Татьяна Степанова

Темный инстинкт

«Покорный раб ищет Строгую Госпожу».

Из газеты брачных объявлений

Глава 1

СОН

"Это был странный пугающий мир, где бесконечными вереницами шествовали рыжие муравьи величиной с кошку, где по стенам разрушенных домов вился багровый плющ, где капля за каплей назойливо долбила камень и от влажной духоты было нечем дышать.

И все это, милая Елена Александровна, я видела и ощущала чрезвычайно отчетливо, с ужасом понимая — это и есть ТО САМОЕ МЕСТО, где мне и надлежит теперь обитать. Мое убежище, моя последняя нора. Но прежде я должна освободить его от… Я путано рассказываю, но не беда — вы поймете, а бумага стерпит. Словом, там, на полу, покрытом какими-то домоткаными половиками (отчего именно домоткаными, интересно?), лежал труп. Я не могу уточнить, хотя и подозреваю, как для вас это важно, принадлежало ли то призрачное тело мужчине или женщине. Этого я не знала тогда во сне. Знала только, что от трупа я должна во что бы то ни стало избавиться. От этого зависит сама моя жизнь. И вот я схватила тело за ноги и волоком потащила в ванную, понимая, что вынести тело целиком мне не под силу. А значит, для того чтобы избавиться от этого ужаса, мне сначала предстоит расчленить его. Ванна, старая и ржавая, словно плыла сама по себе в серой пустоте. Я опустила тело в ванну, извлекла откуда-то снизу пилу (просто протянула руку и взяла — понимаете?), приложила ее сначала к коленям. Затем подумала, что легче было бы начать с рук, с плечевого сустава. А затем уже подумала, что самое страшное — это отчленять голову.

И тут в это самое мгновение я увидела; ОН смотрит на меня. И глаза его — мои глаза. И проснулась!"

Елена Александровна опустила письмо на колени и вопросительно взглянула на своего внука Сергея Мещерского, стоявшего у окна, за которым сеял мелкий, скучный московский дождик. Мещерский привез ей продукты, газеты, а также почту. Делал он это регулярно — каждый вторник и каждую пятницу. Сегодня и была как раз пятница, а на дворе стоял сентябрь, золотой и тихий.

— Ну и что ты на это скажешь, Сереженька? — Она отложила письмо в сторону и сняла очки-хамелеоны.

Мещерский пожал плечами.

— Сейчас редко кто пишет письма, баба Лена.

— Марина писала мне всегда.

— И всегда рассказывала свои сны?

— Не смейся.

— Да разве я смеюсь? Я умиляюсь. Прислать письмо только для того, чтобы рассказать мерзкий сон. Стильно, ничего не скажешь. Она что, объяснений от тебя требует?

— Марина тревожится.

Мещерский отвернулся к окну. Баба Лена в своем репертуаре — вещие сны, гадание мадам Ленорман, предсказавшей судьбу Наполеона, карты Таро, труды Блаватской на прикроватном столике, статьи о проблемах месмеризма (да-да! — статьи и какие, несмотря на груз восьмидесяти лет) в новомодный теософский журнальчик «Светоч жизни», посещение «Сред» в культурном центре музея Рериха.

И длинная очередь тех, кто приходит в эту тесную однокомнатную квартирку в доме у Павелецкого вокзала (в том самом, где гастроном), чтобы посоветоваться с «милой, чуткой, мудрой Еленой Александровной о сугубо личном, деликатном и крайне важном».

Баба Лена вот уже лет двадцать как слыла одной из самых влиятельных и модных столичных гадалок и предсказательниц. Как ей удавалось столько лет держаться на гребне мистического успеха, внук ее Сергей Юрьевич Мещерский только диву давался. Однако среди посетителей Елены Александровны сплошь и рядом попадались люди известнейшие — балерины, музыканты, актеры, певцы, художники. Ей звонили со всех концов бывшего Союза — из Тбилисской духовной академии. Ассоциации ясновидцев Эчмиадзина, Львовского Круга Посвященных, Сербской Лиги Радуги и многих других модных и весьма туманных организаций. Одно время (как раз перед последними выборами) в квартирку на Павелецкой зачастили какие-то юркие бородатые человечки — все вроде какие-то «аналитики», политологи, обозреватели чего-то и при чем-то, секретари-референты исполнительных комитетов каких-то партий и доверенные лица кандидатов в депутаты. И все они жаждали, а точнее, даже пылко алкали немедленных и максимально точных прогнозов, обещаний, категорических ответов новоявленной великой Дельфийской Пифии, увы, потерявшей свой традиционный треножник.

От всего этого утомительного и крайне распущеннопо-литизированного бедлама у милейшей Елены Александровны резко подскочило артериальное давление, и она, по ее горделивому выражению, «недвусмысленно указала политиканам на дверь».

— Я не шарлатанка, — гневалась баба Лена. — Этим молодчикам более подошли бы те, с позволения сказать, колдуны, которые публикуют объявления в газетах, продающихся в электричках: «Приворожу с гарантией. Оплата по конечному результату».

С тех пор она предпочитала давать консультации только избранному кругу лиц — в основном давним и проверенным своим клиентам, в числе которых, как знал Мещерский, была и…

— Марина пишет, что похудела на одиннадцать килограммов, — Елена Александровна вновь вернулась к письму. — За границей сейчас сносно лечат от ожирения. Не хмыкай, пожалуйста. Избыточный вес — проблема всех выдающихся певцов. Это плата за голос. У них всех что-то происходит с диафрагмой. Взгляни хотя бы на Паваротти.

А для певиц эта проблема нередко вообще оборачивается катастрофой. Тем более при таких щекотливых обстоятельствах, как у Марины.

Мещерский оторвался от созерцания заоконного пейзажа и уселся в кресло напротив. Баба Лена уже все уши прожужжала про свою Марину. Правда, совсем уж ничего о Марине Ивановне Зверевой стыдно было бы не знать:

О ней, кстати, охотно и подобострастно повествовалось в последнем выпуске передачи «Оперная сцена». Зверева была знаменитой певицей, несравненным меццо-сопрано, жемчужиной русской оперной школы. Последние десять лет она выступала только за рубежом. Но Мещерский еще помнил те времена, когда в начале восьмидесятых он студентом-первокурсником вместе с Еленой Александровной посещал Большой театр, когда там давали «Бориса Годунова», где Зверева блистала в роли Марины Мнишек. После каждой ее арии партер и ложи взрывались громом аплодисментов.

— Она что, совсем уже не поет в театре? — спросил он. надо же было проявить уважение к бабуле и выказать заинтересованность в том, что ее занимало в данную минуту.

— Она дает только сольные концерты. Ей платят столько, что теперь она может уже это себе позволить. Записи мне, между прочим, присылает с каждого.

— Ба, а ей сколько лет-то?

— Кажется, пятьдесят два.

— И ты говоришь, она опять вышла замуж?

— Вышла. Год назад. А что тут удивительного? Ну что ты все время хмыкаешь? Ты вылитый твой дед-покойник.

Он тоже все вот так губы кривил. Где тебя воспитывали, оболтуса?

— В интернате. Ну, извини. Забавно стало. И в который же раз она промаршировала под венец? В третий, в четвертый?

— Это ее четвертый зарегистрированный брак.

— Живут же люди. Тут и один-то раз никак не женишься. Мда-а, здорово. Ну а что она от тебя-то хочет по поводу этого своего кошмарика?

— Она хочет, чтобы ей помогли. Ты помог.

— Я?

— Именно ты. Не знаю, откуда у нее уверенность, что на столь легкомысленного субъекта можно положиться в трудную минуту, — Елена Александровна поджала губы. — Но именно этого она хочет… Словом, она просит тебя приехать в Сортавалу и побыть там, пока окончательно не решится дело с…

— С чем же?

— С оглашением завещания.

Мещерский поморщился.

— Да, чудные времена наступили, Сереженька, — Елена Александровна заметила реакцию внука. — Звучит как, а? Оглашение завещания! Фу-ты ну-ты — ножки гнуты.

Но все дело в том, что сейчас появились люди, которым действительно есть что завещать. Много таких народилось — словно шампиньонов на куче сам знаешь чего. Откуда деньги? О, этого нам уже не скажут. Но Марина не из их породы. Она великая певица. Гений. По ее жизни будут судить о нашем времени — о конце века, конце тысячелетия. И вообще, близятся сроки, Сереженька, близятся.

Я чувствую это. Мир меняется. И этот сон — только предвестник.

— Чего предвестник, баба Лена? — Мещерский задавал вопросы с добродушным любопытством. Бабулю снова кинуло в пучину мистических символов.

— Надвигающихся событий, мой мальчик. Какие они будут, гадать не хочу — не знаю. Но что будут, я чувствую.

Мы все скоро в этом убедимся.

— Этот сон — результат плотного ужина. Сама же говоришь — Зверева толстая, поесть любит. Вот и приснился кошмар с трупом.

— Труп — это как раз не самая важная деталь этого сновидения, — Елена Александровна откинула гладко причесанную седенькую головку на спинку кресла. — Еще Птолемей Эфесский в своем труде «О снах и событиях» указывал, что мертвецы обычно снятся к переменам погоды. И это проверено практикой.

— Ну да, к дождю. А что же тебя тогда в этом кошмаре так насторожило? Погоди-погоди, — Мещерский даже оживился. — Я сейчас вспомню, что она там еще перечисляла: гигантские муравьи.., брр — пакость, багровый плющ, ванна, пила… И привидится же такое: расчленение жмурика. А по-твоему, какая в этом сне ключевая деталь?

Ну что старичок Фрейд мог из всего этого извлечь?

Елена Александровна не отвечала. Мещерский подождал, потом взял письмо.

— И все же я прошу тебя, Сережа, съезди к Зверевой и погости у нее недельку-другую, пока там все не уладится. — Елена Александровна протянула руку и погладила внука по голове. — Она пишет, там соберутся родственники, ее друзья. Заодно и познакомишься с ними. И с новым ее мужем тоже. Думаю, это будет весьма интересно.

— Значит, это она родственников боится? Из-за завещания, да?

— Марина в своей жизни, а она была у нее трудной, никогда и ничего не боялась. Но у каждого из нас наступает момент, когда теряем ощущение реальности. И вот в такие периоды обращаемся к волхвам. Нас страшит свобода самостоятельного выбора. И все кажется, что кто-то — неважно, по кофейной ли гуще, по картам ли, звездам — укажет нам самый верный, самый безболезненный и легкий путь. Как будто это возможно! Но Марина не стала бы просить такой банальной и лживой подсказки. Она всегда все решала для себя сама — и в творчестве, и в жизни. И сейчас тоже решит… Бог даст. Но ей просто необходимо, чтобы рядом с ней оказался человек или люди, которые смогли бы успокоить ее тревогу и защитить ее.

— Да от кого защитить-то? — воскликнул Мещерский. — Ну скажи прямо: певица боится семейного скандала из-за завещания и хочет нанять кого-нибудь, например, телохранителя, который смог бы все это безобразие пресечь. Ну так, нет?

— Пусть будет так, если тебе проще именно этой фразой обозначить складывающуюся ситуацию. К слову, там чудесные места — Карелия, Ладога. Северный рай. Дача комфортабельная в сосновом лесу на берегу озера. Все равно ведь ты в отпуске, бездельничаешь.

— Мы с Кравченко хотели в Сочи махнуть на той неделе. У него тоже отпуск с понедельника.

Елена Александровна улыбнулась. Она преотлично знала Вадима Кравченко — закадычного приятеля своего внука.

— В таком случае поезжайте вдвоем. Тем более твой приятель профессионал в подобных делах, ты сам мне хвастался.

Мещерский снова поморщился. Кравченко, в прошлом кадровый офицер КГБ (а потом ФСБ), в настоящее время тянул лямку (за очень даже неплохие, как он выражался, бабки) начальника личной охраны у столичного бензинового короля Василия Чугунова, более известного в деловых кругах под кличкой Чучело. Однако его босс вот уже три месяца подряд как лечился от цирроза печени в частной клинике в Бад-Халле в Австрии. И намеревался пробыть там до самой глубокой осени.

Кравченко неотлучно провел возле него все лето, а теперь, сдав опостылевшее больничное бдение напарникам-телохранителям, приводил в порядок дела службы безопасности в московском офисе Чугунова. С понедельника же у него наступал законный отпуск.

Ну что ж, в принципе Вадька, если б захотел, смог бы составить ему компанию — Мещерский вздохнул и спросил примирительно:

— А что вдруг Зверева в такую глушь забивается — в Карелию? Что, другого места не нашлось для родственного съезда?

— Ну какая глушь? Там курорт, целебные воды. Раньше очень славились. Ее первый муж, ныне покойный, построил там дачу, считай что виллу, — это когда они Государственную премию получили за постановку «Царской невесты», — в кооперативе. Тогда, в семидесятых, весь Большой театр строил дачи в Прибалтике — в Эстонии, на Рижском взморье, в Клайпеде. А Зверева с мужем и еще некоторые остановились в Сортавале. Она пишет, там очень красиво: настоящая маленькая Финляндия. И дом превосходный, она его несколько лет назад перестроила.

Туда время от времени наведывались дочь и сын, дети первого мужа от первого брака. А потом, — Елена Александровна снова улыбнулась, — Марина верит в особую благотворную ауру этого места. В этом доме она всегда чувствовала себя хорошо.

Мещерский не выдержал и снова хмыкнул. Престарелая дама посмотрела на внука с сожалением.

— Не смейся над старухой бабкой, о, она еще не выжила из ума. Дома, где мы живем, влияют на наши судьбы.

Вот, например, кумир твоего детства Брюс Ли купил дом в Гонконге, предварительно не посоветовавшись с тем, с кем нужно. А потом что-то почувствовал. Что-то такое, понимаешь? Нехорошее. Пошел, спросил старых людей.

А прогноз оказался самый мрачный: проклятое место. Но деньги уплачены, разве дом бросишь? Ну и остался. А что с ним стало, ты знаешь лучше меня. Далее: его сын Брендон Ли жил в том же доме. Как он кончил, какой нелепой. и загадочной гибелью на съемках фильма — ты тоже читал, наверное. Так что… — Елена Александровна устало закрыла глаза. — А Сортавала очень тихое место: сосны, озеро, скалы, чайки. Из Питера добраться просто. Семья съедется туда на отдых, ну, заодно и дела должны решиться.

Мещерский хотел было спросить, зачем певице вдруг приспичило так срочно решать имущественно-наследственные вопросы и втягивать в это решение родственников, но вместо этого спросил совсем о другом:

— Ба, а у тебя ее записи есть? Хочется услышать ее голос. Ну, чтоб окончательно с тобой согласиться.

Старушка молча кивнула на столик в углу комнаты.

Там стоял магнитофон-двухкассетник (подарок внука).

Кассета была уже вставлена. Мещерский включил. Слушал молча.

— Это ария принцессы Эболи из «Дон Карлоса», — сообщила Елена Александровна наставительно.

Мещерский кивнул: Верди. Ария кончилась. Секунду было тихо, а затем с пленки зазвучал новый голос — высокий, чистый, кристально ясный. Совершенно иной по тембру и окраске.

— Неужели это тоже она? — Мещерский обернулся. — От таких низких нот к такому… Как она поет!

— Это не она поет.

— Не она? Я думал, что на этой кассете у тебя нет других певиц.

— Это не певица, — Елена Александровна тяжело поднялась из кресла. — Это «Пирр и Деметрий», редко исполняемая опера Скарлатти. И поет в ней редчайший голос — мужское сопрано.

— Мужское?! Но это.., черт возьми, это же женский голос!

— Это поет Андрей Шипов. Восходящая звезда русской оперы. Муж Марины, с которым ты, надеюсь, скоро познакомишься.

Мещерский смотрел на магнитофон, недоверчиво вслушиваясь в нежные рулады, причудливое кружево сложнейшей колоратуры этого, как оказывается, не женского, но никак и не мужского, а какого-то ангельского голоса — небесного, абсолютно бесполого.

* * *

Прошло три дня. Теплым вечером, навевавшим мысли об ушедшем лете, Мещерский и Кравченко сидели в комнате отдыха на тренировочной базе охранной фирмы «Стальная лилия», где Кравченко по контракту консультировал группу выпускников.

Мещерский стал гостем «Стальной лилии» не впервые.

И каждый раз его здесь чем-нибудь да удивляли. Однажды он наблюдал тренинг новичков. В зале для стендовой стрельбы дюжие молодцы занимались странной гимнастикой — быстро и резко приседали, прыгали, бежали на месте, а затем молниеносно выхватывали пистолет и по-ковбойски (несколько нелепо и картинно) палили по мишеням. Тренер пояснил тогда Мещерскому, что у новичков искусственно вызывается чувство страха: "Семьдесят приседаний — и достигается нужная степень возбуждения.

Они должны победить страх. Таким образом мы готовим их правильно входить в перестрелку".

В следующий раз Мещерский лицезрел здесь еще более причудливый вид гимнастики, скорее смахивающей на фантастические бальные танцы. Разбившись на пары, тренирующиеся под музыку кружили по залу, слегка касаясь друг друга плавными отточенными движениями. И вдруг весь этот балет сменился серией жесточайших ударов. Кравченко, ухмыляясь, потом объяснил приятелю: "Это капоэйра, Серега. Сейчас все прямо помешались на этих танцульках. Капоэйра — древнее бразильское боевое искусство.

Ты бы посмотрел, как профессионалы ее «пляшут»! К нам тут приезжали испанцы из мадридской школы. Вот это, я скажу, зрелище. А наши — битюги, тяжелы на подъем. Но денежки за обучение платят. Желают блеснуть перед боссом капоэйрой, ну и пусть. Мы не препятствуем, троих инструкторов наняли и хореографа".

Сейчас, попивая горячий чай из термоса, Кравченко только благодушно щурился и кивал, слушая рассказ приятеля о певице Зверевой и ее приглашении. Налил другу вторую чашку, бросил туда кусочек лимона. Изрек словно бы в раздумье:

— Собственно, мне без разницы, куда податься. Скучно тут. Скоро дожди начнутся в Москве. Только и там мы засохнем, Серега, с тоски. С этой вашей оперой…

Мещерский пил чай.

— Катя звонила? — спросил он тихо.

— Угу. Довольная! Приедет второго октября. Просила встретить в Шереметьеве. С музыкой, между прочим.

С девушкой Катей — сотрудницей пресс-центра областного Управления внутренних дел, капитаном милиции и журналистом в одном лице, у приятелей отношения были сложными. «Треугольник» давно уже требовал благородного жеста. И Мещерский с грустью сознавал, что сделать его, видимо, предстоит именно ему: «Уйду с дороги, таков закон…» — напевал он порой словно бы в шутку и сам притворялся перед собой, что это всего лишь старая песня, а не мудрый совет, поданный свыше. Неделю назад они проводили Катю вместе с двумя подругами в Грецию — в отпуск. И теперь оба скучали, хотя и не желали в этом признаться друг другу.

— Мы к концу сентября вернемся, — робко начал Мещерский. — Катюшка рада будет, что мы глотнем свежего воздуха. Делать на этом озере особо нечего, я так понял.

Ну, если конфликт возникнет — вмешаемся. А нет — так поживем. Там у них лодка моторная, корты есть.

Кравченко слушал внимательно, однако нашел нужным возразить с кислой миной:

— Дожди ка-ак зарядят там. Размокнем, как промокашка. Балтика ж! Правда, пиво там… Да ладно, давай рискнем. Поедем, сделаем приятное Елене Александровне.

Кстати, передай бабуле, что я ее по-прежнему нежно люблю. Слушай, а в чем там все-таки дело? Не темни. Кроме этого идиотского сна, что еще?

— Ничего.

— Как? Так из ничего и выйдет ничего, друг мой ситный. Насколько я понял, Елена Александровна определяет ситуацию как тревожную, требующую разрядки со стороны третьих лиц. А ты уверяешь, что речь не идет о реальной угрозе клиенту. Тогда за каким лешим мы в такую даль попремся?

Мещерский вспомнил, что всего час назад Кравченко, надувшись от важности, читал своеобразную лекцию выпускникам «Стальной лилии» как раз на тему организации работы службы безопасности в случае возникновения угрозы жизни подопечного лица. В его вальяжно-небрежной, однако ужасно заумной речи то и дело проскальзывали такие перлы, как устранение причины конфликта, нахождение компромисса, снятие эмоционального стресса и тому подобное.

— А что делать, если клиент заявляет, что его хотят убить? — полюбопытствовал один из слушателей.

— Первый ваш шаг — скорейший вывод клиента из зоны опасности. Заметьте, мы еще не говорим о степени ее реальности — это вопрос особый, — вещал Кравченко. — Сначала вы должны немедленно сменить весь его образ жизни: местожительство, маршруты передвижения, график работы, отдыха. Установить наблюдение за всеми лицами, имеющими к нему доступ, обеспечить его личную охрану. Ну, это по возможности, естественно. — Кравченко улыбнулся. — И в этом случае никто вас не осудит, если вы предпримете и кое-какие меры в отношении себя.

Только идиоты лезут на рожон. А потом вы можете заняться изучением и противной стороны, от которой и исходит эта реальная или вымышленная — это уж вам определять — угроза. Однако установить эту самую противную сторону бывает порой потруднее, чем выполнить все предыдущие пункты ваших обязанностей перед клиентом.

— Вадя, я так думаю: бабка зря меня просить не стала бы, — твердо сказал Мещерский. — О Зверевой, кроме уже сказанного, я больше ничего сообщить не могу. Звонил мне вчера ее секретарь. Считай, что получили мы с тобой официальное приглашение в гости от мировой знаменитости. Дама она оригинальная. Общается с такими людьми, про которых мы либо в газетах читали, либо в книжках, либо по телику их видели. А посему и ведет себя она соответственно. Муж ее — личность еще более занятная.

К тому же, как мне бабуля призналась, и брак у них…

— На сколько она его старше?

— Кажется, на двадцать пять лет.

— Наскока-наскока? — Кравченко аж присвистнул. — Ты этого счастливчика видел?

— Нет. Только слышал, как он пел.

— Хорошо?

— Не могу тебе сказать. Чудно. Словом, ничего подобного я прежде…

— Увы, Серега, в опере я ни бельмеса. Ферштейн?

С Катькой вон зимой на «Кармен» ходили в Большой, помнишь? Катька как лампочка вся светилась, ты тоже — того, ну кумекал, в общем, даже замечания какие-то выдавал. А я — как пень. — Кравченко сокрушенно развел руками. — В одно ухо влетело, из другого… Так что с операми у меня — швах.

— Не в опере тут дело, Вадя.

— Ну это ясно. Наследство, да… А этот муж ее третий, ну прежний, действительно дорого стоил?

— Очень дорого. Зверева, насколько я узнал, выходила замуж четыре раза. Первый был дирижер Новлянский.

У него к тому времени от первого брака было уже двое детей. Зверева с ним прожила почти десять лет. А потом уехала по контракту в Италию. Ну, брак и треснул. Но детей первого мужа она не забывала. Сейчас они уже взрослые, нам ровесники, но все равно к ней, к мачехе, жмутся под крыло: отец умер, а Зверева богата как Крез. В Италии она вторично вышла замуж за какого-то нашего тенора-гастролера, но прожили вместе они мало. А потом… Потом она где-то то ли в Америке, то ли в Австрии познакомилась с богатым стариком — гражданином Швейцарии. У него заводы по производству тефлона, химический концерн.

В общем, капиталист — не нашим чета. От Зверевой и ее голоса он был без ума, ну и предложил руку и сердце, а заодно и швейцарский паспорт. Жили они хорошо.., вроде бы, но старичок умер от инсульта. И все свое состояние колоссальное в обход швейцарских родственников по завещанию оставил своей русской жене. Там был долгий судебный процесс, домочадцы на ушах стояли. Но завещание есть завещание, никуда не денешься. И Зверева тяжбу выиграла. Все теперь принадлежит ей. А она.., она, как видишь, снова вышла замуж. И муж — мальчишка желторотый. А кроме мужа, при ней или вокруг нее — это как хочешь — вьются теперь ее собственные родственники: мухи вокруг банки с медом.

— А почему она так торопится со своим собственным завещанием? Она же не на смертном одре?

— Этого я тоже не понимаю. Бабка говорит, что певица мнительная, к тому же любит порядок в делах. А скорей всего, как всякая истинная актриса, обожает эффектные жесты — все точки, так сказать, сама предпочитает расставить и полюбоваться на реакцию зрителей.

— А при чем тут чувство незащищенности? Страха?

Кого она боится?

Мещерский заглянул в термос, налил себе еще чая.

— Думаю, что конкретно — никого. Просто у них с бабкой так повелось — певица жалуется: нервы там, женские страхи, возраст, климакс, а бабуля моя пудрит ей мозги мистикой, предостережениями, советами, «исполненными смысла». Женщины, что с них взять, Вадя? Да еще и пожилые.

— Мне не кажется, что все дело в таких пустяках, — неожиданно возразил Кравченко. — Милейшая Елена Александровна человечек мудрый. Скорее всего она что-то знает или о чем-то догадывается и хочет подложить соломки на случай чьей-то травмы. А моральной или физической… Что там певице привиделось во сне? Ну-ка повтори.

— Что она собственноручно намеревается расчленить чей-то труп. Ни больше ни меньше.

Кравченко поднялся с дивана и повел приятеля к директору «Стальной лилии». После получасового совещания они перекочевали в комнату, схожую видом с сейфом.

На стендах здесь красовался целый арсенал — от мощной пневматики типа «хантера-410», помповых ружей «ремингтон-870» и «винчестер-1300» до винтовок «кольт спортер».

— И на все есть лицензия? — завистливо полюбопытствовал Мещерский. И, получив утвердительно-уклончивый ответ, прилип к витринам.

— Это все громоздкая муть, братва, — прогудел Кравченко. — Эту заморскую выставку опытный человек не глядя сменяет на родимого нашего «тэтэшку». Но на «ТТ» официального разрешения нам не дают, жмотничают.

Клянчить не будем. А я вот эту штучку сейчас всему предпочитаю. — Он открыл витрину и снял со стенда некое подобие револьвера, но весьма модернистской формы. — В Москве пока по пальцам перечесть подобные модели можно, — похвастался он. — Это «деррингер» — универсальное оружие самообороны. Глянь, Серега, стреляет одновременно и в любой последовательности пластиковыми пулями, картечью, служит и как газовый пистолет, и как «ударник» большой мощности, ослепляет-оглушает и к тому же еще и сигналы подает. В общем, не убьет, но строго накажет в случае каких-либо безобразий. Самая эта моя пушка. По характеру мне. Жалею я людей что-то последнее время. Щажу. Психика вообще у меня стала какая-то мягкая. Не замечал за мной, нет?

Мещерский вертел в руках «деррингер».

— Ты Катюше про свой характер заливай. А это.., думаю, подобная техника там нам не понадобится. Это уж чересчур как-то — на дачу в гости заявляться с «деррингером». Не поймут нас, а то еще и засмеют. Но на всякий пожарный… — Он сделал вид, что прячет пистолет во внутренний карман пиджака.

— На мою личную капоэйру не желаете взглянуть? — напоследок спросил их директор «Стальной лилии» — бывший коллега Кравченко по службе в конторе. — На дорожку, а? А то сейчас мигом организуем. И сто грамм качественных для расширения сосудов не повредят.

— Нет, спасибо, в другой раз. У нас билеты на ночной поезд. — Мещерский потянул оживившегося было приятеля за рукав. — Видишь, «Красная стрела», как в старые добрые времена. У тебя, Вадя, нижнее место, как ты любишь. Так что времени у нас остается только заскочить домой, собрать вещички да поймать машину до площади трех вокзалов.

Глава 2

ПЕРВАЯ КРОВЬ

До Питера доехали без особых приключений. Соседями по купе оказались два флотских офицера с военной базы в Кронштадте. Они возвращались домой после обивания порогов в Министерстве обороны. Денег для своих подразделений, как ни просили, офицеры не получили и с горя решили пустить по ветру последние командировочные. Кравченко — человек компанейский, естественно, в долгу не остался. Короче, всю ночь купе гуляло. У Мещерского под конец застолья слипались глаза, и водка выплескивалась из стакана отнюдь не из-за вагонной тряски.

Утром на перроне Московского вокзала, тепло попрощавшись с моряками, Кравченко строго внушал Мещерскому:

— Ну времена! Мужикам жрать нечего. Жрать! Смотри, во что флот превращается. А тут какие-то певуны завещание не поделят, а? Дожили!

— Ты так упрекаешь, будто это я все затеял, — обиделся Мещерский. — Ты вон своему Чучелу врежь хоть раз о социальной несправедливости. Наверняка в глаза не скажешь.

— А я не говорил, что ли, ему? — взвился Кравченко. — Да тысячу раз, в лицо.

— И что же он?

— А! Чучело мое, когда трезвое, так рассуждает: все гребут, а я чем хуже? Не достанется мне, достанется другому. Уж лучше я буду родимую отчизну грабить, чем какой-нибудь паразит со швейцарским паспортом, который считай что и Звереву вон, красу и гордость русской сцены, с потрохами купил.

— Старик умер. Почил с миром. О мертвых либо хорошо, либо…

— А, — Кравченко снова отмахнулся, подхватил спортивную сумку. — Хватит трепаться, лови тачку. До Морского вокзала еще пилить и пилить.

До Сортавалы решили добираться водным транспортом — переправиться через Ладогу на «Ракете». Однако на двенадцатичасовую опоздали, слишком долго закусывали в вокзальном баре. Пришлось скучать до вечернего рейса.

Мещерский по своему радиотелефону связался с дачей Зверевой. Беседовал с секретарем.

— Нас встретят на пристани на машине, — сообщил он. — Дача-то километрах в двадцати от городка.

По Ладоге шли с ветерком. Осеннее солнце даже припекало, однако на открытой палубе было знобко. Кравченко застегнул «молнию» на куртке до самого подбородка и, перегнувшись через борт, следил, как синие волны, взрезанные корпусом «Ракеты», обращаются в белую пену. Он не то что-то бурчал себе под нос, не то напевал. Мещерский прислушался. «Ехали медведи на велосипеде, — донеслось до него. — А за ними кот задом наперед…»

— Пивка б сейчас после вчерашнего адмиральского фуршета, — мечтательно вздохнул Кравченко. — Горло прополоскать. Эх! Зайчики — в трамвайчике, жаба на метле…

К причалу пришвартовались уже в сумерках. Мещерский ступил на потемневшие от сырости доски. Осмотрелся. Действительно, тихое место: голубенькое здание пристани, с резным крылечком и облупившейся краской вывески над закрытым окошечком билетной кассы, несколько катеров у причала, чуть дальше на шоссе — остановка рейсового автобуса. А еще дальше — сосны, огоньки вечернего городка и темная громада озера, более похожего в этом неверном освещении на безбрежный океан.

— Сергей Юрьевич! — Невысокий человек в коричневой замшевой куртке быстро шел им навстречу, приветливо махая рукой. — Добрый вечер. С прибытием. Я — Агахан, здравствуйте.

— Агахан Файруз — секретарь Зверевой, — шепнул Мещерский Кравченко. — Это с ним я договаривался.

Здравствуйте, Агахан, вот и мы.

— Пойдемте, там у меня машина. — Секретарь поздоровался с ними за руку, потом подхватил сумку Кравченко и подвел их к шоссе.

Был он средних лет, очень смуглый, сухощавый. Верхнюю губу его оттеняла полоска щегольских смоляных усиков, на правой руке красовался массивный перстень с агатом. Глаза — тот же агат, восточные миндалины, взгляд внимательный и печальный. Однако по-русски он говорил без малейшего кавказского акцента, чисто и как-то по-особенному певуче произнося гласные.

— Марина Ивановна уже начала беспокоиться — куда вы подевались. Ждет с самого утра. Сейчас по озеру удобней всего добираться, — говорил он, укладывая сумки в багажник синей «Хонды», припаркованной у обочины. — Можно, естественно, по железной дороге. Но это долго и неудобно. Лучше на машине.

— Конечно, лучше. — Кравченко деловито оглядел «Хонду». — И, естественно, на такой.

Шоссе, освещенное редкими фонарями, прямой стрелой рассекало сосновый бор. Осмотр окрестностей пришлось отложить до утра. Мещерский взглянул на часы: еще только без четверти девять, а тьма тьмой. Вот тебе и север — белые ночи.

— Осень, — Файруз мягко улыбнулся, словно понял, о чем подумал гость. — Великий поэт сказал: унылая пора, очей очарованье. К счастью, в этом году здесь тепло не по сезону. Я здесь уже две недели живу: дом готовил — отопление барахлило, пришлось вызывать специалистов. Для Марины Ивановны тепло — самый важный вопрос.

— Всегда мечтал услышать ее божественный голос не со сцены, а, так сказать, вблизи, наяву. Она репетирует дома?

— Иногда. Теперь, конечно, реже. Вы, может, слышали, она и Андрей готовят новую постановку на сцене Камерного театра.

— Это вместе с мужем? Что за постановка? — поинтересовался Кравченко, удобно развалившийся на заднем сиденье. — Опера?

— Опера Рихарда Штрауса «Дафна». Пока это только Проект, однако с главным условием вопрос решен — средства есть, — Файруз усмехнулся. — Проблемы финансирования Марину Ивановну более не беспокоят.

Кравченко важно покивал головой, словно название оперы и имя композитора были ему отлично известны.

— Марина Ивановна возвращается на отечественную сцену. Это подарок нам всем, — умильно вставил Мещерский. — Вы говорите, и ее муж будет петь в «Дафне»?

— Ну, собственно, ради Андрея все это и затевается. У него ведь огромный талант, но, к сожалению, здесь, в России, пока не представлялось возможности… — Секретарь вдруг умолк. — Но пока это все — как это пословица русская говорит? Шкура незастреленного медведя?

— Шкура неубитого медведя, — поправил Кравченко. — А на Востоке говорят «шерсть овцы будущего лета».

А вы в Баку родились, Агахан, да?

— Нет, подальше. — Секретарь плавно свернул с шоссе на узкую полосу бетона, проложенную по берегу какого-то обширного водоема (темнота мешала его разглядеть). — Чуть подальше, Вадим Андреевич. Я родился в Тегеране.

Кравченко улыбнулся и расспрашивать далее секретаря, неожиданно оказавшегося иранцем, не стал.

А тот нажал кнопку на приборной панели, и салон наполнился музыкой: «Европа-Плюс» передавала программу «Презент». Пели старички «Смоки», затем «АББА» выдала нечто приятное из далекой юности…

— Позавчера вечером приехали Григорий Иванович и Новлянские. Так что все гости в сборе. Завтра, если хотите, на лодке можно поехать на Каменное озеро. Григорий Иванович большой любитель рыбной ловли, — рассказывал Файруз. Мещерский догадался, что он имеет в виду брата певицы и детей ее первого мужа.

Однако соображалось все труднее, снова слипались глаза — от усталости бессонной ночи, переезда. И «АББА» пела нежно, сладко, баюкала и ласкала. Как вдруг…

Файруз резко крутанул руль вправо, завизжали тормоза. На шоссе прямо перед ними вырос милиционер в форме. Они едва не задели его.

— Офицер, в чем дело?! Мы разве что-нибудь нарушили? — Файруз опустил стекло. — Что вы кидаетесь под колеса?

Милиционер, судя по погонам — старший лейтенант, наклонился, рассматривая сидящих в машине. Мещерский обратил внимание на то, как именно он держит свой автомат — так, как положено по уставу: готовность номер один.

— Пожалуйста, предъявите документы.

Автомат — веский аргумент. Они подчинились беспрекословно. Откуда-то из темноты к милиционеру подошли еще двое штатских. Кравченко на всякий случай придвинулся ближе к двери, незаметно расстегнул куртку — черт их знает, сейчас времена аховые. Ждешь милицию, а получишь ряженых «лесных братьев».

— Извините. — Лейтенант, изучив их паспорта и лицензию Кравченко, вернул документы, козырнул. — Помощь не окажете?

Кравченко полез из машины.

— А в чем дело?

— Я помощник дежурного по отделу милиции. Это вот товарищи из уголовного розыска. У нас аккумулятор сел, — милиционер ткнул куда-то вбок. И там под деревьями метрах в пяти от дороги Кравченко узрел контуры «уазика»-"канарейки". — Мы по рации с отделом связались, но пока наши доедут… А нам срочно место осматривать нужно. Вы не могли бы развернуть машину и посветить нам фарами?

— Конечно, можем, — Файруз включил мотор, — командуйте, офицер.

— А что случилось? — встревожился Мещерский, тоже вылезший из машины.

— Увидите. Нервы-то как, в порядке? А то с непривычки лучше отвернуться.

Пятно света от фар «Хонды» выхватило из мрака сначала стволы сосен, почти вплотную подступавших к дороге, затем группу людей, копошащихся на их фоне, видимо, опергруппу: несколько милиционеров в форме, полную решительную женщину в болоньевой куртке и высоких резиновых сапогах — очевидно прокурорского следователя, судя по папке с бланками в руках, и молоденького парня в клеенчатом защитном костюме — эксперта или патологоанатома. Приятели подошли ближе — в траве, сочно-зеленой и четко обозначенной до самого последнего стебелька от падающего под нужным углом электрического света, лежал человек. Судя по одежде — мужчина. Однако старый или молодой, сразу и не определишь: лицо его было страшно изуродовано, залито кровью. Черная лужа растеклась далеко по траве.

Кравченко присел на корточки.

— Мама родная, кто ж его так отделал? Да и недавно совсем. Кровь свежая.

— Убит около часа назад, — один из оперативников тоже опустился рядом. — Его охрана с дач обнаружила, нас вызвали. Вы когда ехали, никого на дороге не встретили?

— Да разве мы смотрели? — удивился Мещерский. — А потом все равно ночь уже. И к тому же мы только сегодня из Питера прибыли. И на тебе.

— Он местный? — Кравченко оглядывал одежду убитого — грязную и ветхую: допотопный бушлат в заплатах, старые армейские брюки, башмаки без шнурков, изъеденные молью шерстяные носки.

— Не местный, но я его вроде признал, — сказал один из милиционеров. — Валентина Алексеевна, — обратился он к следователю, — сдается мне, из бригады он, что дачи тут строит на озере. Ориентируюсь я по бушлату. Ко мне на участок один тут регистрироваться приходил точно в таких вот тряпках. Фамилия его Коровин, зовут Семен, ну, это того, кто приходил. Сам вроде из Петрозаводска.

— Шабашник? — хриплым прокуренным басом осведомилась следовательша.

— Ну да. Если это тот. Коровин — слесарь по профессии. Они бригадой водопровод к дому Гусейнова вели. Это ж мой участок. Погодите-ка, я его сейчас обыщу. Можно?

Ничего вам тут не нарушу?

В карманах бушлата и брюк никаких документов не оказалось, но зато был извлечен рваный бумажник, а из него уже — деньги в сумме девяти рублей с мелочью.

А кроме того, две бутылки водки «Абсолют».

— Это он, бедняга, из магазина топал. С автобуса сошел. А тут его и… Но выходит, не ограбление. Деньги-то целы.

Мещерский с омерзением смотрел на лужу крови у себя под ногами. "Вот тебе и сон, — вертелось у него в мозгу. — Вот тебе и баба Лена со своими «предчувствиями».

Вот вляпались-то, а? Надо же — ухлопали бомжа, а нас и поднесло".

— Чем его? — спросил он у лейтенанта, остановившего их на шоссе.

— Острым и тяжелым предметом. Топором наверняка.

Видишь, как изрубили. Как кочан на засолку.

— Юрий Петрович, диктуйте, сколько ран, их расположение, — следовательша притулилась на поваленной коряге и, согнувшись в три погибели, начала деловито заполнять зелененький бланк протокола.

— Всего ему нанесено около двадцати ран. Но могу и ошибиться пока. Пишите везде примерно, — патологоанатом подвинулся к трупу, и Кравченко с его соседом пришлось уступить ему место. — Так, обширные повреждения лицевого отдела. Фактически и лица тут уже не осталось: девяносто пять процентов кожного покрова уничтожено.

Так, пишите: проникающее ранение…

Мещерский слушал: «рубленые раны в количестве… на участках ушного, шейного отделов.., перелом обеих ключиц.., перелом гортани…» К горлу подкатила тошнота.

Кравченко стоял поодаль, потом повернулся и пошел к машине. Агахан Файруз так и стоял там все это время, тяжело опершись на капот. Он был мертвенно-бледен.

— Вам плохо? — спросил Кравченко.

— Да… Что-то не по себе вдруг стало.

— Вы не смотрите, не надо. Вдохните глубоко.

— Не беспокойтесь. Не обращайте внимания. Вот уже прошло. Это все запах.

— Какой запах?

— Ну, я иногда остро реагирую на запахи, это моя особенность. — Секретарь предупредительно открыл дверь машины, но Кравченко покачал головой, мол, спасибо, не сяду. — А тут порыв ветра и такая ужасная вонь, как на бойне.

— А на бензин вы так не реагируете?

— Нет.

— А вы бывали на бойне?

Иранец молча кивнул и сел, за руль. Он так и не выключил радио. Только громкость убавил: «Европа-Плюс» грустила о любви вместе с Адриано Челентано.

Аварийка из отдела милиции прибыла часа через два.

И все это время им поневоле пришлось провести на месте убийства. ""

— Не нравится мне все это, Валентина Алексеевна. — Судмедэксперт, окончив осмотр, стянул резиновые перчатки и бросил их в пластиковый мешок. — Обратите внимание, какая странная, я бы сказал, неэкономичность и нецелесообразность действий. Остервенелость прямо. И какое чудовищное количество ран для столь малой поверхности — лица! Зачем? Он же убил его с первого удара. А затем просто рубил череп. И метил именно в лицо.

Кравченко заметил, как при этих словах оперативники в штатском быстро переглянулись.

— Что, не первый случай такого рода? — улучив момент, спросил он их.

Они смерили его с ног до головы, потом один, плотный брюнет лет тридцати пяти с родинкой-мушкой на щеке, ответил:

— Нет, убийство пока первое. Иных подобных не зафиксировано. Но…

— Значит, почерк знакомый?

Брюнет явно колебался, отвечать или нет любопытному очевидцу. Кравченко решил склонить чашу весов в свою сторону.

— Я, конечно, не специалист и слабо разбираюсь в вашем кодексе, но сдается мне, — он помедлил, а потом интимно понизил голос, — осмотр места происшествия у вас малость незаконный вышел. Без понятых ведь, а?

— А вы что ж с товарищем, откажетесь в случае чего? — брюнет прищурился.

— Да боже упаси. Только мы ведь до сих пор не предупреждены. Ну в протоколе-то — ответственность там за ложные и тэ пэ… Закорючек-то наших нет там в графе «подпись», а значит, осмотр незаконный, без понятых.

— Да где ж мы в лесу, кроме вас, понятых найдем? Да еще ночью!

Кравченко сочувственно вздохнул: «Ай-яй-яй, но разве это ко мне вопрос, дорогие мои?»

— Ну ладно, друг. — Опер, мгновенно сориентировавшись, положил увесистую длань ему на плечо. — Выручили вы нас, спасибо. Кстати, меня Александром зовут, фамилия моя самая простая — Сидоров.

— Меня Вадимом зовут, а приятеля Сергеем. А фамилии наши в паспорте.

— Да брось ты, «паспорт-паспорт…». — Опер беспечно махнул рукой и улыбнулся — губами, глаза остались настороженными. — Вы на дачу Зверевой едете, так? В гости, что ли?

— В гости.

— Хорошие у вас знакомые. Мне б таких, да вот не приглашают. И долго пробыть там думаете?

— Неделю, может, дней десять. Пока не выгонят.

Опер Сидоров кивнул задумчиво:

— Мда-а, убийство это нехорошее. Вот что я, Вадим, тебе скажу. И есть кое-какие соображения насчет его.

Кравченко поймал его быстрый взгляд: искорка вспыхнула и угасла. Недобрая искорка.

— Ищете кого-нибудь, что ли?

— Ищем.

— Психа?

Опер снова смерил его взглядом, потом наклонился и шепнул, вроде бы доверяя, а там уж…

— Из областной спецбольницы был побег. Три дня назад. У сбежавшего диагноз — язык сломаешь. А упекли его в дурдом за покушение на убийство, тяжкие телесные одному причинил. А потом уже, в больнице, тоже история была с кровянкой. Признали невменяемым. А он, видишь ли, дал деру. А теперь вот и кумекай: он — не он? К нам, что ли, этот полудурок подался? Или это наши гаврики по пьянке своего зашибли? Я это все к тому говорю, во-первых, ты — гость, а гостей беречь надо. А во-вторых, нам помог от души. А мы это ценим в людях. Так что гляди в оба в случае чего.

— Ладно. Телефон свой дай на всякий случай.

— Записывай. И пойдем, заодно подмахнете нам с дружком бумажку. Валентина Алексеевна, они нам в протоколе распишутся. Понятые — лучше и не найти, с полуслова все понимают!

Вот так, неожиданно для себя, Кравченко и Мещерский попали в понятые по делу об убийстве. Агахан Файруз попытался было протестовать: "Офицер, но как же это?

Вы же просто помочь просили, а теперь надо подписывать какие-то документы". Но его никто не стал слушать.

Наконец их отпустили. Файруз развернулся, и они двинулись по темному шоссе.

— Начали мы круто, — подытожил Кравченко. — Агахан, и часто у вас тут такие вещи приключаются?

Секретарь пожал плечами — то ли труп еще не мог позабыть, то ли еще что, но говорить беззаботно, видимо, ему было еще не под силу. Потом он несколько собрался с духом:

— Прошу великодушно простить — это я виноват. Из-за меня вы попали в столь неприятную историю. Я не представлял, что они потребуют что-то подписывать.

— Да бросьте извиняться, Агахан. Время сейчас такое — едешь на свадьбу, попадешь на похороны. Зато, как говорится, выполнили свой гражданский долг в кои-то веки. Это почти полузабытая обязанность сейчас на Руси-матушке. Реликт.

— На Руси-матушке? — Файруз поднял темные брови. — А, понял, извините. Русь, Россия, да.

— Шабашника хряпнули топором или чем-то вроде этого, когда он возвращался к сотоварищам с добычей. Эх, бедняга, не донес. И помянуть теперь корешам его нечем, — разглагольствовал Кравченко, нимало не заботясь о том, что собеседников мог покоробить его жаргон. — А тот, кто его так вот приутюжил, — не стяжатель, прямо бессребреник какой-то. На денежки-то ноль внимания.

Псих, говорят, у вас тут появился, Агахан, вот радость-то, а?

Иранец кивнул, а Мещерскому стало ясно: он не понял и половины из этого разухабистого «спича».

Дорога свернула и неожиданно уперлась в высокий бетонный забор с железными воротами, освещенными мощным прожектором. Файруз посигналил. И через минуту одна из створок плавно поехала вбок. За воротами оказалось нечто вроде сторожки-будки в одно окошечко с трубой и палисадничком. На крыльце застыли два дюжих молодца в камуфляже. Увидев «Хонду», успокоились и вернулись в будку.

— Ого, да у вас тут своя личная гвардия, Агахан, — удивился Мещерский.

— Территория охраняется. По периметру ограждения все просматривается камерами. У сторожей — машина, лес объезжать, даже собаки есть, — пояснил секретарь. — Тут и раньше был забор. Но с тех пор, как на озере начали строить новые дома…

— Мы знаем, кто в таких благословенных местах замки с медной крышей сейчас возводит. И богатые люди, Агахан?

— Да, Сергей Юрьевич. Очень. Поэтому и охрана такая. Марина Ивановна, как и другие, платит за услуги. Они каждый месяц цены повышают. Настоящие гангстеры!

За чернильно-черной стеной леса приветливо мелькнули оранжевые огоньки, и вот машина остановилась у невысокой чугунной ограды. На этот раз Файруз собственноручно открыл кованые ажурные ворота и загнал «Хонду» на подстриженную лужайку. За соснами виднелись контуры массивного дома с ярко освещенной стеклянной верандой.

— Марина Ивановна, наверное; уже отдыхает, думаю, увидитесь с ней завтра. Я провожу вас в вашу комнату, там все приготовлено, — секретарь повел их к дому.

И тут из кустов им навстречу с придушенным глухим рычанием метнулось какое-то белое приземистое существо.

— Мандарин, пошел прочь! Егор, да убери же его немедленно! — закричал Файруз. — Егор, ты слышишь меня?! Мандарин, фу! Назад, я кому сказал!

Существо по имени Мандарин оказалось бультерьером, нацелившимся прямо на ноги Мещерского. Тот ойкнул и трусливо ретировался к машине.

Следом за собакой из кустов появился молодой человек в синем фланелевом спортивном костюме «Рибок», облегавшем его крепкую фигуру точно лайковая перчатка.

Он наклонился и схватил бультерьера за ошейник.

— Спокойно, свои. Проходите, он вас не тронет.

— Вот, Егор, пожалуйста, познакомься, — Агахан назвал имена приятелей.

— Шипов Георгий, — буркнул парень. Он держал рвавшегося бультерьера, поэтому руки не подал.

— Вы брат Андрея Шипова? — спросил Мещерский, с любопытством оглядывая незнакомца: надо же, у странного существа, поющего женским голосом, — вполне нормальный брат. Юный, правда, щеки вон еще по-мальчишески розовые, гладкие, однако плечи ого-го, будущего атлета, грудь в буграх накачанных мышц, стрижка — светлый бобрик, и глаза — холодноватые, слишком близко посаженные, что немного портило черты его в общем-то красивого и по-настоящему мужественного лица.

— Брат. А вы кто Марине — дальние родственники?

— Знакомые, — ответил Кравченко. — Послушайте, Георгий.., это в честь Победоносца имя-то у вас?

— В честь Жукова Георгия Константиновича. Маршала Советского Союза.

— А, похвально. Собачка какая злая, а? Кобелек породистый Сколько ему?

— Полтора года.

— Призы будете брать.

— Надеемся, — на лице Шипова-младшего появилось что-то вроде бледной улыбки.

— Егор, ты не поверишь, мы оказались свидетелями убийства! — с жаром возвестил секретарь Зверевой. — Пойдем, проводим гостей в дом. Я тебе по дороге все расскажу.

Марина Ивановна у себя?

— Да. У нее голова болит. Таблетки горстями глотает.

— Поди скажи, что все в порядке, они приехали. Нет, подожди, лучше я сам. Андрей?

— В душе, кажется. Я его позову. Потом.

— А остальные?

— Кто где, — Шипов неопределенно пожал плечами.

— Ну хорошо. Надо немедленно насчет ужина что-то сообразить.

— Тетя Шура телевизор смотрит. Я сейчас ей скажу. , — Будь добр. Проходите, проходите, Вадим, Сергей, не стесняйтесь. Вещи я отнесу наверх. Куртки можете оставить в холле. Вот так.

— Мы бы хотели сегодня же переговорить с Мариной Ивановной, — сказал Мещерский. — Вы понимаете, мы приехали специально для того, чтобы…

— Я сейчас все узнаю, — быстро перебил его Файруз. — Когда у нее недомогание, она обычно не… Ну, женщины не любят выглядеть не в форме. Сейчас все решим.

Мещерский так вымотался за этот длинный день, что ему даже не хотелось разглядывать дачу мировой знаменитости — к черту, если Зверева их сегодня не примет, тем лучше. И вообще вся эта история с бабкиными «предчувствиями», дурацкими снами, их с Кравченко приездом — неизвестно зачем в совершенно незнакомое место к совершенно чужим людям — показалась ему глупейшей авантюрой. «Вадька насчет оплаты пока ни слова не спросил, и я тоже. Но если она нас каким-то образом нанимает, то ведь надо как-то.., черт, неудобно! Пусть это он спрашивает».

А о трупе на обочине шоссе он вспоминал все с той же брезгливостью, к которой теперь еще примешивалось и раздражение: столько времени потеряно. И ради чего?

Какое к ним это имеет отношение?

Из глубины дома донеслись звуки рояля. Кто-то наигрывал мелодию из «Шехеразады» Римского-Корсакова — подбирал по слуху и ошибался. Мещерский вздохнул: что ж, к музыке в этом доме, видимо, придется привыкать.

Комната, куда привел их Файруз, располагалась на втором этаже в конце длинного коридора, застеленного синей бельгийской дорожкой.

— Уютно, евродизайн, — Кравченко отодвинул зеленую штору и выглянул в темное окно. — Ну и что будем делать дальше?

Однако «дальше» делать ничего не пришлось. Агахан сообщил, что Марина Ивановна чрезвычайно рада их приезду, но просит ее извинить — приняла таблетку и уже в постели.

От предложенного ужина приятели скрепя сердце вежливенько отказались: час ночи, пора хозяевам и покой дать. Лицо Кравченко при этом выражало неподдельное Страдание, но держался он просто героически.

— Если хотите, я могу вас завтра разбудить, — предложил Агахан. — Завтракаем мы в девять.

— Не беспокойтесь, мы сами, — Кравченко улыбался. — Кто рано встает, тот…

— Долго живет, — донеслось с порога. Они обернулись и увидели молодого человека в синем махровом купальном халате: невысокого, хрупкого, чем-то смахивающего на Киану Ривза из «Маленького Будды» и одновременно на Георгия Шипова. — Здравствуйте, с приездом. Вы — Сергей, — он крепко пожал руку Мещерскому. — Видите, я угадал. А вы Вадим. Очень приятно. Андрей. — И он подал Кравченко влажную после купания ладонь.

