Даниэла Стил

Обещание страсти

Глава 1

Эдвард Хэскомб Роулингз сидел в своем офисе и улыбался, глядя в раскрытую утреннюю газету, лежащую перед ним на столе. Улыбка его относилась к большой фотографии на пятой странице: молодая женщина спускалась по трапу самолета. Подпись: «Достопочтенная Кизия Сен-Мартин». На другой фотографии, поменьше, она же, под руку с высоким молодым человеком приятной наружности, покидала аэровокзал, направляясь к ожидавшему их лимузину. Молодой человек был известен Эдварду как Уитни Хэйуорт III, младший партнер юридической фирмы «Бентон, Тэтчер, Пауэрс и Фрай». Эдвард знал Уитни с тех пор, как мальчик закончил юридическую школу, — было это десять лет назад. Но в данном случае дело не в Уитни. Эдварда интересовала миниатюрная женщина, державшая его под руку. Ему были так хорошо знакомы ее почти смоляной черноты волосы, темно-голубые глаза, типичный для англичанки молочный цвет лица.

Даже на газетной фотографии она выглядела прекрасно: улыбалась и казалась загорелой. Наконец-то она вернулась. Для Эдварда периоды отсутствия Кизии длились бесконечно. В газете сообщалось, что она только что прилетела из Марбелья после уик-энда в испанском летнем доме своей тети, графини ди Сан-Ричамини, урожденной Хилари Сен-Мартин. Перед этим она провела лето на юге Франции, «почти в полном уединении». Эдвард рассмеялся. Все лето он регулярно просматривал колонку с сообщениями из Лондона, Парижа, Барселоны, Ниццы и Рима. «В уединении» она провела очень насыщенное лето.

В следующем абзаце говорилось еще о троих пассажирах, прибывших тем же рейсом, что и Кизия. Среди них сенсационно разбогатевшая дочь греческого корабельного магната, оставившего ей, единственной наследнице, почти все состояние. Упоминалась также бельгийская принцесса, которая прибыла в Нью-Йорк развлечься, — разумеется, с запасом последних парижских туалетов. Неплохая подбиралась компания. Интересно, сколько удалось Кизии выиграть в триктрак. Игроком она была отличным. Эдварда поразило, что и на этот раз основное место в репортаже отведено именно ей.

С этой женщиной неизменно так. Всегда в центре внимания, подобная сверканию молнии, всегда окруженная вспышками камер, запечатлевающих, как она входит в рестораны или выходит из театра. Когда Кизия была совсем юной девушкой, это было воистину ужасно — вечно жадные до новостей, вездесущие фотографы и репортеры не оставляли ее в покое. На протяжении многих лет ее словно преследовала стая пираний. Впрочем, тогда она только что унаследовала отцовское состояние; сейчас журналисты привыкли к ней, и внимание их стало менее назойливым.

Поначалу Эдвард изо всех сил пытался спрятать ее от прессы. В тот жуткий год. В тот ужасный; невыносимый, мучительный год, когда девочке исполнилось девять. Но грязные писаки ждали своего часа. И дождались. Тринадцатилетняя Кизия была потрясена, когда за ней увязалась молодая репортерша из тех, что гоняются за пикантными историями. При воспоминании об этом лицо Эдварда окаменело. Вот мерзавка. Как можно было так поступить с ребенком? «Что вы чувствовали, когда ваша мать…» На четыре года опоздала она со своей историей. А к полудню следующего дня потеряла работу. Эдвард был разочарован — он надеялся, что она лишится ее тотчас же, к вечеру. Тогда впервые Кизия вкусила скандальную славу. Впервые коснулись ее сплетни о родителях, о деде с бабкой, у которых уже были и власть, и деньги. По материнской линии девять поколений, по отцовской — только три достойны упоминания. Власть, богатство, известность — этого не украсть, не выдумать, не получить от доброго волшебника. С этим нужно родиться, получить с генами. Красота, шик — еще нечто волшебное в крови, нечто подобное блистательному танцу молний. И только тогда… только тогда вы сможете зваться Кизией Сен-Мартин. И другой подобной вам не будет.

Помешав кофе в бело-золотой чашке лиможского фарфора, Эдвард откинулся на спинку стула, устремив взгляд в окно. Справа далеко простиралась Ист-Ривер, испещренная баржами и лодками. На севере раскинулся скученный Манхэттен, утыканный небоскребами. Эдвард перевел взгляд вниз, на жилые бастионы Пятой авеню. А вдали темное пятно — Гарлем и Парк-авеню, что расположились вокруг Центрального парка, — зелень его уже начинала обретать цвета осени. Все это просто вид из окна, не особенно его интересовавший. Эдвард Хэскомб Роулингз был занятым человеком.

Отхлебнув кофе, он обратился к колонке Мартина Хэллама: сейчас узнаем, кто из знакомых в кого влюблен, кто дает обед и где, кто на этот обед придет, а кто, по всей вероятности, нет из-за какой-нибудь светской размолвки. Ой не сомневался, что одно-другое сообщение будет из Марбелья. Хорошо зная стиль Кизии, можно быть уверенным, что она обязательно упомянет себя. Она разумна и никогда ничего не упускает. Так и есть: «В списке вернувшихся беглецов, которые провели лето за границей, — Скутер Холлингсуорс, Биби Адам-Джоунс, Мелисса Сентри, Жан-Клод Реймс, Кизия Сен-Мартин и Джулиан Бод-ли. Привет-привет всей честной компании! С возвращением домой!»

Стоял сентябрь, и Эдварду вспомнились слова Кизии — это было тоже в сентябре, семь лет назад…

— Ну вот, Эдвард. Я все выполнила. Вассар, Сорбонна и еще одно лето у тети Хил. Теперь мне исполнился двадцать один, и для разнообразия я хочу поступать как мне вздумается. Хватит тельных поездок по местам, которые были бы угодны отцу, которые предпочла бы мать или ты находишь «подходящими». Я потрудилась довольно — для них и для тебя. Теперь я собираюсь пожить для себя…

Она расхаживала по офису взад-вперед с неистовым выражением лица, и Эдвард забеспокоился: что значит «пожить для себя»? Она так молода и так привлекательна…

— И чем же ты собираешься заняться?

— Пока точно не знаю. Но кое-какие мысли, конечно, есть.

— Поделись, пожалуйста.

— Я и хочу, но только не сердись, Эдвард. — Кизия обернулась, рассыпав на него искры темно-голубых глаз. Она была потрясающе хороша, а когда сердилась — особенно. В глазах загорался синий огонь, кожа цвета камелии покрывалась на скулах легким румянцем, и темные волосы в этот момент матово светились, как оникс. Производимое впечатление почти заставляло забыть о том, какая она крошечная. Росту в ней не больше метра пятидесяти, но абсолютно пропорциональна, фигурка — точеная. В моменты гнева лицо ее становилось подобно магниту и притягивало глаза жертвы к ее собственным. Со дня смерти родителей бремя ответственности за нее было возложено на Эдварда, гувернантку миссис Таунсенд и тетю Хилари, графиню ди Сан-Ричамини.

Хилари, разумеется, не хотела проблем. Она не имела ничего против, а теперь и вовсе была в восторге, когда девушка приезжала в Лондон на Рождество или летом на виллу в Марбелья. Но она не желала заниматься «мелочами». К «мелочам» относились увлечение Кизии Корпусом мира и ее роман с сыном аргентинского посла, щедро освещавшийся в прессе три года назад. «Мелочью» была депрессия, которую пережила Кизия, когда молодой человек женился на своей кузине; «мелочами» считались и другие пристрастия Кизии люди, страны и увлечения. Возможно, в чем-то Хилари права — со временем все проходило само собой. Но, пока «мелочи» длились, разбираться с ними приходилось Эдварду. К тому времени, когда Кизии исполнился двадцать один год, Эдвард уже нес это бремя на своих плечах долгие двенадцать лет. Драгоценное бремя.

— Кизия, ковер в офисе ты уже истоптала до дыр, но так и не посвятила меня в свои таинственные планы. Как насчет того, чтобы прослушать курс по журналистике в университете Коламбии? Тебе это интересно?

— Честно говоря, да. Эдвард, я собираюсь поступить на работу.

— Любопытно.. — Он не сумел скрыть, что насторожился. «Господи, сделай так, чтобы это была какая-нибудь благотворительная организация». — Пожалуйста. И куда же?

— Хочу работать в газете, а по вечерам изучать журналистику. — В глазах Кизии читался отчаянный вызов. Она знала, что скажет Эдвард. И почему.

— Думаю, гораздо разумнее будет окончить курс в Коламбии, получить магистерскую степень и" уж потом поступать на работу. Так логичнее и смысла больше.

— А когда я получу магистерскую степень, какую газету ты мне посоветуешь, Эдвард? Может, ежедневник «Дамские моды»? — спросила девушка сквозь слезы разочарования и гнева.

О Боже, опять проблемы. С каждым годом она делается все упрямее. Точь-в-точь отец.

— А в какую газету ты собралась, Кизия? В «Голос деревни» или в «Колючку Беркли»?

— Нет. В «Нью-Йорк таймс».

По крайней мере у девочки есть вкус. Хоть с этим все в порядке.

— От всей души одобряю, моя дорогая. Думаю, мысль замечательная. Но если ты намерена там работать, полагаю, было бы гораздо лучше сначала прослушать курс в Коламбии, получить магистерскую степень и…

Кизия вскочила с ручки кресла и ехидно осведомилась:

— И вышла бы замуж за кого-нибудь «ужасно милого» из Школы бизнеса? Точно?

— Только если тебе этого захочется. Какая утомительная девчонка. И опасная. Точь-в-точь мать.

— Этого мне не захочется. — Она гордо вышла из офиса.

Впоследствии Эдвард узнал, что Кизия уже устроилась на работу в «Таймс» и продержалась там ровно три с половиной недели.

Случилось именно то, чего он боялся. Она снова стала притчей во языцех, будучи одной из пятидесяти самых богатых женщин мира. Каждый день в какой-нибудь газете появлялась заметка о Кизии, фотография или что-нибудь из ее высказываний. Светские репортеры неустанно преследовали ее. собирая материал любого свойства и характера. Особенно усердствовали «Дамские моды». Это стало продолжением кошмара — вечеринка по случаю четырнадцатилетия, куда ворвались фотографы. Вечер в опере вдвоем с Эдвардом во время рождественских каникул — ей тогда исполнилось пятнадцать — превратился из-за них в нечто совершенно ужасное. Омерзительные намеки о характере их отношений. Несколько лет после этого они нигде не показывались вместе… Постоянная борьба с фотографами и репортерами не всегда заканчивалась успехом. Кизия боялась ходить на свидания, а если шла, то потом горько сожалела об этом. В семнадцать лет она боялась своей известности больше, чем чего бы то ни было на свете, в восемнадцать — возненавидела ее. Возненавидела из-за уединенной жизни, которую вынуждена была вести, из-за того, что постоянно приходилось прятаться и проявлять благоразумие, осмотрительность. Нелепо и неестественно для девушки ее лет выдерживать подобный образ жизни, но Эдвард ничего не мог поделать, чтобы облегчить ее страдания. Кизия вынуждена была жить в соответствии с давно установленными правилами, с каким бы трудом это ни давалось. На дочь леди Лайэн Холмс-Обри Сен-Мартин и Кинана Сен-Мартина не могли не обращать внимания. Говоря попросту, Кизия «стоила кучу денег». К тому же молода, хороша собой, не без способностей. Естественно, репортеры гонялись за ней. Любые попытки девушки ускользнуть от этой доли обрекались на неудачу. Не под силу нам изменить законы общества. По крайней мере, так считал Эдвард, хотя и поражался ловкости, с какой она умела прятаться от газетчиков, когда хотела этого (теперь он снова бывал с ней в опере), и тому, как научилась осаживать их. Ослепительная, широкая улыбка, пара слов — и тем оставалось только гадать, смеется она над ними или вместе с ними, а может, вообще собирается позвать полицию. Этого у Кизии не отнять. Угрожающе острое лезвие властности. Но была и мягкость, поражавшая всех. Причудливое соединение черт обоих родителей.

Нежность и легкость она унаследовала от матери, несокрушимую силу — от отца. Они были необычной парой. Удивительной парой. Кизия похожа на обоих, хотя больше на отца. Эдвард постоянно замечал это. А сходство с матерью пугало его. Британский род, история которого насчитывает не одну сотню лет, прадедушка по материнской линии — герцог, и хотя дедушка по отцу всего лишь граф, но такая в Лайэн чувствовалась порода, такой стиль, такое изящество и осанка, что Эдвард влюбился в нее как безумный с первой же встречи. Она об этом гак никогда и не узнала. Никогда. Эдвард понимал, что не может… не может… но ведь она совершила куда более ужасное. Сумасшествие… шантаж… кошмар… По крайней мере удалось избежать публичного скандала. Никто ничего не знал. Кроме мужа… и Эдварда… и этого… Эдвард недоумевал, что нашла она в мальчишке. По сравнению с Кинаном он был вовсе не мужчина. И такой… такой неотшлифованный. Почти вульгарный. Она сделала скверный выбор. Очень скверный выбор. Лайэн взяла в любовники субъекта, который учил Кизию французскому. Историю можно было бы назвать гротескной, не обойдись она так дорого. Лайэн в конечном итоге она стоила жизни. А Кинану пришлось потратить тысячи, чтобы никто ничего не узнал.

Кинан сделал так, что молодого человека «убрали» из их круга и отправили во Францию. Лайэн потребовалось меньше года, чтобы доконать себя коньяком, шампанским и, тайком от всех, таблетками. Кинан через год погиб в автомобильной катастрофе. Несомненно, это несчастный случай, но вызван он был безразличием ко всему вокруг и прежде всего к себе. Даже больще, чем безразличием. Кинану после смерти Лайэн стало наплевать на все, и Эдвард не мог избавиться от подозрения, что он просто позволил случиться тому, что случилось, — просто позволил своему «мерседесу» пересечь барьер и выскочить навстречу несущемуся по шоссе потоку машин. Может, он был пьян или просто очень устал. Не то чтобы самоубийство, просто конец.

Да, в те последние месяцы Кинан был равнодушен ко всему, даже к дочери. Он признался в этом Эдварду, но только ему. Эдвард — всеобщая «жилетка». Однажды за чаем даже Лайэн поведала ему свою безобразную историю, а он кивал с умным видом, от души надеясь, что не потеряет сознание прямо здесь, в ее гостиной. Она смотрела на Эдварда так мрачно, что хотелось плакать.

Эдвард беспокоился за всех. Эдвард беспокоился за Лайэн — слишком совершенной, чтобы кто-нибудь смел к ней прикасаться (по крайней мере, так он считал), — и за ее ребенка. Он так и не смог найти ответа на вопрос, что привлекало Лайэн в ее избраннике. Возможно, как раз факт, что он был не ее круга, но, может быть, дело просто в том, что он молод и вдобавок француз.

Эдвард мог защитить Кизию от подобных безумств и давным-давно дал себе клятву сделать это во что бы то ни стало. Теперь за нее отвечал именно он, и нужно сделать так, чтобы жизнь Кизии во всем соответствовала ее высокому происхождению. Никаких катастроф, никакого шантажа, никаких французских репетиторов с мальчишескими физиономиями. Все должно быть по-другому. Она будет достойна богатой родословной по материнской линии и власти, которой обладали предки по линии отца. Эдвард считал это своим долгом перед Кинаном и Лайэн. И перед самой Кизией. Хотя и понимал, что будет непросто. Он обязан привить ей чувство долга, чувство гордости за свое происхождение. Подросшая Кизия с усмешкой называла все это своей власяницей, но все же понимала, что так надо. Объективно говоря, в этом Эдвард преуспел. Девушка в полной мере осознавала, кто и что она такое. Она — Кизия Сен-Мартин. Достопочтенная Кизия Холмс-Обри Сен-Мартин, отпрыск славного рода, плод союза британской знати и американской аристократии; отец ее с помощью одних миллионов создавал новые и новые — на стали, меди, каучуке, бензине и нефти. Если где-то появлялась возможность заработать бешеные деньги, Кинан Сен-Мартин не заставлял себя долго ждать. Для всего мира он был человеком-легендой, чем-то вроде американского принца. Эта легендарность досталась Кизии по наследству в придачу к богатству. Конечно, если быть до конца честным, кое в чем руки Кинана были грязноваты, но, впрочем, не слишком. Он всегда был таким представительным — настоящий джентльмен, которому люди готовы простить все, даже то, что большую часть своих денег он заработал сам.

Действительная угроза исходила со стороны Лайэн, опасность крылась именно там.

…Лайэн, постоянное напоминание о том, что, переступив невидимые грани допустимого, Кизия может поплатиться жизнью, как случилось с матерью. Эдвард предпочел бы, чтобы она больше походила на отца. Ему бы это причиняло меньше боли. Однако так часто… слишком часто… дочь превращалась в точную копию Лайэн; только она сильнее, умнее и даже красивее.

Кизия — дитя выдающихся родителей. Последнее звено в длинной цепи высокого и прекрасного рода. И делом Эдварда теперь стало проследить, чтобы с ребенком ничего не случилось. Опасная кровь Лайэн… Но с ребенком все было в порядке, и Эдвард, подобно всем одиноким людям, не слишком смелый и сильный, не особо красивый, восхищался ею. Его собственная, в меру изысканная семья в Филадельфии была несравнима с теми сказочными людьми, которым он отдал свою душу. Он стал их стражем. Хранителем Святого Грааля — Кизии. Сокровища. Его сокровища. Поэтому он был рад, что ее планы работать в «Таймс» так жалко провалились. Снова все будет хорошо. Хотя бы на время. Она принадлежит ему, ее защитнику, а он — ей, своей повелительнице. Правда, до сих пор Кизия ни разу не приказывала ему, но он боялся, что такой день придет. Она будет вести себя так, как ее родители. Ему доверяли и приказывали, но не любили.

В случае с «Таймс» обошлось без приказаний. Кизия ушла сама. На время она вернулась в школу, потом на лето улетела в Европу, а осенью вдруг все снова изменилось. Она почти путала Эдварда.

Девушка вернулась в Нью-Йорк более оживленная, чем обычно, и еще более женственная. На этот раз она не стала советоваться с Эдвардом, даже не стала ставить его перед фактом и не доказывала, что она уже взрослая. В двадцать два года сама продала квартиру на Парк-авеню, в которой жила вместе с миссис Таунсенд — Тоти — на протяжении благостных тринадцати лет, и сняла две отдельные небольшие квартирки, одну для себя, другую для Тоти, от которой отделалась мягко, но решительно, не обращая внимания на ее слезы и протесты Эдварда. Затем столь же решительно, как с квартирой, наладила дело и с работой. И, надо сказать, весьма ловко.

Она поделилась с Эдвардом новостью за обедом в своей отдельной квартирке, подавая ему отличное «Фюме Пюилль», — видимо, чтобы смягчить удар.

Лишив Эдварда дара речи, Кизия поведала, что нашла литературного агента и за лето опубликовала целых три статьи, послав их из Европы. И, что самое удивительное, они ему очень понравились и запомнились надолго. Заметка о политической жизни, написанная в Италии; статья о кочевом племени, на которое она набрела на Ближнем Востоке, и презабавный пустячок о клубе поло в Париже. Все три материала появились в американских газетах за подписью К.-С. Миллер. А публикация последней статьи потянула за собой целую цепь событий.

Они открыли вторую бутылку вина, и на лице Кизии появилось озорное выражение. Он должен ей кое-что обещать. У Эдварда противно засосало под ложечкой. Значит, есть еще что-то. Ему всегда становилось не по себе, когда взгляд Кизии делался таким. Он сразу напоминал Эдварду ее отца. Взгляд, означавший, что все уже продумано, решение принято и ты ничего не можешь изменить. Что она скажет?

Кизия достала утреннюю газету и развернула ее на одной из страниц во второй тетрадке. Непонятно, что он мог там не заметить, — ведь это была газета, которую он читал каждое утро, и весьма внимательно. Но она указала на колонку светской жизни, которую вел некий Мартин Хэллам, — он и впрямь сегодня ее пропустил.

Колонка действительно была необычной и появилась лишь месяц назад. В ней с большим знанием дела, с легким цинизмом — прямо-таки мастерски журналист описывал то, что творилось в личной жизни тех, кто принадлежал к сливкам общества. Никто понятия не имел, кто же такой этот Мартин Хэллам, и оставалось только ломать голову в поисках вероятного предателя. Однако, кем бы он ни был, писал он без злости, зато был явно осведомлен о том, что людям посторонним известно быть никак не могло. И сейчас Кизия обращала внимание Эдварда на что-то в самой верхней части колонки.

Он внимательно ее прочел, но имя Кизии Сен-Мартин там не упоминалось.

— И что?

— А то, что я хочу познакомить тебя с моим другом Мартином Хэлламом. — Она торжествующе расхохоталась, и Эдвард почувствовал себя довольно глупо. Стараясь подавить смех, Кизия пожала ему руку, — в глазах ее скакшш знакомые аметистовые искры. — Привет, Эдвард. Я Мартин. Как поживаешь?

— Что? Кизия, ты шутишь!

— Вовсе нет. Никто никогда не узнает. Даже редактор не знает, кто это пишет. Все делается через моего литературного агента, а он человек чрезвычайно скрытный. В — течение месяца я должна была давать им материал, чтобы они смогли убедиться, что я знаю то, о чем пишу, а сегодня наконец все решилось. Теперь колонка будет появляться регулярно три раза в неделю. Разве это не божественно?

— Божественно? Это безбожно. Кизия, как ты могла?

— А почему бы и нет? Я не пишу ничего такого, за что на меня можно было бы подать в суд, и я не выдаю секретов, которые могли бы разрушить чью-нибудь жизнь. Я просто… ну, скажем, держу всех в курсе… и развлекаю.

В этом вся Кизия. Достопочтенная Кизия Сен-Мартин… она же К.-С. Миллер и Мартин Хэллам. И сейчас она вернулась домой после еще одного лета, проведенного за границей. С начала ее карьеры прошло семь лет. Она добилась успеха, и обаяние ее от этого еще больше выросло. В глазах Эдварда успех придавал ей блеск загадочности, почти невыносимую притягательность. Кто еще, кроме Кизии, сумел бы так долго продержаться? И написать все это? Только Эдвард и литературный агент были посвящены в тайну, что Кизия Сен-Мартин ведет еще одну жизнь, отличную от той, что так щедро живописалась в «Городе и деревне», а иногда и в колонке «Таймс» под рубрикой «Люди».

Эдвард еще раз взглянул на часы. Теперь можно ей позвонить. Уже одиннадцатый час. Он потянулся к телефону. Этот номер Эдвард всегда набирал сам. После двух звонков Кизия ответила. Голос был хрипловатым, как обычно по утрам, и это нравилось Эдварду больше всего. В нем было нечто очень интимное. Эдвард иногда размышлял о том, что она надевает, отправляясь спать, а потом всегда укорял себя за эти мысли.

— С приездом, Кизия! — Он улыбнулся газетной фотографии, все еще лежащей перед ним на столе.

— Эдвард! — Радость в ее голосе обдала его приятным жаром. — Я так по тебе скучала!

— Вряд ли так уж сильно, противная девчонка, если не послала мне даже открытки. За ланчем в прошлую субботу Тоти сказала мне, что все-таки изредка получала от тебя письма.

— Это совсем другое дело. Она просто с ума сойдет, если я не буду давать ей знать, что жива. — Кизия рассмеялась, и Эдвард услышал звяканье чашки о телефонную трубку. Утренний чай. Без сахара. И много сливок.

— А ты не думаешь, что я тоже могу сойти с ума?

— Нет, конечно. Ты же стоик. Это было бы дурным тоном. Положение обязывает, и так далее, и тому подобное.

— Ладно, ладно. — Ее прямота часто смущала Эдварда. Впрочем, она права. Его всегда беспокоило, что можно, а чего нельзя себе позволить. Из-за этого он никогда не говорил, что любит ее. Из-за этого он так и не признался в любви ее матери.

— Как Марбелья?

— Ужасно. Наверное, я старею. Дом тети Хилари был битком набит восемнадцатилетними детишками. Боже мой, Эдвард, я старше их на целых одиннадцать лет! Почему они не сидят дома с нянюшками? — Слова эти рассмешили его. Она по-прежнему выглядела двадцатилетней. Двадцатилетней — хотя уже многое повидала в жизни. — Слава Богу, я провела там только уик-энд.

— А до этого?

— Разве ты не читал утром мою колонку? Там говорится, что большую часть лета я провела в уединении на юге Франции. — Она опять рассмеялась, и он тоже улыбнулся. Как приятно слышать ее голос…

— Я и правда там была. Наняла яхту, и это было замечательно. Так спокойно. Написала целую кучу всего.

— Я видел статью о трех американцах, которые сидят в турецкой тюрьме. Мрачно, но великолепно. Ты была там?

— Конечно, была. И это действительно очень грустно.

— А где еще ты была? — Он решил сменить тему. Незачем разговаривать о мрачном.

— О, я была на приеме в Риме… на демонстрации моделей в Париже… в Лондоне на встрече с королевой… «Киска, киска, где была?» А была я в Лондоне, чтобы посмотреть…

— Кизия, ты невозможна, но восхитительно невозможна.

— Ага. — Она сделала большой глоток из своей чашки. — Но я скучала по тебе. Просто кошмар, если никому нельзя рассказать, чем ты на самом деле занимаешься.

— Так давай встретимся, и ты мне обо всем расскажешь. Как насчет ланча в «Ля Гренвиль» сегодня?

— Отлично. Я должна встретиться с Симпсоном, а потом — сразу с тобой. А как твои дела?

— Все хорошо. И знаешь, Кизия…

— Да? — Вдруг голос ее изменился — хрипотца исчезла, он стал мягким и грудным. По-своему она тоже любила его. Уже почти двадцать лет он был ей вместо отца.

— Я правда счастлив, что ты вернулась.

— А я счастлива оттого, что есть кто-то, кому на это не наплевать.

— Глупышка, ты говоришь так, будто никому больше нет до тебя дела.

— Все это называется синдромом бедной богатой маленькой девочки, Эдвард. Профессиональная болезнь наследниц. — Она засмеялась, но что-то в ее смехе настораживало. — Увидимся в час.

Она положила трубку, и Эдвард вновь устремил взгляд за окно.

За двадцать два квартала от Эдварда Кизия лежала в постели, допивая чай. На постель навалена кипа газет, а рядом на столе — целая груда почты. Шторы подняты, и из окна открывается мирный вид — сад за соседним домом. На кондиционере чирикает птичка. И тут раздался звонок в дверь.

— Черт побери! — Задумавшись, кто бы это мог быть, она стянула со спинки кровати белый шелковый халат. Догадка пришла быстро и оказалась правильной. Когда Кизия открыла дверь, мальчик-пуэрториканец с тонким, нервным лицом протянул ей длинную белую коробку.

Она поняла, что в коробке, сразу, не успев даже дать мальчику доллар на чай. Она знала также, и от кого коробка. Она угадала даже, из какого цветочного магазина она доставлена. И не сомневалась, что увидит на карточке почерк секретарши. По прошествии четырех лет вполне можно позволить секретарше написать за тебя что-нибудь на карточке. «Знаешь, Эффи, что-нибудь вроде: „Ты не можешь представить, как я по тебе скучал“ — и так далее». Эффи прекрасно справлялась с такими поручениями. Она писала именно то, что пятидесятичетырехлетняя старая дева может написать на карточке, прилагающейся к дюжине красных роз. И, в общем-то, Кизии было все равно, от кого открытка — от Эффи или от Уита. Какая разница? В принципе никакой.

На этот раз Эффи добавила к обычным цветочным посланиям: «Поужинаем вместе?» — и Кизия задумалась. Вертя в руках карточку, она опустилась в уютное кресло, обитое голубым бархатом, — оно принадлежало еще матери. Кизия не виделась с Уитом целый месяц, с тех пор как он прилетел по делам в Лондон и они оказались вместе на вечере у Аннабелы накануне его возвращения обратно. Вчера вечером он встретил ее в аэропорту, но они так и не поговорили. Им почти никогда не удавалось поговорить.

В задумчивости она потянулась к маленькому столику, все еще держа карточку в руках. На глаза попались аккуратные стопки приглашений, рассортированные секретаршей, которая приходила два раза в неделю; те, что Кизия уже пропустила; те, что касаются ближайших дней; а на эти надо ответить позже. Ужины, коктейли, вернисажи, показы мод, благотворительные мероприятия. Два сообщения о свадьбе и одно о рождении.

Она набрала номер офиса Уита и стала ждать.

— Уже встала, Кизия, дорогая? Ты, наверное, совершенно измучена.

— Есть немного, но ничего, выживу. Розы просто великолепны. — Она изобразила улыбку, надеясь, что по голосу это будет понятно.

— Хорошие? Я очень рад. Кизия, вчера вечером ты выглядела просто чудесно! — Она засмеялась, — взгляд ее упал на дерево в соседнем саду за окном. За четыре года оно изменилось куда больше, чем Уит.

— Так мило, что ты встретил меня! А розы — такое чудесное начало, дня! Я уже было приуныла, глядя на вещи, которые придется распаковывать.

Глупо приезжать в тот день, когда у прислуги выходной. Ладно, сумки подождут.

— Так поужинаем вместе? Ужин дают Орньеры, и если ты не слишком устала, то Ксавье предлагает потом всем вместе отправиться в «Рэффлз».

Орньеры снимали огромный люкс в башне отеля «У Пьера», используя его только раз в год, во время приездов в Нью-Йорк. Они оплачивали светские связи дорогой ценой, но для Кизии в этом не было ничего нового. А дававшиеся ими ужины относились как раз к тем событиям, которые она должна была освещать в своей колонке. Нужно снова нырять в глубь светского общества, и ланч с Эдвардом в «Ля Гренвиль» будет неплохим началом, но… к черту! Сначала она съездит в нижний город. Там есть удовольствия, которые Уиту и в голову не придут… а тем более — что она может быть с ними знакома. Кизия улыбнулась своим мыслям и тут же вспомнила, что Уит ждет на другом конце провода.

— Прости, дорогой, я бы с удовольствием, но устала ужасно. Светская жизнь просто каторга, да еще этот безумный уик-энд у Хилари. Скажи Орньерам, что я умерла, а я постараюсь увидеть их до отъезда. Для тебя я воскресну завтра, но сегодня — увы. — Она зевнула и спохватилась. — О Боже, я не собиралась зевать тебе прямо в ухо. Извини, пожалуйста.

— Ерунда. Думаю, что насчет сегодняшнего вечера ты права. Они вряд ли подадут ужин раньше девяти. Знаешь, как у них обычно бывает… Раньше чем в два ночи ты вряд ли вернешься домой…

«Танцы в разукрашенном подвале, — подумала Кизия, — только этого мне не хватало!»

— Рада, что ты все понимаешь, милый. Наверное, я поставлю телефон на автоответчик и лягу спать часов в семь-восемь. Зато завтра я буду просто блеск.

— Договорились. Значит, до завтра?

— Разумеется, дорогой, разумеется. Да, у меня на столе приглашение — что-то вроде праздника в «Сан-Режи». Почему бы не пойти туда? Наверное, Марши сняли заведеньице, чтобы отпраздновать девяносто восьмую годовщину свадьбы или что-нибудь в этом роде.

— Противная злючка. У них двадцать пятая годовщина. Я закажу столик в «Ля Котэ баск», а потом мы сможем заскочить к ним.

— Это было бы идеально, дорогой. До завтра.

— Заехать за тобой в семь?

— Лучше в восемь.

«А еще лучше никогда», — подумала Кизия.

— Прекрасно, дорогая. До встречи.

Надо быть добрее с Уитом. Зачем доставлять ему неприятности? Все считали их парой, и он был с ней мил и по-своему полезен. Ее постоянный сопровождающий. Дорогой Уитни… бедный Уит. Такой предсказуемый и такой совершенный, такой красивый и так безупречно одетый. Все это бесспорно и невыносимо. Ровно шесть футов и один дюйм роста, ярко-голубые глаза, короткие и густые белокурые волосы, тридцать пять лет, обувь от Гуччи, галстуки от Диора, одеколоны от Дживенчи, часы от Пьяже, квартира на 63-й Парковой, репутация отличного юриста и всеобщая любовь. Несомненно, прекрасная партия для Кизии, и уже одного этого достаточно, чтобы его возненавидеть, хотя нельзя сказать, чтобы она действительно его ненавидела. Уит просто раздражал, и более всего раздражало то, что он был ей нужен. Нужен, несмотря на его пассию из Сэттон Плейс, о которой, по его мнению, Кизия ничего не знала.

Отношения Кизии и Уита были фарсом, но фарсом, не бросавшимся в глаза. И весьма полезным. Уит — идеальный и неизменный эскорт, причем абсолютно безопасный. Сейчас даже противно вспоминать, что год или два назад она всерьез собиралась за него замуж. Тогда казалось: а почему бы и нет? Ведь все останется по-прежнему, а о колонке Кизия ему расскажет. Они будут ходить на те же вечера, встречаться с теми же людьми и вести каждый свою жизнь. Вместо того чтобы посылать розы, он будет их приносить сам. У них будут отдельные спальни, а когда Кизия станет показывать кому-нибудь дом, то про спальню Уита скажет: это комната для гостей. Она будет ездить в нижний город, он — в Сэттон Плейс, и оба будут вполне благоразумны. Об этом ни один из них не упомянет: Кизия будет якобы «играть в бридж», а он — «ездить к клиенту», наутро же за завтраком они встретятся умиротворенные, расслабившиеся, довольные и любимые. Что за дикая идея?! Сейчас об этом и думать смешно. Кизия все еще надеялась на большее. Теперь Уит был для нее просто старый друг. Он нравится ей по-своему. И она привыкла к нему, что хуже всего.

Улыбаясь, Кизия медленно побрела в спальню. Как хорошо дома… Так приятно вновь ощутить уют своей квартиры, лечь в большую белую постель с покрывалом из черно-бурой лисы — это. правда, чересчур экстравагантно, но ей ужасно нравилось. Изящная легкая мебель, служившая еще матери. Над кроватью картина, которую год назад Кизия купила в Лиссабоне: похожее на дыню солнце над полями и работающий крестьянин. В ее спальне тепло и приветливо, как ни в одном другом месте. Ни на вилле Хилари в Марбелья, ни в прелестном доме в Кенсингтоне, где у Кизии была своя комната, — лондонский дом Хилари насчитывал столько комнат, что она могла наделять ими отсутствующих друзей и их семьи, словно кружевными носовыми платками. Но нигде Кизия не чувствовала себя так, как дома. В спальне камин, а несколько лет назад она раздобыла в Лондоне бронзовую кровать; рядом с камином — обитое коричневым бархатом кресло, а на полу белый меховой коврик, на котором так приятно танцевать босиком. По углам комнаты и вдоль окон вились растения, а свечи на камине по вечерам озаряли спальню мягким светом. Как хорошо дома!

Кизия засмеялась от удовольствия, поставила на стереопроигрыватель Малера и отправилась в ванную. А вечером… к Марку. Сначала — литературный агент, затем — ланч с Эдвардом. А потом наконец Марк. Самое приятное остается на потом… если ничего не изменится.

— Кизия, — обратилась она к своему обнаженному отражению в ванной, наслаждаясь разливающейся по всему дому музыкой. — Ты весьма подлая особа. — Она погрозила пальцем отражению и, откинув голову, рассмеялась. Длинные черные волосы струились по спине до талии. Застыв на мгновение, она наклонилась и заглянула в глаза отражению. — Да, я знаю. Предательница. Но что поделаешь? Надо же девушке чем-то жить. — Она опустилась в ванну, размышляя о своей жизни. Контрасты, противоположности, секреты… но не ложь. Она молчала. Но лгать — не лгала. Или почти не лгала. Трудно жить, когда лжешь. Проще иметь тайны.

Нежась в теплой воде, Кизия вспоминала Марка. Великолепный Маркус. Буйная шевелюра, потрясающая улыбка, запах чердака, на котором он жил, игра в шахматы, смех, музыка, его тело, его страсть… Марк Були… Закрыв глаза, Кизия представила, как проводит пальцем вдоль его спины и касается губ. В глубине живота словно шевельнулось что-то, и она медленно повернулась в ванне — по воде пробежала мягкая волна.

Через двадцать минут Кизия вышла из ванной, уложила волосы в гладкий узел и надела простое белое платье от Диора, а белье — то, что купила во Флоренции: кружевное, цвета шампанского.

— Думаешь, я чокнутая? — спросила она у зеркала, аккуратно надевая шляпу и чуть сдвигая ее на один глаз. Нет, как чокнутая она явно не выглядела. А выглядела как «та самая» Кизия Сен-Мартин, собиравшаяся на ланч в «Ля Гренвиль» в Нью-Йорке или к «Фуке» в Париже.

— Такси! — Вытянув руку, Кизия улыбнулась привратнику, пробегая мимо него к остановившейся в нескольких футах от подъезда машине. Итак, начался ее нью-йоркский сезон. Что он принесет? Книгу? Мужчину? Марка Були? Дюжину пикантных статей для популярных журналов? Множество сладостных мгновений? Уединение, тайна и великолепие… Все это ее ждет. Новый сезон лежал перед ней как на ладони.

Эдвард нетерпеливо расхаживал по офису, время от времени выглядывая в окно. Уже в одиннадцатый раз на протяжении последнего часа он взглянул на часы. Всего через несколько минут она войдет, посмотрит на него, засмеется, протянет руку и прикоснется к его лицу… «Ах, Эдвард, какое счастье видеть тебя!» Кизия Сен-Мартин обнимет его, улыбнется и сядет рядом, а Мартин Хэллам в это время будет фиксировать происходящее: кто с кем сидит… ну и так далее. А К.-С. Миллер будет размышлять о той книге, что собирается писать.

Глава 2

Кизия едва протолкнулась сквозь толпу, сновавшую между гардеробной и баром в «Ля Гренвиль». Народу к ланчу собралось полным-полно, бар был битком набит, и все столики заняты, официанты носились с невероятной быстротой — декорации ничуть не изменились. Красные кожаные сиденья, розовые скатерти, яркая живопись маслом на стенах и цветы на каждом столе. В зале полно алых анемонов и улыбающихся лиц; почти у всех серебряные ведерки — охлаждается сухое вино. То здесь, то там хлопают пробки шампанского.

Женщины красивы или по крайней мере им удается казаться таковыми. Ювелирных изделий в избытке. Журчит французская речь. Мужчины, в темных костюмах и белых рубашках, с сединой на висках, угощают друг друга роскошными сигарами «Романофф», без маркировки, — это Швейцария изготовляет из кубинского табака…

В «Ля Гренвиль» обретались только самые богатые и самые шикарные представители общества. Мало иметь деньги, чтобы заплатить по счету. Вы должны принадлежать к этому кругу, вы должны щедро источать его благоухание.

— Кизия? — Она почувствовала прикосновение руки к своему локтю и, обернувшись, увидела загорелое лицо Амори Стронгуэлла.

— Нет, дорогой. Это мой призрак. — Он заслужил шутку.

— Ты выглядишь восхитительно.

— А ты так бледен, бедняга Амори! — Усмехаясь, она разглядывала бронзовый загар, приобретенный им в Греции. Он осторожно сжал ее плечо и поцеловал в щеку.

— Где Уит?

— Возможно, в Сэттон Плейс, дружище. Полагаю, работает как сумасшедший. Ты будешь завтра на вечере у Маршей? — Вопрос был риторическим, и он с отсутствующим видом кивнул головой. — Я сейчас встречаюсь с Эдвардом.

— Счастливчик.

Она улыбнулась, ему в последний раз и скользнула сквозь толпу к метрдотелю, который должен был провести ее к Эдварду. Хотя она могла бы найти его и без посторонней помощи. Эдвард сидел за своим любимым столом, на котором охлаждалась бутылка шампанского. «Луи Родерер», как обычно.

Она ловила на себе взгляды, отвечала на сдержанные приветствия знакомых, мимо которых проходила, а официанты улыбались ей. За многие годы это стало привычным. Известность. В шестнадцать лет она мучилась из-за нее, в восемнадцать воспринимала как необходимое зло, в двадцать два пробовала противиться ей, а сейчас, в двадцать девять, наслаждалась. Все это было забавно, и про себя Кизия от души смеялась над происходящим. Мужчины пробормочут что-нибудь про Уита, женщины скажут: «Великолепное платье», — а еще подумают: будь у них столько же денег, они завели бы себе точно такую же шляпку. Официанты, подталкивая друг друга локтем, будут шептать по-французски: «Сен-Мартин». Когда Кизия уйдет, фотограф из «Дамских мод», возможно, сфотографирует ее на выходе. Забавно! Она прекрасно играла в эту игру.

— Эдвард, ты выглядишь просто отлично! — Быстро оглядев, она крепко обняла его и опустилась рядом на банкетку.

— Ты, детка, тоже выглядишь неплохо. Она нежно поцеловала его в щеку и с ласковой улыбкой погладила по щеке.

— Как прошла встреча с Симпсоном?

— Приятно и продуктивно. Мы обсудили кое-что по поводу книги. Он дал мне ценные советы, но давай не будем… здесь. — Хотя оба понимали, что здесь слишком шумно, чтобы кто-нибудь мог что-то понять из обрывков разговора, но так уж было заведено — не говорить о работе на людях, «Скромность — лучшая доблесть», как нередко говаривал Эдвард.

— Хорошо. Шампанского?

— Разве я когда-нибудь отказывалась? — Он сделал знак официанту, и ритуал под названием «Луи Родерер» начался. — Господи, как я его обожаю! — Она еще раз улыбнулась Эдварду и медленно огляделась вокруг.

— Я знаю, о чем ты думаешь, Кизия. Ты невозможна. — Она явно изучала материал для очередной колонки. Он поднял бокал и улыбнулся. — За вас, мадемуазель! С приездом!

Они чокнулись и медленно отпили шампанского. Оно было именно такое, как они любили, — холодное как лед и должной выдержки.

— Между прочим, как Уит? Встречаешься с ним сегодня за ужином?

— Отлично. Нет, сегодня мы не увидимся. Я собираюсь отдохнуть после путешествия.

— Не то чтобы я верил в это, но будем считать, что так и есть.

— Какой ты умный, Эдвард. Наверное, поэтому я и люблю тебя.

Мгновение помолчав, он взял ее за руку.

— Кизия, прошу тебя, будь осторожна.

— Да, Эдвард. Я понимаю. Я осторожна.

Это был приятный ланч, как и все их ланчи. Она расспрашивала его о самых важных клиентах, не путаясь в именах, и интересовалась, что думает он о своей кушетке — ее давно пора перетянуть. Они приветствовали знакомых, а двое партнеров Эдварда даже подошли ненадолго к их столику. Кизия немного рассказала о своем путешествии, одновременно следя за тем, кто входит и выходит из ресторана и в какой компании.

В три часа они расстались. Как бы нечаянно оказавшийся у двери фотограф из «Дамских мод» сделал снимок, и Эдвард посадил ее в такси, прежде чем отправиться к себе в офис. Ему всегда было спокойнее, когда, она находилась в городе. Он сможет быть рядом, если вдруг понадобится, — так он чувствовал себя ближе к ее жизни. Эдварду ничего не было известно наверняка, но тем не менее он был убежден, что в жизни Кизии есть нечто помимо танцев и вечеров у Маршей. Что-то гораздо более важное, чем Уит. Но она ничего не рассказывала, а он не расспрашивал. Ему ничего и не хотелось знать, при условии, что у нее все в порядке и она, как он выражался, «осторожна». Но в этой женщине было слишком много от отца, чтобы она могла довольствоваться мужчиной вроде Уита. Эдвард знал это очень хорошо. Потребовалось два года, чтобы без огласки выполнить завещание Кинана и сделать все необходимое для двух женщин, о существовании которых никто не подозревал.

Такси подвезло Кизию к дому и остановилось, шумно притормозив и разбросав уличный мусор. Поднявшись к себе, Кизия сняла платье и аккуратно повесила в шкаф. Через полчаса она была уже в джинсах, волосы свободно спускались по плечам, а телефон поставлен на автоответчик. Она собиралась «отдохнуть» и не желала, чтобы ее тревожили завтра до полудня. Через несколько секунд она уже выбежала из дома.

Пройдя пешком, нырнула в метро на Семьдесят седьмой улице Лексингтон-авеню. Без грима, без сумки, только кошелек с мелочью в кармане и улыбка в глазах.

Метро — квинтэссенция Нью-Йорка, во много раз усиливающая все звуки и запахи, населенная самыми разнообразными и немыслимыми персонажами. Смешные старые дамы с лицами, превращенными макияжем в маски; веселые парни в узких брючках; роскошные девушки, которым перед тем, как стать моделями, приходилось бегать с папками для бумаг; мужчины, пахнущие потом и сигарами, от которых все старались держаться подальше, и случайно забредшие пассажиры с Уолл-стрит, в полосатых костюмах и роговых очках, коротко подстриженные. То была симфония образов и тех самых запахов и звуков, которой дирижировали поезда, дополняя ее своим шумом. Кизия задержала дыхание и зажмурила глаза под порывом жаркого воздуха и пыли, поднятой приходящим поездом, быстро вскочила внутрь, и двери за ней закрылись.

Она нашла место рядом с пожилой женщиной, державшей в руках хозяйственную сумку. На следующей остановке в вагон вошла молодая пара — незаметно для контролера эти двое по очереди затягивались «травкой». С улыбкой Кизия спросила себя, не словит ли ее соседка кайф от одного запаха. Поезд, визжа, затормозил, и Кизия вышла. Легко взбежала по ступенькам и оглянулась вокруг.

Она снова дома. В другом месте, но тоже дома. Большие магазины и давно не знавшие ремонта многоквартирные дома, пожарные лестницы и кондитерские, а за несколько кварталов отсюда — картинные галереи, кофейни и чердаки, где обитают художники, писатели, скульпторы и поэты, бородатые, с яркими платками на шее. Здесь по-прежнему поклонялись Камю и Сартру, а де Коонинг и Поллок были живыми богами. Она быстро зашагала, сердце забилось учащенно. Не следует придавать этому такого значения… не в ее возрасте… не те у них отношения… не надо так радоваться своему возвращению… все могло измениться. Но возвращение было таким приятным, и она не хотела, чтобы что-нибудь менялось.

— Привет, девочка. Где ты пропадала? — Высокий, гибкий чернокожий парень, затянутый в белые джинсы, приветствовал ее с радостным удивлением.

— Джордж! — Обняв, он подхватил ее на руки и закружил в воздухе. Джордж танцевал в Метрополитен-опера. — Как я рада тебе!

Он поставил ее, задохнувшуюся и улыбающуюся, на тротуар рядом с собой и обнял за плечи.

— Леди, вы надолго пропали.

— Да, ты прав. Временами даже боялась, не исчезнет ли здесь все без меня.

— Никогда! Сохо священен. — Оба засмеялись. — Куда ты направляешься?

— Заскочим в «Партридж» выпить кофе? — Она вдруг испугалась встречи с Марком. Испугалась, что все могло измениться. Джордж, наверное, знал бы, но она не хотела расспрашивать.

— Лучше вина, и тогда на целый час я твой. У нас репетиция в шесть.

Они выпили графинчик вина в «Партридже». Пил больше Джордж, а Кизия вертела в руках пустой стакан.

— Знаешь что, детка?

— Что. Джордж?

— Смех на тебя берет.

— Потрясающе. И почему?

— Потому что я знаю, из-за чего ты нервничаешь и так трусишь, что даже боишься меня спросить. Будешь спрашивать, или мне самому сказать? — Он явно смеялся над ней.

— А вдруг это что-то такое, что я не хочу слышать?

— Чушь, Кизия. Почему бы тебе просто не пойти к нему в студию и не убедиться самой? Так будет лучше. — Он поднялся и, сунув руку в карман, вытащил три доллара. — Все мои сокровища. Ты просто идешь домой.

Домой? К Марку? Да, пожалуй… она так чувствовала и сама.

Он проводил ее, и Кизия оказалась перед знакомым подъездом через дорогу от кафе. Она даже не посмотрела на окно, оглядывая вместо этого лица незнакомцев и чувствуя нервную дрожь. Сердце ее колотилось, как молот, пока она бежала по лестнице на пятый этаж. Запыхавшись и чувствуя, как кружится голова, она остановилась на площадке и протянула руку, чтобы постучать. Дверь распахнулась мгновенно, и Кизия оказалась в объятиях ужасно длинного, неимоверно худого мужчины со спутанными волосами. Он поцеловал ее, поднял на руки и внес внутрь, улыбаясь и крина:

— Эй, ребята! Это же Кизия! Как поживаешь, малышка?

— Как я рада! — Он усадил ее, и она оглянулась вокруг. Те же лица, тот же чердак, тот же Марк… Ничего не изменилось. Ее возвращение оказалось триумфальным. — Господи Иисусе, впечатление такое, будто меня не было целый год! — Она снова засмеялась, кто-то протянул бокал красного вина.

— И не говори… А теперь, леди и джентльмены… — Молодой человек низко поклонился и широким жестом указал своим приятелям на дверь. — Моя дама вернулась. Иными словами, ребята, убирайтесь!

Они добродушно посмеялись и удалились, на ходу бормоча «пока». Не успела дверь закрыться, как Марк притянул ее к себе.

— Ох, малышка, я так рад, что ты наконец вернулась.

— Я тоже. — Она просунула руку под рваную, испачканную красками рубашку и улыбнулась, глядя в его глаза.

— Дай на тебя посмотреть. — Он медленно стащил с нее через голову рубашку, и Кизия осталась стоять, выпрямившись во весь рост: волосы падают на одно плечо, теплый свет в ярко-голубых глазах — ожившая копия наброска, висевшего на стене за ее спиной. Марк сделал его прошлой зимой, вскоре после того, как они познакомились. Кизия медленно потянулась к нему — и, когда он, улыбаясь, обнял ее, в дверь постучали.

— Убирайтесь!

— Нет, я не уйду. — Это был Джордж.

— Чертов ублюдок, какого дьявола тебе надо? — Кизия, с обнаженной грудью, метнулась в спальню, и Марк рывком открыл дверь.

Огромный улыбающийся Джордж показался в двери, держа в руке маленькую бутылку шампанского.

— Это для твоей брачной ночи, Маркус.

— Джордж, ты чудо! — Махнув на прощание рукой, тот танцующей походкой побежал вниз по лестнице, а Марк, хохоча, закрыл дверь. — Эй, Кизия! Как насчет шампанского?

Она вернулась в комнату, обнаженная и улыбающаяся, волосы рассыпались по спине, в глазах смех, рожденный воспоминанием о шампанском в «Ля Гренвиль» и платье от Диора. Совершенно абсурдное сравнение.

Она задержалась в дверях и. склонив голову, наблюдала, как он открывает шампанское. Внезапно Кизия почувствовала, что любит его. Это тоже совершенный абсурд. Оба знали, что ничего подобного быть не может. Оба понимали… но так приятно ни о чем не думать, хотя бы мгновение. Не быть рациональной, не быть благоразумной. Так прекрасно любить его, любить кого-нибудь — кого угодно… так почему не Марка?

— Я скучал по тебе, Кизия.

— Я тоже, дорогой, я тоже. А еще я боялась, что ты завел себе другую даму. — С улыбкой она глотнула приторный, пенящийся напиток. — Так перенервничала, что даже не сразу поднялась к тебе. Остановилась и выпила вина с Джорджем в «Партридже».

— Какие глупости! Надо было сразу идти сюда.

— Я боялась. — Она подошла к нему и провела пальцем по его груди.

— Знаешь, Кизия, случилось кое-что невероятное.

— Что? — Ее глаза затуманились.

— У меня сифилис.

— Что? — Она в ужасе уставилась на него, и он ухмыльнулся.

— Шутка. Просто было интересно посмотреть, как ты отреагируешь. Нет у меня никакого сифилиса. — Он выглядел очень довольным.

— Боже ты мой, — усмехнувшись, она покачала головой и снова обняла его, — ну и чувство юмора у тебя.

Марк ничуть не изменился. Он отвел ее в спальню и вдруг хрипловатым, прерывающимся голосом сказал:

— На днях я видел в газете фотографию одной девушки. Очень на тебя похожа, только старше и такая шикарная.

В его словах звучал вопрос. Вопрос, на который она не собиралась отвечать.

— У нее какая-то французская фамилия. Не Миллер. А имя было смазано, и я не смог разобрать. У тебя нет такой родственницы? Весьма фешенебельная особа.

— Нет у меня такой родственницы. А что? — Итак, ей пришлось лгать. Вместо скрытности — вранье. Ах ты, черт…

— Не знаю. Просто интересно. В ней было что-то интересное, неистовое и несчастное.

— И ты в нее влюбился, решив, что разыщешь и спасешь и вы будете жить долго и счастливо. Точно?

Она старалась говорить как ни в чем не бывало, но это не слишком хорошо получилось. Вместо ответа он поцеловал ее и осторожно опрокинул на постель. По крайней мере на час ложь уступила место правде. Тела обычно не лгут.

Глава 3

— Готова?

— Готова.

Уит улыбнулся ей. Они допивали последнюю чашку кофе и доедали шоколадный мусс, уже на два часа опаздывая на вечеринку к Маршам в Сан-Режи. Впрочем, никто не обратит внимания. Марши пригласили человек пятьсот.

Кизия была великолепна в серо-голубом шелковом платье, закрывающем шею и оставляющем открытой загорелую спину. В ушах сверкали маленькие бриллиантовые серьги, а волосы были высоко подняты. Уит, в классическом вечернем костюме, выглядел, как всегда, безукоризненно. Они были весьма представительной парой и притягивали1 взгляды, воспринимая это как само собой разумеющееся.

Толпа на входе в Сан-Режи была огромная. Элегантные мужчины в смокингах, чьи имена постоянно фигурируют в «Форчн»; дамы в бриллиантах и туалетах от Баленсиага, Дживенчи и Диора, словно сошли со страниц «Вог», где их лица мелькали так же часто, как и интерьеры их гостиных. Титулованные особы из Америки, отпрыски лучших американских семей, друзья с Палм-Бич и Гросс Пуан, из Скоттсдэйла и Биверли Хиллз. Марши превзошли сами себя. Во все увеличивающейся толпе сновали официанты, предлагая шампанское «Мюэ э Шандон», маленькие тарелочки с икрой и паштетом.

В буфете в конце комнаты подавали холодного омара, а затем на сцене появился главный сюрприз — огромный свадебный торт: точная копия того, которым угощали двадцать пять лет назад. Каждый гость получил крохотную коробочку с именами пары и датой свадьбы на упаковке. На следующий день в своей колонке Мартин Хэллам написал, что торт был «довольно-таки липкий». Уит передал Кизии бокал шампанского и мягко взял ее за руку.

— Потанцуем, или хочешь немножко побродить?

— Пожалуй, поброжу, если только это в человеческих силах. — Она одарила его мягкой улыбкой, и он пожал ей руку.

Приглашенный хозяевами фотограф запечатлел Кизию и Уита: они влюбленно глядели друг на друга, и он обнимал ее за талию.

После проведенной с Марком ночи Кизия была исполнена благожелательности и снисходительности ко всем, даже к Уиту. Странно было вспоминать, что еще на заре она бродила с Марком по улицам Сохо, неохотно рассталась с ним только в три часа дня, чтобы позвонить агенту, который должен был передать материал для колонки, разобралась на письменном столе и легла отдохнуть перед наступающим вечером. Позвонил Эдвард, чтобы узнать, как она себя чувствует, они немножко посмеялись над тем, как она описала в своей утренней колонке их ланч.

— Боже правый, Кизия, как можно называть меня «сногсшибательным»? Мне уже за шестьдесят.

— Тебе только шестьдесят один. И ты действительно сногсшибательный, Эдвард. Посмотри на себя.

— Стараюсь делать это как можно реже.

— Дурачок. — Разговор перешел на другие темы, причем оба старались никоим образом не коснуться того, чем она могла быть занята накануне вечером.

— Еще шампанского, Кизия?

— А? — Она уже незаметно для себя выпила свой бокал. Кизия думала о другом: об Эдварде; о новой статье, которую ей заказали, — про выдающихся женщин — кандидатов на общенациональных выборах. Она совсем забыла и об Уите и о вечеринке у Маршей. — Боже милостивый, а я свое уже выпила? — Она опять улыбнулась Уиту, и он с лукавым выражением спросил:

— Все еще не отошла от путешествия?

— Нет, просто замечталась. Немножко отключилась от того, что вокруг.

Кизия поменяла пустой бокал на полный, и они отправились на поиски укромного уголка, откуда можно было бы наблюдать за танцующими. Ни одна деталь не ускользнула от ее пристального взора: кто с кем и кто в чем. Оперные дивы, банкиры, знаменитые красавицы и известные плейбои. Фантасмагория рубинов, сапфиров, бриллиантов и изумрудов.

— Ты сегодня красива, как никогда.

— Ты льстишь мне, Уит.

— Нет. Я люблю тебя.

Глупо было это говорить. Оба прекрасно знали, что ничего подобного нет. Но она грациозно кивнула головой и ласково улыбнулась. Может, он и впрямь по-своему любил ее. Возможно даже, она сама любила его, как брата или друга детства. Уит — приятный человек и не может не нравиться. Но любить его? Это совсем другое дело.

— Похоже, летний сезон пошел тебе на пользу.

— Скорее, Европа. Ой, нет!

— Что случилось? — Он повернулся, недоумевая, что же ее так огорчило, но было поздно. На них надвигался толстощекий коротышка барон ван Шнеллинген. По вискам его струился пот, а на лице застыл восторг от встречи с молодой парой.

— О Боже, скажи, что на тебя наложили заклятие и ты не можешь танцевать, — прошептал Уит.

Смех Кизии барон, конечно, принял за выражение восторга.

— Счастлив видеть вас, дорогая. Добрый вечер, Уитни. Кизия, вы сегодня сама изысканность.

— Благодарю вас, Манфред. Вы весьма недурно выглядите.

Пышущий жаром и потный. И жирный, и мерзкий. И, как обычно, с похотливым выражением в глазах.

— Это вальс. Как раз для нас. Йа?

«Ноу» — но попробуй объяснить почему. Она не могла отказаться. Он наверняка начнет рассказывать, как обожал ее дорогого покойного отца. Придется уступить ему один танец. Танцором он был хорошим, во всяком случае когда дело касалось вальса. Она кивнула и протянула руку, чтобы он ввел ее в круг танцующих. Расплывшийся от счастья барон с легким хлопком схватил ее ладонь, но Уит успел шепнуть Кизии, до того как их разлучили:

— После вальса я тебя вызволю.

— Будь добр, дорогой, — шепнула она, почти не размыкая губ, растянутых в хорошо отрепетированную улыбку.

Смогла бы она объяснить все это Марку? Смешно и думать, что кому-нибудь из присутствующих на этой вечеринке можно рассказать о Марке и о ее анонимных вылазках в Сохо. Хотя барон понял бы, что ее влечет туда. Он, вероятно, облазил места куда более скандальные, чем Сохо, но ему и в голову не придет, что Кизия Сен-Мартин тоже может бывать там.

Подобно другим мужчинам, барон искал иных приключений и по иным причинам… но, может быть, различие не столь уж велико? Кто она — бедная богатая маленькая девочка, убегающая в Сохо, чтобы заняться любовью и порезвиться со своими богемными друзьями? Да воспринимала ли она их как нечто настоящее? Порой она задавалась этим вопросом. Вечеринка была настоящей. Уит был настоящим. Барон тоже был настоящим. Таким настоящим, что временами ее охватывала тоска. Позолоченная клетка, из которой не выбраться. Нельзя избавиться от своего имени и своего лица, от своих предков, от отца и матери — неважно, что они давно умерли. Нельзя избавиться от всего, что именуется «положением в обществе». Или все-таки можно? Просто с улыбкой на лице и жетоном в руках раствориться в подземке и никогда не возвращаться обратно… Таинственное исчезновение достопочтенной Кизии Сен-Мартин. О нет, если уж человек решает уйти, он должен делать это открыто и элегантно. Сохраняя стиль, а не просто скрывшись в метро и не сказав никому ни слова. Если она предпочтет Сохо, то должна так и сказать, хотя бы ради уважения к себе. Это она понимала. Но действительно ли она этого хочет? В самом ли деле Сохо лучше, чем все это? То же самое, что спагетти вместо суфле из креветок. Ни тем, ни другим не наешься. Ей нужен хороший, настоящий бифштекс. Ей просто хочется жить в обоих мирах, чтобы каждый из них дополнял другой, и хуже всего то, что Кизия отлично понимала это. Цельности не было ни в том. ни в другом… А в ней самой? Незаметно для себя она задала этот вопрос вслух.

— В вас — что? — проворковал на ухо барон.

— О, извините, пожалуйста. Я наступила вам на ногу?

— Нет, моя красавица. Всего лишь на сердце. Танцуете вы как ангел.

Тошнотворно… Она приятно улыбнулась, продолжая кружиться в его объятиях.

— Благодарю вас. Манфред.

Еще один круг, и наконец вальс, слава Богу, подошел к концу. Ее глаза встретились с глазами Уита. Слегка отстранившись от барона, она еще раз поблагодарила его.

— Может быть, они сыграют еще один? — Барон выглядел разочарованным, как ребенок.

— Вы прекрасно танцуете вальс, сэр. — Унт был уже рядом. В знак одобрения он слегка поклонился обливающемуся потом барону.

— Зато вам ужасно везет. Уитни.

Кизия и Унт обменялись влюбленными взглядами. Кизия еще раз улыбнулась барону, и они устремились прочь от него.

— Жива?

— Вполне. Я ужасная лентяйка. До сих пор еще ни с кем не пообщалась. — Надо работать. Вечер только начинается.

— Хочешь задержаться и поболтать с кем-нибудь из друзей?

— Почему бы и нет? С тех пор как вернулась, никого еще не видела.

— Тогда вперед, миледи. Отдадим себя на съедение львам. Кто первый?

Еще при входе Кизия заметила, что приехали абсолютно все. Обойдя дюжину столиков и задержавшись около шести-семи стоящих вдоль стены танцевального зала групп, она с радостью заметила двух своих приятельниц. Уитни подвел ее к ним и отправился выкурить сигару со своим старшим партнером. Небольшой доверительный разговор с «Монте-Кристо» в руках никогда не повредит. Он помахал ей на прощание и исчез среди черно-белой компании, выпускающей дым лучших гаванских сигар.

— Привет обеим! — Кизия присоединилась к двум высоким худым молодым женщинам, которые, казалось, были удивлены ее появлением.

— Не знала, что ты вернулась! — Их щеки почти соприкоснулись, когда они обменялись почти поцелуями. Дамы смотрели друг на друга с явным удовольствием. Тиффани Бенджамин была прилично пьяна, но Марина Уолтере выглядела бодрой и оживленной. Тиффани — жена Уильямса Паттерсона Бенджамина IV. человека номер два в самой большой брокерской конторе Уолл-стрита. Марина разведена. И ей это нравится. По крайней мере по ее собственным словам. Хотя у Кизии совсем другие сведения.

— Когда ты вернулась из Европы? — С улыбкой одобрения Марина разглядывала ее платье. — С ума сойти, какое платье. Сен-Лоран?

Кизия кивнула.

— Я так и думала.

— Ваше, полагаю, тоже, мадам Зоркий Глаз. — Марина, довольная, кивнула, но Кизия знала, что платье всего лишь копия. — Знаешь, я вернулась два дня назад, но чувство такое, будто никуда и не уезжала. — Поддерживая беседу, Кизия время от времени оглядывала зал.

— Мне это знакомо. Я вернулась на прошлой неделе, чтобы отдать детей в школу. После того как мы побывали у ортодонта, заказали школьную форму и обувь, посетили три дня рождения, я уже забыла о том, что куда-то ездила. Я готова к новому летнему сезону. Где ты была в этом году Кизия?

— На юге Франции, а два последних дня — у Хилари в Марбелья. А ты, Марина?

— Целое лето в Хэмптоне. Ужасно скучно. У меня бывали летние сезоны и получше. Кизия приподняла бровь.

— А в чем дело?

— Никаких мужчин, вообще ничего такого…

Ей вот-вот исполнится тридцать шесть, и пора уже побеспокоиться о мешках под глазами. Прошлым летом «восхитительный врач» в Цюрихе подтянул ей грудь. Кизия намекнула на это в своей колонке, и Марина была вне себя от ярости.

Тиффани ездила на лето в Грецию, а еще несколько дней провела у дальних родственников в Риме. Биллу надо было вернуться домой пораньше. «Буллок и Бенджамин» требовала постоянного внимания своих директоров. Но Биллу это очень нравилось. Работа заставляла его забывать о еде, о сне и о любви. Само сердце его билось в такт колебаниям рынка. Так писал Мартин Хэллам в своей колонке. Но Тиффани его понимала: таким же был и ее отец. Президент фондовой биржи лишь за месяц до инфаркта, что свел его в могилу, удалился от дел, занявшись игрой в гольф. Смерть настигла его между биржей и курсами гольфа. Жизнь матери Тиффани была менее напряженной. Как и дочь, она пила. Но гораздо меньше.

Тиффани гордилась Биллом. Он был значительным лицом. Даже более значительным, чем ее отец. Или брат. А брат, черт возьми, работал не меньше Билла. Так говорила Глория. Брат был одним из юристов фирмы «Уиллер, Споулдинг и Форбс», принадлежавшей к старейшим на; Уоллстрит. Но самым важным учреждением Уолл-стрит была фондовая биржа «Буллок и Бенджамин». Это придавало значительности и самой Тиффани. Миссис Уильям Паттерсон Бенджамин IV. И она не возражала против того, чтобы оставаться одной во время отпускного сезона. На Рождество она возила детей в Швейцарию, в феврале — на Палм-Бич, на весенние каникулы — в Акапулько. Летом они проводили месяц у матери Билла в Вайнарде, а затем уезжали в Европу: Монте-Карло, Париж, Канны, Сен-Тропез, Уап-д'Антиб, Марбелья, Скопио, Афины, Рим. Это божественно! У Тиффани все божественно. Настолько, что она напивалась до смерти.

— Более божественного вечера никто не давал, правда? — Тиффани, слегка покачиваясь, наблюдала за приятельницами. Марина и Кизия обменялись быстрыми взглядами, и Кизия кивнула. С Тиффани она вместе училась в школе. Та, когда не напивалась, была очень приятной девушкой. Вот о ней Кизия ни за что не стала бы писать в своей колонке. Все знали, что она пьет, и больно было видеть Тиффани в этом состоянии. Читая о таких вещах за завтраком, вряд ли развеселишься. Это не подтяжка Марининого бюста. Больно и горько. Самоубийство шампанским.

— Чем теперь собираешься заняться, Кизия? — Марина зажгла сигарету, а Тиффани снова уткнулась в свой бокал.

— Не знаю. Может, устрою прием… После того как закончу статью, о которой сегодня договорилась.

— Ну, ты смелая. У меня все это вызывает содрогание. Мег готовила вечер восемь месяцев. В этом году ты по-прежнему останешься в Комитете помощи больным артритом?

Кизия кивнула.

— Еще они хотят, чтобы я занялась балом в пользу детей-калек.

При последних словах Тиффани встрепенулась.

— Дети-калеки? Какой ужас!

Слава Богу, хоть это не божественно.

— Что в этом ужасного? Обычный бал. — Марина встала на защиту праздника.

— Но ведь дети-калеки… Кто же сможет на них спокойно смотреть?

Марина с раздражением пожала плечами.

— Тиффани, дорогая, ты видела хоть одного больного артритом на балу в их пользу?

— Нет… Не думаю…

— Значит, никаких детей-калек и на этом балу ты тоже не увидишь. — Марина говорила вполне здравые вещи, Тиффани, казалось, успокоилась, но у Кизии почему-то тоскливо засосало под ложечкой.

— Ты, наверное, права, Марина. Итак, ты будешь устраивать в их пользу бал, Кизия?

— Пока не знаю. Еще не решила. Если честно, я немного устала от всей этой благотворительной беготни. Занимаюсь этим уже Бог знает сколько.

— Как и мы все, — уныло отозвалась Марина, стряхивая пепел в беззвучно предложенную официантом пепельницу.

— Ты должна выйти замуж, Кизия. Это божественно. — Тиффани блаженно улыбнулась и взяла еще один бокал с плывущего мимо подноса. Только за то время, что Кизия присоединилась к ним, это был уже третий. В дальнем конце зала опять заиграли вальс.

— Этот танец, девочки, приносит мне несчастье. — Кизия внутренне застонала. Куда, к черту, подевался Уит?

— Несчастье? Почему?

— Вот почему. — Кизия быстро кивнула в сторону приближающегося барона. Вальс исполняли по его просьбе, и он рассчитывал наслаждаться ее обществом около получаса.

— Ну и везет же тебе! — злорадно ухмыльнулась Марина, а Тиффани изо всех сил постаралась сосредоточиться.

— Вот и объяснение, милая Тиффани, почему я не выхожу замуж.

— Кизия! Наш вальс! — Протестовать бесполезно. Она грациозно кивнула приятельницам и унеслась в объятиях барона.

— Ты думаешь, он ей нравится? — Тиффани была ошарашена. Он действительно очень уродлив. Даже сквозь алкогольные пары это очевидно.

— Нет, конечно… Эх ты… Она хочет сказать, что, когда за тобой все время увиваются подобные образины, просто нет времени найти нормального мужика. — Марине это было знакомо, как никому. Она охотилась за вторым мужем уже почти два года… Если в ближайшее время не появится хоть кто-то худо-бедно приемлемый — дела ее плохи. Подтянутая грудь вновь обвиснет, ягодицы станут похожи на вафли. В течение года кого-то надо найти, иначе все пропало.

— Не знаю, Марина. Может, он ей и нравится. Знаешь, Кизия ведь со странностями. Иногда мне кажется, что на нее плохо подействовали эти деньги, которые она получила так рано. Я думаю, это повлияло бы на любого. Вряд ли можно вести нормальную жизнь, когда ты одна из богатейших…

— Христа ради, Тиффани, умолкни ты! Почему бы тебе не пойти домой и хоть немного не протрезветь?

— Как мерзко говорить такое! — В глазах Тиффани выступили слезы.

— Нет, Тиффани, на это мерзко смотреть. — Марина повернулась на каблуках и направилась в сторону Хэлперна Медли. Она слышала, что он и Люсиль только что разошлись. Самое благоприятное время. Несчастный, пришибленный перспективой самому решать все жизненные проблемы, скучает по детям, одинок по ночам… У нее трое детей, и она знает, чем занять Хэлперна. Он — подходящая добыча.

На танцевальной площадке Кизия медленно кружилась в объятиях барона. Уитни был занят серьезным разговором с молодым брокером — обладателем длинных, изящных кистей. Часы на стене пробили три.

Почувствовав головокружение, Тиффани опустилась на красную бархатную банкетку в углу комнаты. Где Билл? Он сказал что-то про звонок во Франкфурт. Франкфурт? При чем здесь Франкфурт? Она никак не могла вспомнить. Но он вышел в коридор… Сколько же часов прошло?.. Разрозненные обрывки мыслей теснились и путались. Билл? Она не могла припомнить, приехала ли она сюда с ним или его нет в Нью-Йорке, а приехала она с Марком и Глорией. Черт, почему же так трудно вспомнить? Надо постараться. Она ужинала дома с Биллом и детьми… или только с детьми?.. Кажется, впрочем, дети все еще в Вайнарде с матерью Билла… Так что же?.. Что-то в ее желудке начало медленно кружиться в такт медленному кружению вещей вокруг, и она поняла, что сейчас ее стошнит.

— Тиффани? — Это был ее брат Марк, а за ним стояла Глория. Целая стена попреков отделяла ее от туалета, где же он, черт бы его побрал, находится? Что за отель?.. Или они у кого-то дома? Проклятие, ни черта она не помнит.

— Марк… Я…

— Глория, отведи Тиффани в дамскую комнату. — Он не стал тратить время на объяснения с сестрой, а сразу воззвал к жене. Тиффани прекрасно все воспринимала. Это было еще хуже. Сколько бы она ни выпила, всегда все понимала. Она слышала, каким тоном с ней говорят. Алкоголь не мог заглушить этого.

— Я… Прости меня… Марк, Билла нет в городе, и если бы ты отвез меня домой… — Она громко рыгнула, и Глория нервно бросилась к ней. Марк, наоборот, с отвращением отшатнулся.

— Тиффани? — Это был Билл, с его обычной неопределенной улыбкой.

— Я думала… ты… — Марк и Глория исчезли в глубине комнаты, а муж взял ее за руку и как можно быстрее повел прочь из зала, где затухала вечеринка. В редеющей толпе она очень бросалась в глаза.

— Я думала…

Они шли уже по коридору, и тут Тиффани вспомнила, что оставила сумочку на банкетке. Кто-нибудь может унести ее.

— Моя сумка, Билл… моя…

— Все в порядке, дорогая. Я о ней позабочусь.

— Я… О Боже, как мне паршиво. Мне нужно сесть. — Голос ее опустился до шепота, и о сумке она уже забыла. Билл шел слишком быстро, от этого ей стало еще хуже.

— Тебе надо просто подышать воздухом. — Крепко держа ее под руку, он улыбался проходящим мимо. Господин директор по дороге в свой офис… Доброе утро… Привет… рад вас видеть… Улыбка не исчезала, а глаза не теплели.

— Я только… Я… ой…

Прохладный ночной воздух ударил ей в лицо, и в голове слегка прояснилось, но желудок по-прежнему бунтовал.

— Билл…

Она повернулась и на мгновение посмотрела на мужа. Она хотела задать ему ужасный вопрос. Что-то побуждало ее сделать это. Спросить. Как ужасно. О Господи, взмолилась она. пожалуйста, не надо. Иногда, сильно напившись, она хотела спросить то же самое у брата. Однажды спросила у матери, и та дала ей пощечину. Изо всех сил. Каждый раз, когда Тиффани напивалась, этот вопрос начинал ее жечь. От шампанского это случалось всегда, а иногда и от джина.

— Сейчас мы посадим тебя в симпатичное уютненькое такси, и все будет хорошо, правда, дорогая?

Он осторожно сжал ее плечо, как чрезмерно заботливый метрдотель, и подозвал привратника. Через секунду перед ними стояло такси с открытой дверью.

— Такси? Билл… а ты?.. — Господи, опять этот вопрос, готовый в любой момент сорваться с языка, вырваться из самой ее души.

— Все в порядке, дорогая.

Билл наклонился, чтобы поговорить с водителем. Он ее не слушал. Тиффани уловила, как он называет шоферу адрес, и на мгновение опомнилась. Билл так уверен в себе…

— Увидимся утром, дорогая.

Он потрепал ее по щеке и захлопнул дверь. Машина тронулась, и перед ней мелькнуло улыбающееся лицо швейцара. Она нашла кнопку, открывающую окно, и изо всех сил на нее нажала… Вопрос… вопрос продолжал клокотать в ней. Она больше не могла сдерживать себя. Она должна спросить Билла… Уильяма… Билли… Надо вернуться, необходимо выяснить… Но такси уже давно отъехало от тротуара, и вопрос вырвался наружу вместе с потоком рвоты:

— Ты меня любишь9

Таксисту заплатили двадцать долларов за то, чтобы доставить даму, что он и сделал, не сказав ни слова. Не ответив на ее вопрос. Билл тоже не ответил. Билл поднялся в номер, снятый им в Сан-Реми. Обе девушки все еще ждали его. Крохотная перуанка и крупная блондинка из Франкфурта. Утром Тиффани не вспомнит, что приехала домой одна, — Билл был в этом уверен.

— Пошли?

— Да. — Кизия подавила зевок и сонно кивнула У и ту.

— Отличный вечер. Ты представляешь, сколько времени0

Она кивнула и посмотрела на часы.

— Почти четыре. Ты будешь завтра в офисе полумертвый.

Но он привык к таким возвращениям. Они случались почти каждый день. Светские рауты или Сэттон Плейс.

— Не могу валяться до полудня, как все вы, праздные дамы.

«Все мы?»

— Бедный, бедный Уит. Грустно слышать, — ответила девушка, потрепав его по щеке.

Кизия, однако, тоже не собиралась проводить утро в постели. Нужно начинать работу над статьей — в девять она будет уже на ногах.

— На сегодня у нас что-нибудь запланировано? — Уит подозвал проезжающее такси и открыл дверь. Подобрав голубые шелковые волны, она села в машину.

— О Боже, надеюсь, нет. После лета я еще не пришла в себя.

Впрочем, лето было почти таким же. Разве что она была, к счастью, избавлена от общества барона.

— Давай подумаем. Завтра вечером я ужинаю с партнерами. Но в пятницу, кажется, что-то намечается в «Эль Марокко». Ты будешь в городе?

Они неслись вверх по Парк-авеню.

— Вообще-то сомневаюсь. Эдвард пытается подбить меня на смертельно скучный уик-энд в обществе своих старых приятелей. Они были знакомы с отцом.

Сказать так — самое безопасное дело.

— Тогда в понедельник. Ужин в «Рэффлз».

Она чуть улыбнулась и положила голову ему на плечо. Все-таки пришлось опять лгать. Никуда она не собиралась с Эдвардом. Тот слишком хорошо знал ее, чтобы рассчитывать на уик-энд вроде того, какой она обрисовала Уиту. Кизия отправится в Сохо. Сегодня вечером она это заслужила… Да и что значит мелкая ложь Уитни? Все это ради благого дела. Ее умственного и психического здоровья.

— «Рэффлз» в понедельник — звучит симпатично.

К тому времени ей потребуется новый материал для колонки. А до этого она кое-что наскребет, позвонив приятельницам. Отличным источником была Марина. Да и сама она станет прекрасным материалом. Ее интерес к Хэлперну Медли не остался не замеченным Кизией. Да и Хэлперн, похоже, не остался равнодушным. Кизия знала, почему ее приятельница вдруг так заинтересовалась Хэлперном, и не винила ее. Остаться у разбитого корыта — невесело, а Хэлперн — самое симпатичное лекарство от мучившей ее болезни.

— Я позвоню тебе завтра или послезавтра, Кизия. Может, пообедаем где-нибудь?

— Обязательно. Может быть, глоток бренди или кофе? Яичницу?

Меньше всего ей хотелось, чтобы он поднимался к ней, но она ощущала себя должницей. Если ему не нужен секс, она приготовит яичницу.

— Честно, дорогая, — не могу. Я и так ничего не буду соображать завтра с утра. Лучше все-таки немного вздремнуть. Да и тебе надо поспать.

Такси остановилось у ее двери, Уит поцеловал Кизию в уголок рта, едва коснувшись его губами.

— Спокойной ночи, Уит. Чудесный был вечер. Фраза настолько избитая, что дальше некуда. Он ответил такой же:

— Все вечера с тобой чудесны, Кизия. — Он проводил ее до двери и в ожидании, когда привратник отопрет, сказал: — Просмотри завтра газеты, Кизия. Уверен, там о нас напишут не одну строчку. Даже Мартин Хэллам, несомненно, найдет что сказать об этом туалете.

Его глаза с восхищением скользнули по ее фигуре, и он тихонько поцеловал ее в лоб. Привратник у двери терпеливо ждал. Забавно — годами они не уставали притворяться. Легкий поцелуй здесь, легкий поцелуй там, объятие, прикосновение… Давным-давно она заявила ему, что девственна, и он охотно поверил в ее ложь.

Уит медленно пошел к машине, и она, помахав ему на прощание, полусонная, поднялась к себе. Расстегнув по дороге молнию, она сняла платье и положила на кушетку, здесь ему предстоит лежать до понедельника. Ко дню, когда решится то, что ее действительно интересует. Что за безумный способ зарабатывать деньги! Жизнь проходит в фиглярстве, в игре… ежедневном маскараде, шпионстве за своими друзьями. Это был первый сезон, когда Кизия начала терзаться этим с самого начала. Обычно совесть просыпалась через несколько месяцев. Слишком быстро она задергалась в этом году.

Кизия выкурила последнюю сигарету, потушила свет… Казалось, прошло всего несколько минут, как зазвонил будильник. На часах было восемь утра.

Глава 4

Кизия три часа проработала над новой статьей: составила план, отметила то, что она уже знала о своих будущих «героинях», набросала черновики писем к людям, которые могли дать о них дополнительные сведения. Выходил отличный образец творчества К..-С. Миллер, и она была довольна. После этого Кизия проглядела почту. Обычный поток приглашений, два письма от поклонников ее журналистского таланта (а это редакция переправила через агента) и записка от Эдварда, где он напоминал, что нужно встретиться и обсудить, как уменьшить сумму налогов. Ничего интересного, и она опять почувствовала беспокойство. Зрел замысел еще одной статьи. Тема — «Дурное обращение с детьми в семьях среднего класса». Это будет жесткий, сенсационный материал, если только Симпсону удастся его пристроить. Интересно, Марши, дающие приемы для тысяч гостей, хоть когда-нибудь задумывались о таких вещах?.. Дурное обращение с детьми. Трущобы. Смертная казнь в Калифорнии. Все это отнюдь не те проблемы, чтобы модные дамы пытались их решить, но получалось как раз так: устраивались благотворительные мероприятия, «сказочные» балы, «дивные маленькие вернисажи» — что-нибудь «абсолютно высшего класса», организованное комитетом из очаровательных леди… Марина с нетерпением дожидалась бы распродажи у Бенделя или снижения цен у Орбаха, а Тиффани объявила бы проблему «божественной»…

Да что же с ней самой-то творится, черт возьми? Какое ей дело до того, что Марина пытается выдать свои платья-копии за оригиналы? Или до того, что Тиффани успевает напиться задолго до полудня? Ей-то что?! И тем не менее все это не давало Кизии покоя. Господи, до чего же все противно! Может быть, хороший секс успокоит нервы? В половине первого она уже была в студии у Марка.

— Эй, леди, что случилось?

— Ничего. А почему ты спрашиваешь? — Она стояла и смотрела, как он работает гуашью. Рисунок ей нравился. Она хотела бы купить его, но нельзя, как нельзя было и принять в подарок. Она знала, что ему нужны деньги, а между ними денежных дел быть не должно.

— Ты так хлопнула дверью, будто за тобой кто-то гонится.

У нее снова были ключи от его жилища.

— Нет, я просто раздражена, вот и все. Дурацкая светская жизнь. — В глазах ее сквозь раздражение проступила улыбка, и она опустилась в кресло. — Я так скучала по. тебе прошлой ночью. Иногда мне хочется, чтобы ты не отпускал меня от себя.

— А что, у меня есть такая возможность? — удивленно спросил Марк.

Она засмеялась и скинула туфли.

— Нет.

— Я так и думал. — Похоже, он не особенно огорчился, и Кизии понемногу стало легче.

— Мне нравится этот рисунок гуашью. — Марк, отступив, рассматривал утренние труды, а Кизия заглядывала через его плечо.

— Да. Возможно, кое-что из этого выйдет. — Стараясь скрыть удовольствие, он принялся поглощать шоколадное печенье из коробки. Внезапно повернулся и обнял ее. — А чем ты занималась со вчерашнего дня?

— Сейчас скажу. Прочитала восемь книг, пробежала милю, побывала на балу, выставила свою кандидатуру на пост президента. Обычные дела.

— Но ведь во всей этой чуши есть и кусочек правды, точно? — Она пожала плечами, и, улыбнувшись друг другу, они поцеловались. Ему было не особенно интересно, чем она занималась, когда уходила от него. У него была своя жизнь, работа, вот этот чердак, друзья… У нее тоже своя жизнь. — Лично я думаю, что ты боролась за президентский пост.

— От тебя ничего невозможно утаить, Маркус.

— Ничего. — Он осторожно расстегивал ее рубашку. — Никаких тайн… Вот она, тайна, которую мне хотелось раскрыть. — Он с нежностью обнажил одну грудь и наклонился поцеловать ее, а она, просунув руки ему под рубашку, соединила их за спиной. — Я скучал по тебе, Кизия.

— И вполовину не так, как я по тебе. — Вдруг перед ее глазами, как вспышка, пронеслись сцены вчерашнего вечера… Танцующий барон… Она отодвинулась от Марка и с улыбкой принялась его рассматривать. — Ты самый красивый мужчина во всем мире, Марк Були.

— И твой раб.

Она засмеялась, ибо Марк не был ничьим рабом, и оба прекрасно это знали. Потом она вырвалась и, босая, забежала за мольберт, схватив по дороге коробку с шоколадным печеньем.

— Эй!

— Вот сейчас все и выяснится! Что ты любишь больше? Меня или шоколадное печенье?

— Да ты в своем уме? — Он бросился вслед за ней. — Я обожаю шоколадное печенье! Как можно сравнивать!

— Ха-ха! Ну так ты его не получишь! — Она убежала в спальню и вскочила на постель, прыгая с ноги на ногу, смеясь, со сверкающими глазами и развевающимися волосами.

— Отдай мне печенье, дочь Евы! Я без него жить не могу!

— Наркоман!

— Да! — С загоревшимися глазами он тоже вскочил на постель, отобрал печенье и зашвырнул его на обтянутый пергаментом стул, а потом крепко прижал к себе Кизию.

— Ты не только безнадежный шоколадоголик, Марк Були, ты еще и эротоман. — Засмеявшись счастливым детским смехом, она поудобнее устроилась в его объятиях.

— А может, без тебя я тоже жить не могу…

— Сомневаюсь. — Он притянул ее к себе, и, смеясь, они занялись любовью.

— Что ты хочешь на ужин? — Она зевнула и свернувшись калачиком, подвинулась поближе к нему на большой, удобной кровати.

— Тебя.

— Это было на обед.

— Ну и что? Разве есть закон, запрещающий одно и то же блюдо на обед и ужин? — Он взъерошил ей волосы, и губы его потянулись к ее губам.

— Марк, я серьезно. Что будешь есть, кроме шоколадного печенья?

— Не знаю… Ну, как обычно… бифштекс… омар… икра. — Он и представления не имел, насколько это для нее обычно. — Правда, не знаю. Наверное, пиццу. Какую-нибудь колбасу. Лазанию. Можно сейчас купить свежий базилик?

— Ты опоздал на четыре месяца. Сейчас не сезон для базилика. А как насчет соуса из моллюсков?

— Договорились.

— Я сейчас вернусь. — Она провела языком по его пояснице, еще раз потянулась и выскочила из постели так, что он не успел дотронуться до нее. — Хватит, Маркус. Потом. Иначе мы останемся без ужина.

Перевернувшись на спину, он стал наблюдать, как она одевается.

— Зануда ты, Кизия, но смотреть на тебя приятно.

— Возвращаю оба комплимента.

Он лениво растянулся на простынях, и ей пришло в голову, что трудно представить себе нечто более прекрасное, чем дерзкая нагота очень молодого и очень красивого мужчины.

Кизия вышла из спальни и вернулась с сеткой в руке, одна из его рубашек была завязана узлом под грудью, джинсы плотно облегали бедра, волосы перехвачены красной лентой.

— Я должен тебя вот так нарисовать.

— Ты должен перестать быть таким дурнем. Я могу от тебя заразиться. Есть какие-нибудь особые пожелания? — Он улыбнулся, отрицательно покачал головой, и она ушла на рынок.

По соседству было несколько итальянских рынков, где она любила покупать для него еду. Это была настоящая пища: домашняя пицца, свежие овощи, огромные фрукты, налитые соком помидоры, великое множество колбас и сыров, к которым так и хотелось прикоснуться и вдохнуть их аромат. Все это казалось таким соблазнительным и сулило королевскую трапезу. Длинные батоны итальянского хлеба, которые удобно нести под мышкой, как она обычно делала в Европе. Бутылки вина, подвешенные на крюках к потолку.

