Бертрис Смолл

Гарем

Пролог. Апрель 1484 года

Темный силуэт замка Глепкирк четко выделялся на фоне серого неба. Подъемный мост был опущен. Вдоль стен ходили бдительные часовые. Мир в любую минуту мог нарушиться, и вчерашний друг легко мог превратиться во врага.

Из внутреннего двора замка раздался топот лошадиных копыт, и в воротах показалась крупная лошадь темной масти. Всадник проскакал по опущенному мосту и, пустив копя галопом, выехал на дорогу. Полы его плаща развевались на ветру.

За спиной хозяин Гленкирка Патрик Лесли оставил стенающих женщин, новорожденного сына и мертвую жену Агнес.

Быстро удаляясь от замка, он хмуро смотрел перед собой, невольно вспоминая события последних месяцев.

Патрик с нетерпением ждал родов жены, надеясь на появление на свет наследника. Роды прошли легко, да и во время беременности Агнес удавалось сохранять бодрое расположение духа, хотя в самом начале по утрам ее тошнило. Патрику Лесли было двадцать четыре года. В десять лет он остался круглым сиротой и воспитывался старым дядей и вояками, жившими в Глеикирке. Он поздно женился и в отличие от большинства своих ровесников еще не обзавелся наследником. Но однажды взор его привлекла миниатюрная светловолосая дочь Каммингса. Он тут же женился на ней, выказав, по признанию некоторых, «почти неприличную торопливость».

И вот день, которого они с женой так ждали, наконец настал. Патрик нетерпеливо расхаживал за дверями спальни Агнес. Кузен Иан составлял ему компанию. Через некоторое время за стеной раздался громкий крик младенца, а еще спустя минуту дверь открылась и на пороге возникла служанка. На руках у нее было что-то завернутое в одеяло.

— Ваш сын, милорд. Леди Агнес хочет знать, как вы его назовете. Лицо Патрика расплылось в широкой улыбке, и он, подойдя, заглянул в крохотное сморщенное личико:

— Адам. Передай ей, что я назвал его Адамом, потому что он у меня первый!

Служанка присела в реверансе и скрылась за дверью. Иан Лесли тем временем, наклонив голову, хитро взглянул на кузена:

— Первый, говорить? А как же малышка Джанет?

— Адам — мой первый сын и законный наследник, олух! Патрик шутливо замахнулся па кузена. Тот, хохоча, увернулся от удара:

— Советую тебе не откладывая послать гонца в семью Агнес. Если не хочешь, чтобы сюда приехала сама леди Каммингс и села тебе на шею. Потом ведь от нее не отвяжешься.

Патрик согласно кивнул. Они уже повернулись, чтобы уйти, как вдруг дверь спальни распахнулась и на пороге опять появилась служанка:

— Леди Агнес… леди Агнесс…

Патрик схватил ее за плечи и встряхнул:

— Что?! Что такое?!

— Кровь… — дрожащим голосом пролепетала та. — Столько крови! О Святая Богородица, сжалься над ней!

Она зарыдала и, вырвавшись от Патрика, убежала из комнаты. Патрик Лесли в два шага оказался у двери в спальню и распахнул ее. Перед ним тут же возникла повитуха:

— Отходит, милорд. Я не могу ничего сделать.

— Что?! — пробормотал он потрясение. — Черт возьми, что происходит?!

— У вашей супруги открылось кровотечение, остановить которое нет возможности, милорд. Поторопитесь, ей теперь немного осталось… — расстроено проговорила повитуха. Она симпатизировала лорду Гленкирку и считала его красавицу жену смелой женщиной.

Отстранив ее, Патрик приблизился к постели жены. Агнес Лесли лежала спокойно, будто спала. Светлые волосы разметались по подушке, страшная бледность разлилась по лицу, глаза были закрыты, трепетные веки просвечивали, и Патрик видел сквозь кожу тонкие темные вены. Он наклонился и поцеловал жену в лоб:

— Вы подарили мне замечательного сына, мадам.

Ее серые глаза открылись, а губы тронула слабая улыбка.

— Попроси Мэри Маккей приехать. Ребенку нужна внимательная нянька, а Мэри еще не старая.

— Ты сама ее об этом попросишь, любимая.

— Патрик, я умираю.

Он с глухим стоном отвернулся. Агнес подняла руку и ласково коснулась кончиками пальцев щеки мужа.

— Мой бедный Патрик… — прошептала она. — Ты никогда не умел смотреть в лицо невзгодам.

Патрик вновь обернулся к ней.

— Любимая, — с мольбой в голосе проговорил он, — не говори так! Ты поправишься… Ты должна!

— Патрик, — с волнением произнесла жена, — пообещай мне одну вещь, хорошо?

Он недоуменно посмотрел на нее.

— Когда я сказала тебе о своей беременности, то просила, чтобы, после того как ребенок родится, ты вернул в Гленкирк Джанет.

Ты обещал признать ее и воспитывать вместе с нашим сыном. Ведь она твоя дочь, она Лесли…

— Как же я буду без тебя? — простонал Патрик., — Поклянись, Патрик, что сделаешь это! Именем Святой Девы!

— Не могу.

— Патрик! — Голос ее стал слабеть. — Это мое предсмертное желание, моя последняя воля. Клянись.

— Клянусь! Клянусь именем Святой Девы, что верну в Гленкирк свою дочь Джанет, признаю ее и воспитаю вместе со своим сыном Адамом.

— Благодарю тебя, Патрик. Да хранит тебя Господь… — проговорила Агнес Лесли.

Спустя минуту она была мертва.

Лошадь по привычке замедлила ход, повернув с большой дороги на обсаженную деревьями тропинку, в конце которой стоял аккуратный, крытый соломой домик. На стук копыт из-за двери выглянула маленькая румяная женщина:

— Патрик, ты не предупреждал о своем приезде. Как Агнес?

— Агнес умерла, — с горечью ответил лорд Гленкирк, выходя из состояния мрачной задумчивости.

— А младенец?

— Мальчик. Крепкий, здоровый малыш. — Патрик спешился и последовал за женщиной в дом.

— Если не хочешь держать это в себе, не держи.

— Я ничего не понимаю, Мэри! Все шло хорошо, а потом вдруг повитуха сказала, что у нее началось кровотечение и они не могут его остановить. Смерть наступила так быстро, так быстро…

— Бедный мой мальчик, я всем сердцем сочувствую тебе.

— Перед смертью Агнес выразила два желания. Во-первых, она хотела, чтобы ты вернулась в Гленкирк и стала нянькой младенца.

Ты вернешься, Мэри?

— Конечно. Я была твоей нянькой, буду нянькой и твоему сыну.

А второе желание?

— Чтобы я признал Джанет и воспитал в Гленкирке вместе с сыном. Агнес впервые попросила меня об этом еще в тот день, когда сказала, что беременна. Такова была ее последняя воля, и я поклялся именем Святой Девы Марии исполнить ее.

— Да хранит ее Господь и упокоит ее светлую душу, — прошептала Мэри Маккей. — Другая на ее месте невзлюбила бы мою внучку, хотя она родилась еще до того, как ты женился. Агнес Каммингс была доброй женщиной.

Он кивнул.

— Но как все обернется для Джанет, если ты вновь женишься, Патрик?

— Из-за меня умерли в родах две женщины, Мэри. Сначала — твоя шестнадцатилетняя дочь, а теперь Агнес, которой только исполнилось семнадцать. Я больше никогда не женюсь.

— Это просто дурное совпадение, милорд. Слепой случай. Время не повернешь вспять, но это еще не значит, что надо ставить крест на своей жизни. В следующий раз все будет хорошо. Как ты назвал ребенка?

— Адамом.

— Хорошее имя.

С минуту они молчали, сидя перед камином. Потом он спросил:

— А где Джанет? Я хочу забрать ее с собой сегодня же.

— В сарае. Ходит за новорожденными ягнятами. — Мэри подошла к двери и крикнула:

— Джанет, беги сюда скорее! Папа приехал!

Через минуту на пороге показалась очаровательная малышка четырех лет с растрепанными золотисто-рыжими волосами.

— Я не знала, что ты приедешь, пап! Что ты мне привез?

— Воистину она твоя дочь, Патрик Лесли, — вздохнула Мэри.

— Дюжину поцелуев и целый ворох крепких объятий, жадина! — со смехом ответил он, подхватив ее на руки. Девочка засмеялась и поудобнее устроилась у отца на коленях. — Джанет, ты хочешь сегодня поехать со мной в Гленкирк?

— Чтобы жить там?

— Да.

— Долго?

— Сколько захочешь, малышка.

— А бабушка поедет с нами?

— Да, Джанет. Бабушка будет няней у твоего новорожденного брата Адама.

— А можно я буду называть леди Агнес мамой? Мэри Маккей побледнела.

— Леди Агнес умерла, Джанет, — проговорил Патрик Лесли. — Она отправилась в рай, как и твоя мама. Джанет вздохнула:

— Значит, у тебя остались только бабушка, Адам и я?

— Да, Джанет.

Девочка завозилась у отца на коленях и на минуту задумалась. Потом подняла па него свои зеленые глазенки, и Патрик даже вздрогнул: это был взгляд взрослого человека.

— Тогда я поеду с тобой в Гленкирк, папа. Патрик обернулся к Мэри Маккей:

— Принеси ее плащ. А завтра я пришлю за тобой и твоими вещами телегу.

Мэри закутала девочку в шерстяной плащ, и они вышли на крыльцо. Патрик к тому времени уже вскочил в седло и ждал. Передавая ему ребенка, добрая женщина сказала:

— Не казни себя, Патрик. Теперь ты должен думать о своих детях.

— Я знаю, Мэри, ты права.

Развернув коня, он поскакал обратно в сторону замка Гленкирк навстречу быстро сгущающимся сумеркам. Его маленькая дочь удобно устроилась перед ним в седле.

Часть I. ДОЧЬ ПОСЛА. 1490 — 1493

Глава 1

Вытерев руки о рубашку, Джеймс IV, король Шотландии и шотландских островов, свободно откинулся на спинку стула и обвел глазами присутствующих. Слева от него сидел Патрик Лесли, лорд Гленкирк, который в настоящий момент вел разговор с очаровательной любовницей Джеймса.

Посреди комнаты расположился менестрель. Он исполнял грустную песнь о Рубежах[1]. На дворе стоял необычно теплый мартовский день, но зал еще толком не успели проветрить после долгой зимы, и воздух в нем был спертый. Наблюдая за присутствующими из-под полуопущенных век, король заметил, что многие недоуменно переводят взгляды с него на Патрика Лесли. «Ну и ладно, — подумал он. — Пусть гадают, болваны! Боже мой! Почему же вокруг нет никого, кому бы я мог довериться?»

Впрочем, он знал ответ на этот вопрос.

Справа от него восседал Хеферн Хэйлс, недавно пожалованный титулом графа Босвелла. Джеймс заметил, что у новоиспеченного вельможи имеется за столом и пылкая поклонница в лице юной особы с золотисго-рыжими волосами. Она то и дело украдкой взглядывала на Босвелла.

— Говорят, вы ищете руки леди Гордон, милорд?

— Всего два дня при дворе, мисс Лесли, а уже нахватались местных сплетен, — ответил граф, глядя на девочку смеющимися глазами.

— Лучше остановите свой выбор на леди Мэри, милорд. Она красива и обладает мягким характером.

— А как же леди Джейн? — спросил Босвелл.

— Насколько мне известно, у нес кошачьи глаза и поистине дьявольский нрав, — совершенно серьезно отозвалась девочка.

Леди Джейн Гордон, сидевшая рядом с графом, обратила на нее рассерженный взгляд.

— С каких это пор наш кузен Джеймс стал допускать за стол детей? — воскликнула она.

— Я уже не ребенок, миледи.

Леди Джейн Гордон поднялась со своего места:

— Пожалуй, мне сейчас придется хорошенько надрать кому-то уши! Девочка тоже вскочила из-за стола, широко расставила ноги и обратила смелый взор па своего врага:

— Девиз нашего рода: «Не отступать и не сдаваться!» А в вашем, если мне не изменяет память, говорится что-то про коварство, не так ли, леди Джейн?

В зале вдруг стало очень тихо. Леди Джейн Гордон медленно приближалась к Джанет Лесли. Но Джанет не стала дожидаться, пока королевская кузина накажет ее. Она сама бросилась в атаку, размахивая маленькими кулачками.

Не ожидавшая такого леди Джейн Гордон дико вскрикнула, пытаясь защититься. Граф Босвелл захохотал, перехватил пошедшую в решительное наступление Джанет и посадил к себе на колени. Ребенок стал отчаянно вырываться.

— Опустите меня сейчас же! — кричала Джанет и молотила кулачками в широкую грудь.

— Охладите свой пыл, малышка, битва подошла к концу, и вы одержали победу. Ну, все, все… — С этими словами граф отпустил девочку.

Джанет подняла на него зеленые глаза.

— Ну, а теперь улыбнитесь мне, дорогая. Кончики губ девочки дрогнули, и она сказала:

— От вас пахнет вереском, милорд.

Босвелл от души рассмеялся, а король вдруг крикнул:

— Отправьте же кто-нибудь эту девчонку спать, пока она не положила начало кровавой вражде между родом Лесли и моими кузенами Гордонами, черт возьми!

Патрик Лесли поднялся со своего места и попытался взять за руку свою распоясавшуюся дочь.

Лицо Джанет потемнело.

— Я не пойду! — крикнула она. — Если только… сам граф Босвелл не отведет меня в спальню.

Мужчины разразились гомерическим хохотом, от которого в зале тут же задрожал потолок. Их спутницы смущенно вторили им. Всем была хорошо известна репутация графа.

— Проклятие! — взревел Джеймс. — Сколько лет твоей девчонке, Лесли?

— Десять, сир.

— Да поможет нам всем Бог, когда ей стукнет четырнадцать! Она поставит весь двор с ног на голову. Отлично, леди Джанет, лорд Босвелл проводит вас до спальни. Лесли, а ты иди за мной. — Джеймс поднялся из-за стола и оглядел присутствующих. — Остальные могут быть свободны. Ступайте. Плетите дальше свои придворные интриги и коварные планы. Пир окончен.

Король быстро удалился в свои покои. Лорд Гленкирк последовал за ним. Когда они вошли в комнату, Джеймс запер дверь и, опустившись в кресло, внимательно оглядел застывшего перед ним одного из лордов Хайленда[2].

— Итак, лорд Гленкирк, для того чтобы увидеть тебя при дворе, требуется посылать особое приглашение. Иначе тебя и с собаками не сыщешь, — проговорил Джеймс Стюарт.

— Да, ваше величество.

— А ведь ты был одним из тех, кто поддержал меня во время противостояния с моим покойным отцом. Почему?

— Я считал, что правда на вашей стороне, сир. В свое время ваш отец был великим королем, но он состарился, и разум стал изменять ему. Шотландия нуждалась в новом молодом лидере. Поэтому я поддержал вас, ваше величество. А при дворе меня не видно, во-первых, потому, что мое присутствие требуется в родовом поместье, а во-вторых — и вашему величеству это хорошо известно, — я не любитель интриг. А без них, как известно, человеку в Эдинбурге не выжить.

— Возможно, Патрик Лесли, ты и не интриган. Но я знаю, что ты большой дипломат. Именно поэтому и послал за тобой. — На лице лорда Гленкирка отразилось недоумение, но Джеймс продолжал:

— Я первый король Шотландии, которому придется снаряжать свое посольство в другие страны. И я хочу, чтобы ты, Лесли, представлял нас и наши интересы в герцогстве Сан-Лоренцо.

Простите мое невежество, наше величество, — проговорил Патрик. — по где это находится? Джеймс Стюарт рассмеялся:

— Я и сам узнал об этом всего лишь несколько месяцев назад. Это маленькое государство в Средиземноморье, но с его помощью мы можем заметно укрепить торговые отношения с Венецией и Востоком. Наш брат Генрих Английский много лет пытался застолбить там место, но его эмиссары оказались столь хмуры и мелочны, что очень скоро навели на герцога Сан-Лоренцо зеленую тоску. Между прочим, это человек высокой культуры и широкой души. В минувшее Рождество он прислал сюда спою делегацию, которая увезла домой богатые дары и мое обещание снарядить к герцогу посольство уже этой весной.

— Но, ваше величество, — возразил Патрик, — я не искушен в придворных делах. Я обычный землевладелец из Хайленда и привык начальствовать лишь над своими людьми. Наверняка вам не составит труда подобрать более достойную кандидатуру.

— Нет, милорд, мне нужен ты. Я знаю, ты хорошо образован и не лезешь за словом в карман. Герцог Сан-Лоренцо обладает изысканным вкусом, а те напыщенные болваны, которых послал к нему наш брат Генрих, вызвали в нем такое раздражение, что он обратился к нам, чтобы позлить Англию. Шотландия — бедная страна, Патрик. Но если мы будем иметь безопасную гавань в Средиземном море, где наши корабли смогут беспрепятственно пополнять запасы пресной воды и провизии, мы быстро наладим оживленную торговлю с Левантом[3], и Англия станет платить нам большие деньги за привозимые оттуда товары. Прежде я ни о чем не просил тебя, Лесли, и обращаюсь с просьбой впервые. Не заставляй меня приказывать, ибо я высоко ценю твою дружбу и верность.

— Но кто будет управлять моими землями и людьми?

— Мы пошлем в Гленкирк твоего кузена Иана. Это честный и преданный человек. К тому же он слишком распоясался при дворе и пользуется излишним успехом у дам, мужья и отцы которых сим весьма недовольны. Мы подберем ему хорошую жену и пошлем в Гленкирк управляющим.

— Как долго мне придется оставаться в Сан-Лоренцо, сир?

— Всего три года, Лесли. Затем я пошлю вместо тебя кого-нибудь другого, а ты сможешь вернуться. Поезжай вместе со своей семьей. — Джеймс поднялся с кресла и отошел к окну. — У тебя двое детей?

— Да, ваше величество. Сын Адам шести лет и дочь Джанет.

— А… — улыбнулся король. — Маленькая рыжая бестия, что потеснила сегодня за столом леди Джейн Гордон? Дерзка! Она уже помолвлена?

— Ваше величество, ей только десять лет!

— В этом возрасте многих уже выдают замуж. Между прочим, у герцога Сан-Лоренцо есть сын-наследник четырнадцати лет. Мы не станем возражать, если он женится на твоей дочери. Впрочем, это не приказ. Если парнишка окажется олухом с кривыми зубами, то нашей шотландской красавице такой жених, конечно, не нужен.

— И на том спасибо, ваше величество, — усмехнулся Патрик.

— Через месяц будь готов к отбытию. Сэр Эндрю Вуд обеспечит проезд тебе, твоей семье и челяди. И еще. Чтобы оказать честь герцогу Сан-Лоренцо, я жалую тебя, Лесли, титулом графа Гленкирка.

Аудиенция подошла к концу. Патрик Лесли низко поклонился и вышел из покоев короля. Голова у него кружилась. Граф Гленкирк! Посол в герцогстве Сан-Лоренцо! Возможное сочетание его дочери священными узами брака с наследником одной из старейших европейских королевских фамилий. Пусть Сан-Лоренцо и не ахти какое большое государство.

Умом он понимал, что должен ликовать. Но радости почему-то не испытывал. Напротив, Патрик был печален, и у него даже появилось ощущение, что с этим назначением он лишится чего-то очень дорогого его сердцу.

«Будь прокляты мои кельтские корпи!»

Пожав плечами, он заспешил к семье, чтобы сообщить новости.

Глава 2

Сан-Лоренцо купалось в лучах теплого сентябрьского солнца. Жемчужно-зеленые холмы полого спускались к морю. Тут и там на них вспыхивали красным, желтым и оранжевым полевые цветы. К югу тянулись виноградники, пурпурные и золотистые гроздья уже налились соком. А на равнине за прибрежными холмами зрели в ожидании очередной жатвы злаки.

Похожая на причудливое птичье гнездо, на холмах над морем прилепилась столица герцогства. Здесь царил дикий и вместе с тем красочный беспорядок. Мощенные булыжником улочки то резко уходили вверх, то обрушивались вниз. В городе, казалось, не было двух похожих по силуэту и цвету домов. Отсюда и название столицы — Аркобалено, что в переводе с итальянского означает «Радуга».

Над всем городом возвышался дворец герцога Сан-Лоренцо Себастьяна. Чуть ниже, ближе к морю, располагалась вилла, выстроенная из розового мрамора, в которой вот уже два года жил их превосходительство Патрик Лесли, граф Гленкирк, посол их величества Джеймса Стюарта, короля Шотландии.

Леди Джанет Мэри Лесли сидела, скрестив ноги, на постели и расчесывала длинные золотисто-рыжие волосы. В зеленых глазах ее сверкали задорные искорки. Она насмешливо смотрела на своего восьмилетнего брата Адама, который нетерпеливо расхаживал взад-вперед по комнате.

— Боже мой, Джан, неужели нельзя поторопиться? Руди целый час уже ждет!

Девушка рассмеялась:

— Иди, если хочешь. Адам. Что касается Руди, то он меня дождется.

— Вы просто бестия, Джанет Лесли, как говорит наш отец! — ответил брат.

— А вы — мистер Наглец. И учти: тебе позволено отправиться с нами на прогулку лишь потому, что рядом буду я, твоя старшая сестра. Я ведь уже взрослая, можно сказать, на выданье.

— Ха! — фыркнул Адам. — На выданье, как же! Отец не позволит тебе обручиться с Руди до тех пор, пока тебе не исполнится четырнадцать!

— Он никогда этого не говорил.

— Станет он обсуждать серьезные вещи с женщинами! — надменно ответил Адам.

— Ты подслушивал?! О, Адам, расскажи мне, что ты знаешь, умоляю! А за это я дам тебе одного щенка нашей Фионы, когда она разродится.

— И я его сам выберу?

Джанет колебалась с ответом. Самого красивого щенка ей хотелось подарить Руди, но любопытство возобладало, и она кивнула брату.

Адам тут же взобрался к ней на постель и заговорщически зашептал:

— В сущности, я не подслушивал. Просто отец забыл, что я жду его. Это было вчера вечером, и он разговаривал с герцогом Себастьяном. Отец сказал, что даже четырнадцать лет — это еще рано, но так и быть, мол, он позволит тебе обручиться с Руди, только при условии, что со свадьбой герцог подождет, пока тебе не исполнится шестнадцать-семнадцать лет.

— Вы бессовестный лгунишка, Адам Лесли!

— Вот святой крест, не вру! Сама пойди спроси у него! Джанет соскочила с постели и повела стройными бедрами, чтобы пола ночной сорочки упала вниз. Ее юное тело уже начало раскрываться из бутона в красивый цветок.

Девушка бросилась по коридору в кабинет отца, на ходу размышляя о том, что рассказал брат. Она-то надеялась, что уже на следующее Рождество будет объявлено о ее помолвке с Рудольфе, наследником герцога Сан-Лоренцо, и в течение года после этого они поженятся.

Миновав слугу, который ошарашенно уставился на нее, она влетела в покои отца.

Патрик Лесли лежал на постели и ласкал какую-то брюнетку, которую Господь одарил пышными формами и золотистым загаром. Увидев дочь, он, задохнувшись проклятием, вскочил с кровати:

— Сколько раз говорить, чтобы ты не смела врываться ко мне без стука, Джанет!

— Но вы все равно не услышали бы, милорд, — фыркнув, проговорила Джанет и присела в реверансе. — Мне хотелось поговорить с вами об одном весьма важном для меня деле.

Патрик обернулся к брюнетке:

— Ступай!

Девушка неохотно поднялась, обидчиво поджав губки.

— Но не уходи далеко, — добавил Патрик. Та счастливо улыбнулась и скрылась за дверью.

— Итак, миледи, что же это за дело такое, мысль я котором не дает вам покоя настолько, что вы не стесняетесь вламываться ко мне без приглашения?

— Адам сказал, что ему вчера вечером удалось подслушать твой разговор с герцогом Себастьяном. И будто бы ты сказал, что позволишь мне обручиться лишь в четырнадцать лет, а выйти замуж — в шестнадцать.

— У твоего братца выросли слишком большие уши и слишком длинный язык, — буркнул Патрик.

— Значит, это правда?

— Да, Джан.

— Но почему? За что мне такое наказание? В четырнадцать лет многие девушки выходят замуж!

— Я не допущу, чтобы ты совсем юной умерла при родах, как твоя мать и мать Адама.

— Господи! — воскликнула Джанет, возмущенно закатив глаза. — Разве я похожа хоть лицом, хоть фигурой на Мэг? Что до Агнес, то она была слишком хрупкая. А женщины из рода Лесли всегда славились тем, что рожали по многу детей. А я — Лесли! — с гордостью прибавила она.

Патрик поморщился. Он обожал свою дочь. Ну почему время бежит так быстро? Кажется, еще вчера Джанет была крошкой, которая забиралась к нему на колени, упрашивая рассказать сказку. А теперь перед ним уже явно не ребенок… Но, черт возьми, еще и не женщина!

Джанет тем временем продолжала:

— Вот взгляни. — Она натянула спереди юбку, показывая, какие у нее широкие бедра. — Бабушка говорит, что я просто создана для того, чтобы быть матерью. Такого же мнении брат Дундас и падре Джиан.

— К черту твою бабушку и болтунов священников! К черту! — гневно воскликнул Патрик. — Я не допущу, чтобы ты вышла замуж в четырнадцать лет! Что ты вообще знаешь о браке?! Только не надо мне цитировать катехизис! Ты думаешь, что семейная жизнь — это бесконечные праздники и охотничьи забавы? Так вот, поверь мне, дорогая: все совсем не так. Как только ты выскочишь замуж, первой твоей задачей будет родить наследника. И после этого ты будешь рожать и рожать, ибо наследник должен быть окружен братишками и сестренками. А тебе известно, что такое беременность? При первых же ее признаках тебя будут запирать от всего мира и ты будешь жить хуже монашенки. Что же до Руди, то с ним будешь видеться весьма редко. Разве что только в постели.

— Это не так! — горячо возразила Джанет и даже топнула ногой. — Руди — настоящий джентльмен!

— Это сейчас, пока он за тобой ухаживает. Но стоит только вам пожениться, все изменится в одночасье. А когда ты забеременеешь и у тебя начнет увеличиваться живот, он мгновенно предпочтет тебе какую-нибудь смазливенькую девчонку, вроде той, что стоит сейчас за дверью.

— Я забеременею от него, — мрачно пригрозила Джанет. — Тогда у тебя не останется иного выбора, кроме как поженить нас.

Патрик Лесли схватил свою своенравную дочь за плечи и уставился на нее горящими глазами. Его крепкие пальцы сильно вдавились в ее нежную кожу.

— Со мной нельзя разговаривать таким тоном, мисс, — тихо, но от этого не менее страшно произнес он. — Если еще раз вздумаешь угрожать мне, я отправлю тебя обратно в Шотландию с первым же кораблем. В монастырь. И плевать, будешь ты к тому времени беременна или пет. Ты света белого не увидишь и просидишь там до конца своих дней. Думаешь, Руди будет тебя ждать? Да он сразу же женится на ком-нибудь из рода Медичи или на тулузской принцессе. — Патрик отпустил свою упрямую дочь, но тут же мягко коснулся ее лица и посмотрел на нее уже совсем другим взглядом. — О Джан! Мы так мало пожили вместе, почему ты хочешь так рано меня покинуть?

— Но ведь я женщина.

— Всего лишь два месяца, — фыркнул он — О, ты невозможен! — воскликнула дочь.

Патрик рассмеялся:

— Ну будь по-твоему, лиса! Я пойду тебе навстречу, но лишь и том случае, если мой лекарь, осмотрев тебя, признает, что ты готова к замужеству. В этом случае помолвка будет назначена на следующее Рождество, как того хочет герцог Себастьян.

Джанет просияла.

— Но, — продолжал Патрик. — свадьба состоится, лишь когда тебе исполнится пятнадцать.

Джанет подобрала полы юбок и закружилась по комнате.

— Спасибо, папа! Спасибо! Побегу рассказать бабушке Мари и Адаму! — Чмокнув отца в щеку, она выбежала из комнаты.

За дверью ждала брюнетка. Увидев ее. Джанет бросила:

— Теперь можешь войти.

Глава 3

День, на который была назначена помолвка, выдался удивительно ясным, теплым и солнечным. На дворе стояло шестое декабря — день Святого Николая.

Проснувшись, Джанет не сразу поднялась с постели, решив немного понежиться. Она чувствовала большое волнение и одновременно страх. Все-таки такой шаг в жизни.

В полдень отец отведет ее под руку в кафедральный собор Аркобалено, где епископ официально обручит их с Руди. А в свою пятнадцатую годовщину — ждать оставалось всего два года и шесть дней — она станет его женой. В счастливом предвкушении этого Джанет даже поежилась.

В комнату вошла ее служанка Флора и мягко позвала:

— Пора вставать, мисс. Вас ждет ванна.

Она помогла девушке подняться с постели и снять ночную рубашку. Пробежав босыми ногами по холодному плиточному полу, Джанет встала в корыто. Вода была напоена ароматом розы. Флора, строгая женщина, которая была приставлена к Джанет, когда той исполнилось четыре года, принялась энергично растирать тело девушки, потом велела ей выпрямиться в полный рост и окатила с головы до ног ушатом воды. После этого насухо вытерла ее полотенцем и постригла ногти па руках и ногах.

В комнату вошла Мэри Маккей в сопровождении двух служанок, которые несли подвенечное платье Джанет. Это был ее первый взрослый наряд. Девушка торопила служанок, помогавших ей одеваться. Мэри издали любовалась внучкой. «В ней решительно ничего нет от Мэг, — подумала она. — Джанет вся пошла в Лесли».

Посмотрев на свое отражение в зеркале, юная леди Джанет Лесли лишний раз убедилась в том, что красива. Платье было из плотного белого шелка с глубоким вырезом на груди и длинными ниспадающими рукавами. Под ним на ней был низкий лиф и нижняя шелковая юбка. Верхняя юбка держалась на жестком каркасе и была расшита золотыми цветами. Она разделялась на две половины, между которыми выглядывал нежный шелк. У талии была приколота золотая брошь с алмазами и топазами — подарок от Руди к их помолвке.

Флора накинула ей на плечи бархатную пелеринку цвета топаза. Бабушка расчесала внучке волосы, которые по традиции были распущены, дабы показать, что Джанет девственница. Наконец на голову девушки водрузили маленький чепчик в виде золотой круглой сетки.

Патрик Лесли, надевший по такому торжественному случаю костюм из темно-зеленого бархата, испытал нечто вроде сожаления, увидев свою дочь. «Черт бы побрал этого Джеймса Стюарта! — подумал Лесли. — Если бы не он, этой помолвки бы не было…» Впрочем, в глубине души граф понимал, что дело не в нем и даже не в Рудольфе ди Сан-Лоренцо. Рано или поздно ему вес равно пришлось бы расстаться с дочерью. Он утешался лишь тем, что до свадьбы еще почти два года.

— Ты очаровательна, моя милая, — сказал он.

Джанет улыбнулась и, взяв отца под руку, пошла вместе с ним к ожидавшим их лошадям.

Для декабря в тот день было очень жарко и влажно. Даже толстые каменные стены кафедрального собора не спасали от духоты. К тому же старый епископ затянул сегодня какую-то особенно длинную речь. Джанет благодарила Бога за то, что догадалась не назначать на сегодня мессу, сказав, что это следует отложить до свадьбы.

Но наконец эта пытка закончилась, они с Руди подписали бумаги, официально делавшие их женихом и невестой. Покинув собор, они на минуту остановились на верхней ступени широкого крыльца. Изящная девушка с золотисто-огненными волосами и высокий красивый юноша. Восторженными криками их приветствовала собравшаяся толпа граждан Сан-Лоренцо. Виновники торжества были настолько молоды, красивы и невинны, что сразу же покорили сердца людей.

На загорелом лице Руди появилась улыбка.

— У меня для тебя подарок, — проговорил он.

— Подарок? Но я думала, что брошь…

— Брошь брошью. Дань традиции. Но я кое-что выбрал и самолично.

Она улыбнулась:

— Что же?

— Сюрприз, — ответил Руди. Они спустились с крыльца, и он подсадил ее на лошадь. — Увидишь, как только вернемся во дворец. Уверяю тебя, что прежде ты не видела ничего подобного. Тебе будут завидовать все женщины Сан-Лоренцо.

Они стали подниматься вверх по склону холма к дворцу, где их ждали с поздравлениями многочисленные члены семейства герцога, духовенство и местная знать.

Спустя какое-то время они наконец остались в узком кругу. Руди обнял невесту за талию:

Я уже говорил тебе, как я люблю тебя сегодня, сага mia[4]?

— Только сегодня?

— Нет, вообще, любимая. — Он поцеловал ее в мочку уха. Она покраснела, а Руди рассмеялся:

— После нашей официальной помолвки ты как будто стала еще застенчивей. Просто очаровательно!

— Рудольфе, — раздался зычный голос герцога, — по-моему, самое время поднести Джанет подарки.

Герцог хлопнул в ладоши, и в зал потянулись слуги, неся на подносах свертки и букеты. Каково же было удивление всех собравшихся, когда вдруг Джанет, никого не стесняясь, совершенно по-детски взвизгнула от восторга.

— Теперь вы понимаете, почему я не хотел торопить события? — обратился к герцогу Себастьяну Патрик Лесли.

— Ничего, после свадьбы она повзрослеет, — ответил тот.

В ларце, обтянутом белой кожей, Джанет обнаружила жемчуг Сан-Лоренцо — традиционный подарок правителей острова будущим невесткам. Герцогиня преподнесла Джанет ларец из красного сафьяна с туалетными принадлежностями: два гребня и золотое зеркальце. А также золотую шкатулку, в которой были заколки для волос из черепахового панциря. Три флакона венецианского хрусталя с розовой водой, лавандовой водой и редким восточным мускусом. Наконец, в мешочке из светло-серого бархата лежали белоснежные восковые свечи и хрустальный с золотом подсвечник.

Юный Адам подарил сестре золотое кольцо с выбитым на нем гербом Лесли и выгравированной надписью «Дорогой сестренке Джанет от Адама».

Джанет поднялась со своего места, подошла к мальчику и поцеловала его в щеку:

— О таком брате мечтает любая сестра. Адам вспыхнул и смущенно заерзал на стуле. Джанет тем временем вернулась к подаркам. На последнем подносе лежало удивительно красивое женское седло.

— О Руди! — воскликнула она, не сдерживая своих чувств. — Какая прелесть!

— Согласен, по этот дар не от меня, сага, а от твоего отца.

— Но ты же говорил, что приготовил мне еще один подарок, а это был последний поднос…

— Нет, вы видели эту жадину? — воскликнул Патрик.

— О, пап, прости, — рассмеялась девушка. — Замечательное седло!

— Но к седлу полагается и еще кое-что, дорогая. Пойдемте-ка все на веранду и посмотрим, что подарила бабушка.

Все объединенное семейство перешло на веранду. Там стояла, перебирая копытами, красивая кобыла белой масти. Под уздцы ее держал молодой негр. На нем были ярко-красные атласные шаровары и желтый тюрбан с белым плюмажем. В левом ухе красовалась золотая серьга. Голый торс его был намазан маслом и блестел па ярком солнце.

— Кобылу зовут Вереск, — сказал Патрик.

— А это, — подал голос Руди, положив руку на плечо негра, — Мамуд. Он приручен и обращен в христианство. Вот это и есть мой сюрприз. Я купил его с одного торгового судна в нашей гавани на прошлой неделе. Он оскоплен и, таким образом, стал евнухом.

Джанет была в восторге от этого подарка, чего, однако, нельзя было сказать о Мэри Маккей. Больше того, добрая женщина пребывала в ужасе.

— Черен как вороново крыло! Он накликает па нас беду, — проговорила она. — И о чем только думал жених, делая своей невесте такой подарок?

Мамуд настороженно взглянул на старую шотландку, мгновенно почуяв в ней врага.

— Не говори глупостей, бабушка. Негры сейчас входят в большую моду.

— Если бы он был ребенком, еще понятно, — упорствовала старуха. — Но ведь нет же! И не важно, что он оскоплен. Мне это не нравится.

Вечером Джанет вышла на балкон, с которого открывался красивый вид на море. День был жаркий, длинный, и девушка была рада, что он наконец закончился. В небе сверкнула молния, и вслед пророкотал гром, отозвавшийся эхом в холмах.

«Скоро пойдет дождь, и станет свежее».

Джанет вернулась с балкона и легла в постель. Закрыв глаза, она расслабилась. Сегодня после всех торжеств произошло одно небольшое событие, которое явилось убедительным доказательством того, что Руди с таким же нетерпением ждет их свадьбы, как и она сама.

Они сидели в саду герцога, и Руди, который до этого позволял себе разве что поцелуи в щечку, крепко обнял ее и поцеловал в самые губы. Поначалу не ожидавшая этого Джанет вздрогнула, но Руди стал нашептывать ей на ушко всякие нежности, и она позволила ему поцеловать себя еще раз. Ее невинный и пылкий ответ на его поцелуй обнадежил Руди, и, накрыв рукой ее грудь, он принялся ее нежно ласкать. Джанет как будто со стороны услышала легкий сладкий стон, сорвавшийся с ее губ, почувствовала нахлынувшее тепло и слабость во всем теле. Однако их прервали. Издали донеслись крики детей. Это Адам и младшие братья Руди играли в какую-то шумную игру. Внезапно испугавшись, Джанет оттолкнула от себя жениха.

Руди улыбнулся:

— Господи, как же долго ждать свадьбы, Джанет.

— Да, — со вздохом проговорила она, — но такова воля моего отца.

Лежа сейчас в постели, Джанет впервые всерьез задумалась о том, что, может быть, отец был прав. Она страшно любила Руди, но его ласки пробудили в ней такие чувства, к которым она была еще не готова. Возможно, она действительно слишком молода.

«Может, я попрошу отца передвинуть сроки свадьбы, а может, и нет, — подумала она. — Времени много, посмотрим».

Дождь начался резко, тяжелые капли дробно застучали по крытой красной черепицей крыше виллы. Перевернувшись на живот, Джанет вновь закрыла глаза. Мерный шум дождя быстро убаюкал ее, и она заснула.

Глава 4

Рождество осталось позади, и наступил новый, 1493 год от Рождества Христова. Праздники со всеми их пиршествами и весельем подарили Джанет немало счастья. Положение ее было двойственное: теперь уже никто не смел называть ее ребенком, но вместе с тем она еще и не стала взрослой женщиной.

Как от невесты наследника герцога Сан-Лоренцо, от нее ныне ждали многого. Ведь в будущем она станет герцогиней. Теперь Джанет появлялась вместе с Руди на всех официальных и церковных церемониях, а в рождественский день самолично раздавала милостыню нищим Аркобалено. Джанет чувствовала, что взрослеет не по дням, а по часам.

Под руководством бабушки она постепенно стала учиться вести хозяйство в доме отца. Джанет знала, что, став герцогиней Сан-Лоренцо, она должна будет надзирать за всей хозяйственной жизнью во дворце: работой слуг, равно как и обеспечением пищей семьи, вассалов, солдат и прислуги. Ей предстояло научиться заказывать провизию, а для этого надо хорошо изучить множество рецептов. Она также должна разбираться в винах, чтобы не ошибиться и не подать на стол вельможе простое крестьянское, а слуге — элитный сорт.

Джанет постепенно входила в курс всех этих дел. Тяжелее всего ей давался надзор за прислугой. Она по природе своей обладала мягким характером, и слугам это было хорошо известно.

Однажды Джанет случайно подслушала разговор двух служанок на кухне. Одна из них выражала желание повеселиться на масленице вместе с молодым помощником из лавки мясника.

— А ты скажи госпоже, — советовала служанке подруга, — что хочешь съездить домой, навестить захворавшую мать. Вот увидишь, она войдет в твое положение и отпустит.

Джанет была охвачена яростью. Она не привыкла, чтобы ее так нагло обманывали. Впрочем, гнев быстро угас, и взял верх традиционно присущий шотландцам здравый смысл.

Когда к ней явилась та служанка и попросила позволения навестить больную мать, Джанет с готовностью вошла в ее положение. Больше того, она сказала, что сама поедет вместе со служанкой к ее матери и захватит корзину с деликатесами, чтобы хорошее питание поскорее поставило бедную женщину на ноги.

Служанка пришла в ужас. Она не знала, что делать с добрыми намерениями госпожи. Под конец, разрыдавшись, она призналась в обмане. Тогда Джанет послала за второй служанкой и объявила им обеим свой приговор.

— Ты, — обратилась она к плачущей девушке, — получишь пять плетей. Это легкое наказание, но я надеюсь, что угрызения совести добавят тебе страданий. Зато теперь я буду знать, что ты меня больше никогда не посмеешь обмануть. Если бы ты честно попросила разрешения погулять на масленице, я отпустила бы тебя. Конечно, при условии выполнения работы.

Девушка рухнула на колени и поцеловала край платья своей госпожи. После этого Джанет обратила суровый взор на вторую служанку.

— Твой проступок многократно хуже, — строгим голосом проговорила она. — По твоему наущению твоя подруга солгала мне. Ты получишь десять плетей после работы. А ночь проведешь в часовне, где будешь молить Святую Деву Марию о том, чтобы она наставила тебя на путь истинный. Я пойду с тобой, дабы ты не поддалась соблазну заснуть. И учтите: отныне если кто-нибудь из прислуги попытается обмануть меня, будет немедленно уволен.

Для слуг эта история послужила хорошим уроком. Впрочем, и для Джанет тоже. Она решила больше ни в чем не потакать им. За исключением Мамуда. Его она баловала и разрешала многое.

Он оказался воистину бесценным подарком. С каждым днем негр все лучше говорил по-итальянски. Он много времени проводил с Адамом, рассказывая ему о своей родине, показывая, как выслеживать разных мелких животных и ставить на них капканы. Наконец, он учил мальчика арабскому. Джанет частенько присоединялась к ним в эти минуты. Она любила языки и обладала способностями к ним.

Мамуд оказался также отличным мореходом. И вот в один из дней в начале февраля, когда Джанет во время традиционной для этих мест сиесты не спалось, она позвала к себе Мамуда и попросила его приготовить парусную лодку. Заглянув в комнату к младшему брату, она застала Адама спящим. Поцеловав мальчика в каштановую головку, она не стала его беспокоить. Встретившись на террасе с одним из слуг, она сказала:

— Передай бабушке, что я отправилась кататься на лодке с Мамудом и вернусь к закату.

Слуга кивнул и Джанет спустилась к пляжу, где ее ожидал Мамуд с лодкой.

День стоял замечательный, погода была мягкая и теплая, дул легкий ветерок. Лазурное море кое-где пенилось белоснежными кружевами и искрилось на солнце. Джанет заметила, что Мамуд захватил корзину с белым хлебом, кругом сыра, фруктами и фляжкой вина, которую положил в углу лодки на корме. Она похвалила его за предусмотрительность. В ответ он улыбнулся, обнажив два ряда ровных белоснежных зубов.

Они приплыли в ее любимую бухточку, и Джанет приказала Мамуду опустить парус. Через некоторое время лодка мягко уткнулась носом в песок. Забрав корзинку, она спрыгнула на берег.

— Хотите поплавать, миледи?

— Да, а ты, Мамуд?

— Я тоже. Я очень люблю море.

Джанет показала ему на удаленную узкую полоску пляжа:

— Хорошо, иди туда.

— Но я должен следить, госпожа, чтобы вы не утонули.

— Не беспокойся за меня, я хорошо плаваю, мой добрый Мамуд. Ступай.

Он неохотно покинул ее. Оставшись одна, Джанет скинула простую крестьянскую юбку, легкий лиф и вошла в море. Вода была прохладной и приятно щекотала кожу. Джанет медленно поплыла вперед, отдавшись во власть легкого течения. Через некоторое время она повернула назад, выбралась на берег и упала на теплый песок. Распустив волосы, она выжала из них воду и заплела в косу. Обсохнув, Джанет вновь оделась.

Вдали в волнах то показывалась, то исчезала курчавая голова Мамуда, который действительно чувствовал себя в воде как рыба. Когда он вернулся к ней, она приказала ему сесть рядом. Затем Джанет расстелила на песке салфетку и разложила на ней припасы из корзины.

От солнца и сладкого вина Джанет разомлела и, сидя на песке, лениво разглядывала молодого негра, сидевшего перед ней. Джанет была общительной, любопытной девушкой, и если бы не недавняя помолвка с Руди и связанные с этим событием хлопоты, она, конечно, уже давно знала бы про Мамуда все. А так черный раб проводил гораздо больше времени с ее братом, и тот уж наверняка знал всю его подноготную. Вдруг она поняла, что больше не может сдерживать нахлынувшее на нее любопытство.

— Мамуд, — сказала она, — я хочу, чтобы ты рассказал мне о своей прошлой жизни. Ты всегда был рабом?

— Нет, госпожа. Я сын вождя нашего племени. Однажды работорговцы-магометане совершили набег на нашу деревню. Я остался при жене и сыне, чтобы не дать их в обиду, потому и был пленен. Единственным утешением для меня служит то, что моя семья не пострадала.

— Ты женат? Значит, не можешь быть евнухом.

— Торговец нарочно сказал так, чтобы лорд Рудольфе купил меня.

— Ой… — тоненьким голоском пролепетала Джанет. Раб рассмеялся:

— Вам нечего опасаться, госпожа. По меркам нашего племени вы совсем не красивы.

Джанет с удивлением посмотрела на него, не зная, что делать: оскорбиться или вздохнуть с облегчением. Наконец она рассмеялась:

— Ладно, пусть это будет нашей маленькой тайной, Мамуд. Я постараюсь придумать способ вызволить тебя из рабства.

— Благодарю вас, госпожа. Я сделаю все, чтобы вновь обрести свободу.

Захватив корзинку, Мамуд помог девушке взойти в лодку и оттолкнул ее от берега. Поставив парус, он стал ловить ветер. Солнце как раз начало клониться к лазурному морскому горизонту. Стараясь держаться берега, негр направил лодку обратно к Аркобалено.

Завернув за небольшой мыс, они увидели в бухте стоявшее на якоре судно, которое зашло сюда явно за тем, чтобы пополнить запасы пресной воды. Раб стал править к нему.

— Что ты делаешь, Мамуд? У нас нет времени на посещение этого корабля. К тому же он не похож на торговое судно. Поворачивай лодку.

Негр неподвижно смотрел прямо перед собой, крепко ухватившись за румпель.

— Я приказываю тебе, Мамуд! Немедленно разверни лодку! Скоро уже сядет солнце, а мы должны успеть домой до сумерек.

— Вы не попадете домой, моя госпожа. Я же говорил, что сделаю все, чтобы вернуть свободу. Ради этого я собираюсь продать вас сейчас работорговцу.

Джанет бросилась к нему и попыталась вырвать у него из рук румпель. Она отчаянно боролась, но Мамуд без труда отшвырнул ее от себя. Девушка отлетела в противоположный конец лодки и ударилась затылком о жесткий деревянный борт. Терять сознание сейчас ей было никак нельзя, но удар был силен, и спустя секунду она провалилась в темную бездну.

…Смутные ощущения сменялись одно другим. Вот кто-то взял ее на руки и вознес вверх. Казалось, она свободно плывет в воздухе.

Затем кто-то подхватил ее…

Очнувшись, Джанет первым делом обратила внимание на качку и поняла, что находится на борту корабля. Где-то совсем близко раздавались голоса. Осторожно приоткрыв глаза, она огляделась. Она лежала на койке в небольшой каюте. За окном плескалось море. Виднелся берег Сан-Лоренцо. Значит, они все еще стоят на якоре.

Чуть повернув голову, она увидела Мамуда и незнакомого человека, европейца, но одетого по-восточному, как и негр. Они разговаривали. Джанет стала прислушиваться.

— Но как ты объяснишь все происшедшее ее отцу? — спросил незнакомец.

— Я скажу ему, что на нас напали пираты. Я героически сражался, пытался защитить свою госпожу, но силы были неравны, и меня вышвырнули за борт. Ваши люди должны ударить меня пару раз, чтобы все выглядело натурально. Я доплыву до берега и вернусь в дом графа. Нашу лодку переверните днищем вверх.

— Твой план хорош, ничего не скажешь, но я ведь не властен вернуть тебе свободу, а лишь плачу наличные.

— Граф — сентиментальный человек. Он не захочет, чтобы я остался при нем и служил вечным напоминанием об исчезнувшей дочери. Он не большой сторонник рабства и даст мне вольную. Я нимало не сомневаюсь в этом. А имея на руках необходимые бумаги и ваши деньги, я сумею вернуться на родину.

С Джанет было достаточно. Вскочив с койки, она проскользнула в двери каюты на палубу, но перепрыгнуть через перила ей не дали. Чьи-то сильные руки схватили ее сзади и рванули назад. Мамуд отнес отчаянно сопротивляющуюся девушку обратно.

— Свинья! — дико кричала она, стараясь оцарапать ему лицо. Он отшатнулся, поразившись силе ее ярости.

— Ты продал мне настоящую тигрицу, Мамуд, — со смехом воскликнул капитан-работорговец, обхватив Джанет сзади. — Успокойтесь, малышка. Никто не сделает вам ничего плохого.

Джанет обернулась к нему:

— Сколько вам нужно заплатить? Назовите сумму выкупа! Мой отец не пожалеет денег. Вы не отдаете себе отчета в том, кого вы захватили! Хитрый раб ввел вас в заблуждение. Я не простая крестьянка, а леди Джанет Мэри Лесли, дочь лорда Патрика Лесли, графа Гленкирка. Мой отец является личным послом Джеймса Стюарта, короля Шотландии, при дворе герцога Сан-Лоренцо. Я невеста Рудольфе, наследника герцога Себастьяна!

— Все эти громкие титулы произвели на меня большое впечатление, миледи. Однако вынужден огорчить вас: никакого выкупа не будет. Мы отвезем вас на Крит, где вы будете проданы в рабство но самой высокой цене. Никакой выкуп не даст и доли тех денег, которые можно будет сорвать за вас на невольничьем рынке.

Джанет повернулась к негру.

— Как ты мог? — пораженно спросила она.

— Мне искренне жаль, госпожа, что все так вышло. Но я же говорил, что не остановлюсь ни перед чем ради возвращения свободы. Я был подарен вам вашим женихом. Вы ни за что не отпустили бы меня, дабы не обижать господина Рудольфе. Меня могло спасти лишь чудо, а я в чудеса не верю.

— Надеюсь, моему отцу станет известно, что ты натворил, Мамуд. И тогда держись.

В ответ раб лишь осклабился. Не снеся этой ухмылки, Джанет изо всех сил ударила его по лицу. От золотого кольца, подаренного Адамом, у Мамуда под глазом осталась царапина. Капитан подал резкую команду, в каюту тут же вбежал один из его слуг и заломил девушке руки. Джанет стала кричать. Капитан знаком попросил Мамуда выйти из каюты, бросил что-то в бокал с водой и силой влил это Джанет в рот.

Уже через несколько мгновений глаза ее заволокло туманом, и она лишилась чувств.

Очнувшись, она сразу же обратила внимание на размеренную, убаюкивающую качку. С минуту Джанет лежала неподвижно, отдавшись ложному чувству безопасности. Однако затем все вспомнила, медленно поднялась с дивана и осмотрелась вокруг.

Девушка находилась в просторной каюте, обставленной в восточном вкусе. На полу лежал толстый ковер, в углу стоял широкий диван с подушками, посередине низкий круглый инкрустированный столик, с потолка свисало несколько медных ламп. Выглянув в иллюминатор, она увидела луну, скользящую по темным морским волнам.

Повернувшись, Джанет заметила стоящие на столе фляжку с вином и бокал. Только сейчас она поняла, насколько сильно ее мучает жажда. Плеснув вина, она осушила бокал одним махом. Внутри сразу стало тепло, что было очень кстати, ибо девушка немного озябла.

Она продолжила было осмотр, как вдруг послышался звук отодвигаемого засова, и дверь каюты открылась. Джанет мгновенно обернулась и запустила пустым бокалом в показавшегося на пороге человека.

— В меткости, равно как и в красоте, вам не откажешь, миледи. И теперь, когда вы, похоже, утолили на время свою ярость, давайте все-таки поговорим. Капитан Джан-Карло Венутти к вашим услугам.

— Вы негодяй и разбойник, капитан Венутти! И если бы вы действительно были к моим услугам, то уже давно вернули бы меня в Сан-Лоренцо. Впрочем, у вас еще есть шанс. Я лично гарантирую вам безопасность и высокое вознаграждение.

Капитан Венутти проигнорировал предложение.

— Леди Джанет, — сказал он, — я плаваю под флагом и под защитой торговой Венеции. В настоящее время мы держим путь в Кандию, что на Крите. Там вас продадут на аукционе по самой высокой цепе, и весьма значительный процент от сделки поступит в венецианскую казну.

— Но герцог Сан-Лоренцо готов заплатить за мое возвращение щедрый выкуп!

— Мы купцы, а не похитители невест, миледи. Дорогая моя, неужели вы настолько не осознаете силы своей красоты? Вся казна герцогства Сан-Лоренцо не способна вернуть вам свободу. Вы стоите поистине королевского состояния. И покончим с этим. Не пытайтесь бежать. За каждым вашим движением следят мои люди. Надеюсь, вы хорошо проведете время у меня в гостях. Если вам чего-нибудь захочется, достаточно будет передать ваше желание рабу, который дежурит у двери каюты.

С этими словами капитан покинул ее, вновь заперев дверь на засов.

Всю следующую неделю они плыли по Средиземному морю. Капитан Венутти разрешил Джанет дышать свежим воздухом, выпуская ее время от времени на верхнюю палубу. Пытаясь, видимо, как-то отвлечь ее от мрачных мыслей, он рассказывал ей об особенностях островов, мимо которых они проплывали.

Корфу… второй по величине острей Ионического архипелага, известный исключительным плодородием почвы. Гора Энос, возвышающаяся над холмами маленькой Кефалинии. Крохотный Закшир, на котором жители умудряются не только разводить овец и коз, но и выращивать виноград, оливы, пшеницу и многочисленные фрукты. И конечно же, полуостров Пелопоннес, известный также как Мореа и в настоящее время находящийся под властью турецкого султана. Здесь, помимо традиционного для здешних мест выращивания винограда и олив, культивируется табак, процветает небольшое шелковое производство и, наконец, имеется рыболовецкий флот.

На шестые сутки к вечеру корабль бросил якорь в гавани Кандии. Приятный круиз подошел к концу, и Джанет вынуждена была взглянуть в лицо кошмарной действительности. Она впервые задумалась о том, что, возможно, уже никогда больше не увидит родных.

Глава 5

Лорд Патрик Лесли был взбешен, когда узнал об исчезновении дочери. Раб Мамуд, родившийся и выросший в той земле, где женщина ценилась ниже скотины, жестоко просчитался. Благородный шотландец не дал ему ни золота, ни свободы в благодарность за героизм, якобы проявленный Мамудом при защите своей госпожи. Вместо этого разъяренный отец приказал заковать негра в кандалы и бросить в темницу герцога Себастьяна, а сам стал ждать результатов тщательного дознания. Так что, пожалуй, в одном Мамуд был прав:

Патрик Лесли не хотел его видеть и убрал с глаз долой.

Палачи герцога Себастьяна допрашивали Мамуда медленно и с толком. Первым их открытием явилось то обстоятельство, что негр на самом деле не был евнухом. Сие было немедленно исправлено.

Затем приступили собственно к пыткам, на которых присутствовал один свидетель, не принимавший в них активного участия. Чуть в сторонке от палачей в платье из темного шелка, в накрахмаленном чепце и наброшенной на плечи шали из шотландки стояла Мэри Маккей. На протяжении всего того времени, что его пытали, женщина буравила негра суровым взглядом. Раб всегда панически боялся этой старухи со светлыми глазами. Он был уверен, что она способна видеть то, что не дано другим смертным. Мамуд чувствовал, что она знает о его проступке и просто дожидается, когда он сам во всем признается и сообщит подробности…

Палачи не спеша вырвали ему раскаленными докрасна щипцами ногти на ногах. Мамуд истошно вопил, вознося молитвы своим племенным божкам. Дикая, нечеловеческая боль, пронизавшая ноги, поднялась до груди и обручем сдавила сердце. Мамуд стал задыхаться. Пот лил с него ручьями.

Он зажмурил глаза, пытаясь отогнать боль, но когда открыл их вновь, то увидел, что женщина подошла и стоит прямо напротив него.

Она молча смотрела ему в глаза, и Мамуд чувствовал, как этот взгляд отбирает у него последние силы.

— Что ты сотворил с моей внучкой? Где она? Говори.

Мамуд не хотел отвечать. Ему хотелось послать эту ведьму ко всем чертям, но он не мог. Был не в силах сопротивляться магической силе страшных голубых глаз.

— У кого теперь Джанет? Отвечай! — повторила Мэри Маккей.

— У капитана Венутти… — прохрипел раб, услышав свой собственный голос как будто со стороны. — У капитана Джан-Карло Венутти из венецианского Леванта…

Она коснулась рукой его груди, и по всему телу Мамуда прокатилась предсмертная судорога.

— Прощай, — проговорила женщина, и раб умер.

Показания Мамуда получили свое подтверждение, когда капитан одного из судов, пришедших с Крита, проговорился в таверне о молодой рыжей христианке, которую в течение месяца должны были выставить на продажу на аукционе. Капитана препроводили во дворец, где он, представ перед шотландским графом и герцогом Себастьяном, повторил все слово в слово.

На вопрос, почему он болтал об этом в таверне, моряк ответил:

— Это старая средиземноморская традиция. Слухи о предстоящих торгах распространяются по округе всеми возможными способами, дабы привлечь интерес знатоков. Да, настоящим владельцем девушки является капитан Венутти из венецианского Леванта. Он ваял ее в качестве добычи после одного налета. Говорят, она очень красива. Черт бы побрал этого Венутти, таким всегда везет!

Патрик Лесли до боли стиснул зубы и глухо простонал. В следующую минуту он предложил снарядить военный корабль, напасть на Кандию и освободить дочь. Но герцог Себастьян отговорил его от столь резких шагов:

— Мы, уроженцы здешних мест, привыкли к таким ситуациям и знаем, как находить из них выход. Я пошлю в Кандию своего кузена Пьетро ди Сан-Лоренцо, и он выкупит девушку.

Герцог знал, что, если ему удастся таким образом вернуть Джанет отцу, это весьма благотворно скажется на отношениях герцогства с далекой Шотландией. Если же его постигнет неудача, никто не посмеет обвинить его в чем-нибудь, а разлад между двумя государствами, который неизбежно возникнет после этого, скоро забудется.

«Возможно, кузену удастся вернуть девчонку… — размышлял про себя герцог. — Хотя я в этом сильно сомневаюсь».

В любом случае уже не могло быть и речи о том, чтобы юная леди Джанет вышла замуж за его сына-наследника. Одному только Богу известно, что с ней может произойти в плену у работорговцев. Герцог слыл либеральным человеком, однако понимал, что будущая герцогиня Сан-Лоренцо должна быть вне всяких подозрений. Поэтому Себастьян тайно инициировал переговоры насчет тулузской принцессы и консультировался с архиепископом на предмет аннулирования помолвки, заключенной между его сыном и шотландской девушкой.

Впрочем, все это герцог Себастьян пока держал при себе.

Он обернулся к графу.

— Пойдемте, дружище, — сказал он Патрику Лесли. — Все еще образуется по воле Божьей.

Граф Гленкирк заподозрил хитрого герцога в том, что тот ведет двойную игру, но, скрипнув зубами, промолчал.

Глава 6

Прошло несколько недель.

Джанет сидела около оконной ниши в одной из комнат помещения, где должен был состояться аукцион. Она сидела тихо, но не потому, что уже смирилась со своим положением. Просто до сих пор не могла прийти в себя от ужасного потрясения. Предательство Маму да не укладывалось в голове, а плавание от берегов Сан-Лоренцо к берегам Крита произошло столь стремительно, что Джанет окончательно растерялась.

С самой первой минуты похищения с ней обращались весьма уважительно. В сущности, делалось все, чтобы она была окружена комфортом и, не дай Бог, не захворала. Когда они сошли с «корабля на берег, капитан Венутти проводил ее в дом Абдулы бен Абдулы, „поставщика лучшего в мире товара“, как он сам отрекомендовался. В течение следующего месяца Джанет холили и нежили, а тем временем по Средиземноморью активно распространялись слухи о том, что в ближайшее полнолуние на аукционе в Кандии будет выставлена на продажу рыжеволосая девица невиданной красоты.

Все это время Джанет не выпускали на улицу, на солнце. Ее постоянно заставляли принимать ароматизированные ванны, причем в воду выжимался сок лимона, чтобы отбелить кожу. В тело ее втирали сладко пахнувшие масла. Наконец кожа стала нежной, словно шелк, а южный загар уступил место первоначальной кельтской белизне.

Сегодня к вечеру рабы надели на нее странный наряд. Это было нечто вроде туники из полупрозрачной бледно-золотистой ткани, которая закрывала все ее тело от шеи до пят и спадала вниз изящными складками. На талии и на плечах туника была закреплена зелеными ленточками. Волосы закололи жемчужной заколкой, и они длинным хвостом свободно струились по спине. На них была наброшена вуаль тоже зеленого цвета. Другая вуаль скрывала лицо девушки, оставляя открытыми лишь подведенные сурьмой глаза.

Однако Джанет не владел страх, ибо ей удалось повидаться с кузеном герцога Себастьяна Пьетро ди Сан-Лоренцо, Тот прибыл на быстроходном судне из Аркобалено и, подкупив старшего евнуха в доме Абдулы бен Абдулы, был допущен к очаровательной пленнице на несколько минут. Кузен герцога сообщил, что привез с собой много золота, и заверил Джанет, что обязательно выкупит ее. Он искренне сожалел о том, что девушке столь высокого происхождения придется пройти через унизительную процедуру торгов, но говорил, что иного выхода нет.

В глубине души, однако, Пьетро ди Сан-Лоренцо был отнюдь не уверен в своем успехе. Слухи о предстоящем аукционе распространялись очень быстро, и в Кандию с Востока уже прибыло несколько важных покупателей. Поговаривали, что на пути сюда находится и сам Хаджи-бей, старший евнух гарема турецкого султана. Все говорило за то, что Абдула бен Абдула не пожалел сил на то, чтобы получить за свой товар наивысшую цену. Пьетро оставалось уповать лишь на то, что ему улыбнется удача и удастся вызволить будущую невестку своего кузена. Если он победит, дома его будет ждать большая награда. В противном же случае на его маленькую родину падет гнев не только лорда Патрика Лесли, но и могущественного короля Шотландии. Перспективы этого были поистине страшны.

Джанет подняла глаза на черного евнуха, который неслышно приблизился к ней и коснулся руки:

— Пойдемте, моя госпожа. Скоро начнутся торги. Я могу чуть отодвинуть занавеску, и вы увидите, какое шикарное общество собралось здесь ради вас.

Проникнувшись невольным любопытством, Джанет последовала за ним. Негр отогнул занавеску и дал ей посмотреть. Девушка увидела средних размеров комнату с небольшим возвышением в самом центре. Стены были покрыты фресками с изображениями людей и животных в весьма откровенных позах. В комнате присутствовало не больше десятка купцов, среди которых мелькнуло и лицо Пьетро ди Сан — Лоренцо.

— Почему их так мало? — спросила она у евнуха. Тот широко улыбнулся;

— Мой хозяин Абдула бен Абдула, да продлит Аллах его славные дни, назначил за вас начальную цену в пять тысяч золотых монет. Сами понимаете, товар не для погонщиков верблюдов.

Джанет подавила невольный смешок. В следующее мгновение за ее спиной возник сам Абдула бен Абдула. Пора было идти. Негр-евнух взял ее за руку и вывел в комнату, где должны были состояться торги, заставив подняться на возвышение. Покупатели жадно разглядывали ее. Джанет Лесли впервые почувствовала приближение страха.

Абдула бен Абдула взял ее под локоть и подвел к центру возвышения.

— Французский, — шепнул он ей на ухо, — язык международной торговли. Так что вы все поймете.

— Вы попусту тратите время, подвергая меня атому унижению, — ответила Джанет хмуро. — Пьетро ди Сан-Лоренцо все равно выкупит меня, и я вернусь к отцу.

— Аллах не допустит этого, — возразил работорговец и раскланялся пере?( покупателями. — А теперь, высокие гости, начнем самые важные торги этого года! Перед вами стоит благородная девица, волосы которой подобны золотистому зареву восхода солнца, кожа словно белоснежная отполированная слоновая кость, а глаза краше редчайших изумрудов! Смотрите же, о высокие гости! — С этими словами он сдернул вуаль, прикрывавшую голову девушки.

— Начальная цена — пять тысяч золотых монет! Кто готов заплатить эти деньги?

— Даю пять тысяч! — раздался чей-то голос. Абдула бен Абдула довольно усмехнулся:

— Агент египетского султана дает пять тысяч! Начальная цена была быстро перебита, после чего торги пошли весьма шустро. Шесть тысяч… семь… восемь… девять… десять тысяч золотых монет.

— Высокие гости! — вдруг почти обиженно воскликнул Абдула бен Абдула. — Десять тысяч за такой товар?! Побойтесь Аллаха! Не унижайте мой дом! Перед вами драгоценное сокровище, гурия, которая украсила бы гарем самого Пророка! Это девственница, никогда не знавшая мужчины! — С этими словами он легонько провел своей дряблой ладонью по ее животу. Джанет инстинктивно отшатнулась. — Она произведет на свет много здоровых и крепких сыновей!

— А располагаешь ли ты доказательствами ее невинности? — крикнул кто-то.

— Располагаю! — возвестил Абдула. — Я дам покупателю заключения, составленные тремя разными лекарями. Если же выяснится, что они солгали, я возмещу покупателю ущерб троекратно против той цены, которую он отдаст за девушку. Причем товар все равно останется у него.

Зал поражение охнул. Абдула бен Абдула слыл честным человеком, к тому же весьма скупым. Его слова убедили всех, и торги продолжались.

Глаза Джанет тем временем скользили по присутствующим. Агент египетского султана ответил на ее взгляд холодным взглядом, и девушка тут же отвела глаза. В этом человеке ей почудилось нечто зловещее и даже стало не по себе. Представитель багдадского халифа показался ей похожим на маленькую вспугнутую черную сову, и она с трудом подавила смех. Однако в следующую секунду улыбка исчезла с ее лица, ибо она взглянула в свирепое лицо человека, который, если верить негру-евнуху, был принцем Самарканда. Раскосые глаза горели откровенным вожделением, обшаривая все ее тело. Джанет затрепетала от ужаса. Она успокоилась, лишь когда отыскала глазами Пьетро ди Сан-Лоренцо, который ободряюще улыбнулся ей в ответ. Кузен герцога Себастьяна, впрочем, до сих пор сидел молча, не принимая участия в торгах.

По кивку Абдулы евнух развязал зеленые ленточки у Джанет на плечах, и туника внезапно соскользнула с них, обнажив девушку по пояс. Мертвая тишина опустилась на комнату. Двенадцать пар глаз принялись с алчностью буравить безупречной формы юные груди Джанет с нежно-розовыми сосками.

Абдула бен Абдула ловко выдержал минутную паузу, после чего возвестил:

— За товар предложено пятнадцать тысяч шестьсот золотых монет! Пятнадцать шестьсот за прелестный, еще не раскрывшийся цветок!

Шестнадцать тысяч… семнадцать… семнадцать пятьсот…

Абдула кивнул евнуху, и тот быстро распустил зеленую ленту на тонкой талии Джанет. Туника с легким шелестом скользнула по бедрам вниз, и шумный вздох прокатился по комнате. Девушка теперь стояла совершенно обнаженная, и лишь лицо ее было закрыто.

Сознание Джанет как будто раздвоилось. Душа и тело словно отделились друг от друга. Она сама внутренне удивлялась, как еще не упала в обморок от стыда и унижения, которому ее подвергли. Впрочем, внутренний голос настойчиво твердил ей: «Лесли никогда не показывают своего страха! Лесли никогда не показывают своего страха!» Высоко вздернув подбородок и выпрямив спину так, что лопатки едва не соприкоснулись, Джанет замерла на месте, едва дыша.

Восемнадцать тысяч золотых монет… восемнадцать тысяч девятьсот…

Словно охотничий пес, почуявший, что вот-вот нагонит жертву, работорговец одним быстрым движением сорвал жемчужную заколку, поддерживающую роскошные волосы Джанет. Золотисто-каштановые волны упали на обнаженные плечи девушки и тут же отхлынули назад. Абдула сорвал с ее лица последнюю вуаль.

— О Фатима! — раздался чей-то сдавленный возглас. — Ее лицо соперничает в красоте с телом!

— Багдадский халиф дает двадцать тысяч золотых монет! «Святая Мария! — пронеслась в голове Джанет отчаянная мысль. — Таких денег не сыскать во всей Шотландии, что уж говорить о маленьком герцогстве Сан-Лоренцо! Я пропала!»

— Герцог Сан-Лоренцо дает двадцать пять тысяч, дабы вернуть домой нареченную невесту своего сына! — крикнул Пьетро. Джанет прошептала еле слышно:

— О, прости! Прости меня, Богородица! В знак благодарности за мое вызволение я поднесу тебе эмалированную серебряную статуэтку с настоящими сапфирами вместо глаз!

— Двадцать пять тысяч, — дразнящим голосом повторил Абдула бен Абдула. — Кто даст больше?

Он с надеждой оглядел комнату. Цена была, что и говорить, высока. Все молчали. Пауза затягивалась. Джанет с облегчением вздохнула, а Абдула уже поднял свой молоточек, чтобы подвести окончательный итог торгам, но тут раздался голос:

— Турецкий султан дает тридцать тысяч золотых монет! — К возвышению, на котором стояла девушка, вышел высокий и стройный мужчина, облаченный в богатые восточные одежды. — Я Хаджи-бей, старший евнух султанского гарема. — Он швырнул в руки счастливому Абдуле тяжелый кошелек. — Пересчитай.

Джанет взглянула на незнакомца из-под полуопущенных ресниц. Рядом с ним все остальные купцы выглядели карликами. Несмотря на то что в его лице проступали явно негроидные черты, девушка не сомневалась в том, что он полукровка. Кожа его не была черна как смоль, но имела приятный золотисто-шоколадный оттенок. Чуть раскосые глаза мягко взирали на нее из-под тяжелых век. Высокий лоб, бритый наголо череп, на котором красовался небольшой зеленый тюрбан, тонкая переносица и широкие трепетные ноздри, полные чувственные губы. Его тело не было вялым и дряблым, что считалось непременной отличительной чертой большинства евнухов. Это был высокий и крупный, но не толстый мужчина.

Наряд его был великолепен. Открытый длинный халат салатового цвета, отороченный по обшлагам и на рукавах темным блестящим соболем и подбитый изнутри золотистой тканью. Под халатом расшитая красным шелком парчовая рубаха, широкий золотистый кушак, украшенный множеством мелких жемчужин и изумрудов. На тюрбане красовались большой изумруд-кабошон и перо белой цапли, а на ногах были мягкие сапоги из темно-коричневой кожи без каблуков. Длинные изящные пальцы его были унизаны перечнями, а на шее покоился тяжелый золотой медальон в виде головы льва.

Пьетро ди Сан-Лоренцо вскочил со своего места.

— Я протестую! Ты уже поднял свой молоток, чтобы окончить торги, — крикнул он, обращаясь к Абдуле бен Абдуле. — Девушка моя!

— Но я же не опустил его. Если ты, высокий гость, хочешь продолжить торг, я не против.

Хаджи-бей беззлобно усмехнулся:

— Да, благородный господин, если ты намерен поднять мою цену, я не стану возражать.

Пьетро обернулся к остальным присутствующим:

— Ваши собственные религиозные законы запрещают проведение подобных торгов! Эта девушка является нареченной невестой наследника герцога Сап-Лоренцо! Официальная церемония состоялась в декабре в кафедральном соборе Аркобалено. Ваша религия запрещает покушаться на чью-либо жену при живом муже, а эта девушка все равно что жена сыну герцога Себастьяна! Ее похитили из дома и привезли сюда силой!

— Наши законы не распространяются на неверных, так же как и ваши христианские обычаи не распространяются на нас, — возразил Хаджи-бей. — Поднимай мою цену или позволь мне удалиться с купленным товаром.

— Для кого он покупает эту юную девицу?! Для человека, который годится ей в деды! — с отчаянной мольбой и возмущением в голосе вскричал Пьетро ди Сан-Лоренцо. — У вас у всех есть с собой золото. Ссудите его мне, а я верну вам вдвойне! Помогите вернуть украденную невесту молодому герцогу!

Мертвая тишина была ему ответом. То, что он сказал про турецкого султана, было святой правдой, но никто из присутствующих не осмелился бросить вызов агенту грозного Баязета.

— Пересчитай золото, — приказал Хаджи-бей работорговцу.

— Нет, нет, уважаемый ага, — торопливо проговорил Абдула бен Абдула, взвесив, однако, на руке тяжелый кошелек. — Я верю тебе.

Хаджи-бей вновь обернулся к девушке. Джанет уже успела выйти из оцепенения и теперь вся дрожала от страха. Сняв с себя халат, Хаджи-бей накинул его ей на плечи.

— Пойдем, дитя, — мягким голосом сказал он.

— Мы приедем в Турцию, миледи! Мы выкупим вас! — крикнул им в спину Пьетро ди Сан-Лоренцо. Хаджи-бей резко обернулся к нему:

— Не лги, не наполняй юное сердце ложными надеждами. Еще никто не выкупал девиц из сераля моего властелина! Лучше скажи ей правду, чтобы она смирилась со своим положением и без страха взглянула в лицо будущему.

Пьетро печально взглянул на Джанет. Ей стало его жалко.

— Не печальтесь, милорд, — дрожащим голосом сказала она. — Но обещайте, что навестите моего отца и расскажете ему обо всем, что со мной произошло. Меня предал раб Мамуд. — Хаджи-бей легонько подтолкнул ее к выходу. — И еще передайте ему, что когда-нибудь я вернусь в Гленкирк. Обещайте!

Пьетро кивнул, после чего Джанет с достоинством сошла с возвышения и удалилась вместе с Хаджи-беем. По щеке кузена герцога сбежала слеза.

Глава 7

Хаджи-бей помог Джанет взобраться в паланкин, сам сел в другой. Носильщики подхватили его и бодро побежали по улице. Ночь стояла теплая, и все вокруг было освещено тусклым лунным светом. Наконец они остановились перед большим домом. Рабы помогли девушке выйти из паланкина и отвели ее в небольшую, хорошо обставленную и ярко освещенную комнату. Хлопнув в ладоши, Хаджи-бей отдал явившейся на зов рабыне распоряжения на непонятном языке. Та удалилась. Хаджи-бей повернулся к Джанет:

— Я приказал ей принести тебе более подобающую одежду, но пока сними, пожалуйста, этот халат.

Джанет непонимающе уставилась на него.

— Халат, дитя мое, — повторил он мягко. — Освещение у Абдулы было плохоньким, и я не смог хорошенько рассмотреть тебя.

— Тогда почему вы меня купили?

— Твои волосы и лицо стоят тех денег, что я отдал. А теперь халат, — сказал он и протянул к ней руку.

Джанет, сама удивляясь своей покорности, раскрыла халат, и тот, скользнув по плечам, упал к ее ногам. Она молча предстала перед евнухом нагая, и тот принялся ее внимательно рассматривать.

Джанет была еще слишком молода и неопытна, чтобы осознать всю силу своей красоты. В последний год ее тело стало наливаться женской зрелостью и действительно походило на бутон, готовый вот-вот раскрыться в прелестный цветок. Она казалась высокой, хотя на самом деле была среднего роста. У нее были стройные длинные ноги, округлые бедра, высокая крепкая грудь. Безупречная гладкая кожа отливала здоровым блеском. Хаджи-бей с удовлетворением отметил про себя какую-то особенную ясность ее зеленых глаз, указывавшую, по его мнению, на то, что девушке немного пришлось пролить слез в этой жизни, а значит, она обладает волей и сильным характером.

— Повернись, пожалуйста, — попросил он.

Джанет изящно повернулась. С уст евнуха сорвался легкий возглас восхищения. Нет, он нисколько не жалел о потраченных деньгах.

Через некоторое время в комнату вернулась рабыня. Она помогла Джанет облачиться в салатового цвета турецкие шаровары, лиф и янтарный шелковый кафтан. Потом рабыня вновь удалилась.

— А теперь, дитя мое, — сказал Хаджи-бей, — мне кажется, самое время познакомиться со своими спутницами.

Взяв Джанет за руку, он отвел ее в просторную комнату с террасой, выходившей на море. Едва переступив порог, Джанет увидела двух молодых девушек примерно ее лет. Одна была миниатюрная, чуть пухленькая блондинка, другая — высокая темноволосая, на овальном лице которой выделялись раскосые и черные как уголь глаза. Они поднялись с подушек, когда Хаджи-бей приблизился к ним. Взяв за руку блондинку, старший евнух турецкого султана сказал Джанет:

— Это Фирузи, названная так из-за того, что ее глаза отливают чистой бирюзой. Фирузи по-турецки значит «бирюза». Она с Кавказских гор.

Фирузи приветливо улыбнулась Джанет:

— Мы рады, что ты присоединишься к нам. Теперь нас будет трое. — Она говорила по-французски бегло, но с заметным акцентом.

— А это, — продолжал Хаджи-бей, беря за руку Другую красавицу, — Зулейка.

— Я никогда прежде не видела таких женщин, — шепнула Джанет.

— Ничего удивительного. Я из Китая, — ответила темноволосая девушка с раскосыми глазами. Она тоже говорила на французском, но понять ее было сложнее, чем Фирузи.

— Где был Марко Поло?

— Да.

— А как нам называть нашу новую подругу, Хаджи-бей? — спросила Фирузи.

— Сайра.

— Меня зовут Джанет Мэри Лесли, — гордо вскинула голову Джанет.

— Вряд ли это имя подойдет для очаровательной гедиклис из гарема турецкого султана, — улыбнулся Хаджи-бей. — На древнем языке моих предков Сайра означает «пламя». По-моему, удачнее и придумать нельзя. А теперь, дети мои, я оставлю вас, чтобы вы как следует познакомились друг с другом. Отдыхайте и набирайтесь сил Завтра с ночным приливом отправимся в Константинополь.

Поклонившись, он вышел из комнаты.

Джанет с тоской глянула на серебристую, освещенную луной гавань Кандии. Она была забита кораблями, в окнах которых горел свет. Эти огни манили к себе с великой силой, ибо Джанет знала, что среди них есть и огни корабля из Сан-Лоренцо, от Руди…

— Ну иди… — чуть подтолкнула ее Фирузи, кивнув в сторону террасы. — Попробуй.

Джанет осторожно вышла в сад. Тут же перед ней откуда ни возьмись из темноты выступили два черных раба в тюрбанах, вооруженных кривыми турецкими саблями. Девушка мгновенно ретировалась.

— Бежать отсюда не удастся. Сайра, — сказала блондинка. — И чем раньше ты смиришься с этим, тем легче тебе будет жить. Джанет заплакала.

— Почему ты плачешь? — участливо спросила Фирузи.

— В гавани стоит судно, которое пришло в Кандию, чтобы забрать меня и вернуть к отцу, младшему брату и нареченному жениху. Ах, если бы я только могла взойти на его борт!..

— Увы, — ответила Фирузи, разведя руками. — Тебе еще повезло: у тебя есть семья. А вот все мои родные, включая и мужа, были вырезаны татарами.

— Ты была замужем?

Фирузи кивнула и, хлопнув в ладоши, приказала явившейся рабыне принести что-нибудь поесть. Она чувствовала, что Джанет голодна.

— Я расскажу свою историю, Сайра, если хочешь… Она на минуту замолчала, отдаваясь во власть тяжелых воспоминаний, глаза ее, неподвижно устремленные вдаль, подернулись дымкой.

Однажды несколько крестьянских дворов с южных границ Руси снялись и отправились дальше на юг, в сторону могучих Кавказских гор. В поисках лучшей доли. В горах быстро выросли два сторожевых селения. Князь посадил в каждое по воеводе начальствовать. С горцами русские ужились хорошо, переняли их быт, привыкли к новым условиям жизни. А вот между собой не ладили…

На тот день была назначена ее свадьба. Подумать только! Все было решено внезапно, под влиянием минуты. Ее брат спас на охоте жизнь младшему сыну воеводы другого селения, с которым они до сих пор враждовали. «Теперь я выйду замуж за его старшего сына, — думала Машутка, — и отныне мм заживем в мире». Она никогда прежде не видела Петра, даже не знала, хороший ли он человек. А отца расспрашивать было бесполезно, он только усмехался в усы.

Занавеска, отделявшая ее комнату от горницы, отодвинулась, и к ней с радостными возгласами и смехом устремилась вся семья. Огромный, словно медведь, отец, маленькая румяная мама, сестренки, старшая Катя с мужем и Танюшка. Не забыли ее и братья Павел, Гриша, Бориска и Ванятка. В горнице толпились также дядья, тетки и прочая родня. Комната невесты мгновенно наполнилась букетами полевых цветов.

— Ну что, красна девица, — громовым голосом воскликнул отец, — небось выспалась?

— Вот и хорошо, — рассмеялся Гришка, — потому что этой ночью заснуть ей не придется.

— Так! — строго проговорила мать, оборачиваясь к нему. — Положи цветы и ступай подшучивать над кем-нибудь другим. И вообще все вон! Мне нужны только Катя и Таня.

Каждый, прежде чем выйти, подходил к невесте, целовал ее в щеку и дарил свой букет.

— А теперь, Маша, — сказала ее мать Софья, — поешь. — С этими словами она поставила перед девушкой деревянное блюдо и чашку. — Вот маковые булки, варенье, горячая медовуха.

Катерина удивленно хмыкнула. Когда она выходила замуж, ее последний девичий завтрак состоял из черной краюхи, меда в лукошке и козьего молока. Софья старалась ко всем своим детям относиться одинаково, но все равно чувствовалось, что Машутка — ее любимица. Взять, к примеру, ее свадебный наряд. Прошлой зимой их навещали купцы, вернувшиеся из Персии, так вот один из них, ночевавший в доме воеводы, показал отрез красивого белого шелка. У Софьи тут же загорелись глаза, и она решила во что бы то ни стало добыть этот отрез дочери на подвенечное платье. И золотую нитку, чтобы вышить на нем узор. И маленькие турецкие тапочки, расшитые золотом и усыпанные мелким жемчугом. Отец заворчал было, что он не князь какой-нибудь и не турецкий визирь, а простой воевода, однако, когда богатый гость уехал, Софья припрятала в сундук и шелк, и золотую нить, и тапочки. За все это добро отцу пришлось отдать барана и нескольких овец.

Катя улыбнулась, глядя на сестру, налегающую на маковые булки. «Мой свадебный наряд был из шерстяной пряжи, а ее — из шелка. Но ничего. Шелк Машутке к лицу. Она станет настоящей белокурой красавицей с бирюзовыми глазами». Мать дернула Катерину за руку, выведя ее из состояния задумчивости:

— Опять замечталась! Подогрей-ка Машутке воды в кадке, а ты, Танюшка, пойди ополосни блюдо.

Утро прошло в хлопотах, и скоро настал полуденный час. Весь поселок принарядился по такому торжественному случаю, все-таки дочь воеводы не каждый день замуж выдают. На лугу за церковью выставили столы для свадебного пиршества. Женщины стали накрывать их. Тут появился мальчишка и крикнул:

— Едут!

Машутка бросилась к окну горницы и выглянула на улицу. Возглавлял процессию высокий юноша на белом коне. Он задорно смеялся, темные глаза его весело поблескивали, а перед ним скакала детвора с криками:

— Дорогу жениху!

К Машутке сзади подошла мать:

— Это твой суженый, дочка.

— Какой красивый… — зачарованно прошептала девушка.

— Фу ты! — недовольно проворчала Софья. — При чем здесь это? Краса телесная — пустышка, ежели нет красоты внутренней. Неужели ты думаешь, что мы с отцом отдаем ему тебя за его красивые глаза?

Жители обоих селений восторженно загудели, когда мимо них, ведомая за руки своими родителями, прошла дочь воеводы Машутка. На ней были расшитый золотом шелковый сарафан и шелковая кофта. Из-под нижних льняных юбок выглядывали стройные ножки. На белокурой головке красовался желто-белый венок из ромашек, собранных на луговине.

— Так вот она какая! — восторженно воскликнул Петр, обращаясь к своему отцу. — Почему ты до сих пор не дозволял мне взглянуть на нее? Я Бог знает что передумал! Представлял себе кривую на один глаз, хромую козу! А она… Если у нее и душа такая же, как лицо, я счастливый человек!

— Воистину счастливый, — ответил воевода. — Но если бы я дал тебе глянуть на нее хоть украдкой до сегодняшнего дня, она бы не дошла невинной до венца. А мы вашим союзом хотим мир упрочить, а не усобицу раздувать.

Их подвели друг к другу у алтаря, за которым суетился отец Георгий, Машуткин дядя. Он обвенчал молодых, и только после этого невеста впервые робко подняла глаза на своего суженого. Тот нежно поцеловал ее в уста и шепнул:

— Вот и познакомились, Машенька. Век буду любить тебя! Зардевшись, девушка ответила:

— Я тоже.

Воевода Николай ничего не пожалел для того, чтобы отпраздновать свадьбу дочери. На вертелах по обычаям горцев жарились целиком туши баранов, рекой лились крепкий мед и местное терпкое виноградное вино. Столы ломились от фруктов, свежих караваев и пирогов. К вечеру все развеселились и над молодоженами в преддверии первой брачной ночи уже начинали по-доброму подшучивать.

Ничто не предвещало дурного. Поэтому когда кто-то крикнул, что начался пожар, поначалу никто ничего не понял. Счастливая Машутка огляделась по сторонам и только сейчас увидела, что поселок занимается заревом с разных концов. По улице уже мчались на своих низкорослых мохнатых лошадях, оскалив зубы на желтых круглых лицах, свирепые татары.

Началась резня. Русские пришли пировать безоружные, никто из них не был готов к внезапному налету поганых. Повсюду раздавались дикие крики и звон клинков. Люди разбегались в разные стороны. Машутка схватила двух младших братьев, Бориску и Ванятку, и младшую сестренку Танюшку:

— В лес! Бегите быстро в лес! Двенадцатилетний Борис стал было вырываться:

— Хочу биться с ними!

Машутка как следует шлепнула его.

— Отец, Павел и Гриша убиты, — прошипела она яростно. — Теперь ты глава семьи. Забирай Ванятку, Танюшку и схоронитесь в лесу! Беги же, Борька!

Он колебался несколько мгновений, потом схватил за руки младшего брата и сестру и бросился с ними в сторону темневшей невдалеке опушки. Меньше чем через минуту дети скрылись в густых зарослях… Тут сзади раздался душераздирающий вопль. Машутка резко повернулась и увидела сестру Катю, которая корчилась на земле в кровавой луже. Кто-то из татар только что изнасиловал ее, и у несчастной случился выкидыш. Вокруг нее толпились враги, решая, кто из них будет следующим. Другие уже заваливали на землю мать. У Машутки от ужаса раскрылись глаза. Вдруг кто-то дернул ее за плечо, она дико вскрикнула, но увидела, что это ее муж Петр.

— Беги в лес, Машенька! Хоронись, чтобы над тобой не надругались!

Она потрясение оглядела его. Его свадебный наряд был порван и висел клочьями. Он был весь в грязи, а на лице синел кровоподтек. В руке он держал окровавленный мясной вертел.

— Я не брошу тебя, Петя. Пойдем вместе! Он отрицательно покачал головой.

— Тогда и я остаюсь!

— Они не станут убивать тебя, любимая, а уведут в рабство. Беги, жена, пока…

Петр не договорил, захрипел и повалился на землю. За его спиной откуда ни возьмись появился огромный татарин. Это он заколол его и теперь с хрустом вырвал из позвоночника свое копье.

— Петя!!!

Машутка упала перед мужем на колени и стала трясти его за плечи, но тот был уже мертв. Тогда она схватила с земли вертел и бросилась с ним на татарина. Тот никак не ждал нападения и даже пропустил удар в плечо. Однако уже в следующее мгновение он выбил у девушки из рук железный вертел.

— Убийца! Убийца!

Татарин осклабился, схватил девушку за плечи, притянул к себе и впился в ее рот гнусным поцелуем. Затем он повалил ее на землю и сам взгромоздился сверху. Задрав на ней юбки, он стал возиться со своими штанами. Он давил ей на горло рукой, пригвоздив к земле. Машутка отчаянно сопротивлялась, но скоро стала задыхаться. Вдруг совсем рядом раздался резкий оклик. Татарин отпустил горло девушки, неохотно поднялся и, заставив ее подняться, подтолкнул к высокому воину, сидевшему на коне.

— Йесукай, болван! Неужели ты не видишь, что эта уруска может принести нам целое состояние?! Смотри, это же невеста!

— Но, Бату, я убил ее мужчину и имею право взять ее как свою добычу!

Машутка молчала и слушала. Она понимала по-татарски. Всадник спешился и приблизился к ней. Грубо схватив ее за руку, он посмотрел ей в глаза и крикнул:

— Ты невинна?

Машутка молчала. Тогда татарин сильно встряхнул ее и повторил вопрос.

— Да! — крикнула она сквозь слезы боли и ярости.

— А по горам не бегала вот с этим… — он пнул ногой бездыханное тело Петра, — до свадьбы?

— Мы только сегодня познакомились.

— Огня сюда! — крикнул татарин. Кто-то передал ему факел, он поднес его ближе к лицу девушки и восторженно зацокал языком:

— Дзе, дзе… какая красивая кыс! — Обернувшись к своим, он крикнул:

— Слушайте меня, вы, дети шакалов! Кто бросит на нее хоть взгляд, получит копье в спину! Мы отведем ее в Дамаск, где получим за нее много золота! Какая красавица!.. И невинна к тому же! Ладно, хватит слоняться без дела, соберите баб и детей и заприте их на ночь. Утром уходим!

Церковь была единственным сохранившимся во всем селении зданием. Машутку и остальных оставшихся в живых затолкали сюда. Правда, перед этим татары увели куда-то всех мальчиков.

— Куда они их? — спросила Машутка у своей тетки.

— Они оскопят самых красивых и продадут в гаремы, где те станут евнухами, — ответила женщина.

Через некоторое время детей вернули, за исключением трех мальчиков. Их матери со стонами повалились на пол и стали рвать на себе волосы и одежды. За церковью раздавались душераздирающие детские вопли. Спустя еще несколько минут татары вернули трех последних. Бедняжки были кастрированы и находились без сознания.

На рассвете татары вывели пленников из церкви и погнали за собой. Один из изувеченных детей ночью умер.

Машутка была все еще во власти дикого потрясения и почти ничего не соображала. Она тупо шла вперед вместе с остальными. Поначалу пленники словно в ожидании чего-то смотрели на нее. Все-таки она была дочерью их воеводы. Но под конец им стало ясно, что надеяться не на что, и ее оставили в покое. Рядом с Машуткой шла теперь только ее тетка. Стоило кому-нибудь из татар приблизиться, чтобы передать пленнице еду, как она бросала на него такой страшный взгляд, что у того начинала нервничать лошадь и он шарахался назад. Машутка почти не притрагивалась к пище, а по ночам согревалась теплом тела своей тетки.

Она стала быстро худеть, и вскоре Бату всерьез обеспокоился. Состояние буквально на глазах уплывало из рук. Еще помрет девка… Он отнял у какого-то горца ишака и велел Машутке ехать на нем, чтобы сохранить побольше сил. В горных аулах Бату выискивал для девушки самое вкусное: спелые персики, жареных голубей с хрустящей корочкой, вино, свежий хлеб… Вдобавок он пригрозил тетке, что убьет ее, если та не заставит племянницу есть. Машутка ела, но силы ее все равно убывали. Румянец давно исчез с лица, а красивые белокурые волосы и яркие прежде глаза потускнели.

В первый раз Машутка проявила какие-то эмоции, лишь когда они достигли Дамаска и Бату отделил ее от прочих пленников. Когда от нее уводили тетку, Машутка расплакалась. Родственницу вместе с остальными отвели на открытый невольничий рынок.

А свою главную добычу Бату первым делом отвел в бани, где по его приказу рабыни вымыли Машутку, сделали восточный массаж, намазали тело маслами и заплели волосы в косу. Бату заставил ее облачиться в новые одежды и отвел в дом частного работорговца. Но ванна и масла не смогли сотворить чуда, и девушка по-прежнему выглядела очень жалко.

— Нет, — наотрез отказался работорговец, — плевать мне на то, что она девственница. Я не куплю ее.

— Видел бы ты ее, — горячо возражал Бату, — в тот день, когда я взял ее в плен. Видел бы ты, какая пухленькая и румяная была тогда эта белая голубка. А взгляни в ее глаза! Это же чистая бирюза! Где ты еще увидишь такие?

— Бату, дружище, — терпеливо гнул свое торговец, — возможно, она была и пухленькая, и румяная. Когда-то. Возможно, я ведь не спорю. Но сейчас она… жалкая доходяга. У нее разбито сердце, и боль точит ее изнутри. Я повидал таких на своем веку. Она не протянет и месяца, поверь моему слову. Я не могу взять ее, дабы не компрометировать свой славный дом и не оскорблять моих клиентов, предлагая им такой залежалый товар. Отведи ее на открытый рынок и попробуй продать вместе с остальными. Если повезет, выручишь за свою голубку несколько динаров. Это все, что я могу тебе посоветовать.

Клацнув зубами, Бату потащил Машутку на открытый рынок. Когда они подошли, ее тетку как раз покупал какой-то зажиточный крестьянин с добрым лицом. Ему нужна была хозяйка в доме и пинька для его детей, так как их мать умерла. Машутка слабо улыбнулась. Она хорошо знала свою тетку и не сомневалась, что не пройдет и года, как этот смущенный и неловкий крестьянин превратится в се жениха.

Вскоре псе пленники были проданы и осталась только Машутка. Продавец из кожи вон лез, но исхудавшую девушку с запавшими глазами, в которых еле теплился свет жизни, никто не хотел брать. Вконец, рассвирепевший, Бату хотел уже избить бедняжку и даже замахнулся на нее, по в этот самый момент рядом раздался властный голос:

— Остановись!

Все взоры обратились на очень высокого, богато одетого мужчину, который приблизился к возвышению:

— Что ты хочешь за нее, татарин? У потрясенного Бату отвисла челюсть. Не дождавшись ответа, незнакомец усмехнулся:

— Так ты назначил за нее цену или нет?

— Сто золотых динаров! — вдруг крикнул Бату, решив рискнуть.

Толпа возмущенно загудела, но незнакомец стал спокойно отсчитывать монеты из своего толстого кошелька.

— Я даю тебе сто пятьдесят, ибо знаю истинную цену этой девушке. — Он сунул деньги ошалевшему татарину и поднялся на возвышение. Взяв Машутку за руку и согревая ее ледяную ладошку своими теплыми ладонями, он мягко проговорил:

— Меня зовут Хаджи-бей, дитя мое. Если ты доверишься мне, я вдохну в тебя новую жизнь.

— Вся моя семья погибла, я не хочу жить.

— Я знаю, маленькая Фирузи. Твоя боль велика, но стоит тебе только пожелать, и тебя ожидает блестящее будущее. Пойдем ко мне, я все тебе расскажу.

Он усадил се в паланкин, сел рядом и приказал рабам нести их домой. Когда они прибыли на место, Хаджи-бей велел принести ей успокаивающий напиток, который должен был помочь испуганной девушке расслабиться. Хаджи-бей стал осторожно расспрашивать ее о прошлой жизни. Поначалу Машутка молчала, но зелье, на котором был настоян напиток, развязало ей язык, и она излила всю свою горечь и боль в грустном рассказе.

Хаджи-бей внимательно слушал ее, лицо его выражало искреннее сочувствие. Когда она закончила, он сказал:

— Да, дитя мое, все это очень трагично. Но твой случай не уникален. Подобное случалось и раньше с другими людьми. Сделанного не поправить и минувшего не вернуть. — Он внимательно посмотрел на нее и продолжил:

— Ты измучена, маленькая Фирузи. Тебе пришлось вынести много страданий. Постарайся заснуть, а когда проснешься, увидишь, что боль осталась позади. Ты начнешь свою жизнь заново. Прошлое навсегда останется в твоей памяти, но знай: мучения твои окончились.

У Машутки слипались глаза и уже начинал заплетаться язык, но она все же проговорила:

— Они окончатся только в том случае, если я буду отмщена. Бату и семеро его людей должны умереть. За каждого члена моей семьи. А за моего мужа… тот… Иесукай…

— Хорошо, Фирузи.

— Как ты меня называешь? — спросила девушка уже в полудреме.

— Фирузи. Это значит «бирюза». У тебя удивительные глаза. А теперь спи, дитя мое.

И девушка тут же впервые за последнее время погрузилась в крепкий, здоровый сон.

— А когда я проснулась, то почувствовала себя прекрасно! Вот как, милая Сайра, я сюда попала, — закончила свой рассказ Фирузи.

— А что было с Бату? — спросила Джанет. — Хаджи-бей отомстил ему и его людям за твоих родных?

— О да! Когда мы услышали о тебе и спешно выехали из Дамаска, взяв курс на Крит, я видела, как их отрубленные головы гнили на шестах у городских ворот. Но я больше про них не вспоминала, и ага молчал.

— Ты говоришь, что вы услышали обо мне в Дамаске?

— Да, слух о том, что Абдула бен Абдула выставил на аукцион рыжеволосую белую девушку благородного происхождения, разнесся от Дамаска до Александрии. Подумать только, какие деньги отдал за тебя Хаджи-бей! Те динары, что были заплачены за нас с Зулейкой, даже не идут ни в какое сравнение!

— Если честно, не могу сказать, что мне это очень льстит.

— И напрасно! — довольно резко проговорила Зулейкя. Джанет удивленно покосилась на темноволосую девушку.

— А, не обращай на нее внимания, — со смехом проговорила Фирузи. — Это наша китайская принцесса, дочь императора. Она все еще не может успокоиться, что едва не попала в руки погонщику верблюдов или какому-нибудь грязному варвару-скотоводу. Если бы Хаджи-бей случайно не наткнулся на нее, она сейчас прислуживала бы а закопченной хижине. Она у нас очень гордая. За те несколько недель, что мы провели с ней вместе, я успела понять, как высоко ценится гордость среди представителей ее народа. Она до сих нор мучается от того, что ее предала…

— Если не возражаешь, милая Фирузи, я сама расскажу про себя. У меня тоже язык есть, — проговорила Зулейка. Она поднялась с дивана, приблизилась к девушкам и опустилась на подушки рядом с ними. В отличие от своей белокурой спутницы она рассказывала о себе твердым голосом и не проливала слез.

Она на всю жизнь запомнила тот далекий день, который решил ее судьбу. Па дворе стояла весна, и принцесса сидела у мраморной кромки искусственного пруда в саду своей матери, наблюдая за тем, как нырнет среди плавающих лилий серебряный карась. Ее отвлек негромкий оклик се личной рабыни Май Цзе. Принцесса обернулась на голос.

— Госпожа, наша благородная матушка желает видеть вас.

— Иду — Нет, нет, не так! — испуганно вскрикнула рабыня. — Вначале переоденьтесь. Потому что там будет он!

— Мой брат-император?

— Да, госпожа.

Принцесса вернулась к себе в комнату и с помощью Май Цзе надела кимоно из белого шелка, расшитое розовыми цветами. Рабыня расчесала ее длинные черные блестящие волосы, заплела их в две косы и закрепила по обеим сторонам головы маленькими жемчужными заколками.

Отпустив рабыню, принцесса посмотрелась в зеркало. Перед ней стояла высокая, изящная девушка с гладкой будто отполированная слоновая кость кожей, выразительными раскосыми глазами, высокими благородными скулами, маленьким тонким носиком и небольшим чувственным ртом. Она знала, что красива, просто хотела лишний раз убедиться в этом. Покинув свою комнату, она направилась туда, где ее ожидала мать.

— Принцесса, — объявил евнух.

Она вошла в комнату, изящно опустилась на колени и потупила глаза, как того требовал обычай. В присутствии императора все взоры должны были быть обращены долу.

— Поднимись, младшая сестра, — раздался молодой мужской голос.

Она поднялась, старательно избегая встречаться с венценосным братом глазами.

— Я сосватал тебя, — объявил он. Принцесса бросила быстрый взгляд на мать, лицо которой ничего не выражало, и промолчала.

— Ты выйдешь замуж, — продолжал император, — за персидского шаха. В трехмесячный срок тебе надлежит покинуть родительский дом и отправиться в Персию. Тебя будет сопровождать полная свита, включая рабов и солдат. Принцессе из династии Минь, дочери нашего покойного отца, славного Ченг Хуа, не подобает передвигаться по стране одной. Но когда ты доберешься до Персии, свита покинет тебя и вернется. Тебе разрешается оставить при себе лишь рабыню Май Цзе.

— Благодарю вас, мой господин.

— И это все, что ты можешь мне сказать? Ты станешь хозяйкой Персии, сестра. Ты, дочь простой наложницы!

— Вы тоже родились от наложницы, мой господин. Да к тому же далеко не такой знатной и благородной, как моя мать. Хунь Чи расхохотался:

— В тебе слишком много гордости, сестра. Ты станешь прекрасной женой персидскому шаху, и этот брак укрепит взаимоотношения между нашими государствами.

— Я признательна вам за то, что вы дали мне возможность послужить вам и моей родине.

— Ха! — усмехнулся император. — Ты не дура, и я чувствую, и уже начинаешь просчитывать все преимущества нового положения! Не меняйся, сестра. Мне нравится твоя гордыня. Никогда не теряй ее. А теперь… — он повернулся к матери принцессы, — оставь нас. Я хочу пить чай со своей сестрой.

Спустя три месяца огромный караван покинул «Запретный город»[5] и повернул на запад к границам Персии. Вместе с ним из отчего дома уехала юная принцесса из императорской династии Минь. На дворе уже стояла середина лета, и на пути следования крестьяне одаривали свою госпожу разными дарами, в основном спелыми дынями и другими фруктами и овощами. Она распорядилась принимать все подарки, не отказываясь ни от чего. Сама принцесса не показывалась людям, приветствовавшим ее, и ни разу не приоткрыла занавесок своего паланкина. Она не испытывала к этим крестьянам никаких чувств.

Равно как и к своему нареченному жениху. Она ничего не ждала от встречи с ним и не связывала с ним никаких надежд. Принцессе было шестнадцать лет, и она знала, что жених ее гораздо старше. Он прежде не был женат, но давно жил с одной наложницей, которую звали Шаннез и с которой он ни за что не хотел расставаться. На свою беду, Шаннез была бесплодна, а шах горел желанием заиметь наследника. К тому же он опасался своего восточного соседа — могучего Китая. Невеста из династии Минь должна была стать решением обеих проблем.

Об этом принцессе рассказала ее мать. Она посоветовала дочери употребить все силы на то, чтобы расположить к себе шаха. Только в атом случае ей удастся стать настоящей хозяйкой Персии. Что же до Шаннез, то первая любовь в жизни мужчины отнюдь не всегда является самой сильной и, во всяком случае, единственной.

Императорский караван затерялся в горах, которые лежали между Китаем и Персией. Они заметно опережали график движения. Капитан императорской стражи торопился, боясь, как бы их не застали в горах первые снегопады. Верблюды и лошади устали, и наконец на самой границе с Персией решено было разбить лагерь. Принцесса обрадовалась этому, ибо получила возможность отдохнуть после длинной дороги и как следует подготовиться к встрече с шахом.

На третий день из лагеря заметили первых персов. Рабыни принцессы бросились в походный шатер готовить свою госпожу.

Ее нарядили в шелковые, расшитые белыми пионами одежды желтого цвета, который являлся символом древней империи. Когда персы появились в лагере, юная принцесса выглянула в окно своего шатра и увидела среди гостей женщину. Не требовалось большого ума, чтобы понять, кто она такая.

— Шаннез… — зло процедила принцесса сквозь стиснутые зубы. — Он привез с собой эту женщину! Май Цзе, выгляни наружу и узнай, кто из них шах.

Рабыня сделала, как ей было велено, и, вернувшись через несколько минут, сообщила, что шаха среди гостей нет и что он с нетерпением ждет прибытия своей невесты в столице.

Юная китаянка пришла в бешенство, узнав об этом. Именно в таком состоянии ее застали Шаннез и ее охранник, показавшиеся вскоре в шатре.

— Выгоните эту женщину отсюда! — крикнула принцесса. Слуги подступились было к ней, но та оттолкнула их.

— Похоже, их императорское высочество уже наслышаны обо мне? — с усмешкой проговорила Шаннез, обращаясь к капитану своей стражи. — Боже мой, какая красавица! Будь она уродлива, как и большинство дочерей венценосных отцов, я, пожалуй, еще сжалилась бы над ней и сделала бы своей подругой.

— Даже последняя уродина никогда не согласится водить дружбу с такой наглой особой, как ты! — вскричала разгневанная принцесса. — Как ты смеешь врываться в мой шатер без приглашения? На колени, женщина! Я твоя госпожа!

Шаннез была ошеломлена:

— Вы знаете наш язык?..

Капитан стражи легонько подтолкнул наложницу шаха под локоть, и та неохотно преклонила колена перед принцессой.

— Прошу прощения у вашего императорского высочества, но мое желание познакомиться с вами было столь велико, что я… Принцесса не дала ей договорить, нетерпеливо подняв руку:

— Для тебя я отныне — ваше величество, недостойная раба!

— Но для начала вам еще нужно выйти замуж за моего господина! — резко ответила Шаннез.

Принцесса отвесила ей пощечину:

— Ты полагаешь, что шах вернет купленный товар, если тот ему не понравится? В чем лично я сильно сомневаюсь!

— Ваше величество, прошу простить меня. Я вела себя с вами непочтительно, но отнюдь не по алому умыслу. Молю вас о прошении и о дружбе. Я могу быть вам очень полезной и оказать много услуг.

Принцесса несколько успокоилась, но не купилась на покаянные речи со стороны наложницы шаха:

— Вряд ли мы сможем подружиться с тобой, Шаннез, но по крайней мере я не хочу, чтобы мы стали врагами. А теперь оставь меня, я буду отдыхать.

Наложница и охранник тут же вышли из шатра. Удалившись от него на приличное расстояние, Шаннез проговорила:

— Эта сучка ни в коем случае не должна стать нашей повелительницей. Она слишком горда и будет хранить верность своей земле в ущерб Персии. А когда родит сына, то обратит и его, и всю нашу страну в данников Китая. — Она взглянула на капитана персидской стражи. — Хасан, ты должен помочь мне.

На Хасана не произвел большого впечатления этот патриотический монолог наложницы шаха. Однако он готов был согласиться с тем, что в ее словах имелся известный смысл.

— Мы не можем убить ее, Шаннез. Об этом обязательно прознают в Китае, и тогда не миновать войны.

— Я не собираюсь лишать ее жизни. Принцесса выйдет замуж за нашего шаха, но только… это будет не настоящая принцесса. Никто из наших людей еще не видел гордой китаянки. Завтра ее свита покинет свою госпожу, чтобы вернуться домой. Ты настоишь на том, чтобы мы остались здесь еще на сутки. Скажешь, что лошадям нужно дать больше отдыха. Мы одни останемся с принцессой. Вечером я опою ее, и двое твоих солдат отвезут ее в Багдад, чтобы продать там в рабство. А на роль принцессы мы возьмем ее служанку Май Цзе.

— Но если девчонка не согласится?

— Согласится, если жить захочет, — усмехнувшись, уверенно ответила Шаннез. — И Хасан… скажи своим людям, чтобы они не прикасались к принцессе по дороге. Не для них эта ягодка. К тому же за девственницу больше заплатят. Одно условие: я хочу, чтобы ее продали на открытом невольничьем рынке. Посмотрим, что станет с нашей гордячкой!

Шах, конечно, удивится, что принцесса приедет к нему одна-одинешенька. Ведь был уговор, что она оставит при себе личную рабыню. Но это ничего. Я скажу ему, что служанка оказалась с дурными манерами и принцесса решила продать ее, дабы не огорчать своего будущего супруга.

На рассвете китайцы попрощались и отправились домой, а с персами остались только принцесса и Май Цзе. Шаннез мягко настояла на том, чтобы подождать с отъездом еще день. Стремясь втереться в доверие к принцессе, наложница все утро играла у нее в шатре на лютне, исполняя нежные песни медоточивым голоском и даже сама вызвалась подать принцессе обед.

Когда наступил вечер, коварная наложница предложила принцессе отведать из пиалы подогретого козьего молока. Она сказала, что это поможет ей заснуть и что этот напиток очень любит шах. Козье молоко показалось принцессе отвратительным, тем не менее она осушила пиалу и скоро погрузилась в глубокий соя. То же случилось и с Май Цзе, которая попробовала молоко.

Спустя несколько недель Хаджи-бей проходил по открытому невольничьему рынку в Багдаде. Так далеко в своих поисках он еще не заезжал. К тому времени он уже посетил всех частных работорговцев в городе, но так и не нашел то, что ему было нужно. Ему предлагали немало красивых девственниц, но среди них не было ни одной, что сочетала бы в себе сильный дух, красоту и ум.

Вдруг что-то привлекло его внимание. На одном из возвышений, в самом углу, поджав колени и отчаянно пытаясь прикрыть наготу длинными черными волосами, сидела девушка. Хаджи-бей остановился и бросил в ее сторону заинтересованный взгляд. В ответ темные глаза девушки сверкнули на него вызовом.

Хаджи-бей подал знак работорговцу и показал на девушку:

— Вон та! Сколько просишь за нее? Тот заставил принцессу подняться.

— О, это редкий цветок из древней земли Китая, благородный господин. — Рука работорговца накрыла крепкую и красивую левую грудь девушки. — Девственница, свежая и вполне созревшая. Я…

— Хватит ее ласкать! Лучше скажи, сколько за нее хочешь, — нетерпеливо перебил его Хаджи-бей.

— Пятьдесят динаров золотом! Я купил ее несколько месяцев назад в одном караване и заплатил кругленькую сумму. Так что пятьдесят золотых динаров, благородный господин.

— Он купил меня три дня назад у двух солдат, которые меня похитили, и заплатил двадцать динаров, — неожиданно подала голос девушка.

Работорговец метнул в ее сторону яростный взгляд.

— Я даю тебе тридцать, — проговорил, усмехнувшись, Хаджи-бей. Он отсчитал монеты и швырнул их торговцу.

Взяв выручку, тот грубо толкнул девушку к Хаджи-бею:

— Ступай к своему новому хозяину, девчонка.

Но та вдруг обернулась и набросилась на работорговца:

— Я тебе сейчас глаза выцарапаю! Не смей ко мне больше прикасаться, грязный подонок!

Хаджи-бей мягко оттеснил ее в сторону:

— Успокойся, дитя мое. Твои худшие испытания позади. — Он обратился к торговцу:

— Дай мне ее одежду. С нее и так хватит унижений, чтобы еще идти голой по улицам.

Тот порылся в сундуке и достал какие-то жалкие лохмотья.

— Вор! — взвизгнула принцесса. — Где мое шелковое кимоно?! Хаджи-бей решительно отодвинул работорговца в сторону и сам запустил руку в сундук. Через минуту он достал с самого дна желто-белое шелковое кимоно. Девушка выхватила его и сразу же надела. Он повел ее с рынка к себе.

— Скажи, как зовут тебя, дитя мое?

— Я китайская принцесса…

— Я буду называть тебя Зулейка. Она недоуменно взглянула на него.

— Зулейка, — с мягкой улыбкой пояснил он, — была великой принцессой-воительницей. Амазонкой.

— И мы вернулись в Дамаск за Фирузи, — закончила свой рассказ Зулейка. — А потом прослышали о тебе и поспешили на Крит. Джанет задумчиво взглянула на своих подруг по несчастью.

— Вы уверены, что бежать невозможно? — спросила она.

— Уверены, — ответила Фирузи. — Да и зачем? Куда ты подашься? Домой нельзя. Ведь никто не поверит, что с тобой ничего не случилось после того, как ты попутешествовала по невольничьим рынкам и была наконец продана в гарем турецкого султана. Подумай сама. Люди на улицах будут показывать на тебя пальцем, и ни один уважающий себя отец не позволит своему сыну жениться на тебе. Ты состаришься, так и не узнав любви. Возможно, тебе еще доверят воспитание детей твоего брата, но и только. Кем тебя будут считать? Вроде и не служанка, но, с другой стороны, и не член семьи, достойный уважения. Зато оставшись при султане Баязете, мы будем жить в роскоши, возможно, узнаем любовь и даже родим собственных детей. Ну что? Ты по-прежнему хочешь вернуться? Джанет задумалась.

— Нет, — наконец проговорила она. — Ты права. Для нас нет дороги назад. Знаете… я слышала, что женщины в султанском гареме беспрестанно строят козни друг против друга, стремясь прорваться к ложу своего властелина. У нас с вами схожая судьба. Мы были насильно оторваны от наших родных и пережили немало горьких испытаний. Наша сила — в единстве. Пусть мы будем рабами, но ничто не мешает нам добиться власти и могущества. Предлагаю уговор: что бы ни случилось, будем поддерживать друг друга. И тогда в один прекрасный день мы, возможно, подчиним своему влиянию не только весь гарем, но и самого султана.

Зулейка и Фирузи улыбнулись ей.

— Ты взрослеешь не по дням, а по часам, Сайра, — сказала Фирузи.

— Да, — проговорила та твердым голосом. — Нет больше гордой китайской принцессы, милой дочери русского воеводы и шотландской графини Лесли. Наше детство кончилось. Теперь мы стали женщинами и наше место — гарем турецкого султана Баязета. Фирузи, Зулейка и Сайра. Так вы согласны на мой уговор?

— Да, — сказала Фирузи, кладя свою руку поверх руки Джанет.

— И я, — проговорила Зулейка, сделав то же самое.

Над островом Крит начал заниматься рассвет. Девушки быстро переоделись и легли спать.

Перед тем как сомкнуть глаза, Джанет бросила последний взгляд на гавань Кандии. Корабль с золотистым флагом Сан-Лоренцо медленно выходил из бухты в открытое море. Джанет отвернулась.

В это время потайной глазок в стене закрылся и Хаджи-бей, незаметно наблюдавший за всем из смежной комнаты, тихо проговорил самому себе:

— Слава Аллаху, я сделал правильный выбор! Теперь за империю можно не опасаться.

Глава 8

Путешествие с Крита в Константинополь было приятным. Сайре, Фирузи и Зулейке было разрешено отдыхать под тентом на верхней палубе, которую освободили специально для них. Но Хаджи-бей настоял на том, чтобы они скрывали лица под темными вуалями и не разгуливали по всему кораблю, дабы не привлечь своей красотой внимание галерных рабов, многие из которых были европейцами.

Корабль быстро скользил по спокойной воде, минуя один за другим очаровательные островки Эгейского моря. Хаджи-бей, как в свое время капитан Венутти, добровольно вызвался исполнять роль провожатого, но места здесь были, безусловно, интереснее, чем Ионический архипелаг. Они проплыли мимо Наксоса, где Тесей расстался с Ариадной. Миновали Хиос, где, согласно преданию, родился Гомер, и Лесбос, родину легендарной поэтессы Сапфо. Последний остров в седьмом столетии до нашей эры считался центром земной цивилизации.

Через какое-то время корабль юркнул в Дарданеллы, которые в древние времена имели другое название — Геллеспонт. Пролив был четыре мили в длину и от одной до четырех миль в ширину. Вдоль него по берегам возвышались сторожевые башни османской армии, значение которых для защиты Константинополя трудно было переоценить. Они являлись своего рода удаленными наблюдательными пунктами, и если бы в проливе показалась армада вражеских кораблей, в Константинополе немедленно узнали бы об этом. Дарданеллы выходили в Мраморное море. Плавание подходило к концу.

В последний вечер Хаджи-бей позвал девушек в свою просторную, располагавшуюся на корме каюту. Возле наглухо закрытых дверей остались два свирепых немых стражника. Хаджи-бей предложил девушкам опуститься на подушки, разложенные вокруг низкого круглого столика, велел рабу принести легкие закуски и сел рядом со своими подопечными.

— А теперь, милые дети мои, я должен провести с вами очень важный разговор. Как вам уже известно, я ага киаляр, то есть старший евнух султана Баязета. Я облечен большой властью и хочу употребить ее на то, чтобы исправить зло. Надеюсь, вы мне в этом поможете…

Много лет назад, когда моему хозяину пришла пора жениться, он остановил свой выбор на красивой черкесской девушке по имени Киюзем. Именно она стала его первой женой, или, как мы говорим, кадиной. Спустя год она родила ему красивого здорового сына, которого назвали Мустафой. Однако пока она была беременна и не могла делить ложе с моим властелином, султан взял себе вторую кадину, сирийку по имени Бесма. Когда маленькому Мустафе исполнилось полтора года, Бесма родила султану другого сына. Принца Ахмеда.

Однажды, когда Ахмеду было всего несколько месяцев, Бесма пригласила юного принца Мустафу в свои покои, чтобы познакомить его с младшим братом. Киюзем была очень осторожной, но все же позволила сыну пойти туда. Спустя несколько часов Мустафа вернулся от Бесмы радостный и с горой леденцов в руках, которыми угостил и свою мать. Та съела один, чтобы не обидеть сына. А вскоре принц тяжело заболел. Почувствовала себя плохо и Киюзем. Лекарь сказал, что причиной всему сильный яд. На рассвете следующего дня принц Мустафа умер. Матери его удалось поправиться.

Убитая горем Киюзем обвинила в отравлении Бесму, но султан, который тогда был просто принцем Баязетом, не захотел наказывать женщину, являвшуюся матерью наследника империи. Ибо со смертью Мустафы это звание перешло к принцу Ахмеду. Сердце Киюзем было разбито. Баязет всячески старался поднять ей настроение, но безуспешно. Она стала быстро чахнуть, и в конце концов он оставил свою первую жену в покое.

Позвольте сделать небольшое отступление и объяснить, почему я так предан моей госпоже Киюзем. Впервые я появился в гареме испуганным ребенком. Киюзем, тогда тоже еще совсем девочка, заботилась обо мне и проследила за тем, чтобы я получил хорошее образование, которое было необходимо для карьеры. А когда Киюзем стала первой женой султана, или бас-кадиной, я сделался ее старшим евнухом. Потом родился принц Мустафа, и султан, желая сделать приятное своей жене, назначил меня на пост ага кизляра в своем гареме. Прежний старший евнух к тому времени умер, и должность была вакантной.

Я любил Киюзем всем сердцем. Не как мужчина любит женщину, ибо я не мужчина, но как преданный друг. Втайне ото всех я выходил Киюзем после отравления и помог вернуть ей не только физические, но и моральные силы. На это ушло много месяцев, ведь женщина была поистине безутешна.

Однажды она тайно пришла ко мне и спросила: «Если я рожу султану еще одного сына, ты поможешь мне, Хаджи-бей, добыть для него в будущем трон?» На это я возразил: «Но с чего вы взяли, что султан вновь пожелает призвать вас к себе ночью?» Киюзем ответила: «Он спит с моей сестрой Рефст, с которой мы близнецы. Мне кажется, он все еще тоскует по мне». Я согласился помочь ей, и, когда во дворце состоялся очередной прием для всех женщин султана, Киюзем впервые после долгого перерыва вновь предстала перед своим повелителем.