И голос его, хотя и несколько высокий, но вполне мужской, — и это дружеское рукопожатие произвели на приятелей весьма благоприятное впечатление. Мещерский, например, вообще готовился узреть в лице Андрея Шилова нечто уж совсем женоподобное — трансвестита какого-нибудь. Но все оказалось вполне в рамках приличия.

— Ты, Агахан, лучше потрудись меня разбудить пораньше, а ребятам дай поспать с дороги, — усмехнулся Шипов. — Сергей, Марина Ивановна просила меня узнать, как здоровье Елены Александровны?

— Передайте — все в порядке, для ее возраста, конечно.

Певец кивнул и, пожелав напоследок гостям спокойной ночи, вместе с Файрузом покинул комнату. Последнее, что Мещерский видел перед тем, как погрузиться в сон, был Кравченко, с независимым видом направлявшийся в ванную смывать с себя пыль этого чересчур уж затянувшегося дня. Дня, с которого, как они впоследствии убедились, и начались все загадочные и трагические события.

Глава 3

ГОСПОЖА И ЕЕ СВИТА

Проснулся Мещерский от того, что у него затекла спина: мягкий матрац, да и жарко в комнате. Сквозь незашторенное окно солнце било прямо в глаза. Он приподнялся: так и есть, на часах половина восьмого, а Кравченко уже и след простыл. Вон на кресле его скомканный спортивный свитер — значит, его владелец после традиционной утренней пробежки полощется в душе.

Мещерский потянулся, захотелось снова зарыться в эти теплые подушки, накрыться одеялом. Мысль мелькнула приятная: "Господи, благодать-то какая. Мы на даче.

Настоящей. Тихо тут!"

И вдруг где-то внизу в недрах дома что-то с грохотом упало, и тут же басисто залаяла собака. Через секунду кое-как одевшийся Мещерский, пулей выскочивший из кровати, уже бежал вниз по лестнице. Бежал, но ступенек не видел, а видел то, что предстало перед ним ночью на обочине шоссе. И словно током ожгло: этого только не хватало!

Собака остервенело лаяла. Мещерский вихрем пронесся через просторные, светлые, пустые комнаты. Распахнул дверь гостиной, той самой, с краснокирпичным голландским камином, где они вчера беседовали с секретарем, и первое, что там увидел, — телевизор: огромный, из тех, которые называют «кинотеатр на дому». Телевизор работал, но без звука. На бирюзовом экране девица в рыжем парике, точно рыбка в аквариуме, разевала свой жемчужно-зубастый рот — болтала, болтала. Затем ее лик сменился рекламируемой женской прокладкой. Демонстрировалось, как она безупречно впитывает жидкость подозрительно прозрачного цвета.

На ковре перед телевизором валялись осколки хрустальной вазы. А перед ними, точно крепостная башня в чистом поле, возвышалась женщина — жгучая брюнетка лет этак сорока с внушительным довеском, необъятная, закутанная в шелковый халат фантастического размера. Ее смуглое, еще не тронутое косметикой лицо кривилось точно от зубной боли. Она потрясала зажатым в пухлой руке пультом, яростно нажала кнопку и…

— «Олвэйз плюс» всегда выручит вас в ваши критические дни, — жизнерадостно заверили с экрана.

Брюнетка в халате погрозила телевизору кулаком, а потом с размаху швырнула пульт в угол. К счастью, Мещерский с детства славился отличной реакцией (всегда на воротах стоял). Если бы не его бросок, «кинотеатр на дому» пришлось бы включать вручную. А так пульт удалось поймать.

— Эти потаскухи сведут меня с ума! — Женщина схватилась за левую грудь, напоминавшую арбуз среднего размера. — Это просто Освенцим чистейшей воды!

Тут из-за двери, ведущей из гостиной на террасу, донеслось поскуливание. А затем в щель просунулись сразу две головы: человеческая и собачья. Собачья принадлежала тому самому мрачному бультерьеру по кличке Мандарин.

Человеческая — мужчине лет тридцати, белокожему, с массивным носом и с задумчиво-меланхоличным взглядом больших серых глаз. Он был крашеный блондин, что сначала чрезвычайно не понравилось Мещерскому, не одобрявшему косметических «штучек» сильного пола. Сейчас, однако, никакой меланхолии во взгляде незнакомца не наблюдалось. Напротив, он приветливо подмигнул Мещерскому и, нагнувшись, безбоязненно ухватил за загривок рвавшегося в гостиную бультерьера.

— Майя Тихоновна, плюньте! Разве это стоит, чтобы так переживать? — сказал он. — Пожалейте свои бедные нервы.

Брюнетка, не обратив на него внимания, круто обернулась к Мещерскому:

— Что вы на меня так уставились, юноша? У меня что, стригущий лишай?

— Н-нет, — Мещерский даже попятился.

— Ну тогда улыбнитесь и пожелайте мне доброго утра.

Это вас с приятелем Файруз на пристани встречал? Ночью?

— Д-да, только не совсем ночью, это мы потом, на шоссе… — Мещерский тихо мямлил, недоумевая: что за фурия? Что не Зверева — ясно. Тогда кто? И кто этот парень, что загородил своей тяжеловесной квадратной фигурой дверь?

— Вы эпатированы, юноша. Это видно по выражению растерянной вежливости на вашем отдохнувшем, но еще не бритом с утра лице, — отчеканила толстуха. — Наверное, думаете, что за мегера горлопанит ни свет ни заря?

— Н-нет, что вы, я не думаю ничего такого. Вот пульт от телевизора. Куда его положить?

При слове «телевизор» брюнетку снова перекосило.

— Вы имеете привычку смотреть семичасовые «Новости»? — осведомилась она.

— Нет.

— И правильно. Как у всякого нормального человека, у вас гипертрофированно развит инстинкт самосохранения.

Димка, если ты хоть единый раз еще хрюкнешь, я тебя снова выкину вон!

Это адресовалось уже блондину, который беззвучно трясся от смеха.

— Майя Тихоновна, молчу, молчу.

— И молчи! А я.., кстати, юноша, как ваше имя?

— Мещерский. Сергей Мещерский.

— А я, голубчик Сереженька, молчать не буду! Меня распирает от бешенства. — Майя Тихоновна лягнула ногой точно разъяренный буйвол. — Я включаю телевизор, имея скромную потребность узнать текущие новости. Чтобы не пропустить их, я чутко сплю и встаю точно без семи минут семь. Иду вниз, включаю этого подлеца — и па-ажалуйста!

Сколько раз в день можно слушать про затычки, прокладки с крылышками, про то, как какой-то там бесстыднице сухо и комфортно в ее распроклятые критические дни, а?!

Сколько можно терпеть это издевательство нормальным людям? Сколько?!

Мещерский хлопал глазами: «Ну и темперамент!»

— Они же, дикари, не знают ни в чем меры. Раньше все было табу. Абсолютно все! Я сама лично во время перестройки сколько писем написала Горбачеву от имени нашего женского комитета: дескать, уважаемый, войдите в наше положение, закупите вату за границей! Вагон писем — мне даже ответить никто не соизволил! Вот так мы боролись с этим варварством. И что теперь? Чего мы, дуры, добились? Чтобы нас вот так каждую минуту, каждую секунду долбили, долбили!

— Можно просто выключить телевизор, — робко предложил Мещерский.

— А я не хочу выключать, юноша! С какой это стати? Я плачу налоги на содержание всей этой богадельни и за свои деньги желаю быть в курсе того, что творится в мире.

Но разве кто-то об этом думает? Они просто доводят человека до белого каления, заставляя его терять облик, заставляя грезить об убийстве!

— И кого же, Майя Тихоновна, вы жаждете убить? — смеясь, спросил блондин.

— Вот эту наглую тварь, — толстуха ткнула в экран, перевела дух и потом совсем уже другим, очень любезным и удивительно спокойным тоном подытожила:

— Ну, спектакль окончен. Публика может расходиться. На завтрак Шура варит овсянку и пельмени. Сереженька, вы что предпочитаете?

— Да мне, собственно, все равно, — забормотал тот смущенно. — Что дадите.

— Надо четко отдавать себе отчет в том, что вам нравится, а что не нравится. И никогда не надо так стесняться, — она потрепала его по руке. — На отдыхе надо усиленно питаться. Шура наша — отличная кулинарка. Вам понравится. Вам вообще у нас тут понравится. Должно, — и поплыла в дверь, шурша атласным сияющим шелком.

— Дмитрий, — квадратный блондин протянул Мещерскому руку. — Будем знакомы. Ну, видели нашу Майю?

— Ох да. Простите, а кто она?

— Подруга Марины. Вроде домоправительницы, как у Карлсона. Вообще она ее аккомпаниатор. Но сейчас уже не выступает А так, за домом следит, за здоровьем Марины. А в основном они языками треплют, за жизнь, так сказать.

— Она вместе с Мариной Ивановной живет?

— Как видите.

— Давно?

— Лет пять, наверное. У нее муж умер, и Марина ее взяла к себе.

— Шумная женщина. Очень. Я даже струхнул немного. — Мещерский улыбнулся. Во взгляде его ясно читалось: «А ты сам-то кто такой здесь, крашеный? Кем доводишься мировому светилу? Родственник?»

Видимо, собеседник безмолвный вопрос понял, однако объясняться не стал.

— Вазу разбила. Сама потом себя казнить будет. — Он опустился на корточки и начал собирать осколки. Отпущенный на волю бультерьер подошел к Мещерскому и недоверчиво обнюхал его ноги. Потом с презрением отвернулся и запрыгнул на диван. Мещерский потоптался, а затем вернулся наверх: следовало привести себя в порядок.

Вымытый, выбритый, надушенный Кравченко деловито рылся в сумках. Достал свитер, новые джинсы, примерил.

— Все наряжаемся? — поддел его Мещерский. — Жаждешь впечатление произвести?

— А ты «Телохранитель» смотрел? — Кравченко с шумом задвинул зеркало-дверь шкафа-купе. — Звезды имеют привычку класть глаз на своих вышибал.

— Эх, Вадя, сдается мне, что вышибалы тут как раз люди лишние.

— Это почему?

Мещерский пожал плечами. Объяснять было бы долго и неинтересно: чувства его вдруг кардинально изменились.

Еще вчера на той темной дороге, у убитого кем-то зверским способом пьянчужки, будущее вырисовывалось хоть и в неопределенных, но мрачно-романтических красках: наследство, беззащитная женщина, талант, музыка Верди, алчные родственники. А тут — утреннее солнце ли виновато, этот бультерьер-альбинос с нелепым именем Мандарин, или эта толстая скандалистка, конфликтующая с ящиком, — но вся романтика как-то враз улетучилась. Стало просто смешно и досадно: кинулись вы, Сергей Юрьевич, на защиту слабых, смущенный, а точнее, сбитый с панталыку бабкиными грезами и столь сиятельным именем «Марина Зверева». Дон Кихотом пожелали предстать перед великой женщиной, а тут бац! — с самого утра вам по ушам бабьими затычками хлопнули. И поделом. Подонкихотствуйте теперь с такими житейскими подробностями.

— Кормят тут, интересно, как? По часам или нет? — прервал его грустные думы Кравченко. — Жрать хочу, как мамонт. И ненавижу, когда по часам пичкают. Мое Чучело трапезует когда хочет, а хочет всегда. Ну и я привык. А тут церемониться придется. Кстати, Серж, пока ты дрых, я, между прочим, все окрестности здесь облазил. Дом классный и участочек ухоженный, они, видно, садовника сюда приглашали и архитектора не раз. А вообще дач тут мало — три дома всего обитаемы. В других хозяева отсутствуют.

Но на том берегу озера стройка так и кипит. Сеньоры замки возводят. Такие избушки, какой тебе Бад-Халль. Территория большая: тут тебе и лесок сосновый, и озеро, два теннисных корта, котельная с водокачкой. Кстати, почти на всех дачах — спутниковые антенны. И весь этот парадиз заборищем обнесен. И действительно камеры по периметру. Так что не побалуешь тут.

— Ты психа, что ли, спозаранку выслеживал? — Мещерский начал одеваться. — Зря старался. Примет, увы, не сообщено.

— На черта мне этот псих. Это пусть моя милиция, которая меня бережет, пашет. Это я для самообразования обстановку изучал.

— Ничего нам тут изучать не надо. Я же сказал, Вадя, с телохранительством нашим.., в общем…

— Да почему?

— Предчувствие, — Мещерский посмотрел на часы. — Ну идем. Думаю, опаздывать здесь не принято.

Завтракали обильно и чинно за похожим на футбольное поле столом в столовой. Зверева завтракать не вышла.

Майя Тихоновна сообщила, что та плохо спала ночь и задремала только под утро, приняв снотворное. Зато приятели познакомились со всеми домочадцами.

Кроме известных уже лиц — братьев Шиповых, экспансивной аккомпаниаторши, грузного молодца по имени Дмитрий (фамилия его оказалась Корсаков — «Увы, не Римский», — уточнил он шутливо) и секретаря, за столом сидели Алиса и Петр Новлянские — дети первого мужа певицы. Весьма великовозрастные дети — оба субтильные, белобрысые, похожие на белых мышей (как позже резюмировал Кравченко). Алисе можно было со спокойной совестью дать лет тридцать. «Пожилая девушка», — снова съязвил Кравченко (до такой степени разочаровал его этот тип: отложной воротничок вокруг тощей шейки, безбровое треугольное личико с очень нежной малокровной кожей, пухлыми складочками в уголках губ и тонкими пепельными волосами, собранными в куцый хвостик на затылке).

Брат ее выглядел года на два моложе и несколько крепче: этакий прилизанный столичный «яппи». Только вот деловой костюм сменил на отдыхе на дорогой фланелевый блузон и брюки известной спортивной фирмы. Брат и сестра держали себя вежливо и подчеркнуто любезно с приезжими.

А вот их сосед даже не давал себе труда казаться гостеприимным. Это был младший брат хозяйки дома Григорий Зверев — холеный сорокалетний красавец, облаченный, несмотря на солнечный, почти летний день, в черную рубашку и черные узкие джинсы. Мещерского он сразу же остро заинтересовал, потому что, как и его знаменитая сестра, тоже обладал великолепным голосом. Однако применение этого божьего дара было у Григория Зверева совершенно иным. Мещерский, да и все остальные частенько слышали его неповторимый хрипловато-бархатный баритон по телевизору: Зверев дублировал художественные фильмы. И как — заслушаешься!

Мещерский никак не ожидал, что этот актер-невидимка окажется таким потрясающим мужиком. «Ему б в Голливуде впору сниматься, а не в микрофон дудеть, — украдкой шепнул приятелю и Кравченко, несколько стушевавшийся перед этим воплощением мужественности и шарма. — Имел бы Шарон Стоун в натуре, а то все только за Майклом Дугласом повторяет». На новоприбывших Зверев никак не отреагировал. Ему, видимо, было наплевать, кто приезжает в гости к его сестре и зачем.

Сообщение Файруза о вчерашнем убийстве на дороге произвело настоящую сенсацию. Все зашумели, загалдели наперебой, вопросы так и посыпались градом: как, что, чем убили? А замечание Кравченко о сбежавшем психически больном заставило Алису болезненно пискнуть, Майю Тихоновну задать басом сакраментальный вопрос:

«Но они все-таки ищут идиота или только притворяются?», а Александру Порфирьевну — сухощавую опрятную пожилую даму в полосатой пижаме и цветастом фартуке, постоянно курившую сигарету за сигаретой, — заметить, «что раньше ничего подобного и быть не могло, потому что в государстве был порядок».

— Действительно, много сумасшедших развелось. Слишком, — заметил Петр Новлянский, подливая себе кофе. — Сумасшедших и самоубийц. Это как эпидемия сейчас.

— Жизнь, значит, дрянь. — Андрей Шипов, молчавший почти весь завтрак, выдал это так, словно Америку открыл, и за столом тут же умолкли. — Интересно, а что предпочтительнее? — продолжил он внятно и громко. — Свихнуться или наложить на себя руки?

— А это смотря для кого, Андрюша, — задушевно откликнулся Зверев. — По мне, так лучше не мозолить глаза.

— Кому?

— Тем, кто тебя любит и кому это может быть неприятно.

— А кому это неприятно?

В столовой снова повисла неловкая пауза.

— Пойду омлет принесу. — Александра Порфирьевна затушила сигарету в чайном блюдце и начала собирать грязные тарелки. — Ну, кому омлета?

Оказалось, что всем. Вообще поесть в этом доме любили. Разговор снова возобновился — о погоде, о последнем интервью Бориса Покровского, о постановке новой редакции «Хованщины» в Большом, о каком-то ожидаемом звонке из Москвы, о каких-то декорациях.

— Вадим, а вы чем занимаетесь? — спросила Кравченко сидевшая напротив него Алиса Новлянская.

— Всем понемножку. В основном охраной тех, кому это необходимо. А раньше военным был.

— Как интересно. Марина всегда что-нибудь необычное откопает. Прошлый раз она фокусника к себе пригласила.

— Фокусника?

— Ну да. Такой симпатяга. В цирке-шапито выступал.

Она любит все такое. Фокусы особенно.

— Ну мы-то с Сергеем люди совсем простые. Без фокусов, — Кравченко расплылся в улыбке. — Это у вас тут, смотрю…

— Что у нас тут?

— Ну, Марина Ивановна такая женщина знаменитая, звезда. И брат ее по телевизору каждый день. И вот муж тоже певец, оказывается.

— Вы слышали Андрея?

— Нет. Сергей слышал. Голос, говорит, у него редкий, странный. Я, если честно признаться, думал, что и говорит он как-то по-особенному. А оказалось, обычный голос для молодого парня, ну в разговоре-то.

— Вам его голос не понравится.

— Почему? — опешил Кравченко.

— А вы разве не знали, что подобными голосами пели кастраты?

Это было заявлено нарочито громко. Вызывающе громко. Мещерский едва не подавился. Краем глаза увидел, что братья Шиловы изменились в лице — каждый по-своему: младший, Георгий, побагровел, низко склонился над тарелкой. А старший, в адрес которого и был брошен вызов, отставил стул, встал:

— Спасибо, все было очень вкусно.

— Андрюшенька, а омлет? — всполошилась домработница. Она тоже покраснела и метнула в сторону Новлянских негодующе-укоризненный взгляд.

— Спасибо, тетя Шура. Потом. Пойду с Мандарином погуляю. Вы его строгий ошейник не видели?

— Почему, Лисенок, ты часто выдаешь такие вещи, что окружающим делается неловко и стыдно? — спросил Григорий Зверев, когда за Шиповым закрылась дверь на веранду. — Что за мания такая?

— Стыдно? Ты, значит, меня стыдишься? — Алиса опустила глаза и как-то сгорбилась, словно завяла вся. Тон ее и мгновенно изменившееся настроение заставили Мещерского приглядеться повнимательней к этой парочке. — Стыдишься?

— Я тебя не стыжусь. Ты это знаешь. Но дерзости твои терпеть не хочу. У меня от них аппетит пропадает.

— Лиска, веди себя прилично. — Майя Тихоновна прихлопнула скатерть пухлой ладонью, словно муху ловила. — Думаешь, Марине приятны твои грубости? Егор, будь ласков, передай мне гренки.

Багровый Георгий Шипов встал, переломился пополам точно складной метр, дотянулся до блюда с гренками и передал ей. По его виду было ясно: он еле сдерживается.

— Егор, детка, почему ты не пьешь кофе? Остыл ведь. — Майя Тихоновна протянула руку к мельхиоровому кофейнику.

— Я не хочу.

— Глупости. Хочешь, я сейчас сделаю тебе импровизированный кофе-капуччино? Шурочка, у нас остались сливки в холодильнике?

— Сейчас принесу. — Домработница двинулась из столовой.

— Я не хочу кофе-капуччино, Майя Тихоновна, — повысил голос Шипов-младший.

— Тогда какой же кофе ты хочешь? — вопрос прозвучал так, что ответить на него можно было только двумя способами: либо сдернуть скатерть со стола, либо вежливо поблагодарить за заботу.

Парень, видимо, нашел в себе силы: он сглотнул и процедил:

— Черный, если можно, с лимоном.

— Шурочка, не надо сливок. Егорка будет черный с лимоном! — зычно оповестила всех Майя Тихоновна.

Мещерский отметил, с каким властным мастерством эта женщина погасила назревающую ссору.

— Марина Ивановна просила, чтобы вы прошли к ней, — сказал после завтрака Файруз. — Они с Андреем собираются на озеро, составьте им компанию, если хотите.

— Конечно! С удовольствием. Нам прямо сейчас идти? — осведомился Кравченко.

— Да, если вы уже закончили завтракать.

Зверева встретила их в уютном зальчике, расположенном в правом крыле дома. Это была самая просторная и светлая комната дачи, не считая застекленной веранды.

Попасть в нее можно было как с обширной террасы-лоджии, так и из гостиной. Вообще зал этот считался центром всего дома. Сюда приходили по вечерам посидеть на кожаных диванах и креслах, погреться у высокого, выложенного красным кирпичом камина, послушать музыку. У огромного панорамного окна, откуда открывался вид на озеро, стоял старый рояль. На нем — ноты, альбомы, магнитофонные кассеты, диски. В дубовых стеллажах вдоль стен — мощная стереосистема, телевизор-видеодвойка. Все стены зала украшали фотографии в рамках.

Мещерский даже зажмурился на миг — ее лицо, везде ее лицо. Снимки, снимки — и везде Марина Зверева. Она в сценических костюмах — фрагменты из опер, она на вручении премий, она на приемах во дворцах, посольствах, на банкетах, на выставках, в гостях. А рядом с ней — боже ты мой, какие лица! Кажется, вся история, все герои нашего времени считали за честь запечатлеться с нею рядом. Она и старый, но все еще великолепный Марио дель Монако на сцене «Ла Скала», она на аудиенции у Елизаветы II в Букингемском дворце: принц Чарлз, галантно целующий ей руку, смеющаяся принцесса Диана. А выше на новом снимке — сияющий благодушием Леонид Ильич, вручающий ей орден, Рейган в шикарном стетсоне, с победоносным видом демонстрирующий ей свое ранчо, Шаляпин-младший за мольбертом, Пласидо Доминго, встречающий ее на пороге своей виллы.

Мещерский услышал восхищенный вздох. Кравченко не отрываясь смотрел на фотографию, где молодая Зверева и такой же молодой, подтянутый, без единого седого волоска Фидель Кастро любовались прибоем на пляже Варадеро.

— Ты посмотри, Барбудос-то в нее по уши, по глазам видно. Какая женщина, Серега! — Кравченко протянул руку и коснулся снимка.

— Кастро был очень хорош двадцать лет назад, — низкий мягкий голос, точно виолончель.

Они обернулись. Зверева вошла с террасы. Солнце светило ей в спину, и лицо ее оставалось в тени. Ярким пятном выделялся только розовый длинный свитер. Да этот голос, словно сотканный из расплавленного солнца пополам с медом.

— А сейчас он напоминает мне старого льва. У меня сердце сжимается, когда я вижу его по телевизору. Этот человек знает, что все для него уже кончено, но не сдается.

Они слушали голос — смысл слов, выспренний и необычный, стирался из памяти. А голос — его неповторимый тембр, его глубина, нежность — звучал. И хотелось слышать его еще и еще. Мещерский часто вспоминал потом: как странно, что Зверева впервые заговорила с ними именно о Кастро, то есть о человеке, у которого все в прошлом. Не было ли в этом какого странного знака, предопределения судьбы? Вообще весь тот их самый первый разговор — вроде бы ни о чем — был сложной криптограммой.

В нем можно было найти ключ ко многому из того, что случилось в этом доме позже. Ключ… Но кто мог это предположить в тот солнечный день бабьего лета, когда они, словно школьники, замерли перед этой женщиной — нет, не в восхищении даже, а в каком-то странном смятении духа. Потому что словно само время, все знаменитые события, люди, даты, по которым будут вспоминать наш уходящий век, приветствовали их в лице этого загадочного, точно сфинкс, существа: Великой, Несравненной, Божественной Марины.

Когда она повернулась так, что лучи солнца упали ей на лицо, стало ясно, что между фотографиями на стене и ею лежат годы. Черты ее выразительного, изящной лепки лица несколько расплылись. Время не пощадило щек и уголков глаз, прочертило складки у губ, утяжелило подбородок. Время оставило свой отпечаток и на фигуре: теперь уже не только крупной, а весьма крупной, если не сказать больше. Но глаза ее остались прежними — огромными, серо-голубыми, взглянешь — и голова закружится. И от всего ее лица веяло теперь таким царственным покоем, довольством и безмятежностью, что невольно хотелось остаться подле этой женщины навсегда: тут надежно, безопасно. Тут — тихая гавань.

Зверева протянула им руку, и они, так же как и все эти на фотографиях — актеры, принцы, министры, депутаты, заокеанские миллионеры, партийные деятели, — сочли этот жест за величайшую милость.

— Как славно, что вы, Сереженька, навестили нас, — молвила она, подводя их к дивану. — Очень рада познакомиться с вашим другом. Боюсь, я застала вас врасплох своим приглашением, нарушила ваши планы на отпуск.

— Да что вы! — Мещерский взмахнул рукой, словно отсекая нечто кощунственное. — Мы так благодарны вам за приглашение.

— Это глупое письмо… Не знаю, почему я его написала. Елена Александровна — мой духовный вожатый, к ней я всегда обращаюсь со всеми своими болячками. Что-то на меня накатило, и я его написала. А собственно…

— Мы поняли, что вас что-то тревожит, сон лишь проявление…

— Не напоминайте мне о нем. Выставить себя такой слабонервной дурочкой, — Зверева откинулась на спинку дивана. — Я забыла об этом сне через пять минут после того, как отправила письмо. Обычный кошмар, и надо же — я хватаю конверт и доставляю хлопоты таким приятным молодым людям.

— Да какие хлопоты! У вас тут так красиво. Мы никогда бы не выбрались в такое приволье. И вы, вы сами, ваш дом…

Но, Марина Ивановна, нам бы хотелось узнать причину, если она.., если мы хоть чем-то можем помочь вам, то…

— Причины нет, — быстро перебила его певица. — Я же сказала, Сереженька, это просто непростительный промах с моей стороны. Прихоть дурного тона. Меня ничто не тревожит, ничто не беспокоит. Напротив, я давно не была так счастлива, как сейчас.

— Значит, вас не от кого охранять? Вам ничто не доставляет неприятностей? — спросил молчавший досель Кравченко.

— Нет, — Зверева взглянула на него с улыбкой.

— Какая жалость.

— Почему?

" — Я бы многое отдал, чтобы вас от чего-нибудь да защитить. — Кравченко оглянулся по сторонам. — Увы, тут даже осы не летают. Осень.

Зверева засмеялась.

— Вот и права поговорка: дурной сон до обеда — к хорошей компании. Честное слово, я теперь даже рада, что все так вышло. Решено, вы — наши гости, пока вам тут не наскучит. Я с ребятками своими — видите, какая у меня большая дружная семья — думаю пожить тут недельки три.

Ну, Петя, может быть, уедет раньше, у него дела в фирме.

А мы… Агахан сказал, что вы вчера видели какого-то несчастного на шоссе? Его убили? — Вопрос был задан со спокойным любопытством.

— Да, милиция говорит, что знает, кто убийца. Шабашники, что дачи строят на том берегу, повздорили.

— У одного с головой не все в порядке, — соврал Кравченко.

— Жестокость, варварство. Каждый день по телевизору — убийства, какие-то.., разборки. Между кем? В Чечне заложников берут, торгуют людьми точно скотом. — Зверева передернула полными плечами. — Неудивительно, что снятся кошмары. А музыка, которую транслируют? Все эти бездарные концерты, оглушающий шум вместо мелодии? Пошлость. Кстати, вы в Москве не видели таких плакатов — я на Садовом из машины видела, — водку рекламируют. На них бутылка, а рядом скрипка и что-то там о чистоте… А еще мне Гриша рассказывал, есть водка «Петр Ильич Чайковский». Ее пьют и закусывают луком с селедкой, — она провела рукой по глазам. — Здесь ужасно все изменилось за эти годы.

Мещерский отметил, как легко она перескакивает в разговоре с предмета на предмет: и снова слова были не важны, только голос. В этот момент стеклянная дверь отворилась и с террасы вошел Андрей Шипов.

— Я вас жду-жду, а вы вот где, оказывается. Пойдемте на озеро, погода — чудо. Димка с Егором пошли на корт.

Звали болеть за них.

Кравченко украдкой разглядывал эту пару. Муж и жена. Скорее стареющая львица и ее подрастающий львенок. Кстати, тянет он на мужа-то? Вон белобрысая барышня за столом что-то там о кастратах загнула. Чушь, конечно, но… Он скользнул по фигуре Шипова — цыпленочек: хрупкие косточки, тонкие ручки, плечики как гардеробная вешалка — в пажи такому. А этот… Чем он ее привлек, интересно? Голосом? Или тем, что ему на двадцать пять меньше, чем ей? Ну, она, конечно, на свои пятьдесят не тянет — кожу вон подтянула, накрасилась, ухоженная, холеная. Для чего так себя холить? Для него?

Он вспомнил, как однажды в метро они с Катей видели одну женщину — увядшую сорокалетнюю домохозяйку.

Она читала в газете про свадьбу Пугачевой и Киркорова.

Потом уронила руки с газетой на колени и не мигая смотрела в черноту за вагонным стеклом. Грезила… Он попытался пошутить тогда, а Катя его одернула. Он так до сих пор и не понял почему.

"Вот отчего тебя, парень, к этой богатой даме тянет, мне объяснять не надо. — Кравченко изучал кроссовки Шилова, запачканные землей. — Как же — ступенька к славе, успеху. Звезда со связями. Слово скажет, и будешь петь где пожелаешь: на лучших сценах мира. За это можно себя продать… — Тут он поднял голову и перехватил взгляд, которым Шипов смотрел на жену. И покраснел:

— Черт возьми. Мальчишка…"

Они спустились по ступенькам террасы, пересекли подстриженный газон, где трава все еще была по-летнему свежей и зеленой, и направились к воротам. Перед ними блестело озеро — точно гигантское зеркало, уложенное среди сосен. Шипов шел впереди, и на фоне слепившего глаза солнца его фигура казалась особенно четкой и хрупкой — словно тень. Кравченко надел темные очки. По его виду Мещерский понял: приятель его смущен. Зверева произвела на него сильнейшее впечатление, но даже себе он не хочет в этом признаться. «Вот что значит быть знаменитостью, — подумал он. — Вот оно, значит, как».

— Не желаете полюбоваться на местный Кубок Кремля? — пошутил Шипов. — Дима Егорку там каждое утро до семи потов гоняет.

— Пойдемте. А ваш брат хорошо в теннис играет?

— Воображает, что играет.

— Ну, судя по нему, он со спортом в ладах.

— Я был бы рад, если бы он больше был в ладах с учебниками, чем с ракеткой и футбольным мячом.

— Оставь ребенка в покое, — в голосе Зверевой зазвучали заботливые нотки. — Егорка еще растет. В его возрасте мальчикам надо двигаться, расходовать переизбыток силы.

«Хорош ребенок, — подумал Кравченко. — Бугай лет двадцати. А почему не в армии, интересно? Сверстники вон на Кавказе „силы расходуют“, а этот… Кстати, как называется жена брата? Свояченица или кума? Нет, вроде свояченица».

Бесцельность этой прогулки выбила Кравченко из колеи. Его так и подмывало спросить эту даму напрямик:

"За каким чертом ты нас сюда позвала? Что нам делать?

Нанимаешь ты нас в качестве охранников, и если да, то позволь мне вести себя так, как я считаю нужным, а если нет, то…" Но он знал, что после словечка «то» уже не будет никакого продолжения. Ничего в таком духе он у нее не спросит. А будет поддерживать вежливую беседу ни о чем, всецело полагаясь теперь на прихоть этой совершенно особенной женщины, которая может себе позволить заставить кого-то проделать такой длинный путь только под влиянием своего минутного каприза.

"Если домочадцы собрались послушать ее распоряжения по завещанию забугорного имущества, — размышлял он, следя вместе с Шиповым, как на корте играли в теннис, — то в таком случае наш первый завтрак весьма показателен. Мужа-малыша тут не больно любят. Как эти приемыши на него окрысились. Особенно девица Алиса.

Брат Зверевой из этого же лагеря, хотя вести себя по-хамски не позволяет. Возможно, он просто умнее, оттого что старше".

Он покосился на Шилова и спросил:

— Вы за границей, наверное, долго жили?

— В Италии четыре года. Я там учился. У меня была льготная стипендия от Гнесинского и Итальянского музыкального общества. — Андрей отвечал охотно.

Кравченко почувствовал, что ему приятно разговаривать с этим парнем, однако не мог все же отделаться от крамольной мысли: «Интересно, какой ты в постели с этой царицей Савской?»

— Мы с Мариной там и познакомились. В театре «Феникс» в Венеции.

— Я в Венеции не был. В Италии только в Больцано на горных лыжах катался, а потом неделю в Риме жил. Красивая страна.

— Очень. Егору тоже понравилась.

— И брат тоже с вами в Италии жил?

— Да, не оставлять же его без присмотра? Но это только последние два года: мы с ним одни на белом свете, отец умер, — Шипов грустно потупился. — Родителей рано потеряли, вот и держимся друг друга. Марина предложила ему на выбор поступить в университет в Болонье либо в Риме. Но он с этим выбором что-то пока не торопится.

Сентябрь пройдет, а там начну с ним мужской разговор насчет этого.

— И на какой же факультет?

Шипов как-то неопределенно махнул рукой. "Ясно.

Жена не только тебя, друг мой ситный, содержит, но и твоего молодца в люди вывести намеревается. Добрая женщина, надо же. Где бы себе такую сыскать? Щедрую".

— А к музыке, к опере у Егора, значит, нет таланта?

— Слава богу, ни таланта, ни стремлений.

— Вы так горячо сказали «слава богу», — Кравченко усмехнулся. — Видимо, я совершенно не разбираюсь в вашей профессии. Или опера это не профессия? Забыл, что тут главное голос.

Шипов опустил глаза.

А Мещерский, значительно отставший, тем временем шел рядом со Зверевой по бетонной тропинке, проложенной по берегу озера, и слушал, слушал, упиваясь, изредка вставлял какие-то замечания, но в общем-то целиком был очарован ее монологом.

— Классическая музыка не прихоть каких-то сверхчувственных натур, — вещала Зверева. — Вы, Сереженька, не обижайтесь, но ваше поколение глухо к одному из самых загадочных видов искусства. Почему молодежь в массе своей не любит, не понимает великую музыку? Это всегда меня интересовало. Вот говорят, классику начинают понимать с возрастом. Отчего это?

— Ну, может, оттого, что становятся умнее, — Мещерский хотел пошутить, да что-то не вышла шутка.

— Ум — категория постоянная. Либо он есть у человека, либо его нет.

— Да, Марина Ивановна, конечно.

— Может быть, молодые не любят музыку оттого, что у них нет воспоминаний?

— Воспоминаний? Ну почему же, есть.

— Ну, мне всегда казалось, что любая музыка всегда свободна. Понимаете, Сереженька?

— Н-не совсем. От чего свободна?

— От всего. От условностей, предрассудков, запретов, страхов. Она имеет возможность передавать эту свободу.

— Вы сказали, от страхов?

— Да-да, — Зверева остановилась. Чувствовалось, что, обретя в лице нового гостя благодарного и покорного слушателя, она намеревается говорить с ним только на тему, которая в данную минуту интересна исключительно ей. — Музыка подчас рассказывает нам самим о нас же такие вещи, о которых мы стараемся умалчивать не только в беседах с другими, но и с самими собой.

— А вы знаете, я никогда не беседую сам с собой о себе, времени как-то не хватает.

— Да? Вы очень занятой человек, Сереженька. В этом, наверное, вся беда вашего поколения. Вы слишком заняты, чтобы слушать себя в себе.

Мещерскому хотелось возразить: «А разве вы — вы! — не слишком заняты?» Но он также, как и Кравченко, знал: никогда он не сможет спросить ее вот так прямо. Однако дураком бессловесным выглядеть не хотелось, и он решился:

— Марина Ивановна, неужели и вам музыка может рассказать то, что вы сами от себя скрываете? Не знаете, не подозреваете в себе?

— Всегда.

— А нам, вашим слушателям, зрителям, поклонникам вашего таланта, она тоже что-то может о вас рассказать неизвестное?

— Конечно, если будете внимательно слушать.

Зверева засмеялась. Порыв ветра взвил концы ее ало-розового шелкового шарфика, повязанного поверх свитера. Алая полоска обвила шею. Мещерскому показалось на миг, что она похожа на след крови на горле того пьяницы на обочине шоссе, которого…

— Сережа, что с вами?

— Ничего. Повернулся, наверное, неловко. Тут выбоина, Марина Ивановна. Позвольте, я вам помогу.

— Я тут каждое утро брожу, каждый камешек знаю.

Мещерский смотрел на нее: «Вот ей, ей! — приснился кошмар о том, что она пытается расчленить труп. Ей!»

— Поздравьте победителя! — со стороны кортов донесся призыв Шипова. Они подошли к ограде спортивной площадки. И вместе с Кравченко и Андреем похлопали выигравшему партию Дмитрию Корсакову. Несмотря на свою массивность, на корте он двигался проворно и действительно загонял своего более молодого соперника. Он помахал им рукой, однако подходить не стал. Вместе с Егором они подхватили ракетки и, горячо что-то обсуждая, направились к дому.

— Я рассказывал Вадиму, как мы были свидетелями пожара в театре «Феникс» в Венеции, — сообщил Шипов Мещерскому. Он подошел к жене и поправил сбившийся шарфик.

— Ужасная потеря, такой был милый, уютный театр. — Зверева вздохнула и отвела его руку. — Там шли реставрационные работы, потом с фирмой начались какие-то странности — лопнули какие-то кредиты. И вдруг театр сгорел.

Все погибло. Даже рояль Верди спасти не удалось. И теперь в Венеции туристы любуются опаленным остовом «Ля Фениче». — Она вздохнула. — Вот так мы относимся к святыням. А ведь я специально приезжала в Венецию, чтобы увидеть спектакль, в котором некогда блистал Луиджи Маркези… — Увидев, что на лицах приятелей отразилось замешательство, она поспешила объяснить:

— Это самый знаменитый тенор начала прошлого века. Им еще Наполеон восхищался. Знатоки говорят, что Андрей — новый, воскресший Маркези.

— Но ведь зрителей, слышавших того певца, не осталось, — заметил Кравченко.

— Осталась великая школа. И кто ее постиг в совершенстве, тот…

— Луиджи Маркези был кастрат, — произнес Шипов.

Кравченко и Мещерский умолкли. Снова это коротенькое слово повисло в воздухе, оставив после себя облако отчуждения и неловкости.

— Знаете, про Маркези ходило множество анекдотов.

Он ведь был неисправимый волокита. Однажды даже был бит братом своей любовницы. Его палкой угостили. Это сразу стало достоянием всей Венеции. Люди говорили:

«Ах, проклятый сопрано, и он туда же». Но ни побои, ни сплетни его не останавливали. — Шипов говорил все это медленно, словно смаковал каждую фразу.

Зверева улыбалась. Мещерский почувствовал, что против воли неудержимо заливается краской.

— А что, я, наверное, в анатомии не силен, но как же это возможно быть вот таким, — он запнулся, но быстро подобрал нужное слово, — ущербным и тем не менее волочиться за прекрасным полом?

— Вы не точно выражаетесь, Сергей. Не тем не менее, а несмотря на. — Шипов смотрел на него в упор.

— Я крайне невежествен в вопросах итальянской оперы. Вообще, честно говоря, ничего о ней не знаю. — Кравченко поспешил на выручку приятелю и даже до вежливого тона снизошел. — Но мне казалось, что подобными сладкозвучными голосами обладали не только такие вот не совсем здоровые люди. Я прав, Марина Ивановна?

— Мужское сопрано редчайший голос, — коротко ответила она.

И приятели так и не поняли, звучало ли в том ответе «да» или «нет». А уточнить не отважились.

— Мда-а, ну и дураками мы смотримся с тобой, Серж, — резюмировал Кравченко, когда супружеская чета покинула их на берегу озера и отправилась навестить каких-то соседей. — Интересно, тут все такие?

— Какие? — буркнул Мещерский.

— С вывихом.

— Гении всегда со странностями.

— Гении само собой. У нее вон сам принц Чарлз ручки лобызал.

— Таких женщин, Вадя, в мире можно по пальцам перечесть. Бриллианты чистейшей воды это. Им позволено все.

— Даже иметь таких вот мужей?

— Он что, тебе не понравился?

— Нет, отчего ж. Выглядит он даже симпатичнее, чем все эти ее родственники-шакалы.

— Шакалы? Странная ассоциация.

— А что? — Кравченко поднял камешек, размахнулся и зашвырнул его в воду. — Собрались и ждут. На лицах все написано. Кому отвалится самый жирный кусок, гадают.

И если этому певуну-тенору, то жаль мне его.

— Я теперь думаю, Вадя, она специально это все устроила.

— Что все?

— Ну это — сбор всех частей и намек на завещание.

Зверева наблюдает реакцию, понимаешь? Видел ее лицо, когда ее милейший Андрюша вещал про кастратов? Ведь он это намеренно сделал.

— Для нее, что ли? Унизился?

Мещерский кивнул:

— Понимаешь, Катя все время любит цитировать фразу Наполеона: «Всего не увидишь только глазами, что у вас на лице». Так вот: на лице Зверевой много чего есть.

Только мы не видим глазами. И думаю, не увидим никогда. Потому что смотреть не умеем.

— Ты думаешь, он у нее такой, что ли? — Кравченко поморщился.

Мещерский пожал плечами:

— Я слышал его голос на кассете. Не мешало бы и тебе его послушать.

Кравченко сплюнул себе под ноги.

— Я думал, таких сейчас не бывает. Что они, операцию, что ли, себе делают? Или как… А нас-то она для чего сюда позвала? — спросил он почти жалобно. — В качестве кого нам тут теперь кантоваться?

Приятель его молчал.

— Давай уедем. Серега, слышь? Пошли они все, а? Плюнем и сделаем ручкой.

— Я хочу остаться.

Снова наступила пауза. И потом Кравченко сказал:

— Знаешь, я все смотрел на нее и думал про то письмо с кошмаром.

— И я тоже. А еще о чем?

— О том, что подозрительно быстро этот сон сбываться начал: трупешник оттуда в реальность перекочевал. Самый кондовый такой трупешник — топором пришибленный забулдыга. Странные полюса какие, а? Пьяный шабашник и итальянская опера с господами кастратами — и все, считай, в одни сутки.

— Сережа, Вадим! А я за вами, — раздался бодрый возглас.

По дороге к ним шел приветливый и улыбающийся Агахан Файруз.

— Марина Ивановна просила передать: обедаем в четыре. Александра Порфирьевна приготовила свое фирменное блюдо.

Глава 4

СМЕРТЬ В НЕУЮТНОМ МЕСТЕ

На следующее утро — а это была суббота — солнце светило все так же ярко и гладь озера за окном снова слепила стальным блеском. Кравченко, на удивление спокойный и довольный, распахнул настежь окно.

— Ох вы косточки мои. — Потом высунулся по пояс и возвестил:

— Свежо. Красиво. Приятно.

Мещерский сел на кровати. То ли спал неважно, то ли еще что — но был в отличие от приятеля задумчив и сосредоточен.

— Ну что, не хочешь прощаться со здешней компанией? Погостим еще денек? — осведомился Кравченко. — Ты вон все о приличиях волнуешься. Так когда удобнее сказать хозяйке этого дома «адье»?

— Странный дом, Вадя.

— Что?

Мещерский откинул плед.

— Ты ничего не заметил вчера за ужином?

— Нет, а что?

— Закрой окно. Дует.

— Балтика, дуралей. Дыши глубже. Так что вчера было за ужином?

— Я просил, кажется, закрыть окно.

Кравченко подчинился. Когда на приятеля его накатывала черная волна (а случалось это крайне редко), лучше было не раздражать его.

— Ну что было-то? — повторил он с ленивым любопытством.

— Подумай сам.

Кравченко хмыкнул: ужинали вчера всем домом, дружно, в десятом часу. Были отличные жареные цыплята, свекла в молочном соусе, салаты и сносное испанское вино. Он спросил Файруза, где отовариваются жильцы озерных дач. Тот ответил: "Два раза в неделю из Сортавалы приезжает машина. Мы заключили договор с фирмой «Фри фудс», у нее прямые поставки из Финляндии для ресторанов. Можно было напрямую с рестораном договориться.

Но это ни к чему. Александра Порфирьевна отлично готовит". Кравченко выслушал его с непроницаемым лицом, отметив, что в организации вопросов снабжения Зверева — точь-в-точь его босс Чугунов, который, разбогатев, стал фантастически разборчив в пище. «С жиру они бесятся, вот что, — подытожил он завистливо. — Сколько она, интересно, платит за весь этот сервис и изобилие?»

— Я заметил, Сережка, только то, что пожрать тут все любят вкусно и бабок на это не жалеют, — сказал он, — чужих бабок, заметь.

— Было очень душно.

— Не понял?

— За столом. Очень напряженная атмосфера.

— Все очень мило беседовали.

— А о чем — можешь вспомнить? — Мещерский усмехнулся.

— О кастратах, слава богу, не упоминали. А о чем говорили… Бог его знает. Эта Марина Великолепная все со своей подругой толковала о…

— О том, что в камине в гостиной надо прочистить трубу. Дымит.

— Вроде. И все ей поддакивали. А братец ее сказал, что на даче вообще нужен ремонт. И что в его ванной визжит кран.

— Да, — Мещерский кивнул.

— Ну? Э-э, брат, чтой-то на тебя нашло, а?

— Там было нечем дышать, Вадя. — Мещерский взглянул на друга, и тот прочел в его взгляде тоскливую тревогу, возникающую у многих из нас тогда, когда никак не раздается долгожданный звонок не вернувшегося издалека близкого человека. — Я там задыхался. Разреженная атмосфера. Эверест.

— Но что конкретно ты почувствовал? Что это было?

Неприязнь? Страх?

— Не знаю. Просто духота, как перед грозой.

Кравченко только рукой махнул:

— Ты внук милейшей Елены Александровны, Серега.

Яблочко от яблони. Нервы-с.

— У меня стальные нервы или вовсе нервов нет, — промурлыкал Мещерский, взял полотенце и направился в ванную. — А знаешь еще что?

— Ну?

— Я все равно не хочу отсюда уезжать. Пока.

— Черкни письмецо бабуле, — вдогонку крикнул ему Кравченко. — Изложи ей свои сны.

— Мне сегодня ничего не снилось.

— А мне.., эх! — Кравченко аж зажмурился. — Ладно, пошлить не будем, вы этого не любите.

— Значит, ты ничего не слышал сегодня ночью?

— Слушай, хватит дурака валять. Это уже не смешно.

Что с утра туман напускаешь?

— Я ничего не напускаю, — Мещерский уже захлопывал за собой дверь. — Просто я хочу сказать, что ночью в этом доме, кроме меня, кто-то еще не спал.

Завтракали на этот раз все порознь. Агахан Файруз с утра был чем-то уже занят — Мещерский слышал, как он пылко и раздраженно разговаривал с кем-то по радиотелефону в комнате, обставленной как некое подобие кабинета — с пыльными книжными стеллажами, старым письменным столом, на котором теперь красовался «ноутбук» последней модели с раздражающе ярким экраном. Имелось там и маленькое пианино в углу, заваленное папками с нотами.

Комната, как пояснила Мещерскому Майя Тихоновна, была некогда кабинетом первого мужа Зверевой, дирижера Станислава Новлянского — отца Алисы и Петра. И все в ней с тех пор оставалось так, как и при его жизни. Однако теперь в ней обитал секретарь. И престижный чемоданчик походного компьютера принадлежал явно ему.

Дмитрий Корсаков с мокрыми после душа соломенно-крашеными волосами взял у домработницы только чашку кофе и пил его в музыкальном зале. Включил магнитофон.

Мещерский снова услыхал приглушенную «Шехеразаду», на этот раз уже в исполнении симфонического оркестра.

Первые такты, тему Шехеразады — нежную и трогательную партию скрипки. Корсаков постоянно возвращался на эту мелодию, щелкая кнопкой перемотки пленки.

Григорий Зверев и Алиса Новлянская, как оказалось, с самого раннего утра гулявшие вокруг озера, явились к завтраку тихие и очень серьезные и тут же составили компанию приятелям. Алиса принесла из бара в гостиной бутылку бренди и хотела было налить мужчинам, но все отказались — утро все-таки. Тогда она налила себе в кофе солидную порцию. Новлянский Петр, сошедший к столу ровно в девять ноль-ноль в шикарном ярко-алом спортивном блузоне от Ферре и белоснежных брюках, молча забрал у нее бутылку и так же молча вернул ее в бар.

Майя Тихоновна кофе пить не стала, жаловалась на мигрень, на «мухи в глазах» и попросила Шурочку выжать ей на кухне морковного сока пополам с апельсиновым.

Однако на гренки и на булки налегала так, что те только Хрустели у нее на зубах.

К столу не вышли только Зверева с мужем да Шипов-младший. В саду не было слышно и лая бультерьера. Мещерский ел без особого аппетита. Мысли его блуждали далеко. Где — он никогда бы никому не признался. Даже себе. Из зала лилась «Шехеразада»: корабль Синдбада плыл навстречу приключениям. И вот капитан увидел принцессу — точно Одиссей Навсикаю… Мещерский подцепил вилкой сардинку. «Музыка говорит нам то, что мы скрываем даже от себя». Точно. Скрываем то, что постоянно стоит перед нашими глазами. А что стоит? Спальня. Вчера вечером он узнал, что спальня Зверевой — на первом этаже рядом с музыкальным залом, двери ее выходят в холл перед гостиной. Белые двери, окна — на озеро. И Шипов ушел туда первым. Мещерский откусил кусочек тоста со свежим огурцом — на столе, как назло, не оказалось соли.

Господи, что это за пара? Как она просыпается по утрам, как засыпает ночью? У Шилова слишком кожа нежная, слишком покорный взгляд. Неужели ему не противно видеть рядом с собой эту постаревшую женщину, которой уже пятьдесят два (!) года, эту великолепную, странную женщину? Он пил обжигающий кофе. Ну а тебе, тебе самому, доведисъ вот так, какие бы чувства ты сам испытал с ней рядом? Он потянулся за салфеткой.

Ведь у нее было четыре мужа, а любовники? Да что говорить! Кто не вздыхал по ней, кто не хотел ее.., когда она была молодой? Кастро вон с ней по пляжам гулял, Рейган на ранчо возил. А еще баба Лена рассказывала, что в семьдесят восьмом в Мадриде из-за нее вроде бы свел счеты с жизнью какой-то знаменитый тореро. И все это — ее век.

Прошлое. От которого остался только голос. Да еще эта увядшая ухоженная маска искусно загримированного лица. И этот мальчишка Сопрано тоже вот остался…

Мещерский отложил салфетку и, улыбнувшись, вежливо поблагодарил Александру Порфирьевну за отменный завтрак.

— Сергей, прошу прощения, но там какой-то парень на машине вас спрашивает. — Мещерский почувствовал на плече чью-то руку. Бело-красный фирменный Петр Новлянский кивнул ему, распространяя вокруг себя аромат дорогих мужских духов.

— Меня спрашивает?

— Вас и вашего приятеля.

— Кто же это?

«Яппи» пожал узкими плечами:

— Пригласить его в дом?

— Нет-нет, сейчас мы выйдем, — Мещерский поспешно поднялся.

Он разыскал Кравченко — тот сидел на террасе с появившимся откуда-то Андреем Шиповым. Сопрано держал в руке стакан молока и пил его маленькими глотками.

В белесых потертых джинсах и синей хлопковой футболке он казался совершеннейшим подростком. На его шее поблескивала золотая цепочка.

Они с Кравченко о чем-то оживленно беседовали, а когда подошел Мещерский, умолкли.

— Интересно, кому это мы понадобились? — заметил Кравченко. — Хотя я, кажется, догадываюсь.

Шипов вышел вместе с ними. У ворот стояли потрепанные вишневые «Жигули», а за рулем — оперуполномоченный Сидоров собственной персоной.

— День добрый, — поздоровался он подозрительно приветливо. — Вадим, Сережа, вас не затруднит снова кое в чем оказать нам помощь?

Мещерский хотел было огрызнуться: «Да вы что себе позволяете?» — но Кравченко уже жал оперу руку, словно лучшему другу, и дергал дверцу машины.

— А в чем дело, простите? — спросил Шипов встревоженно. — Это мои гости. А вы, собственно, кто такой?

— Это сотрудник местного уголовного розыска. Мы вам, Андрей, рассказывали вчера. — Кравченко вздохнул.

— А, случай на дороге, убийство. А куда же вы их забираете? На каком основании?

— Да не волнуйтесь вы так. — Сидоров лучился душевностью. — Украду ваших друзей всего на часок. А потом лично домой доставлю.

— Но как же это…

— Андрей, все в порядке. — Кравченко махнул рукой. — Мы скоро вернемся. Серег, не стой как столб. Садись. Видишь, человек занятой ждет нас. Так, что ли, занятой человек, а?

