Сергей Нуртазин

Русский легион Царьграда

Автор выражает особую искреннюю благодарность за помощь в создании произведения Смирнову Юрию Семеновичу, а также благодарит за содействие Щербакова Юрия Николаевича, Плахова Вячеслава Васильевича.

Пролог

Солнце уходило за горизонт. Его последние лучи, с трудом пробиваясь сквозь зеленое покрывало древнего леса, падали на едва заметную тропу, ведущую к огороженному тыном святилищу. Там, среди покрытых мхом деревянных идолов, стояло почитаемое родом славянским дерево, дуб. К нему-то и направлялся русоволосый юноша с торбой. Лицо его было задумчиво. Невеселые мысли одолевали молодого славянина из радимичей: опасность, нависшая над землями его племени и уведшая из дома отца, не давала ему покоя. Даже знакомый с детства лес таил тревогу, как и тянущиеся к небу призывные дымы. Властная рука киевского князя Владимира протянулась к кону потомков Радима.

Ворота были открыты. Испросив разрешения у богов, он вошел в святилище. Волхва Веда здесь не было. Юноша подошел к дубу, поклонился и, доставая из торбы горстями рожь, трижды осыпал ею могучий ствол. Зерна злака, отскакивая от коры, падали у перевитых между собой мощных корней, выглядывающих из-под земли. Приложив правую ладонь к сердцу, он заговорил. В закатной тишине леса хорошо слышались его слова:

– Перун великий! Перун грозноликий! Внемли призывающему тебя! Славен и трехславен будь – оружия, хлеба и роду благость дай! Громотворенье яви, правь над всеми изродно! Так было, так есть, так будет! Помоги батюшке моему в рати! Верни в животе и здравии! Дай одоление воям нашим над ворогом злым! Молю и славлю тебя! Так было, так есть, так будет!..

Часть первая

Стезя Мечеслава

Глава первая

В год 6492 (984) пошел Владимир на радимичей… Был у него воевода Волчий Хвост; и послал Владимир Волчьего Хвоста вперед себя и встретил тот радимичей на реке Пищане и победил их… Оттого и дразнят русские радимичей: «Пищанцы волчьего хвоста бегают»… Были же радимичи от рода ляхов, пришли и обосновались тут и платят дань Руси, повоз везут и доныне…

Нестор «Повесть временных лет».

– Зачем юнца ко мне привели? – спросил сидящий на коне муж в кольчуге. Низко надвинутый шлем с широким наносником скрывал верхнюю часть его лица. Видны были только пшеничного цвета усы и мощная, чуть выдвинутая вперед челюсть с ямкой на выбритом подбородке. Холодно посмотрев светло-карими глазами на русоволосого юношу лет семнадцати, он перевел взгляд на двух дюжих дружинников, державших за руки пленника.

– Вина на нем, – сказал один из них. – Змееныш трех наших воев живота лишил. И варяга Орма поранил. Суди его!

– В бою суд один… Убил он – убейте его!

Дюжие молодцы того и ждали. Тот, что стоял слева, неуловимо отступил назад, заломил пленнику руки за спину. Тот, что стоял справа, вынул нож.

Но дело сделать не успели.

– Сохрани ему жизнь, воевода, – сказал подошедший к дружинникам рыжеволосый крепыш лет тридцати с перевязанной окровавленной тряпицей рукой. – Добрый воин князю будет.

– Когда-то, может, и будет, а ныне трех наших уже нет. Да и будет ли? Ненавистно смотрит, этот память свою не замглит, а сельцо его ты, Орм, напрочь спалил. С пепла новой дани князю мы не скоро возьмем.

– С пепла и против князя не скоро поднимутся. А то что же… На Пищане их разбили, а иную родовую селитьбу приходится с бою брать. Эта нам обошлась в десять воинов. Окольчуженных!

Эта, дворов в сорок, никакого опаса не знавшая перед дальним Киевом, догорала за невысоким валом. Сами по себе жили радимичи, дани давно и никому не давали, но и на чужие племена не налезали, разве что пойдет род на соседний род, пустят кровушку друг другу, остудятся и потом затылки чешут: из-за чего же свара-то наша? Но все чаще и чаще случались у них междоусобные битвы и пожесточе – из-за богов. Одни роды приносили богам жертвы человечьи, другие стали считать это для себя и богов постыдным, волхвы никак не могли между собой столковаться. Кровь тогда текла гуще, и племя радимичей, того не сознавая, шло на разлом… Раздвоенными они и вышли на Пищану против великого киевского князя Владимира, а тот вынуть свой меч не пожелал, послал поперед себя малую изгонную рать с воеводой, имя которому Олег, а прозвище – Волчий Хвост. Ее, изгонной, и хватило на них на всех… И теперь перед Волчьим Хвостом и дружинниками догорала очередная и непокорная селитьба радимичей; там, в пламени, с хрустом оседали избы, встречный ветер гнал на оборуженных людей клубы дыма, кидал в них через вал огненные головни. Кричало сельцо последними женскими криками, но и они затихнут, и там не останется никого и ничего. Пепел останется. На пепел вновь наскочила мысль воеводы, воина и рачительного оберегателя княжого добра, но кружить ей попусту не дал варяг Орм. Успокоил воеводу:

– Не всех же мы в полон взяли. Из дебрей вернутся, заселят, бабы чад нарожают.

Воевода Олег, Хвост Волчий, ценил своего обрусевшего варяжского сотника, товарища верного в битвах, советника дельного. И укорил себя: что за притча? По сожженному сельцу загоревал, будто оно первое… И что подумают дружинники, а? Рожи их чумазые сияют довольством, понаграбили сверх меры, вернутся в семьи удачливыми добытчиками. Свою меру серебра, рабов и меховой рухляди получит великий князь, свою – он, воевода, и свою – сотник Орм и его десятники. Никто в накладе не останется, от века так заведено, князем Владимиром устрожено. Однако в вековом порядке грабежа побежденных проклюнулась малая несообразность, которая обеспокоила осторожного воеводу. Селитьбу спалили вон, слышно, ратники оставшихся девок, баб и ребятишек из пламени на князя добирают, а парнишку-убийцу Орм отчего-то пощадил. Это как понять?

– И это от тебя не утаю, – упредил его Орм. Голос его как-то странно дрогнул. – В свое время. Ныне не тот час.

– Ну, не тот, так не тот, а и вправду – не тот, – согласился воевода. Глянул на рослого парнишку-радимича с сероватыми, горящими ненавистью глазами. Волосы и лицо его были в грязи, разбитые губы вспухли синими варениками, разорванная рубаха задубела от крови. Сил стоять на ногах у него уже не было, но стоял, зажатый с боков двумя теми же дружинниками. Как же он, подумал воевода с удивлением, сумел троих-то окольчуженных положить?

– Боюся, – сказал Волчий Хвост, и странно, и весело всем стало слышать от него это слово. – Боюся, Ормушко… Паренек-то, вижу, свое время не упустит и тебе же всунет нож в горло.

Тогда варяг Орм сказал устало:

– Я просил тебя сохранить ему жизнь. Решай, воевода. Я ему заступа и за него – порука. Головой отвечаю.

– Вот даже как тебя припекло… Убить его мы с тобой вправе, а жизнь сохранить, да еще в княжой дружине, не в нашей власти. Пред княжьи очи его поставим. Тому и быть, что князь Владимир решит.

– Решить-то он решит… Да сначала тебя, воеводу, спросит.

– Не без того… – заулыбался воевода Олег, полукровка, родившийся от потомка варяжских ярлов и новгородской словенки из простых. Было время, князь Владимир мальчонкой правил Новгородом и тогда же возлюбил своего дальнего родственника и полукровку, чутким отроческим сердцем сознавая: оба со стороны матерей – не знатны. Что намного важнее, возлюбил его и Добрыня, княжой наставник, истинный правитель Новгорода, родной брат рабыни Малуши, матери Владимира. Говоря речью прямой – Добрыня, как и сестра, был из рабов-древлян, и выходило, что племянник его, новгородский князь-малолетка, по сравнению со своими старшими братьями Ярополком и Олегом – полураб и полудревлянин… Такому власть над Киевом и Русью придется добывать кровью. Не добудешь – и в Новгороде, у словен, не усидишь. Это они сознавали. И это они свершили.

– И что ты князю скажешь? – настойчиво допытывался Орм.

– Что скажу? – вернулся к нему из своего далека воевода. – А куда я без тебя, Ормушко? Нам с тобой еще не одних радимичей предстоит объярмить.

Пригляделся в последний раз к пленнику, приказал дружинникам:

– В обоз его. Да свяжите покрепче!

И Орму:

– Убежит звереныш, тебе тогда головы не сносить, поручник. А мне твоя головушка нужна. И князю тоже.

* * *

Мечеслав открыл глаза. Над ним в разрывах зеленой густой листвы плыл голубой ручеек неба. Скрипели колеса, повозка тряслась на ухабах, каждый толчок отзывался болью в теле, кружилась голова, во рту ощущался горько-соленый привкус крови. Повернув голову, он сплюнул красноватый сгусток на землю. Хотелось пить. Пытаясь облегчить страдания, Мечеслав прикрыл веки. Перед глазами заново всплыли воспоминания последних дней…

– Тятя, я с тобой, – сказал он отцу, держащему в руках пояс и меч.

– Здесь будь. С тобой Локшу, Волчка и Крившу оставляю. За старшого дед Щур будет. Береги мать и сестру. Вернусь, с тебя спрошу, – ответил, опоясываясь, отец. Его большая теплая ладонь легла на чело Мечеслава и потрепала волосы. Тихо всхлипывали мать Беляна и сестренка Красава, с ними отец уже простился.

Прошла седмица, отец Гремислав – старшой их рода – и ушедшие с ним воины не возвращались, а потом случилась эта страшная ночь. Спавшего после сторожи Мечеслава разбудили доносившиеся снаружи крики. Наспех одевшись, он схватил копье и выбежал из избы. Со стороны ворот, что прикрывали вход в огороженное тыном селище, доносился звон оружия. Видимо, Волчек и Кривша, заступившие в сторожу, пытались сопротивляться. Выскочивший из полутьмы конный воин, лицо которого из-за пламени горящих изб казалось красным, спустил тетиву лука. Стрела со свистящим звуком пролетела мимо, Мечеслав оглянулся и увидел стоявшую в дверном проеме матушку. Стрела попала ей в грудь. Мать протянула к нему руки и упала на стрелу, сломав ее оперенное древко. Мечеслав подбежал, пал на колени, перевернул мать на спину. Глаза ее, всегда такие теплые и ласковые, холодели. Он понял, что уже никогда не увидит ее живой. Дикий крик вырвался у него из груди, он поднялся с колен и побежал, догоняя того, кто убил его мать. За углом соседской избы едва не споткнулся об пронзенного копьем Буяна, лохматого, с рыжей шерстью пса деда Щура. Хозяин собаки лежал рядом, поджав под себя ноги, его посекли мечом. Ярость удвоила силы Мечеслава, ускорила бег. Враг близко, копье, с хрустом пробив кольчугу, вонзилось ему между лопаток, воин замертво свалился с коня. Вокруг их множество, надо бежать, но куда он убежит от сестренки, оставшейся в избе, крышу которой уже лизало пламя? Он повернул назад, чтобы спасти ее, но поздно, поздно, ему не успеть… Путь отрезали воины Владимира.

Тогда он стал биться с ними, как учили его отец и старый волхв. Здоровенный детина заступил ему путь и, ухмыляясь, замахнулся палицей, но не будет у тебя времени, находник, чтобы ударить ею. Мечеслав лишь коснулся острием копья его шеи, раздвоил ему яремную жилу, отскочил, длинная струя крови не достала его. Детина, так и не успевший понять, как его, многоопытного воина, лишил жизни юнец, упал наземь. Окружавшие Мечеслава вои, увидев смерть соратника, стали более осторожно наседать на юношу. А тот вспоминал. Волхв учил: «Когда ты один, а их много, и со спины у тебя защиты нет, – не стой, двигайся быстрее молнии, падай, перевертывайся, подсекай ногами, поднимайся, бей, бей и бей, чтобы и тебя стало много». Волхв умел делать много из себя одного, показывал, как делать, и предупреждал: «Никогда не добивай ни раненного тобой, ни тебя ранившего, а станешь добивать, тебе не дадут – ты уже мертв». Пеший ратник, подсечкой поверженный Мечеславом наземь, успел, падая, низовым ударом меча проткнуть ему левое подреберье. Мечеслав в гневе всадил в него копье, и тут же стрела прошила ему левое же предплечье, протащилась под кожей огненной струей и ушла. Он ослабел и безрассудно пытался выдернуть из врага свое копье… А пока пытался, к нему без всякой опаски подошел рыжий воин без шлема, сбил наземь кулаком в лицо, склонился над ним. Но у Мечеслава еще действует правая рука-десница, и в ней приготовлен для него гостинец-нож. Мечеслав целит рыжему в горло, но тот, видать, знает эти боевые хитрости, подставляет руку. Еще удар по голове, темнота… Потом память возвращала ему редкими всплесками мутные видения: вот воин на коне, которого все называют воеводой, и вот рыжеволосый, горло которого не достал его нож, о чем-то говорят они… И наконец он, чье имя Мечеслав, лежит в повозке, связанный находниками. Весь левый бок и левое плечо будто на огне ему жгли. Но где он? Далеко ли от мест родных? Похоронил ли кто мать? Жив ли отец? Где сестра его и что с ней?

– Радимич, жив? – чей-то голос вырвал Мечеслава из горьких раздумий. Он открыл глаза, уже ни трясло, повозка не двигалась, над ним склонился рыжий, которого воевода называл Ормом. Мечеслав признал в нем варяга. Ему уже приходилось видеть людей Севера. Варяг Орм был без доспехов. На нем кожаные штаны и кожаная же безрукавка, одетая поверх выкрашенной в коричневый цвет полотняной рубахи, концы рукавов которой стянуты тесемкой. Ростом Орм среднего, но широкоплеч и узок в бедрах. Его продолговатое лицо было припорошено мелкими, едва заметными веснушками. Орм внимательно посмотрел на Мечеслава светло-голубыми глазами и, пригладив ухоженную рыжую бородку, сказал:

– Зелье приложу, как бы огневица не случилась…

Разрезал на Мечеславе рубаху, промыл раны, наложил повязки, подал рубаху чистую, помог надеть.

– Испей, – сказал он, поднося ковш с водой к губам юноши, а в ковше и глотка полного не было. – Не глотай, держи во рту, пусть влага прямо в кровь войдет. Помолчим малость.

Помолчали. Мечеслав будто не о себе, а о ком-то другом подумал, что меч, видно, прошил ему не только подреберье, но задел слева живот и жизнь.

– Неглубоко, обможешься, – успокоил варяг. – Не серчай на меня и зла не держи. Ты троих из моей сотни положил, а у них тоже ведь женки да чада малые, отцы да матери остались. Ты об этом думал, когда копьем своим махал, да и меня ножом пометил?

– Я вас не звал, находники, – сказал Мечеслав и обнаружил, что и после влаги говорить ему трудно, горло как оковало.

– Молод ты, чтобы звать и не звать. А знай, Владимир слал к вашим князцам гонца: «Дайте дань!» Что ответили? «Не давали и давать не будем». Спесивцы! И до чего же забывчивы… Княгине Ольге, сказывали мне старые ратники, дань без разговоров давали, вещая старуха даже на полюдье к вам никого не посылала, сами ей в Вышгород повоз возили. А внуку ее, великому князю киевскому и кагану русскому, – «не будем»? Где такое видано? Вот и разумей, кто вашу землю пожег и разорил… Глупость ваших ярлов!

– У нас нет ярлов, варяг.

– Как без них? В челе ваших родов кто стоит? Такие же безумцы, как и на моей родине… Всяк к себе и на себя тянет, никто никому не указ, вы на Пищану – и то не все вышли, поодиночке вас пришлось добивать. Ну, ин ладно, не о том нам с тобой в сей час надо речь вести. А вот о чем спросить хочу: у тебя в сельце родичи были? Или ты сирота?

Мечеслав молчал.

– И еще спрошу, – этот Орм, как и в случае с Волчьим Хвостом, по всему видать, кого однажды начинал допытывать, от того не отставал до полной ясности. – Оклемавшись, ты бежать-то все ж таки мыслишь?

Еще бы! Но и на это Мечеслав ничего не ответил.

– На твоем месте да в твои годы я бы тоже такую мыслишку ласкал, – смущенно кашлянув, сказал варяг. – Особенно сладкую – нож в горло обидчику. Про мое же горло – забудь! Бился ты, не скрою, славно, но тебя еще учить да учить. И не обидчик я тебе. Не всегда и не всякий из нас по своей воле худые деяния на земле творит, и я, воин, из того подневольного числа.

Мечеслав лежал, устремив отрешенный взгляд в небо. Но Орма не обманешь – парень его слушал.

– Слушай со вниманием, – посуровел Орм. – Знай, всех радимичей, что взяли мы в полон на Пищане, а затем добирали в непокорных, как и ваше, селитьбах, на ладьях в Киев-град уже отправили. Там купцы, рабов дожидаясь, серебром звенят. И теперь в молчанку со мной не играй: кого из близких родовичей будешь на киевских невольничьих торгах искать?

– Мать вы убили. Сестренка в горящей избе осталась.

– Сколько лет?

– Двенадцать. Красавой зовут.

– Будь уверен – не осталась. А и осталась – мои вывели! За двенадцатилетних дев купцы хорошо платят, берегут их, увозят в чужие языки, продают и получают вдесятеро. А что с отцом?

– С вами ушел биться, да так и не вернулся.

– Тоже на торгу поискать не лишне, всяко бывает. Искать-то как будешь – беглецом? Про таких удачливых я что-то не слыхивал… А чем выкупать, думал? Помнится, когда я свалил тебя наземь, калиты с серебром на твоем поясе не приметил. За рабов, будет тебе ведомо, серебром платят.

Орм вынул из ножен нож с узким лезвием, каких не бывало у руссов, и разрезал путы на ногах Мечеслава.

– Думай, парень. Тебе есть над чем.

Приказал сидящему в соседней повозке бородатому смерду-обознику:

– Если воды испить пожелает, подай! Самую малость, чтоб только губы омочить, а из еды – ничего. Рано ему.

«Чего привязался находник, будто я ему родович», – думал Мечеслав, глядя вслед странному варягу. Несколько раз согнул и разогнул в коленях освобожденные ноги. Ноги были при нем… А чувствовал себя так, словно его заново и еще крепче опутали.

* * *

Мечеслав, лежа в повозке, задумчиво глядел на темнеющее вечернее небо, где уже мерцали первые звездочки. Ормовы повязки и мази оказались целебны, раны заживали. В один из дней Мечеслав, хоть и не без труда, смог приподняться и посидеть немного на дне повозки, застеленном соломой. Опухоль в горле опала, после чего Жданок, сторож-обозник, стал давать ему мясную похлебку, прибавляя к ней малые кусочки от ячменных лепешек, испеченных в золе по-хазарски, и целебное питье, от которого он сразу засыпал. «Во сне, сынок, любую хворь заспишь», – говорила ему мать в детстве. И все сталось по родному материнскому слову. И не все! Тело его с каждым днем возвращало силу, а душа была как камень и томилась тяжко: не уберег он мать и сестренку, не исполнил наказ отца… С тем он и проснулся этим тихим вечером с первыми звездами на темнеющем небе.

Повозка его была распряжена, две оглобли торчали вверх, как две воздетые к небу руки. Рядом, борт о борт, стояла другая, и в ней сидел спиной к Мечеславу его сторож-обозник, которого он называл дедом. Дед Жданок был как нянька, в непогоду заботливо укрывал его рядном, иной раз и кожух набрасывал, пить-есть давал, при нем и с его помощью совершать и остальное, нужное ему, слабому, было не так стыдно.

Мечеслав без прежних мучительных усилий приподнялся, сел и огляделся. Вокруг сновали воины, бряцало оружие. Лошадей уже отогнали в ночной выпас, костры развели, пахло дымом, к которому примешивался вкусный запах жареного мяса. Мечеслав не знал и не мог знать, как соблюдался у них ратный походный порядок, но порядок в обозе, успел заметить он, соблюдался строго. Да и обозников, вольных мужиков-смердов, в случае чего голыми руками не возьмешь. При каждом имелась своя рогатина, оружие в привычных руках смертоносное, как и копье. Рогатина его деда-няньки лежала все эти дни в повозке Мечеслава, древко ее было укорочено по длине повозки, аккуратно так у бортика лежала, раненому не мешая, и хозяину, при случае, вынуть ее легко. Мечеслав пошарил руками справа и слева, рогатины не было, а он-то губы распустил, имея на нее виды.

– Дедушко, ты рогатину взял?

– Мы в обозе не глухие и про тебя слыхивали… Так чтоб ты не соблазнялся!

– Ну, до побега мне далеко. – Мечеслав перевалился через борт повозки, утвердился на подрагивающих ногах. «Хватит валяться, завтра же пойду, за нее, голубушку, держась». И спросил: – Дед, а почему ты мне лица не кажешь?

Бородатая нянька повернулась к нему:

– Жалостно мне на тебя глядеть, паренек. Слух раскрой!

Мечеслав прислушался. С той стороны, где стояли ратные шатры и алело зарево от костров, накатывался на обоз слитный гул, в нем вдруг прорезался переливистый звон гуслей, и тягучий голос гусляра вывел серебряно и отчетисто:

Черну ворону ясна сокола не клевать,

А былинке древом-дубом не бывать.

– Пируют, – пояснил обозник. – Наша изгонная рать и князева дружина встретились. Судьба твоя на пиру и решится. Орм сказал: если князь предаст тебя смерти, он мне пришлет вестника.

– А почему тебе?

– Не Орму же тебя резать. Орм – высокий господин, княжой муж. Я исполню.

– Ты? – изумился Мечеслав. – Да ты же мне теперь как родович!

– Который день с тобой нянькаюсь, – подтвердил старик. – И не хотелось бы… А не исполню, что со мной будет? Как ты думаешь?

– Плохо тебе будет, – признал Мечеслав. Вспомнил, как волхв учил его обороняться пусторуким от оборуженных, а боевая правая рука у него, к счастью, не задета ни синей, ни кровавой раной. Посоветовал, жалеючи обозника: – Ты вот что, дедушко… Взрезанным ягненком я к Перуну не уйду, за нож не вздумай хвататься, ножом меня не добудешь. Бери сразу свою рогатину, да и то… Я биться с тобой стану.

– Чем? И я тебе не дедушка! – осердился старик, который, к удивлению Мечеслава, стариком себя не мнил. – У меня старший сын только-только под твои лета подваливает, да трое за ним в затылок дышат… Сил моих на тебя хватит.

– Тем боле – поостерегись! Тогда, перед воеводой, меня не зарезали, а ныне я воином смогу умереть.

Больше они не разговаривали. Густела ночь, постепенно затихал гомон ратного стана. Сидели. Ждали вестника, настороженно поглядывая друг на друга. Долго сидели, сон сморил их…

* * *

Орм на пиру не был. Под его руку дали еще четыре сотни вместе с сотниками и назначили начальным над всей ночной стражей ратного лагеря и огромного пиршественного шатра великого князя. Орм был рад. Пировать ему что-то не хотелось, душа была к тому не склонна, а назначение охранять покой пирующих – честь временная, но великая. За все годы службы князю она дважды ему выпадала, ныне вспомнили о нем в третий раз.

В третий – не в первый, Орму все было знакомо до мелочей. Ждать крупного нападения от радимичей не приходилось, разгромлены, но дурни могут найтись, их и на его далекой родине немало, и Русь ими не скудна, полезут на верную смерть, чтобы и с собой кого прихватить… Охранные сотни надлежало всю ночь строжить, жизнь пирующих – в ладонях Орма, его власть в эту ночь равна власти воеводы.

Свой надзор он, ведя в поводу боевого коня, начал с жилого княжеского шатра, который был поставлен неподалеку от пиршественного. Было время, и не такое уж давнее, когда отец Владимира, великий князь Святослав, никаких шатров над собой не признавая, спал, говорят, под открытым небом, на конском потнике, под головой – седло. Великий воин, не отнять у него, прошел по хазарам огнем и мечом, Русь забыла о хазарской дани, о том гусляры уже песни поют. А только… Орму в радимичских дебрях не раз приходилось ночевать так-то, на потнике… И что? Утром по тревоге вскочишь, облитый как из ведра небесной росой, тело сковано, рубиться – еще можешь, думать ясно – забудь. Без ясной мысли сотник, чему примеры бывали, в один миг может остаться без сотни, сгубит ее по-дурному. А князь? Святослав всегда бился в первых рядах дружины, побеждал где-то далеко болгар и ромеев, а Русь, говорил Орму воевода Волчий Хвост, так и не собрал, не урядил, бросил ее ради ратной славы, погиб неизвестно где и неизвестно как. Ходили слухи, что хан печенежский на днепровских порогах снес саблей княжью буйну головушку, сделал из черепа чашу, пил из нее. Даже думать о том было зазорно. «Мертвые сраму не имут» – это слово Святослава принес на Русь его воевода Свенельд, ныне уже ушедший к Одину, родному богу своему и Орма. Гордое слово князя жило в дружинной молве, знал о нем и воевода Волчий Хвост, отзывался похвально, но добавлял от себя в разговоре с Ормом: «Сраму не имут – воины, а их вожи – имут. Вот разнесли бы нас радимичи на Пищане – чей срам? Мой». «И мой», – мысленно соглашался с ним Орм.

Владимир, сын Святослава и Малуши, воевал домовито, основательно в чело дружины, на памяти Орма, не вставал, мечом зря не размахивал. Добрыня воспитывал его не как воина, а как правителя. И пока – ни одного поражения, ни одной неудачной битвы. И потому пиршественный и жилой шатры кагана русского охранялись как святая святых, Орму тут и делать бы нечего, но – порядок не им заведен. Ночному воеводе подчинялась даже личная княжая стража, молодые гриди без обид смотрели, как Орм подошел к коновязи, удостоверился, что все три боевых коня князя стоят взнузданные, готовые к неожиданной скачке. Одному под брюхом Орм не без труда подсунул палец за подпругу, проверяя, хорошо ли затянута. Обычай этот – держать днем и ночью готовых к скачке коней – руссы переняли у печенежских ханов, и Орм признавал его полезным и нужным в походах. Никакого упрека не вызвала у него и шатровая охрана великих бояр князя, их было у него шестеро, может быть, к ним после пира прибавится седьмой, Орм крепко надеялся на это…

Мозг, власть и грозная воля Киева пировали, а после пира, надежно прикрытые, будут спокойно спать посреди ратного стана, окоемы которого тоже надлежало тщательно призреть. Орм сел в седло. Объезд сторожевых ратников закончил к полуночи, затем подъехал к кожаной кибитке, перенятой в походное дело у тех же печенегов. Кибитка принадлежала Волчьему Хвосту. Здесь Орм и стал ждать решения судьбы пригретого им пленника-радимича.

Пир заканчивался. Из шатра с гомоном повалила молодшая дружина. Пьяна была, не без того, но в меру, сугубо пьяных великий князь не жаловал и сам ума не пропивал. Молодой гомон быстро рассосался по стану, тут и там уже стал слышен могучий храп. Затем стали выходить люди именитые, среди них Орм видел двух варягов, дальних родственников шведского конунга, явились – не запылились. С ними, заносчивыми, он ни в Киеве, ни здесь, в поле, дел старался никаких не иметь. Оба были крепко пьяны, у одного Орм заметил на поясе кинжал в дорогих каменьях, пал на каменья свет костра и отбрызнул от них колющими искрами прямо в глаза Орму. Ну-ну, подумал он, вы бы еще бронь вздели на княжой пир, князю вам уже не служить, как пришли, так и уйдете, невежи, и уйдете скоро, дело это у Владимира налаженное.

Его воевода вышел от князя одним из последних, и то был добрый знак. Волчий Хвост шагнул в световой круг костра с улыбкой, обнял Орма, был хоть и в меру хмельной, а не удержался, похвастал:

– Ныне, Ормушко, я похвалу и милость князя имел, великим боярином он меня пожаловал.

Орм тоже обнял его, сказал с искренней теплотой в голосе:

– Это справедливо. Рад за тебя. – Поцеловал его в плечо. – Я твой верный слуга, боярин. Помню, как взял ты меня, гонимого, на службу к Владимиру. С мечом. За нестыдную плату.

Помолчали немного, растроганные давним и нынешним.

Потом Орм отстранился, спросил:

– Не томи, боярин. О моей просьбе не забыл?

– Типун тебе на язык! Я все думал, как к князю с твоей заботой подступиться? На пиру, сам знаешь, это дело нелегкое. Нарушил чин и ряд – можно и на гнев князев нарваться. А там еще эти, свеи твои, начали шуметь. Седьмая вода на киселе, а бахвальства и ору от них, вроде как от самого ихнего конунга. Пока их утихомиривали…

– Их утихомиришь!

– Утихомирили… Ласково! Князю с варяжскими конунгами ссориться не след. Пиры князя ведет Добрыня, у него на каждую заморскую глупость своя тихая припаска есть. Улестили их, но знай, им князю не служить.

– Да знаю…

– Знай и то, что до начала пира я с твоих же речей поведал Добрыне о твоем младшем брате и о твоей сестре, и о том, что хочешь ты вернуть свой долг перед ними на спасенном тобой радимиче… Добрыня мне даже заикаться об этом запретил!

– Почему же? Я любил брата, в снах его до сих пор вижу… Скорбно мне, жизнь сестре я тоже загубил, если говорить без уверток.

Воевода, а с нынешней ночи – великий боярин Олег, у которого с пояса укороченным полешком, в дни битв и пиров, свисал волчий хвост, молчал долго. Оглянулся, подтянул к себе Орма, молвил тихо, почти шепотом:

– Ты сам вхож ко князю. Ты видел, чтоб он скорбел по брату Олегу и по брату Ярополку?

– Не видел, – понизил голос и Орм. – Но знаю, жену зарезанного Ярополка он насильством поял! Какая уж тут скорбь!

– Ну вот… Пьет князь заздравную чашу, меня славит за Пищану, и тут я по дурости и ляпнул бы ему: есть, мол, у меня сотник Орм, скорбит он по брату и сестре, им загубленным, и такой он у нас совестливый, что просит тебя, великий князь… На пиру, Ормушко, только два дурака и сидели – твои свеи, они одни не поняли бы намека. Считай, Добрыня мудрым советом оборонил тебя и меня от гнева князя.

– Да, оборонил, – признал Орм, с горечью понимая, что недоговоренное слово намного опаснее сказанного прямо. Как же он об этом ранее-то не подумал? Но со своим воеводой он всегда говорил прямо. Прямо и спросил:

– Мне пора слать вестника в обоз?

– Не торопись… Допили мы последнюю чашу за здравье и во славу князя, он и спрашивает Добрыню: кто в ночной страже? Добрыня назвал тебя. А видать, Ормушко, эти свеи-бахвалы так князю обрыдли, что он не сдержался и сказал: «Вот бы мне таких варягов поболе, как Орм». Тут-то и приспело времечко вступить мне в разговор, но, ясное дело, без намеков на твои стоны о загубленной родне. Я сказал, что ты просишь сохранить жизнь радимичу, почти отроку, ручаешься за него, и я на то согласен. Князь спросил: «А что сей отрок натворил»? И об этом я поведал без утайки, а Добрыня добавил: «Очаг свой защищал, бился для своих лет на удивление умело и храбро, такой воин, княже, как его подучим, в дружине твоей будет не лишним». Князь был в хорошем сердце, повелел так: «Если Орм ручается, то пусть его радимич за троих мне и послужит. Из казны моей возьмите виру и отдайте родовичам тех, кого он живота лишил. Как науку нашу пройдет, покажите его мне».

Орм, не сдержавшись, воскликнул:

– Боярин и воевода! Что ж ты меня долгой речью томил? Что ж ты меня сразу-то не порадовал?

Волчий Хвост рассмеялся. Полез в свою печенежскую кибитку. В ногах его улегся раб-слуга. Ночь была теплая, кожаное полотно, служившее дверцей, слуга откинул кверху. Из тьмы кибитки воевода отозвался ворчливо:

– Сказал бы сразу-то, так тебя ветром бы и сдуло… А с моим молчальником, Ормушко, душевно не потолкуешь. Он словеньский язык не разумеет.

* * *

Кашевары поднимались до зари, а на заре, перед подъемом ратного стана, когда седовласый туман попятился, уходя от наступающего дня в лес на болота, Орм подошел к уже стоявшему у повозки Мечеславу.

– Откушай, да и я с тобой, – сказал он и положил на дно повозки узелок, а в нем были завернуты луковицы, ломти хлеба и зажаренное на огне сочное мясо, которое Орм, положив на бересту, нарезал горкой своим ножом.

Ели стоя и молча. Жданок, Мечеславов страж, отлучился к кострам, принес себе такой же еды, а им подал кувшин с водой. Помялся и сказал:

– Господин, вестоноша к нам не пришел… Слово, тобою даденое, ты, видно, вернешь себе?

– Слов своих не меняю, – ответил Орм. – Повозку и коня бери, твои. И твоя забота: еда, питье – как себе, так и радимичу, я приходить часто не смогу, но чтобы он до Киева ни в чем не знал нужды.

– А он не утечет? Перед вестоношей, господин, испужал меня до смерти… А ты с него и путы снял!

– Повозки с конями на дороге не валяются, смерд. И дивлюсь я… Родина моя далека, а таких, как ты, там тоже тьма: как бы все им задаром в рот свалилось. Ты же с рогатиной! Неужто не одолел бы?

– Медведя – свалю. А человека… Не воин я!

– Не воин – не берись и не рядись! И славь великого князя. Он жизнь подарил парню. – Орм помолчал и добавил: – А может, и тебе…

Мечеслав слушал их, для него нянькина забота за мзду была дика и невозможна там, у родовичей, если бы он лежал среди них вот так-то, раненый… Еще более удивил его этот странный варяг. Путы снял! Не хотел ему позорной смерти?

Повеселевший обозник полил им на руки из недопитого кувшина, подал Орму услужливо приготовленный льняной рушник. Орм взялся за один конец, другой подкинул Мечеславу, руки вытирали, как равные. У Мечеслава горько сжалось сердце: рушник был радимического льна и в радимических красных вышивках, в какой-то миг ему показалось, что это сестренка вышивала… Его везут куда-то, в какую-то новую жизнь, а от родины и рода у него не осталось даже малой памятки. Орм с некоторым усилием вытянул рушник из рук Мечеслава и, что-то поняв, приказал обознику:

– Найди чистый. Подай. И найди помене, не на утирку чтоб.

Запасливый страж долго рылся в своей повозке, словно ожидая чего-то. А повозка-то его была не чета Мечеславовой – и шире, и длиннее, и два коня, вспомнил Мечеслав, тянули ее, и высокие борта ее были теперь доверху набиты добром. «Неужто найдет? – думал Мечеслав. – Да как же они нас грабили! Ничем не гребовали, до нитки обирали!» Присмотревшись, он увидел поручни от сохи, вздетые на край борта нянькиной повозки, и мысль о побеге, которую он почти убил в себе, вновь заплескалась в его мозгу. Нет, не хотел он той жизни, в которую тащил его варяг.

– Перетерпи! – сказал Орм. Положил ему руку на задетое стрелой плечо, сжал. Мечеслав ничем не выдал этой своей боли, он весь был в другой. Орм повторил: – Перетерпи, воин… Меня нанимал Волчий Хвост, увозил в чужую страну, в чужой язык, к чужим богам. Я перетерпел, притерпелся и, как видишь, здесь – не последний. А у тебя в этих местах все свои, не на чужбину тебя везут, боги князя Владимира – твои боги, его язык – твой язык, и твои радимичи – в его рати, да и в моей сотне их несколько.

– То изверги, – с презрением сказал Мечеслав.

Обозник подал Орму малый рушничок – нашел все-таки! – и хотя его никто не спрашивал, подал и свой голос – Мечеславу:

– Мой родитель из кривичей, своею волею извергся из рода, ушел в Киев, и я ныне по отцу тоже изверг. Этим коришь? Уходили мы втроем – отец, мать да я, мальчонка. А как я взошел в твои лета, тоска меня взяла, все вспоминалось мне что-то, чего теперь забыл, и захотел я тогда вернуться в свое племя и в свой род. Отец нещадно выпорол меня. Порол и приговаривал: тамо закиснешь, тамо все равные, да никому воли нет и своего ничего нет. И ведь прав! Остался я, и не жалкую. Отдал положенное князю – остальное мое, и я вольный человек. И в обоз нанялся по своей воле.

Мечеслав, когда Орм ушел, спросил с укором, поглаживая под рубахой отданный ему рушничок:

– И резать меня ты вызвался тоже по своей воле?

– По своей… Прости!

– Жаден ты, дядя.

А на это у его няньки была своя несокрушимая правда.

– Вот взрастешь, оженишься, – сказал он с лукавинкой, – детишек нарожаешь, тогда приходи, потолкуем мы всласть про мою жадность. Я, знаешь, не воин, защита мне князь, жить буду долго, застанешь меня на земле, если сам доживешь…

Глава вторая

…Суннват и Торольв, они велели установить этот камень по Токи, своему отцу. Он погиб в Греции.

Надпись на рунном камне (Ангарн, Упланд).

Рать, отягощенная обозом, шла медленно, три дня шла, на четвертый – дневка. Тогда, обычно вечерами, приходил Орм. В один из таких свободных для него вечеров варяг не пришел, и Мечеслав поймал себя на мысли, что ждет его и обижен невниманием…

Что он знал о варягах? Лихие люди и насильники – вот что. При отце, а Мечеславу тогда было лет двенадцать, как и ныне его полоненной сестренке Красаве, набрели варяги на их сельцо, числом человек в десять. Позже вызналось, что откололись они от своего ярла, сами по себе ушли на полюдье, в дебри, подальше от Киева, где их ярл служил великому князю. И хорошо еще, что в тот раз из соседнего рода вовремя пришел тревожный дым, отец со своими воями и волхв готовы были к встрече с ними, а то бы эти десять сотворили с родовичами Мечеслава то же, что ныне беспощадно сотворила с ними славянская сотня Орма. Когда все закончилось, когда тех находников посекли и сами были посечены вдвое, когда из живых не задет был раной только волхв, тогда впервые Мечеслав узнал это слово – берсерк. Произнес его отец так, как говорят о чем-то неподвластном разуму. По словам отца, он отсек берсерку правую руку, тот, отбросив щит, успел перехватить меч левой, отодрал зубами пальцы отсеченной руки от рукояти меча и, однорукий, стал биться как ни в чем не бывало. Отец снес ему голову, кровь поднялась из шеи столбиком и опала, только тогда это чудовище рухнуло на землю, но перед тем облитый кровью варяг успел сделать коварный выпад мечом, отцу едва удалось отбить удар. «Их боги сильнее наших?» – спросил отец у волхва, который перевязывал ему раны. «А кто отсек зверю голову?» – напомнил волхв. «Я. Но я не видел у нас таких воев». «Нам таких и не надо. Пропадем». «Но почему?» – спросил отец. Виденное и пережитое в бою не давало ему покоя. – Это был могучий воин!» «Отдай мне сына в ученики, и он будет знать все», – ответил волхв и больше ничего не сказал. И вот их нет… И Мечеславу уже никогда больше не прикоснуться к высшему волшебству и небесным знаниям волхва.

А этот варяг в одну из встреч отдал ему нож – тот, которым Мечеслав не достал его горла. И спросил:

– Ты думал, почему я взял тебя под защиту?

– Думал. Ответа не нахожу.

– И у меня его нет. Но он есть у наших богов: у твоего Перуна, у моего Одина. Знай, стрела, нашедшая тебя, моя стрела. Стоял ты открытый, нелепо дергал свое копьишко из трупа…

Мечеслав вспомнил все, будто это было вчера, простонал в смятенье:

– Стыдно мне, варяг! Не тому меня учил волхв…

– А мне каково? Стоишь открытый… Что помешало поразить тебя в сердце? Это же позор: метил в сердце, попал в руку, чего со мной никогда не случалось и, да будет ко мне милостив Один, никогда не случится. То был первый знак свыше, но я тогда не внял ему, гневен был… Свалил тебя на землю, отбил ножевой удар и тем же ножом, что вот он, у тебя в руке, хотел довершить дело. А глянул тебе в лицо, любопытно мне было напоследок узнать, кто же это трех моих воев живота лишил, и вот я глянул, и – о боги! – передо мной лежит мой младший брат Грани. Теперь-то я вижу небольшие различия, а тогда… В чужой земле лежит мой Грани – тех же лет, тот же лик, те же светлые густые волосы на голове и тот же светлый юношеский пушок на подбородке. Ты погляди на меня!

– Чего же глядеть… Уже присмотрелся. Ты рыжий. Как огонь.

– И отец мой был рыжий, и старший брат, и я, и сестра Руна, красавица, а Грани – светловолос. Отец считал его отмеченным богами, любил и баловал. Я не уберег брата, это моя вина.

– Он умер?

– Нет, он погиб как воин.

– Как воин… – задумчиво повторил Мечеслав. – Тогда, варяг, не понимаю твоей печали. Ты зачем с меня путы снял?

– Хотел тебе того же! Кто мог знать, что́ решит князь? Одно я знал, что ты такой же безрассудный, как мой Грани.

– Расскажи мне о нем, – тихо попросил Мечеслав.

– Начать-то мне придется с того, что на моей родине, называемой Норег, не так много больших городов, как на Руси, и семьи живут далеко друг от друга. У нас, как и у вас, человек без семьи – никто и ничто. Наш дом стоял на берегу окруженного скалами фьорда, а в доме жили мой отец, мать, старший брат Торальд, его жена Райнвейг, двое их детишек, я, сестра Руна, вслед за ней был рожден Грани. Семья не считалась большой, но у нас было четверо рабов и две рабыни, они ели с нами за одним столом, а мы работали наравне с ними. Потому и хозяйство у нас было крепкое: коровы, лошади, козы, гуси без числа. Женщины хлопотали по дому, готовили пищу, пряли, ткали, шили одежду, смотрели за детьми. Мужчины делали мужскую работу: обрабатывали землю, охотились, ловили рыбу в море. Однажды отец с моим старшим братом Торальдом и двумя траллсами-рабами вышли в море, да так и не вернулись. Мы долго горевали по отцу и Торальду, мать после их гибели стала чахнуть, я остался в семье старшим мужчиной. Не мы были первые в своем горе, не мы – последние, жизнь потихоньку налаживалась. И все бы ничего, но начали мы замечать, что сестра наша стала куда-то уходить вечерами, а потом мой младший брат Грани сказал, что видел ее в зарослях у ручья с Эйнаром, младшим сыном Свейна. Я пообещал ему, что поговорю с Руной.

В тот же день, встретив ее у большого камня, лежавшего по дороге к дому, я спросил:

– Правда ли, что ты встречаешься с Эйнаром?

– Да! И стану его женой, – с вызовом ответила она мне. Я начал объяснять, что нельзя так делать, наш отец Хакон никогда не допустил бы этого, у него со Свейном была старая вражда, и я запрещаю ей как старший встречаться с Эйнаром.

Руна выслушала меня и, глядя с ненавистью мне в глаза, выкрикнула:

– Я люблю его и ненавижу тебя!

Ярость наполнила мое сердце: попробовала бы она так ответить отцу! Я поднял руку, чтобы ударить ее, но не смог, ведь это была единственная наша сестра, и мы все любили ее. Но и ее разум затмила безрассудная любовь. Она развернулась и, плача, побежала к дому, я неспешно пошел следом. У дома меня поджидал Грани.

– Ты поговорил с ней? Я видел, как она в слезах пробежала мимо, – сказал он.

– Да, поговорил, Грани, – ответил я.

Тогда он спросил:

– Когда же мы накажем Эйнара?

– Послушай, Грани, ничего страшного не случилось. Честь нашей семьи не задета. Руна поймет, должна понять… Пойми и ты, если мы убьем Эйнара, то в силу вступит закон мести, прольется много крови. Да и не можем мы сейчас тягаться с родом старого Свейна, – объяснил я Грани. Но он был юн, и на нем не лежала ответственность за всю нашу семью.

– А как же Эйнар? Мы ничего ему не сделаем? – с раздражением спросил Грани.

– Я поговорю с ним, и он перестанет встречаться с Руной, – попытался я успокоить его.

– Ты боишься этого Эйнара! – крикнул он.

Второго оскорбления за один день я уже не мог снести и ударил его. После этого он перестал со мной разговаривать. Мать сильно занемогла, я увез ее к родне Райнвейг, вдовы погибшего брата Торальда. Поблизости от ее родни жила старуха-знахарка, которую все хвалили за умение излечивать хвори. Мы пробыли там более десяти дней, я тоже кое-чему подучился у старухи, а мать стала поправляться. Лицо ее уже не было цвета желтой осенней травы. Я хотел остаться еще на несколько дней, чтобы она могла совсем поправиться, но какое-то предчувствие гнало ее домой, и мы вернулись. Дома нас ждала страшная весть. Грани при встрече оскорбил Эйнара, вызвал его на поединок и, конечно же, был убит. Ведь Эйнар был старше, сильнее и опытнее его, он уже успел побывать в набеге на Валланд, землю франков. Когда мы хоронили Грани, пошел первый снег. Мать слегла и уже больше не вставала с ложа, я объявил, что вызову Эйнара на поединок и отомщу за смерть брата. Но сначала надо было приготовиться к поединку, уладить все дела в нашем хозяйстве и дать наставления. Как старший мужчина и хозяин в доме, я должен был позаботиться об остальных, чтобы в случае моей смерти семья могла выжить. И вот дня через три после похорон Грани, вечером, когда все мы сели ужинать, за дверью залаяли собаки. Я кивнул на дверь освобожденному рабу, которого звали Балар, он вышел и привел в дом незнакомого человека.

Вошедший был в козьей безрукавке шерстью наружу, одетой поверх полотняной рубахи, в кожаных штанах, заправленных в короткие сапоги, и в меховой шапке, похожей на ту, что носят зимой саамы. На его плечи был накинут серый, грубой работы плащ, припорошенный снегом. Он опирался на посох, а с боку на поясе висел у него боевой нож-скрамасакс. Руки у гостя были большие, сильные, было видно, что их обладателю приходилось часто держать меч и весло. Борода и виднеющиеся из-под шапки волосы имели сероватый оттенок, такого же цвета густые брови нависали над светло-серыми, слегка навыкате, глазами. Обветренное лицо незнакомца обезображивал розоватый шрам, тянущийся по щеке от виска к подбородку. Я подробно описал тебе, радимич, этого человека; запомни его, на киевских торгах будем и его искать.

– Среди рабов?

– Среди купцов. Этот никогда не станет рабом, – сказал Орм.

После минутного молчания варяг продолжил рассказ:

– Он назвался Смидом, сыном Торстейна из Скирингссала, и сказал, что держит путь из Нидароса в Хедебю по важным делам, но в пути его застала непогода и разболелась нога, поэтому он, завидев жилище, пришел просить приюта на ночь. Я ответил, что он может отдохнуть в нашем доме, предложил сесть с нами за стол и утолить голод. Когда Смид подходил к столу, я заметил, что он прихрамывает на правую ногу. И это запомни, радимич… Насытившись, мы встали из-за стола, женщины начали убирать посуду, и мне показалось, что Смид, проходя мимо Руны, что-то шепнул ей. Вскоре все легли спать. Мне не спалось. Я лежал в боковуше, думая о своих делах. Вдруг кто-то вышел из дома, тихо затворив за собой дверь. Я почувствовал беспокойство – боги, стремясь предупредить, посеяли в моем сердце тревогу. Из боковуши я увидел, что Смид оделся и тоже пытается незаметно выйти. Когда он покинул жилище, я потихоньку, чтобы никого не разбудить, пошел за ним, прихватив с собою меч. Теперь мне стало ясно, что первой покинула дом Руна; мои опасения оправдались, сестра была в сговоре с гостем. За дверями меня встретил холодный ветер, дувший с моря, под ногами хрустел снег, я огляделся и увидел Смида – он, прихрамывая, спешно уходил. Я догнал его, он попытался выхватить нож, но я уже приставил острие меча к его горлу.

– Брось нож! – сказал я. Смид хотел отбить меч ножом, но он не знал, что я уже ходил с Бьярни Хромым в поход к берегам Шотландии, да и отец с братом Торвальдом с детства учили меня владеть оружием. Я сделал круговое обманное движение, и острие меча опять оказалось у горла Смида.

– Ты не слишком расторопен, Смид, брось посох и нож, подлый слуга Локи! Ты принес зло в дом, где тебя накормили и обогрели! А теперь говори, где Руна, и что ты ей нашептывал? Иначе твоя голова будет лежать на этом снегу отдельно от твоего тела. Клянусь, да не даст мне солгать Тор! Да поразит меня его молот, если это не так! – сказал я.

Отбросив нож, Смид ответил:

– Я сказал твоей сестре, что в зарослях, недалеко от ручья, ее ждет Эйнар, мой товарищ. Мы вместе на одном драккаре ходили на земли франков, он попросил меня передать Руне его слово, и я согласился.

Оставив Смида, я побежал к ручью. Несмотря на холод, мне было так жарко, как будто я сидел перед горящим очагом в медвежьей шубе. Они были на поляне у замерзшего ручья и собирались бежать. Эйнар уже подсаживал Руну на лошадь, когда я крикнул:

– Эй!

Они вздрогнули и растерянно глянули в мою сторону.

– Ты убил Грани, а теперь пытаешься украсть мою сестру и опозорить наш род! – сказал я, обращаясь к Эйнару.

– Орм! – воскликнул Эйнар. – Я не испытываю к тебе злобы! Да обойдет меня своей милостью Фюльгья, если я лгу! Пойми, мы с Руной любим друг друга, а Грани я не хотел убивать, но он оскорбил меня прилюдно, и если бы я не убил его, то он убил бы меня!

– Ты умрешь! – крикнул я и, выхватив меч, двинулся на него. Он стоял, не шелохнувшись. Руна подбежала ко мне, пытаясь остановить.

– Орм, не делай этого! – сказала она, а я оттолкнул ее. Руна упала на снег, ударившись головой о ствол дерева. Эйнар, увидев это, выхватил свой меч и бросился на меня. Мы скрестили мечи. Вокруг были заснеженные деревья, темнота ночи, черные зловещие тени, и лишь поляна освещалась луной. Мы кружили по ней, как два разъяренных волка. Мы бились без щитов, и вот Эйнар решил нанести мне рассекающий боковой удар в живот, так как в это время я занес свой меч, чтобы поразить его сверху, и поэтому не был защищен спереди. Теперь-то я понимаю: он успел бы ударить первым… Но он поскользнулся на льду замерзшего ручья, развернулся ко мне боком, в тот миг мой меч и опустился на него… Эйнар лежал, уткнувшись лицом в снег, который становился красным от его крови, около него сидела Руна, она не плакала и не причитала, а только раскачивалась из стороны в сторону, гладила волосы возлюбленного, тихо повторяя:

– Эйнар, Эйнар, Эйнар! – Затем вдруг обернулась ко мне, крикнула: – Ты убийца! Ты убил не только его, ты убил меня!

Я медленно пошел к дому. Она забыла, что и Эйнар был убийцей ее и моего брата.

Потом был тинг, на нем я поведал, как все было, и поклялся, что говорю правду, но меня обвинили в том, что поединка не было и что я коварно убил Эйнара, ударив мечом в спину, хотя вызывал его на честный бой. Я сказал, что это не так, но тут на тинге появился Смид и от своего имени и имени Руны, которая так и не вернулась в наш дом, поклявшись, заявил:

– Мы своими глазами видели, как Орм разговаривал с Эйнаром, и они мирно расстались, но как только Эйнар отвернулся, чтобы уйти, Орм вынул меч и нанес ему удар в спину.

Я в ответ говорил, что это ложь, требовал поединка со Смидом, но Смид кричал мне:

– Ты убийца! Ты убил моего друга! Жаль, что я калека, иначе сразился бы с тобой! Да будет тому свидетелем Видар!

Вот так, стараниями Смида, моей сестры и влиятельных родственников Эйнара я стал изгоем за ложную клятву и убийство. Теперь я должен был покинуть свой дом и родные места…

Дома меня ждало еще одно несчастье. Сердце матери не выдержало смерти мужа, двух сыновей, моего позора и исчезновения дочери, которая после тинга ушла куда-то вместе со Смидом. Люди говорили, что они бежали, боясь моего гнева, и они были правы! Тогда! А ныне я через Смида хочу узнать о судьбе Руны, найти ее, помочь ей.

– Вряд ли он тебе что-то скажет, – засомневался Мечеслав. – Он лжец! Да и как ты ей поможешь? Твоя и ее родина далека от нас.

– Из твоего родного сельца – далека, не спорю. А выйдем на Киев, увидишь: мир тесен, радимич! И кое-какие вести о Смиде я еще до похода на вас получил. Свейнсоны за ложную клятву дали ему серебро. Но это еще надо проверять.

Орм, вздохнув, продолжал:

– После похорон матери я стал прощаться с домашними. Хозяйство я оставил детям старшего погибшего в море брата и его вдове Райнвейг, к которой приехали двое из ее пятерых братьев, опытные и прославленные воины, чтобы защитить и поддержать ее. На прощание она сказала:

– Что бы ни случилось, Орм, это все твое, этот дом твой, и когда бы ты ни вернулся, ты здесь хозяин!

Но и она, и я знали, что, возвратившись, я принесу в свою семью горе. Свейнсоны тоже не забудут своего горя ни через десять, ни через двадцать лет. И если я вернусь, они найдут способ отомстить мне. За ними остается право убить меня не в честном поединке; ведь тинг постановил, что я убил Эйнара коварно, в спину. А как только они убьют меня, мои племянники, сыновья Райнвейг, будут обязаны, чтобы честь семьи сохранить, убить кого-то из Свейнсонов. И они убьют, потом Свейнсоны убьют их. И забудется, с чего и когда все начиналось, обе семьи будут помнить, что между ними кровная месть и что ей нет конца. Я сказал об этом Райнвейг, она заплакала, согласилась со мной, и я попросил ее об одном одолжении. Я сказал, что, может быть, и когда-нибудь придет от меня посланец, принесет серебро и скажет, где я погиб. Тогда она и мои выросшие племянники пусть установят в мою честь рунный камень: только так имя мое может вернуться домой. Райнвейг обещала мне это за себя и за своих сыновей. Я обнял ее на прощание, она благодарно поцеловала меня, и я ушел. Мне было тогда двадцать четыре года. Скитался я недолго и как-то, будучи на Готланде, узнал, что бежавший от брата Хольмгардский конунг Вальдемар набирает воинов в свой хирд. Там-то и нанял меня воевода Волчий Хвост. Почти два года располагались мы становищем в Свеаланде, но не прошло и полугода, как я уже понимал речь руссов и говорил вашей речью. Узнав это, Волчий Хвост поставил меня обучать бою на мечах молодых рабов-славян, которых выкупал повсеместно князь Владимир и зачислял в свое войско – без платы, но за еду, одежду, оружие, за будущую добычу с побежденных и за свободу на родине.

– И много там наших? – с удивлением спросил Мечеслав.

– Каких «наших»? – не понял Орм. – Радимичей?

– Н-нет, – смешался Мечеслав. – Всех…

– На всех у князя казны не хватило бы. Он выкупал славян, пробывших в рабстве не более трех лет. Таких, чьи очи еще не притушены… К примеру, твои очи Волчий Хвост крепко запомнил, нет-нет да и спросит с усмешкой: «Ну, как там радимич-то? Как он на тебя поглядывает?» Отвечаю: «Как я на тебя: без страха. Добро твое ко мне буду помнить вечно, а оскорбишь и не повинишься – убью».

– И что воевода?

– А что воевода… Смеется. Он же – воин! И помнит, что из тех выкупленных рабов-трехлеток не каждый был рад мечу. Далеко не каждый! Рабство, даже недолгое, высосало из них мужество, они были согласны на жизнь-привычку. Таких мы снова продавали, воинов из них не сделаешь. Ну вот… Два года моей жизни в Свеаланде, в стане руссов, закончились. Казна князя опустела, на последнее серебро он купил драккары, погрузились мы и поплыли через Варяжское море в Гардарику – Страну городов, так у меня на родине называют ваши места, сначала в Альдейгью – Ладогу, а оттуда в Хольмгард, что на вашем языке Новгородом зовется. Отсюда я ходил с князем на Полоцк против Рогволода, затем – на Киев, здесь Владимир сел на великое княжение вместо убитого старшего брата Ярополка. Князь, чтобы оплатить мою службу, поставил меня в дальнем городце посадником. Но многих варягов, приплывших со мной и нанявшихся к нему на службу, изгнал, дал им путь в греки, к базилевсу, – там, мол, и буйствуйте, если вам позволят, гордые ярлы. А я не ярл, я из простых бондов, вся моя семья из тьмы начальной, о которой уже нет памяти, жила свободно, хлеб свой добывала трудом на земле, веслом на море и мечом в битвах. Полтора года пробыл я посадником, вижу, не по мне эта служба – себе мошну набивать, а князю выбивать дань. Обманывали меня все кому не лень… Понял я, что кормиться могу только из рук князя за ратную службу ему. Запросился назад, в дружину, князь вспомнил меня и взял.

– Стало быть, ты тоже изверг. Томится душа по родной сторонушке? – спросил Мечеслав.

– Томится, – грустно ответил Орм.

– Что ж, мыслю я, схожи тропы наши, – сказал Мечеслав. – Не уберегли мы своих матерей, наши сестры неизвестно где, ни тебе, ни мне нет возврата в семью и в род. Ты мне нож вернул, благодарю тебя, я снова воин… Окажи мне, варяг, последнюю милость и честь, позволь быть твоим младшим названым братом. А имя мое – Мечеслав!

– А я – Орм, Орм Лисий Хвост. Так меня прозвали из-за рыжих волос и боевой прически, которую я всегда делаю перед битвой, – ответил варяг и, протянув Мечеславу руку, добавил: – Орм будет тебе добрым братом!

Глава третья

Они очень высокого роста и огромной силы. Цвет кожи и волос у них чисто белый или не совсем черный… Они почитают реки и нимф и всяческие божества, приносят жертвы всем им и при помощи этих жертв производят гадания.

Прокопий Кесарийский.

Ночью Мечеслав и Орм сидели у костра, дым сероватым столбом поднимался вверх, пытаясь дотянуться до звезд. Тихо потрескивали горящие поленья, языки пламени извивались, исполняя свой завораживающий и притягивающий взгляд танец. Мечеслав, задумавшись, неотрывно смотрел на огонь.

– Мечеслав – доброе имя, это как же, по-вашему, – «человек, меч славящий»? – спросил Орм, отмахиваясь от разъедавшего глаза дыма.

– Может, и так, а может – «меч славянина». О том, как верно молвить, не ведаю, но имя это наше, славянское, мне отцом дадено! – ответил Мечеслав.

– Такого имени среди радимичей ни в своей сотне, ни в войске князя я не встречал.

– Я радимич только по матери. А отец мой Гремислав из пришлых. Ехал он как-то с двумя сотоварищами, а куда ехал, откуда и зачем, этого он мне не сказывал, о родовых корнях его я не ведаю. Обещал он мне о том позже молвить, да так и не успел. Так вот, порешили они в нашем сельце остановиться, коням роздых дать и самим заночевать. А как стали из пущи выезжать, почуяли неладное – гарью пахло, кони ржали, речь чужая звучала. Вот чего, Орм, я никак не пойму и у отца спросить не удосужился, а теперь уж и не спросишь… Люд у нас мирный, лесной, ратоборству, за малой горсткой, не обученный, но ведь и племя наше, матушка сказывала, большое, и родов у нас немало. Отчего же жили беззащитно? Почему не оборонялись заодно? Всяк, кто хотел и был в силе, тот на нас, радимичей, и нападал. Я своею детской памятью помню наезд варягов, их мы посекли, но и они нас – вдвое, мы потом долго не могли оправиться, пока работники моего возраста и помладше не подросли… А матушке было восемнадцать лет, когда они оженились с отцом, но и за эти свои восемнадцать девичьих лет она пережила два набега и тоже не знала: кто нападал, откуда пришли?

– Да, поди, свои же, – сказал Орм. – Ни порядка, ни скрепы, я уж говорил тебе, у вас между собой нет. А гонору через край. И дань добровольно давать великому князю – ума не достало.

– Не мне судить старших, но, скорее всего, так, – с печалью отмолвил Мечеслав. – Ну вот… Отец тогда и сказал: здесь, браты, кровью и разором пахнет. Привязали они коней к деревам и скрытно к сельцу подобрались отцовы сотоварищи – с одной стороны, а сам он – с другой. Подкрался отец к крайней избе, заглянул в оконце, а там дева обнаженная стоит посреди избы, красоты невиданной. Затрепетало сердце в его груди, застучало, но еще более застучало оно от гнева, когда увидел он, что сидят на скамьях за столом четверо воев чужеродных, меды да пиво из чар пьют, девой любуются да посмеиваются. Тут один из воинов встал и вышел по нужде из избы, отец зарезал его и спрятал. Вскоре вышел другой, стал кликать сотоварища, и его отец живота лишил. Третий же из них, почуяв неладное, выскочил во двор с мечом, стал озираться и направился к тому месту, где родитель мой затаился. Отец не оплошал, взял камушек и метнул его в сторону. Обернулся ворог, тут отец его и посек, а после вошел в избу и стал биться с оставшимся воином. Тот, остатний, уже было одолел, сильный воин был, почуял батюшка смерть неминучую, как вдруг упал ворог, сраженный в спину, и предстала перед ним дева с ножом окровавленным.

– Это кто же тебе рассказывал? – с улыбкой спросил Орм.

– Что-то матушка, что-то отец… Лежал я в твоей повозке раненый, тосковал и собирал их речи в одну горсть. Ну вот… Снял отец с себя корзно, накинул его на свою спасительницу, хотел расспросить ее, кто она да как зовут ее, но заслышал звон мечей и выбежал из избы. Только и успел молвить матери моей будущей, чтобы затаилась она. А как добежал до места сечи, то увидел пятерых поверженных вражьих воев и другов своих, одного – бездыханно на земле лежащего, другой же, израненный, еще отбивался. Вступил отец в сечу, встал к плечу сотоварища, чтобы помочь ему, но не успел, посекли его и стали отца теснить. Вот тут волхв и появился, с одним посохом на этих находников пошел и начал их, одного за другим, наземь валить. Отец мой воин бывалый, но такого боя не видывал. Колдовство, да и только. Одолели они гостей непрошеных. Отец воротился в избу к своей спасительнице. Матушка моя была дочерью старейшины, коего вороги погубили, одна осталась, вот и взял ее отец себе в жены, полюбилась она ему.

Отогнав надоедливого комара, Мечеслав продолжил:

– Меня народили, потом сестру Красаву. Отца селяне за старшого выбрали, просили им защитой быть. Так и жили мы, а как подрос я, стал отец обучать меня верхом на коне ездить, стрелы метать, ратовищем да мечом владеть, после же отдал волхву Веду на обучение. Познал я от него, как биться безоружным, как раны излечивать, как боли не чувствовать, как коней, зверей и птиц понимать. Хотел он и далее обучать меня, чтобы стал я после него волхвом, да вот вы явились, – лицо Мечеслава помрачнело.

Орм, отвернувшись, посмотрел куда-то в темноту.

– Волхвы у нас были особого роду, – продолжил рассказ Мечеслав. – В далекие времена, мне матушка сказывала, упала с небес на землю повозка железная, огонь извергающая, пожгла дерева, в том месте ручей забил с водой чистой и целебной. Из повозки человек явился, то, бают, был посланец Дажбога, наш люд нарек его Негласом, и он запретил приносить богам жертвы человечьи. Все понимали его, но речей от него никто не слыхивал, может, потому-то и не все роды его послушались, некоторые продолжали приносить в жертву чистых юношей и непорочных дев. Но наш род принял закон Негласа сразу и навсегда. Из нашего рода Неглас и взял отрока по имени Хороша в обучение к себе, и всю мудрость, что Хороша перенял от него, он передал следующему по себе, когда умер. А первый, Неглас, не умирал. Опустилась с небес колесница, вся из злата и серебра, унесла его живым в небеса – и многие людины то чудо воочию зрели и нам, потомкам, передали. С тех давних пор стоит на том месте капище, если не тронули его ваши вои.

– Мы не враги себе – гнев богов на головы свои навлекать. Большинство из нас тем же богам поклоняются. Мы богов почитаем и своих, и чужих, – с легкой обидой в голосе сказал Орм.

– И мы тоже… почитали, мирно жил род наш к рати не склонный, оттого родовые знамена у нас древо да тетера, но пришла ночь огненная, и не стало сельца нашего! – помрачнев, сказал Мечеслав и, поднявшись, пошел прочь от костра, в темноту ночи со своей съедающей сердце тоской.

За полночь Орм, чутко спавший, услышал, как вернулся его названый брат. Мечеслав подошел к чуть теплившемуся костру, подкинул в него сухих веток, улегся рядом. Ночь была теплая, тихая, тишину нарушали только окрики сторожевых ратников, редкие крики птиц да тихий шелест дерев. Незаметно израсходовав свое время, ушла и эта летняя ночь, рассеялся легкий туманец, заалело небо – то Дажбог выехал на повозке своей, чтобы проделать каждодневный путь с востока на запад, наполняя светом воздух, согревая землю-матушку. Проснулись звери, защебетали птицы, поднялось и войско княжье, покашливая, кряхтя да позевывая, стало собираться в дорогу. Заржали лошади, заскрипели возы, раздались крики, и затопало, поскакало, потянулось войско, подымая пыль и бряцая оружием. Орм, Мечеслав и смерд-обозник наскоро позавтракали тем, что послали им боги и кашевары. Покончив с едой, Орм подошел к своему коню, но вдруг обернулся к Мечеславу и спросил:

– Хочу у тебя узнать: волхв ваш стар, белобород и знак солнца на груди его?

– Да! Видел его? – произнес взволнованно Мечеслав.

– Перед вашей селитьбой встретили мы воинов, среди них был и он. Немало подивился я умению его посохом, как оружием, биться, и стрелы, в него летящие, тем посохом отбивать, – сказал Орм. – Когда радимичи от нас в чащобу подались, наша стрела достала его в спину. Волхв упал. Тело его они с собою унесли.

Мечеслав опечалился. Сомнений не оставалось, его учитель погиб.

– Эй, Орм, поспешай за мной! – крикнул проскакавший мимо в сопровождении двух всадников воевода Олег.

– Почему его Волчьим Хвостом нарекли? – спросил Мечеслав, провожая взглядом воеводу.

– Одни молвят, имя это – Олег, ему от предка, Олега Вещего, досталось, а вещуны в волков способны оборачиваться; стало быть, он правнук вещуна и есть – хвост волчий, потомство значит. Другие же говорили мне, что еще отроком он волка голыми руками задушил, а хвост его стал на поясе носить. С той поры и прозвали Олега Волчьим Хвостом.

– Знать, не матерый волк был, матерого он бы не одолел, – сказал Мечеслав, знавший лесную жизнь не понаслышке.

– Может, и так, – ответил Орм и, сев на коня, поскакал вслед за воеводой.

Глава четвертая

И были три брата; один по имени Кий, другой – Щек и третий – Хорив, а сестра их Лыбедь. Сидел Кий на горе, где ныне подъем Боричев, а Щек сидел на горе, которая ныне зовется Щековица, а Хорив на третьей горе, которая прозвалась по нему Хоривицей. И построили городок во имя старшего своего брата и назвали его Киев. Был кругом лес и бор велик, и ловили там зверей, и были те мужи мудры и смыслены, и назывались они полянами, от них поляне и доныне в Киеве.

Нестор. «Повесть временных лет»

И вот – случилось… Наскоро прискакал Орм, крикнул:

– Вскинь очи, брат! Впереди – град великий Киев!

Успокоил коня, склонился к Мечеславу, сказал заботливо:

– Потеряешься – не найду… Как войдем в город, иди до места, где обоз остановится, там меня и дожидайся. И – никуда!

Мечеслав отчего-то оробел и кивнул, соглашаясь. Ратник лет двадцати – двадцати пяти, сидевший на соседнем возу с перевязанной ногой, спросил, когда Орм ускакал:

– Ты что же, радимич, Киева никогда не видывал?

Его усыпанное веснушками лицо улыбалось, светло-карие глаза смотрели на Мечеслава снисходительно-высокомерно. Пригладив бурого цвета, словно медвежья шкура, волосы, он сказал с плохо скрытой завистью:

– Ты, я вижу, Орму в душу заглянул. Орм вой уважаемый, посадником был, князь его жалует.

Мечеслав промолчал.

– Вот оправлюсь от раны, сыщи меня, я тебе в Киеве покажу, где девицы ладнее, где меды хмельнее. Кличут меня Златом. А тебя?

– Мечеслав, – кратко ответил радимич.

Злат еще что-то говорил Мечеславу, но он уже не слушал его, все его внимание было приковано к иному. Перед глазами предстало чудное видение. В крутых берегах катил свои воды великий Днепр на юг к самому морю Русскому. По берегам раскинулись леса, луга и поля, то тут, то там выглядывали малые, в три-четыре двора, деревеньки, а на возвышенности, на холмах да угорах, гордо стоял за дубовыми стенами сам град Киев. Издали виднелись башни и терема, чуть выше – полукаменные, полудеревянные хоромы княжеские, и недалече от них – капище с кумирами, средь которых особливо возвышался Перун с главою серебряной, усами золотыми. Широко Киев-град раскинулся, крепко стоял на берегах днепровских.