Идти было недалеко, и наступило как раз то время дня, когда молодые художники начинали выползать из своих убежищ. Конец дня, когда те, кто работает по ночам, начинают оживать, а те, кто работает днем, испытывают желание потянуться и пройтись. Чуть позже на улицах станет полно народа: гуляют, болтают, курят травку, собираются группами, забредают в кафе по пути к друзьям или на выставку чьих-нибудь скульптур. Все в Сохо были друзьями, и все много работали. Попутчики в странствиях души. Первооткрыватели в искусстве. Танцоры, писатели, поэты, художники, собранные в южной оконечности Нью-Йорка между умирающим, полным грязи и непристойностей Гринвич-Виллиджем и стеклом и бетоном Уолл-стрита. Насколько же приятнее здесь, в Сохо, в мире друзей.

Девушка в зеленной лавке хорошо ее знала.

— А, синьорина, как поживаете?

— Прекрасно, а вы?

— Так себе. Что вам угодно?

Побродив среди великолепных запахов, Кизия выбрала салями, сыр, хлеб, лук и помидоры. Фьорелла одобрила ее покупки. Сразу видно, продавщица понимает, что к чему. Она нашла прекрасное салями, все ингредиенты для соуса — это будет настоящий паэзский соус! Симпатичная девушка. Наверное, замужем за итальянцем. Впрочем, Кизия никогда об этом не спрашивала.

Заплатив, она вышла с полной сеткой. Зашла в соседнюю лавочку купить яиц, а потом пошла вниз по улице в сторону кондитерской — там продавалось столь любимое им шоколадное печенье. Над головой простиралось играющее всеми цветами вечернее небо, вокруг витали ароматы свежего хлеба, колбас, кофе «Эспрессо» — это из соседних кафе. Иногда к ним примешивался запах марихуаны. Стоял чудный сентябрь: было все еще тепло, но вечерняя прохлада уже начинала насыщать воздух свежестью, и розовые тона неба казались от нее еще нежнее — это напоминало ранние акварели Марка. Воркуя, голуби вперевалку разгуливали по улицам. У стен застыли велосипеды. То здесь, то там девочки прыгали через скакалку.

— Что ты принесла? — Марк лежал на полу и курил.

— То, что ты заказывал. Наше обычное меню: омар, икра, бифштекс. — Послав ему воздушный поцелуй, она поставила пакеты на узкий кухонный стол.

— Серьезно? Ты купила бифштекс? — В его голосе звучало скорее разочарование, чем предвкушение.

— Нет. Фьорелла сказала, что мы мало едим салями, ну я и купила целую тонну.

— Хорошо. Надо полагать, она разбирается.

До появления Кизии он жил на консервированных бобах и шоколадном печенье. Фьорелла была одним из многочисленных подарков Кизии, частью ее тайны.

— Конечно, разбирается. Еще как разбирается.

— И ты тоже отлично разбираешься.

Она стояла в дверях, глаза ее блестели в наполняющих комнату сумерках. Глядя на распростертого на полу Марка, она сказала:

— Знаешь, иногда мне кажется, что я и в самом деле люблю тебя, Марк.

— Мне тоже иногда кажется, что я люблю тебя.

Во взглядах, которыми они обменялись, звучало многое. В них не было места раздражению, напряженности, нервозности. Не было глубины чувства, но не было и кокетства. Одно лишь признание: я очень ценю, что я с тобой.

— Хочешь, пойдем погуляем, Кизия?

— Погуляем, — повторила она по-итальянски, и он ласково рассмеялся. Она всегда называла прогулку по-итальянски и объясняла это так: — Там, в Нью-Йорке, люди ходят. Бегают. Они ненормальные. Здесь, в Сохо, пока еще понимают, что значит жить! В Европе тоже понимают это. Итальянцы каждый вечер выходят в сумерках на прогулку, а еще в полдень по воскресеньям — в этих забавных маленьких городках, где большинство женщин носят черное, а мужчины — шляпы, белые рубашки, мешковатые костюмы и не надевают галстуков. Гордые земледельцы, добродетельные люди. Они глазеют по сторонам, приветствуют знакомых. И делают это так, словно выполняют важный обряд. Это ритуал, многовековая традиция, и мне это очень нравится.

— Ну, пошли. — Он поднялся, потянулся и обнял ее за плечи. — Поедим, когда вернемся.

Кизия понимала, что имеется в виду. Одиннадцать, может, и двенадцать часов. Сначала они будут гулять, потом встретят друзей и остановятся на улице поболтать. Станет темно, и они зайдут к кому-нибудь из друзей Марка, чтобы взглянуть, как продвигается работа, и в конце концов в студии соберется столько народу, что они решат пойти посидеть в «Партридж» и выпить там вина. А через несколько часов выяснится, что все умирают с голоду, и Кизии придется кормить девять человек. В комнате будут гореть свечи, играть музыка, звучать смех и гитара, и все будут передавать друг другу сигареты с травкой. Призванные разговорами, в комнате будут витать духи Клее, Руссо, Кассата и Поллока. Наверное, таким был Париж во времена импрессионистов. Изгои официального искусства, они собирались вместе, создавая свой собственный мир, в котором дарили друг другу смех, мужество и надежды… в ожидании дня, когда кто-нибудь откроет их и сделает знаменитыми, а вместо шоколадного печенья они будут есть икру. Ради них самих Кизия надеялась, что этого не случится, — никогда они не покинут свои пыльные студии, где сами собой возникают волшебные вечера, подобные этому; ведь тогда им придется облачиться в смокинги, улыбки их станут сухими, а глаза — печальными. Они будут ужинать в «21», танцевать в «Эль Марокко» и ходить на приемы вроде вчерашнего.

Но Парк-авеню далеко от Сохо. Это другая Вселенная. А воздух все еще полон летнего тепла, и ночь освещена улыбками.

— Куда ты, любовь моя?

— Есть дела дома.

— Тогда пока. — Он уже не интересовался ею, всецело поглощенный гуашью.

Кизия поцеловала его на прощание, окинула комнату быстрым, внимательным взглядом. Ей было противно возвращаться домой. Все время возникало чувство, что она не сможет вернуться обратно. Вдруг кто-то откроет ее секрет, узнает, где она бывает, и помешает ей прийти сюда еще раз. Мысль эта повергала в ужас. Ей необходимо возвращаться — она не может без Сохо, ей нужен Марк, и ей уже не обойтись без всего, что с этим связано. Кто может помешать ей? Эдвард? Призрак ее отца? Вздор. Ей двадцать девять лет. И все равно, уходя из Сохо, она не могла избавиться от ощущения, что пересекает вражескую границу, чтобы вести разведку за железным занавесом. Ее развлекали подобные фантазии. А спокойствие, с которым Марк воспринимал ее исчезновения и возвращения, облегчало путешествия из мира в мир. Она смеялась над собой, легко сбегая по лестнице.

Стояло яркое солнечное утро. Кизия вышла из подземки за три квартала от своего дома и быстро пошла по Лексингтон-авеню и Семьдесят четвертой. Медсестры из Леннокс Хилл торопились на обед, посетители магазинов к полудню выглядели измученными, злобно выли машины. Все здесь двигались в убыстренном темпе. Было темнее, грязнее и шумнее, чем в Сохо.

Привратник открыл перед нею дверь и, приветствуя, прикоснулся к фуражке. В холодильнике, заведенном управляющим дома специально для таких случаев, хранились для нее цветы. Боже упаси, если они завянут, пока мадам посещает парикмахера или Сохо. Привычная белая коробка от Уита.

Кизия, взглянув на часы, быстренько прикинула свои дела. В течение дня надо сделать кое-какие звонки, охотясь за лакомыми кусочками для колонки Мартина Хэллама. А тот материал, что уже закончен, передать агенту по телефону. Быстренько принять ванну, а затем бегом на встречу по организации бала в пользу больных артритом. Первая встреча в этом году и отличный материал для Мартина Хэллама. В пять часов можно снова пойти в Сохо, купить провизию у Фьореллы и быть готовой к вечерней прогулке с Марком. Великолепно.

Дома телефонная служба сообщила, что ей несколько раз звонили. Эдвард, два раза Марина и Уит — он интересовался, не изменились ли их планы на завтрашний вечер. Кизия перезвонила ему, пообещала завтра быть полностью в его распоряжении, поблагодарила за розы и внимательно выслушала, как он скучает по ней. Через пять минут она уже лежала в ванне, совершенно забыв про Уита, а через пятнадцать вытиралась большим белым полотенцем с розовой монограммой.

Встреча проходила дома у Элизабет Морган. Миссис Энджиер Уимпл Морган III. Она была ровесницей Кизии, но выглядела лет на десять старше. Муж был старше ее вдвое. Она стала его третьей женой; две предыдущие благополучно умерли, существенно увеличив его состояние. Элизабет все еще занималась переделкой дома. По ее словам, «чтобы найти именно то, что нужно, уходит целая вечность».

Кизия опоздала на десять минут, и, когда она прибыла, в зале уже толпились дамы. Две горничные в хрустящей от крахмала черной форменной одежде подавали чай с сандвичами и лимонад на длинном серебряном подносе. Дворецкий бесшумно принимал заказы на спиртное — он пользовался большей популярностью, чем тот, что предлагал еще один длинный серебряный поднос — с чаем.

На кушетках и пуфиках в стиле Людовика XV («Представляешь, дорогая, восемь — у Кристи! И все в один день! Знаешь, это из поместья Ричли, там есть такая надпись!») торжественно, будто на королевских тронах, сидели пожилые матроны из комитета, позвякивающие золотыми браслетами и увешанные жемчугами: «пристойные» костюмы и «потрясающие» шляпы — целая выставка моделей от Баленсиага и Шанель. Они пристально смотрели на женщин помоложе, готовые разразиться потоком критических замечаний.

Зал был двухэтажный, камин — французский, мрамор эпохи Людовика XVI — «сказочный», а люстра «ужасная» — свадебный подарок матушки Элизабет. Столики розового дерева, инкрустированный письменный стол, сундучок с украшениями из золоченой бронзы — все это напоминало обстановку у Сотби накануне аукциона.

«Девочкам» было дозволено полчасика расслабиться, перед тем как приступить к делу, и наконец из глубины комнаты их призвали к вниманию. Вела собрание Кертни Сен-Джеймс.

— Леди, добро пожаловать домой после летних каникул! Как вы все великолепно выглядите! — Сама она — в элегантном костюме из синего шелка: в меру облегает бедра и подчеркивает грудь. На лацкане крупная сапфировая брошь, жемчуга, разумеется, тоже на месте, шляпа — в ансамбле с костюмом, а в пальцы рук, простертых в приветственном жесте к «девочкам», намертво впились несколько колец. — Пора заняться организацией нашего чудесного, нашего замечательного праздника. Он состоится в «Плазе» в этом году.

Вот сюрприз! Настоящий сюрприз! Так это будет «Плаза», а не «У Пьера». Какая невероятная, волнующая неожиданность!

Женщины перекинулись парой слов, и дворецкий с подносом начал обходить собрание. Тиффани оказалась одной из первых на его пути. Приветливо улыбаясь друзьям, она, кажется, не совсем твердо держалась на ногах. Кизия отвела от нее глаза и окинула взглядом всю компанию. Все они здесь — знакомые лица, одна или две новенькие, но отнюдь не незнакомки. Вошли в этот комитет вдобавок к десятку тех, в которых уже состоят. Ни одного постороннего, все из их круга. Нельзя же позволить кому попало заниматься подготовкой бала в пользу больных артритом! «Дорогая, вы ведь помните, кем была ее мать, правда?» В прошлом году Типпи Уолгрин попыталась ввести в эту компанию одну из своих странных подружек. «Но ведь все знают, что ее мать — наполовину еврейка! Типпи, девушке наверняка будет неловко в нашем обществе!»

Собрание потекло обычным чередом. Распределялись поручения. Устанавливался график будущих собраний — дважды в неделю на протяжении долгих семи месяцев. Это обеспечит женщинам смысл жизни и хороший предлог выпить — по крайней мере четыре мартини за вечер, если, конечно, им удастся поймать взгляд дворецкого. Он будет так же бесшумно обходить присутствующих, а поднос с лимонадом останется почти нетронутым.

Как обычно, Кизии досталась роль старшей в молодежном комитете. Пока она в городе, это пойдет на пользу ее колонке. Все, что потребуется, — это проследить, чтобы все дебютантки из соответствующих семей попали на бал, и доверить наиболее достойным из них лизать марки. Честь, которая приведет в восторг их матушек. «Бал в пользу больных артритом, Пегги? Как модно!» Модно… модно… модно…

Собрание кончилось в пять, и по крайней мере половина женщин уже была прилично навеселе — впрочем, не до такой степени, чтобы, добравшись домой, как обычно, не заявить мужу: «Ты ведь знаешь Элизабет… Она буквально вливает все это в тебя». А Тиффани скажет Биллу, что собрание было «божественным». Если тот вернется сегодня домой. До Кизии дошли чрезвычайно неприятные слухи о Тиффани.

Все эти голоса вызвали у нее воспоминания о днях давно ушедших, но навсегда оставшихся в памяти. Упреки, доносящиеся из-за закрытых дверей, предостережения и звуки, означавшие, что кто-то мучается ужасной рвотой… Ее мать. Как и Тиффани. Поэтому сейчас Кизии невыносимо смотреть на приятельницу. Все эти «божественности» и глупые шутки не могли скрыть постоянную боль в глазах, а отсутствующий, туманный взгляд ясно показывал, что она не вполне соображает, где и зачем находится.

Кизия нервно посмотрела на часы. Уже почти полшестого, и она решила не тратить время на переодевание. Костюм от Шанель Марк переживет. А может, поглощенный своим мольбертом, и вовсе не заметит. В это время почти невозможно поймать такси. Кизия расстроено оглянулась по сторонам. Ни одной свободной машины.

— Тебя подвезти? — спросил кто-то за ее спиной, и Кизия с удивлением оглянулась. Это оказалась Тиффани рядом с элегантным темно-голубым «бентли». За рулем — шофер в ливрее. Машина, как знала Кизия, принадлежит матери Билла.

— Матушка Бенджамин одолжила мне машину, — произнесла Тиффани виноватым голосом. При ярком дневном свете, вдали от мира вечеров и от спасительного полумрака Кизия заметила, что ее подруга сильно постарела. Вокруг глаз пролегли морщины, кожа стала вялой. В школе она была очень хорошенькой, да и сейчас еще оставалась такой, но, видимо, ненадолго… Кизия снова вспомнила о матери и едва смогла выдержать взгляд Тиффани.

— Спасибо, милая, но не стоит делать крюк.

— Черт… но ведь ты живешь не очень далеко, правда? — Она улыбнулась усталой улыбкой и сразу помолодела. Будто утомилась, слишком долго находясь в обществе взрослых, и сейчас хочет домой. Она выпила как раз столько, чтобы это не сказалось на памяти. Кизия уже не первый год не меняла жилья.

— Нет, Тиффи, я живу недалеко, только мне не домой.

— Ну и пусть. — Она казалась такой одинокой и нуждающейся в друге. Кизия не смогла отказать. К горлу подступили слезы.

— Хорошо, спасибо. — Она улыбнулась и пошла к машине, заставляя себя думать о чем-нибудь постороннем. Бога ради, не может же она разрыдаться прямо тут, перед этой несчастной. Разрыдаться — из-за чего? Из-за матери, умершей двадцать лет назад… или из-за Тиффани, которая уже тоже наполовину мертва? Кизия приказала себе отвлечься от этих мыслей и села на заднее сиденье. Бар был уже открыт. У «матушки Бенджамин» приличный запас спиртного.

— Харли, у нас опять кончилось виски.

— Да, мадам, — ответил шофер невыразительным голосом, и Тиффани обернулась к Кизии.

— Хочешь выпить?

Кизия покачала головой.

— Почему бы не подождать до дома?

Тиффани кивнула, держа стакан в руке и глядя в окно. Она пыталась вспомнить, вернется ли Билл к ужину. Кажется, он на три дня собирался в Лондон, но это могло быть и на прошлой неделе… или на следующей.

— Кизия?

— Да? — Кизия сидела натянутая как струна, в то время как…

— Ты меня любишь? — Кизия была ошеломлена, а Тиффани — в совершенном ужасе. Она задумалась, и это вырвалось само собой. Снова проклятый вопрос. Мучающий ее дьявол. — Я… Я прошу прощения… Я… Я думала о… другом человеке… — Из глаз Кизии полились слезы, когда она встретилась взглядом с отвернувшейся от окна Тиффани.

— Все в порядке, Тиффи, все в порядке. — Она обняла подругу, и надолго воцарилось молчание. Шофер бросил взгляд в зеркало, быстро отвел глаза и сидел прямо, спокойный и невозмутимый, профессионально сдержанный. Молодые женщины не замечали его присутствия. Так они были воспитаны. Он подождал минут пять, пока женщины на заднем сиденье сидели обнявшись. Одна из них тихо плакала, но было непонятно, какая именно.

— Мадам?

— Да, Харли? — Голос Тиффани казался совсем детским и одновременно хриплым.

— Куда нужно отвезти мисс Сен-Мартин?

— О… не знаю. — Рукой, затянутой в перчатку, она вытерла глаза и с полуулыбкой обернулась к Кизии. — Куда ты хочешь?

— Я… Шерри-Низерлэнд. Можешь меня там высадить?

— Конечно. — Машина тронулась, а женщины откинулись на спинки сидений, обитых тонкой бежевой кожей и черной замшей, держа друг друга за руки и храня молчание. Говорить не имело смысла: начни любая из них, ей было бы трудно остановиться. Молчать проще. Тиффани хотелось пригласить Кизию на ужин, но она не могла вспомнить, в городе ли Билл. Он не любил ее друзей. После ужина он всегда занимался бумагами, которые приносил с работы, или отправлялся на деловую встречу — короче, не считал нужным занимать гостей светской болтовней. Тиффани хорошо усвоила правило: на ужине никого быть не должно, если только Билл сам не пригласит гостей. Уже много лет она не нарушала это правило… Наверное, поэтому… наверное, в этом причина… ее одиночества. Отец умер, а мать… ну, мать… Она надеялась, что хотя бы дети будут с ней, но Билл не любил, чтобы дети ужинали с ними. Дети ели на кухне в половине шестого с няней Синглтон, а она считала, что для Тиффани «неразумно» присоединиться к ним. Дети будут «не в своей тарелке». Поэтому она ужинала одна в столовой в половине восьмого. Тиффани судорожно соображала, приедет ли Билл сегодня к ужину и очень ли рассердится, если…

— Кизия?

— А? — Кизия была поглощена мрачными мыслями и уже минут двадцать, как ощущала тупую боль в желудке. — Да?

— Почему бы тебе не поужинать сегодня со мной? — Тиффани выглядела как маленькая девочка, которую посетила блестящая идея.

— Тиффи… это… я… мне очень жаль, милая, но я никак не могу. — Это было бы невыносимо. И ей нужно увидеть Марка. Просто необходимо. Иначе она просто не выживет. Ужасный был день. — Извини, ради Бога.

— Ничего. Не беспокойся. — Машина остановилась у Шерри-Низерлэнд, и на прощание они крепко обнялись, одна мучимая одиночеством, другая — раскаянием.

— Побереги себя, хорошо?

— Обязательно.

— Позвонишь мне на днях? Тиффани кивнула.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Кизия помахала ей и вошла внутрь здания, подождала пять минут, а затем подозвала такси и поспешила в Сохо, стараясь забыть страдальческие глаза Тиффани. Та, оставшись в машине одна, с жадностью выпила приличную порцию виски.

— О Боже, да это Золушка! Что случилось с моей рубашкой?

— Я думала, ты не обратишь внимания. Прости, милый, я забыла ее дома.

— Обойдусь. Ты сегодня кто — Золушка? Или претендентка на место в Белом доме? — Прислонившись к стене, он разглядывал сделанную за день работу, но было видно, что он очень рад Кизии.

— Вообще-то я собираюсь в сенаторы. Президент — это так тривиально. — Она усмехнулась и пожала плечами. — Я быстренько переоденусь и сбегаю за едой.

— Прежде чем уйдете, госпожа сенатор… — Лукаво ухмыляясь, он с решительным видом направился к ней.

— Вот как? — Жакет был уже наполовину снят, блузка расстегнута, а волосы рассыпались по плечам.

— Вот так. Я успел по тебе соскучиться.

— Думаю, ты даже не заметил моего отсутствия. Когда я уходила, ты был так занят.

— Но сейчас я не занят. — Он подхватил девушку на руки, ее ноги в одних чулках болтались в воздухе, а черные волосы падали ему на лицо. — Ты прямо картинка, когда одета вот так. Похожа на ту девицу, что я видел в газете, пока тебя не было, только симпатичней. Намного симпатичней. У той вид стервы.

Кизия уронила голову ему на грудь и рассмеялась.

— А я не стерва?

— Нет, Золушка, никоим образом.

— Сколько у тебя иллюзий!

— Только по поводу тебя.

— Дурачок. Милый, милый дурачок… — Она нежно поцеловала его в губы, и через несколько мгновений вся комната до самой постели оказалась забросанной ее одеждой. Было уже темно, когда они поднялись.

— Сколько времени?

— Наверное, около десяти. — Она потянулась и зевнула. В квартире было темно. Марк выпрыгнул из постели, чтобы зажечь свечу, а затем снова заключил Кизию в объятия. — Хочешь где-нибудь поужинать?

— Нет.

— Я тоже не хочу, но надо что-то съесть, ты ведь ничего не принесла? Она покачала головой.

— Я ужасно спешила. Почему-то мне хотелось увидеть тебя раньше, чем Фьореллу.

— Не беда. Поужинаем сыром и ореховым маслом.

Она ответила приглушенным смехом. Они поцеловались и пошли в ванную, где, забравшись вместе под душ, весело плескались и резвились под струями воды, а потом вытерлись одним ярко-красным полотенцем. Без всяких монограмм.

Вытираясь, Кизия размышляла о том, что мир Сохо пришел в ее жизнь слишком поздно. Если бы ей было двадцать, она могла бы поверить в него и счесть настоящим. Сейчас же это всего лишь забава… необычная… чудесная… но хозяином здесь был Марк, а не она. Кизия правила другими мирами, совсем для нее нежеланными, но тем не менее принадлежавшими ей.

— Кизия, для тебя важно то, чем ты занимаешься? — Она долго молчала, прежде чем ответить, а потом пожала плечами.

— Может, да, может, нет… может быть, я и сама этого не знаю.

— Имеет смысл над этим подумать.

— Пожалуй. Обещаю разобраться до полудня. — Она вспомнила, что завтра обедает с Уитом.

— А что за важное мероприятие у тебя завтра? — В его голосе определенно звучал интерес, и она отрицательно покачала головой. Они доедали остаток печенья, запивая его вином.

— Ничего. Ничего важного завтра не произойдет.

— Ты так сказала, что я подумал…

— Нет, ничего похожего. Между прочим, мне только что пришло в голову, милый, что в моем возрасте уже ничего не кажется особенно важным. Включая даже тебя, и нашу близость, и твое замечательное молодое тело, и мою собственную дурацкую жизнь.

— Позволишь тебя цитировать, Мафусаил?

— Разумеется. Меня цитируют уже кучу лет. — И она звонко рассмеялась в тиши ясной осенней ночи.

— А что здесь смешного?

— Все. Абсолютно все.

— Ты, похоже, пьяна. — Его слова позабавили Кизию, и на мгновение ей действительно захотелось напиться.

— Может быть, немного пьяна… от жизни… от твоей жизни.

— Почему «от моей»? Разве она не может быть и твоей? Чем уж так отличаются наши жизни?

Господи Иисусе! Эту тему ей никак не хотелось развивать.

— Тем, что я баллотируюсь в сенаторы! Взяв девушку за плечи, он посмотрел ей прямо в глаза, игнорируя все попытки отшутиться.

— Кизия, почему ты от меня все скрываешь? Иногда мне кажется, ты совсем не та, какой хочешь казаться. — Напряжение, с которым он сжимал ее плечи, и вопрос в его глазах поселили в ней беспокойство, но она лишь уклончиво улыбнулась. — Вот что я тебе скажу, Золушка: кем бы ты ни была, ясно, что ты заколдована.

Они оба рассмеялись, и Кизия пошла за ним в спальню, стерев со щек две безмолвные, невидимые слезинки. Марк — милый мальчик, но совсем не знает ее. И она этого не допустит. Он всего лишь мальчик.

Глава 5

— Мисс Сен-Мартин, счастлив вас видеть!

— Благодарю вас, Билл. Мистер Хэйуорт уже здесь?

— Нет, но столик заказан. Позвольте вас проводить?

— Нет, благодарю вас. Я подожду у камина.

Клуб «21» ломился от жаждущих обеда. Деловые люди, модные фотомодели, знаменитые актеры, продюсеры, боссы издательского мира, горстка титулованных особ… Самая что ни на есть элита. Ресторан собрал всех добившихся в жизни успеха. Каминная — тихий уголок, где Кизия может спокойно посидеть, перед тем как вместе с Биллом броситься в ревущий водоворот. Клуб «21» был забавным заведением, но сегодня ее туда не тянуло.

Мысль об обеде угнетала. Странно, теперь ей приходится делать над собой все больше усилий. Вероятно, наступает возраст, когда вести двойную жизнь слишком тяжело. Мысли ее обратились к Эдварду. Возможно, она увидит его в «21», но скорее он обедает в «Лютеции» или «Мистрале». Предпочитает французские рестораны.

— Как, по-твоему, дети отнесутся к тому, что мы возьмем их на Палм-Бич? Не хочу, чтобы они считали, что я отвращаю их от отца. — Обрывок разговора заставил Кизию обернуться. Так-так, Марина Уолтере и Хэлперн Медли. Дела определенно идут на лад. Новость номер один для завтрашней колонки. Совершенно точно, они не заметили ее, свернувшуюся в одном из больших красных кожаных кресел. Преимущество быть маленькой. И тихой.

А затем она увидела Уита, элегантного, моложавого, загорелого, в темно-сером костюме и голубой рубашке. Она помахала ему.

— Вы сегодня великолепно выглядите, мистер Хэйуорт. — Не вставая, Кизия протянула ему руку, и он чуть коснулся губами запястья и легонько пожал пальцы.

— Сегодня я чувствую себя намного лучше. А ты как?

— Спасибо, отлично. Я проспала целый день, — соврала Кизия и улыбнулась. Уит взял ее под руку, и они направились в ресторан к своему столику.

— Не заставляй меня мучиться завистью! Твои сонные забастовки просто возмутительны!

— О, мистер Хэйуорт, мисс Сен-Мартин… — Метрдотель подвел их к столику, который обычно заказывал Уит, и, усевшись, Кизия оглядела зал. Все те же лица, та же толпа. Даже фотомодели казатись знакомыми.

— Где ты была вчера вечером, Кизия?

По ее улыбке он не смог бы ничего прочесть.

— Играла в бридж.

— Вид у тебя такой, будто ты выиграла кучу денег.

— По правде говоря, так оно и есть. Мне везет с тех пор, как я вернулась.

— Рад за тебя. А я просадил в триктрак за последние четыре недели приличную сумму. Чертовски не везет. — Впрочем, он отнюдь не выглядел опечаленным. Похлопав ее по руке, Уит подозвал официанта. Две «Кровавые Мэри» и бифштекс под соусом «тартар». Как обычно. — Дорогая, ты хочешь вина?

Она отрицательно покачала головой. «Кровавая Мэри» — как раз то, что нужно.

Обед обещал быть коротким — в два ему нужно вернуться в офис. Лето кончилось, и наступили обычные заботы: завещания, доверенности, дети, разводы — новый сезон. Почти как Новый год. Подобно детям, возвращающимся в школу, светское общество начинало год с «сезона», и он только начался.

— Ты будешь в городе во время уик-энда, Кизия? — Явно поглощенный своими мыслями, он подозвал ей такси.

— Нет. Помнишь? Я говорила, что собираюсь провести его с Эдвардом.

— Ах да. Отлично. Тогда я не буду чувствовать себя негодяем. Хочу провести уик-энд с деловыми знакомыми. Но в понедельник я тебе обязательно позвоню. Не обидишься?

Этот вопрос ее позабавил.

— Ничуть. — Кизия грациозно села в машину и широко ему улыбнулась. — Значит, с деловыми знакомыми, дорогой? Спасибо за обед.

— Увидимся в понедельник. — Он помахал еще раз, когда машина тронулась, и она облегченно вздохнула. Финита. До понедельника она свободна. Только очень уж тошно от опутывающей жизнь лжи.

Уик-энд был великолепным. Яркое солнце, легкий ветерок, воздух чистый, почти без пыли. Они с Марком красили спальню в ярко-голубой цвет. «В честь твоих глаз», — сказал он ей, усердно трудившейся у окна. Работенка была та еще, но, закончив, оба были страшно довольны собой.

— Как насчет пикника, чтобы отпраздновать все это дело? — Марк был в прекрасном настроении. Она тоже.

Она побежала к Фьорелле за съестным, пока он искал, у кого бы одолжить машину. Приятель Джорджа предложил свой автофургон.

— Куда мы поедем, сэр?

— На Остров сокровищ. Мой собственный Остров сокровищ. — И он принялся распевать обрывки дурацких песенок про острова, перемежая пение приступами хохота.

— Марк Були, ты чокнутый.

— Пусть так, Золушка. Но ведь тебе это нравится. — Он называл ее Золушкой без всякой насмешки. Они были очень счастливы. Да и вообще Марк не был человеком ехидным.

Он привез ее на маленький островок Ист-Ривер, безымянное чудо близ острова Рэндалл. Свернули с шоссе и поехали сквозь кусты по узкой неровной дороге, которая, казалось, никуда не ведет, переехали через маленький мост, и вдруг… о чудо! Маяк и руины замка, и все это принадлежит только им.

— Похоже на иллюстрацию к «Падению дома Эшеров».

— Да, и это все мое. А теперь и твое тоже. Никто никогда сюда не приезжает.

Из-за реки на них мрачно смотрел Нью-Йорк. Здания ООН, компании «Крайслер» и «Эмпайр стейт билдинг» наводили на мысли о лощеной, холодной вежливости. Счастливая пара разлеглась на траве и открыла лучшее вино из запасов Фьореллы. По реке проплывали паромы и буксиры, и Кизия с Марком смеялись и с детским восторгом махали команде и капитанам.

— Какой дивный день!

— Да, действительно. — Он положил голову ей на колени, и она, нагнувшись, поцеловала его.

— Хотите еще вина, мистер Були?

— Нет, если можно, кусочек неба.

— К вашим услугам, сэр.

Начали собираться облака, и в четыре небо прорезала первая молния.

— Полагаю, вы получите кусочек неба, который заказывали. Минут через пять. Видите, как я стараюсь вам угодить? Ваше желание для меня закон.

— Малышка, ты просто чудо! — Он вскочил на ноги и простер руки к небу. Через пять минут началась сильная гроза, и они, держась за руки и хохоча, побежали по островку, мгновенно вымокнув до нитки.

Вернувшись домой, они вместе забрались под душ, и горячая вода приятно обжигала их озябшие тела. Обнаженные, они вернулись в свежевыкрашенную голубую спальню и ласково заключили друг друга в объятия.

Кизия собралась уходить в шесть утра. Марк спал как ребенок, подложив руку под голову, волосы падали на лицо.

— До свидания, мой любимый, спи крепко. — Она осторожно поцеловала его в висок и взъерошила волосы. Он проснется не раньше полудня, когда она будет уже далеко. В другом мире, выслеживая драконов на опасной тропе.

Глава 6

— Доброе утро, мисс Сен-Мартин. Я скажу мистеру Симпсону, что вы пришли.

— Спасибо, Пэт. Как поживаете?

— Столько дел, что с ума сойти. Похоже, после лета у всех родилась идея написать книгу. Кто с рукописями, кто с неоплаченным чеком на гонорар.

— Да, я вас понимаю. — Кизия сочувственно улыбнулась, думая о собственных планах по поводу книги.

Секретарша быстро оглядела письменный стол, взяла несколько бумаг и скрылась за тяжелой дубовой дверью. Литературное агентство «Симпсон, Уэллс и Джонс» немногим отличалось от юридической фирмы Эдварда, офиса Уита или брокерской конторы, занимавшейся ее акциями. Это был серьезный, хорошо поставленный бизнес. Длинные полки книг, деревянные панели, бронзовые дверные ручки и толстый ковер цвета бургундского. Здравомыслие, внушительность, престиж. Ее интересы представляла фирма с отличной репутацией. Поэтому она не побоялась открыть свою тайну Джеку Симпсону. Он знал, кто перед ним, только ему и Эдварду были известны ее многочисленные псевдонимы. Знали, конечно, и служащие Симпсона, но им и в голову не придет болтать лишнего. Ее тайна надежно хранилась.

— Мистер Симпсон ждет вас, мисс Сен-Мартин.

— Благодарю вас, Пэт.

Он ждал ее, встав из-за стола, — симпатичный человек примерно одних лет с Эдвардом, лысеющий, с седыми висками, широкой отеческой улыбкой и теплыми, дружескими руками. Как всегда, они обменялись рукопожатием. Она села напротив и помешала чай, принесенный Пэт. Сегодня — чай с мятой. Иногда это был «Инглиш брэкфаст», а после полудня — обычно «Эрл-грей». Офис Джека Симпсона был для нее раем, местом, где можно расслабиться и вздохнуть свободно. Где она ощушала радость от сделанной работы. Здесь Кизия всегда была счастлива.

— У меня есть для вас задание, дорогая.

— Великолепно. А именно? — Она выжидающе посмотрела, отставив чашку с золотым ободком.

— Давайте сначала немного поболтаем. — Сегодня в его глазах было что-то новое. Только Кизия не могла понять, что именно. — Это несколько не похоже на все, чем вы до сих пор занимались.

— Порнография? — Она отхлебнула чай и слегка притушила улыбку. Симпсон улыбнулся.

— А вы именно этим хотели бы заняться, да?

Кизия улыбнулась ему в ответ. Он зажег сигару. «Данхилл», а не кубинскую. Каждый месяц она присылает ему коробку.

— Сожалею, но вынужден вас разочаровать. Это определенно не порнография. Это интервью.

Он внимательно наблюдал за ней. Несколько слов — и она начинала походить на затравленную олеыиху. Некоторых сторон ее жизни не осмеливался касаться даже он.

— Интервью? Вот как… Что-нибудь еще?

— Нет, но я думаю, нам надо поговорить об этом подробнее. Вы слышали о Лукасе Джонсе?

— Не уверена. Имя знакомое, но никаких конкретных ассоциаций не вызывает.

— Это очень интересный человек. Ему тридцать пять, шесть лет провел в заключении в Калифорнии за вооруженное ограбление. Срок отбывал в Фолсоме, Сан-Квентине — во всех тех местах, о которых идет ужасная слава. Ну вот, прошел через все это и сумел сохранить себя. Он был одним из первых, кто начал организовывать профсоюзы среди заключенных и устраивать шум из-за их прав. Теперь он уже на свободе и продолжает свое дело. Думаю, в этом смысл его жизни. — Он поставил своей целью уничтожить тюрьмы, а пока они еще существуют, добиваться улучшения положения заключенных. Даже отказался от досрочного освобождения, потому что, по его словам, не завершил то, что начал. Это было первый раз. А когда решение о досрочном освобождении было принято вторично, решили больше его не спрашивать. Они хотели от него избавиться, но и оказавшись на воле, он продолжал гнуть свою линию. То, что он рассказывает о ситуации в тюрьмах, оказывает на общественное мнение огромное воздействие. Кстати, этот Джонс написал очень сильную книгу — год или два назад, не помню точно, — когда оказался на свободе. Его часто приглашают выступить, в том числе на телевидение. И, что удивительно, он проделал все это с большим успехом, хотя по-прежнему числится условно освобожденным. Полагаю, он рискует, продолжая свою кампанию.

— Надо думать.

— Он отбыл шесть лет из своего срока, но тем не менее еще не свободный человек. Насколько я понимаю, у них в Калифорнии существует так называемая система неопределенного срока наказания, которая предполагает, что человек сам не знает, на какой срок он заключен. В его случае это, кажется, от пяти лет до пожизненного. Он отсидел шесть. Думаю, мог бы отсидеть и десять, и двадцать — по усмотрению тюремных властей, но он им, мягко говоря, надоел.

Кизия, заинтригованная, кивнула. На это Сим-пеон и рассчитывал.

— Он убил кого-нибудь во время ограбления?

— Нет, я абсолютно уверен, что нет. Просто поднял большую суматоху. Весьма бурная молодость, как явствует из книги. Образование он получил преимущественно в тюрьме — школа, диплом колледжа и магистерское звание по философии.

— Во всяком случае, трудолюбив. А после того как он вышел, возникли какие-то проблемы?

— С уголовщиной он, по-видимому, покончил. Мне известно о единственной проблеме: он ходит над пропастью благодаря той известности, что приобрел, устроив кампанию в поддержку прав заключенных. А интервью требуется потому, что скоро у него выходит еще одна книга — критический анализ условий, в которых содержатся заключенные, — ив этой книге он развивает те же взгляды, что и в предыдущей, но еще более жестко. Судя по тому, что я слышал, она должна произвести фурор. Самое время о нем написать, Кизия. А вы самый подходящий для этого человек. Вы уже сделали две статьи о выступлении заключенных в Миссисипи в прошлом году, так что предмет вам отчасти знаком.

— Но ведь это не материал, основанный на документах. Это интервью. — Она поймала его взгляд. — Вы знаете, что я не занимаюсь интервью. И кроме того, речь пойдет не о Миссисипи. Он говорит о калифорнийских тюрьмах. А о них я знаю не больше всякого другого — только то, что писалось в газетах.

Предлог был никудышным, и оба это осознавали.

— Принципы те же, Кизия. Вы это понимаете. К тому же нас просят дать материал о Лукасе Джонсе, а не о калифорнийских тюрьмах. Об этом он вам расскажет и сам. Если нужно, прочтите его первую книгу. Там есть все, если только вы сможете это переварить.

— Что он за человек?

Симпсон подавил улыбку. Возможно… возможно… Нахмурился и положил сигару в пепельницу.

— Странный, интересный, очень сильный, очень закрытый и одновременно искренний. Я видел его выступления, но лично не знаком. Впечатление такое, будто он готов все что угодно и кому угодно рассказывать о тюрьмах, но о себе и слова не скажет. Интервью с ним будет делом непростым. Я бы сказал, он все время настороже, но в то же время, безусловно, обаятелен. Похож на человека, который ничего не боится, потому что ему нечего терять.

— У всех есть что терять, Джек.

— Вы говорите о себе, моя дорогая, но с некоторыми людьми дело обстоит совсем по-другому. Они уже потеряли все, что им дорого. Перед тем как он попал в тюрьму, у него были жена и ребенок. Ребенок погиб в автомобильной катастрофе, виновник ее скрылся, а жена покончила самоубийством за два года до того, как его выпустили. Возможно, он один из тех, кто потерял все… От такой жизни можно сломаться. Или обрести свободу. Думаю, именно так и случилось. Те, кто хорошо его знает, относятся к нему как к Богу. Вы услышите о нем массу прямо противоположных отзывов — теплый, любящий, добрый или, наоборот, безжалостный, жестокий, холодный. В зависимости от того, с кем будете говорить. По-своему он человек-легенда, человек-загадка. Никто по-настоящему не знает, кто он на самом деле.

— Похоже, вам о нем многое известно.

— Он меня заинтересовал. Я прочел книгу, побывал на выступлениях. Можно сказать, провел небольшую исследовательскую работу, перед тем как пригласить вас обсудить этот вопрос. Мне подумалось, что вы сможете написать о нем блестящий материал. Вы чем-то похожи — оба живете в подполье. Возможно, знакомство с ним вас кое-чему научит. И, несомненно, такой материал будут читать все.

— Поэтому я и не могу за него взяться. — К ней снова вернулась твердость. Но Симпсон не терял надежды.

— Вы стали стремиться к безвестности?

— Не к безвестности, а к благоразумию. Анонимности. Душевному покою. Ничего нового. Мы обсуждали все это уже много раз.

— В теории. А сейчас речь идет о вопросе практическом. О том, чтобы сделать статью, которая будет не только интересна вам самой, но и чрезвычайно перспективна с профессиональной точки зрения, Кизия. Я просто не мог не предоставить вам такую возможность. Вы сваляете дурака, если откажетесь.

— И еще большего дурака — если соглашусь. Нет, не могу. Я слишком многим рискую. Если попытаюсь взять у него интервью, «фурор», как вы выражаетесь, произведу я сама. Из того, что вы рассказали мне, я поняла, что он — личность заметная. И неужели вы думаете, что потребуется много времени, чтобы благодаря ему я тоже оказалась в поле зрения? Да взять того же Джонса. Он может знать, кто я такая. — На этот раз она уже твердо покачала головой.

— Он не тот человек, Кизия. Плевать он хотел на светскую жизнь, на балы дебютанток и все остальное, что делается в вашем мире. Он слишком занят тем, что происходит в его собственном. Готов поклясться, что он никогда не слышал вашего имени. Он — Калифорнией, сейчас живет на Среднем Западе, вряд ли когда-нибудь был в Европе, и можете быть абсолютно уверены — он не читает светскую хронику.

— Ну, не скажите…

— Готов поручиться. Я чувствую этого человека и почти наверняка знаю, к чему он стремится. Только к одному. Он бунтарь, Кизия. Интеллигентный самоучка, абсолютно убежденный бунтарь. Ни в коем случае не плейбой. Ради Бога, детка, будьте благоразумны. Речь идет о вашей карьере. На следующей неделе он будет выступать в Чикаго, и вы легко и незаметно для окружающих сделаете все, что нужно. Возьмете на следующий день интервью в офисе, и точка. Никто из пришедших на выступление не узнает вас. Более того, я абсолютно уверен, что и он вас не знает. Нет оснований думать, что вы не сойдете за К.-С. Миллер. Ему будет куда интереснее, что вы о нем напишете, чем то, как складывается ваша личная жизнь. О таких вещах он просто не думает.

— Он гомосексуалист?

— Возможно, не знаю. Понятия не имею, что делают с человеком шесть лет тюрьмы. Да это и не имеет значения. Важно то, за что он выступает и как он это делает. Вот в чем суть. Если бы я хоть на секунду заподозрил, что этот материал может вызвать у вас затруднения, я никогда бы вам его не предложил. Могу только еще раз подчеркнуть, что совершенно убежден: он понятия не имеет, кто вы и откуда.

— Но откуда такая уверенность? Предположим, он авантюрист, ловкий жулик — узнает, кто я такая, и решит на этом сыграть. И получится совсем наоборот: не он, а я прогремлю во всех газетах благодаря истории с интервью.

Симпсон начал терять терпение. Он погасил сигару.

— Послушайте, вы пишете о разных событиях и местах, о политике, беретесь за психологические портреты. Вы написали несколько отличных вещей, но ни одна из них не смогла бы сравниться с этим материалом. Я думаю, он должен у вас получиться. Это ваш главный шанс, Кизия. Вопрос только в том, пишущий вы человек или нет.

— Разумеется. Просто все это кажется мне чрезвычайно неразумным. Нарушением собственных правил. Я спокойно жила целых семь лет только потому, что была абсолютно, целиком и полностью осторожна и предусмотрительна. Если я начну брать интервью, сделаю это… потом другие… и… Нет. Я просто не могу.

— Вы не хотите даже обдумать мое предложение. Вот его последняя книга, на случай если вам захочется прочесть. Убежден, перед тем как окончательно что-либо решить, вы должны хотя бы просмотреть ее.

Поколебавшись несколько секунд, она чуть кивнула головой. Это единственная уступка, на которую она пойдет. Кизия по-прежнему уверена, что делать материал не будет. Не позволит себе этого. Вероятно, Лукасу Джонсу и нечего терять, но ей есть что. Она может потерять все. Душевный покой и тщательно охраняемую тайну, которую с таким трудом пестует. Лишь благодаря этой жизни она держится. Ни для кого на свете она не поставит эту жизнь под угрозу. Ни для Марка Були, ни для Джека Симпсона, ни для незнакомого жулика, ставшего сенсационной фигурой. Ну его к черту! Ни один человек этого не стоит.

— Ладно, я прочту книгу. — Впервые за последние полчаса она улыбнулась и с жалобным видом покачала головой. — Вы отлично умеете уговаривать. Злодей!

Однако Симпсон понимал, что отнюдь не уговорил ее. Ему оставалось надеяться лишь на любопытство Кизии и на то, что написал Лукас Джонс. Он утром почувствовал, что это — ее тема, а ошибался он очень редко.

— Симпсон, вы действительно первостатейный злодей! Вы изобразили это так, будто от моего согласия будет зависеть вся моя карьера… или даже жизнь.

— Возможно, так оно и есть. А вы, моя дорогая, — первостатейный литератор. Однако я думаю, что в вашей карьере наступил момент, когда приходится делать выбор. И он не будет легким, не надейтесь. Я забочусь прежде всего о том, чтобы ваша жизнь и ваша карьера не прошли мимо.

— Не думаю, что жизнь или карьера проходят мимо меня. — С деланной усмешкой она подняла бровь. Обычно он не был так откровенен и заботлив.

— Нет, до сих пор все шло нормально. Рос профессионализм, росло мастерство, однако лишь ло определенного уровня. Когда-то должен наступить перелом. Момент, когда вы больше не сможете «встраиваться», делать все по своему вкусу. Вам следует решить, чего вы действительно хотите, и поступать соответственно.

— А почему вы думаете, что я так не поступаю? — Она удивилась, когда он отрицательно покачал головой.

— Нет, не поступаете. Но думаю, что уже пора.

— То есть?

— Решить, кем вы хотите быть. К.-С. Миллер, пишущей серьезные материалы, которые действительно помогут сделать карьеру; Мартином Хэлламом, под псевдонимом сплетничающим о своих друзьях, или достопочтенной Кизией Сен-Мартин, порхающей по балам дебютанток и «Тур д'Аржан» в Париже. Вы не можете быть сразу всеми, Кизия. Даже вы.

— Не говорите мне таких вещей, Симпсон! — Он, безусловно, сумел вывести ее из равновесия, и все из-за статьи про какого-то бывшего уголовника, ставшего профсоюзным агитатором. Какой абсурд! — Вы прекрасно знаете, что колонка Мартина Хэллама для меня не больше, чем шутка, — с раздражением продолжала она. — Я никогда не относилась к ней серьезно, а уж последние пять лет — в особенности. И вы отлично знаете, что для меня по-настоящему важна только моя работа как К.-С. Миллер. Балы дебютанток и ужины в «Тур д'Аржан», как вы выразились, — это то, чем я иногда занимаюсь, чтобы провести время, по привычке, и для того, чтобы продолжать колонку Хэллама. Я не продаю свою душу за этот образ жизни. — Она прекрасно понимала, что лжет.

— Не уверен, что это правда, но даже если так, то рано или поздно вы все равно обнаружите, что приходится платить — или душой, или карьерой.

— Не драматизируйте.

— Я не драматизирую. Просто говорю откровенно. И беспокоюсь за вас.

— Ну так не беспокойтесь. По крайней мере по этому поводу. Вы знаете, как я должна поступать, знаете, чего от меня ждут. Невозможно разделаться с многовековой родословной, просидев несколько лет за пишущей машинкой. Кроме того, многие пишущие люди работают под псевдонимами.

— Да, но они не живут под псевдонимами. И я не согласен с вами относительно родословной. Вы правы в том смысле, что с традициями предков и впрямь не разделаешься за несколько лет. Традиции можно изменить лишь резко, внезапно, путем кровавой революции.

— Не думаю, что это необходимо.

— А точнее, не думаете, что это «благородно», не так ли? Вы правы, это неблагородно. Революции не бывают благородными, а перемены — легкими. Мне начинает казаться, что вам самой будет полезно прочитать книгу Джонса, По-своему вы тоже в темнице почти тридцать лет. — Он заглянул ей в глаза, и голос его смягчился. — Кизия, неужели вам нравится эта жизнь? Жизнь, которая лишает вас счастья?

— Дело не в этом. К тому же бывают ситуации, когда нет выбора. — Она отвела взгляд, одновременно раздраженная и обиженная.

— Вот именно об этом мы и говорим. Выбор есть всегда. — Разве сама она этого не знала? — Вы собираетесь ломать себе жизнь ради какого-то дурацкого «долга», только для того, чтобы угодить опекуну, из-под влияния которого вы уже лет десять как вышли? Хотите порадовать родителей, которых уже двадцать лет нет в живых? Почему заставляете себя? Почему? Потому что они умерли? Бога ради, вы в этом не повинны, и времена к тому же изменились. Да и вы сами изменились. Или вы хотите оправдать ожидания молодого человека, с которым помолвлены? Если причина в нем, то, вероятно, наступит время, когда вам придется выбирать между ним и работой, и лучше, чтобы вы уже сейчас отдавали себе в этом отчет.

Какой молодой человек? Уит. Смешно. И почему Симпсон решил сейчас обо всем этом говорить? Ни о чем таком раньше не было и речи. Почему именно сейчас?

— Если вы имеете в виду Уитни Хэйуорта, то я с ним не помолвлена и не собираюсь. Самое большее, что я могу из-за него стерпеть, — это скуку в течение вечера. Так что по этому поводу вы беспокоитесь напрасно.

— Рад слышать. Тогда в чем дело, Кизия? Зачем нужна двойная жизнь?

Она глубоко вздохнула и посмотрела на свои руки, сложенные на коленях.

— Потому что каким-то образом им удалось внушить мне, что если даже на минуту вы уроните чашу Святого Грааля или отставите ее в сторону на один день, то рухнет целый мир и вы будете в этом виновны.

— Позвольте открыть вам великую тайну — мир не рухнет. С миром ничего не случится. К вам не явятся призраки родителей, а ваш опекун не наложит на себя руки. Живите для себя, Кизия. Вы должны жить настоящей жизнью. Сколько можно лгать?

— Разве псевдоним — ложь? — Слабая защита, и Кизия сама это понимала.

— Нет, ложь, как вы им пользуетесь. Вы используете псевдоним, чтобы вести две жизни, абсолютно отдельные друг от друга. У вас два лика. Один — долг, другой — любовь. Вы словно замужняя женщина, которая имеет любовника и не желает ни от чего отказываться. Думаю, это очень тяжкое бремя. И никому не нужное. — Он посмотрел на часы и слегка покачал головой. — А сейчас извините меня. Я браню вас почти целый час. Но мне уже давно хотелось об этом поговорить. Со статьей про Джонса поступайте как знаете, но подумайте немного над нашим разговором. Думаю, он был важным.

— Полагаю, вы правы. — Внезапно она почувствовала себя совершенно измученной. Это объяснение отняло у нее все силы. Казалось, перед глазами пронеслась целая жизнь. И какой незначительной она выглядела при близком и таком безжалостном рассмотрении. Симпсон прав. Кизия еще не знала, как поступит с материалом про Джонса, но дело совсем в другом. Все гораздо серьезней. — Я прочитаю книгу Джонса сегодня вечером.

— Прочитайте и позвоните завтра. Я могу задержать ответ в журнал. Вы простите мне нравоучения?

Она улыбнулась ему теплой улыбкой.

— Только если вы разрешите мне поблагодарить вас. Вы не сказали ничего приятного, но, думаю, мне нужно было все это услышать. Последнее время я сама размышляла об этих вещах, и спор с вами был вроде спора с самой собой. Чистой воды шизофрения.

— Ничего столь экзотичного. Вы не единственная — этим путем пришлось пройти многим. Кому-нибудь следовало бы написать руководство, как справляться с подобными проблемами.

— Вы хотите сказать, что кому-то все-таки удалось с этим справиться? — Она рассмеялась, допивая чай.

— Да, и удалось прекрасно.

— И как же? Бегство с лифтерами, чтобы доказать свою правоту.

— Если хотите — да. Но это те, что поглупее. Остальные находили решения получше.

Она старалась отогнать мысли о матери.

— Вроде Лукаса Джонса? — Кизия сама не понимала, как это у нее вырвалось. Мысль была совершенно абсурдной. Почти смехотворной.

— Ну, вряд ли. Я не предлагал вам выйти за него замуж, моя дорогая. Речь шла всего лишь об интервью. Так вот почему вы так забеспокоились.

Джек Симпсон отлично понимал причины ее беспокойства. Кизия боялась. Он как мог попытался успокоить ее. Только одно интервью… всего лишь одно… Для Кизии оно может изменить очень многое — расширить ее горизонты, открыть целый мир, сделать ее писателем.

Если все пройдет гладко. Лишь будучи абсолютно уверенным, что иначе Кизия не выберется из добровольной западни, Симпсон побуждал ее заняться Лукасом Джонсом.

Если она попадется, то спрячется уже навсегда, это он понимал хорошо. Но так случиться не должно. Он все тщательно продумал, прежде чем предложить ей эту работу.

— Право, Джек, многое из того, что вы говорили, совершенно справедливо. Должна признать, что последнее время моя «тайна» прилично поизносилась. С течением времени она утрачивает свою привлекательность. — Джек прав. Она похожа на замужнюю женщину, у которой есть любовник… Эдвард, Уит, приемы, комитеты, а потом Марк, Сохо и пикники на волшебных островах и, наконец, существующая независимо от всего этого работа. Сплошные противоречия. Три жизни. И каждую из них приходилось скрывать, и уж давно Кизия чувствовала, что разрывается на части. Чему в первую очередь должна она хранить верность? Конечно, самой себе, но как легко об этом забыть. До тех пор пока кто-нибудь не напомнит, как только что сделал Джек Симпсон. — Сэр, вы позволите себя обнять?

— Не просто позволю — буду в восторге, моя дорогая. Получу огромное удовольствие.

Поднявшись, она быстро обняла его и улыбнулась на прощание.

— Стыд и позор, что вы не выступили с этой речью лет десять назад. Сейчас уже, наверное, поздно.

— Это в двадцать девять лет? Не глупите. А сейчас ступайте, изучите книгу и позвоните мне завтра.

Она вышла, помахав на прощание рукой в коричневой кожаной перчатке и взметнув подолом длинного замшевого пальто.

Пока ехала в лифте, Кизия внимательно рассматривала суперобложку. Ничего особенного. Фотографии нет, только короткая биографическая справка, из которой о Джонсе можно узнать еще меньше того, что рассказан Симпсон. Однако, как ни странно, из сегодняшнего разговора Кизия вынесла вполне сложившийся образ этого человека. В лице у него наверняка что-то зловещее, он низкого роста, коренастый, сильный, возможно, толстый и чертовски напористый. Шесть лет в тюрьме способны сотворить с человеком многое и, уж конечно, не отразятся благотворно на внешности. Да и вооруженное ограбление… маленький жирный человечек с револьвером в руках в магазине, торгующем спиртным. А теперь он пользуется уважением, и ей, Кизии Сен-Мартин, предлагают взять у него интервью. И все же это невозможно. Симпсон сказал много правильного про ее жизнь… но интервью с Лукасом Джонсом или с кем другим — это из области немыслимого… или неразумного.

Затем она сделала глупость. Отправилась обедать с Эдвардом.

— Ты не должна соглашаться, — настаивал он.

— А почему бы и нет? — Кизия словно гото-вила для него ловушку, прекрасно зная, что он скажет, но будучи не в силах подавить искушение помучить Эдварда,

— Ты знаешь, почему. Если возьмешься за интервью, то очень скоро кто-нибудь обнаружит, чем ты занимаешься. На этот раз все, возможно, и обойдется, но когда-нибудь неизбежно…

— Итак, ты считаешь, что я должна вечно прятаться?

— Ты называешь это «прятаться»? — Он жестом обвел полные залы «Ля Каравелль».

— В каком-то смысле да.

— В том смысле, который ты имеешь в виду, я считаю это разумным.

— А как же моя жизнь, Эдвард? Сколько можно?

— А что не так с твоей жизнью? У тебя есть все, что ты ни пожелаешь. Друзья, комфорт, творчество… Чего тебе не хватает — кроме разве что мужа…

— О муже я Сайта-Клауса больше не прошу, мой дорогой. А чего мне не хватает, скажу. Правды.

— Ты просто капризничаешь. А за твою правду придется расплачиваться скандальной известностью. Помнишь, как сильно хотела ты когда-то работать в «Таймс»?

— Это разные вещи.

— Чем же?

— Я была намного моложе. И речь шла не о карьере, а о работе. Просто мне нужно было кое-что доказать себе самой.

— А что, сейчас это не так?

— Нет. Возможно, речь идет о том, как бы мне не свихнуться.

— Великий Боже, Кизия, не будь смешной. Ты просто накручена всей этой ерундой, которой Сим-пеон пичкал тебя все утро. Пойми, у этого человека свой интерес относительно тебя. Он преследует свои цели, а твои проблемы его не интересуют. Он ищет выгоды для себя, а не для тебя.

Но она знала, что это неправда. А еще она видела, что Эдвард боится. Боится больше, чем она сама. Но чего? И почему?

— Относись к этому как хочешь, Эдвард, но на днях мне нужно на что-то решиться.

— На интервью с каким-то уголовником? — Он не просто боялся, он был в ужасе. Поняв, что именно так испугало этого мужчину, Кизия испытала чувство, близкое к жалости. Эдвард боится потерять ее навсегда.

— Дело вовсе не в интервью. Мы оба это знаем. Даже Симпсон понимает это.

— Тогда, Бога ради, в чем же? И что за странные намеки про ясность, свободу и возможность рехнуться? Все это полная бессмыслица. Кто-то оказывает на тебя давление?

— Нет. Только я сама.

— Но ведь в твоей жизни есть кто-то, кого я не знаю?

— Да. — Так приятно сказать правду. — Не думала, что тебя интересуют подробности. Смущенный, Эдвард опустил глаза.

— Мне просто хотелось знать, все ли у тебя в порядке. И только. Я догадывался, что есть кто-то помимо Уита.

— Да, дорогой, но догадываешься ли ты почему? Наверняка нет.

— Он женат? — Эдвард спросил об этом как о чем-то вполне естественном.

— Нет.

— Нет? Я думал — женат.

— Почему?

— Потому что ты никогда… наверное, потому, что ты скрывала. Я и решил, что он женат или что-нибудь в этом роде.

— Ничего подобного. Он свободен, ему двадцать три, он художник из Сохо. — Эдварду потребовалось усилие, чтобы проглотить все это. — И, к твоему сведению, я его не содержу. Он живет на пособие и вполне доволен.

Кизия почти наслаждалась ситуацией, а Эдвард выглядел так, будто ему не хватало воздуха.

— Кизия!

— Да, Эдвард? — Ее голос был слаще меда.

— Он знает, кто ты такая?

— Нет, и ему совершенно наплевать. — Она понимала, что это не совсем правда, но понимала и то, что Марк не станет себя обременять выяснением того, что же представляет собой жизнь, которую Кизия скрывает. Просто мальчишеское любопытство.

— А Уит о нем знает?

— Нет. С какой стати? Я не рассказываю ему о своих любовниках, а он мне — о своих. Честные условия. Кроме того, дорогой, Уит предпочитает мальчиков.

К ее изумлению, Эдвард не особенно удивился.

— Да… я… я об этом слышал. Пытался догадаться, знаешь ли ты.

— Знаю.

— Он сам сказал тебе?

— Нет, другие.

— Я очень сожалею. — Он потрепал ее по руке, не глядя в глаза.

— Не о чем, Эдвард. Для меня это не имеет значения. Горько признаться, но я никогда не любила его. Мы просто удобны друг другу. Скверно звучит, но так оно и есть.

— А другой мужчина, художник, — это серьезно?

— Нет, это приятно, и легко, и забавно, и дает замечательную разрядку, которая иногда мне просто необходима. Вот и все. Не беспокойся, Эдвард, никто не собирается делать глупости.

— Я этого и не думал.

— Рада слышать. — Почему-то ей вдруг захотелось сделать ему больно. Зачем? Он уговаривал и искушал ее, словно не в меру усердный турагент, заманивающий обратно на курорт, с которого она сбежала и который более не в состоянии вынести. И деться от него некуда.

Эдвард больше не заговаривал о статье до того момента, как они вышли из ресторана и остановились в ожидании такси. Редкий случай, когда они обсуждали ее дела на людях.

— Ты все-таки собираешься это сделать?

— Что?

— Интервью, на котором настаивает Симпсон.

— Не знаю. Надо подумать.

— Подумай как следует. Взвесь, так ли это тебе нужно и какую цену ты готова заплатить. Возможно, не придется платить дорого, но вполне вероятно, что случится худшее. По крайней мере приготовься к этому и знай, чем ты рискуешь.

— Да чем же я так рискую, Эдвард? — Она смотрела на него с прежней теплотой.

— Не знаю, Кизия. Честно, не знаю. Но я уверен: что бы я ни говорил, ты все равно поступишь по-своему. Может, своими разговорами я только делаю хуже.

— Нет. Но мне все же придется сделать это интервью. Не для Симпсона. Для себя самой.

— Я так и думал.

Глава 7

Самолет приземлился в Чикагском аэропорту в пять дня, менее чем за час до речи Лукаса Джонса. Симпсон снял для Кизии квартиру в Лейк Шор Драйв. Квартира принадлежала жене его школьного друга — стареющей вдове; сама она отдыхала зимой в Португалии.

Сейчас, сидя в такси, несущемся вдоль озера, Кизия вдруг почувствовала растущее волнение. Она наконец сделала выбор. Сделала первый шаг. А что, если все выйдет из-под ее контроля? Одно дело — писать статьи за печатной машинкой и называть себя К.-С. Миллер и совсем другое — встретиться с глазу на глаз. Конечно, Марк тоже не знал, кто она на самом деле. Но тут все по-другому. У того богатое воображение художника, которое давало возможность, даже зная наверняка, ничего не брать в голову. Марк мог посмеяться, но по большому счету его ничего не волновало. Лукас Джонс мог оказаться совсем иным. Он мог использовать ее известность в своих интересах.

Кизия пыталась отогнать опасения, когда такси остановилось напротив дома, указанного Симпсоном в адресе. Снятая для нее квартира находилась на девятнадцатом этаже солидного здания рядом с озером. Звукам ее шагов вторило эхо. Паркет в холле, изящная хрустальная люстра. Призрачный рояль, накрытый пыльным чехлом, у самой лестницы. Длинный зеркальный холл в жилую комнату. Еще две люстры, опять пыльные чехлы; розовый мрамор каминной доски в стиле Людовика XV мягко отражает свет холла. Кажется, мебель под чехлами массивная. Кизия с интересом бродила по комнатам. Винтовая лестница вела на второй этаж, и, поднявшись в спальню хозяйки, Кизия раздвинула занавеси и подняла кремовые шелковые шторы. Озеро простиралось перед ней, искрясь в отблесках заката, парусные шлюпки лениво возвращались к берегу. Было бы славно пройтись перед встречей, полюбоваться озером, но мысли Кизии заняты другим. Лукас Джонс… что это за тип?

Она прочла его книгу и очень удивилась, что он произвел на нее хорошее впечатление. Казалось, он не должен был ей нравиться уже потому, что его интервью так важно для нее, Симпсона и Эдварда. Но когда Кизия готовила материал, об остальном она начисто забывала. У этого Лукаса была приятная манера письма и мощная струя самовыражения; юмор пронизывал всю книгу — несмотря на увлеченность, рассказчик явно не относился всерьез к самому себе. Стиль изложения совершенно не вязался с историей его жизни, трудно было поверить, что человек, проведший большую часть юности в колонии и тюрьмах, оказался таким образованным. И все же то тут, то там он опускался до тюремного жаргона и калифорнийского сленга. В нем непривычным образом сочетались догмы и верования, надежды и цинизм, даже некая веселость с высокомерием. Он, казалось, един во многих лицах: совсем уже не тот, что был когда-то, явно не тот, кем стал, — удачное сочетание черт, что больше всего ценил сам. Кизия сгорала от зависти, читая его труд. Симпсон был прав. Не напрямую, конечно, но книга предназначалась ей. Тюрьмой может стать любое состояние зависимости — даже завтрак в «Ля Гренвиль».

Образ Джонса, сложившийся в ее воображении, стал теперь отчетливее. Круглые, как бусины, глаза, беспокойные руки, сутулые плечи, выпирающий живот, и жидкие пряди волос прикрывают лысеющую голову. Кизия не понимала почему, но была уверена, что не ошибается. Она даже представляла себе его голос, когда читала книгу.

Человек плотного телосложения предварял речь Лукаса Джонса, обрисовав в общих чертах проблемы профсоюзного движения в тюрьмах; низкие расценки (от пяти центов в час до двадцати пяти в лучших заведениях); бесполезные ремесла, которым сплошь и рядом обучают заключенных; неподобающие условия содержания. Он говорил с легкостью, без воодушевления.

Кизия изучала его лицо. Бесстрастно, лаконично он описывал положение дел, задавал темп. Сдержанно и тихо он сумел заворожить аудиторию. Это сухое изложение ужасов тюремной жизни больше всего взволновало ее. По крайней мере странно, что он предваряет выступление Джонса, — после него, должно быть, трудно говорить. А может, и нет. Может, нервный динамизм будет прекрасно контрастировать с ненавязчивой манерой предыдущего оратора — ненавязчивой и все же напряженной, контролируемой. Склад характера этого человека настолько заинтриговал Кизию, что она забыла убедиться: никто ее не узнал. Она забыла обо всем на свете, поддавшись очарованию его речи.

Она достала блокнот, сделала беглые записи о личности выступающего, а после принялась изучать публику. Заметила трех известных черных радикалов, двух солидных лидеров профсоюзного движения, которые в свое время, когда он только начинал, поделились с Джонсом своими знаниями. Женщин было немного. В первом ряду сидел известный адвокат, специалист по уголовным делам, часто выступающий в прессе. Это были профессионалы в своем деле, а один из них уже вплотную занимался реформой тюрем. Кизия еще больше удивилась, когда посмотрела на публику, дослушав выступление до конца. В комнате было на редкость тихо. Не было шелеста, ерзанья на стульях, никто не шарил по карманам в поисках сигарет и зажигалок. Все будто замерли, взгляды прикованы к человеку, стоящему перед ними. Она была права: Лукасу Джонсу нелегко будет выступать после этого типа.

Она еще раз взглянула на оратора. Он был чем-то похож на ее отца. Черные как смоль волосы, горящий взгляд зеленых глаз, от которых люди, казалось, застывали на месте. Он искал в толпе знакомые глаза и не отпускал их, говоря только для них, потом искал другие; голос — тихий, руки — неподвижные, лицо — напряженное. Но что-то в лице предполагало смех. Что-то в руках говорило о силе. Интересные руки и невероятная улыбка. Он был чертовски красив. Он ей нравился. Кизия поймала себя на том, что следит за ним, исследует, наблюдает, жадно подмечая детали: плечи облегает твидовый пиджак, длинные ноги лениво вытянуты вперед, густые волосы… Взгляд бродит без цели от одного к другому, останавливается и ищет снова, пока наконец не находит.

Оратор смотрел на Кизию. Его долгий и тяжелый взгляд некоторое время изучал ее, потом оставил и перешел к другим. Это было странное ощущение. Будто тебя прижали к стенке, схватили за горло одной рукой, а другой гладили по голове. Хотелось съежиться от страха и растаять в блаженстве. Ее вдруг обдало жаром, и она осторожно огляделась, недоумевая, почему этот человек так долго говорит. Это не похоже на вступление, оно уже длилось полчаса. Разве что тот собирался оказать Лукасу медвежью услугу. И тут до нее дошло — она еле сдержалась, чтобы не рассмеяться: это было не вступление. Человек, чьи глаза так грубо ласкали ее, и был Лукас Джонс!

Глава 8

— Кофе?

— Чай, если можно.

Кизия улыбалась Лукасу Джонсу, пока тот наливал в кружку горячей воды и подавал ей пакетик с заваркой.

В номере — следы частых гостей: полупустые бумажные стаканы с чаем и кофе, крошки сухого печенья, пепельницы, до краев набитые шелухой арахиса и старыми окурками; видно, баром здесь пользовались часто. Скромная гостиница, комната не отличается большими размерами, но проста и удобна. Интересно, сколько он тут прожил? Наверняка сказать трудно: может, уже год обустраивал свое жилище, а может, переехал только сегодня. В номере было достаточно еды и напитков, но ничто не казалось личным, будто вовсе не принадлежало ему, разве что одежда на плечах, блеск в глазах, чай в пакетике, который он подал ей, — и больше ничего.

— Пожалуй, закажем завтрак наверх. Она опять улыбнулась ему поверх чашки чая и спокойно на него посмотрела.

— Честно говоря, я не очень голодна. Можно не торопиться. Между прочим, мне понравилась ваша речь вчера вечером. Вы так естественно вели себя перед аудиторией. Вы мастерски излагаете сложные вещи человеческим языком, без морализаторства. Это искусство.

— Спасибо. Приятно слышать. Думаю, что все это лишь вопрос практики. Я часто выступал перед людьми. Вам впервые пришлось слышать о реформе тюрем?

— Не совсем. Я сделала две статьи о беспорядках в тюрьмах Миссисипи. Наглая попалась компания.

— А, я помню. На самом деле это к реформе тюрем не имеет никакого отношения. Я думаю, уничтожение системы тюрем в теперешнем ее виде — единственное разумное решение. Сейчас их существование просто бессмысленно. Я работаю в настоящее время над мораторием на строительство новой тюрьмы, вместе с очень хорошими людьми. Придется ехать потом в Вашингтон.

— Вы давно живете в Чикаго?

— Семь месяцев. У меня тут что-то вроде главного офиса. Когда я здесь, работаю в гостинице: веду телефонные переговоры, да мало ли можно сделать, не выходя из номера. Книгу свою последнюю здесь писал — просто заперся на месяц и с головой погрузился в работу. Потом, конечно, мое затворничество кончилось и я таскал рукопись с собой, дописывая в самолетах.

— Вам много приходится ездить?

— Большую часть времени. Но приезжаю сюда, как только удается сбежать. Здесь можно скрыться от любопытных глаз и расслабиться.

Глядя на него, трудно было поверить, что он делал это часто. Он не был похож на тех, кто знает, как остановиться или где. За внешним спокойствием любой почувствовал бы неистовую внутреннюю силу этого человека. У него была привычка спокойно сидеть, почти неподвижно, наблюдая за собеседником. Но это больше походило на меру предосторожности — так животное нюхает воздух, готовясь к атаке или чуя приближение врага: оно неподвижно, но готово вскочить через мгновение. Кизия тоже чувствовала его настороженность — не было непринужденности. Веселость в его глазах сейчас тщательно замаскирована.

— Знаете, меня удивило, что они прислали женщину для работы над статьей.

— Это шовинизм, мистер Джонс? — Она сама удивилась своей шутке.

— Нет, просто любопытно. Одно из двух: либо вы хороший журналист, либо вас не послали.

Высокомерный тип, и в книге, вспомнила она, чувствовался некоторый налет самодовольства.

— Ни то, ни другое, просто им понравились мои статьи в двух прошлогодних выпусках. Я думаю, вы можете смело сказать, и не ошибетесь, что я не обходила стороной эту тему… извините за каламбур.

Он широко улыбнулся и почесал затылок.

— К черту этот разговор.

— Ну, назовите это взглядом со стороны.

— Не думаю, что звучит лучше. Со стороны вряд ли виднее… или вам так лучше видно? Жизни по крайней мере в таком подходе меньше. По мне — гораздо лучше торчать в самой гуще толпы. Либо протиснешься, либо нет — другого не дано. В сторонке… так безопасно, ничего толкового все равно не выйдет. — Его глаза сверкали, губы улыбались, момент был серьезным. — Дайте подумать… я читал ваши статьи… кажется… они могли быть в «Плейбое»?

Он мгновенно смутился: она меньше всего подходила для «Плейбоя», даже тексты этого журнала с ней никак не вязались, но он точно видел там ее статью, и совсем недавно.

Кизия кивнула в знак согласия и, усмехнувшись, сказала:

— Об изнасиловании. С сочувствием к мужчине, для разнообразия. Или в ответ на лживые обвинения психованной женщины, которая от нечего делать притащила его к себе домой, потом выгнала и принялась орать, что ее изнасиловали.

— Верно. Я помню это место. Мне понравилось.

— Да ну! — Она чуть не рассмеялась.

— Послушайте. А ведь я подумал, что это писал мужчина. Очень похоже на мужскую точку зрения. Поэтому и решил, что брать у меня интервью прилетит мужчина. Я не из тех, кому для разговора присылают журналисток.

— Почему нет?

— Потому что иногда, милая леди, я веду себя как дерьмо. — Он рассмеялся низким, мягким смехом.

— Так, значит, вот вы чем занимаетесь? Вам нравится?

Он неожиданно по-мальчишески смутился и отпил кофе.

— Да, пожалуй. По крайней мере иногда. А вам самой писательство кажется заманчивым?

— Да. Я люблю писать. Но «заманчиво» звучит как-то неубедительно. Это совсем не хобби. Во всяком случае, для меня. Для меня это важно. Очень. Настоящее что-то, в отличие от всего остального.

Она почувствовала себя совершенно беззащитной под его неподвижным взглядом, как будто он незаметно подвинул к ней свой стол, и не она, а он берет у нее интервью.

— То, что я делаю, и для меня важно. И реально.

— Это видно по книге.

— Вы читали? — Он, казалось, удивился. Она кивнула.

— Мне понравилось. — А он забавный…

— В последней меньше эмоций и больше профессионализма. Я, кажется, понял, как нужно писать.

— Первые книги всегда чересчур эмоциональны.

— У вас есть книги? — Опять они поменялись ролями.

— Нет — пока. Скоро будут, надеюсь. — Вдруг ей стало тоскливо. Она занималась литературной работой, трудилась в поте лица семь лет, а он играючи написал, да не одну, а целых две книги. Кизия завидовала. Этому и еще многому другому. Его стилю, смелости, умению стоять на своем и с головой уйти во что верит… но ведь ему нечего терять… Она вспомнила о покойной его жене, о ребенке и вся задрожала от сознания того, что где-то внутри него спрятана нежность, очень глубоко спрятана.

— Еще один вопрос, и перейдем к вашему интервью. Что означает "К"? Так или иначе, К.-С. Миллер — не похоже на имя.

Она рассмеялась и чуть было не решилась выложить ему всю правду: я Кизия, Кизия Сен-Мартин. «К.-С. Миллер» — псевдоним. Он был из тех, кому говорят только правду. Иначе не получается, да и не хочется лгать. Но нельзя терять голову. Глупо все испортить ради одного мгновения искренности. Не совсем обычное имя, это правда… но ведь он мог видеть ее фото где угодно, когда угодно, и в следующее мгновение он бы…

— "К" — значит Кейт, любимое имя тетки.

— Кейт. Чувственное имя. Кейт Миллер. Чувственная Кейт Миллер.

Он засмеялся, прикурил сигарету, а она поняла, что он смеется над ней, но по-доброму. Взгляд его опять напомнил ей отца. Невероятно, но они были похожи… может, смеялись одинаково… Или одинаково бескомпромиссно смотрели на Кизию, будто зная все ее секреты, ожидая, что она сама раскроется и все выложит. Но что он мог знать? Да ничего. Она прилетела взять интервью, и зовут ее Кейт.

— О'кей, мисс, закажем завтрак и займемся делом.

Забавы и игры кончились.

— Прекрасно, мистер Джонс, я готова. — Она достала блокнот с записями, сделанными прошлым вечером, ручку и облокотилась на спинку стула.

Два часа пылко, но путанно рассказывал он о шести годах, проведенных в тюрьме. О том, каково жить, будучи осужденным на неопределенный срок: как он объяснил, калифорнийский феномен состоял в том, что человека осуждали по статье на срок «от пяти — пожизненно» или «от трех — пожизненно» и точный срок предоставляли определять специальному совету или тюремным властям. Даже судья, выносящий обвинительный приговор, не вправе определять срок, который человек проведет в тюрьме. Осужденный на неопределенный срок мог состариться в тюрьме — многие так и жили, забытые, потерянные, не надеясь уже на реабилитацию и свободу, вообще ни на что не надеясь. В конце концов наступает момент, когда и это не имеет никакого значения.

— Но меня не забудешь. — Ухмылка искривила его лицо. — Они не чаяли от меня избавиться. Я был как соринка в глазу. Кому нужен заводила?

Лукас подбил заключенных требовать лучших условий труда, справедливого разбора дел, нормальных условий для встреч с женами, возможностей для учебы. Они выдвинули его своим делегатом.

Рассказал о том, за что сидел, — на редкость бесстрастно:

— Двадцати восьми лет от роду я был все еще дурак дураком. Жизнь, казалось, надоела, все равно хорошо я бы не кончил. Мертвецки пьяный, накануне Нового года, ну и… дальше вы знаете. Вооруженный грабеж, если не сказать больше. С незаряженным пистолетом залезли в винный магазин, взяли два ящика виски, ящик шампанского и сотню долларов. Деньги я брать не хотел, но мне всучили. Я только хотел достать выпивку, чтобы хорошенько отпраздновать с приятелями Новый год. Потом пошел домой и расслабился. А после полуночи меня взяли… Счастливый Новый год вышел. — Он сконфуженно улыбнулся, а потом опять лицо стало серьезным. — Сейчас смешно, а тогда было не до смеха. Представляете, сколько сердец разбивается, когда близкий человек ведет себя подобным образом…

Во все это трудно было поверить. Конечно, он поступил тогда безобразно. Но шесть лет за решеткой и смерть жены из-за каких-то трех ящиков спиртного? Внутри у нее все медленно перевернулось, а в сознании всплыли сцены обедов в «Ля Гренвиль», «У Максима», приемы, коктейли… Завтраки, обходившиеся в сотню долларов, реки вина и шампанского, которое потом никто и под дулом пистолета пить уже не мог…

Лукас естественно перешел к воспоминаниям юности, проведенной в Канзасе. Ничем не примечательный период, самыми большими проблемами были рост и любознательность — и то и другое не соответствовало его «возрастной группе». Вопреки опасениям Симпсона, что Джонс окажется воином-одиночкой, Кизия нашла в нем искреннего и простого собеседника. Через некоторое время она почувствовала, что знает о нем буквально все, и бросила вести записи. Гораздо легче разглядеть душу человека, когда сидишь и просто слушаешь: политические взгляды, интересы, мотивы, случаи из жизни, люди, которых он любит, и те, кого ненавидит. Потом она вспомнит все до мельчайших подробностей.

Больше всего поразило Кизию то, что он ни о чем не жалел. Решительный, гневный, заводной, заносчивый, жесткий. Но одновременно верный своим убеждениям и ласковый с людьми близкими. А еще он любил посмеяться. Баритональный смех его часто звучал в гостиной; Кизия расспрашивала, а он развлекал ее воспоминаниями из далекого прошлого. Только в начале двенадцатого он потянулся и встал.

— Как ни жаль, Кейт, но пора закругляться. В полдень у меня встреча с новой группой, нужно еще кое-что подготовить. Может, вам интересно еще послушать? Вы редкий слушатель. Или пора в Нью-Йорк? — Он кружил по комнате, рассовывая по карманам листы и ручки, через плечо бросая на Кизию взгляды, которые обращают только к другу.

— Хотелось бы успеть и то и другое. Мне надо возвращаться, но очень хочется послушать. Какая группа?

— Психиатры. Сообщение из первых рук о психологических последствиях заключения. Им всегда хочется знать, насколько реальна угроза хирургического вмешательства при душевных заболеваниях в тюрьмах. Они обязательно об этом спросят.

— Вы имеете в виду фронтальную лоботомию?

Он кивнул.

— Часто встречается? — Ее потрясло это сообщение.

— Не часто, но это уже много. Лоботомия, шоковая терапия — полно всякого безобразия. Она мрачно кивнула, взглянула на часы.

— Пойду соберу вещи, встретимся на месте.

— Вы остановились в гостинице?

— Нет, мой агент снял квартиру.

— Это гораздо удобнее.

— Конечно.

— Подбросить? — спросил он ненавязчиво, когда они шли к двери.

— Я… нет… благодарю, Люк. Мне нужно по пути заскочить в несколько мест. Встретимся в зале.

Рассеянно кивая, он нажал кнопку и в ожидании лифта проговорил:

— Интересно было бы взглянуть на вашу статью, прежде чем она выйдет.

— Попрошу своего агента выслать вам первые же оттиски, как только появятся.

Они расстались перед гостиницей, и Кизия остановила на углу такси. Теплый, ясный осенний день был так хорош для прогулки, если бы время не поджимало, она обязательно прошлась бы пешком. Подъехав к дому, она увидела парусные шлюпки, скользящие по глади озера.

Гулкое эхо шагов раздавалось в призрачных комнатах, когда она бегом взлетела на второй этаж за дорожной сумкой, натянула чехол на кровать, опустила шторы. Рассмеялась, подумав, что сказал бы Люк, увидев ее манипуляции. Это не соответствовало имиджу Кейт. Что-то подсказывало ей, что он бы не одобрил. Может, удивился бы, а может, они вдвоем сняли бы чехлы с мебели, растопили камин, она сыграла бы что-нибудь на громадном рояле там, внизу, чтобы хоть как-то оживить квартиру. Приятно мечтать о том, как бы они с Люком проводили время. Он из тех, с кем здорово подурачиться, посмеяться, хорошенько расслабиться. Люк нравился ей, но он ничего о ней не знал. Кизия чувствовала себя в безопасности, счастливой, и в голове сам собой складывался материал.

Речь Люка была интересной, и группа внимательно слушала. Она кое-что записала и принялась рассеянно ковыряться в тарелке. Люк сидел за длинным, уставленным цветами столом, помешавшимся на середине комнаты, Кизия — неподалеку. Он время от времени поглядывал на нее, озорно улыбаясь изумрудно-зелеными глазами. Вдруг неожиданно поднял бокал и подмигнул ей. И Кизия чуть не рассмеялась. Ей показалось, что она знает его лучше, чем все присутствующие, а может, лучше, чем кто-либо на свете. Он так много рассказал о себе утром, открыл ей путь в святая святых — вопреки пророчествам Симпсона: тот утверждал, что Лукас и близко ее не подпустит. Как стыдно, что она не может ответить ему взаимностью.

Самолет улетал в три часа, значит, в два ей нужно уходить. Как только он договорил, она встала. Лукас сидел на возвышении, окруженный, как всегда, толпой поклонников. Она подумала, что хорошо бы уйти незаметно, но это будет невежливо. Ей самой хотелось сказать что-нибудь напоследок. Нечестно просто так ускользать от человека, который почти четыре часа исповедовался перед тобой. Но еще труднее протиснуться к нему сквозь толпу. Когда она все-таки пробралась, то оказалась прямо за ним. Лукас оживленно с кем-то беседовал. Кизия легонько коснулась его плеча и удивилась, когда он вдруг отпрянул. Лукас совсем не походил на человека, которого можно испугать.

— Нет ничего страшнее после шести лет за решеткой. — Губы растянулись в улыбке, глаза же остались серьезными, едва ли не испуганными. — Я нервничаю, когда кто-то стоит за спиной. Рефлекс, ничего не поделаешь.

— Извини, Люк. Я просто хотела попрощаться.

Мне пора на самолет. — Она и сама не заметила, что вдруг перешла на «ты».

— О'кей, одну секунду.

Он встал, чтобы проводить ее в вестибюль, а Кизии пришлось вернуться за пиджаком. Но Люка по пути перехватили, и он застрял, пока она пробиралась к двери. Больше Кизия ждать не могла. Вежливо это или нет, но нужно идти. Опаздывать на самолет ей совсем не хотелось. Взглянув на Лукаса в последний раз, она выскользнула в вестибюль, взяла у швейцара свою сумку и вышла к такси.

Села на заднее сиденье, улыбаясь своим мыслям. Поездка оказалась на редкость удачной, и материал должен получиться отличный.

Она даже не заметила, что вслед за ней из гостиницы выбежал Лукас и, поняв, что опоздал, явно расстроился.

— Черт! — рассердился он. — Ну ничего, мисс Кейт Миллер. Поглядим еще, — сказал он, шагая назад к дверям.

Она понравилась ему. Такая беззащитная и забавная… как крошечная куколка, которую хочется подбрасывать в воздух и ловить.

— Вы догнали леди, сэр? — Швейцар видел, как он вылетел следом за ней.

— Нет. — Лукас почти смеялся над самим собой. — Но обязательно догоню.

Глава 9

— Звонил мне? Что значит — звонил мне? Я же только что вошла. Откуда он узнал телефон? — Кизия в гневе чуть не накинулась на Симпсона, с явно несправедливыми упреками.

— Успокойтесь, Кизия. Он звонил час назад, уверяю вас, звонил в редакцию журнала, и ему наобум дали мой телефон. Ничего страшного не произошло. Разговаривал вежливо. — Симпсон позвонил ей, чтобы расспросить о поездке и сообщить эту новость.

— Чего же он хотел? — спросила она о звонке Джонса. Вода в ванне уже наливалась, и Кизия как раз собиралась раздеться и нырнуть. Без пяти семь, а Уит сказал, что заедет за ней в восемь; они приглашены на прием.

— Ему кажется, что материал будет незаконченным без освещения митинга по поводу моратория на строительство тюрьмы. Митинг состоится завтра в Вашингтоне; Джонс сказал, что будет признателен, если вы напишете и о нем. Пожалуй, он прав. Если уж вы были в Чикаго, чего стоит слетать на полдня в Вашингтон?

— Когда нужно там быть? — И невольно добавила про себя: «А он упрямый… И к тому же эгоист».

Она набросала статью в самолете и была довольна собой и им. Теперь же восторг ее испарялся на глазах. От человека, который принялся разыскивать ее, едва она приземлилась, вряд ли можно ждать деликатности.

— Митинг завтра вечером.

— О Боже! Если я полечу самолетом, меня обязательно заметит какой-нибудь журналист из этих светских проныр и подумает, что я лечу на прием. Станет приставать с расспросами — и все пропало.

— По пути в Чикаго ничего не случилось, правда же?

— Слава Богу, нет, но Вашингтон ближе к дому, вы понимаете, чем это грозит. В Чикаго я раньше не бывала. Может, поехать на машине, и… О Господи, ванна! Перелилась. Простите, минуту…

Симпсон подождал, пока она бегала выключать воду. Кизия нервничала — видно, в Чикаго ей было нелегко. Но полезно. Сомнений быть не может. Она вела себя смело, взяла-таки интервью и лишь по случайности осталась неузнанной. Теперь Кизия сможет делать столько интервью, сколько захочет. И Джонс был явно доволен ее работой. Он, кажется, сказал, что они проговорили четыре часа. Кизия была, без сомнения, на высоте: говорил Лукас о «мисс Миллер», значит, он не имеет представления, кто она на самом деле. Нет никаких поводов для волнений.

— Вы не утонули? — спросил он, когда Кизия снова взяла трубку.

— Нет. — Она устало рассмеялась. — Даже не знаю, Джек, простите, что собиралась на вас наброситься, но мне действительно страшно проделывать подобные штуки рядом с Нью-Йорком.

— Но ведь интервью прошло удачно.

— Да, очень. Как думаете, без этого моратория и правда не обойтись или Лукасу Джонсу понадобилось привлечь побольше внимания к своему «звездному» турне?

— Думаю, он дело говорит. Это обозначит еще одну сферу его деятельности и придаст материалу значимость. Атмосферу создаст, на худой конец. Конечно, смотрите сами, но мне кажется, хуже не будет. Я знаю, чего вы боитесь, но посудите сами, в Чикаго все было в порядке, а вы — вы для него К.-С. Миллер, и только.

— Кейт. — Она улыбнулась.

— Что?

— Ничего. Так, вспомнила. Может быть, вы и правы. Когда начало? Он сказал?

— Нет. Он вылетает из Чикаго завтра утром. Она задумалась на минуту, потом кивнула, говоря в трубку:

— О'кей, решено. Только на скоростном поезде, так безопаснее. А вечером успею вернуться.

— Отлично. Сами позвоните Джонсу или мне позвонить? — Он хотел знать ответ.

— Зачем? Чтобы успеть найти другого биографа?

— Ну, Кизия, не стоит язвить. — Симпсон хмыкнул неожиданно для самого себя. — Он, кажется, хотел встретить вас в аэропорту.

— К черту!