В машине Сидоров весьма развязно спросил:

— Что это за красавчик такой настырный?

— Муж, — коротко ответил Кравченко.

— Муж? Зверевой?!

Мещерский поморщился — от такой наивной несдержанности.

— Ни хрена себе!

— Вы видели Звереву? — ледяным тоном осведомился Мещерский.

— По телевизору. Концерт какой-то передавали. Она все арии пела. Маловат муженек-то у нее. В сыны годится.

Сейчас мода, что ли, пошла на такие мезальянсы?

Мещерский отметил, что словечко «мезальянс» опер произнес с особым шиком, «в нос» — нате, мол, вам. И мы понимаем, мол.

— Мода-мода, — Сидоров лихо заложил поворот, аж тормоза взвизгнули. — Словно с ума все посходили.

— Куда вы нас везете? — не выдержал Мещерский. — Что это все значит, в конце-то концов?!

— Да понимаешь, такое дело, друг. Ну, тот осмотр, что мы делали-то при вас. Не на всем вы тогда расписались.

Лопухнулись мы в спешке. Там еще схему пришлось начертить, фототаблицу сделали, ну и… Мне Валентина наша из прокуратуры с утра телефон оборвала — вези немедленно понятых, пусть распишутся, а то уедут отпускники — и поминай как звали. Ну, черкнете сейчас завиток, она вас быстренько допросит и…

— Допро-о-сит? — Мещерский уже негодовал. — Зачем?

— А на случай сомнений в суде, — опер подмигнул. — Страхуемся мы так. С судом у нас знаешь как? Во, — он чиркнул ребром ладони по горлу, машина при этом лихо метнулась на встречную полосу. — Председатель — зверюга. Тигр. Милицию на дух не переносит. Что ни принесешь — протокольную там, ордер, — все ему липа. А с понятыми вообще лютует, все в подлоге нас подозревает. Вот мы и придумали понятых допрашивать на протокол, чтоб комар носа не подточил.

— Так допрашивает же прокуратура, — хмыкнул Кравченко.

— А дело-то мы раскрываем. Вот нас потом и долбят в суде как дятлы. Так что, ребята, выручайте по второму разу.

— Я так и знал: так просто теперь ты от нас не отстанешь.

— Ну! — Опер широко улыбнулся. — Работа такая. Вы из Первопрестольной ведь? — спросил он немного погодя. — Я сразу там, на дороге, понял. Даже еще документы ваши не смотрел. По выговору. А я в Москве учился, между прочим, в Вышке — Высшая школа милиции. Пять лет отбарабанил.

— Земляки, значит. — Кравченко по-хозяйски потянулся к «бардачку», нашарил там пачку сигарет. Курил он редко — сегодня что-то нашло. — А сам откуда?

— Городок такой есть в Подмосковье, Железнодорожный. Слыхали?

— Слыхали. А как же тебя, Саша, сюда, в карельские болота, занесло?

— Женился, — опер хмыкнул и уточнил:

— По любви.

— Ну, это дело хорошее.

— А через полтора года развелся. Теща меня чуть-чуть до дырки от табельного не довела.

— Тещи — заразы, — поддакнул Кравченко. — А потом что?

— Снова женился.

— Опять по любви?

Сидоров дал ему прикурить.

— Вроде. Я не понял даже. С этой мы тоже недолго миловались: скандалить стала — поздно прихожу да много пью. Ну, я навязываться не стал. Только вот без квартиры в результате остался.

— Значит, один тут теперь?

— Почему один? Баб много. Курортницы тоже. Хотя сейчас, конечно, размах не тот. Местные все в расстроенных чувствах — с работой стало туго. Мужики их ни черта не зарабатывают. Фабрика тут была мебельная — так коту под хвост ухнула. Санатории по полгода пустуют. А работы нет, лопать нечего — с голодухи и на любовь не тянет. Так что… Скучно здесь, ребята. — Сидоров вздохнул. — Водка, водка, водка. Раньше финны к нам табунами ездили, пили тут все выходные. Мы их потом штабелями в автобусы грузили. А теперь… Так что убийство вроде встряхнуло всех.

Хоть стимул появился.

— Ну да, воля к жизни, — процедил Мещерский. — Но вы обратно-то нас довезете, надеюсь?

Опер обворожительно улыбнулся.

В прокуратуре они промаялись битых два часа. У следователя шла какая-то очная ставка. И она распорядилась, чтобы понятые подождали. Сама же процедура проставления подписей на схеме-приложении к протоколу осмотра места происшествия и фототаблице и допрос от силы заняли минут пятнадцать.

— Мы еще вам чем-то можем помочь? — вежливо спросил следовательшу Мещерский.

— Пока это все. — Ее прокуренный бас громыхнул в тесном кабинетике, где было просто не продохнуть от сизого дыма. А мощный бюст, обтянутый серым мохеровым свитером, был густо посыпан пеплом, словно голова грешника.

— Когда убийцу задержат? — осведомился для порядка и Кравченко.

— Это не ко мне вопрос.

— Ну, у нас же друзья на даче волнуются. Шутка ли, на воле бродит псих с топором!

— Сейчас много психов бродит. — Она закурила новую сигарету. — Как долго вы тут еще пробудете?

— Не знаем, возможно, неделю.

— Ясно. До свидания. Спасибо за помощь.

— Чистый комиссар из «Оптимистической», — поежился Кравченко, когда Сидоров сажал их в машину (на часах, было уже четверть третьего). — Так и подмывало спросить:

«А кто не хочет комиссарского тела?»

Опер ухмыльнулся:

— Да будет вам известно, у нее муж — фермер. Нутрий они разводят. Натуральное хозяйство, так сказать. Валентина все хвалится — дотяну до пенсии, пошлю вас всех в баню и буду крысят на шубы разводить. На хлеб с маслом хватит.

Мещерский подумал, что наверняка прокурорша отправилась на осмотр места происшествия прямо от своих нутрий: получили объяснение и ее грязные резиновые сапоги, и нелепая куртка.

— Новости-то хоть есть у вас по розыску этого ублюдка? — осведомился Кравченко.

— Если б он просто ублюдком был, — Сидоров мечтательно вздохнул. — С таким бы я церемониться не стал.

При задержании — щелк и… А кто мне докажет, что это не самооборона была? Только ведь он вроде больной.

— Как его величают-то?

Опер полез в нагрудный карман и достал глянцевую карточку фоторобота.

— Любуйтесь на всякий пожарный.

Приятели рассматривали подозреваемого в убийстве психопата.

— Нестарый еще, — заметил Кравченко, — правда, уже лысеть начинает. От лишений, что ли? А по лицу и не скажешь, что с приветом. Из интеллигентов?

— Работал в КБ точной механики в одном «ящике» закрытом. Вот тебе и отбор оборонки. Там, видно, и свихнулся. — Сидоров перевернул снимок. — Пустовалов Юрий Петрович, тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года рождения, уроженец Ленинградской области.

Мещерский внимательно смотрел на фоторобот — костистое невыразительное лицо, тусклые глаза, тонкие губы, впалые щеки, точно их втянули в себя в поцелуе, а вернуть на прежнее место позабыли. Было в этом лице нечто раздражающее: болен человек, опасен, безумен. А что с ним поделаешь? И правда, не стрелять же его как бешеного пса…

Подъехали к воротам. Бесшумно повернулась черная коробочка камеры, блеснув линзой объектива на солнце.

Створка ворот поехала вбок. Охранники из будки не появились.

— А тебя тут узнают, — заметил Кравченко.

— Попробовали бы не узнать, — Сидоров самодовольно улыбнулся. — Недолго и лицензии лишиться. А с работой в нашем медвежьем углу, как я уже сказал, — швах.

Эх, шикарно жить не запретишь, — молвил он через минуту, направляя «Жигули» на шоссе-бетонку, проложенную по берегу озера. — Видали, какие тут у нас дворцы в сосновом лесочке архитектурят? Скоро Балтийская Ривьера закрутится. Под ресторан уже один чечен место у нашей администрации выбивает. Так что дачи этих театралов считай что фазенды.

— Мне бы такую фазенду в сорок комнат, — вздохнул Кравченко.

— Понравилось у Зверевой?

— Угу. Но ему вон больше. — Кравченко кивнул на Мещерского. Тот поймал в зеркальце насмешливый взгляд опера.

— Важная дамочка, — сказал он. — Царица. Я б только за то, чтоб поговорить с такой, — в лепешку б расшибся.

— У нас тут кое-кто тоже расшибается, — засмеялся Кравченко. — Все возрасты покорны кое-чему.

— А вон местная достопримечательность. — Опер великодушно перевел разговор с интима на любование окрестностями. — Вертолетную площадку бетоном замостили на том лужке? Это Гусейнов, банкир из Москвы, выпендривается. Наши в отделе узнавали — заливает или нет насчет вертолета? Нет, оказывается, — имеется машинка, и не одна, а плюс самолетик спортивный. А там видите?

Фундамент. Это конюшня у него вроде будет. А вон и сама фазенда — стройматериалы уже завозят. Кирпичи как для кремлевской стены. — Сидоров сбросил скорость, давая приятелям возможность проникнуться всей грандиозностью строительных планов дачника-толстосума.

Мещерский брезгливо смотрел на безнадежно изуродованный земляными работами неуютный участок леса.

Затем картина изменилась: проплыли кусты густо разросшегося боярышника, закрывающие панораму стройки. Их переплетенные ветки образовывали плотную массу, непроницаемую для солнечных лучей. И вдруг там мелькнуло что-то яркое, розово-красное.

— Остановите, пожалуйста, — Мещерский открыл дверцу и выпрыгнул почти на ходу, едва не подвернув ногу. Что это еще такое? Откуда это здесь? Он быстро прошел назад по шоссе. Метрах в двух от обочины на ветвях кустарника трепетал на ветру полуразорванный шелковый шарфик, который вчера утром он видел на Марине Зверевой! Мещерский дотронулся до шелка — зацепился за ветки. А ниже под ним, под кустами — примятая трава, сломанные сучья, словно здесь через заросли протащили что-то вглубь и…

— Ты что, офонарел, на ходу сигаешь? — Кравченко тоже увидел шарфик. — Откуда это здесь?

— Ну-ка, братцы, погодите, — Сидоров быстренько оттер их в сторону. — Знакомая тряпочка?

— Это вещь Марины Ивановны, — упавшим голосом возвестил Мещерский.

— А здесь.., здесь волокли что-то тяжелое, ветки вон сломаны…

Сидоров пощупал излом.

— И недавно совсем. Ну-ка пойдем глянем.

Они продрались сквозь кусты и очутились на полянке, поросшей пожелтевшей осокой. В эту полянку отлого переходил склон невысокого холма — песчаная почва, несколько молодых сосен. По холму вилась узкая тропка, видимо, проложенная тут неутомимыми дачниками. Оканчивалась она возле какого-то бетонного кольца, низко врытого в землю. Мещерский поначалу даже и не понял, что это, — солнце слепило. Потом разглядел — нечто наподобие артезианского колодца или заброшенной бетонной опоры, а возле нее…

— Мать честная! — ахнул Сидоров. — Ну, дождались!

Мещерский закрыл глаза. Секунду назад, ощущая в ладони прохладный шелк, он уже подспудно готовился к тому, что, ВОЗМОЖНО, УВИДИТ, но.., увидел совершенно другое. СЛАВА БОГУ? СЛАВА БОГУ, ЭТО НЕ ОНА. А…

У колодца в нелепо-неестественной позе лежал тот, с кем всего три часа назад они расстались у ворот дачи: Андрей Шипов. Мещерский с трудом овладел собой, заставил себя СМОТРЕТЬ: майка и джинсы Сопрано залиты кровью.

Зияющая рана на хрупком горле. Спутанные волосы, а в них — травинки, листочки, мелкие сучья, сор. Лицо — восковая маска, изуродованная судорогой. Мещерского снова поразило сходство Шипова с Киану Ривзом в образе Будды из фильма Бертолуччи, теперь Будды страдающего, излучающего боль. Шипов как-то странно полусидел, прислонившись к колодцу, — ноги, перепачканные кровью, согнуты, руки — как плети, торс выгнут, словно в последней агонии мертвец порывался встать.

Сидоров склонился над трупом.

— Телефон на даче имеется? — хрипло спросил он, облизывая враз пересохшие губы.

— Да. И у нас «сотка». Только в комнате осталась. — Мещерский тоже не узнавал своего голоса.

— Слетай мигом. На холм, берегом озера — тут недалеко. Номер 56-13, а лучше волоки сюда, я их сам вызову.

И никаких комментариев там. Никому, слышишь?!

Этого он мог бы и не говорить. Когда Мещерский скрылся за соснами, они на пару с Кравченко снова повернулись к трупу. Кравченко осторожно обогнул бетонное кольцо.

— Это колодец, — сказал он. — Заброшенный. Рельсами вон забили. А тут что? Кровь. На стенке — смотри-ка.

И здесь тоже, на этих свайках. — Он указал на толстые полосы металла, крест-накрест прикрывавшие черный зев колодца.

Потом он присел на корточки. Осмотрел, насколько это было возможно без перемещения тела, спину Шилова — сбитая кверху футболка, на коже — вроде ссадины, но видимость была ограничена. Молча указал на все Сидорову. Тот осторожно провел рукой по карманам джинсов убитого. Там ничего не оказалось. Затем они все так же осторожно и тщательно, круг за кругом, обыскали траву, местами примятую. Кое-где на ней чернели пятна запекшейся на солнце крови. Увы, нигде не оказалось ни одного участка голой почвы, никаких отчетливых следов обуви.

— А это что? — Опер наклонился и поднял с травы порванную золотую цепочку. — Это его?

Кравченко кивнул.

Сидоров промерил глазами направление от кустов — след волочения от шоссе до заброшенного колодца.

— Тут что-то не так, — сказал он. — Я не могу определить, где конкретно на него напали, нанесли удар. Должна быть обильная кровь в этом месте. Обязательно должна.

Лихорадочно по следу в траве вернулись к кустам. Снова продрались сквозь них к месту, где словно яркий флажок неизвестной страны все еще полоскался на ветру шелковый оборвыш. Кравченко прошел немного вперед.

— Здесь! Нашел, кажется, — крикнул он тревожно.

У обочины дороги чуть в стороне на траве — лужа черной крови.

— Шипов шел по шоссе. А за ним наблюдали из кустов. Напали, возможно, сзади, полоснули по горлу — вот так. При умелом ударе это все выглядело бы…

Сидоров смотрел на шарфик:

— Так, он начал падать, зацепился вот этой тряпкой.

Это его тряпка? Нет? Не знаешь, что ли? Ну ладно, потом разберемся. Так, а уже отсюда его потащили к колодцу.

Кравченко молчал — отчего-то ему не хотелось говорить, что шарфик, на котором опер выстраивает сейчас свою версию картины убийства, не принадлежал Сопрано, а принадлежал…

— Он легкий как перышко, Саша, — сказал он хрипло.

— Что? — Сидоров болезненно поморщился.

— Это было несложно. Ну, тащить его. — Кравченко посмотрел на часы:

— Без семи три, а Шилова убили…

— Около полудня, может, в час дня. Судя по следам крови… Хотя там, на поляне, солнцепек, все могло произойти и гораздо позже.

— Около половины второго?

Опер кивнул. Прежнее развязно-залихватское выражение лица его сменилось теперь угрюмо-вопросительным.

— Сослуживцев-то у тебя много? — поинтересовался вдруг Кравченко.

— А что?

— Лес будете прочесывать?

— Будем. Обязательные действия. Инструкция.

— Зря.

— Почему?

— Интуиция. Тот, кто это сотворил, уже там, где его никакие прочески не достанут. Пятки салом смазал он, Шура, — Кравченко все смотрел на убитого. — И запомни: мы были с тобой в момент убийства. Алиби. А то я знаю ваши манеры: чуть что и…

— Я всегда все помню.

— Ну, я рад. Дай-ка мне фотку, что у тебя в кармане, — и, когда опер протянул ему фоторобот Пустовалова, Кравченко сунул его в карман куртки. — У тебя таких много, а мне теперь эта морда и самому понадобится.

Сидоров приподнял брови, всем своим видом выказывая: «Ты-то еще что дерзишь?»

— Там женщины, Шура. На даче Зверевой, — пояснил Кравченко, смягчая тон. — О них мы теперь должны думать в первую очередь.

Мещерский вернулся бледный и задохнувшийся после своего печального марафона, передал черный пенальчик радиотелефона оперу.

— Дома все тихо, — сообщил он. — Естественно, я никого ни о чем не спрашивал пока.

— Ив будущем помолчи, — приказал Сидоров, набирая номер отдела, — вот что, ребята, договариваемся как жентльмены: спрашивать теперь — мое дело, а вы… Алло, дежурный? Сидоров говорит, соедини меня с Пал Сергеичем. Срочно! И свяжись с экспертами. Кто сегодня дежурит? А этот, новенький… Давай всех вызывай. Да. Случилось. На территории дачного кооператива. Двадцать второй километр. Давай опергруппу сюда. И прокурору сообщи.

В роли понятых на этот раз побывать не пришлось.

Местный отдел милиции высадил настоящий десант, а в качестве «беспристрастных» взяли двух охранников из сторожки. По их вытянувшимся лицам Кравченко определил — как те боятся теперь лишиться своей спокойной, сытой работы.

— Что, проворонили? — рявкнул на них Сидоров. — Турнут вас теперь за халатность по первое число. И поделом!

— Да мы… Тут никого ведь не было! Чужих. Мы же никуда не отлучались от пульта! Пленки вон можете посмотреть.

— Посмотрим, дайте срок.

Что далее происходило при осмотре места происшествия, Кравченко и Мещерский так и не узнали. Им было приказано сидеть в дежурной машине на шоссе. Сидели они там аж до половины шестого вечера. От голода, волнения, бензиновой вони, а главное, от сознания того, что вот случилось нечто дикое, неприятное и страшное, о котором теперь придется поневоле говорить и думать все ближайшие часы и дни, у Мещерского глухо ныл затылок — словно его съездили по черепу чем-то увесистым и мягким.

— Кто ей сообщит о его смерти? — спросил Кравченко, мрачный как туча.

— Уступаю тебе.

— Да? А впрочем, это не наша обязанность. Это Сидоров тут вопросы задавать намеревался. Ну и пусть. А мы с тобой, Серега, будем немы как рыбы.

— И как долго?

— То есть?

— Я спрашиваю: как долго немы?

Кравченко вздохнул:

— Наше дело теперь молчать, слушать, смотреть и делать выводы. Раз уж вляпались в такое дело по дури своей…

— Я не виноват, Вадя! Откуда же я знал, что все так обернется?

— Ты письмо помнишь?

— Что? — Мещерский начинал злиться.

— Ну письмо ее твоей бабуле восстановить мне сможешь дословно?

— Нет, шутишь, что ли? Нашел время.

— А в общих чертах?

— Ну смогу.

— На ночь расскажешь, — хмыкнул Кравченко. — Это будет первая сказочка нашей тысяча и одной ночи здесь.

— Мы могли бы уехать… Сегодня же, — Мещерский жалобно-вопросительно покосился на друга. — Если хочешь, мы могли бы… — Он покраснел: до каких же глубин малодушия приходится иногда опускаться под влиянием обстоятельств!

— А теперь я не хочу. — Кравченко положил руку ему на запястье, сжал. — Ну, выше нос. Нас все равно в ближайшие дни никто отсюда не отпустит. А тайно я никогда ни от кого покуда еще не бегал. Еще подписку возьмут, с них станется — менты ж. Так что… А ты подумай пока, отвлекись.

— О чем — подумай?

— Я же сказал: о том письме.

Мещерский прислонился лбом к стеклу: Кравченко всегда был такой. Чем глупее и нелепее ситуация, тем глупее и парадоксальнее его высказывания и советы. А ведь воображает, что говорит нечто уместное и остроумное. Как мы все-таки заблуждаемся насчет своих умственных способностей! Как самонадеянно заблуждаемся.

Глава 5

БЕЗ СОПРАНО. НОЧЬ

Этот вечер и ночь в доме, переполненном перепуганными плачущими людьми, где беспрерывно звонил телефон, а во всех комнатах кто-то кого-то допрашивал, заполнял какие-то бланки, просил подтвердить, прочесть, расписаться, рассказать о том, кто и когда видел убитого последним, — этот вечер и ночь острыми занозами засели в сердцах обоих приятелей. Однако впоследствии они старались не касаться этой темы.

Мещерский, тот вообще пытался забыть все. Все, кроме…

ЛИЦО МАРИНЫ ИВАНОВНЫ, когда Сидоров, приехавший на дачу вместе с той самой следовательшей-фермершей, прокурором района и начальником ОВД, сообщил ей о гибели мужа. Лицо окаменело. Стало гипсовым слепком, покрытым трещинами-морщинами. Зверева медленно спустилась по ступенькам (когда ей сказали, что приехала милиция, она была наверху), прошла в музыкальный зал, осторожно, словно боясь разбить свое тело, опустила его на диван.

— Ради бога, кто-нибудь, растопите камин. Здесь холодно. — Все, что она сказала им всем.

К дровам в камине бросился Корсаков. Руки его дрожали. Он щелкал зажигалкой. В конце концов, когда пламя, уже вспыхнув, охватило щепки и стружку, уронил зажигалку в камин, обжегся, пытаясь достать. На ладони его появились белесые пузыри от ожога.

Шипов-младший выбежал во двор. Там его остановили милиционеры. Он схватил одного из них за куртку, рванул к себе, потом словно опомнился — сполз на землю, сел и заплакал как мальчишка-первоклассник. Белый бультерьер лег у его ног и злобно скалился на всех подходивших слишком близко.

Реакции других домочадцев Мещерский просто не заметил. Уже ночью в кровати, вертясь с боку на бок и слушая мерное дыхание Кравченко (они хотели было вечером снова предложить Зверевой свои охранные услуги, но Файруз испуганно замахал руками: «Что вы, с ней нельзя сейчас говорить, она в шоке». Осталось только извиниться, подняться к себе и лечь спать), он вспомнил одну вещь, которая сначала остро поразила его, потом напрочь позабылась в вихре событий, а теперь вот во тьме комнаты снова всплыла в памяти. Когда он мчался за радиотелефоном, то попал на участок не через ворота, а через калитку за домом — тропинка с холмов упиралась как раз в эту открытую настежь чугунную решетку со сломанным засовом.

По забору лепились гаражи — туда, видимо, ставили машины как самой Зверевой, так и ее гостей, — всего три просторные металлические коробки. И была там еще бежевая свежевымытая «Тойота» — машина Петра Новлянского. Сам он копался в багажнике, а его сестра Алиса поднимала при помощи домкрата дверь гаража, которую неожиданно заклинило. И вот теперь Мещерский вспомнил, что его тогда особенно поразило: как легко, с какой неожиданной силой и сноровкой эта худосочная девица справлялась с увесистой дверью! Когда он возвращался, они уже открыли гараж и загнали «Тойоту» внутрь. Алиса же отмывала что-то со своей спортивной куртки.

Мещерский закрыл глаза: все так ясно, так отчетливо — вся картина так и стоит. Заворочался.

— Вадька, ты не спишь?

— Сплю. И ты спи. Время "Ч", — однако голос Кравченко был отнюдь не сонный.

— Я хотел тебе сказать…

— А я сплю, Серега. Говорить будем завтра, на свежую голову.

— Но я хочу сказать: ты веришь в то, что милиция говорит? Что Шипова убил тот псих. Они утверждают, что…

— Они ничего пока не утверждают. А я сплю.

— Ты не веришь!

— Без этого психа было бы легче дышать. Нам всем.

— Помнишь, что я тебе говорил про этот дом? Помнишь?

— Помню.

— Я так и знал, Вадька, подсознательно — знал. Я чувствовал. Понимаешь?

— Понимаю. Спи. Кстати, ты же недавно только говорил: «Откуда мне было знать?»

— Не цепляйся. Слышишь? Да слышишь ты меня или нет?!

— Ну что еще?

— У тебя выпить есть?

— В сумке фляжка. Возьми.

Мещерский встал, нашарил в темноте в багаже Кравченко плоскую металлическую фляжку, из которой герои в ковбойских фильмах потягивают скотч. А Кравченко в ней держал свой любимый армянский коньяк. Глотнул, поперхнулся, снова глотнул.

— Завтра я найду кассету, — заявил он решительно, — в этом доме обязательно должны быть кассеты или диски с ЕГО голосом.

— Зачем это тебе теперь?

— Я хочу, чтобы ты услышал, как он пел. Ты должен услышать.

— Ладно, послушаем. Ложись. Пробку смотри не позабудь завернуть!

Мещерский швырнул фляжку в сумку. Бухнулся в кровать. Зарылся лицом в подушку: «Зачем мы сюда только приехали? — Мысль скреблась, точно кошка о крышку молочного бидона. — Я сам все это затеял, сам. А теперь мне просто тошно, тошно, тошно!»

Глава 6

БЕЗ СОПРАНО. УТРО

— Надо ко всему отнестись философски, — глубокомысленно изрек Кравченко, когда утром собрались спускаться вниз в столовую. — Во-первых, рыпаться мы будем только в строго установленных рамках, а во-вторых…

— Рыпаться! Этот твой жаргон, — Мещерский скривился. — Интересно, кто эти рамки нам установит? Твой разлюбезный Сидоров, что ли?

— Боготворимая тобой хозяйка этого дома. Теперь все решать ей. И насчет наших действий тоже, а во-вторых, повторяю…

— Вы не спите? Нет? Простите, я шел по коридору, услышал ваши голоса. — В дверях стоял Григорий Зверев, успевший уже облачиться в свою претенциозно-молодежную «кожу». Однако на этот раз место рубашки занял траурный супермодный френч. Две его верхние застежки нарочито небрежно открывали загорелую грудь. Зверев жевал мятную резинку. Ею противно-свеже запахло в комнате.

— Да, ребята, какие у нас тут дела завертелись. Вы позволите? — Он прошествовал к креслу у окна, сел и непринужденно вытянул ноги.

Мещерский отметил, что дубляжник, как про себя он окрестил этого роскошного, отлично знавшего себе цену мужчину, сегодня настроен отчего-то весьма дружелюбно с теми, кого еще день назад едва замечал.

— Я кофеварку достал. Каждому самому сегодня придется о хлебе насущном заботиться. Шура в слезах, все из рук у нее валится. Плачет у себя, — сообщил он самым доверительным тоном.

Мещерский не мог не восхититься тем великим талантом притворства, с которым Зверев манипулировал своим бархатным баритоном. «Как на виолончели играет. Вот что значит актер — голосом выразит все, что захочет».

— Благо холодильник полнехонек, — продолжал актер. — Там электрогриль еще есть в чулане. К обеду вытащим на лужайку, нажарим стейков на свежем воздухе. На всю компанию.

— Вряд ли сегодня у кого-то появится тяга к пикникам, — возразил Кравченко.

— Да, дрянь делишки, — Зверев вытащил из кармана пачку сигарет. — Прошу.

Они отказались.

— Тогда.., с вашего позволения. — Он закурил. А им ничего не оставалось как сесть — видимо, Зверев настроен был на беседу.

— Значит, это вы его, бедняжку, нашли вместе с тем милиционером? — спросил он, выдыхая дым.

— Мы. Сергей первый заметил из машины.

— Он ведь вроде где-то в кустах лежал. Мне парень из розыска сказал.

— Ну, не совсем. Там у вас от задней калитки тропинка ведет к колодцу.

— Знаю. Артезианская скважина. Колодцы в самом начале застройки тут бурили, когда на дачах только-только водопровод проводили. Потом вода ушла, а дырки остались.

— Колодец забит. Вот возле него Шипов и…

— Какой удар для Марины, — Зверев потер рукой подбородок. — Какой страшный удар! Как-то все у нее пошло черной полосой — сначала смерть Стаса, потом у Генриха инсульт — год с сиделками, врачами, потом еще одна трагедия, а теперь вот Андрей умер.

— Простите, а кто такой Стае? — спросил Мещерский.

— Новлянский. Хотя они давно разошлись, отношения у них были самые дружеские. Дети — я имею в виду Лисенка с Петькой — подолгу жили у Марины, она их как родных любит. За границей на ее средства учились: Алиса в Центре киноискусства и режиссуры в Венеции, Петр экономический факультет избрал. Так что на ноги встали с ее поддержкой. А Стае не возражал. У него своих проблем хватало — не до детей было. С женщинами ему после Марины все как-то не везло, пить стал от неустроенности.

Мы с ним иногда встречались в Москве, в ресторане сидели. Жаловался он мне все. А похож был на старого бездомного пса-дворнягу.

— А с другими мужьями вашей сестры вы тоже были знакомы? — Мещерский решил: раз уж этот дубляжник настроен сегодня столь подозрительно общительно (на ответную откровенность, что ли, вызывает?), надо этим воспользоваться. — Я имею в виду…

— Генриха фон Штауффенбаха? Милейший мужик был, — Зверев усмехнулся. — Он наполовину австриец, наполовину швейцарец. Пять языков знал. Но по-русски ни гугу. Они с Мариной дома по-немецки говорили, по-итальянски, по-французски. Смешно так. А жили душа в душу. Ну, естественно, при такой разнице в возрасте он ее .просто боготворил.

— И большая разница?

— Постойте-постойте, да, он ее был старше почти на… тридцать два года. Умер-то восьмидесятитрехлетним.

— Вот что значит альпийский воздух! Наши-то старички в таком возрасте уже кашку манную жуют, а эти горнолыжники из Давоса еще и дела обделывают, и любовь там, и деток, — восхитился Кравченко. — Откуда только силы берутся?

— Кстати, о возрасте. Близкий друг Генриха Энтони Куин — ну естественно, помните «Дорогу» Феллини? Я его, между прочим, дублировал — когда мы встречались в Лугано, старик этому очень смеялся. Так вот, они домами дружили лет сорок. — Зверев закурил новую сигарету. — Так в девяносто три старина Тони вдруг взял и женился на одной молоденькой девице. И у него родился сын. Он звал Генриха с Мариной на крестины в Штаты. Только Генрих уже тогда на коляске, как Рузвельт, передвигался — первый инсульт. Потом второй. В результате паралич. И началось — клиники, санатории, врачи, потом его к искусственному жизнеобеспечению подключили. Считай, трупом пять месяцев под капельницей пролежал. Марина все терпела, хотя страдала ужасно. А как умер — новые неприятности: судебный процесс по наследству, — Зверев прищурился. — Я к ней летал тогда в Италию, в Швейцарию. На суде даже однажды присутствовал — кошмар. Хуже нашего. Адвокаты, совет директоров, юридическая служба компании — ни черта нам, русским, не понятно. Но тревожно.

Да, ребята, лучше быть богатым и здоровым.

«И получить в результате к собственной славе и состоянию капиталы швейцарского магната, — резюмировал про себя Кравченко. — Так попереживать очень даже можно. От такого „кошмара“ мало кто у нас откажется».

— С Андреем Марина познакомилась в момент острого душевного кризиса. Ну помните, Элизабет Тейлор в «Сладкоголосой птице юности»? Та же самая ситуация. Или Вивьен Ли в "Трамвае «Желание». Между прочим, я и эти фильмы на телевидении озвучивал.

— Неужели вы дублировали и таких прославленных актрис? — наивно-ядовито осведомился Мещерский. — Это грандиозно! Значит, ваш голос позволяет вам…

— В «Трамвае» я говорил за Марлона Брандо. — Зверев жестко улыбнулся. — Вы меня с кем-то перепутали'; Сережа. Мой голос, — он сделал особое ударение, — для озвучивания прекрасного пола не годится. К счастью.

— А вы слышали Андрея на сцене? — Кравченко быстро перевел разговор на другую тему. — Он вообще пел в театре или нет?

— За границей — да. Вернее, только начинал петь. Марина в прошлом году — они только-только зарегистрировали брак — устроила ему три выступления в своих концертах. Успех был ошеломляющим. Ну как всегда у нее.

И в Италии о нем заговорили, как о втором Маркези, новом Алессандро Морески.

— Это кто такой, простите? — уточнил Мещерский.

— Ну, это публика все той же оперы. Я пас в этих вопросах, — Зверев нехорошо усмехнулся. — По этому поводу вам Майя Тихоновна лекцию пусть прочтет, она мастерица. — Зверев уходил от объяснений, и стало ясно — громкими именами он, видимо, сыплет просто так, для понта. — А у нас Андрюше все как-то не везло. Новые оперы сейчас почти не ставятся, даже в Большом. А такие, с «изыском», на знатоков, — тем более. В «Геликоне» вон осилили «Орфея», Олег Рябец блеснул и… Мода, конечно, модой, но везде свои сложности. А потом, конкуренция, интриги. Вот Марина и решила профинансировать постановку Штрауса в Малом Камерном — благо деньги теперь свои. А теперь все рухнуло. Все планы ее, все надежды.

Жаль.

— Жаль, — Кравченко кивнул. — Я мало знал Андрея Шипова, но даже с первого взгляда мне показалось, что это был достойный Марины Ивановны человек. Этот парень производил впечатление талантливой, глубокой и обаятельной натуры.

Мещерский воззрился на приятеля: когда тот оставляет свой жуткий жаргон, то изъясняется весьма картинно и витиевато (ну, если опять не валяет ваньку, естественно). Однако даже и тогда строит речь весьма точно бьющей на один, весьма важный эффект.

— Да? Вы так считаете? — Зверев затушил сигарету в пепельнице. — Марине будет дорога такая ваша оценка, но… — Он поднялся, стряхнул пепел с френча. — Но вы действительно очень мало знали этого глубокого, талантливого и обаятельного юношу.

Кравченко молчал.

— Милиция дала какие-нибудь гарантии в том, что убийца будет найден? — спросил Зверев, так и не дождавшись ответа собеседника.

— Кто у нас сейчас дает какие-либо гарантии! — пылко воскликнул Мещерский. — Я попытался спросить прокуроршу, так она даже говорить со мной не стала.

— Сейчас многих убивают. Так нелепо, так жутко.

У нас в студии музыкальный редактор была: замужняя, дети там, внуки уже. Однажды вечером муж позвонил с работы: еду, мол, жди, ужин разогревай. Ждали-ждали, а наутро вызывают в управление милиции, что метро обслуживает (не знаю, как правильно это называется), — Зверев вздохнул. — Мужа опознавать. Кем-то убит — размозжили череп. А что, как… Страшно становится. Господи боже, в какой дикой стране, в каком беспределе полнейшем мы обречены жить! И теперь вот нашей семьи весь этот ужас коснулся. Так, в одночасье, нелепо, так беспричинно…

— Почему же беспричинно? — спросил Кравченко. — Убийства без причины, Григорий Иванович, не бывает.

— Но разве ненормальному нужен повод для того, чтобы кого-то убить?

— Ненормальному? А с чего вы взяли, что Андрей стал жертвой именно ненормального?

— Ну, вы же сами третьего дня говорили за столом об убийстве шабашника, что его убил сумасшедший и что милиция его ищет.

— Ах да, конечно. Я что-то совсем забыл об этом от, расстройства, — Кравченко кротко улыбнулся. — Несомненно, между двумя этими происшествиями существует прямая связь. Вы правы.

— И милиция тоже так считает? — спросил Зверев.

— Откуда же я знаю? Они нас в свои планы и версии, как видите, не очень-то посвящают.

— Но вы же дружите с этим, как его.., он мне говорил свою фамилию — я забыл… С этим энергичным, быстрым, как ртуть, парнем, язык еще у него хорошо подвешен, — Зверев щелкнул пальцами, — с Сидоровым! Он ведь вроде ваш знакомый.

— Мы знакомы недостаточно близко,. — улыбнулся Кравченко. — А это мало значит для таких людей, как этот сыщик.

— Значит, на его откровенность вам рассчитывать не приходится?

— Да господи, с чего вы взяли?

— А я-то болван. — Зверев засмеялся, потом прикрыл рот рукой, оглянулся на дверь и вернул на лицо скорбную мину. — Полночи ведь не спал от любопытства, а? Все думал: хоть вам-то по блату, может, что-то стало известно.

Эх! Это дело, ребята, меня глубоко волнует, — продолжал он уже иным — серьезным и проникновенным — тоном. — Потому что касается моей сестры, человека, которого я очень люблю и уважаю и хотел бы оградить от всяческих несчастий. Понимаете меня?

— Да, — Мещерский кивнул. — Мы тоже многое бы отдали, чтобы облегчить горе Марины Ивановны.

— Спасибо. Сестра будет тронута вашими словами. Ну, извините, если что не так. Идемте вниз. Обстоятельства таковы, что без чашки крепчайшего кофе нам более существовать воспрещается. А может, к кофе и что-то покрепче потребуется добавить.

Внизу в столовой сидели Агахан Файруз, Майя Тихоновна и Алиса. Перед последней стояла початая бутылка джина и пакет с апельсиновым соком. Увидев Зверева, Алиса низко опустила голову. Потом взяла бокал с соком, бутылку и поплелась на террасу. Зверев даже не взглянул в ее сторону. Он отошел к буфету, где теперь воцарилась гигантская черная кофеварка, и, словно заправский бармен, занялся приготовлением кофе.

Файруз застыл, подобно статуе, над тарелкой, где лежали остатки вчерашнего цыпленка. Майя Тихоновна, напротив, беспрестанно двигалась: то садилась, то вставала из-за стола, плыла в гостиную, бесцельно включала там телевизор, выключала, снова возвращалась.

— Не могу, — пожаловалась она басовито. — Все думаю, как она там, милочка моя.

— Марина так и не выходила? — спросил Зверев чуть дрогнувшим голосом.

— Нет. Ночью я слышала, как она все бродит там, бродит. В половине седьмого, утром, попросила, чтобы к ней пришел Егорка. Этот тоже всю ночь не спал. Тут просидел со мной, проплакал. Ну, они вдвоем сейчас там. И никого более она видеть не хочет. О господи, господи, за что нам такая беда? За какие такие грехи? — Майя Тихоновна подперлась мощной дланью. — Коротко наше счастье. Мелькнет и покинет нас навсегда.

Агахан Файруз неожиданно с грохотом отодвинул стул и вышел из столовой, плотно прикрыв за собой дверь.

Женщина проводила его взглядом.

— А вы что же, молодые люди? Ешьте, ешьте. Сегодня день — не дай бог никому такой. На пустой желудок такие дни терпеть — только язву наживать. Давайте ваши тарелки. Без разговоров, ну!

— Майя Тихоновна, а кто такой Алессандро Морески? — спросил Мещерский, желая ну хоть что-нибудь спросить и, быть может, отвлечь эту толстуху от горестных мыслей.

— А-а, этот. Можете в зале взять диск и послушать. Это недавно реставрированная и восстановленная редчайшая запись голоса последнего солиста папской капеллы в Риме. Он умер в начале нашего века, перед Первой мировой. У Мариночки обширная коллекция редких записей.

Есть настоящие жемчужины. — Майя Тихоновна с тяжким вздохом потянулась за кексом с изюмом. — Она ее в Италии начала собирать. Любимые вещи с собой всюду возит.

Слушает.

— А Морески был кастрат? — спросил Кравченко.

— Солист папской капеллы — в те времена, естественно, да. Его голос производит на меня лично не очень приятное впечатление. В нем нет души, одна виртуозная техника.

— Нам сказали, что Андрея в Италии принимали как нового Морески, — осторожно заметил Мещерский.

— Да, он имел определенный успех. Но не забывайте,:

Андрюша пел в концертах Марины. Вместе с Мариной, той, которую в Италии критики называют La Divina — Божественная. А таким титулом могли похвастаться лишь титаны — Мария Каллас, Джоан Сазерленд, Патти, Фаринелли. На вечере в Римской опере присутствовал папский двор, сам Берлускони был. Море цветов, овации. Марина специально для премьера спела арию Далилы, и театр едва не обрушился от восторга. Ах, если бы вы только видели!

Я плакала как ребенок! А потом они с Андреем спели арию Оберона из «Сна в летнюю ночь». Что тут началось!

— Дуэтом пели? — поинтересовался Мещерский.

Майя Тихоновна снисходительно улыбнулась.

— Эту партию обычно поет меццо-сопрано, но написана она Бриттеном для редчайшего мужского голоса. И когда в концерте публика имеет счастье сравнить оба исполнения — мужское и женское, — сами понимаете: знатоков хлебом не корми, дай послушать. Впрочем, у нас в этом мало кто толк понимает. Это забава для тонких ушей.

В Италии их, видимо, больше.

— Мы поняли, что на такие голоса, каким обладал Шипов, сейчас в мире мода, — заметил Кравченко.

— Вы правильно поняли. Сейчас идет определенная волна — воскрешается музыка барокко. А к моде все прилагается: успех, известность, деньги, первоклассные постановки, интерес публики. Недавно одного нашего русского сопрано пригласили на юбилей принца Эдинбургского — сами понимаете, каков уровень, — Майя Тихоновна горделиво вздернула подбородок, словно это она спела в Букингемском дворце. — Андрея тоже ждало яркое будущее, с его-то голосовыми данными… И если бы только не… Господи, вот горе-то! Какое горе!

— А вы давно знакомы с Мариной Ивановной? — сочувственно полюбопытствовал Кравченко.

— Пятнадцать лет без малого. Сейчас, после смерти моего мужа, мы даже ближе, чем когда-либо.

— Ваш муж был тоже музыкант?

— Мой муж был скряга, скандалист, пьяница, но.., поверьте, юноши, на слово — фантастический жеребец. Я ему все, подлецу, за это прощала. Все — до капельки. Влюблена была как кошка до самой последней минутки. Бегала за ним — от всех его бесчисленных шлюшек отрывала чуть ли не силой. Словом, не давала покоя, как вон наша Лиска Князю Таврическому не дает.

— Таврическому?

— Это мы Гришу так зовем между собой по-домашнему, — Майя Тихоновна покосилась на дверь — после приготовления кофе Зверев ушел из столовой, захватив с собой несколько сандвичей на тарелке. — Как Потемкина.

Хорош собака. И с годами только лучше делается. С мужчинами так бывает. У них ведь разница с Мариной восемь лет, а ему больше тридцати девяти не дашь, правда?

— А у него есть семья?

— Они с Мариной одного поля ягоды: браки, браки, детей вот только что-то не видно. Он и сейчас с какой-то живет. Какая по счету, сказать затрудняюсь. Но значительно его моложе — девочка прямо совсем: вроде журналистка, а может, и путанка какая. Только недолго ей им владеть. Мы с Шурой думали, что здесь уж на этот раз у наших все сладится и… Впрочем, вам это, юноши, наверное, неинтересно.

Мещерский чуть было не воскликнул: «Напротив, продолжайте!» — но вовремя прикусил язык: торопиться выведывать сплетни не следовало. Всему свой час.

— А с похоронами как же теперь быть? — Майя Тихоновна недоуменно воззрилась на собеседников. — Агахан, естественно, обо всем договорится, уже в Москву нашему агенту звонил и юристу. Только ведь они, ну, милиция, теперь все волокитить, наверное, будут?

— Да, действительно, по делам об убийствах тела родственникам возвращать не торопятся, — поддакнул Кравченко. — Они еще судебно-медицинскую экспертизу проводить должны.

— А разве там, на месте, ее не провели?

— Нет, что вы. Это дело долгое и кропотливое.

— А я думала все. И что же, вскрывать его будут?

— Обязательно.

— А если Марина не позволит?

— Ее разрешения никто, Майя Тихоновна, и спрашивать не будет. По таким делам вскрытие обязательно. Закон диктует.

— Закон-закон! У нас все вроде закон, а поглядишь…

Она переживать будет. Очень.

— Что поделаешь.

— Сереженька, Вадим, а нельзя как-нибудь повлиять, а? Ну, чтобы не было этого вскрытия. Ведь и так ясно. Они же даже знают, кто убийца. Ведь ищут же его, психа-то, а? — Глаза Майи Тихоновны сверкнули остро, точно у сороки, нацелившейся на бутылочный осколок. — Ищут или не ищут?

— Ищут, сказали.

— Тогда зачем издеваться над останками? Может, взятку дать?

— За что, Майя Тихоновна? — усмехнулся Кравченко.

— Ну, чтоб оставили его в покое, дали бы возможность похоронить как положено, по-христиански.

— Давай не давай, а все равно вскрытие будет. Этого не избежать.

— Никак?

— Увы.

— Ой, горе-горе. — Она встала из-за стола и направилась в гостиную.

Приятели последовали за ней. Там Майя Тихоновна включила телевизор, где шли очередные утренние «Новости».

— Вы заметили, какие сейчас злобные дикторы? — сказала она чуть погодя. — Прямо так и ест тебя глазами, словно ненавидит. Точно злейший враг ты ему. И по всем программам так, хоть передачи никакие не смотри. Ну, если вы политические противники, то и грызитесь меж собой по-тихому. А зрители-то тут при чем? А то прямо яд какой-то каждый день впитываешь. Словно анчар в твоей комнате распустился — прямо дышать нечем становится.

— Дышать? — Мещерский вдруг нахмурился. — Вам трудно дышать? Отчего?

— Да от ненависти, я же говорю. Аромат зла. Форменный анчар, Сереженька.

— Да, да, анчар, — Мещерский кивнул и встретился взглядом с Кравченко.

Тот стоял у окна, смотрел на озеро и теперь обернулся.

— Прогуляться не хочешь? — спросил он.

— Пойдем.

— Идите, идите. Если этот ваш знакомый из милиции приедет, сообщите нам: что, как. Этот молодой человек с родинкой, похожий на графа Альмавиву [1], вчера мне клятвенно обещал, что сегодня непременно заглянет. — Майя Тихоновна переключила телевизор на третий канал, где шел любовный сериал, и убавила звук. — На озере сейчас рай. А «дома наши печальны». Что ж — божья воля. Надо терпеть.

Глава 7

АНЧАР

Прогулялись они не дальше, чем за угол дома. Там на лужайке, обсаженной туями, среди густо разросшихся кустов сирени под полосатым тентом полукругом стояли плетеные кресла, низкий столик и два уютнейших дивана-качелей, обтянутых фиолетовой тканью. Диваны казались такими мягкими, покойными. И качаться на них в солнечный день, прислушиваясь к шелесту листвы и пению птиц, было, вероятно, весьма приятно. Кравченко плюхнулся на диван. Тот заскрипел, алюминиевые опоры его дрогнули, подались. Кравченко уперся каблуками в землю.

— Ну и что скажешь?

Мещерский придвинул плетеное кресло так, чтобы сесть в тени тента.

— А что я могу сказать тебе, Вадя?

— Метко ее братца тут окрестили: Князь Таврический — и вправду ведет он себя соответственно.

— Я б его окрестил Павлин Таврический.

— А кстати, Павлин Иваныч весьма бесцеремонно пытался нас растормошить. Но и сам разоткровенничался — насколько искренне только вот. Но факт сам по себе примечательный. Посчитал, что мы знаем о происшедшем больше остальных. Наивный малый, а?

— Если отбросить кое-какие обстоятельства, мы с тобой, Вадя, действительно знаем об убийстве Шипова несколько больше других. Мы ведь, в конце концов, созерцали место происшествия.

— А ты думаешь, никто из этих, — Кравченко кивнул на дом, — не созерцал до нас места происшествия?

Мещерский молчал.

— Итак, основных версий может быть только две, — продолжил Кравченко, покачиваясь на диване. — Либо Шилова пришиб беженец из дурдома, либо с ним покончил кто-то из тех, кто вот уже третьи сутки подряд желает нам доброго утра за завтраком. Тебе какая версия больше нравится? Молчишь. А ведь это я логически развиваю твой эмоциональный ночной возглас: «Я так и знал, что-то случится». Вот и случилось.

— Умное умозаключение.

— Какое умею, такое и делаю.

— Ничего мы не делаем, Вадя. Ни черта! Это-то меня и тревожит больше всего.

— А я в детективы-добровольцы пока еще ни к кому не нанимался. Понаслышке знаю: наипаскуднейшее это занятие.

Мещерский отвернулся.

— А Елена Александровна, между прочим, действительно с самого начала о чем-то догадывалась, факт, — Продолжал Кравченко. — Многое я бы отдал, чтобы узнать, что она там тебе недорассказала. И лопух ты, Серега!

У родной бабки не мог ничего выудить толкового!

— Я в эти дела с мистической белибердой не вникаю.

— Но ты сам сказал: «Я так и знал».

— А, — Мещерский отмахнулся. — С тобой говорить иногда невозможно.

— Это потому, что я всегда прав. А знаешь что? — Кравченко растекся по дивану, точно огромная медуза. — После беседы с Павлином Иванычем кое-что мне тут представилось в несколько ином свете, чем раньше. Препротивный он мужичок, а?

— Тебя раздражает то, что он известный актер и, что греха таить, писаный красавец, не чета нам с тобой.

— Я так мелко не плаваю, мон шер, запомни. Не в этом дело. Просто кое на кого я тут иными глазами начал поглядывать.

— Наверняка на девицу Алису, — фыркнул Мещерский.

Кравченко улыбнулся.

— Вот познакомились мы тут с совершенно посторонними нам людьми, — сказал он задумчиво. — Посидели за одним столом, выпили рюмку-другую. Но ведь и понятия не имели, в какие отношения вступим с ними в самом недалеком будущем.

— Ни в какие отношения мы пока ни с кем не вступали.

— Ошибаешься, брат. Узелочек уже завязался. И сдается мне, завязали его намеренно именно тогда, за столом, в — первый наш вечер, когда мы, вернее, ты…

— Вернее, ты, Вадя.

— Ну да, когда мы поведали всей честной компании об убийстве того пропойцы на дороге.

— Я так не считаю. К тому же тогда первую скрипку за столом играл Файруз. Именно он первым начал рассказывать об убитом. Мы только уточняли факты.

Кравченко поднял брови:

— Мы им рассказали все, и весьма подробно. Вот в чем дело. Возник прецедент. А им мог кто-то воспользоваться в своих целях. Ну ладно, эти выводы еще вилами на воде писаны, нечего пока гадать. Ты вот лучше скажи: кто тебя тут сейчас больше всех интересует? Только честно.

— Честно? — Мещерский почесал подбородок. — Естественно, ОНА.

— А кроме нее?

— Корсаков и Файруз.

— Почему?

— Я, например, так пока и не догадался, кем доводится Зверевой и что делает в ее доме этот крашеный бугай.

А Файруз.., ну отчего это ему пришла фантазия вдруг оказаться иранцем? Кстати, интерес к иностранцам — это наша общенациональная черта. И потом… Тебе не кажется, что он совершенно непохож на правоверного?

— Не мусульманин?

— Ну да, не похож.

— Оттого что вино пьет за ужином?

— О каких мелочах ты говоришь? Не в этом дело.

— А в чем?

— Так, — Мещерский уклончиво пожал плечами. — Ты же знаешь, я на Ближнем Востоке работал, кое-что повидал. А тут, наоборот, кое-чего не вижу. Что, заинтриговал?

То-то. Ну а тебя кто тут больше всего прельщает? Алиса?

Только честно.

— Александра Порфирьевна.

— Бабуля в пижаме?

— Бабуля в шелковой пижаме и с сигаретой, а иногда…

Ты ничего не заметил?

— Нет.

— Она чрезвычайно элегантно, прямо шикарно крутит «козьи ножки».

— «Козьи ножки»?

— Ну да! Этот жест характерен для тех женщин, которые побывали на войне. Для фронтовых подруг, понимаешь? Я с одной такой бабулей в госпитале познакомился, когда лежал — ну, сам знаешь после чего. С виду была — божий одуванчик. А оказалась — бывший снайпер. В войну двести восемьдесят фрицев замочила, чуть до рекорда Людмилы Павличенко не дотянула. Я перед такой бабулей — сосунок. А ты вообще…

— У тебя воображение пылкое, Вадя. — Мещерский снисходительно потрепал приятеля по руке. — Надеюсь, в убийцы ты бабу Шуру не запишешь?

— В убийцы, Сережа, официально пока записан один-единственный человек — некий гражданин Пустовалов Юрий Петрович. Чудище с топором, ножом и сдвинутой набекрень психикой.

— Где он, интересно, прячется? — спросил Мещерский. — Если, конечно, прячется, а не является плодом милицейских фантазий. Может, он и не сбежал ниоткуда, а? Хотя… Столько дней без еды, без крыши над головой.

— Озерный край, Северная Ривьера. — Кравченко повел рукой, словно предъявляя эту самую «ривьеру» приятелю. — Да тут, Серега, можно спасаться целому батальону олигофренов: леса, скалы, ключи везде бьют, ягоды-грибы. Так что если дурачок наш неприхотлив к климату и по причине утренних холодных зорь не откочевал куда-нибудь на юг как дикий гусь, то…

— Твой Сидоров его наверняка возьмет с поличным.

Не смеши меня. У них убийцы годами в розыске числятся.

Годами! Они ж работают нерасторопно.

— Это их дела: расторопно — нерасторопно. Ты вообще что в этом понимаешь? Ничего. Потому что ты штатский. Шпак по-нашему. И молчи. Они свои дела пусть делают. А мы.., мы тут такие же дачники, как остальные.

И все. Пока…

— Простите, если помешал. — Они вздрогнули от неожиданности: Агахан Файруз бесшумно появился из кустов сирени. «Ишь ты, витязь в тигровой шкуре — бархатные лапы, — хмыкнул про себя Кравченко. — Бархатные лапы — железная хватка. Интересно, этот восточный мен слышал, о чем мы тут судачили?..»

