку к деловой поездке в Новый Орлеан. Завтра рано утром мне нужно ехать в Мемфис, чтобы успеть на поезд.

— Знаете, мистер Сэм, Эрл нередко так задерживается на работе, что возвращается домой совсем поздно.

— Знаю. Какая досада, что после всех передряг, через которые ему пришлось пройти, он не может вести более спокойную жизнь.

Джун ничего не ответила, но ее лицо как-то сразу напряглось. Помолчав, она сказала:

— Боюсь, у Эрла другое на уме. По-моему, у него не выходит из головы Корея. Я опасаюсь, как бы ему не втемяшилось отправиться на новую войну. Он ведь уже достаточно повоевал на своем веку. Но мне знакомо это его настроение. У него это в натуре: идти туда, где стреляют. Вроде бы для того, чтобы чем-то помочь, но, возможно, из каких-то более темных побуждений.

— Согласен, Джуни. Эрл — человек, рожденный для того, чтобы воевать. И все же я думаю, что за этой войной он будет наблюдать, сидя на крыльце своего дома. Его раны до сих пор не зажили до конца, да и вряд ли он захочет расстаться с вами и мальчиком.

— О, мистер Сэм, вы так складно говорите. Но я не верю ни одному вашему слову — никогда не верила и не буду верить впредь. — Джун рассмеялась, и ее лицо снова просветлело. — Ладно, если хотите, сидите здесь. Эрл вернется скоро, а может быть, и нет, — как сочтет нужным. А я все равно принесу вам лимонад, и не отказывайтесь.

Сэм сел на крыльце и стал смотреть, как вокруг сгущаются сумерки. Он готов был просидеть всю ночь напролет в ожидании Эрла, но в этот вечер Эрл решил вернуться домой пораньше, и уже через несколько минут Сэм увидел на дороге черно-белую машину дорожной полиции штата Арканзас, поднимавшую стену пыли. Эрл вот уже четыре года собирался заасфальтировать дорогу или хотя бы засыпать ее щебнем, но все никак не мог найти для этого средства. Сэм не раз предлагал ему одолжить деньги, но Эрл, разумеется, упрямо отказывался, не желая связывать себя долгами и уж тем более оставлять их своим наследникам, если его собственный пессимистический взгляд на жизнь сбудется и он встретит смерть от пули на каком-нибудь грязном поле.

Эрл вышел из машины, улыбаясь, ибо он уже издалека заприметил Сэма. Во всем мире Эрл любил только свою семью, Корпус морской пехоты Соединенных Штатов и Сэма Винсента.

— Ну, мистер Сэм, почему вы не предупредили меня о своем приезде? Джуни, принеси нашему гостю что-нибудь покрепче лимонада и поставь на стол еще один прибор.

Эрл поднялся на крыльцо. Это был высокий мужчина, больше шести футов ростом, до сих пор не расставшийся до конца с загаром, полученным под тихоокеанским солнцем, отчего его принимали за индейца. Его неторопливый, рокочущий голос был известен всему округу, а остриженные коротким ежиком волосы — Эрл снял широкополую шляпу — только начинали седеть. Ему было около сорока, и его тело было покрыто кружевным плетением шрамов и ран, наспех зашитых в полевых условиях. Эрла штопали столько раз, что живой плоти в нем было чуть ли не меньше, чем хирургических швов — летописи двух войн, оставленной на человеческом теле. У него были большие, мускулистые руки, накачанные работой в поле по выходным, а лицо по-прежнему сохраняло то самое странное спокойствие, которое воодушевляло боевых соратников Эрла и наводило ужас на преступников. В целом он производил впечатление человека, которому все по плечу. И это действительно было так.

— Он сказал, что не останется на ужин, — крикнула из дома Джун, — хотя, видит бог, я его уговаривала. Привяжи его к стулу, и можно будет начинать.

— Боб Ли очень расстроится, если старина Сэм не расскажет ему на ночь сказку, — заметил Эрл.

— Хорошо, Эрл, я останусь и прочитаю мальчику сказку. — Своим зычным голосом, привыкшим к судебным заседаниям, Сэм читал сказки лучше артистов с радио. — Мне бы очень хотелось, чтобы мой приезд был вызван исключительно желанием повидаться с другом. Но, увы, мне нужно обсудить с тобой одно дело.

— Господи, неужели у меня какие-то неприятности?

— Нет. Однако, возможно, у меня они будут.

Все поменялось местами. В определенном смысле Сэм стал Эрлу чем-то вроде отца, поскольку родной отец оказался для Эрла полным разочарованием, а ему было жизненно необходимо кому-то верить. И Эрл отвел эту роль Сэму, когда работал два года у него в прокуратуре, прежде чем полковнику Дженксу удалось переманить Эрла в дорожную полицию. Между двумя мужчинами установились прочные дружеские узы, и Сэм был единственным человеком, с которым Эрл, ни перед кем не раскрывавший душу, обсуждал большую войну на Тихом океане и маленькую войну в Хот-Спрингсе[4].

Мужчины уселись на крыльце. Джун принесла мужу стакан лимонада, а он, в свою очередь, отдал ей ремень с «кольтом» 357-го калибра в кобуре, наручниками и запасными обоймами, и Джун отнесла все в дом.

Эрл ослабил узел галстука и положил шляпу на пустой стул. Его высокие ковбойские сапоги покрывал слой пыли, но под пылью они были начищены до самых подошв.

— Ну хорошо, — сказал он. — Я внимательно слушаю.

Сэм вкратце рассказал о поручении отправиться в Фивы, штат Миссисипи, и об учтивом, обходительном коллеге-адвокате, который предложил эту работу, пообещав солидный гонорар.

— По-моему, тут все чисто, — заметил Эрл.

— Но ты ведь слышал об этой тюрьме в Фивах.

— От белых — никогда. Белые предпочитают притворяться, что такие места не существуют. Но от негров — да, иногда приходилось слышать.

— У нее страшная репутация.

— Вы правы. Однажды я остановил наркокурьера, который слишком быстро мчался по Семьдесят первому шоссе в Канзас-сити. Весь багажник его машины был набит травкой, которую любят курить негры. Так вот, этот парень до смерти испугался, что я отправлю его в Фивы. Я думал, он умрет от разрыва сердца. Ничего подобного я не видел. Мне потребовался целый час, чтобы привести его в чувство, а затем еще один час, чтобы втолковать бедолаге, что мы находимся не в Миссисипи, а в Арканзасе и я не смог бы отправить его в Фивы, даже если бы захотел. Вместо этого я отправил его в Такерскую колонию, которая тоже не покажется ему курортом. Но на суде он чуть ли не рыдал от счастья. Такер — это не Фивы, по крайней мере с точки зрения негров.

— Знаешь, они словно живут в другой вселенной, — задумчиво произнес Сэм. — Нам этого не понять. Негритянская вселенная населена духами, она более чувствительна к природе и ближе к земле. Они мыслят совсем по-другому. Порой совершенно невозможно понять, почему они поступают так, а не иначе. Негры — это мы миллион лет назад.

— Возможно, вы правы, — согласился Эрл, — Хотя те, которых я видел на Тараве[5], истекали кровью и умирали в точности так же, как белые.

— Вот поэтому меня и не покидает беспокойство, — признался Сэм. — Я тут на днях съездил в Форт-Смит и прочитал все, что только смог найти об этом месте. Похоже, там происходит что-то такое, отчего мне стало не по себе.

— Что может напугать Сэма Винсента?

— Видишь ли, согласно данным статистического центра Соединенных Штатов, пять лет назад в Фивах, штат Миссисипи, имелись лесопилка, прачечная, продовольственный магазин, бакалейная лавка, кинотеатр, два ресторана, два гриль-бара, врач, зубной техник, мэр, шериф и ветеринар.

— Ну и?..

— Сейчас ничего этого нет. Все эти люди закрыли свои заведения и уехали.

— По всему Югу негры постоянно переезжают с места на место. Миссисипи — это хлопчатник, а хлопчатник уже давно не король сельскохозяйственных культур. Негры уезжают через Центральный вокзал штата Иллинойс на Север, к хорошо оплачиваемой работе и счастливой жизни.

— Знаю, я и сам сперва подумал то же самое. Поэтому я взял наугад пять маленьких городов, разбросанных по всему штату Миссисипи. Но хотя во всех пяти произошло определенное сокращение числа предприятий и значительно уменьшилось население, города продолжают жить полноценной жизнью. Так что это действительно кажется странным.

Эрл ничего не сказал.

Сэм продолжил:

— Потом непонятно, что там с этой дорогой. В течение многих лет в Фивы вело шоссе, и оно также поддерживало деловую жизнь города. Заправочные станции, столовые, закусочные и все такое. Но некоторое время назад дорогу размыло, и городок вместе с окружающими болотами и сосновыми лесами оказался наглухо отрезан от цивилизации — ну, по крайней мере, в том виде, в каком она существует в Миссисипи. Можно было бы предположить, что власти города поспешат восстановить шоссе, ибо оно, особенно на бедном сельскохозяйственном Юге, является единственной дорогой к возрождению. Однако по прошествии стольких лет шоссе так и остается размытым, и, насколько мне удалось выяснить, никто даже не предпринимал попыток его восстановить. Единственный способ попасть в Фивы — это долгое путешествие вверх по мутной реке. Но и речное сообщение не является регулярным. Тюрьма раз в неделю отправляет вниз по реке судно, чтобы получить припасы и забрать новых осужденных, но сам город Фивы остается словно закупоренным. Туда нелегко попасть, оттуда нелегко выбраться, и всех, похоже, это устраивает. Разве это не странно?

— Знаете, сэр, — сказал Эрл, — возможно, без шоссе город просто умирает, вот почему жизнь там постепенно угасает.

— Подобное объяснение возможно. Вот только упадок Фив начался за три года до этого. Складывается впечатление, что шоссе — это последняя ленточка на упаковке.

— Гм, — задумчиво произнес Эрл. — Если вас это так тревожит, быть может, вам лучше не ездить туда.

— Понимаешь, я уже не могу отказаться. Я принял задаток и тем самым взял на себя профессиональные обязательства, от которых не могу уклониться.

— Вы не хотите, чтобы я отправился вместе с вами на тот случай, если там вас ждут неприятные сюрпризы?

— Нет-нет, Эрл, ни в коем случае. Я просто хочу, чтобы ты был в курсе. В этом пакете все, что мне известно по этому делу и что мне удалось разыскать, мой предполагаемый маршрут и так далее. Завтра в десять сорок пять утра я уезжаю на поезде из Мемфиса и к пяти уже буду в Новом Орлеане. Переночую в гостинице, а на следующее утро найму такси до Паскагулы. Там я найду лодочника и послезавтра к вечеру доберусь до Фив. Если я смогу найти телефон, то буду ежедневно звонить тебе или своей жене. Если не смогу — что ж, я просто завершу свое дело и возвращусь домой.

— Хорошо. Тогда давайте условимся относительно даты. Если к этому времени вы не вернетесь, тогда уже я начну выяснять, в чем там дело.

— Благодарю тебя, Эрл. Огромное спасибо. Ты понял, к чему я клонил.

— Мистер Сэм, можете положиться на меня.

— Эрл, если ты сказал слово, можно считать, что дело уже сделано.

— Я бы на вашем месте захватил с собой оружие. Но только не охотничье ружье, а пистолет. Насколько мне известно, у вас сохранился армейский сорок пятого калибра?

— Нет, Эрл. Я предпочитаю действовать силой ума, а не оружия. Я адвокат. Оружие мне только помешает. Мои путеводные нити — логика, справедливость, гуманность и, главное, закон.

— Мистер Сэм, там, куда вы отправляетесь, подобные понятия, может статься, всего лишь пустые слова. Скажу честно: если бы мне предстояло ехать туда, я обязательно захватил бы с собой оружие.

— Эрл, ты поступай по-своему, а я буду поступать по-своему. И не будем больше об этом. А сейчас давай почитаем сказку Бобу Ли.

— Уверен, он будет рад. Больше всего ему нравятся страшные.

— Книга братьев Гримм еще цела?

— Его любимая.

— Что ж, там есть две-три мрачные истории.

— Значит, сегодня будет мрачная сказка.

Глава 3

Хотя Сэм любил Новый Орлеан, его пребывание в городе было по-профессиональному скромным. Отказавшись от всех соблазнов, он снял номер в гостинице, поужинал в столовой и лег спать пораньше, предварительно тщательно составив перечень всех расходов, чтобы впоследствии отчитаться перед своим клиентом. На следующее утро Сэм нанял машину с водителем и начал долгий путь по федеральному шоссе номер 90, извивающемуся вдоль побережья.

Луизиана быстро осталась позади, и начался Миссисипи. Поездка, по крайней мере вначале, оказалась очень приятной. Водитель по имени Эдди молчал, а в большом «кадиллаке» было уютно.

— Это модель тысяча девятьсот сорокового года, — объяснил Эдди. — Самая последняя и самая лучшая.

И это были все слова, которые он произнес в дороге.

Сэм снял и аккуратно свернул пиджак, закатал рукава рубашки и положил соломенную шляпу на сиденье рядом с собой, подставляя лицо освежающему ветерку, который врывался в открытое окно большого черного автомобиля. Разумеется, галстук он даже не ослабил; в конце концов, всему есть свои пределы. Но он достал любимую трубку, раскурил ее и стал просто смотреть в окно. Справа от дороги голубые волны залива ласково набегали на белый песок. Машина проносилась мимо маленьких красивых городков, похожих друг на друга и в то же время неповторимых, быстро осваивающих курортный бизнес, который только начинал разворачиваться в здешних местах. Чистые, залитые солнцем города Галфпорт и Билокси полностью переключились на обслуживание туристов. На бесконечных пляжах загорали парочки, красивые и не очень. Ветерок с моря трепал пляжные зонтики, а в домах вдоль шоссе сдавались комнаты, причем нередко «с бесплатным телевизором», как гордо сообщалось на табличках.

Но за Билокси все переменилось. Сюда уже никто не приезжал ради солнца и песка, и пляжи оставались нерасчищенными. Манго, папоротники, низкорослые сосны и прочая растительность, чьей единственной отличительной чертой был сочный зеленый цвет, спускались к узкой полоске шоссе, идущей вдоль самой воды — которая, как показалось Сэму (быть может, это была лишь игра воображения), сменила оттенок с беззаботно-голубого на грязно-бурый. В воде висел осадок, придававший реке вид огромной сточной канавы. Это впечатление подкреплялось висящим в воздухе резким химическим запахом.

Паскагула, как выяснилось, была достаточно крупным промышленным центром. Здесь господствовали целлюлозно-бумажные комбинаты; на втором месте шли судостроительные верфи. В прошлом город бился изо всех сил, развивая производство, однако сейчас наступили трудные времена. Бумажная промышленность переживала спад, а строительство кораблей прекратилось с окончанием войны. Теперь Паскагула представляла собой печальное зрелище; бум военных лет закончился, но все успели почувствовать вкус к большим, легким деньгам.

И опять-таки, быть может, у Сэма просто разыгралось воображение, однако ему повсюду виделись отчаяние и обреченность. Улицы оставались пустынными; никто не подкрашивал облупившиеся вывески; торговля замерла. Немилосердно пекло испепеляющее солнце, и от зловония бумажных комбинатов болела голова.

— Сэр, вам нужно какое-то конкретное место? — спросил Эдди. — Или вас отвезти в гостиницу?

Сэм взглянул на часы. Времени было всего одиннадцать часов утра. Да, он с удовольствием отправился бы в гостиницу, сытно пообедал бы в комнате с мощным вентилятором или, быть может, даже с кондиционером, а потом соснул часок-другой. Однако Сэм решительно прогнал подобные мысли. У него был жесткий подход ко всему, но в первую очередь к долгу и ответственности.

— Нет, Эдди, меня ждут дела. Ты... э... хорошо знаешь город?

— Не особенно, сэр. Я из Нового Орлеана. Не люблю бывать в этих жарких маленьких городках.

— Что ж, в таком случае, полагаю, нам лучше всего начать с муниципалитета или полицейского участка. Перед тем как двинуться дальше, мне бы хотелось переговорить с официальными властями.

— Да, сэр. Думаю, тут я смогу вам помочь.

Эдди достаточно быстро отыскал то, что было нужно Сэму: на одной стороне улицы стояла городская ратуша, а напротив нее здание полицейского участка с припаркованными возле него мотоциклами и патрульными машинами.

Сэм решил первым делом обратиться в административные органы, оставив правоохранительные на потом. Он надел пиджак, затянул все, что можно было затянуть, поправил все, что можно было поправить, и водрузил на голову шляпу, как подобало его положению и достоинству. Эдди высадил его перед помпезной лестницей, ведущей к довольно убогой двери. Поднявшись по ступеням, Сэм прошел между изваяниями двух героев-конфедератов, взиравших на залив.

Войдя в вестибюль, он справился у клерка за столом, получил указания и пошел по коридору, разыскивая кабинет городского прокурора. Найти его оказалось нетрудно, и Сэм, шагнув в стеклянные двери с надписью «ТОЛЬКО ДЛЯ БЕЛЫХ», очутился в просторной приемной с кожаными креслами и иллюстрированными журналами на столике. В приоткрытую дверь с надписью «ТОЛЬКО ДЛЯ ЦВЕТНЫХ» была видна другая приемная, обставленная убогой мебелью и забитая несчастными неграми. Сэм повернулся к сидящей за письменным столом секретарше, белой женщине с аккуратно уложенными волосами, которая заправляла здесь всем по праву сурового лица и обилия косметики.

Он протянул свою визитную карточку.

— Да, сэр?

— Мэм, мне хотелось бы узнать, смогу ли я переговорить с мистером... — Сэм замялся, вспоминая фамилию на табличке, — с мистером Каррузерсом.

— По какому вопросу вы хотите с ним встретиться? — спросила секретарша, одарив его южной улыбкой, которая ровным счетом ничего не значила.

— Мэм, я сам долгое время работал прокурором и лишь недавно оставил свою должность вследствие недоразумения на выборах. Мне хотелось бы переговорить со своим коллегой.

— Вы отсюда, из Миссисипи?

— Нет, мэм. Я приехал к вам издалека. Западный Арканзас, округ Полк. Все это указано в карточке.

— Хорошо, я сейчас узнаю.

В конце концов к Сэму вышел не Каррузерс, а некий мистер Редфилд, заместитель городского прокурора. Подчеркнуто не обращая внимания на толпящихся в приемной чернокожих, он сердечно пожал Сэму руку и провел его в маленький уютный кабинет. Пока они шли, Сэм лихорадочно рылся в памяти и наконец понял, почему Редфилд согласился его принять: они встречались в 1941 году на каком-то съезде в Атлантик-сити, на котором собрались прокуроры провинциального Юга незадолго до начала войны.

— Рад видеть, что вы вернулись живым и здоровым, мистер Редфилд, — сказал Сэм.

— Увы, мне так и не дали возможность отправиться на войну, — ответил тот, открывая дверь в маленький уютный кабинет. — Все четыре года, пока вы, ребята, развлекались, я проторчал здесь, разбираясь с теми, кто уклонялся от призыва. Где вы встретили победу? В Европе, не так ли?

— Да. Я служил в артиллерии.

— Получили какие-нибудь награды?

— Да нет, я просто делал свое дело. Рад, что возвратился домой целым и невредимым.

Достав из шкафчика бутылку бурбона, Редфилд налил себе и гостю. Бурбон оказался замечательным. Редфилд и Сэм уселись в кресла и принялись болтать о том давно минувшем съезде, обсуждая его участников, вспоминая, кто умер, кто развелся, кто ушел на пенсию, кто разбогател, кто стал бедным. После этого Редфилд аккуратно перешел на местные политические новости и сплетни, поговорил о своих шансах получить хорошую должность на следующих выборах, мол, не лучше ли подождать 1956 года, и обсудил местные условия, признавшись со смехом, что спасти положение дел может лишь приход на Юг какой-нибудь похоронной компании с Севера, которая занимается производством водонепроницаемых гробов и сможет дать работу оставшимся без дела судовым плотникам. А пока что вся надежда на то, что правительство потеряет у берегов Кореи так много эсминцев, что придется строить новые. На самом деле Сэму все это было совершенно безразлично, но именно так делаются дела на Юге. Наконец после десятисекундной паузы вторая порция бурбона возвестила о том, что время пришло, и Сэм изложил свое дело.

Он рассказал все, в заключение поделившись своим беспокойством относительно предстоящей поездки.

— Ну, — сказал Редфилд, — если честно, я мало что могу сообщить о Фивах. Это вверх по реке, и между нами еще два округа. По пути ничего, кроме заболоченных проток, диких негров и индейцев-чокто, охотящихся на аллигаторов и зубаток, а потом начинаются густые сосновые заросли, совершенно непроходимые. По крайней мере, для белого человека.

— Понимаю.

— Не представляю, зачем кому бы то ни было отправляться туда по своей воле.

— Видите ли, Редфилд, на самом деле я не хочу туда ехать. Но я взялся за это дело. Я надеялся, что вы напишете мне рекомендательное письмо или сообщите мне фамилию коллеги, на чье доброе отношение я смогу рассчитывать.

— В большинстве округов этот подход был бы идеален, и мы именно так бы и поступили. Но Фивы — сейчас в Фивах это не пройдет. Там тюрьма, и в этом все дело. Вам надо было бы заручиться поддержкой управления исправительных учреждений штата, но, насколько мне известно, эти ребята очень ревниво охраняют свою территорию. Они не любят чужаков, особенно чужаков с Севера...

— Разве Арканзас — это Север?

— Поймите меня правильно, сэр, я вовсе не говорю, что разделяю подобное мнение, но именно так рассуждают эти люди. Я лишь хочу, чтобы вы правильно представляли себе ситуацию. Они там крепко держатся друг за друга. У них на руках полно цветных, из которых кто-то курит травку, кто-то беспробудно пьет, кто-то наслушался агитации коммунистов с Севера и плюс ко всему этому врожденная склонность негров к анархии и беспорядкам, постоянно выливающаяся в драки, которые они устраивают просто от безделья. Так что у белых и своих забот хватает, понимаете? Я бы не стал туда соваться.

— Ясно.

— Простите меня за то, что я лезу со своими советами, но я бы на вашем месте просто развернулся и отправился обратно на Север. Да, сэр. А потом написал бы этому типу из Чикаго, что все в порядке, беспокоиться нечего, свидетельство о смерти уже в пути. Насколько я понимаю, речь идет об официальном утверждении прав на наследство? После чего я бы обо всем забыл. Конечно, через какое-то время тип из Чикаго начнет засыпать вас гневными письмами, но, черт возьми, он ведь янки, а янки только и умеют, что беситься по каждому пустяку.

— Так, Редфилд, слушайте вот что: пойти на это я не могу. Я взял деньги и должен выполнить работу.

— О, успокойтесь, Винсент. Не вы первый получите задаток, напишете письмо и обо всем забудете. Просто лично я держался бы от Фив подальше. Там царят свои порядки, и люди там не любят, когда посторонние суют нос в их дела. Я готов написать вам рекомендательное письмо, но вот только для кого?

— Кому, — поправил его Сэм.

— Для кого, кому — какая разница. В этих Фивах, выше по течению мутной, черной реки, писать рекомендательное письмо просто некому. Там не с кем рассиживать под вентилятором и вести милые беседы, потягивая ржаное виски. Там люди сидят на огромной пороховой бочке, черт побери, вот где они сидят. На черномазой пороховой бочке. Им постоянно приходится заботиться о том, чтобы она не взорвалась, и, на мой взгляд, это настоящий героизм.

— Редфилд, мне довелось побывать в разных тюрьмах, как для белых, так и для негров. Про тех, кто там работает, можно говорить разное, но слово «героизм» применительно к ним я бы употребил в самую последнюю очередь. Лично я остановился бы на чем-нибудь вроде «вынужденной необходимости».

— Знаете, у вас, на интеллигентном и культурном Севере, все ясно и понятно и на любой вопрос найдется ответ. А здесь у нас, где никогда не бывает снега и все меняется медленно, за исключением тех случаев, когда все меняется стремительно и с кровью, дела обстоят гораздо запутаннее. Здесь порой становится очень горячо. Вот почему у нас есть Фивы. Ниггеры должны знать, что на свете есть Фивы, и как только они начинают слишком задирать нос, именно в Фивы их и отправляют. Так что Фивы в каком-то смысле важнее Джэксона, Билокси, Оксфорда или Паскагулы. Без Фив не было бы ни Джэксона, ни Билокси, ни Оксфорда, ни Паскагулы. Без Фив штат Миссисипи превратился бы в Конго, а Америка стала бы Африкой. Только Фивы не дают пару вырваться наружу. Мне бы очень не хотелось, чтобы вы морщили нос, увидев, как охранник пинает ногой одного из ниггеров. Ваши переживания никому не нужны. Говорю вам как белый белому: держитесь подальше от Фив. Вам там делать нечего, вы меня слышите?

— Что ж, Редфилд, сожалею, что вы видите все в таком свете. Вижу, вы человек твердых убеждений, но то же самое можно сказать и про меня. Мне необходимо выполнить порученное дело, и этим все сказано. Я адвокат. Я взял себе клиента, и я выполню свою работу, да поможет мне Бог. И меня не остановят никакие Фивы.

С этими словами Сэм встал и, даже не оглянувшись, вышел из кабинета.

* * *

Некоторое время они ехали молча. Эдди почувствовал, что у Сэма испортилось настроение.

— Сэр, какие будут указания? Я готов отвезти вас куда угодно.

— Полагаю, нам нужно найти набережную, портовый район или что-нибудь в таком духе. Мне необходимо нанять лодку, и, видимо, я должен буду заниматься этим сам.

— Да, сэр. Я попробую отыскать то, что вам нужно. Можете не беспокоиться.

Как оказалось, весь водный транспорт самой Паскагулы был ориентирован на глубоководный залив; Сэму же был нужен маленький город-спутник Мосс-Пойнт, расположенный в нескольких милях вверх по течению, откуда легкие лодки уходили на север, в заболоченные протоки.

Наконец после многочисленных остановок и расспросов Эдди удалось отыскать старый причал. У самой воды стояла покосившаяся лачуга. На волнах качались, натыкаясь друг на друга, привязанные к пристани лодки, ни одна из которых не произвела на Сэма приятного впечатления. Сам он плыл в Англию на океанском лайнере «Куин Элизабет», а Ла-Манш пересекал на десантном судне в день высадки союзных войск в Нормандии. Даже когда судно, подойдя к берегу, куда Сэму предстояло высадиться со своей батареей из шести 105-миллиметровых гаубиц, попало под огонь, Сэм чувствовал себя более уютно, чем при виде этой деревянной флотилии, гниющей под солнцем.

Все рыбацкие посудины были похожи одна на другую: двигатель на корме, низкая рубка на носу, удобства минимальные или отсутствуют вообще.

Вывеска извещала: «РЫБНАЯ ЛОВЛЯ».

Именно этим ремеслом и веяло от всего этого места: повсюду мотки лески, развешанные для просушки сети, песок усыпан вскрытыми панцирями крабов и рыбьими скелетами. Низко в небе кружило несколько чаек, высматривающих, где бы урвать кусок свежей рыбы или хлеба, но остальные птицы сидели на парапете пристани, неподвижные, словно стервятники.

Войдя в лачугу, Сэм застал внутри старого моряка с выцветшими глазами и лицом, похожим на сморщенный чернослив.

— Добрый день, — поздоровался Сэм.

Ответом ему был лишь тупой взгляд.

— Я бы хотел нанять лодку, — помолчав, продолжил Сэм.

— Вы одеты не для рыбалки.

— Я и не собираюсь ловить рыбу.

— Просто хотите покататься? Полюбоваться здешними местами?

— Нет, сэр. Я хочу подняться вверх по реке до города, который называется Фивы.

— Фивы. Туда не ходит никто, кроме тюремного судна раз в неделю.

— Оно возьмет меня на борт? Я могу заплатить.

— Маловероятно. Тамошние ребята относятся к чужакам холодно. У них там все очень строго. А что у вас за дело в Фивах?

— Это конфиденциально.

— Не хотите говорить, да?

— Слушайте, я никому ничего не должен отвечать, правильно? Просто помогите мне найти лодку, которая отвезет меня вверх по реке. Это ведь ваша работа, так? Вы здесь хозяин? Вижу, у вас в Миссисипи принято вместо дела валяться на солнцепеке.

— Ого, вы уже начинаете ругаться, да? Судя по вашему говору, вы нездешний. Так вот, сэр, я могу предложить вам лодку и человека, чтобы подняться в протоки за большой зубаткой или окунем; я знаю людей, которые выведут вас далеко в залив, где резвятся пеламиды, и, может быть, вы подцепите одну из них на крючок и потом с гордостью повесите на стене своего дома. Быть может, вы просто хотите полежать на солнцепеке, потягивая ледяной коктейль и наслаждаясь тем, как солнце делает ваше бледное лицо чуть темнее. Но здесь никто не согласится вести вас протоками до реки Яксахатчи, а затем вверх по течению до Фив. Там нет никого, кроме черномазых ниггеров, которые сожрут вам печень, даже не отделив ее от селезенки, и при этом будут улыбаться и учтиво величать вас «сэром». А уж если хотя бы один черномазый вас куснет, до захода солнца вы будете трупом — это так же точно, как то, что у нас зимой не бывает снега.

— Я хорошо заплачу.

— Ни один здешний лодочник не повезет вас в Фивы, сэр. Даже не надейтесь.

— Проклятие, в этом чертовом городе никто не занимается тем, чем должен. Откуда в вас такое упрямство? Оно у вас врожденное или вас этому учат? Почему повсюду в Миссисипи я встречаю такую тупость?

— Сэр, я не потерплю, чтобы название нашего штата склоняли на все лады.

Вопреки своим убеждениям Сэм едва не взорвался, но старый хрыч упрямо таращился на него, уверенный в своей правоте, и Сэм в конце концов решил, что, накричав на беззубого старикашку, он не добьется ровным счетом ничего — даже простого удовольствия увидеть смущение старого дурака.

Молча развернувшись, Сэм направился назад к машине.

— Неудача, сэр?

— Абсолютная. Похоже, уроженцы Миссисипи — люди другой породы.

— Это точно. Должно быть, все дело в болотной воде, которую они пьют, и в кукурузном виски. От этого они становятся упрямыми и тупыми.

— Ладно, Эдди, поезжай вперед. Держись берега протоки. Быть может, я что-нибудь увижу.

Сверкающий хромом «кадиллак» медленно покатился мимо ютящихся вдоль берега реки лачуг, мимо остовов сгнивших лодок, качающихся в воде у подточенных непогодой причалов. В небе кружили и кувыркались чайки, немилосердно пекло раскаленное солнце. Сэм вскоре забыл о том, что находится в Америке. Казалось, он очутился в какой-то чужой стране, особенно когда цвет кожи всех встречных стал черным. Грязные, оборванные ребятишки бежали рядом с большим, медленно ползущим автомобилем, выпрашивая деньги. Сэм знал, что если даст им хотя бы один цент, они не отстанут от него до тех пор, пока он не отдаст им все, поэтому держал свой кошелек закрытым.

Затем кончились даже негры, и они с Эдди остались совсем одни. Растрескавшийся асфальт уступил место укатанной колее, река скрылась за тростниковыми зарослями, и все предприятие стало казаться бесполезным.

Эдди первым увидел дорогу.

— Готов поспорить, там кто-то живет, — сказал он. — Точно, кто-то живет.

— В таком случае сворачивай. Возможно, у этого человека есть лодка.

В конце концов дорога действительно привела к убогому домишке, кое-как слепленному из выброшенных или выловленных из реки материалов. Крыша крыта рваным рубероидом, повсюду старые покрышки. На кирпичах стоял без колес остов седана «нэшвилл» образца тридцатых годов. Все вокруг было, словно щебнем, усыпано сотнями тысяч ракушек. В целом здесь царили нищета и грязь, однако в нескольких футах от берега на бурой воде покачивалась лодка.

— Добрый день! — окликнул Сэм. — Есть здесь кто живой?

Через какое-то время из домика выглянула старуха. Окинув взглядом мужчину в костюме, сидящего в большом черном «кадиллаке», она исторгла из легких комок липкой слизи и выплюнула его из беззубого рта через растянутые в гротескной гримасе зубы. Пролетев подобно снаряду из 105-миллиметровой гаубицы Сэма, плевок оставил маленькую воронку на пыльной земле, усыпанной ракушками.

— Что вам нужно? — проворчала старуха.

В ее голосе чувствовался французский акцент, точнее, креольская разновидность французского акцента.

— Я хочу поговорить с лодочником.

— Вы ошиблись адресом, мистер. Кто направил вас сюда?

— Мадам, уверяю вас, никто меня сюда не направлял. Я вижу лодку. Следовательно, здесь должен быть лодочник. Если вы ничего не имеете против, я хотел бы с ним поговорить.

— Вы из налоговой?

— Разумеется, нет.

— По-о-лиция? Вы из по-о-лиции?

— Нет, мадам. Я не из ФБР и вообще не представляю государственную власть в любых ее проявлениях.

— Ждите здесь.

Дверь захлопнулась.

— Ну, это хоть что-то, — заметил Сэм, обращаясь к Эдди. — Первое впечатление не слишком благоприятное, но как знать?

Прошло несколько минут. В доме послышался шум, и наконец из него вышел старик. Бронзовый от загара, он был в холщовых штанах и старой, рваной, болтающейся на плечах нижней рубашке. На ногах у него были туфли без шнурков, много лет назад предназначавшиеся для игры в теннис. Между верхом и оторванной подошвой одной туфли торчали босые пальцы ноги. Плечи старика украшала грубая татуировка. Всклокоченные седые волосы торчали в разные стороны, а во рту уцелели почти все зубы. Лицо было покрыто густой сетью морщин и складок, оставленных долгими годами пребывания на ярком солнце.

— Что вам нужно? — оскалившись, спросил старик.

— Лодочник. Вы лодочник?

— Нет, я не лодочник. Так что разворачивайтесь и уезжайте отсюда. Здесь нет никаких лодочников.

— А мне кажется, что вы лодочник.

— Ха. Что вам нужно?

— Лазарь, — окликнула его из дома старуха, — поговори с этим господином, ты меня слышишь? У него есть деньги.

Прищурившись, старик оглядел Сэма с ног до головы.

— Мне нужно подняться вверх по реке. По протокам, вверх по Паскагуле, затем по Яксахатчи. В сосновые заросли. До города, который называется Фивы.

— Ха! Сэр, в Фивы никто не ездит. Там нет никого, кроме ниггеров и собак. О-хо-хо, если вы не попадете к ниггерам, от собак вам не убежать. Собаки живо с вами расправятся. Собаки начнут, ниггеры подчистят до конца.

— Насколько мне известно, это город, в котором живут негры, а рядом находится тюрьма. У меня есть дело в Фивах. Я хочу нанять лодку.

— Вы уже везде побывали. Никто не согласился. Поэтому вы в конце концов пришли к старому Лазарю?

— Где я уже был — не имеет никакого значения. Мне нужно, чтобы вы отвезли меня вверх по течению, подождали там час или день, после чего вернули назад, только и всего. За это я готов заплатить столько, сколько вы берете по обычным расценкам, и даже немного больше.

— Миллион долларов. Вы заплатите старому Лазарю миллион долларов?

— Разумеется, нет. Сколько вы обычно получаете за день? Я заплачу вдвое больше.

— Сэр, — шепнул Сэму Эдди, — я бы сначала предложил ему какую-то сумму, а потом поторговался, исходя из нее.

Но Лазарь, опередив его, быстро сказал:

— Проводником в болотах я получаю сто долларов в день.

— Сомневаюсь, чтобы он за всю свою жизнь видел сто долларов, — пробормотал Эдди.

— В таком случае двести долларов. Двести долларов за дорогу туда и обратно.

— Четыреста. Две сотни туда, две сотни обратно. Дорога опасная. Сами понимаете, можно заблудиться в протоках, попасть в зубы аллигатору. Да, сэр, это не шутка. Четыреста.

— Вам не заработать сто долларов и за целый месяц. Соглашайтесь на две сотни, иначе я найду другую лодку.

— Ну хорошо, двести. Двести. Деньги сейчас, и вы возвращаетесь завтра вечером.

— Сейчас я заплачу вам пятьдесят и никуда отсюда не уйду, мы отправимся в путь прямо сейчас. Немедленно.

— Нет, сэр. Дорога предстоит дальняя. Целые сутки, может быть, еще с половиной. Лазарю нужно подготовить лодку.

— Я никуда отсюда не уйду, — решительно заявил Сэм. — Раз уж я здесь, я остаюсь. И это мое последнее слово, сэр.

— О, сумасшедший с Севера. Сумасшедший северянин. Сэр, вы из Нью-Йорка или Бостона?

Сэм в который раз поразился невежеству местных жителей.

Глава 4

Вскоре их поглотило болото, испещренное сетью проток. Если какая-то из них и была главным руслом, Сэм этого не мог определить. Между островками со скрюченными чахлыми деревцами, увитыми плющом, и кочками, поросшими колючим кустарником, извивались десятки рукавов. Хотя до заката было еще далеко, всякое напоминание о солнечном дне скоро исчезло.

Лазарь медленно вел лодку по этому мокрому лабиринту, неуверенно сворачивая в протоки. Двигатель чихал на малых оборотах, пугая Сэма каждый раз, когда пропускал такт или задерживался перед новым вдохом.

— Вы дорогу знаете? — не удержавшись, спросил он.

— Как свои пять пальцев, мистер, — ответил старик, быстро промокший насквозь от пота.

На голову Лазарь водрузил выцветшую голубую кепку, на которой, вероятно, когда-то была эмблема бейсбольной команды, давным-давно стершаяся.

— Я думал, нам предстоит плыть по реке. А это настоящее болото.

— О, впереди она станет попрямее, сами увидите. Лучше расслабьтесь, сэр. В болоте от спешки добра не жди. Если поторопишься, можешь считать себя покойником, это точно. Но все обойдется. Скорее всего, змея вас не ужалит и аллигатор руку не откусит. Правда, наперед загадывать нельзя.

Его старое, сморщенное лицо озарилось весельем, и Сэм понял, что это была шутка. Похоже, сумасшедший старик был не прочь сострить.

— Будем надеяться, эти проходимцы чокто сейчас ходят трезвые, — продолжал старик Лазарь, перекрывая шум мотора. — Когда они напиваются, их одолевает голод и они закусывают белыми. Меня не тронут, я жесткий и жилистый, словно старая курица, которая всю жизнь питалась одними жучками и червячками. Но вот вы, мистер, — думаю, этим краснокожим дикарям вы очень понравитесь.

— Во всем Миссисипи не хватит соли, чтобы смягчить мой вкус, — возразил Сэм. — Прожевать-то меня прожуют, но вот проглотить не смогут. Поперхнутся.

Его мучил не только горячий, спертый воздух, которым было трудно дышать. Несмотря на то что до заката было еще далеко, под низко нависшим плотным пологом сплошной растительности царил зловещий полумрак. Листья и ветви переплетались, обвивали друг друга, изобретая новые формы. Одни странные виды растений произрастали на других: настоящее буйство разнообразной жизни, бесчувственной, непознаваемой.

Непроницаемый зеленый занавес приводил к образованию парникового эффекта; здесь было жарко даже по меркам жаркого Миссисипи, и Сэм в своем костюме мгновенно вспотел. Долой пиджак, рукава засучить выше локтей. Но шляпу Сэм оставил, так как ее поля ловили пот, выступающий на лбу, и не давали ему заливать глаза. И разумеется, галстук по-прежнему туго стягивал ворот рубашки. В некоторых вопросах на уступки нельзя было идти даже из-за джунглей.

Сэм устроился на корме лодки, кое-как усевшись на мотки канатов спиной к борту. Ни о каком удобстве не могло быть и речи. На дне лодки плескался слой обильно приправленной бензином воды толщиной в два-три пальца, испускающей тошнотворные испарения. У Сэма перед глазами все двоилось, а может быть, дело было в невыносимой головной боли.

— Не вешайте нос, — постарался приободрить его старый Лазарь. — У нас есть еще часов пять до того, как стемнеет по-настоящему. Тогда мы встанем в одной знакомой бухточке. Вы сможете поспать на сухой земле, Лазарь будет спать в лодке.

— Нет, спасибо, я тоже посплю в лодке, — возразил Сэм.

Он представил себе, что остался один в этом проклятом месте. Одиночество, неминуемая смерть. Только не это.

Время от времени старик прикладывался к бутылке с какой-то жидкостью. Раза два он предложил выпить и Сэму, но тот учтиво отказывался, пока наконец его не одолело любопытство.

Ухх! Это оказалось какое-то адское французское пойло, абсент или как там оно еще называется, обжигающее, словно пламя, и терпкое, как соль. Огненная жидкость проложила себе дорогу до самого желудка, и Сэм содрогнулся.

— Ха! Кусается, да? — воскликнул Лазарь.

Постепенно начало темнеть, и в конце концов продолжать движение стало невозможно. Лазарь отыскал небольшую бухточку, окруженную высокой травой и раскидистыми деревьями неизвестных видов, и направил лодку туда.

— Сейчас я сооружу что-нибудь перекусить.

Только сейчас Сэм почувствовал, как же он проголодался. Золотушный старик нырнул в кособокий люк, ведущий в закрытое навесом помещение на носу лодки, и загремел там мисками и котелками. Несколько минут спустя он появился оттуда с большими ломтями белого хлеба, куском сливочного масла, находящегося в некой переходной стадии между твердым телом и жидкостью, покоробившейся долькой сыра, на которой еще оставалась маслянистая вощеная корка, и ножом с вилкой.

— Благородного господина такая простая еда устроит, а?

— Мне приходилось есть кое-что и похуже, — ответил Сэм, вспоминая скудные сухие пайки в заснеженных Арденнах.

Морозы тогда стояли такие, что он боялся умереть от холода, а немцы, по слухам, были со всех сторон, и Сэму хотелось только одного: вернуться в милый сердцу родной Арканзас и снова служить закону. Вместо этого он затащил свои шесть 105-миллиметровых гаубиц на вершину невысокого холма, окопал их и стал ждать появления целей. Немецкая танковая часть, медленно проползавшая по серому снегу в сером тумане в миле от холма, сделала ему такое одолжение. Сэм со своими людьми в течение трех минут поливал танки прицельным, сосредоточенным огнем, оставив лишь дымящиеся остовы...

Сэм лег спать прямо в одежде, чувствуя убаюкивающее покачивание лодки на мелкой ряби и сырость в башмаках там, где воде удалось-таки просочиться сквозь кожу. Но вскоре его сморил крепкий, здоровый сон, ибо температура наконец опустилась и остывший воздух избавился от запахов гниения, наполнявших его в течение дня.

* * *

Сэм проснулся как раз к ритуалу утреннего кофе. Лазарь встал рано, сошел на берег и развел небольшой костер. Увидев, что Сэм открыл глаза, Лазарь вскипятил в котелке воду и снял его с огня. Зачерпнув старой алюминиевой ложкой кофе из мешочка, старик высыпал его в воду. Затем он достал банку из-под сахарной пудры, подцепил крышку, зачерпнул обжаренного и толченого корня цикория и стал рассыпать порошок по поверхности воды до тех пор, пока ему не показалось достаточно. Наконец, размешав черную взвесь, Лазарь дал осадку отстояться. От аромата кофе и костра в желудке у Сэма призывно забурчало.

Прошлепав по воде до лодки, старик протянул Сэму оловянную кружку своего напитка; горячий, терпкий и крепкий кофе показался Сэму необыкновенно вкусным. Да, недаром считается, что французы умеют готовить кофе.

Попытавшись сфокусировать взгляд, Сэм обнаружил, что туман, затянувший болото, вполне реален, а не порожден его сознанием. Щупальца ватной влаги лежали на воде, извивались между деревьями, лизали листья.

— Долго еще осталось?

— Совсем скоро мы выйдем в большую реку. Пойдем прямо по ней до тех пор, пока она не разделится, и свернем в ту часть, которая называется Яксахатчи. Она широкая, так что идти станет проще. Только не свалитесь за борт. Там глубоко, и течение местами очень сильное. Засасывает человека в глубину и выплевывает его назад уже без души, с посиневшим носом, скрюченными пальцами и выпавшими где-то по дороге вставными зубами.

— Сэр, у меня все зубы свои, вставных нет.

— Как бы там ни было, если свалитесь в реку, она заберет те, что есть. Сами увидите, какая она черная стерва, наша река. С ней шутить нельзя, она этого не любит.

— Я полностью вам доверяю, — сказал Сэм.

Устроившись на корме, он пережил несколько неприятных мгновений, когда старик не смог с первого раза завести мотор. Затем двигатель наконец фыркнул, закашлял, затрясся и потащил лодку прочь от берега.

Вскоре они проплыли в утреннем полумраке мимо затянутого предрассветной дымкой обезлюдевшего поселка. Полусгнившие дома заросли мхом.

— Что тут произошло?

— О, здешние жители пережили набеги индейцев, чуму и наводнение, но затем собаки, одичавшие собаки напали на детей. Загрызли насмерть троих, кажется, маленьких девочек. Набросились на них целой сворой и быстро прикончили. И тогда люди наконец не выдержали и ушли отсюда. Болото — очень плохое и жестокое место.

Сэм отвел взгляд, пытаясь отмахнуться от жутких видений. Девочки, собаки, крики, запах крови. Он тряхнул головой.

— Ха! Здесь вам не место для увеселительных прогулок, сэр. Это совсем не то, к чему вы привыкли, совсем не то. Даже близко не похоже.

Наконец болото начало ослаблять свою хватку. Чахлые, искривленные деревья, сплетенные лианы и папоротники, оставшиеся со времен динозавров, уступили место соснам с длинной хвоей, высокой траве и другой зеленой растительности, спускающейся к голым берегам. Река стала шире, глубже. Черная вода потекла быстрее.

Затем река разделилась на два рукава, один из которых повернул на восток, а другой — на запад. Ни тот ни другой не показались Сэму многообещающими: быстрые темные потоки, поверхность воды уже не гладкая, словно масло или стекло, а беспокойная, выдающая наличие в черных глубинах скрытых сильных течений, которые жаждут утащить человека навстречу смерти.

— Держитесь крепче, мистер, речка у нас норовистая, — крикнул старик, направляя старую, видавшую виды лодку в правый рукав и удерживая ее строго посредине.

Они стали медленно подниматься вверх, борясь с упорным течением, которое словно старалось заставить их повернуть обратно и попробовать счастья где-нибудь в другом месте. Сосновые заросли отрезали реку от всех признаков окружающей жизни, за исключением самих сосен, облитых темной, тягучей смолой. Это были скипидарные деревья, выпускавшие из себя свои жизненные соки. Погода оставалась отвратительной даже после того, как поднявшееся солнце спалило остатки тумана. Хотя сосны и напоминали Сэму северные равнины Висконсина или Миннесоты, это были другие сосны. Они как будто образовывали стены бесконечно длинного извивающегося коридора — пустоты, какой она является сумасшедшему; сверху немилосердно пекло солнце, а ветерок даже не смел шелохнуть своим дуновением застывший воздух.

Сэм взглянул на часы, чувствуя на коже щекочущее покусывание пота. Он даже подумал было о том, чтобы чуть ослабить галстук, — но нет, он воевал в Арденнах, не снимая галстука, так что этот поступок станет последним, который он совершит перед тем, как принять смерть.

Времени было уже одиннадцать часов утра.

— Далеко еще?

— Терпение, мистер. Нельзя торопить реку. Течение против нас, река не хочет, чтобы мы поднимались вверх. Радуйтесь, что под вами есть доски, которые защищают вашу задницу от того, что внизу.

Так и продолжалось это бесконечное путешествие, пока наконец совершенно непрошеными, словно во сне, на дальнем берегу не появились Фивы.

У Сэма мелькнула мысль: «Неужели я попал в Африку?»

Ибо его взору открылся поселок настолько убогий, настолько запущенный и жалкий, что он просто не имел права на существование в стране, которую Сэм знал как Америку. Даже самые бедные негритянские трущобы Арканзаса не производили такого жуткого впечатления. Фивы представляли собой сборище неряшливых лачуг, крытых раскалившимся на жарком солнце рубероидом, приземистых, вросших в землю складов, облепивших пристань, и немощеных улиц, настолько грязных, что они, наверное, не смогли бы выдержать даже телеги, не говоря уже про автомобиль. На отшибе, чуть выше по течению, стояли развалины того, что раньше, судя по всему, было лесопилкой: почти все стены обвалились, не осталось ничего, кроме сгнившего остова и застывшего водяного колеса.

Сэму показалось, что он совершил путешествие во времени и вернулся в прошлое.

— Смотреть тут нечего. Понятия не имею, зачем вы заставили меня тащиться сюда. Merde. Вы меня поняли? Merde, или, по-английски, дерьмо. Сплошное дерьмо. Ничего, кроме дерьма. Город дерьма. Кто может жить в таком месте?

Пока старик подводил лодку к пристани, Сэм, оглядываясь по сторонам, размышлял о том, что жители оставили город, так же как тот поселок, где одичавшие собаки загрызли маленьких девочек. Однако в то же время он ощущал на себе чьи-то настороженные взгляды.

Сэм предполагал, что лодки приплывают сюда крайне редко и каждая является событием. Следовательно, сейчас на него должны смотреть все обитатели города. И действительно, он чувствовал на себе их взгляды, но опять-таки не видел никаких признаков жизни. Лазарь подошел к берегу, направил лодку на пристань и заглушил мотор.

— Идите вперед, — приказал старик, и Сэм послушно подчинился.

Там, на качающемся носу, он отыскал моток веревки. Как только лодка скользнула бортом вдоль пристани, Сэм соскочил на берег, за веревку притянул лодку к причалу и крепко привязал ее к покосившейся свае, торчащей из воды. Обернувшись, он увидел, что старик таким же способом закрепляет корму.

Сэм подошел к нему.

— Не знаю, сколько это у меня займет. Ждите меня здесь. Держитесь подальше от баров, борделей и прочих рассадников соблазна, какие тут только имеются. У меня есть в городе одно дело; если оно затянется, я обязательно дам вам знать. Ни в коем случае не уплывайте отсюда без меня. Вы все поняли?

— О да, я буду ждать здесь вечно. Не буду ничего делать до тех пор, пока адвокат с севера не получит свои деньги.

— Передайте мне мой портфель.

Отыскав портфель, единственный девственно чистый предмет на борту лодки, Лазарь протянул его Сэму. Сэм расправил плечи, затянул галстук, одернул пиджак, разглаживая складки, убедился, что шляпа сидит на голове прямо, и отправился выполнять порученное задание.

* * *

Неужели этот городок населен одними детьми? Маленькие оборванные негритята следовали за Сэмом, держась позади лачуг. Он их не видел, но слышал топот босых ног по грязи. Несколько раз, увидев краем глаза какое-то движение, Сэм резко оборачивался, но негритята поспешно отступали назад. А когда он развернулся и пошел на них, они тотчас же разбежались в разные стороны.

В остальном город казался совершенно безжизненным. Никакой торговли, никакого движения по улицам. Витрины редких магазинов были заколочены. В основном Фивы состояли из лачуг, на взгляд Сэма таких же брошенных, как и склады вдоль пристани. Тем не менее у него снова возникло ощущение, что его разглядывают, пристально изучают. От этого у него по спине пробежал неприятный холодок.

Поднявшись на крутой берег, Сэм наконец наткнулся на взрослую женщину. У нее были большие глаза и морщинистое лицо. Она была завернута в пестрое одеяние, сшитое из разноцветных лоскутков; волосы были туго перетянуты платком, а во рту не осталось ни одного зуба. Сэм понял, что перед ним «матушка», видная фигура в негритянском сообществе. Хотя женщина не производила впечатления сумасшедшей, на Сэма она посмотрела лишь с угрюмой, тупой ненавистью.

— Мадам, прошу прощения, я ищу администрацию округа, мэрию, канцелярию шерифа — любую власть. Вы не могли бы мне помочь?

Женщина ответила на языке, который показался Сэму совершенной тарабарщиной. Неужели эта негритянка до сих пор говорит на своем африканском наречии? Неужели ее так и не американизировали?

— Мадам, извините, я ничего не понял. Вы не могли бы говорить чуть медленнее?

После долгих усилий Сэму наконец удалось разобрать в завываниях негритянки два-три английских слова, но к этому времени она, потеряв терпение от его тупости, решительным движением отстранила его и, туже затянув платок, двинулась дальше, полная достоинства.

Но затем она остановилась, обернулась и указала в переулок.

Свой жест она сопроводила какими-то звуками, которые Сэм расшифровал как «иди туда».

Он свернул в переулок, утопая в грязи. Тут и там при его приближении захлопывалась дверь, закрывалось окно, люди, которых он не успевал увидеть, поспешно уходили прочь. Сэм чувствовал себя прокаженным — нет, самой Смертью, с косой, в плаще с капюшоном, скрывающим лицо без носа и глаз, от которой разбегается все живое.

Наконец он дошел до того, что ему было нужно, — точнее, до того, что от этого осталось.

Здесь вовсю потрудился огонь. Остались стоять лишь покрытые копотью каменные стены, но деревянные балки обуглились и рухнули. На заросшем сорняками пустыре, который когда-то был центральной площадью, валялся битый кирпич. Ни одного оконного стекла не уцелело в сгоревшем здании, где когда-то размещался окружной суд. Выстроенное в горделивом южном стиле — с залами заседаний, кабинетами, тюрьмой и конюшнями, — оно было подчистую разграблено, и на него уже начали предъявлять свои права мох и другая растительность.

Значит, вот почему не существовало никакой «власти» округа Фивы, вот почему никто не отвечал на письма. Здание сгорело, а вместе с ним, похоже, окончательно и непоправимо надломилось то стремление к лучшему, которое строит цивилизацию из ничего.

Сэм задумался. И что делать дальше?

Неужели все кончено? После того как административное здание сгорело, все, кто мог, покинули город, и здесь остались только самые убогие и беспомощные. Вероятно, последние обитатели Фив находят средства к существованию за счет тюрьмы, расположенной примерно в миле выше по течению.

Сэм двинулся дальше, не целенаправленно, а скорее надеясь на то, что его озарит вдохновляющая идея. Пройдя немного, он увидел низкий, покосившийся сарай. Дверь была распахнута настежь, а над трубой вилась струйка дыма, тонкая и белая.

Прихлопнув муху, внезапно прожужжавшую возле лица, Сэм заглянул внутрь сарая и увидел нечто похожее на бар — точнее, грубую пародию на бар. В заведении почти никого не было, за исключением старика за стойкой и старика перед стойкой. На полках за спиной бармена вместо бутылок со всевозможными напитками стояли лишь разномастные грязные стаканы. Тускло освещенный зал украшали запыленные эмблемы сортов пива двадцатых годов, на стенах извивались давно погасшие неоновые трубки, в очертаниях которых с большим трудом можно было угадать названия торговых марок, давным-давно почивших в бозе.

— Послушайте, — обратился к старикам Сэм, — мне нужна помощь. Вы не сможете объяснить, куда мне идти?

— Здесь ходить некуда, сэр, — сказал бармен.

— Ну, это предоставьте решать мне самому. Вы можете направить меня к зданию, куда перебралась городская администрация? Должны же здесь быть какие-то власти. Регистрационная палата, налоговая инспекция. Полицейский участок, канцелярия шерифа. Этот город ведь является центром округа, разве не так?

— Был когда-то. Теперь здесь ничего не осталось. Ничем не можем вам помочь. Так что возвращайтесь скорее к своей лодке. Здесь вам нечего делать.

— Ну хоть помощники шерифа здесь обязательно должны быть.

— Если они захотят, то сами вас найдут, — включился в разговор второй старик. — Так что лучше молитесь, чтобы они не захотели вас найти.

— Да, кажется, дальше уже некуда, — промолвил Сэм.

— Все сгорело около четырех лет назад, мистер. Все уехали.

— Я видел. И что, в городе больше ничего не осталось?

— Только колония.

— Ах да, Фиванская колония. Полагаю, мне придется отправиться туда.

— Сам туда никто не отправляется, сэр, туда отвозят. В цепях. И только так. Вам незачем туда ходить. Лучше занимайтесь своим делом.

— В таком случае позвольте спросить вас вот о чем.

Сэм рассказал старикам о Линкольне Тилсоне, удалившемся на покой негре, разобраться в чьей судьбе он и приехал в Фивы. Однако по мере того, как Сэм говорил, у него крепло чувство, что его собеседники начинают все больше и больше беспокоиться. Они морщились, словно от незначительной, но назойливой боли, и испуганно озирались вокруг, будто убеждаясь, что никто не подслушивает.

— Нам ничего об этом не известно, — наконец пробормотал один из них.

— Совсем ничего, черт побери, — подтвердил другой.

— Значит, эта фамилия вам ничего не говорит?

— Нет, сэр.

— Ну хорошо. Жаль, что не могу отблагодарить вас за помощь, но вы мне ничем не помогли. У вас здесь что, не принято относиться к белым с уважением?

— Сэр, мы кое-как сводим концы с концами.

— Да уж вижу.

Выйдя из сарая, Сэм направился обратно к лодке. Он уже понял, что ему придется навестить тюрьму, где, несомненно, хранятся уцелевшие архивы — если они вообще где-нибудь хранятся. Казалось, он вернулся в прошлое столетие. Непостижимо, как Линкольн Тилсон, человек, добившийся определенного успеха в жизни, а уж по здешним меркам и вовсе разбогатевший, мог просто бесследно сгинуть с лица земли, не оставив после себя никаких следов на бумаге — ни полицейского отчета, ни свидетельства о смерти, ни свидетелей, ничего. В середине двадцатого столетия в Соединенных Штатах Америки такого не может быть.

Сэм придерживался четко определенных взглядов на жизнь. Превыше всего он ставил порядок, ибо порядок лежал в основе бытия. Без элементарного порядка нет ничего; цивилизованное общество не может существовать без строгой системы законов и документов, налогов и расписаний. А то, что Сэм увидел здесь, было непорядком. Он чувствовал себя так, словно прямо у него на глазах насмехаются над основополагающими законами мироздания.

Завернув за угол, Сэм начал спускаться вниз к реке. Только тут он наконец увидел пристань, до которой оставалось еще несколько сотен ярдов, и вдруг понял, что Лазарь со своей лодкой исчез.

Черт бы его побрал!

Ну разумеется, все путешествие с самого начала было сплошным фиаско. Как только он мог поверить этому старому болвану Лазарю? С таким же успехом можно было довериться притаившейся в траве змее.

Сэм все равно спустился вниз, теша себя надеждой, что, быть может, Лазарь по какой-то причине вывел лодку на середину реки. Но нет, и лодка и старик бесследно исчезли. Вокруг ни малейшего движения: за спиной вымерший город, утопающий в грязи, впереди пустынная река, а кругом на сотни квадратных миль ничего, кроме диких, безлюдных болот.

Сэм был не из тех, кто легко поддается панике. Перед лицом трудностей он просто становился более угрюмым и упрямым. Сэм развернулся, преисполненный решимости найти первого встречного взрослого и потребовать у него объяснений. Но к своему удивлению, он увидел, что рядом с ним стоит старая негритянка, словно дожидаясь его. Как ей удалось подойти так близко совершенно неслышно? Быть может, тут не обошлось без магии?

«Давай-ка без глупых суеверий», — строго одернул себя Сэм. Мумбо-юмбо тут ни при чем; это забытый богом Юг, река, похожая на сточную канаву, люди, полностью деградировавшие вследствие отсутствия всяческих контактов с окружающим миром. Ему ничто не угрожает. Негры не нападают на белых, так что бояться нечего.

— Мадам, у меня в кармане новенькая хрустящая десятидолларовая бумажка. Будет ли ее достаточно за крышу над головой на одну ночь и простой ужин? Если, конечно, в этом городе нет гостиницы, а я подозреваю, что здесь на тысячу квадратных миль вокруг нет ни одной гостиницы.

Он протянул негритянке купюру; та жадно схватила ее.

Сэм пошел за старухой.

* * *

Дом пожилой негритянки ничем не отличался от остальных, только находился чуть глубже в лесу. Это была еще одна убогая лачуга, низкая, грязная, полуразвалившаяся, крытая рубероидом. В загоне за домом хрюкали и копошились свиньи, на крыльце, а точнее, на паре досок под покосившимся навесом валялась шелудивая собака.

Увидев Сэма, собака зарычала.

Негритянка пнула ее ногой.

— Проклятая псина!

Заскулив, собака убежала прочь. Судя по всему, эта собака не принадлежала негритянке; старуха просто позволяла животному делить с ней кров, а иногда в порыве великодушия вознаграждала за общество костью или миской похлебки.

— Проходите назад. Будете спать вместе с курами.

— Большое спасибо, — поблагодарил негритянку Сэм, пытаясь задобрить ее улыбкой.

Занятие это оказалось бесполезным, поскольку старуха не испытывала к нему никакого сочувствия и думала лишь о том, как с минимальными усилиями отработать полученную десятку.

Пройдя в заднюю часть лачуги, Сэм обнаружил там птичник, отгороженный от остального дворика низкой проволочной сеткой. При виде его к нему устремились, переваливаясь с ноги на ногу, несколько тощих куриц.

— Дом, милый дом, — насмешливо пробормотал Сэм, обращаясь исключительно к собственному чувству юмора.

Все номера гостиницы были заняты, и администратор — оранжевый петух — поднял было шум, но Сэм, чувствуя себя существом на более высокой ступени развития, строго топнул ногой и громко закулдыкал, как делал это на День благодарения, играя со своими детьми. Признав поражение, петух пронзительно закричал и суетливо удалился, шумно хлопая крыльями.

Выбрав себе лучший номер, то есть угол, где солома показалась ему более сухой и чистой, Сэм уселся на землю.

Быстро сгущались сумерки.

Сэм решил, пока еще не стемнело окончательно, составить для своего клиента подробное описание событий прошедшего дня. Он достал из портфеля вечное перо и заправил его чернилами из маленького пузырька. Раскрыв любимую желтую тетрадь, Сэм принялся за работу и вскоре полностью потерял контакт с окружающей действительностью.

Он не услышал, как вошла негритянка.

— Вот, — наконец заговорила она. — Я принесла поесть.

— Что? Ах да, конечно.

Негритянка принесла оловянную миску — свой лучший фарфор — с дымящимися белыми бобами, политыми каким-то соусом, и ломтем домашнего хлеба. В другой руке у нее была кружка горячего кофе и столовые принадлежности, оказавшиеся чистыми и даже блестящими.

— Благодарю вас, мадам, — сказал Сэм. — Вижу, у вас дома хозяйство налажено по высшему классу.

— Это не мой дом, — возразила негритянка. — Был когда-то моим домом. Но больше он мне не принадлежит.

— Это не ваш дом?

— Он принадлежит конторе.

— Какой конторе?

— Конторе колонии. Другой у нас нет. Конторе принадлежит все.

— О, должно быть, вы ошибаетесь. Если эта ваша контора находится в ведении администрации штата, она не имеет права заключать залоговые сделки с недвижимостью, получать прибыль и лишать права выкупа собственности — по крайней мере, без судебного разбирательства с участием представителей всех сторон. Закон запрещает подобную деятельность.

— У нас здесь контора — это закон. Вот и все. Вы ешьте бобы. А завтра уходите заниматься своими делами. Из-за вас я могу попасть в беду. У нас чужих не любят. Вы никому не скажете о том, что я вам говорила?

— Разумеется, нет.

Высказавшись, негритянка умолкла. Сэм доскреб остатки бобов. Забрав миску, негритянка ушла, не сказав ни слова. Сэм проследил взглядом, как она возвращается в лачугу, сгорбленная и измученная, сломленная горем.

«Господи, я жду не дождусь, когда наконец смогу покинуть это жуткое место».

Сэм составил четкий план действий. Завтра утром он как сможет приведет себя в порядок, после чего сразу же отправится в контору — в администрацию тюрьмы, где, судя по всему, сосредоточена вся здешняя власть. Сэм был полон решимости обязательно докопаться до самой сути.

Сняв ботинки, шляпу и наконец развязав галстук, Сэм свернул пиджак в некое подобие подушки и лег спать. Сон не заставил себя ждать. Солома, хотя и колючая, была сухой и теплой. Соседи по общежитию тихо кудахтали на насесте, и даже петух наконец свыкся с незваным гостем, убедившись, что тот не покушается на честь наседок.

Измученный до предела, Сэм заснул крепким сном. Сны, которые ему снились, были приземленными до крайности, начисто лишенными свободного от всякой логики сюрреализма, заполняющего сознание большинства спящих. В снах Сэма мир оставался таким же упорядоченным, как и в действительности; в нем царили те же самые законы — от закона всемирного тяготения до законов наследования; рассудок торжествовал над чувствами, и все неизменно заканчивалось торжеством системы. Временами Сэм жалел о том, что даже на подсознательном уровне остается чересчур скучным, однако устранить этот недостаток было не в его силах.

Когда его разбудили, Сэму ничего не снилось. Он словно провалился в черную пустоту, и ударивший в глаза свет причинил ему физическую боль. Сэм быстро сел, видя вокруг смутные силуэты, чувствуя запах лошадей, сознавая, что вокруг царит суматоха.

Его пригвоздили к месту лучи трех фонариков.

— Скажите на милость, черт побери, что здесь... — начал было Сэм, но прежде, чем он успел договорить, кто-то ударил его по плечу деревянной дубинкой.

Боль была невыносимая, и Сэм согнулся пополам, непроизвольно вскинув руку к онемевшему плечу.

— Господи! — воскликнул он.

— Ребята, хватайте его!

— Проклятие, не дайте ему ускользнуть!

— Лютер, если он будет сопротивляться, врежь ему еще!

— Что, мистер, хотите еще раз попробовать моей дубинки? Клянусь богом, в следующий раз я проломлю вам череп!

Сэма повалили на землю, перевернули на живот, заломили руки за спину и надели наручники.

— Готово. Тащите его на улицу!

Сэма потащили из лачуги. Он разглядел, что имеет дело с тремя помощниками шерифа, крепкими ребятами, привыкшими применять грубую силу, общаясь с другими людьми. Свет фонариков слепил Сэма, но больше всего его выводили из себя наручники. Он был просто взбешен. Еще никогда в жизни на него не надевали наручники!

— Черт побери, что вы делаете? Я практикующий адвокат, служитель закона, и, во имя всего святого, вы не имеете права...

Второй удар обжег ему руку, и Сэм, пошатнувшись от боли, повалился на землю.

— Теперь он надолго умолкнет, — удовлетворенно заметил всадник, который, судя по всему, был здесь главным. — Грузите его в скотовозку, и трогаемся в путь.

Глава 5

Здесь пахло сосной. Аромат был довольно приятный, какой-то свежий, чистый. Повсюду лежали сосновые иголки, светло-коричневые и пушистые, похожие на пучки перьев.

И все-таки это была тюрьма.

У Сэма распухли оба плеча, и, когда он неуклюже засучил рукава, обнажились два багрово-желтых рубца — оставленные опытной рукой, они пересекали наискосок оба бицепса. Ни размерами, ни твердостью один нисколько не отличался от другого. По сути дела, они были зеркальными отображениями друг друга. Все кости были целы, разрывы на коже отсутствовали, — только косые выпуклые следы в тех местах, где дубинка соприкоснулась с плечом. Оба удара были нанесены с одинаковой силой, под одним и тем же углом, и оба произвели одинаковое действие. Руки Сэма онемели, пальцы ничего не чувствовали. Он мог совершать лишь самые простые движения. Когда ему пришлось помочиться в ведро в углу, расстегивание пуговиц ширинки стало настоящим кошмаром. Но Сэм не мог допустить, чтобы это сделали его тюремщики; к тому же еще неизвестно, сделали бы они это или нет.

Сэм понимал, что его избил знаток своего дела. Человек, которому уже приходилось бить людей, который критически оценивал свои успехи, занимался дальнейшими исследованиями в этой области и теперь знал, куда бить, как бить, с какой силой и какие после этого останутся следы. От этих двух ссадин на плечах Сэма примерно через неделю ничего не останется. Если не успеть запечатлеть их на фотографии, все дело сведется к показаниям Сэма против показаний помощника шерифа, а разбирать дело в каком-нибудь убогом суде штата Миссисипи будет провинциальный судья, считающий, что Арканзас находится по соседству с Нью-Йорком — тем самым Нью-Йорком, рассадником коммунизма.

У Сэма ныла голова. Сквозь пелену боли прорывалась бессильная ярость.

Тюрьма находилась где-то в лесу, и в камере чувствовалось близкое соседство сосен, ибо дуновения ветерка доносили шелест хвои.

Прижимаясь к прутьям решетки, Сэм в который раз окликнул тех, кто скрывался в глубине коридора:

— Я требую встречи с шерифом! Вы не имеете права и законных оснований задерживать меня. Подобное беззаконие вам даром не пройдет!

Однако никто даже не трудился ему отвечать, и лишь однажды неотесанный помощник шерифа просунул между прутьями миску с бобами, несколько кусков сухой, пересоленной ветчины и ломоть черствого хлеба на оловянной тарелке и кружку кофе.

Неужели он находится в тюрьме?

Неужели это и есть знаменитая Фиванская исправительная колония, куда отправляются гнить заживо ниггеры, преступившие закон?

Подумав, Сэм все же пришел к выводу, что это не так. Здесь царило ощущение унылого запустения, которое усугублялось тишиной леса, лишь изредка нарушаемой щебетанием птиц. Окно было слишком высоко, чтобы в него заглянуть, а в темном коридоре ничего не было видно. У Сэма болели руки, болела голова, болело оскорбленное достоинство, но самую сильную боль доставляло ощущение того, что рухнула система. Пошатнулись основы его мировоззрения. Так обращаться с людьми нельзя, особенно с такими людьми, как он, то есть белыми, образованными, достаточно состоятельными. Система не имеет смысла, если она не защищает подобных людей, и, следовательно, ее необходимо подправить.

— Черт побери, ребята, вы за это заплатите! — крикнул Сэм в никуда.

Впрочем, не поступило никаких свидетельств того, что его кто-то услышал.

Наконец уже ближе к вечеру, часов через пятнадцать-шестнадцать после ареста, за Сэмом пришли двое охранников.

— Заведите руки за спину, чтобы мы смогли надеть на них наручники, — приказал один из них.

— И, черт побери, шевелитесь быстрее, шериф и так уже заждался, — добавил другой.

— Неужели вы думаете...

— Я думаю, папаша, что если ты сейчас не закроешь пасть, я тебе еще раз хорошенько врежу, и тебе это придется не по душе.

Значит, вот кто его ударил: коренастый тип лет двадцати пяти, приплюснутый нос, коротко остриженные волосы, тупой взгляд, много мяса, внушительные размеры — источник самоуверенности.

— Мистер, давайте пошустрее, я не собираюсь ждать, когда у вас сменится настроение.

В конце концов Сэм подчинился. Развернувшись, он подставил руки, чтобы на них надели наручники. Подобная мера предосторожности в цивилизованном штате вроде Арканзаса применялась исключительно в отношении самых жестоких и невменяемых преступников, попавших в руки правосудия, — отпетых головорезов и убийц, от которых можно было ожидать чего угодно, причем без малейшего на то повода. Подобная мера предназначалась для самых буйных нарушителей закона.

Надежно сковав Сэма, помощники шерифа отперли камеру и крепко взяли его под руки, по одному с каждой стороны. Сэма провели по деревянному коридору в маленький кабинет для допросов.

Его усадили за стол, и, как это происходило в многочисленных фильмах, которые видел Сэм, ему в лицо ударил яркий свет.

Дверь открылась.

В кабинет вошел грузный мужчина. Сэму приходилось смотреть против света, поэтому подробностей он разглядеть не смог; он различил лишь темную форменную одежду, черную или коричневую, светлый галстук, туго стянувший мясистую шею, и сверкающую серебряную звезду слева на груди. Пояс шерифа был перехвачен надраенным до блеска кожаным ремнем, на котором висел в застегнутой кобуре тяжелый револьвер. Узкие, наглаженные брюки были заправлены в высокие ковбойские ботинки с острыми носами, тоже начищенные.

— Сэмюэль М. Винсент, — прочитал шериф вслух, держа в руках предмет, в котором Сэм узнал собственный бумажник. — Практикующий адвокат. Город Блу-Ай, округ Полк, штат Арканзас. И какое же дело привело вас в Фивы, мистер Винсент?

— Шериф, я сам долгое время работал прокурором. Я хорошо разбираюсь в законах и знаю, в каких случаях правомерно применение силы в отношении подозреваемых. В моем штате действия ваших людей однозначно были бы расценены как уголовное преступление. Я предъявил бы им обвинение в нанесении телесных повреждений и злоупотреблении служебным положением, сэр. Они отправились бы лет на пять в места не столь отдаленные, и мы бы посмотрели, много ли гонора осталось бы в них после этого. А теперь я...

— Мистер Винсент, какое дело привело вас к нам, сэр? Вы сейчас находитесь в моем штате, а не в вашем, и я заправляю здесь делами так, как считаю нужным, сообразно с обстоятельствами. Я шериф Леон Гаттис, и это мой округ. Я им управляю, я поддерживаю в нем порядок, я за него отвечаю. В наших местах, сэр, правила приличия требуют от адвоката перед началом какого-либо расследования поставить полицию в известность о своих действиях. Вы же, сэр, по какой-то причине предпочли этого не делать, вследствие чего вам пришлось столкнуться с некоторыми неудобствами, которые ни один судья штата Миссисипи не сочтет заслуживающими внимания.

— Я не обратился к вам, шериф Гаттис, исключительно потому, что не смог найти ни одного вашего помощника. Почти весь вчерашний день я провел в поисках представителей власти. Но они предпочитают работать после наступления полуночи! Я настаиваю на...

— Умерьте свой пыл, сэр. В противном случае вы быстро выведете меня из себя. Любой ниггер смог бы вам объяснить, где нас найти, а раз никто этого не сделал, значит, все решили, что ничего хорошего от вас ждать не приходится. Благослови их господи, в таких случаях черномазые действуют, повинуясь инстинкту. Таким образом, мистер Винсент, вы должны помочь нам, и чем скорее вы это сделаете, тем лучше. Итак, что вы делаете в округе Фивы? Какое у вас здесь дело, сэр?

— Боже милосердный! Вы установили здесь порядок, которому просто нельзя подчиняться, а теперь караете тех, кто ему не подчиняется! Это же...

Бах!

Шериф не стал бить Сэма, но он с силой ударил по разделявшему их деревянному столу, и весь кабинет наполнился громкими отголосками.

— Я не собираюсь обсуждать с вами философские вопросы. Черт побери, сэр, отвечайте на мои вопросы, иначе ваше пребывание здесь станет очень неприятным. Вот как делаются у нас дела.

Сэм потряс головой.

В конце концов он объяснил, что прибыл сюда затем, чтобы справиться о некоем негре по имени Линкольн Тилсон или получить свидетельство о его смерти, поскольку вышеозначенный Тилсон упомянут в завещании, которое в настоящий момент рассматривается в деле о наследстве в округе Кук, то есть в Чикаго, штат Иллинойс.

— По вашему виду я сразу понял, что вы из Чикаго.

— Сэр, примите к сведению, хотя вас это совершенно не касается, что я ни разу в жизни не был в штате Иллинойс и ничего о нем не знаю.

— Насколько я слышал, там, на севере, негры чувствуют себя королями. Разъезжают в навороченных «кадиллаках», окружают себя белыми девчонками, едят только в ресторанах — одним словом, живут, как в своем черномазом раю.

— Сэр, не сомневаюсь, вы преувеличиваете. Мне довелось побывать в Нью-Йорке, и даже этот город, какими бы прогрессивными ни были его порядки, не имеет ничего общего с тем, что вы только что описали.

— Возможно, я действительно несколько преувеличил. Но, видит бог, у нас в Фивах ничего подобного никогда не будет. Здесь сохранился естественный порядок вещей, установленный Всевышним, и мы позаботимся о том, чтобы так оставалось и впредь.

— Сэр, мне кажется, что перемены обязательно дойдут и сюда, потому что перемены неизбе...

— Так значит, вы один из них?

— Э...

— Один из них.

— Я не совсем вас понял...

— Один из них. Вы говорите как один из нас, но на самом деле вы один из них. Я имею в виду агитаторов с Севера. Коммунистов, евреев, еще черт знает кого. Я прав, мистер Винсент? Вы коммунист или еврей?

— Я являюсь стойким приверженцем Демократической партии и принадлежу к пуританской пресвитерианской церкви. Вы не имеете никакого права...

Но шериф его не слушал.

— О, мы о вас наслышаны. Мы предупреждены. Вы не застанете нас врасплох. Вы заявляетесь к нам и сеете смуту среди наших ниггеров, думая, что этим делаете им добро. Да, сэр, вы им помогаете. Но на самом деле вы вбиваете в их глупые головы то, чего никогда не будет, так что в действительности, вместо того чтобы их осчастливить, вы делаете их еще более несчастными. Вы хотите разрушить то, что мы в течение стольких лет строили здесь своими потом и кровью, не щадя жизни. О, мистер, мне знакомы такие люди, как вы. Вы настоящий дьявол, исчадие ада, хотя вы и думаете, что творите добро!

— Сэр, я твердо верю в верховенство закона и...

— Закон! Мистер, у меня полон округ диких негров, которые только и могут, что драться да трахаться, причем для них нет большой разницы, чем именно заниматься.

— Сэр, я не говорил...

— А сейчас я вам вот что скажу. Я наведу справки. Я выдам вам свидетельство о смерти этого черномазого, после чего мои помощники выставят вас вон из моего округа. И не вздумайте возвращаться, вы меня слышите? Это лучший прием, который может ожидать вас здесь, черт побери, и я делаю для вас исключение только потому, что вы белый, хотя и считаю, что вы немного не в себе. В Фивах не место чужакам. Если вы хотите насладиться гостеприимством Миссисипи, отправляйтесь в Билокси, договорились, коллега?

— Я понял, к чему вы клоните, — вздохнул Сэм.

— Да, сэр, надеюсь на это. Ребята, отведите мистера Винсента во двор, где ему будет уютнее. Скоро он нас покинет.

Теперь Сэма не заперли и не сковали наручниками. Он был свободен и имел возможность передвигаться по ограниченному пространству, однако ему было строго приказано не удаляться от участка — так называлось место, где он находился, — и ни при каких условиях не заводить разговоры с неграми. При этом Сэм постоянно находился под строгим присмотром.

Ему позволили воспользоваться опрятным душем на улице, и Сэму удалось более или менее привести себя в порядок. Его накормили, и пища оказалась самой вкусной из всего, что он ел с тех пор, как покинул Паскагулу: бобы с ветчиной, жареная картошка, крепкий кофе с цикорием, свежий хлеб. Эти ребята устроились здесь совсем неплохо, они жили в уютных домиках прямо в лесу, в доброй миле от города. Только теперь Сэм заметил, что от внезапного нападения крохотный поселок защищен крепкой оградой из колючей проволоки. Здесь же была конюшня, ибо маленький отряд помощников шерифа напоминал не столько подразделение правоохранительных органов, сколько эскадрон легкой кавалерии. Полицейские и внешне походили скорее на солдат: подтянутые, в выглаженной и вычищенной форме. Время от времени они по двое отправлялись верхом на патрулирование. В дежурной комнате висел список нарядов. В целом поселок был похож больше на военный гарнизон, чем на полицейский участок.

Через некоторое время прискакал всадник. Посовещавшись с помощниками, он спешился и разыскал Сэма. Его снова посадили в повозку рядом с возницей, правда, на этот раз не избив и не сковав наручниками. Повозка проехала через сосновую чащу — господи, какая же она была непроходимая, простиравшаяся во все стороны до бесконечности, теряясь в зловещей темноте, — а затем по городу, безжизненному и пустынному, как и в предыдущий день.

Повозка приблизилась к реке. Скрип колес и топот конских копыт разогнали с улиц немногочисленных негров. Когда повозка проезжала мимо кабака, Сэм поймал на себе угрюмые взгляды двух стариков, с которыми он беседовал вчера.

Внизу, у причала, взгляду Сэма предстало радостное зрелище: Лазарь, возвратившийся неизвестно откуда, стоял у своей лодки, чей двигатель ровно ворчал. Рядом с ним находился шериф.

Сэм слез с повозки на нетвердых ногах, затем взял себя в руки.

— Итак, мистер путешественник из Арканзаса, вот вам ваш официальный документ. Как видите, все в надлежащем виде.

Похоже, это действительно было так. На листе бумаги под гербом и девизом штата Миссисипи было напечатано: «СВИДЕТЕЛЬСТВО О СМЕРТИ ЛИНКОЛЬНА ТИЛСОНА, негра, возраст неизвестен, пожилого, проживавшего в городе Фивы, округ Фивы, штат Миссисипи. Смерть наступила 10 октября 1950 года. Вышеозначенный Тилсон захлебнулся, а именно утонул в реке Яксахатчи». Ниже следовала неразборчивая подпись коронера.

— Вот и все, сэр. Бедняга окончил свой жизненный путь. Река бывает очень коварной. Затягивает на глубину и отпускает только дня через три. Несчастный негр Тилсон стал одной из ее жертв. Чудо, что его еще удалось опознать после того, как он провел в воде столько времени.

— Шериф, кто опознал Тилсона?

— Послушайте, мистер путешественник из Арканзаса, мы не заводим архивы на каждого негра, утонувшего в нашем округе. На память я сказать не могу, и я не помню точные обстоятельства случившегося. И знаете, сэр, у меня нет ни малейшего желания разговаривать с вами о подобных пустяках и отвечать на заумные вопросы, которые вы задаете исключительно с целью посмеяться над нашей простотой, похваляясь своей северной образованностью.

— Я все понял.

— Вас честно обо всем предупредили. Сейчас вы покинете наш город и больше никогда сюда не вернетесь. Вам здесь делать нечего, и вы выполнили свое поручение.

Сэм взглянул на документ. Ничто не смогло бы убедить его в том, что бумага не была сфабрикована час назад.

Но это было все. Конец. Финиш. Он честно отработал свой гонорар. Теперь можно будет отправить клиенту полный отчет о проделанной работе, и пусть уже клиент решает, что делать дальше.

— Что ж, шериф, я привык вести дела по-другому, но, как вижу, здесь порядок вещей меняется медленно, и в мои задачи не входит ускорять ход событий. Однако, боюсь, когда перемены все же придут, для вас это явится страшным потрясением.

— Перемены никогда не придут к нам, так далеко на Юг. Поверьте, у нас есть оружие и у нас есть воля сохранить существующие порядки. А теперь, сэр, каждая секунда, на которую вы задерживаетесь здесь, становится серьезным испытанием для моего терпения, которое и так уже напряжено до опасного предела.

Сэм молча спрыгнул в лодку. Он ни разу не оглянулся, пока Лазарь отчаливал от пристани и выводил лодку на середину черной, мутной реки.

Глава 6

Сэм сидел на носу лодки, слишком разозленный на Лазаря, чтобы говорить с ним, и равнодушный к жалким оправданиям, которыми старик пытался объяснить свое внезапное исчезновение.

Он испытывал два сильных противоречивых чувства. Первым было облегчение. Фивы словно находились в безраздельном владении сил зла. Как знать, какие страшные тайны скрыты в городе, какие ужасы творятся там, кто где захоронен и как эти люди встретили свою смерть? Все это было просто ужасно, и избавление от гнетущего давления этого проклятого места наполнило Сэма ощущением безграничной свободы.

Так что какая-то его часть была счастлива. Он выполнил свое поручение, и оставалось только проделать путь назад, вернуться к своей жизни. В каком-то смысле он прошел через очищение, соприкоснувшись с мерзостью и страхом. Сэм сознавал, что мир в целом нисколько не интересуется тем, что ему пришлось пережить, так что лучше обо всем забыть или отложить куда-нибудь подальше, в надежде, что это когда-либо еще сможет пригодиться.

Но вторым чувством была бесконечная, испепеляющая ярость. Разум Сэма, привыкший к строгому порядку, тем не менее сохранил определенную гибкость. Он понимал, что порядок сам по себе является огромной ценностью, от которой берет начало все хорошее и великое. Однако порядок остается ценностью только до тех пор, пока он гарантирует и поддерживает все хорошее и великое. Но когда порядок активно противится этому, когда он уничтожает добро, когда, неповоротливый и жестокий, он становится одержим лишь своими самоцелями, наступает большое зло, и это приводило Сэма в ярость.

Он снова и снова ощущал боль от двух умело нанесенных ударов палкой, парализовавших ему руки, переживал страх, лишивший его воли к сопротивлению. Вспоминал, как его, скованного и беспомощного, запихивали в повозку, как ему пришлось мучительно долго ждать шерифа, пока тот не торопясь занимался своими делами. Он видел страх на лицах забитых негров, поражался наглости, с которой ему всучили откровенно липовый документ, являющийся свидетельством того, что он действительно побывал в Фивах.

И Сэм задавался одним вопросом: найдутся ли у него силы, выдержка, воля, чтобы выступить против порядков, царящих в Фивах?

Он знал ответ.

Нет, не найдутся.

Ему это не по силам. Это никому не по силам. Отсюда надо просто бежать без оглядки, возвращаться к лучшей жизни, и скоро все воспоминания сотрутся. А дальше — новые выборы, забота о подрастающих детях, карьера, несколько томов мемуаров, величественное надгробие и уважение всех тех, кто останется после него. И этого будет достаточно.

Взглянув в глаза своей слабости и признав поражение, Сэм несколько успокоился. По берегам реки тянулись сплошные сосновые заросли. Тишина нарушалась лишь ровным ворчанием старого двигателя. День выдался чуть прохладнее предыдущего. Приближался вечер, и стало ясно, что через пару часов, когда лодка войдет в лабиринт заболоченных проток, стемнеет и придется снова сделать привал на ночь, чтобы продолжить путь завтра утром.

Сэм мысленно прикинул: завтра к вечеру он будет в Паскагуле. Первым делом надо будет позвонить жене и сообщить ей, что все в порядке. Ночь можно будет провести в самой хорошей гостинице Паскагулы, если в городе вообще есть гостиницы... Впрочем, есть идея получше. Можно будет нанять машину, спуститься чуть дальше к заливу, возможно, в шикарный Билокси — уж там-то обязательно найдутся хорошие гостиницы. Быть может, стоит остаться там на день-два; щедрое вознаграждение определенно позволит ему не стесняться в средствах. Вероятно, можно будет даже списать эти затраты на накладные расходы, ведь надо же будет прийти в себя и восстановить силы после пережитого кошмара, разве не так? Сэм представил себе, как он ужинает под медленно вращающимся вентилятором, среди папоротников и пальм; перед ним ослепительно искрится белый песчаный пляж. Ужин начнется с устриц, только что выловленных в Матушкином заливе, далее последуют морской окунь или форель, жаренные в масле, а обслуживать его будет элегантный чернокожий господин в белом смокинге. Зал будет наполнен красивыми, счастливыми людьми, лучшими, какие только могут быть в нашей великой стране...

Какое блаженство, какой разительный контраст с тем, что осталось позади! На следующее утро, свежий и отдохнувший, он отправится на машине в Новый Орлеан; оттуда по железной дороге до Мемфиса, машиной до Блу-Ай — и он будет дома, дома, дома, дома.

Послезавтра он будет дома.

Дома, дома, дома. И тут Сэм увидел тело.

По воле случая, как раз в этот момент он смотрел вниз, в черную воду. От неожиданности Сэм испытал такое сильное потрясение, что у него даже мелькнула мысль: это всего лишь плод его воображения, злая шутка, которую сыграл с ним воспаленный рассудок. Но уже в следующее мгновение он понял, что нет, это действительность, а не призрак, не видение, не образ, существующий лишь в подсознании. Это был труп негритенка, плавающий в нескольких дюймах от поверхности. Мертвенно-бледное от пребывания в воде, распухшее лицо, раскинутые в стороны руки, скрюченные пальцы, широко раскрытые безжизненные глаза, зияющий черный рот, одежда в лохмотьях. Мертвое тело медленно проплыло мимо и скрылось из виду.

Оглушенный Сэм заморгал, не в силах поверить собственным глазам.

Затем он снова увидел прямо впереди что-то плавающее на поверхности, чуть приподнимающееся над водой. Когда старая лодка Лазаря поравнялась с этим, Сэм разглядел, что утопленница — маленькая девочка, тоже чернокожая. К счастью, она плавала лицом вниз, тем самым избавив его от жуткого зрелища открытых глаз, уставившихся в пустоту.

Сэм огляделся вокруг: вся река была усеяна трупами утонувших; мертвые тела плавали повсюду, словно где-то здесь перевернулась лодка и все находившиеся в ней погибли. Всего утопленников было не меньше десяти; они медленно плыли вниз по течению, кружились на месте, покачивались на волнах.

— Останови лодку! Черт побери, останови же лодку! — крикнул Сэм, перекрывая шум двигателя.

Лазарь вздрогнул и удивленно посмотрел на него, очнувшись от своих убогих мыслей.

— Болван, останови же лодку! — заорал Сэм, бросаясь на корму.

Лазарь не стал глушить двигатель, но уменьшил обороты, и лодка резко сбавила скорость.

— Что вы сказали?

— В воде люди! Разве ты не видишь? Посмотри, посмотри вокруг, тут везде люди! Целая негритянская семья, все погибли, все утонули. Останови лодку!

Лазарь лишь покачал головой.

— Сэр, я же вам говорил. Река очень коварная и опасная. Течения, омуты. Здесь постоянно кто-нибудь тонет. Людей затягивает на глубину, а всплывают они уже разбухшие и мертвые. Мы уже ничем не можем помочь этим неграм. Остается только плыть дальше. Если вам от этого станет легче, можете сообщить властям, когда мы вернемся в цивилизацию. Я не стану тратить время на всякие глупости.

С этими словами старик наклонился и открыл дроссельные заслонки. Двигатель заревел, набирая обороты, и лодка снова...

Но Сэм, стиснув Лазаря своими сильными лапищами, хорошенько встряхнул его, а затем швырнул на дно лодки.

Старик в страхе поднял руку, защищаясь от надвигающегося Сэма.

— Не бейте меня, сэр! Клянусь, я не сделал этим людям ничего плохого! Они бежали от конторы, попали в беду, и река с ними расправилась, вот и все!

Сэм громогласно объявил:

— Ах ты, мерзкий слизняк, ну-ка разворачивай лодку, и мы вытащим из воды тех, кого сможем. Затем мы вернемся назад в Фивы и заставим этого никчемного шерифа оторвать задницу от стула. Пусть возвращается сюда со всеми своими помощниками и фонарями. Быть может, здесь еще есть те, кому удалось зацепиться за дерево или выбраться на берег. Видит бог, мы их спасем — или погибнем, пытаясь спасти. Я так сказал, и так и будет!

Нагнувшись, он схватил Лазаря за шиворот, рывком поставил на ноги и толкнул вперед. Старик налетел на кабину и сполз вниз.

— Поднимайся и становись за штурвал, или я сделаю так, что ты пожалеешь о том, что появился на свет!

— Да, сэр, да, сэр, — залепетал Лазарь, бледный от страха.

Однако Сэм быстро понял, что нет никакого смысла вытаскивать из воды тела утонувших. На это ушло бы слишком много времени, кроме того, здесь требовались профессионалы с соответствующим снаряжением. Сэм почувствовал, что, возможно, утопленников так и придется оставить в воде.

Поэтому, как самопровозглашенный капитан лодки Лазаря, захвативший корабль в результате бунта, Сэм принял решение, что в данных обстоятельствах лучше будет как можно быстрее вернуться назад в Фивы. Он отдал Лазарю соответствующие приказания.

— А если двигатель перегреется и сгорит, что тогда?

— Тогда я буду хлестать тебя по тощей заднице до тех пор, пока не пойдет кровь. Так что, жалкий старый дурень, тебе придется возвращаться обратно быстрее, чем ты шел сюда.

— Да, сэр.

— А что ты хотел сказать, говоря, что эти негры «бежали от конторы»? Что ты имел в виду?

— Сэр, я не припоминаю, чтобы говорил что-то подобное.

— Послушай, безмозглый болван, ты сам четко и ясно произнес эти самые слова не далее как несколько минут назад, на понятном английском языке. Так что изволь объясниться, иначе я хорошенько тебя встряхну и твои зубы, все три, начнут громыхать, как игральные кости в стаканчике.

Лазарь угрюмо смотрел перед собой. Им овладело уныние. Старик вел себя так, словно Господь выбрал его в одиночку нести этот чудовищный крест. Он вздохнул.

Сэм пнул его ногой по тощему заду.

— Это помогло? Прояснило твою память, да?

— Вы не услышите от меня ни слова. Если узнают, что я вам что-то сказал, меня убьют. Понятно? Убьют, и все. И вас тоже убьют.

— Говори, черт бы тебя побрал!

— Конторе принадлежит все, что есть у ниггеров. Ниггеры берут у конторы в долг, не могут расплатиться вовремя, не могут заплатить проценты, и контора отбирает залог. У ниггеров ничего не остается. Однажды я случайно услышал, как ниггеры говорили об этом.

— Так. И что дальше?

— А то, что ниггерам приходится отрабатывать долг. Они не могут никуда уйти, никому пожаловаться, ничего не могут. Остаются и работают за кормежку, вот и все. Время от времени ниггеры оказываются сыты по горло всем этим, тогда они пытаются бежать ночью. Кому-то удается, кому-то нет. Вот этой семье не повезло. Всех забрала себе река. Впрочем, быть может, для них так даже и лучше.

— Боже милосердный! — с отвращением пробормотал пораженный Сэм.

Глава 7

Откуда они узнали?

Однако все обстояло именно так. Почему-то в Фивах от них ничто не могло укрыться.

Старая лодка повернула к берегу. Лазарь направил ее прямо на пристань. Там уже ждали шериф Леон Гаттис и не меньше четырех его помощников, все в форме, вооруженные до зубов. Сзади тревожно перебирали ногами взмыленные лошади. Все вместе, люди и кони, казалось, сошли с гравюры Доре, подобно четырем всадникам апокалипсиса, несущим смерть.

Но Сэму было все равно.

— Шериф, — окликнул он, взбираясь на пристань, — вам лучше поскорее отправить ваших людей вниз по реке. В нескольких милях ниже по течению перевернулась негритянская лодка, и, возможно, кому-то удалось спастись. Вам понадобятся мощные фонари, потому что, когда вы туда доберетесь, уже стемнеет...

— Сэр, разве мы с вами не заключили соглашение? Вы дали слово покинуть город и ни при каких обстоятельствах никогда больше сюда не возвращаться. А я, со своей стороны, прекращал уголовное преследование по обвинению в сопротивлении сотрудникам полиции при исполнении обязанностей и сеянию смуты среди местного населения.

— Сэр, я вернулся сюда не для того, чтобы тратить время на словесные перепалки. На карту поставлена жизнь людей. Во имя всего святого, нельзя терять ни минуты. Сажайте своих людей в лодки, черт побери, и пусть они немедленно спускаются вниз по реке, черт побери! Раз ваш город стоит на реке, лодки у вас должны быть. Речь идет не о каком-то мелочном обвинении, а о спасении человеческих жизней!

— Черт возьми, мистер, должно быть, вы тупоголовый, или у вас мозги размякли, или еще не знаю что. Я не представлял себе, что в Арканзасе рождаются подобные болваны. Судя по тому, что я слышал, это штат как штат, однако сейчас я вижу, что в нем проживают совершенно спятившие люди.

— Шериф, я настаиваю на том...

— Мистер, я не отправлю своих парней на реку искать беглых негров. Течение здесь коварное, может внезапно опуститься туман, так что не успеешь опомниться, и в беде окажутся не только чернокожие, но и белые.

— Боже мой, мы же говорим о человеческих существах!

— Если эти ниггеры тронулись в путь с наступлением темноты, они чертовски хорошо понимали, на какой риск идут.

— Шериф, — вставил один из помощников, судя по всему, большой балагур, — готов поспорить, это Джимми и Глория.

— Этот Джимми, с ним всегда все не так, — заметил второй. — Вечно от него были одни неприятности. Боже, он утопил свою Глорию и детей.

— Завтра утром мы спустимся и все осмотрим.

— Шериф, — не сдавался Сэм, — правильно ли я понял, что вы не предпримете никаких шагов? Абсолютно никаких? Возможно, какому-то ребенку удалось...

— Там нет никаких детей, сэр. Все дети утонули. Эти люди попытались сбежать от ответственности. Они приняли глупое решение, пошли на смертельный риск и дорого заплатили за это. Такое происходит почти со всеми. За Джимми числился долг, он должен был остаться как порядочный человек и отработать все до последнего цента, а он вздумал бежать, не расплатившись.

— Сэр, должен вас предупредить: если я не увижу, что вы предпринимаете меры по спасению людей, я лично отправлю доклад губернатору штата Миссисипи и...

— Ха! — со смехом произнес один из помощников, — вы только послушайте! Он отправится в Джэксон и расскажет старику Бильбо[6] про утонувшего ниггера!

Остальные дружно расхохотались.

— Сэр, — снова заговорил шериф, — можете говорить, что хотите и кому хотите. В Джэксоне полагают, что мы здесь прилично справляемся со своей работой. Мы держим в руках распустившихся ниггеров — точнее, этим занимается тюрьма. Мы обеспечиваем порядок, делаем свое дело, и я этим горжусь. А теперь будьте добры немедленно покинуть мой город.

— Мистер Леон, — внезапно воскликнул Лазарь, — не прогоняйте нас прямо сейчас! Я не смогу вести лодку по реке ночью; мы погибнем, как те ниггеры!

Все заговорили разом: помощники продолжали насмешливо обсуждать последствия предполагаемого появления Сэма в администрации штата; Лазарь умолял шерифа разрешить остаться в городе на ночь, чтобы не отправляться вниз по реке в кромешной темноте; Сэм требовал немедленно предпринять действия по спасению потерпевшей катастрофу семьи.

В конце концов у шерифа лопнуло терпение. Достав из кобуры огромный револьвер, он выстрелил в воздух, и все умолкли. Грохот выстрела раскатился над рекой многократными отголосками. В наступившей тишине все повернулись к грузному мужчине с револьвером в руке.

— Так, вы все возвращаетесь на дежурство, — сказал шериф, обращаясь к своим помощникам. — Старик, ты остаешься здесь, причаленный к пристани. С рассветом ты трогаешься в путь, иначе, клянусь богом, ты очень пожалеешь о том, что вообще появился здесь. Ну а вы, мистер адвокат, возвращайтесь на лодку и впредь не смейте больше ступать на землю моего округа. Если же вы все-таки посмеете сюда вернуться, я лично тресну вас по голове так, что на ней навсегда останется шишка и вы будете говорить всем своим дружкам в Арканзасе, что получили ее в округе Фивы, штат Миссисипи, из-за нескольких утонувших ниггеров. И я больше не собираюсь возвращаться к этой теме. Вы слышите, никогда!

— Шериф, вы совершаете большую ошибку.

— Джед, ты останешься здесь и будешь следить за тем, чтобы эти двое вели себя тихо. И ты отвечаешь за то, чтобы с первыми лучами солнца их здесь больше не было. Если они начнут шуметь, разрешаю применить силу. А сейчас я отправляюсь домой ужинать.

Отделившись от своих приятелей, Джед вразвалочку спустился к пристани. Это был широкоплечий мужчина средних лет, вооруженный тремя револьверами; повсюду кожа, портупеи, ремни. Взглянув на него, Сэм пришел к выводу, что он достаточно туп и отнесется к приказам своего начальника серьезно. Переубедить такого вряд ли удастся: Джед не станет слушать, что ему говорят, а без размышлений воспользуется дубинкой.

Джед смачно сплюнул в воду.

— Не беспокойтесь, шериф, — сказал он. — Можете не сомневаться, я позабочусь об этих ребятах.

Когда Сэм проснулся, было темно.

Он наконец принял решение.

Сэм шел к нему долго, борясь с самим собой, сознавая, что это может поставить под угрозу всю его дальнейшую судьбу, быть может, даже саму жизнь.

Но он понимал, что не сможет жить в Блу-Ай, штат Арканзас, притворяясь, что защищает закон и порядок, когда в каких-то трехстах милях оттуда процветает эта невидимая язва.

Сэм твердо решил: Фивы должны пасть.

Это должно произойти — неважно как, но произойти обязательно. Сэм мысленно набросал план. Строгий и четкий, который неминуемо должен был привести к успеху. Необходимо будет создать что-то вроде комитета из уважаемых, порядочных, честных прокуроров южных штатов — он был лично знаком со многими — и заняться тщательным сбором доказательств. Нужно будет подготовить неопровержимый документ. Затем копии этого документа предстоит осторожно разослать в избранные средства массовой информации, которые обнародуют его содержимое в тот самый день, когда комитет представит доклад губернатору штата Миссисипи, председателю палаты представителей штата, двум сенаторам и пяти конгрессменам от Миссисипи и, черт возьми, быть может даже, хотя бы в целях как можно более широкой огласки, самому Гарри С, черт бы его побрал, Трумену или, поскольку с тех пор прошло уже несколько лет, этому взлетевшему на самый верх боевому генералу, который в настоящий момент обитал в Белом доме[7].

Все предстоит делать строго по закону, честно, шаг за шагом, трезво оценивая реальность, чтобы конечный продукт своей страстной убедительностью смог преодолеть бушующую злобу Юга. Сэм хотел достучаться до белых мельников и мелких фермеров, торговцев и арендаторов-испольщиков, политиков из маленьких городов и чертовых женщин (если только им удастся обойтись без дурацких слез!), всяких Джонсов и Уайтов, Мак-как-их-там и О'как-вас-там, — если угодно, до новой Конфедерации всех тех, кто взбирался вверх по Семетри-Ридж и маршировал по широкой равнине под Геттисбергом за дураком Пикеттом[8], сражался и погибал на залитых кровью кукурузных полях Антиетама[9]. Они смогут это сделать, ибо это у них в груди, им нужен лишь человек, который поведет за собой. Они, и только они, смогут свалить порядок, существующий в Фивах, и сделать наш мир чуточку лучше.

Но Сэм также понимал: все должно начаться с документа.

Все останется пустой болтовней до тех пор, пока не появится вещественное доказательство, лист бумаги, на котором будет прописано четко, как дважды два четыре: здесь царит зло. Так не должно быть. Этому нужно положить конец.

Необходимо иметь на руках что-то неопровержимое. Он прекрасно это понимал; без этого никак не обойтись.

Сэм решил: «Я должен попасть в эту контору».

И тотчас же подумал: это будет безумством. Речь идет о тюрьме, которая строго охраняется и не расстанется просто так со своими секретами. До тюрьмы целая миля по петляющей лесной дороге, по которой он никогда не ходил, на дворе кромешная темнота, и, самое главное, он не тот человек, чтобы проникать куда-то незаконно. Его непременно схватят, а если его схватят, у него будут серьезные неприятности.

Сэм подумал дальше: он не обойдется без помощи. Ему нужен человек, который взял бы на себя риск достать необходимый документ.

Тут он вспомнил пожилую негритянку, которая предоставила ему ночлег в своем курятнике. Сперва ее речь казалась ему сплошной тарабарщиной, но затем, вслушиваясь, Сэм постепенно привык к странным интонациям и начал понимать ее. Это она рассказала ему про контору. Старуха должна понимать порочность юридических основ округа Фивы, суть преступления, сделавшего всех жителей бесправными должниками, вынужденными работать практически задаром на хозяев города, которые свели затраты до абсолютного минимума и загребают огромные деньги, чья железная система правления, основанная на насилии, позволяет им набивать свои карманы.

У негритянки должна быть какая-то бумага. Сэм вспомнил ее сморщенное старое лицо, проницательный взгляд, живые глаза. Да, пожалуй, пожилая «мамаша» была единственным человеком в городе, втайне сохранившим силу духа, умным и в то же время осторожным.

Прищурившись, Сэм разглядел в темноте, что часы показывают почти четыре часа утра. Если ему удастся пробраться незамеченным мимо цербера, оставшегося сторожить причал, к половине пятого он доберется до дома старухи, а в пять уже вернется назад, имея на руках то, что станет отправной точкой. Именно так работает адвокат: добывает бумагу. Ему необходимо достать бумагу. Достать доказательства. Если существуют хоть какие-то доказательства.

Выбравшись из-под одеяла, Сэм осторожно надел ботинки. Хотя воздух был достаточно теплым, он взял пиджак, служивший ему подушкой, и накинул его на плечи, чтобы скрыть свою белую рубашку. Осторожно поднявшись, Сэм пробрался с носа, где он лежал, на корму и задержался на мгновение, вслушиваясь в громкий скрип старых легких Лазаря, который крепко спал в кабине, скрючившись в таком положении, в каком не смог бы заснуть ни один цивилизованный человек. Старик хрипел, словно умирающий с простреленным легким. При каждом выдохе у него на губах пенилась мокрота, но в остальном его нельзя было разбудить даже выстрелом из пушки.

Выбравшись на пристань, Сэм обнаружил, что помощнику шерифа, как и следовало ожидать, надоело торчать на одном месте в ночной тишине и он удалился отдохнуть, вероятно, в обществе покладистой цветной девушки, ибо все полицейские производили впечатление людей, которые при свете дня разговаривали с неграми исключительно посредством кнута, а с наступлением ночи тискали чернокожих женщин.

Сэм поднялся от берега реки по главной улице города, в которой не осталось ничего ни от главной, ни от улицы — лишь заколоченные витрины, за которыми до подступивших вплотную сосновых зарослей тянулись убогие лачуги. Сэм попытался сориентироваться. Туда или сюда? Не то чтобы Фивы представляли собой сложную паутину большого города, где в хитросплетении переулков и тупиков можно блуждать вечно. И все же в темноте все выглядело по-другому, и Сэм не узнавал местность. Но потом он увидел кабак, в котором пытался разговорить двух желчных стариков, и вспомнил... нет, к лачуге старухи он свернул уже после того, как побывал здесь. Почему он не обращал внимания, куда шел? Тогда это казалось ему неважным, однако сейчас все приобрело огромное значение.

В конце концов Сэм, мысленно представив трехмерную карту Фив, определил свое местонахождение. Пройдя мимо кабака, он свернул в переулок и двинулся мимо притихших лачуг. Время от времени брехали собаки; доносился тихий шорох из курятников, где копошились наседки. В двух-трех местах по какой-то причине не спали свиньи, вероятно, увеличивали количество дерьма на земле. Но человеческих существ нигде не было ни видно, ни слышно.

Стояла теплая, душная южная ночь. Над головой иссиня-черное небо, усыпанное гроздьями звезд, отдыхало от палящего дневного зноя. Повсюду чувствовался запах сосен, бодрящий и свежий, почти лечебный. Ночной мрак скрыл нищету и отчаяние, и Сэм даже мог убедить себя, что находится где-то в нормальном, здоровом месте, а не на этой проклятой земле.

И вот наконец он нашел то, что искал. Лачугу пожилой негритянки. Она несколько отличалась от остальных, отстояла чуть дальше от дороги, у самого леса. Но Сэм узнал место, узнал форму строения, и, когда его глаза привыкли к темноте, он различил огороженный проволокой загон, где так недавно устроился на ночлег в обществе наседок и обиженного петуха.

Сэм крадучись приблизился к лачуге. Он не хотел, чтобы кто-либо увидел, как белый адвокат с севера навещает ночью чернокожую бабушку. В округе Фивы, штат Миссисипи, бабушке от этого не будет ничего хорошего.

Разумеется, дверь оказалась незапертой. Проскользнув внутрь, Сэм застыл у порога, снова давая взгляду привыкнуть, на этот раз к еще более глубокому мраку замкнутого пространства.

Ознакомившись с возможными препятствиями и наметив маршрут — скажем, чтобы дойти до двери в спальню, он должен был обойти печку-буржуйку посреди комнаты, держась подальше от шатких предметов обстановки, чтобы не задеть за них, — Сэм бесшумно двинулся вперед и вошел в спальню, чувствуя себя сказочным принцем, навестившим бедную Золушку.

Нет, он был воином господа, пришедшим обрушить гнев и кару всевышнего на Содом и Гоморру.

Нет, он был перепуганным белым адвокатом, увязшим слишком глубоко, играющим с силами, зловещую суть которых он еще даже не начал постигать.

Сэм приблизился к кровати, гадая, как разбудить старуху так, чтобы она не закричала, поднимая на ноги соседей и служителей закона.

— Мадам! — едва слышно прошептал он.

Ответа не было.

— Бабушка! Бабушка, пожалуйста, проснитесь, это я, мистер Сэм. Я хочу поговорить с вами.

Уже громче, но ответа все равно не было.

Склонившись над кроватью, в которой лежала, закутавшись в одеяло, старуха, Сэм нащупал ее руку и как можно осторожнее пожал ее, шепча:

— Матушка, матушка, пожалуйста, проснитесь. Матушка!

Но матушка продолжала хранить молчание.

Вдруг Сэм почувствовал запах, и тотчас же его пальцы ощутили сквозь одеяло влагу.

Сэм отпрянул назад, но затем заставил себя снова нагнуться к кровати.

Отыскав на столике у изголовья огарок свечи, Сэм нашел рядом несколько деревянных спичек. Чиркнув одной о спинку кровати, он закрыл ладонью внезапно вспыхнувший яркий огонек и поднес его к фитилю. Тот мгновенно занялся. Сэм снова прикрыл огонь ладонью, чтобы никто не увидел свет, и отдернул одеяло.

Старуха была мертва. Из проломленного черепа вытекало что-то черное и впитывалось в одеяло. Страшный удар задел и глаза, и один из них представлял собой лишь кровавое месиво. Для мух было еще слишком прохладно, но с первыми лучами солнца они будут роиться здесь тучами.

Сэму уже не раз доводилось присутствовать при осмотре мест преступления, поэтому он не поддался панике. И все же с его уст сорвался едва слышный вздох.

«Господи, — подумал Сэм. — Кто мог...»

Внезапно в окно ворвались яркие лучи нескольких фонариков. Затем свет вспыхнул и со стороны двери. В комнату быстро вошли люди, и Сэм услышал скрип кожаных ботинок и ремней.

— Мистер, вот теперь вы вляпались по-настоящему, — сказал шериф Леон Гаттис — Ребята, наденьте на этого янки наручники. Мы арестуем его за совершенное убийство.

Часть 2

Путь Эрла

Глава 8

Эрл навел резкость бинокля, и город словно выплыл из туманной дымки. Открывшаяся картина была именно такой, какую можно увидеть в густом сосновом лесу: убогий городишко, ни одной мощеной улицы, полусгнившая пристань, заброшенная лесопилка, а по другую сторону — жилые постройки, лепящиеся друг к другу жалкие лачуги, в которых живут безразличные ко всему окружающему люди.

Эрл увидел также всадников — шесть, семь, затем восемь, на сытых, холеных жеребцах, в темных мундирах, господа и повелители, безраздельные хозяева всего вокруг. Верховые вихрем проносились по городу, когда у них возникало такое желание, и лица тех, кого они останавливали, искажались от ужаса. В Фивах просто так никто ни с кем не встречался; все столкновения получались напряженными и враждебными.

Поэтому Эрл занялся тем, без чего никак нельзя было обойтись. Он стал составлять план.

Эрл находился на противоположном берегу реки, в каких-нибудь ста ярдах от города. Он лежал час за часом, направив бинокль; в тетрадке становилась все чаще сеть линий, все подписи были сделаны четким и понятным почерком. Эрл также составил график объезда города конными патрулями, отмечая их численность, маршруты следования. Кроме того, он присматривался к самим полицейским, выясняя, кто из них жирный и неповоротливый, кто проворный и жестокий. Все свои наблюдения Эрл заносил в тетрадку.

Рано утром из города уходили все молодые негритянки. Эрл предположил, что все они работают в тюрьме — поварихами, швеями и кем там еще, а также прислуживают белым охранникам, несомненно предоставляя им и услуги особого рода. Эрл заметил, что ночью всадники подъезжают к определенным домам, где они проводят примерно около часа. Ему не хотелось думать о том, какие страсти любви и ненависти кипят в лачугах; здесь, в глубинке, все еще господствовали старые порядки, и, вероятно, именно поэтому у многих из ребятишек, днем бегавших по улицам города, кожа была слишком светлой.

Эрл подошел к проблеме совсем не так, как Сэм. В отличие от Сэма он не был юристом; в отличие от Сэма он не рассчитывал на силу законов и правил, на существование рациональной системы, которая должным образом отнесется к запросам и в конечном счете предоставит ответ, доскональный и правдивый. Эрл был полицейским, однако в душе своей он остался морским пехотинцем, и любая незнакомая территория была для него вражеской территорией до тех пор, пока он не убеждался в обратном. Эрл действовал осторожно и расчетливо.

Так, например, в тот день, на который они с Сэмом наметили последний срок возвращения адвоката домой, Эрл позвонил жене Сэма и справился о своем друге.

— Нет, Эрл, от него до сих пор никаких вестей. Я уже начинаю беспокоиться. Быть может, мне следует связаться с властями?

Эрл считал, что делать этого не следует, ибо кто знает, каким компасом руководствуются власти заболоченного Миссисипи?

— Мистер Сэм говорил, что надо будет это сделать?

— Нет, ничего подобного он не говорил.

— В таком случае, Мэри, я советую вам подождать. Вы же знаете, как мистер Сэм ненавидит всякую шумиху вокруг себя.

— Эрл, но ведь прошло слишком много времени. А мужа ждало там совсем простое дело.

— Знаете, мадам, эти маленькие города — в них все не так, как бывает у нормальных людей. Насколько я понял, Фивы находятся среди болот, и сообщение в тех краях очень ненадежное.

Затем Эрл позвонил Конни Лонгакр, другому самому близкому другу Сэма. Эрл знал о том, что между ними существуют тесные, близкие отношения, хотя характер этих отношений оставался для него тайной. Впрочем, он абсолютно не горел желанием проникнуть в эту тайну.

— Здравствуйте, миссис Конни.

— Эрл, вы ничего не слышали о Сэме? Я уже начинаю беспокоиться.

— Нет, мэм. Я думал, быть может, вам что-нибудь известно. Вы же знаете, как мистер Сэм любит поговорить.

— Я не получила от Сэма ни одной весточки, Эрл, что на него совсем непохоже. Эрл, что мне...

— Я что-нибудь придумаю.

— Эрл, я...

— Миссис Конни, я обо всем позабочусь.

После этого Эрл сделал еще один звонок. Полковнику Дженксу, начальнику дорожной патрульной службы штата Арканзас, человеку, которого он считал своим наставником наряду с Сэмом.

— Слушаю, Эрл.

— Сэр, мне необходимо срочно взять небольшой отпуск. Я уже проработал без отдыха пять лет подряд. У меня возникла проблема личного характера, с которой мне надо разобраться. Полковник, я буду очень признателен, если вы сможете мне помочь.

Полковник Дженкс любил Эрла, как и большинство тех, кто знал его близко; остальные Эрла боялись. Он понял, что Эрл не стал бы беспокоить его по пустякам. Эрл почти никогда не обращался к начальству с просьбами. Именно на таких безотказных служак привыкли полагаться командиры.

— Я свяжусь с кадрами, Эрл. Мы проследим за тем, чтобы тебе подыскали временную замену.

— Благодарю вас, сэр. Я вам очень признателен.

— Эрл, ты заслужил небольшой отдых, и тебе самому это прекрасно известно.

Полковник говорил правду. Послужной список Эрла был безупречно чист. Его главная проблема заключалась в том, что он работал слишком усердно, принимал все слишком близко к сердцу, был слишком справедливым и слишком досконально и тщательно продумывал каждый свой шаг. Казалось, эта проклятая медаль, полученная Эрлом на войне, требовала от него абсолютного совершенства, и, видит бог, он всегда и во всем стремился к этому совершенству и скорее умер бы, чем дал бы себе послабление, хотя, разумеется, сам Эрл никогда не обсуждал это ни с одной живой душой.

Самым сложным был для Эрла следующий разговор, с Джун. Однако все оказалось гораздо проще, чем он предполагал. Сказав жене, что ему придется отлучиться на какое-то время, Эрл увидел, как вытянулось у нее лицо.

— Ты отправляешься на войну, — сказала она. — Ты просто бредишь войной. Не можешь остаться в стороне!

— Нет, мэм, — возразил Эрл, — на войну я не отправляюсь. Я больше никому не нужен; считается, что я свое уже отвоевал.

После чего он рассказал жене, что едет всего лишь в Миссисипи, и всего лишь на несколько дней, и только для того, чтобы разыскать Сэма, у которого, вероятно, возникли какие-то неприятности.

— У Сэма? Неприятности? Помилуй бог, Эрл, мистер Сэм способен уговорить самого дьявола уйти из преисподней.

— Знаю. Но быть может, Сэм столкнулся с кем-то похуже дьявола. Впрочем, ты не беспокойся.

Эрл понял, что победа осталась за ним. Джун с ужасом смотрела на то, как он не находит себе места, оставаясь здесь, в то время как морские пехотинцы сражаются в Корее. Она знала, что муж постоянно засыпал письмами конгрессменов и генералов, и со страхом думала, что рано или поздно у кого-нибудь из них хватит глупости позволить Эрлу вернуться в строй, несмотря на многочисленные ранения, полученные во время «большой» войны. Поэтому Джун в определенном смысле испытала облегчение, узнав, что речь идет всего лишь о поездке в Миссисипи.

После этого Эрл занялся приготовлениями к отъезду, а затем сделал еще один звонок, причем на этот раз воспользовался телефоном-автоматом. Он позвонил своему коллеге Уилбуру Форбушу, лейтенанту полиции штата Арканзас, начальнику управления агентурной работы, которое стало необходимым в связи с ухудшением криминогенной обстановки. В течение последних лет Эрл и Уилбур частенько охотились по выходным на уток в затопленных рисовых чеках.

Эрл объяснил, что ему нужно, умолчав зачем.

Но Уилбур полностью доверял своему другу.

— Хорошо, Эрл, но если ты влипнешь в историю, зови меня. Я быстро приду на помощь.

— Спасибо за предложение. Просто я пока не знаю, в чем дело, и поэтому не хочу, чтобы следы вели к моей семье.

— Я так и понял. Я перешлю тебе все, что ты просил, с нарочным. Завтра утром тебя устроит?

— Как нельзя лучше.

На следующий день Эрлу доставили бумажник с водительскими правами, с виду настоящими, выписанными на имя некоего Джека Богаша, проживающего в Литтл-Роке. В числе других документов были карточка социального обеспечения, права водителя грузовика и прочие удостоверения. Разумеется, никакого Джека Богаша в природе не существовало. Все документы были подделками высочайшего качества, предназначенными для тайных агентов, которым по долгу службы приходится сталкиваться с самыми разными проблемами. Обнаружить подделку не смогли бы ни в одной криминалистической лаборатории, за исключением экспертного центра ФБР.

Затем Эрл сел на автобус, отправляющийся до Паскагулы. Он захватил с собой рюкзак со спальным мешком, пистолет 45-го калибра, оставшийся с армии, и карабин «винчестер-95» в чехле. Эрл надел грубую охотничью одежду, высокие сапоги и фетровую шляпу с широкими полями. Никто не обратил внимания на карабин, потому что на Юге повсюду можно встретить ружья в кабинах пикапов и седельных сумках. В дороге Эрл внимательно изучил все карты, какие только смог достать. Лучшей была подробная цветная карта, включенная в «Путеводитель по „штату магнолий“»[10], изданный в 1938 году. Эрл тщательно ознакомился с местностью, запоминая ориентиры, рельеф, характер растительности.

Он не стал сходить в Паскагуле, а продолжал ехать дальше вверх по течению реки, пока не остался единственным белым в салоне автобуса. Доехав до старого, почти опустевшего поселка лесорубов Бенндейл, расположенного на самой границе Зеленого округа, Эрл закупил провизию в продуктовой лавке, после чего отправился искать проводника. Разумеется, до открытия охотничьего сезона еще далеко. Черт побери, ему это прекрасно известно; он просто приехал разведать местность, а осенью привезти сюда группу толстосумов с лицензиями на отстрел оленей, снять с них хорошие деньги и кое-что оставить здесь, так что, черт возьми, никто не будет внакладе. В конце концов Эрла направили к одному бывалому старику по фамилии Мактай, который вызвался доставить его на каноэ вверх сначала по Паскагуле, а затем по ее притоку Лифу. Эрл ответил, что о лучшем не смел и мечтать.

Путешествие по заболоченным протокам прошло без происшествий, но затем Эрл переменил свои планы. Вместо того чтобы подниматься вверх по Лифу, он попросил старика высадить его прямо здесь, у слияния трех рек, Лифа, Яксахатчи и Паскагулы. Эрл сказал, что поднимется вдоль Лифа пешком, чтобы лучше изучить местность. Старик должен будет ждать его здесь же ровно через неделю.

— Мистер, здесь очень опасные места, — предупредил его сгорбленный, сморщенный Мактай. — Тут полно топей, трясин и «адских дыр» — так у нас называют места, где земля провалилась и деревья растут так густо, что пробраться внутрь еще можно, а вот выбраться назад нельзя. Течение коварное. Никто не знает, кого можно встретить в лесу. Говорят, здесь еще остались индейцы. Говорят, тут живут ниггеры. А еще надо опасаться собак. Одичавшие собаки, огромные как волки, они бродят стаями и способны мгновенно разорвать человека на части. Милях в тридцати-сорока отсюда расположена тюрьма, и засунули ее в эту глушь не потому, что места тут гостеприимные и легкопроходимые.

— Что ж, сэр, у меня нет ни малейшего желания приближаться к тюрьме. Но я опытный охотник и, уверен, не пропаду в здешних лесах. Свою работу я не смогу выполнить, если буду просто смотреть на землю с борта каноэ. Я собираюсь отыскать и нанести на карту «адские дыры», определить, где можно будет останавливаться на ночлег, где проходят оленьи тропы, где можно надеяться на встречу с могучими рогатыми самцами, если такие водятся в здешних краях.

— Водятся, смею вас заверить, с настоящими зарослями на голове. Вижу, мне не удалось вас отговорить. Судя по всему, вы человек твердоголовый. Что ж, сынок, похороны будут ваши, а не мои. Не хотите передать какую-нибудь весточку родным?

— Да, сэр, мистер Мактай, — сказал Эрл, записывая адрес Джека Богаша в Литтл-Роке. — Оставьте это у себя. Вы вернетесь сюда через неделю. Если я буду здесь — что ж, все отлично. Если же нет, возможно, я просто ушел в другую сторону. Так что вы все равно не беспокойтесь — разве что через несколько недель моя вдова поднимет тревогу и обратится в полицию штата. Тогда вы расскажете, где я начал свой путь, и, если повезет, удастся отыскать мое тело.

— Сэр, надеюсь, вы знаете, о чем говорите.

— Мистер, не могу сказать, что я в восторге от того, что меня ждет. Но вот чем приходится сейчас заниматься, чтобы заработать на жизнь. И если дело выгорит, я буду очень счастлив.

Сплюнув в реку, старик высадил Эрла на берегу Лифа, развернулся и уверенными гребками повел каноэ вниз по течению. Вскоре утлое суденышко скрылось за излучиной.

Оставшись один в этом мрачном болотном святилище, Эрл не стал терять времени даром. Расчехлив карабин, он вставил четыре патрона с пулями 306-го калибра весом 150 гран в магазин, который у данной модели представлял собой не трубку под стволом, а сложный подпружиненный колодец, снаряжать который приходилось особенно аккуратно, и передернул затвор, досылая патрон в патронник. Покончив с этим, он спустил курок и поставил карабин на предохранитель.

Следующий шаг — компас. Эрл провел азимут строго на восток, через треугольник суши, разделяющий расходящиеся рукава Лифа и Яксахатчи, чтобы через шесть или семь часов быстрого марша дойти до Яксахатчи милях в двадцати ниже по течению от Фив.

Затем Эрл закинул рюкзак на спину и повесил фляжку на ремень. Пистолет 45-го калибра по-прежнему оставался в рюкзаке. Хотя Эрл уже давно расстался с армией, он вел активный образ жизни и его организм был полностью подготовлен к дополнительной нагрузке. Сейчас Эрл находился не на острове, занятом японцами, поэтому он шел быстро не заботясь о скрытности, по кратчайшей прямой, насколько это было возможно. Как только Эрл отошел достаточно далеко от воды, вокруг него сомкнулся сплошной сосновый лес, и вскоре пот пропитал насквозь его рубашку и тулью шляпы. Эрл быстро шел пять часов подряд, обходя стороной «адские ямы» и неизменно возвращаясь на азимут, который вел его строго на восток. Наконец он устроил короткий привал, перекусил консервированным тунцом (пустую банку он закопал) и сделал несколько глотков воды из фляжки. И снова вперед. Когда начало смеркаться, Эрл дошел до Яксахатчи в том месте, где река становилась широкой и прямой, делая последний двадцатимильный бросок через сосновые заросли к Фивам. Два часа он потратил на то, чтобы своим великолепным армейским ножом срубить тонкие сосны и ободрать их от веток. Работа продолжалась и с наступлением темноты, но зато у него в конце концов был готов плот.

Эрл провел ночь без костра, сидя в спальном мешке, положив карабин на колени и не закрывая глаз. Он так ни разу и не отключился полностью, но тем не менее восстановил силы.

Завтрак в предрассветном полумраке состоял также из консервированного тунца, за которым последовал консервированный томатный суп. Эрл не разогревал консервы, а банки тоже закопал. К тому времени, как выходят на охоту любители пострелять уток, он уже был на плоту, медленно продвигаясь с помощью шеста вдоль берега, не выплывая на середину, готовый при первых признаках приближающейся опасности укрыться в прибрежных зарослях.

До поселка, который он определил как Фивы, Эрл добрался задолго до наступления темноты. Причаливать к берегу ему пришлось лишь один раз, когда отдаленный гул мощных двигателей заблаговременно предупредил его о приближении крупного судна. Это был тридцатипятифутовый пароходик управления исправительных учреждений Миссисипи, раз в неделю поднимавшийся вверх по Яксахатчи до Фив со съестными припасами и небольшой группой несчастных, которым предстояло пополнить число заключенных Фиванской колонии. Эрл внимательно изучил пароходик в бинокль и не обнаружил ничего необычного, за исключением большого белого ящика со странной эмблемой в виде красных треугольников вокруг красной точки в том месте, где находился бы красный крест, если бы в ящике содержались медикаменты. Ничего похожего на это Эрл никогда не видел; он сделал отметку в тетрадке, после чего сразу же задвинул эту информацию на задворки подсознания, начисто вычеркнув ее из функционального слоя памяти.

Эрл занял позицию напротив города и стал наблюдать и ждать. Довольно скоро стало очевидно, что на противоположном берегу реки имеется что-то вроде форпоста, расположенного достаточно близко к городу, чтобы полицейские регулярно совершали объезды. Они вели себя слишком агрессивно и слишком часто меняли лошадей, из чего следовало, что их база находится где-то совсем рядом.

И Эрл мог предположить, где именно. К северо-западу от города, на одинаковом удалении от Фив и от Фиванской исправительной колонии для цветных, которую Эрл пока что еще не видел.

Эрл знал, что она где-то там; он определил это по лаю собак.

Глава 9

Собаки.

По крайней мере, они не разгуливали на свободе. Вместо этого они были заперты в псарню, окруженную оградой из колючей проволоки. Помощники шерифа пребывали в такой блаженной самоуверенности, что не патрулировали вокруг своей базы с собаками, не несли ночные дежурства и вообще не предпринимали никаких серьезных мер безопасности. Вот насколько высоко вознесшимися над миром они себя чувствовали. Они мнили себя королями, эти ребята, восседающие на сытых жеребцах, с собаками на цепи, спокойные и уверенные хозяева этой земли, состоящей из сосновых лесов и заболоченных проток и населенной забитыми, испуганными неграми.

Эрл внимательно изучил псарню: здесь содержались доберманы, эти приземистые, жилистые твари со страшными пастями, источающими слюну, — бездушные машины, обученные идти по следу и рвать на части. Собак было штук двадцать, и они резвились и прыгали в своих загонах, но Эрл знал, что, если их пустят за ним, они не будут знать пощады. У собак это в натуре.

Эрл боялся собак. На Тараве в составе двадцать восьмой дивизии морской пехоты действовали специальные подразделения служебных собак. Собаки спускались во взорванные бункеры, выискивая оставшихся в живых японцев. Обладая значительно более тонким обонянием по сравнению с людьми, собаки отличали по запаху живых от мертвых. Обнаружив раненого, они загрызали его, иногда до смерти. Собаки вытаскивали японцев из бункеров и дотов, кусаясь и лая, и те, окровавленные, нередко контуженные, отбивались от них, повинуясь врожденному инстинкту самосохранения, но без особого рвения. Как ни ненавидел Эрл японцев, подобные картины не доставляли ему радости; свора собак буквально раздирала на части раненого, как правило уже истекающего кровью, чей запах сводил с ума и без того разъяренных животных. А тем временем проводники, люди жестокие по природе, со смехом натравливали своих питомцев. Собаки вырывали куски живой плоти или же, вцепившись зубами в руку или ногу, дергали и тащили. Ни один человек, даже солдат-японец, не заслуживал подобной смерти — быть разорванным на куски собаками, просто так, ради забавы. Эрл надеялся, что после окончания войны всех этих собак умертвили. В мирной жизни нет места такому животному, приученному к крайней степени жестокости. Да, это были свои собаки, но при мысли о них Эрла охватывала дрожь. Он считал, что всему должен быть предел.

И вот сейчас собаки производили на него такое же впечатление. Холеные и откормленные, они были испорчены человеком, развившим у них самые свирепые инстинкты. В каком-то смысле эти собаки олицетворяли все то зло, которое может принести в мир человек, наложившееся на невинность тупого, грубого животного. Эрл отметил, что на псарне царит закон стаи, поддерживаемый силой клыка и когтя. Судя по всему, предводителем была здоровенная черная псина, усмирявшая молодых собак одним пристальным взглядом и оскалом. То же самое, что и у людей. Вот почему Эрл всеми силами стремился держаться подальше от любых стай. Старик, ухаживающий за собаками, сам напоминал скорее пса, чем человека; он был уже не столько полноценным человеком, сколько посланцем в собачий мир от расы людей. Остальные помощники шерифа держались от него подальше. Именно этого старика собаки воспринимают как своего хозяина; именно он поведет свору по следу Эрла, если дело дойдет до этого.

Эрл отыскал полицейский участок на рассвете, просто пройдя по следу, оставленному лошадьми. Это были грубые строения из бревен, больше напоминающие кавалерийский форпост. Ибо помощники выезжали исключительно верхом, и, похоже, все свои обязанности они выполняли верхом, иногда с одной-двумя собаками на поводке.

Итого: псарня, конюшня и собственно здание участка, построенные из бревен и надежно отгороженные от окружающего соснового леса высокой оградой из колючей проволоки. И разумеется, ни одному негру не позволялось даже подходить близко. Возможно, собаки были обучены узнавать негров по запаху. К главному зданию была пристроена небольшая арестантская камера; именно здесь должны были содержать Сэма, в противном случае он находился дальше по дороге в самой колонии, и тогда, для того чтобы его освободить, потребовалась бы целая дивизия морской пехоты. Укрывшись в густых зарослях, Эрл наблюдал за участком и видел сытых, уверенных в себе людей, занятых привычной работой. Постоянные разъезды верхом, прочие служебные обязанности. Главным был здоровенный верзила, к которому остальные относились с уважительным почтением и звали его «шериф Леон». Эрл утвердился в мнении, что Сэм находится здесь, потому что шериф Леон время от времени проверял камеру, причем с большим рвением.

Эрл понял, что ему надо будет проникнуть на огороженную территорию. Он внимательно изучил местность, пытаясь найти способ сделать это.

Он знал, что одним из решающих факторов будет ветер. Если собаки его учуют, они поднимут лай; это может насторожить помощников, и те, скорее всего, выпустят собак. Собаки обязательно его найдут, и на этом все кончится. Его схватят и заточат вместе с Сэмом. Какой от этого будет толк?