— Что? — Симпсон опешил. Меньше всего он ожидал от Кизии Сен-Мартин подобных выражений. Безусловно, он и сам позволял себе кое-что, но все же был несколько старомоден.

— Прошу прощения. Я сама позвоню. Будет лучше встретиться с ним на месте, не в аэропорту.

— Разумно. Подыскать вам жилье? Если остановитесь в отеле, счет пошлем в редакцию, а заодно и билет на самолет пусть оплачивают.

— Не надо. Я вернусь домой, А та квартира в Чикаго просто шикарная. Если ее привести в порядок, получится неплохое жилище.

— Когда-то было неплохое… Было когда-то. Рад, что вам понравилось. Хорошие были времена… — Он задумался на мгновение, но вскоре опять заговорил по-деловому: — Значит, завтра ночью вернетесь?

— Если пронесет.

Ей вдруг захотелось навсегда вернуться в Сохо, к Марку. Вот была жизнь! А сегодня придется идти на прием в «Эль Марокко» с Уитом. Хантер Форбиш и Джулиана Ватсон-Смит объявляли о своей помолвке. Будто и так никто не знал. Двое самых скучных, самых богатых людей в городе. К несчастью, Хантер приходился Кизии троюродным братом. Вечер ничего хорошего не предвещал, одно радовало: «Эль Марокко» — забавное место. Она не была там с прошлого лета.

Но эти бессловесные уроды не просто решили объявить о помолвке, они придумали тему для приема: черное и белое. Как здорово было бы тогда же показаться с Джорджем, ее партнером по танцам в Сохо. Черное и белое… Или попросить этого Лукаса сопровождать ее — его черные волосы и ее белая кожа… Придет же такое в голову! Да, тогда лавины сплетен хватило бы газетам на год. Нет, ей, видно, придется остановиться на Уитни. Хотя с Люком было бы интереснее. Он наверняка смутил бы всех и сразил наповал. Кизия рассмеялась в голос и залезла в ванну. Она решила позвонить ему, когда оденется, сказать, что встретится с ним завтра в Вашингтоне. Но сначала надо одеться, это отнимет уйму времени. Она уже давно решила, в чем пойдет на прием. Кремовое платье, отделанное кружевом, лежало на кровати. Сильно декольтированное, умеренно роскошное, с черной муаровой накидкой. Новое колье и серьги, которые она купила на прошлое Рождество. Гарнитур из оникса в сочетании с благородными камнями — есть и бриллианты. Лет в двадцать восемь она перестала ждать, что, кто-то подарит ей подобные вещи. И стала покупать сама.

— Лукаса Джонса, пожалуйста. — Она подождала, когда его позовут к телефону. Голос у нее был сонный. — Люк? Ки… Кейт. — Она чуть не сказала «Кизия».

— Не знал, что вы заикаетесь. Оба рассмеялись.

— Просто я тороплюсь. Мне звонил Джек Сим-пеон. Я приеду завтра и напишу про мораторий. Почему вы утром не сказали о своих планах?

— Не пришло в голову, пока вы не уехали. — Он улыбался. — Я подумал, что выйдет неплохая концовка для материала. Хотите, я встречу вас в аэропорту?

— Нет, спасибо. Было бы здорово. Но лучше скажите, где все будет проходить, — там и встретимся.

Она записала под диктовку адрес, стоя перед зеркалом в кремовом с кружевом платье и черной муаровой накидке, в изящных шелковых туфлях, в маминых бриллиантовых браслетах, по одному на руке. Ей вдруг стало смешно.

— Что смешного?

— Так, ничего особенного. Посмотрела на себя в зеркало.

— И что так рассмешило, мисс Миллер? — Он очень удивился.

— Странный у меня вид.

— Вы меня заинтриговали. Теряюсь в догадках — вы имеете в виду, наверное, пижонские кожаные ботинки с плеткой или усыпанный бриллиантами пеньюар.

— Что-то среднее. Увидимся завтра, Люк.

Когда она положила трубку, продолжая смеяться, раздался звонок в дверь — приехал Уитни, свежий, элегантный, как всегда. Ему-то ничего не стоило одеться в черно-белое: пиджак да одна из тех рубашек, которые он четыре раза в год заказывает в Париже.

— Где ты была весь день? Восхитительно выглядишь! — Они обменялись обычными сдержанными поцелуями. Не выпуская ее рук из своих, он спросил: — Новое? Не помню это платье.

— В общем, да. Я не часто его надеваю. Весь день проторчала с Эдвардом. Он оформлял мое новое завещание. — Они улыбнулись друг другу, и она взяла сумочку.

Ложь, ложь, ложь… Раньше — такого не было. Но она поняла, идя по коридору, что дальше будет еще хуже. Врать Уиту, Марку, Люку… «Может, поэтому вы и стали писать, скажите честно, Кейт? Чтобы развлечься?» Она вспомнила вопрос Лукаса и нахмурила брови. Он не обвинял — он спрашивал. Но к черту все! Не забавы ради она взялась за перо. Это настоящее.

Но насколько настоящее — вот вопрос. Если приходится прикрываться ложью.

— Готова, дорогая?

Уит ждал ее внизу. Она остановилась рядом, замерев на мгновение, глядя на Уита, но… видя перед собой глаза Люка, слыша его голос.

— Прости, Уит. Я устала. — Кизия взяла его под руку, и они пошли к поджидающему их лимузину.

В десять она была пьяна.

— Боже, Кизия, ты уверена, что стоишь на ногах? — Марина наблюдала, как она подтягивает чулки и одергивает платье в дамской туалетной комнате в «Эль Марокко».

— Конечно, уверена! — Но она едва держалась и не прекращала смеяться.

— Что с тобой случилось?

— Ничего, с тех пор как Люк… Я хотела сказать, Дюк… Черт, завтрак! — Она не успела позавтракать перед самолетом, и обеда не было.

— Кизия, ты молодцом? Хочешь кофе?

— Не-а, чай. Не… кофе. Нет! Ша-а-а-мпанско-го! — Марина расхохоталась, услышав, как та дурачится.

— Хорошо хоть, ты не буйная, когда пьяная. А то Ванесса Виллингслей надралась и обозвала Мию Хардгрейв «стервой сумасшедшей». — Марина закурила и села, а Кизия попыталась все-же запомнить эту подробность. Мия назвала Ванессу… нет, Ванесса назвала Мию, если она сосредоточится, то наберет хороший материал для колонки. А правда, будто Патрисия Морбанг беременна? Только бы не перепутать! Или кто-то другой ждет ребенка? Так трудно все держать в голове.

— О, Марина, если б ты знала, как трудно все запомнить…

Марина посмотрела на нее, улыбаясь, и покачала головой.

— Кизия, дорогая, ты не в форме. Впрочем, кто нынче в форме? Должно быть, уже начало четвертого.

— Боже, неужели? А мне рано вставать… Кошмар…

Марина опять невольно улыбнулась, увидев, как Кизия развалилась на белом сиденье в дамской комнате, словно школьница, вернувшаяся домой: кремовое с кружевом платье сбилось, как ночная рубашка, а мамины бриллианты, блистающие на запястьях, будто разгоняли скуку дождливого дня.

— Уит очень рассердится, если увидит меня пьяной!

— Скажу ему, что у тебя грипп. Я думаю, он, бедный, одно от другого не отличит. — Они расхохотались, потом Марина помогла Кизии встать на ноги. — Тебе действительно стоит поехать домой.

— Давай лучше потанцуем. Ты же знаешь, Уит отличный танцор.

— Положение обязывает. — Марина серьезно посмотрела на нее; скрытый смысл слов не дошел до Кизии. Она была слишком пьяна, чтобы расслышать или придать этому значение.

— Марина! — Кизия озорно глядела на подругу.

— Что, дорогая?

— Ты действительно любишь Хэлперна?

— Нет, девочка. Не люблю. Но мне нравится наше с ним интеллектуальное общение. Я пыталась управляться с детьми одна. И через полгода мы чуть не остались без квартиры.

— Ну хоть немножечко ты его любишь?

— Немножечко — нет. Я уж если люблю, то без «немножечко». — Марина была цинична и довольна собой.

— А кого ты еще любишь? Любовник тайный у тебя есть? Должна же ты любить? А?

— А ты? Давай о тебе поговорим. Ты любишь Уита?

— Конечно, нет. — В голове пронеслась тревога: она слишком много болтает.

— Тогда кого же любишь ты, Кизия?

— Тебя, Марина. Я люблю тебя, очень, очень, очень! — Она обвила руками шею подруги и принялась дурачиться. Марина рассмеялась ей вслед и осторожно высвободилась из объятий.

— Кизия, золотая моя, ты можешь не любить Уитни, но попросить отвезти тебя домой ты можешь, я бы так и сделала на твоем месте. Ну, вот и умница.

Они вышли из дамской комнаты, взявшись за руки. Уитни ждал их неподалеку. Он заметил неуверенность в походке Кизии еще полчаса назад, когда она выходила из зала.

— С тобой все в порядке?

— Все чудесно! — Кизия переглянулась с Мариной и подмигнула ей.

— Никто не сомневается. Не знаю, как ты, милая, а я порядком устал. Кажется, пора по домам.

— Нет, нет, ни за что. Я не устала. Давайте начнем все сначала. — Кизии вдруг стало очень смешно.

— Давайте-ка уберемся отсюда подобру-поздорову, не то завтра всплывем в колонке новостей Мартина Хэллама: «Кизия Сен-Мартин, пьяная в стельку, покидала „Эль Марокко“ прошлой ночью вместе с…» Как ты отнесешься к этому утром? — Кизия взревела от восторга в ответ на предупреждение Марины.

— Про меня не могут такое написать. — Уитни с Мариной рассмеялись, а по щекам Кизии потекли слезы.

— Почему нет? С каждым это может случиться.

— Но не со мной. Я же… Мы же с ним друзья.

— Иисус Христос ему тоже друг, готова побиться об заклад. — Марина похлопала подругу по плечу и вернулась в зал.

Уитни же, обхватив Кизию, медленно повел ее к двери, перекинув через руку черную накидку и не забыв маленькую вышитую бисером сумочку.

— Это моя вина, любимая. Надо было нам пообедать перед вечеринкой.

— Ты же был занят.

— Нет, не был. Я играл после работы в сквош в «Рэкет клаб».

— Все равно… я не смогла бы. Я была в Чикаго. — От удивления глаза Уитни округлились, он машинально поправил съехавшую с плеча накидку.

— Да, дорогая. Все верно. Конечно, ты была в Чикаго. — Он бережно вел ее, а она давилась от смеха.

Кизия ласково пошлепала его по щеке и странно как-то посмотрела.

— Бедный Уитни.

Он не обращал внимания — нужно поскорее усадить ее в такси.

Он доставил Кизию домой, легонько шлепнул по попе, подтолкнув к спальне. Одну.

— Поспите, мадемуазель. Завтра позвоню.

— Смотри не опоздай! — Она вдруг вспомнила, что завтра ей ехать в Вашингтон. С такого чудовищного похмелья.

— Держу пари, ты меня не застанешь! Раньше трех не звони.

— Позвоню в шесть!

Уитни закрыл за собой дверь, а Кизия смеясь опустилась в голубое бархатное кресло. Она была пьяна. Безнадежно, совершенно. Такое редко случалось. И все из-за едва знакомого человека по имени Люк. Завтра они увидятся снова.

Глава 10

Оттиск был грязный, черты неразборчивы, но перед ним, без сомнения, Кейт. Ее манера держаться угадывалась безошибочно, ее наклон головы, рост… Достопочтенная Кизия Сен-Мартин, в черно-белом туалете, в знаменитых бриллиантовых браслетах покойной матери, как сообщала газета. Наследница нескольких состояний: сталь, нефть и многое другое. Неудивительно, что она рассмеялась во время телефонного разговора, назвав свой вид «странным»: Люку ее наряд показался довольно чудным. Но она была неотразима. Даже на фотографиях. Он вспомнил вдруг, что раньше видел ее в газетах, но теперь, конечно, смотрел по-иному — теперь он знает ее наяву, и для него все стало существенным, даже та нелепая жизнь, которую она ведет. За внешней безмятежностью, безукоризненной маской великосветской дамы он угадал смятение. Птица в золоченой клетке умирает, он это понимал. Не был, правда, уверен, что и она понимает. И ему вдруг до боли захотелось прикоснуться к ней, пока не поздно…

А вместо этого они пойдут на дурацкий митинг, и опять ему придется прикидываться, что он ничего не знает. И ждать, когда ей первой надоест игра в «К.-С. Миллер». Только она может ее прекратить. А он лишь дает ей шанс. Сколько шансов? Сколько еще придется искать извинений? Сколько городов? Сколько встреч? Он знал только, что Кизия должна принадлежать ему, сколько бы времени на это ни ушло. Беда лишь в том, что времени в обрез. Бред какой-то.

Кизия, приехав в Вашингтон, нашла Люка в офисе, окруженного, как всегда, незнакомыми людьми. Телефоны звонили, люди кричали, телеграммы летели, дым стоял стеной, и он едва ли понял, что Кизия рядом. Люк помахал рукой лишь однажды и больше ни разу не взглянул на нее за весь день. Пресс-конференцию перенесли на два часа, и в кабинетах народ кишел до вечера. Часов в шесть она присела, запихнула блокнот в сумку и с удовольствием доела бутерброд с ветчиной, которым ее угостили. Ну и денек выдался! Да еще голова разболелась — неудивительно: после вчерашнего… Звонки, встречи, разговоры, цифры, фотографии… А каково ему вот так каждый день…

— Хотите, убежим отсюда без оглядки?

— Это лучшее предложение за весь день, — сказала она, улыбаясь, и он посветлел.

— Идемте, съедим чего-нибудь.

— Мне пора в аэропорт, к сожалению.

— После. Сначала отдохнем. А то вас будто грузовиком переехали.

Она поняла, что он имел в виду. Помятая, усталая, растерянная… Но и Люк был не лучше: усталый и чем-то рассерженный, с сигарой, волосы торчат в разные стороны.

Люк был прав. Сегодняшняя встреча была полной противоположностью той, в Чикаго. Сегодня вершилось главное, по его словам. Он волновался, психовал, горячился. Чувствовалось напряжение, ораторы не стеснялись в выражениях. Но властвовал здесь Люк. Почти как Бог. Эту жесткость она приметила в нем еще в Чикаго. Воздух был пронизан его особого рода энергией. Но когда они выходили, лицо Люка подобрело.

— Ты выглядишь усталой, Кейт. Слишком утомительно, да? — Он не просто поддерживал разговор, он волновался — обращался к ней то на «ты», то на «вы».

— Нет. Все в порядке. У меня нет слов! Интересный день. Я рада, что оказалась здесь.

— И я. — Они шли по длинному оживленному коридору в потоке спешащих домой людей. — Я знаю одно тихое место, где мы пообедаем. Есть у тебя время? — Но он знал наперед, что она не откажется.

— Есть, конечно. С удовольствием. — К чему рваться назад? К кому? К Уитни?.. Или к Марку? Неожиданно все потеряло смысл.

Они вышли на улицу. Лукас взял ее за руку.

— Что ты делала вчера вечером? — Он знал, что она солжет.

— Представь себе, напилась. Много лет со мной такого не случалось. — Какое безумство! Зачем все выкладывать начистоту, она же не собиралась! Можно, конечно, но не стоит.

— Ты… напилась? — спросил он удивленно.

Значит, она напилась… в своем черно-белом наряде, с бриллиантовыми браслетами матери на руках… А рядом был тот жлоб, явно ею недовольный. Люк ясно представил себе Кизию, перепившую шампанского. Неужто больше нечего было делать?

Они шли торопливо, почти прижавшись друг к другу. Она, помолчав немного, задумчиво взглянула на него и спросила:

— Ты действительно так близко к сердцу принимаешь проблему тюрем? Он настороженно кивнул:

— Что, не похоже?

— Нет. Почему же, наоборот. Мне просто интересно, сколько души ты в это вкладываешь. Со стороны кажется, что весь ушел, с головой.

— Разве того не стоит?

— Хотелось бы верить. А ведь есть опасность проиграть, даже если чувствуешь себя на коне. Ты же, будучи во главе, так откровенно высказываешься… Я слышала, что они могут взять назад свои обещания.

— Если даже так, что я теряю?

— Свободу. Или это для тебя ничто? — Может, после шести лет тюрьмы все не имеет значения… Ей же казалось, что именно после заключения свобода должна быть особенно желанна.

— Ошибаешься. Я никогда не терял ощущения свободы, даже в камере. Если быть точным, то терял на короткий срок, а с тех пор, как вновь нашел, с ней не расставался. Звучит банально, согласен, но никто не может лишить человека свободы — только он сам. Они могут ограничить способность к передвижению — и все.

— Хорошо, допустим, а если сейчас они лишат тебя возможности перемещаться в пространстве? Вряд ли удастся вести такую же деятельную жизнь — прощайте речи, конференции, книги, послания в тюрьмы. Трудные настанут времена, согласись, канатоходец ты наш! — Это говорил ей Симпсон, и она невольно повторила его слова.

— А многие и ходят по канату. В тюрьме или на свободе. Может, и ты ходишь, мисс Миллер, только не замечаешь. Что скажешь? Будем ходить, пока не свалимся.

— И ведь никто тебя не заставляет, вот что удивительно.

— Дорогая моя, я знаю, что вся система никуда не годится, — этого мне достаточно. Делать вид, что все хорошо, я не могу — перестану себя уважать. Проще простого. А если в конце мне придется расплачиваться — что ж, я сделал свой выбор. Кроме того, я бы не сказал, что Калифорнийский департамент поправок доживает свой срок, раз он пригласил меня сотрудничать. После того, как я натравил на них этого громилу, зануду из зануд.

— Ты правда не боишься, что тебя уберут?

— Нет. Не будет этого… — Он отвел глаза и замер, будто оцепенев. — Ты любишь итальянскую кухню, Кейт?

— Звучит заманчиво… Хотя не уверена. Просто есть очень хочется.

— Решено — спагетти! Поторопись, ловим такси! — Он пересек дорогу, держа ее за руку, открыл дверцу машины, усадил Кизию, с трудом протиснулся на заднее сиденье. — Да они на карликов рассчитывают! А тебе, гляжу, даже удобно. Благодари Бога, что сделал тебя такой крохой. — Он назвал шоферу адрес ресторана, не обращая внимания на ее протесты.

— Лишь оттого, что вы громадина от природы, Лукас Джонс, нечего на других срывать свое…

— Ну, ну. Разве я что-нибудь имею против, маленькая — и маленькая.

Она посмотрела на него испуганно и недоверчиво:

— Надо бы вас стукнуть как следует за такие слова, мистер Джонс, да боюсь, что покалечу.

Этот эпизод неожиданно определил настроение всего вечера — легкое, шутливое, дружеское. С ним было просто. До тех пор, пока все не было съедено. Тут оба задумались.

— Я люблю этот город. Если б я жил, как ты, в Нью-Йорке, обязательно приезжал бы сюда. Ты часто здесь бываешь, Кейт?

— Изредка.

— Зачем? — Он хотел услышать правду. Иначе ничего не выйдет.

И ей хотелось рассказать, что бывает здесь на приемах, балах, обедах в Белом доме, инаугурациях, помолвках. Но не могла. Нет, не могла.

— Обычно попадаю случайно, как сейчас. Или встретиться с друзьями. — Тень разочарования промелькнула в его глазах. — А тебе не надоело путешествовать. Люк? — Мисс Сен-Мартин вновь удержала равновесие. Ему уже все казалось безнадежным.

— Нет. Не надоело. Это мой образ жизни, и для него есть веские причины. Хочешь бренди?

— Только не сегодня! — Она съежилась, вспомнив о головной боли, которая прошла лишь за обедом.

— Остались тягостные воспоминания о прошедшей ночи?

— Не то слово! — Она улыбнулась и отпила кофе…

— Как же так? Наверное, хорошо провела время.

— Нет. Отбывала срок, будто нечем было заняться. Целый вечер угробила.

— А чем могла заняться?

— Подумать о вас, мистер Джонс… — Она улыбнулась. — Можно, я свалю все на тебя — скажу, что брала интервью и освободилась только к вечеру? — Лукавые, озорные огоньки плясали в ее глазах.

— Конечно, если хочешь. Меня и не в таком обвиняли.

Кизии надо было как-то выбираться из щекотливого положения. Интересно. Очень интересно. В конце концов, она же не влюблена в этого человека — он случайный встречный в ее жизни.

— Знаешь, Кейт, ты мне понравилась. Ты славная. — Он прислонился к спинке стула и улыбнулся, внимательно глядя ей в глаза.

— Благодарю. И мне было приятно. Можно я открою тебе страшную тайну?

— Какую же? Ты спустила свой блокнот с записями в туалет офиса? Я не стану тебя ругать, мы можем начать все сначала. С превеликим удовольствием.

— Боже упаси! Нет, все проще: я брала интервью впервые в жизни. У меня были статьи. Но интервью — ни разу. — Интересно, все журналисты чувствуют легкую влюбленность в человека, у которого берут свое первое интервью? Тогда хорошо, если им не подворачивается для начала какая-нибудь великосветская дама…

— Как же ты умудрилась не взять ни одного интервью до сих пор? — Он был заинтригован.

— Боялась.

— С чего бы? Ты хорошо пишешь, все остальное чепуха. К тому же ты не из робких.

— Да, иногда. С тобой трудно оставаться застенчивой.

— Мне надо поработать над собой? Она засмеялась, качая головой:

— Куда уж лучше!

— Так почему же страшно брать интервью?

— Это долгая история. К тому же неинтересная. Лучше поговорим о тебе. Чего ты боишься, Люк?

Черт бы ее побрал. Не сдается. Хотелось встать и встряхнуть эту девчонку хорошенько. Но он решил не подавать виду.

— Интервью продолжается? Ты действительно хочешь знать, что меня пугает?

Она не понимала, о чем он думает.

— Меня многое пугает. Страхи порой все карты путают. Малодушие страшит, оно некоторым жизни стоит… Попусту тратить время страшно, потому что жизнь коротка. Пожалуй, все. А еще женшины. Вот они пугают до полусмерти.

После минутного напряжения глаза его опять искрились смехом, и Кизия успокоилась, лишь на мгновение почувствовав себя под прицелом и решив, что это нервы. Но откуда он мог знать, что она все врет? Не мог, иначе давно бы себя выдал. Люк не игрок. Кизия знала наверняка.

— Ты боишься женщин? — рассмеялась она.

— Они вселяют в меня ужас. — Люк съежился на стуле, будто от страха.

— Как черт с рогами? — опять рассмеялась она.

— Ага, именно. — Они захохотали вместе.

И проболтали еще час, даже не заметив как, пока опять не возникло напряжение. Они выпили бренди, потом еще. Кизии хотелось сидеть с ним вот так вечно…

— В Нью-Йорке есть одно местечко — Сохо. Будто там сидим. «Партридж» называется — приют поэтов, художников и просто хороших людей. — Лицо ее загорелось, и Люк не мог отвести от нее глаз.

— Для избранных?

Кизию рассмешил этот вопрос.

— О нет, для всех. Любой может войти. Поэтому мне и нравится.

Итак, проговорилась, у нее есть любимое место! Куда она ходит втайне от всех, где никто не знает о ней ничего, где…

— Мне оно тоже понравится, Кейт, возьми меня как-нибудь с собой. — Он обронил предложение как будто между прочим, закуривая сигару. — А что ты делаешь в Нью-Йорке?

— Пишу, встречаюсь с друзьями. Хожу изредка на вечеринки, в театры. Немного путешествую. Но в основном пишу. Познакомилась с художниками в Сохо, часто с ними провожу время.

— А еще?

— У меня много знакомых… Все зависит от настроения.

— Ты не замужем, не так ли?

— Нет. — Она решительно покачала головой.

— Сразу не угадаешь.

— Почему же?

— Потому что ты осторожная. Есть такие женщины, следят за собой чрезмерно: что сделать, что сказать. Как, сойдет за наблюдение классического женоненавистника?

— Поразительная проницательность! Мне бы такое никогда не пришло в голову, хотя похоже на правду.

— Ладно, теперь о тебе поговорим. Моя очередь брать интервью. — Ему явно нравилась эта идея. — Помолвлена?

— Нет. Даже не влюблена. У меня непорочная душа.

— Я потрясен. Был бы в шляпе — снял бы обязательно. — Они рассмеялись. — Но что-то не верится. — Люк продолжал: — Может, у тебя друга нет? А кем же тебе приходится тот тип на фотографии? А, крошка?

— Никого. Никакого друга.

— Правда?

Она посмотрела почти обиженно.

— Конечно, правда. Есть один человек, который мне нравится, но я… вижусь с ним когда могу.

— Он женат?

— Нет… он из другого мира.

— Из Сохо?

Лукас понимал с полуслова.

Она кивнула:

— Да. Из Сохо.

— Счастливчик, — сказал Люк спокойно.

— Он просто очень хороший, на самом деле. Очень. Мне он нравится. Иногда даже кажется, что люблю его. Но нет, на самом деле — не люблю. Это все несерьезно и никогда серьезным не станет. Есть сотня причин.

— Например?

— Мы очень разные, вот и все. Разные цели, разные взгляды. Он моложе и занят совсем другим делом. Но главное — мы разные.

— Разве это так уж плохо — быть разными?

— Ничего плохого нет, но разное разному рознь. — Ей самой стало смешно. — В данном случае у каждого свое прошлое, свои интересы… Настолько разные, что никаких точек соприкосновения не найти… но все равно он мне нравится. А ты? Как насчет старой знакомой? — Ей всегда импонировало такое определение, будто говорят о чьей-то бабушке, а не о возлюбленной.

— Все чисто. Никакой дамы сердца. Я слишком быстро ношусь по жизни. Хорошие, добрые женщины встречаются и там и здесь. Меня же интересует суть, а не отношения. Это дело прошлое. Ты-то знаешь цену нашему ремеслу. Всего не успеешь. Надо выбирать. Я много хороших людей повидал, много путешествовал — это важно для меня.

— И для меня тоже. Люди, с которыми можно говорить по душам, — большая редкость. — Он был одним из таких людей, нет сомнения.

— Верно. Поэтому предлагаю встретиться как-нибудь в Нью-Йорке, Кейт. Это возможно? Могли бы сходить в «Партридж».

Смешно, конечно, но неплохо придумано. Кизия вдруг поняла, что приобрела нового друга. И как много о себе умудрилась она выболтать за обедом. А ведь не собиралась, хотела быть осторожной. Но с Люком это, видно, не удавалось никому. Опасно! И она напомнила себе об этом…

— Было бы здорово как-нибудь встретиться. — Она говорила туманно.

— Дашь мне свой телефон?

Он достал ручку и приготовился записывать. Люк хотел застать ее врасплох, чтобы Кизия не успела найти отговорку. Но она и не собиралась отступать. Хотя понимала, что ее загнали в угол. Взяла ручку и записала номер телефона без адреса. «Ничего страшного», — уверяла она себя.

Люк сунул запись в карман, заплатил по счету и помог ей надеть пиджак.

— Можно проводить тебя в аэропорт, Кейт?

Она долго возилась с пуговицами пиджака, не поднимая глаз, лишь через некоторое время встретилась с ним взглядом, почти смущенная.

— У вас есть на это время, сэр? Он легонько дернул выбившуюся прядь волос и покачал головой.

— Это доставит мне удовольствие.

— Неужели?

— Не ёрничай. Лучшей собеседницы, чем ты, не пожелаешь.

…Люк все смотрел, как она уходит, оборачивается в дверях и машет в последний раз. Когда Кизия стояла у трапа, ее рука, поднятая высоко над головой, импульсивно послала ему воздушный поцелуй. Красивый вечер, толковое интервью, удивительный день… Она до слез была рада успеху и не могла понять странного чувства к Люку.

Кизия вошла в салон, захватив по дороге нью-йоркские и вашингтонские газеты, села и включила свет. Рядом никого — никому не будет мешать шелест страниц. Она решила больше не летать; когда самолет приземлится, это будет ее последнее возвращение в Нью-Йорк по воздуху. Завтра никаких дел. Можно поработать над статьей, но совсем немного. Ей как будто страшно хочется попасть вечером в Сохо, повидать Марка. Но пока слишком рано… Марк никуда не денется. Не вечер еще. И вдруг Кизия поняла, чего ей хочется — побыть одной.

Ей было грустно. Незнакомое сладостно-горькое чувство соприкосновения с тем, что ушло навсегда. Она знала, что никогда больше не увидит Лукаса Джонса. У него, правда, есть ее телефон, но не будет времени позвонить, а если когда-нибудь проездом он окажется в городе, она уедет в Зермат, Милан или Марбелья. На ближайшие лет сто ему хватит дел с профсоюзами, процессами, узниками и мораториями… А эти глаза… такой симпатичный, приятный человек… такой ласковый… Нет, он не упрямый и не эгоист… Трудно представить его в тюрьме. Грубость и подлость так не вязались с ним. Может, и ударил кого в драке — с кем не бывало. Но она узнала другого, совсем другого Люка. Он не отходил от нее ни на шаг. Может быть, хорошо, что он ушел навсегда, теперь можно позволить себе роскошь воскрешать его в памяти… но ненадолго…

Полет был коротким. Неохотно покинула самолет — опять оказаться в толпе, пробираться к выходу, садиться в такси… Даже в этот час «Ля Гардиа» был оживленным. Поэтому Кизия не заметила высокого темноволосого мужчину, следовавшего за ней по пятам до самого такси. Он проследил, как она села в машину, и взглянул на часы. Еще есть время. Она будет дома лишь через полчаса. А потом он позвонит.

Глава 11

— Алло?

— Привет, Кейт. — Приятная теплота охватила ее тело, как только она услышала его голос.

— Лукас! — прокричала она севшим от усталости голосом. — Очень рада тебя слышать.

— Как добралась? Все в порядке?

— Да. Полет прошел спокойно. Хотела почитать газету, но даже на это не хватило сил. — Люка так и подмывало сказать «я знаю», но он пока не решался, с трудом подавляя желание рассмеяться.

— И что вы собираетесь предпринять сейчас, мисс Миллер? — спросил он чуть лукаво.

— Ничего особенного. Собиралась принять горячую ванну — и в постель.

— Могу ли я выпить и поболтать с вами, скажем, в «Партридже» или «У Кларка»?

— Не думаю, что это близко от вашего отеля в. Вашингтоне. Или у вас другое мнение? А может, вы прогуляетесь пешком? — Разговор явно забавлял ее.

— А что? Пожалуй, я мог бы. Ведь это не так уж далеко от «Ля Гардиа».

— Не морочь мне голову. Я прилетела последним самолетом. — «Ну, и сумасброд, — подумала она. — Лететь в Нью-Йорк ради того, чтобы выпить!»

— Я знаю, что последним. Но случилось так, что и для меня он был последним.

— Что? — И тут ее осенило. — Нахал! Я ведь даже не заметила тебя.

— Надеюсь. Я чуть не сломал себе ребро, прячась от тебя за спинку кресла.

— Лукас, ты мальчишка! — Она рассмеялась, расслабилась, откинув голову на спинку кресла. — Разве можно быть таким легкомысленным?

— Почему нет? Завтра у меня свободный день, и я все равно собирался лентяйничать. Кроме того, я отвратительно чувствовал себя, когда ты улетала.

— Не знаю почему, но и мне было тошно.

— А сейчас мы оба здесь, и нет причин поддаваться унынию. Так? Ну и что же будем делать? «Пи Джей», «Партридж» или что-то еще? Я не слишком хорошо знаком с Нью-Йорком.

Ее все еще разбирал смех.

— Люк, ты понимаешь, о чем говоришь? Ведь уже половина второго ночи. Что можно сделать в такой час?

— В Нью-Йорке? — Кажется, уступать он не собирался.

— Даже в Нью-Йорке. Но ведь ты упрямый. Давай встретимся в «Пи Джей» через полчаса. За это время ты доберешься до города, а я приму душ и переоденусь. И знаешь еще что?

— Что?

— Ты безумец.

— Это комплимент?

— Возможно. — Она нежно рассмеялась в трубку.

— Отлично. Я встречаю тебя через полчаса в «Пи Джей». — Люк был доволен собой. Его ждала прекрасная ночь. Он не испытает разочарования, даже если она только пожмет ему руку. Все равно это будет лучшая ночь в его жизни. Кизия Сен-Мартин… Одно имя вызывает восторг. Эта женщина так влечет его… Интригует.. Она отличается от женщин своего круга. Не держится в стороне, не обдает холодом. Наоборот, излучает теплоту и нежность, но при этом чертовски страдает от одиночества. Сразу видно.

Спустя полчаса Кизия уже входила в «Пи Джей». На ней были джинсы, не сшитые по заказу, а самые обыкновенные, фирмы «Левис». Черные шелковистые волосы она заплела в две косы — это придавало ей вид школьницы.

Переполненный бар, яркий свет, толстый слой опилок на полу и грохочущая музыка. Все это ему нравилось. Он пил пиво, когда она подошла к стойке. Светлые блики плясали в ее глазах.

— А ты ловкач! Никому еще не удавалось спрятаться от меня в самолете. Тебе удалось! — Она от души рассмеялась.

Кизия заказала коктейль. С полчаса они стояли возле бара. Через его плечо девушка наблюдала за дверью. Всегда следует быть готовой к неожиданной встрече. Кто-нибудь из ее знакомых может запросто ввалиться в ресторан. Какая-нибудь группа полуночников из «Ле Клаб» или «Эль Марокко». И тогда легенда Кейт Миллер разлетится в пух и прах.

— Ждешь кого-то или просто нервничаешь? Она отрицательно покачала головой.

— Никого. Просто ошарашена. Несколько часов назад мы обедали в Вашингтоне, в аэропорту попрощались, а сейчас ты здесь. Это малость ошеломляет.

— Слишком много потрясений, Кейт? — Возможно, он форсирует события… но рассерженной она не выглядит.

— Нет. — Кизия тщательно подбирала слова. — Что ты собираешься делать?

— Может, прогуляемся немного?

— Отличная идея! Я об этом думала еще в самолете. Хотелось пройтись вдоль Ист-Ривер. Иногда по ночам я выхожу на берег реки. Там хорошо думается.

— И можно получить пулю в лоб. Ты этого хочешь? — Ее одинокие ночные прогулки вдоль реки вывели его из равновесия.

— Ну, не будь глупышкой, Лукас. Не все правда, что говорят об этом городе. В нем так же безопасно, как в любом другом.

С сияющим лицом он допил пиво.

Они медленно брели вверх по Третьей авеню, мимо ресторанов и баров, слушая доносившиеся с Пятьдесят седьмой улицы звуки случайных запоздалых машин. Нью-Йорк — своеобразный город, не похожий ни на один из американских городов.

Он, пожалуй, немного похож на гигантский Рим вечной жаждой ночной жизни. Но более своенравен и жесток, менее романтичен. У него своя романтика, свой внутренний огонь. Подобно спящему вулкану, он ждет момента, чтобы взорваться. Странствуя в такой поздний час по улицам этого удивительного города, они проникались его духом, ощущали его притягательную силу, а души их обретали необыкновенное спокойствие… Они проходили мимо людей, сбившихся в маленькие группы; навстречу попадались мужчины в обтянутых свитерах и джинсах, с мопсами и французскими пуделями на руках. Женщины прогуливали своих болонок. Подвыпившие пешеходы, покачиваясь, брели в поисках такси. Город, бодрствующий круглые сутки…

Они свернули на восток, к Пятьдесят восьмой улице, пересекли изящный и сонный Сэттон Плейс, примыкающий к реке. В какой-то момент Кизия подумала о том, что они могут встретить Уита, покидающего квартиру своего любовника, если только он еще не ушел…

— О чем думаешь, Кейт?

Она посмотрела на него, улыбнулась.

— Так… Я позволила себе немного постранствовать… Поразмышлять о людях, которых знаю… Словом, ничего существенного.

Он взял ее за руку, и они медленно зашагали к реке. Неожиданно Кизию пронзила мысль:

— Послушай, а где ты собираешься ночевать?

— Устроюсь где-нибудь. Не беспокойся об этом. — Он выглядел совершенно спокойным.

— В принципе ты можешь переночевать у меня на диване. Он удобный, хотя, конечно, ты для него несколько длинноват. Иногда я сама на нем отдыхаю.

— Это меня вполне устраивает, — сказал он безразлично, стараясь скрыть радость и удивление. Все оказалось проще, чем он рассчитывал в своих буйных фантазиях.

Обменявшись улыбками, они продолжали прогулку. Ей было уютно и спокойно. Подобного умиротворения Кизия не ощущала уже многие годы. Ничего страшного, он проспит одну ночь на ее диване. Он узнает, где она живет? В конце концов, что в этом плохого? Как долго она будет прятаться от него, от самой себя, от незнакомцев и друзей? Предосторожности становились невыносимыми. Хоть на одну ночь она снимет с себя эту тяжесть. Люк — ее друг; он не причинит ей ничего плохого, даже если узнает адрес.

— Ты хочешь домой? — Они стояли на углу улиц Семьдесят второй и Йорк.

— Ты здесь живешь поблизости? — удивился он. Они находились в довольно грязном жилом квартале для людей среднего класса.

— Отсюда недалеко. Несколько кварталов прямо и затем вверх.

Они повернули к западу, к Семьдесят второй улице. Этот район выглядел пристойнее.

— Ты устала, Кейт?

— Должна бы, но не ощущаю.

— Наверное, еще не пришла в себя после минувшей ночи, — ухмыльнулся он.

— Что за намеки? Неужели хоть раз в году мне нельзя напиться…

— Только-то?

— Разумеется!

Он дернул ее за косу, и они пересекли пустынную улицу. В нижнем городе уличное движение наверняка было еще оживленным, но здесь все будто замерло. Они подошли к Парк-авеню. Середину этой шикарной улицы украшали цветочные клумбы, обнесенные низкой металлической изгородью.

— Я бы не сказал, что это похоже на трущобы, Кейт Миллер. — Еще на улице Йорк он задавался вопросом, куда она его приведет — в собственные или чужие апартаменты. Слава Богу, она, кажется, не из пугливых. — Судя по всему, ты собираешь неплохой урожай со своих статей, — произнес он лукаво.

Подковырка пришлась к месту. Взглянув друг на друга, они весело рассмеялись.

— Не могу пожаловаться.

Она до конца играла свою роль. И не собиралась вдаваться в подробности. Это изумляло его. Столько таинственности, и чего ради, черт возьми? Ему было жаль ее, вынужденную вести двойную жизнь. Впрочем, они не так близко знакомы, чтобы Кизия раскрыла перед ним свою душу. Но ведь есть Сохо, место, где она «уединяется». От чего? От себя? От своих друзей? Он знал, что ее родителей нет в живых. Тогда от чего и от кого она бежит? Наверняка не от того типа, с которым он видел ее на фотографии.

Они свернули на улочку, засаженную деревьями. С улыбкой на лице она остановилась перед первой дверью. Навес над парадным, привратник, впечатляющий адрес.

— Вот мы и пришли. — Она нажала на кнопку звонка. Послышался звук отпираемого замка. Дверь открыл заспанный человек в шляпе, сдвинутой на затылок.

— Добрый вечер, — сказал он, по-видимому забыв ее имя.

Люк про себя улыбнулся. Она повернула ключ в замочной скважине и открыла дверь. В прихожей на столе лежала аккуратно сложенная в стопку почта; недавно здесь побывала уборщица — безупречно чисто, пахнет свежестью.

— Могу ли предложить вина?

— Полагаю, шампанского. Она обернулась. Он стоял, нежно улыбаясь, с хитринкой в глазах.

— Это приличный дом, малышка. Высокого класса, — сказал он скорее вопросительно.

— Я могла бы сказать тебе, что это дом моих родителей… Но почему-то не хочется врать.

— Есть… или был? Ее брови поднялись.

— Нет. Это мой дом. Я уже достаточно взрослая, чтобы позволить себе нечто подобное.

— Я уже говорил, что у тебя неплохо идут дела. Она пожала плечами, улыбнулась. Ей не хотелось оправдываться.

— Ну, как насчет вина? По правде сказать, оно отвратительно. Может, лучше пива?

— Можно. Или чашечку кофе. Думаю, это лучше всего.

Она вышла, чтобы поставить на плиту чайник.

— Кейт, у тебя есть соседка?

— Что? — Она не обратила внимания на его слова, которые, если вдуматься, могли привести в смущение.

— С тобой кто-то живет?

— Нет. Почему ты спрашиваешь? Положить сливки и сахар?

— Не надо. Только черный кофе. Значит, одна?

— Да. А в чем дело?

— Твоя почта.

Она уставилась на него, держа в руке чашку с кофе.

— Что с моей почтой? — все еще не понимала она.

— Почта адресована мисс Кизии Сен-Мартин. — Казалось, их разделяет время. Они стояли не двигаясь.

— Да, я знаю.

— Твоя знакомая?

— Да. — Огромная тяжесть свалилась с плеч, когда она произнесла: — Это я.

— Кто?

— Я — Кизия Сен-Мартин. — Она хотела улыбнуться и не могла, а Люк в это время пытался изобразить крайнее удивление. Знай она его лучше — то не смогла бы удержаться от смеха при одном лишь взгляде на него.

— Значит, ты не Кейт С. Миллер?

— Почему? Я — К.-С. Миллер. Когда пишу.

— Твой псевдоним? Понимаю.

— Один из многих. Еще Мартин Хэллам.

— Ты коллекционируешь вымышленные имена, любовь моя. — Он медленно к ней приблизился.

Она поставила чашку на плиту и отвернулась. Он видел лишь ее черные волосы и узкие в наклоне плечи.

— Да, вымышленные имена. И жизни. Я в трех лицах, Люк. Нет, пожалуй, в четырех. А сейчас даже в пяти, считая Кейт. К.-С. Миллер до этого никогда не нуждалась в имени. Это смахивает на шизофрению.

— Разве? — Сейчас он стоял сзади, не смея протянуть руку и коснуться ее. — Почему бы нам не поговорить?

Он сказал это тихо. Она повернулась к нему и едва заметно кивнула. Ей действительно надо было выговориться, а он мог оказаться хорошим слушателем. Она должна исповедаться, пока не сошла с ума. Сейчас он, наверное, думает, что она отчаянная лгунья… Возможно, он все же поймет.

— Хорошо. — Она последовала за ним в гостиную, уселась в одно из материнских кресел, обитых голубым бархатом. Он устроился на диване.

— Сигарету?

— Благодарю. — Люк прикурил и протянул ей сигарету без фильтра. Она глубоко затянулась, собираясь с мыслями.

— Это прозвучит дико, если кому-нибудь рассказать. Поэтому я и не пыталась.

— Тогда почему ты уверена, что это прозвучит дико? — Его глаза не дрогнули.

— Потому что. Это немыслимый образ жизни. Я знаю. Я пыталась. «Моя тайная жизнь», автор — Кизия Сен-Мартин. — В тишине ее смех прозвучал пусто и неестественно.

— По-видимому, тебе пора высказаться, а я как раз под рукой. Я здесь, спешить мне некуда, у меня уйма времени. Ты ведешь ненормальную жизнь, Кизия. Это все, что мне известно. Ты заслуживаешь большего. — Ее имя странно прозвучало в его устах. Она смотрела на него сквозь облако табачного дыма. — Такой образ жизни хуже, чем сумасшествие.

— Так и есть. — Она чувствовала, как слезы начинают ее душить. Ей хотелось рассказать Люку все. О К.-С. Миллер, Мартине Хэлламе, Кизии Сен-Мартин. Об одиночестве и боли, об отвратительном мире, обернутом в золотую парчу — будто от этого он становился лучше, будто можно заставить души пахнуть лучше, если пропитать их духами… Рассказать о несносных обязательствах и ответственности, о бестолковых вечерах и вылощенных мужчинах. О ее собственной победе, одержанной в первой серьезной статье, — победе, о которой никто не догадывается, кроме ее пожилого адвоката и еще более старого агента. Она готова была раскрыть перед ним всю свою жизнь, которую до сих пор прятала глубоко в сердце.

— Даже не знаю, с чего начать.

— Ты сказала, что вас пятеро в одном лице. Возьми одну и начни с нее.

Две одинокие слезинки покатились по ее щеке. Люк протянул к ней руку, она с благодарностью взяла ее. Так они и сидели по обе стороны стола, взявшись за руки. Слезы скатывались по ее щекам.

— Значит, так. Первое "я" — это Кизия Сен-Мартин. Имя, которое ты увидел на письмах. Наследница, сирота… Романтично, не правда ли? — Она криво улыбнулась сквозь слезы. — Словом, мои родители умерли, когда я была еще ребенком. Они оставили мне кучу денег и огромный дом, который мой попечитель продал, а средства вложил в большой кооператив на углу Восемьдесят первой улицы и Парк-авеню. В конце концов я продала и его и купила вот этот дом. Моя тетушка была замужем за итальянским графом, меня воспитывали попечитель и гувернантка Тоти. И, конечно, среди всего прочего, что мне досталось от родителей, было Имя. С большой буквы. До и после их смерти мне осторожно внушали, что я не просто богатая девушка. Я — Кизия Сен-Мартин… Черт возьми, Люк, разве ты не читаешь газет? — Она смахнула слезы, высморкалась в носовой платок, отороченный серым кружевом.

— Боже, что это такое?

— Что?

— То, во что ты уткнула свой носик? Она взглянула на кусочек светло-пурпурной ткани в руке и рассмеялась.

— Носовой платок. А что это такое, по-твоему?

— Похоже на ризу игрушечного священника. Но рассказывай дальше. Сейчас я уже знаю, что ты наследница.

Она снова рассмеялась, почувствовав облегчение.

— Кстати, газеты я читаю. Но историю эту мне хотелось услышать от тебя. Не люблю читать о людях, которые мне дороги.

Кизия смешалась. Люди, которые ему дороги? Но ведь он почти не знает ее… хотя и прилетел из Вашингтона, только чтобы с ней увидеться. Сейчас Люк был рядом. И всем своим видом показывал: его интересует все, что она собирается рассказать.

— Когда и куда бы я ни пошла, меня тут же фотографировали.

— Сегодня ночью я этого не заметил. — Лукас пытался внушить ей, что на самом деле она свободнее, чем кажется.

— Это случайность. На этот раз мне просто повезло. Поэтому в ресторане я и смотрела на дверь, опасаясь, что кто-то из знакомых войдет и назовет меня Кизией.

— Разве это так важно, Кизия, если кто-то раскроет твое имя? Что из того?

— Ну… я бы чувствовала себя глупо. Я бы чувствовала себя…

— Испуганной? — закончил он вместо нее. Она отвернулась.

— Может быть, — ответила Кизия очень тихо, едва различимо.

— Почему, дорогая? Почему тебя пугает возможность быть самой собой? — Ему хотелось услышать от нее ответ. — Ты боялась, что я оскорблю тебя, узнав правду? Что гоняюсь за тобой ради денег? Ради твоего имени? Что?

— Нет… это… ну, вполне возможно. Для других людей, это, может быть, и причина, Лукас, но что касается тебя, я не волнуюсь. — Она настойчиво ловила его взгляд, чтобы убедиться, что он все понял. Она доверяла ему и хотела, чтобы он знал это. — Но есть еще кое-что, худшее. Кизия Сен-Мартин — это не просто я. Это — «нечто». Нечто позволяющее всегда быть на высоте, остальным недоступной. Когда мне исполнилось двадцать, меня считали самой желанной девушкой на рынке. Знаешь, как акции Ксерокса. Если вы купили меня, ваши акции поползли вверх.

Он смотрел ей в глаза и видел в них отражение многолетней боли. Лукас слушал молча, нежно поглаживая ее руку.

— Но быть лакомым куском на рынке — это еще не все. Есть еще родословная… есть дедушка с бабушкой, мать… — Она замолчала, задумалась. Голос Лукаса вывел ее из забытья.

— Твоя мать? Что с ней?

— Ну… просто… — Кизия старалась не смотреть Лукасу в глаза. Разговор явно тяготил ее.

— Что о твоей матери, Кизия? Сколько тебе было лет, когда она умерла?

— Восемь. Она… Она умерла от алкоголя.

— Понимаю. Она, значит, тоже прошла через это9 — Откинувшись назад, он пристально наблюдал за Кизией. В глазах ее застыла неизмеримая печаль, страх.

— Да. Прошла. До замужества она звалась леди Лайэн Холмс-Обри. Выйдя за моего отца, стала миссис Кинан Сен-Мартин. Не знаю, что оказалось для нее хуже. Возможно, быть женой отца. По крайней мере у себя в Англии она знала, что это такое. Здесь все оказалось по-другому. Скоротечнее, жестче, грубее. Иногда мама говорила об этом. Здесь она оказалась больше «на виду», чем дома. Но здесь с ней не носились так, как со мной. И потом, она не была такой удачливой, как отец.

— Она тоже была богата?

— Очень. Правда, не как отец. Она состояла в прямом родстве с королевой. Смешно, правда? — Кизия с горечью отвернулась.

— Не знаю, смешно ли. По крайней мере пока.

— Ты прав. Мой отец был очень богатым и могущественным. Ему завидовали, его ненавидели, а изредка любили. Он позволял себе дикие выходки, много путешествовал, короче, всегда делал что хотел. А мама, мне кажется, была одинока. За ней постоянно следили, о ней писали, сплетничали, не давали покоя. Когда она бывала на приемах, пресса взахлеб расписывала ее наряды. Если в отсутствие отца она позволяла себе протанцевать с кем-нибудь из старых друзей на благотворительном балу, это сразу же попадало в газеты как крупное событие. Матери казалось, что за ней охотятся. В этом смысле американцы очень жестоки. — Голос Кизии угас.

— Разве только американцы? Она покачала головой.

— Конечно, нет. Все такие. Но здесь все так откровенно. Здесь они настырнее, свободнее в своих действиях. Может, мама оказалась слишком хрупким созданием. И одиноким. Она всегда выглядела так, будто не совсем понимала, за что ей эта травля.

— Она бросила отца? — Лукас начал проявлять интерес. Неподдельный. Он проникся сочувствием к этой женщине, матери Кизии. Хрупкой британской дворянке.

— Нет, она влюбилась в моего репетитора.

— Ты шутишь? — Он выглядел обескураженным.

— Ни капельки.

— И это сильно повлияло на вашу жизнь?

— Думаю, да. Это убило ее.

— Так сразу?

— Нет… Кто знает? Отцу стало известно, и от молодого человека избавились. Думаю, это ее доконало. Она предана — и приговорила себя к смерти. Пила все больше, ела все меньше и, наконец, получила то, к чему стремилаеь. Отошла.

— Ты знала? Я имею в виду — о репетиторе.

— Нет. Тогда нет. Эдвард, мой опекун, рассказал мне всю историю позже. Чтобы быть уверенным, что «грехи матери никогда не пристанут к дочери».

— Почему ты называешь это «предательством»? Потому что она обманула твоего отца?

— Нет, это было бы простительно. Проблема в том, что, влюбившись и вступив в интимные отношения с «простолюдином», она изменила своему происхождению, своему наследию, своему классу, своей породе. — Кизия попыталась рассмеяться, но из этого ничего не вышло.

— И это грех? — спросил он с удивлением.

— Это, мой дорогой, самый тяжкий грех! Ты не имеешь права заводить шашни с представителями низших классов. Главным образом это касается женщин моего уровня. С мужчинами все обстоит по-другому.

— Им дозволено проникать в «низшие классы»? — Конечно. Джентльмены путаются со служанками сотни лет. Но леди, хозяйке дома, не положено ложиться под шофера.

— Понимаю. — Он попытался изобразить смущение, но неудачно.

— Вот и отлично. А моя мать не понимала этою. И совершила еще большее преступление. Она влюбилась в него. Она даже хотела с ним сбежать.

— А как же, черт возьми, твой отец узнал об этом? Он что, шпионил за ней?

— Разумеется, нет. Он ни о чем не догадывался и ее не подозревал. До тех пор, пока Джин-Луис сам не рассказал ему обо всем. И потребовал от отца пятьдесят тысяч долларов, чтобы предотвратить публичный скандал. Это, в общем-то, немного, учитывая все обстоятельства. Отец дал ему двадцать пять и устроил так, что того выдворили из страны.

— И все это тебе рассказал опекун? — Лукас, казалось, не одобрял этого.

— Конечно, ведь это своего рода страховка. Чтобы удержать меня в колее.

— Действительно?

— В некотором смысле.

— Почему?

— Потому что в царстве кривых зеркал я обречена. В каком-то смысле все развивается по схеме — вы «прокляты, если совершили это, и прокляты, если не совершили». Мне кажется, если бы я жила предначертанной мне жизнью, я бы возненавидела ее и, подобно матери, спилась. Такой же конец ждет меня и в случае измены своему «наследию». Предателя предают: мать влюбилась в проходимца, который шантажировал ее мужа. Прелестно, не так ли?

— Нет, это патетика. Ты действительно веришь в эту чепуху о предательстве? Она кивнула.

— Я должна. Должна верить. Я знаю немало историй, подобных этой. Я… В каком-то роде это случилось и со мной. Когда люди узнают, кем в действительности является тот или иной человек, они начинают относиться к нему по-другому, Лукас. Он для них больше не личность. Он — легенда, вызов, вещь, которую им хочется заиметь. И только он сам в состоянии понять, что происходит.

— Ты хочешь сказать, что они понимают тебя? — Он был поражен.

— Нет. И в этом вся трагедия. Со мной ничто не срабатывает. Я неудачница. Не могу стать тем, кем мне суждено быть. Не могу иметь то, что, хочу… И ужасно всего боюсь. О, Лукас, я не знаю, черт возьми… — Она словно потеряла рассудок, бессознательно вертя коробку спичек между пальцами.

— Что случилось с твоим отцом?

— Попал в автомобильную катастрофу, и вовсе не потому, что переживал из-за матери. Он перебрал немало женщин после ее смерти. И все же, мне кажется, о маме он тосковал. Испытывал горечь. И, видимо, уже ни во что не верил. Запил. Вел машину слишком быстро. И разбился. Все просто.

— Нет, сложно. Судя по рассказу, «предательство», как ты это называешь, твоего «наследия», твоего мира — путь к самоубийству, смерти, аварии, шантажу, сердечному приступу. Но куда могут завести такие правила? Что произойдет, если ты будешь играть честно, Кизия, и никогда, как выразилась, «не изменишь своему классу»? Что произойдет, если ты будешь следовать их правилам?.. Я имею в виду тебя, Кизия. Как это отразится на тебе?

— Это меня убьет. Медленная смерть, — сказала она тихо, но уверенно.

— Именно это и происходит сейчас с тобой?

— Да. В какой-то степени. Но у меня еще есть выход — свобода. Это помогает. Творчество — мое спасение.

— Украденные мгновения. Ты пользуешься этой свободой открыто?

— Не будь смешным, Лукас. Каким образом?

— Любым. Делай, например, то, что тебе нравится, открыто.

— Не могу.

— Почему нет?

— Эдвард. Пресса. Что бы я ни сделала, пытаясь хоть чуть-чуть свернуть с пути, об этом сразу же узнают все газеты. Я говорю о таких элементарных вещах, как выход в свет с кем-то «другим». — Она подчеркнуто взглянула на него. — Или появлюсь в каком-то «неприемлемом» месте, скажу что-то неосторожное, надену что-то неподобающее.

— Пусть твое имя подхватит эта грязная пресса. Что из того? Трусишка, ведь мир от этого не перевернется.

— Ты не понимаешь, Лукас. Перевернется.

— Потому что Эдвард может взбаламутить чертей? Ну и что?

— А что, если он прав… и… что… что, если я кончу… — Она не смогла произнести то, что хотела.

— Как твоя мать?

Она кивнула, взглянув на него заплаканными глазами.

— Этого не произойдет, крошка. Ты не сможешь. Ты совсем другая. Свободнее, я в этом уверен. Гораздо более земная и мыслящая, чем твоя мать. И, черт возьми, Кизия, кому какое дело, если ты влюбишься в своего опекуна, мясника, шофера или в меня, наконец?

Вопрос повис в воздухе. Она не знала, что сказать.

— Это особый мир, Лукас, — наконец отозвалась Кизия. — Со своими правилами.

— Да, как в притоне, — сказал он с горечью.

— Ты имеешь в виду тюрьму? В ответ он только кивнул.

— Думаю, ты права. Угрюмая, невидимая тюрьма, стены которой сложены из законов, лицемерия, лжи и запретов, а потолки выложены предрассудками и страхом. И все это украшено бриллиантами.

Он бросил на нее взгляд и захохотал.

— Что здесь смешного?

— Ничего, если не считать, что девять десятых человечества нещадно бьют друг друга по голове, чтобы проникнуть в этот ваш маленький элитный мир. А проникнув, никто из них не пытается выбраться оттуда.

— Может быть, они придут к этому. Некоторые уже пытаются.

— Кизия, что случится с теми, кто не захочет? Кто не сможет жить в этом мире? — Он крепко сжал ее руку, она медленно подняла глаза.

— Некоторые из них умирают, Лукас.

— А другие? Те, кому не хочется умирать?

— Они смиренно живут. Подобно Эдварду. Он признает правила, потому что должен. Это единственный путь, который ему известен и который, увы, разрушает его жизнь.

— Он мог бы все изменить, — произнес грубовато Люк.

Кизия отрицательно покачала головой.

— Нет, Лукас, не может. Это не все могут.

— Почему? Кишка тонка?

— Считай так, если хочешь. Некоторые просто не могут противостоять неизвестному. Они предпочтут идти ко дну на знакомом судне, чем тонуть в неведомых морях.

— Чем быть спасенными. Всегда есть шанс найти спасательный круг или прибиться к райскому островку. Как тебе такой поворот?

Но Кизия думала о чем-то другом, закрыв глаза и положив руку на спинку кресла. Прошли минуты, прежде чем она заговорила. Усталым, почти старческим голосом. Она не была уверена, что Лукас ее понял. Скорее всего, нет. Это дано не каждому чужаку.

— Когда мне исполнился двадцать один, я захотела жить по-своему. Попыталась получить работу в «Таймс». Поклялась Эдварду, что потяну эту лямку, что никто не будет мне досаждать, что не опозорю имя, словом, все в таком духе. Ну и что? Я продержалась всего лишь семнадцать дней, причем чудом избежала нервного срыва. Они посылали фотографа даже в туалет, если я заходила туда по своим делам. Им казалось забавным, что я работаю. Они жаждали увеселений и скандалов. А я старалась, Люк, я действительно старалась, но выдержать не смогла. Ведь им была нужна не я, а мое мифическое имя, чтобы выжать из него как можно больше, просто попинать меня и убедиться, из какого теста я сделана. После этого я перестала играть в открытую. Это была последняя работа, о которой кто-то что-то знал, где в последний раз видели меня как реально существующую личность. После все происходило скрытно, под псевдонимами, через агентов и… Словом, все обстояло именно так, когда я встретилась с тобой. И вот впервые моя тайна раскрыта.

— Почему ты решилась на это?

— Когда-нибудь я должна была это сделать. Ведь я бываю только на «порядочных» вечерах, заседаю в «приличных» комитетах, отдыхаю там, где нужно, вожу знакомство с «достойными» людьми. И каждый из них считает меня отъявленной лентяйкой. У меня репутация ночного гуляки, валяющегося в постели до трех часов дня.

— А это не так? — усмехнулся Люк.

— Не так! — Кизия не удивилась, она рассвирепела. — Между прочим, я двужильная. Я берусь за всякую приличную статью, у меня есть имя в журналистике. Этого не добиться, если спать до трех часов дня.

— Однако это не по нутру тем, «правильным» людям? И то, что ты пишешь, тоже ведь не всегда «правильно»?

— Разумеется. Это недостойное занятие, оно. не для меня. По их мнению, я должна искать себе мужа, заниматься своим «образом», жить светской жизнью, а не шляться возле тюрем в Миссисипи.

— И не встречаться с бывшим зэком из Чикаго. — В его глазах затаилась печаль. Она все расставила по своим местам.

— Но я не пишу о том, о чем, по их мнению, следует писать. И это свидетельство измены.

— Боже мой, Кизия, неужели все это не устарело? Ведь многие из твоего окружения работают.

— Да, но не так, как я. Не по-настоящему… Люк, есть еще один щекотливый момент.

— Не многовато ли? — Он прикурил сигарету. Услышав ее смех, удивился.

— Кроме всего прочего, я предатель. Ты когда-нибудь читал колонку за подписью Мартина Хэллама?

Он кивнул.

— Автор — я. Сначала я предложила вести ее ради развлечения, но идея сработала и… — Она пожала плечами и подняла руки вверх. Лукас расхохотался.

— Значит, ты автор этих циничных и сумасбродных статей?

Она кивнула и застенчиво улыбнулась.

— И подобным образом ты предаешь своих мнимых друзей?

Она снова кивнула.

— Они это заглатывают. И не догадываются, что пишу их я. Но, по правде говоря, последние два года мне все это изрядно наскучило.

— Расскажи, каково быть предателем? И никто никогда не подозревал тебя?

— Нет. Никто и никогда. Никому и в голову не придет, что автор — женщина. Даже мой редактор не знает, кто их пишет. Все осуществляет мой агент, а в списках редакции я числюсь как К.-С. Миллер.

— Леди, вы удивляете меня. — Он был ошеломлен.

— Иногда я удивляю сама себя. — Наступил момент беспечного смеха после такого трудного разговора.

— Мне кажется, ты слишком занята. Статьи К.-С. Миллер, колонка Хэллама, твоя «мифическая жизнь». И никто ни о чем не подозревает? — Его все еще терзали сомнения.

— Никто. Но скрывать нелегко. Поэтому меня сильно напугала идея проинтервьюировать тебя. Ты мог где-то видеть мои фотографии и, следовательно, узнать меня. Меня, а не Кейт Миллер. И моя поездка могла сорваться из-за того, что кто-то увидит меня не в том месте, не в то время — и карточный домик рассыплется. А истина в том, что журналистика — часть моей жизни, серьезная работа, единственное, что я уважаю. Не могу поставить ее под угрозу.

— Но ты это сделала. Ты взяла у меня интервью. Почему?

— Я говорила тебе. Я должна была решиться. И еще — меня разбирало любопытство. На меня произвели впечатление твои книги. На меня нажал мой агент. И, конечно, он был прав. Я не могу вечно скрываться, если всерьез думаю о литературной карьере. Должно было прийти время, когда мне ничего не останется, как пойти на риск.

— Время это пришло. И ты рискнула.

— Пожалуй, да.

— И сейчас жалеешь? — Ему хотелось получить честный ответ.

— Нет. Я очень рада. — Они снова улыбнулись друг другу, она вздохнула.

— Кизия, а что, если ты скажешь миру, тому миру, чтобы он катился ко всем чертям, и для разнообразия будешь делать открыто то, что захочешь? Неужели ты не можешь наконец предстать перед всеми как К.-С. Миллер?

— Зачем? Чтобы задохнуться от зловония, которое поднимется после этого? Чтобы читать все, что выплеснется на страницах газет? Они начнут мутить воду. Люди будут гоняться за статьями К.-С. Миллер только из-за Кизии Сен-Мартин. Меня отбросят, и я вернусь на восемь лет назад, в «Таймс». У моей тетушки начнутся припадки, у опекуна — сердечные приступы, а я буду чувствовать, что предала даже тех, кто жил до меня.

— Ради Бога, Кизия! Все эти люди либо мертвы, либо скоро умрут.

— А традиции? Они не умирают.

— И все на твои плечи, так? На тебя возложена благородная миссия поддерживать мир? Неужели ты не понимаешь, насколько все это дико? Здесь не викторианская Англия — это твоя жизнь, которую ты загоняешь в тупик. Твоя. Одна попытка, и твоя судьба может стать совершенно другой. Если ты уважаешь то, что делаешь, почему не рискнуть? Выйди из тупика и живи достойно. Или ты трусишь? — Казалось, он насквозь прожигал ее своим взглядом.

— Может быть. Не знаю. Я никогда не думала, что у меня есть выбор.

— И в этом твоя ошибка. У человека всегда есть выбор. Как жить. А может, ты просто не хочешь выбирать. Может, ты предпочитаешь прятаться и жить, как безумная, десятью жизнями. По мне. леди, это не стоит ломаного гроша, вот что я хотел вам сказать.

— Возможно, не стоит. Сейчас и мне так кажется. Но ты не понимаешь, что речь идет о долге, обязательствах, традициях.

— Долг в отношении кого? Подумай о себе, черт возьми! Тебе никогда это не приходило в голову? Ты собираешься провести всю свою жизнь Y. одиночестве, писать под чужим именем и встречаться на вечерах с этими тупоголовыми ослами? — Выпалив эту тираду, он замолчал, а она взорвалась:

— Какими ослами?

— Одного я видел с тобой на фотографии.

— Значит, ты знал?!

Он посмотрел на нее и кивнул:

— Знал.

— Так почему же не сказал мне? — На мгновение ее глаза вспыхнули. Она позволила ему проникнуть в святая святых своей жизни! Что за предательство?

— Как я мог сделать это? «Эй, леди, пока вы еще не взяли у меня интервью, хочу предупредить, что знаю ваше настоящее имя, поскольку читал о вас в прессе». И что после этого? Я подумал, что ты скажешь обо всем сама, когда будешь к этому готова, или не скажешь вовсе. А если бы тогда я объявил, что узнал тебя, ты уж разъярилась бы… А этого-то как раз мне и не хотелось.

— Почему? Боялся, что не попадешь в газеты? Не беспокойся, они послали бы кого-нибудь еще. Твоя история не пропадет, будь уверен. — Она почти глумилась над ним.

Тут Лукас схватил ее за руку столь неожиданно, что она вздрогнула.

— Но ведь я мог потерять тебя!

— Она надолго замолчала, Люк продолжал держать ее за руку.

— Разве это так важно?

— Очень. А сейчас ты должна решить, как жить дальше: продолжать лгать или сказать правду. Ты похожа на человека, которого ужасает одна только мысль, что кто-то придет и спросит, когда, где, с кем и что он делает. Кому какое дело? Пусть они увидят тебя! Покажи им, кто ты есть на самом деле. Или для тебя самой это загадка, Кизия? Думаю, что именно в этом суть. Может быть, К.-С. Миллер столь же фальшива, как Мартин Хэллам или Кизия Сен-Мартин.

— Да пошел ты к дьяволу! — выкрикнула она, вырывая руку. — Тебе чертовски легко сидеть здесь и рассуждать. Тебе абсолютно нечего терять. Ты ничто, откуда тебе знать, как все это выглядит на самом деле? Ты… ты-то можешь делать все, что тебе заблагорассудится.

— Разве? — Его голос вновь стал мягким, как атласная ткань. — Хорошо, теперь послушайте меня, мисс Кизия Сен-Мартин. Будь я проклят, но о долге знаю побольше вашего. Только мой долг не распространяется на мумии из высшего общества. Я в долгу перед живыми людьми, перед парнями, с которыми съел не один пуд соли, перед теми, кого некому защитить, кто не имеет родных, чтобы нанять адвоката, — о них никто не помнит, и никто им не помогает. Я знаю, кто они, сидящие на каменном полу в ожидании свободы, запертые в тюремных камерах, забытые на годы. Некоторые из них проводят так всю свою жизнь, Кизия. И если я, черт побери, не помогу им, этого не сделает никто. Они — мой долг. Они реальны по крайней мере, и я счастлив, что должен им, и не боюсь. Не боюсь потому, что так хочу. Ради них я рискую своей шкурой — ведь меня могут упрятать вместе с ними всякий раз, как только я раскрываю рот в их защиту. Поэтому не рассказывай мне ни о долге, ни о том, что мне нечего терять. Я мог бы вновь жениться, наплодить детей и жить где-нибудь на лоне природы. Кизия, если ты не веришь в то, чем живешь, откажись от такой жизни. Все просто. В любом случае тебе не открутиться — придется заплатить высокую цену. Ты думаешь, что решишь эту проблему, если заклеймишь себя за потраченные впустую годы, а затем продолжишь игру, из которой давно выросла. Если ты покончила с такой жизнью — прекрасно. Если нет — к чему все это?

— Я действительно не знаю. Я ведь не такая, как ты…

— Ты такая, какой захочешь стать. Все это отговорки. Ты просто ищешь легкий выход. Тебе нужна индульгенция, дарующая свободу, человек, который за руку выведет из неволи. Отлично, может, нечто такое и произойдет. А если нет? Вполне возможно, что тебе придется решать все самой, как и многим другим.

Девушка молчала, и Люку захотелось поддержать ее. Он сознавал, что обрушил на нее слишком большую дозу, но остановиться не мог. Сейчас, когда она позволила ему заглянуть в приоткрытую дверь, он должен сказать ей, что там увидел. Ради них обоих. Но прежде всего ради нее.

— Я не хотел топтать тебя, малышка…

— Это надо было сказать.

— Я понимаю, какие трудности тебе приходится преодолевать, и ты права, считая, что мне намного легче. Мне постоянно говорят, насколько я ужасен. Говорят не те, что досрочно освободились, — говорят друзья. А это большая разница. То, что ты пытаешься сделать, намного сложнее. Победа дается в борьбе. Разрыв с домом — это еще не победа. Но она может прийти… позже. Много позже. Но ты добьешься. Ты уже на полпути к успеху, хотя об этом и не догадываешься.

— Ты так думаешь?

— Я уверен. Ты сумеешь. Но мы оба знаем, что это тернистый путь. — Наблюдая за ней, он вновь поразился тому, что услышал. Глубинные тайны ее души, исповедь о семье и сумасбродная теория о традициях и предательстве. В сущности, это было не в диковинку и все же интриговало. Она — продукт странного и чужого мира, своеобразный гибрид.

— Между прочим, куда ведет тебя свобода? В Сохо? — Ему хотелось знать, но она рассмеялась.

— Не будь смешным. Я прекрасно провожу там время, но это нечто нереальное. Даже мне это известно. Просто помогает выжить. Ты знаешь, что единственное, что действительно реально, — это К.-С. Миллер.

— Это газетная строка, а не человек. Человек — ты, Кизия. Думается, ты забыла об этом. Может, умышленно.

— Может, мне следовало забыть. Взгляни на мою жизнь, Люк. Не жизнь, а игра, причем играть становится все труднее. Все — сплошная игра. Игра партий, комитетов, игра в Сохо, игра в сплетни на газетных страницах. Все — игра. Я устала жить в мире, состоящем всего лишь из восьмисот человек. А в Сохо я тоже не вписываюсь.

— Почему? Не твой класс?

— Нет, просто не мой мир.

— Тогда не браконьерствуй там. Создай собственный. Сумасшедший, хороший, плохой — какой хочешь. Но который тебя устраивает. Ты диктуешь правила. Не афишируй их, если не считаешь нужным, но по крайней мере попробуй уважать собственную жизнь. Не выставляй себя на продажу, Кизия. Ты слишком хороша для этого. Мне кажется, ты уже поняла, что созрела для выбора.

— Я знаю. Поэтому и хватило мужества пригласить тебя сюда. Я должна была это сделать. Ты хороший человек, я уважаю тебя. Не оскорблю больше ни ложью, ни уклончивостью. Не хочу оскорблять и себя подобным образом. Полное доверие.

— Польщен. — Она взглянула на Люка, пытаясь узнать, забавляется он всем этим или нет. И была тронута его серьезностью.

— Таким образом, мы покончили с четырьмя, — объявил он.

— Четырьмя чего?

— Ты говорила, что вас пятеро. Открыла четверых. Наследница, писатель, газетная сплетница и турист в Сохо. А кто пятый? Мне начинает это нравиться. — Он весело рассмеялся и вытянул ноги.

— Мне тоже. И, между прочим, я не газетная сплетница, а автор колонки «Светская хроника», — парировала Кизия.

— Извините меня, мистер Хэллам.

— В самом деле. Пятая я — твое изобретение. Кейт. Я никогда и никому об этом не говорила. Рождение новой личности.

— Или смерть всех старых. Не бери на себя еще одну роль, не разыгрывай еще одну сцену. Будь честной.

— Хорошо. — Она тепло посмотрела на него.

— Знаю, ты искренна, Кизия. И я рад. За нас обоих. Нет… за тебя.

— В каком-то смысле, Люк, ты сегодня даровал мне свободу. А это нечто особенное.

— Так, но ты ошибаешься, утверждая, что дал тебе ее я. Вспомни, я уже говорил тебе, что свободу никто не может отнять… и подарить никто не в силах. Со всем этим ты справилась сама. Береги ее. — Он наклонился и поцеловал ее в лоб, а потом прошептал на ухо: — Где тут у вас туалет?

Кизия громко расхохоталась и посмотрела ему п глаза. Он был сейчас очень привлекателен.

— Туалет внизу, в холле слева. Ты не пройдешь мимо, он розовый.

— Я бы очень расстроился, если бы он оказался другого цвета. — Сказал и растворился в холле, продолжая смеяться.

Кизия вспомнила о своем намерении приготовить кофе. Прошло уже три часа:

— Ты еще не раздумал насчет кофе, Люк? — Он вернулся и, стоя в проеме кухонной двери, лениво потягивался.

— Могу ли выторговать за него пиво?

— Конечно.

— А бокал пусть останется чистым. Никаких бокалов. Знаешь, как пьют простолюдины? — Он открыл банку с пивом, дернув за ушко на крышке, и сделал большой глоток. — Божественно. До чего ж приятно!

— Ночь оказалась долгой, и мне, право, жаль, Люк, что я засоряю тебе мозги.

— Ни ты, ни я этим не занимались. — Они вновь улыбнулись друг другу. Кизил налила себе белого вина.

— Я устрою тебя на диване.

Он кивнул в знак согласия и вновь глотнул пива, а она в это время нырнула под его расставленные в дверях руки.

У нее был диван, который в мгновение превращался в кровать.

— Здесь ты можешь продержаться до утра. Если что-нибудь еще нужно, говори, пока я не скрылась в спальне.

То, что ему было нужно, могло ее шокировать. Она вновь стала непреклонной. Хозяйкой дома. Достопочтенной Кизией Сен-Мартин.

— В сущности, да. Мне кое-чего хочется, до того как ты «скроешься в спальне». Хочу, чтобы здесь появилась женщина, с которой я проговорил целую ночь. Ты, дорогая, стала вдруг такой чопорной, будто тебя посадили на кол. Это скверная привычка. Не собираюсь обижать тебя, не собираюсь насиловать. Не продам твои откровения и даже не буду тебя шантажировать.

Она стояла посреди комнаты, удивленная и задетая за живое.

— Разве я подозреваю тебя в чем-то? Мне хотелось поговорить с тобой, Лукас.

— Так что же случилось теперь?

— Я просто думала…

— Ушла в себя. Отвратительная привычка. Я уже говорил тебе. Разве мы не друзья?

Она кивнула. На глаза вновь навернулись слезы. Эмоциональный вечер.

— Конечно. Мы друзья.

— Хорошо. Для меня ты — особенная. — Он тремя прыжками перемахнул через комнату, крепко сжал ее в объятиях и поцеловал в щеку.

— Спокойной ночи, крошка. Крепкого тебе сна.

Она приподнялась на цыпочки и коснулась губами его щеки.

— Спасибо, Лукас. Крепкого сна.

Он слышал тиканье часов, доносившееся откуда-то из темноты дома, но ничто не проникало из ее комнаты. Прошло не более десяти минут. Он был слишком возбужден, чтобы заснуть сразу. Лукасу казалось, что они проговорили несколько дней, что ему все-таки удалось приоткрыть дверцу в ее душу. Но он боялся, что она захлопнется вновь — один лишь неверный шаг. Поэтому он лежал сейчас на диване и только вспоминал о дружеском поцелуе перед сном. Она была не из тех женщин, которых атакуют стремительно. Таких теряют еще до начала атаки. Но за одну ночь они прошли огромный путь. И он был доволен. В сознании Люка мелькали обрывки их разговора… выражение ее лица… слова… слезы… мгновение, когда она потянулась к его руке…

— Люк! Ты уже спишь? — Он так увлекся, что не услышал, как она прошлепала босиком через всю комнату.

— Нет, не сплю. — Он приподнялся на локте и посмотрел на нее. На Кизии была ночная рубашка из розового шелка, волосы свободно падали на плечи. — Что-нибудь случилось?

— Нет, просто не могу заснуть.

— Я тоже.

Она рассмеялась и уселась на пол возле дивана. Он не знал, что заставило ее вновь появиться в этой комнате. Люк прикурил сигарету и предложил ей. Она взяла, затянулась и вернула обратно.

— Ты сегодня сделал для меня очень многое, Люк.

— Что? — Он снова лежал, уставившись в потолок.

— Ты позволил мне выложить все, что так мучило в течение долгих лет. Я в этом страшно нуждалась.

Это было не все, в чем она нуждалась, но сама мысль об этом пугала Кизию. Ему не хотелось вторгаться в ее жизнь — она за многое несла ответственность…

— Люк!

— Да?

— Какой была твоя жена? Последовало долгое молчание, она уже пожалела, что спросила об этом.

— Симпатичная, молодая, сумасшедшая, как и я в те дни… и напуганная. Она боялась, что все рухнет. Я не знаю, Кизия… она была славная, я любил ее… Но кажется, это было так давно… И я был другим. Все покатилось к черту, когда я попал в тюрьму. Надо найти в себе силы, когда случается подобное. А она не смогла. Не смогла и тогда, когда погибла наша малютка. Думаю, это и убило ее. Все копилось у нее внутри, пока она не задохнулась и не умерла. В каком-то смысле она умерла еще до того, как покончила с собой. Возможно, как и твоя мать.

Кизия кивала, глядя ему в лицо. У него был рассеянный вид, голос не выдавал никаких эмоций, кроме уважения к прошлому.

— А почему ты спросила?

— Наверное, из любопытства. Мы так много говорили обо мне.

— Обо мне мы говорили вчера, во время интервью. Так что сейчас квиты. Почему бы тебе не попытаться заснуть?

Она кивнула и поднялась с пола, он погасил сигарету.

— Спокойной ночи, Люк.

— Пока, малыш. Увидимся завтра.

— Сегодня.

Он ухмыльнулся ее поправке, лениво отмахнулся рукой.

— Грубиянка. Убирайся в постель, иначе завтра не сможешь показать мне город.

— Ты завтра не улетаешь?

— Нет, если ты свободна. — Он ни о чем не хотел просить.

— Я свободна, как птица. Спокойной ночи, Лукас. — Она быстро повернулась в вихре розового шелка, а он молчал, испытывая неодолимое желание дотянуться до нее и остановить. Но Кизия исчезла, прежде чем он сумел что-то сказать ей вдогонку.

— Кизия! — позвал он тихо, но настойчиво.

— Да? — Она выглянула, разыграв на лице удивление.

— Я тебя люблю.

Она стояла молча, не двигаясь. Он лежал, свернувшись на диване и глядя ей в лицо.

— Я… ты мне тоже очень дорог. Люк. Я…

— Боишься?

Она кивнула, опустив глаза.

— Немного.

— Ты не должна, Кизия. Я люблю тебя. И не дам в обиду. Мне не встречались такие женщины, как ты.

Она хотела сказать, что и у нее никогда не было подобных мужчин, но не могла. Она ничего не могла сказать. Стояла молча, страстно желая очутиться в его объятиях.

Завернувшись в простыню, Лукас первым подошел к ней, обнял и прижал к себе.

— Все отлично, малыш… Все просто замечательно…

— Да, конечно. — Кизия взглянула на него просветленными глазами. Все сейчас было по-другому. Не так, как прежде. Это случилось, это серьезно, и Люк теперь знает, кто она на самом деле.

— Лукас…

— Да?

— Я люблю тебя. Я… люблю… тебя.

Он подхватил ее и бережно понес назад, в спальню, в темноту. А когда положил на постель она взглянула на него и улыбнулась. Это была улыбка лукавой, таинственной и нежной женщины.

— Хочешь, я скажу тебе нечто забавное, Люк? Я никогда еще не занималась любовью в своей собственной спальне.

— Я рад.

— Я тоже.

Их голоса перешли в шепот.

Стыдливость исчезла, как только она протянула руки навстречу ему, а он осторожно спустил с ее плеч рубашку. Кизия размотала простыню, которой Люк обернул себя. Он долго ласкал ее тело, и наконец она заснула в его объятиях. Светало.

Глава 12

— Доброе утро, любовь моя. Что собираешься делать сегодня?

Уткнувшись подбородком в его грудь, она улыбнулась.

— Ну, ты ведь знаешь, как обычно… теннис, бридж — все, что принято делать проживающим на Парк-авеню.

— Выше нос.

— Мой нос? Почему мой? Мне он нравится. Он великолепен.

— Ты сошла с ума. Совершенно сумасшедшая девчонка, мисс Сен-Мартин. Может, поэтому я и люблю тебя.

— Ты уверен, что любишь? — Она вела игру как женщина, уверенная в себе.

— Абсолютно убежден.

— Почему? — Она провела пальцем по его шее и дальше вниз, по груди.

— Потому что у меня чешется левая пятка. Моя мать когда-то говорила, что настоящая любовь придет ко мне, когда зачешется левая пятка. Сейчас она чешется. Значит, ты и есть моя настоящая любовь.

— Сумасброд.

Поцелуем он заставил ее замолчать. Она удобнее устроилась в его объятиях, они лежали рядом, наслаждаясь утром.

— Ты красива, Кизия.

— Ты тоже. — У него было худое, но сильное мускулистое тело с гладкой кожей. Она нежно играла его сосками, а он легонько ласкал ее небольшие белые груди.

— Где ты успела загореть?

— Конечно, в Марбелья. И на юге Франции. В «уединении».

— Ты разыгрываешь меня, — сказал он удивленно.

— Нисколечко. Газеты так писали. В действительности же я наняла на Адриатике судно, а по пути в Марбелья собирала материал в газету о Северной Африке. Это было ужасно! — В глазах ее промелькнула тоска.

— Ты и правда путешествовала?

— Да. Помимо этого нынешним летом я провернула массу дел. Послушай, Люк. А не совершить ли нам изумительную поездку куда-нибудь в Европу? Дакар, Марракеш, Камаре во Франции, Англия, Югославия… Может, еще Шотландия. — Она мечтательно смотрела на него, теребя за ухо.

— Звучит восхитительно, но, к сожалению, невозможно. По крайней мере сейчас.

— Почему нет?

— Не могу. Я ведь освобожден условно.

— Какая скука.

Он откинул голову назад и засмеялся, а высвободив ухо, стал искать ее губы для поцелуя. Они долго и жадно целовались, потом он вновь рассмеялся.

— Ты права, мое освобождение действительно скучное занятие. Интересно, как они отреагируют, если объявить об этом.

— Так давай объявим и выясним.

— Подозреваю — на это ты способна.

Кизия капризно усмехнулась, а он стащил с нее простыню, чтобы еще раз полюбоваться ее обнаженным телом.

— Знаешь, что мне нравится больше всего?

— То, что внизу моего животика?

— Да уж лучше, чем твой огромный болтливый рот. Во всяком случае, спокойнее. Но будь серьезной хотя бы минутку…

— Я попытаюсь.

— Помолчи.

— Я люблю тебя.

— О-о-о, женщина! Ты можешь помолчать? — Он горячо поцеловал ее и нежно потрепал за волосы.

— Я так давно ни с кем не разговаривала. Никогда, как с тобой… И это так прекрасно, что не могу остановиться.

— Знаю. — Его рука поглаживала ее бедра, в глазах пылала страсть.

— Ты что-то хотел сказать? — Она лежала и равнодушно смотрела на него.

— Золотко, твое расписание никуда не годится. Я готов снова изнасиловать тебя.

— Нет, ты готов что-то рассказать мне. — Она выглядела невинно, как ангелок.

— Не будь задирой. Я действительно хотел что-то сказать тебе, но ты все время перебиваешь. Я хотел рассказать тебе о невероятных вещах. На прошлой неделе я тебя даже не знал. Три дня назад ты появилась на одном из моих выступлений, а два дня назад я поведал тебе историю своей жизни. Вчера я уже был влюблен. И вот мы здесь. Не думал, что такое возможно.

— Невозможно, но случилось. У меня такое чувство, что знала тебя всегда.

— Именно это я и хотел сказать. Такое ощущение, что мы живем вместе годы. И мне это по душе.

— Ты когда-нибудь ощущал нечто подобное?

— Неуместный вопрос. Но исключительно для тебя — нет. Со мной такого не случалось. Одно, черт возьми, ясно: я никогда до сих пор не терял голову… и никогда не любил наследницу.

Он улыбнулся и закурил сигару. Кизия отреагировала на это с такой радостью, что ее высокородные предки, вероятно, перевернулись в гробу. Сигара в спальне? До завтрака? Боже сохрани!

— Лукас, ты знаешь, что в тебе появилось?

— Дурной запах изо рта?

— Кроме этого. У тебя появился стиль.

— Что за стиль?

— Великолепный стиль, сексуальный, замечательный… Я схожу по тебе с ума.

— Ты уверена? В таком случае мне дьявольски повезло.

— Мне тоже. О, Лукас, я так счастлива, что ты здесь. Вообрази, если бы я не дала тебе номер моего телефона! — Эта мысль привела ее в ужас.

— В любом случае я бы разыскал тебя. — Его голос звучал вполне убедительно.

— Каким образом?

— Нашел бы способ. С помощью ищеек, если бы потребовалось. Я не собирался упускать тебя. Во время выступления той ночью я не мог отвести от тебя глаз. Я не думал, что ты придешь брать у меня интервью.

Было так чудно делиться тайнами первых впечатлений. Кизия чувствовала себя так, будто вновь родилась.

— В то первое утро ты напугал меня.

— Разве? Боже, а я так пытался избежать этого. Я сам боялся, и, может, в десять раз сильнее тебя.

— Но ты не выглядел испуганным. А с каким значением смотрел на меня! Мне казалось, что ты читаешь мои мысли.

— Мне чертовски этого хотелось. Но я не мог себе позволить даже обнять тебя.

— Донжуан. — Она придвинулась ближе, и. они снова поцеловались. — От тебя несет сигарами.

— Почистить зубы?

— Позже.

Он рассмеялся и повернулся на живот. Розовая ночная рубашка все еще валялась в ногах. Он поцеловал Кизию, крепко прижался к ней, широко раздвинул коленями ее ноги…

— Отлично, леди. Вы хотели показать мне город. — Он нагишом сидел в кресле, обитом голубым бархатом, курил вторую за утро сигару и пил пиво. Они только что позавтракали. Посмотрев на него, она засмеялась.

— Лукас, ты выглядишь невероятно.

— Совсем наоборот. Я выгляжу чрезвычайно вероятно. И сам черт мне не брат. Я говорил тебе, малыш, что не принадлежу к классам.

— Ты не прав.

— В чем?

— Относительно классов. Класс — это вопрос достоинства, гордости и чести. В тебе этого с излишком. Я же имела в виду орды людей, вообще не принадлежащих к классам. А в Сохо мне встречались люди, у которых всего этого тонны. Странно, не правда ли?

— Разумеется. — Ни то, ни другое его не волновало. — Так все-таки, чем мы будем заниматься? Кроме любви, естественно.

— Гм… Хорошо, я покажу тебе город.

Она сдержала слово. Заказала лимузин, и они отправились в турне по Нью-Йорку. Проехали на Уолл-стрит, затем в Гринвич-Виллидж, поднялись вверх по шоссе Ист-Ривер драйв, пересекли Сорок вторую улицу, свернули на Бродвей и остановились возле «Стедж деликатес» перекусить пончиками со сливочным сыром. Затем проехали к Центральному парку и далее к отелю «Плаза», где снова сделали остановку, чтобы выпить в ресторане «Оук рум». После чего вернулись на Пятую авеню, поднялись по Мэдисон-авеню, с ее антикварными магазинчиками, и, наконец, попросили водителя остановить машину у музея Метрополитен. Выбрались и отправились в парк. Было уже шесть часов, когда они, разгоняя собравшихся на тротуаре голубей, зашли в «Стэнхоуп» выпить.

— Кизия, ты организовала отличный тур. Эх, мне только что пришло в голову. Не желаешь ли познакомиться с одним из моих друзей?