— Марина Ивановна просит вас уделить ей полчаса, — тихо и скорбно возвестил секретарь.

— Марина Ивановна? Сама? — Мещерский вскочил, едва не опрокинув кресло. — Где она?

— Наверху. Она вас ждет.

— А вы с нами? — спросил Кравченко.

— Я? — Файруз опустил глаза, отчего на смуглые щеки его легла тень густых ресниц. — Нет. Я должен съездить на заправку. Машина сегодня может понадобиться.

— А далеко тут заправка?

— Не очень. У пристани, где я вас встречал. Там финны участок земли взяли в аренду и построили автостанцию. Очень удобно стало.

— Финны… Я гляжу, цивилизация в этот милый край в лице северного соседа грядет семимильными шагами.

— Семимильными? — Агахан старательно повторил, видимо, незнакомое ему слово.

— Это мера длины такая: семь миль — большой шаг, — пояснил Кравченко.

— Ах да, миля, — Агахан повторил слово по-английски, — простите.

— Да господи, за что, Агахан? Это вам спасибо за известие. Мы уже идем к Марине Ивановне. — Кравченко едва-едва не шаркал ногой перед вежливым секретарем.

Они чуть не бегом вернулись в дом. Первое, что бросилось Мещерскому в глаза внизу, в гостиной, — огромный букет траурно-багровых астр в напольной вазе: кто-то совершил налет на клумбу в саду. В гостиной находилась только Алиса Новлянская: вроде бы читала книгу. На приятелей она даже не взглянула.

Они поднялись по лестнице и свернули по коридору направо. Мещерский подумал, что надо бы получше изучить этот обширный дом. Снаружи, например, если стоять на лужайке, обсаженной туями, можно увидеть огромное панорамное окно застекленной террасы-лоджии второго этажа. Но вот как в нее попасть отсюда, изнутри? В коридор выходило сразу несколько дверей — новеньких, финского полированного дерева «под мореный дуб», явно появившихся здесь после недавнего ремонта.

Одна из дверей, мимо которых они проходили, была распахнута настежь. Они заглянули туда: узкая спальня-пенал, обставленная современной и весьма простой, если не сказать скудно-спартанской, мебелью: низкий диван с полкой-стеллажом в головах, шкаф-купе. На диване валялся варварски скомканный костюм «Рибок» и одна грязная кроссовка. С полки стеллажа свисал строгий собачий ошейник в шипах. На кресле-вертушке зияла раскрытой «молнией» огромная бейсбольная сумка «Милане бистс».

Мещерский решил: наверняка это спальня Георгия Шипова.

— Егор, вы не могли бы… — Он перешагнул через порог: никого. Обитатель, видимо, только что вышел: и дверь не захлопнул, да и телевизор оставил работающим — маленький переносной, на нем черный ящичек видеоплейера. Звук и тут был отключен. Но сначала внимание приятелей привлек не телевизор, а нечто другое. На стене, обклеенной новомодными белесыми обоями, висели два явно чужеродных для этой скучной комнаты предмета — два красочных плаката-портрета. Один — афиша внушительных размеров, с которой ослепительно улыбалась Марина Зверева, облаченная в причудливый древнеегипетский убор и ужасно похожая (явно благодаря усилиям своего гримера) на знаменитый портрет царицы Нефертити. Четкая надпись внизу на английском, итальянском и немецком языках извещала о бенефисе «Русского чуда — непревзойденного славянского меццо-сопрано» в «Аиде» на сцене «Ла Скала». Второй, еще более грандиозный плакат, занимавший большую часть стены, изображал не кого-нибудь, а самого Бенито Муссолини в парадно-декоративной форме римского берсальера. Кравченко, вошедший вслед за приятелем в комнату, пристально изучал надменный подбородок, стальной взгляд и шикарный черный берет с петушиным пером, лихо сдвинутый набекрень напыжившимся дуче. Затем перевел взгляд на диван, откуда Шипов-младший, вероятно, и созерцал лежа оба плаката, и хмыкнул: «Ну и ну».

Мещерский же не отрываясь смотрел на экран. Нажал кнопку на пульте, включая звук. Шла запись какого-то костюмированного концерта-бала. Где — бог весть. Может, в Монте-Карло, может, в Ницце. В общем, обстановочка там была, как на великосветском приеме. Посреди залитой огнями хрустальных люстр залы, полной разнаряженных дам и господ в смокингах явно не русского покроя, танцевал Рудольф Нуриев собственной персоной в костюме… Золушки. И даже хрустальные туфельки его были безупречно прозрачны.

Танец окончился овацией. А затем следующий кадр — любительская камера запечатлела смеющихся Нуриева и Звереву в толпе гостей. Какой-то краснолицый апоплексического вида старичок обнимал их за плечи и что-то говорил, сверкая жемчужной вставной челюстью. «Наверняка Генрих фон Штауффенбах», — подумал Мещерский. Потом возник новый кадр: Зверева на возвышении у рояля царит над умолкнувшей толпой. Огни, отраженные хрусталинами люстр, чей-то поднятый бокал, чья-то улыбка и…

Мещерский сразу узнал вещь, которую исполняла Зверева: ария Надира из «Искателей жемчуга». Эту арию всегда пел тенор, но здесь, на этом вечере, где все, видимо, делалось шиворот-навыворот, Зверева так же, как и Нуриев, шалила на свой лад: «В сиянье ночи лунной тебя я увидал» — она пела эту знаменитую мужскую арию по-русски, тоже, видимо, специально.

Когда голос ее затих, Мещерский перекрутил запись вперед, но далее на кассете появились только какие-то волосатые молодчики в грязном исподнем белье и оглушительно вдарили «металл». Он выключил звук.

— Ладно, идем отсюда. Она ждет. — Кравченко смотрел на Муссолини. — А занятный он парень, а? Наводит на размышление.

Мещерский тоже решил про себя, что к Шипову-младшему стоит приглядеться повнимательней.

Зверева действительно ожидала их с нетерпением. Услышав музыку «Искателей жемчуга», она распахнула двери террасы и теперь стояла на пороге. Мещерского удивило в ее облике многое. Сильно напудренное, распухшее от слез лицо. Нарочито подчеркнуто, даже с какой-то непристойной яркостью накрашенные губы, ресницы — она словно бы гримировалась для сцены, но грубо, неумело, потому что руки дрожали, и краска-тушь расплывалась от текущих слез.

Поразила его и фантастически безупречная прическа: крупные завитые локоны лежали волосок к волоску, точно над ними только что трудился лучший парикмахер. Потом до Мещерского дошло: это же парик! Превосходного качества парик, подобранный в тон ее собственным волосам.

И еще его весьма неприятно удивило обилие драгоценностей. Зверева, облаченная в очень простое с виду и очень дорогое черное платье, выглядела так, словно рекламировала ювелирный магазин: серьги, колье, браслет, перстень, крупные бриллианты, безжизненно-тусклые в солнечном свете. Но все это неприятное впечатление от выставленного напоказ богатства мгновенно улетучилось: Зверева шагнула им навстречу, крепко обеими руками обняла Мещерского за шею и зарыдала на его плече.

— Помогите мне, ради бога, помогите, не оставляйте, не бросайте меня, найдите его, — шептала она быстро, не делая даже пауз, чтобы перевести дыхание. — Я прошу вас, прошу, умоляю.

— Марина Ивановна, милая, сядьте. Мы здесь, с вами… Мы всей душой… Все, что пожелаете… Любая помощь. Одно ваше слово… — лепетал потрясенный Мещерский.

Они усадили женщину на диван. Пока приятель пытался успокоить ее, Кравченко быстренько окинул взглядом террасу. Мебель здесь была гораздо богаче и элегантнее, чем на первом этаже, где еще сохранялся скромный стиль покойного дирижера Новлянского. Здесь же, наверху, все успели переделать, перепланировать и декорировать на новый лад в соответствии с рекомендациями дизайнеров.

— Ну почему он? За что, скажите мне? — шептала Зверева. — Я не понимаю. Ну ответьте же мне! Объясните!

— Успокойтесь, пожалуйста. Вам надо выпить. Это сейчас самое необходимое дело. — Кравченко весьма энергично включился в процесс успокаивания вдовы.

— Что? Я не понимаю? — прошептала она.

— Я спущусь в гостиную, поищу в баре бутылку. Вы как предпочитаете: покрепче, послабее?

— Не надо спускаться, не оставляйте меня! — Зверева цепко впилась в его рукав. — Возьмите здесь. Там у окна, внизу.

Долго искать выпивку не пришлось: мини-бар оказался в стенной нише, украшенной массивным бронзовым распятием. Кравченко выбрал початую бутылку джина, плеснул в стакан на два пальца.

— Для голоса не вредно?

— Боже мой, боже мой. — Она словно и не слышала вопроса, протянула руку, стиснула стакан. Выпила до дна одним глотком. И от нее сразу резко запахло алкоголем.

— Марина Ивановна, располагайте нами полностью.

Мы все для вас сделаем. Все! — пылко выпалил Мещерский.

— Андрей умер. — Она подняла на него глаза — серые, без голубизны на этот раз, лихорадочно блестящие. — Почему ЕМУ попался именно он? Ну почему?!

— Успокойтесь, — произнес Кравченко как можно мягче. А про себя отметил: "Какая увядшая у тебя кожа. Если сидеть вот так близко, то все видно, все твои морщинки.

Никакими подтяжками ничего уже скрыть нельзя".

— Мы с Сергеем от всего сердца соболезнуем вам и скорбим вместе с вами, — продолжил он проникновенно. — Ваш муж был замечательный, но.., что случилось, увы, уже непоправимо. И теперь надо думать не только о мертвых, но и о живых. Понимаете, Марина Ивановна?

Она судорожно тискала в руке стакан. Мещерский испугался: еще раздавит, порежется.

— Позвольте… — Он попытался вытащить стакан из ее крепко сжатых пальцев, бриллиантовый перстень сверкнул радугой огней и угас. И так же внезапно угасли и ее глаза.

— Я никогда не думала, что такое может случиться в моей семье, — прошептала она.

И вдруг уронила стакан, а он не разбился — покатился, покатился по полу, пока не зацепился за ножку кресла.

— Вы сказали: Андрей попался «ему», — Кравченко чуть отодвинулся от женщины, выпрямился. — Под «ним» вы подразумеваете того, кого разыскивает милиция?

— Он как чувствовал, как чувствовал, а я…

— Сбежавший психопат мог напасть на любого из нас, на первого же попавшегося ему прохожего. Это сама судьба так распорядилась, — осторожно заметил Мещерский. — Не надо себя ни в чем винить. Но выходит, Андрей не хотел идти на шоссе?

— На шоссе? — Зверева вздрогнула. — Да, они мне говорили о шоссе, что его там нашли. Но как он там очутился?! Я не могу понять. Они же с Егоркой еще вчера хотели опробовать новый мотор на лодке. Петя привез из Финляндии, но сам он ничего в технике не понимает. А Андрей, он тоже, конечно, не понимает.., не понимал, но он так жаден был до всего нового, так радовался всему, так хотел доказать, что он…

— Что он что? — насторожился Кравченко.

— Ничего. Это уже не важно теперь, — она всхлипнула. — Мы расстались с ним здесь, в этой комнате. Он хотел идти на озеро. А потом приехала милиция и сообщила, что он.., у колодца.., там… — Зверева закрыла лицо руками.

— Марина Ивановна, мы внимательно вас слушаем, — Кравченко наклонился к ней. — Значит, теперь вы хотите, чтобы мы делали то, за чем вы нас сюда вызвали?

— Не оставляйте меня, — полные плечи ее тряслись точно студень. — Я не знаю даже, что вам сказать, как вас попросить ОБ ЭТОМ. Но.., умоляю вас! Я заплачу сколько скажете! Только найдите его, отыщите, ведь вы умеете это, вы знаете, как это делается… Вы… Поймайте его, пока он не убил кого-то еще!

— Вы хотите, чтобы мы с Сергеем занялись поисками сбежавшего психа?

— Да, да! Отыщите убийцу моего мальчика, я заплачу сколько скажете! Умоляю.

— Марина Ивановна, а вы абсолютно, на все сто процентов уверены, что тот полоумный беглец и убийца вашего мужа — одно и то же лицо? — тихо спросил Кравченко Она взглянула на него — глаза ее были сухи и снова блестели, словно у больного в горячке.

— Я не понимаю вас, Вадим.

— Все вы прекрасно понимаете. Вы уж простите, если в эту минуту я скажу кое-что не совсем приятное. Но в такой ситуации я вынужден отбросить всякие сантименты. Сережа, помолчи, пожалуйста! Так вот. Я хочу услышать от самой Марины Ивановны, коль она сама теперь возвращается к тому, о чем просила в одном письме, от которого впоследствии отказалась, очертить нам рамки, так сказать, наших будущих действий. Так нам искать убийцу Андрея исключительно за пределами этого дома или и в этих вот гостеприимных стенах тоже?

Зверева закрыла глаза. Мещерскому стало до боли жаль ее: Вадька не понимает, что ли, что так нельзя? Это все равно что бить лежачего. Ведь самое страшное для нее сейчас — это мысль о том, кто убил. Она действительно все прекрасно понимает, ведь она мудрая женщина. Только ей очень хочется услышать от посторонних, чужих ей людей спасительную весть: «Не мучай себя, не плачь, не казни, не терзай себя еще и из-за ЭТОГО. Все это не имеет к близким тебе людям никакого отношения. Да, твой четвертый муж погиб, царствие ему небесное, но это всего лишь трагическая случайность. И ОНИ, те, которых ты любишь, чисты перед тобой. Это все тот ненормальный, которого ищут в округе с собаками и фонарями, и вот уже выследили, уже почти схватили и вот-вот будут судить…»

— Успокойтесь, — снова попросил он. — Мы — ваши друзья и не сделаем ничего такого, что причинит вам боль.

Поверьте, все, что мы говорим, о чем спрашиваем, — все это ради вас.

— Я верю, спасибо, — певица кивнула. — Я.., мне только страшно об этом говорить. И страшно слышать…

Кравченко поднялся и отошел к окну. На фоне озера и темно-зеленых сосновых крон он смотрелся весьма живописно.

— Марина Ивановна, ответьте нам, пожалуйста, только искренне: в том самом письме вы просили помощи и защиты? — спросил он громко.

— Просила. Но это очень глупое письмо! Мне стыдно за него.

— Письма пишут под влиянием чувств. А стыдятся чувств только бесчувственные болваны, простите за грубый каламбур. То письмо и описанный в нем сон были следствием стресса, который вы пережили. Так вот, я хотел бы узнать: что конкретно, при каких обстоятельствах и где именно с вами приключилось?

Мещерский искоса наблюдал за Зверевой. Она явно колебалась. Рассказывать что-то после смерти Шилова и, главное, после весьма недвусмысленного намека Кравченко о замешанной в преступление семье было для нее очень даже проблематично. И она взвешивала про себя, а надо ли посвящать чужих в мир своих переживаний, подозрений и страхов.

— Стресс — это сильно сказано, Вадим. — Голос ее, однако, прозвучал очень спокойно. В него даже вернулись певучие мягкие обертоны. Ни следа от того взвинченного истерического шепота, возгласов, полных рыданий. — Просто.., просто мне было как-то не по себе. Мороз по коже прошел.

— А что именно случилось? После каких событий вам приснился тот сон? — не выдержав, влез Мещерский.

— У меня был день рождения. Собрались гости, все очень поздно закончилось. Заснула я только под утро.

А потом Андрей разбудил меня и сказал, что я кричу во сне. И я сразу же вспомнила, что мне приснилось. Все так отчетливо стояло перед глазами. И мне стало жутко.

— А где вы отмечали день рождения? В ресторане?

— Нет, на подмосковной даче. Я купила дом на Николиной Горе — дивное место. Совсем дешево купила, старый дом, милый. Конечно, пришлось его сломать и построить новый. Считайте, заодно мы отмечали и новоселье.

— Собралось много гостей?

— Нет, только моя семья.

— Все те, кто приехал к вам сюда?

— Да.

— Все-все? — настаивал Кравченко. — Или кого-то все-таки не было?

— Все. Ближе их у меня никого нет.

— А это была ваша первая встреча с семьей после вашего приезда из-за границы?

— Нет, почему? С чего вы взяли? Я же там не в изгнании жила. Мы часто виделись.

— Со всеми? Я не считаю вашего мужа, вашего секретаря, Майю Тихоновну и Александру Порфирьевну — я знаю: эти люди всегда были с вами. Но остальные?

— Петя с Алисой регулярно навещали меня, и в Милан приезжали, и в Лугано — они же учились в Италии, и потом тоже, когда закончили учебу. И когда мой муж был жив, и позже. Егорка последний год жил с нами, я хотела, чтобы он тоже учился в Италии. И Дима часто гостил.

И мой брат.

Тут Мещерский хотел было ввернуть вопрос про Корсакова, но не успел. Кравченко захватил инициативу в свои руки.

— Значит, все эти люди виделись с вами часто, в том числе и после вашего брака с Шиповым. Я понял. Спасибо. Но продолжайте дальше, пожалуйста: итак, был вечер ваших именин — как водится, тосты, пожелания, поздравления и что.., потом?

— Мне вдруг стало плохо.

— Обморок?

— Нет, вы не поняли, — Зверева покачала головой. — Я ощутила вдруг себя как.., ну, как мошка, которую гнетет столб атмосферного давления. Ужасная тяжесть. Мне нечем было дышать от.., ненависти, — голос ее дрогнул.

— От ненависти? — нахмурился Кравченко.

— Да. Я вдруг всей кожей ощутила, что со мной должно произойти нечто дикое, ужасное, потому что эта волна ненависти, которую я почувствовала, адресовалась именно мне.

— Это исходило от кого-то из ваших гостей?

— Я не знаю. Но ненависть витала в комнате, где мы сидели, в доме. Я не знала, что мне делать, как спастись.

— Но в чем это выразилось? Вы поймали чей-то ненавидящий вас взгляд, кто-то что-то сказал в ваш адрес, намекнул?

— Нет. Все это было.., ну, в воздухе, что ли, — певица плавно повела рукой. — Напряжение. Электричество — как перед грозой. И я все ждала: вот грянет гром и убьет меня наповал. Но.., ничего не произошло тогда.

— Было нечем дышать, — сказал Мещерский.

— Как? — Она заглянула ему в глаза. — Как вы сказали?

— Анчар, — Мещерский взял ее руку и почтительно поцеловал, — «яд каплет сквозь его кору, к полудню растопясь от зною…». Ядовитые пары отравленного дерева, от них невыносимо дышать.

Кравченко вернулся к дивану. Было видно, что поэтическое отступление не произвело на него должного впечатления.

— Итак, вы почувствовали угрозу, скажем так, — продолжил он невозмутимо. — И реальную угрозу?

— Я не понимаю вашего вопроса. Я просто испугалась.

А тот сон стал защитной реакцией. Те ужасные вещи, которые я намеревалась проделать с кем-то во сне, наверняка возникли в моем подсознании как отображение моего предчувствия относительно того, как именно могут поступить со мной.

Кравченко поморщился: он не терпел дебрей доморощенного психоанализа.

— А в какой момент праздничного вечера вы все это ощутили? Ну, в начале, когда все приезжали, когда сели за стол, когда первый тост подняли за ваше здоровье?

— Я не помню. Разве можно отождествить свои ощущения с ходом времени? Я сидела, все было хорошо, потом вдруг испугалась. И это все.

— Но вы ведь о чем-то разговаривали за столом?

— Я не помню.

— Вспомните. Должно было прозвучать что-то, что на миг привлекло всеобщее внимание: тост, здравица, шутка, подарок. — Кравченко перечислял медленно, давая ей возможность восстановить это в памяти. (Если пожелает, конечно, — он отчего-то был уверен, что она не пожелает.) — Ах да, подарок, — Зверева выпрямилась. — Агахан еще сказал… Да, да Подарок — он тогда впервые сообщил мне в присутствии всех, что процесс о наследстве выигран.

Ему звонил мой адвокат из Милана и сообщил, что завещание моего покойного мужа признано действительным и по нему я становлюсь единственной законной наследницей всего имущества. Агахан еще сказал: «Это как подарок вам, Марина Ивановна, ко дню рождения». И предложил по этому поводу выпить шампанского.

— Марина Ивановна, я вам сейчас задам несколько бестактный вопрос: господин Генрих фон Штауффенбах действительно оставил вам солидный капитал?

Она кивнула и пояснила:

— Я не имею полномочий влиять на процессы производства, всем по-прежнему распоряжается совет директоров компании (это оговорено в завещании). Но в остальном полная хозяйка всему я. И это намного больше того, что я заработала своим трудом. А поверьте, мне платили всегда очень хорошо.

— Охотно верю. Но мне бы хотелось, чтобы вы назвали сумму.

Зверева смерила любопытного взглядом.

— Всего шестьсот восемьдесят пять миллионов долларов.

Кравченко аж присвистнул, заметно заволновался. Он никак не ожидал такой баснословной суммы.

— А зачем же.., зачем, имея такие деньги, вы вернулись?

— Как это зачем? Что вы имеете в виду?

— Ну, зачем вы вернулись сюда, вы же теперь.., в любой стране, да что в любой, вы теперь…

— Странно, что мне надо это объяснять вам, — Зверева поджала накрашенные губы. — Впрочем, мы однажды много лет назад уже обсуждали эту тему с Руди, и он, мудрый человек, сказал мне…

— С кем, с кем? — переспросил Кравченко.

— С Рудольфом Нуриевым. И он сказал мне: «Тебя, Марина, не поймут так же, как сейчас не понимают меня».

О, он хотел вернуться домой, особенно в последнее время, когда уже болел, умирал. Но с ним обошлись как с… А я-то знала, как ему хочется. Ах, да что говорить! Но у меня никогда не было таких проблем, я никогда не считалась невозвращенкой. Мне повезло: они всегда смотрели сквозь пальцы на мои зарубежные контракты и на мое замужество. Естественно, я даже тогда продолжала отчислять деньги со своих гонораров — это, видимо, всех и успокаивало.

— А вы меняли гражданство? — поинтересовался Мещерский.

— Сначала это было невозможно. А теперь я по-прежнему гражданка своей страны, а также Италии и Швейцарии.

— О двойном гражданстве слыхал: РФ тире Израиль, а вот о тройном… Надо будет своему работодателю намекнуть, когда немного оклемается. Может, и мне паспорт с изнанкой купит на всякий пожарный, — хмыкнул Кравченко.

Мещерский украдкой наступил ему на ботинок: «Не до пошлого зубоскальства тут. Заглохни».

— Я вернулась, Вадим, потому что мне очень захотелось, — продолжала Зверева. — Надоело все как-то там.

И потом, Андрей мечтал, чтобы о нем услышали и заговорили здесь, дома, в России. И я тоже этого желала, потому что русский певец, обладавший таким божественным даром и таким уникальным голосом, каким обладал Андрей, должен был прогреметь здесь. Прогреметь! И я бы сделала все, чтобы помочь ему стать звездой прежде всего русской оперы. Оплатила бы все — постановку, режиссера, художника, наняла бы оркестр, я бы… — Она сжала рукой горло, словно колье душило ее.

Наступила долгая, тягостная пауза. Нарушить ее отважился Кравченко:

— Мы, Марина Ивановна, останемся с вами здесь, не волнуйтесь. Или поедем туда, куда вы захотите переехать.

— Я никуда отсюда не уеду до тех пор, пока мне не назовут имя того, кто это сделал с Андреем!

— Ясно. Тем лучше.

— Отсюда вообще никто не уедет, — глаза Зверевой сверкнули. — Не посмеют. Все останутся здесь со мной.

— Тем лучше, — снова повторил Кравченко. — А теперь, поскольку мы друг друга хорошо поняли, решим вопрос о деньгах.

— Вадим! — Мещерский негодующе всплеснул руками.

— Решим денежный вопрос, — упрямо гнул свое Кравченко. — И вопросы обо всем другом оснащении и обеспечении тоже. Нам с Сергеем, возможно, потребуется машина.

— Ради бога! Агахан отдаст вам ключи. В гараже за домом его машина, мой «Феррари» и еще там другие… «Жигули» можете брать когда захотите, в любое время.

— Андрей Шипов сам водил «Феррари»?

— И он и я. Но у меня что-то зрение стало сдавать.

Обычно меня возит Агахан.

— А «Жигули», очевидно, принадлежат Егору?

— Нет, это машина Димы. Можете пользоваться ею, он не будет препятствовать.

— А у Георгия, Егора, значит, машины нет?

— Мы купили ему спортивный автомобиль, но он остался в Италии, там авария небольшая произошла. Ничего серьезного, мальчик не пострадал. Надо будет тут купить ему что-нибудь.

— Ясно, — Кравченко кивнул. — Значит, с деньгами поступим так: на текущие расходы и оплату поступающей информации — на все это пусть ваш секретарь составит калькуляцию.

— Но откуда же Агахан может знать, сколько денег вам потребуется?

— Пусть не скупится, — Кравченко широко улыбнулся. — О нашем гонораре поговорим тогда, когда у нас будут конкретные результаты. И поверьте, Марина Ивановна, мы бы с удовольствием и дальше чувствовали себя вашими гостями, но.., частный сыск имеет свои законы. Это удовольствие не из дешевых.

— Хорошо, хорошо! Я заплачу сколько скажете. А вы прежде искали преступников? — осведомилась она.

— В роли семейных детективов никогда.

— А кем вы вообще работаете?

— Телохранителем. Чугунов Василий Васильевич, слышали про такого? Это мой босс.

— Чудовище. Я его по телевизору видела.

— Что поделаешь. Иных клиентов пока фортуна мне не подбрасывала.

— У Генриха, естественно, была охрана, но я как-то к ней мало имела отношения. В Швейцарии это вообще излишняя роскошь. Меня саму тоже охраняли, когда я пела на зарубежной сцене, — это входило в контракт. Но мне казалось, что все это чисто условно: декорации для престижа театра.

— Напрасно вам так казалось. С такой звездой, как вы, доверят работать не всякому телохранителю, а только профессионалу высочайшего класса.

— Ну, не знаю. — Она нахмурилась. — Это все очень утомительно, и я всегда обходилась без этой чепухи. Думаю, и в будущем обойдусь. Мне никогда прежде не приходило в голову опасаться за свою жизнь. — И при этих словах она неожиданно осеклась и умолкла.

— Умер ваш муж, Марина Ивановна. — Кравченко скорбно покачал головой. — Это пока все, что нам известно.

Глаза Зверевой подернулись влагой.

— Так я могу на вас надеяться? — спросила она.

— Конечно. А напоследок хотелось бы попросить" вас об одном личном одолжении.

— О каком?

Кравченко склонился и по примеру приятеля поцеловал женщине руку.

— Если возникнет необходимость, мы будем приходить к вам и задавать вопросы. А вы будете стараться на них ответить. Если же вопрос вам покажется слишком личным, глупым, назойливым или бестактным, вы нам все выскажете на этот счет, но потом все равно попытаетесь ответить. Договорились?

— Договорились. Только я не привыкла откровенничать о своих делах с кем бы то ни было.

— Об этом я догадался. И учту. И последнее, — Кравченко встал. — Почему позавчера вы пытались отказаться от того письма? Почему утверждали, что все написанное в нем — глупость? Еще счастье какое-то упомянули, помнится…

Мещерский дернул его за рукав: "Довольно, хватит, ты же с женщиной, болван, разговариваешь. С жен-щи-ной.

И какой!"

— Когда мы приехали сюда, в этот дом, я сначала беспокоилась, но все оказалось так чудесно! — Зверева сплела пальцы. — Я тут и думать о своих страхах забыла. И к тому же мне было совестно признаться в таком постыдном малодушии. Кому понравится воскрешать в памяти навсегда вычеркнутый из жизни кошмар? Вы приехали, я была вам очень благодарна, и мне хотелось, чтобы вы просто пожили тут у меня, потому что вы очень хорошие, добрые, отзывчивые и великодушные молодые люди. У вас, Вадим, взгляд открытый, и смеетесь вы заразительно. И даже когда так сурово и испытующе, совершенно по-взрослому на меня смотрите, как сейчас, например, все равно я чувствую, как вы чудесно молоды, как победительно, покоряюще молоды. И я.., я невольно вспоминаю себя в ваши годы. А теперь вот буду вспоминать Андрея. Вас удивило, что я говорила о счастье. Господи, какие восхитительные, наполненные счастьем мгновения мы пережили здесь с ним.

И я словно чувствовала: так не хотелось, чтобы их хоть что-то омрачило, даже воспоминание о кошмаре. Хотя бы даже призрак, напоминающий о нем. И ваш искренний порыв — приезд сюда, предложение помощи — все это казалось таким лишним тогда. Не обижайтесь на меня, умоляю.

— Вы любили Андрея? — тихо спросил Мещерский.

— Любила. И только сейчас поняла как.

— А он вас? — это спросил Кравченко.

Но ему она не ответила. В дверь властно постучали.

Затем, не дождавшись ответа, вплыла Майя Тихоновна.

Голова ее была обвязана влажным полотенцем.

— Мариночка, девочка моя золотая, ласточка, я не могла больше ждать, — прогудела она. — У меня сердце просто на куски рвется. Ну что мне сделать, чтобы помочь тебе?

— Майя, Майечка, его нет с нами!

Приятели на цыпочках покинули террасу, где, несмотря на ослепительное солнце за окном, снова хлестал ливень безутешных слез.

Подруги, обнявшись, проливали их на грудь друг другу.

И это было зрелищем отнюдь не для посторонних глаз.

Глава 8

АГЕНТ 00

— Ну а теперь куда? — спросил Мещерский. — Вообще, если честно, я очень смутно представляю дальнейший план наших действий.

— А не будет никакого плана, Серега. — Кравченко (разговор этот происходил внизу, в гостиной) наклонился над вазой с цветами и вытащил оттуда самую крупную астру. — Самое вредное это занятие — что-то планировать да рассчитывать. Не компьютеры ж мы. Человек — существо творческое, хаотическое. И вообще, если ты ввязался вот в такую мутную хреновину, где, с одной стороны, вроде бы все понятно, а с другой — ни черта, надо не планы изобретать, а слушать свой внутренний голос и…

— Он утробно урчит, Вадя.

— Слушать и поступать под влиянием мгновенной прихоти. Импульс, усек? К этому и твои компьютеры стали стремиться. Вон Каспаров с ящиком электронным сыграл «по плану», а что вышло? Кукиш с маслом. А надо было творчески, то есть пальцем в небо. — Кравченко улыбнулся. — На вот пока талисманчик на счастье. — Он протянул приятелю астру.

— Прекрати.

— Не хочешь — не надо. Мне и самому пригодится. — И он начал деловито ощипывать цветок, точно куренка на суп.

— Совсем рехнулся? — вскипел Мещерский. — Что ты делаешь?

— Жду.

— Чего?!

— Сейчас вернется Файруз с заправки, я заберу у него ключи и на красивой машинке двину в город.

— Зачем?

— Кину беглый взгляд на местный отдел унутренних дел. Сидорова проведаю. Пошепчемся с ним, если он захочет, конечно.

— Ты считаешь, что именно это сейчас надо делать?

Кравченко пожал плечами:

— Я же сказал, Серега, что буду что-то предпринимать сейчас не потому, что это надо, — я еще даже не знаю, что означает это слово в данной ситуации. Я просто пойду по линии наименьшего сопротивления.

— Ну и в чем эта линия заключается? — Мещерский не понимал, куда гнет его приятель, и от этого нервничал.

— Она заключается в том, чтобы найти себе союзника за пределами этого богоспасаемого домишки, — снисходительно пояснил Кравченко. — Мы должны подстраховать себя на тот случай, если убийцей Шипова, к всеобщему облегчению, действительно окажется тот беглый идиот.

— Так тебе Сидоров все и выложит, — ехидно парировал Мещерский.

— Эх, Сережа. Как именно к ментам я отношусь, да и вообще к представителям карательных органов, ты знаешь лучше других. Но Сидоров — случай особый. Ты в симпатию с первого взгляда веришь?

— Не верю.

— Правильно. И я не верю. Но он нужен нам. А мы нужны ему. Позарез. И если он даже это не понял пока, все равно очень скоро до него дойдет. Убийство этого мальчишки — Сопрано, как ты его называешь, — случай из ряда вон выходящий. Счастье наше, что это произошло в такой вот дачной глуши — пока еще никто ничего не пронюхал. Но стоит только пронюхать, кто именно овдовел и какие деньги стоят на кону, эта сенсация затмит все.

Когда это случится (Господи! Сделай так, чтобы не случилось никогда), тут настанет форменный ад, и нам можно будет тихо паковать манатки и уматывать. Так что надо пользоваться моментом и получить, пока не произошла огласка, по этому делу максимум информации. Естественно — за так сейчас никто и на ладонь не плюнет, — поделившись, в разумных пределах, тем, чем располагаем мы.

— С Сидоровым поделиться информацией? — подозрительно уточнил Мещерский.

— Угу.

— Только с ним одним?

— Угу. Я думаю, делиться с кем-то нами не в его служебных интересах. Мы станем жирным плюсом в его графе «личный сыск».

— А какую же информацию ты от него желаешь получить в первую очередь?

— Результаты осмотра трупа и места происшествия.

— Да мы ж там вместе с ним все осматривали!

— И тебе все там ясно, Сереженька? — вкрадчиво осведомился Кравченко.

— Ну, не знаю.., вроде все. Напали из кустов, ударили ножом, оттащили к колодцу, чтобы спрятать тело, а тот забит оказался, ну и бросили. А что еще? Следы если только… Да там не было следов, не нашли. И отпечатков пальцев не было. Не с травы ж их снимать. Микрочастицы еще, правда… Но я не знаток в этих делах.

— Ну а мне, если на то пошло, многое неясно из того, что мы вроде бы видели. И кое-что я не прочь бы себе растолковать получше. Но.., ой, смотри-ка, иранец заявился, — Кравченко кивнул на ворота, у которых только что затормозила «Хонда». — И тут тоже, между прочим, есть одна любопытная деталька.

— Какая?

"

— Файруз вскользь заметил, что машина может понадобиться. Правда, кому — не уточнил. Но сдается мне…

В общем, если я сначала думал, что Зверева вне себя от горя, скорбит, никого, кроме этого мальчишки-собачника, к себе не пуская, то выходит, что и нет. Успела-таки сквозь слезы дать секретарю кое-какие ЦУ. И если учесть, что обращение к нам за помощью она хочет, видимо, сохранить в тайне от домашних, желание это на иранца вроде бы и не распространяется. Файрузу она доверяет.

— А что в этом удивительного? Он же ее личный секретарь, — фыркнул Мещерский.

— Мне было бы любопытно узнать, насколько откровенна со своим секретарем та, которая «пускаться в откровенности не любит». Ну да ладно. Пойду изыму ключи.

Прокатиться до отдела не желаешь?

— Нет, — Мещерский покачал головой. — Если хочешь знать мое мнение — это пустая трата времени.

— Бездумно тратить время, коротая чудесные сентябрьские деньки в этих экологически чистых местах, пытаясь скудным своим умишком раскрыть всякие жуткие кровавые тайны… Эх, Серега, да мы еще вспоминать эту осень озерную будем. — Кравченко швырнул остатки ощипанной астры на ковер. — Помяни мои слова. Как вернемся домой в эту нашу свинскую карусель — еще пожалеем.

— О чем? — Мещерский бледно улыбнулся.

— О том, что на нашу долю выпало мало приключений.

— По мне — уже чересчур.

— Мда-а, три жмурика: два наяву, один во сне. Ты, кстати, обещал мне кое-что и обещание не выполнил.

— Какое обещание?

— Пересказать поподробнее то письмецо. — Кравченко погрозил приятелю пальцем. — Ладно, выше нос. Где наша не пропадала. Сейчас полдвенадцатого. Смотаюсь по-быстрому, авось успею отловить опера до здешней сиесты.

Мещерский наблюдал в окно, как его друг о чем-то коротко переговорил с секретарем Зверевой, затем деловито угнездился за рулем «Хонды» и отбыл.

* * *

На этот раз, чувствуя себя весьма комфортно и уверенно — колеса есть колеса, особенно такие, как этот глянцевый новенький «мобиль», — Кравченко старался внимательно осматривать то, мимо чего ехал. Получить ключи у Файруза оказалось делом очень простым. Иранец протянул смуглую ладонь и, пробормотав: «Пожалуйста», — отдал их без вопросов, поинтересовался только: «Эта марка автомобиля вам знакома? Или вас проконсультировать?»

«Либо ты проницательное создание, приятель, и сечешь все с лета, либо вопрос о том, чтобы втянуть нас с Серегой в „поиски убийцы“, решался именно с твоим участием, — думал Кравченко. — Но почему мадам Зверевой взбрело на ум взять себе в секретари иранца? Где она, его откопала? В притонах Сан-Франци-и-иско, — промурлыкал он, — лиловый негр вам подавал манто».

Дорога вырвалась из леса и вдруг уперлась в железные ворота. Те бесшумно открылись, точно компьютеризированный, оснащенный телекамерами Сезам. А потом вдоль обочины снова замелькал частокол сосен и запахло хвоей, нагретым солнцем асфальтом, горьковатым дымом — где-то на дачах жгли палую листву. Кравченко сбавил скорость, стремясь не пропустить тот поворот к озеру, где раскинулась стройплощадка банкира Гусейнова. «Нет, это потом, это подождет, там я еще успею побывать», — решил он и сворачивать не стал.

Вот лес наконец закончился, и снова в глаза ударил свет — яркий, отраженный огромной массой воды: впереди открылась панорама Ладоги, пристань (весьма оживленная на этот раз — у причала стояла питерская «Ракета» и две баржи), автобусная остановка, заполненная народом, а чуть дальше — новенькая финская автозаправка с вереницей выстроившихся машин.

Потом пейзаж резко изменился: курортно-ухоженный ландшафт остался в стороне: до Сортавалы было добрых двадцать пять километров, а городок, куда направлялся Кравченко (куда в прошлый раз их возили в прокуратуру), был всего лишь обычным рабочим поселком городского типа. Замелькали косые пятиэтажки — серые, в потеках сырости, с покривившимися балконами с развешанным на них разноцветным тряпьем.

Следом потянулись унылые, похожие на стеклянные ангары провинциальные магазинчики — некоторые заколоченные, другие, напротив, щеголяющие пластмассовыми вывесками-козырьками и старательно выполненными в подражание «западному» стилю аляповатыми вывесками:

«Торговый дом», «Трейд юнион корпорейшн», «Супермаркет». Посреди пыльной площади — центра города — одиноко, как пенек на пожарище, торчал памятник вождю. На него тут никто не покушался, все махнули рукой. Напротив, у остановок автобусов, вдоль всей дороги кипела суетная жизнь — оптовая ярмарка. Палатки, ларьки, тенты. На самодельных прилавках — снедь, средства от клопов и тараканов, туалетная бумага, колготки, трусы, и тут же рядом сельский натуральный продукт — связки золотистого лука, огурцы, картошка, творог в железных лотках, бидоны с молоком, корзинки и ведра с яблоками, капустой, кабачками.

Возле каждого прилавка — да что прилавка, просто груды пустых ящиков, колченогих самодельных подставок — сновали люди: покупатели, зеваки, карманники, прохожие. И все это пестрое горластое торжище щупало товар, пробовало на вкус, взвешивало купленное на допотопных весах, спорило о цене, материлось, сокрушалось о дороговизне, подсчитывало барыши, просило милостыню…

Кравченко ехал в этой вавилонской толчее со скоростью черепахи и все-таки едва не влип в аварию: что-то темно-зеленое низенькое вдруг возникло прямо перед капотом — точно карлик из-под земли вырос. Кравченко нажал на тормоза.

— Ты что?! — взревел он. — Тебе жить, что ли… — И осекся.

На проезжей части в двух шагах от машины сидел на дощатом щите с колесиками безногий парень в камуфлированном комбинезоне. Впрочем, комбинезоном этим он пользовался только наполовину — верхней курткой. Нижняя же часть — обе штанины — была отрезана, потому что так же отрезаны (почти по самое бедро) были и ноги. Лицо калеки — молодое, одутловатое — побагровело от усилий.

Он опирался левой рукой на короткую палку, которой отталкивался от земли, направляя свою «тачку». Другая такая же палка выпала и откатилась почти под самые колеса «Хонды».

— Прости, браток.., не рассчитал, — выдохнул парень.

И Кравченко явственно ощутил ядреный водочный дух. — Думал, проскочу. Да вот не смог.

Кравченко полез под машину, достал палку.

— На. Помочь?

— Я сам.

— Да ладно — сам. Тебе на какую сторону?

— Вон к остановке.

Кравченко нагнулся, обнял парня за торс, приподнял и, толкая перед собой ногой «тачку», перенес калеку на тротуар к остановкам желтых рейсовых «Икарусов».

— Как девку ты меня. — Инвалид смотрел снизу вверх, задрав голову. Кравченко увидел, какие голубые (точно васильки) и молодые у того глаза. А вокруг, несмотря на молодость, — лучики морщин. — Спасибо.

— Из Чечни?

Парень кивнул.

— Живешь здесь?

Парень снова кивнул.

— А что ж так вот? Родных, что ли, нет?

Кравченко чувствовал, что краснеет (а с ним это ой как редко случалось!).

— Так проще. Никаких претензий никому. — Инвалид поудобнее уселся на своем помосте. — На протезы собираю помаленьку. Торопишься?

— Нет.

— Тогда на вот деньги. — Парень полез в нагрудный карман. — Купи мне пивка бутылочку, а то я до окошка не дотянусь.

Кравченко повернулся, нашел первый же ларек, отоварился там двумя бутылками «Баварского» пива и бутылкой «Жигулевского». Потом он отдал пиво инвалиду, а сверху положил сотенную.

— Денег не жалко? — инвалид вертел в руках бумажку. — Много даешь, брат, щедрый ты. Машина у тебя классная. Под такой и подохнуть легче.

Они встретились взглядами.

— Ты это брось, — Кравченко кусал губы: ему было отчего-то стыдно, да так, что впору сквозь землю провалиться. Только вот отчего? — Брось, слышишь? Не смей.

Он повернулся и пошел к оставленной посреди дороги «Хонде», в которую уже успела упереться фарами какая-то облезлая «единичка», исходившая визгливым сигналом.

Инвалид смотрел ему вслед.

— Эта машина не моя! — вдруг крикнул Кравченко, высовываясь из окна. Крикнул, сам себе удивившись, словно оправдывался перед этим безногим мальчишкой-алкоголиком в чем-то донельзя недостойном и грязном.

Но к зданию отдела милиции он подъехал уже совершенно прежним Вадимом Кравченко.

Он вышел из машины, включил сигнализацию — «клиф» пискнул придушенной крысой — и вразвалочку зашагал к дверям, украшенным черной доской с тусклой надписью: «Городской отдел внутренних дел».

Надо работать. Работа делает свободным. От всего.

* * *

А в отделе пахло катастрофическим авралом. Кравченко сразу же понял это и по растерянно-раздраженному лицу дежурного, восседавшего за древним пультом (такие водились еще в отделах НКВД при грозном Лаврентии Палыче), и по тому, как на первом этаже, где помещался отдел уголовного розыска, беспрестанно хлопали обшарпанные двери, и по тому, с каким безнадежным упорством до зубов вооруженный заступающий на дежурство патруль ППС внимал наставлениям разводящего. Что ж, два нераскрытых убийства в районе за трое суток — ЧГТ.

На вопрос, где он может найти начальника отделения уголовного розыска по раскрытию тяжких преступлений против личности капитана Сидорова, дежурный молча ткнул в глубь коридора.

По дороге он мельком оглядел окружающую его обстановку: бедность, простота, доходящая до аскетизма, и та казенная чистота, которая бывает только в казармах, на гауптвахтах и в инфекционных изоляторах. Здание отдела давно нуждалось в капитальном ремонте — стены, пол, потолок словно молили о нем. Но… Однако даже тут все словно корова языком слизала — ни пылинки, ни паутинки.

Сидоров оказался в тринадцатом кабинете. Сидел он в полном одиночестве и, бормоча тихие проклятия, пытался починить портативную рацию. Нетрудно было бы вычислить и то, что два, а то и три последних дня опер безотлучно скоротал на месте службы. Об этом свидетельствовало и помятое лицо, и такие же помятые летние брюки-"бананы", которые в столице давно уже вышли из моды, и не совсем свежий воротничок рубашки, выглядывавшей из-под хлопкового свитера. От Сидорова исходил весьма причудливый и многослойный аромат: мятной резинки, которую он лениво перекатывал за щекой, какой-то ядовитой туалетной воды, коей он явно злоупотребил в это утро, и еле-еле заметное под всем амбре алкоголя.

Появлению Кравченко он вроде бы и не удивился. Поздоровался через стол, улыбнулся лениво и вместе с тем снисходительно. И Кравченко тут же подумал, что в Сидорове многое, наверное, должно нравиться местному прекрасному полу; и его небрежно-уверенные манеры, и это состояние вечного легкого подшофе, и сила его рук, и улыбка, и эта бархатная родинка-мушка на смуглой, гладко выбритой щеке. «Бабник ты, Шура, в натуре. И через баб многое в этой жизни имеешь. Но и теряешь через них тоже немало», — умозаключил Кравченко, а вслух изрек:

— Дело у меня неотложное. Но прежде хотелось бы узнать: как мы сегодня беседовать будем — на «ты» или на «вы»?

— А тебе как хочется? — усмехнулся Сидоров.

— Ясно. Считай, лед тронулся сразу. Новости есть?

— Ищем, — Сидоров нахмурился. Зазвонил телефон.

Он слушал то, что ему говорили, со скучающим видом. — Ладно. Проверьте. Мы ж это уже обговорили. Сто раз, что ли, повторять? Ну ладно, сделай. Нет. Я потом сам подъеду. Са-ам! Ладно. Пока.

— Ищут пожарные, ищет милиция… Слушай, Шура, — Кравченко облокотился на стол так, что тот аж заскрипел. — Мне это дело ой как не нравится. Я про убийство Шипова. Про того ханыгу сказать ничего не могу, а это дрянь дело.

— Это в каком смысле дрянь? — прищурился Сидоров.

— А в том самом. И вижу, что ты это тоже уже прочувствовал. — Кравченко льстил явной (или предполагаемой) проницательности опера. Хотя, если бы тот спросил, что конкретно подразумевается под коротеньким и весьма удобным словечком «дрянь», Кравченко было бы весьма труд-, но объяснить это.

— Послушай, — Сидоров боком вылез из-за стола, дотянулся до двери и защелкнул замок. Тут снова зазвонил телефон, но он не обратил на него внимания. — Я тебя все спросить хочу, ты кем все-таки Зверевой доводишься?

— Честно?

— Ну, на Конституции, конечно, не надо клясться, а так хотелось бы…

— Она наняла меня и Серегу, чтобы мы нашли убийцу ее мужа.

— Мда-а, — Сидоров снова вроде бы не удивился. — Ну это сейчас. А прежде?

— А прежде… Я и сам не понял. Мещерский ее знал, вернее, одна его родственница с этой оперной дивой давно дружит. Ну та с ней делится по-бабьему. Мы и приехали.

Думали все чин чинарем, как обычно: договор, охрана, сопровождение там… А Зверева вдруг на попятный: мол, ничего со мной не случилось, и пошутила — будьте моими гостями, пока не наскучите мне. Мы как дураки, в натуре, ушами хлопали, хотели уж мотать домой, а тут — бац — вдруг убийство. — Кравченко плел свою историю с простецки-вдохновенным видом.

— За лицензию дорого платил? — спросил Сидоров неожиданно.

— Нет. Вернее, сначала еле денег наскреб, потом все окупилось.

— А выгодно это?

— Смотря к кому в охрану попадешь. Если к такой, как эта дамочка, — одни убытки.

— Почему? — опер улыбнулся.

— Интеллигентна больно. На уме одна опера. Из таких деньги выжимать — хуже нет: все вроде ясно, гони монету, а они все про благородство твое толкуют и все благодарят.

— Ты кого конкретно подозреваешь? — Вопрос грянул как выстрел в упор. Кравченко поперхнулся: «Ах ты мент, тебе зубы заговаривать — труд напрасный. Ты логику слов в беседе блюдешь. Ну ладно, блюди-блюди».

— Кодекс новый приняли, — молвил он с невинным видом.

— Что? Какой кодекс?

— Уголовный. Я вот интересуюсь, строже он прежнего или как?

Сидоров смотрел на него, потом фыркнул, потом расхохотался.

— Или как, — он откинулся на спинку стула. — Ладно.

Ты зачем пожаловал-то, а?

— Хочу кое-что для себя уточнить.

— Я тоже, знаешь. Сплю и вижу.

— А если убийство совершил не псих, Шура? Что тогда?

Опер никак не отреагировал на это, вообще никак: на его лице не отразилось ни интереса, ни любопытства.

— А вообще, этого вашего Пустовалова хоть кто-то из свидетелей видел в этих местах или нет? — настаивал Кравченко.

— Вроде — да, вроде — нет. Народ у нас забывчивый, опрашиваем. Городишко прочесываем, окрестности. План вон ввели по перехвату.

— Но ты-то что, только в одну эту версию уперся по обоим случаям? — горячился Кравченко. — Ты-то что, даже и мысли не допускаешь, что…

— Шипов Зверевой годился в сыновья, — сказал Сидоров. — Я ж тебе еще тогда это сказал.

— И что?

— А то, что такие брачные фортели не к добру. Выводы делай сам.

— Шура, а знаешь, что я тебе сейчас скажу? Ты только со стула от радости не падай. Мы нужны друг другу, как воздух. Ферштейн? Ты без меня, а я без тебя в этом деле — круглые нули.

— Ну, положим, и мне эта нехитрая мысль приходила.

Но ты первый сказал.

— Считаться не будем, — Кравченко пристукнул по столу ладонью. — Зверева требует, чтобы нашли убийцу ее мужа: как, кто — неважно. Вознаграждение за все про все будет щедрое. Очень.

— Я мзды не беру.

— Это не мзда, а премия.

— Премии от министра приятны, от руководства. Только не дают нам что-то, все сквалыжничают… А я клянчить — не люблю, не привык.

— Я тоже. Кстати, я тут одного вашего парня встретил — без ног на каталке. Из Чечни вроде. Тоже клянчить не привык, а милостыню просит.

— Миша-то? — Сидоров закурил сигарету. — Хороший он мужик, несчастный. Служил, между прочим, здесь, на погранзаставе, кадровый офицер. К «хоттабам» загремел по контракту: жену любил, ну и денег ей хотелось… Подарок хотел сделать. А как из госпиталя ей сообщение принесли — она, стерва, к нему даже не приехала. Отказалась от «обрубка». Вернулся он, отец у него тут был — так с горя через год умер. А Миша… Наши его в дом инвалидов хотели определить — так он отказался. И милостыню на станции теперь действительно просит. «На протез», — всем объясняет. А что за день соберет — все пропьет. Конченый он. Мы ему с ребятами подкидываем, когда бабки водятся, иногда пузырь поставим, так что…

— Ты действительно уверен, что оба убийства совершил один и тот же человек? — спросил Кравченко.

В кабинете стало тихо. Потом Сидоров совсем иным тоном ответил:

— Абсолютно не уверен. Поэтому и сижу тут с тобой.

— Ты никогда не попадешь туда, куда очень хочешь попасть, Шура. Понял — нет?

— А куда именно я хочу попасть?

— В дом Зверевой. Вернее, в круг ее общения, ее семью. Ни-ко-гда. И ты это знаешь. Так вот. Я тебе помогу. — Кравченко наклонился. — Я уже — там. И я готов кое-чем с тобой поделиться и кое-что за тебя там внутри этого круга провернуть.

— Что именно?

— Опрос граждан, наведение справок, наблюдение и, если понадобится, даже оперативный эксперимент.

Сидоров улыбнулся:

— Подкованный ты парень, Вадик. А знаешь, так нагло и настырно мне еще никто себя не предлагал.

— Конфиденты по нынешним меркам — люди небескорыстные, — теперь усмехнулся Кравченко. — И если они себя вдруг кому-то предлагают, значит, жертва эта, по их мнению, окупится.

— Ну, положим, я согласен. И даже очень рад такому нашему.., ну, скажем, сотрудничеству. А дальше что?

— А дальше будем менять баш на баш. Честно и справедливо по мере возможности. Информация внутренняя за информацию внешнюю.

— А что тебе от меня нужно конкретно?

— Пока что результаты судебно-медицинской экспертизы трупа Шипова, результаты осмотра места происшествия и все о свихнувшемся Пустовалове.

Сидоров взвешивал требуемое и предлагаемое.

— И никаких там бумаженций — контрактов, подписочек и тэ пэ, — подытожил Кравченко. — Я их не люблю.

— Я тоже. Но вообще ты многого хочешь. Аппетит шире рта у тебя, Вадик.

— Я свое сказал. Решать тебе.

Опер решал недолго. Поднялся, полез в сейф, достал оттуда пачку фотографий, початую бутылку водки, а из ящика в столе два пластмассовых стаканчика.

— Один вопросик на предмет проверки искренности конфидента, — он разлил по стакашкам. — А сколько Зверевой лет?

— Пятьдесят два года. А ты.., вы что, даже не допрашивали ее тогда?!