В тот вечер она выглядела просто очаровательно, и Баязет, вновь подпавший под ее чары, той же ночью потребовал ее к себе. Через девять месяцев она родила ему второго сына. Селима.

Хаджи-бей сделал паузу, подкрепился шербетом и продолжил:

— Киюзем поступила хитро и во время беременности, когда не могла делить ложе с султаном, вместо нее к Баязету ходила Рефет. Бесма же была в ярости, ибо султан был очарован Рефет, как и Киюзем. Вдобавок Бесма к тому времени уже попала в опалу, ибо у султана появилась третья кадина, Сафийе, тоже родившая ему сына. Бесма же после Ахмеда произвела на свет мертвое дитя.

Едва родился Селим, его матерью были приняты исключительные меры для обеспечения его безопасности. Главное было — дать ему спокойно достичь совершеннолетия. И Киюзем разыграла спектакль. Она сделала вид, что не смогла нормально перенести столь скорое рождение Селима после трагической гибели Мустафы и повредилась в уме. Под этим предлогом она удалилась от дворцовой жизни и зажила очень скромно и уединенно. Селим был с ней. О том, что она сохранила здравый рассудок, знали лишь самые близкие друзья. Султан, который по-прежнему любил ее, обеспечил ей весьма широкую свободу.

А теперь я должен рассказать вам об одном обычае нашей страны. Все наследники султана в возрасте шести лет отбираются у своих матерей, к ним прикрепляется собственная свита, и они начинают вести фактически самостоятельную жизнь. Киюзем не могла отдать Селима, ибо слишком боялась за него. Прикрываясь своей мнимой болезнью, она добилась того, что сын остался при ней. Когда Селиму исполнилось четырнадцать — а надо сказать, что Баязет к тому времени уже стал султаном, — отец посадил его своим наместником в городе Магнезия, где его сын должен был постичь науку государственного управления. К тому времени Селим уже успел получить хорошее образование от лучших ученых мужей империи.

В прошлом году моя госпожа слегла, и лекарь, осмотрев ее, сказал султану, что она уже не поднимется. Перед смертью Киюзем заставила Баязета пообещать ей вернуть Селима из Магнезии и дать ему в удел какую-нибудь другую провинцию, ближе к Константинополю. Она предложила, чтобы сын переехал во дворец Лунного света, который сам Баязет когда-то подарил своей первой жене. Баязет пообещал ей это и сказал, что объявит о своем решении на торжественном праздновании двадцать пятой годовщины Селима, до которой осталось четыре месяца.

Султан решил провести праздник с большой помпой. Киюзем удалось договориться с ним также и о том, что в этот день принц Селим сможет выбрать из гарема отца шесть девственниц по своему вкусу. Перед смертью моя госпожа наказала мне найти трех девушек, которые бы обладали не только красотой, но также умом и сильной волей. Моя госпожа сказала: «Если ты не ошибешься в выборе, Хаджи-бей, они помогут моему Селиму отнять трон у Ахмеда».

И я остановил свой выбор на вас. Принц Селим красив и умен. Обаяния ему не занимать. Рядом с ним вы найдете свое счастье. А когда он станет султаном, его жены, матери его сыновей, получат большую власть.

— Тебе не кажется, что ты многим рискуешь, Хаджи-бей? — проговорила Сайра. — А если мы не захотим участвовать во всем этом? Что помешает нам предать тебя и вновь обрести свободу?

— Я полагаюсь на ваш разум, мои дорогие. Не думаю, что власти и богатству вы добровольно предпочтете смерть. Ибо только смерть способна вернуть вам свободу. Если вас привлекает такая свобода, лучше прыгайте за борт сейчас, но упаси вас Бог становиться у меня на дороге. Мы сошлись с вами не случайно. Такова ваша судьба, или, по-нашему, кисмет. Как вы распорядитесь выпавшим вам жребием, решайте сами. Но если вы способны трезво взглянуть на свое положение — а я уверен, вы способны на это, — ваш ответ, думаю, уже ясен.

Сайра снова решила задать вопрос:

— Как ты скроешь нас от султана? Ведь если он увидит нас и мы ему понравимся, принц нас уже не получит. Евнух усмехнулся:

— Сераль турецкого султана многими изображается как некая клоака, в которой буйным цветом расцветают разврат и всевозможные человеческие пороки. На самом деле это далеко не так. Сераль — хорошо организованный хозяйственный организм, в котором все продумано до мелочей и который живет согласно установившимся правилам и традициям.

Женщины в нем делятся на несколько категорий. Среди них есть рабыни, которые выполняют работу простых служанок. Скажем, в бане. Другие, так называемые личные слуги, прислуживают самому султану или его женщинам. Девушки гарема также не равны между собой. Большинство — это гедиклис, то есть избранные. Выше их по рангу поздэ, то есть девушки, которые уже обратили на себя внимание султана, но еще ни разу не разделили с ним его ложе. В гареме есть несколько икбал — это те девушки, которые уже спали со своим господином и понравились ему. Наконец, в гареме есть кадины. Это женщины, которые уже подарили своему господину одного или нескольких сыновей. У султана может быть одновременно до четырех кадии, среди которых высшее положение — у бас-кадины, то есть любимой жены. И хотя матерью нынешнего официального наследника является Бесма, султан все равно сохранил за Киюзем звание бас-кадины.

Самое высокое положение, которое может занять женщина при дворе нашего властелина, это стать валидэ. Валидэ — это мать султана. Мать Баязета умерла, так что в настоящее время валидэ в империи нет. А вообще это самое высокое и почетное звание для женщины в Османской империи. Ее слово — закон для всех во дворце и среди всех женщин империи. Лишь султану дано право отменять распоряжения валидэ, но во многих случаях даже он не смеет ей прекословить.

Гюздэ, икбал и кадины имеют свои собственные покои и свиту, а гедиклис живут вместе в так называемых ода. Над каждой ода надзирает старшая женщина, которая должна научить гедиклис обычаям нашей страны и помочь каждой развить свои индивидуальные таланты.

Я поселю вас в небольшую скромную ода, хозяйкой в которой сейчас госпожа Рефет.

— Фаворитка султана?

— Она уже давно не фаворитка, Фирузи. Госпоже Рефет так и не удалось стать одной из кадин нашего властелина. На свою беду, она родила от него двух дочерей, которые теперь выросли и вышли замуж за имперских чиновников. Госпоже Рефет после этого оставалось лишь удалиться в Шатер стареющих женщин. Но она попросилась в ода. И это отнюдь не самые роскошные покои во дворце. Об этом позаботилась, конечно же, Бесма, которой после смерти госпожи Киюзем удалось несколько поправить свое пошатнувшееся положение при дворе и забрать большую власть. Впрочем, в этой ода вы будете в безопасности и не попадетесь на глаза Баязету, если будете слушаться меня и госпожу Рефет. Эта добрая, мягкая женщина была посвящена в наши планы с самого начала.

Времени у нас немного — всего четыре месяца. Вы должны успеть многому научиться. Не только нашему языку, но также обычаям и традициям, правилам жизни при дворе султана, нашей музыке, танцам, и главное, вы должны познать науку чувственной любви, дабы в будущем понравиться султану. Я знаю, вам придется нелегко, но вы справитесь. Каждая из вас по-своему личность. Все получится. Итак, ты поможешь мне, Сайра?

Девушка согласно кивнула.

— Ты, Фирузи?

— Да, Хаджи-бей.

— Зулейка?

— Да.

— Отлично! Согласившись на такое, вы подвергаете себя большому риску. В молчании — ключ к успеху. Не вздумайте обсуждать с кем-либо наши планы. Даже между собой о них не говорите. Я за всем уследить не в состоянии. В серале полно соглядатаев, которые только и занимаются тем, что подслушивают, о чем говорят между собой обитательницы гарема, и потом докладывают куда надо. Одно неосторожное слово с вашей стороны, и ваша участь будет печальна: мешок на голову, камень к ногам — ив море.

А теперь ступайте к себе и ложитесь спать. Завтра вечером мы будем в Константинополе. Отныне я не друг вам, а ага кизляр. Но не бойтесь, я не выпущу вас из виду и по возможности стану оберегать от опасностей.

Они ушли. Выждав паузу, Хаджи-бей поднялся, подошел к сундуку, стоявшему у дивана, и достал кисет из черного бархата. Он извлек оттуда плоскую хрустальную пиалу, поставил ее на стол и плеснул в нее немного воды. Сев перед ней, он молча уставился на воду и несколько минут был неподвижен, наблюдая за образами и видениями, которые возникали в пиале.

Легкая улыбка тронула его губы.

— Все будет хорошо, — прошептал он. — Слава Аллаху! Все будет хорошо.

В ту самую минуту когда Хаджи-бей смотрел в свою магическую пиалу, Пьетро ди Сан-Лоренцо сошел на берег в Аркобалено. Он вынужден был задержаться в пути из-за шторма, изрядно потрепавшего его корабль. Был даже момент, когда кузен герцога Себастьяна утратил веру в спасение. Но все обошлось, и по возвращении он первым делом отправился на виллу графа Гленкирка.

Граф был убит принесенными ему скорбными известиями.

— Неужели ничего нельзя было поделать? — спросил он.

— Милорд, до самой последней минуты я верил в успех. Ставку багдадского халифа перебил сразу на пять тысяч золотых. И Абдула бен Абдула уже поднял молоток, дабы завершить торги. Но тут Хаджи-бей предложил тридцать тысяч. Я пытался протестовать. Даже просил других купцов ссудить мне деньги в долг, но среди них не нашлось ни одного человека, который посмел бы бросить вызов владыке Османской империи. А моих собственных средств не хватало. Такие торги всегда проходят только за наличные.

— Но может быть, султан согласится взять за нее выкуп? — с надеждой в голосе проговорил граф.

— Об этом и речи быть не может, милорд. Вашу дочь купил не просто евнух, а Хаджи-бей, ага кизляр султанского гарема. Это самый могущественный человек в серале Баязета помимо самого султана. Он вообще редко покидает Константинополь. В его обязанности не входит покупка женщин для гарема. Однако люди говорят, что на этот раз он путешествовал вдали от турецкой столицы в течение нескольких месяцев. Говорят, ага купил в Багдаде какую-то китаянку, а в Дамаске — красавицу блондинку. Когда стало известно, что в Кандии на аукцион будет выставлена ваша дочь, он тут же поспешил туда. Совершенно ясно, что леди Джанет наряду с двумя другими девушками приобретена им не просто так, а с какой-то определенной целью. О выкупе не может быть и речи.

Спустя полтора месяца убитый горем Патрик Лесли, его сын Адам и Мэри Маккей вернулись в Шотландию. Когда король вскоре осмелился предложить графу новый дипломатический пост, тот взорвался;

— Я отдал вам три года своей жизни и в результате потерял единственную дочь, Джеймс Стюарт! Больше вы не получите ничего! Я возвращаюсь в Гленкирк, и будь я проклят, если вы еще хоть раз увидите меня!

Рудольфе ди Сан-Лоренцо переживал потерю невесты всего три месяца, а потом его отцом были проведены соответствующие переговоры, и молодой герцог обвенчался с тулузской принцессой Марией-Еленой.

Часть II. САЙРА. 1493 — 1494

Глава 9

Третий сын султана Баязета, Селим, был высоким стройным юношей. От матери ему передались серые глаза и светлая кожа. Волосы у него были темные, чуть вьющиеся. Высокие скулы, тонкий, четко очерченный нос, узкие чувственные губы. Его гладко выбритое лицо неизменно хранило серьезное выражение.

Поскольку Селим был младшим сыном султана и шансы его когда-нибудь занять отцовский трон официально были весьма невелики, на него мало обращали внимания начиная с самого его рождения. Это вполне устраивало его мать, которая не могла забыть об убийстве своего первенца и радовалась, что Селим растет как бы в тени.

С разрешения деда Селима султана Мухаммеда Киюзем и ее сын стали жить в стороне от гарема, в самой удаленной части Эски-сераля, которая называлась Двором тюльпанов. Их ревниво охраняли наиболее доверенные ага кизляру люди из числа солдат и немых евнухов, а прислуживали фанатически преданные рабы. Мать с сыном редко покидали пределы своего жилища, и вообще Селим воспитывался и рос в обстановке почти полной изоляции.

Подобный образ жизни не мог не наложить своего отпечатка на ребенка. Он редко улыбался и, играя, никогда не поднимал веселого шума, как это свойственно детям. Когда ему исполнилось три года, он говорил и поступал так, как будто ему было уже по крайней мере лет семь-восемь. Селим с младенчества воспринял уроки бдительности и осторожности, преподанные ему матерью, и неизменно сторонился чужих людей, которые, впрочем, весьма редко показывались во Дворе тюльпанов.

С некоторых пор тайком от матери и своих нянек Селим стал выбираться из покоев, чтобы навестить, например, отцовскую конюшню или тихо поиграть одному в султанском саду. Он всегда был настороже и предпринимал все меры к тому, чтобы остаться незамеченным. Селиму никто прямо не говорил, что его жизни угрожает опасность, но мальчик интуитивно чувствовал, что чем неприметнее он будет, тем дольше проживет.

Однажды — Селиму тогда было шесть лет — он сидел на дереве, спрятавшись в густых ветвях, в султанском саду, как вдруг увидел своих братьев. До сих пор он ни разу в жизни не встречался ни с одним мальчиком, поэтому его охватил большой соблазн слезть с дерева и присоединиться к ним, но внутренний голос удержал юного принца от опрометчивого шага, и Селим остался на месте. Позднее он расспросил о них своих сестер Лейлу и Эйши, дочерей госпожи Рефет, которые были единственными детьми, допускавшимися в дом его матери.

Тот, что постарше, был принцем Ахмедом, наследником султана. Ему уже исполнилось десять лет, но он был нисколько не выше Селима — толстый, с кожей оливкового цвета, в прыщах, с темными колючими глазками. Он держался высокомерно и частенько побивал своих слуг, если те мешкали с исполнением его приказов. Понаблюдав за ним какое-то время, Селим даже обрадовался, что усидел на дереве.

Второй мальчик был выше Ахмеда. У него были темно-русые вьющиеся волосы и большие голубые глаза. Он держался со всеми чрезвычайно серьезно и был неизменно вежлив с теми, кто служил ему. Это был восьмилетний принц Коркут. От него веяло таким царственным благородством, что даже Ахмед не осмеливался смотреть на него свысока при их встречах, которые были, впрочем, весьма редки. Селим чувствовал, что, будь воля Коркута, этих встреч не было бы вовсе, но законы вежливости следовало соблюдать.

Примерно год Селим просидел на дереве, из-за густых ветвей наблюдая за братьями, которые играли, как правило, отдельно друг от друга со свитскими. У принцев были свои дворы и свои придворные. Селим часто спрашивал себя, сидя в засаде: «Почему они могут свободно играть в дедовском саду, а я не могу?» Но он держал эти мысли при себе, ибо знал, что если спросит об этом у матери, она прознает про его тайные вылазки из Двора тюльпанов, и за ним станут приглядывать еще строже.

Однажды он услышал снизу голос:

— Почему ты все время там прячешься?

Селим вздрогнул от неожиданности и не нашел ничего лучшего. как ответить:

— Чтобы меня не было видно.

— А зачем тебе это?

— Мама говорит, что так надо.

— А кто твоя мама?

— Киюзем-кадина.

— А, так, значит, ты мой брат Селим!

Селим глянул вниз, и на его лице показалась робкая улыбка.

— А ты мой брат Коркут, сын Сафийе-кадины. Мальчишка, стоявший под деревом, рассмеялся:

— Верно, братишка. Ну что ж, раз ты упорно не желаешь слезать, придется мне самому взобраться к тебе. Если Магомет не идет к горе, гора идет к Магомету.

Так завязалась дружба между двумя принцами. Однажды Селим открылся матери, которая сначала пришла в ужас от всего услышанного, но после долгих уговоров все же согласилась допускать Коркута во Двор тюльпанов.

К радости Киюзем, принц Коркут оказал на становление младшего брата самое благотворное влияние. Коркут, как и отец, проявлял большой интерес к наукам и стал следить за тем, чтобы Селим, который раньше не отличался особенной тягой к знаниям, занимался с большим прилежанием. В Эски-сераль тайком приходили лучшие умы Османской империи, дабы приобщить к накопленной человечеством мудрости двух мальчиков. Очень скоро Селим всерьез увлекся занятиями и с некоторым удивлением обнаружил, что ему это нравится. Он был не таким одаренным, как отец и Коркут, однако в результате получил весьма недурное образование.

Когда дед Селима, султан Мухаммед Завоеватель, умер, на трон был возведен его сын, отец Селима. Когда Селиму исполнилось четырнадцать, султан Баязет послал его вместе с матерью в город Магнезию, дабы Селим познавал там науку государственного управления и представлял султанскую власть.

Извечная соперница Киюзем Бесма пыталась отговорить султана от этого назначения, утверждая, что его младший сын — полный идиот и что Магнезия под его началом зачахнет. Однако Баязет решил, что вторая жена просто ревнует. Он не мог знать, что незадолго перед тем Хаджи-бей нарочно разыграл перед Бесмой спектакль: несколько раз позволил ей увидеть принца Селима издали, а самого мальчика научил прикинуться слабоумным. Сделано это было для того, чтобы усыпить бдительность Бесмы. Все это было составной частью хитрого плана ага кизляра. Бесма должна была прийти к заключению, что Селим ни на что не годен и не представляет никакой опасности.

В Магнезии Селим наконец получил известную свободу и возможность быть самим собой, ибо Бесма настолько успокоилась, что даже не стала посылать шпионов, которые бы приглядывали за юным принцем. Селим быстро возмужал, превратившись из нерешительного, робкого подростка в сильного, уверенного в себе молодого человека. Уроки вместе с Коркутом не прошли для него даром, и он управлял своим уделом весьма успешно, строго придерживаясь государственных законов империи и канонов ислама.

Одновременно, еще не зная о планах своей матери и Хаджи-бея, юноша стал потихоньку задумываться о власти. Начал осторожно прощупывать почву, искать для себя будущих сторонников. Однажды он случайно спас жизнь хану крымской орды, который гостил в Османской империи. Тот, вернувшись домой, на все лады стал прославлять Селима и в благодарность за свое спасение послал турецкому принцу отряд своих отборных конников, которые стали личной охраной Селима.

Он взрослел, и хотя отказался от романтических юношеских грез гораздо позже, чем его старшие братья, Хаджи-бей и Киюзем решили, что ему пришла пора узнать женщин. Селиму исполнилось семнадцать, и он настолько четко представлял свое сложное положение, что даже не удивился, когда мать и ага сказали ему, что о детях думать пока рано, — Женщины и дети сделают тебя уязвимым для козней Бесмы. Когда твое положение упрочится и ты близко сойдешься с султаном, твоим отцом, когда у тебя появился собственный гарем, в котором будут не только красивые, но и умные девушки, только тогда ты сможешь иметь сыновей, — говорил ему ага. — А пока стоит попросить, и к тебе приведут самых соблазнительных и искусных в любви девушек. Все они стерильны, так что тебе не о чем беспокоиться.

Принц доверял матери и ага кизляру безоговорочно, поэтому не спорил. Что же касается Бесмы, то ее поначалу сильно испугал большой интерес, который юный Селим проявил к женскому полу, однако, когда по прошествии длительного времени ни одна из женщин не забеременела, Бесма успокоилась. Откуда ей было знать, что Хаджи-бей приводил к Селиму только стерильных девушек? Злорадствуя, она сообщила как-то своему Ахмеду — Семя твоего младшего братца, как песок пустыни, в котором ничего не растет.

Годы шли, и вот за несколько дней до того, как Селиму должно было исполниться двадцать четыре года, Киюзем слегла. Извещенный об этом ага спешно прибыл из Константинополя в Магнезию.

Киюэем к тому времени стало уже совсем худо. Увидев ее, ага был потрясен. Было ясно, что женщина умирает, и она сама не делала вид, что не осознает этого.

— Вот видишь, Хаджи-бей, пришло и мое время. Слезы навернулись ему на глаза. Он взял в свои ладони ее маленькую изящную руку.

— Пора действовать, Хаджи-бей, — проговорила Киюзем. — Ты должен от моего имени взять с султана обещание, что он даст в удел Селиму, когда мальчику исполнится двадцать пять, Крым. Это ближайшая к Константинополю провинция. И девушек, Хаджи-бей! Баязет должен позволить Селиму выбрать из отцовского гарема несколько девушек. До сих пор ни один султан не оказывал такой чести своему сыну. Это будет первый случай, который должен произвести глубокое впечатление на весь народ и упрочить положение Селима. Бесма не посмеет сделать ему что-то, если он близко сойдется с султаном.

— Все будет исполнено, моя госпожа. Я не подведу вас.

— Девушки должны быть особенные. У тебя уже есть такие? Их необходимо подготовить заранее.

— Пока я еще не нашел их, но найду. Для этого мне придется самому отправиться из Константинополя.

Киюзем обеспокоенно взглянула на него:

— Начнутся пересуды. Ведь ты ага кизляр, а не обычный евнух, который разъезжает по рынкам, скупая рабынь.

— Именно потому, что я ага киэляр, никто не осмелится требовать от меня отчета в моих действиях. А думать про меня они могут что угодно, я не властен запретить это. Единственный человек во всей империи, который вправе проявить любопытство, это султан, но он мне верит как никому.

— Селима надо во все посвятить, — сказала Киюзем.

— Я сделаю это сам, моя госпожа. Принц должен проникнуться важностью и серьезностью затеянного нами предприятия. Порой он бывает горяч и порывист в своих действиях, но отныне все должно измениться. От него теперь требуются максимальная осторожность и самодисциплина.

Ага позвал принца к себе. Тот тепло приветствовал старого друга. Рабыня поставила перед ними чашечки с дымящимся ароматным кофе. Дождавшись, пока она уйдет, ага заговорил. Селим слушал молча и внимательно, красивое лицо его было серьезно, и ни одна жилка не дрогнула на нем, пока ага кизляр раскрывал все хитросплетения плана, составленного еще до появления принца на свет.

Ахмед не должен унаследовать трон отца. К сожалению, он находится под сильнейшим влиянием своей матери, безграмотной и развращенной женщины. Такой султан принесет своей стране лишь вред. Турция достойна лучшей доли, Что до принца Коркута, то это умный и весьма образованный молодой человек, но ему больше подходит роль ученого отшельника, чем султана империи. К тому же он не воин и не проявляет должного интереса к женскому полу. Если вдруг паче чаяния Коркут станет султаном, он не продержится на троне и месяца. К счастью, юноша уже известил ага кизляра, что не имеет намерений бороться за отцовский трон, и дал понять, что готов поддержать нужную кандидатуру.

— Это означает, что дорога открыта, — проговорил ага. — Первая часть плана выполнена. Нам удалось не дать тебя в обиду, пока ты рос и мужал. Мы проследили за тем, чтобы ты получил должное образование и Магнезию себе в удел. В молодости твой отец управлял именно этой провинцией, что глубоко символично.

Теперь перед нами стоит новая задача — добиться, чтобы тебя перевели в Крым, ибо этот удел находится ближе всех остальных к столице. Султан любит твою мать, и дело уже улажено. Скоро тебе исполнится двадцать пять лет. За несколько дней до этого ты покинешь Магнезию и отправишься к отцу в Константинополь, где состоится твое чествование, во время которого султан и объявит о новом назначении. После этого ты незамедлительно отправишься в Крым.

Преимущества новой должности налицо. Во-первых, в случае чего до столицы можно будет добраться всего за день-два. Во-вторых, ты станешь ближе к султану.

Хаджи-бей сделал паузу и крепко задумался. Что же дальше? Ему было совершенно ясно, что Бесма не прекратит попыток воздействовать на Баязета, стремясь опорочить его младшего сына ч продвинуть вперед Ахмеда. Но обстоятельства были таковы, что Бесма не могла себе позволить открытого сравнения одного принца с другим.

Скажем, если моральный облик Селима был безупречен, то о диких оргиях Ахмеда ходили легенды. Мать сама развратила своего сына, дабы удержать его в руках и потом через него править Турцией.

В деле государственного управления сравнение также было не в пользу старшего брата. Если Магнезия процветала и в ней царили мир и спокойствие, то восточная провинция на границе с Персией, которая была под началом Ахмеда, являлась постоянной головной болью султана.

Бесме оставалось рассчитывать лишь на то, что ей удастся не допустить сближения отца с младшим сыном. План был прост: она по мере сил будет накачивать султана ложью относительно Селима, а потом, да поможет Аллах, Баязет помрет, так и не узнав правды.

Что ж, это до поры до времени устраивало Киюзем и ага кизляра, ибо удаленность Селима от султана обеспечивала последнему большую степень свободы. Однако, кажется, пришло время отцу познакомиться поближе со своим сыном и увидеть, кем он стал. Для этого необходимо поселить Селима ближе к столице. А идея с выбором девушек из отцовского гарема была просто великолепна. Такой щедрый дар со стороны отца сыну должен был указать всему народу Турции на особую степень близости между ними.

Потом у Селима родятся сыновья, и его положение упрочится. Хаджи-бею, кстати, было известно, что принц Ахмед стал с некоторых пор предпочитать женщинам красивых мальчиков, откуда же тут взяться сыновьям?

Итогом всего должно было стать решение султана лишить Ахмеда звания наследника и передать его младшему сыну.

Селим терпеливо выслушал ага кизляра до конца. Он не сказал своему другу, что и сам еще давным-давно задумал опередить старшего брата и сесть на отцовский трон. Селим знал своих братьев гораздо лучше, чем они знали себя сами. Он не был ни праздным искателем земных наслаждений, как Ахмед, ми фанатичным подвижником науки, как Коркут. У Селима был только один кумир, один человек, жизнью и делами которого он восхищался. Дед.

Ему было почти тринадцать, когда Завоеватель умер, поэтому Селим помнил деда очень отчетливо. Мухаммед жил на территории Иени-сераля, откуда мог надзирать за строительством своего нового дворца. Однажды он распорядился, чтобы к нему привели внуков. Ахмед и Коркут явились вместе со своими многочисленными свитскими, а семилетнего Селима сопровождал лишь один слуга.

Мухаммед удивленно повел бровью, подметив эту разницу, но промолчал. Когда для развлечения позвали борцов, которые устроили перед старым султаном и его внуками зрелищные поединки, Ахмед хвастливо заявил, что может положить любого из них на лопатки. Старик ничего не сказал, но во взгляде, который он бросил на толстого хвастуна, была открытая неприязнь. В результате одного лишь Селима дед пригласил к себе в Иени-сераль. Когда внук спросил, почему именно ему оказана такая честь, старик ответил совершенно искренне, чему сам был немало удивлен:

— Потому что только ты. Селим, достоин того, чтобы постигать мою науку.

— Что это за наука, дед?

— Я сделаю из тебя воина. Величайшего воителя всех времен и народов. Начиная с этого дня ты станешь учиться военному делу у моих людей. Дважды в неделю мы будем встречаться с тобой тайно, ибо я не хочу, чтобы об этом прознала Бесма, и я буду проверять твои знания. Я сам открою перед тобой секреты тактики, которая позволила мне выйти победителем из многих сражений и подарила мне редчайшую и драгоценнейшую жемчужину — Константинополь. Когда я умру, Турции не нужно будет опасаться за свое будущее, ибо у нее будешь ты.

Спустя шесть лет Селима позвали к смертному одру Мухаммеда. Последние свои слова старик произнес хриплым шепотом, и услышал их только младший внук:

— Ты… ты заменишь на троне моего сына.

Селим запомнил эти слова. Они прочно засели у него в голове и вспыхивали временами в памяти, словно раскаленные уголья. То, что сегодня ему открыл ага, было Селиму приятно. Но он не показал своих чувств, а лишь лаконично выразил согласие с планами матери и ага кизляра. Селим понял, что его приглашают разыграть весьма сложную и опасную партию, но знал, что получит от этого удовольствие.

— Ты улыбаешься, — заметил ага.

— Просто на минуту попытался представить себе того зверя, в шкуру которого ты зовешь меня влезть. — Он рассмеялся. — Добрый принц Селим, прекрасный сын и брат, безупречный муж и отец!

Подумать только, Хаджи-бей! Воистину ты просишь слишком многого от простого солдата. Вот, скажем, что будет, если мне не понравятся девушки из отцовского гарема? Смазливая мордашка — еще не гарантия мужского счастья. Ага улыбнулся:

— Когда придет время делать выбор, будь покоен, по крайней мере за трех девушек я ручаюсь — они привлекут твое внимание. Я сам найду их для тебя.

— Значит, ты полагаешь, что знаешь мои предпочтения?

— Красота, светлый разум, душевное тепло, независимость и, возможно, некая загадка.

— Найди мне хотя бы одну женщину, в которой есть все эти качества, и я буду счастлив.

— Найду, мой принц, найду.

В день, когда Селиму исполнилось двадцать пять лет, по приказу султана на всей территории Османской империи, от Балкан до границ с Персией, были назначены великие торжества. Селим прибыл в Константинополь за неделю до этого и согласно распоряжению отца расположился в Иени-серале.

Почти все время Селим был один, ибо таковы были традиции в Османской империи, столь непохожие на обычаи, принятые в Европе, где член королевской семьи выбирает себе друзей из числа придворных. К тому же Селим с детства сжился с одиночеством и привык быть настороже. Ему гораздо легче давалось общение с телохранителями-татарами, чем со свитскими. Татары уважали его за то, что он преуспел в воинском искусстве, мог обогнать любого на своем коне и бросить копье дальше всех. Так же ловко он обращался с ножом и ятаганом.

За эту неделю Селим уже трижды виделся с отцом. Киюзем надеялась, что сын произведет положительное впечатление на султана, и ее надежды полностью оправдались. Правда, в первую минуту со стороны обоих была заметна некоторая неловкость, ибо отец и сын, в сущности, совсем не знали друг друга. Чувствуя затянувшуюся паузу, Селим сказал, что пишет стихи. Баязет тут же оживился, в глазах его блеснули искорки неподдельного интереса. Он и сам увлекался поэзией. Отец и сын разговорились, и стало ясно — несмотря на двадцать пять лет, что они не виделись, эти два человека подружатся.

Селим повстречался и со своим старшим братом, который также прибыл в столицу на торжества. Ахмед к тому времени уже здорово накачался запрещенным Кораном вином и в ответ на низкий приветственный поклон Селима смерил младшего брата долгим подозрительным взглядом:

— Отец оказывает тебе большую честь, назначив этот праздник.

— Это честь не мне, а моей покойной матери.

— Я наследник!

— Воля отца для меня закон, брат.

— Моя мать постоянно говорит, что ты хочешь украсть мой трон, но я отвечаю, что она ошибается. — С этими словами Ахмед осушил свой кубок.

Селим улыбнулся.

— Я не собираюсь красть твой трон, брат, — проговорил он, а про себя подумал: «Болван! У тебя нет никакого трона и никогда не будет!»

В один из дней ага кизляр отвел Селима в потайную комнату в Эски-серале, откуда открывался вид на женские бани. Никогда прежде молодому принцу не случалось видеть так много женщин вместе. К тому же обнаженных.

— Сколько их всего у моего отца? — спросил он, не отрывая глаз от захватывающего зрелища.

— В настоящий момент около трехсот, — ответил Хаджи-бей. — Но среди них лишь сто десять являются гедиклис. Три кадины, пять икбал и порядка десятка гюздэ. Остальные просто служанки.

Принц не ответил, а ага кизляр понимающе хмыкнул. Несмотря на то что ему так и не суждено было стать мужчиной, он знал толк в женщинах и слыл знатоком женских прелестей. Под его строгим надзором лишь самые красивые и изящные представительницы прекрасной половины человечества готовились в султанские гедиклис.

Хаджи-бей и принц Селим несколько минут молча наблюдали за тем, что происходило перед их глазами, Бани были сложены из бледно-розового мрамора и имели куполовидную крышу из розового стекла. Вдоль стен с разными интервалами помещались изящные ниши, откуда золотистыми фонтанчиками била холодная и горячая вода. В центре зала на мраморных прямоугольных плитах женщины сидели, отдыхали, здесь им делали массаж. Сегодня в банях наблюдалось поистине вавилонское столпотворение. Селим был захвачен красотой и разнообразием зрелища. Здесь были смуглые испанки и марокканки, уроженки Прованса и Италии с кожей, отливавшей золотом, кофейного цвета египтянки, молочно-белые гречанки и черкешенки, черные рабыни из африканской Нубии…

Через какое-то время бани опустели и в них осталось лишь около десятка девушек. Затем двери открылись и в бани в сопровождении еще нескольких красавиц вошла женщина, при взгляде на которую Селим вздрогнул.

— Госпожа Рефет, — проговорил ага. Принц был явно смущен.

— Никак не могу привыкнуть к тому, что она и моя мать двойняшки, — шепнул он. — Похожи как две капли воды.

— Не совсем так, — возразил Хаджи-бей. — У твоей матери была очаровательная родинка, которая отличала ее от Рефет. Но я привел тебя сюда не для того, чтобы ты смотрел на свою тетушку. Она надзирает над тремя девушками, которых я обещал подыскать тебе. Попробуй-ка угадать их среди остальных.

Селим стал разглядывать обнаженных женщин. Первой его внимание Привлекла высокая девушка с золотистой кожей и раскосыми глазами которая расплетала длинную и черную как смоль косу.

— Вон та, — показал он. Ага кивнул.

— И блондинка. С нежными розовыми ягодицами. Если она не из твоих трех, я все равно ее выбираю.

— Это Фирузи, сынок. Правильно. А третья? Но принц не ответил. Ага проследил за его пристальным взглядом и усмехнулся, ибо Селим, конечно же, смотрел на Сайру. Девушка опустилась на одно из мраморных возвышений, и за ней ухаживали три рабыни. Одна красила ногти на изящных ножках, другая — на руках, а третья проводила по золотисто-каштановым роскошным волосам шелковой тканью, дабы придать им еще больший блеск.

— Это Сайра, — сказал Хаджи-бей. — Разве она не прелестна? — Он не стал ждать ответа молодого принца. — Во многом девушка развита не по годам. Твоя тетушка говорит, что она владеет несколькими языками и успешно постигает турецкий. Мне кажется, именно она должна стать матерью твоих сыновей. Твой отец всегда отличался неразборчивостью в своих связях. Результат тому — твой брат Ахмед. Но с этой девушкой будь терпелив. Ее, конечно, научили, как доставить удовольствие своему властелину, по она еще невинна. В той стране, откуда она родом, мужчины и женщины во многом равны между собой. Сайра очень независима и обладает сильной волей. Не сломай ее. Ты никогда не встречался с женщинами более одной-двух ночей. Это были воистину искусницы в любви. Сайра поначалу будет робеть, но прояви терпение и в награду получишь ее любовь до гроба.

Несколько дней Селим размышлял над словами Хаджи-бея и вспоминал Сайру. Ага своими речами вызвал в душе молодого принца смятение. Аллах создал женщин для того, чтобы они доставляли удовольствие мужчинам. И те женщины, которых Селим знал, были искусны в любви. Но и только… «Интересно, а им-то было со мной приятно?» — спросил сам себя гоноша. Раньше он этим вопросом никогда не задавался.

«Нет, все же для того, чтобы прожить с женщиной всю жизнь, одних страстных ночей явно недостаточно. Животные тоже спариваются, но разве Аллах не вознес человека выше всех прочих земных тварей? Почему? Потому что человек способен на любовь».

Ему было двадцать пять лет, а он до сих пор не познал этого чувства. Научит ли его любви эта девушка? Сайра… Что это значит — любить? Селиму хотелось услышать ее голос, поговорить с ней. Но вдруг стало страшно. А понравится ли он ей? Хаджи-бей властен предоставить в его распоряжение ее стройное, манящее тело, но не может заставить Сайру полюбить Селима.

Впрочем, скоро молодой принц успокоился. Он совсем ее не знает, но завтра вечером, сидя на возвышении подле отца, он выберет се в числе шести других девственниц, и она полюбит его! Он сделает так, что она его полюбит!

Селим видел ее всего несколько минут, но знал наверняка, что уже не сможет прожить без нее.

Из Великой Мечети, которая в византийское правление была христианским Софийским собором, раздался крик муэдзина, сзывающего правоверных на молитву. Селим упал на колени и воздал хвалу Аллаху.

Глава 10

В течение нескольких месяцев гедиклис из султанского гарема готовились к чествованию принца Селима по случаю его двадцать пятой годовщины. Все-таки не каждый день предоставляется такой шанс, и любая девушка втайне надеялась попасть в заветную шестерку.

У султана было на настоящий момент три кадины, и все три женщины прославились тем, что неустанно строили друг против друга закулисные интриги и всевозможные козни. Несмотря на то что султан был уже далеко не молод, девушек по-прежнему по ночам призывали разделить с ним ложе, пройдя до его покоев по Золотой тропе. Те, кому удавалось понравиться ему и избежать гнева ревнивых кадин, считали, что им крупно повезло. Остальные после первой же ночи изгонялись в Шатер стареющих женщин.

Поэтому очень многим мысль понравиться молодому принцу и перейти в его собственный гарем и казалась такой соблазнительной. Девушки усиленно заботились о своей внешности, прилежно постигали премудрости гаремной жизни и не жалели карманных денег па драгоценности, духи или шпионов, с помощью которых думали выведать, что Селим больше всего ценит в женщинах и как ему угодить.

Появление в гареме султана Баязета Сайры, Фирузи и Зулейки, слава Аллаху, прошло тихо и спокойно. Писец сделал обычные записи в своей книге: полагалось указать имена новоприбывших, их возраст, место рождения и покупки. Хаджи-бей расплатился в Кандии за Сайру деньгами из своего кармана. Тридцать тысяч. Он знал, что такая огромная сумма неизбежно привлечет к себе нежелательное внимание и породит пересуды, поэтому ага указал писцу, что купил девушку за пятьсот золотых динаров. Цена вполне приемлемая за такую красавицу.

Девушки были отправлены в ода к госпоже Рефет. Выбор наставницы оказался поистине мудрым. Хаджи-бей и тут не прогадал, возложив надежды на родную тетю принца Селима. Это была изящная женщина с красивыми темными волосами, собранными на затылке. Правильные черты лица, точеные скулы, мягкая улыбка, добрый взгляд карих глаз. Едва увидев новеньких, Рефет сразу же разгадала, что их бравада — всего лишь маска, за которой кроется нерешительность, смущение и, возможно, даже страх.

Один из евнухов предупредил ее о том, что девушки отправились в ее ода, и Рефет готовилась к их встрече. Наконец двери открылись, и появился ага, а за ним и юные красавицы. Госпожа Рефет обняла каждую и ласково проговорила:

— Добро пожаловать, мои милые. Рада видеть, что вы добрались благополучно.

— Оставляю их на тебя, добрая госпожа Рефет, — сказал Хаджи-бей. — Прощайте, дети мои, и да улыбнется вам судьба.

Рефет не дала девушкам времени на слезы.

— Сегодня вы пойдете в бани, — объявила она. — Поскольку мы сейчас одни, давайте выпьем чего-нибудь прохладительного, а пока будем ждать остальных, я покажу вам ода.

Она распорядилась, чтобы принесли напитки, и повела девушек за собой.

— Вот здесь, — проговорила она, обводя помещение рукой, — Ты и другие девушки, которые находятся на моем попечении, будете жить и спать.

Сайра оглядела комнату. В ней было три круглых и низких, украшенных инкрустацией стола, несколько разноцветных подушек и стул.

— А где же постели? — спросила она недоуменно. Госпожа Рефет указала на панели в стенах:

— За ними. За каждой девушкой закреплены матрас, постельное белье, одежда и другие принадлежности личного туалета. Утром после молитвы мы проветриваем наши постели, а потом убираем их до следующего вечера.

— Весьма практично, — заметила юная Сайра, чем немало удивила госпожу Рефет. — Здесь же мы будем и есть?

— Да, моя милая.

— А нам разрешается покидать пределы ода?

— О Аллах, разумеется, дитя мое! Вы же не пленницы. Впрочем, ваша свобода в передвижениях будет несколько ограничена, но это нормально. Разве у вас в стране все иначе для молодых девушек?

— Иначе, — ответила Сайра. — Дома я могла пойти куда мне захочется.

Госпожа Рефет приблизилась к ней и мягко положила руку девушке на плечо:

— Что ж, милая, в таком случае тебе будет несколько сложнее привыкнуть к нашим порядкам, но мы по возможности будем учитывать твои желания. И потом столько дел впереди, что у вас попросту не останется времени, чтобы роптать на судьбу. Сейчас мы говорим с вами по-французски, но вы должны как можно скорее изучить турецкий. Пока вы не имеете даже отдаленного представления о том, что такое жизнь в Османской империи вообще и в султанском гареме в частности. А ведь уже через несколько месяцев вы будете представлены нашему властелину и его сыну, и к тому времени вы должны будете полностью освоиться в новой жизни. Так что работы много.

Надеюсь, вы понимаете, что в действительности гаремная жизнь не похожа на ту, что описана в сказках. Непосвященные полагают, что мы тут только и возлежим на подушках с утра до вечера, жуем конфеты и ждем, когда кого-нибудь из нас призовет к себе на ночь султан. О нет! Каждая девушка должна выполнять легкую поденную работу. Ежедневно. Бани — это тоже целый сложный ритуал. Прогулки. И конечно, занятия. Словом, у вас не будет и свободной минуты.

Следующие несколько месяцев пролетели стремительно. Госпожа Рефет оказалась права. Времени на то, чтобы оглядываться на прошлую жизнь, совершенно не оставалось. Девушки быстро выучили турецкий язык, причем Сайра добилась в нем наибольших успехов. Языки всегда были ее сильной стороной, и она получала удовольствие от их изучения. Затем девушки познакомились с историей Османской империи, ибо Хаджи-бей был убежден: чтобы понимать настоящее и предугадывать будущее, необходимо знать прошлое.

Попутно изучались обычаи и традиции Турции. Плюс музыка и танцы как весьма популярные в этой стране занятия. Зулейка блеснула в музицировании, так как восточная музыка была ей привычна и знакома с детства, а Фирузи отличилась в танцах и к тому же прекрасно исполняла песни на своем родном языке, подыгрывая себе на струнных инструментах. Сайра в своей прежней жизни не блистала ни в музыке, ни в танцах, но старательно занималась и в итоге освоила в совершенстве и то и другое. Между прочим, плачущие звуки местных тростниковых флейт напомнили ей звучание родных шотландских волынок.

Считалось, что новенькие уже умеют вышивать, а также читать и писать. Если с первым проблем не было, то с грамотой у Фирузи возникли некоторые сложности, а Сайра и Зулейка умели читать и писать лишь на своих родных языках. Тогда в ода появилась мудрая старуха по имени Фатима, которой было дано задание научить новеньких чтению и письму на турецком. Сайра вызвалась помогать Фирузи, которой поначалу пришлось труднее всех. Но юная шотландка проявила должное терпение, и в итоге у Фирузи, к ее большой радости, все получилось.

Время шло, и девушки постепенно свыкались с новым образом жизни. Причем каждая по-своему. Зулейке было легче всех: она привыкла к уединенной жизни во дворце китайских императоров династии Минь, и только мысль о своем высоком происхождении и о вероломстве наложницы персидского шаха не давала ей покоя. Наконец ей удалось отодвинуть мрачные мысли на задний план. Она не забыла свою прошлую жизнь, нет, но воспоминания уже не омрачали ее, как раньше.

Фирузи привыкла к свободе у себя дома в горах, и ей в новых условиях пришлось бы несладко, если бы не роскошь и не обилие новых впечатлений. И хотя девушка потеряла все — и дом, и семью, и жениха, — она понимала, что минувшего не вернуть. Смирилась со своим новым существованием и считала, что ей повезло. Фирузи по своей природе была жизнерадостна, и это также помогло ей.

Тяжелее всего пришлось Сайре. Она выросла в свободолюбивой Шотландии, где действительно ничто не ограничивало ее свободу. Поэтому строгий распорядок гаремной жизни поначалу сильно досаждал ей. Мир сузился до пределов ода, бань, женской мечети и сада. Кажется, она все отдала бы за то, чтобы получить коня и пустить его галопом по открытому полю. Как и Фирузи, она нашла в себе силы смириться с новым положением, но бывали минуты, когда ей казалось, что она сходит с ума.

Это не могло укрыться от госпожи Рефеч, и она постаралась сделать все, чтобы облегчить девушке новую жизнь. В частности, приставила к Сайре специального евнуха, который сопровождал ее во время прогулок по саду. Конечно, выходить в сад можно было, лишь соответственно одевшись.

Эта одежда называлась феридже и представляла собой длинную робу с ниспадающими рукавами из светло-желтого шелка. Она тянулась от головы до плеч, а сзади к ней еще пристегивалась большая прямоугольная накидка до самой земли. Кроме того. Сайра должна была надевать йасмак, то есть особую вуаль, состоящую из двух частей. Первая половинка закрывала нижнюю часть лица девушки и падала на грудь, а другая закрывала лоб и волосы. Когда Сайра наряжалась подобным образом, никому не дано было угадать, молодая она или старая, красавица или уродина.

Однажды костюм этот спас Сайру. Зато какого страху натерпелся приставленный к ней евнух! Они гуляли, как обычно, в саду, как вдруг из-за живой изгороди вышел сам султан со своей свитой. Евнух посерел лицом и едва не лишился чувств. Ведь ага кизляр строго-настрого предупредил его, что султан ни в коем случае не должен узнать о том, что в его гареме появилась эта девушка Сайра не растерялась. Она низко поклонилась султану, и тот прошел мимо, не останавливаясь. Сделала она это вовремя, ибо если бы Баязет увидел ее удивительные зеленые глаза, все могло бы кончиться гораздо хуже.

Сайра потом долго анализировала этот случай. До того момента власть султана казалась ей нереальным, абстрактным понятием. Но хватило одного взгляда на пораженного ужасом евнуха, чтобы мнение девушки изменилось. «Я должна провести всю оставшуюся жизнь в этом странном мире, — думала она. — Выбор невелик. Или я стану таким же пугливым, беспомощным существом, как этот несчастный евнух. Или любящей женой будущего султана. За принцем Селимом я буду как за каменной стеной, и у меня, возможно, будет в руках реальная власть. Кто знает, может, я еще и полюблю его».

После той встречи приступы хандры у Сайры прекратились, и она стала проявлять больше интереса к новой жизни и усердия в занятиях.

— Откуда эта перемена? — удивлялась госпожа Рефет.

— Даже не знаю, — отвечал ей Хаджи-бей. — Но ясно одно, наша юная Сайра склонна к самоанализу. Полагаю, какой-то случай заставил ее впервые по-настоящему трезво оценить ситуацию. Я рад, что это произошло. Мы кровно заинтересованы в ее помощи, ибо именно Сайру я вижу в роли первой икбал принца Селима и, да поможет Бог, в роли его бас-кадины.

— Мой племянник не нуждается н том, чтобы ему указывали, кого любить, ага.

Хаджи-бей усмехнулся — Я ничего не буду ему указывать. Он сам ее выберет. Селим и последнее время стал большим знатоком женщин. Зулейка и Фирузи красивы, но китаянка слишком гордая, и в глубине ее сердца таится горечь. Она будет предана Селиму, но он никогда не сможет по-настоящему сблизиться с ней. А за очаровательной улыбкой русской девушки кроется печаль и скорбь. Она тоже будет верна Селиму, но память о юноше, за которого она вышла замуж в день своего похищения и который погиб, защищая ее, никогда не изгладится в ее сердце. Селим почувствует все это. Возможно, он полюбит и Зулейку, и Фирузи. Возможно, они даже подарят ему сыновей. Но он так и не сможет сойтись с ними по-настоящему.

— Но разве у Сайры пет воспоминаний о прошлой жизни? Насколько мне известно, она тоже была нареченной, когда се похитили.

— Сайра моложе обеих своих подруг. И она еще не любила, а лишь играла в любовь. Она очень трезво смотрит на вещи, хотя не исключено, что и сама не осознает этого. Девушка провела здесь уже несколько месяцев, в продолжение которых впитывает в себя как губка все, что мы даем ей. Она еще растет, и мозг ее работает со все нарастающей силой. Тело ее созрело для любви, а когда она встретит ответное чувство, у нее созреет и дух. И нашему господину доставит множество приятных мгновений не только ее тело, но и разум. Во всем гареме другой такой девушки не сыскать. Между прочим. Селим уже очарован ее красотой.

— Он видел ее?! — поражение воскликнула госпожа Рефет. — Господи, Хаджи-бей, ты ставишь под угрозу наши жизни!

— Нет, моя госпожа. Просто над банями устроена потайная комнатка, которую вырубили в стене мои немые стражники, еще когда я только стал ага кизляром. Никто не знает про нее, даже султан. Оттуда я могу спокойно наблюдать за девушками, не смущая их. Благодаря этой комнатке я, так сказать, отделяю зерна от плевел. Ведь известно, что смазливая мордашка еще не залог совершенного тела. А я не могу допустить, чтобы ложе с султаном делила женщина с каким-нибудь физическим недостатком. Несколько дней назад я отвел в потайную комнатку Селима, и он понаблюдал за вашими подопечными, чтобы легче было узнать их на празднике.

— Скорее бы, — проговорила госпожа Рефет. — Все эти наши тайны уже начинают действовать мне на нервы.

Наконец наступил торжественный день, и в султанском дворце началось поистине вавилонское столпотворение. Женские бани были битком набиты возбужденными девушками. Рабыни бегали от одной к другой, делая красивые прически. Хозяйку гаремного гардероба так замучили — девушки поднимали дикий крик и открыто ссорились между собой за право обладания тем или иным нарядом, — что она поклялась после торжеств навсегда удалиться в Шатер стареющих женщин.

В скромной ода госпожа Рефет придирчивым взором оглядывала своих трех главных подопечных. Она сама удивлялась, как это ей и Хаджи-бею удавалось скрывать красавиц от султана все эти месяцы. «Сегодня, конечно, неизбежно возникнут вопросы, но будем надеяться, Хаджи-бей все уладит».

— Ты замечательно выглядишь, — сказала она Сайре, — и затмишь всех в гареме.

— А вы уверены, что мы правильно подобрали цвета? — обеспокоенно спросила девушка. — Не один час пришлось повозиться с этим.

Госпожа Рефет одобрительно кивнула в ответ. Она прекрасно знала, кто уговорил хозяйку гаремного гардероба допустить ее девушек к нарядам на сутки раньше остальных. Эта женщина была обязана своим положением Хаджи-бею и была ему предана.

— Только взгляните на себя, мои милые. Вы очаровательны. Они будто впервые осмотрели друг друга с ног до головы. На Сайре были прозрачные салатовые шелковые шаровары и такого же цвета лиф, расшитый золотой ниткой и украшенный вдоль швов мелким жадеитом. Широкий золотой кушак, инкрустированный драгоценными каменьями, покоился на ее бедрах. Золотисто-каштановые волосы ярко блестели. Они были зачесаны назад, собраны у затылка золотой заколкой с жемчужной застежкой и свободно сбегали по спине. На ногах у девушки были зеленые парчовые туфельки, отливавшие золотом. В довершение всего госпожа Рефет набросила на плечи Сайре зеленое покрывало, отделанное золотистым атласом.

На Зулейке были лиловые шелковые шаровары, такой же лиф, украшенный пурпурным бархатом. Красиво сработанный пояс с золотом и аметистами, парчовые туфельки и пурпурное шелковое покрывало. Иссиня-черные волосы были зачесаны назад, чтобы открыть и подчеркнуть изящные черты лица восточной красавицы. Волосы были переплетены сиреневого цвета лентами и украшены жемчугом.

На Фирузи были шаровары и лиф цвета бирюзы, подходившие к ее удивительным глазам, расшитые серебристой нитью. Серебряный тяжелый пояс был инкрустирован редким персидским лазуритом. Она надела парчовые туфельки, а на плечи набросила бирюзово-синее покрывало, отделанное кремовым атласом. Распущенные светлые волосы роскошными волнами сбегали по узким плечам.

Госпожа Рефет дала каждой девушке чепец. Сайре и Зулейке — золотые, а Фирузи — серебристый.

— Хаджи-бей будет доволен вашим видом, — сказала она с улыбкой. — А теперь посидите, пока я осмотрю других своих девушек.

С этими словами она перешла к остальным подопечным. Кого-то похвалила за красивый наряд, кому-то посоветовала чуть подрумянить щечки, а одной испуганной девушке просто ободряюще положила руку на плечо.

Вскоре за всеми явился евнух. Настало время торжественного приема. Гедиклис по команде госпожи Рефет выстроились в два ряда.

— А теперь слушайте меня очень внимательно, — тихо проговорила наставница трем своим главным подопечным. — Как только войдем в зал, тут же разойдитесь в разные стороны. Фирузи предстанет перед принцем в числе первых, Зулейка — где-то в середине, а Сайра пойдет одной из последних.

В султанском дворце Баязета в прежние времена была резиденция византийских императоров, и турки назвали его Эски-сералем, то есть Старым дворцом. Чтобы отличать его от Иени-сераля, или Нового дворца, заложенного отцом нынешнего султана Мухаммедом Завоевателем. В Иени-серале вершились государственные дела. Султан также любил отдохнуть здесь, когда уставал от людей. Женщинам строго-настрого запрещалось переступать порог Иени-сераля.

Войдя в Большой зал. Сайра обомлела от его красоты. У нее захватило дух, и действительно было от чего прийти в восторг: купол из сусального золота, стены выложены блестящей, синей с золотом мозаичной плиткой, пол — светлым мрамором. На дворе стояла холодная осень, но здесь в многочисленных больших фарфоровых вазах, инкрустированных драгоценными камнями, росли карликовые пальмы, розы, азалии и тюльпаны. Повсюду висели красивые клетки с канарейками и соловьями. Музыканты, укрытые за резными ширмами, негромко играли приятные мелодии. В толпе сновали рабы, разнося пирожки, шербет, засахаренные фрукты и орехи.

Вдруг высокие позолоченные двери распахнулись, и кто-то громогласно возвестил:

— Смотрите все! Султан Баязет, верный слуга Аллаха на этой земле!

В зале показались султан со свитой, включая трех своих жен-кадин, лица которых были скрыты вуалями, их слуги и принц Селим. Отец и сын расположились на небольшом возвышении, кадины опустились рядом.

Баязет поднял руку и сказал:

— В память о моей любимой бас-кадине Киюзсм Несравненной мы решили вызвать нашего сына Селима из Магнезии и торжественно отпраздновать его двадцатипятилетие. Мы решили направить его управлять Крымской провинцией империи и позволили ему выбрать шесть прекрасных девственниц из числа моих гедиклис. Таковы наши отцовские подарки к дню его рождения. Девушки, выбранные принцем Селимом, будут принадлежать ему навечно. Предстаньте же перед нашими взорами, красавицы.

Торжественная церемония началась. Девушки выстроились одна за другой и медленно по очереди, сложив руки по традиции на груди, подходили к возвышению, где восседали султан и его младший сын. Одни держались скованно, на лицах других был написан страх, третьи тихонько хихикали, наконец были и те, кто призывно улыбался принцу. Женщины для гарема Баязета подбирались со всех концов света и славились своей красотой. Как только девушка останавливалась перед возвышением, рабы снимали с нее покрывало и по кивку принца вновь надевали его, после чего девушка уходила.

Сайра наблюдала за всем происходящим из дальнего тихого уголка зала. Она впервые увидела принца Селима и решила воспользоваться представившейся возможностью, чтобы как следует присмотреться к своему будущему хозяину. Он был высок и строен, с бледной кожей, доставшейся ему от матери, и светлыми глазами. Его темные, слегка вьющиеся волосы виднелись из-под небольшого белого тюрбана. Чисто выбритое лицо сохраняло серьезное выражение, и лишь изредка губы кривились в легкой улыбке, а в глазах сквозил искренний интерес ко всему, что происходило перед ним. Рядом с принцем стоял раб, держа в руках серебряный поднос, на котором лежало шесть расшитых платков из белого шелка.

Фирузи была третьей по счету. Едва она остановилась перед принцем, Селим дал знак рабу, тот спустился с возвышения и подал девушке один из платков. По залу прокатился шумный вздох одобрения.

Второй принц выбрал молодую испанку с оливковой кожей, глазами цвета топаза и роскошными каштановыми волосами. Ее звали Сарина. Она заняла место у подножия возвышения и первым делом хмурым взглядом смерила Фирузи.

Затем Селим выбрал миниатюрную индианку по имени Амара. Она смущенно потупила красивые карие глаза, когда раб передал ей шелковый платок, и зарделась, поймав на себе улыбку принца.

Зулейку выбрали четвертой. Султан кивком головы подозвал к себе Хаджи-бея.

— Я раньше не видел этой девушки, — сказал он. — И той роскошной блондинки тоже.

— Они новенькие, мой господин. Ваш гарем постоянно пополняется и обновляется, а это первый торжественный прием за последние несколько месяцев, поэтому неудивительно, что вам попадаются новые лица.

Девушки продолжали проходить перед принцем, но на подносе у раба по-прежнему лежали два оставшихся платка. Наконец к возвышению подошла Сайра. Длинное покрывало скрывало ее ступни, и, казалось, она подплыла словно лебедь. Раб снял покрывало. В ту же секунду султан резко подался всем телом вперед, жадно проведя кончиком языка по губам. Кадины, которые до того момента негромко переговаривались между собой, мгновенно замолчали и стали буравить глазами потенциальную соперницу.

В пятый раз Селим дал знак рабу, державшему поднос, и тот передал шелковый платок Сайре. Девушка на мгновение приложила его ко лбу, потом к губам и заняла свое место среди четырех ранее выбранных красавиц.

— Еще одна новенькая, Хаджи-бей? — спросил султан негромко.

— Да, мой господин.

— Как давно она в моем гареме?

— Четыре месяца, мой господин.

— Почему я ее до сих пор не видел?

— Она долго не хотела смириться со своей судьбой и до самого последнего времени не поддавалась приручению.

— Ага, понимаю… — проговорил султан. В голосе его уже угадывалось раздражение. — Значит, я должен как последний болван тихо сидеть и смотреть, как мой сын забирает от меня самых красивых женщин! Я уже начинаю жалеть о том, что позволил ему выбрать для себя наложниц из моего гарема.

— Не стоит жалеть, мой господин. Вы проявили великую щедрость. Поверьте мне, эти девушки — всего лишь полудрагоценные каменья в сравнении с теми жемчужинами, которых я сегодня не привел сюда, — с улыбкой проговорил ага кизляр.

Султан довольно усмехнулся:

— Ты всегда был мне предан, Хаджи-бей. Прости своего господина за то, что он на минуту усомнился в тебе.

Ага поклонился султану. А в это самое время раб с подносом по кивку Селима отдал последний платок красивой уроженке северной Греции с золотистыми волосами, мраморно-белой кожей и васильковыми глазами. Ее звали Ирис.

— Ты сделал хороший выбор, сын мой, — проговорил Баязет таким тоном, словно хотел сказать, что на самом деле Селим сделал слишком хороший выбор. Потеря рыжеволосой красавицы все еще не давала ему покоя. — А теперь позволь представителям иностранных держав и наших провинций поднести тебе свои дары.

Хаджи-бей дал знак девушкам из нового гарема принца приблизиться. Он указал им, куда сесть, и устроил все так, что Сайра, Зулейка и Фирузи были ближе остальных к принцу.

Рабы снова распахнули высокие двери в зал, допуская многочисленную и красочную процессию. Первыми со своими дарами получили право подойти представители иностранных держав. Египет подарил Селиму обеденный сервиз на двенадцать персон с прелестными золотыми блюдами и украшенными драгоценными камнями звонкими бокалами. Монгольский хан подарил великолепного вороного жеребца и двух красивых кобылиц. Индийский правитель прислал широкий золотой пояс, инкрустированный сапфирами, рубинами, изумрудами и бриллиантами. Другой принц из Индии прислал двух карликовых слонов. Из Персии — разноцветные шелка, которые считались лучшими в мире. Венецианский Левант преподнес принцу Селиму хрустальную вазу в четыре фута высотой, доверху наполненную бледно-розовым жемчугом. Причем все жемчужины отличались безупречно круглой формой и были одинакового размера.

Затем пришла очередь даров провинций Османской империи. Их представители раскладывали подарки перед возвышением. Поражающие своей красотой ковры, шелковые кисеты с луковицами тюльпанов редких цветов, клетки с экзотическими птицами, несколько карликов-евнухов, хор кастрированных мальчиков, славящихся своими дивными голосами, новейший телескоп в корпусе из слоновой кости с серебряными обручами. Телескоп в дар принцу прислала Магнезия, и этот подарок особенно пришелся молодому человеку по душе, ибо он питал самый живой интерес к астрономии.

Гора подарков становилась все выше, а Сайра тем временем исподволь наблюдала за Бесмой, матерью принца Ахмеда. Та сидела неподвижно, и лицо ее, скрытое под полупрозрачной вуалью, было бесстрастно, но все же во взглядах, которые она то и дело бросала на Селима, читались ненависть и зависть к великой чести, которая была ему оказана султаном.

Сайра крепко задумалась над этим, а позже, когда церемония поднесения даров закончилась и внимание присутствующих отвлекли красивые танцовщицы, она осторожно коснулась руки принца. Тот никак не ожидал столь смелого шага от девушки, поэтому даже вздрогнул.

— Прошу простить недостойную рабу за дерзость, мой господин, но позвольте сказать вам кое-что Принц утвердительно кивнул.

— Обратите внимание на госпожу Бесму. На поверхности воды все тихо и спокойно, но в темной глубине бурлят опасные течения. Не разумно ли будет умаслить растревоженное море?

— Моя рабыня, оказывается, не только прелестна, но и умна, — ответил Селим. — Я последую твоему совету.

Когда представление было окончено и Баязет уже хотел объявить о завершении торжественного вечера и уйти. Селим поднялся со своего места и упал ниц перед султаном.

— Да, сын мой?

— Мой господин, мне, конечно, нечего и помышлять о том, чтобы сравниться с тобой в щедрости и благородстве, но позволь попытаться? — С этими словами он достал из атласного кисета сапфир размером с куриное яйцо, дар багдадского халифа. — Прими в дар от меня, отец, этот незначительный пустяк.

Широкий жест со стороны сына пришелся Баязету очень по душе. Он взял сапфир.

— Для жемчужин отцовского гарема… — продолжил Селим. Он достал из венецианской вазы две пригоршни крупного жемчуга и вручил их третьей и четвертой кадине султана. Затем повернулся к Бесме:

— А главному сокровищу султанского сераля я хочу преподнести опал из копей царя Соломона, хотя его огонь и красоту даже близко нельзя сравнить с твоим огнем и красотой. Он велик, но, конечно, меньше твоего сердца. Твоему сыну, любимому брату Ахмеду, я хочу подарить хор мальчиков, дабы он утешал его в краткие минуты печали и развлекал в долгие часы веселья.

У Бесмы был такой вид, словно она только что проглотила ежа. Слава Богу, лицо ее было скрыто вуалью.

— От моего имени, от имени сына и кадин великого султана благодарю принца Селима за его щедрые дары, — кисло проговорила она.

— Неплохо, сын мой! — воскликнул султан. — Неплохо! С этими словами он поднял украшенную перстнями с драгоценными каменьями руку, объявил об окончании вечера и удалился, сопровождаемый свитой и кадинами. Затем построились и вышли гедиклис султанского гарема.

Большой зал опустел, в нем остались только принц Селим, женщины его нового гарема и Хаджи-бей, который наконец смог вздохнуть облегченно и не скрывать своих чувств. Широко улыбаясь, он приблизился к принцу;

— Пойдем, мой господин Селим. Я приготовил для тебя ночлег, а завтра после утренней молитвы ты со своим гаремом отправишься из Эски-сераля в дорогу.

— Куда? Мне никто ничего не говорил, кроме того, что теперь я назначен правителем Крымской провинции, до которого два дня пути.

— Много лет назад, мой господин, твой отец подарил твоей матери небольшой дворец, выходящий окнами на Черное море. Теперь он твой. Госпожа Рефет будет сопровождать тебя туда вместе с гаремом.

— Да хранит тебя Аллах, мой старый друг, — ответил принц. — Со мной тетушка будет в безопасности. Кадины моего отца ненавидят ее за верность мне.

— Знаю, — сказал она. — На ее жизнь уже дважды покушались.

— Что ты сказал?!

— Не сердись, мой господин. Я говорю тебе это только для того, чтобы ты был настороже. Но пойдем, здесь даже стены имеют уши. Поговорим позже. — Он обернулся к девушкам, замершим в ожидании. — Следуйте за мной, дети мои. Пора отдыхать, час поздний.

Покинув Большой зал, они прошли вслед за Хаджи-беем по длинным извилистым галереям в просторные покои, где их ожидала госпожа Рефет. Нехитрые пожитки девушек за исключением пижам были уже уложены перед дорогой.

— Отдыхайте, дети мои. Завтра рано утром мы уезжаем, — сказала госпожа Рефет.

— Но вдруг принц призовет кого-нибудь из нас сегодня? — спросила Сарина.

— Этого не будет, — ответила Рефет.

— Откуда тебе знать? — не унималась девушка.

— Сарина, ты сегодня слишком переволновалась и забыла о манерах, которым тебя учили. Учти, пожалуйста, что твое положение не изменилось, несмотря на то что принц Селим включил тебя в число своих избранниц. Ты по-прежнему всего лишь рабыня, простая гедиклис и таковой останешься до тех пор, пока тебе не удастся доставить приятные мгновения своему господину. Предупреждаю: этого может никогда не случиться, если ты и впредь будешь забываться. Турки не питают уважения к невоспитанным женщинам и карают их за это.

У Сарины хватило ума смущенно зардеться после этого справедливого выговора. Пробормотав извинения, она стала расправлять свою постель. Рефет пожелала спокойной ночи каждой девушке отдельно. Потом, когда они все легли, добрая женщина приказала рабу затушить лампы и вышла из комнаты.

— Не пускайте сюда никого, кроме меня и ага кизляра, — сказала она вооруженной охране у дверей, — иначе не сносить вам головы.

Рефет отправилась в соседние покои, где ее ожидали принц Селим и Хаджи-бей.

— Здесь можно спокойно поговорить, — сказал евнух.

— Слава Аллаху! — воскликнула Рефет. — Как я счастлива, что мы завтра покинем Эски-сераль! — Повернувшись к племяннику, она добавила:

— Как мне отблагодарить тебя, сын мой?

— Стыдно сказать, но идея взять тебя, тетя Рефет, исходила от Хаджи-бея. Я как-то не подумал…

— Его высочество и сам предложил бы это, не будь он так загружен различными делами. Я устроил это, стремясь лишь снять часть груза с его плеч.

— В последнее время ты много чего для меня стал устраивать, Хаджи-бей, — усмехнувшись, проговорил принц. — Теперь объясни, почему ты выбрал для меня именно этих трех красавиц.

— Каждая из них достойна стать твоей кадиной, мой господин. Повинуясь воле твоей матери, я в конце прошлого года покинул Константинополь и отправился на поиски женщин, достойных чести называться твоими женами. Это должны были быть невинные девушки, к тому же совершенно незнакомые с нашей гаремной системой. Я сразу рассказал им, что их ждет впереди, и заручился их поддержкой. Они преданы тебе всецело, мой господин. Фирузи с Кавказа, я приобрел ее в Дамаске. Зулейка из Китая, я нашел ее в Багдаде. Сайра же родилась в стране, которая называется Шотландия. Это к северу от Англии. Я купил ее в Кандии. Именно с ней я связываю главные надежды. Девушка обладает удивительно гармоничным сочетанием ума и красоты. Больше того, порой в ней угадываются и зачатки мудрости. При бережном обращении она в один прекрасный день может стать бесценной и незаменимой. Кроме того, Сайра просто прелестна. Надеюсь, она сумеет доставить тебе немало приятных мгновений жизни, мой господин.

— Я уже имел удовольствие познакомиться с ее мудростью сегодня. Ведь это она посоветовала мне поднести дары Бесме. Хаджи-бей и Рефет заулыбались.

— Птенчик быстро учится летать, — заметил евнух.

— У нее удивительные глаза, — продолжал принц. — Будто изумруды. Редкий цвет для глаз. Они чистые-чистые, и в них можно заметить черные и золотистые искорки, словно лилии в спокойном пруду.

— Значит, тебе пришелся по душе мой выбор, господин?

— Да, но это, похоже, не понравилось моему отцу. Будем надеяться, что у тебя еще остались в запасе девушки, равные по красоте моим. Иначе он отнимет у меня мой гарем. Про Сайру я уже сказал. Да и Фирузи с Зулейкой прелестны. Воистину тебе помог сам Аллах отыскать три таких сокровища. Ну а что ты думаешь о моем собственном выборе?

— Гречанка и индианка очень красивы. Это простенькие и безмятежные девушки, тебе будет хорошо с ними. Что же касается юной испанки, то на твоем месте я выбрал бы вместо нее кого-нибудь другого. У нее скверный характер, она вспыльчива и слишком остра на язык. Мне кажется, от нее в будущем можно ждать неприятностей.

— Это правда, — вторила евнуху Рефет. — Уже сегодня она пыталась спорить со мной.

— Ничего, мы приглядим за ней, — сказал Хаджи-бей. — Ну а теперь к делу. Тебе уже известно желание твоей матери, чтобы именно ты получил трон после отца. Нам удалось подыскать подходящие кандидатуры на роль твоих будущих кадин и добиться, чтобы тебе отдали под начало Крым, но все это лишь часть нашего плана.

— Да, план мне известен, Хаджи-бей. Но ты же знаешь, что по законам империи трон отца переходит к старшему сыну. Так что наследником является Ахмед.

— Наследником был Мустафа, твой брат.

— Мустафа умер в возрасте двух лет от простуды.

— Он заболел после того, как навестил однажды Бесму по ее приглашению. Та дала ему подозрительные сладости, которые он съел сам и угостил свою мать. Ребенок страшно страдал и к утру умер. Твоя мать болела несколько дней. Ей удалось поправиться, но она была убита горем. Тогда меня только-только назначили на должность ага кизляра. Я с самого начала подозревал, что их отравили. Оставшиеся леденцы я скормил собаке, и та сдохла. Когда я рассказал об этом твоей матери, ее скорбь уступила место ненависти к Бесме, матери официального наследника после гибели Мустафы.

— Почему же мама не разоблачила Бесму?

— Она разоблачила ее, но твой отец ничего не хотел слышать. На протяжении нескольких месяцев она пыталась оправиться от горя, а потом вновь появилась перед твоим отцом. Тот продолжал любить Киюзем и потому, увидев ее, призвал ночью к себе. Плодом возродившейся любви и стал ты, мой господин. Бесма не очень беспокоилась, ибо раньше у султана родился еще один сын, от третьей кадины, Сафийе. Бесма знала, что твоей матери не удастся избавиться сразу от двух твоих конкурентов, и потому была спокойна за своего Ахмеда. И тем не менее Киюзем еще до твоего рождения твердо решила, что ты должен занять место Мустафы.

Именно для этой цели тебе было дано такое хорошее образование, и именно поэтому Киюзем, когда пришел ее смертный час, умоляла тебя вернуться из Магнезии. Всю твою жизнь тебя так ревностно сторожили, что даже родной отец почти ничего не знал о тебе. И Киюзем решила, что пришло наконец время ему познакомиться с тобой поближе. Чтобы он мог сделать наследником тебя.

Она хотела, чтобы ты был на виду у всех, чтобы тебя узнал народ, чтобы янычары увидели, как сильно ты отличаешься от своих братьев. В лучшую сторону, разумеется. Ты добрый человек, отличный воин и правоверный мусульманин. Прибавь к этому несколько сыновей, и лучшего наследника не найти.

Когда Баязету придет пора присоединиться к своим предкам в раю, ты должен будешь действовать весьма энергично. Перед тем как султан закроет глаза, твои братья, их матери и все преданные им люди должны умереть. Тогда ты станешь султаном, а Киюзем и Мустафа будут отмщены.

Хаджи-бей закончил говорить, и в комнате повисла долгая пауза. Рефет с тревогой вглядывалась в лицо племянника в ожидании его реакции на сказанное. Селим поднялся, вышел на балкон и устремил взгляд вдаль. Внизу погруженный во мрак дремал Константинополь. Тишина нарушалась лишь лаем бездомных собак, которые выли на висевшую в небе полную луну. Тихо шелестели воды Золотого Рога.

— Их удавят, зашьют в мешки и бросят в пролив, — мрачным голосом проговорил он. — Всех, кроме Бесмы. Эту ведьму я сам скормлю псам.

Лицо Хаджи-бея медленно расплылось в улыбке.

— Все это будет через много лет, мой господин. Ты должен воспитать в себе великое терпение, сравнимое с тем, что было у кошки Пророка. Если наши планы будут раскрыты, ты умрешь.

— Я не подведу свою мать, Хаджи-бей. И тебя, моего старого друга, тоже. Я отдаю себе отчет в том, что на кон поставлены наши жизни.

— Час уже поздний, — подала голос Рефет. — Думаю, пора спать. Впереди всех нас ждет утомительный переезд.

Они поднялись с подушек. Ага, пожелав им спокойной ночи, скрылся за потайной дверью за гобеленом.

— Спокойной ночи, милый племянник, — сказала Рефет. — Я возвращаюсь к твоим голубкам.

— И вам, тетушка, спокойной ночи.

Принц проводил ее до дверей и смотрел ей вслед до тех пор, пока евнух, охранявший вход в гарем, не пустил ее внутрь.

Закрыв дверь. Селим хлопнул в ладоши, призывая своего личного раба. Тот помог ему снять праздничный наряд, набросил на плечи хозяина мягкий шерстяной халат и удалился.

Селим снова вышел на балкон и стал смотреть в ночное небо. Оно казалось удивительно чистым и искрилось мириадами звезд. Селим глубоко вздохнул, успокаиваясь. Теперь он точно знал, куда приведет его судьба и какая роль в достижении поставленных целей отведена лично ему. Пока же он будет добрым принцем Селимом, преданным своему отцу, брату Ахмеду и его семье. Он будет ненавязчив, но всегда на виду и внешне будет казаться довольным своей долей. А в нужный момент ударит и заберет себе все. Примет под начало империю. Другие недостойны править ею.

Душа его ожесточилась. Он вернулся в комнату, лег на диван и тут же крепко заснул.

Глава 11

Утро выдалось солнечным, небо было чистым и ясным. По городу гулял свежий легкий ветерок, принося с собой ароматы цветов и зрелых фруктов ранней осени. Улицы были запружены людьми, настроение у всех было праздничное, ибо в Константинополе уже слышали о торжествах, дававшихся накануне вечером в Эски-серале. Знали и о том, что сегодня принц Селим и вся его свита покидают дворец и отбывают в отданную под его начало провинцию.

Наиболее предприимчивые домовладельцы продавали места у окон своих домов, на балконах и крышах для зевак. Тем счастливчикам, которые попали туда, должно было открыться потрясающее зрелище.

Шумный вздох прокатился по толпе, собравшейся вокруг главных ворот Эски-сераля, когда те начали медленно раскрываться. Люди отчаянно вытягивали шеи, стараясь хоть что-нибудь узреть поверх голов тех, кто стоял впереди. Из ворот на гнедых лошадях выехало несколько янычаров в своей обычной красно-зеленой одежде. Размахивая над головами людей плетьми с металлическими наконечниками, они заставили толпу расступиться.

Затем выехал Али Хамид, султанский глашатай. На нем были оранжевые шелковые шаровары, такая же рубаха и халат в серебристо-оранжевую полоску, полы которого спускались по широким и блестящим бокам лошади. На голове красовался тюрбан с оранжевым плюмажем. Он проехал чуть вперед и вскинул над головой руку.

На толпу опустилась тишина.

— Внимайте! — зычно выкрикнул глашатай. — Внимайте, о люди Константинополя, и восторгайтесь невиданной добротой нашего великого султана Баязета, верного слуги Аллаха на этой земле, да продлятся его славные годы! Сегодня его сын принц Селим, что родился от любимой жены султана Киюэем, покидает родительский дом с большими почестями. Посмотрите на него, о люди Константинополя, и подивитесь огромной силе отцовской любви! И пусть великая честь, оказанная султаном Баязетом своему сыну, послужит для всех вас славным примером!

Внимай, Константинополь! Сейчас ты узришь шесть прекрасных дев, одну краше другой, которых принц заберет с собой. Таков дар его повелителя, который открыл перед своим сыном двери собственного гарема и предоставил ему право свободного выбора наложниц! Кто из вас хоть раз слышал о подобной щедрости?!

Гул одобрения прокатился по толпе.

— Узрите, о люди Константинополя, многие дары, посланные от тех, кто преисполнен страха и уважения к нашей великой империи! Эти дары есть честь, оказанная младшему сыну нашего повелителя!

Смотрите и ничего не пропустите, а когда будет близок ваш последний час, расскажите своим внукам и правнукам о величии нашего могущественнейшего султана Баязета, любимого сына Мухаммеда Завоевателя!

Султанский глашатай проехал на некоторое расстояние вперед, остановился и вновь повторил все то, что уже сказал у ворот, через которые уже выдвигался караван с дарами. По сторонам от него ехали рабы принца, обеспечивая безопасный проезд.

Вскоре в широком проеме ворот появился всадник на черном как ночь жеребце. Толпа жадно подалась вперед в стремлении рассмотреть его получше. Янычары с большим трудом сдерживали ее.

— Это принц! — крикнул кто-то, и вся толпа тут же подхватила:

— Селим! Селим! Селим!

Принц въехал в самую гущу народа. Он уверенно восседал на своем скакуне, и на губах его играла легкая улыбка. На нем был бело-золотистый наряд, на руках сверкали перстни с драгоценными каменьями, а тюрбан украшал огромный кроваво-красный рубин. Не обращая внимания на плети янычаров, люди стремились прорваться к принцу. Женщины упивались его молодостью и обаянием, а мужчины дрались за право коснуться его кожаных с золотом сапог.

Капитан янычарской стражи продрался к принцу на своей лошади и взволнованно проговорил:

— Ты можешь пострадать, мой господин. Позволь моим людям рассеять эту чернь.

— У меня есть кое-что получше твоих плетей.

Селим запустил руку в мешок, прицепленный к седлу, достал оттуда пригоршню монет и швырнул их в возбужденную, ревущую толпу. Люди мгновенно расступились, бросившись собирать деньги. Принц пустил своего коня шагом, то и дело разбрасывая монеты. Толпа радостно ревела, и каждый раз в том месте, куда падали монеты, образовывалась дикая свалка.

За Селимом следовали карлики-евнухи, наряженные в желто-зеленые халаты, за ними в серебристо-золотом паланкине, который несли четверо черных рабов, ехала госпожа Рефет. За ней вышагивали шесть белых верблюдов, на горбатых спинах которых были укреплены небольшие сиденья-хоуды, обтянутые фиолетовым шелком. В каждой хоуде ехала девушка из нового гарема принца Селима. По толпе прокатывался возбужденный шепот. Лица красавиц были скрыты непроницаемыми вуалями, и людям оставалось напрягать свое воображение в стремлении мысленно проникнуть за них.

Процессия медленно продвигалась вдоль узких улочек вперед. Когда исторический центр города остался позади, улицы стали шире. День был жаркий, и Сайра, закутанная в нарядные одежды и вуали, уже начала проявлять первые признаки нетерпения, желая, чтобы весь этот восточный пышный маскарад поскорее закончился. Спустя два часа караван выехал из города через восточные ворота и резко прибавил в скорости.

К вечеру они решили сделать остановку, и на небольшом холме у моря был разбит лагерь. На следующее утро шатры были свернуты, и караван продолжил путь. Наконец вечером третьего дня они прибыли к месту назначения.

Дворец Лунного света издали напоминал редчайшую жемчужину, поднятую со дна Черного моря и водруженную посреди невысоких зеленых холмов. От него исходили сияние и блеск, будто от хрусталя. Сайра была поражена увиденной красой, но, когда караван приблизился ко дворцу по пыльной подъездной аллее, девушке стало ясно, в каком запущенном состоянии он находится. Вдоль аллеи ровными рядами возвышались высокие тополя, но вокруг все заросло дикой травой. Вид же самого дворца был еще более жалким. Сайра поняла, что здесь много лет уже никто не жил и за дворцом совершенно не следили.

Ее верблюд опустился на колени, и карлик-раб помог ей сойти из хоуды на землю. Сайра тут же побежала к госпоже Рефет.

— Нам придется жить здесь? — крикнула она.

— По-видимому, щедрость султана не распространяется дальше Константинополя, — сухо заметила женщина.

— Здесь все так ужасно! И жить просто невозможно! — расстроенным голосом проговорила Сайра. — Необходимо что-то немедленно сделать!

— Верно, — раздался вдруг спокойный мужской голос. Они обернулись и увидели принца.

— Ты столь же вспыльчива, сколь и прелестна, — рассмеявшись, проговорил он. Сайра покраснела.

— Прости, мой господин, свою недостойную рабу за несдержанность… — начала было она.

— Нет, ты совсем не похожа на недостойную рабу, Сайра. Краска на ее лице сменилась бледностью.

— Но пока, — продолжал Селим, — пусть все останется так, как есть. В будущем, надеюсь, ты будешь обращаться ко мне как к мужчине, а не как к полубогу. Однако твое уважение ко мне должно остаться прежним, ибо я никогда не допущу, чтобы мной командовала женщина. — Он обернулся к своей тетушке:

— Я ничего не понимаю в хозяйственных вещах, тетя. Что тут нужно сделать, чтобы дворец вновь принял жилой вид? Возьмешь эту задачу на себя?

— Но я не могу, милый племянник! Мои знания в этих вопросах столь же малы, как и у тебя. Не забывай, что нас с твоей матерью с самого детства учили быть гедиклис, а не экономками. Но насколько мне известно. Сайра разбирается в этом, ее учили вести хозяйство там, откуда она родом. Пусть она займется обустройством дворца. А я буду помогать ей советами, ибо лучше знаю турецкие обычаи.

— Очень хорошо, — сказал Селим. — Но, полагаю, первым делом надо разбить шатры, чтобы хотя бы временно устроиться по-человечески. Сайра, пошли Хаджи-бею записку и укажи в ней все, в чем мы нуждаемся.

— Да, мой господин. — Сайра подозвала к себе одного из рабов. — Ты ездишь верхом?

— Да, моя госпожа.

— В таком случае оседлай мавританского мерина и возвращайся ко мне. Я вручу тебе записку, которую ты передашь Хаджи-бею. Раб убежал исполнять приказание.

— Госпожа Рефет, не согласитесь ли вы составить записку за меня? Я еще плохо пишу по-турецки.

— Конечно, моя дорогая. Что мне написать?

— Расскажите Хаджи-бею все, что мы тут увидели. Напишите, что мы нуждаемся в рабочих для ремонта жилых помещений, водопровода, кухни и бань. Нам нужны садовники для сада, мебель для дворца и дополнительные рабы. Все это должно быть сделано в течение месяца. Скажите, что мы вынуждены ночевать, как кочевники.

Рефет подозвала одну из служанок и приказала ей принести бумагу и перья. Когда записка была составлена. Сайра вернулась к остальным девушкам.

— Что ж, подружки, сами видите, куда нас занесло.

— Но я заметила, что ты весьма быстро предложила выход из положения нашему господину, — язвительно проговорила Сарина. — Одного не пойму, с чего это ты вдруг начала тут всем распоряжаться?

— Госпожа Рефет предложила мою кандидатуру. Ах, Сарина, давай не будем ссориться. Впереди столько работы! Тебе когда-нибудь приходилось вести большое хозяйство? Если да, то я с радостью поменяюсь с тобой местами. Хочешь?

— Нет.

— Вот видишь. Значит, все-таки именно мне придется взвалить это себе на плечи. До того как я попала в султанский гарем, я помогала бабушке вести хозяйство в замке моего отца. Если бы меня не похитили, я сейчас уже была бы там хозяйкой. Нам всем нужно взяться за работу, чтобы сделать приятное нашему господину.

Сарина отвернулась и пробормотала:

— Мой отец служил садовником у богатого вельможи. Я разбираюсь в растениях и умею за ними ухаживать.

— Прекрасно! В таком случае ты должна возродить здешним сад. Турки любят свои сады, и наш принц не исключение. Ты сможешь это сделать?

— Да, — ответила испанка, чуть подумав. — Смогу, пожалуй. Сайра положила руки Сарине на плечи:

— Значит, с этой минуты, подруга, сад — твоя головная боль. Ты в нем полновластная хозяйка. Испанка улыбнулась:

— Посмотрим, справишься ли ты с ремонтом дворца так, как я справлюсь с возрождением сада.

Сайра настороженно посмотрела на нее, но через секунду почувствовала, что Сарина просто дразнит ее, и обе девушки звонко рассмеялись.

Когда раб с запиской для Хаджи-бея ускакал обратно в Константинополь, девушкам разрешили немного отдохнуть. Сайра спросила позволения госпожи Рефет прогуляться по округе, и та ничего не имела против.

Сайра вскоре поняла, что если подойти к делу серьезно и ответственно, дворец действительно может превратиться в сверкающую жемчужину. Он стоял на холме, о подножие которого плескались волны Черного моря. Вокруг лежали поля и леса. Местность была очень красивая.

До Сайры донесся шум источника, она пошла на звук и вскоре оказалась на берегу озера с чистой-чистой водой и песчаным дном Сюда изливался маленький водопад, зажатый меж двух скал. Берега озера были покрыты толстым мшистым ковром, а сквозь кроны деревьев пробивалось яркое солнце. Присев на корточки. Сайра зачерпнула воду рукой. Она была свежая и прохладная, а девушке было жарко, она была покрыта дорожной пылью с ног до головы.

«Ничего, остальным расскажу позже, — решила она, — а пока искупаюсь сама». Ведь с тех пор как она в последний раз принимала ванну одна, прошло так много времени! Сайра сейчас воистину наслаждалась одиночеством. Раздевшись и оставив одежду на берегу, она собрала длинные волосы в пучок на затылке, закрепила их заколкой и вошла в воду. Солнце серебрило спокойную воду, по которой бежала лишь легкая рябь от водопада. Ласкающий прохладный поток подхватил Сайру, она уже не чувствовала усталости после утомительного переезда. Поплавав в свое удовольствие и полежав на спине, она повернула к берегу, но в следующее мгновение ее обуял ужас, ибо она увидела принца Селима, который сидел на мшистой кочке рядом с ее одеждой и улыбался. Ступни Сайры коснулись дна, но она не стала выходить из воды и только продолжала недоуменно-испуганно смотреть на своего господина, не зная, что делать.

— Выходи, милая Ундина, а то замерзнешь.

— Я не могу, мой господин.

— Почему? — На лице его немедленно отразилась тревога. — У тебя судорога?

— Нет, мой господин… — Сайра мялась, подбирая нужные слова. — Просто я не привыкла появляться перед мужчиной обнаженной.

— Ну ничего. Скоро привыкнешь. — Он усмехнулся.

— Прошу тебя, господин… — дрожащим голоском пролепетала Сайра и замолчала, не договорив. В глазах ее застыла немая мольба. Но он не двинулся с места.

— Если ты сейчас же не выйдешь из воды, русалка, мне придется присоединиться к тебе. — Он со смехом стал стягивать с себя рубаху. У него была мускулистая и загорелая грудь с гладкой кожей.

Ей пришла в голову дерзкая мысль.

— Присоединяйтесь, мой господин. Вода теплая.

«Так значит, она хочет поиграть со мной, — удивленно подумал принц. — Вот лиса!»

Он разулся и снял с себя шаровары. Сайра внимательно следила за ним. Подбежав к крутому берегу, принц нырнул, а когда показался на поверхности воды в том месте, где минуту назад была Сайра, девушки и след простыл. Обернувшись, принц увидел, что она уже на берегу и лихорадочно натягивает на себя одежду. Селим в несколько гребков добрался до берега и выскочил из воды. Он был взбешен, и в глазах его горел плотоядный блеск.

Сайра успела надеть шаровары, когда он нагнал ее и рванул на себя. Заколка слетела с роскошных золотисто-рыжих волос, и они разметались по ее плечам и по плечам принца. Селим наклонился и накрыл ее рот крепким поцелуем Он силой заставил ее разомкнуть губы и коснулся своим языком кончика ее языка. Девушку поначалу охватила сильная дрожь, но она вдруг обмякла в его объятиях.

Селим никак не ожидал этого. Он бережно опустил ее на мшистый ковер. Глаза девушки были закрыты, и черные ресницы четко выделялись на бледном лице. Он осторожно приложил ладонь к ее левой груди и услышал, как неистово колотится сердце. Принцем овладело смущение. До сих пор ему ни разу не приходилось видеть упавшую в обморок женщину, и он не знал, что делать. Все происшедшее охладило его животный пыл. Отыскав на берегу халат Сайры, он бережно укрыл им девушку.

Через минуту она открыла глаза.

— Прошу тебя, мой господин, — прошептала она, — не надо здесь. Я не крестьянка, чтобы меня можно было взять в лесу прямо на земле…

— Почему ты лишилась чувств?

— Я испугалась, мой господин. — Легкая улыбка коснулась кончиков ее губ. — Ты выглядел таким сердитым…

— За эту выходку тебя следовало бы как следует выпороть.

— Да, мой господин.

Ее раскаяние было настолько искренним, что он не удержался от смеха.

— Зачем ты пригласила меня присоединиться к тебе в воде?

— Я думала только о том, чтобы поскорее забрать свою одежду, мой господин. Мне казалось, что ты не бросишься догонять меня… голый. Ее честность поставила его в тупик.

— Я уже однажды видел тебя обнаженной, — проговорил он глухо. — Не надо краснеть. Ты очень красива. Человеку нечего стыдиться своего тела. Возможно, когда мы познакомимся поближе, ты не будешь так робеть.

Она опустила ресницы и молчала. Принц вновь наклонился и поцеловал ее. Девушку опять охватила дрожь.

— Не бойся, девочка, я не стану брать тебя силой, — мягко проговорил он.

— Мой господин… — извиняющимся тоном пролепетала она. Он закрыл ей рот рукой:

— Ты права, красавица Сайра. Ты не крестьянка, чтобы я взял тебя здесь в лесу прямо на земле. Я возьму тебя при полной луне в красивой комнате, напоенной ароматами дивных курений. И будет тихо звучать персидская любовная песнь. Ты разделишь ложе с принцем, который уже влюбился в тебя. А пока одевайся и возвращайся в лагерь. И не надо никому рассказывать о том, что здесь произошло.

Она ушла, а он все сидел на берегу озера, погруженный а свои мысли. Вид ее стройного обнаженного тела пробудил в нем дикий животный инстинкт. Если бы она не лишилась чувств, он изнасиловал бы ее и все испортил бы. Хаджи-бей много рассказывал ему обо всех трех девушках, но постоянно возвращался к Сайре. Когда же Селим спросил, почему он это делает, Хаджи-бей улыбнулся и ответил:

— Все, умолкаю. Но ты сам, мой господин, скоро поймешь, почему мне эта девочка ближе остальных.

Селим с самого начала всерьез заинтересовался ею. А тот совет, который она подала ему на торжественном празднике во дворце отца-султана, вызвал в нем живой восторг. Она была умна, преданна и красива. Все это, безусловно, радовало его. За те три дня, что они прошли караваном из Константинополя, он неоднократно имел случай удостовериться, что она во всем любит быть первой, несмотря на природную мягкость. С подругами по гарему она держалась приветливо и ровно, уступала госпоже Рефет, а вот сегодня проявила еще и скромность… Всего этого было достаточно для того, чтобы принца охватило желание сойтись с ней ближе. Его волновала не только красота ее тела, но в данный момент он не мог думать ни о чем ином.

Дворец будут приводить в порядок как минимум с месяц, И что же, все это время он будет вынужден находиться рядом с ней, не смея прикоснуться к ее нежной коже? Ведь он обещал ей красивую комнату, но как сдержать обещание и дождаться, пока эту комнату приготовят?

Он знал, что у него не хватит сил. Можно, конечно, пока уложить в свою постель другую девушку, но он не хотел другой и потом боялся обидеть этим Сайру. «Я боюсь обидеть ее!» Это удивило его.

Поднявшись, он быстро вернулся в лагерь и отыскал тетушку:

— Я уезжаю на охоту, — сказал он ей. — Пока во дворце творится хозяйственная суета, мужчине здесь не место. А через месяц, когда все будет, как я надеюсь, готово, мы вернемся.

И с этими словами, не дожидаясь ответа, он оседлал коня, кликнул татар-телохранителей, и они ускакали.

Глава 12

Раб, посланный к Хаджи-бею, вернулся с запиской от ага кизляра, в которой тот сообщал, что сам приедет на следующий день. Сайра бросила рабу несколько монет.

— Впредь служи мне верно и не пожалеешь, — сказала она. Раб понимающе улыбнулся.

Ага прибыл на следующее утро не один. Вместе с ним пришел целый караван с роскошными шатрами, провизией и много новых рабов. К вечеру всем наконец удалось устроиться в человеческих условиях, и над лагерем поплыл аромат кебаба из баранины.

Ночью, когда лагерь заснул, Хаджи-бей и Рефет удалились в ее палатку для разговора.

— Вот уж не думала, что наш дорогой Баязет допустит, чтобы дворец, подаренный им моей сестре, так обветшал.

— Полагаю, без Бесмы дело не обошлось, — ответил евнух. — Ну да ладно. Я уж поговорил с султаном о необходимости произвести здесь небольшой ремонт и заручился его поддержкой.

— Небольшой?!

— Пришлось немного приврать, — заметил ага. — Но с другой стороны, я посчитал, что султану не нужно знать истинных масштабов разора, который царит здесь. Иначе он обязательно проговорился бы Бесме, а мы не заинтересованы в том, чтобы привлекать к себе внимание этой ведьмы.

— Можно подумать, она уже не заслала к нам своих соглядатаев.

— Это невозможно. Ты же знаешь, я содержал этих рабов отдельно ото всех остальных людей из султанского дворца. А рабочих, которые прибудут сюда с рассветом, отбирал лично. Впрочем, нам, конечно, следует быть настороже. Мы должны приложить максимум усилий к тому, чтобы не возбудить каких-либо подозрений со стороны Бесмы. А когда здесь все образуется и мы обживемся, я, пожалуй, позволю ей подослать сюда парочку шпионов. Им нечего будет докладывать своей госпоже, и через годик Бесма успокоится. В Эски-серале у нее и так хватает врагов, чтобы еще отвлекаться на младшего принца, живущего вдали от султанского дворца и ее драгоценного Ахмеда.

— Порой я восхищаюсь твоей мудростью, ага, — проговорила Рефет.

— Просто я не успокоюсь до тех пор, пока сын госпожи Киюзем не займет султанский трон.

Рефет внимательно взглянула на гордого чернокожего человека, сидевшего перед ней:

— Ты так сильно любил мою сестру, Хаджи-бей?

— Я любил ее так, как только может любить мужчина… не являющийся в действительности мужчиной. Она была мне одновременно и мать, и сестра, и добрая подруга. Я ведь попал в гарем девятилетним испуганным мальчишкой. Меня оторвали от родных, жестоко оскопили и увезли с родины. Нас было много детей, но большинство после оскопления умерло. Мне и еще двум-трем повезло, но тогда я еще не осознавал этого. Киюзем прониклась моим ужасным состоянием, хотя она и сама еще была, в сущности, ребенком. Ты помнишь, наверное, как она взяла меня под свое крыло. А когда стала султанской икбал, меня назначили ее старшим евнухом. Затем у нее родился сын. Старый ага к тому времени умер, и Киюзем, употребив все свое влияние на султана, добилась того, что мне дали его должность. Я ей всем обязан и всегда разделял ее мечты увидеть Селима на троне. Мы с ней видели, что Ахмед растет развращенным дегенератом. Бесма нарочно делала его таким, дабы держать в руках. Но моя госпожа умерла, а я живу. И мы должны воплотить мечту Киюзем в жизнь.

Лагерные костры стали затухать, небо посветлело, и на востоке медленно начала подниматься заря нового дня. Лагерь быстро ожил, и закипела работа. Из столицы прибыли рабочие и приступили к восстановлению прежней красоты дворца Лунного света.

Сайра обследовала все помещения небольшого дворца, составляя список необходимых ремонтных работ. Фирузи и Зулейка помогали ей, гречанка Ирис и юная индианка Амара тем временем отдавали распоряжения домашним рабам, ставя перед каждым определенную задачу. Сарина, закрыв лицо вуалью, спустилась в запущенный сад и приступила к его внимательному осмотру. Составив примерный план действий, она тут же приказала выделенным ей в помощь рабам взяться за дело.

Сад очистили от дикой травы и сорняков, пропололи, удобрили и засадили тысячами весенних цветов, а также всевозможными фруктовыми деревьями. Помимо саженцев из султанских оранжерей, сюда привезли множество осенних растений, и воздух в саду вскоре наполнился ароматом роз и других цветов.

В течение месяца дворец Лунного света совершенно преобразился, вернув себе утраченную красоту. Теперь он и верно походил на редкую жемчужину, лежавшую среди светло-зеленых холмов. Внешние стены очистили песком, и они вновь засверкали белизной. Сломанные колоннады, окна, декоративные решетки и фонтаны отремонтировали. Печи в кухне протопили, кладовые доверху набили припасами. Крыши пристроек выложили свежей соломок, а из выкрашенных заново стойл конюшни доносилось ржание лошадей принца Селима.

Вскоре из Эски-сераля привезли мебель, и она была расставлена в комнатах дворца Лунного света с большим вкусом. Рабочие повесили лампы, расстелили ковры.

Еще во время первоначального осмотра дворца Сайра обнаружила небольшое крыло, одной стороной выходящее на море, а другой — на холмы. Девушка решила, что именно здесь и будет гарем.

Чтобы попасть в это крыло, необходимо было пройти через высокие двустворчатые двери, за которыми открывался небольшой приемный зал. Сюда можно будет приглашать местных торговок, чтобы, они предлагали свой товар женщинам. Справа помещалась еще одна приемная, а уж за ней шли комнаты гарема. Приемная была, просторной, и дальняя ее стена представляла собой высокое — от пола до потолка — окно, выходившее в сад, откуда открывался дивный вид на море. Здесь женщины Селима могли спокойно гулять среди цветов, зная, что их никто не побеспокоит. Слева от приемной был коридор, ведущий в бани, справа — другой коридор с арочным входом. Вдоль одной его стены тянулись шесть небольших спален. У каждой был чуланчик для евнуха или личной прислуги. Вдоль противоположной стены располагались покои госпожи Рефет: красивая гостиная и спальня, окна которых выходили в небольшой личный садик.

Теперь было совершенно ясно, что Сайре, Зулейке и Фирузи придется следить за хозяйством до тех пор, пока не появится толковый раб-эконом. Амара и Ирис продолжали надзирать за домашними рабами, а в ведении Сарины находился сад, где она хозяйничала, словно татарский хан в своем улусе.

Однажды днем на усыпанной гравием подъездной аллее показался скачущий галопом всадник. Его немедленно привели к госпоже Рефет.

— Завтра к вечеру ждите принца Селима, — объявил татарин.

После известия во дворце поднялась суматоха. Сарина энергично принялась наводить последний лоск в возрожденном саду Фирузи отправилась на кухню и предупредила поваров, чтобы те приготовили к завтрашнему вечеру роскошный обед. Амара и Ирис распорядились, чтобы к приезду принца рабы навели порядок в его покоях и как следует проветрили их. Сайра и Зулейка надзирали за всем сразу, порхая, словно бабочки, из одного места в другое.

Вечером все шесть девушек принимали ванну. Рефет с улыбкой наблюдала за ними, гадая про себя, как долго они останутся подругами и как долго продлится между ними согласие.

Селим был приятно удивлен видом дворца. Его встречали тетушка и шесть очаровательных девушек, которые робко улыбались ему из-под прозрачных вуалей, закрывавших их лица.

— Как ты нашел свое жилище, племянник? — спросила Рефет, проводив Селима в новые покои.

— Если честно, я поражен! Уезжая, я никак не думал, что всего за месяц здесь удастся сделать так много. Один сад чего стоит! Он выглядит так, как будто за ним следила целая армия толковых садовников в течение многих лет. И как у тебя все это вышло?

— Я тут ни при чем.

Принц удивленно посмотрел на нее.

— Что, уже забыл? Ведь ты сам поручил Сайре провести реконструкцию дворца. Чудо, которое ты видишь перед собой, сотворили она и остальные женщины твоего гарема. Если тебе понравился сад, благодари Сарину. Если придется по вкусу еда — Фирузи спасибо. Домашние рабы обучены Амарой и Ирис. Зулейка отвечала за мебель. Она даже дважды тайно выезжала в Константинополь, чтобы лично подобрать обстановку для дворца Лунного света на складах в Эски-серале. Сайра же руководила работами, энергично и вместе с тем мягко проводя в жизнь свои задумки. Словом, тебе очень повезло с гаремом.

— Верно, работать мои женщины умеют. Но столь же они искусны и в других вещах? Или мне придется укладывать в постель красивых экономок?

— О Аллах! — возмутилась тетушка. — А ты бы хотел иметь вместо них шесть толстых лентяек, которые бы думали только о себе? Я почти всю свою жизнь прожила в Турции и хорошо изучила турецкие традиции. И если ты не понимаешь, обладателем какого сокровища стал, получив собственный гарем, то ты глуп безмерно! Успокойся, твои женщины прекрасно изучили и «другие вещи». Не думаю, что на этом пути тебя постигнут разочарования. Вы, мужчины, все одинаковы! Но позволь заметить, если бы ты приехал и увидел, что у тебя во дворце все тот же свинарник, тебя не обрадовала бы даже самая искусная в любви красавица. Селим не удержался от хохота.

— О, тетушка, — воскликнул он, вытирая выступившие слезы, — мать всегда говорила, что ты ко всему относишься слишком серьезно. Я шучу!

Он обнял тетушку за плечи и поцеловал в щеку. В глазах госпожи Рефет еще сквозило недовольство племянником, но губы уже тронула улыбка.

— По годам ты давно мужчина, а все дурачишься как маленький. Он засмеялся и, желая исправиться, спросил:

— Отужинаешь сегодня со мной, а?

— Ой, чуть не забыла! Твои девушки просили узнать — если, Конечно, ты не очень устал с дороги, — не согласишься ли ты провести этот вечер вместе с ними. Ты не должен отказываться. Селим. Все это время они трудились не покладая рук, желая порадовать тебя, а ведь вы еще толком и не познакомились.

— Хорошо, тетушка. Целый месяц я был в компании одних мужчин, и действительно пришло время узнать свой гарем поближе. Скажи им, что я приду.

Рефет грациозно поклонилась и удалилась.

Вечером Селим, скрестив ноги, сидел во главе обеденного стола и с довольной улыбкой разглядывал девушек, сидевших напротив него. Они были словно красочные полевые цветы: Амара вся в голубом, Сарина в салатовом. Ирис в персиковом, Зулейка в переливчато-синем, Фирузи в темно-розовом, а на Сайре был наряд цвета глицинии. Перед ним сидели прелестные представительницы разных народов и культур. Селим почувствовал зародившееся в нем желание. Вот уже целый месяц, как он не спал с женщиной. Если не считать, конечно, той молодой крестьянки, которая попалась ему на охоте. А Селим, как и все османские принцы, отличался завидным здоровьем и был легко возбудим.

Фирузи, мягко улыбнувшись ему, спросила:

— Можно мне спеть тебе, мой господин? На родном языке? Сайра изучила его и будет переводить.

Он согласно кивнул, и раб внес в комнату какой-то струнный инструмент. Фирузи пристроила его на коленях и начала настраивать.

Она хорошо пела и аккомпанировала себе, а песни были веселые и задорные. Сайра негромко переводила слова Селиму, краснея в некоторых наиболее откровенных местах. Принц смеялся от души. Затем Фирузи завела романтическую персидскую любовную песню, а Сарина медленно поднялась со своего места и пошла в танце, зазывно покачивая в такт стройными бедрами.

Селим перевел глаза на других девушек. Он понял, что не заснет сегодня без женщины. И еще месяц назад, сидя на берегу лесного озера, он решил, что начнет с Сайры. Она будет первой женщиной из его гарема, которая разделит ложе со своим повелителем. Сайра… сдержанная, умная, невыразимо желанная. Аллах ведает, какой жар способен возгореться под этой белоснежной гладкой кожей.

Подозвав раба, он приказал ему по окончании вечера пригласить в свои покои тетушку. Раб поклонился и ушел, а Селим вновь обернулся к своим женщинам. Они развлекали его еще какое-то время, затем, улыбкой выразив свое удовольствие по поводу вечера, проведенного с ними, он ушел.

Девушки тут же начали оживленную беседу. Вечер удался на славу, они явно угодили принцу Селиму. Девушки даже не заметили, как в комнате появилась Рефет.

— Племянник вызывает к себе па эту ночь одну из вас, — объявила добрая женщина.

Девушки тут же замолчали, с надеждой и страхом глядя на нее.

— Сайра, у тебя есть час, чтобы приготовиться. Ступай.

Глава 13

Провожаемая молчаливыми взорами своих подруг, Сайра вышла вместе с Рефет в коридор, где ее ждали рабы с носилками. Последние месяцы каждая из них мечтала о том мгновении, когда господин призовет ее к себе на ночь. Но как ни странно, сейчас они были рады за Сайру. Девушки немножко завидовали тому, что принц выбрал сегодня именно ее, но ни одной не хотелось быть первой. Страшновато. Рабы подхватили носилки и быстро двинулись в крыло, где располагались покои принца. Они остановились перед резными дверьми, ведущими в его комнаты. В коридоре было тихо, освещение тусклое, и сердце бешено колотилось в груди юной Сайры. Евнух, сопровождавший носилки, наклонился и шепнул:

— Идите, наш господин ждет вас.

Сайре, у которой дрожали колени, помогли выйти и подтолкнули к дверям.

Она оказалась в приятой, средних размеров комнате с выложенной изразцами печкой в углу, в которой приветливо потрескивали дрова. На стенах висели толстые киршерские ковры — синие, зеленые и красные. Под ногами, которые еле держали девушку, также был ковер. Отполированные до блеска медные лампы давали мягкий свет.

Обстановка в комнате была скудная, тем не менее она выглядела роскошно. Слева располагалось мраморное возвышение, на котором была устроена широкая квадратная постель, задрапированная золотистым бархатом. У двери стоял большой деревянный сундук, обтянутый кожей и золотыми обручами. В дальнем углу — низенький круглый столик, а вокруг него были разбросаны разноцветные шелковые подушки. Высокая серебряная курильница наполняла комнату ароматом тлеющего алоа. Прямо напротив входной двери на противоположном стене имелась арка, выходившая в личный сад принца, откуда открывался вид на море. Голос Селима донесся именно из сада:

— Иди сюда. Сайра.

Приблизившись к принцу, девушка упала на колени, и голова ее коснулась земли. Селим быстро поднял ее за плечи и поцеловал в лоб:

— Никогда больше не становись передо мной на колени. Эта лакейская привычка умной женщине совсем не к лицу.

— Спасибо, мой господин.

Он отвел ее к балюстраде, выходившей на море.

— Луна на воде — это очень красиво. Но луне далеко до тебя, моя голубка.

— Спасибо, мой господин Он внимательно посмотрел на нее:

— Так, так… Клянусь бородой Пророка, тебя заставили облачиться в традиционные одежды?

— Да, мой господин.

Улыбка тронула его губы, и он коснулся рукой ее вуалей. Сайра поежилась.

— Тебе холодно?

— Да, мой господин.

— Неудивительно. Это одеяние предназначено для того, чтобы подчеркивать наготу, а не согревать. — Он негромко рассмеялся, — В ногах моей постели есть шерстяной халат. Надень его.

Сайра вернулась в комнату, сняла с себя легкое одеяние, состоявшее из шести вуалей, и запахнулась мягким и теплым шерстяным халатом белого цвета. Он застегивался под грудью и вообще сидел на ней так, словно на нее и шился. Девушка повернулась, чтобы вернуться в сад, и увидела в проеме арки принца. Он молча смотрел на нее. На нем тоже был белый длинный халат.

— Сейчас теплее?

— Да, мой господин.

— За эти несколько минут ты три раза сказала: «Да, мой господин» и дважды: «Спасибо, мой господин». Давеча ты была не в пример красноречивее.

Робко взглянув на него, она дрожащим голосом произнесла:

— Простите, мой господин.

Он окинул ее внимательным, изучающим взглядом. В глазах его на мгновение вспыхнул дьявольский блеск, и он быстро подошел к ней. Всхлипнув, девушка отпрянула от него, но остановилась, услышав смех.

— Так я и думал, — проговорил принц. — Ты все еще боишься меня. Успокойся, милая Сайра. Мне еще ни разу не приходилось насиловать женщин, хотя, признаюсь, однажды я был на грани этого.

— О, мой господин, мне так стыдно! Прости, прошу тебя. Подойдя к ней, он осторожно обнял ее.

— Давай присядем. — Селим легонько подтолкнул ее к горе подушек у стола, а когда она опустилась на них, продолжил:

— Теперь послушай. Знаешь, почему я уехал на охоту после встречи с тобой на лесном озере?

— Я думала, ты рассердился тогда на меня, господин.

— Нет, дело не в атом. Просто я испугался. Испугался того, что если останусь, то не сдержусь и нарушу обещание, взяв тебя силой. Чувствуешь аромат курений, малышка? А вон видишь, в окно заглядывает полная луна. Я тебе обещал все это, разве не так? Я похож на человека, который склонен к насилию?

— Я не подумала, мой господин…

— Не подумала? Тебе это несвойственно, Сайра. Скажи, могу ли я рассчитывать, что ты вернешь мне хоть в малой степени то чувство, которым я преисполнен к тебе?

Он развернул ее к себе лицом. Сайра потупила глаза, но принц видел, как она покраснела.

— Посмотри на меня.

Она подняла голову, и он был ослеплен светом ее глаз. «О Аллах! — пронеслось у него в голове. — Дай мне силы сдержаться и не овладеть ею сию же минуту!»

Наклонившись, он нежно поцеловал ее в губы.

— Боже мой, ты не лишилась чувств! — воскликнул он в притворном удивлении. — Можно еще разок? Она рассмеялась:

— Да, мой господин, прошу тебя. Когда ты делаешь это так нежно, мне не страшно.

На этот раз он обнял ее. Ее крепкое юное тело и нежная кожа сводили его с ума. Их губы встретились. Поначалу принц хотел лишь повторить первый легкий и короткий поцелуй, но у него недостало сил оторваться от нее… Вот он почувствовал, как она ответно обняла руками его шею, а затем случилось и вовсе невероятное: его зубов коснулся кончик ее трепетного языка. Он задрожал и отшатнулся.

— О Аллах! — прошептал он потрясение. — Если ты будешь продолжать в том же духе, я могу пасть.

— Прости, мой господин, но я всего лишь женщина… Мне страшно.

— Дитя мое… — проговорил он. — Страсть затмила мне разум, и я совсем позабыл, как страшно всегда бывает в первый раз… К тому же тебе, конечно, вбили в голову, что ты должна угодить мне и если этого не сделаешь, то жизнь твоя кончится?

Он нежно притянул ее к себе, коснувшись губами ее роскошных волос, от которых исходил дурманящий аромат. Свежесть и близость ее тела будили в нем дикие желания, но он сдерживался. «Я не должен с ней торопиться, не должен!»

Губы его скользнули по нежной коже ее щеки. Она вдруг сама повернулась к нему и нашла губами его губы. Дыхание их соединилось, она вновь обняла его за шею и прижалась к нему. Испустив приглушенный стон, он поднял ее на руки и отнес на постель.

Селим осторожно положил ее на подушки, и, когда хотел на мгновение оторваться от нее, чтобы лечь самому, она не дала ему этого сделать и вновь притянула к себе. Он лег рядом, опершись о локоть. У него то сжимались, то разжимались кулаки. Ему мучительно хотелось накрыть ее своим телом и быстро овладеть ею. Селим сдерживался из последних сил…

Наклонившись, он вновь поцеловал ее, исследуя кончиком языка ее полусомкнутые губы. Затем, будет более не в силах сдерживаться, он положил руку ей на грудь. Дрожь пробежала по всему телу девушки, когда принц нетерпеливо расстегнул на ней халат и накрыл ладонью нежный холмик юной груди. Другая его рука опустилась вниз и коснулась бархатистой поверхности бедра.

— Нет!

Остановленный ее возгласом, он убрал руки и только молча любовался ее полной юной грудью, впалым животом и длинными стройными ногами.

— О Сайра! — проговорил он после долгой паузы. — Если бы звезды могли видеть тебя сейчас, они устыдились бы собственного уродства.

Она запахнула полы халата.

— Нет! — воскликнул он. — Мне нравится смотреть на тебя. Она побледнела от резкости его голоса и тут же покраснела. Селим улыбнулся. Он вновь раскрыл на девушке халат и смело накрыл левую грудь. Он чувствовал под пальцами нежный, отвердевший от возбуждения сосок и слышал, как сильно колотится ее сердце.

— Произнеси мое имя, — приказал он. — Ты еще ни разу не называла меня по имени, — Селим… — прошептала девушка.

— Еще. — Рука его отпустила ее грудь и быстро скользнула на бедро.

— Селим…

Он распустил ее волосы, и они роскошными волнами заструились по плечам.

— Ты прекрасна, — прошептал он, обращаясь не столько к ней, сколько к самому себе. — Я видел много красивых женщин, но такой утонченной, как ты, еще никогда. Я хочу тебя. Если ты прикажешь мне ждать, пока и в тебе зародится чувство, я буду ждать. Но, клянусь Аллахом, я взял бы тебя сейчас, если бы посмел!

Сайра притянула его за шею к себе.

— Да, мой господин, — еле слышно прошептала она. Он пораженно заглянул ей в глаза, а она в ответ робко улыбнулась. «Только осторожно!» — приказал он сам себе, накрывая ее собой.

Войдя в нее, он почувствовал внутри нежную преграду. Сайра напряглась, а Селим выждал паузу, дабы успокоить ее, осыпал поцелуями ее лицо, провел рукой по шелковистым волосам. Почувствовав, что девушка успокоилась, он решительно сломал преграду.

Она не вскрикнула и не закрыла своих удивительных зеленых глаз. Напротив, те раскрылись еще шире, и в них отразился немой восторг, ибо боль сменилась приятным ощущением, которое, усиливаясь, волнами прокатывалось по всему ее телу. Через минуту Сайра услышала чей-то низкий, животный стон и вздрогнула, поняв, что он сорвался с ее собственных уст.

Боль ушла и окончательно уступила место наслаждению. Она истово подавалась своим упругим телом навстречу ему, юные груди с отвердевшими сосками терлись о его плоскую грудь. Она чувствовала, как ритмично он двигается внутри нее, и с каждым его толчком сладостные ощущения нарастали и наконец образовали нечто вроде бурлящего водоворота, и она оказалась в самом центре его воронки, Вдруг с уст Сайры сорвалось его имя и слезы хлынули из глаз. Селим же зарылся лицом В ее волосы и, будучи больше не в силах сдерживать себя, излился в ее трепетную глубину, сотрясаясь всем телом.

В это мгновение души их соединились, и он потонул в любви к ней. Он обожал ее, не мог ею насытиться. Она принадлежала ему и телом и душой, но именно принц в ту минуту ощутил себя ее рабом.

Луна закатилась Принц молча разглядывал спящую девушку. Она лежала па боку, повернувшись к нему лицом и заложив руку за голову. В глазах его, устремленных на ее обнаженное тело, горел немой восторг. Нежная, персикового оттенка кожа ее поблескивала, темнели соски юных грудей и черные ресницы на бледном лице, обрамленном размечавшимися золотисто-каштановыми волосами. Его вновь охватило желание, но он заставил себя вспомнить о том, как болит, должно быть, ее впервые раскрытый бутон.

Поднявшись с постели и подойдя к двери, он приказал рабу принести сосуд с теплой водой, полотенце, сок и сладости.

Когда тот явился с подносом, принц забрал его и поставил у кровати. Затем осторожно повернул девушку на спину, смочил мягкую ткань в теплой воде и аккуратно вытер засохшую кровь с ее ног. Вообще-то это полагалось делать рабу, но принц не мог допустить, чтобы сейчас пришел кто-то чужой и прервал чудный миг, затянувшийся уже на несколько часов.

Покончив с этим, он убрал воду и полотенце, укрыл девушку легким покрывалом, а сам вышел на террасу. Принц глубоко вдохнул свежий воздух. «Я полюбил!» — явилась в голову восторженная мысль. Ни разу до этого у него не было такой близости ни с одной женщиной. Он привык удовлетворять физиологическое желание, привык накрывать собой податливые нежные женские тела, но никогда еще никому не удавалось добиться от него приглашения больше чем на одну-две ночи.

Сайра же буквально околдовала его. Охватившие его теперь чувства были незнакомы и поражали своей силой. Он был переполнен любовью и нежностью к ней, хотя и не мог попить, каким образом эта невинная девочка могла пробудить в нем, взрослом мужчине, такую страсть.

Встряхнув головой, словно отделываясь от наваждения, он вернулся в комнату. Ему хотелось, чтобы она поскорее проснулась. Хотелось поговорить с ней, услышать музыку ее голоса. Убедиться в том, что она чувствует к нему то же, что и он к ней.

Взяв в руки бокал с фруктовым соком, он опустился па постель и, не удержавшись, провел рукой по стройному изгибу ее тела от груди до бедра. Она что-то протестующе пробормотала в полусне, затем потянулась, словно невинный младенец, и открыла глаза. Селим протянул ей сок, и она жадно его выпила.

— Я долго спала, мой господин? Господи, никогда еще не чувствовала себя такой отдохнувшей.

— Несколько часов, любовь моя.

Он не мог оторвать от нее глаз. Сайра зарделась от его взгляда и, поставив пустой бокал на столик у постели, притянула его голову к своей груди.

— Если ты будешь и дальше так смотреть на меня, мой Селим, я сгорю, и от меня останется только кучка пепла. Я угодила тебе, мой господин? — спросила она, чувствуя силу своих женских чар, покоривших мужчину, который сейчас лежал у нее на груди.

Он поднял голову и зачарованно взглянул на нее:

— Тебя ни с кем не сравнишь, любовь моя.

Осознав глупость своего вопроса, она отвернулась и тихонько засмеялась. Принц вскочил с постели, сжал ее руку и страстно поклялся, что еще ни одной женщине не удавалось столь сильно пленить его. Они звонко рассмеялись, а рабы, стоявшие за дверью, удивленно переглянулись между собой. Это как же надо угодить своему повелителю, чтобы вызвать у него такой счастливый смех?..

Сайра вновь протянула его к себе, и он сверкнул на нее сверху вниз грозным взглядом.

— Если ты кому-нибудь расскажешь, что я валялся у тебя в ногах, я придушу тебя! — сурово пообещал он, но и глазах его все еще играли смешинки.

— Не беспокойся, мок господин, я знаю свое место, — ответила Сайра, и в это мгновение Селим понял, что сцена, только что разыгравшаяся между ними, — это что-то настолько личное, что она, конечно же, не будет никому рассказывать о ней, дабы не делить ни с кем своего счастья.

Обнявшись, они еще долго разговаривали друг с другом, пока не заснули.

Она проснулась от того, что кто-то легонько теребил ее за плечо.

— Уже светает, моя госпожа, — проговорила рабыня. Кивнув, Сайра медленно поднялась.

— Куда ты? — спросил проснувшийся принц.