— Здесь? — спросила она удивленно.

— Нет, глупышка, не здесь. В Гарлеме.

— Звучит соблазнительно. — Она взглянула на него с улыбкой. Идея заинтриговала ее.

— Он красивый парень. Этакий пижон. Думаю, тебе понравится.

— Возможно. — Они обменялись ласковыми взглядами, в которых словно отразилась теплота солнечного дня.

— Не слишком ли вызывающим будет наше появление там в лимузине?

Он тряхнул головой и взял счет.

— Мы отошлем Дживеса домой и возьмем такси.

— К черту!

— Ты хочешь ехать в лимузине? — На это он не рассчитывал. Но, может, она просто не знает иного способа передвижения?

— Конечно нет, дурачок. Мы поедем в метро. Это быстрее и удобнее. И намного благоразумнее.

— Нет, вы только послушайте! «Благоразумнее»! Ты хочешь ехать в метро? — Он стоял и смотрел на нее сверху вниз. Оба смеялись. Кизия полна неожиданностей.

— Как, по-твоему, я ездила в Сохо? Летала на реактивном самолете?

— Думаю, на своем собственном.

— Конечно. Давай отделаемся от Дживеса и прогуляемся.

Шофер приподнял на прощание шляпу и мгновенно испарился. Ленивой походкой они двинулись к метро, спустились вниз, купили жетоны, крекеры и кока-колу.

На Сто двадцать пятой улице вышли из вагона, и Люк под руку вывел ее по лестнице наружу.

— Отсюда несколько кварталов.

— Подумай еще раз, Люк, ты уверен, что он дома?

— Мы идем туда, где он работает, и, конечно, застанем его там. Его невозможно вытащить из этого проклятого места даже поесть.

Люк неожиданно распрямился, расправил плечи, почувствовал себя намного увереннее. На нем был знакомый твидовый пиджак и джинсы. Гарлем. Долгий путь от дома. Для Кизии. Ему все это немного знакомо. Но он проявлял осторожность и знал почему.

— Лукас, у тебя здесь другая походка.

— С этим придется смириться. Не могу отделаться от воспоминаний о Кью.

— Сан-Квентине? — Он кивнул. Они свернули за угол. Лукас посмотрел на здание и остановился.

— Ну вот, малышка, мы и добрались. — Они стояли перед разрушающимся каменным зданием коричневого цвета, на котором едва читалась полуобгоревшая надпись: «Дом примирения». Взглянув на здание, Кизия не посмела бы утверждать, что примирение действительно благосклонно к этому дому.

Он выпустил ее руку, обнял за плечи, и они стали подниматься по лестнице. Два черных подростка и девочка из Пуэрто-Рико с криком и смехом выскочили из дверей. Девочка убегала от ребят, хотя и не слишком старательно. Кизия рассмеялась, взглянув на Лукаса.

— Ну и что же здесь особенного? Люк не ответил на улыбку.

— Отбросы, толкачи, вербовщики, сводники, наркоманы, уличные драки… И не поддавайся фантастическим идеям. Если Алехандро тебе понравится, не приезжай к нему сюда после моего отъезда. Позвони, и он приедет к тебе. Здесь не твой мир.

— Ты хочешь сказать — твой? — Она не обратила внимания на его назидательную речь. Она взрослая девочка, жила как-то и до встречи с Люком. Пусть не в Гарлеме.

— Значит, это твой мир, — повторила она. Он не больше ее подходил для Гарлема.

— Был моим, сейчас нет. Хотя дела здесь остались. Все просто. — Он придержал дверь, пока она не вошла. По его тону Кизия поняла, что Люк имеет в виду только деловые контакты.

В коридоре, оклеенном причудливыми плакатами, витал тяжелый запах мочи и свежей травы. Пространство между плакатами украшали рисунки. Защитные колпаки на электролампочках были разбиты, из огнетушителей торчали бумажные цветы.

Красивая надпись приглашала: «Добро пожаловать в „Дом примирения“! Мы любим вас!» Кто-то зачеркнул «любим» и написал «трахаем». Держа Кизию за руку, Люк направился к узкой лестнице. Напряжение покидало его. Уличный агитатор наносит социальный визит в Гарлем. Неожиданно вспомнив легенды о Старом Западе, она рассмеялась.

— Что смешного, малышка? — С высоты своего огромного роста он смотрел, как она взбиралась по лестнице, легкая, смеющаяся, счастливая.

— Ты Маршал Диллон. Временами ты выглядишь как законченный бунтарь.

— Неужели?

— Да. — Она потянулась к нему, он наклонился, чтобы поцеловать ее.

— Мне это нравится. Очень нравится. — И как только она приблизилась, он начал нежно гладить ее по спине и осторожно подталкивать к неплотно закрытой двери.

— Ты уверен, что он здесь? — Кизия вдруг почувствовала робость.

— Уверен. Он всегда здесь, этот глупец. Губит себя в этом паршивом доме. Губит сердце, душу. Впрочем, увидишь сама.

На двери табличка: «Алехандро Видал». На этот раз ни обещаний, ни лозунгов, ни рисунков. Только надпись. Имя.

Кизия думала, что Люк постучит в дверь. Но вместо этого он изо всей силы пнул дверь ногой и, когда она распахнулась, шагнул через порог.

Сухощавый мексиканец удивленно поднялся из-за стола и вдруг расхохотался.

— Люк, старый черт, как поживаешь? Мне следовало догадаться, что это ты. А я на мгновение подумал, что они наконец пришли за мной.

Небольшой, голубоглазый, бородатый, он восторженно смотрел на Люка, пересекающего комнату. Тот подошел к столу и обнял друга. Несколько минут мужчины не обращали на Кизию внимания, и она успела разглядеть человека, оказавшегося в медвежьих объятиях Люка. В комнате раздавались восклицания: «Que pasa, hombre?» (Что такое, приятель? (исп.)), мексиканские ругательства. Смесь слабого испанского Алехандро с ломаным испанским Люка, которому тот научился в тюрьме. Двусмысленные шутки, невразумительный диалект, состоящий из смеси мексиканского, тюремного и калифорнийского. Их говор был для Кизии китайской грамотой. Неожиданно Кизия оказалась под прицелом добрых улыбок и мягких взглядов друзей. Лицо Алехандро привлекало к себе. Он был из породы тех, кому доверяют свои заботы и отдают сердца. Как Христу или священнику. Он смотрел на Кизию с застенчивой улыбкой.

— Привет. Этот неотесанный злодей, видимо, так и не догадается познакомить нас. Я — Алехандро.

— Я — Кизия. — Она протянула руку, он пожал ее.

Церемонный обмен рукопожатиями их рассмешил. Алехандро предложил гостям два стула — больше в комнате не было, — а сам уселся на стол.

Он был человек среднего роста, слабого сложения — в сравнении с Люком он выглядел карликом. Но телосложение ни при чем. Глаза. Нежные, всезнающие. Они не пронизывали и не притягивали — вы с радостью тонули в них. Алехандро излучал теплоту. Ласковый смех, улыбка, взгляд. Это был человек, немало повидавший на своем веку, но без тени цинизма. Благородный человек, умеющий понять и проявить глубокое сострадание. Чувство юмора помогало ему преодолевать жизненные невзгоды.

В течение часа они с Люком перебрасывались шутками, и все это время Кизия внимательно за ними наблюдала. Алехандро был полной противоположностью Люку, но очень любил его и знал, что тот считает его ближайшим другом. Они встретились давно, в Лос-Анджелесе.

— Давно ли вы живете в Нью-Йорке? — Это был первый вопрос, который она задала Алехандро с момента встречи. Он угощал ее чаем, не выдержав словесного поединка с Люком. Они не виделись год, и им было что рассказать друг другу.

— Я здесь уже три года, Кизия.

— Мне кажется, это более чем достаточно, — вмешался Люк. — Как долго ты, дурачок, собираешься копаться в этой мусорной куче? Когда же ты поумнеешь и подашься домой? Почему бы тебе не вернуться в Лос-Анджелес?

— Потому что здесь я занимаюсь делом. Единственная проблема в том, что дети, которых мы лечим, амбулаторные, а не стационарные больные. Эх, если бы у нас были возможности, мы бы давным-давно завершили эту жалкую операцию, — проговорил он с горящими глазами.

— Вы лечите детей-наркоманов? — поинтересовалась Кизия.

Конечно, он мог рассказать многое. Он ей нравился. Алехандро был из тех, кого хочется обнять. А ведь они только что встретились.

— Да, наркотики и преступления. Это всегда взаимосвязано. — Он моментально ожил, начав рассказывать о своей работе: диаграммы и схемы, планы на будущее… — Но главная проблема — недостаток контроля — так и остается нерешенной. Все начинается снова, едва дети возвращаются на ночные улицы, в разбитые семьи, где их матери занимаются любовью в единственной на всю квартиру кровати, где отец избивает жену, братья колются наркотиками, а сестры промышляют проституцией. Проблема в том, как вытащить их из этого болота. Изменить всю их жизнь. Мы знаем, как, но здесь это сделать непросто. — Он горестно показал на облупившиеся стены. Дом действительно был в ужасающем состоянии.

— И все-таки ты одержимый, — сказал Люк, не скрывая, что ему нравится решительность друга и то, как он действует. Алехандро избивали, грабили, пинали, смеялись над ним, игнорировали. Но сломить не удавалось никому. Он был верен своей мечте. Как и Люк.

— Ты считаешь себя умнее? Ты хочешь добиться отмены тюрем? Hombre (Приятель (исп.)), это утопия. — Он закатил глаза и пожал плечами, выражая этим свое сочувствие.

Кизия слушала их с удивлением. С ней Алехандро говорил на прекрасном английском языке, с Люком — на каком-то уличном жаргоне. Манерном, древнем, шуточном, тюремном — она не могла сказать точно.

— Хорошо, красавчик, посмотрим. Через тридцать лет ни в этом штате, ни в каком другом не будет ни одной действующей тюрьмы.

В ответе она уловила «loco» и «cabeza» («Псих» и «голова» (исп.).), после чего Люк сделал довольно выразительный жест пальцем правой руки.

— Пожалуйста, Люк, с нами женщина. — Сказано это было проформы ради, ибо Алехандро принял ее как свою. Он шутил с ней почти как с Люком.

— А вы, Кизия? Что вы делаете? — спросил он, глядя на нее широко раскрытыми глазами.

— Пишу.

— И довольно хорошо, — добавил Люк. Кизия шутливо толкнула его.

— Подожди до публикации, а потом оценивай. В любом случае ты преувеличиваешь.

Все трое рассмеялись, каждый по-своему. Алехандро был доволен другом. Он сразу понял, что это не мимолетное увлечение, не знакомство на одну ночь. Впервые он видел Люка с женщиной. Женщины были у него тогда, когда он хотел их. Но эта — нечто особенное. Она отличалась от других. Они принадлежали к разным мирам. Интеллигентна, умна, у нее свой стиль. Высший класс! Интересно, где Люк сподобился подцепить ее?

— Хочешь пообедать с нами? — Люк закурил сигару и предложил одну другу. Алехандро охотно взял и, прикурив, удивился:

— Кубинская?

Люк кивнул. Кизия улыбнулась.

Алехандро присвистнул — леди хорошо снабжается. Люк на мгновение почувствовал гордость. У него есть женщина, а у нее — то, чего нет у других: кубинские сигары, например.

— Ну, так как насчет обеда, Великий Эл?

— Лукас, не могу. Мне бы очень хотелось, но… — Он показал на кучу бумаг на столе. — А в семь часов мы собираем родителей некоторых наших пациентов.

— Групповая терапия? Алехандро кивнул.

— Помощь родителям. Иногда полезна.

Неожиданно Кизия подумала, что Алехандро гасит пожар водой из наперстка… Что ж, и это заслуживает уважения.

— Обед, возможно, в другой раз. Как долго ты пробудешь здесь?

— До завтрашнего вечера. Но я вернусь. Алехандро рассмеялся, похлопал друга по спине.

— Знаю. И рад за тебя. — Он тепло посмотрел на Кизию, улыбнулся обоим. Почти благословение. Всем троим очень не хотелось расставаться.

— Ты был прав.

— В чем?

— Относительно Алехандро.

— Да, я знаю.

До самого метро Лукас думал о чем-то своем.

— Когда-нибудь этот чертов упрямец загнется здесь со своим «примирением». Мне хочется вытащить его отсюда куда угодно.

— Он не сможет.

— Да? — удивился Лукас. Его беспокоила судьба друга.

— Это своего рода война, Люк. Ты ведешь свою, он — свою. Ни тебя, ни его не волнует, что вы можете оказаться жертвами. Важен конечный результат. Для вас обоих. Он мало чем отличается от тебя. Делает то, что должен.

Лукас кивнул. Он все еще был рассержен, хотя знал, что она права. И очень проницательна. Иногда это удивляло. Потому что она, не копаясь в своей жизни, как никто могла добраться до сути, когда дело касалось других.

— Хотя в одном ты не права.

— В чем?

— Он не такой, как я.

— Почему?

— Он благороден до мозга костей.

— А ты нет? — Легкая усмешка появилась в ее глазах.

— Тебе лучше поверить, малыш. Ты не пережила того, что пережил я за шесть лет в калифорнийской тюрьме. Тебя превращают в проститутку, ты можешь отдать концы на следующий же день, если не найдешь выхода. — Кизия молчала, пока они не подошли к метро.

— Значит, он никогда не сидел в тюрьме? — Она допускала, что Алехандро мог быть там вместе с Люком.

— Алехандро? — Из груди Люка вырвался глухой смех. — Нет, хотя все его братья сидели. Он навестил одного из них в Фольсоме. Мы познакомились. А когда меня перевели в другую тюрьму, он получил разрешение навещать меня. С тех пор мы стали братьями. Но Алехандро никогда не шел той же тропой. В отличие от своей семьи он избрал другой путь.

— Господи, он такой скромный.

— Потому и красив. У этого пижона сердце из чистого золота.

Шум поезда прервал разговор. До своей остановки они ехали молча. На Семьдесят второй улице Кизия потянула Люка за рукав:

— Выходим.

Он кивнул, усмехнулся и поднялся на ноги. Она видела, что он снова вернулся к ней. Мысли об Алехандро ушли. Лукас переключился.

— Малыш, я люблю тебя. — Он держал Кизию в объятиях, их губы встретились, соединились в долгом поцелуе. Поезд ушел. Неожиданно он взглянул на нее, явно чем-то озабоченный. — Становится жарко?

— Что? — Она не понимала, что он имеет в виду.

— Ну, я знаю, тебе не хочется зарываться в бумаги. Вчера ночью я нагородил немало чепухи и понимаю, как ты себя чувствовала. Но быть собой — одно, а писать для первой полосы — совсем другое.

— Слава Богу, я никогда этого не делаю. Пятая, может быть, четвертая полоса, но никогда первая. Она зарезервирована для самоубийств, изнасилований, биржевых катастроф. — Кизия рассмеялась. — Все в порядке, Люк, пока еще «холодно». Кроме… — В ее взгляде проскользнуло лукавство. — Почему мои друзья не пользуются метро? Как глупо с их стороны. Прекрасный способ передвижения! — Она выглядела как школьница, смотрела на него восторженно, хлопая ресницами. Он строго взглянул на нее с высоты своего роста.

— Я запомню это. — Он взял ее за руку, и они направились вдоль улицы, улыбаясь и размахивая руками.

— Хочешь, возьмем что-нибудь поесть? — спросила она, когда они проходили мимо магазина, где продавались жареные цыплята.

— Нет.

— Ты разве не голоден? — Внезапно у нее засосало под ложечкой. Позади длинный день.

— Да, я голоден.

— Так в чем же дело? — Он все подгонял ее. Кизия недоумевала, но, взглянув в его лицо, все поняла. — Лукас, ты скверный мальчик.

— Об этом скажешь позже. — Он схватил ее за руку, и они, смеясь, побежали к дому.

— Лукас! А швейцар? — Они были похожи на взбалмошных детей: бежали по улице, держась за руки. Опомнившись, медленно подошли к скрипящей двери, ведущей к ее дому; он чинно следовал за ней. Оба старались подавить смех. В лифте стояли как паиньки, а в коридоре, когда Кизия искала ключи, вдруг разразились смехом.

— Ну скорей же, скорей! — Он просунул руку сначала под ее куртку, затем глубже, под рубашку.

— Люк, прекрати! — Все еще смеясь, она усиленно искала ключ.

— Если ты не найдешь этот чертов ключ. пока я считаю до десяти, то…

— Нет, ты этого не сделаешь!

— Сделаю — прямо здесь, в коридоре. — Он улыбнулся и начал губами перебирать ее волосы.

— Люк, ну прекрати же! Подожди… Вот, я нашла его! — Торжествуя, она вытащила ключ из сумочки.

— Чудачка, я надеялся, что ты его не найдешь.

— Бесстыдник. — Дверь открылась, и он потянулся к ней, как только они вошли в комнату, взял на руки, чтобы отнести в спальню. — Лукас, нет! Прекрати!

— Ты шутишь?

Она по-царски изогнула шею, сидя у него на руках, как на троне. Не в силах скрыть радость, она с притворной суровостью смотрела на него.

— Я не шучу. Отпусти меня… Я должна сделать пи-пи.

— Пи-пи? — Люк взорвался от смеха. — Пи-пи?

— Да. — Он опустил ее на пол, она скрестила ноги, все еще смеясь.

— Почему ты не сказала об этом? Если бы я знал, что… — Его смех сотрясал комнату, пока она бежала в розовый туалет.

Кизия вернулась быстро, принеся с собой нежность. Отбросила в сторону туфли, стояла перед ним босая. Длинные волосы обрамляли лицо, огромные глаза сияли, излучая радость.

— Знаешь что? Я люблю тебя. — Он притянул ее к себе и крепко сжал в объятиях.

— Я тоже тебя люблю. Ты нечто такое, о чем я мечтала, но никогда не думала, что найду.

— Я тоже. Мне пришлось бы списать себя в архив, если бы я не обрел тебя и вел прежнюю жизнь.

— Какой она была?

— Одинокой.

— Мне это знакомо.

Молча они прошли в спальню. Пока она снимала джинсы, он разобрал постель.

Глава 13

— Лукас!

— Да?

— С тобой все в порядке? — В спальне было темно. Она сидела рядом и смотрела на него, положив ему на плечо руку. Вся постель была измята.

— Мне хорошо. А сколько времени?

— Без четверти пять.

— Господи. — Он перевернулся на спину, посмотрел на нее. — Ты утомлена, малышка?

— Нет. Но ты видел плохой сон. Очень плохой.

— Не волнуйся. Мне жаль, что разбудил тебя. — Прикрыв глаза, он нежно гладил ее грудь. — Мой храп куда хуже. Тебе еще повезло.

Но он ее беспокоил. Постель вся измялась от его ударов.

— Лучше бы ты храпел. Во сне ты был чем-то очень расстроен. И даже испуган. — Перед тем как он проснулся, его охватила дрожь.

— Об этом не беспокойся. Привыкнешь.

— Ты часто видишь такие сны? Вместо ответами пожал плечами, потянулся за сигаретами.

— Закуришь?

Она покачала головой.

— Хочешь воды?

Он рассмеялся, зажигая спичку.

— Нет, мисс Ночной Эфир, не хочу. Не бойся, Кизия. Что ты хочешь? В жизни я побывал во многих забавных местах. Остались следы.

Но какие? Прежде чем разбудить, она минут двадцать наблюдала за ним. Он вел себя так, будто его пытали.

— Все это последствия тюрьмы? — Ей не хотелось расспрашивать, а он снова лишь пожал плечами.

— Одно знаю наверняка. Все это не от того, что я занимался с тобой любовью. Не принимай близко к сердцу. — Он приподнялся на локте и поцеловал ее.

— Люк!

— Что?

— Как долго ты пробудешь здесь?

— До завтра.

— И все?

— Все. — Но когда он увидел выражение ее лица, быстро потушил сигарету и заключил ее в объятия. — У нас еще будет время. Это ведь только начало. Не думаешь же ты, что я потеряю тебя, если искал столько лет? — Она улыбнулась в ответ. Они лежали бок о бок в темноте, пока не заснули. На этот раз Люк спал спокойно; что было довольно редко и о чем Кизия не знала. Позже, когда он снова стал объектом слежки, кошмары возобновились.

— Завтрак? — Она запахивала белый атласный пеньюар и, выпрямляясь, улыбнулась ему.

— Только кофе. Черный. Я не люблю спешить, когда завтракаю, а сейчас нет времени. — Он уже выпрыгнул из постели и одевался.

— Ты не будешь завтракать? — спросила она и тут же вспомнила, что он уезжает.

— Ну, не будь такой, Кизия. Я ведь говорил тебе, что мы еще встретимся. И не однажды. — Он пошлепал ее ниже спины, и она тут же скользнула к нему в объятия.

— Я буду очень скучать, когда ты уедешь.

— Я тоже. Мистер Хэллам, ты очень красивая женщина.

— О, заткнись. — Она рассмеялась, но ее смутило напоминание о газетной колонке. — Когда вылетает твой самолет?

— В одиннадцать.

— Вот дьявольщина!

Он рассмеялся и мелкими шажками прошелся по комнате. Стоя в дверях спальни, она молча наблюдала за ним, и ей казалось, что они вместе уже давным-давно — подшучивают друг над другом, смеются, ездят в метро, болтают ночи напролет, видят друг друга спящими, пробуждающимися, делятся сигаретами и мыслями перед утренним кофе.

— Лукас! Кофе! — Она поставила дымящуюся чашку на раковину и похлопала его по плечу через занавеску в ванне. Все это было так естественно, знакомо, радостно.

Высунув голову из-за занавески, он потянулся за чашкой, сделал глоток.

— Отличный кофе. Ты идешь под душ? Она покачала головой.

— Нет, благодарю. — Она всегда предпочитала ванну. Особенно по утрам. Своего рода ритуал. Шампунь «Кристиан Диор», ароматизированная вода, достаточно теплая, закрывающая грудь. В глубокой ванне из розового мрамора. Затем теплое полотенце и уютный пеньюар из белого атласа, любимые атласные туфельки со страусовыми перьями — такой мягкий розовый вельвет внутри. Люк улыбнулся и протянул руку:

— Иди сюда…

— Нет, Люк. Правда. Я подожду. — Она все еще была сонной и вялой.

— Нет, не подождешь! — Неожиданно одним плавным движением он снял с нее пеньюар и, не дожидаясь, когда Кизия начнет сопротивляться, легко приподнял ее на согнутой руке и поставил рядом под водяной каскад.

— Мне было скучно без тебя, малышка! — Он широко улыбался, а она что-то бессвязно бормотала, убирая с глаз пряди намокших волос. На ней остались туфельки со страусовыми перьями. Она стащила их с ног, бросила на пол и стала колотить его по плечам. Видя, как она пытается побороть смех, он поцеловал ее и заслонил от потока горячей воды. Она нежно гладила его тело, ее руки опускались все ниже… Он смотрел на нее весело и дерзко…

— Ты просто верзила и хулиган, Лукас Джонс, — вот ты кто! — выпалила она тоном, не соответствующим смыслу сказанного.

— Но ведь я люблю тебя… — Он излучал мужскую надменность, желание и нежность.

— Я тебя тоже люблю. — И как только он закрыл глаза, собираясь поцеловать ее, она окунула его в воду и направила струю душа прямо в лицо.

— Эй, малыш, осторожнее. Ты можешь промахнуться! — Но она уже целовала его… Вода струилась по волосам и спине, согревая обоих. Он гладил ее тело, целовал губы, потом поднял на руки. Она обхватила его талию ногами…

— Кизия, ты сошла с ума.

— Почему? — Они удобно устроились в лимузине, взятом напрокат.

Кизия выглядела абсолютно спокойной.

— Ты знаешь, это не тот способ, которым путешествует большинство.

— Да, я знаю. — Она робко улыбнулась ему, потрепала за ухо. — Но согласись, это удобно.

— Согласен. А как насчет комплекса вины?

— Почему? Не понимаю.

— Потому что это не мой стиль. Трудно объяснить.

— Тогда заткнись и наслаждайся. — Она прекрасно понимала, что он имел в виду. — Знаешь, Люк, я погубила полжизни, пытаясь отвергнуть все это. Другую половину я прожила, уступив и ненавидя. Роскошь и саму себя за потворство своим желаниям. Но вдруг это перестало меня волновать. Я перестала ненавидеть, это чувство ушло. Я успокоилась. И, знаешь, это чертовски приятно, правда?

— В твоем мире не все так плохо. Ты удивляешь меня, Кизия. Ты заражена этим и наивна одновременно. Принимаешь всю эту дрянь как должное, а затем смеешься над ней, как маленький ребенок. Все превращаешь в забаву.

Прикуривая сигару, он выглядел вполне довольным. Она подарила ему ящик кубинских сигар.

— Не все, дорогой. Но это уже из другой оперы.

Они устроились на заднем сиденье и ехали, держась за руки. Показалось здание аэропорта. От шофера их отделяло стекло. Кизия нажала на кнопку, чтобы опустить его и указать, где остановиться. Затем она снова подняла стекло. Они обменялись надменными улыбками людей, рожденных повелевать: она — своим наследием, он — своей душой. Остаток пути проехали молча, держась за руки. При мысли о том, что он уезжает, Кизию бросало в дрожь. Что, если она больше никогда не увидит его? Что, если все это было забавой? Она открыла этому незнакомцу душу, оставила незащищенным сердце, а сейчас он бросает ее.

Люка одолевали те же страхи. Но не только. Все полицейские машины похожи: светло-голубые, тускло-серые, темно-коричневые с высокой антенной сзади. Он их чувствовал нутром, как сейчас. Одна из них шла следом на приличном расстоянии. Его интересовало, как они могли узнать, что он в машине Кизии. Был ли он под колпаком, когда летел из Вашингтона или когда с Кизией поздно ночью возвращался в ее дом? Последнее время они все чаше стали следить за ним. И не только у тюрем. Везде. Звери.

Водитель взял багаж Люка, Кизия осталась в машине. Через несколько минут Лукас заглянул в окно.

— Ты проводишь меня до выхода, малыш?

— Это как под душем или у меня есть выбор? — Они улыбнулись, вспомнив небольшое происшествие минувшего утра.

— Сейчас твой черед выбирать, мой был под душем.

— Мой тоже.

Он взглянул на часы, улыбка стерлась.

— Может, тебе лучше остаться здесь и сразу вернуться в город? Было бы глупо с твоей стороны давать лишний повод для шума.

Он разделял озабоченность Кизии. Ей ни к чему газетная трескотня, которой не избежать, если кто-нибудь увидит их вместе. Он — не Уитни Хэйворт III. Он — Лукас Джонс, по-своему интересующий прессу, но этот интерес не пошел бы на пользу Кизии. Что будет, если полицейские из голубой машины подойдут к нему? Ведь это может разрушить все, может просто-напросто отпугнуть Кизию от него.

Лукас наклонился, она протянула руки и поцеловала его.

— Лукас, мне будет плохо без тебя.

— Мне тоже. — Они слились в поцелуе, она гладила его волосы. От него пахло зубной пастой и кубинскими сигарами — чудное сочетание. Чистое и сильное, как сам Люк. Честное и живительное.

— Хорошо. Мне будет нелегко пережить твой уход… — На глазах появились слезы, и он решился.

— Оставайся. Я позвоню тебе вечером. — И тут же исчез. Хлопнула дверь, она увидела его удаляющуюся спину. Лукас не оглянулся. Кизия плакала.

Возвращение в город было печальным. Ей хотелось побыть наедине с еще сохранившимся в машине запахом сигар. И с мыслями о минувшем. Неожиданно что-то вернуло ее в настоящее. Почему она не проводила его? Чего испугалась? Устыдилась? Почему бы ей не послать всех к черту?

Быстро опустила стекло. Водитель удивленно взглянул в зеркало.

— Мне надо обратно.

— Что вы сказали, мисс?

— Возвращайтесь в аэропорт. Джентльмен кое-что забыл. — Она вытащила из сумочки конверт и показала его водителю. Повод, конечно, не очень убедительный. Парень подумает, что она чудачка, но ей наплевать. Кизия хотела вернуться в аэропорт до отлета самолета. Пора проявить мужество. Обратного пути нет, и Люк должен знать об этом.

— На следующем повороте мы развернемся, и я сделаю все возможное, чтобы успеть.

Она сидела в напряженном ожидании, думая об одном: лишь бы не опоздать. Претензий к водителю быть не могло: он вел машину мастерски, та словно летела по воздуху. Они вернулись в аэропорт через двадцать минут после того, как покинули его. Кизия на ходу выскочила из машины. Бросилась в зал ожидания, бесцеремонно расталкивая служащих, старых женщин с собачками, молодых девушек в париках, взволнованных провожающих… Задыхаясь от бега, искала выход на чикагскую авиалинию.

Выход 14Е. А, черт… В дальнем конце вокзала, последняя дверь. Она бежала не помня себя, волосы ее распустились и развевались по плечам… Отличный материальчик для газеты! Кизия смеялась над собой, обгоняя людей и чуть не сбивая их с ног. Любители сенсаций могли бы поразвлечься: наследница Кизия Сен-Мартин, ничего не видя перед собой, мчится изо всех сил через все здание аэропорта, чтобы поцеловать бывшего заключенного Лукаса Джонса.

Преодолев последние ярды, она радостно засмеялась. Широкие плечи и спина Люка закрывали проем дверей, ведущих на посадку. Она все-таки успела!

— Люк!

Он медленно обернулся, держа в руках билет и, пилимо, задаваясь вопросом, кто же в Нью-Йорке мог окликнуть его. И тут увидел Кизию… Увидел ее волосы, освобожденные от заколок и ниспадающие на ярко-красную пелерину, сияющее лицо… Он широко, облегченно улыбнулся, осторожно вышел из очереди нетерпеливых пассажиров и поспешил к ней.

— Леди, вы сошли с ума. Я думал, вы уже подъезжаете к дому. Знаешь, я стоял и думал о тебе, малыш.

— Я была… на полпути… к городу… — Ей не хватало воздуха, но она вся пылала счастьем. — Но… я… должна была… вернуться.

— Ради Бога, не получи сердечный удар. С тобой все в порядке?

Она энергично кивнула и бросилась к нему в объятия.

— Все прекрасно.

Он крепко поцеловал ее, отнимая последнее дыхание, сжал в объятиях, рискуя поломать кости.

— Благодарю за возвращение, леди. — Он знал, чего ей это стоило. Приятная теплота разливалась по всему телу. Люк знал теперь все о ней и представлял, что могут написать в газетах об их поцелуе средь бела дня, на виду у всей почтенной публики. Кизия Сен-Мартин все-таки вернулась. Открыто вошла в другой мир. Она реальна и принадлежит ему. Благородная Кизия Сен-Мартин…

— Ты чертовски рискуешь.

— Я должна. Для себя. И потом, я полюбила тебя…

— Я знал об этом, даже если бы ты не вернулась… Но я страшно рад, что ты здесь. — Его голос стал строже. — А сейчас мне желательно успеть все же в самолет. В три часа я должен быть в Чикаго на встрече. — Он нежно отстранил ее.

— Люк…

Он остановился и долго смотрел на Кизию. Ей хотелось, чтобы он вернулся, но она не смела просить об этом. Знала, что он все равно не останется…

— Береги себя!

— Ты тоже. Встретимся на следующей неделе. — Она кивнула, и он пошел к выходу на поле. В последний раз махнул ей на прощание и исчез.

Впервые в жизни Кизия стояла в аэропорту и наблюдала за взлетающим самолетом. Удивительно, как серебряная птица поднимается в небо. Красиво. Кизия чувствовала себя обновленной. Впервые взяла судьбу в собственные руки и публично пошла на риск. Больше не будет прятаться в Сохо или исчезать где-нибудь вблизи Антиб. Больше никаких тайн. Она женщина. Любит мужчину. Единственное препятствие в том, что она новичок в этой игре с собственной жизнью, еще не знает, сколь высоки ставки. Кизия не обратила внимания на человека в штатском, стоящего возле выхода. Лишь взглянула на него и пошла прочь, не ведая о той опасности, какую этот человек представляет для них обоих.

Кизия Сен-Мартин напоминала ребенка, слепо бредущего в джунглях.

Глава 14

— Ну, наконец-то! Где ты была? — Голос Уита звучал раздраженно, что случалось редко.

— Здесь, Уит. А что происходит?

— Кизия, я звоню тебе уже несколько дней.

— У меня была мигрень, и я отключила телефон.

— О, дорогая, извини! Почему ты мне не позвонила?

— Потому что ни с кем не могла говорить.

Кроме Лукаса. После его отъезда она два дня провела в полном одиночестве. Ей было необходимо переварить происшедшее. Ежедневно он звонил ей по два раза, говорил грубоватым, смеющимся, любящим голосом. Во время разговора Кизия почти ощущала прикосновение его рук.

— А как чувствуешь себя сейчас, дорогая?

— Прекрасно, — произнесла она восторженно. Ее голос приобрел это неведомое ранее качество. Даже в разговоре с Уитом.

— Да, это заметно. И, думаю, ты не забыла о сегодняшнем вечере? — Его голос снова зазвучал чопорно и раздраженно.

— А что сегодня вечером?

— О, Кизия, ради Бога! Черт возьми! Долг зовет.

— Ну извини, не могу вспомнить. Это все из-за мигрени. Напомни, что ожидается вечером?

— Сегодня начинаются обеды в честь помолвки Серджант.

— Боже. И какой сегодня обед по счету? — Она надеялась, что пропустила хоть одно из этих пустых сборищ.

— Сегодня первый. Обед в их честь дает тетушка Касси. Черный галстук обязателен. Ты наконец вспомнила, любимая?

Да, но лучше бы не вспоминать. Уит говорил с ней, словно она уже опаздывала.

— Да, Уит, я вспомнила. Но не знаю, смогу ли приехать.

— Ты сказала, что чувствуешь себя прекрасно.

— Разумеется, дорогой. Но я не вылезала из постели три дня. Обед может оказаться довольно утомительным. — Но долг зовет, и она об этом помнила. Придется идти, хотя бы ради газетной колонки. У нее много свободного времени. А за последние дни она практически ничего не писала. Пора возвращаться к работе и действительности. А как? Как после Люка? Идея казалась абсурдной. К какой действительности? Чьей? Уита? Это же миф. Реальность — это Люк.

— Хорошо. Если ты не можешь, объясни это миссис Мэтью, — сказал Уит раздраженно. — Обед расписан на пятьдесят персон, и ей захочется узнать, намерена ли ты сорвать ее планы.

— Надо ей сообщить.

— Я тоже так считаю. Вот дурак.

— Хорошо, милый, я это сделаю, — сказала Кизия, с трудом подавляя смех.

— Ты хорошая девочка, Кизия. Я, правда, страшно беспокоился, не зная, где ты.

— Я была здесь.

Так же как и Люк. Пока.

— Жаль, что с мигренью. Если бы я знал, то послал бы тебе цветы.

— Хорошо, что ты не сделал этого, — сорвалось у нее.

— Что?

— Запах роз усиливает головную боль, — выкрутилась она.

— Держись до вечера. Я загляну к тебе около восьми.

— Черный галстук или белый?

— Черный, я говорил тебе. Белый в пятницу.

— А что в пятницу? — Весь светский календарь выскочил у нее из головы.

— Эта мигрень сделала тебя забывчивой, не так ли? В пятницу обед-репетиция. Ты ведь собираешься присутствовать на свадьбе?

Вопрос звучал риторически. Но он поставлен, и на него следует ответить.

— По правде сказать, не знаю. В конце этой недели я предполагала поехать на свадьбу в Чикаго. Пока не знаю, что выберу.

— Кто женится в Чикаго?

— Школьная подруга.

— Я ее знаю?

— Нет. Очень хорошая девушка.

— Приятно. Ну, поступай как сочтешь нужным. — Раздражение вновь вернулось. Временами она такая невыносимая. — Только сообщи мне свое решение. В принципе я рассчитывал на твое присутствие у Серджантов.

— Мы это решим. Увидимся позже, любимый.

Она послала ему звонкий поцелуй, положила телефонную трубку и начала выделывать босыми ногами пируэты. Атласный пеньюар распахнулся, обнажив загорелую кожу. «Свадьба в Чикаго»… Идя в ванную через холл, она рассмеялась. Это даже лучше, чем свадьба. Она собиралась на встречу с Люком.

— Боже, ты выглядишь просто потрясающе, Кизия! — На этот раз даже Уит был поражен. На ней было тонкое, как паутинка, шелковое платье, складками ниспадающее с плеч, — в греческом стиле. Когда она шла, бледно-коралловая ткань словно плыла за ней по воздуху. Волосы, пронизанные золотыми нитями, были заплетены в две косы, уложенные по бокам крупными петлями. Золотистые туфельки чудом держались на ногах. Она двигалась легко, как призрак. Кораллы и бриллианты на шее и в ушах. Но Уита беспокоило что-то неуловимое, новое в ее движениях. Она была восхитительна, и это сбивало с толку.

— Я никогда не видел тебя такой прекрасной, Кизия.

— Спасибо, дорогой.

Она загадочно улыбнулась и выскользнула за ним в дверь. От нее исходил запах ландышей — Диор. Она была сегодня изысканна, как никогда, но дело не только во внешности. Сегодня в ней больше чем когда-либо проявлялась женщина.

У входа в дом тетушки Касси стоял дворецкий в ожидании гостей. Два служителя на автостоянке помогли им выйти из машины. Помимо дворецкого, который в «старые добрые времена» работал в Париже у Петэна, в доме были две отлично вышколенные служанки в накрахмаленной черной униформе. Они принимали одежду и указывали дамам, где можно привести в порядок лицо и волосы, прежде чем предстать перед гостями. Второй дворецкий перехватывал их на пути в зал, предлагая шампанское.

Кизия отдала белое норковое манто. Никакого желания «наводить марафет» у нее не было.

— Дорогая?.. — полувопросительно произнес Уит, протягивая ей бокал с шампанским.

Весь вечер Уиту пришлось лишь издали наблюдать за тем, как она смеется в кругу друзей, танцует с мужчинами, которых не встречала многие годы, — словом, веселится. Один или два раза он приметил ее на террасе. Она стояла в одиночестве и сквозь осеннюю ночь смотрела на Ист-Ривер.

Она была неуловима. Всякий раз, как только Уит приближался к ней, она ускользала. Ему казалось, что он гоняется за привидением или пытается поймать мечту, и это раздражало. Вокруг говорили только о ней. По крайней мере мужчины, что его очень беспокоило. Но ведь он этого и хотел — стать «супругом Кизии Сен-Мартин». К этому событию он готовился уже несколько лет. Правда, в последнее время в их отношениях появилось что-то новое. Ему не нравилось, например, звучание ее голоса. А как она вела себя сегодня утром! Раньше казалось, что они понимают друг друга. А может, ему следовало бы давно внести ясность в этот вопрос? По крайней мере все считали, что он уже сделал это. Ее же не волновали подобные вещи. Уит был уверен в этом. Уверен… или… Эдвард? Неожиданно в голову пришла мысль, от которой он уже не смог отделаться. Кизия спит с Эдвардом? И они оба дурачат его?

— Добрый вечер, Уит.

А вот и сам объект только что возникших подозрений.

— Добрый вечер, — пробормотал он.

— Прекрасный вечер, ты не находишь?

— Да, Эдвард. Замечательный. Кэсси Серджант удивляет высший свет.

— Не делай из мухи слона. Хотя твое замечание не лишено оснований. — Эдвард излучал добродетель, глядя вместе с собеседником на полнеющую фигуру невесты, закутанную в розовый атлас.

— Конечно, миссис Мэтью делает все, что в ее силах. — Эдвард неопределенно кивнул в сторону приглашенных. Обед был выше всяких похвал. Суп бонго-бонго, семга из Новой Шотландии, раки, доставленные самолетом из района Скалистых гор, белужья икра из Франции. За рыбными блюдами следовали мясные и угнетающее число овощных салатов и суфле. Почти все куплено у Фрейзера Морриса на Мэдисон-авеню — единственное место в городе, где можно найти все эти деликатесы. «Только Карла Фитц Мэтью способна организовать суфле на пятьдесят персон!»

— Потрясающий обед, правда?

Уит мрачно кивнул. Он перебрал спиртного и сейчас мучился сомнениями и догадками, родившимися в воспаленном мозгу.

— А где Кизия?

— Ты должен знать.

— Польщен, что ты так думаешь, Уит. Между прочим, за весь вечер я не обмолвился с ней ни словом.

— Побереги для ночной поры, — пьяно пробормотал Уитни почти про себя. Но Эдвард расслышал.

— Ты что-то сказал?

— Извини… Думаю, Кизия где-то здесь. Порхает. Она сегодня очень хороша.

— Мне думается, ты мог бы сказать нечто большее, чем просто «хороша». — Эдвард улыбнулся, размышляя над словами Уита. Ему не нравился тон, каким они были произнесены. — Да, — согласился Эдвард. — Девочка удивительна. Я видел, вы пришли вместе.

— Зато уйдем врозь. Как тебе нравится такой поворот?

Уитни стал гадким. Он злобно улыбнулся Эдварду, повернулся на каблуках, потом вдруг остановился.

— Может, это обрадует тебя?

— Если ты намерен уехать один, лучше скажи ей об этом. Что-нибудь случилось?

— Случилось? Спокойной ночи, сэр. Я оставляю ее тебе. Можешь провести с ней отличный вечер.

Сказав это, он исчез в толпе. Уходя, сунул пустой бокал в руки Тиффани Бенджамин, попавшейся на пути. Не заметив, что держит уже два пустых бокала, она подавала бармену знаки наполнить оба.

Глядя ему вслед, Эдвард размышлял, что могла выкинуть Кизия. Что бы там ни было, это не нравится Уиту. Почему? Эдвард провел небольшое расследование, которое подтвердило многолетние подозрения. Уитни Хэйуорт III тайно вел беспутный образ жизни. Жалкий претендент на Кизию — это совершенно ясно. Уитни… Почему он так раздражен?

— Привет, милый. Почему такой мрачный?

— Мрачный? Вовсе нет. Просто задумался. — Эдвард улыбнулся, воодушевленный приветливостью Кизии. Она улыбнулась в ответ. — Между прочим, твой эскорт удалился. Навеселе.

— У него весь день плохое настроение. В сущности, он вышел из себя, разговаривая со мной по телефону еще утром. Надулся из-за того, что не мог до меня дозвониться. Ничего, это пройдет. И, возможно, очень скоро. — Они оба знали, что дом миссис Мэтью недалеко от квартала, где живет любовник Уита. Но Эдвард проигнорировал ее предположение.

— И что же ты задумала?

— Ничего особенного. Поболтала тут кое с кем. Безусловно, свадьба Кэсси вытащила всех нас из своих берлог. Сегодня я встретилась с людьми, которых не видела лет десять. Действительно, прекрасная ночь и очень приятный обед. — Она покружилась вокруг него, легонько ударила по руке и поцеловала в щеку.

— Мне казалось, тебе не нравятся такие праздничные события.

— Иногда я позволяю себе это…

Он строго посмотрел на нее и вдруг почувствовал, что неудержимо хочет рассмеяться. Она была невозможно и невероятно хороша. Более чем хороша. Она была сегодня обворожительной.

— Кизия…

— Да, Эдвард? — Она ангельски простодушно смотрела ему в глаза, и стоило большого труда не улыбнуться ей в отв"ет.

— Где ты пропадала последнее время? Уитни не единственный, кто не смог дозвониться до тебя. Я уже начал беспокоиться.

— Была очень занята.

— Актер? Молодой человек из Виллидж?

Бедняга, он действительно выглядел озабоченным. Ему мерещились деньги, ускользающие из ее маленьких хрупких рук…

— Нет, не Виллидж. Сохо. Нет, все не то.

— Что-нибудь еще? Кто он?

Кизия почувствовала, что начинает закипать.

— Дорогой, ты зря беспокоишься.

— Возможно, у меня есть причины.

— Я уже не в том возрасте. Не надо.

Она взяла его под руку и повела в круг друзей, продолжая разговор. Но это не развеяло его опасений. Он знал ее слишком хорошо. Что-то произошло. Нечто, чего раньше не бывало и что подтверждалось ее необычным состоянием. Эдвард чувствовал это. Знал. Она выглядела намного счастливее и спокойнее, как будто уже освободилась из-под его опеки. Ее здесь нет. Она будто испарилась. Вот она, здесь, на отлично устроенном обеде Карлы Фитц Мэтью, — но душа ее отсутствует. И только Эдвард догадывался об этом. Где она была на самом деле — этого как раз он не знал. Где и с кем?

Спустя полчаса Эдвард обнаружил отсутствие Кизии. Выяснил, что девушка ушла одна. Это расстроило Эдварда. Она была одета не для ночных прогулок по городу, а, насколько он знал, Уит не оставил машину. Чертов разгильдяй! Это он мог бы для нее сделать!

Эдвард попрощался, вышел на улицу и остановил такси. Он хотел ехать к себе, на восточную Восемьдесят третью, но неожиданно для себя назвал шоферу адрес Кизии. Это ужаснуло его. Он никогда не позволял себе подобного. Какая глупость… в его возрасте… она уже взрослая женщина… возможно, не одна… И все же он сделал это.

— Кизия!

Она ответила на первый же звонок внутреннего телефона, по которому позвонил смущенный Эдвард.

— Эдвард? Что-нибудь случилось?

— Ничего. Мне очень неловко, но можно подняться к тебе?

— Разумеется. — Она положила трубку. Через несколько секунд Эдвард появился.

Она ждала его с открытой дверью. Босая, в пеньюаре, с распущенными волосами и без всяких украшений. Она выглядела озадаченной. Эдвард почувствовал себя глупо.

— Эдвард, с тобой все в порядке? — Он кивнул, она впустила его в комнату.

— Кизия… Я… Мне очень жаль. Мне не следовало приходить сюда, но я должен был убедиться, что ты благополучно добралась домой. Не могу представить тебя, обвешанную драгоценностями, без провожатого.

— Дорогой мой хлопотун, и это все? — Она нежно улыбалась ему. — Слава Богу, Эдвард, а то я подумала, что случилось что-то ужасное.

— Может, и случилось.

— Да? — На мгновение она вновь стала серьезной.

— Мне кажется, сегодня вечером я окончательно постарел. Мне следовало позвонить, вместо того чтобы являться сюда.

— Ну, поскольку ты здесь, не хочешь ли чего-нибудь выпить? — Конечно, так и следовало поступить — она всегда была снисходительна к нему. — Вино или сок? — Она указала ему на кресло и пошла к инкрустированному на китайский манер бару, где хранила напитки. Эдвард хорошо помнил этот бар: он присутствовал, когда мать Кизии покупала его у Сотби.

— Спасибо, дорогая, пожалуй, вино. — Устало опускаясь в кресло, он видел, как она наливает крепкий прозрачный напиток в тонкий бокал. — Ты и впрямь очень добра к своему старому дядюшке Эдварду.

— Не глупи, — сказала она, подавая вино и опускаясь на пол возле его ног.

— Ты осознаешь, насколько привлекательна? — Она отмахнулась от комплимента и закурила. Он задумчиво потягивал вино. Кизию начинаю беспокоить, не много ли Эдвард выпил сегодня. Он становился все меланхоличнее. А она ждала звонка от Люка.

— Я рад, что у тебя все хорошо, — начал он. И дальше уже не мог остановиться. — Кизия, что ты собираешься делать?

— Абсолютно ничего. Сижу возле тебя. Хотела переодеться и написать кое-что. Хочу передать это в газету утром по телефону… Не думаю, что Карле понравится, что именно я напишу. Она болезненно реагирует на шутки. А я не могу не написать.

Кизия старалась не усложнять разговор. Эдвард выглядел старше и более усталым, чем когда-либо.

— Ты можешь оставаться серьезной хотя бы минуту? Я имел в виду не то, что ты собираешься делать в данный момент. Я имел в виду… Словом, ты выглядишь как-то иначе в последнее время.

— В какое «последнее время»?

— Сегодня вечером.

— Я что, чем-то озабочена, больна, несчастна, голодна? Что значит «иначе»? — Ей не нравился этот допрос, и она хотела побыстрее сменить пластинку. Пора прекратить весь этот вздор. Больше она не допустит несогласованных ночных визитов.

— Нет, нет, ничего подобного. Ты выглядишь прекрасно.

— Но ведь ты обеспокоен?

— Да, но… Хорошо, хорошо, черт возьми. Кизил, ты знаешь, что я имею в виду. Ты вся в отца. Никому ничего не говоришь, пока что-то не случится. А затем все подбирают осколки.

— Дорогой, уверяю, что тебе никогда не придется подбирать какие-либо осколки после меня. И поскольку мы оба согласны с тем, что я выгляжу отдохнувшей, здоровой, сытой, что мой счет в банке в полном порядке и я не появлялась в голом виде в ресторане «Оук рум»… То в чем дело, к чему беспокоиться? — проговорила она несколько резковато.

— Ты неуловима. — Он вздохнул. У него нет шансов, и Эдвард отдавал себе в этом отчет.

— Нет, милый. Я наслаждалась правом на маленькую частную жизнь. Не важно, как я люблю тебя и насколько хорошо ты ко мне относишься. Милый, я уже выросла. Меня не интересует, спишь ли ты со своей служанкой или секретаршей или что делаешь по ночам один в ванной комнате.

— Кизия, это возмутительно! — сердито выкрикнул он, уязвленный. Все оборачивалось не гак, как ему хотелось. По крайней мере этот разговор.

— Не возмутительнее того, о чем ты, в сущности, спрашиваешь. Ты просто выразился интеллигентнее, чем я.

— Да, понимаю.

— Я рада. — Пора наконец все поставить на свои места. — Но, чтобы успокоить твою взбаламученную душу, я искренне уверяю тебя, что никаких причин для беспокойства нет. Никаких.

— Ты мне скажешь, когда они появятся?

— Могу ли я лишить тебя удовольствия проявить беспокойство?

Он рассмеялся, откинувшись в кресле.

— Отлично. Я невыносим. Знаю это и очень сожалею. Нет… не сожалею. Мне приятно сознавать, что в твоей жизни все без изменений. А сейчас я позволю тебе закончить работу. Ты, наверное, собрала немало интересного для своей колонки за сегодняшний вечер. Дом буквально кишел сплетнями. — Эдвард испытывал смущение от того, что находится в ее доме так поздно. Нелегко замещать отца. А еще труднее — любить опекаемое дитя.

— Набралось несколько пикантных новостей, в том числе о роскоши и расточительности Карлы. В самом деле, разве не стыдно выбрасывать тысячи за один вечер?

Она опять стала похожа на прежнюю Кизию, которая не пугала Эдварда: он хорошо ее знал, и она всегда будет в его власти.

— Разумеется, я не обойду себя, — объявила она, широко улыбаясь.

— Негодница, что же ты собираешься сказать о самой себе? Надеюсь, то, что ты выглядела сногсшибательно?

— Нет. Ну, может, упомяну о своем платье. Но на самом деле я написала о красивом исчезновении со сцены Уитни.

Она рассержена? Возможно, взволнована?

— Но почему?

— Потому что, грубо говоря, время развлечений и игр прошло. Мне кажется, что Уиту пора идти своей дорогой, а мне — своей. Нам обоим не хватало мужества для этого. И если начнутся осложнения, его дружок из Сэттон Плейс поможет нам разойтись. Если он хоть что-то представляет собой, то не допустит публичного скандала.

— Боже мой, Кизия. Что же ты написала?

— Ничего непристойного. И уж точно не собираюсь выступить со скандальными обвинениями в печати. Я не сделаю этого в отношении Уита. Или себя. Все дело в том, что у меня нет времени продолжать подобные игры. А это для Уита не совсем хорошо. Все, что я написала в статье, — это… Пожалуй, я прочитаю тебе. — Она сказала это деловым тоном и направилась к столу. Эдвард наблюдал за ней с щемящим сердцем. Она начала читать:

«oОбычно влюбленные птички неразлучны. Вспомните Франческо Челлини и Миранду Павано-Кастейя, Джина Робертса и Бентли Форбс, Максуэлла Дарта и Кертни Уильямсон и, конечно, Кизию Сен-Мартин и ее верного друга Уитни Хэйуорта III. Хотя вчерашний вечер эта пара провела порознь, — решили, видимо, полетать самостоятельно. Было замечено, что в разгар веселья Уитни в одиночку покинул обед, оставив Кизию наедине с оставшимися голубями, ястребами и попугаями. Возможно, элегантному Уитни порядком наскучило следовать за ней по пятам. Ведь наследницы довольно привередливы. В интересах дома баронессы Карлы Фитц Мэтью…»

— Ну и как? — В ее голосе прозвучало искреннее удовлетворение написанным, деловой тон исчез. Новости новостями, а слухи слухами. Хотя Эдвард знал, что все это ей наскучило.

Он взглянул на Кизию с сомнительной усмешкой.

— Довольно ядовито. Говоря по-дружески, мне кажется, ему это не понравится.

— Наверняка. В некотором смысле это может показаться унизительным. И, если он не пошлет меня к черту после того, что я делаю для подрыва его общественного положения, за него это сделает приятель из Сэттон Плейс. Думаю, это до него все же дойдет.

— Почему бы тебе не сказать ему, что между вами все кончено?

— Не знаю почему. И это единственная весомая причина. И то, что он страшно мне наскучил. К черту, Эдвард… Может, я просто трусиха? Пусть он решает сам. От меня он получает хороший пинок в верном направлении. Но такое впечатление, что ничто исходящее от меня не в состоянии оскорбить его.

— А то, что ты написала, — это лучше?

— Конечно, нет. Но он не знает, что это написано мной.

Эдвард разочарованно рассмеялся, допил вино и поднялся.

— Хорошо. Дай мне знать, насколько успешным окажется твой заговор.

— Уверена, он достигнет цели.

— И что дальше? Ты объявишь об этом в очередной статье?

— Нет, ни в коем случае.

— Кизия, ты расстроила меня. На этой печальной ноте я пожелаю тебе спокойной ночи. Извини за поздний визит.

— На этот раз я тебя прощаю. Пока Кизия провожала Эдварда к двери, зазвонил телефон.

— Я ухожу, — сказал он.

— Благодарю. — Прикоснувшись губами к его щеке, она с радостной улыбкой побежала к столу в гостиной. Эдвард тихо закрыл дверь и в одиночестве побрел к лифту.

— Привет, малыш. Не слишком поздно я звоню? — Это был Люк.

— Конечно, нет. Я только что думала о тебе. — С ее лица не сходила улыбка.

— Я тоже. Я чертовски скучаю по тебе, Кизия. С телефоном в руке она направилась в спальню. Было так приятно вновь слышать его голос. Как будто он рядом. Она все еще ощущала его прикосновения… все еще…

— Я люблю тебя, и мне тебя не хватает. Всего целиком.

— Прекрасно. Ты прилетишь в Чикаго на уикэнд?

— Мне так хотелось, чтобы ты спросил об этом…

— Я как раз затянулся твоей кубинской сигарой. — Он улыбался. Кизия это чувствовала. Сообщив номер рейсового самолета, который сможет встретить в Чикаго, он сказал: — Целую, родная, — и положил трубку.

Счастливая, она выскользнула из пеньюара и, прежде чем идти в ванную, какое-то время стояла возле кровати и улыбалась. Что за удивительный человек этот Люк… Эдвард полностью испарился из ее сознания. Как и Уит, который первым из всех знакомых позвонил ей на следующее утро.

— Кизия? Это Уитни.

— Да, дорогой, знаю.

— Что ты знаешь?

— Знаю, что это ты, глупенький. Сколько времени?

— Полдень. Я разбудил тебя?

— Почти. — Значит, статья появилась во втором утреннем выпуске. Она проснулась на рассвете и продиктовала ее по телефону.

— Я думаю, нам надо встретиться на ланче. — Он говорил отрывисто, по-деловому и очень нервозно.

— Прямо сию минуту? Я еще не одета. — Это прозвучало невежливо, но она была удивлена. Он так легко заводился.

— Нет, нет. Разумеется, когда ты будешь готова. В «Ля Гренвиль», в час дня?

— Изумительно. Все равно я хотела тебе звонить. Я решила поехать на эту свадьбу в Чикаго. Мне кажется, я должна.

— Я считаю, да, ты должна, Кизия. И…

— В чем дело, дорогой?

— Ты смотрела сегодняшние газеты? «Конечно, дорогой. Ведь я пишу для них. По крайней мере для некоторых».

— Нет, еще не успела. А что? Страна вступила в войну? В самом деле, ты весь какой-то взвинченный.

— Прочитай статью Хэллама и все поймешь.

— О, дорогой, что-нибудь непристойное?

— Мы обсудим это на ланче.

— Хорошо, милый, тогда до встречи.

Положив трубку, он глубоко задумался. Боже, как нужно сейчас ее благоразумие. Все это уже действительно начинает выходить за рамки. Арманд не собирается мириться с Кизией. Во время завтрака он бросил Уитни газету, сопроводив этот жест ужасным ультиматумом. Уит не может потерять Арманда. Не может. Он любит его.

Их разговор был резким и откровенным. По крайней мере Уит говорил прямо, в то время как Кизия больше молчала. Все сводилось к тому, что в отношениях с ней он зашел слишком далеко, хотя знал, что права на это не имеет. Она ясно на это ему намекала. И в каком свете он предстал сейчас? Более того, на данном этапе своей жизни он мало что может предложить ей. Он даже не партнер в фирме, а в свете того, кем является она… Все это становится для него слишком болезненным… И вообще, понимает ли она сложившуюся ситуацию? Он отдает себе отчет в том, что она никогда не выйдет за него замуж, что он будет вечно ее любить; он хочет жениться и завести детей, а она для этого не готова… Разве это не ужасно?

Кизия безмолвно кивала, давясь закуской. Что делать бедной девушке? Да, она прекрасно все понимает; и он, конечно, прав, ей можно не спешить с замужеством; и, возможно, оставшись единственной наследницей после смерти родителей, она, чтобы сохранить фамилию, никогда замуж не выйдет. Что касается детей, она никогда об этом не думала, и ей страшно неприятно, если она сделает Уиту больно, но все, видимо, к лучшему. Для них обоих. Кизия снизошла до того, что даровала ему правоту. Они останутся «друзьями на всю жизнь». Навсегда.

Уитни подумал про себя, что, пока ей не исполнится девяносто семь, следует раз в неделю посылать ей цветы. Она всегда принимала их хорошо. Черт возьми, возможно, он был все-таки прав, подозревая, что у нее роман с Эдвардом. С Кизией все не так просто: вам только кажется, что она позволяет проникнуть в душу и сердце. На самом деле она сама уравновешенность и совершенство. Но, черт возьми, кому это надо! Он свободен! Свободен от нудных вечеров, где всегда нужно быть у нее под рукой. И, естественно, чтобы излечиться от «этой ужасной боли», он не появится в обществе несколько дней, месяцев… и наконец-то будет жить в Сэттон Плейс, с Армандом. Давно пора. Арманд дал это ясно понять во время завтрака. После трех лет ожидания он заслужил это. Быть вместе с Уитни, посрамленным в газетах… Хэллам изобразил его щенком, тявкающим из-под юбки Кизии, и, в конце концов, может быть, это к лучшему. Наконец-то он со всем этим покончил. Никакого притворства, никакой Кизии. Все это больше не для него.

Глава 15

Покидая ресторан, Кизия уносила в душе весну. Она пошла по Пятой авеню, чтобы поглазеть на витрины в «Саксе». Она скоро будет в Чикаго… Чикаго… Чикаго! Наконец-то она свободна от Уита, отделалась от него наилучшим образом. Бедный ребенок, он был готов заплакать от облегчения. Обидно сидеть с кислой миной, когда хочется поздравить обоих. Им следовало бы чокнуться шампанским и во всеуслышание высказать свою радость: после стольких лет, потраченных впустую, они свободны! И, черт возьми, они ведь не были даже женаты. Но хорошо прикрывали друг друга. Слава Богу, что она так и не вышла за него замуж. Боже! При одной только мысли об этом ее бросало в дрожь.

Неожиданно что-то заставило ее встрепенуться. Прошло уже столько дней… недель… Она даже не знает, как давно это было. Кизия даже не вспоминала о нем. Марк! И все это в один день? Одним ударом? Избавиться от старых обязательств? Не слишком ли много? Ее больше беспокоил Марк, чем Уит. Уит был влюблен. У него был любимый. А Марк? Боже, это все равно что удалять два зуба мудрости в один день.

Но ноги неотвратимо несли ее к станции метро на углу Пятьдесят первой улицы и Лексингтон-авеню. Она должна довести дело до конца. Действительно должна. Она была в этом уверена.

Громыхая, поезд шел к югу, а Кизия думала, зачем ей все это нужно. Ради Люка? Это было бы сумасбродством. Она едва его знала. А что, если он отменит уик-энд и больше не захочет видеть ее? А что, если ее поездка в Чикаго окажется последней? Что, если… нет, она делает это не ради Люка — ради себя. Она должна. Больше не в силах играть. Ни с Уитом, ни с Марком, ни с Эдвардом, ни с кекм-либо еще… ни с собой. Как змеи сбрасывают кожу, так и Кизия Сен-Мартин должна рассчитаться со своим прошлым. И это станет еще одним абзацем в газетной колонке Хэллама.

С Марком оказалось нелегко. Потому что ей было не все равно.

— Ты собираешься уехать?

— Да. — Она смотрела ему в глаза, и ей очень хотелось взъерошить его волосы, но позволить себе этого она не могла. С Марком.

— Но нынешним летом это ничего не изменит. — Он был уязвлен, сконфужен и даже выглядел моложе, чем на самом деле.

— Наоборот, все меняется. Не исключено, что я уеду надолго. На год-два. Пока еще не знаю.

— Кизия, ты собираешься замуж? — Вопрос прозвучал неожиданно, и ей хотелось сказать «да», чтобы облегчить разговор. Но в то же время она решила ни в чем не признаваться. Достаточно сказать, что ее не будет. Так проще.

— Нет, дорогой, я не собираюсь замуж. Я просто уезжаю. И по-своему люблю тебя. Но не могу тебя связывать. Я старше, и мы оба должны что-то сделать в этой жизни. Каждый свое. Время пришло, Маркус. Думаю, ты тоже об этом знаешь. — Пока она допивала второй бокал вина, он прикончил всю бутылку. Они заказали еще одну.

— Могу я спросить нечто дикое?

— Что?

Он нерешительно улыбнулся — на лице застыло мальчишеское выражение, которое ей так нравилось. Она любила улыбку Марка, его волосы, «Партридж», студию… Но не его самого.

— Ты все такая же трусиха, какую я встретил когда-то в газете?

Она долго молчала, прежде чем ответить. Что-то стучало в висках. Затем она взглянула на него. Прямо в глаза.

— Да. Может быть. Ну?

— Ну, мне было любопытно, что ощущает человек, будучи таким?

— Одиночество. Испуг. Скуку — большую часть времени. Это не так увлекательно.

— Значит, поэтому ты приезжала сюда? Потому что было скучно, а ты не переносишь этого?

— Нет. Может, на первых порах. Хотелось избавиться от всего. Но ты, Марк, был чем-то особенным для меня.

— Я был спасением?

Да. Но как ему сказать об этом? И почему сейчас? О Боже, не позволяй мне ранить его… Не больше, чем вынуждена.

— Нет, ты личность. Красивая личность. Личность, которую я любила.

— Любила? Не «люблю»? — Он смотрел на нее. Слезы блестели в детских глазах.

— Времена меняются, Марк. И мы ничего с этим не можем поделать. Даже ради нашего спасения. Бывает только хуже, когда люди пытаются остановить время. Ради нас обоих я должна сейчас уйти.

Он кивнул, печально уставившись в бокал с вином. Она в последний раз коснулась его щеки, встала и, выскочив за дверь, бросилась наутек. К счастью, подвернулось такси. Она остановила его, забралась внутрь, — Марк не видел слез, стекающих по ее лицу. Не видела и она слез Марка. Они больше никогда не встретятся.

Телефон зазвонил, когда она появилась в дверях. Кизия чувствовала себя выжатой как лимон. Будто удалили два зуба мудрости. Четыре. Девять. Сто. А что сейчас? Это не Уит. Эдвард? Ее агент?

— Привет, малыш. — Это был Люк.

— Привет, милый. Как приятно слышать твой Я совершенно разбита. — Ей так нужны его голос… прикосновения… руки…

— Что ты сегодня делала?

— Все и ничего. У меня был ужасный день.

— Судя по твоему голосу, это действительно так.

— Я «поправляю свои дела», как ты выражаешься. Минувшей ночью опубликовала грязный материальчик с целью пробудить ревность у любовника Уита. — У нее не было секретов от Люка. Сейчас он знал всю ее жизнь. — Статья достигла цели, Уит пригласил меня на ланч, где мы и свели счеты. Он больше не будет сопровождать меня на вечерах.

— Ты расстроена? Ты так хотела…

— Да, и потому на это пошла. Мне хотелось сделать это как можно мягче, чтобы не разрушить его "я". Мне казалось, после стольких лет я перед ним в долгу. Мы вели игру до конца. А затем я поехала в Сохо и там тоже все расчистила. И теперь чувствую себя потаскушкой года.

— Да, такие вещи не проходят бесследно. Мне жаль, что тебе пришлось пройти через все это. В один день. — Она, однако, не почувствовала сожаления в его голосе, хотя и знала, что ее новости принесли ему облегчение. Она была рада, что сделала это.

— А как ты, милый? Тяжелый день?

— Не такой, как у тебя. А что ты еще намереваешься делать, малыш? Никаких маскарадных благотворительных встреч? — Она вздохнула. — В чем дело, я что-то не так сказал?

— Дьявольщина! Ты напомнил мне. В пять я должна быть на одной встрече, будь она проклята, а сейчас уже около пяти. Да провались все пропадом! — Он начал смеяться, она тоже.

— Если бы только тебя слышал Мартин Хэллам.

— О, прекрати!

— Хорошо. У меня есть вести для тебя. Мне не хотелось бы в такой день причинять тебе боль, но ты не можешь приехать в Чикаго на этот уик-энд. События развиваются, и я должен лететь на побережье.

— Какое побережье? Что все это значит, черт возьми?

— Западное побережье, дорогая. Кизия, Бога ради, мне нелегко говорить об этом. Как ты себя чувствуешь?

— Отвратительно.

— Успокойся и будь хорошей девочкой.

— Означает ли это, что я не увижу тебя?

— Да.

— Разве я не могу полететь туда с тобой?

— Нет, малыш, не можешь. Там будет жарко.

— Но почему нет, господи? У меня был кошмарный день, а тут еще это… Пожалуйста, позволь мне приехать.

— Малыш, не могу этого сделать. Я собираюсь провернуть небольшое дельце. Оно мне дорого, но это совсем не то, к чему хотелось бы привлекать тебя. Предстоят тяжелые недели.

— Так долго? — Ей хотелось плакать.

— Возможно. Посмотрим. Она глубоко вздохнула и попыталась распутать свои мысли. Что за идиотский день!

— Люк, с тобой ничего не случится? Мгновение он колебался, а затем ответил:

— Все будет нормально. А сейчас ступай на свою встречу и не тревожь свою маленькую красивую головку мыслями обо мне. Этот пижон позаботится о себе сам. Это все, что ты должна знать.

— Последние слова просто замечательны.

— Я дам тебе знать, как только вернусь. Ты только помни об одном.

— О чем?

— Что я люблю тебя.

Они прервали разговор. Люк мерил шагами свою комнату в Чикаго. Черт возьми, да он просто сошел с ума… И именно сейчас, когда обстановка накаляется. Она хочет больше, чем он может ей дать. У него масса дел, обязательств, людей, которым надо помочь, ему пора позаботиться о своей персоне и подумать о тех полицейских, что преследуют его. Уже несколько дни… недель… лет… Такое ощущение, что они всегда висели у него на хвосте: подобно стервятникам, то бросались на него, то мгновенно исчезали в облаках. Но он всегда знал, что они рядом. Он чувствовал их присутствие.

Люк подошел к бару и налил бурбон в большой высокий стакан. Без воды, без содовой, без льда. Одним махом проглотил. Тремя большими шагами пересек комнату и так сильно ударил ногой в дверь, что та чуть не сорвалась с петель. Люк стоял возле двери, не видя человека за углом. Того напугало неожиданное появление Люка, и он отскочил в сторону, когда распахнулась дверь. На нем была шляпа. Он пошел по коридору, пытаясь выдать себя за постороннего. Но это было не так. Он выглядел тем, кем был на самом деле, — полицейским на задании. Хвостом Люка Джонса.

Ноги Кизии были словно свинцовые, когда она втискивала свое тело в такси. Встреча проходила в верхней части Пятой авеню, в апартаментах Тиффани: три этажа на углу Девяносто второй улицы и Пятой авеню, прекрасный вид на парк, бурбон и виски. В этом доме не подавали лимонада. Правда, можно было заказать джин и водку. У себя дома Тиффани всегда пила «Блэк лэйбл».

Она стояла возле двери с двойной порцией виски, когда вошла Кизия.

— Кизия! Божественно! Ты выглядишь сказочно. Мы Только что начали. Ты ничего не пропустила! — Тут она права.

Тиффани была уже хороша и не могла заметить нюансы в голосе Кизии или темные круги под глазами от слез. День все-таки взял с нее пошлину.

— Бурбон или виски?

— И то и другое.

Это поставило Тиффани в тупик. Она была уже достаточно пьяна. С полудня.

— Извини, дорогая. Я не хотела тебя смутить. Пожалуй, лучше виски с содовой, но не изволь беспокоиться. Я справлюсь сама.

Кизия направилась к бару и по такому случаю бросилась пить наперегонки с Тиффани. Второй раз в жизни она напилась. Из-за Люка. Но в прошлый раз она была по крайней мере счастлива.

Глава 16

— Кизия? — Это был Эдвард.

— Привет, дорогой. Что нового?

— Это я хотел у тебя выяснить. Отдаешь ли ты себе отчет в том, что мы не виделись и не разговаривали с тобой почти три недели?

— Не только с тобой. Со всеми. Я пребываю в зимней спячке. — Разговаривая, она жевала яблоко, положив ноги на стол.

— Ты больна?

— Нет, просто занята.

— Пишешь?

— Ага.

— Ты нигде не появлялась. Я начал волноваться.

— Не надо. У меня все в порядке. Пару раз я выходила, но только для того, чтобы продолжить игру с газетой. Мое «явление» было коротким и спорадическим. Я довольно крепко привязана к дому.

— По каким-то особым причинам? — Он сделал очередную попытку что-то выяснить, она же продолжала безразлично жевать.

— Никаких причин. Просто работа. И потом, у меня не было желания выходить из дому без особой нужды.

— Опасалась встретить Уита?

— Нет… ну… может быть, немного. Больше боялась нарваться на кого-нибудь из местных шишек. Но в действительности я по уши в работе. Готовлю три статьи, и у всех срок истекает на следующей неделе.

— Тогда я рад, что у тебя все в порядке. Дорогая, по правде сказать, я хотел пригласить тебя на ланч.

Она скривилась, отложила в сторону остатки яблока.

— Знаешь, милый, что я скажу тебе… — И вдруг начала смеяться. — Хорошо. Принимаю твое предложение. Но встретимся не в обычном для нас месте.

— Боже мой! Я начинаю верить, что ты становишься затворницей. — Он тоже рассмеялся, но в голосе его все еще звучала тревога. — Кизия, ты уверена, что с тобой все нормально?

— Все прекрасно. Честно.

Она была бы намного счастливее, если бы могла видеться с Люком. Дважды в день они надрывали голоса по телефону, но он не позволял ей быть рядом. Там, где он находился, развивались серьезные события. Поэтому она с головой окунулась в работу.

— Хорошо. Тогда где бы ты хотела поесть?

— Я знаю небольшой приятный ресторанчик на восточной Шестьдесят третьей улице. Там подают вегетарианские блюда. Как тебе это нравится?

— Хочешь правду?

— Конечно, почему нет?

— Это омерзительно. Она засмеялась.

— Будь паинькой, дорогой. Тебе понравится.

— Ради тебя, Кизия… даже ресторан с вегетарианской пищей. Но скажи мне правду, это ужасно?

— Ну и что, если так! Закажи кусок мяса в своем любимом ресторане и возьми с собой.

— Не доводи до абсурда.

— Тогда попробуй. Там правда неплохо.

— Ах, молодость!

Договорились встретиться в половине первого, но она приехала раньше. А вскоре появился и он. Огляделся вокруг: могло быть и хуже. Люди, сидевшие за небольшими деревянными столиками, представляли собой здоровую смесь горожан, проживающих на восточной стороне Нью-Йорка. Секретарши, художественные директора, хиппи, симпатичные девушки в голубых джинсах, с портфелями, парни во фланелевых рубашках, с длинными, до плеч, волосами, редкие мужчины в костюмах. Ни он, ни Кизия не выделялись из этой среды, что принесло ему облегчение. Конечно, это не «Ля Гренвиль», но, слава Богу, и не «Хорн энд Хардард»… И дело не в еде, а в посетителях. Посетители! Они были не в стиле Эдварда. Никому не известно, что у Кизии на уме. У девочки изощренное чувство юмора.

Она сидела за угловым столиком. В джинсах. Подойдя к столу, он широко ей улыбнулся и наклонился для поцелуя.

— Я так скучал по тебе, дитя. — Глубину своей привязанности к ней он сознавал только при встрече. Это было такое же чувство, что охватывало его каждый раз, когда они впервые после лета встречались за ланчем.

— Мне тоже не хватало тебя, милый. Черт возьми, мы не виделись целую вечность. А ведь скоро Хэлоуин. — Она лукаво рассмеялась, в то время как он, усаживаясь за стол, старался заглянуть ей в лицо. В ее глазах было что-то особое… то, что он заметил еще во время их последней встречи. А как она похудела!

— Ты теряешь в весе, — по-отцовски заметил он.

— Да, но немного. У меня плохой аппетит, когда работаю.

— Тебе надо больше есть.

— Может, в «Ле Мистраль»? Или в «Ля Коти баск»? Для укрепления здоровья. — Она снова посмеивалась над ним. Не враждебно, но и не дружелюбно.

— Кизия, малышка, ты уже не столь молода, чтобы превращаться в хиппи, — парировал он ее выпад.

— Ты абсолютно прав, дорогуша. Я об этом даже не помышляю. Просто я раба печатного слова. Неожиданно я почувствовала, что нашла себя в работе. И это прекрасное ощущение.

Он молча кивнул и закурил сигару. Интересно знать, сколько во всем этом правды. Возможно, она действительно ушла с головой в работу. По крайней мере это респектабельно. Но не очень похоже. Его продолжали беспокоить неуловимые в ней перемены, он их чувствовал. Она похудела, внутренне напряжена. И разговаривает как-то по-другому, словно обрела наконец свое место в жизни.

— Здесь подают что-нибудь выпить? — Он мрачно смотрел на меню, написанное мелом на доске, прибитой к стене. Коктейли в нем не упоминались, зато предлагались морковный сок и подливка к моллюскам. Эдвард не выносил ни того, ни другого.

— О, Эдвард, я как-то не подумала об этом. Извини меня! — Ее глаза вновь смеялись, она шлепнула его по руке. — Ты знаешь, я и впрямь скучала по тебе. Но мне надо было побыть одной.

— Я согласился бы с этим, если бы одиночество шло тебе на пользу. Но как раз в этом я и не уверен. Ты выглядишь так, будто работа изводит тебя.

Она медленно кивнула.

— Ты прав. Становится все труднее тянуть эту колонку в газете. Может, уже пора отказаться? — Она нисколько не сожалела о том, что придется отречься от Мартина Хэллама. Невелика потеря.

— Ты серьезно? — Такая перспектива пугала его. Если она перестанет писать, как часто будет тогда появляться среди знакомых, на вечерах и приемах?

— Посмотрю. Спешить не буду. Хотя серьезно об этом подумываю. Семь лет — срок большой. Может, настало время для отставки Мартина Хэллама?

— И Кизии Сен-Мартин!

Она не ответила, спокойно посмотрела ему в глаза.

— Кизия, ты ведь не наделаешь глупостей? Я с радостью узнал о твоем решении относительно Уитни. Но означает ли это, что.!.

— Нет. Я порвала также и со своим другом в Сохо. В тот же день. Своего рода чистка. Погром. А в конце — облегчение.

— И сейчас ты совсем одна? Она наклонила голову, подумав, что его назойливость переходит все границы.

— Да. Один на один с работой. Мне это нравится. — Она одарила его сияющей улыбкой.

— Возможно, это именно то, что временно тебе нужно. Но не будь суровой и натянутой. Это не украшает тебя.

— Почему нет?

— Потому, что ты слишком хороша и слишком молода, чтобы губить себя за машинкой. Временно — да. Но не изводи себя слишком долго.

— Не изводить себя, Эдвард? Но у меня такое ощущение, что наконец-то я нашла себя.

Господи, сегодня день, когда она более всего похожа на своего отца. Что-то подсказывало Эдварду, что девушка приняла самое важное в своей жизни решение. Бесповоротно.

— Только будь осторожна, Кизия. — Он прикурил погасшую сигару, пристально посмотрел ей в глаза. — И не забывай, кто ты.

— Ты даже не можешь представить, как часто мне напоминают об этом. Не беспокойся, дорогой. Этого мне не забыть. Ты не позволишь.

Что-то жесткое снова мелькнуло в ее глазах — он почувствовал себя неуютно.

— Ну, может, пора сделать заказ? — Кизия легкомысленно помахала рукой, подзывая официанта. — Я предлагаю авокадо и омлет с креветками. Это восхитительно…

— Поймать такси?

— Нет, я прогуляюсь. В октябре я влюблена в этот город.

Стоял прозрачный осенний день, безветренный и чистый. Через месяц-другой наступят холода, но пока еще их дыхание не чувствуется. Это исключительное время года для Нью-Йорка, когда все кругом очищается, светлеет и оживает, когда хочется пересечь мир из конца в конец. И Кизия делала это.

— Ты позвонишь мне, Кизия? Не пропадай. Я волнуюсь, когда не слышу тебя неделями. Но я не хочу тебе мешать.

«С каких это пор, дорогой, с каких?»

— Ты никогда этого не делал. Спасибо за угощение. И видишь… было не так уж плохо!

Она быстро обняла его, поцеловала в щеку и пошла. На углу, ожидая зеленого света, махнула на прощание рукой.

Она пошла по Третьей авеню к Шестидесятой улице, затем свернула в западную часть города, к парку. Это уводило ее в сторону, но домой она не спешила. Работа шла легко, а потому можно не торопиться домой в такой чудный день. Глубоко вдыхая свежий воздух, она с улыбкой смотрела на краснощеких детишек, играющих на улице. В Нью-Йорке редко встречаются дети со здоровым румянцем. Обычно на их личиках либо серо-зеленый оттенок глубокой зимы, либо бледные следы жаркого лета. Весна мимолетно опускается на Манхэт-тен. Но осень… осень, с хрустящими яблоками на овощных прилавках и тыквами, из которых вырезают забавные маски к Дню всех святых! Свежий ветер разгоняет скучные облака, будоража гуляющих. Жители Нью-Йорка не страдают от октября, они им наслаждаются. Люди счастливы, веселы и оживленны.

Кизия с удовольствием гуляла в парке. Вокруг ее ног шелестели опавшие листья. Дети катались в каретах, запряженных пони. Звери в зоопарке поворачивали ей вслед головы. Вдруг до нее донесся звон колокольчиков — начинала работать музыкальная карусель. Кизия вместе с детьми и их родителями остановилась, чтобы полюбоваться зрелищем. Это было забавно. Дети. Наверное, удивительно иметь рядом с собой маленького человечка… С кем можно посмеяться, вытереть мороженое с подбородка, уложить в кроватку, почитав перед сном, или прижаться к нему покрепче, когда утром он заберется к тебе в постель. Но позже придется объяснять, кто он такой, чего от него ждут и что ему следует делать, когда он повзрослеет и влюбится. Именно по этой причине Кизии не хотелось иметь детей. Зачем подвергать эксперименту кого-то еще? Достаточно того, что она сама все эти годы вынуждена нести этот крест. Никаких детей. Никогда.

Колокольчики замолкли, позолоченные зверюшки прекратили свой механический вальс. Детишки стали расходиться. Побежали к уличным торговцам. Кизия наблюдала за ними. Неожиданно захотелось купить себе красный надувной шар. Так она и сделала, привязав к пуговице на рукаве. Шар плясал на ветру выше головы и ниже ветвей склонившихся деревьев. А она смеялась. Хотелось бежать вприпрыжку до самого дома.

Она миновала пруд и на Семьдесят второй улице неохотно вышла из парка. Брела с танцующим в руке шариком, обходила стороной нянюшек, которые направлялись в парк, толкая перед собой огромные английские коляски, покрытые кружевом. Группа французских сиделок двигалась навстречу гогочущим английским няням. Кизия с удивлением наблюдала за очевидной, хотя и замаскированной враждебностью между этими двумя группами.

Она подождала на перекрестке, пока не остановились машины, и направилась к дому по Мэдисон-авеню, мимо небольших лавочек. Она была довольна прогулкой. Мысли постепенно возвращались к Люку. Кажется, она не видела его целую вечность. А так к этому стремилась… Много работала, хорошо себя вела, смеялась вместе с ним по телефону. Но внутри нее жила печаль. И, что бы она ни делала, тоска не проходила. Тяжелая и тугая. Как кулак. Почему она скучает по Люку так сильно?

Привратник открыл дверь. Входя, Кизия потянула шар вниз, но вдруг почувствовала себя неловко. А тот сделал вид, что ничего не замечает.

— Добрый вечер, мисс.

— Добрый вечер, Сэм. — Он носил черную зимнюю униформу и неизменные белые перчатки. Стоя в лифте, как обычно, смотрел прямо перед собой. Интересно, смотрит ли он когда-нибудь людям в лицо? Двадцать четыре года Сэм возил людей вверх и вниз… вверх и вниз… ни разу не взглянув им в глаза… «Доброе утро, мисс»… «Доброе утро, Сэм»… «Добрый вечер, сэр»… «Добрый вечер, Сэм»… И так двадцать четыре года, глядя в одну точку, на стене. В будущем году его проводят на пенсию, подарят на прощание позолоченные часы и бутылку джина. Если к тому времени он не умрет, уставясь все так же в одну точку.

— Спасибо, Сэм.

— Пожалуйста, мисс. — Дверь лифта закрылась, она достала ключ от квартиры.

Подобрала вечерние газеты со стола в холле. Привычка следить за новостями. Сегодня особый день. Газеты заполнены ужасными новостями за неделю. Кажется, более ужасными, чем когда-либо. Умирающие дети. Землетрясение в Чили — тысячи погибших. Арабы и евреи на военной тропе. Проблемы на Дальнем Востоке, убийства в Бронксе. Ограбления в Манхэттене. Волнения в тюрьмах. Последнее особенно сильно тревожило Кизию.

Лениво просматривая первую полосу, она неожиданно остановилась, держась за ручку двери. Все вокруг словно замерло. Сердце остановилось. Заголовок в газете гласил: «Бунт в Сан-Квентине. Семеро убитых». О Боже, сохрани его!

В это время зазвонил телефон, отвлекая ее внимание от газеты. Не сейчас… Что, если… Машинально она двинулась к телефону, все еще держа в руке газету и пытаясь прочесть написанное.

— «Ло…» — Не могла оторвать глаз от статьи.

— Кизия? — Ей показалось, что спрашивают кого-то другого.

— Что?

— Миссис Сен-Мартин?

— Нет, мне жаль, она… Лукас?

— Да, черт возьми. Что происходит? испытывали замешательство.

— Я… Извини, я… О Господи, с тобой все в порядке?

Ужас все еще сжимал ей горло, она боялась сказать что-нибудь лишнее. Может, он находится в таком месте, откуда нельзя говорить? Статья в газете неожиданно подсказала ей многое. Раньше она подозревала, сейчас была уверена. Неважно, что он говорил ей. Она знала истину.

— Конечно, у меня все хорошо. Ты говоришь так, будто только что встретилась с привидением. Что-нибудь случилось?

— Весьма удачное сравнение, мистер Джонс. Но все ли в порядке, я не знаю. Полагаю, об этом мне расскажешь ты?

— Подожди несколько часов, и я тебе расскажу все, что пожелаешь, даже более того. В пределах разумного, конечно. — Он говорил глубоким хриплым голосом, сквозь смех проскальзывала усталость.

— Что ты имеешь в виду? — Кизия затаила дыхание, ожидая, надеясь. Она только что пережила испуг, а сейчас… Но она не смела надеяться.

— Я хочу, чтобы ты отрясла прах Нью-Йорка со своих ног, леди. Без тебя я схожу с ума. Вот что я имею в виду! Как ты смотришь на то, чтобы прилететь сюда следующим рейсом?

— В Сан-Франциско? Ты это имеешь в виду?

— Именно, черт возьми. Мне страшно не хватает тебя, ни о чем другом я не могу думать, и вообще я здесь дошел до ручки. Очень уж давно я не держался за твою попочку. Кажется, прошло уже пятьсот лет!

— О, милый, я обожаю тебя. Если бы ты знал, как мне плохо. Я только что подумала… Я прочла в газетах и…

Он тут же прервал ее:

— Не обращай внимания, крошка. Все хорошо. — Именно это ей и хотелось услышать.

— Что ты собираешься сейчас делать? — спросила она с тяжелым вздохом.

— Возьму несколько свободных дней, встречусь с друзьями. Но ты — самый близкий друг, тебя я хотел бы увидеть в первую очередь. Когда сможешь прилететь?

Она взглянула на часы.

— Не знаю. Я… А когда вылетает следующий самолет? — В Нью-Йорке было начало четвертого.

— Есть рейс в пять тридцать. Успеешь?

— Господи. Я должна быть в аэропорту не позже пяти, значит, из дома надо выехать в четыре, то есть… мне остается один час, чтобы упаковать вещи и… Успею. — Вскочила на ноги, бросила взгляд в спальню. — Что взять с собой?

— Свое прелестное маленькое тело.

— Кроме него, глупый. — Уже несколько недель она так не смеялась. Три недели, если точно. Они не виделись три недели.

— Откуда мне знать, черт возьми, что тебе взять с собой?

— Дорогой, там тепло или холодно?

— Туман. Холодно ночью, тепло днем. Мне кажется… К черту, Кизия! Ну, посмотри прогноз в «Таймс». Только не бери норковое манто.

— Откуда ты знаешь, что оно у меня есть? Ты никогда его не видел. — Она вновь смеялась. К дьяволу все эти газетные заголовки. У него все в порядке, и он ее любит.

— Норка у тебя быть должна. Так что не бери ее с собой.

— И не думала. Еще какие-нибудь пожелания?

— Только одно. Я чертовски люблю тебя, леди, и потому последний раз позволил тебе так надолго исчезнуть с моих глаз.

— Обещания, обещания! Эй, а ты встретишь меня?

— В аэропорту? — Казалось, он был удивлен.

— Ага.

— А я должен? Что, будет хуже, если не встречу? — Снова все возвращается: будь осторожен, не теряй головы!

— Я не видела тебя три недели, и я тебя люблю.

— Я встречу тебя! — прокричал он восторженно.

— Вот это уже лучше.

— Точно, мэм. — Мягкий смех пощекотал ей ухо, и телефон отключился. Он вел битву со своей совестью в эти три очень трудные недели. Проиграл… или выиграл, еще не знал. Но был уверен в одном: Кизия должна быть с ним. Должна. Несмотря ни на что.

Глава 17

Самолет приземлился в 7.14 вечера по местному времени. Она поднялась с кресла еще до того, как он подрулил к стоянке и остановился. Несмотря на горячие возражения стюардесс, она вместе с другими пассажирами стояла в проходе.