— Какое там! Прокурор вякнул, краснея и бледнея: а не ответите, мол, нам на вопросики, она на него глянула — он и заткнулся. Но ей, конечно, не до вопросов тогда было, понимаем. Но и сейчас, Вадик, на протокол положить такую женщину — та-а-кую женщину никто из наших тут не осмелится. Духа не хватит. Уедет — пошлют потом отдельное поручение, на МУР спихнут, а там… Ладно, это теперь уже неважно, а важно то, что шабашник Коровин убиенный тебя не интересует? Так, нет?

— Мне за него платить не будут. А он действительно шабашник?

— Действительно. То опознание участковым полностью подтвердилось. И действительно, ездил в город за водкой. На обратном пути его и замочили.

— О нем мы будем скорбеть. Пока что. Но вспомним непременно, если понадобится. А вот о Пустовалове…

— Бери снимки. Полюбуйся. Это он по первому своему делу, когда напал на соседа по лестничной площадке. У того в результате тяжкие телесные — полгода в гипсе, потом инвалидом стал.

— А чем он его?

— Как и шабашника — топором по голове, тот руками успел закрыться — раздробление обеих кистей, переломы, ну и черепная травма.

— А лицо?

— В материалах уголовного дела сказано: «неизгладимое обезображивание лица» — шрам через весь лоб. Хорошо, черепушка у соседа оказалась крепкая. Вообще — удар в лицо — это на Пустовалова похоже.

— А в горло? Ножом? — насторожился Кравченко.

Опер пожал плечами.

— Просвети меня насчет этого психа, Саша. — Кравченко рассматривал фотографии, где в присутствии понятых тот, кого сейчас разыскивала милиция, демонстрировал что-то следователю на лестничной площадке, видимо, какого-то очень старого дома. — Только странно, что вы следственный эксперимент с невменяемым проводили.

— Не мы, во-первых. А во-вторых, дело еще до судебно-психиатрической было, по горячим следам, так сказать, закрепить хотели. И тогда выводов о его здоровье никто еще никаких не делал.

— Ясненько. А почему он…

— Слушай, я тут в одно место собирался, да ты пожаловал. Получить хочу там консультацию на тот же предмет, что и тебя интересует. Мне этот псих — вот где, — Сидоров показал себе на горло большим пальцем. — Ненавижу эту публику, потому что не понимаю. А тут есть человечек, который с одного взгляда их сечет. В общем, момент назрел — если хочешь, можешь прокатиться со мной. Вреда от этого, думаю, не будет.

— А куда прокатиться? — осведомился Кравченко.

— Да тут недалеко, в лесочке. Интернат там для вот таких, — Сидоров крутанул пальцем у виска, точно будильник заводил. — Лесная школа, в общем, а наши ее «Гнездом кукушки» окрестили. Там прежде и ЛТП наш районный помещался, и наркология, потом все прикрыли, трудоголики расползлись кто куда. Сейчас там только те дурики живут, какие сами того желают и кому совсем уж деваться некуда. Ну и несколько «принудиловок», но это случай особый. Со своим режимом. А зав всей этой богадельней голова светлая. Советы иногда нам дает. Тут у нас весной из части дезертир деру дал с автоматом, шизанутый какой-то. Так ее советы очень даже пригодились. Так что и по Пустовалову…

— Ее советы? — Кравченко ухмыльнулся.

Сидоров в ответ улыбнулся обезоруживающе.

— Ладно, не цепляйся. Ты на колесах? Вот и чудненько. Только пожрать надо сначала заскочить куда-нибудь.

Пельмени уважаешь? Ну и лады. Тут есть одно местечко.

Глава 9

«ГНЕЗДО КУКУШКИ»

До «Гнезда» добирались довольно долго — сначала по шоссе, а затем по весьма живописной, но ужасающе ухабистой лесной дороге. «Хонда» то и дело подпрыгивала на рытвинах, кое-как присыпанных гравием.

— Тут у нас ремонт вечный, наверное, еще со времен варягов, — рассказывал Сидоров. Перекусив вместе с Кравченко и запив обед парой банок пива, он заметно оживился. И причина подъема его настроения стала для Кравченко скоро совершенно ясна. — У озера вашего стройка кипит, лес наш валят, роют, бетонируют, грызут природу точно колорадские жуки. А тут, — опер кивнул на сосны, на гранитные валуны, поросшие разноцветными мхами, — убогим и дорога вроде не нужна. И правда, куда им таким путешествовать? «Скорая» с грехом пополам из города доедет, хлеб с крупой тоже на попутке забросят, гроб — если кто скопытится — тоже: кладбище тут рядом.

— А персонал как же сюда добирается? — поинтересовался Кравченко.

— А персонал, считай, аборигены. Тут станция в двух километрах железнодорожная. Так половина персонала там в поселке живет. А сторож, повариха и старшая медсестра вообще при интернате постоянно. У них квартирки казенные во флигеле. Сторож, например, уж лет пятнадцать отсюда никуда.

— А завбогадельней? — улыбнулся Кравченко.

— У нее тоже там комнатушка. Она ж питерская сама.

Ну, ее сюда по распределению в оные времена. Ничего, вроде прижилась. Седьмой год здесь.

— Одна?

Сидоров погладил мягкую обивку сиденья.

— Классная машинка, — заметил он. — Я иномарочку эту замечал тут на днях. И не только на шоссе. Это ведь айзергуд на ней катается, секретарь Зверевой?

— Он иранец. Вроде бы.

— Иранец? Чтой-то вдруг?

— А так вот, — Кравченко полуобернулся. — Я его пока еще не разъяснил.

— Ну так постарайся, поторопись, — Сидоров вальяжно раскинулся на сиденье. — Баш на баш — уговор состоялся. Да, хороша машинка. И дом у этой Зверевой — закачаешься. Хоромы.

— Они там как на Луне живут, Шура. — Кравченко прибавил скорость: дорога вроде стала поровнее. — В вакууме, как зеленые человечки. Там все совсем другое.

Иная галактика.

— Брось, люди везде одинаковы. Что богатые, что бедные, что нищие — так же болеют, так же жрут, так же… — он запнулся, — словом, на гвозде в уборной у них тоже туалетная бумага.

— Но при этом унитаз золотой. Нет, Шура, кто на таком унитазе сейчас восседает, тот… Эх, да что там! Дольче вита. Она и есть дольче. Разница огромадная, особенно если со всем остальным нашим дерьмом сравнивать.

— Вообще-то, конечно, вертолеты вон как пылесосы покупают.

— Вертолеты — это муть, Шура. Железки. И тот банкир ваш с его конюшней тоже муть. Портяночник, дешевка. Зверева, если только захочет, то…

— Что? Шибко богатая? — Сидоров прищурился.

— Ты даже не можешь себе представить насколько.

— Муж, он ведь по закону у нас наследник первой очереди после жены, так — нет?

Кравченко покосился на спутника: как-то резко ты, Шура, мыслительный свой процесс ведешь. Все скачками, скачками…

— А затем идут братья-сватья, — продолжал Сидоров.

— У нее сватьев нет. И детей, заметь, тоже. Белобрысые — не родные ей. Считай, что седьмая вода. Но брат — родной.

— А я его по телевизору в дежурке вчера слыхал. Он за Траволту трепался. Фильм ночью показывали по кабельному. Э-э, сбавь, тут поворот направо, — Сидоров указал на узкую, поросшую травой колею. — А вон и избушка наша: к лесу задом — к нам фасадом. Ты погоди маленько, я с Наташей переговорю и тебя позову. Лады?

Лесная школа-интернат показалась Кравченко кощунственно похожей на музей-усадьбу одного поэта, где прошлой осенью они побывали с Катей. Старый деревянный помещичий дом с гипсовыми колоннами, «бельведером» и подслеповатыми окнами, забранными толстой решеткой.

Вековые липы и клены, полуразвалившаяся «господская» ограда, круглая клумба, а на ней георгины, львиный зев и душистый табак вперемешку с сочными сорняками. Бледнолицый, тихий с виду паренек в синем ватнике старательно подметал двор новенькой метлой. В песке у ограды рылись рябые куры. Серый кот — хвост трубой — шествовал по тропинке к пожарной кадке под навесом из шифера.

Скрипнула дверь, обитая дерматином, — на крыльцо дома вышла старуха в белом халате, косынке и войлочных тапочках с охапкой скомканного постельного белья.

Узрев ее, парень вдруг бросил метлу, запрыгал на одной ноге, издавая низкое утробное гудение — точно шмель или мальчишка, изображающий самолет.

— Не пыли, голубь, — старуха вытряхивала белье и запихивала его в черный пластиковый мешок. — И метлу подбери. Тебе Наталья Алексеевна что наказала делать?

Двор мести. Полоса-то твоя взлетная без сучка без задоринки должна быть. Во-от. А ты что ж? Как взлетать будешь, зацепишься. Вот истребитель твой и развалится. Как же это, а? Хорошо ли будет?

Парень послушно поднял метлу и снова принялся за работу. Кравченко запер машину и наблюдал за «дворни» ком-истребителем", стараясь не ухмыляться. Старуха окинула его взглядом, но ничего не сказала. Из-за угла дома появился Сидоров, а с ним маленькая, точно Дюймовочка, женщина в сияющем белизной халате.

— Вот, Наталья Алексеевна, знакомься. Это Вадим, — Сидоров подвел ее к Кравченко. А тот не преминул подметить, какими именно глазами (само влюбленное ожидание) завбогадельней смотрела на приосанившегося опера.

Сидоров был выше ее почти на две головы. И, представляя Кравченко, все норовил приобнять невзначай, утверждая свое преимущественное владение: смотреть, мол, смотри, остальное — не моги. Иначе — в морду.

Наталья Алексеевна, врач-психиатр и заведующая этого скорбного заведения, была женщиной «ясной» — из породы тихих, улыбчивых и явно знающих цену своему уму.

Крашеная, коротко стриженная блондиночка с нежной кожей, почти совсем не пользующаяся косметикой — ни к чему, свежесть и так — дар от бога, очень близорукие зеленые глаза, дымчатые очки-хамелеоны, тонкие длинные пальцы, полное отсутствие маникюра, а на безымянном пальце — серебряное колечко с бирюзой. И негромкий спокойный голос. Словом — прямая противоположность Сидорову (и тем наверняка ему и нравившаяся).

— Мы к вам за маленькой консультацией, — бойко выдал Кравченко. Надо же было что-то сказать, чтобы пресечь эту нежную идиллию. — Мы вам не помешали?

— Нет. Буду очень рада помочь.

— Наталья Алексеевна, там суточный анализ мочи готов! Сами будете смотреть результаты или мне заняться? — из двери высунулась рыжая медсестра.

— Товарищи из милиции приехали, Клавдия Петровна.

Будьте добры, сделайте все сами. Я потом подойду.

Кравченко, зачисленный в «товарищи из милиции», кивнул на здание интерната.

— Серьезное у вас хозяйство, Наталья Алексеевна.

— Идемте в мой кабинет, — просто пригласила она.

Двери в «Гнезде кукушки» были что надо: внутри железные, снаружи обитые войлоком и дерматином — хоть лбом бейся. И все до одной без ручек! Наталья Алексеевна и весь медперсонал имели специальные ключи. Вставишь такой в замочную скважину, повернешь, откроешь. А без ключа даже ухватиться не за что. Коридор в этом доме скорби был узкий и весь сплошь пластиковый (казалось, что серый линолеум покрывал не только пол, но и стены, и потолок).

Лампочки — в проволочной сетке, палаты светлые и голые. Каждая на шесть коек. В конце одного из коридоров, точно неприступный бастион, путь преграждала металлическая решетка с массивным запором, отделявшая отсек на три палаты.

— Это для буйных, что ли? — полюбопытствовал Кравченко.

— Это инфекционный изолятор, — последовал ответ.

— Все владения бывшего ЛТП, — пояснил Сидоров. — Принудильщики не здесь кукуют. Да их там и осталось всего с гулькин нос, трое гавриков — тихие вроде, однако себе на уме.

— Я запретила Пятакову смотреть телевизор, — сообщила вдруг Наталья Алексеевна, возвращаясь, видимо, к какой-то уже прежде обсуждаемой с Сидоровым теме. — У него снова проблемы. Я посчитала, что ему лучше пока отдохнуть от потока информации. Увы, ошиблась: спровоцировала припадок. Сейчас он изолирован. Это наш пациент, — обернулась она к Кравченко. — Интереснейший случай: бред отношения. Все, что происходит вокруг, относит исключительно к себе. Особенно остро реагирует на телевизионные передачи.

— Чуткий аж жуть этот Пятаков, — ухмыльнулся Сидоров. — Как трава растет, слышит. И реагирует не всегда адекватно, как Наталья Алексеевна скажет. Его соседи из коммуналки выперли. Житья никому не давал: сказать ничего нельзя было — все стрелки на себя переводил. И чуть что — в драку. Мы с участковым его сюда эвакуировали.

Так он, подлюга, чуть палец мне не отхватил. Кусается как пиранья. А по пути все переговоры по рации патрулей слушал и комментировал. У нас прямо уши завяли, как маргаритки.

Кравченко оглянулся на двери палаты:

— И сколько же у вас таких?

— Пятнадцать человек, раньше было больше. Теперь наши возможности этим и ограничиваются, — ответила Наталья Алексеевна.

— И женщины есть?

— Нет, только мужчины.

— А персонал у вас исключительно женский?

— Девочки мои прекрасно со всем справляются.

— И не боятся? Не жутко им тут жить в лесу с шизиками? Ведь глушь, придушат, извините, и поминай как звали.

— Это люди, Вадим, — Наталья Алексеевна поправила очки. — Здесь никто этого не забывает. Никогда. И они это чувствуют. Многие сюда сами пришли, им здесь хорошо, лучше, чем там. — Она посмотрела на окна, залитые солнечным светом.

— Ну, не знаю. — Кравченко ухмыльнулся. — Мне б золотом платили — я б тут работать не смог. А жить…

— Отец мой был психиатром, дед тоже. Это наследственное в нашем роду. Я привыкла. Да и для научной работы условия здесь просто идеальные. Хотя по части зарплаты…

— Наталья Алексеевна диссертацию защитила. — Сидоров хвастался так, словно это он стал светилом психиатрии. — Глядишь, и докторская не за горами уже.

— Вот мой кабинет, прошу. — Она открыла ключом белую дверь.

В кабинете она извлекла из шкафа пухлую папку и положила ее на стол перед собой.

— Я внимательно ознакомилась с материалами, Александр Иванович, которые вы привезли мне в прошлый раз. — Голосок ее звенел официальным холодком, а глаза — что твой малахит — так и влеклись к Сидорову, расположившемуся на кушетке напротив.

Кравченко ощутил себя тут явно лишним, но лишь крепче угнездился на клеенчатом стуле сбоку от очаровательницы. "Всюду жизнь, — мысль мелькнула сентиментальная и добрая, а следующая земная, греховная:

— И где ж это он с ней в прошлый раз?"

— Ну и что ты мне о Пустовалове Юрии Петровиче можешь теперь сказать, Наталья Алексеевна? — Сидоров скрестил на выпуклой груди руки. Его темные глаза ласкали (а точнее, раздевали) милого медика.

— Из представленного можно извлечь не так уж и много. Наше первое предположение о владеющей этим больным некой бредовой идее…

— Бредовой? — Сидоров нахмурился. — Что-то я позабыл, напомните.

— Я говорила в прошлый раз тебе.., вам… — она порозовела, — что бредовые идеи — это суть ошибочные суждения, вытекающие из болезненного состояния пациента и не поддающиеся коррекции.

Сидоров кивал, а сам посматривал на кушетку и чему-то улыбался.

— Все, вспомнил! Ну.., и что же?

— Насколько я уяснила из материалов комплексной судебно-психиатрической экспертизы, проведенной Юрию Пустовалову в августе 1996 года, целый ряд специалистов действительно выявили у него наличие устойчивого ипохондрического бреда. Если говорить кратко, бред этот базируется на самовнушении Пустоваловым себе мысли о том, что он неизлечимо болен. Отчасти эта идея объективно подтверждается болезненным состоянием пациента.

Ему кажется, что он должен скоро умереть от этого недуга.

И его постоянные слова — цитирую: «Мне жить осталось минуту. Я знаю, скоро червей кормить меня отправят» — прямое этому подтверждение.

— А почему он тогда на людей с топором кидается? — не выдержал Кравченко. — Если мнит себя умирающим?

— Видите ли, в подобном состоянии больные ведут себя двояко. Одни подчиняются идее — ложатся на кровать, перестают двигаться, есть, следить за собой. Другие, напротив, бунтуют, — Наталья Алексеевна сняла очки. — Бунт вызывает присущая живому организму жажда жизни.

Больной Пустовалов убежден, что умрет. Но умирать-то он не хочет! Вот в чем дело. Все внутри его протестует против воображаемого приговора судьбы.

Далее, в том реактивном состоянии, в котором он в настоящее время находится, любое, я подчеркиваю, любое, даже самое незначительное ущемление его свободы для него нетерпимо. Я читала выкладку из материалов уголовного дела. Он набросился на соседа по лестничной площадке с топором, после того как тот в грубой форме приказал ему освободить место у входной двери, где у Пустовалова лежали старые вещи, — сосед хотел поставить туда мешок с картошкой. Пустовалов нанес ему три удара топором, повредил руки, лицо, черепную травму причинил. Хорошо, вмешались соседи, иначе было бы убийство.

Второе нападение Пустовалов совершил уже в больнице, где проходил принудительное лечение. Там он убил лечащего врача. То есть человека, по его мнению, несущего непосредственную ответственность за ограничение его, Пустовалова, личной свободы. Первый удар — опять-таки в лицо — врач получил крышкой металлического мусорного бачка. Следующий удар был нанесен в висок. Нынешний побег Пустовалова из больницы — прямое стремление к свободе, которой его лишили, и…

— Ясно, отчего шизики из дурдома бегут, — нетерпеливо перебил ее Сидоров. — А почему он всем своим жертвам именно в лицо метит?

— Думаю, Пустовалов очень остро реагирует на всякую постороннюю реакцию в отношении себя. Концентрирует все внимание именно на мимике тех, кого встречает, кто с ним вступает в контакт. Что-то в облике других людей его пугает, заставляя думать, что те могут приблизить для него неминуемый конец. Лицо таким образом становится определенным символом, фетишем всего ненавистного. И он жаждет уничтожить его во имя своего спасения. Прежде в практике бывали случаи, когда подобными фетишами становились половые органы, но лицо… Уничтожая его, он более не видит исходящей угрозы. Это очень для него важно.

— Мы подозреваем его в двух убийствах в нашем районе. В первом случае он воспользовался топором, во втором — ножом, — Сидоров скривился. — Выходит, он более не довольствуется тем, что попадается ему под руку? Он носит оружие с собой, понимаешь, Наташа? Почему, как на твой взгляд?

— Угроза конца ощущается им сейчас реальнее, чем прежде. Он отдает отчет в ряде своих действий: побег из больницы, убийство, знает, что его ищут. Ну и пытается обезопасить себя, избрав средства защиты.

— Но это ведь вполне разумные действия. А его признали невменяемым.

— Он не бессмысленное животное, Саша, — тихо сказала Наталья Алексеевна. — Он человек, который страдает, которому страшно. Я же говорила тебе, они — люди, только другие. Вот что я пытаюсь тебе объяснить. Их надо попытаться понять. Пусть не сразу получится, но надо. Пустовалову необходим контакт. Но парадокс весь в том, что этот нужный ему контакт представляется ему неким апокалиптическим актом: СМЕРТЬ сидит на его плечах. Он чувствует ее. Это надо представить себе.

— Да боже избави, — Сидоров хлопнул ладонью по колену. — А почему он караулит жертвы именно у дороги?

— Я не думаю, что он целенаправленно караулит жертвы. Это может быть простое совпадение. Случай.

— Дважды? Так не бывает. Если это он, то… — Сидоров покосился на Кравченко. — Ну, скажем, шабашник мог ему действительно попасться под горячую руку. Пьяный ведь был, ну и не понравилась ему физия. А вот вторая жертва…

— А кем была вторая жертва? — спросила врач.

— Так, дачник один. Ну ладно, тут пока все мутно как-то… Так ты говоришь, сначала мог быть просто случай…

Ну а искать-то нам его где, а? Что на этот раз посоветуешь?

— Свобода для таких, как Пустовалов, значит почти все. Я ознакомилась с курсом лечения, которое назначалось ему в том учреждении, где его прежде содержали. Введение больших доз инсулина — именно этим препаратом воспользовались — спровоцировало у него ряд судорожных припадков. Пустовалов, не испытывавший прежде подобных симптомов, еще более укрепился в мысли, что, цитирую: «его гробят врачи». По сравнению с перспективой снова оказаться в месте, где его «гробят», то есть ускоряют и без того близкий конец, жизнь, полная дискомфорта, лишений, голода и холода, для него гораздо предпочтительнее. Я думаю, он даже не замечает сейчас всего этого. Больные в реактивном состоянии вообще малочувствительны к подобным вещам. Вы, наверное, читали о юродивых, живших в старину при храмах, — обратилась Наталья Алексеевна к Кравченко. — Они сидели голыми в лютый мороз на паперти, питались сухой коркой. Нечто подобное — и наш случай. Пустовалов может жить где угодно: в заброшенном сарае, в стоге сена, в лесу. Для него в этом нет проблемы.

— Как для Маугли, — процедил Сидоров.

— Лишения таких не пугают, — повторила она. — Они даже и не сознают, что лишены чего-либо. Главное при них — их свобода. И больше всего они хотят, чтобы их оставили в покое.

— Ну да, и бросаются на первого встречного. Ладно, Наталья Алексеевна, спасибо за лекцию. Кое-что мы поняли, кое-что потом поймем. Оцепить весь район и выставить на каждом углу, у каждого дерева в лесу по милиционеру я все равно не смогу: нет у нас таких возможностей. — Опер поднялся, давая понять Кравченко, что время истекло. — Так что будем исходить из наших скромных возможностей. Материалы пусть пока у тебя побудут.

Я потом заберу.

— Был рад познакомиться, спасибо. — Кравченко, уже теснимый к дверям, спешил откланяться.

У «Хонды» он распрощался и с Сидоровым. Тот явно намеревался немножко подзадержаться в «Гнезде» уже без «товарища по службе».

— Когда я смогу ознакомиться с медэкспертизой? — нагло осведомился Кравченко на прощание.

— Когда? — Сидоров смотрел на паренька в ватнике (тот по-прежнему неутомимо взмахивал своей дворницкой метлой). — Может, и завтра. Звякни мне с утра, часиков этак в десять, после оперативки. Телефон мой ты знаешь, кажется. Мне анатом наш сегодня звонил. Кое-что там действительно есть. Любопытное. И даже весьма.

Кравченко тут же подумал о реплике Алисы Новлянской в адрес Шилова за тем памятным завтраком. Однако то, что ему предстояло узнать и увидеть на самом деле, было… Эх, если бы он только догадывался в тот миг, насколько увиденное в морге повлияет впоследствии на весь ход этого странного и трагического происшествия, он бы непременно… Но дельные мысли приходят к нам с досадным опозданием. И даже самые мудрые, самые проницательные и осторожные из нас от этого терпят удары судьбы.

— Я позвоню, — пообещал Кравченко бодро. — За мной не заржавеет.

— Баш на баш, — напомнил опер. — Первое, что я хочу услышать от тебя завтра при встрече, это как именно домочадцы Зверевой реагируют на смерть ее мужа. Меня интересуют все без исключения. Так что учти. — Он круто повернулся и зашагал к своим колоннам с «бельведером».

«Бабник, — осудил его Кравченко. — У него два убийства, а он… Хотя, эх, и вправду — всюду жизнь. А мы-то… а я-то… Эх!»

Глава 10

О КАСТРАТАХ, БАБОЧКАХ, КИНОЗВЕЗДАХ И СМУТНЫХ ПОДОЗРЕНИЯХ

Часы показывали уже без малого половину первого, когда Сергей Мещерский, слонявшийся без всякой видимой цели по дому, решил, что надо хоть что-нибудь да предпринять в отсутствие приятеля.

Утверждение о том, что Мещерский беспутно бездельничал все это время, было бы клеветническим. Прогуливаясь среди сосен и подстриженных кустов, качаясь на подвесных диванах, роя случайно найденной палочкой ямку в песке, наблюдая за полетом стрекозы, он прилежно размышлял. О чем? Догадаться было нетрудно. Мысли текли все прежние, уже малость ему поднаскучившие: две основные версии по делу — либо убийство Шилова совершено Пустоваловым, либо кем-то из членов семьи певицы.

И это самое «либо» завладевало его воображением всякий раз, как он замечал кого-то из зверевских домочадцев.

И тогда чувство тревоги сменялось острым, почти болезненным любопытством: «Кто же из вас, а? Ты? Вдруг я разговариваю с убийцей?» Все это терзало его всякий раз, как он следил взглядом то за Файрузом, то за Майей Тихоновной, то за Новлянским и его сестрой. Потом что-то изнутри его словно одергивало эти домыслы: чушь, чушь, чушь. Не может такого быть в ее семье. Ведь они все, кроме нее, такие обыкновенные, такие… А убийца должен быть такой… Правда, каким именно должен оказаться убийца, перерезавший горло такому воздушному созданию, как певец Шипов, Мещерский так-таки и не мог себе ясно представить. На это воображения не хватало.

Более того, когда солнце начало припекать сильнее и мечталось скинуть с себя все до плавок, насладиться как следует последними погожими деньками: лечь где-нибудь в затишье за песчаными дюнами, куда не добирался свежий ветерок с озера, и позагорать всласть, мысль о том, что Сопрано скорее всего действительно прикончил беглый сумасшедший, которого ищут и скоро, быть может, найдут, представлялась чуть ли не спасительной. А посему единственно возможной и главное — самой удобной. Жаль беднягу, но что же поделаешь? Судьба. Она порой поступает с нами жестоко… Вам так, не кажется?

— Что? — Мещерский с трудом очнулся от своих детективных грез.

Напротив него на качающемся диване расположился Корсаков — в голубых джинсах и черной майке с надписью «Гринвуд». Выглядел он, как и все в этот печальный день, плохо — мрачный, потерянный, однако изо всех сил храбрился. Но общая тоска окутывала и его плотной пеленой: взгляд вопрошающе-тревожный, жесты нервные, и даже крашеные волосы как-то враз потускнели, походили теперь на прошлогоднюю солому.

— Судьба поступает порой жестоко, — повторил Корсаков свою фразу, которая померещилась Мещерскому продолжением своих собственных невеселых дум. — Древние верили в силу рока, владеющего каждым из нас. Невольно тоже начинаешь верить.

— В рок? — Мещерский покорно кивнул. — Да, да, кажется, ничто не предвещало — такой молодой талантливый парень. И такая страшная смерть. Дико! Действительно, кому что на роду написано.

— Знаете, я много думал об этом.

— О чем?

— О судьбе, — Корсаков тяжело вздохнул. — Своей. Смешно звучит, да?

— Почему? Это сейчас большая редкость, Дима. Я могу вас простой Димой называть?

— Конечно.

— Редкость чрезвычайная. Марина Ивановна вообще утверждает, что наше поколение совершенно не способно задумываться: времени, мол, на это нам не хватает.

— Она ошибается, как все женщины.

— Вы давно ее знаете?

Корсаков тряхнул волосами:

— Вроде не очень. А кажется — всю жизнь. Она из тех женщин, которые втягивают вас в свою орбиту.

— Не совсем понимаю, — Мещерский пошевелился, меняя позу.

— Поймете со временем. Вообще-то она редкая женщина. Жаль, что сука-судьба так с ней поступила. Такая грандиозная работа пошла теперь насмарку!

Мещерский вздрогнул: слух резануло словечко «сука», вроде бы не к месту грубое после сентиментальных фраз о «судьбе». И еще то, что Корсаков вдруг вспомнил о какой-то работе. Сейчас?

— Ну, до похорон все планы, естественно, придется отложить, — осторожно заметил он.

— До похорон! Все теперь рухнуло, — Корсаков откинул голову, волосы рассыпались по его плечам, густые, ухоженные. — Я о постановке в Малом Камерном говорю.

Столько сил потрачено и вот… Театр теперь не захочет ставить «Дафну» с кем-то другим, кроме Марины. Это вообще теперь крамольная идея, табу.

— Вы режиссер, Дмитрий? — осведомился Мещерский, радуясь, что наконец-то отгадал занятие этого молодого человека. — Вы в театре работаете?

— Нет, таланта бог не дал.

— А я-то думал… А кто вы, простите? По профессии кто?

— Я? — Корсаков закрыл глаза. — Да как вам сказать…

Сейчас считайте, что безработный.

— Но вы ведь музыкант?

— Учился музыке когда-то. Давно это было. Даже ухитрился окончить Гнесинское. Потом как-то все изменилось — мода или скорей компания хорошая подобралась — ушел в подполье. Может, и зря сделал, а может… — Корсаков повествовал лениво, видимо, думал о чем-то своем.

— В подполье? Это как же.., вы поете где-нибудь сейчас или…

— Мы с ребятками играли джаз, — Корсаков первый раз за весь разговор улыбнулся. — И не только. В стиле Джерри Ли Льюиса даже пытались.

— А, знаю, в институте, когда учился, предки из загранки привозили, потом записи сам на Кузнецком покупал.

— И я тоже. А потом долбил себе на рояле. Только на джазе в нашем отечестве далеко не уедешь, Сергей.

— Это точно, — согласился Мещерский. — А сейчас вы…

— Сейчас? Ну, группа-то наша кое-как еще держится на плаву, даже деньжонки иногда заводятся. В Штаты вон ездили они зимой, во Франкфурт на фестиваль, компакт выпустили. А я… Ну, так жизнь моя сложилась, отошел я вроде от всего. Может быть, вернусь потом, а может… В общем, судьба. Вторым Джерри Ли Льюисом мне уже не стать. Вот в чем вся штука.

— А сейчас вы с Мариной Ивановной работаете?

— Нет, — Корсаков покачал головой, — я просто вплотную занимаюсь сейчас Рихардом Штраусом, вернее, трактовкой античных мифов в его творчестве. Хочу написать одну любопытную работку — ну, пока деньжонки еще не все спустил. На себя, так сказать, потрудиться хочу, для души. И возлагал громадные надежды на постановку «Дафны». И вот пожалуйста.

— Не повезло.

— Ну ничего. Будем надеяться, что второй наш проект увенчается большим успехом, — Корсаков, почти не щуря глаз, смотрел на солнце, которое в эту самую минуту скрывалось за легкой, похожей на серую пену, тучкой.

— Тоже опера?

— Почти что. Весьма любопытная, знаете ли, опера.

Поучительная по части превратностей судьбы. «Царь Эдип».

Слыхали?

Мещерский кивнул, хотя, по-честному, прежде он вообще никогда не слыхал ни о каких там операх Рихарда Штрауса. Вальсы, конечно, знал, но ведь их написал совершенно другой Штраус, так что… Но показывать свою неотесанность перед этим вежливым, ленивым и явно очень хорошо образованным сверстником никак не хотелось.

— Мне Тихоновна шепнула, вы ее об Алессандро Морески спрашивали, — Корсаков с усилием поднялся с дивана. — Так я там вам записи кое-какие подобрал: компакты на рояле, в зале лежат. Так что, если, Сережа, хотите…

— Неудобно сейчас. Такой день…

— Почему? Наденьте наушники, и все. И запомните: музыку в этом доме исполняют и слушают, а также обсуждают и критикуют всегда: в горе и в радости.

— Это я заметил.

— Вы очень наблюдательны, наверное.

— Не очень.

— Ну, значит, я ошибся, — Корсаков снова улыбнулся, а глаза остались тревожно-грустными.

— Морески ведь был последний кастрат? — выпалил Мещерский.

— Говорят, что был. Я этими тонкостями мало как-то интересуюсь. Кстати, там же есть записи и Альфреда Деллера. Это нынешняя звезда в Европе.

— Тоже сопрано?

— И недурное, насколько я слышал. Сравните, если пожелаете, очень даже любопытно. У обоих чрезвычайно редкая техника барочного пения. Андрей Деллеру в чем-то подражал. А в чем-то даже превосходил его. Он пел бельканто, и у него был редчайший тембр: критики говорили, ангельский голос. Но это в Италии говорили, а у нас…

— Там есть записи Шипова? — встрепенулся Мещерский.

— Сносные: с концертов в Милане и Венеции. Только наденьте наушники, Сережа. Хорошо?

— Конечно, — Мещерский покраснел. — Спасибо.

— Не за что, — Корсаков собрался было отчаливать. — А вы Егора не видели? Я, собственно, его разыскивал.

— Нет. Правда, собака лаяла. Но где-то далеко, у озера, наверное. И это давно было, еще утром.

— Парень горюет.

— Да.

Они помолчали. А потом Корсаков сказал:

— Странно все-таки, что Андрея убили на какой-то стройке.

— На шоссе.

— Ну да, я и говорю.

— Почему странно?

— Они же собирались на озеро. С Егором-Мотор подвесной проверять на лодке.

— Нам Марина Ивановна сказала, — осторожно заметил Мещерский.

— Они и меня с собой звали.

— А вы?

Корсаков пожал плечами.

— А я отказался. Хотел на машине в город смотаться, крем для бритья купить, еще кой-какие мелочи, а в результате и туда не поехал.

Мещерский подумал: вот удобный случай понастойчивее выяснить, а что делал этот джазмен, крашенный под Джерри Льюиса (ну, конечно, Корсаков напропалую подражал своему кумиру!), с одиннадцати до половины второго, когда, по свидетельству эксперта, Сопрано нашел свою смерть в придорожных кустах. Однако ничего, естественно, настойчиво выпытывать не стал: отчего-то накатила прежняя нерешительность: успеется. А будь Корсаков убийцей, все равно ведь солжет, так зачем стараться, нервы себе портить?

— Шипов тогда, наверное, просто передумал. Может, ветрено оказалось на озере. Он и ушел оттуда. Ему и голос надо было беречь, — предположил он нарочито простодушно.

— Этот парень не любил менять своих планов даже в мелочах. А потом, я отлично помню, как он радовался этому Петькиному подарку. Говорил, что мы лишаем себя колоссального удовольствия, не используя катерок. Этот мотор его прямо покорил.

— Почему? Не могу представить — Шипов и вдруг возится с гайками, болтами, промасленной ветошью. — Мещерский тоже поднялся с дивана, надоело смотреть на собеседника снизу вверх. — А почему его должна была покорить такая обычная вещь, как лодочный мотор?

— Потому что он бесшумный, — усмехнулся Корсаков. — Значит, рыбу не распугал бы.

— Шипов увлекался рыбалкой?

— Он убеждал всех, что увлекается любыми чисто мужскими видами спорта. Когда в Италии учился, рассказывал, что не пропускал ни одного футбольного матча в Милане, на ралли ходил, даже на бокс.

— Он — на бокс? Ну, видимо, я действительно его мало знал, — Мещерский тоже усмехнулся. — Вернее, совсем не знал. Мне так и сказали.

— Кто это вам сказал? — Корсаков вдруг нахмурился.

— Не помню уже, кто-то из ваших.

— Егор спортом серьезно занимается, — Корсаков вернулся к прежней теме разговора. — Так что ничего удивительного: родственные гены. Ну, теперь-то все это уже не важно. Ладно, пойду.

— Спасибо, Дима.

— За что?

— За Морески.

— Не за что, не за что.

Его ленивая скороговорка звучала в ушах Мещерского, когда он поднимался по ступенькам террасы, проходил комнату за комнатой, направляясь в музыкальный зал.

"Вот, предположим, сейчас я беседовал с убийцей, — думал он с каким-то даже смаком. — Здоровый малый этот джазмен, такому прирезать мальчишку ничего не стоило бы. Но какой-то он неживой, словно мешком ударенный.

Точно спит на ходу. И наследство ему тут вроде не светит.

Так что, не снимая с него подозрений, следовало бы заняться выяснением его собственного возможного мотива.

Где-то вне корыстных замашек, а может… Впрочем, корыстный мотив пока также трудно отнести и к иранцу. Интересно, а сколько ему платят? И к братцу Шилова. «Парень горюет» — ишь ты, вроде да, а вроде… Сначала истерику закатил, а теперь от всех прячется.

Кто же из вас действительно горюет об убитом? Притворяться-то все мастера".

Он медленно шествовал по дому. И слушал дом. И удивлялся. Чудное все же место. Убийство, трагедия, светопреставление. А от мягких кресел, абажуров, дорогих штор, белоснежных маркиз, колышущихся от легкого озерного бриза, фотографий знаменитостей, царственно-великолепного рояля и стопки нот на нем веет таким благословенным покоем! Солнечный зайчик, отраженный зеркалом, бегония, вьющаяся по стене из висячей вазы, терракотовый кирпич камина, чугунные щипцы для поленьев, ковер с арабесками — все солидно, ухоженно — ни соринки, ни пылинки, точно в этом доме живут, а не наезжают раз в году.

В вазах снова астры, темно-пурпурные гладиолусы (их принесли сегодня утром сторожа-охранники). С кухни (шикарная в этом доме кухня! Шкафы под мореный дуб, подобный сверкающему айсбергу огромный холодильник, кондиционер) аппетитно пахнет жарким. И властвует над всем этим кулинарным великолепием прямая и величественная пожилая дама в шелковой пижаме, с вечной папиросой во рту.

Минуя двери кухни, Мещерский видел, как Александра Порфирьевна ловко управляется с кухонным комбайном, загружает посуду в моечную машину, наклоняется к плите и тут же (точно у нее сто рук, как у бога Шивы) подсыпает свежемолотого кофе в кофеварку. Он вспомнил, как сегодня рано-рано утром приехал фургончик от «Фри фудс» и водитель сгружал какие-то коробки: видимо, припасы в этом доме пополнялись регулярно. И все это происходило словно бы само собой: раз и навсегда заведенный порядок вещей. Заведенный еще там, в Европе, и такой пугающе незыблемый в этой совершенно не европейской обстановке. "Средства позволяют ей жить так, как она привыкла там, — думал он. — И она ничего не хочет менять.

Ну, наверное, это правильно, раз средства позволяют".

Ему захотелось немедленно повидать Звереву. Он не скрывал от себя, что постоянно думает о ней. Вот расстались всего час назад, а она… Где она? Что делает? Плачет?

Скорбит?

Певицу он увидал, но только мельком — в кабинете ее бывшего мужа, где теперь обитал Файруз. Зверева все в том же платье и тех же украшениях сидела за столом и внимательно слушала иранца. Тот что-то тихо, однако очень горячо ей втолковывал. Мещерский напряг слух: кажется, речь идет о похоронах — музыкальное общество.., поставить в известность Малый Камерный.., определенной огласки все равно не избежать, однако… Тут раздался телефонный звонок. Файруз заговорил с кем-то на отличном французском.

— Госпожа Жирардо, — объявил он. И Мещерский, собравшийся было отчаливать от кабинета, так и застыл на месте. — Она в Москве, дает единственный спектакль в Вахтанговском. Говорит, узнала, где вы отдыхаете. Сказать ей, что вы…

— Ни в коем случае. Ничего не надо. Я сама, — Зверева выхватила телефон. По-французски она говорила с акцентом, однако бегло.

Мещерский переломил себя и пошел прочь: подслушивать разговор двух великих женщин, что может быть гнуснее для человека, который считает себя порядочным и хорошо воспитанным!

В музыкальном зале он обнаружил на рояле два компакта и несколько кассет. На одном диске, как и говорил Корсаков, действительно оказалась запись восстановленного голоса последнего певца-кастрата папской капеллы.

Он прочел трогательный и подробный английский текст на обложке. Алессандро Морески исполнял арии из оперы Моцарта «Царь-Пастух».

На обложке же второго диска Мещерский увидел Андрея Шилова, облаченного в золотистые театральные ризы.

Сопрано действительно смахивал на стилизованного ангелочка, а может, и на вавилонскую блудницу одновременно — так был разнаряжен и накрашен.

«Лючия ди Ламмермур» Доницетти — Мещерский прочел название оперы и имя композитора. Запись с диска была продублирована и на магнитофонной кассете — видимо, ею дорожили. Он надел наушники, включил стерео, сел у камина и стал слушать.

А потом просто сидел, уставившись в пол, пытаясь определить, каковы же оказались впечатления от услышанного. Хорошо это было или не хорошо? Прекрасно или безобразно? Нравится или… Папский кастрат, калека, евнух, не мужчина уже, причуда природы и поет, поет, славит господа… И к тому же — Моцарт. Опера написана им специально для мужского сопрано. В восемнадцатом столетии, видимо, именно такие голоса нравились, были в моде. А в конце двадцатого? Мещерский слушал: если бы так пела женщина, это было бы.., прекрасно, божественно. А тут…

Потом он поставил Доницетти. Голос Шилова был подобен флейте. Флейта — слово найдено. Вот, оказывается, как к нему надо относиться. Не человек, а инструмент.

Уникальный, редкий. Голос — инструмент, средство зарабатывания денег, славы, известности. Боже ты мой! Бедный мальчишка, увлекавшийся чисто мужскими видами спорта, пытавшийся доказать всем, а прежде всего самому себе, что никакой не…

— Медитируете? — перед Мещерским, снявшим наушники, словно из-под земли вырос Петр Новлянский (вошел, наверное, в зал по-тихому). — Ну-ну, эта какофония славно успокаивает нервы. Вроде музтерапии, а?

Мещерский вопросительно улыбнулся. Новлянский прежде ни с какими разговорами к нему не обращался.

Но сегодня, видимо, день особый. Словно Прощеное воскресенье. Все в скорбях и печалях друг к другу тянутся. Ну что ж…

Новлянский облокотился на рояль, поворошил обложки дисков.

— А, это самое слушаете. Ну-ну. У Марины полно тут всякого чувствительного музона. — Он сел в кресло, вытянул тощие ноги. Но даже в такой устало-расслабленной позе вид имел деловитый и одновременно замороженный: белесые волосы — в них аккуратнейший пробор, глаза неподвижные и холодные, улыбка бескровных губ — точно щель в копилке. Однако несмотря на нарочитую малоподвижность и скупость жестов, эмоций, улыбок и чувств, было очень явно видно, насколько еще молод, неуверен в себе и закомплексован этот юный «яппи». Как он боится показаться несолидным и смешным, как отчаянно хочет выглядеть «на миллион баксов» и как нервничает из-за того, что могут догадаться о том, что этого вожделенного миллиона у него нет и в помине. «Какая-нибудь мелкая банковская крыса с непомерным аппетитом на чужое наследство, — злорадно подумал Мещерский. — А гонору-то! Видали мы таких — радиотелефон, „Паркер“, пара игуановых туфель и мыльный пузырь в придачу».

— Судя по вашему вдохновенному лицу, старичок Моцарт вам определенно понравился. — Новлянский скрестил руки на груди. — И Андрюха, царствие ему небесное, тоже. Я угадал?

— Угадали.

— Ну, я рад.

— Чему вы рады?

— Чему? А давай бросим это, а? Ну это — вы, вы, вы.

Я себя неуютно чувствую. Если на «ты» перейдем, не обидишься?

— Нет, с удовольствием, — Мещерский покачал головой: «яппи» делает заметные успехи, размораживается прямо на глазах. С чего бы это?

— Амадей — это стиль. Стиль — это высшая ступень.

И — высший круг. И быдлу эту ступень перешагнуть никак невозможно. Слава богу, — Новлянский очертил в воздухе эллипс бледным пальцем, — для быдла это запретная зона.

К счастью для нас.

— Для какого еще быдла? — Мещерский поморщился.

— А, брось. Объяснять, что ли, надо? Тебе? — «Яппи» усмехнулся недобро и весь подобрался в своем кресле. — Быдло — это быдло. Оно в именах собственных не нуждается, слишком много чести. ОНО не ходит в оперу — видало оно в гробу всех этих Штраусов, Моцартов, Чайковских, на кой хрен они ему сдались? А если по ящику случайно услышит «Патетическую» или Верди, заснет-захрапит. «Лебединое озеро» у него только с путчем ассоциируется и больше ни с чем. О Марине Зверевой быдло слыхало только то, что случайно прочло в какой-нибудь тухлой газетенке. И тут же забыло. Память у него малотренированная.

Словом, быдло, Сергей, — не важно, ездит ли оно на работу в трамвае или в «мерее», спит с тетей Клавой из подворотни или с валютной Барби из казино, пляшет под попсу или под гармошку в клубе — остается быдлом. И с этим уже ничего не поделаешь. И может, тоже к счастью. Оно рождается, живет и умирает той самой серой мычащей скотиной, которую мы должны… — он осекся и не закончил, потому что увидел…

— Вы.., вы, ребята, тут одни? Как мило! А можно и мне с-с-с вами? — В дверях зала, цепляясь за дверной косяк обеими руками, покачивалась из стороны в сторону Алиса Новлянская. И вот, узрев сестру, Петр подскочил точно ужаленный.

— Ты опять, Лиска, опять! Я же просил тебя! — крикнул он, меняясь в лице, краснея, как краснеют — точно маков цвет — одни только тонкокожие анемичные блондины. — Ты дура, что ли, в самом деле набитая? Не могла. удержаться, да? В такой день?! — Он грубо потащил ее к дивану. И тут только до Мещерского дошло, что Алиса Новлянская в стельку пьяна!

— А, слушай, брось, — она произносила эту фразу с той же интонацией, что и ее брат. — Я немножко совсем.

Вот столечко. Микрошечку одну, капелюшечку-рюмашечку. Мне что-то плакать захотелось, а я не хотела, понимаешь, Пит? А потом Майя захрюкала, ну и я вместе с ней за компанию. Развезло нас. Слезы все текли, текли, а потом…

— Закрой рот, — Новлянский почти насильно усадил ее. — И сиди спокойно, а то опять начнется, как в прошлый раз.

— В про-о-шлый раз? — Алиса намотала прядь распустившихся волос на палец и кротко улыбнулась Мещерскому. От нее пахло джином, апельсином и какими-то горькими духами. — В прошлый раз я полстакана крови, наверное, выплюнула. Правда-правда, — подтвердила она, заметив на лице Мещерского гримасу. — У меня язва. Отвратительная это штука, мальчики. И ничего нельзя. Ни-чего. А есть можно только разную пресную протертую дрянь.

Только я ее не ем, презираю. И пить нельзя.

— А ты пьешь. Алкоголичка, — прошипел Новлянский. — Дождешься — будет приступ, как в прошлый раз.

— А иди ты к черту, Пит! — Алиса сладко, всем своим хрупким тельцем потянулась. — Я хочу, понимаешь? Да.

И ничего с этим сделать нельзя. Значит, как вон Димон, Рыцарь печального образа, скажет: судьба моя такая. Вы с кем тут сейчас говорили, не с Григорием Ивановичем?

— Нет, — Мещерский покачал головой, — мы между собой.

— А правда, Григорий Иванович до неприличия похож на Альберто Сорди?

Мещерский пожал плечами:

— Да? Вам так кажется? Я что-то не заметил.

— Еще как похож! Сорди такой мужчина. Та-акой мужчина! Я с ним спала в Сан-Альбано.

— С кем? С Сорди? — Мещерский с большим интересом покосился на эту экстраваганточку. Итальянский актер староват, конечно, уже, но он — великий Сорди. А эта…

Что ж, она все же с самой Зверевой в родстве. Братец ее все про высший круг речи толкал…

— Дура, — Новлянский скрипнул зубами. — Дура, заглохни!

— А что? — она пьяно рассмеялась. — Сорди сам из Рима. Из Трастевере — райончик такой Затибрье. Он сам рассказывал — мальчишками они ходили в один квартал на Порта-Портезе. Там была проститутка Стелла. Толстая, вот с такими грудями. Они платили ей, ну, что у мальчишек от мороженого и кино оставалось, а она задирала платье и показывала им. Трусов-то там и в помине не было, хи-хи! Он все это потом рассказал Феллини, а тот недолго думая вставил в «Восемь с половиной», и фильм приз получил. Там эта поблядушка Сарагиной зовется, ну помните, кадры-то знаменитые!

— Ты рехнулась, что ли? Думаешь, об этом сейчас надо говорить? Об этом?! О непотребстве твоем — когда в доме мертвец непохороненный?! — взорвался Новлянский.

От прежней холодности в нем и следа не осталось.

И Мещерский отметил, что этот двадцатишестилетний парень, очевидно, по натуре своей крайне несдержан и только усилием воли приучил себя казаться внешне бесстрастным. А на самом деле страсти кипели под этой бескровной белесой оболочкой. Сейчас его словно прорвало визгливой истерической яростью. Только ярость эта была вызвана отнюдь не одним только оскорблением приличий, а чем-то иным, более серьезным.

— А о чем сейчас надо говорить, а? Пит, научи. Ну хочешь, поговорим о твоих любимых чешуекрылых? Хочешь?

Он тащится от бабочек, — сообщила она Мещерскому, точно по великому секрету. А он в этот самый миг решил: кого именно напоминает ему сейчас Алиса — принца Гамлета. Да, да, белобрысого датского принца, впавшего в притворный идиотизм, беседующего с Полонием о торговце рыбой и его дочери. — У Пита в московской квартире — да и когда он в Цюрихе учился, там тоже — все стены были бабочками залеплены. Жуткая гадость — дохлые насекомые!

И все — на булавках. А он с ними только-только не целуется. Ну же. Пит, не сверли меня глазками, лучше улыбнись. И скажи нам свое коронное: «Рот бабочки приспособлен к сосанию, а нижняя челюсть выгнута хоботком». — Она тоненько зашепелявила, передразнивая, потом засмеялась, потом испуганно прикрыла рот ладонью:

— Ш-шш, в доме-то покойник! В нашем доме — мертвец. Жилжил и… Молчу. Продолжаю о бабочках. Пи-ит, ты лучше похвастайся, какие у тебя чешуекрылые в коллекции. Вид называется «Рыцари», а привезены с Филиппин, из Новой Гвинеи. Сколько он денег на них извел — уму непостижимо! Марина ему их даже на дни рождения дарила. И тут тоже. Тут, — она придвинула к Мещерскому раскрасневшееся лицо, вытянула губы трубочкой — словно та бабочка хоботок, — тут он тоже с сачком не расстается. Такой крутой беби и с сачком, представляете? Все ищет какого-то соснового бражника, который имеет обыкновение приклеивать свои яички, — она хихикнула, — к смоле на стволах.

Вот и вчера утром ты ведь, Пит, тоже с сачком куда-то путешествовал? И ничегошеньки не заметил, нет? Так-таки и ничего?

Новлянский встал и "отошел к роялю. Было видно, что он зол как черт.

— Что о тебе люди подумают? — процедил он. — Ты на себя в зеркало полюбуйся, на кого ты похожа, и подумай.

Что чужие могут о тебе…

— Чужие? А теперь тут чужих нет. Пит. Тут теперь все свои, в доску. Родненькие. В одной мы ведь лодке, так, Сереженька?

Мещерский насторожился: она впервые назвала его по имени. Да еще так ехидно-ласково.

— Вот его наняли, чтобы он нашел убийцу кастрата, — Новлянская уколола Мещерского тонким пальчиком в грудь. — И его длинного приятеля тоже. Этого воображалу.

Ты прекрасно, Пит, это знаешь. Говорю тебе, не делай таких жутких глаз! Что проку скрывать? Нам Майя всем ведь сказала: «Марина не успокоится, пока ЕГО не найдут».

"Ах карга старая, — подумал Мещерский. — Это она подслушивала, когда мы наверху говорили. Так вот отчего их всех на беседу со мной потянуло! И этих, и Корсакова.

Они просто все про нас с Кравченко уже знают. Ну и дом, черт бы его побрал!"

— А нас всех милиция подозревает в убийстве, вот что, — торжественно изрекла Алиса. — Я сразу сообразила, как меня этот без погон, но явно человек в сером спросил: «А где вы находились с одиннадцати до двух часов?»

Сразу сообразила. А псих, которого все вроде бы ищут…

Собственно, а был ли мальчик, а?

— Свои соображения держи при себе. Никто тут в них не нуждается. И вообще… Что, что такое?! — Тон Новлянского резко изменился, потому что Алиса вдруг скорчилась от боли и схватилась за живот. — Что? Это, да? Я же предупреждал! Надо «Скорую» немедленно, надо.., пока кровотечение не…

Но сестра его уже снова тряслась от смеха:

— Напугался? То-то. Вот умру, что ты будешь делать без меня, дурачок мой любимый? Пропадешь ведь!

— Идиотка пьяная. — Новлянский отвернулся, провел рукой по лицу. — Истеричка.

— А, слушай, брось. — Она сползла с дивана и на нетвердых ногах заковыляла к стеклянной двери на террасу. — Скучно с вами. О Сорди вы говорить не хотите, о бабочках не хотите, об убийстве тоже не хотите. Пойду я от вас, пожалуй. А.., вы не видели Григория Ивановича? — спросила она капризно.

— Нет, — Мещерский с сожалением покачал головой.

— И я, представляете? С утра не видела. Он меня избегает. Я ему крайне неприятна, наверное, — она уже закрывала за собой дверь. Потом просунула в щель растрепанную голову. — А ты, Пит, учти: случись что со мной — ты про-па-дешь!

— И часто с ней такое? — сочувственно поинтересовался Мещерский, когда пьяная барышня лишила их своего общества.