Первую ночь Эрл терпеливо следил за направлением и силой ветра. Он выяснил, что самым спокойным воздух остается приблизительно с пяти часов утра до рассвета. Эрл понимал, что ему придется приблизиться к участку с противоположной от псарни стороны, причем двигаться надо будет очень медленно. Если он начнет потеть, собаки обязательно это учуют; обоняние у них совершенное, они привыкли к тому, что все обстоит в точности так, а не иначе, и обязательно заметят малейшие отклонения.

Наблюдая за полицейским участком с терпением прирожденного охотника, Эрл чувствовал, как его все больше и больше охватывает беспокойство. Одно дело, если бы полицейские жили вместе со своими семьями, уходили на службу и возвращались домой, в обычный мир, к женам и детям, церкви и кино. Однако эти ребята вели совершенно другой образ жизни. Они жили в полном уединении, в лесной глуши, постоянно носили форму, внушающую таинственность и страх, и отгораживались от окружающего мира колючей проволокой и свирепыми собаками. Они были похожи не на полицейских, занимающихся поддержанием порядка, а на солдат оккупационной армии на захваченной территории.

И все они были молодыми. То есть им хорошо платили за казарменную жизнь в глухом лесу на военном положении. Следовательно, за всем этим должны были стоять большие деньги, определенно не такие, какими может располагать этот жалкий, убогий округ Фивы и этот утопающий в грязи поселок, живущий исключительно за счет исправительной колонии, расположенной в миле вверх по реке.

Эрлу это совсем не нравилось. Собаки, лошади, оружие, страх местных жителей, Сэм, запертый где-то здесь. Ему это нисколько не нравилось.

* * *

Эрл отскабливал себя от грязи в холодном ручье до тех пор, пока весь не покрылся мурашками, после чего надел последнюю смену чистого нижнего белья. Конечно, несмотря на относительную прохладу, он все равно будет потеть, и все же так его запах будет гораздо слабее.

В половине пятого утра Эрл бесшумно проскользнул к проволочному ограждению и осмотрелся вокруг. В арестантской камере горела свеча, означавшая, что там кто-то дежурит, однако Эрл готов был поспорить, что охранник крепко спит. Большое бревенчатое здание находилось прямо впереди, между ним и собаками. Эрл вымазал лицо грязью, как делал с помощью жженой пробки во время службы в морской пехоте, и разделся до брюк и темной рубашки. Пробраться сквозь ограждение оказалось очень нелегко, и острые шипы в десятке мест проткнули кожу, оставив раны, неглубокие, но жутко зудящие, из которых сочились капельки крови. Проще было бы просто перерезать проволоку, но в этом случае все открылось бы уже на следующее утро.

Оказавшись за ограждением, Эрл прислушался. Он был безоружен, если не считать армейского ножа с двусторонним лезвием и обтянутой кожей рукояткой, с помощью которого можно было при необходимости прирезать собаку. Однако ни одна собака не завыла и не залаяла, и никто его не окликнул. Эрл долго лежал на одном месте, не шелохнувшись. Затем наконец встал и пошел.

Он шел спокойно, уверенно. Не крался, не двигался быстрыми перебежками, не старался прятаться в тени. Если его и заметят из дома, то примут за своего. Эрл пересек внутренний двор и подошел к дому, ожидая в любое мгновение услышать строгий оклик, которого так и не последовало. Похоже, эти ребята чувствовали себя здесь в полной безопасности.

Обогнув здание, Эрл подошел к арестантской камере и заглянул внутрь. За столом спал помощник шерифа, дрова в печке почти прогорели. В дальнем углу три камеры: две открытые, одна запертая. Вот где должен находиться Сэм. Но Эрл не стал входить. Вместо этого он прокрался вокруг, мимо двери, и наконец нашел точку опоры в виде окошка над сточной канавой. Он подтянулся вверх, стараясь не издавать ни звука. И снова его никто не окликнул. Эрл немного выждал, сидя на корточках, затем встал на ноги и пошел по краю крыши, пока не оказался, по своим прикидкам, над запертой камерой.

Опустившись на четвереньки, он достал нож и начал вскрывать крышу. Эрл рассудил, и совершенно правильно, что крыша окажется наименее прочной, поскольку заключенным до нее никак не добраться. Дерево действительно было старым, сгнившим; дранка размякла. Усердно орудуя ножом, Эрл быстро вскрыл шов в рубероиде, прорезал гнилое дерево и наконец проделал небольшое отверстие. Заглянув вниз, он увидел Сэма, спавшего беспокойным сном на деревянном топчане.

Эрл просто выпустил каплю слюны. Конечно, это было неэстетично, однако плевок попал спящему на лицо, и тот встрепенулся. Еще один плевок, и Сэм проснулся.

— Шшшш! — предостерег его Эрл. — Мистер Сэм, ведите себя тихо.

Сэм заморгал, решив, что ему померещилось. Он ошалело огляделся вокруг.

— Эрл, это ты?..

— Шшшш!

Умолкнув, Сэм наконец поднял взгляд вверх. Увидел дыру в прогнившем потолке и за ней глаз, который мог принадлежать только Эрлу.

— Боже милосердный, как ты меня нашел?

— Неважно. Что с вами произошло?

— О господи! Эти ребята загребли меня по вздорному обвинению в убийстве, которое ни секунды не продержится в настоящем суде и даже перед большим жюри. Эрл, я понятия не имею, что замыслили эти люди. Я хочу, чтобы ты связался с нашим конгрессменом и затем...

— Шшшш! — снова остановил его Эрл.

— Нет, я все тщательно обдумал и знаю, как именно надо действовать. Слушай меня внимательно...

— Мистер Сэм, это вы слушайте меня внимательно. Я хорошенько рассмотрел эту контору и должен вам сказать: вы влипли в дерьмо по самые уши.

— Эрл, ты должен связаться с конгрессменом Этериджем, губернатором Деккером, губернатором Миссисипи Бильбо и затем...

— Ничего этого я делать не стану. Первый же мой шаг приведет к тому, что вас немедленно убьют. Я собираюсь просто вытащить вас отсюда.

— Эрл, нет! Совершив побег, я нарушу закон. И в этом случае я стану ничуть не лучше, чем...

— А если вы не унесете отсюда ноги, вас прикончат. И в этом случае вы станете ничуть не лучше, чем черви, которые вас сожрут, причем, должен заметить, с превеликим наслаждением. Мистер Сэм, хорошенько всмотритесь в карты, которые вам сдали: эти ребята в живых вас не оставят. У них нет выбора. Уже сейчас они готовят почву: несчастный случай, неудачное падение, гибель в реке или в зыбучих песках — что именно, я не знаю. С вами расправятся грубо, но внешне все будет выглядеть чисто. Уверяю вас.

— Эрл, существуют законы и...

— Здесь никаких законов не существует. Слушайте меня внимательно. Я могу вытащить вас отсюда. Но вы должны быть готовы, понимаете? Я должен буду расставить ловушки на собак, проложить маршрут, спрятать по дороге припасы. И мне нужна от вас какая-то вещь с сильным запахом. Лучше всего пропотевшая нательная рубашка.

— Это я могу дать.

— Хорошо. Выбросьте ее в окно. Через два дня я приду за вами в два часа ночи. Вас разбудит шум отвлекающего маневра, суть которого я еще не до конца продумал. Пожар, взрывы, что-нибудь в таком роде. Затем я убью вожака стаи и старого псаря и приду за вами.

— Эрл, ты не имеешь права никого убивать! Ни собаку, ни тем более человека!

— И тот и другой прикончат вас, не моргнув глазом.

— Эрл, я не совершил ничего противозаконного. Если на твоих руках будет кровь, мы окажемся по ту сторону закона. Возврата назад больше не будет. Я никогда не смогу простить себе то, что заставил тебя пойти на подобное. Уж ты-то не имеешь права становиться преступником. Я скорее утону в реке, чем искалечу твою судьбу.

— Вы упрямый, словно старый бизон.

— Эрл, поклянись мне, что ты никого не убьешь. Что бы ни было на совести этих людей. Ты не можешь их убивать, ибо это поставит нас с тобой на одну доску с ними.

Эрл покачал головой. Если Сэм вбил себе что-то в голову, убеждать его было бесполезно.

— Хорошо, мистер Сэм, выбросьте мне свою рубашку. Встретимся послезавтра, в два часа ночи. После чего прогуляемся по сосновому лесу, возвратимся домой и посмеемся над тем, что осталось позади.

* * *

Вернувшись перед самым рассветом в густые заросли, Эрл урвал несколько часов сна. Его разбудил какой-то внутренний будильник, и вообще это оказалось плохой идеей, так как Эрлу не удалось полностью расслабиться и провалиться в забытье.

Проснувшись, Эрл снова умылся в холодной воде, сдергивая дрожь, охватившую его, несмотря на удушливый зной, и стал думать. В первую очередь необходимо было определиться с направлением. Порывшись в своих вещах, Эрл снова достал проклятый «Путеводитель по „штату магнолий“» за 1938 год. Благослови господи турфирмы или кого там еще, кто его составлял, но работу свою они выполнили хорошо. Помимо подробной карты Эрл нашел на странице восемьдесят три милую схему, подписанную «Транспортное сообщение». Прищурившись, он отыскал то, что ему было нужно, — железнодорожную ветку, ведущую приблизительно с севера на юг, которая связывала Паскагулу с Хаттисбергом и Южной железной дорогой. Вот куда направятся они с Сэмом в надежде вскочить на проезжающий мимо поезд.

Эрл понимал, что им придется очень нелегко. Собаки пойдут за ними практически сразу же, и надо позаботиться о том, чтобы как можно больше раз сбить их со следа. Чем быстрее будут преследовать их собаки, тем труднее им придется. Возможно, им не удастся добраться до железной дороги, или они доберутся, но в это время по ней не пройдет ни один поезд. К счастью, местность была слишком лесистая, чтобы организовать преследование верхом; полицейским придется идти пешком, и, привыкшие к лошадям, они будут двигаться очень медленно и неуклюже, оставшись на своих двоих. Люди устанут значительно раньше собак, но собаки будут тянуть их вперед, вместе с безымянным псарем и шерифом Леоном, который воспримет побег как личное оскорбление. У Эрла мелькнула мысль, призовут ли помощники шерифа на подмогу охрану тюрьмы. В каком-то смысле это было бы даже и к лучшему, ибо совместную операцию придется еще организовывать. На это уйдет время, а для Эрла время было решающим фактором.

Он петлял между деревьями, детально прорабатывая план: где он проникнет за ограду, как будет действовать, как освободит Сэма, куда они побегут, по каким приметам будут искать дорогу в лесу. Эрл сориентировался с помощью компаса, затем спустился к ручью и спрятал там пистолет, рюкзак и карабин, чтобы забрать все на обратном пути. Он подумал, что поступил очень умно, захватив карабин, из которого можно будет перестрелять пушенных по следу собак.

Наступила ночь, и Эрл снова проник на территорию участка. Первым делом он направился на конюшню. Пройдя мимо беспокойных, взмыленных благородных животных, Эрл отыскал на полке со сбруями то, без чего ему никак нельзя было обойтись: веревку. Отличную, прочную, четырехжильную.

Затем он вернулся к сараю, в котором размещался электрогенератор. Полицейские выключали его на ночь. Проскользнув в сарай, Эрл нашел несколько двадцатипятигаллонных бочек солярки. Осмотревшись вокруг, он отыскал канистры емкостью по галлону, с помощью которых заправлялся горючим генератор. Взяв три канистры, Эрл наполнил их до краев и плотно завинтил крышки. Три галлона солярки. С помощью этого можно сотворить немало интересного.

Покончив с этим, Эрл перед самым рассветом снова выскользнул за ограждение, чтобы немного выспаться. Ему предстоял очень трудный день. Ну а самое трудное начнется потом.

* * *

Шериф пришел в три часа дня.

— Что ж, сэр, — сказал он, — наконец у меня есть для вас кое-какие новости.

— Замечательно, — ответил Сэм, — И у меня тоже есть для вас кое-что. Шериф Гаттис, я собираюсь не только подать на вас официальную жалобу в полицию штата и в Федеральное бюро расследований, но добиться того, чтобы вы и ваши люди предстали перед судом. С превеликим удовольствием я отправлю вас за решетку на очень долгий срок, и на свободу вы выйдете нищим, без надежды до конца своих дней найти хоть какую-нибудь приличную работу. Возможно, вам посчастливится занять место одной из негритянок, работающих уборщицами в тюрьме.

— Сэр, должен сказать, ваш язык подобен ядовитому змеиному жалу. Еще ни разу в жизни мне не приходилось встречать человека, у которого золотой голос сочетался бы со злобным языком так, как у вас. Определенно, вам не место здесь, в Миссисипи.

— Шериф, когда я с вами разберусь, вы будете горько сожалеть не о том, что я ступил на территорию вашего штата, а о том, что это сделали вы, черт бы вас побрал!

— Это мы еще посмотрим. А что касается завтрашнего дня, так вас доставят вниз по реке в городок, который называется Льюсдейл. Именно там в настоящее время располагается судья Третьего судебного округа. Судья решит, достаточно ли у нас доказательств, чтобы судить вас по обвинению в убийстве.

— Вам прекрасно известно, что я непричастен к этому преступлению. У вас нет никаких улик, вы не проводили анализ следов крови, моих отпечатков пальцев на месте преступления нет. Любой коронер сразу же установит, что смерть несчастной женщины случилась задолго до моего появления.

— Может быть, да, а может быть, и нет. Однако факты говорят о том, Винсент, что именно вас, а не кого-либо другого мои помощники обнаружили в доме убитой. Как знать, быть может, вы приехали в Ниггертаун и не смогли удержаться от дешевых развлечений. Почему-то вам пришло в голову, что старуха ублажит вашу похоть, однако она отказалась, и вы раскроили ей голову. Нам уже не раз доводилось видеть такое. Если бы вы были местным, мы бы, возможно, сказали: «Старина Винсент, он думал не головой, а головкой», и этим бы все кончилось. Мало ли что бывает с людьми. Но поскольку вы пришлый агитатор, правила для вас будут другими.

— Это просто вздор. Любой прокурор презрительно отмахнется от ваших вымыслов. Вы произвели опрос свидетелей, сопоставили время, оцепили место преступления, изучили окружение убитой, ее родных и знакомых, у кого, возможно, были причины ненавидеть и убить ее? Нет, вы просто схватили совершенно невиновного...

И вдруг Сэм осекся. Внезапно ему все стало ясно.

Эрл был прав. Завтра, во время переправы по реке, он утонет. Его поглотит вода, как поглотила она семью негров. В этой истории главное — заставить его замолчать. Навеки.

— Вы предстанете перед судьей, — зловеще улыбнулся шериф Леон. — У вас будет возможность связаться со своим адвокатом. Мы выясним все раз и навсегда. И все будет в порядке, правосудие восторжествует, как это всегда бывает в округе Фивы.

Глава 10

Ни луны, ни ветра. Собаки не лаяли. Казалось, в Фивах, штат Миссисипи, стоит еще одна тихая, спокойная ночь в долгой цепочке таких же жарких, душных летних ночей, похожих одна на другую.

Эрл, сидевший на корточках за проволочным ограждением, сверился с часами. Он был одет не по сезону, а скорее для боя: высокие, тяжелые охотничьи ботинки, темно-синий свитер, шапочка, лицо, выпачканное грязью. В ножнах на бедре нож. Часы на запястье перевернуты, чтобы скрыть блеск фосфоресцирующего циферблата.

По его прикидкам, «коктейль Молотова» из солярки и натертого в порошок мыла с запалом из зажженной сигареты, вставленной в пропитанную горючей смесью тряпку в горлышке, ровно через минуту взорвется в заброшенном здании на окраине Фив, меньше чем в полумиле отсюда. Пламя быстро распространится по убогому строению, воспламенив пороховые фитили, которые, в свою очередь, приведут огонь к хлопушкам, сооруженным из патронов 45-го калибра. Несколько секунд будет казаться, что в Фивах происходит ожесточенная перестрелка. Постройка сгорит дотла; когда пламя доберется до сердцевины толстых досок на крыше, ночную тишину прорежут еще несколько выстрелов.

Эрл рассчитывал, что подручные шерифа поднимутся на ноги за считанные секунды. Что-что, а дело свое они знают. Шериф Леон вышколил их реагировать немедленно на любые чрезвычайные ситуации. Оседлав коней, помощники через пару минут умчатся в город отражать нападение неведомого врага. После этого Эрл ворвется в арестантскую камеру, уложит всех тех, кто там окажется, и освободит Сэма. Они скроются в лесу. Однако передышка окажется очень недолгой. Эрл понимал, что надо будет успеть как можно дальше оторваться от собак.

Он снова взглянул на часы, и у него мелькнула мысль: сколько раз за последние годы он уже сверялся с часами в темноте, ожидая, когда наступит определенный момент, когда будет подан сигнал и начнется что-то такое, что посчитал необходимым кто-то посторонний. Но сейчас наконец Эрл сам определил, что ему необходимо сделать. Он должен спасти человека, которого любит больше всех на свете, иначе жизнь для него потеряет всякий смысл. Вот как работала его мысль, и только так она и могла работать. Эрл не колебался ни секунды, не рассматривал другие возможности, не испытывал сомнений, тревоги, соблазна воспользоваться более легким путем, и если он и знал чувство страха, оно было запрятано глубоко под агрессивной решимостью, вызванной силой воли, — это умение сосредоточиться на главном Эрл считал подарком судьбы.

Его с Сэмом связывали неразрывные узы. В детстве, о котором Эрл предпочитал не вспоминать, во всем отвратительном мире только Сэм проявлял к нему доброту и нежность, гораздо большую, нежели родной отец Эрла, шериф. Суэггер-старший по нескольку раз в неделю ремнем для правки бритв вбивал волю Господа и слово баптистской Библии в Эрла, его брата и мать. Но Сэм оставался неизменно добрым и ласковым и однажды даже упрекнул отца Эрла в чрезмерном рвении наказывать.

Прошли годы; Эрл отслужил в морской пехоте и, вернувшись с большой войны, оказался втянут в новую, в Хот-Спрингсе, где опять был на волосок от смерти. И снова Сэм пришел к нему на помощь. Разыскав Эрла, он сказал ему:

«Так, Эрл, у меня есть одна вакансия. Мне нужен следователь в округе Полк. Денег много не обещаю, но ты будешь работать в правоохранительных органах, и я постараюсь замолвить за тебя словечко. Молодой человек, я хочу, чтобы ты работал на меня. Я не хочу, чтобы с тобой произошло какое-нибудь несчастье».

Вот как случилось, что они проработали вместе несколько лет, и Эрл наконец начал понимать, что в каком-то смысле — это нельзя было бы найти ни в одной книге, но он это чувствовал, знал, несмотря на все то, что пишут в книгах, — Сэм стал ему тем самым отцом, о котором он всегда подсознательно мечтал. Разумеется, Эрл не смог бы выразить это словами, ибо слова обманчивы и никогда не означают именно то, что сказано, или, еще хуже, никогда не выражают тот смысл, который в них вкладывают. Но Сэм был человек честный, справедливый и убежденный, трудолюбивый, как пчела; именно Сэм помог Эрлу взять в банке кредит, чтобы привести в порядок старый отцовский дом. Сэм относился к мальчику Эрла скорее как к родному внуку, чем как к сыну подчиненного, и искренне любил Боба Ли, а тот отвечал ему взаимностью.

Так что сейчас, черт побери, мы пойдем до конца, не оглядываясь назад, и сделаем то, что должны.

Эрл снова взглянул на часы. Да, вот-вот должно уже...

Вдалеке прогремел взрыв. Это был даже не столько взрыв, сколько свидетельство вырвавшейся на свободу огромной силы. Над деревьями поднялось зарево, и через мгновение послышался треск петард — Эрл сделал их двадцать пять из тридцати патронов, с трудом вытащив из гильз пули и залепив отверстия глиной. Канонада получилась славной; в целом создалось ощущение, что банда Долтона[11] решила одновременно ограбить два банка в городке, в котором банков не было и в помине.

На глазах у Эрла большое бревенчатое строение ожило. Кто-то завел генератор, повсюду вспыхнул яркий свет. Один помощник шерифа, за ним другой, потом сразу трое или четверо выскочили на улицу, чтобы узнать, в чем дело. Кто-то начал колотить в большой гонг, и на короткое мгновение все это показалось почти смешным — Эрлу даже пришло на ум выражение «пожарная тревога по-китайски»[12]. Полицейские во главе с шерифом растерянно высыпали во двор, пытаясь понять, что происходит.

По дороге примчался патрульный. Влетев во двор, он с трудом осадил взмыленную лошадь и начал кричать:

— Лавка Сеттера горит, и кто-то палит оттуда из нескольких стволов. Я не знаю, что там; наверное, ниггеры задумали поднять восстание!

— По коням! — заорал шериф. — Надо пресечь бунт в корне, иначе черномазые обезумеют, и тогда справиться с ними будет нелегко. Шевелитесь, мерзавцы, и живо скачите туда!

Помощники оседлали коней и проверили оружие; зарядили револьверы, вставили патроны в магазины карабинов, передернули затворы, взвели курки, — а затем без лишней суеты маленький отряд выехал за ворота и умчался по дороге, оставив за собой облако пыли.

Эрл расположился под таким углом к строению, чтобы на него выходило как можно меньше окон. В то же время он понимал, что ему нельзя красться или, напротив, торопиться. Поднявшись с земли, он уверенно направился вперед, полагая, что в обшей суматохе никто не обратит на него внимания и тем более не заметит, что у него одна лодыжка обмотана нательной рубахой Сэма. Он прошел во двор.

Едва он успел спрятаться за дом, как второй отряд всадников, на этот раз ведомый самим шерифом, умчался вдогонку за первым. Возможно, участок полностью опустел; возможно, здесь еще оставались люди.

Эрл быстро отыскал сарай, в котором усердно работал дизель-генератор, чихая в небо сизым дымом. Он опустился на корточки и открутил крышку горловины топливного бака. Отвязав скомканную рубаху от ноги, Эрл скатал ее в тонкий рулон и засунул в горловину бака так, чтобы кончик окунулся в солярку. Он знал, что горючая жидкость будет впитываться в волокна ткани до тех пор, пока не пропитает ее всю. Не ограничившись этим, Эрл достал разрезанную пополам сигарету, зажег ее, сделал глубокую затяжку и вставил в скомканную хлопчатобумажную материю. Пока сигарета будет тлеть, солярка будет впитываться в ткань, поднимаясь вверх. Через две минуты (Эрл засек по второй половине сигареты) огонь встретится с соляркой, топливный бак вспыхнет, и копам придется уже думать о двух пожарах, причем второй будет пожирать их собственное имущество.

Выйдя из сарая, Эрл обогнул дом и вошел в арестантскую камеру. Он хотел проскользнуть незамеченным, но пожилой охранник стоял у окна и смотрел на пожар, сжимая в руках обрезанную двустволку. Старик дымил сигарой, растерянно переминался с ноги на ногу, облизывал пересохшие губы и не отрывал взгляда от разгорающегося вдалеке зарева. В каждом его движении сквозило беспокойство.

Эрл достал нож. Ощущение знакомой тяжести в руке, прикосновение гладкой поношенной кожи рукоятки вселили в него уверенность. Он точно знал длину лезвия и то, на что оно было способно.

Он быстро приблизился к старику сзади, сжимая рукоятку ножа.

Эрл нанес удар, и старик упал.

Удар был нанесен металлическим набалдашником на конце рукоятки в то место, где челюсть встречается с черепом, на дюйм по косой ниже уха. Удар получился сильным, ошеломляющим. Свет померк в глазах старика еще до того, как он опустился на пол; обрез с грохотом откатился в сторону. На добрых пять минут охранник был обезврежен.

Подойдя к столу, Эрл схватил ключи и отпер камеру Сэма. Тот молча оделся и даже завязал галстук. Его глаза были широко раскрыты в предчувствии опасности, дышал он часто и неглубоко.

— Пошли, — прошептал Эрл, и они выскочили за дверь.

Сэм, шатаясь, побрел было в ночную темноту, но Эрл решительно схватил его за руку.

— Мы должны выйти через ворота, держась следа, оставленного лошадьми. Если увидите кучу конского навоза, постарайтесь в него наступить. Вы все поняли?

— Как я могу увидеть кучу навоза? Я не разгляжу даже...

Бабах!

Взрыв прозвучал приглушенно; ночное небо разорвал яркий луч, поднимающийся вверх, освещая все вокруг. Взлетев достаточно высоко, луч разделился и рассыпался во все стороны тысячами огненных цветков, которые тотчас же принялись пожирать все вокруг. Крытая рубероидом крыша вспыхнула мгновенно. В свете зарева Эрл и Сэм быстро нашли ворота и выбежали в них по следу разгоряченных лошадей, усыпанному комками навоза.

— Сюда! — заорал Эрл.

Свернув с дороги, они углубились в лес. Густые заросли переплетающихся сосен в темноте казались сплошной непроходимой стеной. Но Эрл отыскал склон именно там, где тот и должен был находиться, и, поднявшись на вершину невысокого холма, сориентировался на восток. Там, за небольшой прогалиной, снова вставала стена деревьев. В одном месте Эрл остановился, включил на мгновение фонарик, поводил лучиком вокруг и нашел привязанный к стволу сосны моток веревки. Подбежав к дереву, он достал нож, освободил моток и засунул его за пояс.

— Сюда, черт побери, и не отставайте от меня. Нам предстоит дальняя дорога. Необходимо пройти за десять часов около двадцати миль. Вы выдержите? Потому что я не смогу тащить вас на себе, мистер Сэм.

— Эрл, я буду бежать до тех пор, пока не свалюсь замертво. Ты замечательный человек. Америка должна гордиться тобой.

— Это вряд ли, Но я собираюсь вытащить вас из этого дерьма, так что в путь!

И они углубились в лес, останавливаясь через каждые сто ярдов, чтобы Эрл мог отыскать на деревьях привязанные мотки веревки.

* * *

Пожар потушили только к рассвету, но к этому времени собаки уже взяли след.

— Далеко ему не уйти, — заверил шерифа Леона Перец, — Мои собачки быстро его догонят. К полудню они уже вцепятся ему в задницу, шериф, а в четыре часа вы сможете снова заковать его в наручники, а я вволю попинаю его ногами за ту шишку, которую он мне поставил.

Перец был тем самым пожилым охранником, которого оглушили ударом в ухо. Вся правая сторона его лица распухла, словно мяч. У него раскалывалась голова, и к тому же, получив удар, он от неожиданности проглотил откушенный кончик сигары. Это было самое худшее: целый час после этого Перец отхаркивал бурую слизь и теперь видеть не мог табак. Так что у него было на сбежавшего янки два зуба: один — за шишку под ухом, другой — за проглоченный кончик сигары.

— Да, сэр, собачки вцепятся в его арканзасскую задницу!

Но шериф не разделял подобной уверенности.

Он понимал, что тут не обошлось без второго, и этот второй, судя по всему, был очень хитрым и опасным противником. Шериф чувствовал, что его обвели вокруг пальца. Пожар в городе, как выяснилось, на самом деле свелся к одному заброшенному дому, сгоревшему под аккомпанемент петард, сделанных из патронов 45-го калибра. Умный ход. Неизвестный тщательно подготовился к тому, что ему предстояло сделать.

Пока помощники шерифа прятались за деревьями, высматривая своих противников среди пылающих бревен, неизвестный вернулся на форпост, заложил бомбу замедленного действия в генератор и освободил этого проклятого адвоката из Арканзаса.

Шериф только никак не мог взять в толк, почему неизвестный не прикончил собак. Он должен был проникнуть на псарню и перерезать горло всем двадцати псам. Почему он этого не сделал?

— Хорошо, — сказал шериф. — Все захватили с собой спальные мешки? Может статься, погоня будет долгой.

Все помощники уже переобулись в высокие башмаки на шнуровке, поскольку в лесной чаще не проехать верхом, и все закинули за плечи рюкзаки. Их действия были четкими и слаженными. Помощникам уже приходилось охотиться на людей. Все были вооружены карабинами.

— Шериф, не хотите, чтобы я отправился в колонию и предупредил о беглеце начальника тюрьмы и Великана? У них тоже есть хорошие ищейки.

— Проклятие, у них собаки ничуть не лучше моих, — вмешался Перец. — Мои собачки опередят этих шелудивых псов из колонии, даже не запыхавшись. В любой день, хоть в воскресенье, хоть в День Победы. Да, сэр, с моими собачками никто не сравнится.

Шериф пропустил мимо ушей бахвальство Перца. Он подумывал известить о случившемся начальника тюрьмы и Великана, чтобы в погоне за беглецами смогла принять участие и охрана тюрьмы. Среди охранников тоже есть профессиональные охотники за людьми, которым уже не раз приходилось выслеживать сбежавших ниггеров. Но нет: это значит, придется договариваться, согласовывать действия, назначать места встреч на петляющих лесных тропах, а раций ни у кого нет, так что можно наломать дров. Иногда бывает, что чрезмерное обилие охотников за людьми приводит к тому, что они начинают охотиться друг за другом.

— Нет, мы имеем дело всего с одним человеком, возможно, с двумя. Им предстоит бежать через незнакомый лес, к цели, в которой они не уверены. Мы же знаем наши места, и у старика Перца достаточно хорошие собаки. Трогайтесь в путь, ребята. И я вот что еще вам скажу: человек, который спасается от правосудия после того, как поджег правительственное здание, готов на все. Он не остановится ни перед чем, лишь бы избежать справедливого возмездия. Так что если поймаете его в прицел, нажимайте на курок. Хорошо? Вы все поняли? Стреляйте на поражение. От этого типа с самого начала пахло неприятностями, и цацкаться с ним не стоит. А теперь шевелитесь!

Отряд начал преследование. Шесть лучших ищеек Перца рвались с поводков, опьяненные сильным запахом Сэма, приставшим к земле. Неистово принюхиваясь, они пробежали по следу вокруг сгоревшего здания и пересекли двор, направляясь к ограде из колючей проволоки, под которой, судя по всему, пролез беглец.

Шериф приказал перерезать проволоку, ибо теперь, когда погоня уже началась, он не хотел терять времени на то, чтобы вернуться назад к воротам и обойти вдоль ограждения. Один за другим помощники пролезли в дыру. Последним выбрался шериф.

— Шериф, спустить собак?

— Спускай, Перец. Пусть порезвятся.

Перец щелкнул языком, обращаясь к собакам на каком-то одному ему известном собачьем наречии, и матерый черный кобель, вожак стаи, поборов инстинкт, успокоился и застыл на месте. Следом за ним угомонились и остальные собаки.

Перец обошел их, освобождая от поводков; и хотя инстинкт призывал собак броситься вперед, псарь своей жестокостью приучил их к беспрекословному повиновению. Собаки оставались на месте, сдерживая свои устремления: они понимали, что иначе их ждет хорошая взбучка.

Наконец Перец крикнул: «Пошли!», и шесть собак рванули с места, словно скаковые лошади, услышавшие выстрел стартового пистолета. Возбужденно тявкая, они понеслись по следу, от которого пахло Сэмом, и с оскаленными пастями, работая упругими мышцами, нырнули в чащу.

— О, мои собачки чуют след, — довольно заметил Перец. — Только посмотрите, как резво они побежали. Эти прирожденные охотники взяли след нашего адвоката. Ему от них никуда не деться!

Собаки плотной сворой неслись вперед — настолько сильным был запах Сэма, и на мгновение шериф позволил себе облегченно расслабиться.

Запах такой сильный. Собаки идут по следу так уверенно. Все будет очень просто.

Но внезапно свора словно наткнулась на невидимое препятствие. Все собаки разбежались в разные стороны. Одна умчалась в густые кусты, другая повернула назад, две принялись злобно лаять на деревья, а еще две просто застыли на месте, жалобно скуля. Собаки остановились, не успев даже начать погоню.

— В чем дело? Собаки потеряли след?

— Проклятие! — в сердцах выругался старик Перец. — Черт бы побрал этого хитроумного ублюдка!

— Что случилось?

— Он оставил ложный след. Завел собак сюда, где буквально все перепачкано его арканзасским запахом! Должно быть, у него была одежда или еще что-нибудь, и он сварганил здесь настоящую ловушку из запаха. Мои собачки потеряли голову! Дело не в том, что здесь нет следа; как раз наоборот, следов тут больше, чем нужно.

Шериф ощутил, как внутри у него поднимается бессильная ярость, словно нарастает давление раскаленного пара.

— Черт бы его побрал! Черт бы побрал этого подлого мерзавца!

— А этот адвокат хитер, — заметил Опи Браун, один из молодых помощников.

— Адвокат тут ни при чем. Разве ты не видишь, что это дело рук другой птички? Кто-то второй следил за нами и все продумал. Как ты думаешь, кто поджег заброшенную лавку? Господь Бог?

— Нет, сэр.

— Перец, что будем делать?

— Что ж, сэр, придется начать с самого начала. Будем ходить вокруг ограждения до тех пор, пока мои собачки не обнаружат истинный след, и только потом можно будет идти вперед.

Шериф понял, что на это, возможно, уйдет несколько часов: преследователям вместе с собаками придется медленно кружить вокруг форпоста до тех пор, пока одной из собак не удастся учуять настоящий след Сэма, не тронутый буйством запахов ложных следов.

Лишь после этого можно будет возобновить погоню.

— Шериф, мы его возьмем! — воскликнул Опи. — Черт побери, не сомневайтесь, мы его обязательно возьмем!

Заготовленные мотки веревки закончились слишком рано.

— Проклятие! — вполголоса выругался Эрл.

— В чем дело?

— Мы опережаем график.

В лесу было еще слишком темно. Со всех сторон беглецов обступали уходящие ввысь силуэты деревьев, которые человек с несдержанным воображением мог бы принять за чудовищ, готовых на него наброситься, или за призраков надвигающегося апокалипсиса. Но у Сэма просто отсутствовало воображение, которому он мог бы дать волю, а Эрл был полностью сосредоточен на самом необходимом. Хотя позади начинал брезжить рассвет, до восхода солнца оставалось еще больше получаса.

— Но это же хорошо, разве не так? — спросил Сэм, пытаясь отдышаться.

— Нет, это плохо. Это означает, что нам просто придется сидеть на месте, черт возьми, и ждать, пока не станет светло настолько, чтобы идти по компасу.

— Разве ты не можешь...

— Нет, сэр. Видимость слишком ограниченная, и я не могу прокладывать азимут по компасу. Нам придется сидеть здесь до тех пор, пока не появится возможность различать ориентиры на удалении по крайней мере полумили.

— Мы опередили преследователей на несколько часов, и они не смогут гнаться за нами верхом.

— Сэр, вы будете удивлены, узнав, как быстро могут двигаться люди, когда у них есть на то веские причины. А у этого шерифа причин больше чем достаточно. Его унизили и оскорбили в его собственном крохотном мирке, и он ни в коем случае не может допустить, чтобы это осталось безнаказанным, потому что вся его власть основана на том представлении, что он самый умный, самый хитрый, самый крутой сукин сын в здешних местах. Я видел то же самое в своем отце: такое же ослиное упрямство, помноженное на тщеславие. Шериф Леон в кровь разобьется, чтобы нас поймать, а мы застряли тут на целых полчаса. Как вы себя чувствуете?

— Я? Да ничего. Мозоль натер.

— У меня есть бинты и аспирин, но все это спрятано в тайнике, до которого еще несколько миль. Потом вам полегчает.

— Хорошо. К сожалению, у меня не те ботинки, чтобы совершать длительные пешие прогулки.

Они, не сговариваясь, посмотрели на ноги Сэма, обутые в кожаные штиблеты фирмы «Брукс бразерс» из Сент-Луиса, красивые, цвета красного дерева, свидетельство того, что их обладатель добился успеха в жизни. Но в этом диком, сыром лесу они выглядели до смешного не к месту.

— Что ж, вам придется немного потерпеть, — заметил Эрл. — Если все будет в порядке, через пару дней вы вернетесь домой и обнимете своих детей.

— Черт с ними, с детьми. В первую очередь мне хочется повидаться с Конни Лонгакр.

— Конни отличная девушка...

— Эрл, пережив такое, начинаешь задумываться о жизни, и я...

— Мистер Сэм, только не сейчас. Молчите. Поберегите силы. Вам они потребуются все до последней капли, прежде чем все это останется позади.

Через двадцать минут наконец стало светло настолько, что Эрл смог наметить азимут на ориентир на местности, и беглецы снова тронулись в путь. Еще через час они обнаружили вещи Эрла, спрятанные в высокой, густой траве за упавшим деревом.

Отвинтив крышку фляги, Эрл разрешил Сэму сделать большой глоток. Он достал из рюкзака чистые сухие носки и бинт. Разувшись, Сэм снял носки и выбросил их. Перебинтовав ногу, он надел сухие носки и с трудом натянул узкие, промокшие штиблеты.

— Ничего страшного, — успокоил его Эрл. — Они кожаные, разносятся, и вам будет удобнее.

Порывшись в рюкзаке, он достал пистолет 45-го калибра, несколько лет назад прошедший небольшую модернизацию: к ствольной коробке был приварен новый большой прицел, а на рычажке предохранителя появилось что-то вроде полочки.

— Вот, это вам.

— Эрл, я не могу принять у тебя оружие. Я не имею права никого убивать, завоевывая себе свободу. Этим я лишу законной силы все то, ради чего я столько лет боролся, а именно сам закон.

— Мистер Сэм, — сказал Эрл, извлекая из густой травы карабин «винчестер» в чехле, — и много вы здесь насмотрелись закона? Мы предоставлены сами себе, и никакой закон нам не поможет.

— Эрл, я знаю, что ты человек строгих моральных принципов, честный, порядочный. Тебя считают лучшим полицейским штата, и я знаю, что и во время войны ты сделал немало для того, чтобы приблизить победу. Однако сейчас я поражен тем, как быстро и легко ты переметнулся на другую сторону. Я начинаю опасаться, что твой несравненный дар нестандартно мыслить и решительно действовать, твои способности, значительно превосходящие способности большинства людей, можно обратить как на добро, так и на зло. Надеюсь, твой мальчик растет, перенимая у тебя только лучшее, и если у тебя будут еще сыновья, надеюсь, они не свернут на кривую дорожку несправедливости.

— Вы готовы? — спросил Эрл, укладывая пистолет обратно в рюкзак.

— Эрл, ты не должен никого убивать из этого карабина. Убив человека, ты переступишь закон.

— Мистер Сэм, я убью человека только в самом крайнем случае, когда речь будет идти о том, чтобы вас спасти. Но к собакам это не относится. Вероятно, мне придется пристрелить двух-трех. Удовольствия это мне не доставит, но, если потребуется, я это сделаю.

Как раз в этот момент вдалеке послышался нестройный лай.

— О господи, — пробормотал Эрл, — похоже, охота продолжается.

* * *

Собаки что-то учуяли.

— Собачки взяли след. Да, они взяли след.

Характер лая изменился. Теперь это уже не было растерянное тявканье сбитых с толку животных, которые подавали голос только для того, чтобы немного развлечься, и просто потому, что это заложено в них природой. Лай стал сосредоточенным, злобным, громким.

Выбежав на поляну, люди обнаружили, что собаки обступили одно дерево.

— Да, сэр, клянусь богом, мои собачки нашли это дерево, сами видите, ха! — восторженно воскликнул Перец. — Этот сукин сын от них не уйдет, да, сэр, он не уйдет от моих замечательных собачек!

Доберманы кружили около высокой сосны. Трое делали стойки, двое прыгали на ствол, яростно скалясь. И лишь огромный вожак держался в стороне, всем своим видом показывая, что не одобряет подобную несдержанность.

— Отлично, ребята, — крикнул шериф, — заходим с двух сторон, только осторожно...

Первая пуля, выпушенная из «винчестера», ушла в густую сосновую хвою, и тотчас же началась беспорядочная пальба. Дерево мгновенно окуталось облаком коры и искрошенных иголок, выбитых пулями. Прицельный выстрел попал в основание ветки, и она сломалась под собственной тяжестью.

— Прекратите огонь, черт бы вас побрал! — заорал шериф Леон.

Один за другим помощники перестали стрелять.

— Черт возьми, укрывайтесь за деревьями и держите эту сосну под прицелом. Подождем и посмотрим, кого вы подстрелили.

Помощники рассыпались, прячась за стволами сосен, а собаки, разбежавшиеся после первых же выстрелов, вернулись к огромному дереву и снова принялись озлобленно лаять на него.

Подождав еще минуты три, шериф медленно достал из кобуры «смит-вессон» 38-го калибра.

— Прикройте меня.

— Да, сэр.

— Чтобы они не подстрели меня ненароком, слышите?

— Да, сэр, — ответил за всех Опи.

Шериф стал осторожно приближаться к сосне. Ветеран перестрелок с преступниками — он служил в полиции Нового Орлеана, пока в 1932 году не был уволен по обвинению в коррупции, после чего начал новую карьеру в охране тюрьмы в Фивах, которая и привела его в конечном счете к должности шерифа, — он знал свое дело. Угрожающе выставив револьвер перед собой, поглаживая пальцем спусковой крючок, шериф плюхнулся за густые кусты и задрал голову, всматриваясь вверх.

Наконец он поднялся на ноги.

— Эй, ребята, не хотите взглянуть, кого вы только что пристрелили?

Помощники подбежали к дереву. На ободранной ветке футах в десяти над землей, изрешеченные множеством отверстий от ружейных пуль, болтались два черных носка.

— Вы только что пристрелили носки нашего адвоката, — презрительно заметил шериф. — Жаль, в этот момент его в них не было.

* * *

— А они знают свое дело, — заметил Сэм, когда приблизительно в миле позади стрельба наконец затихла. — Ты был совершенно прав. Они расстреляли мои носки. Хорошие были носки. Думаю, мне их уже не вернуть.

— Как знать, — сказал Эрл. — У этих жителей глухих лесов ничего не пропадает. Вероятно, сейчас какой-нибудь Билли или Рей Эд как раз примеряет ваши носки. Лет через десять, когда все уже забудут о случившемся, вы приедете сюда и обнаружите свои носки у него на ногах. Он будет надевать их только по воскресеньям, отправляясь в церковь.

Лес не собирался редеть, но время от времени беглецам попадались вырубленные участки, что очень огорчало Эрла. Он всеми силами старался избегать пробежек по открытой местности: если какой-нибудь меткий стрелок выйдет на край поляны до того, как они успеют скрыться в зарослях, он сумеет сделать прицельный выстрел, а одного точного выстрела может оказаться достаточно.

— С другой стороны, — возразил Сэм, — на открытых местах мы можем продвигаться быстрее, потому что дорогу нам не преграждают кустарники и плющи. Мы оторвемся от преследователей...

— Но они тоже смогут продвигаться быстрее. Они идут по нашему запаху. Если мы пойдем вокруг поляны, они тоже пойдут вокруг. Только так. Или вам придется найти способ перестать пахнуть. Если придумаете, немедленно дайте мне знать.

— Мне следовало бы понять, что в вопросах тактики с Эрлом Суэггером тягаться бесполезно, — заметил Сэм.

— У меня в запасе еще полно уловок, — сказал Эрл. — Черт побери, это единственное, что я знаю в этом мире.

Но лучшую свою уловку он пока приберег. Для нее требовались растущие поблизости друг от друга могучие, раскидистые деревья — не сосны, а дубы, изредка встречающиеся в этих лесах. Лучше всего — старый сухой дуб с расщепленным стволом.

И наконец Эрл нашел на противоположном склоне пологого холма именно то, что нужно.

— Так, — сказал он, — можете немного отдохнуть.

— Эрл... — запыхавшись, промолвил Сэм; его лицо блестело от пота. — Ты же понимаешь, что эти ребята где-то совсем близко.

— Я для них кое-что приготовлю. Им это очень понравится.

Опустившись на корточки, Эрл развязал рюкзак и достал большой моток веревки. Повозившись немного, он соорудил лассо со скользящей петлей, с помощью которого ковбои ловят отбившихся от стада коров.

— В перерывах между боями с япошками мы смотрели на Тихом океане вестерны, — объяснил Эрл. — Знаете, с Джоном Уэйном[13] в главной роли. Вы их смотрели?

— Да, Эрл, разумеется, я смотрел вестерны. Но при чем тут...

— О, подождите немного, и вы сами все увидите.

Эрл раскрутил лассо над головой и бросил его вверх, стараясь накинуть петлю на расщепленный ствол на высоте футов тридцати. Первая попытка окончилась неудачей.

— Проклятие! — выругался Эрл.

— Я пойду...

— Нет. Оставайтесь здесь.

Эрл вытянул лассо назад медленно, осторожно, чтобы не зацепить за ветки. Аккуратно сложив веревку, он снова раскрутил лассо над головой и...

На этот раз петля упала на торчащий вверх деревянный палеи и сползла вниз.

— Так, идем дальше.

С этими словами Эрл подошел к другому дубу, живому, подпрыгнул, уцепился за нижнюю ветку, подтянулся и забрался на нее. Он натянул веревку, но не слишком туго, так, чтобы она пружинила, и закрепил ее на стволе затейливым узлом.

Эрл спустился на землю.

— А теперь пошли.

— Эрл, что ты задумал? Это же какая-то чертовщина...

— Не спорьте и идите со мной.

Они отошли вперед на сто ярдов.

— Так, отлично. Очень хорошо. Возвращаемся назад.

Они вернулись к дереву.

— А сейчас, сэр, залезайте на этот дуб и перебирайтесь по веревке на соседний.

— Эрл, я не понимаю...

— Все дело в запахе. Он держится низко над землей. Собаки чувствуют его только тогда, когда он на земле, черт побери. Вот почему они буквально тычутся носом в траву. Мы переберемся на соседнее дерево, не касаясь земли, и продолжим путь уже оттуда. Собаки отбегут от первого дерева на сто ярдов и потеряют след. Им потребуется не меньше часа на то, чтобы найти его снова.

* * *

— Проклятие! — в ярости выругался шериф.

— Черт побери, — пробурчал Перец, — ничего подобного я никогда не видел. След, который просто обрывается. Наш адвокат что, улетел на самолете?

— А может быть, это был вертолет, — заметил один из помощников. — Я видел его в кино в выпуске новостей. Он может садиться на землю прямо вниз.

— Не будь дураком, Москит, — оборвал его шериф. — В округе Фивы никаких вертолетов нет и не может быть. Они вернулись по своему следу назад и каким-то образом отпрыгнули в сторону, хотя лично я не представляю, как им это удалось. Определенно этот второй, который устроил побег, парень дошлый.

— Шериф, так далеко еще никому не удавалось уйти.

Шериф угрюмо нахмурился. Помощник был прав. Обычно беглецы направлялись в противоположную сторону, потому что река для них означала свободу; у негров сохранилось какое-то древнее, незыблемое представление о том, что если они переправятся через реку, то обретут свободу. Шериф этого не понимал, но он знал, что цветные направляются на восток, к заболоченному руслу, надеясь, что собаки потеряют на воде их след. Однако собаки были отличными ищейками и не теряли след, поскольку беглецы оставляли на камышах, кочках, листьях и полузатопленных бревнах достаточно запаха. Болото замедляло их продвижение, а порой и заглатывало их, избавляя шерифа и его людей от лишних хлопот. Ничего личного: беглый ниггер обязательно виновен, в чем бы ни нарушил он закон, и пуля была таким же решением проблемы, как и срок в колонии. Отсутствие ненужной бумажной волокиты было всем на руку.

Но этот проклятый белый парень оказался умен. Он пошел напрямик через сосновые заросли, из чего следует, что у него есть компас и он умеет ориентироваться в лесу. И собак он запутал умело. То есть ублюдок тщательно подготовился.

Да, так далеко еще никому не удавалось уйти.

— Значит, нам снова придется ходить кругами до тех пор, пока твои собаки не возьмут след, так? — недовольно спросил шериф.

— Да, сэр, — ответил Перец.

— Я тебе вот что скажу, — подумав, сказал шериф, — Сажай своих псов на цепь. Разделим их на две своры по три собаки. С одной пойдешь ты, с другой Опи. Вместо того чтобы всем ходить по одному большому кругу, возьмем каждый по половине. Как только одна из свор возьмет след, стреляйте в воздух. И отмечайте начало. Ну, платком, что ли. Опи, ты не растеряешься?

— Нет, сэр, — заверил его Опи.

— Отлично. Итак, первый отряд устремляется в погоню, а второй срезает круг, находит отметку и идет следом за первым. Полагаю, это поможет нам сберечь кучу времени.

— Вы правы, — подхватил Перец. — Шериф, ну у вас и голова!

— Хорошо, тогда за дело. Кстати, я понял, куда они направляются.

— Куда, шериф?

— К железной дороге. Милях в шести-семи здесь через лес проходит ветка Алабамской дороги. Так что наши ребята надеются прокатиться на поезде. Следовательно, нам надо обязательно их схватить, вы слышите? Нам ведь не нужно, чтобы об округе Фивы рассказывали всякие небылицы, правда?

* * *

— Далеко еще, Эрл? — спросил Сэм.

Силы уже начинали покидать немолодого адвоката. Некоторое время назад Сэм подвернул щиколотку и теперь ковылял, приволакивая ногу. Продвигаться вперед было очень трудно. Промежутки между стволами деревьев заросли густым колючим кустарником, увитым лианами. Листья пальм сабаль были острыми, словно битое стекло. Что хуже всего, время от времени беглецы натыкались на тропу, удобную и заманчивую, уводившую прочь от азимута, который прокладывал по компасу Эрл, и каждый раз им приходилось делать над собой усилие и продолжать путь напрямую через заросли.

— Мы подошли уже совсем близко, — солгал Эрл.

Он понимал, что они подошли не «близко», а лишь «ближе». Однако вскоре послышится лай собак, и беглецы останутся наедине со своими преследователями в черном лесу.

— Эрл, у меня кончается пар.

— И у меня тоже, мистер Сэм. На такое мы с вами не рассчитывали. Но сейчас ребята уже чертовски разозлились, так что нам лучше не останавливаться. Если нас схватят, нам несдобровать.

— Я надеюсь только на то, что нам удалось оторваться от погони. Эта последняя твоя уловка обязательно должна была сбить собак со следа.

— Мистер Сэм, мы в лучшем случае выиграли час. Но помощники шерифа моложе и сильнее нас, и у них есть цель. Они ни за что не остановятся. Уверяю вас, они будут идти за нами до конца. Лучше не думайте об этом. Сосредоточьтесь на насущном.

— Наверное, тут ты прав. Я... о черт!

— Проклятие! — выругался Эрл.

Вдалеке прозвучал выстрел.

* * *

Первой учуяла след сучка Люси. Отряд возглавлял сам шериф; собаками управлял Опи.

Люси вся задрожала, начала скулить. Подпрыгнув, она попыталась лизнуть лицо Опи.

— Чертова сучка! — выругался тот, отталкивая собаку от себя.

— Нет, она взяла след, — сказал шериф. — Она хочет получить награду. Опи, поцелуй ее.

— Я не собираюсь лизаться с собаками.

— Опи, я сказал, поцелуй собаку. Я видел, как Перец так делает, черт бы его побрал. Ну же, целуй!

Опи нагнулся к радостно повизгивающей собаке, изображая поцелуй. Достав из кобуры револьвер, шериф выстрелил в воздух.

— Так, ребята, — сказал он, — слушайте сюда. Сейчас я объясню, как мы поступим. Беглецы оторвались от нас не больше чем на три мили. Так что начинается настоящая гонка, а я уже человек в годах. Я буду вас задерживать. Опи, вы с Москитом снимайте рюкзаки. Оставьте их здесь. Возьмите с собой только ружья и бегите за собаками. Они вам покажут дорогу. Собаки поведут вас по следу. Они затравят этих ублюдков, вы меня слышите? Я дождусь здесь остальных. Когда остальные подойдут, мы спустим оставшихся собак, и они быстро побегут по следу. Не сомневаюсь. Но основная надежда на вас. Как только настигнете этих ребят, стреляйте на поражение. Не хочу никаких недоразумений. Зарубите себе на носу: вам нужно схватить их мертвыми, а не живыми, чтобы никто не задавал никаких вопросов, ни сейчас, ни потом. Вы все поняли, парни?

Оба помощника были опытными охотниками; оба обрадовались предоставленной возможности; оба ликовали, рассчитывая первоклассно развлечься.

— А теперь бегите, черт бы вас побрал. Я остаюсь здесь ждать остальных.

Опи спустил собак, и они рванули вперед. Сбросив рюкзаки, молодые помощники подхватили «винчестеры» и побежали следом за сворой, предвкушая удовольствие.

* * *

— Собаки! — воскликнул Сэм. — О господи, собаки!

— Их мало, — заметил Эрл. — Судя по всему, шериф разделил своих людей, и наш след обнаружил только один из отрядов.

— Мы сможем от них уйти?

— Нам придется прибавить шаг. Медлить больше нельзя. Извините, мистер Сэм, но теперь мы должны будем бежать.

— В таком случае, — сказал Сэм, — я приложу все свои силы.

Ускорив шаг, беглецы без раздумья бросились напролом через заросли. Сэм сделал беспрецедентный шаг, который свидетельствовал о серьезности ситуации: он ослабил узел галстука.

— Надеюсь, никто из судебного начальства не увидит вас в таком неопрятном виде, — заметил Эрл. — Иначе это нанесет ущерб вашей карьере.

— Эрл, поклянись, что не расскажешь об этом ни одной живой душе. Все это останется между нами, а как только мы вскочим на поезд, галстук вернется на место. Мало ли кого можно встретить, катаясь на товарняках.

Эрл обрадовался, услышав, что Сэм еще сохранил способность шутить. Когда человек расстается с чувством юмора, это говорит о том, что он уже дошел до предела. На войне Эрл никогда не упускал случая рассмешить своих людей какой-нибудь глупостью. Это позволяло им дать выход чувствам чуть прибавляя шансы остаться в живых.

Местность начала повышаться, сначала полого, но даже небольшой подъем действовал против беглецов. Вскоре оба уже шли, согнувшись пополам, тяжело дыша и обливаясь потом, думая только о том, чтобы идти вперед.

Эрл присмотрел в качестве ориентира одинокую сосну, до которой было около полумили. Беглецы ускорили шаг и перешли почти на бег, подгоняя себя, пытаясь не обращать внимания на боль в усталых мышцах. Все мысли их были поглощены стремлением к спасению.

В своем теле Эрл нес множество металлических кусочков, в основном осколков японских снарядов. Время от времени то один, до другой кусочек чуть смещался, задевая нервное окончание, и Эрл вздрагивал, обожженный электрическим разрядом невыносимой боли. На прошлой войне ему пришлось пройти через все напасти, какие только может она обрушить на человека. Он полагал, что все худшее осталось позади, но сейчас выяснялось, что он обрадовался преждевременно.

Эрл упрямо не желал расставаться с ружьем. Это был старый карабин, купленный у ушедшего на покой дорожного полицейского. Карабин много лет разъезжал в кабине патрульной машины, собирая царапины и вмятины. Но если полицейскому требовалось всадить что-нибудь посущественнее, чтобы оборвать страдания раненого животного или призвать к рассудку забаррикадировавшегося грабителя, тяжелая пуля 30-го калибра из «винчестера» модели 1906 года справлялась с задачей как нельзя лучше. Эрл знал, что ему достаточно будет лишь взвести курок, чтобы выпустить первую из пяти заряженных пуль.

Он очень надеялся, что до этого дело не дойдет. Однако если понадобится, он выстрелит, не раздумывая. Эрл был готов ко всему.

Помощники шерифа поднялись на гребень холма.

— Смотри, черт побери! — воскликнул Опи. — Я их вижу. Они вон там, впереди!

Его зоркие глаза уловили мимолетное движение в зарослях на склоне соседнего холма всего в четверти мили — ничего определенного, что можно было бы связать с человеком, лишь что-то неуловимое, молниеносное.

— Собаки вот-вот их настигнут, — объявил Опи. — Позабавятся на славу. А тут и мы подоспеем. Это как охота на медведя. На медведя охотятся с собаками. Собаки загоняют медведя, кусают его, пускают ему кровь, а тебе остается только подойти и сделать последний выстрел, и вот уже у тебя на полу лежит медвежья шкура.

— Опи, ты никогда не охотился ни на каких медведей, — осадил его Москит.

— Ну да, не охотился, черт возьми. Мои предки не ходили на медведей. Но делается это именно так, клянусь богом, я точно знаю. Впрочем, ты, Москит, тоже никогда не охотился на медведей.

— Вот они, черт возьми! — воскликнул Москит. — Я тоже их вижу. Собачки, возьмите их! То-то будет потеха!

— То-то будет потеха! — подхватил Опи.

Два долговязых парня храбро побежали через сосновые заросли к тому месту, где в последний раз видели беглецов.

Идти по следу не составляло никакого труда. Собаки неслись не разбирая дороги, вспарывая мягкую сосновую хвою, и оставленный ими след не заметил бы разве что слепой. Опи и Москит бежали вперед. Предчувствие успеха, надежда на скорое возвращение домой после многих часов муторного блуждания по лесу окрыляла их, придавала силы. Охотничий азарт посылал в кровь дополнительный адреналин, и помощники спешили следом за собаками.

* * *

Сэм споткнулся и растянулся во весь рост. Поднявшись с земли, он уселся на корточки, учащенно дыша и обливаясь потом.

— Эрл, я больше не могу. У меня того и гляди сердце выскочит из груди. Иди дальше один. Брось меня здесь. Иди один. Ты сделал все, что в твоих силах. Просто я оказался не готов к такой гонке.

— Мистер Сэм...

— Нет-нет, Эрл, я официально освобождаю тебя от всяческих обязанностей в отношении меня. Я не могу иначе. Возвращайся в Арканзас, воспитывай сына и...

— Мистер Сэм, отдайте мне свой пиджак.

— Я...

— Отдайте пиджак. Проклятие, у нас совсем нет времени. И шляпу тоже. Отдайте мне и шляпу, черт возьми.

— Эрл, я...

— Черт побери, Сэм, делайте, как я сказал!

Сэм был поражен тем, что Эрл, прекрасно знакомый с правилами общественного приличия, определяющими жизнь Юга, осмелился повысить на него голос. Это было совсем на него не похоже. Кричать можно на негров или — да и то только в крайнем случае — на работников, женщин и подростков, в основном на взрослых оболтусов. Но на мужчину, да еще старшего возраста...

Потеряв терпение, Эрл схватил ошеломленного Сэма за лацканы и, повернув его к себе, стащил с него пиджак. Затем сорвал с головы соломенную шляпу.

— Теперь снимайте рубашку.

— Мою рубашку?

— Вашу рубашку, черт возьми!

Сэм поспешно стащил с себя промокшую насквозь рубашку. Эрл быстро скинул свою куртку и протянул ее оставшемуся с голым торсом адвокату.

— Мы с вами поступим вот как. Я уведу погоню в сторону. Собаки нацелены на ваш запах. Я отклонюсь вправо. А вы идите прямо. Эти ребята пойдут за мной. Я постараюсь отвести их на несколько миль в сторону и сяду на поезд чуть дальше по дороге.

— Эрл, ты даже не знаешь, что поезд будет, ты не имеешь представления, когда поезд...

— Он должен прийти в Хаттисберг в половине седьмого, то есть через эту часть леса он пройдет около четырех. Следовательно, у вас есть еще минут пятнадцать. Неужели вы могли подумать, что я пошел на такой каскадерский трюк, не имея в кармане железнодорожного расписания? Весь замысел построен на этом товарняке. Обычно в нем шесть вагонов; дойдя до подъема, он сбавляет скорость, так что вы сможете без труда вскочить на подножку. Как-то раз я проехал в тамбуре от Литтл-Рока до самого Даго. Ну а теперь, черт побери, поднимайтесь, и в путь. Вы и так прохлаждались слишком долго. Шевелитесь.

— Эрл, я...

— Идите, мистер Сэм. Встретимся в Арканзасе.

— Да, я...

— И еще одно. Если мне не удастся уйти отсюда, вы наверняка захотите действовать. Обратиться к губернатору, конгрессменам, начальнику полиции, в газеты и так далее. Так вот, я вам категорически приказываю: ни в коем случае не делайте этого. Если меня схватят, в живых я останусь лишь до тех пор, пока все будут гадать, кто я такой, черт побери. Но как только большие шишки начнут задавать вопросы, меня пристрелят и закопают в глухом лесу. Вы слышите? Вы все поняли?

— Эрл, дай мне временные рамки. Сколько я должен буду ждать?

Но вдалеке послышался свисток паровоза, и Эрл, подхватив пропитанные потом рубашку и пиджак Сэма, быстро двинулся вправо.

Поднявшись с земли, Сэм запахнул куртку Эрла и тронулся в путь.

* * *

Теперь дело пошло лучше. Оставшись один, Эрл двинулся вперед, распространяя вокруг запах Сэма. Одному ему было удобнее и спокойнее. Так он мог полностью сосредоточиться на том, что ему предстояло сделать, и не нужно было отвлекаться на Сэма. Эрл с сожалением засунул в дупло рюкзак и пистолет; он уже не мог тратить силы на то, чтобы нести лишний вес.

Громкий лай собак слышался совсем близко. Эрл был уверен в том, что они клюнут на приманку. Именно так работает их мозг. И все же у него мелькнула мысль: не лучше ли было бы просто остаться на месте, дождаться собак и перестрелять их? Но кто знает, когда они появятся здесь; возможно, потом у него не останется времени, чтобы добежать до поезда самому. Нет, из всех вариантов — а хороших среди них не было ни одного — этот был самым лучшим.

Эрл прошел вдоль гребня невысокого холма, не поднимаясь на него. С противоположной стороны местность спускалась до самого железнодорожного полотна, до которого было около полумили. Все должно быть замечательно. У Сэма в запасе достаточно времени. Взглянув на часы, Эрл убедился, что теперь и он успеет добраться до поезда. Достаточно будет только выбросить одежду Сэма и сбежать вниз по склону.

Эрл зашвырнул рубашку и пиджак в густые заросли, опутавшие стволы сосен, и улыбнулся, представив себе, какой шум поднимут собаки, когда доберутся сюда. Он взбежал на гребень, готовый начать спуск вниз. У него мелькнула мысль: они с Сэмом одержали победу. Худшее осталось позади...

Взобравшись на гребень, Эрл сделал ужасное открытие.

Весь лес вниз по склону был вырублен под корень. Местность была как на ладони. И ему был прекрасно виден Сэм, один, окруженный сотнями пней, с трудом пробирающийся к железной дороге, открытый и беззащитный.

Эрл сразу же понял, что это означает.

Стрелок, поднявшийся на гребень, сможет сделать прицельный выстрел. Если он знает в своем деле хоть какой-нибудь толк, ему удастся уложить Сэма за триста метров до того, как тот добежит до железнодорожного полотна.

Присев на корточки, Эрл перевел дух. Перед ним даже не стояло выбора. Несмотря на то что он находился у границы лесополосы и, по сути дела, уже вдыхал запах свободы, от которой его теперь отделял лишь последний рывок вниз по склону, наперерез поезду, ему и в голову не пришло бежать одному.

Вместо этого Эрл снова перевалил через гребень холма и направился навстречу преследователям.

Теперь уже он охотился за ними.

* * *

Сэм чувствовал себя голым. Он понимал, что это очень плохо, но до ближайших деревьев было не меньше полумили в обе стороны. Если он побежит туда, то пропустит поезд. Горячо молясь о том, чтобы ребята шерифа не смогли сделать в него прицельный выстрел, Сэм беспомощно ковылял вниз. Он был без рубашки, в одной куртке Эрла, брезентовой с пропиткой, надетой на голое тело. Его ботинки промокли насквозь, подвернутая щиколотка болела, а дыхание вырывалось судорожными, сухими глотками, словно у него в горле не было места для того, чтобы пропустить в легкие достаточное количество воздуха.

Сэм видел перед собой рельсы, которые сверкали на солнце, словно брошенная на пол извивающаяся лента, но при этом лихорадочно дрожащая, поскольку он бежал вниз по склону, перепрыгивая через пни, и учащенно дышал. Солнце палило немилосердно. Сэму казалось, что он плывет сквозь густое облако мошек или бабочек. То и дело он задевал разбитыми ногами за пень или торчащий из земли корень, однако сила притяжения неумолимо тянула его вниз, не давая остановиться.

Внезапно он услышал звук выстрела.

* * *

Показалась первая собака. Доберман, молодой и холеный, прекрасное животное, которое шло по следу Сэма, уткнувшись носом в землю.

Увидев Эрла, собака, не медля ни секунды, перешла от преследования к нападению. Она бросилась на Эрла с нечеловеческой яростью, оскалив клыки, исторгнув из пасти рычание, наполненное чистым безумством. С налитыми кровью глазами доберман прыгнул, и Эрл убил его прямо в воздухе, с бедра, одним выстрелом. Пуля пробила гортань и вышибла мозги через относительно тонкие задние кости черепа. Красивое животное скончалось мгновенно. Собака рухнула на землю бесформенной кучей.

Пуля выбила комок земли рядом с Эрлом — фонтанчик большой энергии. Это выстрелил один из помощников шерифа.

Передернув рычаг затвора, Эрл выбросил стреляную гильзу и встал на колено за деревом. Глупый мальчишка выбежал вперед, проверяя, попал ли. Эрл навел мушку ему в грудь и уже готов был нажать на спусковой крючок, но в самый последний момент чуть повел ствол вниз и выстрелил помощнику шерифа под ноги. Увидев взметнувшийся рядом гейзер, мальчишка распластался на земле, выронив ружье; а если второй помощник и целился в беглеца, то после прицельного выстрела и он счел за лучшее укрыться.

Но Эрл ничего этого не видел.

Как раз в это мгновение, прежде чем он успел закрыть затвор, досылая в патронник новый патрон, на него набросилась вторая собака. Развернувшись, Эрл изо всех сил ударил ее в морду прикладом. Животное дернуло головой, жалобно взвизгнув. Но тотчас же следом за ней на Эрла прыгнула третья собака, и Эрл ощутил острые клыки, разрывающие рубашку у него на груди и тянущиеся к горлу. Есть что-то жуткое в том самозабвении, с каким сражается животное; оно не ведает сомнений и колебаний, а страх лишь вбрасывает в его кровь заряд адреналина, так что сила мышц утраивается, а бешеная ярость учетверяется. Однако собаке никак не удавалось добраться до мягкой плоти горла, потому что Эрл прикрыл его, опустив подбородок. Выхватив нож, Эрл по самую рукоятку вонзил его собаке в грудь.

Та заскулила от боли, и Эрл понял, что рана смертельна. Тем не менее доберман собрал последние силы и снова бросился на него.

Но к этому времени Эрл успел перезарядить ружье и выстрелил. Его выстрел навскидку попал собаке в брюхо, и она рухнула на землю. Не в силах видеть страдания такого храброго и красивого животного, Эрл снова передернул затвор и прикончил собаку выстрелом в голову.

Вторая собака, оправившись от удара, бросилась на Эрла и сомкнула челюсти у него на запястье, лишив его возможности стрелять. Вся левая рука онемела от боли. Перехватив ружье в правую руку, Эрл размозжил ей голову. Собака обмякла. Подняв ружье над головой, Эрл со всего размаху еще раз опустил его на череп животного, и что-то хрустнуло. Собака затихла.

Эрл уселся на землю, облизывая кровь с десятка рваных ран. Кровь капала со лба, струилась по лицу, окрасила темным пятном рубашку, стекала по рукам до ладоней, делая их такими скользкими и липкими, что он с трудом мог держать карабин. Эрл старался не смотреть на изуродованные трупы животных. Казалось, случившееся наложило на все предприятие проклятие. Убить какое-то красивое и умное существо только потому, что оно делало то, чему обучено, — что ж, здесь нечем было гордиться.

Позволив себе минуту отдыха, Эрл сделал еще одно ужасающее открытие. Сила удара прикладом по голове последней собаки была такова, что рычаг затвора откинулся, открывая казенник, и два последних патрона вывалились из магазина и затерялись где-то в опавшей хвое, устилавшей землю. Эрл остался безоружен.

* * *

— Опи! Черт побери, вот он!

— Точно! Возьмем его, а вторым займемся потом. К этому времени подоспеет шериф с остальными собаками. А сейчас надо брать этого. Это проклятый адвокатишко, я уверен!

И действительно, молодые помощники узнали Сэма, спускавшегося к железнодорожному полотну. Городской житель, оказавшийся в непривычной для себя обстановке, он двигался далеко не так быстро, как следовало бы. Сэм был как на ладони — крошечная фигурка, неуклюже пробирающаяся через вырубленный лес.

Оба помощника опустились на колено и взвели курки «винчестеров».

— Надо целиться выше. Возьмешь выше головы, всадишь пулю прямо в него.

— Ты смотри, куда я попаду, и кричи поправки.

— А ты для деревенщины не такой уж и тупой.

— Тупее тупой деревенщины только городской умник. Опи считался среди всех полицейских лучшим стрелком.

Он был молод, у него были зоркие глаза, и он с самого раннего детства постоянно ходил на охоту. Опи видел, как его цель неловко прыгает между пнями на удалении около шестисот ярдов — для карабина 30-го калибра далековато, но все же реально. Черт возьми, ему даже необязательно попасть в адвоката. Достаточно будет лишь напугать его, заставить залечь — и тем самым упустить приближающийся поезд. Если ему это удастся, все будет как нельзя лучше. А там подоспеет шериф с остальными и собаками, и Сэм от них никуда не денется.

Взяв адвоката на кончик мушки, Опи плавно надавил на мягкий, отполированный за долгие годы спусковой крючок ружья, лучшего творения мистера Оливера Винчестера.

Карабин дернулся у него в руках, скрыв из виду цель.

Опи быстро передернул затвор, выбрасывая стреляную гильзу и досылая в патронник новый патрон.

— Недолет по меньшей мере семьдесят пять ярдов, — крикнул Москит. — Целься еще выше!

— Да знаю, черт побери. Я просто пристреливаюсь.

Опи снова навел ружье на бегущего человека, затем поднял ствол на добрых пять ростов выше головы и нажал на спусковой крючок.

— Черт возьми, уже совсем близко. И все же чуть недолет.

— Это было пять ростов. Я целился выше на пять ростов. Теперь возьму выше на шесть.

Перезарядив ружье, Опи прицелился и выстрелил.

Пуля подняла фонтанчик земли меньше чем в десяти футах от бегущего человека.

— Теперь то, что надо.

— Отлично, значит, шесть ростов.

Опи выстрелил еще раз, и Москит увидел, как комочки земли брызнули прямо под ногами у Сэма. Тот тотчас же рухнул на землю, прополз несколько футов на четвереньках и укрылся в неглубокой канаве.

— О-хо-хо! — торжествующе воскликнул Опи. — Москит, теперь стреляй ты. Бери выше на шесть человеческих ростов, и все будет в порядке!

* * *

Сэм лежал в канаве, жадно глотая ртом кислород. Тишину разорвал глухой шлепок, и земля совсем рядом взметнулась комками и осколками. Кусочек камня больно впился Сэму в шею.

О господи!

И только потом, больше чем через секунду, лениво донесся хлопок выстрела, словно звук не спеша прогулялся следом за пулей.

О господи, господи!

Вдалеке уже слышался шум поезда. Шум приближался, а Сэм находился менее чем в ста ярдах от железнодорожного полотна. Но он знал, что ему придется рассчитать все до секунды, чтобы оставаться в укрытии до самого последнего мгновения и лишь затем вскочить и помчаться к поезду, запрыгнуть на подножку и скрыться в вагоне, прячась от пуль. Сэм понимал, что у него есть шанс, хотя и небольшой, но ему совсем не нравилось бежать по неровной местности, спотыкаясь о пни, рытвины и корни, пытаясь определить скорость поезда и сопоставить с ней свою собственную скорость, в то время как ему в спину будут палить эти ребята, жаждущие снова схватить его и обрушить на него свои дубинки.

Хлоп!

Очередная пуля впилась в землю в каком-то дюйме от лица Сэма, засыпав ему глаза.

Он ощутил прилив ярости.

Затравленный. Загнанный в ловушку. Запертый в канаве.

У него мелькнула мысль: он умрет здесь и сейчас, и никто не заплатит за это, и Эрл тоже умрет, и все почему? Потому что какому-то богачу из Чикаго вздумалось завещать деньги негру, работавшему на него!

Все было так несправедливо, но Сэм утешил себя тем, что жизнь — штука несправедливая, все происходит так, как происходит, и никогда не знаешь, во что ввязываешься.

Сэм приготовился сделать последний бросок.

* * *

Эрл зашел к ним сбоку, и помощники были так увлечены стрельбой, что не услышали его приближения, точно так же, как в азарте они забыли про своих собак. Эрл потерял много крови, он устал, и движения его стали замедленными, но он был полон решимости.

Когда он бросился на помощников, один из них, услышав шум, обернулся, но слишком поздно. Эрл с разбегу сбил его с ног, вырывая ружье у него из рук.

Отобрав ружье, Эрл швырнул его во второго мальчишку. Тот тоже обернулся и начал наводить на него свой «винчестер», однако брошенное ружье попало ему в голову, и он отлетел назад.

Не успел помощник шерифа подняться на ноги, как Эрл снова налетел на него. Мальчишка нелепо поднял кулаки, принимая классическую боксерскую стойку. У него на лице не было ни тени страха, лишь чистая злоба. На вид ему было всего лет девятнадцать.

Эрл впечатал ему в подбородок свой тяжелый кулак, и мальчишка упал. Но в этот момент на него наскочил второй помощник, пытаясь повалить его обеими ногами и одной рукой, а второй отчаянно молотя Эрла по почкам. Эрл, вырвавшись, стряхнул мальчишку с себя. Поскользнувшись, он упал, тотчас же снова вскочил на ноги, но мальчишка успел дать ему в подбородок хороший прямой удар левой.

— Ха! — торжествующе воскликнул он.

Сплюнув на землю коричневую плюшку жевательного табака, мальчишка двинулся вперед, отчаянно молотя кулаками. Прищурившись, он выбирал, с какой стороны лучше приблизиться к Эрлу.

Получив два несильных удара в плечо, Эрл увернулся от хука правой, а затем уложил мальчишку одним ударом в подбородок, после которою ему придется целый месяц сосать жидкую кашку через трубочку.

Оба помощника шерифа лежали на земле.

Подобрав «винчестеры», Эрл быстро откинул затворы, опустошая магазины, и отшвырнул как можно дальше разряженные ружья.

Выпрямившись во весь рост, он замахал руками. До Сэма было слишком далеко, чтобы кричать; но тем не менее Сэм увидел его, тоже встал и помахал в ответ. Эрл сделал красноречивый жест, как будто бросал воображаемый мяч, показывая, что поезд уже совсем близко. Поезд, поезд, поезд. Сэм обернулся.

Состав показался из-за деревьев. Пыхтя, паровоз тащил четыре вагона и две открытые платформы с сельскохозяйственной техникой.

Эрл повернулся к помощникам. Один мальчишка уже пришел в себя и потирал распухший подбородок.

— Извините насчет собак, но они не оставили мне выбора. А теперь сиди на месте и не двигайся, или я тебе еще врежу.

Мальчишка нисколько не был заинтересован в продолжении драки, поэтому Эрл повернулся к нему спиной и успел увидеть, как Сэм взбирается на поезд.

Эрл понимал, что ему самому уже не успеть, но все равно попробовать надо было.

Он побежал вниз по склону, а поезд замедлил ход, потому что начинался подъем. У Эрла мелькнула мысль, что он может успеть, но тут сзади послышался лай.

Глава 11

Сэм ехал целый час, не смея пошевелиться. Он лежал на открытой платформе, среди сельскохозяйственного оборудования, закрепленного цепями. Толчки колес на стыках рельсов передавались вверх, и от этого у него звенело в голове. Никто его не преследовал, никто не совершал обход состава, на поезде не было охранников — лишь он один лежал распластавшись на платформе, между молотилкой и, судя по всему, комбайном, совершенно новыми, пахнущими свежей краской лучшими образцами техники производства компании «Маккормик», обещающими светлое будущее.

Сэм не испытывал никаких чувств. В нем не было радости. Он так и не увидел Эрла. Не узнал, что с ним случилось. Удалось ли Эрлу сесть на поезд? Последний раз, когда он видел Эрла, тот стоял на гребне холма и махал руками в сторону железнодорожного полотна, и Сэм тогда развернулся и побежал наперехват поезду.

Состав с грохотом несся мимо. Он был просто огромным. Глядя на поезд издалека, невозможно представить себе его истинные размеры. Что хуже, он распространял вокруг себя ужас. Под ним в прямом смысле слова содрогалась земля. Подбежав к рельсам, Сэм вдруг осознал огромность чугунных колес, с грохотом катящихся мимо него. К счастью, сзади последней платформы имелась небольшая лесенка, и Сэм вцепился в нее, больно ударившись обо что-то коленом. Он пережил мгновение страха, когда ему показалось, что он соскальзывает вниз. Однако ему удалось удержаться. Забравшись на платформу, Сэм рухнул без сил и затаился между двумя скрепленными цепью машинами, объятый ужасом.

Его рассудок был затуманен. Он не ожидал таких приключений на закате жизни, после пережитого безумства войны, когда ему наконец удалось обрести спокойствие в этом мире. Сэм никак не мог поверить в то, что ему действительно пришлось пройти через такое. Причем он с ужасом сознавал: все еще далеко не закончено. Эрл остался там, позади. От этой мысли в пищеварительном тракте Сэма образовалась большая дыра, причинявшая острую боль, словно гложущая язва.

Сэм попытался рассуждать трезво. Эрлу, вероятно, удалось оторваться от преследования. Оставшись в лесу один, он справится с десятерыми. Эрл остался в живых, ибо ничто на свете не способно погубить Эрла Суэггера, сержанта полиции штата, бывшего морского пехотинца, героя прошедшей войны и вообще самого способного человека на всей земле.

Однако это предположение верно в рациональной вселенной. Там, где правит рассудок, где господствует порядок, где существует справедливость. Но то место, где они только что побывали, рациональной вселенной назвать никак нельзя. Скорее, это какая-то потусторонняя область манихейской[14] дикости, вернувшаяся из древнего предания, где выживает не более достойный, а просто тот, кому повезет, где приходится иметь дело с противником, не связанным логикой цивилизованного мира и побуждениями человеческого сердца.

Сэм подумал о том, что именно он втянул Эрла во все это, и у него снова заболело сердце, как будто чувство вины захлестнуло его мерзостной слизью, скопившейся в душе. Он опять подумал о том, что сделал с Эрлом, во что его втянул, и ради чего?

Переполненный отвращением к самому себе, Сэм задумался, не следует ли ему соскочить с поезда и вернуться назад, чтобы помочь Эрлу. Но, хорошенько подумав, он пришел к выводу, что это невозможно. Это просто выше его сил. Он не сможет соскочить с идущего поезда (ему стоило огромного труда запрыгнуть на него) и вернуться назад к Леону Гаттису и его помощникам, к их дубинкам, которыми они так мастерски владеют, и свирепым псам. Сэм уже видел раскроенный череп несчастной пожилой негритянки. Кто расправился с ней, как не они? Он видел, как негров охватывал безотчетный ужас при виде наглых, самоуверенных полицейских, которые вели себя, словно оккупанты, убежденные в своем праве повелевать, опираясь на силу. Сэм понял, что не сможет снова видеть все это, тем более без рубашки, с подвернутой ногой, измученный сверх пределов человеческой выносливости, сверх того, что ему пришлось перенести на войне, когда он был гораздо моложе и сильнее и вера его была значительно крепче.

Только в половине девятого, когда состав подъезжал к товарной станции Хаттисберга, до Сэма вдруг дошла еще одна ужасающая реальность: он стал беглым преступником. Теперь его будет разыскивать полиция. Во все стороны будут разосланы бюллетени о поимке, возможно, даже по радио и телеграфу. Начнется охота на человека. А у него нет денег, нет здесь никаких знакомых, кто мог бы его поддержать.

В этот момент рука Сэма нащупала что-то круглое и твердое в левом кармане брезентовой охотничьей куртки Эрла. Вытащив это, он обнаружил у себя в руках свернутую пачку банкнотов. Сняв резинку, Сэм быстро пересчитал деньги, которых оказалось больше четырехсот долларов, в основном десятками и двадцатками. На это он сможет снять жилье, купить рубашку и новые ботинки. Но Сэм понимал, что ему придется быть крайне осторожным, поскольку полиция наверняка перекроет все транспортные пути. У него в голове родился план: Конни Лонгакр приедет за ним и отвезет его на машине. Он спрячется в багажнике и благополучно минует все дорожные посты. Конни пойдет на это. Конни всегда любила приключения, как будто супружеская жизнь с пустым, но богатым Рэнсом Лонгакром не была сама по себе достаточным приключением. Впрочем, возможно, это было чересчур захватывающее приключение.

План был никудышный. Эрл наверняка придумал бы что-нибудь гораздо лучше, поскольку Эрл по своей природе был человек действия, в то время как ум Сэма, настроенный на решение хитрых юридических заковырок, порой оставался безразличен к обыденности окружающего мира.

Одно Сэм знал точно: ему необходимо как можно быстрее покинуть товарную станцию. Это место будет первым, о котором подумает полиция. Больше того, он вдруг со страхом понял, что, вероятно, уже сейчас его здесь ищут.

Сэм огляделся по сторонам. Вокруг было темно. Он ничего не увидел. Запахнув охотничью куртку, он спрыгнул с платформы и снова поразился размерами железнодорожного состава. Разумеется, его не заметил никто, кроме трех сотрудников полиции, которые по воле случая проходили мимо именно в этот момент.

— Так-так, — сказал один из них. — Папаша, вам не кажется, что вы слишком стары для того, чтобы бродяжничать по железной дороге?

— А! Ну, понимаете...

Сэм, которому в обычной жизни никогда не приходилось лезть за словом в карман, который всегда говорил гладко, быстро, красноречиво, логично, убедительно, вдруг словно лишился дара речи. У него в голове не осталось ни одной мысли. Он поймал себя на том, что его рот беззвучно шевелится, легкие бесполезно наполнились воздухом, губы пересохли на ветру.

Он попался.

— Я... э... мм...

— Мистер, вы что, язык проглотили?

— Дело в том... а... э... понимаете...

— Готов поспорить, никаких документов у него с собой нет, — заговорил второй полицейский. — И ничего он ни о чем не знает. Все они такие.

Однако в их поведении не было враждебности. Ни один из них не положил руку на рукоятку револьвера, что, как знал по собственному опыту Сэм, сотрудник полиции делает в первую очередь, если его что-то беспокоит. А сейчас никто из полицейских не достал дубинку или кастет, ни у кого не побелели костяшки стиснутых в кулаки пальцев, никто не задышал учащенно, не прищурился, не расставил ноги и не напрягся, готовый вступить в схватку. В действиях полицейских не было никакой агрессивности.

— Что ж, приятель, пошли с нами, иначе, боюсь, нам придется упрятать тебя на всю ночь в вытрезвитель, чтобы ты смог хорошенько проспаться.

— Сэр, — наконец обрел дар речи Сэм, — я не нахожусь в состоянии алкогольного опьянения.

— Ого, вот он и заговорил, и, черт побери, он знает умные слова!

Сэм и сам удивился, насколько быстро ему удалось прийти в себя. Он лихорадочно решал: знают ли полицейские? Получили ли они сообщение о том, что он преступник, сбежавший из-под стражи? И если так, разве не выхватили бы они револьверы и дубинки, готовые начать охоту на человека, чему Сэм уже не раз был свидетелем? Но нет, эти ребята держались совершенно спокойно, принимая его за безобидного старого пьянчужку.

— Не сомневаюсь, сейчас мы услышим захватывающий рассказ о том, как он потерял свою рубашку, — усмехнулся один из полицейских. — С участием фермера, дочери фермера, ружья и горожанина, который знает слишком много умных слов.

Сэм утвердился в мысли: полицейские ничего не знают. В противном случае они бы себя так не вели.

Поэтому он осторожно сунул руку в карман и достал бумажник.

Один из полицейских раскрыл бумажник и посветил фонариком.

— Подумать только, перед нами адвокат из Арканзаса, мистер Сэмюэль М. Винсент, проживающий в городе Блу-Ай, штат Арканзас. Ну, этого точно никто не ожидал.

— Мистер Винсент, сэр, вы изрядно удалились от родных мест. Если я правильно помню. Блу-Ай находится на западе Арканзаса, не так ли?

— Вы совершенно правы, сэр.

— В таком случае, сэр, боюсь, нам придется спросить, как случилось так, что вы приехали в наш маленький городок по железной дороге? Без рубашки, в таком виде, как будто сам дьявол только что устроил в вашу честь небольшую вечеринку?

Сэм ни за что бы не смог ответить, откуда, почему и как пришло вдохновение, однако оно пришло, и через мгновение он сам уже начал верить своим словам.

— Господин офицер, я по делам находился в Новом Орлеане. Думаю, вы хорошо знаете этот город. Боюсь, я поддался определенным низменным искушениям после того, как в течение многих лет пытался убедить себя, что начисто их лишен. В определенном заведении я познакомился с одной молодой женщиной. Негритянкой. Мулаткой.

— «Кофе с молоком». Эти самые страшные. Порядочный мужчина глазом не успеет моргнуть, как вдруг начинает вести себя словно похотливый кобель.

— Да, сэр. Должен также признаться, что определенную роль в случившемся сыграл алкоголь. Так или иначе, на следующий день я возомнил, что влюбился, и отправился вызволять негритянку из заведения, чтобы отвезти ее к себе домой. Признаюсь, я даже не подумал о том, как объясню ее присутствие своей жене, с которой прожил вместе семнадцать лет и которая родила мне пятерых детей. Так или иначе, мне ясно дали понять, что я никому не нужен, но я выяснил, что зовут эту девушку Луиза Вонетта, что родом она из Паскагулы и именно туда и возвратилась. Я вообразил себе, будто причина этого в том, что девушку тронула моя любовь и ее собственное ответное чувство, так что она решила порвать с прошлым и начать новую жизнь.

— Ха! Такое я уже слышал! Я знавал многих белых парней, наивно считавших, что смогут помочь хорошенькой негритяночке перестать быть негритянкой.

— Из этого никогда не получается ничего хорошего. Сам Господь Бог следит за этим.

— Одним словом, прежде чем я успел опомниться, я нанял машину, приехал в Паскагулу и начал расспросы. Я отыскал Луизу Вонетту. А заодно нашел ее приятеля, его дружков, молодых задиристых негров, ее папашу, деда и, что самое страшное, ее бабку. Их нисколько не тронули ни мои заверения в любви, ни перегар виски в моем дыхании. Я с трудом вспоминаю какую-то склоку, переросшую в драку, после чего мне пришлось спасаться бегством. Придя в себя, я обнаружил, что нахожусь без рубашки на товарной станции, а за мной охотятся здоровенные негры, решительно настроенные совершить в отношении меня то, что они называли «хорошенько надрать задницу старому козлу». Подобная перспектива меня нисколько не обрадовала, и внезапно моя любовь к милой Луизе Вонетте как-то поблекла. Мне удалось незаметно забраться на платформу, где я и пролежал без движения целую вечность. Затем появились белые люди, и негры бежали, но у меня не было желания кому-либо объяснять свое присутствие. Вскоре поезд тронулся, и вот я здесь.

— Че-ерт побери, вот это история! — протянул один из полицейских.

Все трое получили огромное удовольствие от рассказа Сэма. В нем прозвучали отголоски того, о чем они слышали или что им пришлось пережить самим, и они были несказанно рады видеть такого культурного и образованного человека, как Сэм, который вляпался в приключение, поддавшись двойному соблазну — виски и смазливой негритяночки, — что нередко приводило к падению представителей самых видных семейств Нового Орлеана.

— Ниггеры преподали бы вам хороший урок, если бы поймали вас одного и поблизости не оказалось бы никого из белых. Так что считайте, сэр, вы еще легко отделались. В ваших краях вы с этим не встречаетесь. Вы видите только «Да, сэр» и «Нет, сэр», но смею вас заверить, сэр, ненависть к нам у ниггеров в крови, и это всегда будет так.

— Боюсь, мне пришлось усвоить этот урок на собственном горьком опыте. Понимаете, я не стеснен в средствах. У меня есть деньги. Мне нужно лишь устроиться где-нибудь на ночлег — предпочтительно не в вытрезвителе, поскольку я могу позволить себе оплатить гостиничный номер, — и купить рубашку и чистое нательное белье, и завтра же утром я сяду в автобус и отправлюсь домой.

* * *

Сэма усадили в патрульную машину и отвезли в лучшую гостиницу Хаттисберга, где благодаря короткому вмешательству полиции ему отвели лучший номер, хотя, разумеется, только после того, как он расплатился вперед наличными.

— Мы хотим, сэр, чтобы вы по полной вкусили знаменитое миссисипское гостеприимство. У вас ни в коем случае не должно сложиться мнение, что мы здесь только и делаем, что выбиваем из ниггеров повиновение. Здесь у нас прекрасное место для того, чтобы жить и воспитывать детей. А вам, наверное, следует позвонить жене и успокоить ее какой-нибудь историей, ибо наверняка старушка не находит себе места от тревоги.

Это был самый молодой, самый обходительный и вежливый из полицейских.

— Я непременно последую вашему совету, офицер.

— Дейв, мистер Сэм. Меня зовут Дейв.

Похоже, по какой-то совершенно непостижимой для Сэма причине Дейв проникся к нему симпатией. Возможно, все дело было в том, что Сэм, застигнутый врасплох не в самых благоприятных для себя обстоятельствах, не проявил в полной степени всех своих личностных качеств: не показал себя лучшим из лучших, самым умным, самым способным, могущественным прокурором, подавляющим всех вокруг. А может быть, свою роль сыграл осадок предыдущего горького опыта, разбившего веру в незыблемые понятия, впитанные с молоком матери. Сэм увидел, как быстро и бесповоротно расстается с этими понятиями мир, позволяя озверевшим молодым полицейским выбивать своими дубинками дробь по черепу законопослушного белого мужчины в летах. В любом случае, что бы это ни было, молодой полицейский на это купился.

Сэм позвонил домой; он поговорил со своим старшим сыном, который, похоже, даже не заметил, что его отец отсутствовал три недели вместо одной, а затем с женой, которая об этом упомянула, но только вскользь. Потом Сэм позвонил Конни Лонгакр, попал на пьяного Рэнса, но оставил ему номер телефона гостиницы. Конни перезвонила через полчаса, и они очень мило поговорили — как это бывало всегда. Сэм любил эту женщину; он понимал, что у него никогда не хватит решимости разрушить свою жизнь и жизнь Конни, чтобы начать все сначала, и что это чувство, теплое и глубокое, навсегда останется тем единственным, что существует между ними.

Горничная принесла ему в номер ужин; Сэм лег спать, думая об Эрле, убеждая себя, что с Эрлом все в порядке, что у Эрла все получится, что насчет Эрла можно не беспокоиться.

В восемь часов утра в дверь номера постучали, и Сэм, вообразив, что в полицию Хаттисберга все же пришла ориентировка на бежавшего из-под стражи преступника, пережил несколько ужасных мгновений. Однако, открыв дверь, он увидел перед собой лишь дородного господина из магазина модной мужской одежды, который принес образцы костюмов, рубашек и галстуков. Выбрав себе новый наряд, Сэм расплатился наличными.

После того как Сэм позавтракал в уютном ресторане при гостинице, за ним заехал полицейский Дейв и отвез его на автобусную станцию. Изучив расписание, молодой полицейский обнаружил, что если Сэм сядет на автобус, отправляющийся в десять утра до Меридиана, то он успеет в аэропорт на «ДС-3», вылетающий в три часа дня в Мемфис, где осталась его машина. Таким образом, проехав через весь штат, адвокат уже к ужину будет дома.

Дейв провез Сэма через весь Хаттисберг, оживленно рассказывая о своей жизни, о детях, о надеждах на будущее — молодой полицейский собирался поступить на вечернее отделение юридического факультета и задал Сэму несколько откровенных вопросов относительно будущей профессии, на которые тот дал честные, исчерпывающие ответы.

Наконец, воспользовавшись небольшой паузой в разговоре, Сэм предпринял осторожную попытку.

— Скажите, Дейв, вы что-нибудь знаете о месте, которое называется Фиванская исправительная колония для цветных? Я слышал, как о ней разговаривали чернокожие в Паскагуле, и мне стало любопытно.

— Знаете, сэр, лучше вам ничего не знать о Фивах. В Парчмене, в дельте Миссисипи, есть несколько исправительных колоний, но самых заблудших ниггеров отправляют в Фивы. И лучше не знать о том, что там происходит. Это страшное место, сэр.

— А, понимаю. Наверное, если условия там очень суровые, охране приходится беспокоиться по поводу побегов.

— Сэр, еще никому не удавалось бежать из Фив. Никогда. Это сущий ад, который очень быстро ломает дух тем, кто туда попал, так что заключенные даже не смеют мечтать о побеге. К тому же там вокруг непроходимые джунгли, худшее место на земле, и, насколько я слышал, в Фивах лучшие собаки в штате. Да и охранники способны идти по следу не хуже собак — здоровенные ребята, которые получают за работу в тюрьме неплохие деньги. Понимаете, государству так даже на руку: есть исправительное заведение для самых плохих ниггеров, одно название которого вселяет в них страх, и этот страх держит их в повиновении. Так лучше для всех. Лучше для нас, но и для ниггеров по-своему тоже лучше. Они не тешат себя призрачными надеждами и не возмущаются по поводу своего образа жизни, горького и беспросветного. Потому что всегда помнят, что где-то там есть Фивы.

Кивнув с умным видом, Сэм заметил:

— Да, очень любопытный подход.

Таким уклончивым ответом он вроде бы высказал одобрение, но в то же время не определил четко свою позицию.

Оставшаяся часть пути прошла достаточно гладко, и Сэм действительно ночью уже спал у себя дома, в одной кровати с равнодушной женой, по соседству с равнодушными детьми. Был момент, когда Сэм потерял надежду вернуться к домашнему уюту, и тем не менее это все же случилось.

А завтра он встретится с Конни, и они пообедают вместе.

И все же основные мысли Сэма были не об этом. У него из головы не выходил Эрл. Снова и снова Сэм наталкивался на категорическое требование Эрла: никому ничего не говорить, не поднимать шума, не справляться о его судьбе. Это лишь ускорит его гибель.

Сэм разбирал по слову приказ Эрла, такой, каким он его запомнил, пытаясь найти в нем какую-нибудь лазейку, какой-нибудь благовидный предлог, позволяющий нарушить или хотя бы обойти его, но в конце концов вынужден был признать, что приказание было сформулировано четко и он должен беспрекословно его выполнять. Сэм решил, что ему надо будет составить отчет для своего клиента. Он займется этим завтра же утром и отошлет отчет заказным письмом. Сэм надеялся отыскать в ультиматуме Эрла какие-нибудь обходные пути, которые позволили бы ему заняться этим вопросом. Но это все, что в его силах.

«Эрл, Эрл, что с тобой?» Эта мысль не выходила у Сэма из головы.

Глава 12

Эрлу здорово досталось от собак. Жестокость была у них в природе, но к этому еще добавился запах крови, который они учуяли: собственной крови Эрла, а также крови их сородичей. Они набросились на него одновременно, мощные молодые доберманы в расцвете сил. Злобно рыча, они молниями налетели на Эрла, и в следующую долю секунды он, отказавшись от всяческих надежд успеть на товарный поезд, сосредоточился лишь на том, чтобы защитить свои жизненно важные органы.

Эрл свернулся в клубок, как зародыш: подобрал ко лбу колени, прикрыл голову и горло руками, спрятал лицо. Этим он лишь распалил безумную злобу собак. Они знали, как его убить, и сейчас их переполняла бессильная ярость. Поскольку им никак не удавалось добраться острыми клыками до уязвимых мягких тканей, собаки набросились на руки и ноги Эрла, зная по своему опыту, что, если они причинят ему достаточно острую боль, он, подчиняясь инстинкту, переменит свою защищенную позу. Поэтому в следующие несколько минут все свелось к тому, что собаки рвали Эрла клыками, а он, превозмогая боль и ярость, всеми силами старался оставаться свернутым в клубок.

Но затем собак оттащили люди, и началось избиение ногами. Сперва Эрла били двое, затем к ним добавились еще трое; они били и топтали его, ругались, плевались и извергали проклятия. Это продолжалось еще несколько минут, пока наконец не подоспел последний полицейский, которому удалось навести некоторый порядок.

— Черт побери, ребята, оставьте его, давайте посмотрим, что за птица нам попалась.

Удары, сыпавшиеся градом на Эрла, прекратились.

— Мистер, вам лучше встать, а то я пристрелю вас лежащего.

Перекатившись на спину и распрямившись, Эрл увидел шестерых человек, то есть четверых помощников шерифа, псаря и самого шерифа, запыленных, мокрых от пота, разъяренных тем, через что им пришлось пройти.

— Пожалуйста, не бейте меня, — сказал Эрл. — Я не сделал ничего плохого!

Бах!

Удар ногой в ребра с видимым наслаждением нанес псарь.

— Убил трех моих замечательных собачек, черт бы побрал твою черную душу! Ничего, еще до того, как наступит вечер, ты будешь болтаться на суку!

Двое помощников, быстро нагнувшись, перевернули Эрла на живот, заломили ему руки за спину и защелкнули на них наручники.

— Тащите и ножные кандалы. Этот парень — опасный тип, я вам точно говорю!

На щиколотках Эрла захлопнулись тесные ножные кандалы.

— Ну вот, теперь он никуда не денется, сэр.

Молодые помощники, усевшись на корточки, снова перевернули Эрла лицом вверх.

— Кто вы такой, мистер? — спросил шериф.

— Я... э...

Эрл с ужасом понял, что не может вспомнить фамилию, указанную в липовом водительском удостоверении.

— Ну? Кто ты такой, черт побери? И когда я с тобой разговариваю, грязная тварь, изволь немедленно отвечать!

— Его зовут Джек Богаш, — крикнул один из помощников, найдя выпавший из кармана бумажник Эрла. — И он тоже из этого проклятого Арканзаса.

— Вот как? Похоже, вы, арканзасцы, держитесь друг за друга? Ну как тут не удивляться? Ты пришел сюда, чтобы спасти этого старого адвоката...

— Что вы, сэр! — воскликнул Эрл. — Я понятия не имею, о чем вы говорите. Пожалуйста, только не бейте меня. Я уже и так весь в крови. Мне нужен врач. Пожалуйста, сэр, о боже, если вы не приведете ко мне врача, я умру от потери крови!

— Ничего с тобой не случится. Ну, потеряешь немного крови, но если ты не можешь спокойно смотреть на свою кровь, тебе не следует играть в крутые игры. К тому же это не должно тебя волновать. Сейчас перед тобой стоит гораздо более серьезная проблема, и эта проблема — я! — выкрикнул шериф в лицо Эрлу.

— Сэр, меня зовут Джек Богаш. Я оставшийся без работы водитель грузовика, решил устроить в здешних лесах охотничий лагерь. Сюда я пришел потому, что прослышал, будто у вас остались свободные земли, на которых водится много оленей. Я собирался купить лицензию, построить заимку и притащить сюда на охотничий сезон богатеньких людей из Хот-Спрингса или Литтл-Рока. Только и всего.

— Сынок, мы гнались за тобой двадцать миль. Ты сжег два дома, оглушил охранника, убил трех собак, отмутузил двух сильных молодых парней и заставил нас хорошенько побегать.

— Это был не я, сэр. Клянусь вам. Это были те, другие парни.

— Другие парни?

— Да, сэр. Я выбрал место для лагеря милях в двух отсюда. Стал искать следы оленей. Хотел познакомиться с местностью, прикинуть, где ставить засады. Вдруг из леса выскочили те двое, наплели мне какие-то россказни о том, что за ними гонятся черномазые. Предложили мне деньги за то, чтобы я довел их до железной дороги. Сейчас я признаю, что их рассказ был полным бредом от начала до конца, но мне предложили неплохие деньги. Тот, что постарше, говорил как по-писаному и, прежде чем я успел опомниться, убедил меня помочь им. Теперь я сам не понимаю, как согласился, но у старикашки, сукина сына, язык хорошо подвешен, это я точно вам скажу. Он подвернул себе ногу, поэтому я помог ему идти — стал чем-то вроде живого костыля. Что сталось с другим, я не знаю. Я довел старикашку до железной дороги и возвращался назад, и тут на меня набросились собаки. Мой рассказ правдив от начала до конца.

— Он лжет, — возмутился Опи. — Я видел, как он пристрелил собаку. Он и в меня стрелял. Ублюдок напал на нас с Москитом и уложил обоих, даже не вспотев, словно чемпион, черт бы его побрал. Он лживый ублюдок, и он чертовски опасен. Сейчас мерзавец разыгрывает из себя запуганного, но на самом деле он только и думает, как бы нас всех прикончить, это я вам точно говорю. Он настоящий гангстер, черт бы его побрал.

— Я думаю, он красный. Он красный, которого заслали сюда, чтобы мутить ниггеров.

— А я думаю, он из ФБР, обнюхивает тут все. Ищет неприятностей.

— Шериф, полагаю, лучше всего его вздернуть.

— Пожалуйста, пожалуйста, ребята, не надо! Я ничего не сделал! Молодой человек, клянусь, это не я стрелял в вас и убил ваших собак. Это был другой тип, тот, который до сих пор бродит где-то здесь. Я даже не знаю толком, как стрелять из ружья. Да, в молодости я немного занимался боксом, это правда, и если я ударил вас, то только потому, что у вас в руках было ружье и вы собирались в меня выстрелить, вот и все. Какой у меня был выбор?

— Ты говорил, что собираешься купить охотничьи лицензии. То есть ты охотник и, если я еще не окончательно спятил, у тебя на ногах охотничьи ботинки. И при этом ты совсем не умеешь стрелять? Однако кто-то пристрелил трех быстро бежавших собак. Наверное, это был тот тип, который исчез бесследно, чей след не смогли взять собаки. После чего ты, человек уже в годах, отправил на землю двоих молодых парней, но при этом ты простой водитель грузовика из Арканзаса, оставшийся без работы. Мистер, в вашем рассказе больше дыр, чем в куске голландского сыра.

— Он очень опасный человек, черт бы его побрал.

— С меня достаточно. Сэр, нам не справиться с таким, как вы. Ребята, отведите его к дереву, и закончим на этом. Я сыт по горло этими арканзасцами.

* * *

На это ушел целый час, но ребята шли целенаправленно. Эрл понял, что им уже приходилось делать это. Его вели к виселице. Эрл догадался, что, если беглеца ловили здесь, в сосновом лесу, его отводили именно туда. Туда же отводили жителя поселка, который начинал слишком много говорить. Эти ребята предпочитали не стрелять с близкого расстояния; судя по всему, они не могли вынести зрелища человеческой головы, разлетавшейся в разные стороны при попадании пули 45-го калибра. Виселица лишала жизни легко и бескровно.

— Шериф, уверяю вас...

— Заткнитесь, мистер. Я не хочу, чтобы ваши слова смущали моих ребят. Так что держите рот закрытым, иначе я попрошу Перца отрезать вам язык, и это заставит вас умолкнуть навсегда. В этом случае вам придется предстать перед Творцом без языка.

— Шериф, если вам угодно, я сделаю это прямо сейчас. Именно так у нас в Миссисипи поступают с теми, кто убивает чужих собак. Убил собаку — будь добр расплатиться за это. Собака дорого стоит, а эти три были мне все равно что родные братья.

Маленькая процессия двигалась по сосновому лесу. Эрл попытался было ковылять, отставая, но уткнувшиеся ему в спину дула ружей заставили его ускорить шаг, а кровь, сочившаяся из многочисленных ран, оставленных зубами собак, не позволяла ему расслабиться. Наконец маленький отряд вышел на тропинку, что значительно ускорило продвижение вперед. И вот впереди показался высокий холм. На его вершине рос раскидистый дуб, почему-то выросший в окружении сосен, могучее дерево с толстыми ветвями, достаточно крепкими, чтобы выдержать вес человека — с этой задачей не смогла бы справиться ни одна сосна.

Дуб стоял в гордом одиночестве на поляне, открытой всем ветрам. Ни одна сосна не росла рядом со старым деревом, лишившимся коры, с устремленными в голубое небо кривыми ветвями, похожими на сломанные конечности.

— Отлично, ребята. Вы сами знаете, что делать дальше.

— Пусть сам выкопает себе могилу, — предложил Опи, — чтобы это не пришлось делать нам.

— Ну да, дадим в руки человеку с такими способностями трехфутовую лопату и посмотрим, кого он прикончит первым и сможет ли он расправиться с нами со всеми, прежде чем мы расправимся с ним. Знаешь что, парень, ты сказал не подумав.

— Шериф, вы совершаете ошибку, — сказал Эрл. — Я ничего не сделал. Я просто помог двум типам, сказавшим, что они спасаются от толпы черномазых.

— Ну ты сам подумай, тебе когда-нибудь приходилось слышать, чтобы белые убегали от ниггеров? Если ты действительно слышал этот рассказ, в чем я сомневаюсь, и оказался настолько глуп, что в него поверил, значит, тебе надо будет вытянуть шею за то, что ты полный кретин, не имеющий права жить на этом свете. А теперь слушай меня. Лично я думаю, что ты умник, вообразивший себя героем, который пришел сюда для того, чтобы освободить того старого козла. Вероятно, тебя наняли его родственники, заплатив хорошие деньги. Надеюсь, ты уже успел их потратить. Но тебе дорого дались эти денежки. Видишь, что случается с героями у нас в Миссисипи?

Один из молодых помощников, тот, кто безуспешно пытался померяться силами с Эрлом, перебросил веревку через толстую ветку, завязал на конце скользящую петлю и, накинув ее Эрлу на шею, туго затянул. Разумеется, здесь не было ни лошади, с которой Эрл мог бы упасть, ни чего-то такого, что можно было бы выбить у него из под ног; поэтому его ждала не милосердная смерть от перелома позвонков под действием силы тяжести, а медленная, мучительная агония удушья; безмозглые глупцы вздернут его на ветку, а он будет болтаться; хрипеть, дергать руками и ногами, корчиться в судорогах да еще и наделает себе в штаны.

Однако сейчас страх окончательно покинул Эрла. Они со смертью были давними приятелями, и Эрл во время службы в морской пехоте, когда убийство стало его ремеслом, сам отправил к безносой старухе множество клиентов. Он знал, что рано или поздно она придет за ним, и сейчас, как и раньше, смотрел на нее глазами хищника — без особого страха, достаточно спокойно, с упрямой решимостью сделать последнее в жизни дело достойно и дать этим ребятам, какими бы убогими они ни были, повод надолго запомнить его: он вел себя как мужчина и умер как мужчина.

Веревка натянулась, приподнимая Эрла на цыпочки.

— Обычно в этот момент начинаются мольбы о пощаде, — заметил кто-то из полицейских.

— Скорее в аду станет холодно, чем я попрошу о пощаде такой белый сброд, как вы, миссисипские придурки!

— Смотрите-ка, как он заговорил!

— Отдадим этому парню должное: ему сдали дерьмовые карты, но он играет тем, что лежит на столе.

— Вы ничего не хотите больше сказать? — спросил шериф.

Сглотнув комок в горле, Эрл не смог найти ничего заслуживающего внимания.

— Вы ни о чем не сожалеете, сэр? Настала пора покаяться и предстать перед Господом с чистой совестью.

Эти слова вдохновили Эрла.

— Да, — прохрипел он, чувствуя, что петля чуть ослабла, давая ему возможность говорить. — Вот о чем я сожалею. Я сожалею о том, что попытался совершить все это, не убив ни одной живой души. Я обещал одному человеку сделать именно так. И это было ошибкой. Если бы я сделал все так, как считал нужным, и перестрелял бы вас всех, начиная вот с этих двух пустоголовых молокососов, потом расправился с тобой, собачник, затем с теми двумя помощниками, которые только и умеют, что поддакивать, и напоследок с тобой, шериф...

— Замечательные слова для человека, стоящего под деревом, на котором он вот-вот закачается, — заметил Перец, сплюнув на землю бурую харкотину.

— И еще, — поторопился закончить Эрл, — мне жалко собак, которые остались в живых, потому что я не сомневаюсь, что, едва покончив со мной, вы нажретесь виски и рано или поздно залезете на бедных животных так, как будто они женщины и...

Веревка потянулась вверх, пережимая Эрлу гортань, отрывая его от земли. Окружающий мир провалился в черную пустоту, перед глазами все померкло, уши наполнились оглушительным звоном, ноги задергались. Эрл попытался глотнуть воздух, но воздуха не было. Он почувствовал, как мышцы рук и ног сокращаются и распрямляются, но единственным следствием этого стали новые раны, открывшиеся в тех местах, где в его плоти засела неумолимая сталь. Эрл подумал о том, что после него, по крайней мере, останется сын, и, по всем признакам, сын хороший. Он вспомнил свою жену, которую очень любил, и пожалел о том, что относился к ней недостаточно ласково, а также поблагодарил Господа Бога за годы службы в морской пехоте, когда, насколько ему было известно, он убивал только тех, кто был вооружен и сам старался его убить. Эрл с гордостью подумал, что никогда никого не насиловал, не бил беззащитных, и наконец вспомнил бескрайний голубой простор Тихого океана, усеянный маленькими пятнышками, которые, когда рассеивался дым, становились островами. Он в последний раз пережил то чувство, которое приходило тогда, когда все оставалось позади и появлялась свободная минутка, дающая возможность обрадоваться, что тебе снова повезло остаться в живых. Эрл понял, что только в такие мгновения испытывал настоящее счастье, превосходящее все то, что только может испытывать человек.

Вдруг он упал на землю.

Жадно глотнул воздух.

Услышал крики.

Открыв глаза, Эрл увидел, что появились новые люди, шестеро или семеро, и тот, кто был у них за главного, кричал на шерифа. Это был настоящий верзила: длинные светлые волосы, розоватая кожа, темные солнцезащитные очки и форма армейского образца.

— Леон, черт побери, начальник тюрьмы хочет получить этого типа, так что ты молчи в тряпочку. Тебе хорошо известно, что, если начальник тюрьмы что-то хочет, я слежу за тем, чтобы он это получил.

— Да, Великан, знаю, — растерянно бормотал шериф, идя на попятную. — Но вы хорошенько присматривайте за ним, потому что это очень хитрый ублюдок, да.

— О, не думаю, что он доставит нам много хлопот, — заметил Великан.

Повернувшись к Эрлу, который стоял на четвереньках и судорожно кашлял, пытаясь отдышаться, он усмехнулся.

— Вы ведь больше не доставите нам хлопот, правда, сэр? — спросил он и со всего размаха ударил Эрла кулаком в подбородок.

Эрл потерял сознание.

Часть 3

Все Фиванские «дома»

Глава 13

Сознание Эрла видело воду; он находился под водой. Над ним колыхалась зеленоватая рябь. Эрл жадно глотнул воздух, но воздуха не было, и только тут он вспомнил, где находится. Атолл Тарава, Зеленый берег, десантная лодка осталась пришвартована к рифу в четверти мили от земли, он вел свой взвод по мелководью, а воздух над поверхностью моря был исчерчен бело-голубыми японскими трассирующими пулями. В воде тут и там вздымались столбы разрывов гаубичных снарядов и минометных мин. Весь мир состоял из воды и огня, хаоса и страха; больше в нем не осталось ничего. Эрл всеми силами старался поддержать боевой дух своих ребят, заставить их двигаться вперед, к берегу, где можно было найти хоть какое-то укрытие, потому что здесь их всех ждала неминуемая гибель. Вдруг он поскользнулся и ушел под воду — вместе со всем снаряжением, с рюкзаком, с пулеметом, и тяжелый груз утянул его на дно, в безмолвие. Эрл едва не потерял сознание. Он находился под водой. Над ним колыхалась зеленоватая рябь. Эрл жадно глотнул воздух, но воздуха не было. Однако он не потерял сознание. Придя в себя, Эрл понял, что находится не в теплой соленой воде Тихого океана напротив Зеленого берега Таравы, а в какой-то другой адской дыре. Затем он все вспомнил.

Боль переполняла все его тело, начиная от мягких тканей рук и ног, искусанных собаками, до ноющих ребер, по которым от души подубасили сапогами помощники шерифа. Во рту чувствовался солоноватый привкус крови, напряженные мышцы пульсировали болью. Что хуже, на запястьях и щиколотках, стиснутых оковами, открылись раны, горящие огнем. Но больше всего болела голова. Медленно всплыв из небытия в сознание, Эрл почувствовал, что с головой что-то случилось; казалось, левая сторона вдвое увеличилась в размерах. Он открыл глаза, но левый, заплывший, увидел лишь неясное пятно. Эрл попытался ощупать рану, однако кандалы не дали ему пошевелить рукой. Тогда он наклонил голову к плечу; щеку пронзила нестерпимая боль, и Эрл понял, что вся левая сторона лица распухла, раздулась, словно перезрелый фрукт, и левый глаз никак не раскрывается. Он вспомнил 1938 год, старый десантный корабль «Филиппин си», зашедший в шанхайский порт, и поединок с матросом второго класса по фамилии Ковальчик, продолжавшийся в течение пятнадцати раундов, во время которого они оба выбили один из другого душу. Эрл отчетливо представил себе сам поединок, но так и не смог вспомнить, кто же одержал победу. Затем до него дошло, что в такой жестокой схватке о победе речь не идет, главное — это просто остаться в живых.

Постепенно стали восстанавливаться подробности, и сквозь гул в ушах, туман перед глазами и боль Эрл сложил из кусочков, где же он находится. Грубые толчки: это означало, что он в повозке, которая трясется на ухабистой дороге. Зеленый полог над головой: дорога проходит через лес, нет, скорее через джунгли, ибо сплошная завеса тропической растительности, влажный и обжигающе горячий воздух напоминают Гуадалканал[15]. Звон и лязг: это кандалы, которыми он скован по рукам и ногам. Он был лишен возможности двигаться.

Вокруг джунгли. Сосны закончились, значит, повозка приблизилась к черной реке. Эрл перекатился набок — никто не обращал на него никакого внимания — и увидел впереди на козлах повозки двух охранников, которые управляли шестеркой лошадей, везущих повозку.

По обе стороны от дороги уходили вверх своды густых джунглей; казалось, повозка ехала по величественному собору, зеленому, жаркому и душному.

Перевернувшись еще немного, Эрл приподнялся на локте и заглянул через грубый деревянный борт повозки. По обеим сторонам ехали на конях по трое охранников — все в надвинутых на глаза шляпах с широкими ровными полями, у каждого большой револьвер на ремне, у каждого в кобуре за седлом самозарядный «винчестер-07». Охранники держались в седле свободно и уверенно — в их посадке чувствовалось умение ездить верхом.

Эрл снова перекатился на бок и вывернул шею, стараясь увидеть, что впереди.

Бах!

Кто-то со всей силы ударил его дубинкой по руке, и Эрл отпрянул назад, сознавая, что кровоподтек, полученный только что, будет заживать минимум две недели. Обернувшись, он увидел охранника, наклонившегося в седле и готового продолжать насаждать железную дисциплину. Эрл отодвинулся подальше от бортов повозки. Как будто у него была хоть малейшая возможность бежать, со всеми этими цепями, которыми он был опутан по рукам и ногам и которые, как он только что заметил, были продеты в кольца, вбитые в дерево, так что он был намертво прикован к повозке.

— Парень, скоро ты и так все увидишь, — успокоил его охранник. — Придет время, и ты пожалеешь о том, что шериф с помощниками не вздернули тебя без лишних слов на том дубу и тебе вообще довелось увидеть это.

И Эрл действительно увидел: стены из красного кирпича, древние и обветшалые, в самом плачевном состоянии, с начищенной до блеска латунной табличкой, нелепой в окружении полной разрухи, со сверкающими буквами:

УПРАВЛЕНИЕ ИСПРАВИТЕЛЬНЫХ УЧРЕЖДЕНИЙ

ШТАТА МИССИСИПИ

ФИВАНСКАЯ КОЛОНИЯ

(ДЛЯ ЦВЕТНЫХ)

— Добро пожаловать домой, ниггер, — усмехнулся охранник.

Повозка въехала в кирпичные ворота, и Эрл увидел кое-что еще. Это сооружение было добавлено позднее: грубо сваренная из железных прутьев арка, изгибающаяся над землей, и неуклюжие буквы, выведенные неграмотной рукой, несомненно, под руководством другой, властной и жесткой руки, обладатель которой прекрасно понимал смысл надписи.

ТРУД СДЕЛАЕТ ВАС СВОБОДНЫМИ

Это изречение показалось Эрлу знакомым, но он не смог вспомнить, где и когда его слышал[16].

Железная арка осталась позади, и повозка въехала в самое чрево чудовища — в Фиванскую колонию (для цветных).

Взору Эрла открылся пришедший в запустение особняк, в далеком прошлом обитель плантатора, сохранивший высокие колонны с каннелюрами — свидетельство скорее не почтенного возраста, а дряхлой старости, ибо безукоризненная белизна теперь была покрыта гнилостными бурыми подтеками мха и лишайника. Особняк производил впечатление заброшенных развалин, хотя занавеска, трепетавшая в окне наверху над портиком, позволяла сделать предположение, что здесь кто-то проживает, хотя бы временно, и, возможно, другой, более заботливый хозяин вернул бы колоннам изначальную белизну. Кто довел здание до такого плачевного состояния? И почему?

По соседству с особняком располагалось другое строение, видимо, возведенное в спешке в годы войны, — приземистое, одноэтажное здание, похожее на казарму, в котором кипела жизнь. Судя во всему, именно здесь, а не в старом особняке находился центр активности. Длинная цепочка негров, очевидно не заключенных, терпеливо дожидалась своей очереди войти внутрь. Эрлу захотелось узнать, что такого важного для этих людей находится в казарме, раз они готовы ждать так покорно, будто от этого зависит их жизнь. Впрочем, возможно, так оно и было. Из казармы вышла негритянка, и тотчас же вместо нее туда шагнул следующий из очереди. Женщина держала в руках мешочки и пакеты с какими-то товарами. Только теперь Эрл припомнил, что, наблюдая за Фивами из густых сосновых зарослей, он не увидел в городе ни одного действующего магазина. По всей видимости, это была единственная торговая точка во всей округе.

Дальше пошли другие обветшалые кирпичные строения, одни совсем развалившиеся, другие подреставрированные, все какие-то сырые от близости джунглей и завесы густой растительности. А за ними начиналась собственно колония, то есть то место, где, наверное, и жили заключенные. Эрл разглядел впереди ворота и ограду из колючей проволоки, значительно более надежную, чем полуразвалившаяся кирпичная стена, окружавшая плантацию. А вдалеке виднелись приземистые бараки, где, вероятно, ночевали осужденные, возвращаясь с работы на полях фермы. Но Эрл увидел еще кое-что, показавшееся ему очень странным: четыре высокие башни с домиками наверху. В стенах домиков были проделаны бойницы, за которыми дежурили охранники с биноклями. Точнее определить с такого расстояния было трудно, но Эрлу показалось, будто он увидел еще кое-что знакомое: кожух водяного охлаждения пулемета «браунинг» 30-го калибра Четыре башни? Четыре пулемета? Значительная огневая мощь, предназначенная для борьбы с теми, кто дерзнет бросить вызов порядкам Фиванской колонии; и это несказанно удивило Эрла, ибо подобное мощное вооружение можно было найти разве что в таких крупных тюрьмах Севера, как «Алькатрас» или «Синг-Синг». Но здесь, в этой южной глуши? В самой крупной исправительной колонии штата Арканзас не было ни одного пулемета. А тут их целых четыре!

Повозка подъехала к одному из кирпичных строений и остановилась.

«Черт побери, — подумал Эрл, — вот мы и приехали бог знает куда».

Охранники спешились и открыли повозку. Цепи сняли с колец, и Эрла довольно грубо потащили к двери двухэтажного кирпичного здания, выстроенного как минимум еще в прошлом столетии, убогого, но опрятного, как будто за ним ухаживали те, кто боялся расплачиваться за нерадивость получением побоев. Эрла втолкнули внутрь.

— Ну хорошо, парень, — сказал кто-то, — ты будешь сговорчивым, или все то, что было до этого, покажется тебе лишь шишками, полученными в воскресной школе.

Эрл ничего не ответил. Его втащили в комнату. Вошел мужчина с ножом и без всяких церемоний начал срезать с него одежду.

— Господи, — пробормотал Эрл, оставшись совершенно обнаженным.

— Заткнись, парень, — бросил один из верзил-охранников, а их собралось в комнате не меньше пяти.

— Смотрите, у него тут татуировка, — заметил другой. Охранник склонился к полустертой надписи, наколотой синими чернилами на плече у Эрла.

— «Semper fi»[17], — прочитал он. — Он из морской пехоты. Парень, ты у нас герой войны?

Эрл ничего не ответил; с некоторыми людьми говорить просто невозможно.

Внезапно в него ударила струя воды — сильная, мощная, под большим напором, сбившая его с ног и опрокинувшая на спину. Истинной целью этой водной процедуры были не соображения гигиены, хотя, вероятно, определенное очищающее действие она оказала. Струя буквально пригвоздила Эрла к полу, по-своему грубо смывая с него грязь. Наконец струя иссякла, и Эрл внезапно почувствовал себя обессилевшим, увядшим и задрожал от холода. Никакой одежды ему не предложили. Полностью обнаженного, его потащили к следующему пункту остановки.

* * *

— Мое имя, — сказал мужчина, — не имеет никакого значения. Однако я хочу, чтобы ты уяснил: имя у меня есть. Настоящее имя, но ты его никогда не узнаешь.

Эрл сидел на деревянном стуле. Его оставили обнаженным, в цепях, совершенно беспомощным перед этим сержантом охраны, на которого стоило посмотреть, и это будет еще слишком мягко сказано.

— На тот случай, если ты еще недоумеваешь, куда попал, — продолжал сержант, — позволь тебя просветить. Ты находишься в так называемом «доме порки». Здесь я осуществляю определенные процедуры, необходимые в нашем учреждении. Работа грязная, но без нее не обойтись. У меня получается очень хорошо. Все заключенные твердо знают одну вещь. Ну, точнее, две вещи. Во-первых, надо держаться подальше от «дома порки». И во-вторых, ни в коем случае нельзя выводить из себя Великана.

Это был тот самый человек, который спас Эрла из петли, после чего оглушил его одним ударом, от которого у Эрла разнесло всю левую половину лица. Эрл посмотрел на него, подозревая, что, находясь в присутствии этого человека, лучше держать взгляд потупленным.

Сержант весил фунтов двести сорок — двести шестьдесят, из которых на жир не приходилось ни одной унции: только мышцы. Судя по всему, он часами тягал гири, гантели и штанги, наращивая такую мускулатуру. Сержант снял темные очки, и Эрл смог заглянуть в его маленькие красные глазки, налитые кровью и близорукие, — наверное, его единственное слабое место. Бледная кожа Великана под лучами тропического солнца обгорела бы мгновенно, словно подожженная, поэтому он носил широкополую шляпу и перчатки, а оливково-зеленая рубашка с длинными рукавами была наглухо застегнута до самого верха. Его светлые волосы обладали не желтизной соломы, а белизной свежевыпавшего снега.

— Великан. Ты скоро очень хорошо узнаешь это имя, — продолжал сержант, обращаясь к Эрлу, — так что я объясню тебе, что к чему. Великан. Это прозвище. Так обращаются ко мне те, кто служит под моим началом. Еще так обращаются ко мне немногие избранные, которым я доверяю: наш врач, цветная прислуга, работающая здесь, повара и так далее. Так меня называют и осужденные, но только за глаза, ибо им известно, какое наказание ждет их за неуважение. Итак, ты знаешь, как я получил это прозвище?

Эрл не думал, что этот вопрос требует ответа, однако в следующее мгновение другой охранник, державшийся в тени, что есть силы обрушил дубинку ему на запястье, едва не сломав кость — но все же не сломав.

Эрл отдернул руку, мгновенно онемевшую от боли.

— Нет, — наконец выдавил он.

— Нет что?

Бах! Еще один удар.

— Нет, сэр! — поспешно поправился Эрл, дрожа от невыносимой боли.

— Гораздо лучше. Так или иначе, вероятно, ты думаешь, что свое прозвище я получил потому, что большой. Но на самом деле это не так. В течение многих лет у меня было другое прозвище. В те дни я не был большим, я был слабым. Я только жрал и с...л и постоянно служил объектом насмешек. Ты следишь за моей мыслью?

Эрл подумал, что этот человек сумасшедший. Определенно, у него не все дома.

— Я был жирным слабым мальчиком с красными глазками и белыми волосами — отклонение, по-научному именуемое «глазной и кожный альбинизм». У меня был маленький курносый носик. Я чавкал за столом и нередко пукал. Я совершенно не следил за собой. Поэтому меня называли Боровом. Самое подходящее прозвище, ты не находишь? Боров. Так меня называл папаша, так меня называли мамаша и три брата. И это продолжалось до тех пор, пока мне не исполнилось пятнадцать лет. Как ты думаешь, меня радовало такое положение дел?

— Нет, сэр.

— Нет, сэр. Борова это совсем не радовало. «Боров, твою мать, шевели своей задницей и иди сюда, бестолковый кусок свинячьего дерьма!» Поэтому однажды, когда ему было пятнадцать лет, Боров взял в руки топор и разрубил мамашу, папашу и троих братьев на мелкие кусочки. Этот день стал самым счастливым в его жизни. Это случилось в другом штате, далеко-далеко отсюда, когда Боров носил другую фамилию, однако это случилось, смею тебя заверить. Я бежал. Бросил все и бежал. Мне пришлось много раз начинать с нуля, я пережил много приключений и научился до определенного предела верить в себя, пока наконец не решил однажды, что больше никогда не буду слабым и трусливым. Я устроился работать на строительство железной дороги, укладывать рельсы. Пять лет я таскал тяжелые рельсы и становился все сильнее и сильнее. Я открыл для себя тренажерные залы. Перетаскав миллионы фунтов чугуна, я обнаружил, что у меня особое строение мышечных тканей, позволяющее им замечательным образом откликаться на нагрузки. Я paботал. Я учился. Я начал драться. Как выяснилось, получалось это у меня очень неплохо, потому что во мне скопилось много злости и я любил причинять другим боль и смотреть на их мучения. Мне нравилось заставлять людей плакать и показывать им, что в этом мире им больше не на что надеяться.

И куда оставалось податься такому человеку, как я? Естественно, нашлось только одно место: я устроился в управление исправительных учреждений штата Миссисипи, где мои таланты не только оценили по достоинству, но и стали всячески поощрять и развивать. И вот сейчас я сержант и руковожу всей этой проклятой могучей машиной возмездия и справедливости. Мои друзья называют меня Великаном, и всякий раз, когда я это слышу, я думаю о том, как Боров превратился в Великана, сколько времени это заняло, каких трудов стоило, каких сил и целеустремленности потребовало. Я рассказываю тебе обо всем этом, осужденный, чтобы ты понял, что имеешь дело не с обычным человеком. Перед тобой существо, олицетворяющее собой сгусток воли, которое пойдет на все, чтобы выполнить то, что нужно выполнить. У тебя нет никаких прав. Тебе неоткуда ждать помощи. Тебе не на что надеяться. Во всей вселенной для тебя не осталось ничего, и ты вынужден подчиниться могуществу моей воли и признать мое беспрекословное господство. Всяческое сопротивление безнадежно. Я превосхожу тебя во всех отношениях — физическом, моральном, умственном и духовном. Если ты осмелишься мне перечить, я без колебаний сотру тебя в порошок. Ты все понял?

— Сэр, я не осужденный. Я...

Бах!

Начались побои. Эрлу не задавали никаких вопросов, по крайней мере первое время. Его просто били.

* * *

Эрл начисто потерял контакт с самой концепцией времени. Ему уже было все равно, день это или ночь.

— Имя?

— Я уже говорил вам, сэр.

— Скажи еще раз.

— Меня зовут Джек. Джек Богаш. Я из Литтл-Рока. Водитель грузовика, оставшийся без работы. Я хотел найти место для охоты, только и всего. Мне казалось, это могло принести деньги. Вдруг из леса выскочили двое, крича, что за ними гонятся озверевшие черномазые, а может быть, индейцы, я точно не помню. Они попросили меня о помощи. Я помог одному из них, тому, что постарше, ради денег, а второй — он повернул в сторону и...

Бах!

Сам Великан никогда не бил Эрла. Как будто это было ниже его достоинства. Удары наносили другие, двое-трое охранников, державшихся в тени, которых Эрл даже не видел. Они избивали его короткими дубинками. Охранники знали свое дело: быстрый замах, гибкая кисть, так что удары причиняли невыносимую боль, снова и снова, но не ломали кости. У охранников был большой опыт. Они были профессионалы.

— Никакого второго не было, — сказал Великан, — и меня страшно злит то, что ты считаешь меня настолько тупым. Осужденный, я не тупой. Этот второй не оставил ни следов, ни запаха, который могли бы учуять собаки, — абсолютно ничего. Это ты проник в Фиванский полицейский участок, ты установил там отвлекающие устройства, которые сам же смастерил из подручных средств, ты оглушил охранника так, чтобы тот потерял сознание, но остался жив, ты освободил адвоката, ты провел его много миль через дикий лес, ты подстроил несколько хитроумных ловушек, сбивая со следа собак, ты вернулся назад и за пару секунд прикончил трех собак, невероятно ловко поработав ружьем и ножом, ты напал на двух молодых, сильных помощников шерифа и за считанные секунды расправился с ними. И если бы не подоспела вторая свора собак, ты бы беспрепятственно ушел от погони. Очень впечатляющая работа. Работа прекрасно обученного человека, профессионала. Кто ты?

— Меня зовут Джек...

Бах!

— Ты агент ФБР? Ты шпион коммунистов? Ты до сих пор служишь в морской пехоте? В отборных частях морской пехоты? Ты расследуешь нашу деятельность? Что тебе здесь надо? Зачем ты сюда пришел? Где ты научился всем этим навыкам?

— Сэр, меня зовут Джек...

Бах!

Эрла бросали в камеру, но как только он начинал проваливаться в сон, его будили и снова тащили на допрос.

Обливали струями воды из шланга.

Опускали ему голову в ведро, и он, задыхаясь, глотал воду.

Физическое истощение, яркий свет, омерзительный шум.

И мастерски наносимые удары дубинками, причиняющие невыносимую боль.

Иногда допрос проводил Великан, иногда кто-нибудь другой. Эрла передавали от смены к смене.

Он держался только за счет одной мысли, которая давала ему надежду остаться в живых. Это удастся ему лишь в том случае, если он сохранит в тайне, кто он такой. Убить его можно будет только после того, как он будет окончательно сломлен, а до тех пор, пока он бросает вызов своим мучителям, он причиняет им боль. Его упрямство являлось страшным оружием.

— Мы проверили. Никакого Джека Богаша нет в помине. Адрес вымышленный. Парень, кто ты такой? Что ты здесь делаешь?

— Меня зовут Джек Бо...

Бах!

Эрл рассчитывал вот на что: Великан и его подручные должны выпытать у него, кто расследует их деятельность. Для них это жизненно важно. Они хитры, они умны, у них есть связи, но они знают, что у них имеются враги и необходимо их выявить и уничтожить. Такой человек, как Сэм, на самом деле не был врагом; подумаешь, простой гражданин, преисполненный благородного негодования, но отнюдь не герой. К тому же ему ничего не было известно о колонии; он столкнулся лишь с продажным руководством сельского округа штата Миссисипи, в действительности ничуть не более продажным, чем руководство любого другого сельского округа штата Миссисипи. Однако Эрл представлял для них мучительную загадку. Они интуитивно решили, что он является для них серьезной угрозой, и это их пугало и приводило в бешенство.

— Джек!

— А? Что?

— Джек, я дважды окликнул тебя по имени, а ты даже не обернулся. Ты забыл, что тебя зовут Джек. Если бы я произнес твое настоящее имя, ты бы мгновенно оглянулся.

— Сэр, у меня до сих пор болит и кружится голова. Я уже ничего больше не помню, даже свое собственное имя.