В открытые ворота города уже вползало огромным змеем Владимирово войско. Впереди всех князь со своими мечниками, с дружиной конной, за ними – пешая рать, затем обоз с ранеными, припасами, оружием и добром, оружием добытым. В обозе, памятуя наказ Орма, шел Мечеслав и еще издали слышал киевское многоголосье: «Слава! Слава Владимиру! Слава князю! Слава!» Пройдя через прохладу надвратной башни, радимич совсем утонул в шуме голосов, а очи его никогда не видывали столько разного люду. Мужи, отроки, женки, дети, старики галдели, смеялись, что-то кричали проходившей мимо рати. И кого средь них только не было! Кроме полян киевских, были тут и соседи радимичей – кривичи, северяне, вятичи, а также люди других племен славянских. Немало было и гостей из земель близких и далеких. А средь них купцы, воины, челядь и горожане вольные. Все смешалось в глазах Мечеслава – и люди, и их одежи: славянские и иноземные, богатые и бедные, мужские и женские. Цветов и красок разных. Тут тебе и корзно, и сапожки сафьяновые, кольчуга дорогая да перстни с каменьями драгоценными, а меж ними рубахи грязные, ноги босые, порты рваные да латаные. Так шел Мечеслав мимо люда киевского, мимо халуп покосившихся, да изб, ладно срубленных, мимо теремов боярских да купецких, резьбою украшенных, с оконцами слюдяными, воротами обширными, мимо амбаров, клетей да кузен, конюшен и мастерских, мимо рядов торговых, пока не дошел с обозом до места. Устало опустившись на землю, Мечеслав вытянул ноги, стер пот с лица.

– Водицы испить не желаешь ли, молодец?

Мечеслав, не сразу понявший, что обращаются к нему, поднял голову и увидел девушку в темно-зеленом сарафане, одетом поверх белой длиннополой рубахи из домотканого холста. Такого же цвета, что и сарафан, очелье венчало ее голову. Конец перекинутой на грудь тугой русой косы, в которую были вплетены разноцветные ленты, украшал треугольный косник. Темно-голубые, почти синие глаза излучали необыкновенный внутренний свет, и в глазах ее Мечеслав прочел извечную материнскую жалость женщины к ослабевшему от ран мужчине. Стыдным жаром опалило ему лицо. Неужели он так плох на сторонний погляд? Мечеслав начал суетливо подниматься с земли, она улыбнулась, теплой ладонью легонько придавила ему плечо, сказала:

– Сиди уж, сиди… Пить будешь ли, нет?

Никогда доселе не видывал Мечеслав такой красоты. Там, в его разоренном селище, девки были иные. Были и краше, да только в этой пригрезилось ему что-то такое, что задело сердце. Неужели богам было угодно, что отец не успел найти ему невесту из другого рода, может, вот она, судьба его?

Мечеслав немо взял из ее рук корец, жадно стал пить.

– Здравствуй, Рада! Как поживаешь? – раздался голос подошедшего к ним Орма.

– Будь здрав, Орм! – слегка смутившись, ответила девушка. – Пришла я с подругами и женками за ранеными присмотреть.

– Вижу, ты брата моего младшего, Мечеслава, водой напоила.

– Да уж напоила, а не разумею, может ли он хоть слово молвить?

– Может, Рада, может, да еще и тебя перемолвит! – ответил, улыбаясь, Орм. – Здоровы ли бабушка и Лычко?

– Бабушка жива, здорова, а Лычко просил, чтобы ты проведал его да про поход в земли радимические рассказал.

– Проведаю. Передавай им поклон.

– Передам.

Рада попрощалась и легкой походкой направилась к повозкам, на которых везли тяжело раненных ратников. Мужчины глядели ей вслед.

– Хороша дева, – сказал Орм, – да судьба у нее тяжкая. Родители изошли, остались бабка да брат хворый. Его на лову медведь поломал, с той поры и не встает, а было время, на ятвягов вместе с ним ходили. Вот судьба, а? Чтоб бабку и брата прокормить, Рада заключила ряд с купцом Будилой, пошла к нему в челядь. Челядинка – не раба, купец, видать, забыл об этом, стал домогаться ее, и Рада пожалилась мне. Встретил я Будилу, пригрозил, что сначала голову снесу ему за сестру своего ратника, затем доложу князю о содеянном, а каков будет княжой гнев на мне, и будет ли ему, Будиле, уж не узнать… Да-а… Нам пора!

– Мне бы сестру отыскать.

– Быстрый ты у меня… Киев велик, такие дела, как наши, тут в один день не делаются. Нынче не выйдет у нас ничего. Но я времени зря не терял, кое с кем уже переговорил. Если повезет, завтра первые весточки получим и о твоей сестре, и о моей.

– А об отце?

– И об отце, – ответил Орм без прежней уверенности в голосе. Глянул на поникшего Мечеслава, сказал строго: – Не забывай, он – воин!

Перед ними, словно из-под земли, вырос обозный Жданок. Переминаясь с ноги на ногу, напомнил:

– Насчет возка и лошади спросить хотел. Без твоего, господин, последнего слова взять не решаюся.

– Слова своего не меняю. Бери. Заслужил.

Жданок поклонился.

– Это я тебе, дядя Жданок, кланяться должен за заботу твою обо мне, – сказал Мечеслав. – Забудь, если обидел чем.

– Да чего уж там…

Жданок подошел к повозке и, взяв лошадь под уздцы, не спеша направился восвояси.

* * *

Назавтра, утром, Орм пришел в молодечную, где обосновался Мечеслав.

– Вижу, в баньке помылся, добро. – Подал новую рубаху, порты и широкий кожаный пояс. – Вчера бы нам эту куплю сообразить, да не спопашились… Облачайся, пойдем остатнюю сряду тебе справлять, это не дело – по княжой молодечной в радимических поршнях шаркать. Ребятки, поди, посмеивались?

– Да кто как… По уму, – с полным безразличием ответил Мечеслав. – Кто понимал, что в поршнях мне, раненому, легче дотопать до Киева, чем в сапогах, тот помалкивал.

– Взрослеешь, – сказал Орм одобрительно.

Они достигли торжища; сперва наведались на невольничий рынок, затем пошли по рядам. Здесь все гомонило, шумело, кричало, со всех сторон доносилась речь иноземная и своя, племен славянских: тягучая и быстрая, окающая и акающая, прицокивающая и шипящая чуть ли не в каждом слове. Мечеслав, напрягая слух, все-таки понимал всех. Скоморохи, дурачась и танцуя, играли на сопелях, рожках, свирелях, били в бубны. Перекрывая весь этот шум, торговцы зазывали покупателей на все голоса.

– Меды, меды вятские, люди добрые! – кричал широколицый вятич.

– Эй, кон быры́, корош кон! – говорил толстый номад, предлагая коня светловолосому чудину.

– Рыба! Рыба!

– Мечи франкские! Кольчуги крепкие!

– Эй, народ? не зевай, подходи, покупай!

Шумело, бурлило торжище киевское, и средь этого бурлящего людского моря шли Мечеслав с Ормом. Они подходили к купцам, рядились, покупали и шли дальше. Орм иногда отходил куда-то, с кем-то разговаривал, Мечеслав боялся потеряться и ожидал его, не сходя с места. Орм возвращался, и они продолжали свой путь. И вот, когда приобрели все, что надобно было для жизни в лето и зиму, и собрались покинуть торжище, Орм остановил Мечеслава.

– Погодь, лопоть мы тебе справили, да кое-что подзабыли.

Подошел к торговцу оружием. Вернулся, снял с пояса Мечеслава его старенький нож, который отдал ему еще в обозе, сказал:

– Его не должно быть меж нами. На нем и в нем – наш гнев и наша злоба друг на друга. Прими от меня новый. От чистого сердца.

И подал ему нож в широких ножнах, украшенных медными бляшками и фигурками. Это был даже не нож, а малый засапожный меч, которым можно было оборониться и от копья, и от боевого меча. Мечеслав с восхищением оглядывал широкое лезвие, блестевшее на солнце, и рукоять из рыбьего зуба, выполненную в виде готовящегося к прыжку зверя-пардуса. Рукоять влегла в правую руку удобно, как в родную. Мечеслав, вспомнив тряпицу, которой была обвязана левая Ормова рука, мгновенно надрезал себе левую ладонь, кровь закапала на землю.

– Пусть и у меня будет рана, чтоб не держал ты на меня зла-обиды.

Орм выхватил нож у Мечеслава и, сделав себе такой же надрез, приложил свою рану к ране Мечеслава.

– Кровь наша соединилась. Отныне мы с тобой кровные братья, – сказал Орм и обнял Мечеслава.

Когда они шли с торжища, а нанятая таратайка с покупками, влекомая ледащей лошаденкой, плелась за ними, Мечеслав сказал:

– Орм, совестно мне, немало кун потратил ты, чтобы обрядить меня. Чем отплачу?

– Ты разве мне не брат? Не лишай меня радости позаботиться о тебе, раз уж я не смог и не успел ничего сделать для брата Грани. И что куны? Что серебро? Что злато? Ноне они есть, а завтре их нет, как и жизни у воина.

Орм помолчал и резко свернул разговор на другое:

– Ты ходил со мною. А по сторонам-то поглядывал?

– Одного хромоногого приметил. В овчинном ряду, где тулуп мне купили.

– А где был я? – вскинулся Орм. – Почему я не приметил? Старею?

– Хромоногий был чуть подале, – успокоил его Мечеслав. – Он выделанными медвежьими полстями торговал. Хром-то он хром, да рожа его железом не помечена. Нет, это не твой Смид.

– Не мой, – согласился Орм. – Мой уже побывал тут, здешние купцы зовут его Смиткой. Пока мы к Киеву тащились, он все свои дела успел свершить, купил десятка три радимичей, распустил на торгу слух, что идет в Новгород, затем в Норег и к данам – продавать рабов. Да-а… Начальный слух верен был, Свейнсоны заплатили ему за ложь, и хорошо заплатили. Смид молоденьких дев покупал, немало серебра для того надо. Твоя сестра у него, среди оставленных на великого князя ее нет, это я проверил.

– Тогда нам надо в Новгород. Может, еще успеем застать Смида там.

– Не надо нам в Новгород. Он ведь тоже обо мне на торгах разузнавал, вот и заметает следы. Ни один из купцов, что радимический полон сторговали, путь на Новгород не испрашивал, а испрашивали и получили путь на Царьград, к ромеям. Так что там Красаву искать надобно.

Горечь заполнила сердце Мечеслава, тоской и слезами наполнились очи его.

– Не печалься, брат, найдем мы сестер своих. Надо, так и в Царьграде отыщем. Ходили же на земли ромейские князья ваши – Олег, Игорь, Святослав и Ольга, матерь его, побывавшая в самом Царьграде у базилевса и принявшая от него веру греческую. Может, и Владимир надумает… А нет, другие пути искать станем, без надежды воину не жить.

Мечеслав кивнул в ответ, и они молча, каждый со своими горькими мыслями, пошли дальше по улицам града Киева, в котором суждено им будет прожить не один день и не один месяц.

* * *

Поскучнело небо, все чаще стало плакать слезами по ушедшему лету. Птицы с прощальными песнями улетали на юг. Мечеслав, провожая их взглядом, думал о том, что летят они в далекую чужую сторонушку, где томится его сестренка, и о том, что если б был он птицей, то взмахнул крылами, взмыл в небо и полетел искать Красаву, и вызволил бы ее из тяжкой неволи.

Подошел Орм, ведя за собой в поводу статного буланого коня. Сказал:

– Тебе привел. Бери. Твой!

– Неужто сам князь мне пожаловал? – спросил удивленно и радостно Мечеслав.

– Ха, тот князь пред тобой стоит! – ответил, улыбаясь, Орм. – Пришел в Киев с севера, через Новгород, купец, Рулавом кличут. Как-то вызволил я его из беды, так вот он все искал меня, чтобы вознаградить за то, что жив остался, даже в дому моем, на родине, побывал, вести мне привез, все мои живы и здоровы, никто из Свейнсонов, слава Одину, их не трогает. Но о Руне и у них вестей нет, как сгинула… Нашел меня этот упрямец здесь, в Киеве, и молвил: «Какую возжелаешь награду, проси!» Я, о тебе вспомнив, коня у купчины затребовал. Так что ты, почитай, уже княжой дружинник, а сбруя – это тебе от Добрыни дар. Увидел он меня у своего терема с конем новым, хвалить его стал, а как узнал, что я тебе коня веду, велел холопу сбрую принести и дарит ее тебе на добрую память!

– Погоди, Ормушко, а не тот ли это Добрыня? – спросил взволнованно Мечеслав.

– Он, Мечеслав, он, князя Владимира вой, воевода и соратник верный, тот самый, что с Волчьим Хвостом за тебя слово на пиру перед князем замолвил, – ответил Орм.

– Орм, ты мне – не названый, ты мне – родной! – Мечеслав обнял варяга.

– Ну, будет, будет… – сказал Орм, похлопывая Мечеслава по спине и, отстранившись, кивнул на коня: – Как коня наречешь? Не конь, сокол!

– А Соколком и буду кликать, – решил Мечеслав, недолго думая.

– Добро. И вот еще что… Как у тебя с ребрами? Помнится, были подсечены!

– Забыл о них. Каждый день с гридями на княжом дворе мечом и копьем упражняюсь.

– Добро. Но то – забава… Чтобы дружинником стать, надо испытание пройти. А на испытаниях шутить с тобой не станут, там можно и живот положить, примеры бывали… Сначала научись владеть боевым конем, и лучше Сахамана тебя никто тому не наставит. Отыщешь его, молви, что от меня. Ну, а как вершником добрым станешь, тогда и мой черед придет в науку тебя брать.

Глава пятая

Что касается ал-Хазар, то это – обширный округ за Каспийским морем. Грязь непролазная, много овец, меда и иудеев.

Ал-Мукаддаси. «Лучшее из делений для познаний климатов», 985 г.

Мечеслав нашел Сахамана сидящим в одиночестве на берегу Днепра и поющим заунывную песню на неизвестном языке. От его песни на душе стало грустно и тоскливо, и почему-то казалось, что нет конца этой песне, что она, как вечность, неизвестно где начинается и неизвестно когда и где заканчивается. И было в ней что-то от далеких предков, прародителей всех народов.

Мечеслав подошел, сел и стал молча смотреть на воду, отблескивающую под скупыми лучами осеннего солнца.

– Ты кто? – прервав песню, спросил Сахаман.

– Мечеславом меня кличут.

– А, отрок княжий, ты от Орма? – как бы подтверждая, сказал Сахаман и повернулся к Мечеславу. Мечеслав увидел его лицо. На вид Сахаман был лет на семь-восемь старше Мечеслава. У него были темные прямые волосы, доходившие до плеч. Густые брови, почти сходившиеся у переносицы, разделялись едва заметной морщинкой. Небольшой, чуть с горбинкой, нос делал его похожим на сокола, а слегка припухлые губы, обрамленные тонкими, спускающимися к подбородку усами, придавали мягкость обветренному смуглому лицу.

– Желаешь на коне обучаться? Запомни, конь тебе и друг и брат, конь и ты – едины. Молвят, были в давние времена полулюди-полукони, таким и ты должен стать. А если дошло до тебя слово мое, то завтра и почнем, – сказал Сахаман, затем встал и пошел в сторону Подола.

Вот так и началась дружба Мечеслава с Сахаманом. Он ежедневно обучал Мечеслава премудростям конной езды, объяснял, как лечить, кормить, беречь и холить коня, раскрывал секреты свои в общении с ним. Мечеслав с восхищением смотрел на чудеса, которые вытворял Сахаман. Он скакал, стоя на коне, спрыгивал и запрыгивал на скаку, повисал с боку и под брюхом, стрелял из лука, заставлял коня по команде ложиться и вставать. Всему этому он и обучал Мечеслава. Мечеслав же учился и с каждым днем все больше чувствовал, как подаренный Ормом конь привыкает и становится ему другом.

Иногда Сахаман и Мечеслав бешено скакали, обгоняя друг друга, и тогда Мечеславу казалось, что он летит вместе с вольным ветром все быстрее и быстрее, и ему хотелось скакать еще и еще. После скачки они, счастливые и смеющиеся, спрыгивали со взмыленных и разгоряченных коней, обтирали их сухой пожелтевшей травой, садились плечом к плечу и подолгу разговаривали друг с другом. Мечеслав рассказывал Сахаману о жизни в лесах, о людях, там живущих, о себе, о своей судьбе и своих бедах. Сахаман больше слушал и молчал, задумчиво глядя куда-то вдаль. Однажды Мечеслав спросил его:

– Там, где ты родился, все вершники такие добрые?

Сахаман грустно посмотрел на Мечеслава и начал свой рассказ, иногда сбиваясь и коверкая русские слова:

– Родом я из небольшого города, что стоит на земле Хазарской, там, где течет великая река Итиль, впадающая в море Гурканское, которое ваши купцы Хвалисским называют. По той реке мимо города Хазар-Итиль, где со времен Булана – основателя Хазарии – жили великие каганы, корабли купеческие ходят и дань платят. Места эти и сладки, и горьки. Сладки потому, что красивы и богаты. В реках там во множестве всяких рыб, и по их спинам можно перейти на другой берег. Птиц же столько, что когда пугаются они и взлетают в небо, то заслоняют крылами солнце. Немало и зверя разного. Если закрыть глаза и выпустить стрелу из лука, обязательно попадешь в вепря, волка, зайца, сайгу или лисицу. Летом вода в реках теплая, как парное молоко кобылицы, а ближе к осени зацветают на ней цветы красоты невиданной, говорят, и не цветы это вовсе, а звезды, упавшие с неба. А какие там сады! Арбузы, дыни, виноград. И какие степи! Они простираются так далеко, что и за год не объехать. На пастбищах пасется множество коз, овец, несметные табуны лошадей, от их бега содрогается земля. Еще есть большие лошади с двумя горбами на спине, они долго могут идти с поклажей без питья и еды. Скота у нас столько, что всех живущих в землях ваших прокормить можно.

– Земля наша тоже обильна, множество у нас в реках рыбы, а в лесах – зверья, мы и сами себя прокормим, – промолвил Мечеслав, прерывая Сахамана.

– И то верно, но я о своей родине речь веду, – сказал Сахаман. – Есть у нас поющая гора, стоящая среди бескрайней степи, и озера, полные соли.

«Чудно́ сказывает Сахаман. Ужель гора может петь, а драгоценная соль, привозимая издалека, во множестве лежать в озерах?» – с сомнением подумал Мечеслав.

– Только нет мира на земле моей, потому и горьки места эти, – грустно повествовал Сахаман. Ему было отчего грустить. Кровь на его родине лилась постоянно. Хазария воевала с булгарами, арабами, печенегами, дань брала с покоренных племен, пленников на продажу во множестве приводило в Итиль ее войско.

– За чрезмерную гордыню нашу, за то, что порабощали мы окрестные народы, пришло к нам наказание, и не спас нас Бог иудейский, коему каганы наши поклонялись. Вторгся в пределы нашей земли русский каган Светосляб, разорил Хазарию, разрушил Хазар-Итиль и взял города наши Самандер, Самкерц и крепость Саркел, возведенную ромейскими мастерами. Нет теперь прежней силы у Хазарии. Вот на такой земле и в такое время я родился от купца-хазарина и матери-огузки. Мой дед, старейшина одного из огузских родов, кочевавший поблизости от нашего городка, решил породниться с купцом, которому поставлял скот и лошадей, и выдал за него одну из своих дочерей.

Мне нравился мой городок, там я рос, играл с соседскими детьми, купался в летнее время в реке, бродил по тесным улочкам между войлочных юрт кочевников, глиняных домишек бедняков, каменных и деревянных купеческих домов, лес для которых доставляли из Булгарии. Иногда к нам наведывался мой дед и забирал меня в кочевье. И тогда я откочевывал вместе со своим родом далеко за Итиль в бескрайние степи, туда, где рождается солнце, где дурманит и кружит голову запах полыни, где гуляет вольно каган степей – ветер. Там даже дым костра пахнет по-иному, а еда имеет другой вкус, там дышится легко, и поет душа человека. В родном кочевье познавал я науку скакать на коне, стрелять из лука, охотиться на зверя, ловить диких лошадей и распознавать следы. Но затем приходило время, и я вновь возвращался домой. И вот однажды, прохаживаясь от безделья по улочкам родного городка, я увидел нового гончара, который открыл мастерскую неподалеку от нашей небольшой площади. Он работал на улице под навесом, я остановился и стал наблюдать за ним, меня заворожило его мастерство, то, как он превращает кусок глины в кувшин. Он казался мне чародеем и волшебником. Крутился гончарный круг, и под руками мастера кувшин принимал любую форму.

– Хочешь попробовать? – спросил он меня. Я кивнул, он посадил меня к гончарному кругу, я попытался повторить то, что делал он, и, конечно, все испортил. Тогда он сказал:

– Приходи еще, и я научу тебя, как работать с глиной, а пока попробуй сделать это. – Он принес несколько готовых глиняных игрушек и поставил их передо мной; там были лошадь, дракон и повозка, запряженная огромным бараном, на котором сидел погонщик.

– Попробуй слепить, – сказал ремесленник. Раньше я, сидя на берегу реки, любил лепить из прибрежной глины фигурки, поэтому, когда я взял мягкий, податливый комок, руки сами все сделали. Кроме тех фигурок, которые попросил сделать мастер, я слепил гончара, сидящего у гончарного круга. Увидев мою работу, он восхищенно сказал:

– Юноша, твои руки созданы для глины!

С тех пор я каждый день стал приходить к гончару Мирхазу. Он показывал и рассказывал мне, где и какую брать глину, как работать с ней, какие формы сосудов можно делать и для чего, как наносить палочкой узоры на сырые изделия, как обжигать и раскрашивать их. И уже через месяц я делал настоящие кувшины. Но однажды отец призвал меня к себе:

– Мне сказали, ты целыми днями пропадаешь у гончара Мирхаза? Ты сын купца и должен учиться нашему ремеслу, а не возиться с глиной. Через два дня мы отправляемся с караваном. Собирайся!

На третий день после нашего разговора мы, соединившись с караваном иудея Соломона, направились в сторону Таматархи, по-вашему – Тмутаракани. Вначале наш путь протекал благополучно, но затем на нас неожиданно напали печенеги, разграбили караван, стариков убили, в том числе купца Соломона и моего отца. Молодых взяли в полон, среди пленников оказался и я.

Три долгих года я жил у печенегов. Сначала меня хотели продать как раба – молодой, здоровый и крепкий раб высоко ценится, – но потом, узнав, что я умею лечить коней, оставили меня, а когда увидели, что лошади тянутся ко мне, и то, как я управляюсь с ними, решили женить меня и сделать своим воином и табунщиком. Жилось мне неплохо, но я тосковал по дому, и мысль о том, что эти люди лишили меня отца, жгла мое сердце. Наверное, и они догадывались о моих чувствах, делая вид, что принимают меня за своего. И хотя с некоторыми из них я подружился, мне все равно приходилось ощущать на себе их взгляды, следящие за тем, чтобы я не убежал. Но я сделал это, когда печенеги после большого падежа скота стали голодать и пошли на земли северов.

Они грабили, убивали и брали в полон беззащитных людей. Однажды я вместе с двумя печенегами ворвался в избу, где усатый северянин с топором пытался сопротивляться, но было ясно, что супротив двоих ему не сдюжить. И тогда я решил помочь ему. Пока он бился с одним печенегом, я бросился на другого, завязалась сеча, мой противник по имени Шакан со злобой крикнул мне:

– Хазарская собака, я всегда знал, что ты изменишь нам!

И тут же был убит мною, а усатый северянин расправился со вторым печенегом. Я показал ему знаками, чтобы он надел одежду убитого и шел за мной, что он и сделал. Мы сели на коней и поскакали прочь. Нам удалось уйти от погони и добраться до Киева, где северянин, имя которому было Мстиша, уговорил меня проситься в дружину к новому киевскому кагану Вледимеру. Но о ту пору у кагана и без того воев в дружине хватало, а потому стали мы простыми ратниками и ходили с Вледимером на Червенские грады. – Сахаман скорбно вздохнул. – Там и полег мой соратник Мстиша. Меня же каган приметил, и вот теперь я здесь, в его дружине… Позже от хазарского купца я узнал, что моя мать долго ждала нас, хотя ей и сообщили, что меня и отца убили печенеги. Не дождавшись, она продала дом, имущество и ушла в степь к своему отцу и моему деду. Где они теперь кочуют? Смогу ли я когда-нибудь увидеть мать, деда, свой род?

«О том же и мы с Ормом судьбу пытаем, – подумал Мечеслав, выслушав его. – Как живем? Почему так много горя на белом свете?»

Когда закончилось обучение, Сахаман, поглаживая темно-бурую гриву Мечеславова коня, которого тот назвал Соколком, сказал:

– Что ж, конь у тебя добрый, и ты добрый, люби коня своего, и он поможет тебе в тяжкий час. Если совет будет нужен, приходи, встрече с тобою всегда рад. Думаю, мы с тобой еще не раз встренемся и на пиру, и на рати.

Глава шестая

Здравы будьте, князья и дружина,

Борясь за христиан

Против нашествий поганых!

Князьям слава и дружине!

Аминь.

«Слово о полку Игореве»

На следующий день Мечеслав подошел к Орму:

– Здравствовать тебе, брат Орм!

– И тебе того же, Мечеслав, – ответил Орм. – Обучил тебя Сахаман с конем управляться?

– Обучил.

– Настал и мой черед. Обиды на меня не держи, спрашивать да взыскивать с тебя буду строго.

И начались для Мечеслава долгие дни обучения. Он лазил по деревьям, таскал тяжелые камни, бегал в доспехах и оружии на перегон с другими молодыми воями. Плавал под щитом, нырял и сидел с камышинкой во рту, погрузившись в холодную воду осенней реки. Подолгу держал тяжелую палку в вытянутой руке, приучая ее к твердости при стрельбе из лука. А стрелять приходилось из разных положений. Учился он конно и пеше метать дротики-сулицы, владеть палицей, мечом, щитом, боевым топором-секирой. Обучал его Орм дружинному строю и командам, получаемым дружиною в битвах от своих вождей.

Наконец пришло время, когда Орм сказал:

– Что ж, брат, вижу, всему ты обучен. Кулачному бою и умению копьем да мечом владеть ты сам иного поучить можешь. Готовься, завтра тебя испытаем. Справишься – в дружине будешь!

Назавтра, прохладным туманным утром устроили Мечеславу и другим молодым воинам испытание. Поначалу показывали они свое умение в метании сулиц и стрельбе из луков пеше и на конях. Бились на мечах, не раня друг друга, один на один, один супротив троих, да против воинов опытных, да стенка на стенку с копьями затупленными, да безоружно. После чего Орм подвел Мечеслава к яме, дал ему деревянный меч, приказал:

– Полезай!

Мечеслав, не переча, прыгнул в яму, которая была ему по пояс, и тут он увидел, как пятеро дружинников с расстояния десяти шагов один за другим стали метать в него копья. Мечеслав напрягся, теперь его внимание было сосредоточено только на копьях, летящих в него. Он уклонялся, отбивал их мечом и ловил рукой.

– Добро! Вылезай, – крикнул Орм.

Когда Мечеслав выбрался из ямы, Орм сказал:

– А теперь беги в лес. Если мы до утра тебя не сыщем, быть тебе гридем княжеским, а нет… Беги!

Мечеслав побежал, минуя овраг, перепрыгивая ручьи, дальше в поле, к лесу.

«Дубравы бы достигнуть, а там поглядим, кто кого ловить будет», – подумал он, взбираясь на пригорок. Орм и десяток дружинников на конях уже шли за ним вмах. Времени на то, чтобы скрыться в лесу, почти не оставалось. Мечеслав мчался к спасительным деревьям, сил оставалось все меньше и меньше, бег замедлялся, дышалось тяжело. Юноша хотел остановиться и перевести дыхание, но со стороны Киева уже нарастал стук копыт. Тогда он сделал последний рывок и вдруг почувствовал, что бежать стало легче, будто кто-то вдохнул в него свежие силы. Перекувыркнувшись, нырнул в подлесок и затих, прислушиваясь. Погоня шла стороной. Вскочив на ноги, Мечеслав побежал по жухлой траве, по мху, по опавшей листве и хвое, уклоняясь от веток и стараясь не оставлять следов, но понимал – не по воздуху летит, следы все-таки оставляет, и его найдут. Только у ручья Мечеслав почувствовал себя в безопасности! Вошел в воду и направился против течения, осторожно ступая по каменистому дну. Вода холодила ноги, пальцы постепенно немели. Вскоре русло ручья начало сужаться. Мечеслав, увидев свисающую над водой ветку, подпрыгнул, ухватился за ее шершавую поверхность, подтянулся. Добравшись по ветке до ствола, он перепрыгнул с него на другое дерево, потом – на третье и четвертое, спрыгнул вниз и побежал, путая следы, повторяя повадки хитрого лесного зверя – лисы. Добежав до небольшой ложбины, остановился под огромным ветвистым дубом. Снял с себя рубаху, кожаный шлем, набил их травой и мхом, придав своему сооружению форму человека, укрывшегося листвой и ветками. Отойдя недалеко от ложбины, он залез на одну из ветвей высокого раскидистого дерева и, убедившись, что место, которое он только что покинул, хорошо просматривается, задремал. В полночь сквозь чуткий сон лесного жителя юноша услышал шорох. «Медведушка бродит или волки. Добро, что на древе, не доберутся, да и нож, Ормов подарок, со мной». Мечеслав прислушался, подозрительный шумок приближался, теперь уже из ложбины. Наконец он различил при свете луны людей, крадущихся к дубу, то были Ормовы дружинники и он сам. Один из них подошел к чучелу:

– Эй, молодец, вставай! Чай, набегался, умаялся? А ну, подымайся! Орм, погляди-ка, может, и не жив он? – В голосе дружинника прозвучала тревога. Орм подошел, наклонился и, ощупав сооружение, рывком поднял рубаху, из которой посыпались трава, мох и листва. По ночному лесу разнесся смех варяга. Из ветвей дуба выпорхнула потревоженная неясыть, пролетела мимо древа, на котором расположился Мечеслав, недовольно ухая, скрылась в темноте.

– Так с кем это ты, Ратша, речи вел? – сквозь смех спросил Орм.

– Ну, Мечеслав, ну и хитер! Весь бы прост, да лисий хвост, – ответил Ратша, подхватывая смех Орма. Вскоре, пугая лесных обитателей, смеялись все дружинники.

– В меня братец, – Орм утер слезы, появившиеся на глазах. – Что ж, думы мои такие: не отыскать нам его, заночуем здесь, а поутру в обратный путь отправимся.

Дождавшись, когда воины уснули, Мечеслав потихоньку слез с дерева и отправился на поиски стоянки, где они оставили своих лошадей. Ее он обнаружил на опушке дубравы. У тускло светящегося в ночи костерка сидели двое дружинников, мирно о чем-то беседуя. Мечеслав, прижимаясь к земле, медленно полз к лошадям. Он замирал, когда дружинники замолкали, и продолжал ползти, когда они возобновляли разговор. Время неумолимо шло к рассвету, голого по пояс Мечеслава как-то враз окатило росой, от него пошел пар. Кони забеспокоились, когда он подполз к ним. Но Фернир, боевой конь Орма, начавший было недовольно фыркать, почуял друга хозяина и притих, вслед за ним успокоились и другие. Мечеслав стоял, оглаживая Фернира, время уходило. Надо было что-то предпринимать. «Увести его – обидеть Орма, негоже побратима обижать. Жаль, Сокола моего здесь нет, а возьму я саврасого, что ходит под Ратшей», – подумал Мечеслав и осторожно подошел к стреноженному коню. Разрезав путы, он скрытно отвел его подальше от стоянки.

Ранним туманным утром дружинники во главе с Ормом возвращались в Киев и вели меж собою негромкий разговор:

– Что в дружине скажем? Осмеют ведь! Юнец бывалых воев обманул да еще коня увел. Стыдоба! – произнес Ратша, сокрушенно покачивая головой.

– Вижу, не привык ты вдвоем на одном коне скакать, – посмеиваясь, сказал ему Орм.

– Насмешник отыскался! А ежели бы у тебя коня увели? Твоего Фернира он оставил. А мне каково, нарекут теперь Ратшей Бесконным, – нахмурился дружинник.

– Не серчай, друже, о том никто не проведает, да и мы молвить не станем, – успокоил его Орм.

– А если радимич уже обмолвился и князь Владимир о том прознает? Беда будет! – озадаченно проговорил Злат, стороживший ночью коней.

– Боязно ответ пред князем держать? – посуровел Орм. – А думал ли ты об этом, когда коней стерег? А ежели бы не Мечеслав, а вороги коней увели? Так и полегли бы мы все! – Орм не успел закончить укор, когда впереди раздался цокот копыт. Из густого тумана появился всадник.

– Да это же Мечеслав! – радостно воскликнул Злат.

– Как без рубахи-то, не хладно? – крикнул Ратша.

Мечеслав соскочил с коня, подошел к дружинникам. Орм дружески похлопал его по плечу.

– Добро, брат, быть тебе воем великим!

Дружинники спешились, обнимали его, говорили добрые слова, хвалили, смеялись. Радимич стоял со счастливым лицом, радостно поглядывая на них. Растолкав всех, к нему, улыбаясь, подошел Ратша:

– Меняю на своего коня, – сказал он, протягивая Мечеславу его рубаху и шлем.

Вечером того же дня, приняв тайный обряд посвящения и зачисления в дружину, Мечеслав сидел вместе с боярами и гридями за столом княжеским. Щедрый княжеский стол был уставлен румяными пирогами, хлебами, блюдами с мясом, дичью, рыбой, мочеными ягодами и яблоками, отроки подавали взвары да каши. Пили квас, меды хмельные и даже вино ромейское, из самого Царьграда привезенное. Веселились, чары подымали во здравие великого князя Киевского Владимира.

Мечеслав не спускал глаз с сидевшего во главе застолья великого князя, которого видел раньше раза два, да и то издали, мельком. Ранее он представлял его суровым, умудренным опытом мужем, Владимир же оказался только входящим в возраст возмужалости, и на вид он был лет на пять постарше самого Мечеслава. Перед ним сидел человек, по вине которого убили его мать, сгинул неведомо где отец, была уведена в полон сестра. Из-за него было сожжено родное село. Из-за его желания примучить радимичей и взять с них дань закончилась их тихая и мирная жизнь. И это ему он должен был теперь служить верой и правдой.

Князь сидел, держа в руке бронзовый кубок византийской работы. Широкие плечи его облегала белая рубаха, на которую было накинуто красное корзно, застегнутое фибулой на правом плече. На безымянном пальце левой руки был вздет перстень с драгоценным камнем. У князя было чуть вытянутое лицо, небольшой прямой нос, тонкие губы, русые длинные усы змейками спускались к волевому подбородку, покрытому густой щетиной. Из-под слегка изогнутых бровей на дружинников глядели голубые внимательные, но, как показалось Мечеславу, холодные глаза. Вдруг князь посмотрел на Мечеслава, то ли почуяв на себе его взгляд, то ли случайно выхватив молодого воина из ряда других, сидящих за столом. Он, не отводя взгляда от Мечеслава, стал что-то говорить боярину Добрыне, широкоплечему великану с темно-русой бородой лопатой и мохнатыми бровями. Его казавшееся добродушным лицо с крупным носом и большими темно-серыми глазами выражало жесткую волю, силу, ум и широту души. Добрыня тоже взглянул на Мечеслава и стал что-то объяснять князю, время от времени кивая то на воеводу Волчьего Хвоста, то на варяга Орма. Князь одобрительно покачал головой, сказал несколько слов Добрыне. Великий боярин встал и громким голосом произнес:

– А ну-ка, младой гридь Мечеслав, что из радимичей, подойди к князю нашему!

Радимич растерянным взглядом пробежался по лицам сидящих напротив дружинников, встретился глазами с Ормом. Варяг, подбадривая побратима, кивнул.

Мечеслав поднялся со скамьи и, пройдя вдоль длинного стола отяжелевшими вдруг ногами, подошел к месту, где сидел князь. Низко поклонился, затем выпрямился и опустил голову, глядя себе под ноги.

– Имя твое непростое, такими именами только в знатных родах нарекают, то имя княжеское. Кто же батюшка твой, ежели нарек тебя именем этим? – спросил князь.

Мечеслав промолчал.

– Ответствуй князю, – нахмурив густые брови, произнес Добрыня.

Мечеслав еще ниже опустил голову, ответил:

– Нет моего отца боле. А кем был он и какого роду-племени, не ведаю.

– Ну да ладно, – сказал князь. – Я ведь тоже без отца с младых годов остался. Отныне твое племя и твой род – моя дружина.

– Преклони колено пред князем, – сказал Добрыня. Мечеслав повиновался.

– Молвят, проявил ты себя в ратном искусстве паче иных. За то, хоть млад ты годами, жалую тебе меч. Береги его! – сказал Владимир, беря меч у подошедшего к нему отрока и вручая его Мечеславу. Юноша взял, приложился губами к лезвию и, встав с колена, поклонился.

– Служи верно князю нашему и земле нашей! Отныне ты дружинник и мечник княжой! – сказал Добрыня и, положив огромную ладонь на плечо Мечеслава, добавил: – А теперь ступай, далее пировать будем.

Мечеслав, бережно держа меч в деревянных, отделанных кожей и серебром ножнах, подошел к своему месту. Не успел он сесть на скамью, как раздались многочисленные голоса дружинников:

– Братину ему!

– Братину!

– Братину давай!

– Испей из братины, друже!

Челядинцы принесли огромную, с выпуклыми стенками медную братину, наполненную хмельным медом. И пошла она вокруг всего стола, передаваемая от одного к другому, и каждый пил из нее за князя, за Мечеслава – гридя нового, за дружину княжью. Пригубил из братины и Мечеслав. Голова закружилась… Будто в тумане он видел смеющиеся и смотрящие на него по-доброму лица дружинников, среди которых были Орм, Ратша, Сахаман, Злат и другие знакомцы. Радостно и тепло стало на душе Мечеслава, почувствовал он близость к этим людям, сопричастность к делам их, словно были они ему братьями родными. И был он готов идти с ними на любого ворога и разделять невзгоды любые. Потому что это други его! Его дружина!

Глава седьмая

От Микиты к Ульянице. Возьми меня, я хочу тебя, а ты меня. И о том свидетель Игнат…

Письмена на берестяной грамоте

Уж, почитай, два десятка дней прошло с той поры, как приняли Мечеслава в дружину, и вот теперь он шагал по первому снегу заступать в первую свою сторожу. Облаченный в доспех, при мече, ноже и копье шел он с пятерыми дружинниками на одну из башен, стоявших вокруг Киева.

– Ходи веселее, воинство, не тянись! Видать, снедали много, потому и ноги еле волочите, – бодро шагая, приговаривал старшой сторожи, которого все называли Викуличем. – Эка, снегу-то ноне навалило!

Мечеслав шел следом, слушая его монотонный басовитый говор. Под ногами хрустел снег, морозец пощипывал и румянил щеки.

– Мечеслав! – позвал его знакомый голос.

Юноша обернулся. Сердце гулко застучало, пытаясь вырваться наружу. Перед ним, улыбаясь, стояла Рада.

– Выздоровел и опять ни единого слова не молвишь? Али изобидела тебя чем? – проговорила девушка.

– Почто мне на тебя обиду держать? – ответил Мечеслав.

– Вот и услышала я слово твое, – улыбнулась Рада.

– Поспешай, воин, недосуг нам ожидать тебя! – крикнул старшой.

– Пора мне, Рада, – опустив голову, сказал радимич.

– И мне пора, Лычко-брат с бабушкой заждались. Мне уж недалече осталось. Вон дом наш.

Рада указала на стоявшую неподалеку припорошенную снегом избенку, добавила:

– Орму поклон передавай.

– Передам, Рада.

Он побежал догонять остальных, оставляя на белом снегу темные следы.

Полночи простоял на башне Мечеслав, вглядываясь в темноту и вслушиваясь в тишину, которую изредка нарушали крики сторожи:

– Слушай! Слу-шай! Слу-шай!

Мороз осильнел, словно хотел испытать стойкость молодого дружинника, но теплое, струящееся внутри чувство, родившееся в душе Мечеслава, согревало его в эту ночь. Он впервые назвал девушку по имени, и имя ее было прекрасно! Радиныч вглядывался в темную даль, а в голове все крутились и крутились слова Рады, он искал и находил в них какой-то особый смысл. Юноша постоянно возвращался к ее голосу, вспоминал ее глаза, ее брови, ее ресницы, ее губы. Все было прекрасно в ней, и нежно, и трепетно. Он страдал сладко, мучительно, он жил сейчас далеко отсюда, там, где ему выпало счастье защищать ее, такую маленькую, хрупкую. «Любая моя! Рада! Рада! Рада!»

– Да ты никак в дрему впал, парень? То не дело! Не углядишь ворога, погубишь всех нас вместе с девой, с коей давеча речи вел, – вырывая его из мечтаний, строго проговорил старшой.

– Прости, Викулич, моя вина, боле не бывать этому, – Мечеслав виновато опустил голову.

– Да чего уж там… На первый раз простимо. Вскоре Дажбог явится, а там и замена нам будет.

Наступило утро, дружинники во главе с Викуличем вернулись из сторожи. Войдя с холода в теплоту молодечной, Мечеслав ощутил приятную истому, захотелось поскорее снять доспех, лечь на лавку и уснуть. Но не пришлось. К освободившемуся от доспехов радимичу подошел Злат:

– Орм просил передать, что князь отсылает его гонцом в Полоцк. Перед отъездом он наведается к Лычку. Ищи варяга там.

* * *

Простившись с Лычком и старухой, Орм, пригибаясь, вышел из избы. Следом, притворив за собой дверь, покинула избу Рада. Он повернулся, их взгляды встретились.

– До свидания, Рада, – сказал Орм.

– До свидания. Надолго ли ты? – потупив взгляд, вымолвила девушка.

– Как с княжьим делом управлюсь, так и вернусь, а надолго ли, кто ведает? Ты, если Будила снова за старое примется, Мечеслава кликни, я с ним перемолвлю, он поможет, он мне брат.

– А я? – подняв глаза, взволнованно спросила Рада.

– Ты?

– Я кто тебе?

– Ты? Ты… Ну, вроде как сестра, – отведя взгляд, невнятно произнес Орм.

– Не сестра, – твердо произнесла девушка.

– Кто же?

– Люб ты мне, Орм! Давно люб! Только не смела я молвить!

Темно-голубые с синевой глаза девушки светились любовью. Северный воин, побывавший во многих сражениях и многое испытавший в своей жизни, сказал:

– Не молод я, и жизнь моя воинская, опасная, да и что тебе я, пришлый? Ноне здесь, а завтра след простыл.

– Не люба я тебе? – упавшим голосом спросила Рада.

– Да я… Пора мне, вон и Мечеслав появился.

Орм шагнул к коню и, отвязав, взял его под уздцы.

– Вернусь из Полоцка, поговорим, – бросил на прощание.

– Я буду ждать! Возвращайся скорее! – сказала Рада. Орм кивнул девушке и приветственно махнул приближающемуся на коне Мечеславу.

– Здравствуй, брат!

– Здравствуй, Орм! Здравствуй, Рада! Насилу поспел, думал, не застану, – сказал Мечеслав, натягивая поводья.

– Поскачем, проводишь меня до городских ворот. Прощай, Рада!

– До свиданья, Орм!

Рада ждала, что Орм обернется и даст ей понять, что она любима, но всадники скрылись за ближайшим поворотом, а Орм так и не обернулся, оставив ее в терзающем душу неведении.

* * *

Все больше и больше вступала зима в свои права. Злые морозы сковали ледяными цепями могутный Днепр, укрылась озябшая земля белым корзном, спряталась до весны от людского взора. Справил люд славянский зимний праздник Корочун.

Жизнь Мечеслава текла размеренно. Он упражнялся в искусстве ратном, ездил на ловы княжьи, палаты его охранял и с порученьями гонял гонцом на Соколе то во Вручий, то в Берестово, то в Любеч. В свободное время ходил к Раде, помогал дров наколоть, за бабкой да за братом ее приглядывал. Он был счастлив слышать голос девушки, видеть ее глаза, наблюдать, как она прядет, прибирает в маленькой, но уютной светелке, как ходит, улыбается. Рада часто спрашивала об Орме, нет ли от него вестей, но вестей не было. Мечеслав и сам не знал, жив ли, здоров ли побратим, или случилась с ним беда.

Однажды Мечеслав провожал ее от Будилы до дому. Ранняя зимняя темень уже опустилась на город. Они молча шли по белому, хрустящему под ногами снегу, серповидная луна освещала им путь. Мечеслав тайком посматривал на Раду. Любовался ее лицом, приобретшем в свете луны особую таинственную красоту и загадочность. Ему невыносимо захотелось открыться ей. Не выдержал, взял ее за плечи и, развернув к себе лицом, неуклюже-нежно поцеловал в губы. Она испуганно посмотрела на него жалким взглядом.

– Не надобно этого, – сказала и быстро зашагала прочь. Мечеслав нагнал ее, мир для него рухнул, жизнь потеряла смысл.

Они так и дошли в молчании до жилища Рады, она прикрыла за собой дверь, не простившись и не сказав ему ни слова.

Несколько дней ходил Мечеслав сам не свой. Невыносимо было сознавать, что не люб ей. Наконец не выдержав, пошел к Раде, и весь вечер просидел, разговаривая со старухой и братом Рады, бросая короткие ждущие взгляды на девушку. Но она будто не замечала его. Когда он, попрощавшись, покинул избу, Рада вышла следом и, окликнув, грустно сказала:

– Мечеславушка, не надобно тебе ходить сюда.

Мечеслав хотел возразить, но она уже вошла в избу.

После этого стала жизнь Мечеслава серой, как осеннее небо, ничто не радовало его глаз, ничто его не веселило, ничто не могло отвлечь от грустных мыслей. Вскоре явился из Полоцка Орм.

– Здравствуй, брат! – сказал он, обнимая Мечеслава. Затем, отстранившись и оглядев его, спросил: – Что кручинит тебя? Стряслось чего? Не обидел ли кто?

– Все у меня по-доброму, – ответил Мечеслав.

– Таишься… Не иначе как дева сердце твое полонила. Аль не так?

Мечеслав промолчал, ему хотелось поделиться своими мыслями и переживаниями со старшим товарищем и братом, но что-то мешало сделать это.

– Ин ладно, помощь понадобится аль совет, ты молви!

Следующим утром Мечеслав, проходя по улице мимо Ильинской церкви, где поклонялись своему богу ромеи да принявшие греческую веру варяги и славяне, вдруг услышал веселый голос Рады:

– Здравствуй, Мечеслав!

– Здравствуй, Рада, – обернувшись на голос, ответил он.

– Ты не серчай на меня, – сказала она. Щеки ее были румяны от мороза, глаза радостно сияли, к ее шапочке, отороченной белкой, были прикреплены новые височные колты, которых ранее Мечеслав на ней не видел.

– Да чего уж… – промолвил Мечеслав.

– Ты заходи. Бабушка да Лычко спрашивали о тебе, – сказала она и веселая, радостная, легкой походкой пошла дальше.

Вечером, когда стемнело, Мечеслав, полный надежд, отправился к Раде, и когда ему оставалось завернуть за угол Лычковой избы, он услышал голоса и остановился – то были голоса Орма и Рады.

– Ормушко, любый мой, сколь слез я пролила, тебя ожидаючи. Скажи, люба я тебе али нет?

– Люба, люба, Радушка! Люба, голубушка! Да только какой я жених тебе, старый пришлый воин…

– Какой же ты старый? Ты у меня молод да красив, на всем белом свете нет краше и сильнее тебя.

– Эх, голубушка ты моя!

Мечеславу стало трудно дышать, он развернулся и побежал.

– Мечеслав, ты?! – окликнул его голос Орма.

Но Мечеслав не ответил, он бежал и бежал, не видя ничего и не ведая куда.

Бежал от обиды, от ревности, от неразделенной любви. Холодный жестокий ветер бросал мокрый снег ему в лицо, поскользнувшись, он упал лицом в сугроб. Тяжело дыша и сжав кулаки, он стал колотить ими по снегу, стараясь забыть Раду, Орма, их голоса:

– «Ормушко, любый мой!» – «Эх, голубушка ты моя!»

На следующий день, в молодечной, к нему подошел Орм:

– Здравствуй, брат! Не ты ли это вчера от Лычковой избы бежал?

Мечеслав, отведя в сторону взгляд, промолчал.

– Любы мы с Радой друг дружке, вина моя, что не молвил тебе о том. А что боль я сердцу твоему причинил, за это не обессудь, не ведал я, что ты тоже… – Орм запнулся, положил руку на плечо побратима, Мечеслав дернулся, сбрасывая ее. Орм постоял около него, но, так и не дождавшись ответа, вышел из молодечной, оставляя Мечеслава наедине с горькими думами и противоречивыми чувствами.

Глава восьмая

И рече Володимер: «Се не добро, что мало городов около Киева». И нача ставити городы… И нача набирати мужи лучшие от словен, и от кривичь, и от чуди, и от вятичь, и ими населил грады, ибо была рать с печенеги».

Ипатьевская летопись

Потянулись неторопливо холодные зимние дни, и были они похожи на душу Мечеславову, которая, оставшись одна на всем белом свете, заледенела от потерь, от скорби, от жестокости этого мира, спряталась куда-то глубоко-глубоко, как прячется от мороза все живое. Но ничто не стоит на месте, все родится, крепнет, а затем стареет, ветшает, разрушается и вновь возрождается в чем-то другом. Вот и после холодной зимы пришел месяц-березень, Ярило согрел своими объятиями землю-матушку, и проснулась она, возрадовалась, освободилась от снега, зажурчала веселыми ручьями. Постепенно, как бы нехотя, оттаяла и душа Мечеслава.

Князь же Владимир собрался идти на булгар волжских да на хазар. Засобирались и Мечеслав с Сахаманом. Мечеслав – чтобы уйти подальше от Рады, Орма и их счастья, а Сахаман – в надежде края родные увидеть, род свой и матушку повстречать. Но не суждено было мечтам их сбыться. Отправили друзей с сотней воинов совсем в другую сторону, в Дикое Поле. За старшого поставили Ратшу, одного из другов Ормовых. От него они и узнали:

– Князь на булгар серебряных уходит с дружиной, да опасается, как бы печенеги разор не учинили, покуда его нет. Порешил он степные рубежи укрепить, а потому собирайтесь в путь, добры молодцы!

Вскоре отряд, покинув Киев, двинулся к кону, незримо разделявшему земли русские и Степь. Мечеслав посмотрел на ехавшего с угрюмым лицом Сахамана, спросил:

– Ты чего кручинишься, друже?

Сахаман с обидой в голосе сказал:

– Нет мне веры! У печенегов не верили и здесь не верят! Орма и Злата в поход на булгар взяли, меня отринули. А потому отринули, что дума у них такая: как булгар разобьем и к Хазарии с полуночи подходить станем, я к своим переметнусь и предупрежу их!

– У кого дума такая? – переспросил Мечеслав.

– Орм мог бы слово за меня замолвить и в свою сотню взять. Но и Орм мне не верит!

– Орм тебе верит. И Волчий Хвост тебе верит. Ты степь и все хитрости печенежские знаешь, потому тебя на рубеж и посылают, – сказал Мечеслав. – Я, к примеру, никогда в степи не бывал, так ты для меня, Сахаманушко, первый советчик и вож.

Сахаман подумал-подумал, ничего не ответил, но в лице посветлел…

В полдень их малая дружина остановилась около небольшого поля у раменья, чтобы дать роздых коням и себе. Расположились прямо на траве у подножия огромного дуба. Ели всухомятку, после еды пошли меж воинами разговоры, смех да шутки.

– Эй, браты, а дедок-то умаялся! – сказал вдруг один из ратников.

Все посмотрели в ту сторону, куда он указывал. Понукая тощую лошаденку, тянущую орало, к ним приближался сгорбленный седой старик в посконной рубахе, за ним важно вышагивали грачи и выклевывали из борозды червяков и личинок. Пахарь заметил незнакомцев, прикрыл от солнца ладонью лицо и стал вглядываться в их сторону, затем, признав в воинах руссов, продолжил пахоту. Когда борозда пролегла неподалеку от расположившихся на отдых дружинников, он остановился и громко сказал:

– Мир вам, люди добрые!

– И тебе того же! – ответили дружинники.

– Поснедай с нами, старче, – пригласил старика Ратша.

– Недосуг мне, молодцы, – ответил старик.

– А давай-ка, дедушко, я помогу тебе, – сказал Мечеслав. Подойдя к старику, нагнулся, поднял ком свежевспаханной земли, понюхал его и размял в ладони. – Хороша землица!

«Нам бы такую», – подумал он, возвращаясь мыслями туда, куда возврата ему не было.

– Что ж, вот тебе орало, а я передохну малость, – сказал дед, уступая место Мечеславу.

– А что, старинушка, ты один-одинешенек и пособить тебе некому? – спросил Мечеслав.

– Некому, молодец… Ушел я из рода своего по младости, изгоем стал, поселился в этих местах, жену завел, чада пошли, ладно мы жили. Четверо сынов у меня было, множился род мой, но пришли печенеги и погубили всех, только старуха моя хворая да внучонок малой остались, – ответил старик и устало зашагал в сторону дружинников. Мечеслав постоял, глядя на его сгорбленную спину, опущенные плечи, затем крепче ухватился за орало и пошел твердым уверенным шагом. Он соскучился по земле, по мирной работе, и ему казалось, что черноватая свежевспаханная земля это его прошлое. А там, впереди, виднеется целина – новая, еще не пройденная им жизнь, которую ему еще предстоит вспахать. Он шел и шел, не замечая текущего по лицу пота, солнца, припекающего спину, не замечая времени.

– Эй, Мечеслав, пора! – позвал его Ратша. Мечеслав остановился, к нему неспешно подошел старик.

– Знать, Мечеславом кличут тебя? – спросил он.

– Мечеславом, дедушко.

– Да хранят тебя Перун и Велес за дела твои добрые! Прощай! – сказал старик.

– Будь здрав, дедушко! Может, встренемся еще!

На морщинистом лице старика блеснула слеза. Мечеслав, превозмогая чувство жалости, добежал до Соколка, которого придерживал за повод Сахаман. Их небольшая дружина двинулась дальше. Покачиваясь в седле, Мечеслав незаметно для себя задремал, и приснилось ему в этом недолгом сне, что стоит он по пояс в речке, а маленькая Красава бегает по берегу, он черпает воду ладонями и плещет на нее, брызги летят, сверкая на солнце. Сестра закрывается ручонками, смеется… Недалече на зеленой траве сидят, обнявшись, батюшка в домотканом зипуне, в портах без обувки, и матушка, на ней синий сарафан и рогатая кичка. Они, улыбаясь, глядят на детей своих, а отец вдруг говорит чужим голосом:

– Мечеслав! Мечеслав, друже! Очнись! – Кто-то толкал его в плечо. Мечеслав открыл глаза, увидел Сахамана.

– Сморился? Добудиться не могу! Видать, утомила тебя работа в поле. Впереди река, вскорости переправляться будем, изготовься!

* * *

Солнце уже попрощалось с землей, когда они подъезжали к месту своей службы. Неожиданно из темноты появились два конных воина, один в кольчуге и островерхом шлеме, другой в черной мохнатой шапке и персидском полукафтане, оба были вооружены копьями и луками со стрелами в колчанах. Приблизившись, воин в шлеме спросил:

– Чьи будете, кмети?

– Князя Владимира дружинные воины, в помощь вам! – ответил громко Ратша. – Воеводу вашего надобно мне, Яруна.

Слева зашевелились кусты, дружинники, бывшие с Ратшей, напряглись, вглядываясь в темень и невольно хватаясь за рукояти мечей. Из кустов неторопливо выехал еще один всадник, в колпаке, в кожаных латах, надетых поверх рубахи, на широкие плечи его был накинут сермяжный плащ, из-под полы которого выглядывала хазарская сабля.

– Поспешайте за мной, – сказал он и поскакал в сторону стоявшей неподалеку заставы. В темноте въехали в острожек, обнесенный частоколом, посреди которого на небольшой площади горел костер и сидели люди. Все встали навстречу всадникам, из толпы вышел немолодой воин богатырского сложения, с темно-русыми, чуть с проседью, волосами и такими же вислыми длинными усами.

– Аль не признал, Ярун Волуевич? – сказал Ратша, спрыгивая с коня.

– Да никак Ратша! Ты ли это, друже? – воскликнул радостно Ярун. Они крепко обнялись. – Ставьте коней, угощать вас будем, чай, изголодались с дороги? Эй, браты, ставь столы да скамьи, – крикнул Ярун, освободившись из объятий Ратши. Люди, стоявшие у костра, забегали, засуетились, выполняя приказ старшого. Вскоре столы были накрыты. Все расселись в предвкушении начала трапезы. Вновь прибывшие и те, кто встретил их в острожке, с интересом поглядывали друг на друга.

– Други! – громко сказал Ярун, подымаясь со скамьи с чарой в руке. – Выпьем чару эту за нас, за дружину да за землю нашу! Чтобы не плакала она слезами горючими под копытами вражьих коней!

Выпив по первой чаре, воины принялись за еду. За Яруном чару поднял Ратша:

– Здесь кон нашей земли, и было слово Владимирово – строить грады да острожки с заставами, чтобы не мог враг нежданно-негаданно напасть. Для того и нас князь к вам в помощь прислал. Будем вместе, братья, оборонять землю нашу. Да не коснется ее мечом и огнем никакой враг!

– Ладно сказываешь, Ратша! За то и выпьем!

– Поведай, Ярун Волуевич, о житье вашем, – отставляя в сторону опустошенную чару, произнес Ратша.

– Живем так: в одной руке меч, в другой орало. Печенег только и ждет случая пограбить. Одесную и ошуюю от нас стоят такие же острожки и заставы, по ним и рубеж проходит. Но – далече мы друг от друга… А потому постоянно в степь дозоры посылаем, чтобы разведывать, где таятся находники. И когда видим их воочию, а то и сшибемся с ними, тогда дымами знать даем своим соседям, куда, откуда и в каком числе они идут. В этих степях завсегда вои наши были. Баял мне грек один из Корсуни, что здесь скифы жили, предки наши, они, мол, Змиевы валы и насы́пали, что позади нас, ближе к Киев-граду.

– Слыхивал и я о том. А люд-то, погляжу, средь вас разный, – сказал Ратша, оглядывая сидящих за столом.

– Да уж! У нас тут – всякого жита по лопате… Есть средь нас воины, князем Владимиром, как и вы, к нам присланные, есть изгои и изверги от славянских племен, они своей волей к нам пришли, есть варяги, есть торки, что недавно кочевать недалече стали, когда хазары согнали их с родных кочевий. Иные женками да чадами обзавелись, в сельцах живут за нами, или станами у застав, а то и в самих острожках, с десяток семей и в нашем острожке прижились. Хлеб для нас – не князева забота, от них, семейных, мы – с хлебом. Ну и сами мы, ратные, от пахарей не в стороне, помогаем им. Знал бы ты, Ратша, какая здесь земля, на Руси такой нет, родит дивно…

Мечеслав сидел, слушал, все ему было в диковину и все интересно.

– А вот помощники мои и други – Вельмуд, Перша Бродник, Поликарп, его ранее Быстром звали, он из вятичей, греческую веру в Христа принял, а как волхвы вятичские стали его в обрат приневоливать, он ушел к бродникам, затем – ко мне. Сам ведаешь, у нас ведь и в Киеве, что при Игоре, что при Святославе, да и при Владимире христиан не больно-то жаловали. Ну, а в острожке нашем так: верь тем богам, кто тебе люб, – говорил Ярун, указывая на своих соратников. – А теперь, Ратша, ты мне сказывай, как там великий князь Владимир поживает, Добрыня, Путята, Олег Волчий Хвост? Эх, и давненько же я в Киеве не был!

Долго сидели воины за столами, вели разговоры, произносили здравицы, подымали чары и стопы, но постепенно усталость и хмель взяли верх, в острожке все затихло, только редкий лай сторожевых псов у ворот и песни лягушек нарушали тишину. Но пришел срок, и, рассеивая темноту, взошла над землею заря-денница, озарила окрестности радующим все живое светом. Громкий щебет птиц разбудил Мечеслава, он открыл глаза: над ним, играя лучами, светило солнце, было прохладно и свежо. Мечеслав потянулся, зевнул и, вскочив на ноги, огляделся. Дымил потухший костер, чуть поодаль в различных позах спали дружинники, то ли не пожелавшие идти на ночь под крышу, то ли не нашедшие для того сил. Южная ночь – не радимичская, здесь и на потниках сладко спалось… Мечеслав стал осматривать острожек, который ему вчера так и не удалось разглядеть. Теперь он увидел две рубленые избы, одну – большую, дружинную, вторую, поменьше – принадлежавшую воеводе Яруну. У высокого частокола, окружавшего все внутренние строения, стояла конюшня с прилегающим к ней навесом, под которым приютилась небольшая кузня, неподалеку расположилось несколько землянок, в которых жили семьи пашенных смердов. Надо всем этим возвышалась сторожевая башенка, выдвинутая в сторону степи, на смотровой площадке стоял дружинник в островерхом шлеме. Мечеслав направился в противоположную от башни сторону, где находились ворота, обращенные к Киеву. На надвратной площадке стояли два стража.

– Куда это, молодец, поспешаешь, никак за стены? – сказал один из них.

– А дозволено ли? – спросил Мечеслав.

– Дозволю, почему нет. А спытать хочу, не оробел ли? Может, в Киев, к князю Володимиру под крылышко собрался? – зубоскалил страж.

– Мне и здесь по нраву пришлось, – принял его шутку Мечеслав.

– Ладно, проходи! Торопша, поди-ка отвори, – сказал Мечеславов собеседник второму стражнику. Тот спустился с площадки и подошел к воротам.

– Остерегись, кабы печенеги тебя не уволокли, а то мы у них половину мужей побили, теперь печенежским девкам женихов не хватает!

– Поостерегусь, – улыбаясь, сказал Мечеслав, выходя за ворота.

– Ты бы меч али копье взял. Перстом, что ли, от печенега отбиваться будешь? – донесся голос с площадки.

– Нужно будет, и перстом отобьюсь, – ответил на шутку Мечеслав.

– Кабы не оробели они, на тебя глядючи, да со степи не побежали бы, а то с кем же нам потом ратиться? – нагнал Мечеслава голос Торопши, за которым последовал раскатистый смех его товарища.

С возвышенности, на которой стоял острожек, Мечеславу открывался вид на широкую, бескрайнюю, уходящую за горизонт степь, вздымающуюся кое-где буграми-курганами, похожими издали на волосатые сгорбленные спины неведомых чудовищ. Внизу, у подножия холма, текла, убегая вдаль, малая извилистая речка, заросшая по берегам камышом, из которого выглядывали редкие деревца. К речке примыкал долгий, но неглубокий овраг.

«Вот он, рубеж, кон, граница земель украинных!» – подумал молодой воин, вглядываясь в степную даль.

Неторопливо спустился к реке, от которой веяло бодрящей свежестью. Утреннюю тишину изредка нарушали всплески воды, производимые рыбами. Неподалеку плавали утки. На мелководье, поджав ногу и высматривая добычу, стояла белая цапля. Мечеслав снял с себя одежду, зашел по пояс в прохладную воду, нырнул. Вынырнул почти у противоположного берега.

– Эх! – счастливо выдохнул он и поплыл назад.

Коснувшись ногами песчаного дна, остановился, постоял. Не спеша вышел по колено из воды, посмотрел в небо на сияющее солнце, крикнул:

– Лепотно-то как! Ярило-о-о!

Его тело, покрытое капельками воды, блестело на солнце, мышцы бугрились и играли под кожей, струйки воды стекали с волос на лицо. В два шага достигнув берега, Мечеслав вытерся рубахой, оделся и пошел обратно в острог. Войдя в ворота, он увидел, что все население этой маленькой крепостцы уже проснулось.

Глава девятая

Россы считали, что их постигнет ужасное бедствие, если они потерпят постыдное поражение от ромеев, и дрались, напрягая все силы. Ромеев же одолевали стыд и злоба при мысли о том, что они потеряют свою великую славу, потерпев поражение от народа, сражающегося в пешем строю и вовсе не умеющего ездить верхом.

Лев Диакон

Мечеслав разговаривал с Ратшей, когда к ним подошли Ярун и Перша.

– Днесь отдохнете, по рыбу пойдем, а завтра почнете в дозор выходить. Тебе же, Ратша, надобно с половиною твоих воев далее следовать, гонец ныне прискакал, весть недобрую привез. На Десне-реке печенеги на заставу напали, половину воев побили и старшого их.

– Да-а, недолго погостить пришлось у тебя, Ярун Волуевич.

– Печенегам за то земно поклонись.

– Уж я им поклонюсь, мечом да секирой.

– То потом. А пока готовь робят своих, за рыбой пойдем.

Весь день до сотни человек таскали невод, ловили рыбу, доставляли ее в острог, пластали для вяления. Речка малая отдала людям и плоскую тарань, и карпа с золотой, как ромейские монеты, чешуей, и зубастую щуку, и похожую на лезвие ножа чехонь. Незаметно день пошел на убыль. Мечеслав вместе с другими вернулся в острог, где уже все было готово к трапезе. На столах, поставленных под открытым небом, стояли пиво, меды, кучами лежала в плошках вареная и печеная рыба, горками – ломти духмяного свежевыпеченного хлеба, а от ухи, покрытой жирком и разлитой в большие пузатые деревянные посудины, похожие на братины, шел дурманящий запах, смешанный с дымком от костра. Ни за одним столом, даже княжеским, Мечеслав не ел с такой молодой жадностью. Когда трапеза была закончена, Ярун, обращаясь к старому дружиннику с длинными усами, чубом-оселедцем на голове и серьгою в ухе, сказал:

– Вельмуд, хорошо ты сказы сказываешь. Уважь нас и вновь прибывших.

Вельмуд кашлянул, прочищая горло:

– Сказов ныне не будет, а поведаю я вам то, что очами своими видел. Бились мы с ромеями на земле болгар. Был я тогда в дружине князя нашего Святослава. Добрый и грозный был муж, роста не великого, но широкоплеч и крепок. С дружиною завсегда вместе был, и в радости и в горести, на пиру и в битве. В еде, питье и сне был неприхотлив, как простой воин, и до добычи не жаден. Более ему по сердцу сеча была! Мы с ним аж до самого Аркадиополя византийского доходили. Эх! Так вот, подошли ромеи с базилевсом своим Иоанном Цимисхием к болгарскому граду Доростолу, в котором мы стояли. Вышли мы навстречу, сомкнули щиты, выставили копья. Выстроились и ромеи, в челе войска – окольчуженные пешцы, с обеих сторон за ними – конные воины, в бронь закованные, вперед же лучники вышли, а позади всего войска они баллисты и катапульты разместили. Начали метать в нас стрелы да каменья, но и мы не стали ждать, пока побьют нас. Пустили стрелы, сами на ворога двинулись и не раз сходились в сече. Что только ни делали ромеи – и войском всем наседали, и конницу латную впереди пешцев пускали, и «бессмертных», стражу свою в золоченых доспехах посылал Цимисхий на нас, мы же стояли стеной, ни на шаг не отступили.

И еще не раз выходили мы на бой, но кончались припасы, начали мы умирать от голода и хворей. Приуныла дружина, иные роптать стали, тогда собрал Святослав воевод и сказал им:

– Того не повелось от дедов и отцов наших, чтобы спасать себя постыдным бегством. Станем крепко! Или останемся живы и победим, или умрем со славой! Мертвые сраму не имут, а убежав от битвы, как покажемся мы людям на глаза?

И сказали воеводы и дружинники бывалые:

– Где твоя голова ляжет, там и мы головы свои сложим!