— Нет, не часто, — Новлянский говорил отрывисто. — Это стресс. Шок. Она просто переживает эту смерть. По-своему.

— Да, конечно, — Мещерский согласился слишком быстро. — Причина есть.

— Есть, — Новлянский смотрел на него в упор. — Ты, значит, будешь все эти дела у нас тут вертеть?

— Какие дела?

— Ну, с милицией все улаживать, с прокуратурой. Ты и Кравченко?

— В такой ситуации с этими учреждениями вряд ли что удастся уладить полюбовно, — Мещерский вздохнул: глупо, конечно, скрывать, что их наняли, раз об этом всем уже распрекрасно известно. Но придется: от Зверевой на этот счет разрешения никакого пока не поступало.

— Марина всегда кого-нибудь да найдет. — Новлянский говорил о своей бывшей мачехе странно. Эта «Марина» в его устах звучала так, словно он говорил о своей ровеснице. Однако не зло, не насмешливо даже, а с ноткой сочувствия и теплоты. — Что ж, это ее право. Она всему тут хозяйка. А людей она выбирать умеет.

— Что ты имеешь в виду? — Мещерский прищурился:

«Ах, „яппи“, мы с тобой на „ты“ уже железно».

— Да так, ничего особенного. Я ж сказал, не терплю только одного — быдла. А с нормальными людьми, — Новлянский выдавил из себя слабое подобие улыбки, — всегда смогу ужиться. Главное, чтобы на меня не оказывали давления.

В эту минуту Мещерский увидел в окно, как к дому подъехала синяя «Хонда»: Кравченко наконец-то вернулся.

Глава 11

ВОПЛЬ

До вечера время тянулось медленно и тоскливо. Каждый был предоставлен сам себе. За ужином детально обсуждался вопрос похорон. Все, кроме Зверевой, приняли в обсуждении самое активное участие. Вдова же молчала.

Кравченко клятвенно пообещал, что утром все разузнает у «местных властей», и брался даже «известить семью покойного». «Мы его семья, — откликнулась на это певица, — Егорушка, я правильно поступаю?» Шипов-младший кивнул.

Вообще с этого момента он стал держаться все время подле Зверевой, точно пришпиленный. Садился рядом, облокачивался на спинку ее кресла, подавал уроненную салфетку, чашку чаю. Бультерьер Мандарин вертелся тут же у ног хозяина, поскуливал, изредка тыкался в Шипова носом, тот нетерпеливо отпихивал его.

Из фразы Зверевой Мещерский сделал вывод: семья, а вернее, вдова и брат желают похоронить Сопрано тихо, без лишней помпы и по возможности…

— Андрей всегда говорил, что любит этот дом, — хрипло выдавил из себя Георгий Шипов. — И озеро тоже. Так он говорил мне.

— И мне тоже, — Зверева приложила к глазам батистовый платок.

"Э, да они, видно, сговорились уже. Тут, на месте, все это окончить намереваются. Что ж, кому охота с цинковыми гробами возиться? С переездом? И к тому же он — всего лишь ее четвертый муж, и прожили они не больше года.

По рангу и почести". Мещерскому стало муторно от своих догадок: какие же они все-таки, эти женщины… Он покосился на Кравченко, но тот ел с невозмутимым видом.

После ужина (все разошлись по комнатам очень рано) приятели взяли машину и навестили охрану в сторожке.

Толку из разговора с этой публикой не получилось. Удалось только узнать, что количество сторожей увеличено:

"Наше частно-охранное предприятие усилило комплекс мер по обеспечению безопасности клиентов, — нехотя процедил один из камуфлированных качков. — В ночное время мы будем патрулировать территорию на транспорте.

Ужесточается пропускная система. Да не беспокойтесь вы, наша фирма зря деньги не получает!"

На эту наглую похвальбу Кравченко ничего не ответил.

Только презрительно глянул на камеру, укрепленную на заборе. В дом они вернулись в начале двенадцатого. Поднялись к себе. После душа Мещерский внял обстоятельному рассказу друга о результатах визита к Сидорову. Затем поделился собственными впечатлениями. Потом они глубокомысленно помолчали, а потом…

— Вербовали вы друг друга топорно, — изрек Мещерский, когда Кравченко уже нежился в постели. — Грубая работа. Два сапога пара вы с этим местным Казановой, Вадя, вот что. И это ваш хваленый профессионализм!

— Я получу от него все, что мне надо, — Кравченко приподнялся на локте.

— Ты лучше думай о том, что он от тебя намеревается получить. И как эту информацию использует, — наставительно продолжил Мещерский. — Ты стал крайне легкомысленным и беспечным. Видимо, твой прежний опыт, Вадя, ну подзабылся, что ли, — это я мягко еще говорю, заметь.

— Не учите меня жить. — Кравченко притворно зевнул, но по его виду стало ясно: задели его за живую струну. — Замотался я сегодня. Ты б, Серж, Сидорова видел, когда он так мне с апломбом: «Так настойчиво мне никто себя еще не предлагал». Ишь ты, можно подумать, что к ним по таким делам агентура косяком прет!

— Они не любят этого слова, Вадя.

— А мне-то что? Не любят! Теперь вон конфидентами стали обзывать. А мне начхать — как ни зови, все это дерьмо, — Кравченко откинулся на подушки. — Нет у них ничего по этому делу путного и серьезного. Ферштейн? И быть не может. Потому что с конфидентами из этого круга туго.

А точнее — ни хрена у них никого нет.

— Ну, у твоих бывших коллег, наверное, больше возможностей по таким делам? — усмехнулся Мещерский.

— Я о них и их возможностях вспоминать к ночи не хочу, — Кравченко снова зевнул. — Еще приснятся в кошмаре.

— И все же будь поосторожнее теперь с этим опером, — назидательно предупредил Мещерский. — Вы вступили в весьма специфические отношения, так что…

— Не читай мне нотаций.

— Так что я бы желал, чтобы ты в конце концов не оказался в дурацком положении, друг мой, — елейным голосом закончил Мещерский. — А то облапошат тебя провинциалы, и стыда потом перед бывшими коллегами не оберешься. А все от излишней самонадеянности и ослиного упрямства.

— Ладно. Кончай скрипеть. Ты вот лучше мне скажи… — Кравченко задумался на секунду. — Выходит, все тут всем распрекрасно ясно? Так?

— Думаю, с самой первой минуты, — Мещерский вздохнул. — Кого-кого, а дураков в этом доме нет. И наивных тоже. Так что сказочка про сбежавшего психа для них из области Белоснежки. Не то что для нас с тобой.

— Но Пустовалов действительно сбежал, и наверняка это он прикончил строителя. Его ищут. Итак, дураков тут нет. И они что-то подозревают?

— Не что-то, а друг друга. Уже начали. Новлянская проболталась. А нас попытаются использовать в той же роли, что тебя твой Сидоров: стук-стук — глухой звук. И у каждого, думаю, найдется для вербовки свой индивидуальный подход.

— А мы поимеем их всех, Серега, a? — Кравченко довольно хмыкнул. — Так, значит. Пит Новлянский тащится от бабочек? Интересненько. Вот по виду-то не скажешь.

И вчера утром он как раз…

— Можно, конечно, заняться выяснением, кто что делал в часы убийства, — Мещерский говорил медленно, словно бы нехотя. — Только пустая это трата времени. Они родственники, и, чтобы заставить их показывать друг против друга, надо сначала посеять ветер и только потом пожать ураган. А мы не знаем, с чего этот сев начать. Ящика Пандоры, Вадя, вот чего тут нам пока не хватает. Наследство — цель, конечно, очевидная, но только для троих: брата Григория и Новлянских. Хотя дети первого мужа, Вадя, это — да ты и сам Сидорову сказал — седьмая вода.

Может, конечно, существовать завещание, которое узаконит права всех претендентов, но в таком случае…

— Тебе ж Елена Александровна сразу на завещание намекнула!

— А Зверева молчит! И без нее наши догадки — ерунда.

Завещание, даже если оно и есть, недолго переписать. Так что… Убийство совершено в семье и, может статься, кем-то из семьи. А причины? Ну хорошо, одну мы вроде знаем. А остальные? Почему, скажем, Шилова убил иранец?

А Корсаков?

— Нудный он тип, на мой взгляд.

— И еще остаются — младший брат, поклонник дуче, подруга, старая домработница…

— Что, этих баб тоже будем в черный список включать? — ухмыльнулся Кравченко.

— По логике вещей включить мы должны всех, — Мещерский воодушевился. — Все так делали.

— В книжках!

— Все так делали. И если мыслить логически, убить ближнего своего дано при определенных условиях любому.

— Я бабульку Кристи в пятом классе бросил читать — у меня мозги от ее загадок усохли, — Кравченко ухмылялся. — А ты представляешь себе, как эта толстуха заворачивается в свои атласные халаты и зловеще подкарауливает в кустах четвертого мужа своей подруги — как Фрекен Бок, — он фыркнул. — Да ты и сам в такое не веришь.

— Логика в вере не нуждается.

— Логика, логика, заладил тоже! Ты вот даже не знаешь, что под этим словом подразумеваешь. Спроси — не объяснишь.

— Нет, объясню!

— Брось. Сам же говорил: к логике надо вовремя прибегать и вовремя из нее выбегать. А тут, если это действительно семейное дело, никакой логики быть не может. Эх, Серега, семья — материя тонкая. А семейные тайны, интриги — это, знаешь ли вообще… Катьку бы сюда, это ее стихия, она любит покопаться во всякой там психологии…

А мы как пни, ей-богу. Вернее, я — я, Серега, толстокожий человек, как Катька скажет. А ты больно своей логике веришь, хотя, что уж греха таить, ни черта в ней не смыслишь.

— Ты куда «деррингер» свой дел? — Мещерский поудобнее раскинулся на постели. — Под подушкой держите или как?

— Не бей по больному месту.

— А ты мне?

— Пардон. Но насчет профессионализма утерянного ты меня первый поддел. Ладно, прощаю. Давай-ка лучше, чем попусту препираться, кое-что обсудим. А то мне завтра перед Сидоровым отчитываться о внутридомашних отношениях, а я секу их трудно. Итак, эта Лиска-Алиска алкоголичка, да еще язвенница. И что нам это дает?

— У нее нервный склад натуры. Она подвержена перепадам настроения, болтлива, иногда говорит любопытные вещи. И у нее было язвенное кровотечение, которое может повториться.

— Бр-р, удовольствия в этом мало. А с братцем они, значит, как кошка с собакой?

— Я бы не сказал. — Мещерский повернулся. — Разговаривают они друг с другом действительно бесцеремонно, куда только прежние манеры подевались. Но ты б видел его лицо в тот миг, когда она разыграла припадок! Петька этот побелел весь — видимо, действительно искренне за нее испугался. А насчет грубости его… Она ведь такую ерунду несла — любой бы не выдержал. Иной и на затрещину бы не поскупился — у нас джентльменов-то днем с огнем, а этот терпел все. Только огрызался.

— Ну, тогда пока будем считать, что брат и сестра друг друга все же любят, но на свой лад, — подытожил Кравченко. — А Звереву они…

— Их отношения к мачехе я пока еще не понял, — честно признался Мещерский. — Они живут в ее доме.

Фактически она до сих пор их содержит. И это пока все.

— А с ее братцем к тому же Алиска… Слушай, они с этим Таврическим спят или не спят?

— Понятия не имею, — Мещерский нахмурился. — Я за ними в замочную скважину не подглядывал.

— Ну, не принимай так близко к сердцу… Ты ведь наблюдательный, долго ль тебе понять всю эту ауру — взгляд, жест, вздох. — Кравченко вертелся в постели. — Ты вот тогда сказал: «Странный дом. Кое-кто здесь не спал». В ту, ночь, накануне, понимаешь? Так я, грешным делом потом на эту парочку подумал. Амуры, мол, летали-трепыхались.

А ты что имел в виду?

— Не знаю, но не амуры, это точно, — Мещерский помрачнел. — Не могу это объяснить. Я проснулся среди ночи и в полудреме — ну, знаешь, как это бывает: полуявьполусон — что-то почувствовал. Может быть, шаги, может, дыхание, может, полоску света под дверью. Словом, ПРИСУТСТВИЕ. И решил…

— Так что это было? Шаги — это одно, свет — другое, а дыхание это как-то чересчур.

— Отстань ты от меня, — Мещерский досадливо стукнул кулаком по постели. — Откуда я знаю, что это было?

Это как дуновение, предчувствие чего-то. ПРИСУТСТВИЕ.

Я же сказал: «странно» — именно так я это и ощутил тогда.

Весьма неприятное, надо сказать, ощущение. Тебе такого не пожелаю.

— Призрак замка Моррисвиль, — фыркнул Кравченко.

— Призрак — не призрак, но восприятие мое и восприятие Зверевой некой сгустившейся в этом доме атмосферы в чем-то совпали.

— Ты о духоте говорил, она — о ненависти. А сошлись вы на слове «анчар».

— Она тоже призналась, что ей вдруг «стало нечем дышать».

— Но сейчас ты ведь этой духоты не чувствуешь, нет?

— Сейчас нет. Вернее, не знаю. Может быть, я просто не сосредоточивался на этой мысли.

Кравченко отмахнулся.

— Безнадега все это. Полечиться вам надо. В том месте, откуда я сегодня вернулся. А врачиха там — пальчики оближешь… Ученая-ученая, а сама миндаль в сахаре. Так что в «Гнезде» лесном есть смысл кое-чем побаловаться.

Потом, когда…

Кравченко недоговорил — по лбу его мягко шлепнула пущенная меткой рукой приятеля подушка. Следом полетела бы кроссовка, уже поднятая Мещерским с ковра, как вдруг…

БОЖЕ, КАКОЙ ВОПЛЬ!

Мещерский часто потом вспоминал, как они мчались тогда вниз — полуголые, босиком. А в ушах продолжал звучать этот пронзительный животный вой. Кравченко одним махом перепрыгнул почти целый лестничный пролет и…

— Кто кричал? Кто? Господи! Мариночка, что стряслось, что такое? — Двери спальни Зверевой уже осаждали Майя Тихоновна, Александра Порфирьевна, Григорий Зверев и Корсаков.

Сверху спускался Петр Новлянский в махровом халате.

Алиса — тоже в халате, коротеньком лайкровом — буквально влипла в стену, судорожно цепляясь за вырывавшегося от нее иранца.

— Да подожди, ничего ведь не случилось, — бормотал Файруз. — Зачем так себя пугать? Ну успокойся, ну Лисенок.., ну пожалуйста…

Дверь была не заперта. Они ввалились всей толпой в спальню.

Зверева сидела в кровати. На голове — все тот же завитой парик, ночная сорочка черного шелка сползла с рыхлого плеча — она даже не пыталась ее поправить, — руки ее безвольно лежали на атласном покрывале алого цвета.

Кравченко быстренько окинул взглядом место действия: смятую постель, осколки разбитой чашки на полу, рассыпанные по ковру тут и там листы желтоватой бумаги — вроде ноты, зажженную на ночном столике лампу на фарфоровой подставке.

— Марина, что произошло? — вопрошал в который уж раз Зверев. Он единственный из всех был одет — видимо, еще не ложился. — Почему ты так ужасно кричишь? Снова приснилось что-нибудь?

— Нет, нет. — Она согнула ноги, тяжело заворочалась на подушках. — Здесь только что.., только что кто-то был, Гришенька.

— Кто? — Зверев присел на кровать.

— Не знаю. Я почувствовала. Он стоял надо мной. Вот здесь. — Она чиркнула по воздуху ребром ладони. — Близко. Очень. Я слышала, как он дышит.

— Подожди, подожди, — Зверев поймал ее руку, погладил стиснутый смуглый кулак. — Успокойся. Но кто же это мог быть?

Она закрыла глаза, потом прошептала:

— Я почувствовала. Это ОН пришел за мной.

— Да кто он? — Корсаков подошел к кровати с другой стороны.

— Андрей. О господи!

В комнате повисла пауза. Потом все разом загалдели.

— Тебе снова приснился кошмар, — Майя Тихоновна, подоткнув полы халата, тоже взгромоздилась на кровать. — Гриша, подвинься-ка. — Она по-хозяйски пощупала лоб Зверевой. — Так и есть. У тебя небольшая температура. Ты лекарство приняла?

— Приняла, — Зверева всхлипнула и легла лицом в подушку, словно прячась от глазевших на нее перепуганных домочадцев.

— Чашку разбили… — Майя Тихоновна потянулась к осколкам.

— Оставь. Это я разбила. Я дернулась включить лампу и столкнула ее.

— А тот, кто был здесь, ну куда же он мог деться? — подал голос Мещерский. — Убежал? Вы успели его разглядеть?

Все воззрились на него так, будто он сморозил несусветную глупость.

— Я закричала.., и не знаю, кажется, это был мгновенный обморок. — Зверева бормотала все неувереннее и тише. — Но я слышала, как он дышит! О, это ужасно. Я закричала.., я не соображала, что делаю.

— Я бы тоже заорала, если бы меня что-то напугало.

Ну все, все. Это всего лишь дурной сон. Прошло уже. Ты…

Марина, хочешь я побуду с тобой? Я все равно уже не усну.

Мещерский с удивлением обернулся: голос Алисы Новлянской. Той самой, которая всего несколько часов назад буквально языком еле ворочала! А сейчас — трезвый тревожный взгляд, и никакого джина с тоником и в помине нет!

— С Мариной Ивановной останусь я. — А это уже было брошено точно перчатка в лицо врагу: вызов и утверждение своего права. И бросил этот вызов не кто иной, как Георгий Шипов.

Он явился в спальню мачехи в одних плавках. На крепкой шее его висел на цепочке золотой католический крестик. А на груди его Мещерский с удивлением разглядел крупную ярко-голубую татуировку: раскрытую ладонь, поднятую в приветствии римских цезарей, — любимый жест Бенито Муссолини.

— Марине Ивановне приснился кошмар. — Шипов шагнул вперед и словно заслонил певицу от сгрудившихся у кровати родственников. — Не суетитесь. Все уже кончилось. Можете отправляться спать. Я останусь в зале, — он кивнул на двери музыкального зала, — Марина Ивановна, будьте спокойны. Сюда больше никто не войдет. Я клянусь.

— Слушай, давай только без этого самого, — Корсаков поморщился. — Без трагикомических жестов, а? Тут и так уже голова кругом.

— Не твое дело.

— Не веди себя как шут гороховый.

— Я сказал — не твое дело. — Шипов-младший опустил глаза, мышцы его напряглись. — Марина Ивановна, скажите мне только одно: вы хотите?

— Нет, нет, мне, наверное, все показалось. — Она все прятала лицо в подушки. — Не надо ссориться, ребята, прошу вас. Пожалуйста, идите спать. Дима, Петя, Егорушка — пожалуйста. Я.., нет, Лисенок, и ты тоже — иди, прошу. Все хорошо. Видишь? Я уже совсем почти успокоилась. Просто — нервы. Сегодня ужасный, ужасный, ужасный день! — плечи ее затряслись от рыданий. — Извините меня, я…

— Вот что, все марш отсюда. Все, все! Марш! — Майя Тихоновна начала выталкивать всех из спальни. — К себе" к себе — нечего тут делать. Мы сами тут с Шурочкой управимся. Шурочка, голубчик, принеси мне из моей комнаты мохеровую кофту. И, если не трудно, чайку организуй.

Сейчас, Мариночка, с лимончиком выпьешь горяченького — успокоишься. Это все жар у тебя. Вот и привиделось бог знает что. А вы что, молодые люди? — она обернулась к Мещерскому. — Уж, пожалуйста, и вы тоже — идите.

— Но мы бы хотели все же выяснить, что произошло! — заартачился тот.

— Пойдем, — Кравченко хмурился.

— Но мы должны…

— Пой-дем.

Все начали нехотя расходиться. Георгий Шипов, как был полуголый, вышел на открытую террасу и стоял там, облитый лунным светом, точно юный античный бог, изваянный из мрамора. Бультерьер, появившийся в зале с непростительным опозданием, теперь легонько поскуливал и скреб в захлопнутую хозяином дверь.

Когда приятели поднялись к себе, Мещерский в сердцах стукнул кулаком по створке шкафа-купе:

— Черт-те что! Сумасшедший дом.

— Она смертельно испугалась, Серега, — Кравченко опустился на постель. — Ты обратил внимание на ее зрачки?

— Мне только и делать было, что на зрачки пялиться!

Там.., там темно — ночник же один!

— У нее остекленелый взгляд.

— Она какое-то лекарство принимает. Наверняка снотворное.

— Зверева смертельно испугалась, — повторил Кравченко веско. — Это даже я, толстокожий, почуял. Только вот чего? Или кого? А этот гитлерюгенд-то, — он хмыкнул. — Зигфрид-то наш доморощенный, ах какой резкий мальчик, а? Кстати, ты видел, как он вошел в спальню?

— Нет.

— И я — нет. Хотя стоял в дверях. Мимо меня он не проходил.

Они переглянулись.

— Может, мы просто не заметили? — пробормотал Мещерский. — Наверняка не заметили! Ведь мы не следили специально.

— Вот то-то и оно, — Кравченко вздохнул.

Глава 12

ТЕЛО КАК УЛИКА

— Мне не мешало бы отправиться с тобой и самому все проконтролировать, — мечтал Мещерский, когда на следующее утро сразу после завтрака (за столом на этот раз сидели все, даже Зверева, и старательно делали вид, что ночью ничего странного не произошло) Кравченко по телефону связывался с отделом внутренних дел.

— Мне надо самому взглянуть на результаты осмотра тела, — продолжил он. — С чужих слов какие-либо выводы делать крайне сложно.

— Я тебе все расскажу, — пообещал Кравченко. — Но сам понимаешь, с Сидоровым тебе общаться пока не резон, а то еще спугнешь его.

— Он же прекрасно понимает, что у тебя нет от меня секретов.

— Ну, понимать — это одно, а убедиться наверняка — совсем другое. Огорчиться можно, в недоверие впасть.

А это грех. Да ладно тебе ныть, к обеду все и так узнаешь, дольше я в морге нипочем не выдержу. К тому же не забывай: наш сельский детектор требует от меня подробной информации. А мне сейчас недосуг отвлекаться на всю эту нервную атмосферу, — Кравченко скривил губы. — Я и так ночь не спал с их художествами. Ну а ты, Серега, как барометр тут. В общем, лови настроения. Алло, это милиция?

Будьте добры Сидорова к телефону. Алло, Шура, это я.

Уже! Ну — как скажешь. Ага. Понял. Ну естественно…

Ключи от «Хонды» Кравченко снова получил у Агахана Файруза. Как обычно, тот был сама вежливость:

— Можете, Вадим, оставить ключи у себя. А ключи от других машин и от гаража — если вам они потребуются — я немедленно предоставлю по первой вашей просьбе. А от лица Марины Ивановны и от себя говорю: «Ин хане мал-е ход-е тунэ», — и тут же перевел с виноватой улыбкой:

— Этот дом — ваш, — и протянул Кравченко толстый конверт.

— Благодарю, Агахан, — Кравченко спрятал деньги в карман не считая: на первоначальные расходы хватит, а там выудим еще. Можно ни в чем себе не отказывать.

В саду, направляясь к машине, он наткнулся на Шипова-младшего. Парень вроде бы загорал в плетеном кресле, потягивая из бутылки коку. Кравченко, однако, отметил, что Шипов поставил свое кресло так, чтобы сидеть лицом к окнам зверевской спальни (хотя для солнечной ванны удобнее было бы развернуть его спиной к дому). На коленях Шилова покоился крошечный приемник.

— Погоду не передавали? — осведомился на ходу Кравченко. — Что-то, я смотрю, тучи клубятся, не было бы дождя.

Шипов покачал головой: то ли тучи отрицал, то ли прогноз погоды — и нажал кнопку громкости. По радио пела Зверева. Кравченко сразу узнал ее голос. Прислушался к речитативу: «Condotta ellera in с ceppi» — отчетливая итальянская фраза, смысла которой он, увы, не понял, дышала тревогой и скорбью. Низкое меццо-сопрано словно рассказывало о чем-то грозном, неумолимо надвигающемся.

— Концерт? — спросил Кравченко, останавливаясь. — Или опера?

— Верди. «Трубадур». — Шипов наклонил голову.

Взгляд его оставался отрешенным, устремленным на окна спальни.

«Ишь, меломан!» — Кравченко решительно зашагал к машине и тут вспомнил утренние сомнения Мещерского:

«А ты не считаешь, что после ночного происшествия нам надо предпринять какие-то меры по охране Марины Ивановны? Если к ней действительно кто-то проник и так ее напугал, то нам следовало бы…»

"Сидеть пришпиленными к ее юбке мы все равно не можем, — с досадой возразил тогда Кравченко. — Наши прямые обязательства перед ней какие? То-то. Поиск убийцы ее мужа. И — финита. А личная охрана… Нет, Серега, в семье подобные вещи обставить практически невозможно.

Семья — микрокосм. Тут все внутри. Ну как можно отгородить человека от его близких, а? Ну, приколоться, конечно, можно: попробовать, попытаться. А фактически — ни черта из этого не выйдет. Да и сама она такого надзора за собой не потерпит. Конечно, если дело дойдет до подобного абсурда и Зверева прямо попросит нас о подобном, мы, естественно, окажем ей возможное содействие, но… выглядеть все это будет, думаю, весьма нелепо и смешно".

«Но ты же сам сказал, что она смертельно испугалась!»

«А сегодня, судя по ее лицу, я бы этого утверждать не решился. Это, как говаривал Наполеон, „была прошлая ночь“. Солнышко пригрело, страхи рассеялись, не до конца, но… В общем, если хочешь, таскайся за ней по пятам — дело твое. Только она турнет тебя скоренько и права будет на все сто. И потом.., я не думаю, что в данную минуту Зверевой действительно что-то реально угрожает. Нет, нет — не в ней тут дело».

«Вообще-то и я так думаю, — согласился Мещерский с явным облегчением. — Но все-таки в ночном происшествии было что-то не то. Нелогично все это как-то. Если новый кошмар приснился — дело, конечно, житейское. Если она разыграла комедию — то напрашивается вопрос: для чего? А если же кто-то к ней действительно наведался, то…»

«Мы это еще обсудим на досуге, — оборвал его тогда Кравченко. — Пока надо заниматься более насущными делами. Извлекать пользу из улик, так сказать, материальных. И Сидоров нам с этим поможет».

По пути в город он заметил наглядные признаки того, что местные стражи порядка действительно работают по усиленному варианту уже которые сутки. На шоссе через каждые триста метров попадались патрули: гаишники, омоновцы, вооруженные так, словно они выступили на тропу войны. Шел досмотр транспорта — в том числе, выборочно, даже рейсовых автобусов. Серая и камуфлированная форма мелькала и на рыночной площади, и в толпе пассажиров на пристани. «Интересно, лес они тоже шерстят? Или думают, что Пустовалов их тут у пивного ларька дожидается? — размышлял Кравченко. — Хотя все возможно. Этим лунатикам ведь правила не писаны — стукнет ему моча в голову, он и сюда с топором заявится, не все же в лесу комаров кормить».

Сидорова он застал в том же самом кабинете в меланхолически-мрачном состоянии духа. Оперативка у начальника отдела, видимо, органически перетекла в капитальную головомойку сотрудникам служб, ответственных за раскрытие убийства. В кабинете плавали сизые кольца дыма. И еще ядренее попахивало спиртом (видимо, не выветрилось «амбре» прошлой ночи).

— Салют, — опер захлопнул какую-то пухлую папку, плавно развернулся на стуле и забросил ее в сейф. Запер его. — Ну, поехали, что ли, с музыкой?

— Александр Ваныч, — в дверь просунулся некто в милицейской форме, но по виду — сущий мальчишка-восьмиклассник: румяный, как яблочко, тоненький, как спичечка, и ужасно деловитый. — А что с задержанным Ногайло делать? Какие ваши указания будут?

Сидоров сморщился, точно от зубной боли.

— Разберись-ка с дежурным.

— Так он ответственность брать не хочет!

— А ты опер или кто? Сделай так, чтобы взял. Ну ладно, подожди, я сам сейчас.

Тут за дверью послышался шум, истошные крики, взрыв брани: «Не имеешь права! Отпусти меня, ну, я кому сказал?! Все вы суки здесь!.. Гнездо змеиное, всех перестрелять пора!»

— Утренняя песнь? — ухмыльнулся Кравченко. — Голосистый. По нашему делу кто-нибудь?

— А, — Сидоров отмахнулся. — Это наша достопримечательность — гражданин Ногайло Спартак Устинович.

Юродивый. И дерзкий, прохиндей. Его как на льдине унесло, так он у нас…

— На льдине?

— Угу. У нас как весна, рыбачки, знаешь ли, на Ладоге полыньи, точно мухи, облепляют. Сколько раз предупреждали — все без толку: сидят, пока лед под ними крошиться не начнет. Их тоже понять можно: жрать хочется, дома — семьи. Они ж все безработные — кто с фабрики, кто с леспромхоза бывшего. Ну, рыбалкой семью и кормят, когда напряг с деньжонками. А напряг сейчас всегда. А как оттепель, лед трескаться начинает, их все равно от полыньи не оттащишь. Ну и уносит бывает. Этого Ногайло прошлой весной тоже вот так утянуло. Искали его — аж вертолет на погранзаставе поднимали: туман, ветер, снег. Короче, нашли с опозданием, и прокантовался он на льдине на сквознячке двое суток. Ну и маленько крыша съехала. Сейчас как примет на душу пузырь — тут же за домашние баталии принимается: жену лупит, детей. Потом по соседям идет куролесить. А вчера задержан участковым с топором на улице.

— С топором?

— Так точно. Полнейшая отключка. Как это Наталья Алексеевна называет? — Сидоров щелкнул пальцами. — Паралогическое опьянение — вот. Мы его ведром холодной воды в чувство быстренько привели — сразу включился и матом нас. Ну мы и… В общем, по показаниям он якобы шел с топором квитаться с директором ТОО «Викинг», целенаправленно, так сказать, метил: он у него подрабатывал грузчиком, а тот его с получкой вроде кинул.

За дверью снова яростно заревели: "Гестапо проклятое!

Продались все! Дождетесь — всех вас по камешку разнесем!"

— У него трое детей, — Сидоров вздохнул. — А кормить нечем. И спросить ведь не с кого, а? Вот жизнь пошла. Экономика. Какая, к хрену, экономика… Да-а, так что по-человечески понять можно, и топор в том числе. Но… проверять по нашим фактам будем. Всенепременно.

Ладно, пошли.

— Погоди, — Кравченко полез в карман куртки. — Я тебя спросить хотел: там с Шиповым как? Все в норме?

— В каком смысле?

— Ну при осмотре — все у него на месте? Или чего-то не хватает? Тебе анатом ничего не говорил?

— О чем? — Сидоров прищурился.

Кравченко сделал весьма красноречивый и весьма непристойный жест. Потом оглядел кабинет.

— Маг у тебя найдется? Поставь-ка вот эту пленочку.

— Да на минуту всего! Послушай сам.

Заинтригованный опер достал из стенного шкафа магнитолу (наверняка из «трофейных» — отметил Кравченко).

И поставил кассету. (Это была запись «Лючии ди Ламмермур», оперы Доницетти, в исполнении Шилова. Утром эту кассету Кравченко всучил Мещерский с настоятельным советом прослушать на досуге.) Кабинет наполнился музыкой Доницетти: первые такты вступления, а затем зазвучал голос. Кравченко нахмурился — нет, хоть он и готовился к чему-то очень необычному, однако такого не ожидал. Несмотря на странное свое звучание, голос-то был просто чудесный, чарующий, но все-таки…

— Александр Ваныч, Ногайло прокурора требует. Иначе голодовку объявить грозит, — юнец опер, снова сунувшийся в дверь, озадаченно умолк, потом глупо ухмыльнулся: во начальство дает! Изощряется с утра — уже на классику потянуло.

— Закрой дверь. Я занят. Сказано тебе — подожди, — Сидоров напряженно слушал.

А из коридора «унесенный на льдине» вопил: «Да я вас всех.., в гробу… Охренели?! Я и прокурора вашего…»

Кравченко выключил магнитолу.

— Ну? — Сидоров вопросительно смотрел на него.

— Это он поет.

— Кто? Зверева? Почему он?

— Это Шипов поет, Саша. Наш с тобой потерпевший.

Мужское сопрано это называется. Понял?

— Это ж баба.., певица…

Кравченко только головой покачал. Опер соображал на этот раз туго.

— Ну и ну, — выдавил он наконец и добавил что-то уж совсем туманное:

— Ну вы там все и даете!

— Потому-то я тебя и спрашиваю насчет осмотра тела, все ли там на месте. Или чего-то самого важного, — Кравченко снова повторил свой жест-демонстрацию, — не хватает. В старину такие рулады выводили кастраты папского двора в Ватикане. Ну, шевели мозгом быстрее.

— Поехали, — Сидоров решительно поднялся. — А кассету, если можешь, оставь. Я потом еще разок прокручу. Ну и даете вы! А красиво.

— Красиво?

— Как ручеек журчит. И жалостно так. Я думал, это Джульетта какая-нибудь по сопляку своему убивается. Да, темные мы люди, Вадик, — закончил он со вздохом. — В искусстве — как коза в апельсинах.

Кравченко только пожал плечами и взглянул на опера снисходительно.

После краткого совещания с дежурным и такого же краткого с ним препирательства об «ответственности» Сидоров минут пять опрашивал Ногайло — громадного, опухшего с перепоя мужика, похожего на медведя-гризли, и затем, оформив протокол, водворил в камеру «на предмет проверки на причастность к аналогичным преступлениям». Затем они отбыли, наконец, в городскую больницу, точнее, в морг, помещавшийся на ее задворках, здание которого живо напомнило Кравченко какой-нибудь мучной лабаз с картины Кустодиева или склад скобяных изделий: слепые окошки, полуприкрытые дощатыми ставнями, пудовая дверь, амбарный замок на дверной ручке. Оставь надежду всяк сюда входящий — он едва не задохнулся от тошнотного запаха: в морге явно перебарщивали с формалином и хлоркой, однако все равно заглушить того, что заглушить хотели, не могли. Он пытался дышать только ртом и думать исключительно о той информации, которую скармливал Сидорову по дороге сюда — отчет о «внутреннем мире» дачи над озером. Рассказ вышел какой-то путаный, бессвязный, однако по лицу опера можно было заметить, что тот (особенно после прослушивания кассеты) очень даже этим «миром» увлекся.

— Мы охрану вашу стали проверять, рабочих с водонапорной станции, дворников, газовщика — словом, всю обслугу, — хмыкнул он как-то неопределенно и вроде бы совсем не по теме услышанной информации. — Начальство распорядилось активизировать, так сказать, и расширить радиус поиска. Это параллельно розыску Пустовалова идет, — он умолк на секунду. — А любопытное местечко этот ваш замок с черепичной крышей. У богатых свои причуды.

«У бедных — свои, — Кравченко вспомнил рыбака Ногайло. — Все вы здесь с приветом, климат, что ли, действует?»

В морге Сидоров с собой в «святая святых» патологоанатома Кравченко не взял: велел дожидаться в узком, точно душегубка, коридоре. Кругом было тихо как в могиле: ни сотрудников, ни безутешных родственников, приехавших за телами усопших, ни автобусов-катафалков с венками во дворе — ничего. Пусто, глухо — мерзостное запустение. Только удушливая вонь, да солнечные пятна на дощатом полу — яркие и словно жирные на ощупь.

Сидоров отсутствовал двадцать восемь минут. А когда покинул наконец кабинет заведующего моргом, старательно и плотно прикрыл за собой дверь. Та заскрипела, точно ржавые качели.

— Комплексная экспертиза будет, — сообщил он почему-то шепотом. — Повторная.

— Почему?

— Валентина наша из прокуратуры не удовлетворена результатами этой. Они ей заключение еще вчера отправили с их курьером. А сегодня она уже звонила: уточнений требует.

— Насчет чего? Насчет этого? — Кравченко насторожился.

Сидоров покачал головой.

— Этого как раз и нет, голубь. Что-то ты напутал.

— Как? Как напутал? — Кравченко встал с жесткой больничной банкетки, на которой коротал ожидание. — Он что, разве не…

— Он мужик, — Сидоров потянул его к выходу. — И все при нем что надо — в целости и сохранности. Идем-ка воздуха глотнем, а то меня мутит что-то.

— Яков Палыч, патологоанатом наш, — башка мудрейшая, опыта у него тридцать шесть лет работы, он этих жмуриков распотрошил видимо-невидимо, — говорил он быстро, увлекая Кравченко за собой «на волю». — Я ему полностью во всем доверяю — раз сказал, то и… Ну, он мне копию обещался с заключением отксерить. Подождать просил минут десять. Уф, тут хоть дышать можно, а то я думал — кранты мне там. А насчет Шилова — вот что: есть там кое-какие гормональные изменения. Палыч их в описательной части указал, но заверил — ничего, мол, существенного. А это его сокровище при нем. Так что, Вадик, с пением его ты сам теперь разбирайся, а мне голову не крути еще и этим. Но вот другая подробность любопытная там действительно имеется. Даже несколько подробностей.

— Каких? — Кравченко был весь огромное жадное ухо.

Сидоров потер рукой подбородок.

— Итак, рана на горле причинена колюще-режущим предметом, как и предполагалось. Нож искать надо в перспективе. А вот дальше… Удар нанесен с большой силой.

Вроде бы для этого нужна твердая опытная рука — попасть в горло, не задев подбородка. Но это при обычном положении головы и шеи.

— А у Шипова необычное, что ли, было?

— Да нет… Но анатом делает вывод: удар нанесен снизу вверх. Понимаешь разницу? Вот так. То есть при таком механизме нанесения удара и по расположению раны потерпевший должен был в момент нападения находиться: а) в состоянии покоя и б) голова его должна быть откинута назад, открывая горло. Палыч говорит: Шипов по логике вещей должен был стоять и смотреть вверх. На небо любоваться, на птичек, на облака — бог его знает, короче, задрал голову и считал ворон, а ему в этот самый миг горло и перерезали. Причем молниеносно.

— А в положении лежа, если он, скажем, лежал на каком-нибудь возвышении с запрокинутой головой, ему не могли нанести такой раны? — Кравченко хмурился. — Я колодец имею в виду, куда его затащили.

— Это было бы вероятней всего, если бы мы не обнаружили в кустах у шоссе следы крови и след волочения тела до колодца.

— А может, это было инсценировкой?

— А для чего? — Сидоров смотрел на окна морга. — Зачем все так усложнять кому-то?

— Ты же сам сказал: любопытный замок под черепичной крышей.

Они помолчали.

— Не Пустовалов же ему на облака показывал, — осторожно гнул свое Кравченко.

— Ну, один шанс против ста в том, что они все же могли встретиться и поконфликтовать вот таким макаром, — Сидоров криво усмехнулся. — В нашей жизни чего только не бывает. И к тому же.., там расположение пятен крови несколько необычное.

— Там — это на колодце? — Кравченко прямо из кожи лез, чтобы не упустить ничего из этой беседы недомолвками. «Ничего, с ясностью мы наверстаем, если он подкинет заключение судебно-медицинской экспертизы, — лихорадочно думал он, — сейчас главное — слушать».

— Да. Шипова, видимо, действительно хотели спустить вниз — концы в воду, в общем. Положили на это бетонное кольцо, на свайки, его закрывавшие. Там обильные потеки крови на стенках с восточной стороны — снаружи сруба и внутри. То есть тело сориентировали — случайно ли, намеренно ли… — Сидоров цедил слова нехотя. — А уже потом труп сполз вниз — эксперт подобный механизм перемещения восстанавливает по расположению трупных пятен на нижних конечностях. Он хотел было и синяки под этот же механизм подвести, да не получилось.

— Синяки? Какие еще синяки?

— Ну, там в прошлый раз при осмотре мы зафиксировали на спине и плечах Шипова синяки, множественные.

Решили, что это результат воздействия бетонных краев колодца, когда тело вниз сползало. Или же — результат причиненных ему убийцей побоев. Однако оказалось, что…

— Слушай, не тяни резину! — взмолился Кравченко.

— По заключению эксперта, кровоподтеки подобной формы не могли образоваться от воздействия бетона.

И убийца тоже тут ни при чем. Это действительно результат побоев, только Шипов схлопотал их раньше. Давность причинения — два-три дня, понимаешь? Два-три дня до того, как он оказался там, где мы его обнаружили.

— Получается, что Шипова избили накануне?

— Ну, это сильно сказано — избили! Эксперт квалифицирует это как легкие телесные повреждения: ушибы мягких тканей. Однако синяки все же заметные — спина-то у него словно досочка, узенькая. Худенький он паренек был, бедолажка.

— И чем же эти побои причинены? Кулаками?

— Эксперт склонился к определению «твердый предмет продолговатой формы».

— Палка, что ли?

— Что-то вроде тонкой палки.

— Хлыст?

Сидоров только руками развел: мол, понимай как хочешь. Больше ничего не скажу.

— А комплексная экспертиза зачем? — искренне удивился Кравченко. — Это же, считай, по новой все будет?

— По новой. С похоронами, видно, повременить придется. Валентина наша Алексеевна перестраховывается.

Может, это, конечно, и правильно. Ей же это все доказывать потом, если мы шизанутого или не шизанутого, — Сидоров особо выделил последнее слово, — с поличным возьмем. Следователю нашему неясен вопрос с кровоподтеками. Точнее, с давностью их причинения. По всей логике его именно нападавший должен был отделать. А тут вроде нестыковочка. А ей очень хочется, чтобы это так и было.

— Прокурорше? Почему?

— Потому что так проще, — Сидоров вздохнул. — Для дела проще. А то много всяких вопросов возникает: певца вашего избили незадолго перед смертью. Кто? Ведь он приехал совсем недавно. И недели ведь не прожил, как его замочили. Да и все твои…

— Не мои.

— Ну, зверевские родственнички, они же приехали когда? Двенадцатого сентября вечером. А брат ее и Новлянские тринадцатого. А Шипова уже шестнадцатого убили, причем среди бела дня. И получается, что в этот короткий промежуток времени мальчишка уже успел раньше от кого-то схлопотать. Когда? От кого? За что? Кстати, а ты со своим дружком когда тут у нас нарисовался на горизонте?

— А ты когда на первый труп выезжал? Забыл, что ли? — огрызнулся Кравченко.

— Ах да, запамятовал. Это я так, — Сидоров плотоядно улыбнулся, словно сожалея о чем-то вкусном и приятном. — В общем, многое тут не стыкуется, Вадик. Такие люди: мировая знаменитость, актеры, интеллектуалы, музыканты — все из себя там. И вдруг нате — побои. С чего же это паренька кто-то так плотно приголубил? И почему именно по спине? А не в физиономию, например, съездил.

Вот что мне, помимо всего прочего, хотелось бы узнать.

Кравченко молчал. Потом кивнул, давая понять — ясно, мол, чего ты от меня, опер, хочешь. Ясно.

Потом, уже в машине, они читали долгожданную копию заключения судебно-медицинской экспертизы. Кравченко пробегал глазами страничку за страничкой убористого машинописного текста: так, рана на горле.., длина… глубина раневого канала.., механизм нанесения.., положение потерпевшего в момент удара… Все правильно, Сидоров ничего не переврал, не упустил. Далее — кровоподтеки кожных покровов на плечах, на правой лопатке, поясничном отделе справа… Давность 2 — 3 суток, механизм причинения…

Ознакомившись, он вернул заключение Сидорову. Тот сложил его аккуратно и спрятал во внутренний карман куртки-"пилотки".

— Ну вот что, Вадик. Баш на баш. Я свою часть выполнил честно, как видишь, теперь очередь за тобой. Началь-ство требует активизации розыскной работы. Шило в его заведении свербит. — Последние слова опер произнес с ядовитой лаской. — А Пустовалов пока что-то плохо ловится. А мне позарез нужен фигурант. Любой. Но, из числа ЕЕ домочадцев. Дело это мне все больше нравится начинает. Так что хочу я не ударить с ним в грязь личиком.

С САМОЙ, естественно, начинать мне никто не позволит: наших наверху кондрат хватит, а мне просто голову оторвут вместе с моими жалкими погонишками. Но вот с остальными поработать — рискнуть стоит. Твое дело в этой ситуации: зацепить любого из них. Повторяю — любого, мне без разницы пока, с кого начинать. На чем цеплять — ищи сам. Но я хочу предметного разговора, предельно жесткого разговора. Это интеллектуально-музыкальное болото пора как следует пугнуть. И посмотреть, кто выскочит из своей тихой тины первым и засуетится. Так-то, действуй, дружок. Сутки тебе на размышление и подготовку. Но к четвергу я должен знать фамилию первого фигуранта. Звони — если что — днем мне в отдел, а ночью — на-ка вот номерок. Там связь, правда, не ахти, но что надо услышу.

— Это в лесную школу, что ли? — ухмыльнулся Кравченко, задетый командирским тоном опера: ах ты мент, не запряг еще, а туда же. Инструктирует.

— А за такие предложения можно и… — Сидоров фыркнул. — Ладно, не зли того, кто к тебе всей душой. Не надо, а то аукнется тебе это, Вадик. Наташка — женщина правильная. И потом.., я, может, еще женюсь на ней… когда-нибудь.

Глава 13

СЕМЕЙНЫЕ ТАЙНЫ

Удивительно, но факт: даже посреди самых бурных, волнующих, трагических и таинственных событий нас порой берет в плен самая банальная скука. И тогда ничто уже не возбуждает наш интерес, а каждый необходимый поступок превращается в форменную пытку. Апатия властно овладевает нами, и даже тайна теряет свою притягательность перед вялым состоянием покоя, воцаряющимся в нашей душе вопреки нашей воле. Отчего так происходит — бог весть. Но многие люди, точно рептилии в сезон спячки, подвержены этому духовному оцепенению.

Сергей Мещерский, как никто, знал за собой подобный грех жесточайшего сплина, как мог, пытался бороться, но…

Вот и сейчас ситуация требовала активных действий (пусть даже бесцельных, но хотя бы создающих видимость работы по делу в глазах нанимателя). А ему встать с кресла и куда-то двинуться было лень, но даже сидя разговаривать ни с кем не хотелось. Затаившись на террасе-лоджии на уютнейшем диване, он лениво из-под полуопущенных век наблюдал, как в доме шла генеральная уборка.

Явилась жена газовщика — бойкая пышка, похожая на резиновый мячик на тонких ножках. Оказывается, она приходила к Зверевым убираться два раза в неделю. Шипов-младший извлек для нее из чулана моющий пылесос, Александра Порфирьевна вручила тряпки, швабру и метелку для пыли, и работа закипела.

По такому случаю все домочадцы откочевали на свежий воздух, чтобы не наглотаться пыли.

Зверева и Корсаков ушли к озеру. Певица надела черный брючный костюм и соломенную шляпу с крепом — ни то ни другое при ее массивной фигуре, на взгляд Мещерского, ей совсем не шло.

Файруз и Зверев на шикарном черном «Феррари» уехали в город. Зверев украдкой подмигнул Мещерскому: «Бар опустел. А в горе-злосчастье русский человек что больше всего уважает? То-то. Вам, Сергей, что купить?»

Алиса слонялась по саду, а ее брат пропадал неизвестно где (может, своих бабочек выслеживал? Хотя Мещерскому так пока и не удалось застукать Пита с сачком).

В доме осталась только Александра Порфирьевна: как обычно, орудовала на кухне. «Вот так было и в тот день, — размышлял Мещерский. — Они так же расползлись, а. потом это случилось. Возможно, кто-то из них специально стерег Шипова. Возможно…»

Моющий пылесос гудел, как реактивный лайнер, уже наверху, на «северной террасе». Уборка подходила к концу.

В вазах появились свежие цветы и ветки рябины. Ее яркие гроздья были Мещерскому неприятны — слишком уж походили на те пятна, которые он видел там, на шоссе, на траве, и никак не мог забыть. «А ведь там каким-то образом оказался разорванный шарф Зверевой. Мы же совсем о нем не вспоминаем! Как он туда попал? Быть может, это важная улика, а мы…» — мысль мелькнула тревожная, но тут же растаяла все в той же ленивой нирване. И снова стало тускло на душе, муторно: вот цель вроде замаячила, и надо идти и выяснять про этот чертов шарф. А у кого?

И как? Да и зачем? Может, потом, позже…

С кухни вкусно пахло крепким мясным бульоном и смесью каких-то пряностей. Мещерский вздохнул обреченно, буквально выдрал себя из диванных подушек (дома будешь расслабляться!) и направил свои стопы на аромат.

— Александра Порфирьевна, у вас не найдется глотка минералочки или, может, чаю холодного?

— Пожалуйста, Сереженька, возьмите в холодильнике.

Сбоку, там и соки есть.

Домработница обернулась — она вскрыла пакет с замороженным картофелем-пай, а рядом на столе уже стояла подготовленная фритюрница. И тут же в медной пепельнице ждала папироса — «козья ножка», так понравившаяся некогда Кравченко. Ее, видимо, подготовили, заботливо скрутив и начинив табаком, чтобы насладиться в минуту отдыха. Александра Порфирьевна вытряхнула картофель в емкость и захлопнула крышку фритюрницы, включила агрегат и тут же потянулась к пепельнице.

— Прошу вас, — Мещерский галантно поднес ей спичку. Старуха прикурила и села на стул.

— Удивительные папиросы, Александра Порфирьевна.

А сворачиваете вы их — прямо позавидуешь как ловко, — умилился Мещерский. — А какой табак берете?

— Смешиваю сорта, Сереженька. Мне крепость нужна та, к какой я привыкла. А эти ваши «Лаки-страйки» да верблюды желтые, — старушка, презрительно щурясь, выпустила кольцо дыма — точно пожилой дракон, — не по мне все это. Петя иногда мне привозит из-за границы специальный трубочный табак. Голландская фирма — еще царь Петр, говорят, такой курил. А когда нет его — приходится самой комбинировать. А вы курите?

— Нет.

— А я в вашем возрасте уже вовсю смолила. Да что в вашем, гораздо раньше.

— Вы воевали? — спросил Мещерский.

— Нет, деточка. Но считайте, на войне побывала. — Александра Порфирьевна переключила кнопки на фритюрнице. — Десятый класс я закончила уже в сорок пятом, немецкий знала — у меня мама учительницей работала, ну и после школы попала на курсы шифровальщиц. А после победы, уже зимой, нас в Берлин направили при комендатуре работать. Там, сами понимаете, что творилось: разбитый город, развалины, трупы на улицах, пожарища. А я девчонка, мне восемнадцать только-только исполнилось. Ну вот там и закурила. Сигареты сначала американские, союзнические смолила, а потом на эти вот закорючки перешла.

Они лучше, вкуснее, что ли, для меня оказались.

— Страшно было там, Александра Порфирьевна?

Старуха пожала плечами:

— Молодым везде море по колено. А потом, война уже кончилась, мы словно пьяные все были от радости — так были счастливы. А к тому же я тогда впервые влюбилась, да… Словом, все это вместе вроде бы сглаживало впечатление от той огромной обугленной могилы, которой казался тогда Берлин. Но не по ночам. По ночам мне там действительно было страшно. С тех пор я не чувствую себя спокойно, если мне доводится бодрствовать ночью.

Мещерский хотел полюбопытствовать, а как же часто ей доводится бодрствовать, но не успел.

— А вы, Сережа, тоже испугались, когда тот крик в ночи услыхали. — Старуха выпустила новую порцию дыма из ноздрей.

— Я? А вы заметили, да? Честно сказать.., все так неожиданно произошло… Марина Ивановна и сама переволновалась. Этот жуткий кошмар…

— Это не кошмар.

Мещерский придвинул свой стул ближе.

— Не кошмар? Кто-то действительно проник в ее комнату? Вы видели кого-нибудь, да?

— Нет, не видела. Но кое-что слышала. У меня, деточка, реланиум кончился, а Майка-пустоголовка забыла Агахаше сказать, чтоб привез мне из аптеки. Вот я и глаз не сомкнула. — Старуха многозначительно покосилась на Мещерского. А тому захотелось невольно хмыкнуть — так домработница Зверевой походила сейчас на «прорицающую Сивиллу» Елену Александровну.

— А что вы слышали, если это не секрет, Александра Порфирьевна?

— Кто-то шел по коридору мимо моей двери. Я еще подумала, может, мальчики приезжие (вы или ваш приятель) туалетную не найдут, заблудились.

— Мы — нет, мы в комнате оставались, разговаривали, — поспешно заверил Мещерский. — Может, это собака?

— Что вы! У этого беломордого уродца когти стучат как копыта. Ужасное создание, зачем Егорка только привез его сюда? Все стулья в столовой прогрыз, у Майки тапочки сожрал, у Андрюшеньки куртку кожаную располосовал. Ах, Андрюша, деточка… — Она приложила к глазам тыльную сторону ладони. — У господа сейчас поет мальчик в хоре ангельском. Такие здесь долго не задерживаются. Истинно сказано — не от мира сего. — Рука ее снова потянулась к фритюрнице. А глаза были сухи — ни слезинки, и все та же многозначительность в них поблескивала. — Нет, Сереженька, не Мандарин путешествовал. А кто-то другой, двуногий. А потом Марина закричала. И вот что я еще скажу: это не впервые тут у нас.