— Какое же?

— Джек, сэр. Джек Бо...

Бах!

— Джек, какой же ты дерьмовый упрямец, скажу я тебе! Черт возьми, какой же ты дерьмовый упрямец!

— Сэр, я вовсе не упрямец. Я говорю вам истинную правду.

Эрл страстно цеплялся за ложь, стараясь забыть остальную жизнь, ибо это только подорвало бы его силы. А он не может позволить себе слабость. Расслабившись, он погибнет. Образы жены и сына, воскресшие в памяти, станут для него смертельным ядом.

— Джек, на кого ты работаешь?

Если эти люди узнают, что он ни на кого не работает, что он просто обещал помочь другу, ему сразу пустят пулю в затылок, а труп закопают подальше в лесу и тут же забудут где. Потому что одиночка не представляет для них никакой угрозы. Но если он работал не один, если он сотрудник какого-то ведомства, проводивший расследование, — в этом случае за ним стоит какой-то их враг и этого врага необходимо определить.

— На кого ты работаешь, Джек?

— Сэр, я ни на кого не работаю. Я бедный человек, который пытался...

Бах!

* * *

А иногда они били даже не его. Однажды ночью — а может, это был день, Эрл не смог бы сказать, — его вырвали из смутного блаженства недолгого сна пронзительные крики, звучавшие где-то в «доме порки». Эрл не знал точно расположение помещений, но ему казалось, что его держат на первом этаже в крошечной камере, выходящей в коридор, а наверху, прямо над ним находится другое, более просторное помещение. Именно оттуда сейчас проникали сквозь доски перекрытия жуткие крики. Крики чернокожего мужчины.

— Сэр! Сэр! Клянусь, сэр, я ничего не брал. Сэр, я знаю правила. Сэр, пожалуйста, я...

Послышался шум борьбы, затем тихие непроизвольные стоны, казалось, вырывающиеся из живого существа не через горло, а через какой-то тайный канал, открывшийся страхом.

— Уилли, тебе хорошо известны правила.

Это произнес Великан своим хорошо поставленным голосом, лишенным каких-либо эмоций, возбуждения, страха. Почему-то он упорно старался отрицать, что получает от происходящего безграничное наслаждение, и прикрывался какими-то разговорами о своем долге по совершенствованию человеческой породы.

— О господи, нет, сэр, пожалуйста, не надо, я...

Эрла обычно били короткими дубинками. Сила удара определялась сноровкой и гибкостью кисти. Все мастерство состояло в том, чтобы не сообщать дубинке слишком большую скорость; быстрый, резкий, невероятно болезненный удар обрушивался на мышечные ткани и нервные окончания, но не ломал кость и редко приводил к разрывам кожного покрова.

Совершенно иначе действовал кнут. Кнут в руках настоящего мастера своего дела (каковым, судя по всему, был Великан) развивал немыслимую скорость по мере того, как импульс, усиливаясь, переходил от сильной кисти до конца девятифутовой кожаной полосы, которая достигала в конечном счете сверхзвуковой скорости. Обрушившись на живую плоть, кнут грубо разрывал ее, проникая глубоко в ткани. Шершавая кожа, проходя по свежей ране, еще больше увеличивала обжигающую, взрывную боль.

Слушая звуки, Эрл чувствовал, что происходит нечто мерзкое, ибо кнут, с музыкальным свистом вспарывая воздух, щелкал с грохотом ружейного выстрела, однако сами удары звучали приглушенно, поскольку энергию полностью поглощало тело Уилли.

Уилли кричал, кричал и кричал. Никакими словами нельзя полностью передать агонию этих звуков, ибо они выходят за возможности алфавитов и систем письма. Это была чистая боль, несдержанная, подстегнутая страхом, вырывающаяся из пульсирующих легких.

Настоящий знаток своего дела способен кнутом максимально долго причинять жертве самые сильные страдания. Контролируя свои движения, учитывая особенности нервной системы человека, он может наносить удары в те места, где нервные окончания еще не посылали сигналы боли, то есть каждый удар становится новым ударом.

Уилли кричал, а Великан, судя по всему умевший обращаться с кнутом мастерски, продолжал его увещевать. Однако драма продолжалась недолго. Эрл услышал звуки, в которых безошибочно узнал предсмертный хрип, ибо ему неоднократно приходилось слышать нечто подобное на островах — глухое бульканье, говорящее о том, что какой-то клапан выпускает из тела жизнь.

— Сержант, он отключился, — послышался голос одного из помощников.

— Нет, Уилли не отключился, — возразил Великан, разбиравшийся в таких вещах. — Он умер. Ушел туда, откуда не возвращаются.

— Ненадолго его хватило, да?

— Это всегда трудно сказать, — задумчиво произнес Великан, — Порой самыми живучими оказываются тощие и жилистые; они-то и держатся по нескольку часов. А вот здоровенные ребята как раз подыхают быстро, их мозг почему-то решает, что с них достаточно, и просто отключается.

— Сэр, вы в ниггерах разбираетесь лучше, чем кто бы то ни было, — почтительно заметил помощник.

— Нет, это начальник тюрьмы разбирается в ниггерах, — поправил его Великан. — Все, что я знаю, я узнал от него.

* * *

Вечером того же дня — а может быть, через неделю, а может быть, через месяц — Эрл остался один на один с Великаном. Сержант вскрыл пачку «Кэмела», закурил сигарету и протянул ее Эрлу. Тот принял ее, стараясь не смотреть Великану в глаза, ибо Великан уже начал заполнять собой все его мысли, зловеще маячить в снах. Эрл испытывал страх, потому что был бессилен.

— Не бойся, парень. Кури.

Эрл жадно затянулся. Первый проблеск наслаждения за промежуток времени, казавшийся ему годами, хотя в действительности прошло лишь несколько дней.

— Слушай, парень, — продолжал Великан, — ты держался очень хорошо, даже я вынужден это признать.

— Сэр, я не сделал ничего плохого. Я говорю вам истинную правду, только и всего.

— Хорошо, именно этим мы сейчас и займемся. Ты расскажешь нам, кто ты такой. Договорились? Затем нам надо будет проверить твои слова. На несколько дней мы оставим тебя одного, переведем в более приличное место. Хорошая кормежка. Никакой дисциплины. Курева вдоволь. Ты любишь девочек? Мы приведем тебе отличную смуглую девчонку, «кофе с молоком», которая подарит тебе ночь наслаждения. У нас тут есть что-то вроде борделя. Ты понимаешь, что я хочу сказать, не так ли? Смею тебя заверить, Джек, эта девчонка заставит тебя позабыть обо всех синяках. Если нам удастся договориться с конторой, которая тебя сюда направила, — что-нибудь вроде «вы чешете спинку нам, мы чешем спинку вам», — мы тебя отпустим на все четыре стороны. А все, что здесь произошло, ты будешь воспринимать лишь как закаливание своего характера. Черт возьми, костей мы тебе не ломали. Подумаешь, немного не выспался — но и только.

— Меня зовут Джек Богаш. Я...

И все началось сначала.

Глава 14

Эрла оттащили в комнату со шлангом и направили на него струю воды, смывая грязь и запекшуюся кровь. Наконец с него сняли кандалы. Ему дали тюремную форму, свежевыстиранную, из грубой полосатой ткани, и стоптанные башмаки. Когда Эрл оделся, его снова сковали, но уже более свободно: теперь он больше не был опутан цепями, а только скован по рукам и ногам, и ножные и ручные кандалы соединялись единственным отрезком цепи.

Его вывели из «дома порки», где он безвыходно провел столько дней. Эрл прищурился, увидев дневной свет. Солнце палило немилосердно. На улице был в самом разгаре день, а в «доме порки» не было никакого различия между днем и ночью. Маленький конвой возглавлял Великан; двое охранников шли по обе стороны от Эрла, а еще один замыкал шествие с ружьем, на тот случай, если у Эрла возникло бы намерение бежать.

Процессия вышла из «дома порки» и направилась мимо сооружения, которое Эрл определил как ту самую «контору». Эрл чувствовал себя чудищем из паноптикума, человеком с двумя головами, шестью руками или тремя носами. Все негритянки, стоявшие в очереди в контору, таращились на него, ибо им еще никогда не приходилось видеть белого человека в цепях и они старались как можно надежнее запечатлеть это событие в памяти, чтобы много лет спустя рассказывать своим внукам о том дне, когда в Фивах с белым поступили так же, как с негром.

Они подошли к особняку, который сохранил лишь тень былого величия. Колоннада в дорическом стиле казалась романтическим посланием из прошлого. Дом был словно декорацией из исторического фильма о южных красавицах в пышных платьях и молодых кавалерийских офицерах армии Конфедерации, готовящихся отправиться сражаться с «синебрюхими»[18], чтобы защитить устоявшийся образ жизни. Но у дверей маленькую процессию не встретили негры в ливреях, почтительно распахнувшие двери. Вблизи стало отчетливо видно, в каком плачевном, запущенном состоянии находится старинный особняк. Краска облупилась; некоторые окна были заколочены; декоративный кустарник, неухоженный и заброшенный, давно зарос сорняками. Если сто лет назад особняк господствовал над всей плантацией, то сейчас от этого остались лишь призрачные воспоминания.

Конвой поднялся по трем ступенькам и прошел в залу, заставленную зачехленной мебелью. В открытые двери Эрл успел мельком разглядеть другие комнаты и коридоры, также с зачехленной мебелью, покрытой толстым слоем пыли. Но Великан повернул направо, в единственное обжитое помещение. Здесь располагался кабинет начальника тюрьмы, и сам хозяин сидел за письменным столом.

Подняв взгляд, он чуть ли не ласково посмотрел на Эрла. Это был мужчина лет шестидесяти, с пухлым детским лицом, лысый, лишь с редкими седыми волосами на висках, в очках с толстыми стеклами, искажающими глаза. На нем были поношенный льняной пиджак, белая рубашка, давно ставшая серой, и черный галстук-шнурок. В целом начальник походил на героя Конфедерации, переживавшего не лучшие времена.

— Вот он, начальник, — сказал Великан.

Эрл остановился перед сидящим за столом мужчиной. Тот оглядел его с ног до головы.

— Так, так, так, — произнес начальник, — а вы крепкий орешек, не так ли?

У Эрла не было слов, чтобы ему ответить. Он промолчал.

Его ткнули в спину.

— Осужденный, когда к тебе обращается начальник тюрьмы, ты должен отвечать ему без промедления.

— Я не осужденный, — возразил Эрл. — Тут произошло какое-то огромное недоразумение.

Что-то с силой ударило его под ребра.

— И ты должен обращаться к нему «сэр», осужденный.

— Сэр.

— Так, так, так, — снова произнес начальник. — Ну хорошо, осужденный, вам удалось поднять в нашем маленьком огороде большую бучу. Да, сэр, у вас прямо-таки талант сеять смуту.

— Сэр, меня зовут Джек Богаш, и я из Литтл-Рока, штат Арканзас. Я приехал в ваш штат, чтобы взять лицензию на охоту в глухих местах и открыть небольшое дело. Не знаю, что вам порассказали эти люди, но из леса выскочили два человека, очень торопившихся, и они предложили мне деньги за то, чтобы я им помог, и один из них говорил очень убедительно, а деньги мне нужны, поэтому я согласился и впутался в это дело. Я понятия не имел, что те двое нарушили закон. Так что на самом деле это все огромное недоразумение.

— Понятно, понятно, — сказал начальник. — А что в это время произошло в нашем округе: задержанного насильно освободили из-под стражи, погоня гналась за ним через весь лес, кто-то расправился с собаками — по крайней мере, мне об этом доложили, но вы утверждаете, что в действительности всего этого не было, так?

— Сэр, это все сделал...

— Другой человек. Да. Понимаете, осужденный, я просто не знаю, что делать. Вы говорите одно, в донесениях сообщается другое. Так как же прикажете мне поступать?

— Сэр, я ничего не знаю ни о каких донесениях. Я говорю только то, что произошло на самом деле.

— Ну хорошо, осужденный, — задумчиво произнес начальник, — если в ваших словах содержится чистая правда, не могли бы вы объяснить мне одну маленькую неувязку, черт возьми?

— Попробую, сэр. После тех побоев, которые выпали на мою долю, моя голова совсем не работает.

— Мне кажется, что, если бы вы действительно были тем, за кого вы себя выдаете, а не тем, кем считаем вас мы, вы бы сейчас должны были вопить во всю глотку, требуя адвоката. Именно так поступают все невиновные, кого незаслуженно обвинили в каких-либо преступлениях, ибо они понимают, что адвокат должен будет стать их поверенным перед лицом правосудия. Они требуют предоставить им возможность позвонить по телефону, требуют дать им связаться с женами и повидаться с детьми; они хотят возвратиться назад в мир, из которого, по их словам, их незаконно вышвырнули. Этот мир имеет для них огромное значение. Они никак не могут приспособиться к новым обстоятельствам, в которые попали. Вот что подсказывает мой опыт.

— Сэр, я просто пытался добиться расположения полицейских, а затем охранников. Сэр, я больше ничего...

— А теперь если взять закоренелого преступника или, скажем, человека подготовленного, то он, напротив, не будет терять времени на бесполезные причитания. Он сразу же поймет, что попал в новый мир с новыми правилами, с новой системой, с новыми хозяевами и повелителями, новыми порядками, новыми возможностями. И он с быстротой освежеванной кошки постарается разобраться, с чем ему придется иметь дело. Он привык быстро принимать решения, быстро приспосабливаться к новым условиям. Черт побери, возможно даже, именно поэтому он занялся своим ремеслом — потому что умеет действовать чертовски расторопно. И этот человек, принявший на себя чужое обличье, — на мой взгляд, на самом деле нет никакой разницы, по какую сторону закона он стоит, ибо я считаю, что в характере преступников и детективов много общего, — он в первую очередь является реалистом. И все мне говорят, осужденный, что вы тоже реалист. Вы разыгрываете из себя человека слабого, запуганного, глупого, за всей этой внешней видимостью вы хладнокровно рассчитываете каждый свой следующий шаг, пытаетесь предугадать, что будет дальше, оцениваете шансы остаться в живых. Вы не сделали ничего, совершенно ничего, что должен был бы сделать на вашем месте человек, за которого вы себя выдаете.

— Сэр, я не понимаю, о чем вы говорите. Я Джек...

— Ну вот, опять вы за свое. Великан, ты видишь? Он снова строит из себя дурачка. Но если ты следил за его глазами, как это делал я, — а я знаю, что ты тоже следил, — что ты видел?

— Господин начальник тюрьмы, то же самое, что и вы, — сказал Великан. — Зрачки у него суженные и потемневшие, голова совершенно неподвижна и чуть наклонена вперед, как будто он не хочет пропустить ни одного слова. Его глаза не двигаются, настолько он сосредоточен. Но если бы вы видели, как он себя вел, пока мы вели его сюда! Он постоянно озирался по сторонам, стараясь все запомнить.

— Великан, сколько негритянок стоят в очереди перед конторой?

— Начальник, я не знаю.

— А вот он, готов поспорить, знает. Осужденный, сколько их?

— Не знаю, сэр.

— Пятеро или шестеро?

На самом деле негритянок было семеро.

— Не знаю, сэр.

— Я снова следил за его глазами, Великан. Он не отреагировал непроизвольно ни на пятерых, ни на шестерых, потому что он знает, что их было семеро.

— Сэр, все это выше моего понимания.

— Что ж, парень, ты загадал мне загадку. Так что пусть сейчас твоя больная голова постарается придумать, что мне с тобой делать. Хорошо? Ты меня слушаешь?

— Да, сэр.

— Отлично. То, что я вижу перед собой, не может быть Джеком Богашем из Литтл-Рока. В Литтл-Роке нет никакого Джека Богаша. Документы липовые, но изготовлены очень качественно. В совершенстве владеет различными навыками. Служил в морской пехоте. Умный, выносливый, сильный. Нет, ты некий мистер Икс. Тайный агент. Возможно, мистер Икс работает на кого-то из Арканзаса, а может быть, и из Вашингтона. Он белый, он очень умен, он знает свое дело. Такого можно по праву назвать профессионалом. Да, сэр. Итак, мы ничего не можем поделать с ним до тех пор, пока не выясним, кто он такой, зачем он здесь, что ему нужно. До тех пор, пока мы этого не узнаем, мы не будем знать ничего, но если мы это узнаем, у нас уже появится возможность выбора. Ну а пока нам придется считать, что к нам в руки попал еще один осужденный. А жизнь заключенного, сэр, это не увеселительная прогулка, ибо мы считаем, что осужденные должны страдать за свои преступления перед обществом.

— Меня зовут Джек Богаш...

— Хватит, черт побери! Мне казалось, я уже все тебе объяснил. Никакого Джека Богаша нет. Джек Богаш тебе не поможет. Джека Богаша здесь нет. Джека Богаша не существует в природе. Джек Богаш — это вымысел или облик, принятый профессионалом, тщательно продуманный, безукоризненно воплощенный. Я больше не хочу слышать про него, осужденный. Ты меня прекрасно понимаешь. Ты попытался нас обмануть, и тебе известно, как мы поступаем с обманщиками.

— Сэр, я Джек Бо...

— Отлично, тайный агент Икс. Ты сам сделал выбор. Сержант Великан, отведи тайного агента Икса в «гроб».

Глава 15

Отправив в Чикаго своему клиенту Дейвису Тругуду письмо с подробным отчетом о проделанной работе, Сэм стал с нетерпением ждать ответа. Он надеялся, что Тругуд свяжется с ним немедленно после получения письма, посредством телеграфа или междугородного телефона. Прошло три дня, но ответа не было. Четвертый день также не принес ничего.

Томясь ожиданием, Сэм не находил себе места от беспокойства. Для окружающих он превратился в настоящего мучителя. Но строже всего Сэм относился к себе самому. Он презирал себя за то облегчение, которое испытывал, вырвавшись из округа Фивы, в то время как Эрл застрял там. Сэму было стыдно за безотчетную радость по поводу того, что он остался жив, вернулся к таким повседневным мелочам, как овсянка на завтрак, приготовленная женой, и угрюмость детей.

Самым страшным наказанием для него стала встреча с Джун и маленьким Бобом Ли. Сэм попытался убедить их, что с Эрлом все в порядке, что тот по его поручению занимается одним конфиденциальным делом и ему ничего не угрожает. В самое ближайшее время надо ждать от него известий, а может быть, он объявится сам.

Джун с годами стала какой-то безучастной. Она успела хорошо узнать характер Эрла, и хотя она его не признавала и не понимала, но смирилась с тем, что всю жизнь ей придется в определенном смысле подстраиваться под потребности мужа.

— Мистер Сэм, это ведь какая-то война, правда? Эрл такой человек, что ему всегда нужна война. На своем веку он повидал достаточно войн и сейчас без них уже не чувствует себя по-настоящему живым. Жена и ребенок просто не могут предоставить ему все то, в чем он нуждается. Вы знаете, что Эрл хотел отправиться в Корею?

— Да, Джуни, знаю.

— Но ему отказали. Никому не нужно, чтобы человека с таким славным прошлым убили на какой-нибудь жуткой горе в крошечной, забытой богом стране, о которой никто не слышал.

— Наверное, вы правы.

— Поэтому Эрл отправился искать себе другую гору, чтобы погибнуть на ней, и, уверена, во имя менее великих целей. Точнее, вообще просто так, впустую. Мистер Сэм, другого такого человека не сыскать на всем белом свете. Ну почему Эрл такой?

— Джуни, уверяю вас, Эрлу ничего не угрожает. То, чем он занимается, никак нельзя назвать войной.

— О, мистер Сэм, вы, умеющий говорить так убедительно и красиво, совершенно не можете лгать. А возможно, вы сами признаёте справедливость всего того, что я сказала про Эрла, и поэтому не можете лгать с присущим вам изяществом. Но мы оба понимаем, что Эрл попал в жуткую передрягу и может даже погибнуть. Надеюсь, если он погибнет, мы узнаем об этом, чтобы можно было жить дальше. Я не перенесу, если Эрл просто исчезнет. Это будет слишком жестоко. Смерть сама по себе уже горе, а воспитывать мальчика без отца — настоящая трагедия. Но чтобы Эрл просто исчез бесследно — нет, этого я не перенесу.

— Он вернется. Обещаю.

— Вы не можете ничего обещать, мистер Сэм. Вы знаете Эрла не хуже меня и понимаете, что его поведение не поддается никаким прогнозам. Он сам принимает решения, основываясь на своих собственных представлениях, о которых я не имею понятия. И никто не имеет и не будет никогда иметь. Вот таков мой Эрл.

На этой неприятной ноте разговор завершился, и Сэм направился к своей машине. Боб Ли дожидался его, сидя на подножке.

— Где мой папа? — угрюмо спросил мальчишка.

— Сынок, он отправился далеко, чтобы выполнить одно важное дело. Твой отец вернется сразу же, как только сможет. Однако он человек очень обязательный и непременно доведет до конца то, что начал. Он привык выполнять свой долг. Вот почему Эрл Суэггер такой хороший полицейский.

— Что такое «долг»?

— Не могу объяснить в двух словах. Понимаешь, это когда человек делает то, что должен, чего бы это ему ни стоило. Если никакого труда это не составляет, тогда это не долг, а работа. Большинство людей лишь делает свою работу, и только очень немногие, такие, как твой отец, выполняют долг.

— Я хочу, чтобы папа поскорее вернулся.

— Сынок, клянусь, он обязательно вернется, как только сможет.

Мальчик уставился на Сэма немигающим взглядом, словно смотря сквозь него. На мгновение Сэму показалось, что перед ним стоит отец Боба Ли, и он решил, что в мальчишке уже есть все задатки того, чтобы стать таким же человеком, как Эрл, — наверное, то же самое можно было бы сказать про всех сыновей Эрла, если бы их у него было больше.

Когда Сэм подъехал к своей конторе на центральной площади, его ждал там сюрприз: он сразу же узнал в машине, которая стояла у крыльца, лимузин, принадлежащий мистеру Тругуду. Сам адвокат из Чикаго ждал внутри, в приемной кабинета Сэма.

— Добрый день, мистер Тругуд. Рад видеть вас, сэр.

— Мистер Винсент, я примчался к вам так быстро, как только смог. Вы сообщили мне очень неприятные известия.

— Сэр, я расстроен не меньше вашего.

— Послушайте, вы должны признать: я не уполномочивал вас привлекать к этому делу постороннего. Это было ваше собственное решение? Я приехал сюда не для того, чтобы уклоняться от последствий, однако нам первым делом необходимо выяснить этот момент.

— Мистер Тругуд, вы опасаетесь судебного преследования?

— Нет, нисколько. Меня гораздо больше волнуют проблемы моей совести. Я ни за что не стал бы из-за подобного пустяка подвергать риску жизнь другого человека.

— Тогда вы можете успокоиться. Эрл поступил так ради меня, а не ради вас. Вас он не знает. Но он человек в высшей степени преданный и испытывает в отношении меня чувства, которые можно назвать сыновними, хотя разница в возрасте между нами не такая уж значительная. Эрл самостоятельно принял решение пойти на риск ради меня.

— Я вовсе не собираюсь отстраниться от вашего друга; наоборот, я хочу помочь ему, исходя из собственных представлений о порядочности. Разве это не справедливо? Я стремлюсь лишь к справедливости. Увы, мне довелось насмотреться на несправедливость.

— Да, сэр, это было бы справедливо. Абсолютно справедливо.

— Хорошо, я так и думал. В таком случае я весь в вашем распоряжении. Я хочу помочь вашему другу, насколько это в моих силах. Что мы можем предпринять?

— Пока не знаю. Мне неизвестно, находится ли Эрл в тюрьме, арестовали ли его правоохранительные органы округа и вообще лишен ли он свободы, поскольку до сих пор от него не было никаких известий. Однако эти люди способны на все. Это страшное место. Я даже не мог предположить, что такое существует в нашей стране — сейчас, в этом столетии, после того как мы воевали за то, чтобы освободить людей во всем мире.

— А может быть, нужно связаться с полицией? Полиция штата Миссисипи обязана разбираться с тем, что происходит на территории ее ответственности.

— Сэр, я совсем не уверен, что именно так обстоят дела в этой южной глуши. Там все по-другому. Эти места полностью отрезаны от окружающего мира, там царят свои жестокие порядки, и, подозреваю, кого-то в Джэксоне это полностью устраивает. К тому же, как я уже говорил, Эрл заставил меня дать ему слово не начинать расследований и никуда не обращаться с жалобами. Он считал, что это не уменьшит, а увеличит нависшую над ним опасность.

— Вы разделяете это предположение?

— Не знаю. Как я уже говорил вам, Эрл прекрасно разбирается во всем, что связано с применением силы. Он лучше других знает, чего можно ждать от людей, с которыми он столкнулся. Эрл хотел, чтобы я вел себя именно так. Он опасался, что давление извне приведет не к его освобождению, а к смерти — естественно, исходя из того предположения, что он схвачен.

— Мне очень нелегко заставить себя ждать, сложа руки.

— И мне тоже.

— Нам нужно договориться о крайнем сроке. Скажем, месяц начиная с сегодняшнего дня. Если к этому времени от вашего друга не будет никаких вестей, то я потребую от вас предпринять все возможные шаги. Вы со мной согласны?

— Да, сэр, согласен.

— И еще я бы посоветовал вам вот что: если нам предстоит каким-либо образом влиять на ход событий в округе Фивы, мы должны узнать об округе Фивы все, что только в наших силах. Разве не разумно прямо сейчас начать исследования, чтобы установить, как округ Фивы стал тем, чем он стал, кто за это отвечает, какие местные обстоятельства этому способствовали? Вы не согласны, что такой подход был бы разумным?

— Сэр, я уже начал работать в этом направлении. Эрл мой друг, и я разрываюсь на части, не зная, чем ему помочь. Мне жутко стыдно, что я здесь, среди родных и друзей, окруженный комфортом и уютом, в то время как он вынужден терпеть крайние лишения. Я говорю это, даже несмотря на то, что знаю Эрла как человека выдающихся способностей: если кто-то и может пройти через эти испытания и остаться в живых, то именно он.

— Мистер Винсент, вот вам чек, выписанный на мой банк в Чикаго.

— Сэр, я не просил вас о деньгах. Эрл мой друг.

— В таком случае он и мой друг, и то, что он сделал ради вас, он сделал также и ради меня, ради моего клиента и ради Линкольна Тилсона. В каком-то смысле мы все перед ним в долгу, и я никогда не смогу простить себе то, что не предпринял попытки расплатиться с ним. Поэтому я хочу, чтобы этот чек стал чем-то вроде рабочего фонда. Именно на этот фонд должны списываться все расходы, необходимые для спасения и освобождения Эрла Суэггера. Кроме того, оставляю на ваше усмотрение выделение некоторой суммы для его жены и ребенка, ибо на их долю выпало тяжелое испытание неведением. Однако, мистер Винсент, расходуйте деньги разумно и держите меня в курсе. У вас есть номер моего телефона.

— Да, сэр.

— Мистер Винсент, напоследок мне хочется сказать, что я очень рад вашему благополучному избавлению. Также на меня произвела впечатление та преданность, которую испытываете в отношении друг друга вы, арканзасцы. Увы, у нас в Чикаго о подобных качествах говорить не приходится. Мне доводилось сталкиваться со случаями, когда даже близкие родственники не желали палец о палец ударить друг ради друга.

— Благодарю вас, сэр. Я прямо сейчас начну искать способ раскусить этот орешек. Надеюсь только, что мы своими действиями не развязали войну, сами того не ведая. Войнами управлять очень трудно, и гибнут многие невинные.

— С другой стороны, если война неизбежна, Эрл Суэггер, насколько я понял из ваших слов, именно тот человек, без которого тут не обойтись.

— Да. В этом его гений. И его трагедия.

Глава 16

Самой страшной мукой в «гробу» является не жара, хотя и она тоже занимает не последнее место. И не собственные испражнения, которые буквально пропитывают тебя насквозь, и не невыносимое зловоние разлагающейся органики, от которого никуда не скрыться. И не темнота, хотя она сама по себе является сущим адом. И не одиночество, по крайней мере для Эрла, человека, привыкшего к одиночеству и способного переносить его лучше многих других. И не крысы или кто там еще, снующие под ногами и исследующие гениталии. И не случайные укусы насекомых. Все эти лишения, хотя и тягостные, способен вынести физически сильный человек, уверенный в том, что делает.

В действительности самой страшной мукой является пространство. Точнее, его полное отсутствие. Ощущение того, что ты, стиснутый со всех сторон, совершенно беспомощен. Вот почему эту пытку называют «гробом», и вот почему она такая страшная.

Ящик имеет шесть футов в длину и около двенадцати дюймов в глубину. Он заключен в бетон на суровом и беспощадном дворике за «домом порки», рядом с деревьями, но так, чтобы полностью принимать на себя пекло солнечных лучей. Пол в нем бетонный, лишенный каких-либо удобств, — жесткий, шершавый бетон внизу и железная крышка над самой головой, притягивающая и усиливающая тепло, препятствующая циркуляции воздуха, так что дышать приходится с трудом, а это уже само по себе порой вызывает панику.

Распростертому на спине, лишенному возможности пошевелить затекшими членами, Эрлу казалось, что весь окружающий мир сжался до размеров этого тесного ящика из ржавого железа. Крышка находилась меньше чем в двух дюймах от его лица. Он не мог повернуться. Ощущение клаустрофобии нарастало в геометрической прогрессии; прошло совсем немного времени, и оно уже давило на Эрла непосильной тяжестью. Он не привык к неподвижности, и эта неподвижность, навязанная стенами, находящимися в дюйме от его носа, в дюйме от каждой руки, в дюйме от макушки и пальцев ног, это ощущение прочных пут, ловушки, в которой он оказался заперт, — вот что было самым мучительным.

Эрл держался изо всех сил, чтобы не кричать. Однако страх оставался его постоянным врагом. Если Эрл усилием воли не заставлял себя расслабиться, страх, высвобожденный болью, отчаянием, теснотой и полным мраком, выплескивался наружу. Ему нестерпимо хотелось сесть. Возможность усесться казалась райским наслаждением, ради которого стоило умереть. Поворот на бок представлялся совершенно недостижимой целью, ну а мечтать о том, чтобы потянуться и размять затекшие члены, было просто неприлично.

Время в «гробу» тянулось невыносимо медленно. Оно струи, лось вместе с бисеринками пота, которые срывались со лба и с раздражающей неторопливостью ползли по лицу. Это было единственным мерилом хода времени, если не считать нестерпимой, жестокой жары, по которой Эрл определял, что на улице день, и бесконечного зябкого холода, по которому он определял, что на улице ночь.

К нему никто не приходил. Никто его не кормил и не поил. Эрл мочился и испражнялся под себя, корчился от голода, судорожно пытался сглотнуть пересохшим горлом. Он остался один во всем мире, в буквальном смысле погребенный заживо. Естественно, вскоре его стали одолевать мысли о смерти, и Эрл начал молить свою старинную подругу прийти и забрать его.

Затем на какое-то время силы снова вернулись к нему, по крайней мере частично. Эрл попытался найти положение, чтобы хоть немного расслабиться, дать возможность воспоминаниям заслонить настоящее. Он прокрутил в памяти всю свою жизнь, отыскивая в ней оазисы передышек, когда ощущение благополучия было таким всепоглощающим, что оно смогло бы пересилить даже нестерпимую мерзость его нынешнего состояния.

У него не получилось. Совсем ничего не получилось.

За каждым восхитительным воспоминанием сразу же следовало мгновение боли, и эта боль рывком возвращала мысли Эрла к ржавой железной крышке в дюйме от носа.

Эрл попытался обрадоваться тому, что остался жив во время боев на островах Гилберта, но его тотчас охватила грусть при мысли о тех, кто остался там навеки.

Он вспомнил день, когда родился его сын, но в тот день он был настолько уставшим, что не смог в полной мере осознать всю значительность этого события, и во взгляде Джун мелькнула тень разочарования.

Эрл воскресил в памяти матч по боксу, в котором он одержал победу в другом мире, еще до того, как началась Вторая мировая война, когда все было по-другому и радость была всеобъемлющей: впервые в жизни он одержал победу, черт побери, и его переполняла гордость. Но затем Эрл представил своего отца, который сказал бы на это: «Тебе просто повезло, мой мальчик»; и хотя отец находился на противоположном конце земного шара, отделенный от него необъятным Тихим океаном, эта горькая правда высосала из радости победы все наслаждение, и он открыл глаза, а в непроницаемой темноте меньше чем в дюйме от них была все та же железная крышка, воздух был все так же наполнен удушливой вонью его собственных испражнений, какое-то живое существо с любопытством обнюхивало и ощупывало его; и Эрла снова охватил ужас при мысли, что это будет продолжаться вечно, что вся его жизнь в конечном счете сведется вот к этому — к «гробу».

«Ты сможешь выдержать», — твердил себе Эрл, пытаясь унять панику, которая захлестывала его сознание, заставляя страстно желать избавления, свободы, еще одного шанса, хотя он и сомневался, что ему удастся выдержать все это.

Эрл привык к свободе движений, позволявшей проявить физическую силу. С осязаемыми врагами можно было справиться, и он привык иметь с ними дело, бороться и побеждать. Лучше большинства людей Эрл знал, как драться, как побеждать в драке, где искать у своего противника слабые места, как максимально эффективно их использовать, когда позволять себе проявлять милосердие и когда расправляться с врагом, забывая всяческую жалость.

Но здесь его единственным врагом была неподвижность, а также сокрушительная неумолимость железа и бетона. Эрл пытался думать о Великане, о шерифе, о начальнике тюрьмы или о Перце, псаре, который так жестоко избивал его ногами.

Однако ему не удавалось надолго задержать в мыслях эти образы. Они ускользали, и у Эрла уже не оставалось энергии ненавидеть этих людей, настолько он обессилел.

Его обуял ужас. Многие, очень многие считали его храбрым, однако сам Эрл понимал, что храбрость на самом деле — не более чем обман. Сейчас он остался один, и ему было страшно, что он в конце концов сломается и опозорится. Эрл не испытывал особого страха даже тогда, когда у него на шее затянулась петля, ибо ярость сделала его невосприимчивым. Он думал лишь о том, как прикончить болванов, которые собрались его линчевать.

Но теперь от его физической силы не было никакого прока; в отсутствие врага, на котором можно было бы сосредоточиться, ярость покинула Эрла, и он чувствовал себя побежденным. У него не осталось воли бороться дальше.

Эрл ненавидел себя за это, и, вероятно, начальник тюрьмы, человек прозорливый и искушенный, заранее предвидел, какие страдания принесет узнику одиночество в этом склепе. Больше того, он понимал истинный смысл истязания «гробом»: оно предназначалось для сильных, могучих людей, для закоренелых преступников-негров, переполненных ненавистью к своим тюремщикам и не чувствующих страха. Это изощренное орудие пытки было специально создано для того, чтобы сокрушать самых стойких — не только в прямом смысле слова, но и более широком, философском, ломая их разум, волю. Оно было выражением высшей власти того, кого негры называли «господином», имея в виду белого хозяина, настолько могущественного, что его правление не допускало ни малейшей провинности, даже в форме мелкой кражи. Эрл сознавал все это, но от этого не становилось легче.

Ему хотелось распрямиться. Он старался не думать об этом, не думать о воде, не думать о том, какое это наслаждение — размять затекшие суставы, старался не думать даже о таких простых, доступных даже бродячей собаке радостях, как покататься по земле и почесать свой зад. Все эти вещи, которых Эрл оказался теперь лишен, получили для него большую ценность, чем золото и бриллианты и даже, возможно, чем любовь.

Боль была повсюду, в местах, о существовании которых он раньше даже не догадывался. Нестерпимо ныла поясница, поскольку в тесноте гроба она находилась под неправильным углом, упираясь в бетон, и мышцы, непривычные к подобной статической нагрузке, вскоре взбунтовались. Локти и колени были стерты до крови. Ягодицы зудели, сжигаемые разлагающимися испражнениями, и это, казалось бы, несущественное неудобство проникало в самую глубину сознания и становилось, возможно, самой страшной мукой, ибо заставляло Эрла стыдиться того, что он жив, заставляло его ненавидеть себя за собственную грязь.

Эрл всеми силами старался не предаваться жалости к самому себе, но скрывать свою слабость ему было не от кого. Он пытался не давать волю злости и в первую очередь не сердиться на Сэма, ибо именно глупость адвоката, каким бы добросердечным он ни был, заставила его потребовать от Эрла клятвы никого не убивать и тем самым обрекла его на эти страдания, и все лишь ради того, чтобы сам Сэм сохранил незапятнанными свои моральные принципы. Сэм имел полное право на моральные принципы; а Эрл теперь умирает в полном одиночестве, без какой-либо возможности двигаться, в удушливой жаре, пожираемый муравьями и пауками, безумно, дико тоскуя о возможности просто повернуть голову или вытянуть ногу.

Эта тяжесть давила, подминала его все сильнее, сильнее и сильнее. Эрл почувствовал непреодолимое желание закричать.

Рассказать своим мучителям все.

Рассказать им, что на самом деле он никто, простой полицейский из Арканзаса, приехавший сюда только для того, чтобы спасти своего друга, человека, перед которым он в неоплатном долгу, крестного отца своего сына. Что он никому не собирался делать ничего плохого. Пусть его освободят, и на этом все кончится.

Да, но после этого его немедленно убьют и закопают в землю, и вот на этом действительно все кончится. Больше о нем никто и никогда не услышит. Он превратится в ничто — и именно эта мысль поддерживала Эрла. Он отказывался превратиться в ничто. Только из-за одного этого он будет драться до конца.

"Я не превращусь в ничто.

Я буду драться с вами даже из гроба".

Он закрывал глаза, но не мог заснуть. Его тело болело ныло и зудело, он задыхался от зловония собственных нечистот, он служил обедом одним созданиям и ужином другим; он не мог пошевелить рукой, головой или ногой и не имел понятия, как ему удастся пережить все это.

Глава 17

Сэм постарался вспомнить все, что выяснил о Фивах перед поездкой; вспомнил про то, как быстро увял город, вспомнил о дороге, которую так и не восстановили, отрезав Фивы от непрошеных гостей и перекрыв кислород экономике округа. В публичной библиотеке в Форт-Смите Сэм взял «Путеводитель по „штату магнолий“» и с его помощью освежил свою память относительно Фиванской колонии для цветных и округа Фивы вообще. Достопримечательности округа были описаны в экскурсии номер пятнадцать, в которой туристам — неизвестно, многие ли воспользовались этим приглашением, — предлагалось посетить юго-восточную часть штата, от Уэйнсборо до Мосс-Пойнта. Это была самая короткая экскурсия из всех перечисленных в проклятом путеводителе: «Маршрут пролегает через отдаленные лесные районы, о которых практически ничего не написано. Экономические и социальные перемены проходили там значительно медленнее, чем в остальных частях штата». Взяв справочник по штату Миссисипи, Сэм нашел в оглавлении раздел «Исправительные учреждения». Подразделу «Парчменская исправительная колония» — речь шла о крупном комплексе в дельте Миссисипи — было отведено несколько страниц, но Фиванской колонии был посвящен только один абзац, в котором сообщалось, что колония основана в 1927 году на месте старой плантации Бонверита как филиал Парчменской колонии, в качестве места ссылки самых закоренелых и неисправимых преступников-негров. В справочнике не было ни слова о том, какие удобства имеются в распоряжении заключенных, и том, разрешаются ли свидания с родственниками.

Эта информация, по крайней мере, дала Сэму две отправные точки: плантация Бонверита и 1927 год. Для продолжения работы он решил отправиться в Джэксон, административный центр Миссисипи, хотя у него и не было ни малейшего желания снова сталкиваться с негостеприимным климатом штата. Еще раз справившись в полицейском управлении Блу-Ай (где Сэм по-прежнему пользовался огромным уважением и считался самым вероятным кандидатом на должность прокурора на предстоящих выборах), Сэм убедился, что его фамилия не значится в списках разыскиваемых преступников, и тронулся в путь при молчаливом неодобрении жены, безразличии детей и с благословения Конни Лонгакр.

Путешествие, которое он проделал поездом и автобусом, прошло без приключений, но на этот раз оно было скрашено тем, чего Сэм оказался лишен в первой части своей предыдущей поездки, — знаменитым миссисипским гостеприимством. Куда бы он ни приезжал, все горели желанием ему помочь, кому-то позвонить, договориться, сделать что-нибудь полезное. В первую очередь Сэм решил навестить некую миссис Джеймс Бофойе («на французский манер, с ударением на последнем слоге, сынок») Риджуэй Третью, которая, как выяснилось, была самой молодой вдовой офицера армии Конфедерации, проживающей в штате. Ее покойный супруг, за которого она вышла замуж, когда ему было шестьдесят, а ей двадцать, смело пошел на позиции янки под командованием Пикетта и получил пулю в легкое. Одному богу известно, как ему удалось остаться в живых, но эту пулю он носил в себе до конца своих дней. Миссис Риджуэй Третья, грозная, как те немецкие танки, которые Сэм в тот снежный день разнес в клочья в Бельгии, являлась строгой хранительницей воспоминаний о прошлом, о чем предупредил Сэма его коллега-прокурор из Джэксона. То есть она знала всю историю высших слоев старого штата Миссисипи, и именно она должна была просветить Сэма о прошлом плантации Бонверита.

Несмотря на свои семьдесят с лишним лет, старушка сохранила облик южной красавицы, подчеркнутый ярким макияжем, изящной затейливой прической и необычайно красивым маникюром. В ней чувствовалась порода. У нее были высокие скулы и тонкие черты лица. Она до сих пор носила все черное, как будто была в трауре, хотя после того, как Джеймс Бофойе скончался в далеком 1923 году, она еще дважды выходила замуж, каждый раз приобретая значительное поместье. Таким образом, миссис Риджуэй похоронила трех мужей, родила одиннадцать детей, похоронила кое-кого из них, пережила испано-американскую войну, Первую и Вторую мировые войны и теперь следила за войной в Корее. Старушка угостила Сэма лимонадом. Они сидели под навесом на крыльце ее особняка в северной части Джэксона, в самом центре квартала, застроенного еще до Гражданской войны, где старинные особняки с портиками напоминали о днях прошлых, но не минувших, а мимо по улице проезжали автомобили, легкие экипажи и повозки, в которых возили мусор седые негры.

У миссис Риджуэй был только один недостаток: ее нельзя было торопить.

Она говорила не спеша, наслаждаясь звуками собственного голоса.

— Да, это было влиятельное семейство, — начала она, устремив взор в прошлое, словно оно по-прежнему было в пределах досягаемости ее красивых морщинистых рук, тонких и изящных. — Они торговали лесом. Глава семейства, Жорж Бонверит, приехал сюда из Луизианы, кажется, в сороковых годах прошлого столетия. В нем текла французская кровь, и он построил настоящую империю. Да, мистер Винсент, если другие видели золото под деревьями, где его никогда не было, Жорж Бонверит увидел золото в самих деревьях, где оно и пряталось. Но для того, чтобы превратить лес в золото, нужна была лесопилка, и Жорж создал ее из ничего на Яксахатчи, создал рабским трудом негров и жесткой дисциплиной. Построив лесопилку, он начал заготавливать лес и сплавлять его вниз по реке. Меня никогда не интересовало, откуда у Жоржа Бонверита взялся стартовый капитал, и вам я также советую проявить мудрость и не копаться в прошлом. Если он действительно был родом из Луизианы, наверняка тут не обошлось без карт, дуэлей и женщин, ибо Бонвериты, как выяснилось, всегда имели вкус к женщинам, своим собственным и всем остальным, лишь бы у тех были изящные ножки, колени с ямочками и попка, как два спелых яблока.

Сэм закатил глаза.

Старуха рассмеялась.

— Какая радость в наши дни и в моем возрасте встретить мужчину, которого я все еще могу шокировать! — воскликнула она. — Нынешняя молодежь прошла через войну и все повидала, так что у нее не было времени на моральное воспитание. Вы же, сэр, человек старой закалки, и я это одобряю. Однако я пережила всех, и, надеюсь, вы простите мне, если я время от времени буду резать правду-матку в глаза.

— Мэм, я уж как-нибудь постараюсь не свалиться в обморок.

«Поторопись же, старая Цирцея!»

— О, сэр, вижу, вы тоже дамский угодник! Ну да ладно, вернемся к Жоржу Бонвериту...

Так и тащился неторопливо, словно улитка, ее рассказ, от поколения к поколению, от одного скандала и дуэли к другому скандалу и дуэли. Жорж Бонверит и его наследники вырубали лес все более расширяющимися кругами, удовлетворяя аппетиты штата и судостроительной верфи в Паскагуле. Они возвели в верховьях реки величественный особняк, названный Фивами в честь знаменитого города Древней Греции, потому что старик Жорж, патриарх семейства, где-то в своем туманном прошлом успел получить классическое образование.

Бонвериты процветали; огромное поместье Фивы процветало; вокруг вырос поселок, в котором жили те, кто его обслуживал; торговля лесом тоже процветала. Корабли, построенные на верфях Паскагулы из древесины, заготовленной в Фивах, плавали по всем морям и океанам. Но в двадцатые годы двадцатого столетия, вероятно, в расплату за всех обесчещенных девственниц и всех разгневанных мужей, убитых на дуэлях пулей 41-го калибра, наступили тяжелые времена, когда закончился экономический бум Первой мировой войны и в лесной промышленности наступил затяжной спад. Хотя Америка была на подъеме, крах лесной промышленности больно ударил по округу Фивы.

— И поэтому старик Джо, — продолжала миссис Риджуэй, — который в то время был главой семейства, начал подумывать о том, чтобы продать поместье. Поселок умирал, никакой работы не было, ничего не росло. Старик Джо был разорен. Наверное, ему пришлось нелегко, потому что мы в Миссисипи крепко держимся за нашу землю, как, наверное, и вы у себя на Севере, в Арканзасе.

— Вы совершенно правы, мэм.

«Ну давай же, старая сирена!»

— В наших краях человек готов пойти почти на все, лишь бы не расставаться со своей землей. Без земли он ничто, у него ничего нет, его семейство ничего не значит. Поэтому старик Джо кое-что придумал. Не знаю, сам ли он до этого дошел, или это предложил мальчишка.

— Какой мальчишка?

— Последний из Бонверитов. Кажется, Клеон. Клеон Бонверит. Интересно, что с ним сталось? В общем, то ли ему, то ли его папаше пришла в голову мысль, как спасти поместье и поселок. Они прослышали о том, что из Парчменской колонии то и дело сбегают ниггеры, не часто, но все же достаточно, чтобы властям это не нравилось. Никто никого не убил, но все равно нельзя допустить, чтобы беглые преступники-негры разгуливали на свободе, ведь так? Этого просто нельзя было допустить, вы согласны, мистер Винсент?

Старуха томно опустила ресницы.

— Ни в коем случае, мэм. Я прекрасно понимаю беспокойство ваших властей.

— И вот Джо вместе со своим мальчишкой прикинул, что в Фивах осталось кое-что еще, что можно продать, — изоляция от внешнего мира. Джо отправился в правительство штата, заплатил кому надо, поставил дело на колеса, сделал, что нужно, и выдвинул предложение основать колонию для самых плохих негров, которой, естественно, за щедрое вознаграждение будут заправлять сами Бонвериты. Вот так штат и «купил» эти земли, хотя на самом деле поместье не сменило хозяина. Эта сделка означала лишь то, что Бонвериты стали ежемесячно получать неплохую арендную плату. С минимальными затратами были построены бараки, а старику Джо больше не нужно было платить своим работникам: он получил их задарма от штата. Налоги растаяли, словно дурной сон. Теперь Джо и остальные Бонвериты продавали возмездие против самых неукротимых чернокожих, а в нашем штате такая продукция всегда пользовалась повышенным спросом. Система получилась выдающаяся, ибо она давала белым новую и более страшную дубинку, чтобы дубасить бедных ниггеров. Бонвериты сохранили за собой землю и собственность да еще получили новый источник доходов, и поселок снова стал процветать.

— Это случилось в тысяча девятьсот двадцать седьмом году?

— Вам виднее, мистер Винсент.

— А что было потом?

— Ой-ой-ой, какой же вы любопытный! — ответила бывшая красавица. — Мистер Винсент, будьте любезны, налейте мне лимонаду.

— С удовольствием, мадам.

«Черт побери, она со мной заигрывает!»

Сэм выполнил ее просьбу, заодно наполнив и свой стакан, скорее из желания ублажить старуху, а не потому, что хотел пить, ибо лимонад представлял из себя приторно-сладкую бурду, чуть ли не сироп с не растворившимся до конца сахаром, в котором плавали дольки лимона и растопленные кубики льда.

Старая дама жадно глотнула напиток, стремясь очередной дозой сахара влить силы в свои высохшие старческие кости. Подкрепившись, она продолжала:

— Джо умер. Не знаю, ни почему, ни как, ни от чьей руки. Поговаривали, что он умер насильственной смертью, причем настолько жуткой, что подробности не сообщались в газетах. Якобы во всем этом были замешаны какие-то ниггеры, однако никого конкретного не обвиняли, а в нашем штате обвинение равносильно признанию вины, за которым следует последний путь к ближайшему дереву, после чего твои мертвые высушенные пальцы будут продавать в качестве сувениров. Да, сэр, такие страшные вещи происходили у нас еще в тридцатые годы.

— Да, мэм. Ну а мальчишка Клеон? Вы считаете, это он убил своего отца?

— Я никогда не сказала бы подобную вульгарность.

— Но Клеон исчез?

— Да, исчез. В наследство он ничего не получил, однако мне неизвестно, кто стоял за этим решением. Ходили слухи...

— Какие слухи?

— О том, что был второй.

— Второй? Кто второй, мэм?

— Знаете, сэр, есть вещи, говорить о которых не принято. По крайней мере, пристойным белым людям. Но поскольку вы само очарование, я, возможно, все-таки открою вам то, чего ни в коем случае не должна была открывать. Видите ли, судя по всему, в голове белого мужчины есть нечто оставшееся с глубокой древности, то ли любопытство, то ли страх, то ли бравада — кто знает? — что заставляет его бегать за цветными девчонками. Вам знаком этот необъяснимый феномен?

— Да, мэм, — подтвердил Сэм, — хотя сам я никогда...

— Разумеется, мистер Винсент, это очевидно даже для старой дуры вроде меня. Но в отличие от вас, не все обладают силой воли и рассудительностью, особенно если речь идет о таком похотливом жеребце, как отпрыск Бонверитов. Возможно, именно этим и объясняется, откуда взялся второй, если второй действительно был. По какой-то причине, — тут слегка попахивало скандалом, хотя, как вы понимаете, все это замяли, — мальчишка Клеон исчез. Или уехал из наших краев. А плантация с величественным особняком Фивы была навсегда потеряна для Бонверитов. Колония перешла в собственность штата, ее расширили, доверили людям, которых заботило только то, чтобы хорошенько дубасить ниггеров и регулярно обналичивать чеки с жалованьем. Подумать только, насколько мне известно, фамилия нового начальника тюрьмы — Джонс. Вы можете в это поверить? И до сих пор поместьем управляют люди, которые ни в чем не заинтересованы. Если так можно выразиться, они не помнят своего родства.

— А род Бонверитов угас?

— Похоже на то.

— Понимаю.

— Ой ли, мистер Винсент? Ну, это же наша обычная южная история, одна из тех, которые так любил мистер Фолкнер из Оксфорда[19]: сменяют друг друга поколения сильных мужчин, имеющих единственную слабость — затащить к себе в постель «шоколадку», и неизбежным следствием этой слабости становится то, что ниггерам приходят в голову нелепые мысли, они раздуваются от сознания собственной значимости и начинают выступать против устоявшегося порядка вещей. И вы должны понимать, как трудно теперь защищать этот порядок, ибо, когда происходит смешение кровей, рушатся моральные принципы, что приводит к дальнейшей моральной деградации, сэр. Бонвериты были великим семейством; они правили обширной империей из своего величественного особняка и обедали на фарфоровой посуде, привезенной из Лондона. Сильные и волевые, они добивались своего — и все потеряли с громким скандалом: глава семьи погиб, его сын с позором бежал, навязчивые намеки на призрачного брата тоже испарились. Хаос, разорение, боль. Пришли новые наследники с прозаическими фамилиями, Джонсы, которые ничего не знали и не хотели знать о том, что было раньше. Вот трагическая история того, что произошло в Фивах, и вот почему и по сей день ни один порядочный человек туда не поедет, ибо это проклятое место. Не желаете еще лимонада, сэр?

— Благодарю вас, мадам, нет.

— Я получила такое наслаждение от встречи с вами. Понимаете, сейчас гости навещают меня гораздо реже, чем тогда, когда я была молодой и красивой. Было очень приятно принять у себя настоящего джентльмена.

— Я был рад знакомству с вами.

Старая сплетница!

* * *

Сэм возвратился от миссис Риджуэй с сокровищем. И сокровищем этим была фамилия Джонс. Интересно, сколько в Миссисипи Джонсов? Как выяснилось, сотни. Сэм принялся за работу с присущей ему основательностью, хотя и был уверен, что его сочтут сумасшедшим, если кто-нибудь узнает, что он задумал.

Первым делом Сэм связался с почтовыми отделениями и телефонными коммутаторами всех городов, перечисленных в географическом справочнике, и попросил сообщить ему номера телефонов всех людей, имеющих фамилию Джонс. Таких в штате оказалось больше четырехсот пятидесяти, и Сэм принялся обзванивать всех и каждого. Очень быстро счет за телефонные переговоры вырос до астрономической суммы.

Каждый разговор Сэм начинал с одних и тех же слов:

— Алло, здравствуйте, я Сэм Винсент, эсквайр, адвокат из Арканзаса. В связи с одним юридическим делом я разыскиваю человека по фамилии Джонс, который в течение некоторого времени занимал должность начальника исправительной колонии в округе Фивы, штат Миссисипи. Будьте любезны, сэр (или мэм, в зависимости от того, кто снимал трубку), скажите, не являетесь ли вы случайно тем самым мистером Джонсом или, по крайней мере, его родственником? Ответы, которые получал Сэм, варьировались от идиотских до непечатных, но большинство были достаточно вежливыми, хотя и разочаровывающими.

— Нет, сэр, — отвечали чернокожие Джонсы, — мы ничего не знаем насчет этого Джонса. Мы никогда не имели дела с тюрьмами, сэр.

— Благодарю вас, сэр (или мэм), — говорил Сэм. — Приношу свои извинения за то, что вас побеспокоил.

После чего вычеркивал из списка еще одну фамилию.

Белые Джонсы, как правило, горели желанием помочь; вся беда состояла в том, что это желание было чрезмерным. Как оказалось, почти все из них ставили родственные отношения очень высоко, поэтому Сэму часами приходилось сидеть у телефона, выслушивая пространные повествования о родословных. Этим людям так льстил слушатель, проявивший интерес к их жизни, что они с готовностью выкладывали Сэму то, о чем ни в коем случае нельзя было говорить никому, и уж тем более совершенно незнакомому человеку по телефону.

— Знаете, сэр, среди нас никогда не было Джонса, который работал бы в тюрьме, но с сожалением должен сказать, что среди нас есть Джонс, который сидел в тюрьме. Он был адвокатом, сэр, как и вы, муж моей тетки, и по прихоти судьбы его фамилия тоже была Джонс, как и у нас. Уиллард Джонс. Так вот, выяснилось, что он присвоил себе часть доходов с поместья, которым должен был распоряжаться в качестве душеприказчика. После того как этот Уиллард Джонс отсидел в тюрьме, ему пришлось расстаться с адвокатской практикой. Сейчас он перебрался в Мемфис, если не ошибаюсь, и, насколько мне известно, ему удалось получить адвокатскую лицензию штата Теннесси, хотя, разумеется, в таком примитивном штате, как Теннеси, требования гораздо ниже, чем у нас...

И так далее, и так далее.

Сэм быстро устал от этого испытания Джонсами, однако у него и мысли не было сдаться. Он продолжал свое дело, хотя и чувствовал, что энергия и интерес его покидают, а голос становится пресным и лишенным обаяния. Разумеется, на нужного Джонса Сэм попал именно тогда, когда находился в наихудшей форме.

— И по какому поводу вы этим интересуетесь? — спросил Джонс на другом конце.

Сэм впервые уловил в голосе собеседника визгливые нотки, говорившие о том, что рыбка клюнула. Быстро сверившись со списком бесчисленных Джонсов, он обнаружил, что разговаривает с третьим по счету Джонсом из городка Маккомб.

— Сэр, — сказал Сэм, — я пытаюсь выяснить обстоятельства смерти одного негра, который скончался в Фиванской исправительной колонии некоторое время назад, и мне хотелось бы узнать, каковы там условия содержания заключенных.

— При моем отце условия были лучше некуда. Он был честный человек и выполнял эту нелегкую работу так, как выполнял все, что ему поручали: добросовестно и порядочно, как и подобает верному христианину.

Прозвучавшая в голосе собеседника неприязнь дала Сэму то, от чего можно было оттолкнуться.

— Именно это я и слышал. Мне говорили, что начальник тюрьмы Джонс был человеком честным и справедливым. Если мне удастся установить это, если я смогу сохранить о нем добрую память и показать присяжным, каким хорошим человеком он был, тогда, вероятно, я сумею доказать, что все происходящее с колонией после его ухода — так, дайте-ка вспомнить, когда это произошло...

— В сорок третьем. Правительство взяло тюрьму в свои руки в сорок третьем.

— Точно. Таким образом, ваш отец прослужил там...

— С тридцать шестого по сорок третий год. Он так сильно хотел стать начальником собственной тюрьмы. Понимаете, отец какое-то время прослужил в Парчмене, а затем перешел в Фивы после того, как старика Бонверита поджарили, словно сосиску. Тюрьма была в самом плачевном состоянии, но отец трудился не покладая рук. Он чуть хребет на работе не надорвал.

— Да, замечательный был человек.

— Когда начальником Фиванской исправительной колонии был Уилсон У. Джонс, оттуда не сбежал ни один заключенный. И ни один не умер. Я вовсе не хочу сказать, что это был курорт, сэр.

— Разумеется, — поддакнул Сэм. — В конце концов, в колонию попадали неисправимые.

— И я вовсе не хочу сказать, что охранники время от времени не учили уму-разуму кого-нибудь из негров, но у них была очень ответственная и тяжелая работа. По крайней мере, от их побоев никто не умирал, и мой папаша чертовски этим гордился. Если негров и били, то били честно и справедливо, глядя им в глаза, как мне самому приходилось не раз видеть. И хотите верьте, хотите нет, негры, они тоже любят, чтобы все было так. Они любят, когда имеются строгие правила, которые они должны выполнять. Нельзя давать неграм слишком большую свободу; от этого у них начинает кружиться голова, и тогда с ними не оберешься хлопот.

— А после того как тюрьму забрало правительство — вы сказали, в сорок третьем? — ваш отец...

— Он был очень расстроен тем, что правительство отобрало у него тюрьму...

— Правительство штата?

— Нет-нет, сэр, федеральное правительство. Армия. Она отобрала тюрьму в сорок третьем году. Зачем им понадобилась тюрьма, понятия не имею. Зато я знаю, что отцу так больше и не пришлось стать начальником тюрьмы и он очень переживал по этому поводу. Сами подумайте, он взялся за самую тяжелую работу в своем ведомстве и добился успеха. У него был безупречный послужной список, и после Фив он в нескольких местах работал помощником начальника тюрьмы, но главным его больше не назначали. Могу вам точно сказать, это разбило отцу сердце, отчего он и умер.

— О, я очень огорчен этим, — сказал Сэм, спеша закончить разговор и скорее двинуться в новом направлении.

— И я тоже очень огорчен.

— Значит, вашего отца больше нет в живых и я не могу получить у него показания.

— Верно, сэр, если только у вас нет телефонной связи с небесами.

— Что ж, в таком случае приношу свои извинения за то, что отнял у вас время. И позвольте поблагодарить вас за то, что сделал для нашей страны ваш отец. Вижу, он был выдающимся человеком.

— Благодарю вас, сэр. От штата Миссисипи отец не дождался ни одного теплого слова.

В сорок третьем году Фиванская колония перешла в ведение федерального правительства. Черт побери, что бы это могло означать?

Сэм был порядком озадачен. Насколько он помнил, нигде об этом не было сказано ни слова. Возможно, эта мелочь просто не заслуживала упоминания — временная мера, обусловленная войной, вроде склада боеприпасов, станции связи или вспомогательного полигона для подготовки каких-нибудь премудрых специалистов, например, стрелков бомбардировщиков, которым для отработки навыков требовалось много свободного пространства. А может быть, в Фивах обучали умению выживать в джунглях. Вполне разумное предположение. Например, туда могли привозить молодых летчиков морской авиации и преподавать им краткий курс выживания в джунглях, ибо непроходимый заболоченный лес в верховьях Яксахатчи ничуть не уступал тому, что могло ждать их на Тихом океане.

Задумавшись, кому можно было бы позвонить, Сэм в конце концов вспомнил про Мела Брашера, который в настоящее время был помощником конгрессмена Гарри Этериджа, ранее, до того как Гарри нашел применение своим талантам в Вашингтоне, Мел в течение нескольких лет был председателем окружного совета в Полке. Однажды в ночь после выборов Шерри, жену Мела, забрали в полицию за управление машиной в нетрезвом состоянии. Тогда Сэм позаботился о том, чтобы дело не было передано в суд и Шерри не лишили прав.

Так что Мел был перед ним в долгу; и вот сейчас Сэм решил получить причитающееся.

Ему удалось связаться с Мелом, не сразу, но все-таки достаточно быстро, и после обязательного обмена политическими сплетнями и вопросов о здоровье родных Сэм перешел к делу.

— Мел, я тут застрял с одним делом и хотел бы узнать...

— Сэм, только скажи слово. Ты же знаешь, что можешь рассчитывать на меня.

— Спасибо. Как тебе рассказывать, долго или вкратце?

— Сэм, поскольку я в Вашингтоне, лучше будь краток. Мне нужно будет сделать еще пятьдесят звонков, а потом проследить, чтобы босс Гарри сегодня вечером попал на съезд организации американских ветеранов зарубежных войн в Силвер-Спринг.

— Мел, я пытаюсь выяснить, какое федеральное ведомство обосновалось в тысяча девятьсот сорок третьем году в тюрьме штата Миссисипи. По какой-то причине военные туда пришли и забрали все в свои руки. Я хочу знать, зачем им это понадобилось и когда они передали тюрьму обратно и при каких обстоятельствах.

— Тюрьму штата?

— Точнее, исправительную колонию. Для цветных. Она находится в верховьях реки Яксахатчи, в округе Фивы. Белому человеку в этих местах лучше не появляться.

— Не сомневаюсь, — сказал Мел. — Хорошо, Сэм, я попрошу кого-нибудь из своих ребят связаться с тобой. Когда тебе нужно получить ответ?

«Вчера!» — мысленно воскликнул Сэм.

— Чем раньше, тем лучше.

— Тогда я сразу же засажу своего паренька за работу.

Паренек, назвавший писклявым голосом свое имя, которое сразу же вылетело у Сэма из памяти, работал неторопливо, но зато дотошно. Он перезвонил лишь через два дня — нет смысла говорить, что для Сэма эти два дня стали сущим мучением.

После предварительных любезностей паренек — Гарольд, вот как его имя! — перешел к делу.

— Да, сэр, я проверил в министерстве обороны, и вы были совершенно правы: в Фивах действительно находилась воинская часть.

Сэм весь превратился в слух.

— Точнее, это была военно-медицинская часть. Я отправился в архив, назвал фамилию конгрессмена и поговорил с одним сотрудником. Как выяснилось, речь шла о некой части номер двадцать восемь ноль девять, занимавшейся исследованием тропических заболеваний. Наверное, эти люди изучали тропические болезни и искали методы лечения, поэтому им надо было находиться где-нибудь в джунглях.

— Понятно, — сказал Сэм, записывая информацию. — Очень хорошо. Что-нибудь еще?

— Само дело мне не показали. Я лишь упросил того сотрудника его просмотреть.

— Ага, — сказал Сэм.

— Да. Но кое-что мне все же удалось узнать. Этой частью номер двадцать восемь ноль девять командовал некий майор Дэвид Стоун. То есть доктор медицины, майор медицинской службы Стоун.

Сэм записал фамилию и звание.

— Но если вы надеетесь что-нибудь узнать у этого Стоуна, мистер Винсент, можете об этом забыть. Я проверил по данным министерства обороны и выяснил, что наш майор Стоун скончался в тысяча девятьсот сорок пятом году. Так что этот тупик.

— Скончался от чего?

— Сэр, я не знаю. Об этом не сказано, и никто ничего не знает. Вам нужно каким-то способом добраться до самих архивов.

Глава 18

В абсолютном мраке появилась трещинка, расширившаяся до потока ослепительного света. Кто-то открыл крышку «гроба». Эрл, находившийся в полубессознательном состоянии, никак на это не отреагировал.

— Ого, ну от него и вонь! Ни один нормальный человек так не воняет, это точно.

— Обдай его.

Не успел Эрл опомниться, как его ударила струя воды под большим давлением, отбрасывая его в сторону. Он съежился под ее напором, ибо струя била, истязала его, швыряла на грубый бетон. Вода обливала его с ног до головы, затем сосредоточилась на ягодицах, где было больше всего грязи, и долго врывалась в самые нежные и мягкие места, причиняя непрерывную мучительную боль.

Вода была такая холодная, что вскоре все тело Эрла забилось в неудержимых судорогах. Какое-то мгновение он никак не мог взять в толк, что происходит. Наверное, то же самое испытывает лунатик, когда, очнувшись от сна, обнаруживает, что споткнулся на верхней ступени и начал долгое и жуткое кувыркание вниз по лестнице.

Наконец струя иссякла. Грубые руки схватили Эрла и, вытащив из бетонной ямы, швырнули на землю. Эрл расправил затекшие члены, которые провели без движения бог знает сколько времени, и мышцы, распрямляясь, послали мозгу новые сигналы боли. Однако он, оглушенный, нисколько этому не обрадовался.

— Ты не находишь, что выглядит он препогано?

— Точно. Ни один белый человек до такого не опустится. Наверное, он не белый.

— Он не белый. Он грязный ниггер, вот и все.

— Ребята, обдайте его снова водой. И хорошенько. В первую очередь отмойте задницу от дерьма, а то мухи сойдут с ума от радости. Великан хочет, чтобы перед доктором он предстал чистый и вымытый. Доктор вколет ему, что надо.

Струя воды снова сбила Эрла с ног, но на этот раз охранники распяли его на земле животом вниз, и тот, что со шлангом, действительно прошелся по самым грязным местам. Затем Эрла подняли на ноги. Не в силах стоять, он опустился на одно колено, но его снова рывком поставили на ноги.

— Парень, нести тебя точно никто не будет, можешь не сомневаться. Так что иди сам туда, куда мы скажем, или я прямо здесь пущу тебе пулю в затылок, и пусть твой труп дожирают свиньи.

Эрл не мог сосредоточить взгляд, не мог говорить. Пересохшие губы растрескались, мышцы дрожали. Он даже не подумал о том, что стоит совершенно обнаженный перед одетыми охранниками; он не испытал никакого стыда, потому что еще не чувствовал себя в достаточной степени человеком. Эрл лишь ощутил что-то странное — сознание того, что он жив. Однако в этом не было ни радости, ни душевного подъема, простая констатация факта. Охранники подтолкнули его в спину, и Эрл, шаркая ногами, побрел к «дому порки».

Там, в кабинете Великана, его укутали в одеяло.

Он стал ждать.

Наконец в кабинет вошли Великан и какие-то другие люди. Великан, наклонившись к Эрлу, взял его за подбородок, поднимая лицо. В глазах Эрла запрыгали зайчики; заморгав, он дернул головой, но Верзила крепко держал его своими лапищами.

Что-то холодное и круглое прикоснулось к его груди, и Эрл, с трудом порывшись в спутанных воспоминаниях, наконец отыскал этому название: стетоскоп. Понятие «стетоскоп» было связано с понятием «врач», а отсюда следовало понятие «медицинское обследование».

— Что ж, сердце у него на удивление хорошее. Зрачки расширенные, такими они останутся еще день-два. Ему нужно хорошее питание, отдых, постепенное занятие физическими упражнениями. Вижу, он весь искусан; надо ввести пенициллин на случай заражения. Немного времени, и он придет в себя. У него нет ничего такого, что нельзя было бы вылечить несколькими уколами.

— Но времени у нас нет, даже немного, — сказал Великан. — У нас есть только сейчас.

Однако врач, если это действительно был врач, продолжал разглядывать Эрла с неприкрытым любопытством. Эрл сделал над собой усилие, чтобы не смотреть ему в глаза, ибо за подобное дерзкое нарушение порядков его ударили бы дубинкой по затылку. Впрочем, глаза его все еще не обрели в полной мере способность видеть, и каждый раз, когда он моргал, комнату разрывала ослепительная молния. Наконец ему удалось разглядеть человека поразительно мирной внешности, опрятного, скромно одетого, аккуратно причесанного. В глазах врача горело пытливое любопытство. Он оглядел Эрла с ног до головы.

— А он силен, — заметил врач. — Вы ведь сильны, не так ли, друг мой?

Эрл угрюмо молчал.

— В нем до сих пор сохранился боевой задор. Среди негров таких сильных людей встретишь нечасто. Они быстро ломаются. А у этого экземпляра завидная сила воли.

— Сэр, мы можем перейти прямо к делу?

— Разумеется. Обеспечьте его неподвижность.

Сильные руки прижали Эрла к столу, на котором он сидел. Движения охранников были жесткими и грубыми.

Врач открыл чемоданчик. Эрл успел мельком увидеть внутри трубки, много трубок. Но затем врач достал одну трубку, сорвал бумажную обертку, и Эрл увидел большой шприц с иглой.

— Вы любите уколы, друг мой?

Эрл ничего не ответил. Врач набрал в шприц жидкость из маленькой ампулы и подошел к нему. Эрл ощутил прикосновение к своей руке, почувствовал жжение сильного дезинфицирующего средства, укол стальной иглы. Ему показалось, что в диаметре она не меньше дюйма. Игла проникла глубоко в вену, вливая находившуюся в шприце жидкость в кровеносную систему, и по всей руке Эрла быстро распространилось онемение.

Затем врач сделал второй укол в другую руку. После этого Эрла нагнули вперед, и врач сделал два укола в ягодицы.

— Некоторое время вам будет больно. Я ввел вам пенициллин, обычное стимулирующее, препарат для улучшения свертывания крови и витамины, чтобы вы быстрее пришли в себя.

— Сэр, вы закончили? — спросил Великан.

— Закончил. Жить он будет.

Врач посмотрел на Эрла.

— Друг мой, не знаю, во что вы ввязались, но мне бы не хотелось оказаться на вашем месте.

С этими словами он встал, закрыл чемоданчик и вышел.

Эрл остался наедине с Великаном. Его сознание наполняли странные звуки, и он с огромным трудом мог сосредоточиться на том, что его окружало. Уколы оказались болезненными; вокруг них уже начинали наливаться кровоподтеки.

Эрл ощутил на себе пристальный, пытливый взгляд Великана. Наконец Великан сказал:

— Знаешь, сколько времени ты провел там?

Эрл молча покачал головой.

— Семь дней, — продолжал Великан. — Семь дней, черт побери. Никому еще не удавалось продержаться больше четырех. Но для тебя в этом есть свой минус. Ты разыгрываешь из себя некоего Джека Богаша, безработного водителя грузовика, но я тебе скажу вот что: никто не поверит, что какой-то безработный водитель грузовика из Арканзаса смог выдержать то, через что прошел ты. Через все это смог бы пройти только тщательно подготовленный человек, полицейский, морской пехотинец, специальный агент, сотрудник какого-нибудь федерального ведомства. Ты рассчитываешь, что выдержка пойдет тебе на пользу, но на самом деле ты лишь обеспечил себе еще более жестокое обращение. Поэтому я снова тебя спрашиваю: кто ты? Отвечай.

— Джек... Богаш... — только и смог выдавить Эрл, когда к нему частично вернулась способность говорить.

— Ну да, а меня зовут Иисус Христос.

Великан сел за стол, достал сигару, раскурил ее, вобрал в легкие облако табачного дыма и медленно выпустил его через щелку между губами.

— Я так и сказал начальнику тюрьмы, — произнес он. — Понимаешь, я хорошо знаю ход мыслей таких, как ты. Ты возомнил себя героем. Тебя можно бить, топить, пугать смертью, но это лишь будет делать тебя еще сильнее. Ты знаешь, чем наполнено сердце героя?

— Нет, сэр, — ответил Эрл.

— Ты снова лжешь. Даже доведенный до края, ты все равно лжешь, разыгрывая из себя безмозглого тупицу, который ничего не знает. Ты надеешься, что мы тебя ни в коем случае не убьем, по крайней мере до тех пор, пока не выясним, кто ты такой, и это поддерживает твои силы.

Эрлу показалось, что эта фраза не требует ответа.

— Итак, я сам расскажу тебе, чем наполнено сердце героя, хотя тебе самому это прекрасно известно, — продолжал Великан. — Я просто хочу, чтобы ты понял, насколько далеко я просчитываю все твои ходы. Сердце героя наполнено не любовью к родине, мужеством, готовностью к самопожертвованию и прочей подобной дребеденью. Это все оставим для глупых газетчиков. Нет, мне многое довелось повидать за время своих похождений. И вот что я понял: героем движет презрение к окружающим. Тщеславие. Любовь к самому себе. Ты считаешь себя необычным, особенным человеком. Да-да, не спорь, считаешь. И когда мы поступаем с тобой, как с особенным человеком, возможно, это причиняет тебе чертовскую боль, но такой крепкий орешек, как ты, прошедший войну, взрывы и пули, способен вытерпеть и не это. Боль тебе не страшна. А теперь я скажу, чего ты не сможешь выдержать. Ты меня слушаешь?

Эрл не произнес ни слова. Все мысли его были сосредоточены только на том, чтобы не потерять сознание.

— Да, сэр.

— А не сможешь ты выдержать вот что: превратиться в ничто. Стать еще одним безликим осужденным и до конца дней своих оставаться здесь, в окружении самых подлых, самых грубых, самых жестоких негров. Именно такие собраны здесь. Итак, никакой надежды на побег, никакой надежды на то, что о твоем подвиге станет известно. Здесь с тобой не будет происходить ничего необычного. Ты станешь таким же, как все, одним из толпы, никем. И останешься им навсегда, на веки вечные. Ну, как тебе это нравится?

Эрл ничего не ответил.

— Подумай-ка над этим. Мы дадим тебе отдохнуть день-два в отдельной комнате с туалетом. Хорошая кормежка, два раза в день душ. Ты сможешь слушать радио. Мы достанем тебе газеты. Я даже не буду пытаться скрыть от тебя то, что я делаю, потому что ты все равно видишь меня насквозь. Все это лишь для того, чтобы ты в последний раз взглянул на светлые стороны жизни. А затем для тебя все закончится, осужденный. И ты отправишься в «обезьяний дом».

Как же медленно тянется время, о, как же мне плохо,

Как же медленно тянется время, о, как же мне плохо,

Как же медленно тянется время, о, как же мне плохо,

О господи, господи, когда не приходит письмо из дома.

О капитан Джордж, он был сильным,

мужественным человеком,

О капитан Джордж, он был сильным,

мужественным человеком,

О господи, господи, из залива по дороге

На остров Шелф...

Это была даже не песня. Это было причитание, вырывающееся из самых глубин сердца в ритм мотыгам, которые монотонно поднимались и опускались, вгрызаясь в землю.

Эрл видел вдали работающих заключенных. Они трудились на просторных полях, расчищая заросшие сорняками оросительные каналы. Казалось, они окружены волшебной дымкой, но на самом деле это была густая пыль, душившая негров. Они взмахивали мотыгами в такт унылому пению, а за ними присматривали вооруженные до зубов охранники, восседающие на упитанных лошадях.

— Ты туда не смотри, осужденный, — заметил один из конвоиров, которые вели Эрла. — Ты попадешь не туда. Тем, кто там, повезло. Там легко. А вот там, куда попадешь ты, тебе придется несладко.

Эрл брел по пыльной дороге, скованный цепями по рукам и ногам, так что шаги у него получались мелкие, жалкие. Руки его все еще ныли от уколов. Двое охранников шли по обе стороны от Эрла, подстраиваясь под его семенящую походку, один держался впереди, и еще один замыкал шествие. Солнце палило нещадно. Казалось, только для этого оно и висит в небе над Миссисипи: чтобы печь заживо тех, кому выпало несчастье оказаться под его безжалостными лучами.

Эрл чувствовал себя чуть лучше, по крайней мере в физическом плане. Его накормили досыта, тщательно отмыли, вкололи витамины. На нем была чистая роба из грубой хлопчатобумажной ткани, полосатая, как у всех осужденных, и ботинки впору.

Но в остальном ему было отвратительно. Великан оказался прав. Умный и проницательный, он нашел слабое место у своего упрямого противника.

Двое суток относительной передышки причинили Эрлу больше мучений, чем все побои и издевательства, которые обрушили на него Великан и тюрьма. Он слушал радио, по утрам завтракал овсянкой с маслом, обедал бутербродами с ветчиной, ужинал жареными цыплятами под соусом и сдобными булочками. Ему показали, что его жизнь не обязательно должна оставаться наполненной жестокостью и лишениями. Мучители действовали так же умело, как тогда когда избивали Эрла дубинками: от мыслей о простом выживании он перешел к раздумью о своем будущем. Таким образом, он сам стал своим худшим врагом: Эрл вспоминал сына, пугливого, наблюдательного мальчишку, обладающего странной способностью сохранять полную неподвижность, готового часами сидеть и наблюдать, не произнося ни слова, а затем, отвечая на вопрос, выложить все то, что произошло у него перед глазами, каким бы несущественным это ни было.

Эрл думал о своей жене, самой прекрасной женщине на свете, вспоминал, как безумно влюбился в нее, впервые увидев ее на базе на мысе Жирардо в 1944 году, когда он только вернулся с Таравы и щеголял новенькой формой, увешанной наградами, — настоящий американский герой.

Вот какие мысли приходили Эрлу чаще всего; вот что причиняло ему самую сильную боль. Легко быть героем, когда впереди тебя ничего не ждет и ты веришь только в морскую пехоту Соединенных Штатов. Но затем, уже полюбив, Эрл вынужден был снова отправиться в пекло сражений, и он хорошо запомнил, какая свинцовая горечь давила его, потому что впервые в жизни мир вдруг раскрыл перед ним множество манящих возможностей.

Но Эрл вернулся. Он не мог не вернуться. Таким он был и иначе не мог поступить.

О господи, я просыпаюсь утром,

И мне ужасно плохо.

Ой-ой-ой, крошка, как же мне плохо!

Я вспоминаю о счастливых, веселых деньках,

Господи, которые остались в прошлом.

Размеренно поднимая и опуская мотыги, негры пели, чтобы подавить дьявола, чтобы подавить чувство безысходности, переполняющее их души.

У Эрла мелькнула мысль, что они поют для него.

Внутреннее устройство лагеря было на удивление сложным и многоступенчатым: ряды бараков за оградой из колючей проволоки, в середине еще один периметр ограждения, а внутри него один барак.

В каждом из четырех углов внутреннего квадрата стояла двухуровневая вышка, и Эрл разглядел на верхней площадке пулеметы. Он сразу же понял, что пулеметы обеспечивают полное господство над всем лагерем: стволы 30-го калибра с водяным охлаждением способны вести огонь в течение очень длительного времени, а поскольку бараки представляли собой жалкие дощатые сооружения, от свинцового ливня нигде нельзя было укрыться, принимая в расчет законы баллистики. При необходимости пулеметы могли залить всю территорию лагеря смертоносным дождем, и через считанные секунды, ну, может, минуты в бараках не осталось бы никого в живых. Спасения от пулеметов не было, они контролировали все пространство.

Маленький конвой вошел за внешнее ограждение. Здесь было что-то вроде общины. Не все заключенные работали на полях: кто-то остался в лагере и мыл бараки, скоблил полы, развешивал постиранное белье, занимался прочими хозяйственными мелочами, необходимыми для деятельности такого сложного учреждения. Под отдельным навесом женщины готовили еду в больших котлах, также под присмотром охранников, которые прохаживались по территории, низко надвинув на глаза кепки с козырьком, и бдительно присматривали за порядком. У самой проволочной ограды находилось что-то вроде свободной зоны для заслуживающих доверия, где отдыхали несколько пожилых мужчин, которые со смехом рассказывали что-то друг другу. Однако при приближении странной процессии все разговоры смолкли: негры изумленно уставились на белого, облаченного в полосатую арестантскую робу. Несомненно, до них доходили слухи о том, что в «гробу» держат белого, но они не могли в это поверить. И вот наконец они своими глазами увидели его, живого, во плоти, — белого мужчину, скованного по рукам и ногам, которого вели под конвоем охранники в кепках.

Процессия приблизилась к внутреннему двору. Эрл увидел там Великана в окружении его лизоблюдов, следившего за ним если не со злорадством, то определенно с самодовольством. После сложного ритуала с запорами ворота отворились — поочередно, так, чтобы ни в какой момент одновременно не были открыты все створки. Когда конвой проходил за одни ворота, они запирались за ним, и лишь после этого отпирались следующие ворота.

— Добро пожаловать в «обезьяний дом», — приветствовал Эрла Великан. — Джек, тебе здесь понравится.

Эрл увидел еще один барак с зарешеченными окнами и ряд грубых нужников на улице. Прогнившие деревянные строения скособочились и просели словно под непосильной тяжкой ношей, давившей на них в течение многих лет. Деревянная крыша была выкрашена бледно-зеленой краской, обычной для всех учреждений подобного рода.

— Позволь рассказать тебе, Джек, о твоих новых соседях. Это худшие из худших. Они не просто убийцы — это обезумевшие, дикие негры, самые буйные, самые жестокие. Твоими соседями будут рецидивисты, на чьей совести множество человеческих жизней. Тебе придется столкнуться с самыми отвратительными отбросами нашего штата, которых все с радостью повесили бы, но почему-то не сделали этого, вероятно потому, что эти черномазые убивали лишь других ниггеров, а не белых. И здесь, Джек Богаш, у тебя не будет ни будущего, ни надежды на будущее.

Охранники, окружавшие Великана, злорадно расхохотались.

— Ты не продержишься здесь ни одной ночи. Ты очутишься в таком страшном аду, из которого еще не доводилось возвращаться живым ни одному белому. Впрочем, возможно, побывав там, ты больше не захочешь жить.

Великан склонился к Эрлу, и тот увидел в его черных очках отражение своего исхудалого, изможденного лица.

— Ты станешь для этих черномазых ответом на самые горячие мольбы, Джек Богаш. Там есть один ниггер по прозвищу Полумесяц, самый жестокий чернокожий ублюдок из всех, каких только носит земля, и, говорят, в похотливости он не уступает молодому жеребцу. Сегодня у Полумесяца знаменательный день. Сегодня ночью Полумесяц засияет во всей своей красе, Джек. Итак, Джек, слово за тобой. Что ты выбираешь? Ты называешь нам свое настоящее имя и возвращаешься назад? Или отправляешься в «обезьяний дом»?

— Меня зовут Джек Богаш, — ответил Эрл.

Глава 19

Сэм умел прекрасно ладить с людьми, и люди отвечали ему взаимностью. Это был дар, ниспосланный ему свыше: повсюду, где бы он ни бывал, Сэм заводил друзей.

И теперь, придя к выводу, что он уже достаточно воспользовался расположением и энергией помощника конгрессмена, Сэм обратился к полковнику, командиру артиллерийской батареи, под чьим началом он служил во время войны, к тому самому человеку, который прикрепил ему на грудь Бронзовую звезду за уничтожение немецкой танковой колонны.

Однако теперь Рассел К. Парсонс стал бригадным генералом и перешел на работу в нелепое новое здание таких причудливых очертаний, что один его вид внушал благоговейный трепет: настоящий небоскреб, распростертый на земле, разломленный на пять частей и прозванный Пентагоном из-за своей геометрической формы.

Дозвониться до Парсонса оказалось на удивление просто. Генерал возглавлял некую службу снабжения армии, которая занималась тем, что поставляла зубную пасту, оловянные кружки, презервативы, сигареты «Лаки страйк» и автоматические винтовки «гаранд» в Корею.

— Черт побери, Сэм! — воскликнул генерал. — Рад вас слышать. Как дела?

— Сэр, у меня все отлично, — ответил Сэм, в очередной раз вспоминая, что полковник, а теперь уже генерал был на три года моложе его.

Они немного поболтали о том о сем. Сэм был чертовски хорошим артиллерийским офицером, и генерал был счастлив иметь его под своим началом. Парсонс частенько повторял, что именно такие граждане-солдаты, как Сэм, и победили в войне, а не горстка выпускников академии Уэст-Пойнт, усердно карабкавшихся по служебной лестнице.

Но, разумеется, генерал сразу же понял, что Сэм звонит не из праздного желания поболтать, и быстро перешел к делу:

— Вряд ли вы звоните мне с предложением собраться на вечеринку вместе с семьями, я прав, Сэм?

— Так точно, сэр. Скорее всего, мне не придутся по сердцу ваши дети, и я уверен, что вы придете в ужас от моих.

— Что ж, в таком случае определите цель, наведите орудие и открывайте огонь.

— Сэр...

— Сэм, зовите меня Расселом. Если честно, полагаю, что вы сейчас старше меня по званию, как лицо, избранное на государственную должность.

Сэм умолчал о том, что на последних выборах потерпел сокрушительное поражение; он просто продолжал играть роль.

— Сэр, я никогда не смогу обращаться к вам по имени. Вы для нас были богом, и такое положение дел меня полностью устраивает.

— Ну хорошо, тогда просите бога о милости, и, возможно, бог с радостью откликнется на вашу просьбу. Если она не имеет никакого отношения к манне небесной.

— Нет, мне нужна лишь кое-какая информация из Пентагона.

— Ха, информация стоит подороже, чем манна небесная, да и достать ее, вероятно, труднее.

— Даже генералу?

— Сэм, в Пентагоне бригадных генералов гоняют в буфет за сэндвичами. Я должен считать за счастье, что меня вообще здесь терпят.

Наконец Сэм перешел к интересующему его вопросу.

— Часть номер двадцать восемь ноль девять, — повторил генерал Парсонс — Военно-медицинская исследовательская часть.

— Так точно, сэр.

— Майор Дэвид Стоун?

— Майор медицинской службы Дэвид Стоун, доктор медицины.

Сэм опустил ту маленькую деталь, что майор Стоун давно умер. Незачем открывать генералу, что ему уже многое известно.

— Хорошо, Сэм. Я попрошу заняться этим кого-нибудь из сержантов, а если у того ничего не получится, отправлю капитана. Если уж и капитану ничего не удастся, тогда вашим делом займется какой-нибудь несчастный полковник, который сам не будет знать, ради чего все это делается.

Прошло несколько дней — разумеется, наполненных мучительным нетерпением, но Сэм понимал, что звонить генералу и торопить его было бы большой ошибкой, — и в конце концов Парсонс ему перезвонил.

— Так, первым делом объясните, зачем вам понадобилась эта информация.

В его голосе прозвучала какая-то настороженность, не укрывшаяся от внимания Сэма. Сэм пустился в новый пространный рассказ о судебном иске к штату Миссисипи относительно неоправданной гибели человека в окрестностях исправительной колонии штата в Фивах и том, что он собирает всевозможную информацию от людей, которые бывали в тех местах. Врач, служивший в Фивах во время войны, несомненно, человек посторонний, непредвзятый, и его объективные показания будут иметь очень большое значение для процесса.

— Что ж, Сэм, тут я вынужден вас разочаровать. Доктор Стоун скончался в тысяча девятьсот сорок пятом году, при исполнении служебных обязанностей.

— Понятно.

— Да.

— Сэр, причины смерти известны?

— Нет.

— «Нет» в смысле «вообще неизвестны» или в смысле «не известны вам»?

— Вообще неизвестны, — ответил генерал, и в его голосе прозвучало некоторое отчуждение.

— Что-то не так, сэр?

— Сэм, нельзя сказать, что обстоятельства смерти майора Стоуна хорошо задокументированы. Больше того, они задокументированы на удивление плохо.

— Понимаю, сэр.

— Боюсь, на самом деле вы ничего не понимаете. Если честно, я отправил с этим поручением сначала сержанта, потом капитана и под конец полковника, но даже это не помогло. Так что в конце концов я лично отправился в архив, и по счастливой случайности оказалось, что мы с начальником архива вместе учились в Уэст-Пойнте. В начале тридцатых мы играли в футбол за команду академии.

— Да, сэр.

— И мой знакомый согласился мне помочь. Он сам, полковник с «птичкой» на погонах, достал из хранилища личное дело Дэвида Стоуна.

— Оно секретное?

— Сэм, оно хуже чем секретное. Его просто не существует.

— Я вас не...

— Корочка на месте, но внутри ничего нет. Содержимое папки физически изъято. Что в высшей степени странно.

— И нет никакого примечания, записки, в которой это объяснялось бы?

— Абсолютно ничего.

— Возможно ли, что личное дело просто затерялось?

— Возможно, но маловероятно.

— А вы что думаете по этому поводу?

— Кто-то забрал личное дело. Изъял его из папки.

— Во имя всего святого, кто же мог это сделать?

— Кто-то очень влиятельный.

— Я ничего не...

— Какое-то правительственное ведомство, обладающее большой властью. Какое-то управление, бюро, агентство, комитет, имеющие право так делать.

— Понятно.

— Сэм, я бы от всего этого поскорее даже не шел — бежал. Если эти люди способны на такое — заставить бесследно исчезнуть архивное дело, которое просто обязано существовать, — они могут причинить вам очень большие неприятности. Вы попали в опасные воды.

Глава 20

Эрла подвели к бараку, и в дверях с него сняли цепи.

В тот момент, когда охранники открыли замки старинными ключами и Эрл ощутил непривычную легкость, расставшись с оковами, которые так долго были его неразлучными спутниками, к нему наклонился Великан.

— Завтра ты пойдешь работать на плотину, — сказал он. — И послезавтра тоже. И все последующие дни до тех пор, пока не захочешь выложить нам всю правду или не покончишь с собой — или тебя не прибьют твои новые приятели. И знаешь что? Лично мне на это глубоко наплевать. Вот начальнику тюрьмы, тому есть до этого дело, но ему как раз за это и платят. А мне на все наплевать.

Он отступил назад, дверь распахнулась, и двое охранников грубо втолкнули Эрла внутрь.

Он попал в совершенно другой мир.

Эрл сразу же почувствовал это по запаху. Это было зловоние закисшего пота и крови, глубоко въевшееся в дерево. Эрл почувствовал это по темноте, поскольку его зрение не смогло различить какие-либо детали, а только смутные силуэты: ряды коек, на которых лежали и сидели люди, и небольшое свободное пространство у двери, где несколько человек играли в карты.

Но в первую очередь Эрл почувствовал это по глазам.

Его пристально буравили не меньше тридцати пар глаз. Эрл чувствовал на себе вес взглядов. Нечто подобное ему доводилось испытывать в морской пехоте, когда его переводили в новое подразделение и солдаты, за которых он теперь должен был отвечать, пытливо разглядывали его со страхом, любопытством или вызовом. Это было понятно, это было по-человечески объяснимо. Это было в порядке вещей.

Но сейчас Эрл ощущал ярость. Взгляды обитателей барака были достаточно красноречивы. Прищуренные, сосредоточенные, они внимательно следили за каждым движением Эрла, за каждой мелочью, откладывая все это в память. Но в первую очередь глаза горели ненавистью. Эрл чувствовал на себе давящую тяжесть этой коллективной жажды стереть его с лица земли, жажды первобытной, безудержной, неистовой. Сейчас он видел перед собой не те взгляды негров, к которым привыкли белые: покорные, услужливые, проникнутые желанием услышать похвалу или получить на чай. Ему еще никогда не приходилось видеть ничего подобного.

Но, приглядевшись внимательнее, Эрл обнаружил, что далеко не во всех взглядах читаются эти чувства. Ему стало очевидно, что в бараке находятся также и больные, умственно неполноценные, с помутившимся рассудком, ибо некоторая часть обитателей барака держалась особняком и у этих людей определенно было не все в порядке с головой. Один стоял, обхватив себя руками, и что-то лихорадочно бормотал себе под нос. Другой раскачивался взад и вперед, тряся головой, и у него по подбородку стекала струйка слюны. Еще один, привязанный к койке грубыми ремнями, бился в неистовых судорогах, хотя силы покидали его на глазах. Один, раздетый донага, стоял, застыв, в углу.

Эрл отвел глаза, понимая, что ему не следует ни на ком сосредоточивать взгляд.

Однако неграм ничто не мешало таращиться на него во все глаза, что они и делали. Даже картежники отложили карты. Никто не поздоровался с Эрлом, вообще не сказал ему ни слова; только тупые взгляды, полные ярости, настолько закоренелой, глубокой и неудержимой, что человеческий мозг уже не мог ее осмыслить.

Эрл осторожно прошел мимо ряда коек и остановился перед незанятой.

Развернув матрац без простыни, расстелив тонкое одеяло и положив жесткую подушку, он сел.

— Это моя койка, — донесся из полумрака чей-то голос.

Не сказав ни слова, не обернувшись, Эрл встал и, отыскав другую свободную койку, повторил те же действия с постелью.

— А это моя, — раздался другой голос.

Эрл снова поднялся с койки, на этот раз под дружный смех. Он предпринял еще три попытки, но каждый раз его останавливал чей-нибудь предупредительный оклик, и в конце концов стало ясно, что для него свободной койки в бараке нет.

Поэтому Эрл подошел к стене, опустился на пол и уселся, уставившись в пустоту, совершенно застывший, усилием воли заставив себя держаться бесшумно и неподвижно, словно животное на пороге смерти.

Но и здесь его не оставили в покое.

Послышались злорадные голоса, смех. Негры были вне себя от счастья. Все происходящее их дьявольски веселило. Ничего похожего они никогда не видели: среди них находился белый. Беззащитный, предоставленный самому себе.

Эрл ждал. Он не сомневался, что рано или поздно негры снова примутся за него, и их будет несколько.

Наконец двое парней поднялись из-за карточного столика и вразвалку приблизились к Эрлу. Они подошли к нему вплотную, но он не поднял головы.

— Эй, — выждав, сказал один из них, — эй ты, белый парень.

Только тогда Эрл поднял взгляд. Это были молодые парни атлетического телосложения, мускулистые и поджарые. В их движениях чувствовалась упругая сила, а в глазах плясали огоньки. Оба были в полосатых арестантских штанах и в нательных рубахах, и даже в полумраке блестели их мышцы, вздувающиеся канатами, накачанные.

— Это мое место, — сказал один из парней. — Нельзя его занимать.

Эрл поднялся с пола, переместился на несколько футов и снова сел.

— Эй, а теперь он сел на мое место. Черт побери! Он над нами издевается.

— Наверное, он тупой. Эй, парень, ты тупой? Ты занял место Маркуса.

Эрл не произнес ни слова. Он продолжал неподвижно сидеть на месте, словно каменное изваяние, ничем не показывая, что слышит негра.

Оба парня снова подошли к нему.

— Послушай, парень, ты уселся на место Маркуса. Ты должен его освободить. Понятно?

Эрл встал и посмотрел парням прямо в глаза.

— Я уже дважды переходил с места на место. Так что, если вы не возражаете, ребята, я немного посижу здесь. Если же возражаете, что ж, значит, не посижу.

Он сухо усмехнулся.

— Эй, — снова заговорил один из парней, — как ты смеешь так разговаривать с нами? Ты думаешь, это смешно? Пришел и занял чужое место и думает, что это смешно! Ты чего ухмыляешься? А, белый парень?

Эрл молча стоял, уставившись в пустоту.

— Слушай, — сказал Маркус, — сейчас мы тебя научим нашим порядкам. Здесь все будет по-другому. Ты больше не босс, понятно?

Эрл продолжал смотреть сквозь него.

— Кажется, у этого парня совсем нет мозгов, — сказал второй негр. — Похоже, он не слушает нас обоими ушами.

— И мне он кажется совсем тупым. Эй, у тебя есть сигареты?

Эрл промолчал.

— Эй, ты! Я с тобой разговариваю. У тебя есть сигареты?

— Только не для тебя, — ответил Эрл.

— А теперь слушай сюда. Договоримся так: ты будешь расплачиваться с нами куревом. Каждый день. Достаешь нам пачку сигарет — мы тебе друзья. Будем о тебе заботиться, ты все понял? Понимаешь, такие у нас порядки. Так что ты будешь доставать нам курево.

— Я же сказал, — смиренным тоном повторил Эрл, — у меня нет сигарет.

— Ого! — воскликнул Маркус — То есть у нас проблема. Понимаешь, у нас ситуация. Этот парень не может с нами расплачиваться. Что будем делать?

Стремительно мелькнула рука. Сильные пальцы крепко стиснули плечо Эрла.

— Смотри-ка, вот теперь он обращает на нас внимание, — ухмыльнулся Маркус.

Две быстро дернувшиеся руки прижали Эрла к стене барака так, что у него клацнули зубы. Чернокожие парни вплотную подступили к нему. В их глазах не осталось ни тени веселья; они стали тупыми и заплывшими, зрачки расширились до размеров блюдец в предвкушении того, что будет дальше. Эрл понял, что негры собираются жестоко его избить.

— Куда ты таращишься? — спросил один из них.

— Похоже, мы этому типу не нравимся, — добавил другой.

— Эй, парень, у тебя какие-то проблемы, а? Слушай, ты что, не понимаешь, что тебе говорят?

— Парень, знаешь, думаю, мне придется научить тебя правилам хорошего поведения, чтобы ты знал, как себя вести здесь. Как ты смотришь на то, чтобы...

— Все, хватит!

Эти слова были произнесены низким, повелительным голосом. Из тени в углу выступила фигура. Это оказался огромный негр с иссиня-черной кожей, с могучими бицепсами на здоровенных ручищах. У него почти полностью отсутствовала шея, а глаза горели неистовой яростью. Разглядев шрам в виде лунного серпа, рассекающий щеку, Эрл догадался, что перед ним стоит сам Полумесяц.

— Не смейте издеваться над этим бедным парнишкой, — зловеще усмехнулся Полумесяц.

Двое парней попятились назад, отступая перед исходившей от него силой.

Верзила повернулся к Эрлу.

— Раз он попал сюда, он будет нашим братом. Он будет одним из нас, да. Я с первого взгляда могу определить хорошего человека, и сейчас я вижу, что он один из нас. Сынок, как тебя зовут?

— Джек, — ответил Эрл.

— Джек? Джек, что ж, познакомьтесь с Джеком, нашим новым братом, пришедшим в наш мир. Добро пожаловать к нам, Джек. Меня зовут Полумесяцем. Брат, я предлагаю тебе свою руку...

Он протянул вперед огромную лапищу, словно подчиняясь радушной ухмылке, озарившей его лицо.

Эрл ударил его в горло. Он нанес удар с такой силой, что даже здоровенный верзила, не устояв, отступил назад. И тотчас же Эрл вонзил кулак Полумесяцу в середину туловища. Удовлетворенно услышав, как из легких верзилы вырвался воздух, Эрл стремительно развернулся.

Прежде чем Маркус успел сжать кулаки, Эрл бросился на него и нанес молниеносную связку из трех ударов, два в голову и между ними тычок в солнечное сплетение. Молодой парень осел на пол, судорожно пытаясь отдышаться.

Эрл остался один на один с третьим. Вскинув кулаки, негр с видом знатока запрыгал в боксерской стойке. Как оказалось, боксер из него был никудышный. Эрл первым же ударом пробил блок и раскровенил ему нос, затем уклонился от хилого хука правой и, пригнувшись, выбил по торсу барабанную дробь из пяти или шести резких тычков. Когда же парень запоздало опустил руки, защищаясь, Эрл докончил его ударом в висок.

В течение десяти секунд все трое негров оказались распростерты на полу. В те же самые десять секунд все остальные обитатели барака вскочили на ноги, изумленно взирая на происходящее. Кто-то напрягся, с опаской готовясь к драке, кто-то попятился назад, стремясь избежать столкновения, кто-то побыстрее сгреб свой выигрыш в карты, но большинство просто стояли в нерешительности и ждали, чтобы кто-нибудь сделал первый шаг, после чего стало бы ясно, что делать дальше.

— А теперь слушайте внимательно, — обратился к ним Эрл. — Вот этот большой парень, он мне никакой не друг. Я прекрасно знаю порядки в подобных местах, так что не пытайтесь вешать мне лапшу на уши. Среди вас нет моих друзей. Если кто-нибудь тихо подкрадется ко мне сзади, я отнесусь к этому очень плохо. Если кто-то будет быстро двигаться у меня за спиной, я сочту, что этот человек хочет меня убить. И расправлюсь с ним первым, без лишних слов. Вы надеетесь справиться со мной всем скопом? Я скажу вам вот что: возможно, вам это и удастся. Но перед смертью я обязательно убью одного из вас. Возможно, этим человеком станешь именно ты. Все, что мне заплатят, я верну с большими процентами. Вот каким правилом я руководствуюсь в жизни, черт побери, так что не сердите меня напрасно. Если кто-нибудь из вас вздумает шутить со мной, я изуродую его так, что этот человек будет молить о помощи Великана.

Затем он подошел к ближайшей койке и сбросил на пол лежавшую на ней постель.

— Отныне это моя койка. Никто не смеет приближаться к ней бесшумно. Я сплю очень чутко, так что не надейтесь застать меня врасплох спящим. Хотите остаться в живых — не трогайте меня. Хотите подохнуть в этой выгребной яме — можете померяться силой со мной еще раз. Я все сказал и повторять не буду.

Глава 21

Помочь не могла даже Конни.

Конни Лонгакр было сорок четыре года. Она являлась тайным сообщником Сэма в том единственном приключении которое он позволил себе за всю свою жизнь. Конни была замужем за Рэнсом Лонгакром, богатейшим человеком округа Полк. Она выходила замуж за очаровательного молодого офицера военно-морской авиации, только что окончившего летную школу в Пенсаколе и получившего назначение на флот. В белом парадном мундире Рэнс, мужественный и героический, был просто неотразим. Но как вскоре выяснилось (и это стало самым горьким уроком, который преподала Конни жизнь), ничего героического в Рэнсе не было; он неизменно оставался самым заурядным человеком на фоне всех тех, кто его окружал, и единственным его достоинством была необъятная империя сочных пастбищ и бесчисленных стад рогатого скота, доставшаяся ему в наследство, неиссякаемый источник доходов, растратить которые было не по силам никому. Так, например, Рэнс ничем не проявил себя во время войны, проторчав в штабе какого-то адмирала за тысячи миль от мест сражений, откуда большинство настоящих мужчин вернулись с боевыми медалями, если вернулись вообще (Сэм был награжден Бронзовой звездой, а Эрл, разумеется, удостоился Почетной медали). Единственное, в чем Рэнс действительно преуспел, было его умение оставаться пьяным двадцать четыре часа в сутки. Он ложился спать пьяным, пьяным просыпался, и в течение всего дня не было ни секунды, чтобы у него под рукой не находился стакан виски.

Конни попыталась найти счастье в другом, однако ее единственный сын Стивен пошел скорее в отца, чем в мать: красивый и безалаберный, он унаследовал от Рэнса удивительный дар везде и всегда попадать в неприятности. В настоящее время Стивен с головокружительной скоростью проматывал отцовские деньги в Новом Орлеане, пытаясь при этом, несмотря на многочисленные любовные связи и похождения, оставаться женатым на одной из самых красивых и благородных молодых дам Луизианы, такой же необузданной, как он, и так же решительно прожигавшей жизнь.

И вот Конни, оставшись совсем одна, сломленная невыносимой трагедией иметь никчемного супруга и никчемного сына, обратила свой взор в сторону единственного воспитанного и образованного человека, оказавшегося поблизости, сильного, доброго, справедливого мужчины, который работал как вол и всегда говорил правду, какой бы неприглядной она ни была. Вероятно, Конни сошла бы с ума, если бы не повстречала Сэма, который, несмотря на косматые брови и желчное выражение лица, понимал глубинные механизмы вселенной, чего Рэнс не мог, а Стивен не хотел. Сэм закончил юридические факультеты Принстонского и Йельского университетов, стоял под часами «Билтмора»[20], смотрел спектакли в театрах Бродвея и втайне от всех читал романы. У него была примерная арканзасская жена, рожавшая детей, пекшая пироги и презентабельно смотревшаяся на политических мероприятиях, однако не находившая с Сэмом общего языка, что было у них взаимно. Стоит ли удивляться, что между Конни и Сэмом, словно по волшебству, возникло то, что возникло?

Нельзя сказать, что это была обычная любовная связь. Они даже не прикасались друг к другу. Конни, сохранившая былую красоту, идеальные черты лица, восхитительные губы и копну густых, длинных светлых волос, казалась Сэму слишком совершенной, и у него не возникало желания даже поцеловать ее, не говоря уже о чем-либо более плотском. Нечего было и думать о том, чтобы переспать с Конни Лонгакр; счастьем была сама возможность находиться в ее обществе, и Сэму этого было вполне достаточно.

Они наслаждались сознанием того, что рядом есть человек, которому можно довериться. Формально ни Конни, ни Сэм никого не предавали, хотя в действительности они были бесконечно, безумно влюблены друг в друга, и умереть это чувство могло только вместе с ними.

Поэтому, естественно, только с Конни Сэм смог поделиться своими тревогами, которые к тому времени уже не давали ему покоя.

— Вот я торчу здесь, — сказал он, — хожу на работу, а тем временем одному богу известно, что сталось с Эрлом. О господи, я продолжаю лгать Джуни, своей жене, полиции, и это гложет мое сердце.

— Эрл установил какой-нибудь срок?

— Нет, и в этом-то самое страшное, черт побери. Он высказался категорично. «Ни в коем случае, — сказал он, — ни в коем случае не ставьте в известность власти».

— Ну, Эрл знает, что к чему.

— Да, но когда Эрл говорил эти слова, он не понимал, с чем ему предстоит столкнуться. Эрл думал, что речь идет о продажном шерифе, который хозяйничает в вымирающем городке, затерявшемся в глуши. Однако теперь мне ясно, что на самом деле тут нечто большее, имеющее связи на самом верху и влиятельных покровителей. Возможно, с этим не по силам справиться даже Эрлу.

— Сэм, Эрла не смогла одолеть вся морская пехота Японии.

— Да, ты права. Но все же...

— Природа щедро одарила Эрла. У него врожденный талант добиваться всего действием и силой. Его способности значительно превосходят способности обычных людей, и нам обоим это прекрасно известно. Господу Богу было угодно ниспослать Эрлу великий дар, и Эрл всегда использовал его, выполняя свой долг в самых опасных местах. В данной ситуации его оценка является более весомой, нежели моя или твоя.

— Знаю. Но я просто не могу сидеть сложа руки. Я провел все косвенные исследования, какие только мог, черт побери. И сейчас мне остается или отправиться в Джэксон к губернатору штата Миссисипи и поднять страшный шум, или признать тот факт, что я больше ни к черту не гожусь.

— Сэм, я не желаю слушать, как ты говоришь о себе такое. Ты великий человек, и ты приведешь нашу страну к миру и справедливости, которые заслужил наш народ, весь без исключения. Но в данном случае ты должен положиться на чутье Эрла. Если он хочет, чтобы все обстояло именно так...

— Просто прошло уже так много времени...

— Сэм, а может быть, все дело вот в чем. Эрл прекрасно сознавал: если его схватят и он будет надеяться на то, что друзья придут к нему на помощь, эта надежда, эта вера его отравит. Уничтожит. Ему требовалось избавиться от пустых иллюзий. Эрл должен был знать наверняка, что никто ему не поможет, потому что только в этом случае он располагал бы свободой делать именно то, что считает нужным. Так что ты должен строго выполнять его пожелания. Эрл знал, что делал.

Такая мысль еще не приходила Сэму, но сейчас, переваривая ее, он в который раз убедился в том, что Конни обладала даром проникать в чужое сознание, чего сам Сэм был лишен начисто, как бы ни хотелось ему овладеть этой способностью.

— Эрл не может ни на что полагаться, — продолжала Конни. — Для него это будет равносильно смерти. Он научился заботиться о себе сам, и это далось ему нелегко. Его суровым учителем была эта жуткая семья с этим жутким отцом, поэтому Эрл предпочитает идти по жизни, не рассчитывая на чью-либо помощь, полагаясь только на себя самого. Вот почему все герои в конце концов оказываются такими трагическими личностями. Они одиноки.

— Возможно, в твоих словах что-то есть.

— В этом сила Эрла, но в этом и его судьба. Однако будем надеяться, что его время еще не пришло.

— И все же, — заявил Сэм, — я не могу просто сидеть и ничего не делать.

— В таком случае ты должен заняться чем-нибудь полезным. Нельзя даром терять время. Ты должен определить, что поручил бы тебе Эрл, если бы он вернулся сюда, живой и здоровый. В этом случае ты подчинишься его желанию, но также окажешь ему посильную помощь.

И снова эта женщина была права. Сэм искоса взглянул на Конни — они сидели на скамейке в парке в Форт-Смите, где они встречались каждый вторник в четыре часа дня, чтобы пообедать вместе подальше от назойливых глаз и насладиться обществом друг друга, не притворяясь, что они свободны.

Сэму время от времени приходила в голову страшная мысль: что Конни бросит Рэнса, а он сам уйдет от Мэри и они оставят все в прошлом — Арканзас, свои семьи, надежды, привычки, ожидания, — начав жизнь сначала. Отправятся в Париж или еще куда-нибудь, Конни мечтала стать писательницей, она сможет начать работать над книгой. А он... Ну а что он? А ничего. Вот почему этого никогда не будет. Вот в чем была главная проблема: он хотел в жизни только одного — сажать преступников за решетку, управлять округом, быть влиятельной силой в Демократической партии.

— Я не знаю, что мне делать, — наконец признался Сэм, — Все архивы прибрало к рукам правительство.

— Какие архивы?

— Личное дело того врача. Он скончался в сорок пятом году в той колонии, и его личное дело засекречено. Возможно, это имеет какое-то отношение к тому, с чем мы столкнулись, но точно я ничего не могу сказать. Однако в любом случае это тупик.

— Гм, — задумчиво покачала головой Конни. — Ты не знаешь, откуда он?

— Кто?

— Этот врач.

Сэм порылся в памяти.

— Нет.

— У тебя есть его фамилия и имя. Он был врачом. Предположительно занимался научными исследованиями, так?

Пусть его личное дело засекречено, Сэм, но у него ведь была своя жизнь. Жена, дети, дом. После него остались какие-то воспоминания, какие-то вещи, что-нибудь в таком духе.

— Но каким образом я могу...

Сэм умолк, вспомнив Нила Гринберга.

— Я учился в Принстонском университете вместе с одним человеком, — сказал он. — Его зовут Нил Гринберг. Очень порядочный, очень умный. Затем он поступил в медицинский колледж, а сейчас работает в руководстве Ассоциации американских врачей.

— И что?

— А то, что я могу ему позвонить. Наверное, у них тоже должны иметься какие-то архивы, и Гринберг поможет получить к ним доступ.

— Точно.

— Да, и тогда я смогу познакомиться поближе с этим загадочным врачом. Встретиться с его вдовой, если после него осталась вдова, с его детьми, если они у него были. И...

Сэм умолк.

— Это ведь очень мало, правда? — помолчав, сказал он.

— Да, — улыбнулась Конни, — но это уже что-то.

Глава 22

— А сейчас я объясню тебе одно простое правило, — сказал начальник участка. — Ты будешь работать усердно, иначе я изобью тебя палкой до крови. Все понял?

Эрл ничего не ответил.

Начальник участка возвышался над ним на огромном жеребце. Времени было семь часов утра. После долгого пути заключенные через лес вышли к плотине. С одной стороны от нее был расчищен обширный участок земли, и через него проходил оросительный канал. С другой стороны простирались бескрайние джунгли.

— Значит, ты считаешь себя крутым? Вчера вечером отлупил пару цветных ребят? Ха, это все ерунда. А вот если ты раскроешь на меня свою пасть, я буду дубасить тебя этой палкой до тех пор, пока ты не подохнешь. Ты все понял?

И снова Эрл ничего не ответил этому человеку, защищенному от палящих лучей солнца широкополой шляпой и темными очками. Начальник участка положил на луку седла пистолет-пулемет Томпсона с большим вороненым дисковым магазином, любовно обхватив правой рукой приклад. На запястье этой же руки висела на кожаном ремешке гибкая отполированная палка длиной дюймов восемнадцать, достаточной как раз для того, чтобы при ударе ее конец развил необходимую скорость и причинил жгучую боль, не сломав при этом кость.

— Поэтому не вздумай раскрывать на меня свою пасть, иначе тебе придется очень несладко. Ты даже представить себе не можешь, как несладко.

Его глаза, скрытые плоскими дымчатыми стеклами очков, не отрывались от заключенного. Эрл почувствовал, что начальник участка при малейшей возможности с превеликим наслаждением изобьет его до полусмерти, как в свое время это с огромным удовольствием проделывал Великан.

— Надеешься сбежать? Ха! Это я люблю больше всего на свете. Просто обожаю, когда ниггеры пытаются бежать. В этом случае тобой займется «Мейбел Луиза», парень. Ты понял?

Он ласково похлопал «Мейбел Луизу» — этим любовным именем начальник участка называл свой большой пистолет-пулемет. Эрл сразу понял, что он относится к «томпсону» как к любимому домашнему животному и никогда с ним не расстается. Эрл готов был поспорить, что он ходит с ним даже в сортир.

— Ну а если тебе все же удастся удрать до того, как я познакомлю тебя с «Мейбел Луизой», знаешь, кто тобой займется? Видишь вон тех собачек?

Начальник участка махнул через плечо. Свора из двенадцати доберманов злобно хрипела, лаяла и рвалась с цепей, на которых их держал псарь.

— Эти собачки непохожи на всех тех, каких тебе когда-либо доводилось видеть, — продолжал начальник участка. — Это чистокровные доберманы. Умные и свирепые. И знаешь еще что? Каждую ночь, черт побери, я отправляюсь на псарню и от души луплю их сыромятной плетью, смоченной потом ниггеров. Да, сэр, поэтому собачки хорошо знают запах ниггеров и больше всего на свете хотят вонзить свои клыки в какого-нибудь черномазогои отплатить ему за все мучения, которые им принес его запах. Поэтому собачки люто ненавидят ниггеров, черт побери. А для них всякий, кто ковыряется в этой яме, является ниггером. Так что даже не мечтай отсюда смыться: я пущу по твоему следу собак. Они разорвут тебя на части. Они обожают разрывать на части ниггеров, а ты для них — лишь еще один ниггер, понятно?

Эрл даже не поднял взгляда. Под плотиной простиралось на пару десятков акров недавно осушенное болото. Посреди осушенного участка проходил канал, несомненно вырытый руками, и у Эрла не возникло никаких сомнений по поводу того, чьими руками. Вся вода стекала в канал, а затем откачивалась насосами обратно в Яксахатчи. Обнажившаяся после отступления трясины земля все еще оставалась сырой и предательски скользкой; но что гораздо хуже, она была усеяна полусгнившими пнями, лианами, валунами и прочими отходами болота, всем тем, что с незапамятных времен скапливалось под слоем черной воды. И расчищать этот участок было поручено обитателям «обезьяньего дома».

— Так что спускайся вниз, — приказал начальник участка, — а я буду за тобой присматривать. Спускайся вниз и принимайся за работу, иначе, черт побери, ты почувствуешь спиной мою палку.

Заключенные не были скованы вместе: покрытая толстым слоем ила почва была слишком скользкой, и один оступившийся мог повалить за собой всю цепочку. Но они не были и совершенно свободны в движениях. На ногах заключенных были цепи, достаточно длинные, чтобы можно было семенить мелкими шажками, но лишавшие возможности бегать. Кроме того, эти цепи постоянно задевали за растительность и камни, устилавшие землю. Точно так же руки были соединены отрезком цепи длиной в двенадцать дюймов, который давал свободу работать, и больше ничего.

Охраняли неприкосновенность плотины пятеро верховых разъезжавших по насыпи с «винчестерами». В любой момент они были готовы обрушить на работавших внизу шквал огня, так что ни о каком бунте нечего было и думать.

— Всем вниз! — послышался властный окрик, и это был сигнал приниматься за работу.

Но начальник участка, нагнувшись к Эрлу, добавил вполголоса кое-что, предназначавшееся только для него одного:

— Ты знаешь, что сказал Великан. Если хочешь, чтобы с тобой обращались как с белым человеком, выкладывай все начистоту. Расскажи ему все, что он хочет от тебя узнать. А до тех пор, пока это не произойдет, ты будешь просто еще одним ниггером. Я волен делать с тобой все, что мне заблагорассудится, лупить тебя палкой по тощей заднице. И так будет продолжаться до скончания века.

Вместе с остальными осужденными Эрл сполз вниз по скользкому откосу насыпи, и тотчас же его поглотила грязь. Даже просто ходить по этой топкой трясине было мучительно тяжело.

Эрл обратил внимание на то, что больные негры, те, у кого помутился рассудок, также находились здесь. Их пригнали конные охранники. Одни сумасшедшие оживленно разговаривали сами с собой, другие обхватывали себя руками за плечи, спасаясь от воображаемого холода, третьи были настолько переполнены яростью, что ничего перед собой не видели. Эрл не мог вынести этого жуткого зрелища. Поскольку многие умалишенные уже успели забыть собственное имя, у них на робах были намалеваны крупные цифры, видные издалека.

— Эй ты, белый парень, — протянул нараспев начальник участка, — иди вместе с остальными ниггерами вон к тому поваленному дереву. Ну-ка, навалитесь на него дружно, а то, клянусь Господом, я хорошенько отлуплю вас всех до одного!

Чавкая по грязи, Эрл добрел до горстки заключенных, окруживших ствол большого наклонившегося кипариса. Они обкапывали корни, обрубали их лопатами, пытаясь освободить упавшее дерево от цепко ухватившейся за него грязи.

Заняв место в кругу, Эрл вместе с остальными начал ковырять землю вокруг дерева. Для того чтобы вонзить острие лопаты глубоко в глинистую почву, требовалось прилагать огромное усилие; комья земли, пропитанной водой, получались тяжелыми. Эрл обладал недюжинной физической силой, но не прошло и нескольких минут, как у него заныла поясница.

Солнце поднималось все выше и выше, пока наконец его лучи не стали поливать несчастных заключенных с беспощадностью жидкого пламени, обжигающего и неумолимого. В воздухе кружили тучи москитов, и в ушах Эрла стоял постоянный гул этих кровожадных насекомых, слетевшихся, чтобы полакомиться его плотью. Пот ручьями струился по лицу. Быстро накатившая усталость лишила Эрла сил, сделав его движения неуклюжими и медлительными.

Один из негров ткнул его в спину.

— Подстраивайся под общий ритм, белый парень. Ты портишь нам всю работу.

Только тут Эрл прочувствовал это. Нечто неосознанное, скрытое в потаенных глубинах, куда не проникала мысль, но тем не менее очень значимое и важное. Заключенные настроились на некий размеренный ритм бессознательно, не задумываясь; они нашли способ согласованным движением подниматься, а затем снова опускаться, и это позволило каждому положить свою боль на алтарь коллективной воли и тем самым, как это ни странно, чуть облегчить ее, сделать более терпимой. Чавк-шлеп, чавк-шлеп, чавк-шлеп.

Лопата взмывала в воздух, словно секира, на мгновение застывала в верхнем положении, а потом обрушивалась вниз с неумолимостью бомбы, взрываясь в земле, разбрызгивая во все стороны комья грязи. Человека настолько захватывало величие происходящего, что он не замечал ничего вокруг а только ставил на лопату одну ногу, загоняя острие еще глубже в землю. Затем следовала короткая пауза, отточенная до совершенства, после чего вырытый ком поднимался, не за счет мышц поясницы, а рывком бедер, и, освобожденный, отбрасывался в сторону.

Чавк-шлеп, чавк-шлеп, чавк-шлеп.

Наконец настал момент, когда один тощий негр, не дожидаясь команды старшего, отбросил лопату и пополз вверх по наклонившемуся стволу, добавляя свой вес к тяжести дерева. Забравшись достаточно высоко, он несколько раз подпрыгнул.

— Черт побери, оно пошло! — крикнул кто-то.

Как раз в это мгновение вес тощего негра помог дереву вырваться из трясины, и оно, обнажая корни, повалилось на дно осушенного болота.

Заключенные не стали ждать, что будет дальше. С упавшим кипарисом разберется команда негров с топорами, которая разрубит дерево на части, после чего третья команда отволочет куски к откосу насыпи и втащит наверх. Наконец подъедет тележка, обрубки погрузят на нее и отвезут, чтобы сжечь.

Однако у Эрла не было времени постигать этот многоступенчатый процесс. Подчиняясь каким-то внутренним командам, в которые Эрл еще не был посвящен, бригада заключенных дружно перешла к следующему препятствию, на этот раз к огромному пню, оставшемуся от сгнившего дуба, и снова принялась за работу. От всего этого веяло духом доисторической охоты, и Эрл вспомнил рисунок, который видел где-то в прошлом, еще до службы в морской пехоте и до войны на Тихом океане, в другой, почти нереальной жизни: рисунок из детской книги, на котором были изображены люди, столпившиеся вокруг глубокой ямы, в которую попало животное, напоминающее волосатого слона, и они тыкали это животное копьями с наконечниками из обтесанных камней. То же самое сейчас можно было сказать про обитателей «обезьяньего дома» и огромный пень; люди окружили своего врага, стараясь убить его, а тот не сдавался, упрямо цепляясь за жизнь, и чем больше люди обкапывали и обрубали корни, тем более отчаянным становилось сопротивление мертвого дерева. Сражение было упорным, ибо скользкая земля не давала надежной опоры и каждый заключенный падал раз десять, больно расшибая колени об узловатые корни и обдираясь о грубую кору. Эрлу в дополнение ко всему этому выпало еще одно мучительное испытание: его ладони, тершиеся о шершавый черенок лопаты, быстро покрылись волдырями.

Работа продолжалась и продолжалась, без поправки на время и температуру, хотя первое медленно текло, а вторая стремительно повышалась. Ничто на свете не было хуже этого: ни заточение в «гробу», ни бои за Иводзиму[21], ни десант на Тараву, когда Эрл брел к берегу полторы мили по пояс в воде, ни Гуадалканал[22], где в течение двух ночей на позиции его роты непрерывными живыми волнами накатывались японцы, ни яростные побои и крики отца. Ибо все эти испытания, по крайней мере, ограничивались самой своей сутью, надеждой на то, что когда-нибудь обязательно наступит конец. Эрл знал, что он или погибнет, или останется жить, повзрослеет и уйдет из дома и тому подобное. Но этому было суждено продолжаться вечно — бесконечному рабскому труду, истощающему физические силы, под бдительным оком не знающих пощады вооруженных охранников в темных очках и широкополых шляпах.

— Вот теперь, белый парень, ты почувствовал, каково быть ниггером, — пробормотал кто-то у Эрла за спиной. — Должно быть, ты спятил, если вляпался в такое дерьмо, когда у тебя был выбор. У нас-то выбора нет.

— Держи язык за зубами, — одернул его второй негр. — Если Полумесяц прознает, что ты болтаешь с белым, он с тебя живого шкуру сдерет.

Обостренные до предела органы чувств Эрла то и дело ловили чей-то тяжелый взор. Тогда он оглядывался по сторонам, рискуя нарушить размеренный ритм работы, и один раз он успел перехватить взгляд верзилы Полумесяца, который, орудуя топором в бригаде вместе с другими заключенными, пытливо таращился на него. Но Эрл тотчас же снова вернулся к слаженному ритму, потеряв гиганта из виду.

* * *

Прошла тысяча лет, а может быть, миллион. Но в тот момент времени, когда Эрлу начало казаться, что он вот-вот умрет, послышался какой-то совершенно новый звук — глухие шаги, позвякивание, что можно было связать с какими-то животными и колокольчиками. Подняв взгляд на насыпь, где дежурили надсмотрщики, Эрл увидел негра, который приехал на повозке, запряженной парой тощих, облезлых старых мулов.

У этого негра было одно из тех нестареющих черных лиц, которые взирали на жизнь, может быть, сорок лет, а может быть, и все семьдесят и повидали немало горя.

— Ребята, приехал Окунь, — нараспев произнес негр, останавливая повозку. — К вам приехал старик Окунь, черт бы его побрал!

Подавать какой-либо специальный сигнал не было необходимости. Появление Окуня означало что-то вроде обеденного перерыва. Заключенные, оставив работу, зашлепали по грязи к плотине и стали карабкаться по откосу вверх, помогая друг другу. Однако Эрлу никто и не подумал предложить помощь, поэтому он взобрался наверх одним из последних и оказался в самом конце длинной очереди, выстроившейся к повозке.

Подходя к повозке, каждый заключенный сначала жадно пил из оловянной кружки, прикрепленной на цепи к баку с водой, затем бросал кружку и получал у Окуня что-то вроде галеты, политой соусом или подливой, после чего отходил к краю насыпи и поглощал ее, наслаждаясь краткими минутами отдыха. Из этого и состоял весь обед, но Эрлу он показался пышной трапезой.

Однако когда наконец подошел его черед, Окунь смерил его холодным взглядом.

— Эта очередь для цветных, — строго заметил он.

Охранники, которые, спешившись, поглощали куда более сытную и аппетитную пищу, громко расхохотались. Засмеялся и кое-кто из заключенных.

— Парень, ступай ищи очередь для белых, — продолжал Окунь.

— Старик, не тяни, — сказал Эрл. — Я голоден.

Схватив кружку, он поднес ее к крану, но Окунь накренил бак, и тот опрокинулся на землю. Остатки воды вылились в пыль.

— Это не для белых, — строго заметил Окунь. — Ты должен найти место специально для белых.

— А где здесь такое?

— Не знаю. Белые мне об этом ничего не сказали!

Его слова были встречены новым взрывом хохота.

Эрл посмотрел на пустой бак из-под воды, окруженный темным пятном промокшей пыли. Казалось, никогда в жизни ему еще не приходилось видеть такого трагического зрелища. В горле у него пересохло, растрескавшиеся губы онемели. Эрл перешел к корзине с галетами, но, когда он протянул руку, Окунь вручил ему нечто особенное — галету, вымазанную дерьмом какого-то животного.

— Это для вас, сэр. Специальное блюдо. Ну же, парень, давай кушай, потом расскажешь мне, какой у этой галеты вкус.

— Дай мне другую галету.

— О, а теперь ты говоришь как босс. Сэр, — крикнул Окунь начальнику участка, — это наш новый босс?

— Нет, это обыкновенный ниггер. Ты ничего ему не должен, ни сейчас, ни впредь.

Окунь пнул ногой корзину. Она упала на землю, и галеты вывалившись, скатились по склону насыпи в густую, черную зловонную жижу у основания.

— Вот твой обед, парень. Даже с добавкой, потому что ты особенный, понял? У нас здесь никто не получает добавку.

Эрлу неудержимо захотелось свернуть коротышке шею. И он мог бы это сделать меньше чем за секунду, ибо силы у него еще остались. Но только зачем?

Эрл отошел от повозки, терзаемый голодом и жаждой. Однако он не собирался умолять, из того ослиного упрямства, в котором уже нет ничего героического, а только безумное. Эрл стоически прошел вдоль ряда заключенных, которые, разлегшись на склоне насыпи, жадно жевали галеты, наслаждаясь мгновением отдыха и вполголоса переговариваясь между собой. Для него здесь места не было, впрочем, он и не надеялся его найти. Эрл просто присел на корточки с краю, уставившись в пустоту.

Бум!

Ощутив резкую боль в области ягодиц, Эрл резко подскочил. Поскользнувшись, он не удержал равновесия и в облаке пыли скатился по откосу насыпи до лужи липкой грязи у подножия.

— О-го-го! Вы видели, как подпрыгнул этот белый парень? Я и не предполагал, что белые могут так прыгать!

Это был старик Окунь. Его худое черное лицо было искажено в усмешке демонического злорадства, которой удавалось лишь наполовину скрыть переполнявшую его злобу. Именно удар тяжелым тупым носком его ботинка, нанесенный с большой силой и ловкостью, только что отправил Эрла в грязь.

Эрл с огромным трудом сдержался, чтобы не выругаться и не обозвать старика самым грязным словом, каким только можно оскорбить негра. Он уже готов был взобраться на насыпь и хорошенько оттузить Окуня, но вовремя спохватился.

Так поступают в нормальном мире, когда кто-то лягнул тебя под зад. Однако сейчас Эрл находился не в нормальном мире; он был в Фивах. Подняв взгляд, он увидел горстку осужденных, с любопытством таращившихся на него.

— Ну же, белый парень, иди, покажи ему! Да, сэр, иди, покажи ему, и посмотрим, чем это для тебя обернется!

Внезапно рядом с Окунем появился начальник участка верхом на коне, направивший пистолет-пулемет на Эрла.

— Окунь, что здесь происходит?

— Вот этот человек только что обозвал вас старым ублюдком, босс, — солгал пожилой негр, обнажая в ухмылке редкие гнилые зубы, спрятавшиеся за сморщенными старческими губами. — Поэтому я хорошенько лягнул его под зад.

Он уставился на Эрла злобными желтыми глазами.

— Это правда, осужденный? — спросил начальник участка.

Эрл молча покачал головой.

Внезапно начальник участка выстрелил из пистолета-пулемета. Дал длинную очередь из десяти патронов. Пули выбили фонтанчики земли рядом с Эрлом, прошив аккуратную строчку свинцовыми стежками. Воздух огласился громом выстрелов, который отразился от деревьев, растущих вдоль реки, и вернулся раскатистым эхом. Все негры, лежавшие на земле, испуганно повскакивали. Пулеметная очередь призвана была напугать Эрла, заставить его задрожать от ужаса. Однако Эрлу уже не раз приходилось бывать под пулями, поэтому он просто поморщился от резкого звука выстрелов, вытер с лица капли грязи и сказал:

— Если хочешь, чтобы я научил тебя обращаться с этим оружием, так прямо и скажи. А то можешь ненароком зацепить кого-нибудь.

Глаза начальника участка зажглись злобной яростью; судя по всему, он очень кичился своим умением владеть «томпсоном». Вероятно, он сам поддерживал эту легенду среди заключенных, и именно в ней и был источник его власти. Начальник участка ждал от тех, кем повелевал, уважения, восхищения и страха.

Он развернул коня, натянул поводья, осаживая его, и, удерживая пистолет-пулемет одной рукой, дал еще одну оглушительную очередь. На этот раз фонтанчики земли поднялись с другой стороны от Эрла.

Но тот даже не шелохнулся.

Помолчав, Эрл сказал:

— Не думаю, что Великан уже хочет моей смерти. Так что если ты всадишь в меня хоть одну пулю, он надерет твою задницу так, что она не пройдет и к Новому году. То есть лично я считаю, что ты впустую расходуешь патроны.

— Парень, кажется, ты хочешь попробовать вкус моей палки!

— Если у тебя есть желание меня угостить, спускайся сюда.

— Парень, здесь от твоего дерзкого языка у тебя будут одни неприятности. Обещаю!

Натянув поводья, начальник участка повернулся к заключенным.

— Поскольку вы все нашли это таким увлекательным, я отменяю перерыв на воду в три часа, черт побери, и вам придется работать без отдыха до самого наступления темноты. А если кто-то захочет жаловаться, обращайтесь к белому парню. Ну а теперь все за работу!

— Всем вниз! — послышался крик.

Со стонами, вздохами и приглушенной руганью заключенные поднялись с земли и стали спускаться с насыпи.

Эрл вернулся к пню. Его окружили чернокожие осужденные, и работа возобновилась. В один момент кто-то налетел сзади на Эрла, и тот повалился на четвереньки. Эрл быстро встал, готовый к новой драке, однако вместо этого ему незаметно вложили что-то в руку. Опустив взгляд, Эрл увидел, что это недоеденная галета. Он запихнул ее в рот, перемолол зубами и ощутил наслаждение пищей.