Чтобы поменьше привлекать к себе внимание, она вылетела на побережье, надев черные брючки и черный свитер. Легкое пальто перебросила через руку, темные очки сдвинула на лоб. Выглядела скромно, пожалуй, даже слишком скромно, но изысканно. Мужчины провожали ее взглядами, но приходили к выводу, что она слишком богата и неприступна. Женщины смотрели с завистью: стройные бедра, тонкая талия, густые волосы, большие глаза… Кизия из тех женщин, которые не остаются незамеченными.

Казалось, двери никогда не откроются. В самолете было жарко и душно. Сумки пассажиров давили ей ноги. Дети начали плакать. Наконец дверь открылась. Толпа стала двигаться, сначала чуть заметно, потом все быстрее. Кизия буквально протиснулась в дверь вместе с другими пассажирами и, как только повернула за угол, сразу же увидела его.

Люк возвышался над толпой. Черные волосы блестели, она различала даже его глаза. В руке он держал сигару и был весь в ожидании. Кизия помахала ему, он заметил, радостно улыбнулся и осторожно стал выбираться из толпы. Через минуту оказался рядом с ней, обхватил ее и поднял высоко в воздух.

— Малыш, как замечательно, что ты здесь!

— О, Лукас! — Она вся сияла от радости, их губы встретились в долгожданном поцелуе. Пусть провалятся в преисподнюю все эти фотографы! Пусть получат то, что хотят! Наконец-то она снова в его объятиях. Пассажиры обходили их стороной, как вода обтекает встретившийся на пути камень. А когда они очнулись, вокруг уже никого не было.

— Захватим багаж — и домой.

Они обменялись улыбками, как очень близкие люди, и, держась за руки, спустились на эскалаторе в багажную камеру. Люди оглядывались на них, идущих под руку. Вместе они составляли пару, мимо которой невозможно пройти без зависти.

— Сколько чемоданов?

— Два.

— Два? Мы ведь пробудем здесь только три дня, — рассмеялся он и снова сжал ее в объятиях. Она постаралась спрятать боль, появившуюся в глазах. Три дня? И это все? Но хотя бы и три. Главное, что они снова вместе.

Он подхватил чемоданы с крутящегося стола, словно детские игрушки. Один сунул под мышку, той же рукой захватил второй. Другой рукой крепко прижал к себе Кизию.

— Ты не очень разговорчива, малышка. Устала?

— Нет. Счастлива. — Она снова взглянула на него, теснее прижалась. — Господи, прошло столько времени!

— Этого больше не повторится. Все это плохо действует мне на нервы. — Но Кизия знала — повториться может все. Таков его образ жизни. Но сейчас все позади. Их трехдневный медовый месяц только начинался.

— Где мы остановимся? — Они ждали такси. Пока что все хорошо. Ни фотографов, ни репортеров. Никто даже не знал, что она не в Нью-Йорке. Она лишь кратко уведомила редакцию, что берет два свободных дня и позвонит, как будет готова новая статья. Они могут использовать несколько пикантных новостей, не вошедших в ее предыдущие статьи. Этого достаточно, пока она не передумает и не решится возобновить сотрудничество с газетой под именем Мартина Хэллама.

— Мы остановимся в пансионате «Ритц», — объявил он торжественно, втискивая ее чемоданы на переднее сиденье.

— Что-нибудь сносное? — спросила она, откидываясь на его руку.

— Подожди, скоро увидишь. — Его вдруг охватило беспокойство.

— Слушай, может, тебе хотелось бы пожить в «Фейрмонте» или «Хантингтоне»? Они намного лучше, но я подумал, что это как раз и будет тебе не по нраву.

— Что, в «Ритце» более безопасно?

Он рассмеялся, взглянув на выражение ее лица.

— О да, малышка. Конечно, там безопаснее. Поэтому мне и нравится «Ритц». Там намного безопаснее!

Большое стареющее серое здание среди особняков на прибрежных холмах. Когда-то это был респектабельный дом, сейчас в нем проживали случайные люди — увядающие дамы и усыхающие старички. Сюда иногда забредали и «лишние» гости из роскошных ближайших домов. Странной мешанине его обитателей соответствовало и внутреннее убранство: изогнутые канделябры с пыльными плафонами, старые, обитые красным бархатом кресла, цветные атласные портьеры и витиеватые бронзовые урны.

В глазах Люка плясали веселые огоньки, когда они входили внутрь и направлялись к старой, без умолку щебечущей женщине за стойкой. Короткие косички торчали у нее над ушами, а искусственные зубы отдавали таким блеском, что с ними была не страшна любая темнота.

— Добрый вечер, Эрнестина. — Имя это было ей как нельзя кстати.

— Добрый вечер, мистер Джонс, — ответила та, с одобрением взглянув на Кизию. Такие гости ей нравились. Хорошо одетые, богатенькие, приглаженные. В конце концов, ведь это «Ритц».

Они вошли в дребезжащий лифт, управляемый маленьким старичком. Он что-то мурлыкал себе под нос, пока они, раскачиваясь, поднимались на второй этаж.

— Обычно я хожу пешком, но сегодня хотел показать тебе все.

Объявление в лифте оповещало: завтрак в семь, ланч в одиннадцать, обед в пять. Крепко держась за его руку, Кизия улыбнулась.

— Спасибо, Джо, — поблагодарил Люк лифтера, легонько хлопнув того по плечу и подхватив чемоданы.

— Сэр, вам помочь?

— Нет, благодарю, — ответил Люк. Он сунул в руку лифтера чаевые, и они вышли в коридор. На полу — темно-красный ковер, на стенах тщательно подобранные подсвечники.

— Налево, малыш. — Она повиновалась, и они прошли в конец коридора.

— У нас потрясающий вид из окна, ты только подожди. — Он вставил ключ в замочную скважину, дважды повернул его, поставил на пол чемоданы и притянул Кизию к себе.

— Я так рад, что ты выбралась. Боялся, что будешь занята.

— Не для тебя, Люк. Ты, должно быть, шутишь! Мы что, собираемся так стоять всю ночь?

— Нет. Ну конечно же, нет! — Он легко подхватил ее на руки и перенес через порог в комнату. От неожиданности она чуть не задохнулась, а потом стала смеяться. Ей никогда не приходилось видеть столько голубого бархата и атласа в одном месте.

— Люк, это буйство, но мне нравится.

Улыбаясь, он опустил ее на пол. Широко раскрытыми глазами она смотрела на кровать на четырех стойках: голубые бархатные драпировки, голубое атласное покрывало, полог… Голубые бархатные стулья, старомодный комод для одежды, камин, цветистый голубой ковер, видавший лучшие дни… Она бросила взгляд в окно. В огромной темной чаше залива отсвечивали холмы Сосалито и мерцающие огни моста «Золотые ворота».

— Люк, да это потрясающее место! воскликнула она с сияющими глазами.

— «Ритц» у твоих ног.

— Дорогой, я обожаю тебя. — Она бросилась в его объятия.

— Леди, ваша любовь вполовину меньше моей. Нет, пожалуй, еще меньше.

— Молчи…

Их губы нежно встретились, он поднял ее и тут же опустил в голубую атласную кровать.

— Голодна?

— Не знаю. Я так счастлива, что ни о чем больше не могу думать. — Она сонно повернулась на другой бок, чмокнув его в шею.

— Как насчет пасты?

— Конечно… — Она не проявила никакого желания встать. По нью-йоркскому времени был час ночи, и она испытывала удовольствие от того, что лежит в постели.

— Ну же, малышка, поднимайся,

— Господи, только не душ! — Он смеялся, шлепал ее по спине, вытаскивал из-под простыни.

— Если ты не встанешь через две минуты, я притащу душ сюда.

— Ты не посмеешь. — Она лежала, упрямо закрыв глаза и сонно улыбаясь.

— Не посмею? — Люк смотрел на нее сверху вниз с огромной любовью и нежностью.

— Господи, ну конечно, посмеешь. Могу я принять ванну вместо душа?

— Принимай что хочешь, только поскорей поднимайся.

Она уже открыла глаза и смотрела на него не шелохнувшись.

— В таком случае я приму тебя.

— После того, как поедим. Сегодня у меня не было времени на ланч, и я проголодался. Мне хотелось закончить все дела до того, как ты выберешься сюда.

— И тебе удалось? — Она приподнялась на локте и потянулась за сигаретой. Начало разговора, которого она ждала. Голос стал напряженным.

— Да. Мы все завершили. — В его сознании мелькнули лица убитых.

— Лукас… — Она еще никогда не спрашивала его прямо, он тоже не проявлял инициативы.

— Да? — Все, что относилось к нему, казалось непроницаемым. Но они оба знали.

— Я не должна совать нос в твои дела? Он пожал плечами и медленно покачал головой.

— Нет. Я знаю, куда ты собираешься. И полагаю, вправе спросить.

— Ты хочешь знать, чем я здесь занимался? — Она кивнула. — Но ведь ты уже знаешь, не так ли? — Он выглядел постаревшим и усталым. Праздничная атмосфера внезапно улетучилась.

— Думаю, да. Мне кажется, не зная, я догадывалась. Но сегодня после полудня… — Ее голос затих. Сегодня? Разве? Кажется, это случилось несколько лет назад. — Сегодня в полдень я увидела газеты, заголовки… бунт в Сан-Квентине. Это ведь твоя работа, Люк, не так ли? — Он кивнул. — Что они с тобой сделают, Лукас?

— Кто? Эти свиньи полицейские?

— И они тоже.

— Пока ничего. Им нечего мне пришить, малыш. Я профессионал. Но это тоже часть проблемы. Им никогда не удастся пришить мне что-либо, и поэтому однажды они попробуют лишить меня привилегий. Если не отомстить.

— И они могут сделать это? — удивилась Кизия.

— Могут, если захотят. Зависит от того, как сильно им захочется сделать это. Сейчас же, как мне кажется, они напустили в штаны от страха.

— Лукас, ты не боишься?

— Что это меняет? — Он упрямо тряхнул головой. — Нет, моя красавица. Я не боюсь.

— Лукас, ты в опасности? Я имею в виду реальную опасность.

— Ты считаешь, что под угрозой мое досрочное освобождение, или имеешь в виду другую опасность?

— И то и другое.

Он считал, что Кизия должна знать, и потому ответил — более или менее честно:

— Никакая реальная опасность мне не угрожает, малыш. Замешано несколько обозленных человек, и среди них — один мерзавец, с которым мне не хотелось бы иметь никаких дел. Те, что освободили меня под честное слово, пока не собираются что-либо предпринимать. А потом они поостынут. Ну а горячие головы, участвовавшие в бунте, побоятся даже пикнуть. Нет, опасность мне не грозит.

— Но ведь может, так? — Было мучительно думать о такой возможности, признавать угрозу… допускать ее. С самого начала ей это было известно. Но сейчас она любит этого человека. Ей не хочется, чтобы он был неугомонным возмутителем заключенных. Она предпочитает, чтобы он вел спокойную жизнь.

— О чем ты думаешь? Ты уже с минуту витаешь где-то за тысячи миль отсюда. Ты даже не слышала, что я ответил на твой вопрос.

— А что ты ответил?

— А то, что опасность подстерегает нас даже при переходе через улицу, поэтому не следует быть параноиком. Ты тоже можешь оказаться в опасности. Тебя могут похитить и запросить большой выкуп. Ну и что? Стоит ли из-за этого сходить с ума? Я здесь, рядом с тобой, прекрасно себя чувствую и люблю тебя. Это все, что тебе следует знать. О чем думаешь сейчас?

— О том, что лучше бы тебе быть биржевым брокером или страховым агентом. — Она улыбнулась, а он попытался отшутиться:

— О, малыш, ты набрала не тот номер!

— Хорошо. Значит, я сумасшедшая. — Она в смущении пожала плечами, но тут же посерьезнела. — Люк, почему ты продолжаешь участвовать в этих событиях? Разве без тебя нельзя? Ты уже не в тюрьме. Все это может обойтись нам слишком дорого.

— Хорошо, я скажу тебе почему. Потому, что некоторые из тех ребят, что за решеткой, зарабатывают всего лишь по три цента в час. Изнурительная работа в условиях, в каких ты не позволила бы жить даже своей собаке. А ведь у них есть семьи, жены, дети, как и у других людей в этом мире. Эти семьи живут на социальную помощь. Но она им не понадобится, если те, кто за решеткой, начнут получать приличную зарплату. Не высокую, а всего лишь справедливую. А почему бы им не откладывать лишние деньги? Они в них нуждаются, как и мы с тобой. Они зарабатывают себе на хлеб. Они вкалывают. Вот почему мы организуем их выступления. Система, какой мы пользуемся при их организации, может быть внедрена в любой тюрьме. Как в здешней, например. То же самое, но с небольшими изменениями мы собираемся сделать в Фольсоме. Возможно, на следующей неделе… — Увидев выражение ее лица, он отрицательно покачал головой. — Нет, они во мне не нуждаются, Кизия. Свою работу я сделал здесь.

— Но почему, черт возьми, ты должен все это делать? — Ее голос прозвучал сердито, и это удивило его.

— Почему нет?

— Прежде всего — твое освобождение. Если ты освобожден условно, значит, ты все еще «принадлежишь» государству. Тебя приговорили от пяти до пожизненного, не так ли?

— Да, так.

— Значит, формально твоя жизнь принадлежит им. Правильно?

— Нет, неправильно. Только на следующие два с половиной года, когда истечет условность моего срока. У меня такое впечатление, что ты кое-что прочитала по данному предмету. — Он закурил очередную сигару, стараясь не смотреть ей в глаза.

— Да, прочитала. Ты и не пытайся говорить мне про два с половиной года. Они могут аннулировать твое освобождение в любой момент, когда посчитают нужным, и тогда ты опять попадешь к ним пожизненно или в лучшем случае лет на пять.

— Но, Кизия… почему они захотят сделать это? — Он притворился, что не понимает.

— О, Бога ради. Люк. Не будь наивным. Или все это ради меня? Или ради агитации в тюрьмах? Ты нарушаешь соглашение о твоем условном освобождении. Не мне говорить тебе об этом. Я не такая глупая, как ты думаешь. — Она прочитала больше, чем он мог себе представить. И с ней было нелегко спорить. Она права.

— Кизия, я никогда не считал тебя дурочкой. — Его голос звучал покорно. — Но и я не глуп. Я говорил тебе, им не удастся пришить мне эти волнения.

— Как ты можешь? А что, если один из тех, с кем ты делаешь эту работу, проговорится? Что тогда? А что, если какому-то подонку это все надоест и он просто убьет тебя? Кто-нибудь из «радикалов», как ты их называешь.

— Вот тогда и будем волноваться. Тогда. А не сейчас.

Какое-то время она молчала, в глазах накапливались слезы.

— Извини, Лукас. Ничего не могу с этим поделать. Меня это беспокоит. — Она знала, что есть все причины для тревоги. Лукас не собирался кончать со своими делами в тюрьмах, и поэтому над ним продолжала витать опасность. Оба они об этом знали.

— Ну, не надо, малышка. Давай забудем все и пойдем поедим. — Он поцеловал ее в глаза, в губы, притянул к себе обеими руками. Пора прекратить этот тяжелый разговор. Напряженность между ними постепенно спадала, но слезы все еще сверкали в ее глазах. Кизия была уверена, что ведет проигранную битву, если думает отвратить его от того, чем он сейчас занимается. Лукас был прирожденным игроком. Она лишь молилась, чтобы он не оказался в проигрыше.

Через полтора часа после ее прилета они спустились в вестибюль.

— Куда мы идем?

— В «Ванесси». Там лучшая паста в городе. Ты не знаешь Сан-Франциско?..

— Не очень хорошо. Когда-то, ребенком, я была здесь, второй раз — около десяти лет назад, на приеме. Но видела немного. Где-то мы пообедали, потом остановились в отеле. Помню канатный трамвайчик, и это, пожалуй, все. Я была здесь с Эдвардом и с Тоти.

— Звучит забавно. Господи, да ты совсем не знаешь города.

— Не знаю. Но я уже повидала «Ритц», а остальное мне покажешь ты. — Она пожала ему руку, они обменялись спокойными улыбками.

«Ванесси» была переполнена, а ведь уже десять вечера. Артисты, писатели, газетчики, театралы, политики, новички. Здесь собралось все лучшее, что было в городе. Люк оказался прав: паста великолепна. Она заказала гноцци — маленькие клёцки, он — феттучини, на десерт — незабываемое забаглиони.

Кизия откинулась назад с чашечкой кофе и лениво оглянулась вокруг.

— Ты знаешь, это напоминает мне «Джино» в Нью-Йорке, только здесь лучше.

— В Сан-Франциско все лучше. Я влюблен в этот город.

Она улыбнулась и отпила горячего кофе.

— Проблема лишь в том, что к полуночи весь город словно вымирает.

— Сегодня это не помешает и мне. Боже, на моих часах уже половина третьего утра.

— Ты устала? — Он выглядел обеспокоенным: она такая маленькая и хрупкая. Но он знал, что она намного крепче, чем выглядит. Люк уже успел заметить это.

— Нет. Я просто расслабилась. Я счастлива и довольна. А на кровати в «Ритце» спится как на облаке.

— Да. Это правда. — Он наклонился через стол и взял ее за руку. Неожиданно она заметила, что он, нахмурив брови, пристально смотрит ей через плечо. Она обернулась и увидела мужчин, сидящих за столом.

— Ты их знаешь?

— В некотором роде. — Его лицо стало жестким. Пять человек, в двубортных костюмах со светлыми галстуками, коротко подстриженные и хорошо причесанные. Они были похожи на гангстеров.

— Кто они?

— Свиньи, — произнес он сухо.

— Полицейские? Люк кивнул:

— Специальные следователи по розыску таких людей, как я.

— Ну, не будь мнительным, Люк, они здесь обедают. Как и мы.

— Да, возможно. — Но настроение у него испортилось, и вскоре они покинули ресторан.

— Люк… тебе нечего скрывать. Не так ли? — Они шли по Бродвею, минуя зазывал возле ночных баров. Но полицейские за столом в ресторане не выходили у нее из головы.

— Да. Но тот парень, что сидел с краю, преследует меня с тех пор, как я появился в городе. Он мне уже надоел.

— Сегодня он не преследует тебя. Он обедает со своими друзьями. Полицейские не проявили к нам никакого интереса. Разве не так? — Сейчас она тоже беспокоилась. Очень.

— Я не знаю, малыш. Мне просто все это не нравится. Свинья есть свинья… — Он облизнул конец сигары, прикурил и посмотрел ей в лицо. — А я, сукин сын, впутываю тебя в свои дела. Просто я не люблю полицейских, малыш. Игра есть игра. И скажу прямо: я очень рисковал, начав игру в Сан-Квентине. Семь убитых охранников за три недели. — На мгновение он задумался, правильно ли поступил, задержавшись в этом городе.

Они заглядывали в книжные магазины, наблюдали за туристами на улице и, наконец, свернули на Гран-авеню, забитую кафетериями и поэтами. Но, как бы они ни старались скрыть это друг от друга, мысли о полицейских не выходили из головы. А скоро Люк убедился, что за ними ведется слежка.

Кизия, пытаясь развеять тягостные мысли, его и свои, все шутила, изображая любопытную пожилую туристку.

— Здесь похоже на Сохо, хотя обстановка какая-то… напряженная, — это здорово ощущается.

— Да, ты права. Это старый итальянский район. Но здесь много китайцев, еще больше детей и артистов. Своего рода — театр. — Он купил мороженого, они поймали такси и поехали в «Ритц». По нью-йоркскому времени было четыре часа утра. Она, как ребенок, заснула в его объятиях. Когда засыпала, ее что-то встревожило… полиция… Люк… спагетти… Они пытались отнять у него спагетти… или… она ничего не могла понять. Кизия очень устала и была слишком, слишком счастлива.

Лукас смотрел на нее, пока она засыпала. С улыбкой гладил ее длинные черные волосы, покрывающие обнаженные плечи и спину. Она прекрасна! И он так любит ее! Как ей все рассказать?

Когда она заснула, он осторожно встал и подошел к окну полюбоваться панорамой. Он нарушил, нарушил все свои правила. Как же глупо он поступил! Он не имел права втягивать в это дело людей, подобных Кизии. Но тогда, сначала, он желал ее, хотел видеть рядом — несмотря на ее положение, несмотря на то, что с его стороны это было эгоистично. А сейчас? Сейчас все по-другому. Он нуждался в ней. Любил ее. Он хотел дать ей частичку себя… если даже это последние минуты перед закатом. Подобные мгновения не случаются каждый день, они бывают раз в жизни. Сейчас он знал, что должен ей все сказать. Но как?

Глава 18

Лукас, ты зверь! Ради Бога, отстань, ведь еще темно! — простонала Кизия, переворачиваясь на кровати.

— Нет, это всего лишь туман. Вставай. Завтрак с семь.

— Я обойдусь без него.

— Нет, не обойдешься. Вставай.

— Люк… пожалуйста… — Лукас с интересом наблюдал, как она просыпается. Сам он поднялся в пять часов и давно успел привести себя в порядок. Его глаза сверкали боевым огнем, а в голове роилось множество мыслей.

— Кизия, если ты сейчас же не встанешь, я целый день не буду обращать на тебя внимания, и тогда ты очень пожалеешь. — Люк провел рукой по ее обнаженному животу и груди.

— Кто сказал, что я пожалею?

— Не искушай меня. Ну, давай, малышка. Я хочу показать тебе город.

— Посреди ночи? А нельзя подождать несколько часов?

— Сейчас пятнадцать минут восьмого.

— О Боже, я умираю.

Смеясь, Люк поднял Кизию с кровати, на руках отнес в ванную и положил в теплую воду, которую успел налить, пока она спала.

— Я подумал, возможно, сегодня ты не захочешь принимать душ.

— Лукас, я люблю тебя. — Кизия сонно смотрела в его глаза. Горячая вода нежно убаюкивала. — Ты балуешь меня, и неудивительно, что я люблю тебя.

— Конечно, для этого должна быть причина. И не задерживайся надолго. Кухня закрывается в восемь, а я хочу перехватить что-нибудь до того, как начну таскать тебя по городу.

— Таскать меня по городу? — Кизия закрыла глаза и глубже погрузилась в воду. Ванна была старая и располагалась высоко над полом на золотых когтистых лапах в форме листьев, — достаточно большая, чтобы вместить их обоих.

Они позавтракали оладьями и яичницей с беконом. Впервые за несколько лет Кизия не прикоснулась к утренним газетам. Она была на каникулах, и ее совершенно не волновало, о чем говорит мир. «Мир» мог только жаловаться, а Кизия не желала выслушивать жалобы. Ей было слишком хорошо.

— Так, ну и куда ты потащишь меня, Лукас?

— Обратно в постель.

— Что? Так ты поднял меня только для того, чтобы уложить обратно? — Кизия пришла в ярость. Люк рассмеялся.

— Позже, позже. Сначала мы осмотрим город.

Он привез ее в парк «Золотые ворота», где они гуляли вокруг озер и целовались в укромном уголке под все еще цветущими деревьями. Здесь все было в зелени и цветах и выглядело очень романтично по сравнению с тускло-желтым ноябрем на Западе. Они выпили чаю в японском саду, посетили пляж, а напоследок проехали через Президио, чтобы посмотреть на залив сверху. Это было похоже на сказочную страну: Рыбачья пристань, площадь Жираделли, Кэннери…

Потом они попробовали свежеприготовленных крабов и креветок, которых продавали на пристани горластые итальянские торговцы. В парке «Акватик» какой-то старик играл на бокки. Кизия с улыбкой смотрела, как он учит внука игре на инструменте, — традиция. Люк тоже улыбался, наблюдая за ней. Кизия в свое время рассказывала ему то, о чем он раньше никогда не задумывался: преемственность, история, наследие… А он жил сегодняшним днем. Получался своеобразный обмен: она подарила ему ощущение прошлого, а он научил ее жить настоящим.

Когда с залива поднялся туман, они оставили на пристани взятую напрокат машину и решили проехаться по подвесной дороге с площади Юнион. Кизии было хорошо и непривычно — первый раз в жизни она чувствовала себя туристкой. Обычно же ездила по раз и навсегда установленным маршрутам в городах, которые знала всю жизнь, от одних старых друзей к другим. И так всегда и везде. Из одного знакомого мира в другой. А с Люком можно быть просто туристкой, и вообще с ним здорово. Ему доставляло удовольствие ее наслаждение прогулкой, ее хорошее настроение… В этом городе есть что посмотреть и в такое время года не очень шумно. Естественная красота залива и холмов, архитектурные богатства города: небоскребы Сити, пряничные викторианские домики на Пасифик Хейтс и маленькие колоритные магазинчики Юнион-стрит — все было для них в этот день.

Они проехали по мосту «Золотые ворота» только для того, чтобы посмотреть на город с самой высокой точки. Кизия была очарована.

— До чего же красиво, правда, Люк? — Восторженными глазами она смотрела на шпили небоскребов, пронзающие туман.

Вечером они поужинали в одном из итальянских ресторанчиков на Гран-авеню. Там было всего четыре стола, но каждый на восемь персон, — в общем, место, где приобретают друзей, посидев за столом и разделив трапезу с совершенно незнакомыми людьми. Это тоже было новым впечатлением для Кизии. Она весело болтала с соседями. Люк улыбался, наблюдая за ней. Интересно, что сказали бы эти люди, узнай, что она Кизия Сен-Мартин? А почему, собственно, они должны это знать? За столом сидели водопроводчики, студенты и водители автобусов с женами. Кизия Сен… Кто? Нет, здесь она в полной безопасности. А Люку хорошо известно, как она нуждалась в таком месте, где можно расслабиться, не опасаясь настырных репортеров и сплетен. С тех пор как они приехали сюда, Кизия расцвела. Ей хотелось отвлечься, и Люк был рад, что смог подарить ей хоть немного такого праздника.

Перед тем как отправиться домой, они выпили немножко в кабачке под названием «Перри» — он напомнил Кизии «ПиДжи» в Нью-Йорке. Потом решили пройтись до отеля пешком. Было очень приятно и романтично идти ночью через холмы и маленькие парки. Откуда-то со стороны залива доносился отзвук ревуна. Они шли сквозь туман, держась за руки.

— Боже, Люк, как бы я хотела жить здесь всегда.

— Да, это хорошее место, и ты его еще совсем не знаешь.

— Даже после сегодняшнего путешествия?

— Ну, это только туристический набор. Завтра ты увидишь настоящее.

Весь следующий день они объезжали Северное побережье: Стинтон Бич, Инвернесс, Пойнт Риес. Неровная береговая линия была очень похожа на Биг Сюр, который располагался значительно южнее. Разбивающиеся об утесы волны, парящие в вышине чайки и ястребы, широкие спины холмов и внезапные провалы безлюдных пляжей — все это казалось осененным рукой Бога. И Кизия поняла, что Люк имел в виду вчера. Да, здесь, вдали от шума гавани, была настоящая, естественная красота, а не просто занимательное зрелище.

Они ужинали в китайском ресторане на Гран-авеню. Кизия была в легком, светлом настроении. Сидя в маленькой кабинке за занавеской, она с удовольствием вслушивалась в доносящиеся из ресторана звуки: приглушенные разговоры, смех, звяканье посуды, звонкие голоса официантов-китайцев… Люк хорошо знал этот ресторан, это было одно из его любимых местечек в городе. Здесь он провел вечер перед ее приездом, пытаясь связать концы с концами в той истории с мятежом в Сан-Квентине. Довольно странно говорить о мертвецах и заключенных, сидя за обеденным столом. И безнравственно. Но Люк и не собирался размышлять над подобными вещами. Он уже давно научился воспринимать жизнь такой, какая она есть. Реальность тюремного заключения от таких размышлений не менялась. И расплата за попытку изменить существующую систему — тоже. Кое для кого такой платой явилась жизнь. И в истории этой все просто: Люк и его друзья были генералами, заключенные — солдатами, а администрация тюрьмы — врагом. Вот и все.

— Лукас, ты меня не слушаешь.

— А?

Подняв глаза, он увидел, что Кизия наблюдает за ним.

— Дорогой, что-нибудь случилось?

— Ты шутишь? Что могло случиться?

Люк постарался выкинуть мысли о Сан-Квентине из головы, но что-то все же беспокоило его. Какое-то предчувствие.

— Я люблю тебя, Кизия. Сегодня прекрасный день.

Он изо всех сил пытался избавиться от тягостных мыслей, но никак не удавалось…

— Да, прекрасный. Ты, должно быть, устал…

— Мы отлично будем спать сегодня ночью. — Люк рассмеялся, перегнулся через стол и ласково поцеловал Кизию.

Когда они собрались уходить. Люк, оглядываясь вокруг, внезапно заметил знакомое лицо. Человек с газетой в руке зашел в одну из кабинок. Тот самый, на которого Люк постоянно натыкался в Сан-Франциско. Чаша его терпения переполнилась.

— Кизия, подожди меня перед входом.

— Что?

— Иди, у меня тут есть небольшое дельце.

Кизия с удивлением посмотрела на Люка и поразилась, увидев выражение его лица. Что-то случилось. Это напоминало прорыв плотины или последнюю секунду перед взрывом. Страшное зрелище.

— Иди, говорю тебе! — Люк буквально вытащил Кизию из ресторана и быстро направился к кабинке, куда зашел тот человек. Он с такой силой откинул старую, выцветшую занавеску у входа, что она оторвалась.

— Отлично, дорогуша, вот я и нашел тебя. — Сидевший в кабинке мужчина смотрел на него поверх газеты с явно преувеличенным удивлением, но глаза его выдавали настороженность.

— В чем дело?

Несмотря на седые виски, этот тип выглядел таким же крепким, как и Люк. Чем-то он походил на тигра. Тигра, готового к прыжку.

— Поднимайся.

— Что? Мистер, вы…

— Я сказал — поднимайся, скотина, или ты не слышал? — пропел Люк сладким как мед голосом, но выражение его лица ужасало. Он схватил мужчину за лацканы безобразной клетчатой куртки и поднял с сиденья.

— Ты ведь именно этого и хочешь! Голос Люка отнюдь не походил на шепот.

— Я здесь обедаю, понял? И советую тебе убраться отсюда, пока не поздно. Или хочешь, чтобы я позвонил в полицию?

В глазах мужчины вспыхнула угроза, а руки начали медленно подниматься вверх с хорошо тренированной сдержанностью.

— Звони, посмотрим… Ведь передатчик у тебя в кармане, не так ли? Слушай внимательно: я здесь ужинал с женщиной. И вообще, я не собираюсь таскать за собой хвост день и ночь, куда бы ни пошел. Мне это не нравится, понял? Хорошо понял?

Люк вдруг замер с открытым ртом. Его противник одним стремительным движением сорвал руки Люка с лацканов своей куртки и резко ударил под дых.

— А это тебе еще больше не понравится, Джонс. Иди-ка ты лучше домой, как воспитанный мальчик, или хочешь быть арестованным за попытку нападения? Это неплохо смотрелось бы для твоих дружков, правда? Ты просто счастливчик, что они тогда не прикончили тебя.

В его голосе появилась ненависть.

Люк судорожно вздохнул и посмотрел противнику прямо в глаза.

— Прикончили? Да они имели сколько угодно возможностей, но не сделали этого.

— А как насчет тех охранников в Квентине на прошлой неделе? Или они не считаются? Ты бы мог с тем же успехом прикончить их сам.

Переговоры продолжались вполголоса. Брови Люка поползли вверх от удивления.

— Так вот, оказывается, чему я обязан чести вашего постоянного сопровождения. Вы пытаетесь повесить на меня убийство этих громил из Квентина?

— Нет. Это не мое дело. И веришь ты в это или нет, паренек, но мне совсем не нравится таскаться за тобой, особенно после сегодняшнего.

— Ты только посмотри, я сейчас заплачу над твоей несчастной судьбой. — Люк взял со стола стакан воды и с жадностью его выпил. — Так как же насчет хвоста? — Люк осторожно поставил стакан обратно, размышляя про себя, почему он не ответил на удар. Господи, он раскис. Черт побери, он стал другим человеком — Кизия полностью изменила его жизнь.

— Джонс, может, в это и трудно поверить, но я таскаюсь за тобой для защиты. Люк издевательски засмеялся.

— Как интересно. Чьей защиты?

— Твоей.

— Правда? Как здорово. Кто же собирается на меня нападать? И почему это вас так волнует? Могли бы придумать сказочку и поумнее.

— Мне лично на тебя глубоко плевать, но таково задание. И до получения следующих инструкций я должен ходить за тобой и охранять от возможных покушений.

— Дьявольщина! — Люк снова рассердился. Ему не нравилась эта идея.

— Ты думаешь, это все чушь?

— Конечно. Что же я такое знаю особенное? Или мешаю кому-то? — В настоящее время он не хотел ничего, только быть рядом с Кизией.

— Кое-кому из левых группировок не по нраву, что ты вертишься на виду у всех и разыгрываешь из себя героя. Они хотят сделать из тебя дурака, парень.

— В самом деле? Ну ладно, пусть будет так. Если они попросят об этом, я тебе сразу позвоню. А до тех пор я хочу гулять без компании.

— Я бы тоже обошелся без тебя, но у меня нет выбора. Однако здесь неплохая кухня и великолепные булочки.

Лукас покачал головой, сдерживая раздражение, потом пожал плечами.

— Рад, что тебе нравится. — На некоторое время он задержался в дверях, глядя на человека, который только что его ударил, и сказал: — Знаешь что, парень? Ты счастливчик. Если бы ты приложил меня в другое время, я бы размазал тебя по полу. Живи и радуйся.

Они долго смотрели друг другу в глаза. Потом человек в клетчатой куртке пожал плечами и сложил газету.

— Ты, конечно, можешь поступать как вздумается. Но лучше бы отправиться в свой паршивый отель и сидеть там. Этим ты избавишь всех нас от кучи неприятностей. В любом случае, парень, позаботься о своей шкуре. Кто-то еще добирается до тебя. Мне не сказали кто, но, должно быть, это опасно, раз послали меня.

Люк уже почти вышел из кабинки, но внезапно обернулся и спросил:

— Ваши ребята следят за кем-нибудь еще? — Любой ответ мог внести ясность.

— Вполне возможно.

— Давай, парень, не надо истории для придурков. Выкладывай все до конца! — В его глазах зажегся огонь. Мужчина медленно кивнул.

— Ладно, так и быть. Мы пасем еще несколько таких же пижонов.

— Кого?

Полицейский тяжело вздохнул, посмотрел на свои ботинки, потом снова поднял глаза на Люка. Не совсем подходящая тема для шуток, они оба это понимали. И Лукас Джонс совсем не тот человек, с кем можно играть. Они зашли слишком далеко, поэтому полицейский, еще раз вздохнув, без всякого выражения перечислил имена:

— Мориссей, Вашингтон, Гринфилд, Фалькес и ты.

Господи. Все пятеро — основные борцы за изменение тюремной системы. Мориссей жил в Сан-Франциско, Гринфилд — в Лас-Вегасе, Фалькес появлялся где-то в Нью-Гемпшире, а Вашингтон был уроженцем Вашингтона и единственным негром в их компании. По убеждениям все были радикалами, и никто не принадлежал к левым течениям. Они хотели бороться за свои идеи и изменить существующую тюремную систему, которой следовало отмереть уже несколько лет назад. Никто из них не имел иллюзий по поводу возможности изменить мир, в котором живут, но они тем не менее пытались. В этом состояла суть их жизни. Вашингтону больше других доставалось от политических противников. Черные группировки утверждали, что он должен сражаться вместе с ними, но v того не хватало на это бунтарского духа. А по мнению Люка, он был лучшим из всех — и левых, и правых.

— Вы следите за Фрэнком Вашингтоном?

— Да.

— Тогда следите за ним получше. — Дождавшись кивка. Люк повернулся и ушел.

Кизия с волнением ждала у входной двери.

— С тобой все в порядке?

— Конечно, со мной все в порядке. А почему со мной должно было что-то случиться? — Люк подумал, что она могла услышать что-нибудь или, еще хуже, увидеть. К счастью, никто не проходил мимо кабинки во время его короткой схватки с полицейским, а официанты были слишком заняты своим делом.

— Тебя так долго не было, Лукас. Что-нибудь не так?

— Конечно, нет. Просто я увидел знакомого.

— Дела? — На лице Кизии появилось выражение, которое обычно бывает у подозрительных жен.

— Да, маленькая, дела. Я уже рассказывал тебе. И давай поговорим о чем-нибудь другом. Пора возвращаться в отель. — Люк горячо обнял ее и с улыбкой потянул на улицу, в вечерний туман.

Что-то неладно, Кизия это чувствовала. Люк хорошо умел скрывать свои мысли. Он никогда не позволял ей вмешиваться в свои дела и сегодня ясно показал, что вовсе не собирается изменять этому правилу.

На следующее утро Кизия поняла, что не ошиблась в своих подозрениях. Она заказала роскошный завтрак на двоих и, дождавшись, когда его доставили в номер, пошла будить Люка. Легонько встряхнула его за плечо и поцеловала.

— Доброе утро, мистер Джонс. Пора вставать, я люблю тебя. — Люк перекатился на спину, сонно улыбнулся и приоткрыл глаза. Потом вдруг схватил ее за плечи и начал целовать.

— Великолепное начало дня! Почему ты вскочила так рано?

— Я хотела есть. И потом, ты сказал, мы должны многое" сделать сегодня… Я встала и приготовилась. — Кизия, улыбаясь, сидела на краю кровати.

— А хочешь опять лечь в постель и забыть обо всех делах?

— Только после завтрака, если тебе не терпится. Иначе твоя яичница остынет.

— Господи, ты очень практичная и хладнокровная женщина.

— Нет, всего лишь голодная. — Кизия похлопала Люка по спине, еще раз поцеловала и соскочила с кровати, чтобы снять салфетку, прикрывающую поднос с завтраком.

— Пахнет неплохо. Они прислали газеты?

— Да, сэр. — Аккуратно свернутые газеты тоже лежали на подносе. Кизия взяла их, развернула и подала Люку, присев в реверансе. — К вашим услугам, месье.

— Леди, как же я жил без вас?

— Без всякого сомнения, это была трудная, беспросветная жизнь. — Она снова улыбнулась Люку и повернулась к столику, чтобы налить ему кофе. Когда Кизия снова подняла глаза, то была потрясена его видом. Люк сидел на кровати с газетой на коленях, сжав кулаки, а по его лицу, искаженному яростью и горем, катились слезы.

— Лукас, дорогой, что случилось? — Она нерешительно подошла к нему, села рядом, взяла газету и быстро просмотрела заголовки статей, пытаясь определить, в чем же дело. Долго искать не пришлось. Эта статья была гвоздем номера: «Застрелен бывший священник, известный сторонник реформ тюремной системы. Предполагается, что убийство совершено одной из левых радикальных группировок. Полиция не сообщает ничего определенного… Джозеф Мориссей был убит восемью выстрелами в голову, когда вместе с женой выходил из своего дома». На фотографии — женщина, в истерике склоненная над бесформенным телом. Джо Мориссей. В статье сообщалось, что его жена была на седьмом месяце беременности.

— Черт! — единственное слово, которым Люк выразил свои чувства. Кизия мягко обняла его за плечи, из ее глаз полились слезы. Они вместе плакали по убитому человеку, и только Люк понимал, что трупом мог стать и он.

— Дорогой, мне очень жаль. — Пустые слова. Как передать боль и сочувствие? — Ты хорошо его знал?

Люк тихонько кивнул и закрыл глаза.

— Слишком хорошо.

— Что ты имеешь в виду? — Ее голос перешел на шепот.

— Этот человек был образцом для меня. Вспомни, я говорил тебе, что никогда не попаду в тюрьму и никто не сможет ничего повесить на меня. Помнишь?

Кизия кивнула.

— Да, они ничего не смогут повесить на меня, потому что есть такие ребята, как Джо Мориссей. Он был священником в четырех приходах до того момента, как отказался от духовного сана. Потом он связался с несколькими неустрашимыми упрямцами, пытающимися изменить мир. И был образцом для всех. И для меня. А теперь… мы убили его. Я убил его. чтоб вас всех… — Люк вскочил на ноги и зашагал по комнате, вытирая слезы. — Кизия?

— Да? — Ее голос прозвучал испуганно.

— Я хочу, чтобы ты сейчас оделась и собрала вещи. Немедленно. Ты должна как можно скорее уехать отсюда.

— Лукас… ты боишься?

Он поколебался мгновение и кивнул:

— Да, я боюсь.

— За меня? Или за себя?

Люк улыбнулся краешком рта. Он никогда не боялся за себя, но сейчас было не время для подробных разъяснений.

— Скажу только, что на этот раз я хочу быть умнее. А теперь давай, малышка. Пора действовать.

— Ты тоже уедешь? — спросила Кизия, обращаясь к спине Люка.

— Позже.

— А что ты собираешься делать? — Внезапно Кизия застыла от ужаса. О Боже, а вдруг они собираются убить и его?

— Мне надо разобраться с делами, а потом, сегодня же, отправить мою глупую голову обратно в Чикаго. А ты, как хорошая девочка, поедешь в Нью-Йорк и подождешь меня там. А сейчас не задавай больше вопросов и одевайся в темпе! — закричал Люк, поворачиваясь к Кизии, но сразу же смягчился, увидев ужас на ее лице. — Ну, милая, прости меня… — Он подошел, сел рядом и обнял ее. Кизия была в оцепенении.

— Лукас, а что, если…

— Ш-ш-ш. — Он покрепче обнял ее и поцеловал в макушку. — Никаких «если». Все будет хорошо.

Хорошо? Он что, сошел с ума? Только что был убит его друг, его идеал. Кизия недоуменно смотрела на Люка. Он взял ее за плечи и нежно поднял с кровати.

— Я хочу, чтобы ты сейчас же приготовилась к отъезду.

Многие могли вычислить, где он остановился. Не хотелось, чтобы Кизия стала бомбой замедленного действия для него. Может быть, убийство Мориссея только предупреждение. У Люка внутри все перевернулось от такой мысли.

Кизия одевалась, бросая вещи в чемодан и время от времени поглядывая на Люка. Он стал деловым, отчужденным и мрачным.

— Лукас, где ты сегодня будешь?

— Не здесь. Я буду занят. Позвоню тебе, когда приеду в Чикаго. Ради Бога, Кизия, ты собираешься не на вечер. Просто сложи одежду. И поторопись.

— Я почти готова. — Минуту спустя она закончила, прикрыв большими солнцезащитными очками недостатки макияжа. Выглядела совершенно спокойной.

Некоторое время Люк смотрел на нее. Кизия заметила, как судороги проходят по его телу. Потом он кивнул.

— Хорошо, леди. Я не собираюсь уезжать с тобой. Вызову такси, и ты уедешь отсюда. Спустишься в офис Эрнестины и подождешь машину там вместе с ней. Потом поедете в аэропорт.

— В офис Эрнестины? — Кизия смотрела на Люка с удивлением. Владелица «Ритц» совсем не похожа на заботливую сиделку при своих постояльцах. Люк и сам удивился своим словам, но потом подумал, что за пятьдесят монет та сделает практически все.

— Именно так. В офис Эрнестины. Поедешь с ней в аэропорт и сядешь в первый же попавшийся самолет. Черт побери, пусть даже тебе пятнадцать раз придется делать пересадки до Нью-Йорка, но я хочу, чтобы тебя здесь не было. Как можно скорее. Надеюсь, все ясно? — Кизия спокойно кивнула. — Так будет гораздо лучше для нас обоих. Я не шучу. Ты можешь расстроить мои планы, если будешь крутиться где-нибудь поблизости. Тебя не должно быть в этом городе! Понятно? Я очень жалею, что притащил тебя сюда. — Его вид полностью подтверждал слова.

— А я не жалею. Я рада. И я люблю тебя. Мне только жаль, что твоего друга… — Люк смягчился и снова обнял Кизию. Он чувствовал, как она необходима ему. Внутри его души боролись страстное желание быть рядом с ней и понимание того, что не следует вовлекать ее в свои дела.

— Кое в чем вы правы, леди. — Он поцеловал ее и выпрямился. — Приготовься. Я иду звонить Эрнестине, чтобы она забрала тебя отсюда через пять минут, а позже позвоню и проверю. Сегодня я буду звонить тебе в Нью-Йорк. Но это может быть очень поздно. Перед тем как начать звонить, я должен вернуться в Чикаго.

— С тобой все будет в порядке? — Бессмысленный вопрос, и Кизия отлично это понимала. Кто мог поручиться за то, что с ним или вообще с кем-либо случится? Она хотела только спросить, когда сможет снова увидеть его, но не хватило смелости. Просто смотрела огромными влажными глазами, как он шел от дверей отеля к такси. Через десять минут она и Эрнестина проделали то же самое. Сидя в самолете, который летел в Нью-Йорк, Кизия сильно напилась.

Глава 19

Прошла неделя с тех пор, как Люк и Кизия расстались в Сан-Франциско. Теперь он был уже в Чикаго и звонил Кизии по два-три раза в день. За время разлуки острое чувство страха не покидало Кизию. Люк по телефону успокаивал ее, говорил, что ^сейчас все в порядке, он может приехать в Нью-Йорк в любой день. Но когда? И что там происходит на самом деле? Кизия этого не знала. Она понимала, насколько Люк осторожен в словах. По телефону он просто не мог сказать ей правду. Поэтому сейчас она чувствовала себя гораздо хуже, чем в прошлый раз. когда им пришлось тоже расстаться на время. Тогда ей было одиноко, а сейчас еще и страшно. Отчаянно стараясь держать себя в руках, она даже предложила Люку сделать что-нибудь для центра Алехандро.

— Для этой мусорной кучи, которой он управляет?

— Да. Симпсон говорит, что там найдется кое-какая работенка и для меня. Думаю, мне понравится. А Алехандро согласится?

— Уж он-то не откажется. Небольшое паблисити поможет ему получить фонды для работы.

— Вот и отлично. Этим я и займусь. — Кизии было абсолютно все равно, где и чем заниматься, лишь бы не сойти с ума от страха и одиночества.

— Хорошо. А сейчас что ты делаешь? Считай это маленьким интервью, — сказал Алехандро. Кизия нервно рассмеялась, глядя на него. Они сидели в его центре и беседовали.

— Ладно, Алехандро, так и быть, давай разберемся. Правда, это только второе мое интервью по личным вопросам. Обычно я предпочитаю не распространяться по этому поводу. Так, своего рода трусость. — Алехандро задумчиво смотрел на Кизию. В джинсах и светлой кофточке она была похожа на девчонку. Сущий ребенок. Такая редкость в этих местах.

— Трусость? Почему ты боишься? — Его глаза широко раскрылись от удивления. Такая решительная женщина. Казалось совершенно невозможным, что она будет увиливать от какой бы то ни было опасности.

— Главным образом потому, что живу ненормальной жизнью. Люк совершенно определенно мне это доказал. Я всегда поступаю по-своему и часто страдаю от этого.

— А Люк правда для тебя много значит?

— Очень много. Мне даже кажется, что раньше я вообще не жила.

— Тебе не нравится твоя жизнь? В ответ Кизия только отрицательно покачала головой.

— Алехандро, мне почти стыдно за ту, прошлую жизнь.

— Но, Кизия, это безумие. Та жизнь — это часть тебя самой. Ты не можешь отречься от нее.

— Но это все отвратительно. — Кизия отвела глаза и смотрела на свои руки, поигрывая карандашиком.

— «Все» не может быть отвратительно. И вообще, что значит «отвратительно»? Для большинства людей жизнь довольно привлекательна. — Голос Алехандро прозвучал очень мягко.

— Это совершенно пустая и никчемная жизнь. Она высасывает из тебя все соки, ничего не давая взамен. Люди топят друг друга и все время лгут, тратят тысячи долларов на роскошные наряды, вместо того чтобы вложить их в стоящее дело, как твое, например. Теперь такая жизнь не имеет для меня смысла. Я чувствую себя чужой в том мире.

— Боюсь, ты плохо представляешь себе этот мир.

— Ну, конечно, мне не сравниться с тобой.

— Ты просто глупенькая девочка. — Протянув руку, Алехандро приподнял лицо Кизии за подбородок и заставил ее смотреть себе прямо в глаза. — Пойми, Кизия, это часть тебя, и совсем не плохая часть. Неужели ты и правда думаешь, что наш мир намного лучше твоего? Люди здесь так же лгут, воруют и ненавидят друг друга. Убивают за кусок хлеба. Они насилуют своих детей, избивают матерей и жен. Все их надежды пошли прахом, поэтому они злы на весь мир. Они невежественны: у них не было времени и возможности получить такое образование, какое получила ты. Тебе следует понять эту истину и принимать жизнь такой, какая она есть на самом деле. И не надо тратить время на сожаление о прошедшем, просто используй этот опыт в будущем.

Кизия посмотрела на Алехандро с благодарной улыбкой. Как доходчиво он умел все объяснить. И был прав. Ее мир многому ее научил, и это действительно неотъемлемая часть жизни. Поразмыслив, Кизия сказала:

— Наверное, я ненавижу все это из-за страха. Я боюсь, что так и не смогу вырваться оттуда. Это как спрут, который не выпускает свою добычу.

— Девочка, ты сейчас уже большая и должна знать: если тебе что-то не нравится — надо тихо и спокойно отойти в сторону, а не пробивать себе дорогу с боем. И никто не сможет остановить тебя. Неужели ты до этого еще не додумалась?

— Честно говоря, нет. Я никогда не думала, что у меня есть выбор.

— Конечно, есть. У всех нас всегда есть выбор, просто иногда мы этого не замечаем. Даже у меня с моей «мусорной кучей», как говорит Люк. Я могу уйти отсюда в любое время. Но я никогда этого не сделаю.

— Почему?

— Потому, что я нужен людям. И потому, что я люблю свою работу. Я чувствую, что не могу уйти, хотя на самом деле, конечно, могу. Просто не хочу. Может быть, и ты не хочешь покидать свой мир, еще не хочешь. Может быть, ты еще не готова. Там ты чувствуешь себя в безопасности. И почему бы тебе не чувствовать себя так? Там все привычно и знакомо, а раз знакомо, значит, легко и просто. Даже если все там пустое и никчемное, то это необременительная пустота, потому что привычная. А вот с чем ты можешь встретиться, уйдя оттуда, неизвестно. — Алехандро неопределенно помахал рукой, и Кизия кивнула, соглашаясь. Он все прекрасно понимал.

— Да, ты прав. Но сейчас мне кажется, я уже готова вылезти из этой клоаки. К своему стыду, должна признать — раньше я не была готова. Сейчас, в моем возрасте, уже пора подвести некоторые итоги и разобраться с тем, что осталось позади.

— Черт возьми, это всегда занимает много времени. Помнится, мне было уже тридцать, когда я наконец осмелился перестать быть маленьким чикано из латиноамериканских кварталов Лос-Анджелеса и переехать сюда, в Нью-Йорк.

Кизия с изумлением посмотрела на него.

— А сколько же тебе сейчас?

— Тридцать шесть.

— Ты совершенно не выглядишь на свой возраст.

— Может, и так. Но я его ощущаю. — Внезапно Алехандро рассмеялся своим бархатным смехом, и его теплые мексиканские глаза заискрились весельем. — Иногда я чувствую себя на все восемьдесят.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду… — Лицо Кизии вдруг посерьезнело.

— В чем дело, детка? — Про себя он уже понял, что случилось.

— Ты думаешь, с Люком все в порядке?

— В каком смысле? — спросил Алехандро.

Пусть только не спрашивает, думал он. Люк должен сам все ей объяснить, и, если он не сделал этого раньше… ему следует сделать это сейчас.

— Я ничего не знаю. Он такой… ну… такой самоуверенный, я думаю, это правильное слово. Я очень беспокоюсь за его друзей, за его жизнь и безопасность, за все. А его самого, кажется, ничто не волнует. — Кизия не смотрела на Алехандро.

— Да, его совершенно не волнует реальная опасность. Это же Люк!

— А ты не думаешь, что самоуверенность может в один прекрасный день подвести его? Например, позволить им его убить? — Мориссей никак не выходил у Кизии из головы. Мысли снова и снова возвращались к этому.

— Кизия, если у него какие-то проблемы, он нам расскажет.

— Да, расскажет, но только на следующий день после того, как потолок рухнет ему на голову. — Она уже слишком хорошо знала Люка. Что бы с ним ни происходило, он никогда не скажет ни слова до последней минуты. — До сих пор он никогда ни о чем не предупреждал меня.

— И не предупредит. Просто он такой, какой есть. Ты должна примириться с этим.

— Мне кажется, за это его и уважают.

Алехандро кивнул. Ему очень хотелось протянуть руку и коснуться Кизии. Но он не мог, не смел. Единственное, что ему было дозволено, — это говорить о Люке. Но так будет не всегда. Во всяком случае, он на это надеялся.

— И на этом, дорогие друзья, следует закончить наш рассказ. Благодарю за внимание. — Со вздохом облегчения Кизия откинулась на спинку стула. Они с Алехандро сидели в его офисе. Время летело совершенно незаметно. Они могли сидеть и трепаться часами. — Надеюсь, ты все уяснил?

Алехандро выглядел очень довольным. С Кизией так весело работать. Черт возьми, Лукас — счастливый человек, и он это знает.

— А ты не соблазнишься обедом в моем обществе? Ты должна подкрепиться, чтобы иметь силы успешно повышать мой интеллектуальный уровень после полудня. — Эта мысль его развеселила, и он добавил: — В той области, о которой ты говоришь, я ничего не смыслю. Черт, Кизия, если ты нам устроишь хотя бы мало-мальски приличное паблисити, это может очень многое изменить в нашей жизни. По крайней мере обеспечит благосклонное внимание общественности к нашему центру. Это величайшая проблема на сегодняшний день. Как ни странно, но нас ненавидят даже больше, чем администрацию в Сити-Холле. Мы должны использовать любую возможность.

— Похоже на правду.

— Может, после твоего выступления что-то изменится.

— Надеюсь. Нет, я правда на это надеюсь. А что ты говорил насчет обеда?

— Все к твоим услугам. Я бы организовал обед прямо здесь, в Гарлеме, но тогда Люк убьет нас обоих. Полагаю, ему совсем не улыбается, чтобы ты задерживалась в этой части города.

— Ты сноб.

— Ну нет. И Люк на этот раз все-таки подумал головой, а не… Кизия, он прав. Появляться здесь опасно. Очень опасно.

Кизию забавляла их с Люком забота о ней. Ну как же, два крутых парня оберегают хрупкий цветок.

— Ладно, ладно, Алехандро. Я все поняла. Люк уже прочитал мне целую лекцию по телефону. Он хотел, чтобы сегодня я прикатила сюда на лимузине.

— И ты приехала? — Глаза Алехандро стали в два раза больше. Для местных жителей это было бы слишком.

— Конечно, нет, я еще не сошла с ума. Я приехала на метро. А вот ты точно спятил, если мог такое предположить. — Они расхохотались. Кизию радовало, что их отношения позволяют им дружеские пикировки. Алехандро был очень привлекательным человеком, умел глубоко сопереживать и в то же время всегда был готов пошутить. Но больше всего Кизию притягивали к нему доброта и умение разбираться в людях. Да, он был прав, прошлое — это часть ее жизни, но оно не должно мешать ей жить дальше. Роскошь, деньги — все это ушло, перестало быть главным в жизни, оказавшись неспособным помочь ни в каком деле. И помешать тоже. Кизия была очарована Люком, и ничто не могло их разлучить. Да, они были из разных миров. Ну и что? Она — Кизия Сен-Мартин, а он — Лукас Джонс, и они любят друг друга. Пришло время, и они повстречались. Что будет дальше? Этот вопрос Кизию совершенно не волновал, и Люка скорее всего тоже.

— Эй, Кизия, скажи-ка мне… что ты думаешь по поводу обеда в «Виллидж»?

— В итальянском ресторане? — Когда-то они были там с Люком и наелись так, что паштет, казалось, вот-вот полезет из ушей. А за день до этого Кизия готовила для Люка спагетти. С тех пор итальянская кухня стояла у нее поперек горла. — Нет, ни за что! К черту итальянцев! Это пристрастие Люка. Только в испанский. Я знаю великолепное местечко.

— Честно говоря, я продал бы душу за порцию burrito. Ты не понимаешь, чего стоит мексиканцу жить в этом городе. Кошмар. Одна пицца да пицца. — Алехандро сделал зверское лицо.

Кизия снова рассмеялась, и они отправились обедать.

— Ну согласись — ведь это фантастика! — Кизия трудилась над tostada, в то время как Алехандро поглощал paella.

— Совсем недурно, должна признать, и совсем не похоже на fettuccino.

— Этим рестораном заправляет мексиканский бандит и его старуха жена, аристократка древнего рода из Мадрида. Великолепная комбинация, правда?

Кизия улыбнулась и отпила немного вина. Прекрасный вечер. Она наслаждалась обществом Алехандро, и все страхи за Люка вылетели из головы. Ей только не терпелось добраться до дома и дождаться его звонка.

— Кизия… — Казалось, Алехандро колеблется, стоит ли продолжать.

— Да?

— Вы с Люком очень подходите друг другу. Ты самое дорогое, что у него когда-либо было. Но я бы предпочел… — Он снова замолчал.

— Что бы ты предпочел, милый? — Кизии очень нравился этот смешливый мексиканец. Он так. трогательно заботился обо всех, с кем имел дело: о детях в своем центре, о своих друзьях, особенно о Люке, а теперь и о ней.

— Кизия, пожалуйста, не обижайся и выслушай меня до конца. Люк живет очень напряженной жизнью, а теперь и ты вместе с ним. Это может завести тебя очень далеко… Лукас — игрок, азартный игрок. Он играет с жизнью и расплачивается за это соответственно. И если он окончательно проиграет… тебе тоже придется платить по счету. Своей жизнью, девочка. Вряд ли тебе приходилось встречаться с подобными вещами раньше.

— Не надо, Алехандро, я знаю и не жалею ни о чем. — Тишина повисла над их столиком, освещенным свечами. Каждый думал о своем.

После ужина Алехандро отвез Кизию домой. Там они обнаружили Люка, который сидел в гостиной и дожидался их возвращения.

— Лукас! — Кизия подбежала к нему и мгновенно оказалась в его объятиях. Люк поднял ее с пола и закружил по комнате. — О дорогой, ты дома!

— Уж можешь в это поверить. А теперь признавайся, что этот мексиканский головорез делал с моей женщиной. — В его глазах не было страха. Его руки снова обнимали Кизию, и это приводило его в восторг.

— Мы готовили интервью. — Кизия спрятала лицо на его груди, и слова прозвучали глухо. Кизия цеплялась за Люка, как ребенок, чувствуя, что ее безопасность и спокойствие зависят только от этих рук, плеч, от этого мужчины.

— А я-то удивлялся, где вы. Я уже два часа как приехал.

— Да? — Кизия выглядела моложе и наивнее, чем когда-либо еще. Страхи и волнения последних дней исчезли без следа. Алехандро стоял неподалеку и с улыбкой наблюдал за этой сценой. — А мы обедали в прелестном маленьком испанском ресторанчике.

— О Боже, он затащил тебя туда? Ну и как?

— Не так чтобы очень, но там мило. И мне понравилось быть рядом с Алехандро. — Кизия сбросила туфли и расслабленно потянулась, потом улыбнулась, в глазах зажегся озорной огонек. Лукас жив-здоров и дома. Чего еще желать?

— Да, знаю, он известный ловелас. — Люк развалился на софе и признательно посмотрел на друга. Тот уже собрался уходить.

— Алехандро, не хочешь кофе?

— Нет, оставляю вас вдвоем.

— Приятно иметь дело с умным человеком. Но все равно, оставайся, пока Кизия будет собирать вещи. Завтра утром мы улетаем в Чикаго.

— Мы? О Лукас, я люблю тебя. И сколько там пробудем? — Кизии хотелось знать, сколько времени у них в запасе.

— До Дня благодарения. — Люк смотрел на нее через полузакрытые веки.

— Вместе? Три недели? Лукас, ты сошел с ума! Я не смогу задержаться так надолго. Моя статья…

— Ты напишешь ее летом, разве нет? Кизия подумала и кивнула в знак согласия.

— Да, пожалуй. Но ведь летом здесь никого не будет… — Тут Люк расхохотался. — А что смешного?

— «Никого не будет»! Ладно. Разве ты не сможешь организовать пару приличных вечеров в Чикаго?

— Да, конечно, смогу. — Кизии не терпелось поскорее уехать. Господи, как же она хотела полететь в Чикаго, с Люком!

— Тогда почему же ты не можешь задержаться? Я разберусь с делами не за три недели, раньше. Не вижу препятствий, чтобы поработать немного в Нью-Йорке. Черт побери, мне ведь и правда нужно побыть с недельку в Нью-Йорке… Может быть, мне придется смотаться туда и обратно.

— А мы сможем сделать это вместе? — Глаза Кизии сияли от счастья, как звезды.

— Конечно, сможем. Прокатимся оба. Я все уже обдумал в самолете. То, что произошло в Сан-Франциско, никогда не повторится. Я не могу без тебя жить. Мы больше никогда не расстанемся.

— Лукас, любовь моя, я тебя обожаю. — Кизия наклонилась к Люку и нежно его поцеловала.

— Тогда быстренько в постель. Спокойной ночи, Алехандро.

Алехандро ушел, про себя посмеиваясь. Лукас заснул прежде, чем Кизия успела погасить свет в спальне. Она сидела на кровати и смотрела, как он спит рядом. Лукас Джонс. Ее мужчина. Смысл ее жизни. Куда бы ни завела его судьба, она будет следовать за ним — из города в город, как цыганка. Ей нравилась такая жизнь. Но она также понимала, что рано или поздно придется принимать решения. Статья… эти вечера… ее поездка в Чикаго… И что потом? Неважно. По крайней мере сейчас Люк с ней. Цел и невредим.

Глава 20

— Кизия, когда ты вернешься?

Уже больше получаса она разговаривала с Эдвардом по телефону.

— Скорее всего на следующей неделе. Я тут работаю. — Здесь, в Чикаго, Кизия побывала на двух гала-шоу, но это не доставило ей удовольствия. Это не ее город. Ее появление вызвало огромное количество сплетен, которые по уши вываляли ее в грязи. — И, кроме того, дорогой, я наслаждаюсь Чикаго. — Ее слова только подтвердили худшие подозрения Эдварда. Кизии нечем было наслаждаться в Чикаго. Этот город не соответствовал ее стилю: типичный для Среднего Запада, типичный для Америки. Ему не хватало разреженной атмосферы, высокого стиля Бергдорфа и Бендела. Для того чтобы она там оставалась, нужна веская причина… Кто он? Эдвард надеялся, что достойный и респектабельный человек.

— Я видел твою последнюю статью в «Харпер». Совсем неплохо. И слышал, еще что-то выходит через несколько недель в «Санди таймс».

— Что именно?

— Что-то о реабилитационном центре для наркоманов в Гарлеме. Не представляю, когда ты успела это сделать.

— Это было еще до моего отъезда. Пожалуйста, сохрани один экземпляр, — попросила Кизия и внезапно замолчала. Повисла неловкая тишина, и оба почувствовали себя неуютно.

— Кизия, с тобой все в порядке?

Она вздохнула. Ну вот, опять он об этом.

— Да, Эдвард, со мной все отлично. Честно. Мы пообедаем вместе как-нибудь на следующей неделе, когда я вернусь в Нью-Йорк, и ты все увидишь своими глазами.

— Леди, вы так добры.

Кизия рассмеялась. Наконец разговор закончился.

Люк поднял глаза от газеты и с любопытством посмотрел на Кизию.

— Кто это?

— Эдвард.

— Тогда надо было сказать ему, что вы сможете пообедать вместе гораздо скорее.

— Ты отсылаешь меня обратно в Нью-Йорк? — С тех пор как они приехали в Чикаго, прошло десять дней.

— Нет, не волнуйся. — Люк усмехнулся, глядя Кизии в глаза. — Я просто подумал, что мы могли бы вернуться туда уже завтра. Ты должна обдумать свою работу, а я — съездить в Вашингтон на весь остаток недели. Там будет несколько закрытых собраний по проблеме моратория, и я хочу присутствовать. Кажется, там меня любят. — Его отлучки становились регулярным явлением в их жизни. — Я решил, мы могли бы уютно устроиться в Нью-Йорке на парочку недель.

Кизия рассмеялась с облегчением и лукаво посмотрела на Люка.

— По-моему, ты просто не можешь долго оставаться на одном месте.

— И не буду стараться. — Люк похлопал ее по спине, поднялся, подошел к бару и налил себе бурбон с водой.

— Люк! — Кизия лежала на кровати с задумчивым выражением лица.

— Да?

— А что мне делать с работой в журнале?

— Детка, это ведь важно для тебя. Ты должна сама решать. У тебя есть настроение писать?

— Появлялось время от времени. Но не сейчас. И, в сущности, совсем ненадолго.

— Может, тогда имеет смысл покончить с этим? Делай что тебе хочется. Если у тебя есть желание заниматься модными нью-йоркскими вечерами, то не следует бросать это дело. И не забывай: пока ты работаешь, ты обязана заботиться о своем бизнесе.

— Ладно. Посмотрим, как все пойдет на следующей неделе. Я начну привычные дела, окунусь в привычную атмосферу, тогда и решу окончательно.

Когда Люк отправится в Вашингтон, у нее будет достаточно времени для размышлений над этим.

За четыре дня в Нью-Йорке Кизия успела побывать на премьере спектакля, закрытии театра и двух ланчах с женами послов. У нее болели ноги, раскалывалась голова, а уши, казалось, онемели от постоянного потока отвратительных сплетен. Кизия больше не могла это выносить.

— Лукас, если я еще когда-нибудь услышу слово «божественно», я, наверно, брошу все к черту.

— Ты выглядишь усталой. — Кизия выглядела не просто усталой, а выжатой как лимон и чувствовала себя ничуть не лучше.

— Да, я устала, и я ненавижу все это…

В этот день она побывала на балу. Тиффани потеряла там сознание, но это Кизия, конечно, не могла использовать в своей статье. Единственная стоящая информация, которую ей удалось заполучить, было сообщение о том, что Марина и Хэлперн собираются пожениться. Ну и что? Кого это интересует? Ведь это не скандал.

— Что мы будем делать на уик-энд? — У нее началась бы истерика, если бы Люк сказал, что они поедут обратно в Чикаго. Сейчас ей хотелось только одного — рухнуть в постель.

— Ничего. Может быть, я встречусь с Алехандро. Или хочешь, пригласим его к нам на обед?

— А вот это мне нравится. Обязательно. Я приготовлю что-нибудь особенное. — Люк улыбнулся, удивляясь про себя переменам в Кизии по отношению к домашнему хозяйству. Она сразу поняла, о чем он думает. — Здесь так уютно, ведь правда, Люк? Знаешь, жизнь еще никогда не была столь приятна.

Люк усмехнулся и подумал, что это чистая правда.

— Ты ведь понимаешь, что я хочу сказать?

— Да. Мне такая жизнь нравится даже больше, чем тебе. Удивительно, как же я мог жить без тебя раньше. — Люк скользнул на кровать и улегся рядом с Кизией. Она погасила свет.

— Я хочу тебе кое-что сказать, любимый. Мы счастливы. Невероятно счастливы. — Кизия была довольна собой, будто выиграла самый большой приз.

— Да, малышка. — Пусть даже ненадолго, но они счастливы. А потом…

— Ну, джентльмены, а теперь я предлагаю поднять тост за кончину Мартина Хэллама.

— Лукас, что она несет? — Алехандро озадаченно посмотрел на Люка, в то время как тот с любопытством взирал на Кизию. Такое он услышал от нее впервые.

— Кизия, я правильно тебя понял?

— Да, сэр, именно так. После семи лет работы в журнале Мартина Хэллама я ухожу в отставку. Я сделала это сегодня.

Люк был поражен.

— Ну и что они сказали по этому поводу?

— А они еще не знают. Я сказала только Симпсону, он уже собирался ехать домой. Завтра узнают.

— А ты не сомневаешься? Еще не поздно все переиграть.

— Нет, я уверена, как никогда. У меня больше нет времени копаться в этих отбросах, а самое, главное, нет желания. Смертельно надоело. — Кизия заметила, как Люк и Алехандро переглянулись, и удивилась, почему никто из них не выразил своего отношения. — Эх вы, я вам первым рассказала, а вы… Ну и ладно, следует признать, что вы оба неполноценная аудитория для моего ценного заявления. Ну и ладно.

Тут Алехандро улыбнулся, а Люк рассмеялся и сказал:

— Мы просто потрясены. Ты сделала это из-за меня?

— Нет, правда нет. дорогой. Это мое собственное решение. Я не хочу ходить на эти гнусные вечера всю свою оставшуюся жизнь. Ты же видел, что со мной стало за эту неделю. И ради чего? Все, теперь это больше не мое дело.

— Ты уже сказала Эдварду? — Люк, казалось, все еще сомневался, и Алехандро бросил на него почти злобный взгляд.

— Нет еще. Я позвоню ему завтра. Пока только вы и Симпсон знаете. И знаете, кто вы? Пара глупых котят.

— Извини, детка. Это так неожиданно. — Люк поднял свой бокал, потом вдруг нервно улыбнулся. — А теперь наконец выпьем за Мартина Хэллама. — Алехандро тоже поднял бокал, глаза его не отрываясь смотрели на Люка.

— За Мартина Хэллама, мир праху его!

— Аминь! — сказала Кизия и одним махом осушила бокал.

— Нет, Эдвард, я решила окончательно. И Симпсон со мной согласен. Не отговаривай меня, у меня нет времени на эти игры. Я хочу заняться серьезной литературой.

— Кизия, но ведь это очень ответственный шаг. Подумай, ты привыкла к журналу, все привыкли к такому порядку вещей. Это уже стало своего рода общественным установлением. Ты уверена, что со всех сторон обдумала свое решение?

— Да, Эдвард, уверена. Я размышляла на эту тему несколько месяцев. Дело в том, что я вовсе не хочу работать для некоего установления, если гам «установлено» раз и навсегда. Я хочу быть писателем, настоящим писателем, а не разносчиком сплетен среди придурков. Правда, дорогой, вот увидишь, это самое лучшее решение в сложившейся ситуации.

— Кизия, ты заставляешь меня волноваться.

— Не смеши меня. Это еще почему? — Она сидела, положив ногу на ногу, за своим рабочим столом. Позвонила Эдварду сразу после того, как Люк умчался на какое-то утреннее заседание. Сим-пеон сказал, что сейчас самое подходящее время…

— Я объясню, почему беспокоюсь: я совершенно не понимаю, что с тобой случилось. Правда, может, это не мое дело? — Эдварду очень хотелось, чтобы все было как раз наоборот.

— Эдвард, ты сам придумываешь себе поводы для волнений. А ведь дело не стоит и выеденного яйца. — В последнее время он начал раздражать ее своими причитаниями.

— Что ты будешь делать на День благодарения? — Это прозвучало по-менторски строго.

— Уеду отсюда.

Эдвард не осмелился спросить ничего больше. А Кизия не собиралась делиться своими планами. Они с Люком намеревались вернуться в Чикаго.

— Ладно, ладно, Кизия. Я прошу прощения. Пойми, для меня ты всегда будешь ребенком.

— Я всегда буду любить тебя, а ты — беспокоиться по пустякам.

Однако Эдварду удалось смутить ее безмятежное состояние. Когда они закончили разговор, Кизия некоторое время сидела неподвижно и размышляла. Была ли она права, уйдя из журнала? Какое-то время эта работа была ей просто необходима. Но теперь уже нет. С другой стороны, не потеряла ли она понимание своего места в жизни? Да, в какой-то степени она сделала это из-за Люка, но главным образом все же для себя. Да, она хотела быть свободной, чтобы не разлучаться с Люком, и, кроме того, она уже несколько лет назад переросла уровень статеек, которые ей приходилось писать для журнала.

Кизии хотелось еще раз все подробно обсудить с Люком, но он ушел на целый день. Позвонить Алехандро? Но нельзя же отрывать его от дел. У нее появилось неприятное чувство, будто она заблудилась в тумане и не знает, в какую сторону идти. Нет, хватит, решение принято, и следует с ним примириться. Действительно, все просто: Мартин Хэллам умер, и с журналом покончено навсегда. Кизия поднялась из-за стола, потянулась и решила: «Пойду погуляю». Внезапно она почувствовала себя свободной от старого, давно надоевшего бремени. Тяжесть Мартина Хэллама окончательно соскользнула с ее плеч. Она теперь новый человек. Она будет писать то, что ей хочется, а не рыться в отбросах общества в поисках горяченьких тем. Легкая усмешка появилась на ее губах, в глазах зажегся озорной огонек.

Был серый ноябрьский день, в воздухе ощущалось приближение зимы. Кизия вытащила из стенного шкафа старую куртку на овечьем меху, надела высокие, сделанные на заказ сапоги и аккуратно натянула поверх них джинсы. В кармане куртки откопала красную вязаную шапочку и взяла с полки пару перчаток. Обмотала шею длинным шерстяным шарфом.

Она направилась прямо в парк. Какой чудесный день! Время ланча еще не наступило. Можно купить какой-нибудь еды и устроить себе пикник на природе… Но она отказалась от этой мысли. Купила только маленький пакетик жареных каштанов у ворчливого старика, тащившего дымящуюся тележку по Пятой авеню. Уходя, Кизия помахала ему рукой — в ответ он растянул губы в беззубой улыбке. Славный, подумала Кизия. Все люди стали вдруг славными, будто переродились вместе с ней.

В парке было очень хорошо и тихо. Кизия уже прошла половину каштановой аллеи, когда случайно посмотрела вперед: какая-то женщина споткнулась и упала почти под ноги старой кляче, которая везла через парк ободранный двухколесный экипаж. Несколько мгновений она лежала неподвижно. Кучер натянул поводья, и экипаж резко остановился. Лошадь, казалось, даже не заметила появившегося перед ней препятствия. Все, что Кизия смогла разглядеть, — это шуба из темного меха и светлые волосы. Она нахмурилась и ускорила шаги, на ходу запихивая пакет с каштанами в карман куртки, потом побежала, увидев, что кучер спрыгнул, все еще держа вожжи в руках. Женщина зашевелилась, встала на колени и вдруг резко качнулась вперед прямо под лошадиные копыта. Лошадь дернулась, испугавшись этого движения. Возница быстро схватил женщину за плечи и оттолкнул в сторону. Она тяжело осела на мостовую, на этот раз на безопасном расстоянии.

— Ты что это вытворяешь? Совсем с ума спятила, идиотка! — Глаза кучера, казалось, сейчас вылезут из орбит от ярости — он все еще сдерживал лошадь. Сидящая женщина молча потрясла головой. Кучер забрался на козлы, успокаивающе поцокал на лошадь, последний раз погрозил пальцем и выругался: — Дура набитая! — Не получив ответа, дернул вожжи, и кляча снова потащилась по своему маршруту, настолько привычному, что даже взрыв бомбы под ногами не смог бы заставить ее свернуть с наезженной за многие годы колеи.

Женщина опять потрясла головой — ее пушистые волосы рассыпались по плечам, — завозилась и снова стала на колени. Кизия преодолевала последние метры, пытаясь понять, почему же та упала. Может, лошадь задела ее? За это время пострадавшая успела стащить с себя шубу и бросила ее рядом на мостовую. Довольно дорогая норка… Кизия подошла и услышала легкий кашель. Тут женщина наконец повернулась — и Кизия резко остановилась, пораженная: это была Тиффа-ни, но в каком виде! Лицо худое, изможденное, глаза до того опухли, что превратились в щелочки, скулы четко проступили над запавшими щеками, вокруг рта и под глазами пролегли болезненные тени. Полдень еще не наступил, а она уже была совершенно пьяна.

— Тиффани? — Кизия опустилась рядом на колени и пригладила растрепанные волосы. Тиффани была не причесана, на лице ни малейших следов косметики. — Тиффи… это я, Кизия.

— Привет. — Тиффани безразлично смотрела перед собой. — А где дядя Ки?

«Дядя Ки»… Тиффани имела в виду отца Ки-зии. «Дядя Ки»… Как долго она не слышала этого имени. Дядя Ки… Папа.

— Тиффи, тебе больно?

— Больно? — Казалось, Тиффани не поняла вопроса.

— Эта лошадь, Тифф. Она сбила тебя?

— Лошадь? — В глазах Тиффани мелькнул огонек узнавания, и она улыбнулась с детским задором. — Ах, лошадь! Нет. Я катаюсь все время. — Она с трудом поднялась, отряхнула руки и натянула черную норковую шубу. Посмотрев на ноги Тиффани, Кизия увидела порванные серые чулки и заляпанные грязью черные замшевые туфли. Под шубой Кизия заметила черную бархатную юбку и белую атласную блузку с несколькими рядами серого и белого жемчуга. В общем, совсем неподходящий наряд для прогулок по парку и для этого времени суток. Кизия подумала, что Тиффани, возможно, не ночевала дома.

— Куда ты идешь?

— К Ломбардам. Ужинать. — Так вот оно что! Кизия тоже получила приглашение на этот прием, но отклонила его несколько недель назад. Но ведь прием у Ломбардов был прошлым вечером. Что же произошло с тех пор?

— Давай-ка я отвезу тебя домой. Внезапно Тиффани посмотрела на подругу с подозрением.

— Ко мне домой?

— Конечно. — Кизия старалась говорить беззаботно, а сама в это время крепко поддерживала Тиффани под локоть.

— Нет! — пронзительно закричала Тиффани. — Только не домой! Нет… — Она вырвалась из рук Кизии, споткнулась, и ее тут же стошнило. Она снова опустилась на мостовую, угодив полой шубы в лужу блевотины, и заплакала.

Кизия почувствовала, как горячие слезы поползли по ее щекам, она наклонилась к Тиффани и попыталась поднять ее на ноги.

— Давай, Тиффи… ну пойдем…

— Нет… Кизия… о Господи, я… пожалуйста… — Кое-как Кизия подняла ее с мостовой и стала оглядываться в поисках такси. Увидев выехавшую из-за поворота машину, она махнула рукой и попробовала сдвинуть Тиффани с места.

— Нет! — Та сопротивлялась и потихоньку скулила, как обиженный ребенок: дрожь сотрясала все ее тело.

Кизия ласково уговаривала:

— Ну давай же, пойдем, поедем ко мне.

— Меня сейчас снова стошнит. — Тиффани закрыла глаза и повисла у Кизии на шее. Тут подъехало такси, водитель распахнул дверцу.

— Держи себя в руках. Давай залезай. — Кизия устроила Тиффани на заднем сиденье и назвала таксисту свой адрес. Потом опустила стекла, чтобы Тиффани могла дышать свежим воздухом. Внезапно она заметила, что та без сумочки.

— Тиффи, а где твоя сумочка? — Тиффани бессмысленно огляделась, потом безразлично пожала плечами. Ее голова безвольно упала на спинку сиденья.

— Ну и что? — Она произнесла эти слова так тихо, что Кизия едва расслышала их. — Сумочка… Бог с ней… — Еще раз пожала плечами и затихла. Но через несколько мгновений начала слепо шарить по сиденью, нашла руку Кизии и крепко ее сжала. По щекам поползли две одинокие слезы. Кизия успокаивающе похлопала Тиффани по тонкой холодной руке и с ужасом увидела на ней кольцо с большим изумрудом грушевидной формы, окруженным бриллиантовой россыпью. Если кто-то позарился на сумочку Тиффани, то упустил самое ценное. Эта мысль заставила содрогнуться. Ведь Тиффани могла стать жертвой насилия.

— Я гуляла… всю ночь… — Голос ее был похож на болезненное кряхтение. Кизия подумала, что все это время она бродила по кабакам. Очевидно, так и не зашла домой после приема у Ломбардов.

— А где ты гуляла? — Не хотелось затевать серьезный разговор в такси. Прежде всего она должна уложить Тиффани в постель, позвонить ей домой и сказать миссис Бенджамин, что все в порядке. А позже можно и поговорить. Никаких пьяных истерик в такси… Таксист мог вообразить, что приключилась пикантная история, и… Господи, этого Кизии совсем не хотелось.

— Церковь… всю ночь… гуляла… спала в церкви…

Тиффани полулежала на сиденье с закрытыми глазами, и казалось, вот-вот заснет. Через несколько минут такси остановилось перед домом Кизии и они вышли. Не задавая вопросов, привратник помог довести Тиффани до лифта и поддерживал ее, пока они поднимались. Квартира была пуста: Люк, как обычно, отсутствовал, а у женщины, которая следила за порядком в доме, сегодня выходной. Кизия благодарила небеса. Ей совсем не хотелось объясняться с Люком по поводу Тиффани и ее нынешнего состояния. Не очень-то удачно привести ее сюда, но Кизия не смогла придумать ничего лучшего.

Она отвела Тиффани в спальню. Та сонно огляделась и присела на краешек кровати. Потом спросила:

— А где дядя Ки? Господи, опять об отце…

— Его больше нет, Тифф. Почему бы тебе не лечь, а я пойду позвоню и скажу, что ты приедешь домой позже.

— Нет! Скажи им… скажи… пусть она отправляется в ад! — Страшное, судорожное рыдание сотрясло ее тело с головы до ног. Кизия почувствовала, как мурашки поползли по спине. Что-то странное было в словах Тиффани, в тоне голоса… что-то… Кизия испугалась. Тиффани смотрела на нее безумными глазами. Голова тряслась, а из глаз непрерывно катились слезы. Кизия стояла у телефона и молча смотрела на подругу, ожидая объяснений.

— Я не должна им ничего говорить? — Секунду они смотрели друг на друга, потом Тиффани медленно покачала головой.

— Нет… мы порвали…

— С Биллом? — Кизия непонимающе смотрела на нее.

Тиффани кивнула.

— Билл попросил о разводе?

Тиффани покачала головой сначала положительно, потом отрицательно, а потом глубоко вздохнула и попыталась объяснить:

— Эта мамочка Бенджамин… она звонила прошлой ночью… после приема у Ломбардов… Она сказала, что… что… я пью… алкоголичка… что… дети… меня нельзя допускать… дети… и Билл… Билл… — Она еще раз глубоко вздохнула, подавляя рыдания, а потом согнулась пополам в приступе тошноты.

— И Билл с тобой разведется? Тиффани кивнула. Кизия смотрела на нее, ощущая страх.

— Ради Бога, Тиффани, успокойся, она же не может заставить Билла развестись с тобой. Он взрослый человек и сам соображает, что ему делать.

Тиффани покачала головой и посмотрела на нее опухшими от слез, пустыми глазами.

— Ты не знаешь… Это правда, настоящая правда… Он всю свою жизнь… зависит… от нее… И дети… они правы… он… она может… если он захочет…

— Нет, не захочет. Он любит тебя. Ты его жена.

— А она его мать.

— Ну и что из этого, черт побери! Приди в себя, Тиффани. Он вовсе не собирается разводиться с тобой. — Внезапно Кизия замолчала, засомневавшись в собственных словах. А вдруг все как раз наоборот и он намерен развестись? Вдруг он связывает с этим разводом надежды на будущее? Привязан ли он к Тиффани настолько, чтобы пожертвовать ими? Посмотрев на нее, Кизия поняла, что ее размышления недалеки от истины. Мама Бенджамин все держала в своих руках. — А что насчет детей? — спросила она, но по глазам Тиффани уже поняла, в чем дело.

— Она… она… они… — И снова мучительные рыдания согнули ее тело. Пытаясь их сдержать, Тиффани судорожно комкала в руках покрывало. — Она забрала… забрала их… прошлой ночью… после приема у Ломбардов… и… Билл… Билл… В Брюсселе… Она сказала… О Боже, Кизия, кто-нибудь, помогите мне… — Ее голос стал похож на последний хрип умирающего. Кизия вдруг обнаружила, что стоит в противоположном конце комнаты. Наконец она собралась с силами и медленно, мучительно медленно подошла к подруге. Прошлое возвращалось к ней. И у нее появилось страстное желание отхлестать по щекам эту опустившуюся, сломленную девчонку, сидевшую на ее кровати, схватить ее, вытрясти из нее душу… О Господи, только не это… Пусть она замолчит…

Кизия остановилась прямо перед Тиффани и заговорила. Слова, казалось, идущие из самой глубины ее сердца, медленно слетали с губ.

— И после этого ты так по-свински напилась, черт тебя побери… Но зачем… зачем? — Она села на кровать рядом с Тиффани. Женщины крепко обнялись и заплакали. Годы будто повернулись вспять. Кизии показалось, что это Тиффани утешает ее, а не наоборот. Безвременье наступило в этом кольце рук. Такие же руки поддерживали Кизию раньше, и все эти слова уже звучали тогда, двадцать лет назад. Ну почему опять?

— Господи, я… я очень сожалею, Тиффи. Все это напомнило мне прошлое, мучительное прошлое. — Кизия посмотрела на подругу и увидела, что та устало кивнула. Сейчас она выглядела более трезвой, чем час назад, а может быть, и последние несколько дней.

— Я понимаю, Кизия, и сожалею, что так получилось. Я всем вокруг приношу только горе. — Слезы все еще капали из ее глаз, но голос звучал почти нормально.

— Нет, что ты, совсем нет. Я сочувствую тебе. И миссис Бенджамин, черт бы ее побрал с ее дурацкими разговорами… Я понимаю, это слишком тяжело. А что ты собираешься делать?

В ответ Тиффани только пожала плечами.

— Разве ты не можешь с ней побороться за Билла? — Обе хорошо знали, что не может, если только характер Тиффани в корне не изменился за одну ночь. — А если тебе лечь в клинику?

— Да, можно, конечно. Но когда я выйду оттуда, мне уже не увидеть детей, она не отпустит их от себя. И неважно, насколько трезвая я буду тогда. Она отняла мою душу, Кизия, мое сердце, моих… — Тиффани снова закрыла глаза. На ее лице появилось выражение нестерпимой боли. Кизия опять обняла ее. Тиффани даже в шубе казалась такой тонкой и хрупкой… Что можно сказать ей сейчас? Чем утешить? Похоже, она уже все потеряла. И сама это прекрасно понимала.

— Почему бы тебе не прилечь и не попытаться заснуть?

— А потом что?

— Ты можешь принять ванну, поесть что-нибудь, а затем я отвезу тебя домой.

— И что после? — Кизия почувствовала, что ей нечего сказать в ответ. Она отлично понимала, о чем спрашивает Тиффани. Но та вдруг поднялась и, пошатываясь, подошла к окну. — Думаю, мне пора.

Она смотрела в окно и, казалось, видела там что-то очень далекое и недоступное. К своему стыду, Кизия ощутила облегчение. Она упрекала себя за бессердечие, но ничего не могла с собой поделать. Она хотела, чтобы Тиффани исчезла из ее дома. Исчезла до прихода Люка, до того, как успеет что-нибудь сказать и снова вызовет тот мгновенный ужас в ее груди. Да, пусть Тиффани поскорее уйдет. Она и так уже достаточно напугала Кизию и заставила сильно поволноваться — своего рода призрак, новое воплощение Лайэн Холмс-Обри Сен-Мартин. И к тому же ее состояние… Кизия не стала задерживать Тиффани.

— Если хочешь, я отвезу тебя домой. — В глубине души ей совсем не хотелось это делать.

Тиффани отрицательно покачала головой, гля-ля на Кизию с мягкой улыбкой, и снова повернулась к окну. Потом еще раз тихонько покачала головой.

— Нет, не надо. Лучше я пойду одна. — Она вышла из спальни, пересекла гостиную и, остановившись у входной двери, оглянулась. Кизия совсем не была уверена, что ей следует оставлять Тиффани одну. Она просто ждала, чтобы Тиффани ушла. Ушла отсюда. Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом Тиффани плотнее закуталась в шубу и подняла руку в насмешливом военном салюте.