— Что не впервые? — не понял Мещерский. — Марина Ивановна пугается?

— Нет. Кто-то ходит по ночам у нас, вот что, — домработница торжественно загасила «козью ножку» в пепельнице, открыла фритюрницу и переложила шумовкой румяный картофель на блюдо. — Кому-то тут не спится. Накануне вашего приезда тоже все кто-то бродил. Я слышала.

— А вам не захотелось посмотреть, кто это?

— Господи, да я и внимания особого не обратила! Сегодня вот ночью вроде не по себе стало — мертвец в доме.

Ну и мысли разные лезут — сами понимаете, веселого мало. И тут вдруг крик, да какой! На Марине-то лица не было, белая вся была, страшная.

— Ну, не страшная, — Мещерский смущенно потупился. — А что вы сами думаете по этому поводу, Александра Порфирьевна?

— Я? Я, деточка, ничего не думаю. Мое дело вот — чтобы все сыты были, накормлены-напоены. На стол подать, сготовить, за домом уследить, белье в прачечную — из прачечной: Киндер, Кляйде, Кюхе, Кирхе. И все. Мне особо думать некогда. Это на вас с вашим другом Марина надеется.

Вот вы и обдумайте.., на досуге, только не очень на меня обижайтесь. А то скажете: маразм, мол, у старой, чудится ей.

— Что вы, Александра Порфирьевна, да и какая вы старая? Вы просто очаровательны, — Мещерский изловчился и чмокнул ее сухонькую сморщенную руку, пахнущую табаком и свежим укропом. — А вы вообще давно знаете Марину Ивановну?

— Давненько. Я ведь четверть века в Художественном театре проработала в литературной части. Да, да, еще тот МХАТ помню, великих стариков — Тарасову, Грибова, Яншина, Андровскую. А какой бесподобный был Павел"

Владимирович Массальский! Я, грешным делом, все вздыхала о нем украдкой — такой был роскошный. Ну а как на пенсию вышла, в Большой перешла, сначала в гардеробе, а потом, знаете ли, певцы, музыканты — они же как дети малые. И быт для них — это ужас что такое. Ну, сначала у одного поработала по дому, потом у другого. Затем Стасик Новлянский с женой стал расходиться, попросил за детьми его приглядывать, за домом — Петечка с Лисенком на моих ведь руках выросли. Ну а потом он с Мариной познакомился. Я у них и осталась, с тех самых пор вот и живу.

— Но они же потом развелись.

— Ну так что ж? А дети-то? Детей Марина не бросала.

Хоть и не ее, а заботилась, ей его первая жена даже благодарна была. Она — так, вертихвостка, все романы крутила с военными чинами, а потом вообще умерла — диабет ее съел. А Новлянский — что ж, музыкант; дирижер он был, конечно, знаменитый, а пьяница горчайший. Марина, считай, детей его сама в люди вывела.

— А вы и за границей вместе с ней жили?

— Конечно. — Старуха достала из холодильника пластиковый контейнер с овощами и сгрузила их в мойку мыть. — По всему миру она нас с Майкой повозила. А Генрих, муж ее, не препятствовал, видел, что мы ей вроде родных. Меня всегда звал фрау Сона, «Саня» выговорить не мог. Но уважительный был, обходительный, вежливый!

Мы с ним по-немецки объяснялись, пришлось на старости лет вспоминать. Ну, я ему все про войну, про Берлин, про помощника коменданта моего, а он… Сочувствовал, очень даже сочувствовал. Он сам воевать не воевал, потому как швейцарец. Но фашистов терпеть не мог. Говорил, у него дед — французский еврей.

— А вот Агахан Файруз, он тоже тогда с вами жил?

— Агахаша-то? Нет. Этот уже после смерти Генриха у Марины работать стал. Она сюда приезжала несколько раз, ну в Союз. Дима тут в Москве постановку продюсировал, ну а Марина и заинтересовалась — она живо на все новое откликается. Правда, с ними обоими она еще при жизни Генриха познакомилась — он, милый мой, тогда, правда, уже в клинике лежал с искусственной почкой. Одно слово — труп трупом. Его по примеру Тито ведь лечили, все сохраняли-гальванизировали страдальца. А потом Господь прибрал — царствие ему небесное.

— А где все-таки она с Файрузом встретилась? Странно, он — иранец, а по-русски говорит, как мы с вами, даже лучше.

— Так он с семьдесят седьмого здесь живет, Сереженька! Я особо-то не интересовалась, это вы у самой Марины лучше спросите, но слыхала: Агахаша в родстве с каким-то деятелем ихней иранской компартии. Вроде дядя его.

И учиться по такому случаю был прислан к нам из Тегерана. Окончил в Москве философский факультет МГУ, марксизмом больно, голубь, увлекался. Ну а родич его сюда часто наезжал на съезды как почетный гость и просто так наши деятели из ЦК его приглашали. На приеме где-то Агахашу — он еще студентом тогда был — Марине и представили. Потом все завертелось у них там: в Иране революция грянула, ислам стал свои порядки наводить. Что с родственниками его стало — не знаю, а Агахаша быстренько статус беженца получил: возвращаться в Тегеран боялся.

Работал тут у нас. Где — тоже не знаю, а врать не буду, но, видно, где-то в хорошем месте: за границу ездил и все такое. А как у нас своя революция настала, — Александра Порфирьевна презрительно хмыкнула, — видно, та контора, где его держали, лопнула. Ну и разговор о депортации зашел. Так он сразу к Марине — увидел ее по телевизору, она как раз снова тогда в Москву приехала. Пришел в «Президент-отель» и в ножки ей. Ну, она и замолвила словечко — Агахаша гражданство наше получил.

А они, ну восточные эти, если им что сделал доброе, они ведь в лепешку расшибутся, верней собаки станут. Ну, Марина посмотрела-посмотрела: парень образованный, на четырех языках свободно объясняется, преданный, честный — ну и взяла его к себе. Я, правда, не знаю, а врать не буду, но сначала-то у них какой-то конфликт вышел: он-то сильно против был, но она все-таки настояла.

— Кто против? — Мещерский чувствовал, что запутался окончательно. — Файруз? А почему? Он же сам хотел…

— Да не Файруз! Дима. Димка был против. Ну ревновал, не хотел, чтобы… — старуха вдруг умолкла и озадаченно воззрилась на собеседника, сообразив, что невольно выболтала то, что вроде и не собиралась. — Сколько там у нас времени-то? Часа нет? А то овощи пора засыпать, бульон-то вскипел…

— Сейчас всего лишь без четверти двенадцать. — Мещерский склонил голову набок и заключил осторожненько:

— А с Корсаковым у Марины Ивановны брак, значит, не был зарегистрирован? Я правильно понял, Александра Порфирьевна?

— Ну да, да! Поймали старуху за язык. Не расписывались они.

— И долго же они.., хм.., были вместе?

— Ну, пока Генрих лежал.., и потом… Года два, наверное.

— А потом что?

— Ну а потом ничего.

— И Корсаков тоже жил за границей? Вместе с вами?

— Не постоянно. Марина ему приглашения оформляла. А когда они с джазом-громыхалкой своей гастролировали, тогда он у нас обычно оставался — на месяц, на два, ну по гостевой. Но и ее ведь понять можно! Вот что я вам, деточка, скажу: шесть лет за стариком — это каково, а?

И ни с кем ведь, ни с кем! Уж я-то знаю. А потом.., мужа вообще паралич разбил. А годы-то идут. Жизнь-то, ау, лови ее за хвост. А тут — бревно бревном лежит. Ну а Димка — теленок ласковый, умеет к женщине подъехать.

Ну и… Сколько, вы говорите, времени, Сереженька? Я все-таки, пожалуй, бульоном займусь. — Она метнулась к плите и загремела кастрюльками.

Мещерский понял: надо уступить и не переть как танк на ворота, которые и так уже начинают поддаваться, надо всего лишь иметь терпение. Помолчав секунду, он сказал:

— Я сегодня утром фотографии разглядывал. Сколько их там! Но знаете, что меня поразило? Почему там нет ни одной, где Марина Ивановна в роли Кармен? Такая опера знаменитая и для меццо-сопрано выигрышная.

— Она «Кармен» никогда не пела, — Александра Порфирьевна поджала губы, словно высчитывая про себя: что-то ты больно быстро насытил свое любопытство. Неужели одна только опера тебя интересует?

— Ей музыка Бизе не нравится?

— О нет. Просто «Кармен» у всех на слуху. И потом, Образцова ее пела, Архипова — куда уж лучше? А Марина подражать не любит. Вот и не поет, хотя ей столько раз предлагали. И кто! Сам Клаудио Аббадо даже. И Дзеферелли к нам в Венецию приезжал, хотел фильм-оперу с Мариной и Пласидо Доминго снимать. Нет, совсем отказала. А потому что суеверная очень.

— Как это? В чем суеверная? — Мещерский снова заинтересовался.

— Ее ведь в консерваторию сначала не приняли. И все из-за «Кармен».

— Марину Ивановну?!

— Ну да, — Александра Порфирьевна улыбнулась. — Когда она совсем молоденькой была — году в шестьдесят пятом, наверное, да, точно, сама рассказывала. Поступала в консерваторию в Москве и готовила на конкурс арии из «Кармен» — в музыкальной студии при ДК железнодорожников занималась, там тогда сильные преподаватели были.

А тур-то и не прошла! И все из-за своей Карменситы. Плохо спела, комиссии не понравилась. Самому Ивану Семеновичу Козловскому.

— Боже мой!

— Вот вам и «Боже мой». Пришлось на второй год все по новой. С тех пор она «Кармен» избегает.

— Надо же! Где у них, у этих экзаменаторов, только уши были! — Мещерский покачал головой. — Дико представить — не принять Марину Ивановну в консерваторию!

Вот уж действительно анекдот про академию и Ломоносова.

— Ну, Сереженька, вы уж меня извините, поговорили мы по душам, а у меня мясо в духовке поспело. С похоронами-то как? Ничего не прояснилось?

— Вадим поехал в милицию как раз по этому вопросу.

— Ну дай бог. А то не по-христиански это все, не по-человечески. Да и Марине тяжело. Поимели бы совесть — эх! А вы, деточка, возьмите с собой боржомчику холодненького. Или соку.

— Спасибо, Александра Порфирьевна, но много жидкости вредно.

Старуха посмотрела снисходительно.

— Эх, молодежь! Все-то вам вредно. Курить — вредно, воду пить тоже вредно, а детей рожать — это вообще. Больно о здоровье своем печетесь. А это не к добру.

— Не к добру?

— Андрюша-то тоже вон больно разборчив был: то нельзя, это нельзя. Все голос берег. А ОНА-ТО раз и…

— Она? — Мещерский нахмурился.

— Ну да, безносая с косой. Она таких привередников ка-ак раз любит. Слаще они для нее, видно. Слаще — вот в чем вся штука-то, да…

Глава 14

«КТО-ТО БРОДИТ ПО НОЧАМ»

— Итак, что мы имеем: отставной любовник приезжает в гости к своей бывшей пассии, после чего мужа вдруг находят мертвым, — вернувшийся из морга Кравченко был настроен меланхолически.

После обеда они с Мещерским отправились на озеро осмотреть ту самую лодку с бесшумным мотором, о которой в последнее время здесь столько твердили. Лодку, вернее, небольшой белоснежный катер финского производства, они обнаружили у новенького причала. На пристани обитал и сторож. Внук его, мальчишка лет двенадцати, занимался окраской лодки-плоскодонки, вытащенной на берег. Тут же под алюминиевым навесом хранилось несколько ярких водных велосипедов: видимо, их спускали на воду, когда на дачах начинался летний сезон.

Сейчас то ли сезон уже закончился, то ли желающих плавать не нашлось, спортивный инвентарь скучал в бездействии. Вообще, отдыхающих на озере можно было по пальцам пересчитать: старушка — скорее всего нянька с двумя девочками-близняшками лет пяти, которые с оглушительным визгом играли в салки; важная расфуфыренная дама в шелковой тройке, с хрипящим шарпеем на цепочке и ее такой же раскормленный отпрыск, восседающий за рулем новенького мини-кара; пожилой мужчина в ковбойке — не дачник, а скорее всего кто-то из обслуги, — застывший с удочкой на деревянных подмостках. Тут же по дорожке прогуливалась пара охранников с огромной черной овчаркой.

— Шипов собирался сюда, а оказался совсем в другом месте. — Кравченко подошел к лодке Зверевых и не увидел там никакого мотора.

Мещерский спросил у сторожа. Тот показал под навес на какие-то ящики: все, мол, в сохранности, не распаковано даже, как «Петр Станиславович привезли, так не распаковали еще».

Из краткой с ним беседы выяснилось, что сказать о том, были ли в тот день на озере Шипов или кто-то из владельцев лодки, сторож затрудняется по причине «плохого самочувствия»: "Спиной я маялся, в лежку лежал, а тут крестника принесло. Он у меня автобус водит, шофер.

Ну, и в отгуле, значит, был. Само собой, захватил, закусочки тоже… Мы и приняли по сто пятьдесят. Не положено, конечно, да только при такой хвори лишь это самое дело и помогает. Что? Про внука спрашиваете? Нет, он тоже никого не видел. Он же в школе! Это только сегодня вот контрольную прогуливает, а так он у меня пацан совестливый".

— Если Шипов все-таки приходил на озеро, и не один, а с кем-то, милиция очевидцев этого посещения найдет.

Это забота не наша! — Кравченко сдернул через голову свитер и завязал его на поясе, оставшись в футболке. — А жарко сегодня. И вправду лето вернулось. С утра все тучи, тучи, а сейчас… Итак, собирался бедный наш Сопрано на озеро с братом и бывшим любовником своей жены.

Занятно.

— Да! И Корсаков мне сам первый об этом сказал. — Мещерский разглядывал лодку. — Словно упреждал все последующие вопросы.

— Откровенный малый, ишь ты. А знаешь, Серега, мне тут тоже нравиться начинает. Ну просто очень любопытное местечко! Ты глянь: и кастраты тут тебе, и мезальянсы, и любовники со стажем, трогательно сосуществующие с молодыми мужьями. И все это в вихре классики, так сказать, вращается. И вроде как все и нужно — без сцен, без комплексов, по-европейски. — Кравченко начинал злиться. — Интересно, Шипов знал, что этот вот златокудрый Димон уже прежде его лазил в этот вкусный огород?

— Да наверняка! Тут секрета, по-моему, никто из этого не делает. Мне, считай, совершенно постороннему человеку, сразу все выложили.

— Ну, не сразу, но, в общем, старушка оплошала.

А она, по-твоему, к Зверевой как относится?

— Александра Порфирьевна? Хорошо, любит. Вон сколько лет живет у нее.

— А прежде жила у Новлянских. Пит этот и его сестра малахольная на ее руках выросли — сама сказала. А такого старики не забывают, нет. Так что любила она тут не одну Марину. Учтем и это. Интересно только, кого из них больше?

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Мещерский. — Ты, пожалуйста, четче выражай свои мысли. А то я что-то перестаю понимать.

— А пока что-либо понимать здесь рано. Пока будем нанизывать факты как бусины на леску — бездумно и механически. Итак, Корсаков вполне мог убить Сопрано.

Мотив мы откопали. И какой еще! Считай, один из самых веских. Тут тебе и прежние амуры, и богачество ее. Чего проще-то? Кокни мужа, охмури свою прежнюю любовь, трахни ее посильнее в ее алой кровати. Ну-ну, не хмурься, не буду тебя раздражать. Словом, сумей затянуть в загс вдову — и считай, тефлоновый концерн и его доходы у тебя в кармане. А джаз можно в задницу послать.

— Но они ведь расстались сначала по какой-то причине. Зверева-то не за Корсакова замуж вышла, а за Шилова.

Почему? Чем ей Сопрано больше нравился? Ведь Корсаков хоть на мужика похож, а этот — мальчишка сущий, да к тому же и…

— Ты же знаешь вердикт эксперта: налицо лишь незначительные гормональные изменения, — усмехнулся Кравченко. — Все его при нем. Так что не клевещи на покойника.

— Не знаю я ничего! Но если уж выбирать между Корсаковым и этим, этим.., то…

— А что, если она Шипова за талант выбрала? За голос? «Она его за муки полюбила, он ее — за состраданье к ним».

— И эти кровоподтеки еще, — Мещерский хмурился. — Что за чушь? Наверняка какая-нибудь ошибка в заключении! Поэтому прокурорша и сомневается, требует повторного исследования. Ну кто, скажи ты мне, здесь мог Шипова излупить?

— А не допускаешь, что между мужем и любовником как раз и произошло выяснение отношений?

Мещерский фыркнул:

— Мы же их тогда видели на корте, вместе. И все было в рамках приличия. И брат Шипова с Корсаковым нормально себя ведет — не то что с другими. Если бы между Сопрано и Корсаковым вспыхнула драка, неужели его брат не вмешался бы?

— Ты сказал: странный этот дом. — Кравченко, щурясь, смотрел на воду. — Полный загадок и тайн, как Шильонский замок. Считай, ты этим ответил на все свои вопросы. Здесь, по-моему, все не как у людей. Я это усек сразу же, как только кастратов услыхал.

— Да уймись ты с этими кастратами! Дались они тебе, — Мещерский вдруг густо покраснел. — Забудь теперь про них.

— Ну, отчего же, — Кравченко все щурился. — Почему Шипов сам, в присутствии своей жены, так часто возвращался к этому словечку? Что за тяга такая, а?

— Ну, его же сравнивали с этим, как его.., с Луиджи Маркези. Критики сравнивали.

— Вот то-то и оно. Понравилось бы тебе, например, если бы тебя сравнивали хоть и с талантливым, но все же с…

— Я не певец, — быстро отрезал Мещерский.

— Не понравилось бы? А он, бедняга, видимо, смирился с такими комплиментами двусмысленными. И терпел.

И даже храбрился. Но переживал.

— Ой, да ладно тебе. Психолог еще выискался-, — Мещерский поморщился. — Сам же твердишь: без домыслов, разбираем одни голые факты. А главный факт в том, что почти у каждого из этих домочадцев находится мощный побудительный стимул убрать Сопрано с глаз долой.

— И у его брата тоже?

Мещерский умолк.

— Ладно, Серега. Не будем пока разбрасываться. Поглядим, как дальше карты лягут. А пока… Корсаковым я сам бы с удовольствием занялся, но не буду. На него уже иной охотник зубы точит.

— Значит, это его ты сдашь Сидорову в качестве первого фигуранта?

— Сдают только Плохиши Кибальчишей, а я тихо капну, подложу джазмену нашему подлянку. Сейчас он самая подходящая кандидатура. А вдруг повезет? Эти в розыске наедут на него по-своему, он и треснет как ночная ваза.

— Что-то вы больно окрылились, Вадим Андреич.

— Ну хоть какая-то возможность появилась слегка отравить им тут сложную духовную жизнь. То, что эта жизнь сложная, ты хоть понял, старик?

— Я-то понял, — Мещерский усмехнулся. — Я вот о чем все думаю: они такие разные — Корсаков и Шипов.

Почему ей такие разные понравились?

— У них одна общая особенность, Серега.

— Молодость? Думаешь, только это стало причиной?

— А разве тебе всегда одинаковые кукленочки нравятся?

— Не будем сейчас говорить обо мне. Ты знаешь, кто мне нравится.

Они снова помолчали. Потом Кравченко благодушно заметил:

— Корсаков Депардье напоминает молодого. Этакий першерон. И еще кого-то, только я никак не могу вспомнить… А может, она, звезда наша, разнообразие видов любит? Может, ее именно такая разница и привлекает: муж, совершенно непохожий на любовника.

— Был.

— Да, был. Потом сплыл. Я потом фото ее прежних благоверных погляжу. Впрочем, они ведь старики против этих юнцов. А вообще-то.., это у нее самой надо спрашивать.

— Рискни — спроси, — Мещерский насмешливо покосился на приятеля.

— Рисковать надо с пользой, — Кравченко отечески потрепал его по плечу. — Знаешь главное правило телохранителя? «Не травмируй клиента». Запомни его. Рискует и напролом сквозь колючки пусть господин Сидоров прет.

У него работа такая — людей пугать. А мы поглядим, что из всего этого получится.

Вечером после ужина Кравченко связался по радиотелефону с Сидоровым. И по-видимому, действительно попал в лесную школу, потому что трубку взяла сначала Наталья Алексеевна. Говорили они с опером долго — оба понимали друг друга с полуслова. Мещерский с неодобрением наблюдал за приятелем.

— Господи, где мы живем? — вздохнул он скорбно. — Сотрудник уголовного розыска ночует в сумасшедшем доме!

Ведь это кому рассказать!

— А если у него квартиры нет? Поразводись-ка, погляжу, что от твоих апартаментов останется.

— Он за Корсаковым сам, что ли, приедет? Как за нами?

— Сам, лично. Завтра. У него методика такая — верная методика. Ему и Звереву привезет официальные повестки.

— В прокуратуру?

— Нет. Сказал, что и допрашивать тоже сам будет.

— Допрашивает следователь, Вадя.

— Это его, сидоровские, дела: может, ему прокурорша поручение отпишет — допросить такого-то с пристрастием. Наверняка так и будет. Насчет пристрастия — шутка, не бледней, не изменяйся в лице. А может, он и собственную инициативу проявляет. Словом, разберемся. Жаль, мы при этом цирке бесплатном присутствовать не будем.

— Тебе все — забава. А зачем он Зверева вызывает? — удивился Мещерский. — Я думал, вторым на очереди будет брат Шипова. Это по логике вещей: они же вместе на озеро собрались, втроем.

— Это по твоей логике. А у Сидорова логика своя. Жоржик — брат убитого. Его по делу потерпевшим признавать можно, если жена, конечно, не в счет. И потом, он вроде и ни при чем пока: мотива-то нет. А фактически он единственными, кто в огромнейшем проигрыше сейчас: со смертью брата он в этом деле — никто. И надеяться вроде ему не на что. Только если…

— Что «только если»?

— Да ничего. Смутные мысли меня одолевают, — промурлыкал Кравченко. — Смутные и грустные. Все что-то вертится, вертится, как колесики часового механизма.

И столько всяких комбинаций напрашивается. А ты ни черта не понимаешь в этой хитрой схеме. Только ждешь, когда вся эта механика жахнет и разнесет тебя ко всей Парижской Богоматери. Ах как славно, например, было бы, если сегодня ночью задержали дурачка Пустовалова и он бы во всем признался, а? Веру я в людей теряю, Серега, вот что обидно. Улыбаются, музыку тебе преподносят, арии поют, оперы там, европейский шик-блеск. А потом чик — бритвой по горлышку и в колодец.

— И с колодцем этим все как-то чудно, — Мещерский потер лицо ладонью. — Ты либо все мне путано изложил, либо…

— Тут без моих изложений путаницы достаточно. А знаешь что?

— Что? — Мещерский насторожился.

— Туши свет. Давай спать.

— Спать? Сейчас?

— На часах одиннадцать. Завтра я должен быть свежий, как огурчик.

— Я не хочу спать.

— Тогда не мешай мне, — и Кравченко эгоистически выключил свет.

Мещерский в полной темноте сидел в кресле. Смотрел на луну за окном. Собственно, Вадька прав — делать особо нечего. Идти вниз завязывать с кем-то снова беседу? Так сначала надо обдумать, кого и о чем спрашивать. А так, наобум… Он откинул голову, закрыл глаза. Синяки на теле Сопрано, это нелепое возложение тела на колодец. Что-то в этом не так… И еще шарфик…

А пойти к Зверевой и спросить: «Как ваша вещь оказалась у Андрея?» Ну и что это даст? Она скажет: «Не знаю, не помню» или: «Я ему сама отдала». Зачем? Ох, сколько этих самых «зачем», «почему» набирается. Может, и прав Вадька — сначала надо понаблюдать, что выйдет из жестокой беседы у Сидорова с Корсаковым. А вдруг что и выйдет толковое. А вдруг…

И не ощутил, как сам погружается в сон — словно тонет в вязкой душной тине — все глубже, глубже…

Проснулся Мещерский словно от толчка. Луна в окно уже не светила, и темнота казалась не сплошной, а словно бы серыми пятнами, из которых проступали смутные очертания предметов. Он нашарил часы — хорошо, циферблат с подсветкой, — стрелки показывали без десяти четыре.

Он повернулся спиной к окну и… Стоп. Снова то, что его разбудило: шаги. Но там, еще в глубинах сна, они звучали отчетливее, видно, ближе: кто-то прошел по коридору мимо двери. А теперь доносились со стороны лестницы.

Он спрыгнул с кровати. Даже обуваться не стал. Выскользнул за дверь — как был босой. В коридоре свет потушен, и вроде бы никого. Ринулся к лестнице. Над ней тускло горел один из плафонов укрепленного на стене бра в форме светофора. Мещерский понял, что бра эти на фотоэлементе: свет автоматически включается, если кто-то ступит на первую ступеньку. А тут — даже еще и погаснуть не успел. Он начал спускаться, миновал пролет, схватился за перила, повернул и…

— Господи, как вы меня напугали!

— Это вы… Майя Тихоновна?

Они уставились друг на друга. Аккомпаниаторша Зверевой — в халате и тапочках. На голове — газовая косынка, прикрывающая обильные бигуди. Рука ее потянулась к перилам. И Мещерский увидел, что рука дрожит.

— У меня чуть сердце не лопнуло, юноша. Вы как барс на меня из темноты. Разве ж так можно? — она задыхалась. — Э, да вы и башмаков надеть не успели.

— Я услышал шаги в коридоре, — Мещерский почувствовал, что краснеет. Он казался сам себе ужасно голым и ужасно глупым. — Марина Ивановна говорила, что ее напугали, и я…

— И вы кинулись по первому шороху все выяснять.

Похвально. Но это я проходила мимо вашей двери, юноша. Я вас разбудила?

— Да нет. Собственно, я…

— Я путешествовала тихо, как мышка, — в шепоте ее звучали бодрые нотки, но глаза оставались прежними: изучающе-настороженными. — Я очки наверху на террасе забыла. А что-то не спится, дай, думаю, почитаю Беллочку Ахмадулину. А очков-то нет. Пришлось поневоле встать.

«Как быстро ты начинаешь оправдываться, — думал Мещерский. — Я ж не спрашиваю, зачем тебя наверх понесло. Твоя комната рядом с бывшим кабинетом Новлянского».

— Ну, спокойной ночи, Сережа.

— Спокойной ночи, — Мещерский повернулся уходить. Майя Тихоновна чинно поплыла через темную столовую. И вдруг воскликнула приглушенно:.

— Там свет, надо же! В музыкальном зале! Там кто-то есть. Сережа, вы.., вы еще не ушли?

Мещерский подошел к ней. Сквозь окно столовой он увидел, как на газон перед домом падает слабое пятно света из одной из дальних комнат — либо из гостиной, либо из музыкального зала, либо из спальни Зверевой.

— Может, Марина Ивановна встала? — спросил он шепотом.

— Проводите меня, юноша, — так же шепотом ответила Майя Тихоновна.

Точно два вора, крадучись (тучные телеса аккомпаниаторши так и колыхались, а шелк ее халата, казалось, оглушительно гремел в этой мертвой тишине), они миновали столовую, музыкальный зал, вышли в холл перед гостиной: так и есть. Слабый свет струился именно оттуда.

В гостиной горел один напольный светильник в форме шара. И там вроде бы тоже никого не было. Но… Майя Тихоновна указала глазами на кресло, которое обычно стояло у камина на ковре, а теперь было развернуто так, что перегораживало проход к дверям спальни певицы. В кресле спал Георгий Шипов. Рядом на полу валялась книга.

— Мальчишка совсем тронулся, — прошептала Майя Тихоновна. — Ну, такая потеря — брат! Это он ведь Марину сторожит, бедняжка. Слава богу, я собаку на кухне заперла с вечера. А то вообще было бы светопреставление.

— Зачем он ее сторожит? — поинтересовался Мещерский, вытягивая шею, чтобы получше рассмотреть спящего.

— Еще со вчерашней ночи что-то себе такое вообразил:

Эх, рыцарь на пороге Прекрасной Дамы! А спит-то как, без задних ног, — она наклонилась и подняла книгу. — Ш-ш, завтра ему, сторожу, отдам. Не будите его, Сережа, пусть дрыхнет.

Мещерский взглянул на обложку: итальянская старая книга, видимо, от букиниста. Крупными буквами написано имя: БЕНИТО МУССОЛИНИ.

— Просто помешался на своем фашисте, — аккомпаниаторша держала книгу точно ядовитое насекомое. — Избаловали они его. Вот он и возомнил себе…

— Что возомнил?

— Да мало ли в его возрасте глупостей себе навыдумывают? Дело молодое, кровь-то так и кипит. А я говорила Марине, сорок раз говорила. Но разве меня кто послушал? — И она тяжело, однако на удивление бесшумно заковыляла прочь.

Шипов-младший заворочался во сне. И что-то прошептал. Мещерский напряг слух: ему почудилось, что парень назвал женское имя — МАРИНА.

Глава 15

ЖЕСТКАЯ БЕСЕДА

Сидоров не заставил себя ждать. Его потрепанные «Жигули» появились у ворот ровнехонько в восемь часов. Агахан Файруз, еще не успевший даже одеться, ворвался в комнату приятелей:

— Извините за вторжение, но там снова приехал этот офицер из полиции, вернее, милиции, простите. Привез какие-то повестки и требует, чтобы Григорий Иванович и Дима немедленно поехали с ним. Марина Ивановна крайне взволнована. Пожалуйста, пойдите успокойте ее, сделайте что-нибудь.

Приятели спустились вниз и нашли Звереву в ее спальне. Певица сидела у туалетного столика: лицо ее покрывал утренний скраб, она аккуратно убирала его специальным тампоном. Майя Тихоновна тут же расчесывала завитой парик, надетый на специальную пластмассовую болванку.

В спальне стояла спертая духота: смесь ментола, резких духов, пота, женского белья — кровать смята, простыни и одеяло скомканы — и хвои — дверь ванной распахнута настежь, и там гудит вода, наполняя ванну хвойным экстрактом.

— Сереженька, Вадим, ради бога, что.., что еще случилось?! Я не понимаю? Почему они должны ехать в милицию? — Зверева резко развернулась на своем околозеркальном пуфе. — Неужели это законно — вот так ни с чего, не объясняя причин, хватать людей и везти их куда-то? Их же уже спрашивали обо всем, что еще может быть там неясного?

— Ну причина-то есть, — Кравченко едва не усмехнулся, но вовремя сдержался.

— Марина Ивановна, не беспокойтесь, сейчас мы выясним, — Мещерский был сама готовность к решительным действиям.

— Этот сыщик сказал Агахану, что они должны проехать с ним для уточнения каких-то фактов. Каких фактов?

Сереженька, умоляю, узнайте, что случилось. Может, есть какие-то новости об Андрее, может.., они уже нашли кого-нибудь… Пожалуйста, поезжайте с ними, помогите им. Вы знаете, что надо и чего не следует говорить в подобных случаях, чтобы не навредить себе же. Ведь Гриша известный человек в столице, у него репутация, а тут вдруг пойдут слухи, что его арестовали по делу об убийстве, да еще моего мужа и.., боже, это же такой скандал!

— Но никто пока никого не арестовывает, — благодушно заметил Кравченко. — Их просто приглашают для беседы. Обычнейшая процедура.

— Обычнейшая?

— Ну конечно, Марина Ивановна. За ними же не прибыл спецназ в бронежилетах и с базукой. А прислали одного завалящего опера на драндулете. — Он аж щурился от удовольствия, наблюдая переполох — дело собственных рук. — Григория и Дмитрия отпустят часика через два. Побеседуют и отпустят.

— А Дима им зачем? — Зверева взяла салфетку и прикрыла ею лицо, промокая питательную маску. А Мещерскому представилось, что она, возможно, не желает, чтобы они увидели ее лицо при упоминании имени бывшего любовника. — Сереженька, прошу вас, поезжайте с ними, поддержите их там. Дима такой.., ранимый.

— Хорошо, хорошо, я поеду. Думаю, этот милиционер ничего не имеет против, чтобы я проводил их до отдела, — заверил Мещерский, кинув многозначительный взгляд на, Кравченко: мол, иди улаживай со своим «конфидентом».

— Агахан отвезет вас и подождет. Если что, звоните немедленно мне. Я свяжусь со своими адвокатами в Москве.

— Вряд ли понадобятся столь кардинальные меры, Марина Ивановна, — елейно возразил Кравченко.

Уже в гостиной он шепнул приятелю:

— Как забегали, а? Сунули мы спичку в муравейник.

Ничего, сейчас Шурик тронет этого ранимого альфонса за вымя, авось тот и замычит-зателится. А ты там не больно возникай, понял? Сидоров знает, что предпринять для того, чтоб его начальство похвалило. У него свои методы, у нас — свои.

— Ты так предупреждаешь, словно Корсакова там будут пытать испанским сапогом. — Мещерский шутил, однако особого восторга от перспективы провести утро в «участке» не испытал.

— Им предстоит жесткая беседа, — Кравченко так и светился от предвкушения ее результатов. — Эх, жаль, нам такие жестокости заказаны. А то бы я ка-ак звезданул кому-нибудь из этих, сразу бы…

Мещерский уже спускался в сад.

— Александр, прошу прощения, Марина Ивановна хочет, чтобы я проводил ее брата и господина Корсакова.

Вы позволите?

Опер обменялся с ним и Кравченко рукопожатиями.

— А в качестве кого вы собираетесь сопровождать этих господ? — осведомился он ехидно, но вполне дружелюбно.

— Мы с Вадимом — напарники. Моя обязанность — охрана членов семьи Марины Ивановны, — не моргнув глазом соврал Мещерский.

— Ладно, валяйте. Только столько народу в мою машину не поместится.

— А мы на своей. За вами следом.

Опер только плечами передернул: хрен, дескать, с вами. Следуйте.

Сцена проводов походила чуть ли не на суриковскую картину «Боярыня Морозова». Только вместо саней-розвальней «несчастненьких» усаживали в «Жигули» и «Хонду». Корсаков был бледен, явно нервничал, но до расспросов не снисходил.

Алиса Новлянская при всех вдруг подошла к Звереву, обняла за шею, потянулась к нему. Он чуть отстранился, потом, помедлив, вынул изо рта мятную резинку, которую традиционно жевал. Алиса слабо ткнулась губами ему в губы — точно клюнула. Что-то прошептала — он улыбнулся снисходительно и снял ее руки.

— Ах, Лисенок-Лисенок, — шепнул он Мещерскому, когда они сели в «Хонду» Файруза (Корсакову Сидоров предложил ехать в своей машине). — В сущности, она еще девчонка совсем. Очень непосредственная, ласковая. Вы не находите — она истинный тип женщин Боттичелли?

— Я? Нет.., как-то не нахожу, не знаю, — бормотал Мещерский, наблюдая, как Петр Новлянский схватил сестру за руку и с перекошенным злой гримасой лицом выговаривал ей что-то.

— А я понял это сразу же в галерее Уффици. Мы с Лисенком вместе часто туда заходили, когда ездили во Флоренцию. Ну взгляните же хорошенько, разве она не подлинная боттичеллиевская пенорожденная богиня?

«Понятно, чем ты этой девице мозги компостируешь, — подумал Мещерский. — И таким голосом эту ахинею плетешь, будто и вправду… А когда она на шее у тебя прилюдно виснет — брезгуешь. Сволочь ты, Павлин Иваныч. Обязательная сволочь!»

До отдела доехали быстро, а там…

— У нас тут ЧП небольшое приключилось: тараканов в здании морят. — Сидоров вел их не к самому отделу, а к какому-то покосившемуся флигельку на заднем дворе, пристроенному к милицейским гаражам. — Так что здесь нам придется с вами разговаривать.

— Это что ж, КПЗ ваше? Или как там это у вас называется — СИЗО? — с кривой усмешкой осведомился Зверев.

— Что вы, Григорий Иванович. Это наш паспортный стол. И участковые у нас тут находятся, когда сутки дежурят. А вот мой коллега, — Сидоров кивнул на поджидавшего их на крыльце молодца в форме. — Пройдите к нему в кабинет, Григорий Иванович. Да не волнуйтесь вы! Пара-тройка вопросиков всего к вам будет. А вы, уважаемый, — теперь Сидоров ослепительно улыбался Корсакову, — сюда, пожалуйста. В это вот помещеньице. А вы, будьте ласковы, — он отстранил рукой Файруза, — или в коридорчике обождите, а лучше на свежем воздухе. А еще лучше бы…

«Убрались к чертовой бабушке, — мысленно продолжил Мещерский. — Дудки тебе, Шурик».

— Пойдемте, Агахан, не будем настаивать, — Мещерский вежливенько повлек за собой упиравшегося секретаря. — Посидите в машине, а я потом пойду и все узнаю.

Словом, Марина Ивановна будет в курсе всего, здесь происшедшего.

И действительно, выждав минут пять, он вернулся к флигелю. Открыл фанерную дверь на тугой пружине и очутился в коридоре, куда выходило шесть измызганных дверей. Оглянулся, ну и нищета! Характерная, впрочем, для большинства провинциальных кутузок.

На двери первого кабинета красовалась приколотая ржавыми кнопками бумажка: «Паспортный стол. Прием с 12 до 16 по понедельникам и четвергам, остальные дни — с 10 до 14».

— Вы не имеете права говорить со мной таким хамским тоном!

«Корсаков визжит. Уже. Что он там с ним делает? Лупит, что ли?» — Мещерский подкрался к двери, за которой теперь глухо бубнили два голоса. Поминутно озираясь, приник к ней ухом: что там происходит? Отчего любовничек так взвился? К сожалению, эта дверь, в отличие от входной, отличалась лучшей звукоизоляцией. Оставалось только переминаться с ноги на ногу и гадать, что творится в кабинете. А там…

— ВОТ, МИЛ ДРУГ, НАМ ВСЕ ИЗВЕСТНО. — Едва только они уселись — Корсаков на старый клеенчатый стул в узком закутке между подоконником и облезлым сейфом, смахивавшим на поставленный торчком гроб, а Сидоров за гладкий и пустой письменный стол с поцарапанной столешницей, — опер двинулся в лобовую атаку без всяких там вступлений и подходов, психологических комбинаций и логических ловушек, а по-простому, напрямик через лес и глухие болота:

— Учти, чистосердечное признание и по новому УК — самое веское из смягчающих обстоятельств.

Корсаков потрясение молчал.

— Ну? Усек? Тогда я слушаю вас внимательно, Дмитрий… — Сидоров достал из среднего ящика пухлый блокнот и полистал его. — Дмитрий Анатольевич, тысяча девятьсот шестьдесят шестого года рождения, русский, образование высшее, уроженец города Люберцы Московской .области, военнообязанный, постоянного места работы не имеет, а имеет профессию музыканта и музыкального критика — чудно, я о таких профессиях что-то не слыхал прежде. Ну да ладно, сейчас много всего нового… Ну? — он блеснул белозубой улыбкой.

— Что?

— Не понимаешь меня?

— Нет.

— Или отказываешься понимать?

— А что именно я должен понять? — Корсаков стиснул в кулаки крупные руки, костяшки его пальцев побелели. — Что вообще тут происходит? Объясните.

— А то происходит, что я возьму вот этот квиточек, — Сидоров снова потянулся к ящику, — видишь, это документик такой? Очень неприятный документик — протокол о задержании подозреваемого называется. Поставлю вот здесь сегодняшнюю дату, время — восемь сорок пять, твою фамилию, имя, отчество…

— Да за что меня задерживать?!

— А ты не знаешь?

— Нет и.., и вы не имеете права мне тыкать.

— Не имею права, — Сидоров горько вздохнул. — А ты пожалуйся на меня. Давай-давай. Ну? Если желание сохранится.., после суда.

— После какого суда? За что меня судить?!

— ЗА УБИЙСТВО.

— За убийство?! АНДРЕЯ?!

Сидоров кивнул. И тут его оглушил тот самый крик, который был слышен даже в коридоре:

— Вы не имеете права говорить со мной таким хамским тоном! Вы.., вы что.., совсем уже.., совсем… Я не убивал его. Вы.., да вы просто издеваетесь! Какие у вас доказательства есть, чтобы бросать мне в лицо такие обвинения? — Лицо Корсакова покрылось бисеринками пота. Крашеная челка упала на глаза, он отбросил ее, запустил руку себе в волосы. — Такие чудовищные нелепые обвинения?!

Сидоров молча наблюдал за ним.

— Значит, вы лично никого не убивали? — осведомился он.

— Простите, но мне дико даже обсуждать это.., отвечать на такие вопросы! Я? — Корсаков подался вперед. — Почему вы именно меня подозреваете? Почему? Что я такого сделал?

— Разве в то утро вы не находились рядом с убитым, Дмитрий Анатольевич?

— С Андреем? Нет! Я же вам сказал тогда. Ну, не вам, а этой женщине-следователю, — Корсаков кусал губы. — Мы действительно собирались на озеро лодку ремонтировать. Еще с вечера договорились — за ужином все это слышали. Я утром встал пораньше. Ждал их за завтраком.

— Кого «их»?

— Андрея и Егорку — его брата. Мы втроем хотели идти. Андрей пришел, сказал, чтобы я чуть подождал.

— Снова подождали?

— Ну да, завтракали еще все, а Егора не было и…

— Его брата не было?

— Не перебивайте меня. — Корсаков произнес это тихо-тихо. Было видно, что от волнения и негодования он еле владеет собой. — Я не знаю, где он был, не видел его до самого обеда.

— Брата? Или самого Шипова?

— Нет, Андрея я видел. Вы еще к нам тогда приезжали за этими двумя — за Кравченко и Мещерским. Я видел, как Шипов с вами разговаривал у ворот.

— Это и я видел, — усмехнулся Сидоров. — Ну? Мы уехали, а ты.., что ты стал делать потом?

— Ничего. Андрей сказал, что ему надо о чем-то переговорить с женой, что-то насчет отъезда…

— Отъезда? Это что-то новенькое. Он собрался уезжать?

— Не знаю, н-нет вроде бы… Но слово это самое было, я его помню. И он поднялся наверх к Марине. А я ждал его в саду. Потом минут через пятнадцать он спустился и сказал, что с ремонтом лодки, наверное, сегодня не получится: «Не надо начинать что-то хорошее в такой день» — так он сказал. Я еще предложил: «Давай я один там все налажу — это же несложно, новый мотор поставить, а то все лодку ждут кататься и…» А он сказал: «Без меня не трогай». И ушел.

— И куда же?

— Откуда я знаю? Я сидел в саду, а он пошел за дом, кажется. Там у нас тоже есть где позагорать, туда, наверное.

— А ты, парень, пошел следом. Так?

— Да нет же! За ним Петька пошел, а я остался. — Корсаков снова отбросил со лба упавшую челку. — Зачем мне было идти за ним, если мы не собирались на озеро? За ним пошел Пит. Да вы его спросите!

— Спрошу. Гражданина Новлянского Петра Станиславовича допросят в прокуратуре как свидетеля. Пока же мы говорим с вами, Дмитрий Анатольевич. — Сидоров откинулся на спинку стула. — Господин Корсаков. Вольно ж всяких брандахлыстов господами именовать, а? Что глядишь, взглядом меня насквозь прожигаешь? Думал, я эти твои сказки венского леса тут намерен и дальше слушать?

Лодочный мотор, завтрак, пришел-ушел… Нет, ты вот что лучше мне скажи, Димочка, пока я этот вот документик не заполнил: Шипов знал, что ты спал с его женой? Знал, ну?!

Корсаков вскочил точно ужаленный. Его массивная фигура нависла над опером. Еще минута, и, казалось, он обрушит на голову своего мучителя ветхий стул.

— Сядь! — Сидоров и бровью не повел. — Кому сказал! Распрыгался, пианист. Руки побереги — еще пригодятся на рояле-то бренча-ть.

— Вы.., вы мне омерзительны. Вот что. — Корсаков сел на стул.

— А ты что ж, и вправду думал, что ваши про твои амурные художества молчать станут? — Сидоров цинично усмехнулся. — Мне еще тогда про тебя все выложили. Усек?

— Кто?

— Кто? А ты догадайся. Ну, я жду — ответа жду. Шипов знал про твои прежние отношения со Зверевой? Про ваше сожительство?

— А вы у него спросите!

— Не надо мне дерзить, Димочка. И вообще, не дерзить тебе надо, а глубоко задуматься, крепко.

— Над чем? — Корсаков уже взял себя в руки, даже вроде трясти его стало меньше.

— Ну как же, жил ты с такой шикарной женщиной припеваючи. Потом получил под зад коленом, а она наследство оформила и вышла замуж. Потом ты в ее дом приперся — звано или незвано — установим, а потом мужа ее зарезали. Ну, тебя ни на какие полезные догадки эта последовательность событий не наталкивает?

— Нет.

— А меня очень даже. — Сидоров облокотился о стол. — Больше скажу: показалось мне, что дело это хоть и громкое отчасти, но проще пареной репы. Ну, скажешь, куда нож дел? Выбросил, что ли? Куда? На выходах показать сможешь?

Корсаков стукнул себя по колену.

— Да вы что! В чем вы меня подозреваете? Я что — ненормальный совсем уже? Да с какой стати мне было убивать Андрея?!

— С такой стати, что тебя — вон, а его — в загс.

— Да это я от Марины ушел! Я, я! — Корсаков снова вскочил. — У нас с ней действительно.., было. Ну было и прошло. Кончилось все. Давно. Точку мы на этом поставили. Я поставил, сам, потому что…

— Ну да, характерами не сошлись, — фыркнул Сидоров.

— Я собрался изменить свою жизнь. — Корсаков вытолкнул это из себя как бы через силу. — Понимаешь ты это или нет, кретин пустоголовый? Поэтому с Мариной мы и расстались. Хотя все, что нас связывало, кончилось еще раньше. Ушло и… Но мы все равно остались друзьями. — Он сглотнул какой-то ком в горле. — Она же удивительная, редкая. С ней ведь невозможно не быть друзьями. — Это прозвучало горько-насмешливо. — С Андреем ей больше повезло, чем со мной. Вот и все.

— Нет, не все. А ведь заговорил-таки. — Сидоров слушал внимательно. — Итак, повторяю вопрос в третий раз:

Шипов знал про вас?

— Вы же говорите: про нас вам все выложили. Что же меня спрашивать?

— Да или нет?

— Ну да, да!

— Ну и как же он реагировал?

— Никак. Верней, нормально. Как можно реагировать на того, кто уже не представляет для твоей жены никакого интереса?

— А ты, значит, уже интереса не представлял?

— Она.., она — великая женщина. — Корсаков выпрямился. — И в чувствах своих свободна. Она никогда не возвращается к тому, что для нее уже в прошлом. Она новое ищет. И находит. А отработанный материал ей не нужен! Она.., это только пес на свою блевотину возвращается, его судьба такая, а мы…

— Прекрати истерику. — Сидоров поморщился. — Словечки тоже — «пес», «блевотина», а еще культурный.

Ты ж все-таки с ней любовь крутил, охи там, вздохи, а теперь… Сколько вы с ней жили?

Корсаков молчал.

— Ну?

— Полтора года.

— За границей?

— Я приезжал к ней, когда она этого хотела.

— А кто платил? Кто твои вояжи в Италию, в Швейцарию оплачивал?

Корсаков опустил глаза, на щеках его заходили желваки.

— Молчишь, — Сидоров придвинулся ближе. — То-то.

Обычный рядовой альфонс. А гонору-то:

— Не смейте со мной так.., так разговаривать. Я ее любил. И она меня. Деньги тут никакой роли не играли.

— Да? Как же! Будь это тетя Мотя с ткацкой фабрики, не очень бы ты с такой переспелкой роман завел. А с мировой знаменитостью — рады стараться. Любовь! А что же она тебя в загс-то не пригласила?

— Тогда ее муж был еще жив.

— Ну-ну, а когда он почил, так сказать, что же вы тогда не захотели все узаконить? Или ты хотел, а она не очень?

— Я не хотел! Я! Потому что… — Корсаков вдруг запнулся. — В общем, в моей жизни многое уже изменилось.

— И что же изменилось?

— Я не буду отвечать на этот вопрос.

— Чтой-то вдруг? А если я бланк заполню и конвой вызову?

— Да вызывайте! Вызывайте, ну! Идиот! — Глаза Корсакова сверкнули. — Только учти; это тебе так не пройдет — невинного человека в камеру бросать. Совсем оборзели! Попробуйте арестуйте меня, я.., я голодовку объявлю, и пока в камеру не войдет судья или прокурор и не скажет, какие есть доказательства моей вины в том, что я не делал, я…

— Ладно, потише ори. Зачем ты сюда заявился, если у вас со Зверевой все давно закончилось?

— Мы по-прежнему друзья. Она так хотела. А друзья имеют правило приходить на помощь в трудную минуту.

— Неужели? Как сентиментально. И у кого же из вас эта трудная минута настала? Кто кому помочь собрался? — Сидоров достал из кармана пачку сигарет и щелкнул зажигалкой. — Ей четвертый муженек надоел? И ты решил помочь избавиться?

Корсаков хрустнул пальцами. На лице его отразилась борьба: он решался сказать что-то, видно, очень для себя важное.

— В сентябре, только не сейчас, а.., два года назад, — он снова сглотнул, — в сентябре в автокатастрофе…

— Ну что в автокатастрофе?

— На двадцать третьем километре Ленинградского шоссе погибла моя жена Корсакова Наталья Николаевна, — он опустил голову. — И мой двухлетний сын. Они ехали в Шереметьево на такси встречать меня. Ваню не с кем было дома оставить, и Наташа думала.., что я буду рад.., рад его увидеть. Поэтому и взяла с собой. А в них врезался дачник на «Москвиче» — у него стало с сердцем плохо прямо за рулем и… Там все погибли: и мои, и таксист, и этот старик… Все. В ГАИ мне потом сказали — несчастный случай. Судьба. А я их не дождался в аэропорту — думал, не приехали встречать, поймал частника и по Ленинградке до Москвы,.. А там авария на шоссе. «Скорая» с мигалкой. Я вышел — там пробка была на дороге, вышел посмотреть и.., и увидел, как их забирали. У Наташи все лицо было осколками изрезано, я ее сначала даже не узнал. А сын… — он закрыл лицо рукой.

В кабинете повисла гнетущая тишина. Сидоров затушил сигарету — раздавил о стол, точно таракана. Бросил окурок на пол. Он прятал глаза.

— Сентябрь для меня такой месяц.., тяжелый. Я себе места не нахожу. — Корсаков говорил теперь словно сам с собой. — Все думаю: почему такое со мной случилось?

Именно со мной? За что? А Марина — она понимала, как мне больно… Вернее, не понимала, но все равно хотела помочь. Вполне искренне. И она позвала меня, ну чтоб я не был один, сам с собой в этом сентябре. И я был рад, что она меня сама позвала.

Сидоров встал, подошел к окну, налил из графина воды в мутный стакан. На Корсакова он по-прежнему не смотрел.

— На, выпей.

— Не надо мне ничего.

— Выпей, говорю, вон побелел даже весь.

— Пошел ты.

— То, что ты мне сейчас рассказал, парень, конечно, грустная история. — Опер взболтнул воду в стакане и полил засохший кактус на подоконнике. — И поверь, мне очень жаль, что.., что тебе довелось такое пережить. Такой ужас. Но дело все в том, что это два года назад было, а Шипова убили — и четырех дней не минуло. И я не вижу причины, почему бы тебе, как теперь оказалось, человеку вдовому, свободному, не вспомнить о том, что…

— Пошел ты! — Корсаков дернул головой так, что едва не стукнулся затылком о сейф. — Я тебе.., как человеку.., как нормальному человеку рассказал о том, что я.., а ты… как подонок последний…

— Я выслушал, и поверь — соболезную тебе, Дима, не дай бог никому ребенка потерять.

— Пошел ты со своими соболезнованиями! Ну сажай меня, арестовывай, я больше все равно ничего не скажу.

Я его не убивал! Не убивал! И доказательств у тебя никаких нет, потому что.., потому что их вообще против меня быть не может — я его не убивал!

— Ну, не убивал, и чудесно. Зачем так нервничать? — Сидоров вернулся к столу и убрал свои бумажки в ящик. — Видишь, как мы с тобой обстоятельно поговорили? Многое друг о друге узнали. И хорошего и грустного.

— Я одно узнал: какой ты подонок, что так с людьми обращаешься.

— Не надо оскорблять представителя власти при исполнении.

— Пошел ты, представитель власти! — Корсаков был взбешен.

Сидоров покачал головой:

— Ай-яй-яй, а еще интеллигентный человек. Музыкант, пианист, продюсер. Да я, может, живого музыканта первый раз вижу. А ты так.., и вы так себя ведете. Шесть раз уж меня послали. А я — заметьте — ни одного черного похабного слова вам за всю нашу беседу.

— Да лучше бы ты орал тут на меня, чем так издеваться!

— Разве недоверие — это издевательство? — Сидоров холодно улыбнулся. — А что ты сам сделал, чтобы это недоверие разрушить, а?! — рявкнул он вдруг так, что в окне звякнула фрамуга. — Что? У вас человек убит, считай что в доме, а вы? А ты? Ты хоть чем-то помог следствию? Хоть пальцем о палец ударил, сообщил следствию что-нибудь путное? Заладил, как попугай, про какой-то лодочный мотор! Где ты был с десяти до двух часов в тот день? Ну?!