Наконец с пнем было покончено, и бригада снова взялась за лопаты.

Девочка, стань моей, а я буду твоим,

Девочка, стань моей, а я буду твоим,

Каждый день я буду вкладывать доллар в твою руку,

В твою руку, клянусь господом, в твою руку.

Каждый день я буду вкладывать доллар в твою руку.

Это была бесконечная песнь про Рози. Про Рози, мечту, любовь, вдохновение. Именно Рози позволяла осужденным пережить монотонные часы непосильного труда, которые лишь как-то скрашивались какими-то происшествиями.

Один из заключенных убил лопатой змею.

Охранник ударил палкой бездельника, а может быть, заключенный вовсе и не бездельничал, а ему просто стало нехорошо.

Начальник участка выругал ленивого ниггера.

Люди работали, только и всего, без передышки, не убыстряя и не замедляя темп, повинуясь строгим порядкам и находя хоть какую-то отдушину в мыслях о Рози.

Когда она идет, она покачивает бедрами,

Когда она идет, она покачивает бедрами,

Разве этого недостаточно, чтобы свести с ума

заключенного?

Разве этого недостаточно, чтобы свести с ума

заключенного?

За то ее и любили, что она сводила с ума, ибо, думая о Рози, заключенные могли на время забыть о начальнике участка с палкой и пистолетом-пулеметом, о собаках, жаждущих вцепиться им в горло, о подхалиме Окуне, лизавшем охранникам задницу и носившем свое обособленное положение, словно корону. Они могли не думать о жаре, грязи, солнце, москитах; они могли не думать о завтрашнем дне и всех последующих днях, которые будут бесконечно приносить одно и то же.

Эрл дважды поскользнулся в скользкой грязи и один раз больно разбил колено о валун. Его распухшие руки горели от боли, и, взглянув на ладони, он увидел кровавые мозоли.

— Эй ты, белый парень, не отлынивай, копай, — крикнул ему начальник участка, — а на свои нежные ручки тебе смотреть незачем, потому что теперь они уже совсем не нежные!

— Белый парень, работай, — произнес за спиной у Эрла чей-то голос, — а то тебя изобьют до полусмерти, а заодно и нас, просто так, ради забавы.

Вняв совету, Эрл навалился на лопату и больше за целый день ни разу не остановился и не поднял взгляд; он полностью отдался ритму работы, стараясь начисто выбросить ее из головы, подобно окружающим его собратьям по несчастью.

Эрла поразило лишь одно: ближе к вечеру он поймал вдалеке отблеск лучей заходящего солнца в линзах бинокля. В самом начале войны так выдавали свое местонахождение японцы, и ответом на подобный краткий блик была длинная очередь из станкового пулемета 30-го калибра или минометный залп. Эрл понял: кто-то издалека наблюдает за ним в бинокль, терпеливо и профессионально.

Начальник участка выжал в этот день из заключенных все соки, как, впрочем, и во все остальные дни. С наступлением темноты всех отогнали назад в «обезьяний дом». Но и там их не ждали ни душ, ни уют. Заключенных раздели донага и прогнали под струями воды из шлангов, которые держали белые охранники, — это заменило душ. Затем пришлось надеть ту же самую грязную, пропитанную потом одежду. На ужин дали холодную овсянку, кофе, галету и бобы; все это навалили в оловянные миски на кухне. Заключенные быстро проглотили еду под пристальным надзором вооруженных охранников. Ели руками, усевшись на корточки во дворе, после чего все вернулись на кухню и бросили миски в котел с кипящей водой.

Потом заключенных загнали в «обезьяний дом». Картежники уселись за карты, словоохотливые продолжили бесконечные рассказы о злачных местах, где они когда-то веселились, а помешанные и больные забились в уголки, каждый в свой собственный маленький ад, где бормотали бессвязно себе под нос. Эрл задвинул свою койку в угол и заснул чутким сном.

На следующий день в четыре часа утра все началось снова, все то же самое, и так продолжалось и продолжалось: жар солнечного утра, злорадные издевки обезьяноподобного Окуня, полные ненависти взгляды Полумесяца, песни о Рози и о надежде на избавление. Снова и снова. Опять и опять. И больше ничего, если не считать того, что время от времени Эрл ловил вдалеке отблеск линз. Неизвестный, следивший за ним, поставил это на постоянную, научную основу. А сам Эрл потерял счет времени. Сколько он уже здесь пробыл? Неделю, месяц, год? Каждый день не приносил ничего нового.

Однажды, когда заключенные выбирались из колодца, настолько разбитые усталостью, что у них даже не было сил говорить, кто-то на мгновение прижался к Эрлу. Это был один из картежников, который вроде бы никогда не обращал на Эрла никакого внимания, однако он успел шепнуть Эрлу на ухо зловещее предостережение и тотчас отшатнулся в сторону, прежде чем кто-либо успел это заметить.

— Сегодня тебя будут убивать, белый парень. Полумесяц со своими дружками. Они будут с ножами.

Глава 23

Сэм пристально всмотрелся в фотографию. На ней был снят поразительно красивый мужчина — и, если исходить из того, что красота внешняя влечет за собой более существенные достоинства, человек благородный.

Покойный Дэвид Стоун, доктор медицины, майор медицинской службы армии Соединенных Штатов, смотрел на Сэма из официальной обстановки фотостудии, чуть тронутый сепией, как это было принято в 1943 году, когда была сделана фотография. Он с гордостью носил военную форму, и под змеей, обвивающей жезл, — эмблемой военных медиков, сверкающей в петлицах, тянулся длинный ряд орденских ленточек, которые свидетельствовали о блестящей карьере. У Дэвида Стоуна были жемчужно-белые зубы, он носил тоненькую полоску усиков, а его волосы были аккуратно зализаны назад и набриолинены. В целом он внешне напоминал философствующего принца.

— Он был очень хорошим человеком, — вздохнула вдова Стоун.

Сэм сидел у нее дома в Балтиморе, в квартире на восьмом этаже, выходящей окнами на показную красоту просторной лужайки с прудом, окруженным ухоженными деревьями, которая именовалась парком Друид-Хилл.

Миссис Стоун тоже была очень красивой женщиной. В чертах ее лица было что-то орлиное, а ее глаза, воплощение ночной тьмы, оставались при этом живыми, веселыми и необычайно умными. Эти глаза были созданы для смеха, но только не для похабного, непристойного гогота, а скорее для утонченного веселья ума, эрудиции, меткого словца.

Сэм отчетливо представил покойного доктора Стоуна и его супругу семейной парой: как прекрасно они подходили друг другу, как дополняли друг друга, с его неотразимым благородством и с ее умом и ослепительной красотой. В них было что-то от Новой Англии, что-то такое, что Сэму довелось мельком увидеть во время пребывания в Нью-Джерси и Нью-Хейвене: мир блестящий, но замкнутый в себе, неприступный, проникнуть в который посторонний может, только если он обладает исключительным талантом, добился исключительного успеха или происходит из исключительно благородной семьи, Сэм, лишенный всех этих трех качеств и, больше того, сознающий, что ему недостает чего-то большего — как он догадывался, способности поражать окружающих, — прекрасно понимал, что никогда не будет вращаться в таком обществе. Для него цель жизни состояла в том, чтобы ловить насильников и грабителей в маленьком округе в западном Арканзасе. Ни одна женщина с Восточного побережья этого не поймет, а Сэм, когда дело доходило до объяснения своих устремлений, безнадежно терялся. Одна лишь Конни Лонгакр, из-за своего трагического замужества застрявшая в глуши округа Полк, смогла понять Сэма, да и то после того, как долго и усердно присматривалась к нему.

— Насколько я понял, ваш муж окончил медицинский факультет Гарвардского университета, не так ли? — спросил Сэм.

— О да, причем во втором поколении. Отец Дэвида тоже был врачом. У него была практика в Нью-Йорке, на Парк-авеню. Ему приходилось бывать в свете, отсюда надежды на то, что Дэвид добьется успеха в жизни, особо не попотев. Если так можно выразиться, он сделал моральное капиталовложение. Поэтому Дэвид окончил медицинский колледж в Нью-Хейвене, а затем медицинский факультет в Гарварде, как и его отец. После нескольких лет клинической практики и аспирантуры он перебрался сюда, в Балтимор, и защитил диссертацию по проблемам муниципального здравоохранения в университете Джона Гопкинса.

— Вы должны меня простить, мэм, я всего лишь скромный провинциальный адвокат. Но у меня сложилось впечатление, что с таким послужным списком ваш муж мог бы устроиться, где его душе угодно, и зажить припеваючи. Скажем прямо, стать человеком очень состоятельным, даже богатым. При этом занимаясь медицинской практикой. Однако он предпочел посвятить себя публичному здравоохранению, а это, если я не ошибаюсь, едва ли можно назвать очень прибыльной областью деятельности. И опять же, если я не ошибаюсь, в начале тридцатых годов доктор Стоун провел несколько лет в Африке и Азии.

— Вы совершенно правы, мистер Винсент. Дэвида деньги нисколько не интересовали. Как я уже говорила, у него были очень высокие моральные принципы. В каком-то смысле он был одержим стремлением творить добро, двигать науку вперед на благо всего человечества. Деньги для него ничего не значили. Дэвид вырос в достатке; у него был свой личный доход, хотя и небольшой, так что, возможно, он воспринимал такое положение дел как нечто само собой разумеющееся, и для него не было ничего привлекательного в том, чтобы зарабатывать деньги ради денег. У меня тоже были кое-какие средства, доставшиеся мне в наследство. Мы оба стремились к интересной, полезной жизни, а не к роскошным особнякам. Нас вполне устраивала вот эта самая квартира. Мы никогда не хотели обзавестись обширным поместьем.

Квартира с четырьмя или пятью спальными комнатами находилась, судя по всему, в лучшем жилом здании города, которое представляло собой замок, выходящий на парк с оленями. На взгляд Сэма, это было своеобразное святилище интеллекта, своим зрительным рядом стимулирующее работу воображения и разума: заполненная книгами обитель со скудной обстановкой, зато с медицинской библиотекой, которой, по оценке Сэма, позавидовал бы колледж средней руки. Но на книжных полках также были обширно представлены художественная литература и поэзия; на стенах висели картины современных художников, тут и там взгляд натыкался на скульптуры в стиле модерн, на образцы декоративно-прикладного искусства Африки и Азии и безумную пестроту произведений кустарных ткачей. И вид из окна, как уже успел отметить Сэм, был восхитительным.

— Наверное, вы были так счастливы, — заметил вслух Сэм.

— Да. Но нам приходилось очень нелегко. Дэвид был человеком долга. Он не мог жить без работы. Ему хотелось принести в мир милосердие. Он мечтал о том, чтобы победить все великие тропические болезни: желтую лихорадку, малярию, рахит, все язвенные заболевания и глазную катаракту, следствие недостаточного питания и отсутствия санитарных норм. Дэвид хотел принести в убогую, забытую глушь чистоту и свет, сделать так, чтобы там жили здоровые дети и улыбающиеся матери. Не могу сказать, что я была настроена так же идеалистически, и это нам дорого обошлось. Это стоило нам ребенка, семьи. Потеряв первого ребенка, я лишилась возможности иметь детей. Я говорю вам об этом, хотя вы ни о чем не спрашивали, — и не подумайте, что я готова раскрыться перед первым встречным. Но вы должны понять, как трудно бывает жить со святым.

— Прискорбно слышать о несчастьях, выпавших на вашу долю, мэм. Я вам сочувствую.

— Но вы, кажется, хотели поговорить о войне? Насколько я помню, именно с этого вопроса начался наш разговор, не так ли?

— Да, мэм. Я представляю интересы одного клиента, подавшего иск против штата Миссисипи по поводу смерти некоего негра в Фиванской исправительной колонии в тысяча девятьсот сорок восьмом году. Однако именно в Фивах находился исследовательский центр, которым руководил покойный доктор Стоун в бытность свою... — Сэм изобразил, что роется в бумагах, хотя на самом деле он уже давно помнил все наизусть, — службы в вооруженных силах, когда он в звании майора медицинской службы возглавлял часть номер двадцать восемь ноль девять, занимавшуюся исследованием тропических заболеваний.

— Да, ваша информация точна.

— Как и следовало ожидать, администрация штата Миссисипи не горит особым желанием помочь. Она нисколько не заинтересована в этом судебном разбирательстве. Поэтому я надеюсь разыскать свидетельства того, что при управлении военных положение дел в Фивах было вполне удовлетворительным, но ситуация резко изменилась к худшему после того, как колония вновь вернулась под юрисдикцию штата. С приходом гражданского начальника тюрьмы случаи, подобные тому, о котором идет речь, стали, к сожалению, нормой.

— Я была бы очень рада вам помочь. Я разделяю тревогу дорогой миссис Рузвельт[23] по поводу бедственного положения американских негров. Это позорное пятно на истории нашей славной страны.

— Полностью согласен с вами, мэм. Надеюсь, что работа, которой я занимаюсь, послужит правому делу.

Сэм проникся отвращением к самому себе за это притворное благородство, тем более что рядом с ним находилась вдова человека действительно благородного.

— Мистер Винсент, вы человек непреклонных убеждений.

— Нет, мэм. Это ваш муж был человеком непреклонных убеждений. А я лишь скромный провинциальный адвокат, который занимается сбором свидетельских показаний. Могу я узнать, как умер доктор Стоун? Надеюсь, это не слишком неделикатный вопрос?

— Муж умер от страшной болезни. Он хотел ее победить, но в итоге она победила его.

— Мне больно это слышать.

— На самом деле противник был очень могущественным, и муж проиграл ему в честном поединке. Мне на ум приходят Гектор и Ахилл. Муж был Гектором, героем, но, к сожалению, всего лишь человеком, которому пришлось вступить в схватку с самой любимой машиной смерти господа бога. Дэвида никто не обмакивал в воды ручья, дарящего неуязвимость. Он подхватил страшную болезнь и скончался, вот и все. Быть может, его укусило какое-то насекомое, быть может, на него дыхнул умирающий больной, быть может, смертельный вирус попал через воду или еду. Все это было очень трагично. Дэвид не успел сделать и малой толики намеченного. Он так стремился помочь всему человечеству.

— Насколько я понял, министерство обороны рьяно взялось за осуществление этого проекта.

— Как вы можете понять, в нашей стране тропические заболевания мало кого интересовали до тех пор, пока не разразилась война и наши парни не начали страдать от всяческих напастей на Тихом океане. Разумеется, положение дел резко изменилось, и Дэвид внезапно оказался востребованным. Его сразу же произвели в офицеры, выделили щедрое финансирование и обеспечили всем необходимым. Не могу сказать точно, почему выбрали именно Миссисипи, а не Флориду, например, Эверглейдс[24] или какое-нибудь другое место, что, по крайней мере, было бы неподалеку от такого крупного города, как Майами. Но почему-то Дэвида отправили в богом забытые болота Миссисипи. Насколько я понимаю, отчасти это было обусловлено как раз соображениями оторванности от окружающего мира. В этой глуши условия жизни были самые примитивные. Похожие на те, с какими нам приходилось сталкиваться в африканских джунглях. Туда нельзя было добраться ни самолетом, ни на машине. Одна только дорога до Фив была настоящим испытанием. Но Дэвид обожал работу, он смотрел на свои исследования с большим оптимизмом.

— Прошу прощения, но разве в Фивы не было шоссейной дороги? Я хочу сказать, можно же было прилететь в Новый Орлеан, проехать до Паскагулы, а затем по дороге вдоль реки до самых Фив.

— Да, раньше туда действительно вело шоссе, но его разрушили военные строители.

— Они разрушили шоссе?

— Перерезали его так, что пользоваться им стало невозможно. Полагаю, это было как-то связано с безопасностью. Возможно, военные опасались немецких или японских шпионов, или дотошных газетчиков, или не знаю еще кого. Так или иначе, они не пожалели сил, чтобы отрезать Фивы от окружающего мира.

Это уже было что-то новое. Местные жители до сих пор были уверены в том, что сообщение с Фивами оказалось прервано вследствие каких-то природных катаклизмов. Однако, как теперь выяснилось, на самом деле дорогу уничтожило правительство, оберегая то, чем занимался в Фивах доктор Стоун.

Сэм записал эту важную подробность.

— А вы случайно не знаете, чем именно занимался ваш муж?

— Видите ли, сама я в медицине ровным счетом ничего не смыслю. Кажется, Дэвид изучал вирус малярии. Возможно, он и пытался мне что-то объяснить в свое время, но если я и поняла что-то тогда, то сейчас уже ничего не помню.

— Ваш муж не уточнял специфику своей работы? Я имею в виду, быть может, он лечил больных? Исследовал кровь? Искал методы лечения или средства диагностики заболевания на ранних стадиях?

— Насколько я поняла, там были добровольцы, согласившиеся заразиться различными штаммами вируса, чтобы можно было наблюдать за ходом болезни и опробовать различные лекарственные препараты. Главная задача состояла в том, чтобы произвести все исследования быстро, найти средство борьбы с заболеванием на много лет раньше, чем это возможно сделать, действуя обычными методами. Я знаю только, что все работы велись ускоренными темпами.

— Могло ли быть так, что эксперименты ставились над заключенными?

— Не сомневаюсь, мистер Винсент, что для этих целей отбирались исключительно добровольцы. Работы эти очень опасные, и никого нельзя заставить рисковать своим здоровьем, телом, жизнью, ведь так?

— Разумеется, мэм. Хорошо, а может быть, доктор Стоун присылал домой какие-нибудь фотографии? Я пытаюсь найти способ документально зафиксировать перемены, произошедшие в Фиванской колонии.

— Нет, мистер Винсент. Боюсь, Дэвид совсем не умел фотографировать. Он полностью отдавался работе.

— Понимаю.

— Правда, — продолжала миссис Стоун, — он писал мне письма. Много писем.

Сэм сглотнул комок в горле, надеясь, что ничем не выдал ни своего удивления, ни злости на себя за то, что сам не додумался до такой простой вещи. Помолчав, он спросил:

— Полагаю, вы сохранили письма мужа?

— Конечно, мистер Винсент.

— Вы ничего не будете иметь против того...

— Конечно, мистер Винсент, — повторила миссис Стоун. — Они в вашем полном распоряжении.

Глава 24

В темноте громко храпели уставшие заключенные, наслаждаясь недолгими часами сна, заслуженными непосильным трудом. Кто-то шумно испускал газы, следствие изобилующего бобами питания, кто-то стонал от боли или страха, изредка кто-то вскрикивал, погруженный в призрачный, но гораздо более приятный мир, где остались мама и Рози.

Но даже в ночном мраке имелись свои тени, как это бывает с самой непроницаемой темнотой. Вон тот черный сгусток — это силуэт затаившегося, крадущегося человека или же просто темное пятно на дощатой стене, причудливая игра теней? А едва различимое потрескивание — это древнее, рассохшееся дерево смещается еще на какую-то крохотную долю дюйма или же это человек раскрывает припрятанный складной нож, готовясь нанести смертельный удар?

Затаив дыхание, Эрл ждал, ловя малейшее движение, малейший признак надвигающегося нападения.

Он бесшумно соскользнул на пол через час после тушения света и с бесконечным терпением снайпера медленно, Дюйм за дюймом, отполз вдоль стены. Оказавшись в нескольких футах от койки, на которой он проспал последние несколько ночей, Эрл присел на корточки и стал ждать. Он был в одном белье, но в тяжелых рабочих башмаках. Стараясь не издать ни звука, Эрл подобрал ноги под себя, готовый резко распрямить их и вступить в схватку.

Он даже позаботился об оружии, ибо драться безоружным в кромешной темноте было нельзя. В конце рабочего дня Эрл спрятал под штанами узловатую корягу, тяжелым, тупым концом которой можно было действовать как дубинкой, а обломанным, заостренным — наносить колющие удары.

А что, если сегодня ночью ничего не произойдет?

В этом случае он не выспится, и наверстать упущенный сон уже не удастся. Работа по расчистке осушенного болота неумолимо подтачивала силы Эрла, и он чувствовал, что вместе с силами уходила воля продолжать борьбу.

Эрл мог думать только об одном: о бегстве.

Но это казалось невозможным.

Главная трудность заключалась не в ограде, пулеметах и даже не в болоте; он мог пролезть под колючей проволокой, ускользнуть от пулеметов, преодолеть болото. Эрл уже придумал два способа выбраться из барака ночью. Нет, главной проблемой были эти проклятые собаки, которые выследят его задолго до того, как он успеет добраться до единственной более или менее реальной надежды на спасение — до реки. В прошлый раз у него была возможность продумывать заранее свои шаги, строить ловушки, чтобы сбивать ищеек со следа. Теперь об этом не приходилось и мечтать: ему предстоит вслепую блуждать по болоту, и собаки настигнут его мгновенно.

Однако и это еще не было самым худшим. Эрл понимал: самое страшное то, что с каждым днем, проведенным здесь, он терял частицу силы, частицу воли, частицу надежды. Необходимо что-нибудь предпринять в самое ближайшее время, в противном случае он никогда ни на что не отважится. Это было выше его сил. Это было просто ужасно. На войне, по крайней мере, его поддерживало чувство долга и ответственности, поддерживали боевые товарищи, с которыми можно было разделить тяжкую ношу, у которых можно было одолжить силы. Здесь же у Эрла ничего этого не было: ни один из негров не хочет иметь с ним никаких дел, Великан и его подручные думают только о том, как бы его прикончить, и самовлюбленный болван начальник участка тоже думает только о том, как бы его прикончить, но предварительно помучив. Одному лишь начальнику тюрьмы он нужен живым, но как долго это продлится? В конце концов и начальник тюрьмы придет к выводу, что прошло уже достаточно времени и если Эрл действительно был бы сотрудником какого-либо могущественного ведомства, каковым его считали, начальство Эрла должно было бы поднять большую возню и начать поиски пропавшего агента. Ввиду отсутствия доказательств значимости Эрла начальник тюрьмы вынужден будет заключить, что Эрл именно тот, за кого себя выдает, то есть никто. А поскольку от него исходит потенциальная угроза, его следует устранить. И кто в таком случае скажет хоть слово?

Эрл делал все возможное, чтобы держать все чувства обостренными до предела. У него это не получалось. Он постоянно проваливался в туманное небытие. У него в памяти осталось множество подобных ночей, которые ему пришлось пережить во время войны, особенно в самом начале, на покрытом непроходимыми джунглями Гуадалканале, когда японцы бесшумно подкрадывались в тени густых зарослей, оставляя каждую ночь одного-двух морских пехотинцев с перерезанным горлом. Однажды Эрл вовремя заметил японца, уже готового прикончить его, как он только что прикончил напарника Эрла в пулеметном окопе. Эрл что есть силы ударил японца ногой в пах, а потом забил до смерти саперной лопаткой. Воспоминание было не из приятных, и сейчас Эрл, томимый ожиданием, ощутил стыд, заново пережив события той ночи. Он вспомнил торжествующую радость, с какой снова и снова колотил маленького, корчившегося на земле желтолицего человечка, странные сдавленные звуки, вырывавшиеся из горла врага, и то бесконечное счастье, которое испытал, когда все осталось позади и он стоял, окровавленный, обессиленный, но живой, готовый встретить еще одну зарю в тропиках.

Эрл старался не шевелить головой, превозмочь боль в затекших ногах. Не двигаясь, он оглядывался вокруг; его глаза перемешались влево и вправо, пытаясь разглядеть в темноте малейшую тень движения, а уши чутко вслушивались в тишину.

Ничего. Судя по всему, это была...

Они двигались быстро и бесшумно. Ничуть не уступая японцам. Они беззвучно поднялись из ниоткуда, и лишь мелькнувшая тень, на мгновение заслонившая тоненькую полоску света хилой луны, предупредила Эрла об их появлении. За считанные доли секунды они набросились на койку Эрла, не производя ни звука: опытные лесные убийцы, люди, прекрасно владеющие навыками рукопашной борьбы, знакомые с действием физической силы на человеческую плоть. Их руки замелькали, нанося новые и новые удары по куче скомканного тряпья, которое Эрл в темноте стащил из прачечной.

В следующий миг нападавшие поняли, что тычут ножами не в человека, а в чье-то грязное белье, а еще через мгновение Эрл набросился на них.

Он не знал пощады. Сейчас он находился не в той вселенной, где можно было позволить себе быть милосердным. Милосердие было равносильно смерти. Однако, как ни ожесточился Эрл за время службы в морской пехоте и здесь, в Фиванской колонии, его нисколько не радовало то, что произошло дальше, хотя это было делом его собственных рук. Ринувшись вперед, он с силой обрушил корягу тупым концом вниз, жалея о том, что она недостаточно тяжелая. Впрочем, это не имело значения: Эрл совершенно точно рассчитал момент; удар пришелся прямо в лицо одному из противников — в темноте невозможно было определить, которому именно. Эрл с удовлетворением отметил, как задрожала коряга, передавая энергию столкновения по всей длине его руки. Оглушенный нападавший, обмякнув, ахнул и сполз на пол, зажимая обеими руками изуродованное лицо — по меньшей мере сломанный нос, разбитую скулу и рот, полный выбитых зубов. Этот человек выбыл из дальнейшей борьбы.

Эрл мгновенно развернулся кругом, понимая, что у него уже не будет возможности снова сделать хороший замах. Вместо этого он выбросил корягу вперед, на этот раз действуя ее острым концом, который с силой вонзился во что-то мягкое и влажное, предположительно в шею, принадлежащую второму нападавшему. Эрл поработал заостренным сколом коряги, как поршнем, двигая его взад и вперед резкими толчками и одновременно наваливаясь всем весом на кричащего от боли противника, при этом стараясь развернуть его так, чтобы тот оказался между ним и третьим нападавшим, который, опомнившись, делал выпады ножом в сторону Эрла.

Отшвырнув от себя окровавленного негра, Эрл повернулся лицом к нападавшему с ножом и взмахом коряги отразил удар, направленный ему в грудь. Он понимал, что еще не вывел второго противника из борьбы. Если сейчас негры навалятся на него вдвоем, драка перейдет на пол, как это происходит почти всегда, и противники придавят его своим весом, лишив возможности двигаться, а затем прикончат ножом.

Третий нападавший снова сделал выпад, на этот раз пробив блок, который поставил Эрл. Лезвие глубоко вспороло руку. Хлынула кровь, однако боли Эрл не почувствовал, ибо его организм был до отказа насыщен адреналином. Коротким ударом коряги в лицо он вынудил нападавшего отскочить назад, но в этот момент второй негр, придя в себя, набросился на него сзади и стиснул в медвежьих объятиях. Они повалились на койку, скинув с нее на пол двух ошалевших спросонья заключенных.

Где-то зажегся светильник, разрывая кромешный мрак, и только теперь Эрл увидел, что его придавил к койке не кто иной, как сам верзила Полумесяц, а еще один негр уже подобрал с пола нож и готов снова напасть на него. Поэтому Эрлу пришлось импровизировать. Он с силой обрушил каблук тяжелого башмака на ногу Полумесяцу. Верзила, завопив, ослабил хватку, и Эрл ударил его затылком в лицо, раскровенив нос. Развернувшись, он увидел, что его оглушенный противник еще не пришел в себя, и пригвоздил его мощным тычком в подбородок. Эрл почувствовал, как хрустнула и сместилась сломанная челюсть. Схватив выведенного из игры тяжеловеса, он толкнул его на нападавшего с ножом, заставляя того отпрыгнуть в сторону.

Однако нападавший тотчас же опомнился. Молодой негр знал свое дело. Ловко увернувшись от Полумесяца, он спокойно удержал равновесие и перехватил нож поудобнее. У него в глазах не было ни тени эмоций, в движениях чувствовалось мастерство. Пританцовывая, негр быстро надвигался на Эрла и вдруг так быстро выбросил нож вперед, целясь в лицо, что даже такой проворный боец, как Эрл, не успел полностью увернуться. Лезвие скользнуло Эрлу по голове, оставив глубокую, кровоточащую рану. И все же острие не попало в глаза, к чему стремился нападавший. Эрл не поддался панике, что на его месте произошло бы со многими. Он бросился вперед быстрее, чем его противник успел отступить назад, понимая, что чем больше он сократит расстояние, тем меньше преимуществ останется у нападавшего с ножом. Прежде чем негр успел снова вернуть лезвие в игру, Эрл выдал ему в грудь молниеносную комбинацию прямых ударов левой, затем правой, снова левой и опять правой, с удовлетворением почувствовав, что каждый из них достиг цели. Негр пошатнулся, отступил назад и с затуманенным взором снова сделал выпад ножом. Без труда уклонившись от лезвия, Эрл нанес завершающий удар в подбородок. Лишившийся чувств негр, как подкошенный, рухнул на пол.

Теперь светильники зажглись уже повсюду. Полумесяц сидел на полу с вывернутой челюстью. Его широкая черная грудь была покрыта алой пеной, вытекающей из многочисленных ран, которые Эрл успел нанести острием коряги.

— Ну же, верзила, иди сюда, давай закончим! — в ярости выкрикнул Эрл, обливаясь потом и кровью.

Его полностью обуяло безумие смертельной схватки. Он думал только о том, как сокрушить, уничтожить своего противника, но Полумесяц вместо того, чтобы идти на него, отступил назад, поднимая руку. Великан-негр попятился, пытаясь остановить кровотечение из рваных ран. На эту ночь с него было достаточно.

Эрл стоял, слегка покачиваясь, так как постепенно начинала давать знать о себе боль, временно притуплённая адреналином. Сильнее всего болели руки; костяшки пальцев были украшены кровью. Эрл несколько раз разжал и стиснул кулаки, ощущая обжигающую боль. Однако все кости, похоже, были целы. Обернувшись, он увидел на лицах негров, залитых светом светильников, неприкрытый ужас. Заключенные таращились на него, словно на жестокого, кровожадного зверя, только что родившегося среди них. До Эрла лишь сейчас дошло, что он весь забрызган кровью.

Он нащупал длинный порез на голове, и его пальцы окрасились алым. Эрл осмотрел левую руку, вспоротую ножом. Обе раны кровоточили. Раскрыв мешок, украденный из прачечной, Эрл достал чистую нательную рубаху, зубами разорвал ее по швам и быстро соорудил импровизированные повязки, останавливая кровотечение. Он понимал, что ни одна из ран не смертельна, однако чем меньше крови он потеряет, тем быстрее восстановит силы. Плохо, что у него нет рыболовной лески: в некоторых местах можно было бы наложить швы.

Вдруг Эрл услышал причитания:

— Мама! Мама! Я не хочу отправиться в «дом криков»! Мама, сделай так, чтобы меня не забрали в «дом криков»! Господи, только не «дом криков»!

Негр, нападавший на Эрла с ножом, пришел в себя и обнаружил, что умирает. Сбитый с ног ударом Эрла, он ухитрился напороться на собственный нож. Лезвие глубоко вошло в бедро. Рана кровоточила настолько сильно, что не вызывало сомнений: несчастный умрет от потери крови. Вокруг раненого стояли заключенные, завороженно глядя на мучения своего товарища.

— О Господь! — вопил молодой негр, беспомощно размахивая руками. — Избавь меня от такой смерти. Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы меня не забрали в «дом криков»!

Похоже, никто не знал, как ему помочь. У Эрла перед глазами промелькнули военные воспоминания: молодые парни, кровь, горечь потери, нежелание поверить в то, что все произошло так быстро, оцепенение и растерянность оставшихся в живых. Все это было знакомо ему слишком хорошо.

Поднявшись на ноги, Эрл подошел к парню и опустился перед ним на корточки.

— Сильно ты порезался, сынок, — сказал он.

— Босс, не отдавайте меня им. Пожалуйста, умоляю вас именем Господа, не отдавайте меня.

— Успокойся. Чем меньше ты будешь кричать и дергаться, тем меньше крови потеряешь.

Эрл склонился над раной. Из нее торчал нож мясника со старой, отполированной руками рукояткой.

— Сынок, сейчас я вытащу нож из раны. Тебе будет больно, очень больно.

— Босс, помогите мне!

— Эй вы, ребята, — окликнул Эрл, — кто-нибудь, подойдите сюда. Дайте этому парню что-нибудь, во что можно вцепиться. Еще кто-нибудь пусть принесет тряпку, смоченную в холодной воде, и протрет ему лоб. Если он не успокоится, ему не выжить.

Заключенные суетливо бросились исполнять его распоряжения.

Как только раненого надежно ухватили, Эрл положил одну руку на мускулистое бедро, другой ухватился за рукоятку ножа, глубоко погруженного в рану, пенящуюся кровью, подмигнул парню — как он теперь разглядел, совсем еще мальчишке, каких ему вдоволь пришлось насмотреться на войне, — и резко выдернул лезвие. Молодой негр вздрогнул от пронзительной боли, но не издал ни звука.

Тотчас же кровотечение усилилось.

— Принесите мне шнурок, веревку или еще что-нибудь. Необходимо перетянуть артерию.

Кто-то отправился на поиски, однако кровь прибывала так быстро, что Эрл испугался, как бы не опоздать. Он осторожно раздвинул края раны.

— Поднесите сюда свет, чтобы было лучше видно!

Светильник опустили, и Эрл рассмотрел в глубине раны пульсирующую рассеченную артерию. Никакого зажима у него не было, поэтому он погрузил в рану руку и пережал тонкий сосуд двумя пальцами, перекрывая кровь.

— Он должен оставаться в таком положении до тех пор, пока бедолаге не окажут врачебную помощь.

— Раньше утра это не произойдет.

— Что ж, если нам удастся держать его неподвижно, теперь, когда я зажал этот брандспойт, парню, возможно, и удастся выкарабкаться.

— Ради чего? — спросил кто-то. — Ради того, чтобы вернуться сюда?

— В чем-то ты прав, дружище. И все же я сохраню этому мальчишке жизнь. Возможно, он еще увидит лучшие времена. А вам, ребята, предлагаю затянуть песню, как это у вас чертовски хорошо получается. Это поможет раненому продержаться лишнюю минуту-другую до прихода врача.

Негры затянули песню.

Глава 25

«Дорогая, должен тебе сказать, что условия жизни здесь самые примитивные. Однако после Африки и Азии приятно снова оказаться на родной земле, хотя штату Миссисипи предстоит еще проделать очень долгий путь, прежде чем он догонит остальные США».

Сэм сидел в уютном кожаном кресле в кабинете. Перед ним стояла чашка кофе и лежала стопка писем с военными штемпелями, написанных на больших листах тонкой бумаги, которые были сложены много раз так, чтобы получился маленький и удобный конверт, и подписаны на каждом сгибе: «ПОБЕДА».

Это было самое первое письмо, датированное 9 января 1943 года.

Доктор Стоун продолжал:

"Так странно, почему-то при слове «Миссисипи» я представлял себе жаркие, душные болота, цепочки негров, которые под палящим солнцем мотыгами обрабатывают плантации. Ждал, что буду повсюду натыкаться на сюжеты Уокера Эванса[25]. Увижу что-нибудь вроде «Воздадим же знаменитым». На самом деле здесь нет ничего похожего. Разумеется, здесь повсюду убогая грязь, отсталость, но сейчас тут холодно и сыро и, конечно же, невыносимо однообразно. Вокруг одна грязь и непроходимые леса или джунгли, не знаю, как это называется. Можно понять, почему здесь устроили колонию на месте старой плантации; вопрос заключается в том, зачем здесь кому-то понадоблюсь устраивать плантацию?"

Сэм был человек прилежный, аккуратный. Он внимательно прочитывал каждое письмо от начала до конца, время от времени делая пометки в блокноте. Сэм ничего не пропускал, старался не делать поспешных выводов и всеми силами пытался не обращать внимания на эмоциональное содержание писем, которое его нисколько не касалось.

Однако именно это, особенно в первых письмах, он замечал в первую очередь. Казалось, доктор и миссис Стоуны были... были, черт побери, идеальной супружеской парой. Приблизительно в то же время самому Сэму приходилось читать письма своих подчиненных, выполняя роль военного цензора, когда его артиллерийская батарея наступала в Италии, затем была переброшена в Англию, высадилась во Франции и неудержимо покатилась по Германии. Поэтому у него имелась отправная точка, однако Сэм быстро пришел к выводу, что никакого толку от нее все равно не было. Ибо если письма простых солдат были полны таких фраз: «Передай Люку, что он по-прежнему должен мне триста долларов, и я обязательно вспомню об этом после победы» и «Кто такой этот Боб, о котором ты мне постоянно пишешь? Ширли, я столько ночей подряд вынужден спать в холодной дыре, проклятые немцы стараются изо всех сил меня прикончить, и МНЕ СОВСЕМ НЕ НРАВИТСЯ читать о том, как какой-то Боб приглашает тебя на ужин в церковь», то Стоуны казались парой из кино: "Очень скучаю по тебе, дорогая, самая любимая, и горжусь работой, которой ты занимаешься в ОСОДВ[26]"; «Любовь моя, спасибо за последнее чудесное письмо. Меня нисколько не удивляет, что в вашем клубе любителей цветов идут такие жаркие политические баталии. Все карьеристы похожи друг на друга — что в военной медицине, что в клубе любителей цветов. Но тебя обязательно в следующий раз выберут казначеем, я в этом уверен».

Не в силах удержаться, Сэм записал в блокнот: «Отсутствует эмоциональная достоверность», сам точно не зная, что хотел этим сказать.

Время от времени, когда письма становились чересчур, по-голливудски сентиментальными, Сэм отрывался от чтения, тер переносицу, отпивал глоток кофе и обводил взглядом кабинет, стены которого были увешаны фотографиями, сделанными в затерянных уголках земного шара, куда великого филантропа забрасывала борьба за избавление мира от болезней. Фотографии, казавшиеся красочными, хотя на самом деле черно-белые, были чем-то похожи друг на друга: большой человек в белом халате и пробковом шлеме стоит в окружении маленьких человечков с различным цветом кожи и в различных одеяниях, наслаждаясь их поклонением и упиваясь сознанием собственной значимости. На некоторых снимках присутствовала и жена доктора Стоуна, неизменно красивая женщина, изящно одетая и уверенная в себе. Маленькие человечки были коричневые, черные, желтые, в самых разных, неописуемо любопытных нарядах: пышные головные уборы из перьев, скромные набедренные повязки, торжественные облачения, звериные шкуры, черные робы, иногда бледные, безвкусные мундиры лакеев на службе какой-нибудь колониальной державе. Среди фотографий, естественно, нашлось место и для почетных грамот и дипломов, некоторые из них были даже на английском. Во всех говорилось об одном и том же: о беззаветной самоотверженности доктора Стоуна, о его человеколюбии, мужестве врача. Собрание это было каким-то неправдоподобным, и Сэм, разглядывая его, чувствовал себя заурядным и никчемным. Ну да, он подбил несколько немецких танков и отправил за решетку или на электрический стул несколько нехороших парней в захолустном округе, затерявшемся на бескрайних просторах Соединенных Штатов Америки. Но что это в сравнении с такой великой, такой героической жизнью?

— Мистер Винсент, не желаете еще кофе?

— Да, мэм. Я только что разглядывал фотографии и почетные грамоты на стенах. Жаль, что не был знаком с доктором Стоуном при жизни. Не сомневаюсь, это был в высшей степени достойный человек.

По лицу миссис Стоун промелькнула задумчивая грусть, что само по себе явилось лучшим ответом. Она поспешно покинула кабинет и отправилась готовить кофе.

«Саперы наконец закончили возведение плотины, и мы отныне можем рассчитывать на то, что можно будет работать, не оглядываясь на капризы природы. Больше никаких наводнений, никаких уничтоженных документов и образцов, никаких жутких рассказов, пугающих здешних „туземцев“».

Гм. Военные саперы построили плотину, защищая от наводнений исследовательский центр доктора Стоуна? Причем произошло это в самый разгар войны, 6 июля 1943 года, — сам Сэм в то время был в Сицилии, — когда саперов катастрофически не хватало на фронтах. Это обстоятельство позволяло сделать вывод, какое огромное значение придавали этим работам в Вашингтоне и каким влиянием мог пользоваться в армии простой майор, правда, обаятельный, всемирно известный, харизматичный и обладающий связями. Сэм вспомнил шаткие настилы, по которым ему приходилось переправлять свои гаубицы через реки и ручьи каменистого острова, вспомнил, как однажды потерял двух человек, когда в какой-то безымянной деревушке не выдержала и обрушилась ферма моста, построенного еще римлянами. Да, в 1943 году саперы в Сицилии совсем не помешали бы.

"Дорогая, я нахожусь в приподнятом состоянии духа. Мы добились существенных успехов. Должен сказать, что даже «добровольцы» поняли значимость наших работ и с готовностью выполняют свою задачу. Все хотят приблизить победу, чтобы можно было вернуться домой к родным и близким с гордым сознанием того, что герр Гитлер и Тодзио-сан[27] оказались не у дел и с нашей помощью!"

Сэму очень захотелось узнать, что означают невинные кавычки, в которые было заключено слово «добровольцы»; для такого искушенного человека, как доктор Стоун, знаки препинания могли выражать целую гамму тонкой иронии и скрытых значений. Чем же они являлись в данном случае: отражением некой двойственности его характера, тончайшим цинизмом, неосознанным выражением презрения?

Все стало меняться начиная с весны 1944 года. Судя по всему, время первых успехов прошло, и доктор Стоун наткнулся на непреодолимую стену. Исследования застопорились.

«Дорогая, боюсь, в следующие выходные я не смогу, как обещал, увидеться с тобой. Дел у нас здесь так много, а времени так мало. Сейчас, в преддверии высадки во Франции, я теряю людей, которых забирают в Европу. Похоже, у высокого начальства сменились приоритеты, и я оказался в опале. От меня ждали чуда, а когда я не смог осуществить его за одну ночь, в Вашингтоне потеряли веру в меня и в мою работу. Все это чертовски несправедливо, но я постоянно напоминаю себе, что только так и делаются дела в армии. Все это очень похоже на то, что было в университете Хопкинса, когда мы, молодые исследователи, толпами осаждали руководство; поочередно то одно, то другое направление казалось самым многообещающим и получало львиную долю финансирования. Но я продолжаю службу, дорогая, и обещаю при первой же возможности вырваться к тебе. Обнимаю и целую, любящий тебя Дэвид».

Доктор Стоун отменил и следующий свой отпуск; это случилось в августе 1944 года, а в декабре он был еще более резок.

«Дорогая, я очень тебя люблю, но я не могу со спокойной совестью допустить, чтобы ты приехала хотя бы в Новый Орлеан. Наши исследования теперь направлены в новое русло, и я считаю необходимым безотлучно находиться здесь, чтобы лично наблюдать за перестройкой работ. Больше того, в это судьбоносное время, дорогая, мы должны полностью собраться и отдать все силы решению грандиозной задачи, поставленной перед нами, особенно если учесть, что конец так близок, что мы уже стоим на пороге победы, за которой последует возвращение к нормальной жизни. Я считаю недопустимым, что ты займешь драгоценное место в поезде ради такого незначительного человека, как я. Лучше пусть это место достанется вдове ветерана войны, пареньку, едущему в последнее увольнение перед переброской на какой-нибудь забытый богом атолл в Тихом океане, бойцу, приехавшему на побывку с фронта, чтобы навестить больную, умирающую мать. Я же тем временем буду продолжать напряженный труд во имя того, во что верю, и делать все возможное для искоренения извечного врага».

Сэму показалось, что доктор Стоун стал чересчур цветистым и мелодраматичным: в декабре 1944 года переезд одной женщины из Балтимора в Новый Орлеан никак не отразился бы на военной мощи Соединенных Штатов. И снова он ощутил какую-то эмоциональную недостоверность, скрытую фальшь.

Прочитав следующее письмо, Сэм наконец понял, в чем дело. У доктора Стоуна помутился рассудок. Съехала крыша.

«Да, мы продвигаемся в новом направлении, но нам в определенном смысле приходится очень нелегко. Столько лет он был нашим врагом, готовым в любую минуту нанести смертельный удар из-за угла. Он был очень осторожным противником. Теперь мы пытаемся заставить его работать на нас, однако он все равно остается врагом. Я чувствую себя так, словно вступил в союз с нацистами; однако я уверен, что это необходимо. Поэтому я по-прежнему продолжаю бороться с ним, хотя сейчас в первую очередь сражаюсь за то, чтобы перетянуть его на свою сторону. Запятнал ли я себя своим тщеславием, верой в то, что мне удастся подчинить его себе? Возможно. Но я успокаиваю себя тем, что лично я, по большому счету, ничего не значу; имеет значение лишь продолжение борьбы, ну а то, что подумают обо мне другие, — что ж, все это меркнет по сравнению с грандиозной, величественной драмой нашего крестового похода. Дорогая, когда я думаю о том, что ты, такая чистая, вынуждена жить в этом мире, переполненном грязью, ложью, предательством, трусостью, малодушием, мне становится плохо. Это неправильно. Дорогая, ты слишком хороша для этого мира».

Что произошло с доктором Стоуном? У него начался бред? Он потерял контроль над собой? Нигде в предыдущей переписке Сэм еще не находил подобных сигналов безумия; казалось, доктор перестал быть самим собой, уступив место некоему существу, которое и писало эти письма. И что означает это таинственное «новое направление», в котором стали продвигаться исследования? Определенно, это отрицательным образом повлияло на настроение доктора Стоуна. Не этим ли объясняется причина его сумасшествия — попыткой примирить свою «доброту» с новыми поставленными перед ним задачами, какими бы они ни были?

Далее в письмах наступил длинный перерыв, продолжавшийся не меньше шести месяцев. К июню 1945 года рассудок доктора Стоуна определенно помутился окончательно.

«Являюсь ли я богом? Думаю, что нет. Я никогда не хотел быть богом! Но наука делает нас Богом или, по крайней мере, богами: что нам остается после этого? Я пытался постичь истину, помочь, и с меня было достаточно этой скромной миссии. Однако ОНИ призвали меня и дали возможность делать то, что хочу. Они сделали меня БОГОМ! Они дали мне ВЛАСТЬ! Что значат жизнь и смерть для БОГА? Я поражал зло везде, где только его находил. Затем я обнаружил зло в своем сердце и расправился с ним без тени пощады, однако при этом я уничтожил самого себя. Умирая, я выяснил, что я не БОГ, а лишь человек. Я сожалею о том ребенке, которого мы потеряли много лет назад. Я сожалею о том, что меня не было рядом, когда это произошло. Я сожалею о том, что происходящее под микроскопом значило для меня больше, чем происходящее у меня дома. Я сожалею обо всех тех обидах, которые причинил тебе. Дорогая, прости меня. Я никогда не собирался стать БОГОМ».

После этого были еще два письма. Похоронное извещение из министерства обороны:

"Миссис Дэвид Стоун.

Дом 12, Друид-Хилл-Парк-драйв,

квартира 854.

Балтимор, штат Мэриленд.

Уважаемая миссис Стоун, министерство обороны с прискорбием сообщает вам о том, что ваш супруг Дэвид М. Стоун, майор медицинской службы Вооруженных сил США, скончался после тяжелой непродолжительной болезни 23 июня 1945 года на своем боевом посту, в медицинском исследовательском центре в Фивах, штат Миссисипи.

Майор Стоун внес неоценимый вклад в дело общей победы над врагом, и мы сожалеем, что он не дожил до окончания войны.

Примите самые искренние соболезнования.

С уважением,

Джордж: К. Маршалл,

Председатель объединенного комитета

начальников штабов

Вооруженных сил Соединенных Штатов Америки.

Вашингтон, федеральный округ Колумбия".

Однако последнее письмо пришло уже после извещения о смерти; предположительно, доктор Стоун написал его в последнюю ночь своей жизни, ощущая близкое дыхание смерти.

В нем было всего одно слово: «Мрак».

— Какая жалость, — произнесла миссис Стоун.

Сэм не мог точно сказать, когда именно вдова вошла в кабинет. Сейчас она стояла напротив него, бледная и прекрасная, как смерть. Он отложил последнее письмо.

— Мэм, я очень сожалею.

— Вы нашли что-нибудь полезное для себя?

— Гм, пока что не могу точно сказать. В письмах есть несколько ниточек, которыми я, наверное, смогу воспользоваться. Время покажет.

— Дэвид так старался... Он сражался так доблестно... Он был настоящим героем.

— Мэм, мне показалось, что ближе к концу ваш муж... как бы это сказать... в общем, стал каким-то странным. Вам ничего не известно о том, что с ним произошло? И еще он писал о некоем «новом направлении» исследований. Вы не догадываетесь, что бы это могло значить?

— Полагаю, болезнь затронула его рассудок. Я посылала Дэвиду письмо за письмом, умоляя его остановиться, передохнуть, взять отпуск. Я писала в министерство обороны, командованию военно-медицинской службы, всем, кому только могла. Я чувствовала, что Дэвид занимается чем-то смертельно опасным. А насчет нового направления, честное слово, ничего не могу вам сказать. Дэвид не посвящал меня в такие вещи.

— «Мрак». Что бы это могло означать?

— Не знаю.

— Что стало с телом вашего мужа?

— Его переправили в запаянном гробу. Дэвид был похоронен здесь, с воинскими почестями.

— Здесь?

— Здесь, в Балтиморе.

— В Балтиморе?

— Да, мистер Винсент. На кладбище Грин-Маунтин. Но какое это может иметь отношение к вашему делу? В конце концов, вы ведь представляете интересы человека, который судится со штатом Миссисипи по поводу смерти, произошедшей через несколько лет после окончания войны.

На это у Сэма ответа не было. Он лихорадочно соображал: «Во что бы то ни стало мне нужно добиться разрешения на эксгумацию».

Глава 26

Неизвестно, скончался ли раненый парень сразу или еще пожил какое-то время. В любом случае, когда в четыре часа утра в барак пришли охранники, он находился в более или менее удовлетворительном состоянии. Парня сразу же унесли, хотя и не в «дом криков», как его заверили.

Эрл был уверен, что парню удастся выкарабкаться. Рана была неглубокая, хотя и оказалась задета артерия; последние два часа до рассвета Эрл провел, держа руку на бедре раненого, зажимая пальцами фонтан крови, а парень при этом жалобно стонал, призывая маму. Остальные заключенные удерживали его силой и успокаивали пением.

Однако парень все равно умер.

Что касается Полумесяца, тот же самый беспроволочный телеграф распространил среди заключенных известие о том, что у верзилы сломана челюсть. Его перевязали, как могли, однако в самом ближайшем времени отправят на тюремном пароходе в Паскагулу, где им займется хирург. После этого какое-то время Полумесяц проведет там, под пристальным надзором охраны. А через несколько недель, когда челюсть срастется, он вернется в Фивы.

Настал новый день, и заключенных опять погнали работать на насыпь. Эрл орудовал лопатой усердно, однако держал ее под странным углом, поскольку не хотел, чтобы открылись раны, так и не зашитые, а просто перетянутые тряпьем. Эрл понимал, что от удара или резкого толчка снова может начаться кровотечение. Артерии не задеты, поэтому от потери крови он не умрет. Просто будет слабеть все больше и больше.

В этот день солнце палило, словно глаз чудовища. Огромное, злобное, оно поливало землю обжигающими лучами, высушивая силы и жизненную энергию. Мухи, мошкара. Тяжелый труд, плохое питание, вечная нехватка воды. Начальник участка непрестанно издевался над Эрлом, сидя верхом на лошади. Однако теперь, поскольку Эрлу удалось продержаться в живых гораздо дольше, чем кто-либо мог предположить, начальник участка опасался его и старался не подходить к нему слишком близко. Теперь охранники боялись Эрла. Эрлу это нравилось. Где-то в глубине души ему это очень нравилось.

В три часа дня начался ливень. Он хлестал с небес с такой яростью, что даже начальник участка, натянувший охотничий дождевик, понял, что продолжать работу бессмысленно — редчайшая уступка природе. Он приказал заключенным выбраться из затопленной ямы на насыпь, где те могли переждать непогоду.

Эрл, как всегда, сидел особняком. Но сейчас у него возникло странное ощущение, что остальные придвинулись к нему ближе, чем раньше.

— Эй ты, белый парень, ты занимался боксом? Не иначе как ты занимался боксом, приятель. Ты быстро орудуешь руками.

Голос донесся откуда-то сзади, однако, обернувшись, Эрл увидел, что на него никто не смотрит.

— Довелось немного подраться в армии, — сказал Эрл, отвечая на первый вопрос, который ему задали негры с тех пор, как в день своего появления в бараке он разобрался с Полумесяцем и его молодыми приспешниками.

— Я сам пару лет выступал на ринге. Ты проворно работаешь руками и умеешь уклоняться от ударов. И двигаешься хорошо.

— Смотрел на других и учился, — неопределенно ответил Эрл.

— Если ты такой умный, дружище, почему же ты совершил одну большую ошибку? Если хочешь знать, ты глупее самого глупого ниггера.

— И какую же ошибку я совершил?

— Ты должен был прикончить Полумесяца. Когда он упал и больше не мог драться. Тебе следовало выдернуть нож из бедолаги Малыша и выпотрошить Полумесяца.

— Он сказал, что с него достаточно.

— Ну ты и тупой, дружище. Какой же ты тупой! Этот верзила вернется сюда с одной только мыслью в голове. Он тебя убьет. Ты уже дважды отлупил его, и он должен тебя убить. Тебе придется прикончить его в первую же ночь, как он вернется сюда, иначе ты сам станешь покойником, твою мать.

Эрл вынужден был согласиться, что это дельный совет. Полумесяц не из тех, кто способен чему-то научиться. Неделю, две, три он пролежит в тюремном лазарете в Паскагуле, пользуясь лишь самой минимальной медицинской помощью, терзаемый мучительной болью, и все это время будет пестовать злобную ярость, думая только об Эрле, отполировывая до блеска ненависть, так что вскоре у него в голове не останется никаких других мыслей, абсолютно никаких. Только на это и способен такой человек, как Полумесяц.

Следовательно, Эрл должен его убить.

Или должен приготовиться умереть сам.

Или должен бежать.

Эрла нисколько не прельщал ни один из этих вариантов. Вместо этого он попытался просто перебороть отчаяние, урвав мгновение отдыха под теплым проливным дождем, наслаждаясь чувством очищения. Эрл огляделся по сторонам: острые листья пальм сабаль раскачивались на ветру, а прямо впереди, под склоном насыпи, в яме, где почва стала еще более раскисшей и отвратительной, пробивалась свежей, сверкающей зеленью молодая растительность. Казалось, в Миссисипи перенесся Гуадалканал: дикая красота природы резко контрастировала с убогостью и жестокостью людей. Это было сейчас. Это было в настоящем. Этому можно было радоваться.

— Эй, — окликнул Эрл заключенного, обратившегося к нему, — объясни мне вот что. Тот «дом криков», о котором вопил благим матом Малыш, что это такое?

— Белый парень, ты вряд ли захочешь туда попасть. Поверь мне на слово.

— Это означает полный конец?

— Ты видел тех пришибленных, что живут у нас в бараке? Посмотри, вон они стоят.

Эрл мельком взглянул сквозь пелену дождя на небольшую кучку сумасшедших, которые стояли особняком, глупо хихикая и бормоча что-то бессвязное. Некоторые из них были ему знакомы: один негр постоянно разговаривал сам с собой, другой обжимал себя руками с такой силой, будто хотел задушить, еще один джентльмен выглядел так, будто в его тощее, словно веретено, тело воткнули стальной штырь. У каждого на рубахе была нанесена ярко-красной краской большая цифра, чтобы отличать их друг от друга.

— Всех этих ребят следовало бы отправить в больницу.

— Никаких больниц здесь нет. Есть только «дом криков». Ты здесь недавно и еще не все знаешь, но когда кто-то становится настолько плох, что уже не может больше работать, за ним приходят ночью. Его забирают в «дом криков». Мы называем это место так. Его не видел никто. Оно находится чуть к западу отсюда. Окунь утверждает, что там прохладно и чисто. Но вот только, попав туда, человек сходит с ума, и в тихую погоду, если ветер дует с запада, его можно слышать. Слышать, как он кричит. Кричит, кричит и кричит. У наших ниггеров это место не выходит из головы, они считают, что там проводятся какие-то самые страшные пытки. Считают, что охранники специально устроили место для самых страшных пыток.

— И что происходит потом?

— Через какое-то время крики прекращаются. И человек больше не возвращается назад. Никто и никогда еще не возвращался из «дома криков».

— Я постараюсь держаться от этого места подальше, — сказал Эрл. — А чем больны эти люди?

— Не знаю, белый парень. Одни говорят, у них заражение крови. Другие говорят, это лихорадка с реки. Кто-то говорит, всему виной уколы, которые делает нам врач во время осмотра. Это бывает раз в три-четыре месяца.

— Какой врач может допустить, чтобы люди заживо пеклись под палящим солнцем?

— Белый врач, — просто ответил заключенный, показывая, что разговор окончен.

Ливень прекратился так же внезапно, как и начался, и начальник участка, сбросив дождевик, со своим пистолетом-пулеметом по имени «Мейбел Луиза», сверкающим от постоянной чистки, прискакал по дороге, которая проходила по верху насыпи, и приказал заключенным спускаться вниз.

— Шевелитесь, ленивые ниггеры. Пора приниматься за работу. И ты тоже, белый парень. Не думай, что тебе будет послабление. Если я замечу, что ты отлыниваешь от работы, я отлуплю тебя по заднице палкой!

Эрл поднялся с земли, чувствуя, как боль впивается в его тело тысячью раскаленных острых лезвий. Осушенная яма манила к себе непролазной грязью, пнями кипарисов, твердых как железо, бесконечным сплетением куманики и терновника, москитами и змеями.

— Делай, как сказал босс, а не то я надаю тебе по заднице, белый парень, а может быть, хе-хе, и в задницу!

Это был Окунь, из-за дождя приехавший незамеченным на своей повозке, запряженной парой мулов.

— Ну-ка, Окунь, втолкуй ему, что к чему! — весело крикнул кто-то из охранников.

— Слушаюсь, сэр. Будет исполнено, босс. Я переговорил со стариной Полумесяцем перед тем, как его увезли отсюда. Так вот, прежде чем тебя выпотрошить, Полумесяц тебя трахнет! Да, сэр, именно это он и сделает. В задницу! Сделает из тебя свою любимую шлюху. И ты подохнешь, как сучка! Ха, черт побери, как тебе это нравится? Ты будешь красить губы помадой! Станешь любовницей Полумесяца!

Эти грязные намеки здорово встревожили Эрла. Он считал гомосексуализм чем-то ненормальным, очень плохим, такой вещью, о которой нельзя говорить вслух. Однажды Эрл увидел двух морских пехотинцев, занимающихся сексом у сортира в полевом лагере на одном из островов. Он немедленно добился их перевода в другие части, в разные дивизии. Почему-то Эрл испытывал необъяснимый животный страх перед подобными вещами.

— Хо-хо, не думаю, что белому парню приятно сознавать, что он станет мисс Кэтрин Хепберн[28] для старины Полумесяца, когда тот вернется назад! Эй, белый парень, если ты научишься готовить жратву и носить нейлоновые чулки, возможно, Полумесяц женится на такой бледной красавице!

Эрл полностью ушел в работу, стараясь не обращать внимания на новую оскорбительную насмешку Окуня, который поистине обладал даром выводить его из себя.

Пока Эрл орудовал мотыгой, обрубая корни старому дереву, Окунь изображал смачные чавкающие звуки в духе Ланы Тернер[29] под громогласный хохот охранников и, в первую очередь, начальника участка.

Эрл старался прогнать из головы омерзительную картину, но не мог. Его, раздетого донага, укладывают на койку, а Полумесяц подходит к нему сзади и делает свое дело. Пережить подобный позор он не сможет. Это его убьет. По какой-то причине Эрл боялся этого больше всего на свете, вопреки логике и здравому смыслу.

Он понимал, что это его убьет.

Уж лучше пусть ему продырявят пулей живот и он умрет долгой, мучительной смертью, чем будет жить с сознанием такого позора.

Эрл рубил и копал, копал и рубил. Вернулось солнце, а вместе с ним и палящий зной. Провалившись в туман страха, Эрл старался видеть только то, что находилось прямо перед ним. По крайней мере, один полезный момент в этом был, ибо вторая половина дня прошла для него гораздо быстрее, чем обычно, и вскоре уже начали сгущаться сумерки и послышался приказ забираться на насыпь.

— Заключенные, всем вылезти из ямы и построиться.

Взобравшись наверх, Эрл увидел нечто новое. Автомобиль.

Это был первый автомобиль, который он увидел с тех пор, как попал в колонию.

Черный седан «гудзон», сияющий кремово-розовым светом в лучах заходящего солнца. А рядом с машиной стоял, подобно генералу, окруженному свитой, главный противник Эрла, Великан собственной персоной, смотревший на окружающий мир в темных очках в духе генерала Макартура[30]. Рядом с сержантом суетились двое приспешников; начальник участка, занимающий еще более низкое место в иерархии тюремного начальства, спешился и подобострастно ждал распоряжений поодаль.

Даже сквозь черные стекла очков взгляд Великана пронизывал Эрла, но он постарался не задерживаться мыслями на этом. Он просто взобрался по скользкому склону насыпи, отдал мотыгу старосте, который убрал ее в сарай для инструмента, и направился на свое место изгнанника в конце строя заключенных.

Но внезапно двое охранников подскочили к нему с обеих сторон, а третий набросился на него сзади. В следующее мгновение они навалились на Эрла, туго натягивая цепи. Еще двое охранников в целях дополнительной безопасности плотно прижали ему руки к телу. Эрла потащили к машине. Вынужденный унизительно семенить мелкими шажками, он подошел к Великану.

— Ты все еще жив, Джек Богарт? — спросил тот. — А знаешь что? Я на тебе заработал немного деньжат. Понимаешь, охранники клялись, что ты не продержишься и одной ночи. Ты же продержался целых двенадцать. Убил одного человека, хотя бы и жалкого негра. Завел себе друзей, произвел впечатление на окружающих. Я поставил на тебя деньги и сейчас приехал за тем, чтобы получить свой выигрыш.

Бах!

Кто-то сильно ударил Эрла по затылку.

— Когда мистер Великан говорит с тобой, сынок, смотри ему в лицо. Вот как у нас принято.

— А ты, надо признать, крепкий орешек, братец Джек, — продолжал Великан. — Избитый и изрезанный, ты продолжаешь драться. Насколько я слышал, дальше будет только хуже. Все говорят, у старины Полумесяца в отношении тебя особые планы. А мне почему-то кажется, что тебе вряд ли понравится то, что он задумал. Мне почему-то кажется, что такой герой, как ты, не вынесет, если его лишат достоинства. В этом случае он станет ничем. Это правда, Джек Богарт?

Бах!

Еще одна оплеуха по затылку.

— Ты что, парень, проглотил свой язык? Отвечай начальнику охраны.

— Меня зовут Джек Богаш, — сказал Эрл. — А вовсе не Джек Богарт, как того парня из кино. Я простой водитель грузовика из...

Бах!

Охранники еще несколько минут продолжали избивать Эрла, просто так, ради удовольствия. Даже начальник участка, набравшись храбрости, подошел к скованному Эрлу и пару раз пнул его ногой. От одного из ударов у Эрла на теле раскрылась рана, и рубаха быстро пропиталась кровью.

— Достаточно, — наконец остановил своих ребят Великан. — Поднимите его и усадите назад в машину. Джек Богарт, сейчас тебе придется немного прокатиться.

* * *

Опутанный цепями, зажатый с обеих сторон грузными тушами охранников, которые для пущей безопасности воткнули ему в ребра обрез «винчестера», Эрл проехал через всю колонию. Один раз ему даже удалось мельком разглядеть вдалеке ленту реки, бледную, плоскую и широкую, напоминавшую автостраду, которая уходила из города. Но тотчас же заросли сомкнулись, и тропическая растительность взяла свое. Машина подъехала к воротам.

— Да, сэр, — сказал Великан, остававшийся на переднем сиденье, пока водитель, выбежав из машины, отпирал и распахивал ворота, — хорошенько слушай то, что скажет тебе этот человек. Второго шанса на освобождение у тебя не будет. Мы здесь не торгуем индульгенциями. Мы не занимаемся спасением. Мы караем. Мы заставляем зло расплачиваться за свои грехи — вот в чем состоит наша работа. Однако, учитывая мою глубокую и искреннюю любовь к разным героям, я приготовил для тебя кое-что особенное — в смысле искушения. Сейчас мы проверим, насколько ты крепкий. Боль тебя не пугает, мистер Герой, как и страх смерти или полной деградации. Мы предложим тебе то, что дьявол предложил самому Иисусу Христу, а именно весь мир.

Он тихо фыркнул в сгущающихся сумерках.

Мягко ворча двигателем, машина катилась по узкой дороге, ведущей через джунгли, и вскоре подъехала к аккуратному зданию, приютившемуся среди ладанных сосен и пальм сабаль, белому и чистому, построенному в соответствии со строгими нормами государственных ведомств. От него повеяло 1943 годом: здание напомнило Эрлу командные пункты, которые «морские пчелы»[48] так быстро возводили в джунглях подальше от боевой зоны, где можно было в спокойной обстановке решать вопросы управления войсками.

Когда Эрла вытащили из машины, его ждал новый сюрприз: откуда-то доносился приглушенный механический гул. Звук работающих электрогенераторов, укрытых от случайных глаз, — еще одно сходство с Тихим океаном военной поры.

Войдя в здание, Эрл был поражен: его встретила прохлада.

Здесь работали кондиционеры.

Температура в помещениях была не выше двадцати двух градусов по Цельсию. Очутившись в полумраке, Эрл заморгал. Двое здоровенных охранников потащили его по сверкающему чистотой коридору с низким потолком. По обеим сторонам коридора находилось что-то вроде больничных палат, и за одной, чуть приоткрытой дверью Эрл успел разглядеть чернокожего человека, судя по всему, умирающего, с кислородной маской на лице. Они дошли до конца коридора, где находился кабинет, чистый, с современной обстановкой в военном стиле: шкафчик с лекарственными препаратами, раковина, полка с пузырьками, стопка чистых полотенец, стерильные упаковки с таблетками или медицинскими инструментами, кушетка.

Эрла встретили двое в белых халатах, накинутых на обычную одежду.

— Веди себя спокойно, Богарт, — сказал один из охранников. — Дай этим ребятам сделать с тобой все, что им нужно, а не то я хорошенько стукну тебя по голове, так что не обрадуешься.

Эрла уложили на кушетку. Мужчины в халатах быстро стащили с него грязную одежду и вымыли его с тщательностью санитаров, каковыми они, видимо, и являлись, равнодушные, знающие свое дело, спокойные. Продезинфицировав раны, санитары умело наложили на них швы. Эрл вздрагивал каждый раз, когда игла прокалывала его разорванную кожу, но санитаров нисколько не смущало то, что они делают ему больно.

Затем появился шприц. Эрл непроизвольно поежился, когда один из санитаров набрал из ампулы какую-то жидкость, после чего подошел к нему, протер руку ваткой со спиртом и быстро ввел иглу под кожу. Почему-то это показалось Эрлу более болезненным, чем все предыдущие побои.

— Если хотите знать мое мнение, вы только даром переводите лекарство на этого жалкого типа, — заметил один из охранников.

— А тебя никто не спрашивал, Руфус, — снисходительно бросил один из санитаров, которого, как успел выяснить Эрл, звали Клитом.

Это замечание, поставившее охранника на место, наглядно продемонстрировало, кто какое место занимает на иерархической лестнице.

— Так, а теперь исчезните, — приказал охранникам второй санитар. — Дальше мы сами им займемся.

Охранники подчинились, недовольные тем, что ими понукают люди физически более слабые, но занимающие более высокое положение.

— Так, это тебя успокоит, — сказал санитар, быстро делая Эрлу еще один укол. — Обычный транквилизатор, милок. Расслабься и ни о чем не беспокойся. Посиди здесь немного.

Эрл стал ждать. Введенное лекарство оказалось очень сильнодействующим; оно буквально оглушило его, и весь мир вокруг стал чуть расплывчатым. Эрл заморгал, силясь не потерять сознание. Его быстро захлестнула волна безмятежного спокойствия, даже сонливости.

— Ну вот, солнышко, — удовлетворенно заметил вернувшийся санитар. — Ты уже совсем успокоился. Отлично, а теперь иди с нами.

Эрла, по-прежнему скованного, укутали в махровый халат, и санитары вывели его в другую дверь. Эрл пытался отмечать все детали, но те никак не желали держаться у него в памяти и постоянно куда-то ускользали.

Это больница? Здесь стоял больничный запах, но в то же время не ощущалось обязательной деловитой суеты. Это обстоятельство не сочеталось с представлением о больнице. Эрл никак не мог разобраться, в чем тут дело.

За последней дверью находилось странно освещенное помещение. Санитары усадили Эрла на стул и встали по бокам.

— Врач сейчас тебя посмотрит, упрямый ты наш. Сиди спокойно и жди.

Ничего другого Эрл сейчас и не мог делать. Он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание.

Он сидел и ждал.

Дверь открылась, и в помещение бесшумно вошел мужчина. Даже сквозь странный туман, затянувший его сознание, Эрл сразу узнал того врача, который делал ему уколы после заточения в «гробу».

— Друг мой, хотите сигарету?

Эрл молча кивнул.

В скованные руки вложили сигарету, и он поднес ее ко рту. Санитар поспешно зажег сигарету, и первая затяжка, пробившись сквозь пелену дурмана, показалась Эрлу райским блаженством.

— Знаете, а ведь того, что с вами происходит, могло бы и не быть, — сказал врач.

Эрл ничего не ответил.

— Вы в высшей степени незаурядный человек. Сильный, крепкий, упорный — одним словом, герой. Никто этого не отрицает. Но вы сражаетесь с джунглями, а джунгли неизменно одерживают верх. Не сомневаюсь, что вы это уже поняли.

Эрл сознавал, что его собеседник прав, но не желал признавать это вслух. Он продолжал молчать.

— Кто вы? Не может быть, чтобы вы были тем, за кого себя выдаете. Для этого вы слишком умный, слишком опытный, слишком хорошо подготовленный. И вами движет убедительное побуждение. Вы работаете на какое-то федеральное ведомство? Вероятно, на ФБР? Или на военную разведку? Вы работаете на армию? Каков ваш интерес в этом деле? Кого вы представляете? Зачем вы здесь?

Ничего не ответив, Эрл сделал еще одну глубокую затяжку.

— Вы продолжаете борьбу. Это просто поразительно. Вас следует внимательно изучить. Я уже достаточно насмотрелся на героев, поверьте мне, и в большинстве своем они оказывались обычными людьми, которых обстоятельства вынудили совершить нечто невероятное. Вы же ведете себя героем день за днем. День за днем. Поразительно.

Эрл снова ответил ему молчанием.

— Ну хорошо, — снова заговорил врач. — Я хочу предложить вам выход. Дать вам надежду. Вам даже необязательно говорить нам, кто вы такой, по крайней мере, до тех пор, пока вы сами этого не захотите, а вы со временем обязательно это захотите. Мое предложение очень простое. Перемените сторону.

— Переменить сторону? — переспросил Эрл.

— Ну да. Присоединяйтесь к нам. Нам нужны хорошие люди. Я смогу сделать вас своим заместителем. Вы будете сытно есть, спать на чистом белье, у вас будут несложные обязанности. Поначалу ваша работа будет казаться вам странной, быть может, даже пугающей. Но вскоре вы поймете, что мы занимаемся здесь очень важным делом. Эта работа крайне важна, и она облагораживает всех, кто с ней хоть как-то связан. Эти несчастные чернокожие заключенные, этот тупой белый сброд, который их охраняет, жестокость, смерть — все это оправдано. Все это делается ради высшего блага нашей родины и нашего образа жизни. Вы поймете это не сразу. Но со временем обязательно поймете. Поверите в высшую правоту нашего дела. Вот тогда мы сможем отпустить вас туда, откуда вы пришли. И вы даже не будете держать на нас зла; наоборот, вы будете гордиться тем, что послужили родине.

Сделав последнюю затяжку, Эрл загасил сигарету о стол.

— Нет, — сказал он. — И не надейтесь. Ни за что на свете. Возможно, мне суждено умереть здесь, но я не приму участия в том страшном деле, которым вы здесь занимаетесь.

— А жаль, — сказал врач.

Глава 27

Сэм не умел лгать. Сэм был решительно против лжи. Ложь влекла за собой самые разные неприятности. И дело даже не в том, что ложь плоха сама по себе; дело в том, что ложь причиняла Сэму физическую боль. Волна лживой слизи поднимается по гортани, сердце начинает ускоренно колотиться, колени дрожат... Сэм терпеть не мог лгать сам и ненавидел, когда лгут другие.

И тем не менее Сэм лгал.

Он лгал, лгал и лгал.

Сэм ненавидел себя за это и клялся именем Господа Бога, что после того, как выберется из этой мерзкой сточной канавы, куда его затащили Дейвис Тругуд и Фиванская исправительная колония штата Миссисипи (для цветных), до конца дней своих он никогда больше не произнесет ни слова лжи, даже столь безобидной, как: «Дорогая, сегодня вы выглядите восхитительно».

Но больше самой лжи Сэма беспокоило то обстоятельство, как легко в ходе своих мучений он выучился лгать.

— Мэм, кажется, у меня есть для вас две новости: одна очень хорошая, другая очень плохая, — заявил Сэм вдове Стоун. — Ваш муж, доктор медицины Дэвид Стоун, получил в наследство приличное состояние. Мэм, я еще не готов открыть вам все детали финансовой стороны дела, но, по моим оценкам, речь идет о семизначной сумме.

Даже эта красивая женщина, холеная, светская, умудренная жизненным опытом, едва заметно вздрогнула, услышав такие слова.

— Да, мэм. Как выяснилось, у отца вашего мужа был брат, если так можно выразиться, паршивая овца в стаде. Этот человек, Дэниел Стоун, разорвал всяческие отношения с родными; надо признать, он вел очень буйный, беспутный образ жизни. Не удивлюсь, если ни ваш муж, ни его отец ни словом не обмолвились вам о нем, поскольку, как это ни прискорбно, Дэниелу Стоуну даже довелось отсидеть срок в исправительном учреждении.

Вдова снова вздрогнула.

— Однако к концу жизни ему удалось сколотить приличное состояние, вкладывая средства в развитие промышленности на Западе. Дэниел Стоун умер, не оставив завещания. Даже после вычетов налогов оставшееся после него наследство, как я уже говорил, будет весьма значительным. Ваш муж был его последним родственником, и состояние его дяди должно перейти к вам как к единственному прямому наследнику.

— Понимаю, — сказала вдова. — Однако я неплохо обеспечена тем, что досталось мне от родителей. И не вижу никаких причин ввязываться в длительные юридические разбирательства ради денег, которые мне совершенно не нужны.

Ах! Как неприятно Сэму было слышать такие слова! Какой характер! Женщина, лишенная алчности! Подобного препятствия он никак не ожидал.

— Мадам, — поспешно добавил Сэм, — взгляните на все шире. Пусть эти деньги не нужны вам лично, однако их можно потратить на то, чтобы увековечить память о вашем муже. Например, можно будет учредить премию имени доктора Стоуна для чернокожих студентов медицинского факультета университета Джона Хопкинса. Только представьте себе молодых врачей, выходящих в жизнь со словами благодарности вашему мужу. Они будут воплощать все лучшее, что есть в чернокожих американцах. Сколько добра, сколько милосердия смогут они принести своим собратьям! Не будет ли это замечательнейшим завещанием, которое оставит грядущим поколениям ваш муж?

Поразительно! Эта прекрасная женщина из высших кругов, отлично разбирающаяся в красоте искусства, обладающая связями в свете, черпающая силы в безупречной репутации своего покойного мужа, окруженная (как предположил Сэм) подобострастным вниманием многочисленных прихлебателей, заглотила эту приманку! Купилась не на желание получить лишние свободные деньги, а на самовлюбленное стремление творить добро: стоило поманить миссис Стоун этой наживкой, и она оказалась ничуть не лучше обычной проститутки, которая охотится в баре за щедрым кавалером.

Сэм презирал себя за то, что играет на слабостях этой женщины. Презирал ее за то, что ею так легко манипулировать.

— Мадам, но для этого мне необходимо эксгумировать тело вашего мужа, вы понимаете? Мне нужно быть абсолютно уверенным в том, что он действительно захоронен на кладбище Грин-Маунт и что вы являетесь его вдовой, законной наследницей, после чего можно будет без лишних проволочек уладить все финансовые вопросы. Подумайте только, какое будущее открывается перед вами...

Вот почему Сэм стоял сейчас в прозекторской морга похоронной фирмы братьев Смоллвуд в центре Балтимора, куда только что доставили извлеченный из могилы гроб, все еще покрытый комьями земли. Сэм уладил все формальности, получил все бумаги, добился всех необходимых разрешений.

Вдова Стоун осталась ждать известий дома.

Разумеется, Сэму было не привыкать к смерти, но он чувствовал себя неуютно в этой обители. Для него смерть была связана с войной — что-то грязное и трагическое. Или же речь шла о жертвах преступлений, совершенных в западном Арканзасе: посиневшая жена с выпученными глазами, которая была задушена мужем, взбешенным ее мнимой изменой; бизнесмен, чью печень аккуратно продырявил пулей 32-го калибра его проворовавшийся партнер; двое бродяг, до смерти исполосовавших друг друга ножами в пьяной драке из-за пустяка.

В этом тихом, полутемном помещении не было места для веселья. Казалось, все поверхности были смазаны толстым слоем машинного масла, что сделало невозможным любое трение. Все предметы перемещались медленно, с величественной торжественностью; происходящее напоминало скорее выпускной бал, чем эксгумацию останков.

Распорядитель похорон руководил; служащий похоронного бюро выполнял его приказания. Все произошло достаточно быстро.

— Мистер Винсент!

— Да.

— Сэр, мы извлекли покойного из гроба.

— Да, и...

— Сэр, судя по всему, тут какое-то недоразумение.

— В чем дело?

— Налицо явное несоответствие останков тому, что написано в свидетельстве о смерти. Не желаете взглянуть? Подойдите сюда.

— Если честно, сэр, не желаю. Я готов полностью довериться вашему заключению.

— Хорошо, сэр, — сказал распорядитель похорон, один из братьев Смоллвуд.

Это был человек, привычный к смерти, вышколенный сохранять достоинство перед лицом бесконечного горя. Его лицо с застывшим выражением скорби оставалось непроницаемым, и тем не менее Сэм заподозрил что-то неладное, увидев, как распорядитель похорон возбужденно облизал языком пересохшие губы.

— Сэр, если верить свидетельству о смерти, здесь должно находиться тело сорокатрехлетнего белого мужчины. Однако останки принадлежат тридцатилетнему негру. Не знаю, что и сказать.

— И я тоже, — сказал Сэм.

— Но это еще не самое худшее. Этот негр, судя по всему, скончался от какого-то страшного заболевания. Ничего подобного мне еще не доводилось видеть. Язвы, нарывы, изъеденные суставы. Зрелище просто жуткое, сэр. Я предпочел бы сжечь это прямо сейчас. Огонь в крематории уже разведен.

— О господи... — пробормотал Сэм.

Глава 28

Солнце палило, как всегда, немилосердно, и в полдень, как всегда, приехал Окунь с канистрой воды на повозке, запряженной двумя старыми мулами. Эрл не обратил на него никакого внимания. Он находился в таком подавленном состоянии, что едва мог дышать. Эрл тыкал пень мотыгой до тех пор, пока не послышался призыв:

— Всем подняться на насыпь!

Эрл принялся медленно взбираться по склону к своему месту в самом конце очереди, и один из охранников поторопил его ударом палки.

— Эй, белый парень, да ты теперь стал медлительнее ниггеров! — усмехнулся он, с силой ударяя Эрла по почкам, отчего тот повалился на землю, корчась от боли.

— Это он раньше был белым, — нараспев произнес Окунь. — Ха, босс, теперь он стал самым настоящим ниггером. Теперь ни одному ниггеру с ним не сравниться!

Эрл покорно занял место в конце очереди. Ему страшно хотелось потереть новую ссадину, но он не мог дотянуться до нее рукой из-за кандалов. На мгновение забывшись, Эрл споткнулся и упал на колено.

Бах!

Еще один удар. Охранники быстро проведали о том, что Эрл отказался от предложения таинственного человека из таинственного дома. Теперь можно было издеваться над ним всласть. И дальше будет только хуже. Рано или поздно Эрла либо сломают, либо убьют, и, похоже, уже не имело значения, чем именно все закончится. Быть может, последнюю точку поставит Полумесяц. Эрл стал трупом.

— Эй ты, ниггер, встань в строй, а то ничего не получишь! — протянул один из охранников.

Начальник участка со своей «Мейбел Луизой», пулеметом системы Томпсона, болтающимся на ремне на шее, подъехал верхом совсем близко к Эрлу. Он мастерски держался в седле и при желании мог в считанные мгновения силой своей лошади сокрушить Эрла. Тот внутренне сжался, готовый к худшему. Однако начальник участка ничего не сказал, а Эрл не стал поднимать взгляд, ибо этим заслужил бы лишь еще один удар палкой.

Как сказал незнакомец из таинственного дома: «Джунгли неизменно одерживают верх».

Да, это истинная правда. Джунгли всегда одерживают верх.

Эрл пытался поддержать огонек надежды. Однако силы его убывают, чернокожие заключенные ненавидят его за то, что он белый. И самое главное, собаки. Надеяться ему не на что. Если только Сэм...

Нет, Эрл гнал от себя прочь подобные мысли. Если начать думать о помощи Сэма, это станет признаком поражения, свидетельством того, что он рассчитывает на других, а этого нельзя допустить, если он хочет выжить. Нужно полагаться только на самого себя.

Наконец Эрл подошел к баку с водой. Перед ним успели напиться все, даже больные и сумасшедшие. Чувствуя на себе пристальный взгляд Окуня, Эрл протянул руку за кружкой, и тут произошло нечто неожиданное. Не успел он взять кружку, как Окунь в мгновение ока перехватил его руку и пощупал его ладонь своим заскорузлым пальцем. И все было кончено, словно ничего и не случилось. Эрл удивленно посмотрел на Окуня, но тот повернулся к начальнику участка и спросил, растягивая лицо в подобострастной ухмылке:

— Босс, можно, я его разок хорошенько тресну?

Он внезапно замахнулся, словно собираясь отвесить хорошую затрещину, и Эрл непроизвольно отшатнулся назад. Но Окунь лишь расхохотался.

Схватив кружку, Эрл жадно припал к воде, но не успел он выпить и половины, как Окунь наскочил на него сзади.

Старик оказался на удивление сильным. Спрыгнув с повозки, он уселся Эрлу на спину. Его крепкие, жилистые руки обвили Эрла, сдавливая ему грудь, а ноги намертво сомкнулись вокруг бедер Эрла.

Эрл тщетно вырывался, но ему никак не удавалось сбросить с себя маленького старичка. Внезапно он ощутил своим задним проходом прикосновение возбужденного полового члена.

— Я Полумесяц! — восторженно воскликнул Окунь. — Я трахаю белого парня! Ого-го, посмотрите на меня!

Оглушительно хохоча, жилистый чернокожий старик оседлал верхом высокого, неповоротливого белого, ерзая у него на спине в непристойном подражании сексуальным содроганиям; а белый, опутанный цепями, крутился, вырывался, извивался, не в силах ухватить своего маленького мучителя и стряхнуть его с себя.

— Давай, Окунь, впарь ему хорошенько! — кричали охранники.

— Трахни эту Нэнси! — орали они.

— Прокатись на белом парне так, как на нем прокатится Полумесяц!

Все происходящее было настолько смешно, что даже заключенные, не выдержав, начата смеяться, хотя обыкновенно они не поддерживали подхалимских заигрываний Окуня с охраной.

— Сейчас я тебя оттрахаю, парень, о да, я хорошенько тебя оттрахаю, поразвлекаюсь вволю, — приговаривал Окунь под громкий хохот.

Эрл отчаянно крутился, пытаясь стряхнуть его с себя, ударить локтем, но цепи не давали его рукам свободы. Охваченный слепой яростью, он кружил на месте — клоун, которого трахала обезьяна, — поднимая облако пыли с высохшей под солнцем насыпи. Заключенные и охрана расступились, давая Эрлу и Окуню больше простора.

— Точно вам говорю, Окунь продержится целую минуту!

— Черт, старик ниггер укротит этого мустанга! Сделает его ручным!

— Давай, Окунь, давай! Прокатись на этой лошадке. Прокатись и трахни ее!

Незаметно для себя Эрл оказался на самом краю насыпи. Один неверный шаг — и он оступился. Двое мужчин покатились вниз. Беспорядочное падение завершилось тем, что Эрл и Окунь свалились в грязь у подножия насыпи и с силой налетели на пень.

Окунь молниеносно соскочил с Эрла и отбежал к склону. Пока Эрл, перепачканный грязью и опозоренный, медленно поднимался из липкой трясины осушенного болота, пытаясь отдышаться, старик негр станцевал джигу в знак своего триумфа.

— Только посмотрите на него! — злорадно крикнул он. — Такой надменный и заносчивый, и посмотрите на него сейчас!

— Белый парень Богарт, — сказал начальник участка, — тебя оттрахал ниггер. Ты позор белой расы. Отныне ты больше не белый, да. Здесь и сейчас я изгоняю тебя из белой расы. Отныне ты ниггер, с головы до ног.

Эрл упал на колени.

— Всем вниз! — послышался громкий оклик.

Заключенные встали, все как один, и, развеселенные представлением, стали спускаться по насыпи. А бесконечно довольный собой Окунь вскочил в свою повозку, театральным жестом раскланялся с публикой и развернул мулов, готовый возвращаться назад.

Но никто, кроме Эрла, не знал, что в то короткое мгновение, когда они валялись в грязи под насыпью, переплетенные друг с другом, Окунь шепнул ему на ухо:

— Я помогу тебе бежать отсюда. Я знаю один способ.

Глава 29

Больше всего на свете Сэму хотелось помчаться на такси в аэропорт «Френдшип», на деньги Дейвиса Тругуда купить билет и на большом «ДС-4» компании «Юнайтед» улететь в Литтл-Рок. Ему отчаянно хотелось этого. Так было бы значительно проще.

Однако чувство долга, это недремлющее маленькое чудовище, никогда не покидавшее Сэма, не позволило ему поддаться слабости. Вот почему он стоял сейчас, как приговоренный к смерти, возле квартиры вдовы Стоун в красивом старинном особняке у парка Друид-Хилл и собирался с мужеством, чтобы постучать в дверь.

Первые четыре попытки ни к чему не привели: он поднимал руку и тут же бессильно ронял ее вниз. Сэм поклялся себе, что с пятой попытки все же постучит, но прежде, чем он успел проверить, сможет ли сделать это, дверь распахнулась.

На пороге стояла миссис Стоун, одетая для прогулки, с сумочкой в руках. Увидев Сэма, она застыла от удивления.

— Мистер Винсент, это вы? Во имя всего святого, что вы здесь делаете?

— Э, мэм, я... — запинаясь, промямлил Сэм.

— О боже! У вас плохие новости?

— Я даже не знаю, что вам сказать. Я просто не знаю, что сказать.

— Тогда вам лучше войти в квартиру.

Сэм прошел следом за миссис Стоун в гостиную и сел в то самое кресло, в котором сидел два дня назад.

— Итак, мистер Винсент?

— Ну, мэм, не буду ходить вокруг да около. Понимаете, в гробу лежало тело не вашего мужа.

Сначала ему показалось, что она ничего не поняла. Недоуменно заморгав, миссис Стоун сглотнула комок в горле и сказала:

— Боюсь, я не совсем...

— Мэм, это не он. В гробу лежит чернокожий мужчина причем значительно моложе.

— Вы хотите сказать, что мой муж жив?

— Нет, мэм. Я только объясняю вам, что в гробу лежал не он, а кто-то другой. Я понятия не имею, что это значит. Возможно, в тысяча девятьсот сорок пятом армейская похоронная служба совершила страшную ошибку. Возможно, все дело в том... если честно, я даже не могу предположить, в чем именно.

— Боже милосердный!

— Мэм, нет ли... извините, мэм, я профессиональный прокурор и действую грубыми методами, напрямую. Так что простите меня за резкость, но не было ли в прошлом вашего мужа чего-нибудь такого, что позволило бы предположить его связи с чем-либо не вполне законным?

— Прошу прощения?

— Понимаете, миссис Стоун, я просто пытаюсь найти какое-то объяснение, и мне...

— Вы осмелились обвинить Дэвида Стоуна, светоча медицины, бесстрашного исследователя, героического спасителя обездоленных и угнетенных, в том, что он был связан с преступной деятельностью?

— Ни в коем случае, мэм. Я только...

— Мистер Винсент, я вынуждена попросить вас немедленно покинуть мой дом. Ваше присутствие мне крайне неприятно.

— Понимаю, мэм. Я всего лишь пытаюсь разобраться в том, что произошло. Я просто хочу...

— Вами движут совсем не те причины, о которых вы мне говорили, не так ли?

— Верно, мэм.

— Все эти разговоры о наследстве были ложью?

— Да, мэм.

— Сэр, ваше поведение омерзительно.

— Я этого не отрицаю.

— Право, вы должны немедленно уйти отсюда. Сию же минуту.

— Да, мэм. Я очень сожалею. Мое поведение было неуместно...

— Не просто неуместно, мистер Винсент, если вас действительно так зовут. Ваше поведение можно назвать преступным!

— Да, мэм, — пристыженно промямлил Сэм.

— А теперь, когда все кончено, признайтесь: для чего вы здесь?

— Все началось с того, что мне дал поручение другой адвокат, из Чикаго. Я занялся расследованием обстоятельств смерти или исчезновения одного негра, который попал в исследовательский центр вашего мужа. Не в то время, когда центром руководил доктор Стоун, а несколько позже. То есть совсем недавно. Я отправился в Фивы и едва вырвался оттуда живым. То, что там происходит, позор для Америки. И сейчас, в этот самый момент, когда мы с вами разговариваем, достойнейший человек, пришедший мне на помощь и спасший меня от неминуемой гибели, возможно, сам столкнулся со смертельной опасностью. Моя совесть требует от меня разобраться в том, что же происходит в Фивах, штат Миссисипи. Прошу простить меня за то, что я солгал. Я сделал это не ради денег или какой-нибудь иной выгоды. Но меня очень беспокоит судьба моего друга, и, пока я не выясню, что с ним сталось, я буду стараться узнавать о Фивах все, что только возможно. Фамилию вашего мужа я узнал из правительственных источников в Вашингтоне, однако все архивы бесследно исчезли. Поэтому мне пришлось подступиться с этой стороны.

— Вы считаете, что мой муж причастен к убийству?

— Нет, мэм, я так не считаю. Однако я думал, что через него выйду на кого-нибудь, кто выведет меня на... в общем, именно так ведутся расследования.

— Понимаю. Все это в высшей степени неприятно.

— Мэм, если вам угодно, если вам так будет спокойнее, возможно, вам стоит связаться с вашим адвокатом. Быть может, если вы дадите мне возможность продолжить этот разговор, вам будет гораздо удобнее общаться со мной не у себя дома, а в кабинете вашего поверенного. Я вновь приношу свои извинения за обман. Это было неэтично. Однако вы должны меня понять: я стараюсь как можно быстрее разобраться в том, что происходит в Фивах, чтобы вызволить из беды своего друга.

— Мистер Винсент, приглашать моего адвоката нет необходимости. Я лишь повторю свою настойчивую просьбу: немедленно уходите. Мой муж был святым, героем, мучеником. Он отдал свою жизнь за нашу родину. Вы воевали?

— Да.

— Ну, это хоть что-то.

— Я служил в артиллерии.

— Значит, вы стреляли снарядами в немцев или японцев. Что ж, мой муж также сражался, но только он стрелял микроскопическими снарядами по микробам, вирусам и прочим паразитам. Я не позволю вам бесчестить его память. Пожалуйста, уходите, или я вызову полицию.

— Хорошо, мэм.

Встав, Сэм с застывшим лицом прошел к двери. Он умудрился все испортить, и можно считать счастьем, если ему удастся покинуть Балтимор без близкого общения с полицией. Однако он обязан был предпринять последнюю попытку.

— Мэм, прошу меня простить, но у меня остался еще один вопрос. В одном из писем ваш муж выражал сожаление по поводу какого-то ребенка...

— Мистер Винсент! Да как вы смеете! Как вы смеете! Мне всегда говорили, что жители Юга славятся своей учтивостью, однако вы задаете мне самые бесцеремонные личные вопросы! Если вы немедленно не покинете мой дом, я вызову полицию!

— Я очень сожалею, мэм.

— Да, вам следует очень сожалеть! Мой муж был великий человек, и частью его величия была способность прощать. Его постигло в жизни огромное разочарование. Я не могла иметь детей. Никто не был в этом виноват, так что вы не имеете права думать плохое о Дэвиде. Вы поняли? Вы не имеете права думать плохое о Дэвиде!

— Понимаю, мэм. Я немедленно ухожу.

Однако Сэм этого не сделал, и его жестокость позволила получить нежданный приз. Это была старая прокурорская уловка, и Сэм ненавидел себя за то, что прибегнул к ней сейчас. Она состояла в том, чтобы задать человеку благородного происхождения совершенно бестактный вопрос, грубо вторгаясь в его личную жизнь. Это зачастую вызывало взрыв эмоций, и прежде, чем человек успевал совладать с собой, у него вырывалось признание, которое нельзя было бы вытащить из него никакими пытками.

— Я не могу иметь детей, — рыдая, выдавила миссис Стоун. — Когда мне было всего двадцать с небольшим лет, я заразилась опасным венерическим заболеванием. Я тогда была на втором месяце беременности. Дэвид отчаянно бился за то, чтобы помочь мне и спасти ребенка, но оказался бессилен. Он винил себя в моем несчастье.

— Мэм, я очень сожалею. Конечно, это не мое дело, но... Мэм, я не могу поверить, что вы могли заразиться такой...

— Меня изнасиловали, мистер Винсент. Однажды ночью. В Азии. Это было страшно.

— Мне очень жаль.

— Болезнь убила моего ребенка, убила всех детей, которые могли бы у меня быть. Так распорядился жестокий мир, и это ярчайший пример тех трагедий, ради предотвращения которых отдал свою жизнь мой муж. А теперь, пожалуйста, Уходите.

— Да, мэм.

Глава 30

Эрл наблюдал и ждал, но продолжения не было. В конце концов он начал сомневаться, не было ли это дьявольской уловкой, частью психологической войны, которую вел против него Окунь: разжечь аппетит, пробудить надежду, а затем снова втоптать в грязь.

И Эрл клял себя на чем свет стоит за то, что купился на обещание старого негодяя. Он не желал признаваться самому себе, какое ужасное разочарование охватило его после того, как в десять вечера был погашен свет и в бараке воцарилась темнота, оглашаемая храпом, стонами и громкими сигналами бурлящих желудков. Эрл ждал во мраке, и чем дольше он ждал, тем сильнее разгоралась переполняющая его ярость. Эта ярость могла стать одним из лучших лекарств от отчаяния, которому он начинал поддаваться.

«Приятель, ты вляпался в отвратительную историю». Эрл гнал прочь подобные мысли, однако он понимал, что они никуда не денутся. Впервые в жизни Эрл был близок к тому, чтобы признать свое поражение.

Наконец после множества воспоминаний о местах, где он бывал, и о жизни, которой больше никогда не будет, Эрла оглушил сон. Сколько он проспал и снилось ли ему что-либо, Эрл сказать не мог, потому что следующее, что он почувствовал, был укус.

Проклятие!

Его разбудила какая-то маленькая тварь, насекомое или мышь, напав оттуда, где ничего не должно было быть, укусив в бок, прижатый к матрасу. Каким образом, черт побери...

Последовал новый неприятный щипок, но теперь Эрл достаточно пришел в себя и понял, что это не укус, а укол. Кто-то тыкал в него через матрас.

Свесившись с койки, Эрл увидел тонкий прут, просунутый между половицами. Именно этот прут и разбудил его. Внизу, под полом, кто-то был.

Бесшумно соскочив с койки, Эрл прижался губами к щели между половицами.

— Да?

— Ползи к третьему окну, считая от восточной стены. И больше ничего.

Застыв на мгновение, Эрл вслушался в храп, стоны, звуки кишечников. Затем без труда дополз до указанного окна, гадая, что будет ждать его там. И вдруг ощутил, как стена словно проваливается наружу: кто-то вынул одну доску. Эрл подождал, когда будет вынута вторая доска, после чего протиснулся в образовавшееся отверстие.

— Иди за мной, — прошептал Окунь.

Поднявшись с земли, он провел Эрла за барак, туда, где они оказались недоступны наблюдателю с ближайшей сторожевой вышки, возвышавшейся над «обезьяньим домом», и при этом оставались достаточно далеко от остальных вышек.

— Здесь нас никто не потревожит, — сказал старик. — Ближайший обход только через полчаса.

— Ты сказал, что можешь вытащить меня отсюда.

— Я этого не говорил. Я сказал, что знаю один способ. Быть может, у тебя хватит духу, чтобы им воспользоваться, быть может, не хватит. Я выводил пятерых. Четверо погибли. Один ушел. Для тебя это не слишком большой риск? Один из пятерых. Сделать это нелегко. Больше того, черт побери, это сложнее всего, с чем тебе приходилось сталкиваться, хотя, готов поспорить, на войне ты насмотрелся всякого. Но это испытание станет самым сложным. Ты хочешь, чтобы я продолжал? Или предпочитаешь, чтобы я исчез, а сам останешься ждать, когда Полумесяц распорет тебе брюхо или Великан оттащит тебя в «дом порок»?

— Почему? — спросил Эрл.

— Что «почему»?

— Почему ты хочешь мне помочь? Ты ведь меня ненавидишь. Я белый. Меня здесь все ненавидят.

— Это ты правильно говоришь. Меня отправили сюда белые, как и всех остальных, кто тут торчит. И мы действительно тебя ненавидим. От вас мы видели только кровь и боль. Ты даже не представляешь, как мы ненавидим всех вас. Вы привезли нас сюда в цепях, и мы по-прежнему остаемся в цепях. Вы трахаете наших женщин, превращая их в шлюх, а когда мы приходим в ярость, вы изображаете невинное удивление. По вашей милости мы бедные и слабые, вы выжимаете из нас все жизненные соки, притворяясь, будто делаете это ради нашего же блага, потому что мы слишком глупы и ничего другого не заслуживаем. Так что для нас остается только твердить: «Да, сэр! Нет, сэр! Да, сэр!», глупо улыбаясь и обнажая белые зубы. Вам очень нравятся наши белые зубы.

— Извини, что спросил.

— Я выбрал тебя по двум причинам. Во-первых, я слышал, что ты зажимал пальцами артерию Малышу, не давая ему умереть от потери крови. Он был сыном моей сестры. Так что я перед тобой в долгу.

— Ты мне ничего не должен. Я сделал бы то же самое ради любого другого человека.

— А я считаю, что в долгу перед тобой. Ну а во-вторых, как я уже говорил, для того, чтобы провернуть это дело, требуется недюжинная храбрость. Немногие могут этим похвастаться. Даже не у всех храбрых, сильных, крепких людей есть это. Тут нужен герой, твою мать. Настоящий герой, твою мать.

— Старик, боюсь, ты обратился не по адресу.

— О нет, я уверен, что не ошибся в тебе. Однако ты должен будешь обещать мне две вещи, и все.

— Какие?

— Скажу позже. Когда вытащу тебя отсюда.

— Я не могу обещать то, чего не знаю.

— Ты должен будешь дать мне слово. Все остальные сделали это, и теперь один из них живет припеваючи на воле.

— Объясни мне хотя бы, что ты затеваешь.

— Все очень просто. Тебе надо будет только отпереть вот это.

Старик протянул ему бронзовый замок, антикварный механизм, весивший почти целый фунт. Чертовски прочный. Эрл что есть силы потянул за ушко, но оно даже не шелохнулось в массивном корпусе замка. Осмотрев и ощупав замок в темноте, Эрл не нашел никаких кнопок или винтов, а одни только заклепки. Он попробовал засунуть в замочную скважину палец, но, разумеется, у него ничего не получилось.

— Я не могу открыть этот замок. Это никому не под силу.

— Дай его мне, — велел Окунь.

Эрл протянул ему замок. Старик накрыл его руками, немножко погладил, словно массируя, и меньше чем через две секунды дужка с едва слышным металлическим щелчком отскочила.

— Господи, — ахнул Эрл. — И ты открыл его голыми руками?

— Отмычкой, — сказал старик, показывая булавку длиной дюйма два. — Потребуется известная практика, но, научившись, ты будешь открывать такие замки за две секунды.

— Да, замечательно, но только где я достану отмычку?

— Ага, в том-то все и дело. Вот почему я потрогал твою ладонь. Теперь у тебя достаточно мозолей, чтобы спрятать булавку. Раньше ты этого сделать не мог.

На глазах у Эрла старик спрятал булавку в ороговевшей мозоли, которая украшала заскорузлую, морщинистую ладонь. Повернув свои руки ладонями вверх, Эрл убедился, что и они покрылись твердыми наростами омертвелой кожи. Эта мертвая зона была одной из немногих благодатей, которые Господь ниспослал тем, кто трудится руками.

— Дай мне свою лапу, парень.

Протянув старику ладонь левой руки, Эрл ощутил не боль, а лишь нажатие. Булавка проткнула кожу, скрылась под мозолью и прочно застряла там.

— Тебе надо будет научиться орудовать отмычкой. Я дам тебе замок. Работай каждую ночь. Ты должен вытащить булавку, вставить ее в замочную скважину. Повернуть, нащупывая податливые вставки. Сначала две слева, затем в обратную сторону две справа. Делай это вслепую. Ночью. Когда придет время, ты ничего не сможешь увидеть.

— Я буду в камере без света?

— Нет. Ты будешь на дне реки. Ты будешь тонуть. Если ты ошибешься, белый парень, сто фунтов бетона, прикованные к тебе цепью, удержат тебя под водой, и через минуту ты захлебнешься.

* * *

Каждую ночь Эрл работал с замком в темноте. Вытащить булавку, не теряя ни мгновения, быстро вставить ее в замочную скважину, и затем самое тонкое: нащупать сопротивление подпружиненных износившихся вставок, пытаясь воспроизвести нажатие ключа, отыскать нужное место и открыть замок.

В первую ночь Эрлу так и не удалось отпереть треклятый замок.

«Ах ты, чертов бестолковый тупица!» — обругал он себя на следующий день.

К концу второй ночи Эрл наконец что-то нащупал, и замок начал поддаваться.

На третью ночь замок открылся к исходу второго часа.

На четвертую — уже за двадцать минут.

Осталось только сократить это время на девятнадцать минут пятьдесят восемь секунд.

Эрл работал и работал до тех пор, пока однажды ночью снова не ощутил укол снизу.

Соскользнув к половицам, он прислушался.

— Получается?

— Сейчас я управляюсь за тридцать секунд. Нам надо поторопиться, иначе охранники забьют меня до смерти. Или вернется Полумесяц.

— Полумесяц возвращается послезавтра. Тебя он выпотрошит первым же делом, белый парень. Наипервейшим. Можешь не сомневаться. Он вспорет тебе живот, а пока ты будешь истекать кровью, трахнет в задницу. И будет трахать до тех пор, пока ты не отдашь богу душу.

— Господи!

— Не хочешь его опередить и первым расправиться с ним?

— Мне это не по душе.

— Ты слабак, парень.

— Знаешь, я уже достаточно людей отправил на тот свет. Ты даже не представляешь себе, сколько мне пришлось убивать. Никто не в силах это представить. Но предположим, я сражусь с верзилой и даже прикончу его, но мне наверняка здорово от него достанется, а в этом случае я не смогу сделать то, что нужно, верно?

— Верно. Так что условимся на завтра. А сейчас я расскажу тебе остальное.

Эрл приготовился слушать.

— Первым делом ты скажешь начальнику участка вот что: ты хочешь поговорить с Великаном. Ты сломался. Ты готов рассказать все, что от тебя хотят. Итак, охранники отправляются за Великаном. Он приезжает в своем новеньком блестящем «Гудзоне».

— Если я расскажу, кто я такой, меня немедленно убьют.

— Знаю. Так что слушай дальше. Когда Великан приедет, ты почувствуешь, что к тебе сзади приблизился Кривой Глаз.

— Кто такой этот Кривой Глаз?

— Верзила-мулат. У него один глаз ничего не видит. Отсюда прозвище Кривой Глаз. Он кузнец. Лучший кузнец в Миссисипи.

— И?

— Ты оступишься и упадешь. Кривой Глаз ударит по цепи в том месте, где она соединена с наручником правой руки. Один удар, и у тебя руки свободны. Но ты крепко держи цепь, и никто ничего не заметит.

— Хорошо.

— Дальше идет самое веселое. Тебе прикажут подняться на насыпь. Ты подойдешь к Великану и, когда он улыбнется, ткнешь его в морду. Ткнешь изо всех сил, так, чтобы выбить ему зубы и сломать нос. Тебе надо будет очень постараться.

— Да, веселья здесь хоть отбавляй. Единственная проблема: за это меня убьют.

— Нет, не убьют. Тебя изобьют. Изобьют так сильно, что ты пожалеешь о том, что остался в живых. Но тебя не убьют. Больше того, ты даже не потеряешь сознание. По голове тебя бить не станут. Будут дубасить по ребрам, по почкам, по ногам, по животу. Охранники от души поработают палками.

— Что-то все это перестает казаться мне забавным.

— Ты хочешь смыться отсюда?

— А никакого другого способа нет?

— Только так можно обмануть собак. Только так. Собаки обязательно догонят тебя, если ты попытаешься уйти через болото или через сосновый лес. Догонят и разорвут на части. Слушай про самое трудное.

— Продолжай.

— Ты должен оскорбить Великана. Взбесить его так, чтобы он забыл все на свете. Чтобы он убил тебя ради собственной забавы. В Фивах это делается так: человека отвозят в так называемый «дом утопленников».

— Не слишком ли много домов у вас в Фивах?

— Да, этот город состоит из одних домов, это ты верно подметил. В «доме утопленников» тебя прикуют цепью к бетонному блоку. Прикуют таким же замком, как тот, с которым ты работал. Когда стемнеет, тебя отвезут к реке. Охранникам страшно нравится слушать, как осужденные плачут, кричат, молят о пощаде. Это наполняет их сознанием собственной силы и власти. У них есть специальная лодка. С дверцей в борту. Бетонный блок сваливают за борт, ты летишь следом за ним.

Эрл задумался. Он вспомнил долгий путь по мелководью у Таравы, японские трассирующие пули, свистящие над самой поверхностью, тяжелый рюкзак на спине, утягивающий на дно. От этих жутких воспоминаний он непроизвольно поежился.

— Ты окажешься в воде. У тебя будет тридцать секунд. Ты должен будешь отпереть замок. Да, чуть было не забыл спросить. Надеюсь, плавать ты умеешь? Насколько я слышал, белые хорошо плавают. Сам-то я плаваю, как рыба, потому что вырос на Миссисипи. Эй, как ты думаешь, почему меня прозвали Окунем?

— Плавать я умею. Конечно, до Джонни Вайсмюллера[31] мне далеко.

— До кого?

— Ну как же, Тарзан... Впрочем, не бери в голову. Да, плавать я умею.

— Сразу всплыть на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, будет нельзя. Тебе придется отплыть под водой в сторону и вынырнуть очень осторожно, не поднимая шума. Иначе тебя обнаружат, хотя, как правило, охранники бывают рады до чертиков и не замечают ничего вокруг. Тебе надо будет плыть медленно и тихо. Проследуешь за лодкой к берегу, иначе заблудишься. Выберешься не на тот берег — и я ничем не смогу тебе помочь. Уясню!?

— Куда мне надо будет плыть?

— Поднимешься вверх по течению, где-то с четверть мили. Ищи огонек. Это буду я со старой карбидной лампой. Там выберешься на берег. Пару дней отдохнешь, а потом я дам тебе компас и отпущу с богом. До железной дороги отсюда по прямой где-то миль двадцать пять. Вскочишь на товарняк и уедешь отсюда. Я припас для тебя кое-какие деньги. Никаких собак, никаких охранников с ружьями, у которых руки чешутся нажать на спусковой крючок. Тебя будут считать мертвым. Все видели, как ты скрылся в черной воде. Итак, никто ничего не знает. Ты возвращаешься домой. Никто не будет тебя искать. Ты волен делать со своей жизнью то, что пожелаешь.

Эрл не нашелся что сказать.

— Но если мы доберемся так далеко, ты пообещаешь мне две вещи. Дашь мне слово, иначе я отвезу тебя обратно на реку и прикую к камню.

Глава 31

Сэм вернулся домой, терзаемый нестерпимыми страданиями. Последняя авантюра окончилась полным крахом. Своим путешествием в Балтимор он разрушил спокойную жизнь порядочной женщины, не выяснив взамен почти ничего полезного. Прилежно напечатав отчет о поездке, Сэм отослал его Дейвису Тругуду вместе с тщательным, дотошным перечнем всех расходов.

Настроение Сэма несколько развеял звонок Конни; затем он посетил тренировку бейсбольной команды, в которой выступал его сын. Мальчишка делал несомненные успехи, и это еще больше успокоило Сэма. Однако все это рухнуло поздно вечером, и даже крепкому бурбону не удалось уничтожить терзания по поводу бесцельно прожитой жизни, предательства, совершенного в отношении лучшего друга, и общего ощущения того, что все выходит из-под контроля.

В конце концов Сэм принял решение. Завтра в десять часов утра он позвонит полковнику Дженксу, начальнику дорожной полиции штата Арканзас, и все ему расскажет. Пришла пора привлечь официальные власти, чтобы те сделали все возможное для спасения Эрла. Затем он навестит Джун Суэггер, которой Сэм в последнее время избегал, словно чумы. Он расскажет ей обо всем, о том, что он свято выполнял распоряжение Эрла, но прошло слишком много времени и настала пора предпринимать какие-то действия.

Проснувшись с сознанием предстоящего ответственного дела, Сэм принял душ, побрился, надел костюм, завязал галстук, позавтракал с женой, двумя сыновьями и двумя дочерьми и направился в центр города, в свою контору. Поднявшись по ступеням, ровно в десять часов утра он вошел в кабинет и сел перед телефоном. Однако он не смог сразу заставить себя сделать звонок. Лишь через пятнадцать минут Сэм сделал над собой усилие, протянул руку, пододвинул к себе телефонный аппарат и...

Раздался звонок.

Выждав какое-то время, Сэм снял трубку.

— Говорит Сэм Винсент.

— Привет, Сэм, это Мелвин Джеффриз.

Мел заведовал единственной аптекой в городе. Несколько лет назад Сэм не стал возбуждать дело против одного из его сыновей, обвиненного в глупой краже из магазина, за что Мел проникся к нему вечной благодарностью. Если Сэм не ошибался, мальчишка окончил школу одним из первых в классе и сейчас уехал в Фейетвилл поступать в университет штата.

— Доброе утро, Мел. Чем могу служить?

— Да в общем-то ничем, Сэм. Я просто подумал, ты должен знать, что тут о тебе справлялись два типа.

У Сэма в груди все оборвалось.

Из Миссисипи?

Он сглотнул подступивший к горлу клубок.

— Кто такие?

— Из Вашингтона.

— Из Вашингтона? — переспросил Сэм.

— Совершенно верно. Они задавали о тебе самые разные вопросы.

— Сотрудники ФБР?

— Похоже на то. По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление, хотя прямо они не говорили. Двое в костюмах, со значками, кобуры под мышкой.

— Что их интересовало?

Затаив дыхание, Сэм приготовился услышать: «Твои приключения в Миссисипи. То, почему ты объявлен в федеральный розыск как заключенный, сбежавший из-под стражи в округе Фивы. То, что ты подозреваешься в убийстве старухи-негритянки. То, как твой друг Эрл прибыл тебе на помощь, а ты обрек его на верную смерть. То, как ты нарушал закон и...»

— В основном их интересовали твои политические взгляды.

— Что? Мои политические взгляды?

— Да.

— В чем дело? Я демократ, как и все в штате Арканзас. Но почему кого-то должны интересовать мои политические взгляды? Я выдвигался на выборную должность от Демократической партии. Надеюсь через год снова выдвинуть свою кандидатуру. Всю свою сознательную жизнь я поддерживал Демократическую партию. Не понимаю, какое отношение имеет к моим партийным предпочтениям федеральное правительство?

— Сэм, этих людей интересовало не это. Скорее, они хотели узнать, не наблюдалось ли за тобой чего-нибудь «подозрительного». Как ты относишься к профсоюзам. Что ты предпочитаешь слушать: негритянский джаз или классическую музыку. Какие журналы ты покупаешь. Какие книги читаешь. Какие чувства ты испытываешь к Советскому Союзу. Случалось ли тебе благожелательно отзываться о господине Сталине. Возражал ли ты против нашей помощи Корее. Выступал ли против атомной бомбы. Не считаешь ли ты, что мы должны были поделиться этим секретом с нашими русскими союзниками. Какого мнения ты о коммунистах. Мне показалось, тебя принимают за «красного».

Сэм понял, что это были следователи от комитета по антиамериканской деятельности Палаты представителей.

— И что ты им ответил?

— Сказал, что ты истинный американец, герой войны, что ты, будучи на государственном посту, беспощадно преследовал преступников и занимался поддержанием общественного порядка, что ты обладаешь трезвым рассудком и твердым характером, но вместе с тем добрым и справедливым сердцем. Сэм, тебе прекрасно известно, как к тебе относятся в нашей семье, особенно после того, что ты сделал для Гаррисона.

— Мне совсем не нравится, что эти люди задают обо мне такие вопросы, — нахмурился Сэм.

— Ты совершенно прав, Сэм. Но они сегодня с самого утра ходят по городу. Я подумал, что тебя обязательно нужно предупредить.

— Понимаю. Огромное спасибо, Мел. Кстати, а как дела у Гаррисона?

— Замечательно, Сэм. Он только что сдал вступительные экзамены.

— Потрясающе.

— Что ж, всего хорошего, Сэм.

— Еще раз спасибо и до свидания, — ответил Сэм.

Потрясенный, он положил трубку. Комитет по антиамериканской деятельности? Проклятие! Какого черта? Что за этим стоит? Жалоба из Миссисипи или же...

Телефон зазвонил снова.

На сей раз это была Мэри Файн, владелица химчистки. Та же самая история: два сотрудника правительственного ведомства, вопросы о политических взглядах, намеки на неблагонадежность и радикализм, обвинения в вольнодумии и разочаровании в существующих порядках. Такие вещи могут одним махом разбить все надежды на политическую карьеру.

Затем позвонили парикмахер, редактор городской газеты и, наконец, Харли Бин, председатель окружного совета Демократической партии, а также мэр города и владелец похоронного бюро, обслуживающего почти весь округ Полк.

— Сэм, черт побери, что происходит? Уж кого-кого, а вас я бы ни за что не заподозрил в симпатиях к «красным». Если, конечно, не считать того случая, когда вы отправили Уиллиса Бодайна в тюрьму за то, что тот пошалил с этой негритянкой Надин Джонсон.

— Однако кому-то это может показаться краснее красного, — заметил Сэм.

— Знаете, Сэм, не мне учить вас вашей работе, но если вы «красный», тогда, наверное, нам пора сдаваться коммунякам, раз уж они добрались так далеко.

— Ну, Харли, вы-то знаете, что никакой я не «красный».

— Да, но все же в чем дело?

— Ко мне пока что эти люди не подходили. Хотя, черт побери, нет никаких сомнений, что рано или поздно подойдут. Именно для этого они сюда и прибыли.

— Сэм, вы знаете, что я готов драться за вас до конца. Но когда речь заходит о ФБР...

— Эти люди представились агентами ФБР?

— Гм... Сэм, знаете, вы спросили, и я начал сомневаться. Однако у меня сложилось именно такое впечатление. На самом деле они просто мельком показали свои значки и удостоверения сотрудников правительственного ведомства, и этим все ограничилось.

— Я не думаю, что это агенты ФБР. Скорее, это следователи комитета Палаты представителей. А это означает, что они не являются сотрудниками правоохранительных органов, и если они носят оружие скрытно, то делают это в нарушение законов штата Арканзас.

— Ну, Сэм, на этот закон сейчас никто не обращает никакого внимания. Определенно, эти люди вели себя как сотрудники ФБР. На вашем месте я бы обязательно докопался до того, что за всем этим стоит. Как вам известно, у нас большие надежды вернуть вас в кресло окружного прокурора.

— Благодарю вас, Харли.

Сэм понимал: люди относятся к нему так хорошо потому, что он хороший прокурор и хороший демократ, хотя второе нередко вступало в противоречие с первым. Быть хорошим демократом означало то, что при распределении определенных муниципальных контрактов Сэму приходилось иногда закрывать глаза. Такова была система. Сэм ее принимал, так как понимал, что не может ничего изменить. И из этой его готовности оставить без изменения существующий порядок вещей вытекало то, что на следующих выборах партия единодушно поддержит его кандидатуру, отыгрываясь за проигрыш реформатору Фебьюсу Букинсу, который использовал эту должность преимущественно для того, чтобы реформировать свой банковский счет. Сэм ни за что не стал бы действовать настолько грубо; всем было известно, что он равнодушен к деньгам и заботится только о каких-то странных вещах, именуемых законом и правосудием.

Самое страшное ждало Сэма вечером. Один из его детей, сын Томми одиннадцати лет, вернулся домой весь в слезах. Он рассказал, что его прямо с урока вызвали в коридор двое угрюмых янки в костюмах и стали расспрашивать мальчика об отце. Эти люди запугали бедного подростка, к чему, видимо, и стремились, и Томми до сих пор трясло при воспоминании о случившемся.

— Ну же, Томми, успокойся, — нежно обнял мальчика Сэм. — Тут произошло какое-то недоразумение. Эти люди не хотели сделать ничего плохого. К тому же, обещаю, в самом ближайшем времени они уедут из города.

Его сын почувствовал себя лучше, но Сэм, напротив, разозлился еще больше. Спать он лег, переполненный багровой яростью, а на следующее утро проснулся, переполненный яростью черной. Два часа Сэм рылся в юридических справочниках, затем сделал несколько телефонных звонков, после чего стал ждать.

Неизвестные заявились к нему в контору около одиннадцати часов дня.

Сэм встретил их очень вежливо. Предложил войти.

— Сэр, мы федеральные следователи и ведем дело о национальной безопасности.

Они предъявили свои документы, которые Сэм не стал изучать чересчур пристально. Пиджаки у незваных гостей топорщились под мышками, где скрывались револьверы в кобурах.

Следователи были в костюмах, в шляпах; один был в очках. Высокорослые, широкоплечие, предположительно бывшие полицейские откуда-то с Севера. Они привыкли добиваться своего, запугивая людей удостоверениями и значками сотрудников федерального ведомства.

— Итак, ребята, в чем дело? — жизнерадостно спросил Сэм.

— Знаете, сэр, мы рады, что вы горите желанием нам помочь. Вы бы удивились, узнав, с каким враждебным отношением нам приходится сталкиваться. Мы хотим лишь прояснить кое-какие мелочи, а потом сразу вернемся в Вашингтон. Надеюсь, вы отдаете себе отчет, в какие тревожные времена мы живем. Поразительно, где только не приходится выявлять замаскировавшихся врагов, даже в самых верхних эшелонах.

— Я вас прекрасно понимаю, джентльмены. Можете рассчитывать на мое содействие.

— Мистер Винсент, насколько нам известно, вы...

И агент вкратце, но очень точно пересказал жизненный путь Сэма.

Судя по всему, агенты хотели его поразить, произвести впечатление тем, как много им известно о нем, какие потайные закутки и щели его жизни смогли они высветить.

— Совершенно верно, сэр, — подтвердил Сэм. — Вижу, вы очень внимательно присмотрелись ко мне. Раз ФБР считает это настолько важным, разумеется, я помогу вам всем, что в моих силах. Дело настолько серьезно?

— Видите ли, мистер Винсент, ваша фамилия всплыла в связи с одним расследованием. Если так можно выразиться, возникли определенные опасения. И мы хотим как можно скорее их развеять.

— Разумеется. Чем могу вам помочь?

— Все дело в том, сэр, что вы недавно приезжали в Вашингтон и задавали вопросы касательно одного совершенно секретного проекта, который осуществлялся в конце сороковых годов в штате Миссисипи. Однако подобные веши...

— Вижу, от вас, ребят из ФБР, ничего не укроется, да?

— Вы абсолютно правы, сэр, — подтвердил второй агент.

— Итак, не могли бы вы объяснить нам, чем вызван ваш интерес к совершенно секретной правительственной программе? Я хочу сказать, это несколько выходит за рамки компетенции простого прокурора из Арканзаса.

— Да, сэр, — сказал Сэм, — я с радостью отвечу на этот вопрос. Не хочу, чтобы остались какие-либо недомолвки и сомнения относительно моей благонадежности. Я полагал, что Бронзовая звезда, полученная мною в войну, будет достаточным доказательством благонадежности, но вам, ребята, похоже, на это наплевать.

— Сэр, ваш армейский послужной список не имеет никакого отношения к нашему делу. В вопросах национальной безопасности мы располагаем полномочиями...

Сэм сдвинул с письменного стола газету. Под ней скрывался магнитофон, и он работал на запись.

— Сэр, будьте любезны, говорите чуточку погромче. Я хочу убедиться, что эту запись можно будет использовать в суде.

Небольшая пауза.

Мужчины переглянулись.

— Мистер Винсент, для вас будет гораздо лучше, если вы проявите благоразумие и изъявите желание сотрудничать...

— Знаете, то же самое я как раз собирался сказать вам, джентльмены. Вы не находите это смешным? Вы полагали, что расследуете мою деятельность. А на самом деле это я расследую вашу деятельность!

— Мистер Винсент, черт побери, за кого вы себя принимаете...

— Вы выдавали себя за сотрудников федерального ведомства. В нашем штате это наказывается тюремным заключением сроком от двух до пяти лет. Конечно, вы можете возразить, что на первый раз судья ограничится предупреждением. К вашему несчастью, я лично знаком со всеми судьями штата и могу гарантировать, что вам никакого снисхождения не будет.

— Послушайте, мистер Винсент, это...

— У меня есть магнитофонная запись, подтверждающая, что вы выдавали себя за сотрудников ФБР. Однако на самом деле вы ими не являетесь. Вы представились федеральными следователями. Но даже и это ложь. Вы технические сотрудники комитета по антиамериканской деятельности из Вашингтона. У вас нет полномочий проводить какие-либо расследования, и, кстати, законодательством нашего штата вам запрещено носить оружие скрытно. Опять-таки от двух до пяти лет. Если бы у вас были здесь друзья, вам удалось бы отделаться легким испугом. Но самое смешное в том, что здесь, в округе Полк, это у меня повсюду друзья.

Мужчины снова переглянулись.

— Вы усугубляете свое положение, — сказал один из них.

— Это вы усугубляете свое положение, — возразил Сэм.

— Вы не посмеете...

— Посмею, джентльмены. Видите ли, вы мне не нравитесь. Мне не нравятся люди, которые всюду суют свой нос, запугивают неосведомленных, используют в своих целях незнание.

— Сэр, мы обладаем правом привлекать к судебной ответственности. Мы можем вызвать вас в качестве...

— Вы не обладаете правом привлекать к судебной ответственности. Вы можете запросить его через члена комитета, и, если тот поддержит ваше прошение, право привлекать к судебной ответственности может быть поручено вам по усмотрению Конгресса. Вы полагаете, это происходит автоматически? Знайте: это не так. Все будет определяться тем, кто станет нажимать нужные рычаги. Вы утверждаете, что можете добиться постановления о привлечении меня к суду. Я же, в свою очередь, утверждаю, что могу сделать так, чтобы вас вышвырнули со службы и вы больше никогда не смогли бы устроиться в правительственное ведомство.

Сэм посмотрел на своих гостей. Те молча выдержали его взгляд.

Сэм улыбнулся.

— Предположим, я сейчас позвоню своему доброму другу Гарри Этериджу, конгрессмену от шестого округа. Вы ведь знаете босса Гарри, так? Не сомневаюсь в этом: как-никак он председатель комиссии по бюджетным ассигнованиям на нужды обороны, что делает его в вашем городе большой шишкой. Но догадайтесь, что я вам сейчас открою? Представьте себе, босс Гарри родом из нашего города, здесь он жил и работал перед тем, как перебраться в Форт-Смит. У него до сих пор осталась летняя вилла неподалеку отсюда. И вот, предположим теперь, что я позвоню боссу Гарри и скажу, что две макаки из комитета Дайса[32] мутят в наших краях воду, утверждая, что на родине босса Гарри завелись коммунисты. Только представьте себе, как это не понравится такому патриоту, как босс Гарри; не сомневаюсь, он тотчас же поставит все на свои места. А как вы думаете, что сделает босс Гарри, узнав, что эти два проходимца выдавали себя за сотрудников ФБР, запугивали честных людей и вытаскивали маленьких детей прямо с занятий?

Наконец-то. Один из визитеров сглотнул комок в горле. Другой нервно облизнул губы, затем также сглотнул.

— Уверен, как только мы все объясним...

— А я уверен, что как только я все объясню... Знаете что, предлагаю решить наш спор прямо сейчас, хорошо? Давайте позвоним в Вашингтон и послушаем, что скажет босс Гарри.

Сняв трубку, Сэм несколько раз постучал по рычажкам, пока наконец ему не ответила телефонистка Милдред.

— Милдред, дорогая, это Сэм Винсент. Будьте добры, соедините меня с Вашингтоном, номер босса Гарри. Нет-нет, не служебный, домашний. Я не хочу пререкаться с Клодом; лучше попасть на Бетти. Она позовет мужа к телефону за десять секунд. Да-да, Дейвис-тридцать-восемьдесят, совершенно верно.

Мужчины переглянулись.

Оба понимали, что такой противник, как конгрессмен Гарри Этеридж, может доставить им очень много неприятностей, в то время как их собственный шеф Мартин Дайс не обладает достаточной силой, чтобы вступиться за своих людей.

Оставалось только выяснить: Сэм блефует или же он действительно может связаться с боссом Гарри?

Очевидно, возможный проигрыш был слишком велик, чтобы идти на риск.

— Послушайте, мистер Винсент, вы совершенно напрасно заводитесь. Предлагаю положить трубку и поговорить по-дружески. У меня сложилось впечатление, что мы просто не поняли друг друга.

Сэм положил трубку на аппарат.

— Я вас слушаю, — сказал он.

— Мы приехали сюда вовсе не для того, чтобы ссориться с вами. В одном ведомстве нам конфиденциально намекнули, что к вашим действиям там относятся без особого энтузиазма.

— В каком именно ведомстве?

— Это конфиденциальная информация.

— Черт побери, или вы сейчас же скажете мне это, или ближайшие пять лет проведете в исправительной тюрьме штата Арканзас!

— С нами связался сотрудник службы безопасности одного учреждения, расположенного в Форт-Дитрихе, штат Мэриленд.

— Что?

— Сэр, я понятия не имею, чем вы так встревожили этих людей. Но, судя по всему, вы впутались в то, во что не должны были впутываться, поэтому нас направили сюда, чтобы попросить вас остановиться. Что ж, вот мы и передали эту просьбу. Извините, если у нас получилось несколько грубовато. А теперь, думаю, мы можем с чистой совестью уехать отсюда, а вы занимайтесь своими делами. Мы передали вам сообщение. Только для этого нас сюда и направили.

— Гм, — задумчиво произнес Сэм. — Полагаю, что даже одними своими расспросами вы причинили мне значительный моральный ущерб.

— Знаете что, сэр, думаю, на обратном пути из вашего города мы можем заглянуть в два-три места и объяснить, что все случившееся явилось следствием большого недоразумения. Вас это устроит?

— Думаю, устроит.

— Хорошо, сэр. Предлагаю пожать друг другу руки и расстаться друзьями.

Встав, он протянул свою огромную лапищу.

— Нет, сэр, — ответил Сэм. — Мы здесь очень серьезно подходим к вопросам этикета, и подобного жеста удостаиваются только те, кого мы уважаем. Вы приехали сюда с черными сердцами, и я прогоняю вас вон. Если вы, как обещали, задержитесь и смоете грязь с моего имени, я не стану добиваться вашего ареста и не буду просить босса Гарри связываться с председателем вашего комитета. Но это все, на что вы можете рассчитывать с моей стороны. А теперь, будьте любезны, уходите отсюда. Меня ждут дела.

Сэм сел на место. Двое мужчин покинули его кабинет и его жизнь.

Сэм подумал: «Форт-Дитрих, штат Мэриленд. Черт побери, что все это значит?»

Зазвонил телефон.

— Алло!

— Мистер Сэм, почему вы положили трубку?

Это была Милдред, телефонистка.

— Ну, я...

— В любом случае вы назвали мне не тот номер. В Вашингтоне даже нет телефонной станции «Дейвис». Если хотите связаться с боссом Гарри, я узнала его номер. Вам нужно переговорить с Бетти?

— Нет, Милдред, не нужно. Извините за беспокойство.

— Ничего страшного, мистер Сэм. До свида... ой, подождите, ваша лампочка снова мигает. Положите трубку.

Сэм положил трубку, и через мгновение, как только Милдред установила соединение, телефон зазвонил снова.

Это была Джун Суэггер.

— Мистер Сэм, скорее приезжайте сюда! — воскликнула она. — Это связано с Эрлом!

Глава 32

В сером предрассветном полумраке заключенные семенили к насыпи, окруженные верховыми охранниками, которые гнали их, словно стадо скота.

— Эй, парень, не отставай, черт возьми!

— Джетро, йе-хо, следи за тем ниггером слева!

— Ну-ка, не растягиваться, черт бы вас всех побрал!

Грохот копыт, топот ног и крики время от времени разрывались похожими на винтовочные выстрелы щелчками бичей, проносившихся со сверхзвуковой скоростью. Иногда слышался громкий шлепок дерева по живой плоти: кто-либо из заключенных вызывал недовольство одного из охранников, и в ход вступала палка.

Добравшись до насыпи, заключенные выстроились в цепочку, чтобы получить инструмент. Один староста отпер сарай и начал раздавать мотыги и лопаты, другой вел подсчет.

— Босс, на работу вышли пятьдесят шесть человек, — наконец послышался крик.

— Пятьдесят шесть человек, — крикнул в ответ начальник участка. — Ты не ошибся. Пятьдесят пять черных ниггеров и один белый ниггер!

Начальник участка, проезжая мимо шеренги заключенных, направил своего коня прямо на Эрла, и тому пришлось отступить назад. Однако Эрл знал, что слишком близко всадник все равно не подъедет: начальник участка по-прежнему до смерти его боялся.

Эрл шагнул вперед.

— Начальник участка, я хочу с вами поговорить.

— Черт побери, парень, никак этого не ожидал!

— Пожалуйста, босс!

Отъехав назад, начальник участка остановил коня и спешился. К нему немедленно подъехали два всадника, заслоняя его от Эрла. Они держали наготове палки и кнуты; в седельных кобурах под рукой лежали свежесмазанные «винчестеры» 351-го калибра.

Эрл робко приблизился к начальнику участка.

— Говори, парень.

— Сэр, я так больше не могу. Когда вернется Полумесяц, он сотворит со мной нечто ужасное, и эта мысль не дает мне покоя. А все остальные будут надо мной смеяться. Опозорив меня, Полумесяц меня прикончит. Я не хочу умереть в тюрьме для цветных. Пожалуйста, сэр, передайте сержанту охраны Великану, что я сломался.

— Теперь ты понимаешь, что вел себя неправильно?

— Понимаю, босс. Теперь я все понимаю. Я расскажу все, что будут от меня требовать, и исправлю свою ошибку. У меня больше нет сил терпеть это дерьмо. Я не продержусь ни одной ночи.

— Значит, ты в конце концов все же поднял лапки кверху? А каким героем был вначале! Каким крепким орешком себя выставлял!