— Пока, увидимся, — сказала она совсем как в школе. — Пока, увидимся. — И вышла. Дверь медленно закрылась, а минутой позже Кизия услышала звук заработавшего лифта. Она знала, что у Тиффани нет денег на дорогу, но успокаивала себя тем, что привратник заплатит за такси. Очень богатые люди могут обходиться практически без денег. Их все знают и готовы предоставить кредит в любой момент. Привратник с восторгом заплатит за такси. И вдвое вернет свои деньги на чаевых. Тиффани в безопасности, решила Кизия и совсем успокоилась. По крайней мере она оставила ее дом. И теперь о ее недавнем присутствии напоминал только тяжелый запах: аромат дорогих духов, смешанный с запахом пота и рвоты.

Кизия долго стояла у окна, думая о своей подруге о ее свекрови и испытывая попеременно то любовь, то ненависть. После всего происшедшего они в ее сознании объединились в единое целое. Они так похожи друг на друга, так… Все, хватит об этом. Кизия подумала, что горячая ванна и короткий сон должны вернуть ей бодрость и радость жизни. Возбуждение и ощущение свободы, появившиеся утром, померкли перед воспоминаниями о последних событиях: Тиффани под копытами лошади, кричащий на нее кучер, снова Тиффани, плачущая и уходящая прочь… Расстроенная Тиффани, доведенная до отчаяния свекровью… лишившаяся мужа, не подавшего ей руки. Черт побери, скорее всего Билл позволит матери довести дело до развода и согласится без особых разговоров. От этих мыслей все переворачивалось у Кизии внутри, и когда она наконец легла в постель, то долго не могла уснуть. Спала очень плохо, но, проснувшись, все же почувствовала себя значительно лучше. Открыв глаза, увидела стоящего рядом Люка. Расслабленно потянулась и бросила взгляд на часы. Было гораздо позже, чем она думала.

— Привет, ленивица. Что ты тут без меня делала? Спала целый день?

Кизия улыбнулась Люку, потом ее лицо помрачнело. Она села и протянула к нему руки. Он наклонился и поцеловал ее, а она благодарно потерлась щекой о его щеку.

— У меня был ужасный день.

— Настроение?

— Нет, встретилась с подругой. — Кизия не была готова рассказать ему больше о событиях сегодняшнего дня. — Хочешь что-нибудь выпить? Я собираюсь приготовить чай, очень замерзла. — Она вздрогнула от холода. Люк посмотрел на вечернее небо за окном.

— Ничего удивительного, окно распахнуто настежь. — Кизия открыла окно, чтобы проветрить после Тиффани комнату. — Сделаешь мне кофе, малышка?

— Конечно. — Они поцеловались и обменялись улыбками. Направляясь на кухню, Кизия захватила газеты, которые Люк положил на столик около кровати.

— Ты знаешь женщину, про которую написано в газете?

— Какую женщину? — лениво спросила Кизия зевая.

— Ну, эту, из высшего общества. Там фотография на первой странице.

— Сейчас посмотрю. — Кизия зажгла свет на кухне, посмотрела на газету, которую держала в руках, — и тут же все поплыло у нее перед глазами. — Это… это… я… о Господи, Лукас, помоги… — Она прислонилась к кухонной двери и обессиленно сползла на пол, глядя на фотографию Тиффани Бенджамин. Тиффани выпрыгнула из окна своей квартиры в два часа дня.

«Пока, увидимся…», «пока, увидимся…» — крутилось у Кизии в голове. Это «пока, увидимся…» они с Тиффани пронесли через все школьные годы… Кизия едва ощущала руки Люка, когда он поднимал ее с пола и укладывал на софу.

Глава 21

Если хочешь, я пойду с тобой.

Она отрицательно покачала головой, застегивая «молнию» на черном платье, потом надела черные туфли из крокодиловой кожи, которые купила прошлым летом в Мадриде.

— Нет, не надо, любимый, спасибо. Все будет в порядке.

— Обещаешь?

Кизия улыбнулась, примеривая норковое манто.

— Торжественно клянусь.

— Должен тебе сказать, что твоя уверенность выглядит слегка наигранной.

Люк оценивающе на нее посмотрел, и Кизия снова улыбнулась.

— А я совсем не уверена, я просто предполагаю. — Но в душе Кизия не сомневалась. Сейчас она решала важную проблему: надеть норковое манто или черное пальто от Сен-Лорана. Решила, что пальто лучше.

— Ты выглядишь прекрасно. И послушайте, леди, если там станет тяжко, вы просто развалитесь. Понятно?

— Ну, это мы еще посмотрим.

— Я не то хотел сказать. — Люк подошел к зеркалу и повернул Кизию лицом к себе. Ему не понравилось выражение ее глаз. — Если станет очень тяжело — сразу домой. Выбирай: или ты обещаешь сделать, что я говорю, или я иду с тобой. — Конечно, Кизия в любом случае пойдет на похороны Тиффани. Но надо учитывать, что эти похороны — событие, «гвоздь сезона» для высшего общества. Все знали об отношениях Кизии и Тиффани и хотели посмотреть, какое влияние происшедшее оказало на нее. Конечно, она не виновата в самоубийстве Тиффани. Она не виНова-та в смерти Тиффани, как в свое время не была виновата в смерти матери. Она сделала для Тиффани все, что было в ее силах. Но снова и снова возвращалась к этим двум событиям, и Люку хотелось быть уверенным, что Кизия сможет держать себя в руках и не впадет в истерику. Случившееся, конечно, ужасно, но это совсем не ее вина. Кизия мягко скользнула в объятия Люка, они так и стояли некоторое время перед зеркалом, прижавшись друг к другу, но на этот раз Кизия прижималась к Люку крепче, чем обычно.

— Я очень рада, что ты у меня есть, Лукас.

— Да, я у тебя есть. Но ты обещаешь мне? — Она тихо кивнула и подняла лицо для поцелуя. Люк страстно поцеловал ее.

— Боже, как это приятно, мистер Джонс. Еще немного, и я никуда не пойду…

Люк с улыбкой наблюдал за Кизией, пока она вдевала в уши перламутровые серьги. Он понимал, что сейчас, к сожалению, неподходящее время и Кизия должна идти, но поцелуй растревожил его. Пытаясь успокоиться, он присел в кресло и стал смотреть, как Кизия добавляет последние штрихи к своему макияжу: подкрашивает губы, душит шею и за ушами.

— Эдвард отвезет тебя? — Кизия покачала головой.

Наконец она взяла сумочку из крокодиловой кожи и пару белых перчаток. Весь ее наряд был черным, только на шее ярким черно-белым пятном выделялся шелковый шарф от Диора.

— Нет, я сказала ему, что мы встретимся в церкви. И перестань за меня волноваться. Я уже большая девочка, со мной все в порядке, и я люблю тебя — ты заботишься обо мне лучше всех в мире. — Сказала и лукаво посмотрела на Люка. Похоже, что она и сама может о себе прекрасно позаботиться. Люк сразу почувствовал облегчение.

— Господи, как же ты хороша! И если не очень торопишься…

— Лукас, прекрати немедленно, мы уже обо всем договорились. — Кизия отвернулась и пошла к вешалке за пальто. Люк незаметно подкрался сзади, схватил на руки и закружил так, что ее голова едва не касалась пола.

— Ну нет, я еще не все сказан. Слушай меня, детка…

— Лукас! Черт тебя побери, Лукас! Немедленно поставь меня обратно! Ну, Лукас! — Он засмеялся и снова закружил Кизию.

— Ты не понимаешь, ты совершенно невыносимый… — Люк не позволил Кизии договорить, закрыв ее губы своими губами. Через несколько мгновений она мягко оттолкнула его. На лице ее одновременно читались и счастье, и печаль. — Люк, я… мне пора идти.

— Знаю. — Его настроение уже прошло. Он помог Кизии надеть пальто. — Только, пожалуйста, не забивай себе голову разной ерундой. — Она кивнула, поцеловала его и ушла.

Когда Кизия приехала на место, церковь уже была забита людьми. Эдвард ждал у входа. Он помахал. Кизия подошла к нему и взяла под руку.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал Эдвард шепотом и крепко пожал ей руку. Кизия кивнула в ответ. Они вошли в двери и в сопровождении церковного привратника направились по центральному проходу между рядами. Она старалась не смотреть на гроб, покрытый сплошным ковром из белых роз. Отведя глаза, Кизия увидела миссис Бенджамин, которая чинно сидела на передней скамье со своим овдовевшим сыном и его двумя детьми. Кизия почувствовала, как у нее перехватило горло. Ей захотелось подойти к ним и крикнуть этой маме Бенджамин прямо в лицо: «Убийца! Это ты убила ее своими угрозами, ты убила ее, забрав у нее детей… ты, сволочь!..»

— Благодарю вас. — Как сквозь сон услышала Кизия приглушенный голос Эдварда, когда им указали на скамью где-то в средних рядах. Кизия огляделась. Она заметила Уита, сидящего на три ряда впереди нее. Он выглядел похудевшим и совсем уж женоподобным. Одет был в прекрасный костюм от Кардена, который казался слишком узким и коротким. Кизия подумала, что этот костюм подарил ему один из его друзей: такую вещь Унт никогда не купил бы себе сам.

Марина тоже была здесь вместе со своим Хэлперном. Они должны были пожениться на Новый год в Палм-Бич, и, несмотря на неподходящее место и время, Марина не скрывала своего счастья и вела себя так, будто все ее проблемы и заботы исчезли без следа.

Кизия вдруг почувствовала себя Мартином Хэлламом и внезапно поняла, что не может посмотреть ему в глаза… Она оглядывалась по сторонам, вслушивалась в разговоры сидящих вокруг людей, но не поднимала глаз. Потом успокоила себя: ей вовсе не следует прятаться, для нее он умер, и здесь, сейчас, она просто Кизия Сен-Мартин, которая оплакивает свою подругу. Слезы побежали по ее щекам, когда гроб несли из церкви, чтобы погрузить в ожидающий снаружи темно-коричневый катафалк. Два полисмена расчищали дорогу для длинного змеящегося хвоста лимузинов, ни один из которых не был взят напрокат. А у дверей церкви застыла армия репортеров, ожидая выхода rex, кто пришел проводить Тиффани Бенджамин в последний путь. Все было на самом деле…

Кизия никак не могла поверить в случившееся. Они с Тиффани не разлучались в школе, а позже писали друг другу длинные письма из своих респектабельных колледжей. Когда же Тиффани начала серьезно пить? После первого ребенка? Или после второго? Теперь уже неважно. И самым ужасным было то, что сейчас казалось, будто Тиффани всегда была такой: ходила шатающейся походкой, смутно осознавая окружающее и роняя свое «божественно» по любому поводу. Слегка выжившая из ума Тиффани, которая вечно была пьяна, беспокойная Тиффани… а не смешливая девчонка школьных лет. И этот ее шутовской салют в последний день, это… «пока, увидимся»… «пока, увидимся»… «пока, увидимся»…

Внезапно Кизия обнаружила, что бессмысленно, невидяше смотрит на затылки встающих людей, а Эдвард мягко пытается поднять ее со скамьи. Потом долго пришлось стоять и пожимать руки всем желающим выразить ей свои соболезнования. Билл стоял неподалеку. Он выглядел очень официально и торжественно, раздавал направо и налево кивки и грустные улыбки — больше походил на владельца похоронного бюро, чем на скорбящего мужа. Рядом стояли дети, смущенные и скованные… А вокруг — толпа: все оценивающе разглядывали друг друга, обсуждали, кто во что одет, и сожалеюще качали головами, говоря о покойной: «Она пила… Тиффани напивалась до потери сознания… Тиффани…» В общем, друзья… Все это мучительно напомнило Кизии похороны матери. И Эдварду, по-видимому, тоже. Его лицо было серого цвета. Когда они наконец вышли из церкви, Кизия посмотрела на небо, глубоко вздохнула и успокаивающе похлопала Эдварда по руке.

— Эдвард, прошу тебя, когда я умру, проследи за всем и устрой все сам. Похорони меня на Хадсонском кладбище или еще где-нибудь в таком же тихом и приятном месте. Если ты обещаешь это сделать, я буду часто навешать тебя всю оставшуюся жизнь. — Кизия сказала это полушутя, полусерьезно. Но Эдвард отнюдь не склонен был шутить.

— Очень надеюсь, что, когда придет время этим заняться, меня уже не будет рядом. Хочешь поехать на кладбище? — Кизия поколебалась мгновение, потом отрицательно покачала головой, вспомнив свое обещание Люку. Даже прощания оказалось для ее нервов более чем достаточно.

— Нет. А ты поедешь?

Эдвард кивнул с выражением страдания на лице.

— Зачем? — Кизия прекрасно знала ответ. Он должен. Именно это убивало таких людей, как Тиффани и Эдвард, — они всегда всем что-то должны.

— Это правда, Кизия. Ведь кто-то должен… Она не выслушала его до конца. Поцеловала в щеку и стала спускаться с крыльца церкви.

— Я знаю, Эдвард, кто-то должен позаботиться…

Он хотел спросить ее о планах на вечер, но не спросил. У него не было шансов. А давить на нее он не хотел. И никогда этого не делал. Она всегда жила своей собственной, независимой от него жизнью, и ему казалось неправильным беспокоить ее в такой момент. Сегодня ужасный день. Ужасный для него. Эти события так сильно напоминают о Лайэн… Тот кошмарный, невыносимый день, когда… Он смотрел, как Кизия садится в такси, быстро стер слезы, катящиеся по щекам, и улыбнулся Кизии слабой, невольной улыбкой.

— Как все прошло? — спросил Люк, когда Кизия вернулась домой. Поджидая ее, он приготовил горячий чай.

— Просто ужасно. Спасибо, дорогой. — Кизия, не раздеваясь, взяла чашку и стала жадно пить, в то же время пытаясь стащить с головы норковую шапочку. — Отвратительно. Ее свекровь притащила детей в церковь. Это ни в какие ворота не лезет. Бедные дети, вынести такое… — Внезапно Кизия замолчала, вспомнив, что она тоже присутствовала на похоронах матери. А может, так и надо: по возможности показывать детям реальную жизнь, со всеми ее мучительными сложностями и проблемами?

— Может, ты хочешь поехать куда-нибудь поужинать? Или закажем сюда?

Кизия безразлично пожала плечами. Это ее совершенно не волновало. Она думала о другом, что-то ее беспокоило.

— Девочка, в чем дело? Это похороны произвели на тебя такое тяжелое впечатление? Я же говорил тебе… — Люк удрученно смотрел на Кизию.

— Я знаю, знаю. Но все это так выбивает из колеи… Мне кажется, еще что-то случилось, что-то меня беспокоит. Правда, не понимаю, что именно. Может быть, зрелище этого сонма монстров — ведь они считают меня одной из своих… Ладно, не волнуйся, милый. Просто я подавлена воспоминаниями о Тиффани.

— Ты уверена, что ничего другого? — Люк беспокоился гораздо больше, чем Кизия могла подумать.

— Я же сказала — не знаю. Но это неважно. В последнее время в моей жизни произошло слишком много изменений: уход из журнала и… ты же знаешь. Наступило время двигаться дальше, а это всегда нелегко. — Кизия попыталась улыбнуться, но Люк остался серьезен.

— Кизия, я расстроил тебя?

— О, любимый, конечно, нет! — Она пришла в ужас. Что за странная мысль… И вообще, ведь он сидел тут целый день и беспокоился о ней. Он плохо выглядит…

— Ты уверена?

— Да, уверена. И со мной все в порядке, Лукас. Правда. — Кизия наклонилась к Люку для поцелуя и увидела печаль в его глазах. Это сочувствие? Она была глубоко тронута.

— Ты не жалеешь, что ушла из журнала?

— Нет, я очень рада. Честное слово, рада. Просто когда в жизни что-то меняется, возникает странное чувство — незащищенности. Во всяком случае, у меня.

— Да. — Люк кивнул и молча наблюдал, как она допивает чай. Она успела скинуть пальто и в своем черном платье казалась далекой и недоступной. Долгое время он наблюдал за ней, не произнося ни слова. А когда снова заговорил, в его голосе появилась какая-то странная нотка, совсем не похожая на дружеское подначивание, так ярко проявившееся утром.

— Кизия… Я должен рассказать тебе кое о чем.

Она подняла на него глаза и попыталась улыбнуться. — Что случилось, любовь моя? — Потом попробовала пошутить:

— Ты тайно женат и у тебя пятнадцать детей? — Она говорила с уверенностью женщины, которая знает, что от нее не может быть секретов… разве только один.

— Нет, не женат. Но есть кое-что еще.

— Намекни мне. — Сейчас Кизия была абсолютно спокойна. Вряд ли Люк собирается сообщить ей что-то важное. Он же знает, как сильно она расстроена из-за Тиффани.

— Малышка, я не знаю, как тебе это сказать, но у меня нет выбора. Я должен рассказать. Не могу больше оттягивать этот разговор. Меня вызывают на слушания по тому моему делу. — Эти слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Все закачалось у Кизии перед глазами, потом остановилось.

— Что? — Может быть, она не расслышала, неправильно поняла? Кизия отчаянно цеплялась за эту последнюю соломинку. Ведь это был один из его кошмаров. Не может быть, наверное, все же она неправильно поняла…

— Будут слушания. Я должен пойти на слушания по моему делу. Они хотят обвинить меня в заговоре с целью вызвать беспорядки среди заключенных. Другими словами, в подстрекательстве к бунту.

— О Боже, Лукас… Ну скажи мне, что ты пошутил. — Кизия закрыла глаза и сидела очень тихо, ожидая его признания, но сжатые на коленях руки дрожали.

— Нет, малышка, я не шучу. Я и хотел бы, но… — Люк потянулся к Кизии и взял ее маленькие руки в свои. Ее глаза медленно открылись и наполнились слезами.

— Когда ты узнал?

— Угроза существовала всегда. Фактически еще до того, как я тебя встретил. Но я надеялся, что этого никогда не случится, а сегодня мне прислали извещение. Думаю, решающим фактором стала забастовка в Сан-Квентине. И они оказались достаточно сообразительны, чтобы воспользоваться моей глупостью, — сказал Люк, а про себя подумал: «Для этого и для убийства Мориссея».

— Господи. Что мы теперь будем делать? — Кизия беззвучно плакала. — А они могут доказать, что ты имел отношение к забастовке?

Люк отрицательно покачал головой, но в глазах совсем не было уверенности.

— Нет, на это их не хватит, хотя поэтому они так и зашевелились. Попытаются достать меня разными способами, но и мы сделаем все, что в наших силах. У меня есть отличный адвокат, и я везучий. Еще несколько лет назад на таких слушаниях не разрешалось иметь адвоката. Только ты и комиссия — так они могли довести дело до любого угодного им результата. А теперь со мной хороший адвокат и мы на равных. Они не смеют указывать мне, как жить. Мы подождем до слушаний и просто выполним то, что положено по закону. Вот и все. — Кизия и Люк хорошо понимали, что суть возникшей проблемы заключается вовсе не в его стиле жизни. Его обвиняли в подстрекательстве к бунту, вот в чем проблема. — Ну, милая, крепись. — Люк наклонился, поцеловал Кизию и сжал в своих объятиях. Но она не поддалась, ее тело осталось напряженным, а из глаз продолжали капать слезы. Люк заметил, что у нее дрожат колени. И почувствовал себя так, будто только что убил ее. До некоторой степени это так и было.

— Когда начинаются слушания? — Кизия с ужасом ждала, что Люк скажет «завтра».

— Только через шесть с половиной недель. Восьмого января, в Сан-Франциско.

— И что будет потом?

— А что ты подразумеваешь под этим «потом»? — Кизия сидела очень спокойно, и это пугало Люка.

— Что, если они опять отправят тебя в тюрьму?

— Этого не случится никогда, — сказал Люк глубоким, спокойным голосом.

— Ну а вдруг все же так получится, Люк? — Ее крик, полный страха и боли, прорезал тишину комнаты.

— Кизия, этого не будет! — Люк понизил голос и попытался ее успокоить. В то же время сам боролся с отчаянием, разрастающимся в его груди. Чего ему ждать от будущего? Надо было понять это с самого начала, с момента их встречи. А теперь, когда он приручил Кизию, создал их общий дом, он сидит здесь и говорит о том, что способно разрушить их новый мир до основания. Она могла снова остаться одна, и осознание этого болью отзывалось в ее глазах. И эту боль Кизии принес именно он. Тяжелое чувство вины сдавило сердце.

— Дорогая, ничего подобного не случится. А если и случится — пока это остается всего лишь «если», — то мы переживем и это. У нас был выбор, и мы его сделали. — Люк знал, что это он сделал свой выбор. А Кизия? Похоже, совсем нет.

— Лукас… нет! — Голос ее опустился до едва слышного шепота.

— Малышка, мне очень жаль… — Ему больше нечего было ей сказать. То, чего он так долго опасался, все-таки случилось. Самое смешное заключалось в том, что до встречи с Кизией он так не боялся. Он вообще ничего не боялся. Считал эти слушания своего рода платой за дерзость, необходимым злом. Тогда ему было нечего терять, а теперь… Теперь все его счастье поставлено на карту. И эта женщина будет расплачиваться вместе с ним. Ему следовало раньше предупредить ее. Несколько недель назад Алехандро предостерегал его, а он изворачивался и лгал самому себе. Теперь уже поздно — на его столе лежала повестка, смятая в комок. Те, другие, перехватили инициативу… Люк осторожно приподнял лицо Кизии за подбородок и нежно поцеловал в губы. Он ничего не мог подарить ей, кроме самого себя, своих чувств и своей любви. Еще целых шесть недель. Если его не убьют раньше.

Глава 22

Для Дня благодарения Кизия и Люк запаслись сандвичами с индюшатиной. Они снова были в Чикаго. Все их мысли занимало предстоящее слушание дела Люка. И они вместе пытались избавиться от них, поэтому их разговоры редко касались этой темы. Только изредка, обычно поздно ночью, они обсуждали эту мучительную для обоих проблему. До начала слушаний оставалось еще шесть недель, и Кизия вовсе не собиралась превращать свою жизнь в пытку ожиданием. Она боролась с почти невероятным для женщины мужеством. Лукас прекрасно понимал, что с ней происходит, но мало чем мог помочь. Его кошмары снова возобновились, поэтому он не хотел откладывать слушания — надо пройти через это испытание, чтобы раз и навсегда избавиться от них. Кизия даже похудела от переживаний. Но она пыталась развлекаться, затевала старые игры, и они неплохо проводили время. Два или три раза в день они занимались любовью, иногда и чаще, будто пытались насытиться тем, что могли вскоре потерять. Ведь шесть недель — так мало. Когда прошли пять, Кизия и Люк вернулись в Нью-Йорк.

— Кизия, ты плохо выглядишь. Ты очень плохо выглядишь.

— Эдвард, дорогой, не своди меня с ума.

— Просто я хочу знать, что случилось. — Кизия и Эдвард сидели в ресторане. Официант откупорил бутылку шампанского «Луи Родерер» и наполнил бокалы.

— Эдвард, ты опять суешь нос в мои дела.

— Да, да и еще раз да! — Эдвард как будто вполне освоился в роли старого и раздражительного опекуна. Кизил, казалось, тоже постарела за это время и явно устала.

— Все нормально — я влюбилась.

— Так я и думал. И он, конечно, женат?

— Эдвард, ну почему ты всегда думаешь, что все мужчины, с которыми я имею дело, женаты? Потому что я осторожна и не хочу выходить замуж? Черт побери, в конце концов, я имею на это право. Жизнь давно кое-чему научила меня.

— Да, имеешь, но ты не имеешь права позволять себе совершать очевидную глупость.

«Да, милый Эдвард, по-твоему, я имею право только на страдания или на кусочек кое-какого счастья, ведь так? Конечно, так. Или право на боль, в остальном ты мне отказываешь».

— Моя глупость в данном случае — это обаятельный мужчина, которого я обожаю. Вот уже больше двух месяцев мы живем и путешествуем вместе. А перед Днем благодарения мы поняли, что… — У Кизии перехватило дыхание, и сердце заколотилось в груди, когда она осознала, что сейчас собирается сказать. — Мы обнаружили, что он болен, опасно болен.

Лицо Эдварда внезапно исказилось.

— Чем болен?

— Ну, мы еще не уверены… — Кизия уже почти поверила в собственные слова. Такое положение вещей было гораздо легче, чем настоящая правда, и оно может позволить Люку исчезнуть на некоторое время, не вызывая кривотолков. — Его пытаются лечить. Шансы пятьдесят на пятьдесят. Вот почему я плохо выгляжу. Теперь ты удовлетворен? — В голосе Кизии появилась горечь, а глаза затуманились слезами.

— Кизия, поверь, мне очень жаль. А он… он… я его знаю?

— Нет, дорогой, он не твоего поля ягода. — Кизии захотелось рассмеяться. — Нет. Мы повстречались в Чикаго.

— Поразительно. А он молод?

— Достаточно молод, но не моложе меня. —

Кизия успокоилась. Она сказала Эдварду правду. Не всю, конечно, но правду. Послать Лукаса обратно в тюрьму — все равно что приговорить к смерти. Слишком уж много людей любили его, столько же ненавидели. Сан-Квентин убьет его. Кто-нибудь обязательно убьет, если не заключенные, то охрана.

— Кизия, я не знаю, что сказать. — Эдвард не мог ничего выдавить из себя, за него говорили глаза. В них стоял призрак. Призрак Лайэн Сен-Мартин. — Этот человек… он… он будет… он приехал в Нью-Йорк? — Эдвард искал, но не находил нужных слов. Кто он? В какой школе учился? Чем занимается и где живет? Кизия могла взорваться от любого из этих вопросов, но Эдвард хотел знать. Должен был знать. Обязан. Ради нее… и ради себя.

— Да, он приехал в Нью-Йорк со мной.

— Он живет в твоей квартире? — Внезапно он вспомнил ее слова, что они жили вместе. Мой Бог, как она могла?

— Да, Эдвард, в моей квартире.

— Кизия, он… он… — Эдвард хотел удостовериться, что это приличный, респектабельный человек, а не искатель случайной удачи или, хуже того, альфонс. Но спросить он не смог. Да и Кизия бы не позволила. Перейди он допустимую грань, чувствовал Эдвард, и он может потерять Кизию навсегда. — Кизия…

Она смотрела на него сквозь слезы и тихонько качала головой.

— Эдвард, я… я не могу говорить об этом сегодня, извини. — Она нежно поцеловала его в щеку, взяла свою сумочку и встала из-за стола. Эдвард не стал ее останавливать. Не смог. Он только смотрел, как она идет к двери ресторана, потом на мгновение крепко сжал кулаки и попросил принести счет.

В холодный зимний полдень Кизия ехала на метро в Гарлем. Она начала впадать в панику и решила, что только Алехандро может ей помочь. Она должна с ним встретиться.

Вышла из метро и пошла по направлению к центру Алехандро. Кизия совершенно не вписывалась в окружающий пейзаж в своем длинном красном, сделанном по последней парижской моде пальто и белой норковой шапочке, но ей было наплевать. Идя по улице, она лавировала между кучами мусора и стайками детей, которые смотрели на нее как на призрачное, неземное создание. Колкий ветер дул в лицо, в воздухе кружился снег. Все были заняты своими делами, и никто к ней не приставал.

Алехандро сидел у себя вместе с какой-то девушкой. Они весело смеялись, когда Кизия подошла к двери офиса. Она остановилась и постучала, но они так смеялись, что не слышали.

— Аль, ты занят? — Кизия редко называла Алехандро этим прозвищем, которое придумал Люк.

— Я… нет… Пилар, надеюсь, ты извинишь меня? — Девушка легко вскочила со стула и вышла из. комнаты, бросив на прощание изумленный взгляд на Кизию. Казалось, что она сошла со страниц «Вог» или прямо с киноэкрана.

— Прости, что врываюсь к тебе таким образом. — У нее были глаза умирающей.

— Все нормально. Я… Кизия…

Она уронила сумочку на пол и заплакала. Стояла прямо перед Алехандро, совершенно разбитая, утратившая последние капли самообладания, и протягивала к нему обе руки.

— Кизия… девочка… не принимай близко к сердцу…

— О Господи, Алехандро, я не могу этого вынести! — Она подошла к нему и прижалась щекой к его груди. — Ну что мы можем сделать? Они хотят снова посадить его в тюрьму, я знаю. — Кизия всхлипнула и откинулась, чтобы посмотреть Алехандро в глаза. — Они хотят посадить его, разве нет?

— Во всяком случае, могут.

— Ты тоже так думаешь?

— Я не знаю.

— Нет, черт побери, знаешь. Ну скажи мне! Пусть кто-нибудь скажет мне правду наконец!

— Я не знаю правды, поверь мне!

Они кричали друг на друга все громче. В этом крике прорывались страх, гнев и отчаяние, которые оба скрывали в глубине своих сердец.

— Да, может быть, им и удастся посадить его опять в тюрьму. Но, ради Бога, леди, не отчаивайтесь раньше времени. Что вы собираетесь делать? Умереть прямо здесь? Отказаться от него? Довести себя до безумия? Ради Бога, дождитесь приговора. Не надо изводить себя домыслами. — Голос Алехандро заполнил всю комнату, и в нем чувствовались рыдания. Но Кизия уже успокоилась. Слова Алехандро вернули ей хладнокровие и присутствие духа.

— Скорее всего, ты прав. Я просто чертовски перепугалась. Я не знаю, что делать дальше, как вынести все это…

— Тебе и не надо ничего делать, следует только ждать, спокойно ждать и не доводить себя до панического состояния.

— А если нам уехать куда-нибудь? Как ты думаешь, они смогут нас найти?

— Обязательно найдут, и тогда уж точно Люка убьют. И, кроме того, пойми, он никогда этого не сделает.

— Да, я знаю. — Алехандро подошел к Кизии и снова обнял ее. Она так и стояла, в пальто и шапочке, а слезы размыли косметику. — Хуже всего, что я не представляю, как ему помочь, как облегчить ему жизнь. Он на пределе, я же вижу.

— Ты ничего не можешь изменить. Все, что тебе доступно, — это оставаться рядом с ним. Лучше подумай о себе. Разве можно помочь кому-то или чему-то, если сам разваливаешься на ходу? Помни об этом. Ты не можешь посвятить ему всю свою жизнь без остатка. Это просто безумие. И кроме того, Кизия, не сдавайся, пока еще ничего не решено. И даже когда все решится — не сдавайся.

— Да. — Кизия устало кивнула и присела на краешек стола.

— А я и не знал, что ты паникерша.

— Нет, это так, случайно.

— Тогда нечего устраивать истерику. Соберись. Для тебя наступают трудные времена, и никто не может сказать, когда они закончатся. Люку этого не передавай.

— Ладно, я все поняла. — Кизия заставила себя улыбнуться.

— Тогда веди себя как ни в чем не бывало. Этот борец за права заключенных дьявольски тебя любит. — Алехандро снова обнял Кизию. — И я тоже люблю тебя, маленькая… я тоже люблю.

Слезы опять подступили к ее глазам, и она покачала головой.

— Алехандро, не говори со мной так, я снова расплачусь. — Кизия рассмеялась сквозь слезы, а Алехандро протянул руку и потрепал ее по волосам. Потом вдруг обратил внимание, как она одета.

— Лучше расскажи-ка, где ты была. Ты прямо как картинка из журнала мод — просто фантастика! Ходила по магазинам?

— Нет, пообедала с одним другом.

— Он, должно быть, герой или полубог, раз посмел находиться рядом с тобой.

— Алехандро, ты язва. — Мгновение они смотрели друг на друга, потом искренне расхохотались.

— Я отвезу тебя домой.

— Что, прямо до двери? Не сходи с ума. — Но в глубине души Кизия была тронута его предложением.

— Я сегодня уже достаточно поработал. Хочешь побездельничать вместе со мной? — Казалось, Алехандро внезапно помолодел, его глаза заискрились весельем, а на губах появилась мальчишеская улыбка.

— Звучит очень заманчиво.

Они вышли из центра рука об руку. Это была странная пара: она — в ярком, модном пальто, он — в тускло-коричневой армейской куртке с капюшоном. Алехандро нежно пожал ей руку, и ее глаза сразу потеплели. Кизия была рада, что пришла сюда и встретилась с ним. Он нужен ей. Конечно, по-другому, но почти так же сильно, как Люк.

Они вышли из метро на Восемьдесят шестой улице. Зашли в немецкую кондитерскую и заказали по чашке горячего шоколада с огромной шапкой взбитых сливок. И фала музыка. Оркестр на эстраде выбивался из сил, пытаясь понравиться посетителям. На улице весело перемигивались огоньки рождественской иллюминации. Алехандро и Кизия беседовали о разных вещах — обо всем, кроме самого главного. Рождество, Калифорния, семья Алехандро, отец Кизии — ничто не осталось без внимания. В последнее время она часто думала об отце, и ей хотелось поделиться с кем-то своими размышлениями. С Люком сейчас практически невозможно спокойно говорить. Любая тема неизбежно приводила к вопросу о будущих слушаниях, и это всегда заканчивалось эмоциональными срывами.

— Кизия, кое-что подсказывает мне, что ты очень похожа на своего отца. Он не стал бы возражать, если бы ты поступила как тебе хочется, так сказать, поцарапала бы свою глянцевую оболочку.

Кизия улыбнулась и посмотрела на тающую горку взбитых сливок в своей чашке.

— А он никогда и не возражал. Судя по тому, что я помню, у него был отличный способ избавляться от неприятностей. Но, подозреваю, перед ним никогда не стояла проблема выбора. Никто не принуждал его к этому.

— Тогда были другие времена. А какой он, твой опекун?

— Эдвард? Он очаровательный человек и основательно заботится о своей воспитаннице.

— И, конечно, влюблен в тебя.

— Не знаю. Я никогда об этом не думала. Скорее всего, нет.

— Спорю, что ты ошибаешься. — Алехандро улыбнулся и пригубил теплый сладкий напиток, измазав губы в сливках. — Кизия, я думаю, что именно здесь ты многого не замечаешь и не понимаешь. Я имею в виду впечатление, которое ты производишь на окружающих. В этом вопросе ты совсем еще наивная девочка.

— Так ли это? — Кизия лукаво улыбнулась Алехандро, склонив голову набок. С ним было очень приятно проводить время. Сейчас она ощущала жизненную необходимость поговорить с кем-нибудь. Когда-то давно ей было так же хорошо и свободно с Эдвардом, но не теперь. Каким-то странным образом Алехандро занял его место. Именно к Алехандро она тянулась, когда не могла найти общий язык с Эдвардом и даже с Люком. Именно Алехандро давал ей утешение и отеческие советы. Тут Кизии пришла в голову забавная мысль. — Значит, можно предположить, что и ты влюблен в меня?

— Может быть, и так.

— Ах ты, язва. — Но Алехандро вовсе не шутил, и Кизия это поняла. Они некоторое время сидели молча, слушая старомодную музыку. В ресторане было довольно людно, но шум и движение их не касались. Они были так же изолированы от окружающего мира, как и старый джентльмен с немецкой газетой, сидевший за их столиком.

— А что вы с Люком будете делать на Рождество?

— Пока не знаю. Как-то не задумывалась об этом. Ты же его знаешь. Вряд ли он что-нибудь решил. А если и решил, то мне не сказал. А ты останешься здесь?

— Да, я хотел съездить домой, в Лос-Анджелес, но в центре накопилось много работы, да и дорого. Кроме того, есть перспективные задумки, связанные с Сан-Франциско. Я хотел бы съездить туда и все увидеть, сам. Так что, возможно, весной удастся вырваться.

— А какие задумки? — Кизия закурила и расслабленно откинулась на спинку стула. Как хорошо! День превратился в восхитительный праздник.

— Ну, там есть такой же центр, как и мой, только их пациенты живут прямо там. Это дает гораздо больше шансов на успех. Они называют это «Терапевтическое общество».

Алехандро посмотрел на часы и поразился, как много времени прошло. Было больше пяти часов.

— Алехандро, хочешь поужинать с нами? Он с сожалением покачал головой.

— Нет. Не буду мешать влюбленным голубкам ворковать в их уютном гнездышке. И, кроме того, по дороге домой хочу навестить одно из своих «oгнездышек».

— И кто же она? Фурия из Гарлема?

— Подружка друга. Она работает в центре для престарелых, ходит по домам и помогает по хозяйству. Наверное, у нее огромная обвисшая грудь и лицо в угрях.

Кизия усмехнулась.

— А, ну да, ты, разумеется…

— А почему бы и нет?.. Еще две или три такие же красотки работают в центре. Да, да, я знаю — я сноб. Во всяком случае, в отношении женщин. — И Алехандро помахал рукой, чтобы принесли счет.

— И поэтому ты умудрился остаться без жены? — Раньше она не смела задавать подобные вопросы.

— Я или безобразен, или посредствен. Еще не определил окончательно.

— Чепуха, Алехандро. Говори правду.

— Кто знает? Может быть, из-за моей работы. Все определилось давно. Дело оказалось для меня важнее всего, важнее женщин, а женщины не выносят такого положения вещей, если только это не их личное дело. Зато теперь у меня богатый выбор.

— Это точно, спорить не буду. — Наверное, в этом и заключалась правда, ведь очевидно, что Алехандро не назовешь ни безобразным, ни посредственным. Кизия снова и снова убеждалась в его привлекательности и заботливо лелеяла возникшие между ними отношения. — Так что, это твоя сегодняшняя леди?..

— Посмотрим. — Алехандро говорил уклончиво, но Кизию разбирало любопытство.

— Сколько ей лет?

— Двадцать один, может, двадцать два, что-то в этом роде.

— Я ее уже ненавижу.

— Да, тебе, конечно, следует волноваться… — Алехандро смотрел на фарфоровую кожу в ореоле белого меха, на сапфировые глаза.

— Пожалуй. А мне скоро тридцать. Далековато от двадцати двух.

— Зато сейчас ты гораздо интереснее, чем тогда. — Кизия подумала и кивнула, соглашаясь. Если хорошенько поразмыслить, то двадцать два не так уж. и здорово. Она стала личностью, только когда начала писать. А до этого была… что она была? Не знала, чем ей заняться, кем она хочет стать, и в то же время выдающееся самомнение и несокрушимая уверенность в собственной значимости.

— Алехандро, если бы ты повстречался со мной десять лет назад, то хохотал бы до упаду над моей глупостью и заносчивостью.

— Я сам был ничуть не лучше тогда.

— Вероятно, но ты был свободнее.

— Может быть. Но я до сих пор не успел особо поумнеть. Черт побери, ведь десять лет назад я носил майку с эмблемой нашей группы — так называемые сальные ребята. Давай лучше поговорим о чем-нибудь веселом. Спорю, ты никогда не носила таких маек.

— Нет, конечно, я носила жемчуг и много других роскошных вещей. Мне поклонялись. Я была «гвоздем сезона», свежатинкой. Леди и джентльмены, подходите и пробуйте — нетронутая, неиспользованная наследница, почти совершенство! Я гуляла, говорила, пела и танцевала. Порхала в голубых небесах и наигрывала «Боже, благослови Америку» на арфе.

— Ты играешь на арфе?

— Нет. Но это неважно. Я была «божественная», «чудесная», но не очень счастливая.

— Так, значит, сейчас ты счастлива? Кое-кому ты должна быть очень благодарна за это.

— Да, так оно и есть. — Мысли Кизии опять вернулись к Лукасу… и к этим проклятым слушаниям. Алехандро сразу заметил перемену в ее настроении и тут же попытался вернуться к легкой болтовне, которой они развлекались последний час.

— Почему ты не играешь на арфе? Разве это не подобает юным наследницам?

— Нет, это подобает ангелам господним. Только они умеют играть на арфах.

— А разве юные наследницы не ангелы во плоти?

Кизия закинула голову и искренне расхохоталась.

— Ну нет, дорогой. Как раз наоборот. Впрочем, я играю на фортепиано. Это входит в обязательный устав для юных наследниц. Некоторые играют на скрипке, но большинство из нас с нежного возраста барабанят на пианино, лет так до двенадцати. Шопен в моем исполнении… как вспомню, так вздрогну.

— А мне все же хочется, чтобы ты играла на арфе.

— Ничего, зато я умею играть на ваших слабостях, мистер Видал, — улыбнулась Кизия.

Алехандро поднял глаза к небу в комическом ужасе.

— И это сказала юная наследница? Какой скандал!

— Именно, мистер Видал. А теперь собирайся и пойдем домой. Лукас будет беспокоиться.

Они оделись. Алехандро оставил на столе чаевые, и они рука об руку вышли в прохладный вечерний город. Кизия чувствовала себя заново родившейся.

Когда они приехали, Лукас сидел в гостиной с бокалом бурбона в руке. Он безмятежно улыбался.

— Ну, как провели время вдвоем? — Лукасу нравилось смотреть на них обоих, но Кизия заметила какое-то странное выражение в его глазах. Ревность?

— Мы зашли выпить по чашке горячего шоколада.

— Вполне невинное занятие. Ладно, я прощаю вас обоих. На этот раз.

— Трудно было ожидать такой милости с твоей стороны, дорогой. — Кизия подошла к Люку, наклонилась и поцеловала.

Он обнял ее за талию, потом вытащил из кармана сигару и подмигнул Алехандро.

— Почему бы не предложить пива нашему другу?

— Не стоит, я думаю. Скорее всего, его вывернет от такой смеси: пиво и горячий шоколад со сливками! — Кизия усмехнулась, повернувшись к Алехандро.

— Что это значит? — Голос Люка прозвучал необычайно громко, будто нервы его были натянуты до предела.

— Всего лишь взбитые сливки.

— Чушь. Дай ему пива.

— Лукас… — Кизия внезапно заметила, что, обращаясь к Алехандро, Люк как-то странно смотрит на него. И вообще он выглядит каким-то странным… изможденным, что ли. Кизия внимательно на него посмотрела и повернулась к Алехандро. — Хочешь пива?

Алехандро поднял обе руки, сдаваясь, потом пожал плечами.

— Нет, но разве можно сопротивляться двум таким нудным типам, как вы. — И все трое дружно рассмеялись.

Кизия отправилась на кухню. Включила там свет и прокричала в гостиную:

— Я сделаю вам кофе. Идея пить пиво после шоколада совершенно невыносима.

— Правильно, — отозвался Алехандро. Его голос прозвучал как-то рассеянно, и Кизия подумала: что-то случилось. Лукас был похож сегодня на маленького мальчика или на человека, скрывающего какую-то тайну. Кизия улыбнулась сама себе, пытаясь догадаться, что же с ним происходит. Какая-то глупость или что-то из ряда вон выходящее? Или на него так повлияла ее прогулка с Алехандро? Похоже, именно так. Кизия не допускала мысли, пыталась не допустить, что все это связано со слушаниями. Так не могло, не должно было быть. Ведь Люк доволен собой и в шутливом настроении. В противном случае все было бы иначе.

Через несколько минут Кизия вернулась в гостиную с двумя чашками кофе. Теперь Люк выглядел еще более изможденным.

— Посмотри на нее, Аль, она хочет, чтобы мы протрезвели, — заявил Люк. Но по виду Алехандро совсем нельзя было сказать, что он нуждается в срочном протрезвлении. Наоборот, он казался напряженным и печальным, — между ним и Люком что-то произошло. Кизия внимательно посмотрела на Алехандро, потом на Люка, поставила чашки на стол и присела на софу.

— Ну все, мой дорогой, игры кончились. Рассказывай, что произошло сегодня? — Голос Кизии стал высоким и ломким, а руки задрожали. Все-таки эти проклятые слушания… — Что случилось?

— А с какой стати ты решила, что что-то случилось?

Кизия смерила Люка взглядом с головы до ног и повернулась к Алехандро.

— Пожалуйста, извини меня. — Потом снова повернулась к Люку. — По одной простой причине — ты пьян, Лукас. Разве нет?

— Нет, я не пьян.

— Неправда, ты пьян и напуган. И я хочу знать, что с тобой произошло. Ты уже рассказал Алю, теперь расскажи мне.

— Ас чего ты взяла, что я о чем-то говорил с ним? — Было ясно видно, что он сильно нервничает. Кизия начала сердиться.

— Знаешь что, Люк? Перестань играть в эти игры! Мне сейчас и так нелегко, а тут еще твои выходки. Немедленно скажи мне, что случилось.

— Кизия, ради Бога, перестань. Аль, ты слышал когда-нибудь нечто подобное? — Люк посмотрел на них обоих с легкой усмешкой, положил ногу на ногу, потом снова поменял их местами. Кизия заметила, что Алехаудро совсем расстроен.

— Алехандро, может быть, ты скажешь, что случилось? — Ее голос почти сорвался на крик. Она была близка к истерике. Тут вмешался Люк. Всем своим видом выражая раздражение, он с трудом поднялся из своего кресла, мгновенно при этом побледнев.

— Ладно. Я сам скажу тебе. — Люк резко повернулся к Кизии, комната поплыла у него перед глазами. Он покачнулся и упал на колени. Алехандро рванулся к нему и выхватил из руки полупустой стакан. Оставшийся там коктейль выплеснулся на ковер. Лицо Люка стало иссиня-бледным.

— Не торопись, братец. — Алехандро поддерживал Люка под руки. Кизия подбежала к ним.

— Лукас! — Она смотрела на него с бешенством в глазах. Люк безвольно сидел на полу, свесив голову на колени. Он был совершенно пьян. Потом медленно повернул голову к Кизии и с нежностью на нее посмотрел.

— Милая, в сущности, это пустяк. Кто-то пытался застрелить меня сегодня. Он промахнулся всего на дюйм. — Произнося последние слова, Люк закрыл глаза, как будто боялся смотреть на Кизию.

— Что? — Кизия закрыла лицо ладонями. Люк открыл глаза и снова посмотрел на нее. Понял, что последние слова еще не дошли до ее сознания.

— Кизия, я полагаю, кто-то пытался меня убить или припугнуть. Одно из двух. Но сейчас все нормально, просто я немножко не в себе, вот и все.

Кизия мгновенно вспомнила о Мориссее, и Люк тоже, она знала об этом.

— Боже мой… Лукас… кто это сделал? — Кизия сидела рядом на полу, вся дрожа и чувствуя непрерывные приступы тошноты.

— Я не знаю кто. Трудно сказать. — Люк пожал плечами. Внезапно на его лице появилось выражение страшной усталости.

— Давай, старик, пойдем приляжем. — Алехандро помогал Люку подняться на ноги. Он не знал точно, кого из них двоих ему надо поддерживать — Люка или Кизию. Она выглядела ничуть не лучше. — Люк, ты можешь идти?

— Ты что, шутишь? Я в полном порядке. И полечу как на крыльях. — Когда он улегся в постель, Кизия стала поудобнее устраивать его на подушках. Алехандро обеспокоенно качал головой и хмурился. — Ради Бога, Кизия, прекрати, я еще не на смертном одре. Лучше дай мне выпить.

— А нужно ли?

Люк засмеялся и скорчил жуткую гримасу.

— Ох, еще как нужно! — Кизия улыбнулась. Впервые за последние десять минут. Но противная дрожь все еще сотрясала ее с ног до головы, и она присела на краешек кровати.

— Господи, Лукас, как же это случилось?

— Не знаю. С утра я поехал в испанский квартал Гарлема, надо было поговорить с несколькими ребятами. Мы все вместе шли по улице. Вдруг кто-то начал стрелять и почти попал в меня. Эта сволочь, должно быть, целилась в сердце, но он промахнулся.

Кизия, все еще не веря, смотрела на Люка. С ним могло случиться то же, что и с Мориссеем. Он мог погибнуть. От этой мысли Кизия оцепенела.

— Еще кто-нибудь знал об этой встрече? — Алехандро был явно испуган. Он стоял рядом с кроватью и смотрел на друга.

— Знали еще несколько человек.

— Сколько?

— Немного.

— О Боже, Лукас… кто же мог это сделать? — Внезапно Кизия разрыдалась. Люк приподнялся с подушек и обнял ее.

— Ну, детка, не принимай близко к сердцу. Это мог быть кто угодно. Может, какой-нибудь псих решил пострелять для смеха, а может, кто-то, кто меня знает: кто-то из правых, кому поперек горла мои тюремные проекты, или какой-нибудь умник из левых, который считает меня паршивой овцой в их стаде. Какая разница, кто это сделал? Они попытались, но я оказался им не по зубам. Я жив и здоров, и я люблю тебя. А это все… пустяк. Согласна? — Люк снова опустился на подушки, улыбаясь своей поразительной улыбкой. Но ни Кизия, ни Алехандро не попались на его удочку. Они понимали, что это только бравада.

— Ладно, я принесу тебе что-нибудь выпить. — Алехандро отправился на кухню и сам приложился к бутылке. Черт, до чего дошло! И Кизия тут, рядом. Тяжело вздыхая, Алехандро побрел обратно в спальню, — он нес для Люка высокий стакан с крепким бурбоном. Он застал Кизию плачущей, но она уже пыталась овладеть собой. Они с Люком обменялись долгим взглядом поверх ее склоненной головы. Люк медленно кивнул. Сегодня был трудный день, и они оба подумали об одном и том же: вполне возможно, что все дни слушаний будут похожи на этот. Оба понимали, кто стоит за этим покушением — полиция. Кизии они об этом, конечно, ничего не сказали, но реальность от этого легче не стала. Люк был популярен только у тех, с кем непосредственно работал и общался, и у заключенных по всей стране, которые были заинтересованы в его проектах. Другие его просто не понимали. И насколько одни любили, настолько же другие ненавидели.

— Я найму тебе телохранителя. — Кизия неодобрительно смотрела на Люка, пока он одним глотком осушал свой стакан. Она все еще сидела рядом с ним. Алехандро устроился поблизости на стуле.

— Нет, прекрасная леди, вы этого не сделаете. Никаких телохранителей! К черту! Один раз это уже случилось и больше не повторится.

— Откуда ты знаешь?

— Детка… не надо на меня давить. Позволь мне самому разобраться в этом деле. А от тебя требуется только твоя роскошная улыбка и твоя любовь. — Люк ободряюще похлопал Кизию по руке и еще раз надолго приложился к стакану. — Только то, что ты и так даришь мне.

— Да, любимый, но только не мои советы, — печально проговорила Кизия, и плечи ее опустились. — Но почему ты не позволяешь мне нанять телохранителя?

— Потому, что у меня уже есть один.

— Ты уже нанял кого-то? — Почему он не сказал ей об этом?

— Ну, я не совсем правильно выразился. За мной уже некоторое время следит один полицейский.

— Полицейский? Но зачем?

— А как ты думаешь? Они решили, что я для них угроза.

Кизия насторожилась. Появилась проблема, которая могла принести ей немало неприятностей. До нее внезапно дошло, что Люк в некотором смысле вне закона. Следовательно, и она — ведь она живет вместе с ним — тоже выражает свое негативное отношение к закону. До сегодняшних событий Кизия не определила полностью свою позицию.

— И не обманывай себя, дорогая, вполне возможно, именно полицейский пытался продырявить меня сегодня.

— Ты серьезно? — Лицо Кизии стало бледнее, чем у Люка. — Неужели они могут это сделать?

— Еще как могут. Особенно если они вбили, себе в голову, что могут таким способом покончить с моими идеями. Они могут попытаться второй раз и получат огромное удовольствие, если удастся.

О Боже! Полиция хочет пристрелить Люка? Предполагается, что они должны защищать достойных граждан. Но надо помнить — это только часть идеи. Другая часть заключается в том, что они должны уничтожать недостойных. Вот в чем дело. Кизия наконец все поняла: для полицейских Люк не был «достойным». «Достойным» он был только в ее глазах, глазах Аля и его друзей, но он отнюдь не был «достойным» в глазах Большой Власти и Закона.

Люк обменялся быстрым взглядом с Алехандро. Тот медленно и печально покачал головой. Настали плохие времена, Люк это чувствовал.

— Кизия, скажу тебе одну вещь. Я не хочу, чтобы все это как-то коснулось тебя. С этого момента ты будешь точно выполнять то, что я тебе скажу. Ты больше не будешь ездить к Алю в Гарлем и вообще ездить в метро, не будешь гулять одна по парку. И никаких исключений. Все понятно? — Сейчас Люк снова выглядел как обычно. — Надеюсь, все ясно?

— Да, но…

— Никаких «но»! — буквально зарычал Люк. — Просто послушайся меня хоть раз в жизни! Потому что если ты этого не сделаешь, наивный чертенок, если ты этого не сделаешь… — его голос начал дрожать, и Кизия поразилась, заметив слезы на его глазах, — они могут убить и тебя. И если они это сделают… — голос Люка смягчился, он опустил глаза, боясь смотреть на Кизию, — если они это сделают… я не смогу… этого пережить.

Слезы полились у Кизии из глаз. Она потянулась к Люку, обняла его и позволила ему положить голову себе на грудь. Некоторое время оба не шевелились. Люк плакал на руках у Кизии и терзал себя мыслями о том, что он наделал. О Боже… как же мог он вовлечь ее в такое опасное дело? Ведь эта женщина любит его… Кизия… Наконец он заснул. Кизия осторожно положила его голову на подушку и выключила свет в комнате.

Внезапно она вспомнила об Алехандро, который, наверное, до сих пор сидит рядом с кроватью. Она огляделась. Но Алехандро уже давно ушел, унеся боль в сердце. У него не было Кизии, на чьих руках он мог бы выплакаться, но, как и Люк, он страдал из-за нее.

Глава 23

Люк опустил телефонную трубку на рычаг. В его взгляде застыл страх, который Кизия знала уже достаточно хорошо.

— Кто это был? — Не было необходимости спрашивать, она и так знала ответ. Имя звонившего и город на самом деле не имели значения: Люк всегда менялся в лице, когда звонили по поводу его тюремных проектов. Но сейчас, под Рождество…

— Это один из моих друзей — этих психов из Чино.

— И что? — Кизия не позволила ему увильнуть от ответа.

— И… — Люк провел рукой по волосам, взял со стола сигару, откусил кончик и закурил. Была уже почти полночь. Люк, в одних шортах, бродил по комнате. — И… они хотят, чтобы я приехал туда. Надеюсь, ты сможешь вынести это? — Первый раз за все время их совместной жизни он задал такой вопрос.

— Ты имеешь в виду — поехать с тобой?

— Нет, я имел в виду — остаться здесь. А я вернусь к Рождеству, если получится… Похоже, что я им нужен там, или по крайней мере они воображают, что нужен. — В его голосе появилось что-то грубое, чисто мужское. И дрожь радостного возбуждения, хотя он всеми силами постарался скрыть ее от Кизии. Да, он по-настоящему любит свое дело. Все эти сборища, своих друзей-бунтарей, свои проекты. Он любил, как он говорил, «возвращаться к своим баранам», то есть помогать товарищам по борьбе. В этом смысл его жизни, и для Кизии нет места в этом мире. Это мир мужчин, которые прожили без женщин достаточно долго и поняли, что могут обходиться без них, если это нужно. Им было трудно снова научиться обращать внимание на женщин и включать их в круг своих интересов. Люк не мог привезти к ним Кизию, ни на секунду не возникло у него такой мысли. Не из-за существующей опасности, не из-за убийства в Сан-Франциско и даже не из-за недавнего покушения. Просто в тот мир вход женщинам был запрещен. Кизия знала это и не надеялась, что Люк позовет ее с собой. Так и получилось.

— Да, Люк, я это переживу. Но я буду скучать по тебе. — Кизия старалась, чтобы голос не выдал боль и печаль, которые возникли при мысли о будущей разлуке. Но Люк и так понимал ее чувства. Она подняла на него глаза и пожала плечами. — Что будет, то будет. А ты уверен, что вернешься к Рождеству?

— Я уверен, что вернусь, как только смогу. Они опасаются, что в тюрьмах могут начаться мятежи. Вероятно, мы попробуем разрядить обстановку, пока ничего не случилось.

«Вероятно», «попробуем»… Кизия спрашивала себя: действительно ли он хочет успокоить волнения — или поиграть с огнем, заработать авторитет неустрашимого борца? Потом решила, что это несправедливые подозрения.

— Мне очень жаль, что так получилось, родная.

— Мне тоже. Я думаю, со мной все будет в порядке. — Кизия подошла к Люку сзади, положила руки ему на плечи и поцеловала в затылок. От него приятно пахло сигарным дымом. Люк собирался «на войну». В который уже раз.

— Лукас… — Кизия поколебалась, но потом решила, что должна поговорить с ним.

— Да, детка?

— С твоей стороны настоящее безумие заниматься этим сейчас, когда слушания на носу. И… — Она чуть было не выложила ему все свои страхи за его жизнь. Люк понял, о чем она хочет сказать, — ведь он боялся точно так же, как и она.

— Ради Бога, Кизия, не надо об этом. — Люк вырвался из ее объятий, встал и прошелся по комнате, дымя сигарой. В его глазах зажегся гнев. — Лучше позаботься о себе. Совершенно неважно, что я сейчас делаю. В любом случае они вывалят на меня кучу грязи на этих слушаниях. Я занимаюсь подобными вещами с тех пор, как вышел из заключения. Разом больше, разом меньше — роли уже не играет.

— Может быть, и так. — Теперь Кизия сидела очень тихо и не отрываясь смотрела на Люка. — А может, именно от этого раза зависит, попадешь ли ты обратно в тюрьму или останешься на свободе. А может, от этого зависит твоя жизнь и смерть.

— Проклятие! Но в любом случае я должен это сделать. Пойми. — Люк ушел в спальню, громко хлопнув дверью. Кизия поняла, как близка она была к истине. Хотя бы ради нее он не имел права так вести себя. Не имел права подвергать опасности их жизни. Разве он подумал, что может случиться с ней, если эта поездка будет стоить ему свободы или… жизни? Эгоист…

Кизия пошла за ним в спальню и остановилась на пороге, наблюдая, как он складывает вещи в чемодан. На ее сердце лежал камень, а глаза горели мрачным огнем.

— Лукас… — Он не ответил. Он знал, о чем она будет просить. — Не уезжай… пожалуйста, Люк… Не ради меня. Ради себя самого. — Люк обернулся, посмотрел на нее и не сказал ни слова. Кизия поняла, что проиграла.

Он позвонил двадцать третьего декабря, и Кизия сразу поняла, что то, чего она так опасалась, произошло. Он сказал, что не сможет вернуться на Рождество. Возможно, на следующей неделе. За время забастовки в Чино уже погибли четыре человека, поэтому Рождество и дом совершенно вылетели у него из головы. На краткий миг у Кизии возникло желание сказать Люку, что он… но она сдержалась. Он не был тем, что она хотела ему сказать. Он был просто Люком. Лукасом Джонсом.

Кизии не хотелось сообщать Эдварду, что она собирается провести Рождество одна. Это было бы открытое признание своего одиночества, своего поражения. Эдвард начал бы суетиться и уговаривать провести Рождество с ним в Палм-Бич, а она ненавидела это место. Она хотела бы провести Рождество с Люком, а не с Эдвардом или Хилари. У Кизии возникла было мысль преподнести Люку сюрприз — прилететь к нему в Калифорнию, но она знала, что там ее не ждет теплый прием. Когда Люк работал, окружающее переставало для него существовать, и если она приедет, то его это ничуть не обрадует. Просто не будет для нее времени.

Итак, она осталась одна. С целой кипой приглашений на мелованной бумаге и кучей красочных листков, которые зазывали «зайти выпить» или посетить «лучшие в городе» праздничные вечера, — тот сорт приглашений, за которые иные готовы отдать все на свете: гоголь-моголь, пунш, шампанское, икра и, конечно, маленькие подарки — сюрпризы от Бендела или Кардена. Впереди еще целый поток благотворительных балов, прием в Опере, ледовая феерия в Рокфеллеровском центре в честь празднования брачного союза Хэлперна Медли и Марины Уолтере… И «Эль Марокко» наполнится хвойным духом… Но ни одна картинка из этого феерического калейдоскопа не привлекла внимания Кизии. Ни одна…

После короткого размышления на тему Рождества Кизия пришла к выводу: она будет чувствовать себя менее одиноко, сидя дома, чем посреди пустого веселья шумных вечеринок. У нее не было праздничного настроения. Конечно, можно было бы пригласить друзей провести с ней эти дни, но у Кизии всегда не хватапо духу для подобных просьб. Она ни о ком не могла сейчас думать, только о Люке. Все остальные могли заниматься чем им было угодно. Покупать у Бергдорфа или Сакса домашние туфли безумного розового цвета или канареечно-желтые рубашки, пить ром «Оук рум» или помогать своим матерям «готовиться» к поездкам в Филадельфию, Бостон, Бронксвил или Гринвич. Они могли быть где угодно и с кем угодно, Кизия же хотела быть одна. На самом деле. Одна с целой армией привратников и другого обслуживающего персонала, которые занимались своими обычными рождественскими сборами. Главный управляющий ее дома специально рассылал жильцам к пятнадцатому декабря отпечатанный на ксероксе список. Двадцать два имени. И все ждут подношения. «Веселого Рождества!»

В полдень двадцать четвертого Кизии совершенно нечем было заняться. Она бродила по квартире в кремовой атласной рубашке и улыбалась сама себе. За окном кружился снег.

— Веселого Рождества, любовь моя! — Кизия прошептала эти слова для Лукаса. Он сдержал обещание и звонил ей каждый день. Она знала, что и сегодня, ближе к вечеру, он позвонит. Рождество по телефону — это лучше, чем ничего. Но так мало. Кизия приготовила для него подарки. Они лежали на столе, завернутые в серебряную бумагу: галстук, ремень, флакон одеколона, «дипломат», две пары туфель. Непременный светский набор. Кизия знала, как Люк будет смеяться, когда увидит все это. Еще в первую встречу она говорила ему о своеобразной символичности мира, в котором живет. О его традициях и обязанностях. Его статус-кво. Галстук от Диора, туфли от Гуччи, дипломат от Вуттена, с безобразными наклейками по всей поверхности желто-коричневой кожи.

Когда она объяснила все это Люку, он рассмеялся и спросил: «Так что же, значит, все ваши ребята носят одинаковые башмаки?» Она кивнула, тоже смеясь, и добавила, что и женщины одеваются похоже. Один стиль в одежде и для женщин, и для мужчин. Разнообразие стилей могло вызвать «не те» мысли и нежелательные прецеденты. Поэтому для всех обязателен единый стиль. Конечно, допускалось разнообразие расцветок, но все было очень, очень консервативно.

Эта тема стала между ними привычной шуткой, и, увидев на улице кого-нибудь в туфлях от Гуччи или в платье от Пуччи, они не могли сдержать смеха: "Набор от «Гуччи-Пуччи»… Кизия специально приготовила такие подарки к Рождеству: галстук — от Пуччи, ремень — от Гуччи, одеколон «Месье Роша»… И, конечно же, обязательные туфли от Гуччи: стандартная модель из черной кожи и пара из коричневой замши. Она решила, что это понравится ему по-настоящему, и улыбалась при мысли о том, какое лицо будет у Люка, когда он откроет все эти коробки…

Ее улыбка становилась еще радостнее, когда она думала о настоящем подарке, который приготовила Люку и спрятала в одном из карманчиков «дипломата». Эти веши, имеющие для Кизии огромное значение, без сомнения, тронут Люка: кольцо с темно-синим камнем, на котором мелко выгравированы инициалы их обоих и дата, и еще аккуратно завернутый в папиросную бумагу томик поэм в кожаном переплете, который раньше принадлежал отцу Кизии и лежал на его столе, сколько она себя помнила. Счастье наполняло ее, когда она представляла себе реакцию Люка на эти подарки. Это было очень важно для нее. Традиция…

Кизия стояла у окна и пила горячий шоколад. На улице было холодно, очень холодно, как может быть только в Нью-Йорке и еще в, нескольких американских городах. Мороз, который не дает вздохнуть, кусает за нос и щеки, заставляет передвигаться бегом и рисует на окнах красивые узоры.

Телефонный звонок громом раздался в тишине комнаты. Люк!

— Алло?

— Кизия? — Это не Люк, но что-то знакомое чудилось ей в этом голосе голосе. Акцент. — Чем ты занимаешься?

— Алехандро?

— А кого ты ждала? Сайта Клауса?

— Ну, в какой-то степени. Я подумала, это Люк.

Алехандро улыбнулся. Люк и Сайта Клаус. Только Кизия могла додуматься до такого.

— Судя по тому, что написано в газетах о Чино, я подозревал, ты будешь дома. Я подумал, что Люк не захочет, чтобы ты поехала туда. Чем ты занимаешься? Наверно, десять тысяч развеселых вечеринок?

— Нет, ни одной. И ты, как всегда, прав. Он не захотел, чтобы я была с ним. Он слишком занят.

— Это потому, что там неспокойно и опасно. — Алехандро был серьезен.

— Конечно, но ведь там опасно и для него. Опять глупость затащила его Бог знает в какую заваруху. Это только подбросит дров в огонь на слушаниях. Но Люк никогда не следует разумным советам.

— А какие еще новости? Ты приготовилась к Рождеству?

— О, еще как! Я повесила чулки для подарков на камин, поставила тарелочку печенья и стакан молока для Санта Клауса и…

— Молока? Какой кошмар!

— А что ты можешь предложить?

— Текилу, конечно. Господи, представляешь, что будет, если этот придурок будет пить молоко? Это, должно быть, сильно удивит его собратьев.

Кизия засмеялась, потом выключила свет и осталась стоять, любуясь ранними зимними сумерками.

— Как ты думаешь, еще не поздно попробовать немножко текилы?

— Девочка, для этого никогда не бывает поздно.

Кизия рассмеялась над серьезностью, с которой он произнес эти слова.

— А что ты делаешь на Рождество? Все еще сидишь в своем центре?

— Да. Это лучше, чем сидеть дома. Для моей семьи Рождество всегда большой праздник. А меня эта суета раздражает. И как же ты умудрилась не пойти на все эти модные вечера?

— Ну, как тебе объяснить… это меня убивает. Уж лучше я побуду одна дома. — Она снова подумала о слушаниях, назначенных на восьмое января. Странная мысль для рождественского вечера, но из-за Люка мысли подобного рода уже были для нее в порядке вещей. Первый шок от известия 6 слушаниях прошел, и они казались почти нереальными. Подумаешь, слушания — просто собрание, на которое они должны будут пойти. Вот и все. Ничто не могло разрушить волшебного очарования, окружавшего Кизию и Люка. И уж, конечно, не какие-то там слушания.

— Так ты сидишь одна?

— Что-то в этом роде.

— Что это значит?

— Ну ладно, хорошо. Одна. Только не думай, что я выплакала все глаза. Я наслаждаюсь домашним покоем.

— Конечно. И подарками для Люка, которыми завален весь дом. И елку ты, конечно, не удосужилась нарядить, а на телефонные звонки отвечаешь, только когда думаешь, что это он. Послушайте, леди, это, несомненно, прекрасный способ провести Рождество. Я не прав?

— Ну, не совсем. Дорогой, похоже, ты читаешь мне нотации. — Кизию рассмешил его тон. — И подарками для Люка не «завален весь дом» — они аккуратно сложены на моем столе.

— А елка?

— Я ее даже не купила. — Внезапно Кизия стала кроткой.

— Какой позор!

Она снова засмеялась и почувствовала себя глупо.

— Уговорил. Пойду и куплю. А потом что я должна буду делать?

— Только не делай что попало. У тебя есть воздушная кукуруза?

— Гм… есть. Я ее сама делаю. — У нее еще осталось немного с того раза, когда они с Люком пекли кукурузу в камине в три часа ночи.

— Отлично. Тогда приготовь кукурузные хлопья, сделай немножко горячего шоколада, а я приеду через час. Или, может быть, у тебя другие планы?

— Нет. Я жду Санта Клауса.

— Тогда он приедет на метро в течение ближайшего часа.

— Даже если у меня в доме нет текилы? — Кизия решила поддразнить Алехандро. Она была рада, что он приедет.

— Не беспокойся, я привезу. Только вообразите себе — у нее нет елки! — В его голосе появился шутливый упрек. — Ладно, Кизия, скоро увидимся. — Алехандро повесил трубку и начал лихорадочно собираться.

Он приехал через час с целой сосенкой, которую волочил за собой. Он выглядел замерзшим, взъерошенным и очень довольным.

— В Гарлеме их можно купить дешевле, особенно в Сочельник. Здесь, у вас, она стоила бы двадцать монет, а там я получил ее всего за шесть, — говорил он, снимая веревки, которыми было обвязано дерево. Сосенка оказалась очень красивая, высокая, выше его головы, и пушистая. — Куда ее поставить? — Кизия показала рукой в угол. Потом неожиданно подошла к Алехандро и поцеловала в щеку.

— Алехандро, ты самый лучший друг на свете. Это прекрасное дерево. А ты принес текилу? — Кизия повесила его пальто на вешалку и повернулась, чтобы еще раз полюбоваться сосной. Вот теперь этот день начинал походить на Рождество. Из-за того, что Люк не собирался приезжать домой, Кизия не стала готовиться к празднику так, как обычно это делала. Поэтому не было ни елки, ни рождественского венка, ни украшений в квартире, ни рождественского настроения.

— О Боже, я забыл про текилу!

— А коньяк подойдет?

— Ладно, давай, как-нибудь переживу.

Кизия налила Алехандро рюмку коньяку, а потом пошла разыскивать коробку с елочными украшениями. Она должна быть на верхней полке в чулане… У нее старые игрушки, некоторые остались еще от деда… Кизия осторожно достала коробку, сняла крышку и стала вынимать игрушки. С любовью брала их в руки и показывала Алехандро.

— Для меня они самые красивые.

— Да, они красивые, только очень старые.

Кизия тоже налила себе коньяку, а потом они вместе украшали сосенку шариками и гирляндами, пока в коробке совсем ничего не осталось.

— Правда, здорово получилось? — Глаза Кизии наполнились детским восхищением. Алехандро подошел и обнял ее. Потом они устроились рядышком на полу, поставив перед собой рюмки с коньяком и огромную хрустальную вазу в виде чаши, доверху наполненную воздушной кукурузой.

— Должен признать, что мы хорошо поработали. — Алехандро слегка повеселел от выпитого коньяка, его глаза светились.

— А хочешь сделаем еще венок? — Кизия вдруг вспомнила об одной из обязательных рождественских принадлежностей, которые каждый год готовила к празднику с детским постоянством.

— Венок? А из чего?

— Нам нужна только… ветка сосны… немного фруктов… и… давай посмотрим… проволока… — Кизия оглядывалась вокруг, пытаясь найти что-нибудь подходящее. Потом сходила на кухню и принесла нож и ножницы. — Так, ты срезай ветку, какую-нибудь из нижних с обратной стороны, чтобы не было заметно прорехи. А я подготовлю все остальное.

— Слушаюсь, мадам. Сегодня ваш выход.

— Подожди немного и все увидишь.

В глазах Кизии зажегся наконец праздничный огонь. Они готовились к Рождеству! Через несколько минут все необходимое было разложено на кухонном столе. Кизия вытерла руки о джинсы, закатала рукава свитера и уселась за работу. Алехандро развлекался, наблюдая за ней. Сейчас она выглядела гораздо лучше, чем два часа назад. Ему не понравился ее голос по телефону, а когда он приехал, Кизия казалась печальной и потерянной. Ради нее он отменил свидание, ужин и отклонил два предложения «зайти выпить». Он должен был сделать это для Люка. И для Кизии тоже. Парадокс: она живет в роскошной квартире, у нее куча друзей-миллионеров — и она осталась на Рождество одна. Как сирота. Алехандро не мог этого допустить. Он был рад, что послал к черту свои планы и приехал к ней. Правда, сначала боялся, что она откажется от его предложения.

— Ты собираешься делать фруктовый салат? — Рядом с сосновой веткой Кизия разложила яблоки, груши, грецкие орехи и виноград.

— Нет, глупенький. Подожди немного, ты все увидишь.

— Кизия, ты сошла с ума.

— Еще нет… а может быть, и сошла. Но в любом случае я хорошо знаю, как делается рождественский венок. Я привыкла его делать каждый год.

— С фруктами?

— Да, с фруктами. Я уже сказала, ты все увидишь. — С помощью проволоки Кизия связала концы сосновой ветки, потом осторожно обвязала проволокой каждый плод и орех и прикрепила их к ветке. В конце концов получился отличный венок, будто взятый с картины эпохи Возрождения: на пушистой сосновой ветви живописно разложены фрукты, там и сям разбросаны орехи, и все это скреплено тщательно спрятанной проволокой. Алехандро с любовью смотрел на Кизию.

— Вот видишь? А куда мы его положим?

— На тарелку. Мне все еще кажется, что это фруктовый салат.

— Алехандро, ты варвар.

Он засмеялся и притянул ее к себе. Ему было так хорошо сейчас.

— Никогда не ходи с таким венком к бедным соседям. От него через час ничего не останется. Но я должен признать… мне очень нравится. Идя фруктового салата — это прекрасный венок.

— Ага. — Кизия удобно устроилась в объятиях Алехандро. Так она чувствовала себя спокойно и безопасно. И ей это нравилось. Через несколько мгновений она с неохотой отодвинулась от него. Их глаза встретились, и оба рассмеялись.

— Кизия, а что у нас на ужин? Или ты приготовила венок?

— Я ни за что тебе не прошу, если ты притронешься к нему! Несколько лет назад брат одного из моих друзей посмел обобрать такой же венок, и я потом проплакала целую неделю.

— Он, должно быть, разумный мальчик. Я тоже. Но я не выношу женских слез. Лучше пойду куплю себе пиццу.

Кизия была шокирована.

— Пиццу? На Рождество?

— Ну да, раз в этой части света невозможно купить tacos. Ты можешь предложить что-нибудь лучше tacos?

— Конечно, могу! — У Кизии были две отличные курицы, которые она приготовила для праздничного ужина с Люком, если случайно он все же вернется. — Хочешь попробовать настоящий рождественский ужин?

— Может, мы приготовим его завтра? Надеюсь, твое приглашение останется в силе?

Испанское национальное блюдо. 311

— Да, конечно. А почему… тебе надо куда-то уходить? — Может быть, он торопится и поэтому предлагает пиццу? Настроение у Кизии сразу упало, хотя она постаралась не подать вида. Она хотела, чтобы Алехандро остался. Это был такой приятный вечер.

— Нет. Просто у меня есть идея. А не пойти ли нам покататься на коньках?

— Здорово! Я обожаю кататься на коньках!

Кизия начала быстро одеваться. Натянула еще один свитер, надела красные шерстяные носки и коричневые замшевые ботинки, закуталась в меховую куртку.

— Кизия, ты как в кино. — Она казалась Алехандро такой красивой, и он подумал, что Люк чертовски счастливый человек.

Кизия позвонила на телефонный коммутатор и предупредила, когда они вернутся, на тот случай, если позвонит Люк. Потом они храбро вышли в морозный вечер. Ветра не было, только кусачий мороз, обжигающий легкие при дыхании.

Они зашли в какую-то забегаловку, чтобы съесть по гамбургеру и выпить горячего чая. Алехандро со смехом описывал Кизии, какой хаос творится в мексиканских семьях на Рождество: под ногами топчется куча детей, все женщины заняты готовкой, их мужья — выпивкой и в каждом доме вечеринки. А Кизия рассказала Алехандро о рождественских приготовлениях, которые она так любила делать, когда была ребенком.

— Понимаешь, он так и не принес мне пурпурно-золотое платье. — Кизия увидела его в магазине, когда ей было шесть лет. Как и положено, она написала о нем Санта Клаусу и до сих пор обижалась, что не получила его тогда на Рождество.

— А что ты получила вместо него? Норковое манто? — с иронией, но беззлобно спросил Алехандро.

Кизия пренебрежительно посмотрела на него из-под козырька огромной меховой шапки.

— Нет, дорогуша, «роллс-ройс».

— С шофером, конечно.

— Нет. У меня не было шофера до семи лет. Моего, личного, конечно. И двух лакеев в ливреях тоже. — Кизия засмеялась. — Черт возьми, Алехандро, представляешь, они высаживали меня из машины за три квартала до школы, а сами ехали за мной. Последний участок пути я должна была проходить сама. Они думали, что будет не совсем удобно приезжать в школу на лимузине с шофером.

— Очень смешно. Представь себе, мои родители тоже так считали. И я тоже должен был ходить в школу пешком. Кошмар, и какие только издевательства приходится терпеть несчастным детям. — Его глаза насмешливо прищурились.

— Ладно уж, не издевайся…

Алехандро закинул голову и рассмеялся. Клубы пара вырывались изо рта на ночном морозном воздухе.

— Кизия, я люблю тебя. Ты и правда сумасшедшая.

— Может быть, и так. — Кизия подумала о Люке.

— Эй, парень, я хочу, чтобы ты принес мне текилы. Я замерзла как ледышка. — Кизия снова засмеялась и посмотрела на него как ребенок, который что-то скрывает. — Я сейчас не в мехах и если буду продолжать в том же духе и случайно упаду, то отморожу то место, на котором сидят. Правда, здорово получилось? — Она запустила руку в белой кашемировой перчатке в карман и вытащила плоскую серебряную фляжку.

— Что это?

— Обогреватель. Коньяк. Это фляжка моего деда.

— А дедушка-то был не дурак. Это очень плоская фляжка. Ты можешь носить ее в кармане, и никто не вытащит ее у тебя… по крайней мере пока ты трезвая.

Рука об руку они прогуливались по парку. Потом начали напевать «Тихую ночь». Кизия отвинтила колпачок фляжки, они выпили по глотку коньяка и почувствовали себя гораздо лучше. Это была одна из тех редких ночей, когда город кажется вымершим. Машины исчезли с улиц, автобусы появлялись реже, чем обычно, люди, казалось, никуда не спешат и задерживаются на секунду, чтобы улыбнуться встречным. Вроде бы все должны спрятаться от свирепого мороза, но нет: то тут, то там можно было увидеть группы людей — они прогуливались или пели. Кизия и Алехандро тоже улыбались парочкам, что попадались на пути, те улыбались в ответ и подхватывали песню. К тому времени, когда они добрались наконец до катка, запас рождественских песен был исчерпан, и. они уже несколько раз прикладывались к фляжке.

— А вот это мне нравится, когда женщина путешествует со всем необходимым — флягой, полной коньяка. Да, ты ненормальная… но это даже очень хорошо — в данном случае… — Алехандро подошел к Кизии сзади, намереваясь отряхнуть снег с ее куртки, но вместо этого поскользнулся и шлепнулся.

— Мистер, я думаю, вы пьяны. Вставая, Алехандро широко улыбнулся и сказал с мягким укором:

— Уж вы-то должны знать, леди, ведь вы мой бармен.

— Хочешь еще?

— Нет. Я уже готов.

— Ну и зря.

— Выпивоха.

Они рассмеялись, снова запели и прокатились несколько кругов рука об руку. На катке почти никого не было, но их приподнятое настроение от этого не улетучилось. Из динамика лилась легкая веселая музыка — рождественские песни перемежались вальсами. Прекрасная ночь… После одиннадцати они решили, что достаточно накатались. Несмотря на коньяк, их лица онемели от холода.

— А не пойти ли нам на полночную мессу в собор Святого Патрика? Или не стоит? Ты разве не католик?

— Не-а. Но я ничего не имею против похода в собор Святого Патрика. Ваши мессы ничем не отличаются от наших. Мне она понравится.

Кизия несколько секунд колебалась, переживая, что пропустит звонок Люка. Но перспектива пойти в собор была очень привлекательна, и Алехандро начал ее уговаривать. Он сразу понял, что держит Кизию. Это могло испортить весь праздник, — нет, он ей этого не позволит. Даже ради Люка.

Они прошли по пустынной Пятой авеню, мимо разукрашенных морозом окон, замерзших фонарных столбов и деревьев. Все это напоминало застывший карнавал. В соборе оказалось много людей, очень жарко и сильно пахло ладаном. Протолкнуться к передним скамьям было невозможно, для этого пришлось бы шагать по головам, и они остановились в последних рядах. Полночная месса в соборе Святого Патрика была традиционной для многих — сюда приходили издалека.

Стоял полумрак, только свет тысяч свечей немного разгонял тьму. Торжественно и величественно играл орган. Праздничная месса длилась долго и кончилась только в час тридцать ночи.

— Устала? — спросил Алехандро, когда они спускались по обледенелым ступеням, и взял Кизию под руку. Холодный воздух резко ударил им в лица после душного тепла собора.

— Тянет в сон. Это, наверное, из-за ладана.

— Ты скромно не упоминаешь про коньяк. И даже наше катание на коньках ничуть не помогло.

Он поймал такси, и они поехали к Кизии.

Привратник открыл им дверь. Он нетвердо стоял на ногах.

— Похоже, он тоже неплохо провел время.

— Еще бы, особенно если учесть, сколько мы отваливаем ему денег. Каждый из обслуживающего персонала получает к празднику конвертик от всех жильцов дома. — Кизия подумала об Алехандро и его центре и внезапно смутилась. — Хочешь зайти ко мне? Что-нибудь выпить?

— Мне не следует… — Алехандро знал, что она устала.

— Но ты это сделаешь. Давай, Аль, не заставляй упрашивать.

— Ну, может быть, я и зайду на минутку, чтобы попробовать фруктового салата.

— Только тронь мой венок, и ты будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь! И не говори потом, что я тебя не предупреждала! — Кизия угрожающе замахнулась на Алехандро почти пустой фляжкой, и он со смехом уклонился. Держась за руки, они зашли в лифт и поднялись. В квартире было тепло и уютно, сосенка весело поблескивала в углу. Кизия пошла на кухню, а Алехандро сел на софу.

— Эй, Кизия!

— Что?

— Сделай лучше горячего шоколада! — Алехандро чувствовал, что выпил уже более чем достаточно. Да и Кизия тоже.

— Я уже.

Она вышла из кухни с двумя дымящимися чашками. Они уселись на полу и стали смотреть на нарядное деревце в углу.

— Веселого Рождества, мистер Видал!

— Веселого Рождества, мисс Сен-Мартин!

Это был торжественный момент, и они надолго замолчали, погрузившись каждый в свои мысли. Вспоминали родных и знакомых, прошедшие годы жизни. Через некоторое время вернулись в настоящее и вспомнили о Люке…

— Знаешь, что ты должен сделать, Алехандро?

— Что? — Он вытянулся на полу с закрытыми глазами. На сердце было легко. Он очень любил ее и был рад, что изменил свои планы и приехал сюда. Получилось отличное Рождество. — Что я должен сделать?

— Пойти спать на софу. Надо быть идиотом, чтобы добираться до Гарлема в такой час. Ты можешь остаться здесь. Я дам тебе пару простыней и одеяло. И, кроме того, я не хочу завтра проснуться в пустом доме. Мы с утра можем поразвлечься, пойти погулять в парк. Прошу тебя, останься… пожалуйста…

— А ты не пожалеешь потом, если я останусь?

— Нет, я буду рада. — По ее взгляду Алехандро понял, что действительно нужен ей. И сам с удивлением ощутил, что ему это тоже нужно.

— Ты уверена?

— Да. И знаю, что Лукас не стал бы возражать. — Кизия знала, что может доверять Алехандро. И это был прекрасный вечер. И ей отчаянно не хотелось оставаться одной… Это Рождество! «Ведь это Рождество!» — внезапно остро ощутила Кизия. Рождество — время, которое проводят с семьей, друзьями и людьми, которых любят. Время, когда дети и большие собаки бегают по дому и играют обертками от подарков… Вместо этого Кизия разослала подарки по почте: Эдварду — набор ничем не примечательных книжек для его библиотеки. Тете Хил в Лондон — полосатые французские половики для ее огромной коллекции. В ответ Хилари прислала ей духи и шарф от Харди Амис. Эдвард подарил браслет, который был ей велик и совсем не в ее стиле. Тоти прислала шапочку собственной вязки, которая не подходила ни к одному наряду, а по размеру годилась десятилетней девочке. Тоти состарилась. И все остальные тоже не помолодели. И этот бессмысленный обмен подарками всего лишь ритуал, мертвая традиция, а не веление сердца. И Кизия обрадовалась, что они с Алехандро сегодня не размахивали подарками, а подарили друг другу нечто гораздо большее. Они подарили друг другу свою дружбу. Поэтому Кизия хотела, чтобы он остался. У нее вдруг появилось странное чувство, что Алехандро только ее друг — не ее и Люка, а только ее. Кизия вздохнула и посмотрела на растянувшегося рядом Алехандро.

— Ты останешься?

— С удовольствием. — Алехандро приоткрыл один глаз, потом взял Кизию за руку и пожал ее. — Ты, должно быть, сошла с ума, но ты все же прекрасна.

— Спасибо.

Она нежно поцеловала его в лоб, поднялась с пола и пошла в холл, чтобы найти для него простыни. Через несколько минут она мягко закрыла дверь в его комнату, в последний раз прошептав: «Веселого Рождества!», что означало: «Спасибо!»

Глава 24

Кизия решила пройтись по магазинам. Ей надоело все время сидеть дома и ждать Люка. Это сводило ее с ума. Она побродила по огромному торговому центру Бенделла, потом прошлась по магазинчикам на Мэдисон-авеню. И первое, что увидела, войдя в квартиру, — открытый чемодан Люка; вокруг на полу валялись его вещи: щетка, расческа, бритва, смятые рубашки и свитера, две сломанные сигары, запутанный в клубок ремень и одинокий ботинок, чья пара, по-видимому, исчезла навсегда. В общем, Люк был дома.

Он разговаривал по телефону. Увидев Кизию, помахал ей рукой и улыбнулся — своей неотразимой широкой улыбкой. Кизия ответила такой же улыбкой, быстро подошла к нему и обвила руками его широкие плечи. Ей сразу стало так хорошо — просто потому, что она снова обнимала его. Он такой большой и красивый, от него так приятно веет свежестью, и у него такие шелковистые волосы с мягкими завитками на шее… Кизия была счастлива. Люк положил телефонную трубку и повернулся к ней, потом взял ее лицо в свои ладони и с любовью посмотрел в глаза.

— Боже, милая, как хорошо быть рядом с тобой… — Его глаза лихорадочно блестели, а руки сжимали ее лицо.

— Дорогой, я ужасно скучала по тебе!

— Я тоже, малышка. Мне очень жаль, что так получилось с Рождеством. — Люк наклонился к груди Кизии и нежно поцеловал.

— Я так рада, что ты дома… А Рождество было прекрасным. Даже без тебя. Алехандро заботился обо мне как брат.

— Он хороший человек.

— Да, так и есть. — Но мысли Кизии были далеки от Алехандро Видала. Они были заполнены человеком, на которого она сейчас смотрела. Лукас Джонс был ее мужчиной. А она была его женщиной — лучшее чувство из всех, какое она когда-нибудь знала. — О Господи, Лукас, как же я скучала по тебе!

Люк счастливо засмеялся, вскочил на ноги и, как ребенка, взял Кизию на руки. Потом, ни слова не говоря, крепко поцеловал в губы и понес в спальню. Он шел, не разбирая дороги, прямо по одежде, по своим сигарам, ногой распахнул дверь, положил Кизию на постель и быстро и мощно доказал ей свое присутствие. Да, Люк действительно был дома.

Он привез ей редкой красоты бирюзовый браслет, изготовленный индейцами племени навахо. Увидев ее рождественские подарки. Люк долго хохотал… а потом сразу притих, взяв в руки книгу отца. Он понял, что такой подарок означал для Кизии, и почувствован, как у него защипало глаза. Он только посмотрел на нее и кивнул, выражение его глаз было очень серьезным. Они нежно и благодарно поцеловались.

Через час, держа в руке стакан с бурбоном, Люк пошел звонить. А еще через полчаса сказал, что должен уйти. Вернулся домой только в девять вечера и снова засел за телефон. Когда наконец в два часа ночи добрался до постели, Кизия давно спала. Проснувшись утром, она увидела, что Люк уже встал и успел одеться. С тех пор начались сумбурные, напряженные дни. Человек в клетчатой куртке теперь ни на шаг не отставал от Люка. Даже Кизия его заметила.

— Боже мой, Люк, я чувствую себя ужасно. Вчера мы опять не успели поговорить.. Ты снова уходишь?