— Уже рассвет, мой господин. В это время я должна быть в гареме, таковы правила.

— Но ты придешь еще? — любуясь ею, спросил он.

— Тебе стоит только приказать.

— Сегодня!

Она очаровательно улыбнулась, давая тем самым свое согласие:

— Обычаи требуют официального вызова в покои моего господина.

— Я вызову тебя. — Он поднялся, подхватил ее на руки и самолично отнес к носилкам. Пораженные рабы молча взяли носилки и умчались с ними по длинному холодному коридору.

На губах Сайры играла задумчивая улыбка. Подумать только, ведь еще несколько часов назад она вся тряслась от страха, а теперь сердце поет от радости!

В гареме ее ожидала Рефет. Сайра соскочила с носилок и бросилась к ней:

— О, госпожа Рефет, я так счастлива!

— Я знаю, — с улыбкой ответила добрая женщина. — А теперь тебя ждут массаж и ванна. Потом спать.

Рабыня, вызванная для массажа, растерла ее натруженные после страстной ночи мышцы, а губка, смоченная в ароматизированной теплой воде, сняла ощущение усталости. Потом к ней вновь пришла госпожа Рефет:

— Пойдем, дитя мое. Я отведу тебя в твои новые покои.

— Но разве я не вернусь в гарем?

— Как можно, чтобы икбал нашего принца Селима жила вместе с обычными гедиклис? — ответила женщина. — Еще несколько недель назад наш господин тайно распорядился, чтобы рабы устроили для тебя новые покои. Тебе там должно понравиться.

— Но ведь принц был на охоте и только-только успел вернуться!

— Время от времени он присылал гонцов с приказами.

— Но откуда он мог заранее знать, что выберет именно меня?

— Он знал это с самого начала. Сайра. Я понимаю, что европейцам сложно поверить в то, что восточный принц, постоянно окруженный огромным количеством самых красивых женщин, способен на истинную любовь. Но скажи, разве эта ночь ознаменовалась для вас лишь одним телесным соединением?

— О нет! — зардевшись, воскликнула девушка. — Это было так красиво, так чисто… — Она не договорила, так как не могла сразу подобрать всех нужных эпитетов.

Госпожа Рефет мягко улыбнулась.

— Не говори больше ничего, — произнесла она, легонько коснувшись руки девушки. — Однажды, давным-давно, я сама переживала подобное состояние.

С этими словами она распахнула двери в конце коридора, где размещались спальни девушек, и они оказались в новых покоях Сайры.

Стены в приемной были из ярко-синей муравы, украшенные желтым геометрическим узором. Напротив входа был устроен маленький декоративный фонтан из полированного красного камня. По обе стороны от него находились двери.

— Там будут жить твои евнухи-сторожа, — проговорила госпожа Рефет, кивнув на левую дверь. Затем она перевела взгляд на правую и добавила:

— А здесь устроилась твоя личная прислуга.

Пол был выложен плитами того же красного мрамора, что и фонтан. На дальней стене, позади него, также были двери. Одна , маленькая, а другая высокая двустворчатая с резным позолоченным узором. Она вела в красивую гостиную.

Войдя туда. Сайра с восторгом осмотрелась по сторонам. Желтые стены поддерживались тяжелыми прямоугольными брусами, разукрашенными цветочными узорами, в которых преобладали красные, синие, зеленые и золотые оттенки. Подобные же узоры украшали и потолок. Пол был выложен плитами из кремового мрамора.

В центре комнаты располагался круглый очаг, облицованный красными и желтыми изразцами. Над ним висела начищенная до блеска медная вытяжка конической формы. Веселый и живой огонь согревал гостиную и отбрасывал на окно — от пола до потолка — на дальней стене пляшущие тени. В ней была устроена стеклянная дверь, выходившая на крыльцо с колоннадой. За крыльцом начинался обнесенный стеной личный сад Сайры с видом на море.

Утро еще только начиналось, и в саду было свежо и прохладно. Сайра вышла и огляделась по сторонам. Сад был разбит очень красиво и продуманно. Узкие тропинки бежали мимо ярких клумб. Многочисленные деревья и кустарники, сплошь покрытые тугими почками, дремали в ожидании весны. Росли здесь и пихты, напоминавшие Сайре родные шотландские сосны. Дойдя до конца одной из тропинок, она увидела искусственный водоем с маленьким водопадом, устроенным так ловко, словно его поместила сюда сама природа.

Вдруг девушка, вздрогнув, поняла, что сад походил на Глен Ра, узкую горную долину в Шотландии, где Сайра так любила бывать в детстве и про которую столько рассказывала госпоже Рефет… Жгучие немые слезы побежали было по щекам девушки, но она, взяв себя в руки, тут же утерла их.

— Мы хотели сделать тебе приятное, моя милая. Но если воспоминания слишком тяжелы для тебя, сад будет переделан. — Рефет по-матерински обняла девушку за плечи.

— Нет, госпожа. Ничего менять не нужно. Я плачу от счастья. Этот сад — доказательство того, что меня окружают любящие люди. Я ни о чем не сожалею. Здесь очень красиво.

— Прекрасно, тогда позволь я покажу тебе личный подарок принца, который посчитал нужным поместить крохотный кусочек Турции в твое хайлендское царство. — Она увела девушку от бассейна и показала на изящную беседку из бледно-розового мрамора в дальнем конце сада. — Селим назвал ее «утренней беседкой», потому что рассвет заглядывает в нее раньше, чем куда бы то ни было, и раскрашивает купол всеми цветами радуги. Тебе нравится?

Сайра могла только утвердительно кивнуть, ибо утратила от восторга дар речи.

Госпожа Рефет улыбнулась;

— Ну ладно, у тебя еще будет время, чтобы погулять по саду. А теперь нужно отдохнуть.

Они вернулись в гостиную, и Сайра вновь поразилась красоте помещения. Толстые красочные ковры на полу, блестящие медные лампы, полированное дерево мебели, разноцветный шелк и бархат подушек и портьер.

Госпожа Рефет подошла к стене:

— Здесь устроен потайной вход в твою спальню. — Она мягко нажала на выступ в резном узоре бруса, и стена отодвинулась в сторону. Госпожа Рефет ступила в открывшееся отверстие и поманила за собой Сайру. — Никому не рассказывай и пользуйся этим входом лишь в крайнем случае, — посоветовала она.

Спальня уступала размерами гостиной, но оформление ее было очень схожим. У одной из стен на невысоком позолоченном возвышении помещалась большая кровать с шелковым зеленым балдахином. А в центре комнаты красовался выложенный плиткой очаг.

Госпожа Рефет хлопнула в ладоши, и в комнате появились две симпатичные девушки-рабыни.

— Это Фекри и Зала. Они твои, — сказала она. Девушки поклонились Сайре и, не проронив ни слова, начали раздевать ее. Когда Сайра переоделась в пижаму, госпожа Рефет сказала:

— А теперь, моя милая, я оставляю тебя наедине с твоими сновидениями. Уверена, они будут светлыми. — Поцеловав очаровательную икбал своего племянника в лоб, добрая женщина удалилась.

— Когда вас разбудить, моя госпожа? — спросила Зала.

— Около полудня, — ответила Сайра, вдруг почувствовав, как на нее навалилась усталость.

Рабыни еще раз поклонились и вышли из комнаты.

Сайра какое-то время полежала на кровати, ворочаясь, но сон все никак не шел к ней. Тогда она поднялась, запахнулась халатом, взятым из шкафа, и вновь вышла в сад. Небо окрасилось багрянцем, начинался рассвет. Сайра поспешила в беседку, желая насладиться уединением и разобраться в своих мыслях.

Принц Селим любит ее. В этом девушка была уверена, ибо чувствовала, что только влюбленный мужчина может быть столь нежным. Да, она сознавала свою юность и неопытность, но вместе тем и прекрасно запомнила голодный блеск в его глазах. Нет, тут никакой ошибки быть не могло. Да, он хозяин, а она его раба. И все же он сделал все, чтобы доставить ей приятные минуты. Будет ли он вести себя так же и с другими? «Нет, — решила она, подумав, — не будет. От них он будет требовать лишь того, чему их учили наставницы в гареме».

Только сейчас с внутренним трепетом она по-настоящему стала осознавать силу той власти, которой может добиться. Но Сайра понимала, что должна соблюдать осторожность, ибо чувствовала: Селим никогда не допустит, чтобы км управляла женщина. Как бы сильно ни любил. И если она не подарит ему сына раньше, чем это сделают другие…

Другие! Сайра испытала внезапный приступ ревности. Она знала, что он в любой момент может послать за другой девушкой. И даже если он не сделает этого в ближайшее время, он не станет колебаться ни минуты, как только Сайра забеременеет. Селим был здоровым и крепким молодым человеком, а Сайра реально смотрела на вещи.

— Нет, нет, нет… — истово зашептала она.

Тут она вспомнила сладость его поцелуев, его ласк, вспомнила, как нежно и медленно он исследовал самые потайные уголки ее тела. Сайра невольно покраснела, и в ней вновь проснулось желание. Ей хотелось сейчас же вернуться к нему в покои, лечь с ним в постель и вновь вкусить его любви. А потом смотреть на него и говорить с ним.

«Кто я? Влюбленная женщина или бесстыдная распутница? — спросила она себя, но ответа не нашла. Сайра медленно поднялась со своего места и вернулась в спальню. — Надо поспать, чтобы не выглядеть вечером старой каргой. О Аллах, сделай так, чтобы этот день поскорее миновал!»

Глава 14

Приглашение было передано в полдень, а вместе с ним принц Селим прислал своей любимой дары в ознаменование их первой ночи и как знак того, что ей удалось угодить ему.

В новых покоях Сайры собрался весь гарем. Поначалу ощущалась некоторая скованность, но вскоре девушки поняли, что новая фаворитка, хотя и сознает свое настоящее положение, все-таки остается прежней Сайрой, которую они любили. Комната наполнилась оживленными голосами, то и дело слышались взрывы веселого смеха. К столу были поданы шербет, свежие фрукты и кофе. Принесшая их рабыня, перед тем как уйти, шепнула что-то на ухо Сайре.

— Пусть войдет, — ответила девушка и, повернувшись к подругам, сказала:

— Это гонец от принца.

Как только на пороге показался евнух, комната погрузилась в тишину. Положив перед Сайрой традиционный свернутый платок, он объявил:

— Высокая и благородная госпожа! Я принес тебе приветствие от нашего господина принца Селима, да продлятся его дни еще тысячу лет! Он прислал тебе эти дары в знак своих нежных чувств и просит, чтобы ты пришла к нему сегодня в десять часов вечера.

— Передай нашему милостивому господину, что его раба благодарит покорно своего принца Селима за подарки и во исполнение его воли придет сегодня к нему в десять часов вечера, — сказала Сайра.

Евнух поклонился и ушел.

Девушка принялась рассматривать платок. Она уже познакомилась с турецкими традициями и была наслышана о подарках, которые делал в Эски-серале своим женщинам султан Баязет. Считалось, что чем больше расшит подаренный платок, тем выше комплимент.

Этот нежно-голубой платок был расшит со всех четырех сторон двойной золотой ниткой и украшен мелким жемчугом, кораллом и бирюзой. Сайра благоговейно дотронулась до него.

— Господи Боже, — воскликнула Сарина, нарушив тишину, — да развяжешь ты его когда-нибудь или нет?! Мы сейчас умрем от любопытства.

Впервые все без исключения девушки были согласны с острой на язык молодой испанкой.

Сайра распустила изящный узел, шелковый платок раскрылся, и девушки увидели тонкую кашемировую шаль нежно-салатового оттенка, ожерелье и сережки из бирюзы в золотой оправе, кольцо с рубином в виде сердечка, а также несколько очаровательных, украшенных цветами золотых браслетов, которые Селим изготовил своими руками. Как и все османские принцы, в детстве он постигал какое-нибудь ремесло. Селим слыл искусным ювелиром.

При виде щедрых подарков Сайра на какое-то время лишилась дара речи. Однако остальные девушки отмалчиваться не стали и принялись наперебой выражать шумный восторг. Потом Фирузи вдруг спросила:

— А остальное?

— Остальное? — не поняла Сайра.

— Ну да, рабыня, которая пришла вместе с евнухом, оставила еще вот это. — И она указала Сайре на большой ларец из слоновой кости, стоявший у нее в ногах.

Из открытого ларца на свет появились: традиционный кошель с золотом, два отреза ткани — переливчато-синий шелк и прозрачно-золотистый газ — и темно-зеленый кожаный мешочек, в котором оказались две золотые расчески, с полдюжины позолоченных гребней из черепахового панциря, также хрустальный пенальчик с заколками для волос, украшенными жемчугом, четыре хрустальных флакона с духами и резное золоченое венецианское зеркальце.

— Да уж… Тебе удалось расположить к себе принца, — глухо пробормотала Сарина, трогая шелк.

Госпожа Рефет подняла глаза от вышивки.

— Даже не знаю, почему он выбрал первой именно меня, — сказала Сайра. — Между прочим, я была уверена, что это будешь ты. Ты так красиво танцевала. Или Фирузи, которая пела удивительные песни. Я…

— Боже мой! — резко перебила Сарина. — Хватит дипломатии, Сайра! Ну разумеется, я тебе завидую. Мы все завидуем, но что поделать, если он выбрал тебя? Я могла стереть себе в танце ноги, а Фирузи — петь до хрипоты, но наш господин все равно остановил бы свой выбор на тебе, ибо никого, кроме тебя, он вчера и не замечал. Что ж, я ничего не имею против. — Она рассмеялась. — Но уж зато когда ты забеременеешь, он обратит внимание и на нас. Тогда завидовать будешь ты!

— Какая ты гадкая, Сарина! — воскликнула Фирузи. — Ты нарочно это говоришь, чтобы отравить Сайре ее счастье!

— Нет, — ответила Сайра. — Просто она спустила меня на землю. Со временем все вы побываете у нашего господина ночью и узнаете то счастье, что я испытываю сейчас. Это наша судьба, и мы не имеем права давать волю мелкой ревности, ибо тогда наш гарем превратится в змеиное гнездо, наподобие гарема султана Баязета. Нам с вами здесь жить, и давайте не будем отравлять жизнь ни себе, ни нашему господину.

Госпожа Рефет вновь вернулась к вышивке. «Поразительно! Такая мудрость в столь юные годы! Воистину Хаджи-бей не ошибся в своем выборе».

— Надеюсь, у Сайры скоро родится ребенок, и она станет бас-кадиной, — подала голос Фирузи.

— Так и будет, — вдруг неожиданно для всех проронила Зулейка, смотря прямо в глаза Сарине. — И у Сайры родится мальчик. Испанка бросила на красивую китаянку сердитый взгляд:

— Кто родится у Сайры, не тебе решать. На все воля Аллаха.

— И тем не менее, — возразила Зулейка, — я могу с уверенностью сказать, что уже в этом году у Сайры будет мальчик. Он родится под знаком Льва и станет воином. Европа и Азия будут дрожать при одном упоминании его имени. Вместе с тем он станет очень мудрым правителем и завоюет любовь своих подданных.

— Зулейка, — с укором в голосе произнесла госпожа Рефет, вновь отвлекаясь от своего занятия, — зачем ты дразнишь Сайру?

— Я не дразню, госпожа, а говорю то, что знаю. Я видела.

— Где ты могла это видеть, дитя мое? Зулейка сняла с шеи тонкую золотую цепочку, на которой висел крупный опал в форме слезы.

— Мать дала мне его перед тем, как я покинула родину. Она сказала, что этот камень позволяет заглянуть в будущее. Необходимо освободить голову от всех посторонних мыслей и сосредоточиться только на нем.

— В таком случае, — решительно проговорила Сарина, — почему же ты не заглянула в свое будущее на пути в Персию и не предотвратила своего похищения?

— Ты ошибаешься. Я смотрела в камень и увидела себя окруженной невиданной роскошью. А рядом был любящий меня мужчина. Я ни разу не видела персидского шаха и потому подумала, что это он. На самом деле это был принц Селим. А вчера вечером, когда он позвал к себе Сайру, я снова сверилась со своим камнем и увидела, что Сайру ждет впереди большое счастье и что ее сын станет великим султаном.

— А в нашу судьбу ты заглядывала?

— Нет, Сарина. Магический камень не детская игрушка. Сарина фыркнула. Она все еще не верила.

— Золотые слова, дитя мое, — похвалила Зулейку госпожа Рефет. — День в самом разгаре, и пришла пора приниматься за работу. У каждой из вас есть обязанности, которых никто не отменял. Сайра освобождается сегодня от работы, так как ей требуется отдых.

Девушки неохотно, но покорно поднялись со своих мест и вышли из комнаты. Сайра и Рефет остались одни.

— Мне не хочется отдыхать.

— Ты должна научиться самодисциплине. Сайра. Когда станешь бас-кадиной моего племянника, это звание тебя ко многому обяжет. А став матерью султана, ты, как первая женщина в империи, будешь управлять всеми нами. Тебе придется часто поступать против своих желаний и делать вещи, которые, возможно, будут неприятны и будут казаться напрасной тратой времени. Но ты будешь их делать, потому что так надо. Это и есть самодисциплина, которой ты должна овладеть.

— Ты веришь Зулейке? Я имею в виду то, что она говорила сейчас Сарине?

— Да, верю. В нашем мире действует великое множество непознанных тайных сил, влияние которых не сообразуется с логикой. В частности, ясновидение.

— Но это же богопротивное колдовство и чародейство!

— Напротив, это дар от Бога. Ты говоришь как невежда. Сайра! Разве твои соотечественники не обладают схожими способностями? Всем известно, что среди кельтов и гэлов чрезвычайно сильно распространено ясновидение. Больше того, я уверена, и в тебе есть задатки этого дара. Иначе чем еще объяснить, что ты довольно быстро смирилась со своим похищением? Просто некий внутренний голос подсказал тебе, что это твоя судьба и что все будет хорошо. Зулейка развила в себе эту способность, а ты нет, вот и вся разница между вами. Китайцы ценят магические знания и разбираются в них. В том же мире, откуда явилась ты, отношение к этому иное. Почему? Потому что вы христиане, а христианская религия учит вас бояться всего, что не является составной частью веры или что не одобрено ею. На мой взгляд, это невежество самого худшего толка. Но не беспокойся, дитя мое, ты с каждым днем все больше и больше становишься турчанкой, и эти детские предрассудки скоро исчезнут в тебе. А теперь отдыхай. Я еще загляну к тебе сегодня.

Сайра ушла в спальню. Слова госпожи Рефет смутили ее, и она долго думала над ними. Девушка настолько погрузилась в свои мысли, что даже не заметила, как рабыни раздели ее, обтерли тело губкой, пропитанной теплой ароматизированной водой, и накинули на плечи легкий халат. Отпустив их, Сайра легла на постель, продолжая думать о том, что сказала тетушка принца Селима.

Когда спустя несколько часов Рефет заглянула в спальню девушки, Сайра спала и на лице ее светились мир и покой.

Глава 15

На протяжении нескольких месяцев принц Селим продолжал вызывать к себе по вечерам одну лишь Сайру. Любовь их становилась все сильнее, и разлука даже на несколько часов превращалась в тяжелое испытание. И хотя принц был мягок и учтив со всеми без исключения женщинами гарема, те чувствовали, что ими пренебрегают. И только их любовь к Сайре — а также слух, переданный личной рабыней Сайры своей подруге из числа рабынь, обслуживавших других девушек гарема, о том, что у ее госпожи вот уже больше месяца не было месячных, — удерживала обиженных от открытого выражения недовольства. Теперь они знали, что скоро Сайра признается принцу в своей беременности, их встречи прекратятся, и тогда Селим наконец взглянет и на других своих женщин.

Подруги Сайры, впрочем, были бы немало удивлены, если бы узнали, что ночью принц и его икбал отнюдь не все время проводят в любовных утехах. Нет, разумеется. Сайра и ее властелин не пренебрегали своей страстью и отдавались друг другу со все возрастающим пылом. Но предрассветные часы они посвящали тихим беседам. Поначалу каждый рассказывал о себе, но со временем, когда они сошлись достаточно близко и не чувствовали робости друг перед другом, они стали думать о своем будущем. Сайра пока помалкивала о тайном грандиозном плане, в который была посвящена и согласно которому Селим должен был стать султаном. Да, она чувствовала, что он любит ее, и все же была осторожна. «Ничего, я скажу ему об этом, когда заручусь полным его доверием», — успокаивала она себя. А пока же говорили о детях, о доме и о делах провинции, правителем которой принц являлся.

До сих пор у Селима не было в жизни ни одного настоящего друга, но теперь, к вящему своему удивлению, он понял, что заимел такового в лице очаровательной Сайры. Наедине, как и на людях, Сайра вела себя с принцем вежливо и учтиво, но никогда не пресмыкалась и не унижалась перед ним. Селим отвечал ей тем же, понимая, что эти качества отличают Сайру от всех остальных.

Дни их тянулись безмятежно и невероятно медленно, а ночи, напротив, вспыхивали яркими искрами и сгорали слишком скоро. Принц и его гарем жили одной семьей. Селим почти ежедневно обедал вместе со своими женщинами — вещь для Турции неслыханная. Но принцу доставляло удовольствие проводить время рядом со своей тетушкой и гедиклис. Он частенько устраивал вечером после ужина разные представления. Однажды пригласил индийского факира, который подвесил в воздухе веревку, взобрался по ней под потолок и исчез на минуту, а вернулся с букетом цветов, который преподнес госпоже Рефет. В другой раз перед ними выступали дрессированные животные, а в один из последних вечеров египтянин представил их вниманию своих прелестных танцовщиц. Принцу Селиму понравились девушки, чего, судя по хмурым лицам, нельзя было сказать о женщинах гарема.

За все это время Селим успел очень хорошо узнать своих женщин. Он быстро понял, что за внешней сдержанностью и холодностью Зулейки скрываются природная робость и застенчивость, а вечно веселая и беззаботная Фирузи на самом деле весьма неглупа. Амара и Ирис оказались такими же тихими и безмятежными простушками, какими их увидел принц в первый день. А язвительная и вспыльчивая Сарина, как выяснилось, на самом деле очень добрая девушка с открытым сердцем, которая заранее на все хмурит брови только потому, что боится быть отвергнутой. Они все ему нравились, и он чувствовал себя рядом с ними счастливым, но сердце его все же было отдано огненноволосой красавице Сайре, и пока Селим даже не допускал мысли о том, что может пригласить разделить с ним ложе другую девушку.

Юная шотландская красавица также бросилась с головой в любовный омут, однако не хвасталась своим положением перед подругами, и поэтому в гареме царили мир и согласие.

Но в начале февраля она наконец вынуждена была признаться самой себе в том, что беременна. Поначалу ее сердце наполнилось радостью, но уже через минуту девушка устроила настоящую истерику. Госпожа Рефет, присутствовавшая при атом, мягко улыбнулась:

— Я повела себя точно так же, когда впервые узнала о том, что беременна.

— Но это же конец всему! — рыдала Сайра. — Я больше не смогу видеться с ним, а он уже позвал меня на эту ночь) — Сегодня еще сходи, но перед рассветом должна рассказать ему. Сайра. Вот увидишь, как он обрадуется! Девушка раздраженно топнула ножкой:

— Глупые, дикие предрассудки! Почему я теперь не могу встречаться с ним?

— Это не предрассудки, моя дорогая. Даже в Европе образованный человек не поддерживает интимных отношений со своей женой во время ее беременности. Это может привести к выкидышу. Разве ты хочешь потерять ребенка? Неужели собственное наслаждение для тебя важнее ребенка?

Беззвучные слезы потекли по щекам бедняжки.

— Нет, я не хочу терять ребенка, но также не хочу терять Селима! А ведь если я не смогу отныне ходить к нему, это будет делать другая! Он полюбит ее, а про меня забудет навсегда!

За что мне такая мука?!

— Ты меня удивляешь, — с упреком проговорила добрая женщина. — Неужели ты так плохо думаешь о моем племяннике и веришь, что он забудет тебя? — Она обняла расстроенную девушку. — Ну успокойся, дитя мое. Поплачь. Это нормально в твоем состоянии. Через несколько недель все пройдет.

— Мне очень стыдно… — дрожащим голоском пролепетала Сайра. — Вы правы. Не понимаю, зачем я устроила эту истерику. На самом деле я очень счастлива и горжусь тем, что рожу моему любимому господину сына.

Тетушка Селима удивленно повела бровью и улыбнулась:

— А ты уверена, что это будет сын?

— Зулейка так сказала, а я ей верю.

— Тогда утри свои глазки, а то они покраснеют и распухнут к вечеру.

В тот день Сайра особенно тщательно подготовилась к свиданию с принцем. Из парчовой ткани цвета морской волны, подаренной Селимом, ей сшили красивое покрывало, которое она надела поверх шаровар и лифа из золотистого шелка, также преподнесенного ее господином в подарок. Она все еще не утеряла своей стройности, живот пока еле угадывался.

Сайра надела ожерелье и сережки, а волосы уложила так, как Селим больше всего любил: разделила их на две части и каждую подвязала серебряной ленточкой. Одна часть спадала по спине, а другая легла на правую грудь.

Когда наступил назначенный час, она села в носилки, и рабы понесли ее в покои принца. Она подгоняла их, а те только улыбались в ответ. Надо же, как торопится очаровательная икбал на свидание со своим повелителем!

Селим вышел встречать ее:

— Я так соскучился по тебе, свет моих очей!

— И я, мой господин. Где ты был сегодня? Охотился или в очередной раз побывал в Константинополе?

— Сайра! Что тебе известно о моих поездках в столицу? — сурово спросил он, сильно стиснув ей руку.

— Мне больно, мой господин. Я знаю, однажды ты станешь султаном.

Он отпустил ее руку:

— Откуда тебе это известно?

— От Хаджи-бея, мой господин. Мы знали все с самого качала.

— С самого начала? Что ты хочешь сказать? И кто это мы?

— Зулейка, Фирузи и я. В ту ночь, когда мы приплыли в Константинополь, Хаджи-бей ввел нас в курс дела и рассказал о своих планах сделать тебя султаном. А ты думаешь, случайно твой отец впервые увидел нас лишь в тот день, когда ты выбрал нас в свой гарем? Нас нарочно прятали от него несколько месяцев. Такова была воля твоей матери. Это она послала Хаджи-бея на поиски трех девственниц, которые бы отличались не только красотой, но и умом. Киюзем-кадина прочила нас в твои жены и рассчитывала, что с нашей помощью ты однажды получишь отцовский трон. Счастье улыбнулось нам троим.

— Значит, — хмуро произнес Селим, — вас купили обещаниями богатства и власти?

Зеленые глаза Сайры сверкнули гневом.

— Да, нас купили, мой господин Селим. Но отнюдь не какими-то обещаниями, а за золото. И каждой из нас пришлось испытать немало унизительных минут, стоя обнаженной на аукционе перед толпой похотливых людей, которые смели называть себя мужчинами! У некоторых из них даже хватало наглости требовать доказательств нашей невинности! Разве Фирузи просила, чтобы ее отрывали от собственной свадьбы и молодого красивого мужа? Разве Зулейка, которой была уготована судьба стать женой персидского шаха, просила ничтожную наложницу, чтобы та выкрала ее и выставила на продажу на открытом невольничьем рынке в Багдаде? И про меня не забывай, мой господин! У меня был нареченный жених Рудольфе ди Сан-Лоренцо! Или, по-твоему, я тоже мечтала о том, чтобы меня выкрали? Такова была наша судьба и воля Аллаха. Или у тебя хватит смелости оспаривать Божье провидение? Уж не говоря о том, чтобы ставить наше рабство нам в вину! Между прочим, если бы мы не полюбили тебя с первого взгляда, мой господин, ничто не помешало бы нам предать тебя.

Селим с изумлением смотрел на рассерженную девушку. Он и раньше знал, что она умеет показать свой характер, но подобного яростного монолога все же не ждал.

— Прав был Хаджи-бей, назвав тебя Сайрой. Ты воистину олицетворяешь собой жаркое пламя, — примирительным тоном произнес он. — И каким же образом вы могли бы меня предать?

— Рассказать обо всем госпоже Бесме. Много она дала бы за доказательства твоих вероломных планов, направленных против ее сына!

— И как же вы передали бы ей эти сведения? — настороженно спросил принц.

— Через одного из ее соглядатаев, подосланных в твой дворец, мой господин.

— Что?! — поражение воскликнул он. — Откуда ты знаешь? Кто они, назови!

— Их имена известны лишь Хаджи-бею и госпоже Рефет.

— Я завтра же пойду к ага и потребую выдать мерзавцев, которые смеют шпионить за мной. Я их в порошок сотру!

— Не будь же ребенком, мой господин! Если бы Хаджи-бей не позволил Бесме подослать в твой дворец нескольких соглядатаев, это породило бы у нее подозрения. Мы не можем допустить этого. Тогда сгорит весь наш план, а ты можешь лишиться жизни. — Она усмехнулась. — Как все-таки плохо ты разбираешься в женщинах.

Принц резко развернулся к ней и уставился в ее зеленые глаза, в которых поблескивали дразнящие искорки. Сайра была незлопамятной и уже простила его подозрения на свой счет.

Улыбка ее была заразительной, и принц невольно и сам улыбнулся.

— Клянусь Аллахом, я последний болван! Простишь ли ты меня, Сайра? За то, что я на мгновение усомнился в тебе и твоих подругах?

— Мне нечего прощать, мой господин. Твоей жизни с самого начала угрожала опасность, поэтому неудивительно, что ты так подозрителен ко всем. Но меня и остальных девушек бояться не нужно. Мы преданы тебе. — Она склонила золотисто-каштановую головку ему на плечо и прижалась к нему. — У меня скверный характер, мой Селим. Прости свою недостойную рабу. — Она на мгновение подняла на него свои удивительные, подведенные сурьмой глаза.

Он негромко рассмеялся:

— Но ты должна понести наказание за свое поведение, моя строптивая красавица. А насчет того, что я не разбираюсь в женщинах, ты была не права.

С этими словами он просунул руку под ее отороченную мехом накидку и принялся ласкать уже хорошо знакомое ему юное тело. Сайра придвинулась к нему так, чтобы его рука накрыла одну ее грудь и дразняще потерлась ею о его ладонь.

Его губы нашли маленькую ложбинку между ее шеей и плечом. Он шепотом несколько раз страстно повторил ее имя. Вновь подняв голову, принц натолкнулся на ее ищущие влажные губы. Приникнув к ним нежным поцелуем, он поднял ее на руки и отнес на кровать.

Той ночью они получили от любви наибольшее наслаждение, на глазах Сайры от счастья даже выступили слезы.

Она лежала без сна и при тусклом свете внимательно рассматривала мужчину, лежавшего рядом. Во сне Селим утратил свою властность, царственную осанку и, несмотря на то что был старше на одиннадцать лет, напоминал ей сейчас беззащитного мальчика. Светлая кожа его была чуть обветрена и опалена зимним солнцем, темно-серые глаза закрыты, а густые черные ресницы казались а полумраке пятном сажи на бледном лице. У него был прямой гордый нос, чувственные, хотя и тонкие губы, сейчас чуть разомкнутые, так что между ними угадывались два ряда ровных белоснежных зубов. В отличие от своих старших братьев Селим не носил бороды. Однажды, несколько лет назад, он попробовал было отрастить ее, но при этом приобрел настолько царственный вид, что стал привлекать к себе лишнее внимание. Селим сбрил бороду и поклялся отрастить ее снова, лишь когда станет султаном… Он шевельнулся во сне и вытянулся во всю длину своего стройного тела. «Он почти так же высок, как мой отец…» — вдруг подумала Сайра.

Его голос вывел ее из состояния задумчивости:

— Почему ты не спишь, моя маленькая гурия?

— Я слишком счастлива.

Он зарылся лицом в ее роскошные волосы.

— Я больше не смогу прийти к тебе, мой Селим. Он резко поднял голову и впился в нее пристальным взглядом. В уголках ее губ заиграла легкая улыбка.

— Я беременна, мой любимый господин.

Глядя на нее широко раскрытыми глазами, он прошептал:

— Ты уверена?

Она утвердительно кивнула.

— Когда?

— В конце лета, когда на полях созреет пшеница. Зулейка говорит, что это будет мальчик и он родится под знаком Льва. А еще она сказала, что наш сын станет великим султаном.

— Сын… — пробормотал Селим. — Сын! — Он крепко прижал к себе Сайру и спросил:

— Кто еще знает об этом?

— Только госпожа Рефет.

— Никому не говори, пока…

— Селим!

— Пока я не найду для тебя слугу-дегустатора и двух личных телохранителей. Как только станет известно о твоей беременности, Бесма тут же начнет действовать. Однажды она уже выступала в роли отравительницы.

Сайра побледнела.

— Не пугайся, любимая. Она ничего не сделает ни тебе, ни ребенку. Я лично отправлюсь утром в Константинополь, чтобы купить рабов.

— Попроси Хаджи-бея помочь тебе, мой господин. Интуиция никогда его не подводит.

— Но если я появлюсь в Эски-серале, это породит у многих подозрения.

— Я могу с рассветом отправить ему записку. Он будет ждать тебя в Константинополе.

— Снова тайны. Сайра? Она рассмеялась:

— Просто у нас в гареме живут несколько голубей. Это подарок от Хаджи-бея. Стоит их отпустить, как они тут же возвращаются в его личную голубятню в султанском дворце.

— Клянусь бородой Пророка, ага кизляр хитрая бестия! Хорошо, пошли ему записку с голубем. — Он улыбнулся и притянул ее к себе. — Значит, сегодня наша последняя ночь?

— До тех пор, пока я не рожу.

— Тогда возьмем от нее все, что она может нам дать. А по возвращении из столицы мне придется начинать сначала с новой пугливой девственницей.

Сайра резко дернула его за волосы. Принц взревел якобы от сильной боли.

— Животное! — прошипела девушка. — Сын паршивого верблюда! Селим поймал ее руки, со смехом заключил девушку в объятия и стал целовать в плотно сжатые губы. Пытаясь вырваться, Сайра отвесила в его адрес еще несколько весьма выразительных эпитетов. Он удивленно повел бровью:

— Воистину твое знание турецкого языка во всех его формах меня изумляет, дорогая. Но не будем понапрасну терять драгоценного времени, которого у нас мало осталось.

Размякнув в его объятиях. Сайра прошептала:

— Люби меня, люби, мой Селим!

Глава 16

Госпожа Рефет хмуро взирала на своего племянника.

— Мне эта затея не нравится. Селим. Совсем не нравится. Принц, уже сидевший на лошади, только улыбнулся в ответ:

— Я уже все решил, тетушка. Мы вернемся через четыре дня. А ты лучше как следует сторожи мое сокровище. — Развернув лошадь, он сказал мальчику в тюрбане:

— Поехали.

И они ускакали галопом в сторону Константинополя. Татары-охранники умчались вслед за ними.

Выехав на дорогу, принц обернулся к своему спутнику:

— Ну как тебе, Фирузи, наше маленькое приключение?

— Нравится, мой господин, — ответил мальчишка в тюрбане. — Но я не понимаю…

— Сайра беременна.

Фирузи изумленно открыла рот.

— Но кроме тетушки, об этом пока никто не знает. И слава Аллаху! Сначала я должен принять меры безопасности.

— Бесма?

— Да, — ответил принц. — В Константинополе в доме Давида бен Киры нас будет ждать ага кизляр. Давид продает рабов благородным господам. Я хочу приобрести у него слугу-дегустатора и телохранителя.

— Но зачем ты взял меня, мой господин? И вообще ты сильно рискуешь. Если об этой поездке узнают не те люди, поднимется скандал.

— Я хочу сделать Сайре какой-нибудь особенный подарок, Фирузи. И ты должна помочь мне выбрать его. Ты женщина и, возможно, лучше знаешь се вкусы. А в одежде мальчика ты не привлечешь к себе лишнего внимания.

— Даже не знаю, удастся ли мне когда-нибудь смыть со щеки это гадкое бурое пятно, мой господин.

— Если твои личные рабыни не справятся с этой задачей, мое сокровище, тогда, видимо, придется это сделать мне. Как-нибудь ночью, а?

Фирузи обратила на него пораженный взгляд.

— Но Сайра… — начала было она.

— Сайра понимает, что чем раньше я возьму себе новую икбал, тем менее болезненно это пройдет для нее. А я не хочу причинять ей боль. — Он внимательным взором окинул девушку Маскарад, был что надо. Бурое пятно покрывало почти половину ее лица, волосы скрыты под тюрбаном, а полная грудь, стянутая жестким корсетом, совершенно не угадывалась под просторным халатом, надетым сверху. — Ты очень красива, моя дорогая. Я уже предвкушаю тот момент, когда ты придешь разделить мое ложе. Фирузи не ответила, только бросила на пего робкий взгляд. Они скакали до позднего вечера и остановились на ночлег почти перед самым городом. А с рассветом, после утренней молитвы, сразу же въехали в еврейский квартал. Соскочи» с коня перед домом Давида бен Киры, Селим предупредил девушку:

— В основном помалкивай и называй меня просто «хозяином».

Та кивнула.

В дверях их встречал сам Давид бен Кира. Он низко поклонился:

— Ты оказываешь моему скромному жилищу высокую честь, принц Селим, своим посещением. Прошу, проходи. Ага кизляр ждет тебя в моих личных покоях.

Когда гости вошли в комнату, Хаджи-бей поднялся им навстречу:

— Селим, сынок! Отлично выглядишь! Объясни, к чему тебе вдруг понадобилось покупать новых рабов, да еще так спешно? Разве я послал в твой дворец недостаточно людей?

— Сайра ничего тебе не объяснила?

— Она просто указала в своей записке, что ты хочешь купить телохранителя и слугу-дегустатора, и просила меня помочь.

— Она и тут не изменила своей осторожности, — задумчиво проговорил Селим. — Пожалуй, у нее и вправду стоит многому поучиться. Дело в том, дружище, что моя Сайра беременна. Когда слух об этом достигнет ушей Бесмы — а Сайра нисколько не сомневается в этом, — старая ведьма может учинить какую-нибудь подлость. Ведь ее Ахмед бездетен, и ей будет неприятно узнать о рождении у меня сына.

— Сайра беременна? Поздравляю тебя, мой принц, это хорошие новости. И ты правильно сделал, что решил заранее принять меры безопасности. Мудрый шаг. — Повернувшись к Давиду бен Кире, он сказал:

— У тебя найдутся рабы, которых просит принц Селим?

— Разумеется, уважаемый ага. У меня большой выбор. Он хлопнул в ладоши, шепнул что-то на ухо явившемуся слуге, и через несколько минут дверь комнаты открылась и один за другим в нее вошли десять рабов.

Селим принялся тщательно рассматривать их, и вскоре его внимание привлек огромный негр с кожей шоколадного оттенка и коротко остриженными курчавыми волосами. У него был очень гордый взгляд.

Давид бен Кира вдруг повернулся к своему приказчику.

— Болван! — рявкнул он и показал рукой на негра. — Немедленно убери отсюда этого безумца! Я продаю рабов принцу, а не какому-нибудь заезжему купчишке!

— Подожди, Давид. Чем тебе не нравится этот человек? Я как раз считаю, что он мне подойдет.

— Нет, ваше высочество. Арслан порочен. Он едва не убил двух своих прежних хозяев. Я отдам его на работу в каменоломни.

— Выйди вперед, — приказал негру Селим. Гигант встал перед принцем. — Это правда, что мне рассказал про тебя Давид?

— Да, мой господин.

Селим заметил, что, у негра не только гордый, но и умный взгляд.

— За что им от тебя досталось?

— Это были жестокие люди. Меня продали в рабство в возрасте пяти лет, и с тех пор я не знал к себе человеческого отношения. Но в моей памяти остались образы далекого детства, наполненные любовью и нежностью. И я не могу равнодушно смотреть на то, как человек жестоко обращается с юной невинной девушкой только потому, что она его боится. Или бьет жену только потому, что она перестала быть красивой. Если это порок, то я порочен.

Селим ответил:

— Я хорошо обращаюсь со своими женщинами, и мне нужен верный и сильный слуга, которому я поручу охранять самое главное мое сокровище — беременную жену.

— Если ты купишь меня, я стану охранять ее. Но если ты вздумаешь жестоко обращаться с ней у меня на глазах, я за себя не ручаюсь.

Селим оглянулся на Хаджи-бея, но тот сказал только:

— Доверься своей интуиции, сынок.

Принц кивнул и повернулся к Давиду бен Кире;

— Я беру его. Не бойся, дружище Давид. Мне как раз нужен евнух, который будет верен только Сайре и никому больше. Такие люди неподкупны.

— Очень хорошо, мой господин, будь по-твоему. — Он велел Арслану отойти в сторону, а остальных рабов приказчик увел. — А теперь, мой принц, что касается другого раба. Мы с Хаджибеем уже подобрали для тебя хорошего дегустатора. Он египтянин и обладает невероятным даром распознавать яды. Даже те ИЗ них, которые не имеют характерного вкуса. Кроме того, он знает множество противоядий. Этот человек дорого стоит, но зато полностью оправдает твои ожидания.

— Тогда я беру его, Давид.

— Но неужели ты уйдешь из моего дома, не подкрепившись, мой принц? Не обижай старика. У меня есть одна девчонка, которая готовит шербет, достойный быть поданным на стол самого Пророка!

Давид бен Кира вновь хлопнул в ладоши, и в комнату вошли две рабыни, одна из которых держала в руках поднос. Запнувшись о низенький столик, девушка с подносом вдруг вскрикнула по-английски;

— Черт бы побрал здешнюю мебель! У нас дома табуретки и то выше!

— Хозяин, — шепнула Фирузи принцу на ухо, — я думаю, что эта девушка, которая говорит с Сайрой на одном языке, будет ей самым лучшим подарком.

— Ты прав, сорванец. Давид, сколько возьмешь за эту девушку?

— За эту? Пять динаров, мой господин, только она ведь ни на что не годна. Пытался научить ее прислуживать господам за столом, но она упряма как мул. И вообще от нее сплошные неприятности.

— Когда от женщины сплошные неприятности, тут, как правило, замешан мужчина, — заметил Хаджи-бей.

— Верно, — ответил Давид. — В данном случае речь идет о ее муже. О, это замечательный молодой человек! Очень ученый и владеет не только несколькими европейскими языками, но также турецким и персидским. Из него получится отличный секретарь.

— Сколько ты просишь за всех четверых?

— Ты сказал, за всех четверых, мой господин? — Ты меня слышал, Давид.

— Так, давайте посчитаем… Пятьдесят динаров за Арслана, мой принц. Сто динаров за дегустатора-египтянина. Особая цена, мой господин, специально для тебя. Себе в убыток. Затем еще сто за секретаря и пять за его никчемную жену. Итого: двести пятьдесят пять золотых динаров, мой господин.

— Сто за египтянина, Давид, двадцать пять за Арслана и пятьдесят за супружескую пару. Итого: сто семьдесят пять динаров, и это еще весьма щедро с моей стороны.

— Не губи, мой господин! Не ввергай в жестокую нищету! Двести тридцать, так и быть, воля твоя. Ниже опустить не могу, ей-богу!

— Двести. Это все, что я плачу.

— По рукам! — воскликнул Давид бен Кира. — Я дам тебе телегу и возницу, чтобы доставить рабов во дворец. Ты хочешь забрать их прямо сегодня, мой принц?

— Да, но обойдемся без телеги, Давид. Мы не можем тащиться как черепахи, потому что я должен быть дома завтра вечером. Лучше дай мне четырех лошадей. Я верну их, когда в следующий раз буду в Константинополе.

Давид бен Кира поднялся из-за стола:

— Все будет сделано, мой господин. Через полчаса ты можешь уезжать.

Дав знак рабам следовать за собой, он вышел из комнаты.

— Эй, сорванец, — обратился Селим к Фирузи. — Скажи этой девушке, что ее муж тоже поедет с нами.

Фирузи подошла к рабыне, которую звали Мариан, и коснулась ее руки.

— Не бойся, — мягко проговорила она. — Мой хозяин купил тебя, чтобы ты служила его жене, но он также купил и твоего мужа, который будет у него секретарем. Через несколько минут ты с ним увидишься. А теперь следуй за Давидом бен Кирой.

— Поблагодари за меня своего хозяина, — ответила девушка, по цехам которой катились слезы. — Без Алана я умерла бы здесь. Если уж нам суждено быть рабами, то мы будем верно служить твоему господину.

И она вышла вслед за Давидом и Арсланом.

Фирузи вернулась к Селиму:

— Я передал твои слова, хозяин. Девушка тебе очень признательна. Думаю, у нас с ней не будет неприятностей.

— Из тебя вышел неплохой парнишка, Фирузи, — негромко заметил Хаджи-бей.

— Ты узнал меня! А я-то радовалась, что мне удалось тебя обмануть!

— Тебе это удалось бы, дитя мое, если б ты догадалась спрятать от меня свои удивительные глаза. — Он повернулся к Селиму:

— Весьма опасную игру ты затеял, сынок. К чему весь этот маскарад? Если обо всем прознает Бесма, она это как-нибудь использует, не сомневайся.

— Она была нужна мне для того, чтобы выбрать подарок для Сайры. Как видишь, Фирузи блестяще справилась с этим. К тому же о том, что она поехала со мной, не знает никто, кроме тетушки Рефет, Для всех остальных Фирузи просто немного прихворнула. Так что не о чем беспокоиться.

— Пожалуй. В твой гарем Бесме удалось пристроить всего одного своего шпиона.

— Кто он, Хаджи-бей? Назови мне его имя!

— Селим, Селим… Если я назову тебе его имя, ты его убьешь, а это не в наших интересах. Поверь мне, этот раб занимает очень низкую должность и никак не способен навредить твоим женщинам.

— Хорошо, друг мой ага. До сих пор ты всегда давал мне мудрые советы, и у меня нет оснований сомневаться в тебе сейчас.

— Ты уже взял себе новую икбал. Селим?

— Нет, но, когда мы вернемся во дворец Лунного света, Фирузи придется ступить на Золотую тропу. А, сорванец? Фирузи покраснела и потупила глаза.

— Да, мой господин, — прошептала она.

— А как остальные? — спросил ага. — Ты доволен ими?

— Это как если бы мне принесли на подносе изысканные сладости после длительного поста, дружище ага! Одна конфета вкуснее другой. Но дурак на моем месте сожрал бы их все разом, а умный человек будет не спеша смаковать каждую по очереди.

— Неплохо сказано. Селим. Твой выбор кажется удачным, впрочем, меня по-прежнему беспокоит испанка.

— Моя язвительная Сарина? Что ты, ага! У нее доброе, открытое сердце. Сайра тут же раскусила ее. И потом Сарина прекрасная садовница. Она хорошо управляется в моем саду и превратила его в настоящую жемчужину.

— Ладно, — улыбнулся ага. В это время в дверях комнаты вновь показался хозяин дома. — Так что, Давид? У тебя все готово?

— Да, уважаемый ага. Новые рабы принца уже посажены на лошадей и ждут во дворе.

Они поднялись из-за стола и вышли во двор. Селим сунул в руку пожилого еврея кошелек:

— Вот тебе деньги. — Он достал из кармана и протянул Давиду крупный бриллиант желтоватого оттенка. — А это мой подарок. В знак благодарности.

У еврея загорелись глаза.

— О, мой принц!.. Какая щедрость!.. Если тебе когда-нибудь еще понадобятся мои услуги… Стоит только обратиться…

— Я запомню это, Давид.

— Молодец, сынок, — шепнул принцу на ухо Хаджи-бей и уже громче сказал:

— Ну, прощай.

Ага кизляр влез на свои носилки и дал знак рабам. Те подхватили носилки и скрылись с ними под аркой.

Принц Селим, его «мальчишка», татары и новые рабы быстро покинули столицу. Когда солнце закатилось за горизонт, вдали показались древние развалины. Там и решили заночевать. Фирузи наконец-то смогла перевести дух. Первое их путешествие во дворец Лунного света заняло трое суток, а сейчас они летели словно птицы. Правда, тогда вместе с ними тащился огромный караван с рабами, женщинами и различными припасами для дворца. И они ехали по главной дороге. Вчера же утром принц выбрал более короткий путь до Константинополя, и еще до захода солнца на горизонте показались столичные купола. Сейчас они ехали, пожалуй, несколько медленнее. Дело в том, что Мариан не очень хорошо сидела верхом.

Фирузи рада была остаться одна на лоне природы. Она выросла в Кавказских горах и довольно часто ночевала под открытым небом с отцом и братьями. Запрокинув голову, она устремила взгляд в ночное небо. На миг ей представилось, что она снова дома. Вдруг кто-то сзади коснулся ее плеча. Вздрогнув, девушка обернулась и увидела перед собой принца.

— О чем задумалась, Фирузи?

— О доме, мой господин. В детстве я часто точно так же смотрела в ночное небо. А вдали, как и сейчас, тлел костер, но вокруг него сидели отец и братья.

— Ты вес еще жалеешь о том, что жизнь твоя так круто изменилась, моя Фирузи?

— Немного, мой господин.

— Скоро у тебя появятся другие интересы в жизни и твое прошлое вместе со всеми его печальными воспоминаниями забудется. — Он мягко обнял ее за плечи.

Она улыбнулась:

— Да, мой господин.

— Ты любишь меня, Фирузи?

— Нет, мой господин. Я тебя совсем не знаю. Не исключено, что не полюблю и потом. Но ты мне нравишься. Ты хороший человек и добрый господин. Если будет на то воля Аллаха, я буду с гордостью носить твоих детей и всегда буду тебе верпа.

Он наклонился и поцеловал ее в лоб:

— О большем я пока и не прошу. Но одно скажу: ты полюбишь меня, мое сокровище.

— Возможно, мой господин. — Она рассмеялась. — Однако, мне кажется, нам пора вернуться в лагерь, а то твои татары-охранники могут тебя не правильно понять и уподобить твоему брату Ахмеду, который, по слухам, предпочитает женщинам молоденьких мальчиков.

— Надо бы выпороть тебя за твой дерзкий язычок. Ты не оказываешь мне должного уважения.

— Да, мой господин, — покорно согласилась она, но тут же в глазах ее блеснули задорные искорки. Селим расхохотался:

— Ты удивительно дерзкая девчонка!

На следующее утро с рассветом принц и его люди вновь тронулись в путь. Фирузи чуть поотстала и ехала рядом с Мариан.

Вскоре после полудня они прибыли во дворец. Селим передал новых рабов в распоряжение Али, своего старшего евнуха. Тот озадаченно почесал затылок, когда ему представили англичан. Вообще супружеские пары среди рабов встречались довольно редко, и Али не мог допустить, чтобы в гареме появился мужчина. Но он тут же сообразил, что их можно будет поселить в небольшой хижине в дальней части сада. Принц распорядился, чтобы ее как можно скорее привели в порядок и придали ей жилой вид.

— В свободное от службы время, — сказал он новому секретарю, — ты можешь жить там, Алан. Кстати, придется сразу же переделать твое имя на турецкий лад. Отныне ты Юсеф. Твое же имя, Мариан, можно оставить без изменений. Оно не режет нам, туркам, слух. Надеюсь, что Юсеф быстро обучит тебя нашему языку.

— Я уже немного говорю на нем, мой господин. Муж учил меня.

— Как так?

— Алан… то есть Юсеф поехал в Турцию, чтобы служить клерком в гостином дворе своего друга. У его отца есть свой небольшой торговый бизнес в Лондоне, и он хотел, чтобы сын поближе познакомился с Востоком. Отец его верит, что в будущем торговля с Азией приобретет для Англии большое значение. Юсеф начал учить меня турецкому еще несколько месяцев назад, когда стало ясно, что мы приедем сюда. Сами видите, мой выговор еще весьма далек от совершенства Но я надеюсь, дело скоро пойдет на лад, ведь мне придется ежедневно общаться на этом языке.

— Чувствую, Мариан, что не ошибся в тебе. Служи верой и правдой моей жене, и ты никогда и ни в чем не будешь нуждаться.

— Хорошо, мой господин. Я никогда не забуду, что именно вам мы с Юсефом обязаны тем, что нас не разлучили. Вы очень добрый человек и спасли нас.

Принц отпустил их и обернулся к Фирузи:

— Скоро я вызову тебя, мое сокровище. А пока тайком возвращайся к себе и прикажи своим рабыням стереть бурое пятно со своего лица. Учти: вечером я лично проверю их работу.

Вспыхнув, Фирузи убежала. Принц смотрел ей вслед с чувственной улыбкой на губах. Он предвкушал радость, какую испытает Сайра, узнав о сделанном для нее подарке, и другую радость… которую доставит ему этой ночью пленительная Фирузи.

Глава 17

Днем женщины гарема собрались все вместе в общей гостиной. Тяжелые портьеры на окнах были задвинуты, а в середине комнаты весело горел открытый очаг, разгоняя по углам зимний холод.

Госпожа Рефет занималась вышивкой, время от времени молча поднимая глаза на своих воспитанниц. Амара и Ирис работали над гобеленом. Сарина сидела на полу, скрестив ноги, и водила пером по листу пергамента, набрасывая план первого летнего сада. Сайра, Фирузи и Зулейка сидели вокруг очага и играли в слова. Каждая по очереди указывала на какой-то предмет в комнате и называла его по-турецки, подруги же должны были дать название на другом языке, но только не на своем родном. Всем трем девушкам языки давались легко, и они получали от игры большое удовольствие.

Сердце юной Сайры радостно забилось, когда она увидела в дверях посыльного от принца. Но девушка тут же вспомнила про свое состояние. Острые ноготочки впились в кожу ладоней. Чье имя сейчас назовут? Кто из подруг займет ее место? Желание принца поскорее взять себе новую икбал казалось Сайре предательством, и она хмуро сдвинула брови.

Посыльный остановился напротив Фирузи, которая покраснела и почти сразу же побледнела.

— О счастливейшая из девственниц! Имею честь передать тебе, что наш господин, принц Селим, да продлит ему Аллах жизнь на тысячу лет, ждет тебя сегодня у себя в десятом часу.

— Слушаю и повинуюсь, — ответила блондинка дрожащим голосом.

Посыльный поклонился и удалился. В комнате воцарилась тишина. Девушки переводили взоры с Сайры на Фирузи и обратно, не зная, что сказать. Неловкую паузу нарушила наконец Сарина:

— Выходит, нашему господину уже наскучили твои зеленые глаза.

— Но и про твои желтые он не вспомнил! — резко проговорила Зулейка и ободряюще взяла Сайру за руку. — Твой язык, Сарина, остер, словно пчелиное жало!

Сайра решила снять напряжение:

— Я не могу разделить ложе моего господина, ибо ношу под сердцем его сына.

После этого девушки возбужденно заговорили все разом и сгрудились вокруг Сайры.

— Подождите! — смеясь, крикнула та. — Я не смогу ответить на ваши вопросы, если вы будете кричать, перебивая друг друга. — Девушки немного успокоились. — Мой сын родится в конце лета. Я до сих пор ничего не говорила о своей беременности, потому что хотела быть уверенной. И потом, когда я поставила об этом в известность нашего господина, он предупредил, чтобы я помалкивала вплоть до его возвращения из Константинополя.

Фирузи вдруг начала тихонько всхлипывать. Сайра ободряюще обняла ее за плечи:

— Ну, ну… я знаю, о чем ты сейчас думаешь, милая подруга. Не надо. Или ты уже забыла, о чем мы все договаривались?

— Значит, тебе все равно?

— Естественно, мне не все равно, но что поделаешь: такая у нас теперь судьба. И уж если нашему господину Селиму непременно нужно взять себе другую икбал, я счастлива, что он выбрал тебя, а не привел во дворец совершенно чужую женщину, которая посеяла бы в нашем гареме семена раздора.

— Значит, ты прощаешь меня?

— Уже простила. Хочешь надеть сегодня мою парчовую накидку? Она очень подходит по цвету к твоим глазам, и ты в ней будешь ослепительна. Я распоряжусь, чтобы Фекри укоротила ее для тебя.

Фирузи согласно кивнула, и легкая улыбка тронула ее губы.

Я последняя дура. — сказала она. — Просто мне стало страшно.

Сайра взяла подругу за руку и отвела ее в тихий угол комнаты.

— Садись, давай поговорим, — предложила она, указав на разложенные на полу разноцветные подушки, — Ничего не бойся, Фирузи. Поверь, у тебя пет оснований для страха. Селим на редкость мягкий и внимательный мужчина.

— Но ты его жена.

— Я его икбал, — поправила ее Сайра. — Если будет на то воля Аллаха, через пять месяцев стану кадиной. Только не воспринимай мир с точки зрения европейской морали. В нашем случае подобный взгляд на вещи не имеет будущего, и глупо, если ты будешь продолжать его исповедовать. Если повезет, то в следующем году у пас обеих будут сыновья. Воспитываясь рядом, они станут закадычными друзьями, как и мы с тобой. И вообще, разве это не ты год назад на Крите говорила мне, что возврата к прошлому нет?

Фирузи улыбнулась:

— Ты права, я должна радоваться. Ведь все завидуют мне и много отдали бы за то, чтобы поменяться сейчас со мной местами, правда? Пойдем. — Она поднялась и потянула Сайру за руку за собой. — Помоги мне выбрать наряд на сегодня, ведь кому, как не тебе, лучше всего известен вкус нашего господина?

И они вместе убежали в комнату Фирузи.

— Такое ощущение, что ее родина — Восток, а не Запад, — тихо произнесла Зулейка, обращаясь к госпоже Рефет, после того как за двумя девушками закрылась дверь.

— Она очень отважна, — ответила добрая женщина. — Сайра нежно любит моего племянника, и я знаю, как ей сейчас тяжело.

В эту минуту в гареме появился Селим. Он вошел без приглашения, приблизился к своей тетушке и поцеловал ее.

— А где Сайра? У меня есть для нее подарок. Госпожа Рефет обратилась к одной из служанок:

— Ступай и немедленно отыщи госпожу Сайру. Передай, что принц здесь.

Не прошло и минуты, как Сайра и Фирузи вернулись в комнату.

— Мой господин, — проговорила рыжеволосая красавица, низко кланяясь.

— Любимая, — пробормотал принц, лаская ее нежным взором.

Затем, опомнившись, сказал:

— Я привез тебе из Константинополя подарки.

Он хлопнул в ладоши, и старший евнух Али пригласил в комнату группу из четырех человек, среди которых была и молодая женщина. Селим попросил ее выйти вперед, — Это Мариан, любовь моя. Она твоя. Мариан, поприветствуй новую госпожу на своем родном языке.

— Я постараюсь служить вам верой и правдой, миледи, — сказала девушка.

Глаза Сайры осветились восторгом.

— Селим! Она с Рубежа! Как здорово! Где вы нашли ее, мой господин?!

— С Рубежа? Но она сказала, что из Англии. Сайра рассмеялась:

— О прости, мой господин, ты не знаешь… Ну конечно, она из Англии. Но не просто, а с самого севера страны, где проходит граница с моей родиной. Шотландцы и англичане из тех мест имеют между собой очень много общего, потому что живут рядом. Скажем, если бы ты привел мне сейчас девушку из Лондона, я лишь с большим трудом смогла бы понять ее.

— Но разве англичане и шотландцы говорят не на одном и том же языке?

— Жители Магнезии тоже говорят по-турецки, но разве их говор похож на столичный, константинопольский?

— Ага, понимаю. Ну и как? Ты рада ей?

— Да, мой господин. В прошлые времена шотландцы и англичане много воевали, но так далеко от родной земли очень приятно встретить кого-нибудь с наших островов. Правда, Мариан?

— Да, миледи.

Селим попросил выйти вперед молодого мужчину.

— А это Юсеф, муж Мариан. И хотя я не любитель покупать рабов-супругов, да к тому же еще и христиан, но его я приобрел, потому что он ученый человек и из него выйдет отличный секретарь.

Юсеф поклонился Сайре, та приветливо улыбнулась в ответ Она догадывалась, почему Селим купил эту супружескую пару. Принц сам недавно изведал счастье любви и осознавал, как было бы больно Юсефу и Мариан, если бы им пришлось расстаться друг с другом. С некоторых пор принц стал понимать влюбленных.

Впрочем, осторожная Сайра, конечно же, не высказала своих мыслей вслух, а посчитала за благо промолчать.

— Я устроил их. — продолжал принц, — в небольшом домике в конце сада. Таким образом они останутся вместе, но Мариан будет уходить к мужу только тогда, когда ты не будешь нуждаться в ее услугах. Птолемей!

Вперед вышел египтянин.

— Это Птолемей, любовь моя. Большой знаток всяких ядов, он будет дегустатором твоей нищи. Отныне я запрещаю тебе есть что-либо, даже сладости, предварительно не дав ему попробовать. Он будет есть и пить перед тобой. А теперь твой новый телохранитель. Его зовут Арслан. Он едва не убил двух своих прежних хозяев за то, что те жестоко обращались со своими женщинами. За ним ты будешь как за каменной стеной. — Он улыбнулся ей. — Ну, что ты обо всем этом скажешь, любимая?

— Прекрасно! И весьма щедро с твоей стороны, мой господин. Благодарю тебя.

Он смерил ее долгим внимательным взглядом, затем нежно провел рукой по ее щеке.

— Сегодня я буду ужинать один, — сказал он, повернулся и вышел из комнаты, сопровождаемый Юсефом и Птолемеем.

Сайра с тоской смотрела ему вслед, но затем, взяв себя в руки, отвернулась и позвала:

— Зулейка, Фирузи! Пойдемте. И возьмем с собой Мариан. Сайра присела рядом с госпожой Рефет. Вскоре к ней присоединились подруги и новая служанка.

— Ты понимаешь наш язык, Мариан?

— Да, миледи.

— Расскажи о себе. Сколько тебе лет?

— Девятнадцать, миледи. Я, как вы уже знаете, из северной Англии.

— В таком случае, — сказала Сайра, — тебе, наверное, часто приходилось принимать наших шотландцев?

— Да, миледи. В последний раз у нас останавливался на ночлег родственник короля Джеймса лорд Босвелл.

— А, — рассмеялась Сайра, — я его хорошо помню. Мариан продолжала:

— Я дочь зажиточного фермера. Год назад вышла замуж за Алана Брауна. Он мой кузен и младший сын одного лондонского торговца. Алана очень ценила графиня Уитли. Несколько месяцев назад она решила, что он принесет много пользы, если будет представлять ее торговые интересы в Леванте.

— Неужели графиня занимается торговлей?

— Она не родилась графиней, миледи. Была единственной дочерью богатого ювелира. Графу, ее покойному мужу, требовались деньги. Отец же графини считал, что дочери не помешает титул. Она очень красива.

Сайра кивнула:

— Продолжай.

Мы покинули Англию на одном из кораблей, принадлежавших графине. Поначалу плавание было весьма приятным и милым. Мы покинули Канал[6] и двинулись на юг. Но спустя двое суток после того, как мы вошли в Средиземное море, на нас напали пираты.

— Тебе от них тоже досталось, Мариан?

— О нет! Я сказала им, что беременна, а они ответили, что в таком случае я «несушка» и за таких, как я, на рынке больше дадут. Поэтому меня оставили в покое.

— Ты и сейчас беременна?

— Нет, у меня еще до Константинополя случился выкидыш, миледи.

Женщины, окружавшие юную англичанку, сочувствующе завздыхали.

— Теперь ты в полной безопасности, — сказала Сайра. — Ты и твой Алан.

В комнату вошел раб. Он принес для женщин легкий ужин. За вечер у них разыгрался аппетит, так что все без исключения отдали должное еде. Даже нервничавшая Фирузи поела с удовольствием.

После ужина Сарина придвинулась к Сайре и тихо проговорила:

— Я хотела бы показать тебе план летнего сада. Сайра внимательно заглянула в глаза испанке, поняла, к чему та клонит, улыбнулась и ответила:

— Хорошо, приходи ко мне в девять. Мы посидим вдвоем. Кстати, у меня есть кунжутное печенье с медом, которое тебе так нравится.

Зулейка шепнула Сарине на ухо — Если ты, не дай Бог, опять пустишь в ход свой дерзкий язык, я лично зарежу тебя ночью!

— Кто сказал, что ты и Фирузи являетесь се единственными подругами? — прошипела в ответ Сарина. — Разве у меня нет сердца или, по-твоему, я не способна сопереживать ближнему?

В девять часов вечера у дверей гарема появились рабы с позолоченными носилками. Госпожа Рефет и Сайра отвели в них Фирузи. Сглатывая слезы, Сайра поцеловала свою подругу и прошептала традиционное пожелание:

— Желаю тебе познать одно только счастье, Фирузи. Рабы подхватили носилки с девушкой и унесли их. Сарина положила руку Сайре на плечо и весело проговорила:

— Ну и где же обещанное кунжутное печенье? У меня, между прочим, уже слюнки текут.

Сайра была тронута тем, что испанка старается отвлечь ее от тяжелых мыслей. А ведь у Сарины не было особенных причин сочувствовать Сайре, которая до сих пор была фавориткой принца, его любимой женщиной, счастливой матерью его будущего ребенка. Зулейка была права: родится сын, и Сайра станет бас-кадиной. Фактически с первого дня своего пленения Сайру только нежили и холили. Ей оказывались знаки высокого внимания и уважения. А Сарина была простой гедиклис, умеющей выращивать сады. И все же юная испанка прониклась той болью, которую испытала Сайра, видя, как в покои ее возлюбленного отправляется лучшая подруга. И Сарина пыталась как-то отвлечь Сайру, отогнать тоску.

До этого испанка бывала в покоях фаворитки принца лишь однажды, вместе со всеми, после того как Сайра провела первую ночь в объятиях Селима. Тогда визит подруг был недолгим, и Сарина ничего толком не успела рассмотреть. Поэтому сегодня Сайре доставило большое удовольствие показать подруге роскошно обставленные комнаты с толстыми коврами, красивой резной мебелью и разноцветными подушками.

Потом Сарина разложила на низком круглом столике чертежи летнего сада и подробно объяснила Сайре, где и что будет расти.

— Разумеется, — добавила она под конец, — раз теперь у тебя свои покои и личный сад, я внесу в план кое-какие добавления, чтобы угодить твоим вкусам.

— Например? — спросила Сайра.

— Например, собираюсь посадить у тебя золотистые офирские розы.

— О, это прелестно! Мой любимый сорт! В горной долине, как я называю свой маленький садик, растут зеленые кусты и деревья, по утрам наливается багрянцем белый мрамор балюстрады и играет красками синяя мозаика фонтана. На этом фоне твои розы будут смотреться просто замечательно! Сарина слабо улыбнулась:

— Ты искренне говоришь? Или опять дипломатия?

— Никакая не дипломатия, Сарина, честное слово! Мне кажется, золотистые розы очень пойдут моему саду. И потом я доверяю твоему вкусу, ведь ты уже разбила в нашем дворце красивый сад. Я слышала, что растения требуют от садовника большого терпения. У меня его, конечно же, нет. А ты, я вижу, любишь возиться с цветами и грядками.

— В детстве отец часто показывал мне свою работу. Он служил садовником у одного герцога, и я многому у него научилась.

— Ты скучаешь по отцу?

— Он умер, — ответила Сарина. — За год до того, как я попала в Константинополь. После смерти отца мы с мамой, братьями и сестрами вернулись в деревню, где мама родилась и выросла. Она стоит на самом берегу моря, около Малаги. Королева Изабелла и король Фердинанд очищают сейчас Испанию от мавров, но те часто совершают набеги на побережье и уводят с собой людей, чтобы потом продать их на Востоке в рабство. Они уничтожают все на своем пути, даже скотину, если не могут забрать с собой. В один прекрасный день нашим жителям все это осточертело, и мы построили каменную смотровую башню на высоком холме. Там круглосуточно стояли сторожа. Завидев мавританские корабли, они начинали бить в набат, и вся деревня укрывалась от негодяев в укромном месте. Я как сейчас помню тот злосчастный день. Ударил колокол, и вся наша семья бросилась прятаться. На полпути я поняла, что забыла дома своего любимого кота. Посчитав, что у меня вполне хватит времени, я вернулась домой, схватила Педро в охапку и… только выглянула за порог, как меня тут же схватили мавры. Они отвезли меня в Алжир и продали работорговцу из Константинополя, а тот, в свою очередь, уступил меня евнуху из султанского дворца.

— Они не насильничали над тобой? Сарина тряхнула каштановыми кудрями:

— Слава Богу, нет! Красивая девушка ценится вдвое дороже. если она невинна.

Сайра решила сменить тему разговора. Невзирая на все та счастье, что она узнала с Селимом, обстоятельства ее собственного пленения до сих пор отдавались болью в сердце.

— Ты любишь кошек? — спросила она.

— Да, — ответила Сарина. — Невзирая на то что я попалась именно из-за негодника Педро.

Сайра кликнула Мариан:

— Принеси, пожалуйста, корзину, что стоит у моей постели. Девушка удалилась и через минуту вернулась с соломенной корзиной, которую поставила на стол. Сарина с радостным смехом достала из корзины мяукающего котенка.

— Селим подарил мне кошку, — объяснила Сайра, — а спустя несколько недель маленькая плутовка принесла пять котят. Выбери двух на свой вкус, только черного я уже пообещала Зулейке. Уж не знаю, честно говоря, куда мне их девать.

— О, спасибо! — радостно воскликнула испанка. Она выбрала котят — полосатого и пушистого серого и прижала их к лицу. — Какие милашки! Как ты думаешь, госпожа Рефет разрешит иметь их в гареме?

— Разумеется, ведь кошка была любимым животным Пророка. Ну что, теперь мы друзья?

— Да, — прошептала испанка, покраснев. В глазах ее блеснули слезы. — Просто я чувствую себя такой одинокой. Ты, Фирузи и Зулейка были подругами с самого начала, а Амара и Ирис быстро сошлись между собой уже здесь. Я же совсем одна. Я знаю, у меня дурной характер и скверный язык, но я не специально. Просто вырывается иногда. Ты прощаешь меня за мои колкости?

Сайра была весьма тронута этими искренними словами.

— Ну конечно. Теперь мы с тобой близкие подруги. Я знаю, что ты не нарочно дерзишь. Бывает, я понимаю. Но впредь все будет хорошо.

Сарина поднялась, прижимая к себе котят:

— Уже поздно, а тебе теперь надо больше спать. Можно мне еще как-нибудь заглянуть?

— В любое время и… спасибо тебе, — серьезно проговорила Сайра.

Когда испанка ушла. Сайра вновь позвала Мариан, разделась с ее помощью и больше не стала задерживать свою соотечественницу, ибо знала, что той хочется поскорее вернуться к мужу.

Сайра лежала одна на широкой постели, смотрела в потолок, и глаза ей застилали жгучие слезы.

Глава 18

Несмотря на то что Сайра с некоторых пор уже не делила с принцем его ложа, они по-прежнему много времени проводили вместе.

Утренние часы были отданы исполнению государственных обязанностей. Раз в неделю во дворце назначались слушания и разбирательства гражданских дел. Люди подотчетной принцу провинции приходили к нему со своими жалобами, и он судил жалобщиков по справедливости. Сознавая, что носит под сердцем наследника империи и однажды, вполне вероятно, станет султанской валидэ. Сайра часто присутствовала во время рассмотрения принцем этих дел, дабы поближе познакомиться с мусульманским правом. В такие дни она надевала феридже, плотный йасмак и садилась за ширму позади трона. С ней всегда находились Мариан и верный Арслан.

Ее интересовали все дела, но особенно восхищали те, где восстанавливались попранные права женщин. В атом смысле мусульманское право казалось ей более обоснованным и справедливым, чем христианское, принятое в Европе.

Однажды перед Селимом появилась женщина лет сорока. Опустившись у трона на колени, она рассказала о себе:

— Меня зовут Серви, мой господин. В возрасте пятнадцати лет я была выдана моим отцом замуж за молодого купца по имени Рази Абу. Я родила ему двоих сыновей и дочь. На протяжении двадцати пяти лет была ему верной и покорной женой. Но четыре месяца назад Рази Абу развелся со мной и женился на танцовщице, которую присмотрел на базаре. Я не роптала, ибо привыкла подчиняться воле своего мужа, но, мой господин, он… вышвырнул меня на улицу без средств к существованию и отказывается возвращать мое приданое! Я вынуждена просить подаяние, чтобы как-то прокормиться. Взываю о справедливости, мой господин! Приданое принадлежит мне по закону.

— Это верно, — сказал принц, — но неужели тебе не к кому обратиться за помощью, добрая женщина? Как же твои сыновья и дочь?

— Дочь давно вышла замуж и живет в Константинополе, принц Селим. Что до сыновей, то они со своими собственными женами и детьми проживают в доме отца. Он запретил им помогать мне, и они не смеют ослушаться, хоть и любят меня.

Принц кивнул:

— Рази Абу присутствует сегодня здесь?

— Рази Абу! — крикнул камергер двора принца. — Отзовись! Ответом ему была тишина.

Тогда Селим подозвал к себе капитана своей стражи:

— Ступай в дом торговца Рази Абу и приведи сюда его самого, всех его жен и детей. Но перед этим отведи эту женщину в комнату, где она найдет уединение.

Пока двор принца приглушенно гудел в предвкушении разбирательства, Селим обернулся и негромко сказал:

— Сайра, проследи за тем, чтобы эту женщину как следует накормили. Мне кажется, она голодна.

— Хорошо, мой господин. А можно я дам ей что-нибудь из одежды? На ней сплошные лохмотья.

— Умница, — ответил принц.

Сайра покинула потайное место за ширмой и поспешила в гарем. Арслана она отправила за Серви, которая появилась в комнате спустя несколько минут, вся трепеща перед женой принца.

— Не бойся, — мягко сказала Сайра.

Не дав ей опомниться. Сайра распорядилась, чтобы Серви отвели в бани. Там ее вымыли и сделали массаж личные рабыни первой икбал Селима. После этого женщину накормили пловом с бараниной, а на десерт предложили мед и миндальное печенье. В довершение всего ей велели переодеться, дав чистую одежду. Наконец в комнату вошла Сайра, взяла женщину за руку и провела обратно в зал за ширму:

— Тебя все равно не позовут, пока не придет твой бывший муж, так что сиди и наблюдай.

Торговца все не было, и принц начал разбирать другое дело. Перед ним преклонил колена богатый ювелир, имевший несколько лавок в Константинополе, но живший в большом поместье в провинции Селима. Этот человек не хотел платить налоги.

— Но, ваше высочество, я являюсь гражданином славного города Неаполя!

— У тебя есть там своя земля?

— Нет, мой господин.

— У тебя есть там свое дело?

— Нет, мой господин.

— Ты уплачиваешь налоги в казну Неаполя?

Ювелир заколебался с ответом, но, натолкнувшись на суровый взгляд принца, вынужден был ответить:

— Нет, мой господин.

— Когда ты был там в последний раз?

— Я там родился, мой господин. Родители вывезли меня в Константинополь, когда мне было два года.

— И с тех пор ты не бывал на родине?

— Нет, мой господин… В зале засмеялись.

— Значит, — проговорил Селим, подняв руку, — ты не был в Неаполе с раннего детства. У тебя нет там своей земли, своего дела, и ты не платишь налоги. И несмотря на это, ты утверждаешь, что являешься гражданином Неаполя. Ты хоть говоришь на своем родном языке?

— П-плохо, мой господин, — запнувшись и нервно топчась па месте, промямлил ювелир.

— О Аллах! — воскликнул возмущенный принц. — Да ты мошенник! Слушай меня внимательно, Карло Джованни. В Коране говорится, что нечестивые обязаны уплачивать личный и земельный налоги. Твой отец умер три года назад, но вплоть до своего последнего часа исправно платил в нашу казну за всю семью. Ты христианин, живущий в мусульманском государстве. У тебя есть все привилегии иноземца, включая право поклоняться своему богу. Но как нечестивый ты обязан платить налоги! Я мог бы отнять у тебя все твои лавки и другую собственность, но я буду милосерден. Ты уплатишь все свои долги моей казне плюс штраф в три тысячи золотых динаров. Эти деньги ты на моих глазах раздашь местным нищим. Только не говори, что не в состоянии дать этих денег, потому что я отлично знаю, что ты в состоянии. И если до меня еще дойдут слухи о том, что ты пытаешься обманывать государство, я тут же раскаюсь в том, что однажды отнесся к тебе по-человечески. И тогда суровая кара постигнет не только тебя, но и твою семью.

Ювелир был бледен, но счастлив, что так легко отделался. Он благоговейно облобызал полу халата Селима и поспешил удалиться. Почти тотчас же дверь распахнулась, и капитан стражи проводил в зал торговца Рази Абу вместе с его многочисленной семьей.

— О презренная! — прошипела за ширмой Серви. — На ней драгоценности из моего приданого!

Селим наблюдал за тем, с каким надменным выражением лица приближается к его трону торговец Рази Абу. Это был невысокого роста толстый человечек с черными как угольки глазами. На нем был роскошный парчовый халат и белый шелковый тюрбан, увенчанный сапфиром размером с персиковую косточку. Аккуратно подстриженная борода благоухала ароматными маслами, а на толстые и короткие пальцы было нанизано немало драгоценных перстней. На первый взгляд этот человек олицетворял респектабельность и благородство, но, приглядевшись, принц Селим различил красные прожилки на носу торговца, что указывало на его пагубное пристрастие к алкоголю.

Рази Абу подошел наконец к трону и поклонился принцу, причем поклон этот был недостаточно почтительным.

— Тебе известно, зачем тебя сюда привели? — строго спросил принц.

— Нет, мой господин.

— Женщина по имени Серви, твоя бывшая жена, с которой ты развелся, утверждает, что ты отказался вернуть ее приданое и выбросил на улицу без гроша в кармане. Более того, она говорит, что ты запретил ее детям помогать своей матери. Все это осуждается священным Кораном.

— Ваше высочество, старуха давно уже истратила свое приданое. Годы подточили ее разум, равно как и память.

Из того конца зала, где сгрудились родственники ответчика, донесся презрительный смешок. Селим услышал его.

— Ответь мне, — продолжал он сурово, — почему ты запретил сыновьям помогать матери?

— Никто не запрещал им. Пусть помогают, если захотят. За кого ты меня принимаешь, мой господин? Лучше уж иметь женой эту ведьму с языком, подобным жалу гремучей змеи, чем неблагодарных детей, — проговорил торговец.

Снова кто-то фыркнул.

— Кто это смеется? — требовательно спросил принц. Ответом ему было молчание.

— Кто бы это ни был, отзовись, иначе как я могу по справедливости решить дело? Обещаю, смельчак не пострадает.

Вперед вышла женщина с закрытым непроницаемой вуалью лицом:

— Меня зовут Дипти, я вторая жена Рази Абу. Он лжет тебе, мой господин. Серви в глаза не видела своего приданого. Он отдал его вместе с приданым других своих жен, Хатийе и Метийе, включая и мое собственное, танцовщице. — С этими словами женщина показала на высокую девушку, закутанную в изящную шелковую феридже бледно-лилового оттенка, что стояла рядом с торговцем.

Селим тут же отметил про себя, что все другие женщины из семьи Рази Абу носят простую одежду из шерсти альпаки.

— Потом, — продолжала Дипти, — он пригрозил своим сыновьям, что лишит их наследства, если те станут помогать матери. Что они могли сделать, мой господин? Они живут вместе со своими семьями в доме отца, работают на него и не имеют ничего своего.

Принц нахмурился:

— Это серьезные обвинения, Рази Абу. Что ты можешь на них ответить?

— Они просто ревнуют к моей драгоценной Босфор, мой господин. Эта девушка, воистину нежный весенний цветок, озарила счастьем мои преклонные годы. Она меня любит, мой господин.

— Ха! — вновь фыркнула Дипти. — Послушай меня, принц Селим. Ради своей ненаглядной Босфор он ограбил всех нас. До того как она появилась у нас в доме, мы имели свои собственные покои с кухнями и спальнями и личных рабов. Теперь же Хатийе, Метийе и я вынуждены ютиться в двух жалких каморках и за нами ухаживает одна-единственная беспомощная старуха. Рази Абу отнял у нас все комнаты и заново перестраивает гарем, дабы порадовать свою танцовщицу. Он лишил нас всех слуг! Наши драгоценности исчезли, но вскоре появились на ней! До сих пор мы не смели жаловаться, боясь, что нас вышвырнут на улицу, как и несчастную Серви.

— Кто-нибудь может подкрепить твои обвинения своими показаниями?

Вперед вышли Хатийе и Метийе:

— Мы подкрепляем, наш господин.

После них из толпы вышел молодой человек:

— Я Джафар, мой господин, старший сын Рази Абу. Эти женщины говорят правду. В последнее время с ними обращаются очень дурно. Про свою мать я уж молчу. Отец всегда был тяжелым человеком, но по крайней мере раньше оказывал своим женам знаки должного уважения. Если бы он взял эту танцовщицу в наложницы, никто из нас не был бы против. Но вышло все иначе, и с того самого дня, как она появилась в доме, жизнь превратилась в сущий ад. Стоит нам что-нибудь сказать ей, как она тут же воспринимает это как оскорбление и доносит отцу, после чего на провинившегося обрушиваются суровые наказания. Дошло до того, что мы уже стали бояться за свою жизнь и жизнь наших детей.

Завершив свой монолог, молодой человек вновь отступил назад, к своим братьям.

Принц нашел глазами в толпе Босфор и велел ей приблизиться:

— Теперь я хочу послушать тебя.

Девушка в лиловом одеянии грациозно подошла к возвышению, на котором стоял трои, и склонилась в изящном поклоне. После этого она подняла на принца свои влажные глаза.

— Сучка! — прошипела возмущенная Сайра. — Она еще смеет с ним кокетничать!

Черты лица молодой женщины смутно угадывались под темной вуалью. Селим протянул руку и сдернул ее. Ему открылось улыбающееся и ловко накрашенное лицо юной блудницы. На вид ей было лет семнадцать. Селим испытал отвращение, ибо он презирал бесстыдных женщин, но чувств своих ничем не выдал.

— Прекрасный принц, — низким, грудным голосом проговорила Босфор, — все эти обвинения суть бред и клевета со стороны жалких старух и жадных сыновей, которым не терпится отнять у своего отца наследство.

— Почему ты не согласилась быть просто наложницей? Ведь ты знала, что для того, чтобы жениться на тебе, Рази Абу по нашим законам обязан был развестись с одной из своих прежних жен. Неужели у тебя настолько черствое сердце?

— Я не хотела быть наложницей, мой господин, потому что считаю себя порядочной женщиной.

— Ха! — фыркнула Дипти. Босфор обернулась к ней:

— Старая карга! Ты еще пожалеешь о том, что влезла не в свое дело! Я ношу под сердцем сына своего господина!

— Ха! Выходит, ко всем своим преступлениям ты еще добавила и супружескую измену!

Женщины стали было громко препираться, но принц крикнул:

— Хватит! — В комнате немедленно воцарилась тишина. — Дипти, ты выдвигаешь против этой женщины обвинения одно серьезнее другого. Учти: закон гласит, что истец обязан подкрепить свои слова показаниями четырех свидетелей. Если у тебя нет весомых доказательств, я вынужден буду распорядиться, чтобы тебе всыпали восемьдесят плетей за лжесвидетельство. Скажи, ты хочешь снять свои обвинения? Пока еще не поздно.

Босфор презрительно фыркнула, глянув в сторону Дипти:

— Нет у нее никаких доказательств! Эта старая кляча не имела никакого права марать мое честное имя и должна понести наказание!

— Доказательство есть!

— Нет!

— Да! Босфор переехала в наш дом четыре месяца назад, когда Рази Абу развелся с Серви. Но по закону он обязан был ждать девяносто дней, поэтому новая свадьба состоялась чуть больше месяца назад. А между тем за все это время у нее не было ни одного кровотечения!

Принц мягко улыбнулся:

— Поверь мне, Дипти, порой влюбленные вступают в брачные отношения еще до совершения формальностей. Может, с Босфор и Рази Абу как раз и был тот случай?

В это время за ширмой Серви судорожно стиснула руку Сайры:

— О Аллах! Несчастный Рази Абу! Когда Дипти выходит из себя, ее уже ничто не остановит. Сейчас она расскажет все…

Сайра оглянулась на торговца, лицо которого вдруг позеленело. Сжалившись над ним, она шепнула принцу:

— Отпусти двор, мой господин, иначе этот незадачливый торговец будет сейчас публично опозорен, а его преступление все-таки не так велико.

Селим согласно кивнул и отдал приказ. Через две минуты в зале остались только Рази Абу и члены его семейства. Из-за ширмы вышла и Серви.

Дипти глубоко вздохнула, как бы собираясь с духом, и привела свое главное доказательство:

— Дело в том, что Рази Абу не способен исполнить супружеский долг, мой добрый господин. Вот уже пять лет, как он фактически перестал быть мужчиной. Сильная простуда отняла у него мужскую силу, и теперь он все равно что евнух. Но это еще не все. Когда Босфор прожила в нашем доме уже несколько недель, мы, пять женщин, решили сходить к ней и воззвать к ее разуму. Но когда мы подошли к двери ее спальни, до нас донесся голос незнакомого мужчины. Мы осторожно заглянули в комнату и увидели эту бесстыдницу, лежавшую обнаженной в объятиях какого-то молодца. С тех пор мы исподволь следили за Босфор и еще дважды видели того незнакомца, которому она назначала тайные свидания.

Селим взглянул на Рази Абу:

— Она говорит правду?

Торговец утвердительно кивнул, при этом вид у него был весьма жалкий.

— Ты развелся с верной женой ради того, чтобы спутаться с женщиной, которая наставляет тебе рога под крышей твоего собственного дома и вдобавок еще забеременела от постороннего мужчины. Зачем?

Торговец готов был разрыдаться:

— Я узнал об этом уже после того, как мы с ней поженились. А когда мне стало известно, что она беременна, и я сказал, что выгоню ее, она пригрозила обнародовать мою немощь…

— Это не оправдывает тебя, и ты примешь наказание за то, что жестоко и несправедливо обошелся со своей бывшей женой Серви. Во-первых, ты вернешь ей приданое. Во-вторых, заплатишь еще вдесятеро против этого в качестве компенсации за причиненный ущерб и дашь ей возможность вернуться в твой дом в любое время, чтобы забрать оттуда личные вещи, включая драгоценности. В-третьих, перепишешь две трети всего своего состояния на сыновей. И наконец, я приговариваю тебя к одному году темницы за вопиющие нарушения законов священного Корана. Будь ты помоложе, я отправил бы тебя на галеры. Ты дурной человек. Рази Абу, и до сих пор думал только о себе. Возможно, сидя за решеткой, где у тебя будет много времени подумать, ты пересмотришь свои взгляды на жизнь и по истечении срока наказания вернешься домой другим человеком, сердце которого будет открыто для ближних.

Рази Абу метнул свирепый взгляд в сторону Босфор.

— Нет! — взвизгнула она. — Ты этого не сделаешь! Я не хочу, чтобы мой ребенок был незаконнорожденным! Торговец торжественно возвестил;

— Ты не жена мне! Ты не жена мне! Ты не жена мне!

— Считай, Босфор, что ты разведена, — подытожил принц Селим. — А теперь выслушай приговор. Ты была уличена в супружеской неверности. Отсюда тебя увезут на главную площадь города, где сдерут с тебя все одежды и всыпят сто плетей. Впрочем… я милосерден и понимаю, что твой неродившийся ребенок ни в чем не виноват и не должен пострадать безвинно. Поэтому я даю тебе отсрочку приговора вплоть до родов. Все это время ты проведешь в темнице.

— Сжалься надо мной, мой господин! Сто плетей убьют меня! Что тогда будет с моим ребенком?

— Он будет отдан на воспитание бездетной супружеской паре! — Принц кликнул стражу. — Уведите ее. На сегодня все.

Поднявшись со своего возвышения. Селим принял выражения благодарности со стороны Серви и ее родственников, после чего удалился за ширму. Чмокнув Сайру в щеку, он взял ее за руку, и они покинули зал.

Вернувшись в покои принца. Сайра растянулась на диване. Явившийся слуга помог Селиму снять церемониальные одежды и тюрбан. Облачившись в свободные шаровары с завязками на лодыжках и шелковую рубаху с широкими рукавами и открытым воротом, принц присел рядом с Сайрой. Молчаливые рабы принесли вазу с фруктами и дымящийся ароматный кофе в фарфоровых чашках. Сайра, поморщившись, отодвинула от себя кофе.

— Принесите лучше холодной воды с соком мандарина, — приказала она.

Когда перед ней поставили бокал, Селим отпустил рабов. Сайра бросила на него взгляд, исполненный обожания:

— Спасибо тебе, мой господин, за то, что ты сжалился над невинным ребенком.

— До меня донесся твой шумный вздох во время произнесения мной приговора Босфор.

— Несчастное дитя! От сотни плетей его мать может умереть.

— Но может и выжить.

— Конечно, если ее будут хлестать птичьим перышком. Но насколько мне известно, твои палачи используют другой материал для исполнения наказаний.

— Приговор суров, но справедлив, Сайра. В Коране очень четко закреплено отношение к супружеской измене. Если бы она назвала нам имя своего любовника, этого человека постигла бы та же участь. Но Босфор промолчала, и я решил, что в ней, пожалуй, еще осталось что-то доброе, поэтому и сжалился над ней, дав отсрочку.

— Когда ты произносил свой приговор, твой сын зашевелился во мне. Впервые.

Селим счастливо улыбнулся:

— Значит, он одобрил мое решение. — Он наклонился к Сайре. — Если мне удастся привить ему уважение к нашим законам, возможно, однажды он станет великим султаном и раздвинет пределы владений империи.

Отведя Сайру к большому квадратному столу, он показал ей на разложенную там карту.

— Европа, — проговорил принц, ударив открытой ладонью по карте. — Придет день, когда вся она станет провинцией нашей империи. Не исключено, что мы присоединим и тот остров, на котором находятся Англия и твоя родная Шотландия. Мне предстоит большая работа — обратить многие народы в истинную веру — Покажи мне, где находится Шотландия, — попросила Сайра. Принц ткнул в маленькое рыжее пятно, со всех сторон окруженное синим морским пространством.

— О Аллах, какая она маленькая! — не удержалась от восклицания девушка. — А где Сан-Лоренцо?

Палец принца переместился ниже, к желтой точке.

— Еще меньше! — поражение проговорила Сайра. — Интересно, как там сейчас мой отец. И Адам. И бабушка Мэри…

Принцу не хотелось говорить, но в конце концов он решил, что Сайра имеет право знать:

— Твой отец вернулся с семьей домой. Он был сильно опечален твоим исчезновением.

Селим заметил навернувшиеся на глаза девушки слезы.

— Это к лучшему, мой Селим. Отцу никогда не нравилось жить в Сан-Лоренцо. Он очень скучал по своему имению.

Заметив невысказанный вопрос в ее глазах, принц улыбнулся. Он был уверен в ее любви и преданности и знал, что она не смеет спросить, но вместе с тем ее мучит любопытство. Поэтому не стал ее томить:

— Рудольфе ди Сан-Лоренцо женился на принцессе Марии-Елене из Тулузы.

Сайра вдруг рассмеялась.

— О нет! — воскликнула она, закатив глаза к потолку. — Бедный Руди! — Ее смех был заразителен, но все же, заметив недоумение на лице принца, она объяснила ему; — Однажды летом, когда па дворе стояла невыносимая жара, мы с Руди отправились в горы в одну деревеньку, известную своим целебным минеральным источником. Так вот принцесса Мария-Елена тоже была там. Она на несколько лет старше и меня, и Руди. Толстая, смуглая, с некрасивыми родинками на лице. Она только и знала тогда что есть да жаловаться на нехватку достойных кандидатов в женихи.

— В самом деле бедный Руди! — усмехнулся Селим. — Это же надо, почти имел в своих руках такое сокровище, как ты, а в результате женился па толстухе!

Сайра вновь опустила глаза на карту:

— Как ты в ней разбираешься?

— Страны помечены разными цветами и подписаны каждая своим именем. На карте также помечены столицы.

— А вот Турция и Константинополь! — вдруг радостно воскликнула Сайра. — А где мы?

Его палец переместился в точку, расположенную чуть северо-восточнее.

— И все это зеленое пятно… Османская империя? Принц утвердительно кивнул.

— Боже, какая огромная!

— Нет, — покачал головой Селим. — С тех пор как мой дед захватил Константинополь, мы не присоединили к себе больше ни одной новой территории. Напротив, пришлось даже понести кое-какие потери. Скажем, египетские мамелюки теперь контролируют Киликию, а Венеция захватила Кипр. Но придет день, когда я верну все утраченные земли и присоединю к империи много новых!

— А твой отец позволит тебе отправиться воевать, мой господин?

— Моего отца больше пленяет красота, чем власть. Будь у него желание, он мог бы стать великим завоевателем, но он предпочитает оставаться в Константинополе, делая пристройки ко дворцу и разводя новые сады вокруг Иени-сераля. И вот я часто теперь думаю: да поможет нам Аллах, если христиане в скором времени вдруг затеют свой очередной Крестовый поход.

Сайра рассмеялась:

— Твои страхи не имеют под собой оснований, мой господин. Французский монарх Карл VIII занят сейчас вторжением в Италию. Генрих VII, король английский, вновь пытается подчинить себе ирландцев. В Испании у Изабеллы и Фердинанда свои хлопоты: инквизиция, мореплаватель Колумб, преследования мавров. Что же до его святейшества папы Александра VI, то, по слухам, он обеспечил себе свой высокий пост при помощи взяток и в настоящее время озабочен в большей степени приращением собственных доходов и материальным благополучием своих многочисленных незаконнорожденных детей, чем защитой интересов веры.

На Селима произвел большое впечатление этот монолог.

— А ты неплохо информирована для жены мелкого восточного принца, любовь моя. Я далеко не уверен, что даже главные сплетники в Западной Европе знают столько, сколько известно тебе. Откуда ты черпаешь эти сведения? Опять секреты?

— Никаких секретов, мой господин. Просто я интересуюсь политикой, и, зная это, Хаджи-бей исправно снабжает меня международными новостями. Твоя жена, мой господин, это твои уши. У тебя и без того много забот, и для меня большая честь помочь тебе, взяв хотя бы малую их толику на себя.

Одной рукой принц нежно обнял ее, а другой еще раз провел по карте Европы.

— Дай тебе волю, так ты еще и латы наденешь и сядешь рядом со мной на коня, когда я поеду воевать» а? О Аллах, чем я заслужил такую умную и смелую жену?

— Мы были созданы друг для друга, мой Селим.

— Клянусь Аллахом, я люблю тебя! Другой такой женщины больше нет во всем свете!

Притянув Сайру к себе, он страстно поцеловал ее в губы.

— Наш сын уже вовсю мешает мне, — пробормотал он нежно, зарывшись лицом в ее ароматные волосы.

— Мой господин, — решила немного поддразнить его Сайра, — разве Фирузи не может угодить тебе? Она тебя сильно любит.

— Фирузи — вкусная конфетка, и он» мне очень дорога. Но сейчас мне нужна настоящая еда, а не сладости. И потом, похоже, скоро миниатюрная блондинка уже не сможет делить со мной ложе. Мне кажется, она беременна.

Сайра игриво взглянула на пего:

— Кто на очереди, мой господин?

— Какая ты бесцеремонная! — поморщился он.

— Я просто реально смотрю на вещи, — парировала Сайра. Вдруг он» отшатнулась и охнула, приложив руки к животу. — О Боже, твой сын так сильно лягнул меня!..

— Напомнил тебе твое место, женщина, — рассмеялся принц. Сайра сложила руки на своем круглом животе.

— Слушай меня внимательно, малыш. Что бы ни случилось, я всегда останусь для тебя твоей матерью, а ты всего лишь моим сыном.

Она подняла глаза и наткнулась на взгляд Селима, исполненный нежности и восторга.

— Из тебя вышел бы великий султан, дорогая.

— Великим султаном станешь ты, мой Селим!

Глава 19

В том году в Турции наступила поистине благодатная весна. Никогда еще дожди не были такими мягкими, а луга не наливались такой сочной зеленью. Правоверные славили в мечетях Аллаха за его дерзость, за то, что он послал им богатый урожай и доброго султана. Мир и торговля процветали, а османская культура под просвещенным руководством Баязета распустилась пышным цветом.

К середине июня, к великой радости Фирузи и Селима, стало окончательно ясно, что миниатюрная блондинка забеременела. Госпожа Рефст разделяла эту радость, но вместе с тем и не на шутку обеспокоилась. Она тайно и срочно послала за Хаджи-беем. Тот прибыл ночью при свете полной луны и был немедленно препровожден в личный сад Сайры, где у мозаичного фонтана его ожидали Селим, его красавица шотландка и озабоченная тетушка Рефст. Все трое любовались впервые расцветшими золотистыми офирскими розами.

— Приветствую тебя, дочь моя, — сказал ага, оглядывая располневшую Сайру. — У тебя все идет хорошо, как я погляжу.

— Остается только надеяться, что я смогу еще какое-то время потерпеть оскорбления, наносимые мне этим маленьким варваром, — пожаловалась она, погладив свой округлившийся живот.

— Оскорбления?

— Да, Хаджи-бей, оскорбления! Он лягается во мне! Не мягко перебирает своими ножками, а колотит ими! У меня там уже одни синяки, наверное.

— Так ты все-таки уверена, что будет сын?

— О да! Разве станет приличная турецкая девушка из благородной семьи вести себя подобным образом? Нет, так хулиганить могут только мужчины! — с улыбкой ответила она.

— Она расцвела как роза, правда, Хаджи-бей? — спросил Селим. — Сайра и без того состоит из одних достоинств, кажется, дальше совершенствоваться уже некуда, и тем не менее с каждым днем все хорошеет и хорошеет.

Ага улыбнулся:

— Твоя радость, мой Селим, это моя радость. Но полагаю, ты спешно послал за мной не только для того, чтобы поделиться ею?

— Это я за тобой послала, — сказала госпожа Рефет. — Ты должен помочь нам, пока этот энергичный молодой петушок своей фантастической плодовитостью не погубит нас всех. Сайра родит меньше чем через два месяца, а еще спустя четыре месяца и вторая икбал принца, Фирузи, произведет на свет младенца. Когда обо всем этом узнает Бесма, она обезумеет.

— Она уже обо всем знает, — ответил Хаджи-бей. — И уже пыталась добраться до султана. К счастью, трагическая смерть матери Селима все еще свежа в его памяти и сердце. Со своей стороны я прилагаю все усилия к тому, чтобы он не забывал об этом. Через три дня султан дает новый прием для своих женщин, на котором ему будет представлена юная черкесская красавица, какой были в свое время ты и твоя сестра. Я даже назвал ее Кшозем в честь матери нашего принца. Между прочим, она внешне очень па нее похожа. Я специально придерживал девушку до случая, и вот пришло се время. Не сомневаюсь, что в ее объятиях султан и не вспомнит про Всему со всеми се жалобами и злопыхательскими бреднями.

— Да благословит тебя Аллах за твою предусмотрительность, — проговорила Рефет, вздохнув с облегчением.

— Однако этих мер недостаточно. Поэтому, — продолжал Хаджи-бей, — я настоятельно рекомендую тебе, Селим, уехать на охоту на несколько недель и не брать себе пока новую икбал. По крайней мере до тех пор, пока Сайра не родит.

— Ты поступишь в высшей степени разумно, если последуешь совету нашего верного друга Хаджи-бея, мой милый племянник. А то как бы Бесма все же не убедила Баязета в том, что ты и твое растущее будто на дрожжах семейство уже начинают представлять для пего угрозу.

— Но я не хочу никуда уезжать отсюда.

— Тем не менее, — сурово повторил ага кизляр, — ты уедешь! Все эти годы мы разрабатывали и таили ото всех наши планы по преобразованию Турции вовсе не для того, чтобы ты ломал их из-за своих капризов. На себя мне наплевать, но подумай, что станет с твоей тетушкой, с Сайрой, с Фирузи, со всеми твоими еще не родившимися детьми, если в сердце султана поселятся недобрые подозрения! Ты поедешь на охоту, сын мой. В горы. Возьми с собой часть татар, по основной их гарнизон оставь здесь для охраны дворца и твоей семьи. Через два-три дня ты якобы случайно повстречаешься с Бали-ага и его янычарами. Это молодой человек примерно твоих лет, пользующийся в армии большим влиянием и авторитетом. Не допускать Бесму до султана я еще могу, но над солдатами Баязета не властен. Именно Бали-ага, главный над янычарами, фактически держит в своих руках и всю империю. Янычарам неизвестна твоя деятельность на посту правителя Магнезии. Они запомнили тебя лишь ребенком. К тому же тогда в целях твоей безопасности мы выставляли тебя па людях слабоумным. И сейчас Бесма не жалеет сил на то, чтобы поддерживать этот образ. Твой старший брат деградирует прямо на глазах. Мать таки свела его наконец с женщинами, но он по-прежнему отдает предпочтение юным мальчикам и до сих пор бездетен. Бесма близка к отчаянию, и теперь у нее надежда только на то, что удастся сместить султана с трона и быстренько посадить на него Ахмеда.

— Но я должен вернуться к рождению моего сына!

— Это я тебе могу обещать. Только помни, Селим: рождение твоего сына — дело верное, чего пока нельзя сказать о наших планах в отношении тебя и султанского трона.

Принц поморщился, но он был неглуп и понимал, что Хаджи-бей абсолютно прав. Все последние месяцы он так уютно жил в своем дворце, имея под рукой красавицу Сайру, что почти забыл о своих честолюбивых планах.

На следующее утро Селим, взяв с собой с полдесятка татар, покинул дворец Лунного света и галопом ускакал в сторону гор. На охоту и на встречу с молодым начальником войска янычаров.

Бали-ага было тридцать лет, он отличался исполинским ростом и обладал строгим начальственным видом. В отличие от большинства янычаров, которые были европейцами, он не красил волосы в черный цвет, а с гордостью носил свои густые темно-русые кудри, ибо давно заметил, что это очень нравится женщинам. У него были квадратное лицо, тяжелая нижняя челюсть и пронзительные черные будто уголья глаза, взиравшие на мир из-под кустистых бровей, что делало его похожим на грозного льва.

Бали-ага слыл строгим военачальником, и под его рукой войско янычаров сильно укрепилось и наводило страх на врагов. Он и его люди были преданы султану Баязету, но уже потихоньку заглядывали в будущее, которое предлагало им тройственный выбор: принц-наследник Ахмед, принц Коркут или, наконец. Селим. Причем про последнего Бали-ага слышал, что это преданный мусульманин, неглупый человек и хороший солдат.

Турция знала уже двух великих султанов из династии древнего Османа: Мухаммеда II Завоевателя, покорившего Константинополь, и его сына Баязета II. Империя а настоящее время процветала, и Бали-ага понимал, что для того, чтобы так все шло и дальше, Турции после Баязета необходим сильный султан. Бали-ага также знал, что ни Ахмед, ни Коркут не годятся на эту роль, и уже стал потихоньку расспрашивать своих командиров и солдат, из числа тех, кто, на его взгляд, подавал наибольшие надежды, об их предпочтениях.

Большинство высказывалось в пользу Селима, о чем Бали-ага тайно поставил в известность Хаджи-бея. Решение было принято, но Бали-ага предупредил, что и пальцем не шевельнет до тех пор, пока жив султан Баязет. Однако, когда придет время взойти на трон новому лидеру нации, янычары поддержат принца Селима.

Глава 20

Лето выдалось очень жарким. Принц был в отъезде, и жизнь в его дворце текла тихо и спокойно. Если бы не опасность, которая подстерегала их ежечасно и от которой их берегли верные татары, семью принца Селима можно было бы принять за обычное зажиточное семейство, находящееся на отдыхе в загородном имении.

Татары чутко и ревниво сторожили покой обитателей дворца. Они не испытывали добрых чувств ни к Бесме-кадине, ни к ее сыну-дегенерату и втайне желали, чтобы именно их хозяин Селим сменил на троне султана Баязета.

На дворе стояла середина августа. День, как и все остальные, начался с того, что над Черным морем взошел багряный диск солнца. К десяти часам ночная роса на распустившихся в саду розах окончательно высохла и цветы поникли.

Сайра сидела на бордюре мозаичного фонтана в своем саду, опустив опухшие от зноя ноги в прохладную воду. Жара стояла невыносимая, а Сайре было особенно тяжело в последние недели беременности.

Войдя в сад и увидев свою хозяйку, Мариан обеспокоенно воскликнула:

— Вы в своем уме, миледи?! Разве можно ставить ноги в холодную воду?! Вы простудитесь!

— Ничего, ничего. Такая жара… ужас! Может быть, прохлада оживит моего сына. Он что-то затих.

— Затих? Что вы хотите сказать? Все лето вы жаловались, как он вам досаждает.

— Да, верно, — со вздохом произнесла Сайра, — но вот уже двое суток, как он не напоминает о себе. Мариан, неужели может так статься, что он умрет? Я этого не переживу!

— Нет, нет, миледи, что вы такое придумываете? Ничего не бойтесь. Моя бабушка говорила, что, когда ребенок успокаивается, это верный признак того, что он готов появиться на свет. Вам больно?

— Нет, напротив, на меня снизошел такой покой, такая безмятежность. Даже странно. Ладно, пойду еще раз проверю, все ли готово к родам. Принеси, пожалуйста, полотенце. Теперь после прохладной ванны мне получше.

— Полотенце для моей госпожи! — крикнула Мариан одной из рабынь. Девушка быстро исполнила приказание, и Мариан насухо вытерла ноги Сайре и обула ее в зеленые кожаные туфли.

Войдя в гостиную, Сайра приказала принести ей небольшой сундук из кедра и, кажется, уже в сотый раз за последние два месяца открыла его и принялась рассматривать крохотные расшитые рубашечки, пеленки и халатики. Она придирчивым взглядом изучила каждый предмет одежды для малыша и аккуратно сложила все обратно. Размер рубашек и штанишек почти пугал ее. «Неужели младенец может быть таким маленьким?»

В полдень она подкрепилась фруктами и куском мягкого белого хлеба с тонким ломтиком сыра. Едва она закончила есть, как появился посыльный и сообщил, что принц Селим прибудет к ночи. Сайра тут же приказала слугам все приготовить к приезду господина.

День тянулся очень медленно. Небо стало темнеть, но то были не сумерки, а приближающийся шторм. Госпожа Рефет долго терпела беготню Сайры по дому, но наконец, увидев, что девушка утомилась, приказала ей лечь в постель.

Сайре удалось немного поспать. Она проснулась от мощного громового раската. Встав с постели и подойдя к окну, она распахнула створки и пустила в душную комнату свежий морской ветер.

Вдруг ни с того ни с сего у нее меж ног хлынула вода. Вздрогнув от неожиданности, Сайра позвала на помощь Мариан. Та, явившись, тут же оценила ситуацию, вновь уложила Сайру в постель и подложила ей под ноги высокие подушки.

— Вот и пришло время. Малыш решил появиться на свет Божий, — сказала она. — Все последние дни вы много были на ногах, это, видимо, и ускорило роды. Лежите смирно, я сбегаю за госпожой Рефет. А пока пришлю к вам Фекри и Залу.

— Но мне не больно… — недоуменно проговорила Сайра.

— Еще рано, миледи. И потом, кто рождается с болью, а кто просто с водой. Я сама дважды наблюдала за тем, как рожает моя мать, и оба раза это были на удивление легкие роды.

— Мариан, пусть Юсеф отыщет посыльного от принца и немедленно снарядит его обратно к нашему господину. Пусть тот передаст Селиму, что его сын готов появиться на свет и ему надо поторопиться.

— Уже бегу, миледи, — улыбнувшись, проговорила Мариан. — Я нисколько не сомневаюсь, что наш господин, услышав такое, перегонит шторм и явится сюда быстрее.

Сайра осталась в комнате одна. Она лежала неподвижно, едва дыша. «Завтра, — думала она, — в это самое время завтра мой сын уже родится и я буду держать его на руках». Но тут она вспомнила свою мать. Мэг умерла при родах, как и мать Адама. Страх сковал ее сердце, а тело охватила дрожь.

— Аллах… Боже всемилостивый! — истово зашептала она. — Не дай мне погибнуть! Я не хочу умирать. Придай мне сил пережить роды, чтобы я хотя бы еще разок побывала в объятиях моего Селима!

— Она запнулась. Господи, разве можно просить об этом Его?.. — О, прошу, пойми меня!

В эту минуту в комнату вошли госпожа Рефет, Зала и Фекри.

— Я послала за повитухой. Схватки уже начались? Сайра отрицательно качнула головой.

Тетушка Селима тут же принялась отдавать энергичные приказания служанкам. Три женщины помогли Сайре подняться с постели, сняли с нее шаровары и блузу, протерли тело губкой, смоченной в травяном отваре, и надели на нее просторную легкую рубаху. Затем Зала и Фекри быстро перестелили широкую постель, а госпожа Рефет помогла Сайре вновь лечь и укрыла ее одеялом, подоткнув его со всех сторон.

Тут пришла повитуха Фатима. Осмотрев Сайру, она сказала:

— Ждать придется еще несколько часов. Состояние, учитывая, что это первенец, неплохое. Она просто рождена быть матерью.

Губы Сайры тронула легкая улыбка. Ей вспомнился давний спор с отцом, в котором она сказала ему примерно ту же фразу. В душе Сайры на минуту воцарился покой, она облегченно вздохнула и тут же почувствовала несильную боль в области поясницы.

— Кажется, началось… — взволнованно воскликнула она.

— Подождем второго приступа, моя госпожа. И тогда действительно можно будет считать, что началось, — ответила Фатима.

Вскоре схватки стали регулярными, но были несильными и короткими. Лишь через несколько часов они стали нарастать и учащаться.

День проходил, а принца все не было. За окном резко посвежел ветер, грохотали частые раскаты грома, но дождь пока не начался. То и дело небо с треском раздирали ломаные молнии, причудливо расцвечивая комнату.

— Я умру… — тихо сказала Сайра госпоже Рефет. — Точно так же, как умерла моя мать. Я никогда больше не увижу Селима… Девушка начала всхлипывать. Добрая женщина обняла ее и стала баюкать:

— Не умрешь. Все идет нормально.

— Ужасно больно, госпожа Рефет. Я долго так не выдержу. Мне страшно!

— Прекрати! — довольно резко проговорила повитуха, — Это еще не боль, девочка моя. Я видела матерей, которые метались по постели и кричали, будто их режут. А с тобой все спокойно. Роды легкие. Страшно оттого, что это незнакомые ощущения, только и всего.

Эти слова мало утешали. За окном опустились сумерки, и тут во дворе процокали лошадиные копыта. Спустя пару минут в комнату ворвался Селим.

— Любимая! — проговорил он, приближаясь к постели.

— Селим… — всхлипывая, прошептала Сайра и улыбнулась сквозь слезы. — Теперь я могу умереть спокойно, увидев тебя в последний раз…

Селим недоуменно оглянулся на тетушку.

— Ничего, ничего, племянник, — ответила та. — Сайре просто немного страшно. Пока все идет хорошо.

— Надо было привезти из Константинополя лекаря! — воскликнул Селим, ударив себя по колену кулаком. Фатима презрительно фыркнула:

— А это еще зачем? Что он умеет такого, чего не умею я? Я, мой господин, первая повивальная бабка во всей округе. А твой лекарь опоил бы ее снотворным зельем, и ребенок появился бы на свет сонный и слабый.

Селим смерил ее грозным взглядом, но тут же вновь повернулся к Сайре.

— Возьми меня за руки, — проговорил он, — а когда будут схватки, сжимай их изо всех сил. Я хочу разделить с тобой твои страдания и не уйду отсюда, пока не родится мой первый сын.

Он остался с ней до самого конца. Несколько раз его пытались уговорить подкрепиться, но он неизменно отказывался. Ближе к полуночи схватки резко усилились, и Сайра сильно закричала. В ту же минуту повитуха всплеснула руками и возвестила:

— Головка ребенка! Я вижу его головку! Госпожа Рефет шепнула на ухо принцу:

— Схожу за свидетелями.

Спешно покинув комнату, она почти тут же вернулась вместе с Зулейкой, Сариной, телохранителем Сайры Дреланом, ее евнухом Анбером и тем гаремным рабом, который, как она знала, состоял на тайной службе у Бесмы.

Сайра вновь испустила громкий вопль и согнулась почти пополам. Ее подняли с постели и отвели к низкой табуретке. Фатима энергично принялась за свою работу, а свидетели сгрудились вокруг. Наступила полночь. Вдруг небеса разверзлись, и полил шумный ливень. В следующее мгновение весь дворец потряс мощнейший раскат грома, и спустя несколько секунд наступившую вслед за громом тишину разорвал резкий крик родившегося младенца.

— Слава Аллаху и Его Пророку Магомету, это сын! — воскликнула Фатима, передавая орущего ребенка Мариан.

Мариан протерла младенца оливковым маслом, завернула в теплое одеяльце и передала его, в свою очередь, Селиму. Принц замер в немом восхищении, глядя на маленький сверток в руках. У малыша были строгие темно-голубые глаза, и он как будто хотел сказать своему отцу: «Какая нелепость, что я такой маленький и беспомощный, а между тем меня ждут великие дела!»

Сайре помогли вновь перейти на постель.

— Дайте мне моего сына… — прошептала она обессиленно. Фатима обернулась на принца, тот отнес ребенка Сайре.

— Мариан, помоги мне сесть.

Девушка помогла Сайре приподняться, взбила у нее за спиной подушки. Сайра распеленала младенца и внимательно принялась его осматривать.

— Все у него на месте, миледи, я считала, — проговорила Мариан.

Сайра тихо рассмеялась.

— У него нос деда, — сказала она. — Ой, смотрите на его ладони! На левой молния, а на правой линейка!

Селим и госпожа Рефет наклонились над младенцем.

— Она права, племянник. Это знак. Зулейка говорила, что он будет великим воином и мудрым правителем. Как мы назовем его?

— Воин и мудрец, — пробормотал Селим.

— Сулейман! — уверенным тоном сказала Сайра. Принц молча перевел на нее задумчивый взгляд, но тут же улыбнулся.

— Да, — сказал он. — Пусть будет Сулейман.

Глава 21

Проснувшись на следующее утро. Сайра не сразу вспомнила о том, что случилось накануне. В окно заглядывало пробивавшееся сквозь листву деревьев в саду ласковое солнышко, тихо журчала вода в фонтане, воздух был напоен горной свежестью.

Сайра опустила глаза на себя и, не обнаружив живота, тут же вспомнила обо всем. Она повернула голову, чтобы кликнуть Мариан, но тут увидела у постели люльку.

— Слава Аллаху и Его Пророку Магомету! — с восторгом проговорила она. — Мальчик! Мой сын! Мой сын Сулейман!

Она стала разглядывать ребенка. Малыш спал, сжав крохотные ручки в кулачки. У него были черные вьющиеся волосики. Приподняв одеяльце, она увидела его розовые и крепкие ножки. Впрочем, у него была не широкая кость.

— Ты проснулась! — раздался от порога знакомый голос.

— Селим! Ну что скажешь? Разве он не красив? Наш Сулейман? Разве это не самое красивое дитя на всем белом свете? Принц нежно улыбнулся:

— Да, моя голубка. Он красив. Это оттого, что Сулейман пошел в свою маму.

Она рассмеялась;

— Дурачок! Он похож на всех Османов, и слава Аллаху за это! Он весь в тебя!

— Я люблю тебя, Сайра. И не потому, что ты подарила мне сына, а потому, что ты самая смелая и желанная из всех женщин на земле.

— Но вчера я, напротив, показала себя малодушной трусихой. Мне было страшно, мой господин, а сегодня солнышко светит, и мне хорошо. Теперь я поняла, что то был всего лишь страх перед неизвестностью. Клянусь, этого больше никогда не повторится!

— Я принес тебе подарки, любимая.

С этими словами он передал ей обтянутый кожей ларец. Сайра взяла его, подняла крышку, и у нее захватило дух. На бархатном дне ларца лежали удивительной красоты изумрудное ожерелье и такие же сережки продолговатой формы а золотой оправе.

— Какая прелесть… — прошептала она.

— Они очень пойдут к твоим глазам. Баязет подарил их моей матери, когда я родился. Мне хочется, чтобы теперь они были у тебя. Но это еще не все.

Селим передал ей круглый медальон на тонкой золотой цепочке. С одной стороны на медальоне был золотой крест, а с другой — полумесяц. И еще он был украшен крохотными золотыми колокольчиками, которые тихо зазвенели, когда Сайра прикоснулась к нему.

— Я сам его сделал для тебя. Сайра.

— Это большая честь для меня, мой господин. Медальон тем ценнее для меня, что ты сделал его своими руками.

— Теперь ты моя бас-кадина, и я хотел поговорить с тобой о моей тетушке. Поскольку отныне ты официально будешь начальствовать над всеми женщинами во дворце, мы можем отпустить Рефет обратно в Константинополь.

— О нет, Селим! Пусть все останется, как было. Я люблю госпожу Рефет и не смогу без нее. И потом, если мы отошлем ее назад, Бесма превратит ее жизнь в сущий ад.

— Твои слова — лишнее доказательство того, что я нашел в твоем лице свое счастье, любимая. Будь по-твоему.

Вдруг закричал ребенок. Молодые родители вздрогнули от неожиданности.

— Что с ним? — обеспокоенно воскликнула Сайра.

— Мне кажется, — усмехнувшись, проговорил Селим, — что принц Сулейман голоден.

Взяв младенца из колыбельки, он передал его на руки Сайре, и та устроила его у своей груди. Вскоре послышалось довольное сопение и чмоканье. Глядя на сына, Сайра и Селим счастливо улыбались.

Часть III. КАДИНА. 1501 — 1520

Глава 22

Наступила осень. На вершинах гор появился снег, но с моря дул все еще теплый ветерок. Налились урожаем виноградники и фруктовые сады, и воздух был напоен нежно-сладким ароматом их плодов.

Над последними в атом году цветками роились ленивые пчелы, а из сада дворца Лунного света доносились веселые детские голоса. Шесть маленьких мальчиков от семи до двух лет устроили между собой настоящую свалку.

— Сулейман! — позвала старшего красивая рыжеволосая женщина. — Береги младших братьев. Не забывай, мой львенок, они еще совсем маленькие.

— Хорошо, мама, — ответил ей высокий для своего возраста худенький темноволосый мальчик.

Сайра вновь обернулась к своим подругам.

— Порой он забывает, что Абдуле и Мураду всего два и три годика, — заметила она.

Зулейка рассмеялась.

— Абдула сам о себе позаботится, — сказала она. — Он такой толстый. Удивительно, как они до сих пор не догадались использовать его в своих играх вместо мяча.

— Мурад толще, — ответила Сайра. — Он даже не видит собственных ног. Не то что наши девочки, правда, Фирузи?

— Да, они просто красавицы. — Она с любовью оглянулась на своих дочерей, которым было по два года и которые как две капли воды походили на белокурую мать. Они сидели и играли тут же в траве. — Хорошо, что они двойняшки, — продолжала Фирузи. — Если бы родилась одна девочка, ей было бы одиноко. Мне кажется, Селим очень обрадовался им после шести сыновей. — Конечно, — заверила ее Сайра. — Он их так балует. Три молодые женщины переглянулись, и лица их осветили улыбки. Восемь лет уже прошло со времени их знакомства, и с тех пор они мало изменились. Впрочем, из робких тоненьких девушек они уже давно превратились в зрелых молодых женщин. Но ни одна из них не растолстела, несмотря на то что для турецких гаремов это было обычным явлением. А лица их будто стали еще краше, если это только было возможно, ибо они и раньше считались эталонами женской красоты и совершенства. Объяснение крылось в том, что все они нашли свое счастье.