— Никакой я не крепкий орешек, босс. Никакой я не герой. Я самый простой человек.

— Отправляйся вниз в яму!

— Босс, я...

— Делай, как я сказал! Отправляйся вниз, парень, а не то я доставлю себе огромное удовольствие и хорошенько тебя выдеру. Может быть, я передам Великану твою просьбу, а может быть, и нет. Я сам с нетерпением жду сегодняшней ночи. Насколько я слышал, у Полумесяца в отношении тебя есть особые планы. Полагаю, сегодня ночью он получит массу наслаждений. Так что не надо лишать его этой маленькой радости. А тобой можно будет заняться и завтра.

— О, босс, пожалуйста, только не это!

— Спускайся в яму, парень, а я тем временем подумаю, как мне поступить.

Эрл вернулся в строй заключенных, внимательно следивших за его разговором с начальником участка.

— Так ты, парень, все-таки сломался?

— Ему надоело спать с ниггерами. Да, сэр, белый парень решил с нами расстаться.

— Все равно Полумесяц будет охотиться за его задницей. Если я хорошо знаю Полумесяца, рано или поздно он своего непременно добьется.

Эрлу пришлось проработать в яме еще одно утро. В десять часов, как обычно, появился Окунь. Он принялся, как всегда, издеваться над Эрлом, красочно расписывая картину предстоящего изнасилования, превознося до небес силу Полумесяца и его дружков, перед которыми не устоять одинокому белому парню. Сегодня тощий старик был в особом ударе. Он так старался, что Эрл начал сомневаться, не сон ли все его фантазии о бегстве. Быть может, его распаленное сознание лишь выдумало все это, спасаясь тем самым от жуткой действительности?

Но хотя Окунь вволю измывался над Эрлом к удовольствию черных и белых зрителей, когда Эрл потянулся за кружкой с водой, старик схватил его руку и быстро проверил, на месте ли булавка. Убедившись, что все в порядке, старик подмигнул Эрлу, возвращая ему надежду.

Четыре часа дня. Солнце, клонившееся вниз, налилось красным цветом, словно огромный сочный плод, перезрелый и начавший гнить. Оно залило землю золотистым сиянием, и ветер утих. И вдруг тишину разорвал гул двигателя.

Это был новенький черный «гудзон», на котором приехал Великан. Событие было настолько необычным, что вся работа замерла, и даже охранники, осадив лошадей, изумленно взирали на приближающуюся машину.

В наступившей суматохе Эрл почувствовал, как к нему прикоснулась чья-то могучая рука. Обернувшись, он увидел рослого широкоплечего заключенного, с которым до сих пор не обмолвился ни словом. Вблизи Эрл рассмотрел, что бледно-коричневое лицо верзилы обезображено розоватым шрамом, как будто высвеченным золотыми лучами солнца. Глаз, плавающий в море застывшей боли, которая превратилась в изуродованную плоть, слепо, беспомощно косился в сторону. Судя по всему, это и был Кривой Глаз.

Верзила украдкой кивнул Эрлу, и тот, сделав вид, будто поскользнулся, быстро опустился на корточки, натягивая цепь ручных кандалов через ствол поваленного дерева.

Мощный удар был нанесен точно в цель, и Кривой Глаз сразу отвернулся, как ни в чем не бывало, и отошел в сторону.

Эрл разглядел, что бывший кузнец перебил не звено цепи, ближайшее к наручнику, а сам наручник в том месте, где ржавая сталь была самой тонкой. Удар был нанесен столь мастерски, что Эрл даже не почувствовал жалящей боли вибрации. Он подхватил рукой свободный конец цепи. Теперь он уже не был спутан оковами.

Машина подъехала, и один из охранников бросился к ней, открывая заднюю дверь. Оттуда изящно выбрался Великан, царственно огромный, в шляпе и темных очках, в аккуратно завязанном тонком галстуке, подчеркивавшем его огромные размеры. Понюхав затхлый сырой воздух, Великан сморщил нос и, рассеянно посмотрев на цепочку заключенных, наконец остановил взгляд на Эрле.

— Эй ты, Богарт. Выбирайся из ямы.

— Да, сэр, — поспешно откликнулся Эрл. — Уже лезу.

Поднявшись до половины насыпи, он обернулся.

— Я больше не вернусь к вам, черномазый сброд! — крикнул он. — Хвала Иисусу, я возвращаюсь в мир белых людей!

Разъяренные заключенные молча проводили его взглядами. Эрл вскарабкался по склону, взобрался на насыпь и, подобострастно ухмыляясь, мелкими робкими шажками приблизился к верзиле-охраннику.

— Заберите меня прочь от этих подлых негров, сэр, ибо они сущие дикие звери, а я белый человек.

Двое охранников грубо схватили его за плечо и подтолкнули к Великану.

— Значит, ты наконец решил заговорить, Богарт? Увидел в конце концов свет, да? Должен тебе сказать, ты оказался на редкость упрямым.

— Приношу глубочайшие извинения, сэр, но пребывание в обществе цветных наставит на путь истинный любого белого.

Охранники отпустили Эрла.

— И еще одно, господин сержант охраны. Ты кусок белого высохшего обезьяньего дерьма!

Великан изумленно раскрыл рот. Двое охранников решительно шагнули к Эрлу, и тот отступил назад. Охранники попытались схватить его за руки, но Эрл, отпрыгнув в сторону, увернулся от них и дважды с силой ударил ближайшего в подбородок, с наслаждением отметив, что вторым ударом сломал ему челюсть.

Второй охранник хотел ударить его наотмашь, но Эрл, пригнувшись, пропустил неуклюжий удар над головой и вколотил свой кулак прямо в сердце противника. Тот мгновенно потерял вкус к драке и повалился на землю, бледный как смерть, с глазами размером с яичницу-глазунью.

Охранники схватились за револьверы и ружья.

— Убрать оружие! — заорал Великан.

— Ну же, Великан, давай посмотрим, насколько ты силен! — в запале крикнул Эрл, надвигаясь на него.

— Сейчас узнаешь, приятель, — ответил Великан. — Этот танец я приберег специально для тебя.

В его движениях не было ни тени страха. Удивительно, но он с радостью принял эту дерзкую выходку, увидев в ней возможность повеселиться от души.

Эрл услышал, как где-то рядом зарычали собаки, выражая восторженное возбуждение от предстоящей схватки, наполнившее их мозг и кровь.

Великан отшвырнул в сторону шляпу, достал из кобуры «кольт» и бросил его на землю. В последнюю очередь он расстался с темными очками, аккуратно сложив их и передав другому охраннику.

— Босс, я могу изрешетить его! — взвизгнул начальник участка.

Восседая на рослом жеребце, он вытащил из седельной кобуры пистолет-пулемет «томпсон».

— Не надо, — ответил Великан, с изяществом профессионального бойца сжимая кулаки и на удивление проворно перемещаясь из стороны в сторону, словно боксер-тяжеловес — Этот мальчишка страсть как хочет получить урок бокса, и сейчас я ему его преподам. Ты считаешь всех альбиносов мягкотелыми слабаками. Хо, парень, сейчас ты узнаешь правду.

Эрл выбросил вперед левый кулак. Великан без труда увернулся, но в следующее мгновение Эрл с силой ударил его правой в грудь, однако встретил лишь непробиваемую стену мышц. От удара у него лопнула кожа на костяшках пальцев, но Великану, судя по всему, его кулак не причинил никакого вреда.

— Мой старик бил сильнее, — усмехнулся верзила-охранник.

«А мой — нет», — подумал Эрл, несколько удивленный тем, каким хорошо подготовленным спортсменом оказалось это огромное чудовище.

Великан выстрелил правой, попав Эрлу в бровь. Удар был быстрый, жесткий, профессиональный — нанесенный человеком, долгие годы ежедневно работавшим с гантелями и боксерскими грушами. Верзила действовал очень проворно, но все же Эрл отбил остальные удары, пытаясь не поддаться боли, хотя на мгновение у него из глаз брызнули яркие искры.

Эрл и Великан начали кружить на месте. Противники обменялись парой прямых ударов, каждый из которых попал в плечо; впоследствии на этом месте появятся огромные синяки, но сейчас от них не было никакого толка. Затем Эрлу удалось выполнить удачный хук правой, попав верзиле в нос. Хлынула кровь, но Великан лишь отступил на шаг назад, презрительно сплюнул на землю алую слизь и, тряхнув головой, снова двинулся вперед.

Он предпочитал работать по корпусу. Покрытый толстым слоем непробиваемой мускулатуры, опьяненный анестезирующей яростью, верзила не обращал внимания на удары Эрла. Остановить его не могло ничто. Принимая удары руками, прикрывая голову здоровенными кулачищами, Великан сблизился с соперником и нанес серию стремительных, резких ударов, которые попали Эрлу в ребра и разожгли у него в груди адский огонь. Эрл отшатнулся назад, этим движением несколько уменьшая силу ударов, уклонился от заключительного бокового удара, который должен был завершить атаку, и ответил мощным хуком в подбородок. Легковеса такой удар отправил бы в нокаут, тяжеловесу тоже пришлось бы несладко, но Великан, как и после пропущенного тычка в нос, лишь заморгал и сплюнул, отступил назад и приготовился снова продолжить бой.

Он готов был терпеть боль ради того, чтобы причинять боль. В этом состояла его стратегия. Достаточно примитивная, но основанная на убеждении, что он способен переварить больше, чем сможет выдать его противник. Основываясь лишь на этом, Великан выходил из поединков окровавленным и в синяках, но неизменно победителем.

У Эрла вдруг мелькнул страх: он проиграет. Этот боец профессионального уровня, отточивший мастерство до совершенства, способен держать удар, готов к боли. Выдержки у него хватит на целый взвод, а стремление к победе неутолимо. К тому же на его стороне железное здоровье, хорошее питание, шесть лишних дюймов роста и шесть лишних дюймов длины рук, сорок или пятьдесят лишних фунтов веса и регулярные физические занятия. Кроме того, происходящее ему в радость. Он получает удовольствие. Великан наслаждается боем, наслаждается поединком, своей силой, жестокостью. Вероятно, в свое время его раздражало то, что проблему Эрла нужно решать деликатно; и вот сейчас он упивался возможностью решать ее по своему усмотрению.

Приняв пару ударов в плечо, Эрл нырнул вниз, придвинулся вплотную и принялся молотить верзилу в солнечное сплетение, однако получил скользящий удар по виску, от которого открылся порез. Из незажившей раны хлынула алая кровь.

— На этом ринге нет врачей, Богарт, — нараспев протянул довольный Великан. — Ни рефери, ни тренеров, ни гонга, сынок. Только ты и я, сынок, до тех пор, пока ты не упадешь, а это, сынок, произойдет совсем скоро.

Улыбнувшись, он двинулся навстречу противнику и дважды выбросил вперед правый кулак. Второй удар пробил блок и попал Эрлу в ребра, отчего у него на глазах выступили слезы.

— Ого, этот удар ты прочувствовал, не так ли? Сейчас последуют другие, осужденный.

Следующий удар Эрл парировал; однако на его собственном ответном ударе сказалась усталость, постепенно разлившаяся по всему телу, поэтому удар получился неубедительным и не причинил Великану никакого вреда.

Верзила отступил назад, развязал галстук и отшвырнул его в сторону, жадно глотнув кислорода.

Эрл, воспользовавшись минутной передышкой, подумал о том, что происходящая драма захватила обе половины зрителей, как чернокожих, так и белых, столпившихся вокруг. Никто не произносил ни звука; все завороженно следили за поединком.

Верзила стащил с себя рубашку и остался в пропитанной потом нательной рубахе, сквозь которую проступали огромные бугры упругих мышц. В его внешности было что-то от изваяний античных атлетов: белый мрамор, укутанный в мокрую ткань. В нем не было ни унции жира, только непоколебимость Уолл-стрит.

Танцующей походкой он приблизился к Эрлу и заявил:

— Сейчас мы закончим, ниггер. Ждать осталось совсем недолго.

Эрл, пригнувшись, двигался, уворачивался, уходя от надвигающегося громилы. Наконец он понял, как ему надо себя вести. Утомить противника, дождаться, когда тот, устав, на мгновение потеряет бдительность, затем быстро нанести удар и снова отскочить за пределы досягаемости. Здесь не ринг; простор для маневра достаточный.

Но в этот самый момент Великан отступил назад, опустил руки и крикнул своим подручным:

— Поставьте у него за спиной собак! Он слишком много бегает. А мы здесь занимаемся не бегом, а боксом.

Почувствовав за спиной упорядоченное движение, Эрл понял, что закончилось то время, когда он мог бесконечно пятиться назад. Он сознавал, что, лишившись возможности двигаться, потерял надежду победить, ибо верзила теперь запрет его в угол и примется молотить по рукам. Сначала умрут руки, затем тело и наконец голова.

Эрл слышал, как лают и воют собаки, рвущиеся с поводка. Звери чувствовали в воздухе запах пота и крови и понимали, что приближается время убивать. Эрл ощущал за спиной неистовое возбуждение, и внезапно ему в лодыжку на мгновение впились острые клыки. Быстро отдернув ногу, Эрл увидел, что отступать некуда.

— Время бегать закончилось, парень. Бежать больше некуда, — оскалился Великан.

Он сплюнул кровавую слюну и вытер пот со лба.

Шагнув вперед, верзила стремительно выбросил кулак и попал Эрлу в висок. Открылась еще одну ссадина, хынувшая кровь залила Эрлу глаза. Он заморгал. Струйка крови дотекла до губ, и Эрл ощутил солоноватый привкус.

— О-го-го, осужденный, ты даже не представлял, сколько во мне резвости, да? Ты считал себя крутым парнем, чемпионом. Эй, парень, вот теперь ты встретил настоящего чемпиона!

Великан нанес Эрлу еще один мощный удар, но тот, уклонившись, дважды быстро ткнул верзилу в ребра и отскочил назад. Однако Великан, не подавая никаких признаков усталости, продолжал неумолимо надвигаться на противника. Его глаза налились кровью, радужки светились двумя прожекторами, пот струился изо всех пор; но ноги оставались упругими и подвижными, руки надежно защищали голову и корпус. Великан делал выпад в одну, в другую сторону, приседал, отскакивал, принимал удары и наносил удары.

Эрл понял, что он проиграет. Таков закон бокса: хороший тяжеловес всегда одержит верх над хорошим легковесом. Исход поединка предопределяют законы физики. У Эрла не было ни веса, ни силы, ни выносливости, чтобы противостоять Великану, а если он и был проворнее своего противника, то лишь на самую малость.

Следующего удара Эрл даже не заметил. Он был слишком занят невеселыми размышлениями и слишком мало внимания уделял схватке. Огромный кулак попал ему в подбородок и скользнул по нижней челюсти. Весь мир перед глазами померк, расплылся, а в ушах оглушительно забарабанили литавры. Зрение заволокло белым туманом, Эрл почувствовал, как опьянение разливается от легких к шее и теплой волной накатывает на мозг. Эрл был близок к тому, чтобы провалиться в небытие; он ощущал, как сознание вытекает из него, словно пенящаяся вода из раковины.

Великан шагнул вперед, чтобы нанести завершающий удар.

Эрл не притворялся.

Это была не уловка.

Он ничего не рассчитывал наперед.

Поражение Великана предопределилось его собственным тщеславием, ибо он надвигался вперед, окутанный облаком высокомерной самоуверенности, убежденный в том, что его противник отключился. И Эрл действительно на мгновение отключился. Но он пришел в себя гораздо быстрее, чем мог предположить даже такой почти профессионал, как Великан. Очнувшись, Эрл увидел, что верзила чуть опустил левую руку, открывая лицо. Пробив блок, он обрушил свой кулак на подбородок опешившего противника с такой силой, что гиганта буквально оторвало от земли. Когда Великан вернулся на планету, его руки, не получая команды от отключившегося сознания, на мгновение растерянно застыли, не зная, что делать, и Эрлу каким-то образом удалось найти в себе силы снова сблизиться с противником и выпустить стремительную комбинацию ударов левой и правой в лицо, которая уложила Великана на землю.

Верзила повалился на насыпь, словно вол, грузный и обмякший, и вокруг него над высохшей землей поднялась пыль, словно дождь из розовых лепестков в честь победителя. Распластавшись, Великан затих, не подавая никаких признаков жизни, как будто навсегда покинул этот мир.

До слуха Эрла донеслись торжествующие крики. Все негры — да будут благословенны их проклятые черные сердца! — восторженно кричали, не обращая внимания на охранников, и их радость доставила Эрлу самое незабываемое наслаждение в жизни, хотя и продолжалось это ощущение всего какую-то долю секунды.

В следующее мгновение начальник участка выпустил из своего пистолета-пулемета длинную очередь пуль 45-го калибра и вынудил осужденных броситься на землю и умолкнуть. Но Эрл ничего этого уже не видел. Ибо в это же самое мгновение на него со всех сторон навалились охранники, шесть или восемь человек, нанося яростные удары палками, дубинками и обутыми в тяжелые ботинки ногами.

Они поработали на славу.

— Только не по голове! — послышался чей-то крик. — Черт побери, только не по голове!

Эрл, оглушенный побоями, увидел, что это кричит Великан — ибо он уже успел вернуться в мир живых и думающих и заботился о том, чтобы Эрл оставался в сознании.

Вскоре Эрл понял, зачем ему это было нужно.

Пока шестеро охранников держали Эрла на земле, Великан озлобленно бил его ногами в грудь так, что трещали ребра, и не переставал вопить:

— Твою мать, твою мать, твою мать!

* * *

Его повезли ночью. Эрл пребывал в трясине боли, настолько всеобъемлющей, что нельзя было точно определить, что и где болит. Все его тело было покрыто сплошными рваными ссадинами, в основном полученными от побоев ногами в самом конце; в голове у него непрестанно гудел колокол.

— Сержант Великан, — послышался чей-то голос, — вы уверены, что так надо?

— Уверен на все сто! — рявкнул Великан, чье каменное сердце решительно настроилось на осуществление намеченного.

— Но...

— Никаких «но», черт возьми! Мне надоело, что этот треклятый парень рушит всю мою систему. Вы сами видели ниггеров. Он вселил в них надежду. А если у них появится надежда, у нас возникнут проблемы.

В нем снова вспыхнула злость, и он ткнул кулаком Эрлу в подбородок.

— Это все ты, черт бы тебя побрал! Тебе просто повезло, проклятый ублюдок! Еще никто и никогда не сбивал меня с ног до твоего случайного удара, будь ты проклят!

Эрл лежал перед задним сиденьем «Гудзона», снова скованный и прижатый к полу множеством ботинок, самые тяжелые из которых принадлежали Великану.

— Сэр, я только хотел сказать...

— Достаточно, Калеб, мать твою за ногу. Ублюдок попытался бежать. И утонул. В Фивах такое случается сплошь и рядом. И больше никто ничего не должен знать.

— Так точно, сэр.

Великан наклонился вниз.

— Дыши глубже, Богарт. Скоро ты сделаешь свой последний вдох!

Большая машина наконец остановилась, и охранники высыпали из нее. Эрла вытащили и бросили на землю. Он ощутил в воздухе запах реки, увидел ее сквозь неровную линию тропических деревьев — широкую сверкающую ленту, плоскую и спокойную, подернутую мелкой рябью. Взошла луна но высоко подняться еще не успела; налитая кровью, жирная и большая, она висела над самым горизонтом, отбрасывая холодные отблески на поверхность реки.

Но у Эрла не было времени наслаждаться красотой пейзажа. В следующее мгновение его поставили на ноги и потащили по дорожке через густые заросли к убогому сараю и пристани на берегу. У пристани качалась на волнах старая плоскодонная лодка.

Охранники отперли дверь и грубо втолкнули Эрла в сарай.

— Добро пожаловать в «дом утопленников», Богарт.

Его швырнули на пол, и закипела спорая работа. Это было место смерти. Эрл разглядел в полумраке деревянные формы, ручную бетономешалку, мешки с цементом, разнообразную железную арматуру и цепи и висящие на стене старые замки.

Кряхтя и пыжась, двое самых дюжих охранников нагнулись и подняли с пола квадратный бетонный блок с глубоко вмурованным железным ушком. Третий подкатил старую тележку, и блок опустили на нее.

— Я сам займусь этим, черт побери, — пробурчал Великан.

Присев, он вжал колено в покрытый синяками живот Эрла, грубо схватил его за ноги и надел на щиколотки кандалы. К кандалам верзила прикрепил короткий кусок цепи — на замок. Эрл пережил страшное мгновение. В первый момент он никак не мог заставить себя посмотреть на замок. Но, взглянув, с облегчением увидел, что это тот самый замок, на котором он тренировался: каким-то чудом, а точнее, благодаря Окуню замок вернулся на свое место на стене, к аккуратно развешанным собратьям.

— Надо будет достать новые замки, — заметил кто-то.

Но Великан, не слушая, склонил перекошенное от злобы лицо к Эрлу.

— Ты видишь, Богарт, чего ты добился, пойдя наперекор господину? Ты оказался бессилен! Господин правит и будет править. Господин — это я, и раз ты пошел против меня, ты пошел против всего существующего порядка. Смотри, куда это тебя привело. У тебя будет время подумать над моими словами, Богарт, пока черная вода станет наполнять твои легкие, когда ты опустишься на дно реки.

Высказавшись, он выпрямился и бросил своим подручным:

— Тащите его в лодку.

— Босс, с вами все в порядке?

— Я чувствую себя замечательно. Тащите этого треклятого выродка в лодку.

Трое охранников повели Эрла к лодке, крепко держа его за цепи, прикованные к наручникам, а сзади катилась тележка с тяжелым бетонным блоком.

Эрла грубо усадили на дно лодки. Как оказалось, охранники предусмотрели даже специальное приспособление для загрузки блока: его не стали поднимать с тележки, вместо этого под колеса тележки подсунули широкую доску, второй конец которой уложили на борт лодки, после чего тележку прокатили по этим импровизированным мосткам. Небольшое усилие — и тележка плавно скатилась на дно. Лодка лишь едва заметно дрогнула, и тележку с грузом перевезли на корму. Следом запрыгнули охранники, затарахтел двигатель, концы были отданы, и лодка вышла на середину реки и направилась против течения.

Дул легкий ветерок. Луна, поднявшись выше, превратилась из кроваво-красной в бледно-сияющую; ее отблески дрожали на ряби, покрывшей водную гладь. Однако яркому лунному свету не удалось полностью затмить безумные россыпи звезд, усеявшие черный бархат неба. Ночь была бы сказочно прекрасной, если бы не убийство, которое должно было вот-вот совершиться.

— Обычно в этом месте все начинают скулить и плакать, — заметил кто-то. — «Ой-ой-ой, это несправедливо, у меня дома остались дети, жена и старушка-мать. Мистер босс, проявите милосердие, пощадите, сэр, я впредь буду хорошим ниггером, честное слово, да, сэр!» Богарт, а ты будешь скулить?

Эрл ничего не ответил.

Кто-то пнул его ногой.

— Он считает себя крутым. Считает себя героем. Он не доставит нам этого удовольствия, да, парень?

Эрл молчал.

Теперь ему оставалось сделать последний шаг. Булавка была воткнута горизонтально в мозоль на ладони левой руки, так чтобы в драке руку можно было сжимать в кулак, оберегая булавку. Однако в пылу сражения неизбежна неразбериха, и ни один план не выдерживает первого столкновения с неприятелем. То есть постоянно где-то происходят какие-то сбои, и, если не успевать подстраиваться под них, тебя ждет верная гибель. Поэтому Эрл, согнув палец, ощупал ладонь левой руки, обратившись к Господу с краткой молитвой о том, чтобы булавка оказалась на месте, чтобы она не выскользнула во время драки и сейчас не валялась где-нибудь в пыли, похоронив с собой все надежды на спасение.

Булавка была на месте.

— Иногда черномазые просто молят о пощаде, — заметил один из охранников. — В другой раз они начинают буянить. Приходится хорошенько их треснуть, а они продолжают драться до самого конца. Ты из таких, Богарт? Ты будешь драться, плеваться и ругаться до тех пор, пока не отправишься на дно? И предстанешь перед Творцом с богохульствами на устах, да, белый парень?

— Скулить он не будет, — послышались твердые слова Великана, который даже в темноте не снял черные очки и низко надвинул на лоб шляпу, скрывая синяки и ссадины, оставленные кулаками Эрла. — Он не будет ругаться и молить о пощаде. Он взглянет смерти прямо в лицо. Он герой. Богарт, ты герой. Вот почему ты так опасен. Скажу тебе прямо, ты оказался достойным противником. Поэтому ты должен умереть. Все остальные здесь — они мягкотелые. Никто не понимает, что нужно делать для сохранения существующего порядка вещей. Только у меня одного есть силы взглянуть правде в глаза. Да. Поэтому я принимаю ответственность на себя и лично слежу за тем, чтобы делалось все необходимое. Ты понял?

Эрл ничего не ответил. С его точки зрения, верзила окончательно спятил, только и всего, и сейчас, собираясь предать Эрла смерти, он требовал от него какого-то сентиментального жеста уважения, признания — от одного воина другому.

Наконец Эрл сказал:

— Боров, ты мразь, вонючее свиное дерьмо без души и без мозгов. Своего положения ты добился только потому, что тебе посчастливилось попасть в единственное место на земле, где высоко ценятся безумие и зло высшей пробы. Ты заплатишь за это, обещаю тебе. Настанет день, и из этой черной воды...

Кто-то сильно лягнул его по почкам.

— Это зашло слишком далеко, — сказал Великан. — Бросайте его в воду.

Эрла подтолкнули к корме. Двое подручных отперли старый замок, пропустили цепь в железное ушко блока, покоившегося на тележке, и снова заперли замок. Щелкнул хорошо смазанный механизм. Охранник, заперевший замок, — Эрл разглядел, что это был Калеб, — выпрямился и, не раздумывая, швырнул ключ в воду. Все молчали; в происходящем не было ничего торжественного. С Эрла сорвали одежду, оставив его обнаженным. Затем один из охранников стал поднимать ручки тележки, и в определенный момент бетонный блок соскользнул и с тихим всплеском упал в воду, натягивая цепь. Эрл не стал сопротивляться, ибо какой в этом был смысл? Не дожидаясь, когда цепь потянет его за собой, он сам прыгнул в воду.

И следом за тяжелым блоком стал опускаться в черную реку.

* * *

Вниз, вниз, вниз.

«Только без паники», — строго приказал себе Эрл, удаляясь все больше от свечения и пузырьков у поверхности. Массивный блок, прикованный к щиколоткам, тянул его вниз, неумолимо и беспощадно.

Вниз, вниз, вниз.

Наконец Эрл остановился. Блок улегся на речное дно в тридцати футах от поверхности. Высоко над головой Эрл увидел черную тень корпуса лодки, винты, вспенившие воду. Описав ленивый полукруг, лодка направилась к берегу.

«Только без паники, — напомнил себе Эрл. — Ты уже проделывал это добрую сотню раз».

Пока что он еще не ощущал кислородного голодания. Спокойно, без спешки Эрл сложил ладони, нащупывая булавку. Его пальцы, распухнув в холодной воде, онемели и стали неуклюжими, непослушными. Руки болели и до сих пор кровоточили от полученных побоев. Но все же определенная свобода движений сохранилась. Нащупав булавку, Эрл ухватил большим и указательным пальцами торчащий кончик и начал медленно, равномерно вытягивать...

Но когда его глаза привыкли к темноте, царящей в мутной толще воды, Эрл увидел ужасное зрелище. Это было дерево, причудливо изогнувшееся в форме человека, подобно погрузившемуся под воду распятому Христу. Лунный свет, проникая даже на такую глубину, окрашивал его в жуткий мертвенно-бледный цвет.

Нет, это был человек.

Человек вертикально завис в воде и все еще тянулся к поверхности, которой ему так и не суждено было достичь. Цепь, удерживавшая его у дна, оставалась натянутой. Повернув голову, Эрл увидел не другого человека, а то, что когда-то было человеком, пока время, тление и вода не лишили его всего человеческого, оставив только обнажившийся череп, клочья плоти и обрывки одежды, соединенные хрупкими нитями связок. Этот мертвец тоже протягивал руки к поверхности, которую им так и не пришлось вспороть.

Эрл очутился в лесу мертвецов. Они плавали и качались в мягких струйках подводных течений на самых разных стадиях разложения — от голых твердых костей до еще не сгнивших до конца мягких тканей, одни одетые, другие обнаженные. Их обвивали мясистые водоросли, вокруг сновали стайки рыбешек, блестящих в лунном свете, осваивающих улицы и переулки этого города мертвых.

«Не думай об этом», — приказал себе Эрл. Его легкие наконец подали голос, требуя воздуха. Он согнулся пополам, чтобы вставить булавку в замок, открыть его и подняться наверх, однако распухшие пальцы отказывались повиноваться.

«Сохраняй спокойствие», — строго напомнил себе Эрл, и все было хорошо до тех пор, пока булавка не выскользнула у него из рук. Он тщетно попытался ее подхватить, а потом с ужасом проводил взглядом и увидел, как булавка скрылась в черном иле, устилавшем дно.

Глава 33

Сэм всегда старался не нарушать законов, но сейчас ему не удавалось сдерживать себя. Особенно когда он выехал за город и осталась лишь двухполосная автомагистраль номер восемь, прямая и ровная, на которой до самого Борд-Кэмпа, где находится ферма Суэггеров, не встретится ни одного сотрудника дорожной полиции. Сэм до отказа жал педаль газа, и его «понтиак», весело ворча двигателем, несся вперед, поднимая облака пыли, распугивая детей и домашнюю птицу, под град проклятий, которые сыпали ему вслед мамаши, возмущенные подобным лихачеством.

Сердце Сэма бешено колотилось, однако он чувствовал лишь одну боль.

Он не сомневался, что ждет его впереди: с юга пришли известия о том, что Эрл Суэггер погиб. Иного быть не может.

Сэм пытался подготовиться к предстоящей сцене. Ему уже довелось насмотреться на смерть героев: рыдающая жена обливается слезами; оцепеневшие дети еще не начали осознавать, что вся их жизнь переменилась и им только что стало известно, что вселенная — это несовершенный механизм, дыра, в которую засасывает все хорошее и доброе, после чего остается царство хаоса и насилия.

Путь до фермы Суэггеров длился целую вечность, но, разумеется, лишь потому, что понятие времени растянулось из-за химических веществ, насытивших кровь в результате стресса. На самом деле вся дорога заняла меньше пятнадцати минут.

Внешне ферма выглядела так же, как прежде. Сэм выругал себя за то, что обращался с Джун так холодно. Сказать по правде, он был в таком смятении, ему было так стыдно, что, передав жене Эрла деньги от Дейвиса Тругуда, Сэм старался держаться от нее подальше, поскольку не мог спокойно видеть ни ее, ни мальчика.

Других машин у фермы не было; судя по всему, Джун еще не связалась с полицией штата. Сэм поклялся, что сейчас он наконец расскажет все, что знает, все, что выяснил, а затем, чего бы это ни стоило, развяжет войну против Фив.

Оставив машину, Сэм быстро прошел к дому и не стал размениваться на такие мелочи, как стук в дверь.

Войдя в дом траура, он увидел, что Джун сидит на диване и на лице у нее застыло изумленное выражение.

— Джуни, что случилось? Какие у вас новости об Эрле?

Подняв взгляд, она улыбнулась сквозь слезы, и Сэму показалось, что он видит у нее на лице следы безумных надежд: люди нередко ведут себя так, столкнувшись с самым страшным горем.

— О Сэм! — воскликнула Джун.

— Что с Эрлом? Пожалуйста, скажите, что случилось с Эрлом?

Сэму казалось, у него вот-вот откажет сердце.

Кто-то произнес у него за спиной:

— Мистер Сэм, почему бы вам не присесть и не отведать отличного лимонада, приготовленного Джуни?

Обернувшись, Сэм увидел Эрла, еще более смуглого, чем прежде, загорелого до черноты, как человек, которому два месяца пришлось трудиться на открытом воздухе. Эрл держал на руках сына и улыбался.

Глава 34

Сознание покидало Эрла вместе с пузырьками воздуха, вырывающимися изо рта. Внезапно перед его тускнеющим, умирающим взором мелькнул какой-то призрак, то ли угорь, то ли другая большая скользкая рыба. Эрл ощутил какое-то движение и в следующий миг испытал счастье и радость освобождения.

Он устремился вверх, к возрождению, видя впереди поверхность воды — то, что видели в последние мгновения жизни все, кто остался внизу, чего они так и не смогли достичь и с мыслями о чем умерли.

Вынырнув, Эрл жадно глотнул холодный, сладкий воздух, ушел под воду и тотчас же снова поднялся над поверхностью, чтобы дышать, дышать и дышать. Однако даже сейчас он не поддался опьянению безумной радостью. Эрл не барахтался, не кричал, ибо где-то поблизости находилась лодка, хотя те, кто в ней был, вряд ли обращали внимание на происходящее вокруг.

Рядом с ним вынырнул старик Окунь.

— Ты сможешь плыть в цепях?

Эрл молча кивнул. Кандалы предоставляли достаточную свободу движений для того, чтобы грести, а торжество победы над смертью придало ему новые силы и энергию.

— Мы поплывем медленно. Держись рядом со мной. Если потеряешь меня из виду, ориентируйся вон на ту низкую звезду и плыви прямо на нее. До берега меньше пятидесяти ярдов. А меньше чем через тридцать пять ярдов дно поднимется так, что можно будет встать.

Эрл снова кивнул, и они стали медленно плыть к берегу. Эрл не отставал от старика, рассекая воду неким подобием брасса. Окунь оказался прав, и через несколько минут Эрл действительно обнаружил, что старик рядом с ним уже не плывет, а идет по дну. Опустив ноги вниз, он нащупал ил, провалился в него на дюйм-другой и наконец уперся во что-то прочное. Только теперь он понял и умом, и сердцем: он снова остался жив.

Выбравшись на берег, они поднялись на насыпь, которая защищала землю от воды. Эрл спустился на противоположную сторону, прикидывая, что они находятся футах в двухстах ниже по течению от «дома утопленников». Старик заранее припрятал здесь одеяло, и сейчас он завернул в него продрогшего Эрла. После этого они вышли на тропинку, скорее, оленью тропу, петляющую между деревьями, и прошли по ней около мили. Время от времени в босые ноги Эрла впивалось что-то острое, но он совершенно не чувствовал боли.

Наконец они достигли цели — старой охотничьей заимки, оставшейся с незапамятных времен, когда владелец плантации, ставшей впоследствии Фиванской колонией, осенью собирал урожай с неба, охотясь на уток. Эрл скользнул внутрь, старик последовал за ним.

— Ну как ты, парень?

— Проклятые цепи замучили.

— Подожди секундочку.

Нагнувшись, Окунь вытащил откуда-то из своего жилистого, сухого старческого тела еще одну чудодейственную булавку и быстро отпер кандалы на запястьях и щиколотках. Эрл был свободен.

— Отдохни здесь. Я должен вернуться назад. Здесь тебе будет хорошо. Об этом месте никто не знает.

— Хорошо.

Старик протянул ему мешок.

— Как я говорил, парень, вот одежда. Штаны, рубаха, старые башмаки, шляпа. Ты будешь похож на бродягу, но тебя никто не станет искать. Здесь также немного галет и овсянки. И компас. Вернешься к реке, пройдешь вдоль нее миль пять по старой дороге до тех пор, пока не увидишь посреди русла островок. В этом месте повернешь и пойдешь на северо-северо-запад напрямик через сосновый лес. Примерно миль через двадцать дойдешь до железной дороги. Пока ты будешь держать курс на северо-северо-запад и оставаться в движении, все будет отлично. Каждый день по железной дороге около четырех часов дня проходит товарный поезд до Хаттисберга. Залезешь в него, доедешь до Хаттисберга, а дальше уже сам знаешь, что делать. Тебе не помешают долларов пятьдесят наличными, поэтому они тоже здесь. Купишь одежду, билет на автобус. Главное, сохраняй полное спокойствие. Никто не будет тебя искать. Ты покойник, а покойников не разыскивают.

— Понял.

— Идти через лес не боишься?

— Как-нибудь пройду.

— Что ж, значит, отдохни и можешь идти. Возвращайся домой. Возвращайся в страну свободы. Ты пересек реку Иордан.

— Старик, почему ты помог мне?

— Чтобы хоть чем-нибудь насолить этим ублюдкам. Это единственный способ. Я постоянно думаю только о том, чтобы чем-нибудь им насолить. Это немного, но хоть что-то.

— Не могу выразить тебе...

— Не надо, молчи. А сейчас ты должен обещать мне две вещи. Ты остался жив, поэтому должен будешь их выполнить. Помнишь наш уговор?

— Помню.

— Слушай хорошенько, чтобы сделать все, как нужно. Ты в долгу перед стариком Окунем.

— Слушаю.

— Во-первых, ты отправишься в Новый Орлеан, мой родной город. Ты снимешь номер в гостинице, возьмешь двух хорошеньких девчонок, одну китаяночку и одну мулаточку, бутылку виски и развлечешься всласть. И когда ты получишь столько удовольствия, сколько может получить мужчина за одну ночь, ты упадешь, обессиленный, на кровать и выпьешь за здоровье старика Окуня. Окунь помог тебе для того, чтобы получать наслаждение, представляя себе, как ты будешь веселиться. А вот второе условие: выбрось из головы это место. Здесь мы все пропащие. Здесь самое дальнее пастбище преисподней. Отсюда не возвращаются. Никому нет до нас никакого дела, никто не хочет ни о чем знать. Так что возвращайся домой, живи в свое удовольствие и не позволяй тому, что ты видел здесь, отравлять твои мысли. Пусть ни одно облачко не омрачает твою жизнь. Ты все равно ничего не сможешь поделать, так что забудь обо всем, иначе ты погиб. Эти воспоминания убьют тебя. Память о боли подточит твое сознание. Даже не думай о том, чтобы вернуться сюда и навести порядок. Этого не произойдет ни сейчас, ни через десять лет, ни через двадцать, возможно, вообще никогда. Поэтому нет смысла разбивать голову в кровь, пытаясь это проверить. Я уже убедился во всем.

Эрл задумался.

Наконец он сказал:

— Что ж, старик, наверное, тебе придется вернуть меня в реку и снова приковать к бетонному блоку на дне, потому что я не выполню ничего из того, о чем ты меня просишь. Я человек женатый, у меня есть маленький сын, поэтому мне не нужны две шлюхи. Да, я получил бы какое-то удовольствие в их обществе, но об этом не может быть и речи. А что касается второй просьбы, здесь я тоже ничем не смогу тебе помочь. Ибо я вернусь назад. Но только на этот раз я приду не один. На этот раз я приду с друзьями. И знаешь, что еще, старик?

— Нет, — ответил Окунь.

— На этот раз я захвачу с собой много оружия.

— О-хо-хо-и-и-и! — воскликнул старик. Лунный свет, пробившийся сквозь темноту, озарил его лицо. — О-хо-хо-и-и-и! Наконец-то в Фивы придет конь бледный! Придет конь бледный!

Часть 4

Старики

Глава 35

Сэм сказал:

— Необходимо рассказать об этом людям.

Дейвис Тругуд возразил:

— Никому нет до этого дела.

Сэм сказал:

— В таком случае мы добьемся, чтобы кому-нибудь было дело до этого.

Дейвис Тругуд сказал:

— Все это происходит с неграми. Слишком много людей — на Юге почти все, но и на Севере тоже, вы сами не представляете себе, насколько много, — до сих пор считают негров не совсем полноценными людьми. Эти люди воспринимают решение по делу Дреда Скотта[33] как Священное Писание. Позвольте мне процитировать: судья Тейни в постановлении Верховного суда написал, что негры «являются классом низших, неполноценных существ... [которых] следует рассматривать как людей второго сорта, совершенно неспособных общаться с белой расой, как в общественной, так и в политической сфере; негры занимают настолько низкое положение, что у них нет абсолютно никаких прав, которые следовало бы уважать белому человеку».

— Сейчас на дворе не тысяча восемьсот пятьдесят седьмой год, — возразил Сэм.

— В Миссисипи мало что изменилось с тех пор, — настаивал Дейвис Тругуд. — Там все еще тысяча восемьсот пятьдесят седьмой год.

Сэм недовольно поморщился.

— Сэр, вам известно о тамошнем состоянии дел несколько больше, чем можно было ожидать. Определенно больше, чем вы могли узнать из моих отчетов.

— Мне известно только то, что я почерпнул из ваших отчетов, мистер Винсент. Вы — единственный творец сложившегося у меня мнения.

— Тогда почему я прихожу к другим заключениям?

— Потому что ваши суждения основаны на вашем рассудке, которому свойственны терпимость, логика и порядок. Однако он плохо подходит для решения проблем, которым все эти качества чужды.

— Сэр, кажется, вы утверждали, что никогда не спорите. Должен вам сказать, вы мастерски умеете спорить.

— Наверное, у меня действительно получается, когда нужда заставляет. Однако главный эксперт по округу Фивы еще не сказал своего слова.

Эрл вот уже битый час выслушивал витиеватый спор двух служителей закона. У него по-прежнему была туго перебинтована грудь, поскольку четыре сломанных ребра еще не срослись. По мнению врача, Эрл получил серьезные повреждения внутренних органов, в том числе разрыв селезенки. Ходьба до сих пор причиняла ему боль, и все его движения были замедленными. Врач наложил на него сто тридцать четыре новых шва и остался страшно недоволен тем, что Эрл упрямо настаивал на глупой истории про драку с какими-то шулерами.

— Если вы действительно стали жертвой побоев, — сказал врач, — почему ваши руки до сих пор остаются распухшими, а костяшки пальцев разбиты в кровь? Вполне вероятно, у вас сломано несколько пальцев.

— Раз я могу пошевелить пальцами, значит, они целые. Ну а насчет всего остального — должно быть, меня еще долго дубасили после того, как я отключился, — только и ответил Эрл.

— Я должен сообщить в полицию, — сказал врач.

— Сэр, я сам со всем разберусь.

— В таком случае и не мечтайте о том, чтобы расквитаться с теми типами. Всему должен быть свой конец, в противном случае я заявлю в полицию. Вы должны осваивать искусство прощать.

— Да, сэр, — покорно ответил Эрл.

И вот сейчас на него устремились две пары глаз. Дело происходило в кабинете Сэма через три дня после возвращения Эрла. Дейвис Тругуд, предупрежденный по телеграфу, прибыл из Чикаго так быстро, как только его смог доставить транспорт.

— У меня есть одна мысль, — сказал Эрл. — Но я бы предпочел, чтобы мистер Сэм оставил нас наедине. Мне бы не хотелось, чтобы он слышал то, что я сейчас скажу.

— Ничего подобного я не сделаю, — решительно заявил Сэм. — Эрл, я тоже в этой игре. В конце концов, это я втянул тебя. Я никуда не уйду.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы узнали о тех ужасах, которые способны приходить мне в голову. Вы резко измените свое мнение обо мне в худшую сторону. Мало того, возможно, вы сочтете своим долгом обратиться в полицию или решите, что больше не можете достойно представлять закон.

— Мне совсем не нравится, куда ты клонишь, — сказал Сэм. — Эрл, ты человек порядочный. Герой войны. У тебя впереди целая жизнь. Ты нужен нам в качестве свидетеля. Ты должен будешь рассказать обо всем, чему был свидетелем в Фивах. Ты станешь сердцем нашей кампании, направленной не только на то, чтобы наказать виновных, но также и на то, чтобы изменить мышление всего Юга. Все южане должны узнать, на что способны некоторые их собратья и что делается от их имени.

Эрл молча слушал нравоучения Сэма. У Сэма, как обычно, имелись все ответы. Но, возможно, не на те вопросы.

— Эрл, послушай меня, — продолжал Сэм. — И вы тоже, мистер Тругуд. Я все тщательно обдумал, и существует только один выход. Эрл, ты дашь показания под присягой. У тебя безупречная репутация, ты награжден высшим знаком воинского отличия, поэтому к твоему рассказу сразу же отнесутся очень серьезно. Люди станут слушать то, что ты скажешь. Я уже набросал план всей кампании. Не сомневаюсь, нам удастся заручиться поддержкой прогрессивно мыслящих людей в Миссисипи и на всем Юге, однако при этом все они должны быть авторитетными и уважаемыми гражданами. Ни в коем случае нельзя связываться с радикалами, социалистами и коммунистами; мы привлечем на свою сторону белое и чернокожее духовенство, но надо будет держаться подальше от негров с отталкивающей внешностью и неуправляемым поведением. Вот каков лучший путь. Ты будешь нашим секретным оружием. Твоим возмездием станет то, что ты выжил и даешь свидетельские показания, неважно, в суде присяжных или в суде общественного мнения.

Вежливо выслушав его, Эрл сказал:

— Во-первых, я не собираюсь становиться слезливым клоуном, который будет причитать об ужасах, выпавших на его долю. Я не хочу иметь никакого отношения к тому цирку, который вы затеваете. Мне не нравится, когда на меня падает яркий свет. Во-вторых, и это гораздо важнее, сейчас я вам скажу, что произойдет после всей этой клоунады: ничего. Ничегошеньки.

— Понимаете, я придерживаюсь такой же точки зрения, — вставил мистер Тругуд. — Мистер Винсент, ваш друг как нельзя лучше выразил все то, что я хотел сказать.

— Я не могу позволить себе усомниться в силе закона и торжестве правосудия, — сказал Сэм, — даже когда речь идет о таком прозябающем, забытом богом уголке, как Миссисипи.

Эрл сказал:

— Кажется, вы полагаете, что у нас есть выбор. Однако то, что вы предлагаете, это не решение. Этот путь ведет в никуда.

Сэм неодобрительно нахмурился.

— Знаешь что, Эрл... — начал было он.

Но Эрл неумолимо продолжал:

— Конечно, у меня нет такого образования, как у вас двоих. Я не знаю многих умных слов. Вот и сейчас я подыскиваю одно слово, что-то вроде «логический». Но только применительно к общественным учреждениям. Применительно к тому, как взаимодействуют они друг с другом. Они руководствуются четкими принципами, которые всем известны, всем понятны. Что это за слово, мистер Сэм? Вам оно должно быть известно.

Прищурившись, Сэм заговорил:

— Эрл, полагаю, ты имел в виду слово «рациональный».

— Да, сэр, совершенно правильно. Оно самое, именно то, что нужно.

— К чему вы ведете? — спросил Дейвис Тругуд.

— Я стараюсь объяснить так, чтобы не осталось никаких сомнений, что именно происходит в Фивах и почему все остальные методы решения проблемы заранее обречены на неудачу. Вы понимаете, что создали эти люди? Они создали систему, неуязвимую для того, что именуется «рациональными действиями», действиями людей и систем, которые сами являются рациональными. Эти люди много думали о своих врагах и о том, с какой стороны те смогут нанести удар.

Все, что со мной произошло, было направлено не против меня лично, а против тех сил, которые я, по их мнению, представлял. Эти люди считали, что я действую в чьих-то интересах, и поэтому не пожалели времени и сил, чтобы выяснить, с кем имеют дело. Только когда они пришли к заключению, что я действовал сам по себе, стало ясно, что меня убьют. Но не раньше.

— Эрл, по-моему, ты чересчур сгущаешь краски.

— Нет, ваш друг кое в чем разбирается, — возразил мистер Тругуд.

— Эти люди настроились только на одно, а именно отразить «рациональное» нападение. Они готовы схватиться с любым ведомством, которое бросит им вызов. Обо всех подобных атаках обязательно станет известно заранее. Газеты, полиция, федеральные следователи и все остальные — никто не сможет с ними справиться, потому что именно в этом их сила. Именно этого они ждут. Задумайтесь хорошенько, мистер Сэм: стоило вам только начать задавать вопросы в Вашингтоне, и в отместку за это беспокойство федеральные следователи едва не загубили вашу карьеру.

— Возможно, моя карьера еще будет загублена, — заметил Сэм. — А если мы пойдем следом за вами, быть может, я окончу свои дни в тюрьме.

— Никакими рациональными методами с этими людьми не справиться. У них всегда будет наперед готов ответ. Они будут заниматься своим черным делом и дальше. У них есть связи, они будут узнавать обо всем заранее. У них наверняка есть прикрытие на федеральном уровне; они делают то, чего от них ждут. Поэтому если вы надеетесь, что кампания в прессе, негры-священники и уважаемые граждане смогут чем-либо повредить этим людям, вы ошибаетесь, решительно ошибаетесь. Они умнее и хитрее и будут неизменно одерживать победу, черт бы их побрал. Рациональными путями с ними не справиться.

Настал черед Сэма промолчать.

Эрл повернулся к мистеру Тругуду.

— Сэр, я не знаю, каков ваш интерес во всем этом, но я расскажу вам, что необходимо сделать, и мы посмотрим, хватит ли у вас мужества довести это дело до конца.

— Продолжайте, мистер Суэггер.

— Эти люди неуязвимы со стороны рационального удара. При этом они беззащитны перед нерациональным ударом.

— Иррациональным ударом, — поправил Сэм.

— Пусть будет иррациональным.

— И что это значит? — спросил мистер Тругуд.

— Это значит, что должно произойти нечто невозможное. Нечто такое, чего не может быть в наши дни, чего никто не мог предусмотреть.

— И что же?

— Вооруженные люди, пришедшие ночью. Ребята, знакомые с местом и немного умеющие стрелять. То есть нечто стремительное, жесткое, всестороннее и совершенно неожиданное. Я считаю, семь человек — это как раз столько, сколько нужно. И я смогу подобрать таких людей. Смогу. Я знаю, кто они, где их можно найти и каким образом убедить их дать свое согласие. Я смогу переправить их на место, распорядиться ими так, чтобы они хорошо поработали целую ночь, после чего вернуть всех домой. Вы знаете, почему только этот способ сработает, а все остальные обречены на провал? Потому что все построенное в Фивах для того, чтобы отражать рациональное нападение, делает колонию открытой для иррационального нападения. Полная изоляция. Пулеметы нацелены внутрь, а не наружу. Оторванность от внешнего мира, отсутствие подкреплений, которые можно было бы быстро перебросить на место. Эти люди тешат себя мыслью, что уединенное положение в глухих заболоченных джунглях само по себе является достаточной защитой. Семь человек с оружием и легким снаряжением, мистер Тругуд. Повторяю, я смогу переправить их на место, распорядиться ими так, чтобы они хорошо поработали целую ночь, и вернуть всех домой. А власти штата Миссисипи опомнятся и поднимут шум не раньше чем через три-четыре дня.

— Эрл, ты собираешься силой освободить нескольких заключенных из тюрьмы? — сказал Сэм. — Я правильно тебя понял?

— Не совсем, мистер Сэм. Я собираюсь освободить не просто нескольких заключенных. Я собираюсь освободить всех. Я собираюсь стереть колонию с лица земли. Когда утром над Фивами взойдет солнце, от Фив не останется и следа. Никакого следа. Абсолютно никакого. Я войду туда, перестреляю всех, кто окажет сопротивление, освобожу заключенных, подожгу постройки и взорву плотину, чтобы похоронить всю колонию под двадцатью футами черной воды. Не останется ничего. Все исчезнет, будет уничтожено, стерто с лица земли, как это произошло с Содомом и Гоморрой из Священного Писания. Все будет кончено. Не могу сказать, что произойдет дальше. Знаю только одно: все будет по-другому. Хочется верить, что лучше.

— Эрл, то, что ты предлагаешь, — это вооруженное восстание. Это может разжечь на Юге пожар расовой войны.

— Нет, сэр. Все произойдет так быстро и решительно, что ничего не останется. Все следы будут погребены под водой и илом. Немногие уцелевшие свидетели не смогут дать никакого «рационального» объяснения случившемуся. А власти штата не захотят привлекать лишнего внимания к Фивам. Совсем не захотят. Им не нужно, чтобы кто-то посторонний копался в том, что происходило в Фивах. Самым мудрым решением будет навеки оставить Фивы на дне реки, забыть о том, что колония вообще существовала.

— Господи Иисусе, Эрл! — ахнул Сэм.

— Я же предупреждал, что не хочу вашего участия.

— Строя заговор с целью вооруженного нападения, мы уже совершили уголовное преступление, — заметил Сэм.

— Пусть будет так, — согласился Эрл.

Сэм молча покачал головой.

Эрл сказал:

— Мистер Сэм, когда на вас надвигались немецкие танки, вы взывали к прессе? Созывали присяжных? Подавали судебный иск? Что вы сделали?

— Я рассчитал дальность до цели и скорость ветра. Насколько я помню, мой дальномер показал две тысячи девятьсот пятьдесят метров, а скорость западного ветра превышала десять миль в час — такой ветер в артиллерии называют сильным. Мы уже пристрелялись на дистанцию две тысячи метров, поэтому я повернул регулировку вертикального угла наводки на семьдесят три деления, затем сместил горизонтальный угол наводки вправо на пятнадцать делений, делая поправку на ветер. Сначала дал один пристрелочный залп, проверяя свои расчеты, после чего открыл беглый огонь фугасными снарядами. За считанные минуты мы уничтожили все танки, — заключил Сэм. — Другого выхода у нас не было. Но тогда наше государство находилось в состоянии войны.

— Сейчас можно сказать то же самое, — подхватил Эрл. — Мы находимся в состоянии войны. Конечно, можно поджать хвост, забыть обо всем и вернуться к спокойной жизни. А тот кошмар, который творится в Фивах, будет продолжаться и продолжаться долгие годы. Тамошние порядки нельзя подправить. Нельзя изменить. Нельзя перестроить. Нельзя сделать их лучше и гуманнее. Существуют лишь два варианта. Первый — ждать, когда все изменится само собой, но в этом случае придется ждать, когда переменится весь мир, что может произойти завтра, или в следующем году, или в следующем столетии, или вообще никогда. И все это время город мертвых под водой будет становиться все более многолюдным, «дом порки» — более кровавым, из «дома криков» будут слышаться все более громкие крики. А худшими будем мы сами, потому что нам было обо всем известно, но мы палец о палец не ударили, черт побери. И второй вариант — стереть Фивы с лица земли. Если мыслить реально, существуют только эти два варианта.

— Вы собираетесь переправить свой отряд вверх по реке? — спросил мистер Тругуд. — Или через лес? Мне кажется, в обоих случаях вас без труда обнаружат и нападение не будет внезапным. Однако, имея в распоряжении лишь семерых человек, вам обязательно будет необходима внезапность. Я не представляю себе...

— Я смогу обеспечить внезапность. Я знаю один способ. Еще никто не додумывался до чего-либо подобного.

Он посвятил Сэма и мистера Тругуда в свой план.

— Когда? — спросил Тругуд.

— Сейчас со дня на день будет новолуние. Я хочу сделать все в следующее новолуние. Все должно быть сделано быстро, с участием хороших людей. Если я без промедления отправлюсь в путь и применю весь свой дар красноречия, мне удастся все устроить достаточно быстро.

Выслушав его, Сэм пришел к выводу, что этот план осуществим.

— Эрл, я вижу, ты настроен очень решительно.

— Да, мистер Сэм.

— А если я отвечу «нет» и скажу, что должен выдать тебя властям?

— Делайте то, что вы считаете нужным, а я буду делать то, что считаю нужным я.

— Ваш друг сможет осуществить задуманное? — обратился к Сэму Тругуд.

— Мистер Тругуд, если Эрл говорит, что может, значит, он действительно может, — ответил тот.

— Мистер Сэм, вы с нами?

Сэм ответил не сразу. Наконец он определился с тем, что должен сказать. Первыми же своими словами Сэм показал, что он остается служителем закона.

— Я не могу пойти против закона, — сказал он. — Но вы утверждаете, что не пойдете против высшего закона.

— Вы совершенно правы, сэр.

— Ну хорошо. В таком случае мне остается сказать следующее: Эрл, я не могу принять решение за один вечер. Я знаю, что ты должен начать подготовку. Ты займешься этим независимо от того, что я скажу. Поэтому я буду обдумывать, изучать, пытаться проникнуть в эту тайну, замкнусь в ее гносеологии. Прошу простить за высокопарные слова, однако именно таким путем я должен пойти. Если я приду к заключению, что не смогу поддержать тебя, Эрл, можешь быть уверен: я сам скажу тебе об этом. Если дело дойдет до этого, я обращусь к властям. Возможно, я окажусь в ситуации, когда у меня, по моему разумению, не останется выбора. Однако я честно предупрежу тебя об этом, глядя глаза в глаза.

— Что ж, достаточно справедливо, — заметил Эрл.

— А пока, надеюсь, ты простишь меня, если я не буду оттачивать мастерство владения огнестрельным оружием. Как я уже сказал, я обязательно разузнаю что-нибудь еще о Фивах. Я уже начал эту работу и, верный своему решению, буду ее продолжать. Это тоже достаточно справедливо?

— Достаточно справедливо, — подтвердил Эрл.

— Мне бы хотелось, чтобы вы с чистым сердцем присоединились к нам, — подвел итог Дейвис Тругуд. — Однако я с уважением отношусь к вашей искренности. Что касается меня, я знаю, что мне делать. Моя сторона финансовая. Нельзя вести войну без денег.

Глава 36

Стояла прохладная тишина последних предрассветных минут, и в этой серой мгле, которая только начинала светлеть на востоке, Эрл сидел за столиком на огневом рубеже стрельбища, наслаждаясь сигаретой. Он пришел рано, но он и собирался прийти рано.

Вокруг возвышались величественные горы штата Айдахо, однако Эрлу они до сих пор не были видны. Наконец в полной тишине послышался шум приближающегося автомобиля, который взбирался вверх по усыпанной шлаком дороге к стрельбищу.

Эрл проследил взглядом, как горбатый «крайслер» довоенных годов остановился рядом с его взятым напрокат «шевроле». Из машины вышел мужчина. Про таких говорят: «метр с кепкой». Это был щуплый невысокий человечек в огромной шляпе. Если хорошенько присмотреться, в отсветах огонька его тлеющей трубки было видно сморщенное маленькое лицо. Старичок деловито засуетился. Открыв багажник, он достал кожаную сумку, в которой лежали не меньше пяти пистолетов или револьверов, а также большое количество патронов, принадлежности для чистки и смазки, ветошь и масло. Сверху сумка закрывалась клапаном, который можно было закрепить в открытом положении и установить на нем подзорную трубу для наблюдения за мишенями. Подобные сумки можно увидеть на всех соревнованиях по стрельбе.

Мужчина отнес сумку к соседнему столику и сел.

— Добрый день, — поздоровался он, заметив Эрла.

— Добрый день, сэр.

— Похоже, день сегодня выдастся замечательный, вы не находите?

— Совершенно верно, — согласился Эрл.

Старик устроился поудобнее. Откинув клапан сумки, он закрепил на нем подзорную трубу. Затем выдвинул внутреннюю коробку, открывая, как заметил Эрл, пять револьверов — все крупного калибра, производства компании «кольт» в 41-й раме или «смит-вессон» в N-раме. Потом мужчина достал несколько пластмассовых коробочек и снял крышки. Эрл увидел ровные ряды патронов.

И наконец настал черед свернутых в трубку бумажных мишеней и пистолета для забивания кнопок.

— Прекращаем огонь? — спросил мужчина.

— Да, сэр, — ответил Эрл.

Старик прошел к расположенным в пятидесяти ярдах от огневого рубежа стендам и быстро закрепил мишень. Вернувшись к столику, он сел за него.

— Можно открывать огонь?

— Можно, — подтвердил Эрл.

Старик достал тетрадь, раскрыл ее на странице, уже покрытой какими-то записями, и сосредоточенно начал вчитываться в них, словно профессор, проверяющий себя перед началом лекции, пока еще не пришли студенты.

Он был настолько поглощен изучением своей тетради, что некоторое время не отрывался от нее, изредка добавляя новые заметки или подчеркивая уже имеющиеся. Время от времени старику приходилось заниматься своей трубкой из корня вереска, которая, как и трубка Сэма, гасла почти так же часто, как раскуривалась.

Наконец солнце поднялось над горизонтом достаточно для того, чтобы видеть мишени. Старик достал из коробки револьвер — Эрл разглядел, что это был «смит-вессон» с N-образной рамкой, четырехдюймовым стволом, покрытым затейливой гравировкой, и резной рукояткой из слоновой кости, подогнанной под руку стрелка, — откинул барабан и вставил в него шесть толстых патронов. Положив заряженный револьвер на столик, старик порылся в карманах и достал пачку ваты.

— Друг мой, не знаю, собираетесь ли вы стрелять сами или же просто хотите посмотреть, но я намерен защитить то немногое, что осталось у меня от слуха, с помощью вот этой ваты. Не желаете последовать моему примеру?

— Сэр, у меня в ушах уже звенят адские колокола, и я слышу примерно десять процентов того, что мне говорят.

— Да, за оружием водится этот грешок. Вам следовало бы беречь уши с молодости.

— Да, сэр, — сказал Эрл.

— И все же на вашем месте я бы воспользовался ватой.

Согласившись, Эрл подошел к старику. Вблизи оказалось, что тот состоял даже не столько из шляпы, сколько из бровей. Ему было лет пятьдесят пять; его лицо смахивало на ядро каштана, высушенное на солнце, но самым примечательным на нем были густые перья или что там еще, черт побери, росшие над глазами. Они напоминали мохнатых гусениц, пышных и нелепых на такой угрюмой и кислой физиономии.

Вернувшись на свое место, Эрл заткнул уши ватой и стал наблюдать.

Старик начал стрелять. Сделал шесть выстрелов. Каждый раз револьвер подскакивал над опорой, на которую клал руку старик; грохот был такой, что звук болью проникал сквозь ватные затычки в ушах Эрла. Старик не обращал на него никакого внимания. Он просто терпеливо и подробно записывал в тетрадь свои замечания. Откинув барабан, старик ручным экстрактором вытолкнул шесть стреляных гильз и, тщательно их осмотрев, снова занес что-то в тетрадь.

Так продолжалось два с лишним часа. Старик прерывался только для того, чтобы снять один комплект мишеней, тщательно их измерить, прилежно записать результаты в тетрадь и повесить новый комплект.

Часам к девяти старик закончил стрельбу. Казалось, он только что возвратился откуда-то на планету Земля. Сняв шляпу, старик провел рукой по волосам. При этом выяснилось, что верхняя треть кожи на лбу у него бледная, чуть ли не белая, словно она скрывалась под огромной фетровой шляпой долгие годы, а может быть, и всю жизнь. Затем старик принялся тщательно чистить револьверы.

И только покончив с этим, он наконец обернулся.

— А вы парень терпеливый, — сказал старик Эрлу.

— Да, сэр. Вы правы, мистер Кэй.

— Вижу, вам известна моя фамилия.

— Известна, сэр. Я много наслышан о вас. И дело не только в том, что я вот уже много лет читаю все ваши статьи, не пропуская ни одной. Один мой друг, ныне покойный, близко знавал вас в дни минувшие. Вы сейчас пользовались вашими особыми патронами сорок четвертого калибра?

— Совершенно верно. Я проверял, как ведет себя пуля моей собственной разработки весом двести гран при различных количествах пороха. Получается, летит она шустро.

— Я обратил внимание, какая сильная отдача.

— А, это, — усмехнулся мистер Кэй. — На такие мелочи я не обращаю особого внимания. Пусть отдача пугает кисейных барышень. Вы, часом, не кисейная барышня, сынок?

— Если честно, сэр, я не знаю.

— Ну а дальше я буду смотреть, до каких пор можно увеличивать заряд, пока не начнет проявлять себя повышенное давление пороховых газов: вы понимаете, вздувшиеся капсюли, перекос гильзы и все такое. Наверное, у меня разорвет три или четыре револьвера, прежде чем я добьюсь желаемого результата. Да, сынок, вы, кажется, упомянули какого-то друга. Моего друга?

— Да, — подтвердил Эрл. — Его звали Ди-Эй Паркер.

— Ди-Эй! Замечательный человек! Лучший из лучших! В свое время ему пришлось столкнуться лицом к лицу со многими вооруженными врагами, и все они оказались на земле. Скажите, а как вы познакомились с Ди-Эй?

— Мне выпала честь служить под началом этого человека, занимаясь одной грязной работой в Хот-Спрингсе. Заварушка выдалась очень неприятная. Она стоила этому достойному человеку жизни.

Элмер Кэй нахмурился, услышав это прискорбное известие. После некоторого молчания он сказал:

— Значит, вы служите закону? И вам пришлось столкнуться с тем, с чем столкнулся Ди-Эй. В вас стреляли, чтобы убить.

— Да, сэр, и в Хот-Спрингсе, и до этого, на войне. Я служил в морской пехоте. Мне довелось повоевать в Никарагуа и с японцами в Китае, еще до Перл-Харбора.

— Гм, — задумчиво протянул старик. — Вижу, вы выдающийся человек.

— Сказать по правде, мне просто очень везло.

— Не сомневаюсь, вы приехали сюда неслучайно, особенно если учесть, что вам знакома моя фамилия и вы слышали рассказы Ди-Эй Паркера обо мне.

— Совершенно верно, мистер Кэй.

— Итак, сынок, что привело вас ко мне? Световой день становится все короче, а у меня впереди еще много работы. К концу месяца я должен подготовить три материала для «Американского стрелка».

— Видите ли, сэр, речь идет об одном небольшом путешествии. Если точнее, поездке на охоту.

— Я больше не вожу охотников.

— Проводником буду я.

— Гм, — снова протянул Элмер Кэй. — На осень у меня намечена Африка, на декабрь — Аляска. Затем я ненадолго отправлюсь в Южную Америку, но, думаю, это произойдет не раньше февраля пятьдесят второго. Так что в январе я могу выкроить немного времени, если, разумеется, ваше предложение меня заинтересует.

— Сэр, на самом деле все это должно будет состояться через три недели, в следующее новолуние.

— Через три недели? Невозможно.

— Возможно, вы сделаете исключение ради той дичи, которую я вам предложу.

— И что же это за дичь?

— Двуногая. Вооруженная до зубов. Хитрая, как скунс. Сначала стреляет, потом задает вопросы. Всего человек пятьдесят, у них есть несколько пулеметов.

Элмер подался вперед. Его брови сомкнулись, предвещая грозу.

— Послушайте, дружище, мне совсем не нравится, куда вы клоните. Я не наемный убийца. Я свято чту законы и ни разу в жизни не совершил ни одного преступления. Более того, мне даже претит сама мысль преступить закон. Должно быть, вы спутали меня с кем-то другим, и я не желаю больше вас слушать.

— Сэр, мне прекрасно известны ваши моральные принципы. Именно поэтому я и решил, что мое предложение вас заинтересует. И для того, чтобы вы выслушали меня до конца, я хочу показать вам то, что мне дали после войны.

Достав из кармана Почетную медаль, Эрл протянул ее старику.

— За что?

— За Иводзиму. Рукопашная. За короткий промежуток времени мне пришлось убить целую кучу японцев. Меня это совсем не радовало, но они убивали солдат моего взвода.

— Вы все-таки выдающийся человек. В таком случае почему, во имя всего святого...

— Эти люди, с которыми я собираюсь расправиться, того заслуживают. Поверьте мне, мистер Кэй. Они несут боль и смерть. Причем делают это просто так, ради забавы. Они тиранят все живое и получают от этого наслаждение. Свет еще не видывал таких беспощадных убийц. И они убеждены в своей безнаказанности. Они вне области действия закона; оторванные от окружающего мира, они наперед видят всех приближающихся врагов и подготавливаются к встрече. Я хочу через три недели нанести им сокрушительный удар. Мне нужно, чтобы вы и еще несколько таких, как вы, отправились на охоту вместе со мной. У меня даже есть один человек, который оплатит все расходы. И хотя я не могу гарантировать исход боя, я обещаю беспрепятственную дорогу туда и обратно, а также то, что правосудие никогда ни в чем вас не заподозрит и не предъявит никаких обвинений. То, что я предлагаю, не принесет вам ни признания, ни материальной выгоды, однако вы сможете насладиться целой ночью стрельбы. Если это что-нибудь значит для вас, обещаю, другой такой возможности никогда больше не представится. Современный мир быстро движется вперед, и такие вещи остаются в прошлом. Я обещаю вам ночь в Додж-Сити[34], где, не сомневаюсь, вы в глубине души всегда мечтали оказаться. И вы сможете на деле проверить, насколько хороши патроны сорок четвертого калибра, над которыми вы работаете. Итак, что вы на это скажете?

Старик пристально посмотрел Эрлу в глаза.

— Ну хорошо, сынок, ты разжег во мне любопытство. А теперь расскажи обо всем подробнее.

Час спустя Элмер Кэй дал свое согласие. Да разве могло быть иначе? Предложение, подобное тому, с каким обратился к нему Эрл, бывает раз в жизни.

Глава 37

Внешне он напоминал профессора: очки без оправы, мягкая фетровая шляпа, твидовый костюм спортивного покроя, галстук, туго затянутый безупречным узлом. Ему было около пятидесяти, и у него было усталое лицо человека, побывавшего во многих местах и многое повидавшего. Эрл внимательно следил за тем, как старик занял классическое положение для стрельбы с колена и выстрелил.

У старика в руках был «винчестер» модель 70 с оптическим прицелом, и далеко впереди небольшой участок штата Айдахо за мишенью озарился светом. Легким движением старик передернул затвор винтовки и выстрелил снова, затем еще три раза на протяжении приблизительно тридцати секунд.

Он проверил попадания в подзорную трубу.

— Все пули легли кучно, не так ли, мистер О'Брайан?

Вздрогнув от неожиданности, старик оторвался от окуляра трубы. Он привык к тому, что здесь ему никто и никогда не мешал. И вот сейчас, изучив Эрла быстрым, придирчивым взглядом, старик пришел к выводу, что можно ответить.

— Достаточно кучно, — согласился он. — Никто не верит в то, что с такого расстояния можно уложить пули двести семидесятого калибра одну к другой, но это лишь потому, что люди не хотят тратить время и тщательно подбирать боеприпасы. Один человек у нас в городе специально готовит для меня патроны штучно, он взвешивает каждую пулю и отбраковывает те, чей вес отличается больше чем на одну десятую грана. Мне кажется, что сейчас все пули легли в круг диаметром дюйм.

— Отличный результат при стрельбе с колена.

— Сэр, вижу, вы разбираетесь в винтовках. Вы сами стрелок?

— Мне довелось немного пострелять в армии, сэр. Я никогда этим особо не занимался, никогда не участвовал в соревнованиях. Но на войне, когда я стрелял во врага, который собирался выстрелить в меня или в моих товарищей, то, как правило, попадал в цель.

— Благослови вас Бог за вашу службу родине.

— Сэр, не хотите ли, чтобы я корректировал вашу стрельбу?

— Ну, вы приехали сюда не для того, чтобы корректировать мою стрельбу. У вас есть ко мне какое-то предложение, в противном случае вы не тащились бы сюда из самого Льюистона. Вы собираетесь издавать новый журнал? Ко мне постоянно обращаются с разными предложениями написать что-нибудь для того или другого издания. Но я верен «Спорту и отдыху» и не собираюсь ему изменять. Условия моего договора с этим журналом меня вполне устраивают, к тому же мои исследования поддерживаются производителями оружия и боеприпасов.

— Если честно, сэр, я не думаю, что вы когда-нибудь напишете о том, что я вам сейчас предложу. Едва ли у вас даже возникнет такое желание. Мне нужен отличный стрелок. Такой, который выпустит за пять секунд шесть точных выстрелов в цель, находящуюся на удалении ста ярдов, причем это должно будет произойти в новолуние.

— Невозможно.

— Цели будут четко обозначены.

— В таком случае с этой задачей справится любой стрелок, знающий свое дело. Если вы служили в армии, вы наверняка должны знать не один десяток тех, кто сможет это сделать.

— Было бы предпочтительнее, если бы речь шла о человеке в летах.

— Это почему же?

— У такого человека уже должны быть взрослые дети или же он решил вообще их не заводить. Он успел переспать с достаточным количеством женщин.

— Сэр, за всю свою жизнь я спал только с одной женщиной, которая и по сей день остается моей женой, и я счастлив этим обстоятельством.

— Прекрасно, сэр. Еще я ищу человека, который уже достаточно повидал в жизни и, если ему придется с ней расстаться, сделает это без особого сожаления. В трудную минуту этот человек не растеряется. Ему не надо будет объяснять, что такое дисциплина, выучка, твердость духа. Он разбирается в общечеловеческих ценностях. На то, что я предлагаю, он согласится не ради денег. И если его убьют, он умрет, занимаясь тем, ради чего появился на этот свет, и эта мысль поддержит его в час самых тяжелых испытаний. Есть еще одно обстоятельство: на войне я повидал достаточно молодых парней, погибших в самом расцвете сил. Надеюсь, мне больше никогда не придется это увидеть. Старик уже достаточно пожил на свете, так что он не будет слишком горевать, если ему придется умереть.

— Значит, то, что вы предлагаете, связано с опасностью. Не сомневаюсь, за всем этим стоят большие деньги.

— Только накладные расходы. Зато в других отношениях награда будет высокой.

— И какие же это другие отношения?

— Опыт. Вам больше никогда не представится возможности повторить то, что я предлагаю; больше того, вы должны быть рады до смерти, что вам так улыбнулось счастье.

— Судя по всему, речь идет о чем-то противозаконном.

— Возможно. Однако это дело справедливое.

— Ну хорошо, рассказывайте все о том, что у вас есть. Но только простым и понятным языком.

— Я предлагаю вам убивать. Убивать много, очень много. Готов поспорить, у такого старого стрелка, как вы, где-то в глубине души должно свербить стремление узнать, а каково будет, если зверь, которого видишь в перекрестье прицела, может выстрелить в ответ. Не сомневаюсь, вы постоянно думаете об этом.

Джек О'Брайан ничего не ответил, и это молчание лучше любых слов сообщило Эрлу о том, что он попал в точку.

— У меня нет никакого желания убивать людей, — наконец заговорил старик. — Если только речь не идет о высшей цели оружия в руках воина. Не охотника, а воина, защищающего свое племя. Я давно постиг эту мудрость, и, быть может, мне следует поставить это себе в вину.

— Я не могу обещать, что вы не подцепите простуду от пули. Иногда такое случается с лучшими из нас. Но вот что я вам гарантирую. Беспрепятственная дорога туда и обратно. Работа всего на одну ночь. Это произойдет через три недели и будет продолжаться около недели. Полиция останется в стороне. Когда вы вернетесь домой, никто не станет задавать никаких вопросов. А поскольку фактор внезапности будет на нашей стороне, шансы возвратиться домой у вас весьма высоки.

— Кто вы такой? — спросил О'Брайан.

Эрл рассказал, кто он такой, показал медаль и рассказал еще кое-что. Затем он протянул старику лист бумаги с фамилиями и номерами телефонов.

— Возможно, вы знакомы кое с кем из этих людей. Это все старые стрелки.

— Я хорошо знаю по крайней мере троих из них. Мы вместе выступали на национальном первенстве по стрельбе. Вот этот, если не ошибаюсь, выбил всего на два очка меньше меня.

— Со всеми ими я служил вместе во время войны. Если угодно, вы можете позвонить им и задать любые вопросы относительно меня, я не имею ничего против.

— Возможно, я последую совету. Ну а теперь расскажите, в чем дело.

Эрл рассказал.

Джек О'Брайан согласился, но только с одним условием.

— Я прошу лишь о том, чтобы вы ни в коем случае не предлагали присоединиться к нам одному вздорному, упрямому, склочному, выжившему из ума ублюдку по имени Элмер Кэй. Я не смогу находиться в одной комнате с Элмером Кэем.

— А в одном доме сможете? — спросил Эрл, после чего огорошил О'Брайана дурным известием.

Глава 38

Старейший в мире стрелок спал в кресле-качалке на крыльце, укутанный в плед, защищающий его от холода, хотя, разумеется, никакого холода не было, а было только воспоминание о нем.

Повсюду вокруг, покуда хватало глаз, простиралась Монтана. Вдали, за бескрайними лугами, поднимались из туманной дымки голубые горы, хотя на таком большом расстоянии рассмотреть какие-либо детали было невозможно. Старик, уютно устроившись в кресле, спал мертвым сном. Черты его лица несколько смягчились. На голове яйцевидной формы, напоминающей голову сказочного деда, почти не осталось волос. Сквозь толстую шерстяную ткань пледа просматривались короткие и толстые руки, короткий и толстый торс, короткие ноги. И, подобно многим мужчинам своего поколения, старик был строго одет, ибо предстать перед окружающим миром без галстука, даже во сне, значило бы признаться в собственной никчемности. Ну а без шляпы и того хуже, поэтому голова дремавшего старика была увенчана внушительной черной широкополой шляпой объемом никак не меньше десяти галлонов.

У Эрла мелькнула мысль, не отошел ли старик в мир иной, однако время от времени спящий испускал неизвестно откуда тихий, ворчащий звук. Затем старик шевелился, ерзал, вздрагивал, но только на мгновение, после чего снова возвращался в страну сна.

— Мистер Суэггер, — сказала внучка старика, угощая Эрла очередной чашкой кофе, — уверена, дедушка не станет возражать, если вы его разбудите.

— Благодарю вас, барышня, но, полагаю, мистер Эд заслужил свой сон, и я не собираюсь лишать его этой маленькой радости.

Внучка старика была миловидной девушкой лет двадцати с задорным подбородком, который выдавал, что под внешним слоем сахарной пудры скрываются острые специи. Несмотря на то что девушка весело подмигнула ему, Эрл мысленно определил ее как гранату с вкрученным запалом.

— Клянусь, дедушка сейчас спит почти непрерывно. Ему необходимо вздремнуть восемь часов днем, чтобы освежиться к одиннадцатичасовому сну ночью.

— Да, вижу, мистер Эд немного сдал.

— Самую малость. Если дедушка проснется в хорошем настроении, он по-прежнему сможет в одиночку заменить целый пожарный расчет.

— Я так и думал.

— Не сомневаюсь в этом. Дедушка очень любит принимать гостей.

Эрл прождал час, другой. За это время он выкурил три или четыре сигареты, но в основном просто терпеливо сидел без движения.

Наконец, уже далеко за полдень, старик заворочался более осмысленно, чем прежде, кашлянул, сплюнул, шумно вздохнул и вынырнул из сна, как человек, который едва не захлебнулся в воде.

— А? Что? Где? Гм... э... ха... мм... что за?..

Заморгав, он брызнул слюной, тряханул головой и огляделся вокруг.

— Салли! Салли, девочка, где ты?

— Я здесь, дедушка, — донесся из дома звонкий голос.

— Кажется, я немного задремал.

— Совсем чуть-чуть. Не хочешь чего-нибудь перекусить, дедушка?

— Да, будь добра.

— Поздоровайся с нашим гостем.

Старик посмотрел на Эрла.

— Добрый день, — сказал он. — Не желаете присоединиться к нашему обеду? Моя девочка готовит замечательный томатный суп.

— Я варю его из консервов! — откликнулась из дома Салли.

— С огромным удовольствием, сэр.

Откинувшись на спинку кресла, старик некоторое время умиротворенно созерцал окрестные луга. Эрл ничем его не торопил, рассудив, что Эд Макгриффин, когда захочет, сам заговорит о деле.

Внучка Салли принесла поднос с тарелкой томатного супа, несколькими солеными крекерами и стаканом кока-колы со льдом. Старик покрошил крекеры в суп — Эрл отметил, что пальцы у него по-прежнему сильные и уверенные, — и с аппетитом принялся за еду. Эрл тоже взял тарелку супа, но от галет наотрез отказался.

Насытившись, мистер Эд рыгнул, и Салли пришла забирать посуду. Помолчав, старик сказал:

— А теперь мне нужно пописать. Сэр, не могли бы вы подождать еще пару минут?

— Разумеется, могу.

— Что ж, должен сказать, вы человек терпеливый. Вы не любите торопить события, не так ли?

— Я давно пришел к выводу, что события произойдут или не произойдут независимо от того, торопить их или нет, — ответил Эрл.

— Верно подмечено, — согласился старик.

Эрл помог ему подняться с кресла. Эд Макгриффин постоял, расправляя затекшие ноги, затем, тяжело ступая, скрылся в доме. Через несколько минут он вернулся.

— Ну вот, теперь мне не захочется писать еще минут семь, а может быть, даже восемь. Что ж, давайте. Говорите, с чем пришли. Ко мне сюда постоянно приезжает молодежь, хочет послушать о былых днях, а иногда меня просят надиктовать рассказ для какого-нибудь журнала. Вы за этим сюда пожаловали, молодой человек? Но, как вы понимаете, мне придется взять с вас небольшую плату. Так сказать, на молоко.

— Нет, сэр, — ответил Эрл. — Полагаю, я в достаточной степени просвещен о ваших деяниях. Однако у меня к вам есть одно предложение.

И он рассказал, кто он такой, с кем знаком и что ему нужно.

Когда Эрл закончил, старик вздохнул. Затем сказал:

— Вы говорите, это место находится в верховьях реки. Так вот, начнем с того, черт возьми, каким образом такому старому болвану, как я, подняться вверх по реке? В лодке я долго не высижу, каждые три секунды мне нужно помочиться. Я не могу бегать и уж тем более подниматься по лестницам и копать ямы. Я даже больше не могу покрасить дом, а именно этим я зарабатывал на жизнь: красил дома.

— Но не сомневаюсь, стрелять вы не разучились. Это у вас получается не хуже, чем раньше.

— Вероятно, — согласился старик. — Я бы сказал, это все равно что кататься на велосипеде. Научившись один раз, не забудешь до конца жизни.

— Сможете ли вы, как прежде, подбросить в воздух пять стеклянных шаров, выхватить несамозарядный револьвер и поразить все пять до того, как шары упадут на землю?

— До того, как шары упадут на землю? Проклятие, мальчик, я смогу поразить шары до того, как все пять достигнут высшей точки полета. Ну, может, сейчас пятый уже будет опускаться, когда я его разобью, но ни один из пяти целым на нашу планету не вернется.

— Я так и думал. А всадить пять пуль в круг диаметром два дюйма с расстояния двадцать пять футов меньше чем за четыре пятых секунды?

— Полагаю, смогу. Если и не совсем за такое время, то все равно без новых электрических часов это не определишь. Скажем, за семь восьмых секунды. Из «смити» тридцать восьмого калибра я всегда умел стрелять.

— Не сомневаюсь, тут большую роль сыграла постоянная практика.

— Знаете, лучше обладать талантом, чем усердием. Ну а уж если талант идет в паре с усердием — это лучшее сочетание, сынок.

— Многие считают вас лучшим стрелком из револьвера из всех, кто когда-либо жил на свете, причем без исключений.

— Может быть, так оно и есть. Но я стараюсь особенно не задумываться над этим теперь, когда конец пути уже близок.

— А вы бы не хотели вернуться в те дни, когда гремели имена Эрпа и Клэнтона[35], когда всякие личности вроде Билли Кида, Бэта и Дикого Билла наводили ужас на мирных жителей? Думаю, вы бы посрамили их всех.

— И стал бы знаменитостью? После чего кто-нибудь снял бы обо мне кино, где все перепутал бы, а меня надул с деньгами? Нет, считаю, я поступил правильно. Но вы правы, порой какая-то частица меня тоскует о том, что мне больше не представится случая сойтись один на один с негодяем и сыграть с ним партию по самым высоким ставкам. Вот вы сейчас предлагаете мне такую возможность, но, увы, уже слишком поздно. Вот если бы пять лет назад или хотя бы три... Но, как сами видите, сил у меня больше не осталось.

— Перехожу к самому любопытному. Все, о чем я вам только что рассказал, — истинная правда, и в следующее новолуние мы отправимся туда и наведем порядок. И вы, если захотите, сможете присоединиться к нам.

— Сынок, я...

— Мистер Макгриффин, я придумал один способ. Совершенно новый, до которого никто прежде не додумывался.

Я доставлю вас на место в целости и сохранности, так что вы устанете не больше, чем если бы совершили воскресную прогулку в парке. В полном здравии и хорошем настроении. А затем я сведу вас с плохими ребятами, уверенными, что их револьверы стреляют громче всего. Вы справитесь с ними. Быть может, вам не посчастливится остаться в живых, но вы с ними справитесь. Ну а если вы останетесь в живых, я верну вас домой таким же целым и невредимым, каким и забирал. И тогда вы сможете считать, что прожили жизнь не зря. Вы совершите все, что только может совершить человек с оружием, в том числе самое важное, а именно использовать оружие для служения правосудию.

— Мистер Суэггер, я бы ни за что на свете не посмел назвать кавалера Почетной медали лжецом, но если только за ближайшие три недели в это болото не проложат железнодорожную колею, я прочно застрял дома.

Тогда Эрл изложил ему свой план.

— Что ж, сэр, должен признать, вы ловко все рассчитали.

— Вы рассчитали все ловко, но упустили одну мелочь, — послышался голос девушки. Она вышла на крыльцо из гостиной, где, судя по всему, сидела в течение всего разговора и все слышала. — И эта мелочь — я.

— Прошу прощения, мэм? — переспросил Эрл.

— Ну же, Салли, — сказал внучке старый Эд, — не кипятись.

— Сэр, — недовольно нахмурившись, сказала девушка, обращаясь к Эрлу, — если вы думаете, что я отпущу этого замечательного старичка в такую даль, вы, вероятно, оставили свою голову в Буффало-Бенде или откуда вы там приехали. Во всем мире у него нет никого, кроме меня, а у меня нет никого, кроме него. Если дедушка все же решится совершить это путешествие, можете не сомневаться, я отправлюсь вместе с ним. И хватит об этом; я не желаю больше слышать ни слова, иначе вас будут ждать большие неприятности. Не смотрите на то, что с виду я кажусь хрупкой: кулаками я работать умею.

— Милая, — произнес Эрл, — вам придется торчать в сарае с оравой стариков, ни у одного из которых нет и десятой доли благородства и хороших манер вашего дедушки. Не думаю, что вам это очень понравится.

— Ну а кто, позвольте спросить, будет готовить для ваших старикашек, затеявших этот крестовый поход?

— Мэм, еда будет в основном состоять из бобов и колбасы.

— Что ж, я знаю десять способов приготовить бобы и десять способов приготовить колбасу. К тому же кто-то должен толочь еду для дедушки и следить за тем, чтобы он никуда не отбился. Я поеду вместе с дедушкой, или дедушка никуда не поедет, и это мое последнее слово. Так что вам лучше свыкнуться с этой мыслью сейчас, иначе вы очень пожалеете, когда настанет пора действовать.

— Когда Салли что-то говорит, — сказал мистер Макгриффин, — обычно все происходит именно так, как сказала моя девочка.

Эрл покачал головой.

— Речь идет не об увеселительной прогулке. Не о вечеринке с подружками.

— Я смогу постоять за себя, — сказала девушка.

И поскольку Салли была внучкой Эда Макгриффина, Эрл понял, что она говорит правду.

Глава 39

Первым Великану доложил об этом один из стукачей, и сержант охраны лишь рассмеялся. Но когда об этом доложил второй стукач, Великан уже не нашел никакого повода для веселья. Услышанная в третий раз, новость показалась ему зловещей. Поэтому, естественно, Великан отправился к начальнику тюрьмы, который разбирался в психологии негров лучше, чем кто бы то ни было.

— Господин начальник тюрьмы, черномазые забеспокоились. Вы сами всегда повторяете, что они позволяют нам господствовать над ними потому, что у них нет никакой надежды и в конце концов они свыкаются с мыслью, что такой порядок вещей является необходимым и единственно правильным. То есть мы спасаем ниггеров от самих себя.

— Да, Великан, я уверен в этом. Нашими злейшими врагами являются вера и надежда. И мы должны безжалостно сокрушать их, потому что это наша священная обязанность. Если позволить нашим врагам набираться сил и крепнуть, они разрастутся до безумных размеров и разрушат самые прочные и надежные здания.

— Среди заключенных распространяется какая-то зараза.

— Вот как?

Они находились в кабинете начальника тюрьмы на первом этаже жуткого старинного особняка, расположенного сразу за внешней оградой тюрьмы. Если честно, Великан ненавидел это место, ибо отвратительный смрад истлевших ковров и дерева, превратившегося в труху, вызывал у него тошноту. Сержант никак не мог понять, почему такой незаурядный человек, как начальник тюрьмы, находит в этой заплесневелой дыре огромное удовольствие. Можно было бы без особого труда убедить руководство штата снести старые развалины и возвести на их месте новый, современный дом. У начальника тюрьмы имелись в Джэксоне влиятельные и могущественные друзья, которые знали, чем он занимается, и всем сердцем это одобряли. Они старались изо всех сил угодить ему, признавая в нем форпост, бастион на пути надвигающихся перемен.

Но начальник тюрьмы любил этот старинный особняк. Здание обладало для него каким-то тайным смыслом, постичь который не мог даже Великан, искушенный в практических делах. Поэтому сейчас Великан сидел в кабинете, потягивая портвейн в дрожащем свете свечей и светильников, наслаждаясь теплой летней ночью, а слуги ждали, оставаясь в тени, готовые выполнить любое пожелание. Закрыв глаза, можно было представить себе, что на дворе 1856 год, разрушительной войны еще не было и Юг находится в апогее своего развития. Великан, хотя и уроженец Севера, тем не менее ощущал могучее притяжение той эпохи, перед которым не могли устоять ни начальник тюрьмы, ни те, кто поддерживал его в Джэксоне. Прошлое оставалось таким же живым, как их сады, и таким же манящим; если нельзя было сохранить его само, можно было сохранить память о нем, превратив ее в предмет благоговейного почитания.

— Речь идет об эпидемии надежды, — продолжал Великан. — Заключенных охватило сильное волнение, подобного которому прежде не было. У них появилась мечта. Вера в будущее. Они чувствуют приближение перемен.

— И что это за надежда?

— Ничего определенного сказать нельзя. Пока я и сам не понимаю, что все это значит. Мне известно лишь то, что от ниггера к ниггеру передается шепотом одно слово, и сейчас бурлит уже вся колония. С чего все началось, я до сих пор не знаю.

— Все это очень тревожно. Известно ли вам, что перед восстанием сипаев в Индии в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году туземцы вдруг стали передавать друг другу лепешки чапати? Никто не знал, откуда они взялись, кто их приготовил и что они означали, но для туземцев лепешки обладали каким-то таинственным смыслом, и эти простые кусочки пресного теста передавались из рук в руки. Это было предзнаменованием, но англичане остались слепы к знамениям. Затем последовал бунт и долгие годы насилия и грабежей. Это была самая настоящая расовая война, хотя никто не называл ее так. Устоявшиеся порядки рухнули. Потеряв многие тысячи человеческих жизней, англичане восстановили свою власть, но только чисто внешне. Отныне все было по-другому, и они так и не обрели уверенность в себе. Возможно, это стало началом крушения Британской империи, хотя к тому моменту она была построена лишь наполовину. И посмотрите теперь на Индию. Пошла ли свобода ей на пользу? Не думаю. Всем заправляют дикари, и страна катится к дикости и хаосу, как бывает всегда, когда к власти приходят нецивилизованные люди. Лучше ли им стало теперь, когда они освободились от англичан? Едва ли, а дальше будет только еще хуже. Точно так же, станет ли лучше негру, если освободить его от власти белых? Разумеется, нет. Ему станет только хуже. Тогда уже ничто не сможет сдерживать его природные наклонности, его инфантильную, но необузданную сексуальность, его ненасытное обжорство, любовь к подачкам, неспособность воспринимать меняющийся мир, поскольку в течение целого миллиона лет его предки жили в безмятежной невинности тропиков и у него на подсознательном уровне отсутствует воображение, которое могло бы помочь ему представить мир без вечного тепла, дождей и буйной зелени, отчего и происходят все его беды. Однако еще хуже похотливое стремление негра к белой женщине, оно заканчивается появлением на свет детей с телами и аппетитами негров, со свойственным неграм стремлением к насилию и жестокости, но при этом обладающих втайне от всех умом и хитростью белого человека. Я не желаю жить в таком мире, сержант Великан, и я посвятил всю свою жизнь борьбе за то, чтобы это предотвратить. Негры и белые никогда не должны жить вместе; это может привести только к полной анархии.

Начальник тюрьмы сел на своего излюбленного конька. Великану уже не раз приходилось выслушивать эти слова, но сейчас они были произнесены с такой страстью, что он не осмелился прервать пламенную речь.

— Боже, боже, кажется, я немного увлекся. Вы пришли ко мне с докладом, а мне вздумалось читать вам лекции. Ну а вы, как человек вежливый и воспитанный, меня не остановили. Итак, вернемся к этому чудодейственному посланию, которое дарит надежду. Как оно звучит?

— Оно выражается одной фразой, — ответил Великан. — Слова послания следующие: «И придет конь бледный». Негры шепчут их друг другу.

— Должен сказать, очень необычная фраза, — признал начальник тюрьмы.

— Господин начальник тюрьмы, вы можете сказать, что все это значит? Ваши знания настолько обширны, и я подумал, вы это знаете.

— «И придет конь бледный». В этих словах есть что-то библейское, не так ли?

— Совершенно верно, господин начальник тюрьмы. Они из Священного Писания?

— Вероятно. Дайте-ка подумать... Впрочем, если я скажу вам, что означают эти слова, это повлияет на ваше собственное мнение. Я бы предпочел перед тем, как высказать свое суждение, услышать от вас, сержант Великан, что вы думаете по этому поводу. Вы человек безграничной мудрости, и вашей интуиции следует доверять. Пожалуйста, говорите. Выскажитесь до того, как на вашу точку зрения повлияют мои слова.

— Сэр, я полагаю, речь идет об этом типе, о белом парне по фамилии Богаш, которого мы прозвали Богартом. О том самом, который был убит при попытке к бегству.

— Да?

— Он оказался крепким орешком. Настоящим героем. Этот Богарт произвел на ниггеров огромное впечатление. Он не покорился им, сразился с ними на их собственной территории и одержал верх. Затем он восстал против нас. Полагаю, черномазые своими убогими умишками приняли его за посланника Господа. За ангела. И подобно тому, как Христос воскрес из мертвых, думаю, ниггеры тешат себя мыслью, что Богарт вернется с того света.

— Насколько я понимаю, это невозможно.

— Совершенно верно.

— В своем докладе вы не вдавались в подробности.

— Сэр, уверяю вас, Богарт не воскреснет из мертвых. Ни через три дня, ни через три года, ни через три тысячелетия, ни через три миллиона лет. Обещаю вам.

— Я вам верю. И думаю, вы правы. В слове «бледный» действительно звучат религиозные оттенки. Впервые оно встречается в Откровении Иоанна Богослова, в главе шестой, стихе восьмом: «И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя смерть; и ад следовал за ним».

— Да.

— Слово «бледный», разумеется, логически ассоциируется со смертью, ибо оно отражает белый цвет кожи, когда мертвая плоть лишается притока теплой крови, становится похожей на мрамор, обызвествляется. Она холодная, а бледность является одной из характеристик холода. Снег белый, он бледный и холодный. Бледное небо — предвестник холода и ненастья. В воображении европейцев бледность нередко ассоциируется со смертью. Далее идут слова «и ад следовал за ним». Да, я могу себе представить, какое удовлетворение найдут в этой фразе из Священного Писания заключенные, люди подлые, совсем отчаявшиеся, ибо они уверены, что, когда придет конь бледный, на нем приедет смерть и тогда конь и всадник принесут ад нам и нашему скромному заведению. Так утверждает Иоанн Богослов.

Великан кивнул. Начальник тюрьмы снова пригубил портвейн. Теперь, когда он начал говорить, остановить его не было никакой возможности.

— Господин начальник тюрьмы, прошу прошения, но вам не кажется, что какой-то ниггер из Миссисипи едва ли будет читать здесь, в Фивах, Откровение Иоанна Богослова?

— Нет, конечно, однако образы самым чудодейственным способом перемешаются по литературе, человеческой памяти и воображению. Разумеется, ни один из наших подопечных не отличит Откровения от детской лошадки, но они встречались с теми, кто знаком со Священным Писанием и кто передал им не столько суть, сколько идею. Поэтому слово «бледный» в сознании негров связано с пришествием смерти, хотя они сами не знают почему.

— Да, господин начальник тюрьмы.

— Китс также был поглощен понятием «бледность» как характеристикой смерти, но он воспринимал ее в виде людей, в высшей степени одаренных и способных. "Я видел также бледных королей и рыцарей, — писал Китс — Все они были бледны, как смерть. Они кричали: "La Belle Dame sans Merci,[36] ты нас поработила!"" Итак, кто такая La Belle Dame sans Merci и каким образом она поработила бледных рыцарей?

Великану хотелось отвечать на этот вопрос не больше, чем лететь на Марс. Однако он понял, что вопрос был чисто риторический, и промолчал.

— Ну, — ответил сам себе начальник тюрьмы, — хотя различных интерпретаций множество, на мой взгляд, «прекрасная дама, не знающая пощады» — это та жуткая кляча, долг. Она требует, чтобы мы отдавали ей все, и она не знает к нам пощады. Порабощенные ею, мы сражаемся; порабощенные ею, мы умираем. Если именно так истолковать смысл этой фразы, Китс словно предсказал пришествие вооруженных людей, преисполненных чувства долга, которые захотят расправиться с нами и превратить этот маленький уголок земли в ад.

— Значит, вы отнеслись ко всему этому серьезно?

— Очень серьезно. Очень.

— В таком случае я непременно выясню, с чего все началось, что за этим стоит. Работа будет не из приятных. Возможно, по ночам вам будут слышны крики.

— Я уже привык спать под звуки криков. Порой это бывает необходимо. Возможно, наша судьба, наша жизнь будет зависеть от этих криков. Сержант Великан, делайте то, что считаете нужным. Работайте быстро, работайте беспощадно. Я не собираюсь уподобиться англичанам. Я не допущу, чтобы меня зарезали прямо в кровати, потому что я оставался слеп к знамениям. Выясните, что происходит. А тем временем я извещу доктора о том, что у нас есть подозрения о приближающихся беспорядках. Если доктор сочтет, что его работы под угрозой, он обратится за помощью к властям штата. Наша задача состоит в том, чтобы давать доктору возможность спокойно заниматься делом; поэтому наша работа является не только необходимой, но и благородной.

Глава 40

Сначала ему пришлось долго лететь на самолете. Затем он с большим трудом нашел такси. Город был убогий, грязный, напоминающий самые бедные кварталы Литтл-Рока, однако его в нескольких местах пересекали гряды невысоких холмов. Вся деловая активность в нем сводилась, кажется, к ломбардам и заведениям, торгующим пончиками, хотя в городе в достаточном количестве имелись автомойки и ресторанчики мексиканской кухни. И все же на первом месте были пончики. Эрл пришел к выводу, что очутился в пончиковой столице мира.

Наконец он добрался до цели, в еще более убогий район. Выйдя из машины, Эрл ощутил на себе лучи палящего солнца. Он оглянулся вокруг. Деловито сновали туда-сюда пешеходы. Повсюду росли пальмы, однако далеко не такие величественные, как те, что ему довелось повидать на Тихом океане; эти были какие-то сгорбленные, грязно-бурые, словно надышавшиеся автомобильных выхлопов. Казалось, от таких жалких, чахлых, скрюченных деревьев, торчащих из высушенной земли негостеприимной долины Сан-Фернандо, можно заразиться раком. Но именно здесь Хай Хупер держал свой оружейный магазин.

Вывеска в витрине гласила: «ДОМ ОРУЖИЯ ПОД АТОМНЫЕ ПАТРОНЫ 357-го КАЛИБРА!»

Эрл покачал головой. По какой-то необъяснимой причине он испытывал неприязнь ко всей Калифорнии в целом и к Лос-Анджелесу конкретно: к его бурым горам; к ощущению духоты и спертости в воздухе, как будто где-то поблизости жгли резину; к клочкам засушливой земли, выжженным среди густых кустарников, с построенными на них бунгало; к невыносимой жаре; но больше всего — к показухе.

Именно здесь снимали кино, а Эрл терпеть не мог кино, если не считать фильмов с участием Джона Уэйна и двух-трех других киноактеров, которым удавались роли героев-ковбоев. Ему так и не довелось запомнить названия этих картин.

Но во всей киноиндустрии было что-то зловещее, что наложило свой отпечаток на Лос-Анджелес, по которому сейчас пришлось проехать Эрлу, и здесь он снова столкнулся с этим. «Атомные» патроны 357-го калибра! Черт побери, это не что иное, как обычные патроны «магнум» с чуть увеличенным зарядом пороха, которые появились еще в 1935 году, но вот теперь какой-то умник пытается привязать их к атомной бомбе!

Однако именно сюда Эрл и приехал. Подхватив чемодан, он поправил шляпу и недовольно шагнул вперед. И увидел такую показуху, с какой еще никогда не сталкивался: целую пещеру оружия.

В отличие от других оружейных магазинов, где товар лежит только на витрине, здесь оружие было повсюду. На стенах были развешаны сотни револьверов, винтовок и ружей, а подняв взгляд, Эрл увидел, что кое-что поднялось еще выше и усеяло потолок. Низко нависший небесный свод был заполнен дешевыми револьверами начала века 32-го и 38-го калибров с размыкающейся рамой; судя по внешнему виду, из большинства этих раритетов стрелять было небезопасно, а то и просто физически невозможно.

— Вижу, у вас дух захватило, а? — спросил мужчина за прилавком, грузный, широкоплечий здоровяк с гладко зализанными назад волосами.

Он был опоясан ковбойским ремнем с затейливой резьбой, украшенным огромной серебряной пряжкой. На нем были ковбойские брюки защитного цвета и рубашка с цветистой надписью на груди. Голову венчала белая фетровая шляпа с широкими полями, а лицо растягивала улыбка продавца автомобильного салона.

— Должен сказать, оружия здесь достаточно, — признался Эрл.

— Вы, должно быть, Эрл Суэггер. Сразу видно, что вы сумеете сладить с любой из этих штучек.

— Да, сэр, вы совершенно правы. А вы мистер Хупер?

— Он самый, сэр. Рад с вами познакомиться. Для меня большая честь пожать руку кавалеру Почетной медали.

Он протянул руку, и Эрл крепко пожал ее.

— Вы удивитесь, узнав, кто время от времени заглядывает сюда. Представьте себе, тут на днях я мило поболтал с самим Маршем Уильямсом. Вы его знаете?

— Это тот самый, что сконструировал карабин?

— Да, причем сидя в тюрьме. Вот что значит настоящий талант. Марш Уильямс отбывал срок за убийство в Северной Каролине. Чтобы чем-то заполнить обилие свободного времени, он сосредоточил все свои мысли на оружии, в котором неплохо разбирался. Вот так он и придумал, как впихнуть полуавтоматический механизм в такое узкое пространство, чего до него не было. И вот теперь, когда уже выпущено шесть миллионов карабинов Эм-один, Марш Уильямс — национальный герой. Говорят, о нем собираются снять фильм с Джимми Стюартом в главной роли.

— Подумать только, — сказал Эрл.

— Мистер Суэггер, а вы воевали с карабином?

— Нет, мистер Хупер. Я предпочитал пистолет-пулемет. Нам приходилось много сражаться врукопашную, а для этой цели лучше всего подходит «томпсон». Скорострельная штуковина. Я ничего не имел против лишнего веса, если это компенсировалось высокой скорострельностью. Но многие ребята у нас в морской пехоте придерживались иного мнения. Эм-один показал себя отличной штуковиной.

Эрл оставил при себе свое мнение о дешевом, но ненадежном и капризном карабине.

— Затем сюда заглянул мистер Джон Уэйн. Я пытаюсь уговорить его купить для съемок следующего вестерна один из наших атомных револьверов триста пятьдесят седьмого калибра. Если это получится, наш товар пойдет нарасхват. Но вы ведь пожаловали сюда не для того, чтобы поболтать о кинозвездах, мистер Суэггер?

— Вот именно, мистер Хупер. Меня интересует только тот человек, о котором я вам писал.

— Ну, как я уже ответил вам по телефону, я хорошо его знаю, и он отличный молодой парень. Он замечательный молодой парень, хотя есть в нем толика ирландской меланхолии. Но я с ним связался, передал ему ваше приглашение. Так что, может быть, он сейчас придет, а может быть, и не придет.

Самый молодой из стариков, но при этом в определенном смысле и самый старый, разумеется, опоздал. Впрочем, ненамного. Эрл увидел, как он подъехал к оружейному магазину. Мужчина вышел из дорогого английского спортивного автомобиля, ярко-красного, словно кровь, новенького и сверкающего. Он был в темных очках и ковбойской шляпе, в дорогой ковбойской куртке из оленьей кожи, наглаженных брюках, белой рубашке с перламутровыми пуговицами, повязанной тоненьким шнурком галстука. Наряд завершала пара высоких остроносых сапог ручной работы стоимостью триста долларов. Мужчина напоминал подростка, который пытается строить из себя взрослого, причем этим взрослым был Хут Гибсон[37].

Он застенчиво вошел в магазин, и Эрл сразу понял, что мужчина не принадлежит к таким людям, как Хупер, которые в присутствии посторонних словно раздуваются в размерах. Он, наоборот, как-то робко сжался, словно потерявшийся ребенок.

— Привет, Оди, — сказал Хай Хупер. — Рад, что ты заглянул. Вот этот человек приехал издалека специально для того, чтобы встретиться с тобой. Вы с ним одного поля ягоды.

Даже в темных очках Оди Райан избегал смотреть Эрлу в глаза. Похоже, на него давило присутствие владельца магазина, который был старше его годами и солиднее габаритами. Эрлу показалось, что между напускным лоском разухабистого голливудского ковбоя и бледным, скромным мальчишкой, скрывавшимся за этой внешностью, шла яростная борьба. В конце концов Оди Райан снял очки, и Эрл увидел за ними девичьи глаза, мягкие, нежные и чувственные, и поразительно красивое лицо.

С трудом верилось, что этот щуплый на вид ангелочек был одним из самых доблестных героев Второй мировой войны. На его счету числилось не меньше трехсот убитых немецких солдат. Пятьдесят из них он уложил за один бой из крупнокалиберного пулемета, установленного на башне подожженной самоходной установки, когда немцы уже готовы были ворваться на наши позиции и перебить всех оставшихся в живых. Оди Райан уничтожил всех врагов, а затем в одиночку отогнал неприятельские танки, пришедшие на поддержку пехоты. За подвиг, совершенный в тот день, он был награжден Почетной медалью, но это был лишь один из славных дней, которые он провел в Европе.

— Здравствуйте, майор Райан, — сказал Эрл. — Я Эрл Суэггер, сэр. Для меня большая честь познакомиться с вами.

Оди Райан, смутившись, застенчиво улыбнулся. Он едва не прыснул со смеха, услышав напоминание о воинском звании, в котором ушел со службы в 1946 году.

— Ха, сержант, — сказал он, — вот уже пять лет никто не называл меня майором. Теперь я просто Оди. И я не сделал ничего такого, чего не сделали бы и вы, сержант, так что наше знакомство и для меня тоже большая честь.

— Полагаю, нам обоим нужно считать себя страшными счастливчиками, — заметил Эрл. — Настоящие герои домой не вернулись.

— Если бы у нас сейчас было бы что выпить, я выпил бы именно за это, потому что это самые справедливые слова, которые я слышал за последние несколько месяцев.

У него был мягкий акцент коренного техасца. Оди Райан родился и вырос в северо-западной части этого штата, в бедной большой семье без отца, с трудом сводившей концы с концами. Именно от его ружья зависело, что будет на столе. Он с малых лет научился хорошо стрелять, и на войне навыки охотника пригодились ему сполна.

— Итак, сержант, Хай сказал мне, что у вас есть какое-то заманчивое предложение, так?

— Совершенно верно, — подтвердил Эрл.

— Послушайте, ребята, — предложил Хай Хупер, — почему бы вам не пройти внутрь и не устроиться в моем кабинете?

Он провел героев войны в заднюю часть магазина, в маленькую комнату, в которой со стен таращились головы самых разных зверей. Эта комната напомнила Эрлу кабинет его отца: тот тоже был страстным охотником.

— Хай, а буйвола тебе еще не привезли? — спросил Оди.

— Нет, такие дела скоро не делаются. Несколько недель назад я вернулся из Африки, — объяснил хозяин магазина Эрлу. — Подстрелил там несколько замечательных трофеев, в том числе черного буйвола с рогами размахом восемьдесят четыре дюйма.

— Ого! — удивился Эрл.

— Да, это был один из самых счастливых моментов моей жизни. Но только послушайте, чем я горжусь перед двумя героями, удостоенными Почетной медали! Да за такое меня нужно освежевать живьем! Ну все, уже ухожу. Вам здесь никто не помешает. В ящике письменного стола есть виски и бурбон.

Он поспешно вышел.

Оди Райан, по-прежнему несколько не в себе, плеснул в свой стакан щедрую дозу бурбона и протянул бутылку Эрлу.

— Я завязал вскоре после войны, — ответил тот.

— Мне бы тоже стоило завязать, — сказал Оди. — Но если я не пью, у меня перед глазами стоят немцы.

Залпом выпив золотисто-коричневый напиток, он снова наполнил стакан.

— А я по-прежнему повсюду вижу японцев.

— Наверное, от этого никогда не удастся избавиться, вы как думаете?

— Боюсь, никогда. Такое не забывается.

— Больше всего терпеть не могу то, что всем остальным кажется, будто они хотят узнать о войне. Поэтому они задают вопросы. Но, как выясняется, никто ничего не хочет узнать. На самом деле все хотят сами рассказать вам о войне. Им известно о ней больше, чем нам.

— Мне тоже доводилось с этим сталкиваться. Порой приходится очень тяжело.

— Хуже всего здесь, в этом городе. Наверное, киноиндустрия была большой ошибкой, но поскольку я с трудом овладел грамотой, а меня тут все считают красавчиком, полагаю, мне отсюда уже никогда не вырваться. Но от всего этого дурно пахнет. Все лгут, каждый думает только о том, как бы пролезть наверх, и ради этого готов пойти на любую мерзость, черт возьми. Всем заправляют люди из Нью-Йорка, а они говорят так быстро, что и понять невозможно. Но приходится с ними дружить, иначе не будет работы. И еще надо долго ждать. Быть может, я появлюсь в большом фильме, который снимает Джон Хьюстон[38]. Сержант, вы когда-нибудь слышали о нем?

— Не припоминаю.

— Или тот, другой, Джон Форд[39]. Этих двоих я всегда путаю, никак не могу запомнить, который из них бесит меня больше. Так или иначе, это будет фильм о войне. Но только о Гражданской войне, снятый по какой-то старой книге. Разумеется, показать настоящую войну эти люди не могут. У них она получается чистенькой и героической.

— Чего на самом деле уж точно не было.

— В любом случае, сержант, мне почему-то кажется, что вам нет до кино никакого дела, не так ли?

— Если честно, я считаю все это страшной глупостью. Человек, совершивший то, что совершили вы, — и вдруг связался с этими любителями показухи!

— Если честно, это действительно страшная глупость. Мне все это до смерти надоело, но, боюсь, я навсегда завяз в этом дерьме. Так что если вы хотите что-то предложить, я вас внимательно слушаю. Мне необходимо отдохнуть от этого отдыха.

— Итак, майор Райан...

— Оди. Все зовут меня Оди. Даже мальчишка-мексиканец, который заправляет мою машину, и тот зовет меня Оди.

— Ну хорошо, Оди. Итак, Оди, не вижу никаких причин, по которым вы должны будете согласиться на мое предложение. Быть может, это еще глупее, чем кино. Возможно, эта затея даже будет стоить вам жизни, и большинству людей она покажется совершенно бессмысленной. Если честно, даже я сам точно не могу сказать, почему взялся за это, но в одном месте требуется навести порядок, а никому не хочется этого делать. Работа связана со стрельбой; стрелять надо будет много, очень много. А нам с вами прекрасно известно, что в такой игре можно все сделать правильно, не упустить из виду ни одной мелочи, и все же маленький кусочек металла отскочит от дверной ручки и попадет тебе прямо промеж глаз.

— Полностью с вами согласен. И при этом человек, никогда не прятавшийся в укрытия, не получит и царапины.

— Совершенно верно.

— Ну, по крайней мере, я хоть немного высплюсь. Сержант, вам спится хорошо?

— Кошмары мучат каждую ночь, черт возьми. В первый год после армии я едва не продырявил себе голову. Уже приставил пистолет к виску, нажал на спусковой крючок, но раздался лишь щелчок. Я забыл дослать патрон в патронник. С тех пор я никогда не забываю сделать это. Так что, полагаю, в тот день просто еще не пришел мой срок.

— Я тоже, черт побери, думаю об этом каждую ночь. Как-нибудь я выпью несколько стаканов, достану заказной «писмейкер», который подарили мне на заводе «Кольт», когда я туда приезжал, крутану барабан пару раз, и тогда наконец перестану думать о Латти и Джо и том, что с ними сталось. Я присоединюсь к ним. Так что говорите, не стесняйтесь.

Эрл рассказал, рассказал все от начала до конца, добавив, кого он уже успел пригласить и с кем еще только собирается повидаться. Объяснил, как надо будет все сделать и когда.

— Старики, — заметил Оди.

— Все, кроме вас.

— И я понимаю почему.

— Совершенно точно. Я не хочу снова видеть, как умирают молодые ребята. А все эти старики уже успели поспать со своими женами, вырастили детей, написали статьи в журналы и вообще получили от жизни все. Если они и умрут — что ж, пусть будет так. Но мне бы очень не хотелось, чтобы это произошло с вами.

— Ну... — начал было Оди.

— Все они умеют стрелять, так что этому их обучать не надо. Я не могу тратить время на обучение. Но мне нужен один человек, который побывал в боях, который не запаникует, если мы попадем под плотный пулеметный огонь. Старики должны будут видеть перед глазами кого-то хладнокровного и выдержанного. Кроме того, мне нужен человек, который быстро, без промедления выполнял бы все мои распоряжения. И по мере необходимости перемещался бы из одного места в другое. Я могу расставить всех стариков на места и объяснить им, что делать, но если где-нибудь станет туго, мне нужен человек, который схватит все на лету и придет на помощь.

Оди снова наполнил свой стакан.

— Как я уже говорил, — продолжал Эрл, — вы будете круглым дураком, если согласитесь взяться за это. Вы можете оставаться в этом городе, сниматься в кино, спать со всеми кинозвездами и быть любимчиком всех американских женщин. Иметь дом с бассейном и дорогую спортивную машину, носить такие шикарные сапоги. Не представляю себе, зачем вам рисковать всем этим.

Изящное лицо Оди приняло отсутствующее выражение. Он откинулся назад, прислонившись к стене под головой царственного оленя, и устремил взгляд куда-то далеко. Эрлу не нужно было объяснять, где сейчас его собеседник. В своем взрослом ковбойском костюме Оди Райан сейчас снова вернулся в заснеженные поля и разрушенные поселки. Он снова карабкался на кручи, от которых захватывало дух, переходил вброд через быстрые ледяные реки, спал в грязи и испражнениях, охотился на людей в мышино-серой форме, которые, в свою очередь, охотились на него.

— О черт, — наконец вздохнул Оди, — никаких сил не хватит ждать, когда позвонит какой-то тип из Нью-Йорка и скажет, что приглашает тебя в свой фильм.

— Может быть, у вас, по крайней мере, появятся новые кошмары, — предположил Эрл.

— Ха, а я был бы этому очень рад, — сказал Оди. — Сержант, знаете... В общем, согласен, записывайте меня в свою команду. Мне очень хочется заменить старые кошмары на свежие.

* * *

Но Эрл совершил в Лос-Анджелесе не только эту остановку. Он заглянул еще в одно место — на кирпичный склад, взобравшийся на склон гряды холмов совсем рядом с тем районом, который именовался Голливудом. Высадив его, таксист вызвался остаться и подождать, поскольку он знал, что другое такси в этой глуши Эрл не найдет ни за какие коврижки. Поблагодарив, Эрл заверил его, что долго не задержится.

Он шагнул в прохладу кондиционеров, в мрачную приемную, где за столом сидела молодая девушка, а за ней несколько мужчин в галстуках, но без пиджаков оживленно разговаривали по телефону.

Эрл предварительно позвонил сюда; его ждали.

— Мистер Суэггер?

— Он самый.

Тот, кто был ему нужен, оказался его сверстником. Изможденное лицо говорило о множестве пережитых разочарований. Редеющие волосы, очки, бледная кожа без загара, грязные ногти от обилия писанины.

Эрл сел напротив.

— Итак, я могу предложить вам очень выгодную сделку. Вы пришли как раз вовремя.

— Я так и понял.

— Все крупные киностудии перешли на новые ленты. Более современные, их проще хранить, они не портятся со временем.

— Понимаю.

— Так что в настоящий момент старья избыток. Нашими потребителями являются в основном станции телевизионного вещания, которые крутят все это для детей, заполняя сетку вещания. Эти ленты называются старым кино. Вы знакомы с Джонни Кунсом, дядей Джонни из Чикаго? Он только этим и занимается и сколотил целое состояние.

— Нет, сэр.

— Вижу, вы с Юга.

— Да, сэр. У нас, насколько мне известно, до сих пор предпочитают старые ковбойские фильмы. Ничего нового не любят. Новые звезды никого не интересуют. Нам подавай старое.

— Что ж, сэр, я могу сделать вам подборку всего за, скажем, тысячу долларов. Или даже чуть меньше, как вы на это смотрите? Насколько я понял, именно таким бюджетом вы располагаете? Вообще-то я не знаю, какую сумму готова потратить ваша сеть.

— Если честно, я рассчитывал на вдвое меньшую сумму.

— Пятьсот. Хорошо, я смогу уложиться и в пятьсот. И даже добавлю кое-что сверху, потому что вы мне понравились.

— Вы замечательный человек.

— Увы, не совсем. Итак, давайте-ка посмотрим. Думаю, я смогу предложить вам весь репертуар фильмов про Хоппи. В большом количестве. Не сомневаюсь, на Юге Хоппи до сих пор пользуется огромным спросом. Хоппи перебирается на телевидение, так что теперь никто не будет платить за то чтобы посмотреть его на большом экране, если его можно посмотреть на экране телевизора. Вам нравится Хоппи? «Хоппи встречает призрака». «Хоппи и всадники пурпурного мага». «Хоппи и индейцы». «Хоппи и тайна заброшенного ранчо».

— Мне Хоппи очень нравится. Хоппи подойдет.

— Если желаете вернуться еще дальше в прошлое, у меня есть Хут Гибсон, Том Микс, Бак Джонс, Джон Уэйн в фильме «Поющий ковбой», хотя на самом деле он не сможет спеть и простейшей мелодии, даже если от этого будет зависеть его жизнь. А что насчет Джина Отри?

— Джин петь умеет.

— Да, умеет. Еще у меня есть кое-что из старого Уильяма С. Харта. Вы о нем слышали? Думаю, он блистал еще до того, как вы появились на свет.

— Боюсь, вы правы.

— Уверяю вас, сэр, вы останетесь довольны. Ваши зрители воспримут это как новинку. Знаете, это настоящая вещь. Не то, что стало потом.

— Хорошо, сэр, добавьте и Харта.

Договор был заключен. Меньше чем за пятьсот долларов Эрл приобрел эксклюзивное право крутить около сотни довоенных вестернов в штатах Арканзас, Миссисипи и Луизиана. В сделку входили также сами копии фильмов, которые следовало отгрузить по адресу, указанному Эрлом. Особым пунктом было оговорено, что, если Эрл захочет показать фильмы по телевидению, он должен будет заплатить дополнительную сумму.

— Сомневаюсь, что мне захочется крутить их по телевидению, — сказал Эрл, расписываясь в указанном месте. — Туда, где я работаю, телевидение еще не пришло.

— Сэр, в таком случае спешите. Уверяю вас, телевидение изменит весь ваш бизнес.

— Думаю, вы правы.

После того как были подписаны все бумаги и выписан чек, мужчина с редеющими волосами и в очках торжественным тоном подвел итог:

— Сэр, вы являетесь наследником легенды американского Запада. Вы должны гордиться этим.

— Надеюсь, я смогу оправдать ваше доверие, — ответил Эрл.

Глава 41

Сэм сидел в библиотеке медицинского университета штата Аризона в Фейетвилле. Он был совершенно сбит с толку. Сэм продолжал изучать блестящую карьеру блестящего Дэвида Стоуна, доктора медицинских наук, майора медицинской службы Вооруженных сил Соединенных Штатов Америки, знаменитого филантропа, борца со смертельными болезнями, и его не покидала мысль: а где же исследования, которые проводил этот светоч науки?

Возможно, он что-то неправильно понял. Возможно, доктор Стоун не был исследователем. Возможно, Сэм не совсем правильно истолковал истинный смысл документальных свидетельств о головокружительной карьере покойного, точнее, предположительно покойного врача.

Однако каковы бы ни были причины, в 1936 году этот человек вдруг прекратил свое существование, по крайней мере на бумаге. До того, как свидетельствовали горы книг, нагроможденных на столе перед Сэмом, доктор Стоун был повсюду, поражал весь мир своими блестящими исследованиями. Четырежды он публиковался в «Журнале Американской медицинской ассоциации», дважды в «Медицинском журнале Новой Англии», еще два раза в «Ланцете», ведущем медицинском журнале Великобритании, и по одному разу он отметился в каждом из множества региональных медицинских изданий и бюллетеней, посвященных заболеваниям конкретных органов или жизненных систем, таких как кровообращение, глаза, верхние дыхательные пути, вирусные инфекции и так далее, и так далее. Судя по отзывам, неизменно вызываемым публикациями доктора Стоуна, он действительно был выдающимся исследователем.

А затем... полная тишина.

И это произошло задолго до того, как доктор Стоун поступил на службу в армию, до того, как он оказался в Миссисипи.

Ну, на самом деле тишина была не полной. Исчез, если так можно сказать, врач, исследователь, занимавшийся изучением смертельных заболеваний в беднейших странах мира. Вот этот человек как сквозь землю провалился. А доктор Стоун, которого все знали и любили, никуда не пропадал; больше того, он процветал, и памятная стена в квартире его вдовы сообщала лишь половину истории.

Популярная пресса продолжала уделять ему повышенное внимание, и в дайджесте встречались цитаты из «Вашингтон таймс геральд», «Балтимор сан», «Лос-Анджелес таймс», «Пипл» и «Ньюсуик». В 1938 году доктор Стоун даже удостоился пространной статьи в журнале «Лайф». На центральном развороте была фотография, сделанная в трущобах Бангкока в стране, которая называлась Сиам: знаменитый исследователь в пробковом шлеме, рядом с ним его красавица жена, а вокруг толпятся красивые и не очень красивые маленькие желтокожие люди. В статье рассказывалось, как доктор Стоун консультировал Красный Крест по поводу обустройства клиники, после чего шесть месяцев работал в ней, во имя человеколюбия и науки исцеляя беднейших из бедных, обездоленнейших из обездоленных. Однако подробности были очень скупыми.

И более того, вся эта деятельность не имела никакого отношения к некоему таинственному учреждению, спрятавшемуся в глуши Мэриленда, о котором Сэм, сколько ни старался, не смог найти никаких упоминаний. Чем таким занимались в Форт-Дитрихе и какая существовала связь с тем, что происходило в Фиванской исправительной колонии штата Миссисипи (для цветных)? Сэм так и не смог ничего разыскать.

В конце концов у него разболелась голова. Он понял, что зашел в тупик.

Теперь он уже не мог обратиться к вдове, которая прониклась к нему презрением, возненавидела его, особенно после того, как, сорвавшись, выпалила ему свой жуткий секрет (Сэм прекрасно разбирался в тайнах человеческого сердца). А узнав все, что только могли сообщить ему в министерстве обороны, в медицинской службе армии, в Американской медицинской ассоциации и Американской ассоциации вирусологии, он сжег за собой и эти мосты, точнее, их сожгли те деятельные ребята из комитета по антиамериканской деятельности.

В какую сторону двигаться дальше?

Сэм понял, что перед ним остался открытым один-единственный путь, и путь этот был крайне утомительный. Ему надо попытаться установить фамилии всех однокурсников Дэвида Стоуна, которые в 1928 году вместе с ним окончили медицинский факультет Гарвардского университета. А затем связаться с ними. Со всеми до одного. Рано или поздно он выйдет на человека, хорошо знавшего Стоуна. Рано или поздно он найдет человека, который согласится говорить. Рано или поздно это обязательно произойдет. Однако Сэм понимал, что до следующего новолуния остается всего несколько недель, поэтому он надеялся, что произойдет это все же рано, а не поздно.

И еще ему хотелось чуть более горячо верить в то, чем он занимался.

Глава 42

Двое мужчин сидели за столиком в глубине полутемной пещеры, известной под названием «Закусочная Пабло», в городе Эль-Пасо — еще один долгий перелет из предыдущего пункта.

Некоторое время Эрл наблюдал за ними со стороны. В том как ели эти двое, прослеживались их характеры. Один, сварливый, торопливый, переполненный агрессией, жадный до сенсации, пожирал пищу. Для него жизнь представляла собой праздник мексиканской кухни: изобилие острых блюд, щедро приправленных специями, которые можно продегустировать, определяя вкус, а затем набить ими желудок. Его спутник, сдержанный, угрюмый, скромно и неторопливо орудовал ножом и вилкой; внешне он напоминал священника, случайно попавшего на оргию.

— Привет, ребята, — поздоровался Эрл.

— О, черт побери, сержант Суэггер, я не знал, что ты притащишь сюда и моего старого друга Билла, — заявил сварливый мужчина, бывший сотрудник пограничной охраны по имени Чарли Хатчисон.

Жилистый, взрывной, громкоголосый, он не мог сидеть спокойно. Его пристальный взгляд непрерывно метался из стороны в сторону, оставаясь на постоянном боевом дежурстве. Он прилагал большие усилия, чтобы не пускать на лицо самодовольную усмешку, и все же незнакомый человек, едва увидев Чарли Хатчисона, сразу же понимал, какое бесконечное наслаждение ему доставляет быть Чарли Хатчисоном.

— Билл — отличный парень, — словно одержимый, продолжал греметь он, — и раз грядет настоящее дело, черт меня побери, если я не захочу быть поближе к старине Биллу, потому что с ним мне не будет страшна никакая передряга, правда, Билл?

Чарли был известным занозой. Он не мог обойтись без того, чтобы не подшучивать над окружающими. Казалось, все его мысли были сосредоточены только на том, чтобы кого-нибудь подколоть.

Билл Дженнингс, неторопливый и выдержанный, был полной его противоположностью. Его лицо напоминало лужицу расплавленной бронзы, которая застыла, а потом была закалена. Оно никогда не меняло своего выражения, даже на самую малость. Это было самое скучное лицо из всех, какие доводилось видеть Эрлу. Для большинства людей этой угрюмой физиономии, от которой так и веяло сдержанной силой, оказывалось достаточно. Люди беспрекословно уступали Биллу Дженнингсу, причем все поголовно, и это было постоянным яблоком раздора в отношениях между двумя приятелями. Чарли Хатчисон за время службы на границе в двадцатых и тридцатых годах убил в перестрелках семнадцать человек и до сих пор наслаждался каждой своей победой. Билл Дженнингс, писатель и признанный мастер быстрого обращения с оружием, выполнявший все трюки с револьвером в фильме «Что вам от меня надо?», никого не убивал. Чарли, в тридцатые годы завоевавший четыре раза первенство в национальных соревнованиях по стрельбе, оставался никому не известен, в то время как Билл Дженнингс, никогда не получавший никаких трофеев, был знаменитостью.

— Да, сэр, — продолжал Чарли, — понимаешь, если я попаду в какую-нибудь переделку, мне достаточно будет вытащить из кармана книгу «Второе место не в счет» старины Билла, и я отыщу свою ситуацию по оглавлению, раскрою книгу на нужной странице, и, гром и молния, адский огонь и сера, там будет написано, что мне делать!

В этот момент на него стоило посмотреть. Чарли любил привлекать к себе внимание. Он стремился всегда находиться в центре внимания, и, когда это ему не удавалось, он становился беспокойным и угрюмым.

Наконец заговорил Билл, медленно, не спеша.

— Наверное, ты думаешь, что мне следует хорошенько дать Чарли по заднице. Но все дело в том, что он родился таким. Со стороны это выглядит странным, но так обстоят дела. Не обращай на него внимания, и он вскоре сам угомонится.

Чарли рассмеялся.

— Старину Билла никак не заденешь, потому что свое самолюбие он придушил еще несколько лет назад. Его можно обзывать самыми обидными словами, а он лишь будет смотреть на тебя мертвыми глазами, и в конце концов ты ощутишь присутствие Господа, манящего тебя к жемчужным вратам.

В этих словах была своя доля правды. Билл Дженнингс, долговязый, с длинными руками и широкими ладонями, бесконечно умиротворенный, действительно напоминал смерть, в то время как Чарли был похож на коммивояжера, торгующего патентованными средствами от всех болезней.

— Черт побери, Билл действительно смертельно опасен, — рассмеялся Чарли. — Сам подумай, мы с ним на двоих прикончили семнадцать человек.

— Шанс, который я хочу вам сейчас предложить, — заговорил Эрл, — выпадает один раз в жизни. Это как раз то, о чем вы мечтали. Это лучшее, на что может надеяться стрелок, а мир меняется настолько быстро, что вскоре такой возможности уже никому не представится. Итак, я предлагаю вам настоящее дело.

— Я хочу выпить за настоящее дело, — сказал Чарли, залпом опрокидывая стаканчик текилы. — Я уже приближаюсь к червю, — заметил он, указывая на толстую гусеницу, плавающую на дне бутылки.

— Все меняется, — продолжал Эрл. — Теперь, если вы, находясь при исполнении служебных обязанностей, убиваете человека, на вас со всех сторон наваливаются адвокаты, бюрократы, газетчики, вас называют безжалостным убийцей, у которого чешутся руки, и вы из героя превращаетесь в изгоя. И кроме того, вам приходится исписывать горы бумаги. Бесконечная бумажная волокита, разговоры с прокурорами, попытки объяснить и оправдать свои действия и доказать, что другого выхода не было.

— Истинная правда, — согласился Билл Дженнингс.

— Билл, хо, а ты-то откуда знаешь, правда это или нет? Ты все победы одержал своим лицом, а не револьвером в правой руке!

Лицо Билла оставалось спокойным. Казалось, на него оказала чересчур сильное воздействие сила земного притяжения, потому что все его черты как-то вытянулись вниз. Глаза Билла были мутные, словно грязная вода. Если в них и мелькнула искорка отвращения, то заметил ее один лишь Эрл. Впрочем, это могла быть всего лишь игра света.

— Насчет тех семнадцати, что я прикончил, мне не пришлось писать никаких объяснений, — продолжал Чарли. — Конечно, среди них было несколько мексиканцев, а ради них, разумеется, никто не стал бы марать бумагу. Но даже если говорить о белых вроде Перри Джефферсона — я продырявил его, как кусок сыра, из своего «браунинга», заряженного крупной дробью, о-хо-хо, превратил его в решето, — хотя он был таким белым, каким только можно быть, никто о нем даже не вспомнил, потому что это был проходимец-самогонщик из Далласа, постоянно носивший с собой два крупнокалиберных пугача. Я отправил Перри Джефферсона к создателю и горжусь этим. Билл, а теперь ты расскажи нашему герою-сержанту о своем лучшем подвиге и о том, что за ним последовало.

Билл молча принялся за тамалу[40].

— Ладно, — сказал Эрл, — давайте я лучше расскажу вам о том, что задумал. А уж потом вы сами решите, будете ли участвовать в игре.

— Я в игре, — поспешно заявил Чарли. — Это я тебе сразу говорю. И Билл тоже в игре, потому что он боится, как бы кто-нибудь не сказал, что Чарли Хатчисон сделал что-то такое, чего он сам испугался. Если это произойдет, его книги перестанут раскупаться.

— Билл, ты по-прежнему остаешься служителем закона. То, что я предлагаю, формально является противозаконным.

— Билл, по-моему, ты никогда не позволял закону помешать хорошей драке, разве не так? — спросил Чарли. — Проклятие, на границе мы стреляем в нарушителей, а те стреляют в нас. В старые дни, когда все было по-честному, дело обстояло так: или мы, или они. Мы в первую очередь думали о том, что служим правосудию, во вторую — как бы остаться в живых, ну а закон шел на самом последнем месте.