— Да, но сегодня я вернусь рано. Мне еще так много надо сделать, а мы уже через три дня должны ехать в Сан-Франциско. — Три дня. Когда-то Кизия мечтала, что оставшееся до слушаний время они с Люком проведут вдвоем. Будут ходить в парк, разговаривать, валяться ночью в постели и рассуждать вслух о разных вещах; будут улыбаться, глядя на огонь, и печь кукурузу. Мечты развеялись как дым. Слушания начинались меньше чем через неделю. Люка не было дома с утра и до позднего вечера. Кизия по его настоянию не выходила из дома и переубедить его не могла. Его голова и так была забита всякими проблемами, и ему некогда было заботиться еще и о ее безопасности.

Люк ушел через несколько минут, обещая на ходу, что сегодня вернется рано. В десять часов вечера он пришел домой усталым, изнуренным и нервозным. Под глазами появились темные круги. От него пахло бурбоном и сигарным дымом.

— Люк, а ты не мог бы хоть на день сбавить обороты? Тебе нужно отдохнуть. — Он отрицательно покачал головой, снимая пальто и бросая его на спинку стула. — Ну хотя бы один день или вечер?

— Черт побери, Кизия! Не дави на меня! Мне слишком много еще надо сделать, — прорычал Люк.

Да, исчезла последняя надежда на передышку до начала слушаний. Не получилось ни отдыха вдвоем, ни ужинов при свечах. Люк уходил и приходил опустошенным, вставал на рассвете, в полдень прикладывался к бутылке, снова трезвел и уходил на весь вечер. А потом проваливался в кошмары, позволяя себе несколько часов сна.

Между ними появилась пропасть, к которой Кизия даже приблизиться не могла. Люк не позволял.

Наступил последний вечер в Нью-Йорке. Кизия сидела за столом, когда услышала звук поворачивающегося в замке ключа. Она обернулась и увидела входящего Люка. Он казался особенно усталым и одиноким.

— Привет, родная. Что делаешь?

— Ничего, любимый. Похоже, у тебя был чертовски трудный день.

— Да, так и есть. — Люк улыбнулся печальной улыбкой. Он казался постаревшим и совершенно разбитым. Тени под глазами заметно усилились. Он буквально упал на стул.

— Хочешь выпить? — Люк отрицательно покачал головой. Несмотря на усталость, в его глазах горел знакомый огонек. Как будто постаревший Люк, достаточно погуляв, окончательно вернулся домой… Кизия ждала этого момента больше недели, и наконец он наступил. Люк был изнурен, истощен, но трезв. Кизия подошла к нему, и он принял ее в свои объятия.

— Прости меня, я вел себя как последняя сволочь.

— Нет, что ты. И я так люблю тебя… и всю твою компанию. — Кизия посмотрела ему в глаза, и они улыбнулись.

— Знаешь, Кизия, самое смешное то, что, как бы трудно ни было, мы не можем убежать от всего этого. Я очень многое успел сделать… ну, по меньшей мере что-то успел. — В первый раз Люк дал ей понять, что тоже боится. Как будто поезд едет прямо на них, а они приросли к рельсам и никак не могут оторваться… а поезд все едет и едет…

— Кизия…

— Да, любимый?

— Пойдем ляжем. — Люк взял Кизию за руку, и они медленно пошли в спальню. Рождественская сосенка все еще высилась в углу гостиной, усыпая пол иголками. Ее ветки уже начали высыхать и опускаться под грузом украшений. — А я хотел снять игрушки вместе с тобой на этой неделе.

— Мы можем заняться этим, когда вернемся из Сан-Франциско. — Люк кивнул и вдруг остановился в дверях спальни, все еще держа ее за руку.

— Кизия, я хочу, чтобы ты кое-что поняла. Они могут забрать меня прямо со слушаний. Я хочу, чтобы ты это знала и примирилась с этой мыслью, потому что, если так случится, если так случится… Чтобы ты не впадала в панику и не переживала.

— Не беспокойся, я буду держать себя в руках. — Голос Кизии был тихим и дрожащим.

— Nobless oblige? — Люк сказал это так задорно, что Кизия улыбнулась. «Положение обязывает». На этом она выросла и следовала этому правилу всю свою жизнь. Положение обязывает держать спину прямо, даже если кто-то ломает тебе пальцы, улыбаться, когда в глазах темнеет от боли. Положение обязывает уметь сервировать стол, даже если крыша рушится тебе на голову. Nobless oblige.

— Да, nobless oblige и кое-что еще. — Сейчас ее голос снова стал сильным. — Я думаю, что смогу выдержать, потому что я люблю тебя всем сердцем. Не волнуйся, я не впаду в панику и не наделаю глупостей. — Но в глубине души Кизия не могла это принять. С Люком не может ничего случиться. И ничего не случится…

— Ты — моя прекрасная леди, дорогая Кизия, — сказал Люк и снова обнял ее. И они еще долго стояли, прижавшись друг к другу, в дверях спальни.

Глава 25

В самолете им опять стало весело. Они летели первым классом. Он был счастлив, в своих замшевых коричневых туфлях и с новым желто-коричневым «дипломатом». Смеясь, они пришли к выводу, что коричневая замша выглядит роскошнее всего.

— Лукас, убери ноги, — сказала она, увидев, что он демонстративно высунул одну ногу в проход.

— Тогда они не увидят моих туфель. Он зажег сигару и помахал кончиком галстука от Пуччи.

— Вы пижон, мистер Джонс.

Они нежно посмотрели друг на друга, вызвав улыбку стюардессы. Красивая пара. И неправдоподобно счастливая.

— Хочешь шампанского? — спросил он, роясь в «дипломате».

— Не думаю, что нам дадут его до взлета.

— Это их дело. Я взял с собой, — сказал он и широко улыбнулся ей.

— Лукас, ты серьезно?

— Абсолютно.

Он достал бутылку марочного «Мюэ э Шандон» и два пластмассовых стаканчика, а еще маленькую баночку икры. За четыре месяца он приобщился к ее стилю жизни, оставаясь, однако, верным своим взглядам. Они взяли лучшее от двух миров и создали свой собственный. Атрибуты «шикарной» жизни в основном забавляли его, но к некоторым он пристрастился. Например, к икре. Или паштету. Туфли от Гуччи были шуткой, она знала, что именно так он к этому отнесется, поэтому их и купила.

— Будешь?

Она кивнула и, улыбнувшись, потянулась за пластмассовым стаканчиком.

— Что ты нашла в этом смешного?

— Кто, я?

Тут она залилась смехом, наклонилась к нему и поцеловала.

— Сейчас поймешь.

Она открыла свою дорожную сумку и показала на лежащую сверху бутылку. «Луи Родерер». Не такое выдержанное, как «Мюэ», но тоже неплохое.

— Шикуем, дорогая?

— Устроим дегустацию.

Они с удовольствием осушили шампанское и набросились на икру. Потом, обнявшись, смотрели кино и обменивались старыми шутками, которые с каждой минутой и с каждой рюмкой становились все глупее. Все было так, как если бы они отправились в отпуск. Он обещал, что следующий день целиком посвятит ей. Никаких встреч, никаких друзей. Весь день будет принадлежать только им. Она забронировала номер в отеле «Фермой». Номер в башне. Сто восемьдесят долларов в сутки — ну и черт с ним-!

Самолет плавно приземлился в Сан-Франциско около трех часов дня. В их распоряжении было полдня и целый вечер. Лимузин, который они наняли, уже ждал их. Шофер взял их багажные квитанции, так что они могли прямо направиться к машине. Лукас, как и Кизия, хотел избежать огласки. Она была ни к чему.

— Ты думаешь, он обратил внимание на мои туфли?

Она бросила на них задумчивый взгляд.

— Наверно, мне надо было купить красные.

— Наверно, нам надо было заняться любовью во время фильма — никто бы не заметил.

— А почему бы не заняться этим в машине?

Она откинулась на сиденье и автоматически нажала на кнопку, чтобы поднять стекло, отделяюшее их от водителя. Тот все еще получал багаж.

— Детка, это, может, и вырубит звук, но широкоформатное изображение останется. Оба засмеялись.

— Хочешь еще шампанского, Лукас?

— Ты хочешь сказать, что-то еще осталось?

Она кивнула и, улыбаясь, протянула свою бутылку, где оставалась еще половина. «Мюэ э Шандон» они уже прикончили. Он достал пластмассовые стаканчики, и они начали снова.

— Знаешь, Лукас, есть у нас все-таки класс. Ну, хотя бы стиль. — Она задумалась, слегка наклонив стакан.

— Я думаю, что ты пьяна.

— А я думаю, что ты — чудо. А еще я думаю, что я тебя люблю.

Она сделала порывистое движение, устремляясь к нему, и он вскрикнул, потому что ее шампанское выплеснулось в окно, а его — пролилось на пол.

— Ты не просто пьяна, а здорово пьяна. Посмотрите только на достопочтенную мисс Кизию Сен-Мартин!

— А почему бы мне не стать Кизией Джонс?

Она отодвинулась в угол, держа пустой стакан. Надув губы, ждала, когда он наполнит его снова. Он удивленно поднял глаза.

— Ты это серьезно или под парами, Кизия? Ему было важно это знать.

— И то и другое. Я хочу выйти замуж. Она выглядела так, будто собиралась добавить: «Вот так-то!» — но не сделала этого.

— Когда?

— Сейчас. Давай поженимся сейчас. Хочешь, полетим в Вегас? — При этой мысли лицо ее просветлело. — Или в Рено? Я никогда не была замужем. Ты знал, что я старая дева?

Она гордо улыбнулась, как будто открыла удивительный секрет.

— Господи, детка, ты пьяна!

— Ничего подобного. Как ты смеешь говорить мне такое!

— Потому что я выпил. Кизия, побудь хоть минуту серьезной. Ты действительно хочешь выйти замуж?

— Да. Прямо сейчас.

— Нет, не прямо сейчас, дурочка, а может быть, в конце этой недели. Это зависит от… Ну, посмотрим.

Неожиданное упоминание о надвигающемся суде осталось незамеченным, и он был рад этому. Она совершенно пьяна.

— Ты не хочешь на мне жениться? Кизия готова была заплакать пьяными слезами, а он еле держался, чтобы не рассмеяться.

— Я не хочу жениться на тебе, пока ты пьяна. Это аморально.

Довольная улыбка осветила его лицо. Господи, она хочет выйти за него замуж! Кизия Сен-Мартин, девушка, о которой пишут газеты. А он сидит в лимузине, в туфлях от Гуччи, направляясь в отель «Фермой». Он чувствовал себя как ребенок, которому подарили электрическую железную дорогу. — Леди, я люблю вас, даже если вы пьяны!

— Я хочу заняться любовью!

— О Господи! — произнес Лукас, закатив глаза.

Шофер сел за руль, спустя мгновение они тронулись с места. Никто из них не обратил внимания на неприметную машину, которая последовала за ними. Снова слежка… но они уже привыкли к этому. Это было постоянно.

— Куда мы едем?

— В «Фермой». Забыла?

— А не в церковь?

— Какого черта нам делать в церкви?

— Венчаться.

— А, в этом смысле… Потом. А как насчет помолвки?

Он взглянул на кольцо-печатку на своей руке. Он был очень рад подарку. Кизия заметила его взгляд и поняла, о чем он подумал.

— Ты не можешь дать его мне. Я тебе его подарила. Тогда это будет не настоящая помолвка.

Сильно клонясь на одну сторону, она бросила на него надменный взгляд.

— Я не думаю, что ты хочешь, чтобы это было по-настоящему. Ну да ладно. Раз это кольцо не подойдет, давай остановимся и купим тебе настоящее обручальное кольцо. Да, а что ты называешь настоящим? Надеюсь, что-нибудь поскромнее бриллианта в десять карат.

— Ну, это было бы пошло.

— Уже легче, — улыбнулся он, и она сменила надменный взгляд на улыбку.

— Мне хотелось бы что-нибудь голубое.

— А, вроде бирюзы? — поддразнил он, но Кизия была слишком пьяна, чтобы это заметить.

— Это было бы мило…

— Сапфиры тоже неплохо, но они ужасно дорогие. К тому же они трескаются. У моей бабушки был сапфир, который…

Он прервал поток ее красноречия поцелуем и нажал на кнопку, чтобы спустить стекло, отделяющее их от водителя.

— Скажите, здесь где-нибудь есть «Тиффани»?

Он хорошо разбирался теперь в названиях фирм. Для человека, который всего четыре месяца назад ничего в этом не понимал, он потрясающе быстро освоился с особым диалектом, на котором изъяснялись в высшем обществе: «Картье», «Парк Берне», «Гуччи», «Пуччи», «Ван Клиф» и, конечно, «Тиффани». Любимый всеми «Тиффани», где продавались бриллианты и другие не менее великолепные камни… Они, несомненно, найдут там что-нибудь голубое.

— Да, сэр. Есть «Тиффани». На Гран-авеню.

— Тогда давайте заедем сначала туда. Спасибо. Он снова поднял стекло. Этому он тоже научился.

— Боже мой, Лукас, мы действительно будем помолвлены.

Она улыбалась сквозь слезы.

— Да. Но ты останешься в машине. Представляешь, с какой радостью газеты сообщат: «В „Тиффани“ состоялась помолвка Кизии Сен-Мартин. Невеста была явно не в себе».

— Заметно пьяна.

— Прости меня.

Он осторожно забрал у нее пустой стакан и поцеловал. Они сидели обнявшись и тесно прижавшись друг к другу. С ее лица не сходила блаженная улыбка, а по его лйЩу было разлито давно забытое безмятежное спокойствие.

Так они въехали в город.

— Ты счастлива, милая?

— Очень.

— Я тоже.

Водитель остановил машину перед серым мраморным фасадом «Тиффани» на Гран-авеню. Чмокнув ее. Люк выскочил из машины, предусмотрительно напомнив о том, чтобы она не выходила.

— Я быстро. Не уезжай без меня. И ни в коем случае не вылезай из машины. Упадешь еще!

Потом, поразмыслив, он просунул голову в окно и погрозил пальцем перед ее слегка затуманенными глазами.

— И никакого шампанского!

— Иди к дьяволу!

Вбегая в магазин, он помахал ей через плечо. Не прошло и пяти минут, как он вернулся.

— Покажи, что ты купил!

Она была так возбуждена, что не могла усидеть на месте. В отличие от других женщин ее возраста это была первая помолвка в ее жизни.

— К сожалению, детка, мне ничего не понравилось, поэтому я ничего не купил.

— Ничего? Она сникла.

— Нет… и, честно говоря, все, что у них есть, мне не по карману.

— О, черт!

— Мне очень жаль, дорогая, — сказал он с удрученным видом и прижал ее к себе.

— Бедный Лукас, ты расстроился. Да не нужно мне никакого кольца!

Она улыбнулась, пытаясь говорить бодрым голосом, но после такого количества шампанского ей это удавалось с трудом.

— Ты считаешь, что мы можем обручиться и без кольца? — В его голосе звучала покорность.

— Конечно. Я объявляю нас помолвленными! — Она взмахнула воображаемой палочкой и счастливо улыбнулась. — Ну, как? Здорово?

— Фантастика. Эй, смотри, что я нашел в своем кармане!

Он вынул синюю бархатную коробочку.

— Что-то синее. Разве ты не это хотела? Синяя бархатная коробочка.

— О, ты… ты… Ты купил мне кольцо!

— Нет, только коробочку.

Он бросил коробочку ей на колени. Она открыла ее… и потеряла дар речи.

— О, Лукас, это роскошно! Это… это потрясающе! Я в восторге! — Это был аквамарин в обрамлении крошечных бриллиантовых осколков.

— Это, наверное, стоит целое состояние! Дорогой, как мне нравится!

— Правда, малыш? Тебе подойдет размер?

Он вынул кольцо из коробочки и стал осторожно надевать ей на палец. Обоих охватило пьянящее чувство: как только кольцо окажется на пальце, они обретут счастье! Они были помолвлены!

— Как раз!

Ее глаза сияли, когда она, вытянув руку, разглядывала кольцо со всех сторон. Камень был прекрасен.

— Черт! Мне кажется, оно велико. Очень большое?

— Нет, нет. Честно!

— Обманщица! Но я тебя люблю. Завтра мы его подгоним.

— Я помолвлена!

— Какое совпадение, леди! И я тоже. Как вас зовут?

— Милдред. Милдред Шворц.

— Милдред, я вас люблю. Хотя это смешно, я думал, вас зовут Кейт. Разве нет?

Глаза его потеплели — он вспомнил тот день, когда впервые встретил ее.

— Я так тебе представилась, когда мы встретились? — Она была слишком пьяна, чтобы помнить наверняка.

— Ну да, ты уже тогда была лгуньей.

— Я уже тогда тебя полюбила. С первого взгляда. Почти.

Она прижалась к нему, поглощенная воспоминаниями тех дней.

— Ты меня уже тогда полюбила? Он удивился. Ему казалось, что это произошло позже.

— Ага. Ты мне очень понравился, но я боялась, что ты узнаешь, кто я.

— Ну, наконец-то я знаю. Милдред Шворц. А вот, любовь моя, и «Фермой».

Они только что подъехали. Два носильщика поспешили к водителю, чтобы взять их багаж.

— Хочешь, я тебя понесу?

— Только когда женишься. Пока что мы только помолвлены.

Она с очаровательной улыбкой продемонстрировала кольцо.

— Прошу прощения за дерзость, но я не очень уверен в том, что ты способна идти.

— Нет уж, извини, безусловно, могу. Однако, ступив на тротуар, она чуть не потеряла равновесие.

— Ты только не разговаривай — улыбайся.

Он подхватил ее на руки, кивнул носильщикам и забормотал что-то насчет слабого сердца и длительного полета. А она в это время тихонечко покусывала его ухо.

— Перестань!

— Не перестану.

— Перестанешь, или я брошу тебя. Прямо здесь. Как тебе понравится сломанный копчик в качестве свадебного подарка?

— Ох, Лукас!

— Тсс… Потише.

Он был ненамного трезвее, просто лучше держался.

— Отпусти меня, или я закричу.

— Не закричишь. Мы помолвлены. Держа Кизию на руках, он дошел до середины холла.

— Какое красивое кольцо, Лукас! Если бы только ты знал, как я тебя люблю!

Положив голову ему на плечо, она рассматривала кольцо. Он нес ее легко, как маленького ребенка.

— Не будете ли вы добры прислать формы для регистрации в номер, учитывая больное сердце миссис Джонс и ее ослабленное состояние после длительного полета?

Они вошли в лифт. Лукас с усмешкой смотрел на Кизию, которую пришлось для большей устойчивости прижать к углу кабины.

— Я дойду до номера сама. Спасибо.

Она окинула его высокомерным взглядом и, спотыкаясь, вышла из лифта. Он успел все же подхватить ее, чтобы она не упала, и предложил ей руку, стараясь сохранять невозмутимый вид.

— Мадам?

— Спасибо, сэр.

Она повисла на нем. Они осторожно дошли до своего номера.

— И знаешь, что удивительно, Лукас?

Когда она была пьяна, она изъяснялась так, будто находилась в Палм-Бич, Лондоне или Париже.

— Что, моя дорогая? — Он подхватил ее интонацию.

— Когда мы поднимались, у меня появилось чувство, что мы увидим весь мир: небо, мост «Золотые ворота»… все. Неужели все это из-за помолвки?

— Нет, это все из-за стеклянного лифта: он скользит по наружной части здания, а ты, пьяная, находишься внутри. Что-то вроде специального эффекта.

И он улыбнулся своей самой очаровательной улыбкой.

В дверях номера их ждал носильщик. Люк выдал ему чаевые и закрыл дверь.

— Я бы тебе посоветовал полежать или принять душ. А может быть, и то и другое.

— Нет, я хочу…

Она медленно подошла к нему. В ее глазах было что-то бесовское, и он засмеялся.

— Собственно говоря, я тоже.

— Эй, леди, день наступил.

— Уже?

— Да, уже давно.

— По-моему, я умираю.

— Это с похмелья. Я заказал тебе кофе.

Увидев гримасу на ее лице, он улыбнулся. Третья бутылка шампанского, которую они выпили после ужина, только ухудшила дело. Это была ночь затянувшегося торжества по поводу их помолвки. Сумасшествие. Он слишком хорошо понимал, что на следующий день может оказаться в тюрьме. Вот почему отверг мысль о Рено или Вегасе. Он не мог причинить ей боль. Если они заберут его, это одно. Но он не мог допустить, чтобы она, став его женой, тоже пострадала. Он слишком любил ее.

Она выпила кофе и, приняв душ, почувствовала себя значительно лучше.

— Может, я все-таки не умру. Пока еще сомневаюсь.

— С таким слабым сердцем, как у тебя, всякое может быть.

— С каким слабым сердцем?

Она посмотрела на него, как на сумасшедшего.

— Так я всем сказал, когда внес тебя в гостиницу.

— Ты меня нес?

— А ты не помнишь?

— Я не помню, что меня несли. Я помню, что летела.

— Это был лифт.

— О Господи, я действительно была хороша.

— Хуже, чем ты думаешь. Что наводит меня на мысль… Ты помнишь, что была помолвлена?

— И неоднократно.

С озорной усмешкой она стала гладить его ногу.

— Я имею в виду кольцо, легкомысленная ты особа. Как не стыдно!

— Мне стыдно? Если я правильно помню…

— Неважно. Ты помнишь, что была помолвлена?

Взгляд ее потеплел, когда она увидела, что он не шутит.

— Да, дорогой. Я помню. А кольцо потрясающее.

Она покрутила кольцом перед Люком и поцеловала его. Оба засмеялись.

— Изумительное кольцо.

— Для изумительной женщины. Я бы купил тебе сапфир, да они жутко дорогие.

— Мне больше нравится аквамарин. У моей бабушки был сапфир, который…

— О, только не об этом!

Он начал хохотать. Она с удивлением посмотрела на него.

— Разве я тебе рассказывала?

— И неоднократно.

Она усмехнулась, пожала плечами. На ней не было ничего, кроме кольца.

— Ну что, мы так и будем целый день сидеть здесь, заниматься любовью и лентяйничать или куда-нибудь пойдем?

— Ты считаешь, что нам надо куда-нибудь пойти? — Похоже, что первая идея ей нравилась больше.

— Было бы хорошо. А позже мы вернемся и продолжим.

— Обещаешь?

— А тебе что, обычно приходится принуждать меня?

— Я бы не сказала.

Она натянуто улыбнулась и направилась к шкафу.

— Куда мы пойдем?

— А куда ты хочешь?

— Мне бы хотелось уехать. На побережье или куда-нибудь еще.

— С шофером?

Это идея была не очень привлекательной. Только не это!

— Нет, конечно, одни. Мы можем заказать машину.

— Отлично, детка. С удовольствием.

Она истратила кучу денег на эту поездку. Номер в «Фермоне», билеты первого класса, лимузин, изысканная еда, заказанная прямо в номер, а сейчас — машина, чтобы доставить ему удовольствие. Она хотела, чтобы все было на высшем уровне. Она старалась смягчить удар от предстоящего процесса или хотя бы сделать вид. Их веселье было сродни тому, которое устраивают для умирающего ребенка: цирк, кукольный театр, игрушки, цветной телевизор, Диснейленд и мороженое до отвала, потому что скоро, очень скоро…

Кизия тосковала по времени, когда они впервые приехали в Сан-Франциско, пои тем дивным дням, которые они провели в Нью-Йорке. В этот раз все было по-другому. Роскошно, но искусственно.

Консьерж заказал им машину — ярко-красный «мустанг». С ревом он помчал их вверх, к мосту. Кататься в такой солнечный зимний день было одно удовольствие. В Сан-Франциско никогда не бывает очень холодно. Дул свежий ветер, но воздух был теплым, а вокруг все зеленело, радуя глаз после скучного пейзажа, который они оставили позади.

Они катались весь день, останавливаясь то тут, то там. Бродили по пляжам, подходили к краю воды, сидели на камнях и болтали, избегая говорить о том, что тяжестью лежало на сердце. Было слишком поздно вспоминать об этом, да и не имело смысла. Суд надвигался неотвратимо. Слова были лишними. Они выражали состояние по-своему: красноречивее слов были поцелуи, взгляды, подарки. Все, что они могли делать теперь, — это ждать.

Светло-зеленый «форд» целый день висел у них на хвосте, что очень угнетало Люка. За ними следили уже в открытую. Он ничего не сказал Кизии, но по некоторым признакам понимал, что она тоже заметила. Это было бравадой. Оба делали вид, что не замечают угрозы и быстро летящего времени. Суд надвигался. Лукас заметил, что внимание полиции становилось все пристальнее, как будто они боялись, что он может убежать. Но куда? Он отлично понимал, что бежать бессмысленно. Сколько можно скрываться? К тому же он не мог взять с собой Кизию, не мог и оставить ее. Он был в их руках, и им нечего было дышать ему в затылок.

На обратном пути они заехали пообедать в китайский ресторан, а потом отправились в гостиницу отдохнуть. В десять вечера они уже встречали в аэропорту Алехандро.

Самолет прилетел без опоздания, и Алехандро вышел одним из первых.

— Привет, брат, почему такая спешка? Лукас стоял, лениво прислонясь к стене.

— Нью-йоркская привычка. Как дела, старик?

Алехандро выглядел озабоченным и усталым. Растерялся, увидев их счастливыми, отдохнувшими, обветренными и розовощекими. Казалось, совсем не было причин для его прилета. Разве могло что-то произойти с этими двумя такими беззаботными людьми?

— Привет! Угадай, что случилось? — Ее глаза сияли. — Мы помолвлены!

Она продемонстрировала ему кольцо.

— Красивое. Поздравляю! Мы должны за это выпить.

Люк закатил глаза, а Кизия тяжело вздохнула.

— Мы занимались этим всю ночь.

— Не мы, а она. Наклюкалась.

— Кизия? — удивился Алехандро.

— Да, шампанским. Я одна выпила почти две бутылки, — гордо сказала она.

— Из твоей фляжки?

При воспоминании о Рождестве она засмеялась и покачала головой. Они направились за его багажом. Машина ждала у входа.

Подъезжая к городу, они подшучивали друг над другом, обменивались анекдотами, вспоминали всякие глупости, слушали рассказ Алехандро о его приключениях в полете: у одной женщины начались роды, а другая ухитрилась спрятать под пальто и пронести в самолет французского пуделя, а потом билась в истерике, когда стюардесса попыталась его отобрать.

— Ну почему я всегда попадаю на такие рейсы?

— Попытайся летать первым классом.

— Конечно, брат, ты прав. Послушай, что за дикие на тебе ботинки?

Кизия засмеялась, а Лукас, кажется, огорчился.

— Старик, нет в тебе шика. Это же Гуччи!

— А по мне, смотрятся дико. Все трое захохотали. Машина затормозила у отеля.

— Приехали. Вот здесь мы живем. Ничего особенного, но это наш дом.

Люк с гордостью показал на здание с башней, в котором размещался «Фермой».

— Вы, ребята, действительно путешествуете с размахом.

Они предоставили в его распоряжение диван в гостиной своего номера.

— Ты знаешь, Ал, они здесь держат старикашку специально для того, чтобы он сдувал песок из пепельниц в холле. Вот такие мелочи и придают шик.

— Знаешь что…

— Ради бога, тут моя невеста! Люк напустил на себя строгий вид.

— Ребята, вы правда обручены? По-настоящему?

— По-настоящему, — подтвердила Кизия. — Мы собираемся пожениться.

В ее голосе слышался металл — и надежда, и жизнь, и слезы, и страх. Они бы поженились. Если бы только был шанс.

Никто из них не упомянул о суде. Только когда Кизия начала зевать, Люк посерьезнел.

— Почему бы тебе не пойти спать, детка? Я тоже скоро лягу.

Он хотел поговорить с Алехандро наедине, и было понятно о чем. Почему он не мог поделиться своими тревогами с ней? А впрочем, нужно ли это?

— Хорошо, дорогой. И ты не засиживайся. Она нежно поцеловала его в шею и послала воздушный поцелуй Алехандро.

— Вы тут не очень напивайтесь.

— Кто бы говорил!

— Это другое. Я праздновала свою помолвку.

Она попыталась принять высокомерный вид, но рассмеялась, когда он шлепнул ее и поцеловал.

— Я тебя люблю.

— Спокойной ночи.

Кизия лежала без сна и наблюдала за полосой света под дверью спальни до трех утра. Ей хотелось пойти к ним и сказать, что она тоже смертельно боится… Но она не могла сказать так Люку. Она должна была сохранять присутствие духа. «Положение обязывает» и всякое такое.

Утром она обнаружила, что Люк так и не ложился. В шесть утра он все-таки уснул, прямо там, где сидел, а Алехандро прилег на диване. Им всем надо было встать в восемь часов.

Слушание было назначено на два часа дня, а в девять утра должен прийти в «Фермой» адвокат Люка. Алехандро первый раз услышит все как есть — до сих пор он оберегал друзей от лишних волнений, Люк слегка темнил. От Кизии тоже невозможно было добиться правды. Алехандро ничего не слышал от них, кроме ерунды или бравады. Единственное, что он воспринял всерьез, была фраза: «Если что, позаботься о Кизии». А это была задача не из легких. Она не перенесет, если с ним что-нибудь случится.

В какое-то мгновение перед тем, как уснуть, Алехандро почти пожалел, что приехал. Он не хотел этого видеть, не хотел, чтобы это произошло с Люком, не хотел увидеть глаза Кизии, когда это случится.

Глава 26

Адвокат пришел в девять. С его появлением воцарилась напряженная атмосфера. Кизия встретила его формально и со словами «Доброе утро!» представила мистера Видала, их друга. Разлила кофе и похвалила погоду. С этого момента все пошло наперекосяк. Сдавленный смешок адвоката взвинтил нервы Кизии до предела. Она вообще относилась к нему с подозрением. Он был известен своим умением вести дела такого рода и брал за это пять тысяч долларов. Лукас настоял на том, чтобы заплатить самому, из своих сбережений. У него были на это деньги, «на всякий случай». Кизии претила чрезмерность во всем, что делал адвокат. Он был не в меру самонадеян, слишком дорого ценил свои услуги и к тому же важничал.

Адвокат огляделся. Он почувствовал холодок, исходящий от Кизии, а потом совсем испортил дело, сказав не то, что надо. Эта девушка нервировала его.

— В такое утро, как это, мой отец обычно говаривал: «Вот подходящий денек, чтобы умереть!»

Ее лицо стало мертвенно-бледным и напряженным. Люк посмотрел на нее выразительно, как бы говоря: «Не придавай этому значения!» Она промолчала, но курила в это утро в два раза больше, чем обычно. Люк, несмотря на ранний час, пил неразбавленное виски. Алехандро глотал чашку за чашкой холодный кофе. Праздник кончился — даже его видимость.

Встреча продолжалась два часа, и по окончании ее они не узнали" ничего нового. Никто из них. Да это было и невозможно. Все в руках судьи и присяжных, а их мысли никто не брался прочитать. Лукаса могли снова засадить за подстрекательство к беспорядкам в тюрьмах, агитацию, в основном за то, что, по мнению департамента по досрочному освобождению заключенных и тюремных властей, он вмешивался не в свое дело. Они могли посадить его даже за одно лишь подстрекательство, что невозможно отрицать. Об этом было известно всем, включая прессу. Он вел себя, находясь на свободе, менее чем благоразумно. Об этом свидетельствовали его выступления, книга, встречи, его роль в моратории на тюрьмы, его участие в забастовках по всей стране. Борясь за свои убеждения, он ставил на свою жизнь. И теперь они увидят, какова ставка. Хуже всего то, что расплывчатые судебные законы Калифорнии давали возможность держать его после ареста в тюрьме столько, сколько будет угодно присяжным. Подавленное настроение усугубилось, когда адвокат сказал, что его посадят не больше чем на два-три года. Ни у кого не оставалось надежды. На этот раз и у Люка. Кизия молчала.

Адвокат ушел вскоре после одиннадцати. Они договорились встретиться в суде в полвторого. До этого часа они были свободны.

— Как насчет ланча? — спросил Алехандро.

— Ну кто сможет сейчас есть?

Кизии было все сложнее притворяться. Она никогда не выглядела такой бледной. Ей вдруг захотелось позвонить Эдварду или Тоти, даже Хилари или Уиту. Кому-нибудь… любому… но тому, кого она хорошо знала. Она словно стояла в больничном коридоре и ждала ответа на вопрос, будет ли больной жить… А что если… если… Нет! О Господи!

— Пошли, пошли!

Люк держался отлично, если не считать, что у него дрожали руки.

Они сидели в «Трейдер Вик». Там было мило, уютно, «ужасно роскошно», как сказал Люк, и еда, наверное, отличная, но они этого не заметили.

Не слишком подходящее время для споров. Об этом красноречиво говорил его взгляд.

— Я хочу, чтобы ты ждала здесь. Когда все кончится, я приду за тобой.

— Но я хочу быть там, с тобой.

— Попасть в телевизионные новости? В голосе его звучала ирония, недоброжелательность.

— Ты же слышал: репортеров в зал не пустят.

— Этого и не требуется: они отловят тебя на входе и выходе. А это не нужно ни тебе, ни мне. Я не собираюсь спорить с тобой, Кизия. Ты можешь оставаться здесь, в библиотеке, или вернуться в отель. Немедленно. Ясно?

— Хорошо.

Адвокат вышел, а Люк опять начал расхаживать перед стеллажом. Вдруг он остановился, потом медленно направился к ней, глядя прямо в глаза. Все в нем было таким знакомым и родным. Вся его колючесть исчезла.

Уловив настроение, Алехандро медленно направился к дальней полке, на которой стояли книги в каштановых и золотистых переплетах.

— Малыш…

Люк был на расстоянии фута от нее, но даже не сделал попытки прикоснуться, он просто смотрел, будто пытаясь запомнить каждый волосок, каждую ниточку на платье. Он вбирал в себя ее всю, и его взгляд проникал ей в душу.

— Я любдю тебя, Лукас.

— Родная моя, я никогда не любил тебя так сильно. Ты ведь это знаешь, правда?

Все это уже не имело значения. Так фальшиво! Как трудно изображать, что тебе не безразлично, где поесть. Почему «Фермой» и «Трейдер Вик»? Почему нельзя просто поесть булочек с сосисками и продолжать жить дальше?

На Кизию словно навалилась тяжесть. Она чувствовала себя, словно парашют, опустившийся в цемент. Она хотела бы вернуться в отель, лечь, отдохнуть, поплакать — все, что угодно, только не сидеть в этом ресторане над десертом, до которого не могла даже дотронуться. Монотонно тек разговор. Говорили ни о чем. К моменту, когда подали кофе, они погрузились в молчание. Слышно было только, как Люк мягко барабанил пальцами по столу. Этот звук отзывался в ней биением молоточков. Ведь они были так тесно связаны друг с другом… будто у них одна душа, один мозг, одно сердце… Если его заберут, они должны забрать и ее.

Алехандро взглянул на часы, и Люк кивнул.

— Пора.

Он попросил счет. Алехандро полез за бумажником. Выразительно посмотрев на него, Люк покачал головой. Сегодня с ним не стоило спорить. Он оставил деньги на плетеной деревянной тарелке, на которую официант положил счет, они встали из-за стола. Направляясь к ожидавшему их лимузину, Кизия вдруг почувствовала себя героиней какого-то второсортного фильма. Все это не могло происходить в реальности. Невозможно поверить, что до суда над Люком оставался всего час. Не могло такое случиться с ними.

И тут, в лимузине, в котором они отправились в Сити-Холл, на нее напал почти истерический смех.

— Что смешного? — спросил Люк.

Он выглядел напряженным. Алехандро молчал. Ее смех звучал неприятно. В нем было что-то болезненное. Это невыносимо.

— Все смешно, Люк. Все. Правда… Все так абсурдно.

Она продолжала смеяться до тех пор, пока он не взял ее руку и не сжал очень сильно. Тут она замолчала, и смех чуть не уступил место слезам. Все абсурдно. Нелепые люди в «Трейдер Вик», которые после ланча направятся на концерт или к парикмахеру, в клуб или к портному… живя совершенно нормальной жизнью. Но что называть нормальным — то или это? И то и другое не имело смысла. Она чувствовала приближение нового приступа истерики, но сдержалась. Знала, что, если опять засмеется, ей не сдержать слез или даже воя. Только этого ей сейчас хотелось. Выть по-собачьи.

Слабо светило послеполуденное солнце. Они ехали сначала на запад, а потом на юг, по авеню Ван Несс, мимо старых и новых машин, мимо голубого фасада отеля «Джек Тар». Казалось, они будут ехать вечно. Люди спешили по делам, прогуливались и жили своей жизнью. Вскоре замаячили очертания величественного здания Сити-Холла. Оно напоминало золотистую луковицу, прекрасную, в одеянии из платины и золота,

Сити-Холл вселял ужас. А всего в нескольких футах, у здания Оперы, останавливались лимузины тех, кто приехал послушать симфонию. Все не имело смысла.

Кизии было не по себе. Ее пошатывало как в опьянении, хотя пила она только кофе. Идти она могла лишь благодаря твердой поддержке Люка с одной стороны и Алехандро — с другой. Вверх по лестнице, через двери, в здание, мимо людей… О Господи, нет!

— Мне нужны сигареты, — сказал вдруг Люк.

Они пошли за Люком через громадные мраморные холлы в ту часть здания, над которой возвышался купол. Он шел решительной походкой, которая была ей так знакома. Она вдруг схватила Алехандро за руку.

— С тобой все в порядке, Кизия? В ответ она вопросительно посмотрела на него, как бы говоря: «Я не знаю».

— Да.

Она холодно улыбнулась и взглянула на купол. Как могло произойти здесь что-то плохое? Можно было представить себя в Вене, Париже или Риме. Колонны, фризы, арки, купол, устремленный высоко вверх, позолота…

Этот день настал. Восьмое января. Слушание дела. Кизия воочию столкнулась с жестокой реальностью.

Когда они поднимались в лифте, Кизия крепко держала Люка за руку, прижавшись к нему так; крепко, как только можно… еще ближе… крепче… теснее… больше. Ей хотелось проникнуть ему под кожу, в сердце.

Лифт остановился на четвертом этаже, и они пошли по коридорам к библиотеке, где должен был ждать адвокат. Прошли мимо зала, где состоится слушание, как вдруг Люк толкнул ее к Алехандро.

— Что?..

— Проклятые ублюдки!

Люк покраснел, лицо его стало злым. Алехандро понял все раньше нее. Он обнял Кизию за плечи, и они ускорили шаг.

— Алехандро, что…

— Пошли, малыш, мы потом об этом поговорим.

Мужчины переглянулись. И только увидев телевизионные камеры, она все поняла. Так вот что! Люк будет в центре внимания. Независимо от исхода.

Незамеченными они миновали репортеров и проскользнули в библиотеку, где спустя несколько минут появился озабоченный адвокат с объемистой папкой в руках. Его манера держаться раздражала Кизию сейчас еще сильнее, чем в отеле.

— Готовы?

Он пытался казаться бодрым, но ему это не удавалось.

— Как, уже?

Еще не было двух, и Кизия начала паниковать. Алехандро все еще крепко обнимал ее за плечи. Люк расхаживал перед стеллажом с книгами.

— Нет, через несколько минут. Я вернусь сюда и сообщу вам, когда придет судья.

— Нельзя пройти в зал каким-нибудь другим путем? — спросил Алехандро, в голосе которого слышалась тревога.

— А… почему? — удивился адвокат.

— Вы еще не проходили там?

— Нет еще.

— Там полно репортеров, телевизионные камеры. Все ждут.

— Судья не разрешит им войти. Не беспокойтесь.

— Да, но нам придется идти через эту толпу.

— Нет, мы не пойдем, — заявил Люк. — Во всяком случае, Кизия не пойдет ни при каких обстоятельствах. Если ты именно этим обеспокоен, Ал.

— Лукас, я обязательно пойду. Она выглядела воинственно.

— Нет, не пойдешь. И это окончательно.

— Да. А ты знаешь, как сильно я тебя люблю? Он кивнул, глядя на нее все с тем же выражением.

— Ну почему с нами произошло такое?

— Потому что я решил все давно, до того, как познакомился с тобой. Я думаю, все сложилось бы по-другому, если бы мы познакомились раньше. А может быть, и нет. Вечно я создаю проблемы, Кизия. Такой уж я. Ты это знаешь. И я знаю. И они знают. Независимо от причин я — бельмо у них в глазу. Я всегда считал: если смогу изменить что-то к лучшему, стоит попытаться… но я не мог предположить тогда, чем это обернется для тебя.

— А если не считать меня, и сейчас тоже стоит?

Ей хотелось знать, как бы он повел себя сейчас, если бы не было ее. Его ответ удивил ее.

— Да.

В его глазах она не прочла колебаний, только печаль и усталость, которых она никогда не видела раньше. Он дорого платил за все. Даже если его не посадят. Он уже дорого заплатил.

— Даже сейчас стоит, Лукас?

— Да. Даже сейчас. Единственное, что меня терзает, — это ты. Мне не следовало втягивать тебя. Я знал это с самого начала.

— Лукас, ты — единственный мужчина, может быть, единственное живое существо, которое я когда-нибудь любила. Если бы ты не «втянул меня», моя жизнь не стоила бы ломаного гроша. И я смогу справиться с тем, что произошло.

На какое-то мгновение она почувствовала себя такой же сильной, как и он, как будто его сила передалась ей.

— А что, если меня осудят? И нам придется расстаться?

— Нет, я не отпущу тебя…

— Но это может произойти. Казалось, она уже готова к этому.

— Тогда я справлюсь и с этим.

— Ты только справься, малыш. Ты — единственная женщина, которую я люблю. Я не позволю разрушить твою жизнь никому, включая меня самого. Помни об этом. И что бы я ни делал, ты должна знать: так будет лучше всего. Для нас обоих.

— Что ты имеешь в виду, дорогой?

Ее голос перешел в шепот. Она испугалась.

— Просто доверься мне.

Не произнеся ни слова, он подхватил ее на руки и прижал к себе.

— Кизия, в этот момент я чувствую себя самым счастливым человеком на свете, несмотря ни на что.

— Самым любимым.

Ее ресницы были мокрыми, когда она уткнулась ему в грудь.

Не существовало больше ни Алехандро, ни библиотеки. Не существовало ничего и никого, кроме них двоих.

— Готовы?

Лицо адвоката возникло как видение из кошмарного сна. Никто не слышал, когда он подошел. Они не заметили и Алехандро, который с болью смотрел на них. Он смахнул слезы и подошел.

— Да, я готов.

— Лукас…

Она прильнула к нему на мгновение, он нежно отстранил ее.

— Не волнуйся, милая. Я вернусь через минуту. — Он криво улыбнулся и сжал ее руку. Ей непреодолимо хотелось дотянуться до него, удержать, остановить, прижать к себе и не отпускать…

— Нам бы…

Адвокат демонстративно посмотрел на часы.

— Идемте.

Люк сделал знак Алехандро, последний раз сжал руку Кизии и пошел широкими шагами к двери. Адвокат и Алехандро последовали за ним.

Кизия застыла на месте.

— Лукас!

Он повернулся в дверях.

— Да поможет тебе Бог!

— Я люблю тебя.

Эти слова продолжали звучать у нее в ушах, пока за ним медленно закрывалась дверь.

Не было слышно ни звука, даже тиканья часов. Ничего. Тишина. Кизия сидела на стуле с прямой спинкой и следила за солнечным пятном на полу. Она не курила. Не плакала. Она только ждала. Это были самые длинные полчаса в ее жизни. Ей казалось, что мозг дремлет, как солнечное пятно на полу. Стул был неудобным, но она не чувствовала этого. Она не думала, не чувствовала, не видела, не слышала. Даже приближающихся шагов. Она замерла.

Сначала увидела ноги. Но это были не те ноги, не те туфли, другого цвета и слишком маленькие. Туфли… Алехандро… А где же Люк?

Ее глаза устремились вверх. Она взглянула ему в лицо. Его глаза потемнели, взгляд был жестким. Он ничего не произнес: Просто стоял.

— Где Лукас?

Она произнесла это тихо и четко. Жизнь в ней замерла.

— Кизия, он приговорен. Его арестовали, — выдохнул тот.

— Что?

Она вскочила на ноги. Все началось снова, но на этот раз закрутилось слишком быстро.

— Боже мой, Алехандро! Где он?

— Все еще в зале. Кизия, нет… не ходи… Она уже летела по серому мраморному полу к двери.

— Кизия!

— Иди к черту!

Он схватил ее за руку около двери.

— Пусти! Я должна его увидеть!

— Хорошо. Тогда пошли.

Он взял ее за руку, и так, рука в руке, они побежали.

— Может быть, его уже увели?

Она не ответила, только побежала еще быстрее. Ее каблуки стучали в такт ее сердцу. Толпа репортеров поредела. Они уже все сделали. Лукас Джонс будет отправлен назад, в Квентин. Так обстоит дело. Бедняга!

Кизия оттолкнула двоих мужчин, загораживающих вход в зал. Алехандро проскользнул за ней. Судья уже уходил, и все, что она увидела, — это человек, сидящий неподвижно, уставившись в одну точку перед собой. Он сидел одиноко, спиной к ней.

— Лукас?

Она замедлила шаги и подошла к нему. Он повернул голову. Его лицо ничего не выражало. Это была маска. Это был совершенно другой человек. Кусок железа с глазами, полными слез. Он молчал.

— Дорогой, я люблю тебя.

Она обняла его, он медленно наклонился к ней, положил голову ей на грудь. Его тело обмякло. Однако он даже не попытался ее обнять, и тут она поняла почему. Он уже был в наручниках. Они не теряли времени. Его бумажник и мелочь лежали перед ним на столе. И среди всего прочего — ключ от их квартиры и кольцо, то самое, которое она подарила ему на Рождество.

— Лукас, почему они это сделали?

— Они должны были. Сейчас уезжай домой.

— Нет, я побуду, пока тебя не уведут. Не разговаривай. О Господи, Лукас… Я люблю тебя.

Она сдерживала слезы. Он не увидит ее плачущей. Он был сильным, и она тоже. Но внутри ее все умерло.

— Я тебя тоже люблю. Сделай одолжение, уходи. Уходи к черту отсюда!

Из его глаз брызнули слезы. Вместо ответа она прижалась губами к его губам. Она наклонилась к нему, пытаясь своими маленькими, тонкими руками обхватить его, как ребенка. Почему они сделали это? Почему она допустила? Почему не купила их? Почему? Вся эта боль и ужас, наручники… почему она ничего не сделала? Проклятый департамент, и судья, и…

— Пора, мистер Джонс.

Голос прозвучал из-за спины, с мерзким ударением на слове «мистер».

— Кизия, уходи!

Это была команда генерала, а не мольба побежденного.

— Куда они ведут тебя?

В ее широко открытых глазах были злость и страх. Она почувствовала руки Алехандро на своих плечах. Он тянул ее назад.

— В местную тюрьму. Алехандро знает. Потом в Квентин. А теперь убирайтесь к дьяволу отсюда! Немедленно!

Он выпрямился во весь рост и посмотрел на охранника, который должен был его увести.

Она встала на цыпочки и поцеловала его. Потом, как слепая, позволила Алехандро вывести себя из зала.

Остановившись на минуту в холле, она увидела, как его уводят. С руками, скованными наручниками, он шел в сопровождении двух охранников. Он ни разу не оглянулся. Кажется, прошло много времени с того момента, как он ушел. И Кизия почувствовала, что рот ее открылся и пронзительный звук разорвал тишину. Кричала какая-то женщина, но она не знала кто. Это не мог быть никто из ее знакомых. Воспитанные люди не кричат. Но звук не прекращался. Чьи-то руки крепко держали ее, когда она увидела вспышки и услышала странные голоса.

Неожиданно она почувствовала, что взмывает над городом в стеклянной клетке, потом ее поместили в странную комнату. Кто-то уложил ее в постель, и она почувствовала, что очень замерзла. Очень. Человек набросил на нее одеяла, а другой, с усами и в смешных очках, сделал ей укол. Она стала смеяться, потому что он выглядел очень забавно, и тут этот пронзительный звук возник опять. Кричала женщина. Кто она? Это был долгий, бесконечный вой. Он наполнял комнату до тех пор, пока не исчез свет и все не погрузилось в темноту.

Глава 27

Когда Кизия проснулась, то увидела Алехандро. Он сидел и тихо смотрел на нее. Усталый, взъерошенный… вокруг стоят пустые чашки… Вид у него такой, будто он всю ночь провел на стуле, да так оно и было.

Она долго наблюдала за ним. Глаза ее, казавшиеся очень большими, болели. Было трудно моргать.

— Проснулась? — спросил он хриплым шепотом.

Пепельницы наполнены до краев. Она кивнула.

— Я не могу закрыть глаза. Он улыбнулся ей.

— Ты еще не оправилась. Почему бы тебе не поспать еще?

Она только покачала головой, на глаза навернулись слезы. Но и это не помогало.

— Я хочу встать.

— И делать что? Он заволновался.

— Пи-пи.

Она улыбнулась и проглотила слезы.

— Кизия!

Он улыбнулся ей по-братски, усталой улыбкой.

— Знаешь что? — Она с любопытством разглядывала его.

— Что?

— Ты выглядишь ужасно. Ты всю ночь не ложился, да?

— Я подремал. Не беспокойся за меня.

— Почему же?

Она вылезла из постели и направилась в туалет, задержавшись в дверях.

— Алехандро, когда я смогу увидеть Люка?

— Не раньше чем завтра.

Значит, она все помнит. Он думал, что после укола придется танцевать от печки. Сейчас шесть часов утра.

— Сегодня или завтра?

— Завтра.

— А почему не раньше?

— Потому что там только два дня для посещений — среда и воскресенье. Завтра среда. Такие правила.

— Ублюдки!

Она хлопнула дверью, а он закурил. Четвертая пачка со вчерашнего вечера. Адская ночь. Она пока не видела, что появилось в газетах. Эдвард звонил в эту ночь четыре раза. Услышав в Нью-Йорке новости, он чуть не сошел с ума.

Когда она вернулась, он сидел на краю постели и доставал сигарету из пачки. Усталая, осунувшаяся, бледная. Загар куда-то исчез, вокруг глаз темные круги.

— Леди, вы выглядите неважно. Мне кажется, вам рано вставать.

Она ничего не ответила. Сидела спиной, курила и качала головой.

— Кизия?

— Да?

Когда она повернулась, он увидел, что она опять плачет. Она была безутешна, как маленький ребенок.

— О Господи, Алехандро. Почему? Почему такое случилось с нами? С ним?

— Потому, что такова жизнь. Назови это судьбой, если хочешь.

— Я бы назвала это проклятием.

Он устало улыбнулся и вздохнул.

— Малыш…

Ей следовало знать, но было тяжело говорить об этом.

— Да?

— Не знаю, помнишь ли ты, но газетчики сделали несколько снимков, когда уводили Люка.

Затаив дыхание, он следил за выражением ее лица и понял, что она не помнит.

— Эти подонки, почему они лишили его возможности уйти достойно? Отвратительные, безнравственные…

Алехандро покачал головой.

— Кизия, они сняли тебя. Его слова вызвали эффект разорвавшейся бомбы.

— Меня? Он кивнул.

— Господи!

— Они решили, что ты его дама сердца, мне пришлось попросить адвоката позвонить им с просьбой не публиковать снимки и не называть твоего имени. Но к тому времени они уже выяснили, кто ты. Кто-то увидел снимки, когда их проявляли. Не повезло.

— Они напечатали снимки? Она сидела не шевелясь.

— На первой полосе. Эдвард звонил несколько раз.

Кизия откинула голову и рассмеялась. Это был нервный, истерический смех. Неожиданная для него реакция.

— Кажется, на этот раз мы купились. Разве нет? Эдвард, должно быть, умирает, бедняга.

В голосе ее, однако, звучало раздражение, а не сочувствие.

— Мягко говоря.

Алехандро испытывал что-то вроде жалости к человеку, который казался просто убитым, раздавленным предательством.

— Ну, как говорится, за все приходится платить. Насколько ужасны снимки?

— Насколько вообще возможно.

Она была в истерике в тот момент, когда фотографы их заметили. Алехандро вынул из-под кровати газеты и протянул ей. На первой странице была фотография, запечатлевшая лишившуюся чувств Кизию в объятиях Алехандро.

Увидев это, она съежилась и взглянула на подпись: «Знатная наследница Кизия Сен-Мартин, тайная подруга бывшего заключенного Лукаса Джонса, потерявшая сознание после…» Это было хуже, чем они представляли.

— Мне кажется, Эдвард больше всего обеспокоен тем, в каком состоянии ты сейчас находишься.

— Да уж. Эта история его подкосит. Ты не знаешь Эдварда.

Она была похожа на ребенка, испытывающего страх перед своим отцом. Это показалось Алехандро странным.

— Он знал о Люке?

— Не все. Фактически он знал, что я брала у него интервью и что в последние несколько месяцев в моей жизни кто-то появился. Я думаю, все равно рано или поздно это бы выяснилось. Мы были очень счастливы. Жалко, конечно, что все так произошло. Звонили из газет?

— Несколько раз, я сказал им, что нет ничего нового и что ты улетела обратно в Нью-Йорк. Думаю, теперь они отстанут от тебя и будут ждать в аэропорту.

— И в вестибюле.

Об этом он не подумал. Что за сумасшедшая жизнь!

— Мы позвоним менеджеру и договоримся переехать отсюда. Я хочу перебраться в «Ритц». Там они нас не найдут.

— Нет, конечно. Но тебе не избежать огласки, если ты хочешь пойти завтра к Люку в тюрьму.

Она встала и посмотрела на него с ледяным выражением.

День пролетел в молчании и сигаретном дыму. Их переезд в «Ритц» прошел незамеченным. Пятидесятидолларовый «подарок» хозяйке возымел действие. Она проводила их через запасной выход. Никто не позвонил им в «Ритц».

Кизия сидела, погрузившись в свои мысли, и почти не разговаривала. Она думала о Люке и о том, какой вид был у него, когда его уводили… и перед этим, в библиотеке суда. Он был тогда еще свободным человеком, в те последние драгоценные минуты. Из «Ритц» она позвонила Эдварду. Разговор был коротким и мучительным. Оба плакали. Эдвард без конца повторял: «Как ты могла сделать это?» При этом он не произносил «со мной», но это и так было понятно. Он хотел, чтобы она вернулась домой или разрешила ему прилететь к ней. Когда она отказалась, он взорвался.

— Эдвард, ради Бога, не дави на меня сейчас!

Она кричала сквозь слезы, недоумевая при этом, почему они продолжают бросать обвинения друг другу. Какая разница, кто кому что сделал. В том, что случилось с Кизией и Люком, Эдвард не был виноват, так же как и Кизия ничего не сделала Эдварду плохого, во всяком случае, умышленно. Все они попали в тиски судьбы, и ничего с этим не поделать.

— Ты доЛжна вернуться домой, Кизия! Подумай, что с тобой будет!

— Все уже произошло. Раз уж это попало в газеты, где я нахожусь — не имеет значения. Я могу улететь хоть в Танжер, меня все равно достанут.

— Это все невероятно. Я до сих пор не понимаю… Кизия… Господи, девочка, ты должна была знать, что с ним это случится. История, которую ты рассказывала о его болезни… ты именно это имела в виду?

Она молча кивнула в трубку, он повторил резче.

— Да?

— Да.

Ее голос звучал так тихо, был таким надломленным и больным.

— Почему ты мне не сказала?

— Ну как я могла?

Когда оба узнали правду, воцарилось молчание.

— Я до сих пор не понимаю, как ты позволила вовлечь себя… Ты же писала о такой возможности. Как…

— О, замолчи, Эдвард. Да, писала. И все. Писала. И перестань кудахтать. Мне тяжело, нам обоим тяжело, но поверь мне, ему в тысячу раз тяжелее сейчас, потому что он в тюрьме.

Повисла мертвая тишина, а потом Эдвард ядовито, что было ему несвойственно и лишь однажды проявилось когда-то, произнес:

— Мистер Джонс привык к тюрьмам, Кизия.

Она хотела немедленно положить трубку, но не решилась. Прервав разговор, она бы разорвала нечто большее — ей все еще была нужна эта ниточка. В какой-то степени Эдвард был единственным, кто с ней остался.

— Тебе есть еще что сказать?

Она говорила почти таким же злым голосом, как раньше. Ей хотелось ударить его, но не потерять совсем.

— Да. Возвращайся домой. Немедленно.

— Нет. Что-нибудь еще?

— Я не знаю, как заставить тебя подумать, Кизия, но посоветовал бы вести себя разумно. Ты можешь потом всю жизнь жалеть об этом.

— Да, но совсем не по той причине, по которой ты думаешь, Эдвард.

— Ты даже не представляешь, как это может повлиять…

Его голос звучал печально. В какой-то момент он будто обращался не к Кизии, а к духу ее матери. Они оба знали об этом. Теперь Кизия была уверена. Теперь она поняла, почему он говорил ей о матери и ее любовнике. Теперь она все знача.

— Повлиять на что? На мое «положение»? Мое «влиятельное положение», как говорила тетя Хил? Повлиять на мои шансы найти мужа? Да я и гроша ломаного за это сейчас не дам. Меня беспокоит только Люк, Эдвард. Я волнуюсь за Лукаса Джонса! Я люблю его!

Она опять сорвалась на крик.

В трех тысячах миль от нее по лицу Эдварда текли слезы.

— Если я смогу сделать хоть что-нибудь для тебя, сообщи.

Это был голос ее адвоката, доверенного лица, ангела-хранителя. Но не друга. Что-то сломалось, трещина в их отношениях достигла пугающих размеров. Для них обоих.

— Хорошо.

Они не попрощались, и Эдвард повесил трубку. Кизия долго еще сидела, держа в руках ставший мертвым телефон, а Алехандро молча смотрел на нее.

По ее щекам текли слезы. Прощание. Второй раз за два дня. Так или иначе, но она потеряла их обоих, мужчин, которых любила. Так же как когда-то потеряла отца. Она предала Эдварда. То, чего он больше всего опасался, в конце концов произошло. Сидя в своем офисе, Эдвард тоже понял это. Мрачный, он подошел к двери, тщательно запер ее, вернулся к своему письменному столу и, связавшись по внутреннему телефону со своей секретаршей, сухо попросил не беспокоить. Потом, осторожно подвинув в сторону почту на своем столе, он положил голову на руки и разразился душераздирающими рыданиями. Он потерял ее… потерял их обеих… Из-за мужчин. Эдвард лежал так и думал, почему обе женщины, которых он любил… репетитор… а сейчас этот… этот… уголовник… ничтожество!

К своему удивлению, он заметил, что выкрикнул последнее слово, и, к еще большему удивлению, осознал, что перестал рыдать. Подняв голову, откинулся на спинку стула и глубоко задумался. Временами он просто не мог понять, что происходит. Никто не играл по правилам. Даже Кизия, а он ее этому учил. Он покачал головой, дважды всхлипнул и начал просматривать почту.

Джек Симпсон, позвонив, выразил ей свое сочувствие. И сожаление по поводу того, что познакомил ее с Люком. Этот звонок только ухудшил ее настроение. Кизия пыталась уверить его в том, что он сделал ей лучший в ее жизни подарок, но в голосе звучали слезы.

Алехандро пытался уговорить ее прогуляться, но она не хотела двигаться — сидела в гостиничном номере с затянутыми шторами, курила, пила чай, кофе, воду, виски, изредка ела и думала. Глаза ее наполнялись слезами, тонкие руки дрожали. Она теперь боялась выходить, боялась репортеров и ждала телефонного звонка от Люка.

— Может быть, он позвонит.

— Кизия, он не может позвонить из тюрьмы. Ему никто не разрешит.

— А вдруг разрешат.

Спорить с ней было бесполезно. Она как будто ничего не слышала, а если что и слышала, то не реагировала. Для нее существовали только ее собственный внутренний голос и отзвуки голоса Люка.

Было уже за полночь, когда Алехандро удалось уговорить ее лечь в постель.

— Что ты здесь делаешь?

Она разглядела очертания его фигуры на стуле, в углу. Ее голос звучал странно.

— Я хотел немножко посидеть здесь, возле тебя. Тебе это мешает уснуть?

Она попыталась в темноте коснуться его руки. Не находя опять нужных слов, она лишь покачала головой и заплакала. Невыносимый день. Не такой напряженный, как предыдущий, но еще более изматывающий. Нескончаемая боль давила сердце.

Он услышал приглушенные рыдания в подушку, подошел и сел на край постели.

— Кизия, не надо.

Он гладил ее волосы, руку, а тело ее содрогалось от рыданий. Она оплакивала Люка.

— Ах, малыш… девочка моя, почему это случилось с тобой?

Она была такой беззащитной, ей никогда еще не приходилось бывать в подобной ситуации. Слезы снова навернулись Алехандро на глаза, но она не могла их видеть.

— Это все не со мной, Алехандро. Это случилось с ним.

Ее голос горько и устало звучал сквозь слезы.

Он долго гладил ее волосы, пока она наконец не уснула. Поправил одеяло и нежно дотронулся до ее щеки. Во сне она выглядела совсем юной. Напряжение исчезло с ее тонкого лица. Все горькое, что произошло с ней в этом огромном и страшном мире, было для нее шоком. Но она пыталась мужественно встречать удары судьбы.

Он услышал тихий стук в дверь и с трудом оторвал голову от подушки. Долго не мог заснуть вчера, а сейчас только пять минут седьмого.

— Кто там?

— Я, Кизия.

— Что-нибудь случилось?

— Я просто подумала, может, уже пора вставать?

Она собиралась сегодня к Лукасу. На ходу натягивая брюки и устало улыбаясь, Алехандро подошел к двери и открыл ее.

— Успокойся, Кизия. Почему бы тебе не поспать еще немножко?

Она стояла босиком, в голубой фланелевой ночной рубашке и белом атласном пеньюаре. Ее длинные черные волосы были распущены. Ожившие глаза выделялись на очень бледном лице.

— Я не хочу спать. Я проголодалась. Я тебя разбудила? —

— Нет, нет. Конечно, нет. Я всегда встаю в шесть. Фактически я не сплю уже с четырех часов.

Он посмотрел на нее с упреком, и она засмеялась.

— Хорошо, хорошо. Я поняла. Сейчас не слишком рано, чтобы заказать тебе кофе, а мне чай?

— Дорогая, это тебе не «Фермой». Ты действительно не можешь дождаться, когда мы поедем? Она кивнула.

— Когда я смогу его увидеть?

— Я не думаю, что они пустят тебя раньше одиннадцати-двенадцати.

Господи, они могли бы еще поспать часа четыре. Алехандро молча пожалел о потерянном времени. Он был полуживым.

— Ну, раз уж мы встали, мы можем и не ложиться больше.

— Вот и отлично. Это то, что я хотел услышать, Кизия. Если бы я тебя так не любил, а твой Люк не был таким гигантом, я, думаю, отшлепал бы тебя сейчас.

Она довольно улыбнулась.

— Я тоже тебя люблю.

Он усмехнулся, сел и закурил. Она уже курила, и он заметил, что рука ее все еще дрожит. Не считая этого и бледности, она выглядела значительно лучше. В глазах снова появилась живость, напоминающая о прежней Кизии. Она, безусловно, была борцом по натуре.

Он исчез в ванной комнате и вышел оттуда свежий, причесанный и в другой рубашке.

— О, посмотрите, как он мило выглядит! Она была бодрой и шутила. Не то что утром предыдущего дня. Это утешало.

— Сегодня утром ты нарываешься на неприятности. Разве нет? Тебе никто никогда не говорил, что, пока мужчина не выпил первой чашки кофе, на него лучше не смотреть?

— Ишь ты!

Он погрозил ей пальцем. Она засмеялась.

— Вытащила меня из теплой постели, а сама, наверное, будешь еще часа два одеваться. — сказал он, кивнув на ночную рубашку и халат.

— Мне нужно пять минут.

Она сдержала слово. В это утро она все делала очень быстро, как ребенок, которого обещали отвести первый раз в цирк и который встал ни свет ни заря, нервничает, прыгает, а к завтраку уже обессилел.

Мысли Алехандро все время возвращались к Люку. Как он все это переносит? Как себя чувствует? О чем думает? Адаптировался ли снова к тюремной жизни, испытывая состояние холодного безразличия к утерянным надеждам, или остался самим собой? А если стал опять таким, каким уже однажды был, как это ударит по Кизии? Какое впечатление произведет на нее свидание? В отличие от нее Алехандро слишком хорошо представлял себе, что их ждет сегодня. Толстое стекло окна. Разговор по намертво прикрученному телефону. Люк в отвратительной мятой тюремной куртке, едва прикрывающей локти и колени. Он будет делить свою камеру с полудюжиной других заключенных, есть бобы, черствый хлеб и что-то похожее на мясо, пить бурду, именуемую кофе, и мучиться от отсутствия туалетной бумаги. Кизия увидит, какое это адское место, куда приходят сводники и проститутки, воры и обезумевшие от горя матери, девчонки-хиппи с оборванными детьми на руках или за спиной. Там будут шум, и зловоние, и тяжелые сцены. Сколько она сможет выдержать? Сможет ли Люк вести ее дальше по жизни? Пока что все ложилось на его плечи. Забота о Кизии.

Его размышления снова прервал стук в дверь. Опять Кизия. Но уже одетая и готовая идти.

— Ну и мрачный у тебя вид. Видимо, то, о чем он думал, отразилось на лице.

— Утро не самое лучшее время для меня. Зато у тебя отличный вид. Ты выглядишь очень мило — для кафетерия на автобусной станции.

Она была, как обычно, очень модно одета. Но он опять почувствовал в ней какой-то надлом, вызывающий в нем беспокойство. А что, если она сломается?

— Может быть, нам вызвать такси?

— Перебравшись в «Ритц», они расстались с лимузином, купив молчание шофера непомерными чаевыми.

— Мы можем пойти пешком. Я знаю место здесь неподалеку.

В утреннем тумане они медленно, рука об руку, спустились с холма.

— Действительно красивый город. Правда, Ал? Может быть, мы сможем немножко погулять потом.

Он надеялся, что этого не произойдет. Он надеялся, что Люк уговорит ее улететь в Нью-Йорк. В конце недели Люка отправят снова в Квентин, и нет никакого смысла ей ждать. Все равно она не сможет навещать его без специального разрешения, а на то, чтобы его получить, нужны недели. Раньше или позже, ей придется уехать домой. Лучше раньше, чем позже.

Кафетерий был полон. Там было тепло и работал музыкальный автомат. Аромат кофе смешивался с запахом пота и курева. Она была единственной женщиной здесь, но удостоилась лишь нескольких равнодушных взглядов.

Алехандро заставил ее заказать завтрак — она скорчила гримасу. Он был неумолим: яичница из двух яиц, бекон, тост и шоколадное пирожное с орехами.

— Господи, Алехандро, я не ем столько даже в обед.

— Потому-то ты так и выглядишь. Тощая аристократка.

— Не будь снобом.

Она съела кусок бекона и играла тостом. Нетронутая яичница уставилась на нее двумя глазами.

— Ты ничего не ешь.

— Не хочу.

— И слишком много куришь.

— Да, папочка, что-нибудь еще?

— Как хотите, леди. Послушай, ты бы лучше следила за собой, а то я пожалуюсь боссу.

— Ты скажешь Лукасу?

— Если будет нужно.

В ее глазах мелькнула тревога.

— Послушай, Алехандро, серьезно…

— Да?

Он засмеялся, увидев ее смущение.

— Я серьезно. Не расстраивай Люка. Достаточно будет ему увидеть тот ужасный снимок в газете.

Алехандро кивнул, прекратив поддразнивать ее. Они оба видели сегодня маленькую заметку на третьей полосе «Кроникл»: «Мисс Сен-Мартин не возвратилась пока в Нью-Йорк. Предполагают, что она скрывается где-то в городе. По слухам, она может быть госпитализирована в связи с нервным потрясением, которое, судя по снимкам, пережила. Предполагают также, что, если она все еще находится в городе, она может в один из посетительских дней попытаться увидеть Люка, если, конечно, мисс Кизия Сен-Мартин не использует связей для того, чтобы получить привилегии, позволяющие частные визиты к мистеру Джонсу».

— Вот так так! А я не подумала об этом.

— Хочешь попытаться? Это может избавить тебя от лишних встреч с прессой. Совершенно очевидно, что они будут караулить тебя в посетительские дни.

— Ну и пусть. Я буду ходить в те же дни, что и все, на тех же основаниях.

Алехандро кивнул. Потянулись оставшиеся часы до визита. Кажется, прошли недели, пока наконец время не приблизилось к без четверти двенадцать.

Глава 28

— Ты готова?

Она кивнула и взяла свою сумочку.

— Кизия, ты неподражаема.

Она выглядела как очень привлекательная молодая женщина, у которой никаких забот. И дело не только в косметике, а главным образом в том, как она держится, какое у нее выражение лица.

— Спасибо, сэр.

Он чувствовал, что она напряжена, — но до чего хороша! И абсолютно не похожа на ту рыдающую женщину, которую он держал в своих объятиях в коридоре Сити-Холла два дня назад. До кончиков ногтей леди…

Ее выдавали только руки — слегка дрожат.

Увидев ее, Алехандро задумался. Так вот что это такое — печать класса: старайся никогда не показывать своих чувств, будто у тебя не бывает тяжелых минут. Просто расчеши волосы, зачеши их назад в элегантный маленький узел, напудри нос, изобрази улыбку и говори негромким, мягким голосом. Не забывай «спасибо» и «пожалуйста» и улыбайся швейцару. Признаки хорошего воспитания. Как дрессированная собака или хорошо обученная лошадь.

— Ты идешь, Алехандро? Она спешила уйти из отеля.

— Господи, леди, мне с трудом удается привести мысли в порядок, а ты стоишь здесь так, будто собираешься на чайную церемонию. Как тебе Это удается?

— Привычка. Я так живу.

— Я думаю, не очень здоровая привычка.

— Конечно. Из-за этого половина людей, с которыми я вместе росла, стали алкоголиками. Другие держатся на наркотиках, и через несколько лет многие из них погибнут от болезней сердца. Есть такие, что уже успели умереть. — Воспоминания о Тиффани пронеслись в ее голове. — Всю жизнь ты прячешь свои чувства, а потом в один прекрасный день вдруг взрываешься.

— Как тебе удается держаться? Он спускался следом за ней по плохо освещенной гостиничной лестнице.

— Мне помогает то, что я пишу. Помогает выпустить пар… И я могу оставаться сама собой с Люком… а сейчас с тобой.

— Больше ни с кем?

— Пока нет.

— Но так же нельзя жить.

— Ты знаешь, Алехандро, — сказала она, садясь в такси, — когда ты все время притворяешься, ты в конце концов действительно забываешь, кто ты на самом деле и что чувствуешь. Ты сливаешься со своим имиджем.

— А почему же этого не случилось с тобой, малыш? — Сказав это, он посмотрел на нее. Она была пугающе спокойна.

— Моя писанина, мне кажется, позволяет мне отвести душу. Остаться самой собой. Если такой возможности нет и ты постоянно держишь все в себе, рано или поздно это разъест тебя изнутри.

Она снова вспомнила о Тиффани. Сколько всего случилось за эти годы с ней и ее друзьями. После окончания колледжа две ее подруги покончили с собой.

— Люку будет приятно тебя увидеть.

Она была неотразима. Алехандро догадывался, почему она надела это безукоризненное черное пальто, черные габардиновые брюки и черные замшевые туфли. Не для Лукаса. А чтобы выглядеть на следующем газетном снимке в полном порядке. Элегантной, собранной и изысканной. Обморока в тюрьме не будет.

— Ты думаешь, там будут газетчики?

— Я не думаю, я уверен.

И они там были. Кизия и Алехандро подъехали к Дому правосудия на Брайант-стрит. Невыразительное серое здание ничем не напоминало величественный Сити-Холл. У входа уже крутилась пара писак, поджидая ее. Другие дежурили у запасного выхода. У Кизии было такое же чутье на них, как у Люка — на полицию. Она повисла на Алехандро, хотя со стороны казалось, что слегка опирается на его руку, и спокойно надела темные очки. На губах ее блуждала слабая улыбка.

Она проигнорировала репортера, окликнувшего ее по имени; другой говорил в это время по радиотелефону. Теперь они знали, что их ждет. Алехандро внимательно изучал лицо Кизии, пока досматривали ее сумку, но она казалась на удивление спокойной. Фотограф щелкнул их в холле с бледно-розовыми мраморными стенами. Наклонив головы, они быстро вошли в лифт. Когда дверь лифта закрылась, Кизии вдруг пришло в голову, что стены были того же цвета, что гладиолусы на итальянских похоронах, которые ей однажды пришлось наблюдать, и она засмеялась.

Они поднялись на шестой этаж. Алехандро быстро провел ее к какой-то странной лестнице. — Повеяло Стиксом?

В ее голосе звучали ирония и озорство, удивившие его. Та ли это Кизия, которую он знал?

Она поправила очки. Он взял ее за руку, и они встали в конец очереди. Мужчина перед ними еле держался на ногах. От него разило спиртным. Перед ним стояла плачущая тучная негритянка. Где-то выше слышались крики детей. Стайка развеселых хиппи подпирала стену. Все стояли в длинной очереди, вьющейся вверх по лестнице к столу, куда подходили один за другим. Документ, удостоверяющий личность посетителя, фамилия заключенного. После этого выдавалась маленькая розовая карточка с номером окна и номером группы, написанным римскими цифрами. Они попали в группу II. Те, кто был в группе I, уже толпились внутри. Лестница забита людьми, но репортеров не видно.

Они прошли внутрь, в залитую светом неоновых ламп комнату, где ничего не было, кроме еще одного стола, двух охранников и трех рядов скамеек. Через эту комнату можно было попасть в узкое помещение с рядом окошек, под которыми вдоль стены тянулись телефоны. У каждого окошка — стул для посетителей. О комфорте говорить не приходится. Группа I заканчивала свое посещение. Оставалось от пяти до двадцати минут, в зависимости от настроения охранников. Кругом растревоженные лица, принужденные улыбки. Женщины смеялись и плакали. Заключенные были как роботы — они смягчались только при взгляде на детей. Все это разрывало сердце.

Алехандро с беспокойством смотрел на Кизию. По ее бесстрастному лицу ничего нельзя было определить. Она улыбнулась и закурила сигарету. Неожиданно откуда-то налетели фотографы — трое с камерами — и два репортера.

Алехандро почувствовал приступ клаустрофобии. Это он-то! А как она все перенесет? Посетители смотрели удивленно, кто-то попятился, кто-то рванулся вперед — любопытно же, что происходит. Все превратилось в хаос. А посреди — Кизия, в темных очках, строгая, совершенно спокойная.

«Вы принимаете успокоительное? Виделись вы с Люком Джонсом после суда? Вы были… Вы будете… Почему?» Она не произносила ни слова, только отрицательно качала головой, — мол, «мне нечего сказать. Комментариев не будет».

Алехандро ничем не мог ей помочь. Она продолжала сидеть, наклонив голову, будто оттого, что на них не смотрела, они могли исчезнуть. Вдруг она встала:

— Достаточно, я думаю, мне нечего сказать. — Теперь она произнесла это вслух.

Засверкали вспышки фотоаппаратов. Охранники поспешили ей на помощь: репортерам было предписано ждать на улице — они мешали нормальной работе. Даже заключенные прекратили разговоры с посетителями и взирали на толпу вокруг Кизии, на всю эту суматоху.

Охранник отозвал ее к столу. Фотографы и репортеры неохотно разошлись. Алехандро последовал за ней, осознав вдруг, что с момента, как все это началось, он не вымолвил ни слова — растерялся. Ему никогда не приходилось попадать в такую ситуацию, а она справилась с этим прекрасно. Это его удивило. Она не проявила никаких признаков паники. Но ведь для нее это не ново.

Старший охранник предложил им сопровождение, когда они будут выходить. Они спустятся на лифте прямо в полицейский гараж, где их будет ждать такси. Алехандро подпрыгнул от радости, услышав это. Кизия с благодарностью приняла предложение. Она побледнела, руки ее дрожали. Атака фотографов сделала свое дело.

— Как вы предполагаете, могу я видеть мистера Джонса приватно, где-нибудь здесь?

Ее быстро покидала решимость отказаться от особых привилегий. Любопытная толпа начинала досаждать не меньше, чем репортеры. Но ее просьба была отклонена. Тем не менее одному из молодых охранников поручили находиться рядом.

Прозвучал голос, провозгласивший конец первого сеанса, и группу I собрали в накопителе, где все должны были ждать лифта, не мешая следующим. Было странно наблюдать, как изменились лица уходящих: боль, напряжение, улыбки исчезли. Женщины сжимали клочки бумаги, где были записаны просьбы: паста, носки, фамилия адвоката, которого посоветовал сосед по камере.

— Группа два! — Этот голос прервал мысли Кизии. Алехандро взял ее за локоть. Розовая карточка в ее руке была смята — по ней проверили номер окошка, через которое они будут общаться с Люком.

Рядом, с одной и с другой — стороны, сядут другие посетители, но за ними будет стоять прикрепленный охранник. Пришлось долго ждать: минут десять, может быть, пятнадцать. Они показались бесконечными. А потом из-за стальной двери появились заключенные: цепочка грязных, мятых оранжевых роб, небритые, несвежие лица, нечищеные зубы и широкие улыбки. Люк шел пятым. Едва взглянув на него, Алехандро понял, что он в порядке. А Кизия?

Совершенно бессознательно, увидев Лукаса, она вскочила на ноги, вытянулась во весь свой крошечный рост. Она стояла очень прямо, и на лице ее застыла мучительная улыбка. Глаза полны жизни. Она была необыкновенно хороша в эту минуту. А Люку показалась еще прекраснее, чем всегда. Их взгляды встретились, она чуть ли не танцевала на месте. Он подошел к телефону.

— Почему этот болван стоит у тебя за спиной?

— Лукас!

— Хорошо, охранник. Они обменялись улыбками.

— Чтобы сдерживать любопытных.

— Проблемы?

— Фотографы. Люк кивнул.

— Кто-то сказал, что тут какая-то кинозвезда и множество репортеров. Подозреваю, что это ты. Она кивнула.

— Как ты?

— Хорошо.

Ей не надо было доказывать этого, потому что он тут же отыскал глазами Алехандро, который кивнул и улыбнулся.

— Твое фото в газете ужасно, дорогая.

— Да. Точно.

— Я был потрясен, когда увидел. Похоже, ты потеряла сознание.

— Ладно тебе. Я уже в полном порядке.

— Эта сенсационная новость уже докатилась до Нью-Йорка?

Она снова кивнула.

— Господи, ты, наверно, услышала об этом от Эдварда.

— Можно сказать так. Но он выдержит. Она печально улыбнулась.

— А ты?

Он пристально вглядывался в нее. Она кивнула.

— Что он сказал?

— Ничего особенного. Он просто волновался.

— Надо же было тебе пройти еще и через это помимо всего остального!

Они говорили так, будто сидели рядышком на диване.

— Плевать! Знаешь, Лукас, мы были счастливы до сих пор. Это ведь могло случиться давным-давно.

— Да, но мы могли бы попасть в газеты по более приятному поводу.

Она кивнула и засмеялась. Ей не терпелось переключиться на другие темы — ведь оставалось так мало времени.

— Дорогой, тебе, правда, не так плохо?

— Малыш, мне не привыкать к этому дерьму. Нормально.

— Мы все еще помолвлены, мистер Джонс.

— Кизия, я люблю тебя.

— А я тебя обожаю. — Ее лицо вспыхнуло. Она просто таяла от его взгляда. Они обсудили некоторые технические детали, он дал ей список телефонов с просьбой позвонить, хотя в основном обо всех своих делах успел позаботиться сам, еще до суда. Он знал, каковы шансы, — знал лучше, чем она.

Оставшиеся минуты визита прошли в банальных разговорах, шутках, поддразнивании, саркастических описаниях тюремного меню. Он выглядел на удивление хорошо. Превратности судьбы были ему не внове. Несколько минут он говорил с Алехандро, а потом опять обратился к Кизии. Она сняла трубку. Люк повернулся через плечо на голос, звука которого она не слышала.

— Я так и думал. Время заканчивается.

— О! — У нее потемнело в глазах. — Люк!..

— Послушай, малыш. Я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня. Чтобы ты сегодня же улетела в Нью-Йорк. Я уже сказал Алехандро.

— Почему, Лукас?

— А что тебе здесь делать? Болтаться, пока меня не отправят в Квентин, потом ждать три недели, пока я не получу разрешения на визиты, а потом видеть меня по часу каждую неделю? Не глупи, крошка. Я хочу, чтобы ты уехала домой.

Помимо всего прочего, так безопаснее, хотя в данный момент ей ничего не грозит. В его теперешнем положении страсти вокруг должны улечься. Вряд ли кого-нибудь заинтересует Кизия. Он не хотел подвергать; ее даже малейшему риску.

— Уеду в Нью-Йорк, а потом что, Люк?

— Делай все, что захочешь, милая. Пиши, работай, живи. Не ты же в тюрьме, а я. Не забывай этого.

— Лукас, ты… дорогой, я люблю тебя. Я хочу остаться здесь, в Сан-Франциско.

Она была настойчива, но и он не уступал:

— Ты поедешь. В пятницу меня переведут в Квентин. Я сразу запрошу разрешения. Как только получу его, ты сможешь приехать. Это займет около трех недель. Я тебе сообщу тогда.

— Могу я писать тебе?

Он улыбнулся ей, скорчив гримасу.

— Лукас! — Смех разрядил обстановку. — Теперь вижу, что ты в порядке.

— Конечно. И у тебя все будет хорошо. И скажи этому старому черту — моему другу, что, если он не будет заботиться о тебе, ему несдобровать, когда я выйду.

— Очаровательно! Уверена, что он испугается до смерти.

И тут все кончилось. Один охранник что-то сказал Люку с той стороны стеклянной стены; другой, с этой стороны, сказал им, что посещение окончено. Она почувствовала, что Алехандро коснулся ее руки. Лукас поднялся.

— Это все, Кизия. Я буду писать.

— Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя.

Кажется, весь мир замер, услышав эти слова. Он так смотрел на нее, что слова будто впечатались в ее сердце. Он произнес это и медленно положил трубку. Она, не отрываясь взглядом, провожала его к двери. На этот раз он обернулся с напускной улыбкой и помахал рукой. Кизия помахала в ответ и улыбнулась самой храброй улыбкой. Дверь за ним закрылась.

Охранник отвел их в сторону и проводил к отдельному лифту. Заказанное такси уже ждало в гараже. Репортеров не видно. Через мгновение они уже сидели в машине, быстро удаляясь от Дома правосудия и от Люка. Они снова остались вдвоем, Алехандро и Кизия, но на этот раз ей уже нечего было ждать. Встреча прошла. Слова Люка еще звучали в ушах, а перед глазами стоял он сам — его лицо, прощальный жест руки… Кизии хотелось побыть одной, вспомнить прошлое, подумать о них с Люком… Когда она, пытаясь взять себя в руки, закурила, на ее дрожащей руке засверкал аквамарин…

— Он хочет, чтобы мы вернулись в Нью-Йорк, — сказала она охрипшим голосом, не глядя на Алехандро.

— Я знаю.

Он был готов к борьбе. Его удивило, что Кизия произнесла это так спокойно.

— Ты готова уехать?

Хорошо бы это было так: как можно скорее уехать, к дьяволу, отсюда, чтобы она могла прийти в себя — дома, а не в «Ритце».

— Да. Кажется, есть рейс в четыре. Постараемся успеть.

— Тогда придется бежать.

Он посмотрел на часы.. Она тихо шмыгнула носом.

— Думаю, успеем. — Мысли его были уже далеко. До того момента, как сели в самолет, они больше не произнесли ни слова.

Глава 29

Знакомый, дорогой голос зазвучал в телефонной трубке:

— Я такой голодный. Ты меня не накормишь?

Это был Алехандро. Уже неделя, как они в Нью-Йорке. Это была неделя постоянных звонков, неожиданных визитов, небольших букетиков, просьб помочь в решении каких-то проблем, — неделя, состоящая из хитростей, извинений и нежности.

— Думаю, что смогу сотворить кое-что из тунца.

— Это то, чем питаются на Парк-авеню? Черт, в городе кормят лучше, но компания не та. Кроме того, у меня возникло кое-что…

— Опять? Честно, дорогой мой, у меня все в порядке. Тебе совсем не требуется сюда приходить.

— А если мне хочется?

— Я буду счастлива тебя видеть. Она улыбнулась в трубку.

— Тогда нормально. Еще и кулинарное чудо из тунца! Что-нибудь слышно от Люка?

— Да. Два толстенных письма. И бланк, который мне надо заполнить, чтобы получить разрешение на посещения. Ура! Еще пятнадцать дней — и я могу лететь.

— Постучи по дереву. Он сообщил что-нибудь еще или только всякие банальности, которые я не хочу слушать?

— Это и еще то, что сидит в камере «метр на метр» с еще одним заключенным. Уютно, да?

— Очень. А что еще «хорошего»? В ее ответе прозвучала горечь:

— Больше ничего. Он просил передать тебе привет.

Я не ответил пока на его письмо. На этой неделе обязательно напишу. Что ты сегодня делала? Писала что-нибудь сексуальное? Кизия засмеялась.

— Да. Я написала очень сексуальное книжное обозрение для «Вашингтон пост».

— Фантастика. Можешь мне почитать, когда я приду?

Он пришел через два часа и принес комнатный цветок и пакет жареных каштанов.

— Как твои дела? Ой… ой… возьми, Аль, горячо…

Она чистила горячие каштаны, сидя у камина.

— Ничего. Бывало и хуже.

Но ненамного. Он не хотел рассказывать ей сейчас об этом. В последнее время Кизии хватало собственных неприятностей, чтобы навешивать на нее еще и свои заботы.

— Так что у тебя возникло?

— Что возникло? А, знаешь…

— Обманщик… но ты милый обманщик. И хороший друг.

— Ладно, сознаюсь. Мне нужен был предлог, чтобы тебя увидеть.

Он опустил голову, как ребенок.

— Очень лестно, дорогой Алехандро… Мне это приятно.

Она улыбнулась и протянула ему каштан. Он наблюдал, как она, откинувшись в кресле, грела ноги, протянув их к камину. На губах играла улыбка. Но в глазах не было огня. С каждым днем она выглядела все хуже. Очень похудела, побледнела, а руки почти все время дрожали. Нельзя сказать, чтобы очень, но заметно. И ему это не нравилось. Очень не нравилось.

— Когда ты последний раз выходила?

— Куда выходила?

— Не прикидывайся дурочкой. Ты знаешь, о чем я. Из дома. На улицу. На свежий воздух. — Он посмотрел на нее, она отвела взгляд.

— А, ты об этом. Вообще-то какое-то время не выходила.

— Что значит «какое-то»? Три дня? Неделю?

— Не помню. Несколько дней, кажется. В основном из-за того, что боюсь газетчиков.

— Болтовня. Три дня назад ты сказала, что они больше не звонят и не торчат около дома. Эта история уже никого не волнует. И ты, Кизия, знаешь это. Так что же удерживает тебя дома?

— Апатия. Усталость. Страх.

— Страх чего?

— Пока не поняла.

— Слушай, малыш. На тебя навалилось множество всего, неожиданно и со страшной силой. Но тебе необходимо взять себя в руки. Ты должна выходить, встречаться с людьми, бывать на воздухе. Ходить по магазинам, если тебе это помогает, но не запираться здесь. Ты уже начала зеленеть.

— Очень модно.

— Хочешь сейчас пойти погулять?

Она не хотела, но понимала, что должна.

— Хорошо.

Они молча направились к парку, держась за руки. Она шла, опустив глаза. Они почти подошли к зоопарку, когда Кизия наконец заговорила:

— Алехандро, что мне делать?

— С чем?

Он понял, но хотел услышать от нее.

— С моей жизнью.

— Тебе нужно время, чтобы прийти в себя, а потом решишь. Слишком мало времени прошло. В каком-то смысле ты все еще в шоке.