Исполчились мы, вышли в поле и потеснили ворога. Только Цимисхий с конными воинами, в железо одетыми они катафрактами у греков зовутся, остановил было нас. Но вот и катафракты дрогнули, плечи нам показали, мы за ними вслед ударились, и распался наш строй. В это время ромеи нежданно напали с тылу, и оставили нас боги. Поднялась буря, призастила нам очи песком. Князь Святослав, чуя, что не сдюжить нам, повелел отходить. С превеликим трудом пробились мы обратно к Доростолу. Видят Цимисхий и Святослав: бьемся, а никто не побеждает, и уладили мир… Выпустили нас ромеи за врата града беспрепятственно, хлебов в дорогу дали, оружие и добычу при нас оставили. Двинулись мы в Русь, непобежденные. Святослав с воями – на ладьях, воевода Свенельд со своею дружиной конно и пеше – по суше. Молвят, что колгота меж князем и Свенельдом была, потому и порознь пошли, но не мне о том судить… Я в княжой дружине остался, пришли мы на ладьях к Днепровским порогам, а время уже зимнее, остались зимовать в Белобережье. Ох, и голодно было! Надеялись мы, что Свенельд воротится с помощью, да и сами гонцов в Киев посылали, а после головы их недалече от нашего стана находили. Весною снова к порогам подошли, тут и напали на нас печенеги с Курей, псом. По сию пору не забуду лика его безобразного, персть он в сравнении со Святославом, а похвалялся, что побил его. Тьфу! – сплюнул в сердцах Вельмуд. – Была у нас с ними сеча, но мы были уже обессиленные, сколь воинов славных тогда полегло, другов моих добрых! – сказал Вельмуд горестно. – Я в этой сече недалече бился от князя Святослава, немного нас тогда осталось с ним, встали мы спина к спине, его прикрывая, да только иссякли силы наши, один за другим падали други мои. Понял я, что и мой конец грядет, кинул взор в последний раз на князя. Шелом с его головы сбили, очи сверкают, ланита посечена, меч, чуб и усы в крови, а он бьется яростно и улыбается! И поныне не могу позабыть видения того. Тут на меня печенеги налетели, в стегно поранили, с ног сбили. Очнулся я в стане печенежском, год среди них жил, пока ромеям в рабство не продали. Греки меня на корабль за весла посадили, но, как к Корсуни подплывать стали, я сбежал. До Тмутаракани добрался, а оттуда с нашими купцами на Русь пришел. Вот теперь я здесь с вами! И покудова печенеги, враги мои кровные, живы, не будет им от меня пощады! Не забуду другов погибших! Не забуду своего плена! Не забуду смерти Святославовой! Не забуду, как Куря – хан ихний – чашу из черепа Святослава сделал и похвалялся, пес, ею! Очами своими видел и не забуду! И вам молвить хочу: помните слова Святослава и детям своим помнить накажите.

Глава десятая

А и тут старый казак да Илья Муромец —

Он скорешенько садился на добра коня,

И он вез тут Соловья да во чисто поле,

И срубил он Соловью да буйну голову.

Говорил Илья да таковы слова:

«Тебе полно свистать да по-соловьему,

Тебе полно вдовить да жен молодых,

Тебе полно сиротить да малых детушек!

Русская былина

Прошел год. За время, проведенное на рубеже, Мечеслав возмужал, шире стали его плечи, зорче око, стройнее мысли. Многому научился он, не единожды выходя с дозором в Дикое Поле. Вот и сейчас скакал он с другами своими на коне, подаренном ему Ормом. Рядом – верный товарищ Сахаман, а чуть отстав, следовали еще пятеро воинов. У каждого по заводному коню. А куда в Степи без заводного? Здесь все решает быстрота. Гонцом с вестью скакать, от погони уйти как без второго коня? Пал конь, утомился ли, тут же печенеги переймут. Слава богам, у южных славян, в чьих жилах струилась кровь скифов и сарматов, коней добрых водилось немало, да и от степняков кое-чему научились. Внимательно осматривали воины возвышенности и ложбины, настороженно вглядывались в колыхаемый вольным ветром ковыль, раскинувшийся до самого горизонта. Ничто не могло скрыться от зоркого взгляда дозорных: ни дрофа, мелькнувшая в зарослях, ни кабанье семейство, скрывшееся в камышах у мелководной речки, ни взмывший в небо ястреб, потревоженный приближением людей. Мирной и тихой казалась степь, ее раздолье вызывало чувство радости и свободы, но воины знали, что именно отсюда чаще всего приходит на Русь беда.

Словно подтверждая это, Сахаман поднял руку. Все остановились. Степняк соскочил с коня, встал на колени, видно было, что принюхивается, затем, пригибаясь и раздвигая руками ковыль, побежал.

– Печенеги. Недавно прошли, – встревоженно промолвил он, вернувшись.

– Может, это те, что изгоном хотели взять соседний острожек? – спросил Мечеслав.

Сахаман покачал головой и вскочил в седло. Всадники поскакали за ним, напряженно вглядываясь в степь. Сахаман время от времени слезал с коня, ходил влево и вправо, осматривая следы, что-то невнятно бормотал. И снова скакали. С высокого взлобка, на котором одиноко стояла каменная баба, увидели впереди брошенную повозку. Обнаружили и тело полураздетого молодого торкского воина, пронзенного печенежской стрелой.

– Торков пограбили, псы печенежские! – возмущенно произнес один из воинов.

– Нас семеро, – сказал Сахаман, бывший за старшого. – Их, по следам, – до полста.

Начало темнеть, когда по запаху дыма от невидимых пока костров они поняли, что нагнали вражеский отряд. Сахаман приказал:

– Торопша, ты с конями здесь будь, жди нас. А мы проведаем гостев непрошеных.

Далее шли пешими, крадучись со стороны Дикого Поля, откуда их не ждали. Непрошеных гостей обнаружили в довольно глубокой ложбине. До ее края, заросшего кустарником, добирались уже ползком. Внизу было чуть более полусотни воинов, Сахаман подсчитал довольно точно. Печенеги отдыхали, ели поджаренную конину, о чем-то переговаривались между собой. Их дозорный стоял на вершине противоположного спуска в ложбину, стерег пространство с киевской стороны, его фигуру уже размывала подступающая ночь. Еще два печенега стерегли лошадей, пасшихся внизу неподалеку от стана. Приученные степные кони не были стреножены. Полона не видать, подумал Мечеслав, знать, не те это печенеги. Но приглядевшись, увидел четырех связанных людей, сидевших спинами друг к другу чуть поодаль от основного ядра находников. Среди пленников он различил мужчину, уже немолодую женщину, худощавого мальчишку и юную девушку.

– Семья. Не славяне, – тихо сказал Мечеслав Сахаману.

– Торки. Это их повозку мы видели, – ответил Сахаман. – Воин погибший тоже, видать, из их семьи.

Один из двоих печенегов, охранявших пленников, насытившись, направился к ним, на ходу вытирая о штаны испачканные жиром руки. Подойдя к молодой торчанке и, видимо, оценив красоту пленницы, он довольно прицокнул языком и погладил ее по щеке. Девушка испуганно отвернула лицо. Печенег что-то сказал товарищу, направился к женщине, стал похотливо мять ее грудь. Женщина плюнула в него, степняк увернулся и ударил ее. Мужчина с окровавленной головой приподнялся, печенег ногой сбил его на землю. Товарищ печенега, сидевший у костра с обглоданной костью, кинул ее в торка. Описав в воздухе дугу, массивная кость ударила пленника в лицо. От этого в стане стало весело. Торк снова дернулся, пытаясь встать, но печенег, вынув из ножен кривую саблю, указал ею на мальчика. Мечеслав в бессильной злобе сжал кулаки.

– Янко, – тихо произнес Сахаман.

К нему подполз молодой светловолосый парень в кожаном шлеме.

– Мы будем дожидаться, покуда сон сморит их. Ты же беги к Торопше, пусть осторожно ведет коней сюда. А сам от него скачи в острожек, к Яруну, чтоб к заре у него был. Дымы соседям и на Киев пусть даст. Поспешай!

Янко, кивнув, растворился в сгущающихся сумерках, будто его и не было.

– Желан, Турвой, – позвал Сахаман дружинников, лежавших позади него. Они подползли. – Вам торков освобождать. Наметьте себе подходы к ним. Потом сажайте их на коней наших и скачите к Волчьей горе. А там – соображайте сами!

Когда и эти ратники скрылись, Сахаман тронул Сусара, темноволосого воина, лежавшего бок о бок с ним, и, указав на печенега, стоявшего на взлобке с другой от них стороны, провел себе большим пальцем по горлу. Тот кивнул и тоже исчез.

– А мы с тобою, друже, снимем тех, что коней стерегут, табун угоним, без коней печенеги не воины, – сказал тихо Сахаман, обращаясь к Мечеславу.

«Добро, дело удумал», – мысленно согласился Мечеслав. Ему вдруг вспомнилось, как принимали его в дружину и как увел он коня Ратши во время испытаний.

Стало совсем темно, по небу сверкающими жемчужинами рассыпались звезды, явилась луна, освещая степь тусклым светом. Ночью огонь отнимает дальнее зрение у сидящих перед ним, печенеги осторожничали и, готовясь ко сну, тушили костры. Мечеслав лежал не двигаясь, ловил шорохи ночи и вглядывался в затихающий печенежский стан. Назойливо пищали комары, почуявшие человеческую плоть, где-то неподалеку запел свою песню сверчок. Ноги и шея без движения затекли, хотелось встать, размять тело, но он терпел и ждал от старшого знака.

– Пора, – прошептал Сахаман.

Они тихо стали сползать вниз по склону. Где-то в стороне, но их было не слышно, ползли, подбираясь к пленникам, Желан и Турвой. Со взлобка, на котором стоял в стороже печенежский воин, затявкала степная лисица. Они замерли. Вскоре лисица снова тявкнула, но уже с их стороны и сверху. Мечеслав посмотрел на Сахамана, тот утвердительно кивнул. «Значит, Сусар снял сторожевого, а Желан и Турвой расправились с охранявшими пленников печенегами и ведут торков к нашим коням», – подумал Мечеслав.

Теперь они ползли в траве почти рядом со спящими врагами. Один из них вдруг заворочался, сел, отпил из кожаного бурдюка и снова лег. Дождавшись его первого всхрапа, поползли дальше. Вот и табун. Табунщики сидели недалеко от коней, тихо переговариваясь. Далее должно было произойти и произошло то, чему Сахаман и Мечеслав непрестанно учились и в чем упражнялись сотни раз. Мгновенный бросок из тьмы, удар ножом в горло, приглушенный хрип, обмякшие тела… Вслушиваясь, они лежали около поверженных воев. Наконец услышали тихий посвист, Сахаман ответил, из темноты возникли Сусар и Торопша с конями руссов. Печенежские скакуны настороженно принюхивались, шумно раздували ноздри и, фыркая, пятились от незнакомцев. Сусар и Сахаман стали осторожно обходить табун, успокаивая лошадей, это они умели. Мечеслав, надев на голову снятый с одного из поверженных табунщиков кожаный шлем-колпак, наблюдал за вражеским станом. Вдруг он увидел приближающегося воина, который что-то крикнул ему. Мечеслав поднялся, ответил невнятно гортанным успокаивающим возгласом, но кочевник все-таки учуял остаточное волнение табуна, заподозрил неладное, обернулся в сторону стана и закричал. Сусар метнул нож, лезвие вонзилось печенегу в спину. В стане начался переполох, воины вскакивали, кричали, хватали оружие. Высоким волчьим воем ударил Сусар по табуну, Сахаман и Торопша повторили, кони вскинулись и пошли, пошли…

– Поспешаем! – крикнул Сахаман, прыгая на своего коня, приведенного Торопшей, то же сделали и остальные. Печенеги вслед им метнули стрелы. Одна из них попала в шею Соколка, коня, на котором скакал Мечеслав. Конь всхрапнул и стал заваливаться на бок, радимич в последний миг успел спрыгнуть, краем глаза заметив, как удаляются, гоня табун, его сотоварищи. Вторая печенежская стрела, уже на излете, остро клюнула Мечеслава в бедро, он выдрал ее, отбросил и побежал, чувствуя, что кость не задета, бежать может, но кровь теплой струйкой все-таки потекла в сапог. Радимич бежал на полудень, там должна быть, помнил он, неширокая речка, заросшая камышом, кустарником и деревцами. Она его спасет, если добежит. А не добежит, печенеги не дадут сразиться с ними, изранят стрелами до смерти, не приближаясь. Ни меч, закинутый за спину, ни нож, который он вынул из сапога и примкнул к поясу, теперь ему не защита. Ему защита бег и отсутствие коней у преследователей.

В княжеской дружине мало кто мог поспорить с ним в длительности бега. Мечеслав бежал ровно, не повышая скорости, его пока еще скрывала ночь-заступница. Те, кто преследовал его, умели и ночью держать след, но на это им требовалось больше времени, чем днем, голоса погони затихли. Рана, полученная от стрелы, давала о себе знать, но и печенеги, привыкшие больше ездить верхом, бегуны неважные. Возможность убить и возможность спастись была у противников почти равная. И табун, табун! Сегодня тебе, Поле Дикое, уж не пойти изгоном на Русь.

Рассвело. Мечеслав сидел на небольшом кургане, перевязывал рану. В сажени от него на полном излете, почти плашмя, упала черноперая стрела, прочертив короткий пыльный след. Закончив свое дело, Мечеслав поднялся. Вторую стрелу, потерявшую быстроту и силу, он поймал и переломил о колено. Высоко подняв обломки, показал их преследователям, затем бросил на землю, растоптал и засмеялся. Очертания его фигуры четко вырисовывались на фоне светлеющего неба. Печенеги гортанно заговорили: сильный враг невольно вызывал уважение, убьешь такого – доблесть и сила его станут твоими.

Погоня продолжалась. Солнце было уже над головой и палило нещадно, соленый пот ел глаза. Мечеслав слабел, жажда отнимала все силы, каждый шаг отдавался дергающей болью в ноге. Но и печенеги слабели, они уже не бежали, просто шли от него на расстоянии двух боевых полетов стрелы. Мечеслав строго следил за этим, понимая, что еще одна шальная рана, самая пустяшная, станет для него роковой. Его насторожило, что печенеги явно не пытались сократить расстояние между ним и собой. Чтобы проверить смутную догадку, Мечеслав побежал. Сил на этот небыстрый бег хватило ненадолго, но все-таки он сумел оторваться от погони. Взобрался на взлобок, сел и стал ждать, вознаградив себя коротким отдыхом. Они появились, их было трое, самых стойких, упрямых и кровожадных. То ли они как азартные охотники втянулись в погоню и не могли прекратить ее, не опозорив себя, то ли там, в ложбине, были зарезаны их родичи, и теперь степняки жаждали мести и решили идти до конца. Как и прежде, они шли, не пытаясь его нагнать, и Мечеслав наконец понял почему. Ночью он вырвал шальную стрелу, в гневе выбросил ее, а они – и это было выше его разумения! – сумели во тьме и на ходу найти ее. Вот когда и он зауважал своих врагов. Да, они слабели, но знали, что он ранен и ослабеет наперед их, и возьмут они его без особых усилий. Зачем им торопиться?

Но поторопиться-то им следовало бы!

* * *

Волхв многому научил его. Научил и этому. «Сухая кожа, – говорил он, – сама пьет воду, а себя останови на двух глотках, не удержишься, возьмешь больше – осоловеешь, и тогда ты – не воин».

Мечеслав проломил прибрежный камыш – пусть видят, где он вошел в речку, – пал в воду, пил ее кожей, со стоном позволил себе только два сладких глотка. Поднялся и, не скрываясь, вдавливая сапоги в илистое дно, пошел к середине речки. Когда воды стало ему по грудь, нырнул. Под водой немного проплыл вперед, затем повернул вправо и назад. Вынырнул он неподалеку от того места, где вломился в реку.

Истекало время, необходимое усталой погоне, чтобы нагнать его. Сейчас они появятся… Что у него против них? Меч и нож. Но что они против стрелы? Куски неповоротливого железа. Сахаман, когда начали еще подкрадываться к стоянке печенегов, велел луки и колчаны оставить при конях. Разумное решение. Семерым даже лучшим русским лучникам никогда не суметь в открытом пространстве перестрелять пять десятков степняков. Руссы, начавши такую глупую перестрелку, не успели бы отнять у них даже своего погибшего числа.

Печенеги подошли к пролому в прибрежном камыше, сделанному им. Добрые воины! Мечеславу пришлось во второй раз с уважением подумать о них. Испепеленные, как и он, жаждой, они не бросились к воде. Нет! Рядом с камышовым проломом и оберегая его, в речку вошел один, зачерпнул воду кожаным колпаком-шлемом, стал жадно пить. Зачерпнул и во второй раз, но, остановленный гневным окриком, вылил воду на себя. «Видать, у них и свои волхвы есть», – подумал Мечеслав. Остальные с луками наготове стерегли пространство слева и справа. Так, охраняемый каждый двумя, они напились и гуськом вошли в пролом. Мечеслав подождал и, крадучись, пошел за ними.

Кочевники еще на утренней заре, когда он показал им себя во весь рост, заметили, что лука на нем нет. Теперь они не боялись удара стрелы в спину, шли по его четким следам торопливо и слишком шумно, поэтому к замыкающему их цепочку воину Мечеслав довольно легко подкрался сзади. Левой рукой зажал ему рот, правой всадил нож в горло, бережно притопил тело в воде, которой было по колено. Увидел выроненный лук, захотелось ему взять хоть одну стрелу – как вовремя пришлась бы! – и он, согнувшись, стал поворачивать притопленное тело, чтобы срезать колчан. «Не стой на месте»! – грянул в голове громовой голос волхва, Мечеслав вздрогнул и увидел, что из-за кустов появился еще один печенег.

– Эй, Камаи! – крикнул степняк, но, опознав русса, осекся. С ощущением собственной гибели, не имея ни одного мгновения, чтобы выпрямиться, Мечеслав снизу вверх метнул нож, подаренный Ормом. Сверкающее жало вонзилось в глазницу печенега, он вскрикнул, упал. Затрещал камыш, у виска Мечеслава просвистела стрела.

– Ы-Ы-Ырах! – прокричал с досады третий печенег, накладывая следующую стрелу. Мечеслав, понимая, что уже не успеет вынуть из ножен меч со спины, в прыжке бросился ему под ноги, потянул их на себя. Печенег, не ожидая этого, завалился. Стрела ушла в небо. Перевернувшись, степняк попытался встать. Радимич прыгнул на него сверху и, обхватив руками голову, стал заламывать ее назад. И тут же почувствовал острую боль в боку, а затем в бедре; печенег сумел вынуть свой нож и теперь наугад наносил им удары. Это и погубило его. Мощные мышцы его шеи на мгновение ослабли, Мечеслав, теряя последние силы, резко рванул на себя голову врага, раздался хруст позвонков, тело обмякло, голова безвольно уткнулась в илистое дно речки.

Он не помнил, как добрался до песчаного берега, и не знал, сколько времени пролежал в забытьи. Очнулся оттого, что кто-то оросил его лицо прохладной водой.

– Мечеслав! Мечеслав, друже!

Открыв глаза, увидел перед собой склоненное лицо Сахамана.

– Насилу отыскали тебя, я уж извелся весь. Почто не кликнул меня, когда коня под тобой свалили? Эх, друже!

– Печенеги? – тихо произнес Мечеслав.

– Печенеги пеше недалече от нас ушли. Как помощь пришла, навалились на них. Побили многих, молодых в полон взяли, менять будем. Одно худо, Мала Кривого, Аймо Чудина, Смаги, Збыслава, Борко и Меши нет боле с нами, – сказал Сахаман. – А ты постарался на славу, вона сколь их живота лишил. Да, вот нож твой, прими, – Сахаман вложил в руку Мечеслава рукоять ножа.

– Доб-ро, – прошептал Мечеслав. Лицо друга в его глазах расплылось и тьмою покрылось.

Глава одиннадцатая

И осадили печенеги город силою великой: было их бесчисленное множество вокруг города, и нельзя было ни выйти из города, ни вести послать, и изнемогали люди от голода и жажды.

Радзивиловская летопись.

Более года минуло с той поры, как обессиленного и израненного Мечеслава отыскали у реки. Наступила зима. Зажили раны, вернулась сила, Мечеслав снова выходил в дозор, укреплял острожек вместе с другими его обитателями, которых за последнее время прибавилось. Приходили сюда из Руси вольные люди, иной жизни ищущие, оставались здесь инородцы и свои славяне, освобожденные из полона. Так в делах трудных и ратных истекли лето и осень, пришел срок царствовать зиме – Моране.

Мелкий снежок припорашивал землю, хмурилось, серело небо, дул со стороны Дикого Поля холодный сырой ветер. Мечеслав стоял на сторожевой башне, вглядываясь в даль и думая о своей жизни. И были думы его о немалом сроке, проведенном здесь, о Раде и Орме. Чем больше проходило времени со дня отъезда из Киева, тем меньше терзала его душевная рана, но тем стыднее становилось за деяния свои, за то, что оскорбил своей обидой побратима и старшего друга. Мучили и терзали сердце мысли о смерти матери и отца, о сестренке, что томится где-то в далекой неволе, и о том, что пришла пора в Киев вернуться и, скопив кун, с купцами в Царьград плыть, может, и отыщется там Красава. И да помогут ему в том боги! Неплохо было бы и Сахамана с собою взять, друга верного, но вряд ли поедет он, торчанка у него завелась, посчастливилось ему найти взаимную любовь, обошедшую стороной Мечеслава. Невесту друга звали Аяна, Мечеслав видел ее вместе с семьей в плену у печенегов в тот день, когда они угнали их табун. Желану и Турвою удалось тогда освободить пленников и доставить семейство торков к Волчьей горе. Глава семейства стал душевно благодарить дружинников, но те объяснили, что прежде всего он обязан спасением их старшому, имя которому Сахаман. Встреча с Сахаманом состоялась только после того, как руссы, объединившись с торками, нагнали медленно бредущих по степи печенегов. Зажатые с одной стороны русскими вершниками, с другой – торками, печенеги в порыве отчаяния попытались прорваться и легли под мечи.

К вечеру следующего после этой битвы дня совместный отряд торков и русской сторожевой дружины вернулся к Ярунову острожку. Сахаман, сидя на траве, перевязывал себе раненую руку, когда к нему подошла освобожденная по его приказу семья торков. Сахаман встал. Глава семейства склонился в полупоклоне, приветствуя воина и выражая ему свою благодарность, просил посетить его жилище. Сахаман, ответив на приветствие, пообещал навестить торка, если будет возможность, но, всмотревшись в темно-карие миндалевидные глаза его дочери, понял, что он обязательно найдет такую возможность. Торчин, уловив взгляды дочери Аяны и Сахамана, грустно, по-доброму улыбнулся. Усадил в повозку семейство и отправился в путь, увозя с собою тело убитого печенегами старшего сына, благодарное отношение к Сахаману и его любовь, имя которой Аяна.

Вспоминая все это по рассказам Сахамана, а частью – чему сам был свидетелем, Мечеслав следил за точкой, чернеющей в белоснежной степи. Точка приближалась, постепенно превращаясь в скачущего к острожку всадника.

– Ворота отворите, со степи гонец скачет! – крикнул Мечеслав с башни.

Сторожа отворили ворота, в которые на взмыленном коне влетел гонец.

– Беда! – крикнул он хриплым голосом. – Печенеги! Несметно! Сюда поспешают.

Из воеводской избы вышел Ярун.

– Знак дымами подайте, вестника напоить, накормить, – распорядился он. – Скот у лиходеев мрет, с голодухи снова на нас пошли. Что за беспутный народ! А и мы ему – не корова дойная. Перша, Поликарп, Вельмуд, Сахаман, Мечеслав – в избу ко мне! – Придирчиво осмотрев подвластную ему крепостцу, удоволенно добавил:

– Думаю, на щит попробуют взять, но ничего. Острожек мы укрепили, вместо частокола стены новые поставили, ров углубили, вода своя в колодезе, что нам еще надобно? Отобьемся! Готовьтесь к сече, други. Варите смолу, чучела делайте и по стенам расставляйте, пущай ворог стрелы зазря расходует.

Сообщая об идущей на Русь беде, в небо взвился столб дыма. Вдали, справа и слева от острожка, тоже стали нарождаться дымные черные змейки. Русь узнавала о приближении врага.

Посовещавшись, Ярун и остальные, кого призвал он, вышли из избы. Сахаман и еще два воина поскакали за подмогой к торкам, что стояли станом за полдня пути от острожка. Остальные готовились к осаде, укрепляли ворота, набивали сеном и соломой чучела и устанавливали их на стенах, сюда же подымали все, что можно было обрушить на вражеские головы. С внутренней стороны ворот разобрали мосток, прикрывавший яму, на дне которой торчали заостренные колья, застелили эту ловушку тонкими жердями, закидали соломой. Яму с трех сторон обшили деревянной оградой; за ней встанут лучники, чтобы встретить ворвавшихся в ворота находников. Успели растащить и бревенчатый мост, перекинутый через ров за крепостцой.

Печенеги обложили острожек со всех сторон, потому и удара ждали с любой из них, а то и со всех сразу. Ярун со своими ратниками оборонял стены со стороны въездных ворот, Поликарп – со стороны степи, старый Вельмуд – со стороны реки, а Мечеслав с воями, ему даденными, – со стороны оврага.

Вскоре полетели в сторону острожка огненные стрелы. Их метали издалека – не за жизнью обороняющихся, а для поджога строений. Приди печенеги летом, к прокаленному солнцем дереву, подожгли бы. А они пришли зимой, которую перемежали дожди и снега, оттепели и морозы. Стрелы падали на крыши строений, дымили, потухая на утрамбованном лопатами и чуть подтаявшем снегу. Особенно часто клевали они соломенных воев, эти чучела не могли надолго ввести нападавших в заблуждение, но поджечь солому казалось им быстрее и легче. Немые вои, облитые колодезной водой, стойко принимали в себя десятки стрел, обрастали ими, как ежи иголками. «Терпите, робятки! – орал чучелам Торопша. – За вами и мы не оплошаем!»

– Не больно-то высовывайся, – предупредил Мечеслав своего постоянного сотоварища по выходам в степные дозоры, которого успел полюбить за легкий, неунывающий нрав. – Ты не соломенный, друже.

В печенежском стане взревели трубы, и огненный дождь над острожком иссяк. Поняли, что огнем осажденных не взять… И почти сразу же со стороны ворот, которые оборонял Ярун со своими воинами, раздались бухающие удары. Ну что же, и это Мечеславу было понятно: проломить ворота – не на стены лезть.

А на отрезок стены, что был поручен Мечеславу, уже лезли. Глубокий ров перед валом нападавшие не стали гатить, нечем, да еще и не богаты были, чтобы полоном ров забить и по нему пройти. Волна за волной печенеги сваливались вниз и выползали – чумазые, с закинутыми за спину луками. Благодатный миг, чтобы бить их стрелами! Но вот он, локоток, да не укусишь. Не этих, доступных, били воины Мечеслава. А били они лучников, стоявших за рвом и стрелами прикрывавших тех, кто сваливался в ров, вылезал из него и карабкался по валу к стене. И тут уж не до ухоронок за стеной, тут – поднимайся над родимым древом и бей! «Летит гусь на Русь – Русь, не трусь, – орал неугомонный Торопша и бил, бил… Трех лучников сумел снять и Мечеслав. Ему было дано в подчинение до четырех десятков дружинников, и вдруг помечталось ему, чтобы и каждый вот так-то… А первые смельчаки уже подбирались под стены, приставляли к ним корявые, сделанные кое-как лестницы, захлестывали арканами заборола и лезли, лезли… Этих первых смели со стен привозными камнями, бревнами и непривозным, собственного изготовления, кипятком. Когда запасы кончились, началась глухая сеча. Тех, кто достигал верха, рубили топорами, кололи копьями, секли мечами, сталкивали вниз рогатинами. «Держись, браты!», – подавал голос Мечеслав, по себе зная, как много значит в битве ободряющий голос старшого. Он зорко поглядывал по своему ряду влево и вправо, спешил и успевал туда, где его воины рубились с уже перевалившими через заборола на стену печенегами. Тут дай ослабу – и неминуемо прорвутся. С появлением своего вожа воины рубились молча, жестоко, на пределе сил и до мгновения, когда последнего поверженного сбрасывали со стены.

Торопша, подняв над собой тщедушного печенега, лицо которого было покрыто коростой, со словами – «Охолонь, шелудивый!» – сбросил его вниз. Проследил, как труп скатывается по валу, сказал с удивлением:

– Старшой, а их боле нет… Мы устояли!

– Слух раскрой, – ответил ему Мечеслав словами давно забытого обозника Жданка. «Как он там?» – подумалось с внезапной теплотой. А слух пришлось раскрыть обоим. Пока рубились – не до того, а как устояли, то и услышали: бум, бум, бум… Словно большой барабан бухал. Печенеги упорно били и, как теперь понял Мечеслав, не переставали разбивать ворота таранным бревном-пороком на протяжении всего приступа. И наконец добились своего, ворота упали, грохот потряс острожек. Торопша вскочил, как подброшенный.

– Пойдем! – крикнул он, слепо глядя на Мечеслава.

– Не глухой. Слышу. Куда?

– Туда! – Торопша махнул в сторону ворот. – Други гибнут!

Мечеслав видел, что все его воины поднялись и смотрят на него. Вот она, готовая вспыхнуть бессмысленная толкотня! Эту опасность они предвидели и заранее обговорили ее в воеводской избе. При круговой обороне каждый будет стоять и умирать на своем месте – и нигде боле!

– Зачерпни-ка мне водицы, – сказал Мечеслав. – И сам присядь. Отдохнем. Заслужили. Скоро нам опять в работу.

Торопша, зачерпнув воду из кадки, подал ему ковш. Мечеслав стал жадно пить, вода, проливаясь, стекала на кольчужную грудь. Воинский рядок на стене, видя Мечеслава никуда не торопящимся, успокоился. Притих и Торопша, понял свою оплошку – залез поперед старшого, сидел теперь, виновато посапывая. Добрый воин, сердце у тебя отзывчивое, подумал Мечеслав и приобнял его за плечи… Яруновы ворота были им со своей стены не видны, но хорошо слышимы, накатывал оттуда гул сечи. Мечеславу нетрудно было представить себе, что́ там деется, возможный снос ворот они тоже обговорили в воеводской избе. Ярун взял на себя самую трудную работу. И, по всему видать, заканчивал ее. Все реже поднимались там истошные вопли, уже не лязгало железо о железо и не кричали жалостно, почти по-человечьи, в яме на кольях кони со сломанными ногами, искрошенными ребрами.

Нападавшие отошли, забив яму и вход в крепостцу трупами. Но передышка была недолгой, завыли быкоголовые печенежские трубы, зашевелилось войско и вновь поползло со всех сторон к острожку. Опять полетели в руссов стрелы, под их прикрытием степняки влезли на вал и стали взбираться на стены. И в этот раз осажденные устояли. Печенеги откатились назад. Возобновить нападение им не дали быстро сгущающиеся сумерки.

Наступила ночь, в стане печенегов горели костры, ветер доносил до осажденных их речь. В острожке снесли более трех десятков павших воинов под навес к конюшне. Раненых поместили в воеводской и дружинной избах.

Ярун подозвал Мечеслава, сказал:

– Вельмуд помирает, печенег саблей его посек. Пойду, посижу с ним, провожу… Ты пригляди и распорядись тут.

К полуночи не стало славного старинушки богатыря Вельмуда.

Едва забрезжил рассвет, печенеги снова пошли на приступ, желая сжечь и разрушить ненавистный острожек. Мешал он им, стоял у них на пути, не давали его защитники нежданно-негаданно напасть на Русь. Израненные, измотанные бессонницей руссы приготовились к бою – возможно, последнему. Печенеги уже взбирались на вал, когда в их стане началась сумятица. Повинуясь призывному реву труб, они отхлынули от стен.

– Что за замятня у них? Никак уходят, – удивленно произнес Торопша.

Вновь протяжно и гортанно завыли печенежские трубы, вражеское войско уходило, растягиваясь черным пятном по белоснежной степи. К полудню у острожка не было ни одного печенега, а вскоре со стороны Киева появились конные воины. Когда вновь прибывшие подскакали к острожку, из ворот им навстречу стали выходить его защитники с ввалившимися от бессонницы глазами, в окровавленных повязках, с закопченными и испачканными сажей лицами. Первым вышел Ярун, навстречу ему поспешил соскочивший с коня Ратша:

– Я воев вел из Киева на рубежи, и, видать, в самое время явился! Как у вас-то, друже? Сам не поранен ли, Волуевич? – спросил Ратша.

– Я… Я-то не поранен, а вот Вельмуда и Поликарпа нет боле, – с горечью в голосе произнес Ярун.

– Да, так завсегда, где печенеги, там беда, – сказал Ратша.

– К оружию, браты! – вдруг донесся крик с башни. – Конные скачут! На печенегов похожие!

Все изготовились к бою, с волнением посматривая в ту сторону, куда указывал дружинник на башне. Вдали показались всадники.

– А чтой-то ты, Дергач, бел ликом стал, али испужался? – говорил один воин другому.

– Сам-то завертелся, не иначе смекаешь, куда бы податься, коли ворог подопрет! – ответил тот, кого звали Дергачом.

– То не печенеги, – произнес Перша.

– Да то Сахаман! – сказал Ярун, обратившись к Ратше: – Торков на подмогу привел. Дружен он с ними, и девица у него там. Он ее прошлым летом из печенежского полона вызволил.

На разгоряченном, взмыленном жеребце, из ноздрей которого валил пар, подскакал Сахаман, соскочил с коня и подошел к Яруну.

– Не серчай, Ярун Волуевич, раньше не смог, – сказал он.

– Ничего, еще пригодишься… Печенегов отогнали, люд русский от разора спасли, то добро, браты, и за то вам поклон земной от всей земли нашей! – громко сказал Ярун, обводя взглядом стоявших вокруг него воинов.

Глава двенадцатая

И стал Владимир княжить в Киеве один и поставил кумиры на холме за двором теремным: деревянного Перуна с серебряной головой и золотыми усами, и Хорса, Дажьбога, и Стрибога, и Симаргла, и Мокоша. И приносили им жертвы, называя их богами, и приводили к ним своих сыновей и дочерей, а жертвы эти шли бесам, и оскверняли землю жертвами своими.

Нестор. «Повести временных лет».

Павших дружинников погребли недалече от острожка. Предали огню старого Вельмуда, во земле сырой похоронили славного воя и христианина Поликарпа, тризну справили по всем погибшим, помянув добрым словом каждого.

После погребения Ратша подошел к Мечеславу.

– Орм, побратим твой, привет тебе шлет и молвить наказал: князь Владимир к вере греческой склоняется, с Царьградом мира хочет и царевну ромейскую в жены просит, а за то войско собирает в помощь ее родным братьям-базилевсам. Ежели в Киев ехать надумаешь, князю весть от меня передашь, а заодно и молвишь ему, что́ на рубеже деется! Вскоре и я в Киев приду, хочу с Ормом в Царьград отправиться, да и ты о том подумай, – сказал Ратша и, хлопнув его ладонью по плечу, ушел.

«Беспокоится обо мне побратим, а я-то, неразумный, обиду на него понапрасну таил», – подумалось Мечеславу. В который раз стало ему стыдно и горько за содеянное прежде.

На следующий день Мечеслав, испросив дозволения у Яруна, стал собираться в путь. Он седлал своего нового коня, которого взял более года назад из угнанного от печенегов табуна вместо убитого Соколка, когда к нему подошел Сахаман.

– Я с тобой, – сказал он.

– А как же Аяна, девица твоя, красавица торкская? – спросил Мечеслав.

– Она ждать меня будет.

– Мы же в Царьград не на денек отлучаемся… Дождется ли?

– Ни ей, ни мне деваться некуда. Род ее, когда мор и голод в степи случились, коней у другого рода взял, и многие из тех коней тоже пали. Пришел срок отдавать долг, вернуть смогли только половину. Чуть колгота меж ними не вышла. Потом порешили долг невестами вернуть. Пока торки с князем Вольдимером на хазар и на булгар ходили, печенеги жен да девиц в полон угнали. Тот торчин, что Аяну должен был в жены взять, хотел извести меня, но, узнав, что я из дружины княжеской, отступился. Вместо нее запросил он коней и гривен. И роду, из коего Аяну беру, должен я вено и дары дать. Потому и иду с тобой в Царьград. Да и куда ж тебя одного отпускать, опять в беду попадешь, кто тебя вызволять будет? – сказал, улыбаясь, Сахаман. – А как вернусь, скопив гривен, Аяну в жены возьму, а потом с купцами родную землю проведаю, род свой да матушку разыщу. Хотя, может, и они уже ближе к Руси подались, как род Аяны, – добавил он задумчиво.

– А почему бы нам коней у печенегов не отбить? – предложил Мечеслав.

– Да потому, что джут у них был, да и рискованно это. Слыхивал, какую Ратша весть принес? Князь Вольдимер замириться надумал с печенегами, а если уведем мы у них коней, сызнова ратям быть. Мы же не за тем на рубеже стоим, чтобы новую прю затевать.

На следующий день, попрощавшись с соратниками-другами и поклонившись всем, сели Мечеслав с Сахаманом на коней, выехали за ворота. Прощально посмотрели на полуразрушенный острожек, ставший им родным, и поскакали в сторону стана торков. Вокруг бугрилась степь, покрытая снегом, искрившимся на солнце, его девственная белизна от долгого глядения утомляла глаза. Они молча ехали по этой бескрайней степи, думая каждый о своем. Мысли уносили их далеко от этих мест, к Итилю, к Киеву, к Царьграду, глухим дремучим лесам радимичей, и были думы их и грустны, и радостны. Вдруг Сахаман запел песню, которую Мечеслав помнил с их первой встречи. Холодный порывистый степной ветер срывал с губ степняка древние слова, уносил их вдаль. Мечеслав, как и тогда, на берегу Днепра, напряженно вслушивался, он, как и тогда, не понимал значения слов, но всем своим нутром чувствовал, что эта песня о чем-то вечном, об этой степи, о небе, о жизни, о любви.

Ночь они провели в стане торков, с которыми долго разговаривали, сидя у костра. Говорили о печенегах, о холодной зиме, о походе с Вольдимером на булгар, о том, как взяли Булгар-град, ударив дружно, всадники торков – с суши, а князь с дружиной – с реки. После трапезы, состоявшей из вареного мяса и кисловатого терпкого напитка, изготовленного из кобыльего молока, поведали торки о ряде, заключенной меж русским каганом Вольдимером и Хвалисским правителем Мамуном, покорившим к тому времени Хазарию. По этому договору торкам дозволялось кочевать в хазарских степях. С волнением узнал Сахаман, что множество торкских родов пожелали вернуться на родину, и с тем большей радостью воспринял весть, что несколько родов, в том числе и род Аяны, дав роту верности, решили остаться жить и кочевать под близкой рукой кагана Вольдимера.

Мечеслав уснул уже за полночь, а Сахаман еще долго сидел у костра, что-то обсуждая с торками на их языке. Утром, простившись, друзья выехали на край становища, где их ждала Аяна. Мечеслав приветливо поздоровался с девушкой, отъехал в сторону. Сахаман спрыгнул с коня, подошел к Аяне, положил ладони ей на плечи, глядя в глаза, что-то сказал. Она прижалась к его груди. Он отстранил ее и поцеловал в лоб. Мечеслав отвернулся и стал смотреть в степь. Немного погодя раздался стук копыт, мимо, не оборачиваясь, проскакал Сахаман. Мечеслав посмотрел на одиноко стоявшую Аяну, помчался вслед. Он насилу настиг бешено скачущего Сахамана. Вскоре они перевели лошадей на шаг.

– Может, останешься, друже? Подумай! – сказал Мечеслав.

– Нет. Как порешил, так тому и быть! Три года дано мне на то, чтобы вернуться к ней, – ответил Сахаман.

Постепенно менялась местность, все чаще стали появляться леса и селения, круче стали бугры, пригорки и холмы, уже и до Киева оставалось недалече, но почему-то чем ближе к Киеву, тем меньше радости испытывал Мечеслав, какие-то непонятные предчувствия, какая-то тревога омрачали его обратный путь.

– Твое поле, – вдруг сказал Сахаман.

Мечеслав огляделся – да, это было то самое место. Вот тропа, вот дуб, под ним они трапезничали, когда ехали на порубежье, а вот оно, покрытое ныне снежным покрывалом поле, которое он помогал вспахивать старику. «Жив ли он еще? Свидимся ли мы?» – подумал Мечеслав, и опять тоска змеею забралась ему в сердце.

– Мечеслав! – окликнул его Сахаман. Мечеслав, задумавшись, не заметил, как конь встал посреди тропы и не двигался, в то время как Сахаман отъехал уже далеко вперед. Мечеслав, пустив коня рысью, догнал друга, и они продолжили свой путь.

Утром друзья въехали в ворота Киева. Жизнь в Киеве все так же бурлила, все так же город был полон шумным людом, все так же величаво стоял он на берегу Днепра. От башенных ворот Мечеслав и Сахаман направились ко двору княжьему на поклон. Из гридницы, где их принял князь, они вышли довольные и радостные. Владимир наградил их и поблагодарил за службу верную, а как узнал, что они с Сахаманом в Царьград собираются, да дозволения дружину покинуть испрашивают, поначалу воспротивился. Когда же Мечеслав сказал ему, что ищет он сестру Красаву, которую на чужбину увезли, отпустил обоих, пожелав удачи в поисках. Распрощавшись с направляющимся в молодечную Сахаманом, Мечеслав медленно побрел по княжескому двору, у ворот неожиданно встретил старого знакомца Злата. Радуясь нежданной встрече, они крепко обнялись.

– А ты, погляжу, воином могутным стал! Куда путь держишь? Ась? Может, нам с тобой пойти да меду хмельного испить за твое возвращение? – спросил здоровяк киевлянин, выпуская радимича из своих медвежьих объятий.

– Недосуг мне, Злат! Орм мне надобен, – ответил Мечеслав.

– Варяг твой, как на булгар ходили, с мечом на меня пошел, ежели бы не воевода Добрыня, жизни лишил бы меня, рыжий! Не дал мне с булгаркой, мною же полоненной, развлечься! Обида у меня на него. Ну, уж коли он тебе так нужен, то покажу, где его отыскать, – сказал, насупясь, Злат. Они вышли за ворота княжьего двора. – Вона изба, конь стоит у дерева. Там твой побратим.

Мечеслав, попрощавшись со Златом, пошел в указанную сторону. На душе его было одновременно радостно, тревожно и грустно в ожидании предстоящей встречи. Постучавшись, он вошел в избу. Навстречу ему поднялся со скамьи Орм. Мечеслав заметил, что побратим изменился, лицо его осунулось, под глазами появились темные круги и даже сами глаза стали какими-то другими, тусклыми и грустными.

– Здравствуй, Орм! Прости, брат, ежели что не так у нас с тобой было!

Глаза Орма повлажнели, он подошел и обнял Мечеслава, потом, осмотрев его с ног до головы, сказал:

– И ты меня прости, брат! А возмужал! Настоящим воем стал, вон усищи-то какие у тебя! Проходи, садись, поснедаем.

Мечеслав снял полушубок, прошел к столу. Орм поставил на стол крынку молока, положил каравай хлеба, запеченную в углях рыбу и сел сам. Проголодавшийся Мечеслав с аппетитом начал есть, запивая рыбу и хлеб прохладным молоком. Орм не притрагивался к еде, грустно поглядывал на побратима. Поев, Мечеслав сказал:

– Благодарствую за угощение! А хозяюшки, вижу, у тебя нет?

Орм, глядя куда-то в пол, дрогнувшим голосом ответил:

– Видно, суждено мне одному по земле бродить! А как ты поживал?

Мечеслав стал рассказывать о жизни на рубеже, о печенегах да о местах тамошних. Закончив рассказ, как-то сразу заторопился, стал прощаться. Он уже подошел к двери, когда Орм бросил ему в спину:

– Не ходи туда. Нет боле Рады! Волхвы в жертву ее принесли.

Мечеслав замер. Лицо его побледнело, губы задрожали, глаза стали безумными, он повернулся к Орму и закричал:

– Нет! Нет! Нет! Ты лжешь, это неправда! Ты не желаешь, чтобы я был с нею! Нет!

Орм молчал.

– Как, как же ты позволил?! – кричал срывающимся голосом Мечеслав. – Ты ее оберегал! Ты не должен был отдать ее волхвам, коли люба она была тебе!

И тут Мечеслав увидел его глаза, в них было столько горя, боли и ярости, что не нужно было слов, чтобы все понять. Мечеслав подошел, тяжело опустился на скамью, он не смог скрыть слез и не скрывал их от друга и брата. Они долго сидели молча, потом Орм стал говорить:

– Было это вскорости после того, как ты на рубеж отправился, а мы с князем на булгар низовских и на хазар пошли. Много тогда полону да добычи взяли, и чаял я: вот вернусь, Раду в жены возьму, у Будилы ее ряду с ним выкуплю, на Руси жить стану. Да только от чужого добра – добра не видать. Когда вернулись мы в Киев, узнал я весть горькую, – голос Орма дрогнул. – Не стало Радушки моей, проклял я тогда богов, что отняли ее у меня, и принял веру христианскую! Вот, – он вынул из-за пазухи крест, – ни боги моей родины, ни боги славянские не смогли сохранить ее для меня, хоть и просил я их, и, в поход уходя, дары им преподнес! – Орм, помолчав, продолжил: – Баял люд киевский, что не обошлось здесь без Будилы, думаю, выведал он о том, что я Раду в жены хочу взять, да порешил извести голубку мою. Задумал я отомстить ему, но прознал о том Добрыня, и сказал он мне: «Будилу, Орм, не тронь! Он у князя нашего в почете. За него боярин Блуд стоит, а князь сему боярину киевским столом обязан. Да и месть твоя будет незнамо за что, по одной людской молве. Коли лишишь ты жизни Будилу, киевляне могут пойти супротив варягов, как было уже не раз, и вновь кровушка прольется». Так-то, Мечеслав! Так-то, брат!

– А бабушка? Лычко? Где они?

– Бабушка Дождена вскорости померла, не вынесла смерти внучки, а Лычка я недавно схоронил, одолела его хвороба. Нет боле ни Дождены, ни Лычка, ни Рады! Нет и мне места в Киеве!.. У Владимира ромейские послы были из Царьграда, войско просят, так я в ту рать пойду, чаю, и ты со мной, может, Красаву, сестру твою, отыщем.

– Я с тобой, брат. И Сахаман тоже, – сказал Мечеслав.

– Так приходите ко мне. Мое жилье – ваше жилье. Изба эта моя. У киевлянина на добычу поменял, чтобы одному быть и думам моим чтоб никто помехой не был, да только тяжко одному, тоска заедает! Приходите, дожидаться вас буду, – промолвил Орм.

– Добро, пойду скажу Сахаману, – ответил Мечеслав.

Он шел, погрузившись в горькие раздумья, не обращая внимания на тающий снег, лужи и чавкающую под ногами грязь. Все его существо отвергало саму мысль о смерти, о том, что Рады больше нет, и он никогда больше не увидит ее глаз и не услышит голоса. Он бежал на рубеж, чтобы забыть свою первую и безответную любовь, но сейчас с особой болью понял, что любовь жила и росла в нем постоянно, и тем больнее было переносить теперь безвозвратность потери, и тем сильнее терзало отчаяние.

Глава тринадцатая

…Истощались его богатства, и побудила его нужда послать к царю руссов, – а они его враги, – чтобы просить их помочь ему в настоящем положении; и согласился тот на это. И заключили они меж собой договор о сватовстве и женитьбе царя руссов на сестре царя Василия, после того как он поставил ему условие, чтобы крестился он и весь народ его страны, а они народ великий.

Яхья-ибн Саид (Яхья Антиохийский)

Шло, текло, бежало неутомимое время, залечивая душевные раны, да и легче было переносить их вместе. Все трое – Орм, Мечеслав и Сахаман – жили в избе Ормовой, помогая друг другу и поддерживая. Так и дождались весны. Длиннее становился день, добрым ласковым теплом согревало солнце землю. Растаял снег, потекли по улочкам Киева мутные ручьи. В лесу после долгого зимнего сна вышел из берлоги медведко. Начали возвращаться с юга птицы. Вот туда-то, на юг, и стало собираться войско руссов. Спускались на воду ладьи, готовились припасы, набирались охотники по земле Русской да от варягов. Орма назначили старшим в ладье. Воев себе он набирал сам, осматривал, спрашивал: «Кто? Откуда?» – и просил уменье воинское показать. Орм собирал возле себя знакомцев и соратников, с кем в битвах бывал не единожды. У него же были и Мечеслав с Сахаманом, взял он и Злата за его силушку великую да за рост, и Торопшу, знакомца Мечеславова, с рубежей вернувшегося. Приходили и еще охотники. Как-то подошли к ладье Ормовой два воина. Один из них был рослый, молодой, широкоплечий и светловолосый детина с голубыми глазами. Другой – постарше, смуглый, сухощавый и небольшого роста человек, лицо его было гладко выбрито, черные волосы на голове уже тронула первая седина.

– Кто из фас Орм? Ратша сказать, Орму нужен корош воин, – сказал светловолосый. – Я дан, Рагнар. Я жить в Бронхольм. Я держат меч. Я ити в Миклагард на ваш драккар.

– А чему обучен, воин? – спросил с ладьи Орм и, спустившись по сходням, подошел к незнакомцу. Рагнар протянул ему ладони, покрытые загрубевшими мозолями, и показал на нож, висевший у Орма на поясе. Орм вынул его из ножен, отдал Рагнару. Скандинав вынул два своих и стал подкидывать их один за другим вверх всё выше и выше. Ножи взлетали, сверкая на солнце лезвиями, казалось, что они сливаются в один светящийся круг, и трудно было уследить за их полетом. Закончив, он метнул все три ножа в стоящее неподалеку дерево. Ножи воткнулись в него ровным рядком.

– Добро, быть тебе с нами, – сказал Орм и добавил что-то на языке данов, отчего Рагнар радостно заулыбался и, подойдя к воинам Ормовой дружины, встал рядом с Мечеславом.

– Как тебя величать? – обратился Орм ко второму воину, что был постарше.

– Стефаном. Я болгарин из Преслава.

– Чем силен? – спросил Орм.

Стефан вынул короткий меч и двумя неуловимыми движениями срубил с дерева две ветки.

– Что еще?

– Безоружным биться могу.

– Ха-ха-ха! – раздался смех Злата. – От могут великий явился! Много мы таких хоробрых видывали.

– Выйди, покажи силушку свою, – сказал Орм. – И ты, Стефан, тоже.

Злат в новых кожаных сапожках, портах и белой с красной вышивкой по вороту рубахе шагнул на свободное место, покрытое молодой, едва пробившейся из-под земли зеленой травкой, вокруг которого начал собираться любопытствующий народ.

– А ну, подь сюды, болгарин! Покажу я тебе, как медведь волков ломает! – крикнул он, посмеиваясь, и, снисходительно посмотрев на Стефана, повел могучими плечами. Переминающийся с ноги на ногу Злат, действительно, своим ростом и бурыми, ниспадающими на плечи лохмами напоминал медведя. Он был не последним бойцом в Киеве, и силою боги его наградили немалой, а потому в одоленье своем был уверен.

Стефан снял с себя все, оставшись только в одних портах, и вышел на середину площадки. Его тело, сухое, жилистое и мускулистое, напоминавшее сплетенные корни дерева, было покрыто шрамами. Желая поскорее проучить самохвала, Злат тяжелой поступью пошел на него, пытаясь сбить с ног размашистыми ударами. Уклоняясь от увесистого кулака, Стефан поднырнул под руку киевлянина и неожиданно оказался у него за спиной. Злат удивленно посмотрел на то место, где только что был болгарин. Стефан, воспользовавшись замешательством противника, схватил его за ноги чуть выше колен и, боднув головой в спину, бросил на землю. Злат упал на живот, уткнувшись лицом в грязь небольшой лужицы. Стефан остался стоять. Киевлянин разъяренно зарычал, поднялся на ноги, его лицо было испачкано грязью. Большие слегка выпученные глаза его бешено вращались. В толпе раздались смешки.

– Я тебе попомню! – сказал Злат, надвигаясь на Стефана. На этот раз ему удалось захватить болгарина за руки выше локтей. Он напирал, пытаясь повалить противника на землю. Стефан пятился, крепко ухватившись за рукава новой рубахи Злата, и вдруг стал падать на спину, увлекая его за собой. Упершись одной ногой в грудь соперника, другой в живот, одновременно, резким толчком ног перекинул могучего княжеского дружинника через себя. Через мгновение он стоял на ногах, готовый продолжить схватку. Киевлянин поднялся и, сжав свои огромные кулачищи, попытался ударить болгарина в лицо, но тот, уклонившись, нанес ему удар чуть ниже груди. Злат схватился за живот и, закатив глаза, упал. Наступила тишина. Болгарин подбежал к своим вещам, схватил небольшой глиняный кувшин, подошел к Злату, склонился над ним, плеснул воды на лицо, дал отпить несколько глотков. Злат поднялся и через расступившуюся толпу молча пошел к ладье.

– Твое место с нами, Стефан, – сказал Орм.

Толпа зевак, собравшаяся вокруг поединщиков, начала расходиться.

– Да-а, не зря рекут: не хвались, идучи на рать, хвались, идучи с рати, – сказал сухонький мужичок, проходя мимо Мечеслава.

– Давайте-ко, браты, робить дале, князь Владимир поспешать велел, – сказал Орм своим воинам. – Завтре в путь, готовьте ладью, неча стоять. Злат, полно кручиниться! Чай, не девица красная. К работе, други, к работе!

И застучали топоры, забегали люди, затопали по сходням ноги, обутые в лапти, поршни, постолы, сапожки, калиги да в обувку иноземную, загружая припасы и справу.

* * *

И вот наконец настал день отплытия. На воде, готовые ежеминутно отчалить, покачивались большие и малые ладьи. На берегу спиною к реке, лицом к Киеву построилось изготовившееся к походу воинство. Напротив стояла пестро одетая толпа киевских горожан, из которой порой кто-нибудь нет-нет да выкрикивал шуточки стоявшим в ожидании воинам, которые отвечали киевлянам тем же. Из раскрытых ворот выехали всадники.

– Князь! Князь! Владимир! – раздались крики, толпа расступилась, и к воинам на белом коне подъехал князь в окружении гридней и нескольких ближних бояр, первыми средь которых были Добрыня, Олег Волчий Хвост и бывший воевода Ярополка Блуд. Был средь сопровождавших Владимира воинов и Ратша, коего князь оставил при себе. Остановив коня перед войском, Владимир голосом прокричал:

– Добрый путь вам, вои! Бейтесь славно! Помочь надобно царям ромейским! Стойте за них, как за меня стояли! Не посрамите на чужбине Русь бегством позорным! В путь, вои! В путь!

Воины потянулись к ладьям, послышались крики, топот ног, ладьи отошли от берега, дружно ударили по воде весла. И поплыла рать к берегам далеким, оставляя позади славный град Киев, возвышающийся на крутом берегу батюшки Днепра. Все дальше уплывали от него ладьи, маленькими стали люди и пристань на Почайне-реке, уменьшились в размерах башни и стены, а вскоре град и вовсе исчез из виду. Мечеслав смотрел на заросшие лесами берега, напоминавшие ему его родные места, и думал: «Доведется ли мне вернуться сюда? Что ждет меня на земле чужой?»

* * *

Шли дни, уплывая вместе с ладьями куда-то в неведомую жизнь. Все реже стали появляться по берегам городцы и селения, все реже на воде мелькали долбленки-однодеревки, уступающие путь большим и стройным ладьям. Все дальше становилась родная земля. Пошли пороги. Перетаскивая на себе ладьи и перекатывая их на валках по берегу, преодолевало войско препятствие, мешавшее свободно плыть по Днепру.

– Молвят, князь наш за нами на ладьях идет, а по берегу дружина конная движется во главе с воеводой Волчьим Хвостом, – сказал Торопша, толкавший ладью бок о бок с Мечеславом.

– Может, и так оно, – отмолвил радимич. – То только богам ведомо, где ныне князь.

К вечеру миновали пороги, разожгли костры, выставили сторожу, стали готовить пищу. Утомленные воины валились с ног, засыпая кто в ладьях, спущенных на воду, кто тут же, на берегу. Мечеслав, сидя у костра, вглядывался в темноту. «Где-то в этих местах, по словам старого воина Вельмуда, принял смерть свою славный князь Святослав», – подумалось ему, и так явно привиделась картина гибели князя, рассказанная Вельмудом, что стало не по себе.

– О чьем думу думайет, Мейчеслейф? – спросил, присаживаясь к костру, Рагнар.

– Не Мейчеслейф, а Мечеслав, – поправил радимич.

– Ме-че-слав, – с трудом выговорил дан.

– Верно. О жизни нашей думаю, друже, – ответил Мечеслав и, хлопнув Рагнара по плечу, добавил: – Давай-ка, Рагнар, почивать.

– Ты хотель мьенья приклошат кушат?

– Экий ты, тебе лишь бы «приклошат кушат», – передразнил его Мечеслав. – От недогада, не потчевать, а почивать. Ко сну надобно. – Мечеслав наклонил голову, приложив ладонь к щеке и закрыв глаза, изобразил спящего. – Уразумел? Завтре засветло далее двинемся.

– Не можу, Ме-че-слав, – дан постучал себя кулаком по груди. – Худо там.

– Не захворал ли ты?

– Ни! – сказал Рагнар и стал укладываться спать.

«Видно, по родимой сторонушке тоже стосковался», – подумал радимич. Готовясь ко сну, вынул из калиты даренный Жданком по указу Орма радимичкий рушничок, подержал, ощущая подушечками пальцев рубчики на ткани, положил назад. Долго лежал он с закрытыми глазами, погрузившись в свои мысли и прислушиваясь к говору киевских полян и новгородцев, вятичей и кривичей, дреговичей и тиверцев, чудинов и варягов, ромейских купцов и послов, следовавших с войском. Но постепенно людской говор в лагере затих, пала тишина, нарушаемая лишь бурлящей у порога водой и всплесками рыбы в реке. Сморил сон и Мечеслава.

Утром, погрузившись на ладьи, войско продолжило свое плавание по реке. Редколесье на берегах постепенно сменилось кустарником, а он, в свою очередь, уступил место ковыльной степи, благоухающей свежим дурманящим запахом трав. Оттуда же изредка появлялись печенеги. Словно голодные волки за стадом туров, следовали они за ладьями в надежде на случайную добычу. Порою, удали ради, метали черноперые стрелы, с глухим стуком впивающиеся в борта русских ладей. Воины в ответ грозили им кулаками, мечами и топорами, а некоторые стреляли им вдогон из своих луков. Постепенно на появление печенегов перестали обращать внимание. Прошли остров, именуемый Березань. Незаметно Днепр стал расширяться, ладьи начало покачивать.

– Понт! – воскликнул Стефан, вглядываясь в даль.

– Море Русское! – сказал громко Орм. С других ладей тоже доносились радостные крики, стали ставить паруса. Мечеслав не знал, что и как делать, но старался помочь сотоварищам. Зато Рагнар преобразился, почувствовав себя в своей стихии. Все у него получалось споро и точно, при этом он еще успевал что-то покрикивать на своем языке, лицо скандинава светилось радостью. Поднятые паруса затрепетали, наполнились ветром и понесли ладьи вперед в открытое море. Мечеслав пошел в носовую часть и встал около вырезанного из дерева конька, глядя на никогда не виданное им море. Впереди расстилалась водная гладь, море было похоже на степь, такое же бескрайнее и большое. Свежий соленый ветерок наполнял грудь каким-то новым, неизвестным чувством. Справа и слева, напоминая лебедей, плыли ладьи руссов. Мечеслав смотрел вдаль, думая о том, что́ ждет их всех там, впереди, какие радости, какие беды, какие испытания.

Часть вторая

На чужбине

Глава первая

Се идуть Русь бещисла корабль, покрыли суть море корабли.

Нестор. «Повесть временных лет»

Русские ладьи шли по морю вдоль берегов, держа путь в сторону Византии. Ветер то надувал паруса и гнал корабли вперед, то стихал, и тогда воины брались за весла.

В предыдущие дни боги моря были благосклонны к ним, но сегодня, посреди солнечного и спокойного дня, на горизонте как-то вдруг появились черные тучи. Подул сильный ветер, тучи стремительно приближались, волны с каждой минутой становились все больше. Ладью раскачивало, она то взлетала на гребень волны, останавливаясь там на мгновение, будто о чем-то задумавшись, то, как обезумевшая, бросалась вниз, ожидая следующую, уже нависавшую над ней волну. Глядели воины на огромные водяные валы, им казалось, вот налетят они и, всей силой ударивши, порушат ладью и потопят ее. Но судно, борясь со стихией, вновь с упорством взбиралось на волну.

Мечеслав чувствовал себя худо, стучало в висках, кружилась голова, тошнота подкатывала к горлу.

– Эй, Мечеслав, штой-то ты лицом побелел? Никак оробел? – крикнул ему Злат, пытаясь перекричать бурю. Но Мечеславу уже было все равно, что́ говорят о нем, он опустился на палубу, прислонился спиной к борту, глядя перед собой затуманенным взглядом.

– Весло! Весло держи! – крикнул ему Орм. Мечеслав перегнулся через борт, его стошнило. Соленые брызги морской воды ударили в лицо, слегка освежив и облегчив мучения. Он хотел лечь на палубу, закрыть глаза и очутиться опять на берегу. Да, море оказалось коварным и не таким приветливым, как думалось вначале. Рагнар крикнул ему:

– Мечеслав, лежи не можно, будет не добро, море не желает робкий викинг, море желает храбрый викинг!

Мечеслав, пересилив себя, поднялся, взялся за весло и уже более не выпускал его из рук до самого берега. Тошнота постепенно отошла, море приняло его. Это было как давнее испытание перед вводом его в дружину князя Владимира, и теперь Мечеслава охватил азарт, как бывает в бою с поединщиком. Кто кого одолеет – он море или море его?

– Маловато, видать, даров пожертвовали мы морским богам перед тем, как в Понт выйти! Они и осерчали! – сказал Торопша, сидевший впереди Мечеслава. – Как бы с нами беды не случилось, как с Игоревой ратью. Многих тогда воев море сгубило.

– Торопша, угомонись! Не то накличешь беду! – прикрикнул на воина Орм. – Молитесь всем своим богам, чтобы помогли нам, а более на себя надежу имейте. В море, как в сече, до конца стоять надобно! Покоришься ему, погибнешь! К берегу покуда не можно, каменья там, а как место нужное отыщем, повернем. Гребите, вои! Гребите!

Вдохновленные словами Орма, воины стали грести с удвоенной силой. Наконец ветер начал понемногу стихать, морские боги проявили милость к русскому воинству, ладьи, обогнув мыс, оконечность которого венчала высокая скала, повернули к суше и вошли в небольшую бухту, где почти не чувствовалось качки и ветра. Корабли подходили к берегу, на котором расположилось живописное селение, утопающее в садах и виноградниках. Еще издали воины увидели жителей, покидающих селение и уходящих в горы.

«Да, видать, нелегко и опасно живется им, ежели бегают они ото всех», – подумал Мечеслав.

– Злат, зрю я, через край ты яств накануне принял, потому и выплескиваются они из тебя, а? – услышал Мечеслав голос Сахамана. Мечеслав обернулся и увидел Злата, бледного и измученного качкой.

– Да я тебя живота лишу, пес хазарский! Мало Святослав гнилой ваш род изводил, да не извел! – Злат встал, вынул из ножен нож, пошатываясь, пошел на Сахамана. Сахаман вскочил со скамьи, схватился за рукоятку кривого хазарского ножа.

– Сахаман! Злат! Что за пря там у вас? Не быть колготе на моей ладье. Хотите далее ратиться, к берегу пристанем, перебирайтесь на другую ладью! То мое вам слово! – крикнул с угрозой в голосе Орм. Оба противника, одарив друг друга неприязненными взглядами, разошлись по своим местам. Ладьи причалили к берегу, у которого стояло несколько рыбацких суденышек и большой ромейский купеческий корабль. Люди, бывшие на нем, настороженно всматривались в приближающийся флот. Среди ромеев выделялся один, в пышных одеждах. Из причаливших ладей выпрыгивали воины, разминали затекшие от сидения ноги, шутили, смеялись. Приятно было почувствовать после зыбкой, бушующей стихии надежную твердь земли. К ромеям, приплывшим с руссами, подошел купец в богатой одежде, спустившийся со своего судна, туда же пошел и Стефан. Пока Ормовы воины разводили костры и готовили пищу, со стороны селения к месту, где сидели Мечеслав, Сахаман и Рагнар, подбежал Злат:

– Браты, чего вы тута, я уже в сельцо наведался, избу, что получше, для нас отыскал. Поспешайте, пока кто другой не позарился на нее.

– Не ты ли за воеводу ноне у нас будешь? – спросил жестким голосом Орм. Злат промолчал.

– Ночуем здесь, у ладей. Коли вороги с моря или с берега нагрянут, то мы успеем изготовиться. Я иду к тысячнику Ставру, его ладью о камни ударило, вскоре буду, – сказал Орм и направился к причаленной неподалеку ладье.

– Ха, а ить не зря я в избу наведался. – Злат разжал кулак, показывая лежащую у него на ладони золотую монету. – Селяне здешние бежали да, видать, обронили. – Он засмеялся со счастливым и довольным лицом.

– Здесь столько золота, что его роняют? – с сомнением спросил Мечеслав. – Чаю я, не Златом тебя, а Златобором нарекли. Уж больно ты до него охоч, поболе всех нас.

– Отныне нарьекаем тебья ярл Златобор! – торжественно произнес Рагнар под смех воинов.

– А по мне хоть как кличьте, мне все одно, зато злато при мне, – сказал Злат, понимая, что с этой поры быть ему Златобором. В темноте послышались шаги, кто-то приближался к ним по берегу, усыпанному мелкой галькой и ракушкой. Все оглянулись, из темноты на свет костра вышел Стефан.

– Что выведал у греков? – спросил Орм, подошедший со стороны ладьи Ставра.

Стефан сел у костра, протянул руки поближе к огню, начал говорить:

– Стратиг-воевода Варда Фока пошел супротив базилевсов – царей своих, Василия и Константина. Решил отнять у них власть и для того соединился с другим известным стратигом, Вардой Склиром, тем самым, что остановил в свое время кагана-князя Святослава под Аркадиополисом. Но затем Варда Фока пленил Варду Склира, заточил в темницу, объявил себя базилевсом и двинулся к Константинополю. Молвят, что большая часть империи в руках Фоки и его приспешников. Вот потому-то и запросили базилевсы помощь от князя Владимира. Такие вот вести, други. – Чуть помолчав, добавил: – В проливе корабли Фоки стоят, нам их не обойти, если же прямо пойдем, чтобы через Босфор в бухту Золотой Рог попасть, то пожгут они ладьи наши огнем Каллиника.

– Ничего, одолеем! – сказал Орм.

– Я вот что молвить желаю, – сказал Злат, глядя на Стефана. – Больно ты на болгарина дунайского не похож, и речь у тебя вроде их, да иначе глаголешь. Я-то там был и знаю, как болгары говорят, отец же мой Дадран Болгарин еще с батюшкой князя нашего Владимира, Святославом, на Русь подался. Чую, по-ромейски ты уразумеешь, молвить на их языке способен, и как кличут их знаешь, и звания их тебе ведомы, коих мы и вымолвить-то не в силах. Вот я и думаю, а не ромеи ли тебя подослали?

Стефан гневно сверкнул на него глазами.

– Верно Злат речет, и я с ним согласен, – сказал Орм, – ждем мы правды твоей, Стефан.

– Вот вам правда моя. Вы приняли меня в свою дружину и другами мне стали. Ромей я, но о том никто знать не должен, потому и прошу, други, не выдавайте меня. Величать меня Маркианом, я из знатного ромейского рода, предки мои в давние времена при императоре Константине из Рима в Византий переселились. Мы породнились даже с самим Иоанном Цимисхием, славным воином, что князя Святослава не побоялся вызвать на поединок. Будучи отроком, учился я у Цимисхия искусству воинскому. Это был величайший воин. Из всех он всегда был первым и в прыганье, и в игре в мяч, лучше всех метал копья и стрелял из лука. Он ставил в ряд четырех коней, прыгал и, миновав трех, вскакивал на четвертого. Это был воин, стратиг и император, равных которому более не будет в нашем государстве. Вот с таким человеком я рос, набирался мудрости и учился у него. Он часто говорил, что из меня выйдет хороший базилевс и, может быть, он, умирая, передаст власть мне! А потом его не стало. Моя семья подверглась гонению, я вынужден был бежать в Болгарию к своему другу боярину Воймиру. Три года жил у него, но пришло время, и его лишили живота вороги. Тогда покинул я Болгарию, через земли валахов, тиверцев и уличей добрался до Киева и решил вернуться на землю родную в Константинополь, но так, чтобы никто не признал меня. Если это случится, меня казнят или же заточат в темницу на веки вечные. Потому и скрывал я от вас, кто я есть! За то винюсь перед вами! – окончил свой рассказ Стефан.

– Что ж, повинную голову меч не сечет! Быть, грек, тебе с нами, – сказал Орм. – Усы и бороду отрасти, иначе призна́ют тебя в Царьграде.

Утром войско погрузилось на ладьи и продолжило путь. Шли под парусами, ласково светило солнце, солнечные зайчики отражались от воды, слепя глаза. Мечеслав смотрел на море и удивлялся. Вчера вода в нем была черная, таила в себе угрозу и смерть, а сегодня как бы светилась из глубины бирюзовым цветом. Вдруг Рагнар запел песню на своем языке, которая полетела над морем, тревожа душу.

– О чем он поет? – спросил Мечеслав Орма.

– О викингах, ушедших в дальний поход, – ответил он.

* * *

Ночью русские ладьи вошли в пролив Босфор. Плыли скрытно, стараясь грести так, чтобы не было слышно плеска весел. Впереди русских кораблей шли две ромейские хеландии. Скрытыми на корме фонарями они указывали путь, которого следовало держаться всем остальным. За день до подхода к проливу предводители воинства собрались держать совет, был там и Орм. Он-то и сообщил, что, по сведениям, полученным от сочувствующих базилевсу купцов, у выхода из Босфора стоит не менее десяти кораблей мятежников, и теперь, чтобы достигнуть бухты Золотой Рог, руссам предстояло идти на прорыв. Прорываться решили ночью и внезапно. Принимать открытый бой пусть даже и с небольшим количеством ромейских кораблей, вооруженных греческим огнем, к которым быстро могла подойти помощь, было безрассудно.