— Билл, я...

— Черт побери, рассказывай же наконец, — сказал Билл.

Эрл рассказал. Рассказал все, как перед этим рассказывал всем остальным. Тем временем Чарли, который неизвестно, слушал ли его вообще, сосредоточил все свое внимание на том, чтобы вытряхнуть червя из бутылки, а Билл невозмутимо расправлялся с новой порцией тамалы.

— Вот и все, — заключил Эрл. — Теперь ваше слово.

— Знаешь что, Эрл, — начал Чарли, — сказать по правде, я никогда не испытывал особо теплых чувств к цветным. Это я тебе прямо говорю. Так что не жди от меня, что я начну пожимать им руки и рассыпаться в любезностях. Но ты предлагаешь то, что нельзя купить ни за какие деньги, — возможность убивать. У меня на счету семнадцать человек, и я рассчитываю перед тем, как отправиться в мир иной, сделать на своем револьвере еще несколько зарубок. И хотя обниматься с ниггерами я не буду, но если надо серьезно поработать оружием, можешь на меня рассчитывать, как я и сказал.

Эрл повернулся к Биллу, понимая, что молчаливый здоровяк рискует потерять слишком многое, однако вознаграждением ему явился едва заметный кивок. Билл, разумеется, не станет распространяться о том, что им движет, о своих мечтах, надеждах. Пустая болтовня не для него. Достаточно только сказать ему, где и когда, и если Билл Дженнингс ответит, что он в игре, значит, он будет в игре.

Эрл закончил объяснять последние детали:

— Я дам каждому из вас по пятьсот долларов наличными. Я хочу, чтобы на эти деньги вы обзавелись оружием и оплатили свой проезд. Вам предстоит пятого сентября приехать в Таллахасси и купить местную газету. Там в рубрике частных объявлений будет заметка о продаже автомобиля «форд» тысяча девятьсот тридцать второго года выпуска за шестьсот долларов.

— Черт побери, Эрл, никто не выложит шесть сотен за «форд» тридцать второго года!

— Совершенно точно. Поэтому вы позвоните по указанному номеру, и я сообщу, куда вам нужно будет прибыть на следующий день.

— А, понял.

— Поедете каждый сам по себе. В дороге ведите себя тихо, ни с кем не заводите дружбу, не пейте сами и не угощайтесь за чужой счет. Оденетесь для охоты, а не для войны.

— Оружие свое захватить?

— Нет. Никаких служебных револьверов с занесенными в архив серийными номерами, и вообще ничего такого, что могло бы привести к вам. А также ничего армейского. Лично я отправился бы в оружейный магазин и купил хороший карабин, скажем, с затвором, управляемым с помощью рычага, и пару револьверов тридцать восьмого или триста пятьдесят седьмого калибра. Если вы предпочитаете сорок пятый калибр или у вас дома завалялся старый «люгер» — пожалуйста. Но только не берите с собой что-нибудь такое, что вам не хотелось бы бросать в болоте. Так что если у вас случайно есть «лайтнинг» самого Билли Кида, оставьте его дома.

— Черт побери, у меня столько старого оружия, что ни в какой магазин и ходить не надо, — сказал Чарли. — У меня дома стволов триста.

— Поедете вторым классом, без шума. Вы охотники, направляетесь на охоту. Понятно?

— Понятно.

— Мы проведем там какое-то время. Затем отправимся на место, получим массу удовольствия и вернемся назад; все это произойдет за одну ночь, быстро, жестоко и громко. И после этого вы ни словом не обмолвитесь о случившемся ни единой живой душе. Договорились?

— Договорились, — сказал Чарли.

Билли молча кивнул, снова едва заметно.

Эрл положил на стол два конверта, которые тотчас же скрылись в карманах.

— Вот и все.

— Ну а теперь предлагаю выпить со мной, — сказал Чарли. — У меня есть отличный тост.

— Пожалуй, я не откажусь, — наконец сказал Билли.

— Я за рулем. Если ничего не имеете против, я выпью кока-колу.

— Как тебе угодно, — согласился Чарли.

Он снова плеснул текилу себе в стакан, затем налил Биллу, Три стакана встретились в воздухе.

— Этот тост я выучил во Франции, — объяснил Чарли. — По-моему, он как нельзя лучше подходит заведению Пабло. Ха! Vive la guerre, vive la mort, vive le mercenaire![41]

Глава 43

Начальник тюрьмы послал человека за шерифом Леоном Гаттисом с просьбой как можно скорее приехать в колонию. Шериф, всем обязанный начальнику тюрьмы, немедленно откликнулся на вызов.

Он привязал коня к коновязи у древнего особняка, отгороженного от внешнего мира старой кирпичной стеной. Шериф старался не смотреть на обветшалое здание «дома порки», скрытое за пальмовой рощицей, ибо ему было известно предназначение этого здания и он не мог думать о нем без содрогания. Если честно, на нервы шерифу действовала вся колония. Вот, например, надпись «ТРУД СДЕЛАЕТ ВАС СВОБОДНЫМИ», изогнувшаяся над воротами: что она означает? Эта фраза казалась шерифу смутно знакомой, но он, сколько ни бился, не мог определить, где ее слышал. А потом еще место, именуемое «домом криков», которое находится выше по течению. Заключенные уверяют, что те, кто туда попадает, кричат и больше уже никогда не возвращаются назад. Шериф поежился.

Не было ничего приятного и в зрелище негритянок, выстроившихся в длинную очередь в контору за недельной пайкой продуктов и товаров. Все они были угрюмые, забитые, подавленные. У них не было развязности обычных цветных девчонок; судя по всему, ни одна из них не доставила бы большого удовольствия на сеновале, а ведь только в этом негритянка может обойти свою белую подружку. Эти же черномазые девки выглядели голодными и цинготными, словно их только что сняли с дыбы, предварительно хорошенько исполосовав кнутом. В их глазах не горел огонь, в их примитивных душах не было смеха, хотя у двух-трех, как помимо своей воли обратил внимание шериф, под простенькими платьями из грубой мешковины болтались на свободе очень даже неплохие сиськи.

Слуга, убеленный сединами негр, впустил гостя. Прежде чем войти в особняк, шериф потопал ногами, стряхивая с сапог грязь. Шагнув внутрь, он наткнулся на тот же барьер старинных запахов: пыль, гниль, сырая прохлада плесени, значительный температурный скачок по сравнению с улицей. Ощущение Юга, такого, каким его показывают в кино, тщательно заботясь о достоверности в малейших мелочах. Хорошо хоть, что проникавший в окна дневной свет избавлял от необходимости зажигать свечи или масляные светильники: это придавало бы внутренним помещениям еще более зловещий, призрачный вид. Старик-слуга, двигавшийся так, словно его позвоночник спекся в сплошной твердый шест, а каждый шаг доставлял невыносимую боль, проводил шерифа к кабинету начальника тюрьмы, постучал, открыл дверь и впустил его внутрь.

Начальник тюрьмы был в кабинете один. Он сидел за письменным столом и напряженно работал. Его рука зависла в воздухе, словно показывая, насколько он поглощен работой, и шериф застыл в дверях, не смея его отвлекать. Громко тикали старинные настенные часы в такт движению длинной секундной стрелки. Общее впечатление ушедшей старины дополняли книги, портреты величественных пожилых джентльменов, стойка с дорогими ружьями и флаг штата Миссисипи. Начальник тюрьмы поставил последний росчерк вечным пером, покатал по листу бумаги пресс-папье, высушивая чернила, аккуратно убрал документ в ящик стола и соизволил наконец взглянуть на вошедшего.

— Шериф Леон, как это любезно, что вы так быстро откликнулись на мое приглашение заглянуть ко мне.

Ни за что на свете шериф не посмел бы промедлить хоть мгновение, выполняя приказание; начальник тюрьмы прекрасно знал это, однако ему нравилось сохранять в речи учтивую изысканность старого Юга. Он был человеком исключительно вежливым, поскольку считал, что именно вежливость, благородство, законы общества и есть то самое, что отделяет его и ему подобных от ниггеров.

— Да, сэр, я с радостью поспешил к вам.

— Прошу вас, садитесь. Не желаете ли стаканчик хереса?

— Сэр, вы позволите быть откровенным?

— Разумеется, шериф Леон.

— Сэр, если честно, херес мне не нравится. Мои родители никогда не пили херес, и я так и не распробовал его вкус.

— Могу предложить вам замечательный бурбон, настоянный на горьком солоде.

— Сэр, а вот это превратит вашего старого преданного пса в пса счастливого.

— Пожалуй, Леон, я тоже присоединюсь к вам, если не возражаете.

— Да, сэр. Почту за честь выпить вместе с вами.

Последовала неторопливая церемония приготовления напитков. Через несколько минут мужчины вернулись на свои места, каждый вооруженный стаканчиком со слоем прозрачной золотисто-коричневатой жидкости в два пальца толщиной.

— Превосходный бурбон, — заявил шериф, пригубив напиток.

— Полностью с вами согласен, — сказал начальник тюрьмы.

— Итак, сэр, чем я могу быть вам полезен?

— Леон, я несколько раз читал и перечитывал ваш доклад о том арканзасском адвокате, которому удалось бежать от вас.

— Да, сэр.

— Вы советовали довести дело до конца, так?

— Да, сэр.

— Но я, всесторонне обдумав ваше предложение, рассудил, что не стоит будить спящую собаку. При этом я исходил из того, что указанный адвокат не имел возможности увидеть наше учреждение. Так что в лучшем случае у него сложилось бы самое смутное представление о том, что здесь происходит, и он списал бы все на «типичные южные методы». Едва ли это могло поднять большой шум. Правда, был еще второй неизвестный, друг этого адвоката, человек, о котором мы посчитали необходимым разузнать подробнее. К сожалению, его уже больше нет с нами.

— Да, сэр.

— Итак, Леон, вот такое решение я тогда принял. И сейчас я должен признать, Леон, что мое решение было неправильным. Я не боюсь признаваться в собственных ошибках. Леон, вы были правы, а я ошибался.

— Сэр, вы никогда и ни в чем не ошибаетесь. Вы столько сделали для нашего округа, для этой тюрьмы, вы так прекрасно поставили здесь дело, и теперь у нас есть замечательная работа, деньги в банке, хлеб и бурбон на столе и уверенность в будущем. То, что вы сделали для...

Начальник тюрьмы позволил шерифу Леону несколько минут лизать ему сапоги, хотя на самом деле это не доставило ему особого удовольствия. Когда подобострастные излияния шерифа иссякли, начальник тюрьмы продолжил:

— Леон, сейчас я строго конфиденциально сообщу вам о том, что среди заключенных началось брожение. Они перешептываются о грядущем освобождении. В их убогом сознании появилась вера в то, что господь пришлет избавителя, который прискачет на бледном коне возмездия. Вам ничего об этом неизвестно?

— Нет, сэр. Абсолютно ничего.

— Я так и думал. Я не верю, что все это как-то связано со сбежавшим адвокатом. Не могу представить, чтобы этот человек мог иметь какое-то отношение к брожению умов, не говоря уж о том, чтобы он вернулся сюда, будоража моих черномазых. Этого просто не может быть, вы согласны?

— Да, сэр, не может. Однако...

— Да?

— Однако, э-э, не лучше ли будет... так, на всякий случай...

— Совершенно верно, Леон. Совершенно верно. Вы прочитали мои мысли. Надеюсь, вы поможете исправить мою маленькую ошибку. Мы должны быть уверены в том, что нам ничего не угрожает. На нас возложена большая ответственность. Передо мной поставлена задача первостепенной важности. Нам необходимо думать о нашем докторе, о нашей стране, о нашем обществе. У меня есть определенный опыт, и он подсказывает мне, что действовать надо решительно.

— Я знаю одного типа в Новом Орлеане, который мастерски изготавливает разные бомбы. Его услугами пользуются гангстеры со всего Юга. И хотя об этом человеке знают многие, его никогда не ловили с поличным по одной простой причине: те штучки, которые он мастерит, по самой своей природе исключают возможность проведения расследования. Черт побери, много ли можно узнать из воронки в земле?

— Действительно, много ли? Мой ответ — нет.

— Я смогу связаться с этим человеком. Устроить так, чтобы по одному адресу в Арканзасе была доставлена посылка. Эта посылка будет отправлена вовсе не из Миссисипи, она не будет иметь никакого отношения ни к Миссисипи, ни тем более к Фивам. Это будет обыкновенная, ничем не примечательная посылка.

— Гм, неплохо придумано.

— Когда этот адвокат вскроет нашу посылку, от него не останется ничего, кроме дыма и запаха паленого мяса, а где-то посреди Арканзаса появится новый кратер. Тот человек, о котором я говорю, сделает все в лучшем виде.

— Да, мне это начинает нравиться, — задумчиво произнес начальник тюрьмы. — Это действительно поможет разрешить все проблемы. Мы сможем успокоиться, и я почувствую, что оказался достоин возложенной на меня ответственности. Леон, вы понятия не имеете, какую тяжкую ношу мне приходится нести на своих плечах.

— Я обо всем позабочусь, господин начальник тюрьмы. Вы великий человек, и я почитаю за честь работать под вашим началом.

— Здесь действительно есть один великий человек, Леон, но это не я. Я лишь его скромный слуга. Великий человек — это доктор, который работает в своей лаборатории выше по течению. Именно он спасает нашу страну.

Глава 44

Моряки были повсюду. Эрл терпеть не мог моряков. В этой неприязни не было ничего личного. Просто все дело заключалось в том, что военно-морской флот всегда выступал по отношению к морской пехоте в роли снисходительного высокомерного папаши. Особенно отчетливо эти трения проявились во время войны на Тихом океане, где, по мнению Эрла, ни один остров перед высадкой десанта морской пехоты не был в достаточной мере обработан бомбами и снарядами, ни один корабль не подходил к берегу достаточно близко, чтобы забрать раненых и поскорее доставить их в госпиталь, никогда подкрепление и снаряжение не прибывали достаточно быстро, и так далее, и так далее — целая симфония застарелых обид.

Поэтому Эрлу не понравилась Пенсакола: здесь было полно моряков. Они были буквально повсюду, а время от времени над самой головой с ревом проносились боевым строем реактивные истребители или старые поршневые ветераны, ибо Пенсакола была военно-морской базой и здесь присутствовало все, что должно наличествовать на военно-морской базе, и кое-что еще, поскольку Пенсакола была также базой военно-морской авиации.

Подавив недовольство, Эрл отправился заниматься своими делами. Ему пришлось сделать над собой усилие, поскольку в предвоенные годы в том или ином портовом городе не раз случалось, что Эрл с друзьями, с одной стороны, и моряки — с другой вдруг приходили к выводу, что в баре становится слишком тесно, и в ход шли кулаки. В портовых тавернах Эрл узнал о кулачных боях почти столько же, сколько от своих наставников, пожилых сержантов, учивших его, когда он в конце тридцатых годов отстаивал честь своей части на первенствах Тихоокеанского флота.

Однако сейчас Эрл был спокоен: он знал, что не ввяжется ни в какую драку, потому что больше не посещал питейные заведения. Вместо этого он сразу же отправился в банк, куда внес наличными кругленькую сумму и открыл счет до востребования на имя Джона Р. Богаша. Затем Эрл направился в агентство недвижимости, и там у него состоялся деловой разговор с одним из сотрудников.

Согласно придуманной им легенде, Эрл приехал на Юг в поисках тихого места, где можно было бы устроить его тяжело больного отца, чтобы последние дни жизни старика были наполнены не сырой прохладой Севера, а щедрым южным солнцем. В свое время отец служил в военно-морском флоте, поэтому ему до сих пор доставлял радость вид ребят в белой форме, марширующих по улицам. Еще он любил самолеты; поэтому ему было бы очень приятно сидеть на крыльце в ожидании конца и любоваться юркими самолетами морской авиации, оттачивающими в небе летное мастерство.

Не желает ли мистер снять домик на берегу моря?

Нет, ни в коем случае. У самого берега чересчур оживленно. Отдыхающие идут на пляж, и все такое. Нет, предпочтительнее был бы домик в сельской местности, по возможности просторный, ибо умирающий также очень любит своих собак и ему хотелось бы взять их с собой, чтобы они скрашивали его последние дни.

Итак, сотрудник агентства сделал несколько телефонных звонков и вскоре составил список из пары десятков подходящих ферм. Затем они с Эрлом, не мешкая, отправились в путь. Однако первое место не подошло, второе — тоже, и по мере продвижения все дальше на север, к границе с Алабамой, агент начинал испытывать все большее опасение, что ему придется уступить своего клиента конкурирующей фирме из Брютона, штат Алабама. Но Эрл вдруг воспылал неожиданной любовью к одному уединенному дому, к которому вела пустынная грунтовая дорога. Окрестные поля заросли травой, сарай давно нуждался в покраске, общее состояние дома оставляло желать лучшего. Агент был несколько озадачен тем, что его клиент проявил такой интерес к размеру соседнего поля: как ему показалось, у Эрла не было в этом никакой необходимости. Однако он внимательно осмотрел поле, затем отыскал местонахождение фермы на карте. Уединенная, расположенная вдали от многолюдья, она была именно тем, что хотел получить Эрл. Одним словом, выписанный чек перешел из рук в руки, и два дня спустя, когда чек был подтвержден, Эрл получил свидетельство об аренде фермы сроком на шесть месяцев.

— Надеюсь, вам с вашим отцом понравится здесь, мистер Богаш, — сказал агент.

— Не сомневаюсь, папа будет счастлив, — ответил Эрл.

Покончив с этим, следующие несколько дней он провел в подготовке. Разумеется, первым делом Эрл связался с телефонной компанией и договорился о том, чтобы на ферму провели телефон. Но потом последовали обычные закупки всего необходимого, причем Эрл следил за тем, чтобы не покупать сразу много в одном магазине. Хотя, если бы кто-нибудь присмотрелся внимательнее, этот человек удивился бы, узнав, что в каждом из десяти оружейных магазинов северо-западной Флориды и в Алабаме, в таких городах, как Брютон, Блафф-Спринг и Атмор, далее в Крествью и Милтоне и, наконец, на запад до крупного города Мобил, где было три оружейных магазина, и еще дальше до Гринвилла было продано по пять коробок полицейских патронов 38-го калибра с высокой начальной скоростью. Все остальные захватят боеприпасы с собой, но Эрл должен был сам позаботиться о себе, поэтому в каждом магазине он покупал патроны также и для длинного карабина, «винчестер» модель 71, 348-го калибра, который решил захватить с собой. Это были самые мощные патроны для охотничьего оружия, которые можно было найти в Америке. Синяк, оставленный отдачей приклада на плече, не шел ни в какое сравнение с дырой, которая образовывалась там, куда попадала пуля.

В бакалейных лавках тех же городов Эрл закупил в больших количествах упаковки бутылок кока-колы, кофе в зернах, тушенку, консервированный зеленый горошек, горчицу, кетчуп, галеты, ветчину, окорочка, а также много хлеба и молока, не говоря уже о стиральном порошке, мыле, зубной пасте, зубных щетках и, разумеется, туалетной бумаге. Там же, но в универмагах он приобрел постельное белье, одеяла, подушки. Однако лишь самый внимательный наблюдатель смог бы определить, что кто-то готовится принять прибывающую группу. Наконец Эрл сделал самую поразительную покупку: на складе списанного военного снаряжения в Пенсаколе он купил два ящика фляжек. Не американского производства, а итальянского, времен Первой мировой войны, напоминавших винные бутылки. Все фляжки были в превосходном состоянии, каждая помещалась в брезентовый чехол с лямкой.

Эрл провел два дня, закупая эти запасы и подготавливая ферму к прибытию людей, которое должно было состояться где-то через неделю. Затем он занялся другими делами: связался с Лос-Анджелесом и распорядился насчет отправки ковбойских фильмов. Эрл внимательно изучил подробные карты этого штата, а также соседнего — Миссисипи. Он старался предвидеть все. Ничего не упущено? Ничего не забыто? Эрл набрал людей, разработал план; все свои расходы он тщательно заносил в отчет, предназначавшийся для мистера Тругуда, чьи деньги Эрл расходовал бережливо, с умом. После долгих размышлений он пришел к заключению, что в его плане предусмотрены все мелочи, но тем не менее его не покидало щемящее предчувствие, что в его рассуждениях есть брешь. Черт побери, какая же?

Однако Эрл так и не смог этого определить. В конце концов ему осталось выполнить два последних дела. Первое было простым: он отправил чек и письмо в раздел частных объявлений газеты «Джорнал таймс», выходящей в Пенсаколе, распорядившись опубликовать в следующем номере некое объявление. Именно это объявление должно было предупредить всех ребят, сообщив им номер телефона Эрла, по которому тот дал бы им необходимые указания. Но последняя задача оказалась сложной.

Эрл написал письмо одному человеку, работающему в правительственном учреждении в Пенсаколе, и стал ждать. Ему не оставалось ничего другого, кроме как ждать телефонного звонка. Эрл не сомневался, что телефон рано или поздно обязательно зазвонит, потому что тот, к кому он обратился с письмом, был человек в высшей степени обязательный и свято чтил понятие долга. Этот человек мог позвонить через неделю, но позвонил на следующий день. Эрл снял трубку. После непродолжительного разговора они договорились встретиться назавтра в баре в центре Пенсаколы.

Вместо свободных охотничьих штанов и рубашки Эрл надел костюм, набриолинил волосы, начистил до блеска ботинки и туго затянул галстук, постаравшись придать себе вид человека преуспевающего и солидного.

Затем он окружными дорогами вернулся в Пенсаколу и разыскал военно-морскую базу. Как он и предполагал, у ворот стоял часовой в форме, чей вид вызвал у него раздражение. Именно люди в такой форме попортили Эрлу много крови в его молодые годы; но этот парень просто стоял в будке, одетый в белоснежный мундир, и козырял, впуская и выпуская офицеров.

Вскоре Эрл увидел человека, которому он написал письмо и который ему перезвонил. Он был одет в штатское и сидел за рулем черного кабриолета «додж» модели 1950 года. Но даже в такой одежде он оставался военным: коротко остриженные волосы, волевая линия рта, решительно вскинутый подбородок, широко расправленные плечи, прямая спина.

Эрл поехал следом за «доджем», пропустив вперед пять машин — исключительно из соображений безопасности. Он хотел убедиться, что никто за ним не следит. И за ним действительно никто не следил.

Военный моряк подъехал к условленному бару точно в назначенное время и вошел внутрь.

Эрл подождал снаружи, проверяя, что встреча произойдет без ненужных свидетелей, затем тоже прошел в бар.

Оказавшись в полумраке зала, он прищурился, чтобы глаза привыкли к темноте, и наконец увидел того, кого искал. Эрл не был близко знаком с этим человеком, и тот, узнав его, не улыбнулся. Поставив стакан, военный моряк поднялся с места, распрямляясь во весь рост.

Последний раз Эрл видел его в октябре 1942 года. В тот день моряк истекал кровью от двух пулевых ранений в кабине сбитого истребителя «уайлдкэта». Самолет был объят огнем, и японцы продолжали в него стрелять. Эрл открыл огонь по японцам, отгоняя их прочь, затем под прикрытием огня своих подбежал к самолету, который должен был вот-вот взорваться, и сказал военному моряку те же самые слова, которые повторил сейчас, в баре, девять лет спустя:

— Сынок, здесь не лучшее место, чтобы знакомиться с новыми друзьями.

— Здравствуй, комендор Суэггер, — ответил моряк. — Господи Иисусе, как же я рад тебя видеть. Знаю, что ты дослужился до первого сержанта, но для меня ты навсегда останешься комендором Суэггером.

— Если честно, сэр, — ответил Эрл, отвечая на крепкое рукопожатие таким же крепким, — это не имеет значения, потому что сейчас я просто старина Эрл. И может статься, вы перестанете радоваться, узнав, что я замыслил.

— Зная тебя, комендор, я не сомневаюсь, что это что-то из ряда вон выходящее.

Эрл улыбнулся.

— Вы правы, адмирал. Вы совершенно правы.

Глава 45

Сэм вернулся домой усталый и опустошенный. Настроение у него было хуже некуда. Забрав почту, он налил себе бурбона и удалился в свой мрачный кабинет. По всему дому звучали голоса детей. Когда-то эти звуки наполняли сердце Сэма радостью, однако в этот вечер они лишь усилили головную боль и усугубили депрессию.

Несколько часов Сэм провел на телефоне, пытаясь связаться с бывшими студентами медицинского факультета Гарвардского университета, выпуск 1928 года. Все те, кого ему удалось разыскать, к настоящему времени добились успеха в жизни. Имеющие обширную частную практику или занимающие высокие должности в престижных научных заведениях, они, разумеется, оказывались заняты слишком важными делами и не могли подойти к телефону, но когда они все же снисходили до того, чтобы ответить, их голоса звучали настолько высокомерно и надменно, что Сэму приходилось применять все свое красноречие, чтобы добиться от них хоть чего-нибудь. И всякий раз, когда он наконец куда-то попадал, выяснялось, что это тупик.

Кто-то, но далеко не все, помнил Дэвида Стоуна; среди этих немногих еще более узкая подгруппа выражала готовность поделиться тем, что им было известно о своем бывшем однокурснике, но даже этим людям, как выяснилось, было известно о Дэвиде Стоуне только то, с чего начинал Сэм: блестящий исследователь, бескорыстный помощник обездоленных, усердный работяга, человек в высшей степени обаятельный. Женился на красивой женщине из состоятельной семьи. Детей супруги Стоуны так и не завели, поскольку знаменитый доктор постоянно находился на передовом крае медицины, творил добро по всему миру. Во время войны вел какую-то важную работу для армии. Его безвременная кончина явилась настоящей трагедией. Казалось, все врачи, словно подчиняясь какому-то неписаному кодексу чести, упрямо говорили об одном из своих только хорошее.

Тот Дэвид Стоун, которого открыл для себя Сэм, — человек, имеющий тайны, одержимый стремлением очистить мир, человек, чьи самые интимные письма жене казались фальшивыми и неискренними, человек с расшатанной психикой, состояние которой можно было считать пограничным случаем клинического сумасшествия, — этот человек существовал только для Сэма, и не было никаких указаний на то, что о нем известно еще кому бы то ни было.

Поэтому на плечах Сэма неприятной тяжестью лежала мысль о том, что он напрасно теряет время и деньги, которые придется заплатить мистеру Дейвису Тругуду за длительные междугородные телефонные разговоры. А Сэму придется выставить счет своему клиенту, ибо сам он оказался очень стеснен в средствах, ведь теперь у него не было никаких других, даже самых пустяковых дел: люди из комитета по антиамериканской деятельности хотя и потерпели поражение и вынуждены были ретироваться, тем не менее успели запятнать репутацию Сэма в глазах жителей округа.

Все это время Сэму приходилось продолжать выполнение своих общественных обязанностей, постоянно появляться на людях, хотя сердце его больше не лежало к этому. Он присутствовал на заседаниях городского совета и на собраниях Демократической партии (между первыми и вторыми не было никакого принципиального отличия, и Сэм всегда гадал, почему, черт побери, нельзя совместить одно с другим), пел в церковном хоре и оставался секретарем школьного родительского комитета, появлялся в негритянских церквях, потому что не хотел потерять голоса чернокожих избирателей, и продолжал освещать в местной газете многочисленные неблагопристойные деяния бессовестного Фебьюса Букинса, своего злополучного преемника.

И разумеется, его ни на минуту не покидала тревога.

Постоянное беспокойство стало естественным состоянием Сэма. Он дал Эрлу свое благословение, хотя и с оговоркой, и вроде бы сделал это искренне. Однако какая-то его частица осталась неубежденной, и эта самая частица, отравляя ему жизнь, вела непрестанную кампанию по подрыву всего того, что дарило Сэму радость.

Так делать нельзя.

Так делать нельзя. Нельзя во главе отряда вооруженных людей напасть на государственное учреждение, осуществляющее свою деятельность в рамках закона, и насильственным путем его уничтожить. Это подпадет под действие статей, определяющих убийство, мятеж, возможно, даже государственную измену. И неважно, какими омерзительными и продажными являются противники; совершив такое, ты станешь одним из них, а став одним из них, ты потеряешь душу.

Разобрав почту, Сэм среди обычных счетов, рекламных листовок и проспектов наткнулся на нечто неожиданное. Это было частное письмо от некоего Гарольда Э. Перкинса, проживающего в Вашингтоне, округ Колумбия.

Сэм порылся в памяти. Эти поиски не позволили обнаружить никаких ссылок на вышеозначенного Гарольда Э. Перкинса, и Сэм списал отрицательный результат либо на то, что в погоне за Дэвидом Стоуном он растерял весь свой рассудок, либо на то, что Гарольд Э. Перкинс был просто совершенно незнакомым человеком, решившим выклянчить у него немного денег.

Вскрыв конверт, Сэм обнаружил небольшую карточку, написанную от руки.

"Дорогой мистер Винсент!

Не думаю, что вы помните меня, но я являюсь, точнее, являлся до недавнего времени одним из сотрудников аппарата конгрессмена Этериджа. Именно мне старший помощник мистера Этериджа Мел Брашер поручил разыскать для вас информацию относительно доктора Дэвида Стоуна. Тогда я установил, что в архивах медицинской службы вооруженных сил на майора Стоуна нет никаких данных.

Впоследствии я оставил аппарат конгрессмена Этериджа и в настоящее время работаю секретарем в департаменте атомной энергетики, совмещая работу с учебой на вечернем отделении юридического факультета университета Джорджа Вашингтона.

Обращаюсь я к вам потому, что хочу сообщить об одной незначительной мелочи, с которой столкнулся в своей работе. Мне показалось, вам будет интересно узнать об этом. Я изучал материалы о поставке компонентов ядерного топлива из плутониевой лаборатории в Лос-Аламосе в некое учреждение в Форт-Дитрихе, штат Мэриленд. У меня нет никакой информации о Форт-Дитрихе, и я не могу представить себе, какое отношение имеет это учреждение к ядерным экспериментам, но я обратил внимание на то, что копии всех документов были направлены одному военному врачу в Фиванскую исправительную колонию, в Фивы, штат Миссисипи. Фамилию врача я не запомнил, однако определенно речь шла не о докторе Стоуне. Вообще эта подробность отложилась у меня в памяти исключительно потому, что мне в глаза бросилось необычное название Фивы. Чем больше я об этом думал, тем сильнее укреплялся в убеждении, что вас необходимо поставить в известность. Если ничего не имеете против, в ответ я тоже хочу попросить вас об одной услуге. По-моему, у мистера Брашера сложилось обо мне ошибочное мнение на основании определенных событий, произошедших в мужском туалете, после которых меня задержала полиция Капитолия. У меня даже не было возможности объяснить мистеру Брашеру это маленькое недоразумение. Мне бы хотелось попросить вас при случае замолвить за меня словечко, упомянув о той помощи, которую я вам оказал. Заранее благодарю.

С уважением, Гарольд Э. Перкинс".

Сэм попытался осмыслить новую информацию. Опять этот Форт-Дитрих! Во имя всего святого, какая такая работа ведется в этом безвестном учреждении, затерявшемся в глуши Мэриленда, что требуются поставки компонентов ядерного топлива из Лос-Аламоса? И что уже просто не лезет ни в какие ворота, почему об этом нужно ставить в известность какого-то рядового врача из забытой богом Фиванской исправительной колонии для цветных, штат Миссисипи?

— Папа!

Это была Каролина, семилетняя дочка Сэма, очаровательный ребенок, унаследовавший от матери светлые волосы и веснушки, а от отца ум и рассудительность, и притом отличающийся искрометным чувством юмора, которым не обладал ни один из родителей.

— Малыш, папа занят, — чересчур поспешно и резко ответил Сэм.

— Но этот дядя сказал, что ты должен расписаться, — не отставала девочка.

— Что?

— Подарок. Кто-то прислал тебе подарок.

— О господи, — вздохнул Сэм. — Ну кому, черт побери, пришло в голову присылать мне подарки?

— Посылка из Нового Орлеана. Из универсального магазина Скотта.

— Гм, — произнес Сэм.

Он встал и нехотя последовал за дочерью через гостиную, наполненную детьми, как своими, так и соседскими. Сотрудник службы доставки терпеливо ждал в дверях, держа в руках сверток и папку с квитанцией.

— Я к вашим услугам, сэр.

— Мистер Сэмюэль Винсент?

— Да.

— Сэр, у меня для вас заказная посылка. Она отправлена из лучшего универсального магазина Нового Орлеана. Похоже, кто-то придерживается о вас очень высокого мнения.

— Едва ли, — заметил Сэм и быстро расписался в квитанции.

На улице стоял коричневый грузовик службы доставки, один из целого парка подобных, которые работали быстрее и надежнее федеральной почты.

— Отлично, сэр, — сказал посыльный. — Вот, получите и радуйтесь.

— Благодарю вас.

Дети пришли в восторг. Для них любая посылка, как правило ассоциировавшаяся с Рождеством или днями рождения, автоматически становилась праздником. В этом пакете им доставили счастье.

Сэм принес посылку на стол в обеденном зале. Что бы ни находилось внутри, это не звенело, не громыхало и не булькало. Ничего похожего на мягкую податливость бумаги или ткани. Что-то тяжелое, вроде пресс-папье или стопки старых книг, хотя пакет не был для этого достаточно вместительным.

Внимательно осмотрев посылку, Сэм не нашел ничего необычного. Профессионально выполненная упаковка, адрес и фамилия получателя, аккуратно напечатанные на листке белой бумаги, в качестве отправителя — универсальный магазин, один из самых дорогих и престижных в Новом Орлеане.

Вскрыв упаковку, он обнаружил под плотной оберточной бумагой яркую цветную.

— Это и правда подарок! — воскликнула Каролина. — О, папочка, открывай же скорей!

— Милая, я уверен, что это просто знак внимания со стороны одного из деловых партнеров. Не радуйся напрасно. Здесь наверняка не новая кукла.

— Кукла! Кукла! Кукла! — завопила трехлетняя Терри, младшая в семье.

Малышка обожала подарки. Она любила кукол и мягкие игрушки. Еще совсем маленькая девочка, Терри была любимицей Сэма.

— Готов поспорить, это бейсбольная перчатка, — заявил Билли, высказывая свои собственные пожелания.

В шесть лет он уже хотел стать обладателем бейсбольной перчатки, подобно двоим его старшим братьям.

— Билли, наверняка это оловянная кружка от ассоциации прокуроров штата или еще что-нибудь в таком же духе, — мрачно пробурчал Сэм.

Разорвав обертку, он развязал многочисленные ленточки и открыл взору белую картонную коробку, перетянутую последней золотой лентой. Внутри коробки могло лежать что угодно, начиная от стопки книг и охотничьих стаканчиков до телескопа или бинокля в футляре.

— Это конфеты, — заключила Каролина, признанная сладкоежка. Такой подарок обрадовал бы ее больше всего. — Шоколадные конфеты с клубничной начинкой.

— Может быть, и конфеты. Сейчас увидим, — сказал Сэм и потянул за ленточку.

— А я уверена, что это мармелад.

— Нет, это кукла. Я знаю, это кукла!

— Вот увидите, там пластмассовый самолет. Папа, ну скорее же! Папа, ну скорее же!

— Папа, пожалуйста, открывай скорее!

Но папа и не думал торопиться. Наполовину стащив ленточку с коробки, он застыл. Застыл неподвижно, и у него с лица исчезли все краски. Оно превратилось в безжизненную маску, а сам Сэм замер в неуклюжей позе. Он туго натянул ленточку, словно собираясь ее разорвать, но при этом держал ее крепко, как если бы к ней была привязана лодка, которую грозило унести от берега. Другой рукой Сэм прижимал коробку к столу. Он ощущал под лентой необычное давление, давление, которого не должно было быть. Однако не это стало источником внезапно охватившего Сэма отчаяния. Всему виной был запах, вытекающий из посылки, едва уловимый, однако достаточный для того, чтобы воскресить для Сэма целый мир, и это привело его в ужас.

— Каролина, — медленно промолвил он, — я хочу, чтобы ты...

— Папа, открывай же скорее, мне не терпится...

— Каролина!

Его голос поразил детей.

— Каролина, милая, уведи отсюда всех детей. Выведи их на улицу, подальше от дома. Ну же, дорогая, поспеши!

— Папа, я...

— Дорогая, делай, как сказал папа, и пусть сюда никто не приходит, ты все поняла? Если придет мама, не пускай ее сюда. Попроси миссис Джексон вызвать пожарных и полицию. Пожалуйста, пожалуйста, малышка, поторопись!

Глава 46

Отныне в «доме порки» больше никогда не бывало тихо. Вот какими методами производил расследование Великан: хладнокровным, методичным, равнодушным воздействием кнута на спину. Конец кнута, двигающийся со сверхзвуковой скоростью, причинял страшные увечья. Одним ударом Великан рассекал кожу, наносил глубокую рану. В его руках кнут мог щекотать, словно перышко, или кусать, словно лев, но Великан предпочитал нечто среднее, по возрастающей, неторопливо, шаг за шагом, делая большие паузы, не допуская обильной потери крови, чтобы у ниггера было время понять со всей ясностью, что именно с ним происходит и что с ним будет происходить, и наконец осознать, что нет спасения от кнута палача.

В «доме порки» безраздельно царил кнут. Если ниггер терял сознание, его снимали с дыбы, приводили в чувство, бережно обрабатывали ему раны, и когда несчастному начинало казаться, что все мучения позади и он вернулся в чуть более снисходительную вселенную, его опять вздергивали на дыбу и побои начинались снова, более жестокие, более болезненные, но все же не приносящие избавление смерти.

Никто не умирал, не заговорив, ибо только так работает кнутом хороший палач. Настоящий мастер своего дела знает, когда остановиться. Настоящий мастер своего дела, умный и проницательный, обладает всеми качествами шахматиста, сотрудника контрразведки или талантливого бизнесмена. Он интуитивно чувствует психологию слабости, он способен предвидеть мысли того, кого истязает. Он знает, как близко подходит к черте, и каждый следующий раз сокращает это расстояние наполовину. Так что у него в запасе всегда остается эта половина. Он может бичевать человека часами, днями, окуная его в океан боли, так что все остальное перестает существовать и единственной надеждой становится мечта о смерти; но палач, знаток своего дела, не торопится подарить ее своей жертве.

Вот так Эфраим выдал Милтона, а затем Милтон выдал Робертсона. Робертсон попытался покончить с собой, прокусив себе язык в надежде захлебнуться собственной кровью, которую он жадно глотал, спасаясь от новых мучений. Однако палач оказался проворнее и спас Робертсона — для того, чтобы снова вздернуть его на дыбу, где тот долго извивался под ударами кнута, обливаясь потом. В конце концов Робертсон сломался и выдал Тео, тот сопротивлялся недолго и выдал Сломанного Зуба, который, в свою очередь, выдал Одноглазого, а Одноглазый выдал Элайджу.

Происходящее напоминало языческое жертвоприношение: ночная темнота, разорванная пламенем факелов, тело повешенного на дыбу, покрытое блестящим потом, палач, обнаженный по пояс, и певучий свист хлыста, рассекающего воздух, оканчивающийся хлестким щелчком. Каждый щелчок знаменовал собой новый разрыв живой плоти, отголосок которого через мельчайшую долю секунды передавался в мозг, где регистрировался как невыносимая боль.

Великан долго бился с Элайджей, потому что Элайджа оказался редким героем и не собирался никого выдавать. Элайджа держался целую ночь, наполняя «дом порки» болью. Но в конце концов сломался и Элайджа. Ломались все. Другого выхода не было.

Элайджа выдал Двадцать второго, Двадцать второй выдал Альберта, но дальше последовала заминка.

Альберт был найден на своей койке с перерезанным горлом и бритвой в руке.

— Он знал, что будет следующим, — заметил Калеб.

— Нет, — возразил Великан. — Кто-то другой знал, что Альберт будет следующим, и решил разорвать цепочку до того, как эта цепочка приведет к нему. А бритву он оставил, чтобы сбить нас с толку. Но мы его найдем.

Он провел в бараках целый день, поочередно допрашивая с пристрастием каждого заключенного, и в конце концов Желтый Эд выдал мистера Кларенса, а мистер Кларенс не выдержал и бросился бежать. Побег его длился ровно столько времени, сколько понадобилось бы часовому на то, чтобы вскинуть к плечу «винчестер» модели 1907 года и дослать в патронник патрон 351-го калибра. Однако в мистера Кларенса никто стрелять не стал. Его затравили собаками, и он также отправился на допросы. Ночи в «доме порки» продолжились.

* * *

Окунь сознавал, что рано или поздно его вычислят. У него оставалось два выхода. Во-первых, он мог сам отдаться в руки начальнику тюрьмы и Великану, признаться, что это у него родилось выражение «и придет конь бледный», а потом объяснить, что оно означает и почему он по глупости своей рассказал об этом кому-то другому. Вот в чем был его главный грех: неуемное тщеславие. Окунь не умел держать язык за зубами, и сейчас его братья расплачивались за это кровью.

Он мог рассказать все о чудесном спасении белого парня Богарта, о его клятвенном обещании вернуться ночью вместе с друзьями и оружием и принести в Фивы возмездие.

Но Окунь понимал, что в этом случае начальник тюрьмы и Великан предпримут экстренные меры предосторожности, защищаясь от нападения именно с той стороны, откуда должен будет появиться Богарт. Этим самым Окунь обречет попытку Богарта на провал, а его самого на верную смерть. Нападение на Фивы окончится ничем; Фивы, подобно одноименному городу зла из древнего мира, будут процветать и дальше. Они повторят судьбу Рима, одолеть который оказалось не по силам никому, кроме медленного течения времени.

Второй путь требовал крепкой веры. Он был труднее. Он был очень трудным, потому что даже в собственных глазах он казался Окуню малодушным. Второй путь состоял в том, чтобы молчать и предоставить Великану последовательно перебирать заключенных, охотясь за заразой надежды до тех пор, пока в конце концов сержант охраны не дойдет до самого Окуня. То, когда это произойдет, будет зависеть исключительно от стойкости тех, кто попал под кнут Великана. Таким образом можно будет выгадать время, уповая на то, что белый парень Богарт соберет свой отряд и уничтожит зло, сотрет его с лица земли, а он. Окунь, доживет до того, чтобы стать свидетелем этого. Второй путь был выбором труса, ибо в первом случае Окунь не избежал бы хорошей порки. Даже если бы начальник тюрьмы и Великан поверили ему, они выпустили бы по капельке всю его кровь, чтобы убедиться, что он действительно сказал правду. Выбрав второй путь, Окунь избежит всего этого, но зато до конца жизни ему придется слышать крики несчастных, истязаемых в «доме порки», носить в своем сердце страдания, разносимые влажным ночным ветерком.

Но это только в том случае, если белый парень Богарт вернется в Фивы. Ибо многие в порыве гнева говорят красивые слова и дают великие клятвы. Да, чтобы потом забыть свои обещания в свете дня, после нежных ласк любимой женщины или утешительного беспамятства виски, после воркования довольного ребенка, играющего с папой у яркого огня камина. Все это, а также миллион других мелочей превращает в трусов большинство мужчин, ибо кто откажется от такой жизни ради того, чтобы вернуться в заболоченный ад и навести там порядок? Люди забывают быстро, память стирается, да и, в конце концов, обитатели Фив все равно уже люди конченые. Быть может, и белый парень Богарт окажется таким же. И действительно, какой белый будет рисковать своей шеей ради спасения горстки ниггеров? Такого никогда не бывало раньше, такому никогда не бывать и впредь.

Но в конце концов, после многих бесконечно долгих бессонных ночей, наполненных криками, Окунь, проклиная себя, все же решил поверить белому парню. Этот Богарт действительно представлял из себя что-то. В его глазах горел огонь обещания смерти, и он воспринимал несправедливость в отношении других как личное оскорбление. Он вернется в Фивы верхом на бледном коне и, вооруженный могучей косой, которую ему доверит сам Господь, скосит все зло. Вот к какому выводу пришел Окунь. Только в это он и верил.

Поэтому Окунь решил дать белому парню Богарту еще одну неделю. Дать ему время до следующего новолуния. После чего он положит конец мучениям и смерти, приняв всю вину на себя. Но до тех пор старик собирался ожесточить сердце, поддакивая, лебезя, подобострастно улыбаясь, пресмыкаясь перед белыми демонами. Он не надеялся добиться этим избавления от преисподней, ибо Окунь не сомневался, что именно туда и попадет; однако его грела мысль, что кое-кто еще попадет в это самое место раньше его или, на худой конец, сразу же вслед за ним.

* * *

Все эти ночи, наполненные криками, начальник тюрьмы крепко спал. Долгий опыт приучил его не обращать никакого внимания на подобные мрачные факторы, сопутствующие власти. Власть должна делать то, что должна, а если у нее отсутствует воля заниматься этим, она за короткий срок перестает быть властью. Это один из основных законов истории, доказанный римлянами, испанцами и англичанами. Начальник тюрьмы давно смирился с тем, что требовал от него долг.

Он спал крепким, спокойным сном, ибо был уверен: что бы ни приходилось ему делать, в основе своей он хороший, порядочный человек.

Глава 47

Казалось, прошла целая вечность. Сэм стоял, не двигаясь, словно завороженный, отделенный от катастрофы лишь хрупкой ленточкой. Его пальцы, неуклюже скрюченные, тем не менее поддерживали натяжение ленточки; другой рукой он крепко прижимал крышку картонной коробки. У него почти не было свободы движения: малейшее неосторожное перемещение руки могло ослабить натяжение ленточки, а это, если Сэм рассудил правильно, должно было освободить боек взрывателя М-1 или ему подобного. И тогда подпружиненная стальная игла устремится вперед, прокалывая капсюль, и все то, что находится в коробке, взорвется. От дома ничего не останется. И, что гораздо существеннее, ничего не останется от Сэма.

Сэм порылся в памяти. Взрыватели М-1 во время войны были незаменимы. Именно на их основе изготавливались всевозможные мины-растяжки, с помощью которых защищались подходы к своим позициям при ведении оборонительных действий. Также они были широко распространены в артиллерии и минометных частях. Если возникала угроза захвата орудий и минометов противником, из снаряда вывинчивался стандартный взрыватель, вместо него вворачивался М-1, вынимались предохранительные чеки (две штуки) и к большому кольцу в хвостовой части устройства привязывался Длинный шнур, который протягивался в укрытие. Один рывок за шнур — и через мгновение следовал громкий взрыв. В результате немцам не доставались орудия, которые они с радостью развернули бы в другую сторону.

Усилием воли Сэм заставил себя сосредоточиться. Таким способом ему удалось прогнать из мыслей страх и ощущение неудобства. Впрочем, победить ощущение неудобства оказалось не так-то просто. Оно упрямо отказывалось подчиниться воле и настойчиво проявлялось в судорогах, разливавшихся по неуклюже скрюченным пальцам, в щекочущем поту, скопившемся на лбу, во внезапно потяжелевших очках, которые сползли с переносицы и сдавили ноздри, не давая свободно дышать, в острых иголочках, которые принялись колоть затекшие ноги в тех местах, где скопилась кровь, и в сухости во рту. Сэму казалось, что молекулы ткани, из которой была сшита его одежда, уплотнились и набрали вес и теперь давили ему на кожу, сжимая грудную клетку.

Наконец Сэм услышал вой сирен. Он почувствовал, что где-то поблизости началось суетливое оживление. Все это происходило на улице, и вскоре в окнах замелькали пульсирующие красные огоньки пожарных и полицейских машин. Кажется, перед домом собралась толпа зевак — а почему бы и нет? До Сэма доносился приглушенный гул человеческих особей, привлеченных запахом беды, жаждущих лицезреть чужую трагедию.

Однако в дом так никто и не вошел.

Сэм продолжал ждать. Секунды стали вязкими и тягучими, словно капли дождя на подоконнике, изо всех сил сопротивляющиеся земному притяжению, пока не рвется последняя тончайшая связь и они не устремляются вниз, навстречу забвению.

Черт побери, когда же сюда кто-нибудь придет?

Когда же сюда кто-нибудь придет?

Пот ленивыми струйками стекал по лицу Сэма. Это и в обычной ситуации было невыносимо, а сейчас просто сводило с ума. Сэм наморщил лоб, борясь с потом, но тщетно: струйки хлынули вниз, а у него задрожали колени и бешено заколотилось сердце.

Сэм явственно представил себе, как чека скользит, преодолевая последнюю миллионную долю дюйма, которая пока еще отделяет боек от капсюля, и через сотую долю секунды останется никакого Сэма, а будет только огромная воронка на том месте, где стоял его дом.

Наконец дверь приоткрылась.

— Мистер Сэм! — робко позвал с улицы чей-то голос.

Сэм узнал голос шерифа Гарри Дебафа.

— Гарри! Слава богу, что вы здесь.

— Мистер Сэм, что там у вас?

— Полагаю, мина от шестидесятимиллиметрового миномета с вкрученным вместо взрывателя детонатором. Если выдернуть чеку, мина взорвется. Я уже потянул за ленточку, но в самый последний момент остановился, почувствовав сопротивление пружины. Так что пока я держу чеку. Я не могу даже пошевелиться. Думаю, как только я отпущу ленточку, мина рванет.

— Что нам делать, мистер Сэм?

Он и сам не знал! Не имел ни малейшего понятия!

— Позвоните в Кэмп-Чаффи, на склад ликвидации боеприпасов. Там наверняка есть саперы с необходимым оборудованием. Это один из вариантов. — Почему он сам должен обо всем думать? Саперы уже давно должны быть в пути! — Так, дайте-ка подумать. В Литтл-Роке наверняка есть подразделение взрывотехников. Быть может, они смогут добраться сюда быстрее. Не думаю, что полиция штата из Фейетвилла успеет приехать вовремя. Гарри, черт побери, я в любую секунду могу выронить эту хреновину. У меня уже затекли руки.

— Сэм, держитесь. Я позвоню всем, кому можно.

Медленно поползла еще одна геологическая эпоха. Одноклеточные живые существа развились в рыб, растения и динозавров, затем в змей, жуков, собак, птиц и обезьян, и наконец на сцене появился человек. Пришли и ушли жившие в пещерах троглодиты, затем древние греки и римляне, наступило мрачное средневековье, эпоха Возрождения, Великая французская революция, страшное девятнадцатое столетие с кровопролитной Гражданской войной, и еще через пятьдесят один год и две мировые войны в гостиную снова заглянул Гарри.

— Сэм, ждать придется не меньше часа. Военным надо время, чтобы собраться. Я связался с полицией штата; саперов будут сопровождать машины с сиренами и мигалками, но, черт побери, не думаю, что это позволит им добраться сюда намного быстрее.

Сэм понял, что так долго он не продержится. Самое большее через двадцать минут мышцы его пальцев, находящиеся в постоянном напряжении, не выдержат, лента выскользнет, и все будет кончено.

— Сэм, вы уверены? Я хочу сказать, быть может, это просто бутылка бурбона.

— Нет! Черт побери, я почувствовал запах космолина. В армейских складах стрелковое оружие и боеприпасы хранят в специальной смазке, которая называется космолином. Ее запахом пропитывается все насквозь. Должно быть, мина при хранении была обернута в промасленную бумагу. Я ощутил этот запах, когда развязывал ленточку. Именно поэтому я и остановился.

— Сэм, держитесь! Не расстраивайтесь.

«Еще доля секунды — и я взлечу на воздух, но я не расстраиваюсь».

— Послушайте, Гарри, долго удерживать ленту я не смогу. Мне нужен доброволец, какой-нибудь хладнокровный молодой парень, который сможет разрезать картон и посмотреть, что внутри. Тогда, возможно, я придумаю, как разминировать эту штуковину.

— Сэм, я не смогу приказать кому бы то ни было...

— Я же сказал, доброволец, черт побери!

— Ну хорошо, Сэм, не кипятитесь. Я спрошу.

Гарри исчез, и Сэм снова остался в гостиной один. Медленно тащились секунды. Сэм огляделся по сторонам. Вот их свадебная фотография на полке, вот радиоприемник, вот фотография, сделанная в Хот-Спрингсе, и еще одна, сделанная в Майами: все семейство, дети, которым отныне придется расти без отца. Вот грамота от торговой палаты. Вот книги, присланные из клуба книголюбов, вот подшивки журналов «Лайф» и «Тайм», но противного телевизора нет, поскольку Сэм упорно отказывался осквернить свой дом этой мерзостью. Вот... Сэм видел перед собой всю свою треклятую жизнь, которая оказалась такой пустой и ни к чему не привела.

«Господи, если мне удастся выкарабкаться из этой передряги, клянусь, я сделаю что-то значительное. Еще не знаю, что именно, но обязательно сделаю».

Сэм понимал, кто прислал эту адскую машинку. Она могла прийти только из одного места.

«Черт бы их побрал, они все-таки меня достали. Я полагал, мне удалось от них вырваться, но они меня достали. Достали в Арканзасе, в собственном доме, у семейного очага, в окружении детей; они меня достали, и, если бы не случайность, погибли бы все».

Горечь была настолько нестерпимой, что Сэм едва не выдернул последние четверть дюйма ленточки, вырывая чеку. Однако он все же сдержался.

«О Господи, — думал он, — только сделай так, чтобы я остался в живых, и моя благодарность будет безграничной».

Наконец снова вернулся Гарри. Сэм услышал, как шериф испуганно прокрался по коридору и остановился в дверях гостиной, тяжело дыша.

— Сэм... — запинаясь, произнес он, и по его тону Сэм понял все.

— Да?

— Сэм, никто не согласился. Это очень рискованно. Я не могу никого ни в чем винить, вы же понимаете, правда? Я хочу сказать, или эта штуковина вот-вот рванет, или это просто бутылка пепси-колы, и тогда мы от души посмеемся. Но если верно первое, смерть еще одного человека... какой будет от этого прок? По-моему, и одного достаточно. Жаль, что здесь нет Эрла. Он бы справился.

— Черт побери, Эрла здесь нет, так что нам надо обойтись своими силами. Но у меня пальцы адски болят, руки трясутся, спину сводят судороги, колени подгибаются. О, и перед глазами все плывет...

— Сэм, я...

— Да, Гарри?

— Сэм, я больше не могу здесь оставаться. Если минометная мина взорвется в такой близости, я отправлюсь к праотцам вместе с вами. Извините, Сэм. Вы же все понимаете, правда? Или сюда подоспеют военные саперы, или это никакая не минометная мина. А я все равно ничем не смогу помочь.

— Ну хорошо, Гарри.

— Не хотите, чтобы я передал что-нибудь жене и детям?

— Только то, что они и так знают. Что я их очень люблю и сожалею о том, что не был для них лучшим отцом и лучшим мужем. А теперь, Гарри, убирайтесь отсюда ко всем чертям и молитесь.

Но Гарри его не слушал.

С улицы донесся какой-то шум, громкие голоса. Неразборчивые обрывки фраз залетели за угол и достигли гостиной, где неподвижно стоял Сэм, натягивая ленточку, терзаемый болью, которая разливалась по рукам и ногам. Пот градом катил по его лицу, срываясь с густых бровей.

— Вам нельзя...

— Я же говорю...

— Шериф, мы пытались...

— Она не желает даже слышать...

— Миссис Лонгакр, вы должны понять, — увещевательным тоном произнес шериф, — что это крайне опасно...

— Черт побери, — послышался звонкий, резкий голос Конни Лонгакр, — уйдите с дороги, Гарри Дебаф, иначе я натравлю на вас такую свору адвокатов, что вы больше никогда ногой не ступите на эту планету и навечно останетесь на той ракете трусов, которая вас сюда доставила.

С этими словами она вошла в гостиную. За ней по пятам спешили шериф и двое его помощников, но им не удавалось остановить напористую женщину.

Конни была прекрасна. У нее были светлые волосы, нежная кожа и тонкий, как лезвие топора, нос. Конечно, ей не помешало бы обзавестись более внушительным подбородком, сменить серо-стальные глаза на голубые или зеленые и одеваться, как подобает женщине, а не носить постоянно джинсы, ковбойские сапоги и свитера. И все же сейчас Конни предстала таким захватывающим видением, что Сэм едва не расплакался.

— Конни, ради всего святого, уходи отсюда. Это...

— Сэм, мы пытались ее остановить.

— Миссис Лонгакр, это место преступления, и ваше присутствие здесь противозаконно.

— Мэм, ваш супруг...

— Так, вы все, заткнитесь немедленно. Я уже услышала все, что вы могли мне сказать. Убирайтесь немедленно, трусы, и молитесь, чтобы я смогла помочь Сэму, в противном случае Рэнс, мой муж, придет в страшную ярость.

— Мистер Сэм, я... — начал было шериф.

— Сэм, что тут происходит?

— Конни, ради бога, эта штуковина может в любой момент взорваться.

— Миссис Лонгакр, будьте добры, пройдите сюда и...

— Не смейте ко мне прикасаться! — крикнула Конни, и помощники шерифа отшатнулись назад.

Шериф Дебаф, помявшись, тоже признал свое поражение.

— А теперь, Сэм, — сказала Конни, приближаясь к нему спокойно, словно трехмачтовая шхуна под девятью парусами при хорошем попутном ветре, — объясни, черт побери, что тут у нас?

— Конни, я не могу...

— Сэм, я не собираюсь сидеть в машине и ждать, когда ты взлетишь на воздух, так что лучше говори, что мне делать, и не тяни время!

Конни разрезала картон медленно, полностью сосредоточившись на своих действиях. Хирургические ножницы были очень острые, и она резала ровными движениями, спокойно, без спешки, не отвлекаясь, как будто ей приходилось разминировать бомбы всю свою жизнь. Почти вся коробка уже была разрезана.

— Что ты видишь?

— Подожди секундочку.

Умелым движением ножниц Конни расправилась с последней полоской картона. Аккуратно положив ножницы на стол, она своими бледными и изящными, но уверенными пальцами убрала заднюю половину коробки.

Комната тотчас наполнилась запахом космолина.

— Какая отвратительная вонь, — заметила Конни.

— Армейская оружейная смазка.

— Кажется, тут внутри скомканная бумага.

— Ты можешь ее убрать, чтобы стало лучше видно?

— Попробую. Дорогой, ты-то как?

— Замечательно. Так хорошо мне еще не было никогда в жизни. Я так счастлив, что вот-вот пущусь танцевать.

— Ну же, ну же, дорогой. Когда все останется позади, мы с тобой выпьем по мартини, пожмем друг другу руки и разойдемся по своим счастливым супружеским парам.

— Конни, ради бога...

— Ну хорошо, вытаскиваю. Подожди немного.

Воспользовавшись кончиками ножниц в качестве пинцета, Конни вытащила один кусок скомканной газеты, другой, затем еще один.

— Так, теперь я вижу нашу бомбу, — доложила она.

— И?

— Хм, ну и гадкая же она! Дюймов восемь в высоту, с короткими маленькими перышками на стержне у основания. Форма каплеобразная, цвет зеленый, в середине выпуклый ободок. Наконечник конический, но из него торчит какая-то дрянь, что-то вроде трубки. Хорошо разглядеть я не могу, но, похоже, наверху целая паутина проводов.

— Ты не видишь, какие из этих проводов выходят из коробки? Через отверстие?

— Дорогой, тут слишком темно. У тебя случайно нет при себе фонарика?

— Ага, прямо здесь, в кармане. Сейчас положу бомбу и достану.

— Сэм, прекрати паясничать, пусть даже ты вот-вот превратишься в кусок швейцарского сыра.

— Фонарик где-то был, но, господи, я совершенно не помню, где именно. Возьми лампу.

— Твоя жена будет очень расстроена.

С этими словами Конни подошла к краю стола, взяла лампу и сорвала с нее абажур. Осторожно высвободив шнур, она поднесла лампу к коробке и щелкнула выключателем. Сноп яркого, резкого света заставил Сэма вздрогнуть, а делать это было никак нельзя, поскольку он едва не выпустил ленточку.

Конни внимательно всмотрелась в то, что высветила лампа.

— Судя по всему, к кольцу на конце трубки привязан натянутый шнурок, он проходит через всю коробку и... — она перевела взгляд, следя за шнурком, — да, дорогой, похоже, этот шнурок прочно прикреплен к ленточке, которую ты держишь.

— Отлично. Теперь ты должна сделать вот что. Тебе нужно просунуть руку внутрь и очень осторожно выкрутить взрыватель из боеголовки.

— Я не знаю, смогу ли просунуть туда руку. Тут очень тесно. Если я что-нибудь задену, это ведь громыхнет, да?

— Ничего другого я придумать не могу. Не волнуйся, пока что я держу мину достаточно крепко.

Однако это была ложь. Говоря эти слова, Сэм чувствовал, как температура огня, пожирающего его пальцы, поднялась еще на десять градусов. Появление Конни позволило ему на время блокировать мучительную боль, но постепенно волшебство начинало рассеиваться.

— О, ну где же эти чертовы саперы!

— Это можно сказать про всех военных. Когда они нужны, их днем с огнем не сыщешь.

— Конни, у тебя ничего не получится. Мы не сможем разминировать бомбу.

— Сэм, мы ее обязательно разминируем. Объясни, что я должна делать, и не трать больше времени на споры.

— Конни, я...

У Сэма дрожали пальцы. Он держался из последних сил, и вот сейчас мышцы одна за другой начали отмирать.

— Конни, пожалуйста, уходи.

— А можно его заблокировать?

— Что?

— Заблокировать взрыватель. Боек сработает, но, если он уткнется во что-то и не пробьет капсюль, взрыва ведь не будет, я права?

— Ты видишь взрыватель? Там есть свободное пространство?

Конни снова поднесла яркую лампу к коробке и заглянула внутрь.

— Там должно быть отверстие от предохранительной чеки, которую убрали, взводя взрыватель.

— Да, вижу.

— Слушай, эти штуковины изготавливаются из дешевого кастрюльного железа. Они совсем непрочные. Быть может, тебе удастся чем-нибудь твердым расковырять это отверстие, расширить его так, чтобы туда можно было что-нибудь засунуть.

Конни не сказала ни слова. Раскрыв хирургические ножницы, она осторожно вставила острие в крохотное отверстие для предохранительной чеки.

— Ты крепко держишь?

— Да, мэм.

Это не совсем соответствовало правде. Но все же Сэм делал все, что мог, учитывая боль в пальцах.

— Прощай, я счастлива, что знала тебя, — сказала Конни.

Сэм ощутил едва заметное изменение натяжения ленточки, следствие дополнительного давления, приложенного где-то в глубине системы.

Он посмотрел на Конни. Ее глаза были широко раскрыты, и резкий свет озарял красоту ее лица, словно софит, направленный на древнеримскую статую. Лицо Конни оставалось сосредоточенным, спокойным. У нее даже не участилось дыхание. Сэму неудержимо захотелось ее поцеловать.

По его руке разлилась пронзительная боль.

— Ай, — воскликнул он. — Я больше не могу. Я ее теряю. Конни, скорее беги отсюда. Я не могу держать ленточку, у меня онемела рука!

— Ну еще секундочку, хорошо, дорогой?

— Она выскальзывает! Она выскальзывает! — вскрикнул Сэм, отчаянно пытаясь усилием воли стиснуть онемевшие пальцы.

Однако он занимался этим так долго — как ему казалось, всю свою жизнь, — что у него уже не осталось сил.

— Пожалуйста, Конни, беги! Пожалуйста!

— Всего одну секундочку, дорогой. Уже почти готово. Вот теперь бы найти что-нибудь, чтобы вставить в дырку.

Конни огляделась по сторонам.

Времени на поиски не было.

— О, Конни, — с мольбой произнес Сэм, — пожалуйста!

— Прекрати разыгрывать благородство. Это начинает надоедать. — Конни просунула руку в коробку. — Быть может, если...

Ленточка поползла в пальцах Сэма. Все кончено. Он погубил себя и Конни.

— Конни, я тебя люблю!

— Разумеется, любишь, дорогой, — сказала она.

Наконец пальцы Сэма не выдержали, ленточка выскользнула, чека вывалилась, пройдя последний крошечный отрезок пути, и боек освободился. Усилие сжатой пружины устремило его вперед, к свободе.

Раздался резкий щелчок.

Сэм закрыл глаза, сознавая, что от этого все равно не будет никакого толка, потому что через десятую долю секунды они с Конни просто перестанут существовать в своем виде и превратятся в... одним словом, ему уже приходилось видеть трупы, разорванные фугасными снарядами.

Однако мина не взорвалась.

— Господи Иисусе! — пробормотал Сэм, разминая пальцы, чтобы восстановить кровообращение, и падая на колени, потому что ноги не держали его.

Сэм посмотрел на Конни. Ее лицо было серым, глаза пустыми, губы сжались, на лбу высыпали мелкие бисеринки пота.

Только теперь до Сэма дошло, что она вставила в отверстие, не пуская боек к капсюлю.

Она вставила туда свой палец.

Обежав вокруг стола, Сэм схватил ножницы и быстро разрезал коробку, открывая смертоносного посланца. Теперь он все увидел: тоненький мизинец Конни был просунут в грубо расширенное отверстие в трубке-детонаторе.

— Все хорошо, — пробормотал Сэм. — Сейчас я осторожно выкручу детонатор из корпуса.

— Сэм, ты говоришь такие прелестные вещи.

Прижав корпус мины головной частью к бедру и придерживая взрывное устройство другой рукой, Сэм начал медленно вращать корпус, отделяя от взрывателя. Сначала мина не поддавалась, а потом Сэм вздрогнул, ощутив пальцами теплую влагу. До него не сразу дошло, что это кровь Конни. Прикладывая усилие, он проворачивал корпус мины по одной десятой полного оборота за раз. Казалось, прошло несколько часов, пока корпус не отделился полностью от взрывного устройства. Сэм поставил корпус на пол, и из него вывалилось что-то, размерами напоминающее монетку в четверть доллара. Нагнувшись, Сэм увидел, что это артиллерийский капсюль, необходимая составляющая взрыва.

— Теперь подними руку, чтобы остановить кровотечение.

Конни подняла руку. Палец ее был безжалостно засунут в отверстие в детонаторе. Кровь продолжала капать, оставляя темные пятна на серой шерсти свитера. Сэм крепко прижал Конни к груди, не зная, что делать дальше. Можно было просто резко выдернуть палец из отверстия, но Сэм опасался, что при этом станет еще хуже. У него мелькнула мысль отвести Конни к крану и подставить палец под струю холодной воды, но сейчас оба они сидели на полу, Конни уютно прижималась к нему, они были как никогда близки друг с другом, и Сэм совершенно неожиданно поймал себя на том, что никогда не был так счастлив.

— О господи, — пробормотал он, — какая же ты храбрая. Господи Иисусе, какая же ты храбрая. О, Конни, бросай Рэнса, а я брошу Салли, и мы...

— Сэм, прекрати, — остановила его Конни. — Все это приведет только к огромным неприятностям. Если хочешь сделать доброе дело, найди лучше мою сумочку, достань мне сигарету, а затем принеси что-нибудь выпить.

Вдруг она заметила, что они с Сэмом уже не одни.

— Сэм, к нам пожаловал пришелец с Марса.

И действительно, к ним неуклюже приближался марсианин. Он был похож на гигантского робота, облаченного в негнущуюся броню. Его тело было закрыто толстым металлическим панцирем, лицо пряталось за сплошной стальной маской с крошечными прорезями для глаз. На руках у марсианина были огромные перчатки, сотканные из стальных нитей.

— Скажите, пожалуйста, из какой части Марса вы родом? — поинтересовалась Конни.

Стряхнув с рук огромные перчатки, марсианин снял маску и оказался просто «сержант Ратледж, Вооруженные силы Соединенных Штатов, мэм». Через считанные секунды в гостиную хлынули все, в том числе полицейские, героический Гарри Дебаф, санитары «скорой помощи» и еще два сапера, которые катили перед собой большой металлический ящик на колесах.

— Только посмотри на этих незваных гостей, — заметила Конни.

Но Сэм думал: «Проклятие, проклятие, проклятие, еще мгновение, и я бы ее поцеловал!»

Глава 48

Эрл смотрел на телеграмму, проклиная ее за то, что она пришла. Так и не вскрытая, телеграмма лежала на столике у крыльца. На самом деле ее доставили еще вчера, но Эрл до сих пор никак не мог решиться ее вскрыть. Телеграмма могла быть только от Сэма. Сэм дал слово, что если решит выступить против замысла Эрла, то скажет ему об этом как мужчина мужчине, глядя в глаза. Быть может, Сэм не смог приехать, поэтому он прислал телеграмму. Эрл не сомневался, что она содержит такие слова: «Если до полуночи я не получу от тебя никаких известий, я обращаюсь в полицию штата. Сожалею».

Если честно, Сэм не был создан для войны. Сэм был человек сугубо гражданский. Он думал и действовал как человек гражданский, у него были страхи и сомнения человека гражданского. Эрл же был солдатом. Эрл убивал людей. Два мира, в которых существовали они с Сэмом, разделяла огромная пропасть, преодолеть которую Эрл не мог.

Напрасно он во всем признался Сэму. Ему не следовало возвращаться домой. Он должен был сам разобраться с этим.

Эрл сидел на крыльце сельского домика во Флориде. У него перед глазами были пустой сарай, бескрайние поля, уходящая прочь грунтовая дорога, вдалеке лес, топорщившийся острыми листьями пальм, а над всем этим ослепительное солнце.

Ему оставалось только ждать. Завтра-послезавтра начнут съезжаться ребята, а до новолуния осталось всего четыре дня. Чтобы не сидеть сложа руки, Эрл занимался подготовкой мощных патронов 38-го калибра. Он по очереди доставал из коробки каждый из пятидесяти патронов и шилом проделывал отверстие в головке пули с мягким наконечником. После такого небольшого усовершенствования пуля, попав в мягкие живые ткани, разорвется на части — на этом же принципе было основано действие пули дум-дум. Применение подобных боеприпасов было запрещено международными конвенциями, однако сейчас предстояла особенная битва. Это будет священная война, в которой соотношение сил будет — семеро против Фив. Поэтому в ней разрешено все.

Эрл работал старательно, пытаясь не забивать голову ничем посторонним, всеми силами отгоняя тревогу. Он мысленно повторял свой замысел, каждый раз рассматривая его с новой стороны, ища в нем слабые места, стараясь предугадать непредвиденные случайности. Эрл понимал, что ощущение спокойствия, основанного на уверенности в том, что предусмотрены все мелочи, является верным признаком опасности.

И вдруг он увидел машину.

До нее было очень далеко. Машина петляла по грунтовой дороге, оставляя за собой клубы пыли. На столике рядом с Эрлом, прикрытый газетой, лежал «кольт» 357-го калибра, снаряженный разрывными пулями. Карабин был также заряжен разрывными пулями. Эрл мог в считанные мгновения дотянуться до оружия, но он надеялся, что до этого дело не дойдет.

Однако вскоре машина приблизилась настолько, что появилась возможность ее рассмотреть, и Эрл отбросил все мысли о карабине. Это был лимузин «кадиллак», на котором предпочитал путешествовать по стране мистер Дейвис Тругуд.

Успокоившись, Эрл продолжал возиться с патронами до тех пор, пока машина не остановилась перед крыльцом. Выскочивший из нее водитель подобострастно распахнул дверь перед августейшей персоной мистера Тругуда.

Эрл встал и посмотрел на гостя. В кремовом льняном костюме, голубой рубашке с желтым галстуком и красивой соломенной шляпе с желтой полоской в тон галстуку мистер Тругуд выглядел восхитительно.

— Добрый день, сэр, — сказал Эрл, шагая навстречу гостю.

— Здравствуйте, Эрл. Кажется, вы не слишком рады видеть меня.

— Проходите в дом, укрывайтесь от жары.

Мистер Тругуд поднялся на крыльцо. Пройдя следом за Эрлом в убогую гостиную, он с видимым отвращением огляделся по сторонам.

— Определенно это не роскошь, вы согласны? Что ж, вот что в наши дни можно снять за шестьдесят долларов в месяц.

— Мои ребята даже не обратят на это внимания. Они будут слишком поглощены спорами о сравнительных достоинствах тех или иных видов оружия и боеприпасов.

— И все же вы не рады моему приезду.

— Сэр, мне бы не хотелось, чтобы вас здесь видела хоть одна живая душа, которая смогла бы впоследствии вас опознать. Если мой план окончится провалом, я хочу оставаться единственным, кому известна вся картинка. Мне бы не хотелось, чтобы вас это коснулось каким-либо боком.

— Понимаю. И еще вас совершенно не радует, что какой-то богатей в роскошном лимузине привлек к себе внимание всех обитателей этой глуши. Я правильно говорю?

— Да, сэр.

— Что ж, успокойтесь, мы ехали сюда окружными дорогами, а после Монтгомери я ни разу не выходил из машины. Вас это устраивает?

— Да, сэр. Поскольку вы платите, вы всегда желанный гость.

— Эрл, я приехал, чтобы поговорить с вами о плане.

— Да, сэр?

— Должен сказать, в нем есть один существенный недочет.

— Вы оплачиваете все счета, мистер Тругуд, и, раз вам кажется, что есть недочет, я внимательно вас выслушаю и попытаюсь его исправить.

— Замечательно.

— Я сейчас как раз занимался тем же самым. Пытался взглянуть на все свежим глазом. Быть может, вы увидели что-то такое, чего я пока что не замечаю.

— На самом деле это относится не к собственно нападению. Я имел в виду более широкую картину.

Эрл прищурился. Что задумала эта птица?

— Да, сэр?

— Вы морской пехотинец. Вы собираетесь напасть на колонию, а затем быстро отступить, верно?

Это было настолько верно, что Эрл просто кивнул.

— Так. Ну хорошо, а что станется с ними?

— С кем с ними?

— С неграми. После того как вы расправитесь с охраной, вам придется иметь дело с двумя сотнями заключенных и тридцатью пятью местными жителями, застрявшими в этой глуши за много миль от цивилизации. Вы затопите тюрьму двадцатифутовым слоем черной воды. А что станется с этими людьми?

Подумав немного, Эрл сказал:

— В чем-то вы правы. Но если бы во время войны мы забивали голову подобным, мы так до сих пор и не сдвинулись бы с места. Мы все еще торчали бы в трюмах десантных кораблей у берегов Гуадалканала.

— Разумеется, я вас понимаю. Вы привыкли мыслить именно так. Замечательно. Я это принимаю. Однако сейчас этого не должно произойти.

— Что вы хотите сказать?

— Не беспокойтесь, этим займусь я сам.

Эрл прищурился.

— Мистер Тругуд, мне это совсем не по душе. Вы говорили, что лучше всего чувствуете себя в кабинете за письменным столом. И вдруг вы хотите отправиться туда, где воздух будет насыщен летящим свинцом, где будет очень жарко. Любой, даже самый проработанный план не выдерживает первого же столкновения с неприятелем, и я уверяю вас, что то же самое может ожидать нас сейчас. Кто-то из ребят может получить пулю; возможно, это случится и со мной. Мне бы очень не хотелось, чтобы с вами произошла какая-нибудь неприятность. На работу такого рода вы не нанимались.

— Поверьте мне, сержант, я не герой. Я не буду совершать подвиги. У меня нет ни малейшего желания подставлять себя опасностям. Я с радостью удалюсь к себе в кабинет и стану ждать вашего звонка с сообщением, что все прошло хорошо. Но я должен привести в Фивы достаточно вместительное судно, чтобы утром оно смогло забрать всех, кто захочет покинуть эти страшные места.

— Если вы приведете в Фивы судно, этим поступком вы выдадите тамошним ребятам все то, что мы пытаемся сейчас провернуть. И нам незачем будет туда отправляться. Нельзя ли обойтись без этого? Невозможно убить одним выстрелом двух зайцев. Можно нанести жестокий, решительный удар в надежде, что дальше будет лучше, или можно вообще ничего не предпринимать. Вот как я считаю.

— Вы считаете это непреложной истиной, верно?

— Да, сэр.

— Я так и полагал. Поэтому мне пришлось хорошенько подумать, и вот что пришло мне в голову. Вы когда-нибудь слышали о «троянском коне»?

У Эрла шевельнулись какие-то далекие воспоминания. Что-то смутное, но определенно отложенное для дальнейшего использования вместе с умением определять поправку на боковой ветер при стрельбе из «винчестера» 30-го калибра и правилами регулировки темпа стрельбы из автоматической винтовки «браунинг» с помощью газоотводной трубки под стволом.

— Это что-то из далекого прошлого. Большой деревянный конь, внутри воины. Ребята в осажденном городе решили, что это дар. Лично я сжег бы этого коня прямо там, где он стоял. Вот как рассуждает простой сержант морской пехоты. Однако те ребята привезли коня в город, ночью воины выбрались из него и перерезали всем горло.

— Совершенно верно.

— Но мне почему-то кажется, что вы не собираетесь строить коня.

— Вы правы, сэр. Не собираюсь.

— Тогда что же вы построите?

— Я продумал все как нельзя лучше. Это будет баржа со строительным материалом. Для постройки сборной церкви. Один сердобольный священник вздумал заняться заблудшей паствой, затерявшейся в глухих болотах. Конечно, ребятам из Фив это совсем не понравится, но они не смогут сразу решить, как им быть. И никто не догадается, что из балок, брусьев и стропил легко собрать плоты. Таким образом, у негров появится возможность спастись бегством.

Эрл задумался. Замысел Тругуда ему совсем не нравился. С другой стороны, платить будет не он, так что по большому счету его предпочтения никого не интересовали.

— Похоже, вы настроены решительно, и я не вижу смысла вас отговаривать. Но должен предупредить вас, что утром мои ребята не останутся болтаться в Фивах, помогая неграм собирать плоты из кусков церкви. Мой план остается без изменения. Мы стремительно нападаем, сжигаем все дотла и убиваем всех, кто окажет нам сопротивление с оружием в руках. Затем освобождаем заключенных, взрываем дамбу и с первыми лучами солнца трогаемся в обратный путь. Мои ребята не из тех, кто станет помогать пожилым дамам подниматься на плоты. Это понятно?

— Да. Пора представителям негритянской расы учиться самим заботиться о себе. Наверняка кому-нибудь из заключенных придет в голову эта мысль. Я подниму баржу вверх по реке, причалю ее к пристани, а матросы на буксире вернутся в Паскагулу. Я всего лишь дам чернокожим шанс спастись. Это позволит мне спокойно спать ночью.

— Ну, поскольку это никак не связано с моими ребятами, поступайте, как вам угодно.

— Хорошо, Эрл. Вижу, вы меня поняли.

— Понял.

— Что ж, в таком случае не буду вас больше задерживать. Я возвращаюсь в Паскагулу, чтобы все подготовить. Это все, о чем я хотел с вами поговорить.

Эрл был совсем не в восторге от услышанного. Малейшее отступление от привычного напугает парней из Фив. Им достаточно будет усилить ночные патрули, укрепить охрану колонии, включить освещение или поставить дополнительные заграждения из колючей проволоки, и весь план Эрла окажется под угрозой.

— Что ж, делайте, что считаете нужным.

— Эрл, хочу сказать вам еще одно. Я очень горжусь тем, что мы задумали. Это правое дело. Я так рад, что вы нашли людей, готовых сражаться за него.

— Сэр, выбросьте это из головы. Мои ребята будут сражаться не за какое-то правое дело, а ради удовольствия. Большинство из них не испытывает никаких теплых чувств к чернокожим — если они вообще задумывались об этом, в чем я сильно сомневаюсь. Они согласились присоединиться ко мне потому, что это у них в крови. Они прирожденные стрелки. Одним из них уже приходилось бывать в деле, другим еще нет, но всем хочется отправиться в эту долину мрака и проверить себя. Только это их и волнует. Они не рыцари без страха и упрека. Мои ребята — это жесткие, крепкие старички, и, если вы попытаетесь представить их теми, кем они не являются, вас будет ждать огромное разочарование.

— Боюсь, то же самое можно сказать про все армии, которые сражаются за правое дело.

— Тут я вам ничем не смогу помочь, сэр. Для меня армия состоит из обычных людей, которые делают то, что считают правильным и нужным, и неважно, по какой причине.

— Пусть будет так.

Пожав Эрлу руку, Дейвис Тругуд направился к машине.

Эрл вернулся на крыльцо и проводил взглядом удаляющийся лимузин.

Больше терпеть он не мог.

Вскрыв телеграмму Сэма, Эрл подержал ее в руке и лишь затем развернул.

«Мистер Сэм, надеюсь, вы со мной. Господи, я надеюсь, что вы со мной».

Телеграмма гласила:

«УГОЛ ВОЗВЫШЕНИЯ 73 ТЧК ПОПРАВКА НА ВЕТЕР 15 ВПРАВО ТЧК БЕГЛЫЙ ОГОНЬ НА ПОРАЖЕНИЕ ТЧК СЭМ»

Эрл улыбнулся. Неважно, по какой причине, но Сэм с ним вместе. Телеграмма означала только одно: стереть врага с лица земли.

Эрл подумал: «В новолуние я сделаю это».

Глава 49

И наконец, Полумесяц.

Ну разумеется, Полумесяц.

Кто же, как не Полумесяц?

Полумесяца выдал Чарльз, которого выдал Ной, которого выдал Вонзелл, которого выдал Рузвельт, которого выдал Титус, которого выдал Реймонд, которого выдал Джордж Вашингтон по прозвищу Резчик, которого выдал Орфей, которого выдал Трехпалый.

— Вам надо особо подготовиться к Полумесяцу, сержант Великан, — посоветовал начальник тюрьмы.

Да, Полумесяц был не таким, как остальные; Полумесяц требовал специального подхода, поэтому Великан отправился к величайшему в мире знатоку негодяев-негров, как никто другой разбиравшемуся в их психологии и поведении: к начальнику тюрьмы, знавшему о неграх все.

— Полумесяц — чудовище и герой, — наставительным тоном произнес начальник тюрьмы. — Полумесяц олицетворяет собой все благородное, что есть в негритянской расе: мужество, выносливость, ум, силу, внешнюю красоту. Однако в нем сосредоточены и все ее пороки: испепеляющая, неугасимая ярость, стремление к упрощению вещей, неспособность сосредоточиться на одной цели, нежелание отказаться от сиюминутных маленьких удовольствий ради чего-то значительного, что надо будет ждать год, готовность к бессмысленной жестокости, ненасытная, всеядная похотливость и, в первую очередь, безумное нежелание задумываться о последствиях. Полумесяц сочетает в себе все это, и даже больше.

— Да, сэр, — пробормотал Великан, как всегда слушавший этого великого человека с благоговейным трепетом.

— Вы знакомы с его личным делом, — продолжал начальник тюрьмы. — Полумесяц был сутенером, шулером, боксером, мошенником. Он забивал людей до смерти, выколачивая из них долги, содержал притон в Джэксоне. У него водились большие деньги. Он пил дорогое вино и пенистое шампанское. Выигрывал огромные деньги на скачках. У него были хорошие костюмы, автомобиль, целая свита доверенных лиц и всевозможных прихлебателей. Он насиловал, грабил, сжигал, занимался разбоем, убивал людей ударом ножа. И все это Полумесяц успел проделать еще до того, как ему исполнилось двадцать два года, когда он выстрелом из револьвера убил некоего гангстера-негра по прозвищу Толстое Брюшко. К несчастью для него, пуля прошила Толстое Брюшко насквозь и случайно задела белого ребенка по имени Руфус, который гулял в этом смрадном районе города вместе со своей святошей-мамашей, читавшей проповеди падшим неграм на самых мерзких улицах Джэксона. Естественно, на Толстое Брюшко всем было наплевать, но за смерть белого ребенка Полумесяца едва не линчевали, предварительно вываляв в дегте и перьях, и жив он остался лишь потому, что судья, признанный радикал, сделал снисхождение и не усмотрел в действиях Полумесяца злого умысла в отношении мальчишки Руфуса. Поэтому Полумесяц ограничился лишь пожизненным сроком плюс еще двести лет и вскоре после этого, что совершенно в порядке вещей, стал новым королем Парчменской колонии. Там он убил трех охранников и пятерых заключенных, совершил две попытки бегства, после одной из которых скрывался в течение шести месяцев, и только после этого был переведен в Фивы и попал в «обезьяний дом».

— Да, сэр, я слышал все это.

— Так что если вы возьметесь за Полумесяца, вам придется с ним изрядно помучиться. С самого начала вы должны дать ему понять, кто хозяин, и тем самым лишить его надежды, которая является корнями мужества.

— Да, сэр. Но если я хорошенько поработаю кнутом, Полумесяц сломается.

— Я не сомневаюсь в тебе, сынок.

Итак, Полумесяц.

Даже просто взять его оказалось нелегко. Охранники нагрянули в барак в самый разгар ночи, вдвое большим числом, чем обычно. Пока одни колотили лежавшего на койке Полумесяца дубинками, остальные, вооруженные ружьями, сдерживали остальных заключенных. Окровавленного, оглушенного, скованного цепями, Полумесяца перетащили в черный автомобиль и отвезли в «дом порки».

Дважды он приходил в себя и поднимал бучу. У одного охранника была выбита челюсть, у другого сломаны три ребра, прежде чем Полумесяца удавалось снова усмирить ураганным градом ударов, Своим сопротивлением он лишь оттягивал неизбежное, однако неизбежное в конце концов пришло. Полумесяц остался наедине с Великаном.

Полумесяц стоял, прикованный к столбу. За окном серые предрассветные сумерки раннего утра розовели зарей. Тускло мерцали огоньки свечей.

— Не сомневаюсь, Полумесяц, ты будешь сопротивляться упорно, — начал Великан.

Он обнажился по пояс, сверкая великолепными накачанными мышцами, не уступающими мускулатуре верзилы-негра.

— Вам меня не сломать, босс, — презрительно бросил Полумесяц. — Меня никому не сломать. Вы свалитесь с ног от усталости, а я буду по-прежнему распевать песни.

— Если я не ошибаюсь, Полумесяц, ты давно не пробовал кнута.

— Меня еще никто и никогда не хлестал, босс.

— Ну да, разумеется. Так зачем же начинать сейчас? Какой в этом смысл? Все будет так просто. Ты скажешь мне, кто шепнул тебе магические слова «и придет конь бледный». После этого ты сядешь за стол, выпьешь прохладной пепси-колы, а я разыщу того парня и переговорю с ним. Выясню то, что я должен знать по долгу службы, и у нас в колонии снова воцарятся мир и спокойствие.

— Ничего я вам не скажу, босс. Если вы думаете, что вам удастся вытянуть что-нибудь из Полумесяца, валяйте. Полумесяцу уже приходилось терпеть побои.

— Да, Полумесяц, но ты еще ни разу не сталкивался с настоящим мастером своего дела. А я, скажу без лишней скромности, умею обращаться с кнутом. Я могу делать им такие вещи, что ты удивишься.

Великан представил себе широченную спину Полумесяца, вздувшуюся канатами мышц, как чистый холст, на котором надо будет написать новую картину. Он сознавал, что ему потребуются все силы. Ему придется максимально сосредоточиться, чтобы сотворить что-то новое в искусстве истязания.

— Давай-ка для начала попробуем вот это, — сказал Великан. — Потом расскажешь мне, что ты об этом думаешь.

Он взмахнул кнутом, и, когда конец кнута преодолевал звуковой барьер, раздался громкий щелчок, напоминающий выстрел. Затем Великан нанес пять молниеносных жалящих ударов в пять болевых точек на широкой спине Полумесяца.

Верзила-негр судорожно дергался при каждом укусе: именно эти нервные окончания являются самыми уязвимыми, и боль обжигающими волнами захлестывала его сознание.

— Ну, как тебе это понравилось, Полумесяц? Ты мне поможешь? С тебя достаточно?

— Босс, мой старик, и тот лупил меня сильнее.

— Скажи мне, Полумесяц, а вот так он тебя лупил?

* * *

В ту ночь «дом порки» огласился криками, которые продолжались следующей ночью, а затем и следующей. Поединок был эпический, хотя и однобокий. Палач истязал, осужденный терпел. Пытка длилась нескончаемо долго; мучительные вопли висели в воздухе ужасным туманом, который окутывал все вокруг покрывалом смерти. Творилось зло, и это было известно всем.

Чернокожие женщины, живущие в Фивах, угрюмо толпились у «конторы». В спертом, влажном воздухе джунглей чувствовался запах крови. Негритянки терпеливо ждали в очереди, чтобы отоварить талоны на фунт бекона, пять фунтов муки, фунт кофе, и никто не произносил ни слова. Обычно это время было лучшей частью недели, возможностью отдохнуть от унылого однообразия фиванских будней, от беспросветного отчаяния, от страха перед белыми людьми с собаками. Однако теперь облегчение не приходило. Женщины молчаливо топтались в очереди, заходили в контору, быстро делали дела и уходили по длинной дороге через сосновый лес. Они шли в одиночку, торопливо, не оглядываясь назад.

Но, возможно, самые тяжелые испытания выпали на долю Окуня, хотя, глядя со стороны, этого нельзя было сказать. Внешне Окунь оставался таким же, как и прежде; даже наоборот, он стал еще веселее. Он подъезжал к кухне на своей повозке, запряженной парой мулов, забирал обед для тех, кто работал на насыпи, наполнял водой канистру и, позвякивая колокольчиками, отправлялся в лес. Окунь приносил с собой смех, болтовню, ненасытную жажду веселья.

Однако ни у кого из заключенных не было настроения веселиться. Слишком многих забрали среди ночи оглашать криками колонию. Никто из тех, кто попадал в «дом порки», оттуда не возвращался. Охранники тоже стали дергаными, ибо и они прознали о чем-то необычном, о том, что якобы приходит какой-то бледный конь, что их империя, такая непоколебимая, такая эффективная, такая щедрая, возможно, находится под угрозой. Это привело к вспышке несдержанности — недуга, которому подвержены в первую очередь люди вооруженные, охраняющие людей безоружных. Каждая тень начинает им казаться опасностью, каждое высказывание — обещанием надвигающегося насилия. Трое заключенных получили огнестрельные ранения, причем один из них — смертельное, за проступки, которые при других обстоятельствах удостоились бы лишь смеха или в худшем случае пары ударов по спине.

Начальник тюрьмы, единственный человек в колонии, имевший в своем распоряжении телефон, постоянно кому-то звонил. Он связался с сетью соглядатаев, расположившихся вверх и вниз по течению реки, с продажными политиками из Джэксона и Паскагулы, с шерифами округов, на территории которых простирались сосновые леса. От всех них начальник тюрьмы неизменно слышал один и тот же обнадеживающий ответ.

— Сержант Великан, — сказал он во время одной из ежедневных встреч, происходивших вечером, перед тем как сам он удалялся на покой, а у Великана начинался очередной раунд с упорствующим Полумесяцем, — Вокруг все тихо. Абсолютно тихо, черт побери. Если бы кто-нибудь замышлял что-то нехорошее в отношении нас, эти люди должны были бы подняться по реке или прийти через сосновый лес. Я распорядился докладывать обо всех подозрительных группах вооруженных людей. Все мои осведомители следят в оба. Все чисто. Никто не сможет напасть на нас, не приблизившись к нам, будь то конь бледный или кто-то еще. Один только Всевышний может доставить неприятеля к нашему порогу без того, чтобы мы не узнали об этом за три дня.

— Ну а парашютисты? — предположил Великан, привыкший мыслить более практично. — На нас могут сбросить воздушный десант.

Однако ответ начальника тюрьмы удивил его; похоже, тот предусмотрел и такой вариант.

— На мой взгляд, это крайне маловероятно, сержант. Подобная операция потребовала бы значительных материальных затрат, определенной подготовки, непременно при вмешательстве правительственных органов. Но тогда об этом обязательно проведали бы наши друзья в Вашингтоне, которые нам всячески помогают. Подобное предприятие не удалось бы сохранить в тайне. Кто будет поддерживать его с финансовой стороны? Нет, нам нечего бояться врага с неба, по крайней мере настолько могущественного, чтобы его следовало опасаться. Никто не сможет прийти сюда без того, чтобы мы не узнали об этом наперед за три дня.

— Да, сэр, — с облегчением ответил Великан.

С этими словами он удалился заниматься Полумесяцем, а начальник тюрьмы спокойно отправился спать.

* * *

Окуню снился кошмарный сон. Ему снилось, что он находится под водой, среди леса мертвых негров, прикованных к бетонным блокам, предопределившим их судьбу. Он карабкался к поверхности, но цепь удерживала его внизу. Окунь барахтался в искрящейся воде, насыщенной пузырьками; его легкие готовы были вот-вот разорваться, сознание потихоньку угасало. Он видел прямо над поверхностью лица, все белые и смеющиеся. Лицо Великана, получающего наслаждение от вида ниггера, который медленно захлебывался у самой поверхности воды. Окунь видел отражение собственного лица в темных стеклах солнцезащитных очков Великана, в которых до того отразилось столько горя. Рядом лицо начальника тюрьмы: не смеющееся, а, как всегда, сосредоточенное, задумчивое. Начальник тюрьмы, как это было ему свойственно, постоянно искал во всем что-то общее, связь, шаблон, — педантичный прозаик, ремесленник в науке и искусстве усмирения негров. Окунь видел и лицо начальника участка, вооруженного своим долбаным пистолетом-пулеметом, с которым тот никогда не расставался, лицо тупое и ухмыляющееся. И лицо Полумесяца. Однако Полумесяц почему-то превратился в белого, хотя и остался таким же огромным, покрытым шрамами — следами бурных похождений в преступном мире Джэксона. Полумесяц тоже смеялся, глядя на маленького старого Окуня, хитрого пройдоху, умирающего под водой. И еще Окунь видел лицо того белого парня, Богарта, человека, которого он считал своим спасителем. Богарт надрывался от смеха, потому что он вовсе не собирался приходить на помощь Окуню и остальным. И это было самым смешным.

Вздрогнув, Окунь проснулся.

Не поднимаясь с койки, он огляделся вокруг, но не увидел в темноте ничего, никакого движения. Окунь спал в отдельной комнате, как самое доверенное лицо в бараке для старост, где жили заключенные, которые занимали в колонии ответственные посты, получали неплохой доход от нелегальной деятельности и имели возможность платить охранникам за то, что те позволяли им пользоваться относительными удобствами, недоступными в убогой грязи обычных бараков и тем более «обезьяньего дома».

Что-то было не так.

Окунь выглянул в незарешеченное окно на болото, тускло сиявшее в дрожащем свете убывающей луны. Он увидел рябь на водной глади, тени сгорбленных деревьев, скрюченные ветви. Лягушки, койот, мелкие млекопитающие, аллигаторы — все эти живые существа бесшумно скользили где-то в темноте. Стрекотали цикады.

Но что же было не так?

И только тут до Окуня дошло.

Из «дома порки» не доносилось криков.

Полумесяц все-таки сломался.

Глава 50

Мерзкие старики сводили Эрла с ума. Ему хотелось перестрелять их всех до одного. Они напоминали выживших из ума старух: постоянно ссорились между собой, образовывали группировки и тотчас же предавали друг друга, чтобы образовать новые союзы. Но при этом они таили друг на друга старые, разрушительные обиды, не знающие ни прощения, ни снисхождения. Ни одно подразделение морской пехоты не смогло бы существовать, раздираемое подобными внутренними противоречиями, однако для этих стариков взаимные едкие подколки являлись самой большой радостью в жизни. Какой смысл быть старым, если нельзя ненавидеть своих собратьев?

Элмер Кэй ненавидел Джека О'Брайана. Разумеется, ненависть эта имела философскую подоплеку: Элмер являлся сторонником теории большой, тяжелой, медленной пули, в то время как Джек верил только в маленькие, легкие и быстрые пули. Однако взаимная неприязнь простиралась гораздо дальше, и если один из них переключался на какую-нибудь другую тему, второй сразу же начинал ему возражать, лишь для того, чтобы не придерживаться одного и того же мнения. На самом деле оба претендовали на лидерство в так называемом «мире оружия». Оба мнили себя королями. Каждый сотрудничал со своим журналом, в котором публиковались его замечания и исследования, каждый имел свиту последователей (также ненавидевших друг друга, и даже больше, чем двое престарелых повелителей), у каждого были связи с конкретным производителем оружия (у Джека с «Винчестером», чьей продукцией он преимущественно пользовался, у Элмера, соответственно, со «Смитом и Вессоном»). Оба при любой возможности говорили друг о друге самые разные гадости. Оба вели себя высокомерно и надменно. У каждого на счету было по шестьсот с лишним убитых диких зверей, но, тогда как Элмер в свое время усмирял мустангов и до сих пор сохранил в себе что-то от простого ковбоя, Джек считал себя аристократом, даже интеллектуалом винтовки и не опускался до забав простолюдинов. Элмер был мастер травить байки, Джек превосходно читал лекции. Оба ревностно держались за свое положение лидеров соперничающих партий, каковыми, естественно, они и являлись.

Но, по крайней мере, Джек и Элмер не ссорились в открытую. Их неприязнь проявлялась более тонко, в тихих замечаниях, высказанных без посторонних, в ледяной враждебности, выражавшейся в учтивой вежливости, слишком нарочитой, чтобы быть искренней.

— Доброе утро, мистер О'Брайан.

— Здравствуйте, мистер Кэй.

— Какой табак вы курите, сэр?

— Ну как же, это «Брайарвуд». Превосходный трубочный табак с добавлением имбирного корня.

— О, не сомневаюсь, у него великолепный вкус. Лично я, правда, предпочитаю более крепкие сорта, но, как говорится, о вкусах не спорят.

— Вы совершенно правы, мистер Кэй. О вкусах не спорят.

Что касается прямых столкновений, это было уделом сотрудника пограничной охраны, бывшего чемпиона по стрельбе из револьвера Чарли Хатчисона. Остальных пятерых и Эрла объединяло по меньшей мере одно: ненависть к Чарли.

Чарли Хатчисон прямо-таки упивался агрессивностью. Он никогда не уставал повторять остальным, что он убил семнадцать человек, а если у него спрашивали об этом, Чарли готов был рассказывать всю ночь напролет подробности каждой победы, описывая вес и форму пули, место, куда она попала, то, как умирал враг, — быстро, если выстрел оказывался удачным, или медленно, со слезами и мольбами о Wasser и Mama[42], как в случае с несчастным солдатом вермахта, которого старый ублюдок, по сути дела, предал жестокой казни. Этот случай нравился Чарли больше всего.

— Видели бы вы выражение лица этого бедолаги, когда моя пуля тридцать восьмого калибра продырявила ему легкое! Лично я ничего подобного никогда не видел. Казалось, его оглушили обухом. Но он не упал сразу. И дальше начинается самое интересное. Бедняга садится на землю, очень торжественно, словно опасаясь испачкать брюки или прогневить Господа Бога. Ха! Ничего подобного я не видел. Когда мне на границе приходилось подстрелить какого-нибудь мексиканца, он просто плюхался на землю и начинал вопить, обращаясь к своему проклятому католическому богу или еще кому там, кого почитают эти любители фасоли. Но этот немец — вот он ухитрился помереть очень медленно.

Таким Чарли бывал в хорошем настроении. Когда же на него нападала драчливость, что случалось гораздо чаше, он расхаживал по ферме, нарываясь на драку, причем неважно какую, на кулаках или словесную. Его излюбленной жертвой был второй пограничник, огромный молчаливый Билл Дженнингс, еще один проклятый сочинитель (да тут собрались одни писаки!) книг об оружии и охоте. Чарли обожал подкалывать Билла.

— Билл, а ты уверен, что ты действительно представляешь из себя то, что называется человеческим существом? Тебе не надо будет ничего говорить. Не надо будет никого убивать, черт побери. Тебе достаточно будет показать свою рожу, и все враги в страхе разбегутся.

— А может быть, все дело в его репутации, — предположил Элмер.

— Проклятие, из того, что по телевизору показали, как он выхватывает револьвер и всаживает пулю в теннисный шарик, еще не следует, что у него есть репутация — разве что репутация фокусника-покусника. А я имею в виду репутацию убийцы.

— Говорят, что он умеет обращаться с оружием быстрее всех.

— Проклятие, да он похож на чертову мумию. Наш Билл ничуть не расторопнее вон того старика — если, конечно, его удастся разбудить.

В словах Чарли была своя правда. Эд Макгриффин прибыл вместе со своей очаровательной внучкой Салли, которая стала готовить для него отдельно. Предварительно ей приходилось растолочь все продукты и размочить их в молоке, чтобы беззубый старик мог с ними справиться. Но вскоре как-то само собой девушка начала готовить на всех, и мужчины не возражали, в том числе и Эрл, который поражался энергии Салли, ее деловитости и бесконечному терпению. Она успела уже трижды отогнать надоедливого Чарли, справедливо полагая, что у него на уме что-то нехорошее.

Тем временем старик Эд просто сидел в кресле-качалке на крыльце, иногда покачивался, иногда дремал, с выражением умиротворенного спокойствия на сморщенном лице. Он неизменно одевался в костюм-тройку с галстуком и не снимал огромную шляпу, в которой тонула его лишенная растительности яйцевидная голова.

— Этот старик забыл о стрельбе больше, чем ты сможешь узнать за дюжину жизней, Чарли, — заметил Элмер.

— Возможно, это и так, но какой от него толк, черт побери, если он все время спит? Эрл, по-моему, ты был настроен чересчур оптимистически, когда захватил с собой этого старикашку.

— Чарли, именно этот старик первым показал, как надо быстро выхватывать револьвер и делать прицельный выстрел.

— Ха! Эрл, ты начитался книг о Диком Западе и веришь во всю эту чушь!

— Эрл знает, что к чему, — возразил Элмер. — Он убил людей раз в тридцать больше, чем ты. Но только Эрл, в отличие от тебя, не бахвалится этим день и ночь. Насколько мне известно, такие большие медали просто так не дают.

— Я вовсе не ставлю под сомнение, что Эрлу на войне пришлось пережить два-три хороших денька. Но я имею в виду целую жизнь, прожитую в войнах, вместе с оружием, за счет оружия, с быстротой оружия — и так целых тридцать лет. И это я. Вы все только говорите, рассуждаете, пишете книги, как будто вам приходилось заниматься этим. Проклятие, а я — я был там! Я делал все это!

Вдруг послышался влажный чавкающий звук. Это старый Эд сплюнул ту жидкую слизь, которая образовалась в его организме, пока он дремал. Но вот старик очнулся от сна.

— Чарли, если бы ты поменьше говорил и побольше стрелял, на свете не осталось бы ни одного контрабандиста-мексиканца. Однако нам снова и снова приходится иметь дело с контрабандистами, следовательно, ты брехун и пустомеля.

— Дедушка, не говори таких слов! — строго отчитала старика хорошенькая Салли. — Тебе будет очень стыдно, если ты предстанешь перед Творцом, сознавая, что последним, что ты произнес при жизни, были такие обидные ругательства. Тебе придется долго оправдываться перед ним.

— Старик, лучше послушай эту девчонку, — вмешался Чарли, помимо всего прочего, известный дамский угодник, который в последнее время стремился устроиться так, чтобы иметь возможность без помех в свое удовольствие разглядывать девушку. — Уверен, ты не захочешь отправиться на тот свет с богохульством на устах.

— А что касается вас, Чарли Хатчисон, — продолжала Салли, — вы можете выражаться, как вашей душе угодно, ибо ни вежливые выражения, ни упоминания Господа, ни отказ от богохульств не спасет вас от вертела в преисподней, где вас зажарят до хрустящей корочки, словно куриный окорочок, это я вам точно говорю!

Все дружно расхохотались, ибо Чарли был закоренелым грешником, не знающим, что такое раскаяние. Не смеялся один только Джек О'Брайан, поглощенный чтением какой-то очередной мудреной книги вроде «Диалогов» Плутарха или «Размышлений» Марка Аврелия. Джек лишь величественно фыркнул из противоположного конца комнаты, словно эта едкая перепалка умаляла его достоинство, вызывая такое недовольство, что он вынужден был выказать свои чувства.

* * *

Наконец, с небольшим опозданием, прибыл последний из них, потрепанный и помятый. Оди Райан выбрался из спортивного кабриолета с распухшей губой, подбитым глазом и разбитыми костяшками пальцев. Его роскошный ковбойский наряд представлял собой самое жалкое зрелище.

— Оди, где ты был, мальчик мой? — воскликнул Чарли Хатчисон. — Судя по всему, тебе пришлось несладко.

— Не понимаю, почему ребятам в барах постоянно взбредает в голову сбить с меня спесь. Я захожу туда просто потому, что хочу выпить стакан пива, черт побери! Но дважды, один раз в Нью-Мексико и один раз в Теннесси, я натыкался на грубияна, у которого возникало желание помахаться кулаками. Ребята, ни за что не разрешайте помещать свою фотографию на обложку журнала «Лайф»! Ничего, кроме неприятностей, это не принесет!

Значит, Чарли был знаком с Оди. Вероятно, их жизненные пути пересеклись в какой-нибудь Валгалле[43] смерти в долине Сан-Фернандо или в северном Техасе. Но остальные обступили знаменитого молодого киноактера, спеша пожать ему руку. Оди сразу почувствовал себя своим среди людей, которым ему ничего не нужно было объяснять.

Открыв багажник, он достал маленький кожаный чемоданчик и что-то похожее на огромный пистолет-пулемет.

— Ого! Оди, черт побери, а эта пушка зачем? Ты что, собрался охотиться на медведей?

— После войны я выменял эту штуковину на длинноствольный «люгер» во Франции у одного сержанта-танкиста, — ответил уроженец Техаса. — Я думал, возможно, она мне когда-нибудь пригодится, и, похоже, я не ошибся.

— Что это такое, Оди?

— Кажется, немцы называли это Sturmgewehr. Образец сорок четвертого года. По-нашему, «штурмовая винтовка».

— Эти немцы, — заметил Чарли, — у них найдется название для любой гадости, черт возьми!

Оди показал необычную винтовку. Она оказалась на редкость уродливой: штампованный вороненый металл, пластмассовая фурнитура, изогнутый магазин, похожий на банан, выступающий далеко за спусковую скобу. От всей этой штуковины веяло ароматом чуждого, незнакомого будущего.

— Похоже на какой-то гиперболоид, — заметил Элмер. — Чем она стреляет, атомами?

— Нет, сэр, — ответил Оди. — Специальными укороченными патронами.

— Промежуточный патрон калибра семь и девяносто две сотых миллиметра, — объяснил Чарли. — Если бы такие штуковины появились чуть пораньше, сейчас нам бы пришлось вести разговор по-немецки.

— Эта винтовка гораздо удобнее обычного автоматического карабина или моего старого «томпсона», — объяснил Оди. — Точность стрельбы достаточно высокая, и убойная сила неплохая. Это что-то среднее между винтовкой и пистолетом-пулеметом.

— Опять проклятые маленькие пули, от которых нет никакого толка, — пробурчал Элмер.

— На самом деле, мистер Кэй, пули не такие уж и маленькие, — возразил Джек О'Брайан. — Если перевести на дюймы, получится триста двадцать четвертый калибр. Но гильза укороченная, так что начальная скорость пули ниже, чем у винтовочной. Можно сказать, что эта штуковина сочетает лучшие качества винтовки и «томпсона», а можно сказать, что она сочетает их худшие качества: слишком тяжелая, а убойная сила пули недостаточно велика. И надеюсь, молодой человек, у вас к этой недоделанной винтовке много патронов.

— Ну, есть сколько-то.

— Проклятые маленькие пули, — снова пробурчал Элмер.

— Да, Элмер, но если Оди полоснет вас, это будет все равно что струя из шланга. За одну секунду вы получите три пули, за две — шесть, — возразил Чарли, как всегда готовый спорить по любому поводу. — Уверяю вас, этого будет достаточно, черт побери.

— Если все будет так, как того хочет мистер Джек О'Брайан, в конце концов нам всем придется носить эту дрянь. Проклятые маленькие винтовки с проклятыми маленькими пулями. Покорнейше благодарю, но, если позволите, я сохраню верность своему любимому сорок четвертому калибру.

— Мистер Кэй, вы вздорный, упрямый, закостенелый сукин сын.

— Прошу прощения, кто-нибудь может перевести эту фразу на английский язык? — угрюмо проворчал Элмер. — Должен признаться, моя латынь порядком заржавела.

— По-моему, выражение «сукин сын» я произнес правильно.

Однако прежде, чем двое стариков успели перейти к открытой ссоре, Оди разрядил обстановку, громко воскликнув:

— Неужели это сам Эд Макгриффин?

Только сейчас он обратил внимание на старика, в течение всей этой словесной перепалки мирно похрапывавшего в кресле-качалке на крыльце.

— Да, но только не вздумайте его будить!

— Здравствуйте, мисс, — галантно поздоровался Оди с Салли.

— Здравствуйте, если не шутите, — ответила девушка.

— Ого, кажется, это любовь-морковь с первого взгляда! — воскликнул Элмер. — По-моему, у нас тут появились два влюбленных голубка.

Эрл наблюдал за молодыми людьми с интересом, что очень его удивило. Он не предполагал подобного развития событий, и меньше всего на свете ему сейчас был нужен любовный роман с участием своих людей. Проклятие! Эрл ощутил раздражение, сам не зная почему.

Но Оди поспешно заявил:

— Нет, сэр, я просто учтиво поздоровался с юной леди. Мэм, рад познакомиться с вами. Меня зовут Оди Райан.

— Я видела вас в фильме про ковбоев, — сказала Салли.

— Ненавижу кино, — бросил Оди. — Там заставляют красить лицо гримом, совсем как это делают девчонки, а почти все мужчины — из тех, что любят нюхать цветочки, если вы понимаете, что я хочу сказать. Для настоящего техасца это недостойное занятие.

— Зато платят в кино прилично, разве не так, Оди?

— Черт побери, я просто покупаю на эти деньги выпивку, новое оружие и хорошие машины. Тут особенно завидовать нечему.

— А мне тот фильм очень понравился, — продолжала Салли. — Ковбои и все такое. Много ковбоев.

— Знаешь, что я скажу, девочка? — заговорил Чарли. — Если такая жизнь действительно тебе по вкусу, ты сейчас попала на тот самый курорт, на который нужно. Вот это последний загон, а мы, видит бог, последние ковбои. И впереди нас ждет последняя настоящая перестрелка. А потом все это останется в прошлом.

— Хо-хо! — заметил Элмер. — Это святая правда.

— Я хочу выпить за это!

Даже Билл Дженнингс, молчаливый, словно сфинкс, разрешил мимолетной улыбке сморщить потрепанный в боях рыцарский щит, который он носил вместо лица.

— Что ж, пока вы будете пьянствовать и бахвалиться друг перед другом, какие вы сильные и храбрые, а также приветствовать этого молодого человека, я пойду изобретать новый способ готовить бобы и колбасу. Желаю вам от души повеселиться, герои!

С этими словами Салли стремительно вышла из комнаты, а старики и новоприбывший молодой мужчина поспешили следом за ней, спасаясь от ее гнева.

Глава 51

Дейвис Тругуд, как он и обещал, провел в пути всю ночь и на следующий день въехал в Паскагулу. Старый город нежился под легким ветерком, дувшим со стороны залива. Тругуд остановился на окраине, снял комнату в пансионате для туристов, с наслаждением вымылся под душем, надел свежий костюм из белой льняной ткани, свежую щегольскую белую рубашку и модный желтый галстук. Тем временем шофер начистил до блеска его ботинки.

В три часа пополудни лимузин отправился в Паскагулу, однако мистер Тругуд искал вовсе не строительный двор, где можно было бы в спешке изготовить сборную церковь, о чем он говорил Эрлу. На самом деле, если бы Эрл и Сэм увидели, что произошло дальше, это окончательно сбило бы их с толку. Ибо водитель мистера Тругуда уверенно проехал в самый центр города, где быстро нашел на Паскагула-стрит здание городской ратуши, перед которым собралась толпа в ожидании какого-то празднества. Водитель остановил большой черный лимузин у бордюра тротуара, прямо перед красной ковровой дорожкой, уходящей к лестнице, которая вела в старинное величественное здание.

Дейвис Тругуд вышел из машины.

Засверкали вспышки фотографов.

Раздался гром аплодисментов.

Мистера Тругуда окружила толпа тех, кто спешил пожать ему руку, поздравить его с возвращением домой, заверить его в том, что все сделано так, как он задумал.

У дверей ратуши мистера Тругуда ждали мэр, помощник мэра, начальник полиции, председатель городского совета, три члена городского управления, два представительных господина из Джэксона, посланцы губернатора штата, готовые принести извинения за то, что губернатор не смог почтить это торжественное событие своим личным присутствием.

Дейвиса Тругуда, от которого не отходили двое полицейских в парадных мундирах, подвели к собравшимся наверху лестницы, и последовали теплые рукопожатия.

Принесли микрофоны, и мэр взял на себя роль церемониймейстера.

— Позвольте сказать, мистер Дейвис Тругуд, как мы все счастливы приветствовать вас здесь в этот знаменательный день, такой многообещающий для нашего замечательного города, для его оставшихся без работы плотников-корабелов, для всего южного Миссисипи, для всех наших жителей, для всей нашей страны!

Новый взрыв рукоплесканий. Дейвис Тругуд, широко улыбаясь, любезно принимал обращенные к нему знаки внимания.

— Мы переживаем трудные времена, — продолжал мэр. — Война закончилась, военно-морской флот резко сокращается, Паскагула перестала быть городом корабелов, каким она когда-то была, и наш любимый город оказался на грани катастрофы. Жители Паскагулы постепенно перебираются к нашим северным соседям. Наша самая талантливая молодежь уехала в поисках лучшей доли на Север...

И это продолжалось на той же ноте довольно долго, ибо мэр был из тех, кто не станет говорить кратко, если есть возможность высказаться пространно.

Затем и другие официальные лица насладились мгновением славы, выступив с такими же красочными речами, в которых восхвалялись город Паскагула, великий штат Миссисипи, светлое будущее и они сами.

Наконец мэр кивком подал знак, и к ковровой дорожке подъехал лимузин с открытым верхом. Мэр проводил мистера Тругуда на заднее сиденье, небольшая процессия из лимузина и машин с прочими официальными лицами в сопровождении эскорта полицейских на мотоциклах проехала через несколько кварталов до набережной, где перед большим зданием собралась другая толпа.

Здесь торжественная церемония повторилась, хотя и несколько видоизмененная, ибо наконец слово было предоставлено самому Дейвису Тругуду.

— Господин мэр, — начал тот, — я счастлив тем, что присутствую здесь в этот исторический день, и я счастлив тем, что вношу свой посильный вклад в возрождение этого прекрасного старинного города. Позвольте вкратце посвятить вас в свои замыслы. На Севере, где я веду свой бизнес, где определенные вещи принимаются как должное, где я добился благополучия в жизни, люди твердо верят в одно: в незыблемость земли. Земля там прочная. Неподвижная, неуступчивая, постоянная. В ней можно рыть ямы, на ней можно возводить здания, через нее можно прокладывать каналы, ее можно облагораживать по своему усмотрению. Но здесь земля шаткая. Этому желеобразному, непостоянному, изменчивому веществу нельзя доверять. История этих мест является цепочкой трагедий: реки берут свое, мстя людям. И вот, сэр, я подумал, что можно в свою очередь отомстить реке. Да, сэр, я придумал способ победить реку, по крайней мере, в какой-то одной мелочи, вырвать у нее самое страшное оружие, которым она расправляется с нашими горячо любимыми усопшими, теми, кто отдал все ради обустройства в этих местах того, что мы называем цивилизацией.

Последовали горячие аплодисменты.

— Поэтому я провел исследования и вложил крупную сумму в новое производство. Я пригласил на работу пятьдесят ваших лучших мастеров и обеспечил их лучшими материалами. Отборная древесина, отборная смола, лучшие столяры, и все это за удивительно умеренную цену, ибо я человек великодушный и не гонюсь за выгодой, а лишь желаю облегчить страдания нуждающихся. Отсюда я начну свое дело, которое распространится на все изрезанное реками южное побережье, проникнет в заболоченные леса и на берега ручьев, и тем самым уменьшу боль, которую испытывает человек, когда вода не только разоряет его дом и ферму, но и оскверняет могилы его предков. Позвольте представить вам компанию по производству водонепроницаемых гробов Тругуда!

Ветерок с залива разнес громкие рукоплескания и восторженные крики. В воздухе стоял крепкий запах реки.

— Новый водонепроницаемый гроб конструкции Тругуда неподвластен разрушительному действию воды. Бренные останки ваших родных и близких останутся абсолютно в таком виде, в каком их застала смерть. Сельским беднякам больше не придется обрекать покойных на непостоянство грунтовых вод или помешать их высоко над землей в каменные склепы, которые под палящим солнцем превращаются в духовки и расправляются с усопшими еще быстрее воды. Таким образом, сегодня же начинается отправка первой партии нашей продукции в соседние округа.

Разумеется, не было необходимости добавлять, что это коммерческое предприятие, хорошо проплаченное мистером Тругудом, быстротой своего претворения в жизнь было обязано многочисленным подаркам, займам, взяткам и обещаниям, которые бизнесмен с Севера щедро раздавал официальным лицам Паскагулы и прилегающих округов.

— Сегодня мы отправим партию продукции в протоку Билокси. Отправим на реку Пир-ривер. Отправим в Луизиану и Алабаму. Мы даже поднимемся вверх по реке, чтобы нашими изделиями могли пользоваться в таких забытых богом, отрезанных от окружающего мира округах, как Джордж и Зеленый, и в самом отдаленном и глухом из них — Фивах. Да, друзья мои, мы считаем этот знаменательный день началом нашего возмездия темным водам Миссисипи за всю ту боль и горе, которые они принесли нашим семьям.

Глава 52

Сэм переправил свое семейство в Сент-Луис, к теще, подальше от ответного удара хозяев Фив. Его самого охватили стремление к скрытности, постоянная тревога, мания преследования. Сэм сознавал, что он стал мишенью безжалостного убийцы. Отныне он даже не мог наслаждаться обществом героической Конни Лонгакр, которой пришлось зашивать мизинец и накладывать на него гипс (последняя фаланга была сломана силой удара подпружиненного бойка), причем во время операции она, естественно, шутила и кокетничала с молодым хирургом. Так что в конце концов Сэму пришлось, по возможности не привлекая к себе внимания, снять дешевую квартиру, объединенную с конторой, в непримечательном пригороде Литтл-Рока, неподалеку от авиабазы, в бойком, оживленном месте, где ему оставалось только ждать, когда в ближайшее новолуние Эрл нанесет удар и избавит его жизнь от нависшей угрозы.

И хотя до новолуния осталось лишь несколько дней, Сэм возвратился к своим поискам. Он был полон решимости выяснить тайну Дэвида Стоуна, доктора медицины. Не умея обращаться с оружием, не имея достаточного опыта и не обладая соответствующим складом характера, чтобы стрелять и убивать хозяев Фив, Сэм намеревался полностью посвятить себя этой последней задаче и внести свой вклад в общее дело, каким бы незначительным он ни оказался.

Раз ему не смогли помочь врачи, надо будет проверить юристов. Рассудив, что студенты юридического и медицинского факультетов Гарвардского университета жили в одном общежитии, Сэм, располагая многочисленными знакомыми в мире юриспруденции, начал изучать список выпуска 1928 года юридического факультета Гарвардского университета, в чем ему помогло покровительство его хорошего знакомого, бывшего губернатора Арканзаса, который сам окончил юридический факультет Гарварда в 1918 году. И вот Сэм, закрывшись в одиночестве в своей конторе в Литтл-Роке, снова повел телефонную войну; теперь он разыскивал людей через коллегии адвокатов, муниципальные органы власти, через крупные юридические фирмы, через руководство больших корпораций и через деканаты многочисленных юридических факультетов.

Именно здесь у него наконец забрезжила слабая надежда на прорыв. Сэм разговаривал с неким Реджинальдом Дюпри, живущим в городе Мэдисон, штат Висконсин, профессором юридического факультета университета штата Висконсин.

— Да, мистер... как вас там?

— Винсент. Сэмюэль Винсент, сэр.

— Мистер Винсент, видите ли, я не был знаком на медицинском факультете ни с кем, кроме моего бедного брата.

Сэм, изучивший списки выпускников медицинского факультета Гарвардского университета, знал, что никакой доктор Дюпри не получал диплома в 1928 году, а также в 1929 и 1930 годах.

— Понимаю, — вежливо произнес он.

— Джерри был человеком взбалмошным. И совершил много ошибок в жизни. Не поймите меня превратно, он был умным, но, по-моему, вся беда в том, что отец усиленно толкал его в медицину, а у Джерри не было желания посвящать жизнь медицине.

— Ваш отец был врачом?

— Он был и врачом, и юристом. Такие встречаются. Нам с братом предстояло продолжить семейную традицию, каждому в своей области. Я выполнил пожелание отца, но Джерри в конце концов вылетел из университета на третьем курсе. Его поймали, когда он списывал на экзамене. Это стало причиной семейного скандала. Сейчас Джерри живет в Техасе. Преподает биологию в средней школе. Вот уже несколько лет я не получал от него никаких известий.

— У вас есть его адрес?

— Есть.

Записав адрес, Сэм после долгих трудов дозвонился Джерри Дюпри в Нью-Браунфельс, однако результатов это никаких не дало. Сначала Джерри решительно отрицал существование своего брата, затем он утверждал, что никогда не учился в Гарварде и даже ничего не слышал о Гарварде, и наконец он категорически заявил, что знать не знает никакого доктора Дэвида Стоуна. Однако Сэм слишком долго проработал прокурором, и от него не укрылись судорожные глотки, возвещающие о лжи, — так происходит, когда лжец начинает неуклюже сочинять на ходу и горло ему забивает поднимающаяся волна слизи.

Поэтому он понял, что Джерри Дюпри что-то известно. Потратив на дорогу целый день, Сэм приехал в Нью-Браунфельс, зеленый городишко к югу от Остина, и навестил мистера Дюпри в средней школе. Разумеется, там он был всеобщим любимцем: не только любимый учитель, но и тренер школьной баскетбольной команды, председатель шахматного клуба, помощник редактора еженедельной газеты «Нью-браун-фельсец» и член городского совета.

Джерри Дюпри заставил его подождать, и когда Сэм наконец вошел к нему в кабинет, он застал Джерри в возбужденном состоянии.

— Сэр, — начал Сэм, — я приехал сюда не для того, чтобы навлечь на вас какие бы то ни было неприятности. Мое появление никак не связано с вашим прошлым, если не считать того, что вы, возможно, располагаете какими-то сведениями о некоем Дэвиде Стоуне. Меня не интересует, где и когда вы с ним познакомились. Поймите правильно, происходящее ни в коей мере не является допросом и не обладает никаким юридическим статусом. Я лишь прошу вас об одном одолжении.

Дюпри молчал, раздираемый внутренней борьбой. Наконец он сказал:

— Я построил себе здесь новую жизнь. Я сожалею о том, что произошло, об ошибках, которые совершил в прошлой жизни, об отцовском гневе и презрении брата. Но я горжусь тем, чего добился здесь, горжусь детьми, которым я помогаю, и я не собираюсь терять это.

— Я не представляю для вас абсолютно никакой угрозы. Я не буду делать никаких записей. Я готов показать под присягой, что никогда с вами не встречался. Наш разговор никак не связан с какими-либо юридическими действиями, вам не придется давать показания в суде. Окажите любезность, поделитесь своими воспоминаниями, и, обещаю, вы больше никогда меня не увидите.

— Все это было так давно, и я уже многое забыл.

— Однако вы все-таки знали Дэвида Стоуна.

— Он был моим другом. Совсем недолго. Почему — не знаю. Дэвид был честолюбив до безумия и очень трудолюбив. Быть может, он почувствовал во мне то, чем был он сам: сына, согнувшегося под ношей семейных надежд. Меня это сломило; Дэвида же, полагаю, это сделало святым.

— Он был святым?

— По крайней мере, в отличие от остальных, деньги его нисколько не интересовали. Он искренне желал творить добро. Полагаю, его бунт против отцовской воли по сути своей отличался от того конфликта, который произошел у меня с моим отцом. Я хотел сокрушить ту жизнь, которую наметил для меня отец, что в конечном счете свело в могилу отца и поссорило нас с братом. Дэвид же стремился стать всем тем, чем не был его отец, то есть не гинекологом, лечащим пациентов из высшего света, а великим исследователем. Не пришлым евреем, жаждущим закрепиться в космополитическом городе, а человеком, снискавшим всемирную славу своими добрыми делами. Можно сказать, Дэвид был одержим стремлением «творить добро».

— Если верить вам, это очень опасно.

— Вот видите, какой же вы циник. Вы прокурор; вы привыкли видеть перед собой только виновных, даже если проступки совершены лишь в мыслях. Но по-моему, Дэвид был не таким. Он находил огромное, бесконечное наслаждение в своих добрых делах.

— Понимаю. Итак, он прожил героическую жизнь и умер смертью героя. И все же было в нем нечто такое, что остается для меня загадкой, разрешить которую, надеюсь, поможет ваша проницательность.

— Проницательность? Господи, у нас в Нью-Браунфельсе такое слово услышишь нечасто. Что ж, попробуйте. Я к вашим услугам.

— Хорошо. Итак, я посетил дом доктора Стоуна, поговорил с его вдовой. И выяснил, что у него были свои тайны. Странно, не правда ли, что у такого святого человека были тайны? Вы ничего не можете сказать по этому поводу? Кроме того, я установил, что тело, похороненное в тысяча девятьсот сорок пятом году, принадлежит не доктору Стоуну. Под его именем был похоронен совершенно другой человек.

Лицо Джерри Дюпри стало каменным. Помолчав, он сказал, глядя Сэму в глаза:

— Знаете, Дэвид был хорошим человеком. Зачем вы занимаетесь всем этим?

У Сэма впервые мелькнуло ощущение, что Джерри что-то известно.

— Дело не в нем самом. Меня интересует то, что произошло с доктором Стоуном во время войны. Я должен выяснить, не связано ли как-нибудь то, чем он занимался во время войны, с тем, что происходит сейчас.

— Но вы не можете мне сказать, с чем именно?

— У меня тоже есть свои секреты.

— В таком случае вы, несомненно, поймете, что я не могу раскрывать чужие тайны, хотя бы из уважения к памяти покойного.

— Тогда что вы можете сказать насчет того, что супруга доктора Стоуна в середине тридцатых годов заразилась сифилисом, после чего лишилась возможности иметь детей? Опять же, вы можете назвать меня циником, но предположим, что миссис Стоун подхватила это страшное заболевание от своего мужа, а тот знал об этом, но готов был любыми средствами не дать ей проведать о его тайной жизни. Поэтому доктор Стоун подстроил так, что его жена была изнасилована и заражение сифилисом приписали насильнику. Вам никогда не приходила в голову подобная мысль?

— Боже милосердный, неужели в вас не осталось ни капли порядочности?

— Все последующие поступки доктора Стоуна как раз укладываются в гипотезу страшного стыда. Незадолго до своей так называемой смерти доктор Стоун перенес сильнейший нервный кризис, возможно даже, срыв. Однако самое странное еще впереди. Как выясняется, до сих пор на самом высоком правительственном уровне продолжается поддержка работ, которые доктор Стоун развернул в Миссисипи. И кто-то крайне заинтересован в том, чтобы сохранить это в тайне. Так что наш «святой» впутался в очень серьезную заварушку.

Джерри Дюпри лишь молча покачал головой.

— И наконец, вот еще какой момент. На протяжении многих лет доктор Стоун активно, динамично, агрессивно, блестяще печатался в самых престижных медицинских журналах. И вдруг начиная с тысяча девятьсот тридцать шестого года — полное молчание. Это произошло приблизительно в то же самое время, когда его жена была изнасилована и лишилась возможности иметь детей. Доктор Стоун прекратил свое существование в мире науки. Однако умер он только в сорок пятом году. По крайней мере, так утверждается. Как бы то ни было, он полностью прекратил печататься. Вы не знаете почему?

— О, вы очень умный человек, мистер Винсент, не так ли? Вам удалось раскопать многое. Неужели все это имеет такое важное значение? Дэвид неизменно руководствовался лучшими побуждениями, он работал изо всех сил, принося в мир добро. Помогал больным, бедным, угнетенным. Он верил в свою правоту. Да, наверное, ему не были чужды простые человеческие желания. Но разве найдется среди людей тот, на ком нет никакого греха? Разве вы можете сказать про себя такое?

Сэм подумал о женщине, которую любил больше собственной жены, с которой ему не суждено ни спать, ни жить вместе и которая когда-нибудь оставит его одного с его горькой судьбой.

— Разумеется, я тоже грешен. Но я не собираюсь судить доктора Стоуна. Пусть этим займется кто-то другой. Только не я. А у меня к вам еще один, последний вопрос. Вы можете предположить, что связывает доктора Стоуна с плутониевой лабораторией в Лос-Аламосе, с исследованиями лучевой болезни и с одним государственным учреждением, расположенным в Форт-Дитрихе, штат Мэриленд? Понимаю, это покажется...

— По-моему, вы насмотрелись шпионских фильмов.

— Сэр, с тысяча девятьсот сорок шестого года я ни разу не был в кино.

— А что касается трех предыдущих вопросов, мне, как это ни странно, известны ответы на все из них. На самом деле ответ один и тот же. Но я вам его не скажу. Потому что мне не по душе ваша убежденность. Вы из тех, кто никогда не ошибается, и это вызывает раздражение у меня, человека, совершившего слишком много ошибок.

— Сэр, уверяю вас, мне тоже приходилось совершать те еще «горбухи».

— Что ж, в таком случае я дам вам одну наводку — за ваши «горбухи». Но только одну. Если вы действительно настолько умны, как кажетесь, вы без труда ее поймете и все ваши вопросы будут разрешены.

— Справедливо.

— Быть может, когда Дэвид наконец решил, в каком именно направлении ему предстоит двигаться дальше, он уже не мог публиковать работы под своей фамилией. По определенным причинам. И он стал печататься под другой фамилией.

— Очень любопытно, — заметил Сэм.

Он тотчас вспомнил письмо Гарольда Э. Перкинса с упоминанием про копию отчета, отправленную какому-то врачу в Фивы, штат Миссисипи, несколько лет спустя после предполагаемой смерти Дэвида Стоуна. Фамилию этого врача Перкинс не запомнил, но она определенно была не Стоун.

— Мне известно это лишь потому, что Дэвид, единственный из Гарварда, поддерживал со мной связь, ежегодно присылая по две-три открытки. Однажды, когда мне пришлось совсем туго, он даже выручил меня, дав в долг. Поверьте, он действительно был хорошим человеком.

— Верю.

— Одним словом, Дэвид расстался со своим прошлым, сохраняя незапятнанным имя «доброго доктора», которым он стал.

Сэм пристально всмотрелся в глаза своему собеседнику — старый прокурорский трюк. Однако это не возымело никакого действия. Джерри Дюпри ответил ему исключительно потому, что захотел ответить, и ни по какой другой причине.

— Второе имя Дэвида было Гудвин. Запомните это, мистер Винсент. Его второе имя было Гудвин.

Глава 53

До новолуния оставалось всего несколько дней. Эрл понимал, что самое сложное — дать его стрелкам возможность привыкнуть друг к другу, привыкнуть настолько, насколько могли эти сварливые, эгоистичные, говорливые старики. Казалось, их несколько успокоило появление Оди, хотя каждая маленькая группировка пыталась перетянуть его на свою сторону. Но Оди предпочитал держаться сам по себе, и Эрл с облегчением наблюдал за тем, как самый молодой из стрелков ловко лавирует между стариками, не оказывая предпочтения кому-то одному и при этом стараясь поддерживать хорошие отношения с каждым из них. Кроме того, Эрл с радостью отмечал, хотя и не мог выразить это словами, что до сих пор между Салли и Оди не возникло ничего крепче простой дружбы.