— Именно так я себя и чувствую. Хожу в каком-то тумане. Забываю поесть, не помню, была ли почта, не знаю, какой сегодня день недели. Сажусь за работу и вдруг отключаюсь, а придя в себя часа через два, обнаруживаю, что даже не закончила начатое предложение. Это же ненормальность. Я чувствую себя как старушка, которая сидит в своем доме, как в норке, и нуждается в напоминаниях, чтобы надеть другой чулок или доесть суп.

— Ну ты еще не настолько плоха: смотри, как быстро расправилась с каштанами.

— Пока нет, но я иду к этому, Алехандро. Я не имею ни малейшего представления о том, что делать, и чувствую себя такой потерянной…

— Все, что тебе надо, — это заботиться о себе и ждать, пока придешь в себя.

— Да, а пока что я рассматриваю его вещи в шкафу, лежу в постели и прислушиваюсь, не открывает ли он дверь своим ключом. И обманываю себя, представляя, что он сейчас в Чикаго, а утром вернется. Это сводит меня с ума.

— Ничего удивительного. Слушай, малыш, он же не умер.

— Нет, но ушел. А я уже привыкла опираться на него. За все тридцать лет или десять лет взрослой жизни я никогда не опиралась на мужчину. А с Люком я позволила себе это. Он был единственной опорой, а сейчас я чувствую, что могу упасть.

— Прямо сейчас? — поддразнил он.

— Перестань!

— Хорошо, я буду серьезен. Ты должна понять, что он ушел, а ты осталась. Рано или поздно, но тебе придется налаживать свою жизнь.

Она снова кивнула, засунула руки глубже в карманы, и они пошли дальше. Приблизились к отелю «Плаза», к тому месту, где стояли коляски, запряженные лошадьми.

— Наверно, классный отель! — произнес Алехандро.

Чем-то это место напомнило ему «Фермой».

— Разве ты никогда не был внутри? Хотя бы из любопытства?

Она удивилась, когда он отрицательно покачал головой.

— Нет. Как-то не доводилось. Это не совсем мой район.

Она улыбнулась и взяла его под руку.

— Тогда пошли!

— Я без галстука. — Он занервничал.

— Ну, я тоже не при параде. Меня тут знают. Нас пустят.

— Еше бы!

Он улыбнулся, и они начали подниматься по ступенькам с таким видом, будто собирались купить это заведение.

Мимо жующих пирожные матрон они направились на звуки скрипки в ресторан «Палм Корт». Кизия уверенно вела его через умопомрачительные холлы. Слышалась японская, испанская, шведская речь, звучал французский. Музыка напомнила Алехандро старые фильмы с Гретой Гарбо. «Плаза» был еще более внушительным, чем «Фермой», и в нем было больше жизни.

Они остановились у входа. Кизия заглянула в огромный роскошный зал, отделанный деревом. Оттуда открывался прекрасный вид на парк. Длинный бар выглядел очень заманчиво.

— Луи!

Она сделала знак приближающемуся с улыбкой метрдотелю.

— Мадемуазель Сен-Мартин, comment ca va! Quel plaisir! (Как дела? Какой сюрприз! (франц.).).

— Хелло, Луи. Не могли бы вы пристроить нас куда-нибудь в укромное место? Мы не очень одеты.

— Нет проблем!

Он встретил их столь радушно, что у Алехандро не было и тени сомнения в том, что они могли, а может, и должны были прийти абсолютно голыми.

Они сели за маленький столик в углу, и Кизия набросилась на орешки.

— Ну, тебе нравится?

— Это нечто! — сказал он почти благоговейно. — Ты часто бываешь здесь?

— Раньше бывала часто. Насколько было возможно. Женщины здесь не всегда желанны.

— Бар для холостяков?

— Ты почти угадал. Она усмехнулась.

— Для голубых, дорогой, для голубых. Можно сказать, что это самый элегантный в Нью-Йорке бар для гомосексуалистов.

Он рассмеялся в ответ и посмотрел по сторонам. Она была права. Их можно было заметить то тут, то там, а когда Алехандро пригляделся повнимательнее, то понял, что их здесь довольно много. Они, безусловно, выглядели самыми элегантными в этом зале. Все остальные, напоминающие солидных бизнесменов, являли собой довольно скучную картину.

— Знаешь, Кизия, побывав здесь, я, кажется, понял, почему ты закрутила любовь с Люком. Я всегда удивлялся. Не потому, что Лукас не достоин, но мне казалось, ты найдешь какого-нибудь юриста с Уолл-стрита.

— Какое-то время так и было. Он оказался гомосексуалистом.

— Господи!

— Да. А что ты, собственно, имеешь в виду, говоря «здесь»?

— Только то, что мужчины твоего круга не очень меня впечатляют.

— Меня тоже. Это всегда было проблемой.

— А что теперь? Вернешься на круги своя?

— Не знаю, смогу ли, да и нужно ли это? Скорее всего буду ждать, когда выпустят Люка. Он промолчал, и они снова заказали виски.

— А как насчет Эдварда? Ты с ним помирилась?

Алехандро содрогнулся при воспоминании о его полубезумном голосе в телефонной трубке там, в «Фермоне», после суда.

— С этим покончено. Я не думаю, что он когда-нибудь простит мне скандал. Я думаю, что для него это было ударом, потому что в какой-то степени он меня воспитал. Наконец-то все утихло в газетах. Люди начали забывать. Я уже представляю собой старую новость. — Она пожала плечами и отпила виски. — Кроме того, мне вообще многое прощается. Когда ты достаточно богата, люди считают тебя эксцентричной и забавной, а если у тебя нет денег — извращенкой. Это отвратительно, но это так. Ты бы ахнул, если бы знал, из каких ситуаций приходилось выбираться моим друзьям. Что там скандальный роман с Люком!

— Тебя трогает отношение людей к Лукасу?

— Не сказала бы. Это касается только меня. За последние несколько месяцев многое изменилось. В основном я сама. И это хорошо. Эдвард, например, относился ко мне как к ребенку.

Алехандро хотел сказать, что он тоже, но промолчал. Она действительно вызывала такие чувства. В какой-то степени это объяснялось, вероятно, ее ростом и кажущейся хрупкостью.

Выпив по третьему виски на пустой желудок, они ушли, испытывая необыкновенную легкость.

— Ты знаешь, что смешно?

Она смеялась так сильно, что еле могла устоять на ногах. Холодный воздух отрезвил их немного.

— Что смешно?

— Не знаю. Все…

Она все смеялась, а он смахнул слезы, выступившие и от холода и от смеха.

— Слушай, не хочешь поехать в кабриолете?

— Хочу.

Они сели, и Алехандро попросил кучера отвезти их к дому Кизии. Коляска была очень уютной. Они прикрыли ноги меховым пледом из старого енота и, согретые виски и енотом, веселились всю дорогу.

— Хочешь, я скажу тебе один секрет, Алехандро?

— Конечно. Я обожаю секреты.

Он крепко держал ее, чтобы она не выпала. В конце концов, этот предлог, чтобы прикоснуться к ней, ничуть не хуже, чем любой другой.

— С тех пор как я вернулась, я каждую ночь пьяная.

Сам в тумане от виски, он посмотрел на нее и покачал головой.

— Это глупо. Я не позволю тебе так себя вести.

— Ты такой милый, Алехандро. Я тебя люблю.

— И я тебя.

Так, сидя рядышком, они доехали до ее дома, не проронив больше ни слова.

Он заплатил за роскошное «такси», и они, продолжая смеяться, поднялись на лифте к ней.

— Ты знаешь, я слишком пьяна, чтобы готовить.

— А я слишком пьян, чтобы есть.

— Я тоже.

— Кизия, тебе-то надо поесть.

— Потом. Хочешь прийти завтра пообедать?

— Я буду здесь и прочту тебе лекцию. Он попытался сказать это строго, но у него ничего не получилось, и она засмеялась.

— Тогда я тебя не впущу.

— А я тогда лопну от злости… Они закатились от смеха, и он поцеловал ее в кончик носа.

— Мне пора. Увидимся завтра. Обещаешь мне?

— Что?

Он неожиданно посерьезнел.

— Больше не пить сегодня, Кизия. Обещаешь?

— Я… хорошо.

Она не собиралась сдержать своего обещания. Проводила его до лифта, радостно помахала и, вернувшись на кухню, достала остатки вчерашнего виски. Она очень удивилась, как мало там оставалось. Это было странно, но, когда она плеснула остатки в высокий стакан с кубиком льда, ей вдруг вспомнились похороны Тиффани. He лучший способ ухода из жизни, но по крайней мере все выглядит не так безобразно, как в других случаях. Пить — хотя бы не безобразно… нет… не очень… или очень? Но ей уже было все равно, она улыбнулась сама себе и осушила стакан.

Зазвонил телефон, но она и не подумала снять трубку. Это не мог быть Люк. Даже пьяная, она это помнила. Люк уехал… на Таити… на Сафари… там нет телефонов. Но к концу недели он вернется. Она была уверена в этом. В пятницу. А сегодня… вторник? Понедельник? Четверг! Он приедет завтра. Она открыла новую бутылку. Для Лукаса. Он скоро вернется.

Глава 30

— Детка, ты выглядишь худющей.

— Марина назвала меня «дивно стройной». Они только что заходили с Хэлперном. Их свадьба была на Новый год в Палм-Бич.

Эдвард опустился рядом с ней на банкетку. Это был их первый ланч за два месяца. Ее вид поразил его: глаза ввалились, кожа на скулах натянулась. Куда делся прежний огонь? Какую цену она заплатила! И за что? Это продолжало ужасать, но он обещал ей не касаться этой темы. Только на таких условиях она приняла его приглашение. Ему так хотелось ее увидеть! Может, еще оставался шанс вернуть то, что они потеряли.

— Извини, что опоздал, Кизия.

— Не беспокойся, любовь моя, я заказала себе рюмку, пока ждала.

Это что-то новое. Утешало только то, что она была безупречно одета. Даже лучше, чем обычно. Через спинку стула перекинуто норковое манто, которое она надевала очень редко.

— Почему ты сегодня такая нарядная, дорогая, собираешься куда-нибудь после ланча? — Столь необычное появление в норковом манто удивило его.

— Я начинаю новую жизнь. Собираюсь осесть дома.

Люк в письме, которое она получила утром, настаивал на том, чтобы она вернулась к своим прежним привычкам. Это было лучше, чем сидеть дома в мрачном настроении (или пить — новая привычка, о которой он не знал). Она решила последовать его совету. Вот почему она приняла предложение Эдварда пойти на ланч и вытащила манто. Но чувствовала она себя отвратительно. Как Тиффани, которая пыталась спрятать болезнь за мятными конфетами и мехами.

— Что ты называешь «новой жизнью»?

Он не осмеливался касаться ее романа с Люком, — может быть, она сама это сделает. Он боялся этого. Он подозвал официанта, чтобы заказать их любимое шампанское «Луи Родерер». Официант, кажется, растерялся, но изобразил понимающую улыбку.

— Ну, скажем, что я попытаюсь быть хорошей девочкой и начну встречаться со старыми друзьями.

— Уитни? — Эдвард слегка оторопел.

— Я сказала — хорошей, а не смешной. Нет, я решила вспомнить прежнее и оглядеться вокруг. Осесть дома.

Принесли шампанское. Официант налил, Эдвард попробовал и одобрительно кивнул. Официант снова налил, теперь уже им обоим. Эдвард поднял бокал, собираясь произнести тост.

— Тогда позволь мне сказать тебе: «Добро пожаловать домой!»

Ему хотелось спросить, извлекла ли она урок, но он не решился. Наверное, извлекла, хотя… наверное, извлекла. В любом случае несчастье состарило ее. Кизия выглядела лет на пять старше своего возраста, особенно в этом сиреневом платье с ниткой замечательного бабушкиного жемчуга. Он вдруг заметил кольцо. Всмотрелся и одобрительно кивнул.

— Очень мило. Новое?

— Да. Люк купил мне в Сан-Франциско. По его лицу пробежала тень — горькое чувство опять одержало верх.

— Понятно.

Дальнейших комментариев не последовало. Кизия уже допила свое шампанское, а Эдвард все еще потягивал свое.

— Как творческие успехи?

— Все наладится. За последнее время я не написала ничего, что мне хоть чуть-чуть бы понравилось. Да, Эдвард, я знаю. То, что ты на меня так смотришь, ничего не изменит. Я сама все знаю.

Она устала видеть недоуменно поднятые брови.

— Да, я не пишу так, как должна бы. Я похудела на двенадцать фунтов с тех пор, как ты видел меня в последний раз, я заперлась дома, потому что боюсь репортеров, и выгляжу на десять лет старше. Я все знаю. Мы оба знаем, что я пережила трудное время. И оба мы знаем почему. Перестань смотреть так неодобрительно. Это смертельно скучно.

— Кизия!

— Да, Эдвард?

Он вдруг понял по ее глазам, что она выпила больше, чем он думал. Он был так изумлен, что круто развернулся и пристально посмотрел на нее.

— Что теперь? Моя тушь смазалась?

— Ты пьяна, — почти шепотом сказал он.

— Да, пьяна, — прошептала Кизия в ответ, горько улыбнувшись. — И еще напьюсь. Чтобы стать веселой и легкой. Ну и что?

Вздохнув, он откинулся на своем сиденье, подыскивая нужные слова, и вдруг в дальнем углу увидел репортершу из «Дамских мод» — она наблюдала за ними.

— Проклятье!

— Это все, что ты можешь сказать, любовь моя? Я превращаюсь в алкоголичку, а все, что ты можешь сказать, — это «проклятье»?

Она играла с ним, зло и низко, но ничего не могла с собой поделать. Почувствовав, что он схватил ее за руку, она вздрогнула.

— Кизия, какая-то журналистка сидит здесь, и, если ты сделаешь что-нибудь, что привлечет ее внимание или настроит враждебно, ты пожалеешь об этом.

Кизия засмеялась глубоким грудным смехом и поцеловала его в щеку. Ей показалось это смешным, а Эдвард с ужасом почувствовал, что ситуация выходит из-под контроля. Она не будет «хорошей девочкой» и, конечно, не собирается «осесть дома». Да и знает ли она, где дом… С ней еще тяжелее, чем когда-то с Лайэн. Она гораздо изворотливее, сильнее, тверже, упрямее… и красивее. Он никогда не любил ее больше, чем в этот момент. Ему хотелось встряхнуть Кизию или ударить. А потом заняться с ней любовью, может быть, даже посреди «Ля Гренвиль». Он сам испугался своих мыслей и потряс головой, как бы освобождаясь от них. Кизия похлопала его по руке.

— Не надо бояться старой глупой Салли, Эдвард, она тебя не укусит. Ей просто необходим материал.

Он подумывал, не уйти ли им сейчас, до ланча. Но это тоже могло плохо кончиться. Он чувствовал себя в ловушке.

— Кизия… — Эдвард почти дрожал от страха. Взяв ее руку в свои, он Смотрел ей в глаза и молился, чтобы она вела себя прилично и не устроила сцены. — Пожалуйста.

Кизия прочла боль в его глазах. Это ее отрезвило. Она не хотела видеть его страданий. Только не сейчас. Ей хватало собственных.

— Хорошо, Эдвард, хорошо. — Ее голос смягчился. Она посмотрела по сторонам и заметила, что репортерша делает пометки в блокноте. Ей не потребуется больше ничего записывать. Продолжения не будет. Она сможет только написать, что их видели. Никаких проблем. Их и так предостаточно. — Извини.

Она произнесла это, вздохнув, как ребенок, и откинулась ни банкетке. Эдвард почувствовал облегчение. Он снова испытывал к ней нежные чувства.

— Кизия, почему я не могу помочь тебе?

— Потому, что этого никто не может, — произнесла она со слезами на глазах. — Попытайся понять, что ты тут ни при чем. Прошлое не исправить. Настоящее — такое, как оно есть. Что касается будущего… я его пока не очень ясно вижу. Может быть, в этом вся проблема.

Она теперь часто представляла, что должна была чувствовать Тиффани. Как будто у нее украли будущее. Ей оставили кольцо с большим изумрудом и жемчуг, но не будущее. Эдварду не объяснить. Он всегда был так уверен в себе. Это тоже отдаляло его от Кизии.

— Ты сожалеешь о прошлом, Кизия?

Он с ужасом ждал ее реакции. Опять он не то спросил. Господи, как же трудно с ней говорить. Пытка, а не ланч.

— Если ты имеешь в виду Лукаса, Эдвард, — конечно, нет. Он — единственное светлое пятно в моей жизни за последние десять или двадцать, а может быть, и за все мои тридцать лет. Я могу жалеть только об аннулировании досрочного освобождения. Я ничего не могу с этим сделать. И никто не может. Это решение не подлежит апелляции.

— Понимаю. Я не представлял, что ты до сих пор так сильно вовлечена в эту… эту проблему. Я думал, что после…

Она с досадой посмотрела на него, и он замолчал на полуслове.

— Ты неправильно думал. И чтобы ты не умер от шока, прочитав об этом в газетах, я тебе скажу, что скоро туда вернусь.

— Бога ради, зачем?

Он говорил приглушенно, чтобы никто не мог их слышать. Кизия ответила как обычно.

— Чтобы увидеть его, конечно. Я тебе уже сказала, что не собираюсь это обсуждать. И знаешь что, Эдвард? Я нахожу, что это не предмет для разговора с тобой, а наш ланч невыносимо скучен. И вообще, дорогой, с меня достаточно.

Ее голос неприятно зазвенел, Эдвард почувствовал, как давит накрахмаленный воротничок. Невыносимо.

Она осушила свой бокал и снова посмотрела на него каким-то странным взглядом.

— Кизия, тебе плохо? Ты вдруг побледнела. — Он был очень обеспокоен.

— Нет, все нормально.

— Вызвать тебе такси?

— Да, мне, наверно, лучше уйти. Откровенно говоря, такое напряжение! Эта гадина из журнала следит за нами с тех пор, как мы сели, и теперь мне кажется, что все здесь уставились на меня с любопытством. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не встать и не послать всех к черту.

Эдвард побелел.

— Нет, Кизия, только не это.

— Какого черта, дорогой, почему нет?

Она опять играла его чувствами, и так грубо. Ну почему? Почему она так поступает с ним? Разве не знает, что он переживает, что сердце его разбито… что белые рубашки и элегантные темные костюмы скрывают живого человека… мужчину. Слезы навернулись ему на глаза, а в голосе послышалась резкость, когда он не спеша встал и подал Кизии руку. Кизия сразу почувствовала в нем перемену.

— Кизия, я провожу тебя.

Она с трудом расслышала слова, но тон, которым они были произнесены, не оставлял сомнений: от нее отделывались, как от своенравного ребенка.

— Ты очень рассердился? — спросила она шепотом, пока он помогал ей надеть манто. Теперь она испугалась. Она только хотела поиграть… хотела… уколоть… Они оба знали это.

— Нет, просто чувствую неловкость. За тебя.

Крепко держа ее за локоть, он подвел Кизию к двери. На этом отрезке пути у нее не было ни единого шанса что-нибудь выкинуть. Она чувствовала себя странно спокойной. Он улыбался налево и направо ледяной улыбкой, пока они шли к выходу. Эдварду не хотелось, чтобы кто-нибудь подумал, будто между ними что-то произошло. Кизия выглядела ужасно.

Они задержались на минуту в гардеробе, пока он ждал свое пальто и шляпу.

— Эдвард, я… — Она вдруг начала плакать и повисла на его руке.

С него довольно. Он не мог больше этого вынести.

Рукой в черной замшевой перчатке она смахнула слезы. И выдавила холодную улыбку.

— Куда ты направишься отсюда? Надеюсь, что домой. Тебе надо лечь.

Он хотел еще добавить «и взять себя в руки», но промолчал, хотя все можно было прочесть по его глазам.

— Вообще-то я хотела заглянуть на собрание благотворительного общества, но не знаю, в состоянии ли.

— Думаю, что нет.

— Но я там так давно не была, — сказала Кизия и подумала, что надо заменить Тиффани на этих местных светских попойках… Проклятые старые калоши! О Господи, что, если она сказала… что, если… Ее бросило в жар, она почувствовала, что подступает тошнота, ей может стать плохо. Вот был бы материал для газет!

Эдвард снова взял ее за локоть и вывел на улицу. Холодный воздух немного освежил. Она сделала глубокий вдох и почувствовала себя лучше.

— Ты хоть представляешь, каково смотреть на то, что ты делаешь с собой? Из-за… из-за…

Она смотрела ему в глаза, но он не мог остановиться.

— Из-за какого-то ничтожества. Кизия, остановись, ради Бога. Напиши ему, скажи, что не хочешь его больше видеть. Скажи…

Она холодно перебила его:

— Не хочешь ли ты сказать, что мне следует выбирать?

Она остановилась, устремив на него взгляд.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он, почувствовав, как по спине бежит холодок.

— Ты прекрасно знаешь что. Я должна выбирать. Эдвард, между твоей дружбой и его любовью?

Он хотел сказать: «Между моей любовью или его любовью», но не мог.

— Если ты хочешь сказать это… тогда я скажу тебе: «До свидания».

И прежде чем Эдвард успел ответить, она вырвала свою руку и остановила проезжавшее мимо такси. Завизжали тормоза.

— Нет, Кизия я…

— До скорого, дорогой.

Не дав ему опомниться, она чмокнула его в щеку и быстро скользнула в такси. Прежде чем он успел что-нибудь сообразить, она исчезла. Исчезла… «Тогда я скажу тебе: „До свидания“. Как она могла? И так хладнокровно, без всяких эмоций».

Чего он не знал, так это того, что Кизия не променяет Люка ни на кого. Даже на него. Люк помог ей найти себя. Она была ему благодарна и не могла его оставить. Даже ради Эдварда. Сидя сейчас одна в такси, она хотела только одного — умереть. Она сделала это. Она убила его. Убила Эдварда. Это было все равно что убить отца, снова убить Тиффани. Почему все время кто-то должен страдать? Она сдерживала рыдания. И почему Эдвард? Почему он? Кизия знала, что, кроме нее, у него никого нет. Может, так и должно быть? Она не могла оставить Люка, и, если бы речь шла только о долге, Эдвард бы понял. Он всегда был таким сильным, мог все перенести. Он всегда справлялся с такими вещами. Он понял.

Кизия не знала, что остаток дня он провел, бродя по улицам, всматриваясь в лица, разглядывая женщин и думая о ней.

Машина остановилась по указанному адресу на Пятой авеню. Она приехала как раз вовремя, чтобы успеть на встречу. Сейчас все начнут собираться. Расплачиваясь с шофером, она представила себе все эти физиономии… норковые манто… сапфиры… изумруды… Она почувствовала, что начинает паниковать. Ланч с Эдвардом измотал ее, ей было трудно справиться с собой. Перед тем как войти в здание, она помедлила. И вдруг приняла решение не идти. Достаточно с нее любопытных взглядов в «Ля Гренвиль». Если бы еще можно было держаться от всех на расстоянии. Но так не получится. Они немедленно налетят на нее со своими бесцеремонными вопросами и ухмылками. И все они, безусловно, видели в газете фото, на котором она, потерявшая сознание, запечатлена на суде. Это невозможно выдержать.

Снег скрипел у нее под ногами, когда она подходила к углу улицы, чтобы поймать такси и поехать домой. Ей хотелось исчезнуть. Как-то незаметно ее мысли переключились на воспоминания о том безумии, которым была ее жизнь до встречи с Люком. До сих пор она не могла думать об этом спокойно. Из такси в такси… никчемные и ненужные ланчи и встречи… и везде попойки. Господи, что же она делала!

Шел снег, а Кизия была с непокрытой головой и в туфельках. Она плотнее закуталась в манто и поглубже засунула руки в карманы. До ее дома было не так уж далеко, а ей хотелось подышать свежим воздухом.

Она проделала весь путь до дома пешком. Замшевые туфельки промокли, волосы стали влажными. Когда Кизия подошла к дому, ее щеки пылали, ноги окоченели, но она чувствовала себя снова бодрой и трезвой. Она распустила мокрые волосы, которые тут же превратились в снежную мантилью.

Держа сломанный зонтик, ей навстречу выбежал швейцар, заметив, как она вынырнула и-з метели и темноты. Она засмеялась при его приближении.

— Не беспокойтесь, Томас, все в порядке.

Она снова чувствовала себя ребенком, ее совершенно не заботили промокшие ноги. Это напомнило детство, когда ее ругали за подобное. Тоти могла нажаловаться Эдварду. Но Тоти была в прошлом, да и Эдвард тоже. Кизия поняла это сегодня. Теперь она могла бродить в снегу хоть всю ночь. Это уже не имело значения. Ничто не имело значения. Кроме Люка.

По крайней мере, перестала гудеть голова, давить на плечи, душа очистилась. Даже опьянение прошло от холода и снега.

Она едва успела стянуть чулки и сунуть ноги под горячую воду, как позвонили в дверь. Ноги покалывало, они заныли и покраснели. Она поколебалась, открыть ли, а потом решила — открывать не будет. Скорее всего это лифтер с каким-нибудь пакетом. Будь это гость, ей позвонили бы снизу. Звонок был настойчивым. Ей пришлось вытереть ноги и побежать к двери.

— Кто здесь?

— Цезарь Чавез.

— Кто?

— Алехандро, дурочка. Она распахнула дверь.

— Господи Боже, ты прямо Санта-Клаус. Шел пешком?

— Всю дорогу, — сказал он, очень довольный собой, — Ты знаешь, люблю Нью-Йорк! Во всяком случае, когда идет снег. Правда здорово?

Широко улыбнувшись, она утвердительно кивнула.

— Проходи.

— Надеялся, что ты меня все же впустишь. Они тебе звонили снизу целую вечность, но ты не отвечала. Мне сказали, что ты дома, и, наверно, я произвел на них впечатление честного человека, и замерзшего, потому что они разрешили мне подняться.

— У меня лилась вода, — сказала Кизия, взглянув на свои босые ноги, которые теперь были почти бордовыми после горячей воды. — Я тоже шла пешком. Это было чудесно.

— А что случилось? Не могла поймать такси?

— Да нет, просто захотелось пройтись. Был тяжелый день, надо было проветриться.

— Что-нибудь случилось? — озабоченно спросил он.

— Ничего особенного. Просто один из невыносимых ланчей с Эдвардом — адское напряжение… Понимаешь, его мрачные попытки скрыть неодобрение… чересчур пристальное внимание публики, К тому же репортерша из женского журнала нас подкарауливала… Не повезло. В довершение всего я ринулась на благотворительный вечер и у самых дверей раздумала., Вот тут и решила пойти домой пешком.

— Похоже, тебе это было необходимо.

— Да. Все эти старые игры не для меня. Я уже не вынесу прежней двойной жизни. Да и не хочу этого. Больше меня такая жизнь не устраивает. Лучше буду сидеть тут одна.

— Ты хочешь, чтобы я ушел?

— Ладно тебе. — Она взяла его промокшее до нитки пальто и повесила на кухонную дверь.

— Значит, тебе сегодня досталось…

— Хуже всего, дорогой… Как ты чудесно выглядишь! — Это Карден? О, а кольцо!

Она рассматривала перстень на его руке, с большой необработанной индийской бирюзой.

— Кольцо — это, конечно, Дэвид Уэбб… Из новой коллекции, так? А туфли — Мейси. Как изысканно! — Она скорчила гримасу и закатила глаза. — Бог мой; Алехандро, как ты можешь дышать во всем этом?

— А что, нужна трубка для подводного плавания?

— Ты просто невозможен. Я серьезно.

— Извини. — Он присел на диван. — Но ведь до сих пор ты преуспевала в жизни — во всем. И тебя устраивало то, как ты живешь.

— Ну… Знаешь, мне было неплохо, когда я каталась в метро к своему другу в Сохо… А уж когда летала в Чикаго на встречи с Люком… Помимо этого, я должна была писать всю эту муру для своей рубрики.

— Не должна была, а хотела, а то бы не писала.

— Это не совсем так. Но больше не хочу… Не хочу. Да и все уже знают, что я больше не играю в эти игры. Зачем притворяться? Но что же мне теперь делать? Там — нечего, а здесь… Люка нет. Теперь моя жизнь бесцельна. Думаю, это самое правильное определение. Можешь ты мне что-нибудь предложить?

— Да. Сделай мне чашку горячего шоколада. Тогда я решу все твои проблемы.

— Договорились. Капнуть туда бренди?

— Нет, просто шоколаду, спасибо.

Он не хотел давать ей повода для выпивки. Ей и не нужно особого повода, но сейчас она, может быть, воздержится… Он оказался прав.

— С тобой не развеселишься. В таком случае я тоже выпью просто шоколаду. В последнее время я, кажется, пью слишком много.

— Ты шутишь. Когда же ты это выяснила? После того, как «анонимные алкоголики» охватили тебя бесплатной подпиской, или до?

— Не говори гадостей!

— А что ты хочешь — чтобы я молча ждал, пока ты не заработаешь цирроз?

— Звучит заманчиво.

— Бог мой, Кизия, это даже не смешно.

Она исчезла на кухне и через несколько минут появилась с двумя чашками горячего, дымящегося шоколада.

— А как прошел твой день?

— Отвратительно, спасибо. Я внес небольшое изменение в совет директоров. Во всяком случае, они думают, что небольшое. Я почти уволился.

— Ты? Почему?

— Обычная ерунда. Перераспределение фондов. Мне это так надоело, что я сказал им — отдохну пару дней.

— Наверно, они были довольны. А что ты собираешься делать в эти два дня?

— Полечу с тобой в Сан-Франциско навестить Люка. Ты когда собираешься?

— Господи, Алехандро! Ты сможешь это сделать? — Она на это и не надеялась — ведь он уже и так потратился, когда ездил на суд!

— Конечно, смогу, но не первым классом. Как ты насчет того, чтобы сесть где-нибудь сзади, в обществе сельской публики?

— Думаю, что выдержу. Ты играешь в дурака? Я принесу карты.

— А как насчет покера?

— Идет. Честно говоря, я рада, что ты полетишь… Я сегодня все утро думала об этом — до смерти боюсь этой поездки.

— Почему? — удивился он.

— Сан-Квентин… Звучит ужасно. Я в жизни не была в таком месте.

— Конечно, это не рай, но и не темница. Все будет нормально.

Как раз для того, чтобы в этом удостовериться, он и ехал. Люк настойчиво просил, чтобы он сопровождал Кизию. Алехандро знал, что на то должны быть веские причины. Что-то произошло.

— Слушай, ты летишь только потому, что понял — я боюсь одна? — задумчиво спросила она.

— Не будь такой эгоисткой. Он, между прочим, и мой друг тоже.

Она еле заметно покраснела, а он взъерошил себе волосы.

— Знаешь, после того, что ты вынесла, мне кажется, если над твоей головой будут палить из автоматических винтовок — ты только поправишь серьги, наденешь перчатки — и вперед!

— Неужели я так ужасна?

— Не ужасна, крошка, — потрясающа! Да, между прочим, когда мы будем там, я разузнаю насчет работы в «Терапевтическом обществе», я тебе уже как-то говорил.

— Ты всерьез ищешь новую работу?

— Еще не знаю. Но стоит поискать.

— Что бы там ни было, а я рада, что мы летим вместе. И Люк будет очень рад тебя видеть. Вот сюрприз для него!

— Когда мы летим?

— Когда ты можешь?

— В любое время.

— Давай завтра вечером? Сегодня утром я получила письмо — он пишет, что через два дня будет готово мое разрешение. Так что завтра вечером было бы идеально, по крайней мере для меня. А для тебя?

— Вполне.

Они уселись с горячим шоколадом на диван, вспоминая старые истории и говоря о Люке. Она давно уже так не смеялась, а после полуночи уговорила его поиграть часок в кости.

— Ты знаешь, чего я не могу больше выдержать?

— Да. Тебе надоело играть. Вы, леди, играете паршиво.

Ей нравилось играть — что ж, он тоже хорошо провел время.

— Замолкни. Я серьезно.

— Прости.

— Правда, я серьезно. Не выдерживаю больше притворства, мне претит мой прежний образ жизни. Не могу открыто говорить о Люке без того, чтобы не вызвать скандал. Не могу показать, как мне больно. Даже быть самой собой не могу. Должна быть достопочтенной Кизией Сен-Мартин.

— Может, ты и есть «достопочтенная» Кизия Сен-Мартин. Ты никогда об этом не думала? Он перекатывал кубик в ладонях.

— Да. Но я уже не та Кизия Сен-Мартин. Я — это я. И я стала бояться, что в один прекрасный день взорвусь и пошлю всех к черту.

— Ну и что? Посылай.

Они сидели у камина. Кизия уютно поджала ноги и с удовольствием пила шоколад.

— Когда-нибудь так и случится. Но это, друг мой, будет окончательный и грандиозный финал. Представляешь, что появится в «Таймс»? «Кизия Сен-Мартин перебрала на званом вечере в пятницу и швырнула лимонный меренговый торт, забрызгав пятерых гостей. Среди пострадавших в результате ее временного помешательства были: графиня фон…» — и т. д. и т. п.

— На таких вечерах они подают лимонные меренговые торты? — с удивлением спросил он.

— Нет. Ну, пусть это будет торт «Аляска».

Представив все, он улыбнулся, протянул руку и погладил ее уже высохшие волосы, теплые от огня.

— Кизия, любовь моя, тебе надо бы немного поправиться.

— Да. Я знаю.

Они обменялись нежными улыбками. Хитро улыбнувшись, он встряхнул кубик в руках, подул на него и, закрыв глаза, бросил:

— Ну, угадаешь?

Довольная результатом, Кизия щелкнула его по носу и прошептала:

— В этом случае, мистер Видал, — безусловно.

— Ну, открой глаза!

Вместо этого он неожиданно обнял ее за талию.

— Что ты делаешь, псих!

Алехандро приблизился к ее лицу. Ей это показалось очень забавным, а ему было совсем не до смеха.

— Что я делаю? Строю из себя дурачка.

Он открыл глаза, начал паясничать, крутить кубик. Но в глазах промелькнула боль. Как может она не понимать? А может, это к лучшему?

Он встал и лениво потянулся, наблюдая, как пламя в камине лижет поленья. Он стоял спиной к все еще возбужденной Кизии.

— Знаешь что, Кизия, ты права. Я тоже не могу больше притворяться.

— Это ужасно, правда? — посочувствовала она, жуя пирожное. Впервые за долгое время она не пила весь вечер.

— Да… ужасно притворяться. Она была убеждена, что он имеет в виду работу.

— О, в этом вопросе я отлично разбираюсь. Кизия не была настроена на серьезный лад. Они провели такой счастливый вечер.

— А почему ты об этом подумал? — хрустя пирожным, спросила она.

Алехандро поднял глаза, все еще стоя к ней спиной.

— Да так. Пришло в голову.

Глава 31

Полет прошел скучно. Фильм Кизия уже видела — они смотрели его с Люком. Алехандро взял с собой журналы. Они поговорили за едой, а потом он предоставил ее самой себе. Алехандро знал, как она напряжена, и на этот раз не удивился, когда Кизия вытащила фляжку.

— Не думаю, что стоит это делать.

— Почему? — спросила она обиженно.

— Достаточно, наверно, того, что подадут.

Он не читал наставлений, но сказал это довольно твердо. Тон, каким были произнесены эти слова, подействовал на нее больше, чем сами слова, и она отложила фляжку в сторону. Когда разносили напитки, Кизия попросила рюмку виски, а от второй отказалась.

— Доволен?

— Это не моя жизнь, сестренка, а твоя.

Он снова уткнулся в журналы, а она погрузилась в свои мысли. Иногда он вел себя странно. То как бы отдалялся и погружался в свои собственные проблемы, то старался вникать во все ее душевные невзгоды. Кизия все больше убеждалась, что он полетел в основном ради нее, чтобы быть уверенным, что с ней ничего не случится, и готов был пожертвовать своей работой во имя этого.

Они забронировали два номера в отеле «Ритц». На пути к городу ее охватило страшное волнение. Сделав последний поворот, они увидели линию горизонта. А потом возник город: новый, современный собор, коричневый, блестящий небоскреб «Банк оф Америка» и поднимающийся с залива туман. Только сейчас она поняла, как сильно хотела увидеть снова и залив, и мост «Золотые ворота», и Бельведер, Сосалито и Тилборн, сверкающие по ночам, как новогодние елки. А при тумане она любила, закрыв глаза и глубоко вдыхая свежий морской воздух, вслушиваться в одинокие звуки сигнальных рожков. Кизия знала: Люк, когда услышит их снова, тоже будет прислушиваться. Алехандро наблюдал за ней — ее вид растрогал его: взволнованная, напряженная, она пристально всматривалась в город, будто хотела отыскать что-то драгоценное, забытое здесь.

— Ты тоже любишь этот город, Кизия? Правда?

— Да. Люблю.

Она откинулась назад и с удовольствием смотрела в иллюминатор, будто созерцала собственное творение.

— Потому что Люк привез тебя сюда?

— Отчасти. Но и сам город, наверно. Ужасно красивый.

Он улыбнулся.

— Ужасно?

— Ладно, ладно, смейся надо мной, я знаю только, что я счастлива.

Несмотря на все, что здесь произошло, Кизия любила этот город. В нем было что-то особенное. Ее мысли снова обратились к Люку, и она не смогла сдержать улыбки.

— Ты знаешь, это непостижимо: я проехала три тысячи миль, чтобы побыть с ним всего один час.

— Что-то говорит мне, что, если бы понадобилось, ты бы преодолела и шесть тысяч.

— Может быть, и все двенадцать.

— Даже двенадцать? Ты уверена? Он снова поддразнивал ее, и ей это нравилось. С ним легко.

— Ну и язва ты, Алехандро. Но такая славная язва.

В Сан-Франциско был час ночи, а для них — четыре часа утра, но совсем не хотелось спать.

— Пойдем где-нибудь выпьем, Алехандро!

— Нет, я бы лучше покатался.

— В моем распоряжении общество трезвенников. Как приятно!

Она поджала губы, а он засмеялся.

— Пусть так. Давай закинем вещи в отель и поедем на залив.

Алехандро сидел за рулем машины, которую они взяли напрокат в аэропорту.

— К вашим услугам, мадам! Это то, к чему ты привыкла, правда?

— И да и нет. Единственное, к чему я совершенно точно не привыкла, так это к таким замечательным друзьям, как ты. Ты удивительный, — сказала она очень мягко. — Никто никогда не сделал для меня так много, как ты. Даже Эдвард. Он заботился обо мне, но нам никогда не было легко друг с другом. Я люблю его, но совсем по-другому. Он всегда ждал от меня слишком многого.

— Чего, например?

— О… стать такой, какой мне было предназначено, и даже более того, я думаю.

— Ты и стала.

— Не совсем. Кажется, компьютер намешал всего во мне, немного напутав: некоторые части не подходят, не соответствуют мне.

— Ты не права. У тебя на месте главное: голова, душа, сердце.

— Нет, любовь моя. Ты не прав. Главное — это на какие званые вечера ты ходишь, какую одежду носишь, к каким благотворительным обществам принадлежишь.

— Ты заблуждаешься.

— Больше нет. Раньше заблуждалась.

Она вдруг посерьезнела, но ненадолго. Они приехали в «Ритц». Их встретила Эрнестина, в зеленом клетчатом банном халате, с явным неодобрением отнесясь к тому, что Кизия на этот раз в обществе Алехандро, а не Люка. Она успокоилась, когда узнала, что им предназначены отдельные номера в противоположных концах коридора. Она снова отправилась спать, а они вышли к машине.

— На залив!

Алехандро был возбужден не меньше, чем она.

— Благодарю, Дживис!

— Слушаюсь, мадам!

Они пустили машину по холмам и чувствовали себя в каботажном суденышке, которое швыряло на волнах.

— Остановимся перекусить?

Она улыбнулась в ответ и кивнула.

— Ну вот, кого что привлекает. Меня — залив, тебя — еда. Добро пожаловать домой!

— Ни одной пиццерии не видно.

— Может, здесь их нет? В ответ он скорчил рожу.

— Есть, но мы не держим их под контролем, как в Нью-Йорке. В один прекрасный день спятившие пиццы захватят город. — Он сделал свирепое лицо, и она засмеялась.

— Ты чудак. Боже мой, посмотри, что с машиной!

Они въехали в кафе под открытым небом, где обслуживали прямо в машинах. Перед ними стоял гоночный автомобиль с сильно задранной задней частью кузова.

— Они не разобьют себе физиономии?

— Нет, конечно. Какая красивая! — восхищенно произнес он и широко улыбнулся. — Скажи-ка, ты что, никогда не видела таких машин? Ни разу в жизни?

— Насколько помню, никогда. Уж я бы запомнила! Может, в кино. Ну и ужас!

— Ужас? Красавица! Протри глаза! Она засмеялась и покачала головой.

— Только не говори, что у тебя была такая. Не пугай меня!

— Была. Моя первая машина. Потом у меня изменился вкус и я приобрел подержанный «фольксваген». В жизни все складывается по-разному.

— Это звучит трагически.

— Так и есть. У тебя была машина, когда ты была подростком?

Она отрицательно покачала головой. Он недоверчиво посмотрел на нее.

— Нет? Бог мой, да у каждого, достигшего шестнадцати лет, есть в Калифорнии машина. Ты, наверно, сочиняешь. Бьюсь об заклад, что у тебя был «роллс-ройс». Сознайся!

— Нет, — она замотала головой. Они подъехали к окошку, чтобы заказать себе «такое».

— Я хочу, чтобы вы знали, мистер Видал, у меня не было никаких «роллс-ройсов»! Я одалживала старый, рассыпающийся «фиат», когда останавливалась в Париже, и это все. У меня никогда в жизни не было машины.

— Какой позор! Но в твоей семье была, правда?

Она кивнула.

— Ага! И это был…

— О, обыкновенная машина. Четыре колеса, четыре двери, руль. Все, что обычно бывает.

— Ты хочешь сказать, что это был «роллс-ройс»?

— Нет.

Она улыбнулась ему и протянула «такое», который только что подали.

— «Бентли». А вот у моей тети был «роллс-ройс», если тебе от этого легче.

— Значительно. Давай сюда «такое». Может быть, ты прибыла сюда за три тысячи миль, чтобы увидеть своего старика, а я — чтобы поесть «такое». Какой-то «бентли». Боже!

Он с удовольствием откусил кусочек. Кизия откинулась на своем сиденье и задумалась. С ним было очень удобно — не надо ничего изображать. Она могла оставаться сама собой.

— Ты знаешь, что смешно, Алехандро?

— Да. Ты, — сказал он.

— Нет, я серьезно.

— Да что с тобой?

— Ради бога, возьми еще «такое» и успокойся.

— Не могу, меня уже распирает от газов.

— Алехандро!

— Правда. А что, с тобой такого не бывает? Или ты избавляешься?

Засмеявшись, она покраснела.

— Я отказываюсь отвечать на этот вопрос на том основании, что…

— Уверен, что ты делаешь это во сне. Громко.

— Алехандро, ты невыносим. Ну что ты болтаешь?

Он не переставая поддразнивал Кизию, когда пребывал в хорошем расположении духа, но ей это нравилось. Он был таким тихим в самолете, а сейчас снова стал веселым.

— Что я собиралась сказать вам, мистер Видал, перед тем как вы повели себя таким оскорбительным образом…

— Оскорбительным? Выдумки!

Он уже переключился на пиво и сделал глоток.

— Я собиралась тебе сказать, что… — понизив голос, начала она, — так случилось, что ты стал мне необходим. Странно, да? Мне кажется, без тебя я бы потерялась. Так хорошо, когда ты рядом.

Он отрешенно молчал.

— Да, я чувствую то же самое, — сказал он наконец, — мне не по себе, когда я не вижу тебя несколько дней. Мне надо знать, что у тебя все хорошо.

. — Так приятно чувствовать твою заботу. А когда ты не звонишь, я боюсь, что тебя могли убить в метро.

— Ты знаешь, за что я люблю тебя больше всего?

— За что?

— За твой неиссякаемый оптимизм. Твою веру в людей… «Убить в метро»… Скажешь тоже! Почему со мной может, такое случиться?

— С другими случается. Почему же с тобой не может?

— Здорово! Ты знаешь, что я думаю, Кизия?

— Что?

— Что ты в постели…

— Опять за старое? Алехандро, ты просто паршивец и грубиян. А сейчас отвези меня на залив. И учти, я этого никогда не делаю…

— Делаешь!

— Не делаю!

— Делаешь!

— Спроси Люка!

— И спрошу!

— Ты не посмеешь!

— Ага! Он тогда скажет мне правду, да? Ты делаешь!

— Нет, иди к черту!

Дебаты, перемежаемые раскатами смеха, продолжались все время, пока они выезжали из кафе. Оставшийся путь до залива они веселились и поддразнивали друг друга — и вдруг затихли. Залив лежал перед ними будто отрез темно-синего бархата, на который набросили вуаль, и она повисла на макушках моста, не закрывая вида на залив. Вдали прозвучал сигнальный рожок, по берегам залива сверкали огоньки.

— Леди, когда-нибудь я переселюсь сюда.

— Нет, не сможешь. Ты слишком любишь свою работу в гарлемском центре.

— Это ты так думаешь. Меньше всего мне хочется заниматься этим изо дня в день. Здесь не такая сумасшедшая жизнь. Как знать, может, мои попытки получить здесь работу увенчаются успехом.

— И что тогда?

— Посмотрим.

Она грустно кивнула, обеспокоенная тем, что он может уехать из Нью-Йорка. Да нет, это просто разговоры, чтобы выпустить пар. Она решила не обращать на это внимания. Так лучше.

— Когда я вижу такую красоту, мне хочется остановить время, чтобы этот момент длился вечно.

— Чудачка. Разве мы все не хотим того же? Ты когда-нибудь бывала здесь на рассвете?

Она покачала головой.

— В это время еще красивее. Город подобен женщине, которая постоянно меняется: то она невзрачная, с мешками под глазами, то превращается в такую красавицу, что ты снова влюбляешься в нее.

— Алехандро, кого любишь ты?

С того дня, когда они пили горячий шоколад у нее дома, она не думала об этом. Он почти всегда был один или с ней.

— Довольно странный вопрос.

— Совсем нет. У тебя кто-то есть? Может быть, старая любовь?

— Нет, ничего подобного. Я не знаю, Кизия, я многих люблю. Некоторых ребят, с которыми работаю, тебя, Люка, моих друзей, семью. Да кучу народу.

— Слишком многих Гораздо легче любить многих, чем одного.

— У меня так не получалось… до Люка. Он многому меня научил в этом смысле. Он не боится этого так, как я… и, может быть, ты.

— Разве не существует единственной женщины, которую ты любишь?

Она не имела права спрашивать об этом, и она это понимала, но очень хотелось знать.

— Нет. В последнее время — нет. Может быть, давно.

— Тебе надо подумать об этом. Встретишь кого-нибудь со временем.

В душе Кизия надеялась, что этого не произойдет. Он заслуживал самой лучшей женщины, такой, которая могла бы отплатить ему тем же. Он заслужил это, потому что много отдавал сам. Но втайне она надеялась, что это произойдет не так скоро. Она не готова потерять его. Все так хорошо сейчас. А если у него кто-нибудь появится, она его потеряет. Это неизбежно.

— О чем ты думаешь, маленькая? У тебя такой грустный вид.

Ему казалось, что он знает почему.

— Всякие глупости лезут в голову. Ничего особенного.

— Не переживай так. Завтра ты его увидишь. Она только улыбнулась в ответ.

Глава 32

Они увидели ее сразу, как только свернули на автостраду. Сан-Квентин. За полосой залива, которая формой напоминала палец, указывающий в сторону суши, она возникла во всем своем безобразии. Весь остаток пути она маячила перед глазами Кизии, пока не скрылась снова, когда они свернули с автострады и запетляли по старой сельской дороге.

У нее перехватило дыхание, когда громада крепости под названием Сан-Квентин снова возникла перед ними. Она наступала, как гигантский задира или дьявольское видение из кошмарного сна. Невозможно было не почувствовать себя карликом среди башен и башенок, у поднимающихся вверх бесконечных стен с изредка проступающими маленькими оконцами. Эта тюрьма цвета прогорклой горчицы вызывала не только страх. Тут пахло злобой и террором, одиночеством, горем и потерями. Сам лагерь был окружен высоким металлическим забором с пущенной поверху колючей проволокой, а во всех возможных направлениях маячили сторожевые башни с фигурами вооруженных автоматами часовых. Охранники стояли и у входа. Лица людей были печальны, многие плакали. Сохранившийся ров с перекинутыми через него разводными мостами к сторожевым башням все еще служил для защиты часовых от потенциального нападения.

Увидев все это, Кизия удивилась, как можно здесь чего-то опасаться. Кто мог вырваться отсюда? Тем не менее такое случалось. Увидев, что представляет собой это место, она поняла, почему люди идут на все, даже рискуют жизнью, чтобы убежать. Почему Люк делал все, чтобы помочь тем, кого он называл братьями. Кто-нибудь должен был помнить об узниках. Она только сожалела, что это выпало на долю Люка. Она увидела ряд опрятных домиков с цветочными клумбами в палисадниках. Домики находились за забором с колючей проволокой, в тени сторожевых башен, у подножия тюрьмы. Она поняла, что это дома охранников, живущих здесь со своими женами и детьми. И содрогнулась при этой мысли. Все равно что жить на кладбище.

Место стоянки автомобилей было все в рытвинах. Повсюду разбросан мусор. Оставалось только два незанятых места для парковки. Длинная очередь змеилась мимо караульного помещения к главному входу. Они подошли к нему лишь через два с половиной часа. Здесь их подвергли поверхностному обыску и направили к другому входу, где снова проверили карманы.

Под бдительным оком сторожевой башни они прошли в главное здание и присоединились к другим посетителям. В прокуренном, похожем на железнодорожную станцию раскаленном зале ожидания не было слышно ни смеха, ни обрывков негромких разговоров, — только периодическое позвякивание монет в автомате с кофе, журчание воды в фонтанчике для питья и изредка — короткое чирканье спичек. Каждый посетитель был предоставлен собственным страхам и мыслям.

Все мысли Кизии были сосредоточены на Люке. Они с Алехандро не проронили ни слова с того момента, как вошли сюда. Говорить, казалось, не о чем. Как и другие, они были захвачены ожиданием. Еще два часа на этих скамейках… Как давно она не видела Люка, не дотрагивалась до его рук, лица, не целовала его, не обнимала, не чувствовала его объятий. Совершенно особенных. Как и поцелуи. Все в нем было особенным. Она смотрела на него снизу вверх, во всех отношениях. Первый мужчина, на которого она смотрела снизу вверх.

Они с Алехандро прождали в общей сложности пять часов. И когда пронзительный голос селектора выкрикнул его имя, это было как во сне.

— Посетители к Джонсу… Лукасу Джонсу… Она вскочила и побежала к двери комнаты для свиданий. Лукас уже был там, заполнив собой весь дверной проем. Он спокойно улыбался. Единственным украшением длинной, серой, невзрачной комнаты были часы. По одну сторону длинных столов, предназначенных для трапез, сидели заключенные, по другую — посетители. Прохаживались вооруженные охранники. Можно поцеловать друг друга, здороваясь и прощаясь, подержаться за руки. И это все. Картина казалась ужасающе нереальной. Как будто все происходило не с ними. Они жили когда-то на Парк-авеню. Он ел с помощью вилки и ножа, шутил, целовал ее шею. Место, в котором он сейчас находился, было совсем не для него. Все это так глупо! Лица вокруг них казались суровыми, болезненными, злыми, усталыми, изможденными. Но теперь так выглядел и Люк. Что-то изменилось в нем. Она почувствовала что-то вроде клаустрофобии… Повеяло могильным холодком… Но, очутившись в объятиях Люка, почувствовала себя в безопасности. Все остальное отступило. Кизия ничего не видела, кроме его глаз. Она совершенно забыла о том, что рядом — Алехандро.

Люк приподнял ее и так сильно сжал в объятиях, что у нее перехватило дыхание. Помедлив минуту, он бережно опустил ее и снова жадно прильнул к ее губам. Его вид огорчил ее: руки стали заметно тоньше, мускулистые прежде плечи казались костлявыми. Голубые джинсы, рабочая рубашка и грубые ботинки, которые явно маловаты. Гуччи и все остальное переслали в Нью-Йорк. Кизия была там, когда прибыла посылка: все скомкано, рубашка разорвана… Увидев это, она отчетливо представила, как ее срывали с Люка.

Тогда она плакала, сейчас же слез не было — настолько она была рада видеть его! Слезы выступили на глазах Алехандро, когда он смотрел на них. Кизия прятала свое состояние за широкой улыбкой, а в глазах Люка можно было прочесть, насколько она ему необходима. В какой-то момент взгляд Люка скользнул над ее головой и нашел Алехандро. В нем была благодарность. Алехандро не помнил, чтобы такое случалось раньше. Как и Кизия, он знал: что-то изменилось. Он вспомнил настойчивую просьбу Люка приехать вместе с Кизией. Что-то произойдет, но он не знал, что именно.

Люк подвел Кизию за руку к одному из столов и обошел с другой стороны, чтобы сесть на свое место. Алехандро сел рядом. Она все улыбалась и не отрываясь смотрела на Люка — как он занимает свое место.

— О, дорогой, как я скучала без тебя! Люк нежно коснулся ее лица загрубевшей рукой, на которой снова появились мозоли.

— Я люблю тебя, Лукас, — медленно произнесла она, будто даря ему каждое слово.

В его глазах промелькнуло что-то странное.

— Я тебя тоже люблю, малыш. Сделай мне приятное!

— Что?

— Распусти волосы.

Она засмеялась и быстро вытащила шпильки.

Она могла доставить ему так мало удовольствий — любой жест становился с каждой минутой все дороже.

— Вот так лучше.

Он наслаждался, гладя нежный шелк ее волос, как человек, прикоснувшийся к бриллиантам или золоту.

— О, милая! Как я тебя люблю!

— У тебя все нормально?

— А ты не видишь?

— Я не уверена.

Алехандро видел. Он видел намного больше, чем эти двое, ослепленные каждый тем, что он хотел увидеть.

— Мне кажется, ты выглядишь неплохо, но похудел.

— Кто бы говорил! Посмотри на себя! Ну и вид!

Но глаза его говорили другое.

— Мне кажется, ты обещал присматривать за ней, Аль.

Он переводил глаза с Кизии на Алехандро, и в них мелькнула давно забытая улыбка. Он выглядел почти как прежний Лукас.

— Старик, ты знаешь, как тяжело справиться с этой женщиной?

— Это ты мне говоришь?

Мужчины засмеялись и обменялись взглядами, такими знакомыми им обоим. Глаза Люка засветились, когда он снова взглянул на Кизию. Она так крепко держала его за руки, что у нее онемели пальцы.

Это был странный визит, вызывавший противоречивые ощущения. Они испытывали страстное взаимное влечение, и в то же время что-то сдерживало его. Она это чувствовала, но не понимала что. То он был нерешительным и уходил в себя, то вдруг давал волю своим чувствам.

Час кончился неожиданно. Охранник сделал знак, и Люк быстро встал и проводил ее до того места, где они должны были попрощаться.

— Дорогая, я вернусь, как только они меня выпустят.

Она надеялась побыть еще неделю и опять навестить его, но при виде охранника растерялась, да тут еще Алехандро подошел. Все произошло так быстро. Ей хотелось побыть с Лукасом еще. Время пролетело незаметно.

— Кизия… — произнес Люк, вглядываясь в ее лицо, — ты больше не придешь сюда.

— Тебя переводят?

Он отрицательно покачал головой.

— Нет. Но ты не можешь больше приходить.

— Что за нелепость… Я… а документы в порядке?

Она была в ужасе. Она должна была прийти еще. Ей было необходимо видеть его. Они не имели права.

— Бумаги в порядке. На сегодня. Но я исключу тебя из списка моих посетителей.

Он так тихо говорил, что она едва слышала его. Алехандро слышал и понимал, что Лукас делает и почему он хотел, чтобы Алехандро приехал тоже.

— Ты в своем уме? Почему ты собираешься это сделать?

Слезы жгли ей глаза, и она ухватила его за руку. Она не понимала. Она ведь не сделала ничего плохого. И она любила его.

— Потому что все это не для тебя. Эта жизнь не для тебя. Малыш, за последние несколько месяцев ты узнала и сделала столько всего, чего не узнала бы и не сделала, не встретив меня. Что-то было неплохо для тебя, но не это. Я знаю, что все это сделает с тобой. К тому моменту, когда я выйду, ты пропадешь. Посмотри на себя: худая, нервная… ты же погибаешь. Вернись к нормальной жизни.

— Лукас, как ты можешь? По ее лицу бежали слезы.

— Потому, что я должен… потому, что люблю тебя… будь умницей, иди.

— Нет, я не хочу. Я вернусь. Я… о, Лукас! Пожалуйста!

Люк встретился глазами с Алехандро и еле заметно кивнул. Потом быстро наклонился, чтобы поцеловать ее, сжал ее плечи и, еще на миг обернувшись, шагнул к охраннику.

— Лукас, нет!

Она протянула руки, готовая прильнуть к нему, он обернулся с окаменевшим лицом.

— Перестань, Кизия. Не забывай, кто ты.

— Я ничто без тебя.

Она шагнула вперед и заглянула ему в глаза.

— Вот тут ты ошибаешься. Ты — Кизия Сен-Мартин, и ты знаешь, кто она такая. Теперь знаешь. Обращайся с ней хорошо.

Кивнув охраннику, он вышел. Железная дверь поглотила человека, которого Кизия любила больше всего на свете. Он ни разу не повернулся, чтобы бросить последний взгляд или попрощаться. Уходя, Люк ничего не сказал Алехандро. Этого и не требовалось. Короткий кивок сказал все. Он поручал ему заботу о ней. Он знал, что может не бояться. И это все, что он мог сделать. Все, что он мог отдать.

Кизия стояла среди посетителей, онемевшая, не замечающая устремленных на нее взглядов. Для невольных свидетелей это было мучительное зрелище. Одни испытывали неловкость, другие побледнели. Такое могло случиться и с ними, но не случилось. Случилось с ней.

— Я… Аль… Я… могу.

Она была растерянна и ошеломлена.

— Пойдем, любовь моя, пойдем домой.

— Да, пойдем.

За несколько минут она как будто сжалась. Ее лицо было пугающе бледным. Он понял — не надо даже спрашивать, как она. Все и так видно.

Он постарался как можно быстрее вывести ее на улицу и посадить в машину. Он был почти в таком же состоянии, как она. Он представлял, что задумал Люк. И понимал, чего ему это стоило. Она была необходима Люку — ее посещения, ее любовь, ее поддержка. Но он не обманывался насчет того, чем это обернется для Кизии. Она будет ждать годы, разрушая себя, может быть, даже доведет себя до смерти пьянством. Этого нельзя допустить! Кизия была права с самого начала: Лукас Джонс — человек с необыкновенно сильным характером. Алехандро знал, что у него самого не хватило бы мужества. Мало кто из мужчин был способен на такое, но мало кому довелось и выдержать то, перед чем сейчас стоял Люк, — выжить там, где ему было начертано. А при том, кем была Кизия, им следовало сначала уладить все с ней. Это самая сильная боль для Лукаса. Теперь все позади.

— Я… Куда мы едем? — спросила Кизия с пугающей забывчивостью, когда Алехандро включил двигатель.

— Домой. Мы едем домой. И все будет хорошо, — сказал он, обращаясь к ней как к маленькому ребенку или к больной.

Сейчас она была сразу и тем и другим.

— Я собираюсь сюда вернуться… Я вернусь. Ты ведь знаешь это, правда? Ведь он не думал так на самом деле… я… Алехандро?

В ее голосе не было огня, только смятение. Алехандро знал, что она не вернется. Люк был человеком слова. Сегодня же ее имя будет неумолимо вычеркнуто из списков. Это не оставит им ни шанса. Чтобы восстановить разрешение, понадобится шесть месяцев, а за это время многое может измениться. Шесть месяцев могут все изменить. Шесть месяцев назад Кизия встретила Люка.

Когда они тронулись, она перестала плакать. Просто тихо сидела в машине, а потом в гостиничном номере, где Алехандро оставил ее на попечение горничной, а сам отправился на собеседование по поводу работы, о которой он уже и не думал. Слишком тяжелым оказался этот день! Он быстро покончил с этим и вернулся в «Ритц». Горничная сказала, что Кизия не шелохнулась и не произнесла ни слова. Она тихо сидела в том же кресле, уставившись перед собой.

Предчувствуя неладное, он забронировал места в самолете на шесть часов вечера и молился Богу, чтобы она не вышла из шока до тех пор, пока он не доставит ее домой и не уложит в постель. Она казалась ребенком в состоянии транса, и он знал совершенно точно, что не хотел бы оставаться с ней в Сан-Франциско, когда она выйдет из этого состояния. Он должен привезти ее назад, в Нью-Йорк.

Кизия не дотронулась до еды, которую стюардесса оставила на подносе перед ней, и непонимающе замотала головой, когда Алехандро протянул ей наушники послушать музыку. Он надел ей наушники, а через пять минут увидел, как она задумчиво их снимает. Кизия напевала что-то себе под нос, потом опять замолчала. Стюардесса удивленно взглянула на нее, Алехандро с улыбкой кивнул, надеясь, что никто ничего не скажет, и опять молясь Богу, чтобы никто ее не узнал. Она выглядела рассеянной и взъерошенной настолько, что ее трудно было узнать. Но он боялся репортеров. Они могли обрушить на нее реальность, от которой она временно отключилась, находясь в шоковом состоянии. Она выглядела так, будто была под действием наркотиков, или пьяна, или потеряла рассудок. Полет стал кошмаром, который все не кончался.

Сегодняшний день был последней каплей, и он испытывал нестерпимую боль, думая о Люке, о них обоих.

— Ты дома, Кизия. Все в порядке.

— Я грязная, мне надо вымыться. Она сидела в кресле в своей гостиной, все еще не понимая, где находится.

— Я приготовлю тебе ванну.

— Тоти приготовит, — сказала она с рассеянной улыбкой.

Он купал ее, как когда-то давно своих племянниц. Кизия сидела, уставившись на краны в виде золотых дельфинов на мраморной стене. Он даже не думал о том, что та, кого он купал, — Кизия. Он хотел протянуть руки, коснуться ее, но она была где-то далеко, в каком-то нереальном мире, куда спряталась от жестокой действительности.

Он закутал ее в полотенце, она послушно надела ночную рубашку и ушла в спальню.

— А теперь ты поспишь. Правда?

— Да. А где Люк? — спросила она, посмотрев пустыми глазами, готовая вот-вот разразиться рыданиями.

— Он вышел.

Она не была еще готова к правде, он тоже.

— О, отлично.

Она вяло улыбнулась и неуклюже, как ребенок, запутавшись в простынях, забралась в постель. Он помог ей и выключил свет.

— Кизия, хочешь, я позову Тоти?

Он знал, что, если понадобится, он сможет найти номер ее телефона в адресной книге. Он подумывал, не разыскать ли еще ее доктора, но в этом пока не было необходимости.

— Нет, спасибо. Я подожду Люка.

— Хорошо. Позови, если я буду нужен тебе. Я здесь.

— Спасибо, Эдвард.

Алехандро было страшно — она его не узнала.

Он настроился на долгое ночное бодрствование в ожидании неизбежного, как он считал, взрыва. Но ничего подобного не произошло. Вместо этого он обнаружил в шесть часов утра, что Кизия уже проснулась и сидит в гостиной, босиком и в ночной рубашке. Она не собиралась спрашивать, как попала домой, кто уложил ее в постель. Он был потрясен тем, что она в абсолютно ясном сознании.

— Алехандро, я люблю тебя, но хочу, чтобы ты ушел к себе домой.

— Почему? — Ему не хотелось оставлять ее одну.

— Потому что я в полном порядке. Я проснулась в четыре утра и за последние два часа все передумала. Я понимаю, что произошло, и должна теперь научиться жить с этим. Не можешь же ты сидеть здесь и ухаживать за мной, как за инвалидом. Это несправедливо. Ты можешь употребить свою жизнь на что-нибудь более стоящее.

Ее вид говорил о том, что она не шутит.

— Не тогда, когда ты нуждаешься во мне.

— Не нуждаюсь… Не так… Пожалуйста, уходи, мне нужно побыть одной.

— Ты хочешь сказать, что выгоняешь меня?

Он хотел, чтобы это прозвучало мягче, но не смог. Они оба слишком устали, чтобы играть. Она выглядела еще хуже, чем он.

— Нет, я не выгоняю тебя, и ты это знаешь. Я только хочу, чтобы ты вернулся к своим делам и позволил мне заняться тем же.

— Что ты собираешься делать? — испугался он.

— Ничего экстравагантного. Не бойся. Она опустилась в бархатное кресло и взяла сигарету.

— Я думаю, что я не из тех, кто кончает жизнь самоубийством. Я просто хочу немного побыть одна.

Он устало поднялся с дивана, ощущая, как болит каждая косточка, мускул, каждый нерв.

— Хорошо. Я позвоню тебе.

— Нет, Алехандро, не надо.

— Я должен. Будь я проклят, если я буду сидеть у себя и думать, жива ты или нет. Если ты не хочешь разговаривать со мной, передай, как у тебя дела, кому-нибудь из обслуги — я позвоню.

Держа в руке пальто, Алехандро повернулся, чтобы взглянуть на нее.

— Почему это так важно? Потому что Люк тебя просил? — пристально глядя ему в глаза, спросила она.

— Нет. Это важно мне. Может быть, ты не заметила еще, но мне небезразлично, что с тобой происходит. Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, но хочу, чтобы ты оставил меня одну.

— Если я это сделаю, ты позвонишь мне?

— Да. Через какое-то время. Когда немного приду в себя. Где-то в глубине души я знала, что все кончено, в тот день, когда он вышел из библиотеки суда. Вот когда все должно было кончиться. Но ни у одного из нас не хватило мужества. Во всяком случае, у меня. И самое ужасное, что я все еще его люблю.

— Он тоже тебя любит, в противном случае он бы не сделал этого вчера. Он очень сильно любит тебя.

Кизия помолчала и отвернулась, чтобы спрятать лицо.

— Да. Все, что я должна сейчас делать, — научиться жить с этим.

— Ну, если тебе нужно будет с кем-то поговорить, позови. Я прибегу.

— Как всегда, — сказала она с улыбкой, которая тут же исчезла.

Опустив плечи, он направился к двери, держа в руках свой саквояж, который всегда брал в дорогу. Обернулся у двери и в доли секунды почувствовал, что испытал Люк днем раньше, отсылая ее.

— Относись ко всему поспокойнее.

— Ты тоже.

Он кивнул, дверь за ним тихо закрылась.

Пять недель она пила беспробудно. Женщина, приходившая к ней убирать, больше не появлялась, а своего секретаря Кизия освободила в первый же день. Она была одна, среди пустых бутылок, тарелок с остатками еды, в одном и том же несвежем уже пеньюаре. Единственным постоянным визитером был посыльный из винного магазина: он звонил два раза в день и оставлял пакет за дверью.

Алехандро не появился, пока его не потрясла новость, появившаяся в газетах. Он обязан ей позвонить. Он должен знать ее реакцию. Кизия была пьяна. Он сказал ей, что немедленно приедет. Схватил такси, напуганный тем, что она может увидеть газеты раньше, чем он появится. Но когда он подошел к двери, то увидел груду не читанных за пять недель газет. И был потрясен состоянием того, что раньше звалось ее домом. Свинарник… Бутылки, грязь, тарелки, переполненные пепельницы, хаос и беспорядок… А Кизия! Ее невозможно узнать! Заплаканная, нетвердо стоящая на ногах, она была пьяна… И ни о чем не знала.

Пришлось долго приводить ее в чувство, прежде чем все рассказать. Ему нелегко, но за него это сделают газетные заголовки. После того как были выпиты четыре чашки кофе и открыты все окна, чтобы впустить свежий воздух, она их увидела. И тут же все поняла. Худшее произошло.

Люк был мертв. На него напали во дворе — так было написано. «Расовые беспорядки… известный организатор тюремных волнений Лукас Джонс…». Его тело забрала сестра. Похороны должны состояться сегодня. Это не имело значения, потому что ничего не меняло. Похороны ничего не значили для Люка, так же как и для его сестры. Он никогда даже не упоминал о ней. Единственное, что имело значение, так это то, что его не стало.

— Ты знаешь, когда он умер, Алехандро? Несмотря на то, что выглядела она не очень трезвой, он знал, что она внутренне собранна.

— Это имеет значение?

— Да.

— Точно не знаю, но думаю, смогу выяснить.

— А я уже сейчас знаю. Он умер во время суда. Они убили его. Но в тот день он умер красивой смертью, гордый и сильный, такой, каким был всегда. Все, что они сделали с ним потом, останется на их совести.

— Думаю, ты права.

По его лицу текли слезы. Он плакал о том, что случилось с Люком, с ней. В каком-то смысле она тоже умерла. Пьяная, неопрятная, больная, измученная, сломленная воспоминаниями и теперь — его смертью. Он вспомнил тот день в библиотеке, когда Лукас ушел в зал. Она была права. Он ушел высокий и гордый. И она рядом с ним была уверенной и сильной. В них было что-то, чего он никогда не замечал раньше. А сейчас один уже умер, а другая умирала. Все это напоминало кошмарный сон. Лучший друг был мертв, а он любил его женщину. Ни при каких обстоятельствах он уже не сможет сказать ей об этом — Лукаса не стало.

— Не плачь, Алехандро.

Она смахнула его слезы и коснулась его волос.

— Пожалуйста, не плачь.

Кизия не могла знать, что вместе с ними он оплакивал и самого себя. Она наклонила его голову к себе так нежно, что он почти не чувствовал ее рук, посмотрела ему в глаза и осторожно поцеловала в губы.

— Самое смешное, что я тоже тебя люблю. Странно, правда? И притом уже давно.

Она все еще не протрезвела, и он не знал, что ответить. Может быть, Кизия потеряла рассудок от потрясений и бед? Может, она его и не целовала… ему это только приснилось.

— Алехандро, я тебя люблю.

— Кизия?

Он почувствовал, что имя ее звучит странно в его устах. Она принадлежала Люку, а Люк был теперь мертв. Но как Люк может быть мертв? И как может она любить их обоих? Сумасшествие.

— Кизия?

— Ты слышал? Я тебя люблю. Люблю. Он очень долго смотрел на нее. Щеки его все еще были мокрыми от слез.

— Я давно тебя люблю. Я полюбил тебя с первого дня, когда он познакомил нас. Но я никогда не думал… Я только…

— Я тоже никогда не думала. Так бывает только в плохих романах. И это очень-очень странно.

Она подвела его к дивану и села рядом, откинув голову и закрыв глаза.

— Это так неожиданно для меня, — сказал он.

— Тогда почему бы нам на время не оставить друг друга в покое?

— Чтобы ты могла спиться и умереть?

Его голос прозвучал неожиданно громко и горько.

Произошло то, о чем он мечтал, и он сам собирается это разрушить. Что за ирония судьбы!

— Нет, чтобы я могла подумать.

— И пить?

— Не твое дело.

— Тогда иди к черту! — закричал он, вскочив на ноги. — Я тебя люблю и совсем не собираюсь смотреть, как ты погибаешь! Убиваешь себя, как последний жалкий алкоголик. Если ты так решила поступить со своей жизнью, пожалуйста, но только без меня! Будь ты проклята! — Он заставил ее встать и начал трясти, пока она не почувствовала, что почва уходит из-под ног, и не начала протестовать:

— Перестань! Оставь меня в покое!

— Я люблю тебя, ты что, не понимаешь?

— Нет, не понимаю… Я больше ничего не понимаю… Я тоже тебя люблю… Ну и на кой черт? Мы привяжемся друг к другу, полюбим друг друга, будем необходимы друг другу и вдруг в один прекрасный день снова обрушится небо? Кому это нужно? Будь проклято все!

— Мне нужно! Ты нужна мне!

— Хорошо, Алехандро, хорошо… а сейчас сделай мне одолжение — оставь меня одну. Пожалуйста.

Ее голос дрожал, а в глазах стояли слезы.

— Хорошо, детка, как хочешь.

Дверь тихо закрылась за ним, а спустя пять минут раздался звук разбитого стекла. Она схватила газету с той ужасной статьей на первой полосе и швырнула ее в окно с такой силой, что стекло разбилось.

— Будьте вы все прокляты! Идите к дьяволу!

Глава 33

В конце недели в газетах появился снимок. Оба — и Алехандро. и Эдвард — увидели его: Эдвард — с болью, Алехандро — он был поражен неожиданностью. Кизия Сен-Мартин, направляющаяся самолетом в Женеву «отдохнуть от напряжения светской жизни». Казалось, что газеты уже успели забыть о том, что она имела отношение к Люку. Быстро люди все забывают!

Было написано, что она собирается покататься на лыжах, но не сказано где. Ее шляпа была надвинута так низко на лоб, что Алехандро ни за что бы ее не узнал, если бы не подпись. Он опять подивился тому, что им удалось избежать внимания репортеров на пути в Сан-Франциско и обратно. В том состоянии, в котором она находилась, это вызвало бы сенсацию.

Он долго сидел в небольшом офисе с облупившимися стенами, разглядывая снимок. Так, говорят, Женева. А что дальше? Когда он услышит о ней снова? Он помнил ее последний поцелуй всего несколько дней назад. А теперь ее нет. Он чувствовал себя пригвожденным к стулу, приклеенным к полу, он — часть этого здания и так же разрушается, как оно. Все в его жизни пошло к чертям. Работа омерзительна, город ненавистен, его лучший друг мертв, и он любит девушку, с которой не может быть вместе. Даже если бы этого хотел Люк. Люк знал, что она будет нуждаться в помощи. Но никогда не говорил напрямик. Безумие, но надо как-то налаживать свою жизнь. Алехандро сидел, все еще уставившись на это слово — «Женева».

— К тебе пришли, Алехандро, — открыв дверь, произнес кто-то из ребят.

— Кто?

— Инспектор по делам условно осужденных — по поводу Перини, я думаю.

— Пошли его к черту!

— Правда? — испуганно спросил паренек.

— Да нет, конечно. Можешь прислать его ко мне через пять минут.

— А что мне с ним делать пять минут?

— Не знаю, черт побери. Делай что хочешь. Двинь ему, спусти с лестницы. Дай ему кофе… Мне плевать, что ты будешь с ним делать.

Алехандро схватил газету и швырнул ее в корзину.

— Хорошо, хорошо. Не выходи из себя. Он никогда еще не видел Алехандро в таком состоянии.

Отель в Виллар-Сур-Оллон очень ее устраивал. Высоко в горах, сплошные школы, почти нет туристов, разве что изредка наезжают чьи-нибудь родители. Она остановилась в огромном полупустом отеле, где пила чай в обществе семи пожилых дам под звуки виолончели и скрипок. Она много гуляла, пила горячий шоколад, рано ложилась спать и читала. Где она, знали только Симпсон и Эдвард, да и тех она просила ее не беспокоить. Кизия не хотела писать никому до поры до времени, и даже Эдвард отнесся к этому с пониманием. Он еженедельно посылал ей письма с информацией о том, как обстоят дела с ее финансами, не надеясь на ответы. И правильно делал, потому что ответов быть не могло. Лишь в середине апреля она почувствовала, что сможет уехать.

Она добралась поездом до Милана, переночевала там и направилась во Флоренцию. Смешавшись с толпой ранних весенних туристов, она бродила по музеям, заходила в магазины, гуляла на берегу Арно и старалась ни о чем не думать., Тем же самым она занималась и в Риме. Это было еще приятнее, потому что уже наступил май. Солнце пригревало, люди ожили, на улицах играли уличные музыканты. Она встретила нескольких друзей, поужинала с ними и… обнаружила, что начала исцеляться.

В начале июня, взяв напрокат «фиат», она устремилась на север, в Умбрию, а потом в Сполето, где должен был состояться музыкальный фестиваль. Наконец, проехав через Альпы, очутилась во Франции.

Она танцевала в Сен-Тропезе, играла в Монте-Карло, провела уик-энд в Сен-Жан-Кап-Ферра, взяв яхту у друзей, а в Каннах купила себе дорожные сумки Гуччи. В Провансе она начала опять писать, застряв на три недели в крохотном отеле, где подавали самый лучший паштет из тех, что ей доводилось есть.

Здесь ее и настигла книга Люка, которую не без колебаний ей отправил Симпсон, снабдив рецензиями. Ничего не подозревая, она открыла пакет однажды утром… Босиком и в ночной рубашке она стояла на балконе, наслаждаясь солнечным теплом, любуясь окрестными холмами и полями. Почти целый час она просто сидела, скрестив ноги, на полу балкона, держа книгу на коленях, поглаживая и не решаясь раскрыть. Суперобложка была красивая, а фотография Люка на последней странице — просто замечательная. Снимок был сделан еще до того, как она его встретила, — точно такой же стоит у нее на письменном столе в Нью-Йорке. Фотограф запечатлел его в Чикаго. Он шел по улице, в белой водолазке, темные волосы ерошил ветер, плащ переброшен через плечо. Приподняв одну бровь, он саркастически улыбался в камеру, еле сдерживая смех. Увидев эту фотографию, она немедленно ее выпросила.

— Зачем она тебе нужна?

— Ты такой сексапильный здесь, Люк.

— Господи, надеюсь, мои читатели так не считают.

— Почему же? — удивленно спросила она, глядя на него снизу вверх. Он поцеловал ее.

— Я предпочитаю, чтобы у меня был умный вид.

— Здесь и то и другое. Можно, я возьму ее?

Он смущенно пожал плечами и подошел к зазвонившему телефону.

Она забрала фотографию и поместила ее в серебряную рамку. Люк был на ней как живой, и она была рада, что именно этот снимок выбрали для обложки. Его должны видеть таким…

Она не скоро оторвала взгляд от фотографии. Книга лежала у нее на коленях. По щекам тихо катились слезы, которых она не чувствовала, застилая туманом прекрасный вид. Но взор ее был устремлен не на поля, а в прошлое.

— Вот, детка, какие дела…

Она говорила вслух и улыбалась сквозь слезы, вытирая лицо краем ночной рубашки. Ей чудилось, что Лукас тоже улыбается ей. Где бы она ни была, он будет повсюду с ней, согревая ее. А она будет улыбаться ему. Он будет с ней всегда. В Нью-Йорке, в Швейцарии, во Франции. Он был теперь частью ее, ее утешением. Она снова посмотрела вдаль на поля, мягко повела плечами и прислонилась к креслу, все еще держа книгу в руках. Внутренний, голос подсказывал ей, что надо открыть книгу, но она не могла. Вглядываясь в лицо на снимке, как будто надеясь увидеть его идущим по этой давно забытой улице в Чикаго, она словно опять услышала голос, поддразнивающий ее: «Давай, милая, да открой же, черт возьми!»

Она открыла — осторожно, затаив дыхание и боясь взглянуть внутрь. Она чувствовала это, едва прикоснувшись к книге, но чувствовать — одно, а видеть — другое. Она не знала, сможет ли выдержать, но должна была выдержать. Теперь ей страстно хотелось увидеть, и она знала, что он тоже хочет, чтобы она увидела. Люк никогда ей не говорил, но она чувствовала, знала всегда: книга посвящена ей.

Слезы заструились по ее лицу, когда она начала читать. Но это были не горестные слезы, а слезы нежности, благодарности, любви. Он подарил ей не печаль, а сокровище. Люк не переносил печали. Он был слишком жизнелюбив, чтобы чувствовать дуновение смерти. А печаль — это смерть.

"Кизии, которая всегда со мной.

Мое второе "я", мое утешение, мой друг. Отважная женщина, ты согрела мою жизнь. Наконец мы оба дома. Ты можешь гордиться этой книгой, — это лучшее, что я могу дать тебе сейчас.

С благодарностью и любовью Л.Д."

«Наконец мы оба дома». Да, это так. Стоял конец августа. Теперь последнее испытание для нее. Марбелья. И Хилари.

— Боже мой, дорогая, ты прекрасно выглядишь! Такая загорелая и свежая! Где же ты была?

— Везде, — ответила она, смеясь, и откинула волосы со лба.

Прошло много времени, и ее лицо снова округлилось. Маленькие морщинки появились у глаз, но выглядела она и впрямь неплохо.

— Сколько ты сможешь пробыть? Из твоей телеграммы ничего нельзя было понять, непослушный ты ребенок!

Кизия вернулась в старый, привычный мир. Дорогая, любимая Хилари. Слово «ребенок» рассмешило ее. А в общем, почему бы нет? В конце июня был день ее рождения. Ей исполнилось тридцать.

— Я пробуду несколько дней, тетя Хил, если для меня найдется комната.

— Всего-то? Дорогая, но это ужасно! Конечно же, найдется, что за глупости.

У нее нашлись бы комнаты еще по меньшей мере для четырнадцати гостей, да еще с прислугой.

— А почему бы тебе не задержаться подольше?

— Мне нужно вернуться.

Она приняла из рук дворецкого чай со льдом. Они стояли у теннисных кортов, где играли другие гости.

— Вернуться — куда? О, Джонатан явно делает успехи, ты не находишь?

— Несомненно.

— Боже мой, как глупо с моей стороны. Ты же незнакома с ним. Прекрасный человек.

— Копия Уитни, — улыбнулась Кизия.

— Ну и куда же ты собираешься вернуться? — держа в руке охлажденный мартини, осведомилась она.

— В Нью-Йорк.

— В это время года! Дорогая, ты сошла с ума!

— Может быть, но я там не была почти пять месяцев.

— Ну, тогда еще один месяц вряд ли что-то изменит.

— Меня ждет работа.

— Работа? Какого рода? Благотворительность? Но ведь летом в городе никого нет. Надеюсь, ты не работаешь?

Хилари выглядела несколько смущенно. Кизия улыбнулась.

— Работаю. Пишу.

— Пишешь? Но зачем?

Она была ошеломлена. Кизия с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Бедная тетя Хил!

— Я пишу, потому что мне это нравится. И притом очень.

— Это что-то новое.

— Нет, не совсем.

— А ты можешь писать? Прилично, я имею в виду.

На этот раз. Кизия не сдержалась и рассмеялась.

— Не знаю. Пытаюсь. Я вела постоянный раздел в газете под именем Мартина Хэллама. Но это не самое лучшее, что я делала. — На лице Кизии появилась озорная усмешка. Хилари взглянула изумленно.

— Что? Какое безрассудство! Ты… Господи, Кизия, как ты могла?

— Это меня забавляло. А когда мне это надоело, я перестала. И не расстраивайся так. Я никогда не писала ничего дурного о тебе.

— Нет, но ты… Я… Кизия, ты меня просто удивляешь.

Она взяла у дворецкого еще рюмку мартини и пристально посмотрела на племянницу. Девушка вела себя странно. Всегда так было, а теперь еще это.

— В любом случае глупо возвращаться в августе, — произнесла она, все еще не придя в себя. — И раздела этого больше не существует.

Кизия хмыкнула.

— Знаю, но я собираюсь обсудить вопросы, связанные с книгой.

— Книга, в основе которой слухи? — побледнев, спросила Хилари.

— Нет, конечно. Это в некотором роде политическая тема. Долго объяснять.

— Понятно. Теперь я буду дрожать… пока ты не пообещаешь не писать гадостей о моих гостях. — Хилари пришла в голову мысль, что она сама теперь сможет распустить очень забавные кое для кого слухи: «Ты знала, дорогая, что это моя племянница писала под именем Мартин Хэллам?»

— Не волнуйся, тетя Хил, я больше не пишу о таких вещах.

— А жаль, — заметила та после третьего мартини, заметно смягчившего удар.

Взяв вторую порцию чая со льдом, Кизия посмотрела на нее.

— Ты еще не видела Эдварда?

— Нет. А он здесь?

— Ты даже не знаешь?

— Нет, не знаю.

— Ты была где-то в стороне от больших дорог, правда? Так где, говоришь, ты недавно побывала? — спросила Хилари, возобновляя наблюдение за действиями Джонатана.

— В Эфиопии, Танзании. В джунглях, в раю, в аду. В обычных местах.

— Как это мило, дорогая… очень мило. Видела кого-нибудь из знакомых? — поинтересовалась Хил, слишком занятая наблюдением за Джонатаном, чтобы слышать ответ.

Но тут появился Эдвард. Встреча их была теплой, но в его обращении с ней чувствовалась настороженность.

— Никогда не думал, что увижу тебя здесь. Это было странное приветствие, после всего, что произошло, и после такой длительной разлуки.

— Я тоже не ожидала тебя здесь встретить. Она засмеялась и обняла его, что напомнило ему старые добрые времена.

— Как ты?

— А как ты находишь?

— Я всегда хотел тебя видеть именно такой: загорелой, здоровой и спокойной. «И трезвой, слава Богу», — подумал он.

— Все так. Прошло много времени. Целая вечность.

— Да, я знаю.

Он понимал, что никогда не узнает всего до конца, но был убежден: то, что с ней произошло, чуть не погубило ее.

— Ты побудешь какое-то время?

— Всего несколько дней. Я должна вернуться. Симпсон собирается обсудить со мной вопрос о книге.

— Это же отлично!

— Я тоже так считаю.

Она счастливо улыбнулась и взяла его под руку, чтобы немного пройтись.

— Пойдем, — сказал он. — Расскажи мне об этом. Давай сядем вон там, под деревьями.

Он взял с серебряного подноса еще два чая со льдом и направился к дальней беседке. Им было о чем поговорить, и впервые за много лет она была, кажется, не против разговора. Он очень скучал без нее, но время не прошло для него бесследно: он наконец понял, что она значила в его жизни и чего от нее требовать нельзя. Он старался теперь понять тех, кого любил, и примирился с ролью человека, от которого требовалось лишь понять и принять. Он чувствовал себя последним провожающим на платформе, мимо которого проносились поезда…

Впервые в жизни Кизия почти с сожалением покидала Марбелья. За время, проведенное здесь, — теперь и раньше, — она помирилась с тысячью духов, которые ее посещали, и не только Люка, но и других. Она освободилась даже от духа матери. Наконец. И теперь могла вернуться.

Это смешно, но, возвращаясь из Испании домой, она вспомнила в самолете то, что ей когда-то говорил Алехандро: «Вся эта жизнь — часть тебя, Кизия. Ты не можешь этого отрицать». И хотя она не могла уже жить той жизнью, она больше не проклинала ее. Она свободна теперь.

Кизия получила удовольствие от полета. Нью-Йорк, раскаленный и удушливый, прекрасен и полон жизни. Хилари не права. Он привлекателен даже в августе. Может быть, здесь нет сейчас важных персон, но все остальные на месте. Город жил своей обычной жизнью.

Ее никто не встречал — никаких фотографов, никого. Только Нью-Йорк. И этого достаточно. Ей так много предстоит… Сейчас поздний вечер, пятница. Она приедет домой, распакует вещи, вымоет голову и первое, что сделает утром, — отправится на метро в Гарлем. Сразу же. Она вернулась домой из Испании из-за своей книги, но еще из-за Алехандро. Это время пришло. По крайней мере для нее. Она давно собиралась… Теперь она окончательно готова. Для него. Для себя самой. Он был частью ее прошлого, с которой она не собиралась расставаться. Он нужен ей в настоящем.

А настоящее прекрасно. Она сбросила все оковы, счастлива, свободна и захвачена тем, что ждет ее впереди… Люди, места, которые надо посетить множество дел, книги — их предстоит написать. Завоеванный мир лежит у ее ног, а новые миры еще будут завоеваны. А главное, она победила себя: ей нечего больше бояться, и это самое важное. Она больше не была ничьей собственностью, она обрела себя. Навсегда.

Дни с Люком драгоценны и незабываемы, но наступят новые рассветы… серебряные рассветы, напоенные солнцем. И в этой новой жизни есть место для Алехандро — если он пожелает, а если нет, — что ж, она с улыбкой встретит полдень.

Content

Даниэла Стил
Обещание страсти

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33