Корабли мятежников черными громадами возвышались над морем. На некоторых из них горели факелы, но голосов слышно не было. Орм приказал вести ладью к ближайшей триреме, еще несколько ладей двинулись к двум другим, стоявшим в небольшом отдалении.

Ладья Орма тихо подошла к вражескому кораблю. Неожиданно с его палубы, перегнувшись через борт, выглянул сторожевой воин с факелом. Пытаясь разглядеть, что происходит на воде, он что-то крикнул, обращаясь к сидящим в ладье. Сахаман вскинул лук. Через мгновение стрела вонзилась в горло стражника, он захрипел, выронил факел и, перевалившись через борт, упал в воду. Руссы взметнули абордажные крюки… Вскоре с палубы донеслись крики, стоны, звон оружия. Мечеслав сидел в ладье, Орм приказал ему и еще нескольким воинам остаться на веслах. Молодой воин сгорал от нетерпения: сердце его бешено колотилось, руки то и дело тянулись к мечу, он то вскакивал, то вновь садился на скамью: его тянуло туда, в гущу сражения, где плечом к плечу бились его товарищи. Звон оружия уже затихал, как вдруг на триреме полыхнуло пламя. Оттуда в ладью стали прыгать руссы, последним прыгнул Орм.

– К Царьграду! – крикнул он, обрубая один из абордажных концов. Воины взялись за весла. В проделанную в строю вражеских кораблей брешь стали спешно втягиваться росские ладьи. Шли, стараясь держаться ближе к берегу, где тяжелые корабли противника не могли их преследовать. Но мятежники, не зная ни численности, ни возможностей внезапно напавшего на них флота, не пытались что-либо предпринять. Путь в сторону бухты Золотой Рог был открыт. Утро ладьи росичей встретили под стенами Царьграда.

Никогда прежде Мечеслав не видывал такого чуда. Даже Киев, казавшийся ему самым величественным городом на свете, умалился и стал почти ничтожным по сравнению с великолепием, представшим пред его очами. На берегу вместительной бухты, называемой руссами Судом, в которой стояло великое множество кораблей, возвышался огромный каменный город с высокими стенами и башнями, с громадными зданиями невиданной красоты, с колоннами, арками, множеством храмов с куполами и крестами, покрытыми золотом и блестевшими в лучах яркого солнца. Удивленный Мечеслав, замерев, с восхищением смотрел на эту лепоту, не отрывая глаз. Улыбаясь светло, подошел Стефан и, положив ему руку на плечо, взволнованным голосом сказал:

– Это и есть град Константинов – Константинополь. По-вашему – Царьград, царь всем городам мира, и это воистину так!

Глава вторая

Царь же руссов отправил часть крестившихся с ним воинов, людей сильных и мужественных, на помощь им.

Абу Шуджа

Вот уже месяц находилось шеститысячное русское войско в Царьграде, столице одного из самых могущественных государств мира – Византии. Расположенная на стыке Европы и Азии и владевшая проливом, соединяющим Средиземное и Черное моря, она пользовалась выгодным положением для обогащения и укрепления своей мощи. Товары со всего света стекались в Константинополь. Но прибыльное во всех отношениях месторасположение приносило Византии не только выгоду, но и многочисленных врагов, а потому ей приходилось вести бесконечные войны со своими соседями, алчно взирающими на ее земли. Арабы, болгары, венгры и другие народы вторгались в ее пределы, и она защищалась. То хитростью, то откупом, то сталкивая врагов друг с другом, натравливая некогда мощный Хазарский каганат на арабов, печенегов, на руссов и венгров, а их, в свою очередь, на болгар, она сохраняла свое первенство, величие и значимость. Благо что на исходе десятого века ею правили великие императоры-полководцы Никифор Фока и Иоанн Цимисхий, укрепившие армию, флот и могущество государства. Именно в это время оно достигло своего величия и, невзирая на частые войны, заговоры, мятежи и восстания, крепко стояло на ногах. Также непоколебимо стояла на берегу Босфора ее столица – Константинополь. И хотя минул месяц, как Мечеслав впервые увидел этот дивный город, но до сих пор, проходя по его улицам, он изумлялся тому, что видел: Золотым воротам, собору Софии Константинопольской, фрескам и мозаикам, скульптурам, барельефам, колоннам и колоннадам, форумам, термам и базиликам, громаде Ипподрома – все восхищало и поражало его. Удивительными казались ему огромные торги-рынки, невообразимое количество и разноликость людей, разнообразие их одежд. Смотрел Мечеслав, радовался всему новому, любовался, но не покидала его мысль, что, может быть, где-то здесь, в этом огромном городе, томится в неволе его сестра.

Не единожды ходили они с Ормом на поиски Красавы. Вот и сегодня, жарким душным днем, отгоняя надоедливых мух, шли они по улицам города с той же целью. Прохожие расступались перед ними. Жители Царьграда с недоверием и настороженностью относились к варварам, которых нанял на службу император Василий; еще, видать, памятны им были походы Олега, Игоря и Святослава.

– Куда мы путь держим? – спросил Мечеслав.

– На Амстридскую площадь, где торг невольниками ведут, ромеи ее Долиной слез называют, – ответил Орм.

– Сколь лет минуло, как полонили Красаву да в Царьград увезли, разве отыскать нам ее? Давно, поди, продали, как скотинушку бессловесную, неведомо куда, – грустно сказал Мечеслав.

– Красаву, я думаю, нам сразу не сыскать, а вот Смида, что увез ее, отыщем, через него и о Красаве разузнаем. Прознал я, что Смид в Царьграде. Покинуть город он не может, вокруг мятежники, мы сами-то сюда через их корабли прорывались.

Так, разговаривая друг с другом, вышли они на обширную площадь, наполненную криками, возгласами, плачем, свистом кнутов. Рядами и отдельными кучками стояли рабы, возле которых крутились надсмотрщики и продавцы живого товара, расхваливающие невольников. Здесь же важно расхаживали покупатели; богатые ромеи, одетые в хламиды и гиматии, напоминающие римские тоги, персы в цветных халатах и высоких головных уборах, смуглолицые арабы в белых одеждах, варяжские купцы, больше похожие на воинов. Они приглядывались к товару, осматривали рабов, встречавших будущих господ кто с надеждой, кто с испугом, а кто и с затаенной ненавистью. Среди невольников можно было увидеть стариков, детей, мужчин, женщин, молодых девушек и юношей, светловолосых славян, черноволосых и смуглолицых кочевников, темнокожих курчавых эфиопов. Их щупали, тыкали пальцами в животы, заглядывали в раскрытые рты, осматривая зубы, торговались, спорили, уводили с собой. Но было заметно, что в связи с последними событиями торговля идет не очень бойко. Мечеслав пытался глазами отыскать среди рабов Красаву, хотя и не верил в это. Вдруг у него перехватило дыхание: в толпе мелькнуло до боли знакомое лицо – это было лицо его отца. Мелькнув на миг, оно затерялось в бурном потоке множества людей. Мечеслав провел ладонью по вспотевшему лбу.

«Отец? В Царьграде? В ромейской одежде? Не может того быть. Не иначе наваждение или человек, с батюшкой ликом схожий», – пронеслось в его голове.

– Тебе худо? – спросил Орм.

– Почудилось.

Мечеслав, отгоняя наваждение, махнул рукой перед лицом.

– Может, от жары? Коли занемог, вернемся, – сказал озабоченно Орм.

– Нет, последуем далее, – промолвил Мечеслав, и они продолжили поиски. Время от времени Орм подходил к торговцам рабами и о чем-то расспрашивал их. Как тогда, в Киеве…

– Никак ты и по ромейски разумеешь? – спросил Мечеслав.

– Среди рабов, погибших в море вместе с моим отцом, был грек, он и обучил меня.

Орм неожиданно остановился.

– Смид, – сказал он приглушенным голосом Мечеславу. – Иди за мной.

– Где он?

– Недалече, около чернобородого.

Мечеслав посмотрел в ту сторону, куда указал ему Орм, и увидел варяжского купца со шрамом на лице, разговаривающего с торговцем рабами, тучным бородатым человеком в богатых одеждах. Смид, словно почувствовав на себе взгляд, оглянулся. Орм и Мечеслав отвернулись, чтобы не привлекать внимания. Смид, переговорив с работорговцем, распрощался и, прихрамывая на одну ногу, быстро зашагал к центру площади. Орм и Мечеслав пошли за ним. Он неожиданно обернулся, посмотрел на них пронзительным взглядом и растворился в толпе. Они рванулись за ним, но вскоре, поняв тщетность своих попыток, остановились. Орм глянул вокруг. Увидев мальчишку, продающего свежую воду, подошел к нему. Они немного поговорили, Орм вложил ему в руку несколько кератиев и фолл, мальчишка заулыбался и нырнул в толпу.

– Ну вот, – сказал Орм, – теперь ему от нас не скрыться.

Когда солнце стало прятаться за купол Святой Софии, они вернулись в воинский дом, называемый ромеями скубом.

– Эй, Мечеслав, Ставр Милутич тебя кличет, – сказал подошедший к Мечеславу воин.

Выйдя из помещения, он увидел Ставра, воеводу тысячи воинов, в числе которых был Мечеслав и его друзья. С воеводой стоял одноглазый ярл Карл Сигурдсон, задолго до них пришедший служить базилевсу.

– Здравы будьте! – поприветствовал их Мечеслав.

– И ты будь здрав, Мечеслав! – ответил Ставр. – Лестно о тебе отзывался мой старый сотоварищ Ратша, потому и слово мое к тебе. Карл весть нам принес: ромеи лазутчиков средь нас заимели, и те лазутчики – в нашей тысяче. Хотят ромеи знать, что в дружине нашей деется, опасаются, чтобы смуты какой мы не учинили, а ну как князь Владимир супротив Царьграда пойдет? Вот ты, Мечеслав, подумай и призри – может, в вашей сотне тоже пригрелся лазутчик. Надобно сыскать окаянного. Уразумел?

– Уразумел, Ставр Милутич. Постараюсь!

Мечеслав, не торопясь, возвращался к воинскому дому. Тяжкие думы одолевали его. «Ужель средь нас предатель завелся? Как же можно в битву ходить, еду принимать и жить бок о бок с теми, кому изменяешь? Ужель посмел кто?!» – спрашивал он себя.

* * *

По прошествии нескольких дней вновь прибывшее русское войско соединили с более ранними наемниками базилевса, состоявшими из славян, варягов, а также саксов и англов. Многие воины знали друг друга, так как раньше участвовали вместе в походах и набегах, встречались по делам торговым и житейским, или же были вместе на службе у князей русских. При встрече братались, обнимались, приветствовали друг друга на смешанном и непривычном для Мечеслава греко-варяжско-славянском наречии.

– Отчего они молвят так? – спросил Мечеслав Орма.

– И ты так говорить станешь, ежели подольше в Царьграде поживешь, – ответил Орм.

Вскоре объединенному войску прислали ромейских гемилохитов-воевод – для наблюдения и обучения наемников, а также нескольких толмачей-переводчиков.

– На что нам воеводы и учение их! – сетовали некоторые воины. – Мы не раз бивали ромеев и сами можем обучить их воинскому бою, а если они такие ученые, зачем нас призвали, отчего сами с ворогом не совладали?

Но ромеи особо в дела русского войска не вмешивались, больше наблюдали за ним да обучали боевому греческому строю, командам, его творившим, владению различным оружием, принятым у греков для обороны и нападения еще столетия назад. В конце концов даже самые недовольные поняли: учения эти не лишние… В один из дней, когда Орм, Мечеслав, Сахаман, Злат, Рагнар, Стефан и Торопша возвращались после занятий с площадки, называемой некоторыми ромеями палестрой, Стефан сказал:

– Вот что молвить хочу вам, други. Узнал мой дальний родственник, спафарий, от вельможи, что ведает охраной дворца: подкуплены были с ведома базилевса некие варяги да руссы из войска нашего, чтобы за нами доглядывать да доносить. Ничего необычного в том нет, империя сотни лет на доносах стоит. Но будьте все-таки осторожны в делах и речах. Здесь за пустяк можно пропасть бесследно.

Поведал он и о том, что мятежному полководцу Варде Фоке покорились все малоазийские владения. Многие знатные семьи, армия, ее основные силы – иверы и армяне – признали Фоку императором. Его войска и корабли захватили все порты в Малой Азии, кроме Авидоса, и уже подошли к Хрисополю, что стоит по ту сторону пролива.

– Думаю, быть в скором времени битве! – закончил он свою речь.

– Покуда брани нету, и когда быть ей, не ведомо, не наведаться ли нам, браты, в «Золотой вепрь» вина испить да на девиц красных поглядеть? – сказал Злат.

– И то верно, – ответил Орм.

Вечерело, когда друзья неторопливо направились в сторону квартала Зевгмы. Неожиданно к ним подбежал мальчишка. Мечеслав узнал его – это был тот самый паренек, что торговал на Амстридской площади водой.

– А, Ефимко! – сказал Орм. – Отойдем в сторонку, отрок.

Орм с мальчишкой о чем-то переговорили, затем Орм крикнул:

– Мечеслав, поди-ка сюда, а вы, други, следуйте к «Золотому вепрю», там встренемся.

Мечеслав подошел к Орму, и они направились следом за мальчишкой.

– Думается мне, почуял Смид нашу слежку. Ефимко с друзьями прознал, где он остановился. Старый лис тут же перебрался в другое место, да от шустрых ребятишек скроешься ли? Поспешим, Мечеслав!

Они зашли за угол здания, когда на них напали. Их было шестеро, один из них попытался ударить Орма ножом в живот. Орм перехватил руку, нанес удар головой в лицо противнику, тот, вскрикнув, упал на мостовую. В это время Мечеслав, отстранив мальчишку в сторону, вынул меч и вступил в схватку с остальными. Один из нападавших, сраженный мечом Мечеслава, ударился спиной о стену, осел, завалился на бок. К Мечеславу присоединился Орм. Они стояли спина к спине, отбивая атаки.

– Эй! А не многовато ли вас на двоих? – раздался вдруг голос Стефана, говорившего по-ромейски. С ним плечом к плечу стоял Сахаман.

Нападавшие на миг оторопели. Теперь они сами оказались между двух огней. Вскоре все было кончено: из шестерых нападавших в живых остались двое. Они сидели у стены здания, испуганно глядя снизу вверх на нависшего над ними, словно скала, Орма.

– Кто подослал вас?! – кричал он на них по-ромейски.

– Я не знаю, не знаю! – торопливо повторял худощавый с бегающими глазами наймит в серой тунике.

К Орму подошел Стефан.

– Позволь, я сам поговорю с ними.

Орм согласно кивнул.

– Ну, так кто же? – спросил Стефан, подходя к одному из нападавших и обтирая об его одежду окровавленный нож.

– Я не знаю! Не убивайте! Это он! Он за старшего! Он знает! – сказал дрожащим голосом худощавый, указывая на товарища с короткими черными волосами и жиденькой бородкой.

– Я слуга патрикия Леонтия! – сказал тот.

– Это не спасет тебя от смерти! – пообещал ему Орм.

– Говори! – прикрикнул на слугу патрикия Стефан.

– Меня зовут Никодим, мой хозяин дружен с варяжским купцом Смидусом. Логофет дрома повелел моему хозяину нанять в русском войске людей, которые будут доносить обо всем, что там происходит. А Леонтий обратился за помощью к Смидусу, так как тот воин и купец, знает многих русских и варяжских воинов. Смидус нанял кого-то из руссов, живущих с вами. Но когда мой господин решил отблагодарить Смидуса и вручить ему мешочек с номисмами, он отказался и попросил найти наемных убийц, чтобы расправиться со своими врагами. Тогда Леонтий послал меня к Смидусу, а тот указал мне на вас как на своих врагов, – Никодим замолчал.

– Так, значит, твоего хозяина звать Леонтий? – спросил Стефан.

– Леонтий, Леонтий Тарханиот, – скороговоркой ответил слуга.

– Тарханиот… – повторил Стефан и тихо сказал Орму: – Один из их семейства, Феоктист Тарханиот, преследовал меня и моих родных, когда мы были вынуждены бежать из Константинополя в Болгарию. Я навечно успокоил его в горах Фракии.

– Мой господин Леонтий – младший брат Феоктиста Тарханиота, он унаследовал его богатства, – с запинкой сказал слуга патрикия.

– Феоктист был злобным и подлым человеком, и младший братец, видно, пошел по его стопам. Надо бы выведать об этом Леонтии, чтобы знать, что ожидать от него, – произнес Стефан.

– Ты пойдешь с нами! – сказал слуге Леонтия Орм и, глянув на второго наемника, добавил: – Тебя отпускаю. Не попадайся больше мне на глаза! Ефим! – подозвал Орм стоящего в стороне испуганного мальчонку и, вытащив милиарисий, подал ему. – Беги домой и никому не говори о том, что видел. Если нужна будет помощь, найди меня, – сказал он и, погладив его по голове, повторил: – Беги!

Мальчишка убежал. А они, избегая встреч с ненужными свидетелями, которые могли бы разнести весть, что варвары убивают беззащитных жителей города, зашагали по вымощенным булыжником улицам Константинополя к указанному Ефимкой пристанищу Смида. И были уже недалеко от цели, когда им навстречу вышел с факелами небольшой отряд городской стражи.

– Притворитесь, будто вы испили не одну чару крепкого вина, – сказал Стефан. Орм облокотился на слугу Леонтия, сжал ему шею пальцами, сделал вид, что его, подвыпившего наемника, ведут в скубу; остальные тоже изображали подгулявших воинов.

– Путь добрый славным стражникам Великого города! – Стефан громко поприветствовал заплетающимся языком подходивших воинов. Те прошли мимо в полном молчании, недружелюбно глянув на пьяных варваров, которым сам базилевс не посмел запретить носить оружие и с которыми небезопасно связываться. Вскоре Орм с товарищами подошли к дому, где скрывался Смид.

– Почему ему, варяжскому купцу, позволено проживать в городе? – тихо спросил Мечеслав.

Стефан усмехнулся:

– Знаешь ли ты хоть одного неподкупного чиновника в Константинополе? К тому же ты забыл, что он имеет высокого покровителя. – Стефан повернулся к Никодиму, кивнул на дверь. Слуга Леонтия постучал три раза с равными промежутками времени. За дверью грубоватый голос спросил:

– Кто?

– Ксиф, открывай, это я, Никодим. У меня срочные новости для твоего хозяина!

Дверь отворилась, в проеме показался лысый и тучный человек с масляной лампой. Он попытался закричать, но, получив от Стефана удар в горло, захрипел и упал на пол, Сахаман еле успел выхватить у толстяка лампу. Они вошли в дом, Никодим и Сахаман остались у входа, а остальные двинулись дальше. Неожиданно навстречу им вышла женщина, несшая амфору с вином. Увидев незнакомых людей, она испугалась и едва не выронила ее. Орм, приложив палец к своим губам, приказал ей молчать. Стефан шепотом спросил:

– Где твой хозяин?

Служанка указала на дверь, находившуюся чуть дальше того места, где они стояли. Все трое подошли к двери, из-за которой доносились стоны девушки и звериный рык мужчины.

– Придется прервать любовные утехи господина, – сказал, усмехаясь, Стефан. Мечеслав ногой пнул дверь, которая с грохотом отворилась, и все трое с обнаженными мечами вошли в комнату. Это была спальная, тускло освещенная масляной лампой. У широкого ложа стоял столик с гнутыми ножками в виде львиных лап. На столике стояли бронзовая лампа, кувшин с вином, два кубка, серебряное блюдо с фруктами, тут же лежал нож с костяной ручкой. На ложе воины обнаружили испуганную нагую девушку, прикрывшуюся покрывалом, и полуобнаженного Смида, который попытался встать при появлении незваных гостей. Мечеслав подбежал к нему и, приставив к его груди меч, спросил:

– Говори, где моя сестра?

– Я не знаю твоей сестры и не ведаю, о ком ты молвишь, – ответил Смид, с удивлением глядя на Мечеслава.

– Ведаешь, змей подколодный! Девушка из радимичей, которую ты в Киеве выкупил из полона княжеского и в рабство обратил, три лета прошло уж с той поры! Красавой ее кличут, родинка у нее на подбородке с левой стороны.

– Дай мне одеться, убери меч, – прохрипел Смид.

– Говори, пес! – крикнул Мечеслав, надавливая на меч. Тонкая струйка крови потекла по груди Смида. Мечеслав ослабил нажим.

– Она была у меня рабыней и служанкой. Я держал ее при себе, ждал, пока подрастет, чтобы выгоднее продать. Полгода назад ее купил у меня незнакомый купец, обликом на ромея непохожий, но в ромейские одежды облаченный, а уж куда они направились, о том не ведаю, – ответил Смид.

«Лишь бы жива была! Может, отыщу еще! Эх, на пол-лета бы пораньше мне поспеть», – подумал Мечеслав, убирая меч от груди Смида. Отстранив Мечеслава, к Смиду подошел Орм.

– Ну, вот мы и свиделись, Смид, – сказал он ему на родном языке. – Горе принес ты в мою семью, теперь ответишь за все! Но вначале ты скажешь мне, где Руна.

Даже в полумраке комнаты было заметно, как побледнело лицо Смида.

– Это ты погубил ее! – выкрикнул он. – Она умерла. Не перенесла смерти Эйнара, тоска съела ее. Ты убил ее!

– Замолчи, подлый нетопырь! Ты умрешь! Умрешь за то, что солгал на тинге, опозорил меня и лишил родины. Умрешь и за то, что хотел убить меня и моего друга чужими руками!

– Да! – ответил Смид. – Я умру, но сначала умрешь ты! – И ловким движением схватил нож со столика. Орм занес и опустил меч, вскрикнула девушка. Смид повалился на ложе, по белому покрывалу расплылось красное кровавое пятно. Орм что-то тихо прошептал, перекрестившись.

– Орм, мы не выведали, кто лазутчик! – вскрикнул Мечеслав. Орм, не отвечая, с каменным лицом вышел за дверь. Мечеслав пошел за ним.

– Забудь все, что видела, – сказал Стефан девушке, выходя из комнаты следом за Мечеславом.

Они молча шли по улицам, погрузившись каждый в свои мысли. Мечеслав думал о словах Смида, о Красаве, о том, что сегодня произошло, и о том, что Никодим подтвердил слух о доносчике, которого нанял Смид среди руссов.

«Кто сделался соглядатаем? Почему Орм убил Смида, так и не узнав, кого тот нанял? А вдруг это кто-то из его друзей? Кто? – вопрошал Мечеслав себя. – Злат? Он дружинник князя. Он не мог. Но что я знаю о нем? Его отец болгарин, а многие болгары служили ромеям. Что знаю о Рагнаре, молодом дане-наемнике? А Сахаман? Он хазарин, был в полоне у печенегов, и те, и другие тоже частенько служили императорам византийским. Стефан – ромей, изначально назвавшийся болгарином, а потом снявший свою личину, часто уходит он неведомо куда, и речи ведет с греками царьградскими. – Подозрение холоднотелой гадюкой пыталось заползти в его душу. – Нет, нет, нет, нельзя такие думы думать о другах своих! Не можно! Средь других надобно искать изменника!» – Мечеслав мотнул головой, отгоняя дурные мысли.

– Вы-то пошто с Рагнаром и Златом к таверне не пошли? – вдруг спросил Орм у Сахамана и Стефана.

– Мы шли с Сахаманом за ними следом, но когда я оглянулся, то увидел человека, украдкой следовавшего за вами до угла здания. Я остановился, Сахаман тоже, Рагнар и Златобор были уже впереди. Мы же увидели, как человек, следовавший за вами, махнул кому-то, и к нему подбежали еще пятеро, затем они все вместе стали преследовать вас, а мы их. Вот и весь сказ, – ответил Стефан. – Не могли же мы оставаться на месте, когда у вас тут такое веселье!

– С другами надобно добычу делить, – сказал с улыбкой Сахаман.

Глава третья

Его голову украшал позолоченный шлем, в руке он держал красный щит с золотой фигурой рыцаря. Он был вооружен копьем, как принято у чужеземцев. Когда они располагались на ночлег, женщины готовы были отдать все, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на Болли и его друзей во всем их великолепии.

Сага Болли Болласона

Вывеска, на которой был изображен золотистого цвета вепрь с опущенной головой, мощной холкой и огромными, торчащими из открытой пасти клыками, поскрипывая, раскачивалась на ветру. Орм, Мечеслав, Сахаман и Стефан подошли к массивной двери, из-за которой слышался гул голосов и музыка. Орм открыл дверь, и друзья один за другим вошли в заведение. На них пахнуло запахом винных паров, жареного мяса и специй. В нешироком, но длинном, тускло освещенном помещении стояли деревянные засаленные, плохо отмытые столы, за которыми на скамьях сидели посетители, в основном варяги и руссы. Между столами сновали худощавый смуглый юноша и пышногрудая женщина, разносившие вино и еду. В середине помещения на свободном месте танцевали две полуобнаженные девушки – высокая, черноволосая, зрелая смуглянка с высоко поднятой грудью и небольшого роста юная ромейка с волосами цвета каштана. Рагнар и Злат сидели за одним из столов, со скучающим видом потягивая вино из кубков.

– Пошто фы покитали нас? – спросил Рагнар, когда друзья подошли к ним.

– Да вот, ходили мы к самому базилевсу на пир, – улыбаясь, сказал Стефан, – да что-то быстро проголодались.

– О, как я котел с фами к конунг Миклагардский! – грустным голосом сказал Рагнар. Все сидящие за столом рассмеялись. Заказали вино, мясо с зеленью и рыбу под соусом гакос со специями. Когда все было подано, друзья воздали должное еде. Злат вздохнул, с унылым видом произнес:

– Это разве еда? Нашу бы сюда…

Закинув маслину в рот, он пожевал ее, но тут же, скривившись, выплюнул на пол.

– То неферно, добрайя кушанья в Миклагарде! – сказал Рагнар, уплетая сыр и ветчину с хлебом и запивая все вином. Мечеслав поглядывал по сторонам и вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Он повернул голову и встретился глазами с юной гречанкой-танцовщицей. Заиграла музыка, девушка начала танцевать, плавные и ритмичные движения ее гибкого тела напоминали Мечеславу колыхание языка пламени на ветру, завораживали и околдовывали его. На ней была голубая туника, кожаные ремешки сандалий ладно облегали крепкие икры. Ее наряд, движения, всепоглощающий огненный танец, мелькание каштановых волос, взгляды, бросаемые в его сторону, разжигали в молодом славянине жаркие чувства. Мечеслав смущенно опустил глаза. Спустя некоторое время он вновь стал смотреть на танцовщицу. У нее были накрашенные губы, прямые, подведенные черным брови и зеленоватого цвета глаза, озорно поглядывающие на него. Внезапно музыка оборвалась, танец закончился. Девушка, учащенно дыша, что-то проговорила своей черноволосой подружке, та, глянув на Мечеслава, улыбнулась. «А может быть, и Красава вот также где-то танцует в неволе, развлекая других», – подумалось Мечеславу. Сердце сжалось, грудь резанула боль, как-то вдруг нахлынули тоска и усталость. Мечеслав повернулся к столу, пытаясь понять, о чем ведут речь его уже слегка захмелевшие сотоварищи. В это время черноволосая танцовщица подошла к Орму, села ему на колени, начала шептать что-то на ухо, кивая в сторону Мечеслава. Орм засмеялся, обнял и налил ей вина.

– Эй! Ты обещала быть сегодня со мной! – сказал, обращаясь к подружке Орма, воин-наемник с длинными нечесаными волосами и продолговатым лицом. Он подошел к столу, склонился над ними, добавил: – Пока не прибыли эти, – он указал на Орма, – вы развлекали нас и будете развлекать дальше! Пойдем со мной!

Длиннолицый, схватив девушку, вырвал ее из объятий Орма. Орм встал, держа в руке кубок с вином. Воин глянул на него с усмешкой и оттолкнул от себя танцовщицу.

– Прусс, проучи этого рыжего! – крикнул кто-то из его товарищей.

Прусс сжал кулаки, пошел на варяга. Орм резким движением выплеснул вино ему в лицо, противник от неожиданности отшатнулся. Орм ударил его ногой в пах, Прусс согнулся, получил удар ребром ладони по шее и со стоном упал.

– Что-то нынче все с нами ратятся, – с грустью сказал Орм. А на помощь поверженному наемнику уже спешил его товарищ. Мечеслав подставил ему ногу, воин с разбега споткнулся и тоже оказался на полу. Теперь все вскочили со своих мест, хватаясь за мечи. Но тут на середину зала вышел одноглазый воин с морщинистым обветренным лицом, седыми с желтизной волосами и заплетенной в косички бородой, на его груди висела витая гривна, сделанная из золота. Вскинув вверх меч, он крикнул громовым голосом:

– Тихо! Я ярл Карл Сигурдсон! Многие знают меня, и вот что я хочу сказать вам. Мы все здесь на чужой земле, все для того, чтобы воевать. Нас объединили, теперь мы вместе, и те, что служили базилевсам раньше, и те, кого ныне прислал сюда конунг Вальдемар! Может быть, завтра нам придется принять бой, и в том бою надо будет прикрывать друг друга, и побеждать, и отступать вместе! Подумайте об этом! Хотите вы, чтоб знали ромеи о вражде нашей?! Хотите, чтоб лишил нас базилевс чести носить при себе оружие?! Вложите мечи свои! Послушайте старого воина.

Он вложил меч в ножны, и все, но не без ропота, сделали то же. Орм налил из кувшина два полных кубка вина, подошел к столу, за который уже усадили поверженного им длиннолицего Прусса, и, обращаясь к нему, сказал:

– Разреши в знак примирения угостить тебя настоящим хиосским вином, и забудем все обиды.

– Ты уже так угостил меня настоящим хиосским, что в ближайшее время я не смогу протрезветь, – громко, с сердитым лицом, сказал Прусс и вдруг заулыбался.

Прусс и Орм обнялись, вскоре все по их примеру стали обниматься и брататься. Столы были сдвинуты в один большой ряд, и пошло веселье, дружеские похлопывания по плечам и спинам, громкие разговоры, песни, полилось рекою вино. «Ну и день ныне выдался – и горе, и радость, и кровь, и вино», – подумал сильно захмелевший Мечеслав, и это была его последняя ясная мысль.

* * *

Мечеслав проснулся в маленькой комнатке, раздетый, лежащий на небольшом ложе. Он открыл глаза и удивился, обнаружив на своей груди голову танцовщицы с распущенными каштановыми волосами. Попытался привстать, но в это время девушка проснулась, ласково посмотрела на него и, обвив руками шею, прижалась к нему. Мечеслав ощутил гладкую кожу и теплоту ее тела, от которого шел приятный запах благовоний.

– Мечеслав, почему ты ночью называл меня Радой? – спросила она, мешая греческие и русские слова, заглядывая ему в глаза, словно пытаясь распознать, что там у него внутри. – Твою девушку, что осталась в Скифии, зовут Рада?

Мечеслав, освободившись от объятий, сказал:

– Мне пора.

Поднявшись с ложа, он начал одеваться. Танцовщица сладко потянулась и сказала:

– Мне было хорошо с тобой, ты очень добрый.

Собравшийся уходить Мечеслав вынул кошель и стал доставать из него монеты. Ромейка встала, не смущаясь наготы своего тела, подошла к нему.

– Не надо, не обижай меня, – сказала она и поцеловала его в щеку.

Поцелуй был теплым и нежным. Мечеслав положил монеты обратно в кошель.

– Меня зовут Таисия, не забудь моего имени, – прошептала девушка на ухо Мечеславу.

Посмотрев Таисии в глаза, он произнес:

– Позови меня, если обидит кто. Я отныне тебе защита.

Спустившись со второго этажа, где находилась комната, в которой он провел ночь, Мечеслав оказался в помещении, где накануне пировал с друзьями. Окинув взглядом залу, увидел Орма, завершающего утреннюю трапезу. Мечеслав подошел, поприветствовал варяга, сел напротив. Орм ответил и предложил разделить с ним еду.

Таверну они покинули вместе.

– Спросить хотел, брат, почему ты убил Смида, не выведав о лазутчике?

– Смид воин, не сказал бы. Зато сказал он правду о Руне, и в той правде я виноват.

– Орм, прости меня, худо я о тебе подумал.

– Добро, что сказал, а не схоронил мысли худые в себе.

* * *

– Ну, и как блудницы-танцовщицы? – спросил их Злат, когда они вошли в казарму.

– То не твоя печаль-забота, – ответил Мечеслав.

– А может, и моя, – тихо проговорил Злат ему вслед.

Глава четвертая

…Снарядил ночью корабли и посадил на них русских (ведь он тогда призвал их на помощь как союзников, архонта их Владимира сделал свойственником, женив его на своей сестре Анне): переправившись с ними на другой берег, он неожиданно напал на врагов и легко победил их.

Скилица

Приближалась зима. Жители Константинополя кутались в мантии и плащи, спасаясь от холода. Руссы и варяги посмеивались:

– Им бы нашу зимушку, померзли бы все, небось.

– Их к нам бы, в Упланд, тогда познали бы они, что есть настоящая зима.

Сами же вышагивали по улицам Царьграда в одежде нараспашку, не боясь холода и подставляя грудь пронизывающему ветру. А северный ветер Борей все дул и дул со стороны Понта Эвксинского – моря Русского, гоня перед собой огромные серые тучи и морские пенные волны, яростно разбивающиеся о каменистый берег. Казалось, будто и не волны это вовсе, а огромное войско, раз за разом идущее на штурм неприступной крепости. Ветер принес не только непогоду, но и тревожные вести, будоражившие жителей города.

Войска и флот мятежников под руководством магистра Льва Мелиссина осаждали преданный базилевсу город Авидос, который в ближайшее время мог пасть. На азиатском берегу, у Хрисополя, тоже стояли мятежники, возглавляемые патрикием Калокиром Дельфином, готовые в любой день, переправившись через Босфор, начать штурм Константинополя. Надеясь на то, что оголодавший город будет вынужден признать его императором, Варда приказал своему флоту не пропускать в бухту Золотой Рог корабли с зерном. В армянских владениях Византии сыном мятежного Варды Фоки, Никифором, и пришедшими ему на помощь иверийцами был разгромлен отряд магистра Георгия Таронита, полководца, сохранявшего верность царствующему базилевсу Василию. Таронит был послан в Армению для того, чтобы поднять там восстание против Варды Фоки. Не удалось…

Василий стал готовиться к сражению, решив разбить мятежников по отдельности, пока осажденный Авидос отвлекал на себя часть войск мятежного полководца. Спешно снаряжались боевые корабли – дромоны, диремы, триеры, биремы и хеландии. На некоторые из них устанавливались баллисты, катапульты и медные трубы для метания огня Каллиника, называемого греческим огнем. Собирались и подготавливались к бою византийские воины и войско, присланное князем Владимиром. Чтобы успокоить жителей Константинополя, базилевс Василий приказал провести всеобщий смотр. Утром на Мессе собралось большое количество народа, пришедшего поглазеть на это действо. День выдался солнечным, по голубому ясному небу неторопливо плыли редкие белые облака. Холодный ветер, дувший несколько дней подряд, стих.

Затихли и люди, ожидающие начало смотра. Торжественно заиграли трубы. И вот перед очами своих подданных предстал август, цезарь и базилевс Византийский – Василий, облаченный в дивитиссий, пурпурную мантию и пурпурные кампагии. Голову его венчала необыкновенной красоты корона, украшенная драгоценными каменьями. С ним шел его брат и соправитель Константин, отдавший Василию всю полноту власти. На шаг отстав от базилевсов, шел великий доместик – третье лицо в государстве, за ним шествовали вельможи – друнгарии, синклитики, патрикии, одетые и размещавшиеся в свите так, как это предписывала уже несколько столетий «Книга церемоний».

Еще недавно в этой свите было место и Варде Фоке, провозгласившему ныне себя императором и отнявшему у царствующих братьев-базилевсов чуть ли не половину империи. В минувших столетиях так было не раз… А государство стояло незыблемо. Завтра мятежники, может быть, низложат братьев-базилевсов, но сейчас народ Византии встречал их как посланцев бога.

Взмах руки базилевса – и смотр начался. Василий посмотрел на небо. «Какой славный день, солнце сияет над моими легионами. Это хорошее знамение!» – подумал он. Его войско под бой барабанов правильными колоннами двигалось по Мессе, главной улице Константинополя, выражая базилевсу свою преданность.

Василий, тридцатилетний, чуть выше среднего роста, стройный молодой человек с небольшой темной бородкой, прямым носом, светло-карими глазами, стоял, вглядываясь в проходившее мимо войско, которое должно спасти его, уничтожить его врагов и сохранить ему власть. Он не был похож на черноволосого, смуглолицего Константина, его черты мало напоминали ромейские. Ходили слухи, что мать его зачала со светловолосым наемником-славянином.

– Ну вот, Рагнар, пришел и твой черед лицезреть самих базилевсов! – сказал Мечеслав дану. Тот радостно заулыбался. Воины переминались с ноги на ногу, ожидая своего часа, наемники должны были последними предстать пред светлые очи императора. А мимо шли и шли войска византийцев. Во главе прошествовали одетые в золоченые доспехи экскубиторы и схоларии. Их сменили катафракты – тяжеловооруженные конники в панцирной броне и шлемах с масками, называемыми касис. Их руки были защищены наручами, а голени прикрывали металлические поножи, кони катафрактов так же были защищены броней-кентуклой. Следом проскакали несколько отрядов средневооруженных конных воинов, за которыми двигались легкоконные – трапезиты, в шлемах без забрала, в легких кольчугах, вооруженные мечами и луками.

После них появился небольшой отряд наемных конников на разномастных лошадях. Воины, набранные из кочевников, вооруженные и одетые согласно традициям своих племен, проскакали мимо базилевса, издав пугающий крик. За конницей стройными рядами, печатая шаг, пошли отряды пехоты. Впереди каждого отряда, имеющего свой цвет одежды, шествовали драконарии-знаменосцы и стратиги. Наемное войско с интересом взирало на это красочное и внушительное действо.

– Эй, Стефан, а правду молвят, что ранее базилевсы отбирали рослых, сильных и стройных воинов и, переодевая в разные доспехи, помногу раз проводили их пред очами послов иноземных, дабы напужать их силой несметной? – спросил Стефана стоящий с ним плечом к плечу Злат.

– Да, бывало и такое.

– Хитро, – Сахаман, слышавший разговор, покачал головой.

– Готовьтесь, наш черед настал, – громко сказал Орм.

И двинулось грозное шеститысячное войско разнооружных и разнодоспешных светловолосых воинов, и пошло мимо базилевса, и почувствовал Василий в них, варварах этих, силу великую и непреодолимую. Силу, не раз приводившую в ужас государство ромейское, да и сам Константинополь. «Вот кто решит мою судьбу и судьбу моего царства!» – подумалось ему. Базилевс жестом подозвал стоявшего неподалеку великого доместика и приглушенным голосом сказал:

– Этих послать первыми. Пусть северный легион покажет себя. Холода они не боятся, воевать зимой привычны, корабли их быстроходны и малошумны, да и своих воинов сбережем!..

* * *

Шел мокрый снег, редкий гость в столице Византийской империи. Крупные хлопья падали на землю, покрывая ее тонким белым покрывалом, но, долетая до темной морской воды, снежинки таяли, растворяясь и становясь частью самого моря. Мечеслав, глядя на это, подумал:

«Вот и мы так же уйдем, уплывем, растворимся в темноте ночи, и, быть может, сгинем в ней навсегда».

– По-о-ра-а! По ладья-а-ам, браты-ы! – раздался хриплый крик тысячника Ставра. Воины стали прыгать в ладьи и, взбираясь на борт судов, тут же рассаживались по местам. Вскоре послышался плеск от множества весел, бьющих по воде.

Мечеслав пытался рассмотреть вражеский стан, расположенный на той стороне Боспора, на холмах, окружавших Хрисополь. Там горели костры, согревавшие вражеских воинов в сырую зимнюю ночь. Но русские ладьи плыли не прямиком на огни, а забирали чуть в сторону, стараясь не потревожить противника преждевременно и незаметно высадить всех воинов на берег.

Нос ладьи шаркнул днищем о каменистое морское дно. Мечеслав, качнувшись от неожиданности, ухватился за борт. Воины, стоявшие на носу, уже выпрыгивали на берег, присоединялись к своим товарищам с других ладей и уходили за близлежащие холмы. Они торопились, за оставшуюся часть ночи им надо было успеть зайти к мятежникам в тыл. Вперед был выслан небольшой отряд под предводительством Орма для того, чтобы перехватывать всех, кто попадется на пути, и следить за мятежным войском. Мечеслав, Злат, Рагнар, Стефан, Сахаман и Торопша попали в этот передовой отряд и теперь тихо пробирались в сторону вражеского лагеря вместе с греком-проводником. Они шли друг за другом, ступая след в след, стараясь не нарушать тишину ночи. Треск сломанной ветки или стронутый с места камешек мог выдать их врагу. Похожие на тени, они скользили в ночи и всматривались в темноту, ловя любой шорох, любое движение. Вдруг Орм остановился.

– Вершники, – прошептал Сахаман.

Невдалеке раздался цокот копыт. Орм при свете луны жестом приказал Сахаману, Рагнару, Злату и Мечеславу спрятаться по правую сторону от тропы, сам же с остальными скрылся слева. Мечеслав, схоронившись за кустом, затаил дыхание. Вокруг стояла тишина, ничто не выдавало присутствия людей, будто и не было мгновения назад на тропе воинского отряда, и только явственней стало слышно приближение всадников. Вскоре они показались на тропе. Их было трое – мальчик и двое мужчин. Один из коней, почувствовав чужое присутствие, встревоженно фыркнул. Мужчина, ехавший впереди, осадил коня, пытаясь увидеть или услышать в ночи возможную опасность, двое других тоже. В воздухе зашелестело, будто птица пролетела во тьме. Аркан Сахамана обвил шею переднего, веревка натянулась, всадник упал. Из темноты на него тут же набросились Стефан и Торопша. Направив на них копья, руссы окружили оставшихся верхом всадников. Но те не собирались сопротивляться. Торопша, обезоружив, быстро связал лежащего на земле пленника, а Стефан стал задавать ему вопросы на греческом языке. Ромей торопливо отвечал. К ним подошел Орм:

– Что говорит этот ромей?

– Его зовут Ипатий Кратос, а это, – Стефан кивнул на сидящих на конях мужчину и мальчика, – его слуга и сын. Их дом стоит неподалеку от Хрисополя. Мятежники, заподозрив отца в том, что он содействует базилевсу, решили схватить его и разорить имение, но он был предупрежден и потому, взяв с собой этого слугу и единственного сына, решил бежать.

– Далеко ли до лагеря? – спросил Орм, обращаясь к ромею.

– Нет, не далеко. Я провожу вас к нему, он расположен на Хрисопольском холме.

– Торопша, развяжи его и отдай меч.

– Я готов идти с вами, но прежде прошу спасти нас от погони.

А погоня была уже близко. Стук копыт говорил о ее приближении. Орм вновь подал команду спрятаться. Слуга спешно увел коней к растущим неподалеку деревьям, а Ипатий с сыном спрятались за густолистным приземистым кустом.

Не ожидавшие нападения преследователи растерялись, а потому руссы быстро сломили сопротивление десятка ромейских воинов. Лишь одному из них удалось вырваться из западни. Зарубив одного из руссов и сбив конем Ипатия, бросившегося на помощь спасителям, всадник поскакал прямо к месту, где притаился сын Ипатия. Испугавшись, мальчик выскочил из-за куста. Ромей замахнулся мечом, но выросший словно из-под земли Рагнар рубанул его секирой. Конь заржал, встал на дыбы и, сбросив седока, помчался в темноту ночи. Рагнар подошел к мальчику, погладил его по черным вьющимся волосам. Подбежал Ипатий, держась за ушибленное плечо, стал благодарить варяга. Не понимающий греческий язык Рагнар только кивал в ответ. Ладонь Мечеслава легла ему на плечо:

– Пора.

– Идьем, Мечеслав. – Рагнар, улыбнувшись на прощанье мальчику, зашагал за отрядом и вскоре исчез в ночи.

Ипатий, которого Орм оставил, так как теперь у него были пленники из разбитой погони, способные указать путь, обнял сына.

– Запомни этих людей, Прокопий, они спасли нам жизнь.

* * *

Отряд Орма незаметно, прячась за камнями и кустами, подобрался к вершине холма, на которой около тлеющего костерка дремали, кутаясь в шерстяные плащи, пятеро воинов. Орм негромко свистнул, его ухо уловило приглушенные удары и стоны. Вскоре все пятеро дозорных, связанные, лежали на земле. Орм не мешкая отправил донесение тысячнику Ставру. Вскоре воинство руссов стало скрытно подходить к его отряду.

Орм и Мечеслав лежали на припорошенной снегом каменистой земле и, поеживаясь от сырого пронизывающего ветра, наблюдали с возвышенности за вражеским лагерем. Вдруг Мечеслав увидел медленно плывущие по Босфору темные силуэты кораблей. Корабли направлялись к лагерю мятежников, который был разбит у Хрисополя, и там, в неглубокой бухте, тоже стояли вражеские суда. Неожиданно с константинопольских кораблей с шипением и свистом полетели огненные хвостатые шары. Пронзая и озаряя темноту ночи, похожие на сказочных драконов, сеющих вокруг себя смерть, они падали на лагерь и вражеские суда, распространяя вокруг яркое всепожирающее пламя.

«Греческий огонь», – подумал Мечеслав, никогда не видавший до сей поры этого чуда. В лагере мятежников раздались крики и рев труб. Мятежники всполошились, ожидая нападения с моря, но его не последовало. Корабли, не нанеся мятежникам особого ущерба, отошли так же внезапно, как и напали.

– Не особо-то и помогли нам ромеи, видимо, нам оставили труды ратные, – недовольно проворчал Орм.

Постепенно пожары были потушены, шум в лагере утих, уставшие после бессонной ночи вражеские воины, так и не дождавшись атаки противника, отдыхали, погрузившись в глубокий сон.

Начинало светать. Встав за холмами, чтобы их не увидел враг, руссы изготовились к брани. Мечеслав в шлеме с наушами и наносником, в кольчуге, с мечом на поясе, держал в одной руке круглый червленый щит с умбоном, в другой – копье. Он глянул на своих товарищей. Орм с сосредоточенным лицом, собрав в хвост свои длинные рыжие волосы, связал их лентой, а затем водрузил на голову варяжский шлем с низким бронзовым гребнем и надбровьями, забрало которого скрывало верхнюю часть лица. Видны были только рыжие усы и бородка. Вынув франкский меч, он вглядывался куда-то в даль, будто хотел через холм заглянуть в стан врагов. Стоявший около него Рагнар, почувствовав на себе взгляд Мечеслава, грустно улыбнулся в ответ, на нем тоже был варяжский конусный шлем, но без забрала, лишь стальные надбровья немного прикрывали переносицу. Он был готов к бою и, как любой викинг, ждал его с нетерпением, желая поскорее пустить в дело любимую секиру. На смуглом лице Сахамана не отображалось ничего. Закинув за спину щит и сжимая рукоять кривой хазарской сабли, он стоял не шевелясь, похожий на одну из тех каменных баб, что видели они вместе на курганах в Диком поле, когда охраняли рубежи. Мечеслав перевел взгляд на Злата и Стефана. Неунывающий Злат стоял с веселым, ухмыляющимся лицом, поглядывал вокруг себя, поигрывал палицей, на его голове красовался начищенный до блеска шлем, а широкую грудь прикрывал кожаный нагрудник с нашитыми на него металлическими бляшками. За поясом великана торчал боевой топор, который он добыл в прибрежном рыбацком селении болгар, когда они плыли из Руси в Царьград. Стефан стоял в невесть где раздобытом ромейском шлеме, к которому были прикреплены пластины, защищающие щеки и затылок, грудь и спину прикрывали чешуйчатые латы. Опираясь на копье, он задумался о чем-то и сосредоточенно глядел себе под ноги. Торопша стоял за Мечеславом, он его не видел, но слышал шутки, отпускаемые Мечеславом время от времени полушепотом.

– Не приняли бы тебя свои за ворога, – сказал Мечеслав Стефану, – уж очень доспех твой схож с доспехами ромеев. – Стефан хотел что-то ответить, но тут, разорвав утреннюю тишину, раздался однотонный звук рога. Войско, преодолев холмы, молча хлынуло вниз. Мечеслав бежал вместе со всеми, позади, отдуваясь и хрипло дыша, тяжело бежал Злат. Лагерь противника, расположенный на Хрисопольском холме, был уже близко, когда оттуда раздались крики, полетели стрелы, а навстречу нападавшим с лаем и рычанием выбежало несколько десятков огромных псов. Мечеслав заметил, что на некоторых из них была надета броня.

«Ничего, с батюшкой на медведя ходили, волка и рысь брали, и с этим справлюсь», – подумал Мечеслав.

Они с каждым мгновением становились ближе друг к другу, собаки и люди, готовые сойтись в смертельной схватке.

– На щиты их берите! Не давайте вцепиться и опрокинуть, – крикнул Стефан и, прикрываясь щитом, ринулся на мчащегося на него пса. Раздалось рычание, хрип, жалобное предсмертное повизгивание. Стефан с окровавленным копьем продолжал бежать дальше. Слева от Мечеслава промелькнула серая тень, огромный гладкошерстный пес, одетый в броню, ударив лапами, повалил на землю воина и мертвой хваткой вцепился в его горло. Мечеслав попытался спасти несчастного, хотя понимал, что уже слишком поздно. Пес, почуяв опасность, метнулся в сторону Мечеслава, но он опередил его, точный удар копья поразил зверя в раскрытую пасть. Пес в предсмертном прыжке успел сбить Мечеслава с ног. Вскочив, радимич рывком потянул копье на себя, но древко хрустнуло и обломилось, собака несколько раз судорожно дернулась. Мечеслав уже не видел этого. Выхватив из ножен меч, он побежал вперед, туда, где бились его товарищи.

Плохо выспавшиеся и не ждавшие нападения воины Варды Фоки пытались построиться, чтобы оказать сопротивление, но ничто не могло остановить стремительного натиска северных воинов. В пылу боя Мечеслав не заметил, как наступил рассвет. Он видел перед собой только отступающих врагов, видел, как впереди мелькает рыжий хвост Орма и орудует палицей Злат. Где-то в стороне сверкала кривая сабля Сахамана, врубался в ряды врагов Рагнар, кружился, сея вокруг себя смерть, Стефан. Мечеслав, пригнувшись, перекинул через себя бегущего на него воина, тут же всадил меч в грудь следующего.

А к берегу уже подходили корабли, с которых высаживались ромейские воины базилевса. Войско мятежников дрогнуло и побежало. Некоторые бежали, пытаясь найти спасение у берега и в море, но, попадая в холодную воду, во множестве тонули. Те же, кто не успел убежать, падали на колени, просили пощады, и лишь немногие пытались сопротивляться, но вскоре и они, видя тщетность своих попыток, сдались. Это была победа. Победа, которую подарили византийскому императору Василию русские воины!

Утомленный битвой, Мечеслав сидел на берегу и смотрел на море, когда к нему подошел Орм.

– А что, правду ли бают, что князь Владимир с нами? – спросил его Мечеслав.

– О том не ведаю. Сам не видел князя на земле ромейской, а разговорам пустым не верю, – ответил Орм.

К ним подбежал Злат:

– Рагнар, Рагнар там, – сказал он срывающимся голосом. – Я добычу искал, а он там.

Рагнар лежал на земле у большого серого камня. Взгляд его голубых глаз был устремлен в такое же голубое небо, он улыбался, словно радуясь рассвету, но в глазах молодого дана уже не было жизни. Орм подошел и закрыл ему веки.

– Он был славным воином и погиб в бою, а потому мы похороним его как викинга, чтобы ему было хорошо в Валгалле у Одина. Жаль, что не успел он уверовать в Христа, – сказал Орм и перекрестился.

Глава пятая

«Узнав, что тиран подошел к Авидосу, император Василий собрал находившееся при нем войско, вооружил огненосные корабли и выступил против него».

Лев Диакон

В Константинополе проходили торжества, чествовали триумфатора и победителя мятежников при Хрисополе базилевса Василия. Часть мятежного войска Варды Фоки была разбита, его предводители пленены. Патрикий Калокир Дельфин по указу базилевса был посажен на кол, а брат Фоки закован в цепи и отправлен в темницу. Но Василий понимал, что до триумфа еще далеко. Поэтому в начале весны его войско, переправившись через пролив Геллеспонт, двинулось к осажденному Авидосу, державшемуся из последних сил лишь потому, что до них дошла весть о победе базилевса при Хрисополе. Туда же, к Авидосу, стянул свои основные силы и узурпатор Варда Фока с надеждой захватить этот портовый город и, переправив войска на европейский берег, нанести Василию смертельный удар. Флот Фоки уже давно стоял у Авидоса и был готов к действию, но мятежный полководец не знал, что корабли базилевса и ладьи руссов уже близко.

Сердце Мечеслава радовалось наступившей весне, щебету птиц, зеленой траве, теплому солнцу, светлым, продолжительным дням. И хотя это была не та весна, что на родной стороне – другие здесь были травы, другие дерева, иные запахи, и даже небо казалось каким-то другим, – но все равно на душе было светло и покойно. Мечеслав глядел на это пробуждение земли, и не верилось ему, что где-то горят жилища, плачут дети и люди убивают друг друга. Вот так же и он шел вместе с другими, чтобы убивать себе подобных. Шло войско, скрипя обозными повозками, цокая копытами лошадей, топая усталыми ногами по каменистой дороге.

– Вон видите на взгорке селение, там передых будет, а оттуда ужо и в битву пойдем к Авидосу-граду, он тута недалече, – сказал Мечеславу Торопша.

– Все-то ты знаешь, Торопша, все ведаешь, не иначе как сам базилевс с тобой совет держит, – с улыбкой отмолвил Мечеслав.

– А что, неужто хуже я всяких тамо мордгистров да духов, – выпячивая грудь и делая важный вид, ответил Торопша.

– Не мордгистров и духов, а магистров и дуков, – поправил его Стефан.

– А по мне что мордистры, что мандистры, все одно, – сказал Торопша под дружный смех воинов.

* * *

Мечеслав, Орм, Сахаман, Злат, Стефан и Торопша расположились у небольшой хижины, где жила уже немолодая женщина и четверо ее ребятишек.

– Не держите на меня обиды, воины, еды в моем доме нет, детей кормить нечем, потому и вас угостить не могу. Все съестное забрали ратники Варды Фоки, и защитить нас некому, муж мой в Авидосе, не знаю, жив ли, – сказала женщина, глядя на сидевших в ее небольшом дворике воинов.

– Не беспокойся, хозяйка, у нас и свои запасы имеются, – сказал женщине Орм. – Злат, Стефан, доставайте, что там у нас есть.

Вскоре во дворе весело затрещал костер, на котором готовилась чечевичная похлебка. Стефан задумчиво сидел у костра, подкидывая в него сухие ветки фруктовых деревьев. Недалеко от него расположились Мечеслав и Сахаман. Хазарин, вспоминая юность и науку гончара Мирхаза, лепил конька из сырой красноватой глины, найденной им недалеко по пути к селению. Мечеслав, сидя напротив него, сосредоточенно вырезал ножом фигурку человека из куска дерева. Вокруг них собрались хозяйские дети, с любопытством наблюдавшие, как умением этих суровых и страшных воинов рождаются невиданные ими игрушки. Орм сидел на траве и кормил сыром едва научившегося ходить малыша в грязной тунике. Держа его на руках, варяг отламывал от большого куска маленькие кусочки и клал их ему в рот. Неожиданно малыш, потянувшийся за сыром, зажатым между большим и указательным пальцами Орма, впился в них своими маленькими зубками.

– Ух, – вскрикнул от неожиданности Орм и отдернул руку. Испуганная женщина кинулась к ребенку. Орм засмеялся.

– Радуйся, женщина, твой сын будет настоящим воином, – сказал он. Все рассмеялись, даже серьезный и задумчивый Стефан, глядя на мальчонку, жующего сыр, улыбнулся.

Сахаман и Мечеслав, одновременно закончив работу, отдали свои изделия двум мальчишкам. Их маленькая, оставшаяся без подарка сестренка, растерянно глядела то на Сахамана, то на Мечеслава. Личико ее стало жалостным, губы задрожали, на глазах появились слезы. Сахаман погладил ее по головке, а Мечеслав поднялся, срезал зеленую ветку с дерева и вскоре сделал маленькую свистульку, поднес к губам, подул в нее и отдал девочке. Та повторила его действия, и когда свистулька издала тонкий протяжный звук, счастливо вскрикнула и побежала показывать ее матери, за ней увязались остальные дети. Сахаман поглядел, готова ли похлебка, стал о чем-то говорить с Ормом. В это время к Мечеславу подошел Стефан.

– Хочу посоветоваться с тобой, – сказал он. – Думы у меня худые о сотоварище нашем.

– Готово варево, снедать пора, – прервал его речь подошедший к ним сзади Злат.

– Что ж, после вернемся к разговору, – Стефан встал и направился к костру.

Не успели друзья поесть, как войско подняли, вывели на возвышенность недалеко от селения и приказали разбивать лагерь. Стефана, Торопшу и еще несколько десятков воинов отправили вместе с ромеями добывать провиант.

* * *

Василий готовил свое войско к решающей битве. Ежедневно рано утром садился он на коня и объезжал лагерь. Затем по его приказу начинали бить барабаны и трубить трубы. Войско пробуждалось, наскоро перекусив после утренней молитвы, выходило из лагеря и строилось. Император осматривал ряды воинов, отдавал приказы стратигам, и после этого начиналось каждодневное обучение. Конники и пехотинцы беспрестанно перемещались и перестраивались. Отдельные отряды то бегом, то шагом двигались в одну, затем в другую сторону. Пешие воины строились в фалангу, разбивались на отряды, раздвигались, образовывая в своих рядах брешь, пропуская через себя конницу. Стрелки-токсоты упражнялись в стрельбе из лука, метании дротиков и камней из пращей. Базилевс целыми днями скакал между отрядами, отдавая приказы, наставляя и подбадривая воинов. Ему нужна была победа, и он, как простой воин, в ежедневных трудах добывал ее.

Мечеслав возвращался после учений к лагерю руссов. Шагая мимо ромейского стана, нечаянно вскинул взгляд и увидел Злата, который разговаривал о чем-то с богато одетым византийским воином. Злат, заметив его, прервал разговор, подошел. Мечеслав ощутил на себе пристальный взгляд ромея. Его лицо показалось ему знакомым.

– С каких это пор ты дружбу с ромеями завел, а? Да и грек-то не простой, никак не меньше стратига, – сказал Мечеслав.

– Так это тот же стратиг, что в Царьграде нас обучал искусству воинскому, аль позабыл? Его родственнику, что в Царьграде проживает, телохранитель нужен, вот, повстречав меня, он и предложил за немалую плату к нему пойти. Сейчас, говорит, за честь иметь в личных телохранителях варяга али русса из хетайриев, ведь сам император вверил им охрану своей жизни.

Мечеслав вспомнил этого надменного ромея, который, в отличе от других, занимающихся обучением руссов, больше наблюдал за ними со стороны.

– А ты чего же?

– Да куда ж я без вас!

– То верно, мы, русичи, должны заедино быть, в том сила наша, – сказал задумчиво Мечеслав.

– Сила силой, а вот почему нас, сильных да могутных, базилевс каждое утро гонит на обучение? На что оно нам, а? Пора бы уж и бою быть. Чего тянет Василий, на ворога не идет? – спросил Злат, утирая тыльной стороной ладони пот со лба.

– Для того, я думаю, учения те, что нам с ромеями супротив одного врага стоять, понимать и знать друг друга надобно, это в бою первое дело. Да и поучиться есть чему у греков: как строй менять, как крепости брать, как пороки, баллисты разные и катапульты строить, – рассуждал Мечеслав.

– Нам бы огнем греческим овладеть, тогда бы всех одолели, – перебивая Мечеслава, сказал Злат.

Мечеслав, подумав, возразил:

– Огонь греческий сила великая, а мыслю, ослабил бы он нас, как ослабил уже ромеев. Немногие из них ныне стремятся воями стать, потому и зовут к себе наемников со всего света. Но за огнем греческим да за наемниками долго не отсидишься, народ этот навык в деле воинском теряет и знать его не больно стремится. Мы же, росичи, более надежу на себя имеем, да на другов верных, да на боевое искусство.

За разговорами подошли к своему стану.

– Собирайтесь, ладьи нас ждут! – сказал Орм. – Базилевс узнал о том, как прорывались мы на ладьях к Царьграду сквозь неприятельский флот, как пожгли часть кораблей мятежников, и приказал, чтоб и в этот раз мы послужили ему ладьями своими. Так-то, други, быть нам вскоре в сече.

Задолго до рассвета русские ладьи отчалили от берега и почти бесшумно понеслись в сторону флота мятежников. За ними, в отдалении, следовали дромоны базилевса. Горизонт моря окрасился в кровавый цвет, когда русские ладьи были уже рядом с кораблями мятежников, их заметили, но было уже поздно, в ход пошли абордажные крюки. Руссы и варяги, несмотря на летящие в них стрелы и дротики, влезали на палубы кораблей и вступали в кровавую сечу с моряками и воинами Варды. Палубы кораблей сделались скользкими от крови и были завалены убитыми и ранеными. Корабли горели.

– Не жечь! Не палить! Так отымем! – кричал Орм двум руссам, пытавшимся поджечь корабль. Мечеслава и Злата мятежники прижали к борту, тыча в них копьями и мечами. Сил для отпора у двух попавших в западню молодых славян оставалось все меньше и меньше. У Злата была рассечена щека и ранено плечо, с Мечеслава сбили шлем и поранили руку.

«Прыгнуть в воду не дадут, посекут мечами, оборониться не успеешь! Все, пришла смертушка!» – подумал Мечеслав. Отбивая удар меча от зазевавшегося Злата, он заметил, что тот совсем ослаб, движения вялы, лицо побледнело.

«Не устоим!» – мелькнуло в голове Мечеслава.

– А-а-йя! – донесся откуда-то сверху крик, и в толпу нападавших, пнув ногами в спину одного из мятежников, спрыгнул Сахаман со своим кривым ножом. Воины Фоки, теснившие Мечеслава и Злата, обратили свои взоры на него. В это время Мечеслав с раненым Златом, воспользовавшись замешательством нападавших, вырвались из окружения.

– Мечеслав, сюда! – позвал их Стефан. Друзья увидели его около сосудов и бочонков, стоявших на палубе. Не теряя времени, они побежали к нему, через секунду их догнал Сахаман, за которым увязались несколько воинов Варды, пытавшихся до этого поразить Мечеслава и Злата. В это время Стефан начал кидать в преследователей бочонки, а вскоре к нему присоединились Мечеслав, Злат и Сахаман. На головы и под ноги неприятелей полетели амфоры с оливковым маслом, вином и бочки с медом. Мятежники, прикрываясь щитами, пытались подойти ближе к противникам, но, спотыкаясь о бочонки и скользя на жиже из масла, меда и вина, падали, мешая друг другу. В это время к борту дромона подошла еще одна ладья с русскими воинами, и вскоре с врагами было покончено.

Жалкие остатки флота Варды Фоки, снимаясь с якорей, пытались уйти от преследования кораблей базилевса, метавших им вдогон греческий огонь, таранивших и захватывавших отставшие суда. Мятежный полководец потерпел поражение на море, но у него еще оставалась сильная армия, а с нею – и надежда на победу.

* * *

Высадившиеся с ладей на берег руссы и варяги, участвовавшие в разгроме мятежного флота, присоединились к воинам базилевса, которые подошли вплотную к лагерю Варды Фоки. Противники изготовились к сражению. Два огромных войска стояли друг против друга, готовые победить или погибнуть в кровавой схватке. На миг в воздухе повисла тишина, как это бывает пред бурей, слышно было только колыхание знамен, хоругвей и воздушных змеев, запущенных лучниками для того, чтобы определить направление ветра. Над головами воинов раздавался клекот парящего в небе орла, видимо, возмущенного тем, что какие-то непонятные существа вторглись в его воздушные владения. Но вдруг голос царственной птицы заглушил грохот барабанов. Войска пришли в движение, легионы базилевса, впереди которых драконарии-знаменосцы несли воинские знаки – вексиллумы и хоругви, сомкнули щиты и с криками «Крест побеждает!» ринулись навстречу войскам Варды Фоки. Телохранители базилевса – сколоты и отряды руссов-наемников – стояли на холме неподалеку от императора, ожидая своего часа. Мечеслав видел, как два войска сближаются, как стремительно уменьшается полоска свободной земли, разделяющая противоборствующие стороны. И вот войска сошлись. До Мечеслава донесся звон оружия, он увидел, как они сшиблись, похожие на две волны, накатившие друг на друга. Передние ряды смешались, линия между войсками стала выгибаться в сторону лагеря Варды, но тут Фока ввел в бой резерв. В сражение вступили отборные отряды, состоявшие из иверов и армян. Войско базилевса стало медленно отступать. Правый фланг и центр прогнулись под натиском свежих отрядов узурпатора, а затем стали отступать и части, бившиеся на левом фланге. Мечеслав, засмотревшись на поле битвы, не услышал сигнала к бою, но почувствовал толчок в спину и увидел, как шагнули воины, стоявшие впереди. И двинулось русское войско к месту сечи. Мимо передних рядов руссов во главе отряда покрытых чешуйчатой броней клибанофоров, поднимая облако пыли и потрясая копьем, промчался брат базилевса Константин. Разрозненные отряды воинов Василия расступились, пропуская руссов, и они увидели перед собой воинов мятежного полководца, до которых оставалось не более двадцати шагов. С той и другой стороны полетели стрелы и дротики, Мечеслав прикрылся щитом, чувствуя, как сотрясается он под ударами увесистых камней, выпущенных из пращи. Руссы прибавили шаг, сокращая это опасное, насквозь простреливаемое расстояние между ними и неприятелем. Противники сошлись, ударились друг о друга щиты, затрещали сломанные копья, завязалась сеча. Турмы Варды Фоки, не выдержав натиска, начали пятиться. Северные воины, воодушевившись видом отступающего врага, бросились преследовать их, но вдруг остановились.

– Катафракты! – раздался крик в передних рядах мятежников. Их пехота, быстро отхлынув от руссов, расступилась, давая возможность своей коннице вступить в битву. Северные воины базилевса вдруг подались назад, завидев закованную в броню грозную силу.

– Викинги! Хирдманы! Один не простит нам позора! Вперед! Валькирии помогут нам! – подбадривал своих воинов скандинав Карл Сигурдсон.

– Христиане, вперед! Да поможет нам Бог! – вскричал Орм, размахивая боевым топором.

– Стену! Стройте стену! Копья вперед! Цельте в голову! Кони не пойдут на копья! – подал голос Стефан.

Перед катафрактами выросла стена из щитов и копий. Мечеслав, стоявший во втором ряду, увидел вражеского конника в черном плаще, шлем которого украшали пышные белые перья, а панцирь, сработанный в виде обнаженного мужского тела, сверкал на солнце. «Эх, не одолеть мне доспехов его», – подумал Мечеслав и все-таки с силой метнул в него сулицу, которую готовил сам. Тяжелый дротик, пробив броню катафракта, вонзился ему в грудь, всадник свалился с лошади.

– Видать, легкий доспех у вершника, видел я такие, стрела и нож их не берут, а супротив копья да меча они защита слабая. Воин сей или храбр и более на умение свое надеялся, или нет у него доспеха другого, – сказал Торопша.

Железный поток катафрактов, достигнув рядов руссов, приостановился. Кони, завидев перед собой направленные на них во множестве копья, вставали как вкопанные, иные поворачивали назад, задние напирали на передних. Началась свалка, падали лошади и всадники. Некоторые из них на конях, тоже одетых спереди в броню, врезались в пеший строй руссов, но тут же гибли под ударами мечей. Иногда руссы специально расступались, пропуская катафрактов, а затем, поражая их копьями и секирами, снова смыкали свои ряды. Они устояли, а устояв, пошли на врага. Сахаман прыгнул на коня позади вражеского всадника и, смахнув того наземь, размахивая саблей, бросился в погоню. Его сотоварищи, а за ними и другие воины устремились вслед за отступающими катафрактами. Оставшиеся всадники Фоки стали спешно покидать поле сражения, их преследовала конница базилевса, налетевшая с фланга. Но, отбив атаку катафрактов, руссы сразу же столкнулись с иверийскими отрядами Варды Фоки. Это были лучшие его воины, и они, выдержав натиск руссов, с криками «Лаша!» стали теснить их, уставших в бою с катафрактами. Мечеслав что есть силы крикнул пятившимся товарищам:

– Други! Встанем дружно! Вдарим, браты!

– Перун за нас! – крикнул Злат.