В течение двух дней ферма напоминала скорее сборище выживших из ума стариков, чем отряд стрелков, готовящихся к горячему делу. Старики ссорились, ругались, подначивали друг друга. Чарли Хатчисон доводил всех до белого каления своей агрессивностью, Билл Дженнингс подавлял всех своим величественным лицом, на котором застыло выражение полного безразличия, Элмер и Джек заносчиво обнюхивали друг друга, а Эд тихо дремал на крыльце, ел то, что готовила его внучка, и взирал на происходящее вокруг с умиротворенной улыбкой. Со стороны могло показаться, что старик не совсем понимает, где находится, однако Эрл знал, что это лишь внешняя видимость; Эд Макгриффин прекрасно сознавал, где он находится и что ждет его впереди. Он просто берег силы.

Наконец настал вечер, когда Эрл взял на себя роль руководителя и занялся подготовкой. Началось все с общего собрания, назначенного на восемь часов вечера, сразу после ужина, когда все находились в самом благодушном настроении и еще никто не успел напиться.

До сих пор Эрл предпочитал оставаться в тени. Он понимал, что каждый из стариков являлся яркой звездой в своем собственном крохотном мирке, и не хотел стать для них внезапно появившимся из ниоткуда тираном, который рявкал бы на них, обращаясь с ними, как с дерьмом. Старики не нуждались в том, чтобы ими командовали; их требовалось лишь направить в нужную сторону.

— Так, ребята, — начал Эрл, — мне бы хотелось рассказать вам то, что я придумал, чтобы все всё услышали и каждый смог высказать любые замечания. Вы согласны? Все готовы?

— Эрл, — ответил за всех Чарли Хатчисон, — эти старики настолько выжили из ума, что все равно не смогут ничего запомнить. Они уже на пороге старческого маразма, так что рассказывать им что-либо бесполезно. Просто толкни каждого в нужном направлении и прикажи стрелять, и это все, что тебе удастся от них добиться.

— Говори только за себя, старый высохший козел, — возмутился Элмер Кэй, — У меня в печени осталось еще достаточно желчи, и я не позволю говорить за себя какому-то сушеному бобовому стручку из Техаса, похваляющемуся тем, что у него на счету жизнь нескольких мексиканцев.

— Ого, тяф-тяф-тяф! — протявкал Джек О'Брайан. — Мистер Кэй показал клыки.

— Послушайте, друзья, — увещевательным голосом произнес Оди Райан, — давайте просто сядем спокойно и будем слушать. И ты тоже, Чарли.

— Чарли уверен, что, когда его задница опускается на сортир, из нее вываливаются конфеты, — заметил Джек О'Брайан, чьи глаза были скрыты толстыми стеклами очков, — Впрочем, как и все вы. Однако из всех нас я единственный, в отношении кого это правда.

— Джек, почему бы тебе не отправиться играть со своими маленькими никчемными пульками, которые тебе так нравятся?

— Ну хорошо, хорошо, — сказал Эрл, испугавшись, что словесная перепалка станет всеобщей и до серьезного разговора дело не дойдет. — А теперь давайте послушаем, что нам предстоит сделать.

Взяв какой-то сверток, он отошел к стене и развернул его на двух стульях. Разумеется, это оказалась карта.

Но это была такая карта, ничего подобного которой никто из собравшихся в комнате никогда не видел. Это был лист аэрофотосъемки, точный до мельчайших подробностей, как в отношении растительности, так и в отношении построек.

— Вот она, Фиванская исправительная колония для цветных, снятая с высоты тридцать тысяч футов фотоаппаратом, установленным в носовой части самолета-разведчика «банши». К счастью, у меня есть друг, большая шишка в морской авиации; он и достал мне эту карту. Посмотрите. Здесь есть все дороги с точными расстояниями; здесь есть все строения, можно даже различить кое-где лесные тропинки. Видна излучина реки, огибающей колонию. Не сомневаюсь, вы все прекрасно умеете обращаться с компасом; вы снимете азимут с этой карты, и когда вы окажетесь на месте, ночью, то сориентируетесь быстрее, чем те, кто прожил в этих местах десять лет. Вот как ведутся войны в наши дни, и именно так мы будем вести эту войну.

Старики наконец притихли. Они видели перед собой все: излучину реки, особняк, контору, «дом порки», «дом криков», обнесенную оградой территорию колонии, «обезьяний дом» с четырьмя сторожевыми вышками по углам, дорогу к строящейся плотине, саму плотину, сдерживающую напор воды, «дом утопленников» с причаленной к пристани моторной ломкой. Эрл смог различить даже маленькую точку «гроба» за «домом порки».

— Люди, с которыми нам придется иметь дело, хорошо вооружены, — продолжал Эрл. — Как я и обещал, будет много стрельбы. На нашей стороне хладнокровие, опыт, умение владеть оружием. Этим ребятам еще никогда не приходилось сталкиваться с людьми, которые умеют стрелять так хорошо, как вы, которые обладают вашими целеустремленностью и силой духа. Вот почему я не устраивал вам никаких учений, как обязательно поступил бы, если бы имел дело с молодыми новобранцами.

— И ты не хочешь, чтобы эти старые пердуны наложили в штаны, — добавил Чарли.

— Благодарю тебя, Чарли, за ценное замечание.

— Похоже, это крепкий орешек, — сказал Элмер.

— Совершенно верно. Но, как я уже говорил, разгрызть его смогут семь человек. Семеро выступят против Фив, и с Фивами будет навсегда покончено. Каждому из вас будет отведена своя роль, и, уверяю, все пройдет гладко и спокойно.

— Эрл, отведи мне такое место, где можно будет убить как можно больше, — произнес нараспев Чарли, — На моем счету уже есть семнадцать. Я хочу еще. Настоящему мужчине никогда не удается насытиться тремя вещами: женщинами, оружием и убитыми врагами. Я в крайнем случае смогу обойтись без первого.

— Да ты уже лет пятьдесят не спал ни с одной женщиной, даже самой захудалой, — проворчал Элмер.

— Не беспокойся, Чарли, я наметил для тебя место, где будет жарче всего. К тому времени, как все закончится, ты будешь сыт по горло стрельбой. Можешь сам прикинуть: по моим подсчетам, здесь пятьдесят охранников, и все вооружены самозарядными карабинами «винчестер-07» триста пятьдесят первого калибра и револьверами «кольт». Еще я видел по крайней мере один пистолет-пулемет системы Томпсона и с полдюжины ружей «винчестер» образца тысяча восемьсот девяносто седьмого года двенадцатого калибра. Все охранники располагаются в казармах за «домом порки». Нам нужно запереть их там. Это одна главная проблема. Другой главной проблемой являются четыре пулемета «браунинг» с водяным охлаждением на четырех сторожевых вышках; каждый обслуживается расчетом из двух человек с прожектором. Если эти пулеметы вступят в дело, они изрешетят бараки в труху и перебьют всех негров. Именно для этого они и поставлены. Это страховой полис начальника тюрьмы. Благодаря пулеметам заключенные ведут себя ночью смирно, ибо в случае чего их можно перестрелять всех до одного в считанные секунды. Итак, вы все поняли?

Наступила тишина. Первым нарушил ее интеллектуал Джек О'Брайан.

— Кажется, я понял.

— Расскажите остальным.

— Слабое место в том, что все нацелено на то, чтобы сдерживать заключенных внутри. А не сдерживать нас снаружи.

— Совершенно верно. Лес и болото, длинная черная река — вот на что полагаются эти люди. И вот почему я смогу скрытно провести отряд на место и нанести быстрый и решительный удар. Нам необходимо запереть охрану в казармах. Нельзя допустить, чтобы они вырвались на свободу, потому что в этом случае нам придется охотиться за целями, которые будут вокруг нас и которые, в свою очередь, будут охотиться за нами. А если мы не выпустим охрану из казарм, мы справимся с ней быстро и без труда. Итак, план действия следующий: первым делом выдвигаются наши ирландцы. Мистер Райан и мистер О'Брайан высаживаются вот здесь... — Эрл воткнул в карту булавку с флажком, — в темноте проникают в лагерь и захватывают сторожевые вышки. Вот ваша задача. Я дам вам компас, скажу азимут, проложу дорогу вдалеке от жилых зданий. У вас не должно будет возникнуть никаких проблем. Вы подкрадетесь к одной из вышек, захватите ее, а затем с этой господствующей точки вы, Джек, перестреляете остальных пулеметчиков. После этого, Джек, вы останетесь на вышке в качестве прикрытия. Вы будете наблюдать за происходящим, и, если где-то появятся цели, вы с ними разберетесь.

— Все ясно, — ответил Джек.

— Оди, вот здесь находится так называемый «квартал красных фонарей». В этом поселке живут женщины, которые работают на кухне и в прачечной. По ночам к ним заявляются в гости охранники. Тебе придется очистить это место. Ты сможешь выполнить это со своей немецкой винтовкой?

— Полагаю, смогу, — ответил Оди.

— А тем временем Элмер и Билл займутся казармами охраны. Это надо будет сделать быстро, в первые же секунды после того, как Джек и Оди вступят в дело. Как только старина Чарли закончит свою работу, он присоединится к Элмеру и Биллу. Я подойду к вам со стороны «дома порки» — там меня ждет одно дельце, которым я займусь сам. Мы нападем на казармы, нападем быстро и решительно. Казармы надо поджечь. Большинство охранников будет находиться как раз в казармах; там же располагаются арсенал и псарни. Нам нужно будет расправиться с этим до того, как на нас спустят проклятых собак. Если охранники окажут сопротивление, их надо будет уничтожить. Возможно, придется выкуривать их из казарм. Теперь, Чарли, переходим к твоей задаче. Ты будешь находиться в лесу приблизительно в миле от лагеря. Там размешаются шериф с помощниками. Ты подожжешь полицейский участок и перестреляешь всех, кто откажется сложить оружие. После этого ты присоединишься ко мне, Элмеру и Биллу, и мы разберемся с казармами охраны. Затем мы вчетвером присоединимся к Джеку и Оди, захватим лагерь и освободим заключенных. После чего вы все направитесь к реке, попутно расправляясь с теми охранниками, кому удалось остаться в живых. Однако к этому времени негры окажутся на свободе, лагерь будет объят пламенем, так что вам вряд ли предстоит много работы. Вы подниметесь к плотине. Оди, тебя в армии научили разрушать?

— Да, Эрл, мне пришлось взорвать несколько мостов. У меня получилось очень неплохо.

— В молодости я работал инженером-строителем, — вставил Джек О'Брайан. — Я могу взорвать все, что угодно.

— А я и не подозревал об этом, — сказал Эрл. — Что ж, определенно это к лучшему. Вам придется взорвать не мост. Плотину. По сути дела, это просто куча земли. После того как вы взорвете плотину, вы вернетесь вниз по реке. А я тем временем направлюсь по дороге, которая ведет в «дом криков». Там у меня тоже будет одно дело. Я встречусь с вами утром на берегу реки. А теперь я вам расскажу, кого вам нужно особенно остерегаться. В колонии есть один человек, которого, признаюсь честно, я боюсь. Убейте его, и дело будет сделано на девяносто пять процентов, ибо этот человек — мышцы и хребет Фив. Его зовут Великан; он командует охраной. Сержант. Здоровенный белый верзила, настолько белый, что он словно сияет. Он альбинос, но это ни в коей степени не сделало его слабым и пугливым. Наоборот, это сделало его чертовски крепким и вдвойне упорным. Великан будет сражаться сам, он будет поддерживать своих людей. Он будет биться до конца. Так что я предупреждаю вас всех: этому человеку верить нельзя. Если увидите белого великана, сияющего в темноте, сильного как бык, знайте: именно его надо уложить в первую очередь. Понятно?

— Эрл, если я принесу его голову, ты дашь мне пятак и пачку жвачки? — спросил Чарли.

— Мистер Эрл!

Это была Салли, сидящая рядом со стариком.

— Да, милая?

— Дедушка хочет знать, в чем будет заключаться его работа.

— Дедушка будет в городе. Я доставлю дедушку в город и усажу его в маленькую пивную, которая там есть. Уверен, вскоре в пивную нагрянут помощники шерифа. Дедушка разберется с ними. На самом деле именно с этого все и начнется. Когда помощники шерифа придут арестовывать мистера Эда, мистер Эд о них позаботится.

Эд Макгриффин вежливо дослушал Эрла до конца, затем шепнул что-то на ухо Салли.

— Сколько? — громко повторила та его вопрос.

— Думаю, пятеро.

Старик снова что-то взволнованно шепнул внучке.

— Дедушка спрашивает, поскольку у него будет шесть патронов, как ему поступить с лишним?

После того как смех затих, задал вопрос Джек О'Брайан:

— Эрл, если все пойдет согласно плану...

— Не пойдет.

— Знаю. И я знаю, что все улики, которые мы оставим после себя, окажутся скрыты под слоем воды, так что никто ничего не сможет проследить.

— Совершенно верно.

— А вопрос мой вот какой: мы должны будем спалить всю колонию. Нам что, предстоит нести факелы? Не могу представить себе, как это мы будем бегать в темноте с факелами, в то время как в нас будет палить всякий сброд.

— Очень хороший вопрос. Отвечу на него другим вопросом: кто хочет посмотреть кино про ковбоев?

Наступило молчание.

— У меня есть фильмы про Хоппи, много фильмов про Хоппи. Есть Сэнди, поющий ковбой, есть Бак и Хут и даже Уильям С. Кто-нибудь заинтересовался?

И снова ответа не последовало.

— Ну-ка, посмотрите сюда, — продолжал Эрл, вытаскивая итальянскую флягу. — Знаете, что это такое? Это армейская фляга времен Первой мировой войны. Но только в ней не вода. Нет, фляга наполнена разрезанным на мелкие куски ковбойским фильмом.

В комнате воцарилось всеобщее недоумение.

— Приглашаю выйти вместе со мной на крыльцо.

Старики потянулись следом за Эрлом.

— Старые фильмы снимались на пленку из специального целлулоида, покрытую химическим составом, который называется нитрат серебра. С нитратом серебра все в порядке; а вот целлулоид — вещество очень нестабильное, причем по мере старения становится еще хуже. Черт побери, это самая настоящая зажигательная бомба, поэтому, если вы обращали внимание, аппаратные будки в большинстве кинотеатров напоминают банковские сейфы. Каждая такая фляжка наполнена обрезками старых фильмов, и я оснастил их примитивным запалом из спичек.

Открутив крышку, Эрл вытащил шнур, уложенный в горлышко.

— Достаточно дернуть за шнурок, после чего надо сразу бросать фляжку. Держать ее в руках ни в коем случае нельзя.

Он дернул за шнурок, и где-то внутри фляжки спичка чиркнула по коробку, зажглась, воспламеняя свободно уложенные вокруг опилки, и через две секунды прожгла насквозь картонную трубку.

— Господи Иисусе! — воскликнул кто-то.

Фляжка вспыхнула адским огнем; пламя вырвалось наружу жутким цветком, ослепительно-белое, такое яркое, что у стариков заболели глаза и все были вынуждены отвернуться.

— Пламя прожигает все, что угодно. Фляжка плавится за десятую долю секунды. Горит целых пять минут, температура очень высокая, повсюду вокруг разбрасываются искры. Горит под водой, на ветру, просто горит и горит до тех пор, пока не прогорает полностью.

— Я всегда говорил, — заметил Чарли, — что ничто не сравнится с добрым старым ковбойским фильмом.

Глава 54

Сэм сидел в библиотеке медицинского факультета университета штата Техас в Остине, всего в нескольких милях от Нью-Браунфельса, и у него перед глазами заново возрождалась жизнь доктора Стоуна. Первые побеги робко появились в никому не известных медицинских журналах.

Самым первым из них стала статья «Определенная предрасположенность к распространению азиатского штамма Treponema pallidum» некоего Д. Гудвина, доктора медицины, опубликованная в 1936 году в «Канадском медицинском журнале». И тотчас же вслед за этим вторая статья: «Treponema pallidum: малайская разновидность». Она была напечатана в «Ланцете», английском медицинском журнале.

В обоих случаях информация об авторе была минимальной. «Доктор Гудвин занимается исследованиями в области медицины». Только и всего.

Однако если Дэвид Стоун, доктор медицины, канул в небытие, Д. Гудвин, доктор медицины, наоборот, процветал. Этот Д. Гудвин, доктор медицины, подобно доблестному рыцарю, вступил в схватку не на жизнь, а на смерть с Treponema pallidum, что бы такое это ни было. Полем боя стал весь земной шар. Где бы ни появлялась Treponema pallidum, Д. Гудвин устремлялся туда, чтобы ее изучать.

«Бирма: новый штамм Treponema pallidum».

«Treponema pallidum: разновидности южной оконечности полуострова Индостан».

«Влияние преходящих мутаций на характер распространения Treponema pallidum в африканских странах к югу от Сахары».

Д, Гудвин, доктор медицины, не прекращал работать, не прекращал писать. Он посвятил свою жизнь борьбе с этим неуловимым микробом или кем там еще, который отбрасывал мрачную тень на весь мир и был, казалось, вездесущим.

К 1941 году Д. Гудвин опубликовал тридцать одну статью; затем началась война.

Однако Д. Гудвин, доктор медицины, был непоколебим.

Он находил время писать в медицинские журналы, даже руководя частью номер 2809, занимавшейся исследованием тропических болезней.

Статья «Широкое распространение Treponema pallidum среди негритянского населения сельских районов штата Миссисипи» появилась в «Гарвардском медицинском журнале» в 1943 году, хотя теперь про автора было написано лишь: «сотрудник медицинской службы Вооруженных сил Соединенных Штатов».

Затем «Общие черты разновидностей Treponema pallidum, встречающихся в южных сельских районах Соединенных Штатов, и некоторых штаммов Борнео»; эта статья была опубликована в «Медицинском журнале» Чикагского университета.

Сэм сидел в просторном читальном зале. Он попробовал ознакомиться с содержанием статей, но для него это была китайская грамота. Сэм сидел за большим столом рядом со стеллажами. Зал был полон студентов; все напряженно работали, устремленные в будущее. За окном строгим часовым высился знаменитый небоскреб главного здания университета штата Техас.

Затем статьи закончились. Начиная с 1946 года больше не было ничего.

Сэм огляделся вокруг. Он чувствовал себя словно в святилище.

Обернувшись, Сэм увидел в двух столах от себя молодую девушку, которая сидела, сосредоточенно уставившись в толстую книгу с названием «Основы строения мозга», и пыталась читать ее с напряжением, граничащим с обреченностью.

Однако в ее внешности было что-то такое, что вселило в Сэма надежду.

— Мисс, — шепотом обратился он к девушке, — вы учитесь на медицинском факультете?

Та, оторвавшись от книги, посмотрела на него с обаятельной улыбкой. У нее на щеках были веснушки.

— Сэр, — милым тоном ответила девушка, — я уже перешла на третий курс.

— Очень хорошо. В таком случае, быть может, вы уделите мне минутку и поможете решить один вопрос.

С этими словами Сэм протянул свою визитную карточку. Девушка взяла карточку и мельком взглянула на нее.

— Понимаете, я совсем запутался. Я занимаюсь изучением карьеры некоего врача, замешанного в одном судебном разбирательстве, и пришел в библиотеку, чтобы навести кое-какие справки.

— Этот врач из Техаса?

— Нет, мэм. Можно сказать, он из Балтимора. Похоже, это в значительной степени успокоило девушку.

Судя по всему, она не хотела иметь никакого отношения к врачу из Техаса, тем более замешанному в судебном разбирательстве.

— Так вот, этот врач много печатался в специальных медицинских журналах, а для меня все это тарабарская грамота. Я ничего не смыслю в медицине.

— Понятно.

— Видите ли, во всех работах этого врача упоминается один термин. Я не знаю, что он означает — заболевание или что-нибудь еще. И возможно, это как-то связано с разделом медицины, который занимается изучением лучевой болезни. Последствия радиации и все такое. Вы ничего об этом не слышали?

— Ну, сэр, в настоящее время проводятся эксперименты с целью научиться при помощи радиации заставить гены мутировать в определенном направлении. Точнее я ничего не могу сказать, но, по-видимому, это одно из следствий работ по созданию атомной бомбы.

— Гм, — задумчиво произнес Сэм. — Интересно, как это можно связать с нашим вопросом. Ну да ладно. Вам знаком такой термин... э... как там... Treponema pallidum? Вы ничего не можете сказать о...

Однако миловидное молодое лицо исказилось в ужасе. Девушка начала кричать. В считанные мгновения подоспели сотрудники службы охраны университета; они вытащили Сэма из читального зала, прежде чем он успел натворить каких-нибудь бед, и продержали его до прибытия полиции Остина.

Глава 55

Все разговоры закончились. Старая вражда иссякла, пересуды о чужих неудачах потеряли свою привлекательность, технические подробности операции обсуждались так долго, что полностью утратили всякий смысл. Весь бурбон был выпит. Все перестрелки, знаменитые и никому не известные, доблестные и трагические, разобраны по косточкам; все великие стрелки подвергнуты детальному обсуждению и удостоились своей доли похвалы или критики. Героям возданы почести; трусы преданы позору.

Больше не осталось ничего.

Это чувствовал даже Эрл.

Тех, кому предстоит идти в бой, охватывает какое-то оцепенение. И неважно, идет ли речь о таких просоленных бывалых псах, как эти старики, или о невинных юнцах, как те морские пехотинцы, что служили под началом Эрла. Люди чувствуют, что смерть совсем близко, и у них нет никакой возможности заглянуть в самое ближайшее будущее. Это сознание вытягивает из них все жизненные соки; они затихают, замирают.

Однако должны же они чем-то занять себя.

Можно многое сказать о человеке по тому, к чему он обращается в последние часы перед боем. Самые благочестивые обращаются к Библии. Самые похотливые — к плотским образам, к подкрашенным сепией мужским журналам, каких в годы войны были тысячи, с красотками, подпирающими ладонями пышные бюсты, в развевающихся юбочках, открывающих обворожительные ляжки, обтянутые прозрачными чулками. Реалисты обращаются к фактам, мысленно повторяют приказы, изучают карты и сводки погоды и даже схемы течений. Спортсмены не сидят на месте: они должны выплеснуть избыток энергии под баскетбольным кольцом, на борцовской площадке или просто меряя шагами окрестности.

Солдаты обращаются к оружию.

* * *

Мы находимся в царстве револьверов. Эти восхитительно сработанные устройства, творение безвестных гениев, инженеров из Хартфорда, штат Коннектикут, и Спрингфилда, штат Массачусетс, господствуют как среди сотрудников правоохранительных органов, так и среди простых граждан.

Вот сидит Элмер Кэй, дуайен стрелков из револьвера. Элмер уже чистил свое оружие в прошлом и будет еще не раз чистить его, но сегодня вечером он чистит револьверы с новым, леденящим душу чувством. На улице ночная тишина, серебристый серп луны убывает, готовясь исчезнуть совсем. Когда это произойдет, начнется бой.

Элмер будет сражаться, вооруженный своими отборными револьверами. Он решил не следовать предостережению Эрла — использовать оружие, которое невозможно проследить и которое можно будет без сожаления бросить на месте. Лучше сражаться тем, что любишь, чему веришь, а о последствиях беспокоиться потом, чем отправиться в бой с револьвером, которому не доверяешь, который тебя подведет и станет причиной твоей гибели.

Поэтому Элмер опускает шомпол в четырехдюймовый ствол своего огромного «смит-вессона» 44-го калибра образца 1950 года, массивной штуковины с гротескным толстостенным стволом, объединенным с кожухом ручного экстрактора, придающим ему вид оружия из мультфильма, с которым может ходить Утенок Дональд, а никак не боевого револьвера, из которого будет стрелять Элмер Кэй. На рукоятке накладки из слоновой кости производства оружейной компании «Ре-Блю» с изображением орла на обеих сторонах. Толстая рукоятка смягчит воздействие отдачи на руку Элмера при выстреле его особым «усовершенствованным» патроном 44-го калибра с пороховым зарядом нового состава и специальной пулей с мягким наконечником. Конечно, при выстреле револьвер хорошенько лягнет стрелка, но зато то, во что попадет пуля, упадет и больше никотда не встанет. Элмер уже вычистил свои остальные револьверы: «кольт» полицейской модели, предназначенный для ношения в кобуре под мышкой («кольт» выглядит изящно, женственно, и Элмер не показывает его Джеку О'Брайану, опасаясь, что тот станет над ним издеваться), и самовзводный кольт 22-го калибра, то есть старый добрый ковбойский револьвер со специально отрегулированным механизмом, так что взвести курок и сделать выстрел можно будет с такой же легкостью, как переломить указательным пальцем тонкую полоску сливочного масла.

Старый Эд Макгриффин также предпочитает «смит-вессоны». Любовь к ним он пронес через всю свою долгую жизнь. Все рекорды, все показательные выступления, все обучения полицейских и бойскаутов — только со «смит-вессонами». У Эда два револьвера 38-го калибра с облегченными рамами и шестидюймовыми стволами. Механизмы специально подогнаны. Из каждого Эд сделал по крайней мере десять тысяч выстрелов, и он знает их так хорошо, как только человек может знать оружие. Револьверы чистит его миловидная внучка Салли, но Эд наблюдает за ней, и он следит за ней внимательным и сосредоточенным взглядом, как будто огромным усилием воли ему удалось вернуться из мира умиротворенных воспоминаний. То, что делает девушка, очень важно.

Салли протирает гнезда барабана, чистит шомполом ствол, кусочком фольги счищает свинцовый нагар. Девушка тоже знает толк в оружии; она чистит дедушкины револьверы с восьмилетнего возраста.

Джек О'Брайан, конечно, не любит револьверы. Его оружием, разумеется, будет «винчестер» модель 70 его любимого 270-го калибра, дьявольски точное оружие, особенно при стрельбе патронами, которые он приготовил специально для этой винтовки. Но Джек знает, что без револьвера ему не обойтись. Тот, что он выбрал, он ни за что не покажет Элмеру, ибо тогда ему придется вынести целый град насмешек: потому что этот револьвер являет собой полную противоположность официальной позиции Джека в этих вопросах. Впрочем, Джек не боится прослыть лицемером, если этот револьвер позволит ему сохранить жизнь. И все же он чистит его украдкой, уединившись в своей комнате.

Это «кольт» армейского образца под длинный патрон 45-го калибра. Револьвер огромный, самый большой из всего оружия, которое выпускала фирма «Кольт». Рука тонет в раме; ход спускового крючка довольно тугой, хотя курок взводится свободно. Револьвер некрасивый, кургузый; накладки на рукоятке деревянные, с насечками. Пластмассовая накладка закрывает промежуток между рукояткой и спусковой скобой. Однако этому револьверу нет равных в том, чтобы остановить человека; на самом деле многие знаменитые нью-йоркские полицейские носят такие же, но только отпилив конец ствола, укоротив его на два дюйма. Они знают, что, если им потребуется кого-то уложить, сделать это надо будет быстро и эффективно. И Джек знает, что к чему.

Этот револьвер стреляет громадными пулями, которые массой и размерами напоминают страусовые яйца. Джек аккуратно вставляет патроны в зияющие гнезда барабана, затем мягким движением закрывает барабан. Револьвер вздрагивает. Снаряженное оружие словно заряжено электричеством, сжатой энергией. Огромное и мудрое, оно ждет возможности высказаться.

Билл, молчаливый и сдержанный во всем, остается таким же с оружием. У него нет особых отношений со своими револьверами; он не ведет с ними воображаемые диалоги, не выражает через них свое "я". Для Билла они остаются лишь инструментами. У него три револьвера, все «смит-вессоны», все под патрон 357-го калибра «магнум». Заряжает он свои револьверы патронами с пулей весом 158 гран, развивающей очень высокую скорость, — эти патроны дал ему Эрл. Спусковой механизм также тщательно отрегулирован, но самым главным разительным отличием этих револьверов являются рукоятки. Билл не может использовать «смит-вессоны» со стандартными рукоятками, даже если применить специальные пластмассовые накладки, закрывающие пространство за спусковой скобой. У Билла просто очень большие руки. У него огромные лапищи, пронизанные могучими, упругими мышцами, и при его росте в шесть футов четыре дюйма для того, чтобы просто спать в нормальной кровати или проходить в нормальную дверь, ему требуется прилагать массу терпения. Однако в руках Билла кроется главный секрет его умения обращаться с оружием, ибо они могут использовать его крайне эффективно — разумеется, при условии, что Биллу удастся хорошенько схватить револьвер. Поэтому его «смит-вессоны» имеют особые, увеличенные рукоятки. Словно распухшие, они гладко отполированы и начисто лишены каких-либо украшений. Внешне рукоятки напоминают концы кеглей; они достаточно большие, чтобы Билл мог спокойно вытянуть свои длинные пальцы и еще осталось бы место для указательного пальца на изогнутом спусковом крючке. Таким образом, сильные руки могут плавно, равномерно нажимать на спусковой крючок, что является основой мастерства владения револьвером.

Такая же старая у Билла и кобура. В отличие от остальных стариков, которые носят изделия известных фирм, украшенные затейливыми узорами и красивой отделкой, кобура Билла представляет собой простой кожаный чехол, гладкий и черный. Револьвер убирается в него так, что спусковая скоба остается снаружи. Маленькая, гладкая кобура, большая рукоятка, огромная рука, молниеносная реакция — все вместе это обеспечивает то, что Билл может выхватить револьвер и сделать выстрел за такое время, за какое большинство людей еще не успеют сообразить, что же они видят. Его даже показывали по телевизору. Билл стоял, положив шарик от настольного тенниса на тыльную сторону правой руки, затем резко выхватывал револьвер и стрелял (холостым патроном), при этом волна пороховых газов, к огромной радости зрителей, отбрасывала шарик через всю телестудию.

Чарли любит «кольты». Чарли предпочитает полицейский «кольт» с мушкой системы Кинга на конце четырехдюймового ствола. Накладки на рукоятке из слоновой кости, уже пожелтевшей, тонкие, с глубоко выгравированными инициалами «ЧХ». Спусковой механизм тщательно отрегулирован. Но, как выяснилось, Чарли является убежденным последователем знаменитого Джона Дж. Фицпатрика по прозвищу Фиц, также любившего «кольты», который утверждал, что спусковая скоба не позволяет выхватить револьвер достаточно быстро. Следуя заветам своего наставника, Чарли отпилил передние две трети спусковой скобы, так что в случае необходимости он может просто схватить револьвер и его указательный палец устремится напрямую к спусковому крючку, не заботясь о том, чтобы согнуться, после чего распрямится, заменяя собой отсутствующую часть спусковой скобы. Разумеется, если не знать, что к чему, можно запросто прострелить себе ногу. Но Чарли знает, что к чему.

Кроме того, у Чарли два «кольта» модели «детектив», которые он положит один в кобуру на щиколотке, другой в кобуру под мышкой. Все револьверы стреляют патронами, которые в достатке заготовил Эрл, и Чарли знает, что с их помощью он сможет уложить белого человека так же, как в свое время укладывал мексиканцев.

Но основным орудием убийства Чарли являются вовсе не револьверы, хотя и из них он тоже прикончил нескольких злоумышленников. Нет, настоящая любовь Чарли — это ружье, и для предстоящей работы он захватил с собой тот самый инструмент, который уже не раз выручал его в трудные минуты на границе. Это автоматический пятизарядный «браунинг», но с магазином увеличенной емкости, так что в нем теперь вместо пяти вмещается восемь патронов 12-го калибра с удвоенным пороховым зарядом. Чарли называет заряды «голубыми свистунами», ибо он убежден, что видит, как после выстрела стайка дроби со свистом рассекает воздух. Однако самое главное, он отпилил ствол, оставив только восемнадцать дюймов, а затем посадил на новое дуло на резьбе приспособление, которое назвал «утиным носом». Это рассеиватель. Внешне он напоминает расплющенный колокольчик, и действие его следующее: при выстреле заряд дроби рассеивается не конусом, а в горизонтальной плоскости и в результате выходит из дула подобно смертоносным брызгам краски, которые сорвались с резко дернувшейся кисти. С мексиканцами «утиный нос» справлялся превосходно, и Чарли в глубине души хочется проверить на деле, как он будет справляться с белыми.

Далеко в поле в полном одиночестве находится самый нелюдимый из всех. Это молодой Оди Райан. У Оди два «кольта», но это самовзводные шестизарядные револьверы классического Старого Запада, которые он носит в сделанной на заказ черной кожаной портупее с двумя кобурами работы известного голливудского мастера Джона Болина. Глядя на Оди, можно принять его за ковбоя; по крайней мере, в кино он играет ковбоев.

Подобно многому из того, что связано с миром кино, это ложь. Оди вырос не на ранчо, хотя он действительно родом из Техаса. Его детство и юность не имели никакого отношения к Западу, к пастбищам, стадам, чести, лошадям и закадычным друзьям. Скорее, его жизнь напоминала фотографии Уокера Эванса: жуткие образы обездоленных, исхудалых, отчаявшихся бедняков Юга, бьющихся изо всех сил, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Таким запомнилось Оди детство: тяжелый батраческий труд на полях в окрестностях Гринвилла на северо-западе Техаса, после того как его никчемный отец бросил семью. Оди тогда не было еще и двенадцати; он работал как проклятый, только чтобы хоть как-то прокормить многочисленную семью, не дать ей развалиться. В это самое время Оди начал охотиться: он бродил в одиночку по холмам со старым, видавшим виды однозарядным «винчестером» 22-го калибра; каждый промах означал, что его родным придется голодать. Именно тогда у него развилось и окрепло чувство собственного достоинства. В основе этого чувства было оружие. Без оружия Оди был бедным техасским мальчишкой с симпатичным веснушчатым лицом и девчачьим именем, которому приходилось кулаками прокладывать себе дорогу в школу и обратно — когда он туда ходил. Но как только у него в руках появлялось ружье, Оди испытывал нескрываемую радость, видя, с каким восторгом встречали его дома, когда он возвращался с кроликом, белкой, фазаном или диким голубем, подстреленными на охоте. Он испытывал то же самое чувство, что и первобытный охотник: я накормил свою семью; я настоящий мужчина.

Поэтому для него война стала не тем, чем она явилась для большинства его сверстников, а именно непреодолимым препятствием, сокрушившим надежды на будущее. Для Оди война стала воплощением всего того, что он усвоил в одиночестве на уроках в непроходимых чащах северо-западного Техаса, где ружье было единственным средством, позволяющим стать настоящим мужчиной.

Два «кольта» — свидетельство успеха, которого Оди добился в жизни. На войне он вселял ужас, этот невысокий, колючий, живой паренек, практически не знающий страха, принесший свой талант меткой стрельбы и интуитивное чутье складок местности в Европу, где после первых двух-трех дней все вдруг встало на свое место, наполнилось смыслом. Чутье никогда не подводило Оди. Он ничего не боялся, в том смысле, в каком боялись остальные. Ему в общем-то было все равно, вернется он из боя или нет. Оди оставил дома проклятую ферму, доставшуюся от проклятого отца; он не собирался возвращаться назад, и как ему удалось этого добиться! Когда Оди стрелял, люди падали. Когда он говорил, люди его слушали. Когда он куда-то шел, люди следовали за ним, вчерашним подростком с нежным, словно у девушки, лицом, с маленькими изящными руками. Но детство и отрочество закалили Оди, превратив его в камень, ибо даже армейская пайка казалась ему пышной трапезой в сравнении со скудными порциями кроличьей тушки, разделенной на шестерых.

Эти два шестизарядных револьвера подарил Оди один очень важный человек, мистер Грэхэм Г. Антони собственной персоной, президент корпорации «Кольт», во время посещения одного из заводов в 1947 году. Оди тогда встретили очень радушно; он почти ничего не говорил, и его юношеская внешность ставила всех в тупик. Никто не мог разглядеть в этом вежливом, молчаливом молодом мужчине великого героя, который лично уничтожил свыше трехсот врагов.

Оди любил оружие. Сознавая, что ему нужно научиться обращаться с револьверами, если он собирается преуспеть в Голливуде в роли героев вестернов, именно этим он и занимался с тех самых пор, когда несколько лет назад поселился в доме для начинающих актеров, основанном Джимми Кэгни[44]. Оди вставал рано, уходил в горы, которые начинались сразу за городской чертой, и оттачивал мастерство обращения с оружием. Первое время у него получалось довольно медленно. Но если Оди не находил особого смысла в окружающем мире, общение с оружием его всегда успокаивало. Оди учился быстро выхватывать револьверы из кобуры, одновременно обеими руками. Учился вести огонь по нескольким целям, учился стремительно разворачиваться, как Кучерявый Билл[45], поражать воздушные цели, стрелять «мельницей», быстро заряжать и перезаряжать револьверы. Поразительно, как быстро можно освоить самые разнообразные навыки, если целеустремленно настроиться на это, особенно если речь идет о мужской работе, связанной с механизмами и сноровкой, а не об игре в кино, где главное — правильно себя показать, изобразить что-то, даже если на самом деле это неправда, и где не существует никаких законов.

Поэтому Оди, уходя один в горы, отрабатывал искусство войны, которое никогда не применял на практике, разве что перед объективом кинокамеры: в духе старого Дикого Запада, когда револьвер вылетал из кобуры, курок щелкал четыре раза — согласно легенде, произносил четыре звука «К — О — Ль — Т», повинуясь системе рычагов, винтов и упоров, гениального изобретения Сэма Кольта, — после чего ударял по капсюлю большого патрона 44-го калибра, и раздавался громкий выстрел.

Оди чувствовал, что с револьвером в руке он способен на все.

* * *

Эрл, закрывшись один в своей комнате, снова работает с картой. Он знает, что, если заниматься чем-либо чересчур упорно, это в конце концов потеряет всяческий смысл. Эрл ни в коем случае не хочет этого.

Он понимает, что его план хорош, если только всем удастся обеспечить полную внезапность и если охранники отреагируют именно так, как, по его расчетам, они должны будут отреагировать, столкнувшись с сильными, волевыми, вооруженными людьми, в совершенстве владеющими искусством стрельбы и не знающими пощады. Но Эрл также понимает, что в любой момент может произойти что-нибудь непредвиденное; без радиосвязи, без резерва, без путей быстрого отхода операция обернется полной катастрофой быстрее, чем успеет моргнуть кошка.

Но больше он ничего не сможет поделать. Сержант, командир подразделения морской пехоты, в этот момент общался бы со своими ребятами, веселил, успокаивал бы их, постигал их страхи. Но эти старые козлы слишком старые и слишком бывалые, и им больше не требуется никакой сержант. Поэтому Эрл оставил их в покое. Пусть занимаются чем хотят, ибо придет время, и они, все как один, выполнят то, что от них требуется.

Эрл, как и остальные, готовит свое оружие.

У Эрла два револьвера. Он предпочел бы армейские автоматические пистолеты 45-го калибра, ибо он пятнадцать лет носил такой во время службы в морской пехоте, а затем во время переделки в Хот-Спрингсе. Эрл досконально изучил все особенности армейского пистолета и прекрасно умеет из него стрелять. Это оружие мощное, надежное, его быстро и удобно перезаряжать — как раз то, что доктор прописал. Однако Эрл смотрит на то, что предстоит сделать ему и его отряду, не как на военную операцию. Не может быть и речи ни о каких бойцах отряда специального назначения, коммандос, секретной частной армии. Нет, это будет группа простых граждан, вынужденных взять на себя то, чем не хотят или не могут заниматься власти. Эрл считает подобный подход оправданным; впрочем, сейчас все зашло уже настолько далеко, что оправдания никого больше не интересуют. Черт побери, он просто сделает то, что считает нужным, и будет жить дальше с сознанием выполненного долга.

Эрл хранит верность американской оружейной промышленности. У него «кольт» и «смит-вессон». «Смит-вессон» модель «хэви дьюти» на 44-й раме, с коротким четырехдюймовым стволом, стреляет мощными патронами с высокой начальной скоростью. «Кольт» модель «трупер», которую в прошлом так любили полицейские, также стреляет этими же патронами, дающими сильную отдачу. Эрл умеет обращаться с обоими револьверами.

И вот теперь ему тоже не остается ничего другого, кроме как чистить оружие, курить бесконечные сигареты и следить за исчезающей луной.

Глава 56

Телефонный звонок разбудил начальника тюрьмы. Он не привык к тому, чтобы его беспокоили в такую рань, и на мгновение его охватила паника.

Неужели конь бледный уже здесь?

Но нет, начальник тюрьмы находился в своей спальне. Это его особняк. За окном только начинал брезжить прохладный рассвет, но колония уже оживала. Рядом сторожил верный слуга, готовый выполнить любое желание. Начальник тюрьмы, чутко настроенный на малейшие сбои во внутреннем механизме этого сложного заведения, не чувствовал ничего необычного.

Он протер глаза, с облегчением отмечая, что дыхание становится нормальным. Огляделся вокруг, глотнул воды из кувшина на столике у изголовья кровати, затем снял трубку. Поскольку во всем округе Фивы имелось всего два действующих телефона, у начальника тюрьмы не было сомнений по поводу того, кто именно ему звонит.

— Начальник тюрьмы слушает.

— Доброе утро, сэр.

Ну разумеется: это шериф Леон Гаттис.

— Шериф Леон, в чем дело?

— Господин начальник тюрьмы, я решил, вас нужно поставить в известность. Они прибыли.

— Шериф, и кто такие эти они?

— Ну как же, сэр, вы должны знать. Хе-хе, прошлой весной, когда все это произошло, мы устроили пышный праздник. Гробы. Водонепроницаемые гробы. Тот чудак щедро заплатил нам за возможность продавать свои гробы нашим диким неграм.

Начальник тюрьмы вспомнил. Да, действительно, прошлой весной появилось сообщение о том, что в Паскагуле начинает действовать компания по производству водонепроницаемых гробов. Больше всего этому радовались жители округа Паскагула, потому что это означало создание новых рабочих мест, а также щедрые взятки всем властям предержащим. Одним из центров реализации готовой продукции должны были стать Фивы, и для обеспечения содействия этому плану начальник тюрьмы получил комиссионные в размере пятисот долларов, то есть по пять долларов за гроб, ибо всего их должно было прибыть сто штук. Такую же сумму получил и шериф, потому что на провинциальном Юге считается необходимым щедро умаслить всех высокопоставленных чиновников округа, чтобы на пути у тех, кто собирается развернуть бизнес, не возникло непредвиденных препятствий. Шериф потратил деньги в Новом Орлеане на шлюх и бурбон, а начальник тюрьмы переслал их своему брокеру в Нью-Йорк.

— Гм, — задумчиво произнес начальник тюрьмы.

Нет ли здесь чего-то подозрительного? Но если речь и идет о каком-то заговоре, это должно быть что-то грандиозное, потому что договор о поставке гробов был заключен за много месяцев до появления в Фивах того адвоката из Арканзаса, с чего, собственно говоря, и разгорелся безумный пожар тревоги в этой маленькой империи.

— Шериф, — спросил начальник тюрьмы, — расскажите, как попали сюда эти гробы и кто их сопровождает?

— Ну, сэр, — ответил Леон, — они просто прибыли сюда. Они здесь. Только что мне доложил один из моих ребят. Он их видел.

— С ними был какой-то сопровождающий? С накладными, бумагами? Нам не придется выполнять какие-либо формальности?

— Нет, сэр. Судя по всему, баржу с гробами доставили к пристани ночью, и буксир, который ее сюда привел, тотчас же развернулся и пошел назад. Поднимается солнце, туман рассеивается, и вот они — целая гора деревянных ящиков, нагроможденных на барже, которая стоит на якоре посреди реки.

— Леон, вы получили классическое образование?

— Прошу прощения, сэр?

— Ну да, разумеется, не получили. Вам ничего не говорит название Троя? История о деревянном коне, внутри которого спрятались воины? Ночью воины выбрались из коня, перебили охрану у крепостных ворот и тем самым помогли захватить неприступный город.

— Гм... Кажется, я где-то когда-то слышал что-то подобное.

— Леон, немедленно выставьте охрану у баржи и следите за ней. Я тем временем пришлю на катере своих людей; они поднимутся на борт баржи и осмотрят гробы, проверяя, не решил ли какой-нибудь новый хитроумный Одиссей превратить их в орудие нашей погибели. И если это так, мы сделаем то, до чего так и не додумался царь Приам: сожжем баржу с гробами прямо посреди реки.

— Слушаюсь, сэр.

— А тем временем вы, Леон, прочешите берега реки в поисках следов тех, кто мог бы сойти с лодки. Возьмите своих собак, которыми вы так гордитесь. Найдите мне этих воинов из Итаки, вы меня слышите, Леон?

— Да, сэр. Так точно, сэр, будет исполнено!

* * *

Разумеется, Леон выполнил все, что было приказано, выполнил в точности, досконально, с рвением, и к тому времени, как из колонии в моторной лодке спустился Великан, шериф смог доложить ему, что на протяжении нескольких миль в обоих направлениях на берегу не обнаружено никаких следов, что собаки не учуяли никаких признаков чужих людей и что ни один человек или предмет не покидал борта баржи, которая мирно покачивалась на волнах.

Великан, вынужденный оторваться от старика Окуня, оказавшегося на удивление упорным, — он мучился с ним уже третий день подряд, — подошел на лодке к барже и пришвартовался к ней. Сержант поднялся на борт баржи вместе с тремя вооруженными охранниками и тремя рабочими-неграми, бесконечно счастливыми тем, что их хотя бы на один день избавили от работы в поле.

Негры принялись за работу. Они перебирали по одному все гробы, вскрывали и внимательно осматривали их. Работа заняла полдня, но, конечно же, не принесла никаких плодов: ни в одном из гробов не был обнаружен человеческий груз, а они были проверены все до одного. Три выбранных наугад гроба были подвергнуты полному разрушению, и оказалось, что состоят они из обычных деревянных досок, правда, плотно подогнанных друг к другу, сбитых прочными длинными гвоздями и пропитанных какой-то водоотталкивающей смолой: корабельные плотники Паскагулы не зря считались лучшими мастерами своего дела во всем мире.

Великан, полностью выполнив свою задачу, в конце дня вернулся в колонию и отправился с докладом к начальнику тюрьмы.

— Сэр, — сказал он, — если сюда и идет какой-то конь бледный, он не имеет никакого отношения к этим деревянным ящикам, гарантирую вам.

Начальник тюрьмы принял это к сведению.

— Не сомневаюсь в правоте ваших слов, сержант Великан.

Глава 57

Ковбои собрались на торжественное чаепитие. Мысль эта пришла в голову Салли.

Они сидят на лужайке в плетеных креслах, одетые к предстоящему бою, небрежно закинув ногу на ногу, а миловидная молодая дама суетится вокруг них, подливает чай в чашки, предлагает пшеничные лепешки и булочки и маленькие блюдечки с вареньем. Для Салли это что-то вроде прощального вечера, поскольку мужчины скоро тронутся в путь, и она получает от происходящего огромное наслаждение. Девушка находится в постоянном движении, одетая по старинной моде в пышное белое хлопчатобумажное платье с кружевными нижними юбками, рукава с оборками скрывают белые руки, длинный подол шелестит по земле. В целом Салли производит впечатление чопорной гувернантки с рисунка времен Дикого Запада.

Так прекрасно снова видеть дедушку счастливым, в кругу друзей, смеющегося и шутящего с этими примечательными стариками. Все ведут себя так любезно, хотя Салли подозревает одного из них, длинноносого и задиристого, по имени Чарли, в том, что он время от времени останавливается перед дверью ее комнаты и пытается заглянуть в щелочку, чтобы увидеть молодую хорошенькую девушку в ее будуаре. Салли слышит его сухое, хриплое старческое дыхание. Однако она уверена, что он так и не смог ничего подглядеть, потому что она ведет себя очень осторожно.

Все мужчины укутаны в старинные плащи, именуемые пыльниками, которые придают им вид сотрудников похоронного бюро. Эти длиннополые холщовые плащи спускаются до самых пят. Под пыльниками Салли может разглядеть то, что, вероятно, поразило бы многих ее ровесниц, но нисколько не смущает внучку Эда Макгриффина, а именно обилие револьверов. Обилие револьверов в кобурах, на ремнях, тяжелых от запасов патронов, которыми опоясаны мужчины. При ходьбе оружие негромко позвякивает, и мужчины чем-то напоминают древних рыцарей; в них присутствует какая-то стальная сосредоточенность. Одни из них надели кожаные расклешенные штаны, которые зрительно делают ноги более внушительными. Низко надвинув на глаза широкополые шляпы, мужчины почти не говорят, сидят и ждут, положив рядом свое снаряжение, в основном карабины, но у каждого есть еще и вещмешок, судя по виду, набитый чем-то тяжелым.

Один только дедушка без пыльника. Он по-прежнему одет строго официально. На нем костюм-тройка, туго затянутый черный галстук и белая фетровая шляпа с высокой тульей объемом не меньше пятнадцати галлонов, предмет постоянных насмешек остальных ребят. Сегодня дедушка так и искрится весельем, чего с ним не было уже давным-давно. Он счастлив. Впрочем, счастливы все.

Что же должно произойти?

Салли точно не знает, как и кое-кто из стариков. Сегодня вечером им предстоит тронуться в путь, и посредством какого-то волшебства они попадут прямо на место, нисколько не устав, даже не помяв свои пыльники. Салли почему-то постоянно приходит на ум автобус, однако она понимает, что на самом деле это не так. Дедушка успокаивает ее, что все будет в полном порядке.

Салли приносит свежий чай. Ребята с удовольствием подставляют чашки. Салли предлагает Чарли лепешку, и тот, подмигнув, берет ее. Оди молчит, словно погрузившись в страну грез. Билл остается таким же, как всегда: непроницаемое гранитное лицо, молчаливый, вежливый. Мистер Кэй и мистер О'Брайан, прекратив ссориться по пустякам, постарались усесться так, чтобы не смотреть друг на друга. Мистер О'Брайан, мнящий себя человеком светским и воспитанным, аккуратно откусывает кусочки булочки, стараясь не уронить ни крошки. Мистер Кэй, напротив, пожирает булочку, словно изголодавшийся волк.

А где же мистер Эрл? Как где? Он по-прежнему разговаривает по телефону. Минуту назад ему позвонил кто-то по имени Сэм, как раз тогда, когда все выходили на лужайку на чаепитие, и Эрл все еще разговаривает по телефону, внимательно слушает, впитывая сведения, сосредоточенно кивает, словно поступили последние недостающие крупицы жизненно важной информации.

Салли слышит, как Эрл говорит:

— Мне приходилось слышать о Форт-Дитрихе.

Наконец он тоже выходит из дома. Это высокий, жесткий мужчина, не обладающий особой внешней красотой, но в нем есть какой-то природный дар повелевать другими, который чувствует даже Салли. Сегодня Эрл мрачный, озабоченный. Он не угощается чаем и булочками, а карманы его пыльника отвисли под тяжестью патронов. Салли замечает и у него на поясе револьверы.

Внезапно наступает странная тишина. Семеро ковбоев сидят в плетеных креслах на ярком солнце под безоблачным небом. Возможно, впереди их ждет облава или выступление в красочном шоу, что Салли уже тысячу раз доводилось видеть в кино. Но только сейчас это будет не кино; оружие заряжено боевыми патронами. Куда бы ни отправлялись ковбои, они готовы выступить в путь, больше того, они горят нетерпением действовать, хотя в их движениях и чувствуется некоторая напряженность.

И вдруг Салли слышит этот звук.

Рев двигателей.

Низкий, раскатистый рев двигателей, приближающийся с юга, где нет никаких дорог. Салли в полной растерянности, но больше ее недоумения не разделяет никто.

— Точно вовремя, — замечает Эрл.

— Военные моряки знают свое дело, — добавляет мистер Кэй.

— Да, сэр, знают, — соглашается Эрл. Затем, обращаясь ко всем: — Итак, ребята, пора загружаться. Берите оружие, боеприпасы, карты и компасы. Через пару часов я приведу вас на место; мы сделаем свое дело быстро и чисто.

Чарли Хатчисон поднимает чашку с чаем.

— У меня есть тост! — восклицает он. — Предлагаю выпить за нас. Мы последние ковбои, сейчас нам предстоит последняя настоящая работенка. Выпьем же за нас, ребята!

— Ура, ура! — подхватывают ковбои, поднимая чашки и осушая их до дна.

И только тут Салли их увидела.

Три аппарата низко над землей: каплевидные тела темно-синего цвета, обтекаемые лобовые стекла, сверкающие на солнце, под ревущими лопастями, рассекающими воздух. Они спускались с неба. Салли почему-то подумала о насекомых; странные летательные аппараты напоминали огромных стрекоз с длинными синими хвостами, зловеще жужжащих, висящих в воздухе, грациозных несмотря на кажущуюся неуклюжесть.

— Вертолеты! — воскликнул Элмер Кэй. — Проклятие, какое потрясающее зрелище!

Зрелище действительно производило впечатление. Соблюдая строгий порядок, три вертолета военно-морской авиации повернули прямо к пиршеству на лужайке, и Салли с изумлением увидела, что эти летающие машины, в отличие от самолетов, способны опускаться вертикально вниз. Несущие винты, вращающиеся с оглушительным ревом, подняли завесу из песка и пыли, такую плотную, что сквозь нее ничего не было видно, такую упругую, что пришлось согнуться пополам, чтобы идти против нее. Во все стороны полетели салфетки; две-три пустые чашки опрокинулись.

Салли услышала, как Джек О'Брайан кричит Эрлу, перекрывая гул двигателей:

— Эрл, наверное, ты знаком с какой-то очень большой шишкой из Вашингтона!

— Во время боев за Гуадалканал я вытащил одного парня из сбитого истребителя. Теперь он главнокомандующий военно-морской авиацией, только и всего. Для летчиков это будет лишь простой учебный полет. Они высадят нас на место, а завтра утром прилетят, чтобы забрать. От нас потребуется лишь быть на месте.

— Будем, — решительно заявил Джек.

Мужчины забрались в кабины вертолетов: трое, двое и двое. Эрл помог деду Салли подняться по короткому трапу и устроиться в кресле. Лицо старика светилось мальчишеским задором и восторгом.

Он помахал внучке. Эрл переговорил с летчиками, и все подняли в воздух большие пальцы.

Улыбнувшись, Салли принялась срывать с себя платье. Эрл уронил челюсть. Какого черта?

От изумления он словно прирос к месту.

Под треск отрываемых пуговиц платье за считанные мгновения слетело с девушки и упало на землю у ног. Под ним оказались джинсы и рубашка защитного цвета с шейным платком. Салли достала откуда-то смятый комок материи и быстро расправила его в потрепанную ковбойскую шляпу. Подхватив холщовый вещмешок, девушка побежала к вертолету.

Эрл перехватил ее на полдороге.

— Черт побери, что ты задумала?

— Я не из тех девиц, что сидят дома, сэр, — ответила Салли. — Что будет, если одного из этих стариков зацепит проклятая пуля? Он умрет от потери крови? Я захватила с собой бинты, лекарства и все остальное, черт возьми. Мне уже не раз приходилось штопать раны от пуль. А теперь, сэр, не стойте у меня на дороге, не то нам придется подраться, а, как я уже говорила, я неплохо владею кулаками.

— Во имя всего святого...

Но Салли, дернув своей на удивление сильной белой рукой, высвободилась и устремилась к вертолету.

Ее дед весело подмигнул Эрлу.

Рев несущих винтов усилился, и вдруг три вертолета, став легче воздуха, поднялись вертикально на высоту сто футов, затем опустили носы, развернулись на северо-запад и полетели вперед, погоняя перед собой стену шума.

И вскоре скрылись из виду, как будто их никогда не было.

* * *

Через час они уже были на месте, ибо таковы чудесные возможности вертолета «Эйч-5» конструкции Сикорского. Штурманы проложили курс над северо-западной оконечностью Флориды, через выступ Алабамы, разумеется оставаясь в стороне от крупного города Мобайла, проделав вместо этого дугу над малонаселенными районами этого штата, и затем направились в юго-восточный уголок Миссисипи. Внизу проплывали сосновые леса и болота. Вертолеты преследовали заходящее солнце до тех пор, пока карты и навигационные расчеты не показали, что машины у цели, то есть у полоски лениво текущей воды, именуемой рекой Яксахатчи, среди безмолвных болот в двух милях выше по течению от Фиванской исправительной колонии и в трех от самого городка.

Затем каждый вертолет быстро проделывает следующее волшебство, ибо именно для этого и предназначаются эти летательные аппараты, ибо это мастерство и оттачивают летчики. Стальные птицы по очереди подлетают к реке и зависают на месте, на высоте всего пяти футов, поднимая несущим винтом рябь на поверхности воды. Из люка вываливается какой-то маленький предмет и шлепается в черную воду. Вскоре выясняется, что это не просто шлепок; раздается шипение сжатого воздуха, и маленький предмет, опять же словно по волшебству, раскрывается, превращаясь в большой оранжевый надувной плот. Из люка выброшен трап, ковбои быстро спускаются в плот, после чего им сбрасывается снаряжение. Рев двигателей меняет тональность, и, поднявшись на высоту триста футов, вертолеты с воем удаляются в ту сторону, откуда прилетели.

В сгущающихся сумерках три плота начинают медленное путешествие вниз по Яксахатчи. Поравнявшись с плотиной, построенной заключенными, один плот, на борту которого находятся Оди и Джек, пристает к берегу. Двое мужчин вытаскивают плот из воды, определяют азимут по компасу, находят на местности ориентиры, обозначенные на карте, полученной с помощью аэрофотосъемки, поднимают вверх большие пальцы и углубляются в лес. Они направляются к сторожевым вышкам, расположенным вокруг «обезьяньего дома».

Через полмили, напротив тюремной пристани, где был «утоплен» Эрл, к берегу пристает второй плот. На нем находятся Билл, Чарли и Элмер. Из них двоим предстоит подойти с севера к особняку, конторе и «дому порки», а третий, хихикая, как сумасшедший, направится на север к полицейскому участку, который спрятался в густом лесу. Эта крошка будет принадлежать ему, и только ему. Вместе с ними Салли. Салли будет рядом с Биллом и Элмером, которым предстоит находиться более или менее в самом центре событий; все остальные рано или поздно присоединятся к ним.

Эрл трогает девушку за руку.

— Еще не поздно остановиться.

— Нет, я должна идти. Дедушка, желаю тебе от души повеселиться. Пожалуйста, будь осторожен.

— Обязательно, дорогая, — отвечает старик.

Эрл говорит:

— Ребята, послушайте, что я вам скажу. В бою вы не должны думать о Салли. В противном случае вас обязательно убьют. Делайте свое дело. А ты, Салли, держись за ними, черт бы тебя побрал, и не лезь под пули. Если кто-нибудь из вас потеряется, возвращайтесь к реке: она будет строго на запад, где бы вы ни находились. Завтра утром ищите остальных. Я вас обязательно найду.

— Мистер Эрл, у нас нет времени, — сказала Салли. — За меня не беспокойтесь. Все будет в полном порядке.

Поспешив, она быстро догнала остальных. Эрл проводил девушку взглядом, чувствуя, как к горлу подкатывается клубок и щемит сердце.

— Пойдемте, мистер Эд, — сказал он.

— Хорошо.

* * *

Последний плот подходит к самому городу. Эрл помогает старому Эду выйти на берег и в сумерках ведет его по бывшей главной улице к пивной. Старик сегодня на удивление шустрый, веселый. Они проходят через погруженный в темноту, опустевший город, населенный призраками.

Последние слова напутствия.

— Сэр, все в порядке?

— Да, мистер Эрл. Бодр, здоров и весел. У меня такое ощущение, будто я сбросил лет двадцать. Мне все по плечу.

— Вы ничего не забыли?

— Нет, сэр. Дождаться одиннадцати часов. Занять место в пивной. Чернокожим старикам это придется не по душе, но они ничего не смогут поделать. Вскоре в бар пожалуют нехорошие помощники шерифа, а может быть, и он сам собственной персоной. Спешить они не будут, но рано или поздно они обязательно придут ко мне. Крутые ребята, любят бить людей по голове.

— Они самые.

— У меня будет для них один сюрприз.

— Не сомневаюсь. Я очень переживаю по поводу вашей внучки.

— Попробуйте объяснить ей, как подобает себя вести. У меня так и не получилось.

— Ну, я тоже не смог.

Оставив старика сидящим в нескольких сотнях ярдов от пивной, довольного жизнью, возбужденного, Эрл направился от реки, к «дому порки».

* * *

Эрл этого не видел. Этого не видел никто. Но в ту ночь в Фивах произошло и другое событие. Приблизительно в то самое время, когда люди Эрла занимали исходное положение, на барже со скорбным грузом гробов, которая лениво качалась на неспешных волнах Яксахатчи, произошло какое-то движение. Гробы оставались неподвижными, ибо все они были пусты, как убедились Великан и его подручные.

Но из самой баржи, точнее, из тайника под палубой донесся негромкий звук. Это был скрип дерева о дерево, ибо отделялись друг от друга доски, как за четыре тысячи лет до того это происходило с деревянным конем. В палубе открылся потайной люк.

Однако из этого люка вылез не отряд воинов из Итаки, жаждущих сеять смерть и разрушения. Вместо этого появилась, потягиваясь и протирая глаза, словно после долгого сна, угловатая фигура. Ее движения были неуверенными, робкими, однако побудительные причины не были известны ни одной живой душе. Человек поднялся на ноги, закрыл потайной люк в палубе и огляделся по сторонам.

Под непроницаемым черным ночным небом безмятежно спали Фивы.

Человек вернулся к себе домой.

Домой, домой, домой. После стольких лет. Осторожно спустившись в воду, человек поплыл к берегу. Он вышел из реки чуть южнее городской пристани. Для него все вокруг было знакомо, но в то же время непривычно, словно он находился во сне.

Выбравшись на берег, человек пошел прочь от реки, к особняку. В конце концов, это был его родной дом.

Этим человеком был Дейвис Тругуд с револьвером в руке.

Глава 58

Сэм сделал все, что было в его силах. Он разгадал тайну; он добыл для Эрла всю необходимую информацию, хотя и ценой собственного достоинства, которое оказалось изрядно потрепано, когда Сэма выставила из Остина местная полиция — ему еще пришлось долго оправдываться, что он не собирался причинять никому зла и понятия не имел, что означает загадочный латинский термин «Treponema pallidum», по крайней мере до тех пор, пока не начала кричать та девушка.

«Я сделал все, что было в моих силах, — думал Сэм. — Я сделал все, что обещал, и от меня уже не зависит, будет ли какой-нибудь толк от добытой мною информации». Как оказалось, Эрлу было известно, что такое Форт-Дитрих, и он объяснил это Сэму; и теперь наконец происходящее получило хоть какой-то смысл.

Но Сэм не мог успокоиться.

Ему предстояло сделать еще один звонок. Достав бумажник, он поискал в нем визитную карточку с номером телефона юридической конторы из Чикаго, в которой работал адвокат Дейвис Тругуд. Тщетно. Кто знает, куда она запропастилась? Сэм постоянно терял вещи. Это было у него в натуре.

Но, разумеется, он помнил название конторы, магические слоги: «Моусли, Ваканнс и Дестин».

Из гостиничного номера в Уэйко, где он нашел убежище после скандала в университете Остина и после строгого приказа покинуть город и не возвращаться до тех пор, пока не наступит конец света или Техас не провозгласит независимость (что бы ни наступило раньше), Сэм позвонил по междугородной связи в чикагский телефонный узел и попросил сообщить ему нужный номер телефона.

— Сэр, в справочнике такая контора не значится.

Сэм опешил.

Помолчав, он сказал:

— Возможно, я произнес название неправильно. — Такое происходило сплошь и рядом: северяне никогда не могли разобрать с первого раза его «кукурузный акцент», хотя, разумеется, только так и следовало произносить английские слова, а то, что говорили они сами, являлось надругательством над великим языком. — Повторяю по слогам: Мо-у-сли, Ва-каннс, с двумя "н", Дес-тин. Могу произнести по буквам...

— Сэр, в справочнике нет ничего даже отдаленно похожего.

— Во всем районе?

— Во всем городе Чикаго.

— Понятно, — пробормотал Сэм.

Он положил трубку, совершенно сбитый с толку. Его мозг принялся лихорадочно обрабатывать эту неожиданную информацию, и через некоторое время появилось что-то похожее на решение.

Сэм никогда не расставался со своей записной книжкой, и сейчас он нашел в ней телефон одного федерального прокурора из Литтл-Рока, который, если ему не изменяла память, перед этим долгое время проработал на аналогичной должности в округе Кук, то есть в Чикаго, штат Иллинойс.

Сэм позвонил своему знакомому и объяснил ему, в каком странном положении очутился.

Тот, сверившись со своей записной книжкой, назвал Сэму номер телефона и предложил перезвонить по нему через пять минут.

Сэм сделал, как было сказано, и услышал в трубке ответ:

— Управление полиции пятнадцатого округа, говорит детектив Чиковиц.

— Здравствуйте. Вам только что должен был звонить Чарли Хейворт.

— Да, сэр. Вы мистер Винсент, так?

— Совершенно верно, сэр.

— Я в вашем распоряжении.

Сэм объяснил свою проблему. Он сообщил все подробности, и детектив обещал перезвонить в самое ближайшее время.

Ждать пришлось семнадцать минут; это характеризовало детектива Чиковица с лучшей стороны.

— Знаете, сэр, никакой юридической конторы «Моусли, Ваканнс и Дестин» действительно нет. Ни в Чикаго, ни в Ивенстоуне, ни в Скоки, ни в одном из близлежащих районов. Однако мне удалось найти в Чикаго фирму «Братья Бонверит».

— Гм, — задумчиво произнес Сэм, — ничего не понимаю. Какое отношение имеют эти Бонвериты к...

— Ну как же. Вы сказали, что фамилия вашего адвоката Тругуд, так? И все это имеет отношение к глубинке в Миссисипи, где по-прежнему много негров и французов?

— Да.

— Так вот, сэр, если фамилию «Тругуд» дословно перевести с английского на французский, получится «Бонверит». Если этот человек был из тамошних креолов и хотел изменить свою фамилию на английский лад, но при этом все же сохранить с ней связь — а так поступают многие, — у него получилось бы «Тругуд». Понимаете, что я хочу сказать? Ближе этого к Тругуду в Чикаго ничего нет.

Сэм был окончательно сбит с толку.

— Далее, я поискал в справочнике уже другое название. Вот четыре телефонных номера, зарегистрированные на Бонверита.

Детектив Чиковиц зачитал их.

Сэм услышал смутно знакомую последовательность цифр.

— Это то, что нужно! — воскликнул он. — Да, это как раз то, что нужно! Вот тот самый телефон, по которому я звонил!

— Что ж, этот номер отключен. Совсем недавно.

— Понятно, — пробормотал Сэм. — А какой деятельностью занималась фирма «Братья Бонверит»?

— Это контора погребальных услуг. Я справился у своих ребят. Очень процветающая. Бонвериту практически полностью принадлежит такого рода деятельность в Саут-сайде и в пригородах. Через него проходит много покойников. Он очень богат, этот Дейвис Бонверит.

— Понимаю. Вы больше ничего не хотите мне добавить?

— Хочу, сэр. Вероятно, в Чикаго он самый богатый из них. Предположительно у него есть не меньше двух миллионов долларов. Для одного из них этот Бонверит добился успеха.

— Я вас не понимаю... Для одного из них?

— Понимаете, сэр, он негр. Дейвис Бонверит держит свое дело на пересечении Коттедж-Грув и Сто тридцать девятой улицы в Саут-сайде. Этот район населен чернокожими. Дейвис Бонверит является самым состоятельным цветным в Чикаго.

Глава 59

От Окуня почти ничего не осталось.

Окунь провисел на дыбе пять суток. В течение всех этих пяти суток Великан, не жалея сил, призвав на помощь все свое мастерство, работал кнутом.

На коже у старика не сохранилось ни одного клочка уцелевшей кожи. Ни одного нервного окончания, не вспоротого безжалостным кнутом. Все раны успели по три раза покрыться струпьями и снова залиться кровью.

Окунь висит на дыбе, и весь вес его тела приходится на раздробленные кости. Его запястья сломаны, руки превратились в мертвые клешни. Пересохшие губы растрескались.

Старик не может их облизать, потому что Великан засунул ему в рот между зубами мундштук от конской сбруи: это для того, чтобы Окунь не смог откусить себе язык и захлебнуться в собственной крови. Такое уже случалось в практике Великана, но давно; с тех пор он стал умнее.

Окунь пытался освободить свой рассудок, окунуться в безумие, потерять всякий контакт с действительностью и больше не возвращаться. Но он оказался слишком крепким, черт побери. Он не может заставить себя сойти с ума; разум изменяет ему, отказываясь порвать с реальностью. Его мозг все чувствует, все помнит.

— Окунь, ты только не умирай, черт бы тебя побрал, — шепчет обнаженный по пояс Великан, обжигая своим дыханием разодранное в клочья ухо старика, — У нас с тобой еще осталось одно нерешенное дело. Не смей умирать до тех пор, пока я тебе не позволю. Ты надеешься, конец уже близок? Знай, я могу растянуть это удовольствие еще на много дней.

Может быть, он говорит правду. А может быть, и нет. Окуню кажется, что смерть уже совсем рядом. Он знает, что первым не выдержит его сердце, сдавленное болью, сокрушенное зловонием собственных испражнений, облепивших старика.

Великан не только истязает Окуня. Он пошел по другому пути: попытался искусить его соблазном. Великан уже давно понял, что старик обладает богатым воображением, а это делает его уязвимым перед мыслями о будущем, перед открывающимися возможностями, мечтами о несбыточных наслаждениях.

— Ты получишь свободу, — коварно нашептывал Великан однажды ночью. — Как только ты все мне расскажешь, мы позаботимся о тебе, старик, и ты сможешь уйти отсюда. Ты провел здесь всю свою жизнь. Я предлагаю тебе спасение. Я единственный, кто способен его тебе дать. Подумай хорошенько, старик. Ты возвратишься в Новый Орлеан, позвякивая деньгами. На них ты сможешь поразвлечься с очаровательными мулатками и косоглазыми китаянками. Эти девочки знают, как доставить максимум удовольствия. Они сделают все, что ты им скажешь. Ты будешь жить дома. Станешь старым бабником, откормленным и удовлетворенным, и безбедно проживешь остаток своих дней.

Окунь отчаянно сопротивлялся искушению. Гнал его прочь, старался не думать о нем, сосредоточивал мысли на своей обезображенной, изуродованной плоти, а не на женщинах. Окунь сражался с Великаном, сопротивляясь всем соблазнам: свободе, женщинам, травке, бурбону, богатству и наслаждению, которые предлагались ему в промежутках между побоями. Рассудок его переходил от невообразимых наслаждений к мучительной боли, которую, к несчастью, не надо было воображать.

Старик выл, кричал, молил о пощаде.

Однако избавления не было.

— Окунь, что означают эти слова? Что означает фраза «и придет конь бледный»? Ты должен мне ответить. И ты прекрасно понимаешь, что рано или поздно ты мне ответишь. Вопрос только в том, когда это произойдет. Скажи мне, Окунь. Избавь нас обоих от ненужных неприятностей, а начальника тюрьмы от беспокойства. Говори же, старик, говори!

Окунь молчал и расплачивался за свое непослушание.

Расплачивался жестоко.

Снова, снова и снова.

Но он так и не произнес ни слова.

И вот наконец к нему пришла избавительница смерть. Старик ощущал ее запах, чувствовал вкус, понимал, что она пришла за ним.

Ха! Это станет его победой.

Но Великан не желал сдаваться.

— Даже сейчас, Окунь, когда ты уже одной ногой на том свете, даже сейчас я могу причинить тебе новую боль, и я сделаю это. Ты знаешь, что сделаю.

Старик попытался плюнуть Великану в лицо, но не смог из-за мундштука во рту.

— Ну хорошо, Окунь. Придется начать все сначала. Сейчас тебе опять станет плохо. Сейчас боль вернется.

Окунь услышал, как его мучитель отступил назад. Услышал, как он взял со стола кнут. Услышал свист рассекаемого воздуха, пару щелчков. Палач развлекался, давая старику возможность прочувствовать упругие воздушные волны, расходящиеся от конца кнута, который в своем стремительном движении пересекал звуковой барьер.

— Окунь, я уже...

Где-то совсем близко прозвучал громкий треск, который мог быть только пулеметной очередью. Через несколько мгновений раздались новые выстрелы.

Отшвырнув кнут, Великан подбежал к старику и вырвал мундштук у него изо рта.

— Что это? — лихорадочно воскликнул он. — Что это такое? Что происходит? Черт бы тебя побрал, Окунь, черт бы тебя побрал, говори же!

Окунь слабо улыбнулся.

— Конь бледный пришел сюда, долбаный ублюдок, — прошептал он. — Конь бледный пришел за тобой!

Издав последний торжествующий смешок, Окунь отошел в мир иной.

Часть 5

Новолуние

Глава 60

Они с изумлением наблюдали за ним. Коренастый старик сидел в питейном заведении за столиком, освещенным дрожащим огоньком свечи, а из-за стойки на него таращились двое старых негров, перепуганных до смерти. Страх буквально висел в воздухе.

Но старик держался невозмутимо. Больше того, судя по всему, он находил в происходящем что-то смешное, и это больше всего тревожило помощников шерифа. Старик просто сидел за столиком с умиротворенным выражением благочестивого дедушки на лице, в черном костюме-тройке, с аккуратно завязанным галстуком, в надвинутой на уши громадной фетровой шляпе, и пил.

Он пил, пил и пил.

— Я еще ни разу не видел, чтобы кто-нибудь вылакал так много этой чертовой «белой молнии» и не свалился под стол, — заметил Опи.

— Наверное, у него организм как у лошади, — ответил Москит.

— Если он выпьет еще немного, нам даже не придется колотить его. Он просто будет мертвецки пьян и не сможет стоять на ногах.

— Да, сэр.

Однако смутило молодых помощников вовсе не это. Не потому они отправили за шерифом Дариуса, третьего патрульного.

Они никак не могли взять в толк, откуда появился этот чертов старик.

Он просто возник из ниоткуда, зашел в бар и сел за столик.

Ни одна лодка не поднялась вверх по реке, ни один всадник не продрался сквозь сосновые заросли, ни один автомобиль не промчался с ревом по дороге, восстановленной словно по мановению руки. Так откуда же взялся этот старик? Как он сюда попал? Кто он такой? Что все это значит?

— Я предлагаю просто зайти в бар и хорошенько его треснуть.

Это предложил Москит. Москит мастерски обращался с дубинкой. Он мог выбить человеку на руке такую быструю дробь, что рука на целый месяц оставалась совершенно бесчувственной. Москит мог нанести удар чуть выше уха, достаточно сильный для того, чтобы убить, или свалить с ног, или оглушить, или просто причинить боль, и все это одним движением запястья. Тяжелая дубинка болталась на кожаном ремешке на его могучей правой руке.

— Гм, — проворчал Опи.

— Давай зайдем внутрь и врежем ему. Это же древний старик. Я трахну его по башке, он отключится, мы наденем на него наручники и отвезем в участок. Только и всего. А потом пускай шериф сам выясняет, как он сюда попал.

Опи задумался над предложением приятеля. Похоже, Москит предлагает дело. Но Опи боялся ошибиться, принимая решение.

— Скоро шериф прибудет сюда лично. Он сам решит, что нам делать. А покамест пусть старик напивается до чертиков. Еще немного, и он будет так пьян, что забудет мать родную. А шерифу только этого и надо.

— Мне это совсем не по душе.

— Мне это тоже совсем не по душе, — согласился Опи. — Но именно так мы и поступим, черт побери.

И, черт побери, именно так они и поступили. Прибывший сорок минут спустя шериф Леон Гаттис собственной персоной застал ту же самую сцену. Двое его помощников торчали на улице и украдкой заглядывали в бар. Старик сидел за столиком и, поглощая «белую молнию» стакан за стаканом, напивался до умопомрачения.

— Ума не приложу, как этот старик еще держится на стуле, — доложил шерифу Опи. — Он уже влил в себя столько кукурузного пойла!

— Главное не это, — сказал шериф. — Откуда он взялся?

— Понятия не имею. Он просто появился из ниоткуда, возник прямо из воздуха. Шериф, я предлагаю зайти в бар, хорошенько треснуть старика по башке и забрать его с собой. В участке мы непременно вытянем из него, что к чему.

Чем можно было объяснить колебание шерифа? Почему у него в груди появилась щемящая пустота? Все происходящее приобрело какой-то таинственный зловещий смысл. Все это Леон Гаттис уже видел, в кино или в книге. Очень странное ощущение.

Старый ковбой сидел в баре. Самое забавное, в нем не было ни тени страха. Он или окончательно спятил, или просто был полный дурак, однако, судя по его виду, нельзя было сказать ни первое, ни второе. В нем было что-то глуповато-наивное. Шерифу, когда-то служившему следователем в полиции Нового Орлеана (долгая, трагическая история), приходилось видеть такое в знаменитых стрелках тридцатых годов. Такое же выражение было у Смазливого Мальчика, еще в большей степени оно присутствовало у Мордашки. Но больше всего этого было у Джонни Ди: властная надменность, безграничная уверенность в себе, делающая человека особенно опасным.

— Черт возьми, шериф, это же просто старик. Пьяный старикашка. Напившийся в стельку.

В подмогу Москиту, Опи и Дариусу шериф захватил с собой еще двоих помощников. То есть всего их стало шестеро.

— Ну хорошо, — подумав, сказал он. — Сделаем так. Рэй, ты обойдешь пивную. Двигайся осторожно, держи оружие наготове. Остановишься у самой двери и будешь страховать старика сзади. На всякий случай. Мы остаемся здесь и выжидаем пять минут, затем заходим внутрь и хватаем старикана. И еще послушайте вот что. Пусть этот тип старый и пьяный, но, как мне кажется, ему многое пришлось повидать на своем веку. Думаю, он кое-что умеет. Возможно, до сих пор сохранил проворство; некоторые люди до самой смерти остаются шустрыми. Возможно, в старике еще горит огонь. Так что держите руки на рукоятках револьверов, чтобы в случае чего быть готовыми быстро вытащить оружие. Никому не станет хуже, если мы будем настороже, договорились?

— Так точно, сэр, — ответили ребята.

Рэй, отделившись от остальных, направился вокруг здания. Теперь оставалось только ждать.

* * *

Сравниться со старым Эдом Макгриффином в хитрости помощники шерифа не могли. На мизинце левой руки старик носил перстень с бриллиантом, который подарил ему в 1934 году президент фирмы «Смит и Вессон»: тогда мистер Эд установил мировой рекорд по скоростной стрельбе, сделав шесть выстрелов за четыре пятых секунды и поразив мишень в форме человеческого силуэта. Все шесть пуль попали в область живота так кучно, что отверстия можно было закрыть ладонью. И вот сейчас, устроившись в баре в Фивах, старик приподнял стакан одной рукой и просунул под него бриллиант. Точить пришлось недолго: алмаз значительно прочнее стекла. Меньше чем за пять секунд старый Эд проделал в днище стакана отверстие.

А дальше началась сплошная комедия. Старик затыкал отверстие пальцем, подносил стакан ко рту, окунал губы в мерзкое пойло, но не пускал его в рот — господи, трех глотков хватило бы, чтобы белый человек ослеп и свалился под стол без чувств. Затем Эд ставил стакан на край стола, отнимал палец от отверстия и выливал на пол глоток самогона. Таким образом он расправился с пятью стаканами, и его левый сапог промок насквозь от кукурузного самогона. Уронить зажженную спичку — и он вспыхнет ярким пламенем. Но в остальном все было просто превосходно.

Мистер Эд сразу же заприметил помощников шерифа. Осторожными их никак нельзя было назвать — да, сэр, даже близко. Один из них, полный идиот, то и дело прижимал свой плоский нос к окну, расплющивая его еще больше. Это был светловолосый верзила с совершенно тупым лицом. Второй был более осторожен; можно даже сказать, в нем было что-то от хищного зверька, шустрого и проворного, с маленькими острыми зубами.

— Эй, дружище, — заплетающимся языком окликнул хозяина заведения мистер Эд, — уважь старика, налей-ка ему еще один стакан огненной воды, хорошо?

Двое чернокожих стариков, напряженно застывших за стойкой, испуганно переглянулись. Им это совсем не нравилось. Не то чтобы им было какое-то дело до выживших из ума белых стариков, но этот незваный гость мог навлечь на них неприятности со стороны шерифа Леона и его помощников, имевших склонность находить экстравагантные решения самых простых проблем. Они смогут устроить здесь настоящий разгром, разнести заведение ко всем чертям.

С другой стороны, пожилые негры принадлежали к тому поколению, для которого неповиновение приказу белого человека являлось немыслимым. Подобное решение ими даже не рассматривалось, поэтому они с безысходной покорностью подчинялись своей судьбе.

Один из негров, шаркая ногами, робко приблизился к столу и наполнил стакан старика свежайшим самогоном, приготовленным сегодня в два часа пополудни. Негру никогда не доводилось видеть, чтобы один человек выпивал за раз столько — неважно, белый или чернокожий. Да он уже давно должен был бы ослепнуть, ибо эта жидкость — чистейший девяностошестиградусный спирт. Он создан не для того, чтобы приятно проводить время; его назначение — после первого же глотка оглушить ударом кувалды по затылку, заставить человека на целую ночь забыть ужасы и боль реальности. А того, что сейчас поглотил этот старик, хватит, чтобы утопить ужасы и боль всей треклятой колонии.

— Сэр, помощники шерифа не любят, когда к нам в город заглядывают незнакомцы. Вы можете накликать на себя большие неприятности.

— О, я умею ладить со всеми. Если помощники шерифа пожалуют сюда, я куплю им что-нибудь выпить, и мы весело посидим вместе часок-другой. Я немало постранствовал по свету и знаю много увлекательных историй, так что здесь, в Миссисипи, меня ничто не сможет напугать. Кстати, а почему бы вам с другим папашей не подсесть ко мне? Я с радостью угощу вас вашим собственным адским пойлом.

— Сэр, помощники шерифа не обрадуются, если увидят за одним столиком негров и белого.

— Ну, это уж вообще ни в какие ворота не лезет. Мы все живем на одной земле, и чем раньше мы научимся ладить друг с другом, тем лучше нам будет. Не сомневаюсь, что ваша кровь, черт побери, такая же алая, как и моя.

— Сэр, я...

Но в этот момент дверь распахнулась, и в бар вошли пятеро белых мужчин, высоких, широкоплечих, вооруженных до зубов и угрюмых.

— Вилли, тебе прекрасно известно, что для негров уже давно наступило время гашения огней, — сказал светловолосый.

— Сэр, честное слово, я пытался объяснить этому джентльмену, что...

— Ребята, ребята, ребята, — вмешался мистер Эд, — это я настоял на том, чтобы эти замечательные парни не закрывались и продолжали меня обслуживать. За такой проступок что, полагается штраф? Господи боже мой, ребята, да я с радостью его заплачу. А почему бы вам немного не расслабиться? Присоединяйтесь ко мне, выпьем по стаканчику. Штука отличная. Сначала жжет глотку, затем внутренности. Прямо настоящий огонь в бутылке.

— Сэр, не знаю, отдаете ли вы себе отчет в своих действиях, но у нас в городе существуют строгие порядки.

— Прощу прощения? Я с годами стал плохо слышать.

— Порядки, черт побери! Нам не нравится, когда к нам заявляются всякие чужаки и начинают будоражить наших цветных. Нам не нравится, когда неизвестные люди распивают самогон в заведениях для цветных, да еще после часа закрытия. Нам не нравятся те, кто не выполняет приказ о гашении огней, не нравятся пришлые агитаторы с Севера, коммуняки, евреи, католики, защитники всяких прав и другие предатели белой расы. Нам поручено поддерживать закон и порядок в этой пороховой бочке, и, черт побери, мы прекрасно справляемся с поставленной задачей.

— Ну, ребята, я уж точно не коммуняка. Возможно, я и был когда-то католиком, но все это было так давно, что я уже не помню. Определенно, на исповедь я не ходил уже...

— Шериф, этот старый ублюдок издевается над нами. Он ведет себя с представителями власти без должного уважения. Позвольте мне хорошенько ему врезать.

С этими словами светловолосый резким движением запястья отправил дубинку в руку, после чего смачно ударил себя по ладони другой руки.

— Не сомневаюсь, что нам не придется дубасить этого старика по голове, — остановил его шериф. — Сэр, предлагаю вам встать и поднять руки. Мы вас обыщем, наденем на вас наручники и отвезем в участок, а там уже со всем разберемся.

— Сэр, с чем тут разбираться? Я тихо, мирно сижу в общественном заведении, спокойно пью самогон. Я ничего не...

Бах!

Молодой помощник с силой ударил дубинкой по столу. Стакан подскочил со звоном. Отголоски резкого звука наполнили помещение, стряхнув пыль с древних балок.

— Папаша, держи пасть закрытой, когда с тобой разговаривает босс. Ты вляпался в очень неприятную историю.

— Сэр, все игры закончены. Вы немедленно встаете и ведете себя смирно, в противном случае вам придется очень несладко.

— Сэр, успокойтесь, я хотел лишь...

— Черт бы вас побрал, сэр! — взорвался шериф. — Сейчас не время точить лясы. Сейчас же встаньте!

Огромный, зловещий, он подался вперед, излучая неприкрытую агрессивность. Его лицо побагровело, руки сжались в кулаки.

— Ну хорошо, ребята, — сказал мистер Эд.

Он встал.

Раскрыл полы пиджака.

Помощники шерифа увидели два револьвера в кобурах на поясе.

Последовала напряженная пауза.

— Сэр, вы достанете свои револьверы и протянете их нам рукоятками вперед, иначе, клянусь Господом, мы пристрелим вас, как бешеное животное.

— Знаете, а я думаю, что это вам придется положить свое оружие.

— Кто вы такой?

— Это не имеет никакого значения. И вам это незачем знать. С вас будет достаточно и того, что я скажу: пришла ночь расплаты.

— Шериф, этот старик просто спятил. Он сам не знает, что несет.

— Заткнись, Опи. Судя по тому, как лежат в кобурах его револьверы, это старый стрелок.

— А дальше, ребята, — сказал Эд, — может произойти одно из двух. Я хочу, чтобы вы протянули свое оружие рукоятками вперед и положили его на стол. Затем вы разденетесь догола — не до исподнего белья, а снимете с себя все и останетесь в чем мать родила. После чего выйдете на улицу и ляжете на землю, и, пока колонию будут сжигать дотла и затапливать водой, а негров, над которыми вы столько измывались, отпускать на свободу, я решу, что с вами делать дальше.

— Этому никогда не бывать, старик.

— В таком случае, ребята, случится то, к чему мы, похоже, шли с самого начала. Болтовня закончена. Говорить больше нечего. Вы выхватите оружие и умрете, как подобает настоящим мужчинам, или же я просто перестреляю вас, как паршивых собак, и пойду дальше.

— Ты слишком много о себе мнишь, старик.

Но Эд уже сказал все, что хотел.

Опи выхватил револьвер первым, и всего на какую-то десятую долю секунды от него отстал шериф.

Но это не имело значения.

Скорость определяется гладкостью движений. Движения Эда были отточены до предела. Он выхватил револьверы настолько стремительно, что они просто оказались у него в руках, словно подчиняясь усилию воли. Действие это было не физическим, а метафизическим. Большие руки Эда взлетели, мышцы молниеносно напряглись. Подобное проворство не вписывалось ни в какие человеческие стандарты.

Эд выстрелил пять раз быстрее чем за две пятых секунды; звуки выстрелов слились в один громкий раскат. С древних балок перекрытий под потолком слетела пыль, на полках зазвенели стаканы. До мирового рекорда скорости стрельбы, который когда-то установил сам Эд, ему сейчас было далеко, и все же этого оказалось достаточно.

Троих помощников шерифа он уложил наповал: первым Опи (в левый желудочек сердца), затем Дариуса (в горло), потом парня по имени Фестус (в солнечное сплетение). Все они свалились подобно кеглям, сбитым метко пущенным шаром, и с грохотом рухнули на пол. Массивные тела, подчиняясь силе земного притяжения, подняли облака пыли. Помощники шерифа умерли мгновенно; кровь, покидая внутренние органы, горячими гейзерами хлынула из ран, гонимая артериальным давлением. Москит еще мгновение постоял на ногах, но затем и он тоже повалился на пол.

Шерифу досталась последняя пуля, потому что он был самым медлительным. Он сел, зажимая руками живот.

— Сэр, вы же меня убили, черт бы вас побрал...

— Совершенно верно, сэр, я наказал вас за все то зло, которое вы совершили.

В это мгновение приглушенный шум сзади известил о появлении еще одного стрелка, зашедшего к Эду со спины. Это помощник шерифа Рэй занял позицию, готовясь выстрелить. Но Эд уже давно услышал, как парень громыхал за дверью черного входа, словно бык. Поэтому он просто повернул револьвер назад, просовывая его под рукой, и с цирковой ловкостью выстрелил на шум, мгновенно произведя в голове сложные вычисления, за которыми стояли несколько миллионов выпущенных пуль. Рэй налетел всей своей тушей на стойку, увлекая с полок стаканы, которые обдали его дождем стеклянных осколков, и рухнул в угол, быстро завершая эту драму. Эд даже не оглянулся.

— Кто вы такой? — задыхаясь, выдавил шериф.

— Мы пришли с реки.

Смерть шерифа оказалась лишенной кинематографического драматизма. Он просто поник, уставившись невидящим взглядом остекленевших глаз в вечную пустоту. Шериф Леон не издал ни крика, ни стона; он лишь перестал дышать — и все.

Мистер Эд обернулся. Двое перепуганных стариков-негров жались друг к другу за стойкой.

— Все в порядке, ребята, — объявил Эд. — Вам больше никто не сделает больно.

— Мы никогда не видели такой стрельбы.

— Сегодня ночью будет много замечательной стрельбы. А теперь я посижу на крыльце и полюбуюсь фейерверком. Подозреваю, вам пора отправляться будить остальных. Сегодня ночью в Фивы придут перемены, и вашим людям еще придется хорошенько поработать.

Глава 61

Чарли благополучно пробрался к обнесенному оградой полицейскому участку, затерявшемуся в лесу между городом и колонией. Он был совершенно один. Собаки спали в своих конурах или лакали похлебку; единственный источник света горел в арестантских камерах, пристроенных к главному зданию. На конюшне мирно дремали лошади.

Стояла тихая южная ночь. Нежный ветерок проникал сквозь сосновые заросли, принося свежий и терпкий аромат хвои. Над головой на безлунном небе ослепительно горели звезды.

Ничего этого Чарли не замечал. Его рассудок не привык к этому; Чарли мысленно представил себе все свои предстоящие действия. То, как он будет двигаться, то, что он будет делать в каждой точке. Сосредоточил внимание на важном, отбросил все второстепенное.

Его ни в коем случае нельзя было назвать человеком, не ведающим страха. Но Чарли получал наслаждение от чувства опасности. Возможно, это было сродни сексуальному возбуждению, ибо Чарли ощутил, как между револьверами и самодельными зажигательными бомбами в обтягивающих джинсах затвердел, налившись кровью, его член. Ему пришлось поправить член рукой, чтобы тот не мешал движениям.

Присев на корточки за арестантской, Чарли спокойно проверил снаряжение и стал разминать мышцы, гадая, когда надо будет начинать. Эрл сказал, предположительно все начнется около полуночи, однако твердо на это рассчитывать нельзя. Все зависит от того, когда в самом городе сделает первый шаг шериф. Чарли видел, как около часа назад шериф, предупрежденный одним из помощников, вскочил на коня и в сопровождении еще двух помощников умчался в сторону города. Пока что это было единственным признаком активности, после чего вскоре снова воцарилась полная тишина.

Чарли ждал, время от времени сверяясь с часами. Уже приближалась половина первого.

Наконец он услышал то, чего ждал: быстрый треск выстрелов, настолько быстрый, что произвести их мог только Эд Макгриффин, ибо, кроме него, никто из живущих на земле не смог бы выстрелить так быстро. Звуки были приглушенными, тихими, но ветер принес их издалека. Чарли услышал, как у него за спиной на псарне завозились собаки. Две-три, проснувшись, поднялись с земли и принюхались, каким-то особым сверхъестественным чутьем ощущая присутствие в воздухе угрозы и страха.

Чарли понял, что его время пришло.

Встав, он обошел вокруг арестантской. Из здания вышел человек. Это был псарь Перец, обычно дежуривший вечером в арестантской даже тогда, когда в ней не было заключенных.

Перец увидел Чарли.

Чарли увидел Перца.

Перец — разумеется, Чарли не было известно его прозвище — совершенно не мог представить себе, что полицейский участок подвергнется нападению. Хотя человек, которого он увидел перед собой, был ему незнаком, Перец решил, что все в порядке. Ему ничего не угрожает. Этот человек свой.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ответил Чарли и убил его выстрелом в горло. Восемнадцать.

Выстрел, прозвучавший так близко и так громко, разбудил помощников шерифа, которые спали в главном здании, выстроенном из сосновых бревен. Внутри вспыхнул свет, из открытых окон донеслись звуки, какие издают при внезапном пробуждении крепко спавшие люди.

Перец медленно опустился на землю с застывшим на лице выражением бесконечного изумления. Чарли, усмехнувшись, убрал свой револьвер в особую кобуру, изготовленную на заказ мистером Чиком Гейлордом из Нью-Йорка. Он не испытывал к своему противнику никакой ненависти. Просто без этого нельзя было обойтись.

Убрав револьвер, Чарли торопливо прошел к главному зданию, сунул руку в холщовый вещмешок и достал первую зажигательную бомбу. Быстро отвинтив крышку, он дернул за шнур. Ничего не случилось. Бомба не ожила, не зафыркала и не зашипела.

— Проклятие! — выругался Чарли и швырнул бомбу в окно.

Влетев в комнату, бомба застыла на полу. Выхватив револьвер, Чарли тщательно прицелился и выстрелил.

Бомба сработала. Это был не столько взрыв, сколько бурление, но только не жидкости, а ослепительного белого огня. Пламя было таким ярким, что Чарли непроизвольно зажмурился, словно президент, оказавшийся перед фотовспышками.

Ослепленный, заливаясь слезами, Чарли обошел вокруг крыльца и приблизился к другому окну. Достав зажигательную бомбу, он дернул за шнур и на этот раз был вознагражден громким шипением запала. Размахнувшись, Чарли швырнул бомбу. Она взорвалась, но так близко от него, что он испугался. Словно молоко из опрокинутой кринки, по комнате разлилось белое пламя, и мгновенно загорелось все помещение.

Господи Иисусе! Чарли мысленно дал себе зарок больше ни за что на свете не связываться с зажигательными бомбами.

Присев за углом здания, он достал ружье, свой знаменитый самозарядный «браунинг» с насаженным на дуло рассеивателем «утиный нос», и, передернув затвор, дослал в патронник патрон 12-го калибра «голубой свистун».

Тем временем пламя осуществило стремительную кампанию уничтожения; одни прожорливые составляющие объединялись с другими, жадно ища горючие материалы и кислород, чего в деревянном здании было в изобилии. Казалось, оно вспыхнуло мгновенно, хотя на самом деле до того момента, как пламя распространилось на все строение, прошло от пятнадцати до двадцати секунд.

Ничто не вызывает такую панику, как пожар.

На втором этаже те из помощников шерифа, кто был порасторопнее, почувствовали проникающий сквозь половицы жар, учуяли запах дыма, стремительно поднимающегося по лестнице и вентиляционным шахтам, и поняли, что, если не спасаться бегством немедленно, они погибнут.

Они бросились бежать. Несчастные высыпали во двор, крича, задыхаясь от кашля, полностью деморализованные огнем, с такой стремительностью уничтожившим их мир, подгоняемые криками тех, кому, в отличие от них, не посчастливилось очнуться от сна после первого выстрела. Оказавшись на улице, помощники падали на колени, жадно глотая воздух, или обнимали друг друга, с преждевременной пылкостью радуясь своему спасению. Кто-то невнятно бормотал, ошеломленно справляясь, что же происходит.

Убедившись, что из здания больше никто не появится, Чарли принялся за работу. Он повел стволом своего «браунинга» слева направо, быстро, практически не целясь, посылая в воздух россыпи «голубых свистунов». Ружье дергалось у него в руках, с каждым выстрелом выплевывая заряд из восьми дробинок 32-го калибра, которые рассеиватель разбрасывал горизонтальным веером. Еще не успевали затихнуть отголоски одного выстрела, а Чарли уже наводил ружье и снова нажимал на спусковой крючок.

Он просто перестрелял помощников шерифа очередью из полуавтоматического ружья, быстрой и ошеломительной; казалось, он стреляет из пистолета-пулемета. На таком близком расстоянии убойная сила дробинок была очень большой, они не столько пробивали живые ткани, сколько разрывали их. Озаренные отсветами объятого пламенем здания, помощники отлетали назад, судорожно взмахивая раздробленными членами, роняя вываливающиеся внутренности, поднимая к небу изуродованные лица.

Все было кончено за четыре секунды. Чарли остался стоять в боевой стойке, чувствуя нарастающий жар, с лицом, освещенным безумными огненными бликами, окутанный едким запахом пороховой гари, окруженный россыпью стреляных гильз, а перед ним лежали убитые и умирающие: одни застыли на месте, другие корчились в последних предсмертных судорогах.

Девятнадцать.

Двадцать.

Двадцать один.

Двадцать два.

Двадцать три.

Двадцать четыре.

Внезапно Чарли получил ранение в левую, половину спины. Пуля расщепила ребро, повернула не вправо, а влево, сократила путь на несколько дюймов и вышла спереди, кувыркаясь, как сумасшедшая.

Стремительно развернувшись, Чарли швырнул ружье в неожиданно появившегося противника, который стоял на крыльце, лихорадочно пытаясь передернуть рычаг затвора своего карабина. Тяжелое ружье попало помощнику шерифа в руки, не давая ему перезарядить карабин. Выхватив «кольт», Чарли всадил в бедолагу все шесть пуль. Достаточно было бы и двух, три были бы уже излишеством, но шесть полностью справились с задачей.

— Ах ты, подлый ублюдок, ты меня ранил, — пробормотал Чарли.

Он осмотрел рану. Господи, как же сильно она болела! Ему еще никогда не приходилось получать пулевые ранения. Черт побери, откуда только взялся этот парень?

Но Чарли был не из тех, кого пугает вид собственной крови. Вместо страха он ощутил прилив горячей ярости, сметающей все на своем пути. Как только эти проходимцы из Миссисипи смели подумать, что им позволено стрелять в Чарли Хатчисона?

Чарли достал нож, отрезал кусок от шейного платка и заткнул выходную рану. Не слишком красиво, но сойдет. Входное же отверстие, напоминающее большую родинку, было таким маленьким, что вовсе не кровоточило.

Быстро придя в себя, Чарли продолжил выполнять свою задачу. Подобрав разряженное ружье, он опустился на колено, быстро перезарядил «кольт» и стал осторожно пробираться вдоль пылающего здания.

Со второго этажа спрыгнул человек, грузно свалившийся на землю. Он не представлял собой никакой угрозы, потому что был объят пламенем. Вскочив, горящий человек пробежал несколько шагов, истошно вопя, и снова упал. Из дома на землю спрыгнул второй человек, не объятый пламенем. Он тоже сильно ударился при падении, вероятно, сломал щиколотку. Поднявшись на четвереньки, человек пополз в сторону. Чарли дважды выстрелил в него.

Двадцать шесть.

Он подождал еще несколько минут.

Больше никто не появился.

Пожар разгорался. Теперь уже все здание было охвачено огнем. Казалось, какие-то обезумевшие язычники отмечали пришествие на землю бога войны, а на земле обугливались от невыносимого жара тела принесенных в жертву.

Чарли вынужден был отступить назад. Наконец он убедился, что все кончено и осталось сделать лишь одно.

Убрав револьвер в кобуру, он достал из кармана пыльника шесть патронов к ружью, поправил шляпу, вставил патроны в магазин, передернул затвор и направился к псарне.

Собаки, обезумевшие от огня, выли, скулили и бросались на ограду, отчаянно стараясь вырваться на свободу.

Чарли быстро перестрелял их всех до одной.

Затем он пошел на конюшню. Там ржали и метались лошади. Распахнув ворота настежь, Чарли выпустил благородных животных в ночь. Один жеребец остался в загоне. Чарли успокоил его, оседлал, превозмогая боль от раздробленного ребра, и поскакал к ребятам, которым предстояло поработать в колонии.

У него за спиной ночную темноту озаряло разгоравшееся зарево.

Глава 62

Эрл выбил ногой дверь в «дом порки». Свой «винчестер» 348-го калибра он оставил прислоненным к стене, ибо впереди его ждала работа в тесных помещениях. Работа для револьвера. По одному револьверу Эрл держал в каждой руке.

Ему был нужен Великан. Господи, как же хотелось встретиться с ним!

Вместо этого Эрл наткнулся на охранника, вооруженного самозарядным «винчестером» 351-го калибра. Охранник выпустил три пули, все выше цели. Эрл уложил его наповал одним выстрелом из «кольта». Мощная пуля 38-го калибра вырвала у охранника клок из груди; он умер, прежде чем Эрл успел до него добежать.

Распахнув ударом ноги дверь, Эрл никого за ней не нашел. Распахнув другую дверь, он увидел двоих охранников, которые, прильнув к окну, искали цели на улице. Они развернулись, но недостаточно быстро; правда, пули 38-го калибра все же попали им в грудь, а не в спину.

Эрл взбежал вверх по лестнице, громко топая ногами. Затем бесшумно спустился вниз. Из-за угла вынырнул охранник, решивший, что противник у него на мушке. Но Эрл выстрелил с двух рук, всадив охраннику в грудь две пули на расстоянии дюйма одна от другой. Охранник покатился вниз по лестнице, выбивая о ступени зубы, и свалился Эрлу под ноги. Не обращая на него внимания, Эрл воспользовался короткой передышкой, чтобы вставить двенадцать новых патронов в свои два горячих, дымящихся револьвера.

— Великан! — крикнул он. — Проклятие, я пришел за тобой! Выходи!

Однако ответа не последовало.

Эрл осторожно поднялся по лестнице. Он понимал, что, если наверху кто-то есть, его ждет изготовленное к стрельбе оружие. Поэтому Эрл сунул руку в карман и отвинтил крышку зажигательной бомбы. Он дернул за шнурок, но ничего не случилось. Поскольку лишних бомб у него не было, Эрлу не хотелось выбрасывать эту просто так. Он попробовал протолкнуть спички обратно в горловину, и они, естественно, воспламенились.

— О господи! — пробормотал Эрл.

Если бы у него не было таких быстрых рук, он прямо здесь и сейчас поджарился бы до угольков. Однако за две оставшиеся секунды ему удалось каким-то образом зашвырнуть бомбу в коридор.

Послышался глухой хлопок взрыва, и тотчас же на старых кирпичных стенах заплясали отблески пламени. На лестницу выскочил объятый огнем человек, но Эрл не обратил на него внимания. По скромным габаритам фигуры он понял, что это не Великан.

Эрл шагнул в коридор, дальняя часть которого была охвачена ярким пламенем. Горячий воздух пульсировал волнами, словно удары боксера-легковеса, но Эрл, прикрывая лицо ладонью, поочередно обошел все комнаты.

В третьей по счету он обнаружил старика Окуня.

Это была комната пыток.

Она была объята пламенем.

Окунь висел на дыбе на неестественно выкрученных сломанных запястьях, с пересохшими губами, уронив голову. Его тело было полностью расслаблено. Наружные ткани были изуродованы до неузнаваемости. Старик висел над лужицей своей собственной крови, темной, сгустившейся, смешанной с испражнениями. Рядом кружилась стая мух, отрывавших от старика крохи себе на пропитание. Более омерзительного зрелища нельзя было представить, хотя Эрлу довелось насмотреться на Тихом океане всякого, в том числе японцев, обугленных до костей струей из огнемета или выпотрошенных минометными минами.

У Эрла не было ключей от замков, которыми был скован Окунь. Жара нарастала.

— Старик, я пришел, — прошептал Эрл. — Я пришел так скоро, как только смог. Извини, что я не смог прийти раньше.

Естественно, старик ничего ему не ответил. Он не произнес последних слов прощения или раскаяния, не дал прощальных напутствий и распоряжений. Старик просто висел мертвый на цепях, безжизненно уронив голову вперед. Его тело нельзя было освободить для последней почести — предания земле, оно должно было превратиться в пепел, так и вися в оковах. Эрл узнал работу Великана. Никто другой не смог бы так изуродовать человеческую плоть.

— Великан! — крикнул Эрл. — Где же ты, черт бы тебя побрал?

Ответа не последовало.

Распустившиеся цветки пламени пустили свои мощные лепестки, неудержимым потоком пронесшиеся по коридору. Половые доски содрогнулись. Воздух наполнился искрами и густым дымом; через мгновение дорога к отступлению будет отрезана.

Эрл повернулся к выходу, оставив старика висящим в цепях, сознавая, что через считанные секунды тело превратится в угли. Бедняге так и не удалось вернуться в Новый Орлеан к китаянке и мулатке цвета кофе с молоком. Старый Окунь умер под размеренными ударами кнута Великана.

Эрл обернулся, понимая, что совершает страшную глупость. Однако его охватило что-то могучее, непреодолимое: ни один человек не заслуживает того, чтобы сгореть, скованным цепями. Такого не должно быть, с какой стороны ни смотри. Подобная смерть предназначается рабам. Схватив цепь, Эрл приставил к ней дуло револьвера 38-го калибра и выстрелил. Пуля разорвала одно звено, и Эрла обсыпало осколками металла. Старик повалился вперед. Подхватив тело, Эрл осторожно опустил его на пол, затем взял вторую цепь и разорвал ее той же самой мощной пулей 38-го калибра.

Подняв старика, Эрл направился к двери и вдруг увидел там вооруженного ружьем охранника.

— Это ты! Ты же должен был умереть!

— Не представляю, с чего ты это взял, — бросил Эрл.

Пламя ревело все сильнее, но человек, застывший в дверях, обезумел от ярости и не обращал на это внимания. Эрл понял, что пропал. Но тут раздался выстрел. Пуля попала охраннику прямо в лицо, и он рухнул как подкошенный.

Эрл обернулся. Вокруг никого не было видно. Господи, кто же стрелял? Но затем Эрл увидел в оконном стекле пулевое отверстие и, сориентировавшись по памяти, сообразил, что с этой стороны здания ярдах в трехстах находится одна из сторожевых вышек. Значит, Джек О'Брайан не дремлет.

Не выпуская из рук тела, Эрл добрался до лестницы, и тут у него за спиной обрушились прогоревшие половицы коридора. Стены, лишившись внутренней распорки, сразу же сложились внутрь. К гари и искрам, наполняющим воздух, добавилась едкая пыль битого кирпича, и дышать стало совсем трудно.

Выбравшись из пылающего «дома порки», Эрл положил тело старика в прохладную тень деревьев в нескольких сотнях ярдов от пожарища и преклонил колено. Конечно же, слов у него не было, ибо слова — это не его стихия. Эрл просто осторожно уложил тело.

— Я выполнил данное тебе обещание, — сказал он, обращаясь к покойнику. — За исключением той части насчет шлюх. Но теперь я сожгу здесь все дотла, и солнце, которое взойдет следующим утром, не застанет тут ничего, кроме призраков и пепла. Semper fi, старина.

Наверное, ему в глаза попали отлетевшие от места пожарища искры или сажа. Эрл зажмурился, борясь со слезой, затем встал и продолжил бой.

Он перебежал через двор, стараясь держаться в тени. По дороге ему попался один из охранников, в которых он стрелял. Раненый сидел на земле, истекая кровью и судорожно кашляя. Эрл опустился перед ним на колено.

— Это ты! — выдавил охранник. Его слова сопровождались хлюпающим свистом простреленного легкого. — Ты мертв!

Это был один из тех, кто, сидя в лодке, провожал взглядом погружение Эрла в черную воду.

— Вовсе нет. Как видишь, я жив-здоров. А теперь говори: где этот треклятый Великан?

— Сэр, я его не видел. Он оставался наедине со стариком, лупил его кнутом. Лупил каждую ночь, пять ночей подряд. Бил страшно. Я не хочу встретиться с нашим Творцом, имея грех на душе.

— Это не моя епархия. Где Великан?

— Наверное, удрал. Будь ты проклят, ты меня убил.

— Именно за этим я и пришел сюда. А теперь можешь умирать, ибо ты мне больше не нужен.

Эрл обернулся.

Повсюду вокруг разгорался пожар. Присмотревшись, Эрл определил, что Элмер уже поджег контору. Частые выстрелы вдалеке говорили о том, что Элмер и Билл добрались до казарм охранников.

Еще дальше равномерный треск карабина 270-го калибра Джека свидетельствовал о том, что старик продолжает свою работу, непоколебимый, как скала.

Эрл развернулся. Особняк до сих пор оставался нетронутым.

Пришла пора навестить господина начальника тюрьмы.

* * *

Кто это такие?

Убежав в сосновые заросли, Великан со стороны наблюдал за уничтожением колонии. Гремели выстрелы, падали люди, как мешки с кукурузой, выброшенные из кузова грузовика. Падали, чтобы больше не встать. Неизвестные, нагрянувшие в Фивы, умели стрелять.

Но дело было не только в умении стрелять. Главным была целеустремленность. В действиях нападавших не было колебаний и сдержанности; как сразу же определил Великан, прекрасно разбиравшийся в подобных вещах, максимальная сила была приложена с максимальной эффективностью, без оглядки на соображения морали.

Вся колония была охвачена пожаром. Контора успела сгореть дотла. Все архивы, все долговые расписки, все запасы, все то, на чем держались Фивы, превратилось в пепел и развеялось по ветру. Пламя вгрызалось в деревянное здание, пожирая его и то, что находилось внутри.

Особняк оставался нетронутым, но из него донеслись звуки выстрелов. Можно не сомневаться, кто-то прикончил начальника тюрьмы.

Приближался конец света.

Фивы были уничтожены.

После этой ночи возврата назад не будет.

Мгновенно определив, что означают выстрелы, Великан, оставив мертвого старика висеть в цепях, выскочил в коридор и наткнулся на двоих охранников, которые были убиты выстрелами в голову с большого расстояния. Это сразу же убедило его в том, что оставаться здесь и оказывать сопротивление будет смертельной ошибкой. Поэтому Великан выпрыгнул из окна в дальней части здания и прокрался через двор к деревьям под звуки гремевших со всех сторон выстрелов. Сначала он собирался направиться в казармы, поднять своих ребят, раздать им оружие из арсенала и организовать оборону. Но быстро понял, что и эта надежда исчезла; все было кончено, и единственный благоразумный выход состоял в том, чтобы постараться дожить до завтрашнего дня, оставив эту ночь незваным пришельцам. Кроме того, у Великана не было оружия, не было ничего, чем можно было бы драться, — за исключением, конечно, кнута.

Добежав до деревьев, Великан остановился, переводя дыхание. У него не было компаса; он сознавал, какие трудности ждут его впереди. Но, быстро прикинув, Великан сообразил, что через два дня сюда из Паскагулы поднимется тюремный пароход. Ему достаточно будет лишь продержаться это время, а затем выйти из укрытия, доложить о случившемся и снова обрести будущее.

Все его планы изменились в одно мгновение.

Это мгновение наступило, когда изнутри вспыхнул сам «дом порки». Мстительный огонь набросился на здание, оно стремительно окуталось дымом, а затем словно взорвалось. Пламя добралось до старой деревянной крыши и принялось пожирать ее с жадностью свиньи. За считанные секунды пожар охватил все здание, и вскоре половина дома обрушилась внутрь, поднимая облако пыли и искр.

Тут Великан перевел взгляд на противоположную часть здания и заметил выходившего из «дома порки» человека, который нес на руках тело.

Это был первый из нападавших, увиденных Великаном. Перед ним был ковбой в длинном плаще-пыльнике, широкополой шляпе и широких ковбойских штанах, жилистый, поджарый, с уверенными движениями.

Великан попытался разобраться в этом: ковбой. Отряд ковбоев. До этого момента ему не приходило в голову задумываться о том, кто его противник. Это должно было прийти позже; пока что главной была мысль, как остаться в живых. Тем не менее Великан поразился, увидев, что речь идет не о представителе правоохранительных органов в форме и не о восставшем негре; это был проклятый ковбой, пришедший из прошлого века или из кино. Именно ковбои и устроили эту ночь ада.

Затем до Великана дошло, кого несет в руках ковбой. Это было тело старика Окуня. Ковбой зашел в дом и вынес тело Окуня. И тогда Великан понял, кто это такой.

Богарт.

Великан был оглушен этим неожиданным открытием. В горле у него пересохло, сердце бешено заколотилось. Он отшатнулся назад, чувствуя раздирающую нутро бесконечную злость, к которой примешивался страх. У него задрожали колени, а следом за ними руки. На несколько мгновений Великан оцепенел, судорожно силясь понять эту новую реальность.

Как?

Как, черт побери?

Как, во имя всего святого?

Порывшись в памяти, он снова мысленно увидел, как этого человека поглощает черная река, как он скрывается под залитой лунным светом поверхностью воды, оставляя за собой струйку пузырьков. Еще никто и никогда не возвращался оттуда.

А может быть, это призрак? Видение, вызванное иллюзионистом? Мираж? А может быть, сам он теряет рассудок? Однако рассудок у него был не таким, какой можно потерять; слишком черствый, слишком прикованный к реальности, он не обладал достаточной хрупкостью, чтобы вырваться на свободу и устремиться навстречу безумию.

И тут Великан сообразил, что только что совершил величайшее открытие. Ибо если бы он внезапно столкнулся с Богартом лицом к лицу, то застыл бы на месте, оглушенный шоком, и тот нанес бы ему смертельный удар, пока он стоял бы на ватных ногах, беззвучно глотая ртом воздух. Но теперь ему известно: Богарту удалось каким-то образом вернуться, и в эту огненную ночь нет смысла ломать голову, как и почему это произошло.

Великан подумал, что сегодня он снова убьет Богарта. На этот раз он убьет его так, что тот больше уже никогда не восстанет из мертвых. Великан попытался прикинуть, где такое сможет произойти, где он сможет застать своего врага врасплох и убить его кнутом. Он забьет Богарта до смерти, как это уже не раз происходило с другими, потому что в этом ему нет равных. У Великана не было желания снова драться на кулаках с этим исчадием ада. С задачей великолепно справится кнут: разорвет Богарту кожу, отнимет у него волю, вырвет глаза, переломает руки. Богарт будет умирать от боли, настолько пронзительной и невыносимой, что он станет умолять о смерти, хотя она придет еще очень нескоро.

Вдруг до Великана дошло, как именно все произойдет и куда ему нужно направиться.

Он повернулся и скрылся в сосновых зарослях, испытывая что-то похожее на счастье.

Глава 63

Начальника тюрьмы разбудили выстрелы.

Услышав повсюду их громкий треск, он резко сел в кровати. Ярко-оранжевое зарево проникало в комнату сквозь окна, отбрасывая огненные блики на противоположной стене.

Первой мыслью начальника тюрьмы было схватить телефон, единственную связь с внешним миром. Он позвонит в Джэксон, оттуда по радио свяжутся с ближайшими казармами национальной гвардии в Хаттисберге и...

Однако телефон молчал.

Вдруг начальник тюрьмы ощутил, что в спальне находится кто-то посторонний.

Он был не один.

Напротив него в темноте сидел человек.

— Привет, Клеон, — послышался голос, вернувшийся из далекого прошлого.

— Дейвис! Дейвис, будь ты проклят!

— Я возвратился домой.

— Что ты задумал? Что это за кошмар? Что происходит?

Начальник тюрьмы увидел, что его брат сжимает в руке револьвер, и его рука метнулась под подушку за своим собственным оружием.

— Ну как же, я пришел сюда для того, чтобы стереть с лица земли эту плантацию, которая снилась в самых кошмарных снах всем неграм Миссисипи. Мне даже удалось уговорить кое-каких белых ребят выполнить за меня всю грязную работу.

— Ты сошел с ума!

— Вполне возможно. Но в безумстве есть свои плюсы. Оно позволило мне разработать такой далеко идущий план и осуществить невозможное. Помнишь, Клеон, как ты издевался над маленьким негритенком со светлой кожей, своим братом? И вот этот брат вернулся сюда во главе целого полчища стрелков, чтобы учинить ночь огня и адской серы.

— Ты никогда, никогда не был негром. Если бы ты был негром, ничего этого не произошло бы, поскольку ты бы знал свое место и принимал установленный порядок вещей. Но ты полукровка! Ни в коем случае нельзя допускать смешения рас, ибо именно в этом источник всего зла, которое сулит конец всем нам, и белым, и неграм!

— О, сколько эмоций в твоих словах!

— Ты худший из всех нас. Ты убийца. Все, чего ты добился в жизни, ты сделал благодаря нашему отцу. Ты обязан ему всем. Однако ты убил его.

— Да, я его убил и убил бы еще раз, если бы мне представилась такая возможность.

— Это был несчастный случай.

— Именно такие несчастные случаи и происходят тогда, когда белый мужчина теряет интерес к негритянке, которая родила ему сына, и обращает свое внимание на более молодую, более светлокожую девушку. Мать упала с лестницы. Она умерла в доме для прислуги, том самом, который теперь называется «домом порки», хотя, полагаю, если ты сейчас выглянешь в окно, ты увидишь, что он охвачен пламенем, а все его обитатели мертвы.

— Ты хоть представляешь себе, сколько вреда причинил? Это не просто тюрьма. Мы выполняем ответственное задание государственной важности. Помогаем Америке! Это задание поставило перед нами правительство. Я готовлю почву для нового великого крестового похода. Ты не имел права просто заявиться сюда и...

— Дай-ка мне взглянуть на тебя, — прервал его Дейвис.

Чиркнув спичкой, он зажег фитиль керосиновой лампы и надел стеклянный колпак, Комната наполнилась светом. Дейвис увидел, что его брат сильно изменился, несколько обрюзг, волосы его поседели. Но при этом он остался тем же самым.

— Судя по всему, твой путь оказался таким же примечательным, как и мой, — продолжал Дейвис — Никто здесь понятия не имеет, что ты Клеон Бонверит. Тебя знают лишь под тем именем, которое ты сам взял себе. Никто не знает, что ты родился и вырос здесь, что эта плантация — твое фамильное имение. Ты покидал Фивы одним человеком, бесследно исчез, а через много лет вернулся, но уже совершенно другим человеком, которого назначили начальником тюрьмы, порождения нашего отца. Тебе удалось сменить его на этом посту. Полагаю, сделать это было очень непросто.

— Как и ты, я унаследовал отцовские ум и волю. Да, мне пришлось очень нелегко. Но никакой другой жизни у меня быть не могло. Так что в конце концов я возвратил себе фамильное имение. А значит, Фивы живут, как того и хотел отец.

— Это осталось в прошлом. Теперь Фивы превратились в груду пепла. Сегодня ночью все будет кончено. Я поклялся, что...

— Ты полукровка. Тебя следовало в самом начале вырвать из чрева матери. Тебе нельзя было позволить появляться на свет! Хитрые уловки твоей шлюхи-матери помогли ей забрюхатеть тобой; таким образом, ты порождение шлюхи. Ты полагаешь, что имеешь какие-то права? Да, ты имел право, имел право на скальпель хирурга-гинеколога, которым тот выскреб бы тебя из материнского чрева. Все беды нашей цивилизации обусловлены смешением того, что ни в коем случае нельзя смешивать.

— Господи, как же ты ненавидишь меня до сих пор!

— Тебя не должно было быть на свете! Ты — грубейшая ошибка природы! В тебе сочетаются сила и злоба чернокожего и ум и воля белого. Такие, как ты, не могут принести в мир ничего, кроме разорения и трагедии! Ты не брат мне. Ты мерзкий выродок!

— Я такой, каким меня сделал наш отец, Клеон. Как и ты.

— Ты сжег его живьем в собственной кровати!

— Он убил мою мать.

— Отец ее не убивал. Отец по-своему любил твою мать, и это было его главным недостатком. Он и тебя, Дейвис, любил, ты это знаешь? А не знаешь ты вот что: это я убил твою мать. Это я столкнул ее вниз с лестницы. Она так и не увидела, кто это сделал. Я убил бы и тебя, но ты в ту же ночь ускользнул от меня, а предварительно сжег отца. О да, Дейвис, я убил чернокожую шлюху, твою мать, а ты убил своего собственного отца, который тебя любил. Ты понимаешь, что приносишь в мир зло?

— В таком случае я накажу тебя, а потом буду скорбеть о своем отце.

— Ты приносишь одно зло. И делаешь это только ради того, чтобы потешить собственное тщеславие. Так жить нельзя, Дейвис. Так жить нельзя.

Дейвис выстрелил дважды, Клеон только один раз. Выстрелы Дейвиса оказались более точными. Его брат упал навзничь на кровать, тяжело дыша. Пижама быстро пропиталась кровью.

— Ты меня убил, — прошептал Клеон. — Но я тоже убил тебя. По крайней мере, от тебя не останется следа на земле.

— Не совсем, — кашляя кровью, прохрипел Дейвис — У меня есть сыновья.

Он так и не узнал, услышал ли его брат. Ибо Клеон застыл в неловкой позе, которая могла означать только смерть. Осмотрев свою рану, Дейвис пришел к выводу, что она тоже смертельна. Все будет кончено, возможно, и не через десять секунд, но через десять минут точно. Дейвису пришлось насмотреться на пулевые ранения за время работы в лучшем похоронном бюро для негров в Чикаго. Он встал и, прихрамывая и истекая кровью, подошел к окну, чтобы посмотреть на творение рук своих. Огонь был повсюду, поднимающийся высоко в ночную темноту; небо озарялось отблесками пляшущих языков пламени, Победа была полной.

Отойдя от окна, Дейвис вернулся к лампе, которую зажег, Он обвел взглядом комнату, где когда-то была спальня его отца. С тех пор здесь почти ничего не изменилось, но только теперь на кровати лежал его мертвый брат, Дейвиса захлестнуло ощущение безысходности. Неужели всему этому никогда не придет конец? Неужели мы и они никогда не научимся жить вместе? Дейвис не знал ответа. Подняв зажженную лампу над головой, он что есть силы швырнул ее в стену. Горящий керосин быстро разлился по старому дереву.

Дейвис опустился в кресло. Боль в животе усиливалась, как и жар от разгорающегося огня. Когда и то и другое станет невыносимым, он приставит к виску дуло револьвера и хорошенько посмеется. Вот чем все закончилось. Бонвериты, чья длинная родословная уходит в прошлое на сто с лишним лет, покорили эту землю, основали плантацию, добились процветания, передавали собственность по наследству из поколения в поколение, Но они передавали и другое, проклятие рода Бонверитов: склонность к насилию, нетерпимость, злобу.

И вот наконец два брата, такие умные, такие образованные, такие целеустремленные, такие трудолюбивые и бережливые, такие одаренные каждый по-своему, оканчивают свой жизненный путь в спальне дома, в котором родились они оба, но только один в господских покоях, а другой внизу, в комнате для прислуги.

Дейвис рассмеялся.

Все просто прекрасно.

О большем он и не смел мечтать.

Он нажал на спусковой крючок.

* * *

Пробегая по горящему особняку, Эрл обнаружил два тела. Два трупа в одной комнате. Кто они такие? Какая драма здесь разыгралась? Но тут пламя, выгнав его на улицу, поглотило обоих.

Глава 64

Забросив зажигательную бомбу на крышу здания конторы, Элмер с удовлетворением отметил, что она взорвалась с приглушенным хлопком, рассыпая букет огненных искр на кровлю, и каждая искорка разгорелась в свой собственный пожар.

Но у него не было времени любоваться тем, как распространяется пламя.

Элмер побежал вперед, мимо «дома порки» к большому зданию, в котором размещался штаб охраны. Три тела, распростертых на земле перед входом, свидетельствовали о том, что дело здесь уже началось. Это были результаты спокойной, уверенной работы Билла.

Подбежав к двери, Элмер схватил в обе руки мощные револьверы 44-го калибра и вышиб дверь ногой. Он оказался в коридоре, наполненном полуодетыми людьми, охваченными паникой. Кто-то держал в руках оружие, большинство были безоружными. Элмер открыл огонь из обоих револьверов, и мощные, убойные пули 44-го калибра без труда нашли себе цели в набитом коридоре. Наступила пора смерти.

Пуля 44-го калибра не просто поражала человека — она его оглушала. Причем оглушала с такой силой, что он не падал, а грохался на пол. Больше того, могучие струи раскаленных пороховых газов, вырывавшиеся из дул револьверов, в тесном коридоре становились страшным оружием сами по себе: даже если пули и пролетали мимо цели, вспышки выстрелов дезориентировали охранников, лишая их воли продолжать сопротивление.

Но вот в обоих револьверах курок щелкнул по стреляным гильзам. Элмер понял, что остался безоружным и потребуется около тридцати секунд на перезаряжание. Он попятился назад, развернулся и побежал, надеясь укрыться за ближайшим деревом. Именно в этот момент пуля попала ему в голову.

Боль была страшной. Элмер упал на землю, оглушенный, обливаясь кровью. Следующая пуля ударила рядом с ним, подняв сердитый фонтанчик земли. За ней еще одна. Элмер понял, что огонь по нему ведется с крыши здания. Неизвестный стрелок прижал его к земле. Впрочем, это не имело никакого значения, поскольку Элмер уже получил пулю в мозг.

Но если он получил пулю в мозг, как ему удается рассуждать так ясно? Сунув ладонь под шляпу, Элмер нащупал кровоточащую царапину на темени. Рана оказалась поверхностной.

Еще один выстрел взрыл землю, поднимая в воздух облачко пыли. К счастью, неизвестный стрелок оказался порядочным мазилой.

Внезапно Элмер почувствовал, что кто-то, опустившись на колени рядом с ним, пытается помочь ему подняться, хотя неизвестный стрелок продолжал методично стрелять.

Это оказалась Салли. Она подняла Элмера на ноги.

— Мистер Кэй, вы слишком тяжелый, и нести вас я не смогу.

— Салли, тебе здесь не место.

— Пойдемте же отсюда, и я осмотрю вас, сэр.

Девушка потащила Элмера к деревьям под прикрытием частого заградительного огня, который открыл Билл Дженнингс.

Увидев, что они добрались до укрытия, Билл сделал небольшую передышку.

— Я так понял, рана несерьезная, — пробормотал Элмер.

— У вас голова твердая, как чугунный котелок, — заметила Салли.

Старик ощутил три или четыре быстрых укола.

— О-ох! Девочка, что ты делаешь?

— Сидите спокойно. Зашиваю вам голову. Иначе кровотечение никак не остановить. Терпите, сейчас будет очень больно.

С этими словами девушка обработала рану обеззараживающим средством. Элмер ощутил адское жжение.

— О-ой...

— Так, все готово. А теперь возвращайтесь в бой, сэр. Сейчас не время прохлаждаться.

Элмер подхватил свои револьверы. Салли ускользнула прочь. Черт возьми, не девчонка, а огонь! Мужества ей не занимать.

Место действия освещалось отблесками пламени, которое поднималось над горящей конторой. Слева, где засел Билл, послышались частые выстрелы. Чуть дальше ночную темноту разорвали огненные языки над загоревшимся «домом порки». Жадный огонь озарял все вокруг; воздух наполнился запахом копоти и горелого мяса.

Элмер подобрал свой карабин, «винчестер» модель 1892 года 38-го калибра. В окнах верхнего этажа здания штаба охраны то и дело мелькали вооруженные люди, но Элмер, знающий свое дело, действовал быстро и точно. Ему удалось сразить трех человек за три минуты. Сделав выстрел, он тотчас же передергивал затвор и был готов стрелять снова. Показался еще один охранник, и Элмер прицелился в него.

Но не смог выстрелить.

Охранник держал перед собой женщину, молодую чернокожую девушку, которую лишили свободы движений его сильные руки и ее собственный безотчетный ужас. Негритянка была настолько перепугана, что не могла кричать и лишь тихо всхлипывала. В отсветах пламени ярко блестели белки ее глаз.

— Вы пришли, чтобы освободить наших ниггеров? Знайте, мы перебьем их всех до одного, если вы немедленно не уйдете отсюда, проклятые предатели белой расы. Мы...

Элмер не мог стрелять. Он отскочил в сторону, радуясь, что кровь не застилает ему глаза, но и переживая по поводу испорченной шляпы. Потеря шляпы сильно расстроила его. Элмер заплатил за нее целых семь долларов в Медисин-Бенде, штат Монтана: огромная шляпа возвышалась над его теменем на шесть с лишним дюймов. Заменить такую будет непросто. Но тут Элмер подумал, что шляпа, забрызганная кровью и с аккуратным пулевым отверстием, станет замечательным трофеем. Можно будет повесить ее в гостиной рядом с головой бизона.

Наконец Элмеру удалось найти нужный угол. Быстро вскинув карабин, он отыскал тонкий волосок мушки и повел его в сторону, закрывая им голову противника, который прятался за негритянкой. Элмер мягко надавил подушкой пальца на спусковой крючок, и прогремел выстрел. Пуля попала кричавшему охраннику под левый глаз. С громким мягким шлепком, как это бывает, когда пуля 38-го калибра попадает человеку в голову с такого близкого расстояния, череп раскололся, выплескивая содержимое. Охранник, обмякнув, осел на землю и затих. Чернокожая женщина, вскрикнув, убежала прочь.

— Хороший выстрел, — окликнул Элмера Билл.

— Кажется, я в него попал.

— Кажется, он больше нас не побеспокоит.

Следующим событием стало появление лошади, которой управлял всадник, знающий свое дело. Подкрепление? Элмер поспешно вставил в карабин обойму патронов 38-го калибра, передернул рычаг затвора и стал ждать, надеясь, что не окажется под перекрестным огнем с двух сторон. Но, разумеется, это было не подкрепление: это оказался Чарли Хатчисон. Озаренный багровыми отблесками пламени, он хохотал, как сумасшедший. Казалось, Чарли прискакал прямо из преисподней. Спешившись, он пробормотал что-то невнятное и хлопнул коня по шее, прогоняя его. Затем подбежал к Элмеру.

— Йо-хо-хо, какой великолепный праздник! Ты уже кого-нибудь подстрелил?

— Да, было дело.

— И скольких?

— Чарли, я делаю то, что нужно делать. И не трачу времени на арифметику. Мы заперли несколько человек в этом здании. С той стороны их держит Билл.

— Ты ранен?

— Да, царапнуло по голове. Но это неважно.

— Меня тоже зацепило. В ребро.

— Пусть тобой займется девчонка. Она мастерски обрабатывает раны.

— Гм, как ты думаешь, мне удастся урвать поцелуй?

— Только попробуй, и я тебя пристрелю, только я всажу пулю промеж глаз, и эта боль уже никогда не утихнет.

— Какой же ты щепетильный чудак, Элмер. Я всего лишь пошутил. Послушай, у тебя еще остались зажигательные бомбы? Предлагаю запалить это здание, а когда парни начнут спасаться бегством, спокойно их перестрелять.

— Мне кажется, это будет смахивать на убийство, — остановил его Элмер.

— Проклятие, сынок, мы пришли сюда как раз для того, чтобы убивать. Прикрой меня, чтобы я смог подобраться ближе и зашвырнуть бомбы в окна и на крышу. Правда, они не всегда срабатывают. Так что наш Эрл вовсе не такой уж гений, каким себя мнит. — Обернувшись, Чарли заорал: — Билл, не подстрели меня случайно! Сейчас я поджарю этих ребят...

— Ни с места, старый ублюдок! — воскликнул Билл. — Я сам этим займусь.

И тут Билл совершил нечто поразительное. Выпрямившись во весь рост, убрав револьверы в кобуры, он спокойно вышел на открытое место, озаренный светом пожаров, и приблизился к окутанному дымом зданию. Билл представлял из себя отличную мишень, но из здания не раздалось ни одного выстрела.

— Это все его отвратительная рожа, черт побери, — выругался Чарли. — Ни у кого не хватит духа выстрелить в человека с таким страшным лицом.

Долговязый техасец, опустивший длинные руки и надвинувший шляпу на глаза, походил на ковбоя из фильма о Диком Западе. Неторопливо подойдя к казарме, он остановился. По-прежнему ни одного выстрела.