Зулейку с детства учили, что она не будет единственной женой у своего мужа, а Фирузи и Сайра были так рано оторваны от своих семей, что довольно легко перенесли смену образа жизни и мировоззрения с европейского на восточное. И вот они сидели сейчас в саду перед собственным дворцом, вышивали, переговаривались, вокруг них играли их дети — идиллическая картина.

Драматические события произошли с тех пор, как они впервые приехали во дворец Лунного света. Две девушки гарема покинули своих подруг на черном верблюде смерти. У Ирис родился мертвый ребенок, и она не пережила родов, а Амара скончалась во вторую зиму от сильной простуды. Хрупкая индианка так и не смогла приспособиться к турецкому климату.

Радость же и счастье остальных омрачались, пожалуй, лишь тем обстоятельством, что у их общей подруги Сарины, которая отличалась острым языком и вместе с тем открытостью сердца, до сих пор не было детей. Она нередко делила ложе со своим господином, но никак не могла забеременеть. Все дети обожали ее, и она любила и баловала их в ответ. Ей было уже двадцать четыре года, но надежды стать матерью еще оставались.

— Отец! Отец! — закричали вдруг мальчишки, увидев Селима, который широким шагом направлялся к ним через лужайку.

Сыновья тут же обступили его со всех сторон. Младших он гладил по головам, старших легонько шлепал. Маленькие Гузель и Хале не могли пробиться к отцу сквозь толпу братьев, но принц Селим сам их заметил и поднял на руки.

— Ну как вы поживаете, мои маленькие гурии? — спросил он.

Девочки широко заулыбались и закрыли лица руками, робко глядя на отца в просветы между маленькими пальчиками. Подойдя к женам. Селим опустил девочек на землю.

— Они растут не по дням, а по часам и становятся все больше похожими на их соблазнительную мать. Фирузи покраснела. Принц повернулся к старшему сыну:

— Сулейман, поди сыщи тетю Сарину и скажи, чтобы она шла сюда. А потом возвращайся к занятиям.

Мальчик торжественно поклонился отцу и, преисполненный осознания важности поручения, бросился исполнять его.

— Мариан, — позвал Селим, и откуда ни возьмись перед ним оказалась служанка. — Забери детей в дом и передай учителям, чтобы они их пока не выпускали.

Женщина повиновалась. Селим слыл добрым хозяином, но и он мог рассердиться, если видел, что его приказы исполняются с опозданием.

Тем временем к трем кадинам присоединилась Сарина, и Селим выговорил:

— До нас дошел слух, что Бесме наконец удалось достичь первой своей цели. Мой брат Ахмед вернулся в Константинополь, и отец обещал больше не отпускать его от себя. Ему отвели большую часть дворца под собственный двор и подарили двенадцать девственниц из султанского гарема.

— Двенадцать! — пораженно воскликнула Сайра.

— Да, это камешек в мой огород, любовь моя. Мне как младшему сыну разрешили взять только шесть, а Ахмед все-таки наследник и потому получил целых двенадцать.

— Да поможет им Аллах… — пробормотала Зулейка.

— Верно, моя восточная роза. Помощь Всевышнего им не помешает, но я пришел сказать не только об этом. Завтра вечером сюда приедет Ахмед. Пока рабочие переделывают его покои в Эскисерале, он решил нанести мне короткий визит.

— Кого мы должны благодарить за то, что нам ниспослано это великое счастье? — кривя губы, спросила Сайра.

— Басму, разумеется. Она, верно, хочет пробудить в своем сыне зависть ко мне. Для того и присылает, чтобы он увидел, как мы тут живем, чтобы посмотрел на моих сыновей, каждый из которых будет иметь в будущем преимущество перед теми детьми, которые, возможно, еще появятся у Ахмеда. По праву старшинства.

— Что нам делать, мой господин?

— Ничего, Сайра. Не надо ничего менять из-за этого визита. Ахмед всегда мне завидовал. Помню, однажды он отнял у меня игрушку, которую подарил мне отец, хотя к тому времени он уже вышел из того возраста, когда играют в игрушки. Он будет завидовать мне в любом случае, что бы вы ни делали и как бы себя ни повели. Об одном прошу: постарайтесь поменьше попадаться ему на глаза. А при неизбежных встречах будьте с ним приветливы.

Кадины и Сарина согласно кивнули принцу.

— У него будет право свободно перемещаться по дворцу, мой господин?

— Да, но вход в гарем будет для него закрыт. Сайра.

— У Сулеймана и Мухаммеда уже свои собственные покои. Не причинит ли Ахмед им вреда? Всем известно, какое пристрастие он питает к маленьким мальчикам.

— Все будет хорошо, любовь моя. Я уже наказал Арслану охранять твоего сына и сына Фирузи. И вообще всей страже строго наказано не терять бдительности во время визита моего братца.

— Благодарим тебя, наш господин.

— У вас много дел. Приготовьте дворец к приему высокого гостя и выберите себе соответствующие наряды.

Поклонившись принцу, они оставили его в саду одного.

— Ну что ж, каша, похоже, начинает завариваться… — задумчиво проговорил Селим. — Посмотрим, кто из нас окажется более ловким поваром, братец. Пока наслаждайся моим гостеприимством. Придет время, когда я угощу тебя своим мечом.

На следующий день во дворец Селима прибыл наследник со свитой. Внешне отношения между братьями всегда были сердечны. Бесма неустанно нашептывала на ухо сыну клеветнические измышления в адрес Селима, но Ахмед все же был не дурак. Селим ни разу не демонстрировал открыто своих честолюбивых замыслов и враждебного отношения к старшему брату. И когда Ахмеду удавалось на время отделаться от матери, он чувствовал, что Селим ему даже нравится. Со своей стороны, младший брат прилагал все усилия к тому, чтобы старший ничего не заподозрил.

Вечером братья сидели в ярко освещенном обеденном зале дворца Лунного света, красоту которого подчеркивали куполовидный потолок и колонны. Медный, до блеска начищенный очаг, топившийся углем, быстро разогнал сентябрьскую прохладу. В углу зала уселись музыканты и тихо наигрывали веселую мелодию. В центре на мраморном полу исполняла красивый танец юная танцовщица. Сидя на мягких подушках за невысоким столиком, принц Селим вовсю развлекал старшего брата. Вместе с ними была госпожа Рефет. Она заслужила право находиться рядом с принцами — всем была известна ее преданность.

Танцовщица исполнила танец, низко поклонилась и выбежала из зала. Рабы убрали последние блюда со стола и принесли братьям кальяны.

— Ты показал себя воистину гостеприимным хозяином, дорого? Селим, но я все еще не лицезрел твоего гарема, который, говорят, наполнен редкими красавицами.

— Сладости, мой дорогой брат, всегда подаются после еды. Принц Ахмед рассмеялся:

— Неплохо сказано. Селим! Упрек твой понял, и он вполне заслужен. Вот всегда я тороплюсь. Мать говорит, что у меня дурные манеры.

Селим кивнул евнуху и обернулся к брату:

— Пойдем на возвышение, Ахмед, и я покажу тебе своих женщин. Они пересели на мраморное возвышение, устланное подушками. Госпожа Рефет опустилась чуть в стороне на обтянутый кожей низкий стульчик. Вскоре двери в зал распахнулись, и на пороге появилась закрытая вуалью женщина в расшитом золотом салатовом шерстяном кафтане, сопровождаемая двумя рабами. Она, будто лебедь, подплыла к возвышению, где один из рабов снял с ее плеч кафтан. Шаровары ее были украшены широкими золотистыми и зелеными лентами, золотистый лиф закрывал прозрачную белую блузу, а ноги были обуты в зеленые шелковые туфельки. Золотисто-рыжие волосы струились по плечам и спине, они излучали блеск и буквально горели на свету огнем. На шее у нее красовалось изумрудное ожерелье, а в ушах поблескивали изумрудные сережки. Упав перед Селимом на колени, она приложила полу его халата сначала ко лбу, а затем к губам.

— Поднимись, — приказал он. — Ахмед, это моя бас-кадина госпожа Сайра. Ты можешь снять свою вуаль перед моим братом, любовь моя.

Тонкая рука, увенчанная перстнями, изящно подняла вуаль с лица.

— Добро пожаловать во дворец Лунного света, принц Ахмед. Желаю тебе приятно провести время.

Ахмед долго смотрел в холодные и неподвижные зеленые глаза молодой женщины, затем медленно оглядел ее всю с ног до головы.

— Брат Селим… я отдал бы все свое наследство за то, чтобы провести с ней ночь.

Селим весело рассмеялся.

— Спасибо за предложение, брат Ахмед, — сказал он, — но я вполне доволен своим положением. Твоему трону ничто не угрожает. Сядь рядом. Сайра.

Тем временем на пороге зала показалась еще одна стройная фигура. На женщине тоже был расшитый золотом шерстяной кафтан, но не салатовый, а синий. Когда раб снял его с нее. Селим увидел, что ее костюм идентичен наряду Сайры, только цвета были другие — золотистый и синий. Серебристо-светлые волосы, собранные на затылке в высокой прическе, делали их обладательницу выше ростом. На ней было ожерелье из сапфиров. Опустившие» перед возвышением на колени, она поцеловала полу халата своего господина и очаровательно улыбнулась принцу Ахмеду, — Моя вторая кадина госпожа Фирузи.

— Она прелестна, — пробормотал принц-наследник. Фирузи опустилась рядом с Сайрой, а в это время в зале показалась Зулейка. Остановившись перед возвышением, она дала рабу снять с нее расшитый золотом алый шерстяной кафтан. На ней были золотисто-алые шаровары, украшенный золотым шитьем лиф, прозрачная белая блуза и алые шелковые туфельки. Редкой красоты ожерелье из горящих на свету рубинов покоилось на тонкой шее. Блестящие иссиня-черные волосы были заплетены в толстую и длинную косу, спускавшуюся по спине.

Селим еще раз оглядел наряды всех своих трех жен и усмехнулся:

— Моя третья кадина госпожа Зулейка. Зулейка открыла свое лицо, холодно взглянула на Ахмеда и заняла свое место рядом с Сайрой и Фирузи.

— Первые три жены просто ослепительны, брат. Если остальные три столь же прекрасны, я буду мучиться завистью.

— У меня только три кадины и одна икбал, брат Ахмед. Остальные две девушки умерли.

В это время в зал вошла четвертая женщина в расшитом золотом белом шерстяном кафтане.

— А, Сарина, подойди сюда.

Селим не удивился, когда обнаружил под ее кафтаном такой же, как и у других жен, костюм, только тут преобладал белый цвет. На ней были простые золотые украшения, ибо ожерелья с драгоценными камнями на Сайре, Фирузи и Зулейке были подарками Селима к рождению сыновей. Сарина опустилась на колени, и ее роскошные каштановые волосы красиво заструились по лицу и плечам. Потом она поднялась и открыла лицо.

— Моя икбал госпожа Сарина.

— Почему ты к простой икбал обращаешься «госпожа», брат Селим? Разве так принято? — удивился Ахмед.

— Да, брат, у нас так принято, — несколько резковато ответил Селим. — И хотя Аллах пока не осчастливил ее ребенком, Сарина незаменима. Без нее мое счастье нельзя было бы назвать полным.

Сарина бросила на своего господина взгляд, исполненный горячей благодарности и любви, и отошла к остальным.

— Когда завтра ты посетишь мой сад, вспомни о Сарине, брат мой, — продолжал Селим. — Это она растила его с того самого времени, как мы только приехали сюда. Мой сад ныне гордость всей провинции.

— Скажи, как далеко простираются границы твоего невиданного гостеприимства, брат Селим? Может быть, ты пришлешь одну из этих жемчужин сегодня ночью ко мне, чтобы согреть мое ложе?

На лице госпожи Рефет отразились смятение и шок. Жены Селима также были потрясены наглостью этой просьбы. При атом от внимания Сайры не укрылось, как на лице ее господина промелькнула на мгновение темная недобрая тень. Но он тут же взял себя в руки и, улыбнувшись, проговорил:

— Ты, конечно, шутишь, брат Ахмед. Как будущий султан, ты не можешь не знать, что по законам Ислама подобное невозможно. Однако я позаботился о том, чтобы ты хорошо провел у меня время, и попросил Хаджи-бея прислать из Константинополя трех твоих девственниц. Они ждут тебя в твоих покоях, и ты увидишь их, как только придешь туда.

— Ты так предусмотрителен, брат Селим! У меня просто нет слов! Тот криво усмехнулся.

— Но прежде чем мы удалимся на покой, брат, я хотел бы, чтобы ты познакомился со своими племянниками и племянницами.

С этими словами принц Селим подал знак старшему евнуху, который удалился из зала через боковую дверь и уже через минуту вернулся, ведя за собой восьмерых детей.

Приблизившись к возвышению, они низко поклонились отцу и своим матерям. Мальчики были одеты в длинные желтые халаты принцев, а на девочках были маленькие зеленые кафтанчики. Они выстроились перед Селимом в ряд по старшинству.

— Старший сын моей бас-кадины Сулейман, ему семь лет.

— Ага… — буркнул Ахмед. — Мой наследник. Тебе известно, племянник, что однажды ты будешь султаном?

— На все воля Аллаха, мой господин, да продлятся твои славные дни тысячу лет!

Ахмед с любопытством уставился на мальчика. Сулейман не моргнув глазом выдержал взгляд.

— Мой второй сын, Мухаммед. Он от Фирузи. Ему шесть с половиной. — Мальчик поклонился. — Сын Зулейки Омар, ему пять. А эта маленькая вертлявая обезьянка — сын Сайры Казим, ему четыре года. Второй сын Зулейки, трехлетний Абдула, и, наконец, мой самый младший, Мурад, третий сын Сайры, ему всего два годика.

— Твой выводок произвел на меня глубокое впечатление, брат Селим. У тебя очень красивые сыновья, и я рад сознавать, что славная династия Османов не прервется. — Ахмед повернулся к девочкам-двойняшкам. — А это что за красавицы?

— Дочери Фирузи Хале и Гузель.

— Хале значит «нимб вокруг Луны», а Гузель — «красивая». Прелестно… — пробормотал Ахмед. — Подите сюда, малышки. Посидите у своего дяди на коленях.

Хале топнула маленькой ножкой и крикнула:

— Нет!

К счастью, Ахмед не обиделся. После сытного обеда он находился в прекрасном расположении духа.

— Меня отвергли, брат Селим! Твоя маленькая дочурка ранила меня в самое сердце. Что ж, удаляюсь с позором. — С этими словами он тяжело поднялся со своего места, поклонился госпоже Рефет, гарему своего брата и в сопровождении личных рабов покинул зал.

Хале взобралась к отцу на колени и устроилась поудобнее.

— Мне не нравится дядя Ахмед, — объявила она. — Он про-

Глава 23

К тайной радости Селима и всего его семейства, визит принца Ахмеда во дворец Лунного света был непродолжителен. Уже через несколько дней из Константинополя прибыл гонец с известием, что покои, отведенные для султанского наследника в Эски-серале, готовы, и Ахмед уехал. После этого еще примерно год обитатели крымского дворца жили в относительном спокойствии: столичные придворные интриги не касались их. К сожалению, это длилось недолго.

Покои, отданные принцу Ахмеду в Эски-серале, быстро утратили свой блеск и вскоре превратились в настоящий свинарник. Султанский наследник еще не имел сыновей. Мертворожденные младенцы, выкидыши и хилые девочки — таков был удел его икбал. Из-за этого Ахмед никак не мог взять себе жену-кадину, и поэтому в гареме все женщины были между собой относительно равны. Фаворитки менялись едва ли не еженощно, в зависимости от его настроения, а это, в свою очередь, порождало конфликты. Икбал Ахмеда только тем и занимались, что беспрестанно строили друг против друга козни за право распоряжаться рабами, служившими у Ахмеда. Сам же принц, стремясь выйти из-под влияния матери, не разрешал Бесме командовать своими слугами. В результате последние окончательно разленились, не имея над собой фактически никакого начальства. В покоях наследника все пребывало в беспорядке, здесь перестали убираться.

Хаджи-бею ситуация была хорошо известна, но он помалкивал о ней перед султаном. Зато активно распространял слухи о неряшливости наследника по всей империи. Порой ага кизляру даже приходила в голову мысль, что при удачном стечении обстоятельств не исключено, что его протеже Селиму, преданному мусульманину и счастливому отцу шестерых крепких сыновей, удастся заступить на трон Баязета без войны и большого кровопролития.

Осознавая, что с каждым днем сравнение между двумя принцами становится все больше не в пользу развращенного Ахмеда и что на его фоне красивый сын ненавистной соперницы выглядит в глазах народа все лучше и лучше, Бесма решила наконец нанести визит в покои своего отпрыска.

Войдя в них, она с гримасой отвращения увидела на полу мусор, разбросанную одежду, гниющие надкусанные фрукты в вазах и вдобавок учуяла стойкий запах мочи. Прямо на полу храпел один из рабов. Приблизившись, Бесма сильно пнула его ногой, тот вскочил.

— Где твой господин?

Раб дрожащим пальцем показал в сад, залитый ярким солнцем. Бесма твердым шагом направилась туда. Задержавшись на минуту в тени колонны и ничем не обнаруживая своего присутствия, она принялась внимательно наблюдать за открывшейся ей сценой.

Голый по пояс сын развалился на диване у кромки бассейна, в котором плескались несколько обнаженных девушек и мальчиков. С годами Ахмед внешне сильно изменился. Он всегда был невысокого роста и страдал от лишнего веса, но многочисленные пороки — чревоугодие стояло отнюдь не на последнем месте — превратили его в настоящего жирного борова. Огромные груди и круглый живот дряблыми складками нависали на пояс шаровар. Несмотря на то что по законам Корана пить вино правоверным строго запрещалось, он тайно выпивал, и последствия этого были написаны на лице. Маленькие и блестящие, словно буравчики, глаза налились кровью, а некогда прямой, орлиный, как и у Селима, нос распух и был изрезан тонкими синими венами лопнувших сосудов. Седеющие волосы и борода имели неряшливый вид и явно нуждались в гребне и ножницах брадобрея.

Бесма перевела взгляд, исполненный брезгливости, с сына на тех, кто окружал его. Позы их были откровенны и омерзительны. Ахмед подозвал к себе какого-то мальчишку, который тут же подбежал, сластолюбиво улыбаясь, будто шлюха.

Не выдержав, Бесма вышла из своего укрытия. Поприветствовав Ахмеда коротким кивком, она обернулась к остальным.

— Вон отсюда! — приказала женщина. — Я хочу поговорить с сыном.

Те остолбенело уставились на нее.

— Я сказала: вон отсюда! — взвизгнула Бесма. Свитские ретировались.

— Ты забываешься, мать. Я здесь хозяин!

— Нет, это ты забываешься, сын. Хозяином этого дома, равно как и всей империи, является султан Баязет. И ты поступишь очень хорошо, если крепко зарубишь себе это на носу.

— Что тебе нужно? — грубо бросил Ахмед.

— Поговорить с тобой о твоем поведении. И, судя по той сцене, которая мне здесь открылась, я пришла вовремя. В твоих покоях повсюду грязь и мусор! Рабы храпят среди бела дня прямо на полу, а женщины и прочие твои любимцы ведут себя просто омерзительно! Уже к ночи об этой оргии будет знать весь Константинополь. И учти: по мере того как твоя репутация в народе продолжает падать, репутация Селима растет. Ты открыто нарушаешь наши законы, валяешься в грязи, путаешься с мальчиками, не умеешь обращаться со своими женщинами! А Селим регулярно ходит в мечеть, дом его — райский уголок, где царят мир, счастье и покой. Вдобавок он гордится сыновьями, имя которым — легион! Можно подумать, он — султанский наследник!

— Я — наследник! Я буду править империей после отца, а Селим всего лишь младший сын.

— Селим — любимец толпы, болван! Стоит ему только показаться в городе, как народ безумеет от счастья. Недавно он приезжал сюда с тремя своими старшими сыновьями, среди которых был наследник Сулейман, а также принцы Мухаммед и Омар. Надо было видеть, что творилось на улицах, какое всеобщее ликование! Между прочим, что тебе мешало хоть на минутку выбраться из своего свинарника, чтобы посмотреть на это?

— Я — наследник, — угрюмо повторил Ахмед.

— Ба! — фыркнула его мать. — Да ты никогда не поднимешься на отцовский трон, если не изменишь образ жизни, который ведешь! Еще неизвестно, кстати, переживешь ли ты Баязета, учитывая все твои пороки. Но даже если переживешь, позволят ли тебе твои младшие братья править?

Лицо Ахмеда скривилось.

— Но что мне делать, мама? — заныл он. — Я — наследник!

— Ты исполнишь все, что я тебе скажу? — жестко спросила Бесма.

Ахмед утвердительно кивнул.

— Завтра я пришлю сюда из Шатра стареющих женщин экономку, которая возьмет руководство над всеми рабами. По крайней мере она приведет твое жилище в порядок. Дальше: ты должен перестать пить! Что касается разврата, которому ты предаешься, то хотя бы знай меру. У ага кизляра везде есть свои глаза и уши, а он нам враг. Между прочим, как только ты станешь султаном, я в первый же день потребую, чтобы ты велел отрубить ему голову.

— И это все?

— Нет, не все! Я намереваюсь убедить Баязета, чтобы он заставил Селима перевезти четырех своих старших сыновей в Эски-сераль. Сулейману уже девять, а четвертому, Казиму, шесть. Как твои наследники, они должны поступить под султанскую опеку и жить рядом с дедом, а не носиться по горам, как крестьяне. На следующий год мы заполучим и Абдулу, еще через год — Мурада. Это касается и всех других сыновей, какие могут у него родиться. По достижении шестилетнего возраста все они будут приезжать сюда. А здесь уж мы сами возьмемся за их воспитание!

— Но отпустит ли их Селим?

Бесма осклабилась.

— У него не будет выбора, — сказала она. — Если он не выполнит волю отца, они поссорятся. А ссора с султаном — это фактически уже измена. Так что Селим у нас в руках.

Хаджи-бей прознал об этом разговоре Бесмы с сыном уже через несколько минут после его завершения. Внедрить своего соглядатая в свиту Ахмеда, учитывая то, как дурно принц обращался со своими слугами, оказалось плевым делом. Ага кизляр решил нанести упреждающий удар. Перво-наперво он продиктовал своему секретарю записку, зашил ее в маленькую капсулу, привязал к лапке голубя и пустил птицу во дворец Лунного света. Затем позаботился о том, чтобы султан не допускал к себе Бесму в течение по крайней мере нескольких дней.

Вскоре в Константинополь пожаловал принц Селим со своим старшим сыном Сулейманом. Едва они въехали во дворец, как были тут же встречены ага кизляром, которому уже удалось договориться об аудиенции у султана. Сделать это было легко, ибо Баязет не видел своего старшего внука с самого священного обряда обрезания. И вот теперь он с доброй улыбкой лицезрел перед собой крепкого и румяного юношу.

Сулейман был высок для своих лет и очень строен. Однако несмотря на молодые годы и тонкую кость, он хорошо натренировал тело. У него были серо-зеленые глаза, ровный загар и вьющиеся темные волосы. Перед султаном стоял настоящий осман, и Баязету внук очень понравился.

На Сулеймане были желтые шаровары, красные сафьяновые сапоги, белая рубашка, расшитая зеленым шелком руками матери, и зеленый шерстяной халат. Из-за широкого кушака выглядывал небольшой кинжал в золотых ножнах, украшенных полудрагоценными камнями. Юноша приветствовал султана низким поклоном:

— Да продлит Аллах твои годы на десять тысячелетий, великий султан всего мира!

Видя, что внук нравится деду, Селим тут же заговорил:

— Я приехал с приглашением, мой господин. До сих пор ты так ни разу и не побывал у нас в гостях. У меня шестеро сыновей, но только один из них пока получил возможность увидеть своего великого деда. Жены жалуются на то, что мое гостеприимство, мол, напоминает гостеприимство скорее нищего, чем принца. И им очень хочется, чтобы мой отец наконец откушал со мной горячий плов под крышей моего дома. Неужели империя не может отпустить тебя, мой господин, в гости к младшему сыну на несколько дней?

— О да, дедушка! — взволнованно воскликнул Сулейман. — Приезжай! Я возьму тебя с собой на охоту!

— Так ты уже охотишься, сорванец? И что тебе удалось поймать?

— Вот, мой господин. — Он разложил перед Баязетом шесть безупречных шкурок белого горностая. — Отец брал меня с собой на охоту в горы прошлой зимой. Я сам расставил на них силки. Это мой подарок тебе, дедушка.

Султан мягко тронул рукой мех, но не увидел следов капкана.

Он улыбнулся своему внуку:

— Значит, ты хочешь, Сулейман, чтобы я приехал к вам в гости?

—  — Да! Да! — энергично закивал головой юный принц.

— Ну, будь по-твоему, — сказал Баязет. — Я поеду с вами сегодня же.

Спустившись с возвышения, султан взял внука под руку и удалился с ним из тронного зала.

Поначалу султан думал погостить во дворце Лунного света с неделю, но в самом конце этого срока Сарина, которой за девять месяцев до этого наконец удалось зачать ребенка, родила крепкого мальчугана. С позволения гордого деда младенца назвали Баязетом, и султан по этому случаю решил задержаться у младшего сыча.

Однажды Селим повстречался с отцом, когда тот выходил из покоев новой кадины сына:

— Пойдем погуляем в саду, отец. Я хочу поговорить с тобой, а там нас никто не сможет подслушать.

— Что беспокоит тебя, сын мой?

— Я хотел посоветоваться насчет Сулеймана и тех его братьев, которым уже больше шести. По нашим законам, как наследники твоего престола, они должны переехать в столицу под султанскую опеку. Я думаю, нам стоит решить этот вопрос до твоего возвращения в Константинополь.

Баязет оглянулся по сторонам. Под тенистыми деревьями сидели три кадины Селима. Возле них возились шесть внуков Баязета, и тут же играли внучки Хале и Гузель. Бас-кадина Сайра качала люльку со своей девятимесячной дочерью Нилюфер. И хотя султану очень хотелось бы видеть старших внуков возле себя, он прекрасно осознавал всю степень риска, которому они подвергнутся, переехав жить в столицу.

— Нет, — проговорил он, — они не поедут в Константинополь. Султанская опека придумана не зря, и это очень разумная вещь, но я вижу, что здесь твои дети счастливы и здоровы. Они живут на лоне природы и словно повторяют образ существования наших предков, которые кочевали по азиатским степям. Чем дальше они будут находиться от города, тем более сильными и крепкими мужчинами вырастут. С помощью всемогущего Аллаха я надеюсь еще долго править империей и не собираюсь в ближайшие годы уступать трон своим преемникам. Так что давай подождем, пока твои сыновья еще подрастут, а потом, может быть, вернемся к этому вопросу.

— Прости, что противоречу тебе, отец. Твои слова исполнены душевной щедрости и великодушия, но наши обычаи требуют, чтобы Сулейман, Мухаммед, Омар и Казим покинули отчий дом. Что скажут люди, если этого не произойдет? Вся критика обрушится на тебя за твою же доброту, а я не могу допустить этого.

Баязет пристально взглянул на сына. Этот разговор был чем-то вроде игры между ними. Селим, естественно, не хотел отпускать своих сыновей в Константинополь, и султану это было хорошо видно. Просто принц лишний раз хотел доказать отцу свою преданность. Поэтому Баязет сказал, прокашлявшись:

— Люди могут говорить, что я старый сентиментальный болван и что годы подточили мой разум. Пожалуйста. Но никто не посмеет сказать, что я уже не султан. Согласно нашим законам престолонаследования, твои сыновья получат преимущество перед любыми сыновьями этого дурака Ахмеда, если, конечно, у него родится хоть один сын. В любом случае пороки, которым вовсю предается этот развратник, разрушают его здоровье, и я не думаю, что он будет сидеть на троне долго. Если вообще когда-нибудь на него сядет.

Таким образом, между тобой и троном фактически стоит только принц Коркут. Пока это никому не известно, но я скажу тебе по секрету, сын мой, что он никогда не будет править империей. Коркут не хочет взваливать на себя такую ответственность. Итак, ты. Селим, однажды станешь султаном и поднимешься на трон, который по праву принадлежал твоему старшему брату Мустафс. Ты будешь сильным правителем, я знаю. А после тебя султаном станет Сулейман, который, возможно, добьется на этом поприще еще большего. Живя при дворе, он не будет знать той свободы, какую имеет здесь.

Юноша затоскует, и это подточит его силы, чего мы не можем допустить. Поэтому я хочу, чтобы он остался во дворце Лунного света, и это — мое последнее слово.

Селим упал на колени перед отцом и, склонив голову, коснулся лбом султанского сапога;

— Я твой вечный и преданный раб, мой господин. И я люблю тебя всем сердцем. Спасибо.

Слезы навернулись на глаза Баязету. Быстро смахнув их рукавом, он заставил сына подняться. С минуту они молча смотрели друг на друга. Затем султан проговорил;

— Не Ахмед, а ты должен бы быть моим наследником. С этими словами он резко развернулся и ушел в дом, оставив ошарашенного этим признанием Селима в одиночестве.

Спустя несколько дней султан Баязет неохотно попрощался с младшим сыном и всем его семейством и тронулся в путь. Дела звали в столицу. Едва он вернулся в Константинополь, как к нему тут же пробилась Бесма.

— Как тебе понравилось во дворце Лунного света, мой господин? — спросила она, удобно устроившись на низком диванчике. — Ты задержался там дольше, чем предполагал поначалу, и мы успели соскучиться по тебе.

— Я прекрасно провел время.

— Как принц Селим? Как его родные?

— Все в порядке. У него родился еще один сын, пока я был там, и его назвали в мою честь Баязетом. Бесма скрежетнула зубами:

— А старшему уже девять, не так ли? Султан утвердительно кивнул.

— По-моему, уже все сроки прошли, как он и кое-кто из его братьев должны были поступить под султанскую опеку. Когда нам ждать их приезда?

— Можешь не ждать вообще. Я не разрешил Селиму присылать их сюда. Пусть живут в Крыму. Там воздух чище.

— Что?! — Бесма вспорхнула с дивана и стала нервно расхаживать по комнате. — Ты с ума сошел? Они же наследники! Их необходимо перевезти сюда и не спускать с них глаз! Ахмеда нужно защитить!

— От четырех мальчишек? Скорее они нуждаются в защите!

— Что ты хочешь этим сказать, мой господин? Они нуждаются в защите? От кого?

— Не будем об этом, — буркнул султан.

— Что?! — взвизгнула Бесма.

— То, что слышала. И не смей кричать на меня, женщина. Пока что я еще султан здесь, а ты моя раба. Не забывайся! Иначе мне придется освежить твою память при помощи нескольких хороших плетей!

Но Бесма не унималась:

— Ты что, думаешь, что я что-то сделаю с этими детьми?! За кого ты меня принимаешь? Я женщина в конце концов и мать, которая подарила тебе наследника!

— Я прекрасно знаю, кто ты такая, — холодно ответил Баязет. — А наследника мне подарила Киюзем. Его звали Мустафа, и, если ты еще помнишь, в возрасте двух с половиной лет он умер. Причем поговаривали, что ты отравила его!

— Бред безумной женщины! Киюзем повредилась рассудком после гибели своего первенца.

— Это был не бред, а серьезное обвинение. И прозвучало оно со стороны отнюдь не сумасшедшей, а просто убитой горем женщины. И мне известно, что обвинение имело под собой основания. Знай, что Киюзем никогда не была безумной, равно как и ее дети никогда не были умалишенными.

У Бесмы отвисла челюсть. Придя чуть-чуть в себя, она проговорила:

— Раз тебе казалось, что я отравила Мустафу, почему же ты меня не казнил?

Баязет вздохнул:

— Я сам постоянно задаю себе этот вопрос на протяжении тридцати двух лет. Я не казнил тебя, наверное, потому, что Ахмед тогда был еще ребенком и нуждался в матери. А может, оттого, что я понимал: твоя смерть не вернет мне моего любимого сына. Но берегись, женщина! Ты все еще вполне можешь окончить свою жизнь в зашитом мешке на дне морском! Ахмеду больше не нужна мать. Равно как и мне!

Умная женщина промолчала бы, но гнев затмил Бесме разум.

— Как ты смеешь называть меня убийцей?

— Смею, смею. Между прочим, добрые люди на улице еще не так тебя называют. Берегись, кадина! Селим и его семейство находятся под моей личной защитой. И если что-нибудь вдруг приключится с ними, я вот этими руками задушу тебя н скормлю голодным псам.

Женщина побледнела как смерть и только тут, кажется, сумела взять себя в руки. Бросив на султана ядовитый взгляд, она выбежала из комнаты.

Глава 24

Весна 1509 года, которая началась так многообещающе, в мае вдруг подарила Турции весьма необычную погоду. Утро девятого числа выдалось хмурым и неприглядным. Желтоватое небо отражалось в серо-буром море, стоял мертвый штиль и тишина, ничем не нарушаемая в течение нескольких часов. Даже птицы притихли и попрятались в свои гнезда. Так было вплоть до полудня.

Рабы во дворце Лунного света с испуганными лицами суетились, выполняя обычную поденную работу. Природа вот уже несколько последних дней вела себя очень странно, причем по ночам было не лучше. После наступления сумерек в распахнутые настежь для проветривания душных комнат окна не залетал ни единый порыв ветерка, злая луна хмуро висела в черном небе, и под ее неестественным светом белый мрамор дворца словно багровел…

Вдруг из-за холмов со стороны Константинополя донесся какой-то низкий зловещий гул. Все нарастая и нарастая, он наконец обратился в дикий шквал ветра, который пролетел над дворцом, пригибая к земле крепкие деревья, и устремился в море. Земля задрожала и застонала, словно раненый зверь. Страшной силы удар до основания потряс дворец и прилегающие постройки.

Рабы, кто где был, все как один повалились на землю, тихонько завывая от ужаса. Тем временем в земле начали открываться трещины и расщелины, утягивая в адскую глубину все, что бы ни было над ними. Потом они так же неожиданно закрывались и раздавливали свою добычу.

Сайра сидела в гостиной и играла в шахматы с Сулейманом, когда округу потряс первый удар. Вскочив с подушек, она вскрикнула:

— Сулейман! Скорее! Дети! Веди их сюда!

Юноша бросился из комнаты, но на пороге едва не столкнулся с Мариан. На руках у верной служанки кричала полуторагодовалая дочь Сарины Михри-хан, а из-за спины англичанки выглядывали семеро других детей. Причем старшие держали младших за руки.

— Мариан, слава Аллаху! Ты привела их сюда!

— А куда еще я могла их привести, мадам? Разве можно положиться на ваших никчемных, жалких рабов? Они расползаются по норам, как крысы!

Дворец вновь сильно встряхнуло, и младшие дети заревели. В комнату вбежали госпожа Рефет, Сарина, Зулейка и Фирузи. Дети, которые до этого жались друг к дружке, бросились к своим матерям.

Нилюфер, шестилетняя дочь Сайры, выбежала в личный сад матери и крикнула оттуда:

— Мама! А почему море уходит?

Бросившись к дочери. Сайра посмотрела туда, куда показывала девочка, и увидела, что вода и вправду медленно отступала назад. Сайра, зачарованная зрелищем, опомнилась, лишь когда услышала рядом голос Зулейки:

— Я видела такое однажды в Китае. Сейчас море выплеснется на дворец огромной волной.

— Неужели у нее хватит силы накрыть нас?

— Мне что-то подсказывает, что хватит. Бежим! Надо успеть подняться в башню-обсерваторию Селима!

Взяв маленькую Нилюфер за руки, Зулейка и Сайра бросились из сада обратно в гостиную, а оттуда все семейство принца, включая и тех рабов, которых удалось разыскать, спотыкаясь от страха, помчалось через лужайку к башне. Они позволили себе отдышаться, лишь когда взобрались на самый верх. Дети и кое-кто из рабов повалились без сил прямо на пол, а кадины принца и старшие мальчики подошли к высокому парапету башни и с ужасом взирали на открывшуюся им страшную сцену.

Море перестало отступать и после паузы огромной массой воды двинулось в обратную сторону. Волна с легкостью взлетела на холм, где стоял дворец, и хлынула на его обширную территорию.

— Мои сады! — застонала Сарина. — Соль уничтожит все, а розы только-только зацвели!

Сайра с трудом удержалась от смеха. Они едва спаслись от землетрясения и штормовой волны, а Сарина беспокоится за свои цветочки…

— Волна быстро спадет, и тогда мы оросим поля и сады свежей водой, — ободряюще проговорила Зулейка.

Волна действительно перекинулась обратно в море, рухнув с холма мощным водопадом и оставив позади себя несколько центнеров живой рыбы и ракообразных, которые стали шустро расползаться по саду. Землю вновь сильно тряхнуло, затем по черному будто вороново крыло небосводу прокатился раскат оглушительного грома, и в следующее мгновение хлынули потоки ливня.

— Зала, — сказала госпожа Рефет, — зажги лампы. Ни зги не видно, Дрожащая от ужаса девушка повиновалась. При неровном свете ламп картина бедствия предстала в еще более страшном виде. Подземные толчки продолжались, правда, уже не такие сильные, но все еще наводившие на людей ужас. Рабыня зажгла последнюю лампу и вдруг истерически разрыдалась.

Молодые принцы покосились на нее с отвращением, а их младшие братья и сестры только смотрели вокруг, выпучив от ужаса глазенки. Заметив это. Сайра быстро приблизилась к рабыне и отвесила ей хлесткую пощечину:

— Прекрати сейчас же! Это всего-навсего землетрясение, пусть и довольно сильное!

Бас-кадина произнесла это твердым тоном, но в душе отнюдь не чувствовала уверенности. Сердце ее испуганно стучало в груди, а в голову настойчиво лезли тревожные мысли…

Где сейчас Селим? Он уже целую неделю находится в Константинополе. Успел ли выехать оттуда? В безопасности ли он? Какой силы удар потряс столицу?

Впрочем, Сайра понимала, что нет смысла терзаться сейчас вопросами, на которые не было ответа. Зато необходимо, как только позволит обстановка, заняться делом. То есть восстановлением порушенного разгулом стихии хозяйства.

Небо постепенно начало светлеть, и ливень прекратился. Погода стала быстро меняться к лучшему, с гор задул свежий ветер, показалось солнце.

Сайра повалилась на колени, и ее примеру тут же последовали все остальные.

— Нет других богов, кроме Аллаха и Пророка Его Магомета! Молитесь им! О Аллах, хвала тебе за то, что ты спас нас в минуту смертельной опасности! — исступленно произнесла она, затем поднялась на ноги и обратилась к присутствующим:

— Думаю, теперь нам ничто не угрожает и худшее осталось позади. Давайте возвращаться домой.

На дрожащих ногах люди спустились по витой лестнице с башни-обсерватории и медленно побрели по превратившейся в болото лужайке ко дворцу.

Парадное крыльцо было расколото широкой трещиной. Нагнувшись, Сайра внимательно осмотрела ее.

— Трещина не так глубока, — заметила она, — ее можно заделать.

Оказавшись на центральном дворе, Сайра взяла в руки обтянутый овечьей кожей позолоченный молоток и несколько раз сильно ударила в гонг. Земля содрогнулась словно в ответ. Люди молча ждали. Наконец отовсюду стали стекаться испуганные рабы, выбиравшиеся из своих импровизированных укрытий, где они благополучно переждали землетрясение и шквал.

Бас-кадина быстро пересчитала их и обнаружила, что не хватает всего двух человек.

— Никто не ранен? — спросила она. — А где Шем и Латифе? Вперед вылез, как всегда, исполненный ложного чувства собственной значимости, старший евнух. Сайра встретила появление этого надутого индюка суровой отповедью:

— Где ты был, когда нам угрожала смертельная опасность? Мм, женщины, вынуждены были спасать рабов, пока ты прятал где-то свои жирные телеса. Не удивлюсь, если узнаю, что ты отсиделся в пищевом погребе. Я не вижу двоих рабов. Что тебе известно о них?

Старший евнух насупился:

— Как глава гарема нашего господина Селима…

— Как глава гарема нашего господина Селима, ты обязан был позаботиться о нашей безопасности! — резко перебила его Сайра. — Ты этого не сделал. Убирайся!

Невысокий от природы евнух даже приподнялся на цыпочках, дабы придать себе более грозный вид.

— Замолчи, несчастная! — взвизгнул он. — Кто ты такая, чтобы так разговаривать со мной?

У сгрудившихся вокруг рабов поотвисали от изумления челюсти. В общей тишине раздался негромкий и спокойный голос Сайры, которая медленно, выговаривая каждое слово, произнесла:

— Я бас-кадина нашего господина и мать султанского наследника. А теперь ступай, Али. Ты очень устал, выглядишь измученным и явно не понимаешь, что говоришь.

Удовлетворившись вежливостью тона Сайры, толстяк коротышка гордо прошествовал сквозь толпу слуг. Когда он ушел, вперед нерешительно вышел один из рабов, работавших на ферме:

— Когда началось землетрясение, моя госпожа, я видел, как Шем бросился к загону, чтобы освободить лошадей нашего хозяина. Что с ним сталось потом, я не знаю.

— Я видел! — подал голос другой раб. — Он успел отворить калитку и выпустить лошадей, но в ту же минуту земля разверзлась у него под ногами, и он провалился в гигантскую трещину. Я бросился ему на помощь, да было уже поздно: земля сомкнулась над ним.

Тогда заговорила одна из служанок:

— Мне кажется, что Латифе мертва, моя госпожа. Ей упала на голову медная лампа, сорвавшаяся с потолка. Она лежит в галерее, что между гаремом и покоями принца.

Сайра по-деловому принялась отдавать первые распоряжения окружившим ее людям по восстановлению пострадавшего от стихии дворца. Она также послала в галерею двух служанок узнать, жива ди бедняжка Латифе. Та оказалась, слава Богу, жива. Сарина тем временем собрала помощников и отправилась оценивать ущерб, нанесенный ее драгоценному саду землетрясением и соленым приливом.

Высокие стены, окружавшие имение принца, были полностью разрушены. В земле зияло несколько незакрывшихся расщелин, засеянные поля были вздыблены и изрыты трещинами. Вместе с тем большинство построек, если не считать двух хижин, уцелело. Кое-где стены треснули, но серьезных повреждений не обнаружилось. А главное, остались живы люди. Кроме Шема, понятно. Удалось спасти не только лошадей Селима, но и почти весь скот. Все эти радостные новости передал Сайре и госпоже Рефет евнух по имени Анбер. Сайра внимательно взглянула на этого негра, который всегда сильно напоминал ей Хаджи-бея и, между прочим, являлся его воспитанником.

— Где ты был во время землетрясения, Анбер?

— Я собрал сколько мог других рабов, и мы укрылись в безопасном месте, моя госпожа.

— Ты предан нашему повелителю?

— Жизнь за него отдам, моя госпожа.

— Думаю, в скором времени нам понадобится новый старший евнух. Улыбка тронула губы негра.

— Как жаль будет лишиться доброго Али… — притворно добавила Сайра.

— Слушаю и повинуюсь, моя госпожа.

— Но смерть должна выглядеть совершенно естественной, Анбер.

— Маковое снотворное — капризная штука, — вдруг задумчиво проговорила госпожа Рефет. — Запросто можно превысить безопасную дозу. Случайно, конечно.

Негр и тетушка Селима понимающе переглянулись, и Анбер, поклонившись, удалился из комнаты.

— Я не буду сожалеть об этой утрате, — заметила вслух Сайра.

— Он лучший шпион Бесмы, — сказала госпожа Рефет. — Я с радостью отдала бы свою горностаевую накидку, чтоб взглянуть на выражение, которое появится на лице Бесмы, как только она узнает о его безвременной кончине!

— У меня предчувствие, — прошептала Сайра, — что время триумфа нашего господина приближается. Отныне мы должны окружать себя только верными людьми. Соглядатаи Бесмы до сих пор чувствовали себя здесь слишком вольготно. Будет с них.

Госпожа Рефет подошла к Сайре и взяла ее руки в свои:

— О, если бы ты знала, как часто я возношу хвалу Аллаху за то, что он послал тебя нам в тот далекий день семнадцать лет назад! Теперь ты больше турчанка, чем я сама. Селиму очень повезло.

— Верность и честолюбие — черты не одних только турок, милая госпожа Рефет. Шотландцы тоже этим отличаются. А что до того, что я стала турчанкой, так немудрено было, учитывая, что я прожила в Турции больше половины жизни.

— Мы говорили с тобой по душам о твоем прошлом лишь однажды, дитя мое. И это было так давно… Скажи, если воспоминания уже не причиняют тебе боли, могу я задать один вопрос?

— Конечно, — отозвалась Сайра.

— Неужели в тебе никогда не было страха? Такого хладнокровия, какое продемонстрировали ты, Фирузи и Зулейка, я не встречала до сих пор ни у одной девушки из султанского гарема. От Зулейки еще можно было как-то этого ожидать, поскольку она родилась и воспитывалась на Востоке. Но вы-то с Фирузи исповедовали европейскую культуру.

— Изменения произошли в моей жизни столь стремительно, что я почти не успела толком испугаться, — ответила Сайра. — Точнее, в ту ночь, когда меня продавали с аукциона в Кандии, я испытала страх.

Тогда было очень тепло, но я хорошо помню, что меня била дрожь, когда я стояла обнаженная на возвышении. Но унижение мое не затянулось надолго, хотя тогда мне казалось, что прошла целая вечность. Меня купил Хаджи-бей, завернул в свой халат и отвез домой, где я переоделась и познакомилась с сестрами по несчастью, ставшими за эти годы моими лучшими подругами. Той ночью мы поклялись, что будем верны друг другу, что бы ни случилось. И если уж нам придется быть рабами, то по крайней мере мы сделаем все, чтобы с нами считались. А потом… потом, госпожа Рефет, уже не было времени для страха. Перед нами открылся новый мир. Какая-нибудь дурочка на нашем месте в истерике стала бы молить Бога о смерти как о спасении от унижения и позора. Но мы выбрали жизнь и открыто смотрели в лицо судьбе, которая ждала нас впереди. Добрая женщина восхищенно смотрела на Сайру:

— Таких, как ты, я в жизни очень мало знала, дитя мое. Племянник должен благодарить Аллаха за то, что Тот послал ему тебя.

Когда на двор опустились сумерки, рабы зажгли лампы и принесли ужин. Земля все еще несильно содрогалась через равные промежутки времени, но эти толчки уже не вызывали страха. Обе женщины ели молча, каждая погруженная в свои мысли, и радовались, что опасность миновала.

Вскоре на черное бархатное небо выкатилась чистая, яркая красавица луна, отражаясь в успокоившихся водах бухты. Ночь наполнили разноголосые крики. Где-то ухала сова, отправившаяся на охоту, тихо вздыхал морской ветерок, с болота доносилось прерывистое кваканье молодых лягушек. Природа постепенно приходила в себя от потрясения…

На следующее утро юный Сулейман навестил мать в ее покоях, когда та завтракала. Сев напротив нее и надкусив яблоко, он объявил:

— Мы с Мухаммедом едем в Константинополь на поиски отца.

— Никуда вы не поедете, — спокойно ответила мать.

— Но мы должны! — горячо воскликнул юноша. — Нам неизвестно, что с отцом. А может, он ранен или даже погиб! Кто позаботится о нем? Неужели ты думаешь, что эта прислужница дьявола Бесма не воспользуется землетрясением, чтобы попытаться убить отца?

— Сулейман! — возвысила голос Сайра. — Я вполне доверяю твоему деду и считаю, что у него хватит сил и власти, чтобы защитить своего сына. И потом, султан и Селим сейчас в Иени-серале, а гарем, как тебе известно, находится в Эскисерале. — Сайра говорила по-английски. Она всегда пользовалась этим языком, когда был риск того, что рабы могут подслушать. — Впрочем, я думаю, сын, твой отец сейчас уже на пути домой.

Поднявшись с подушек и гордо выпрямившись, юноша заявил:

— Мне почти уже пятнадцать лет, мадам, и я мужчина. Следовательно, в отсутствие своего отца я являюсь хозяином в этом дворце. Между прочим, он сам всегда так говорил! Так вот, никто не смеет оспаривать мое решение отправиться с братом Мухаммедом в Константинополь на поиски отца.

Мать и сын не отрываясь смотрели друг на друга.

— Не надо со мной так, мальчик, — сказала Сайра наконец. — Ты мне сын и всегда им останешься. Думаешь, твои отец и дед простят мне, если я позволю тебе осуществить эту глупую выходку? Кто знает, что с тобой может случиться! Ты наследник! Где твоя мудрость? Неужели ты со спокойным сердцем бросишь дом, наполненный женщинами и детьми?

— Но вас же защищают солдаты, — хмуро ответил юноша.

— А кто поведет их за собой, если вдруг возникнет такая необходимость? Может быть, ты предложишь мне надеть доспехи и сражаться, пока ты будешь прохлаждаться в Константинополе?

Юноша пристально взглянул в глаза своей женственной молодой матери, роскошные золотисто-рыжие волосы которой струились по плечам, и вдруг, не выдержав, рассмеялся.

— Не вижу ничего смешного, — сказала Сайра. Сулейман прикусил губу.

— Милая бюльбюль, ты такая красивая… Но когда ты в гневе, в твоих глазах оживают призраки твоих шотландских предков. Я весьма живо представляю тебя в доспехах и на коне во главе рати.

Перегнувшись через стол, Сайра дернула сына за волосы.

— Ай! — вскрикнул тот, пытаясь вырваться.

— Что-то я не вижу, чтобы ты уважительно относился к своей матери! — со смехом проговорила Сайра.

— Униженно молю о прощении, бюльбюль! Ай! Она отпустила его и вновь посерьезнела:

— Мне кажется, тебе пришла пора становиться зрелым человеком, Сулейман. Ты почти уже мужчина, хоть мне и странно сознавать это. Вчера после землетрясения я послала записку в Константинополь. Почтовые голуби Хаджи-бея никогда еще меня не подводили. Скоро будет ответ. Давай подождем.

Сын уступил, чувствуя в душе, что мать абсолютно права, И испытывая стыд за то, что позволил на мгновение эмоциям взять верх над здравым смыслом.

К вечеру того же дня в распахнутое окно комнаты Сайры влетела усталая птица. Подхватив измученного голубя, бас-кадина услышала, как сильно колотится его маленькое сердце.

— Молодчина! — проговорила она, доставая капсулу, привязанную к лапке. Передав голубя рабу, она велела, чтобы тому насыпали полную меру корма, омыли свежей водой и только после этого отнесли на голубятню.

Сайра, устроившись поудобнее, вскрыла капсулу и достала свернутый в трубочку листок бумаги. Послание было составлено знакомым ей почерком Хаджи-бея на его родном древнем языке. Ага кизляр обучил ему всех кадин принца, когда те невинными девушками еще только попали в Турцию. Язык этот использовался в их частной переписке в качестве меры предосторожности от шпионов.

Послание было лаконичным. Ага сообщал, что Селим, равно как и все султанское семейство, жив и здоров. Дворцы и присутствия пострадали, но не очень серьезно. В то же время столице досталось крепко. Можно сказать, что Константинополь разрушен. Мощные приливные волны легко перекатились через городские стены и хлынули на улицы. Погибло и было ранено великое множество людей. Султан и его двор решили перебраться в Адрианополь. Селим отправился с ними, а семье своей просил передать, чтобы они ни в коем случае не покидали дворца.

Перечитав записку дважды, Сайра сунула ее в небольшую печь и отвела глаза лишь после того, как огонь полностью пожрал ее. Тогда Сайра кликнула раба и приказала ему тотчас собрать совет семьи.

Вскоре в гостиную явились женщины и трое старших сыновей принца. Сайра передала им содержание послания от Хаджи-бея, и те порадовались хорошим известиям о Селиме. Потом Сайра послала за старшим евнухом Али. Вместо него явился Анбер и сообщил, что старший евнух внезапно заболел и не может встать с постели. Изобразив на своем лице живейшее участие. Сайра распорядилась, чтобы за Али ухаживали как можно внимательнее. Рабы, присутствовавшие при этом, подивились отходчивости госпожи. Ведь старший евнух совсем недавно разговаривал с ней в непозволительном тоне.

На следующий день Али благополучно преставился, и Сайра с одобрения госпожи Рефет и других кадин назначила на его место Анбера.

Остаточные подземные толчки продолжались еще примерно полтора месяца, по они были несильными и не несли с собой новых разрушений. А восстанавливать и без того нужно было очень много. Через некоторое время от Селима пришла еще записка, в которой он сообщал, что останется с отцом до тех пор, пока все более или менее не образуется.

Дабы чем-то скрасить свое одиночество, кадины засучив рукава принялись за работу. Рабы и ремесленники из близлежащих селений были уже заняты на восстановлении дворца Лунного света и прилегающих территорий. Вдобавок Сайра разослала по округе своих татар, пытаясь оценить масштабы ущерба и разрушений, постигших провинцию.

Сообщения о бедственном положении из различных мест поступали ежедневно. Кадины принца посылали несчастным от имени своего господина деньги и провизию из дворцовых запасов. Постепенно провинция оправилась от последствий землетрясения и наводнения. Дома были отремонтированы, разбежавшийся скот частично собрали по окрестным холмам, частично заменили новыми гуртами, поля были вновь засеяны, раны залечены. А главное, удалось накормить тех, кто остался без средств к существованию и без крыши над головой. Результатом всего явилось шестикратное ежедневное вознесение хвалы принцу Селиму в каждом купеческом доме, в каждой крестьянской хижине. Его славили стар и млад, мужчины и женщины, старики и дети.

В середине июля четыре жены младшего сына турецкого султана Баязета наконец получили возможность вздохнуть с облегчением, удовлетворившись результатами проделанной работы. Подземные толчки к тому времени прекратились совершенно, и в их маленьком мирке жизнь потекла по-прежнему. На полях начала созревать пшеница, как бы подводя итог восстановлению всего порушенного и растревоженного. Трудно было поверить, что всего два месяца назад на эти места обрушилось страшное бедствие.

Однажды, когда Сайра сидела за вышивкой, старший евнух допустил к ней покрытого дорожной пылью посыльного, который сообщил о возвращении Селима.

— Он едет прямо за мной, моя госпожа, несмотря на то что во всех деревнях его задерживают местные жители, вознося хвалы его имени и благодаря за помощь, оказанную их дворам после землетрясения. Я скакал во весь дух.

— Ты молодец, — ответила скрытая под вуалью Сайра. — Анбер, проследи, чтобы гонца хорошенько накормили, и передай его сообщение тетушке Рефет и моим сестрам.

Отпустив обоих, Сайра кликнула своих личных рабынь и приказала приготовить ей ванну и новые одежды.

Принц Селим и татары-телохранители прибыли к вечеру. Кадины, забыв о приличествующих случаю правилах этикета, бросились ему навстречу с крыльца. Спрыгнув с лошади на землю, он каким-то непостижимым образом сумел обнять сразу всех.

Солдаты, подъехавшие следом, толкали друг друга под локти и посмеивались в усы. Они тоже радовались. Перед ними стоял их хозяин, принц Селим, который однажды должен будет подняться на трон султана. А рядом с ним были четыре его красавицы жены. Лица их были сейчас скрыты под вуалями, но их личные рабыни, с которыми общались татары, не раз восхваляли их женскую красоту.

Селим устал с дороги. Он был весь заляпан дорожной грязью и покрыт пылью, вокруг него толпились смеющиеся жены, красноречиво выражая свой восторг по поводу его долгожданного возвращения. Затем и сыновья, последовав примеру матерей, бросились с крыльца к отцу. Возглавлял группу Сулейман, которому в следующем месяце исполнялось пятнадцать лет, а замыкал четырехлетний принц Нуреддин, самый младший сын. Он старался не отставать от братьев, быстро перебирая маленькими пухлыми ножками. Девять сыновей! Что же до девочек, то девятилетние принцессы Хале и Гузель, шестилетняя Нилюфер и даже самая младшенькая, Михри-хан, не нарушая этикета, вежливо ожидали отца на крыльце. Когда Селим и все остальные приблизились к ним, Нилюфер, унаследовавшая от матери тонкие черты лица и удивительные зеленые глаза, не выдержала и прыгнула отцу на шею, осыпая его лицо поцелуями. Потом стала умолять отца разрешить ей сесть на его коня.

— Яблочко от яблони недалеко падает, а. Сайра? — рассмеялся принц. — Сначала комплимент, потом просьба. Она, конечно, еще не столь ловка в атом, как ты, но у нее еще все впереди. — Взяв Нилюфер на руки, он посадил ее на лошадь. — Ты сама отведешь его на конюшню, Нилюфер? Справишься?

У девочки от восторга горели глаза. Она забрала у отца поводья и кивнула:

— Да, папа.

— Селим? — не удержалась Сайра. — Она еще слишком маленькая! Разве можно?

— Она османская принцесса, а искусство верховой езды у всех османов в крови! — с гордостью ответил принц и легонько шлепнул коня по крестцу. Тот с девочкой на спине пустился легкой рысью в сторону конюшен. Принц обернулся к своим телохранителям-татарам. — Вы хорошо сделали свою работу, солдаты. Теперь отдыхайте, сегодня у вас банный день. А вечером я устрою для всех большой пир. — С этими словами принц и все его семейство вошли в дом. — Сегодня я буду ужинать со своими старшими сыновьями и их матерями.

Раб снял с него запыленный дорожный плащ, другой стянул с ног грязные сапоги.

— Сайра, пойдем со мной, я хочу с тобой поговорить. — Он направился в свои покои. — Как тетя? Почему не вышла встречать меня?

— С ней все в порядке, мой господин, но последние недели ей пришлось много работать, и она совсем измучилась. Просила передать, чтобы ты навестил ее, когда примешь ванну и переоденешься.

Принц кивнул и спросил:

— Слушай, ради всего святого, какими благами ты одарила людей провинции? Не было деревни из числа тех, мимо которых я проезжал, где бы меня не задерживали на отдых. Я уж молчу про красивых девственниц, которых мне предлагали в знак благодарности… за что, я так и не понял до конца.

Они вошли в его покои.

Сайра рассмеялась:

— Просто я разослала деньги и пищу от твоего имени после землетрясения. Ты заметил, наверное, что все дома отремонтированы, а на полях зреет хлеб?

— Заметил. Если не считать нескольких шрамов на земле, вообще трудно поверить, что по нашим местам прошлась алая стихия.

— Если честно, то нам досталось крепко, милый. Приливная волна затопила все вокруг. И если бы не дождь, последовавший за атом, у нас здесь сейчас, была бы соленая пустыня.

— Слава Аллаху, что тебя не случилось в это время в городе, любимая. Вода с легкостью перебралась через городские стены. Сотни людей захлебнулись. А то, что не было разрушено штормом, сгорело потом во вспыхнувших по всей столице пожарах. Сам султан едва избежал смерти. Море затопило его личные покои в Эенисерале, которые он покинул всего да час до бедствия. Три раба, которые делали там уборку, утонули.

— Какой ужас! Нам же, считай, повезло, мы потеряли только одного человека.

Принц продолжал:

— Сначала мы разбили в саду Эски-сераля шатры, но когда стало ясно, что подземные толчки скоро не утихнут, султан перевез свой двор в Адрианополь. Перед отъездом он распорядился открыть дворцовые амбары для горожан. А на новом месте он только и занимался тем, что планировал, как будет восстанавливать и отстраивать заново Константинополь. Работы, между прочим, уже начались. Бедный отец так волновался за вас! Спасибо Хаджи-бею, который очень скоро успокоил его, сообщив, что здесь все в порядке, а то совсем извелся бы старик. Бесма же была явно огорчена, услышав, что вы живы-здоровы.

— Вот женщина! — яростно прошипела Сайра. Глаза ее сузились. Но тут она вспомнила о другом и проговорила:

— Прости меня, мой господин, что я тут кое-что сделала без твоего ведома. Но нам было необходимо избавиться от старшего евнуха Али. Кстати, он оказался шпионом Бесмы.

— Али?

— Да, мой господин. Однажды я сказала тебе, что не знаю имен ее соглядатаев, подосланных в наш дворец. Тогда я не солгала, но спустя несколько лет Хаджи-бей решил, что я должна знать их. Шпионов было несколько. Как я уже говорила, Али. Еще один белый евнух в покоях твоей тетушки, служанка из бань и одна из рабынь в моей свите. Али умер тихо и мирно, как говорится, комар носа не подточит. — Селим удивленно повел бровью, но Сайра продолжала:

— А на его место я назначила воспитанника Хаджи-бея Анбера.

Принц кивнул в знак одобрения.

— А что с остальными?

— Рабыню из свиты я в награду за службу выдала замуж за местного преуспевающего крестьянина, который имел дела с нашим дворцом. Служанка из бань случайно поскользнулась, ударилась головой об острый угол и захлебнулась. А белый евнух пытался скрыться с половиной драгоценностей из шкатулки госпожи Рефет, и его пришлось казнить, чтобы другим неповадно было.

Селим тихо присвистнул:

— Не хотел бы я иметь тебя в числе своих врагов, дорогая.

— Сожалею об этих крутых мерах, но мне кажется, решающий час близок и недалек тот день, когда ты займешь высокий пост, уготованный тебе судьбой. А если мы не сумеем обезопасить себя от влияния Бесмы в своем собственном дворце, то нигде не будем в безопасности. Баязет не вечен, и, когда душа его отлетит в рай, настанет час твоей битвы. У тебя не будет времени, чтобы еще заботиться о нас. Здесь одни женщины и дети, но окрестное население настроено к нам дружески, и, если во дворце не будет шпионов и врагов, мы выдержим и отразим любой удар.

Он с нежностью притянул Сайру к себе. От него пахло потом и лошадьми.

— Как мне жаль Рудольфе ди Сан-Лоренцо! Будь у него такая жена, он подмял бы под себя всю Европу.

— Нет, мой Селим, я была бы обыкновенной герцогиней, только и всего. У Руди не было ни твоего дара предвидения, ни ясного разума. Я рожала бы ему детей, была бы для него вещью, а не человеком. Официально я твоя раба, но ты никогда не обращался со мной как с рабой. Ты любишь меня как женщину и уважаешь как человека. И несмотря на то что ты турок до мозга костей, ты признаешь за мной ум.

Сайра весело подмигнула. Селим был сильным и своевольным человеком, но частенько искал совета у своей бас-кадины.

— Недостойная рабыня! — хохотнул он. — Я восхищаюсь отнюдь не твоим сомнительным умом, а твоим спелым, как персик, телом! С этими словами он запустил руку ей под покрывало. Увернувшись, Сайра воскликнула;

— Мой господин! Что вы делаете? Разве станет благородный мужчина приближаться к женщине, даже не смыв с себя дорожную пыль?! Что подумают рабы?

— А к черту рабов… — прогудел принц и повалил жену на подушки.

В ту же секунду двери отворились, и на пороге появился слуга:

— Твоя ванна готова, мой господин.

— К черту ванну! — рыкнул на него Селим и перевел горящий взгляд на свою любимицу, которая, кусая губы, отчаянно пыталась сдержать смех. — Если ты сейчас будешь смеяться, я задушу тебя!

— Да, мой господин! — воскликнула Сайра и расхохоталась, будучи не в силах сдерживаться.

В следующее мгновение покои наполнил его собственный раскатистый смех.

Слуга стоял в дверях с открытым от изумления ртом, не зная куда ему деваться.

Наконец Селим, вытирая выступившие на глазах слезы, спросил.

— Сегодня вечером?

Сайра кивнула, очаровательно улыбнулась и вышла из комнаты.

Глава 25

Тогда они еще не знали, что следующий год будет последним для них годом, проведенным в безмятежном покое и радости. Но то была воистину счастливая пора, ибо Селим почти всю ее провел дома рядом со своей семьей.

Лишь время от времени он наведывался в Константинополь в сопровождении трех старших сыновей. Возвращались они оттуда, как правило, с восторженными рассказами о том, как быстро перестраивается столица и как радостно их приветствовали горожане.

Но чаще принц уезжал с сыновьями на охоту. Даже самый младший, Нуреддин, приобщался к этой забаве, тащась за остальными на лохматом маленьком пони, неуклюже растопырив толстые ножки.

Не забывал Селим и про своих дочерей, катаясь с ними подолгу на паруснике в бухте. За последнее время он сблизился с ними и каждую узнал получше. Хале, например, оказалась похожей на мать не только внешне, но и по характеру. Ее двойняшка Гузель была более задумчивой и чуткой. Самая младшая дочь росла шустрой и всегда умела добиваться своего. Михри-хан баловали, но, с другой стороны, ведь у Сарины было всего двое детей.

И все же любимицей отца стала Нилюфер. Она не была на него похожа, а от матери унаследовала лишь тонкую внешнюю красоту. Нилюфер была умна, обаятельна, независима и удивительно женственна. Она имела задатки вожака, и даже старшие сестры считались с ее мнением.

Вечера Селим проводил в обществе своей тетушки и кадин, забавляя их разными представлениями и разговорами. Порой во дворец приезжали гости из столицы или из отдаленных провинций. Селим иногда запирался с ними на несколько дней, никого к себе не допуская, И все было бы хорошо, если бы не одна неприятность. Принц Селим всегда слыл крепким, здоровым мужчиной, но с некоторых пор стал страдать от колик. А началось все с обычных расстройств пищеварения. Сайра посадила мужа на щадящую диету, и боли исчезли, но через несколько недель вернулись вновь. Не на шутку встревожившись, бас-кадина послала записку Хаджи-бею.

Спустя несколько дней во дворец Лунного света приехал Аладдин Сердет, придворный лекарь султана. Селим поначалу возражал, но потом все же дал себя тщательно осмотреть.

— Язва, — изрек Аладдин без всяких предисловий по окончании осмотра.

— Вздор! — рявкнул Селим. — Это болезнь слабых, а у меня за всю жизнь даже простуды не было!

— И тем не менее, ваше высочество, у вас язва. Между прочим, меня, человека, который знает вас с детства, не удивляет этот диагноз. Язва возникает вовсе не от физической немощности пациента, а, как правило, от длительного нервного напряжения. Вспомните, в какой обстановке вы росли и воспитывались. Просто у слабого человека язва открылась бы лет на пятнадцать раньше. Ну что ж… теперь нам остается только делать все, чтобы она у вас не обострялась. Посему я предписываю вам жидкую диету и постельный режим.

— Жидкую диету?! — взревел Селим. — Постельный режим?! По-твоему, я кто, дряхлый старик, чтобы лежать в постели, укутавшись шалью, с теплыми кирпичами в ногах и хлебать постный бульон?! Я осман!

Аладдин Сердет наклонился к самому лицу принца и тихо проговорил:

— Вы сын османа, ваше высочество, и если не захотите следовать моим советам, возможно, так никогда и не сможете стать османом. Селим поражение уставился на него.

— Будет вам, мой господин, — с упреком в голосе проговорил лекарь. — Доверьтесь мне и послушайтесь того, что вам говорят. Жидкая пища и постель — это только временные меры, чтобы успокоить язву. Уверяю вас, лежать долго не придется.

Селим, стиснув зубы, лег в постель и стал пить бульон. Боли действительно утихли. Со временем пища его стала более разнообразной, но все же оставалась диетической. Опыт показал, что следование советам врача и вправду снимает колики. К сожалению, во дворец Лунного света часто наведывались гости, и тогда принц не мог придерживаться строгого режима. По правилам гостеприимства гостей нужно было потчевать острым пловом, люля-кебабом, медовыми и ореховыми лепешками и поить горячим и сладким турецким кофе. Не мог же Селим при них есть свою постную похлебку!.. Он знал, что, если в народе распространится слух о его хвори, надежды, связанные с ним как с будущим султаном, заметно поубавятся. Поэтому он ел за одним столом с дорогими гостями, а потом мучился страшными приступами. В таких случаях облегчение приносили только опиумные пилюли, прописанные Аладдином Сердетом. К несчастью, гостей становилось все больше, и приступы случались все чаще. Это наложило свой отпечаток на характер принца. По временам он становился непривычно мрачным и раздражительным.

Лето закончилось, и пришла осень. Несмотря на стихийное бедствие в прошлом мае, урожай сняли хороший и до отказа забили амбары. Начались дожди, которые длились недели две, а потом неожиданно прекратились. После них наступили удивительно солнечные и теплые погожие дни. Не успели люди порадоваться, как вдруг пришла зима.

Она пришла из-за гор, обрушившись на дворец мощным снегопадом, пронизывающим ветром и лютыми морозами. Такой зимы в здешних местах не помнили. Скот пришлось угнать с низменных пастбищ, дабы он не замерз, а сами крестьяне день и ночь таились в своих хижинах, скармливая прожорливым печам быстро тающие запасы дров.

И когда всем уже стало казаться, что зима пришла в Крым надолго, наступила весна. За одну ночь зацвели тюльпаны, гиацинты, нарциссы, распустился миндаль, и его цветки, похожие на бледно-розовые облачка, наполнили округу сладким ароматом.

Всю зиму семейство Селима провело в четырех стенах и теперь радовалось, что природа наконец смилостивилась над ними. Женщины сидели в саду, любуясь распустившимися цветами, молодые принцы пропадали на конюшне, а юные принцессы играли на свежей весенней травке.

Селим решил воспользоваться хорошей погодой и перед весенними ливнями съездить в Константинополь. Дождавшись первого же ясного утра, он уехал вместе со своими татарами. Молодые принцы разочарованно провожали его взглядами, досадуя, что отец не взял их с собой.

Как-то, сбежав от своих учителей, двое сыновей Сайры, тринадцатилетний Казим и одиннадцатилетний Мурад, захватив сына Зулейки двенадцатилетнего Абдулу, уехали в горы на охоту. День стоял чудесный, с моря дул легкий соленый ветерок. Дичи на поросших лесами холмах было вдоволь, но юноши ограничились лишь несколькими кроликами. Они скакали наперегонки, искупались в маленьком и студеном горном озере, полежали на зеленой траве, мечтательно уставившись в небо и описывая друг другу причудливые формы проплывавших мимо облаков Увидев, что солнце начало клониться на запад, и почувствовав, что с каждым часом становится все прохладнее, они решили возвращаться домой. Абдула, ехавший первым, вдруг резко остановил свою лошадь. Они как раз были на гребне холма, откуда открывался прекрасный вид на их дом, стоявший у самого берега моря, и на дорогу, ведущую к нему. Абдула остановился, заметив большую группу всадников, прятавшихся в небольшой рощице около дороги. Вскоре подъехали братья. Казим предложил тихо подобраться к незнакомым людям и лучше рассмотреть их.

Привязав лошадей к дереву и таясь в тени, юноши подобрались почти вплотную к рощице. Люди — никак не меньше сотни — сгрудились на небольшой поляне. Все были одеты в черное, и ничто не указывало на их принадлежность.

— Сколько нам еще ждать, командир? — нетерпеливо спросил кто-то из толпы, всадников.

— Тронемся через два часа после заката, — ответил громила со свирепым лицом. — Времени хватит. Луна взойдет только после полуночи, а к тому моменту дворец Лунного света превратится а тлеющие руины.

— А его обитатели?

— Разрешаю вам попользоваться женщинами, но когда наиграетесь, убейте их. Что же до волчат Селима и его рабов, они должны умереть сразу. Таков приказ Бесмы-кадины. Все должно выглядеть так, будто резню устроили местные татары.

Трое юных принцев в ужасе переглянулись. Немного придя в себя, они тихо выбрались из рощи и бегом поднялись обратно на холм, где оставили лошадей.

— Абдула, бери Мурада и предупредите семью. Спускайтесь к пляжу, там вас эти не заметят. И именем Аллаха заклинаю вас — торопитесь! Солнце уже клонится к закату, — проговорил Казим, вскочив на своего коня.

— А ты? — дрожащим голосом спросил Абдула. — Куда ты?

— В Константинополь. К отцу. Если скакать не останавливаясь, завтра утром я уже буду в столице. Ступайте!

Развернув коня, Казим галопом ускакал. Абдула и Мурад торопливо вскочили в седла и пустили лошадей вниз по узкой горной тропинке к пляжу. Багровое солнце тяжелой каплей висело над самой водой. Мальчики гнали во весь дух, не жалея несчастных животных. Вскоре впереди показался дом. Дабы срезать путь, они пустили лошадей прямо в сад.

Сайра сидела в беседке и любовалась красивым закатом. Увидев лошадей, взбиравшихся по тропинке ко дворцу, она бросилась из своего сада в покои.

— О Аллах, что нашло на вас?! — крикнула она мальчикам. — Днем вы сбегаете с занятий, а теперь топчете копытами лошадей цветочные клумбы! Достанется же вам на орехи, когда об этом прознает тетя Сарина!

— Капитана Ризу! — задыхаясь после быстрой скачки, крикнул Абдула, спрыгивая на землю. — Зови сюда капитана Ризу, тетя Сайра! Скорее!

По лицу юноши Сайра поняла, что случилось что-то серьезное, и немедленно отправила служанку за начальником дворцовой охраны. Спустя пару минут тот явился. Абдула сбивчиво рассказал ему обо всем, что они только что видели и слышали в рощице у дороги. Сайра побледнела, а капитан Риза, напротив, побагровел от ярости и разразился целым потоком проклятий.

— Грязная, презренная сука! — ревел он. — Долго же она ждала удобного случая, чтобы совершить подлую измену!

— Может, отобьемся? — тихо спросила Сайра.

— Нечего и думать, моя госпожа. У меня здесь только двадцать пять человек. Еще столько же я отпустил но домам на посевную, да принц забрал с собой сотню. Вам нужно бежать, что же до прислуги, то да поможет ей Аллах!

— Нет. Я не брошу на произвол судьбы тех, кто был верен мне все эти годы. Их надо защитить.

— Госпожа кадина, — проговорил капитан Риза, беспомощно разведя руками, — положение наше безнадежно. Подумай лучше о детях.

— Мам, — воскликнул Мурад дрожащим голосом, — а почему мы не можем спрятаться в Пещере джиннов? Отец же специально устроил в ней убежище на крайний случай!

— Правильно! — воскликнула Сайра. — Вот и выход! Страх на мгновение затмил мой разум. В пещеру! Убийцы, подосланные Бесмой, ни за что не отыщут нас там!

Капитан Риза недоуменно нахмурился:

— Пещера джиннов?

— Да, капитан. В утесе у самого пляжа есть несколько естественных пещер. Селим считает, что в прежние времена пираты устраивали в них свои тайники. Вход в пещеры закрыт густым кустарником и потайной дверью. Изнутри ее можно запереть так, что даже если кто-нибудь случайно надавит на рычаг механизма снаружи, дверь не сдвинется с места. Внутри пещеры есть источник пресной воды, а под потолком Селим устроил удобный наблюдательный пункт, откуда открывается хороший вид на море и берег. Там мы будем в безопасности и спокойно дождемся возвращения нашего господина.

— Что ж, считайте, что нам крупно повезло, — проговорил капитан Риза и приказал рабу:

— Зови старшего евнуха. — Затем вновь повернулся к Сайре. — Подождем, пока не стемнеет, а потом все незаметно перейдем в пещеры. Я вышлю к дороге дозор из двух человек, которые предупредят нас, если головорезы, нанятые Бесмой, вдруг начнут движение. Думаю, у пас хватит времени спрятаться.

Через некоторое время солнце в последний раз блеснуло над морем и погрузилось в искрящиеся воды.

— Поторопимся, госпожа кадина, — сказал капитан Риза. — Теперь каждая минута дорога.

Темнота быстро окутывала все вокруг, а во дворце Лунного света велась тихая и торопливая работа, туда-сюда бегали рабы и слуги. Анбер рассказал им, как убийцы решили поступить с прислугой, и их не нужно было подгонять. Было страшно, но они знали, что семья принца Селима не даст их в обиду.

Рабы на кухне спешно набрали в корзины провизии, а в комнатах паковали ценные вещи. Няни детей принца запасались теплыми одеялами и одеждой для своих воспитанников.

Наконец спустя час после заката солнца из дворца Лунного света начался безмолвный исход его обитателей. Каждый нес с собой смену белья, ибо Сайра опасалась, что убийцы, не найдя своих жертв, в бессильной ярости подвергнут дворец разорению и предадут огню. Младшие дети несли своих щенят и котят. Так приказала Сайра. «Пусть заботятся о своих любимцах, тогда и самим будет не так страшно», — рассудила она. Кадины и госпожа Рефет захватили свои драгоценности.

Пещера джиннов, в сущности, представляла собой группу смежных пещер. Огромный центральный грот с двумя пещерами поменьше, которые выстроились в ряд прямо напротив входа, и еще одно помещение слева от входа.

Вход в пещеры закрывала массивная каменная плита. Когда она была закрыта, то совершенно сливалась с утесом, и снаружи пещеру отыскать было невозможно. Чтобы открыть вход. нужно было несильно нажать на каменный выступ в углу плиты. Впрочем, изнутри плиту можно было замкнуть железным засовом.

Помимо своих больших размеров, пещера обладала еще двумя важными достоинствами. Во-первых, в ней имелся свой источник пресной воды. Ручеек сбегал сверху по стене в естественный каменный бассейн, дно которого было выдолблено и отполировано водой за долгие столетия существования этих пещер. Кроме того, в углу наверх вели каменные ступени, по которым можно было забраться под самый потолок грота, где принц Селим устроил удобный наблюдательный пункт. Оттуда открывался вид на море и на всю прилегающую территорию.

Пещеру обнаружили, конечно же, сыновья Селима, а их отцу оставалось только смазать поворотный механизм каменной плиты и вбить в стены пещеры во всех ее помещениях железные подставки для факелов. Принц часто говорил, что в случае чего пещера сослужит добрую службу в качестве укромного места, где враги никого не найдут. Он также предположил, что в прошлые времена она, видимо, использовалась пиратами. Они укрывали там награбленные сокровища и прятались сами, когда на них устраивали облавы.

Нашли пещеру совершенно случайно. Как-то во время игры Сулейман далеко зашвырнул мяч Омара, и тот, улетев в кусты, прямехонько закатился в пещеру. К великому своему сожалению, мальчики не отыскали там никаких сокровищ, но с тех пор часто здесь играли, со временем излазив в ней все уголки. И вот сегодня эта пещера призвана была сохранить жизнь им и их родным.

Когда процессия поравнялась со входом, то обнаружилось, что рабы согнали сюда с полдесятка коров, коз и всю домашнюю птицу. Животных поместили в самом дальнем отсеке пещеры. Кроме того, капитан Риза и его люди пригнали охотничьих собак и лошадей. К счастью, основной скот принца Селима был давно уже угнан на высокогорные летние пастбища, и там ему ничто не угрожало.

Боковой отсек слева от входа отвели для семьи принца и личной прислуги. Там расстелили на полу стеганые тюфяки. Заботливые няни сразу же уложили спать самых младших детей. Женщины-рабыни были помещены в отсек, смежный с тем, где были животные. Здесь они сидели, обнявшись, позабыв про свои ранги и звания, в то время как мужчины-рабы и евнухи расположились в основном гроте.

Дозорные, посланные капитаном Ризой наблюдать за дорогой, наконец вернулись с рабом, который шел последним, заметая следы, ведущие к пещере, огромной метлой. Сайра в последний раз всех пересчитала, и каменная плита наглухо загородила вход. Наверх, где был устроен наблюдательный пункт, было послано три человека смотреть за погруженной во тьму прилегающей местностью.

— А теперь слушайте меня все, — проговорил капитан Риза, выходя на середину грота. — Нам угрожает смертельная опасность, и мы спасемся, только если не будем шуметь. Пока еще вы можете негромко переговариваться между собой, но как только я подам сигнал, здесь должна наступить мертвая тишина. Подавать голос будут только те, кому я скажу. Если откроет рот кто-нибудь еще, я сам вырву ему язык. Понятно? — Ощетинив усы, он обвел грозным взглядом присутствующих.

Ему кивнули в ответ.

Факелы отбрасывали розовое сияние на желтоватые стены пещеры. Испуганные люди тихо перешептывались между собой. Все были очень взволнованы этим вынужденным приключением, побегом из-под носа у черной смерти. Каждый думал об одном: где-то гам, в ночной тьме, рыскают жестокие палачи, посланные убивать. А люди, собравшиеся в пещере, не хотели умирать. По крайней мере не теперь и не такой лютой смертью.

Принц Сулейман стоял в углу грота, уткнув короткое копье в землю. Его юное лицо было напряженно и хмуро. Ему совсем не хотелось прятаться как кроту в этой каменной крепости под землей. Он должен был быть сейчас там, под открытым небом. И мстить тем, кто был послан убить его и его родных. Матери пришлось несколько раз довольно резко обратиться к нему, чтобы заставить войти вместе со всеми в пещеру. Капитан Риза, в свою очередь, тоже не пожалел слов, объясняя юному принцу безвыходность их положения. Разумом Сулейман соглашался с ним, но молодое и горячее сердце его кипело яростью и звало в бой. Сулейман в отсутствие Селима считался предводителем всех этих людей и очень серьезно относился к своей роли, Вдруг чья-то рука легла ему на плечо.

— Я все понимаю, Сулейман. Мне и самому не хочется сидеть здесь.

Это был Мухаммед, его любимый младший брат. Они были между собой очень близки. Всего четыре месяца отделяли их друг от друга по возрасту, однако второй сын принца Селима никогда не оспаривал старшинство первенца. Рабы называли его Мухаммедом Счастливым, и не зря. Если Сулейман был темноволос, то волосы брата отливали рыжинкой. Взгляд серо-зеленых глаз Сулеймана был властен, но то была лишь ширма, за которой таилась природная застенчивость. С Мухаммедом же все было иначе. Его голубые глаза всегда искрились смехом и весельем, и он воистину был самым жизнерадостным человеком в их семье. Относясь по праву рождения к славной и могущественной османской династии, он тем не менее не парил в облаках, был по природе своей демократичен, и ему легче было общаться с простыми людьми, чем остальным членам большого семейства принца Селима.

И вообще сердечные взаимоотношения между детьми принца были нетипичны для венценосных отпрысков. Видимо, основы для этого были заложены дружбой четырех жен Селима. Не забылась и клятва, данная тремя первыми из них восемнадцать лет назад, когда они только познакомились.

Сулейман был наследником, и никому даже в голову не приходило оспаривать его положение. Все девять сыновей и четыре дочери Селима с младенчества жили вместе и горячо любили друг друга. Они играли и дрались Между собой, дразнили и защищали друг друга, как это всегда бывает у детей в любой большой семье. Они понимали, что рождены отпрысками могучей династии, благородными принцами и принцессами, но никто из них и не думал опровергать лидерство старшего брата, Сулеймана. Напротив, все в семье гордились тем, что он султанский наследник. Дети знали, что однажды любимый брат станет султаном и тогда будет положен конец варварскому обычаю истребления потенциальных конкурентов из числа ближайшей родни. Никто из младших братьев даже и помыслить не мог, чтобы убить Сулеймана и забрать его трон себе.

Подобные здоровые взаимоотношения могли сложиться только вдали от Константинополя со всеми интригами двора их деда султана Баязета. И дети Селима знали, что сохранят это внутрисемейное единство до конца своих дней.

— Капитан… — донесся голос из-под потолка грота. — Они пошли!

— Теперь всем тихо! — рявкнул капитан Риза и стал подниматься к наблюдателям, чтобы увидеть все своими глазами. Он различил во тьме освещенный дворец и многочисленные тени всадников вокруг. Вскоре к нему присоединились четыре кадины принца Селима. До них ясно доносились крики нападавших, их проклятия.

— Здесь никого нет! Дворец пуст!

— Не может быть! Они где-нибудь попрятались!

— Гряньте в подвалах и погребах. Обыщите все вокруг, черт возьми!

— Командир, они и скот угнали!

— Тогда жгите сараи! Жгите все! Мы должны найти их, они не могли уйти далеко!

— Может быть, их кто-то предупредил, и они уплыли?

— Нет, лодки на причале.

— Эй ты! Возьми десять человек и скачи в деревню, которую мы проезжали. Эти бродяги преданы Селиму и наверняка укрыли его семейство у себя. Найди их!

Черные всадники носились по дворцу и окружающим постройкам, заглядывая во все щели, топча сады копытами своих лошадей, разбивая саблями статуи.

Через некоторое время на горизонте показалось зарево.

— О Аллах! Они подожгли деревню! — прошептала Сайра потрясение.

— Не беспокойся, госпожа кадина. Еще отстроимся, а у сельчан так вообще глаза на затылке. Они давно сбежали в горы.

— Сайра… — всхлипывала рядом Фирузи, — смотри, они поджигают наш дворец!

На площадку наблюдательного пункта опустилась мертвая тишина. Люди безмолвно взирали на то, как занимается пламенем их дом. Они знали, что пожар ничего не сделает с мраморными стенами дворца, но внутри все, конечно, сгорит дотла и дом превратится в пустую коробку.

Вместе с серым рассветом начался дождь. День был такой же пасмурный, как и настроение у прятавшихся в пещере. Капитан Риза послал на разведку двух своих людей, переодетых налетчиками. Они вернулись спустя несколько часов и сообщили, что главарь банды головорезов решил остаться здесь еще на сутки и попытаться все-таки отыскать тех, кто улизнул от расправы. Его шпионы установили, что жены и дети Селима не появлялись на дороге, ведущей в Константинополь, равно как и на других дорогах. В деревне бандитам удалось поймать кое-кого из жителей, их подвергли пыткам, но ничего не добились.

В Пещере джиннов и без того всегда было холодно, а тут еще после недавней лютой зимы начались дожди… Костер разводить было нельзя, так как бандиты могли заметить дым. Одним словом, люди сильно страдали от холода. Все утро они, провели, кутаясь в одеяла и пребывая на грани отчаяния. Теплилась лишь надежда на то, что юному принцу Казиму удалось добраться до столицы и скоро подоспеет помощь.

Ближе к полудню в Константинополь въехал всадник, покрытый с ног до головы дорожной пылью, и прямиком направился к величественным воротам Эски-сераля. Спешившись, он стал изо всех сил колотить в массивные двери. Из окошка сторожевой башни показалась седая голова старого солдата.

— Отпирай ворота! — крикнул незнакомец, оказавшийся мальчишкой. — У меня срочное сообщение для принца Селима! Старик оглядел заляпанного грязью юнца с ног до головы:

— А кто ты такой, чтобы переступать порог дворца нашего повелителя султана? Проваливай отсюда, парень. У нас нет времени, чтобы играть в детские игры.

Голова старика исчезла.

— Я принц Казим, сын Селима и четвертый внук султана. Открывай ворота или, клянусь лошадью Пророка, я с тебя с живого кожу сдеру!

— Открой ему, — сказал старик своему молодому напарнику.

— Но откуда ты знаешь, что мальчишка говорит правду?

— Я служу нашему султану уже больше тридцати лет и давно разобрался, что к чему, приятель. Разговаривать с солдатом таким тоном может лишь отпрыск османов. Открывай, говорю тебе!

Молодой солдат дал знак охраннику, прогуливавшемуся внизу, и тот распахнул ворота. Принц Казим прямиком отправился в покои отца.

— Немедленно пропусти меня к принцу Селиму, — приказал он рабу, стоявшему у дверей.

— Но мой господин приказал не беспокоить его для утреннего намаза. Я не смею ослушаться его, юный принц!

— Где он?

— В своей опочивальне, принц, но он… он не один. Казим удивленно повел бровью, оттолкнул раба и быстро пошел по коридору, в конце которого были двери; в отцовскую спальню. Задремавшие у входа рабы встрепенулись, но было уже поздно, Казим распахнул двери и вошел внутрь.

Селим спал на своей постели. Рядом с ним свернулась калачиком молоденькая девушка. Проснувшись, она поражение уставилась на молодого принца своими большими глазами. Лицо Казима ничего не выражало.

— Оставь нас, — негромко приказал он и наклонился к отцу.

— Девушка открыла было рот, чтобы возразить, но Казим схватил ее за руку и стащил с постели.

— Кто ты такой, чтобы выгонять меня отсюда?? — возмутилась та.

— Казим, второй сын бас-кадины Селима. Ступай, иначе я прикажу тебя хорошенько высечь.

Собрав в охапку свои одежды, девушка выпорхнула из комнаты.

Казим вновь склонился к отцу и тряхнул его за плечо. Селим тут же проснулся.

— Казим! — воскликнул он изумленно и стал шарить рукой сбоку от себя, — Я отослал ее, отец. Послушай, у меня дурные вести из дома. Я скакал всю ночь, чтобы добраться до тебя.

Селим выслушал рассказ Казима, затем с проклятиями вскочил:

— О дочь дьявола! О гнусный свиной потрох! Все! На этот раз она зашла слишком далеко! — Он вызвал раба и рявкнул:

— Ступай к султану. Передай, что я должен его немедленно видеть. На слуг, охраняющих его покои, не обращай внимания. Ты должен передать мою просьбу лично султану. Потом вызовешь ко мне ага кизляра. Ступай! — Селим вновь сел на постель и схватился за голову руками. — Сайра! Сайра! Если хоть один волосок упадет с твоей головы, я лично вырежу все семейство этой мерзкой суки! Казим тихо коснулся отцовского плеча:

— Не волнуйся, отец. Я послал братьев предупредить мать и остальных. Тогда солнце еще не закатилось.

— Сколько солдат во дворце?

— Кажется, двадцать пять человек. Капитан Риза отпустил других по домам на посевную.

— Черт! — воскликнул Селим. — Как ты думаешь, что сейчас с ними? Где они укрылись?

— Скорее всего в Пещере джиннов, — рассудительно произнес Казим. — Там лучше всего. Никто не знает о пещерах, кроме нас. В эту минуту в покои Селима быстрым шагом вошел ага кизляр:

— Что стряслось, сын мой? Твой раб едва ли не силой притащил меня сюда. — Он перевел глаза на мальчика. — Казим! Откуда ты взялся?

Селим наскоро ввел Хаджи-бея в курс дела. Тот помрачнел:

— Когда об этом узнает наш повелитель Баязет, покатятся головы. Я ничего не знал о страшном плане Бесмы. Должно быть, она напрямую сносилась с кем-то за пределами султанского дворца. Султан часто разрешает ей выходить в город, но обычно она посвящала в свои планы кого-то из личных слуг, среди которых есть мои люди… На этот раз Бесма-кадина переиграла меня. Ничего, не волнуйтесь. У меня предчувствие, что с вашими все в порядке. Я сейчас же прикажу Талату идти в голубятню и ждать там одного из наших пернатых почтальонов. Если семья спаслась. Сайра обязательно даст об этом знать. Идемте! Нам немедленно нужно увидеться с султаном и рассказать ему об этой гнусной измене. А пока я приставлю охрану к покоям Бесмы и Ахмеда, чтобы они не могли сбежать от наказания.

Оба принца последовали за ага кизляром. Все трое направились по коридору в сторону личных покоев султана.

Султан Баязет, разбуженный посыльным Селима, ожидал их. Ему было уже шестьдесят три. Волосы и борода поседели, в темно-карих глазах сквозило участие к судьбе семьи младшего сына. Он всегда слыл миролюбивым монархом и больше интересовался вопросами искусства, нежели войны. Он отдал немало сил для развития османской культуры, но мало что сделал во имя упрочения османского могущества. И все же это был сильный человек. Несмотря на то что он вынужден был уступить Киликшо египетским мамелюкам, а Кипр — венецианцам, султана очень любили в народе. Годы его правления были отмечены миром и благополучием. После недавней победы над Венецией в небольшом военном столкновении он довольно легко и быстро восстановил армию и флот. Хотя подданные, которым было известно его отношение к войне, втайне недоумевали, зачем он это сделал.

На султане был просторный желтый шелковый халат, в руках он держал чашечку с дымящимся ароматным кофе.

— Казим! — радостно воскликнул он, увидев входившего внука.

— Расскажи! — холодно бросил Селим сыну. — Поведай о том, что учинила дьяволица, которая по-прежнему смеет называть себя султанской кадиной. Не успокоившись на злодейском убийстве моего родного брата, она задумала теперь истребить всех моих жен и детей, внуков султана.

Султан побледнел, переводя недоуменный взгляд с сына на внука.

— По-моему, еще рано делать из этого трагедию, — вежливо подал голос ага кизляр, стремясь успокоить султана.

— Воистину! — рявкнул Селим. — Еще есть слабая надежда на то, что кому-то удалось избежать лютой смерти, как Казиму! Султан наконец обрел дар речи:

— Ты выдвинул серьезные обвинения, сын, но еще ничего толком не сказал. Что случилось?

Казим вышел вперед и повторил то, что рассказал раньше отцу. В конце в его рассказ вмешался Селим:

— Основная часть солдат сейчас со мной, отец. А из тех, что остались дома, половина была отпущена к родным на посевную. Моя семья и прислуга практически остались без защиты! Эта гадина все точно рассчитала!

— Возможно, они укрылись в Пещере джиннов, — подал голос Казим, стремясь успокоить деда, на лице которого был написан ужас. — Там их никто не найдет.

— Но мы еще не знаем, успели они добраться до пещер или нет! — резко возразил Селим.

Султан, в сердце которого закипала жгучая ярость, повернулся к ага:

— Поставь у дверей Бесмы и Ахмеда стражу! Я запрещаю им покидать свои покои. Но пусть им пока ничего не говорят.

— Я предугадал твое пожелание, мой господин, — ответил Хаджи-бей. — Я также поднял по тревоге пять эскадронов янычаров и татар, которые находятся в подчинении принца Селима. Они готовы отправиться в путь и ждут лишь приказа.

Султан усмехнулся:

— Вот за это, старик, я и ценю тебя больше всех других моих слуг, вместе взятых. Жалею лишь о том, что раньше не послушался твоих советов в отношении Бесмы. Но ничего, теперь я исправлю положение. Оставайся здесь за меня. Я никому больше не верю. — Он повернулся к Селиму и Казиму:

— Ступайте, дайте мне одеться. Через час мы выезжаем.

Принцы низко поклонились и вышли из комнаты. К ним скоро присоединился ага. Он распорядился, чтобы Казима хорошенько накормили перед тем, как пускаться в обратный путь. Селим вернулся в свои покои и позвал к себе татар.

Глава 26

К рассвету следующего дня одетые в черное убийцы наконец уехали, устав искать свою неуловимую добычу и опасаясь возмездия. Им было известно, что сельчане, которым удалось сбежать от них, верны принцу Селиму. Кто-то из них, конечно, добрался до столицы, рассказал обо всем, и янычары наверняка уже на пути сюда. Наемникам заплатили за убийства, но отнюдь не за собственную смерть. И они снялись с места.

Юноша, прятавшийся в кустах, следил за их отъездом. Выждав время и убедившись в том, что опасаться больше нечего, он вышел и направился в сторону разоренного гнезда принца Селима. Он был высок, даже долговяз, имел тонкие черты лица и темные цепкие глаза. Одет он был просто и шел вперед медленно, как будто наслаждаясь погожим весенним утром. Время от времени он резко разворачивался на месте, словно подпрыгивая от радости. Однако на самом деле он просто проверял, не следит ли за ним кто-нибудь. Приблизившись к дворцу, он окинул внимательным взглядом обширные разрушения и тихо присвистнул.

Огонь полностью выжег интерьеры, включая деревянные потолочные перекрытия и перегородки между комнатами, оставив лишь почерневшие от копоти внешние стены. И хотя основной пожар благодаря продолжавшемуся всю ночь дождю уже кончился, кучи золы внутри дворца еще тлели. Убедившись, что он здесь совершенно один, мальчик спустился к пляжу и приблизился ко входу в Пещеру джиннов. Он нажал на каменную плиту в нужном месте, но та не шелохнулась. Тогда мальчик нагнулся, поднял с земли булыжник и отстучал им условный сигнал.

Стук эхом разнесся по всем помещениям пещеры, и на какое-то мгновение сердца всех прятавшихся там людей сжались от ужаса. Но сигнал повторился, и Сулейман, подбежав к двери, отодвинул железный засов и оттолкнул каменную плиту. Мальчик, стоявший снаружи, быстро юркнул внутрь, молча помог Сулейману задвинуть засов и только после этого молодые люди с радостными возгласами обнялись.

— Ибрагим!

— Сулейман! Я знал, что найду вас здесь, — сказал Ибрагим. — Казим по пути в Константинополь проезжал мимо нашей деревни и предупредил о банде.

— Значит, сельчане спаслись? Отсюда было видно зарево, и мы поняли, что негодяи сожгли деревню.

— Большинство успело спрятаться. Времени вполне хватило даже на то, чтобы унести с собой ценные вещи. Стада уже угнаны на лето на высокогорные пастбища, так что сельчанам оставалось позаботиться только о самих себе, что они и сделали. В деревне осталось лишь несколько упрямцев. Бандиты нашли их и подвергли пыткам. Деревню же спалили дотла. Но скажи мне: зачем все это? За что такая напасть? Я заметил, что то были не люди султана.

Лицо юного принца потемнело.

— Бесма! — пробормотал он с отвращением. — Да постигнет ее тысяча смертей, и да будет каждая новая более лютой, чем предыдущая!

— О Аллах! — воскликнул Ибрагим. — Она совсем озверела! Когда султан узнает обо всем, ей не сносить головы.

— Денно и нощно молюсь о том, чтобы это случилось поскорее, — сурово проговорил Сулейман. — Но вы-то как? Мать жива?

— Живехонька, — улыбнулся Ибрагим. — И между прочим, не может нарадоваться тому, что наш дом сгорел дотла. Отец нарочно сослал ее сюда, чтобы она не мешала ему развлекаться в Константинополе с молоденькими пышными красавицами. Но теперь ему придется вернуть ее в столицу.

О матери Ибрагима ходило множество слухов и историй. Ее муж, богатый купец, грек по происхождению, осел на постоянное жительство в Константинополе. Довольно рано он женился на юной односельчанке, которая за время совместной жизни родила ему трех сыновей и двух дочерей. Однако по мере того как состояние росло, взгляды его все больше менялись. Вскоре после переезда семьи в столицу он сначала взял себе одну молоденькую наложницу, а затем и вторую. Жена, обычно отличавшаяся кротким характером и во всем покорявшаяся воле супруга, впервые попробовала выразить неудовольствие. Тогда купец попросту избавился от нее, отослав вместе с тремя младшими детьми в удобный, но удаленный от столицы загородный дом. Ей было сорок, волосы посеребрились, а тело раздалось от постоянных родов. Она старела с каждым днем, и с этим ничего нельзя было поделать. Как женщина она была уже мужу не нужна. Его и самого годы не миловали, что, впрочем, не мешало ему менять наложниц как перчатки. В настоящее время у него их было две: пухленькая и светловолосая шестнадцатилетняя уроженка Крита и смуглая девятнадцатилетняя египтянка. Бедная жена, конечно, не могла составить им конкуренции. И не имея других средств, кроме денег, присылаемых мужем, она вынуждена была влачить жалкое существование вместе с младшим сыном и двумя дочерьми.

Во дворец Лунного света Ибрагим попал благодаря покровительству Сайры. Она повстречала его несколько лет назад на пляже. Ей понравился сообразительный и милый мальчишка. Она осторожно расспросила его о нем самом, о семье и после разговора предложила заниматься вместе с юными принцами. Как она и думала, Сулейман и Ибрагим вскоре стали хорошими друзьями. Как своего человека Ибрагима посвятили в тайну Пещеры джиннов.

И хотя по пути сюда мальчик не заметил ничего подозрительного, капитан Риза отказался выпустить его обратно.

— Нечего шляться туда-сюда, — сказал он. — Это может привлечь к тебе ненужное внимание, и тогда прощай секрет этой пещеры-спасительницы.

Оставалось лишь надеяться на то, что принц Казим благополучно добрался до столицы, известил обо всем отца и они вместе уже едут сюда с помощью. Пока же капитан выслал им навстречу, на дорогу, ведущую к Константинополю, одного всадника, чтобы тот передал принцу Селиму, что с его семейством все в порядке.

Солнце высоко поднялось над горизонтом, и пребывание внутри скалы стало серьезно сказываться на душевном равновесии укрывшихся там людей. Из дальнего помещения невыносимо тянуло скотиной. Запах быстро распространился по всем отсекам пещеры, и люди стали вполголоса выражать свое недовольство. К счастью, ближе к полудню наблюдатель крикнул сверху капитану Ризе, что видит принца Селима.

Тут же госпожа Рефет и четыре кадины бросились наверх. Сайра и Зулейка помогли подняться своей пожилой воспитательнице. Оттуда им хорошо было видно Селима, восседающего на великолепном вороном жеребце по кличке Смерч. Рядом с принцем ехали Каашл и… султан собственной персоной.

— Слава Аллаху… — вздохнула с облегчением Сайра. Чуть позади первых трех всадников ехало несколько эскадронов янычаров и татар. Когда спасательная партия приблизилась ко дворцу, Сайра велела капитану Ризе открыть выход из пещеры.

— Теперь мы в безопасности, — сказала она.

Солдат с радостью выполнил ее приказание.

Первым спешились Селим и Казим и прямиком бросились через уничтоженный огнем сад к каменным ступенькам, ведущим на пляж и к пещере, откуда уже показались первые люди. С минуту принц Селим и его бас-кадина пожирали друг друга глазами, потом упали друг другу в объятия.

— Когда я представил себе на мгновение, что больше никогда тебя не увижу, мне показалось, у меня остановилось сердце… — прошептал Селим.

Наклонившись, он приник к ее устам долгим поцелуем. Сайра ответила на него с такой же страстью, затем подняла радостное, залитое слезами лицо.

— Я не сомневалась, что нам удастся спастись, любовь моя, но боялась за тебя. Бесма могла навредить тебе, полагая, что с нами уже разделалась.

— Не бойся, сокровище мое, ее часы сочтены. У черного верблюда смерти скоро появится пассажир. В эту минуту к ним подошел султан:

— Милая дочь моя, слава Аллаху, ты жива. А как дети? Сайра опустилась на колени и поцеловала полу султанского халата.

— Все спаслись, мой повелитель. И не только дети, но и рабы, и скот. Нам повезло, что в нашем распоряжении оказалась эта пещера, иначе бы всем нам не сносить головы. Убийцы, разыскивая нас, сожгли даже деревню.

Султан заставил ее подняться на ноги и вытер слезы своим носовым платком.

— Клянусь, дочь моя, больше тебе не придется пережить подобного ужаса. Я, султан Баязет, обещаю тебе это!

Он отошел к своей бывшей икбал госпоже Рефет, а Селим нежно обнял кадин.

Старший евнух Анбер принялся формировать из прислуги рабочие команды. Зола во дворце уже остыла, и он надеялся, что им еще удастся что-нибудь спасти из руин. Янычары тем временем стали ставить шатры на потоптанной лужайке, дабы разместить семью принца.

Селим старался утешить Сарину, которая рыдала в его объятиях. Ей достаточно было бросить лишь беглый взгляд в сторону сада, чтобы сердце ее наполнилось печалью.

— Не плачь, Сарина, а то твои удивительные глазки покраснеют и распухнут. — Наклонившись, Селим провел рукой по земле. — Видишь? Зеленые побеги. Сад вырастет снова.

Сарина зарыдала сильнее:

— Это сорняки! Господи, неужели ты никогда не научишься различать их?!

Селим чмокнул ее в кончик носа.

— Ну вот, — усмехнулся он весело, — ты все такая же забияка. Это хороший знак.

— О, прости меня, мой господин! Но всего два дня назад этот воздух был напоен ароматом синих гиацинтов. Вон там танцевали на ветру белые и желтые нарциссы. А в оранжерее стояло несколько горшочков с твоими любимыми тюльпанами, которыми я хотела украсить твои покои к возвращению. Семнадцать лет я работала не покладая рук, стараясь превратить наш сад в райский уголок красоты и безмятежности. И вот за одну ночь это уничтожено! Уничтожено сукой, которая произвела на свет развращенного идиота. Эта женщина несет с собой только хаос и смерть!

— Тише, любовь моя, не расстраивай султана. Он и без того тяжело переживает зло, сотворенное Бесмой.

Но Баязет все же расслышал резкие слова Сарины. Решимость сурово покарать Бесму стала угасать, когда он увидел, что все члены семьи младшего сына живы-здоровы. Но теперь гнев воспылал в его сердце с новой силой.

"Испанка права… Всю жизнь Бесма рвалась к власти и ради этого не останавливалась ни перед чем, неся гибель и разорение всем окружающим ее людям».

Султан переночевал с сыном и его семьей, но уже с рассветом тронулся в обратный путь до Константинополя. Он уехал с обещанием прислать рабочих и необходимые материалы для капитального ремонта дворца Лунного света. Разум его был ясен — во многом благодаря ночи, проведенной в обществе госпожи Рефет, — а душа полна решимости свершить то, что необходимо.

Добравшись до столицы, султан прямиком отправился во дворец. К нему тотчас явился ага кизляр.

— Ну как тут без меня?

— Я подвел тебя, мой повелитель, — со вздохом проговорил ага кизляр и опустил голову. — Прошлой ночью принц Ахмед сбежал из дворца.

— Как?!

— Оказывается, от его покоев был проведен потайной ход к одной из внешних стен. Он строился в секрете. Мы ни сном ни духом не ведали, что он может сбежать. Мальчишки, которые его окружают, неподкупны, а мои люди узнали обо всем, когда уже было поздно.

— А Бесма-кадина?

— На месте, мой господин.

— Давай ее сюда. И я хочу, чтобы ты присутствовал при нашем разговоре. Я не виню тебя в том, что Ахмед сбежал. Я лично разыщу его. Он не мог не знать о гнусных, преступных замыслах своей матери.

— Мой господин, как семья принца Селима?

— Все в порядке, потом тебе расскажу.

Один из евнухов известил Бесму-кадину о том, что ее желает видеть султан. Она не очень-то торопилась на эту встречу и заставила себя долго ждать, просидев не одну и не две минуты перед зеркалом и прихорашиваясь. Наконец она вышла из своих покоев и вместе с евнухом отправилась к султану.

В свои пятьдесят семь лет она вес еще была красивой женщиной. Сирийка по рождению, Бесма в молодости славилась иссиня-черными роскошными волосами, которые с годами посеребрились, и смуглой кожей оливкового цвета, на которой лишь совсем недавно стали появляться морщинки. Совершенно же не изменились, пожалуй, ее глаза. Черные, живые…

Она тщательно продумала свой наряд. На ней были светло-вишневые шаровары и платье из темно-синего шелка с длинными рукавами и продольными разрезами на юбке. На широких бедрах покоился золоченый пояс, усыпанный сапфирами и жемчугом. На плечи она накинула светло-вишневый атласный халат без рукавов, отороченный горностаем и расшитый бриллиантами. Волосы, заплетенные в косы, были уложены в виде короны и прикрыты розовой вуалью из газа.

Ступая по выложенным плиткой длинным галереям дворца, Бесма была готова к тому, чтобы принять свою судьбу. Баязет сейчас, конечно, уже знает, что все семейство Селима вырезано. Он, естественно, кипит яростью и подозревает ее, но Бесма очень осторожна. Никто не сможет привязать се к этому делу, ибо она наняла совершенно посторонних людей для выполнения этой миссии. И сейчас они уже скачут к персидской границе. Нет, никто не сможет ни в чем ее обвинить. Султан, конечно, имеет подозрения против нее, но ничего доказать не сможет. Впрочем, в бешенстве он, возможно, решит наказать ее и удалит от двора.

Бесма тихонько рассмеялась. Ну и прекрасно! Она и сама давно уже помышляла о том, чтобы избавиться от него, и вот теперь представится отличная возможность. В ссылке у нее, разумеется, будет свой дворец, большой штат прислуги и личные евнухи. Причем она сама будет подбирать себе преданных рабов и отсеет шпионов презренного ага кизляра Хаджи-бея. Бесма знала, что одержала победу, к которой начала готовиться в тот самый день, когда повитуха показала ей новорожденного Ахмеда. Теперь он станет султаном, а Селима больше не нужно опасаться. Вся его семья погибла, и он фактически уже конченый человек. Баязет тоже не вечен, и скоро Ахмед поднимется на его трон. И первым же своим указом подпишет Селиму смертный приговор.

Двери в покои султана открылись перед ней, и она вошла.

— Не могу понять, мой милый господин, чем я заслужила подобное обращение? — спокойно начала она. — Почти трое суток мне запрещали покидать покои. Не пускали даже в личный сад. Моих рабов тоже превратили в пленников. За что все это, объясни.

Баязет медленно повернулся к ней лицом.

— Твой план провалился, — сказал он негромко. — С семьей Селима все в порядке.

Бесма смертельно побледнела, но тут же взяла себя в руки и спросила с деланным удивлением:

— А разве с ними что-то должно было случиться?

— Не притворяйся, дочь иблиса[7]! — рыкнул султан. — Мне известно, что ты задумывала против них! Головорезы, которых ты подослала к ним, не умели держать язык за зубами.

— Кто смеет обвинять меня?

— Убийца! — прошипел султан, не обратив внимания на ее вопрос. — Я слишком долго терпел твои гнусные выходки и зло, потому что ты была матерью моего наследника. Но он больше не наследник. Вчера ночью твой драгоценный сын тайно сбежал из дворца. Считай, он уже мертвец. А к вечернему намазу я официально объявлю своим новым наследником Селима.

— Ты этого не сделаешь! — взвизгнула Бесма, теряя над собой контроль. — Мой сын — наследник! Мой!

— Так, по-твоему, я этого не сделаю? В последние годы ты часто позволяла себе забывать о том, что пока еще я здесь султан!

— Даже если ты лишишь трона моего сына, есть еще сын Сафийе Коркут. По закону он должен следовать за Ахмедом. Как же с ним?

Баязет побагровел и грозно навис над нею:

— Ты еще смеешь учить меня нашим законам, гадкая тварь?! Или уже забыла, что два года назад Коркут официально отказался от претензий на султанский трон? Он никогда не хотел быть во главе государства и к тому же чувствовал, хорошо зная тебя, что только этим спасет себе жизнь! Ему достаточно поста правителя Македонии, и он уже дал понять, что одобрит мой выбор.

— Ты не можешь отнять трон у моего сына! — вновь вскрикнула Бесма. — Я столько трудов положила на то, чтобы он однажды стал султаном!

— Это верно. Сначала отравила моего первого сына Мустафу и разбила сердце женщине, которую я любил больше всех в жизни, но я закрыл на это глаза. А теперь задумала вырезать тринадцать невинных детей, четырех красавиц жен Селима и свыше двухсот его верных рабов! И все это только для того, чтобы посадить на трон своего сына?! Как я жалею о том, что не казнил тебя до сих пор!

Вены на висках султана вздулись словно толстые веревки, лицо побагровело.

— Но не казнил ведь! — ответила Бесма. — Тем самым ты мысленно одобрил мои действия и повинен в них не меньше меня!

— Нет, я не сойду в могилу, пока не исправлю собственную ошибку! — вскричал султан, набрасываясь на кадину.

Его крепкие руки сомкнулись на ее горле и сдавили его с огромной силой. Бесма испустила сдавленный возглас и попыталась отодрать его руки от горла, но внезапность была на стороне Баязета — Бесма опоздала. Султан сжал сильнее, и кадина стала заваливаться на пол. Лицо ее мгновенно потемнело, потом стало малиново-синим, глаза вылезли из орбит.

Через две минуты все было кончено, и она обмякла в его руках. Занавеска в углу комнаты раздвинулась, и из-за нее выбежал Хаджи-бей. Приблизившись к султану, он мягко расцепил его руки, и Бесма кулем свалилась на пол. Из ее горла вылетел слабый хрип. Евнух склонился над ней, пытаясь нащупать пульс. Его не было.

— Она мертва, мой повелитель, — сказал он. Султан на мгновение остановился взглядом на трупе, но вдруг схватился руками за грудь и вскрикнул от боли. Хаджи-бей позвал стражу:

— Быстро за лекарем!

— Стойте! — прохрипел Баязет. — Селима назначаю наследником… Селима…

— Вы слышали? — обратился к ним ага. Стражники утвердительно кивнули. На них лица не было от потрясения. — Тогда ты, — он ткнул пальцем в одного из них, — бегом за лекарем. А ты позови сюда моего Талата. И чтоб никому ми слова о том, что видели и слышали, иначе не сносить вам головы. Ступайте!

Стражники стремглав бросились из комнаты, а султан, испустив еще один сдавленный вопль, схватился теперь уже за голову, Хаджи-бей помог ему добраться до дивана, уложил, а потом вернулся к мертвой Бесме и накрыл ее тело ковром.

На пороге показался Талат и один из охранников.

— Не допускай сюда никого, кроме лекаря, — приказал Хаджи-бей стражнику.

— Хозяин… — прошептал Талат. — Что тут произошло?

— Султан убил Бесму, а потом у него начался припадок. Пошли нарочного к принцу Селиму с просьбой немедленно прибыть сюда. С семьей. Он должен быть здесь прежде, чем слух о состоянии султана достигнет ушей Ахмеда. Наш господин в присутствии двух свидетелей объявил, что назначает новым наследником принца Селима.

— Мы победили, хозяин! После стольких лет Киюзем-кадина отмщена! Ах, как бы я хотел, чтобы она дожила до этого дня!

— Замолчи, болван! Баязет все еще наш господин, и только Аллах может забрать его к себе. К тому же пока принц Ахмед жив, всем нам угрожает смертельная опасность. Ступай, снаряди в Крым самого скорого гонца. Торопись, но старайся не привлекать лишнего внимания.

Талат вышел, столкнувшись в дверях с прибывшим лекарем султана. Приблизившись к своему венценосному пациенту, тот произвел быстрый, но тщательный осмотр.

— Он будет жить? — спросил Хаджи-бей.

— Не могу пока сказать, — ответил лекарь. — У него схватило одновременно сердце и голову, и он парализован ниже пояса. Не знаю, сможет ли он после этого приступа говорить. Я дам ему опиум, чтобы он заснул. — С этими словами лекарь сунул меж зубов султана пилюлю и влил ему в рот воду из янтарного кубка. Обернувшись к ага, он спросил:

— Как это случилось?

Хаджи-бей приподнял ковер, в глазах лекаря мелькнул ужас при виде мертвого тела.

— Бесма!..

— У нашего повелителя истощилось терпение, — уклончиво ответил евнух.

— На все воля Аллаха, — пробормотал лекарь. — Кто-нибудь об этом знает?

— Два охранника и мой слуга Талат. Я приказал ему известить принца Селима. — Хаджи-бей устремил на лекаря напряженный, изучающий взгляд.

Тот усмехнулся.

— Как кстати, что принц Ахмед сбежал вчера, — проговорил он. — Он копченый человек. Ты не знаешь, где он сейчас?

— На дороге, ведущей а Адрианополь, судя по последним сообщениям, — ответил ага. — Но его догонят и вернут.

— Зачем, ага кизляр?

Хаджи-бей замолчал в нерешительности. Он знал лекаря как человека, искренне преданного султану Баязету. Но чью сторону он примет, если султан умрет?

Словно прочитав его мысли, лекарь сказал:

— Напрасно ты опасаешься, что я поддержу принца Ахмеда, дружище. Уж ты-то должен знать меня хорошо. Или уже забыл, как я, тогда еще совсем молодой человек, боролся за жизнь умирающего принца Мустафы? Я просидел у его изголовья всю ночь, невыносимо страдая, видя, как бедняжка мучается в страшной агонии, которую я ничем не мог облегчить. Когда же он испустил дух, я искренне возблагодарил Аллаха за то, что тот наконец сжалился над ребенком и прекратил его страдания. В награду за мои усилия султан сделал меня придворным лекарем. Я всех здесь знаю. Принц Ахмед рос слабым, избалованным и развращенным. Душа у него прогнила, словно перезревший фрукт. Принц Коркут хороший человек, но с него вполне достаточно Македонии, где он с увлечением занимается археологией. Таким образом, выбирать не из кого. Остается принц Селим. К тому же и сам султан связывал именно с ним главные надежды. Я преклоняю голову перед мудростью нашего господина.

— Спаси султана, если сможешь, — ответил Хаджи-бей. — Он должен публично лишить Ахмеда всех прав, иначе нам не миновать войны. А мы должны избежать этого. Любой ценой. Есть немало тех, кто поддержит Ахмеда, надеясь через него получить власть в собственные руки.

— Янычары?

— Нет-нет, — покачал головой ага. — Бали-ага предан султану, а после него будет предан Селиму. А янычары последуют за своим вожаком.

— Тогда, считай, полдела сделано, ага. Тем более что и народ души в Селиме не чает.

— Народ?! Тьфу! Народ — это толпа, которая пойдет туда, куда ее позовут. Во дворце еще сидят гнусные шакалы, но я надеюсь в ближайшее время избавиться от них.

Лекарь кивнул в знак согласия:

— Займусь своим пациентом, ага.

— Хорошо, а я пока распоряжусь, чтобы создали все условия для его выздоровления, — сказал Хаджи-бей. — И прослежу, чтобы у покоев султана поставили дополнительную охрану. Нельзя допустить, чтобы весть о его тяжелом состоянии покинула стены этого дворца.

С этими словами ага приблизился к дивану и взглянул на султана. Баязет спал, и гримаса боли исчезла с его лица. Хаджи-бей еле слышно вздохнул. Он сам был уже стар и чувствовал усталость. Он не желал своему повелителю зла, ибо Баязет всегда был добр к нему. Но Хаджи-бей мечтал увидеть день, когда на трон поднимется принц Селим, сильный и молодой, приняв от отца бремя государственной власти. Тогда дело будет сделано и можно будет успокоиться.

Еще раз тяжело вздохнув, старик вышел из покоев султана.

Глава 27

Великий визирь помогал султану определять внутреннюю и внешнюю политику Османской империи, но при дворе Баязета настоящим хозяином был ага кизляр. Он действовал от имени султана, и потому слово его являлось для всех законом. Хаджи-бея любили за доброту и великое терпение, но вместе с тем боялись, ибо знали, что он скор на расправу. Хаджи-бей являлся одним из самых могущественных людей во времена правления султана Баязета.

Он лично проследил за тем, чтобы в народе узнали о том, что султан слег от переутомления и вдобавок из-за измены кадины, о которой ему стало известно. Бесму, как было сообщено официально, казнил палач, а тело ее зашили в мешок и бросили в море.

Люди были потрясены, но отнюдь не тем, что Бесму задушили, ибо сей вид казни был в империи чрезвычайно распространен, и не тем, что ее не похоронили, а предали волнам, ибо и это было в порядке вещей. Нет, люди удивлялись тому, что эта женщина, которая столько лет творила зло, все же понесла заслуженное наказание. Те немногие, кто был посвящен в ее коварные планы, теперь тряслись от страха, боясь, что их изобличат и накажут за то, что они не донесли на нее. Но большинство не сомневались ни в способности султана распознать зло, ни в его власти и тихо ждали, когда же Бесма совершит свою последнюю ошибку, за которую поплатится жизнью.

По городу ходили многочисленные слухи. В народе уже знали о побеге принца Ахмеда и поговаривали, что вот-вот в столицу с большой пышностью въедет принц Селим. И спрашивали друг друга; почему наследник скрылся? Может быть, был со своей матерью заодно? И правда ли, что султан слег от переутомления? Может быть, на него совершили покушение? И оно удалось? И является ли принц Ахмед до сих пор наследником?

Константинополь бурлил в предвкушении ответов на все эти вопросы.

Утро выдалось ясным и солнечным. Город проснулся с рассветом, и жители высыпали на улицы. Константинополь требовал грандиозного зрелища, и ага кизляр приложил все усилия к тому, чтобы не разочаровать столицу, чтобы народ надолго запомнил въезд принца Селима в город. Перед Хаджи-беем стояла достойная задача: поднять народ на борьбу за младшего сына султана, если вдруг принц Ахмед посмеет напасть на город.