– Перун! На ворога! Вдарим! Русь! – раздалось тягучее эхо множества голосов, поддержавших клич Мечеслава. И ударили, и пошли, продвигаясь вперед шаг за шагом, сначала медленно, затем все быстрее и быстрее, и вот уже собралась сила многих в единую силу, и одолела она другую, потеснила, поломала, смяла и погнала далее. Стойко бились иверийские и армянские воины, но вынуждены были отступить. К самому лагерю отошло войско Варды Фоки и, перестроившись, ощетинилось копьями. Здесь оба войска снова встали друг против друга. В рядах мятежников гремело:

– Фока! Фока! Варда! Варда Фока!

Мечеслав увидел, как из лагеря выехал всадник на белом коне, в пурпурном плаще и золоченых доспехах. Его сопровождали телохранители, молодые стройные иверы и немногочисленная свита. Это был Варда Фока, о котором Мечеслав уже столько слышал еще в то время, когда он вместе с войском руссов, посланных князем Владимиром, добирался до Царьграда. Вот Варда остановился и, прикрываясь ладонью от солнца, стал всматриваться в порядки противостоящего войска. К нему подскакал один из сопровождавших его вельмож и стал о чем-то говорить, указывая в сторону, где находился базилевс. Узурпатор обернулся к своей свите, что-то прокричал, к нему тотчас подбежал слуга в белой тунике, наполнил кубок жидкостью из амфоры и подал его. Варда Фока отпил и вернул кубок слуге.

– Василий! Василий! Базилевс! – раздались возгласы в рядах войск императора. На пустое место, разделявшее два войска, выехал Василий, чуть позади гарцевал на коне его брат Константин.

Фока, завидев Василия, выхватил меч и устремился к базилевсу, пытаясь принудить его к единоборству, от чего тот, по всему было видно, не собирался отказываться. Фока, понукая коня, мчался все быстрее и быстрее. Умелый всадник, прекрасно владеющий навыками верховой езды, в пурпурном плаще и на белом скакуне представлял собой красочное зрелище. Смотрящим на него со стороны казалось, будто и не всадник это вовсе, а летящая в свете солнечных лучей сказочная белая птица с красными крыльями. И вот тогда, когда до осуществления мечты, к которой он стремился долгие годы, оставалось совсем немного, и уже различим был ненавистный лик его заклятого врага, Фока вдруг завалился на бок и рухнул с коня.

– Стрелою его, что ли? – спросил у Мечеслава Злат.

– А! А-а-а-а! – возликовало войско базилевса и ринулось в бой. Двинулись вперед и руссы. Последнее, что успел заметить Мечеслав, это небольшую кучку воинов у тела Варды Фоки, пытающихся то ли защитить, то ли унести с поля сражения труп своего бывшего властелина. Остальное же войско, видя его гибель, в панике покидало поле битвы. Больше Мечеслав ничего не успел рассмотреть, вихрь боя увлек его за собой. Он уклонялся, рубил, закрывался щитом, отбивал удары, крушил, толкал, колол, резал, не думая ни о чем и полностью отдавшись кровавой работе. В шаге от него варяг Орм без шлема с всклокоченными рыжими волосами и бородой, крутя над головой своим огромным боевым топором, раз за разом с выдохом и рычанием опускал его на вражеские щиты, шлемы, головы, тела. Его лицо, искаженное гримасой ярости с бешено вращающимися глазами и открытым ртом, показалось Мечеславу безумным, сейчас он был похож на берсерка. Вдруг среди сражающихся впереди воинов Мечеслав увидел Злата, пытающегося, как ему показалось, поразить топором Стефана, стоящего к нему спиной, но в следующий миг Стефан, споткнувшись о лежавший на земле труп, упал, на его месте появился копьеносец Фоки. Положение Стефана казалось безнадежным, Мечеслав рванулся на помощь, но в этот миг секира Злата опустилась на голову врага. Стефан был спасен. Мечеслав тут же забыл о нем, пошел дальше, защищаясь и нападая, но вскоре понял, что перед ним только спины бегущих в панике вражеских воинов, пытающихся спастись от настигающей их смерти. Остановившись, он посмотрел себе под ноги. На земле лежал пожилой армянский воин. Нагрудный доспех его был пробит, из раны сочилась кровь. Армянин прикрывал грудь маленьким окровавленным крестом, в его глазах читалась готовность принять смерть и слабая искра надежды. Мечеслав опустил занесенный для удара меч и, перешагнув через воина, побежал дальше. Он бежал и чувствовал, что ступает по телам мертвым и еще живым, спотыкаясь об них, скользя ногами в лужах крови. Страшные картины преследовали молодого славянина: вот отрубленная голова русса, вот юноша-ивериец, сраженный стрелой, норманн с раздробленным черепом, смуглолицый грек с перерезанным горлом. Картины одна страшнее другой сменяли друг друга. А Мечеслав все бежал и бежал вперед и уже не для того, чтобы настигнуть врага, не для того, чтобы завладеть добычей, а для того, чтобы поскорее покинуть это кровавое месиво, это поле боя, полное трупов, стонов и боли.

Потом он сидел на зеленой молодой траве, согретой теплым солнцем, и смотрел на парящего в небе орла, ждущего возможности полакомиться человечиной, того самого, чей клекот оглашал небо перед началом сражения. И не было этой вольной птице никакого дела и заботы до того, что творится внизу у людей, до их войн и кровавых сражений, до судеб государств и простых смертных.

«Вот оно, небо, – думал молодой воин, – вот трава, земля, море. Как много места и изобилия дадено человеку, только работай – и вознагражден будешь за труды свои. Но почему? Почему люди кидаются друг на друга, как звери хищные? Почему убивают друг друга, творят насилие? Почему так сильна в человеке жажда власти, обогащения, убийства? Почему на этом поле лежат люди, которые никогда не знали друг друга, никогда, ничем не изобидели и не сделали друг другу худого? Почему люди, не испытывающие вражды, бьются до смерти за то, что кто-то делит эту самую власть? Почему? Почему думы мои об этом? А может, прав Орм, я воин и должен не думать, а воевать?»

– Ты чего это рассиживаешься? – прервал горькие мысли Мечеслава подошедший к нему Злат. – Поспешай! В стан вражий иди, там добра да рухляди всякой видимо-невидимо, да и на поле добычи достаточно! Вставай, торопись, под лежачий камень вода не течет! От так ты! А я-то иду, глядь, ты посиживаешь, вот и подумал: не иначе Мечеслав столько добра добыл, что донесть не в силах. Я уж было хотел помочь, – сказал Злат, присаживаясь к Мечеславу. – Вот смотри, сколь всего раздобыл, покуда ты в мураве сидел, – приговаривал Злат, раскладывая перед собой добычу. На траву легли: рог для питья, окованный в серебро, небольшой сосуд для благовоний, украшенный каменьями и с крышечкой в виде позолоченной головы девушки в диадеме. Среди трофеев Злата оказались бронзовая статуэтка одного из римских императоров, нательный крестик, маленькая иконка-образок изумительной работы и красоты, шлем с забралом в виде лица мужчины с посеребренными усами и бровями.

– Глянь, – сказал Злат, подвигая поближе к Мечеславу шлем, почти до половины наполненный кольцами, перстнями, фибулами, византийскими монетами – кератиями, фоллами, милиариссиями, среди которых были даже две номисмы, сверкающие на солнце золотом. Были в нем и старые римские и греческие монеты, по соседству с ними лежали эйриры, денарии, гривны, дирхемы, а также деньги других неведомых земель и государств.

– Когда на Русь возвернусь, стану купцом, а может, и боярином. А Мечеслав? – проговорил, смеясь, Злат, толкая Мечеслава кулаком в плечо.

– Ладно, боярин, пошли уже, надобно отыскать нам другов своих. Живы ли они? – сказал, подымаясь, Мечеслав.

– Орма я в стане вражеском видывал со Стефаном, а Сахамана только во время сечи, когда стояли мы против катафрактов Фоки, – сказал Злат, собирая свою добычу.

* * *

Вечером войско Василия под ликующие крики жителей города вошло в Авидос. Мечеслав, Орм, Стефан, Злат и Торопша сидели в одной из харчевен города, вместе с другими воинами празднуя победу. Длинный стол, растянувшийся на всю длину помещения, был уставлен простыми закусками и кувшинами с вином. Радостные от ощущения победы и предстоящего отдыха, воины жадно поглощали еду, щедро запивая ее хмельной влагой. Веселье и смех царили в харчевне, отовсюду были слышны громкие разговоры, больше вели речь о минувшем сражении, о Василии и гибели Варды Фоки. С разных сторон доносились голоса спорящих.

– Это ему камнем из пращи в голову попали, вот он и упал, – кричал сидящий неподалеку от Мечеслава усатый русс.

– А мне сказали, что его удар хватил, – оспаривал ромейский воин.

– Какой там удар! Удар – это когда топором или мечом по голове. Вот это удар! – смеясь, громко сказал сакс, состоявший в хетайриях базилевса. – Отравили его! Сторонники Василия слугу подкупили, вот тот ему в питье яда и подсыпал.

– Нет! – возразил ему седовласый катафракт. – Умер он оттого, что базилевс наш Василий держал перед собой икону Богоматери, и когда глянул Фока на икону, так и пал с коня.

– Да, видать, силен и справедлив Бог ваш, коли, глянув на образ, люди нечестные замертво падают, – задумчиво молвил русс.

– Я слышал, как Константин похвалялся, что это он поразил Фоку, – сказал молодой темноволосый македонец, судя по одеянию, лучник.

– Как бы там ни было, главное, что отсеченную голову Фоки бросили к ногам базилевса Василия, – сакс хотел сказать еще что-то, но в это время в растворенные двери харчевни вошел Сахаман.

– Сахаман! Сахаман вернулся! Живой! – раздались радостные крики.

Сахаман с окровавленной повязкой на голове подошел к товарищам. Его усадили за стол, обнимая и дружески похлопывая по спине.

– На вот, испей, небось, в горле пересохло, – сказал Мечеслав, подав ему кубок с вином. Сахаман, кивнув благодарно, осушил его до дна.

– Ну, буй-воин, где тебя на вражеском коне носило? Бают, конь тот за своими поскакал, а ты с ним справиться не смог, потому и скакал за катафрактами Фоки, а все подумали, что это ты их гонишь, – под общий смех сказал Орм.

– Мы-то тебя повсюду искивали, да так и не сыскали, уж и не чаяли живым увидеть, – добавил Мечеслав. – Сказывай, где был?

– Что сказывать? Как захватил я коня, так и помчался, катафракты Фоки отступать стали, тут всадники кагана Василия подоспели, ну и погнали мы их. Увлекся я погоней, один вперед всех ускакал, увидели это катафракты, развернулись, трое из них на меня поскакали, началась меж нами сеча. Как ни старался, а супротив троих не сдюжил, одного с коня свалил, другого поранил, третий же меня самого булавой ошеломил. Пал я с коня наземь, тут бы и погибнуть мне, да подоспели вовремя вершники базилевса, а с ними знатный воин. Оказалось, что это воевода их. Слез он с коня и подошел ко мне, а когда его воины перевязали мне голову, сказал, что хотел бы иметь у себя такого воина и предложил поступить к нему на службу, – закончил свой рассказ Сахаман.

– А ты что? – спросил Мечеслав.

– Что я? Куда мне без вас?

– Так тебе же куны надобны, чтобы к Аяне своей вернуться! А не ведаешь ты того, что конным, особо катафрактам, более других платят, – сказал Мечеслав, а затем, обратившись к седому наемнику, спросил, так ли это.

– Да, базилевс щедро платит нам за службу! – подтвердил старый конник.

– Ты, Сахаман, от рождения всадник, среди них твое место. А коли беда приключится али обиду кто учинит, мы всегда за тебя встанем! Поднимем, други, чары за Сахамана, славного воина! – сказал Орм.

– За Сахамана! За Сахамана! За воинство наше! За базилевса! За Василия! За победу! – раздались со всех сторон голоса, подхватившие слова Орма.

Глава шестая

…Что касается варангов, они считают верность императору и его охрану своего рода семейной традицией, святым долгом, который передается из поколения в поколение; эта верность нерушима, они не могут даже помыслить о предательстве.

Анна Комнин

Мечеслав стоял в третьей линии охраны базилевса, облаченный, как и другие телохранители его ряда, в сверкающие доспехи, поверх которых был накинут синий плащ. Голову воина украшал позолоченный шлем, а на плече висел боевой топор-секира.

Более года прошло с той поры, как прибыли воины, посланные князем Владимиром на помощь базилевсам Василию и Константину. Ныне же, объединенные с наемниками, прежде служившими императорам, стали они называться варангами. То ли ромеи переделали варягов и руссов на свой лад, то ли прозвали их так от варяжского слова вар, что означает «дар», то есть даренное Владимиром войско. Высокой чести оберегать жизнь императоров удостоены были особо отличившиеся в битвах варанги. В это число попал и Мечеслав со своими друзьями.

Телохранители стояли полукругом, окружив с трех сторон троны богоподобного и его брата. Мечеслав в который раз пытался поближе разглядеть базилевса и соправителя Константина, сидевшего по правую руку от Василия, но так как он стоял лишь в третьем ряду, а впереди находились экскубиторы в позолоченных доспехах и шлемах и особо приближенные телохранители, то увидел он немного. Ему удалось рассмотреть только золотой, редкостной работы трон, пурпурный балдахин над ним, сверкающую драгоценными камнями корону на голове Василия. Кроме воинов, в рядах которых стоял Мечеслав, охрану базилевса несла еще и этерия – дворцовая стража, а также воины, прятавшиеся от посторонних глаз за потаенными дверями и в укромных местах.

Шел посольский прием. Сегодня базилевсы принимали посольство, прибывшее из Херсонеса от архонта всех руссов Владимира. Мечеслав вглядывался в просветы между голов воинов охраны, пытаясь отыскать среди руссов знакомые лица. И нашел. Это был киевский воевода Олег Волчий Хвост, возглавлявший посольство и стоявший поперед всех вместе с жидковолосым мужем с маленькими бегающими глазками. Мечеслав скосил глаза на Орма, стоявшего справа от него. Взгляд варяга был направлен на Олега. Мечеслав снова обратил взор на посольство. Жидковолосый говорил на греческом языке, перемежая приветственную речь с восхвалением императоров. Поднеся дары, присланные князем, он продолжил:

– Мне, херсонесскому правителю Жадьберну, великий киевский князь Владимир поручил высказать негодование и спросить Богоподобных, отчего не шлют они к нему свою порфирородную сестру Анну, отчего не держат данного слова? Великий князь сдержал свое слово и ждет, что вы соизволите сделать тоже. Он будет ждать ответа, а паче базилиссу Анну в Херсонесе до отведенного срока, а затем… – жидковолосый правитель замолчал, подыскивая слова.

– Если не пришлете Анну, – продолжил за него Волчий Хвост на русском, – то оставит он Корсунь за собой и войско свое вместе с болгарами двинет на Царьград.

Жидковолосый смутился, но все же перевел слова Олега базилевсам, хоть и постарался смягчить их. Василий нахмурился. Вести переговоры с руссами было всегда нелегко. Ромейские хитросплетения, помогавшие им манипулировать другими народами или, по крайней мере, их послами, в случае с руссами были бесполезны. Казавшиеся с виду простодушными варварами, они были далеко не глупы и прямолинейны. О том византийские императоры знали. Чего стоили бабка Владимира Ольга, сумевшая покорить своим умом самого Константина Багрянородного, и ее сын Святослав, действовавший без хитросплетений, просто – «Иду на вы!». Да и Олег подводил войско к Константинополю, а уж потом начинал требовать выгоды. Вот и этот усатый, самоуверенный посол-воин, одетый не беднее многих вельмож, произнес слова своего господина с нескрываемой угрозой. Смотревший куда-то поверх русских послов базилевс ромеев Василий вымолвил, словно нехотя, три слова: «Мы будем думать». Устало махнув рукой, дал понять, что прием окончен.

Послы удалились. Базилевс направился в свои покои, сопровождаемый верховным паракимоменом – толстым женоподобным евнухом, несколькими приближенными слугами и телохранителями.

После приема русского посольства к стоявшему на страже царских покоев Орму подошел низкорослый ромейский вельможа, воровато оглядевшись, тихо проговорил:

– Почтенный гость Божественного базилевса, посол кесаря руссов Олег просил передать, что он будет ждать тебя у купца Векши, что живет неподалеку от монастыря Святого Мамонта.

Не дожидаясь ответа, ромей засеменил дальше.

* * *

К дому, где остановился для торговых дел киевский купец Векша, Орм подошел, когда начинало темнеть. Сухощавый, с живыми глазами, востроносый Векша встретил Орма добродушно. Отослав слугу за Олегом на монастырское подворье, где остановилось русское посольство, он усадил Орма за стол с угощениями. Поговорили о царьградской торговле, в коей Орм неплохо разбирался, перешли к беседам о житье на Руси, но в это время вошел Олег Волчий Хвост. Векша поклонился, хотел выйти, однако Олег остановил его:

– Останься, у меня от тебя тайн нет.

Поприветствовав друг друга, Олег и Орм обнялись, как братья.

– Больно зорок ты, воевода. Как приметил меня средь множества царских мечников?

– Приметил, не стар еще, да и как тебя, рыжеволосого, не приметить, твой лисий хвост издалека видать.

– Думаю, и Волчьего Хвоста, посла сегодняшнего приема, в Царьграде издали узнавать станут.

– Это и плохо, оттого и встречу тебе назначил не на посольском подворье, а у Векши. Соглядатаев ромейских там полно, за каждым шагом следят, каждое слово ловят. Так что не обессудь, друже. Не свидеться с тобой не мог.

– Тому рад я, воевода, что случилось свидание наше.

– И я, Орм.

Перемолвившись о знакомцах, заговорили о главном, что тревожило обоих.

– Ужель, воевода, рати быть? – спросил Орм.

– Владимир от своего не отступится. Упрям, норовом в отца Святослава пошел, хотя рати князь не желает. Но думаю я, придется базилевсам отдать Анну. Им сила дружественная нужна, а ныне ею может стать только Русь. Но хитрят ромеи, свое выгадывают. Да и мы не лыком шиты, некоторых из них уже одарили златом, серебром и мехами, склонив их к себе. Вон и Векша нам в том помощник был. – Купец кашлянул. – Ромеи не глупы, понимают пользу от дружбы с нами. И ваши шесть тысяч – воинство не малое и не последний довод в споре нашем с Василием. А потому будьте настороже, мало ли как дело обернется, ежели что, дам знать. Будут у тебя какие новости, передашь через Векшу.

В комнату вошел слуга, что-то тихо сказал купцу, вышел.

– Воевода, корсунский правитель Жадьберн просил тебя спешно вернуться. Дело у него неотложное, – обратился Векша к Волчьему Хвосту.

– Пора мне, Орм, забот превеликое множество. Думаю, перед отплытием посольства еще свидимся, а если нет, то Векша ежегодно в Царьград товар возит, через него вести слать буду. Прощай! Векша проводит тебя.

* * *

Прошло три дня после приема русских послов. Мечеслав, охранявший драгоценнейшие жизни императоров ромейских, лениво поглядывал на сновавших мимо царедворцев и слуг, думая о том, чтобы поскорее пришла бы смена, и тогда он со своими друзьями пойдет в городские кварталы, чтобы дать себе роздых и повеселиться на славу. Ему хотелось простоты и общения, и уже не завораживала и не удивляла, как прежде, пышность церемоний, красота и богатство многочисленных залов, покоев и дворцов. Немало успел повидать Мечеслав – Золотую столовую, Триконхий, Лавзиак, Понтион, Палату кандидатов, Оноподион, конюшни императора и маяк Фарос. Вот только в храмах христианских не бывал он, хоть и говорили, что красота там необыкновенная. Уговаривали его Стефан и Орм принять православие, кивали на соратников руссов, во множестве принявших новую веру, но не отступился Мечеслав от веры предков, носил оберег на груди своей. Не признавался друзьям, таил в себе, но не давала ему покоя и терзала сердце обида на богов своих за то, что не уберегли матушку от смерти, а сестру от полона, за то, что забрали себе Раду и продолжают требовать жертв человечьих.

Наконец настал долгожданный час. Орм, Мечеслав и Торопша отстояли на страже свое время недалеко от спальных комнат императора и, сменившись, покинули пределы Священного дворца. При выходе Орм сказал:

– Ждите меня у форума Феодосия, а мне надо повидаться с Олегом Волчьим Хвостом. При нашей прошлой встрече поминал он тебя, Мечеслав.

– Поклон ему от меня. Помню, что он для меня сделал.

– Ныне он не только для тебя – для всей Руси дело доброе вершит.

* * *

Мечеслав и Торопша встретились со Стефаном и Златом у форума Феодосия, сюда же подошел Орм, ожидали Сахамана, ставшего катафрактом базилевса и находившегося сейчас в Константинополе.

Вскоре появился и он.

– Ты, смотрю, как доместик всей рати ромейской облачился, а то и паче! Дозволишь ли нам с тобой следовать? – шутливо спросил Орм. Сахаман улыбнулся, а затем, поприветствовав товарищей, грустно сказал:

– Не далее как завтра покину я Царьград, други.

В ответ раздались вопросительные возгласы друзей.

– Пойдемте в «Золотой Вепрь», там угощу вас на прощанье хорошим вином, – ответил Сахаман.

– Да нам уже Злат обещал, – сказал Мечеслав.

– Вина много не бывает, если употреблять его с толком, – добавил Стефан.

Друзья, пройдя улицами града Константинова и войдя в заведение, расселись за одним из свободных столов. К ним подошли знакомые танцовщицы, Таисия к Мечеславу, а ее подружка к Орму. Злат тем временем поедал глазами ладный стан новенькой девушки, танцующей посреди зала.

– Ты давно не приходил, – сказала Таисия, обнимая Мечеслава, а затем, шепнув: «Я скучала по тебе!» – преданно посмотрела ему в глаза. Подружка Таисии, сидя у Орма на коленях, смеялась и гладила его по голове. Сахаман объяснил подошедшему юноше, что надо подать, и вскоре на столе появились вино и еда, побудившие друзей приступить к трапезе. После ухода танцовщиц настало время серьезных разговоров. Орм, обратившись к Сахаману, сказал:

– Поведай нам, друже, отчего ты так скоро в путь засобирался?

– Вести пришли тревожные. Поднял голову Варда Склир, тот, с кем ныне побежденный Фока хотел, сместив царствующих Василия и Константина, разделить империю. Правда, потом раздумал, заточил Склира в темницу и сам стал добывать себе корону базилевсов. Ну, мы-то знаем и видели, чем дело для него кончилось… А теперь этот Варда Склир, освобожденный сообщниками из неволи, поднял мятеж, призвал к себе сторонников и остатки войск Фоки, объявил себя императором. В фемах и на границах неспокойно, потому и отправляют нас туда, есть слух, что и Василий тоже собирается. Так что, други, может, вскоре и вам в поход выступать, – ответил Сахаман.

– Слыхивал я, болгары Василию досаждают, а князь Владимир Корсунь-Херсонес взял. Молвят, он и поныне там сидит, багрянородной Анны, сестры базилевсов, в жены дожидается. А еще пригрозил, ежели базилевсы слово не сдержат, сестру не отдадут, то двинет он войско на Царьград, да и Херсонес оставит навсегда за Русью. Это для наших базилевсов смерти подобно, обложены они врагами со всех сторон, – приглушенным голосом сказал Злат.

– Не бывать рати, на днях царевну к князю отправят, не далее как сегодня повстречался я со своим давним знакомцем воеводой Олегом Волчьим Хвостом, коего вы все знаете. Прибыл он вместе с новым корсуньским правителем Жадьберном во главе Владимирова посольства, чтобы увезти Анну на Русь, и базилевсы на то согласие вынуждены были дать. Так-то, браты, – вступил в разговор Орм.

– Да, пришлось базилевсам гордыню свою смирить. Ведь Анну сватали и Оттон, император Священной Римской империи, за своего сына, и царь болгарский Борис, да только отказали им, – промолвил Стефан.

Императоры действительно вопреки своей гордости вынуждены были отправить за море не желавшую ехать к «варвару» сестру Анну, уговорив ее сделать это во имя Ромейской державы. И вскоре Анна в сопровождении русского посольства и немалой свиты, состоявшей из сановников, священников и прислуги, отправилась в Херсонес.

Мечеслав видел сестру императоров всего один раз. Было это день назад. Проходя мимо него в окружении свиты, чернобровая с гордой осанкой красавица-царевна остановилась и, внимательно посмотрев на воина-русса, быстро зашагала дальше. Что привлекло взгляд багрянородной? Может, хотела она увидеть в нем будущего своего мужа, князя Владимира?

– Это что же, други, деется? Покуда мы здесь кровушку проливали за базилевса Василия, под Корсунью браты наши головы теряли от оружия ромейского. А ежели земля Русская с князем супротив Царьграда пойдет, за кого нам стоять? – возмущенно произнес Мечеслав.

– Будь покоен, Мечеслав, имеются у меня прямые вести о том, что взял Владимир Корсунь по просьбе Василия, потому что град этот мятежникам предался и отложиться от царства Ромейского пожелал. Молвят, о том ряда еще с прежними князьями была, – сказал Орм.

– Да, давно желал Херсонес отдельно от Константинополя быть, – задумчиво проговорил Стефан.

– А скажи мне, Стефан, почему наше войско на земле Ромейской держат и назад не отсылают? – спросил Мечеслав.

– Не миновала еще опасность для трона, слыхивал, что деется? Да и срок, оговоренный с Владимиром, не истек. Кроме того, имеется договор с бывшим князем вашим русским Олегом, в ранние времена составленный, там указано: «А еще в кое время елико их придет, и хотят остатися у царя вашего своею волей, да будут». Так что не вправе князь Владимир требовать войско назад. Руссам ведь не впервой базилевсам служить, сами вы о том ведаете. Они и со стратигом Имерией против арабов на ладьях ходили, и с патрикием Косьмой в Лангобардию, и с Никифором Фокой остров Крит отвоевывали, да и у Константина Богрянородного руссы были, – объяснил Стефан.

– И на чужбине тошно, и домой не можно. Мне-то еще ничего, мне сестру отыскать надобно, а вот Сахаману к Аяне вернуться через два лета придется. Эх, как бы не заратились русичи с ромеями! Ну да, может, все ладно будет, – промолвил, вздыхая, Мечеслав.

– А я на Русь не тороплюсь, – сказал Злат, – мне и в Царьграде любо! Василий царь щедрый, нам здесь почет и уважение.

– Я вот слыхивал, князь Владимир веру православную принять решил и всю Русь в нее обратить хочет! То, други, доброе дело! – сказал Орм.

– Это как же – чужую-то веру? Неужто у нас своих богов нету? А Перун, а Велес, Стрибог, Семаргл, Хорс, Сварог, Мокошь? С ними как же, их куда? – воскликнул Злат.

– Перун, молвишь?! Это тот, кому жертвы кровавые приносят, отроков да девиц, как скот, режут, а разве мало тех жертв в избах, врагом разоренных, мало их на полях бранных, али не достает крови им?! Не знаю я Христовой веры, но и старую боле не приемлю! Не верую в богов кровавых! – с гневом произнес Мечеслав, в душе которого всколыхнулись воспоминания о Раде.

– А помнишь ли ты, Злат, варяга Федора и сына его Иоанна? Коих киевляне, подстрекаемые волхвами да боярами, живота лишили из-за того, что не отдал Федор сына своего зарезать, чтобы Перуну в жертву принести. А помнишь, сколь другого люда на капище полегло?! А помнишь Раду, невесту мою, в жертву принесенную?! – сказал Орм, сжимая кубок побелевшими пальцами, и казалось, что он вот-вот сомнет его. Злат не мог отвести взгляд от грозных, лишающих воли очей варяга. Стефан попытался сказать им примирительное слово, но в это время открылась дверь, и в таверну один за другим вошли вооруженные ромейские стражники и худой, бледнолиций кандидат со свитком. Старший из стражников, одетый в дорогие доспехи и черный плащ, спросил:

– Кто из вас Стефан?

Стефан хотел встать, но Орм положил руку ему на плечо, удерживая на месте. Вперед вышел кандидат, окинул взглядом помещение, развернул свиток и, показав его сидящим, громким голосом сказал:

– По указу базилевса Василия и брата его Константина мы должны взять Стефана под стражу. За то, что он обманом проник во дворец, вступив на службу в отряд руссов-варангов, скрывал свое истинное имя, а также готовил вместе со своими родственниками и другими лицами из знатных семей мятеж и покушение на священную жизнь императоров!

Орм глянул на Стефана, тот отрицательно покачал головой.

– Заговорщик Стефан, бывший патрикий Маркиан, встань! – прокричал человек со свитком.

Но вместо Стефана встали Орм, Мечеслав, Сахаман, Злат, а за ними и остальные руссы и варяги, сидящие за столами.

– Здесь нет такого, – сказал подошедший к кандидату Орм. – А если бы и был, то мы б тебе его не отдали! Запомни, ромей, мы своих братьев без боя не отдаем! А может, ты испробуешь? – Орм перевел взор на воина, возглавляющего стражников, тот, не выдержав ледяного взгляда Орма, отвел глаза.

– Вы не подчинились указу базилевса, скрыв злоумышленника, – сказал кандидат.

Он направился к выходу, за ним – стражники.

– Они возвратятся, – произнес Стефан, когда за ними закрылась дверь. К Орму подбежал хозяин заведения, носатый и губастый грек с окладистой черной бородой на упитанном лице.

– Прошу вас! Прошу! Не устраивайте здесь столкновения. Вы меня разорите. Меня накажут. Мое заведение закроют. Я согласен целый день поить и кормить вас, только не троньте стражников, – умоляющим голосом проговорил он.

– Что ж, если не хочешь столкновения, спрячь Стефана, чтобы его не нашли, – сказал Орм.

– Что вы! Что вы! Меня будут пытать на колесе, а потом казнят за связь с мятежниками! Нет! Нет! Я законопослушный гражданин и христианин, преданный базилевсу! – пролепетал грек.

– Ах ты, мерзкий червь! Христианин, говоришь?! А кто открыл здесь притон с девицами, коих используют, как рабынь? У кого можно веселиться всю ночь, когда весь город обязан спать?! А не сообщить ли нам о деяниях твоих базилевсу, которому ты так предан?

Хозяин испуганно пятился от Орма, а затем побежал к прилавку, тряся толстым задом. Все засмеялись.

– Ты должен бежать, – сказал Мечеслав, обращаясь к Стефану.

– Ты можешь уйти через окно в комнате Таисии, оно выходит на глухую улицу, – сказал Мечеслав.

– Говорите тише. И у стен есть уши, да и хозяин свое слово замолвит, – подал голос Торопша.

– И то верно.

Стефан, торопливо попрощавшись, поднялся по лестнице.

– Да поможет тебе бог! – крикнул ему вслед Орм.

Оставшиеся вновь сели на свои места. В таверне повисла гнетущая тишина, не было слышно смеха, громких разговоров, замолкли музыканты. Тревожные мысли роились в голове Мечеслава: «Кто? Кто мог это сделать? Кто мог донести на Стефана? О том, что Стефан ромей, знали только Орм, Сахаман, Злат, я и погибший Рагнар, – думал Мечеслав. – Я этого не делал, значит, донес кто-то из нас. Нет! Нет! Нет! Все они стояли друг за друга в сечах. Нет, не способен воин, спасший другого воина, или тот, кого вызволили из беды, предать! Не можно тому быть! Не можно мыслей черных допускать о другах своих. Стыдно. Так кто же пошел на измену? Может, выследили его, или выдал кто-то из старых знакомцев, к коим скрытно наведывался Стефан? А может, это тот неведомый изменник, что ромеям продался в начале пребывания росского войска на земле Византии и о ком позабыли, вступив в сражения?» – задавал себе вопросы Мечеслав. Из задумчивости его вывел голос Орма:

– Ты что, Стефан? Почему вернулся?

– Вокруг стражники, мне не прорваться, – ответил Стефан спокойным голосом, будто и не грозила ему смертельная опасность.

Отворилась дверь. На пороге заведения вновь появились стражники, только теперь их было гораздо больше. Следом за выстроившимися в ряд воинами, перекрывшими выход, в помещение вошли старший стражник, бледнолиций кандидат и богато одетый, толстый и пучеглазый ромей с гладко выбритым холеным лицом, щеки которого плавно сливались с шеей. Мечеслав вспомнил, что видел его во дворце, в свите императора. Последним появился ярл Карл Сигурдсон, пользующийся благосклонностью самого базилевса Василия, знакомец Орма и Мечеслава. Все завсегдатаи заведения вышли из-за столов и встали в основном проходе, враждебно поглядывая на стражников.

– Воины! Мы служим базилевсу и должны подчиняться его приказам, а потому я призываю вас к повиновению и требую выдать Стефана! – громко сказал Карл.

Варанги молчали, не двигаясь с места.

– Велите отдать приказ моим воинам? – спросил толстощекого вельможу начальник стражи.

– Прежде чем отдать приказ, подумайте, сколько стражников останется у вас после стычки, ведь каждый из этих воинов стоит десяти ваших. А если об этом узнают остальные варанги, то я не смогу поручиться не только за ваши жизни, но и за жизнь самого Богоподобного. Да и как он сам отнесется к вашим действиям? Думаю, надо было вам делать это в другое время и в другом месте, – сказал вполголоса Карл, обращаясь к предводителю стражников и поглядывая на вельможу.

– Я делаю это во имя нашего великолепнейшего и божественного императора, во имя сохранности его наиценнейшей жизни и с его соизволения, дабы уничтожить заговор в самом его зародыше! Обыщите эту грязную нору! – переходя на крик, тонким голосом завизжал толстощекий, брызжа слюной. Стражники рванулись вперед, но, натолкнувшись на преградивших им путь варангов, в нерешительности остановились. Многие из них растерянно поглядывали на своих предводителей.

– Пропустить стражу! Это приказываю вам я, легаторий Трифон Филантропен! – взвизгивая, вскрикнул вельможа. Орм подался вперед, Мечеслав повторил его движение. Варанги заволновались, задвигались, недовольно покашливая. Кто-то взял со стола тяжелый глиняный кувшин, кто-то подтянул поближе скамью, кто-то незаметно достал спрятанный нож. Ныне оружия они при себе не имели; базилевс своим указом отменил эту привелегию, сравняв варангов с русскими и варяжскими купцами, коим запрещалось находиться в городе при оружии. Теперь, после побед под Хрисополисом и Авидосом, когда опасность потери короны миновала, Василий мог себе позволить это, к тому же угрозы русского князя Владимира, из воинов которого в основном состоял легион варангов, и несколько мелких стычек в Константинополе, закончившихся кровопролитием, принудили его к этому поступку. Стражники, отступив на шаг, выставили перед собой копья. Карл ухмыльнулся: «О господи! В тесном помещении, с копьями, против опытных варангов, бездарь! Надо остановить это безумие!» – подумал он. Варанги наседали, стражники занервничали. В воздухе запахло кровью.

– Остановитесь! – неожиданно раздался голос Стефана. – Я отдаю себя правосудию, хоть и не ведаю за собой вины перед базилевсом!

Неспешным шагом он прошел мимо затаивших дыхание варангов. Подойдя к стражникам, он повернулся лицом к товарищам и, положив правую руку на сердце, громко сказал:

– Спасибо, други! Благодарю вас! Для меня было за честь сражаться вместе с такими славными воинами, как вы! Я всегда и везде, до конца своей жизни буду помнить вас, вашу верность и наш русский легион! Не скорбите, не печальтесь по мне. Может, и свидимся еще, надеюсь на справедливость и милость базилевса! – он бросил грустный прощальный взгляд на друзей и в окружении стражников направился к выходу.

– Еще недавно сидели мы за этим столом с Рагнаром, но нет его уже с нами, а теперь и Стефана увели, – Орм присел на скамью. – Чаю я, не свидимся мы с ним более.

– Может, вызволим его? – сказал с жаром Сахаман.

– Эх, Сахаман, Сахаман! Ежели бы здесь все было так просто! – грустно усмехнувшись, ответил Орм.

– Чаю, уже не быть нам в охране царской, – сказал Мечеслав.

– Да, более не доверят нам беречь жизнь благочестивого. Как бы еще в темницу не заточили, – промолвил Злат.

– В темницу не заточат, замятни средь руссов побоятся, но и в Царьграде не оставят, – сказал Орм, наливая себе в кубок вина.

Так и случлось. По прошествии нескольких дней Орм, Мечеслав, Злат и Торопша уже шли по пыльным дорогам в войске базилевса навстречу мятежным войскам Варды Склира, не забыв, правда, навестить на прощание «Золотой вепрь». Захватили с собой всех знакомых варангов, явились огромной толпой и, напомнив хозяину, что тот обещал бесплатно угощать их целый день, пировали так, что едва не разорили его. Орм на прощание отблагодарил его увесистой оплеухой, сказав, что очень любит верноподданных граждан базилевса. И вот теперь они шли, не зная, будут ли живы завтра. Впереди их ждала долгая, полная тягот, лишений, потерь и разочарований дорога. Они шли, и это была их судьба, их дорога.

Часть третья

Путь к вере

Глава первая

Царь Василий порицал неблагодарных ромеев, и поскольку незадолго перед тем явился к нему отряд отборных тавро-скифских воинов, задержал их у себя, добавил к ним других чужеземцев и послал против вражеского войска.

Михаил Пселл

Десять долгих лет минуло с той поры, как русские воины, покинув Киев, прибыли в Царьград. Многие из них вернулись в края родные, многие сложили свои буйны головы на полях бранных, служа за серебро и злато ромейскому царю Василию. Те же, что остались в живых на земле чужой, прошли через битвы с мятежниками, болгарами, иверами и воинами Фатимидов. Прошли через болезни, лишения, изнуряющую жару, холод, пронизывающий ветер, преодолевая бурные реки, дремучие леса, непреодолимые горы, минуя разрушенные города и разоренные села, через раны и смерть, теряя в кровавых битвах своих соратников. Погиб под Хрисополем Рагнар, где-то в застенках темниц базилевса пропал Стефан, пал в битве с болгарами славный ярл Карл Сигурдсон, умер от неведомой хвори тысячник Ставр Милутич, насилу спасли от смерти раненного стрелою Орма. Они шли, и было их шесть тысяч, великий киевский князь Владимир постоянно пополнял их число. Вот и сейчас, пройдя город Мелитену, они приблизились к границе Сирии.

– Слыхивал ли? К нам новые воины из Руси прибыли вместо тех, что полегли в последней битве с агарянами, – сказал Злат, обращаясь к Мечеславу.

– Что молвят? Что там у нас деется? – спросил Мечеслав.

– Да что молвят… Киев-град строится, все краше становится, а после того как Перуна в Днепр низвергли да люд киевский окрестили, стали там храмы христианские во множестве возводить. Одно неладно: печенеги покою не дают, города да веси наши разоряют, людей в полон уводят. Только ныне тяжко им стало Русь зорить: Владимир на рубежах валы насыпал, стены поставил, да городцы, острожки построил, а перед ними засеки, заставы, засады да дозоры наши. Но сколь печенегов не бьют, все одно они на Русь нагоном ходят.

– Думу я думаю, а не пора ли нам на родину подаваться? Сестру я так и не отыскал, что мне здесь? Да и ты, чаю, добра скопил немало. А? Кликнем с собою Орма, да и вернемся. Намедни мне во сне привиделось, я в избе нашей за столом сижу и слушаю, как за оконцем девки песни поют. Так поют, что аж сердце сжимается, а возле матушка стоит, меня угощает да приговаривает: «Возьми вот, Мечеславушка, хлебушка, отведай, давно ты его не едывал, давненько нас не проведывал». Взял я хлебец свежеиспеченный, разломил, а от него такой дух добрый пошел, что почуял я, будто явь это, а не сон, вот тут-то я, друже, и проснулся. Эх, на родной сторонушке и помирать легче! – задумчиво промолвил Мечеслав.

Годы потерь, переживаний и тяжкой ратной службы пали на лицо тридцатидвухлетнего Мечеслава первыми морщинами, а на тело – многочисленными шрамами. Южное солнце и ветры задубили кожу, сделали ее более темной, и если б не русая бородка и волосы, то трудно было бы признать в нем северного воина.

– Помирать нам ни к чему, а вот на Русь уходить пора. Серебра и злата мы немало скопили, на земле Царьградской не последними людьми ходим, а на Руси еще бо́льшими станем! А?! – сказал Злат, заглядывая Мечеславу в глаза.

– Да, пора! Утомился я. А как подумаю, что нет у меня там никогошеньки, ни родовичей, ни избы… Эх! – с грустью в голосе произнес Мечеслав.

– Не печалуйся, друже, избу поставишь, девицу себе сыщешь, а коли нет, так Таиську, танцовщицу свою, с собой заберешь, – сказал, посмеиваясь, Злат, но, заметив суровый взгляд соратника, осекся.

Мечеслав не испытывал к Таисии любви, но все же она была желаннее других женщин и во время их нечастых встреч хоть немного согревала грубеющее год от года сердце воина.

– Что-то Орм запропастился. – Мечеслав снял с пояса подаренный Сахаманом небольшой кожаный бурдючок, украшенный медными бляшками, отпил из него глоток воды. Утолив жажду, он с тоскою подумал: «Это все, что осталось у меня от Сахамана, да еще кривой нож и кошель с монетами, оставленные у знакомого купца в Царьграде, кои надобно по возвращении на Русь передать Аяне, если она еще жива». Можно было передать их через купцов, но сердце противилось этому, не мог отдать их чужому человеку, мало ли… Чувствовал, сам должен вручить. Он скажет Аяне, что Сахаман погиб, как воин. Но не скажет, что кто-то из своих убил его подло, в спину. До сих пор Сахаман оставался не отомщенным, от этой мысли сердце Мечеслава постоянно кровоточило. Он вновь вспомнил, как все это было.

* * *

Это случилось через два года после битвы под Авидосом, во время похода базилевса Василия на болгар. Император стремился отомстить им за страх, пережитый в горах Фракии, где болгары в самом начале его царствования нанесли ему тяжкое поражение, и Божественному пришлось спасать свою жизнь позорным бегством. Что ж, тогда он был молод, неопытен и зависим, теперь же, возмужав, одержав несколько побед над мятежниками внутри страны и обретя уверенность, решил расправиться с давними врагами империи. Под его рукой было сильное, опытное и победоносное войско, в Македонии ему удалось разбить болгар и даже взять в плен их царя Романа. Мечеслав видел, как его с поникшей головой привели к византийскому императору. Василий приказал ослепить на глазах Романа сто человек, а сто первому оставить один глаз, чтобы он мог сопроводить слепцов к полководцу болгарскому Самуилу, который, не желая покоряться базилевсу, опять собирал войско против него. Василий повелел передать ему, что в следующий раз он ослепит всех болгар, взятых в плен. Один из христианских священнослужителей попытался воспрепятствовать жестокому наказанию, укорив Василия в том, что среди болгар есть христиане и грешно так обращаться со своими единоверцами. Император ответил, будет ли лучше для ромеев, если болгары перережут их всех, как свиней? После таких слов священник сник, не зная, что ответить. Василий внимательно всмотрелся в лицо того, кто пытался оспорить его приказ, и, грозно сверкнув очами, сказал:

– Я знаю тебя! Ты состоишь в родстве с братьями Мелиссинами, что были с Вардой Фокой. Может, и ты был заодно с ними? Может, и тебя следует ослепить вместе с болгарами?!

Священник вздрогнул и ответил выдающим волнение голосом:

– Нет. Я служу Богу.

– Служить Богу значит служить мне, так как я есть избранный Богом повелитель! Запомни это. Я дарю тебе жизнь. А теперь уберите его с глаз моих! – приказал Василий. Мечеслав и еще двое воинов, подчиняясь приказу, увели слугу божьего подальше от гневных очей императора. Мечеслав до сих пор помнил лицо этого священника, который в слезах молился на коленях, слыша крики ослепляемых.

Тогда ни Мечеслав, ни священник не знали, что Василий сдержит свое слово и через двадцать три года, в 1014 году от Рождества Христова, безжалостно ослепит пятнадцать тысяч плененных болгар. Божественный уйдет в вечность и останется в памяти людской под именем Василия Болгаробойцы.

А вечером после первого ослепления болгар в лагере базилевса шумно праздновали победу. Мечеслав, Орм, Злат и Торопша молча ужинали у костра. К ним подошел молодой ратник из вновь прибывших руссов, сказал:

– Там вас спрашивает какой-то конный воин, говорит, Сахаманом зовут.

– Так приведи его! – горячо воскликнул Орм.

Вскоре, ведя под уздцы коня, появился Сахаман. Друзья обнялись, порадовались встрече, присели у костра, налили в чары вина.

– Здрав будь, брат Сахаман! Давненько мы не виделись. Сказывай, где бывал? Что видывал? Смотрю я, и не катафракт ты уже, – спрашивал Орм.

– Да что молвить? Видывал то же, что и вы, а из катафрактов сам ушел. Вершник я вольный, быстрый, скушно мне в общем строю скакать да таскать на себе и на коне бронь железную. Чую, неповоротлив стал, не по мне это… Ныне я у старого знакомца, что меня под Авидосом от смерти спас, конным лучником служу. К вам же, други, явился, чтобы попрощаться.

– Это что же, видать, опять тебя далече отсылают? – спросил Мечеслав.

– Да нет, погостил я у царя ромейского, хватит… Три года, на которые Аяне зарок давал, истекли, пора на Русь возвращаться. Путь на родину и плату у старшого возыму, соберусь и еще раз наведаюсь к вам, тогда и решим, может, кто и из вас со мной надумает?

– Что ж, друже, пусть будет добрым твой путь, – поднял Орм чашу с вином.

Друзья, дружно выпив за добрую дорогу и здравие Сахамана, продолжили разговор.

– Быть нам с тобою в пути али нет, о том будем думу думать, а пока прими от меня, – сказал Орм, доставая из калиты мешочек с монетами.

– И от меня тоже! – сказал Мечеслав, протягивая свой кошель.

– Зачем вы! Не надобно мне! – проговорил смущенно Сахаман.

– То не тебе, то невесте твоей Аяне в подарок, да и в пути, если что, сгодится. И не перечь! – пресек Орм попытку Сахамана отказаться. – И еще вот, – он снова залез в калиту, достал тряпицу, развернул. Осторожно, словно боясь сломать грубыми пальцами, взял золотую нагрудную подвеску в виде ящерки с зелеными камешками вместо глаз, протянул Сахаману. – Возьми, я ее у булгарского купца купил для своей… – Не желая бередить душевную рану Мечеслава, Орм не произнес имени Рады. – Бери.

Сахаман принял подарок, вынул из-за пояса кожаный шнур и, соединив два конца, привязал к нему подвеску.

– У сердца хранить буду дар твой, чтобы не потерять, – сказал он, надев украшение на шею.

– Пойду я, вина принесу, – сказал, вставая, Злат. Сахаман посмотрел ему вслед, а затем, переведя взгляд на Орма и Мечеслава, взволнованным голосом произнес:

– Благодарствую, други, за доброту вашу, за дружбу верную!

Вынув из-за пояса нож с изогнутым лезвием и рукоятью, сделанной из рога неизвестного Мечеславу степного животного, протянул его Орму, который с благодарностью принял подарок. Затем, встав, Сахаман подошел к стоящему на привязи коню и, покопавшись в торбе, притороченной к седлу, вынул оттуда небольшой бурдючок, искусно изготовленный из кожи. Подойдя к Мечеславу, он преподнес ему свой дар и, глядя на друзей, сказал:

– Дозвольте вручить вам эти вещи, изготовленные в землях, где я родился, на добрую память обо мне! Пусть послужат они вам, как служили мне!

– А вот и вино! – сказал появившийся Злат. Разлив вино и осушив чаши, друзья стали прощаться. Сахаман вскочил на коня, махнул на прощание рукой и, крикнув:

– Свидимся еще, други! – ускакал.

В полдень, на третий день после посещения Сахаманом лагеря, когда войско базилевса после победы над болгарским царем Романом готовилось вернуться в Константинополь, к Мечеславу подбежал встревоженный воин, приводивший к ним Сахамана.

– Там ваш знакомец! Тот, что гостевал у вас! Только не живой он! – выпалил он запыхавшимся голосом.

Его слова не сразу дошли до сознания Мечеслава и присутствующих при этом воинов.

– Где?! – воскликнул Мечеслав, наконец осознавший, какую страшную весть принес ему этот человек.

– Там, у реки.

– Веди! – Мечеслав направился за ним, веря и не веря.

За последнее время он видел множество смертей, но смерть Сахамана оглушила его, лишив на короткое время воли и самообладания. Выйдя из лагеря, Мечеслав и молодой воин направились к протекавшей неподалеку небольшой быстрой речке, на берегу которой уже собралось несколько десятков воинов. Сахаман лежал на прибрежных камнях, куда его вынесло течение. Мечеслав склонился над телом друга, вглядываясь в лицо, которое уже успели обезобразить смерть и вода, он тешил себя надеждой, что это не Сахаман, но это был он. Подошедший Орм внимательно осмотрел рану:

– Его ударили в спину. Мечом!

«Кто это сделал?! Кто так подло лишил Сахамана жизни?! – метались мысли в голове Мечеслава. – Кошель и оружие при нем, выходит, убили не ради наживы. Ужель из-за коня? Но Сахамана не так-то просто свалить с коня и убить. Только увидев знакомого ратника, он мог сам спешиться и в разговоре с ним повернуться незащищенной спиной. Значит, свои? За что? Я должен найти и покарать злодея!» – думал Мечеслав, но понимал, что времени на это у него нет, войско ромеев уже начало покидать лагерь.

Неожиданно толпа, стоявшая вокруг тела Сахамана, расступилась. Четверо мадьяр, находившихся на службе в одном из отрядов базилевса, и русский воин из недавних наемников-варангов подошли к друзьям, ведя в поводу коня Сахамана.

– Насилу изловили, вдоль берега скакал да ржал, как будто звал кого. Видать, сотоварища вашего конь, – сказал русс. Мадьяры, стоявшие за ним, согласно кивали головами. Мечеслав с подозрением глянул на воинов, приведших коня, теперь он всех подозревал. Вдруг конь, вырвав повод из рук державшего его мадьяра, встал на дыбы, а затем рванулся к телу хозяина. От неожиданности воины подались в стороны. Орм, вовремя почувствовавший опасность, успел оттолкнуть растерявшегося Мечеслава. Только быстрота одного из воинов, вцепившегося в повод, спасла друзей, но все же конь успел сбить с ног Злата. С трудом успокоив коня, мадьяры по просьбе Орма увели его. Мечеслав стоял, неотрывно вглядываясь в лицо павшего друга.

– Пора, Мечеслав. Сахамана нам уже не вернуть! Схоронить его надобно, – тихо проговорил Орм и положил руку на плечо Мечеслава.

Злат и Орм при помощи других воинов подняли тело Сахамана и на плаще понесли к лагерю. Похоронив товарища, друзья вместе с остальным войском двинулись в сторону Адрианополя. В пути, на одном из привалов, Орм сказал Мечеславу:

– Ты на мадьяр да на русса подозренья не держи, я с ромеями, кои видели, как мадьяры коня ловили, речи вел, не виновны они. И вот еще, подарка моего на нем не было… Может, река унесла?

– Или убийца, – добавил Мечеслав.

– Верно… – задумчиво произнес Орм, – а кошель с монетами и нож, подаренный мне Сахаманом, надо вручить его невесте.

Мечеслав, на миг представивший Аяну, ожидающую Сахамана, в бессильном гневе сжал кулаки.

С той поры Мечеслав корил себя за то, что так и не разыскал убийцу своего друга. Отпив еще глоток из сосуда, подаренного Сахаманом, он поднял голову, глянул на ярко светившее в небе солнце. «Оно, наверное, знает, кто лишил жизни Сахамана. Эх, если бы могло оно поведать мне о том!» – подумал он.

* * *

Солнце знало убийцу. Оно видело, как Сахаман скакал, торопясь повидать своих товарищей перед возвращением на Русь. Решив сократить путь, идущий вдоль излучины реки, на другом берегу которой находился лагерь, он слез с коня и, ведя его за собой, направился через заросли кустарника к броду. Войдя в заросли, он заметил, как вдруг насторожился, запрядал ушами и стал жадно втягивать ноздрями воздух его скакун. Значит, где-то неподалеку был либо зверь, либо человек. Сахаман прислушался и уловил приглушенные голоса. Привязав коня к деревцу, он потихоньку подбирался ближе и вскоре уже стал различать ромейскую речь. Один из голосов показался ему знакомым, и этот голос требовал вознаграждения за услугу, имя которой – измена. Сахаман осторожно раздвинул ветви высокого кустарника, увидел предателя и узнал его. В пылу охватившего его гнева он выскочил из зарослей на небольшую поляну, где стояли говорившие.

– Ты?! – крикнул он обладателю знакомого голоса. – Ты, кто назывался братом, ты, кто был нашим другом, ты подлый шакал, ты умрешь! – срывающимся голосом проговорил Сахаман, хватаясь за рукоять хазарской сабли. Но в это время острая боль в спине помутила его сознание, изо рта пошла густая красная кровь, в глазах потемнело. Пронзенный мечом со спины, он замертво упал на землю.

– В реку его! Быстро! – проговорил тот, кто убил Сахамана.

Солнце о многом могло бы поведать Мечеславу. Светило видело, как душегубы волокли тело его друга к реке, как один из них, не совладав с жадностью, срезал кожаный шнур с украшением в виде ящерки, как спешно, боясь быть увиденными, бросили труп в воду, как бежали, заслышав топот копыт коня Сахамана, оборвавшего повод и мчавшегося к месту гибели хозяина. Солнце видело лица убийц, но оно не умело говорить.

* * *

Размышления Мечеслава о прошлом прервал подошедший сзади Орм.

– Видите впереди горы? – сказал он, обращаясь и к Злату. – Нам надо преодолеть их. Тропа через перевал узка, для прохождения тяжела, да и засады на ней могут быть. Решено вперед дружину малую послать, дорогу разведать и закрепиться в сельце, что на той стороне перевала. Там будем оборону держать, пока остальное войско не подойдет. Охотников велено из наших воев набрать. С нами отряд ромеев пойдет и проводники, они путь укажут. Завтра и двинемся.

Утро выдалось пасмурное и ветреное, воины цепочкой взбирались по каменистой тропе. Скалы грозно нависали над ними. Отряд не успел проделать и половины пути, когда начал моросить мелкий дождь. Тропа стала скользкой и еще более опасной.

Ближе к полудню отряд достиг вершины, оставалось только обогнуть скалу, напоминающую контурами голову орла, задранную вверх. Огромная глыба нависала над тропой, проходившей по самому краю пропасти, за этой глыбой был спуск в долину, где, по словам проводников, находилось селение, в котором они должны были закрепиться. Мечеслав неторопливо, сберегая силы и стараясь не смотреть в пропасть, шел по тропе, цепляясь одной рукой за выступы скалы. Впереди, отдуваясь, шагал Злат. Вдруг он качнулся, вниз покатились камни. Мечеслав, падая на тропу, успел ухватить его за руку, другой рукой Злат чудом уцепился за каменистый край обрыва, его погрузневшее за прошедшие годы тело висело над пропастью.

– Держись! – крикнул Мечеслав, чувствуя, что пальцы ослабевают, а сил остается все меньше. Орм, шедший впереди Злата, вовремя успел вернуться и прийти на помощь.

– Стопами! Стопами найди опору! – прокричал варяг, хватая Злата за руку.

Злат с трудом нащупал ногами выступ, оперся на него.

– Тянем! – сказал Орм Мечеславу. Потащили одновременно, но в какой-то миг тяжелое тело товарища их самих потянуло в пропасть. Мечеслав уперся коленями в каменную твердь и начал вставать, пытаясь вытащить Злата. Неожиданно ноги скользнули на влажных камнях; уже падая, он из последних сил рванул Злата на себя. Через мгновение все трое обессиленно сидели на тропе, прислонившись спинами к холодной каменной плоти скалы.

– Ввек не забуду, браты! – прохрипел Злат. – Покаяться должон я пред вами.

– В чем каяться-то? В том, что злата у тебя в мошне да дерьма в брюхе изрядно? То мы чуяли, покуда тебя из пропасти тянули. Подымайся, пора далее следовать, – сказал Орм, вставая.

– Ну что ж, коли так… – промолвил Злат, и они двинулись дальше.

К вечеру передовой отряд, в котором были Орм, Мечеслав, Злат и Торопша, спустился в долину и был сразу же замечен вражеским охранением, расположившимся в одиноко стоящей на краю селения каменной башне. Дюжина всадников, выехавшая навстречу им, пустив несколько стрел, спешно ускакала прочь, не дав боя. В селении остались только жители. Их, беззащитных, начали грабить воины базилевса. Мечеслав, пробегая мимо одного из домов, услышал крик женщины.

– Что вы делаете! Вы же христиане, как и мы! Оставьте ее! Помогите! – донеслись до него слова, произнесенные на греческом языке. Мечеслав вбежал через распахнутые ворота в небольшой дворик и рывком отворил дверь жилища. В тускло освещенной комнате он увидел трех ромейских воинов, двое из которых, повалив на пол юную черноволосую девушку, срывали с нее одежду. Третий удерживал в углу кричащую женщину, приставив к ее горлу лезвие меча.

– Замолчи, или я перережу тебе горло, – шипел ромей.

Мечеслав, бросив на пол щит и меч, подбежал к воинам, пытавшимся изнасиловать девушку. Схватив одного из них за ворот, он отшвырнул его в сторону, тот ошалело, ничего не соображая, с удивлением поглядел на неизвестно откуда взявшегося варанга. Кулак, как таран, врезался в лицо насильника, он со стоном свалился на пол. Второй насильник, вскочив на ноги, пытался напасть на Мечеслава, но, получив удар ногой в живот, отлетел к стене. Их товарищ, оставив женщину, которую стерег, бросился на Мечеслава с мечом. Мечеслав, перехватив его руку на взмахе, чуть присел, взял в захват колено, распрямился и перебросил через себя. Лежавший у стены воин, получивший удар ногой в живот, поднялся и шагнул к Мечеславу, пытаясь продолжить борьбу. Мечеслав быстрым движением поднял с пола свой меч и, приставив острие к его груди, сказал:

– Забирай приятелей и забудь сюда дорогу.

Ромей со словами: «Пойдем, пойдем отсюда, чего связываться с безумными варварами!» – помог подняться своим товарищам. Все трое, постанывая и ворча, покинули жилище.

Девушка, подбежав к женщине, испуганно прижалась к ней, прикрывая разорванной одеждой обнаженное тело. Они так и стояли, обнявшись, настороженно поглядывая на светловолосого воина, не зная, чего от него ожидать. Только теперь Мечеслав обратил внимание на красоту девушки. Из-под тонких черных бровей на него смотрели большие миндалевидные глаза, обрамленные длинными ресницами. С легкой горбинкой нос и красиво очерченные губы придавали благородство ее слегка смугловатому лицу, а черные, цвета воронова крыла, волосы волнами ниспадали на ее плечи. Это была другая, доселе невиданная Мечеславом красота, иная, чем красота не забытой им до сих пор Рады. Немало женщин встречалось на его пути за последние десять лет, но ни к одной из них не испытывал он любви, даже к танцовщице Таисии, которую посещал всякий раз будучи в Константинополе и которая с нетерпением ждала их встреч. Мечеслав не мог объяснить себе всех чувств, нахлынувших на него, не мог разобраться, он лишь стоял и, как завороженный, глядел на девушку. Во дворе послышались шаги. Мечеслав, опомнившись, смущенно отвернулся. Дверь отворилась, в комнату один за другим вошли два варяга.

– Этот дом моя добыча! – сказал строгим голосом Мечеслав. Воины согласно кивнули головами. Один из них, глянув на женщин, ухмыльнулся и с иронией в голосе сказал:

– Что ж, хороша добыча!

Мечеслав сурово глянул на них из-под нахмуренных бровей:

– Увидите Орма, передайте ему, что он найдет меня в этом доме.

– Конечно, скажем, тебе одному с двоими не совладать, – сказал ухмылявшийся воин, и варяги, посмеиваясь, покинули жилище.

– Не бойтесь, вас никто не тронет, – сказал Мечеслав женщинам и вышел из дома, прикрыв за собой дверь. Он сел на скамью, стоящую у стены, устало привалился спиной к прохладным камням строения.

Стемнело. Мечеслав глядел на появившиеся в небе звезды, а перед его глазами вновь и вновь всплывал образ девушки, находившейся в доме. Где-то вдалеке раздавались голоса подвыпивших воинов. Звезды в глазах Мечеслава постепенно стали мутнеть, расплываться, отяжелевшие веки сомкнулись.

Проснулся он оттого, что чья-то рука коснулась его плеча. Мечеслав, чуть приоткрыв глаза, увидел стоящую над ним девушку из дома. «Какой ладный сон!» – подумал он и снова закрыл глаза, но, поняв, что это не сон, вскочил на ноги. С удивлением и восхищением смотрел он на нее, успевшую переодеться в новую одежду.

– Здесь холодно, – тихо сказала она. – Мы разожгли очаг и приготовили еду. Проходите, просим вас.

Они вошли в дом. Женщина, по всей видимости, мать девушки, пригласила его к столу. Мечеслав сел на скамью, положив руки на колени. На столе горела маленькая лампадка и огарок свечи, освещавшие кувшин с вином, чашу и широкое, в половину Мечеславова щита, блюдо, на котором лежали лепешки, две золотистые луковицы, сыр, несколько яблок, кусок ветчины величиной с кулак. На стол была поставлена и глубокая посудина с дымящейся густой похлебкой, от которой исходил дразнящий аромат специй.

– Угощайтесь, – проговорила мать девушки. Мечеслав спросил:

– А почему вы не садитесь?

– Нет, нет, мы сыты! – ответила женщина. Мечеслав, глотая слюну, смотрел на стол голодными глазами, но что-то мешало ему приступить к еде. Его выручил ввалившийся в жилище Орм.

– Вот ты где! Вижу, не худо устроился, – пробасил варяг и, увидев женщин, поздоровался.

– Присаживайтесь к столу, угощайтесь, – пригласила хозяйка.

Орм перекрестился, сел.

– Кушайте! Кушайте! – засуетилась женщина, ставя на стол еще одну чашу и пододвигая еду поближе к воинам.

– Ты, хозяйка, не беспокойся, мы быстро, – сказал Орм по-ромейски и, повернувшись к Мечеславу, добавил на славянском: – Недосуг нам, друже, пиры пировать, поутру далее последуем. Вона, и светать уже начало.

Перекусив, друзья засобирались. Женщина, подойдя к Орму, протянула ему небольшую плетеную из виноградной лозы корзину со съестными припасами. Орм принял, поблагодарил женщину и вышел из дома. Мечеслав пошел за ним, но, не выдержав, остановился у двери и, обернувшись, посмотрел на девушку, пытаясь запечатлеть в памяти каждую черточку лица и понимая, что никогда больше не увидит ее.

Отряд руссов и варягов в составе перешедшего через перевал ромейского войска покинул селение. Вскоре оно осталось далеко позади, и чем дальше войско удалялось от него, тем крепче в душе Мечеслава зрело чувство, что он оставил там что-то такое, без чего больше не сможет спокойно жить.

Глава вторая

Они многочисленны и выносливы, легко переносят жар, и холод, и дождь, и наготу тела, и недостаток пищи.

Маврикий

Войско базилевса шло по пустынным каменистым местам Сирии, где почти не было растительности. Нагретый воздух колыхался, размывая очертания близлежащей местности и чернеющих вдали гор. Жаркое солнце нещадно палило, забирая последние силы, не хватало воды и еды, раз за разом падали на горячий песок обессилевшие люди и кони, оставаясь лежать там навечно. Песок забивал глаза, попадал в рот, противно хрустел на зубах, горло горело, словно обожженное раскаленным железом, обветренные лица были покрыты желтоватой пылью. Воины укутывали головы тканью, укрывались плащами, но это слабо помогало: всепроникающая пыль везде находила себе дорогу. Мечеслав, прихворнувший после прохождения через горы, чувствовал себя еще хуже, он умел бороться с болезнями и жаждой, но все равно одолевала слабость, до безумия хотелось пить.

– Дождя бы, – подумал он, тоскливо глянув на безоблачное небо. Ему вспомнилось, как в далеком славянском селении, где он вырос, радовались дождю, питающему в засуху землю-кормилицу. Вспомнил, как выбегали селяне босые, в одних рубахах, умывались трижды дождевой водой и набирали ее про запас, чтобы после обмывать ею хворых и младенцев.

– Ну и варь! Как в баньке, токмо веника духмяного не хватает. Эх, квасу бы сейчас клюквенного, – облизывая потрескавшиеся губы сухим шершавым языком, сказал Торопша.

– От дрегович, от житель болотный! Может, тебе еще и девицу привести? – подначивая крепыша, сказал хриплым голосом шагающий позади Злат. Из рядов послышался недружный и невеселый смех воинов.

– Нет, девицы ненадобно, и так парко, а с ней последней силушки лишишься! – отмолвил Торопша.

– И головы, – добавил один из воинов, идущих впереди. Начавшийся было разговор затих сам собою, истерзанным жарою людям было не до болтовни.

Впереди на зеленеющих холмах показалось небольшое селение, расположенное на берегу реки. Воины с вожделением поглядывали в сторону спасительного оазиса, мысленно предвкушая обильное питье, еду и прохладу, но оттуда с криками: «Агаряне!» прискакала конная разведка на взмыленных лошадях. Войско, так и не дождавшись долгожданного отдыха, начало спешно строиться в боевой порядок. Сам базилевс, телохранители и тяжелая конница расположились в центре, окруженные со всех сторон пехотой, в строю которой оставались проходы для конницы. На флангах и в тылу мелькали отряды трапезитов и наемной легкой конницы, состоящей из мадьяр, хазар, печенегов, называемых ромеями пацинаками, и других народов, чьи воины с малолетства приучались быть всадниками. Варанги стояли впереди, готовые принять на себя первый удар. Прикрытием им служили немногочисленные отряды легкой пехоты.

Византийцы не успели еще окончательно построиться, когда с близлежащих холмов на них хлынуло разноплеменное воинство арабов. С воем и криками приближалось оно к стоящему молча ромейскому войску, пытаясь справа и слева охватить его боевой порядок. Вскоре с правого фланга донесся шум боя: это трапезиты при помощи франкских, норманнских и германских конников отбивали атаку аль-ансаров – легкой конницы арабов. А на левом фланге легкоконные наемники базилевса отступали, отстреливаясь из луков. В центре ромейские лучники, пращники и метатели дротиков, встретив надвигающуюся лавину тучей стрел, легких копий и камней, скрылись за рядами расступившихся варангов. Наступление противника приостановилось, начальное, пьянящее чувство боевого задора прошло, первые убитые и раненые отрезвили горячие головы. Варанги, пропустив передовые отряды застрельщиков, сомкнули строй. С обеих сторон снова полетели стрелы, дротики и выпущенные из пращей камни. На миг вокруг потемнело от обилия в небе метательных снарядов, заслонивших солнце. Мечеслав, как и остальные воины, прикрылся щитом, несколько человек с криками и стонами упали на песок, их места заняли другие; раненых спешно понесли в обоз к лекарям. Через некоторое время перестрелка закончилась. Противоборствующие стороны стояли друг напротив друга, готовые ринуться в бой, но полководцы почему-то медлили, не решаясь начать битву в центре. Они то ли выжидали чего-то, то ли опасались хитрости противника. Нестройные ряды стоящих напротив арабов с поднятыми вверх копьями напоминали Мечеславу заросли пожелтевшего зимнего камыша, колыхавшегося на ветру.

Неожиданно пехота арабов рванулась вперед и стремительно сократила расстояние перед варангами. Мечеслав крепче сжал копье и по команде наклонил его в сторону противника. Шальная вражеская стрела вонзилась ему в плечо, от неожиданности и боли он выронил копье. Рана, по всей видимости, была не глубокая, наконечник застрял в кольцах кольчужной рубашки, изготовленной на Руси, но почему-то рука стала неметь.

– Дай помогу.

Торопша выдернул стрелу. Мечеслав успел благодарно кивнуть соратнику. В который раз боги отвели от него оперенную смерть! Арабы врезались в ряды варангов. Мечеслав качнулся, выронил из немеющей руки копье и вместе с другими воинами подался на несколько шагов назад. Силой воли заставив себя забыть о ране, выхватил из ножен меч. Руссы и варяги, оправившись от первого удара, сохранили строй и шаг за шагом сами стали теснить арабов, сойдясь с ними в ближнем бою. Мечеслав увидел, как ринулся Торопша к двум вражеским воям, добивающим копьями поверженного варанга, рванулся, чтобы подсобить товарищу, и оказался лицом к лицу с горбоносым воином в тюрбане, кольчуге и широких штанах-шароварах. Араб попытался пронзить копьем славянина, но в тесноте ближнего боя его шансы были малы. Отбив удар копья, Мечеслав, шагнув чуть в сторону, нанес удар, голова, отделившись от туловища, упала в песок. Затем, как это всегда бывало в бою, все закружилось, завертелось и смешалось. Обритый наголо толстый, высокий сарацин с вислыми усами попытался поразить не успевшего прикрыться щитом Мечеслава окованной железом дубиной. Не в силах избежать удара, радимич вскинул навстречу руку с мечом, защищенную наручем. Удар поверг его на землю, оружие выпало. Бритоголовый стремился добить его, но Мечеслав увертывался, принимал удары на щит; он чувствовал – еще немного, и враг одолеет. Тогда в последней надежде рванулся в сторону, откинул щит, выхватил неповрежденной рукой нож, не единожды спасавший ему жизнь. Дубина араба со страшной силой опустилась на то место, где мгновение назад находился Мечеслав. Бритоголовый озадаченно глянул по сторонам. Увидев свою жертву среди толпы сражающихся воинов, он вновь ринулся на него. Без щита и меча Мечеслав довольно легко увернулся от очередного удара, сделал выпад и всадил лезвие ножа по самую рукоятку в незащищенный живот врага. Великан выронил оружие, повалился на Мечеслава, увлекая его за собой. Откинув тяжелое тело, Мечеслав встал, поднял свой оказавшийся неподалеку меч, снова ринулся в бой.