— Ребята, вы заперты в здании. Нас больше числом, мы лучше вооружены и умеем лучше стрелять. Каждый из нас с расстояния в сто ярдов без труда отстрелит корове соски сто раз из ста. У нас есть зажигательные бомбы, которыми мы можем поджарить вас, как треску. Можете считать себя покойниками. Итак, у вас есть два выхода. Хотите — продолжайте играть, и очень скоро вы станете трупами. А можете выйти на улицу, раздеться донага и лечь на землю лицом вниз. И не вздумайте шутить с нами.

Билл продолжал стоять на месте.

Внутри произошла какая-то суета, затем один за другим охранники стали выходить на улицу. Вместе с ними выскочили и три-четыре негритянки, которые тотчас же убежали, скрывшись в темноте.

— А теперь раздевайтесь, — приказал Билл, — и поживее. Если вы будете шевелиться недостаточно быстро, я очень рассержусь и перестреляю вас всех до одного.

Охранников было восемь человек; они разделись и улеглись на землю.

— Я же сказал, донага. А то вдруг у вас в трусах ружье припрятано.

Сбросив с себя всю одежду, охранники распластались на земле.

— Внутри остался кто-нибудь, у кого есть охота продолжать бой?

— Нет, сэр, — крикнул кто-то.

— Надеюсь, потому что сейчас мы сожжем все к чертовой матери. Чарли, запускай фейерверк.

— Элмер, давай лучше ты, — сказал Чарли.

Элмер отвинтил крышку, дернул за шнурок и швырнул зашипевшую бомбу в окно. Она вспыхнула превосходно, как и следующая, упавшая на крышу. Тут и Чарли решил бросить бомбу. Она не зажглась, поэтому он просто закинул ее в окно, чтобы бомба воспламенилась от разгорающегося пожара.

— Должно быть, мне достались одни холостые, — констатировал Чарли.

Через мгновение здание казарм было объято огнем.

— Надо бы их перестрелять.

— Не смейте даже думать об этом, мистер Хатчисон, — сказала молодая женщина, выходя из темноты. — Эти люди сложили оружие, так что их нельзя убивать.

— Девочка, из какого мира ты сюда пожаловала?

— Из такого, который вы никогда не сможете понять. Кстати, дайте-ка мне взглянуть на дырку у вас в боку.

— Да там ничего страшного. А знаешь, что я скажу? Ты отличная девчонка. Очень хорошо, что ты пришла сюда вместе с нами.

— Мистер, даже не надейтесь комплиментами добиться от меня поцелуя. Если не хотите, чтобы я осмотрела рану, тогда возвращайтесь в бой.

— Эй, мы изжаримся заживо, лежа здесь голыми, — крикнул один из охранников.

— В таком случае ползите на четвереньках. Нам нужно еще побывать в других местах, убить других людей. Считайте, ребята, что вам очень повезло. Вы сражались так плохо, что нам было совсем неинтересно вас убивать. Так что ползите к деревьям и прячьтесь там. Через пару дней сюда придет пароход — это ваша единственная надежда на спасение. А сейчас мы освободим всех негров, и если они наткнутся на вас, клянусь Богом, то, что сделали мы, покажется вам увеселительной прогулкой. Ползите же, черт вас побери, ползите!

* * *

К тому времени, когда Эрл добрался до казармы, огонь уже успел сожрать ее до самого основания. Где-то вдалеке гремели выстрелы. Эрл понял, что это Оди и Джек заканчивают свою работу. Наверное, остальные двинулись к ним на подмогу.

Эрл присел за деревьями. Повсюду бушевал пожар. Тут и там на земле валялись тела охранников, настигнутых прицельными выстрелами нападавших. Внимательно осмотревшись, Эрл определил, что Великана среди убитых нет.

Проклятие!

Эрл осторожно прокрался вдоль леса, собираясь направиться к тюремным баракам, до которых было около полумили. Внезапно его взгляд засек что-то белое. В темноте было трудно разобрать, но Эрл определил, что это силуэт человека. Наконец до него дошло: это был охранник, раздетый догола, который осторожно полз к деревьям. Судя по всему, он сложил оружие и сдался в плен.

Эрл побежал к охраннику.

— Эй!

— Не стреляйте! Черт возьми, только не стреляйте, я сдался в плен! У меня очень болит нога, мистер. Тот тип подстрелил меня в колено. Наверное, я умру!

Но Эрл его не слушал. Он просто не упускал из виду этого голозадого, который, распластавшись на земле, очень медленно полз вперед.

Эрл опустился возле него на колено.

Обернувшись, охранник поднял взгляд.

— Это ты!

— Я.

— Ты привидение. Призрак! Я видел, как ты утонул, ушел в черную воду. Я видел, как река забрала тебя и...

Приставив дуло «кольта» к затылку охранника, Эрл взвел курок и дал ему возможность прочувствовать тихий скрежет поворачивающегося барабана. Наверное, приглушенный щелчок хорошо смазанного механизма наполнил черепную коробку этого парня оглушительным гулом.

— Я тот, кто проделает в твоей голове дыру, черт побери, если ты не скажешь мне то, что я хочу узнать.

— Сэр, я...

— Заткнись и слушай меня хорошенько, а потом ответишь, как на исповеди. Где этот треклятый Великан?

— Так вот почему вы здесь! Вы восстали из мертвых, чтобы сквитаться с Великаном!

— Где Великан, черт бы тебя побрал? Его сегодня не было в колонии? Он уехал в Новый Орлеан или в Джэксон? Где он?

— Мистер Богарт, сэр, я ничего не знаю. Он здесь, как всегда. Великан никогда отсюда не уезжает. Он постоянно находится здесь.

— Это он поработал со стариком Окунем?

— Да, Великан поработал со всеми. Вот уже три недели он что-то выбивал из черномазых. Каждую ночь выбивал из них душу, черт бы его побрал.

Эрл грязно выругался. Затем спросил:

— Когда ты видел его в последний раз?

— Великан был в «доме порки». Сейчас дом горит, насколько я знаю. Возможно, Великан остался внутри, сэр. Он должен быть там. Если его там нет, сэр, я ничего не могу сказать.

— Проклятие! — пробормотал Эрл.

— Сэр, пожалуйста, не убивайте меня! Я делал только то, что мне приказывали. У нас не было никакого выбора.

Но, увидев, что он обращается к пустоте, охранник глубоко вздохнул и медленно пополз дальше.

* * *

Эрл двигался в направлении тюремных бараков, но шум донесся с совершенно неожиданной стороны. Всмотревшись в темноту соснового леса, Эрл разглядел небольшой сарай. За ним в загоне выли и скулили обезумевшие собаки. Их крошечный, но блестящий мозг каким-то образом уловил едва различимые колебания, вестники катастрофы. Собаки все поняли. Каким-то образом они все поняли.

Выхватив «кольт», Эрл повернул назад. Сарай оказался пуст, хотя в нем определенно побывали люди. Эрл не смог определить, то ли они разбежались при звуках первых выстрелов, то ли вступили в бой и были убиты, то ли сложили оружие и расползлись, раздетые донага. Однако внутри стоял запах табачного дыма, так что сарай опустел совсем недавно.

Эрл огляделся вокруг. Именно здесь содержались натасканные на людей собаки, охранявшие колонию. На снимке, полученном с помощью аэрофотосъемки, сарай, скрытый густой листвой, не был виден. Эрлу вспомнилось, как собаки хватали его клыками за ноги, вынуждая идти вперед, когда они с Великаном дрались на насыпи.

Сейчас доберманы совсем сошли с ума. Воздух был насыщен запахом крови, огня и порохового дыма. Собаки метались, наскакивали друг на друга, бросались на ворота, пытаясь вырваться на свободу, которая так и не приходила.

— Вам, голубчики, придется расстаться с жизнью, — заявил Эрл. — Извините, но так обстоят дела.

Он развернулся, собираясь уходить, однако остановился. Собаки внушали ему безотчетный ужас с тех самых пор, как у него на глазах они рвали зубами полуживых японцев в бункерах на Тараве. Но сейчас Эрлом овладело какое-то странное чувство. Ведь собаки делали только то, чему их обучили люди. У них не было никакого выбора.

Вернувшись к ограде, Эрл поднял задвижку и распахнул ворота. Если животные почуют исходящий от него запах крови и набросятся на него, повинуясь инстинкту, он расправится с ними. Однако в эту ночь доберманы думали только о том, как спастись. Вырвавшись из загона, они смутными пятнами промелькнули в ночной темноте и скрылись в лесу.

Глава 65

Двоим ирландцам удалось незаметно подобраться совсем близко. Присев на четвереньки, они устроились прямо под опорами одной из вышек с пулеметами. В двадцати футах над ними невидимые часовые переступали с ноги на ногу, плевались, пили кофе из термосов, тихо ворчали, жалуясь на бесконечную скуку службы, а один даже помочился сверху, издав стон облегчения.

Затем со стороны конторы и «дома порки» донеслись выстрелы. Они прозвучали совершенно внезапно, без предупреждения: отрывистое стаккато перестрелки, раскатившееся над пустырем. Оди и Джек услышали, как наверху кто-то засуетился; чей-то голос спросил:

— Черт возьми, а это еще что такое?

Оди вскинул вверх свою черную немецкую автоматическую винтовку. Он не колебался ни секунды, ибо все колебания были безжалостно стерты в тот день, когда в Италии был сражен наповал его друг Латти Типтон. Оди дал длинную очередь, разряжая весь изогнутый магазин; пули прошили доски настила, расщепляя и раздирая их. Оглушительные звуки выстрелов разорвали сонную ночную тишину.

Для старика Джек двигался на удивление проворно. Быстро забравшись на вышку, он не стал терять времени на то, чтобы разглядывать двоих убитых. За свою жизнь ему пришлось подстрелить много животных, и в смерти для него больше не было никакого очарования. Настало время стрелять.

Одним движением сорвав с плеча «винчестер», Джек вскинул карабин. Его палец откинул рычажок предохранителя еще до того, как приклад уткнулся в плечо. Ноги и колени уперлись в доски настила; цевье карабина, подобно бильярдному кию, улеглось в расслабленные пальцы левой руки, лежащей на перилах вышки. Указательный палец правой руки погладил изгиб спускового крючка, такого знакомого, такого родного, и уверенно застыл на нем. Джек чуть надавил на спусковой крючок, выбирая до конца свободный ход.

Изображение в оптическом прицеле «Лайман» с четырехкратным увеличением было тусклым, однако Джек без труда отыскал сторожевую вышку, находившуюся в ста ярдах от него, за «обезьяньим домом». Он навел карабин на силуэт движущегося человека, и в тот же самый миг вспыхнул прожектор. Джек плавно надавил на спусковой крючок и испытал величайшее наслаждение охотника, увидевшего, что его выстрел попал в цель. Он быстро передернул затвор, выбрасывая стреляную гильзу, дослал в патронник новый патрон 270-го калибра, прицелился во второй силуэт и поразил его.

— Оба готовы, старина, — окликнул его Оди.

Джек быстро развернулся к третьей вышке, тоже находившейся в ста ярдах. Он отыскал цель, нажал на спусковой крючок и был вознагражден пронзительным криком. Поискав второго, он никого не нашел и повернулся к последней вышке, однако немного опоздал.

Где-то совсем рядом Оди выпустил длинную очередь из немецкой штурмовой винтовки. Даже на расстоянии Джек увидел, как пули буквально искрошили вышку. Они вгрызались в дерево, изредка высекая искры, разбрасывая во все стороны пыль и щепки. Самого Джека осыпало дождем горячих гильз, но он, бывалый и закаленный, стойко вытерпел это неудобство — даже боль, когда одна из гильз попала за шиворот рубашки и обожгла кожу на плече, — и продолжил охоту. Однако вокруг никого не было.

Джек вернулся к той вышке, на которой подстрелил только одного охранника, и, разумеется, обнаружил второго, успевшего спуститься до половины лестницы. Джек сразил его одним выстрелом, хотя охраннику и удалось проковылять еще несколько шагов на трясущихся ногах, прежде чем он рухнул на землю и отдал богу душу.

— А вы чертовски хорошо стреляете, мистер О'Брайан, — окликнул его Оди.

— В своей жизни мне пришлось подстрелить на охоте двух-трех диких зверей, — скромно ответил Джек.

— Теперь, насколько я понимаю, вы должны оставаться здесь до тех пор, пока не подоспеют остальные, и прикрывать их, когда они будут освобождать цветных.

— Совершенно верно. Я буду поражать все открывающиеся цели.

— А я, кажется, должен направиться к тем лачугам и сараям за колючей проволокой. Там живут женщины и старики. Мне нужно будет увести их оттуда.

— Не забудь захватить свою большую скорострельную винтовку.

— Видите ли, сэр, у меня больше не осталось патронов к ней. Всего я захватил с собой шестьдесят штук и уже успел все расстрелять. Теперь настал черед поработать «кольту».

— Только не слишком полагайся на свое ковбойское лихачество, Оди. Здесь не кино.

— Да, сэр, здесь не кино, но, черт побери, все это очень похоже на хороший фильм.

Застенчиво улыбнувшись, самый знаменитый герой Америки спустился с вышки. Ему предстояло укротить целый поселок.

* * *

Оди шел по пустынной улице, как призрак, облаченный во все черное, от черной шляпы и черного шейного платка, туго стягивающего воротник черной рубашки, до черных штанов и черного ремня с двумя кобурами. Лишь два «кольта», закрепленных ремешками на поясе, не были черными: никелированные поверхности сверкали полировкой, что совсем не подходило для ночной работы. Однако у этих револьверов были свои достоинства. Великий голливудский оружейник Арво Оджала так подогнал и настроил механизмы «кольтов», что спусковые крючки двигались гладко, словно скользили по свиным кишкам. Он также наварил новые курки так, чтобы они выступали вверх еще на дюйм и имели ровную поверхность. Сделано это было для того, чтобы можно было ладонью свободной руки провести сверху по вскинутому револьверу, удерживая спусковой крючок в нажатом положении, чтобы курок не блокировался во взведенном состоянии; в этом случае курок просто достигал крайней точки, после чего беспрепятственно спускался, ударяя по капсюлю. Этот прием стрельбы назывался «мельницей», и его очень уважали актеры, исполнявшие роли ковбоев в кино. Тех, кто не был знаком с техникой «мельницы», не брали на работу, а чтобы отточить до совершенства этот прием, требовалось не меньше года упорных тренировок, ибо необходимо было наработать особую мозоль на краю ладони левой руки и накачать мышцы запястья правой. Большинство киношных ковбоев занимались только с холостыми патронами, поэтому ни о какой точности стрельбы речи идти не могло. Оди, уроженец Техаса, закаленный войной, не видел никакого смысла в холостых патронах; для него не существовало такого понятия, как холостой патрон. Поэтому он стрелял боевыми патронами 45-го калибра, стрелял, чтобы поразить цель, и к настоящему моменту считался одним из двоих-троих самых быстрых стрелков в мире. Оди сделался другим человеком, отличающимся от того мальчишки, который кидал во врагов гранаты и убивал их из карабина, пистолета-пулемета системы Томпсона и автоматической винтовки системы Гаранда; теперь он стал больше похож на знаменитого Малыша Билли, причем лет ему было ненамного больше, чем Малышу, когда тот прославился в 1884 году в округе Джонсон, штат Нью-Мексико.

В поселке находились четыре охранника. Они пришли туда, чтобы насладиться удовольствиями, которые принадлежали им по праву цвета кожи и их оружия. Ни о каких изнасилованиях не было и речи; просто в Фивах дела обстояли именно так. Одной из причин, по которой лучшие сотрудники системы исправительных учреждений штата Миссисипи стремились попасть в Фивы, были местные чернокожие красотки, о чьем мастерстве ублажать мужчин ходили легенды.

Эти четверо не были ни храбрее, ни трусливее своих собратьев, большинство которых уже были мертвы, а остальные, раздетые донага, ползли к деревьям. Просто так случилось, что именно они оказались в эту ночь в поселке. Когда вокруг началась пальба и над лесом поднялось зарево пожарищ, четверо охранников собрались в конце улицы у одной из лачуг. Они понятия не имели, что им делать: возвращаться назад или спасаться бегством?

Не в силах определиться с выбором, охранники сделали то же самое, что делает в подобных обстоятельствах большинство людей, а именно абсолютно ничего. Они сели и стали ждать, как будут развиваться события дальше.

А дальше в противоположном конце улицы появился ковбой, одетый во все черное.

— Только посмотрите на этого красавчика! — воскликнул один из охранников. — Да он словно сошел с экрана!

— Маленький он какой-то.

— Зато револьверы, которые у него в кобурах, совсем не маленькие.

— Если бы у меня была винтовка, я бы подстрелил его, и можно было бы идти дальше.

— У тебя нет винтовки. У тебя есть револьвер, как и у этого типа, и если ты не сможешь метко выстрелить из него на расстоянии ста ярдов в темноте, тебе обязательно надо будет пройти мимо этого красавчика, чтобы унести отсюда ноги.

— А я предлагаю броситься вперед всем разом, стреляя в него. Одна из наших пуль обязательно прошьет этого парня.

— Но предположим, он не из пугливых, предположим, что он стреляет так же хорошо, как выглядит, и, предположим, ты перенервничаешь и никуда не попадешь. Что тогда?

— Пропустим его мимо, а потом выстрелим в спину.

— А вот это дельная мысль.

— Но вы сможете перестать дышать и вообще не издавать никакого шума, пока он будет проходить мимо вас? Если этот тип вас услышит, он обернется и подойдет к вам. И что тогда?

— Вонни, а ты-то сам что предлагаешь?

— По-моему, единственный надежный способ заключается в том, чтобы приблизиться к ублюдку лицом к лицу. Всех нас он перестрелять не сможет. Просто не сможет, и все. Нас четверо, а он один, и с этим ничего не поделаешь. Мы держим револьверы на изготовку. Но нам надо будет подойти близко, и тогда все определится не точностью прицеливания, а скоростью. Кто-нибудь может предложить что-либо получше?

Остальные промолчали.

Вот так получилось, что эти четверо направились навстречу Оди. С револьверами в руках, в низко надвинутых на глаза шляпах, с закатанными рукавами. Хороший режиссер поставил бы эту сцену по-другому, гораздо лучше. В первую очередь, он прибавил бы света, поскольку мерцающие огоньки светильников в соседних лачугах не позволяли выявить фактуру; во-вторых, хороший режиссер не допустил бы, чтобы охранники шли с оружием в руках, — это явилось бы нарушением кодекса чести Дикого Запада, каким он преподносится в кино. Лица охранников не были бы гладко выбритыми, а их шляпы представляли бы более живописное зрелище. И еще хороший режиссер обязательно настоял бы на хорошем диалоге, ибо даже Оди прочувствовал банальность этих реплик:

— Эй, ты, мистер, убирайся отсюда. Ты здесь чужой. Тебя сюда не звали.

Оди, боец, а не сценарист, также не смог предложить ничего получше.

— Я пришел сюда, потому что у меня здесь есть одно дело. Важное дело.

— Ты один. Нас четверо. Так что положи свои револьверы, парень, или через две секунды ты будешь валяться на земле, подстреленный, словно паршивый пес!

— Это вы будете валяться на земле.

— Тебе не сдали хороших карт, и тебе нечем играть.

В это мгновение один из охранников упал мертвым. Он рухнул как подкошенный. Маленький фонтанчик крови брызнул из виска, пробитого пулей 270-го калибра, которую Джек О'Брайан выпустил с расстояния почти в треть мили.

— Кажется, теперь шансы немного уравнялись, — заметил Оди.

Как на экране, так и в реальной жизни охотника, меткого стрелка и мужественного солдата основной его отличительной чертой было то, что в мгновения высочайшего напряжения у него на устах появлялась легкая усмешка, а в не слишком выразительных глазах загоралась задорная искорка. И вот сейчас Оди произнес лучшую реплику, сыграл лучший эпизод в своей карьере.

Трое охранников вскинули три револьвера, повинуясь совершенно резонному порыву: стоять посреди улицы стало занятием рискованным, и чем быстрее они разберутся с данной ситуацией, тем лучше для всех.

Они действовали быстро. В отношении подобных противостояний особенно верно то, что агрессивность приносит свои результаты: за выпущенной из револьвера пулей угнаться невозможно.

Поэтому у Оди не было никакой возможности угнаться за своими противниками; однако все три выстрела, сделанные в него, оказались промахами. Пули пролетели совсем близко, но все же достаточно далеко, — в данном случае одной десятой дюйма уже оказывается достаточно. Обусловлено это было тем, что стрелявшие не оттачивали мастерство стрельбы навскидку с близкого расстояния и не знали, что, если не научиться перемещать указательный палец правой руки строго назад, словно на шарнире, рывок при нажатии на спусковой крючок неминуемо приведет к промаху. В последующем можно было бы быстро внести необходимую поправку.

Вот только возможности для этого охранникам не предоставилось.

Оди молниеносно выхватил револьвер и выпустил «мельницей» три выстрела так быстро один за другим, что они слились друг с другом, будто очередь из немецкой штурмовой винтовки. Меньше чем за секунду он добился трех попаданий, из которых два оказались смертельными. Двое охранников рухнули на землю, ибо с пулей 45-го калибра, выпущенной из «кольта», шутки плохи. Третий охранник тоже был ранен, однако пуля прошла сквозь мягкие ткани, не задев костей. Рана была смертельной, однако умереть от потери крови охраннику было бы суждено лишь минут через десять. Он успел навести револьвер на Оди и завершил бы дело, если бы не лучший выстрел Джека О'Брайана в эту ночь: винтовочная пуля 270-го калибра поразила охранника в шею за долю секунды до того, как Оди пришел в себя и сделал еще два выстрела, попав ему в сердце и легкое. Охранник повалился на землю и затих, на этот раз уже навсегда.

На этом все завершилось.

В воздухе висел пороховой дым и пыль, поднятая при падении на землю четырех тел.

И снова кадры из кино: двери лачуг медленно открылись, и на улицу вышли женщины, дети и старики. Все произошло прямо у них на глазах, однако они понятия не имели о Джеке. Для них незнакомец в черном меньше чем за одну секунду перестрелял четверых ненавистных охранников после драматичного обмена зловещими фразами.

— Кто вы такой, сэр? — наконец, собравшись с духом, спросил один старик.

— Друзья, мы пришли со стороны реки, — объяснил Оди. — Мы пришли сюда для того, чтобы хоть частично восстановить справедливость. Видите зарево пожара, разорвавшее ночную темноту? Мы сжигаем здесь все дотла. Так что вам всем придется уходить отсюда и начинать жизнь сначала. Утром все это место скроется под водой.

— По вашему наряду видно, что вы ковбой.

— Вы совершенно правы, сэр. Я родился и вырос в Техасе. И горжусь этим. Предлагаю всем немедленно начинать собирать свои пожитки. Мужайтесь. Наберитесь храбрости. Эта часть вашей жизни осталась позади.

— Сэр, никто и никогда не позволит нам уехать отсюда. Мы должны конторе большие деньги, поэтому нам придется остаться. Такие порядки установил здесь господин.

— Никакого господина больше нет. А ваши долговые расписки — это они как раз сейчас и пылают. Они сгорят, превратятся в пепел. Вы получите то, что удается получить немногим: возможность начать жизнь заново. Я бы ухватился за эту возможность обеими руками, потому что завтра здесь для вас не останется ничего.

И с этими словами ковбой скрылся в темноте — сон, мечта, миф, но в первую очередь человек с оружием.

Глава 66

Весь мир Джека О'Брайана будто взорвался. Озарился ослепительным светом. Внезапно Джек оказался словно в деревянном гробу, который буквально изрешетили пулями. Свинцовые посланцы смерти в стальных оболочках свистели вокруг, поливая его дождем расщепленных в мелкие кусочки досок, ржавых гвоздей, осколков черепицы и обрывков проволоки.

Спасаясь от бушующего урагана, Джек пригнулся и забился в угол. Он почувствовал, как слева в груди разливается онемение, хотя и не мог вспомнить, когда его зацепило. Непроизвольно вскинув руку, Джек нащупал что-то влажное и темное и тотчас же отдернул ладонь.

«О черт!» — подумал он.

Стрельба затихла. Джек лежал не шелохнувшись. В воздухе висели дым и пыль. Джек приготовился умереть, однако смерть не торопилась приходить к нему. Как это ни странно, он не злился на мир, ибо, оглядываясь на прожитую жизнь, Джек приходил к выводу, что она была не такой уж плохой. Свыше шестисот диких животных, убитых на охоте меткими и прицельными выстрелами, на шести из семи континентов. И в довершение ко всему жена, которая его любила и которую любил он. А все деньги, по совету многочисленных состоятельных спонсоров, мудро вложены в надежные дела, так что тут тоже нет никаких причин для беспокойства.

И вот теперь ему после стольких лет довелось пострелять в людей — в том числе сделать тот превосходный выстрел в охранника, мелькнувшего в окне «дома порки». Ради одного такого выстрела стоило жить. А еще не надо забывать выстрелы в тех, с кем столкнулся на улице Оди.

— Он готов, отпрыгался, — пробормотал кто-то внизу, под вышкой.

— Мы пристрелили этого треклятого шакала, это точно. Феррис, поднимись наверх и забери его винтовку.

— Нет, Натан, полезай-ка лучше ты. Может, он еще живой.

— Да нет, он убит, — уверенно заявил Натан. — Мертвее не бывает, это я точно тебе говорю.

Онемевшие пальцы Джека нащупали револьвер. Он вытащил его из кобуры, поражаясь, какой же револьвер огромный. Старинный, тяжелый. Джек понимал, что, если он взведет курок, ребята внизу услышат щелчок и снова начнут пальбу, поэтому он лежал тихо, ощущая слабую дрожь досок пола. Кто-то поднимался по лестнице, и вся вышка откликалась на вес человеческого тела.

В проеме люка показалась голова и покрутилась из стороны в сторону. Появилось бледное лицо, и глаза недоуменно заморгали, увидев дуло револьвера Джека меньше чем в трех дюймах перед собой.

Яркая вспышка выстрела, озарившая ночную темноту, ослепила Джека. Пуля размером с яйцо малиновки попала охраннику в лицо. Последствий Джек не увидел; однако сквозь звон в ушах он услышал глухой стук обмякшего тела, грузно рухнувшего на землю. Еще один человек отскочил в сторону.

— Ребята, он еще жив! Зададим ему жа...

Однако раздавшиеся вслед за этим выстрелы донеслись не оттуда, откуда прозвучал голос. Джек узнал раскатистый гром револьверов Элмера, 44-го калибра, Чарли, 38-го калибра, и Билла, 357-го калибра.

— Джек, как ты там?

— Здорово зацепили, черт побери.

— Оставайтесь на месте, — послышался голос Салли. — Я сейчас к вам поднимусь.

— Салли, здесь еще могут ошиваться нехорошие ребята.

— Если что, ими займутся эти старые придурки.

Снова загремели выстрелы, но пули больше не дырявили дерево вышки. Через секунду девушка была рядом с раненым.

— Моя песенка спета, — произнес Джек.

— Только в том случае, сэр, если вы сами в это поверите, — возразила Салли.

Задрав рубашку, она отчетливо увидела рану: пуля пробила легкое, задев несколько крупных вен.

— Если я не ошибаюсь, вашей бедной женушке еще долго придется вас терпеть, — заметила Салли. — Вы еще много лет будете доводить ее своими придирками и нытьем.

— Моя жена — замечательная женщина, — сказал Джек.

— Ну, как бы то ни было, она заслуживает лучшего, чем такой старый болтун, как вы.

— А вот тут ты совершенно права, — согласился он.

— Как он? — окликнул девушку Элмер.

— Мистер О'Брайан потерял много крови, и ему придется с месяц провести в кровати, но если нам удастся доставить его до плота, не заставляя идти своими ногами, он проживет еще много-много лет.

— Я очень боялся, что все этим и закончится, — сказал Элмер.

— Черт бы вас побрал, мистер Элмер Кэй! — слабым голосом крикнул Джек.

— И вам того же, сэр.

Наложив два марлевых тампона на входное и выходное отверстия пули, Салли туго перебинтовала Джека льняным бинтом, пропустив его поверх плеча, чтобы привязать руку к туловищу. Затем Элмер и Чарли поднялись наверх, и вдвоем им удалось спустить Джека по лестнице и посадить спиной к дереву.

— Джек, а ты отлично поработал, — сказал Элмер.

— Да, кажется, подстрелил кое-кого, — согласился Джек.

— А где Оди?

— Глупый мальчишка отправился в поселок разыгрывать из себя начальника полиции. Отваги ему не занимать, но вот мозгов у него точно не хватает.

— Эй, я все слышал.

Это был Оди, снова присоединившийся к своим собратьям-стрелкам.

— Джек ранен, — сказала Салли, — Но он слишком своенравен, чтобы умирать.

— Сынок, ты непроходимо глуп, если разгуливаешь вот так прямо посреди улицы.

— Я хотел проверить, получится ли у меня. Все прекрасно получается, если прикрытие обеспечивает дядя Джек, забравшийся на высокую вышку с винтовкой с оптическим прицелом. Джек, а тебе, похоже, здорово досталось.

— Ничего страшного, сынок, со мной все в порядке. Хотя меня перепеленали так туго, что мои барабанные перепонки вот-вот лопнут.

В этот момент к ним подошел Эрл. Он был чернее тучи и сразу начал ругаться:

— Черт возьми, что вы здесь устроили? Расселись и треплете языками, словно в баре за кружкой пива. Господи Иисусе, старые болваны, неужели у вас на всех не осталось ни крупицы разума?

— Эрл, Джек ранен.

— Проклятие! Джек, как ты?

Старик кашлянул, сплевывая кровавую пену, затем пренебрежительно вытер рот тыльной стороной ладони.

— Со мной все в полном порядке. Ничего страшного не произошло. Много крови, и только. Но мне уже приходилось видеть много крови.

— Идти самостоятельно он не сможет.

— Хорошо. Давайте очистим эти здания, потом смастерим носилки и оттащим Джека в город.

— Договорились.

— Джек, оставайся здесь.

— Эрл, а я тут подумал, не сходить ли мне на урок в школу танцев, — сказал Джек. — Надеюсь, ты ничего не будешь иметь против?

— Должен сказать, ты упрямый старый осел. А теперь слушайте все. Пока что до конца еще очень далеко, и дальше тоже будет отнюдь не веселое чаепитие. Нам нужно полностью очистить это место, и до сих пор на свободе разгуливает очень опасный человек, который еще может собрать своих людей.

— Эрл, собирать больше некого. Те, кого мы не завалили, разбежались в лес.

— Черт возьми, Эрл, скажи только слово, и я пойду до конца и перебью всех, кто остался, — сказал Чарли. — У меня сегодня великий праздник, и я не хочу, чтобы он кончался.

Эрл понял, что, если он не остановит стариков, болтовня будет продолжаться до бесконечности.

— Так, а теперь слушайте меня. Осталось сделать последнее, черт побери. Мы открываем ворота, вычищаем колонию, открываем бараки и отходим в сторону, и пусть чернокожие бегут к свободе. После чего мы сожжем то, что останется.

— Предположим, найдутся старики, которые не захотят уходить. Старики бывают страшно упрямыми в таких вопросах.

— В таком случае пусть всем займутся молодые. Другого пути нет. А теперь пошли, нам еще предстоит порядком погорбатиться. Как бы весело ни было, такие заседания устраивать нельзя. Не успеете опомниться, как Чарли начнет обносить всех стаканчиком.

— Я не захватил с собой бутылку, Эрл. Правда, у меня есть отличная фляжка. Кто-нибудь желает глотнуть бурбон с лимонадом?

— Потом, когда мы будем лететь домой.

— К этому времени у меня больше ничего не останется, — предупредил Чарли.

— Эрл, — воскликнул Джек, — присматривай за этим болваном Оди. Он так и нарывается на пулю!

— Ха, ничего подобного!

— Малыш, соблюдай дисциплину. Это приказ. А вы, старые болваны, слушайте. Это не кино. Двигайтесь медленно, держитесь в тени, цепочкой. Будьте друг у друга на виду. Стреляйте во все, что движется, а вопросы задавайте потом. Пригибайтесь, перебегайте от укрытия к укрытию. Впрочем, вы и сами все знаете. А ты, Салли, оставайся с Джеком.

— Черта с два я с ним останусь. Джеку я не нужна. Зато, может быть, понадоблюсь кому-нибудь из чернокожих.

— Ты что, решительно настроилась не выполнять ни одного моего приказа?

— Не единого, сэр.

— Ладно, ты сможешь выстрелить из ракетницы?

— Наверное.

— В таком случае давайте устроим иллюминацию, поскорее покончим с нашим делом и уберемся отсюда ко всем чертям.

Салли достала из кармана пыльника Джека ракетницу и, будучи девушкой с практичным складом ума, быстро разобралась в ее нехитром устройстве.

— Понимаешь, милая, тебе надо... — начал было объяснять Чарли.

Но Салли уже подняла ракетницу и выстрелила. В воздухе на высоте нескольких сотен футов раздался приглушенный хлопок, и вниз медленно полетела, качаясь под парашютом, ярко-белая осветительная ракета. Легкий ветерок сносил ее в сторону, и она раскачивалась словно маятник, отбрасывая на земле причудливо мечущиеся тени.

— Ребята, пошли, — сказал Эрл.

* * *

Стрелки беспрепятственно прошли мимо бараков. Они ощущали на себе пристальные взгляды тех, кто находился внутри запертых бараков, но сейчас их волновали те, кто имел оружие, а не глаза.

Чарли, сохранивший прежнюю остроту чувств, заметил какое-то движение и тотчас выпустил в ту сторону «голубого свистуна». Остальные старики, закаленные и опытные, не сделали того, что сделал бы на их месте взвод необстрелянных морских пехотинцев, то есть не стали беспорядочно палить во все стороны.

— Чарли, по-моему, ты подстрелил водосточную трубу.

— Это была движущаяся цель, черт бы вас побрал!

— Чарли готов стрелять во все, что движется.

— Не убивай меня, Чарли, ведь я тоже двигаюсь!

— Уймитесь! — остановил стариков Эрл.

Где же Великан?

Неужели он его упустил? Неужели Великану удалось удрать? Неужели он бежал после первых же выстрелов? И где начальник участка с его любимым пистолетом-пулеметом системы Томпсона? Наверное, он решил, что это не его дело — ввязываться в бой, даже обладая столь грозным оружием. С такой пушкой и при благоприятном стечении обстоятельств он мог бы причинить много вреда и сплотить своих людей, но сейчас те из них, кто не был убит, разбежались по лесу или, раздетые донага, ползли в сторону деревьев.

Салли пустила еще одну осветительную ракету, и та начала свой плавный спуск к земле.

Нигде не было видно никаких охранников, ни рвущихся в бой, ни готовых сложить оружие.

— Кажется, все чисто, — заметил Элмер. — У этих ребят нет ни малейшего желания драться.

— Хорошо, тогда давайте откроем чертовы бараки и выпустим негров на свободу. Потом взорвем плотину, и на этом все закончится.

* * *

Эрл выбил ногой дверь в «обезьяний дом».

Светильники были зажжены. Эрл шагнул в конус желтого света сразу за дверью, и на него тотчас же нахлынули воспоминания: зловоние людей, скученно живущих в отвратительных условиях, с ведрами в качестве туалетов; тесно составленные койки; старая, пропотевшая одежда, развешанная сушиться на веревках, деревянные стены, пропитавшиеся скорбью и горем; железные решетки на окнах; запах старой кожи тяжелых рабочих башмаков, размягченной кровью разбитых в мозоли ног; ощущение безысходности, беспросветного отчаяния. Ни один человек в здравом уме не отправится по доброй воле в такое место.

Однако на этот раз Эрл не был закован в цепи, и его не бросили сюда на потеху сильным. Он снова был самим собой: гордостью морской пехоты, сильным человеком с оружием в руках, пришедшим повелевать.

Его появление было встречено молчанием.

Затем чей-то звонкий голос произнес:

— Ты призрак. Ты умер.

— Что ж, значит, мне забыли об этом сообщить, потому что вот он я, живой.

— Что происходит? Что ты здесь делаешь?

— Я принес избавление. Избавление для всех вас. Я вернулся, чтобы сжечь это проклятое место, а заодно принести вам свободу. Считайте, что на дворе тысяча восемьсот шестьдесят пятый год, ребята, вот только я не могу предложить вам сорок акров и мула[46]. Я лишь открываю вам дорогу в поселок, и дальше все будет зависеть исключительно от вас. Вам выбирать, хорошее или плохое. А мы тем временем взорвем плотину, и через два часа все это место окажется под слоем темной воды толщиной двадцать футов. А теперь шевелитесь, выходите!

— Ты посланник господа нашего Иисуса Христа?

— Сомневаюсь, что у кого-нибудь из ангелов на прикладе винтовки есть столько зарубок, свидетельств побед, сколько их есть у меня. Я стрелок. Воин. А теперь шевелитесь, выходите, пока старина Богарт не передумал, черт побери, потому что он уже до смерти устал болтать.

Казалось, негры не испытали никакой радости. Они не почувствовали себя свободными, возможно потому, что слово «свобода» давно утратило для них всякий смысл; а может быть, они были потрясены тем, что Богарт явился сюда во плоти, и не могли думать ни о чем другом.

И все же кто-то задал вопрос:

— Ты приехал верхом на бледном коне?

— Сынок, я сам и есть тот конь бледный. И я действительно вернулся сюда, как и поклялся старику Окуню. А теперь, черт бы вас побрал, шевелите своими задницами, убирайтесь отсюда!

Негры потянулись к выходу с пустыми руками, потому что брать с собой им было нечего. Один за другим они проходили мимо, и Эрл узнавал почти всех: Кривого Глаза, Джефферсона, Углового, Джеймса, Уиллиса, Самюэля, Джорджа Пи и Джорджа Эм, Вонзелла, Джейкоба и многих других. Последними вышли больные, умалишенные, и Эрл ощутил приступ сострадания, ибо будущее, которое ждало этих убогих, было самым суровым. Они что-то бормотали себе под нос, шли, неестественно распрямив спины, как будто зачарованные. Для кого-то свобода станет равносильна смерти, но иного выхода не было; Эрл был вынужден писать картину насилия крупными мазками, сознавая, что временами она будет получаться особенно жестокой.

— Уходите в город, — сказал он. — Там, как мне сказали, вы найдете какие-то плоты. Я не могу сказать, будут ли вас искать власти штата Миссисипи. Могу только заверить вас, что все архивы, в которых были записаны ваши фамилии, сгорели дотла, превратились в пепел. И еще знайте, что у вас будет фора в двое суток. Надеюсь, вы больше не станете никого убивать и грабить. А теперь уходите. И вы, папаша, тоже уходите, к вам это также относится.

Эти слова Эрл произнес, обращаясь к самому пожилому из заключенных. Подойдя к старику-негру, Салли что-то тихо произнесла ему на ухо, и он поднялся с койки. Девушка подозвала двух молодых заключенных и приказала им вести старика по темной дороге.

Эрл проводил взглядом обитателей «обезьяньего дома», которые влились в человеческий поток, выплеснувшийся из остальных бараков и устремившийся в сторону города Фивы. Исправительная колония, точнее, то немногое, что еще не сгорело, осталась навсегда позади. Ибо опустевшие бараки один за другим вспыхивали ярким пламенем, запаленные зажигательными бомбами, которые бросали в них ковбои. Жаркие оранжевые языки с ревом устремлялись в ночное небо, своим заревом затмевая звезды. Люди уходили, освещенные этой зарницей.

Но Эрл знал, что в «обезьяньем доме» остался еще один человек.

Войдя в барак с фонарем, он прошел в дальнюю часть и наконец нашел его.

Полумесяц, еще совсем недавно грозный силач, король Фив, подвергся таким жестоким избиениям, что все его тело покрылось рваными рубцами. Не осталось ни одного клочка кожи, не тронутого безжалостным кнутом. Лицо верзилы-негра было разодрано в лохмотья, словно лицо куклы, которую трепали разъяренные собаки или кошки. Теперь в нем не осталось ни воинственности, ни злобы — один только страх. Полумесяц плакал.

— Богарт, ты вернулся, чтобы убить Полумесяца? Давай, убивай меня. Пристрели Полумесяца. Он теперь больше ни на что не годен. Палач отнял у него душу.

— Полумесяц, уходи отсюда. Вернувшись в нормальный мир, ты, быть может, снова найдешь свою душу. Здесь ее точно нет. Если ты останешься здесь, палач одержит над тобой верх. У меня нет ни малейшего желания убивать тебя. Выходи, чтобы я смог раз и навсегда сжечь это треклятое место.

— Ты вернулся не затем, чтобы убить меня?

— Нет, приятель. Я пришел, чтобы тебя освободить, и сожалею о том, что для кого-то из вас помощь подоспела слишком поздно, например для старика Окуня. А теперь вставай и уходи. Сейчас я брошу эту штуковину, и, когда она хлопнет, все строение сгорит ко всем чертям.

Он зажал в руке зажигательную бомбу. Полумесяц злобно таращился на него, не в силах разобраться в происходящем. С его точки зрения, в действиях Эрла не было никакого смысла; впрочем, верзила быстро сообразил, что приготовило для него будущее. Оторвав свою грузную тушу от койки, Полумесяц поспешно вышел из барака.

Не оглядываясь, Эрл дернул за шнурок, почувствовал, что взрыватель воспламенился, и швырнул бомбу в угол «обезьяньего дома». Когда он выходил на улицу к своим товарищам, деревянное строение уже пылало вовсю.

— Оди, ты знаешь, что делать дальше. Ты взрываешь плотину. А остальные забирают Джека и несут его в город. Быть может, кто-нибудь из чернокожих поможет вам тащить носилки. Там вы забираете мистера Эда. Вы должны подняться вверх по реке и быть в условленном месте в десять ноль ноль — в десять часов утра, объясняю для штатских, — потому что именно в это время за нами прилетят наши друзья из морской авиации, а у них не будет времени, чтобы ждать нас. Салли, ты проследишь за тем, чтобы наши старые козлы не заблудились и не разбрелись по сторонам.

— Можете не беспокоиться, Эрл, они у меня будут ходить по струнке.

— Ну все, трогайтесь в путь.

— Эрл, а ты сам куда?

— У меня еще осталось одно маленькое дельце. Вы идите, вас это не касается.

— Эрл, что это за дельце?

— Я должен посетить последнее место, где мы еще не были. То самое, ради которого на свете и существовали Фивы. То, с чего все началось. «Дом криков».

Глава 67

Старики-негры где-то разыскали кресло-качалку, и старый мистер Эд устроился посреди улицы, наслаждаясь фейерверком. За городом, за деревьями поднялось зарево, такое яркое, что на ночном небе погасли звезды. В воздухе повис едкий запах горелой древесины, которому удалось прогнать даже вездесущую сырость. Происходившее напоминало День независимости, День всех святых и Новый год, объединенные вместе. Старик Эд покачивался в кресле, любуясь зрелищем.

— Сэр!

— Да?

— У нас в заведении есть не только самогон. Осталось еще немного замечательного кентуккийского виски. Бутылка хранится у меня давно, очень давно, столько лет, что я уже потерял им счет. И сейчас, сэр, я с радостью предлагаю вам угоститься.

— Сэр, дни, когда я пил крепкие напитки, остались в далеком прошлом. Но сегодня я сделаю исключение. Однако лишь при одном условии. А условие это состоит в том, что вы и ваш друг присоединитесь ко мне и мы все вместе поднимем тост за сожжение Фив.

— Я с радостью согласен принять ваше условие, сэр.

— Как и я, — подхватил другой старик-негр.

И через несколько минут трое стариков с наслаждением потягивали замечательный кентуккийский бурбон, такой же обжигающий, как и поднимающееся над лесом зарево.

К мистеру Эду приблизилась какая-то женщина.

— Сэр, что там происходит?

— Ну как же, мадам, мы сожгли колонию. Дотла, не оставив камня на камне. Нам пришлось хорошо повоевать, и, убежден, к настоящему моменту большинство охранников отдали богу душу, а остальные исчезли. Шерифа и его помощников тоже больше нет в живых. Здесь не осталось никого, кроме вас, друзья.

— Сэр, что нам делать?

— Можете оставаться здесь, а можете уходить. Выбор за вами. Но предупреждаю, работы здесь больше не будет — это относится к тем, кто жил за счет колонии. Просто колонии больше нет.

— Сэр, мы не можем никуда отсюда уйти. За нами долги. За всеми нами.

— Вы ошибаетесь, мэм. Все это осталось в прошлом. Все долги, которые за вами числились, сегодня погашены. Присмотритесь хорошенько, друзья, и вы увидите, что ветер разносит пепел. Это ваши долговые расписки. Хранившиеся в месте, которое вы называли конторой. Ее больше нет. От нее ничего не осталось.

— Что же нам делать? Как нам уйти отсюда? Дороги нет. Для того чтобы покинуть Фивы, нужна лодка, а у нас...

Женщина растерянно умолкла.

— Если я правильно помню, старина Ной сам построил большой ковчег, — заметил мистер Эд. — Я, конечно, не плотник, но я вижу на реке у самого берега большую баржу и, если мои глаза еще что-то видят в такой темноте, читаю надпись на ней: «ДЕЙВИС ТРУГУД. ВОДОНЕПРОНИЦАЕМЫЕ ГРОБЫ». Я вижу на палубе высокие штабеля деревянных ящиков, которые предназначаются для мертвых. Так вот, как мне кажется...

— Можно использовать эти ящики, да, сэр! Соединить их досками и, заколотив всего несколько гвоздей, за пару минут получить плот. Можно собрать много плотов!

Чернокожие взялись за дело. Вначале работа продвигалась медленно, но через несколько минут на погруженной в мрак дороге, ведущей в колонию, появились первые освобожденные заключенные. Мгновенно поняв гениальный план, они подключились к постройке плотов. Мускулатура и сноровка молодых негров, гвозди, вырванные из лачуг, деревянные киянки и башмаки с твердыми подошвами, которые можно использовать вместо молотков, доски разобранных хибар — не прошло много времени, как родилась целая флотилия плотов, каждый из которых держался на плаву за счет нескольких понтонов, бывших когда-то гробами.

— Сэр, мы готовы тронуться в путь. Плотов достаточно, на них хватит места для всех. Вы тоже отправляйтесь с нами, сэр. Здесь больше делать нечего.

Но старик, утомленный волнениями дня, мирно задремал в кресле. Даже когда подоспели еще трое белых ковбоев с раненым на носилках и внучкой старого Эда, ни у кого не хватило духа разбудить старика, ибо он, по всеобщему мнению, заслужил отдых.

Глава 68

Великан увидел его издалека. Помогли языки пламени, взметающиеся над горизонтом, которые отбрасывали вокруг яркий свет; без них человек оставался бы невидимым. Однако вот он, в двухстах ярдах, быстро идущий вперед. У Великана подпрыгнуло сердце, но он усилием воли успокоил его, сосредоточившись на особенностях стоящей перед ним проблемы.

Он укрывался в лощине за сараем для инструментов, куда на ночь запирались топоры, лопаты и мотыги. По походке, по мужественным, решительным движениям Великан узнал в человеке Богарта. Он разглядел низко надвинутую на глаза ковбойскую шляпу и карабин в руке и догадался, что под длинным плащом-пыльником в кобурах должны быть револьверы. Великан понял, что Богарт полон решимости раскрыть последнюю тайну Фиванской колонии.

С приглушенным хлопком и свистом кнут, распрямившись, змеей скользнул по земле. Нужно было освободить, приготовить его. Великан огляделся по сторонам, убеждаясь, что рядом нет низко нависших ветвей, в которых мог бы зацепиться и запутаться кнут; и, разумеется, их не оказалось. Все чисто, ничто ему не помешает. Его руки сильны и натренированы, кнут будет ударять и кусать там, где он пожелает.

Великан попытался расслабиться, погрузиться в состояние полной отрешенности, чтобы в нужный момент действовать стремительно, ударом кнута повалить Богарта, наброситься на него, разоружить и пристрелить из собственного оружия или забить до смерти. Нет, нечего и думать о том, чтобы забить Богарта. Он слишком крепкий и ловкий, и одним ударом с ним не справиться, потребуется нанести подряд два-три сокрушительных удара, а Великан, каким бы мастером кулачного боя он ни был, хорошо помнил, что его противник ни в чем ему не уступает. При удачном стечении обстоятельств он сам ответит точным ударом, как это уже произошло в прошлый раз. Но в том, чтобы просто пристрелить Богарта, не будет никакого удовольствия; в этом никак не проявится врожденное стремление к победе, свойственное Великану, сила его воли. Он понял, что должен будет убить Богарта своими руками; но он также понял, что эти руки должны будут держать кнут.

* * *

Эрл быстро шел вперед. Он находился на дороге, которая вела поверху плотины, полоски земли, рассекавшей поля и уходившей к деревьям, которыми был обозначен берег реки.

Где-то впереди должно быть ответвление, которое приведет через лес к «дому криков», где заключенные умирают в страшных муках, к вежливому доктору и его ассистентам.

Эрл также понимал, что именно там может находиться Великан. Слишком наивно было бы верить, что сержант охраны погиб в огне пожара, охватившего «дом порки» или казармы. Этот человек слишком умен, слишком ловок. Значит, ему удалось бежать? Это тоже не было похоже на Великана, ибо трусом его никто бы не назвал. Если ему и удалось избежать всеобщего побоища, то он вряд ли бежал без оглядки в лес. Скорее всего, Великан бродит где-то поблизости и выжидает подходящего момента, чтобы нанести удар.

Но Эрл сознавал, что у него нет времени искать своего врага без собак, в кромешной темноте. Великану знакомы эти места, а Эрл их не знает. Великан может действовать неторопливо, а он вынужден спешить. Великана можно было только застигнуть врасплох, но этого не произошло. Если Великан останется в живых, то можно не сомневаться, что он будет преследовать Эрла всю оставшуюся жизнь. Великан не из тех, кто оставляет подобное без ответа. Великан приложит все силы для того, чтобы выяснить, кто такой был этот Богарт, точно так же, как сам Эрл приложил все силы для того, чтобы вернуться сюда с отрядом стрелков. У Великана это в крови. Поэтому Эрл нисколько не удивился, когда щелкнувший кнут больно ударил его по уху, рассекая хрящ с такой силой, что Эрл едва не потерял сознание. Удивился он тогда, когда, повернувшись и вскинув карабин, обнаружил, что Великан уже совсем рядом, ибо до сих пор Эрлу ни разу не приходилось видеть, как бегает его противник, и он понятия не имел, какую звериную скорость способен развить этот альбинос.

Великан ударил Эрла лбом в левую скулу, и у того в глазах вспыхнули искры, более яркие, чем языки пламени, разрывающие ночную темноту. Огромный верзила всей своей массой налетел на Эрла и сбил его с ног. Навалившись сверху, Великан еще трижды ударил его лбом по лицу, каждым ударом разрывая кожу, каждым ударом все глубже повергая Эрла в пучину беспамятства и хаоса.

Затем Эрл ощутил на себе руки Великана, схватившие револьверы. Перехватить правую он не успел, но к тому моменту, как Великан сунул ему за пазуху левую руку, Эрл опомнился и стиснул ее за запястье. Великан снова ударил его лбом в лицо. Его рука выскользнула из пальцев Эрла. Еще через мгновение оба револьвера покинули кобуры.

Но Великан не стал стрелять в Эрла, хотя и мог бы. Вместо этого он отшвырнул револьверы в сторону, подобрал с земли карабин и тоже отбросил его. Вырвав у Эрла сумку с зажигательными бомбами, Великан закинул ее подальше, затем отступил, наклонился, поднимая что-то с земли, и сделал еще три шага назад.

Эрл медленно поднялся.

И тотчас же услышал щелчок и свист кнута.

— Богарт, тебе когда-нибудь приходилось видеть, как человек умирает под ударами кнута? — злорадно усмехнувшись, спросил Великан.

— Видел одного, — ответил Эрл. — Старика, скованного цепями. На то, чтобы убить скованного беспомощного старика, особой храбрости не требуется.

— Ты будешь удивлен. У большинства кишка тонка для подобного рода работы. Сейчас я понимаю, что старик имел в виду тебя. Ты вернулся верхом на бледном коне, именно так, как он и говорил. Ты славно поработал, Богарт. Дела рук твоих ярко озарили небо. Ты герой. Но помнишь, что я когда-то говорил тебе про главный недостаток всех героев? Это их тщеславие. Теперь ты понимаешь, что я имел в виду? Самовлюбленность. Самообожание. И в этом твой недостаток. Ты пришел сюда один. Где остальные твои друзья с оружием? Я знал, что ты придешь один, ибо что толку быть сказочным героем, если тебе не предоставляется возможности сразиться с чудовищем?

— Это никакая не сказка.

— Да, это не сказка. Сейчас перед тобой стоит человек, в руках у которого девятифутовый кожаный кнут, и этот человек умеет наносить кнутом такие удары, что ты не поверишь своим глазам. Я уже оторвал тебе одно ухо. Сейчас оторву и другое. Я оторву тебе нос, выколю глаза, переломаю колени. Затем я обрушу на тебя такой град ударов, что ты взмолишься, призывая смерть. Я затрону каждое нервное окончание твоего тела. И после этого не стану тебя убивать. Я оставлю тебя слепым, с вырванным языком, обезображенного, парализованного — отвратительный человеческий обрубок. Это будет наследие, завещанное Великаном миру.

Извиваясь змеей, кнут щелкнул у самого уцелевшего уха Эрла с таким оглушительным грохотом, что едва не лопнули барабанные перепонки.

— Кто ты? — спросил Великан. — Скажи мне, и я ударю тебя по затылку с такой силой, что ты потеряешь сознание, после чего подберу один из твоих револьверов и пущу пулю тебе в сердце. Кто ты?

— Я Джек Богаш. Водитель грузовика. Я хотел устроить в здешних лесах охотничью заимку и возить сюда богатых охотников из Литтл-Рока.

— Какой же ты упрямый ублюдок!

Эрл бросился вперед, но оказался недостаточно проворным. Великан взмахнул кнутом и молниеносно нанес Эрлу три таких оглушительных удара, что тот растянулся на земле. Рваные раны оказались настолько болезненными, что ему показалось, будто он умирает. Кто бы подумал, что кнутом можно причинить такую нестерпимую боль?

— Не нравится, да? А дальше будет еще хуже. Никто, каким бы сильным и ловким он ни был, не сможет устоять перед человеком с кнутом. Это просто невозможно.

Эрл предпринял еще одну попытку, и Великан преподал ему тот же самый урок, но только более страшный. На этот раз мастерский удар кнута обрушился Эрлу на плечо, раскрывая глубокую рану. Онемевшая рука тотчас же стала бесполезной, словно ужаленная сотней пчел. Она мгновенно распухла, превратившись в толстую желтую деревяшку.

— А ты так и не смог подойти достаточно близко. Ты полагаешь, тебе удастся приблизиться ко мне настолько, что я не смогу достать тебя кнутом? Все так думают. Но никто не может выдержать боль, никто. И никто не оказывается достаточно проворным.

— С минуты на минуту сюда подойдет один из моих ребят. Он с удовольствием тебя пристрелит. На своем веку ему многих довелось подстрелить.

— Тот коротышка? — презрительно усмехнулся Великан. — Да он наложит в штаны, если на него хорошенько крикнуть. Вот только твой коротышка уже прошел здесь, и давно. Насколько я понимаю, он должен будет взорвать плотину и затопить все вокруг. Хороший план. Это позволит и мне беспрепятственно скрыться, а затем начать новую жизнь. Наверное, ты даже не догадываешься, что у меня в новоорлеанских банках отложена на черный день звонкая монета. Так что на самом деле ты оказываешь мне неоценимую услугу и...

Зачерпнув ладонью горсть земли, Эрл резко швырнул ее Великану в лицо, целясь в глаза. Однако верзила лишь расхохотался.

— Очень неплохо. Конечно же, я не видел ничего подобного сотнях в двух фильмах. И к тому же настолько глуп, что попадусь на такую уловку! Должно быть, ты до сих пор не понял, с кем имеешь дело.

«Думай! — приказал себе Эрл. — Предугадай следующий шаг Великана! Что он сделает дальше? Просчитай его».

Поднявшись с земли, Эрл попятился назад на несколько футов.

— А, ты надеешься убежать от меня. Но я захлестну тебе кнутом щиколотки и повалю на землю, а потом исполосую спину так, что ты больше не сможешь пошевелиться. Хочешь? Это было бы так просто. Ты говоришь мне, кто ты такой, и свет гаснет. И никакой боли.

— Вот только после того, как я назову тебе свое имя, ты скажешь, что, расправившись со мной, убьешь мою жену и сына. А затем будешь истязать меня медленно, с наслаждением.

— Какое богатое воображение! — усмехнулся Великан. — Этого у тебя не отнимешь: воображение знатное!

Внезапно Эрла осенило. Он боец. Его сильная сторона — дальний удар правой. Надо отталкиваться от этого.

Эрл начал перемещаться вправо.

— Куда же ты, сынок? Ты думаешь, это боксерский поединок? Надеешься перехитрить меня?

С этими словами Великан шагнул влево и щелкнул кнутом, поднимая пыль справа от Эрла. Но Эрл предвидел этот удар, потому что ждал его, и хотя он понимал, что у него не хватит скорости, чтобы перехватить кнут рукой или ногой, он решил попытаться осуществить это всем своим телом. Как только Великан стал разворачиваться, замахиваясь для удара, Эрл стремительно бросился вниз, и в то самое мгновение, когда кнут ударил по земле, он распластался на нем, прижимая его своим весом, и покатился по направлению к Великану, сделав три полных оборота. Затем он вскочил на ноги, и противники оказались всего в трех футах друг от друга, разделенные бесполезным кнутом, который был плотно обмотан вокруг тела Эрла.

В глазах верзилы мелькнула паника. Эрл шагнул вперед и что есть силы ударил его кулаком в нос, ломая его, и Великан отшатнулся назад, взревев от боли. Придя в себя, он бросился на Эрла и сгреб его в медвежьи объятия, сокрушая своими огромными лапищами.

Эрл укусил верзилу за нос. Он не смог бы сказать, как это пришло ему в голову; все получилось само собой.

Великан ослабил хватку, и противники закружили на месте, пытаясь найти друг у друга какую-нибудь слабину. Первым это удалось Великану; он оторвал Эрла от земли и отшвырнул его на семь футов. Эрл пролетел по воздуху и наткнулся на сарай с инструментом, сокрушив его своим весом.

Великан ждал, когда противник поднимется с земли. Он собирался закончить свое дело и уже двинулся вперед, одержимый жаждой убивать, как вдруг застыл на месте. Эрл, шатаясь, вышел из развалин сарая, тряхнул головой, приходя в себя, и повернулся, показывая, что в руке у него топор.

— Ну что, сэр, не желаете получить назад свой кнут? — учтиво поинтересовался Эрл. — Подходите сюда, берите его.

Лихорадочно оглядевшись по сторонам, Великан притворился, будто отступает назад. Однако Эрл предугадал и эту уловку, и когда верзила всей своей тушей налетел на него, оказавшись слишком близко, чтобы можно было занести топор над головой, Эрл пригнулся, уворачиваясь от удара, и взмахнул топором по горизонтальной дуге. Сверкнув лезвием, топор с глухим стуком вонзился во что-то мягкое, и топорище вырвалось у Эрла из рук.

Отступив назад, Великан недоуменно посмотрел на лезвие, глубоко погрузившееся в его бедро, на черную кровь, хлынувшую из раны, и на два фута качающегося деревянного топорища. Словно охмелевший, он опустился на колено и тряхнул головой, как будто пытаясь прогнать из сознания пауков и светлячков.

К этому времени Эрл выхватил из сарая второй топор, и, когда верзила, немного придя в себя, снова бросился на него, он проворно отступил в сторону и на этот раз рубанул сверху вниз, погружая лезвие в плечо Великана.

Два топора торчали из тела верзилы, слегка покачиваясь. Развернувшись, он, словно зачарованный, следил за тем, как Эрл приближается к нему с третьим топором.

— Ах ты, долбаный ублюдок, — процедил он и рванулся вперед.

В его движениях оставалось достаточно силы, но уже не было необходимой скорости. Эрл всадил третий топор ему в живот, и из распоротой раны вывалились окровавленные кольца кишок.

— Ах ты, ублюдок, — повторил Великан.

Эрл был поражен стойкостью своего противника. Ему еще не приходилось видеть ничего подобного, даже когда он сражался с японскими морскими пехотинцами. Однако это не остановило его, и он схватил из сарая еще один топор. Великан, пошатнувшись, шагнул влево, вырывая топор у себя из живота, но Эрл одним ударом отсек ему правую руку. Великан перевел взгляд на обрубок, словно желая пошевелить несуществующими пальцами, и зачарованно уставился на фонтан крови, хлынувший из перебитой артерии. И все же ему удалось снова собраться с силами и броситься вперед. Эрл взмахнул четвертым топором, как отбивающий в бейсболе, принимающий мяч, который летит слишком медленно, чтобы по нему промахнуться. Он ощутил себя Ди Маджио[47]. Топор издал звук, совершенно незнакомый для слуха Эрла, — такого он не слышал даже во время рукопашных схваток на Тихом океане. Лезвие наискосок рассекло Великану лицо, выбивая глаз, разрубая нос и скулу. Верзила, пошатываясь, отступил назад, точно не в силах поверить, что это действительно с ним произошло, и повернул к Эрлу лицо, раскроенное надвое, как арбуз, последним из топоров, который так и остался торчать в ране.

— Меня зовут Эрл Суэггер, — сказал Эрл. — Морская пехота Соединенных Штатов.

Великан наконец рухнул на землю, мертвый.

Глава 69

Как-то сам собой весь городок оказался объят огнем. Никто не кидал зажигательные бомбы. Но, вероятно, в обшей суматохе, когда бывшие заключенные раздирали на доски лачуги, сколачивая из них и водонепроницаемых гробов плоты, кто-то опрокинул керосиновую лампу. Сухое дерево сразу же занялось огнем, и ветер принялся быстро разносить пламя от одного строения к другому.

Однако на всеобщий пожар никто не обращал внимания. К этому времени, к середине ночи, все жители города покинули Фивы, забрав с собой самое дорогое: припрятанные деньги, еду, старые фотографии, драгоценную Библию. Салли поспевала всюду, утешала, успокаивала, помогала престарелым, давала совет или оказывала посильную медицинскую помощь, если таковая была нужна.

— Эта девушка — просто ангел, — заметил Элмер.

— Она настоящая богиня, — добавил со своих носилок Джек.

— Дедушка должен ею гордиться, — сказал Билл. — Кстати, а не пора ли его разбудить?

— Пусть поспит еще немного, — остановил его Элмер. Заключенные трудились дружно, споро, ведь впервые за долгое время им приходилось работать на самих себя. Среди них нашлись опытные плотники, и плоты второго поколения получились более надежными и прочными.

План был очень простым; по сути дела, это был и не план. Нет, заключенные не поплывут вниз по течению в Паскагулу, все двести с лишним человек, в надежде, что никто не заметит их появления. В заболоченной дельте были разбросаны три-четыре негритянских поселка, и в каждом из них должна была осесть небольшая группа, чтобы выждать время, прийти в себя, а затем пробираться дальше. Беглецы опередят возможных преследователей по меньшей мере на двое суток, и, если они не будут кучковаться вместе, если сохранят хладнокровие и будут находиться в непрерывном движении, им удастся исчезнуть бесследно. У штата Миссисипи не хватит сил организовать тщательные поиски, если вообще кто-то догадается о том, что заключенные не погибли в огне пожара и не утонули в разлившейся реке.

И вот они наконец обрели свободу. Ради этого стоило работать всю ночь напролет, чем и занимались негры. Они тронулись в путь, ни с кем не попрощавшись, оставив на берегу троих бодрствующих белых мужчин, девушку и спящего старика.

Салли и старики проводили отходившие плоты взглядами.

— Итак, это последнее, что оставалось сделать, черт побери. Мы выполнили все, ради чего пришли сюда.

— И поработали на славу, — восторженно заметил безумный Чарли. — Думаю, мне много лет придется ждать следующего такого праздника, если он вообще когда-нибудь наступит.

— Надеюсь, наши усилия не пропадут даром, потому что возврата назад нет.

— Готов поспорить, мы сделали доброе дело.

— Думаю, ты прав, — сказал Элмер, — но, боюсь, человеческое сердце гораздо жестче и чернее, чем ты думаешь.

— Мистер Элмер, вы должны верить в добро, — вставила Салли, — Если верить в добро, возможно, оно осуществится.

— Увы, Салли, люди в своей массе не такие, как ты. Ты особенная. А большинство людей похожи на нас, раздражительных стариков, которые пекутся только о собственной выгоде.

— Насколько я понимаю, в том, что здесь произошло, никакой вашей выгоды не было, — возразила Салли. — Вы сделали это потому, что считали это правильным, и я делала то, что считала правильным, а разве можно желать большего?

— Я занимался всем этим потому, что это доставляло мне чертовское наслаждение, — заметил Чарли.

— Чарли, что бы вы ни говорили, я не верю, что это ваша истинная суть.

— Нет, милая, — возразил Элмер, — это и есть истинная суть Чарли Хатчисона.

Разумеется, пока старики болтали, скромный, молчаливый, застенчивый Билл работал. Помимо всего прочего, он владел навыками плотницкого ремесла и, потратив час, смастерил плот, ничем не уступающий тем, которые построили сегодня негры: настил на раме, аккуратно прибитой гвоздями к четырем гробам, размещенным в стратегически важных точках.

— Можете болтать сколько душе угодно, но в этом случае на моем плоту вам плыть не придется, — наконец объявил Билл.

Двое стрелков, неохотно встав, присоединились к нему.

— Вся проблема в том, — продолжал Билл, — что нам придется подниматься против течения. А все остальные спустились вниз по реке.

— Билл, — сказал Чарли, — а почему бы тебе не смастерить нам подвесной мотор? Тогда все наши проблемы будут решены.

— У нас нет масла, — парировал Билл. — Даже если бы я смастерил подвесной мотор, мы бы все равно не смогли им воспользоваться, потому что у нас нет машинного масла, которое надо добавлять в керосин.

— Резонное возражение, — согласился Чарли.

— А мы сможем плыть, отталкиваясь шестами?

— Нам придется плыть, отталкиваясь шестами, — сказал Билл. — Другого выхода у нас нет.

— Что значит «отталкиваться шестами»? — спросил Чарли.

— Ты что, вообще ни черта не знаешь? — откликнулся Билл.

— Мы будем держаться близко от берега и отталкиваться от дна, поднимаясь против течения.

— Понял.

— Ничего трудного для понимания в этом нет.

— Я схожу в лес и поищу молодые сосны, которые можно будет использовать в качестве этих ваших шестов.

— Чарли, это первая умная мысль, которую ты изрек за целую неделю, — вставил Джек, лежащий на носилках.

Чарли удалился; Джек остался; Билл продолжал достраивать плот; Элмер ему помогал; Салли ему помогала — ее так и не удалось заставить сесть и отдохнуть; город горел, превращаясь в угли и пепел; небо начало светлеть; старик мирно спал.

Наконец вернулся Чарли и принялся здоровенным ножом обтесывать шесты, которым предстояло стать средством спасения. Он хорошо поработал и закончил к тому моменту, как на востоке забрезжил рассвет.

— Пора трогаться в путь?

— Еще нет и семи часов. По моим прикидкам, вверх по течению нам придется подниматься около двух часов. Мы...

Где-то вдалеке прогремел раскатистый взрыв. Это означало, что Оди подорвал плотину.

— Милая, тебе лучше разбудить дедушку.

— Да, уже пора.

Салли поднялась по отлогому берегу к старику, мирно дремавшему в кресле-качалке посреди улицы, окруженной сгоревшими зданиями, и тотчас же вернулась назад.

— И что он ответил? Сказал, что хочет еще немного похрапеть?

— Дедушка ничего не сказал, — ответила Салли. — Он умер.

— О господи, — пробормотал Элмер.

— По крайней мере, он умер счастливым, — заметил Чарли. — Надеюсь, моя кончина будет такой же счастливой, хотя произойдет это, скорее всего, в кровати, после долгого угасания, после массы всяких гадостей, вываленных на всяких проклятых сиделок и жен, которые будут отвечать тем же.

— Салли, как ты? — спросил Билл Дженнингс.

— Все нормально. Просто дайте мне немного побыть одной, хорошо?

Отойдя в сторону, девушка встала лицом к реке, к рассвету, к противоположному берегу, ко всей своей последующей жизни.

— По крайней мере, ей не придется губить свою молодость, ухаживая за стариком. Теперь она сможет найти себе молодого.

— Сомневаюсь, что найдется достойный, — заметил Джек. — Нынче пошла такая молодежь... надеюсь, ты меня понял.

— Понял.

— Все хорошо, — сказала Салли, вернувшись. — Теперь со мной все в порядке.

— Давайте завернем мистера Эда во что-нибудь приличное.

— Он это заслужил.

— Да, заслужил.

И ковбои стали готовить погребальный саван, чтобы уложить тело старика в один из водонепроницаемых гробов Тругуда.

Глава 70

Эрл сорвал с себя намотавшийся кольцами кнут, словно смертельно опасную змею, даже кожа которой содержит яд. Ему было омерзительно прикосновение грубой, шершавой кожаной плети. Передернувшись от отвращения, он забросил кнут как можно дальше в болото. Затем опустился на четвереньки и стал искать свои револьверы. Найти удалось только один, «смит-вессон». С полицейским «кольтом», похоже, придется расстаться навсегда: Эрл не собирался тратить на поиски всю ночь. С годами револьвер разъест ржавчина, он превратится в ничто. Зато Эрл отыскал сумку с последними оставшимися зажигательными бомбами.

Только после этого он наконец ощупал свое лицо. Если не брать в расчет ухо, крови было немного. Сильнее всего болело левое плечо, рассеченное мощным ударом кнута. Рука практически полностью онемела. Ухо, разорванное и окровавленное, представляло собой страшное месиво, однако по непонятной причине боли почти не было. Ссадины на лице успели затянуться и не кровоточили. С наложенными швами они заживут быстро, вот только до швов придется подождать еще день-два.

Определившись, Эрл направился дальше по дороге. Ни разу не оглянулся он на изрубленное тело верзилы, словно его не было и в помине, а значит, не было и того варварства, жадности и злорадства, с которыми Эрл глубоко всадил топор в лицо своему противнику. Эрл торопился, не зная, сколько у него осталось времени до того, как Оди взорвет плотину, и сколько времени останется после этого. Как быстро низина окажется затопленной? Вода двинется вперед неудержимой стеной, неся разрушения, или же будет медленно течь, поднимаясь до тех пор, пока не скроет под собой все вокруг? Эрл не имел понятия. Ему было все равно. Если он сделает все, что задумал, и вернется домой живым, разве это само по себе не будет огромным счастьем? Ну а если нет — что ж, порой бывает, что именно так ложатся карты.

Отыскав развилку, Эрл свернул на новую дорогу, которая вела обратно в сосновый лес, постепенно уступивший место растительности тропических джунглей. На горизонте в небо по-прежнему поднималось зарево, однако теперь оно казалось уже не таким ярким. Эрлу было все равно. Он ни разу не взглянул на часы, потому что время его тоже нисколько не интересовало. Эрл не смотрел по сторонам, выискивая засаду, которую могли устроить оставшиеся в живых охранники колонии, потому что и это его тоже мало волновало.

Наконец он подошел к воротам, увидел за ними еще одно ответвление дороги, и понял, что это дорога к «дому криков». Та же дорога, по которой пришел сюда Эрл, еще через несколько сотен ярдов упиралась в «дом утопленников», где хранились бетонные блоки и цепи и где у пристани была причалена тюремная лодка. Эрл понял, что он сделает, если у него хватит времени.

Ворота были заперты на замок. Эрл сбил замок выстрелом из револьвера, нисколько не заботясь о произведенном шуме. Затем он смело пошел по дороге, не прячась, в полный рост, так что его мог бы пристрелить любой, кто скрывался с винтовкой в зарослях или в здании. Но Эрлу было все равно. Он подошел к зданию. Это была самая последняя по времени постройка в колонии. Во всем чувствовались качество и добротность, присущие инженерно-строительным частям армии США. В пристройке гудел генератор, работой которого объяснялись яркие электрические лампочки, освещавшие колонию, построенную в том месте, куда еще не добралась электрификация.

Эрл выбил ногой дверь.

Никто его не встретил. Внутри царила почти антисептическая чистота, какой отличаются вестибюли всех правительственных учреждений, от штаба морской пехоты до управления гражданского строительства. Сверкающий зеленый линолеум свидетельствовал о том, что те, кто наводил здесь порядок, не жалели сил. Откуда-то издалека доносилась приглушенная музыка из разряда той, что называют классической, при звуках которой Эрл сразу начинал думать о балах и о разряженных щеголях в роскошных нарядах. Он не знал, что это за музыка, и не хотел знать.

Открыв дверь, Эрл прошел по коридору, ориентируясь на звуки музыки, и наконец оказался перед дверью кабинета, в котором его осматривали несколько недель назад. Ударом ноги Эрл распахнул дверь.

Кабинет был пуст. Его обитатели, кем бы они ни были, бежали, не оставив после себя почти ничего. На полу валялись листы бумаги и полотенца, свидетельства поспешного бегства. Кто мог сказать, куда скрылись эти люди?

Музыка продолжала звучать. Эрл определил, что она доносится из-за двери, ведущей в соседнее помещение.

Эрл выбил дверь ногой.

* * *

Оди копал.

Он расширял яму, вырытую в средней части внутреннего откоса плотины, там, где земля была самая мягкая. Оди был молод и силен, и его организм подпитывался значительными количествами адреналина и тестостерона, выработанными за последние несколько часов. Да и вообще Оди был на седьмом небе от счастья. Ему было так хорошо, что он насвистывал, работая лопатой.

Он уже перенес с плота связки шашек динамита. Мыльные на ощупь, они распространяли неприятный запах. Всего у него было пять связок по десять шашек, и Оди кое-как втиснул их на дно вырытой ямы. Затем он достал детонатор, содрал вощеную бумагу со средней шашки в средней связке и вставил детонатор в мягкую взрывчатку, вращая его из стороны в сторону. Оди вкручивал детонатор до тех пор, пока тот почти полностью не скрылся в шашке, оставив у него на руках растолченный в пыль динамит.

Затем настал черед взрывателя. Оди аккуратно вставил его в канал в верхней части детонатора, обеспечивая надежное соединение.

Длинный зеленый вощеный бикфордов шнур, извиваясь, выполз из ямы. Оди осторожно выбрался следом за ним, следя за тем, чтобы не обрушить ногой кусок земли, который мог бы разъединить части взрывчатки. Он хотел сделать все с первого раза; у него не было желания возвращаться. Закапывать яму оказалось просто: десять минут спокойной работы лопатой — и яма была полностью засыпана.

Щелкнув кремнем, Оди зажег зажигалку. Со свистом вспыхнул уверенный огонек, и Оди быстро поднес зажигалку к расплетенному концу бикфордова шнура. Вощеный шнурок мгновение тлел красной точкой, а затем ожил, разбрызгивая искры, и с треском устремился к детонатору.

Взбежав на плотину, Оди остановился. С одной стороны замерла плоская, широкая черная река, умиротворенная в безлунной ночи. С другой стороны, под откосом, раскинулись отвоеванные поля, засаженные на месте осушенных болот кормовым гибискусом.

У Оди мелькнула мысль: через десять минут все это будет выглядеть совсем по-другому.

Забравшись на плот, он что есть силы стал грести на середину реки.

* * *

Музыка была приторно-сладкая, с обилием звонких фортепианных пассажей.

Доктор сидел за столом, который освещался одинокой настольной лампой. Он что-то писал вечным чернильным пером в тетради, а перед ним лежал на тарелке кусок сырого мяса. Вдруг до Эрла дошло, что это кусок человеческого тела: печень, с одной стороны покрытая странной бледно-розовой коростой с зелеными вкраплениями. Судя по всему, именно эту печень и описывал доктор.

У противоположной стены, на операционном столе, терявшемся в полумраке, лежало тело чернокожего человека. Эрл его не узнал. Грудь умершего была рассечена и раскрыта, показывая всему миру внутренние органы. Некоторые из них уже были извлечены.

— Это Шуберт, — не оборачиваясь, сказал доктор.

— Что?

— Шуберт. Пластинка на патефоне. «Фантазия» Шуберта. Вам нравится?

Эрл всадил в патефон пулю, разбивая прекрасную музыку герра Шуберта на миллион кусочков.

Доктор поморщился, поскольку он не привык, чтобы такой громкий звук звучал в такой непосредственной близости.

Помолчав, доктор сказал:

— Не знаю, отдаете ли вы себе отчет в том, что делаете. Но даже такой человек, как вы, должен понять вот это. — Он протянул Эрлу документ. — Не бойтесь, читайте. Читать-то вы умеете. Вы состоите или состояли на военной службе. Вам не надо объяснять, что такое приказы и соображения высшего порядка. Читайте. Читайте же.

Схватив документ, Эрл первым делом обратил внимание на броскую эмблему Министерства обороны Соединенных Штатов.

Документ начинался со слов:

"ВСЕМ СОТРУДНИКАМ МЕСТНЫХ И ФЕДЕРАЛЬНЫХ ПРАВООХРАНИТЕЛЬНЫХ ОРГАНОВ.

Податель настоящего документа участвует в операции, которая имеет гриф «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ОСОБАЯ ВАЖНОСТЬ» и официально признана операцией, осуществляемой в интересах национальной безопасности. Таким образом, эта операция, а также податель настоящего документа находятся под полной защитой правительства Соединенных Штатов. Податель сего документа выводится из-под действия всех местных и федеральных законов.

Любое нарушение настоящего постановления будет караться по всей строгости закона Генеральной прокуратурой Соединенных Штатов. Настоящим документом предписывается прекратить любые действия правоохранительных и иных органов, мешающих осуществлению программы, которая ведется в Фиванской исправительной колонии (для цветных), округ Фивы, штат Миссисипи. Настоящим документом вам предписывается немедленно освободить подателя и покинуть место.

За дальнейшими разъяснениями обращайтесь к дежурному офицеру Главного разведывательного управления Министерства обороны по телефону УЕ-5-2433 в городе Арлингтон, штат Виргиния, воспользовавшись для идентификационных целей паролем «голубой вторник».

ЭТА ПРОГРАММА ОСУЩЕСТВЛЯЕТСЯ ПО ПРЯМОМУ УКАЗАНИЮ ПРАВИТЕЛЬСТВА СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ. ВСЕ, КТО СТАНЕТ ПРЕПЯТСТВОВАТЬ ЕЙ, БУДУТ СЧИТАТЬСЯ НАРУШИТЕЛЯМИ ЗАКОНА, СО ВСЕМИ ВЫТЕКАЮЩИМИ ПОСЛЕДСТВИЯМИ".

— Вы понимаете, что означает этот документ, не так ли? — сказал доктор. — Вы уже успели наломать немало дров. Теперь вы видите, что даже не представляли себе, насколько это важно, насколько ценно?

Эрл лишь молча смотрел на него. Пауза затягивалась.

— И вот сейчас вы поняли, что должны остановиться. Этого требует от вас долг. Для вас лучше всего будет снова бежать отсюда, захватив всех тех, кто с вами пришел, и оставить нас в покое. Все это имеет слишком большое значение, чтобы зависеть от прихоти такой мелкой сошки, как вы. На карту поставлено очень многое, как это ясно дает понять данный документ — надеюсь, вы не сомневаетесь в его подлинности? Вы расправились со всеми грубыми мужланами, которые плохо обращались с вами, и это должно удовлетворить вас. Вы осуществили свою мелочную месть. А теперь или вы немедленно уйдете, или я позвоню куда следует, и через двадцать минут сюда прибудет подразделение морской пехоты.

Эрл поднес документ к дулу револьвера и выстрелил. От раскаленных пороховых газов бумага вспыхнула; Эрл выпустил ее, она упала на пол и быстро превратилась в пепел.

— Вы нарушаете совершенно секретное постановление правительства...

— Вы творите зло, — остановил его Эрл.

— Нет, мы несем миру добро, — возразил доктор. — Вы даже понятия не имеете, с чем столкнулись.

— Мне прекрасно известно, чем вы здесь занимаетесь, доктор Стоун, — сказал Эрл. — Или вы теперь доктор Гудвин? Или еще черт знает кто? Вы вкалываете чернокожим заключенным вирус сифилиса. Насколько мне известно, этот штамм называется Treponema pallidum или как-то вроде этого. Но это не просто сифилис. Это в своем роде сверхсифилис. Вы пытаетесь превратить вирус в биологическое оружие. Вот почему в ваши работы посвящены плутониевая лаборатория в Лос-Аламосе и лаборатория в Форт-Дитрихе в Мэриленде. Лаборатория в Форт-Дитрихе — это главный центр по созданию биологического оружия. Вот почему на одежду зараженных заключенных нанесены большие цифры: чтобы вы могли издалека наблюдать в бинокль за тем, как болезнь сводит их в могилу, и вести дневник. Вот почему тела умерших приходится хоронить под водой. Вы выращиваете вирус сифилиса, по своим страшным воздействиям сравнимый с атомной бомбой, для того чтобы сражаться с коммунистами, но его смертоносные свойства проверяете на американских неграх.

Теперь уже доктор не нашелся что ответить. Промямлив что-то невнятное, он все же взял себя в руки и сказал:

— Откуда вам все это известно? Эти работы строго засекречены. Никто ни о чем не должен знать. Вы не можете этого знать! Как вы посмели проникнуть в государственную тайну? За кого вы себя принимаете? Это самый строжайший секрет...

— На контейнерах, которые несколько месяцев назад доставил сюда тюремный пароход, я увидел красные значки, предупреждающие о радиоактивном излучении. Тогда я не понял, что это может означать. Но затем один человек, которого вы не знаете, вывел вас на чистую воду и выяснил, что вы получаете поставки из Лос-Аламоса и Форт-Дитриха. Сложить два и два оказалось нетрудно. Однако сегодня в результате получится ноль. Я собираюсь положить конец вашей работе.

— Остановитесь, глупец! Посмотрите по сторонам, одумайтесь! Да, то, что здесь происходит, чудовищно, и главное чудовище — это я сам. Но взгляните на все шире, а важна только общая картина. Рано или поздно нам придется вести войну с теми, кто будет стараться нас уничтожить. И мы должны остановить этих людей. Мы обязаны. Эта война будет вестись в Азии, Африке или Южной Америке. Но вдруг к тому времени мы станем такими сытыми и успокоенными, что у нас не хватит воли заставить себя воевать? Вдруг мы не решимся применить атомные бомбы? Уничтожить врага сможет биологическое оружие, которое невозможно проследить, невозможно обнаружить до тех пор, пока не будет уже слишком поздно. Это оружие поможет спасти жизнь сотням тысяч американских солдат. Вот мой скромный вклад в нашу грядущую победу. Я создаю оружие, которое уничтожит всех наших врагов. И мне уже почти удалось добиться цели. Но пришли вы и все разрушили за одну ночь!

Он встал.

— Вы начинали с того, что пытались найти средство, способное победить болезнь, — сказал Эрл. — Это произошло после того, что она сделала с вашими женой и ребенком. Но теперь вы хотите превратить ее в оружие. Испытывая это оружие, вы убиваете американских граждан, таких же, как мы с вами, и говорите, что делаете это ради борьбы с коммунистами. Но я знаю солдат, я знаю проституток, и я решительно утверждаю, что такой страшной болезнью невозможно управлять. Очень быстро она вырвется из-под контроля, и тогда ее уже никто не укротит.

Издалека донесся гул взрыва.

Все предметы, находившиеся в лаборатории, вздрогнули и сдвинулись со своих мест, в том числе и человеческая печень на тарелке. Стены задрожали.

— Это вода, — объяснил Эрл.

Он сунул руку в сумку.

— А это еще что такое?

— А это огонь, — сказал Эрл.

Отвинтив крышку, он дернул шнурок. Этот запал отлично сработал с первого раза. Бомба зашипела, разбрасывая в стороны искры, и Эрл отшвырнул ее в дальний конец комнаты.

— Стойте на месте, — сказал он. — Сейчас она загорится.

И тут доктор совершил безумный поступок. Во время войны Эрлу приходилось слышать о подобном; он знал, что люди способны на такую храбрость, на такую беззаветную преданность. Ибо это действительно была настоящая храбрость. Тем не менее поступок доктора потряс Эрла: он никак не рассчитывал на такое.

Доктор бросился на фляжку, накрывая ее своим телом. Когда бомба взорвалась, он уже лежал на ней, и жаркое пламя сожгло его живьем, поглотило в своих объятиях. Не дернувшись, не издав ни звука, доктор сгорел, полностью приняв на свое тело энергию пожара. Он мгновенно превратился в пепел, как ведьма в старом кино.

И своей безрассудной отвагой доктор Стоун добился цели. Огонь выплеснул на него всю свою разрушительную силу, оставив только дымящиеся, обугленные останки.

Эрл отвел взгляд. Ему приходилось видеть японских солдат, сожженных заживо струей из огнемета, и это зрелище ему нисколько не нравилось. Сейчас произошло то же самое, но только сосредоточенное на одном человеке. Эрл почувствовал приступ тошноты, однако ему удалось совладать с собой. У него еще оставалась последняя зажигательная бомба. Эрл отвинтил крышку, дернул за шнурок — запал снова сработал великолепно — и бросил бомбу на пол. Она воспламенилась, озаряя все помещение. Только сейчас Эрл разглядел, что эта лаборатория представляла собой своеобразный музей, посвященный смертоносной Treponema pallidum: вдоль стен на полках стояли рядами стеклянные банки, наполненные жидкостью, и в каждой хранилось какое-либо биологическое сокровище, урожай плоти, добытой из человеческих тел, обезображенной, мерзкой. Особенно отвратительными показались Эрлу несколько крупных мужских половых членов, изуродованных болезнью.

Пожар разгорался стремительно. Пламя оглушительно ревело, разбрасывая вокруг раскаленные искры, и в считанные мгновения все помещение оказалось охвачено огнем.

Эрл бегом бросился к входной двери. К тому моменту, как он выскочил на улицу, горело уже все здание.

Глава 71

У начальника участка не было никакого желания вступать в бой. Услышав выстрелы, он сразу понял, что начинается что-то серьезное. Так получилось, что в эту ночь ему выпало дежурить на псарне. Начальник участка ненавидел эту работу, считал ее ниже своего достоинства, учитывая то, какую ответственную должность он занимал. Его задача состояла в том, чтобы лупить собак плетью, пропитанной потом негров, а не в том, чтобы за ними ухаживать. Однако по мере того, как перестрелка становилась все более ожесточенной и над горизонтом разгоралось зарево пожара, начальник участка все больше утверждался в мысли, как же ему повезло, что он находится здесь, вдали от основной территории колонии.

Собаки выли и скулили. Начальник участка не обращал на них никакого внимания. Он думал лишь о том, как бы поскорее унести ноги, убраться отсюда ко всем чертям.

Разумеется, он захватил с собой свое сокровище «Мейбел Луизу», пистолет-пулемет системы Томпсона. В рюкзак он побросал снаряженные магазины емкостью тридцать патронов, а также столько продовольствия, сколько мог унести. Его лошадь, черт бы ее побрал, осталась на конюшне, поэтому он вынужден был идти пешком. Вопрос заключался лишь в том, чтобы выйти к реке, подняться вверх по течению и сохранять спокойствие. Остаться в живых, дожить до завтрашнего дня.

Следуя вдоль берега, начальник участка вскоре дошел до высокой плотины, которую возвели в сорок третьем году военные строители. Широкая и ровная, она поросла травой, и идти по ней было очень легко. Дойдя до середины, начальник участка остановился. Отсюда ему будет хорошо все видно и... о господи!

Все небо было озарено отсветами пожара. Хорошо знакомый с расположением колонии, начальник участка быстро определил, какие именно постройки охвачены огнем, и мгновенно понял, что предчувствие его не обмануло: колонии пришел конец. Она была сожжена дотла, стерта с лица земли, превращена в пепел, забыта и похоронена.

«Как хорошо, что меня там нет», — подумал начальник участка.

Развернувшись, он пошел по насыпи дальше, сжимая в руке пистолет-пулемет. Идти было легко.

Однако вскоре плотина перешла в берег реки, и передвигаться стало трудно. Острая трава резала ноги, ветки кустарника хлестали по лицу. Почва была зыбкой, чем-то средним между твердой землей и водой. Но начальник участка упорно шел вперед, хотя ему и пришлось значительно убавить шаг.

Где-то ближе к рассвету он услышал громкий взрыв. Деревья содрогнулись, тряся листьями. Над встряхнувшейся землей поднялось покрывало пыли, и начальник участка догадался, что произошло: нападавшие взорвали плотину, и все то, что еще оставалось от Фиванской исправительной колонии штата Миссисипи (для цветных), в самом ближайшем времени окажется погребено под водой. Эти ребята знали свое дело, надо отдать им должное.

Начальник участка продолжал идти вперед. Теперь его планы изменились. Он отойдет подальше и затаится. Нет смысла лезть на рожон, пытаясь с боем прорваться отсюда.

Затем, где-нибудь через день-два, можно будет вернуться назад. Он расстреляет пару магазинов, выпачкает лицо сажей и грязью, и когда власти штата узнают о случившемся и прибудут на место катастрофы, он предстанет перед ними измученным бойцом, который стоял на посту до самого конца, до тех пор, пока не был сметен многократно превосходящим численностью врагом; после чего он героически проложил себе дорогу из кольца окружения и ушел в лес.

«Черт побери, других очевидцев случившегося все равно не останется, — рассуждал начальник участка. — Так что можно будет обратить все себе на пользу».

Вот как получилось, что он отыскал сухое место недалеко от берега и устроился, чтобы сладко вздремнуть в прохладе среди сосен, подальше от стрельбы и пожаров.

Ему снилось, как он спасется, как к нему придет слава, как он заживет новой, счастливой жизнью. В его сновидениях был один фрагмент, когда его встречали безумными торжествующими криками. Но вдруг начальник участка поймал себя на том, что эти крики звучат в реальном мире, а не во сне. Заморгав, он проснулся и услышал голоса.

Переборов панику, начальник участка огляделся по сторонам. Он взглянул на часы. Времени было почти десять часов утра.

Голоса, судя по всему, доносились со стороны реки. Ползком пробравшись к берегу, начальник участка увидел кричавших.

Это были ковбои.

Шестеро, в шестидесяти футах от берега. Они находились на тюремной лодке, которая поднималась вверх по реке. Ковбои хохотали, кричали, веселились, громко празднуя победу.

Вдруг начальник участка узнал в одном из них треклятого Богарта.

Он!

Живой!

Внезапно все встало на свои места. Богарту каким-то образом удалось спастись, выжить, поскольку, как все говорили, он был человеком очень изобретательным и ловким, не тем, за кого себя выдавал. Вернувшись в большой мир, он набрал этих бандитов, и они заявились сюда ночью, в новолуние, чтобы насладиться отмщением. И вот теперь ковбои, угнав тюремную плоскодонку, плывут вверх по течению, покидая место своих кровавых деяний.

В руках у начальника участка был пистолет-пулемет.

Он перестреляет всех ковбоев. Если даже ему не удастся расправиться с ними со всеми, пока они будут в катере, он продырявит деревянные борта, и катер погрузится в воду. После этого можно будет прикончить оставшихся в живых или же просто исчезнуть в лесу, прежде чем они придут в себя и нападут на него.

И тогда он действительно станет героем. Настоящим, реальным героем.

Взяв пистолет-пулемет на изготовку, начальник участка начал рассчитывать условия стрельбы. Ровным движением отвел затвор назад до щелчка. Проверил положение двух рычажков на левой стороне ствольной коробки, над пистолетной рукояткой: предохранитель (снят) и переключатель режимов огня (стоит на автомате).

Проверив сложный диоптрический прицел, начальник участка чуть подкрутил колесико, добиваясь того, чтобы пули полетели строго в точку прицеливания, находящуюся на удалении меньше пятидесяти ярдов.

Ковбои у него в руках.

Начальник участка упер приклад в плечо и вдруг застыл, ошеломленный. Из каюты катера вышел еще один ковбой, худенький, и снял шляпу. На плечи ковбою рассыпались каскады длинных светлых волос, и начальник участка понял, что это девушка!

Девчонка, черт побери!

Почему-то это обстоятельство его несказанно взбесило. Девчонка! Среди нападавших была девчонка, приложившая руку к тому аду, который разверзся на месте колонии.

Девчонка!

Поерзав и покрутившись, начальник участка устроился поудобнее, поводил стволом пистолета-пулемета в ту и в другую сторону и наконец остановил большую мушку на груди девушки, поместив ее в самый центр диоптрического прицела.

Крепко стиснув свою любимую «Мейбел Луизу», он начал нажимать на спусковой крючок.

Он станет героем!

Глава 72

Птицы каким-то шестым чувством ощутили приближение катастрофы, и теперь ночная темнота была наполнена пернатыми тенями, которые испуганно метались и пронзительно кричали, кружили на месте и устремлялись вниз. Поразительно, сколько птиц обитало в сосновом лесу; а их способность видеть будущее и определять, что оно несет беду, была просто необъяснимой. Они поднялись в воздух, словно самолеты палубной авиации, еще до появления воды.

Рассеянно думая о том, что будет представлять из себя приближение воды, Эрл готовил к плаванию тюремную плоскодонку: искал горючее, чтобы долить в топливный бак, добавлял в него машинное масло, разбирался с примитивным механизмом управления. В конце концов он разбил приборную доску рядом с замком зажигания (у него не было времени искать ключ) и попробовал замкнуть провода напрямую, чтобы завести двигатель.

Эрл пытался сосредоточиться, но у него не получалось. Приближался конец мира, по крайней мере, этого мира, и это было делом его рук. Ему необходимо было увидеть все собственными глазами, убедиться в том, что конец наступит и все вокруг окажется погребено под водой.

Птицы в воздухе. Звери, испуганно несущиеся через заросли. Ощущение надвигающейся беды. Живые существа чувствовали наводнение так же, как и пожар, и спешили спастись бегством.

Наконец вода пришла, и пришла она крадучись. Эрлу вспомнились японские морские пехотинцы, кравшиеся сквозь туман, искусно используя складки местности, — гении скрытности и бесшумности движений. Мгновение назад черной воды еще не было здесь — и вот она появилась, хотя сначала ее присутствие выдавало лишь какое-то странное ощущение мерцающей ряби или вибрации; но затем вода уже была повсюду, неудержимая, беспощадная, могучая в своей безмолвной настойчивости. Она не бежала, не бурлила, не поднимала белую пену; она не вздымалась волнами и валами. Вода просто разливалась среди деревьев, прибывая с дьявольской скоростью, и за считанные секунды почва полностью исчезала из виду и оставались только деревья, торчащие из черной воды. Течение было сильным, ибо на поверхности быстро проносились сломанные ветки, вырванные с корнем кусты и время от времени трупы мертвых животных.

Эрл понял: пора.

«Ну же, давай, черт бы тебя побрал!» — мысленно произнес он, соединяя два зачищенных провода. Наконец сверкнула искра, маленькая полоска света, которая разорвала хаос мрака, обосновавшегося под приборной панелью. Двигатель старой лодки чихнул, дернулся, выплюнул облачко густого сизого дыма и заревел, пробуждаясь к жизни.

Эрл повел плоскодонку на середину реки, надеясь, что в спокойной воде не прячутся скрытые преграды, обойти которые можно только по секретному фарватеру (когда он совершал свое первое плавание на той же лодке, эти моменты его не особенно интересовали). Еще он тревожился, что обрушившаяся плотина приведет к возникновению новых течений, которые могут утянуть лодку на дно.

Старая плоскодонка рассекала черную воду под ночным небом, усеянным яркими звездами. Эрл вел лодку по прямой к противоположному берегу, где было безопаснее всего.

Оглянувшись, он увидел, что вода поглотила «дом утопленников». Приливная волна размыла основание; сарай отчаянно сопротивлялся, но в конце концов сдался и рухнул, исчезнув в мутном потоке.

Взошло солнце. Ослепительные лучи, пробиваясь с востока, озарили водную гладь миллионами бликов. Вскоре над горизонтом показался сам огненный диск, и небо быстро сменило цвет, став из черного свинцово-серым, затем тускло-синим и наконец ярко-голубым.

Быстро рассвело. Эрл следил за облаками птиц, круживших над противоположным берегом, хотя слово «берег» уже не совсем соответствовало действительности. Остатки плотины еще держались, но кое-где под действием естественных сил, постичь которые было трудно, насыпь обрушилась, и новые потоки воды устремились в низину, где была расположена Фиванская исправительная колония штата Миссисипи (для цветных).

Эрл взял курс на юг, в сторону города, точнее, того, что от него осталось. Таким образом, ему пришлось проплыть вдоль всей колонии. Эрл внимательно смотрел по сторонам, изучая степень разрушений. Они были значительными. Из четырех сторожевых вышек с пулеметами уцелела только одна, остальные уступили напору воды; да и та, что еще стояла, опасно накренилась, готовая в любой момент рухнуть. Повсюду бушевала вырвавшаяся на свободу река, и тем не менее кое-где к небу еще поднимались струйки дыма, отголоски ночных пожаров. А над всем этим кружились птицы, пытаясь найти себе новый кров.

Проплывая мимо того места, где должны были находиться особняк, контора и «дом порок», Эрл ничего не увидел. Но разумеется, ему никогда не приходилось смотреть на эти здания со стороны реки, так что он не смог определить, разрушены ли они. Однако оттуда доносился гул прибывающей воды, и Эрл убедился, что все эти строения будут затоплены.

Последняя миля пути оказалась спокойной. По столбам дыма, поднимающимся над Фивами, Эрл определил, что и в самом городке тоже по каким-то причинам вспыхнул пожар. Но вот наконец он увидел то, ради чего спускался вниз: плот, который медленно тащился вдоль берега против течения, на нем трое сварливых белых стариков с шестами, громко ругающих друг друга, еще один старик на носилках и девушка, стоящая чуть поодаль.

Сорвав с головы ковбойскую шляпу, девушка замахала Эрлу. Увидев, что она осталась в живых, Эрл внезапно ощутил прилив радости. Если честно, за одну Салли он переживал больше, чем за всех стариков.

— Эй, держитесь, я уже спешу! — окликнул Эрл тех, кто находился на плоту.

— Проклятие, Эрл, где ты раздобыл эту чертову лодку?

— Забрал ее ночью в одном месте. Подождите, сейчас я приму всех вас на борт.

— Осторожнее, с нами есть еще пятый.

Эрл не сразу понял, что имеет в виду Элмер, но затем он разглядел на плоту еще один гроб, который не использовался в качестве понтона.

— О черт! — выругался он.

Приблизившись к плоту, Эрл убавил обороты двигателя, опасаясь заглушить его совсем. Элмер и Билл, ухватив лодку за борт, подтянули ее к плоту, и оба плавательных средства застыли бок о бок посреди реки. Затем Чарли и Салли помогли Джеку перебраться на лодку, и хотя старику было трудно управляться с одной рукой, поскольку вторая была туго прибинтована к туловищу, в остальном он выглядел вполне здоровым. Крепкий, жилистый старикашка. После этого Элмер и Билл, подняв гроб, поставили его на борт лодки и столкнули дальше, где гроб приняли Чарли и Салли, опустившие его на дно. И наконец Элмер и Билл перебросили в лодку все оружие и перепрыгнули сами.

Они отпустили плот, и Эрл, описав крутой поворот вправо, развернулся против течения. Теперь река не подгоняла старую плоскодонку, а препятствовала ее движению, однако Эрл вел осевшую под тяжестью новых пассажиров лодку туда, откуда пришел. Светало; жара усиливалась.

— Рад видеть тебя, Эрл, — сказал Элмер. — Мы до смерти устали возиться с этими чертовыми шестами, а проклятый Чарли все время сачковал. Ну и от Джека, разумеется, тоже никакого толку не было.

— Черта с два не было. Эти двое старых болванов, по сути дела, заставили меня толкать плот в одиночку.

— А что случилось с мистером Эдом? Его зацепила пуля?

— Нет, сэр, он не получил ни царапинки. Мистер Эд сошелся лицом к лицу со своими противниками и уложил всех. Он объяснил цветным, как строить плоты, и негры вот уже несколько часов назад уплыли из города вниз по реке. А потом старик Эд мирно скончался с улыбкой на лице, сидя в кресле-качалке. Если так можно выразиться, он ушел в ночь и не вернулся.

— Мне очень жаль, Салли. Я даже не мог себе представить...

— Эрл, не берите в голову. Но что случилось с вами, во имя всего святого? У вас такой вид, будто вы сунули лицо в мясорубку.

— Так, померялся силой с одним типом.

— Пусть управление лодкой возьмет на себя кто-нибудь другой, а вы, Эрл, идите сюда, и я зашью вам ухо, а то оно полностью оторвется и вы станете похожи на уродца из передвижного цирка.

— Я...

— Эрл, делайте, как я говорю.

Эрл не стал больше спорить. За штурвал встал Чарли. Эрл сидел неподвижно, пока Салли орудовала иголкой с ниткой, пришивая ухо к скальпу. Боль была адская и все же несравнимая с той, какую он испытал, когда девушка обработала рану обеззараживающим средством, которое обожгло рассеченную плоть адским огнем.

— Проклятие! — вполголоса пробурчал Эрл.

— Терпите, ковбой, вы уже большой мальчик.

— О господи, как же больно!

Остальные расхохотались.

— Вот вам и герой, черт побери! Эрл, наверное, ты должен вернуть свою медаль.

Медленно поднимаясь вверх по Яксахатчи, лодка снова прошла мимо затопленной колонии, которая теперь осталась слева. К этому времени успела рухнуть и четвертая сторожевая вышка, а плотина обвалилась почти вся. Дикое, непроходимое болото отвоевывало землю. Вскоре все вокруг окажется погребено под водой, и через несколько месяцев слой ила навеки скроет все следы ночного побоища, если только военным водолазам не вздумается осуществить спасательную операцию стоимостью не меньше миллиона долларов, что маловероятно.

— Сейчас, глядя на все это, уже и не скажешь, что тут когда-то что-то было, — заметил Элмер.

— Точно, — подхватил Чарли. — Мы стерли этих ублюдков с лица земли.

— Эй, я вижу нашего малыша! — вдруг воскликнул Билл. И это действительно был Оди, который яростно работал веслами, управляя оранжевым армейским плотом. Оди обернулся на шум работающего двигателя, увидел Билла, который махал ему с носа плоскодонки, и помахал в ответ. Он вывел плот на середину реки, и Эрл направил лодку к нему.

— Привет, ребята!

— Вы только посмотрите на него: пижон, катающийся в воскресенье на лодке!

Эрл приблизился к надувному плоту и сбросил обороты двигателя. Оди перебрался на лодку, но сначала несколько раз полоснул резиновые бока плота армейским ножом, чтобы через некоторое время плот сдулся и затонул.

— А где старик? — спросил Оди.

— Ему не суждено было дожить до рассвета, — сказал Элмер.

— О господи, — пробормотал Оди. — Салли, я очень сожалею...

— Благодарю вас, Оди. Со мной все будет в порядке.

Лодка поднималась против течения еще около получаса, пока не затерялась в непроходимых сосновых лесах и тишине. Ковбоям стало казаться, что они единственные человеческие существа, оставшиеся на земле. Снова взяв управление лодкой на себя, Эрл провел ее к тому месту, куда должен был прилететь вертолет, и взглянул на часы. До назначенного срока оставалось еще немного времени.

— Подождем здесь, — объявил он. — Полагаю, теперь можно со спокойным сердцем возвращаться домой.

— Возвращаться домой, — повторил Чарли. — Господи, как же мне отрадно слышать эти слова!

Глава 73

Перед начальником участка промелькнули картины: как он в одиночку выслеживает налетчиков, коммунистов с Севера, которые пришли на Юг, принеся с собой адский пламень. Как беспощадно расправляется с ними, перестреляв их на середине реки. Как восстанавливает справедливость. Как становится героем белого Юга, королем Нового Орлеана и всех южных красоток, как его избирают в законодательное собрание штата, потом в губернаторское кресло, а затем еще неизвестно куда.

Как он убивает эту треклятую девчонку, опозорившую великий белый Юг!

И для этого достаточно лишь нажать на спусковой крючок и не отпускать его несколько секунд, как он делал уже столько раз.

Начальник участка почувствовал, как под равномерным нажатием его указательного пальца спусковой крючок подается назад и...

И в этот самый момент послышался громкий треск и какая-то тварь, точнее, целая свора каких-то тварей, выскочивших из сосновых зарослей, набросилась на него.

Собаки. Собаки вылетели из леса стаей винтовочных пуль, с обнаженными клыками, злобно оскаленные, жаждущие крови. Где-то в болоте они учуяли след человека, который на протяжении стольких месяцев истязал их, и нашли его.

Обезумевшие от ярости доберманы набросились на начальника участка, вонзая в него клыки. Он закричал, однако, оглушенный болью, не услышал собственного крика. Впрочем, его не услышал никто, ибо он потонул в другом звуке, в реве приближающихся двигателей, громком и натужном.

Глава 74

Телефон зазвонил днем, в половине первого. Сэм сразу же сорвал трубку с аппарата.

— Алло!

— Мистер Сэм?

— Эрл! Господи Иисусе, говори скорей, что произошло?

— Дело сделано. Все кончено. Мы ударили быстро и решительно и беспрепятственно ушли. Никакой Фиванской исправительной колонии больше не существует. Она уничтожена дважды, сначала огнем, затем водой. Точнее, уничтожена трижды, сначала пулями стрелков.

— С тобой все в порядке?

— Кое-где пришлось наложить швы.

— А как остальные?

— Один старик скончался от сердечного приступа. Еще трое получили ранения, но встанут на ноги. Мы все чертовски устали. И я с сожалением должен сообщить о том, что мистер Дейвис Тругуд не дожил до победы. Я обнаружил его мертвым в спальне на втором этаже особняка, куда зашел в поисках начальника тюрьмы. Судя по всему, мистер Тругуд меня опередил и первым нашел ублюдка, но что произошло между ними и почему, неизвестно.

— Эрл, мне удалось разузнать о Дейвисе Тругуде много такого, о чем ты тоже должен узнать.

— Это все потом. Сейчас я слишком устал, чтобы слушать. Можете перевозить свою семью обратно в Блу-Ай. Все осталось позади. Все кончено.

— Эрл, ты... Я даже не знаю, что сказать.

— Не надо ничего говорить. Мы ведь обо всем договорились. Начиная с сегодняшнего дня никто никогда не заговорит о Фиванской колонии. Я собираюсь немного передохнуть, затем вернусь на службу. И больше никаких перестрелок. Я сыт по горло. Стрелять отныне я буду только в том случае, если война сама придет на порог моего дома, а этого никогда не произойдет. По крайней мере, я очень на это надеюсь.

— Эрл...

— Мистер Сэм, не говорите никому ни слова. Я увижусь с вами через несколько дней. Сначала мне нужно уладить дела с Джуни, объясниться за свои похождения, и я бы предпочел сделать это лицом к лицу, а не по телефону.

— Ну разумеется.

Положив трубку, Сэм обвел взглядом маленькую комнатушку в Литтл-Роке, которая служила ему одновременно кабинетом и спальней. Снова сняв трубку, он решил позвонить жене.

Но не смог.

Есть вещи, которые никогда не меняются.

Сэм позвонил Конни.

* * *

Когда вертолеты прилетели на ферму во Флориде, Билл Дженнингс и Джек О'Брайан не сошли на землю; вместо этого их переправили дальше, в Пенсаколу, по совету Салли, которая настойчиво потребовала как можно скорее провести Джеку переливание плазмы. Вечером поступило сообщение от Билла, что врачи нашли состояние Джека удовлетворительным, однако ему придется провести в больнице три недели. В Пенсаколу была срочно вызвана жена Джека Сара. Эрл, подсчитав, сколько денег осталось в фонде Дейвиса Тругуда, пришел к выводу, что этих средств будет достаточно. Он переговорил по телефону с Биллом, попросив его передать Джеку привет. Билл, в свою очередь, сказал, что Джек передает всем ребятам наилучшие пожелания и выражает надежду снова свидеться с ними году этак в 1970-м или 1980-м.

Ребята дружно рассмеялись, так как были уверены, что не далее как в следующем году встретятся с Джеком на очередном съезде Национальной стрелковой ассоциации и смогут крепко его обнять.

Тем временем Чарли и Элмер, лишь задетые пулями, решили никуда не торопиться. Чарли обладал поразительной способностью быстро оправляться от любых ран. Воспалительных процессов удалось избежать, шрамы должны были затянуться где-то через месяц, сломанные ребра — срастись без последствий, а входное и выходное пулевые отверстия уже начали заживать. Элмера мучили жуткие головные боли, настолько сильные, что впервые за много лет он вынужден был на время сделать паузу в переписке с «Американским стрелком». Старик все время сидел на крыльце, потягивал виски и глотал таблетки аспирина. Однако он не ворчал, жалуясь на судьбу. Напротив, похоже, случившееся доставило ему огромную радость.

Вечером состоялась грандиозная попойка (без участия Эрла), сопровождавшаяся охотничьими байками «у костра». Чарли, если верить его словам, уложил несколько сотен врагов и готов был обсасывать каждую свою победу, но его то и дело одергивали остальные. Впрочем, ковбои были счастливы все до одного. Оди не переставал повторять, что такого счастья не испытывал со дня победы в Европе, которую сам он встретил в госпитале с простреленным бедром. Зато теперь у него была возможность напраздноваться вовсю. Казалось, ковбои никогда не расстанутся друг с другом. Однако с ними уже не было Билла и Джека, и все понимали, что эти двое больше не вернутся. В воздухе витало смутное ощущение того, что это конец, что они никогда больше не соберутся вместе — по крайней мере, вот так вот, чтобы напиться допьяна, полностью расслабиться, благодаря Всевышнего за возможность остаться в живых.

На следующий день Салли договорилась о последних почестях для своего дедушки, и из похоронного бюро Пенсаколы за телом приехал катафалк. Судебный врач выписал свидетельство о смерти, мало заботясь о соблюдении формальностей. Пожилые люди умирают, это происходит сплошь и рядом, к тому же на теле этого восьмидесятилетнего старика не было ни одной раны. Судебный врач — по совместительству помощник шерифа — заверил Салли, что у нее не будет никаких проблем. Вероятно, свою роль в этом сыграло щедрое вознаграждение, полученное из рук Эрла.

Еще через день Эрл отвез Салли в Пенсаколу. Оттуда девушке предстояло совершить на поезде долгий путь в Монтану, где она и собиралась похоронить мистера Эда.

Эрл оставил машину перед вокзалом. Зал ожидания был набит военными моряками в белоснежной форме, их девушками, родителями и детьми. Наконец раздался громкий свисток, и большой паровоз, пыхтя, подтащил к перрону состав пассажирских вагонов.

— Ты необыкновенная девушка, — сказал Эрл.

— И вы тоже, Эрл.

— Куда ты отправишься? У тебя есть родственники?

— Тетя. Вторая дочь дедушки. Она уже много лет приглашала меня перебраться к ней. Все будет в порядке. Не беспокойтесь за меня, Эрл, все будет хорошо. Разве я не произвела на вас впечатление человека, у которого всегда все в порядке?

— Произвела. Но позволь сказать тебе следующее: теперь за тобой будут усиленно ухаживать молодые мужчины. Выбери среди них лучшего. Ты заслуживаешь самого лучшего. А если свяжешься с каким-нибудь непутевым парнем, старый дядя Эрл приедет к тебе в гости и надает по попке и ему и тебе, ты поняла?

— Знаете, Эрл, до сих пор я не послушалась ни одного вашего совета, так с чего бы начинать сейчас?

— Надеюсь, ты образумишься и пересмотришь свое отношение к жизни. Господи, как бы мне хотелось сбросить годков двадцать! Я бы показал всем этим молодым кобелям, что далеко не все покупается за деньги, черт побери.

— А знаете, что произойдет сейчас? Вы должны будете меня поцеловать. Именно так заканчиваются все сказки. Вы не согласны? Прекрасный принц целует Белоснежку, освобождая ее от заклятия, и ей уже не нужно оставаться жить в лесу с семью гномами.

— Никакой я не принц, и уж тем более не прекрасный, хотя остальные старики действительно могли бы сойти за гномов. А ты не принцесса. Ты королева, только еще сама не знаешь этого. Поэтому мне не следует тебя целовать, раз ты занимаешь такое высокое положение.

— Ну, поскольку я своими руками пришила вам оторванное ухо, причем сделала это неплохо, я сама буду решать, чему быть, а чему нет. Так что сейчас вы меня поцелуете. Я так сказала, и так все и будет. Королева отдала приказание.

— Ты самая храбрая и самая стойкая. Ты это знаешь?

— Просто я всю жизнь старалась жить так, как учил меня дедушка, а затем старый дядя Эрл.

— Должен сказать, у тебя отлично получилось!

Эрл с чувством поцеловал девушку в губы, лишь для того, чтобы проверить, что он ощутит, и, разумеется, ощутил именно то, что и ожидал. По всему его телу электрическим разрядом разлилось сожаление, но это чувство мгновенно прошло и больше не возвращалось. Улыбнувшись, Салли весело рассмеялась и выбралась из машины.

— Помощь тебе не нужна?

— Эрл, если я сейчас не уйду, то вообще никогда не уеду отсюда. Уезжайте, я уж как-нибудь сама справлюсь со своим маленьким чемоданом.

Девушка подхватила чемодан и быстро ушла, ни разу не оглянувшись.

Эрл проводил ее взглядом. Черт побери, в его жизни это случалось крайне редко, но сейчас произошло именно так: какая-то пылинка, влетев в опущенное окно, попала ему в глаза, застилая туманом взор. Стройная молодая женщина ушла, вернулась к той жизни, которая ее ждала, исчезла в толпе моряков.

К тому времени как Эрл вернулся назад, Оди и Чарли уже уехали с фермы. Оди кому-то позвонил по телефону и, положив трубку, издал торжествующий вопль. Как оказалось, его взяли на ту самую главную роль в фильме о Гражданской войне, о которой он говорил. Как всегда, роль героическую. Оди предстояло немедленно трогаться в путь, поскольку он уже к концу недели должен был добраться до «костюмерной», как выразился Элмер. А так как путь Оди лежал на запад, он предложил подбросить Чарли до Техаса.

Так или иначе, эти двое, несомненно, не будут скучать в дороге. Возможно, и к лучшему, что расставание происходило так неожиданно, без торжественной прощальной церемонии. Эти люди не умели выражать словами свои чувства и стремились по возможности бежать от них. Так что ковбои просто распрощались друг с другом без лишних разговоров.

Остался только коротышка Элмер; он и помог Эрлу навести порядок в доме. Все оставшиеся запасы продовольствия были закопаны, постельное белье было снято с кроватей, и дом вернулся в обычное состояние. До окончания срока аренды оставалось еще какое-то время, и Эрл решил не расторгать договор досрочно, чтобы никто не связал преждевременное освобождение фермы во Флориде со странными событиями, произошедшими в Фивах, отделенных от нее всего одним штатом. Впрочем, до сих пор единственным намеком на случившееся было сообщение о наводнении в юго-восточной части Миссисипи, которое слышал по радио Элмер. В сообщении было сказано лишь, что наводнение причинило большие разрушения и нанесло ущерб. Судя по всему, никто не собирался поднимать шум по этому поводу.

Закончив дела, Элмер и Эрл собрались трогаться в путь, каждый в свою сторону.

— Эрл, а теперь ответь мне честно: дело того стоило?

— Думаю, да, — сказал Эрл. — Но в памяти все стирается так быстро, правда?

— Да, ты прав. И все же я хочу услышать от тебя, Эрл: мы ведь совершили правое дело?

— Я склонен думать именно так.

— Много людей погибло в ту ночь. До этого мне еще ни разу не приходилось убивать человека. Это совсем не то что подстрелить на охоте дикое животное, чье мясо украсит мой стол, а голова — стену в охотничьем домике. Но человеческими головами стены не украшают, и, быть может, те ребята считали, что служат великой идее.

— Наверное, считали.

— Вот я и не знаю, что думать, Эрл. Возможно, надо было оставить все как есть.

— Мистер Кэй, я считаю, мы поступили правильно. В Фивах происходило нечто плохое, мерзкое, отвратительное — вы сами смогли это почувствовать.

— Что верно, то верно. Это была последняя остановка на краю света, там не оставалось никаких законов.

— Что ж, мы положили этому конец. Быть может, существовали и другие способы сделать это, но я их не знаю. Возможно, дальше будет ненамного лучше, но, видит бог, в одном я не сомневаюсь: все будет по-другому. И может быть, уже одного этого достаточно.

— Посмотрим.

— Да, посмотрим.

— Эрл, я хочу сказать еще вот что. Это был чертовски хороший бой. Я всегда буду с удовольствием вспоминать этот бой и тех, с кем я сражался плечом к плечу. Это был чертовски хороший бой.

— Да, сэр, — согласился Эрл, — это был лучший бой, черт побери, какой я только видел. А я, можете быть уверены, за свою жизнь повидал много боев.

С этими словами они расстались, поклявшись никогда больше не говорить об этом.

Глава 75

Мальчик наблюдал. Поздним вечером он сидел на крыльце белого дома на холме, совсем один, и сосредоточенно занимался наблюдением. Мальчик и прежде был немногословен, но после того, как исчез его отец, он вообще практически перестал говорить. Однако мальчик привык наблюдать, собирать информацию. От его взгляда ничего не укрывалось; он отмечал все, сохраняя в памяти для последующего использования.

Слева в зарослях деревьев расселась стая ворон. Мальчик знал, что птицы прилетели с запада, остановились здесь на ночь, а завтра утром на рассвете улетят дальше на восток. Кое-где в зеленой траве желтели высушенные проплешины, но мальчику было известно, что под внешней выжженной сухостью пробивается новая крошечная жизнь. Время от времени на юг пролетали клинья диких гусей и уток, их крики разносились далеко вокруг. Холодало. А мальчик сидел, смотрел и ждал. И думал.

Он понимал уже многое. Понимал, что его мать очень несчастлива. Он чувствовал, как она напряжена, и это его пугало. В последнее время она тоже постоянно молчала. Мать и сын молча жили вдвоем, молча ели, молча ложились спать. Мать тоже превратилась в наблюдателя, однако в наблюдателя другого рода: она смотрела, но ничего не видела. Мать могла часами глядеть в окно, ничего не замечая. Страх измучил ее. Хотя для мальчика она оставалась по-прежнему красивой, даже он своим предвзятым взглядом, склонным к идеализации, замечал, что она похудела, осунулась, ее лицо приобрело нездоровый желтый оттенок, а в глазах появилась пустота.

Отец просто исчез. С тех пор прошло уже несколько, недель, и его отсутствие черным проклятием легло на всю ферму. Казалось, это чувствовали даже растения, которые высохли на солнце, а сейчас, с приближением осени, несущей холода, спешили поскорее пожелтеть и завянуть.

Мальчик просыпался ночью, убежденный в том, что только что слышал отцовский голос, грубовато-ворчливый, однако проникнутый бесконечной добротой.

— Папочка! Папочка!

— Бобби Ли, папа не вернулся, — кричала мать из соседней спальни.

Она лежала на кровати, не в силах заснуть.

— Я слышал голос папы.

— Нет, Бобби Ли. Это тебе приснилось, малыш. Мне очень жаль, но папы нет.

Поэтому на следующее утро мальчик первым делом спрашивал:

— Когда папа вернется домой?

Мать отворачивалась, уставившись в пустоту.

— Малыш, я не знаю. Он вернется, как только закончит все дела.

— С ним ничего не случилось?

— Милый мой, для того, чтобы убить такого человека, потребуется целый танк.

Но мальчик понимал, что мать не отвечает на его вопрос. Да, для этого потребуется целый танк или еще что-нибудь большое, могучее и зловещее, однако, насколько ему было известно, в мире существовали и танки, и что-то большое, могучее и зловещее, что убивало людей. В каком-то месте, именуемом «Ко-рея», шла война; старики и мальчишки каждый день только и говорили о том, что мы должны остановить этих желтых коммуняк, прогнать их прочь, иначе они придут сюда.

И в тот день, такой же безликий, как все остальные, мальчик сидел на крыльце и вдруг увидел машину, свернувшую на подъездную дорогу к дому.

Он сразу же определил, что это не машина мистера Сэма. В ее облике было что-то до боли знакомое, и у него в голове взорвалась обжигающая мысль, от которой мальчику показалось, что он сейчас умрет; он погнал ее от себя, сознавая, что не перенесет еще одного разочарования.

Мальчик мысленно взмолился: «Боже милосердный, пожалуйста, сделай так, чтобы это оказался мой папа!»

И на этот раз Бог внял его молитве, или, по крайней мере, так показалось. Машина подъехала ближе, и Боб Ли убедился, что это действительно машина его папы. Через мгновение из нее неуклюже, скованно выбрался его отец.

— Папа! — закричал мальчик так громко, что проснулись бы и мертвые, а его мать сразу вышла из ступора. — Папочка!

— Добрый вечер, молодой человек! Можно сказать, уже настоящий юноша. Вы случайно не знаете мальчика по имени Боб Ли? Он жил здесь. Такой маленький разбойник, вы не знаете, что с ним сталось?

— О, папка!

Мальчик бросился отцу на шею, а тот сгреб его в свои могучие объятия и поднял в воздух на вытянутых руках.

— Господи, по мнению этого старика, ты выглядишь неплохо.

— Папа, что случилось? Ты воевал?

У отца были перебинтованы ухо и левая рука. Лицо распухло, один глаз налился кровью и заплыл. На коже темнели синяки.

— Это все пустяки, Боб Ли. Все осталось позади. Даже не бери в голову, черт возьми. О, как я рад снова видеть тебя, сынок! Слушай, я был бы плохим отцом, если бы не привез тебе никакого подарка. Вот, смотри. Надеюсь, тебе понравится.

Пройдя вместе с мальчишкой к машине, Эрл открыл багажник и достал оттуда новенький двухколесный велосипед «Швинн», сверкающий, с двадцатичетырехдюймовыми колесами, купленный на последние деньги фонда покойного Дейвиса Тругуда.

— О, папочка!

— Точно. Я решил, что тебе уже пора учиться ездить на двух колесах. — Эрл протер велосипед куском тряпки. — Я тебя научу...

Наверное, это был самый счастливый момент в жизни Боба Ли: он уже умел кататься на двухколесном велосипеде. Такой велосипед был у Джимми Фредерика, его одноклассника. Тот показал, как нужно на нем ездить, и Бобу Ли это далось так легко и естественно, что Джимми Фредерик был поражен. И вот сейчас мальчишка взобрался на велосипед, поправил педали, с силой оттолкнулся и довольно уверенно покатил по двору.

— Проклятие! Где ты этому научился?

Лицо Боба Ли озарилось бесконечной радостью.

— Он у нас чемпион! — воскликнула появившаяся на крыльце мать, тоже сияя от радости.

— Добрый вечер, мэм, — поздоровался отец. — Я вам кое-что привез.

— Неужели новый холодильник «Кросли»?

— Нет, всего лишь букет цветов.

Нырнув в машину, Эрл достал с заднего сиденья букет кроваво-красных роз и подошел к жене. Он крепко поцеловал ее в губы, чего Боб Ли еще никогда не видел. Мать словно по волшебству мгновенно ожила: казалось, высохшее растение полили живительной влагой и его листья тотчас же распрямились, поднялись вверх.

— А теперь, Боб Ли, подойди сюда.

Мальчик повиновался.

— Я хочу, чтобы вы услышали это из моих собственных уст. Мне пришлось уехать, но я вернулся. И больше я никуда от вас не уеду. Я навсегда остаюсь с вами. Вы меня слышите? Всем моим приключениям настал конец.

— Ох, Эрл! — воскликнула Джун таким тоном, словно поверила мужу.

В ту ночь Боб Ли слышал, как отец и мать о чем-то оживленно говорят. Он понял: что-то изменилось. Мальчик чувствовал это по голосам. С отцом произошла какая-то едва уловимая перемена, и это, в свою очередь, привело к тому, что переменилась и мать. Боб Ли не мог выразить словами, что именно произошло, однако он это чувствовал. И это его немного пугало.

«Господи, пожалуйста, — мысленно молил он, — пожалуйста, никогда больше не забирай у меня папу!»

Примечания

1

Почетная медаль Конгресса — высшая военная награда в США, вручается лично президентом от имени Конгресса. Во время Второй мировой войны эту награду получили всего около пятисот человек. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Уоллес Генри Эгард — американский государственный деятель, в 1941 — 1945 гг. вице-президент, лидер либерального крыла Демократической партии. Критиковал политику холодной войны, выступал за социальные реформы и развитие отношений с Советским Союзом.

3

Прозвище университета Миссисипи, известного своими консервативными порядками.

4

После войны Эрл принял участие в уничтожении преступной банды, которая взяла под контроль игорный бизнес в Хот-Спрингсе. Эти события описаны в книге «Жарким кровавым летом».

5

Тарава — крупнейший атолл из островов Гилберта, во время Второй мировой войны захваченный американскими войсками в ходе кровопролитной десантной операции, проходившей 20-23 ноября 1943 г.

6

Бильбо Теодор — в 1916 — 1920 гг. губернатор штата Миссисипи, осуществил на этом посту значительные социально-экономические реформы. Автор допускает анахронизм, поскольку в 1951 г. Т. Бильбо уже никак не мог быть губернатором Миссисипи.

7

Автор допускает анахронизм: действие романа разворачивается в 1951 г., а Д. Эйзенхауэр, в прошлом главнокомандующий союзными силами в Европе, занял место в Белом доме только 20 января 1953 г.

8

Геттисберг — город в штате Пенсильвания, где 1-4 июля 1863 г. произошло одно из самых значительных сражений Гражданской войны. 3 июля генерал южан Джордж Пикетт прорвал оборону северян в центре, у холмов Семетри-Ридж. Из 15 тысяч солдат Пикетта в живых осталось меньше 5 тысяч.

9

В сентябре 1863 г. неподалеку от города Шарпсберга на реке Антиетам-Крик в ходе Гражданской войны произошло кровавое столкновение Потомакской армии северян и армии Конфедерации.

10

Официальное прозвище штата Миссисипи.

11

Известная на Среднем Западе банда, грабившая банки и поезда в штатах Канзас и Оклахома. В ее состав входили трое братьев Долтонов. В 1892 г. двое старших братьев погибли в перестрелке с полицией в городке Коффивилл, штат Канзас, где банда предприняла попытку ограбить два банка одновременно.

12

Игра слов: английское выражение «Chinease fire-drill», дословно переводимое как «пожарная тревога по-китайски», имеет также значение «суматоха, неразбериха».

13

Уэйн Джон — американский киноактер, снялся более чем в ста пятидесяти фильмах, по большей части в вестернах.

14

Манихейство — религиозное учение, возникшее в Персии в III веке. В основе его лежит представление о борьбе двух равноправных начал — добра и зла.

15

Остров из архипелага Соломоновых островов в Меланезии. В 1942 — 1943 гг. на нем происходили ожесточенные бои между американскими и японскими войсками.

16

Такая же фраза была написана над воротами концлагеря Освенцим.

17

Сокращение от «Semper fideliti» — «Всегда верен» (девиз морской пехоты США).

18

Презрительное прозвище солдат армии северян во время Гражданской войны, данное по цвету их мундиров.

19

Уильям Фолкнер, посвятивший свои лучшие произведения американскому Югу, родился в городе Оксфорд, штат Миссисипи.

20

«Билтмор» — дорогой старинный отель в центре Лос-Анджелеса, штат калифорния, построенный в стиле европейских дворцов.

21

В феврале-марте 1945 г., во время ожесточенных боев за взятие острова Иводзима площадью всего 8 квадратных миль, погибло более пяти тысяч американских морских пехотинцев.

22

Кровопролитные бои за остров Гуадалканал продолжались с августа 1942 г. по февраль 1943 г.

23

Рузвельт Анна Элеанора — жена президента Ф. Рузвельта, общественный и политический деятель. Принимала активное участие в движении за равноправие этнических меньшинств, в 1945 — 1952 гг. назначалась постоянным представителем США при ООН и являлась председателем Комиссии ООН по правам человека.

24

Эверглейдс — обширный заболоченный район в южной части Флориды. Труднопроходимые топи, незаболоченные островки покрыты широколиственной субтропической растительностью.

25

Эванс Уокер — фотограф, автор многих известных фотографий, повествующих о жизни на Юге в период Великой депрессии. В 1941 г. выпустил книгу своих работ «Воздадим же знаменитым».

26

Объединенная служба организации досуга войск.

27

Тодзио Хидэки — во время Второй мировой войны премьер-министр Японии.

28

Хепберн Кэтрин — актриса кино и театра, обладательница четырех премий «Оскар».

29

Тернер Лана — актриса кино, снималась в ролях знойных красавиц.

30

Макартур Дуглас — американский генерал, в годы Второй мировой войны верховный главнокомандующий союзными войсками в юго-западной части Тихого океана, с начала 1945 г. главнокомандующий всеми американскими войсками на Тихом океане.

31

Вайсмюллер Джон — американский спортсмен, киноактер, шестикратный олимпийский чемпион по плаванию, самый известный исполнитель роли Тарзана в кино.

32

В описываемое время конгрессмен от штата Техас Мартин Дайс возглавлял комитет по антиамериканской деятельности.

33

«Дред Скотт против Сэнфорда» — дело в Верховном суде США, решение по которому в 1857 г. подтвердило предыдущие постановления суда о том, что негры не имеют права на получение гражданства и, соответственно, на предъявление исков к своим хозяевам и что США не должны запрещать рабство на незаселенных территориях. Председателем Верховного суда в то время был судья Роджер Брук Тейни, выходец с Юга.

34

Додж-Сити — город в юго-западной части штата Канзас, ставший в XIX. символом необузданных нравов времен освоения Дикого Запада. Он подвергался многочисленным налетам бандитов, и граждане города наняли для защиты вольных стрелков. Их реальные и вымышленные похождения стали основой многих вестернов.

35

Эрп Уайатт — легендарная личность эпохи освоения Дикого Запада, помощник судебного исполнителя в Додж-Сити. Согласно легендам, очистил некоторые приграничные селения от бандитов, хотя по последним исследованиям стало ясно, что он просто сводил счеты с соперниками. Особую известность приобрел после знаменитой перестрелки с бандой Айка Клэнтона.

36

Прекрасная дама, не знающая пощады (фр.).

37

Гибсон Хут — американский киноактер, звезда немого кино, исполнитель ролей мужественных ковбоев в вестернах.

38

Хьюстон Джон — режиссер и актер; его лучшие фильмы отличаются крепкой драматургией, остротой сюжета и психологической глубиной характеров.

39

Форд Джон (настоящее имя Шон О'Финни) — режиссер, создатель более ста фильмов, считается основоположником жанра вестерн.

40

Тамала — блюдо мексиканской кухни, толченая кукуруза с мясом и красным перцем.

41

Да здравствует война, да здравствует смерть, да здравствует наемник! (фр.)

42

Воде и маме (нем.).

43

Валгалла — в скандинавской мифологии пантеон погибших героев.

44

Кэгни Джеймс — известный американский актер, лауреат премии «Оскар».

45

Билл Броушез по прозвищу Кучерявый Билл — знаменитый бандит из шайки Старика Клэнтона, которая в 70-е — начале 80-х гг. XIX в. действовала на территории Аризоны.

46

«Сорок акров земли и мул» — политический лозунг освобожденных рабов после Гражданской войны.

47

Ди Маджио Джозеф (Джо) Пол-младший — знаменитый американский бейсболист, трижды избирался лучшим игроком Американской бейсбольной лиги.

48

Прозвище инженерно-строительных частей ВМС США.

Content

Стивен Хантер
«...И ад следовал за ним»

Часть 1 Путь Сэма

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть 2 Путь Эрла

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть 3 Все Фиванские «дома»

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Часть 4 Старики

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Часть 5 Новолуние

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Примечания