На улицах сегодня было немало тех, кто отлично помнил тот далекий день, когда принц Селим покидал Константинополь, уезжая править Крымской провинцией по приказу своего отца. Теперь он возвращался. Позже многие еще зададутся вопросом: с чем именно связано это возвращение? Но сейчас людям хотелось праздника, и они радовались в предвкушении его.

Вдруг мальчишка, сидевший на высоком дереве за воротами города, крикнул:

— Едут!

Те, кто стоял ближе к воротам, невольно вытянули шеи и напрягли зрение, пытаясь что-нибудь увидеть вдали. И они увидели сначала облако пыли на горизонте, которое росло мучительно медленно. Наконец стало ясно, что скачут татары, свирепые воины и верные слуги Селима. Вдруг им навстречу из города устремился эскадрон янычаров, одетых в красно-зеленые одежды и на лошадях гнедой масти, На несколько мгновений в толпе воцарилось замешательство. Что сейчас будет? Может быть, принцу Селиму запрещен въезд в город?

Янычары на ходу обнажили свои кривые сабли. Татары ощетинились копьями.

Неужели сейчас будет сеча? Толпа нервно заколыхалась, многие уже подумывали о том, что, может быть, лучше разбежаться по домам. От греха подальше.

Вдруг янычары хором подняли клич:

— Селим! Селим! Селим!

Двигавшиеся навстречу друг другу всадники смешались.

— Селим! Селим! Селим! — истошно подхватили татары.

Янычары и татары торжественно в одном строю въехали в городские ворота. Сильные, крепкие молодые люди, с детства взращенные в духе строжайшей военной дисциплины. Редко когда людям удавалось видеть улыбающегося янычара, но сегодня был именно тот случай.

Вслед за эскадронами в городе показалась большая группа танцующих и празднично наряженных детей. Кое-кто из них нес в руках корзины, наполненные лепестками цветов, которые они разбрасывали у себя под ногами. Другие же бросали по сторонам пригоршни золотых динаров, что еще больше подняло настроение встречавшего народа.

За детьми в город на Смерче въехал принц Селим во всем белом. Узкие шелковые панталоны, белая шелковая рубаха с золотой нитью и великолепный персидский халат, расшитый золотом и усыпанный мелкими бриллиантами. Он надел высокие сапоги из мягкой золотистой замши, а на коротко остриженной голове красовался небольшой белый тюрбан с желтым бриллиантом величиной с куриное яйцо и пером белой цапли. Поверх халата на плечи принца был наброшен белый шерстяной плащ с чеканной золотой пряжкой, полы которого стелились по крутым бокам жеребца.

Толпа взревела от восторга при виде красивого улыбающегося принца. Он изящно восседал на Смерче и продвигался вперед медленно, время от времени приветственно вскидывая руку в белой перчатке. Каждый жест сопровождался взрывом восторженных возгласов.

Следом за принцем двигалась его личная охрана, а дальше кадины и дети. Если мужчины в толпе всего лишь любопытствовали в отношении бесценных и недоступных жемчужин из гарема принца Селима, то женщины были просто вне себя от волнения: они своими глазами видят легендарных красавиц в роскошных нарядах, увешанных драгоценностями.

Ожидания толпы вполне оправдались. Жены принца ехали в Золоченых, задрапированных салатовой тканью хоуда, качавшихся на спинах изящных белых верблюдов, украшенных красной сбруей с золотыми колокольчиками. Кадины двигались следом друг за другом. Сайра как бас-кадина ехала первой. За каждой женой принца ехали ее сыновья на белых жеребцах, а за принцами следовали принцессы в золоченых ивовых колясках, украшенных гирляндами из роз и запряженных маленькими серыми мулами, которых вели под уздцы мальчики-негры.

Молодые принцы гордились тем, что участвуют в этом празднике, и восседали па лошадях, выпрямив спины и высоко вздернув подбородки. Принцессы же вели себя по-разному. Для Нилюфер, дочери Сайры, это было первое посещение столицы, и она, с одной стороны, испытывала чувство большой неловкости, а с другой — смотрела на все широко раскрытыми от волнения глазами. Хале, одна из дочерей Фирузи, со смехом бросала сладости мальчишкам, которые сновали вокруг. Рядом сидела смущенная сестра Гузель, которая искренне жалела о том, что они сейчас в открытой коляске, а не в закрытых носилках. То, что лицо ее закрыто вуалью, отнюдь не успокаивало. Самая младшая, Михри-хан, дочь Сарины, вертевшаяся на руках у няни, то посылала в толпу воздушные поцелуи, то закрывала руками свое личико.

Процессия миновала городские ворота и направилась в сторону султанского дворца, возвышавшегося над городом на холме. Солнце, стоявшее в зените, сильно припекало, но толпы народа, выстроившиеся вдоль улиц, отнюдь не редели. Тут и там сновали продавцы холодной воды, дело у них спорилось.

У Селима уже болели скулы от не сходящей с лица улыбки. Ему вовсе не хотелось так глупо скалиться, но людям нужен был счастливый принц, и он понимал, что разочаровывать их не стоит. Не сегодня. Медленно продвигаясь вперед и даря ослепительные улыбки, он размышлял про себя о драматических событиях последней недели. Только-только, казалось, расстались с отцом, а он уже лежит при смерти. Если верить тому, что ему сказали. А сам он с триумфом въезжает в столицу. Ахмед бежал. «Если он попытается вернуться сюда, я убью его, — мрачно подумал Селим. — Покончу с ним так или иначе». Теперь Селим уже не сомневался в том, что станет султаном.

Сейчас он мысленно жестоко корил себя за то, что непростительно смягчился и расслабился в последние годы. Не физически и не душевно. Просто ослабела жившая в нем с самого детства честолюбивая решимость. Благодаря Хаджи-бею он был в курсе всех государственных дел, но одно — быть в курсе, и совсем другое — участвовать в них самому. Во дворце Лунного света он жил слишком привольно и легко. Окруженный любовью семьи. Селим почти забыл о том, что мать произвела его на свет ради одной-единственной цели; чтобы однажды он занял трон, предназначенный изначально для его старшего брата, Мустафы. Что ж… Теперь со дворцом Лунного света покончено. Он лежит в руинах, и отныне их домом станет Эски-сераль.

Впереди показались высокие дворцовые ворота. На минуту Селим остановил коня и бросил внимательный взгляд на крепостные стены с бойницами, за которыми скрывался султанский дворец, своего рода город в городе. Пришпорив Смерча, Селим въехал в распахнутые ворота, оставив за спиной прошлое и смело глядя в лицо будущему, уготованному ему судьбой.

Встречал его один Хаджи-бей. Селим сам настоял на том, чтобы не было никаких пышных церемоний, пока султан официально не объявит его своим новым наследником. Сейчас ему хотелось только одного; поскорее повидаться с отцом. За те годы, что принц прожил в близкой к столице Крымской провинции, они с отцом часто виделись, и это очень сблизило их. Понимая это, ага лично проводил Селима в султанские покои.

Удар, случившийся с Баязетом, не лишил его речи, но он по-прежнему был парализован ниже пояса и временами впадал в забытье. Болезнь состарила его сразу лет на двадцать, и Селим был потрясен его видом.

— Любимый сын мой… — прошептал старик. Селим распростерся перед ним ниц, что было отчасти проявлением скорби, отчасти данью уважения к отцу. Султан молча смотрел на него несколько мгновений, потом сказал:

— Поднимись, сын. Я уже пожил на этой земле и ни о чем не жалею. Разве что о том, что не убил Бесму раньше. Сядь рядом. Мой разум затуманивается, и я должен успеть поговорить с тобой сейчас, пока в голове все ясно.

Принц поднялся с колен и опустился на подушки.

— Что мне для тебя сделать, отец?

— Как твои кадины и дети? В безопасности? Ахмед такой же, как его мать, и не остановится ни перед чем. Он попытается через них отомстить тебе.

— Они уже во дворце, отец.

— Мой дворец, как выясняется, отнюдь не самое безопасное место в империи, но я крепко надеюсь, что Хаджи-бей обеспечит им безопасность. Выслушай меня. Селим. Я уже не могу править своими подданными. Лекари молчат, словно воды в рот набрали. То ли не хотят говорить мне, что я уже не поправлюсь, то ли сами ничего не понимают и не знают. Но я склонен думать, что это конец. Когда мне станет чуть получше, я обязательно выступлю перед народом и официально объявлю тебя своим новым наследником. Сейчас я не могу этого сделать: найдутся те, кто скажет, что меня заставили отречься силой или уговорами. И тогда — война, которой мы должны избежать любой ценой. Так что подождем немного, а пока ты назначаешься регентом. Прошу тебя об одном одолжении; у меня, как ты знаешь, есть три кадины. Сафийе, которая сейчас уже старуха. Вторая, Киюзем, ее сыну принцу Орану только десять лет. И Туран, которая родила мне позднего ребенка принца Бахитеддина. Ему сейчас пять лет. Прошу тебя, сын, не дай их в обиду. Защити. Возьми под свое крыло. Вспомни собственную мать и собственное детство, наполненное страхом.

Селим низко поклонился султану и твердо взглянул ему в глаза:

— Твоя семья — моя семья, отец. Клянусь тебе, от меня они не увидят зла. Но как быть с женщинами и детьми Ахмеда?

— Ты знаешь, как поступить с ними, сын.

В тот же день султанские палачи задушили женщин принца Ахмеда и трех его дочерей, зашили трупы в мешки и бросили, как и Бесму, в Босфор. Никто их не оплакивал.

Пока Селим входил в курс государственных дел империи, его жены устраивались на новом месте. Гарем Эски-сераля был слишком мал и не мог вместить даже женщин Баязета и их прислугу, не говоря уже о новоприбывших. За исправление положения энергично взялась госпожа Рефет, которая почиталась всеми за султанскую валидэ, хоть официально и не являлась ею.

Помимо кадин и икбал, в гареме султана Баязета насчитывалось около двухсот женщин. Госпожа Рефет распорядилась выстроить просторные уютные покои для них на территории султанских садов у опушки леса. Туда она переселила большинство пожилых женщин, где они могли дожить свои дни в мире и покое.

Гарем перестроили и устроили в нем новые ода, каждая из которых была рассчитана на десять девушек. Во всех ода имелись пожилые опытные женщины, призванные заменить молоденьким воспитанницам матерей.

Гаремный писарь просмотрел свой журнал и выписал из него имена всех девственниц, которые прожили во дворце по три-четыре года и до сих пор не привлекли внимания султана. Их Селим выдал замуж за государственных чиновников, которых считал для себя полезными людьми.

Сей широкий жест снискал молодому принцу большую поддержку, тем более что девушки были не только красивы, но и получили в гареме прекрасное образование. Они способны были украсить дом любого мужчины и, что важнее, приблизить его к султану.

После всех этих превращений в гареме осталось около пятидесяти гедиклис. Их относили к числу подающих надежды девушек, которые могли еще послужить Баязету и даже привлечь внимание нового султана. Они были разделены на пять групп и расселены в заново отстроенных ода, где продолжилось их образование. Тем временем каждой кадине и двум икбал султана Баязета отвели новые просторные покои в гареме, где теперь было много свободного места. К ним приставили новых слуг, отличавшихся великолепной выучкой и хорошими манерами. Женщины, много лет прожившие в страхе перед Бесмой, поначалу отнеслись к переменам настороженно, но со временем поняли, что госпожа Рефет не Бесма и не сделает им ничего дурного.

Кадины принца Селима тем временем занимались своим устройством. Они выбрали для жилья двухэтажное здание в форме четырехугольника, имевшее внутренний квадратный двор, названный Лесным двором. Со всех четырех сторон во двор вели высокие арки, причем северная выводила на основную территорию дворца, а южная — в огромный парк. В нем находилось озеро, где жили птицы и где можно было кататься на лодке. Парк был обнесен высокой стеной.

Квадратный двор полностью переделали. В центре устроили бассейн с фонтаном. Вытоптанные тропинки сменились гравийными аллеями, вдоль которых поставили лавки из кремового мрамора и посадили карликовые фруктовые деревья и цветущие кусты.

Каждая из жен принца Селима выбрала под личные покои одно крыло здания на втором этаже. Первый отвели для прислуги, евнухов, кухонь и бань. Крылья особняка сообщались между собой переходами, так что Сайра, Фирузи, Зулейка и Сарина не жили отдельно друг от друга.

Селим решил вывести старших сыновей из-под материнской опеки. Каждому были отведены собственные покои. Что касается младших принцев, то Сайра, выражая желание четырех кадин, взмолилась перед Селимом, чтобы он позволил им пока остаться с матерями. Она мотивировала свою просьбу развращенностью дворцовых пажей, которые способны были совратить — и совращали — детей. Принц и Сайра договорились на том, что личные покои будут предоставляться только тем сыновьям, которые достигнут половой зрелости. Для удовлетворения физической потребности в их распоряжение будут предоставлены стерильные девушки.

Сулейман, которому через два месяца должно было уже исполниться шестнадцать, пятнадцатилетний Мухаммед, четырнадцатилетний Омар и тринадцатилетний Казим без всякого сожаления расстались со своими матерями, к большому разочарованию последних. Сайра наконец призналась самой себе, что ее первенец фактически стал мужчиной. Она уже дважды случайно видела, как он ласкает молоденьких рабынь. В ответ на материнский упрек юный принц лишь улыбнулся:

— Но разве Аллах создал очаровательных девушек не для того, чтобы те приносили радость мужчинам?

Из остальных сыновей Селима только двенадцатилетний Абдула и одиннадцатилетний Мурад возражали, что их оставили жить с матерями, но их успокоили несколькими хорошими шлепками. Что же до Баязета, Хасана и Нуреддина, которым было соответственно восемь, шесть и пять лет, то они были слишком молоды, чтобы прекословить.

Старшие сыновья жили теперь по отдельности, но вместе посещали недавно основанную школу принцев со своим малолетним дядей принцем Ораном.

Дочери Селима остались жить с матерями. К Хале и Гузель, которым только что исполнилось по одиннадцать лет, были приставлены опытные пожилые женщины, которые должны были довершить их образование. Девочки уже могли говорить, читать и писать по-турецки, по-английски, по-французски, по-китайски и по-испански, знали математику, историю, географию, а также западную и восточную литературу. Вышивали они с каждым днем все лучше, играли на нескольких музыкальных инструментах, пели и танцевали. В одном они, пожалуй, еще не преуспели — в дворцовом официальном этикете. К тому же пришла пора объяснить им, что они женщины, и растолковать их женское предназначение. Первые уроки вызвали в них приступы неуемного смеха. До сих пор единственными мужчинами, с которыми они общались, были их отец и братья, которые безмерно баловали принцесс.

Фирузи очень расстроилась, узнав, что на имя принца Селима поступило уже немало предложений о браке с ее двойняшками. Вторая кадина Селима резко воспротивилась этому, заявив, что ее дочери еще слишком молоды, их организм не сформировался и они пока не способны рожать. Да и сами девушки, мягко говоря, не обрадовались перспективе быть выданными замуж. Со слезами на глазах они умоляли отца не разлучать их и сказали, что, когда им придет пора выйти замуж, пусть это будет один мужчина на двоих.

Селима нельзя было назвать нечутким человеком и отцом, и, хорошенько поразмыслив над этим, он решил, что было бы, пожалуй, не так плохо отдать дочерей замуж за одного полезного человека. Во всяком случае, преимущества этого шага перевешивали недостатки. Он дал дочерям и жене свое согласие, и до поры до времени этот вопрос был снят.

Тем временем в голове Сайры родился один небольшой план в отношении друга Сулеймана Ибрагима, который вернулся в Константинополь. Она видела, как сын скучает по другу. Однажды вечером, когда Селим с кальяном отдыхал в ее покоях, она решила действовать:

— Помнишь Ибрагима, который дружил с нашим Сулейманом в Крыму? — Селим утвердительно кивнул. — Так вот, юноша вернулся жить к отцу в столицу. Старик пытается сделать из него купца, из-за чего мальчик очень несчастен.

— Долг сына — во всем повиноваться воле отца, — ответил принц.

— Но это все равно что заставить нашего Сулеймана стать торговцем! — горячо возразила Сайра. — Ибрагим умен и образован. И если ты позволишь мне высказать мое мнение…

— Продолжай, дорогая, — сухо произнес Селим.

— Ибрагима необходимо готовить к государственной службе. Однажды он может принести нам очень много пользы, — торжествующим голосом закончила свою мысль Сайра.

— То есть ты хочешь, чтобы Ибрагим продолжил свое образование в школе принцев?

— А почему бы и нет? Когда мы жили в Крыму, он посещал занятия вместе с Сулейманом. Учителя отзываются о нем очень хорошо, подчеркивая его способности. Да и Сулейман обрадуется, вновь увидев друга детства.

— Нельзя допустить, чтобы чужой человек занимался вместе с султанскими наследниками. Жизнь во дворце Лунного света осталась позади, — сказал Селим. — Впрочем, я не против того, чтобы Ибрагим и Сулейман продолжали вместе военную подготовку. Пожалуй, можно будет устроить и так, чтобы Ибрагим посещал некоторые занятия в школе принцев. Некоторые.

Сайра не согласилась с этим, но муж был неумолим.

— Отец вправе решать судьбу сына, и он уже решил ее. Я не собираюсь вмешиваться в их семейные дела. Сайра обиженно поджала губы.

— Но для его семьи будет большая честь, если мы проявим к юноше интерес.

— Хватит, — весело отмахнулся принц. — Ты самое очаровательное создание в мире. Тебя учили доставлять радость мужу, а что получается? Кого я перед собой вижу? Очаровательного паучка, который плетет дворцовые интриги. Ты обо мне должна заботиться, дорогая. У меня уже, между прочим, пересохло во рту, так хочется поскорее испить нектар твоих губ.

Глаза ее заблестели; он вытащил заколки из ее волос, которые тут же заструились по плечам роскошными волнами.

— Я никогда не устану от тебя, — прошептал принц, коснувшись ее губ легким поцелуем. — Ты мне никогда не наскучишь, как остальные женщины. Каждый раз ты другая, новая… Интересно, что же это за страна такая Шотландия, которая производит на свет таких женщин? Ты моя раба, и в то же время я не знал еще женщины свободнее тебя. Ни одному мужчине не дано быть твоим хозяином.

Сайра тихонько рассмеялась и устроилась рядом с принцем.

— Может быть, дело в шотландском климате. А может, я просто беру пример со своих кошек, которые приспосабливаются ко всем жизненным ситуациям. А может… — уже серьезнее проговорила она, — я просто хорошо знаю, что однажды стану султанской валидэ и, если сейчас опущу руки и начну почивать на лаврах, в будущем не буду достойна этого высокого поста.

— Признайся, ты ждешь не дождешься, когда наступит этот день?

— Жду со страхом, — ответила Сайра, глядя принцу в глаза. — Я стану султанской валидэ, мой сын будет султаном… — Она не договорила, и лицо ее исказилось тревогой. — О мой Селим! Я так тебя люблю! Не покидай меня никогда! Живи тысячу лет! Я бас-кадина величайшего из принцев, но сколько раз я втайне мечтала о том, чтобы ты был простым крестьянином или купцом и чтобы мы жили в мире и покое до глубокой старости вместе, как это бывает у простых людей!

Сайра неожиданно разрыдалась. Принц обнял ее за плечи и притянул к себе, нашептывая на ухо нежные слова:

— Ну, ну, не надо, моя голубка. Солнышко мое. Не плачь, моя любимая, моя несравненная.

Сайра всегда поражала его. Он знал, что она любит и его, и детей. Не сомневался в том, что его интересы стоят для нее на первом месте. Но только сейчас Селим осознал всю глубину ее чувств к нему. Его холодная и умная красавица кадина рыдала словно девочка, зачарованная силой своего первого чувства. Этот неожиданный всплеск любви даже испугал Селима. Подобная преданность делала его слабым. Он чувствовал, что ее нужно вывести из этого состояния. Сунув руки под ее тонкие ночные одежды, он принялся ласкать ее гладкое тело.

— Селим! — удовлетворенно выдохнула Сайра.

— Сердце мое… — робко пробормотал принц. — Ты испугала меня. Я никогда еще не видел тебя такой. Буря миновала, и Сайра рассмеялась:

— Я вновь обратилась в преданную жену, мой господин. Не останавливайся, прошу тебя. Мне хорошо от твоих рук…

— Недостойная раба! — воскликнул принц в притворном гневе. — Ей хорошо! Ты, кажется, забыла, что мое «хорошо» должно быть для тебя важнее своего собственного!

Сайра поласкала его рукой:

— Вот так? Или вот так? А может быть, так? Принц взглянул на нее сквозь полуопущенные веки. Сайра медленно наклонилась к нему и накрыла его рот страстным поцелуем.

Глава 28

Бежав из Константинополя, принц Ахмед прибыл в адрианопольский дворец, где и объявил себя султаном. Тем самым было положено начало гражданской войне. Большинство провинций, жители которых плохо представляли себе истинное положение дел в империи и совершенно не знали Ахмеда как человека, выступило на его стороне. Таким образом, противоборствующие силы определились весьма четко: Селим со своими татарами и янычарами — и Ахмед с провинциями.

И вот теперь, спустя два года, битва была окончена. Хаджи-бей, горя желанием поскорее сообщить об этом кадинам принца, спешил по длинной галерее, ведущей в покои бас-кадины Селима. Пробежав мимо рабов, охранявших двери, он оказался в гостиной.

Жены принца сидели вокруг очага и вышивали. «И кто это придумал называть их слабым полом? — подумал на мгновение ага кизляр. За те пятьдесят семь лет, что он уже прожил на этой земле, Хаджи-бей не раз имел случай убедиться в том, что женщины порой приобретают большую власть над мужчинами. И если последние сильнее физически (что, впрочем, тоже небесспорно: попробовал бы хоть один из них перенести роды), то первые — духом.

Хаджи-бей лишний раз похвалил себя за правильность выбора, сделанного двадцать лет назад. Тогда он искал девушек, которые, став женами юного принца, помогли бы ему однажды подняться на султанский трон. И ага киаляр не ошибся. Эти четыре женщины не только произвели на свет девятерых крепких сыновей, но и все эти годы являли собой пример невиданного доселе единства и солидарности. Такого никогда еще не было в истории Османской империи. В течение стольких лет они делили между собой одного мужчину и обошлись без предательства и без интриг друг против друга. Он негромко кашлянул, привлекая к себе внимание:

— Добрый день, дочери мои.

Сайра поднялась со своего места, приблизилась к ага кизляру и сердечно обняла его:

— Милый Хаджи-бей, что у тебя нового?

— Все кончено, — ответил ага. — Принц Ахмед мертв, и наш Селим празднует победу!

— Слава Аллаху!

— Султан знает об атом? — быстро спросила Зулейка.

— Пока нет, моя госпожа. Его состояние в последние дни опять ухудшилось, он в беспамятстве. Но я поставлю его в известность, как только его разум прояснится.

— Как умер принц Ахмед?

— Плохо, милая Сайра.

— Хватит дурачиться! — повысила голос бас-кадина. — Ты отлично знаешь, что я имею в виду.

— Да, мадам, но даже в самые светлые праздники не стоит терять чувства юмора. Дабы не зазнаться и не переоценить себя. Сайра покраснела:

— Ты прав, ага.

Польщенный ее смущением, Хаджи-бей ободряюще похлопал ее по плечу. Перед ним стояла тридцатитрехлетняя женщина, которая уже подарила своему господину четверых детей. Она была умна, ослепительно красива, являлась бас-кадиной наследного принца и тем не менее не утратила способности краснеть и признавать свои ошибки, Хаджи-бей столько лет жил ради того Только, чтобы увидеть на троне принца Селима, но теперь ему хотелось дожить и до того дня, когда у руля империи станет Сулейман, сын этой удивительной женщины. Воистину он будет еще более великим правителем, чем отец.

— Пойдем, ага, садись вместе с нами у огня и расскажи о том, каков был конец Ахмеда, — пригласила она. — Персиковый шербет?

По ее вызову в гостиной появилась девушка-рабыня и передала старшему евнуху хрустальный бокал в золотой оправе.

— Где бы ни появлялся Ахмед, он всюду терял своих сторонников столь же стремительно, как и приобрел их два года назад. Осознав, что сражение проиграно, он бросил тех немногих, кто еще оставался ему верен, и решил укрыться в ближайшей деревне, рассчитывая сохранить инкогнито и затеряться среди черни. Несчастный! Как всегда, он сделал не правильный выбор. Дело в том, что накануне его же собственные люди разграбили и разорили это селение. Жители узнали принца и задержали его до приезда Селима.

Глаза Зулейки горели, она была очень возбуждена рассказом. Взяв абрикос, она с силой надкусила его, сок потек у нее по подбородку.

— Как он умер, Хаджи-бей? Каков был конец этой свиньи? Евнух улыбнулся. С возрастом красивая китаянка не утратила былой гордыни. Едва увидев в Ахмеде своего врага, она с того самого дня только и ждала известия о его смерти.

— Терпение, милое дитя. Терпение. Я уже подхожу к этому. — Он пригубил шербет из бокала и продолжал:

— Ахмед был приведен пред очи брата. Говорят, он рыдал и даже замочил себе шаровары от страха, как ребенок. Принц Селим учинил ему строгий допрос, после чего призвал его взять себя в руки, покориться воле Аллаха и принять достойную смерть, как и полагается отпрыску османской династии. Он вложил в руки черного немого раба меч Ахмеда и приказал брату упасть на него. Несчастный взвыл от ужаса, закричал, что не может этого сделать, и стал умолять Селима, чтобы тот сам убил его. Тогда наш принц напомнил Ахмеду, что Пророк запрещает братоубийство. Тем временем тучи сгустились в небе, близилась гроза. Ахмед же все никак не мог решиться, и Селим стал проявлять признаки нетерпения.

Через несколько минут над головами собравшихся прогремел раскат грома и начался ливень. А принц Ахмед все еще не мог решиться принять достойную смерть. Затем молния ударила в соседний дом и снесла целую стену. На секунду все взоры обратились в ту сторону, а когда Селим вновь обернулся, он увидел, что Ахмед уже насажен на меч, словно цыпленок на вертел.

— Хорошо! — проговорила Зулейка. — Так и надо изменнику!

— Но это еще не все, — произнес Хаджи-бей. — Немой раб, державший меч, не мог сказать ни слова, но я научил его письму. И он послал мне записку, в которой говорилось, что в тот момент, когда все обернулись на разрушенную хижину, принца Ахмеда кто-то толкнул на меч. Никто этого, кроме него, не видел.

— Кто толкнул? Он написал, кто толкнул?

— Ибрагим.

— Как ужасно… — испуганно пролепетала Фирузи.

— Что же тут ужасного! Умер наш враг, и мы должны радоваться этому!

— Ты меня не правильно поняла, Зулейка. Я, конечно, рада тому, что Ахмед умер, но почему именно наш Селим был его палачом? Почему он не устроил над ним суд? Теперь люди скажут, что он убил брата нарочно, чтобы захватить трон.

Зулейка в немом негодовании воздела глаза к потолку. Сайра же мягко коснулась руки своей подруги:

— Нет, милая, никто не посмеет назвать Селима убийцей. Равно как и бесчестным человеком. Как раз наоборот, если бы он не приговорил своего брата сам, тогда на него обрушилась бы критика со всех сторон. Ведь номинально Ахмед все еще являлся наследником. Ты знаешь, что болезни султана до сих пор не позволила ему официально объявить своим новым наследником Селима. Те, кто поддержал нашего господина, сражался за него, проливая свою кровь, верил в него… Эти люди ждали, что именно он должен расправиться с врагом. Иного не дано. Селим мог подвергнуть Ахмеда пыткам и унижениям, но он этого не сделал. Дал ему умереть достойно. Когда Селим вернется из похода, мы не должны ни словом, ни намеком напоминать ему об этом. Ахмед был врагом ему, но и братом тоже. И в сердце Селима сейчас горечь, я знаю.

— Сайра, Сайра… — пробормотал Хаджи-бей. — Ты так мудра, будто за твоими плечами опыт тысячелетней жизни! Теперь я даже жалею о том, что в свое время не дал тебе другого имени. Тебя следовало назвать Хафизе, дочь моя!

— Нет, ага кизляр, я предпочитаю называться Сайрой, — со смехом ответила бас-кадина. — Хафизе значит «мудрая». Когда у тебя такое имя, люди и требуют от тебя соответственно ему. Причем ежедневно. Мне пришлось бы очень туго. Всем ведь не угодишь.

— О Аллах! — воскликнул старший евнух, закатывая глаза к потолку. — Что ни слово, то жемчужина! Кадины засмеялись.

— Хаджи-бей! Ну хватит!

Ага кизляр усмехнулся:

— Я же дурачусь.

— Ах так? Вон с глаз моих, старый интриган! — воскликнула Сайра со смехом.

Хаджи-бея не пришлось просить дважды. Он с широкой улыбкой поднялся со своего места, поклонился женам будущего султана и удалился.

Спустя несколько недель принц Селим вернулся домой, где его встречала счастливая семья. Впрочем, всеобщая радость омрачилась двумя трагедиями. Известие о первой принес во дворец сам принц. Тепло поздоровавшись с каждой кадиной по отдельности, он отозвал третью жену в сторону и что-то стал тихо говорить ей. Зулейка неожиданно издала вопль, который заставил всех обернуться.

На мгновение красивое и всегда спокойное лицо гордой китаянки исказилось болью. Селим и сам опечалился, обнял рыдающую жену за плечи и притянул к груди. Однако не прошло и минуты, как Зулейка оторвалась от принца. Постояв несколько мгновений с опущенной головой, она гордо вскинула подбородок и смахнула с лица выкатившиеся из глаз слезы. Позвав к себе сыновей Абдулу и Нуреддина, она попросила разрешения удалиться в свои покои и вышла из гостиной.

Селим тем временем подошел к остальным.

— Принц Омар погиб, — сказал он. — Убит в последней дурацкой стычке между мной и моим братом. Мальчик погиб геройски. Сулейман и Мухаммед прорывались к нему на помощь, но, когда подоспели, Омар был уже смертельно ранен. Братья сумели отомстить за него и прикончили его убийц.

Кадины ничего на это не сказали, никаких слов и не нужно было. До сих пор им везло. Жили нормальной семьей, познали счастье, любовь, человеческое тепло, дружбу и единство. И в отличие от многих женщин никто из них еще не терял своего ребенка.

Известие о второй трагедии принес во дворец посыльный, сообщивший о смерти принца Коркута. Средний брат, прознав о победе Селима над Ахмедом, добровольно принял яд. Посыльный передал предсмертное письмо Коркута к младшему брату. В нем Коркут еще раз повторял, что никогда не хотел быть султаном. А дальше писал:

"…но я знаю, что, если останусь жить, найдутся негодяи, которые попробуют использовать это для продолжения гражданской войны. А я не хочу, чтобы моим именем творилось подлое дело. Смерть, следовательно, является единственным выходом из положения…» В конце письма Коркут благословлял младшего брата на царствование.

Той ночью в спальне у Сайры Селим разрыдался. Он любил и уважал своего ученого брата, который прекрасно управлял Македонией. Из всех детей султана Коркут больше всего походил на него характером, разве что был начисто лишен жажды власти. Селим тяжело переживал эту потерю, потому что Коркут был его другом детства.

— В его смерти обвинят меня, — говорил Селим. — Какая бы официальная причина ни была объявлена, скажут, что убил его я. И его тоже.

— Тоже?

— Да. На улицах болтают, что я убил Ахмеда. За два коротких года горожане уже успели позабыть, каким чудовищем он был. Сайра покачала головой. Селим печально усмехнулся:

— Да, солнышко мое, и это еще не все. Говорят, что я содержу султана под стражей. Что когда я въезжал в Константинополь, отец посылал янычаров навстречу, чтобы арестовать меня, но янычары его якобы предали. — Он тяжело вздохнул. — Да… Вот увидишь, скоро меня объявят узурпатором.

— Почему?

— Лекари сказали, что отец уже не поправится. Совет должен объявить меня султаном. Через несколько дней я надену меч Аюба.

— Очень вовремя!

Он обратил на нее удивленный взгляд.

— Турции нужен сильный правитель, мой господин. Без него она вконец ослабеет и развалится на части. Нам повезло, что королевства Западной Европы пока заняты своими собственными заботами. В противном случае давно уже набросились бы на нас, как стая диких волков. Ведь в Европе нас считают варварами. Христианские монархи в стремлении повысить свой престиж и пополнить казну то и дело затевают Крестовые походы против язычников. Взять, к примеру, Испанию. Король Фердинанд вместе со своей ныне покойной королевой Изабеллой покончили с маврами. Мавры обладают высокой культурой, но они не христиане. Подумать только, сколько их погибло от главного инструмента христиан-фанатиков — так называемой Святой инквизиции! О нет, мой господин! Турцию не должна постигнуть та же участь. Наш султан должен быть сильным. Ты нужен нам!

— Ты говоришь так, будто родилась турчанкой.

— Мой господин, я прожила только первые тринадцать лет своей жизни в Западной Европе. Большую же ее часть, наполненную счастьем, я провела рядом с тобой.

Он вздохнул:

— Если бы мне это сказала другая женщина, я назвал бы ее льстивой и лицемерной. Но это говоришь ты, моя несравненная. Ты всегда говоришь мне правду, какой бы она ни была, сладкой или горькой. Поцелуй меня, любимая.

Их губы встретились, и на принца, как всегда, нахлынуло желание. Он не уставал дивиться своим чувствам к Сайре. Не было случая, чтобы она наскучила ему или разочаровала его. Селим даже по прошествии тех лет, что они провели вместе, не мог насытиться ее телом…

С Зулейкой ночи проходили всегда бурно. С ней он ни на одно мгновение не мог забыть, что однажды станет султаном, а Зулейка, в свою очередь, не забывала о том, что была рождена китайской принцессой. Их любовь превращалась в схватку умов, в противоборство двух волевых личностей, и ни разу Зулейка не показала свою слабость. Сегодня, когда он принес ей весть о гибели их сына, это произошло впервые.

С Фирузи же всегда было легко и весело. Не приходилось сомневаться, что светловолосая уроженка Кавказских гор обожала своего господина, но некоторые сложные любовные позы казались ей забавными, и ей редко удавалось сдержать веселье во время занятий любовью. Несколько раз Селим даже грозился побить ее, если она засмеется. Красавица жена поднимала на него свои удивительные бирюзовые глаза и, тая улыбку в уголках губ, клялась, что будет вести себя примерно. Однако уже через минуту в комнате вновь раздавался взрыв смеха — не выдерживал сам Селим.

Сарина, как ни странно, в постели была самой робкой. Боясь не угодить своему господину, она никогда не импровизировала и делала только то, чему ее учили. Когда однажды Селим наконец понял, что она попросту побаивается интимных отношений, суровый воин превратился в нежного любовника, чем и завоевал доверие и горячую любовь Сарины. Позже, когда все между ними стало хорошо, Селим иногда мысленно задавался вопросом: «Уж не оттого ли она так долго не могла зачать ребенка, что боялась меня?"

С Сайрой же все было иначе. Он с самого начала понял, что она станет родственной душой, второй его половинкой. Поэтому именно к ней принц часто приходил высказать свои мысли и надежды. И хоть он никогда не признавался себе в этом — а Сайра благоразумно помалкивала, — она часто давала ему советы, исполненные подлинной мудрости.

К концу ночи похолодало. Сайра заснула, видимо, инстинктивно понимая, что пока принц не нуждается в ней. Селим укрыл ее покрывало, затем сам поднялся с постели. Боль в желудке, мучившая его последние два года, обострилась. Выйдя на веранду, он подумал о великой цели, которая ждала его впереди, и брови его сдвинулись.

После землетрясения отец заново отстроил Константинополь, который стал еще краше прежнего. Но султан ничего не сделал для того, чтобы раздвинуть границы империи и упрочить ее могущество. Баязет поощрял развитие литературы и изящных искусств, но провинции были на грани бунта. Набеги кочевников, осмелевших в последнее время, участились. Подданные империи чувствовали себя беззащитными.

"В Турции может быть только один султан, и, как правильно сказала Сайра, он должен быть сильным. Старый больной старик, которому исполнилось уже шестьдесят пять, не годится. Поэтому через несколько дней я приеду на могилу святого воина Аюба к надену его меч, символизирующий верховную власть в династии Османов. А Баязет вместе с тремя кадинами отправится в тихий дворец на море, где в славе и довольстве доживет свои дни».

Младшие братья Селима, пока он боролся с Ахмедом, весьма кстати один за другим умерли естественной смертью. Теперь ему никто не мог помешать, он станет султаном, а после него у руля окрепшей империи встанет его сын Сулейман.

Селим любовался размытыми, неяркими оттенками на небе, предвестниками раннего рассвета, как вдруг услышал позади беспокойный вопрос Сайры:

— Опять (золи, мой господин? Он кивнул.

— Ты принимаешь лекарство, прописанное тебе лекарем?

— От него мне становится только хуже, любимая. Оно приглушает боль, но и затуманивает разум. На меня наваливается сонливость. А если придется выбирать между болью и слабоумием, я выберу боль. Стоит мне только на мгновение показать свою слабость, как этим тут же воспользуются негодяи, таящиеся до поры в тени, но в любую минуту готовые обрушиться на великую династию Османов.

Сайра вздохнула и промолчала. Селиму явно становилось хуже. В последнее время участившиеся приступы стали сопровождаться вспышками сильного раздражения.

Солнце окрасило багрянцем крыши домов, и принц покинул покои своей бас-кадины, дабы сделать все необходимые приготовления к коронации.

Принц Селим надел меч Аюба ветреным весенним утром. Сделано все было поспешно и без принятых в подобных случаях пышных церемоний. Он выехал из дворца в черных одеждах — траур по братьям, — которые оживлялись лишь пером белой цапли в тюрбане. У могилы святого воина его ждали дервиши Мевлеви, представители религиозного ордена, поддерживавшего династию Османов почти с начала ее основания.

Нового султана народу, по традиции, всегда представляли Мевлеви. Вот и сегодня Селим велел им спешно собраться. Они нерешительно мялись в ожидании его прибытия — не хотели провозглашать принца султаном при живом Баязете. Вскоре Селиму надоело стоять и ждать, пока они вдоволь между собой нашепчутся, и, вспомнив о словах своей бас-кадины, обращаясь к старшине собравшихся дервишей, он довольно резко произнес:

— Пока вы болтаете тут, словно базарные бабы, враждебные нам северные племена уже обступили наши границы. Турции нужен сильный правитель. Вам прекрасно известно, в каком состоянии находится мой отец. Что мне сделать для того, чтобы у вас была совесть чиста? Убить его? Если за спасение Турции Аллах повелит заплатить эту цену, будь по-вашему. Но убейте его вы, ибо я сам и пальцем отца не трону. Но султаном все равно буду!

Старшина дервишей поражение уставился на Селима, затем порывисто схватил его за руку, отвел на возвышение и оттуда провозгласил перед собравшимися толпами, что Аллах пожелал видеть Селима султаном Турции. Затем он передал принцу украшенный драгоценными каменьями меч в серебряных ножнах, который тот надел себе на пояс и на минуту застыл на месте, расправив плечи и давая людям возможность хорошенько рассмотреть их нового повелителя.

Толпа молча взирала на высокого хмурого человека, стоявшего на возвышении. Где-то вдали послышались неуверенные хвалебные возгласы, которые, быстро нарастая, волной понеслись к подножию возвышения и, достигнув его, превратились в мощный многоголосый рев. На губах нового султана Селима мелькнула короткая улыбка, он тут же сошел с возвышения, вскочил на коня и в окружении личной охраны вернулся в столицу.

В воротах дворца возбужденные янычары встретили его криками:

— Дары! Сделай нам дары!

Пажи, ехавшие в свите принца, запустили руки в сумки и стали швырять в янычаров пригоршнями драгоценностей. Это был смелый и щедрый жест. Командир янычаров Бали-ага хлопнул Селима по плечу, как того требовала традиция, и спросил:

— Сможешь ли ты повести нас, сын Баязета? Намек был прозрачен. Свирепые янычары вот уже несколько лет томились без большого дела и жаждали битв и сражений.

— Я поведу вас, — твердо ответил Селим, — и скоро в ваших походных котелках будет греметь золото!

Те, кто находился рядом, рассмеялись, а остальным быстро передали слова султана. Скоро весь двор громыхнул ликующими криками.

— Долгая лета нашему султану Селиму! — крикнул кто-то. Селим пришпорил коня и, рассекая строй солдат, поехал ко дворцу.

В первый год Селим не уезжал воевать. Необходимо было привести в порядок машину государственного управления, которая за время болезни Баязета изрядно разладилась, лично принять многочисленные делегации, желавшие принести дань новому султану и засвидетельствовать ему свое почтение.

Одна из таких делегаций прибыла из Багдада. Селиму было преподнесено сто рулонов парчовой ткани, сто позолоченных корзин с луковицами тюльпанов, сто совершенных розовых жемчужин, и, кроме того, халиф багдадский прислал свою четырнадцатилетнюю сестру.

Узнав заранее о том, каковы будут дары от халифа. Сайра предложила султану, чтобы он отдал девушку своему старшему сыну, Сулейману;

— Для тебя она будет всего лишь наложницей, мой господин, но, если ты отдашь се сыну, она однажды станет матерью будущего султана. Тем самым ты окажешь Багдаду большую честь. Нам понадобится дружба халифа, когда мы пойдем воевать против персидского шаха.

Поэтому в глазах Селима зажглись искры живого интереса — возможно, с примесью некоторого сожаления, — когда багдадский посланник помог выйти из усыпанных драгоценными камнями носилок изящной невысокой девушке. Отливавшие медом волосы, карие глаза, бархатные черные ресницы, кремового оттенка кожа… На ней был наряд из всевозможных оттенков розового: шаровары почти алые, а прозрачная вуаль, едва скрывавшая черты ее лица, отливала розово-лиловым.

— Самая младшая и любимая сестра моего господина, о султан всего мира, Гюльбейяр — «весенняя роза».

— Мы признательны халифу за столь трогательное выражение его преданности нам, — ответил Селим. — Но я прожил уже немало зим и легко могу заморозить столь нежный бутон. Поэтому отдаю ее своему старшему сыну и наследнику принцу Сулейману. Как и прекрасная Гюльбейяр, он юн и только вступает в жизнь. Служи ему хорошо, красавица.

Сайра, сидевшая позади султанского трона за решетчатой ширмой, прыснула, увидев изумленное лицо Сулеймана. Между тем члены багдадской делегации, судя по всему, были весьма польщены решением султана.

— Ну? — проворчала рабыня и наперсница Сайры Мариан. — Довольны своими интригами?

— Еще как, — ответила Сайра. — Вчера я говорила с Гюльбейяр. Она мне очень понравилась, хорошая и мягкая девушка. Станет прекрасной кадиной моему сыну.

— Сулейман робок и легкоуправляем, миледи. Ему требуется сильная жена. Хотя, впрочем, с него будет достаточно и сильной матери.

— Не забывайся, — холодно проговорила Сайра.

— Я не забываюсь, миледи. Султан Селим, да благословит его Аллах, все же не вечен. Придет день, когда вы станете султанской валидэ. Мне кажется, вы уже примеряете на себя эту роль.

— Берегись, Мариан. Ты стала слишком болтлива и запросто можешь лишиться своего языка.

— Миледи, я просто хочу призвать вас к бдительности и осторожности. Вы бас-кадина. Это очень высокий пост, который делает его обладателя хорошей мишенью. В гареме есть люди, которые не упустят случая опорочить вас.

Повернувшись к служанке, Сайра внимательно взглянула на нее:

— Что ты слышала?

— Ничего особенного, миледи. Так, болтовня в банях. В нашем гареме есть молоденькие гедиклис, которые всерьез надумали привлечь к себе внимание султана Селима, чего и не скрывают. Берегитесь, миледи. Дворец Лунного света, где у нашего господина было всего четыре женщины, остался в прошлом. А ведь он турок до мозга костей.

— Полагаю, будет нелишне кое-кого подкупить, — задумчиво проговорила Сайра. — Ты же, Мариан, держи ухо востро и смотри в оба. Особенно в банях. А насчет гедиклис не беспокойся. Селим может укладывать их на свое ложе сотнями, но детей ему будут рожать только кадины.

Сайра имела веские основания для своей уверенности. Селим спал со многими девушками, но до сих пор ни одна из них не забеременела. Об этом позаботились его кадины. Когда одна из девственниц по имени Фериде стала гюздэ и получила на ночь вызов султана, жены вели себя просто образцово. Тепло поздравив девушку, они проводили ее в отведенные для нее небольшие покои, а когда ей подошло время отправиться к их господину, кадины сами искупали ее, помогли надеть традиционные серебристо-синие ночные одежды и, пожелав удачи, отправили в покои султана на золоченых носилках. Они даже дали вконец смущенной девушке испить вишневого шербета, дабы успокоить ее нервы.

Кадины показали своим поведением пример того, как должны вести себя благородные турецкие женщины. Фериде стала икбал, и жены султана послали ей от своего имени небольшие подарки в виде драгоценностей и духов. С остальными гедиклис, которые заслуживали приглашения султана на ночь, кадины поступали так же. Лишь немногие рабы, из числа самых доверенных, знали о том, что, как только очередная девушка отправлялась на носилках в покои султана, все четверо собирались у Сайры и долго смеялись, устраивая нечто вроде праздника. Причина веселья была известна только Мариан.

Среди базарных торговок, которые допускались в султанский гарем, была некая Эстер Кира, еврейка, ставшая фавориткой у Сайры. Обычно купцы оставляли свои товары черным евнухам, которые показывали их в гареме, но женщины-торговки допускались к кадинам непосредственно.

Эстер Кира и бас-кадина познакомились вскоре после переезда семьи Селима в Константинополь. Симпатичная семнадцатилетняя еврейка обладала черными волосами, черными глазами, оливковой кожей и веселым нравом. Она отличалась исключительной честностью и всегда приносила самый лучший товар. Временами она выполняла специальные заказы Сайры.

Одним из таких заказов, сделанных в обстановке строжайшей секретности, стала трава, которая, согласно клятвенным заверениям Эстер, славилась своей надежностью как противозачаточное средство. До сих пор трава себя оправдывала, а в кошельке юной еврейки звенели золотые монеты — выражение благодарности от бас-кадины султана.

Никто особенно не обращал внимания на странную бесплодность икбал Селима. Тем более что в 1513 году Фирузи-кадина родила ему четырнадцатого ребенка, дочь Наксидиль — «образчик красоты». В октябре Зулейка произвела на свет дочь Махпикир — «луноликую». А в конце ноября у Сайры родился сын Карим.

Из всех детей бас-кадины Карим больше всех походил на мать и, может быть, именно поэтому был дороже ее сердцу. Маленький Карим являлся копией Сайры. Кожа его отливала кельтской белизной, глазенки были зеленые, а волосы имели не золотисто-каштановый оттенок, как у матери, а морковный.

— Он напоминает мне моего брата Адама, — со счастливым смехом произнесла как-то бас-кадииа. — Вылитый Лесли!

— Тем хуже для османского принца, — поддразнил жену Селим. Рождение Карима случилось как нельзя кстати. Султану очень нужно было отвлечься. Незадолго до этого в удаленном серале на Босфоре тихо скончался Баязет, и по империи вновь поползли злые слухи о Селиме. Поговаривали, что он убил отца. Не успел он оправиться от этой потери, как пришлось взглянуть в глаза новому несчастью: умерла госпожа Рефет, чувствовавшая в последнее время недомогание. Она скончалась тихо и мирно во сне.

Баязета хоронили с большими пышными почестями, а смерть госпожи Рефет оплакали тихо и без всякой помпы те, кто знал и любил ее. Больше всего ее кончина потрясла кадин султана Селима. Помимо Хаджи-бея только она — мать, наперсница, милый друг — была их последней связующей нитью со счастливым прошлым. Им было больно думать о том, что теперь придется жить без нее. «Спасибо хоть, что она не страдала», — печально думала Сайра. За последние десять лет, проведенных во дворце Лунного света, у госпожи Рефет было несколько приступов, во время которых она задыхалась и после каждого из которых становилась все слабее. Перестройка гарема Баязета окончательно добила ее. В последние месяцы жизни она редко выходила из своих покоев, а если и покидала их, то только в носилках.

Сайра глубоко переживала смерть госпожи Рефет, потому что горячо любила эту женщину и восхищалась ею. Рефет была для нее примером самоотверженности, всю свою жизнь она посвятила служению племяннику Селиму и его семье. Их счастье всегда было ее счастьем, их боль — ее болью. Она ничего не просила для себя, но зато щедро раздавала свое тепло и любовь другим. Хорошо, что она умерла во сне без мучений.

В гареме носили по ней траур в течение нескольких месяцев, и кадины передали через слуг своему господину Селиму, что глаза их красны от слез и они не могут в таком виде показаться перед ним. Молодые гедиклис решили воспользоваться этой возможностью, чтобы привлечь к себе внимание султана.

К сожалению, в последнее время боль почти ни на минуту не отпускала Селима. Он и раньше-то не отличался большой терпимостью, но болезнь резко отразилась на его характере, и он стал теперь не просто раздражителен, но и жесток.

Сначала не повезло молоденькой икбал, уроженке Прованса, по имени Пакизе, которую султан забил до смерти, когда она посмела появиться перед ним не в трауре, а в красно-синих одеждах. Другой девушке отрубили два пальца на правой руке за то, что она играла на лютне мелодию, которая показалась султану неприлично веселой. Рождение Карима знаменовало официальное окончание траура, но и оно не смогло надолго отвлечь султана от мрачного настроения. Лекари только разводили руками и прописывали Селиму наркотики, но тот категорически отказывался принимать их.

Он сильно изменился. Груз ответственности за империю стал тяготить его. Он стал излишне вспыльчив и за малейшее нарушение закона карал жестоко, хотя и справедливо. Селим не мог простить персидскому шаху то, что тот помогал Ахмеду оружием и провизией, тем самым затягивая окончание гражданской войны в Турции.

Однажды янычары перевернули свои походные котелки и стали стучать в них. Въехав в самую гущу солдатской толпы на своем коне, султан спросил, в чем дело.

— Где золото, которое ты обещал нам в тот день, когда нацепил на себя меч славного Аюба? — крикнул молодой солдат.

Селим мрачно посмотрел на него. В первую секунду ему захотелось одним ударом сабли снести голову с плеч этого молокоcoca, но разум и чувство справедливости взяли в нем верх.

— Готовьтесь! — крикнул он. — Мы выступаем в поход через месяц!

Янычары шумными криками приветствовали это решение. Война! Да здравствует славная победоносная война!

Глава 29

Думая о дальнейших завоеваниях для своей империи. Османы постоянно обращали внимание на Запад, но султан Селим решил сначала начать войну против Персии. По этому поводу много спорили. Одни говорили, что он направил меч на Восток, потому что персидский шах Исмаил в свое время поддерживал принца Ахмеда. Другие — что Селим хотел отомстить за сына Омара, которого убили персы. Последнее объяснение выглядело более убедительным, поскольку в поход султана на Персию вместе с ним отправилась его третья кадина, Зулейка.

Частично были правы и те и другие, но главным мотивом войны, с которой султан пошел на Персию, стало иное. Шпионы Селима отыскали потомка последнего багдадского халифа из династии Аббасидов. Этот человек считался духовным лидером ислама. А Селим полагал, что весь мусульманский мир должен объединиться вокруг одного правителя, который являлся бы одновременно и духовным, и мирским его лидером. Он решил, что эта роль в истории уготована ему и его потомкам из династии Османов.

Против духовного лидера ислама Селим ничего не имел, тем более что тот жил в Египте. Но находились люди, которые пытались присвоить себе это звание, покончив с наследником халифа. Селим понимал, что действовать необходимо как можно скорее и энергичнее.

Мудрость, благодаря которой он прожил на этом свете уже сорок семь лет, подсказала ему обернуть взор на Персию, где теперь правил шах Исмаил, недавно ставший шиитом. Султан оказался в положении, схожем с положением европейских католиков, столкнувшихся с учением Мартина Лютера. Селим решил огнем выжечь ересь шиизма и спасти наследника халифа. Ради этого он провозгласил себя Защитником веры.

За один месяц армия основательно подготовилась к походу, а государственная машина была отлажена таким образом, чтобы длительное время работать без сбоев в отсутствие султана. Фирузи и Сарина должны были остаться в Константинополе, дабы осуществлять должный надзор за гаремом и детьми, в то время как на нового главного визиря Селим возложил ответственность за повседневное управление делами империи.

Отец решил взять с собой в поход старших сыновей: Сулеймана, Мухаммеда, Казима, Абдулу и Мурада. Вместе с Селимом отправились также Сайра и Зулейка, которая имела свои собственные счеты с Персией.

Они выехали из Константинополя ярким солнечным утром в конце зимы. Воздух был свеж, несмотря на солнце, а в горах все еще лежал снег. Султан Селим, выехавший из ворот Эски-сераля на своем жеребце Смерче, выглядел весьма внушительно. На широком крупе коня лежала красиво расшитая золотом попона с зеленой шелковой бахромой по краям. Ее сшили кадины Селима. Особенно порадовали султана седло из темной кожи, уздечка и тяжелые золотые стремена. Как и все османские принцы, Сулейман и Мухаммед обучались ремеслам, Первый стал искусным ювелиром, а второй — таким же кожевенником. Несмотря на отсутствие свободного времени, они все же выкроили несколько часов, чтобы сделать отцу эти подарки.

На Селиме было платье из серого шелка, расшитое серебряной нитью и усыпанное мелкими изумрудами. Вслед за своим господином следовали татары и эскадрон янычаров. Они переправились на пароме через Босфор, отделявший европейскую часть города от азиатской, где их ожидала армия. Толпы народа, выстроившиеся вдоль улиц, приветствовали своего господина, отправившегося в священный поход за веру.

За два года, что Селим был султаном, он сумел сохранить симпатии народа, хотя теперь улыбался чрезвычайно редко, стал резким, нетерпимым и вспыльчивым. Достаточно сказать, что он уже успел избавиться от трех главных визирей. Но все эти недостатки легко затмевались одним достоинством: султан настаивал на справедливом решении всех судебных дел. Турки всегда могли довериться ему. Его даже прозвали в народе Селимом Справедливым, Люди горячо любили своего строгого правителя и шумно славили его, когда он отправился в свой первый военный поход, знаменующий начало новой эры турецких завоеваний. Тогда никто не подозревал, что разъедающий нутро рак вскоре еще больше изменит его характер к худшему и султана станут называть Селимом Грозным. Именно с этим прозвищем, а не с первым, по иронии судьбы, он войдет в историю, Сайра ехала в плотно занавешенных носилках. От шума толпы у нее раскалывалась голова. И вообще бас-кадина находилась в скверном расположении духа. Она без всякой охоты отправилась в этот поход. По обычаю супруги османов неизменно должны были следовать за мужьями в военных походах, но Сайра была твердо убеждена, что женщине не место на поле брани.

Зулейка настаивала на том, чтобы поехать на войну и лично воплотить в жизнь свою месть, поэтому у Сайры не оставалось выбора. Если бы она отказалась ехать и Зулейка отправилась бы с Селимом одна, люди могли это не правильно понять. Это поставило бы под угрозу и ослабило будущее положение Сайры.

И дело отнюдь не в том, что она не хотела быть с Селимом. Она хотела. Но в последнее время Сайра злилась на него, потому что с некоторых пор он стал предпочитать своим кадинам пышнотелую француженку-икбал, которая всячески поддерживала в нем черное настроение. «Ничего, когда мы вернемся в Константинополь, девчонка будет мертва». Сайра лично позаботится об этом.

Она решила избавиться от нее вовсе не из ревности или другого злого чувства. Просто француженка нагло выпячивала перед всеми в гареме — а особенно перед кадинами — свое временное возвышение. Сайра не сомневалась, что вскоре она наскучила бы Селиму, но ждать было нельзя, так как с нее могли взять дурной пример остальные обитательницы гарема.

Француженка не отличалась большим умом, иначе она не стала бы так наглеть. «Натерпятся с ней Фирузи и Сарина, — думала Сайра. — Но ничего, недолго. Скоро ей начнут подсыпать в пищу небольшие дозы яда, она заболеет и медленно умрет. Внешне это будет выглядеть как совершенно естественная смерть».

За все годы, проведенные в Турции, Сайра лишь однажды вынуждена была прибегнуть к столь крайней мере. Это было давно, еще во дворце Лунного света. Обычно Сайра пыталась воздействовать на разум людей, она вовсе не жаждала ничьей крови. Но француженка стала возмутительницей спокойствия в гареме, и от нее необходимо было избавиться как можно быстрее, пока зараза неповиновения не передалась другим девушкам.

Карим завозился у нее на руках и заплакал. Расстегнув блузу, Сайра поднесла его к груди. Ей не хотелось брать пятимесячного малыша в такое дальнее путешествие, но когда Селим предложил ей оставить Карима дома с кормилицей, Сайра набросилась на него, словно разъяренная тигрица. В семье султана всем было хорошо известно, что младший сын бас-кадины является ее любимцем.

Шестимесячная Махпикир тоже поехала со своей матерью, потому что Сайра настояла, чтобы рядом с Каримом была его сверстница. Зулейке эта мысль показалась по меньшей мере забавной, но она не дала волю смеху, так как знала, что, если бы Сайра не поехала, султан не взял бы и ее. Зулейка спокойно перепоручила бы дочь кормилице и оставила бы ее в Константинополе, но подчинилась желанию Сайры, взяв девочку с собой.

По мере того как войско все дальше продвигалось по азиатским пространствам, Зулейка менялась, что не могло укрыться от внимания наблюдательной Сайры. За те двадцать два года, что они прожили вместе, красавица китаянка редко давала волю чувствам. Бас-кадипа любила подругу и восхищалась ею, но всегда подозревала, что, несмотря на счастье, которое Зулейка познала, став третьей женой Селима, она все еще не простила судьбу за то, как та жестоко обошлась с ней в молодости.

Теперь, когда Персия была уже совсем близко, Зулейка погрузилась в воспоминания о минувшем и впервые за много лет вновь заговорила о давних событиях, которые привели к тому, что она стала третьей женой турецкого султана, а не первой супругой персидского шаха. К рабыне, которая являлась ныне королевой-матерью Персии, Зулейка не испытывала ничего, кроме презрения. Ненависть же ее была обращена на наложницу старого шаха Шаннез. Султан обещал Зулейке, что даст ей возможность отомстить, как ей хочется. Сайра видела, что Зулейка последнее время напряженно думает об этом. Однажды, перехватив тяжелый взгляд китаянки. Сайра даже поежилась и возблагодарила Аллаха за то, что он не сделал ее и Зулейку врагами. «Если ее ненависть сохранилась за все эти долгие годы, представляю, какой ужасной будет ее месть».

Вскоре разведка донесла, что шах Исмаил выехал из Испахана и двигается со своей армией навстречу туркам. Селим несказанно обрадовался, ибо это означало, что право выбрать место для битвы предоставляется ему. Он решил дать генеральное сражение в долине Халдиран, затерявшейся в гористой местности восточной Анатолии.

Турки разбили лагерь на западной границе долины. Ровными рядами протянулись маленькие желтые палатки для солдат, поставили несколько больших кухонных и госпитальных тентов, а в самом центре воздвигли огромный султанский шатер в зелено-золотистую полоску. Точнее, покои Селима состояли из нескольких шатров, поставленных на широком многоярусном возвышении. В небольшой штабной палатке султан встречался и вел совещания со своими командирами. В другой палатке готовили пищу. В третьем шатре жили дети и их няни, а в четвертом — султан со своими женами. Последний был особенно просторен и разделялся на несколько комнат: общая гостиная, личная гостиная и спальные покои для султана и его жен. Обстановка шатра была богатой и подобрана с большим вкусом. Толстые ковры устилали деревянный пол-настил. В комнатах стояли низкие круглые столики из черного дерева с перламутром и отполированные до блеска медные столы, украшенные синей мозаикой. Изящные медные лампы давали мягкий свет, на полу разложили разноцветные пухлые подушки, обтянутые шелком. Спартанская обстановка царила лишь в спальных покоях султана, где стояли кушетка, позолоченный, обтянутый кожей дорожный сундук, небольшой письменный стол и стул.

Сайра и Зулейка лично обставляли свои спальни, в которых царила роскошь. Легкие драпировки, шикарный бархат, разноцветные шелка и красивые меха. Кровати были из позолоченного дерева, лампы, сделанные из чистого серебра и украшенные редкими самоцветами, заправлялись ароматизированным маслом. Коридор между их комнатами вел наружу к естественному бассейну в скалах. Место было со всех сторон занавешено, и здесь можно было спокойно принять ванну.

Жилище было довольно уютным. Каждый вечер Селим ужинал с сыновьями и офицерами, после чего удалялся в свои покои, где его ждали кадины. Порой к ним присоединялись и молодые принцы, и вечер проходил в уютной семейной обстановке.

По ночам, когда лагерь засыпал. Селим приходил к Сайре и забирался под белое меховое одеяло в тепло ее объятий. Зулейка последнее время носилась с планами мести, и из нее сейчас была плохая любовница. Как и всегда в тяжелые времена, султан обращался к бас-кадине. Ее стройное тело успокаивало его лучше всяких лекарств. Рядом с ней он на время забывал и про империю, и про будущее генеральное сражение, и про острую боль в желудке. Они занимались любовью, а потом долго разговаривали, сжимая друг друга в объятиях.

Османские государственные чиновники не поверили бы своим ушам, если бы вдруг узнали, что их повелитель обсуждает с какой-то женщиной практически все: начиная с нового сорта персикового дерева, о котором он слышал и которое хотел бы посадить в фруктовом саду Эски-сераля, с постройки, которую он намеревается воздвигнуть на территории Иени-сераля, дабы хранить там добытые сокровища, и заканчивая будущим их детей и планами своих завоевательных походов.

Селим знал, что все, о чем они говорят с Сайрой, не станет известно больше никому. Она относилась к числу тех немногих людей, которым он верил безоговорочно. Он знал, что его интересы — это ее интересы. И несмотря на то что они прожили вместе уже так много лет, ее такт, мудрость, верность и чувство справедливости, которое он уподоблял своему собственному, вызывали в нем восхищение.

Приступы в последнее время чуть поутихли и превратились в постоянную глухую боль, с которой можно было жить.

Скоро настанет утро, а вместе с ним и битва, где он сразится с этим шиитским выскочкой шахом Исмаилом. Накануне вечером, на закате, Селим увидел в небе меч, указывающий острием на восток. Солдаты сильно разволновались, а муллы вскричали, что Аллах посылает им знамение, благословляющее Селима Справедливого, Защитника веры и обещающее победу в завтрашней битве с персами. Селим имел веру в сердце, но не полагался на знамения. Он знал, что завтра они одержат победу, но не из-за меча в небе, а благодаря тому, что османская армия впервые будет применять артиллерию.

"Мы победим…» — подумал он и, поудобнее устроившись рядом с нежной Сайрой, заснул.

На следующее утро кадины султана в стеганых шелковых плащах с капюшонами, с лицами, закрытыми темными вуалями, поднялись на специально для них выстроенное возвышение, откуда открывалась полная панорама долины. На ее дальней восточной границе в небо поднимался жидкий дымок от костров лагеря персов. Наконец солнце встало высоко, две армии сошлись, и разгорелась великая битва.

Персы сражались отчаянно и храбро, но их участь была предрешена с самого начала благодаря наличию у турок артиллерии. Быстрые эскадроны султанских конников стремительно сближались с персами, а потом начинали отход, увлекая противника за собой. Когда тот входил в зону поражения, турки производили несколько залпов из пушек, и ряды персов выкашивались словно огненной метлой.

Солдаты Исмаила никогда прежде не только не сталкивались с артиллерией, но даже не видели ее. Они вели бой по старым привычным правилам и… проигрывали его по всем статьям.

В воздухе смешался запах крови, пороха, лошадей и пота. Вонь стояла такая, что кадины прижимали к лицам апельсины и гвоздику.

Эскадроны, возглавляемые Сулейманом и Мухаммедом, разгромили большую группу персов, погнавшихся за принцем-наследником, который сделал вид, что потерял своих людей, а на самом деле заманил врага в засаду. Зулейка показала в ту сторону Сайре и заметила:

— Они все еще дети, которые играют в войну.

Сайра молча кивнула. Выражение ее лица было мрачным. Она рассердилась на старшего сына за эту глупую и неоправданно рискованную, по ее мнению, выходку. И вообще ей было немного страшно. От грохота пальбы закладывало уши. Люди прямо на ее глазах валились на землю мертвыми. Она смотрела на панораму боя, и создавалось впечатление, что это какое-то фантастическое, нереальное видение. Носильщики бегали по полю боя, забирали раненых и тащили их в госпитальные палатки. Многие солдаты, особенно из первой линии, были страшно изувечены, ибо от огня пушек страдали не только охваченные ужасом персы, но и турки.

Сайра на какое-то мгновение зажала уши, чтобы не слышать дикого грохота, но тут ей в глаза бросился Селим на своем Смерче. Султан влетел в самую гущу врагов, и его кривая сабля сверкала на солнце, будто разряды молнии. Губы его шевелились, рот был искажен. Сайра понимала, что он что-то кричит, видимо, подбадривает своих людей.

В это время к возвышению, на котором стояли султанские кадины, подъехал гонец.

— Моя госпожа! — крикнул он, обращаясь к Сайре. — Мне очень жаль сообщать тебе, но… принц Казим убит. Его тело принесут в султанский шатер. — Солдат повернул коня и опять ускакал туда, где гремел бой.

Сайра покачнулась, и перед глазами у нее поплыли круги. Зулейка обняла ее за плечи.

— На все воля Аллаха… — раздался ее негромкий голос. — Молись Ему и Его Пророку Магомету.

Зулейка помогла Сайре сойти с возвышения и отвела в шатер.

Битва в долине Халдиран принесла султану Селиму громкую победу. Шах Исмаил и его любимая жена Такли Ханим попали в плен. Всю ночь турки шумно праздновали удачу. В лагере разожгли огромные костры, языки пламени взлетали высоко в небо, над долиной разносились бой барабанов и пение флейт, а от солдатских палаток доносился женский смех. Персидский шах поехал на войну не просто так, он взял с собой все, что нужно человеку для хорошего отдыха. В его лагере солдаты Селима, к своей великой радости, отыскали целый гарем, состоящий из молоденьких рабынь и красивых танцовщиц. Лучших из девушек забрали офицеры, но женщин было столько, что хватило и солдатам.

Селим ужинал после боя вместе со своими командирами, держа в руках бокал из черного янтаря, украшенный золотыми цветами. Надпись на бокале указывала на то, что он являлся личной собственностью шаха Исмаила. Селиму также в качестве трофеев достался пояс шаха и нарукавники — золотые пластины в железной оправе, скреплявшиеся между собой красно-синей тканью.

В ту ночь веселилось турецкое войско, но отнюдь не плененный шах Исмаил. Сидя в маленькой палатке под усиленной охраной, он горько рыдал, переживая не столько за исход битвы, сколько за то, что у него отняли красавицу Такли Ханим. Его богато наряженная молодая жена была отдана в рабство второму сыну турецкого султана принцу Мухаммеду.

Впрочем, в султанских покоях картина была еще более печальная. На толстых коврах стояли похоронные дроги. На одних лежал семнадцатилетний сын Сайры Казим. Она сама обмыла его и нарядила в последние одежды, никому не позволив притронуться к нему. Сама расчесывала его темные кудри и рыдала, вспоминая, каким он был в детстве, и понимая, что он уже никогда не станет мужчиной.

Заглянув в его голубые глаза, она только сейчас, кажется, до конца осознала, что сына больше нет. В неподвижном взгляде его была пустота. Искра жизни в Казиме навсегда потухла. Сайра закрыла ему глаза и, разрывая на себе одежды, с громкими стенаниями повалилась на пол.

Там ее и нашел Сулейман. Он поднял мать с пола, откинул волосы с ее залитого слезами лица, нежно поцеловал и отвел в спальню.

Рядом в каменном молчании застыла Зулейка. В отгремевшей битве погиб ее второй сын, шестнадцатилетний Абдула. Однако мысли ее сейчас были о другом — о мести, которую она наконец придумала. Персия унизила ее, и теперь она унизит Персию так, что это долго не забудется.

Поднявшись, она в последний раз взглянула в застывшее лицо сына. Он погиб как герой. Может, это и к лучшему. Кадины давным-давно дали друг другу слово приложить все силы к тому, чтобы прервалась порочная традиция взаимного истребления между наследниками султанского трона. Но обещания обещаниями, а кто знает, как все будет, когда Сулейман станет султаном? Власть меняет людей, Зулейке это было хорошо известно.

Сайра, Фирузи и Сарина еще не до конца избавились от влияния европейской культуры, но Зулейка, рожденная и выросшая на Востоке, прекрасно знала, что это такое — вражда между претендентами на престол. И она знала, что лучшее противоядие от этого ала — ранняя естественная смерть кандидатов. В отношениях между теми, кто взял власть и кому ее взять не удалось, всегда есть место для недовольства последних. И чем меньше будет таковых, тем лучше.

— Он был храбрым, мой брат Абдула. Зулейка обернулась и увидела Сулеймана:

— Как Сайра?

— Мать заснула, выпив макового соку. Тебе следует последовать ее примеру, тетя. Завтра мы будем в Тебризе, и тебе, конечно, не захочется клевать носом в то время, как мой отец будет выносить свой приговор персидским еретикам.

Они на мгновение встретились глазами.

— Мы хорошо понимаем друг друга, сын Селима. Клянусь Аллахом, ты больше турок, чем европеец.

— Шотландцы никогда не щадили своих кровников, Зулейка-кадина.

— Ты турок, — еще раз сказала она и, поцеловав его в щеку, ушла. Сулейман с минуту стоял на месте озадаченный, затем пожал плечами и вышел из шатра в безлунную ночь.

Глава 30

Дворец шаха в Тебризе был ярко освещен, а тронный зал до отказа забит его придворными. Султан отлично видел, что персы испуганы. В его голове уже окончательно оформился план действий. Сначала он позволит Зулейке воплотить в жизнь выстраданную годами месть, а затем безжалостно искоренит шиитскую секту, стойкими приверженцами которой являлись сам шах Исмаил и его последователи.

Турецкие солдаты отыскали прятавшегося в городе французского священника-иезуита, который заявил, что является представителем короля Людовика XII. Селим отпустил его с миром, но про себя подумал:

«Уж не европейцы ли в ответе за раскол в мусульманском мире?»

Восседавший на Павлиньем троне турецкий султан выглядел внушительно и грозно. Его черный шелковый халат был расшит золотыми тюльпанами, а голову прикрывал тюрбан из золотой парчи, украшенный рубином. В ногах его сидели кадины. Сайра в шелках и газе золотисто-телесных тонов и Зулейка, одежда которой была расшита аметистами и серебром. Тут же стояли Сулейман, Мухаммед и Мурад.

К трону подвели плененного молодого шаха.

— Я не прошу милости для себя, мой господин, — проговорил юноша, — но сжалься над моей матерью и женщинами моего двора.

— Я не воюю с женщинами, — ответил Селим. Шах был смущен.

— Значит, ты отпустишь их с миром? Уговор?

— Я также не заключаю договоров с мальчишками. Особенно с теми, чьи отцы настолько глупы, что не могут отличить рабыню от принцессы.

— Ты говоришь загадками, султан Селим. Султан усмехнулся:

— Возможно. Но надеюсь, ты поможешь мне разобраться, что к чему, юноша.

С этими словами Селим хлопнул в ладоши, и стража ввела в зал маленькую женщину в богатых одеждах, которую провели к подножию трона. На всем пути ее следования персы-придворные склонялись в низких поклонах.

— Мама! — крикнул шах, бросившись к ней. Его удержали солдаты.

— Зулейка. — Султан кивнул одной из кадин. Та поднялась со своего места и медленно, грациозно приблизилась к персидской владычице. — А теперь внимание, юноша. Перед тобой две женщины. Одна из них — благородной императорской крови, другая — простая рабыня. Которая из них кто?

— Это какая-то шутка, султан Селим?

— Нет, шах Исмаил. Это загадка.

— Тут нет никакой загадки! Моя мать — урожденная китайская принцесса!

— Приходится признать, что ты берешь дурной пример со своего отца и излишне поспешно принимаешь кажущееся за действительное. Зулейка!

— Да, мой господин Селим?

— Сними с этой женщины чадру и открой свое лица. Зулейка изящным движением сняла с себя вуаль, и та легко, будто перышко, спорхнула на пол. Глаза персиянки в ту же секунду наполнились ужасом, и она с диким криком повалилась на пол:

— Пощадите, госпожа! Умоляю вас, пощадите! Раскидав в стороны стражу, молодой шах бросился к своей матери, пытаясь поднять ее.

— Сегодня ты празднуешь победу! — крикнул он, обернувшись на Селима. — Но пожалей ее! Она испугана, разве ты не видишь? У матери всегда были слабые нервы.

— Еще бы, — ответил султан. — Слушай меня, шах Исмаил, Я расскажу тебе одну историю.

Молодой шах помог матери кое-как добраться до подушек. Она села, дрожа и всхлипывая.

Селим, возвысив голос так, чтобы его слышали все находящиеся в зале, начал:

— Двадцать два года назад юная китайская принцесса отправилась вместе с большим караваном под охраной солдат в Персию. Она должна была выйти замуж за шаха этой соседней державы. На границе между двумя государствами охрана каравана сменилась на персидскую, равно как и вся прислуга. С принцессой осталась только ее личная рабыня.

На беду принцессы, у ее будущего мужа в гареме находилась красивая, но злая наложница, которая тайно покинула своего господина и в сопровождении нескольких солдат отправилась навстречу китайской принцессе. Эта женщина имела сильное влияние на шаха, и она опасалась, что, если невеста окажется красивой и умной девушкой, да если еще станет его супругой, ее собственной власти над шахом придет конец. И она решила увидеть принцессу прежде, чем с ней встретится шах, и в случае необходимости избавиться от нее.

Она устроила невесте шаха теплый прием и усыпила ее бдительность льстивыми речами. Наложница поняла, что ее худшие опасения подтверждаются. Китаянка оказалась не только удивительно красивой, но и умной. И тогда наложница решила действовать. Подсыпав принцессе в питье сильное снотворное, эта женщина подкупила двух своих солдат, и те перевезли несчастную — они думали, что это служанка, — в Багдад, где и выставили на продажу на гамом дешевом открытом невольничьем рынке.

К счастью, принцессу купил ага кизляр моего отца. Он случайно проезжал мимо, уже покидая город, и сумел рассмотреть редкую жемчужину среди обычных камней. Тем временем наложница шаха убедила рабыню принцессы сыграть роль самой принцессы.

Когда султан дошел до этого места в своем рассказе, персиянка взвыла и стала разрывать на себе одежды.

— Мерзкая тварь… — прошипела Зулейка по-китайски. — Не распускай сопли! Ты стала женой шаха, так и веди себя соответственно! Если не ради своего сына, так хотя бы во имя чести моего рода, славное имя которого ты присвоила!

— О, госпожа… — рыдая, ответила ей женщина тоже по-китайски. — Она заставила меня! Она сказала, что я умру страшной смертью, если не сделаю, как она велела. А я… я была совсем одна в чужой стране. Я испугалась и… хотела жить!

— И ты, наверное, думала, что мы с тобой уже никогда не встретимся. Май Цзе?

— Я уже достаточно наказана за свой проступок, госпожа. Старый шах ненавидел меня за то, что я некрасива. Целых пять лет мы не жили как супруги. И только когда советники предупредили его, что признают только законного наследника, он пришел ко мне. Но стоило мне забеременеть, как он тут же вернулся в ее постель! Он был полностью в ее власти. Она и на сына моего имеет больше влияния, чем я сама! Умоляю вас, пощадите!

— Ты думаешь, я испытаю удовлетворение, отомстив низкой рабе вроде тебя? — прошипела Зулейка. — Нет, я сюда приехала за Шаннез. А ты… немедленно встань с колен!

Жена шаха повиновалась, хотя ноги плохо слушались ее и она вся дрожала. Султан же тем временем продолжал свой рассказ:

— Когда мне исполнилось двадцать пять лет, мой отец оказал мне большую честь, разрешив выбрать из своего гарема шесть девственниц, дабы я мог основать свой собственный гарем. Одной из девушек как раз и была китайская принцесса, известная теперь под именем Зулейка. Она стоит сейчас перед вами, мать трех моих сыновей. А женщина, которую вы называете своей владычицей — вдова вашего прежнего повелителя и мать шаха Исмаила. — всего лишь рабыня низкого происхождения Май Цэе.

Стон прокатился по залу и быстро перерос в ропот недовольства. Персиянка упала в обморок, увидев, как на нее стали надвигаться се же собственные придворные. Солдаты Селима с трудом не допустили их до нее, а тем временем двое рабов бросились к потерявшей сознание женщине и стали приводить ее в чувство розовой водой.

— Тихо! — зычно рыкнул султан, и зал тут же притих. — Вы, между прочим, многим обязаны этой несчастной. И в злодействе не ее следует винить. Да, она родилась рабыней, но все же была законной женой вашего господина и является матерью нынешнего шаха Исмаила. Если бы она не согласилась на обман, предложенный ей наложницей прошлого шаха, Китай пошел бы на вас войной, и Персия лежала бы ныне в руинах, а старый шах так и умер бы бездетным. Она останется вашей госпожой, это я вам говорю, султан Селим! — Он грозным взглядом обвел приглушенно галдящих персов, оттесненных солдатами к стенам тронного зала. — А теперь разберемся с истинной виновницей. Привести сюда Шаннез!

Она гордым шагом вошла в зал, приблизилась к трону, распростерлась перед ним ниц, но тут же поднялась и смело взглянула Селиму в глаза. Шаннез была высокой и стройной женщиной. Несмотря на то что ей было уже далеко за сорок, выглядела она гораздо моложе своих лет. Оливковая кожа была гладкой и нежной, без морщин. Собранные наверху и придававшие ей царственный вид волосы цвета воронова крыла совершенно не подернулись сединой. Глаза ее были подобны горящим гагатам. На ней был простой шелковый халат сливового цвета, а из украшений лишь тяжелые золотые серьги. Лицо ее было открыто.

Селим надолго остановился взглядом на ее холодном чувственном лице, перевел глаза на пульсирующую жилку у нее на шее, ниже — к высоким и крепким, конусообразным грудям и еще ниже, где между полами халата угадывалась стройная линия ног.

От Зулейки не ускользнул его заинтересованный взгляд, и она, наклонившись, шепнула ему на ухо:

— Не отказывай мне в святой мести, мой господин. Вспомни двух своих сыновей, погибших от рук персов.

— Все будет так, как ты хочешь, моя грозная тигрица… — мрачно осклабившись, ответил султан. — Шаннез, перед тобой сидит моя бас-кадина, госпожа Сайра. Что до моей третьей жены, госпожи Зулейки, то ее ты знаешь.

— Султан ошибается, — ровным, спокойным голосом ответила Шаннез. — Я никогда не встречалась с его женами.

— Нет, это ты ошибаешься Шаннез. Представляю себе, как ты ликовала, когда думала, что удалось избавиться от китайской принцессы. Ты, конечно, уже много лет считала ее мертвой или жалкой рабыней в руках какого-нибудь погонщика верблюдов, не так ли? Зулейка, любовь моя, открой свое лицо, чтобы Шаннез могла хорошенько тебя рассмотреть.

Третья кадина султана повиновалась. Шаннез смертельно побледнела, но быстро оправилась от потрясения, посмотрела Зулейке прямо в глаза, усмехнулась и проговорила:

— Значит, ты не умерла, такая уж судьба. Ты появилась здесь, чтобы отомстить? Что ж, я готова. Я прожила хорошую жизнь.

— Я не стану тебя убивать. О нет, Шаннез! Я пощажу тебя так же, как ты в свое время пощадила меня. Но со мной у тебя тогда вышла небольшая осечка, сейчас осечки не будет. — Зулейка смерила красавицу холодным взглядом и обернулась к охраннику. — Приведи его!

Все взоры обратились к дверям, в которых исчез солдат. Через минуту он вернулся и привел с собой невероятного уродца. Это был кряжистый горбун, вся одежда которого состояла из набедренной повязки и маленького грязного тюрбана, который нелепо сидел на голове, словно плоская лепешка. У него не было одного глаза, а другой шустро вертелся по сторонам, обозревая разом весь огромный зал.

В зале было жарко, и персы-придворные от духоты и страха перед турецким султаном начали потеть. Но запах этот не шел ни в какое сравнение с той вонью, которую принес с собой этот горбун. Рухнув у подножия трона, он хрипло прокричал:

— Приветствую тебя, о мой господин, да продлится эра твоего правления вечно!

— Встань, — приказал султан. Горбун поднялся.

— Имя?

— Абу, повелитель.

— Ты мой раб?

— Да, повелитель.

— Чем ты занимаешься?

— Выметаю навоз из твоих конюшен, повелитель.

Селим мельком оглянулся на Зулейку, в одном взгляде выразив и веселье, и восхищение.

— Ты честно работаешь, Абу, и знай, что твои вставании не остались незамеченными. Главный конюх говорит мне, что конюшни — образец чистоты. — Селим подавил смешок. — Подобное прилежание не должно остаться без награды. Сегодня я дарую тебе свободу с условием, что ты еще послужишь мне один год. По истечении этого срока тебе заплатят двенадцать золотых монет, и ты сможешь пойти, куда хочешь. Или остаться у меня. На твой выбор.

Абу рухнул на колени, подполз к султану, схватил полу его халата и поцеловал ее.

— Подожди, Абу. Это еще не все. Свободному человеку для полноценной жизни нужна женщина. Как тебе вот эта? Она была фавориткой старого шаха. Много лет назад она причинила большую боль госпоже Зулейке.

— Матери маленького принца Нуреддина?

— Ты знаешь моего сына?

— Да, повелитель. Они заходят на конюшню, когда хотят покататься на пони. Угощают меня сладостями и инжиром. Мы с ними большие друзья. Ты хочешь, чтобы я убил эту женщину ради тебя, повелитель?

— Нет, Абу. Я решил пощадить ее и подарить тебе за твою верность. Отныне она твоя рабыня. Научи ее жизни и используй по твоему желанию.

За всю жизнь Абу всего лишь несколько раз был с женщиной. Низкая должность уборщика конюшен и внешность не располагали к общению с прекрасным полом. Он оглядел здоровым глазом Шаннез с ног до головы. Она была красива. Селим отнюдь не слыл любителем грубых розыгрышей, значит, он и правда подарил ее…

— О, великий султан! Щедрость твоя, проявленная к недостойному слуге твоему Абу, да будет прославлена в веках! — Затем, обернувшись к Шаннез, он бросил:

— Ты! Идем со мной.

— Только попробуй приблизиться ко мне, грязное животное! Я убью тебя! — прошипела красавица.

Тогда горбун, не долго думая, наотмашь ударил ее, и она свалилась на пол. Схватив ее за тонкую, изящную руку, он выволок женщину из зала.

С минуту в тронном зале стояла гнетущая тишина. Затем Селим вновь заговорил:

— Вы все были свидетелями тому, как я проявил милосердие по отношению к женщине, предавшей дочь императора великой державы. Я подарил ей жизнь. Но это не конец, и вы еще увидите, что такое страшная месть султана!

Есть только один истинный бог — Аллах. И есть Его Пророк Магомет, да будет благословенно его имя. Кто из вас осмелится не признавать их? Кто из вас оплакивает имама Хусейна и следует учению шиитов? — Тишина была ему ответом. — Я обрушу весь свой гнев на тех, кто насмехается над Господом и Его Пророком, будь то мужчина, женщина или ребенок!

Тебя я пощажу, шах Исмаил. Ты увел своих людей с пути истинного, но ты способен и вернуть их туда. Слушайте меня все! Тех, кто не отречется публично от ереси, ждет смерть. Это говорю вам я, султан Селим!

С этими словами он поднялся с трона и вышел из зала в сопровождении двух своих жен. Когда они отошли достаточно далеко, он спросил у Зулейки:

— Ты удовлетворена, мой цветок? Должен признаться, месть твоя была поистине дьявольской. Даже не думал, что в твоем сердце было столько ненависти. Неужели ты все эти годы была со мной так несчастна?

Китаянка поймала руку султана и поднесла ее сначала ко лбу, затем к губам и наконец прижала к сердцу.

— Двадцать два года я жила ради тебя, а потом еще и ради наших детей. С тобой я знала только счастье и ни разу не слышала от тебя ни одного недоброго слова. Но память о том, что та женщина сделала со мной, жила во мне, хотя именно благодаря ее предательству я нашла свою судьбу и свое счастье. Так или иначе ей нельзя было простить то, что она посмела поднять руку на дочь императора Китая. Мой род у себя столь же славен, как и твой у нас в Турции. Скажи, разве ты не поступил бы на моем месте точно так же?

Селим обнял ее одной рукой, притянул к себе и нежно поцеловал.

— Да, моя тигрица, на твоем месте я поступил бы точно так же. Но теперь твоя душа, надеюсь, очищена от бесов ненависти?

— Не до конца, мой господин, но тех немногих, что еще остались, я изгоню сама.

— Что ж, оставляю тебя для этого. — Он повернулся и ушел по вымощенной плиткой галерее.

Сайра во время их разговора тихо стояла в тени. Теперь Зулейка подошла к ней и спросила:

— Ты пойдешь со мной? То, что мы увидим, может быть ужасно, но я должна знать, что Шаннез окончательно унижена и раздавлена, иначе не успокоюсь.

Сайра согласно кивнула. Они прошли по нескольким коридорам, спустились вниз по лестнице и наконец дошли до маленькой дверки, которая вела на конюший двор дворца персидского шаха. Там квартировал уборщик султанских конюшен Абу. Только они вышли во двор, как до их слуха донеслись крики. Зулейка мрачно усмехнулась.

— Сюда, — сказала она, и Сайра последовала за ней через открытый двор к маленькой, почти незаметной лесенке в стене конюшни. — Наверх, — сказала Зулейка, поднимаясь на плоскую крышу постройки.

Женщины отыскали в крыше небольшое отверстие, легли, и им открылось то, что происходило сейчас в конюшне.

Сайра широко раскрыла глаза, ее охватила дрожь. Нагая Шаннез лежала на грязном одеяле. Ноги и руки ее были широко разведены и привязаны кожаными ремнями к колышкам, воткнутым в пол конюшни. Над ней стоял Абу. Он уже сделал свое дело и встряхивал набедренную повязку, чтобы вновь надеть ее.

— Какой большой жезл для такого коротышки, — вполголоса заметила Зулейка.

Наклонившись, Абу развязал женщину и швырнул ей ее шелковый халат, который был уже сильно запачкан.

— Я голоден, ступай найди мне еды. — И он подкрепил свое распоряжение сильным пинком.

Шаннез с трудом поднялась на ноги, запахнулась халатом и, изрыгая проклятия в адрес своего мучителя, бросилась вон из конюшни. Сайра и Зулейка поднялись, отошли к краю крыши и вновь увидели "Шаннез, которая в нерешительности остановилась посередине двора. Вдруг взгляд ее упал на огромную бочку с водой, и она бросилась к ней. Но тут из тени неожиданно появился турецкий солдат:

— Стой, женщина! Куда ты отправилась? Шаннез не сразу нашлась с ответом:

— За едой для уборщика конюшни.

— И где ты думала ее найти? В бочке с водой? Пойдем, я покажу тебе.

— Я сама найду дорогу.

— Нет, я покажу тебе. Таков приказ Зулейки-кадины. Я буду все время находиться при тебе. — Шаннез с ненавистью и потрясением уставилась на него, а солдат продолжал:

— А ты красива. Может быть, мы с тобой где-нибудь задержимся, а?

Плотоядно ухмыляясь, он стал надвигаться на нее.

— Не подходи ко мне! — истерически взвизгнула Шаннез.

В это время в дверях конюшни показался Абу:

— Что за шум? Где мой ужин, ты, ленивая подстилка?

— Привет, Абу, — сказал солдат. — Кто эта женщина и как тебе, уродцу, повезло наложить на нее свои грязные лапы?

— Она была фавориткой самого шаха, — гордо ответил уборщик. — Султан подарил мне свободу и эту женщину в качестве моей личной рабыни.

— Клянусь бородой Пророка! — воскликнул солдат. — Султан разбазаривает добро! — Он задумался на минуту, а потом сказал:

— Послушай, Абу, хочешь немного подзаработать? Теперь, когда ты стал свободным человеком, тебе нужно подумать о будущем.

— А что от меня потребуется?

Солдат отошел с ним в сторонку и что-то зашептал на ухо.

— Да я-то, пожалуйста, только учтите, что она только и делает, что орет и лягается. Мне даже пришлось привязывать ее кожаными ремнями.

— Так она у тебя с характером? Это еще лучше. Погоди-ка, я схожу за товарищами.

Не прошло и минуты, как он вернулся с пятью другими солдатами. Каждый из них вложил в руку уборщика конюшни по маленькому кошельку. Абу повернулся к Шаннез:

— Возвращайся на конюшню.

— Но твоя еда… — начала было она, но тут все поняла и стала дико озираться в поисках пути спасения. Его не было.

— Я сам за ней схожу. Возвращайся, я сказал! Шаннез попыталась было бежать, но солдаты со смехом поймали ее и потащили на конюшню. Абу тем временем ушел.

Две женщины постояли на крыше еще с минуту. Снизу до них доносились душераздирающие крики. Наконец Зулейка проговорила:

— Пойдем, теперь я удовлетворена. Они молча спустились во двор, пересекли его и скрылись за маленькой дверкой, оставив позади терзаемую и униженную Шаннез. С тех нор Зулейка-кадина больше не вспоминала о своем прошлом.

Глава 31

Султан вернулся в Константинополь вместе с караваном в восемьсот пятьдесят верблюдов и пятьсот ослов, нагруженных золотом, серебром, драгоценными камнями и прочим добром.

Кроме того, он пригнал вместе с собой свыше десяти тысяч рабов. Границы Османской империи раздвинулись за счет присоединения к ней Диарбакыра и Курдистана. Персидская кампания закончилась весьма успешно.

Перед возвращением домой Селим распорядился умертвить сорок тысяч шиитов, которые отказались вернуться в лоно истинного ислама. Молодой персидский шах был настолько подавлен случившимся, что с тех пор никто и никогда не видел на его лице улыбки.

Турки зазимовали в Тебризе. Присоединение к Османской империи персидских земель официально состоялось весной 1515 года, а ранней осенью великая армия со своим предводителем вернулась домой.

Кадины султана после кампании заключили между собой уговор никогда больше не сопровождать своего господина в его военных походах. Они соскучились по Константинополю, по Фирузи и Сарине, но больше всего по своим детям. Трое сыновей Селима уже погибли, и женщины поняли, что отныне семья для них важнее всего.

На какое-то время султан стал прежним, веселым и деятельным. Строительство сокровищницы, затеянное еще его дедом Мухаммедом Завоевателем, наконец закончилось, и она готова была принять в свои недра богатства, которые Селим привез из Персии. Золото уложили в металлические сундуки и спрятали в подвале. Драгоценности разложили по комнатам сокровищницы. Серебро пошло на покрытие расходов от военной кампании и на нужды дворца. После этого была составлена опись всей привезенной добычи, и дверь сокровищницы была запечатана личной печатью султана Селима I.

В тот день Селим сказал:

— Я наполнил казну золотом. Если кто-нибудь из моих потомков наполнит ее медью, пусть запечатает дверь своей печатью. А нет, пусть продолжает использовать мою.

Затем султан обратил внимание на другие вещи. Первым делом отправил старшего сына Сулеймана с Гюльбсйяр и со всем его двором править в Магнезию, дабы проверить способности наследника к государственному управлению.

Принц Мухаммед должен был отправиться с той же целью в Эрзурум. Принцы Мурад, третий сын Сайры, которому исполнилось шестнадцать, и тринадцатилетний сын Сарины Баязет уехали в дальний военно-тренировочный лагерь, чтобы совершенствовать свое ратное искусство.

Из сыновей султана в Константинополе в итоге остались только малолетний принц Карим, а также принцы Хасан и Нуреддин. Если первый жил с матерью, то сыновьям Фирузи и Зулейки, соответственно одиннадцати и десяти лет, Селим распорядился выделить собственные покои, и они покинули гарем.

Кадины были недовольны решением султана. Они не доверяли молодым евнухам и пытались воздействовать на мужа, говоря, что сыновья их еще совсем дети, но Селим был неумолим. Фирузи и Зулейке осталось только поместить в покоях своих сыновей преданных шпионов, которые должны были держать их в курсе всех событий и предупредить в случае опасности.

Султан вновь вернулся к вопросу о дочерях. Хале и Гуэель уже исполнилось по шестнадцать, и их необходимо было без промедления отдавать замуж. К счастью, в этом вопросе Селим проявил уступчивость. Он сказал, что девочки выйдут замуж не за чужаков и притом сами выберут себе женихов.

Селим всегда баловал двойняшек и потому ради них организовал церемонию знакомства с кандидатами в мужья. Девушки, укрывшись за плотными вуалями и ширмой, внимательно вглядывались в лица тех, кто претендовал на их руку. Из общего списка двойняшки для начала отобрали шестерых, детально познакомились со всей доступной информацией о каждом кандидате и наконец сделали свой выбор. Султан объявил, что его дочери выйдут за сыновей паши Исмета бен Ормана, верного служаки и храброго солдата Османской империи. Одному жениху было восемнадцать лет, а другому девятнадцать.

Со свадьбами решили не медлить, и они были сыграны сразу же. За то время, что паша Исмет находился на службе у Османов, он сильно разбогател, и радость его по поводу того, что он станет свекром сразу двух дочерей султана, была настолько велика, что он возвел для своих сыновей два дворца из белого мрамора на берегу Босфора.

Дворцы, каждый по сто комнат, были окружены роскошными садами, в которых росли всевозможные цветы и фруктовые деревья, были устроены искусственные ручьи, пруды и бассейны, выложенные плиткой. Мать женихов добилась приема у Фирузи-кадины и детально обсудила вместе с ней вкусы ее дочерей, перед тем как обставлять покои дворцов.

Словом, сделали решительно все для того, чтобы двойняшки были счастливы.

На самой церемонии бракосочетания Хале и Гузель отсутствовали, послав вместо себя ага кизляра, который принес за них брачные клятвы. Затем в зале Иени-сераля был устроен пир, продолжавшийся трое суток без перерыва. Здесь-то сыновья паши Исмета впервые увидели своих невест.

К вечеру первого дня обе девушки тихо покинули зал, где шумела свадьба. В брачные комнаты к ним были допущены только кадины султана и личные рабыни невест. Там девушки приняли ванну и облачились в прозрачные одежды для первой брачной ночи. Волосы их были тщательно расчесаны и надушены мускусом.

Затем кадины ушли, сделав Хале и Гузель традиционное пожелание. Женихи между тем терпеливо ждали в прихожей, ибо не имели права переступить порога брачных комнат без разрешения невест султанской крови. Хале и Гузель заранее решили, что продержат молодых людей в прихожей не меньше двух часов. Так что Хусейну и Ризе оставалось только нервно расхаживать, дожидаясь позволения войти.

В это время Фирузи сидела у Сайры и плакала. Кадины пытались ее утешить.

— Но они такие молоденькие… — не унималась Фирузи.

— Вздор! — возразила Сайра. — Ты сама была на два года младше во время твоей первой брачной ночи. Гузель и Хале повезло, так как они сами выбрали себе мужей. Между прочим, молодые люди в восторге от своих невест и уже влюбились в них по уши. Их ждет большое счастье.

Фирузи всхлипнула, успокаиваясь:

— Ты правда так думаешь?

— Конечно! И еще я думаю, что тебе хватит плакать. Какой скандал будет завтра, когда ты появишься на пиру перед всеми с распухшими от слез глазами!

А ночью к Сайре пришел Селим. Таким счастливым она его давно не видела. Он находился в прекрасном расположении духа и был очень разговорчив. Ему поправилось решительно все: и свадьбы, и дочери, и новые зятья.

— Теперь очередь за Нилюфер, — подытожил он.

Сайра принялась возражать:

— Но, господин мой, ей же всего двенадцать. Она еще не достигла половой зрелости. Надеюсь, ты понимаешь, что вопрос о ее замужестве можно будет поднять лишь через несколько лет?

— Я предпочел бы выдать ее замуж уже сейчас. А в брачные отношения она может вступить с мужем позже, когда достигнет зрелости. У меня есть на примете несколько подходящих молодых людей, которых я хотел бы приблизить к себе.

Я не позволю тебе использовать мою дочь в политических целях! Почему ты отказываешь ей в праве выбора жениха? Чем она хуже Хале и Гузель?

— Двойняшки — другое дело. Они так близки между собой, что очень страдали бы, если бы им пришлось разлучиться. Только поэтому я и позволил им самим выбрать себе женихов.

— Ты не отдашь Нилюфер за чужого, незнакомого человека! Между прочим, она с детства любит одного юношу…

— Что?! Не может быть! Кто посмел нарушить святые законы моего гарема и допускать в него мужчину на тайные свидания с моей дочерью?!

— Никто никого туда не допускал. Они познакомились, еще когда мы жили во дворце Лунного света.

— Но ведь тогда она была совсем еще малышкой и виделась с одними только своими братьями.

— Ты забываешь про Ибрагима.

— Нилюфер любит Ибрагима?! Немыслимо! Они не виделись с тех пор, как ей исполнилось семь лет.

— Извини, дорогой, по тут ты ошибаешься. Они виделись. Ты сам разрешил нашей дочери быть при дворе у Сулеймана, где Ибрагим был частым гостем. Когда ты послал нашего сына в Магнезию, Ибрагим поехал вместе с ним. Это разбило девочке сердце, и она очень страдает с тех пор. Она любит Ибрагима.

— Это все детские фантазии. Переживет.

— Вот видишь! Ты сам говоришь, что она еще ребенок. Кто же выдает замуж детей? — спокойно проговорила Сайра. Селим всплеснул руками:

— Ты загнала меня в угол, как охотник зайца, любимая. Отдаю должное твоему уму и хитрости.

Наклонившись, Сайра поцеловала его:

— Скажи, когда через несколько лет мы вернемся к этому вопросу, ты будешь рассматривать Ибрагима в числе прочих претендентов на руку нашей дочери?

— Посмотрим.

— Ты объявил Сулеймана своим наследником. А Ибрагим — его лучший друг. Придет день — дай Бог, чтобы это было еще не скоро, — когда наш сын станет султаном. Не сомневаюсь, что он назначит Ибрагима своим главным визирем. А если женой главного визиря будет родная — подчеркиваю: родная — сестра султана, его интересы будут блюстись с особенным тщанием. Селим медленно раздвинул губы в улыбке:

— Будь ты мужчиной, любимая, назначил бы тебя своим главным визирем.

— Меня вполне устраивает роль женщины, твоей бас-кадины и матери наших детей.

Он нежно провел рукой по ее длинным волосам:

— Ах Сайра! Если бы только у меня был такой друг, как этот Ибрагим! Знаешь… мне кажется, я поторопился с отставкой Сема-паши.

— С отставкой?! Вот как ты это называешь? Да ведь ты приказал отрубить ему голову! И между прочим, повел себя как неблагодарный человек, учитывая то, как он добросовестно замещал тебя во время похода на Персию.

— Возможно, любимая, но когда я вернулся, то очень быстро понял, что визирь не хочет расставаться с властью. На первый раз я простил его, но он продолжал строить козни у меня за спиной. Подобные вещи не могут остаться ненаказуемы, и поэтому я решил его казнить. Но теперь я вижу, что человек, занявший его место, просто старый болван, который уже ни на что не способен.

— Али Акбар многие годы верой и правдой служил Османской империи. Прошу тебя, мой господин, отправь его в отставку с почетом. С тех пор как ты надел на себя меч славного Аюба, на посту главного визиря сменилось уже пять человек, четырем из которых отрубили головы. Вся вина Али Акбара в том лишь, что он стар. Но разве можно забыть о том, сколько пользы он принес империи в прошлые годы? Между прочим, на улицах уже начинают вслух поговаривать о твоей жестокости.

— Что там болтают?

— Я скажу, но обещай, что не рассердишься.

— Обещаю.

— Ныне самым распространенным проклятием стала фраза «Чтобы ты стал главным визирем у султана Селима!». Селим поморщился:

— Хорошо, я дам Али Акбару почетную отставку, но кого мне назначить вместо него?

— Пири-пашу, — тут же сказала Сайра.

— Еще одного старикана?! О нет! Пири-паша жил в Константинополе еще в те времена, когда мой дед Мухаммед Завоеватель только захватил его! Ему ведь уже далеко за шестьдесят — Пири-паша не Али Акбар. Он настоящий гений государственного управления. Человек, лишенный пороков и иллюзий, связанных с властью. Долг перед государством всегда для него выше всего остального, даже собственной жизни. Ты нуждаешься в нем. Особенно теперь, когда собираешь поход в Египет.

— Ты поедешь со мной?

— Нет, милый, если только ты не прикажешь. На войне ты делаешься другим человеком, не тем Селимом, которого я знаю и люблю. Мой господин — поэт, прекрасный отец и благородный рыцарь, а отнюдь не хмурый султан и не безжалостный воин. Солдату не нужна женщина с се нежностью. Это будет его расслаблять. Я буду полезна тебе здесь, когда ты отправишься в Египет. Тут, в Константинополе, я твои глаза и уши. От кого еще, кроме меня, ты можешь услышать всю правду?

Он чмокнул ее в щеку:

— А кроме этого?

— А кроме этого, на мне еще гарем и дети. Следующей весной Нилюфер исполнится тринадцать, и ей придет пора узнать то, чему ее не научат учителя. И потом малыш Карим еще не в том возрасте, чтобы обходиться без матери. Хотя он растет не по дням, а по часам.

— Он так похож на тебя, любимая. Из всех моих сыновей Карим меньше других турок, но все изменится, когда он станет старше. И потом, он ведь уже сопровождал отца во время одной военной кампании, не правда ли? Вот подрастет и…

— Если подрастет, — тихо проговорила Сайра.

Селим, однако, не расслышал, ибо мыслями был уже далеко. Ему скоро предстояло сделать второй шаг на пути достижения единоличного лидерства в исламском мире. Вот-вот он вновь снарядит свою армию, только на этот раз они отправятся в Мекку и Медину, а затем в Египет. Он решил прислушаться к совету Сайры и назначить главным визирем Пири-пашу, ибо знал, что жена отлично разбирается в людях и интуиция ее никогда не подводит. Имея такой прочный тыл, можно будет всецело сосредоточиться на войне.

Видя, в каком он настроении, Сайра решила ничего не говорить ему о Хаджи-бее.

Ага кизляр умирал. Это было известно всем обитателям Эски-сераля, и они втайне плакали. В гареме не было ни одного человека, начиная с самой последней рабыни и заканчивая бас-кадиной, который бы не любил и не чтил мудрого старика. Хаджи-бей служил султанскому дому с девятилетнего возраста. Сейчас ему был семьдесят один год. Он пережил Мухаммеда Завоевателя, Баязета, на его глазах вырос и стал султаном Селим. В последние годы он надеялся увидеть у руля великой империи и Сулеймана, но теперь, чувствуя, что Аллах не даст ему этой возможности, послал за Сайрой.

Впервые за все годы, что она провела в Турции, бас-кадина увидела покои старшего евнуха. Ее удивила почти спартанская обстановка, царившая в них. Тем более что Сайра всегда отдавала должное отменному вкусу ага кизляра в одежде. Он порой выглядел даже щегольски.

Спальня была тускло освещена, занавески на окнах задвинуты. Хаджи-бей возлежал на кушетке. В отличие от большинства евнухов он не растолстел с годами. Напротив, его сухое тело, накрытое покрывалом, казалось, еще больше исхудало. Слуга поставил перед кушеткой табуретку.

Опустившись на нее, Сайра сказала рабу:

— Беспокоить нас в крайнем случае. Тот молча кивнул и удалился.

— Ну что ж, дочь моя, — слабым голосом проговорил ага. — Скоро нить моей жизни прервется… — Сайра хотела было что-то возразить, но старик лишь похлопал ее по руке. Сайра обратила внимание на то, что его длинные и всегда изящные пальцы стали крючковатыми. — Ничего, дочь моя, не печалься, как не печалюсь я сам. Об одном жалею… что не увижу на султанском троне Сулеймана. Об этом я и хотел с тобой поговорить нынче. Ему угрожает опасность, Сайра.

— Какая, ага?

— У него слишком много братьев.

— Как ты можешь так говорить, друг мой? Еще совсем недавно у моего любимого господина Селима было десять сыновей. Но сначала погиб Омар, потом в халдирапском сражении были убиты Казим и Абдула, а теперь смерть забрала и моего Мурада в Сирии. Осталось всего шестеро. Они нужны Селиму.

— Но не Сулейману, — ответил Хаджи-бей. — Ты, дитя мое, самая умная из всех моих воспитанниц, не видишь правды из-за розового тумана, что застит твои глаза. Селиму осталось царствовать считанные годы. Да, Сайра, это так, поверь мне. Хворь, разъедающая его изнутри, скоро убьет его. Сейчас Сулейман — непререкаемый наследник, но положение в одночасье изменится со смертью Селима. Единство между кадинами прервется. Мухаммед всего па четыре месяца младше Сулеймана. Он обаятелен, весел и популярен. Почему ты думаешь, что Фирузи не захочет продвинуть его вперед? А наша гордая Зулейка? Ты думаешь, она не способна на что-то подобное? У Сарины только один сын, и в нем вся ее надежда. Словом… к тому времени когда Селим отправится к своим праотцам в рай, все его сыновья, за исключением Сулеймана, уже должны быть там и встречать его.

— Нет!

— Это необходимо сделать, дочь моя. Прими мой совет как единственное наследство от меня.

— Ты совсем забыл про моего маленького Карима, Хаджи-бей! Думаешь, я смогу убить его? Думаешь, позволю Селиму или Сулейману убить его? Никогда! Мы не для того рожали своих детей, чтобы их потом умертвили, дабы не усложнять процедуру престолонаследования. Пора положить конец порочной традиции братоубийства!

— Тем самым ты убьешь Сулеймана, Сайра. Ты бас-кадина, и тебе многое подвластно. Став султанской валидэ, ты будешь еще могущественнее. Но даже эта власть имеет пределы. Когда недовольные начнут разыгрывать карту Карима и его братьев против Сулеймана — а уж в этом не сомневайся, — ты ничего не сможешь поделать. Поэтому, дочь моя, я требую, чтобы ты начала действовать уже сейчас.

— Я не могу, Хаджи-бей! Не могу! — воскликнула Сайра дрожащим от слез голосом.

Старик с трудом приподнялся на локте.

— Я не для того покупал тебя в Кандии, оберегал и защищал все эти годы, учил и воспитывал, не для того вознес на такие высоты, чтобы ты сейчас подвела меня! В девятилетнем возрасте я был привезен сюда, и с тех пор Османская империя стала моей родиной, а султанский дом — моим домом. Я уберег их от принца Ахмеда и его матери и не позволю, чтобы сейчас из-за твоей глупой женской слабости все мои труды пошли прахом! Я не прошу, чтобы ты лично убивала детей Селима, но они должны умереть! В противном случае их вынужден будет убить Сулейман. С самого рождения ему говорили, что он будет султаном. А я хорошо знаю его и говорю: да, он будет султаном!

Ага обессиленно упал на подушки. Сайра поднесла пиалу с холодной водой к его губам, — Я сделаю все, чтобы защитить Сулеймана, Хаджи-бей, но должны быть какие-то другие способы помимо убийства. Дай мне подумать, прежде чем я приму окончательное решение.

Старик кивнул:

— А теперь, дитя мое, попрошу тебя кос о чем. Во-первых, прости, что я разговаривал с тобой так грубо.

— Уже простила. Сердцем я еще помню человека, который родил меня, но именно ты большую часть жизни был моим отцом. Как же я могу сердиться и обижаться на правду?

Хаджи-бей усмехнулся, глаза его сверкнули живым огнем, и на мгновение он вновь стал прежним ага.

— Твои слова, дочь моя, согревают сердце старику. А вторая просьба… посиди со мной. Не уходи, пока я не засну. Она согласно кивнула.

— Сайра, дочь моя, будь смелой и сильной. И пусть ничто не уведет тебя в сторону от цели. Сулейман станет великим султаном, но ты будешь еще более великой валидэ!

Взяв се за руку, он сомкнул веки и успокоился. Затрудненное надсадное дыхание не вязалось с безмятежностью, написанной у него на лице.

Сайра несколько часов просидела возле его постели и неожиданно для себя задремала. Очнулась она от окружавшей ее мертвой тишины, в которой почудилось что-то нехорошее. Взяв маленькое зеркальце, которое висело у нее на поясе, она приложила его к ноздрям спящего. Зеркальце не запотело.

Она наконец дала волю слезам. Тихо всхлипывая, она вспомнила шоколадного цвета щеголя, который много лет назад в Кандии одной своей огромной ставкой перебил все прочие, укрыл се наготу своим халатом и увел с помоста. Одному только Богу известно, от какой участи он ее тогда спас и вознес к самым вершинам власти. Именно этот мудрый человек свел ее с Селимом, рядом с которым она узнала столько любви и взаимного доверия, сколько не дано узнать большинству других женщин. Всем своим счастьем она обязана Хаджи-бею.

Сайра перестала плакать, взяла себя в руки и вышла из комнаты, сказав охраннику у дверей:

— Ага кизляр умер. Проследи за приготовлениями к похоронам.

Глава 32

В начале 1517 года армию Селима вновь ожидал триумф. В Сирии, около города Алеппо, турки встретились с войсками мамелюкского правителя и разгромили их. Со времени персидской кампании артиллерия османов заметно усовершенствовалась, и для египтян, так же как раньше для персов, она явилась весьма неприятным сюрпризом.

Не встречая на своем пути сопротивления, победоносная армия турецкого султана прошла по Сирии, пересекла Палестину, долину реки Нил и наконец вышла к воротам Каира. Здесь Селим безапелляционно потребовал от мамелюкского султана сложить свою власть, на что получил столь же безапелляционный отказ. Тогда турки штурмом ворвались в город, и Селим без особых проволочек повесил египетского правителя вместе с его сыновьями. Селим лютовал, но отнюдь не из-за врага. Кампания стоила ему еще трех сыновей. В Сирии был убит Мурад, а в сражении за Каир сложили головы единственный сын Сарины Баязет и второй по старшинству сын Селима, Мухаммед. У султана осталось в живых четверо сыновей. Селим был прирожденным воином, и дети следовали за отцом по зову сердца. Понимая это, он тем не менее тяжело переживал их потерю. Корил себя за то, что не успел дать им полное военное образование. Все они погибли достойно. Селиму оставалось только радоваться, что кампания еще не окончена и ему нет нужды немедленно возвращаться домой к своим женам с ужасными известиями.

Печаль его отчасти рассеялась, когда солдаты привели к нему того самого потомка халифов Аббасида. Старик прятался в погребе, и при виде турецкого правителя его охватил ужас. Однако Селим изгнал все его страхи, очень тепло и с почтением приняв его в своем стане. Пораженный старик с благодарностью принял в подарок четырех пухленьких и симпатичных нубийских рабынь средних лет. Селим сказал, что о человеке, который умудрен столькими годами жизни на земле, необходимо хорошо заботиться, а каждая из подаренных женщин мастерица в своем роде. Одна прекрасно готовила, другая была отличной портнихой, третья знала толк в лекарском ремесле, и, наконец, четвертая умела делать массаж и рассказывать дивные сказки.

Старика отвели в бани, вымыли, постригли, надушили и нарядили в новые одежды из подаренного опять-таки султаном целого гардероба. Кроме этого, в его распоряжение предоставили прекрасные покои, и ему было сказано, что по завершении кампании он отправится вместе с султаном в Константинополь, где будет доживать свои дни в довольстве, покое и чести.

Шесть раз в день неизменно в обществе Селима, к которому он с некоторых нор стал обращаться «сын мой», старик возносил молитвы Аллаху. Один остряк из числа турецких солдат заметил, что Аббасид, должно быть, решил, что уже умер и попал в рай.

В благодарность за все дары и уважение к своей персоне Аббасид нарек Селима и загодя всех будущих османских правителей своими духовными преемниками, тем самым официально передав титул Защитников веры.

Султан ликовал, да и было от чего. Ныне территория империи включала в себя всю Грецию, Балканы, добрую часть Восточной Европы, всю Малую Азию, Сирию, Египет и вместе с ним большие пространства в Северной Африке, равно как и всю Аравию со священными городами Мекка и Медина. Он обладал могуществом, несравнимым с властью любого современного ему монарха.

Будучи в Египте, Селим обратил внимание на доходившие до него слухи о подвигах Хайраддина, также известного под прозвищем Барбаросса. Этого пирата в Средиземноморье страшно боялись. Хайраддин люто, фанатически ненавидел христиан, и в особенности испанцев. Для него они были мало того что неверными, но еще и деградировавшими, аморальными и безграмотными хамами. Но хуже всего было то, что они убили двух его братьев.

Подчинив себе их корабли, он жестоко вытеснил испанцев из Туниса и с Балеарских островов. Когда он перевозил мавров из Испании в безопасную Африку, испанцы напали на него галерным флотом, который Барбаросса захватил и присоединил к своей эскадре. Не пощадил он и несколько папских кораблей, за весла на которых посадил теперь самих христиан как своих рабов.

Узнав однажды о том, что в Испании готовится новый погром мавров, он вторгся туда, поддерживаемый испанскими мусульманами, беспощадно грабя и разоряя все, что ни попадалось ему под руку: мужские и женские монастыри, церкви, замки… Набрав столько трофеев, сколько могли унести на себе его люди и обращенные в рабство пленники, он вернулся в Северную Африку, попутно эвакуировав из Испании остававшихся там семьдесят тысяч мавров. Те в благодарность толпами валили под его знамя.

Прослышав о подвигах Хайраддина, османский султан послал за ним. Барбаросса покорно приехал, ибо был не глуп.

Знаменитый пират понимал, что султан еще более знаменит и велик, чем он сам. Хайраддин был низкого происхождения, и союз с великим турком мог принести ему уважение и почет в мусульманском мире. Надо признать, Хайраддин страдал одним недостатком — тщеславием.

Стоявший на султанском помосте. Селим с трудом подавил усмешку при виде приближающегося к нему адмирала средиземноморских пиратов — человека невысокого роста и чрезвычайно крепкого телосложения. У него были ярко-рыжие волосы и кустистая, смазанная ароматными маслами и надушенная борода. Султан нечасто встречался в жизни с рыжими людьми. Среди них были его бас-кадина Сайра и самый младший сын. Но если они являлись в его понимании примерами человеческой красоты, то Хайраддин Барбаросса скорее служил образчиком уродства и клоунской внешности. Впрочем, султан сумел сдержать свои эмоции и продолжал взирать на пирата торжественно и хмуро.

— Приветствую тебя, о падишах, да продлит Аллах твои годы на тысячу лет! — басовито проговорил Барбаросса.

Селим ответил ему столь же уважительно и сразу же перешел к делу. Он пожаловал Хайраддину ранг бейлербея с привилегией иметь свой собственный военный штандарт в виде конского хвоста, а также подарил саблю и отличного арабского скакуна. Когда же новый бей-лербей согласился перевезти в Константинополь двадцать пять кораблей, груженных захваченными султаном в походе трофеями. Селим вдобавок дал ему полк янычаров и батарею тяжелых орудий.

Хайраддин был вне себя от радости. С того самого дня он верой и правдой служил туркам на ратном поприще, и флаг империи гордо реял на грот-мачте его флагмана. Сорок пять процентов добычи он обязан был отсылать султану, а остальное делил со своими людьми.

Удовлетворенный состоянием своих дел, Селим наконец покинул Египет и отправился в далекое путешествие домой. Хайраддин являлся для христиан настоящим бичом Средиземноморья, и Селим знал, что знаменитый пират сумеет пока отвлечь их внимание от Османской империи. А это даст ему возможность в спокойной обстановке спланировать и подготовить вторжение на Запад.

Путешествие заняло больше времени, чем он ожидал, так как на этот раз армию сопровождал караван в тысячу верблюдов с добычей.

Селим вернулся в столицу ранней весной 1518 года. Первым делом он узнал, что в его отсутствие Сайра назначила Анбера, старшего евнуха во дворце Лунного света, временно исполнять обязанности скончавшегося ага кизляра. Он одобрил и утвердил это назначение. Сначала в разговоре лично с Сайрой, когда они посетили неприметную могилу Хаджи-бея, а затем и официально, передав распоряжение через своего главного визиря Пири-пашу.

Пири-паша, в свою очередь, оправдал возлагавшиеся на него надежды. Памятуя о том, что именно Сайра советовала ему возвысить этого человека. Селим дивился про себя: как ей удается так хорошо разбираться в его людях? Он полностью доверял своей бас-кадине и в отношении ее придерживался поговорки: от добра добра не ищут.

В его отсутствие дочери-двойняшки сделали Селима дедом, подарив ему двух крепких и красивых внуков. Нилюфер тем временем исполнилось пятнадцать, и она уже была полностью готова к замужеству. Уступив давлению со стороны Сайры, султан наконец объявил женихом любимой дочери Ибрагима.

В Магнезию ускакал нарочный с приказом Сулейману и Ибрагиму прибыть в Константинополь в течение месяца. Султанский дворец начал готовиться к надвигающимся торжествам.

Сарина, к сорока годам нисколько не утратившая своего былого боевого духа, принялась изводить нового ага кизляра требованиями разрешить ей подготовить к празднику султанские сады. Довела беднягу до слез. Тогда вмешалась Сайра и уговорила Анбера удовлетворить просьбу подруги.

— Это поможет ей легче пережить утрату принца Баязета, — сказала бас-кадина.

Анбер и сам уже рад был отделаться от четвертой кадины султана, потому с готовностью согласился. Сарина с триумфом вступила на территорию сада, немедленно подчинив себе весь огромный штат садовников, напуганных ее диктаторскими замашками.

Методом кнута и пряника Сарина добилась поистине чуда. Ко дню свадьбы Нилюфер сады преобразились до неузнаваемости. Зацвели золотистые офирские розы, причем каждый цветок был посажен в отдельной высокой вазе, эмалированной бирюзой, а клумбы украсились тысячами белых нарциссов и бледно-желтых тюльпанов. Во фруктовом саду, как и всегда весной, распустились персиковые, вишневые, миндальные и грушевые деревья.

В последние дни перед свадьбой в султанском гареме наблюдалось настоящее вавилонское столпотворение — столько туда набилось ремесленного люда. Для Нилюфер создавали новый гардероб. Три сотня гаремных шаровар, три сотни платьев с длинными рукавами и разрезами на юбках, три сотни халатов, подбитых мехом и атласом, три сотни шелковых, газовых или легких шерстяных блуз, три сотни пижам, три сотни комплектов нижнего белья и три сотни пар туфелек. Драгоценности — подарки от родных к свадьбе — с трудом уместились в трех сундуках.

Ибрагим послал записку своим банкирам — дому Кира, — попросив их купить дворец, достойный его невесты. Имея свободный доступ в гарем, Эстер Кира в эти дни охотно исполняла роль посредника между принцессой и се нареченным.