– Аль-мухадтары! – раздались впереди крики. Мечеслав увидел, как справа в строй варангов вклиниваются тяжеловооруженные всадники врага, чьи кони тоже были закованы в доспехи. Но варанги держались, они знали, как справляться с неповоротливыми конниками, попавшими в тесную толпу пеших воинов. Битва становилась все яростней и кровопролитней, воины калечили, ранили, убивали, спасая свою жизнь и отнимая чужую. В жестокой схватке сходились пеший с конным, всадник с всадником, пехотинец с пехотинцем, и лилась кровь, и летала над полем смерть, собирая обильный урожай, посеянный богами войны. Мечеслав, заметив бившихся с конными арабами Орма и Злата, поспешил к ним, но конный арабский воин в низко сидящем на голове шлеме с бармицей, закрывающей лицо, неожиданно налетел на него. Из проделанных в кольчужной сетке смотровых щелей на Мечеслава глянули черные как ночь глаза, будто сама смерть посмотрела ему в очи. Он успел отбить удар меча аль-мухадтара, и тут же был сбит его конем. Падая, он почувствовал удар в голову, в глазах потемнело, шум сражения стал казаться ему каким-то далеким, кто-то наступал на него, падал, но он уже ничего не ощущал, проваливаясь все глубже и глубже в бездну.

На короткое время сознание вернулось к Мечеславу, а с ним пришли невыносимая боль, слабость и внутренний огонь, охвативший все его тело. Мысли разбегались, не давая сосредоточиться на чем-то одном. Мечеслав попытался открыть отяжелевшие веки, но не смог, сил не хватило даже на это.

– Надобно похоронить его, – будто издалека долетели до него слова Злата.

– Нет! Он жив! Я не позволю ему умереть! – Это был голос Орма.

Мечеслав попытался сказать соратникам, чтобы они оставили его спокойно умирать, но сухой, онемевший язык не подчинился ему. Из груди воина вырвался слабый стон, темнота вновь окутала его.

Глава третья

Словно солнце, горит, не сгорая, любовь.

Словно птица небесного рая – любовь.

Но еще не любовь – соловьиные стоны.

Не стонать, от любви умирая, – любовь!»

Омар Хайям

Сознание постепенно возвращалось к Мечеславу, он чувствовал чье-то дыхание, прикосновение влажной тряпицы к лицу, кто-то осторожными движениями вытирал пот с его чела, подносил чашу к губам.

– Ну, пей же! Пей! – повторял знакомый голос. Мечеслав открыл глаза и увидел склоненное над ним лицо девушки, которую он однажды вырвал из похотливых рук ромейских воинов.

– Ты?! – с усилием прошептал он.

– Я, – ответила девушка. – Пейте, вам надо пить, – сказала она, поднося чашу к его губам. Мечеслав отпил снадобье. Теплая живительная влага согрела, принесла облегчение и покой. Образ девушки стал неясным, туманным, смежив веки, Мечеслав погрузился в забытье.

Ему показалось, что он задремал только на миг, но когда Мечеслав вновь открыл глаза, над ним уже склонялась мать девушки. При тусклом свете лампадки она, что-то нашептывая, втирала в его обнаженное тело пахучую мазь. Когда врачевание было окончено, к женщине подошла дочь с полотенцем и кувшином с водой. Мечеслав смотрел на нее, и радостная мысль, что это не сон, что он снова в этом дому и сможет видеть эту девушку каждый день, отодвинула на какое-то время боль, заставила учащенно биться сердце.

Женщина вымыла руки, подошла к Мечеславу, прошептала что-то, приложила к его лбу небольшой медный крестик, затем, поднеся распятие к губам раненого воина, сказала:

– Целуй крест святой, и Бог ниспошлет тебе исцеление, а я помолюсь за тебя!

Мечеслав почувствовал губами прохладу металла, которая, как ему показалось, уменьшила его страдания.

* * *

Светлый лучик солнца, проникнув в оконце, упал на лицо. Мечеслав открыл глаза, стал неторопливо осматриваться. Это была та самая комната, в которой он однажды уже побывал. Все тот же закопченный потолок, поддерживаемый деревянными балками, все те же стены с висящими на них связками сухих фруктов, кореньев и трав, от которых исходил пряный аромат, все тот же стол, за которым они с Ормом трапезничали. Все было тем же, вот только он уже не тот полный сил воин, а больной и израненный постоялец, неизвестно как попавший сюда. Мечеслав посмотрел на приоткрытый занавес, отделявший его ложе от остальной комнаты, на стену, по которой сновали солнечные блики, перевел взгляд на окошко, за которым молодое деревце помахивало ему зелеными ветками, словно приветствуя его возвращение к жизни. Он попытался встать, но ослабшее тело не подчинилось ему, закружилась голова… Открылась наружная дверь. Солнечный свет ворвался в помещение, и вместе с ним вошла девушка, которую он так часто вспоминал. Мечеславу казалось, что это она принесла свет в комнату, что это она озарила все вокруг своим появлением, что она и есть солнечный луч, осветивший его темную, полную несчастий и потерь жизнь.

Она подошла, укрыла его покрывалом, села на небольшую скамью перед ним. Он молча смотрел в ее темно-карие глаза, и те же чувства переполняли его, как это было когда-то давно в Киеве, когда он смотрел на Раду.

– Вам уже лучше? – спросила девушка.

– Да, – ответил Мечеслав.

– Это хорошо.

– Как я здесь оказался? – спросил он.

– Ваши друзья привезли вас к нам. Тот, красноволосый, и еще один, большой. Они сказали, что если повезут вас дальше, то вы умрете, поэтому они надеются только на нас. Моя мать, помня, что́ вы сделали для нас, взялась за ваше лечение, она обладает даром исцелять людей. Все селяне ходят к ней, и даже люди из других мест обращаются к ней за помощью. Этот дар передался ей от предков, – девушка улыбнулась. – Вот так вы оказались у нас. Воины, доставившие вас сюда, сказали, что когда они будут возвращаться, то заедут за вами. Они оставили все, что принадлежит вам, – оружие, одежду, доспехи, кошель с монетами.

– Я не знаю, как отблагодарить вас и вашу матушку, я даже не знаю ваших имен, – сказал Мечеслав.

– Вы уже отблагодарили нас, когда выгнали из нашего дома насильников, – сказала она, смущенно опустив глаза. – Матушку мою зовут Минодора, она гречанка с острова Крит, а меня при крещении назвали Фессалоникией, но вы можете называть меня просто Мануш, так зовет меня моя матушка, так называли меня отец и брат.

– А где они сейчас?

– Мой отец происходил из знатного армянского рода. Мой дед прогнал из дома моего отца, когда узнал, что он женился на моей матери, бедной гречанке. Хотя случалось, что даже базилевсы брали в жены женщин незнатного происхождения. Например, Анастасия, дочь харчевника, принявшая имя Феофано, стала женой императора Романа, а затем Никифора Фоки. Деда это не убедило. Он нашел отцу богатую невесту из влиятельного рода, но отец пошел наперекор ему и лишился дома, поддержки семьи и наследства. Тогда он поселился вместе с матерью неподалеку от города Клиат, на озере Ван, построил дом, поступил на службу в войско базилевса и многого добился. Он был большим другом Варды Склира, который высоко ценил его как воина и советника и даже называл его вторым Птолемеем. Но Варда Склир поднял мятеж против Василия и Константина, и наша семья была вынуждена искать спасения в этом селении. Отец погиб в битве где-то под Лампаском, сражаясь на стороне мятежников, а брат был убит на границе в стычке с арабскими всадниками. Их клисура попала в засаду недалеко отсюда, там, за горами, но теперь, когда агарян прогнали еще дальше, жить станет спокойнее, – вела девушка свой рассказ.

«Может быть, там, на полях сражений, воюя на стороне базилевса Василия, я был причиной гибели отца этой девушки и мужа ее матери», – с горечью подумал он.

– Тебе плохо, Мечеслав? – спросила Мануш.

– Нет, хорошо! – ответил, улыбнувшись, он. – А откуда ты знаешь мое имя?

– Так называл тебя твой красноволосый друг, – ответила она.

* * *

Шли дни. Мечеслав, просыпаясь, с нетерпением ждал появления Мануш. Когда она, освободившись от работы по дому и хозяйству, приходила к нему, начинались долгие беседы, сближая их с каждым разом все больше и больше. С увлечением рассказывали они друг другу о своей жизни, о местах, где бывали, о том, что видели и слышали. Мануш с восхищением и интересом слушала рассказы Мечеслава о далекой земле, называемой Русь, о лесах и удивительных животных, их населяющих, о людях, живущих в этих местах, и их обычаях. Он рассказывал ей о древлянах, называемых так, потому что строят они из древа грады свои в лесах дремучих, о полянах, живущих по соседству с полем Диким, где кочуют воинственные печенеги, о дреговичах, живущих на болотах, называемых дрягвами. Поведал Мечеслав и о граде Киеве, в котором живет базилевс руссов Владимир, женившийся на сестре императора Василия Анне. Узнала она из уст славянина о широкой и могучей реке Днепр с ее порогами, через которые люди севера, называемые варягами, а иногда варангами, да и сами славяне перетаскивают по суше, на катках, свои суда и через Понт Эвксинский добираются до Константинополя. Рассказывал он и о самом Царьграде, в котором Мануш никогда не была, о его чудесах, красоте, величии, о великолепных храмах, об ипподроме, о соревнованиях и представлениях, которые там происходят, о жизни в городе и во дворце императоров. Поведал также о других краях, где побывал в походах. Умолчал он только о кровавых сражениях, грабежах, жестокостях и насилии, о лишениях, ранах и смерти.

Мануш приносила ему новости о том, что происходит за пределами комнаты. Она рассказывала ему о погоде, про то, что делается в селении, о том, что созрел виноград и скоро будет сбор урожая, что их коза родила маленького беленького и очень забавного козленка. Сообщила, что войска базилевса снова разбили арабов, и граница империи отодвинулась еще дальше. Говорила и о своей семье, вспоминала времена, когда они были все вместе, война – где-то далеко, все были живы, и было им радостно и весело. Часто с грустью вспоминала она Гектора, щенка, привезенного отцом из Анатолии, со временем выросшего и превратившегося в огромного и сильного пса, к которому она была очень привязана. Ворвавшиеся в селение арабы убили собаку, пытавшуюся защитить двор и хозяев. Рассказывала она и смешные истории, заставляя улыбаться Мечеслава, представлявшего, как хозяйская коза прогнала со двора пришедшего по делу соседа, старика Георгия, или слушая истории о другом их соседе, старом Мардарии. Особенно нравилась Мечеславу одна из них.

Как-то раз Мардарий собрался на рыбалку, о чем известил свою старуху. Взяв снасти, он решил прихватить с собою вина и спустился за ним в погреб. Пробуя вино, Мардарий так увлекся, что после обильных возлияний уснул в пустой винной бочке, возомнив себя Диогеном Синопским. Старуха Мардария, не знавшая, что ее муженек расположился в погребе, спустилась туда, чтобы взять круг сыра. И вот когда она оказалась в погребе, Мардарий захрапел, старуха, услышав рычание, раздававшееся из бочки, от неожиданности завопила. Мардарий пробудился от крика, он был весь в паутине и запутался в рыболовной сети, которой укрывался. Кряхтя, чихая и откашливаясь, он полез из бочки. Увидев, что из нее выползает невиданное существо, издавая страшные звуки, старуха еще больше испугалась. Метнув в него круг сыра и кувшин с кислым молоком, выбежала из погреба и призвала на помощь соседей. Сбежавшимся на крик сельчанам она рассказала о страшном чудовище, поселившемся в их погребе. Соседи, вооружившись тем, что попалось им под руку, собрались у входа в погреб, и когда они были уже готовы ворваться внутрь, перед ними внезапно предстал грязный, запутавшийся в сетке, облепленный паутиной и облитый кислым молоком Мардарий. Лицо старика было в крови от раны на лбу, нанесенной глиняным сосудом, брошенным в него перепуганной старухой. Соседи попятились от страшилища, но затем опомнились, и самый смелый из них, старик Георгий, размахнувшись, со всей своей старческой силой нанес удар по чудовищу, которое повалилось на землю и голосом старого Мардария стало проклинать растерянного Георгия. Старуха, признав в неизвестном существе своего мужа, бросилась к нему, старик же, узнав, кто виновник его бед, кинулся к ней, но уже с палкой, которую вырвал у старика Георгия. Соседи, смеясь, еле успокоили старого Мардария, гонявшегося за женой и грозившего утопить ее в пифосе с вином. Вскоре он, помытый и переодетый в чистое, сидел со своими друзьями за столом, воздавая должное вину, которое так подвело его.

Мечеслав, морщась от боли в груди, заливисто смеялся всякий раз, когда Мануш по его просьбе пересказывала эту историю. Но больше всего ему нравилось, когда она читала ему рукописные тексты стихов Иоанна Геометра, «Илиаду» Гомера и особенно поэму, повествующую о жизни Василия Дигениса Акрита, сына арабского эмира и византийки из знатного рода Дуков. Он долгими часами мог слушать о детстве Дигениса, его подвигах, совершенных в отрочестве, о том, как бежал он со своей возлюбленной Евдокией от ее отца, правителя, убивавшего всякого, кто сватался к ней, как преодолели они многие трудности, убегая от погони, посланной родителем, и как были прощены им. Несколько раз просил он Мануш перечитать ему, как Дигенис Акрит победил дракона и как бился с Максимо, индийским потомком великого Александра, царя македонцев, завоевавшего полмира. Но велико было его разочарование, когда узнал он о том, что герой поэмы ушел из жизни не как воин, сложив голову на поле битвы, а умер, искупавшись в ледяной воде.

Славянского воина, очутившегося волею судеб в Византии, носительнице древних культур Эллады и Рима, удивляло, как люди сумели на этих, теперь уже пожелтевших, листах начертать непонятные знаки и передать через них печаль и радость, ненависть и любовь людей, давно сошедших с лица земли. Мечеслав глядел на Мануш, упиваясь каждым ее словом, каждым жестом, ее смехом и улыбкой, голосом, напоминавшим звонкое журчание ручейка, и любил, любил, любил.

Однажды, слушая чтение Мануш, Мечеслав задремал и почувствовал сквозь дрему, как ее ладонь ласково погладила его щеку, а затем теплые губы девушки на миг прильнули к его губам. Он лежал, пытаясь не шелохнуться, делая вид, что продолжает спать. Он боялся открыть глаза, боялся спугнуть ее чувства, боялся развеять этот чудесный сон. Когда он приподнял веки, Мануш уже не было, и только свет уходящего за горы солнца лился в комнату, придавая всему красноватый оттенок.

На следующее утро Мечеслав начал вставать и ходить, правда, пока при помощи Минодоры и Мануш. Первый раз за много дней Мечеслав вышел из дома. На дворе ласково светило солнце, от легкого ветерка подрагивали листья на фруктовых деревьях, росших здесь же, их ветки, отяжеленные красными, желтыми и оранжевыми плодами, клонились к земле. Год выдался урожайным, земля щедро одарила людей за их труд. Женщины усадили Мечеслава на скамью, стоявшую у стены, ту самую, на которой он когда-то задремал, охраняя этот дом от незваных гостей. Мечеслав с наслаждением подставил лицо теплу солнечных лучей и, вдыхая полной грудью свежий горный воздух, посмотрел на небо. По светло-голубому полю медленно плыли похожие на белых овец кудрявые облака.

– Жить-то как охота, Мануш! – восторженно произнес он на русском.

Не поняв его слов, но услышав среди них свое имя, девушка вопросительно посмотрела на Мечеслава. Мечеслав, указывая на ореховое дерево, перешел на ромейский язык, сказал:

– Принеси мне вон ту толстую ветку, что лежит под деревом, и мой нож.

Мануш принесла ветку и, сбегав в дом, вернулась с ножом и стала с интересом наблюдать за его работой. Мечеслав точными ударами ножа отсек все лишнее с ветки, затем начал быстро и умело обрабатывать ее, будто был он не воином, привыкшим сражаться, а мастером-древоделом. Вскоре он держал в руке резной посох, увенчанный искусно вырезанной из дерева конской головой.

– Красиво! – сказала Мануш, с восхищением посмотрев на изделие Мечеслава.

– Теперь мы не будем отвлекать твою матушку от дел, я смогу опираться на посох, – сказал Мечеслав и при помощи Мануш поднялся со скамьи. Немного прогулявшись по двору, они направились к дому. Мечеслав медленно, часто останавливаясь, шел по дорожке в сопровождении Мануш. А ему казалось, что он не идет, а летит, забыв о ранах, ушибах и боли, потому что рядом шла любимая им. Он чувствовал ее плечо, на которое, жалея Мануш, опирался лишь слегка, стараясь переносить всю тяжесть своего тела на посох. Он слышал ее дыхание, ощущал запах ее волос, прикосновение упругой девичьей груди и был готов всю жизнь ходить вот так с посохом, лишь бы быть всегда с нею, и сожалел о том, что не все в жизни получается так, как хочется.

Минуло еще несколько дней, и Мечеслав, окрепнув, стал ходить сам, без помощи посоха и Мануш. По утрам он выходил по пояс обнаженный во двор и делал упражнения, помогающие ему вернуть силу своему ослабленному телу. Вспоминая, чему учили его старый волхв и Орм, упражнялся с мечом и посохом, поднимал и опускал большой камень, лежащий во дворе, подтягивался, цепляясь за ветку дерева и, перемотав пальцы и всю кисть руки кожаными ремнями, бил кулаками по стволу высохшей яблони. Мануш, просыпаясь рано утром, часто наблюдала из окна за его занятиями. Она видела, как играют, бугрятся, наливаются с каждым днем силой мышцы на его покрытом шрамами теле. После упражнений он обливался холодной водой, насухо вытирался и, одевшись, начинал заниматься работой по хозяйству. Чинил забор, крышу, помогал собирать фрукты, ходил за водой к протекающей неподалеку речке, но чаще всего занимался своим любимым делом, мастеря поделки из дерева. Однажды, когда старик Георгий, живший по соседству, собрался ехать на повозке за покупками в ближайший городок, Мечеслав напросился с ним. Он взял с собой кошель с монетами, меч, суму и направился к повозке. Когда до нее оставалось совсем немного, его окликнула Мануш:

– Мечеслав, постой! – крикнула она. Он остановился, обернулся, увидел подбегавшую к нему девушку.

– Ты вернешься? – спросила она дрогнувшим голосом.

– Вернусь, – ласково ответил Мечеслав, заметив, как в глазах Мануш вспыхнула неприкрытая радость.

– Доброй дороги, – сказала она и, улыбнувшись, побежала к дому.

Мечеслав смотрел ей вслед, и ему почему-то вдруг очень захотелось остаться.

– Пора ехать, – сказал старик.

– Поехали, – пересиливая себя, сказал Мечеслав, запрыгнув в повозку, запряженную волами. Старик прикрикнул на них, повозка, заскрипев, медленно тронулась.

На следующий день Минодора и Мануш, услышав топот копыт во дворе, вышли из дома и увидели Мечеслава сидящим на тонконогом арабском скакуне вороной масти. Мечеслав слез с коня, привязав его к дереву, поздоровался, затем вышел за ворота и вскоре вернулся, неся большую плетеную корзину, в которой были различные наряды, ткани, благовония и сладости.

– Это все вам, за вашу доброту, – сказал Мечеслав, ставя корзину перед женщинами.

Минодора приложила ладонь к щеке, на глазах у нее заблестели слезы. Уж больно был похож сейчас Мечеслав на ее погибшего сына, такой же веселый и добрый. Мечеслав подошел к ней поближе и поклонился.

– Спасибо, сынок, – Минодора обняла Мечеслава.

– А еще я привел вам помощника, можно ли пригласить его во двор? – спросил Мечеслав.

– Конечно, если это твой друг, – сказала Минодора.

– Надеюсь, что и вам он станет другом и помощником, – сказал Мечеслав и вновь вышел за ворота. Вскоре он вернулся, ведя за собой маленького серого ослика.

– Ой! Какой он хороший! – радостно воскликнула Мануш, подбегая к животному.

– Вот теперь будет на ком возить урожай винограда, – сказал Мечеслав. – Пойдемте, отпразднуем мое возвращение и выздоровление, – добавил он.

Некоторое время спустя Мечеслав, Минодора, Мануш и старый Георгий уже сидели за столом, на котором стояли вино, фрукты и яства, привезенные Мечеславом из города. Георгий рассказывал о том, как они с Мечеславом добирались до города, об услышанных там новостях и увиденных знакомых, о ценах, чрезмерных налогах и корыстолюбивых и наглых практорах, их собирающих. Минодора в свою очередь поведала, что произошло в селении, пока их не было. Мануш и Мечеслав, слушая разговоры, бросали друг на друга быстрые взгляды. Их глаза, излучающие радость, так и тянулись друг к другу, им казалось, что они не виделись вечность. Вдоволь наговорившись, старик Георгий встал, взял чашу, наполненную вином, и сказал:

– Я хочу выпить эту чашу вина за человека, сидящего передо мной. Я знаю его совсем недолго, но понял, что это хороший, смелый и добрый человек, – и, хитро прищурив глаза, отчего морщин на его и без того морщинистом лице стало еще больше, добавил: – Не кажется ли тебе, дорогая Минодора, что этим двум голубкам надо быть вместе?

Лицо Мануш покраснело, она встала из-за стола, выбежала во двор. Мечеслав в смущении опустил голову. Минодора с укором посмотрела на старика.

– Эх, опять я, старый осел, что-то не то сказал. Вечно я куда-то влезаю вперед всех. Одни несчастья на мою глупую старую голову. То я пошел с корзиной фруктов встречать агарян, думая, что это конные лучники базилевса, за что и был награжден плетью по спине, то ударил по голове своего давнего друга, старого Мардария, из-за чего он долго на меня обижался, и вот опять! Вот так со мной всю жизнь, любезная соседка! – говорил огорченно старик.

– Выпей вина, Георгий, и присаживайся. На все воля Божья! – сказала Минодора. Вздохнула и, посмотрев на Мечеслава, добавила: – Иди, Мечеслав, позови Мануш к столу.

Мечеслав вышел во двор.

– Мануш! Мануш, где ты!? – раздался в наступающей ночи его окрик. Темный двор ответил молчанием. Мечеслав осмотрелся. Зоркий взгляд опытного воина уловил едва заметное движение. Она стояла в глубине двора, прижавшись спиной к стволу фруктового дерева, вышедшая из-за тучи луна осветила ее. Мечеслав подошел к девушке, наклонился к ней и коснулся губами ее прохладного лба. Мануш слегка отстранилась, подняла на него свои завораживающие глаза. Ее дыхание стало частым, грудь вздымалась, выдавая биение сердца. Мечеслав нежно обнял ее. Мануш, отдаваясь чувствам, преклонила голову к его плечу. Он потерся щекой об ее волосы, вдыхая их запах, а затем, чуть отстранив от себя, поцеловал в щеку.

– Пойдем, матушка зовет тебя, – сказал Мечеслав, не в силах двинуться с места и оторвать взгляда от глаз девушки.

Всю ночь чувства, переполнявшие его, не давали уснуть. Думы о Мануш, о том, что будет дальше, и вопрос: «А правильно ли я поступаю, позволяя своей любви вырваться наружу?» – мучили Мечеслава. Лишь под утро сон одолел его. Ему приснилось, будто, подняв вверх подаренный князем Владимиром меч, мчится он на своем коне. С ним, словно оберегая его, скачут Орм, Сахаман, Злат, Рагнар, Стефан, Торопша. Топот конских копыт и крик множества голосов сливаются в один общий гул, превращая скачущих воинов в одно целое. Бег коня становится все стремительней, ветер свистит в ушах Мечеслава. Враг уже близко, появляется зудящее чувство нетерпения, нервная дрожь, сердце колотится перед схваткой. Но все меняется, когда лавина, состоящая из коней и людей, сталкивается с такой же лавиной врагов. Начинается сеча, исчезают дрожь, нетерпение, бешеное биение сердца, забывается все, все мысли и чувства, вся жизнь, остается только одно – выстоять и победить. Шум боя оглушает его, перед ним враги – один, второй, третий, он рубит, раз за разом опуская меч на головы врагов. Чувствуя опасность, он оборачивается. Занесенный над ним меч со сверкающим на солнце лезвием готов опуститься, чтобы поразить его. Он бросает свое тело в сторону, пытаясь избежать смерти, но удар по голове заставляет его проснуться.

Сверкающий солнечный луч, похожий на лезвие меча, бил ему в глаза, возвещая о наступлении утра.

«И здесь не дает покоя война проклятая!» – подумал Мечеслав и, потирая ушибленную во сне голову, неприязненно глянул на стену, явившуюся причиной этого удара.

На следующий день начался сбор винограда, зрелые грозди которого, казалось, вобрали в себя тепло и свет солнечных лучей. Мечеславу нравились эти сочные, сладкие, приятные на вкус ягоды, из которых изготавливалось изумительное вино и которые не произрастали в его родных местах. День проходил в трудах, Мануш и Минодора собирали виноград в большие корзины, а окрепший после болезни и ранений Мечеслав грузил их на ослика и отвозил к дому. За все время, прошедшее после его приезда из города, Мануш, кроме обязательных приветствий, не перемолвилась с ним ни единым словом и ни разу не подошла к нему. Тревожные мысли не давали Мечеславу покоя:

«Неужели все завершается, так и не начавшись? Неужели не люб я ей? Почему не подходит она ко мне, не молвит слова, не ведет речей? Знать, не глянулся и не нужен я ей! Но почему в очах ее была любовь, почему льнула она ко мне!? Почудилось ли мне? Может, иная причина ее немилости ко мне? Но что мог я содеять, чтобы огорчить ее? А может, дело в Минодоре, запретившей ей быть со мной? Нет, пора мне уходить, пора! Вот помогу с виноградом и покину этот дом!» – решил он. Взяв наполненную виноградом корзину, Мечеслав понес ее к ослику.

– Мечеслав! – окликнул его тихий голос Мануш. Поставил корзину на землю, неторопливо обернулся. Девушка подошла к нему. Глянув в ее глаза, он понял все, в них было столько любви и нежности, что не надо было слов и объяснений. Обняв Мануш, Мечеслав почувствовал биение ее сердца, напоминающее трепыхание маленькой беспомощной птахи. Девушка, подняв лицо, посмотрела на него снизу вверх. Мечеслав покрыл поцелуями ее лицо, ему казалось, что он задохнется от счастья.

«Люб я ей! Люб!» – непрестанно стучала в его голове одна и та же мысль.

– Ма-а-ну-уш! – раздался неподалеку голос Минодоры. Мануш отпрянула от Мечеслава.

– Сегодня вечером на скале у реки! – тихо сказала она и побежала на зов Минодоры.

К вечеру первый урожай винограда был собран. Жители селения выставили на улицу столы, уставленные вином, закусками и фруктами. Праздник сбора урожая справляли с песнями, музыкой, танцами. Люди, уставшие от войны, разорения, неурожаев и голода, радовались жизни. Утомившаяся за день Минодора, немного посидев со всеми, рано пошла спать, Мечеслав и Мануш остались на празднике. Мечеслав, сидевший за столом подле Георгия, заметил, как Мануш покинула веселящуюся толпу сельчан, попрощался со стариком и оставил застолье.

Красное светило медленно уходило на покой, прячась за горы, которые на его фоне виделись черными. Такой же черной казалась и нависшая над бурлящей горной речкой скала, на вершине которой стояла Мануш. Мечеслав подошел к ней и, убрав прядь волос с ее лба, посмотрел в глаза, а она приложила его ладонь к своей щеке.

– Мануш, любая моя! – прошептал Мечеслав и, склонившись, рывком поднял ее на руки. – Милая моя, солнышко мое ясное, – сказал он на русском, прижимая ее к груди. Девушка не знала слов, но понимала, о чем они, ведь когда говорят о любви, это понятно всем, на каком бы языке слова ни произносились. Мануш смотрела ему в глаза нежным взором, смеясь и плача, слезинки, стекая по ее щекам, падали ему на грудь. Любовь к Мануш, переполнявшая Мечеслава, вырвалась наружу:

– Ману-у-уш, любая моя! – закричал он, заглушая звуки бурлящего внизу потока реки.

* * *

Шло время. Любовь Мечеслава и Мануш становилась все крепче, уже и Минодора стала замечать их отношение друг к другу. Наступили холода, Мечеслав окреп, но оттягивал время отъезда. Он знал, что каждая минута, прожитая без любимой, будет для него мучением. Однажды к ним в дом приехал мужчина из соседнего селения, находившегося высоко в горах, сказал, что его жена очень плоха, и просил Минодору исцелить больную, как исцелила она многих своих односельчан. На другой день Минодора уехала, оставив дом на Мечеслава и Мануш.

Мечеслав проснулся. Мануш спала, положив руку ему на грудь, ее черные как смоль волосы разметались по постели. На лице застыла счастливая улыбка, обнаженные груди были наполовину скрыты покрывалом. Мечеслав, приподнявшись на локте, наклонился, нежно поцеловал ее в теплую щеку. Он ласково глядел на нее, вспоминая волшебные часы прошедшей ночи, ее поцелуи, ее гладкую кожу, ее глаза, ее трепетное дыхание, стон, прикушенные губы, ее нежные, ласкающие душу и сердце слова. Это было таинство, таинство, посланное им свыше, не похожее на то, что было у него раньше, крылось в этом что-то светлое, теплое, чистое, соединившее их навеки. И не было ни ее, ни его, а были они, ставшие чем-то единым целым. Он знал, что не забудет этого никогда и будет помнить каждый миг этой ночи. Он знал, что будет любить только ее, подарившую ему это чувство первой взаимной любви. Он вспоминал ее слова, вспоминал, как по ее щекам текли слезинки, как она смотрела на него и говорила:

– Мечеслав, Мечеслав, не простит мне бог греха, не простит, что, не венчавшись, легла я на брачное ложе.

– Ну что ты, что ты, голубка моя, все у нас будет по-доброму. Вот приедет твоя матушка, и я попрошу ее отдать тебя мне в жены, – успокаивал он ее, прижимая к себе и гладя волосы.

– Это правда? – спрашивала она, утирая слезы.

– Правда! Правда, любая моя! – воскликнул он, обнимая и целуя ее. – Да разве же не правда, голубка моя, для меня никого нет милее тебя в целом свете!

Мануш с нежностью посмотрела на него, улыбнулась и, обняв за шею, прошептала:

– Любимый!

Через два дня вернулась Минодора. Выбрав время, Мечеслав взял за руку Мануш и подошел к ней.

– Вы для меня как родная матушка, вы вновь подарили мне жизнь, вылечили меня, исцелили мои раны. У меня на свете, кроме вас и моих боевых друзей, никого, наверное, не осталось. Моя сестра попала в рабство, долгие годы я искал ее, но не нашел, мою матушку убили, отец неведомо где, ушел на битву, но так и не вернулся, селение мое сожжено. На Руси меня никто не ждет, хоть и тоскует моя душа по родной стороне. Прошу вас, отдайте за меня вашу дочь! Ввек вас не забуду! Нет мне жизни без нее! – горячо произнес Мечеслав, от волнения переходя порой с ромейской речи на русскую. Мануш и Мечеслав опустились перед Минодорой на колени. Минодора, задумчиво посмотрев на них, сказала:

– Отец Мануш обещал своему другу выдать нашу дочь за его сына, я не могу нарушить обещание, данное моим мужем. Для того чтобы все было пристойно, нужно время и согласие друга моего мужа и его сына. Ты, Мечеслав, человек добрый, но жизнь научила меня быть осторожной. Я не знаю, серьезны ли твои намерения. Мануш мое единственное дитя, и я волнуюсь за нее. Ты же ведь наемник, вольная птица, сегодня здесь, а завтра исчезнешь и ласточку мою с собой уведешь, как же я останусь одна? – Сделав паузу, опережая пытающегося возразить Мечеслава, она продолжила:

– Твой удел война, а на войне убивают, как убили моего мужа, и я не хочу такой доли для своей дочери, хотя на все Божья воля. Да и веры ты другой, языческой, – с горечью в голосе сказала Минодора.

– Это вера моих предков, и я не могу так быстро отказаться от нее, хотя и склоняюсь к вере христианской и все меньше верю богам своим. Дайте мне время, я должен подумать! – промолвил Мечеслав, вставая с колен.

– Ну что же, немного повременим, я обговорю все с нашими родственниками, а там и решим, что делать, – произнесла Минодора.

– Да будет так! Я готов ждать годы, но от Мануш не отступлюсь никогда! – с волнением в голосе сказал Мечеслав и вышел из дома. На дворе шел дождь, крупные капли падали на землю, разбиваясь на множество мелких, которые, в свою очередь, соединялись вновь, образуя ручейки и лужи. Волосы и одежда Мечеслава промокли, вода струйками стекала по его лицу, холодными ручейками-змейками ползла по спине, но он не замечал этого, стоял, думал: «Ну почему? Почему, когда счастье так близко, что-то мешает этому? Да и будет ли оно в моей жизни?»

Проходили дни, вот уже и весна, сменив зиму, вступила в свои права, окрасив долину и склоны гор в светло-зеленые тона, а Мечеслав все продолжал оставаться в доме Минодоры, ожидая ее решения и помогая женщинам по хозяйству. В один из дней, когда он находился во дворе, к воротам подъехали конные ромейские воины. Мечеслав, завидев всадников, вышел им навстречу.

– Кто ты такой? – спросил русса возглавляющий их ромей, облаченный в богатые одежды и доспехи. На его голове красовался шлем с навершием, из которого торчали пышные перья, колыхавшиеся при каждом движении головы. Он важно восседал на гнедом жеребце, с высокомерием и подозрительностью поглядывал на Мечеслава сверху вниз, пытаясь показать всем своим видом значимость своего положения.

– Я Мечеслав, русский воин, состоящий в варангах на службе у базилевса. О том имею грамоту, да и жители селения подтвердят мои слова. В бою с агарянами я был тяжело ранен. В этом доме меня приютили и вылечили.

– Я катепан Евстафий, посланник стратига и наместник правителя фемы, – сказал сидящий на коне владелиц шлема с перьями, явно поубавив спеси. – Что ж, хвала хозяевам этого дома за то, что вернули они базилевсу здорового и боеспособного воина. Ты же должен по выздоровлении вернуться в войско или, став полноправным гражданином и подданным базилевса, согласно закону о фемах, перейти в стратиоты и явиться с оружием к месту сбора, – промолвил он.

– Я многие годы воевал за базилевса, а теперь я свободный человек, – ответил Мечеслав.

– В таком случае ты должен покинуть наше государство! У тебя на раздумье десять дней! – сказал неприязненно посланец стратига и ускакал вместе со своими воинами.

Мечеслав смотрел им вслед и думал: «Нет, все же свободнее жить простому люду у нас на Руси. Видать, не будет мне покоя – даже здесь, в этом благодатном краю, достала меня война».

Он обернулся и увидел Минодору. Женщина стояла в воротах, ее взгляд, грустный и полный материнской любви, был обращен к Мечеславу.

Глава четвертая

Поднялись все русы, – а их было шесть тысяч, – которых император Василий получил от русского князя, когда отдал свою сестру ему в жены, а это было тогда, когда этот народ принял веру Христа.

Степан Таронит (Асохик)

Мечеслав сидел на скамье во дворе дома, тяжкие думы угнетали его, предстоящая разлука с Мануш терзала сердце, но ничего нельзя было изменить. Византия не Русь, у нее свои законы. Боязнь того, что он может навлечь гнев стратига на беззащитных женщин, заставила его собираться в дальнюю дорогу.

Конское ржание, раздавшееся за забором, прервало его мысли.

«Видать, вновь ромей наведался! Не даст мне покоя этот посланец стратига!» – подумал Мечеслав, направляясь к воротам. Выйдя со двора, он увидел двух всадников. Один из них спрыгнул с коня. Воин снял шлем, по его могучим плечам, словно вспыхнувшее пламя, рассыпались длинные, начинающие седеть огненно-рыжие волосы.

– Орм! – воскликнул Мечеслав и бросился обнимать друга.

– Вижу я, ты не только жив, брат, но и здоров, как медведь! – смеясь и хлопая Мечеслава по плечам, сказал Орм. К ним подошел Злат и, поприветствовав Мечеслава, сказал:

– Не худое, как я погляжу, у тебя здесь житье!

– Не жалуюсь, – ответил радостный Мечеслав. – Заходите в дом, браты, заводите коней во двор, я их напою и корма дам. Добрые, погляжу, у вас кони, не иначе сам базилевс вам их даровал.

– А мы и сами с усами, можем коня, а то и пару себе приобресть. Слава базилевсу, мошна наша не пустеет, – ответил Злат.

Друзья сидели за столом, на который Мечеслав поставил кувшин с прохладным вином и нарезанный крупными ломтями свежий сыр. Он счастливо поглядывал на товарищей, радуясь встрече. Орм, держа в руке чашу, вел свой рассказ:

– Многое было, многое, бились мы с агарянами в Сирии, брали Эмису, были в Киликии и Антиохии, а ныне вот мимо этих мест идем. Велено базилевсом захватить владения иверийского правителя Верхнего Тайка. Сам-то Давид Куропалат, сказывают, помер, а земли свои завещал Василию. Вот мы к тебе и отпросились проведать, жив ли, здоров ли? Видим, здоров. Сбирайся в путь-дорогу, рать догонять будем! – закончил Орм свою речь.

– А что же не молвил ты о том, что полутысяча воев теперь под твоей рукой? Скоро Орм у нас патрикием ромейским станет! – сообщил Злат.

– Да угомонись ты, – недовольно сказал Орм.

– Рад за тебя, брат. А где Торопша? – спросил Мечеслав.

– Поранен был агарянами, не ведаем, выжил ли. Лекаря его вместе с другими ранеными в Селевкию отправили, – ответил Злат.

В это время дверь отворилась, и в комнату вошли Минодора и побледневшая при виде гостей Мануш.

– Здравствовать тебе, хозяюшка, долгие лета! Спасибо тебе за брата моего названого, за то, что не дала ты ему помереть! Дай бог тебе всяческих благ! – произнес Орм, вставая из-за стола и кланяясь Минодоре. То же сделал и Злат.

– Вот, прими от нас за доброту твою! – сказал варяг, протягивая женщине кошель с монетами.

– Не надо! – сказала Минодора. – То Господом Богом нашим завещано ближнему помогать, а монеты в храм отдай или больным, калекам да нищим раздай, – и, глянув на Мечеслава, продолжила: – Ты что же гостей так встречаешь, они проголодались, а на столе почти ничего нет! Сейчас я подам.

Мечеслав, подойдя к Минодоре и Мануш, с грустью в голосе сказал:

– Завтра утром я уезжаю. Если останусь жив, то через год обязательно вернусь и возьму в жены Мануш, чего бы мне это ни стоило! – Орм и Злат удивленно переглянулись. – И еще хочу поблагодарить тебя, матушка, за все, что ты для меня сделала! – Мечеслав взял и поцеловал руку Минодоры, Мануш, закрыв лицо ладонями, выбежала во двор.

– Иди к ней, – проговорила дрогнувшим голосом Минодора. Мечеслав выбежал следом за Мануш. – Что же вы стоите? Присаживайтесь к столу, – сказала Минодора, обращаясь к Орму и Злату.

Рано утром, лишь только первые солнечные лучи пронзили темное небо, Орм и Злат уже были на конях. Мечеслав осторожно, стараясь не потревожить сон спящей, подошел к Мануш, убрал прядь черных вьющихся волос с ее лица, нежно поцеловал ее висок и вышел из дома. Попрощавшись с Минодорой, вышедшей проводить друзей, Мечеслав вскочил на коня.

Всадники стали медленно отъезжать от дома. Они были уже на окраине селения, когда до них донесся крик Мануш. Мечеслав оглянулся. Мануш, простоволосая, босоногая, бежала за ними. Ком подступил к горлу Мечеслава, повернув коня, он поскакал назад. Мануш остановилась, в глазах ее стояли слезы. Мечеслав спрыгнул с коня и крепко обнял ее. Он был не в силах заставить себя разомкнуть объятия, понимая, что если не уедет сейчас, то не сможет сделать этого никогда. Но зная, что уезжать необходимо ради их будущего счастья, Мечеслав решился. Обхватил лицо девушки ладонями, поцеловал в губы и, отстранив от себя, взлетел на коня.

– Иди домой! Слышишь? Иди! Не мучай меня! Я люблю тебя! Люблю! – Конь под Мечеславом нетерпеливо бил копытом о землю. – Ты жди меня! Я вернусь! Слышишь, вернусь! – крикнул Мечеслав и помчал в сторону ожидающих его друзей. Он скакал все быстрее и быстрее, стараясь хоть как-то заглушить горечь. Ему вспомнилось, как расставались Сахаман и Аяна, и чем кончилось это для них. Тоска еще больше наполнила его сердце мучительной болью.

– Зачем возвращался? Плохая то примета, – сказал Злат.

– Вот язык-то змеиный! Чего балясничаешь! – зло оборвал его Орм.

Всадники, переходя с трусцы на рысь, прибавили ходу и уже вечером нагнали войско базилевса.

* * *

День заканчивался, солнце, отдавая людям свое последнее тепло, уходило на покой. Византийское войско, состоявшее из греков, исавров, руссов, армян, варягов, иллирийцев, англов, сирийцев и выходцев из других народов, после трудного и утомительного похода расположилось на отдых недалеко от Феодосиополя. В походном лагере кипела особенная жизнь. Раздавались команды, крики, смех, разноязыкая речь, стук топоров, дымили костры, доставались припасы, готовилась пища, наполняя воздух дразнящими запахами. Мечеслав сидел у костра, когда со стороны реки к нему подошел обнаженный по пояс Орм. Обтерев рубахой покрытые веснушками мощные плечи, фыркая от удовольствия, он начал мотать головой. Мелкие брызги полетели во все стороны, срываясь с его длинных волос.

– Вот водяной! Не тряс бы главою, костер потушишь, – сказал ему Мечеслав.

– А я и есть водяной, на воде в драккаре родился. Ты бы сам окунулся, а то в пыли весь, водица-то ой как хороша.

– И то верно, пойду да заодно и воды принесу, а то Злат запропастился, не иначе как опять пошел чего-нибудь добывать, – сказал Мечеслав, вставая.

– Погоди, брат! – остановил его Орм и, оглянувшись по сторонам, продолжил: – Прав оказался Сахаман. Не зря недолюбливал он Златобора, видать, чуял в нем недоброе. Не друг он нам, а пес ромейский, аспида мы меж собой пригрели. Я и ранее примечал, что часто он ромеев навещает, чуть что, в дело и без дела – у них шляется по стану. Но то не всё! Подошел ко мне недавно старик, невольник ромейский, из славян, уличей, Людимом его кличут, и поведал о том, что служит наш Златобор тайно господину его и за службу ту монетами плату берет.

– Вот переметчик подлый! – возмущенно произнес Мечеслав.

– И я про то. Пришел же старик ко мне неспроста, а от обиды горькой. Пнул подлый Златобор его ради забавы, да его же, славянина, и псом обозвал. А старик этот еще с князем Святославом в походы хаживал, под Преславом был ранен, ромеями в полон взят и продан. Пришел ко мне заступу искать, сказал об измене Златобора и просил из неволи его выкупить, чтобы мог он на родной земле помереть. Обещал я ему помочь, а пока указал слушать, о чем недруги будут молвить и что замышлять. Так вот, господина того старика Леонтием величают. – Мечеслав, услыхав знакомое имя, насторожился и глянул на Орма, и варяг, уловив его взгляд, подтвердил: – Вот и я, брат, думаю – не тот ли это Леонтий, что дружен был с купцом Смидом, которого я в Царьграде, если помнишь, зарезал?

– Худо это, Орм, – покачал головой Мечеслав. – Да только думаю я, не мог ли улич оклеветать Злата от обиды и имея от того пользу? Ведь обещал ты ему помочь с откупом. Рабство людей ломает, ты о том ведаешь, сам мне рассказывал.

– Верно молвишь, а потому порешим так; на заре отведем Златобора подалее от стана и дознаемся, что он есть за человек? Ну а коли слова улича правдой окажутся, то для продажной псины кол из осины, – зло сплюнув, сказал Орм.

– Что ж, брат, я с тобой! Ладно, пойду воды наберу.

Искупавшись и набрав воды, Мечеслав медленно побрел в сторону лагеря. Тяжкие мысли о возможном предательстве Злата одолевали его.

– Эй, русс, что за вино у тебя? – окликнул его на плохом греческом языке молодой воин-ивер. Он сидел на земле недалеко от места, где расположились по соседству станы иверийцев и варангов.

– То не вино, то вода, – ответил Мечеслав.

– Э! Разве настоящий мужчина пьет воду, настоящий мужчина должен пить вино. В этой чинчиле, – он нежно огладил небольшой запечатанный глиняный сосуд с узким горлышком, – вино, которое делал мой отец. Такое вино не пьют одиноко, его пьют с хорошими людьми, я сижу и жду хорошего человека, а ты, мне кажется, хороший человек. Прошу тебя, присаживайся, – проговорил ивер.

Мечеслав, принимая приглашение, присел.

– Почему ты один? Разве в твоем стане нет хороших людей? – спросил он.

– Есть. В моем стане много хороших людей, но есть и плохие, как, наверное, и в твоем.

– Ты прав, – согласился Мечеслав, вспомнив о неприятном разговоре с Ормом о Злате.

– Один я, потому что жду своего друга. Мы с ним из одного селения, вот и сговорились посидеть у реки, выпить вина, вспомнить родину. Азнаур послал его за сеном, он скоро придет… А ты хорошо говоришь по-гречески, видно, давно служишь у ромеев. Я тоже был в войске у Варды Склира, там и научился немного говорить, как ромеи, – сказал ивер, наливая вино в рог и подавая его Мечеславу.

– Что ж, выпьем за знакомство. Меня Мечеславом зовут, – сказал русс, взяв рог с вином рубинового цвета.

– А я Коста, – ивериец приложил руку к груди.

Из стана иверийцев послышалась переливающаяся многоголосием песня, летящая к горам, а от них все выше и выше к самому небу.

– Хорошо поют, красиво, – вслушиваясь, сказал Мечеслав.

– Это супрули – застольная песня. Я слышал, как поют руссы, тоже хорошо. Так давай, друг, выпьем за то, чтобы нам приходилось больше петь и меньше воевать, пусть чаще слышатся песни и реже звон мечей. Приносить смерть другому человеку – это плохо, – сказал Коста.

– Что ж, за добрые слова можно поднять чару, – Мечеслав осушил рог до дна. Терпкое, сладковатое вино напомнило ему вкус винограда, который он собирал вместе с Мануш и Минодорой. Приятная пьянящая влага прогнала тревогу, принесла покой, сняла усталость. Песня в лагере иверов затихла, теперь оттуда лилась музыка.

– Это звучат чонгури, пандури и чанги. О, если бы ты приехал ко мне в гости, в мое селение, расположенное недалеко от города Тбилиси, который основал царь Вахтанг Горгасал, то я бы познакомил тебя с человеком, лучше которого никто не может играть на чанги. Его завут Габо. Как он играет! – зацокав языком, сказал восторженно Коста, вспомнив свой дом.

– За твою родину и за мою! Пусть не знают они войн, неурожаев и мора! Пусть мирно, по-доброму живут люди в наших землях! – произнес Мечеслав, взяв снова наполненный ивером рог. Они выпили. Потекла меж ними беседа, тихая, дружеская и ничего, что говорили они по-ромейски и не всегда правильно произносили слова, это не мешало им. Хорошие люди всегда найдут общий язык, всегда поймут друг друга. Но не знали они, что над ними необратимо сгущаются черные тучи несчастья. Пока собеседники мирно разговаривали, недалече от них, в станах иверов и варангов, уже назревали кровавые события… Причиной их стал стожок сена, стоявший между иверийским лагерем и станом варангов.

* * *

Злат, увидев щуплого иверийского воина, тащившего охапку сена, подбежал к нему со словами:

– Эй ты, а ну отдай наше сено!

Ивер попытался объяснить, что это повеление азнаура, его господина, но Злат вырвал охапку и, бросив ее на землю, с силой оттолкнул противника, тот попятился, споткнулся о камень, упал на спину. Тут же вскочив на ноги, он начал что-то кричать в сторону своего лагеря. Из стана иверов прибежал богато одетый молодой воин с закрученными вверх усами, он и был тем самым азнауром, приказавшим принести сено. Его сопровождал коренастый ивер с бычьей шеей. За ним подоспели еще несколько воинов. Поигрывая плетью с красиво отделанной рукоятью, азнаур подошел к Злату, презрительно глянул на него и обернулся к воину, поднявшему шум. Спросив его что-то на своем языке и получив ответ, азнаур вновь повернулся к Злату, но теперь на его лице читалась неприкрытая злость. Завидев неладное, к ним подошел Орм. Встав между предводителем иверов и Златом, он примирительно поднял вверх руки.

– Остановитесь! Мы союзники, и раздоры нам не нужны! Решим все миром, забирайте сено, и покончим с этим! – дружелюбно улыбаясь, сказал Орм.

К месту ссоры, настороженно поглядывая на иверов, подошли несколько варангов.

– Кто ты такой, чтобы вмешиваться?! Поди прочь, наглец! – кинул в лицо Орму азнаур и попытался его оттолкнуть, чтобы подойти ближе к Злату, стоящему за спиной варяга. Взгляд светло-голубых глаз Орма стал ледяным. Воинов с той и другой стороны собиралось все больше, а взгляды их становились все более недружелюбными.

– Не делай этого! – сказал Орм, заступая дорогу иверу.

Лицо азнаура покраснело от гнева.

– Ах ты, упрямый осел! – крикнул он, его плеть рассекла свистом воздух, готовая обрушиться на голову Орма. Варяг перехватил руку противника и уже начал выкручивать ее, чтобы вырвать плеть, когда стоявший рядом с азнауром коренастый ивер ударил его кинжалом в грудь. Посмотрев на убийцу помутневшим взором, Орм стал оседать на землю. Стоящие за его спиной варанги подхватили падающее тело товарища. Азнаур с растерянно-непонимающим видом отшатнулся от скандинава. Орма бережно, поддерживая за плечи и голову, опустили на редкую молодую траву.

– Убили! Орма иверы убили! – разнесся над лагерем крик Злата. На минуту все затихло, лишь издалека доносился шум устраивавшегося на отдых войска. Услышав крик, Мечеслав на миг замер, недоуменно глянул на Косту, тот тоже ничего не понимал, вслушиваясь во внезапные крики. В лагере руссов снова прокричали, что убили Орма. Мечеслав, рывком поднявшись на ноги, помчался в сторону, откуда доносился нарастающий гул голосов. Подбежав к месту разыгравшейся трагедии, он увидел лежащего на траве Орма, упал перед ним на колени.

– Орм, что с тобой? Кто тебя? Не умирай, брат!

– Внемли, о чем говорить буду, – донесся до сознания Мечеслава, будто издалека, хриплый шепот Орма. – Умираю я. Мне бы покаяться… за грехи мои, за души, мною погубленные в битвах… За Руну с Эйнаром и Смида… Там кошель с монетами… раздели… в храм отдай, старика Людима из неволи вызволи… остальное передай родовичам моим… через Рулава-купца, что конем одарил, помнишь? Пусть камень рунный поставят. – Орм вдруг заговорил на родном языке, глядя в небо помутневшим взором. Мечеслав, подняв голову, вопросительно посмотрел на склонившихся над Ормом воинов.

– Он прощается, он готовится умереть, – сказал пожилой варяг.

Орм дернулся, стиснув зубы. Разорвав на себе рубаху, Мечеслав приложил ее к ране, от потери крови лицо скандинава стало почти белым. Мечеслав, имеющий познания в исцелении людей, понял, что он бессилен и ничем не сможет помочь другу. Орм, глянув на Мечеслава, тихо произнес:

– Уххожу – кх – своим – пре… – и вытянувшись всем телом, затих. Мечеслав осознал: Орм ушел, ушел навсегда! В голове русса зашумело, застучало, сознание помутилось.

– А-а-а-а! – закричал он не своим голосом. Выхватив из ножен дар Орма, нож, с которым никогда не расставался, бросился на ивера с закрученными вверх усами.

– А-а-а-а! – раздались голоса, и все русское воинство, все шесть тысяч, оружно и без, поднялись против иверов. Дрались ножами и тем, что попадалось под руку, но вскоре в дело пошли мечи, копья, секиры. Иверы, не ожидая такого натиска, отважно сопротивлялись, но вскоре побежали, покидая свой лагерь. Теперь их преследовали и ромейские воины, присоединившиеся к варангам. Мечеслав бежал с ножом в руке, с обезумевшим выражением лица, по пояс обнаженный, перепачканный кровью, он настигал одного за другим убегавших людей, ломал их сопротивление и убивал, убивал, убивал, нанося колющие и режущие удары, поражая человеческую плоть ножом, пуская в ход ноги и кулаки. Убивал, пока вдруг не остановился, наткнувшись на распростертое тело. Перед ним лежал Коста, голова его была пробита, остекленевшие, не видящие белого света глаза будто с упреком глядели прямо на Мечеслава; около него лежала чинчила, из которой тонкой струйкой вытекало вино. Как оказался здесь ивер, Мечеславу узнать было не суждено, но вид человека, с которым совсем недавно он пил вино, мирно разговаривая, отрезвил помутившийся разум русса. «Это вино делал мой отец, я взял его с собой в поход, чтобы выпить с хорошим человеком», – раздались в голове Мечеслава слова Косты. Он пал на колени у тела молодого ивера, горестные рыдания вырвались из его груди. В припадке ярости стал со злобой втыкать нож в землю, будто она была виновата в том, что случилось. Нет, это себя, себя он пронзал ножом, это по его, по его вине погибли люди!

– Будь ты проклят бог войны! Сколько? Сколько тебе надобно крови человеческой?! – неистово повторял Мечеслав но вскоре, обессилев, затих. Перед его глазами всплыли воспоминания давно прошедшей битвы, когда два войска сошлись и сраженье закипело по обеим берегам мелководной реки. Мечеслав до сих пор помнил эту ставшую красной от крови воду, обезображенные трупы и части тел, плывущие по течению.

Мечеслав очнулся, поднялся на ноги и побрел к лагерю, отрешенно глядя перед собой.

Вдруг он увидел Злата, собирающего монеты и драгоценные изделия, рассыпавшиеся из его кошеля во время схватки. Взгляд Мечеслава остановился на золотой ящерке с зелеными камешками вместо глаз. Это была та самая ящерка, что Орм подарил Сахаману. Теперь все встало на свои места, Мечеслав знал, кто предатель, кто выдал Стефана и убил Сахамана. Злат поднял голову, заметил, куда смотрит Мечеслав, схватил украшение и быстро сунул в кошель:

– Вот, чуть богатства свои не растерял.

Мечеслав, сдержав гнев, молча пошел дальше, туда, где лежал его побратим Орм. Его надо было похоронить.

* * *

Орма не стало, в сырой земле покоилось его тело, похороненное по христианскому обычаю, но не содеяно еще было дело, задуманное им при жизни. Теперь это должен был свершить один Мечеслав.

– Ну что, друже Злат, проводишь ли ты меня? – спросил Мечеслав.

– Отчего же не проводить друга доброго! Только зачем ты собрался войско покинуть? Ведь отдавали под твою руку дружину Ормову. Али по невесте своей затосковал?

– Дружина Ормова теперь твоя будет, ты же давно желал большим человеком стать. Войско же покидаю оттого, что невмоготу более проливать кровушку людскую! Нетопырь, и тот крови напивается. Все, наратился вдосталь! – промолвил Мечеслав. – Собирайся, Злат, пора, – добавил он.

Солнце поднялось высоко над землею, когда всадники, отъехав от лагеря, свернули с дороги в заросшую низкорослыми деревцами и кустарником ложбину.

– Ты это куда, далее дороги нет?! – спросил Злат Мечеслава. – Надобно было другим путем ехать! Али так короче?

– А потому я так поехал, чтобы не смогли меня вернуть назад в войско по твоему извету! – произнес гневно Мечеслав.

– Да ты что такое молвишь! – возмутился Злат, но, получив удар в лицо, упал с коня наземь. – Ах ты, пес! – крикнул он, вставая. Утерев разбитый нос, выхватил из ножен клинок. Мечеслав спрыгнул со своего вороного, обнажив меч, изготовился к бою.

– Нет, это не я пес, это ты пес, но даже псом назвать тебя не можно, оттого что псы верностью отличны, а ты змей подлый – гад! Изменил и другам своим, и братству воинскому, и Руси! Все продал ты за монеты и сам продался ромеям, дабы доносить о братьях своих по оружию. Это ты предал Стефана, это ты лишил живота Сахамана! Ящерка-то золотая, Ормом Сахаману даренная, выдала тебя. Сгубила жадность.

– Увидел, значит. Востроглаз ты больно, Мечеслав, оттого быть тебе, радимич, посечену, последуешь ты за сотоварищами своими, а почто сгубил я их, скажу. Не люб я вам был, за то и вас невзлюбил. Али позабыл ты, как Орм чуть не зарубил меня из-за булгарыни? А как Стефан осрамил меня перед всем людом Киевским, в грязь лицом бросая, ты тоже запамятовал? Не Сахаман ли надо мной надсмехался, как по морю плыли, не ты ли завладел танцовщицей Таисией? А она ведь люба мне была! – с ненавистью посмотрев на Мечеслава, сказал Злат. – Да, и ромеям я продал себя. А продал – и задорого! – потому что купцу варяжскому Смидке кун должен был немало, еще в Киеве. Повстречал он меня в Царьграде и о том напомнил. Мол, простит долг мой, да еще наградит монетой, коли окажу я ему помощь. Он свел меня с патрикием, тот и ныне здесь, в войске.

– Про патрикия твоего я ведаю, Леонтием его кличут. Я так думаю, это тот, что в Царьграде за нами призирал и коего видел я с тобою под Авидосом. Сказывай далее.

– Много же ты ведаешь, Мечеслав. Знать, не стоит тебе более на свете жить, – ответил Злат. – И не будешь! Но все было бы по-доброму, да прознал про мои дела Стефан через своих высокородных друзей. Тебе он тоже сказать пытался, я помешал разговору вашему, а потом битва за битвой, не до таких разговоров нам стало. Но патрикия Леонтия сразу же уведомил, кто есть Стефан и откуда он. А сам решил посечь его в бою под Авидосом, боялся, что он вернется к разговору обо мне. Но случилось так, что вместо него зарубил я мятежного воина и вроде как спас Стефана, потому, наверное, он и смолчал обо мне.

– Вот оно, значит, как было… – проговорил Мечеслав.

– Леонтий же брать его под стражу не стал, – продолжил Злат, не обращая внимания на слова Мечеслава, – страшился потревожить рать русскую, что победу базилевсу добыла, но в Царьграде выведал, кого Стефан навещает и с кем совет держит. Ну а как время настало, Леонтий донес обо всем базилевсу, принял Стефан кару по делам своим.

– Ах, ты…! – подался в его сторону Мечеслав.

– Охолонь, радимич, не все еще молвил! Сахамана тоже не я жизни лишил. Он сам на свою смерть наскочил. Стояли мы с Леонтием недалече от стана у самого брода, дела наши обговаривали, а тут он невесть откуда явился, знать, к вам путь покороче изыскивал. Меня признав, за оружие взялся, кинуться хотел, тогда Леонтий в спину мечом его ударил да в реку сбросил, – закончил Злат свой рассказ. – А теперь уходи прочь, покуда жив, иначе за другами своими последуешь! Иди, мешать не стану! – вдруг вскричал Злат.

– Мыслю, неспроста ты меня отпускаешь, не иначе опять подлость задумал. Эх, Златобор, зависть, злоба и жадность помутили твой разум, оттого позабыл ты, сколь раз спасали мы тебя от гибели неминучей, – сказал с укором Мечеслав.

– Ежели бы не помнил я добра, то давно бы вас со свету изжил! Плату за ваши жизни я от Смидки-варяга получил, не зря он мне столько лет снился, требовал обещание выполнить. А покаяться я хотел пред вами, когда вы меня из пропасти вызволили, да посмеялся надо мною Орм! За то, видать, и поплатился жизнью! И ты поплатишься, ежели не уйдешь, меня ведь искать будут, – произнес Злат, лицо его побледнело от злости.

– Не будут; перед тем как покинуть стан, молвил я всем, что ты со мной на Русь подался! Так что не будет тебе прощения! Настало твое время за все ответ держать и за измену: и за смерть другов моих, – сказал спокойным голосом Мечеслав, приближаясь к Злату. Злат с проворством, которого не ожидал от него Мечеслав, бросился на радимича. Мечеслав едва успевал уворачиваться и отбивать сыпавшиеся один за другим удары. А рука у киевлянина была крепкая, но и Мечеслав был не юнец безусый, и вскоре Злат, тяжело дыша, отскочил от Мечеслава. Радимич шагнул к нему. Злат попытался нанести колющий удар. Как молния сверкнул в воздухе меч Мечеслава, длань Златобора с зажатым в ней мечом упала на траву, орошая ее красными сгустками крови. Злат вскрикнул, посмотрел безумными глазами на кровоточащий обрубок, стал пятиться, споткнулся о корень дерева, торчавший из земли, упал. Полный спокойствия, к нему неторопливым шагом подошел Мечеслав с окровавленным мечом.

– Это за Сахамана! – промолвил он.

– Пощади! Пощади меня, Мечеслав, не лишай живота, я отдам тебе все, что имею! Прости! Прости меня! – кричал Злат.

– Ты даже умереть не можешь, как воин, а ведь в тебе русская кровь течет, и в битвах ты средь первых был, смерти не боялся, али богатства нажитого тебе жаль! Будь до конца воем. Встань!

Злат поднялся на ноги и, глядя на Мечеслава горящими глазами, растягивая слова, сказал:

– Верши свой суд, Мечеслав! – его голова склонилась. Меч взлетел вверх, на миг рука Мечеслава дрогнула, но затем карающее железо стремительно стало опускаться вниз.

– Это за Стефана! – прошептал радимич.

«Опять кровь! Это последняя!» – глядя на свой окровавленный меч, подумал Мечеслав. Взобравшись на вороного, взяв за повод коня Злата, Мечеслав выехал на дорогу, ощущая в душе пустоту и холод.

Глава пятая

Еще слышал он постоянно о благоверной греческой земле, христолюбивой и крепкой верой, где Бога единого в Троице чтут и поклоняются, как свершаются у них чудеса и знаменья, как многолюдны церкви, как все города исповедывают истинную веру, все в молитвах предстоят, все служат Богу. И слыша это, возжелал сердцем, возгорел духом, чтобы быть ему христианином в земле его.

Илларион Киевский

День близился к своему завершению, сумерки быстро сгущались. Горы, скалы, редкие деревья, камни принимали причудливые образы и очертания. Черной таинственной фигурой казался в этом царстве темноты скачущий по горной дороге на вороном коне Мечеслав. Чуть позади скакал в поводу заводной, груженный поклажей. Мерно цокали конские копыта, пели свои ночные песни цикады, где-то покатился со склона камень, испуганно заухала неизвестная Мечеславу птица, внизу в лощине завыли волки. Из-за уперевшейся в темнеющее небо черной горы выкатилась похожая на круг сыра луна. Мечеслав поторапливал коней в надежде отыскать пристанище, пока черноокая девица-ночь окончательно не успела воцариться в этих местах. Чуткий слух Мечеслава уловил впереди крики и голоса людей. Разглядеть в потемках, что там происходит, было невозможно, к тому же небольшая скала, росшие у дороги деревья и кустарник закрывали обзор. Заставив коней идти шагом, Мечеслав осторожно выехал из-за поворота и увидел две запряженные волами груженые повозки, перегородившие дорогу. Около них, понурив головы, стояли пятеро монахов, а их окружили человек десять разнообразно одетых и вооруженных людей. Трое, оттолкнув монахов, заступивших им дорогу, полезли в одну из повозок, раскидывая и разглядывая вещи, находившиеся там.

«Тати! – подумал Мечеслав. – Решили монахов ограбить!»

Привязав заводного коня к дереву, Мечеслав выхватил меч и ринулся на разбойников. От неожиданности грабители рассеялись, но, разглядев, что всадник один, подступили к нему. Мечеслав накинулся на них, сбивая лиходеев конем и нанося им плашмя удары мечом. Вот уже трое из них, оглушенные, пали на землю, еще двое бежали, скрывшись в темноте среди камней, остальные попятились, страшась меча Мечеслава. Казалось, еще немного, и побегут злодеи, пытаясь избежать заслуженной кары, но жестокий удар в голову свалил его с коня. Мечеслав попытался встать. Кто-то из разбойников стукнул его дубиной по ногам, со всех сторон посыпались удары, в глазах у Мечеслава потемнело, и он, теряя сознание, упал на камни…

* * *

Мечеслав открыл глаза. Маленькая темная келья едва освещалась восковой свечой, воткнутой в светец, который стоял на грубо сколоченном деревянном столике. Здесь же был заботливо оставлен кем-то небольшой глиняный кувшин. Мечеславу захотелось пить, но сил дотянуться до питья ему не хватило, резкая боль в ногах откинула его назад на ложе. Капельки пота проступили на лбу. Он посмотрел вверх, из темного угла на него взирал лик. Икона была старая, краски на ней местами стерлись и поблекли, но глаза казались только что написанными, и было в них что-то особенное, как и во всем образе. Мечеславу показалось, что они живые. Они заглядывали внутрь, проникали в мысли, пытаясь распознать его душу, его сущность, его чаяния. Мечеслав прикрыл веки, в голове стоял гул, мысли путались, тупая боль терзала затылок. Он потрогал голову, на ней была повязка.

«Кто-то позаботился обо мне, снова попались на моем пути добрые люди», – подумал Мечеслав, вспоминая схватку с разбойниками. Приоткрыв глаза, Мечеслав вновь увидел устремленный на себя взгляд с иконы.

Открылась дверь, в келью, пригнувшись, вошел монах в черной рясе. Он был высок ростом, его бледное лицо обрамляла черная с проседью борода, выразительные карие глаза глянули на Мечеслава. Лицо монаха было чем-то схоже с образом на иконе, да и сам он показался Мечеславу знакомым. Приглядевшись, радимич вспомнил, где видел эти запоминающиеся глаза. Это было в тот год, когда убили Сахамана. Мечеслав вспомнил битву с болгарами, их разгром, базилевса, царя Романа, ослепленных перед ним пленников и вступившегося за них священнослужителя, навлекшего на себя гнев императора. Да, это был он. Годы слегка изменили его внешность, но глаза остались те же, Мечеслав узнал их. А может, он обознался, и это не тот опальный монах? Но спрашивать о том не стал, боясь причинить человеку боль. Люди не любят вспоминать свои унижения.

Монах неторопливо подошел к ложу Мечеслава, присел на скамью.

– Как чувствуешь себя, сын мой? – спросил он.

– Боль в ногах терзает меня, святой отец, но воину ли бояться боли, – ответил русс.

– Как твое имя, воин? – вновь задал вопрос монах.

– Я бывший наемный воин базилевса, имя мое Мечеслав, а родом я из Руси.

– Так ты славянин! Мой отец тоже был из славян, пришедших на Пелопоннес, заселивших обширные земли и постепенно смешавшихся с греческим населением. Так что я тоже могу изъясняться на славянских языках.

– Это хорошо, отче, – произнес Мечеслав.

– Меня зови отец Дионисий. Мне бы очень хотелось, чтобы ты рассказал мне о Руси, я собираюсь отправиться в эти далекие земли. Ваш кесарь Владимир принял со своим народом христианство и возводит на своей земле православные храмы.

– И мои думы о том, как на родину вернуться, – тихо сказал Мечеслав.

– Что ж, бог даст, может, вместе в путь отправимся. А пока будем лечить тебя до полного выздоровления.

– Благодарю вас за доброту вашу!

– Нет, это я и вся наша братия монастырская благодарим тебя, храбрый воин, что заступился за нас. Везли мы в монастырь дары, святыни и припасы съестные, да напали на нас злодеи, и быть бы нам убитыми и ограбленными, если бы не появился ты, сын мой. Возрадовались мы при виде избавителя. Как святой Георгий, налетел ты на них и стал сокрушать грешников, при этом никого не убивая. Когда же с коня тебя сбили, вспомнил я молодость, когда был комесом и командовал бандоном в войске императора, призвал братьев – монахов, что со мной были, – и с божьей помощью одолели мы злодеев. – Монах перекрестился. – Тебя же, сын мой, с одеждой, доспехами и конями доставили мы в наш монастырь, вот только коня твоего с поклажей, того, что ты к дереву у скалы привязал, чуть не оставили. Думали мы, что ты на одном коне, на вороном, а как отъезжать стали, заржал второй, тут его и обнаружили, – добродушно улыбаясь, сказал Дионисий.