Нилюфер присмотрела на маленьком мысе на Босфоре изящный мраморный дворец кремового цвета и сказала, что он должен принадлежать ей. Владелец имения, некий купец, прознав об истинной цели затеянных с ним переговоров, заломил дикую цену. Кира, однако, проявили изобретательность и, совершив тайное расследование дел купца, выяснили, что он осуществлял снабжение султанской армии по завышенным расценкам. Подобные вещи, согласно строгим законам Селима, карались смертью.

Предупрежденный другом о надвигающемся разоблачении и расправе, купец тихо исчез. Собственность его была конфискована в пользу правительства и передана дому Кира в награду за их верность. Те, в свою очередь, за разумную цену продали дворец Ибрагиму.

Торжества по случаю замужества двойняшек длились трое суток, поскольку султан торопился тогда с походом в Сирию. Но Нилюфер была любимицей Селима, и поэтому теперь он решил закатить такой праздник, который надолго запомнился бы его подданным. Это был его последний широкий жест.

Свадьба должна была состояться в саду Иени-сераля. Для первой брачной ночи новобрачным отвели красивую беседку, которую Селим распорядился выстроить на берегу Золотого Рога специально для этого случая. Небольшой одноэтажный домик с застекленным куполом крыши, покрытым сусальным золотом, был украшен мраморными колоннами, обтянутыми тканью из красного шелка. Три комнаты домика были обставлены со сказочной роскошью.

Беседка стояла за воротами дворца, выходила окнами на Золотой Рог и являла собой поистине идиллическое убежище для юной принцессы и ее жениха.

Сулейман, Гюльбсйяр и Ибрагим прибыли за неделю до торжеств. Принц был счастлив, что его лучший друг вот-вот породнится с ним, и не уставал поддразнивать Ибрагима, в шутку укоряя его, что он женится на ребенке. Ибрагиму, который был старше Сулеймана на два года, было двадцать шесть.

И вот наступил день свадьбы. На дворе стояло чудесное майское утро. Крики муэдзинов далеко разносились во всех концах столицы. В полдень, после намаза, Ибрагим был препровожден принцем Сулейманом и его шуринами Хусейном и Ризой бен Исмет в Великую Мечеть, которая раньше была византийским Софийским собором, стоявшую прямо за стенами Иени-сераля. Там была совершена официальная церемония, во время которой был заключен брак между ним и султанской принцессой Нилюфер, интересы которой представлял новый ага киаляр.

После этого мужчины вернулись во дворец, где должны были состояться торжества. В саду по этому случаю поставили гигантский шатер, украшенный красными, зелеными и синими узорами, с навесом из золотой парчи. Здесь сидели султан, его сыновья и зятья. Рядом разбили шатер поменьше для женщин.

На Нилюфер были светло-лиловые шаровары с бриллиантовыми застежками на лодыжках. Поверх она надела платье того же цвета с длинными рукавами и разрезами на юбке, усыпанное бриллиантами, жемчугом и аметистами, а на плечи накинула полосатое золотисто-серебряное покрывало. Голову прикрывала такая же сетка. Волосы были распущены за исключением одной-единственной тонкой косички с жемчужной заколкой. Тонкую шею украшало великолепное бриллиантовое ожерелье.

Официально представить жениху невесту по обычаю должна была ее мать бас-кадина, и, надо сказать. Сайра своим видом едва не затмила Нилюфер. На ней был бежево-золотистый наряд, волосы блестели на весеннем солнце, ярко сверкали крупные изумруды. Поклонившись султану, она поцеловала дочь и взглянула ей в глаза. Нилюфер мягко коснулась кончиками пальцев маминой щеки и смахнула одну-единственную искрившуюся на солнце слезинку.

— Это от счастья, — прошептала бас-кадина.

— Я знаю, мама.

Они обернулись к ага кизляру, который взял правую руку принцессы и вложил ее в правую руку Ибрагима. Затем жених убрал с лица невесты вуаль, поцеловал ее и шепнул:

— А ты, взрослея, времени даром не теряла.

— Тебе нравится?

— Там увидим, — ответил Ибрагим, подводя ее к брачному помосту.

— Ты все такой же дерзкий, — ответила Нилюфер, счастливо улыбаясь.

— А ты избалованная девчонка со скверным характером.

— Мы будем очень счастливы, — прошептала Нилюфер.

— Я тоже так думаю, — улыбнулся Ибрагим.

По окончании торжеств, которые длились неделю, Ибрагим проводил молодую жену в их новый дом.

После этого хорошее настроение Селима исчезло без следа. Всю неделю во время пиршеств он предавался чревоугодию, и боль в желудке, которую до этого удавалось сдерживать лекарствами и строгой диетой, вернулась к нему с утроенной силой. Султан послал за старшим сыном.

Принц находился в прекрасном расположении духа, когда появился в отцовских покоях. Увы, это только еще больше распалило гнев Селима. Дав сыну знак сесть, он сразу перешел к делу:

— Мне не правятся сообщения, поступающие из Магнезии.

— Вздор, — возразил Сулейман. — И город, и вся провинция благоденствуют и процветают.

— За что следует сказать спасибо Ибрагиму, а отнюдь не тебе, — резко ответил султан. — Ты же проводишь время в охотничьих забавах и любовных утехах с Гюльбейяр. Удивительно, как я до сих пор не обзавелся внуком. Одним словом, ты сильно подвел меня, сын.

— Каким образом? Дела в провинции продвигаются хорошо. С чего ты взял, что это все благодаря только Ибрагиму? И потом, разве не ты учил меня максимально использовать возможности окружающих меня людей? Ибрагим не принимает без моего ведома и утверждения ни одного хозяйственного решения. Что же касается Гюльбейяр, то, надеюсь, ты рад будешь услышать, что она беременна. Селим фыркнул:

— Ты отказался пойти со мной на Сирию и Египет. Когда турок слезает с боевого коня и усаживается на мягкий ковер, он перестает быть турком!

— Ба! Так вот, оказывается, что не дает тебе покоя, отец! Ты злишься на то, что я не пошел с тобой в последний военный поход. Но скажи, как можно одновременно и воевать, и управлять?

Сулейман вспомнил предостережение своей матери, которая говорила ему: «Не ходи с отцом в Египет. Против тебя существует заговор. Кое-кому хочется убить тебя и сделать наследником Мухаммеда». В итоге убили не его, а любимого брата. С тех пор Сулейман часто спрашивал себя: а был ли заговор на самом деле или мать схитрила? Но принц никогда не задавал этот вопрос Сайре.

— Со мной поехал Мухаммед, а на нем тоже висела провинция, — возразил Селим.

— Эрзурум — самый захудалый уголок империи, отец. И вообще не говори при мне о Мухаммеде! Если бы он не поехал с тобой, то был бы сейчас жив-здоров и я не лишился бы любимого брата и лучшего друга!

— Пири-паша известит тебя о том, надо ли тебе будет возвращаться в Магнезию или нет, — усталым голосом сказал Селим.

— Ожидаю твоих приказов, падишах.

Сулейман поднялся с подушек и повернулся к двери.

— Сулейман! — раздался ему в спину резкий голос отца. — Я еще не закончил! Хочется услышать твое мнение по поводу одной задумки, которая вертится у меня в голове. Думаю захватить Родос. Христиане построили там крепость. Она стоит слишком близко к моим границам. Что скажешь?

— Ты, как всегда, прав, отец. Если хочешь, чтобы я пошел туда с тобой, я пойду.

— Нет, не для того я до сих пор берег тебя. Ты мой наследник, Сулейман, и, если я потеряю тебя сейчас, придется ждать, пока подрастут твои братья. А я не могу насиловать свою судьбу. Из-за хвори, которая сжигает меня изнутри, я раньше времени становлюсь хилым стариком. Ступай, сын мой-Возвращайся к Гюльбейяр. Между прочим, знаешь, именно твоя мать заставила меня отказаться от этой красавицы. Скажи, много ли я потерял?

Сулейман улыбнулся:

— Для меня Гюльбейяр — само совершенство. Но у тебя, отец, есть моя мать. Ты ничего не потерял, но, отдав Гюльбейяр мне, скоро получишь внука.

Султан смерил старшего сына долгим взглядом, потом произнес:

— Ты пока еще не стал хорошим воином и правителем, но, клянусь Аллахом, передо мной уже сейчас стоит великий дипломат.

— Я не подведу тебя, отец. Никогда.

Они вместе поднялись, и Селим проводил сына до двери, ободряюще похлопав его по плечу на прощание. Вернувшись к себе на подушки, он сел и погрузился в размышления. Он всегда умел смотреть правде в лицо и потому сознавал, что умирает. Селим не знал, сколько ему еще отпущено. Глупые и трусливые лекари все еще не признавались в том, что на него надвигается смерть. Но Селим чувствовал, что уже совсем скоро присоединится к своим предкам в раю. Разумом понимал, но сердцем не мог принять. Ему всего пятьдесят один год, и он так мало времени находился у руля империи. Турция нуждается в нем! Он уже заметно раздвинул ее границы, а после взятия Родоса можно будет всерьез думать о завоеваниях в Западной Европе. Так много дел впереди, а Селим чувствовал, что еще не может до конца доверить кормило власти сыну.

— Сулейман, Сулейман… — со вздохом произнес он. — Ты всегда был красивым, мягким и добрым мальчиком. Но достанет ли у тебя сил встать во главе империи? А если нет, то из чего мне остается выбирать?

Старшие сыновья Селима погибли. Остались лишь Хасан, Нуреддин и Карим. Хасан имел склонность к наукам и больше походил на своего деда Баязета и дядю Коркута. Ученый никогда не станет великим султаном. Нуреддин слишком жесток, ибо унаследовал темные черты своих свирепых турецких и китайских предков. Нет, из него ничего путного не выйдет. А пятилетний Карим еще слишком молод. Султан понимал, что должен держаться за Сулеймана как за наследника. Ему самой судьбой уготовано идти по стопам отца.

Селим вернулся мыслями к Родосу. Чтобы христианская цитадель возвышалась столь близко к границам Османской империи? Недопустимо! В уходящем году поход уже не организовать, времени мало. Такую кампанию нужно тщательно продумать во всех мелочах. Родос был почти неприступен, и его защищали смелые люди. Селим отдавал должное врагу, когда тот этого заслуживал. Разве можно получить удовлетворение от победы над слабым противником? Он знал, что рыцари, укрывшиеся в крепости Родоса, окажут ему поистине ожесточенное сопротивление, и Селим с нетерпением ждал битвы.

Пока он останется в Константинополе, дабы воплотить в жизнь некоторые давно задуманные реформы. Из шести лет, что он был султаном, четыре года он провел в походах. Возможно, Сулейман был прав, когда говорил, что нельзя одновременно и воевать, и править.

И потом, Селиму чисто по-человечески хотелось подольше побыть с семьей. Не так давно он был отцом шестнадцати детей — десяти мальчиков и шести девочек. Теперь из сыновей в живых остались лишь четверо.

Оглянувшись мысленно на прожитые годы, он усмехнулся. Как легко жили во дворце Лунного света! Хозяйством заправляла госпожа Рефет и помогала ей Сайра. Сарина возилась в саду, постоянно упрекая мужа в том, что он так и не научился отличать цветочные побеги от сорной травы. Сарина очень понравилась бы деду. Мухаммед Завоеватель был отличным садовником.

Закрыв глаза, он мысленно увидел своих детей, возившихся на зеленой лужайке. Рядом катали шары его красивые кадины, стройные ноги их просвечивали в прозрачных шароварах. Казалось, он даже слышит их заливистый смех и чувствует, как тянет с моря солью…

Сколько они прожили вместе? Почти двадцать шесть лет. На мгновение ему захотелось плюнуть на все свои султанские заботы и вернуться к той прежней беззаботной жизни. Но Селим одернул себя. Он знал, что если обернется назад, то не увидит там ничего, кроме пустоты и хрупких воспоминаний — и сладких, и исполненных горечи У него не было выбора — надо смотреть в будущее.

Глава 33

Селим вновь оставил столицу и отправился в очередной поход. Отдавая себе отчет в том, что взятие Родоса не будет увеселительной Прогулкой и что тут торопиться не следует, он сначала переправил свою армию на небольшой полуостров, откуда открывался вид на крепость. Тем самым он хотел убить двух зайцев. Во-первых, произвести необходимую разведку, а во-вторых, оказать психологическое давление на местное население, у которого при виде громадной турецкой армии должно было пропасть желание активно помогать засевшим в крепости христианам.

Тем временем в Константинополе жизнь для кадии вернулась в обычное русло. Хасан и Нуреддин уехали в дальний военный лагерь на озере Шкодер. Отец обещал взять их с собой на штурм Родоса, если они покажут себя примерными учениками.

В гареме под присмотром матерей остались только три принцессы и малолетний принц Карим. Перед тем как отправиться в Анатолию, султан предложил было, чтобы Кариму отвели собственные покои и предоставили личный двор, но Сайра уговорила его повременить с этим но крайней мере до падения Родоса.

На дворе стояло лето, и бас-кадина за последние дни дважды стала бабушкой. Перед самым отъездом Селима из Магнезии дошли сведения о том, что Гульбейяр родила сына, которого назвали Мустафой, чтобы сделать султану приятное. А на прошлой неделе и Нилюфер стала матерью, произведя на свет здорового крепыша, нареченного Мухаммедом.

Дни летели один за другим. Когда в городе появились первые намеки на чуму, в Эеписерале не придали этому особого значения. Вспышки черного мора были обычным делом в летнюю пору, когда наступала жара. Спустя какое-то время заболело несколько рабов из султанских конюшен, но, поскольку эти люди не входили в контакт с прислугой из гарема, никто не беспокоился.

Но в один из дней Анбер принес бас-кадине весть с озера Шкодер о том, что чума свалила юных принцев. Если бы Сайра не прожила вместе с Фирузи и Зулейкой так долго одной семьей, она, возможно, отреагировала бы как-то иначе. Но связь между тремя женщинами была слишком сильна, поэтому она приказала испуганному Анберу перевезти принцев домой, а после этого пошла сообщить о случившемся их матерям.

Изолированный от других и редко используемый Мраморный двор подготовили к приему больных. Обе матери рвались ухаживать за своими детьми, по Сайра не допустила этого, впервые за все годы употребив свою власть. Решили, что туда пойдет только одна из них, и жребий выпал Зулейке.

Хасан и Нуреддин пребывали в плачевном состоянии. Чумные нарывы еще не проявились, и страдания детей были поистине ужасны. К султану послали нарочного с извещением о том, что его сыновья больны и что надежд на их выздоровление нет.

Вспомнив о своем последнем разговоре с Хаджибеем, Сайра вдруг представила себе, что уже через несколько дней из десяти сыновей Селима в живых, скорее всего останутся только двое — старший и младший. В ее голове родился дерзкий план.

Она не могла допустить, чтобы Карим стал пешкой в политической игре и угрозой своему брату Сулейману. Вместе с тем она сознавала, что ее от природы мягкосердечный первенец будет не в состоянии убить любимого младшего брата, да она и не позволила бы ему. С другой стороны, если Карим останется в живых, он наверняка станет орудием в руках людей, которые замыслят уничтожить Сулеймана и империю. Или еще хуже — марионеткой, которой будут заправлять западноевропейские монархи. Сайра прекрасно отдавала себе отчет в том, что жадность и страх перед Турцией последних давно уже одержали верх над здравым смыслом.

Эстер Кира дважды в неделю посещала гарем. В очередной ее визит Сайра пригласила подругу на прогулку в личном парке султанских жен. Ничего необычного в этом не было, так как бас-кадина любила поболтать с миниатюрной еврейкой наедине.

Когда они удалились от дворца на почтительное расстояние. Сайра прервала молчание и с несвойственной ей прямотой сразу заговорила о деле:

— Эстер, я хочу попросить тебя об одном… очень большом одолжении.

— Милая госпожа, я все для вас сделаю.

— Не торопись соглашаться, подруга. Спасая жизнь одному человеку, ты одновременно подвергнешь опасности свою собственную, равно как и жизнь всей твоей семьи. Нет, не останавливайся, пожалуйста, и не делай удивленное лицо. Здесь даже я не избавлена от слежки.

Принц Хасан и принц Нуреддин умирают. После них у моего господина останется только два живых сына. Наследником является Сулейман, и, значит, жизнь малолетнего Карима будет под большой угрозой. Я не могу допустить, чтобы им прикрылись враги, которые пожелают свержения Сулеймана. В то же время я не позволю, чтобы его убили, дабы обезопасить трон моего старшего сына. Помоги мне. Мне пришла в голову мысль тайно переправить Карима на мою родину. Но прежде дело надо будет представить так, будто он тоже умер от чумы.

Эстер нагнулась, чтобы вдохнуть аромат распустившейся розы.

— Что ж, — проговорила она тихо, — это можно устроить. Воистину само провидение на вашей стороне, моя госпожа. В эту самую минуту в гавани стоит на якоре шотландское судно, пришедшее из Лидса. Мой брат Иосиф отплывает на нем через пять суток. Он отправляется в эдинбургский филиал дома Киры, чтобы передать им резервный запас золота и заодно поучиться их методам ведения дел. Торговля с шотландцами, должна вам заметить, совсем не похожа на торговлю с другими европейскими народами. Сайра рассмеялась:

— Я еще не совсем забыла свое детство и потому верю тебе.

— Как долго проживут два молодых принца, госпожа?

— Мы не имеем о них известий со вчерашнего дня, но я почти уверена, что не сегодня-завтра они присоединятся к остальным своим братьям в раю.

— В таком случае Карим должен «заболеть» сегодня ночью. — Эстер сунула руку в карман халата. — Возьмите, — сказала она, передав Сайре небольшой кисет. — Подмешайте в воду или пищу. Не бойтесь, его просто полихорадит с денек, а потом все как рукой снимет. Утром употребите свою власть бас-кадины и распорядитесь, чтобы принцев вывезли из Мраморного двора. Затем запритесь там вместе с принцем Каримом.

— Но там же Зулейка…

— Скажите, что она сильно утомилась и ей необходим отдых. Вы хозяйка в гареме, вас послушают. Но проследите за тем, чтобы Мраморный двор как следует продезинфицировали перед тем, как вы закроетесь в нем. Чумы не бойтесь. Считается, что евреи никогда не болеют ею, и это правда. Почему так? Исаак бен Юда, лекарь в нашем квартале, говорит, что это оттого, что мы следуем нашему закону и чисты. Он полагает, что чума — болезнь, порождаемая грязью. Кто заболел во дворце? Рабы из конюшни. Сами знаете, каково там с чистотой. Что касается молодых принцев, то они подхватили заразу в военных казармах на Шкодере. А где вы видели чистого солдата, будь он турок, христианин или иудей? На третий день вы прикажете, чтобы в Мраморный двор принесли гроб, и объявите о смерти принца Карима. А накануне вечером я приду к вам якобы с лекарственными травами. На самом деле принесу в корзине труп ребенка, погибшего естественной смертью, а на обратном пути заберу принца Карима.

— Но ему нужно будет изменить внешность, Эстер.

— Верно, другой такой рыжей шевелюры во всем Константинополе не сыскать. Да и кожа у него должна приобрести смуглый оттенок, дабы не вызвать ни у кого подозрений. — Она снова сунула руку в карман халата и достала оттуда еще два кисета. — В синем — порошок, который окрасит его волосы в черный цвет, а в красном — пудра, которая сделает его смуглым. Не перепутайте кисеты с тем, что я дала вам минуту назад, госпожа.

Сайра положила их в другой карман, и женщины, повернув, стали возвращаться в сераль.

— Пожалуй, вы одни не справитесь, госпожа.

— Мне помогут Мариан и ее юная дочь. Эстер, дом Киры должен будет открыть в Эдинбурге личный счет для Карима. Деньги я буду тайно присылать отсюда. Мальчик получит имя Чарльз Лесли и будет воспитываться в мужской школе при гленкиркском аббатстве монахами. Я пошлю записку настоятелю, который когда-то был духовником моей семьи.

— Обещаю, все будет исполнено, милая госпожа.

— Ах, подруга моя! Мы затеяли весьма опасное предприятие. Если нас разоблачат, все мы кончим страшной смертью. Ты уверена, что можешь рискнуть? И рискнет ли твой брат?

— О да, госпожа, — твердым голосом заверила Эстер Кира. — Когда мы с Иосифом осиротели в детстве и дядя, живший в Константинополе, взял нас к себе на воспитание, мы были всего лишь бедными родственниками, в отношении которых он должен был исполнить свой долг. Но благодаря вашей доброте и покровительству мы добыли для нашей семьи богатство и высокое положение. Теперь еще Иосиф получил столь ответственное задание, а меня обручили со вторым сыном главы дома Киры. Мы все сделаем для вас.

— Да хранит тебя Бог, Эстер. Пока я жива, ты ни в чем не будешь испытывать нужды.

Еврейка хитро повела бровью;

— Бог, вы сказали? Сайра рассмеялась:

— Когда мне было тринадцать, Эстер, и я впервые попала в гарем, я решила, что Аллах — это просто турецкое имя для Бога. Такое отношение к религии спасло меня от многих неприятностей. Маленькая торговка усмехнулась:

— Да, госпожа, могу себе представить.

Когда Эстер ушла, Сайра отпустила своих служанок и вернулась в сад вместе с Мариан и Рут. Они вышли к небольшому лесному озеру, где бас-кадина поставила их в известность о своих планах. Несмотря на то что Рут было всего девять, Сайра знала, что может положиться на нее. Девочка выслушала спою госпожу внимательно и торжественно, не проронив ни звука.

Реакция ее матери Мариан была более непосредственной:

— Слава Богу, что вы наконец одумались и пожелали прислушаться к предупреждению ага кизляра!

— Разве Хаджи-бей и с тобой тоже говорил?

— За несколько дней до своей смерти, моя госпожа. Ему и в голову не пришло бы поступить так, как вы сейчас предложили. Сайра усмехнулась:

— Да, воображаю, какими глазами он смотрел бы на меня! Впрочем, не будь Карим внешне так похож на шотландца, я и сама не решилась бы на такое.

— Ничего не бойтесь, моя госпожа. Мы с Рут поможем вам и все вместе запремся в Мраморном дворе. Дайте мне кисет с зельем, я позабочусь о том, чтобы на кухне сегодня приготовили для принца Карима клубничный шербет. Он его очень любит и не откажется выпить. Зелье я подмешаю незаметно. Кстати, он-то знает обо всем?

— Нет, я расскажу ему, только когда мы будем уже в Мраморном дворе. Карим не по годам умен, и я уверена, он все поймет правильно. — Сайра сунула руку в прохладную воду. — Зулейка уже сообщала о том, как себя чувствуют принцы?

— Из Мраморного двора не было никаких вестей уже больше суток, моя госпожа.

— Неужели евнухи, которые стоят у ворот, не интересовались?

— Они боятся заразы. Сайра нахмурилась:

— Надо узнать, как там дела. Разве можно держать нас в неведении так долго? Это не похоже на Зулейку. Впрочем, у них, видимо, наступил кризис, и она не может отойти от несчастных ни на минуту.

Приблизившись к Мраморному двору, Сайра громко позвала:

— Зулейка! Это Сайра, Как самочувствие принцев? Ответом было молчание. Она крикнула снова:

— Зулейка! С тобой все в порядке? Прошу, ответь мне! Тишина.

— Мариан, сходи к воротам и прикажи евнухам явиться сюда.

Передай, что бас-кадина приказала и сдерет с них шкуру, если они не послушаются.

Вскоре прибежал старший из евнухов.

— Ломайте двери, — приказала Сайра.

— Но, госпожа… зараза вырвется наружу! Зеленые глаза Сайры гневно сузились.

— Открывай дверь, или я вспорю твой толстый живот и на твоих же глазах поджарю тебе потроха!

Дверь сломали за минуту. Когда она распахнулась, изнутри потянуло одуряющим тошнотворным зловонием. Прижав к носу надушенный носовой платок, Сайра жестом отпустила евнухов и переступила порог Мраморного двора.

Лампы в комнатах еле светили, масло в них почти закончилось. Сайра прошла по коридору и оказалась в главной комнате. Зрелище, которое открылось ей там, запомнилось Сайре на всю оставшуюся жизнь. Мертвые Хасан и Нуреддин лежали на своих койках, а на полу скрючилась в судороге Зулейка с потемневшим от прилившей крови лицом. Одна рука ее была закинута за голову, и Сайра увидела набухший непрорвавшийся чумной нарыв. Она знала, если нарыв не прорвется сам или его не вскрыть вовремя, больной неминуемо умрет. Склонившись над телом. Сайра поднесла зеркальце к ноздрям Зулейки. Красивая китаянка была мертва.

Бас-кадина медленно поднялась с корточек. На нее вдруг навалилась нечеловеческая усталость, и, кажется, впервые дали знать себя годы. «Я не смогу провести здесь три дня с Каримом», — промелькнула в голове мысль. Она вышла из здания наружу и проговорила, не узнавая собственного голоса:

— Принцы и Зулейка мертвы. Принесите для них гробы. Сожгите все внутри и проследите за тем, чтобы Мраморный двор тщательно продезинфицировали. Я не хочу, чтобы чума распространилась по всему дворцу.

— Но кто будет это делать, госпожа? — дрожащим от страха голосом пролепетал старший евнух.

— У нас уже нет рабов? — резко ответила она. — Найди их немедленно! И ты, жирный и малодушный сукин сын, лично проверишь их работу! И не дай Бог, они сделают ее так же плохо, как и перед тем, как принять сюда несчастных принцев и Зулейку. Только не говори, что она не взывала о помощи, поняв, что заразилась. Ты просто не захотел услышать ее мольбы, грязный шакал! Да поможет тебе Аллах, когда об этом прознает султан!

У евнуха от страха и потрясения отвисла нижняя челюсть. Никогда прежде ему еще не приходилось видеть, чтобы бас-кадина выходила из себя. К счастью для него, появилась Мариан и увела свою хозяйку.

Сайра действительно была сама не своя. Она смутно сознавала, как Мариан раздевает ее. Потом англичанка швырнула одежду своей дочери и приказала:

— Все в огонь!

После Сайру отвели в баню, откуда Мариан выгнала всех служанок и лично стала прислуживать. Она растерла Сайру какой-то дурно пахнущей гадостью и ополоснула едва ли не кипятком. Бас-кадина слабо протестовала, но Мариан не обращала внимания.

— Ничего, ничего, небось не помрете! — довольно грубо ответила она.

— Я не смогу ваять туда Карима… — слабым голосом прошептала Сайра.

— Нет, сможете! И должны! — свирепо прошипела Мариан. — Или, может быть, вы хотите, чтобы его удавили дворцовые палачи?

Поймите, в этом его единственный шанс на жизнь. А теперь закройте рот, ибо здесь даже стены имеют уши!

Облив ее в последний раз кипятком с головы до ног, Мариан увела покорную госпожу в прохладную, хорошо проветренную комнату. Сайра опустилась на мраморную плиту и позволила служанке растереть свое оцепеневшее, безвольное тело маслом диких трав. После она тут же заснула. Мариан на цыпочках вышла из комнаты, сказав ожидавшим за дверью служанкам из бани:

— У бас-кадины сильный шок. Зулейка-кадина и два юных принца скончались. Моя госпожа нашла их. Разбудите ее через два часа и подайте горячий кофе.

После этого англичанка прямиком отправилась в покои к Фирузи, где уже находилась Сарина.

— Что случилось с Сайрой? — спросила четвертая кадина. — Слухи распространяются по дворцу со скоростью лесного пожара.

— С моей хозяйкой все будет нормально, госпожа Сарина. И я… я решила самолично передать вам трагические известия, пока не проболтался кто-нибудь из сплетников-рабов.

— Принцы умерли? Мариан кивнула:

— И Зулейка-кадина тоже. Моя хозяйка обеспокоилась тем, что из Мраморного двора вот уже больше суток не поступало никаких известей. Она зашла туда и обнаружила три тела.

Прижавшись друг к другу, Сарина и Фирузи заплакали.

Мариан тихо вышла из комнаты.

Отправившись на кухню кадии, англичанка сказала, что ее госпожа Сайра приказала подать сегодня к ужину принцу Кариму клубничный шербет. Повар, до которого уже дошли слухи о трагических событиях, происшедших во дворце, подивился стойкости духа бас-кадины, которая даже в таких обстоятельствах не забыла про своего младшего сына.

К вечеру Сайра немного оправилась от потрясения и пришла в себя. Она пригласила к себе на ужин Сарину, Фирузи и детей. Ели все молча, с хмурыми лицами. Даже самые маленькие понимали, что лишились сегодня двух старших братьев и тети Зулейки.

Бас-кадина сказала, что забирает к себе на воспитание дочь Зулейки Махпикир. Устроившаяся у Сайры на коленях девочка молчала, зная, что ее мама умерла, и понимая, что это такое. Почувствовав тепло ее маленького тела у своей груди. Сайра решила, что Господь одобрил ее план в отношении Карима и даже позаботился о том, чтобы заменить сына другим ребенком.

В самом конце ужина дети немного оживились, потому что им принесли сладкий шербет и миндальные пирожные. Сайра не смела поднять глаз на Карима, зная, что Мариан уже успела подсыпать в его бокал зелье, переданное Эстер Кира.

Той ночью бас-кадине не спалось — она беспокоилась за сына. Едва за окнами рассвело и раздался призывный крик муэдзина, она наскоро совершила утренний намаз и поспешила в комнату Карима.

Ребенок был весь в испарине, и простыни на его постели сбились. Няня безмятежно спала на полу рядом. Разгневанная Сайра пнула ее ногой:

— Вставай, презренная! Ты проспала утреннюю молитву и болезнь моего сына!

Девушка вскочила с пола:

— Госпожа, я всю ночь просидела, не сомкнув глаз, и только под утро задремала…

— Ты лжешь! Посмотри на принца! Он весь обливается потом! По-твоему, это произошло после рассвета?! Ты проспала всю ночь. дочь шакала!

Перепуганная насмерть няня взглянула на Карима, и ее тут же охватила сильная дрожь.

— Чума… — всхлипывая, пролепетала она. — Принц болен чумой!

— Не распускай сопли! Быстро лекаря сюда!

Девушка убежала, а через несколько минут уже вернулась с Аладдином Сердетом. Лекарь произвел краткий осмотр стонущего ребенка, который в беспамятстве метался по постели, — Резко учащенный пульс, высокая температура, язык вспух, горло заложено, — проговорил он. — Это чума. У молодого принца налицо все симптомы болезни. Его необходимо срочно изолировать, пока он не заразил весь дворец. Я пришлю сиделку.

— Нет, — сказала Сайра. — Я сама буду за ним ухаживать.

— Госпожа, в таком случае я не поручусь за твое здоровье. Султан не помилует меня, если узнает, что я позволил тебе разделить участь Зулейки-кадины.

— Ничего со мной не случится, Аладдин Сердет. Я уже болела чумой в детстве, — без тени колебания солгала Сайра. — И потом, я буду не одна. Возьму с собой личных рабынь Мариан и Рут.

— Что ж, не могу запретить матери ухаживать за собственным больным сыном. Я сейчас пойду на кухню и скажу поварам, какую диету следует соблюдать маленькому Кариму. Ты должна заставить его есть, моя госпожа. Если вскочит чумной нарыв, подожди несколько часов. Он должен будет прорваться сам. Если этого не произойдет, вскрой его сама. Возможно, это его спасет. — Лекарь передал ей небольшой и острый инструмент. — Если нарыва не будет… на все воля Аллаха. Значит, ребенок умрет.

Продезинфицированный Мраморный двор был готов принять нового пациента. Сайра, Мариан и Рут с принцем Каримом на носилках переступили порог. У ворот Сайра задержалась, чтобы поговорить с трусливым евнухом. Она извинилась за то, что вчера накричала на него, похвалила за усердие и одарила небольшим кошельком с деньгами. Глаза ее наполнились слезами, когда она сказала, что никак не думала увидеть Мраморный двор так скоро и особенно при таких обстоятельствах. Евнух скорчил сочувствующую физиономию и поклялся охранять свою госпожу, не щадя живота.

— Никого не допускай сюда, — распорядилась Сайра. — Когда принесут пищу, дерни за шнур звонка и подсунь ее в щель под воротами.

Ободряюще похлопав евнуха по плечу, Сайра мягко улыбнулась ему и скрылась за воротами.

Они остались одни. Спустя несколько часов Карима перестало лихорадить, он пришел в сознание и, похоже, прекрасно себя чувствовал.

— Где мы, мама? — первым делом спросил мальчик.

— В Мраморном дворе, сын.

— Здесь умерли Хасан и Нуреддин?

— Да.

— Но что мы здесь делаем?

— Все считают, что у тебя чума.

— Это правда?

— Нет.

— Тогда пойдем отсюда!

— Карим, послушай меня очень внимательно… Скажи, ты знаешь, кто будет султаном после твоего отца?

— Брат Сулейман.

— Верно. А ты знаешь, что будет с тобой, когда Сулейман станет султаном? — Карим отрицательно качнул головой. — Он убьет тебя.

На лице мальчика отразился испуг.

— Но почему, мама? Я люблю брата, и он любит меня. Он сам так говорил!

— Да, милый, он любит тебя, но закон потребует, чтобы он истребил всех своих соперников, которые могли бы оспорить его наследство. Если он тебя не убьет, найдутся злые люди, которые используют тебя в качестве оружия против него. Сулейман вынужден будет подчиниться закону, иначе из него не получится сильного султана. Ты хочешь, чтобы Сулейман стал сильным султаном? Ребенок энергично закивал головой:

— Я убегу из дворца, мама, и тогда Сулейман станет сильным султаном!

— Тебе никто не позволит этого сделать. Карим. Поэтому-то мы и разыграли этот спектакль с твоей болезнью. Скоро мы объявим, что ты умер… — На лице ребенка вновь отразился испуг, но мать быстро добавила:

— Но это так, для вида. После этого тебя тайно вывезут из Турции, и ты отправишься на мою родину, где будешь воспитываться как обычный мальчик. Ты будешь ходить в очень хорошую школу вместе с другими детьми. Ты ведь часто говорил мне, что хочешь повидать Шотландию.

— О да, мама!

— От тебя потребуется большое мужество, Карим. Тебе нельзя будет раскрывать своего истинного «я». В Шотландии тоже могут найтись злые люди, которые, узнав о том, кто ты на самом деле, захотят сделать тебя игрушкой в своих руках и навредить твоему отцу и Сулейману. Ты меня понимаешь?

— Да, мама. Но если я уже не принц Карим, кто же тогда? Сайра улыбнулась и подумала про себя: «Благодарю тебя, Господи, за то, что ты наделил его светлым разумом!"

— Отныне ты будешь Чарльзом Адамом Лесли, сын. Чарльз — твое новое имя. Адам — в честь твоего дяди и моего брата, а Лесли — фамилия нашей шотландской семьи.

— А можно мне быть христианином?

— Ты хочешь?

— О да! Мариан и Рут много рассказывали мне про Христа и Деву Марию. Мне всегда казалось, что ты очень похожа на нее. Такая же добрая и мягкая.

— Возможно, сын, — ответила Сайра и метнула гневный взгляд в сторону Мариан. — Тебя могли казнить за проповедование христианской веры а, султанском гареме!

— Вздор! — беззаботно отмахнулась англичанка. — Султан Селим всегда с одобрением относился к тому, что его сыновья изучают различные религиозные учения. Я, между прочим, рассказывала принцу Кариму не только о Христе, но и об иудеях.

— По крайней мере он не проявляет желания становиться иудеем, — сухо отозвалась Сайра.

Карим нетерпеливо заерзал на месте:

— А что я буду говорить о себе, если мне нельзя рассказывать правду?

— Будешь говорить, что жил в далекой восточной стране и по дороге в Константинополь упал с лошади, сильно ушибся и все забыл. Кроме того, что тебя зовут Чарльз Адам Лесли. Всякий раз, когда тебя будут спрашивать, рассказывай только это и никогда не меняй своих слов. Ты меня понял?

— Да, мама. А как я попаду в Шотландию?

— Брат Эстер Иосиф бен Кира через несколько дней отплывает в Эдинбург и возьмет тебя с собой. Он будет говорить всем, что тебя привезли к нему домой в Константинополе с наказом переправить в Шотландию. Я открыла для тебя личный банковский счет в эдинбургском доме Киры, чтобы покрывать твои расходы. Ты никогда не будешь испытывать нужды в деньгах.

— Мы когда-нибудь увидимся с тобой?

— Не знаю. Карим. Я понимаю, что прошу от тебя очень многого. Ты еще ребенок. Но не простой мальчик, учти. Ты умен не по годам. И хотя ты будешь молчать об атом с той самой минуты, как покинешь сераль, всегда помни, что ты принц из династии Османов и твоим дедом был Мухаммед Завоеватель, а твой отец Селим Справедливый.

— Я не забуду об этом, мама. — Он порывисто обнял ее. — Если ребята в школе будут хвастаться своими захудалыми семьями, я и тогда буду молчать.

— Умница, — похвалила мать. — Ничего не бойся, сын. Ты не будешь там один. Возьми этот перстень. Мой брат Адам подарил его мне на день рождения, когда мне исполнилось тринадцать лет. Видишь надпись на внутреннем ободке? Ты говоришь на моем родном языке. Прочитай вслух. Карим.

Мальчик взял перстень и прочитал:

— «Дорогой сестренке Джанет от Адама».

— Всегда носи этот перстень при себе. Никогда не расставайся с ним. Ты покажешь его настоятелю гленкиркского аббатства, хотя, думаю, достаточно будет бросить на тебя один взгляд, чтобы понять, что ты Лесли. А когда настоятель сочтет нужным, он сведет тебя с твоим дядей Адамом и дедом, если он жив…

Карим был сильно взволнован предстоящим опасным приключением. Задумавшись на минуту, он вдруг объявил:

— Мне нужно изменить внешность, чтобы меня не узнали в городе!

— Верно, — рассмеялась Сайра, потрепав его по голове. — Шевелюру твою мы сделаем черной как смоль, а кожу выкрасим в шоколадный цвет.

— И я стану похожим на мавра?

— Надеюсь, что нет, хотя не исключено. Когда ты прибудешь в Шотландию, Иосиф проследит за тем, чтобы тебя хорошенько отмыли. А теперь отвечай… — Сайра перешла на английский, — как тебя зовут, мальчик?

— Чарльз Лесли, — ответил Карим тоже по-английски.

— Откуда ты взялся?

— Из далекой восточной страны.

— Как она называется?

— Я не знаю.

— Ты не знаешь? Какой дурачок! Даже не знает, как называется страна, из которой он приехал.

— Я не дурачок, просто по дороге в Константинополь я упал с лошади, и у меня отшибло память. Я только знаю, как меня зовут и что моя страна на Востоке.

— Умница, сын! Никогда, ни при каких обстоятельствах не изменяй этой легенды. Если твой отец и брат узнают, что я сделала, меня казнят страшной казнью. Моя жизнь в твоих руках, Карим, равно как и жизнь других людей, согласившихся помочь мне. Я понимаю, конечно, что взваливаю на твои детские плечи слишком серьезную ношу, но ты должен пронести ее достойно, ибо ты потомок рода Османа и рода Лесли. А в этих семьях никогда не было малодушных. Мальчик преданно взглянул в глаза матери:

— Я никогда не подведу тебя, мама! Никогда! Она порывисто обхватила его и крепко прижала к своей груди. Сердце ее было разбито. На какую-то минуту ее охватила паника.

«Мой самый младший, любимый сын… Я не могу отпустить его от себя! Не могу! Он еще так мал! Что станет с ним без меня? Должен же быть какой-то другой способ…»

Но тут она натолкнулась на суровый взгляд Мариан, которая неподвижно смотрела на свою хозяйку, зло поджав губы. Сайра закрыла глаза и на мгновение представила себе страшную сцену. Немые палачи, их голые намасленные торсы зловеще поблескивают в ночи при свете факелов… Натянутые удавки в их руках…

Содрогнувшись, она отпустила Карима и, заглянув ему в глаза, проговорила:

— Ты не должен выходить из этой комнаты, милый, чтобы тебя никто не увидел. Нельзя даже к окнам приближаться. Рут принесла некоторые из твоих игрушек и поиграет вместе с тобой.

Прошел день, и прошла ночь. Ближе к вечеру на вторые сутки Сайра приблизилась к воротам Мраморного двора и приказала немедленно вызвать к себе Эстер Киру с ее целебными травами.

— Она спокойно может зайти сюда. Говорят, что евреи не болеют чумой. О Аллах, сделай так, чтобы ее травы помогли!

— Как самочувствие юного принца, госпожа? — спросил евнух из-за ворот.

— Увы, мой добрый друг… — печально ответила Сайра.

Вечером в воротах Мраморного двора показалась Эстер Кира с длинной плетеной корзиной за плечами. Она сказала, что по дворцу уже распространился слух о том, что принц Карим умирает.

— Я так и знала, что этот трусливый пес евнух не смолчит, — усмехнулась Сайра.

Наступила ночь, и на темное небо выкатилась луна. В это время в Мраморном дворе тщательно гримировали малолетнего принца. Под конец его переодели в довольно простые, но дорогие одежды, и он встал перед матерью, чтобы та смогла внимательно его осмотреть.

— Господи, сам на себя не похож… — произнесла она. Остальные согласились с ней. Вдруг Карим бросился Сайре в объятия и, всхлипывая, проговорил;

— Я никогда тебя не забуду…

Сайра стиснула зубы, чтобы не разрыдаться.

— Не плачь, Карим, — строго проговорила она, — у тебя потечет краска на лице. — И уже мягче прибавила:

— Я сделаю так, что ты не сможешь меня забыть.

С этими словами она достала из кармана медальон со своим портретом па тонкой золотой цепочке, раскрыла крышку и показала сыну.

— Фирузи нарисовала несколько лет назад, — сказала она. Вторая кадина делала портрет в строгом секрете, ибо законы ислама запрещали изображать человека. — Теперь ты никогда не забудешь, как я выгляжу, милый.

Она обернулась на Мариан и увидела, что та хмурится.

— За пределами этих стен мое лицо никому не известно, зато по этому медальону меня узнают отец и брат. — Она надела медальон мальчику на шею. — Теперь он твой, сын. Когда тебе будет одиноко или когда тебя посетит соблазн раскрыть людям правду о себе, посмотри на него и вспомни о том, что моя жизнь в твоих руках.

Она нежно поцеловала его в последний раз и помогла забраться в корзину Эстер Киры.

— Запомни, Чарльз Лесли, девиз нашего шотландского рода «Не отступать и не сдаваться!». Следуй ему.

Сверху мальчика присыпали пучками целебных трав и закрыли крышку. Сайра проводила Эстер до ворот.

— Да ниспошлет Аллах на тебя свое благословение, Эстер Кира, за то, что ты для меня сделала, — громко проговорила бас-кадина.

— Как печально, что травы мои не помогли, госпожа. Ах, если бы вы позвали меня раньше!

— По крайней мере они уменьшили его страдания, и он попал в рай во сне, — ответила Сайра скорбным голосом.

Выйдя за ворота и взглянув на подслушивающего евнуха, Эстер Кира печально качнула головой. Толстяк был настолько захвачен перспективой раззвонить по всему дворцу трагическую новость, что даже не заметил стоявшую в тени бас-кадину, по красивому лицу которой катились слезы.

Глава 34

Гарем надел траур по трем принцам и Зулейке-кадине. Селим спешно вернулся из Анатолии, дабы утешить своих жен и в домашней обстановке предаться скорби. Он остался в столице на всю осень.

Почти все это время Сайра прожила в слезах. Обитатели сераля связывали ее состояние с переживаниями по поводу обрушившихся на султанскую семью смертей. На самом деле Сайра долго не могла дождаться никаких известий о Кариме и боялась за него.

Наконец в одно солнечное утро в конце осени долгожданная весточка пришла. Сайра в компании Мариан, Рут и Эстер Киры ушла на озеро. Солнце серебрило темную рябь воды, дул резкий, пронизывающий ветер. Женщины кутались в шерстяные халаты.

— Я получила от Иосифа письмо, — начала свой рассказ еврейка, — но не осмелилась пронести его во дворец. Я выучила его наизусть и сожгла.

— Говори! — взмолилась Сайра.

— Плавание Прошло спокойно и без приключений. Правда, поначалу капитан судна отказывался взять с собой лишнего пассажира, но Иосиф сказал, что Чарльз может спать на соломенном тюфяке в его каюте и что он взял на него запас пищи. Услышав об этом и взвесив на руке тяжеленький кошелек, капитан уступил.

В первую ночь Иосиф пытался уложить Чарльза на свою койку, но мальчик отказался, заявив: «Отныне я уже не принц, господин бен Кира». И никакие уговоры на него не действовали. В начале сентября они бросили якорь в Лидсе, и Иосиф с Чарльзом сразу же отправились в Эдинбург. Через два дня Иосиф получил лошадей, и они поскакали в Гленкирк, где Чарльза довольно быстро удалось устроить в школу при аббатстве.

Потом брат виделся там с ним и пишет, что мальчик здоров и бодр духом. Чарльз познакомился со своим дедом, дядей Адамом и двумя двоюродными братьями, один из которых на восемь лет его старше, а другой — на три года. Ближайшее Рождество Чарльз проведет в замке вместе со своей семьей. Мариан воскликнула.

— Ну? Это ли не хорошие новости?

— Господи! Я боялась и думать, что все сложится так хорошо! О, как мне отблагодарить тебя, Эстер?

Эстер улыбнулась и похлопала Сайру по руке:

— Вы лучшая моя подруга, госпожа. Все эти годы вы были неизменно щедры к нам. Другой награды мне не нужно. А теперь, мне кажется, будет лучше, если мы оставим вас, чтобы вы могли спокойно осмыслить происшедшее. Может быть, Мариан и Рут проводят меня?

Сайра рассеянно кивнула, ибо мыслями была уже далеко, представляя все перипетии плавания Карима до Шотландии и его жизнь там.

К счастью, все случилось почти так, как воображала себе султанская бас-кадина.

Иосифа бен Киру и Карима пригласили к настоятелю аббатства отцу Джеймсу Дундасу, который оказался высоким, сурового вида стариком. Иосиф представился ему и рассказал тщательно вызубренную легенду.

— Отец мой, я Иосиф бен Кира из Константинополя. Перед самым моим отъездом из дома негр-раб привел ко мне этого мальчика. Он передал мне письмо, золото и исчез в ночи. В письме просили перевезти ребенка на родину его матери и поместить в школу при гленкиркском аббатстве, дабы он получил надлежащее образование и христианское воспитание. При мальчике есть перстень и медальон, которые, надеюсь, помогут вам опознать его. Больше мне ничего не известно.

— Подойди ко мне, юноша, чтобы я мог как следует рассмотреть тебя, — проговорил старый аббат. — Я не молод, и зрение у меня уже не то.

Карим подошел к нему ближе. Лицо настоятеля побледнело.

— Как тебя зовут?

— Чарльз Лесли, сэр.

— Дай мне скорее письмо, сын мой. Карим вытащил письмо из камзола и вручил его старику. Тот раскрыл его дрожащими руками и стал читать.

— А теперь, дитя, покажи мне медальон.

Карим достал из-под рубашки медальон, открыл крышку и дал аббату взглянуть на лицо своей матери. Лицо Джеймса Дупдаса расплылось в улыбке.

— Она стала красивой женщиной. Еще когда ей было столько лет, сколько тебе сейчас, юноша, я уже знал, что она будет настоящей красавицей. А теперь перстень. — Он взял его, прочитал надпись и вернул Кариму. — Все ясно, сын мой. Добро пожаловать па родину твоей матери. Мы сделаем все от нас зависящее, чтобы ты здесь был счастлив.

Дернув за шнур звонка, он сказал явившемуся монаху:

— Перед тобой Чарльз Лесли, брат Фрэнсис. Наш новый воспитанник является двоюродным братом Дональду и Иану Лесли. Посели его к ним в комнату. Проследи, чтобы он устроился как следует. А затем пошли гонца в замок Гленкирк. Я должен как можно скорее увидеться со старым графом!

Иосиф бен Кира поднялся:

— Если я больше не нужен вам, господин, позвольте откланяться Я без промедления отправлюсь обратно в Эдинбург. Если что, меня всегда можно найти в доме Киры, что на Голдсмит-лейн.

— Благодарю вас, господин бен Кира. Вы совершили доброе дело. Я расскажу об этом графу.

Иосиф низко поклонился, тая улыбку, потрепал Карима по голове и удалился.

Бас-кадина, сидевшая в личном саду у озера, наконец поднялась с мраморной скамейки. «Теперь Карим спокойно вырастет и возмужает, а я должна снова сосредоточиться на милом Селиме».

Хворь султана в последнее время обострилась и вызвала страшный и обидный побочный эффект — частичную импотенцию. Теперь Селим находился в идиотском положении, ибо не знал, в какой момент его символ мужской гордости в очередной раз откажется ему повиноваться. Одна за другой разделить ложе со своим повелителем приглашалось множество девственниц. Большинство из них возвращалось из султанских покоев в слезах и с позором, ибо Селим не мог признаться в своей несостоятельности и выгонял их.

Несмотря на это, он продолжал обращаться с тремя своими кадинами уважительно и с любовью. Одно его заботило. У Селима с некоторых пор остался только один живой сын, и ему очень хотелось иметь хотя бы еще одного. Однако кадины, как никогда, сплотились, решив до конца блюсти интересы Сулеймана. Каждая из девушек, отправлявшихся на ночь к султану, неизменно должна была выпить пиалу вишневого шербета с подмешанным противозачаточным зельем. И хотя, учитывая нынешнее состояние Селима, это фактически была уже излишняя мера предосторожности, кадины не хотели рисковать.

В середине зимы Селим стал вновь собираться в Анатолию, ибо вторжение на Родос было намечено весной. Перед отъездом он, по обычаю, должен был провести по одной ночи с каждой из своих кадин.

Сайра договорилась с подругами о том, что пойдет последней, и потому имела возможность услышать их рассказы о том, как они провели время с султаном. Рассказы не на шутку обеспокоили ее. В последнее время Селим окончательно утратил мужскую силу и сильно переживал это.

Первой на ночь к нему пошла Сарина. У Селима с ней ничего не вышло, и он, разозлившись, обозвал свою кадину старухой и демонстративно громко потребовал привести к нему юную девственницу. Сарина, глубоко любившая Селима, сумела не утратить чувства собственного достоинства и гордости и, покинув свои собственные покои и укрывшись в саду, дала волю горьким слезам.

С Фирузи Селим обошелся подобным же образом. Султан, как и в прошлый раз, оказался несостоятельным в постели и, выйдя из себя, ударил свою вторую кадину. Причем потрясены этим были оба в равной степени. До сих пор Селим ни разу не поднимал руку ни на одну из своих жен. Гнетущая пауза прервалась — Селим поднялся и молча покинул ее покои.

На следующее утро Селим на людях был исключительно сердечен с Сариной и Фирузи, а к вечеру рабы демонстративно, на глазах всего дворца, понесли в покои кадин богатые дары. Султан был неглуп и понимал, что не может отправиться на военную кампанию, не уладив дела дома. Он не хотел, чтобы статус его жен кем-либо подвергался сомнению.

Оставалась только Сайра. Последний день она провела в суматошных приготовлениях. Рабы буквально вылизали ее покои: в них царила безупречная чистота, золото, серебро и медь блестели, мраморный пол сверкал и искрился. Об угощении Сайра распорядилась лично, заказав маленькие горячие пирожки с бараниной, медовые лепешки с хрустящей корочкой, абрикосовый шербет и сладкий ароматный кофе — все самое любимое Селимом.

Поговорив с воспитательницами из разных ода, Сайра отобрала четырех самых красивых и искусных в музицировании девушек, дабы те усладили вечером слух султана дивными мелодиями.

Настало время позаботиться о своей собственной внешности. Сайра отправилась в бани, где ее вымыли, сделали массаж, надушили. Потом она часок вздремнула, чтобы к приходу Селима быть бодрой и свежей. Наконец рабы облачили ее в переливчато-синее платье, и она села ждать своего повелителя.

Вечер начался очень неплохо. Девушки из гарема сумели понравиться Селиму. Угощение тоже пришлось ему по вкусу. Наконец рабов отпустили, лампы притушили, и султан с бас-кадиной легли. Селим сделал попытку исполнить свой супружеский долг, но у него ничего не вышло, и он сурово сдвинул брови.

Сайра, готовая к подобному повороту событий, с рыданиями бросилась ему в объятия:

— Увы мне, увы! Вот я и дожила до этого злосчастного дня, когда оказалась неспособной усладить своего господина! Лучше бы Аллах поразил меня молнией раньше, не допустив этого позора! Прости меня, мой господин! Прости, милый Селим! Прости ради тех пятерых детей, что я подарила тебе!

Селим видел, что она лукавит. Ее краса не померкла к сорока годам, а тело способно было возбудить кого угодно. Но он понял, что своим представлением она хочет уберечь его мужское самолюбие, и гнев исчез.

— Прощаю тебя, искусная лгунья, — буркнул он. Сайра тут же подняла на него свои ясные зеленые глаза, в которых не было ни слезинки.

— Хоть бы раз всплакнула, презренная! Сайра задорно улыбнулась:

— Нет, милый, с моей стороны это было бы слишком лицемерно. — Она почувствовала, что буря миновала, и продолжила:

— Можно мне мысленно оглянуться на те двадцать семь лет, что мы прожили вместе, мой повелитель? — Султан согласно кивнул. — Ты ослабел из-за своей хвори, а не по возрасту. Когда поправишься, сила вновь вернется к тебе. Как можно, чтобы мы сейчас в чем-то обвиняли друг друга, если оба помним бесчисленное множество страстных ночей, что провели вместе! Итогом нашей любви стали пятеро детей. Мы с тобой уже не молоды и не девственны, что ж… И хоть я с нетерпением жду, когда сила вернется к тебе, почему мы сейчас не можем просто насладиться счастьем близости друг к другу?

В ответ Селим крепко прижал ее к себе:

— Теперь я точно знаю, почему тогда выбрал тебя в любимые жены. Ты всегда умела поднять мне настроение и вместе с тем честно сказать всю правду. Да будет славен Аллах! Он счел меня достойным такого сокровища, как ты, любимая Сайра.

Приподнявшись, он нежно поцеловал ее в губы и вновь обнял. Какое-то время они еще тихо переговаривались, а потом Селим мирно заснул у нее на груди.

Лежа в темноте. Сайра долго прислушивалась к его ровному дыханию и, окончательно убедившись в том, что он заснул, наконец дала волю слезам, которые неслышно заструились у нее по щекам. Она плакала не от жалости к нему или к себе, а от интуитивного осознания, что это их последняя ночь вместе. Завтра он уедет воевать на Родос и, она чувствовала, уже не вернется. Кельтские корни давали себя знать.

Как быстро утекли счастливые годы! Кажется, только вчера она впервые пришла к нему в покои, робкая красавица. Она на всю жизнь запомнила, каким он тогда предстал перед ней. Улыбка, обнажившая два ряда ровных белых зубов, бронзовая от загара кожа. Сайра отчетливо помнила те ощущения, которые испытала, впервые познав радость любви. Она помнила, какое облегчение и счастье было в его взгляде, когда она произвела на свет Сулеймана. И когда рожала всех остальных. Помнила ярость, которая обуяла его, когда он узнал о коварстве брата и его матери. И все это время в глазах Селима светилась глубокая вера в то, что именно на него Аллах возложил миссию возвышения Турции к поистине великим высотам могущества.

Из всех обитателей сераля Сайра яснее других видела огромные перемены, произошедшие с ним. Он никогда не был грузным, но в последнее время она заметила, что его ноги и лицо становятся как будто тоньше, а прежде плоский живот, напротив, надувается. Он стал плохо спать, и это плюс еще страшные непрекращающиеся боли превратили его со временем в жестокого деспота. С некоторых пор он абсолютно не терпел, чтобы с ним спорили или хоть в чем-нибудь прекословили.

Узнав о смерти Зулейки и трех молодых принцев, он приказал снести с лица земли Мраморный двор. А когда до него дошли слухи, что персиянка Шаннез открыто злорадствовала по поводу гибели гордой китаянки, он обрушил на нее свою страшную месть. Женщину прилюдно выпороли, а открытые кровоточащие раны присыпали солью. Затем Селим сам привязал ее за руки и за ноги к четырем скакунам, и те разорвали несчастную на части. Страдания ее были поистине нечеловеческими.

Приговоры, прежде всегда выносившиеся справедливо, стали ужесточаться. Малейшее нарушение правил среди дворцовых рабов мгновенно каралось со звериной жестокостью. Сайра глубоко переживала все, что видела, и страдала от того, что знала: сам Селим чувствует, что от него теперь исходит зло.

В окна комнаты заглянул серый рассвет. Султан все еще спал, и Сайра не беспокоила его. Она надеялась, что он проснется посвежевшим и день пройдет хорошо для него. Когда к постели пробралась одна из рабынь, чтобы разбудить их, Сайра тихо подала ей знак удалиться.

— Мой господин. — Она легонько тронула Селима за плечо. — Пора вставать, милый.

Он открыл глаза, улыбнулся и мгновенно стряхнул с себя остатки сна. Поднявшись с постели, Селим сказал:

— Приходи ко мне на молитву. Там мы с тобой спокойно попрощаемся без свидетелей.

Когда они встретились во время утреннего намаза, Селим выглядел почти прежним. Сон заметно взбодрил его, он принял ванну, побрился и был полностью готов отбыть в Анатолию. С минуту примерно они молча смотрели друг на друга, затем крепко поцеловались.

"Он все знает и чувствует, — мелькнула в голове Сайры дикая мысль. — Он понимает, это наша последняя встреча и мы больше никогда не увидимся».

Она молчала в нерешительности, пытаясь найти нужные слова для прощания, но он опередил ее:

— Помоги Сулейману, как только ты можешь ему помочь, любовь моя.

Повернувшись, он покинул ее.

Сайра бросилась на тайный балкон, откуда открывался вид на главные дворцовые ворота. Фирузи и Сарина уже были там, но и Сайра поспела вовремя. Выехав за ворота, султан оглянулся и приветственно помахал рукой. Сайра знала, что этот жест предназначался всем троим, а взгляд — только ей.

Прошло несколько недель, и на берегах Босфора уже появились первые признаки наступающей весны. В один из дней от Пири-паши, который отправился в поход вместе со своим повелителем, во дворец примчался нарочный, передавший кадинам султана, что Селим тяжко болен и что лекари не верят в его выздоровление. Нарочный передал также, что об этом никто еще не знает и что султан запретил Сайре выезжать из дворца. Она должна оставаться в Константинополе, дабы не возбуждать ничьих подозрений и, главное, подготовить дворец и город к приезду их старшего сына.

Сердце Сайры разрывалось на части. Повинуясь первому импульсу, она стала собираться к Селиму. Какое ей может быть дело до дворца и всего остального, если умирает ее любимый муж? Если ее накажут потом, плевать! Без Селима она не мыслила самое себя…

Но в итоге здравый смысл одержал верх. Она поняла, что ничем уже не поможет Селиму и не удержит Азереля, Черного ангела смерти, от того, чтобы тот забрал с собой свою новую жертву. Теперь надо было думать о Сулеймане, о сыне, которого она родила для того, чтобы он пошел в жизни по стопам отца. Если в городе узнают о том, что бас-кадина тайно выехала из дворца на юг, все откроется, и тогда на империю могут обрушиться страшные беды. А вступление Сулеймана на отцовский трон должно пройти быстро, гладко и без лишнего шума. И только ей удастся удержать столицу — сердце империи — от возможного бунта. Сын обязан стать султаном, а она, в свою очередь, обязана положить на достижение этой цели все силы.

Прошло еще несколько недель. Как-то Сайра, Сарина и Фирузи сидели за вышивкой, как вдруг бас-кадине почудилось, что в комнате стало вдруг очень холодно. В следующее мгновение она неожиданно для себя заплакала и поняла, что не может остановить беззвучные слезы, быстро катившиеся по щекам. Украдкой взглянув на своих подруг, она заметила, что и те молча рыдают.

Не нужно было никаких слов, все и без них стало ясно. Султанские кадины вдруг осознали, что в эту самую минуту далеко-далеко от них скончался их повелитель Селим.

Часть IV. ХАФИЗЕ. 1520 — 1533

Глава 35

Султан умер, и вся Западная Европа, получив передышку и вздохнув с облегчением, стала ждать восшествия на трон империи нового правителя. Каким-то он будет?

Благодаря хитрости Пири-паши процесс передачи власти от умершего султана к его старшему сыну прошел гладко и тихо. Великому визирю Селима удавалось хранить в тайне смерть своего господина от его солдат — а следовательно, и от всей империи — в течение почти шести суток. За это время поставленный обо всем в известность Сулейман спешно примчался из Магнезии в Константинополь и надел меч легендарного Аюба.

В течение трех недель Сайра почти не поднималась с постели и не выходила из своих покоев. Мариан и Рут были в отчаянии. Им с большим трудом удавалось уговаривать ее даже есть. Трижды в день перед Сайрой ставился поднос с питательным бульоном и свежим белым хлебом, но она ела лишь один раз. Не зная, как быть, вконец расстроенная Мариан появилась перед ага Кизляром:

— Ты должен помочь нам, господин Анбер. Три недели хозяйка не снимает черного траура и лежит без движения. Никакими силами поднять ее с постели невозможно.

— Хорошо, я пойду и поговорю с ней, — ответил ага. — Мне кажется, я подберу к ней ключик.

Войдя в спальню к Сайре, ага сел в изголовье ее постели и проговорил:

— Как жаль видеть тебя в таком состоянии, моя госпожа. Особенно сейчас, когда все мы нуждаемся в твоей мудрости.

Никакого ответа.

— Я должен знать, когда ты сможешь освободить эти покои. Госпожа Гюльбейяр требует их для себя, так как к ней ныне перешел титул любимой жены султана.

Легкий проблеск интереса.

Заметив это, ага продолжал тем же голосом:

— Как жаль, что твой сын до сих пор не нашел времени, чтобы объявить тебя валидэ. По праву должность принадлежит тебе, но, поскольку официального вступления в нее не было, власть в гареме перешла в руки Гюльбейяр.

— Что ты хочешь сказать? Гюльбейяр заправляет делами в гареме?

— Тебе известны наши традиции, моя госпожа Сайра. Она любимая жена нового султана, а ты всего лишь бас-кадина прежнего. Сайра села на постели.

— Оставь меня. Я хочу одеться и увидеться с сыном, который, похоже, забыл, кто его произвел на свет.

— Как тебе будет угодно, госпожа, — тая улыбку, ответил ага. Выйдя в гостиную, он велел Мариан:

— Иди к своей госпоже. Она хочет одеться и встретиться с сыном. Предвижу, что молодой султан сейчас потерпит свое первое поражение. Дай Бог, чтобы оно было последним.

Сайра одевалась медленно и тщательно. Отныне платья с разрезами на юбке для нее заказаны. Теперь она должна всюду появляться в длинном, до пят одеянии валидэ. Оно заранее было приготовлено для нее, пока она лежала в трауре и скорби. Одеяние было из черной парчи, расшитой золотой нитью и усыпанной жемчугом. Красивые волосы Сайры были заплетены в косы и собраны короной на голове. Прическу закрепили жемчужными заколками. Голову закрывала прозрачная черная вуаль из шелка, отделанная кружевом.

Сайра подвела глаза сурьмой, присыпала лицо пудрой, дабы подчеркнуть его бледность, и, наконец, подкрасила губы. «Годы не изменили меня», — подумала она, смотрясь в зеркало и пытаясь отыскать признаки внешнего старения. Их не было. Молодость ее осталась далеко позади, но ее все еще можно было принять за двадцатипятилетнюю женщину. Осознание этого придавало Сайре уверенности в своих силах и льстило ее самолюбию.

Она точно знала, где следует искать Сулеймана, поэтому сразу же отправилась в покои Гюльбейяр. Смерив девушку хмурым взглядом, она проговорила:

— Оставь нас. Я хочу поговорить с сыном наедине. Гюльбейяр с минуту колебалась, не зная, как быть. Но все же решив, что не стоит нападать на мать султана в его присутствии, упорхнула из комнаты.

Сайра обернулась к Сулейману.

— Три недели я пребывала в скорби, и за все это время ты ни разу не был у меня, — холодно проговорила она.

— Но у меня столько дел, мама. Времени не нашел.

— Зато ты нашел время для Гюльбейяр!

— Гюльбейяр — моя жена. Она нуждается в моей поддержке, ибо побаивается пока своего нового статуса при дворе.

— Я твоя мать! Без меня тебя не было бы на свете! Без меня, кстати, у тебя не было бы и Гюльбейяр. Не забывай об этом, сын, когда станешь султаном. Теперь, почему ты до сих пор не объявил меня валидэ? В гареме ныне всем заправляет двадцатидвухлетняя девчонка, которая приказала выгнать меня из моих покоев и хочет удалить в Шатер стареющих женщин, а сама все еще одевается как ребенок и носит в волосах какие-то побрякушки! Что это такое?!

Сулейман смутился:

— Прости, мама. Разумеется, о том, чтобы Гюльбейяр переселилась в Садовый двор, не может быть и речи. Это дом моей матери и теток, и вы будете жить там так долго, как того захотите. Я поговорю со своей кадиной.

Сайра несколько смягчилась и изменила тактику:

— Ты с ней полегче, сын. Гюльбейяр молода и все эти годы была предоставлена самой себе. У нее не было воспитательницы из числа умудренных жизнью женщин. Она избалована и не имела возможности повзрослеть в компании тех, кто старше и опытнее. Тем более что у тебя нет ни одной женщины в гареме, кроме нее. Она подарила тебе пока единственного сына. Ничего удивительного в том, что девушка так высоко задрала свой носик.

— Ты права, мама. И потом, мы все это время жили вдали от столицы и двора, что тоже не пошло ей на пользу.

— У твоего отца было четыре кадины, и все мы воспитывались госпожой Рефет. У Гюльбейяр никого нет. Ты должен объявить меня валидэ. Только после этого я получу право стать ее воспитательницей. Согласись, сын, что я требую то, что мне положено по закону.

— Я сделаю это, мама!

— Сегодня. Еще до того, как солнце закатится над Золотым Рогом, Сулейман.

— Хорошо, до заката, мама. Ты станешь валидэ Хафизе.

— Хафизе? Но меня зовут Сайра.

— Никому за пределами дворца не известны имена кадии моего отца. Хаджи-бей назвал тебя Сайрой, что в переводе означает «пламя», ибо он видел в тебе то, что хорошему сыну нельзя увидеть в своей матери. Народ имел всего несколько случаев, чтобы лицезреть вас во время выездов за ворота дворца, и окрестил всех четырех по-своему. Тебя называют «Огненноволосая», Фирузи — «Справедливой», Зулейку называли «Китаянкой», а Сарину — «Черноволосой».

Я всегда уважал тебя, мама, и считаю тебя источником своего ума. Поэтому отныне ты станешь Хафизе, то есть «мудрая». Если хочешь быть валидэ, то тебе придется согласиться на смену имени.

— Хорошо, сын. Для того чтобы сделать тебе приятное, я стану Хафизе. Остается только надеяться, что я не разочарую тех, кто воспримет мое новое имя серьезно.

Губы Сулеймана тронула мягкая улыбка, — Лично меня ты ни разу не разочаровывала, мама. Я знаю, ты также никогда не разочаровывала отца. Даже в самом конце его жизни, когда он стал уже совсем другим. А раз тебе удалось угодить двум султанам из династии Османов, сама посуди, разве ты можешь не угодить нашему народу?

— Селим был прав, когда говорил, что ты стал большим дипломатом. Если бы из тебя еще получился равноценный воин и законодатель, возможно, история и запомнила бы тебя. Ну ладно… О Аллах, как же я голодна! Последние несколько недель я почти ничего не ела. — Чмокнув сына в щеку, она напомнила ему на прощание:

— Итак, до заката.

Она ушла. Как только это произошло, в комнате вновь появилась Гюльбейяр:

— Чего она требует?

— Признания своих прав, о чем я непростительно забыл, — ответил Сулейман. — Сегодня вечером я объявлю ее султанской валидэ.

Гюльбейяр фыркнула:

— О, мой господин, какой старомодный обычай!

Сулейман внимательно взглянул на свою красивую кадину, которая стояла перед ним, обиженно поджав губки. Он не мог не заметить, как сверкнули в медового оттенка волосах Гюльбейяр побрякушки, о которых говорила ему мать. «Да, она избалована. Мать и тут права. Воистину на нее всегда можно положиться».

— Ты будешь подчиняться ей, — проговорил он, — и оказывать знаки должного уважения. Еще до захода солнца она станет «Королевой всех, кто под вуалью», и относиться к ней придется соответственно. Загляни к ней сегодня до вечера вместе с Мустафой. Поздравь с новым назначением. Может, она подскажет тебе, как лучше одеваться. Ты похожа скорее не на султанскую кадину, а на жену загородного помещика!

Гюльбейяр изумленно взглянула на него, губки ее задрожали, и она стала всхлипывать:

— Ты так жесток, несправедлив ко мне! Раньше тебе всегда нравилось, как я одеваюсь! Это твоя мать настраивает тебя против меня!

Молодой султан обнял Гюльбейяр:

— Не плачь. Ты нравишься моей матери. Между прочим, именно она дала понять, что отныне тебе следует одеваться в те одежды, которые должна носить бас-кадина султана. Она считает, что твоя природная красота достойна лучших нарядов, — вновь пустив в ход свою дипломатию, произнес Сулейман.

Гюльбейяр стала успокаиваться.

— Не смотри на меня, — прошептала она. — У меня покраснели и опухли глаза.

— У тебя очень красивые глаза, мой маленький цветочек. А теперь я должен оставить тебя. Дела.

Он поднялся, поцеловал ее и вышел из комнаты. Гюльбейяр проводила его взглядом, затем достала зеркальце и принялась внимательно изучать себя.

Вечером во дворце и в столице уже всем стало известно, что Сулейман публично объявил свою мать султанской валидэ Хафизе. Старшие женщины сераля вздохнули с облегчением, ибо за те несколько недель, что Сайра безвыходно провела у себя в покоях в трауре и скорби, из-за невежества Гюльбейяр отлаженная гаремная система начала трещать по швам.

Не имея над собой авторитетной начальницы, молоденькие девушки совершенно разленились. Дисциплина в гареме исчезла, и то и дело стали возникать мелочные скандалы и ссоры. Теперь же в среде гедиклис царили неуверенность и настороженность. Они знали, что у Сайры зоркий глаз и она не терпит праздности в любом виде.

На следующее утро валидэ, проснувшись, плотно позавтракала. Голова была ясная, и в мозгу вертелось множество планов, которые хотелось поскорее претворить в жизнь. Перед сном она тщательно осмыслила сущность своего нового положения. Она была любимой женой покойного султана и матерью нынешнего. Сайра понимала, что никогда уже она не будет ни жить, ни любить, как нормальная женщина. У нее ничего теперь не осталось, кроме власти. Но зато какой власти! Отныне ее слово было законом не только в стенах гарема, но и по всей империи. Порой к ней за советом в государственных делах будет обращаться и сын, ставший султаном. Подобное возвышение многих изменило бы к худшему и привело бы к многочисленным злоупотреблениям своим положением, но в Сайре-Хафизе, воспитанной Рефет, Хаджи-беем и Селимом, возобладал рассудок.

Переговорив с ага Кизляром, она решила, что все девушки старше двадцати лет будут с честью отпущены из гарема и отданы в жены тем людям, которых Сулейман хотел бы наградить в ознаменование своего восшествия на отцовский трон. Каждая девушка получит хорошее приданое, и не только в виде своего гардероба и личных украшений, но и денежное. Девственницы, воспитанные и получившие образование в султанском гареме, высоко ценились в обществе как невесты, поэтому первое решение валидэ было встречено с шумным одобрением.

Из оставшихся в гареме было много тех, кто по возрасту уже не мог рожать детей и приносить другой пользы. Все они были удалены в Шатер стареющих женщин, где им обеспечили все условия для того, чтобы в покое и комфорте дожить свои дни.

Фирузи и Сарина весьма обрадовались той перемене, какая произошла в подруге в связи с ее новым назначением. Сайра вновь стала прежней. Смерть Селима, а затем и прострация бас-кадины, затянувшаяся на несколько недель, испугали Фирузи и Сарину. Они тоже носили траур, ибо искренне любили своего мужа, но все же не так сильно, как Сайра.

Дело в том, что Фирузи так и не смогла до конца стереть из памяти образ своего молодого жениха, с которым ее насильно разлучили в самый день свадьбы. Сарина же видела, что Селим больше других любит Сайру. И она просто боялась питать сильные чувства к человеку, сердце которого отдано другой. Поэтому любовь ее была больше к детям. Тем не менее обе женщины пролили немало искренних слез, узнав о смерти Селима, и сильно тосковали по нему, ибо он олицетворял собой смысл их жизни. Теперь они утратили свой высокий статус кадин живущего султана и боялись заглянуть в будущее. Больше всего их страшила перспектива бездействия. Но Сайра развеяла эти тревоги.

После чистки, проведенной ею в гареме, Сайра назначила новую администрацию сераля из числа наиболее опытных оставшихся женщин. Для второй и четвертой кадин покойного Селима также были придуманы высокие посты. Фирузи стала кахиа-кадиной, то есть главной экономкой. После валидэ она была самой уважаемой женщиной в гареме, являлась хранительницей имперской печати и таким образом важным союзником. Сарине отдали должность хазнедар-уста, или хранительницы казны. Отныне все расходы гарема проходили через нее. Такой человек тоже был очень полезен для Сайры.

Из молоденьких девушек в гареме остались только самые юные и красивые. Кроме того, в Эски-сераль ежедневно прибывали новые рабыни. Самые перспективные из них множили собой ряды гедиклис. Девушки распределялись по новым ода, в каждой из которых начальствовала умудренная жизнью воспитательница.

Праздности пришел конец. Каждая гедиклис должна была исполнять поденную работу. Воспитательницы определяли в девушках их индивидуальные таланты и всячески старались развить их. Если гедиклис проявляла интерес к музыке, она принималась серьезно изучать ее. Если се сильной стороной были языки, то создавались все условия для того, чтобы она постигла их как можно больше. Если девушка красиво вышивала, то ее делали белошвейкой, и она шила нижнее белье и одежду для семьи султана. Сайра рассуждала очень просто: «У занятых работой гедиклис не останется времени на склоки и интриги, которых я повидала немало еще во времена Баязета».

Дисциплина в гареме поддерживалась весьма строгая. Прилежание и труд всегда поощрялись и награждались. Лень и мелкие прегрешения и наказывались воспитательницами в ода. О более серьезных вещах докладывалось султанской валидэ, и те, кто уже побывал у грозной Сайры-Хафизе, вынуждены были признать, что она судит строго, но справедливо.

Одно ее беспокоило: то, что у сына-султана до сих пор только одна кадина. Судя по всему, Сулейману вполне хватало избалованной Гюльбейяр. Его мать и весь гарем это бесило.

Этой женщине было двадцать два года. За те восемь лет, что провела рядом с Сулейманом, она изменилась до неузнаваемости. И куда только исчезла маленькая робкая девочка, стоявшая в тот теперь уже далекий день перед султанским троном, на котором восседал Селим? Невинная мягкость ее, которая так пришлась по сердцу Сайре, уступила место мягкости другого рода, неотвязной, прилипчивой. Валидэ казалось порой, что Гюльбейяр способна задушить Сулеймана в своих объятиях, сковать его волю. Она была избалована и привыкла надувать губки всякий раз, когда ей в чем-либо отказывали. Но гораздо хуже было то, что она была глупа и самодовольна. Произведя на свет маленького Мустафу, она решила, видимо, что исполнила свой долг и больше от нее никто и ничего не имеет права требовать. Время она проводила в праздности, играя с сыном или украшая волосы побрякушками.

Сайра не могла понять, как такая женщина сумела пленить Сулеймана, впрочем, догадывалась, что тот скорее всего видел в Гюльбейяр идеал молодой матери. Валидэ знала, что ее сын с нежностью вспоминает о времени своего безмятежного детства, проведенного во дворце Лунного света. Он обожал свою мать и, видимо, считал, что мягкая красивая Гюльбейяр напоминает молодую Сайру.

"Скоро он и сам поймет, насколько она прозаична, — думала валидэ. — Но пока его необходимо оторвать от ее юбки».

Сайра решила послать сына на войну. Они с Селимом слишком долго берегли его от этого, стремясь сохранить для султанского трона. Но теперь надо было поправить положение.

Валидэ дождалась благоприятного случая, устроив дело так, что Гюльбейяр несколько дней не имела случая увидеться с Сулейманом. Затем султан был приглашен в Садовый двор, дабы провести вечер в компании своей матери, теток и трех младших сестер. Это был ужин в узком кругу, как в старые добрые времена. Рабы были отпущены, и прислуживать хозяевам остались только Мариан и Рут.

Любимицей Сулеймана являлась Михри-хан, дочь Сарины-кадины. Теперь ей уже исполнилось двенадцать, и все говорило за то, что она вырастет настоящей красавицей. Миниатюрная, смуглая, как и мать, с густыми и темными цыганскими волосами и светлыми золотистыми глазами. Султан какое-то время не виделся с ней и теперь был весьма рад переменам, которые в ней обнаружил. Малышка превратилась в юную красивую девушку. Она была весьма искусна в танцах, в чем Сулейман убедился сам, и пела будто соловей, аккомпанируя себе на маленькой лютне.

— Нам придется подыскать тебе подходящего жениха, но не сейчас еще. Ты такая милая, сестренка. Я не хочу с тобой расставаться так рано.

— Я сама хочу выбрать себе мужа, как мои сестры, — ответила принцесса, которая, как и мать, отличалась прямотой суждений.

— У тебя уже кто-то есть на примете? — решил поддразнить ее Сулейман.

— Ферхад-паша.

Сулейман удивленно повел бровью, но ничего не сказал. Он перевел глаза на двух других сестер, Наксидиль и Махпикир, которым было по шесть с половиной лет. Будучи самыми младшими детьми Селима, они плохо знали своего брата-султана н относились к нему с благоговейным почтением. Но Сулейман нежно любил малышек, и ему быстро удалось преодолеть их стеснительность. В карманах его нашлось для них немало разных сладостей, к тому же он устроил им театр теней на стене комнаты, сопровождая каждый образ увлекательной сказкой. Скоро обе маленькие принцессы уже весело хихикали и стали сильно протестовать, когда за ними пришли няни, чтобы уложить детей в постель. Сарина, Михри-хан и Фирузи сами попросили у султана разрешения уйти, и в итоге Сайра осталась с сыном одна.

Сулейман с улыбкой взглянул на мать:

— Ну а теперь, когда мы наедине, скажи, о чем ты хотела со мной побеседовать?

Она улыбнулась в ответ:

— О будущем Турции, сын. Прошло уже несколько месяцев с того дня, как ты надел меч славного Аюба, но до сих пор и пальцем не шевельнул для того, чтобы расширить пределы империи и укрепить наши западные границы. А ведь у твоего отца были великие планы.

— Я не воин, как мой отец.

— Селим был не только воином, но еще и поэтом, любовником, ученым и прекрасным отцом. Все эти качества и сделали его в итоге великим правителем. А ты чем хуже? Западная Европа нас боится, но долго ли в ней проживет этот страх, если нынешний молодой султан Османской империи превратится в домашнего кота? Если ты не двинешь армию к нашим границам, их туда двинет Западная Европа. Ее орды вступят на нашу территорию под окровавленным знаменем христианской веры и будут сеять повсюду смерть, голод и разруху. Пришло самое время нанести удар. Сейчас европейские монархи заняты своими внутренними делами и ничего не подозревают.

— Как султан я должен быть талантливым военачальником. Но какой из меня командир, если самый последний из моих солдат имеет больше боевого опыта, чем я?

— Планы твоего отца были достаточно четко очерчены, и от тебя требуется только следовать им. В детали замыслов Селима тебя посвятит Пири-паша. Янычары были преданы прежнему султану, и, если ты поведешь себя правильно с ними, они будут служить и тебе. Им известно, что у тебя недостает военного опыта, и они будут терпеливы. Но ты должен сам повести их в бой. Им надоело сидеть в столице без дела.

Сулейман задумался.

— Но мне тогда придется расстаться с Гюльбейяр.

— Сын мой, ждать мужа с войны — призвание кадины. Нельзя ею жизнь прожить в покое и безмятежности, как мы жили когда-то во дворце Лунного света. Ты вступил во взрослую жизнь, так стань же мужчиной! Что же до янычаров, то я научу тебя, как добиться их расположения.

Когда забьют барабаны войны и янычары потянутся за своим жалованьем, ты должен быть среди них. Ступай туда пеший и возьми у казначея горсть серебра, как и все остальные. Я знаю, это отклонение от обычаев, согласно которым султан всегда получает военное жалованье вместе с кавалерией. Но если ты сделаешь, как я тебе говорю, заручишься поддержкой янычаров. А кавалерия и без того с тобой, так как ты с ней постоянно тренируешься.

Сулейман поразился простоте решения, предложенного матерью. Он последовал ее совету, и его ожидания полностью оправдались. На янычаров произвел большое впечатление его жест, они шумно выразили одобрение и поклялись повсюду следовать за своим повелителем.

Изучив отцовские планы, Сулейман увидел, что Селим после падения Родоса рассчитывал осадить Белград. Султан решил изменить план отца. Родос ничем не мог помочь Белграду, зато западноевропейские державы, используя Белград в качестве своего рода трамплина, могли оказать помощь Родосу, ударив Сулейману во фланг. Если же сначала захватить Белград, то Родосу не на что будет надеяться. Особенно учитывая безраздельное господство Барбароссы на морях.

Весной 1521 года, когда снег еще лежал на далеких горах, из Константинополя, держа курс на Белград, выступила огромная армия. Основные силы вел великий визирь Пири-паша, который и начал осаду. Когда же через несколько дней под городом появился сам султан, защитники Белграда сожгли посады и заперлись в крепости. Сулейман ответил на это тем, что приказал заложить взрывчатку под ее башни.

17 августа Белград сдался. Сулейману как раз исполнилось двадцать семь лет, и он решил смилостивиться над противником, позволив венграм, защищавшим Белград, спокойно переправиться через Дунай и избежать плена. Бали-ага, начальник янычарского войска, сделался наместником султана в городе. С первыми сентябрьскими морозами османская армия медленно отхлынула назад, на юг.

Западная Европа была потрясена, но сознавала свою беспомощность. Император Священной Римской империи Карл V был занят войной с Францией. Генрих VIII Английский выразил сожаление по поводу падения Белграда, после чего отправился на соколиную охоту вместе со своей королевой-испанкой. Венеция, которую больше волновали торговые отношения с турками, чем судьба Белграда, закрыла на все глаза. Таким образом, путь к Родосу был открыт.

На тщательное планирование операции и оснащение армии ушел почти год. В конце же лета 1522 года последние части султанского войска высадились на Родосе, и турецкие батареи открыли огонь. Сулейман готовился ко второй быстрой победе, но его постигло разочарование.

Август сменился сентябрем. Потери среди турок были выше, чем ожидалось. Причем не только среди солдат, но и среди командиров. Сулейман стал уже проявлять признаки нетерпения и был недоволен как окружающими, так и самим собой. С самого начала приняв на себя единоличное командование штурмующими, он стал ловить себя на допущенных просчетах и ошибках. Белград сделал его излишне самоуверенным. Отец никогда не попал бы впросак, как он. Сразу же после взятия Белграда Селим броском высадился бы на Родосе и молниеносно нанес бы удар. А Сулейман просидел целый год дома, готовясь. Вот и результат.

Задули резкие ветры, начались осенние дожди, быстро превратившие весь остров и особенно позиции турок в топкие трясины. Было очень холодно, и вода забиралась повсюду. От нее гнила одежда и ржавело оружие.

На каждого убитого в бою приходился еще один, умерший от простуды на позициях. Сулейман уже не мог отступить, ибо слишком глубоко увяз в этой кампании. Содрогаясь от холода под навесом из бревен, он распорядился отстроить заново древние родосские постройки, дабы предоставить в распоряжение солдат надежные зимние квартиры.

Прошел октябрь, затем ноябрь. Наконец в начале декабря султан, войска которого постепенно сужали кольцо окружения вокруг христианской цитадели, передал через парламентера рыцарям-госпитальерам, что его прежние условия сдачи крепости, несмотря ни на что, остаются в силе. Если Филипп Вильер де Лиль-Адам, магистр ордена, сдаст остров Сулейману, то ему, его людям и христианским поселенцам будут гарантированы жизнь и безопасность. Им никто не будет чинить препятствий в исповедании веры, а церкви не будут переделывать в мечети. Кроме того, султан обещал не обращать их в рабство и заверил, что те, кто пожелает покинуть Родос, будут переправлены на турецких кораблях на Крит.

Порохового запаса у де Лиль-Адама оставалось меньше чем на двенадцать часов, и в живых осталось всего сто восемьдесят рыцарей У него не было выбора, и он сдался. Каково же было его изумление, когда турецкий султан выполнил все свои обещания в отношении защитников Родоса. Де Лиль-Адам выразил уважение Сулейману, которому втайне симпатизировал. Он знал, что если бы фортуна не улыбнулась туркам, его люди вырезали бы их всех до последнего. И ему было несколько неприятно осознавать, что слуги Пророка повели себя благороднее, чем на их месте повели бы себя слуги Христа.

Раненым из числа госпитальеров была оказана помощь лучшими арабскими лекарями, после чего они были переправлены на кораблях Сулеймана на Крит. Христианские же поселенцы Родоса остались дома. Им нечего было опасаться турок, и они очень не хотели бросать нажитое годами добро. К тому же многие из них знали, что жизнь под властью Османской империи заключает в себе ряд очевидных преимуществ перед жизнью под властью христианских королей.

После потери Родоса мнимое христианское единство окончательно распалось, а Османская империя заполучила для себя важную морскую базу. Карл V, Франциск I и Генрих VIII с тревогой обращали свои взоры на Восток и думали об одном и том же: каков будет следующий шаг молодого султана?

Глава 36

Пока Сулейман занимался войной, его мать подыскивала для него умных и красивых девушек, достойных привлечь его внимание. Она уже кое-кого держала в уме, рассчитывая со временем представить их сыну. У Сулеймана была одна-единственная кадина, и подобное положение казалось валидэ нездоровым. Пока что она остановила свой выбор на белокурой венецианке, веселой и миниатюрной уроженке Прованса, красивой и пышной сирийке и утонченной, изящной черкешенке. Мать султана была уверена в том, что по крайней мере одна из этих девушек — а кто знает, может быть, и все — привлечет внимание Сулеймана по его возвращении из похода.

В то же самое время она предложила свою дружбу Гюльбейяр. Она не желала Девушке зла и, напротив, даже симпатизировала ей. Просто она хорошо знала своего сына и понимала, что придет время, когда ему уже будет недостаточно одних только женских прелестей. Надо было подумать о будущем. Пока что Мустафа был его единственным наследником.

Когда тяжесть новых забот и ответственности особенно давила на плечи. Сайра вызывала носилки и навещала Нилюфер и ее детей. Их уже было трое, и все мальчики. Во время одного из таких визитов Сайра обратила внимание на юную девушку в простои одежде, которая спокойно вышивала рядом с другими. Что-то в ней сразу привлекло Сайру. Несмотря на свой весьма скромный ранг, девушка не стеснялась весело смеяться и не давала спуску никому. Наконец любопытство взяло в валидэ верх.

— Кто эта девочка? — спросила она у дочери.

— Которая?

Сайра нетерпеливо показала рукой:

— Вон та!

— А, Руслана. Татары подарили ее в прошлом году, когда платили дань. Сулейман часто посылает мне рабов, дабы пополнить наш штат. Но мне сколько ни давай, все не хватает!

— Я хочу ее забрать с собой, — сказала Сайра твердым голосом и, сняв с пальца кольцо с рубином, передала его дочери. — Она еще не стоит столько, но, если только я не ошибаюсь, придет день, когда и десяти таких колец будет мало.

— Но зачем она тебе? — удивленно спросила Нилюфер. — Надеюсь, ты не думаешь, что она может привлечь внимание Сулеймана? В его гареме несколько сотен цветущих девственниц, да и у меня дома найдется с десяток тех, кто краше этой Русланы. Она же дикарка!

— Ты молода, дочь, и способна пока судить только о том, что видят твои глаза. И потом ее, конечно, нужно будет многому обучить. Я забираю ее с собой.

— В своем паланкине? Мама! Я пришлю ее к тебе завтра.

— Чтобы все спрашивали друг у друга, зачем это султанской валидэ, у которой и без того полно слуг, понадобилась девчонка из дома ее дочери? Гюльбейяр не пожалеет монет, чтобы вынюхать все. Нет, девочка поедет со мной сегодня же. Только так я могу уберечь гарем от сплетен.

Нилюфер всплеснула руками:

— Ты просто невозможная женщина!

— Я твоя мать и надеюсь, ты никогда не забудешь об атом. Теперь мне понятно, почему у твоих детей таких дурные манеры. Похоже, ты забыла все мои уроки. Ладно. Проследи, чтобы девочку поставили в известность и подготовили.

Вскоре после этого Нилюфер стояла на крыльце своего дворца и провожала глазами роскошный паланкин матери из крепкого дуба, покрытый тонкими золотыми листами, инкрустированный драгоценными камнями в виде цветочного узора и задрапированный бледно-желтым шелком. Его несли на плечах восемь черных рабов в зеленых атласных шароварах, с леопардовыми шкурами через правое плечо и золотыми ошейниками.

Когда они уже приближались к султанскому сералю. Сайра внимательно оглядела девочку, забившуюся в самый дальний угол паланкина. Наконец Сайра проговорила:

— Мне сказали, тебя зовут Русланой.

— Это меня здесь так назвали, потому что я русская. А по-настоящему меня зовут Ульяна.

— Как ты попала в рабство? Ульяна весело улыбнулась.

— Недостаточно быстро бежала, — ответила она.

— Ты хотела, чтобы тебя поймали?

— Да.

— Почему?

— Татары ежегодно нападают на наши деревни, уводя в полон девушек, которыми они платят дань турецкому султану. Посмотри на меня. Какая жизнь меня ждала дома? Свадьба. Дети. Тяжелая полевая работа. А я слишком слаба, чтобы вынести все это, и потом я ненавижу крестьянский труд.

У нас в деревне приходский священник умеет читать и писать. Он и меня научил. Прочитав его книги, я поняла, что мир не ограничивается одной моей деревней. А однажды у нас появился гость, который бывал в Константинополе. И он рассказывал удивительные вещи про то, как живется девушкам в султанском гареме. Какая у них легкая и роскошная жизнь. Конечно, другие говорили, что там один разврат, но я не поверила.

Когда татары появились у нас в прошлом году, все женщины бросились прятаться. Я же задержалась в деревне дольше остальных, и меня поймали. — Она пожала плечами и рассмеялась. — И посмотри на меня теперь! Вместо того чтобы жить в неге в султанском гареме, я попала жалкой рабыней в дом его младшей сестры. Дома и то лучше бы жилось.

— Ты совершенная дикарка и недостойна находиться в гареме моего сына. Но, возможно, время еще придет. К моей дочери ты не вернешься. Тебе многому нужно будет научиться, прежде чем я рискну представить тебя сыну.

Глаза Ульяны загорелись от слов валидэ, но она ничего не сказала. «Это хорошо, — подумала Сайра. — Дух у нее не сломлен, да у нее хватает ума помалкивать».

— Ты знаешь чтение и письмо на своем родном языке. Я позабочусь о том, чтобы ты выучила турецкий. Произношение у тебя сейчас, что и говорить, скверное. Но ничего, по крайней мере ты можешь изъясняться. Это уже начало. Будем работать над этим. Что еще ты умеешь?

— Мне говорили, что я хорошо вышиваю.

Она вытащила из-за корсажа небольшой шелковый платок и передала его валидэ. Ткань была расшита красивыми фруктами, цветами, зверюшками и замками.

Сайра удовлетворенно кивнула:

— Хорошо, пойдешь в учение к нашей портнихе. Тебе многому предстоит научиться. Если ты как следует возьмешься за дело, тебя ждет большое будущее. Пока же я научу тебя, как себя вести. Старайся не привлекать к себе внимания, будь тише воды, ниже травы. Во всем повинуйся евнухам и женщинам, которые будут над тобой начальницами. Посмотрим, что у тебя получается лучше всего, к чему ты склонна, и будем развивать это. Ты должна превзойти всех других девушек гарема. Тогда, может быть, тебе удастся обратить на себя внимание султана. Ты поешь?

— Немножко.

— Немножко, моя госпожа. У тебя дурные манеры. Но сама ты, как я вижу, девочка неглупая, Ульяна. Обучение твое пойдет быстро, Я в этом не сомневаюсь.

— Я буду очень стараться, чтобы получить то, что ты мне обещаешь.

— Я ничего тебе не обещала. Просто сказала, что для человека, который не боится работы, нет ничего невозможного. Слушайся меня и через некоторое время будешь представлена моему сыну. Если же мы покажем тебя раньше срока и ты султану не понравишься, второй возможности у тебя уже не будет. Понимаешь?

Девочка утвердительно кивнула.

— Хорошо. Начнем мы с того, что изменим тебе имя. Руслана, Ульяна… звучит не по-турецки. Отныне ты будешь отзываться на имя Карем. Я обратила внимание на то, как ты вела себя в доме моей дочери. Тебя легко рассмешить, ты веселая и беззаботная. Карем означает «смешливая». Карем широко улыбнулась:

— Спасибо, моя госпожа. Мне нравится это имя. Сайра наклонилась вперед и выглянула за занавески паланкина. Дворец был уже близко.

— И последнее, — сказала она. — На людях я не стану никак подчеркивать свое особое отношение к тебе, но это не значит, что я забыла про тебя и ничем тебе не буду помогать. А теперь сиди тихо. Мы уже почти дома.

Носильщики вбежали со своей ношей в ворота Эски-сераля и тут же повернули в Садовый двор. Оказавшись у себя в покоях. Сайра послала за портнихой, дородной женщиной лет пятидесяти. Когда та появилась в дверях. Сайра поднялась навстречу и приветственно протянула руки:

— А, Серви! Как я рада тебя видеть. Давно хотела поблагодарить тебя за нижнее белье, сработанное твоими девушками, — отличная работа! — да все времени не было. Дела, дела… — Открыв шкатулку. Сайра на мгновение задумалась, а потом небрежно подняла нитку кремово-розового жемчуга и самолично повесила портнихе на шею. — Небольшой знак моего внимания. Присядь, сейчас Рут принесет нам кофе.

Портниха, одновременно смущенная и обрадованная подарком, опустилась на подушки, восторженно перебирая пальцами жемчужное ожерелье. Принесли кофе. Сайра сама разлила его и передала портнихе маленькую глазурованную чашку. Какое-то время они болтали, потом Сайра спросила:

— Сколько девушек в твоей ода, Серви?

— Пять, моя госпожа. Но почти все они орудуют иголкой с ниткой из рук вон плохо. Впрочем, может быть, я излишне к ним придираюсь, — тут же извинилась она.

Сайра дала ей взглянуть на шелковый платок, расшитый Карем.

— Что скажешь?

Серви взяла платок и внимательно рассмотрела его:

— Хорошая работа, моя госпожа. Очень хорошая.

Сайра позвала Мариан:

— Пошли ко мне Карем. — Она вновь повернулась к Серви:

— Если ты действительно считаешь, что платок расшит неплохо, можешь избрать эту девушку к себе в ода. Я связываю с ней большие надежды, как что ты только выиграешь от того, если из твоей ода выйдет фаворитка султана.

Серви согласно кивнула. В гостиной появилась юная рабыня. Она поклонилась портнихе и валидэ и замерла на месте, скромно потупив глаза и сложив руки на животе.

— Это Карем, — улыбнувшись, проговорила Сайра. — Татары в прошлом году отдали ее нам в качестве дани. До сих пор она жила в доме моей дочери, где выполняла несложную работу. Но, увидев, как она ловко вышивает, я решила привезти ее сюда. С иголкой и ниткой она управляется весьма искусно, но, увы, во всем остальном полная невежда. Надеюсь, что под твоим началом она получит хорошее воспитание.

Серви понимала, что у нее нет выбора. По крайней мере хорошо то, что девчонка действительно умеет вышивать. И потом валидэ верно заметила, что когда именно из твоей ода выходит будущая жена султана, в этом есть свои преимущества. А раз Сайра-Хафиэе решила, что эта девчонка может стать кадиной султана, значит, она ею станет.

— Буду счастлива исполнить вашу просьбу, моя госпожа, — сказала Серви.

— К Карем следует относиться точно так же, как и ко всем остальным девушкам. Хвали ее, только когда она будет этого заслуживать, а за проступки наказывай, как ты наказываешь других воспитанниц. Я не потерплю, чтобы она выросла избалованной.

— Разумеется, моя госпожа.

— И еще, Серви. Никому не проболтайся об этом разговоре. Ты меня понимаешь? Ты взяла эту девочку к себе не потому, что я тебя попросила, а потому, что она хорошо вышивает.

Серви улыбнулась:

— Да, моя госпожа. Я прекрасно тебя понимаю. Так в султанском гареме появилась Карем.

В тот день, когда в ода Серви был банный день, валидэ незаметно уединилась в потайной комнате, показанной ей в свое время еще Хаджи-беем, дабы получше рассмотреть свое новое приобретение. И надо сказать, не была разочарована.

У Карем были красивые светлые волосы. После того как их тщательно вымыли водой с лимонным соком, они засверкали будто золото. Милое личико в форме сердечка, маленький, чуть остренький подбородок, большие с поволокой глаза и бархатные ресницы.

Фигура у нее была просто идеальна. Она была невысокого роста, имела крепкие в форме полушарий груди, тонкую талию и круглые розовые ягодицы. У нее были стройные и очень красивой формы длинные ноги и мягкий кремовый загар.

За несколько месяцев, проведенных в султанском гареме. Карем многого достигла. Она научилась без акцента говорить по-турецки тихим грудным голосом. Как выяснилось, она питала склонность не только к вышивке, но и к музыке. Научилась играть на лютне и на гитаре и забавно отстукивала ножкой ритм, когда аккомпанировала себе. Манеры ее стали безупречны. Прислушавшись к совету валидэ, она каждый день стала менять наряды. Впрочем, у нее, как у простой гедиклис, был пока весьма небогатый гардероб, но русская девушка умела каждый раз добавить к своему платью какой-то новый штрих.

Если у нее и был недостаток, так это злопамятность. Будучи выпоротой за какой-нибудь проступок, она не заливалась слезами, как другие. Карем молча поднималась с лавки и несколько мгновений смотрела своему экзекутору прямо в глаза, как бы говоря:

"Запомню».

Сайра-Хафизе была довольна успехами Карем и все чаще думала: «Наконец-то я нашла девушку, которая сумеет отвлечь Сулеймана от его прилипчивой Гюльбейяр».

Утвердив в Белграде и на Родосе османское господство. Сулейман вернулся в столицу империи. Он сильно изменился, и эти изменения порадовали Сайру. За два года военной кампании он превратился из вежливого и нерешительного молодого человека в сильного, волевого мужчину. Ему уже не нужно было объяснять, что для защиты своих границ необходимо продолжать завоевания, начатые родителем. Словом, Сулейман окончательно созрел для того, чтобы управлять империей.

Народ радостно приветствовал султана, семья встретила его теплом и лаской. Памятуя о том, что он рос домашним ребенком, Сулейман первый свой вечер дома провел в покоях матери. Подобный знак уважения к ней был высоко оценен турками, но в действительности это был не просто жест со стороны молодого султана. Сулейману нужно было поговорить обо всем, чего он достиг за эти два года, и посоветоваться насчет будущих планов. Гюльбейяр же в серьезные собеседницы не годилась.

Валидэ искренне симпатизировала кадине своего сына, но Гюльбейяр в свое время научили лишь физически услаждать мужа, и она полагала, что этого вполне достаточно. Сайра же знала, что наибольшего успеха у своего господина женщина достигает лишь тогда, когда устраивает его не только физически, но и духовно. Впрочем, Гюльбейяр этого не понимала.

Когда вечер уже близился к концу, Сулейман обратился к Михри-хан:

— Летом ты выйдешь замуж, сестра.

— Но я ведь говорила тебе, — резко ответила маленькая смутьянка, — что сама буду выбирать себе мужа, как и мои старшие сестры!

— Значит, ты отвергаешь выбор своего султана?

— Да!

— Жаль, — с притворной грустью в голосе пробормотал Сулейман. — Ферхад-паша сильно расстроится.

Золотисто-карие глаза Михри-хан мгновенно осветились радостью.

— Ферхад-паша! Ты выбрал мне в мужья Ферхад-пашу?! Сулейман с улыбкой утвердительно кивнул.

— О, мой султан! Слушаю и повинуюсь! — вскричала счастливая принцесса. Но тут же нахмурилась, бросилась на своего венценосного брата и вцепилась ему в волосы. — Животное! Ты же меня до смерти напугал! Я думала, ты хочешь спихнуть меня в гарем к какому-нибудь грязному старикашке эмиру! Как ты мог?! Ты меня совсем не любишь!

Султан со смехом поймал руку девушки и положил в нее засахаренный фрукт. Обернувшись к Сарине, он проговорил:

— Тетя, какие дурные манеры у этой девицы. Может быть, она еще не готова к тому, чтобы выйти замуж?

Сарина, решив подыграть ему, ответила:

— Полностью согласна с тобой, Сулейман. Но с другой стороны, у нее уже такой возраст… в марте будет пятнадцать. И если мы не выдадим ее в самое ближайшее время, нам придется удалить ее в Шатер стареющих женщин.

Михри-хан переводила настороженный взгляд с матери на брата. Лица обоих были серьезны, и она на мгновение испугалась.

— О нет! Я больше так не буду, честно! — всхлипнув, воскликнула она.

Сулейман со смехом обнял ее.

— Я знаю, сестренка, — проговорил он. — Все будет по-твоему, но скажи, ибо я умираю от любопытства, почему ты остановила свой выбор именно на Ферхад-паше? Ты ведь его совсем не знаешь!

— Я видела его однажды, — охотно ответила принцесса, но тут же торопливо добавила:

— А он меня нет. Он гулял в отцовском саду. Они остановились поговорить, а я спряталась за кустами роз. Он очень красивый и смелый. Меня так поразил тот подарок, который он прислал тебе из Сирии, когда ты стал султаном! Правда здорово, скажи!

— Он прислал мне голову мятежника Газали, — пробормотал Сулейман. — Да уж, хороший подарочек, ничего не скажешь.

Тем же вечером была назначена дата свадьбы для четвертой сестры молодого султана.

Впервые с тех пор как Сулейман встал во главе империи, он получил возможность показать свои щедрость и гостеприимство. Свадьба была великолепной. По всей стране были амнистированы преступники. В главных городах на деньги правительства устроили празднества, и каждая пятнадцатилетняя девушка, которая выразила желание выйти замуж в один день с принцессой Михри-хан, получила от султана в приданое десять золотых монет, рулон отличной ткани и небольшое жемчужное ожерелье.

На свадьбу в султанский дворец были приглашены многочисленные чиновники Османской империи самых разных рангов, а также — впервые в истории Турции — избранные европейцы, проживавшие в Константинополе. Сулейман хотел, чтобы слухи о его богатстве и могуществе были переданы Карлу V, Франциску I и Генриху VIII их же соотечественниками.

Гостей ожидало великолепное зрелище. Счастливая невеста была одета в зеленые шелка, а накидка ее была вся усыпана бриллиантами и жемчугом. Жених, высокий и красивый молодой человек с тонкими усиками, тоже, похоже, был счастлив и все время улыбался. Да и было от чего. Ему повезло не только в том, что он женился на любимой сестре султана. В качестве свадебного подарка Сулейман наградил его рангом третьего визиря и должностью своего наместника в Сирии. Торжества длились пять суток, а потом молодожены должны были отплыть из Константинополя к новому месту жительства под охраной кораблей Хайраддина Барбароссы.

Их корабль был специально оснащен для столь высоких пассажиров: обит золотыми и серебряными листами, палубы выкрашены в яркие цвета, на верхушках посеребренных мачт, над огромными алыми парусами, трепетали зеленые флаги. Несчастная команда ютилась в тесном кубрике, и почти все трюмное пространство отдали под свадебные подарки и домашнюю утварь, которую Михри-хан захватила с собой в новый дворец. С ней и с ее мужем плыло на корабле всего несколько личных рабов. Всю прислугу переправляли на отдельном специальном судне.

На корме помещалась роскошная каюта, подготовленная для молодоженов, отделанная превосходным кедром и позолотой. На окнах висели шелковые занавески красного цвета и цвета морской волны. На крепких серебряных цепях покачивались усыпанные драгоценными камнями лампы.

Последний свой вечер в Константинополе Михри-хан и ее муж провели в узком семейном кругу в Иени-серале. Юная принцесса светилась счастьем, но Сарине-кадине было трудно сохранять улыбку. Она была, конечно, рада за дочь, но беспокоилась, что последний ее ребенок будет жить так далеко от нее и от Константинополя.

Слуга объявил, что желтая барка готова. Родные наскоро попрощались с молодоженами, и они уплыли к ожидавшему их на рейде кораблю.

Глава 37

В Турции настал короткий период относительной стабильности, мира и покоя. Янычары, до поры до времени удовлетворенные взятием Белграда и Родоса, отдыхали. Пири-паше дали почетную отставку, и вместо него великим визирем назначили, к радости валидэ и ее дочери Нилюфер, Ибрагима-пашу. Старики недовольно ворчали по поводу этого назначения, полагая, что великий визирь не может быть так молод. Но решение было принято.

У Сулеймана наконец-то появилось свободное время, которое он мог посвятить Гюльбейяр и своему сыну. С некоторых пор Сайра подметила, что сын ходит к жене не столько ради нее самой, сколько затем, чтобы пообщаться с маленьким Мустафой. С затаенной радостью она осознала, что подошло время познакомить его с другой женщиной, имеющей по сравнению с мягкой и глуповатой Гюльбейяр целый ряд неоспоримых преимуществ. Карем все чаще под разными предлогами стала приглашаться в покои валидэ.

Однажды, проводя вечер у матери, Сулейман до слез смеялся над веселыми песенками, которые исполняла миниатюрная русская девушка. Поймав еле заметный знак от валидэ, девушка передала султану расшитый шелковый платок, дабы он мог утереть глаза. Когда же Сулейман залюбовался изящным узором на платке. Сайра вставила:

— Это Карем сама расшила. Настоящая мастерица.

— В таком случае отныне пусть только Карем вышивает для меня платки, — проговорил Сулейман.

Сайра пришла в восторг. Наконец ее протеже заметили. Заказ на шитье платков не бог весть какой комплимент и привилегия, но все же знак признания. Уже через несколько недель Карем стала появляться вместе с некоторыми другими девушками в составе свиты султана, когда тот прогуливался в саду. Валидэ предупредила девушку:

— Будь неизменно скромной и веди себя тихо. Твоя красота сама скажет свое слово. Я знаю сына. Ты уже пробудила в нем интерес. Если не допустишь какого-нибудь досадного промаха, он захочет узнать тебя поближе.

А однажды вечером, когда Сулейман находился в особенно хорошем расположении духа, он пригласил Карем к себе, чтобы она вновь порадовала его своими веселыми песнями. Девушка задержалась в покоях султана почти на три часа, и те, кто был там, кроме них, готовы были поклясться, что на Сулеймана произвел впечатление отнюдь не только ее мелодичный голос. С того дня всем во дворце стало ясно, что султан неравнодушен к ней.

Карем немедленно произвели в ранг гюэдэ и отвели небольшие личные покои, состоявшие из маленькой гостиной и спальни. Вдобавок к ней приставили личную рабыню.

Сайра радовалась тому, что ее план начал претворяться в жизнь, но Мариан как-то предостерегла свою госпожу:

— Берегитесь, миледи. У этой маленькой кошечки острые и длинные коготки.

Сайра не придала значения словам своей верной служанки и принялась с нетерпением ждать, когда же султан пригласит Карем разделить с ним ложе. Она знала, что это произойдет не раньше чем через несколько недель. Султану не пристало проявлять излишний пыл, ибо это считалось дурными манерами. И нужно было еще посоветоваться с астрологом.

Вспомнив свою собственную первую ночь с Селимом, валидэ надеялась, что у Сулеймана и Карем все будет точно так же. Давно и твердо решив, что именно Карем первой отвлечет султана от Гюльбейяр, валидэ не жалела сил на то, чтобы это случилось как можно скорее.

Каждый день русскую девушку купали в розовой воде и втирали а ее тело драгоценные масла диких цветов. Вскоре ее руки и ноги стали белее белого, а шелк казался грубой мешковиной в сравнении с ее кожей.

За ее диетой лично следила валидэ. К тому же новоиспеченная гюздэ обязана была ежедневно по два часа гулять в личном парке Сайры-Хафизе, дабы укрепить мышцы своего тела.

Недели сменяли одна другую, и вот однажды радостная Карем влетела в покои валидэ с желтым шелковым платком и криком:

— Ура, моя госпожа, наконец-то свершилось! Завтра вечером я разделю с моим повелителем ложе!

Вскоре, однако, радость Сайры была омрачена визитом Гюльбейяр. Молодая бас-кадина султана была вне себя от ярости и билась в истерике:

— Я ее ненавижу! О, как я хочу, чтобы она умерла при родах!

— Но почему? Ведь ты ее даже не знаешь, — резонно возразила валидэ.

— Я ей не верю!

— Вздор! — тоже повысила голос Сайра. — Ты ревнуешь. Все очень просто. Но ты должна держать себя в руках, и завтра после полуденной молитвы ты, как того требуют наши обычаи, лично отведешь Карем принять брачную ванну.

Гюльбейяр подняла на Сайру красные, заплаканные глаза:

— Ты с самого начала стояла за этой русской девчонкой! О, не пытайся отрицать, я знаю) Но вот увидишь, настанет день, когда ты горько пожалеешь о том, что затеяла это. Карем честолюбива сверх всякой меры и однажды поднимет руку даже на тебя, свою благодетельницу! Она тебя уничтожит!

Сайра несколько растерялась. Несмотря на то что она считала Гюльбейяр дурочкой, она испытывала к ней искреннюю симпатию и не хотела видеть ее столь расстроенной.

Однако на следующий день, когда Гюльбейяр отказалась покидать свои покои, сославшись на плохое самочувствие, симпатия Сайры обратилась в раздражение.

В сущности, никогда еще валидэ не испытывала такой ярости. Выходку Гюльбейяр она расценила как открытый и наглый вызов ей лично. А будучи начальницей над всем гаремом, она не имела права сносить подобное. Поэтому для начала она приставила к покоям Гюльбейяр вооруженную охрану и распорядилась никого не пускать туда и никого не выпускать. Но Сайра не остановилась на этом и прибегла к довольно жестокой мере: приказала отнять у матери Мустафу и взяла его под свою личную опеку.

После полуденной молитвы рабы валидэ поспешно вернулись из мечети, дабы облачить свою госпожу в роскошные праздничные одежды.

Сайра выбрала для себя красивое бархатное платье цвета спелых абрикосов, широкий перед которого был расшит золотой ниткой и топазами. Поверх него она надела накидку из золотой парчи с большой изумрудной застежкой. Волосы ее были собраны вверх, и на них покоилась золотая корона, украшенная топазами, бриллиантами и изумрудами. С нее спадала вниз на лицо прозрачная вуаль из золотистого газа. Поскольку Гюльбейяр отказалась выполнить свой долг по отношению к Карем, Сайра решила удостоить девушку большой чести и самолично проводить ее к брачной ванне.

Они проходили мимо покоев бас-кадины, и валидэ распорядилась насильно подвести Гюльбейяр к окнам, чтобы она видела праздничную процессию своими глазами. За годы жизни в гареме Сайра развила в себе способность бокового зрения и, применив его сейчас, на мгновение увидела расстроенное и залитое слезами лицо невестки в окне.

Вечером Сайра а последний раз отрепетировала, как Карем должна вести себя в покоях султана. Девушку все это здорово рассмешило.

— Господи, какие глупости! — воскликнула она. — Что, неужели ты сама проделывала все это, когда впервые была приглашена к султану Селиму?

Валидэ в глубине души была готова разделить мнение русской девушки, но вслух резко возразила:

— Это не глупости, а освященный временем обычай и знак уважения, которым ты должна быть преисполнена к своему повелителю. А мой сын свято следует нашим традициям. Ты сделаешь все, как тебе было сказано. Итак, повторим еще раз.

Карем грациозно опустилась на колени и распростерлась перед Сайрой ниц, коснувшись головой ковра.

— Прекрасно! После этого евнух, который проводит тебя до покоев султана, снимет с тебя одежды и удалится. Когда за ним закроется дверь, ты подойдешь к ногам султанской постели. Возьмешь кончик простыни и приложишь его сначала ко лбу, а затем к губам. Только после этого тебе будет позволено лечь. Ты должна взобраться на постель в ногах и на коленях доползти до подушек, пока не будешь вровень со своим господином.

— Хорошо, сегодня я это сделаю, — сказала Карем. — Но в будущем не собираюсь так унижаться даже перед султаном.

— Следующего раза у тебя может и не быть, моя дорогая. Если ты допустишь хоть малейший промах в ритуале и манерах, это не понравится моему сыну. А ты должна совершенно очаровать его. В противном случае второго шанса тебе никто не предоставит. Вспомни мои слова в ту минуту, когда у тебя вдруг появится соблазн показать свою гордыню. Если ты не угодишь Сулейману, я перестану помогать тебе. Да и Гюльбейяр пожелает как-нибудь усугубить твое унижение. Подумай, тебе предоставляется великий шанс! Разве не об этом ты мечтала, когда покидала свою дикую деревню? Неужели ты позволишь своей гордыне затмить разум? Если так, то я вынуждена буду признаться, что сильно в тебе ошибалась, милая.

В томных глазках Карем сверкнули слезы. Сайра поняла, что добилась своего. Она взяла ее лицо в свои руки и мягко проговорила:

— Не плачь, дитя мое. Сделай все так, как я тебя научила, и ты покоришь моего сына. — Она нежно утерла платком ей глаза. — А теперь возвращайся в свою комнату. Через два часа я отведу тебя к твоему повелителю. А пока возьми Мариан и Рут. Они помогут тебе облачиться.

Карем упала па колени, поймала руку валидэ и принялась ее истово целовать.

— Ступай, — сказала Сайра, отдернув руку.

«О Аллах, эта девчонка впервые заставила меня почувствовать себя старухой!»

Власть — забавная игрушка, и Сайре она очень нравилась. Но в последнее время ее что-то слишком часто стала посещать тоска по горам далекой родины. Раньше ностальгия никогда не давала себя знать столь сильно.

За несколько минут до десяти часов вечера, когда Сайра-Хафизе уже покидала свои покои, до нее вдруг донеслись глухие, надрывные стенания. Вздрогнув от неожиданности, она послала евнуха узнать, в чем дело. Вернувшись, он сообщил, что это Гюльбейяр. Надела траур и заперлась в своей спальне.

Сайра гневно сдвинула брови:

— За это следует выпороть! Впрочем, думаю, сейчас от этого будет только хуже. — Она повернулась к евнуху:

— Выломайте дверь в ее спальню, свяжите Гюльбейяр и заставьте ее замолчать.

Евнух согласно кивнул и бросился исполнять приказание грозной валидэ. Он много лет уже служил в гареме и хорошо знал, какая по обычаю должна быть тишина в романтическую ночь султана, дабы ничто не могло помешать повелителю получить удовольствие. Все двери и окна в гареме должны быть заперты, кроме двери фаворитки и покоев самого султана.

Вскоре Сайра вошла в комнату Карем. Достав из кармана ожерелье из золотых цветов, украшенное мелкими розовыми бриллиантами, она застегнула его на шее удивленной девушки.

— О, моя госпожа… — прошептала Карем. — Какая прелесть!

— Ожерелье не идет ни в какое сравнение с красотой его обладательницы, — ответила валидэ.

Она подождала, пока ее подопечная сядет в золотые носилки, проводила ее до самых дверей покоев сына и высказала на прощание традиционное пожелание. Затем рабы занесли носилки в двери, и те закрылись.

На обратном пути Сайра заглянула в покои Гюльбейяр. Прислуга кадины, сгрудившаяся вокруг выложенной изразцами печки в углу комнаты, обернула на валидэ испуганные лица. Мать султана сразу же прошла в спальню и с минуту молча изучала молодую женщину.

— Развяжи ее, — приказала она евнуху, — и вынь кляп. Тот повиновался. Гюльбейяр села на постели и стала растирать затекшие запястья.

— Карем сейчас находится в покоях своего повелителя, — сказала валидэ.

Гюльбейяр метнула на нее отчаянный взгляд и громко вскрикнула. Сайра быстро подошла к ней и отвесила звонкую пощечину.

— Замолчи! — Она обернулась к евнуху. — Оставь нас, я хочу поговорить с Гюльбейяр-кадиной наедине. — Сайра вновь взглянула на молодую женщину. — Держи себя в руках! Карем — это свершившийся факт, с которым тебе придется примириться.

Гюльбейяр еле слышно прошептала:

— Я погибла.

Сайру все это уже начало раздражать.

— Ты по-прежнему являешься бас-кадиной султана и матерью наследника престола, — резко ответила она. — Сегодня ты повела себя недостойно, отказавшись исполнить свой долг. Карем лишь первая из девушек, с которой тебе придется делить своего мужа. Будут и другие. Но сколько бы их ни было, только твой сын сядет на трон после Сулеймана. Надеюсь, это случится еще не скоро.

— Ах, мама… — печально произнесла Гюльбейяр, — думаешь, я стала бы возражать против того, чтобы мой господин пригласил к себе на ночь другую девушку, если бы он сам ее выбрал?

— Он сам выбрал Карем. Из всего гарема.

— Нет, это ты ее выбрала для него. Ты с самого начала опекала, учила ее, выделяла среди прочих. Как же плохо ты думаешь о своем собственном сыне! Я прожила с ним одиннадцать лет и отлично знаю, что уже наскучила ему, хотя он неизменно относится ко мне с теплом и лаской. Я знала, что вот-вот он выберет себе из гарема другую девушку, и я готова была радоваться за него. Но ты подложила ему гадюку в постель. Карем честолюбива и жестока. Она никогда не удовлетворится положением второй кадины.

Как ты можешь так говорить про нее? Да, она честолюбива, но при чем тут жестокость?

— Значит, твои шпионы не донесли тебе о том, как она обошлась со своей воспитательницей и твоей лучшей портнихой? Когда Карем стала гюздэ и ей пришло время покинуть ода, она приказала своему евнуху опустить Серви на колени, а сама поставила бедной женщине ногу на шею. По-твоему, это не жестоко?

Сайра не знала об этом происшествии, но сделала вид, что знает.

— Детская шалость! — отмахнулась она.

— Карем уничтожит нас всех, — проговорила Гюльбейяр.

— Чепуха! Я здесь всему голова и клянусь, что она ничего не сделает ни тебе, ни маленькому Мустафе.

Наутро после первой ночи, проведенной в покоях ее повелителя, Сайра решила позавтракать вместе с русской девушкой и находилась в ее комнате, когда прибыли султанские дары. Они были завернуты в большой платок из расшитой золотом, бриллиантами и рубинами ткани. По обычаю Сулейман должен был послать ей кошелек с золотыми монетами. Он же прислал два. Кроме того, он подарил Карем сапфир размером с абрикос на тонкой золотой цепочке, ожерелье и серьги из ярко-красных аметистов, книгу персидских стихов о любви, соловья в серебряной клетке и маленькую гитару, украшенную золотым листом, а также жемчугом и бирюзой.