– Еще раз благодарю вас и братию вашу! – сказал Мечеслав.

– Благодари Господа Бога нашего! – Перекрестившись, монах спросил: – Вижу, нет креста на тебе, ты не христианин?

– Нет, отец Дионисий, не христианин, но за долгие годы, проведенные на службе у базилевса, стал я склоняться к вере православной. Веру в своих богов я утерял, и лежит тяжесть на сердце моем, и думы мои вразброд, пустота во мне, усталость, оттого хочу я креститься и веру христианскую принять. В ней ищу спасения, очищения и избавления от грехов своих, от крови человеческой, мною пролитой!

– Это правильно, сын мой. Знать, сам Господь Бог направил тебя на путь истинный.

– Во многом разуверился я, отец Дионисий, и лишь одно радует меня, что возвращаюсь я к невесте своей, к Мануш, мысли эти и любовь к ней согревают сердце мое! Одна беда, сосватана она, да и веры христианской, а я же язычник некрещеный! Святой отец, а не могли бы вы помочь мне в этом и крестить меня? – с жаром спросил Мечеслав. – Научите меня, расскажите о боге вашем, потому как не могу я, бога не познав, веру принять!

– Стремление твое похвально, мысли твои правильны, а потому буду я рассказывать тебе о боге, о вере нашей, о заповедях, гласящих: не убей, не укради, не прелюбодействуй, а всего их десять. Поведаю я тебе, сын мой, о Сотворении мира, о рождении Христа, о муках его, воскрешении и о многом другом. И если прорастет семя веры нашей в душе твоей, то примешь ты ее, пройдешь обряд крещения и станешь христианином православным! Ну а пока я пойду, не буду утомлять тебя речами своими. Если что-то тебе понадобится, стучи мне, я в соседней келье, – сказал Дионисий. Он встал и вышел, тихо притворив за собой дверь. Мечеслав посмотрел ему вслед, а затем перевел взгляд на икону. Слабость вновь одолела его, веки сомкнулись, и он уснул сном измученного невзгодами человека.

* * *

Три долгих месяца провел Мечеслав в монастыре, залечивал раны, помогал монахам в их каждодневных трудах, познавал через общение с ними новую для него веру, принятую им здесь же, в монастырском храме. И здесь, в этой тихой уединенной обители, расположенной в живописной горной местности, обретал он душевное спокойствие. И впору было бы ему остаться в монастыре навсегда, но все чаще и настойчивее стали сниться ему Мануш, Минодора, отец, мать, Красава и родные леса. Все чаще доставал он из торбы радимичский рушничок. Звала его непрестанно любовь, оставленная им в далеком горном селении. И вот теперь, излечившись телесно и духовно, познав Бога и приняв православие, распрощавшись с братией монастырской, с игуменом и отцом Дионисием, ехал он туда, куда звало его сердце. Застоявшиеся кони резво скакали по дороге. Мечеслав взглянул вперед. Там, на возвышенности, виднелось селение, где ждала его Мануш, которую не видел он, почитай, год. Сердце Мечеслава колотилось в груди, дыхание перехватывало в предвкушении предстоящей встречи.

«Господи, как хочется увидеть ее глаза, услышать голос, обнять, прижать к себе», – думал Мечеслав, глядя на приютившиеся у горы домики и представляя свою встречу с Мануш. Хлестнул коня плеткой, принуждая его мчаться к селению еще быстрее. Подъехав к знакомому дому, ввел коней во двор, привязал их к одному из деревьев. Преодолевая волнение, подошел к двери и отворил ее. Минодора в темной одежде сидела на скамье и что-то вышивала на куске ткани. Услышав скрип двери, она подняла глаза, но во взгляде ее Мечеслав не увидел радости, которая переполняла его, и сердце сжалось. Поздоровавшись, он подошел к женщине и дрогнувшим голосом спросил:

– Что с Мануш, где она?

– Нет больше Мануш, – сказала Минодора, закрывая лицо ладонями. Кусок ткани, выпавший из ее рук, скользнув по коленям, упал на пол.

– Почему нет? Что? Что случилось, матушка Минодора?!

– Нет ее больше, и в этом наша с тобой вина! – сказала Минодора. Отняв ладони от лица, она с укором посмотрела в глаза Мечеславу. – Мор был у нас. Говорят, из Сирии пришла болезнь эта, многие умерли – и работница-рабыня, что на твои деньги куплена, и старик Мардарий со своею старухой, и моя Мануш… – на глазах Минодоры появились слезы. Она отвернулась от Мечеслава и продолжила свой горестный рассказ:

– Не смогла я спасти ее, слаба она была после родов. – Мечеслав, пораженный горем, не сразу понял, о чем говорит Минодора. – Ребенка вашего я спасла, а вот ее не сумела. Немало бедняжке стерпеть пришлось: и стыд, и разлуку, и мою брань, и укоры соседей, но не захотела она избавиться от ребенка, зачатого с тобой. Селяне не опозорили ее только из благодарности ко мне, я долгие годы лечила их и их детей от болезней. Мануш все это время ждала тебя, до последнего вздоха своего ждала. Верила, что вернешься, в бреду имя твое повторяла, да так и умерла. А перед смертью крестик тебе передала, соседа нашего Георгия за ним в город посылала. Просила тебя веру христианскую принять, чтобы могли вы с ней на том свете встретиться и вместе быть! – Минодора встала и направилась в соседнюю комнату.

Мечеслав остался на время один со своим горем, ком подкатил к горлу, и только шаги возвращающейся Минодоры не позволили ему дать волю скорби. Вернулась Минодора с маленькой шкатулкой. Поставила ее на стол, открыла и, вынув серебряный крестик, протянула его Мечеславу. Взяв распятие, Мечеслав сжал его в ладони, сел на скамью, уронил голову на стол и зарыдал горько, безутешно. Вдруг раздался громкий детский плач. Мечеслав поднял мокрое от слез лицо. Минодора ушла и вскоре появилась, держа в руках сверток. Она неторопливо подошла к Мечеславу, сердце в его груди учащенно забилось. Женщина осторожно протянула ему сверток.

– Это твой сын, – сказала она. Мечеслав с трепетом в душе взял в руки завернутое в ткань дитя.

– Сын! Чадо мое! – проговорил он, с нежностью разглядывая светловолосого младенца, смотрящего на него большими, темно-карими, как у Мануш, глазами. Ребенок протянул ручонку, пытаясь дотянуться до его русой бороды. Мечеслав склонил голову, дотянулся губами до маленькой ладони с пухлыми короткими пальчиками, поцеловал. Младенец заплакал. Минодора подошла и протянула к ребенку руки. Мечеслав стоял, прижав к себе дитя, не желая расставаться с ним, его невидящий взор ушедшего мыслями в себя человека был направлен мимо Минодоры.

– Мечеслав, дай дитя мне, я его успокою! – проговорила Минодора. – Мануш просила передать, чтобы ты жил счастливо и нашел себе жену, а она будет радоваться за тебя на небесах. – Минодора посмотрела в глаза Мечеслава, пытаясь понять, слышит ли он ее. Ребенок продолжал тихо плакать. – И еще забыла я сообщить тебе, что приезжал помощник стратига с воинами, они разыскивали тебя, – сказала Минодора и, помолчав, спросила: – Ты останешься здесь? – в ожидании ответа она тревожно переводила взгляд с лица Мечеслава на ребенка. Глаза Мечеслава ожили:

– Нет, без Мануш я не смогу! Здесь все будет напоминать мне о ней. Уйду на Русь! – ответил он.

– Мечеслав, отдай сына мне, это все, что осталось у меня от Мануш. Если ты заберешь его, я буду совсем одна на всем белом свете, а ты еще сможешь найти свое счастье. Прошу, верни мне его!

Не дождавшись ответа от Мечеслава, вновь погрузившегося в раздумья, она продолжила:

– Ребенок может погибнуть в дороге, он слишком мал и слаб, чтобы вынести длинный путь. Он подвергнется многим опасностям, если будет с тобой! Не забирай его, Мечеслав! Прошу тебя! – со слезами на глазах просила Минодора.

Детский плач прекратился, младенец успокоился и теперь, прикрыв глаза, тихо посапывал, наслаждаясь своими детскими снами. Мечеслав глянул на спящего ребенка, поцеловал его в теплый лобик и отдал Минодоре. Она, взяв ребенка, прижала его к своей груди.

– Как нарекли дитя? – спросил Мечеслав.

– Мануш дала ему имя твоего друга, как хотел ты, и назвала его Сахаманом, а священник при крещении дал ему имя Дементий.

Мечеслав вышел во двор и вскоре вернулся с двумя туго набитыми кошелями.

– Это бо́льшая часть моих сбережений, пусть они помогут вам растить моего сына! – он положил монеты на стол. На него же лег и нож в ножнах. – Отныне этот нож, подаренный мне побратимом моим Ормом, будет принадлежать моему сыну, отдайте его ему, когда достигнет он совершеннолетия. Передайте, что его отец – русс, и скажите, что я всегда буду помнить о нем. А теперь мне пора, путь мой нелегок и долог! Перед дорогой хочу с Мануш попрощаться! – сказал Мечеслав и устало опустился на скамью, закрыв лицо руками.

Минодора отнесла ребенка в соседнюю комнату и вышла во двор. Вернулась она вместе со стариком Георгием. Георгий вошел в дом, перекрестился на икону, посмотрел на Мечеслава и сел, положив ему руку на плечо.

– Георгий покажет тебе могилу Мануш, – сказала Минодора.

– Прощайте, матушка, и простите меня! Спасибо вам за все, что вы для меня сделали! Берегите нашего сына! Пора мне! – сказал Мечеслав и с тоской глянул в сторону комнаты, где спокойным безмятежным сном спал его сын. Пересилив себя, открыл дверь, шагнул за порог.

– Да что же ты! – кинулась вслед за ним Минодора. – Куда же ты собрался? Побыл бы с нами, принял трапезу, переночевал! Как же так, сынок?!

– Нет, матушка, поеду я, тяжко мне здесь, мо́чи нет! – сказал взволнованно Мечеслав и, подойдя к Минодоре, крепко обнял ее. – Прощайте, – повторил он и, резко отвернувшись, пошел к коням. За ним, тяжело шагая, последовал старик Георгий.

– Да поможет тебе Бог! – прошептала Минодора, перекрестив Мечеслава вслед.

Мечеслав и Георгий подъехали к кладбищу, находившемуся на возвышенности у реки, недалеко от селения. Вокруг стояла тишина, только бродяга ветер напевал свою заунывную песню, и, будто скорбя по усопшей, плакало небо, роняя на землю редкие капли дождя, похожие на крупные слезы. Всадники слезли с коней, подошли к одной из могил.

– Вот здесь она, Мануш, красавица наша, похоронена! Да! – задумчиво проговорил Георгий. – Многих людей спасла Минодора, а вот дочь свою не смогла.

Мечеслав нащупал кошель, висевший на поясе, вынул из него несколько монет, отдал их Георгию.

– Ты уж пригляди тут за Минодорой да за сыном моим, помоги, не оставь их, Георгий! – попросил Мечеслав старика.

– Да я бы и так помог! Как же иначе! Ведь и Минодора не раз мне и моей старухе помогала. Разве бы не помог я соседке? Будь спокоен, пока жив буду, в обиду их не дам! Пойду я, не буду тебе мешать, прощай! – сказал Георгий, на мгновение неловко прислонился к Мечеславу и, сутулясь, пошел в сторону селения. Отойдя на небольшое расстояние от кладбища, старик обернулся. Мечеслав лежал на могиле Мануш, казалось, что он мертв и недвижим, лишь только судорожно вздрагивающие плечи выдавали его безутешное горе!

Часть четвертая

Обретение

Глава первая

И пришли мы в греческую землю, и ввели нас туда, где служат они Богу своему, и не знали – на небе или на земле мы: ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой, и не знаем, как и рассказать об этом. Знаем мы только, что пребывает там Бог с людьми, и служба их лучше, чем во всех других странах. Не можем мы забыть красоты той, ибо каждый человек, если вкусит сладкого, не возьмет потом горького; так и мы не можем уже здесь пребывать в язычестве.

Нестор «Повесть временных лет»

Не ведая времени, словно во сне скакал Мечеслав, лишь изредка останавливаясь на отдых для того, чтобы напоить и накормить коней. Все дальше и дальше удалялся он от скорбного места, где была захоронена его любовь, его счастье, его надежда, его Мануш, все дальше от селения, где оставалась его кровь, его первый и единственный сын, его Сахаман-Дементий. И вот наконец остановил коней у ворот монастыря, откуда еще совсем недавно уезжал полный радостных надежд и мечтаний.

– Сын мой! Ты ли это? – воскликнул при встрече отец Дионисий. – Присаживайся, расскажи о себе. Что вновь привело тебя в нашу обитель?

– Горе у меня, святой отец, померла моя Мануш, не дождавшись меня! Покинул я селение, где нашел ее, без нее не смог и дня прожить там. Да и люди стратига разыскивают меня. Полагаю, не к добру это. Вот сижу с вами, святой отец, и думаю: а верно ли я поступил, ведь остался там у меня сын, о рождении которого не знал до сей поры. Возвращаюсь я на родину, святой отец, потому и к вам заехал, вы ведь тоже на Русь собирались.

– Скорблю вместе с тобою, Мечеслав, – сказал монах и, прошептав слова из молитвы, перекрестился. – Что ж, вдвоем и дорога вдвое короче, буду рад разделить с тобой тяготы пути, сын мой.

* * *

Они шли по горной тропе, ведя за собой коней. Дионисий остановился и, отдышавшись, сказал:

– В этом месте мы повернем вправо и подымемся еще выше, вон на ту гору, – он указал на вершину, которая напоминала гигантскую крепость с остроконечной башней, устремленной в небо.

– Но ведь путь, ведущий в Константинополь, лежит внизу, в долине, – удивленно сказал Мечеслав.

– Перед тем как покинуть эту землю, должен я помолиться в месте, где вознеслась к Богу душа учителя моего! – ответил Мечеславу монах.

Поднявшись на гору, путники остановились на небольшом уступе перед нагромождением камней у подножия скалы. Дионисий подошел к коню и, покопавшись в поклаже, вынул икону. Установив ее на один из камней, стал истово молиться. Мечеслав, подойдя к монаху, опустился на колени. Посмотрев на икону, он узнал в ней образ, который видел в углу монастырской кельи, где он провел три месяца. Помолившись, Дионисий встал с колен, трижды перекрестился, отбивая поклоны, подошел к иконе, бережно завернул ее в тряпицу и положил в небольшой ящичек, притороченный позади седла. Взяв коня за повод, он стал спускаться вниз по тропе. Мечеслав пошел следом за ним. Когда спуск в долину был завершен, путники вновь оказались на дороге. Дионисий, молчавший все это время, заговорил:

– Это был святой человек, не единожды посещал я его в пустыни и вел с ним беседы, многому научил он меня и судьбу мою предсказал. Жил он здесь отшельником, весь отдавался молитвам и служению Богу, довольствовался питием малым и пищей скудной, помогал людям болящим, чудеса творил, обладая даром, Богом ему ниспосланным. Перед смертью передал он мне эту икону и сказал, что помогать она будет уверовать в Христа людям в землях далеких, полуночных. Образ сей ныне со мной, везу его на Русь.

– Был и в наших лесах человек такой, от хвори излечивал, творил дела добрые, доброте же и других людей учил. Говорят, на повозке он с неба спустился, на повозке же в небеса затем и воспарил, прожив долгое время в лесу у сельца нашего. Но ликам на иконах он не поклонялся, – сказал Мечеслав.

– Икона, сын мой, есть символ нашей православной веры, в иконах заложена суть Божественная, силу чудотворную они не раз являли, чему я сам свидетелем был. Как и храм Божий; икона создана для общения со Спасителем нашим, таковы мысли мои. Человек тот, о ком ты речь ведешь, мог быть посланником Божьим, писано, сам святой апостол Андрей, а также апостол Павел бывали в землях скифских. Так ли это, судить не могу, одно знаю, давно стали ходить проповедники веры Христовой по землям вашим.

– Отец Дионисий, вы видите всадника вон у того засохшего дерева? – спросил Мечеслав.

– Да, сын мой.

– Он уже второй день идет за нами, я его еще в харчевне заметил.

– Наверное, это такой же путник, как и мы.

– Может быть, – задумчиво произнес Мечеслав.

В полдень, выбрав средь густо росших деревьев небольшую полянку, путники расположились на отдых у протекающего здесь же ручья. Смыв прохладной водой дорожную пыль с лица, Мечеслав и Дионисий присели перекусить. Они уже были готовы приступить к скромной трапезе, когда на поляну выскочила косуля. Завидев людей, она испуганно скакнула в сторону и исчезла в зарослях. Следом за ней выехали всадники, их было пятеро, один из них вел на поводке гепарда. Дионисий и Мечеслав поднялись с земли. Всадники, обнаружив у ручья людей, остановились. Их предводитель слез с коня, за ним – остальные.

Мечеслав, вглядевшись в его лицо, признал патрикия Леонтия. Это ему преданно служил Златобор долгие годы. Это по его указке был взят под стражу и сгинул Стефан. Это он собственноручно подлым ударом в спину лишил жизни Сахамана, это из-за его козней погиб Орм. Гнев и ярость охватили Мечеслава при виде холеного, породистого и высокомерного лица патрикия, украшенного аккуратно подстриженной черной бородкой.

– Я давно ждал тебя, наемник Мечеслав, тебя ведь Мечеславом зовут, не так ли? Приветствую тебя в моих владениях! Один твой старый знакомец выследил тебя, и я знал о каждом твоем шаге. Не правда ли, Никодим? – Патрикий обернулся к слуге, а затем вновь перевел взгляд на Мечеслава. – Узнаешь его? И он тебя, участвовавшего в убийстве купца Смида, никогда не забудет. Почему ты оказался здесь? Шел по дороге на Константинополь, что проходит через мои владения, или за моей жизнью пришел, варвар? Может, за своих грязных товарищей решил отомстить?

Мечеслав промолчал, лицо его оставалось спокойным, лишь только глаза выдавали неприязнь и ненависть к этому человеку.

– Много ты знаешь всего, что знать тебе не положено, и это не мне, а тебе, мой любезный Мечеслав, быть убитому. Ты думал, я такой же глупец, как и другие, и поверю в то, что Злат ушел с тобой в вашу варварскую страну? Но ты ошибся, мои слуги разыскали его тело, я же не стал никому говорить об этом, потому что слухи могут дойти до ушей нашего божественного императора, а это нежелательно, мой друг! Я просто разослал повсюду своих людей, чтобы они разыскали тебя, но ты сам пришел ко мне в сети. Теперь ты будешь предан казни прямо сейчас, за покушение на меня и убийство воина базилевса, а также моего лучшего соглядатая, – сказал, улыбаясь, патрикий. – А это кто с тобой, никак твой помощник, монахом переодетый? Не он ли должен убить меня? Но чем? Может, у него под рясой кинжал? Что-то мне лицо твое знакомо, святой отец, не из наемников ли и ты тоже? Молчите? Ну что же, молча и помирайте! Эй, Людим, спусти на них Цербера! – приказал Леонтий, перебивая отца Дионисия, пытавшегося что-то сказать.

Мечеслав посмотрел на человека, державшего на кожаном поводке гепарда.

– Людим?! – удивленно произнес он. – Я же отдал монеты, чтобы выкупить тебя! Почему ты здесь?

– Хозяин забрал откупные, не позволил мне уйти, – понурив голову, ответил улич.

– Я сам знаю, как мне поступать со своими рабами! – сказал патрикий и, посмотрев на Людима, гневно крикнул: – Грязная свинья! Закрой свой зловонный рот и спусти на этих тварей гепарда! Говорят, что руссы хорошие охотники, сейчас мы это проверим!

Мечеслав обнажил меч, шагнул вперед, прикрывая собой отца Дионисия, который пытался вразумить и усовестить негодяя:

– Прекрати это безобразие, ты же патрикий, потомок благородных родителей и христианин! Бог покарает тебя за убийство!

– Но я не буду убивать вас, я даже не притронусь к вам, вас убьет зверь.

– За смерть убитого стрелою отвечает не стрела, а человек, пустивший ее, – сказал Дионисий.

– Я не собираюсь с тобой спорить, монах. Пришло время развлечений. Эй ты, старый пес, – крикнул патрикий Людиму, – спускай гепарда!

– Нет! – ответил улич.

– Что-о-о? Что ты сказал, подлый раб? – раздраженно вскричал Леонтий, направляясь к старику с плетью в руке. От Мечеслава не ускользнуло, как старик что-то негромко сказал гепарду. Зверь, сидевший у ноги Людима, привстал, поводок, удерживающий его, натянулся. – Ах ты, мерзкая скотина! – вскричал разъяренный патрикий, замахиваясь. Людим отпрянул, удар пришелся гепарду. Пятнистая кошка прыгнула на патрикия, вырвав поводок из рук улича. Видя смертельную опасность, грозящую ему, Леонтий быстрым и ловким движением бывалого воина и охотника успел вынуть кинжал, но было уже поздно. Гепард повалил его на землю. Один из его спутников, судя по одежде, внешности и светлым волосам, норманн-телохранитель, шагнул в сторону происходившей схватки, пытаясь помочь хозяину, но был остановлен вторым воином с ромейскими чертами лица. Вскоре все было кончено. На залитой кровью молодой траве лежали два недвижимых тела, зверь и человек, и только Бог мог знать, кто из них был коварнее, злее и хитрее. Отец Дионисий перекрестился. Мечеслав посмотрел на телохранителей:

– Почему вы не поспешили на помощь своему господину?

– Мой друг Феофил остановил меня, если бы не он, я попытался бы помочь господину, – сказал норманн.

– Почему? – спросил Мечеслав, обращаясь к ромею.

– Не ты убил его, – Феофил кивнул на лежащее на земле тело, – к тому же он был плохим человеком, и за это его покарал Бог.

– Я рад, что нам не пришлось скрестить мечи, – сказал Мечеслав, глядя на телохранителей. – А что вы собираетесь делать дальше? – спросил Мечеслав, обращаясь к Людиму.

– Мы скажем, что это несчастный случай, ведь все знали вспыльчивый характер господина и непокорный характер Цербера, – улич лукаво посмотрел на телохранителей, те, переглянувшись, утвердительно кивнули головами.

– А что скажет Никодим? – спросил Людим, обращаясь к стоящему в сторонке с испуганным видом слуге патрикия.

– Он будет молчать, – с угрозой произнес норманн-телохранитель.

– Да, да, я буду молчать, клянусь! Только не убивайте меня, прошу вас! – жалобно пролепетал Никодим, падая на колени.

– А как же ты, Людим? Мы в Русь собрались, может, и ты с нами? – спросил Мечеслав.

– Сейчас нельзя, заподозрят, но позже, думаю, госпожа отпустит меня. Она знает, что выкуп за меня ее муж получил. Она у нас добрая. Не так ли, Гундальф? – спросил старик, с улыбкой поглядывая на норманна-красавца, смущенно опустившего голову.

– Ну что ж, пора и нам, – проговорил Мечеслав. – Удачи вам. Прощайте!

– Да хранит вас бог, – перекрестил их Дионисий.

Оставшиеся на поляне слуги Леонтия долго смотрели вслед путникам, появление которых так много изменило в их судьбах.

* * *

– Негодяй получил по заслугам, – сказал Мечеслав, когда они были уже далеко от места разыгравшихся событий.

– Бог наказывает людей за дела грешные, отправляя после смерти их души в ад. Каждому, сын мой, воздастся по делам его. Вот сделал ты добро Людиму, и вернулось оно к тебе. Патрикия же этого Бог покарал зверем хищным за деяния скверные, а тебя уберег от греха. Только Бог вправе распоряжаться судьбами людскими! – произнес наставительно отец Дионисий.

– Но ведь есть и людской суд! Как наказывать зло и не совершать при этом греха, убивая человека недоброго, как? – спросил Мечеслав.

– Черта между добром и злом очень тонка, сын мой. Молись, слушай свое сердце, слушай глас Божий, и разум твой подскажет тебе путь правильный, – ответил Дионисий.

Так, шагая по дороге и сидя темными вечерами у костра, вели они беседы о вере, о Боге, о сущности человеческой и о делах мирских. Дионисий, познавший Ветхий и Новый Заветы, читавший Иоанна Дамаскина, Георгия Амартола, изучивший труды Аристотеля, Платона, Страбона, Геродота и Прокопия Кесарийского, о многом поведал любознательному руссу. Немало узнал Мечеслав о Боге, Иисусе Христе и апостолах Его, о землях дальних и близких, о народах, на них обитающих, об их обычаях и верованиях, о животных, растениях, рыбах диковинных и чудесах разных. Рассказывал Дионисий и о царях, императорах, о войнах и сражениях, о государствах и народах древних, исчезнувших в бурном потоке времени, о сарматах, киммерийцах, гуннах, массагетах, хеттах, предках славян антах, о легендарных амазонках и троянцах. С интересом слушал Мечеслав отца Дионисия, впитывая в себя новые знания и удивляясь обширности мира и его разнообразию. И не казался путь их, проходивший в беседах, долгим и утомительным, и все ближе и ближе с каждым днем были они к своей цели. Незаметно пролетали в дороге дни, и вскоре путники, миновав Никомедию, подходили к проливу Босфор, на другом берегу которого расположилась столица Византийского государства. Приближение Константинополя ощущалось по оживленному движению людей по добротной, выложенной камнем дороге – пешком, верхом на лошадях и осликах, в повозках, запряженных конями и быками. И вот наступил день, когда, отчалив от азиатского берега, небольшое суденышко, поскрипывая и раскачиваясь на волнах, пересекло Босфор, вошло в бухту Золотой Рог и доставило их к гордому Царьграду-Константинополю. Великому в своей святости и пороках, мятежах и триумфах, нищете и богатстве, что стекалось в него со всей империи. Ненасытному гиганту, которого кормили многие тысячи подчиненных базилевса; простые ткачи, землепашцы, рыбаки, рабы. Точнее, не его, а аристократов, придворных вельмож, представителей знатных фамилий и самих базилевсов. Не раз уходил Мечеслав отсюда в походы, не раз возвращался и всегда восхищался искусством и трудом мастеров и простых работников, сотворивших это чудо, тех самых многочисленных людей, живущих в бедности, какой не встречал он на родине, обираемых и унижаемых своими правителями, для которых создавали они все это великолепие. Немало градов повидал Мечеслав, и не было средь них равных Константинополю. Оттого всякий раз по возвращении любовался он им, хоть и дороже было ему, роднее и милее сельцо в лесах радимичских, по которому все эти годы тосковало его сердце.

«Вот бы нам храмы такие, стены да башни», – думал Мечеслав, глядя на город.

* * *

– Что ж, сын мой, – сказал отец Дионисий, когда они вошли в городские ворота, – посетим храм Божий, возблагодарим Господа за благополучное окончание пути и попросим его, чтобы не оставил нас и в дальнем путешествии на землю Русскую.

Монах и воин, не спеша, подошли к церкви Святых Апостолов. На паперти собралась толпа мошенников, пытающихся продать «мощи святых», нищих и калек, цеплявшихся за одежду входящих. Подав милостыню, они перекрестились и вошли в храм. Не единожды видел Мечеслав великолепие и красоту православных храмов, но в этот раз, войдя в церковь крещеным человеком, увидел и ощутил все по-иному. Его заворожили высокие, уходящие вверх своды, множество горящих свечей в подсвечниках, золотые и бронзовые лампады, излучающие какой-то особый, волшебный свет, невиданной красоты алтарь и стены, украшенные мозаикой, фресками, иконами в сверкающих окладах. Запах ладана и благовоний кружил голову. Все это наполнило Мечеслава необычным трепетным чувством.

– Молись, сын мой! За усопшую невесту свою! За здоровье младенца, сына твоего! За сестрицу твою, находящуюся неведомо где! За то, чтобы добраться нам до Киева живыми и здоровыми! – тихо проговорил Дионисий.

Мечеслав подошел к одному из образов, чтобы помолиться, но, взглянув на икону, встал как вкопанный. С иконы на него глядел лик женщины, держащей на руках ребенка. Она как две капли воды была похожа на Мануш. Испарина покрыла лоб Мечеслава. Вдруг стены храма наполнились пением. Голоса поющих устремлялись куда-то ввысь, и казалось, не люди поют, а ангелы, спустившиеся с небес. По телу Мечеслава пробежали мурашки, слезы навернулись на глаза, все окружающее исчезло, растворилось в тумане, оставив только волшебное пение и икону, на которой виделась ему Мануш. Душа его взмыла к небу, и перед ним пронеслась вся его жизнь. Он видел зеленый луг у реки, по которому бегает смеющаяся Красава, старого седого волхва, уходящего на битву отца, пронзенную стрелой матушку, Раду, князя Владимира, вручающего ему меч, Сахамана, Стефана, Рагнара, Орма и живую Мануш. Мануш с младенцем печально смотрела на него с иконы, она будто прощалась с ним, освобождая его от чего-то. Мечеслав ощутил, как тяжесть, навалившаяся на него после того, как он узнал о ее смерти и стал замкнутым, неразговорчивым и неулыбчивым, тяжесть, терзавшая его на протяжении всего пути до Константинополя, отошла, оставив на сердце глубокую грусть и облегчив его душевные страдания. Как-то вдруг навалилась слабость.

Когда они вышли из храма, Дионисий промолвил:

– Вижу, затронула душу твою литургия, – сказал он. Мечеслав, не отвечая, шел за ним. Монах, поняв его состояние, не стал досаждать ему разговорами. Очнулся Мечеслав недалеко от Мерсийской колонны. Отец Дионисий шел, опустив голову, думал о чем-то своем.

– Святой отец! – окликнул его Мечеслав.

– Я весь во внимании, сын мой.

– Есть ли у вас место, где могли бы вы найти себе приют на ночь?

– Да, сын мой, я переночую в монастыре Святого Иоанна, там примут и тебя, – ответил монах.

– Вы идите, святой отец, отдохните после дальней дороги, а я проведаю знакомого купца Векшу, что проживает на подворье монастыря Святого Мамонта. Заберу сбережения и вещи, оставленные у него мной и моими погибшими товарищами, а заодно расспрошу о кораблях, отплывающих на Русь. Завтра после заутрени я буду ждать вас у Форума Быка. И вот еще что. Не возьмете ли вы на сохранение мешочек с монетами, что выручили мы за коней? Если ходить, как я, ночью по Константинополю, увешанному кошелями, то к утру лишишься не только их, но и самой жизни, – сказал Мечеслав и слабо улыбнулся – впервые после того, как похоронил Мануш.

– Иди с миром, сын мой, – произнес отец Дионисий, перекрестил его и быстро зашагал по улице.

* * *

Узнав от Векши, что корабли на Русь отправляются через шесть дней и что новгородскому купцу Гостяте Лепичу, торговавшему в Царьграде рухлядью, медом и воском, нужны работные люди, Мечеслав разыскал ладью новгородца. Гостята с радостью согласился взять Мечеслава – как воина и гребца, а монаха, поскольку он шел на Русь сам по себе, а не в посольстве, – за плату, вдвое меньшую, чем обычная; то было повеление великого князя Владимира. Ударили по рукам, распрощались, и Мечеслав неторопливо пошел по улице, решая, куда ему теперь направиться. К Векше, приютившему его на время, идти не хотелось, у того до вечера своих забот хватало. Деньга, она счет любит, вот и не сидел купец на месте, добывая ее. К тому же и он готовил одну из двух своих ладей на Русь, надо было поспешать отправить товар, покуда в цене. Кто первыш, того и барыш. Сам же Векша оставался с другой ладьей в Царьграде товар докупать, а какой – никому не сказывал. Умен и хитер Векша, на то и купец.

Идти в город было поздновато, Мечеслав решил побродить по предместью святого Мамы, где не один год останавливались на временное житье русские купцы. Приплывавшие с севера руссы давно торговали с Царьградом, но крепко здесь сели лишь после похода Олегова на город. Благодаря Олегу, заключившему лад с ромеями, легче и выгоднее стало торговать в стольном граде. Выделили руссам и место, где могли они временно проживать и хранить товар, и баню, где можно было помыться, до чего купцы северные были большие охотники. Но побаивались ромеи руссов, чьи князья не раз водили войска на Византию, держали их за городом, не дозволяли оружия носить и торговать более трех месяцев.

Мечеслав неторопливо шел по улице, думая о своем, когда позади раздались торопливые шаги. Мечеслав оглянулся и увидел красноносого худого человека; вспомнил, что видел его на корабле во время переправы через Босфор. За ним следовали четверо воинов, возглавляемые молодым красивым предводителем, из-под шлема которого выбивались черные пряди вьющихся волос.

– Вот он! – крикнул красноносый, указывая на Мечеслава. – Он покинул войско базилевса и совершил преступление. Мой господин, патрикий Леонтий, повелел разыскать его.

«Знал бы ты, где сейчас твой господин», – подумал Мечеслав, усмехнувшись.

– Я знал, что ты пойдешь в Константинополь, – продолжал красноносый, – и выследил тебя на переправе, светловолосый русс по имени Мечеслав! Я слышал, как монах называл тебя этим именем. Спасибо, наемник, благодаря тебе я богат, хозяин наградит меня, а тебя посадят в темницу или лишат головы. А теперь схватите его! – сказал он воинам.

– Мечеслав – знакомое имя, где-то я его слышал. Ты наемник? – спросил предводитель.

– Да, – ответил Мечеслав.

– Норманн?

– Нет, русс. С тех пор, как произошла битва при Хрисополе, служил базилевсу Василию, а теперь собираюсь на родную землю. Вины же за мной нет, и судья мне только Бог, – сказал Мечеслав.

– Я Прокопий Кратос. Перед битвой у Хрисополя меня, моего отца и слугу спасли воины-руссы, – сказал возглавляющий стражников молодой воин, услышав название Хрисополя во время рассказа Мечеслава. – Мы бежали ночью от мятежников, за нами послали погоню. На пути нам встретились руссы, что были на службе у базилевса, они перебили преследователей и тем уберегли нас от пыток и мучений. Руссы – прославленные воины, а к прославленным воинам надо относиться с уважением. Поэтому я отпускаю тебя, возвращайся на родину. А с ним, – он указал на красноносого, – я разберусь сам.

– Спасибо тебе. Живи долго, – сказал Мечеслав и продолжил свой путь. Но, отойдя несколько шагов, обернулся и крикнул: – Воина того, что спас тебя, я знал, его Рагнаром звали, он погиб в тот же день в сражении у Хрисополя.

Глава вторая

Лучше на родине костями лечь, чем на чужбине быть в почете.

Ипатьевская летопись

Четыре дня, всего лишь четыре дня оставалось Мечеславу до мгновения, когда, взойдя на корабль, он отправится на родную землю. Часто билось в груди сердце в ожидании отплытия, неимоверно длинными казались эти дни, чувство нетерпения будоражило душу. Мечеслав, чтобы хоть чем-то занять себя, ходил по городу, прощаясь с ним и вспоминая памятные места. Вот и сегодня бродил он по Царьграду в раздумьях, пока ноги сами не привели его к дверям харчевни «Золотой вепрь». Мечеслав постоял перед входом, открыл дверь, вошел внутрь. Здесь почти ничего не изменилось. Все так же шумели посетители, играли музыканты, сновал между столами юноша в грязноватом хитоне. Осмотревшись, русс подошел к свободному столу, за которым сиживал он когда-то со своими друзьями. Окликнул прислужника, заказал вино, еду и попросил позвать танцовщицу Таисию.

Юноша-прислужник удивленно посмотрел на Мечеслава:

– Вы давно не бывали у нас, господин. Таисии здесь нет. После того как хозяин наш отдал богу душу, его жена выгнала всех танцовщиц.

– Ладно, ступай! – промолвил Мечеслав.

– Мечеслав! Ты ли это? – крикнул сидящий за соседним столом курчавобородый мужчина. Встал из-за стола, прихрамывая на левую ногу, направился к Мечеславу. – А где же други наши? Орм, Златобор? – громко спросил он.

Мечеслав поднял голову.

– Торопша! Здрав будь, друже! – воскликнул Мечеслав, вставая. – Жив, брат! – он крепко обнял старого знакомца, с которым пришлось побывать в сражениях и пройти через многие испытания. – А я ведь зашел сюда с надеждой повстречать кого из соратников. Садись, испей со мной чару! – сказал Мечеслав, приглашая друга к столу.

– Правильно зашел, наши нередко сюда ходят, как и в былые времена, да и я часто здесь бываю, оттого мы и свиделись. – Торопша сел напротив. Подбежал юноша, принес вина и два пустых кубка. Мечеслав, разлив вино по кубкам, с грустью в голосе проговорил:

– Хиосское… По нраву было вино это Орму. Нет боле его, и Сахамана нет, и Стефана, и Рагнара! Так-то, Торопша, никого боле не осталось из наших другов верных! Одни мы!

И была в его словах такая боль, что захлестнула она сидящего напротив Торопшу, сжавшего кулаки и опустившего голову. После недолгого молчания Торопша сказал:

– Ну что ж, вспомянем другов наших чарою!

Мечеслав, осушив кубок и утерев тыльной стороной ладони усы и губы, обратился к Торопше:

– Ты-то как?

– Да жив-здоров назло ворогам, – усмехнулся он. – Поранили меня агаряне, насилу выжил. По сию пору хромый хожу. А как излечился да окреп, пытался вновь на службу к базилевсу поступить, а кому калека нужен? Теперь и маюсь. А ты откуда? Куда путь держишь? Давненько я тебя не видывал.

– На Русь возвращаюсь, уже и с купцом, что к Днепру свои ладьи поведет, договор имеется, – ответил Мечеслав.

– Всяка птица свое гнездо любит. Знать, по пути нам с тобой. Я ведь тоже на Русь собрался.

– Думаю, упрошу я Гостяту Лепича, чтобы и тебя с нами взял.

Мечеслав наполнил кубки.

– Ну что, Торопша, будем здравы! – произнес он, поднося кубок к губам.

– Будем, друже Мечеслав! – вторил ему Торопша.

Так и сидели они, подымая кубки с вином, вспоминая сотоварищей своих, живых и павших.

* * *

Мечеслав и Дионисий стояли у ладьи, на которой шли последние приготовления к отплытию. Вот-вот должен был появиться Торопша, но он почему-то опаздывал. Мечеслав, тревожась, поглаживал бородку.

– Как быть, отец Дионисий? Вдруг не успеет товарищ мой? Как могу оставить его?

– Эй, ну что вы там? Где сопутник ваш? Вскоре отплываем! – крикнул им с ладьи Гостята Лепич, дородный новгородский купчина.

– Погоди, Лепич, авось объявится, – крикнул в ответ Мечеслав.

– Да годить-то больно некогда. Вона, другие ладьи уже отчаливают, – сказал купец.

Мечеслав в нетерпении смотрел в сторону города и наконец увидел поспешающего к ним Торопшу. С ним шла женщина. Они подошли ближе.

– Здравы будьте, Мечеслав, и вы, святой отец, – сказал Торопша и, обращаясь к Мечеславу, добавил: – Узнаешь? Ты ее отыскать хотел? Вот я и привел. Как узнала, что ты здесь и про нее спрашивал, да о том, что на Русь собрался, увязалась со мной. Мол, отведи меня к Мечеславу, и всё тут.

– Таисия?! – удивленно произнес Мечеслав. Перед ним стояла уже не та молодая веселая танцовщица, которую он знал раньше, а женщина, повидавшая нелегкую жизнь, но не утерявшая былой красоты. Она подошла к Мечеславу, пала перед ним на колени и зарыдала.

– Мечеслав, возьми меня с собой, умоляю тебя! Не могу я здесь больше, измучила меня жизнь грешная. Возьми меня, кем захочешь, буду тебе хоть сестрой, хоть служанкой, хоть рабыней твоей, – промолвила Таисия сквозь рыдания.

– Что удумала, вставай! – сказал Мечеслав, поднимая ее с колен. – Как же я возьму, ведь договорено у меня с Гостятой Лепичем, что троих мужей он с собой берет. Но я не забыл, я искал тебя. Это – тебе!

Он достал кошель с монетами. Таисия отпрянула:

– Не надо мне этого! Уехать хочу! Здесь погибну я! Ты же обещал помочь, если тяжело мне будет. А мне тяжко, господин мой Мечеслав!

– Вспомни заповеди Божьи, сын мой. Ближнего – возлюби, неимущему – помоги, – сказал отец Дионисий.

– Прав монах. Что ж, где три мужа поместилось, там и женке место найдется, хоть и не к добру баба в ладье. Ну да ладно, быть по сему, беру тебя, – сказал сошедший с ладьи Гостята Лепич, слышавший разговор.

* * *

Отчалившие ладьи покинули бухту Золотой Рог, вышли в Босфор, оставляя позади город Константина, гордо стоявший на европейском берегу и охранявший проход по Босфору в море Русское и в море Мраморное.

– Варяги плывут! – воскликнул один из гребцов, завидев несколько скандинавских кнорров и драккаров, идущих в Константинополь со стороны Мраморного моря.

– Видать, к царю ромейскому на службу будут наниматься, – сказал сидевший на веслах впереди Мечеслава гот, арианин из тех, что проживают в Таврии. Чуть позже Гостята рассказал, что гота этого он спас, будучи в Херсонесе, когда его преследовали по обвинению в ереси. После чего Мечеслава уже перестали удивлять настороженно-недовольные взгляды, которые он бросал в сторону отца Дионисия.

– Сказывал мне один старец, мол, ранее варягами нарекали племена славянского языка, что по морю Варяжскому жили около свеев, данов да мурманов, от них и Рюрик явился, от них вроде бы и племя русь на земли наши пришло. А ныне вот все народы тамошние варягами нарекли. Чудно! – сказал Гостята Лепич, а затем, задрав нос, словно охотничья собака, почуявшая добычу, крикнул: – Ставь парус! Суши весла! Лови ветер! Эй, тимоня! – обратился он к широкоплечему мужику, стоявшему у кормила. – Держись подале от ладьи киевской, а то ненароком потопим Сувора с его товаром!

Быстро и сноровисто сработали умелые ладьяры. Ветер, оживив и наполнив паруса, погнал судно вперед.

– Ой! – отпрянув от борта, неожиданно вскрикнула Таисия, любовавшаяся морем.

– Что ты? – спросил Мечеслав.

– Испугалась, – сказала она.

По обе стороны ладьи мчались, разрезая плавниками волны, большие рыбы со сверкающими на солнце черными спинами.

– То дельфины! Так этих рыб греки нарекли, – сказал новгородец. – Молвят, будто давным-давно жил на острове в море-окияне народ великий, и было ему имя дельфины. Богато жили дельфины. Остров их был весь в садах чудесных, земля родила там круглый год, и жили они в белокаменных дворцах, ели из золотой посуды. Кораблей же было у них видимо-невидимо, ходили они по морям бесстрашно и покоряли чужие земли и племена. Оттого и возгордились неимоверно, стали себя за богов почитать и властелинами мира себя нарекли. Разгневались боги, наказали их за гордыню. Остров их чудесный пучина морская поглотила вместе с градами и богатствами. Говорят, что по сию пору города те под водой стоят, и люди их видели. Народ же тот, лишив речи, боги обратили в рыб, кои так и зовутся – дельфинами. Скучают они по земле да по людям, потому и тянутся к человеку. Поняли вину свою, да поздно уже. Так и живет этот морской народ под водой.

Мечеслав стоял у конька и, слушая рассказ купца, разглядывал проплывающую мимо одинокую скалу, словно черный перст, торчащую из воды. Упрямые волны, пытаясь смести ее со своего пути, одна за другой наскакивали на каменный остров, но, разбиваясь о его твердь, превращались в белопенные фонтаны. Радимич вспомнил скалу, мимо которой проплывал двенадцать лет назад. Только тогда он был молод и плыл в другую сторону, полный надежд и ожиданий. Бросив взгляд на вершину скалы, Мечеслав увидел стоящих на ее вершине людей. Это были Орм, Сахаман, Стефан и Рагнар, они прощались, махая ему руками. Мечеслав зажмурился, потряс головой; когда он открыл глаза, людей на скале не было, видение исчезло. Подошел Торопша, спросил встревоженно:

– Что с тобою, друже? Раны щемят?

– Да так, почудилось, – ответил Мечеслав.

– Со мной то же бывало, когда шли мы по пустынным землям агарян. От зноя великого мнились мне озера, грады и леса наши русские, – сказал Торопша. Улыбнулся, слегка покачиваясь, отошел в сторону. Скала удалялась, превращаясь в маленькую, едва различимую точку у берега, а Мечеслав стоял и смотрел, как попутный ветер уносит ладью все дальше от ромейской земли. Земли, где оставил он могилку своей Мануш, сына Дементия, где пропали навсегда его верные други. Земли, где оставалась часть его жизни в шеститысячном войске руссов, покрывшем себя славой. Войске, которому Стефан дал громкое имя – Русский легион.

Глава третья

Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое, победы на сопротивныя даруя, и Твое сохраняя Крестом Твоим жительство.

Тропарь Кресту и молитва за Отечество

Купеческие ладьи, выйдя из Босфора на простор Русского моря, устремились к родным берегам. Легкий морской ветерок ласково обдувал лицо Мечеслава, донося обрывки разговора тихо беседовавших между собой Дионисия и Таисии.

– А почему же не пошла ты в монастырь, дочь моя?

– Не готова я к этому, святой отец, с детства росла вольной птицей, да и грехов за мною стыдных немало.

– Если грешна, покайся, очистись и молись! Молись денно и нощно Господу Богу нашему, проси, чтобы простил он тебе прегрешения твои, поступками добрыми искупай вину свою перед Всевышним! – наставлял женщину монах.

Чтобы не быть свидетелем чужих откровений и не мешать разговору, Мечеслав отправился на корму судна, где сидел Гостята Лепич, разглядывающий небольшие фигурки, разложенные в ящичке из ливанского кедра. Любопытствуя, Мечеслав подошел к купцу. Гостята приветливо улыбнулся:

– Узнать желаешь, что это такое?

– На игрушку резную похоже, забаву дитячью.

– То, Мечеслав, игра такая, вроде зерни. Ромеи ее затрикий называют, а персы шахматами нарекли, что означает – «властитель умер». Игра же эта из далекой Индии завезена. Приобрел я ее в Константинополе в дар князю нашему Владимиру. Фигурки эти из зуба гигантского животного вырезаны, зверь этот в Индиях обитает. Зуб его с нашим, рыбьим, схож, что мы в землях чуди заволочской добываем. Вот глянь!

Мечеслав бережно, одну за другой, стал вынимать из ящичка черные и белые изделия иноземных мастеров, с интересом рассматривая их. Первым он вынул изображение слона. Однажды Мечеслав видел это удивительное животное в Царьграде во время празднований, когда в город прибыло множество артистов и циркачей. Это огромное, казавшееся неуклюжим, животное, размеры и сила которого вызывали восхищение и уважение, провели по Мессе. А у слона, вырезанного из бивней, на спине была башенка, в которой сидели вооруженные воины. Еще две фигуры изображали облаченных в богатые одежды властителей – прекрасную, с гордо поднятой головой царевну и царя, похожего чем-то на базилевса Василия. Были среди фигурок и всадники на могучих широкогрудых конях, и пешие воины, изготовившиеся к битве. Мечеслав с восхищением смотрел на искусную работу мастера-резчика, их создавшего, и вдруг захотелось ему, с детства любившему вырезать поделки из дерева, вынуть нож, взять кусок древесины и изготовить что-то подобное на радость людям.

– Хотел бы я обучить тебя игре в шахматы, да, видно, не бывать ныне этому, дай-ко короб, упрячу подале. Чую я, не до шахмат нам будет, – сказал вдруг Гостята, с тревогой вглядываясь в морскую даль. Мечеслав глянул в ту сторону, куда так сосредоточенно смотрел купец, и замер, поразившись увиденному. Серые тучи, словно вражье войско, надвигались на плывущие одна за другой ладьи. Ласковый ветерок быстро сменялся злым порывистым ветром, пытающимся порвать еще не убранные паруса. Небо стремительно темнело. Прозрачное изумрудное море, огорчившись вторжением непогоды, почернело, вздыбилось, заволновалось и напоминало теперь потревоженного хищного зверя. Мечеслав вспомнил давнее путешествие к Царьграду по морю и первый шторм в своей жизни… «Ты и встречало меня бурей, и провожаешь так же!» – подумал он, с упреком глядя на бушующее море. Ветер усиливался, решив не отпускать ладьи, не взяв с них дани, а то и вовсе потопить в море.

– Убрать парус! – крикнул широкоплечий кормщик ладьярам и что-то сказал тимоне, управляющему кормилом. Из-за налетевшего порыва ветра Мечеслав не разобрал слов. К кормщику подбежал Гостята.

– Что далее делать надумал? – крикнул он.

– К брегу не поспеть! Коли близко подойдем, о каменья разобьет. Подале отходить надобно, тогда, бог даст, устоим! – ответил кормщик и басовито крикнул: – На весла, браты-ы!

Мечеслав кинулся к скамье, на которой уже сидел Торопша. Ладьяры, по команде подняв весла, дружно ударили ими по воде. Раз, другой, вперед против волн и ветра.

– Скулу! Скулу не подставляй, ладью опрокинет! Носом! Носом на волну правь! – крикнул кормщик тимоне. Шторм с каждой минутой набирал силу. Мгла сгустилась. Разрезая ее, словно мечом, в небе сверкнула молния, на миг осветив все вокруг. В ее свете Мечеслав увидел коленопреклоненных Дионисия и Таисию. Они молились, их взгляды были устремлены в небо. Мечеслав тоже стал шептать слова молитвы.

– Ты чего это? – спросил Торопша. Брызги, сорвавшиеся с гребня морской волны, ударили Мечеславу в лицо.

– Молюсь, – ответил Мечеслав.

– Ништо! Ворогов одолели и царя морского одолеем! – крикнул Торопша и засмеялся. Давным-давно стояли они на стенах степной порубежной крепостцы, печенежская гибель к ним не раз подходила вплотную, а Торопша и тогда не унывал! «А я-то что?» – пристыдил себя Мечеслав, и его стало охватывать бесшабашно-разудалое чувство, какое овладевало им в начале сражений, когда и терять уже было нечего, кроме жизни своей.

Море осерчало всерьез. Волны становились все выше, ладья содрогалась от их ударов, следовавших один за другим. Мечеслав сидел лицом к корме судна и не видел, как нависла над носовой частью огромная вздыбившаяся волна. Стремительно бросилась она вниз, сметая все на своем пути. Бурлящий поток воды ударил Мечеслава в спину, едва не опрокинув его. Краем глаза Мечеслав заметил, как смыло с ладьи молодого светловолосого Летка, соседа гота-арианина по веслу. Гот, видя попавшего в беду сотоварища, попытался прыгнуть за борт, надеясь спасти его, но Торопша успел ухватить за пояс:

– Охолонь, и сам сгинешь, и Летка не спасешь, а нам ладьяры еще надобны будут!

Гот, что-то невнятно прокричав, дернул себя за волосы и вновь схватился за весло.

– Дубун! Бери кормило, на тебя надежа! Из беды вызволишь, озолочу! – закричал купец, обращаясь к кормщику.

Мечеслав увидел, как Дубун отстранил тимоню, уверенно взялся за кормило. Расправив плечи и широко расставив ноги, он повел корабль. Теперь все зависело от его опыта и умения. Гигантская волна ударила с правого борта, окатив Дубуна водой, но кормщик остался стоять, словно дерево, вросшее мощными корнями в землю. Следующая волна накренила судно, раздался чей-то истошный крик и треск ломаемого весла. Но вскоре ладья выровнялась и взлетела на гребень. На мачте что-то заскрежетало, обломок реи с грохотом рухнул на палубу в метре от молящихся Дионисия и Таисии.

– Лепи-и-ич! Вода товар заливает! – крикнул один из ладьяров.

– Воля, Мечеслав, Югель, Торопша, за мной! – крикнул Гостята, бросаясь к трюму.

Всю ночь промокшие и усталые люди боролись со стихией, спасая корабль, товар и свои жизни. Всю ночь бурлящее море, будто огромный безумный ребенок, играло с ладьей, бросая ее то в одну, то в другую сторону, то поднимая к небесам, то низвергая в бездну. Лишь под утро, наигравшись, море успокоилось. Мокрые, обессиленные люди в изнеможении лежали на палубе. Рассвело. Солнце поднялось, даря каждому надежду на спасение.

– Суша, суша! Недалече! А вона и ладьи! – закричал вдруг темноволосый молодец. Люди вскакивали со своих мест, подбегали к борту и радостно вглядывались туда, куда указывал ладьяр. Там, вдали, на линии горизонта чернела неровная полоска земли. Между ней и ладьей Гостяты виднелись разбросанные по морю ладьи, шедшие вместе с ними из Константинополя и пропавшие из виду во время шторма. Теперь они, потрепанные, словно израненные воины, покачивались на волнах. Но не всем из них удалось выстоять. Одна из ладей затонула, став жертвой своенравному морскому царю, другая пропала без вести в бескрайних просторах моря, еще одна была выброшена на берег, и теперь утерявшие свою былую силу волны терзали ее, разбивая о камни.

Собравшись вместе, ладьи поплыли в ближайшую бухту, чтобы исправить повреждения, а затем продолжить свой нелегкий и полный опасностей путь.

* * *

Был солнечный ясный день, когда корабли вошли в устье Днепра. Теперь их было гораздо меньше, чем в начале пути. Три ромейских хеландии и одна русская ладья еще прежде повернули в сторону восхода солнца и направились к Корсуни – Херсонесу, вновь набиравшему силу после взятия его князем Владимиром. Остальные продолжили свой путь к Киеву.

* * *

Мечеслав, загребая веслом, вдыхал знакомый запах степного разнотравья, слушал пронзительные крики чаек, разговор спорящих между собой о вере отца Дионисия и гота-арианина, поглядывал на чистое голубое небо и вспоминал. Вспоминал, как первый раз вышел в море на Ормовой ладье, вспоминал ночевку у порогов недалеко от места, где сложил свою голову князь Святослав. Сколько уж лет минуло с той поры, когда молодым воином покинул он ее. И вот теперь после долгой разлуки, после многих испытаний возвращается он на родимую сторонушку. Недалече осталось до нее! Что же сталось с ней за эти годы, пока был он в краях чужедальних? Как встретит она его, земля, по которой томилось столько лет сердце, куда стремилась душа? Вот она, отчина, к которой вернулся, несмотря на лишения и невзгоды. Слава тебе, Господи! Славлю Тебя за то, что дал мне вернуться живым и невредимым! – мысленно благодарил Мечеслав Бога, сам того не замечая, переходя на шепот.

– Ты чего это опять ворожишь, аль кудесником стать надумал? Так ноне вроде бури не предвидится, – пробасил Торопша, отвлекая Мечеслава от раздумий. Мечеслав помолчал, затем, серьезно глянув на сотоварища, сказал:

– О Руси нашей думы мои.

– Эх, да разве ж кому ведомо, что нас там, на Руси, ждет!

– Что нас на Руси ждет, неведомо, а покуда, браты, смотреть надобно, чтобы стрелу печенежскую в гости не принять, – сказал проходивший мимо Гостята Лепич.

* * *

Преодолевая течение могучего богатыря, имя которому Днепр, ладьи плыли к конечной цели своего пути. С каждым днем, с каждым взмахом весла все ближе и ближе становилась родная земля и град Киев. Вот уже и коварные пороги, и остров Хортица, именуемый ромеями островом Святого Георгия, были пройдены. Мечеслав с упоением глядел на берега, и ему казалось, что каждое деревце, каждый куст, каждая былинка приветствуют его. Каждый холм, каждый лесок, росший у реки, каждый ручеек, впадающий в Днепр, казались ему знакомыми. И радовалась его душа, когда видел он, что чем ближе подплывали они к Киеву, тем больше появлялось на берегах градов малых и селений! Знать, растет и ширится земля Русская! Он возвращался! Возвращался на родную землю, после долгой разлуки, после трудностей и потерь! Возвращался, неся в себе радость и грусть!

Глава четвертая

Се князь Владимир поставил церковь Святой Богородицы в Киеве и дал церкви той десятину по всей Русской земле, во всех градах.

Церковный устав князя Владимира

Все когда-то кончается, закончилась и долгая, полная опасностей дорога от Царьграда к Киеву. Ладьи, покинув воды Днепра, вошли в Почайну-реку и направились к месту, где теснились, прижимаясь друг к другу, насады, купеческие ладьи, новгородские струги, расшивы и многочисленные челны-долбленки местных рыбаков. Вскоре путешественники ступили на земную твердь под приветственные крики киевлян, работавших на причалах. Мечеслав, Дионисий, Торопша и Таисия распрощались с Гостятой Лепичем, вошли в городские ворота. Мечеслав с интересом разглядывал город, а он изменился за время его отсутствия. Киев, словно возмужавший отрок, стал плечами шире, лицом краше. Он опоясал себя новыми дубовыми стенами, кое-где на высоких валах, вместо деревянных, высились каменные башни. Узорнее и шире стали белокаменные хоромы великого князя. Стало больше и церквей православных, средь которых особой красотою выделялся храм Успения Богородицы, воздвигнутый при помощи мастеров греческих. Многое изменилось в граде, многое и осталось прежним, не было тут только Рады, как не было и идолов-богов, ее погубивших.

– Друже, расстаюсь я ныне с вами со всеми, но, думаю, свидимся мы еще! – сказал Торопша.

– Да и я пойду, сын мой, помолюсь в храме, отблагодарю Господа Бога нашего за счастливое окончание пути, со священниками переговорю да послание передам от настоятеля нашего монастыря митрополиту киевскому. Так что прощайте все! Свидимся ли, нет ли, о том не ведаю! Пути Господни неисповедимы! Но всегда буду вас всех добрым словом поминать и молиться за вас! Господь с вами, дети мои! Да хранит вас Бог! – Дионисий перекрестил сопутников, поклонился и торопливым шагом пошел в сторону Десятинной церкви. Все трое проводили его взглядами.

– Ан и мне пора! – сказал Торопша. Обнял на прощание Мечеслава, поклонился Таисии и, слегка прихрамывая, зашагал своей дорогой. Таисия снизу вверх с напряженным ожиданием смотрела на Мечеслава. «Не прогонит ли от себя, не отринет ли?» – билась в ее голове мысль, тревожа сердце. Мечеслав, угадав ее мысли, сказал:

– Пойдем, Таисия, здесь неподалеку изба Ормова должна быть. Если цела еще, там и поживем, пока я свои дела улажу.

Дом Орма стоял в целости и сохранности. Мечеслав отворил дверь, изнутри густо пахнуло нежилым духом. Пригнувшись, он вошел внутрь, Таисия следом. В избе все оставалось так же, как было, когда он с Ормом и Сахаманом покидал ее в далеком прошлом.

«Видать, Олег Волчий Хвост озаботился, чтоб избу не тронули; Орм, помню, просил его о том», – подумал Мечеслав.

– Да-а, непорядок, однако! – проговорил он, увидев углы, заплетенные паутиной, свисающие с потолка тенета и толстый слой пыли, покрывающий все вокруг.

Таисия принялась прибираться. Мечеслав немного постоял и вышел из избы, чтобы принести воды.

Наступил вечер. Мечеслав и Таисия сидели друг перед другом за столом в прибранной чистой избе. Тусклый красноватый свет заходящего солнца проникал в маленькое оконце из бычьего пузыря. Мечеслав смотрел на Таисию и думал, как она изменилась. Из веселой и дерзкой танцовщицы превратилась в тихую, скромную и грустную женщину, в которой появилось что-то такое, чего Мечеслав не мог объяснить сам себе. Ее глаза чем-то напоминали ему глаза Мануш, было нечто похожее в ее взгляде, что-то, шедшее от души, от сердца! И он чувствовал это, как чувствовал и ответственность за женщину, которая отправилась за ним в далекий тяжелый путь, в неизвестные ей земли, совсем чужая, плохо знающая язык и обычаи народа, средь которого ей предстояло жить.

– Завтра поутру отправлюсь по делам. А после надо отыскать купца, знакомца Ормова. Если он в Киеве, отдам ему, что осталось после смерти брата моего, чтобы он передал все родовичам Ормовым, живущим в варяжской стране. К княжескому двору сходить тоже надобно, ныне утомился, да и поздно уже. Как приду, на торжище сходим, снеди купим да сряду тебе, обносилась вон.

– Позволь мне на торг самой сходить, я и на стол накрою к твоему приходу, – сказала Таисия.

– Так ты же речь нашу плохо разумеешь. Того гляди заплутаешь, али изобидит да обманет кто?

– Речь вашу я знаю и понимаю, я многие годы слышала ее в «Золотом Вепре», да ты и сам меня многим словам научил! Отпусти меня, Мечеслав, я смогу, верь мне!

– Что ж, неволить не стану. Быть посему, иди! – Мечеслав достал кошель с монетами, положил его на стол перед Таисией и стал объяснять, как себя вести на торгу, что и в каких случаях делать. Беседу окончили, когда в избе стало совсем темно. Мечеслав встал из-за стола, зажег лучину. Таисия, поднявшаяся следом, подошла к Мечеславу. Он обернулся, посмотрел на женщину. И все-таки чем-то неуловимым и до боли знакомым она напоминала ему Мануш.

– Почему ты так на меня смотришь? – спросила Таисия.

– Что? Да так, пустое, – сказал Мечеслав. – Почивать пора! Вона ложе Ормово, там спать станешь!

Мечеслав направился к скамье, на которой решил устроиться на ночь. Засыпая в темноте, Мечеслав услышал тихий Таисьин плач. Жалость и нежность всколыхнулись в душе Мечеслава, захотелось подойти к ней, обнять ее, успокоить, пожалеть.

Подавив в себе эти чувства, он заснул.

* * *

Утром следующего дня Мечеслав направился к княжескому двору. В гриднице, где Владимир принял его, было светло, яркий свет лучистым потоком лился в широкие окна новых княжеских хором, построенных русскими умельцами при помощи византийских мастеров. Мечеслав, поклонившись князю, посмотрел на него. Каким стал он, изменивший его судьбу? Человек, лишивший его отца, матери, сестры, но одаривший его мечом, свободой и самой жизнью. Человек, продолживший начатое князем Олегом собирание земель и давший новую православную веру государству, именуемому Русью.

Владимир сильно изменился со времени их последней встречи. Русые волосы уступали место ранней седине, посеребрившей клиновидную бороду, глубокая морщина протянулась между бровями к переносице, такие же морщины украсили чело князя, голубые глаза потускнели и излучали мягкий свет умудренного жизнью человека.

– Мечеслав, Мечеслав… – напрягая память, повторял Владимир, вглядываясь в его лицо. – Молвил мне о тебе купец новгородский Гостята Лепич.

– Ты мне, князь, меч даровал, когда в дружину принимал. Не осрамил я меча твоего. Побратим я Орма-варяга.

– Княже, это же тот самый Мечеслав, для которого я с Добрыней у тебя пощады просил, когда мы радимичей на Пищане разбили, – напомнил убеленный сединой воевода Волчий Хвост.

– Помню. Ты в Царьград просился, чтобы сестру отыскать? – спросил Владимир.

– Я, княже, – ответил Мечеслав.

– А отыскал ли ты сестру свою?

– Нет, княже, сгинула.

– Дозволь, княже, спросить у Мечеслава, где Орм, побратим его? – обратился Волчий Хвост к князю.

– Нет боле Орма, навеки остался в земле ромейской, – грустно произнес Мечеслав.

– Беда, – с сожалением произнес князь.

Олег Волчий Хвост вздохнул, тяжко, с вырвавшимся из груди надрывным стоном.

– А пошто ко мне пришел? – спросил Владимир после недолгого молчания. – Ежели в дружину проситься, приму, мне такие вои и мужи многоопытные надобны.

– Нет, княже, устал я кровь лить, покоя хочу.

– Отдыхай, воин, молись, – промолвил Владимир. На какой-то короткий миг Мечеслав уловил во взгляде князя, обращенном на него, понимание и сочувствие, ощутил единение и затаенную общую боль.

* * *

К вечеру Мечеслав вернулся на коне, что приобрел на торгу у старого знакомца. Знакомцем же тем оказался дед Жданок; мужичок-нянька, ухаживавший за ним, когда его, полоненного и израненного, везли в Киев. Мечеслав не поверил своим глазам, когда увидел его изрядно поседевшего и постаревшего, но все такого же бойкого и крепкого, расхваливающего на все лады своего конька:

– Бери, молодец, молодой купец. Ходкий конек из степи прибег. Кун не жалей, забирай скорей. Могутный конь, не конь – огонь.

Мечеслав подошел ближе к старику. Жданок поначалу не признал изменившегося за долгие годы отрока-радимича и, поздоровавшись с ним, продолжал нахваливать свой товар.

– Не дареного ли коня продаешь? – спросил Мечеслав.

– Тебе что за дело, мил человек? Дарен не дарен, а мой конь. Хочу продам, хочу даром отдам, а ты, ежели конь по нраву, бери, а нет – дале ступай, – проворчал Жданок.

Тогда-то и припомнил ему Мечеслав его же слова, запомнившиеся на всю жизнь:

– «Вот взрастешь, оженишься, детишек нарожаешь, тогда приходи, потолкуем мы всласть про мою жадность. Я, знаешь, не воин, защита мне князь, жить буду долго, застанешь меня на земле, если сам доживешь». Вот я и дожил, дедушко Жданок. Не признал? А рушничок-то радимичский, тобой даденный, по сию пору у меня.

Старик прищурился, пристально посмотрел на Мечеслава слезящимися глазами. Губы его дрогнули, он вымолвил:

– Никак радимич?! Мечеслав?!

* * *

В избу он вошел с крупным щенком, подаренным ему купцом Рулавом.

– Это тебе, Мечеслав. Ты Орму, спасителю моему, другом и братом верным был. Прими от меня этого щенка в знак уважения! Такого же я князю вашему Владимиру в дар преподнес. Щенок этот от суки наших северных волкодавов и греческого боевого пса – молосса. Пусть будет он тебе добрым другом! – сказал купец, вручая щенка Мечеславу.

Войдя в избу, Мечеслав отпустил щенка на пол. Щенок осмотрелся, стал обнюхивать избу. Таисия накрывала на стол и рассказывала, что на торгу ее случайно встретила служанка княгини Анны, приехавшая вместе с ней из Константинополя. Узнав, что она ромейка и недавно приехала из Византии, женщина отвела ее к Анне, а та, поговорив с ней, предложила быть в ее свите, так как скучает она по далекой родине, и разговоры с землячкой-единоверкой помогут ей справиться с тоской по родным местам.

– Что мне делать? – спросила она Мечеслава, садясь на скамью напротив него.

– Видать, сам Бог тебе помогает. Быть в хоромах княжеских – честь большая, да и легче станет тебе с соотечественницами, – сказал Мечеслав. – Я, знаешь, в путь собрался, места родные зовут, род свой радимичский хочу найти. Вернусь ли, нет ли, не ведаю. Изба эта отныне твоя, о том уговор имеется. Так что живи.

– Не нужна мне изба без тебя, Мечеслав! Возьми меня с собой. Не бросай одну. Не будет мне жизни без тебя! – запричитала Таисия.

– Нет! Быть тебе здесь! – жестким голосом сказал Мечеслав и чуть помягче добавил: – Отец Дионисий сказал, что покуда он в Киеве, навещать тебя станет, да и княгиня в обиду не даст. А еще вот защитника тебе принес! – Мечеслав, улыбаясь, потрепал щенку холку. – Ну, как кликать тебя будем?

Щенок, посмотрев на Мечеслава, напустил лужу. Отбежал в сторону и стал ждать, что же скажет новый хозяин.

– Вот тебе и сторож, вона сколь воды напустил! Нет, брат, завтра поутру во двор тебя отведу, не дело псу в избе быть! Чего уставился на меня, а? Как наречем пса? – спросил Мечеслав у Таисии, убиравшей щенячьи безобразия.

– Может, Аргусом? – сказала она.

– Что значит имя сие? – спросил Мечеслав.

– Жил в Греции, на острове Итака, царь, – начала свой рассказ Таисия, – звали его Одиссей. И вот однажды ушел он вместе с царями других греческих племен воевать против Трои.

– Слыхивал я про град этот, и про князя Одиссея от отца Дионисия, – сказал Мечеслав.

– И оставил он с маленьким сыном жену свою Пенелопу, – продолжала Таисия. – Долгих двадцать лет не было его дома, всякое пришлось ему пережить и испытать. И вот наконец вернулся он, совсем один, на свою родину. Но, возвратившись, узнал, что множество женихов хотели взять в жены его Пенелопу, чтобы царствовать на Итаке. Тогда обрядился он нищим и отправился во дворец, чтобы самому разузнать, что и как, а заодно расправиться с женихами. Никто не узнал его в этом обличье, и только верный пес Аргус признал его, замахал хвостом, но не смог подняться, так как был стар и болен, и умер, дождавшись своего хозяина.

– Что ж, про такого пса, – задумчиво согласился Мечеслав, – даже промолвить как-то грешно – «сдох». Он умер! Пусть и наш будет Аргусом.

Поужинали. Мечеслав сказал:

– Кошель я тебе оставил, на первое время, думаю, хватит, а пока собери мне чего-нибудь в дорогу, ухожу утром!

Таисия посмотрела на Мечеслава. Слезинки одна за другой медленно катились по ее щекам.

– Я буду ждать тебя, Мечеслав, буду ждать до самой своей смерти! – вымолвила она.

Перед глазами Мечеслава снова предстала Мануш. Он вспомнил, как она провожала его там, в византийской феме, на краю горного селения.

Мечеслав поднялся с лавки, подошел к Таисии, поцеловал ее в лоб.

– Давай почивать, завтра у меня путь-дорога дальняя. Иди, ложись, Таисия.

* * *

Надоедливые крики громогласных киевских петухов, возвещающих о начале нового дня, прервали сладкий сон Таисии. Она открыла глаза. Мысль о том, что Мечеслав должен покинуть ее, омрачила счастливое пробуждение. Вскочив с ложа, Таисия увидела, что Мечеслава нет в избе, она выбежала во двор, но там никого не было. Мечеслав ушел и, может быть, навсегда. Таисия зашла в избу, села на скамью и горько заплакала.

Глава пятая

Господи! Дай же князю нашему силу Самсона, храбрость Александра, разум Иосифа, мудрость Соломона, искусность Давида и умножь, Господи, всех людей под пятою его. Богу нашему слава, и ныне, и присно, и вовеки.

Моление Даниила Заточника

Мечеслав, сам того не замечая, поторапливал коня, стремясь поскорее достичь места, где появился на свет и откуда увозили его, раненого, уж, почитай, семнадцать годов назад. Вёдро согревало тело и душу, которая ликовала оттого, что скачет он по родной радимичской земле, а она ныне уже зовется Русью. Немало узнал он в Киеве о том, что творилось на Руси в его отсутствие. Поведали ему о крещении киевлян на Подоле в водах Почайны-реки, поведали и о том, что не все с радостью приняли веру новую, что плакали, когда кумиров их низвергали и боялись гнева богов старых, а некоторые, не признавшие веры новой, бежали. Бежал и Будила с несколькими волхвами в Новгород, да там начал смуту сеять против Христа и князя Владимира. И тогда порешили новгородцы во главе с верховным жрецом Богомилом и тысяцким Угоняем веры греческой не принимать и воеводе-посаднику Добрыне, коему князь повелел окрестить новгородцев, не подчиняться. И кричал Угоняй:

– Лучше нам помереть, нежели богов наших дать на поругание!

Разметали новгородцы мост на реке Волхов, засели на Софийской стороне, чтобы Добрыню с Путятой и дружины их не допустить в город. Начали бесчинствовать и творить непотребное. Разрушили церковь Преображения, хоромы Добрынины разорили, жену да родичей его смерти предали. Разгневался Добрыня и приказал тысяцкому Путяте переправиться ночью через Волхов. Высадился Путята с воями своими и давай рубить новгородцев. Завязалась меж ними сеча, а тут и Добрыня подоспел и велел предать огню избы. Убоялись новгородцы, что весь град выгорит, и покорились Добрыне, и зачинщиков выдали, средь которых и киевский купец Будила оказался. Молвили одни, что вои Путяты по приказу Добрыни его зарубили, другие же рекли, что, привязав каменья к ногам его, пустили Будилу в Волхов, вслед за идолами. И вроде бы перед тем молвил Добрыня Будиле: «Ты хотел своих богов, так ступай же за ними!» Вот так, видимо, наказал бог Будилу за смерть Рады. Правда, не стало через три года и самого славного боярина и богатыря Добрыни. Поведали Мечеславу и о том, как ходил Владимир князь на хорватов, как разбойный ярл Эйрик разорил и пожег Ладогу, как бились дружины княжеские против печенегов, разорителей земли Русской, как стояли Белгород и другие грады супротив них и как погиб в битве со степняками Ратша. Узнал Мечеслав и о недавней кончине в одном из монастырей Рогнеды-Гориславы, бывшей жены Владимира, которую Мечеслав видывал, еще будучи младым дружинником. Рассказали ему и о том, что стал князь Владимир после принятия новой веры благочестив, добр и хлебосолен, что воздвигаются храмы православные по всей Руси, меняется и обновляется жизнь на земле его.

Так, в раздумьях и воспоминаниях, незаметно подходил к завершению долгий путь, проделанный Мечеславом от Киева до родных радимичских лесов. Знакомые с детства места заставляли радостно биться сердце. Вот на взгорке показалась сосна, стоявшая ото всех особняком, словно изгой, и возвышавшаяся над остальными деревами. Будучи мальцом, часто забирался он на нее и, сев на одну из веток, гадал, что же там, далеко, за лесами и реками? И не чаял он тогда, что окажется гораздо дальше тех мест, что видел с ее вершины. Подъехав ближе, Мечеслав спешился, подошел к дереву, огладил ладонью шершавый ствол. Чуть постоял, вернулся к коню и, взяв его за повод, направился в чащу.

Капище стояло не тронутым, но и не ухоженным; частокол обветшал, подгнившие воротные столбы упали, но ведущая к нему тропинка хоть и едва заметная была, не звериная – людская. Внутри все заросло травой, обросшие мхом, почерневшие от времени истуканы с упреком поглядывали на Мечеслава, и только старый дуб, богатырь в три обхвата, коему доверял он, будучи отроком, свои мысли и чаяния, добродушно протянул к нему мощные ветки, напоминавшие руки бывалого воина. Мечеслав поклонился. Нет, не как божеству, как старому знакомцу, другу, как дереву, почитаемому его родом.

Чаща кончилась, Мечеслав посмотрел вперед. Тропа, огибая огромный величиной с медведя серый валун, делала поворот. Там, за поворотом когда-то стояло его родовое селище.

«Ныне от него и угольев, наверное, не осталось», – подумал Мечеслав.

Миновав поворот, он резко остановил коня. Перед ним, словно в сказке, стояло сельцо. На лугу, недалече от крайних изб, играли дети, между избами сновали занятые своими делами селяне. Мечеслав спрыгнул с коня, перекрестился, пошел неторопливым шагом, словно сдерживая себя, от чего – не знал. Войдя в село, он в окружении увязавшихся за ним детей направился к месту, где когда-то стояла изба, в которой он родился.

– Зри, Мечеславко, пришлый до вашей избы идет, – сказал один из мальцов, обращаясь к светловолосому, рослому, голубоглазому мальчугану. Тот промолчал, с любопытством поглядывая на незнакомца. Мечеслав, вздрогнувший при упоминании своего имени, тоже глянул на мальчишку, а затем обратил свой взор к месту, куда звало его сердце все эти годы. Теперь там красовалась новая изба. Мечеслав хотел спросить одноименного себе мальчика, чья это изба, но вдруг увидел, как из нее вышли русобородый мужчина и молодая женщина с корчагой в руке. Мечеслав подошел ближе. Женщина обернулась и посмотрела в его сторону. И тут Мечеслав увидел чернеющую родинку на ее подбородке.

– Красава… – прошептал он.

– Мечеслав! – вскрикнула женщина, выронила корчагу и кинулась к нему. – Мечеслав! Мечеславушка! Братец! Жив! Ай, не признала я тебя сразу, глупая! – причитала она.

– Красава, сестрица! – Мечеслав обнял ее. Они так и стояли, обнявшись, когда из дома вышел седой высокий старик. Мечеслав, завидев его, выпустил из объятий сестру.

– Отец! – только и смог выговорить он. – Отец! Ты жив!

Они были все живы, и это было чудо для него и для них. Старик, обняв его, положил ему ладонь на темя, потрепал пальцами его волосы, как сделал когда-то, уходя на битву, и от этой давней и незабытой ласки Мечеслав заплакал, не стесняясь слез своих.

– Вот муж мой, Радим, – сказала Красава, подводя к Мечеславу русобородого мужчину. Мечеслав и Радим обнялись.

– А это Мечеславушка, сын наш, в твою честь названный, – сказал Радим, поглаживая по голове светловолосого мальчонку. Мечеслав подошел к нему и, подняв на руки, прижал к груди.

– Красава, накрывай на стол, – громко сказал старик. Красава побежала в избу, чуть погодя за ней вошли мужчины, чинно рассаживаясь за столом, на котором уже стояли мед и закуски.

Долго рассказывал Мечеслав о годах, прожитых им вдали от родных мест, поведал он о своих похождениях, несчастиях, бедах и радостях. С суровым лицом слушал его старый отец, с интересом внимал словам его Радим, стоя в сторонке, утирала тайком слезы Красава, открыв рот, ловил каждое его слово маленький Мечеславко.

– А что же случилось, батюшка, после того, как ушел ты с киевлянами ратиться? – спросил Мечеслав.

– Как узнал я, что варяги да поляне киевские выступили для того, чтобы места эти и люд, на них живущий, покорить, собрал мужей-охотников из сельца нашего и пошел к Пищане-реке, где старейшины родов да князья племенные войско собирали. Случилось так, что там же и одолели нас вои Владимировы. Потому так сталось, что всяк бился сам по себе, без строю. Молвил я князьям да старейшинам о том, что не одолеть нам киевлян в чистом поле, надобно заманить их ложным бегством в леса, да там стрелами бить, а как утомятся и порушат свой строй, вот тогда и ударить всем заедино. Но ослушались они меня, и хоть поначалу храбро мы стояли, но были биты, оттого что менее искусны в рати и оружны худо. Так-то было. Удалось мне с воями своими и теми, что к нам пристали, отбиться от киевлян, но оставили мы на поле брани половину из тех, что я с собой из городца нашего привел.

Старик помолчал и продолжил рассказ:

– Когда же возвращались мы, то столкнулись с воями Владимировыми недалече от нашего селища. Решил я тогда отвести их подале от вас, а заодно упредить, чтобы в лес уходили. Я и Вьюнка к вам послал, сам же с воями напал на находников. Но пришлось нам в лес спешно уходить, оказалось, это только передовая сотня вражеская была, а за ней остальное воинство тянулось.

– Слыхивал я о том. Орм-варяг, брат мой названый, поведал мне, как все было, – промолвил Мечеслав.

– Волхва нашего Веда, что нежданно к нам на помощь пришел и супротив многих ворогов с одним посохом стоял, стрелами побили, – будто не слыша сына, продолжал ушедший в воспоминания Гремислав. – Он, когда умирал, просил, чтобы ты на капище волхвовал, молвил, что дар у тебя.

Вспомнив старого волхва, Мечеслав вздохнул.

– С затеи же нашей ничего не вышло, пожгли сельцо вороги. Видимо, переняли вороги Вьюнка, не дошел он до вас. Пришли мы на пепелище. Люди, что в лесу схорониться успели, молвили, будто посекли тебя вои Владимировы, тело же твое в реку сбросили. Видать, спутали. Эх, знать бы мне о ту пору, что ты жив, может, по-другому все сладилось. Они же поведали мне о том, что Красаву в полон увели, на потеху князю. Схоронил я матушку вашу, отрыл тайник, где у меня злато и серебро лежало, и отправился за войском вдогон, Красаву из полона вызволять. Да вот только напала на меня в лесу рысь-пардус. Пока от ран оправился, Красаву в Царьград увезли. Тогда сговорился я с купцом киевским и на другой год отплыл на одной из его ладей в Царьград. Все шло ладно, но недалече от устья Дунай-реки ладья, на которой я плыл, разбилась в бурю о каменья. Подобрали меня болгары, рыбаки, знахарь их исцелил меня, а как узнали они про мою беду, снарядили меня в путь-дорогу да злато-серебро мое вернули. Отблагодарил я их и отправился дальше. И все бы ничего, да пошел царь ромейский Василий на болгар, да почали они меж собой ратоборствовать, пришлось ждать, покуда не замирятся они, а тогда и отправился я к Царьграду. На пути меня не раз под стражу брали, думая, что я лазутчик болгарский, но, узнав, что я купец русский и услышав звон монет из моей мошны, отпускали. Так вот и добрался после испытаний многих до Царьграда. Боги помогли мне, насилу отыскал я Красаву, хоть и не надеялся уже, и выкупил ее у купца-варяга, коего Смидом звали. Когда же собрались мы в обрат, началось меж ромеев нестроение, заступили путь морской корабли мятежные и не можно стало через Босфор незаметно проплыть. Вот и пришлось нам ждать, покуда не одолели мятежников под градом их ромейским Хрисополем называемым. Тогда и отплыли мы на Русь и, слава Перуну, добрались до родной земли. Вернулись мы, избу поставили, люд пришлый приходить стал, селиться по соседству, да и свои, кто в живых остался. Так вот и зажили, и поныне так живем.

– Значит, это я тебя видел на торгу невольничьем в Царьграде? А я-то думал, почудилось! – сказал Мечеслав, ударяя кулаком по столу. – Да, воистину пути Господни неисповедимы! – перекрестившись, воскликнул он.

– Гляжу я, Мечеслав, ты веру чужую принял, как князь твой Владимир, которому ты служил! А ведь это тот самый князь, что мать вашу погубил! Он же сестрицу твою в полон увел, холопкой сделав, и обиталище наше, разоривши, пожег! Ныне же племена, роды вольные славянские под свою руку силой берет! Богов своих отверг, позабыл, продал за царевну греческую и, изменивши им, надругался над ними! – вскричал старик, глядя на Мечеслава гневным взором.

Думы мои такие: каждый человек может жить по своему разумению, каждый вольным на свет рожден и дани никому давать не должен. Сколь племен славянских есть, и у каждого уклад свой, свои обычаи, отличные от других, и неладно это, чтобы одно племя над другим стояло, тем более люд пришлый! Мы, Мечеслав, род свой ведем от князей родовых словенских, народом выбранных. Так что не простого ты роду, а потомок княжий. Но пришли варяги и порушили устои наши и стали править на землях наших. Долго противились мы этому, но извели находники род наш, один я остался. Вот и решил с другами покинуть землю родную и подался в земли радимичей. Другов своих я здесь потерял, зато матушку вашу обрел. Так и остался в местах этих глухих, в лесах дремучих, решил покой для себя обрести, ан не вышло.

В отцовой избе повисла напряженная тишина. Мечеслав, словно очнувшись ото сна, сказал:

– Не кори меня, батюшка. Не все идолы такие добрые, как у нас на капище, иные кровь людскую пьют, и деву, что люба мне была, они погубили! А вера Христова добру и терпению учит, и не вся о том правда, что люд славянский креститься не хочет! Владимир и сам славянской крови, мать его Малуша славянского племени! Князь же, веру православную приняв, милосерднее стал, добрее к людям и тем грехи свои искупил! Слыхивал ли ты, что чернецы-монахи христианские, Кирилл и Мефодий, письмена славянские создали, а мастера ромейские помогают нам грады каменные строить и храмы лепотные? – сказал Мечеслав.

– На что нам письмена их? У нас свои берестяные грамоты имеются, со своими знаками! Их храмы каменные есть избы мертвые. Древо живо, каменья мертвы! Потому и боги наши из древа живы поныне, а греческие, что в каменных избах живут, мертвы! Робичич же твой насильничает и кровушку людскую льет, заставляя люд славянский веру ромейскую принимать! У нас вера своя имеется, пращурами нашими даденая! Те же, кто от родов отходит, корни свои теряет! Оттого нестроение, оттого люд наш худой делается, – закричал отец, бледнея. Его взгляд, поблекшие от старости глаза стали жестокими и колючими.

– Люд худой – от злобы, зависти и жадности! Христос же учит избегать сих пороков! Боле, отец, спор вести не желаю, поскольку не пристало мне старшему перечить, так как сказано в заповедях: «Почитай родителей своих», да и пращурами нам то же завещано. Не о том надобно речь вести, повстречавшись после долгой разлуки! Одно хочу молвить! Был я во многих землях и видел там силу великую воинскую, и каждый норовит в тех землях поживиться, а многие, в нашу сторону взирая, думу думают, как ополчиться на нас. А ведь бывало, что платили мы дань хазарам да варягам, и горели наши грады и веси! Не нашу ли землю по сию пору печенеги зорят? Так вот, ежели будем мы порознь, сломит нас ворог, а чтобы избежать сего, надобно нам единство: князь один и вера единая! – Мечеслав медленно встал, вышел из-за стола. – Не серчай, тятя! Позволь мне избу покинуть. Душно мне, нездоровится, видать, раны былые проснулись, – сказал он и вышел во двор. Вечерний воздух был прохладен и свеж. Мечеслав, почувствовав облегчение, присел во дворе на скамью. Думы о житье человеческом нахлынули на него, словно морская штормовая волна. Он сидел, склонив голову, глядя невидящим взором прямо перед собой, когда его, как ему показалось, окликнул голос матери. Нет, это была Красава.

«Господи, как же похожи их голоса, завтра же надобно на буйвище сходить, матушке поклониться», – подумал Мечеслав.

– Мечеслав! – вновь раздался встревоженный голос Красавы. Открылась дверь, из избы вышел Радим. Подойдя к Мечеславу, он положил ладонь ему на плечо:

– Не серчай. Отец тебя ежедень поминал, кручинился.

– Пойдем, Мечеславушко! Батюшка к столу кличет! – сказала Красава.

* * *

До поздней осени, до самого листопада, прожил Мечеслав в родном сельце, помогал по хозяйству, в доме и в поле, мастерил поделки из дерева и игрушки для детворы. Часто ходил он с Радимом силки ставить да с маленьким Мечеславом – по грибы и ягоды, рассказывал ему о землях дальних, о битвах великих, о царях, князьях и витязях славных, обучал его искусству воинскому, как когда-то обучал его отец. Особо радовалась возвращению брата Красава, начавшая уже поговаривать, что пора бы ему, Мечеславу, жениться, уж и невесту стала подыскивать. Но однажды вечером, обратившись к отцу, он сказал:

– Уйду я, батюшка, как солнце взойдет. Долг у меня перед сотоварищем своим погибшим. Невеста у него средь торков осталась, надобно найти ее, кошель да вещи товарища передать. Куда далее мой путь ляжет и когда вернусь, не ведаю! Как не ведаю, буду ли жив. Но коли жив буду, навещать вас стану, а может, и здесь осяду. Одно же знайте: что бы ни стряслось, буду я о вас помнить, как помнил всегда, потому что вы есть род мой, потому что дороги сердцу моему! А теперь хочу одарить вас на прощание. – Мечеслав подошел к углу, где лежали его пожитки, и взял суму. Вынув из нее кошель с монетами, отдал его отцу. – Это вам, батюшка, не держите на меня обиды, коли что не так! – сказал Мечеслав, поклонившись отцу. Старик протянул к челу Мечеслава сморщенную, покрытую коричневатыми пятнами, с крючковатыми пальцами руку и потрепал его по волосам.

– Да чего уж там… – сказал он со слезами на глазах и обнял сына.

Мечеслав усадил отца на лавку, бережно достал из сумы тряпицу и, развернув ее, вынул маленький образок Покрова Пресвятой Богородицы, уместившийся у него на ладони.

– Пусть образ сей хранит вас, пусть отведет беды от вас Пресвятая Богородица! Примите от меня этот дар! Он сбережет вас от насилия! Если придут сюда вои княжеские обращать вас в веру греческую, покажите им образок и скажите, что Мечеслав, сын и брат ваш, служил князю Владимиру! А лучше в Бога уверуйте, как уверовал в него я! – проговорил Мечеслав, обращаясь к Радиму и Красаве. – А это тебе на ловитву ходить, – сказал он, доставая из сумы свою шапку, опушенную соболем, и водружая ее на голову Радима, – и коня вам оставляю, в хозяйстве сгодится. Назад пеше пойду.

– Ну, за это отдарю я тебя своей шапкой бобровой, будешь к князю на пиры в ней ходить! – сказал Радим.

– То добрый подарок, Радим, в такой шапке, как у тебя, можно и к базилевсу Царьградскому в гости, – улыбнулся Мечеслав и посмотрел на Мечеславко. – Тебе, Мечеслав-меньшой, вот это, береги! – сказал он, протягивая мальчонке нож, что приобрел он вместо того с рукоятью, изготовленной в виде пардуса. Тот нож, подаренный Мечеславу Ормом, он оставил на память своему сыну, оставшемуся в ромейских землях.

Утром, распрощавшись со всеми, он зашагал по лесной дороге в сторону Киева. Легкий осенний заморозок бодрил, заставляя шагать веселее. Миновав поворот, за которым скрылось его родное селение, Мечеслав свернул к старой сосне.

– Прощай! Когда еще свидимся? Да и свидимся ли? – сказал он и, кинув грустный, прощальный взгляд на дерево, зашагал к тропе. Отойдя от сосны не более полусотни шагов, он, словно что-то почуяв, оглянулся. На одной из веток, махая ему рукой, сидел маленький Мечеславко. Махнув ему в ответ, Мечеслав улыбнулся и продолжил свой путь.

Деревья, молчаливо взиравшие на одинокого путника, готовились к зиме, стеснительно снимали свои красочные наряды, чтобы весной вновь надеть платья из молодой листвы, и только сосны и ели, как всегда, стояли зеленые, да рябина не желала расставаться со своими ярко-красными бусинами-ягодами. Осенний ветер раскачивал макушки деревьев, опадала листва, устилая желто-бурым ковром землю, шелестела под ногами идущего по тропе Мечеслава. Ее прелый, сырой запах, напоминавший запах грибов, приносил в душу умиротворение. Вдоль тропы неторопливой змейкой медленно тек, напевая свою журчащую песню, прозрачный ручей. Так же неспешно текли и мысли Мечеслава, думавшего о том, куда выведет его этот путь, вернется ли он вскоре в родное сельцо или поселится в Киеве, где ждет его Таисия. В последнее время она часто являлась к нему во снах вместе с Мануш и Радой. Станет ли он вновь воином в дружине князя Владимира или подастся на порубежье оборонять Русь от печенегов? А может, приведет его дорога в тихую монастырскую обитель, где посвятит он себя служению Богу? Не было у него на то ответа. Не ведал он, какой путь укажут ему душа и сердце.

Сверху послышался шорох. Отвлекаясь от раздумий, Мечеслав поднял голову. Там, прыгая с ветки на ветку, спешила куда-то по своим делам непоседливая белка. Осеннее сероватое небо казалось опутанным паутиной из-за оголенных верхушек деревьев. Летом солнечные лучи едва проникали сквозь густую листву, а сейчас лес посветлел, обретая какое-то особое очарование. Где-то неподалеку застрекотала сорока, перепрыгнул через ручей и умчался в заросли орешника испуганный заяц. Мечеслав, почувствовав опасность, насторожился. Зоркий глаз уловил, как впереди у дороги шевельнулись кусты. Остановившись, он прислушался, ловя многочисленные шумы леса, пытаясь понять, опасны ли они, но затем уверенно зашагал дальше. Не успел он сделать и десяти шагов, как из-за деревьев на тропу вышли два лохматых и бородатых мужика в сермяжных потрепанных полукафтаньях. В руках одного из них был ослоп, другой, в драном треухе, держал топор с коротким топорищем.

«У ромеев тати, и на Руси тати, не будет мне от них покоя!» – подумал Мечеслав и резко отскочил в сторону. Ойкнув, к его ногам неуклюже упал с дерева паренек в овчинной безрукавке и посконной рубахе с рогожиной в руках, которую он неудачно пытался накинуть на голову Мечеслава.

– Что, молодец, не вышло? – Мечеслав улыбнулся, глядя на лежащего в листве испуганного парня.

– От бестолочь! – зло сказал мужик в треухе и, перекидывая топор из руки в руку, медленно, в сопровождении своего сотоварища, двинулся на Мечеслава. Оглянувшись, Мечеслав увидел, как еще три разбойника, одетые кто во что, вышли из леса позади него, отрезая путь к отступлению. Двое из них были вооружены дубинами, а один приближался с копьем. Мечеслав сделал шаг к краю тропы, прислонился спиной к дереву, и оно прикрыло его с тыла, словно верный товарищ. Лиходеи медленно приближались. «Словно зверя дикого обложили», – подумал Мечеслав.

– Снимай, купчина, кафтан иноземный, отдавай мошну, оружие, да ступай себе далее с миром, – сказал бородач в треухе, приступая к Мечеславу. Лежащий на земле паренек начал медленно подниматься и вдруг быстрым движением выхватил из-за пояса широкий нож. Мечеслав ударом ноги выбил оружие из его рук.

– Не озорничай, – сказал он молодому татю и, посмотрев на его товарищей, добавил: – Отпустили бы вы меня, браты, по-добру по-здорову, злато да серебро не мое, а порты да кафтан мне самому надобны!

Бородач в треухе замахнулся топором. Мечеслав перехватил его руку, ухватил за кушак и, присев, перекинул через себя. Разбойник, ударившись спиной об землю, захрипел. Его товарищ, вооруженный копьем, побежал на Мечеслава, пытаясь поразить его в грудь. Чуть отклонившись, Мечеслав ухватился за древко и потянул его на себя; разбойник, едва успевший остановиться, попытался вырвать оружие, но Мечеслав неожиданно отпустил древко. Лиходей, попятившись, упал на спину, выронил из рук копье. Следующий за ним разбойник споткнулся об распростертое тело и упал.

– Что ж ты, друже, копьецо имеешь, а владеть им не обучился? – Мечеслав поднял с земли оброненное копье. Тать, завидев направленное ему в лицо смертельное жало, стал отступать, двое других топтались в нерешительности за его спиной.

– Может, со мной сразишься, Мечеслав?

Из-за дерева, прихрамывая, вышел седоватый с неухоженной кучерявой бородой мужик в надвинутом на глаза колпаке, добротных синих портах, кафтане, подвязанном красным кушаком с кистями, и мало ношенных сапогах. Весь его вид выдавал предводителя разбойников. Мечеслав настороженно посмотрел на него, пытаясь понять, откуда тот знает его имя, не упуская при этом из виду остальных. Голос говорившего показался ему знакомым.

– Почему сразу не вышел силой померяться, а этих увальней наперед послал, и откуда знаешь имя мое?

– Видать, старшой, не признал меня. А наперед не пошел потому, что учу их, – предводитель кивнул на ватажников. – Без бою ратиться не научишься.

Разбойник с топором пришел в себя, приподнялся и схватился за топорище.

– Охолонь, Пыря! – крикнул ему главный тать. Обладатель топора удивленно глянул на вожака.

– Сотоварищ это мой, – пояснил предводитель ничего не понимающим сотоварищам. – Знать, позабыл ты, старшой, как мы с тобой да с другами нашими острожек от печенегов обороняли да за базилевсов ромейских кровь свою проливали!

– Торопша! Ты! – воскликнул Мечеслав, наконец-то признавший старого доброго знакомца.

* * *

Ранний осенний вечер незаметно вошел в лес, сделав его неприветливым и мрачным. Мечеслав, Торопша и его сотоварищи сидели вокруг костра. Тихо потрескивали влажные ветки, весело плясали языки пламени, освещая поляну, на которой расположился стан разбойников. Стан состоял из землянки, небольшого навеса, накрытого еловыми лапами, и четырех бревен, лежащих вокруг кострища. Мечеслав, только что закончивший рассказ о себе, спросил:

– И как же ты, друже, татем стал? Пошто же вы люд губите да нажитое отнимаете? Не богоугодное то дело!

– Не суди, да не судим будешь, – ответил Торопша. – В Турове лишил я живота сына знатного боярина за то, что тот конем меня, пешего, толкнул да еще, псом обозвавши, плетью огрел. Боярин же с челядинами своими да кметями изловить меня удумали. Тогда ушел я в леса, тут Пырю с другами его повстречал и к ним прибился, а они меня старшим признали. Но вот что молвить тебе хочу: не от жадности и злобы стали мы татями. Пырю насильно пытались заставить веру новую принять, только не захотел он, в леса ушел, женку его увели, куда, не ведомо. Пыря думает, что приглянулась она боярину, что с воями приходил да со священником. А Покора, – указал Торопша на мужика, пытавшегося проткнуть Мечеслава копьем, – купчина киевский разорил, Вятко от тиуна бежал, обвинил его пес княжий в краже коня, коего он не брал. Вот за беды наши и зорим мы купчин и слуг боярских да княжеских, смердов же не обижаем. А татей, что безвинно люд простой губят, мы сами три дни назад побили, двоих сотоварищей своих в сече потеряли.

– Слух до нас дошел, – встрял в разговор Пыря, – что милует всех Владимир. Пошли мы к Киеву у князя прощения просить, да по пути прознали, что отменил он указ свой, велел казнить всех татей и даже виру за головы принять отказался. И вернулись мы опять в леса, нет нам возврата к мирной жизни, нас или местьники жизни лишат, или князь казни предаст!

– Что ж, не серчайте, браты, коли что не так молвил. Но ведаю одно: надо вам к вере истинной идти, в ней ваше спасенье. Идите к Богу, он милосерден, примите веру, может, и простит князь грехи ваши и учинит справедливый суд, я же поспособствую вам, ко князю пойду, к знакомцу своему отцу Дионисию! Ну а ежели выйдет не по-нашему, тогда идти вам надобно на земли новые, или в леса, где власти княжеской нет, или на порубежье к люду вольному! – сказал Мечеслав.

– Да мы и сами о том думали, – молвил Торопша.

Мечеслав, вынув из мошны горсть монет, передал их сотоварищу:

– Возьмите, браты, вам они надобны будут для того, чтобы жизнь свою сызнова начать.

– Что ж, Мечеслав, благодарствуем за доброту твою! Что дале будет, неведомо, но об речах твоих мы подумаем. Эх, жаль, что уходишь ты поутру, и встреча наша недолгой была, а то бы вспомянули о былом, на ловы сходили бы, зверя-то здесь видимо-невидимо! Ну да ладно, пора на покой, – сказал Торопша и, положив руку на плечо Мечеслава, добавил: – Рад был я встрече нашей, старшой, а то уж и не чаял свидеться с тобой. Может, останешься?

– Коли друг добрый просит, почему не погостить? – сказал Мечеслав, обнимая Торопшу.

* * *

Погостив у Торопши, Мечеслав продолжил свой путь, а на прощание сказал бывшему соратнику:

– Об одном прошу, дождись меня до лета. Коли не появлюсь, ступайте своим путем.

И вот теперь он неторопливым усталым шагом подходил к воротам Киева. Месяц-студень решил показать свой суровый норов, осыпая землю снегом и пугая людей ветром и морозом. Сторожа, ежась и прикрываясь от порывов ветра, пыталась закрыть тяжелые дубовые ворота, обитые железом. Мечеслав уже хотел пройти между створками, когда грубый голос окликнул его:

– Эй, молодец, кудай-то ты поспешаешь? А ну, други, держи его!

Высокий усатый ратник в тулупе, одетом поверх кольчуги, преградил путь Мечеславу острием копья. Долго выспрашивал, кто таков и что надобно ему в Киеве. Покашливая, к ним подошел пожилой седобородый воин.

– А ну, угомонитесь, сороки! Пропустите воина славного Мечеслава!

– Викулич, ты ли это, старинушка?! Сколь лет, и все в стороже! – воскликнул радостно Мечеслав.

– Я, Мечеславушко, еще при княгине нашей Ольге град этот от печенегов оборонял и на стороже его буду, покуда не настанет мой смертный час! – сказал Викулич. Поговорив со старым знакомцем, Мечеслав отправился дальше. Вскоре он подходил к Ормовой избе, у дверей которой его встретил огромный молодой пес. Завидев чужого, он оскалился, зарычал, шерсть на холке встала дыбом. Мечеслав сказал:

– Ты что же, псина, хозяина не признал? А ведь я тебя, щеня, на руках пестовал.

Услышав знакомый голос, пес перестал лаять, приподнял уши.

– Ну и здоров ты, братец, – Мечеслав, присев на корточки, протянул собаке руку. Аргус, принюхиваясь, почуял запах, знакомый со щенячьего возраста, ткнулся холодным носом в протянутую теплую ладонь и, облизнув ее шершавым языком, завилял хвостом. Мечеслав погладил собаку по голове, почесал за ушами, потрепал холку. Пес, помахивая хвостом, стоял, прищурившись от удовольствия и подаренной ему ласки. Услышав голос, доносящийся из избы, Мечеслав привстал.

– Аргус! Что ты там разлаялся! Покою от тебя нет, на кого ты?

Дверь отворилась, и на пороге появилась Таисия.

– Мечеслав! – прошептала она, прислоняясь спиной к стене. От неожиданности силы покинули ее. Мечеслав шагнул к ней. Таисия бросилась к нему и, обняв за шею, рыдая, уткнулась в плечо.

– Вернулся! Наконец-то ты вернулся! Я так ждала тебя, Мечеслав, каждый день ждала! – повторяла она сквозь слезы.

Волна любви и нежности захлестнула Мечеслава, он крепко прижал к себе теплую, пахнущую уютом Таисию.

– Ну что ты, будет, не печалуйся! Любая ты моя! Таисьюшка! Вернулся я! – сказал он, глядя через отворенную дверь на прибранную избу, почувствовал, что это именно то место, куда он так стремился. Почувствовал, что это его дом, и прошептал: – Вернул-ся!

Эпилог

Райнвейг в окружении домочадцев стояла на берегу фьорда и смотрела, как не торопясь подходит к ним сошедший с кнорра купец Рулав, давний друг близкого родственника Орма, не раз навещавший их. По обе стороны от нее стояли ее сыновья Олаф и Гилли, высокие, рыжеволосые парни. Младший из них, Гилли, помнил этого купца, не раз привозившего вести и подарки от их дяди Орма, ушедшего из дома, когда ему, Гилли, сыну Торальда, не исполнилось и двух зим. Помнил он, и как они с братом Олафом увлеченно слушали его удивительные рассказы о дальних краях и теплых морях, о стране лесов и городов Гардарике, о Миклагарде, где живет конунг ромеев, рассказы, на всю жизнь запавшие ему в душу.

Мать Гилли Райнвейг, видя хмурый вид гостя, обеспокоилась и думала о том, какую весть привез он на этот раз. Рулав подошел к женщине и после приветствия протянул сверток.

– Это вам от Орма, здесь монеты и драгоценности, поставьте рунный камень и напишите на нем, что славный воин Орм, сын Хакона, погиб в Греции, – сказал он.

Райнвейг вздрогнула, устремила взгляд в море, будто увидела там что-то важное. Она вспомнила слова, сказанные Ормом при расставании много лет назад:

– Может быть, когда-нибудь придет от меня посланец, принесет серебро и скажет, где я погиб. Тогда ты и твои подросшие сыновья установите в мою честь рунный камень, только так имя мое может вернуться домой.

* * *

Рулав задержался в гостях, его корабль попал в шторм и дал течь, бог моря Эгир изрядно потрепал его, и теперь кнорру требовалась починка. Гилли, воспользовавшись этим, не отходил от купца, просил взять с собой. Его с детства тянуло в неведомое. Он был не похож на своего старшего брата Олафа – имевшего жену и троих детей, спокойного, хозяйственного, серьезного не по годам мужа, хотя и был он всего на две зимы старше Гилли, которого не устраивала размеренная жизнь бонда. Семьей, несмотря на то что ему пошла уже двадцать восьмая зима, он так и не обзавелся, и обзаводиться не собирался, после того как девушка, которую он любил и прочил себе в невесты, выбрала себе в мужья другого и уехала с ним в страну данов. К тому же он был младшим из братьев, а значит, заправлял всем Олаф при помощи их матери Райнвейг. Оттого он чувствовал себя в отчем доме стесненным, мечтая, как дядя Орм, покинуть эти края и отправиться в дальний путь. Но обстоятельства сложились так, что дальше острова Эланда ему бывать не приходилось. Рулав ничего не обещал, ссылаясь на то, что сыну Торальда надо посоветоваться с семьей. Вскоре все было решено, и Гилли, присоединившись к людям Рулава, с утра до вечера помогал чинить корабль.

Они отплыли на другой день после того, как был установлен рунный камень в честь Орма. Гилли, загребая веслом, взглядом прощался с родными с детства местами: с фьордом, со скалами-великанами, с домом, земляная крыша которого была покрыта весенними цветами, и, конечно, со стоящими на берегу людьми, средь которых был самый родной в жизни Гилли человек – его мать Райнвейг.

Полосатый красно-белый парус становился все меньше и меньше, теряясь в серых водах холодного моря. Взгляд потерявших свою былую зоркость глаз до последнего цеплялся за светлое пятнышко. Райнвейг провожала корабль, в котором уплывал ее младшенький Гилли, как провожала она старого Хакона и своего мужа Торальда в море, как провожала Орма.

Гилли, сын Торальда, проделав дальний путь до Константинополя, поступит на службу к базилевсу Василию, прославит себя как воин и, командуя тысячей варангов, погибнет в Италии в 1019 году, сражаясь с норманнами в битве при Каннах.

* * *

В начале весны Мечеслав с женой Таисией навестил родное селище, чем порадовал старика Гремислава, сестру Красаву, Радима, а более всего меньшого Мечеславку.

Незадолго до этого он вновь вступил в княжескую дружину, а потому прибыл в сопровождении отца Дионисия, так как Владимир, отпуская его, повелел крестить не принявшие еще православия веси, кои на пути встретятся. Что и делали, исполняя указы князя и митрополита Мечеслав и Дионисий, пробираясь по глухим радимичским лесам. Крестили они и половину селян из родного селища Мечеслава, а вместе с ними Красаву, Радима и Мечеслава-меньшого, принявших при крещении имена Анастасии, Ефрема и Михаила, но откликавшихся, к великому огорчению отца Дионисия, на старые, данные им при рождении.

Гремислав креститься отказался, сохраняя веру в старых богов, но отца Дионисия принял хорошо, как и жену Мечеслава Таисию. Приняла ее и Красава. Подолгу вели они беседы друг с другом, часто переходя со славянского языка на греческий, коим овладела Красава, будучи в рабстве.

Назад подались на исходе березозола, когда подул теплячок и селяне выгнали скот полакомиться первой молодой травой. Сопутников на обратном пути прибавилось. По дороге в Киев заехал Мечеслав в стан Торопши и его друзей, для коих вымолил у князя Владимира прощение и уговорил их поступить к нему на службу. Так что до Киева ехали в сопровождении ватажников.

По возвращении Мечеслава ждала радостная весть; Таисия понесла, а значит, в скором времени должен был родиться еще один потомок Гремислава. Добрая весть была не одна, другую привез ему торк, служивший в дружине князя; Аяна была жива. Вскоре Мечеславу представился случай ее навестить – Владимир посылал его на рубеж, чтобы сопроводить в один из острожков отряд чудинов, набранных в земле Новгородской, к ним присоединился и Торопша со своими людьми.

Собираясь в путь, Мечеслав распрощался с Таисией, потрепал по холке верного пса Аргуса, испросил благословения у отца Дионисия, пришедшего пожелать ему доброй дороги. Не знал Мечеслав, что это прощание с монахом будет последним. Не пройдет и года, как отца Дионисия, несущего свет Христовой веры в муромские леса, забьют до смерти язычники.

Теперь же ехал он вместе с Торопшей во главе малой дружины к рубежам, коротая путь разговорами о будущем земли Русской. Думали-гадали, что ждет ее впереди? Станет ли она державою великой, такой, как царство ромейское, или исчезнет, пропадет, забудется имя ее, рассеется, растворится народ ее среди прочих, как было это со многими другими племенами. Сколько бед, радости, горя и сколько испытаний выпадет на долю ее? Сколько побед у нее впереди? Сколько поражений? Сколько врагов коварных, до чужого добра жадных, придет еще на землю Русскую? Какие правители у нее будут после нынешнего князя? Смогут ли они оборонить, обогатить и возвысить Русь, сделать ее народ счастливым? Или же будут разорять землю родную, будто не матушка она им, а мачеха злая? Не утопят ли в крови народ свой, в войнах междуусобных? Не пойдет ли брат на брата, как было это уже?

Не ведали они, что придется им дожить до горького часа, когда в 1014 году отложится сын Владимира князь Новгородской земли Ярослав и пойдет супротив отца своего, а на следующий год в Берестовом умрет старый князь, и начнется усобица меж чадами его…

* * *

В землях, собранных воедино Владимиром, наступило временное, хоть и относительное, спокойствие, дающее возможность радоваться жизни, любить, продлевать род, трудиться.

Вот и Радим орал землю на поле, что еще совсем недавно было лесом, а затем огнищем, готовя ее к посеву. Увидев подходящую к нему Красаву, остановился, вытер рукавом пот со лба.

– Что, опять в чащу ходила? Ты же веру Христову приняла, а на капище по сию пору бегаешь.

– Ноне, как ты на поле ушел, сосед наш Гордей из Киева возвернулся, весть добрую принес. Радость у нас. Таисия полная. Вот я и бегала просить у дуба рода потомству братнему. Прости меня, Господи, за прегрешения мои! – Красава перекрестилась.

– Ладно, чего уж там… – махнул рукою Радим.

– Пойду, стряпать пора. К тебе Мечеславку пришлю.

– Надо ли спешить? Вон земля-то свеже вспахана, мягка, словно сено. Пора и нам род увеличивать, – сказал Радим и хитро посмотрел на жену.

– Уж ты, пахарь, недосуг мне. – Красава, игриво глянув на мужа, зашагала к селищу.

* * *

– Дедушко а правду вуй Мечеслав молвит, что земель разных вокруг нас видимо-невидимо? – спросил Мечеславко, садясь на бревно рядом с гревшимся на солнце дедом.

– Правду, Мечеславко, – ответил скрипучим голосом старик.

– Далеко ли до них, дедушко? – не отставал мальчишка.

– Да ты, Мечеславко, не иначе как в иноземье собрался? А согласия на то спросил? Да и рано тебе еще, подрасти надобно. А коли и возмужаешь, то в своем роду жить должен, на своей земле, беречь ее и холить.

– Так я ж, как ты, хочу, как вуй мой Мечеслав.

– Нас нужда заставила, да и возвернулись мы на родную землю. А тебе вот что скажу: как мужем станешь да надумаешь в земли другие податься, помни: род свой не теряй. – Старик нагнулся, оторвал росшую у ног былинку, бросил ее на землю, спросил: – Что с ней будет?

– Вестимо, посохнет.

– То-то. Так и с человеком – оторвался от корней, усох. А с корнями былинка семя даст и множиться будет. Внял ли словам моим?

– Внял дедушко, а…

– Мечеславко! Будет тебе деду докучать. Поди, батюшке снеди отнеси, – окликнула сына Красава.

Мальчик подбежал к матери, взял туесок. Сделав несколько шагов от избы, оглянулся. Увидев, что Красава зашла в дом, подбежал к деду:

– Дедушко, а какая земля краше всех?

– Краше всех? – переспросил Гремислав и, на миг задумавшись, ответил: – Краше всех та, на которой родился.

* * *

Аяна, держа в руках вещи и кошель, принадлежавшие когда-то ее возлюбленному, глядела вслед удаляющемуся всаднику. Сквозь набежавшие на глаза слезы ей казалось, что это ее Сахаман. Тот самый Сахаман, которого ждала она столько лет, Сахаман, который вновь покидает ее! Но это был не он.

Мечеслав все дальше и дальше уезжал от одиноко стоящей Аяны. Наконец-то привелось ему по прошествии почти десятка лет вручить ей вещи Сахамана, и он сделал это сам. А мог ли доверить он их другому человеку? Нет. Он дал себе роту и, оставшись в живых, выполнил задуманное, хотя и поручил это дело в случае своей смерти киевскому купцу Векше.

Мечеслав был уже далеко от стана торков, но все же чувствовал спиною прощальный взгляд Аяны. Ему было жаль женщины, так и не дождавшейся своего Сахамана. Через три года после его отъезда в Царьград ее выдали замуж за богатого, но нелюбимого ею и уже немолодого торка из другого рода. И вот теперь она, мать троих детей, с тоской в душе провожала последнего свидетеля ее первой любви. Но мог ли Мечеслав помочь ей в ее горе? Наверное, нет, да и не было у него на то времени, он спешил в Киев – туда, где ждала его жена. Встреча с Аяной растревожила душу, разбередила старые раны, воспоминания нахлынули на него. Вспомнился сын Сахаман-Дементий, росший без отца и матери в далекой Византийской феме, и погибшие вдали от родины други; Орм, Сахаман, Рагнар, Стефан…

* * *

В это время в Греции, на полуострове Халкидия, к востоку от Салоник, в монастыре Святого Пантелеймона, что на святой горе Афон, стоял у узкого окна кельи пожилой монах. Морской ветер, дувший с моря, трепал его седые волосы. Глядя на покрытое морщинами и шрамами лицо, можно было понять, что этот человек рано постарел от выпавших на его долю испытаний. Отец Паисий, монах, звавшийся в миру Маркианом, он же бывший варанг Стефан, многое пережил в мрачном подвале, куда был заточен по указу базилевса. Не раз подвергался он пыткам и унижениям и лишь чудом избежал казни, благодаря полководцу базилевса Никифору Ураносу, замолвившему за него словечко. Василий, замирившись с узурпатором Вардой Склиром, ныне почившим, а в то время одряхлевшим и уставшим от борьбы за власть, оставив корону византийских императоров за собой, решил простить мятежных врагов своих. Вспомнили и о Стефане, правда, не без помощи влиятельных родственников. Базилевс простил опального патрикия, но все же ему пришлось отправиться в монастырь. Это было тоже заточение, вынужденное, но Стефан радовался ему, так как этим заточением было служение Богу.

И вот теперь стоял он у окна и, всматриваясь в морскую гладь, вспоминал прожитые годы, боевых друзей, былые сражения и покрывшее себя славой воинство, которое он назвал звучным именем – Русский легион!

Пояснительный словарь

Август – старший из императоров-соправителей.

Авидос – город-порт в Византии, на малоазийском побережье Геллеспонта.

Агаряне – библейское название арабов, ведущих свое происхождение от Агари, рабыни Авраама.

Азнаур – дворянское звание у иверов.

Алтарь – в христианских храмах – столы («престолы») для совершения таинств, а также вся восточная часть храма, отделенная алтарной преградой.

Аль-ансары – легкая конница арабов.

Альдейгья – название Ладоги в древнескандинавском языке.

Аль-мухадтары – арабское подразделение тяжелой конницы.

Амфора – древний глиняный (реже металлический) сосуд для жидких и сыпучих продуктов, с округлым туловом, двумя вертикальными ручками и узким горлом.

Анатолия – в древности название Малой Азии; область (фема) на юге Византийской империи.

Англы – германское племя. Жили на юге полуострова Ютландия. Участвовали в англосаксонском завоевании Британии.

Антиохия – область (фема) на юге Византийской империи, на побережье Средиземного моря; ныне территория Сирии.

Арианство – христианская ересь.

Ариане – последователи Ария, зачинателя арианства.

Аристотель – древнегреческий философ и ученый.

Аркадиополис – город в западной части Византийской империи.

Архонт – обладатель имперского титула или должности; член доминировавшей в городах провинциальной элиты.

Баба каменная – каменный идол на степных курганах.

Багрянородный (ая) – дети императора, родившиеся во время пребывания его у власти.

Базилевс, басилей, василевс – титул византийского императора.

Базилика – (от греческого «царский дом») – прямоугольное в плане здание, разделенное внутри рядами колонн на продольные части (нефы).

Балясничать – болтать от нечего делать, переливать из пустого в порожнее.

Бармица – оплечье кольчуги, закрывавшее шею и плечи.

Бармы – оплечное украшение государей и высших духовных лиц, широкое ожерелье со священными изображениями.

Балдахин – нарядный церемониальный навес над троном.

Баллиста – метательная машина.

Банда (бандон) – первоначально знамя или вымпел; позже воинская часть в византийской армии, имеющая знамя, численностью 50–400 человек.

Белая Вежа – Саркел – хазарская крепость на реке Дон, завоевана князем Святославом.

Березень, березозол – апрель.

«Бессмертные» – гвардия, созданная императором Иоанном Цимисхием вскоре после его вступления на престол в 969 г., набранная в Анатолии.

Бирема – боевое гребное судно.

Бирка – торгово-ремесленный центр эпохи викингов на острове Бьерке (озеро Меларен, Швеция).

Боковуша – небольшое помещение с кроватью, частично встроенной в стенку. От жилой, общей комнаты отделялось занавеской или запирающейся дверцей.

Босфор – пролив между Европой и Азией, соединяет Черное и Мраморное моря.

Боярин – в Киевской Руси потомок родо-племенной знати, старший дружинник.

Братина – русский шаровидный сосуд для питья на братничных пирах. Изготавливалась из дерева, меди, серебра, золота.

Бронхольм – остров в Балтийском море, территория Дании.

Буйвище – кладбище.

Булава – оружие, род дубины.

Булан – легендарный хан, основатель Хазарского каганата.

Булгар (Болгар) – столица Болгарии Волжско-Камской.

Булгары, булгары серебряные, болгары низовские – жители Булгарии.

Валгалла – в скандинавской мифологии палаты Одина, где он собирает воинов, павших в битвах.

Валькирия – в скандинавской мифологии дева-воительница.

Варанги – наемное войско, впервые набранное при императоре Василии II и состоявшее из скандинавских и славянских наемников.

Варяги – скандинавские наемные дружинники русских князей IX–XI вв. и купцы, торговавшие на пути «из варяг в греки».

Варяжское море – древнерусское название Балтийского моря.

Василий Болгаробойца – (957–1025) – византийский император.

Вахтанг I Горгасал (?—502) – царь, прославившийся борьбой с персидскими завоевателями за независимость Картли. Убит в бою.

Вексиллумы – римские штандарты, приносящие удачу; полковой знак, знамя.

Велес (Волос), «скотий бог» – в славяно-русской мифологии покровитель домашних животных и бог богатства.

Великий доместик – командующий всеми силами византийской армии.

Вено – выкуп за невесту.

Вершник – верховой, конный.

Весь — деревня.

Ветхий Завет – Священное писание христианской религии.

Вёдро – тихая, ясная, хорошая погода.

Взвар – отвар, питие, похлебка. Взвары готовились из трав, ягод, мяса, пива, меда, вина.

Видар – бог охоты в скандинавской мифологии.

Викинги – скандинавы, участники морских, торговых, грабительских и завоевательных походов.

Вира – штраф в пользу князя за тяжкие преступления.

Вой – воин.

Волхв – служитель языческих богов у древних славян.

Вуй – дядя по матери.

Вятичи – славянские племена, жившие в верховьях Дона, в среднем и верхнем течении Оки.

Гардарика – древнескандинавское название Северо-Западной Руси.

Геллеспонт – древнегреческое название Дарданелл.

Гемилохит – командир полулоха (воинского отряда неопределенной численности).

Георгий Амартол – византийский хронист IX века.

Геродот (между 490 и 480 г. – ок 425 г. до н. э.) – древнегреческий историк.

Гиматий – верхняя одежда типа плаща.

Городец, градец – городок, малая крепость, укрепленное тыном место, селение.

Готланд – остров в Балтийском (Варяжском) море.

Готы – группа германских племен. В III веке жили в Северном Причерноморье. Часть из них поселилась в Крыму.

Греческий огонь (огонь Каллиника) – зажигательная смесь, применявшаяся византийцами в войнах.

Гривна – денежная единица, около двухсот граммов серебра; шейное украшение, могло служить показателем чина и знаком отличия.

Гридь – воин княжеской дружины, телохранитель.

Гридница – помещение для дружины, «приемный зал».

Гудок – старинный русский трехструнный музыкальный инструмент. Использовался скоморохами («гудошниками»).

Гурканское (Хвалисское) море – арабское и русское названия Каспийского моря.

Даждьбог – бог солнца и небесного огня в славяно-русской мифологии, сын Сварога.

Даны – древние жители Дании.

Денарий – европейская серебряная монета, 1,5–2 г.

Дивитиссий – верхняя парадная одежда византийских императоров.

Дикое поле – название степей между Доном, Верхней Окой и левыми притоками Днепра и Десны.

Дирема – боевое гребное судно.

Дирхем – восточная серебряная монета, около 3 г.

Доместик схол (великий доместик) – высший военачальник империи.

Доростол – болгарский город на реке Дунай, нынешняя Силистра.

Драконарий – знаменосец, так как византийские знамена имели иногда вид дракона.

Драккар – боевое судно викингов.

Древляне – союз восточно-славянских племен. Жили в районе рек Припять, Случь и Тетерев.

Древко – палка, шест, на который насаживается какой-либо снаряд или орудие.

Дреговичи – союз восточно-славянских племен по реке Припять.

Дротик – легкое метательное копье; копье легкой кавалерии.

Дромон – военный корабль.

Друнгарий – командующий византийским флотом, а также командир нескольких банд одной фемы.

Друнгарий виглы – чиновник с полицейскими функциями, ведавший охраной императорского дворца.

Дружина – вооруженные отряды при князе в Древней Руси, участвовавшие в войнах, управлении княжеством и личным хозяйством князя. Делились на «старшую» – «княжие мужи» и «молодшую» – «гриди» и «отроки».

Дук (дукс, дука) – воинский начальник, правитель фемы.

Дрягва – болото, зыбун, трясина.

Ендова – низкая широкая чаша, род братины.

Ереси – в христианстве течения, отклоняющиеся от официальной церковной доктрины.

Живот – жизнь, добро, имущество.

Живота лишить – убить, казнить.

Забрало – крепостная стена.

Зажитье – военный грабеж.

Замятня – беспорядок, паника.

Засада – замаскированное подразделение для нанесения внезапного удара; гарнизон в городах Древней Руси во главе с засадным воеводой.

Засека – заграждение из деревьев, поваленных вершинами в сторону противника.

Застава – заграждения и караул на дорогах.

Зелье – снадобье, лекарство; яд, отрава.

Зернь – игра в кости.

Зипун – русский кафтан без воротника.

Золотая столовая – один из залов Священного Дворца.

Золотой Рог – бухта у европейских берегов южного входа в пролив Босфор.

Зорить – разорять.

Иверы – грузины.

Изойти – пропасть, умереть.

Изверг – человек, исторгнутый из общины за преступление или покинувший ее добровольно.

Изгой – человек, вышедший из общины.

Иллирийцы – древние индоевропейские племена на Северо-Западе Балканского полуострова и на Юго-Востоке Апеннинского.

Иоанн Геометр – известный византийский поэт X века.

Иоанн Дамаскин – (675–753) византийский богослов, философ, поэт.

Иоанн Цимисхий – византийский император (969–976 г).

Каган, кахан – глава государства, царь, князь у тюркских народов (авар, печенегов, хазар).

Калиги – обувь, лоскут кожи, затянутый по подъему ремнем; сандалии или поршни.

Калита – сума, торба или кошелек, носимый на поясе.

Кампагии – башмаки пурпурного цвета, присвоенные императору.

Кандидат – низшее придворное звание в Византии.

Капище – место нахождение капов – идолов; языческий храм.

Карруха – повозка.

Катапульта – метательная машина.

Катафракты – тяжелая конница Византийской армии.

Катепан – командир отдельной части в Византии, наместник фемы.

Кератий – мелкая византийская монета.

Кесарь (Цесарь) – старославянская и древнерусская передача римского имени, а также императорского титула Цезарь через греческое kaisar – «монарх, властелин».

Киммерийцы – племена Северного Причерноморья в VIII–VII вв. до н. э. Теснимые скифами, захватили значительную часть Малой Азии, где смешались с местным населением.

Кичка, кика – на Руси женский головной убор, кокошник с «рогами» или высоким передом.

Клеть – теплое помещение нижнего этажа; кладовка в доме или отдельно стоящая.

Киликия – область (фема) на юге Византийской империи. Ныне территория Турции.

Клибанофоры – отряд «сверхтяжелой» элитной конницы в византийской армии.

Клисура – пограничный отряд в Византийской империи.

Кметь – воин, ратник, а также свободный крестьянин.

Кнорр, кнерр, кнарр – скандинавское торговое судно.

Колгота – ссора, свара, неурядица.

Колт – украшение, прикреплявшееся к женскому головному убору над ушами, часто в форме полумесяца со сложным узором.

«Книга Церемоний» – книга, написанная императором Константином Багрянородным.

Комес – командир банды (бандона).

Косник – украшение для косы, обычно из кожи.

Конунг – вождь, князь, король у скандинавских народов.

Корец – ковш, черпак; деревянная долбленая посуда.

Корзно – плащ князей и знатных людей в Древней Руси.

Корманиш – штурман.

Кормило – руль.

Корочун, карачун – Солнцеворот, день 12 (25) декабря, Спиридонов день; у древних славян – день языческого бога Карачуна.

Корчага – большой горшок с узким горлом и двумя большими ручками.

Кривичи – союз восточнославянских племен, живших на северо-западе Древней Руси.

Куна – денежная единица Древней Руси.

Лавзиак – один из залов Большого константинопольского дворца.

Ладья, лодья – тип морского и речного деревянного судна на Руси. Использовалось в торговых и военных целях.

Ладьяр – матрос.

Лаша — боевой клич грузинских воинов.

Легаторий – византийский чиновник, выполнявший полицейские обязанности в Константинополе.

Легион – основная тактическая единица в армии Древнего Рима (4,5–10 тысяч человек).

Лира – древнегреческий струнно-щипковый музыкальный инструмент.

Листопад – октябрь.

Литургия – богослужение в православной церкви.

Лов, ловитва – ловля, охота.

Логофет дрома – должность, соответствующая министру иностранных дел.

Локки, Локи – бог огня в скандинавской мифологии, олицетворение лжи и коварства.

Лопоть – одежда.

Людин – обыватель, вольный человек.

Ляхи – племена западных славян на территории Польши.

Мадьяр – венгр.

Магистр – высокое придворное звание в Византии.

Макошь (Мокошь) – главное женское божество славян, богиня плодородия, урожая, покровительница женской судьбы и всех женских работ.

Месса – главная улица Константинополя.

Меря – финно-угорское племя в Волго-Обском междуречье.

Мечник – воин, княжеский телохранитель, элита дружины, а также княжеский дружинник, занимающийся судебным разбирательством.

Миклагард – «великий город» – скандинавское название Константинополя.

Милиарисий – византийская серебряная монета.

Могут – богатырь, силач; могутный – сильный, могучий.

Молодечная – караульное помещение; казарма, где находилась дружина, охранявшая господский двор.

Молосс – древняя порода собак. Использовались для охраны и как боевые псы. Предки догообразных пород собак.

Монофизитство – христианская ересь, отвергавшая две природы в Христе – человеческую и божественную, в предположении о том, что божественная природа вытеснила человеческую после воплощения.

Мор – эпидемия.

Морана – в славянской мифологии богиня ночи, зимы, смерти.

Море Русское – старое название Черного моря.

Наручи – часть доспеха, металлические пластины, прикрывающие руки воина.

Насад – речное судно с набитыми (повышенными) бортами.

Несторианство – христианская ересь, основанная в Византии Несторием, константинопольским патриархом.

Нетопырь – летучая мышь.

Неясыть – птица отряда совиных.

Нидарос – город в Норвегии, ныне Тронхейм.

Никомедия – город на побережье Мраморного моря, в Мало-Азийских владениях Византии.

Норег – древнескандинавское название Норвегии.

Номад – кочевник.

Номисма – византийская золотая монета.

Нурманны (норманны) – жители древней Скандинавии.

Оберег – талисман, предмет, обладающий волшебным охраняющим действием.

Огневица – горячка.

Огузы – тюркоязычные племена в Центральной и Средней Азии.

Одесную – по правую руку («десница» – правая рука).

Один – верховный бог скандинавской мифологии, бог войны, хранитель всяческой мудрости, хозяин Валгаллы.

Оноподион – один из залов Большого дворца.

Орало – пахотное орудие типа примитивного плуга; орать – пахать.

Ослоп – дубина.

Отрок – подросток; воин «молодшей» дружины, слуга.

Очелье – девичий венец.

Ошуюю – слева, по левую руку («шуйца» – левая рука).

Павликиане (от имени апостола Павла) – дуалистическая секта. Были разгромлены византийским императором Василием I.

Палата кандидатов – помещение для военнослужащих дворян.

Палестра – место для гимнастических упражнений.

Палица – род боевой дубины с тяжелым окованным набалдашником.

Пандури – грузинский струнный музыкальный инструмент.

Паракимомен – евнух, верховный спальничий, начальник службы личных покоев императора.

Пардус – гепард, барс.

Патрикий – высшее придворное звание.

Перст – палец.

Перун – один из главных славянских богов, повелитель грома, грозы и дождя, бог войны, покровитель князей и их дружин.

Печенеги – объединение кочевых тюркских и других племен, византийское название – пацинаки.

Пешцы – пехота.

Пифос – большой глиняный яйцевидный сосуд для хранения зерна, воды, вина высотой до 2 м. Обычно вкапывался в землю.

Платон – древнегреческий философ.

Подол – в описываемые времена пригород Киева.

Полон – плен.

Полудень – юг.

Полуночь – север.

Поляне – славянское племя, жившее на юге Руси, с центром в Киеве.

Поножи – оборонительный доспех, металлическая или кожаная пластина для защиты ног.

Понт Эвксинский – древнегреческое название Черного моря.

Понтион – резиденция императрицы.

Порок – камнеметная осадная машина, таран.

Порты – одежда (вся). В узком смысле «штаны» стало употребляться в более позднюю эпоху.

Поршни – мягкая обувь из цельного куска кожи, на ноге крепилась ремешками или тесемками.

Почивать – спать.

Потчивать – угощать.

Почайна – река, приток Днепра; причальное место Древнего Киева.

Пращур – предок.

Предместье Святого Мамы – пригород Константинополя. В X веке здесь располагался русский гостиный двор.

Препозит – евнух, ведавший церемониями царских приемов.

Преслав – в то время столица Болгарского царства.

Прокопий Кесарийский (между 490 и 507 гг. – после 562 г.) – выдающийся византийский историк.

Практор – сборщик налогов в Византии.

Пря – ссора.

Радимичи – союз восточнославянских племен междуречья верховьев Днепра и Десны.

Рамена – плечи.

Рамень (раменье) – лес на опушке, соседний с пашнями; мешаное чернолесье; густой дремучий лес.

Ратовище – древко копья, рогатины или же копье, рогатина.

Резервуар – вместилище для хранения воды.

Родович – родственник.

Родовые знамена, знамя – знак рода, тотем у древних славян.

Рожок – духовой музыкальный инструмент.

Ромеи – римляне в греческом произношении. В официальном языке и литературе византийские греки называли себя римлянами.

Рота – клятва.

Рухлядь – мягкое имущество, меха и прочее.

Саамы – народ финноугорской языковой группы, проживающий на территории северной Скандинавии и Кольского полуострова.

Самандер – город в южных владениях Хазарии и у подножия Кавказских гор.

Сарафан – женская русская одежда, платье без рукавов; в старину мужской долгий кафтан.

Сарматы – объединение кочевых племен (аланы, роксоланы, савроматы, языги и др.). Жили на территории от реки Тобол до Волги. В III в. до н. э. вытеснили из Северного Причерноморья скифов. В IV в. н. э. разгромлены гуннами.

Сварог – у восточных славян бог огня.

Свеаланд – земля свеев, древнее название Центральной Швеции.

Свеи (свеар) – скандинавское племя, жившее в Центральной Швеции по берегам озера Меларен, вокруг которого сформировалось Шведское королевство.

Святой Софии храм – главный и наиболее величественный храм Константинополя.

Священный дворец – резиденция византийских императоров.

Северяне (север, севера) – союз восточнославянских племен, в VIII–X вв. занимали территорию в районе рек Десна, Сейм и Сулла.

Седмица – неделя, семь дней.

Секира – боевой топор.

Селевкия – город на юге Византийской империи, у побережья Средиземного моря.

Семаргл – один из славянских богов, предположительно бог солнца.

Сермяга – грубое сукно или кафтан, сшитый из него.

Сирин – мифическая птица с головой женщины.

Скальд – поэт-певец у скандинавов.

Скарамангий – длинное парадное одеяние византийских чиновников; особенно пышный скарамангий носил император.

Скифы – древний народ, обитавший на северном берегу Черного моря; византийцы так называли русских.

Скрамасакс – длинный боевой нож викингов.

Скирингссал – город на юге древней Скандинавии.

Словене (словены) – славянское племя, жившее на севере Руси, у озер Ильмень и Ладожское.

Смоланд – местность на юге Швеции.

Спафарий – придворное звание в Византии.

Сряда – одежда.

Старейшина – предводитель племени, рода, общины.

Страбон (64 г. до н. э. 24 г. н. э.) – древнегреческий географ, историк.

Стратиг – военачальник; в византийское время обыкновенно правитель военного округа или фемы и командир солдат округа.

Стратиот – солдат; начиная с X в., арендатор земли в обмен на обязательство служить в армии.

Стегно – бедро.

Стрибог – бог неба и ветра в славянской мифологии.

Струг – парусно-гребное плоскодонное деревянное судно.

Студень – декабрь.

Суд – место стоянки кораблей на константинопольском рейде.

Сулица – легкое короткое копье конного воина; дротик, метательное копье.

Схола – элитные части византийского войска. Схоларии – воины таких частей.

Таврия (Таврика) – древнегреческое название Крыма.

Тагма – в Византии любое постоянное наемное войско, в особенности, когда речь идет об иностранных наемниках в X–XII вв.

Тайк – пограничное государство на востоке Византийской империи.

Термы – бани.

Тиверцы – славянское племя, жившее между реками Прут и Днестр.

Тимоня – рулевой.

Тинг – народное собрание, вече у скандинавов.

Тиун – управляющий хозяйством у князя или боярина.

Тмутаракань – древнерусский город с X по XII век, располагался на Таманском полуострове. Отвоеван Святославом у Хазарии (хазарское название Самкерц).

Тога – длинный плащ, обычно из белой шерсти.

Тор – бог грома в скандинавской мифологии.

Торки (огузы, гузы, узы) – тюркское кочевое племя.

Траллсы – рабы.

Трапезиты – легкая кавалерия византийцев.

Тризна – воинские состязания в честь умершего или погибшего в бою воина.

Триконхий – один из дворцов византийских императоров, построенный при императоре Феофиле.

Туника – древнеримская одежда, белая шерстяная или льняная, в виде длинной рубашки с короткими рукавами.

Тын – деревянный сплошной забор, городьба, частокол.

Уличи – славянское племя, жившее у Черноморского побережья между реками Днестр и Южный Буг.

Умбон – металлическая бляшка в середине щита.

Упланд – область в Скандинавии.

Фаланга – тесно сомкнутое построение тяжелой пехоты.

Фатимиды – династия, правившая на Ближнем Востоке в 909–1171 г. Вели происхождение от Фатимы (дочери Мухаммеда).

Фема – административная единица в Византии, а также район, в котором были расквартированы солдаты и в котором их набирали.

Феодосиполис (Теодозиополис) – город на востоке Византийской империи, нынешний Эрзурум в Турции.

Фернир – в скандинавской мифологии чудовищный волк, будущий губитель мира.

Фибула – застежка.

Фолл (фоллис) – медная монета в Византии.

Форум – площадь, парадный архитектурный ансамбль.

Фьорд – узкий глубокий морской залив с высокими крутыми и скалистыми берегами.

Фюльгья – в скандинавской мифологии дух, хранительница человека или рода.

Хазария, Хазарский каганат (арабское название Хазаран) – государство, занимавшее территорию от Прикаспийских степей до Азовского моря и от Кавказских гор до Волжской Булгарии.

Хазар-Итиль – столица Хазарского каганата.

Хвалиссы – Хорезмийское государство в Средней Азии.

Хедебю – древний торговый город на территории Дании.

Хеландия – военный корабль.

Херсонес (русское название Корсунь) – византийский город на Крымском полуострове.

Хетайрии – воинская часть византийской армии, в основном состоявшая из воинов русско-варяжского и англосаксонского происхождения.

Хирд – скандинавская воинская дружина.

Хирдман (сканд.) – воин.

Хитон – мужская и женская одежда древних греков. Льняная или шерстяная рубашка, чаще без рукавов; подпоясывалась с напуском.

Хламида – мантия, плащ, накидка.

Хольмгард – Новгород.

Хорс – одно из имен солнца в славянской мифологии.

Хрисополис (Хрисополь) – город на берегу пролива Босфор, в азиатской части Византийской империи.

Хоругвь – вертикально свисающее полотнище с изображением Христа или святых, укрепленное на длинном древке; войсковое знамя.

Царьград – Константинополь.

Цимбалы – многострунный ударный музыкальный инструмент древнего происхождения.

Цитра – струнный щипковый музыкальный инструмент древнего происхождения.

Чанги – грузинский струнный музыкальный инструмент.

Челядь – прислуга.

Чинчила – грузинский сосуд для питья вина с узким горлышком.

Чонгури – грузинский струнный музыкальный инструмент.

Чудь – финно-угорский народ.

Эгир – в скандинавской мифологии морской великан, бог моря.

Эйрир – денежная единица в древней Скандинавии, около 27 г серебра.

Экскубиторы – отряд дворцовых телохранителей византийских императоров.

Эланд – остров в Балтийском море у юго-западного берега Швеции.

Эмиса (Эмеса) – город в Сирии.

Этерия – отряд дворцовой стражи.

Ярило – в славяно-русской мифологии божество, связанное с плодородием.

Ярл – у скандинавов раннего Средневековья представитель родовой знати, а также военачальник, как правило, на службе у конунгов.

Ятвяги – древнее литовское племя, жившее между реками Неман и Нарев.

Content

Сергей Нуртазин
Русский легион Царьграда

Пролог

Часть первая Стезя Мечеслава

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Часть вторая На чужбине

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть третья Путь к вере

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть четвертая Обретение

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Эпилог

Пояснительный словарь