Спустя несколько недель Карем объявила Сайре, что беременна. Памятуя о своем разговоре с Гюльбейяр, мать султана незаметно усилила охрану внука и приставила к нему слугу-дегустатора.

Что до Сулеймана, то он страшно обрадовался перспективе вновь стать отцом. То, что Гюльбейяр уже давно не рожала, породило в нем сомнения, в которых он боялся признаться даже самому себе. Вскоре он уже был настолько захвачен чарами Карем, что позабыл обо всем на свете. В течение всех следующих месяцев он приглашал к себе на ночь только ее одну, несмотря на ее состояние. В покоях Гюльбейяр он по-прежнему появлялся довольно часто, но только днем.

Сайра была вне себя от негодования.

— Подтолкнув к Сулейману Карем, я тем самым хотела добиться одной цели: чтобы он освободился от влияния одной женщины. Но вышло так, что он просто променял мягкую, ласковую дурочку на честолюбивую красавицу. О Аллах, что же мне теперь делать?

— Не надо было вообще затевать все это, — с упреком в голосе сказала Мариан. — Впрочем, вам, миледи, бояться нечего. До тех пор пока вы живы, Сулейман всегда будет ставить вас выше всех других женщин.

— Но увы, мне от этого не легче, подружка. Я хотела, чтобы он стал таким, как его отец. Если же он настолько легко будет поддаваться влиянию своих женщин и дальше, то сохранит ко мне лишь уважение как к матери, но перестанет прислушиваться к тому, что я говорю. Я не могу этого допустить!

Когда живот Карем стал уже всем заметен и это несколько подпортило ее красоту, она взмолилась перед султаном, чтобы тот позволил ей удалиться в беседку у озера. Сулейман согласился с этим, и валидэ постепенно вновь восстановила свое пошатнувшееся влияние на сына.

Осенью 1524 года Карем родила Сулейману их первого ребенка, сына, которого назвали Селимом. Спустя одиннадцать с половиной месяцев она же произвела на свет Баязета, за которым последовала его сестра Мирма и, наконец, третий мальчик, Джахангир.

Имея трех здоровых сыновей — Мустафу, Селима и Баязета, — Сулейман мог уже не опасаться за продолжение линии Османов. Маленький Джахангир родился слабым и с горбом. Султанский трон для него был заказан, ибо закон воспрещал миропомазание инвалида.

Тем временем враждебность между Гюльбейяр и Карем с каждым днем усиливалась. Вдобавок к этому на Сайру обрушилась еще одна беда: ухудшилось самочувствие Фирузи. Придворный лекарь Аладдин Сердет определил у нее сердечную недостаточность. Он предупредил, что, если госпожа Фирузи и впредь будет исполнять хлопотные обязанности кахиа-кадины и будет по-прежнему жить при дворе султана, где ежедневно возникает столько всяких интриг и волнений, она может очень быстро умереть.

Решение лежало на поверхности. Валидэ посоветовалась с Хале и Гузель, и в конце концов пришла к выводу, что Фирузи надо покинуть Эски-сераль и уехать жить к Хале. Риза бен Исмет, муж Хале, встретил эту новость с воодушевлением, что очень порадовало Сайру.

— Теперь, — сказал он валидэ, — у меня в доме будут сразу три белокурые красавицы. Моя жена, дочь и теща. О Аллах, мне будет завидовать вся империя! Тебе не о чем беспокоиться, госпожа Сайра. Я лично позабочусь о том, чтобы Фирузикадина строго соблюдала диету, предписанную Аладдином Сердетом, и побольше дышала свежим воздухом.

К сожалению, сама Фирузи отнеслась к этому решению, мягко говоря, без восторга.

— Как ты можешь?! — воскликнула она, смерив Сайру горящим взглядом своих бирюзовых глаз. — Как ты могла так обойтись со мной?!

— У меня нет выбора. Ты слышала, что сказал лекарь.

— Ведь мы же были вместе с самого начала! И никогда не расставались, если не считать похода в Персию, куда Селим взял тебя и Зулейку. Но когда вы вернулись, мы же все торжественно поклялись больше не разлучаться!

— Зулейка мертва. Она погибла, потому что я позволила ей ухаживать за больными Хасаном и Нуреддином. Я могла запретить ей это и послать вместо нее кого-нибудь из рабов. Но сердечный порыв на мгновение затмил мне разум, и я пошла ей навстречу. И Зулейка умерла. Из-за моей минутной слабости. Так вот. Мне очень хочется, чтобы ты осталась со мной, но я не повторю допущенной ошибки. Когда Селима не стало и Сулейман назначил меня валндэ, я мечтала о том, как мы с тобой и Сариной будем жить вместе в мире, покос и довольстве. Но как я могу быть спокойной, если знаю, что твоей жизни угрожает опасность? Я не дам тебе умереть, Фирузи! Поэтому и прошу тебя, милая моя подруга, покинуть Эски-сераль и переехать жить к Хале и ее семье. И если ты не подчинишься мне добровольно, я употреблю власть, данную мне как султанской валндэ. Я не дам тебе умереть! Не дам!

Фирузи во все глаза молча уставилась на Сайру. За все годы, что они провели вместе, ей очень редко доводилось видеть плачущую подругу, но сейчас слезы текли и текли по щекам Сайры. Фирузи прижала ее к своей груди, глубоко вздохнула и просто сказала:

— Хорошо, я уеду.

Обстановка в султанском гареме все больше накалялась. Вдобавок осложнились отношения Сулеймана с любимой сестрой. Началось все с того, что он вынужден был отозвать из Сирии Ферхада-пашу за его злоупотребления властью. Пользуясь своим высоким положением, он расправился с несколькими личными врагами. Сулейман же, как и его отец Селим, строго соблюдал законы, поэтому вынужден был отправить Ферхада в отставку. Молодой родственник с семьей перебрался в свое имение.

Валидэ, всегда заботившаяся об интересах сына, прекрасно отдавала себе отчет в том, что деятельный и энергичный Ферхад-паша не усидит спокойно дома. Поэтому она стала настаивать на том, чтобы Сулейман вновь дал ему должность.

— Из него ключом бьет энергия. Пусть уж лучше он служит нам, чем нашим врагам. Попробуй-ка заставить дикого жеребца впрячься в плуг! Будет лучше, если ты натравишь его на наших недругов, а не станешь дожидаться того момента, когда они натравят его на тебя.

Сулейман колебался.

— Интуиция подсказывает мне, что Ферхад-паша жаждет власти, но власть таких людей неизменно портит. Если я поверю ему сейчас, он вновь предаст меня.

— На все воля Аллаха, — ответила Сайра. — По крайней мере в этом случае ты можешь казнить его, и никто не скажет, что ты поступил несправедливо. А пока тебе надо подумать о сестре Михри-хан. Разве можно с ней так обращаться? Особенно сейчас, когда она беременна.

— Беременна? Я не знал. Хорошо, ради сестры и ее ребенка я верну Ферхада в правительство. Но дам ему для начала небольшую должность где-нибудь на его родном Дунае. Если у него все получится и он не обманет моего доверия, я верну ему прежнее положение. Но мое условие: Михри-хан не поедет с ним, а останется здесь до тех пор, пока не родит. Она будет жить в гареме вместе с матерью.

Михри-хан не хотелось оставаться в Константинополе, но она не стала возражать и решила пострадать немножко за любимого мужа. При расставании Ферхад ласково сказал ей:

— Когда я вернусь, то хочу, чтобы ты встречала меня с сыном на руках, любовь моя.

Через семь месяцев Михри-хан благополучно родила здорового и крепкого мальчика, которого назвали Сулейманом в честь дяди. Спустя еще три месяца Ферхад-паша вернулся в султанский дворец. Первое, что он увидел, была встречавшая его жена с младенцем на руках. А через час Ферхад-паша был мертв. По приказу султана его осудили и казнили, ибо Сулейман вернул его с Дуная по той же причине, по какой он ранее вернул его из Сирии. Только на этот раз о прощении не могло быть и речи.

Вечером, когда Сулейман показался в покоях своей матери, он лицом к лицу столкнулся с сестрой, которая уже надела черное. С минуту они молча смотрели друг на друга, потом Михри-хан сказала:

— Надеюсь, скоро смогу надеть траур по тебе, любимый братец!

В ту же ночь она исчезла из дворца, а наутро ее нашли мертвой. Михри-хан приняла яд.

Безутешный Сулейман вернулся к себе в покои, где долго рыдал. Печаль его усугубилась решением Сарины покинуть пост. Тетя попросила султана позволить ей забрать к себе внука и уехать из дворца. Гузель предложила ей жить у нее. Сарина не могла больше оставаться здесь. Сулейман это видел и не мог ей отказать.

При прощании она успокоила его:

— Не печалься, племянник. Михри-хан просто потеряла голову от горя, иначе она никогда бы не сказала тебе тех слов и не отравилась потом.

— Она была бы жива сейчас, тетя, если бы я помиловал Ферхада. Однако ответ Сарины был неожиданным:

— Ферхад-паша был бешеным псом, а бешеных псов уничтожают. Не смотри так на меня. Я не кривлю душой. Дочь мне много всего рассказывала. Беда в том, что она беззаветно любила его. Ферхаду надо было оставаться воином и не лезть во власть, которая вконец его испортила. Он не остановился бы до тех пор, пока не вверг бы всю Турцию в пожар гражданской войны. Если я потребуюсь тебе, я всегда буду рядом. Возможно, через несколько лет маленький Сулейман начнет ходить в школу принцев. Там он получит хорошее образование и своей верной службой султану искупит вину отца.

Они обнялись, и он долго смотрел ей вслед. В ту минуту Сулейман впервые, как недавно и его мать, задумался о том, как же все-таки быстро течет время. Кажется, только вчера Сарина была молоденькой женщиной с роскошными каштановыми волосами и золотистыми глазами, которые сверкали негодованием всякий раз, когда она прогоняла маленького Сулеймана со своих любимых тюльпановых клумб, чтобы он не топтал их. Теперь же волосы ее посеребрились, а красивые глаза поблекли и хранили печаль. Сарина состарилась, и Сулейман только сегодня заметил это.

Помимо его матери и Фирузи Сарина была единственной ниточкой, которая связывала султана со счастливым прошлым. Отец, тетя Зулейка, госпожа Рефет. Хаджи-бей и все братья его давно среди мертвых. А белокурая Фирузи, как и Сарина, покинула дворец.

Вздохнув, он впервые осознал, что и сам уже не молод. На следующий год исполнится тридцать два.

Начинался 1526 год, и впереди султана ждала война с Венгрией.

Глава 38

Как обычно, западноевропейские монархи были заняты своими внутренними распрями. Карл V, император Священной Римской империи, вынужден был сражаться сразу на три фронта. В Испании мавры перегруппировали свои силы и по-прежнему упорно отказывались переходить в христианскую веру, несмотря на все давление со стороны официальной церкви. В Германии Мартин Лютер заручился поддержкой не только крестьян, но и земельной аристократии, и в стране начались сильные брожения. На юге Франция сражалась с войсками императора за обладание Северной Италией, и кровопролитие окончилось лишь с пленением французского короля Франциска I.

На востоке венгры в течение последних пяти лет отбивали натиск турок. Вконец обессилев, они обратились за помощью к Карлу V, но, несмотря на то что его сестра Мария была замужем за венгерским королем Лайошем, император Священной Римской империи отказал венграм в поддержке. Он был слишком поглощен внутренними делами.

В августе 1526 года Сулейман повел свою армию против венгров и, блестяще выиграв сражение близ местечка Мохакс, вскоре без труда овладел столицей венгерского государства Будой. Отныне от северной границы Османской империи до Вены было рукой подать. Командиры убеждали султана двигаться дальше, но близилась зима, и Сулейман вернул свое войско в Константинополь.

Еще раньше султан получил письмо от французской королевы-матери, в котором та просила его оказать содействие в освобождении своего сына. Прознав об этом, Карл V отпустил Франциска I, но при этом выторговал для себя большие уступки со стороны Франции. Он также отмежевался от приписываемой ему дружбы с Сулейманом и объявил, что в ближайшее время Возглавит Крестовый поход против турок-иноверцев.

Несмотря на это, Сулейман не спешил лезть в центр Европы. Став за последние годы великим воином, он вновь решил стать дипломатом. Сайра резко возражала против этой перемены в сыне. Она говорила, что только взятие Вены заставит правителей Западной Европы серьезно относиться к османскому султану. Но Сулейман был непреклонен. Он надеялся заручиться дружбой с Западом мирным путем.

К сожалению, христианские монархи не отличались большим умом и не увидели для себя выгод мирного союза с Османской империей. Во имя своего Бога они продолжали оскорблять и притеснять турок, и в итоге Сулейман был вынужден пойти на Вену, дабы обезопасить свои западные границы.

В течение нескольких недель он осаждал город, но безрезультатно. Впервые за свою военную карьеру Сулейману пришлось встретиться с хорошо обученным противником. Защитники укрепили цитадель и, затворившись в ней, успешно отражали атаки султанских войск.

Сулейман прибыл под стены города в хорошем расположении духа и послал австриякам приветствие: «На третий день я буду завтракать в стенах Вены». На третьи сутки днем руководитель обороны города Николае, граф Зальмский, ответил султану: «Твой завтрак уже совсем остыл».

При других обстоятельствах и в другое время Сулейман весело рассмеялся бы этой остроумной колкости. Но сейчас ему было не до смеха, надвигалась зима. Он отлично помнил, каких лишений пришлось натерпеться султанским войскам зимой при осаде Родоса. К тому же заканчивался фураж для лошадей, равно как и другие припасы. Он понимал, что через несколько дней в горах повалит снег и отрежет турецкой армии путь домой. И тогда уже ему придется отбиваться от австрийцев, а не им от него.

Тщательно проанализировав положение, Сулейман отдал приказ войскам сниматься с места и повел своих людей домой.

В Константинополе его ждала новая беда. Выяснилось, что он не может управлять даже своим гаремом. Кадины открыто враждовали друг с другом, и только валидэ своим авторитетом удавалось удерживать гарем от раскола на два лагеря.

На протяжении нескольких лет Сайра постоянно меняла штат прислуги в покоях своих невесток, дабы среди рабов не сложилось заговоров и альянсов, совершенно недопустимых в султанском серале. И хотя эти меры отчасти помогали, все же ситуация с каждым днем становилась все неблагоприятнее. Ничто не мешало Карем привлекать на свою сторону союзников. В самом деле, кто же устоит перед чарами белокурой русской красавицы, особенно если сравнивать ее с вечно мрачной и озлобленной Гюльбейяр?

Однажды утром валидэ и две кадины сидели в саду, наслаждаясь последними солнечными деньками осени, когда к ним подбежал принц Селим, толстенький шестилетний коротышка. С ревом бросившись к своей матери, он крикнул:

— Мустафа толкнул меня!

При этом Селим утер свой сопливый нос рукавом. Сайра поморщилась. Несмотря на все попытки, ей так и не удалось отучить мальчика от этой гадкой привычки.

В разговор вмешался Баязет, прибежавший следом за Селимом:

— Ничего он его не толкал! Мы играли в пятнашки, и Селим упал, когда Мустафа догнал его и хотел уже осалить! Селим всегда увертывается, а сегодня у него не получилось, он сам упал и поранил колено о камень!

Принц Селим, тут же набычился и весь покраснел как помидор.

— Ты врешь, врешь! — крикнул он своему младшему брату. — Ты всегда берешь его сторону! Вот подожди, когда я стану султаном, я первым же своим указом прикажу отрубить тебе голову!

С этими словами он весьма выразительно провел рукой у горла, пнул Баязета, отчего тот свалился на траву, а сам убежал. Баязет тут же вскочил и бросился догонять старшего брата.

Гюльбейяр же медленно повернула голову к Карем:

— Так вот оно что! Значит, ты вбиваешь в голову своему толстяку, что он будет султаном? Да как ты смеешь?! Мустафа — наследник своего отца! Мустафа, а не Селим!

— Разве? — возразила с усмешкой Карем. — Что-то я не помню, чтобы Сулейман официально объявил Мустафу наследником. Да и с какой стати? Только потому, что тебе повезло родить нашему любимому господину ребенка раньше, чем это сделала я? Но это еще не причина, чтобы именно Мустафа был наследником.

— Я бас-кадина, и наш господин признает это! Неужели ты настолько плохо владеешь турецким, иностранка, и даже не знаешь, что бас-кадина переводится как «мать наследника»?

— А мне всегда казалось, что это еще и «фаворитка», кем ты явно не являешься. Доказательством любви ко мне нашего господина являются мои дети — Твои дети? — воскликнула Гюльбейяр. — Трое сыновей, из которых лишь один Баязет достоин носить титул принца! Что касается двух других, то один из них толстый и невоспитанный грубиян, а другой калека! Да еще дочка — смышленый ребенок, — которая поднимает крик всякий раз, когда ты к ней приближаешься! Даже если бы наш господин Сулейман оплодотворил подзаборную суку, она и то принесла бы ему потомство поприличнее!

Сайра знала, что сейчас произойдет, но не успела быстро подняться со своего места, чтобы предотвратить драку. Взбешенной тигрицей Карем набросилась на Гюльбейяр. Выкрикивая угрозы и оскорбления, бас-кадина смело встретила нападение своего врага. Карем была меньше, но дралась ловчее. Она пустила в ход все, что у нее было в арсенале: проклятия, руки, ноги и даже острые ногти.

Потрясенная валидэ, пытаясь перекричать двух дерущихся женщин, стала звать евнухов на помощь. Те быстро разняли кадин султана и развели их в разные стороны. Впрочем, в самую последнюю секунду Гюльбейяр все же удалось достать соперницу. Когда евнухи заломили Карем руки назад и попытались оттащить ее от разъяренной бас-кадины, Гюльбейяр, изловчившись, сильно оцарапала своими накрашенными ногтями красивое лицо русской. Карем дико вскричала и попыталась вырваться из рук евнухов, но ее унесли в ее покои. Гюльбейяр же оттолкнула раба, который приблизился к ней, и ушла сама.

Сайра не могла замять это происшествие, ибо свидетелей драки было слишком много. Но она решила сделать все от нее зависящее и первым делом отправилась к ага кизляру. Тот уже был наслышан о случившемся, — Подкупи всех, кого сможешь, — приказала она ему. — Слух об этой драке не должен перекинуться через стены дворца.

— Госпожа… — пролепетал старший евнух. Губы его дрожали, как у хныкающего ребенка. — Госпожа, не знаю, получится ли. Слухи уже разлетелись по сералю с быстротой молнии.

— Сделай все, что можешь, Апбер-бей. Если люди узнают, что султан не может управлять даже своим собственным гаремом, мы потеряем лицо. Этого нельзя допустить!

Сайра вначале планировала ничего не рассказывать Сулейману, но все вышло иначе. В тот день Сулейман пришел к матери, как обычно, на вечерний кофе и оттуда послал передать Карем, что требует ее к себе на ночь. Карем вернула его гонца с ответным посланием. В нем говорилось, что, к сожалению, она не сможет явиться пред очи султана, ибо сильно изуродована.

Сайра усмехнулась, услышав об этом, подивившись про себя смекалке русской невестки. Днем валидэ лично осмотрела лицо Карем. Царапины были неглубокие, и не было сомнений в том, что через неделю от них и следа не останется.

Прослышав о том, что султан пригласил к себе на эту ночь Карем, но та отказалась прийти, Гюльбейяр решила воспользоваться ситуацией и сама явилась к Сулейману. Но то было жалкое зрелище, ибо бас-кадина, всхлипывая, стала жаловаться султану на Карем. Сайра вынуждена была прогнать ее. Смущенный Сулейман вопросительно взглянул на мать, ожидая получить объяснения, и та рассказала ему все, как было.

— Это ты виноват, — сказала она, — ибо одиннадцать лет ты не подпускал к себе никого, кроме Гюльбейяр, а последние семь не подпускаешь никого, кроме Карем. Между ними всегда была вражда, которая сегодня вылилась в вульгарную драку. Если бы ты брал себе из гарема больше новых фавориток, как я тебе постоянно советовала, каждая из твоих женщин была бы занята борьбой за тебя, и тогда у Гюльбейяр и Карем не осталось бы времени для ненависти друг к другу. Я должен пойти к Карем. Она, наверное, сильно пострадала, раз даже не смогла прийти сегодня ко мне.

— Ты болван, сын мой! У Карем всего лишь несколько легких царапин. Но у нее хватило ума заручиться твоим сочувствием без жалоб, просто отказавшись от твоего приглашения. В то время как несчастная Гюльбейяр, которая пострадала гораздо больше, вызвала в тебе лишь раздражение своим появлением.

— О Аллах, мама, что же мне делать?!

— Кого ты выбрал себе в наследники? Мустафу?

— Да.

— В таком случае ты должен официально объявить об этом. Ты все еще неравнодушен к Гюльбейяр?

— Я привязан к ней, мама. Она хорошая женщина. Но я больше не стану искать ночлега в ее постели.

— Тогда объяви Мустафу своим наследником и отошли его вместе с матерью в Магнезию. Пусть он постигает там науку государственного управления. Ведь ты тоже сидел в этой провинции в свое время, как и твой отец, кстати.

Сулейман согласно кивнул.

— Что же до Карем, то неудивительно, что она так высоко задрала нос. Ты ее сильно избаловал. Выбери новых фавориток, сын. Ты должен! В гареме полно красивых и умных девушек. Я не сомневаюсь, что среди них найдутся те, кто привлечет твое внимание.

— Я не хочу больше детей, мама. Сайра усмехнулась:

— Я расскажу тебе одну маленькую тайну. Как ты думаешь, сын, случайность ли то, что твой отец, который зачал со своими четырьмя женами десятерых сыновей и шесть дочерей, не оплодотворил после этого ни одну из своих многочисленных икбал? Ведь он лишь в самом конце жизни утратил способность к этому. Дело в том, что мы, его жены, однажды решили: дабы обезопасить твой трон и твое право на него, надо сделать так, чтобы у Селима больше не было детей и чтобы ни одна девушка не забеременела от него. Не смотри на меня так. Есть один надежный способ добиться этого. Так что если с тебя хватит детей, это легко можно устроить.

Сулейман с минуту пораженно смотрел на Сайру, потом расхохотался:

— Клянусь Аллахом, мама, ты просто дьявольская женщина! Но я люблю тебя и сделаю так, как ты советуешь. Но и ты, уж пожалуйста, сдержи слово и позаботься о том, чтобы никто из моих будущих фавориток больше не забеременел.

Принц Мустафа и его безутешная мать покинули Константинополь и отправились в Магнезию. Карем сначала обозлилась на то, что Мустафа был официально назначен наследником, но тут же обрадовалась тому, что соперницу выгнали из столицы. Впрочем, скоро гнев вернулся к ней с прежней силой, ибо Сулейман, игнорируя ее, стал брать к себе в постель новых девушек из гарема, четыре из которых вскоре были возведены в ранг икбал.

«Ничего, — чуть успокоившись, рассуждала про себя русская кадина, — если не считать валидэ, то я теперь хозяйка в гареме. А мать султана немолода, ей уже за пятьдесят Как долго она еще протянет?»

Увы, Карем-кадина не отличалась большим терпением.

В один из жарких дней, когда тяжелый воздух был напоен приторными ароматами роз, жасмина и ноготков, Сайра велела подать холодный фруктовый шербет. Принес его молодой белый раб. Сайра сразу же заметила, что у него дрожали руки, когда он ставил перед ней поднос. Не требовалось большого ума, чтобы понять, в чем тут дело. Шербет, конечно, был отравлен.

Сайра произнесла всего одно слово:

— Кто?

Евнух задрожал всем телом, — У тебя есть выбор, — сказала валидэ. — Умереть быстро или подыхать медленно и в мучениях.

— Карем-кадина, — тут же вскричал раб и, рухнув на колени, взмолился о пощаде.

— Выпей это, — приказала Сайра тоном человека, который не терпит, когда его распоряжения не выполняются.

Прошептав одними губами скорую молитву, евнух осушил кубок с шербетом и уже через несколько минут замертво свалился к ногам валидэ.

— Где сейчас Карем-кадина? — спросила Сайра у трепетавшей служанки.

— В бане, моя госпожа, — ответила та.

— Проследи за тем, чтобы этого раба тайно отнесли в ее покои и положили на ее постель, — сказала Сайра. Медленно поднявшись, она вышла в сад.

Валидэ была зла на саму себя. Она явно недооценила русскую кадину сына. Сайра никак не думала, что Карем осмелится покуситься на ее жизнь. «Я всегда была уверена, что с ее стороны мне ничто не угрожает, — размышляла она. — Это было моей ошибкой».

Из всех тех, кто окружал Сулеймана с детства, теперь рядом с ним осталась только она. Гюльбейяр уединенно жила в ссылке в Магнезии. У Фирузи и Сарины фактически началась новая жизнь. Милая Фирузи! Она так не хотела покидать Сайру, даже обижалась, но переезд из дворца явно пошел ей на пользу. Она совершенно поправилась, и лекари заверили валидэ, что госпоже Фирузи теперь ничто не угрожает и она спокойно доживет до глубокой старости.

Все близкие ей люди были в безопасности, и она искрение благодарила за это Аллаха. Одной лишь ей нет мира и покоя. Почему? Ей вдруг вспомнилось, как однажды давным-давно Гюльбейяр предупредила ее, что придет день, когда ненасытное честолюбие Карем толкнет ее на злодеяние против самой валидэ.

Расстроенная Сайра пыталась собраться с мыслями, когда до нее вдруг донесся голос Эстер. Она обернулась и увидела спешившую к ней пухленькую еврейку.

— Боже мой, милая моя госпожа, Мариан все мне рассказала! Это ужасно! Как она посмела?! Она, которая всем тебе обязана! Ты, разумеется, должна отомстить ей. Вот, я принесла новый яд из Италии. Прелесть просто, следов не оставляет.

Сайра рассмеялась:

— Между прочим, Мариан, равно как и другим слугам, я велела держать язык за зубами. Ах, Эстер, ты меня рассмешила. Но нет, я не желаю зла Карем. Она слишком много значит для моего Сулеймана.

Золотые браслеты на пухлых руках Эстер негодующе звякнули.

— Я так и знала, что ты проявишь к ней милосердие, госпожа. — Сунув руку в кисет, висевший у нее на поясе, она достала оттуда маленькую коробочку, открыла ее и, высыпав на ладонь несколько пилюль, протянула их Сайре. — Принимай по одной штуке ежедневно. В них содержится яд в малых дозах. Со временем твой организм привыкнет к нему, и тогда тебя никакая отрава не возьмет.

Валидэ крепко обняла подругу:

— Не нужно, Эстер. Много лет назад Селим подарил мне дегустатора, старика египтянина. О, это был большой знаток разных ядов! И он научил меня трюку с этими пилюлями. Я уже много лет принимаю их, так что шербет от Карем не принес бы мне вреда.

— Так почему же ты его не стала пить? Представь, госпожа, как бы она испугалась, узнав, что от ее отравы у тебя даже живот не заболел! Бьюсь об заклад, она сама определяла дозу, с помощью которой рассчитывала отправить тебя на тот свет наверняка.

— Я не стала пить, дабы показать ей, что я прознала про ее предательскую выходку. Если бы я осушила кубок и не умерла, Карем решила бы, что кто-то из рабов подменил шербет. А так она будет знать, что из ее затеи ничего не вышло и что я обо всем догадалась. Страх — оружие более сильное, чем сомнение и неуверенность. Бедная Карем, ей не хватило хитрости. Если хочешь отравить человека, надо подсыпать ему небольшие дозы яда в течение длительного времени, чтобы он захворал и смерть его не возбудила бы ничьих подозрений. А Карем бросила в шербет столько отравы, что ею можно было бы слона свалить!

— О, моя госпожа, какой у тебя светлый разум! Воистину ты редчайший самородок.

Сайра вновь рассмеялась:

— Эстер, Эстер! Что бы я без тебя делала? Еврейка фыркнула и вдруг объявила:

— А у меня есть новости от Чарльза Лесли.

Сайра села и пригласила свою подругу сделать то же самое.

— Говори.

— С ним все в порядке, и недавно король посвятил его в рыцари. Отныне он сэр Чарльз Лесли. Он пишет, что обручен со своей кузиной Фионой, дочерью твоего младшего брата, госпожа.

Сайра сдвинула брови:

— Я всегда относилась с предубеждением к бракам между близкими родственниками.

— Успокойся, госпожа. Фиона — приемная дочь твоего брата Адама. Она ребенок ваших дальних кузенов Абернети. Чарльз мне все подробно объяснил в письме. Когда она осиротела, твой брат взял ее к себе в дом. Чарльз пишет, что у нее тоже золотисто-каштановые волосы, хотя и не такие красивые, как у тебя. Ах, моя госпожа! В течение целых тринадцати лет он был оторван от тебя, а все же вспоминает с любовью. Какая ты счастливая, что у тебя такой сын!

Лицо валидэ стало печальным.

— Да, — прошептала она, — я самая счастливая женщина на свете.

Эстер Кира на этот раз промолчала.

Шли месяцы, и Сайра стала подмечать некоторые перемены, которые произошли в отношении к ней Карем. О происшествии с отравленным шербетом женщины вслух не вспоминали, но теперь встали на путь явной вражды. Сайра еще раньше обратила внимание на злопамятность Карем. Русская кадина не прощала тех, кто за что-либо наказывал ее. Она знала, что Сайра убедила Сулеймана взять себе новых фавориток, и считала, что валидэ поступила с ней нечестно. К тому же Карем слишком долго прожила в своем мире, чтобы полностью стать турчанкой. И хотя внешне она исповедовала ислам, в сердце до сих пор оставалась православной христианкой и не могла смириться с тем, что ей приходится делить мужа с другими женщинами. Она считала себя единственной законной женой Сулеймана, непонятно по какой причине лишив этого права Гюльбейяр. Султан теперь часто приглашал на свое ложе разных девушек из гарема, но Карем все же оставалась его бесспорной фавориткой. Он нередко ночевал у нее в покоях.

Такое положение не устраивало Карем, она винила во всем Сайру и твердо решила расквитаться с нею.

Но Карем не приняла в расчет железную волю валидэ. Сайра-Хафизе была сделана из более твердого материала, чем Карем и все остальные женщины, если уж на то пошло. Шотландка провела в самом сердце наполненной интригами Османской империи тридцать девять лет и осталась жива. Дело тут было отнюдь не только в везении. Впрочем, в последнее время она чувствовала усталость и задумывалась порой: а стоит ли продолжать борьбу? Она узнала в этой жизни столько счастья и любви, что до конца хватит. Заполучила в руки огромную власть и успела насладиться ею. Теперь Сайре хотелось только дожить свое в мире и покое.

Однако какое может быть спокойствие, если ты живешь под одной крышей с Карем?

Валидэ встала перед лицом болезненного выбора: либо избавиться от Карем, либо рассказать о ее преступлениях Сулейману. Но последнее разобьет сыну сердце. Сайре-Хафизе всегда претило выносить смертные приговоры. Она могла бы, конечно, удалиться в какой-нибудь дворец за пределами Константинополя, но разве это решит проблему? «Сулейман, — рассуждала она, — все еще цепляется за мою юбку. Что же мне остается? Умереть? Но я полна сил и здоровья, и жить мне хочется гораздо больше, чем уйти в мир иной».

А однажды во дворец пришла Эстер Кира. Она пребывала в состоянии сильного возбуждения и попросила валидэ поговорить с ней наедине. Они ушли в сад, как всегда, когда хотели быть уверенными, что их не подслушают. Эстер начала с вопроса:

— Твой брат — граф Гленкирк? Сайра кивнула.

— Он младше тебя на четыре-пять лет.

— На четыре, Эстер.

— Такой добродушный здоровяк с рыжей шевелюрой и упрямым характером?

— Откуда же мне знать, Эстер? — улыбнулась Сайра. — Последний раз я его видела, когда Адаму было всего девять лет.

— Но скажи, госпожа, если ты вдруг встретишь человека, который станет утверждать, что он твой брат, как сможешь узнать его без ошибки?

Сайра задумалась, потом сказала:

— У него была маленькая черная родинка на брови, и еще он в детстве очень был похож на отца. Если я встречу человека, который назовется графом Гленкирком, который будет походить на моего отца и у которого будет родинка на левой брови, скорее всего это и будет мой брат Адам.

Эстер судорожно сцепила руки:

— Значит, это он) Он!

— Эстер, объясни мне наконец, в чем дело?

— В настоящий момент, милая госпожа, граф Гленкирк гостит в доме Киры.

Валидэ смертельно побледнела. Эстер же возбужденно продолжала:

— Ты знаешь, конечно, что султан уже предоставил Франции торговые концессии и постепенно начинает открывать Турцию и для других европейских государств. Твой брат представляет здесь короля Шотландии. А остановился у нас, потому что дом Киры в свое время помог Чарльзу Лесли добраться до родины его матери. Он все расспрашивает, госпожа. Похоже, твоей семье с самого начала было известно, что тебя продали в Турцию, но им, видимо, кто-то сказал, что на освобождение нет никаких надежд. Когда тринадцать лет назад в Шотландии появился Чарльз, они поняли, что ты еще жива. Но мальчик ничего не хотел говорить, как ты его научила. Из его скудного рассказа они заключили, что тебя скорее всего поднесли в подарок другому султану. И с тех пор твой брат вбил себе в голову, что должен разыскать тебя. Не знаю даже, чего нам стоило удержать его от того, чтобы не прийти сюда и не потребовать аудиенции у королевы-матери, как он тебя называет. Сайра рассмеялась:

— Мой брат всегда любил переходить сразу к делу. Но, Эстер, зачем ему нужно встречаться с валидэ?

— Он неглуп, твой брат, госпожа. Каким-то образом графу удалось узнать, что, спустя несколько месяцев после того как ты появилась в гареме султана Баязета, принцу Селиму были подарены шесть девушек, с которыми он отправился управлять Крымской провинцией. Адам считает, что любимая жена принца Селима должна знать его сестру и теперь, став султанской валидэ, может ему помочь в ее поисках. Я сказала ему, что являюсь близкой подругой валидэ и, возможно, смогу устроить разговор с тобой. Иначе он уже сейчас ломился бы в ворота сераля.

— Так значит, ему нужно поговорить с султанской валидэ, — задумчиво проговорила Сайра. — Почему же ты не сказала ему, что это невозможно?

— Не могла, госпожа. Духу не хватило. Он так сильно надеется. Я подумала, что, пожалуй, сегодня вечером после визита к тебе осмелюсь отказать ему… Может, ты хоть пошлешь вместе со мной какое-нибудь сообщение для него, госпожа?

— Нет, — сказала Сайра. — Лорд Лесли встретится с валидэ.

— Но, госпожа! Каким образом? Ведь ни одному мужчине, кроме султана, не разрешается переступать порог гарема и заговаривать с его обитательницами!

— Нам уже не раз приходилось совершать с тобой невозможное, не правда ли, Эстер? Я султанская валидэ, и мое слово — закон для всех. Даже Сулейман прислушивается к моим желаниям.

Эстер Кира кивнула:

— Но где состоится встреча?

— Во дворце было бы слишком опасно. Ни мой сын, ни кто-либо другой не должны пока знать о существовании Адама. Сначала мне нужно увидеться с ним и продумать ход дальнейших действий. Кто знает, может, будет разумнее вообще не посвящать Сулеймана во все эти дела. Зачем ему знать про графа Гленкирка? Я довольно часто навещаю твой дом, когда выезжаю в город.

Все знают, что мы с тобой подруги. Что, если я нанесу тебе очередной визит? Я думаю, никто ничего не заподозрит. Я приеду к тебе через два дня, а пока ты должна убедить лорда Лесли в необходимости, держать все в строгом секрете. Дай ему понять, что для него большая честь — удостоиться разговора с самой султанской валидэ. О том, кто я такая, разумеется, ни слова. Я сама решу, открыться ему или нет.

На следующий день к Сайре пришел ее младший внук-калека, принц Джахангир. Няня, которая привела его, долго извинялась перед валидэ за то, что они потревожили ее в обед. Сайра только отмахнулась:

— Я всегда рада своим внукам. — Она ласково улыбнулась мальчику. — Что заставило тебя навестить старуху, малыш?

— Мустафа прислал мне подарок!

Кумиром маленького принца всегда являлся его старший брат. Когда султан отослал Мустафу в Магнезию, Джахангир долго плакал. Однако наследник не забыл мальчика.

— Смотри, что он мне подарил!

С этими словами улыбающийся Джахангир достал из-под рубашки маленькую мохнатую обезьянку. Увидев богатый стол валидэ, зверек, дико зацокав языком, вырвался из рук принца и, схватив абрикос, сунул его в рот целиком. Через секунду обезьянка выплюнула косточку, что вызвало смех у присутствующих.

— Твоя любимица просто очаровательна, — с улыбкой проговорила Сайра. — Но, увы, малыш, у нее очень дурные манеры. Убери ее с моего стола. Я распоряжусь, чтобы ее как следует накормили.

Джахангир потянулся было к обезьянке, но юркое существо увернулось, мгновенно набило себе рот пловом и в следующую секунду… рухнуло замертво. Принц заплакал:

— Моя обезьянка умерла! Моя обезьянка умерла!

— Нет, нет, что ты! — принялась успокаивать его бабушка. — Она просто переела. Оставь ее здесь, я ее вылечу. А пока возвращайся с няней в свои покои. Днем тебе вернут твою обезьянку.

Джахангир смотрел на Сайру широко раскрытыми глазенками:

— Правда, бабушка? Ты правда вылечишь ее?

— Конечно, малыш. Ну ступай. Маленький принц вложил ладошку в руку няни, и они ушли. Сайра же повернулась к своему старшему евнуху:

— Поступи с животным так же, как поступил с тем белым рабом, который приносил мне отравленный шербет. А потом сходи на базар и купи точно такую же обезьянку. И ни звука о том, что ты видел.

Судьба сама решила все за нее. Теперь Сайра знала, что ей делать. Но сначала необходимо было увидеться с братом. Вспомнив, каким Адам был в детстве, она нежно улыбнулась. О Аллах! Ведь сейчас ему должно быть сорок восемь лет! «Интересно, какой он? — подумала она. — И почему решил разыскать меня?"

Следующий день обещал дать ответы на все эти вопросы.

Глава 39

В отличие от своих соплеменников, живших в Западной Европе, константинопольские евреи пользовались среди турок уважением и считались равноправными членами общества. Семья Киры хотя и могла себе позволить купить роскошный дворец на берегу моря, все же предпочитала жить в старом еврейском квартале, откуда вышли все ее предки, знававшие еще византийские порядки.

Когда в первой половине дня в квартале показался роскошный паланкин валидэ Хафизе, это особенного шума среди его обитателей не вызвало. Евреи знали, что Эстер Кира давно ходит у матери султана в лучших подругах. Сайра была благодарна жителям квартала за их спокойствие, ибо к одной вещи она так и не сумела привыкнуть за все годы жизни в Турции. А именно к дикому восторгу, который всегда выражали турки, завидев кого-нибудь из членов султанского семейства. А когда на трон поднялся ее сын Сулейман, положение еще больше усугубилось, ибо молодой султан любил шумные представления.

Дом Киры хоть и был несколько больше соседних, ничем особенным не выделялся. Он был выстроен из светлого кирпича. На той его стороне, что выходила на улицу, совсем не было окон. Только массивная, обшитая медью дверь и небольшое, забранное железной решеткой отверстие сбоку.

Валидэ ждали, поэтому быстро пропустили во двор. Сайра вышла из паланкина и приняла торжественные приветствия со стороны главы семейства Киры. После ее провели в женскую половину дома. Эстер позаботилась о соблюдении всех необходимых мер предосторожности и заблаговременно удалила из дома всех женщин, послав их в городские бани.

— Прошу в мои личные покои, милая госпожа. Я приглашу туда лорда Лесли, а сама останусь за дверью, пока вы будете говорить.

Сайра поблагодарила ее и вошла в комнату. У нее учащенно билось сердце. «О Аллах, что же я скажу ему?» Всю ночь Сайра не спала, готовясь к разговору с братом. Но сейчас заученные фразы вмиг вылетели из ее головы. Через минуту до нее донесся звук тяжелых шагов в коридоре. Затем дверь открылась и закрылась и за спиной раздался неуловимо знакомый голос:

— Мадам, я Адам Лесли, граф Гленкирк.

Он говорил по-французски.

"Это Эстер, конечно, ему посоветовала».

Сайра стояла к нему спиной и пока не смела обернуться. Она ответила тоже на французском:

— Мне известно, кто ты такой, лорд Лесли. Эстер Кира, которая является моей хорошей подругой, рассказала мне о тебе. Честно говоря, не совсем понимаю, зачем тебе понадобилось встречаться с султанской валидэ. Но я уже пожилая женщина, а чрезмерное любопытство является отличительной особенностью всех старух.

— Спасибо, что вы согласились прийти, — сказал лорд Лесли. — Я постараюсь не отнимать у вас много времени, мадам. Насколько понимаю, вы уже были в гареме султана Баязета в тысяча четыреста девяносто третьем году? — Сайра утвердительно кивнула. — Тогда, возможно, вы знали мою сестру и можете что-нибудь сказать мне о ее судьбе. Ей было всего тринадцать, но она была очень красива. Очень. У нее были золотисто-каштановые волосы, зеленые глаза и светлая кожа. Ее похитили работорговцы и выставили на аукцион в Кандии, где она была куплена старшим евнухом султанского гарема.

— Откуда ты знаешь? — спросила Сайра.

— Кузен герцога Сан-Лоренцо был на этом аукционе и пытался выкупить мою сестру. Она была обручена с сыном герцога. Вы были в гареме в то время, когда там появилась моя сестра. Может быть, вы помните ее?

Валидэ ответила не сразу. Она сняла вторую часть йасмака и прикрепила ее поверх первой, тем самым закрыв лицо двойным слоем ткани. Оставаясь в тени, она медленно повернулась к Лесли.

— Опиши мне ее подробнее, граф Гленкирк, — попросила она, но не стала слушать, что он говорил. Сайра буквально пожирала глазами стоявшего перед ней человека. Господи, как он изменился! Впрочем, чему же тут удивляться, если они не виделись тридцать девять лет. О Аллах, тридцать девять! Целая вечность! Как она скучала по нему все это время!

Он был высок, как и их отец. В детстве у него были рыжие волосы, но с возрастом они потемнели, а сейчас еще и подернулись сединой. Лицом он был весь в отца, и только глаза были от матери.

Она уловила лишь последние его слова:

— Может, вы знали ее, мадам?

— Да, — ответила Сайра. — Я знала ее. Он заволновался:

— Тогда ради всего святого, именем того бога, в которого вы верите, заклинаю вас, скажите, где она сейчас?!

— Мы верим с тобой в одного бога, лорд Лесли, просто называем его по-разному, — резко ответила Сайра. — Аллах суть всего лишь имя, к которому мы привыкли. Но скажи, откуда в тебе такая уверенность, что твоя сестра жива?

— Я не могу открыть вам своих источников, мадам, но она жива. Я разыщу ее и, если она пожелает, заберу с собой домой.

— Зачем тебе это? Ты неглуп и понимаешь, что жена восточного принца среди христиан не признается за жену, а считается обычной женщиной, которой повезло родить своему господину сына. Вы ведь презираете подобные браки и считаете их предосудительными, не так ли? Нетерпимая христианская вера называет их аморальными. Твою сестру заклеймят позором, станут уподоблять блуднице, наложнице или того хуже. Зачем ты хочешь подвергнуть ее всем этим унижениям? Ради того только, чтобы удовлетворить чувство детской ностальгии?

Сайра нарочно говорила столь резко. У нее в голове уже сформировался план действий, и она должна была быть уверена в брате.

— Лишь четырем людям известна ее судьба, и двоих из них уже нет в живых. Мы же говорили всем, что ее выкупил добропорядочный купец-христианин, сжалившись над ней. И моя сестра вышла за него замуж. А возвращается на родину, потому что овдовела.

— С чего ты взял, что она пожелает вернуться с тобой?

— Мадам, моя сестра шотландка. Она захочет умереть на родной земле.

Сайра едва сдержала смешок, внутренне подивившись тому, что Адам попал в самую точку.

— А ты, лорд Лесли? Какие ты сам испытываешь чувства? Ты считаешь свою сестру блудницей? Как ты ее встретишь? Как заблудшую христианскую душу, которая вновь встала на путь истинный? Как нежелательное бремя? Зачем вообще ты пустился на ее поиски?

Зов крови?

Он ответил просто:

— Я люблю ее, мадам, потому что она моя сестра.

Слезы навернулись ей на глаза, но, усилием воли отогнав их, она продолжала:

— Ты уверен в этом? Учти, как только она вернется на родину, обратной дороги уже не будет ни для тебя, ни для нее. Не пожалеешь ли о содеянном?

— Я уверен в себе, мадам. Скажите мне, где она, и я докажу вам.

Но тут глаза его широко раскрылись, ибо в следующую секунду султанская валидэ заговорила на его родном языке:

— Когда мы были детьми и играли в прятки, Адам, ты никогда не мог найти меня. Приятно сознавать, что с тех пор ты в этом смысле не изменился.

Выйдя на свет, она сняла вуаль. В первое мгновение ей показалось, что брат сейчас лишится чувств, настолько сильно он побледнел.

— Джанет! — хрипло вскричал он. — О Джанет! Слава Богу, я все-таки нашел тебя!

Рухнув на колени, он поймал полу ее платья и зарыдал как ребенок.

Наклонившись, она обняла его за плечи:

— А ты все такой же плакса, Адам. — Заставив его подняться, она приказала:

— Хватит, дурачок. Ты так расстроился из-за того, что нашел меня? К чему тогда были все твои слова о любви и радости? Ба! Так значит, я тебе совсем не нужна!

Здоровяк граф утер слезы рукавом.

— Госпожа Эстер сказала, что я буду говорить с султанской валидэ Хафизе, а вместо нее я увидел тебя…

— Адам, — лицо ее приняло серьезное выражение, — я и есть султанская валидэ Хафизе.

— Ты?! Значит, султан Сулейман — твой сын?

— Да.

— Но как же я теперь смогу забрать тебя домой?

— Очень просто. Я все устрою. Связь будем поддерживать через Эстер. Когда ты отбываешь?

— Через три недели.

— Хорошо. Времени мне хватит. А теперь послушай, Адам. Никто не должен знать об этой встрече и о том, что было сказано в этой комнате. Могущество турецкого султана трудно переоценить. Только мать имеет на него известное влияние. Я второй по значимости человек во всей империи. Но даже это не спасет ни меня, ни тебя, ни семейство Киры, если кто-нибудь узнает о нашей тайне. То, что я делаю сейчас, есть нарушение всех наших традиций. — Он устремил на нее удивленно-вопросительный взгляд. — Да, да, Адам. Не смотри на меня так. Традиции и обычаи Турции я считаю своими, ибо прожила в этой стране всю жизнь, за исключением первых тринадцати лет. И хотя родина моя — Шотландия, я в большей степени турчанка, чем даже мой сын. Никому ни слова о нашем разговоре. Возвращайся к своим делам, а Эстер передаст тебе новости. Ты меня понял? Он кивнул.

— Отлично, теперь ступай. Когда ты отправишься из Турции домой, я буду с тобой. Верь мне!

Поцеловав сестру в щеку, Адам Лесли ушел.

Спустя час валидэ покинула дом Киры и вернулась в Эски-сераль. Она проявила твердость в разговоре с братом, но сейчас, когда сидела в паланкине, ее впервые за все время, проведенное в Турции, посетили большие сомнения. До самого последнего времени она не подозревала, в какой сильной зависимости от нее находится Сулейман. В каком-то смысле она навредила ему, оказывая энергичную помощь в получении трона султана.

"Он станет самостоятельным человеком лишь при условии, если я покину его, — подумала она и усмехнулась. — Как удобно что планы мои совпадают со сложившейся ситуацией».

Примерно с неделю Сайра думала о своей встрече с братом и пыталась найти способ решить проблему с сыном. В итоге именно Сулейман помог ей в этом.

Однажды вечером, сидя за чашкой ароматного горячего кофе в покоях матери, султан рассказал ей об аудиенции с одним шотландским лордом, которому он в тот день обещал выдавать торговую концессию на посещение Константинополя с товарами дважды в год.

— Мне он понравился, мама. Эдакий добродушный здоровяк, если христиан вообще можно назвать добродушными. Правда, меня все не отпускала мысль, что мы с ним где-то встречались раньше…

— Ничего удивительного, — ответила Сайра. — Он твой дядя.

— Что?!

— Граф Гленкирк — мой младший брат, Сулейман, и твой родной дядя, — повторила она.

— О Аллах… — прошептал поражение сын. — Но если он вдруг узнает, что ты жива и здесь… — Он не договорил и пристально взглянул на мать. — Постой, постой! Его появление в Константинополе не новость для тебя, не так ли?

Сайра рассмеялась:

— Не новость, верно.

— Может быть, мне стоило дать ему торговые привилегии, раз он мой родственник? — решил поддразнить се Сулейман.

— Вряд ли подобное сотрудничество будет взаимовыгодным, сын. Шотландия — бедная страна, и Турция с ней только прогадает.

— Интересы империи всегда были для тебя выше всего остального, — с восхищением в голосе произнес Сулейман.

— Да, — ответила его мать, — это так. Но… как раз об этом я и хотела поговорить с тобой сегодня. Приезд лорда Лесли предоставляет мне шанс, которым я просто не могу не воспользоваться. Я уже стара, сын, и хочу дожить отпущенные мне Аллахом годы в мире и покое, не испытывая на своих плечах груза тяжкой ответственности. Словом, я хочу умереть на родине.

— Мама… — начал было он, но она накрыла ему рот рукой.

— За последний год на мою жизнь уже дважды покушались, но каждый раз вмешивалось провидение Всевышнего. Это ли не доказательство того, что Аллах согласен с моими планами?

Как долго мне еще искушать судьбу? Я хочу удалиться от двора, как это сделали Фирузи и Сарина. Он убрал ее руку.

— Кто это сделал? Назови! Я сурово накажу преступника! А если ты хочешь удалиться от двора, что ж, я предоставлю тебе любой дворец на выбор. Только не уезжай от меня!

— Думаешь, если бы я хотела наказания для злоумышленника, она все еще была бы жива? Нет, сын.

— Она? — Тут он все понял. — Карем? Это она покушалась на твою жизнь?

— Да, Сулейман, Карем. Но не вини ее. Я олицетворяю угрозу для нее. Она так же честолюбива, как я была когда-то. И покушалась она на меня ради вас обоих. Ты слишком привязан ко мне и зависишь от меня. Делишь свою любовь между кадинами, икбал и матерью. Мне кажется, что мужчина твоих лет не должен так жить.

— Рай лежит у ног матери, — изрек он.

— Не надо цитировать мне Коран, которому я сама же тебя и научила! Если я удалюсь в какой-нибудь дворец на море, я все равно буду невольно оказывать на тебя влияние. И потом найдутся те, кто скажет, что это Карем избавилась от меня. Точно так же, как раньше избавилась от Гюльбейяр. Возможно, однажды Карем станет валидэ.

И если она будет непопулярна в народе, так же непопулярен будет и султан, ее сын.

Чтобы избежать сложностей, все должно выглядеть так, будто я умерла. Только в этом случае я смогу дожить в мире и покое. Я уже говорила с братом, и он хочет, чтобы я вернулась вместе с ним в Шотландию. Тебе известно, между прочим, что он приехал сюда исключительно ради того, чтобы отыскать мои следы?

— Ты говорила с лордом Лесли? Но как?

— Пусть это останется в тайне, сын.

— Неудивительно, что он смотрел сегодня на меня так странно, — задумчиво проговорил Сулейман. — Поначалу я решил, что с его стороны это просто любопытство. Все-таки аудиенция у самого султана Османской империи! О Аллах, родной дядя… — Он взглянул на мать. — Я не могу тебя отпустить. Не могу, и все.

— Значит, предпочитаешь, чтобы Карем меня убила?

— Нет. Я накажу ее.

— Это ее не остановит. Твое наказание лишь разозлит ее, и она все же добьется своего. Хуже того. Карем не простит тебе обиды.

— Я расстанусь с ней.

— Сулейман, Сулейман! Значит, ты не понял ни слова из того, что я сказала! Вопрос стоит так: либо моя жизнь, либо жизнь Карем. Сделать выбор должен ты, но ты не можешь. Поэтому я сделала его за тебя. Что ты предлагаешь? Лишить четверых детей матери? Неужели ты настолько бессердечен? Разве я так тебя воспитывала?

— Ты просишь пощады для Карем, говоришь, что я не имею права лишать детей их матери, но ведь ты сама, моя мать, решила покинуть меня…

— Сулейман! — Голос Сайры приобрел неожиданную резкость. — Ты больше не ребенок. Ты мужчина и правитель Османской империи. Твоему старшему сыну почти пятнадцать. Скоро он возьмет себе гарем и сделает тебя дедом. Мне кажется, тебе давно пришло время оторваться от женской юбки. Мустафа и тот самостоятельнее тебя. Так нельзя жить дальше!

— Я не цепляюсь за женскую юбку!

— Сын, то, что ты даже не осознаешь этого, лишнее доказательство, что нам нужно расстаться. Ты не цепляешься за женскую юбку? Да с самого твоего появления на свет я вела тебя за руку по жизни! А другие женщины мне в этом помогали. Скажи, разве было бы твое детство спокойным без Фирузи, Зулейки и Сарины? Они, между прочим, тоже родили немало детей твоему отцу. Мухаммед был всего на четыре месяца младше тебя. Тем не менее на первом месте для них всегда был ты как наследник. Когда твой отец стал султаном, кто устроил так, чтобы Гюльбейяр досталась тебе, а не ему? Я. Когда мы выиграли войну с Персией, кто позаботился о том, чтобы тебя отправили в Магнезию, дабы постигать там науку государственного управления? Опять я. А кто удержал тебя от участия в отцовских походах на Сирию и Египет? Когда умер мой любимый Селим, кто удержал столицу в своих руках до твоего приезда из Магнезии? Я. Без меня ты оступился бы тысячу раз. Кто свел тебя с Карем? Кто превратил ее из замухрышки в красивую женщину, которая оказалась способной привлечь твое внимание? А когда вражда между Гюльбейяр и Карем переросла в драку, кто помог тебе принять правильное решение? Снова я. Последними словами твоего отца были: «Помоги Сулейману, как только ты можешь ему помочь». Я исполнила его волю, но ты наконец стал мужчиной и султаном, а я… устала, сын. И хочу дожить свое в мире и покое.

С минуту в комнате царила напряженная тишина. Сулейман видел, что мать довела себя почти до исступления. Он не помнил, чтобы она раньше когда-нибудь настолько выходила из себя. И даже немного испугался. Красивые волосы ее — так и не тронутые сединой, а лишь посветлевшие с годами — разметались по плечам. Она нервно расхаживала перед ним по комнате, и в волосах то и дело отражался свет ламп.

Она вдруг остановилась и устремила на сына горящий взгляд. — Я отдала Турции почти сорок лет своей жизни! — крикнула Сайра-Хафизе. — Хватит! Я хочу отдохнуть! Или ты, мой сын, для которого я так много сделала, откажешь мне в этом праве? Знай же, что в таком случае ты будешь в высшей степени неблагодарным!

Она видела, что ее слова уязвили его. Разрываясь между султанской гордыней и сыновними чувствами, Сулейман крепко задумался. Сайра знала, что добьется своего. Она наступила сыну на его любимую мозоль — самолюбие. И теперь только разлука поможет ему залечить полученную рану.

Он похлопал ладонью сбоку от себя, приглашая мать сесть.

— Как все это устроить? — спросил он.

— Спасибо, Сулейман. — Она хотела было ласково провести рукой по его щеке, но он обиженно отвернулся. Вздохнув, Сайра начала:

— Через день-два я заболею. Меня начнет рвать, я перестану принимать пищу и буду жаловаться на боли. Ко мне придет лекарь, и, хотя он, конечно, не обнаружит ничего серьезного, он вынужден будет объявить о каком-то диагнозе. В силу моего высокого положения. Затем я несколько суток буду находиться между жизнью и смертью. И обеспокоенный сын должен будет навещать меня каждый вечер…

Наконец я объявлю о том, что видела призрак Ангела смерти, и потребую принести гроб. К тому времени лекарь изменит первоначальный диагноз и констатирует приближение моего конца.

На одиннадцатые сутки ко мне придет прощаться вся семья. — Тут Сайра прервалась и усмехнулась. — Забавно будет взглянуть на лицо Карем! Представляю, каково мне будет. Только бы удержаться от смеха в ту минуту!

Той же ночью Я умру, и ты отдашь приказ заколотить мой гроб. Сделают это Мариан и Рут. Они и сообщат о моей кончине.

А перед самым рассветом из дворца через тайную калитку в моем личном саду выйдут три женщины, одетые в простые крестьянские одежды. Никто их не увидит, а если они и попадутся кому-нибудь на глаза, то не вызовут подозрений.

— Ты сказала — три? — переспросил Сулейман.

— Да, я забираю с собой Мариан и Рут. Мариан англичанка и служила нам еще тогда, когда тебя не было на свете. Ее муж много лет был личным секретарем у твоего отца. Ты помнишь его. Их дочь Рут никогда не видела родной земли. Я не могу их оставить тут. Тем же, кто спросит, отвечай, что ты освободил их от рабства и позволил вернуться на родину, ибо такова была последняя воля твоей матери.

— Как ты будешь жить дальше, мама? Я не могу допустить, чтобы ты была на иждивении у брата.

— Тайно положи в дом Киры двадцать пять тысяч золотых динаров. Каждый год добавляй по пять сотен. Деньги будут переведены на мой счет в Эдинбург, где живут родственники Киры. Что до моих драгоценностей, то я сделаю перед «смертью» кое-какие прощальные подарки слугам, а остальное заберу с собой. Кто спросит о них, скажи, что похоронил вместе со мной.

Он кивнул.

— Ты все неплохо продумала, как я погляжу. Теперь я понимаю, что ты действительно хочешь вернуться на родину.

— Сулейман, я родилась шотландкой и умру ею. Но всю жизнь провела в Турции и не сожалею ни об одном дне этой жизни. Если бы Аллах предоставил мне возможность прожить ее заново, я избрала бы тот же путь.

Он наклонился к ней через стол и взял ее руку в свои. Взгляды серо-зеленых и золотисто-зеленых глаз на несколько мгновений встретились. Он уже открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Сайра его упредила:

— Нет, мой львенок. Я уже все решила. Когда в следующий раз придешь ко мне, молчи об этом. Карем держит среди моих слуг двух своих соглядатаев. Сегодня удалось удалить их, но я не могу это делать постоянно.

Она поднялась и проводила его к двери:

— Считай, сын, что это было наше прощание. Я любила тебя с той самой минуты, как ты был зачат. Все, что я ни делала в жизни с тех пор, я делала для тебя. Да хранит тебя Аллах! Что бы ни случилось, помни об одном: все мои мысли и молитвы о тебе.

Она вновь подняла руку к его лицу, и на этот раз он не отшатнулся. Она провела кончиками тонких, изящных пальцев по его лбу, глазам, носу, щекам и короткой черной надушенной бородке. Затем, заставив его наклониться, нежно поцеловала в лоб.

Спустя два дня гарем слегка взволновала новость о том, что грозная валидэ заболела. Лекарь поставил диагноз — легкое расстройство пищеварения. Он заверял всех, что через несколько дней валидэ встанет на ноги. Однако, когда по прошествии этого времени Сайре не стало лучше, среди обитателей Эски-сераля начался настоящий переполох.

Карем-кадина, сидя в своих покоях, регулярно получала последние новости от своих шпионов. Валидэ лежит в постели бледная и изможденная. Она не принимает пищу и слабеет с каждым часом. В последние дни стала жаловаться на боли в голове и груди.

Карем молила Аллаха о том, чтобы развязка наступила как можно быстрее, и морщилась, вспоминая о двух неудачных попытках отравить валидэ. Ей с трудом удалось скрыть радость, когда она услышала о том, что Сайра-Хафизе видела призрак Ангела смерти и приказала принести ей гроб.

Вечером одиннадцатого дня за Карем и ее детьми пришел слуга и объявил о том, что мать султана умирает и просит их к себе для прощания. Войдя в покои валидэ, Карем удивилась, ибо ожидала, что Сайра будет выглядеть гораздо хуже. «Впрочем, я не лекарь. И вообще, какая мне разница, с каким цветом лица она умрет, лишь бы умерла». Карем опустилась на колени перед ложем грозной женщины, и та положила руку ей на голову.

— Дочь моя… — донесся до Карем знакомый голос. Она с внутренним удовлетворением отметила про себя, что голос этот был слаб. — Дочь моя, — повторила валидэ, — ты пошла гораздо дальше, чем я могла от тебя ожидать. — Что это? В голосе проскользнула тень насмешки, или Карем показалось? — Но несмотря на то что в последние годы мы редко ладили, я тебе все прощаю. Ты до сих пор была хорошей женой моему сыну и хорошей матерью ваших детей. Я знаю, что ты будешь такой и впредь.

На долю секунды Карем испытала нечто вроде сочувствия к женщине, которая подняла ее из самых низов и которой по большому счету она всем была обязана, но вместе с тем Карем с трудом могла скрыть свое торжество.

— Да, я не буду меняться, мама, — твердо проговорила она. Сайра едва не фыркнула. Она и не сомневалась в том, что Карем останется такой же. Валидэ перевела глаза на внуков. Она благословила их всех, начав с принца-наследника Мустафы, который специально был вызван из Магнезии. Заставив его наклониться к самому ее лицу. Сайра прошептала:

— Ни при каких обстоятельствах не доверяй Карем-кадине. Всегда помни мое предостережение. Это единственное наследство, которое я оставляю тебе.

Он кивнул.

Затем к ней подошел Селим, который был все такой же толстый и неприятный. Воистину он был сыном своей матери и тоже не собирался меняться. Из всех своих внуков только с ним валидэ так и не удалось по-настоящему сблизиться. После него к ложу подошел Баязет. Глаза его были залиты слезами. Хороший мальчик. Он сильно походил на своего деда. Принцесса Мирма хранила испуганное молчание, пораженная и глубоко взволнованная участием в этом траурно-торжественном прощании с бабушкой. Последним приблизился маленький Джахангир. У него дрожали губы.

— Моя обезьянка говорит тебе спасибо за то, что ты ее вылечила, бабушка.

Потом все ушли, и остался один Сулейман. Он был потрясен происходящим. Схватив сына за рукав, Сайра притянула его к себе; в голосе ее прозвучали начальственные нотки:

— Слушай меня внимательно, мой лев. Сейчас я скажу тебе свое последнее напутствие. Доверяй Мустафе и не давай его в обиду. Со временем Карем станет выдвигать против него всевозможные обвинения. Не дай ей обмануть тебя. Мальчик любит тебя и всегда будет тебе предан. А если вдруг, не приведи Аллах, наследника не станет, ни в коем случае не объявляй своим преемником Селима. Только Баязета. Селим слаб и развращен. Он находится в полной зависимости от Карем. Баязет же похож на деда и Мустафу. Ему хватает ума не ссориться с матерью, но он не поддастся ее влиянию. Запомни: Баязет, а не Селим! Приглядывай за Джахангиром. Он хороший мальчик. Когда Мирма подрастет, выдай ее замуж за того человека, который может быть тебе полезен. Сын ценен как наследник, а дочь как выгодная невеста. Да хранит тебя Аллах, мой Сулейман. А теперь ступай.

— Мама…

— Ступай!

Слезы катились у него по щекам, но он повернулся и ушел, приказав слугам допустить к валидэ в ее последнюю минуту только Мариан и Рут, которые и заколотят ее гроб. Повинуясь воле матери, он уже даровал им свободу и объявил о том, что они покинут дворец сразу же после смерти валидэ и вернутся на свою родину.

Слуги Сайры были безутешны. Валидэ слыла доброй госпожой, и все ее любили. Перед тем как призвать к себе родных, она устроила прощание со своими преданными рабами, вызывая каждого по очереди и вручая по маленькому кошельку. Она не забыла никого, начиная с поваренка и заканчивая ага кизляром. Каждой из своих личных служанок она вручила на память о себе кое-что из своих драгоценностей.

Оставшись наконец наедине с Мариан и Рут, «умирающая» женщина бодро поднялась с постели и облачилась в теплые и крепкие крестьянские одежды. Надев сверху черную феридже, она сказала верным служанкам:

— Пора. Объявите о моей кончине.

Те ушли, а когда вернулись, лица их были залиты слезами, а одежды порваны. Это весьма тронуло валидэ.

Она не могла просто так оставить своих самых преданных подруг Фирузи и Сарину, не открыв им правды. Как и Сайра, они были уже немолоды, и известие о ее смерти могло сократить их дни. За несколько лет до этого валидэ посвятила их в тайну принца Карима, а в день ее «смерти» они получили по записке, которые гласили: «Не придавайте значения базарным слухам. Знайте, что ради сохранения мира в стране я решила пойти по стопам своего сына Карима». Записки отнесла им Рут, которая подтвердила потрясенным женщинам, что Сайра жива-здорова. Она же доставила им и прощальные подарки от валидэ. Несмотря на то что три подруги уже какое-то время не жили вместе, они по-прежнему свято хранили свое единство.

Сайра в последний раз окинула взором свои покои. Много лет она потратила на то, чтобы обставить и оформить их по своему вкусу. Она нежно провела ладонью по поверхности палисандрового сундука, инкрустированного перламутром. Селим привез его из Египта. Интересно, попытается ли Карем заявить свои права на Садовый двор? Наверняка. Но из этого ничего не выйдет. Сулейман, конечно, очень привязан к своей фаворитке, но Сайра знала, что сын никогда не допустит ее в покои матери. Садовый двор будет опечатан и заколочен.

В каком-то смысле она жалела об этом. Никогда больше нога человека не ступит по толстому ковру, и никто не поднесет фитили к красивым лампам. Никогда комнаты не огласит веселый женский смех, а все секреты и тайны покинут покои вместе с Сайрой.

На какую-то минуту ею овладел слепой гнев. Почему она вынуждена в преклонные годы покидать то место и тех людей, которых любила всю свою жизнь? Здесь ее дом. Она боролась за него, и он ее по праву! Слабоволие сына гонит ее от него, от внуков и из страны, которая стала ее второй родиной. И куда? Одному Аллаху известно, что ее ждет в той далекой земле, где она много лет назад впервые увидела солнце. Ах, если бы она только прислушалась в свое время к предостережениям Марнан насчет Карем!

Впрочем, нет. Не Карем, так кто-то другой все равно выжил бы ее отсюда.

Она поняла, что должна поставить точку на своей прошлой жизни и повернуться лицом к жизни новой. Да, она покидает Сулеймана и его семью, но в Шотландии ее ждут Чарльз Лесли и внуки младшего брата.

Карем, конечно же, уверена сейчас, что она одержала верх. «Жаль только, — усмехнувшись, подумала Сайра, — что она так и не узнает горькой для себя правды».

Над столицей только-только начал заниматься рассвет, а потайная калитка в личном саду валидэ открылась, и из нее вышли три женщины в черных крестьянских одеждах, в которых ходят бедные люди, с узелками. Солнце уже выкатилось на восточный небосвод, когда они пришли в порт и поднялись на борт корабля под иностранным флагом. Трап был убран, паруса подняты, и судно медленно стало выбираться из гавани.

В это самое время в Иени-серале — а точнее, в беседке на берегу — стоял султан Сулейман. Корабль с парусами, окрашенными в цвета рассвета, как раз проходил мимо него. Он увозил из Константинополя в далекую северную страну его мать…

Вскоре с минарета Великой Мечети до его слуха донесся призыв муэдзина:

— Все на утреннюю молитву, правоверные! Все на утреннюю молитву! Сегодня преставилась валидэ Хафизе!

Упав на колени, султан великой империи разрыдался.

Часть V. ДЖАНЕТ. 1533 — 1542

Глава 40

Было еще темно, когда судно вошло в узкий морской залив Форт я Джанет Лесли, стоя на открытой палубе, впервые за почти сорок лет вдохнула влажный смешанный запах земли, моря и вереска, который всегда ассоциировался в ее сознании с Шотландией. Поежившись, она плотнее запахнулась плащом, отороченным соболем, и стала вглядываться в предрассветную сумрачную даль. Справа угадывалась какая-то темная тень. Это, конечно. Майский остров. Дальше Лит и конец путешествия. Впрочем, нет, до Гленкирка им придется еще долго добираться по суше.

"Что это со мной? — досадуя на себя, подумала она. — Я до смерти напугана этой новой жизнью. Даже когда меня выкрали из отчего дома и продали в рабство, я не испытывала такого панического ужаса. Впрочем, ничего удивительного. Тогда я была ребенком и еще ничего не понимала».

— Мадам! Она вздрогнула.

— Мадам, вы простудитесь, стоя на открытой палубе в такую промозглую погоду! А ну живо в каюту!

— Мариан, ты меня испугала.

— Ничего удивительного! Любому человеку, оказавшемуся в полном одиночестве во тьме и холоде, станет не по себе. Возвращайтесь немедленно!

Обняв Джанет за плечи, Мариан провела ее в теплую, хорошо освещенную каюту.

— Как не стыдно! — ворчала служанка. — На палубе такой мороз, немудрено и слечь. Вы хотите быть больной при встрече с принцем Каримом?

— С Чарльзом, — поправила Джанет. — Принца Карима больше не существует.

— Хорошо, миледи, пусть будет Чарльз. Давайте-ка сюда ваш плащ и ложитесь. До Лита еще несколько часов ходу.

Приняв плащ, Мариан аккуратно сложила его и положила на сундук.

— Ох уж эта Эстер Кира! — рассмеялась она. — Это ж надо было догадаться заготовить целых два сундука отличного платья по последней французской моде и тайно переправить их на судно перед самым нашим отходом из Стамбула! Наверное, она наняла целый цех белошвеек, которые работали днями и ночами. И между прочим, меня с Рут тоже не забыла. Зато теперь мы, появившись в Гленкирке, не будем походить на нищих попрошаек. — Она подоткнула одеяло в ногах Джанет и взбила подушки. — Вот так-то лучше, миледи. Постарайтесь заснуть.

Джанет рассеянно кивнула и проговорила:

— Мариан, а ты твердо решила не возвращаться в Англию? Тебя никто не заставляет следовать за мной. У тебя, вероятно, родные еще живы. Да и Рут имеет право наконец познакомиться со своей семьей. Обещаю, ты никогда и ни в чем не будешь нуждаться. Я назначу тебе щедрое содержание.

Мариан фыркнула:

— А теперь можно мне сказать, мадам? Если кто-то из моих еще и остался в живых, они точно будут не рады мне. Родители, конечно, в могиле, а братья и сестры давно считают меня погибшей. Мне придется им слишком многое объяснять. Я служу вам с семнадцати лет, и вы — моя семья. Я не оставлю вас. Дочь, — она оглянулась на спящую Рут, — уже давно на выданье, но что ее ждет в Англии? Она не сможет вечно держать в секрете от людей свое прошлое, а англичане не поймут ее. А рядом с вами ничто не будет угрожать ее человеческому достоинству.

— Да, пожалуй. Я об этом как-то не подумала, — сказала Джанет.

— Вот именно, — буркнула Мариан. — Стоило нам покинуть Эски-сераль, как вы только и делаете, что жалеете себя. Султанской валидэ Сайры-Хафизе больше нет, но вы-то живы, мадам, и не изменились. Изменились лишь ситуация и обстоятельства.

Через несколько часов мы бросим якорь в Лите, ваш брат доложит об успехе своей дипломатической миссии королю в Эдинбурге, и после этого мы сразу же отправимся в Гленкирк. Потом вы увидитесь со своим сыном. Вы хотите, чтобы он расстроился, увидев перед собой жалкую, надломленную женщину? Или может быть, вы все-таки радостно раскроете ему материнские объятия и будете при этом гордо держать голову, сознавая, что сами сделали выбор?

— Я боюсь, Мариан. Мне еще никогда в жизни не было так страшно. Я совсем не знаю мир, в который возвращаюсь. Мне нет в нем места.

— Что за вздор вы несете, мадам! Первые годы вашей жизни вы провели в этом мире, а что касается места в нем, то разве вы не являетесь родной сестрой графа Гленкирка и матерью сэра Чарльза Лесли?

— Этого недостаточно, Мариан. Для меня этого мало. Меня угнетает мысль, что остаток жизни придется посвятить вышиванию гобеленов и все будут считать меня выжившей из ума старухой.

— Все в ваших руках, миледи. Если вас не устраивает такая жизнь, измените ее. Разве не вы добились того, что наш господин Селим любил и чтил вас больше всех остальных своих женщин? Разве не вы направляли султана Сулеймана? И спасли в свое время жизнь принцу Кариму, дабы он смог вырасти и стать мужчиной? Я не знаю другой такой сильной женщины, как вы, миледи. Когда за что-то беретесь, все получается. Такой уж у вас талант. Моя бабушка-ирландка говорила на гэльском наречии. Так вот в ее словаре было слово, предназначенное для женщин, которыми она восхищалась. Бабушка называла их «банри». Я не знаю, что это означает, мадам, но вы точно одна из таких женщин!

Впервые за все время плавания Джанет Лесли улыбнулась.

— Банри на языке гэлов значит «королева», милая Мариан. Спасибо тебе. Ты права. Никто не помог мне вознестись на те высоты, которых я достигла в жизни. Я все сделала сама. И сделаю снова. Я очень богатая женщина и первым делом отстрою себе дом, ибо не собираюсь жить с Адамом и его семьей.

— Неплохое начало, миледи, особенно учитывая то, что я слышала о супруге графа.

— Мариан, но ты никогда не встречалась с леди Анной.

— Зато у меня хорошие уши, мадам. Только и слышу от людей вашего брата: леди Анне не понравится то, леди Анне не понравится это. Мне удалось узнать, например, что рождественские пирушки она считает сплошным расточительством. А сад в замке отвела под огороды, вообразите только, и продает их! Джанет снова рассмеялась:

— Возможно, ты права. Меня больше всего страшит жизнь под началом другого человека. Наверное, просто привыкла быть хозяйкой в своем доме. Откуплю у брата кусочек гленкиркской земли. Я уже знаю, какой именно. Глеи Ра, где я любила играть в детстве, холмы вокруг долины, озеро и остров на нем. Этот остров, между прочим, идеальное место для строительства дома. Займусь этим, как только мы приедем в Гленкирк. А архитектора найму еще в Эдинбурге.

— Советую договориться обо всем с братом уже сейчас, миледи. Учитывая все, что мне пришлось услышать об этой женщине, его жене, нисколько не сомневаюсь, что она, узнав о вашем состоянии, сделает все, чтобы содрать с вас втридорога.

— Ты так давно со мной, Мариан, у нас даже мысли одинаковые. Я тоже об этом подумала.

Мариан улыбнулась. Она знала, что теперь за хозяйку беспокоиться не нужно, ибо она уже начала строить планы на будущее. И хорошо, что начала с мысли о том, что необходимо как следует обустроиться в Шотландии.

Джанет заснула, волосы ее разметались по подушке. «Боже, — думала Мариан, зачарованно глядя на нее. — Она всего на три года меня моложе, а до сих пор выглядит как девушка. Кожа гладкая, нежная. Куда уж мне с моими морщинами! И яркие зеленые глаза, как у кошки, в то время как мои давно выцвели. Мои когда-то темные волосы уже поседели, а ее золотисто-каштановые локоны лишь чуть побледнели. Я растолстела на турецких харчах, а она вес такая же стройная как тростинка. Если шотландцы не изменялись за то время, что меня здесь не было, уже до конца года мою госпожу завалят предложениям» руки и сердца. Особенно когда откроется, что она богата. Капитан Керр, между прочим, уже пялится на нее как последний болван».

Думая обо всем этом, Мариан незаметно для себя задремала. Она проснулась от топота ног по палубе. Джанет в каюте не было, а Рут все еще спала. Она подошла к ней и тронула за плечо:

— Вставай, дочка, мы входим в гавань.

Рут потянулась и сонно зевнула. Это была миловидная девушка двадцати трех лет с унаследованными от матери темными волосами и отцовскими голубыми глазами. Она родилась, когда Мариан было за тридцать и она уже почти потеряла надежду стать матерью. Рут плохо помнила отца — он был личным секретарем султана Селима и умер от простуды во время одного из военных походов, в которых всегда сопровождал своего господина.

Она росла вместе с тремя самыми младшими детьми султана. Рут едва исполнилось девять лет, когда она помогла матери и госпоже Сайре тайно вывезти из страны шестилетнего принца Карима. В тот далекий день, можно считать, закончилось ее детство, ибо ей четко дали понять, что если она кому-нибудь проболтается об этом, то обречет тем самым на казнь не только себя, но и других.

Когда она подросла, ей несколько раз делали предложения. Но Рут неизменно отказывалась. Ей не хотелось бросать мать и госпожу Сайру. От отца она унаследовала светлую голову, а от матери — крепкий здравый смысл. В султанском гареме она ощущала себя свободным человеком. А как только стала бы женой турка, двери мира тут же захлопнулись бы перед ней. Теперь же, в Шотландии, она станет по-настоящему свободной и, если представится хорошая возможность, выйдет замуж без колебаний.

Пока ее мать суетилась по каюте, собирая вещи. Рут быстро одевалась. Она привыкла к нижнему белью до колен, длинным турецким шароварам, прозрачным блузам, расшитым жилетам, шелковым халатам и шалям. Таков был гардероб любой турецкой благородной девушки. Европейская одежда — панталоны, чулки, нижние юбки и легкое шерстяное платье — казалась Рут почти неприличной. Одевшись и захватив плащ, она сказала Мариан:

— Пойдем на палубу и посмотрим, куда мы приплыли. День стоял ясный и прохладный. На дворе был конец мая. Как только мать и дочь показались из каюты, с верхней палубы до них донесся оклик леди Джанет:

— Идите сюда! Туман как раз рассеялся. Взгляните на Лит. Рядом с ней стояли Адам и капитан Керр. Мариан и Рут присоединились к ним.

— Помнишь тот день, когда мы покидали Шотландию, отплывая в Сан-Лоренцо? — спросил Адам.

— Еще бы! — Джанет рассмеялась. — Лил такой дождь, что от носа не видно было кормы. Бабушка тогда еще сказала, что это дурной знак и что нам не следует покидать родину. А нам с тобой это казалось просто интересным приключением.

— Это парки[8] прослезились, видя, что вы уезжаете, мадам, — проговорил капитан Керр. — Они-то уж знали, что вы очень не скоро увидите родную землю. Но зато сегодня светит солнце и природа радуется вашему возвращению.

Адам приглушенно фыркнул. Рут прыснула в кулачок.

— Спасибо вам, капитан, — очаровательно улыбнувшись, поблагодарила Джанет и сильно наступила брату на ногу. Тот поморщился. — Пойдем, Адам. Не будем мешать нашему капитану причаливать.

Джанет сошла с верхней палубы и направилась к своей каюте. Адам последовал за ней.

— Ты сломала мне палец на ноге, — ворчливо буркнул он.

— Так тебе и надо!

— А ты совсем не изменилась, Джан. Все такой же сорванец! Подумать только, мать пятерых детей, бабушка десятерых внуков — а то и одиннадцати уже, если выяснится, что Фиона родила. — а все такая же, как в детстве! Клянусь Богом, Джанет, не пойму, как ты умудрилась не сложить голову на плахе в Турции и благополучно прожить там столько лет. И что скажет моя жена Анна? Тебе следует отныне быть сдержанней. Мне не нужна война в собственном доме.

— Ее не случится, пока я буду гостить у тебя, Адам.

— Пока будешь гостить?..

— Да. Скажи-ка лучше, братец, сколько отец оставил мне наследства?

— Тысячу фунтов золотом. Я не понял про гостить, Джан…

— Я дам тебе двести пятьдесят фунтов, а ты уступишь мне Глеи Ра, прилегающие холмы, озеро и остров на нем. Я собираюсь строить себе дом.

— Нет!

— Да. Надо же что-то оставить Чарльзу и его детям, когда меня не станет. Я имею право на гленкиркскую землю. Если бы я прожила жизнь здесь, Чарльз получил бы наследство от своего отца, но поскольку он родился не шотландцем, у него ничего нет. Если ты не продашь мне это место, мне придется откупать землю у соседей.

— Они не продадут!

— Деньги, милый братец, в особенности звонкая золотая монета, всегда служат решающим аргументом убеждения. Заруби себе это на носу! Неужели ты настолько богат, что можешь себе позволить отказаться от моих денег? Может быть, мне стоит обсудить этот вопрос с твоей женой?

Адам Лесли нахмурился, потом сказал:

— Ладно, земля твоя.

— Когда мы прибудем в Эдинбург, надо будет сразу же увидеться с адвокатом, дабы официально заключить сделку. В Глепкирк я собираюсь прибыть уже хозяйкой.

— Хорошо. Я рекомендую обратиться к Фергюсу Мору. Он много лет имеет дела с семейством Лесли.

Джанет кивнула в знак согласия.

Судно бросило якорь, и матросы перекинули на берег трап. На борт корабля тут же устремилось несколько грузчиков. Адам Лесли предложил своей сестре руку:

— Ну что, Джанет, идем?

Поколебавшись несколько мгновений, она сделала шаг к сходням. В эту минуту на борт корабля ворвался высокий, элегантно одетый молодой человек. Промчавшись мимо Джанет, он заключил ее брата в медвежьи объятия с криком:

— Дядя Адам! Добро пожаловать в дом родной! Джанет Лесли почувствовала внезапную слабость в коленях. Пошатнувшись, она ухватилась за перила борта. Капюшон слетел с головы, открыв ее смертельно побледневшее лицо. Четырнадцать лет прошло, но она тем не менее узнала его.

— Карим… — тихо прошептала она.

Молодой человек обернулся так быстро, словно его ужалили. По лицу его разлилась бледность. Он замер на месте, пораженно уставившись на мать.

— Мама! — не своим голосом вскричал он. — Боже мой, мама!

Крепко обняв ее, он разрыдался.

— Ну, будет, — повторяла Джанет, гладя его по волосам. — Будет, мой маленький львенок. Я же обещала, что однажды мы снова будем вместе.

— Эти слова были сказаны шестилетнему ребенку, которого отослали из дома, — рыдая, проговорил он. — О, мама, если честно, я уж и не надеялся увидеть тебя снова! Я так скучал по тебе! Наконец Джанет отклонилась:

— Дайте мне посмотреть на вас, сэр Чарльз Лесли. Ты настоящий гигант и здорово походишь на своего деда!

Держа мать за плечи, Чарльз, казалось, не мог налюбоваться ею.

— А ты, мама, все такая же! Но скажи, как ты здесь оказалась?

— Я все расскажу тебе позже, сын, когда мы останемся наедине. Пока же знай, что мой отъезд прошел по той же схеме, что и твой. И никто, кроме твоего дяди, ничего обо мне не знает.

Сын кивнул, и тут его внимание привлекли две женщины, закутанные в плащи, которые только появились из каюты. С криком он бросился к ним, обнял ту, что была поменьше ростом, и со смехом закружил ее на месте:

— Мариан! И ты здесь!

Пожилая англичанка отчаянно закричала:

— Поставь меня сейчас же на место, детина! Он опустил ее и звонко чмокнул в обе щеки.

— О Господи, можно подумать, тебе до сих пор шесть лет от роду, — фыркнула Мариан, доставая носовой платок.

— Да и ты совсем не изменилась! Мариан дернула его за локоть:

— Ну где твои хорошие манеры? Хоть бы поздоровался с подругой детства!

Чарльз повернулся ко второй женщине, стоявшей рядом с Мариан.

— А, Рут! — Он мягко снял капюшон с ее головы. — Привет. Какая ты стала хорошенькая! — Он поцеловал покрасневшую девушку в щеку. — Добро пожаловать в Шотландию.

— Спасибо, милорд.

— Ну ладно, хватит, — раздался голос Адама Лесли. — Пойдемте. Мне необходимо уже сегодня быть в Эдинбурге и доложить обо всем королю. Ты подумал о том, на чем мы туда поедем, Чарльз?

— Твоя лошадь ждет, но я никак не мог предположить, что ты привезешь маму, дядя. Обещаю достать одну и для нее.

— Не утруждайтесь, милорд, — подал голос капитан Керр, стоявший тут же. Он пришел попрощаться со своими пассажирами. — Мадам, — он наклонился поцеловать Джанет руку, — позвольте предложить вам собственную лошадь. А если вы еще скажете, где остановитесь в Эдинбурге, я пошлю следом фургон с вещами и вашей прислугой.

Джанет взглянула на сына.

— Мама будет в «Розе и чертополохе», капитан. Благодарю вас за то, что вы предложили свою помощь. Обещаю вернуть вашего коня в целости и сохранности.

Расстояние между Литом и Эдинбургом было небольшое. Джанет с любопытством смотрела по сторонам и отмечала про себя, что за время ее отсутствия в Шотландии мало что изменилось.

Разве что столица стала гораздо более шумным городом. И монархи сменились. Когда она уезжала, правил король Джеймс IV, а теперь у кормила власти был его сын Джеймс V.

По прибытии в Эдинбург Адам отправил гонца в Гленкирк к своей жене с сообщением о том, что его поиски увенчались успехом и он везет с собой сестру Джанет. Затем он отправился на аудиенцию к королю.

Вернувшись на постоялый двор, где остановилась Джанет, он передал, что молодой король пожелал увидеться с его сестрой. Джанет не могла отказаться, хотя Адам и выглядел несколько смущенным. Взглянув на его расстроенное лицо, Джанет рассмеялась:

— Неужели ты надеялся прятать меня от всего света, Адам? Успокойся, если ты будешь строго придерживаться нашей легенды, никто не прознает про мое «постыдное» прошлое.

Чарльз, которого тоже развеселила физиономия дяди, согласился с матерью и вызвался лично сопроводить ее до королевского двора. Джанет произвела своим появлением фурор. На ней было красивое платье из черного бархата с глубоким декольте и цветочным узором на корсаже, расшитом жемчугом и золотой нитью. Золотистая ткань нижних юбок была усыпана рубинами и жемчугом, равно как и белый шелк, просвечивающий сквозь разрезы в расшитых золотом рукавах. Широкие манжеты были сделаны из отличного венецианского кружева. На шее красовалось ожерелье в виде золотых квадратов, в центре каждого было по рубину. Со среднего же квадрата свисала крупная жемчужина. Второе ожерелье на более длинной нитке ничем не отличалось от первого, разве что было без подвески.

Волосы Джанет с пробором посередине были скрыты под красивым чепцом, в тон цвету платья. С него падала на лицо прозрачная вуаль из черного шелка.

Король был очарован ею. Леди Лесли годилась по годам ему в матери, но, Боже мой, до чего она была красива! Молодая кровь Стюартов и Тюдоров закипела в жилах короля, и он не был бы сыном своих родителей, если бы не намекнул красавице, что хотел бы познакомиться с ней поближе.

Легонько похлопав его по руке и тепло улыбнувшись, Джанет сказала:

— Будь я на десять лет моложе, сир, я серьезно задумалась бы над вашим предложением. А так я просто скажу, что для меня большая честь, что удалось привлечь внимание вашего величества.

— Какой озорник, — сказала она позже своему сыну и брату. Чарльз посмеялся вместе с ней, чего нельзя было сказать об Адаме, лицо которого выражало смятение и шок.

— Господи, да ведь ты ему в бабушки годишься! — воскликнул он.

— Но я не являюсь его бабушкой, — резко ответила Джанет. — Спасибо за напоминание о возрасте, Адам. Черт бы тебя побрал, каким ты стал педантом! Отец на твоем месте посмеялся бы со мной, как это сделал Чарли!

Через несколько дней они выехали в Гленкирк. Но перед этим им нанес визит Фергюс Мор, так что Эдинбург граф Гленкирк покинул, обогатившись на двести пятьдесят фунтов, а леди Лесли стала хозяйкой Глен Ра, прилегающих холмов, озера и острова на нем. Оба были удовлетворены заключенной сделкой.

Спустя почти сорок лет Джанет Лесли возвращалась в отчий дом. Пока процессия медленно двигалась по узкой дороге, петлявшей меж холмов, окружавших замок Гленкирк, Анна Макдональд Лесли, графиня Гленкиркская, находясь у себя в спальне, регулярно получала сообщения о продвижении мужа и его сестры. Анна была миловидной женщиной сорока пяти лет с прекрасным цветом лица, красивыми темными волосами и холодными серыми глазами.

— Они уже почти у моста, миледи, — сказала ее старшая служанка. — Мы как раз успеваем спуститься во двор.

— Нет, Ганна, я не собираюсь никуда спускаться. Необходимо, чтобы сестрица моего мужа сразу уяснила себе свое место и поняла, что она всего лишь приживалка на полном нашем обеспечении и что всерьез ее здесь никто воспринимать не намерен. Если этот урок не преподнести ей с самого начала, мне потом придется без конца воевать со старой склочницей, которая лишит всех нас спокойной жизни. Впрочем, спустись, спрячься где-нибудь и понаблюдай за всем незаметно. И возвращайся поскорее.

— Да, миледи.

Пробежав по длинным каменным галереям, Ганна юркнула в небольшую нишу, из которой открывался вид на двор замка. Она успела вовремя. Граф Гленкирк и сопровождавшие его лица как раз миновали ворота. Ганна терпеливо дождалась, когда разойдется вооруженная охрана, и стала внимательно переводить взгляд с одного лица на другое.

Она тотчас же узнала графа и его племянника, сэра Чарльза.

С ними приехали три женщины, две из которых явно были служанками. На третьей же был изящный плащ с поднятым капюшоном. Вот cap Чарльз помог ей спешиться, капюшон упал с головы, и в следующее мгновение у укрывшейся в нише Ганны отвисла челюсть. «Надо подобраться поближе, — не веря своим глазам, решила она. — Она не может быть старшей сестрой милорда!» Выбежав из своего укрытия, она бросилась к прибывшим через весь двор:

— Добро пожаловать домой, милорд. Миледи нездоровится, и она просила извинить ее.

— Спасибо, Ганна. Надеюсь, ничего серьезного? — Нет, сэр. К ужину она обещала быть. Граф встал рядом с незнакомой красавицей:

— Джанет, это старшая служанка Анны, Ганна. Ганна, это моя сестра, леди Лесли. Проводи ее и двух ее женщин в отведенные им покои.

— О, милорд, представляю себе, что подумает о нас леди Лесли, но мы не знали, когда точно ждать вас, к тому же кое-кто из слуг заболел инфлюэнцей. Одним словом, я могу пока предложить миледи и ее спутницам пройти в большой зал, где они согреются с дороги у каминов. А я завершу все приготовления в отведенных для ее светлости покоях.

— Спасибо, Ганна, — проговорила своим музыкальным голосом леди Лесли. — Адам, ступай к Анне. И ты тоже, Чарльз. А теперь, Ганна, — Джанет взяла служанку под руку и пошла вместе с ней к дому, — поскольку, как я поняла, для меня ничего еще не готово, я поселюсь в западной башне. Она не занята?

— Не занята, миледи, но…

— Вот и отлично! Знакомься, это Мариан и ее дочь Рут. Они помогут тебе. Я привезла с собой портьеры, ковры, перины, белье и все остальное, чтобы устроиться с комфортом. Проследи за тем, чтобы в башню отнесли мои сундуки. Позаботься о дровах для каминов. А в большой зал меня провожать не нужно, я и сама еще не забыла туда дорогу. Ведь я здесь выросла. Спасибо, Ганна.

Потрясенная служанка с открытым ртом смотрела вслед удаляющейся красавице. Затем, обернувшись к Мариан, Ганна спросила:

— Она что, всегда такая?

— Моя госпожа владела домом, который был в сто раз больше этого, — резко ответила пожилая англичанка. — Представляю себе, в какую камору твоя хозяйка думала ее запихнуть. Но мою госпожу не обманешь, учти. Зато преданность она всегда щедро вознаграждает.

Джанет вошла в центральный холл замка и поднялась по лестнице в большой зал, располагавшийся на втором этаже здания. Справа я слева размещались огромные камины, по обеим сторонам от которых поднимались почти до потолка высокие окна. Прямо перед ней в форме буквы «Т» стоял обеденный стол, по обе стороны от которого тоже были окна. Большой зал, казалось, остался таким же, каким она его запомнила с детства. За исключением лишь двух больших портретов, висевших на стенах над каминами. На одном был изображен отец, каким она его помнила: высокий, крепкий и чувственный. Слезы затуманили ей глаза, и она беззвучно вознесла за него молитву Богу.

Над другим камином висел портрет, на котором была изображена сама Джанет. Она помнила, как отец заказывал этот портрет в Сан-Лоренцо. Джанет стояла в подвенечном платье. Она позировала художнику за несколько дней до того, как ее украли и продали в рабство. С портрета на леди Лесли смотрела невинная и одновременно надменная девочка. Джанет не смогла удержаться от улыбки.

— Ваши волосы теперь посветлее, а так вы почти не изменились, мадам. Вы должны поделиться со мной своим секретом красоты.

Джанет переступила порог зала и увидела миниатюрную блондинку со смеющимися серо-голубыми глазами. Она сидела на длинной скамейке у левого камина.

— Меня зовут Джейн Дундас Лесли, я жена вашего племянника Иана. Простите, что не смогла спуститься во двор и встретить вас, мадам. Но вот с этим особенно не походишь. — Она любовно похлопала себя по животу.

Джанет улыбнулась:

— Я находилась в подобном положении пять раз, дитя мое. Скоро уже?

— Если верить повивальной бабке, то последнюю неделю мучаюсь. Впрочем, мой сын, похоже, не намерен согласовывать свои действия с повитухой. Считалось, что Фиона родит позже, но теперь я далеко не уверена в этом и не удивлюсь, если она даст жизнь своему второму ребенку раньше, чем я произведу на свет первенца.

— Терпение, терпение и еще раз терпение, — посоветовала ей Джанет, присаживаясь рядом. — Сколько тебе лет, Джейн?

— Семнадцать. А сколько вам было, когда вы рожали впервые?

— Почти пятнадцать.

— О Джейн! — вдруг раздался чей-то разочарованный голосок. — Ты все-таки первая с ней познакомилась!

В зал вбежала стройная девушка и тут же устремилась туда, где Сидели Джейн и Джанет.

— Добро пожаловать домой, мама. Меня зовут Фиона. — Она фыркнула, заметив, с каким удивлением Джанет оглядела ее фигуру. — У меня всегда так. Не приходится, как некоторым, живот руками поддерживать. — Она натянула платье на животе, показав лишь небольшую округлость. — Ужасно, правда? Но мне нравится вынашивать детей моему Чарльзу. И потом забавно получается: никто ничего не подозревает, как я вдруг раз — и рожаю!

— Я так понял, мама, что ты уже познакомилась с моей женой, — проговорил, входя в зал, Чарльз.

— Только-только. И с Джейн тоже. Мне было так грустно оттого, что я покидаю твоего старшего брата, и сестру, и всех их детей, но теперь я вижу, мне здесь не дадут соскучиться. Садись, Фиона, дай мне хорошенько взглянуть на тебя.

Девушка Джанет очень понравилась. Даже если бы ей предоставили право самой выбрать суженую для младшего сына, она не смогла бы найти лучше. У Фионы были роскошные волосы, розовое красивое личико, темно-синие глаза, прямой маленький носик и маленькие губки. У нее было умное и доброе лицо.

Джанет вновь обернулась к сыну:

— Тебе передался отцовский вкус в отношении женщин.

— Да, — подтвердил Чарльз, — это верно. Я, как и он, ищу не только смазливую мордашку, но еще ум, преданность и дух. Как видишь, Фиона обладает всеми этими качествами.

На мгновение в глазах Джанет показались слезы, но она тут же отогнала их и спросила тихо:

— А где мой внук?

Он рассмеялся:

— Так и знал, что ты долго не утерпишь, мама. А кстати, вот и он!

В зал вошла румяная молодая женщина, держа на руках пухленького черноволосого младенца. Выражение глаз у ребенка было очень серьезным. Джанет протянула к нему руки, и мальчик с охотой пошел к ней. С минуту они смотрели друг на друга молча, потом малыш коснулся щеки Джанет своей крохотной ручкой и сказал:

— Ма!

— Не совсем, Патрик. Я твоя бабушка. Вновь сев на лавку, она опустила малыша на пол и дала ему золотой браслет, который он тут же сунул в рот.

— Глазам своим не верю, — проговорила Фиона поражение. — Патрик не признает никого, кроме меня, своей няни и отца. Даже дядя Адам не смог расположить его к себе. Что же до леди Анны, то ребенок поднимает крик, едва завидит ее.

— Но я же его бабушка, — просто ответила Джанет, Следующие полтора часа они были заняты разговором. Джанет почему-то живо вспомнились семейные вечера, которые они проводили во дворце Лунного света в обществе госпожи Рефет, Селима и всех его жен с детьми.

Затем пришла Рут и пригласила Джанет в ее покои. Мариан, Рут, Ганна и несколько других слуг поработали на славу. Они произвели генеральную уборку на всех трех этажах западной башни и полностью подготовили ее к приему гостьи. На первом этаже были холл и две маленькие спальни, на втором — столовая и кухня, а на третьем — хозяйская спальня и будуар. Во всех помещениях были камины. Ганна растопила их все, чтобы побыстрее разогнать холодный воздух, застоявшийся в башне, которая давно никем не использовалась.

В будуаре сложили сундуки с платьем, обувью и драгоценностями леди Лесли. Под стеклом буфета сверкали бокалы, хрустальные графины с золотистым хересом и красным вином. Повсюду зажгли ароматизированные восковые свечи.

— Просто чудо, — проговорила Джанет, закончив осмотр своих покоев. — Спасибо всем за помощь. Можно мне только попросить у тебя еще об одном одолжении, Ганна? Я хотела бы смыть с себя дорожную пыль. Принеси, пожалуйста, горячей воды. Мариан, ты отнесла ванну в будуар?

— Да, миледи, я поставила ее напротив камина.

— Хорошо. — Джанет вновь повернулась к Ганне. — А потом сходи к моей сестре леди Анне и передай, что я очень хорошо устроилась и с нетерпением жду нашей встречи за обедом.

Только спустя еще примерно полтора часа Ганна наконец смогла вернуться к своей госпоже. Да и то ей пришлось ждать, пока от нее выйдет граф. Она торопливо вошла к леди Анне.

— Боже мой, где тебя носило? Три часа прошло! Как я поняла, сестра мужа притащила за собой еще двух служанок. Ей придется их уволить. Я не собираюсь кормить дополнительно два рта. Да она и сама наверное, немногим от них отличается! Уволить и все, ничего не хочу знать. Достаточно того, что я буду содержать ее. Уж молчу про ее сына, его жену и детей.

— Миледи… Мне кажется, леди Лесли вполне способна позволить себе содержание двух служанок. Это мать и дочь, они с ней уже много лет.

— Хорошо, я сама с ней поговорю, Ганна, Ты проводила ее в ее комнату в северном крыле?

— Нет, миледи. Леди Джанет решила поселиться в западной башне.

— Решила?! Я же говорила, что мы получим старуху диктаторшу, которая тут же начнет всем распоряжаться! Нет, я не позволю ей (есть нам на шею. Вот что, Ганча. Проследи за тем, чтобы ее вещи перенесли в ту комнату в северном крыле. Придется, видимо, проявить больше твердости. Я не хотела, видит Бог, но нет другого выхода. Ну что еще?

— Мадам, мне кажется, вам следует прежде встретиться с леди Лесли. Я не смогу заставить ее переехать из башни, в которой она уже устроилась.

Лицо графини исказилось яростью, но затем она сказала:

— Да, ты права. Видимо, мне лично придется указать старухе ее место!

— Она вовсе не старуха, миледи.

— Не старуха? Что ты несешь? Ей далеко за пятьдесят!

— Миледи Анна… вполне возможно, что сестре нашего графа далеко за пятьдесят, но у нее лицо и фигура молодой женщины. Я сама видела. И потом, мне еще никогда не приходилось видеть такой красавицы. Вдобавок, судя по всему, она очень богата.

— Ганна! Ты просто очарована ею, как я погляжу! Пойдем посмотрим на нее!

Когда графиня появилась в западной башне, Мариан сообщила ей, что леди Джанет еще не закончила принимать ванну и придется немного подождать. Спустя десять минут графиню завели в спальню Джанет. У леди Анны перехватило дыхание, когда она увидела женщину, встречавшую ее там. На Джанет было какое-то странное свободное одеяние из зеленого шелка. Перед и рукава были изящно расшиты золотой нитью и усыпаны мелким жемчугом. На ногах у гостьи были такого же цвета и материала туфельки. Роскошные золотисто-каштановые волосы были распущены и свободно падали почти до колен.

— Милая Анна, — проговорила красавица приветливым голосом, — как любезно с твоей стороны, что ты согласилась приютить меня. — В следующую минуту потрясенную графиню расцеловали в обе щеки. — Надеюсь, ты простишь мне мое самоуправство насчет западной башни? Просто Ганна сказала мне, что здесь никто не живет. Ты, конечно, приготовила для меня шикарные покои, но мне не хотелось стеснять тебя. К тому же я поживу здесь совсем немного. Пока мне не построят собственный дом.

— Да-да, конечно… — пролепетала Анна. — Ты будешь строить собственный дом? Где?

— Адам продал мне кусочек гленкиркской земли. Глен Ра плюс озеро и остров. За двести пятьдесят фунтов. Я знаю, что это нехорошо с моей стороны отворачиваться от твоего гостеприимства, но я просто не смогу успокоиться, пока не построю себе дом. И между прочим, будет что оставить Чарльзу и его семье.

— О да! Прекрасное наследство. Прости, что я вторгаюсь к тебе без приглашения, просто хотелось быть уверенной, что ты тут хорошо устроилась.

— Как это любезно с твоей стороны, — улыбнувшись, ответила Джанет. — Тебе, как я погляжу, нравится мой кафтан, милая сестра?

— Что?

— Мое одеяние. На Востоке его называют кафтаном. Просторная одежда для домашнего отдыха. Я привезла и тебе один. Рут, принеси, пожалуйста, алый кафтан и туфли.

Прежде чем леди Анна успела что-нибудь сказать, Рут уже принесла из будуара вещи. Она развернула кафтан, и у Анны захватило дух. Одеяние было расшито мелкими бриллиантами, бирюзой и золотой ниткой.

— Когда Адам рассказал мне о красоте твоих волос и прекрасном цвете лица, я решила, что это очень тебе пойдет. — Джанет нарочно льстила леди Анне. — Прошу, не отказывайся от моего скромного подарка!

Графиня с неподдельным восторгом оглядела шелковый кафтан:

— О, спасибо, Джанет! Клянусь, никогда в жизни не видела ничего красивее!

— Я рада, что тебе понравилось, — сказала Джанет. — А теперь прости, милая сестра, я очень устала с дороги и хотела отдохнуть до обеда.

— О, конечно, конечно… — пробормотала графиня и дала Марнан себя увести.

Спустя несколько минут пожилая англичанка вернулась к своей хозяйке:

— Ах, мадам, леди Анна шла сюда устраивать скандал, но вы ее совершенно сбили с толку.

— Просто я была готова к нападению, подружка, и упредила его. Не будем недооценивать милую Анну, она быстро оправится от потрясения и пойдет в новую атаку. Мне приятно поиграть с ней. Она сама себе злейший враг.

— Как я рада, что вы оправились от страха и меланхолии, госпожа, — со смехом призналась Мариан. — Ложитесь-ка.

Служанка укрыла Джанет покрывалом, и та сомкнула свои удивительные зеленые глаза.

"Вот я и дома, — думала она. — Я выполнила клятву, данную в детстве, и вернулась. Интересно, что будет дальше?»

Глава 41

Вернувшись в свои покои, леди Анна уже немного оправилась от шока, пережитого ею, когда она поняла, что сестра мужа не только удивительно красива, но еще и невероятно богата. Анна чувствовала, что ей придется внести существенные коррективы в свои первоначальные планы. Пока же необходимо было на ком-нибудь выместить раздражение. На свою беду, именно в эту минуту к леди Анне решил заглянуть ее супруг:

— Дорогая, а я как раз искал тебя.

— Я была у твоей сестры, если, конечно, это твоя сестра. Ибо для женщины, которой за пятьдесят, она смотрится весьма моложаво.

— Верно, — улыбнулся Адам. — Впрочем, что удивляться, если нашему покойному отцу, когда он умер в прошлом году, было восемьдесят, а на вид никто не давал ему больше шестидесяти пяти.

— Но ты-то выглядишь на свои годы!

— Тут я пошел в мать, а Джан — чистокровная Лесли. Анна решила зайти с другой стороны:

— То-то я смотрю, что она так безапелляционно захапала себе западную башню!

— Но там ведь никто не живет, — ответил Адам. — Между прочим, слава Богу, что сестра не видела тех покоев, которые ты отвела для нее! О чем ты вообще думала, Анна? Хотела запихнуть Джан в какую-то конуру рядом с комнатами прислуги размером не больше монашеской кельи и с такой же обстановкой — тюфяком и сундуком! И без камина!

— Но я ведь думала, к нам приедет благообразная старушка, которой потребуются тишина и покой.

— А ты не задумывалась над тем, что ей может также потребоваться и тепло? — язвительно спросил граф. — Стерва ты, Анна! Джанет моя сестра! Только чудом можно объяснить то, что я нашел ее! Отец до конца своей жизни оплакивал ее. Как бы мне хотелось, чтобы он протянул на год дольше и застал ее возвращение на родину! Пойми, она приехала к себе домой и имеет права на все, что здесь есть!

— Это я уже поняла по вашим с ней делам, милорд. Скажи-ка лучше, как ты мог продать ей часть наследства своего сына? И всего за двести пятьдесят фунтов!

— Золотом, моя алчная женушка.

— Золотом?..

— Да-с, золотом, — усмехнувшись, подтвердил Адам. — И потом, как я уже сказал, Джанет имеет права на гленкиркскую землю. Как и наш сын, она тоже принадлежит к роду Лесли.

С этими словами он круто развернулся и вышел из комнаты, оставив за спиной пораженную и растерявшуюся графиню.

Впрочем, испытания Анны на тот день еще не окончились. Когда она спустилась к обеду, то обнаружила, что ее красавица родственница находится в центре внимания всех собравшихся. На Джанет было простое глухое платье с длинными рукавами из синего шелка с кремовыми кружевами на воротнике и манжетах. Ее роскошные волосы с пробором посередине были заплетены в три косы, которые были уложены на голове поярусно в виде короны. На шее висела простая золотая цепочка. Джанет сидела на деревянной скамеечке у камина и была окружена Фионой, Джейн и — чему леди Анна весьма удивилась — Агнес, ее дочерью, которая только что вернулась из женского монастыря. Граф, Иан и Чарльз в шотландских юбках стояли рядом.

На мгновение картинка умилила Анну, но она тут же спохватилась и испытала сильнейший приступ ревности. Ни разу еще — с того самого дня, как она впервые появилась в атом доме в качестве новобрачной, — в большом зале не было такого веселья. Никогда еще ее собственная дочь, невестка и даже Фиона не смеялись так открыто и от души, как сейчас, слушая Джанет.

«Господи, да она просто околдовала их!»

Графиня подошла к собравшимся.

— Если вы не сядете за стол, обед остынет, — довольно резко проговорила она.

Анна хмуро наблюдала за тем, как ее сын усадил Джанет по правую руку от отца, где было его место, а сам сел рядом с ней.

Во время обеда Анна по преимуществу отмалчивалась, прислушиваясь к разговору, который велся за столом. Присутствующие забрасывали Джанет вопросами о Востоке, о людях, которые там живут, об их обычаях. «Иноверцы! Грешники! Безбожники! — думала про себя Анна Лесли. — Все они заслуживают того, чтобы гореть в аду. Похотливые, сладострастные звери, которые совращают невинные христианские души. Живут даже с мальчиками». О, Анна была премного наслышана о них! Всех их следует уничтожать, включая и эту невесть откуда объявившуюся родственницу. Чтобы женщина прожила среди некатоликов почти сорок лет и осталась чистой? Рассказывайте!

В течение недели Джанет полностью обустроилась. К большой досаде Анны, она даже разрешила цыганам разбить табор на несколько суток на территории имения, а когда они ушли, Джанет стала обладательницей огромного, полудикого вороного жеребца, на котором взяла обыкновение ежедневно носиться по округе. Да притом с невероятной скоростью. О, это было великолепное животное! Неслыханно, чтобы у женщины был такой конь. Считалось, что представительницам прекрасного пола гораздо больше подходят вялые, безмятежные существа с кличками типа Леди или Принцесса. А отнюдь не исполинский, покрытый потом и пеной вороной жеребец по кличке Смерч. У Селима был конь с такой же кличкой. И когда Джанет увидела у цыган похожего жеребца, она сразу же решила, что он будет принадлежать ей и что она назовет его так же. Она купила его в конце июня. Достаточно было одного взгляда, чтобы влюбиться в этого голенастого, полуобъезженного двухгодка. Она сразу же поняла, что перед ней чистокровный арабский скакун, а через некоторое время уже договорилась о цене со старым цыганом, предводителем табора, которому хотелось отблагодарить ее за то, что она дала его людям провести несколько ночей под небом Гленкирка, несмотря на протесты хозяйки леди Анны.

— Ваше величество, спасибо тебе за ночлег и за корм нашим лошадям, — проговорил он, опустившись на колени.

Изумленная таким обращением, Джанет приказала ему подняться с земли:

— Я не королева, цыган.

Он взглянул на нее своими удивительно чистыми, бездонными глазами:

— Тебе не следовало покидать его, моя госпожа. Он и так будет велик, но, если бы ты осталась, он достиг бы еще больших высот. С минуту она от потрясения не могла произнести ни слова.

— Я вижу то, что не видят другие, моя госпожа. Тут уж ничего не поделаешь.

Она кивнула и, почувствовав, что дар речи вернулся к ней, сказала:

— Приведи коня завтра на конюшню. Я заплачу тебе. Золотом. Но не вздумай подменить жеребца! Старик усмехнулся:

— Чтобы меня потом разыскивали по всему свету? Она рассмеялась:

— По-моему, ты видишь много лишнего, цыган.

— Я вижу истину. Она отвернулась и ушла.

— Да пребудет с тобой Аллах! — крикнул вдогонку старик.

— И с тобой тоже, — не поворачиваясь, тихо ответила Джанет.

Отправляясь на прогулки верхом, Джанет неизменно брала с собой незаконнорожденного отпрыска Адама Хью Мора, который занимался выездкой Смерча.

Леди же Анна, напротив, почти всегда избегала встречаться с Рыжим Хью. Несмотря на то что он был единственным побочным ребенком Адама и родился еще до того, как леди Анна приехала в Гленкирк в качестве жены графа, она терпеть не могла Хью и его мать Джинни.

Родня Джинни жила и работала на землях Лесли так давно, что сейчас уже никто и не мог припомнить, когда это началось. Самой Джинни было шестнадцать лет, и она работала молочницей, когда на нее положил глаз Адам. Девушка потеряла невинность в двенадцатилетнем возрасте, но не была блудницей. Поэтому, когда она сказала Адаму, что ждет от него ребенка, пятнадцатилетний подросток знал, что она не лжет ему. Сын родился на день Святого Михаила, и всем сразу стало ясно, что он действительно от Адама. У него были отцовский нос, рот, родинка на ягодице и наконец рыжие волосы — фамильная метка всех Лесли. Благородная родня признала его за своего. На крестинах сам Патрик Лесли держал малыша на руках, а Адам выступал в роли крестного отца. Джинни переехала в небольшой собственный флигель, и ей была назначена ежегодная рента.

Она тихо и мирно растила ребенка, и довольно часто к ним заглядывал Адам. Время от времени молодой граф искал приюта в объятиях Джинни, ибо его собственная жена была холодной и чопорной девушкой. Однако Джинни теперь была осторожна и позаботилась о том, чтобы больше детей не было.

Хью было восемь лет, когда графиня впервые узнала о его существовании. Будучи беременной своим вторым ребенком и оплакивая смерть первенца Дональда, она несколько раз, выходя из церкви, натыкалась на рыжего мальчишку. Как-то она обнаружила на детской могилке своего сына пучок полевых цветов. Леди Анна была немало тронута этим. А когда подношения стали регулярными, она наконец остановила мальчика:

— Это ты кладешь цветы на могилу лорда Дональда?

— Да, мадам, — ответил тот.

— Зачем?

Рыжий Хью, никогда до этого не видевший в глаза графиню Гленхмркскую, невинно ответил:

— Он был моим братом. Потрясенная Анна спросила:

— А кто твоя мать?

— Джинни Мор, — ответил мальчик. — У нас в долине собственный домик.

— А отец? — Голос Анны предательски дрогнул.

— Лорд Адам, мам.

— А тебе известно, кто я?

— Нет, мэм.

— Я жена лорда Адама! — резко возвысив голос, произнесла она. — И я запрещаю тебе отныне бывать здесь! Мои дети не могут иметь ничего общего с выродками деревенской шлюхи! Вон отсюда!

Чтоб я тебя здесь больше не видела!

Мальчик убежал, а спустя несколько дней к Анне зашел поговорить ее свекор.

— Лесли никогда не отрекались от своей родни, — спокойно проговорил он. — Ты замужем за моим сыном вот уже шесть лет, и до сих пор он ни разу не попрекал тебя так, как другие мужья попрекают своих жен их прошлыми увлечениями И я не думаю, что он когда-нибудь сделает это, если, конечно, ты не станешь испытывать его терпение. Ты его жена, мать моих наследников. Все в твоих руках.

Этого выговора было достаточно. Больше они не говорили об этом ни с Адамом, ни с его отцом. А однажды, навещая в долине с благотворительной целью одну больную старуху, Анна обратила внимание на то, что на нее смотрит какая-то высокая, ширококостная женщина с темными волосами.

— Кто это? — тихо спросила она свою служанку Ганну. Та, нерешительно помявшись, ответила:

— Джинни Мор.

Странно, но графиня вздохнула с облегчением. Она-то представляла себе пышнотелую деревенскую красавицу и никак не думала, что Джинни окажется такой непривлекательной. Ее внешность успокоила Анну.

Она не сомневалась, что Джанет приблизила к себе Рыжего Хью и назначила его начальником своей охраны исключительно для того, чтобы насолить ей, Анне. Сама же Джанет уже знала о том, что Анна не терпит Хью, но выбрала она его по другой причине. Просто лучше, когда тебя охраняет родственник. К тому же Джанет понравился этот обаятельный голубоглазый здоровяк: он был предан и вдобавок оказывал явные знаки внимания дочери Мариан Рут.

Следующие несколько месяцев Джанет пристально следила за возведением Шиэна, своего нового поместья. Шиэн в переводе с гэльского означает «холм фей». Джанет дала дому такое название, потому что в народе считалось, что в давние времена этот небольшой остров был населен феями.

Остров находился примерно в четверти мили от берега озера и соединялся с ним хорошим крепким мостом. Замок, выстроенный на узкой части острова, с трех сторон был окружен водой. Оставшаяся территория была отдана под сад, и там же было устроено два небольших пастбища для лошадей, овец и коров. Вдобавок весь остров был обнесен каменной стеной со сторожевыми башнями через равные промежутки.

— Господи, какие затраты! — простонала как-то леди Анна. — Можно подумать, ты решила выдержать на своем острове вражескую осаду!

Джанет почувствовала, как в ней начинает закипать злость, и она знала, что мягкий ответ досадит Анне больше нежели резкий. поэтому сказала покорно:

— Я старая одинокая женщина. Легкая добыча для разбойников, которых много нынче в наших местах. Или может быть, ты хочешь, чтобы я осталась с тобой и с Адамом? — Она не удержалась от смеха, взглянув на Анну. — Ладно, Анна, будь честной хоть раз. Ты ждешь не дождешься, когда я от вас съеду.

— Ты так тратишь свое золото, как будто у тебя кошелек без дна.

— Он действительно без дна.

— Подумай хоть о сыне.

— О сыне?

— Что ты оставишь ему, если вложишь все деньги в этот Шиэн?

— Чарльз унаследует поместье, а деньги останутся, не беспокойся.

— Ты говоришь как будто какая-нибудь королева.

— Я и есть королева, — ответила Джанет, и на мгновение тень печали опустилась на ее лицо. Впрочем, леди Анна ничего не заметила.

— Да ты просто сумасшедшая! — фыркнула она.

— В таком случае тебе незачем больше тратить на меня свое драгоценное время, — ответила Джанет и, повернувшись, вышла из комнаты.

«Не понимаю, что Адам нашел в этой женщине, — думала она; — О Боже, если в ближайшее время не закончится строительство Шиэна, клянусь, я убью ее!»

Запахнувшись плащом, она отправилась на конюшни:

— Горди! Седлай Смерча!

Грум со всех ног бросился выполнять приказание, и через пару минут Джанет верхом на огромном вороном жеребце и в сопровождении Рыжего Хью галопом унеслась прочь. Ветер рвал капюшон ее плаща, но тот был крепко подвязан под подбородком. Серое небо усилило мрачное расположение духа. Через некоторое время Джанет повернула коня в сторону Шиэна. Топот копыт заглушался влажной пожухлой листвой. Когда впереди показались холмы, возвышавшиеся над озером, она поехала медленнее.

— Спокойно, мальчик, — проговорила она, похлопав жеребца по крутой шее.

Они взобрались на вершину холма на берегу озера. Отсюда открывался великолепный вид на ее владения. О, как ей хотелось поскорее переселиться в свой собственный дом! Шиэн будет закончен перед Рождеством. Чарльзу, Фионе и их детям тоже на ДО переехать туда. Джанет на днях намеревалась поговорить на эту тему с сыном. Раз Шиэн все равно перейдет к нему, есть смысл переселиться туда уже сейчас.

Не будь небольшого дома на Хай-стрит в Эдинбурге, который родители Фионы оставили в наследство своей дочери, они с Чарльзом не имели бы ничего своего и полностью зависели бы от хозяев Гленкирка. Вместе с тем Джанет было известно, что ни Чарльз, ни Фиона не хотели жить в Эдинбурге. Памятуя об этом, она распорядилась выстроить в Шиэне отдельное просторное крыло для семьи сына. И если Чарльз примет ее предложение, городской особняк можно будет сдавать за хорошие деньги.

Смерч стал уже закусывать удила, и Джанет пустила его легким галопом с холма к берегу озера. Они проскакали по мосту на остров, где Рыжий Хью помог ей спешиться.

— Вы что-то сама не своя. Впрочем, ничего не говорите, ибо нетрудно догадаться, с кем вы сегодня пообщались.

— Боже мой! — взорвалась до сих пор державшая себя в руках Джанет. — Эта женщина выведет из терпения и святого! Только и знает что читать нотации! Сегодня она заявила, что я, видите ли, трачу слишком много на Шиэн. Но разве это ее дело? Разве это ее деньги? Нет! Нет! Нет! — Она перевела дух и добавила:

— Стерва!

Рыжий Хью расхохотался.

— Вот-вот, — протяжно проговорил он. — Я и сам сколько раз бывал в вашей шкуре. Отец часто навещал нас с матерью, но порой пребывал в таком бешенстве, что я прятался и ждал, пока мать не успокоит его.

— А чем она его успокаивала?

— Тем же самым, очевидно, чем вы успокаивали своего супруга, когда он бывал не в духе, — усмехнувшись, ответил Хью.

— Ах ты, негодник! — Она шлепнула его по руке. — Ну пошли, племянник. Если я всерьез надумала въехать сюда еще до Рождества, надо узнать, как тут идут дела. Найди мне старшину строителей.

Пока он ходил по ее поручению, Джанет поднялась на второй этаж дома, выстроенного в форме буквы «Н». Остановившись в галерее, соединявшей два крыла, она удовлетворенно поцокала языком.

Солнце выкатилось в зенит, и золотистые лучи его проникали в окна, устроенные так, что среди них не было ни одной пары, которая смотрела бы друг на друга. Это были высокие арочные окна, между которыми позже планировалось повесить гобелены и картины. В каждом из четырех углов галереи Джанет распорядилась устроить камины, а рядом поставить скамьи. Приятно будет посидеть в тепле.

Здесь-то Хью и нашел ее. Поговорив несколько минут со старшиной рабочих, строивших замок, и удовлетворившись его докладом, Джанет вернулась к лошадям. На обратном пути она заметила Хью:

— Надеюсь, мне удастся позлить сегодня вечером Анну — надену новое платье из зеленого бархата.

— Насколько мне известно, у него глубокий вырез на груди, согласно последней моде.

— Очень глубокий. Я вижу, ты говорил с Рут.

— Мне нравится с ней иной раз поболтать.

— Учти: дальше разговоров заходить не смей, если только не надумаешь жениться. Мариан моя подруга, а не только служанка. А Рут мне как родная дочь. Я никому не позволю соблазнить ее и потом бросить.

— Да, миледи, — усмехнулся Хью.

— Ах ты, самодовольная обезьяна! — воскликнула со смехом Джанет. — Я серьезно говорю! А теперь давай наперегонки. Что твой Громовержец может противопоставить моему Смерчу, ну-ка!

Обе лошади сорвались с места и устремились вперед. Ни Джанет, ни Хью не заметили одинокого всадника, застывшего на вершине холма над озером. За последние несколько недель он уже не раз бывал здесь, но Джанет и ее племянник чувствовали себя в этих местах полными хозяевами. Им даже не приходило в голову, что их покой может нарушить чужак.

— Мне кажется, — обратился всадник к своей лошади, — Пришла пора нанести визит в замок Гленкирк. Это был хозяин соседнего Грейхевена.

Глава 42

Если бы леди Анна не вмешивалась столь открыто в дела Джанет — будучи жестоко уязвленной тем, что недавно объявившаяся родственница оказалась отнюдь не нищей старухой, а богатой красавицей, — может, Джанет и не провела бы в тот вечер так много времени у зеркала, наряжаясь для обеда. В итоге она опоздала в большой зал, но зато стоило ей там появиться, как за столом тут же смолкли все разговоры.

На ней было нежно-зеленое бархатное платье с глубоким вырезом на груди, расшитым золотой ниткой и усыпанным мелкими топазами и жемчугом. На голове красовался зеленый бархатный чепец, отделанный по краям золотистым кружевом и жемчугом. Сзади спускалась легкая прозрачная вуаль из газа, накрывая золотисто-каштановые волосы. Вокруг шеи покоилась нитка с великолепным кремовым жемчугом.

Адам вскочил из-за стола, подбежал к сестре и отвел ее к остальным.

— Добрый вечер, сестра, — проговорила Джанет, проходя мимо Анны.

Та еле заметно кивнула.

Но прежде чем усадить сестру, Адам решил представить ей гостя:

— Джанет, это лорд Хей, хозяин Грейхевена.

Она машинально протянула руку для приветствия и лишь потом подняла свои зеленые глаза на мужчину, чей взгляд задержался на ее глубоком декольте.

— Колин!

— Значит, не забыла, — усмехнулся он. — Ты была совсем еще девчонкой, когда мы виделись в последний раз.

— А ты был долговязым стеснительным подростком.

Он выдвинул для нее стул рядом с собой, а когда она села, налил ей выпить. Джанет пригубила и поморщилась.

— Что я вижу? — хохотнул он. — Неужели леди Анна ничего не смыслит в хороших винах?

— Воспользуюсь удобным предлогом, чтобы заметить, что у нее вообще дурной стол. Отец покупал только лучшие сорта вин, но для Анны главное отнюдь не качество, а низкая цена.

— А ты не изменилась, моя дорогая. Все такая же прямолинейная. Вспоминается в связи с этим забавный случай, как одна воинственная юная красавица храбро сражалась с не менее красивой леди Гордон за честь старого плута лорда Босвелла. Сколько тебе было тогда? Десять? Одиннадцать?

Джанет рассмеялась:

— Я и не знала, что ты там присутствовал. Это было перед самым нашим отплытием в Сан-Лоренцо.

— Я был там вместе с кузеном графом Эрролом. Видел все собственными глазами. О той драке долго вспоминали при дворе до твоего исчезновения и после.

— Я никуда не исчезала, лорд Хей. Меня выкрали из моей семьи и продали в рабство. Но мне повезло: я вышла замуж за благородного человека и прожила хорошую жизнь. — Она сказала это просто и с достоинством. — Ты, конечно, тоже женат?

— Был. Три раза. После того как пережил твою потерю.

— Что?!

— Я восхищался тобой, и мой отец даже думал поговорить с твоим отцом насчет нас с тобой. Но увы! Не успели мы и оглянуться, как ты уплыла в Сан-Лоренцо и уж больше не вернулась.

— Учитывая, что у тебя было три жены и ты пережил их всех, я считаю, мне повезло, что я тогда сбежала от тебя. Дети?

— Несколько умерли в младенчестве, а из живых только трое. Два сына и дочь. Она у меня в монашки подалась, А у тебя?

— Я родила мужу четырех сыновей, два из которых погибли на войне. В живых остались лишь самый старший и младший. И еще дочь. Прибавь к атому девять внуков, которых я оставила. Ну и еще, конечно, двое детей Чарльза.

Он снова опустил глаза на ее грудь, — Мне трудно поверить, что ты бабушка хотя бы одного внука. Уж молчу про одиннадцать.

— Вы слишком дерзки, милорд.

— И вы, мадам, тоже. Если бы ты не хотела, чтобы мужчины любовались твоей грудью, не стала бы выставлять ее напоказ. Впрочем, мне хотелось бы увидеть больше.

Она покраснела и, чтобы скрыть свое смущение, энергично принялась за куриное крылышко.

— Я надела это платье, — тихо сказала она, — только чтобы позлить Анну.

— И тебе это блестяще удалось, моя дорогая. С той самой минуты как ты появилась в зале, она только и делает, что стреляет в тебя глазками. Она всегда считала себя первой красавицей, и ей обидно, что ты украла у нее это звание.

— Она невзлюбила меня с самого начала. Видимо, представляла себе, нищую, сломленную тяжелой жизнью старуху, которую придется кормить и поить. Ну и, само собой, снискать себе на этом поприще славу щедрой христианской души. Она т может простить мне, что я оказалась относительно привлекательной для своих лет и вдобавок состоятельной.

— Пожилой тебя никак не назовешь. Что до меня, то я лично всерьез подумываю о том, чтобы уложить тебя в постель.

— Сэр! Я уже десять лет как овдовела! У меня одиннадцать внуков!

— Мадам! — передразнил ее лорд Хей. — Я доверяю прежде всего своим глазам, которым открылась полная грудь молодой женщины, узкая талия, на которой я могу сомкнуть пальцы рук. И клянусь, под этими юбками прячутся две длинные стройные ножки и нежные округлые бедра. Я изучу все это досконально, Джанет.

Наклонившись, он поцеловал ее в шею. Дрожь прокатилась по всему ее телу. Его губы обожгли ей кожу, и она, порывисто отвернувшись, демонстративно заговорила о чем-то с братом. Позади нее раздался негромкий смешок Колина Хея.

Его знаки внимания и неприкрытое желание смутили Джанет. Турки отличались развитой чувственностью, но они никогда не давали ей волю на людях. Джанет не привыкла к той свободе, которая царила здесь. Когда мужчины вокруг нее открыто восхищались достоинствами женщин и даже ласкали их, это вызывало в ней смущение.

В зале появился менестрель и затянул свои песни. Джанет тут же вернулась мыслями в детство, проведенное в этих самых стенах. Поднявшись из-за стола и повернувшись ко всем спиной, она устремила взор в камин, в котором шумело яркое пламя, и задумалась о прижитом. Вдруг она вздрогнула. Сзади к ней неслышно приблизился Колин Хей и крепко обнял за талию.

— Я хочу тебя! — раздался у нее над ухом его горячий шепот.

— Отпусти, — прошипела Джанет, — или я закричу па весь зал — Я приду сегодня, — спокойно сказал он и отошел. Рассерженная Джанет стала искать глазами брата, чтобы пожелать ему спокойной ночи и удалиться. Адам Лесли и его жена сидели за столом и слушали песни менестреля.

— Доброй ночи, Адам. И тебе тоже, Анна — Еще так рано, право же! — удивился брат.

— Адам, — упрекнула леди Анна, — отпусти сестру. В ее возрасте нужно больше спать.

— Но я вовсе не собираюсь спать, Анна. Я пойду принять ванну. Последние полчаса твои слуги таскают мне в башню горячую воду. Тебе тоже не советую пренебрегать вечерним омовением. Помимо того, что от этого кожа становится мягче и нежнее, ванна удаляет также неприятный запах.

Все это Джанет проговорила с улыбкой, которая, однако, никого не могла обмануть.

В башню ее провожала Рут:

— На вас лица нет, мадам. Джанет резко обернулась:

— Немудрено, что на мне нет лица, милая моя! Весь вечер я только и делала, что отбивалась от издевок со стороны леди Анны и грубых приставаний со стороны лорда Хея!

Рут прыснула:

— Куда леди Анне тягаться с вами, мадам. Что же до лорда Хея, то здесь все мужчины такие. Не то что у нас дома в Турции. Легкая улыбка коснулась губ Джанет.

— Тебе нравится здесь, не правда ли, Рут? Ну признайся, ведь нравится?

— О да, мадам, очень!

Они вошли в башню, поднялись на третий этаж и увидели Мариан, которая заснула прямо на стуле. В камине весело попыхивал огонь. Несмотря на недовольное брюзжание леди Анны, Джанет распорядилась не жалеть дров для своих покоев.

— Пусть поспит. Рут. Помоги мне раздеться, а потом уложи мать.

Молодая женщина помогла Джанет спять платье и отвела ее к приготовленной ванне. Потом Рут аккуратно выбила щеткой зеленое платье и повесила его вместе с остальными нарядами своей госпожи. На кровать она положила прозрачную ночную рубашку из черного шелка и халат.

— Мариан, — позвала Джанет негромко. Пожилая англичанка открыла глаза. — Ступай спать, подружка. Рут, помоги матери, а потом возвращайся ко мне.

Оставшись одна, Джанет от души насладилась тишиной, теплой водой и кремовым ароматным мылом. Она решила устроить в Шиэне турецкие бани, к которым привыкла, а пока что приходилось довольствоваться этим огромным деревянным корытом.

Вдруг на нее повеяло сквозняком, дверь в спальню открылась, и вошел лорд Хей:

— Добрый вечер, моя дорогая. Как ты думаешь, мы уместимся в твоей ванне? Так, так… Мне кажется, вполне.

С этими словами он скинул камзол, рубашку и начал стягивать штаны.

— Вон отсюда! — крикнула Джанет. — Иначе я подниму такой шум, что сюда сбегутся все слуги!

— Че говори глупостей, моя дорогая. Никто тебя в твоей башне не услышит — Он уже полностью разделся.

— Сейчас Рут вернется. Она пойдет за помощью.

Поднявшись по двум ступенькам в ванну, Колин Хей вошел в горячую воду и повернулся к Джанет лицом:

— Я отпустил Рут до утра. Она ушла спать в свою девственную постельку.

— Как ты посмел?!

Он притянул сопротивляющуюся Джанет к себе и, наклонившись, нежно поцеловал в губы. Отпустив, сказал:

— А теперь потри мне спинку, дорогая.

Джанет разразилась проклятиями на турецком, но Колин лишь рассмеялся в ответ.

— Хорошо, — сказал он. — Будь по-твоему, сначала я тебе потру.

Он развернул ее, намылил спину мылом, затем ополоснул. Покончив с этим, он вновь притянул ее к себе, накрыл руками ее груди и принялся щекотать соски. Джанет, извернувшись, схватила мочалку и замахнулась на него:

— Негодяй!

— Теперь ваша очередь, мадам.

— Тогда ты выйдешь из ванны?

— Обещаю.

Она зло принялась тереть его широкую спину, да так, что та через минуту уже покраснела как помидор. Когда она закончила, Колин спокойно вышел из ванны и стал растираться полотенцем. Джанет невольно принялась его рассматривать, ибо, кроме Селима, не видела обнаженного мужчину.

— Колин Хей был высок, по меньшей мере шести футов и трех дюймов роста. Она знала, что ему пятьдесят пять лет, но тело его было крепким и стройным, вид портило лишь несколько шрамов от шпаги. У него были черные вьющиеся волосы, лишь на висках чуть тронутые сединой. Загорелое лицо было красиво и имело довольно резкие черты. Высокий широкий лоб, длинный прямой нос, большой рот и необычного салатового оттенка глаза.

Отбросив полотенце, он повернулся к ней и уставился в упор. В его мужественности сомневаться не приходилось. Джанет стала краснеть, не сводя зачарованного взгляда с его жезла, который прямо на глазах увеличивался в размерах.

Он усмехнулся и, протянув руку, приказал:

— Иди сюда.

— И не собираюсь делать этого, лорд Хей. Пока ты не оденешься и не уберешься отсюда, — холодно ответила Джанет.

Тогда он быстро подошел к ней и, наклонившись, поднял ее из ванны. Не обращая внимания на ее молчаливое сопротивление, он энергично обтер ее полотенцем и заставил встать напротив камина. При этом у него был такой тяжелый взгляд, что у Джанет, казалось, пропал дар речи. Она только чувствовала, как дико от ярости и страха колотится в груди сердце.

— Мадам, не испытывайте моего терпения! Я сказал тебе, что собираюсь заняться с тобой сегодня ночью любовью, и я сделаю что. Черт возьми, сорок лет ждал этого момента!

— Ты меня принимаешь за последнюю дуру? — взорвалась наконец Джанет. — Думаешь, я поверю, что, увидев меня тогда при дворе и влюбившись, ты томился и тосковал все эти годы? Не сомневаюсь, что ты полежал в каждой второй шотландской постели, я уж молчу про твоих трех жен! А теперь хочешь и меня приколоть к своей коллекции? Я убью тебя!

Она набросилась на него, и полотенце слетело на пол. Джанет нагнулась было за ним, но хозяин Грейхевена оказался проворнее, отшвырнул его в сторону, затем схватил ее, отнес на постель и взгромоздился сверху. Джанет изо всех сил сопротивлялась, пуская в ход попеременно то ногти, то кулаки.

Колям силой развел ей ноги, опустился между ними и забросил их себе за плечи. Джанет дико взвизгнула, поняв его намерение, и попыталась вырваться, но он крепко схватил ее руками за ягодицы. В следующее мгновение в нее проник его язык, каждое дразнящее прикосновение которого обжигало, словно пламя. Из глаз Джанет брызнули слезы, ибо она поняла, что теряет голову, Уже через несколько секунд она не смогла сдержать сладкого стона, выразив тем самым свое желание. Ее тело подалось навстречу его языку, но Колин поднялся и, осыпая ее залитое слезами лицо нежными поцелуями, легко вошел в нее. Он двигался в ней быстро и ритмично. Через несколько минут у Джанет наступила разрядка, вслед за ней — и у него.

Какое-то время они лежали молча, слышалось лишь шумное, сбившееся дыхание. Затем Джанет поднялась с постели и подошла к камину. По щекам катились беззвучные слезы.

— Вы, европейцы, называете жителей Востока варварами и нечестивцами, — наконец проговорила она. — Но ни разу за все те годы, что я провела там, ни один мужчина не обошелся со мной так, как ты сегодня. Когда я была невинной девушкой, мою девственность оберегали и лелеяли. А когда стала женой моего господина, а потом и его вдовой, мне оказывали уважение. Нет, ты варвар, лорд Хей! А теперь вставай и убирайся. Ты получил то, что хотел.

Вместо того чтобы подчиниться этому требованию, он вскочил, быстро подошел к ней, схватил и вновь уложил на постель. Джанет попыталась было увернуться, но он лишь посмеялся над ее бесплодными попытками. Он стал медленно покрывать поцелуями все ее тело, обжигая губами и языком все, к чему притрагивался. Затем его большое тело вновь накрыло ее. Джанет чувствовала, что в ней снова нарастает желание, я начала мотать головой из стороны в сторону, пытаясь отделаться от него. Но Колин не дал ей этого сделать и весьма умело, что одновременно удивило и испугало ее, вторично изнасиловал Джанет.

Они снова несколько минут приходили в себя, шумно дыша. Собрав остатки сил и отодвинувшись от него как можно дальше, Джанет накрылась покрывалом и тут же заснула. Колин знал, что борьба еще не окончена, но он устал, поэтому ограничился пока тем, что отвоевал себе половину покрывала и тоже погрузился в сон.

Когда он открыл глаза, за окном уже начинался рассвет. Повернувшись, он увидел рядом с собой лежавшую на спине Джанет. Она все еще спала. Вчера он не почувствовал ее возраста, но во сне она выглядела почти девочкой. Роскошные волосы рассыпались но плечам и подушке. Он принялся внимательно разглядывать ее тело, которым всего несколько часов назад овладел силой.

— Боже, Джан… — пораженно прошептал он. — Какая ты все-таки красавица!

— Мой муж мне тоже говорил эти слова. Колли.

Он вздрогнул:

— Так ты не спишь.

— Я спала, пока ты не заговорил. За многие годы жизни на Востоке я привыкла к тому, что меня ежедневно будит личная рабыня, которая подходит к постели и тихо говорит, что пора вставать. Я привыкла просыпаться от звука голоса.

С этими словами она вновь закрылась покрывалом.

— Нет! Прошу тебя, Колли.

— Можно подумать, я тебя без покрывала не видел.

Он пододвинулся к ней, одной рукой обнял за плечи, а другой принялся ласкать груди.

— Колин, нет! Хватит уже! — взмолилась она. — До вчерашней ночи я знала в жизни только одного мужчину, моего мужа. Ты дважды обесчестил меня, я больше не выдержу!

— Ты вот уже десять лет как вдова, дорогая. Думаешь, на твоем месте твой муж сторонился бы женщин, как ты сторонишься мужчин?

— Ты сделал из меня шлюху.

— Я сделаю тебя своей женой.

— Никогда!

— Что я слышу, мадам? Неужели ты оскорбилась тем, что я предложил тебе руку и сердце? Джанет рассмеялась:

— О Колли! Как ты не понимаешь? Всю жизнь и зависела от кого-то. И впервые, кажется, получила возможность сама распоряжаться своей судьбой. Ни Адам, ни Чарльз не посмеют вмешиваться в нее. К тому же я богата. И мне нравится самостоятельность! Если же я выйду за тебя замуж, мне вновь придется расстаться и со своей свободой, и со своими деньгами. Я не хочу.

— Боже, Джан, но я хочу тебя!

Она прижала его голову к своей груди и задумалась. «А почему бы и нет? Скоро я превращусь в старуху. Почему не насладиться, пока еще есть время? Тем более что я хочу его не меньше, чем он. Если не больше…"

Вслух она проговорила:

— Хорошо, ты получишь меня. Тебе будут завидовать все мужчины в Шотландии, включая самого короля, ибо красивая и богатая леди Лесли станет твоей любовницей.

— Джанет!

— Но если ты посмеешь хоть раз изменить мне с другой женщиной, ты больше никогда не ляжешь в мою постель.

Она притянула к себе его голову и впервые поцеловала сама. От губ ее исходил пьянящий аромат. Глаза его удивленно раскрылись, когда она стала осыпать его тело короткими поцелуями. Она сама устроилась под ним, и с каждым мгновением ее тело двигалось все энергичнее. Он попытался было войти в нес, но она прошептала ему на ухо:

— Не сейчас.

— Но, Джан, — хрипло проговорил он, — ты с ума меня сводишь!

Она тихонько рассмеялась:

— Имейте терпение, милорд. Дайте же и мне найти свой рай. Через несколько минут в комнате зазвучал ее звонкий переливчатый смех. Колин, обессиленный, скоро вновь заснул и не слышал, как она поднялась с постели. Зачерпнув из остывшей ванны воды в чайник, она подогрела его на огне камина и выплеснула кипяток обратно в ванну. Затем вошла в воду и намылилась. Надо было торопиться, ибо вода быстро остывала, а за окном начиналось прохладное утро. Вытершись насухо полотенцем, она надела ночную рубашку, накануне приготовленную Рут, вернулась к смятой постели и накрылась покрывалом. Когда она засыпала, на губах ее играла легкая улыбка.

Несмотря на всю свою невинность. Рут разгадала намерения лорда Хея, когда он вчера вечером появился в башне. Проснувшись раньше матери, девушка быстро оделась и тихо пробралась к спальне своей хозяйки. Она приложила ухо к замочной скважине, но ничего не услышала. Тогда тихонько приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Джанет мирно спала. Рядом с ней лежал лорд Хей. Закрыв дверь, Рут отправилась вниз на кухню. Было еще рано, и дом не проснулся.

Рут захватила на кухне большой кусок холодного мяса, свежий хлеб, мед а сотах и кувшин с элем. Поставив все это на поднос, она торопливо поднялась обратно. Девушка была рада, что не столкнулась ни с кем на лестнице, ибо она несла слишком много еды, и это было подозрительно. Однако облегчение сменилось ужасом, когда она заметила Немого, одного из слуг замка, который таскал в комнату к ее хозяйке воду. Руки у Рут задрожали.

— Не урони поднос, а то получишь хорошую затрещину.

Обернувшись, девушка увидела Мариан.

— Мама, я…

— Ты думала, я буду шокирована, и поэтому решила держать все от меня в тайне? Дурочка! Я знала, что рано или поздно она возьмет себе любовника. Мы уже не в гареме, а ей нужен мужчина. Одной быть трудно. Эй, Немой, не вздумай расплескать! Почему у тебя такое испуганное лицо. Рут? За Немого не беспокойся. Наша хозяйка с ним очень ласкова. Стоит ему услышать ее голос, как лицо его туг же расплывается в улыбке. Жаль, он говорить не может, а то сам бы это подтвердил. Ладно, неси поднос и взяв у хозяйки из буфета вино.

Камин заново растопили, и перед ним стоила вода, от которой поднимался горячий нар. Рут поставила поднос па стол и принесла еще хрустальный графин с вином и два кубка из личного сервиза Джанет.

— Подойди, Рут, — приказал ей лорд Хей.

Застенчиво потупив глаза, девушка приблизилась к кровати. Хозяин Грейхевена сел на постели и сунул девушке за корсаж дне золотые монеты. Та прижала руки к груди и зарделась.

— Колин! — весело, но тоном легкого упрека проговорила Джанет. — Не смей баловать мою Рут.

В глазах Колина блеснули задорные искорки — Я вот подумал… Может, она мне потрет спину?! Потрешь, Рут?

На лице девушки отразился ужас. Джанет отпустила ее, и Рут, благодарно улыбнувшись, выбежала из комнаты.

— Колли! Она еще невинна и к тому же получила хорошее воспитание.

— Недолго ей осталось ходить в девушках, учитывая то, какими глазами на нее смотрит Рыжий Хью. — Колин обернулся к Джанет и обнял ее. — Какая ты теплая, мягкая и… — Он втянул носом воздух. — От тебя удивительно хорошо пахнет…

— Я приняла ванну перед сном на рассвете.

— Пойдем примем еще.

— С меня и одного раза достаточно.

— Скоро ты будешь другого мнения.

С этими словами он придвинулся и стал, смеясь, осыпать ее лицо поцелуями.

— Боже, нет… — прошептала она слабо, но тело ее уже начало двигаться в ритм с его телом.

Через несколько минут Колин улыбнулся ей сверху вниз и проговорил:

— Теперь тебе нужно опять принять ванну, дорогая.

Джанет невольно прыснула, поднялась с постели, вошла в воду и спросила:

— Неужели ты всегда привык добиваться своего?

— Всегда, — присоединяясь к ней, ответил он. Мариан подумала о новом куске свежего цветочного мыла. Джанет тщательно намылилась, потом кинула мыло лорду Хею, а сама, ополоснувшись, вышла из ванны. Вытершись полотенцем, она ушла в будуар и через несколько минут появилась оттуда в светло-розовом шелковом кафтане и мягких лайковых домашних туфлях. К тому времени Калин уже натягивал на себя одежду. Джанет пересекла комнату и села за стол:

— Что вы будете, милорд? Вино или эль?

— Эль. — Он сел напротив нее.

Наполнив кубок элем и положив на тарелку кусок мяса, ломоть хлеба и половину меда в сотах, она передала ему еду. Завтракал лорд Хей молча и с аппетитом. Кубок он осушил в три глотка. Джанет тут же вновь подлила ему эля.

— А ты почему не ешь?

— Я жду, когда Мариан принесет мне кофейник. Что-то медлит. Наверное, не хочет мешать нам.

— Вздор, — послышался от двери голос пожилой англичанки. — Просто мне сейчас пришлось иметь дело с леди Анной.

— Боже мой, она здесь?

— Была, мадам. Была. Я отослала ее.

— Что это на нее вдруг нашло? До сих пор она приходила ко мне в башню лишь однажды. Зачем она пришла сейчас?

— Она знала, миледи, что вчера вечером вы принимали ванну. А сегодня утром она случайно столкнулась с Немым, который опять таскал к вам воду. К тому же со вчерашнего вечера никто не видел лорда Хея. Она заподозрила неладное.

— Она завидует! Ну и как же ты от нее избавилась?

— Я сказала, что вы принимаете ванну и сейчас не можете с ней встретиться. Леди Анна здорово разозлилась. — Мариан захихикала. Джанет тоже рассмеялась:

— Спасибо, подруга.

Мариан поставила на стол кофейник.

— Я сама приготовлю кофе, — сказала Джанет. — А ты стой в дверях и не пускай пока этого дракона.

— Это турецкий кофе? — спросил Колин, когда Мариан оставила их.

— Да, мне присылает его моя подруга Эстер Кира.

— Сделай и для меня тоже.

Она кивнула:

— А откуда ты знаешь, что на свете бывает турецкий кофе?

— Я много плавал по Средиземноморью. Был в семье младшим ребенком и зарабатывал на жизнь самостоятельно. И каждый раз, как я женился, денег у меня прибавлялось. На приданое своих супруг я снаряжал торговые суда на Восток. Так что не вы одна здесь такая богатая, мадам.

— Ты не любил ни одну из своих жен?

— Мойра, моя первая, была бесцветной и серой женщиной. Она умерла при родах, произведя на свет такое же бесцветное и серое существо. Дочь Маргарет. Она сейчас монашка. Заезжает ко мне раз в два года. Все вздыхает, глядя на мой образ жизни, на мою очередную любовницу и на состояние моей души. Уезжает с обещанием молиться о моем спасении, и я не сомневаюсь, молится.

Вторую жену, Юфимию, я убил вот этими руками, когда застал ее в постели со своим старшим конюхом. О, это была ненасытная сучка! К счастью, у меня нет от нее детей.

Ближе всех была мне последняя жена, Эллен. Это была мягкая, нежная и очень добрая женщина. Она умело вела хозяйство, и я с ней всегда отдыхал душой. Она подарила мне двоих сыновей, Джеймса и Гилберта. И никогда не попрекала меня любовницами, коль скоро те не попадались ей на глаза. Я делал для этого все возможное. Она умерла зимой пять лет назад. — Он внимательно взглянул на нее. — А ты? Любила своего мужа?

Несколько мгновений в комнате стояла мертвая тишина, а потом Джанет проговорила:

— Да.

— И это все, что ты можешь сказать?

Она нахмурила лоб, пытаясь собраться с мыслями.

— Я любила своего мужа день ото дня все больше. Когда он умер, мне тоже не хотелось жить. Я стояла почти у края могилы. Меня спас мой сын. Иначе мы бы сейчас с тобой здесь не сидели.

Наклонившись через стол, он взял ее за руку. Глаза их встретились.

— Если ты подаришь мне хотя бы сотую долю этого чувства, дорогая, с меня будет вполне достаточно.

Она улыбнулась и передала ему глазурованную чашку с дымящимся кофе:

— Лед?

Он взял из пиалы кубик, кинул в чашку и осушил ее одним махом.

— А теперь, милорд, прежде чем сюда ворвется Анна и устроит безобразную сцену…

Он улыбнулся и подошел к буфету, около которого возилась Рут.

— Не пускай сюда этого дракона, милашка, — весело сказал он и легонько шлепнул девушку по заду. Прыснув, та убежала.

— Что ты за человек! — со смехом воскликнула Джанет. — Могу побиться об заклад, через несколько дней Мариан и Рут будут тобой очарованы. Особенно Мариан, которая, как я думаю, никогда не простит мне, что я допустила в свою постель мужчину.

— Она была с тобой с самого начала? — спросил Колин.

— Нет, не с первого года. Муж подарил мне ее, когда узнал о том, что я беременна нашим первым ребенком. Он купил ее у работорговца вместе с мужем.

— А как звали мужа?

— Мужа Мариан? Алан Браун.

— Твоего мужа, — уточнил Колин. — Ты всегда вспоминаешь о нем как о «моем муже» или «моем господине». Но у него, конечно, было христианское имя? Назови.

— Нет, — ответила Джанет негромко. — Не назову. Глаза их вновь встретились, и Колин проговорил:

— Твой Чарльз и мой младший сын Гилберт были в школьные годы большими приятелями. Спустя примерно год после того, как Чарльз объявился в Гленкирке, по нашим местам прокатилась какая-то хворь. Монахи в аббатской школе с ног сбились и были вынуждены обратиться за помощью к родителям школяров. Эллен как раз похоронила очередного младенца и не могла приехать. Мне ничего не оставалось, как собраться в дорогу, чтобы ухаживать за больным Гилли. Чарльз тоже слег, но Анна не могла оставить Иана и Агнес, поэтому я взялся ухаживать и за твоим сыном. Так вот, будучи в беспамятстве, Чарльз говорил по-турецки. Я понимаю этот язык, поскольку много плавал и повидал турок.

Джанет затаила дыхание.

— Он говорил странные вещи, — продолжал Колин. — Вспоминал своего отца-»султана», тетю Зулейку, которая умерла в Мраморном дворе, своего брата Сулеймана и сестру Нилюфер. Но больше всего он говорил о своей матери бас-кадине. Он рыдал, говорил, что вынужден был оставить мать и отца и, наверное, уже никогда их больше не увидит. При этом мальчишка был очень обеспокоен тем, что кто-нибудь узнает, кто он такой. Это, если верить его словам, грозило смертью его матери. Когда Чарльз выздоровел, я не расспрашивал его ни о чем.

— Спасибо тебе, Колин. Все это прошлое, которое уже не имеет никакого значения.

— Но мне интересно, Джанет. И я хочу теперь узнать все от тебя.

— У тебя нет на это права.

— Есть, — спокойно ответил он. Сев на смятую постель, он заставил ее сесть рядом. — Вчера вечером я говорил, что ждал тебя сорок лет. Ты обвинила меня бог знает в чем, но я ведь не лгал, моя дорогая. Я отлично помню, как бегал за тобой, когда ты с отцом находилась при дворе. Тогда я уже начал интересоваться женским полом, и ты произвела на меня большое впечатление. Я помню, конечно, наши игры в детстве, но это было не то. При дворе я увидел тебя в ином свете. Ты уже перестала быть ребенком, но еще не стала женщиной. А я был пылким юношей. Боже мой! Я отлично помню, как ты кокетничала с этим прохвостом, кузеном короля! Ты уже уплыла в Сан-Лоренцо, а при дворе тебя долго еще вспоминали, как «рыжую бестию Лесли». Потом до нас дошли слухи о том, что ты помолвлена с наследником этого чертова герцогства, а вскоре стало известно, что тебя похитили. Король предлагал мне выгодных невест, но я и слышать ничего не хотел. Первую свою жену я взял, когда мне было уже двадцать пять, да и то лишь для того, чтобы сделать приятное отцу, которому отчаянно хотелось иметь внуков, наследников Грейхевена…

Моя вторая жена, Юфимия Кейт, имела рыжие волосы. Вероятно, я женился на ней, думая, что она похожа на тебя.

— И что? — заинтересованно спросила Джанет.

— Увы, и тени сходства не оказалось. Мы с твоим Чарльзом очень сблизились, и он показал мне медальон, который ты дала ему, чтобы он тебя не забывал. Кстати, кто его нарисовал?

— Фирузи.

— Кто такая?

— Мы были с ней сестрами по несчастью.

— Она тоже была красивой?

— Не то слово! Гораздо красивее меня. Миниатюрная блондинка с глазами цвета бирюзы. Фирузи была моей лучшей подругой.

— А Зулейка?

Джанет рассмеялась:

— Ты вцепился в меня мертвой хваткой, как я погляжу.

— Расскажи!

— Нет, Колли. Не могу. Здесь замешана политика. Тебе не понять.

— У меня у самого имеются кое-какие догадки и подозрения. Если я прав, значит, информация, попав в чужие руки, может принести много вреда, не так ли? Знаешь, когда мне сказали, что ты была замужем за каким-то купцом-христианином, я не поверял. Скорее ты была одной из жен какого-нибудь восточного монарха. А Чарльз, наверное, принц в своей земле.

— Чарльз — шотландец, и его родина — Шотландия, — резко ответила Джанет. — Он прожил здесь большую часть своей жизни. Если бы я тогда не переправила его сюда, он бы погиб. В каждой стране хватает недовольных, и если бы открылось, что Чарльз жив, тогда смертельная опасность угрожала бы уже его брату. И хватит об этом. Колли! Я тебе больше ничего не скажу.

Не успел он ничего на это ответить, как в комнату влетела Марка»:

— Мадам, эта женщина вернулась. Стоит в прихожей, с места не сдвинуть!

Джанет поднялась с постели, спокойно пересекла комнату и приблизилась к занавеске сбоку от камина. Она повернула скрытый рычаг, сработанный в виде каменного узора на каминной доске, отдернула занавеску, и за ней открылась потайная дверца.

— Спустись на два пролета вниз и увидишь слева выход.

Он поцеловал ей руку и скрылся за дверцей. Обернувшись к Мариан, Джанет сказала:

— Передай леди Анне, что я готова принять ее.

Глава 43

Наступило бабье лето, и деревья украсились праздничными нарядами. В глаза било желтым, золотистым, красным и бурым многоцветьем. Дни стали короткими, а ночи длинными и холодными. Джанет пообещала каждому рабочему по бушелю белой муки и по откормленному поросенку, если они закончат дом до дня Святой Маргариты. Те не подвели ее, и после праздничной мессы Джанет лично раздавала подарки. Вдобавок она решила наградить каждого рабочего золотой монетой, а их старшина получил целых пять. Надо сказать, он был сильно удивлен и польщен тем, что его включили в церемонию раздачи денег.

Вознаграждение он получил на месте лично из рук леди Джанет. Радость старшины; впрочем, несколько поблекла, когда он понял, что щедрая клиентка не уйдет до тех пор, пока он не расплатится со всеми своими людьми. Рабочие же усмехались, благодарно глядя на леди Лесли. Они-то знали, что если бы она ушла раньше времени, то не видать им платы как своих ушей. Теперь же можно не беспокоиться, как их семьи переживут грядущую долгую зиму.

Шиэн должен был торжественно открыть свои двери тринадцатого ноября, в день Святого Эндрю. Следующие две недели было решено посвятить завозу мебели и найму прислуги. Анна, между прочим, утверждала, что Джанет будет трудно найти себе толковых слуг, ибо местный народец-де ленив и работать не любит. Однако все вышло иначе. От желающих работать у леди Джанет не было отбою, ибо по округе быстро разнесся слух о том, что она хорошая хозяйка и платит авансом за год. К тому же рабочие заверили всех, что в комнатах, отведенных для слуг, жить будет тепло и уютно, ибо камины установили повсюду.

За неделю до того как въехать в новый дом, Джанет позвала к себе после ужина сына. В спальне весело потрескивали дрова в камине, на столе дымился турецкий кофе.

Когда они сели и пригубили ароматного крепкого напитка из глазурованных чашек, Чарльз проговорил:

— Ты не рассказывала мне, почему перебралась в Шотландию. Ты здесь уже полгода, а я до сих пор ничего не знаю.

— По моей подсказке твой брат взял себе вторую жену, Карем — «Смешливую». Я нарочно подсунула ее Сулейману, чтобы оторвать от Гюльбейяр. Но хорошего из этого ничего не вышло, потому что он испытывает дурную склонность к моногамии. Сулейман просто переключил свое внимание с мягкого пассивного котенка на властолюбивую тигрицу. Карем родила твоему брату трех сыновей и дочь. А Гюльбейяр теперь отбывает ссылку в Магнезии, где твой племянник принц Мустафа сидит наместником Сулеймана. Когда я узнала о том, что в Стамбуле объявился твой дядя Адам и что он разыскивает меня, я расценила это как знак свыше и решила вернуться на родину. Для этого пришлось инсценировать мою смерть. Понимаешь, выбор у меня был невелик: либо я должна была исчезнуть, либо нужно было избавиться от Карем. Дважды за последний год она пыталась меня отравить. Сулейман же обожает ее, и мне не хотелось причинить ему боль. Поэтому я и отправилась в Шотландию.

— Я бы задушил ее! — мрачно изрек Чарльз.

Джанет усмехнулась:

— Это в тебе заговорил турок. Все-таки ты сын своего отца, принц Карим.

— Мне было всего шесть лет, когда я покинул империю, мама, но я ничего не забыл. Уже здесь, живя в аббатстве, я часто по ночам предавался воспоминаниям. Даже вслух, но шепотом, конечно. Скажи, как там тетушки Фирузи и Сарина? Они живы?

— Да, и живут сейчас в семьях дочерей Фирузи. Сарина воспитывает внука Сулеймана.

— А отец? Как он умер? Сюда дошли лишь слухи о его смерти. По атому случаю устроили большой праздник, в церквях возносились благодарственные молебны. Отрезвление пришло, лишь когда Сулейман показал свои зубы, осадив Белград.

— Селим умер от рака, который разъедал его изнутри много лет. Умер во время военного похода.

— Я буду молиться за него, мама.

— И ты в этом будешь не одинок, сын. Я молюсь за него каждый день.

— Но это не помешало тебе взять любовника. На мгновение в ее зеленых глазах, обращенных на сына, сверкнули гневные огоньки. Но затем Джанет рассмеялась:

— Ты потрясен этим, Чарльз, не так ли? Турецкое воспитание вновь дает себя знать. Твоя тетушка Анна твердо убеждена, что на Востоке живут одни грешники и сластолюбцы. Представляю себе, каково было бы ее удивление, если бы она узнала, что на самом деле они гораздо нравственнее тех же шотландцев. Да, Чарльз, лорд Хей — мой любовник, и хватит об этом. Не лезь не в свое дело. Впрочем, надеюсь, ты будешь с ним по-прежнему учтив.

— Я хорошо отношусь к нему, мама, и всегда так относился. И даже думаю, что тебе не помешает выйти за него замуж, если он сделает предложение.

— Он уже сделал.

— Мама!

— Но я отказала. Я не хочу ни за кого выходить, Чарльз. И вообще хватит. Бога ради! Я пригласила тебя вовсе не для того, чтобы обсуждать эти темы. После тринадцатого ноября я переезжаю в Шиэн и хочу позвать туда тебя. Я распорядилась отвести для тебя, Фионы и детей восточное крыло. Все равно рано он не расплатится со всеми своими людьми. Рабочие же усмехались, благодарно глядя на леди Лесли. Они-то знали, что если бы она ушла раньше времени, то не видать им платы как своих ушей. Теперь же можно не беспокоиться, как их семьи переживут грядущую долгую зиму.

Шиэн должен был торжественно открыть свои двери тринадцатого ноября, в день Святого Эндрю. Следующие две недели было решено посвятить завозу мебели и найму прислуги. Анна, между прочим, утверждала, что Джанет будет трудно найти себе толковых слуг, ибо местный народец-де ленив и работать не любит. Однако все вышло иначе. От желающих работать у леди Джанет не было отбою, ибо по округе быстро разнесся слух о том, что она хорошая хозяйка и платит авансом за год, К тому же рабочие заверили всех, что в комнатах, отведенных для слуг, жить будет тепло и уютно, ибо камины установили повсюду.

За неделю до того как въехать в новый дом, Джанет позвала к себе после ужина сына. В спальне весело потрескивали дрова в камине, на столе дымился турецкий кофе.

Когда они сели и пригубили ароматного крепкого напитка из глазурованных чашек, Чарльз проговорил:

— Ты не рассказывала мне, почему перебралась в Шотландию. Ты здесь уже полгода, а я до сих пор ничего не знаю.

— По моей подсказке твой брат взял себе вторую жену, Карем — «Смешливую». Я нарочно подсунула ее Сулейману, чтобы оторвать от Гюльбейяр. Но хорошего из этого ничего не вышло, потому что он испытывает дурную склонность к моногамии. Сулейман просто переключил свое внимание с мягкого пассивного котенка на властолюбивую тигрицу. Карем родила твоему брату трех сыновей и дочь. А Гюльбейяр теперь отбывает ссылку в Магнезии, где твой племянник принц Мустафа сидит наместником Сулеймана. Когда я узнала о том, что в Стамбуле объявился твой дядя Адам и что он разыскивает меня, я расценила это как знак свыше и решила вернуться на родину. Для этого пришлось инсценировать мою смерть. Понимаешь, выбор у меня был невелик: либо я должна была исчезнуть, либо нужно было избавиться от Карем. Дважды за последний год она пыталась меня отравить. Сулейман же обожает ее, и мне не хотелось причинить ему боль. Поэтому я и отправилась в Шотландию.

— Это вы задушил ее! — мрачно изрек Чарльз.

Джанет усмехнулась:

— Это в тебе заговорил турок. Все-таки ты сын своего отца, принц Карим.

— Мне было всего шесть лет, когда я покинул империю, мама, но я ничего не забыл. Уже здесь, живя в аббатстве, я часто по ночам предавался воспоминаниям. Даже вслух, но шепотом, конечно. Скажи, как там тетушки Фирузи и Сарина? Они живы?

— Да, и живут сейчас в семьях дочерей Фирузи. Сарина воспитывает внука Сулеймана.

— А отец? Как он умер? Сюда дошли лишь слухи о его смерти. По этому случаю устроили большой праздник, в церквях возносились благодарственные молебны. Отрезвление пришло, лишь когда Сулейман показал свои зубы, осадив Белград.

— Селим умер от рака, который разъедал его изнутри много лет. Умер во время военного похода.

— Я буду молиться за него, мама.

— И ты в этом будешь не одинок, сын. Я молюсь за него каждый день.

— Но это не помешало тебе взять любовника. На мгновение в ее зеленых глазах, обращенных на сына, сверкнули гневные огоньки. Но затем Джанет рассмеялась:

— Ты потрясен этим, Чарльз, не так ли? Турецкое воспитание вновь дает себя знать. Твоя тетушка Анна твердо убеждена, что на Востоке живут одни грешники и сластолюбцы. Представляю себе, каково было бы ее удивление, если бы она узнала, что на самом деле они гораздо нравственнее тех же шотландцев. Да, Чарльз, лорд Хей — мой любовник, и хватит об этом. Не лезь не в свое дело. Впрочем, надеюсь, ты будешь с ним по-прежнему учтив.

— Я хорошо отношусь к нему, мама, и всегда так относился. И даже думаю, что тебе не помешает выйти за него замуж, если он сделает предложение.

— Он уже сделал.

— Мама!

— Но я отказала. Я не хочу ни за кого выходить, Чарльз. И вообще хватит. Бога ради! Я пригласила тебя вовсе не для того, чтобы обсуждать эти темы. После тринадцатого ноября я переезжаю в Шиэн и хочу позвать туда тебя. Я распорядилась отвести для тебя, Фионы и детей восточное крыло. Все равно рано или поздно имение станет твоим, так почему бы тебе не получить сейчас хотя бы часть его? Я не хочу, чтобы ты находился в зависимости от моего брата и его жены. В Эдинбурге у вас есть дом, но я знаю, что Фиона не хочет там жить. Словом, переезжайте вместе со мной, а городской дом можно сдавать за хорошие деньги.

— Мама! У меня слов нет! Мне даже не потребуется бежать сейчас к Фионе и спрашивать ее мнения. Спасибо тебе огромное! Наконец-то у нас появится своя крыша над головой! — Впрочем, он тут же помрачнел. — Но мы не сможем платить за жилье…

— Вам и не придется, Чарльз. Шиэн мой. И все хозяйственные расходы, равно как и содержание штата прислуги, лежат только на мне. Твой брат снабдил меня немалыми средствами и обязался ежегодно пополнять мой счет, открытый в эдинбургской конторе дома Киры. Кроме того, я забрала с собой из Турции личные драгоценности.

Чарльз в порыве благодарности стал осыпать поцелуями ее руки.

— Спасибо, спасибо… — шептал он.

— Пойди скажи Фионе. Что касается вашей личной жизни, то на этот счет можешь быть спокоен: я не стану в нее влезать. Восточное крыло дома полностью ваше. А западное мое. Ладно, о деталях поговорим утром. — Она проводила его до двери и поцеловала на прощание. — Спокойной ночи, сын. Будешь спускаться, позови ко мне Мариан.

— Вы сделали доброе дело, мадам, — проговорила появившаяся в комнате спустя несколько минут пожилая англичанка. — Чарльз летел отсюда будто на крыльях, так был счастлив.

— Ладно тебе, Мариан, можно подумать, ты всерьез считала, что я возвела этот огромный сарай для одной себя.

— Это не сарай, а замок, достойный аристократов, мадам.

— Я тоже так думаю, — промурлыкала довольная Джанет.

— И как вам только удалось все это? Впрочем, нет, не говорите. Чую, когда придет ваше время, вы оставите сыну в наследство титул графа. Когда в ваших глазах начинают поигрывать такие искорки… Джанет рассмеялась:

— Хватит болтать! Принеси-ка лучше мою светлую ночную рубашку из золотистого шелка и халат. Сегодня новолуние. Я думаю, лорд Хей придет.

Мариан помогла Джанет раздеться, унесла платье и нижние юбки, затем поставила в спальне перед камином небольшую ванну, принесенную из будуара, наполнила ее теплой водой, разведя кипятком из чайника, и добавила несколько капель душистого масла из хрустального флакончика. Джанет неподвижно стояла в ванне, ожидая, пока служанка ополоснет ее ароматической водой.

— Это неслыханно, чтобы женщина ваших лет так выглядела! — бормотала Мариан.

Она обернула свою госпожу теплым полотенцем и вытерла насухо, затем взяла себе на ладонь из золотого пузырька немного нежного масла и растерла им Джанет с ног до головы. После этого усадила ее за туалетный столик и расчесала ей волосы.

— Поднимитесь, мадам.

Мариан слегка присыпала кожу Джанет ароматической пудрой и втерла ее мягкой шелковой тканью. Потом помогла ей надеть шелковую ночную рубашку с завязками на плечах и талии, глубокий вырез которой был отделан тончайшим кружевом. Джанет набросила подходящую накидку, отороченную по всей длине темным соболем и завязанную у горла шелковой ленточкой.

— Не понимаю, зачем было так стараться, — проворчала Мариан. — Все равно он сорвет это с вас за одну минуту.

— Но разве Селим был не такой?

— Это верно, мужчины все одинаковые. Мариан унесла ванну обратно в будуар, а когда вернулась в спальню, сказала:

— Я попросила Рут принести вино, хлеб и кусок мяса. Все на буфете. На дворе уже ночь, холод, и мне кажется, его светлость, пока доскачут сюда, успеют нагулять хороший аппетит.

— Где твоя дочь?

— Спит. Одна. Уж я об этом позаботилась! Рыжий Хью сегодня весь день увивался вокруг нее.

— Я бы не стала возражать против их брака, Мариан. Но я предупредила его лично, чтобы он не пытался обмануть девушку.

— Спасибо, мадам. Он неплохой мальчуган, но уж больно опытен в этих делах. А моя Рут сама невинность.

— Не беспокойся, подружка. Она мне как родная дочь, и я не допущу, чтобы с ней плохо обращались.

— Я знаю, миледи. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Мариан.

Джанет подошла к камину, сняла с полки маленький горшок, достала оттуда горсть цветков алоэ и кинула в огонь. Потом встала у окна и стала вглядываться в серебристо-черную ночь. Высоко в темное небо выкатился месяц. Джанет знала, что Хей скоро придет. Он уже с месяц регулярно наносил ей поздние визиты, проникая в замок Гленкирк через потайную дверь у основания башни, о существовании которой, кроме них двоих, знали еще только Мариан и Рут. Джанет отыскала ее еще в детстве.

Почувствовав дуновение сквозняка в спину, она обернулась. В комнате, отогнув гобелен, появился Хей. Стянув перчатки, он бросил их и свой плащ на деревянную скамеечку у камина.

— Боже праведный, до чего ж холодно сегодня! — Он раскрыл ей свои объятия. — Иди сюда, согрей меня.

— Охота была замерзать! Нет уж, благодарю, милорд. Сначала извольте оттаять, а потом будем обниматься. — Подойдя к буфету, она вынула оттуда графин и бокал, налила и передала ему. — Есть хочешь? Мариан оставила свежий хлеб и баранину.

— Успеется. — Он залпом осушил бокал. — На тебе сегодня такой наряд… Так и хочется разорвать его а клочья! Если не хочешь, чтобы его постигла печальная судьба, лучше сними сама.

Развалившись на постели, он наблюдал за ней. Джанет мучительно медленно развязывала тонкими, изящными пальцами тесемку накидки. Наконец та упала на пол. Джанет развязала бретельки на плечах и распустила пояс. У него перехватило дыхание, когда он увидел сползающий по ней шелк ночной рубашки. Обнажив ее полные груди, округлые бедра и стройные икры, он упал изящными складками у нее в ногах. Она вышла из него и легла на постель рядом с Хеем:

— Добрый вечер, лорд Хей.

— Миледи… — Хохотнув, он склонился к ее грудям и притронулся к каждой нежным поцелуем. Соски тут же возбужденно отвердели. — Вот это правильно.

Поднявшись с постели, он разделся.

Едва дождавшись, когда он предстанет перед ней обнаженный, она жадно притянула его к себе, и он быстро овладел ею. Уже через несколько минут они, насытившись, лежали рядом и, широко открытыми ртами ловя воздух, пытались отдышаться. В спальне слышалось лишь их шумное дыхание. Наконец Джанет проговорила:

— Ну что, милорд, теперь согрелись?

— Да, но вместе с тем и проголодался, — с улыбкой ответил он и, поднявшись с постели, направился к буфету, где его ждали обещанный хлеб и мясо.

— Принеси мне немного вина. Колли. — Он протянул ей бокал, и она стала медленными глотками пить. — Сегодня я сказала Чарльзу, что он может занять восточное крыло Шиэна. Он пришел в восторг.

— И было от чего, черт возьми! Ты слишком щедра, но в то же время я рад, что рядом с тобой будет находиться надежный человек.

— Рыжий Хью, между прочим, тоже надежен. И он тоже будет жить там.

— Он все еще бегает за твоей Рут?

— Бегает, но ему придется сделать ей предложение, если он всерьез надеется получить от нее то, что хочет. Дочь Мариан не относится к числу тех потаскушек, которые отдаются первому встречному под забором.

— Ты думаешь, он на ней женится?

— Да, думаю. То, что он хочет от нее получить, не даст ему никакая другая женщина, даже девственница. Мой племянник, похоже, пока еще сам этого не понял, но он полюбил.

— Что до Рут, — проговорил Колин, усмехаясь, — то она, конечно, строго следуя твоим инструкциям, сначала помучает его хорошенько и только потом пойдет к алтарю. Я тебя знаю, Джан!

Она рассмеялась:

— В чем ты меня подозреваешь? Я просто хочу для них счастья!

— Ну раз ты этого захотела, значит, оно у них, считай, в кармане, моя дорогая. Между прочим, если ты согласишься выйти за меня, то я тоже буду счастлив.

— Колин, милый, я отдам тебе свою любовь, свое тело, свою верность и даже деньги, если уж на то пошло! Но я больше никогда не выйду замуж! Мне было бы очень приятно быть хозяйкой тебе, но еще приятнее чувствовать, что ты хозяйка самой себе.

— Вопрос все же еще не закрыт. — В глазах его сверкнули задорные огоньки.

Поставив бокал на столик у постели, она протянула к нему руки. Лорда Хея не нужно было просить дважды. На этот раз они никуда Не торопились, отдаваясь друг другу медленно и нежно. Он старался продлить удовольствие ей, а она ему. Сон пришел к ним, лишь когда на небе стала закатываться луна.

Глава 44

Шиэн был торжественно открыт на день Святого Эндрю в 1533 году. Джанет находилась на родине уже шесть месяцев. На новоселье устроили большой праздник. Леди Шиэн наняла в свой штат повара, управляющего, с десяток служанок по дому и по кухне, прачку с двумя помощницами, мальчишку-посыльного, трех молочниц, главного конюха и трех обычных конюхов, главного охотничьего егеря и двух обычных егерей, двадцать солдат охраны и их капитана Рыжего Хью, своих личных слуг, двух нянек для внуков и священника. Одним словом, она взяла на себя ответственность за обустройство и столование пятидесяти трех душ, не считая своей собственной семьи, которая состояла помимо нее самой из Чарльза, Фионы и двух их детишек — Патрика и Чарльза-младшего. Впрочем, нельзя сказать, что леди Джанет хозяйство казалось таким уж большим.

Праздник устроили для узкого семейного круга. Были приглашены граф Гленкирк с супругой. Иан со своей хорошенькой Джейн, которая снова была беременна. Что же до их пятимесячного первенца Патрика, то его все звали Маленьким Патриком, чтобы отличать" от старшего двоюродного брата, ребенка Чарльза и Фионы, которому в январе должно было исполниться два годика. Из женского монастыря, что близ Эдинбурга, приехала сестра Мэри Агнес, племянница Джанет, в компании своей подруги сестры Маргарет, незадачливой дочери Колина. Сам же хозяин Грейхевена появился в окружении сыновей; наследника Джеймса, державшего под руку свою невесту Джин Гордон, и Гилберта, обрученного с Элис Гордон, младшей сестрой Джин.

Гилберту Хею стукнуло уже двадцать. Вполне возможно, что его двенадцатилетняя нареченная невеста Элис Гордон и стала бы в будущем писаной красавицей, но пока она его как женщина, конечно, не интересовала. Он неплохо освоился в Шиэне, что стало ясно спустя несколько месяцев, когда две служанки Джанет со слезами на глазах признались в беременности и обе указали на Гилберта как на причину своих бед.

— Господи, неужели ему так трудно удержать свой стручок в штанах хоть на одну ночь? — возмущенно набросилась Джанет на лорда Хея. — Подумать только, сразу двух девушек осчастливил! А тебе известно, как нелегко подыскать толковых служанок? Боже мой, кто тебя надоумил обручить его с двенадцатилетней малышкой?! Они в лучшем случае смогут стать мужем и женой не раньше чем через два года! А к тому времени он соблазнит всех здешних женщин в радиусе пятидесяти миль!

В том году канун Крещения выдался особенно веселым, ибо в Шиэне сыграли свадьбу незаконнорожденного сына Адама Гленкирка с самой юной служанкой леди Джанет Рут Браун. Как и предсказывал Колин, Рут сначала хорошенько помучила Рыжего Хью и только после этого встала с ним перед алтарем. А с мертвой точки, как ни удивительно, дело сдвинула мать счастливого жениха. Совершенно неожиданно она вышла замуж за одного преуспевающего местного фермера, который вскоре оставил ее вдовой.

Как-то во время откровенного разговора с сыном она сказала:

— Ты всегда желанный гость в этом доме, Хью, но скажи, разве ты не видишь, как мне нелегко с осиротевшими детьми Джорди? Одной готовкой и штопкой заниматься гораздо больше, чем в те времена, когда мы с тобой жили вдвоем. Ума не приложу, почему ты все никак не женишься на хорошенькой Рут, что служит у леди Джанет? Она милая девушка и будет доброй хозяйкой в твоем доме. Кто знает, может, ее госпожа подарит вам собственное жилье.

— Да с меня будет достаточно и того дома, где жили мы с тобой, — со вздохом проговорил Хью.

— Нет, сынок. Твой дед пустил нас жить туда, но дом этот никогда нам не принадлежал. И выйдя за Джорди, я вернула его Гленкиркам. А ты так и знай: либо женишься, либо всю жизнь проживешь в казарме!

Возвращаясь от матери и замерзая на студеном ветру. Рыжий Хью впервые, пожалуй, всерьез задумался над этим делом. Всю ночь он проворочался без сна на холодной комковатой постели под храп и стоны солдат, вернувшихся с дежурства. Весь следующий день его не оставляли мысли о миловидной девушке с мягкими темными волосами и веселыми голубыми глазами, в которых угадывалось с трудом скрываемое сожаление, когда ей приходилось давать Хью от ворот поворот, стоило ему в очередной раз выказать свое расположение. К исходу дня он окончательно решился и, придя к тете Джанет, сразу выложил все начистоту:

— Я хочу жениться на Рут Браун.

— Ты уже говорил с ней? — спросила Джанет.

— Нет, сначала хотел спросить разрешения у вас. И если вы не будете возражать, я с тем же самым пойду к Мариан. А уж потом только поговорю с Рут.

— Ты правильно поступаешь, Хью. Что ж, мое благословение у тебя в кармане. Мариан, иди-ка сюда! — позвала она свою служанку, которая чистила в будуаре ее платье. — Хью просит у тебя позволения жениться на Рут. Я не возражаю, но это ничего, конечно, не значит. Если ты не хочешь видеть его в своих зятьях, не обращай на меня внимания.

Мариан пристально вгляделась в будущего жениха.

— А что, — язвительно спросила она, — ты можешь предложить моей дочери, кроме своего сомнительного имени? Где вы будете жить? У тебя нет собственного дома. А Моя Рут благородного воспитания и не будет кочевать за тобой по казармам.

Бедный Хью потупил взор и неловко замялся на месте. Джанет, чувствуя, что следующий ход за ней, взяла слово:

— В качестве своего свадебного подарка Хью я построю ему домик в моей новой деревне Кранног. И еще у них будут постоянные комнаты здесь, в Шиэне. А Рут, милая Мариан, я обеспечу приданым. — Она вновь обернулась на Хью. — Имей в виду, что ты возьмешь в жены состоятельную девушку, племянник. Помимо личного гардероба, белья и посуды, я дам за ней восемьдесят пять золотых монет. Кроме того, у нее есть драгоценности. Жемчужное ожерелье, ожерелье из синего персидского лазурита, по паре жемчужных, гранатовых, лазуритовых и золотых серег и два золотых браслета. И еще, Хью. Брат обещал, что официально признает тебя — без права на наследство, разумеется, — и отныне ты будешь называться Хью Мор-Лесли. Итак, если вы двое уладили свои вопросы, мне кажется, пришло самое время спросить у Рут.

— Если она откажется, тогда соглашусь я сама, — засмеялась Мариан. — Ты неплохо устроился, будущий зять. Словом, вот тебе — мое благословение. Но учти: обращайся с моей дочерью бережно, иначе горько пожалеешь.

Хью отпустили искать будущую невесту, а Мариан села на скамейку рядом со своей госпожой — подобная привилегия даровалась лишь самым старым и преданным из слуг.

— Восемьдесят пять золотых монет… — задумчиво проговорила она. — Я не сразу поняла, мадам, в чем тут дело, но все же догадалась. Сорок лет я служила вам у Османов. Мой муж Алан, да будет ему земля пухом, двадцать два года до самой своей смерти верой и правдой служил нашему господину Селиму. Нашему единственному ребенку, который родился в рабстве, сейчас двадцать три. Вот я и сложила все вместе…

Джанет улыбнулась:

— А ты не зря, оказывается, просиживала с Аланом многие часы, пока он вел бухгалтерию моего мужа. Да, твоя догадка абсолютно верна. Я хочу, чтобы у Рут были собственные деньги. И так должно быть записано в их брачном договоре. В этом случае племянник поостережется быть со своей женой невежливым.

— Как вы предусмотрительны, мадам.

В эту самую минуту Хью Мор-Лесли уже изливал душу перед Рут. Девушка несколько подождала с ответом, чтобы немного попугать его и дать понять бедняге, что она может отказать… а потом все же согласилась. Свадьбу назначили на канун Крещения.

Ночью выпал снег, и утром на его белизну больно было смотреть. Венчание состоялось в шиэнской часовне Святой Анны, и службу вел отец Пол. Посаженым отцом у невесты был сэр Чарльз Лесли. А после торжественной церемонии гости отправились в холл западного крыла, где Джанет устроила пир.

Народу было немного, но свадьба прошла весело. А когда дело дошло до того, чтобы проводить молодоженов спать, гости и совсем развеселились. Домик, который леди Джанет задумала подарить Хью, решили строить весной, а пока ему с невестой отвели покои в Шиэне.

Джанет, Мариан, Джин, Фиона и Джейн отвели счастливую новобрачную в спальню, где помогли ей снять с себя свадебный наряд, надели на нее красиво расшитую ночную рубашку из нежной шерсти, расчесали на ночь волосы и уложили в постель. Едва они покончили с этим, как дверь распахнулась и Чарльз, Иан и Адам со смехом втолкнули в комнату улыбающегося Хью.

Джанет от имени всех традиционно напутствовала Рут, как привыкла это делать в Турции, и после этого выгнала всех из спальни, дабы гости — в особенности мужчины — не смущали девушку излишне откровенными намеками.

— Спокойной ночи, дети мои, — сказала она молодым, выходя из комнаты последней.

На следующее утро матери жениха и невесты навестили новобрачных, а спустя несколько минут из окна спальни вылетела простыня с пятном крови девственницы, гордо рея на холодном ветру.

Наконец праздничная пора, связанная с Новым годом. Крещением и свадьбой, окончилась, и жизнь в Шиэне потекла в обычном русле.

Невзирая на свое высокое положение и на официальные приличия, Джанет решила разводить овец, для чего приобрела крупный гурт.

Зима выдалась на редкость холодная и снежная. И не будь леди Лесли так любима в народе, она не заполучила бы для своего стада лучших в округе пастухов. Многие скотоводы к весне недосчитались половины голов в своих гуртах, Джанет же удалось сохранить три четверти всех овец.

— Господи, — сказала она как-то майским утром, обращаясь к Мариан, — никак не могу взять в толк, почему так много ягнят родилось этой ужасной зимой? Кто их просил выбирать для появления на свет такое лихое время?

— Они совсем дурные, мадам, — ответила пожилая англичанка, — какой с них спрос?

Ягнята, возможно, и были глупыми, но только не их владелица леди Шиэн. Дело ее быстро расцветало. После стрижки шерсть мыли, сушили и чесали жители деревни Кранног, которую Джанет выстроила на берегу озера прямо напротив своего замка. Причем процесс обработки шерсти повторяли несколько раз для придания ей лучшего качества. Затем шерсть красили специальным красителем, приготовленным самой Джанет. Рецепт был известен лишь ей одной. Помогал ей в этом Немой, бывший слуга из замка Гленкирк, которого Джанет выкупила себе. Его работа состояла в том, чтобы разводить краситель. Немой не мог говорить, но у него был отличный слух, он был неглуп и вдобавок обладал чувством юмора. Он часто ухмылялся, когда люди восторгались удивительной чистотой цвета шерсти. Что бы они сказали, если б узнали, что краситель настаивался на овечьей моче!

После покраски из шерсти делали пряжу. Специальную фабрику Джанет решила не ставить, ткацкие станы были установлены по домам работниц. Причем в отдельных комнатах. Чтобы не попортить товар. Так распорядилась леди Шиан. Шерсть покороче шла на войлок, а из длинных волокон ткали удивительно нежные и мягкие ткани, которые затем поступали для продажи в эдинбургский филиал дома Киры.

Эта семья оставалась для Джанет единственной ниточкой, которая связывала ее с прошлой жизнью. Через Киру из Стамбула от старшего сына поступало ее содержание, через них же она получала письма от милой ее сердцу Эстер. Послания эти одновременно радовали Джанет и причиняли ей боль.

Она прожила в Шотландии уже год, когда посыльный из Эдинбурга доставил ей первое письмо от Эстер. Усевшись в тиши своей передней вместе с Мариан и Рут, Джанет вскрыла большой конверт и стала читать вслух:

"Милая моя госпожа!

Считая, что сейчас уже не так опасно заводить переписку, посылаю вам письмо через своего племянника Арона. Я наказала ему не расставаться с письмом ни на минуту, а в случае, если на их корабль нападут люди Хайраддина-паши, равно как и прочие «дружественные» суда, плавающие под христианским флагом между Стамбулом и Литом, он должен уничтожить письмо без промедления. Но если вы читаете сейчас эти строки, значит, оно было доставлено благополучно, за что огромное спасибо Богу или Аллаху, уж не знаю, как и назвать…"

Женщины рассмеялись этому пассажу, Джанет вернулась к письму:

"Ваш сын сильно тоскует по вас. Ваш отъезд для него фактически то же, что и ваша смерть. Однако этим не преминула воспользоваться Карем. Не прошло и недели после вашей «кончины», — как до Стамбула дошли вести о том, что сын старого шаха Исмаила принц Тахмасп нарушил мир, много лет назад предложенный султаном Селимом, и захватил Битлис. А вскоре его конников видели в Багдаде.

Султан Сулейман послал Ибрагим-пашу на усмирение бунтовщиков. И сделал он это по предложению Карем. Поначалу я не знала, чем это объяснить, по теперь, по прошествии нескольких месяцев наблюдений, я совершенно точно знаю, что она думает избавиться от Ибрагима. Вы заблуждались, мадам, когда говорили, что ее властолюбие ограничивается лишь стенами султанского гарема. Она хочет править всей империей, но отнюдь не так тонко и мудро, как это делали вы, а открыто и агрессивно. Избавившись от Гюльбейяр и от вас, она поняла, что теперь у нее на пути стоят только Ибрагим-паша и принц Мустафа. И я боюсь за них обоих. Ей удалось устроить так, что в поход вместе с Ибрагимом-пашой отправился и Искандер Челеби…"

— Боже правый! — прошептала Джанет. — Чертов казначей! Главный соперник Ибрагима в борьбе за доступ к уху султана!

— Читайте дальше, мадам, — взмолилась Мариан. Джанет продолжила:

"Ибрагиму было приказано идти прямиком на Багдад. Но он вместо этого повернул в горы, обогнул озеро Ван, близ Битлиса, и обезопасил себя с тыла. После этого перешел с армией через горы, взяв курс на Тебриз, где правит сейчас принц Тахмасп».

На этом месте Джанет прервалась и воскликнула:

— Умница! Он многому научился у Селима.

— Ну же! — нетерпеливо проговорила Мариан.

"Но гонцы, вернувшиеся к султану, в один голос твердят, что Ибрагим-паша помешан на власти и утверждает, что он один одерживает теперь победы, на которые не способен Сулейман. Они даже показали вашему сыну один из военных приказов, подписанный Ибрагимом-пашой. Так вот, подпись гласит: «Султан»! Карем дала мне взглянуть, и я просто поразилась смелости Ибрагима. Надо сказать, что я у Карем в большой чести, она ко мне благоволит. Видимо, для нее очень важно, что я была вашей близкой подругой. Она, наверное, думает, что общение со мной прибавляет ей в глазах окружающих веса. Сайра-Хафизе «мертва» уже год, а Карем-кадина все еще ее боится.

Что до подписи на том приказе, то это весьма ловкая подделка. Я и не подозревала в Искандере Челеби таких талантов! Фальшивые донесения тем не менее огорчили султана, и он, оставив Карем, поехал в армию к Ибрагиму.

Багдад ныне снова в руках султана, а Искандер Челеби, пойманный на том, что обворовывал армию и тайно сносился с персами, казнен. Перед смертью он, правда, пытался все свалить на Ибрагима. Говорил, что он с ним был заодно и что даже нанял убийц для Сулеймана. И я не знаю, чем закончилась бы вся эта история, не будь султан и Ибрагим-паша друзьями с детства…

Все же я опасаюсь за главного визиря, Я предупредила его через вашу дочь, его жену, но излишняя уверенность в себе мешает ему относиться к Карем как к серьезной угрозе. А учитывая то, что я услышала недавно, эта ошибка может обернуться трагедией.

Рабыня, которая ухаживает за волосами Карем, по национальности еврейка. Когда я узнала об этом, то принялась умолять Карем даровать девушке свободу. Султанская кадина согласилась, но поставила условие: чтобы та прежде обучила своему искусству какую-нибудь другую рабыню. Сараи — так зовут мою соплеменницу — сейчас как раз этим занята. Она очень благодарна мне за свое вызволение из рабства и за то, что я взяла ее в свой дом.

Недавно она рассказала мне, что Карем открыто заявляла, что, мол, султан скоро официально женится на ней! Я тут же зачастила в Эски-сераль, но сама ничего не услышала. Это выдумки, конечно!

В последних строках прошу вас, моя госпожа, по возможности не обходить своими милостями мою милую подругу Мариан и ее дочь Рут. Да хранит вас всех Бог.

Преданная вам

Эстер Кира».

Несколько минут женщины сидели молча. Затянувшуюся тишину нарушила Джанет, разразившись громкими проклятиями. Отведя душу, она поднялась, подобрала юбки и спросила:

— Посыльный от Киры еще не отправился в обратный путь?

— Нет, — пролепетала бледная Рут.

— Он не уедет, пока я не составлю ответное послание. Но сейчас уже поздно, так что пусть останется у нас на ночь. Уедет с рассветом. Мне нужно время, чтобы собраться с мыслями. Ступай передай ему, Рут.

— Слушаюсь, миледи, — ответила та и выбежала из комнаты. Джанет стала нервно расхаживать взад-вперед.

— Как мог он, наш с Селимом сын, совершить такую глупость? Чарльз всего только шесть лет провел в Турции, однако, когда я рассказала ему о выходках Карем в отношении меня, он сказал, что за это ее следовало бы удавить! Он больше турок, чем мой первенец! Ни один султан со времен Османа не заключал официальных уз брака с женщиной! Сулейман хочет унизить память всех тех, кто рожал османским правителям наследников престола империи! Включая и мою память! Хочет унизить Фирузи, Сарину и Зулейку! Я не допущу! А Карем… как она посмела вообще помыслить об этом?! Будь проклят тот день, когда я впервые увидела ее в доме дочери за вышивкой и вытащила ее оттуда, подняв к самым вершинам власти!

— Вы ничего не в силах сделать, миледи. Теперь Карем-кадина является в султанском гареме полновластной хозяйкой, — проговорила Мариан. — Вы же мертвы для Османской империи.

— Я жива, жива! — горячо воскликнула Джанет. — Немедленно принеси мне бумагу и перо! И оставь меня на время. Никого не пускай, пока я не закончу. Никого! Если придет лорд Хей, передай ему, что у меня срочное дело и что я не желаю никого видеть, даже его. Если он будет ломиться ко мне силой, вызови охрану!

— Да, мадам, — сказала Мариан, передавая своей госпоже несессер с письменными принадлежностями.

Служанка вышла из комнаты. Несколько минут Джанет сидела неподвижно, уставившись на чистый лист бумага, лежавший перед ней. Потом взяла перо и написала:

"Милая Эстер!

Твое письмо сильно огорчило меня и вызвало целую бурю чувств, поэтому я решила ответить на него без промедления. Я вложу в конверт отдельное послание для моего сына. Прошу тебя прочитать и его.

Хочу попросить тебя о великой услуге, подруга. Попробуй как-нибудь остаться с султаном наедине, чтобы передать ему письмо. Добиться этого будет нелегко, ибо Сулейман питает нездоровую склонность к соблюдению церемониала и всегда окружен придворными. Но я пошлю вместе с письмом кое-какие шотландские дары, которые должны представить интерес для сына. Скажешь ему, что это от лорда Лесли, который в прошлом году был в Стамбуле. Потом, когда позволит время, я напишу о себе более подробно. Но чтобы ты и мои сестры не волновались, могу сказать, что у меня все нормально. Я даже завела собственное дело, которое процветает.

Хочу передать тебе радостную новость. В начале января наша Рут вышла замуж за капитана моей охраны и уже ждет ребенка, который родится в середине осени.

В последних строках выражаю крепкую надежду на то, что ты не подведешь меня.

Валидэ Сайра-Хафизе».

Джанет отложила письмо в сторону, взяла чистый лист и стала писать Сулейману:

"Сын!

До меня дошли слухи, что Карем открыто хвастается в гареме, что ты собираешься официально жениться на ней. Если это правда, то я просто отказываюсь верить своим ушам. Скажу лишь, что своей материнской волей категорически запрещаю тебе идти на это! Как ты смеешь унижать память своей матери Сайры-Хафизе? Как смеешь унижать всех других кадин, которые когда-либо рожали султанам сыновей, включая и несчастную Гюльбейяр, мать наследного принца Мустафы? Или теперь ты уже не считаешь его своим наследником? В истории Османской империи еще не было султана, который считал бы для себя необходимым узаконивать свои отношения с женщиной. А ты хочешь сделать это! И с кем?! Или ты уже забыл, что Карем дважды пыталась отравить твою мать? Дело дошло до того, что мне пришлось уехать, иначе бы в твоем доме разгорелась настоящая кровавая междоусобица. Ради тебя, ради твоего мира и спокойствия я отказалась от всего, что у меня было. От имени, от будущего места последнего успокоения рядом с твоим отцом и моим господином Селимом, от дома, друзей, детей и внуков. Наконец от власти. И я не ждала от тебя никакой награды за все эти жертвы. Но ты решил унизить меня, и я этого не потерплю! Одним словом, если ты женишься на Карем, моя смерть будет на твоей совести.

Валидэ Сайра-Хафизе».

Перечитав свое грозное послание, Джанет улыбнулась, вложила письмо сыну в конверт к Эстер, закрыла его и запечатала гербовой печатью рода Лесли. Затем, взяв новый лист бумаги, она отписала короткую записку в эдинбургский филиал дома Киры:

"Это послание должно быть доставлено в Турцию кратчайшей дорогой. Чем скорее оно прибудет в Стамбул, тем лучше. От себя лично выражаю благодарность Арону Кире за то, что он постарался ради меня.

Джанет Лесли».

— Мариан, где ты? Дверь открылась.

— Посыльного накормили?

— Да, мадам.

— Лошади его задали овса?

— Да, мадам.

— Хорошо, позови его сюда.

— Слушаюсь, мадам.

Через несколько минут перед Джанет опустился на колени смуглый юноша.

— Как тебя зовут, мальчик?

— Арон Кира, миледи.

— Ты родственник Эстер? Впрочем, да, теперь я улавливаю между вами сходство. Вот уж не думала, что ты так молод. Ты оказал мне великую услугу, юноша, и я собираюсь попросить тебя еще об одной. С первыми лучами солнца ты придешь сюда, и я передам тебе важное письмо, которое ты возьмешь с собой в обратный путь до Эдинбурга. Ты должен скакать как ветер, Арон Кира. Малейшее промедление грозит обернуться тяжелыми последствиями. Капитан моей стражи Хью Мор-Лесли назовет тебе почтовые станции, на которых ты сможешь менять лошадей.

Мальчик поднял на нее сияющие глаза:

— Я доберусь до Эдинбурга быстрее ветра, миледи. Она усмехнулась:

— Сколько тебе лет, Арон?

— Четырнадцать, миледи.

— Я так и думала. У меня было четыре сына, и каждый из них прошел через этот возраст. Так что я отлично знаю, что четырнадцать лет — пора великой самоуверенности.

— Где теперь ваши сыновья? — спросил мальчик.

— Двое погибли, а один живет здесь со мной.

— А четвертый?

— Он очень далеко, Арон. — Джанет мягко потрепала его по голове. — Ступай, юноша. Ты отправишься в дорогу с рассветом, и тебе нужно хорошенько отдохнуть. Перед отъездом тебя накормят и еще дадут еды в дорогу. А на эти деньги ты сможешь купить себе все остальное, что потребуется.

Джанет достала из кошелька несколько монет. Арон поймал ее руку и приложил ее ко лбу, как это было принято на Востоке. Потом вышел из комнаты.

— Эстер будет гордиться своим племянником, правда, Мариан?

— Да, смышленый парнишка. Ой, совсем забыла! Лорд Хей здесь. Я посадила его в малой столовой и поставила перед ним легкий ужин.

— Хорошо. Поухаживай за ним, а потом отправляйся спать.

Утром проследи, чтобы мальчика как следует накормили и дали ему еды в дорогу. А Хью пусть назовет ему адреса почтовых станций, на которых можно будет менять лошадей. И приведи Арона ко мне на рассвете.

— Что вы написали нашему господину Сулейману?

— Я запретила ему жениться на Карем.

— Думаете, он вас послушает?

— Молю Бога об этом.

— Я тоже. Спокойной ночи, мадам.

— Спокойной ночи, Мариан.

Глава 45

В Шиэне ждали короля. Он послал вперед себя гонца с уведомлением о том, что возвращаться в Эдинбург из поездки по Хайленду намеревается через земли Лесли. Леди Анна пришла в ярость, когда услышала, что король не пожелал остановиться у них в замке.

— Наверняка до короля дошла слава о радушии и гостеприимстве хозяйки Гленкирка, — со смехом проговорил лорд Хей.

— Возможно, — отозвалась Джанет. — Но я даже не знаю, как реагировать на сообщение о том, что король остановится в Шиэне. Когда я была представлена ему при дворе, он сделал мне одно лестное предложение… Он форменный кобель, наш молодой король.

— Он также большой жадина, когда речь заходит о деньгах, — вторил ей Колин. — Алчность его поистине не знает границ. Король предпочитает поправлять материальное положение за счет земель своих вельмож, которые он повадился захватывать и конфисковывать. Он так же ненасытен, как его английский дед Генрих VII. Джеймс уже разорил Босвелла, Мортона и Кроуфорда. Впрочем, я мог бы назвать еще целый ряд имен. В частности, сильнее всего пострадали Дугласы. Хотя они-то как раз и заслуживают этого. Мне будет жаль несчастного Джеймса, если вдруг разразится война. С самого начала своего царствования он стал усиленно наживать себе врагов и настолько в этом преуспел, что теперь просто некому становиться под его знамена.

— А вы встанете, милорд?

— Только в случае иностранной интервенции. Видишь ли, в отличие от других более известных членов моего рода я не испытываю ни малейшего желания связываться со Стюартами. Джанет улыбнулась:

— Вот и я тоже. Мне просто хочется дожить здесь свои дни спокойно.

— Тогда не вздумай болтать Джеймсу о том, как ты богата.

Иначе придется доживать свои дни в башне Гленкирка под зорким оком леди Анны.

— Идите ко мне, милорд.

Джанет скинула халат, обнажив красивые груди. Их освещал свет из камина, и они приковывали к себе взор.

— Святые угодники, если бы король Джеймс увидел то, что в ату минуту открыто моим глазам… Тогда не сносить мне головы!

— Льстец! — Она забралась в постель, и лорд Хей не преминул последовать за ней. — Напомни мне завтра подобрать двух-трех хорошеньких горничных для покоев короля. Дабы отвлечь его внимание. Кстати, может быть, ты кого-нибудь посоветуешь?

— Не понимаю, о чем ты, дорогая? Или ты забыла об условии, на котором согласилась стать моей любовницей? Ты ведь строго-настрого запретила мне общаться с другими женщинами. А я слишком высоко ценю отношения с тобой, чтобы нарушать это условие.

О , Колли, я так тронута. Но я тогда просто сказала, чтобы ты не спал с другими. А смотреть на женщин тебе не запрещалось. В глазах его сверкнули задорные огоньки.

— В таком случае сошлюсь на мнение Гилберта, который рассказывал мне о двух хорошеньких девушках, сестрах, кажется. Я пришлю их к тебе.

Джеймс V, король Шотландии, приехал в Шиэн пятнадцатого ноября. Теплые осенние деньки в этом году затянулись, деревья до сих пор пестрели золотисто-алой листвой, служа красивым обрамлением небольшому замку из серого камня, выстроенному на поросшем зеленью острове. Короля, с которым было всего несколько свитских во главе с лордом Гордоном, графом Хантли, встречала сама леди Шиэн. Подметив удивление Джанет, король улыбнулся и сказал:

— Не хотел злоупотреблять вашим гостеприимством, леди Лесли. Остальных своих людей я отослал в замок Хантли. Они мне надоели!

Джанет рассмеялась:

— Король всегда желанный гость в Шиэне как со всей своей свитой, так и без оной. Проходите, сир, я покажу вам свое скромное жилище.

Когда они переступили порог, Джанет сразу объяснила, почему замок выстроен в форме буквы «Н».

— Мой сын Чарльз со своей семьей живет в этом восточном крыле дома, а я — в западном. Вас и лорда Гордона я решила устроить у себя, сир.

— Отчего же не в восточном крыле?

— Боюсь, там вам будет трудно найти покой.

— А что такое?

— Дети, мои внуки. Патрику почти три годика, а его брату Чарльзу полтора. Потом еще сын моего племянника Маленький Патрик. Ему столько же, сколько и Чарльзу. У него есть младшая сестра Мэри, которой всего пять месяцев. И притом жена племянника вновь беременна. Наконец совсем недавно самая молодая моя служанка крестила своего первенца, мальчика.

Джанет остановилась, чтобы перевести дух, а король рассмеялся:

— Что за идиллия тут у вас, мадам! Отведя короля в большой зал западного крыла, Джанет представила ему Адама, Анну, Иана, Джейн, Чарльза и Фиону.

— Назавтра мы решили устроить для вас охоту, сир, — сказал граф Гленкирк и добавил веско:

— На оленей.

Молодой король неплохо провел вечер в Шиэне. Ужин накрыли для узкого семейного круга, а на следующий день Джанет принимала окрестных помещиков, желавших встретиться с королем. После ужина Джеймса и лорда Гордона развели по их покоям. Джанет заранее предупредила Колина, чтобы он в течение двух дней, что в Шиэне будет гостить король, держался подальше от нее. Джанет не хотела навлечь на свой дом скандал.

Поэтому она немало удивилась, корда поздним вечером дверь в ее спальню вдруг открылась. Джанет ожидала увидеть лорда Хея, но изумилась еще больше, когда поняла, что это сам король.

— Вам что-нибудь еще нужно, сир? Джеймс улыбнулся:

— Мое ложе совсем холодное.

— Но я же назначила к вам в покои смышленых девушек, — ответила Джанет.

— Они не годятся.

Взгляд короля скользил по ее телу, прикрытому полупрозрачной ночной сорочкой.

— Еще раз вынуждена напомнить вам, ваше величество, что по возрасту я гожусь вам в матери.

— Однако это не мешает вам спать с лордом Хеем.

Поразившись его осведомленности, она тем не менее холодно заметила:

— Он мне ровесник.

— И что? Все точно так же, как в молодости? Джанет нервно сглотнула:

— Да.

Но в следующее мгновение она поняла, к чему он клонит, и закусила губу, чтобы не прыснуть.

— Так в чем же дело, мадам? Если вы спите с лордом Хеем и все точно так же, как в прежние времена, почему бы вам не переспать со мной?

— Потому что я не распутница, сир. Я не сплю с детьми и привыкла сама выбирать себе любовников.

— Я вовсе не считаю вас распутницей, дорогая. Вот вы все повторяете, что годитесь мне в матери. Но вы не являетесь моей матерью. В тот самый миг, когда я впервые увидел вас при дворе семь месяцев назад, я решил, что пересплю с вами. Как вы думаете, зачем я на обратном пути в Эдинбург решил заглянуть к вам? И вообще, хватит терять время на пустую болтовню, мадам. Я уже замерз. Давайте в постель!

Джанет не посмела ослушаться. Задув свечи на столике у постели, король обнял Джанет. Содрав с нее ночную рубашку, он принялся ласкать ее полные груди. Зарывшись лицом в них, он издал сладкий стон. Джанет лежала молча, не поощряя, но и не отталкивая короля. Раздвинув коленом ее ноги, он взгромоздился на нее и всадил свой жезл.

Джанет изо всех сил старалась не отвечать, но собственное тело предало ее, и через минуту она уже невольно двигала бедрами королю в такт. Наконец он шумно вздохнул, откатился в сторону и тут же заснул. Ей ничего не оставалось как последовать его примеру. Наутро, когда она проснулась, короля уже не было.

В тот день после праздничной мессы, посвященной дню Святой Маргариты, они отправились охотиться на оленей по холмам вокруг озера. Король был с ней так же учтив, как и накануне. Вечером в обеденном зале западного крыла устроили банкет для съехавшихся со всей округи помещиков, среди которых был и лорд Хей. Во время танца он, склонившись к ее уху, шепнул:

— Сегодня?

— Нет, дорогой. Завтра он уедет, тогда и приходи. Ночью Джеймс вновь появился в ее спальне, получил то, что хотел, и опять заснул. Джанет и сама не знала, радоваться ли ей или печалиться тому, что она запретила прийти лорду Хью. Наутро король овладел ею в последний раз и ушел.

Перед отъездом, когда все собрались в холле западного крыла, Джеймс с улыбкой объявил:

— Леди Лесли! Вы отдали Шотландии сорок лет своей жизни и даже больше. Подобная преданность не может остаться без награды. И потом, Шиэн слишком красив, чтобы им владел всего лишь сэр Чарльз Лесли. Поэтому я дарую вашему сыну титул графа Шиэна, а вы, мадам, — он подмигнул ей, — отныне будете называться вдовствующей графиней Шиэн.

Низко склонившись в реверансе, она поцеловала руку королю:

— Благодарю вас, ваше величество.

Он кивнул, заставил ее подняться и сказал негромко:

— Будь я на десять лет постарше, у хозяина Грейхевена не было бы против меня и шанса! — И уже громко прибавил:

— Прощайте, мадам! Надеюсь снова увидеть вас когда-нибудь при своем дворе.

После отъезда короля Джанет удалилась в свои покои, где приняла ванну в специально оборудованных для нее турецких банях. Лежа на мраморной лавке и рассеянно прислушиваясь к пару, шипевшему на раскаленных камнях, она мысленно благодарила Бога за то, что в ее возрасте уже не приходится беспокоиться о том, как бы не забеременеть. Потом она вдруг вспомнила про условие, на котором согласилась стать любовницей лорда Хея. До нее только сейчас дошло, что она оказалась в крайне глупом положении, и Джанет тихонько рассмеялась.

"Милый Колли, — думала она. — Я никогда не расскажу тебе о том, что две ночи подряд провела в одной постели с Джеймсом Стюартом. Во-первых, не хочу тебя обижать. А во-вторых, ты ни за что не поверишь, что король, несмотря на всю громкую славу мужской половины рода Стюартов, оказался весьма посредственным и неоригинальным в постели».

Когда тем вечером явился лорд Хей, Джанет тепло приветствовала его.

— Будь ты на десять лет помоложе, дорогая, и я заподозрил бы неладное. Что ты такого сделала нашему королю, что он пожаловал вам графский титул?

— Провела сорок лет в турецком гареме, — с улыбкой ответила Джанет.

— Ведьма!

Он взобрался на постель и звучно чмокнул ее в губы.

— Их величество сказали, что я отдала Шотландии сорок лет своей жизни. Я догадываюсь, что он имел в виду. Наверное, Джеймс хотел сказать, что если бы его отец в свое время не отправил моего отца послом в Сан-Лоренцо, то меня не выкрали бы и не продали в рабство. Таким образом, я пострадала за корону.

Боже, Колли, да ведь шотландские монархи, оказывается, передо мной в большом долгу!

— Ты теперь жалеешь о том, что тебя продали в рабство, дорогая? Ты действительно пострадала?

— Нет, Колли. Из тех сорока лет, что я провела на Востоке, для меня не было ни одного несчастливого года. Если не считать того дня, когда мне передали, что мой муж умер. И давай покончим на этом.

На следующее утро подул сильный порывистый ветер, температура резко упала и вдобавок полил дождь. Уже через несколько дней все деревья скинули свою роскошную багряную листву и стояли голые. Джанет организовала поход детей в лес за орехами, предчувствуя наступление долгой и холодной зимы. Она слыла доброй и заботливой хозяйкой. Амбары замка Шиэн ломились от пшеницы, ржи и овса. В погребах стояли бочки с солониной, вялеными мясом и рыбой, съедобными кореньями и яблоками. Запаслись сахаром, сушеными фруктами. Женщины, служившие в замке, наделали впрок солений и маринадов, варенья, наливок и мыла. Кухаркам помогали и другие слуги. Словом, все знали, что голодать зимой в Шиэне никому не придется. Ежемесячно людям выдавался запас провизии, а молоко — ежедневно. Кроме того, в каждой семье в деревне Кранчог благодари щедрости леди Шиэн имелось по несколько цыплят.

Графиня Гленкирк не уставала попрекать сестру своего мужа, вдовствующую герцогиню Шиэн, бездумным расточительством. Но когда Джанет доносили об этом, она только улыбалась. Леди Анна не отличалась оригинальностью мышления. Ей не дано было понять, что сытый человек в теплим доме будет работать лучше, чем голодный доходяга, у которого протекает крыша. Голод и холод неизменно провоцируют отчаяние, недовольство и бунты. Уж не говоря о болезнях, которых церковь и помещики предпочитают не замечать и называют ленью. Джанет это глубоко возмущало, но она не высказывала вслух своего отношения. Ее хозяйство процветало, но отнюдь не благодаря слепой удаче. Джанет учила своих людей на личном примере и умела поставить себя на их место. Этому она научилась за долгие годы жизни в Османской империи.

На Новый год лорд Хей подарил своей любовнице тяжелый золотой перстень с рубином и золотисто-коричневый бархатный плащ, отделанный темным соболем. А вскоре он стал дедом. Жена старшего сына родила мальчика, которого назвали Джеймсом. Шестого марта Джанет в двенадцатый раз стала бабушкой, когда Фиона подарила Чарльзу их третьего сына, Эндрю.

В середине весны в Шиэне наконец-то получили весточку из Стамбула. Юный Арон Кира лично доставил послание Джанет в Турцию, причем избрал для путешествия наиболее короткую и вместе с тем опасную дорогу. Обычно до Турции добирались таким способом: садились в Лиге на корабль, пересекали Канал, затем Бискайский залив, Гибралтар и выходили в Средиземное море. Затем Эгейское море, Дарданеллы, Мраморное море и, наконец, Босфор.

Смелый и изобретательный юноша избрал другую дорогу. Из Лита на судне, которое принадлежало дому Киры, он отправился на Балтику в Гамбург. Там нанял речную посудину и захватил с собой в помощь несколько таких молодых, как и он, кузенов, живших в Германии. Они дошли под парусом до места впадения Вислы в Балтийское море и поднялись к верховью. Там он оставил пятерых родственников дожидаться его и взял с собой только двоюродного брата Мойшу. В ближайшей казачьей станице они купили лошадей и на них добрались до пределов Османской империи. Дальше было уже легко, ибо дом Киры по всей стране имел целую сеть почтовых станций для своих посыльных, на которых можно было менять лошадей. Уже через несколько недель Арон Кира и его кузен прибыли в Стамбул.

Эстер удивилась, ибо никак не ждала своего племянника так скоро. Но ей все стало понятно, как только она прочитала письмо от Джанет. Заручившись поддержкой лучшей подруги своей госпожи Фирузи, она стала ждать благоприятного случая. Необходимо было, чтобы Сулейман по крайней мере сутки не имел возможности увидеться с Карем. Когда такой случай представился — о чем Эстер поставили в известность работавшие на нее в гареме осведомители, — Фирузи пригласила султана провести вечер с его сестрой и племянниками. Ни о чем не догадываясь, он принял приглашение, а после ужина Фирузи отвела его в свои личные покои, где он увидел Эстер Киру. Та поприветствовала султана и молча передала конверт. Сулейман сломал печать, не догадываясь о том, что Эстер по просьбе Джанет заранее ознакомилась с письмом своей госпожи и вновь запечатала конверт. По мере того как султан читал послание, его лицо то бледнело, то багровело.

— Я должна уничтожить письмо после того, как ты прочтешь его, мой господин, — подала голос Эстер.

— Почему?

— Потому что султанская валидэ Сайра-Хафизе давно умерла, мой господин.

— Тебе известно, что в этом письме, Эстер?

— Да, мой господин. Твоя мать просила меня ознакомиться с ним.

— Но я уже женился на Карем!

— Я знаю, мой господин.

Похоже, это его не удивило. Он чувствовал, что от Эстер — как и от его матери — ничто не укроется.

— Как мне поступить, Эстер? Если мать пришла в бешенство от одних только слухов о моей женитьбе, что же с ней будет, если она узнает, что я уже женился?

— Ты женился на Карем тайно, мой господин. Разведись с ней.

— Я женился на ней два месяца назад в присутствии старика муфтия. Он вскоре умер. Свидетелей нашего брака не осталось, но я не могу развестись без свидетеля.

— Я буду твоей свидетельницей, мой господин. Я буду стоять за занавеской, и моего лица Карем не увидит.

— Она разозлится на меня. Карем несколько месяцев подряд изводила меня просьбами о браке. Я и женился-то на ней, только чтобы она отстала!

— Конечно, она разозлится, мой господин. Но ты не должен уступать ее давлению. Помни о том, что ты султан в этой империи! Неужели ты захочешь поставить эту женщину выше собственной матери?

Спустя несколько дней султан Сулейман, которого западноевропейцы прозвали Великолепным, стоя в укромной беседке в саду Эски-сераля торжественно произнес, обращаясь к Карем-кадине:

— Ты не жена мне! Ты не жена мне! Ты не жена мне!

На мгновение на ее лице отразились смятение, ужас, но потом она рассмеялась:

— О Аллах, разве можно так шутить? Ты меня до смерти напугал!

— Я не шучу. Карем. Мы с тобой только что развелись.

— Ты не имеешь права разводиться без свидетеля! — крикнула Карем.

— Свидетель был. Он стоял вон за той занавеской и уже скрылся через потайную дверь. Если потребуется, он подтвердит, что мы развелись.

— Но почему, мой господин? Я думала, ты меня любишь!

— Я люблю тебя, Карем, но не могу поставить тебя выше своей матери, султанской валидэ.

— Султан Селим никогда не любил твою мать так, как ты любишь меня! У него было четыре кадины и множество наложниц!

— Мой отец ставил мою мать выше всех других женщин. И не только потому, что она подарила ему четырех сыновей. То же самое сделала и Зулейка-кадина. Просто он признавал за ней величие, равно как к я его признаю. А женился и па тебе, только чтобы ты перестала меня изводить. Но разум вернулся ко мне. И если ты еще хоть раз заговорить об атом, женщина, тебя зашьют в мешок и бросят в море! На колени перед своим султаном! И благодари Аллаха за то, что ты удостоилась чести быть моей второй калиной!

С этими слонами Сулейман удалился из беседки. Карем широко раскрытыми от испуга глазами смотрела ему вслед. Раньше им было так легко управлять!.. За все время он лишь однажды не пошел у нее на поводу, да и то после разговора со своей матерью. Будь она проклята! Старуха дотянулась до нес даже из могилы!

«А может, в Сулеймане все же есть характер? — задумалась она и пожала плечами. — С мужчиной можно жизнь прожить, да так и не узнать его. Ладно… Отныне придется действовать осторожнее. Хорошо хоть, он развелся тайно»

Карем позаботилась о том чтобы слухи об их женитьбе разлетелись по всей империи. А о разводе людям знать вовсе не обязательно. Что же до того свидетеля, то он будет молчать, если только его не заставит говорить султан.

"Ничто мне не угрожает. Никто не узнает правды». В тот же день Арон Кира и его двоюродный брат Мойша отправились в обратное путешествие.

Глава 46

1536 год был отмечен многими событиями. В пятый день апреля Рут произвела на свет второго сына, которого назвали Хью. Мариан ликовала.

— Боже, вот уж никогда не думала, что дождусь внука. Что уж говорить про двух! — радостно кудахтала она.

А спустя три месяца до леди Лесли дошли трагические известия из Турции. Они были принесены в ее дом Давидом Кирой, братом Эстер, который много лет назад помог младшему сыну Джанет Чарльзу бежать из Османской империи. Едва он только переступил порог ее комнаты и она взглянула ему в лицо, как сразу поняла — что-то не так. На душе стало тревожно, и сердце забилось чаще. Она пыталась для приличия поговорить с минуту на общие темы, но, увидев, как она сильно побледнела, Давид Кира решил не томить ее и сразу перешел к делу:

— Беда, моя госпожа. Но не с султаном, успокойтесь. С Ибрагимом.

Джанет не смогла скрыть вздоха облегчения.

— Он погиб?

— Да.

— Как?

— Объявлено, что казнен по приказу султана.

— Нет! Не может быть! Сулейман слишком мягок, чтобы лишать людей жизни. Тем более тех, кого он всю жизнь любил.

— Я сказал только, что так объявлено официально. На это пошли ради сохранения лица султана. Правда же слишком ужасна. Султан сильно простудился и в один из вечеров пригласил Ибрагима присоединиться к нему за ужином, как он это часто делал. А ночевать Ибрагим-паша остался в прихожей султанских покоев, что опять же неоднократно случалось и раньше. Ночью к повелителю пришла Карем и, по моим сведениям, подмешала султану в питье сильное снотворное. Затем взяла его личную печать, вписала в чистый бланк смертного приговора имя Ибрагима-паши и заверила бланк печатью. Отослав бумагу палачам, она как ни в чем не бывало вернулась в свои покои. Наутро же труп главного визиря обнаружили выброшенным на крыльцо Дивана. Должно быть, он оказывал поистине ожесточенное сопротивление, так как вся комната, где он ночевал, была залита кровью.

Джанет будто окаменела. После долгой паузы она наконец проговорила;

— Что с моей дочерью и ее детьми?

— Они в безопасности, и им ничто не угрожает. Мой осведомитель подслушал, как наш повелитель в резкой форме предупредил свою вторую кадину, что ничто не удержит его от того, чтобы не последовать примеру его деда, султана Баязета, если Карем хоть раз бросит косой взгляд в сторону Нилюфер и ее детей.

Джанет мрачно усмехнулась, вспомнив, как отец Селима в свое время собственными руками задушил свою вторую кадину, Бесму, после того, как она пыталась убить четырех кадин и всех детей Селима. Джанет взглянула на Давида Киру. Красивые зеленые глаза источали смертельный холод.

— Ее можно отравить?

— Абсолютно исключено, мадам. Она ни к чему не прикасается, включая и сладости, предварительно не дав кому-нибудь попробовать. У нее верная охрана, состоящая из черных и белых евнухов, и она редко покидает дворец. Подступиться к ней нечего и думать.

— Боже, Боже! Тетушка моего мужа всегда предупреждала меня, что я так и не изжила в себе до конца христианскую мораль. Мне надо было убить Карем при первой же возможности, которых в мое время было море! Теперь же она может погубить и империю, и моего сына. Ныне лишь Мустафа стоит у нее на пути. Давид! Эстер должна предостеречь моего старшего внука! Его необходимо защищать изо всех сил! Мысль о том, что однажды у руля империи может встать избалованный и слабый старший сын Карем, приводит меня в ужас! Эстер должна также передать Сулейману, что если что-нибудь подобное случится, я воскресну из мертвых, вернусь в Турцию и во всеуслышание заявлю, что Карем инсценировала мою смерть, а на самом деле заточила в темницу, из которой мне наконец-то удалось бежать. Да! Карем даже представить себе не может, сколь много окажется тех, кто будет приветствовать мое возвращение!

Давид Кира выполнил свой долг, и на какое-то время скандалы в Османской империи стихли. Джанет вновь с головой ушла в свою новую жизнь.

В октябре родился пятый внук Адама и второй сын Иана и Джейн, которого назвали Джеймсом. Шерстяное дело Джанет процветало. На Рождество Гилберт Хей наконец женился на Элис Гордон.

В мае 1538 года король Джеймс вторично женился па состоятельной и знатной французской вдове Мари Гиз-Лотарингской. Вся Шотландия возликовала, ибо первая жена короля умерла за два года до этого, прожив с Джеймсом в браке лишь шесть месяцев.

Первая дочь у Рут родилась спустя несколько дней после торжеств, связанных со свадьбой короля. При крещении ей дали имя Мери, но в семье звали Молли. Жена Гилберта Хея родила маленького Гилберта спустя девять месяцев и три дня после того, как вышла замуж. А первого ноября появился на свет четвертый сын Чарльза и Фионы Дэвид. Фиона гордилась сыновьями, но все же хотела хотя бы одну дочку.

— Чтобы она походила на вас, — с улыбкой говорила она леди Шиан. — Я назову ее Джанет.

Вдовствующая графиня Шиэн весело рассмеялась в ответ. Ей было Очень приятно слышать такие слова. В последние дни у нее вообще было хорошее настроение и имелись причины для тайной радости. В письме, которое она получила от Эстер Киры, рассказывалось о грандиозной победе, одержанной флотом Сулеймана под командованием Хайраддина Барбароссы в превезском морском сражении. Против турецкого султана выступили объединенные силы императора Священной Римской империи Карла, венецианского дожа[9], римского папы… и были разбиты! Венеция вообще была уничтожена как морская держава и стала данницей Турции. За участие в войне против Сулеймана с нее взяли триста тысяч золотых дукатов. Старый дож вскоре умер от печали и позора. Несмотря на ложь, активно распространяемую в Западной Европе, отныне все Средиземноморье от Гибралтарского пролива на западе и до Фамагусты па востоке превратилось фактически во внутреннее турецкое озеро.

— Как вы можете так радоваться? — упрекала Мариан.

— Ас какой стати я должна переживать за немцев и итальянцев? — возмущенно ответила Джанет. — Ты знаешь, что они вытворяли в Тунисе? Слава посланников христианской веры, добрейших рыцарей, была такова, что матери, прижав к груди младенцев, выбрасывались вниз головой с городских стен, дабы избежать издевательств и варварской жестокости!

В следующем, 1539 году на севере Шотландии, на острове Скай, вспыхнул вооруженный мятеж, взорвавший мир, поддерживавшийся в течение многих лет в Хайленде. Впрочем, смута никак не затронула Шиэн и Гленкирк, где по-прежнему царила идиллия. Главное, не было войны. И люди понимали, что ничто не нарушит их душевного спокойствия, коль скоро они будут держаться подальше от королевского двора с его закулисными интригами.

Тем временем у Иана Лесли родился третий сын, Дональд, а у Гилберта Хея второй — Фрэнсис. Королева Мэри подарила Шотландии еще одного Джеймса. В 1540 году жена Джеймса Хея родила сына Юана, а Рут — вторую дочь, Флору. Дождалась наконец-то дочери и Фиона. При крещении ей дали имя Джанет Мэри в честь бабушки, но в семье прозвали Вереском из-за голубых глаз.

Спустя несколько недель после родов Фиона тяжело заболела. Чарльз послал за врачом в Эдинбург, но тот лишь беспомощно развел руками и констатировал, что организм не справился с таким количеством родов за столь короткий период. Вскоре Фиона умерла.

Джанет все это казалось страшным сном. Милая Фиона была ей ближе родной дочери.

Чарльз Лесли был просто убит горем. Они с женой знали друг друга с детства, но в браке не прожили и полных девяти лет. Он души в ней не чаял и не представлял себе жизни без нее. Когда же спустя неделю после похорон графиня Гленкирк посоветовала ему как можно быстрее жениться вторично, дабы у детей появилась мать, Чарльз едва не набросился па нее с кулаками, и кто знает, что было бы, если бы его не оттащили.

— Я просто хотела сказать, что с твоим титулом и деньгами, которые в один прекрасный день достанутся тебе от матери, вполне по силам подыскать себе выгодную партию, — обиженно поджав губы, объяснила леди Анна.

Чарльз послал ее и «выгодную партию» ко всем чертям и вышел из зала, оглушительно хлопнув дверью.

— Боже мой, Анна! — воскликнула Джанет. — Недели еще не прошло после похорон Фионы! Со временем боль его поутихнет, и он, возможно, возьмет себе другую жену, но сейчас он имеет право на траур.

— Чем быстрее он его снимет, тем лучше для него! Этим четверым бесятам требуется достойнее воспитание! Фиона же была слишком мягкой. Я уж молчу про дочь. Могу себе представить, какой благовоспитанной девушкой она вырастет без матери, имея перед собой пример старших братьев и вспыльчивого отца!

Джанет удивленно повела бровью:

— А меня ты уже не берешь в расчет, милая сестра?

— Надеюсь, ты понимаешь, что не можешь взвалить на свои плечи воспитание внуков?

— До тех пор, пока Чарльз не женится вторично… почему бы и нет?

— Да потому что ты уже старая! Тебе в этом году будет шестьдесят!

— В свои пятьдесят девять я выгляжу моложе, чем ты в пятьдесят два! Ведь, в сущности, что такое возраст? На сколько человек себя чувствует, на столько он и стар. А я чувствую себя прекрасно!

Анна Лесли в ответ лишь всплеснула руками и выбежала из комнаты. Джанет проводила ее снисходительной усмешкой.

В действительности же она не ощущала такой уверенности в своих силах. «Боже, помоги мне! — шептала она одними губами. — Такое бремя, такая ответственность!"

За свою жизнь она повидала всякого. Воспитала пятерых собственных детей, хозяйничала во многих дворцах, а какое-то время даже возглавляла правительство. Лишь я последние годы обрела свободу и право распоряжаться собой и своим временем единолично. И ей это очень понравилось… Вместе с тем Джанет понимала, что выхода нет, надежда только на нее и она не должна подвести убитого горем сына и внуков.

Они были еще слишком малы, чтобы обходиться без матери.

Утешало лишь то, что Патрик, которому было восемь, маленький Чарльз, которому только-только исполнилось семь, и пятилетний Эндрю сохранят воспоминания о Фионе. Что же до самых маленьких, полуторагодовалого Дэвида и малышки Вереска, то они смогут судить о матери лишь по рассказам старших братьев. Это было печально. Вошедший в комнату лорд Хей ободряюще обнял ее:

— У тебя все получится, дорогая.

— А, Колли! Должно быть, я старею… — По щеке Джанет сбежала одинокая слеза.

— Ты? — Он рассмеялся. — Вот уж никогда! Даже если ты проживешь до ста лет, то и тогда не состаришься. — Крепко прижав Джанет к себе, граф-великан, темные волосы которого все-таки в последние годы посеребрила седина, стал ее нежно баюкать. — Просто у тебя скверное настроение, милая. Думаешь, я не понимаю, как ты любила Фиону? — Он мягко погладил ее по волосам. — Это пройдет, пройдет. А пока ты должна думать о ее детях. Представляю себе, каково им без матери.

В следующую минуту Джанет впервые после смерти Фионы заплакала. Рыдания сотрясали ее тело, из груди рвался стон. Наконец, успокоившись, она спрятала лицо на груди лорда Хея.

— Не смотри на меня, я сейчас страшная, — пробормотала она.

— Никогда еще ты не была прекраснее, любимая, — прошептал граф, заставив ее поднять на него лицо. — Выходи за меня, Джан.

— Но ведь я сейчас ношу траур. Колли…

— Боже мой! — вскричал граф. — Ушам своим не верю!

— Что? — недоуменно спросила Джанет.

— Ты хоть поняла, что впервые за семь лет не отказала мне сразу?!

Джанет улыбнулась:

— Наверное, потому, что чувствую упадок сил.

— Ни за что не поверю, мадам! Чтобы ты — и вдруг чувствовала упадок сил?! Вздор!

После того как Джанет выплакалась у лорда Хея на груди, стало легче. Оставив сына Чарльза наедине с его печалью, и она обратила все внимание на детей. От одного она не смогла отказаться — от права на личную жизнь. Джанет не переехала в восточное крыло замка, но теперь двери ее покоев всегда были открыты.

У каждого из младших детей была своя нянька, и они жили в общей детской. Патрику и Чарльзу-младшему по достижении ими шестилетнего возраста отвели собственные комнаты и приставили к ним гувернеров. Старшие мальчики обедали всегда с бабушкой и с отцом, когда он бывал дома.

А дома граф Шиэн с некоторых-пор стал бывать очень редко.

Он уехал ко двору, предложив свои услуги королю. Пока от него требовалось лишь быть обаятельным и остроумным щеголем. Чарльз примирился с этим. Он готов был пойти на все, лишь бы заглушить боль от потери Фионы и реже видеть четверых сыновей, которые служили болезненным напоминанием о ней. Что касается дочери, то он вообще отказывался признавать ее, ибо полагал, что из-за нее умерла Фиона.

Однажды он привез с собой из Эдинбурга леди Диану Ферпосон.

— Ты думаешь жениться на ней? — напрямик спросила Джанет.

— Нет, конечно, — беззаботно, отозвался Чарльз, — Так, поразвлекаться.

— В таком случае забирай ее и убирайся из моего дома! — приказала Джанет. — Я знаю, что тебе плохо, но не позволю травмировать детей. Они только-только начали оправляться от потери матери.

Чарльз гордо выпрямился и расправил плечи, на какую-то долю секунды живо напомнив ей Селима.

— Не забывайте, мадам, что я — граф Шиэн.

— Это верно, — согласилась мать, — но замок принадлежит мне, Чарльз. И еще позволь напомнить, что своим титулом ты обязан только мне. Как думаешь, что подвигло короля сделать тебя графом?

— Он сказал, ты отдала сорок лет жизни Шотландии.

— Боже мой, Чарльз! Королю было бы наплевать, даже если бы я сто сорок лет своей жизни отдала Шотландии. Дело в том, что он провел две ночи в моей постели. Я, конечно, ж добивалась этого, но и не стала кричать, что меня насилуют. — Чарльз оторопело смотрел на мать. Джанет рассмеялась. — Увези леди Фергюсон туда, откуда привез, Чарльз. Меня не волнует, с кем ты спишь, сын, но если тебе так не терпится привезти домой шлюху, пусть она хоть выглядит поприличнее.

Чарльз невольно рассмеялся:

— Ох, мама! Таких, как ты, больше нет на всем белом свете!

Так что, передать от тебя привет королю?

— Нет, но передай, что я буду молиться за него и королеву.

Потеря одного ребенка — трагедия, а у них умерло уже два принца. Впрочем, они оба еще молоды, у них все впереди. Тебе же, Чарльз, советую смириться со случившимся. Мертвых не воскресить. И ты не имеешь права взваливать вину за гибель Фионы на свою дочь и сыновей. Фиона любила их, и особенно дочь, которая так на нее похожа.

Чарльз вернулся ко двору, н благодаря ему вдовствующая графиня Шиэн была в курсе всех столичных новостей. От него же она узнала о том, что близится война.

Тем временем до конца года род, Лесли постигла еще одна беда. Леди Анна, графиня Гленкирк, простудилась под сентябрьским ливнем и скоропостижно скончалась. Джанет и Анна никогда не были подругами, но смерть жены Адама, пожалуй, впервые заставила Джанет всерьез задуматься о своем возрасте.

В 1542 году по всей Шотландии прокатилась религиозная смута. Страну охватила жажда реформации. Король Джеймс обратился за помощью к Риму и решил возобновить союз с католической Францией. Что же до Генриха Английского, то он добился независимости от Ватикана и всеми силами пытался найти понимание у своего шотландского племянника. Оба короля договорились встретиться в Йорке, и Генрих приехал на место встречи в назначенное время. Узнав же о том, что племянника не будет там, Генрих пришел в бешенство. Между тем тайный совет Джеймса отговорил своего монарха от этой поездки, опасаясь его похищения. В действительности же королева-француженка и высшие чиновники страны просто боялись, что Генрих уговорит племянника последовать его примеру в отношении папства. При этом они почему-то не задумались над тем, что Англия ближе к Шотландии, чем Рим.

А потом у Генриха вес в жизни пошло наперекосяк. Его пятая королева, Кэтрин Ховард — «Роза без шипов» была уличена в измене и обезглавлена в Тауэр-Грии. Одинокий, больной, разочаровавшийся в жизни, Генрих стал искать утешения в войне. Зимой он правел мобилизацию на севере Англии, и войско под предводительством сэра Роберта Боуза пересекло границу с Шотландией и вторглось в Тевиодэйл. Навстречу англичанам вышел верный слуга Джеймса лорд Гордон, граф Хантли, н наголову разбил их.

Следующим в драку ввязался герцог Норфолкский. Он стремился вернуть себе расположение Генриха, утраченное из-за двух племянниц герцога, Анны Болейн и Кэтрин Ховард, которых тот сначала сделал английскими королевами, а потом казнил. Норфолк был более удачлив и предал огню Роксборо, Келсо, а также ряд других мелких шотландских городков. Затем Генрих вытащил на свет старый каштан, символизирующий английское господство над Шотландией, и тем самым вынудил Джеймса к решительной схватке.

Шотландский король созвал войско, поцеловал на прощание в очередной раз забеременевшую королеву и уехал на войну. Однако уже в Фаламуре дворяне отказались следовать за своим монархом дальше. Без них он оставался ни с чем, а их невозможно было сдвинуть с места. Джеймсу сказали, что нельзя проливать шотландскую кровь во имя Франции, а эта война затеяна, мол, лишь ради ее интересов. Армия покинула Джеймса, и ему пришлось вернуться в столицу. Однако уже спустя три недели, двадцать первого ноября, он покинул Эдинбург во главе нового десятитысячного войска, созванного с помощью кардинала Битона и графа Морея, еще одного Джеймса из рода Стюартов.

Вместе с королем в поход отправились Чарльз, его дядя Адам, его братья Иан и Хью, а также соседи Джеймс и Гилберт Хей. Что касается хозяина Грейхевена, отца двух последних молодых людей, то он приболел и был оставлен в Шиэне. Колин горячо протестовал, но у Джанет было дурное предчувствие, и она подсыпала ему в вино снотворное. Проснулся Колин лишь спустя двое суток.

К сожалению, это не помогло. Проснувшись с рассветом двадцать третьего ноября, Колин Хей тайком выбрался из спальни Джанет, тепло оделся, оседлал на конюшне своего коня и пустился догонять сыновей.

Он опоздал и лишь помог Рыжему Хью и другим немногим из оставшихся в живых собрать с поля боя трупы товарищей. Среди убитых были: Адам Лесли, граф Гленкирк; его сын и наследник Иан; племянник Чарльз Лесли, граф Шиэн; наследник Грейхевена Джеймс Хей и его брат Гилберт, равно как и еще две сотни молодых людей из Гленкирка, Шиэна и Грейхевена. Оставшиеся в живых реквизировали у местных крестьян повозки, дабы переправить павших домой.

Эпилог. Август 1566 года

В один из солнечных летних дней Патрик Лесли, четвертый граф Гленкирк, спустился в холодный и влажный склеп рода Лесли, располагавшийся под алтарем домашней часовни. В склепе постоянно горело с десяток ламп.

Опустившись на мраморную скамью, на которой можно было помолиться и поразмышлять, он воззрился на каменные плиты. На всех плитах за исключением одной значились лишь имена погребенных и даты жизни и смерти.

Здесь лежал его прадед Патрик, первый граф Гленкирк, в честь которого его назвали при рождении. Он умер во сне в возрасте восьмидесяти лет. Граф смутно помнил высокого старика с седой шевелюрой и густым голосом. Рядом с ним покоилась его жена Агнес Каммингс.

Дальше шли могилы его деда Адама, его отца Иана и дяди Чарльза. Все они погибли в сражении при Солуэй-Мосс в 1542 году. Рядом с каждым лежала его жена. Бабушка Анна Макдональд (и тут же маленькая могилка ее старшего сына, умершего в возрасте трех лет). Фиона Абернети, жена Чарльза, скончавшаяся после пятых родов. Мать самого графа Джейн Дундас. Смерть настигла ее во дворе замка, когда ей принесли трагическое известие с поля боя в Солуэй-Мосс. После нее сиротами остались пятеро детей.

Они, равно как и дети Чарльза, были воспитаны и подняты на ноги двоюродной бабушкой Джанет Лесли. Вспомнив о вей, граф Гленкирк улыбнулся. Он горячо любил ее. Ответственность за воспитание стольких сирот легла на ее плечи, когда ей было шестьдесят два — почтенный возраст. Тем не менее это ее не испугало. Первым делом она разогнала дальних родственников, которые словно вороны слетелись в Гленкирк, желая заполучить себе не только детей, но и имущество рода Лесли.

Графу было девять лет, когда он остался круглым сиротой. Он хорошо помнил тот скорбный день. Ему хотелось расплакаться при всех, но бабушка Джанет ласково и в то же время твердо сказала ему, что граф Гленкирк, каким бы юным он ни был, не имеет права показывать свою слабость на людях. И мальчик, дождавшись ночи, выплакался в объятиях бабушки.

Ей одной дети обязаны были своим счастьем. Сестер графа выдали замуж за порядочных, любящих и состоятельных молодых людей. Не обидела бабушка Джанет и своих внуков по мужской линии, дав каждому достойные средства к существованию.

Больше всего графа Гленкирка всегда поражало то, что бабушка Джанет как будто совсем не старела. Ее волосы мягкого персикового оттенка почти не поседели, а глаза горели зеленым огнем. Патрик знал, что в юности у бабушки волосы были такого же золотисто-каштанового оттенка, как и у него. Он судил по портрету, висевшему в большом зале замка Гленкирк, на котором Джанет было всего тринадцать лет.

— Храни тебя Господь, Сайра… — проговорил он и тут же осекся.

Но уже в следующую минуту он понял, что здесь некому его подслушать, и усмехнулся. Даже если бы кто и услышал, то не понял бы, что ему, Патрику, четвертому графу Гленкирку, известна фантастическая тайна жизни его двоюродной бабушки.

Он вытащил из кармана камзола письмо, написанное Эстер Кирой для Джанет. Их письма были отправлены примерно в одно и то же время. Патрик извещал Эстер Киру о кончине Сайры, а Эстер Кира, в свою очередь, извещала Сайру о смерти султана Сулеймана 14 августа 1566 года.

На металлической пластинке, которой была помечена могила Сайры, была короткая эпитафия: «Рождена шотландкой и скончалась ею». Люди, которым доведется когда-нибудь взглянуть на эти строки, конечно, подумают, что покойная была несчастной старой девой. Где им будет догадаться о том, сколько всего было в ее жизни!

— Ирония судьбы, — проговорил вслух Патрик и усмехнулся.

Его слова гулким эхом отозвались в сводах склепа.

Утерев выступившие слезы рукавом, он поднялся со скамьи и направился к выходу.

— Покойся с миром. Сайра, — прошептал Патрик Лесли на прощание, поднялся по ступенькам в часовню и вышел под палящее августовское солнце.

Примечания

1

Имеется в виду граница между Шотландией и Англией.

2

Горная область на севере и северо-западе Шотландии.

3

Общее название стран восточной части Средиземного моря.

4

моя милая (ит.).

5

Название дворца китайских императоров в Пекине.

6

Имеется в виду пролив Ла-Манш.

7

Название дьявола в исламе.

8

В римской мифологии богини судьбы.

9

Глава Венецианской и Генуэзской республик (вплоть до XVIII века).

Content

Бертрис Смолл
Гарем

Пролог. Апрель 1484 года

Часть I. ДОЧЬ ПОСЛА. 1490 — 1493

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть II. САЙРА. 1493 — 1494

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть III. КАДИНА. 1501 — 1520

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Часть IV. ХАФИЗЕ. 1520 — 1533

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Часть V. ДЖАНЕТ. 1533 — 1542

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Эпилог. Август 1566 года

Примечания