— Нигде. То есть.., как обычно — в саду, в доме. Хотел в город съездить, кое-что купить надо было, но не поехал.

— Почему?

— Не знаю. Жарко было. Просто загорал, ну и разморило.

— Разморило его! А остальные? Кого ты видел? Кто чем был занят?

— Не помню.., нет, погодите-ка… — Корсаков торопился теперь так же, как и Сидоров. Гнев, выплеснутый им после рассказа о пережитой трагедии, которая не произвела на сыщика особого впечатления, теперь сменился какой-то лихорадочной угодливостью. Так любой, слабый духом человек, у которого отсутствует алиби и которого начинают подозревать в таком тяжком преступлении и грозят немедленным арестом, старается словно бы задобрить следователя: рассказать ему о том, что и другие могут без всяких колебаний быть втянуты в этот проклятый круг подозрений, угроз, недоверия и страха. «И другие тоже, почему только я?!»

Сидоров на такой эффект и рассчитывал и поэтому жал теперь на свидетеля, из которого так и не удалось сделать пока «подозреваемого номер один», вовсю:

— Ну? Я жду, кого ты видел? Кроме Новлянского, который ушел за дом вместе с Шиповым? Зверева видел? — он кивнул на стену.

— Нет. Они вроде бы с Алисой на озеро ходили.

— Откуда тебе это известно?

— Майя Тихоновна сказала. Хотя нет, это еще до завтрака было.

— Так, информация гражданки Даро Майи Тихоновны, так и запишем. А она сама что делала?

— Я не знаю. Может, на кухне была или где-то в саду…

— А брат Шилова Георгий так до самого обеда и не появлялся?

— Нет.

— Но потом, когда уже стало известно о смерти, он говорил, как провел тот день?

— Мне — нет.

— А вы с ним что — не дружите?

Корсаков пожал плечами.

— Не так он, значит, свободомыслящ, как его брат-всепрощенец, — усмехнулся Сидоров.

Корсаков упорно молчал.

— Ну а что делал этот ваш секретарь?

— Файруз появился раза два в саду. А потом куда-то уехал на машине.

— Куда?

— Он мне не докладывал. Спросите у него сами.

— Когда он вернулся?

— Незадолго перед тем, как на дачу приехала милиция.

— Если потребуется, подтвердишь на очной ставке, что Файруз уезжал на машине и ехал по шоссе в то самое время, когда там убили Шипова?

— Но он мог по другому шоссе ехать в город! Спросите у него сами.

— Спросим. Но ты подтвердишь?

— Да, — Корсаков опустил голову. — Да, да!

— Не ори.

— Значит, вы нас в убийстве подозреваете? — Корсаков смотрел теперь на сыщика. — Нас? С самого начала?

А про сумасшедшего вы нам солгали? Специально?

— Мы привычки такой не имеем — лгать. — Сидоров прищурился. — Это вы вот любители… Сумасшедший сам по себе, вы — сами по себе. Когда его поймаем, и с ним все разъясним, а пока… Можешь своим там передать открытым текстом: я это дело раскрою во что бы то ни стало.

И на все эти там ваши звания, известность и славу мне плевать с тридесятой колокольни. Пока у меня Генеральная прокуратура и ГУУР это ваше дело не очень-то и затребовали — своих, видимо, в столице выше крыше, ну, значит, это мой крест. И ежели мне для дела по-свойски с кем-то потрепаться придется, как вот с тобой сегодня, то…

А там жалуйтесь на меня хоть в ООН. Граница — вон она, через болота. Так что дальше границы меня не пошлют, а разжаловать-то — у нас тут все равно работать некому. Так что — жалуйтесь. Тут человек убит. Зарезан, как кролик.

И все на моем участке. А вы ни на грош следствию помочь не хотите. Что я с вами, цацкаться буду?!

Мещерский едва успел отскочить от двери: Корсаков, видок был у него — краше в гроб кладут, вылетел из кабинета точно пушечное ядро.

— Вам плохо, Дима? — участливо осведомился Мещерский. — Он что, плохо с вами разговаривал? Грозил? Что вы ему сказали?

— Поехали отсюда! — Корсаков стиснул его руку. — Это просто ненормальный. Маньяк. Представляете, он обвинил меня в том, что я убил Андрея! Вот так взял и без всего — словно кнутом по лицу. Сказал: мы все для него — нули, он нас всех подозревает в убийстве и… Господи боже, никогда не думал, что мне захочется въехать кому-то по зубам! Но я.., я просто растерялся от неожиданности.

— Если бы вы его ударили, вас бы точно арестовали за хулиганство. — Мещерский быстро потащил его к выходу. — Тише, он же все слышит! Поехали, а то он еще передумает. Неужели и с Григорием Ивановичем так беспардонно посмеют обращаться?

— Они и его подозревают, — сообщил Корсаков. — Всех, он же сказал. Всех, кроме…

— Кроме?

— Да кроме вас и Вадима. Можете считать, вам крупно повезло, что вы оказались тогда в милиции. — Корсаков покачал головой и вымученно улыбнулся. — А я думал, что алиби только в детективах бывает нужно. А получается, кто его не имеет…

— Глупости все это. Заранее подготавливают себе алиби только самые недалекие умы. Даже в детективах. — Мещерский тоже улыбнулся в ответ.

— Да?

— Точно, — Мещерский уже открывал дверь. — Стопроцентное алиби — это самый веский повод к подозрению. Парадокс, скажете? По крайней мере я так считаю.

Это искусственное нагромождение причин и следствий, которые вроде бы опровергают возможность конкретного лица совершить что-либо в конкретном месте в установленные временные рамки, но…

— Что? — Корсаков смотрел на собеседника с тревожным интересом.

— Эта искусственная стройность и безупречность всей логической цепи и должна настораживать в первую очередь. Природа — иррациональна. А в нашей последовательной жизни властвует хаос. Даже наука сейчас появилась такая — хаусология. Словом, на всякую причину находится антипричина, на всякое следствие — антиследствие, а в результате — все течет, все меняется. И постоянства нет ни в чем. Вот почему я не верю в стопроцентные алиби, Дима.

— Даже в свое собственное? То, что вы во время убийства находились там, где это могут подтвердить многие свидетели?

Мещерский улыбнулся, давая понять, что шутит.

— Надо выпить. — Корсаков с силой захлопнул за собой дверцу «Хонды», поймал взгляд Файруза и только махнул рукой. — Григория Ивановича дождемся и прочь от этого клоповника. Сейчас отниму у Алиски бутылку и напьюсь в стельку. А кстати, интересно…

— Что интересно? — Мещерский увидел, как дверь клоповника растворилась и на пороге появился невозмутимый и спокойный Григорий Зверев.

— Да вот когда этот милицейский Малюта на меня там набросился, я вдруг вспомнил, что в то утро Новлянский ходил за Андреем точно приклеенный. А прежде Петька такой общительностью не отличался. Вот меня и заинтересовало, что именно ему потребовалось от Андрея именно в то утро: вы не спрашивали его?

— Я впервые от вас это узнаю, Дмитрий.

— Тогда поинтересуйтесь. Только не так грубо, как этот жандарм.

Глава 16

РЕЕСТР ЗАГАДОК

Когда Сидоров и К° отбыли в отдел, когда страсти в доме понемногу улеглись, когда Марина Ивановна Зверева впервые за эти дни сошла в столовую завтракать, когда превосходный кофе прояснил туманное сознание и подстегнул угаснувшее воображение, словом, когда все эти факторы, чудесным образом совпав, сплелись в единое целое, Вадим Андреевич Кравченко решил твердо и бесповоротно: пора наконец без суеты и спешки составить свой личный реестр событий и наблюдений, свидетелем которых ему и Мещерскому довелось быть.

Для подобной умственной медитации требовалось уединение, и он не нашел ничего лучшего, как покинуть дом и сад и направиться к артезианскому колодцу. Именно там, на месте убийства Сопрано (как ему представлялось), его обязательно должно было посетить детективное вдохновение.

Кравченко терпеть не мог логики — даже в Институте имени Патриса Лумумбы, в котором он с грехом пополам учился по настоянию своих родителей, некогда имевших возможности устроить туда сына, схлопотал по этому предмету жирный «неуд». И еще он терпеть не мог, когда в его умственные процессы вмешивались посторонние.

А посему, добравшись до ТОГО САМОГО МЕСТА, он решил действовать так, как ему уже давно хотелось. Скинул куртку, примерился, прогнулся назад, словно собираясь сделать гимнастический мостик, и.., опустился сначала лопатками, а затем и всей напрягшейся от усилия спиной на горячий от солнца металлический «крест» — крышку.

Голова и руки безвольно свисали вниз, ноги носками упирались в землю. Он продвинулся чуть вперед, и ноги тоже свободно свесились. И теперь он ЛЕЖАЛ НА ТОМ САМОМ КОЛОДЦЕ, так же, как и тот, кого истекающим кровью взгромоздили сюда четыре дня назад. Только живому тут было гораздо неудобнее.

Он напряг шею, приподнял голову: солнце сегодня хоть и яркое, но светит уже по-осеннему. Направо — кромка кустов. В густой зелени тут и там уже мелькают золотистые, оранжевые листья, красные огоньки спелых ягод боярышника. Небо высокое, вылинявшее — серо-голубое, а со стороны озера ползет лохматая туча-шарик. Снизу из колодезной глубины несет прохладой и сыростью — хоть и на самом дне, но вода там, видно, все же осталась.

Кравченко закрыл глаза, расслабился. Попытался хоть на мгновение полностью слиться и с этим колодцем, и с осокой у его основания, и с боярышником, и с молодыми соснами на холме. Спина ныла, в голове уже шумело от прилива крови. И тут — яркая вспышка. Ослепила и.., погасла. Только легкий туманчик клубился, а затем и он растаял в солнечных лучах — смутное озарение, увы, так и не превратившееся в догадку.

Он поднялся, поудобнее уселся на колодце, достал из брошенной на траву куртки блокнотик и черный фломастер, позаимствованные из кабинета Файруза. Провел вверху черную траурную полосу.

Вот на листочке появился первый кособокий крестик.

Далее они заполняли собой бумажное поле, превращая его в миниатюрное кладбище. И каждый что-нибудь да означал. Первый: «Кошмар с расчленением трупа». Второй — «испуг Зверевой и вызванная им реакция — письмо». Тут Кравченко на минуту задумался и потом вывел: "Ее замешательство от нашего быстрого приезда. Примечательная фраза: «Меня ничто не беспокоит. Я никогда прежде не была так счастлива». В центре кладбища появился пузатый нуль:

«Она сознательно меняет свое первоначальное намерение обезопасить себя. Почему?»

Затем на листе появились фразы и слова, начертанные вроде бы беспорядочно и хаотично, так, как приходили на ум:

«Кто-то бродит в доме по ночам».

«Разорванный шарфик».

«Синяки, появившиеся до…»

«Волна ненависти».

«На ее дне рождения впервые во всеуслышание объявили о выигранном наследстве».

«Кому понравится, если его считают кастратом?»

«Любовник, ставший преданным другом дома».

«Падчерица-дурнушка любит очень красивого человека».

«Брат, засыпающий под взглядом дуче».

«Парень, не терпящий, когда его сестра пьет и исповедуется посторонним».

«Старуха, вырастившая детей дирижера».

«Иранец, но не мусульманин».

«Пересохший колодец. Возложение тела».

«Психопат, сбежавший из…»

Слово «УБИЙСТВО» он поместил в нижнем углу листа.

К нему от черты сразу же потянулось множество параллельных линий. Каждая обозначилась соответствующей буквой: Н — НАСЛЕДСТВО, Л — ЛЮБОВЬ, Р — РЕВНОСТЬ, снова Н с цифрой 2 — НЕНАВИСТЬ, 3 — ЗАВИСТЬ, Н с цифрой 3 — НЕУСТАНОВЛЕННЫЙ МОТИВ.

Тут же появился крестик: «Она снова меняет первоначальное намерение теперь уж под влиянием обстоятельств: нанимает нас для розыска убийцы. Почему? Только потому, что мы под рукой или для подобного выбора существует особая причина?»

Следующий крестик: «Произошла ли фактическая подмена жертвы?» «Мог ли быть жертвой кто-то другой?»

А потом крупными буквами: «СТАНЕТ ЛИ ЖЕРТВОЙ КТО-ТО ЕЩЕ? ЕСЛИ ДА, ТО КТО: ЗВЕРЕВА ИЛИ НЕ ЗВЕРЕВА?»

Эту фразу он обвел. К фамилии певицы устремились стрелки от букв Н, Р, Н2, НЗ.

На листке уже оставалось мало места. Почерк стал более убористым:

«В доме известно всем: версия об убийстве Шипова сбежавшим сумасшедшим критики не выдерживает».

«Майя Тихоновна подслушала нашу беседу со Зверевой».

«Кто-то видит в нас союзников, кто-то — врагов».

«Любовник допрошен с пристрастием. Расскажет ли он свои впечатления? Утаит ли? Что именно?»

«Внешне они друг друга совершенно не боятся».

«Маленький фашист спит на ЕЕ пороге».

«Собаку на ночь запирают в кухне».

«Куда делся из спальни тот, кто ее напугал? Был ли он вообще?»

Листочек был исписан. Кравченко перечитал все, что на нем уместилось. Потом нарисовал на обороте два круглых нуля и огромный вопросительный знак. Подумал-подумал, и у нулей выросли ножки, ручки с пальчиками-растопыркой. Потом появились точка, точка, запятая, рот-палочка до ушей и сами уши, круглые, точно лопухи.

Он созерцал портреты с видимым удовольствием. Вот одному человеку фломастер вложил в руку пистолет-кочергу: легендарный «деррингер». А второму — скрипичный ключ.

Человечки смотрели на Кравченко выжидательно и ехидно. Они явно были себе на уме.

Он спрятал листок в карман, наклонился за курткой.

Внизу на бетоне еще сохранились темные потеки. Крупная мясная муха, уже по-осеннему снулая и ошалевшая, привлеченная запахом протухших кровяных шариков, описав восьмерку, спикировала на колодец.

Глава 17

БРАТ И СЕСТРА

На обратном пути Кравченко встретил Новлянского.

Тот стоял на холме и издали созерцал место убийства мужа своей бывшей мачехи. На этот раз «яппи» был одет в джинсовые шорты-"бермуды" и растянутую хлопковую кофту с подвернутыми рукавами. На макушке едва держалась бейсболка цвета хаки козырьком назад. В руках он сжимал пластмассовый шест с сетчатой корзиной — некое подобие сачка — и плоскую коробку с выдвижной стеклянной крышкой.

Кравченко решил, что вот наконец-то Пит попался во время своей излюбленной охоты на бабочек или… Убийцу тянет на место преступления — банально? Однако подобные факты общеизвестны: любопытство сгубило кошку.

— Позагорать решил? — Новлянский оперся на свой шест как на посох, сгорбился. — Тихое местечко.

— Слишком тихое. — «Что-то не помню, чтоб мы с тобой на брудершафт пили, Пит, ну да ладно».

— Раньше — давно, правда — колодец работал: кнопку сбоку нажимали, и вода по трубке шла. — Пит надвинул козырек бейсболки, глаза его исподлобья изучали Кравченко. — Воду мы, конечно, ту не пили, а ходить к колодцу ходили. Еще с отцом.

— Зачем же?

— За бабочками, — Новлянский криво усмехнулся, — которые влагу любят.

Кравченко молчал, ждал.

— Да, давно его забыли, — Новлянский говорил медленно, прямо вымучивал из себя слово за словом. — Там такие стальные полосы на ободе, я помню, как их приваривали: еще мальчишкой за сварщиками подглядывал. Там сначала была сплошная крышка — люк, потом ее убрали — вода стала затхлой. А мы с ребятами сюда бегали на звезды глядеть. Знаешь, их в колодце даже в солнечный день видно.

— Говорят, что так. Они в воде отражаются, что ли?

— Я видел, — Новлянский подошел ближе, — Венеру видел. Марс, даже ковш Медведицы и Полярную. А однажды захотелось разглядеть получше их там, внизу. Наклонился и…

— Упал в колодец? — Кравченко насторожился.

— Не успел, но был близок. Знаешь, кто меня спас?

Князь Таврический.

— Зверев?

— Он самый, дядя Гриша. — Новлянский снова криво усмехнулся. — А потом Марина быстренько договорилась со сторожем, вызвали сварщиков и закрыли колодец той решеткой. Потом и насос сняли. Я думал, она нарочно это сделала, мне назло. А потом понял, что она хотела мне только добра.

— Давно это было?

— Мне в то лето исполнилось двенадцать.

— Большой мальчик, — теперь усмехнулся Кравченко. — Достаточно большой, чтобы не огорчаться по таким пустякам, как звезды в колодце, которые нельзя больше видеть.

— Я до четырех лет не говорил, — сказал вдруг Новлянский, обошел собеседника и начал спускаться с холма.

Мимо него, вихляясь в воздухе, метнулась пестрая крапивница. Он не обратил на нее внимания.

Кравченко направился своим путем. "Если идти вот так неторопливо, то получается, что от дома до колодца — минут двадцать, — прикидывал он. — Бегом — и того меньше. Предположим, убийца и Шипов оказались на шоссе… Или все-таки он подкарауливал Сопрано там?

Маловероятно. Если только специально встречу назначил.

Тоже вроде маловероятно. Не следил же он за ним, не полз по траве по-пластунски? А может, и следил, а может, это и ОНА была…"

Кравченко стоял теперь на холме, смотрел на черепичную крышу дома, выступающую среди зелени.

"Все равно, убийце, кем бы он ни был, и пятнадцати минут хватило, чтобы после ВСЕГО этим вот путем вернуться бегом в дом, отмыть кровь — если что-то попало на одежду, переодеться… Стоп. А кто из дачников переодевался? Да вроде никто. Или.., нет, переодевался этот вот Пит, переодевалась Алиса — то в брюках и куртке была, а потом, когда милиция приехала, уже в джинсовом сарафане вышла. И… Майя Тихоновна тоже переодевалась. Но при ее-то габаритах от колодца особо бегом не двинешь.

Удар Шилову нанесли неожиданно, в тот самый момент, когда он взглянул вверх. Получается, кто-то все отлично рассчитал: увязался вслед за ним, заботливо захватив с собой «колюще-режущий инструмент», завел его на дорогу и там, указав на пролетающую птицу, самолет, сплетение веток над головой, заставил… Правдоподобно, но как-то все больно сложно. Много канители разной. И почему все произошло именно на шоссе? Что мешало столь предусмотрительному и хладнокровному неизвестному совершить убийство непосредственно за кустами, на поляне?

Ведь на дороге его любой проезжающий мимо дачник, любой охранник мог застукать. Зачем же так рисковать?

С таким же успехом, если они пришли сюда вместе, убийца мог под любым предлогом зазвать Шилова к колодцу и «указать ему на птичку» прямо там. И не тащить потом тело, множа против себя улики. А он отчего-то предпочел тащить… Значит.., значит, либо преступление произошло спонтанно — убийца просто воспользовался благоприятной возможностью, — либо.., он хотел убить Сопрано именно на дороге".

Кравченко тяжко вздохнул: ерунда какая-то. Нелогично, как Серега скажет. Он сел на траву. У ног его суетились муравьи — осень на носу, пора готовить родимый муравейник к дождям и холодам. Запасать впрок дохлых гусениц, коптить жуков на солнышке, вялить бабочек… Слишком много в этом деле насекомых. Серега говорил: Зверевой в кошмаре муравьи привиделись. А сын ее первого мужа бабочек сачком хлопает. Бабочек…

Итак, о колодце заколоченном Пит и его сестра знали с самого детства. И Файруз, и Корсаков, и аккомпаниаторша — они бывали прежде на даче. И Зверев знал и его сестра тоже. Марина Ивановна… Кравченко сорвал травинку, сунул в рот — горькая. Как коровы такую гадость жрут?

Марина Ивановна, между прочим, тоже переодевалась в тот день. И шарфик ее… Он снова извлек из кармана смятый «реестр», и на оставшемся утлом клочке чистой бумаги появилось: «Певица была счастлива четыре дня. А после смерти мужа поняла, как она его любила».

Возле задней калитки он увидел Алису Новлянскую.

Она зацепилась за сломанный засов рукавом свитера и пыталась освободиться.

— Разрешите помочь? — Кравченко подошел к ней.

Она быстро обернулась, глаза ее расширились. Он почувствовал, что от нее пахнет алкоголем.

— Вы всегда так подкрадываетесь к людям? — Она дергала свитер.

— Только к тем, кто мне очень симпатичен. Дайте я.

Вы так только порвете. — Он начал распутывать нитки. — Тут затяжка маленькая, потом легко иглой вправите. А смазку бензином ототрете.

— Пропала одежда. — Она потерла испорченный рукав. — Повод купить обновку. Вы, Вадим, любите покупать новые вещи?

— Нет. Я старые вещи люблю. Привыкаю к ним. — Кравченко смотрел на девушку сверху вниз: в тонкой ниточке ее белесого пробора были заметны чешуйки перхоти.

— А жена ваша любит?

— Тоже нет. Жены.

— А подружка? Или ее тоже нет? Вы у нас такой нелюдимый, да?

— Я спокойный, нежный и влюбчивый. — Кравченко усмехнулся:

— Подружки из меня веревки вьют. Негодяйки.

— Вы сейчас говорите, как Григорий Иванович. — Она облизнула губы. — Его тоже — спрашиваешь серьезно, а он шутит.

— Я не шучу, а правду говорю.

— И он тоже правду говорит. Всегда. Всем.

Они медленно шли по дорожке к диванам-качелям.

— Мне сейчас ваш брат сказал, что в детстве Григорий Иванович его спас — не дал в колодец загреметь.

— Пит всегда лез куда не надо, — Алиса нахмурилась. — Вы его где видели?

— Там на холме. Он на свою охоту отправился.

— Дурак.

— Вы не очень-то ласковы к нему.

— Принесите мне выпить. — Она уселась на диван. — Петька наверняка Агахану велел следить, чтоб я не подходила. А мы его обманем. Если джин кончился, выберите мне что-нибудь на свой вкус.

Кравченко как истый джентльмен направился в дом, нашел бар в гостиной и, поколебавшись, налил в бокал розового мартини.

— Ну-ка, что вы принесли? — Ее глаза алчно заблестели. — Фу, мерзость приторная.

— Вылить? — Он сделал вид, что собирается выплеснуть жидкость на траву.

— С ума сошли! — она выхватила бокал.

«Алкоголичка конченая», — подумал Кравченко и заметил:

— Я решил, что коньяк слишком крепок для вас, ром пополам с боржомом — слишком цинично, ликер — пошло, сухой мартини.., да боже мой — кто сейчас не дует сухой мартини? Водку — мы не настолько с вами близки…

Ну а больше там ничего не было, только столовые вина.

Алиса фыркнула.

— А потом мне сказали — у вас проблемы со здоровьем. Может, и вообще не надо было вот это самое…

— Доложили, что у меня язва желудка? Сергей ваш доложил?

— Не помню кто.

— И вам стало противно, когда вы узнали? — Она даже не пила, а как-то высасывала жидкость из бокала, словно боялась лишиться хоть капли.

— Почему противно? Просто тревожно за вас.

— А вам бы захотелось спать с женщиной, которая иногда кровью в унитаз блюет? — Алиса посмотрела на солнце сквозь ополовиненный бокал.

— С вами? — Кравченко скрестил руки на груди. — Да с удовольствием, только скажите, когда и где.

— Вы.., ты. — Она снова фыркнула, как кошка-альбиноска, засмеялась довольно. — С тобой я не буду. Ты герой не моего романа, Вадюлечка.

— Меня Вадим зовут. Ты брата почаще Питом зови, ему на аглицкий манер идет.

— Давайте лучше на «вы», а? — она прищурилась. — У нас так лучше выходит. А вы любите Альберта Сорди?

Кравченко молчал.

— Ну же, вы любите Альберто Сорди?

— Так же, как новые вещи.

— А знаете, он для меня очень много раньше значил.

Я в него с пятнадцати лет — вот так, по самые ушки. Да, да — увидела на экране, и все — готово дело. Когда мы в Италию, к Марине уехали, я там прямо с ума сходила.

В Рим моталась, неделями на улице Друззо, где он виллу купил, дежурила. А он ведь, между прочим, долго не женился. А когда ему было двадцать, у него был роман с известной актрисой Паньяни. Она его на четырнадцать лет была старше, а он по ней сох. Представляете? И с ним они жили почти десять лет. Марина ни с кем так долго не выдерживала. Только с моим отцом.

— С Шиповым они могли еще дольше прожить, если бы его не убили.

— С этим? — Алиса презрительно хмыкнула. — Нет, я лучше про Сорди дальше расскажу. Он ведь едва не разрушил брак Феллини с Джульеттой Мазиной. Не верите? Он в нее врезался на съемках «Белого шейха». Бегал, ухаживал, в ногах валялся. Феллини, когда узнал, выгнал его, а был самый близкий друг, они еще с войны дружили. И в «Сладкую жизнь» он его не взял, а ведь написал сценарий специально для него. Федерико сам Марине рассказывал, когда мы у него гостили, — такой чудный старикан, такой проказник — все попки, попки женские на уме были. Я когда смотрю этот его фильм, все время представляю, как бы Альбертони там сыграл. И Мазина его наверняка любила — он такой ведь мужик бесподобный, такой красавец. И потом они ведь ровесники были. Не то что его Паньяни — старуха… Вообще, эти старые стервы, — Алиса высосала все до конца и швырнула бокал в траву, — эти пожилые шлюхи, они же.., они же просто смешны! Ей пятьдесят лет, пятьдесят два даже, челюсти пора у протезиста ремонтировать, а она вешается на шею первому встречному придурку, который.., который…

— Вы, Алисочка, всех женщин, кому за пятьдесят, не жалуете или только одну… Паньяни?

— Кравченко положил руку на спинку дивана.

Алиса приблизила лицо к нему и вдруг сдавленно хихикнула:

— Марина — ужасная баба. Не делайте таких жутких глаз. Это я комплимент ей отпускаю. У-жас-на-я. Можете так и передать своему.., приятелю в милиции. А они по простоте душевной думают, что она богиня неземная. Ваш Сереженька тоже точно на икону на нее готов молиться.

А она.., она женщина. — Алиса придвинулась еще ближе. — Это все из-за денег?

— Что из-за денег?

— Ведь милиция думает, что кастрата из-за денег убили, да? Из-за наследства? Кто-то из нас убил? — Она была не так уж и пьяна. Кравченко насторожился.

— Они мне ничего такого не докладывали.

— А, слушай, брось. Не докладывали — Она потрепала его по колену. — А твои-то мозги на что? Или у тебя их тоже нет? Не верю. Ты умный, Вадюля. Ты тоже так думаешь. И милиция… Психа какого-то они ищут — смех да и только! А зачем тогда Гришу забрали? Он же ее брат. Теперь и ежу ясно. — Она стукнула кулачком по дивану. — Да как они смеют его в такой подлости подозревать?!

— Ну, если на то пошло, они и Корсакова забрали.

— Димон загремел за компанию, потому что он с ней спал, — Алиса махнула рукой. — Дурачок наивный. Влюбился — тоже мне, второй недозрелый Сорди. Она с ним бедному Генриху рога наставляла. Мы все еще удивлялись: взять себе в кровать такого тюленя!

— С кем это вы удивлялись?

— Да все — Майка, тетя Шура. Ну, висла б на своем Агахаше. Этот хоть целый гарем перетрахает — не устанет.

Да, да, а ты и не знал? Агахаша-шейх такой у нас любвеобильный. — Она снова захихикала. — Дома-то, естественно, тихоня деловой, а на воле… Как-то раз в Амстердаме пошли мы в ночной клубешник: я, один мой приятель, Пит с проституткой и он с… Ладно, потом расскажу тебе про шейха, а то ты что-то оживился, смотрю.

— Корсаков, по-моему, тоже впечатление скромника не производит, — быстро заметил Кравченко.

— Зануда он страшная. А сейчас и совсем у него мозги съехали. Только в одном я его уважаю: Марину-то ведь он первый бросил. Сделал ручкой и addio!

— Отчего же у него мозги съехали? — Кравченко слушал все внимательнее.

— Если бы на твоих глазах твою жену с ребенком в лепешку расплющили, у тебя что, все бы дома остались? — Она вздохнула, и Кравченко снова почувствовал запах алкоголя.

— Жену с ребенком? Значит… Корсаков женился, и поэтому они с Мариной Ивановной расстались?

— Ну да! Я когда узнала — хохотала, чуть не лопнула:

Марина-то его и на Антильские острова таскала, и машину ему подарила, и по ресторанам, и в Ниццу.

А он взял и наплевал: в девчонку втюрился. Да я ее знала — скрипачка одна, Наташка Краснова. Она в Московском симфоническом оркестре играла. Так, ничего особенного, и музыкант посредственный. Оркестровочка и только. А он, Димка, прямо на руках ее носил. Она быстренько от него подзалетела. Между прочим, они в Италии познакомились: он у нас жил, а она… Ее оркестр на гастроли приехал, и Марина решила им воспользоваться: задумала на радио вместе с ним записать «Орлеанскую деву».

Ну а Димка как про ребенка-то узнал, взял и записал себе в паспорт кое-что прямо в консульстве. Машину загнал, деньги у него появились, они с Наташкой и махнули домой сразу после гастролей. Потом ребенок у них родился, все хорошо шло. А потом.., она вместе с ребенком ехала Димку в аэропорт встречать — он снова в своем джазе деньги начал заколачивать для семьи. И попала в аварию.

А он ехал мимо из Шереметьева и увидел их там.., прямо на дороге. Ну и… С тех пор даже на фотографии их глядеть не может. Слышали, он все время «Шехеразаду» на кассете крутит?

— Да, он музыку все время какую-то ставит.

— «Шехеразада» в исполнении Московского симфонического. Всегда одна и та же запись. Там соло на скрипке на тему Шехеразады его жена играет. Только так он Наташку и вспоминает, а на фотографии смотреть не может.

Это что, нормальный человек, по-вашему?

Кравченко не отвечал. Новлянская оттолкнулась от земли и медленно закачалась на своем диване.

— Конечно, пережить такое — никакого здоровья не хватит. Марина жалеет его, не пригласи — он сопьется или еще чего хуже. С него теперь станется. Хотя сейчас Димка вроде бы отошел немного. Год он вообще никого видеть не хотел. Она, когда узнала, сочувствовала, звонила ему, так, уже по-дружески, но он к нам не ездил. Тоска грызла, да и стыдно, наверное, было. А вот сейчас вроде бы ожил немножко. Вы не смотрите, что он там смеется, или улыбается, или еще что, — это у него маска такая. Когда его не видят, или ему кажется, что не видят, он совсем другой.

— А вы-то откуда знаете, Алисочка? — Кравченко отметил, как незаметно они перескакивают с «ты» на «вы» — и все с ее подачи.

— А я подглядывать за всеми люблю. — Новлянская снова оттолкнулась носком туфельки от земли. — И многое замечаю. Вот Димочку преспокойно можно заподозрить, что он кастрата мог прикончить — с больной-то головы. Так и скажите своему приятелю в милиции. Он способен, потому что тронутый. А Гришу… Григория Ивановича пусть не смеют подозревать! Он ни в чем не виноват. Он честнейший человек, рыцарь.

— Шипов никогда не был тем, кем вы его упорно зовете, Алиса Станиславовна, — Кравченко нагнулся и поднял бокал с травы. — Зачем вы так, а?

Она зло усмехнулась.

— Ненавижу его. Даже сейчас ненавижу. Щенок. Он всему причина. Он! Мы так жили, так чудесно жили все вместе. Марина была такая… — она закусила губу. — Мы были все одно целое, одна семья. А стоило появиться этому заморышу…

— Но ведь сначала появился Корсаков. А к Корсакову вы ведь так свою мачеху не ревнуете. Почему?

Она вздрогнула, точно ее хлестнули, и вдруг покраснела.

— Что вы.., что ты еще плетешь? Кого это я ревную?

— Марина Ивановна вырастила вас с Петром. Признайтесь, вы очень любили ee!

— Я любила своего отца.

— А мачеху?

Щеки Новлянской залились краской еще гуще.

— Знаете, Алиса, — Кравченко провел пальцем по ее волосам. — Вы, если вас невзначай в милицию или в прокуратуру пригласят, не кричите там на всех углах, что вы убитого ненавидели.

— Они не посмеют меня ни в чем таком подозревать!

— Почему же?

— Потому что подозревать не в чем. — Она дерзко улыбнулась. — Так вы скажете своему милиционеру, что Димка — тронутый?

— А вы сами ему это сказать не желаете?

— Она же не мне — вам деньги платит, чтобы вы нашли ей того, кто зарезал кастрата.

— Он был не кастрат! И мне деньги не за доносы платят.

— А вы все же постарайтесь, проявите усердие. — Алиса легко поднялась на ноги. — А то я шепну Марине, что вы не желаете исполнять свои прямые обязанности. Да еще вон в постель меня пытаетесь затащить. Детектив!

Кравченко чуть не послал ее, но сдержался. Смотрел, как она идет к дому. И вдруг она круто повернула назад.

— Вадим, вы что.., обиделись на меня?

Он встал — дама все же, нельзя быть невежливой скотиной.

— Обиделся, да? — Она виновато заглянула ему в лицо. — Ну, прости. Я не хотела, просто болтнула по глупости. У меня всегда так. Пит на меня постоянно орет, и Майка тоже. Язык мой — враг мой. А потому что хочется сказать правду, а получается, словно я со всеми намеренно собачусь.

Кравченко снова увидел ее пробор, полный перхоти, захотелось отпихнуть ее от себя и…

— Вот и тебя я тоже обидела. — Она взяла его за руку. — Горячая какая ладонь. И сам ты как пружина. — Она провела рукой по его плечу. — Вообще ты молодчина, по утрам вон бегаешь, я видела… Фигура у тебя что надо. Марина умеет выбирать себе мужиков. Нет-нет, не подумай, — она улыбнулась грустно. — Я не начинаю опять, как Пит скажет. Просто.., что и говорить: умеет она это самое.

И мужья у нее какие были, и секретарь, и любовник, и даже вот детектив, — она снова погладила его — точно кошку, по-хозяйски. — А ты ведь найдешь ЕГО, я верю. От такого, как ты, никто не скроется. А хочешь, я тебе помогу?

— В чем? — Кравченко высвободил свою руку из ее влажной ладони.

— Хочешь, будем вместе искать убийцу? — Она все заглядывала ему в глаза. — Я ведь многое замечаю, я очень , наблюдательная. А тут все с ума посходили. И словно гроза в доме собирается. И все боюсь чего-то… Ну хочешь, мы будем вместе с тобой в этом деле вот так? — Она сжала два пальца и продемонстрировала Кравченко.

— А зачем его искать? — Он чувствовал: зря сейчас скажет то, что скажет. Необдуманный это шаг, вредный, но сдержаться уже не мог:

— Зачем искать убийцу, когда все и так ясно: достаточно шепнуть кому надо, что Корсаков мог это самое сделать, а Зверев Григорий Иванович не мог.

Новлянская опустила голову. Потом взглянула словно бы с сожалением, но во взгляде ее, холодном и блестящем, так напоминающем теперь взгляд ее брата, он прочел, что нажил себе в этом доме смертельного врага.

— Людей, предлагающих помощь от всего сердца, обычно принято благодарить тоже от всего сердца. Так меня еще мамочка учила. Ну что ж, — она вздохнула. — Отлично поговорили. И главное, все теперь стало на свои места. Да, Марина умеет выбирать, мастерица она, — глаза ее сверкнули уже бешенством. — Ничего не скажешь — выбрала себе! Муж — паралитик, любовник — неврастеник и кастрат, секретарь — кретин, а вышибала — цепной пес!

— Марина Ивановна первым из всех нас выбрала вашего отца, Алиса Станиславовна.

Она замахнулась и — он не стал защищаться — ударила ему в грудь кулаком, и сила удара была весьма ощутимой для такого хрупкого создания. Однако не удержала равновесия и, если бы Кравченко не подхватил ее, шлепнулась бы на траву.

— Пить с утра вредно. — Он подтолкнул ее к дивану, но она вырвалась и, спотыкаясь, побежала к дому.

Глава 18

БИБЛИЯ ЧАЙКОВСКОГО, ИЛИ СОЛО НА РОЯЛЕ

К полудню напряженное ожидание в доме достигло апогея. Внешне все вроде бы шло, как и обычно в эти траурные дни: приглушенные голоса, вкрадчивые вопросы и мягкие заботливые ответы, осторожно-предупредительные жесты. И вежливость, вежливость без конца. НО…

По их лицам Кравченко читал словно по книге: КАК ОНИ ЖДУТ возвращения Корсакова и Зверева. Как им не терпится убедиться собственными глазами в том, какими те станут после первого настоящего допроса. «Быть может, кому-то из вас хочется, чтобы вся вина за убийство Сопрано, — думал он, — свалилась на тех, кого действительно легче всего заподозрить: брата-наследника и любовника-отставника. Если они, конечно, сами тут руку не приложили…»

Однако изнывали в ожидании новостей все домочадцы по-разному. Марина Ивановна, к примеру, не покидала гостиной и то и дело вставала с дивана и подходила к панорамному окну на террасе, прислушиваясь — не раздастся ли шум мотора.

Георгий Шипов скучал на ступеньках террасы в гордом одиночестве. Бультерьер Мандарин, облаяв через ограду прошмыгнувшего кота, подбежал к хозяину и вспрыгнул ему на колени. Шипов обнял собаку, гладил ее, тормошил, потом достал из кармана куртки резиновый мячик и подбросил высоко в воздух. Мандарин кинулся ловить. Рыча, грыз мяч, потом слюнявый и мокрый мяч снова подпихнул хозяину. Тот снова бросил. Так они играли довольно долго, и впервые за эти дни лицо Шипова просветлело.

А в гостиной Майя Тихоновна и Петр Новлянский вели вполне светскую беседу, однако тоже все время чутко прислушивались к чему-то. И Кравченко оставалось только дивиться тому, о каких высоких материях способны были рассуждать эта толстуха-аккомпаниаторша и этот желторотый бизнесменчик с сачком. «Ну, он как-никак сын знаменитого дирижера, в такой семье вырос, наверняка с детства музыке учили, да, видно, не в коня корм. А на то, чтобы вот так языком трепать — знаний хватает», — ревниво размышлял он, потому что для него предмет их беседы был подобен китайской грамоте.

А говорили они ни много ни мало как об отличиях итальянской оперы-серпа, серьезной от оперы-буфф — комической, творчестве Кристофа Виллибальда Глюка [2] и его оперной реформе, причем оживленно спорили, не сходясь в ее оценках. Майя Тихоновна долго распространялась о постановке «Париса и Елены», Новлянский с ледяной улыбкой подметил, что либретто, "написанное несравненным Кальцабиджи [3], действительно выше всех похвал".

Зверева отошла от окна и села на диван напротив них.

— Что же их так долго нет? Ведь их еще утром забрали.

Вадим, успокойте меня, ведь их.., не могут там оставить?

Ведь это противозаконно, вот так ни за что задерживать?

— Конечно, противозаконно. Никто этого сделать не посмеет, — угодливо поддакивал Кравченко: ему хотелось послушать рассуждения «яппи», неожиданно оказавшегося таким оперным знатоком.

«Как мы еще плохо вас знаем, — думал он. — А каждый тут замочек с большим секретом. Вот и Пит тоже. Серега его коммивояжером простым представил с чудаковатым хобби, наглецом, презирающим быдло. А ты.., ишь ты, и вправду „право имеешь“, как папаша Достоевский говаривал. С таких-то высот презирать можно: Глюк, Кальцабиджи, античная опера.., надо хоть в словарь заглянуть, кто такие, а то сидишь как с суконным рылом тут».

— А мне все же больше по душе «Орфей», Петька, — Майя Тихоновна даже ладонь приложила к необъятной груди, выражая тем самым степень своей приязни. — Это его величайшее творение, наверное. Как там у Пушкина?

«Когда великий Глюк явился и открыл нам новые тайны…» Божественная гармония. Как жаль, что никогда не представится нам возможность услышать его в исполнении Андрюши-бедняжки. А он ведь так мечтал… Мариночка, тебе что-нибудь дать? Может.., кофе сварить покрепче?

— Я с утра на таблетках, — голос Зверевой прозвучал неожиданно зло. — Мне ничего не нужно, благодарю.

— Орфей спустился в ад, — Новлянский поджал бескровные губы. — Впрочем, говорят, эта опера приносит несчастье. Я читал об этом где-то. Суеверия, конечно, но…

Может, и к лучшему, что все так вышло.

— Что? — Зверева резко обернулась к нему. — Что ты хочешь сказать, Петя?

— Лучше для всех нас, — Пит потупился, — что «Орфей» никогда не существовал для нас даже в проекте.

— Несчастья, Петюша, не нуждаются в приметах, — вздохнула Майя Тихоновна. — Они просто сваливаются на голову, как кирпичи, — и все. Приметы, суеверия — это, знаешь ли.., так, забава утомленного или совершенно не развитого ума. В наше время из нас выбивали всю эту мистику буквально с пеленок. И очень простым способом: пионерское детство, сбор металлолома, ударные темпы, комсомол, Кодекс строителя коммунизма чтоб от зубов отскакивал. Я в Гнесинское поступила в шестьдесят седьмом и в первую же сессию завалила знаете что? Историю партии.

Сейчас и представить-то дико, а тогда.., чуть не отчислили.

Зато потом из меня такая зубрила вышла, даже в ущерб специальным предметам я всю жизнь на эту идеологию налегала. А в результате артиста-то из меня не вышло, только ремесленник. Но зато мистики вашей ну ни на грош не осталось. Все вытравлено: полнейшее безбожие и безверие и остолопнейший атеизм — вот мой удел. Может, через него подольше сберегу сердце.

— А к гадалке отчего ж вы тогда ходите, Майя Тихоновна? — усмехнулся Новлянский и покосился на Кравченко, словно приглашая поучаствовать в разговоре.

«К бабуле Мещерского, что ли? — встрепенулся тот. — Выходит, они с певицей на пару туда…»

— Исключительно ради любопытства, Петюша, — толстуха махнула рукой, открещиваясь словно черт от ладана. — Я не верю ни единому ее слову и…

— И напрасно, Майя Тихоновна, вы так кичитесь своим безверием, — Пит теперь словно наслаждался тем оборотом, который приняла беседа. Даже бледные щеки его вдруг порозовели, точно он хватил стакан хорошего вина. — Может, грабите вы себя в чем-то самом главном.

Ведь все великие люди хоть немножко, а были мистиками.

А уж музыканты… Правда, каждый шел к вопросам веры своим путем, — он снова покосился на Кравченко.

А тот с усилием напряг память и — а, была не была! — выдал:

— Моцарт был масон, кажется? И градус имел немаленький?

— Кажется, кажется. Но еще большим мистиком был Бах. Тот даже в имени своем искал промысел божий. Если озвучить его немецкую фамилию ВАСН нотами через их буквенное обозначение, то это даст вот что, — Новлянский, сорвался с места, прошел в кабинет своего отца и взял на пианино «тусклый» аккорд. — Получается: си бемоль, ля, до, си — а это в музыке «фигура креста». Бах считал это чем-то вроде своего предопределения, РОКА. Мы с Димкой это однажды подробно обсуждали. Он даже хотел основательно заняться разбором последней головоломки Баха — «Искусство фуги», но…

— Постыдились бы с людьми так обращаться! — громко заметила вдруг Александра Порфирьевна. Она давно уже вошла в гостиную и вроде дремала в кресле, да, видно, вполглаза. Все с удивлением уставились на нее. — Да! Постыдились бы. У парня такое горе — семью потерял, ребенка-крошечку, только-только отходить начал, а его хватают средь бела дня и волокут в кутузку, — Александра Порфирьевна смотрела на Звереву, словно испрашивая ее одобрения. — Лучше б того пьяного шоферюгу посадили, который его жену с ребеночком переехал! Так ведь нет, не дождешься от них справедливости.

— Тот шофер погиб, тетя Шура, — сказал Новлянский. — В той же самой аварии. Да.., и тут судьба сама распорядилась. Ничего не поделаешь. РОК. А на чем это я остановился?

— На том, что у каждого свой крест. Даже у Баха. — Зверева зябко поежилась. — Дует что-то из окна. Вадим, будьте добры, там на перилах мой жакет. Если вас не затруднит, принесите, пожалуйста.

Кравченко вышел на террасу-лоджию. Отыскал требуемую вещь — жакет лежал на плетеном кресле. И вдруг не удержался, поднес к лицу, вздохнул запах — слабые духи, чуть приторные, наверное, итальянские, крашеная шерсть и женский пот — вот чем пахнут гении. Послышалось низкое глухое ворчание: бультерьер Мандарин, задремавший под летним диваном, высунул красноглазую морду и теперь скалился.

— Вам что надо? — на террасу из музыкального зала вышел Георгий Шипов.

— Ничего. Вот Марина Ивановна просила свой жакет.

— Я сам ей отдам, — Шипов протянул руку.

Кравченко, пожав плечами, вручил ему вещь. В гостиную они вернулись вместе. Шипов подошел к вдове своего брата и бережно укутал ей плечи.

— Спасибо, Егорушка. Ничего нового?

— Я звонил сторожам. Обещали дать знать, когда они будут возвращаться. Можно я тут присяду, Марина Ивановна?

— Садись-садись, — Зверева подвинулась в угол дивана.

Но Шипов сел на диванный валик рядом с ней и положил руку на спинку, словно хотел отгородить певицу от всех собравшихся в гостиной.

— А самым большим мистиком из русских композиторов, — Новлянский после паузы, в течение которой он внимательно следил за мачехой, продолжил свое повествование, — был, конечно, Чайковский. Марина, помнишь, как мы его Библию с тобой читали?

Зверева машинально кивнула.

— У Марины Ивановны в коллекции хранится одна из библий Петра Ильича с его собственными пометками, — вполголоса сообщила Кравченко Майя Тихоновна. — Остальные его библии в клинском музее, а эту Мариночке Нуриев подарил.

— Я запомнил там одно место, подчеркнутое Чайковским в Книге Исайи. — Новлянский прикрыл глаза и прочел наизусть:

— «Каждый пойдет, блуждая, в свою сторону, и ничто не спасет тебя». Там на полях против этих слов стояло несколько восклицательных знаков. Марина, помнишь? Видно, эта фраза его глубоко задела.

— Ну, догадаться-то нетрудно, что его задело, — усмехнулась Майя Тихоновна. — «Блуждать» — то и Петру Ильичу доводилось. Грехи молодости, и не только молодости… Он бы лучше по своим лакеям поменьше вздыхал и томился — по всем этим Евстафиям, Алешенькам Сафроновым, Осечкам Котикам, вот что! И поменьше бы с братцем своим Модестом в письмах откровенничал насчет этих своих склонностей. — Она зло прищурилась. — А то жену вон до сумасшедшего дома довел. Жена Чайковского Антонина Милюкова, — сообщила она Кравченко, — кстати, брошенная им на второй месяц после свадьбы, страдала сильнейшим эротическим бредом. Представляете? Прямо нимфоманкой была, а все из-за того, что…

— Майя, я прошу тебя, — Зверева откинула голову, коснувшись затылком руки Шипова-младшего. — Не будем сейчас это обсуждать.

— Ну конечно, правила гению не писаны! Гению позволено все! Нет уж, не все, дорогие мои. А то мистицизммистицизм! Что ж, и Библией зашуршишь, когда грехи за ноги на тот свет потянут, — аккомпаниаторша тяжко засопела.

— А я думаю, напрасно к юбилею Петра Ильича опубликовали всю эту его интимную переписку с братом Модестом. Зря, — Новлянский поморщился, — выдумали тоже — «Гений без купюр»! А может, как раз гений, как никто, нуждается в этих самых купюрах относительно своей частной жизни. Быдлу совершенно необязательно знать те подробности, которые гений при жизни своей считал необходимым скрыть. Мало ли кого он любил, с кем жил, о ком страдал, что ему нравилось, что не нравилось? Не ваше собачье дело, на то он и гений. А теперь каждый волен прочитать все это сокровенное, тайное и потом глупо, сально ухмыляться, пошлить, презирать и лицемерно жалеть его за «слабости». — Новлянский подался вперед. — А виноват в попустительстве этому интимному стриптизу в первую очередь брат Чайковского. Все письма такого рода он должен был сразу же сжечь — если был мужчиной, если любил брата. А не хранить их, чтобы каждый потом мог копаться в этом грязном белье и судить о том, чего понять ему не дано! Сжечь — и поставить крест на всех сплетнях.

Марина, я прав или не прав?

— Ты прав, Петя. — Зверева безучастно смотрела в окно. Шипов-младший чуть подался в сторону, чтобы не заслонять ей свет.

— Семья несет полную ответственность за честь, достоинство и доброе имя того, кто принес этой семье славу. — Новлянский говорил теперь так, словно это ему тут было пятьдесят лет, он был главой дома и читал нотации своему нашкодившему и нагрешившему сверх меры потомству. Вся манера его речи, построение фраз, сама поза резко отличались теперь от прежнего Пита. Несмотря на свои «бермуды» и растянутую кофту, он выглядел теперь взрослым, зрелым мужчиной, только еще очень юным внешне — словно Доктор Фауст, обретший вторую молодость.

И от этой необычной своей «юной зрелости» даже похорошел. — Семья отвечает и за то, чтобы после своей смерти гений унес с собой в могилу все тайны, которыми так дорожил при жизни. Вот почему я всегда против того, чтобы чужие, — тут Новлянский бросил взгляд в сторону Кравченко, — каким-либо образом принимали участие в делах семьи. Даже в тяжелые, скорбные минуты, даже когда это вроде бы идет на пользу.

— Оставь, Петя, пожалуйста, — Зверева слабо махнула рукой. — Ты прав во всем, но, пожалуйста, оставь.., это.

Кравченко напряженно слушал. «ЧТО-ТО ПОД ВСЕМ ЭТИМ КРОЕТСЯ, гений, слабости, семья как бастион, „блуждания“… Что-то все тут знают или о чем-то догадываются, но… Один ты как пень ни бельмеса ни в чем, ну же, думай!» — Он был вынужден скрыть свою досаду под вежливо-нейтральным замечанием:

— Должно быть, здорово владеть той самой книгой, которую так вдумчиво читал сам Чайковский. Я про библию его…

— А мне ближе всего вот эти строки, им отмеченные в Притчах Соломоновых. — Зверева выпрямилась и обвела взглядом притихших при звуке ее голоса домашних:

— «Если голоден враг твой, накорми его хлебом, а если имеет жажду, напои водой».

— Ну, эта ваша христианская любовь к врагам… Бог мой, Мариночка, о чем ты говоришь! — Майя Тихоновна так и заколыхалась — не от смеха, боже упаси, от горчайшего сарказма:

— Тут бы ближнему своему горло не перервать — как-то удержаться, при такой-то нашей волчьей нынешней жизни. Падающего — глубже в яму не столкнуть, безвинного не…

И тут ее перебили; Новлянский без всякой видимой связи с предыдущей темой разговора вернулся вдруг к тому, с чего и начал, задав неожиданный вопрос всем сидящим в гостиной:

— А вам не кажется, что сейчас самое время обратиться к хорошей гадалке, а?

И одновременно его сестра Алиса, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с грохотом распахнула двери террасы и крикнула:

— Едут! Я их на повороте видела: нашу машину. Господи, ну сделай так, чтобы все обошлось!

— Шурочка, разогревай обед, ребята, наверное, голодные как волки! — громогласно распорядилась Майя Тихоновна. — Мы сейчас же прямо за стол. И никаких расспросов чтоб — пока они не… Господи, да что же это?! Что они там с вами сделали?!

Мещерский и Зверев ввели в гостиную окровавленного Корсакова. На его брюках, рубашке пестрели багровые пятна. Измазана была и щека. Левую его руку туго стягивал носовой платок — тоже заскорузлый от крови.

— Марина, надо врача вызвать, что ли? — Зверев хмурился, однако казался самым спокойным из всех остолбеневших от ужаса домочадцев. — Как тут в местную больницу звонить? Хотя грязь, конечно, ужасная, наверно… Тут какой-нибудь частный врач есть, Майя, вы не в курсе?

— Не надо мне никакого врача, — Корсаков вырвался и двинулся к дивану, однако садиться не стал. — Не трогайте. А то я все изгваздаю тут.

— Садись — изгваздает он! — Зверев чуть не насильно усадил его. — Дай руку, ну!

— Что произошло? — Зверева мелкими тяжеловесными шагами засеменила к брату. — Что с рукой, Дима?

В дверях гостиной появился Файруз. Он бросил ключи от машины на журнальный столик, подошел к хозяйке.

— Да что случилось-то? Вы языки проглотили, что ли? — Майя Тихоновна рысью бежала к Корсакову уже с чистым бинтом и ватой. — Больно, да? Да как же они посмели такое… Да это.., это в Москву надо немедленно звонить! Министру! Или в приемную президента прямо! Марина, да разве можно такое беззаконие терпеть?! Да разве можно…

— Оставь меня в покое! Это я сам, понятно?! — Корсаков все порывался подняться, но Зверев, уже овладевший его рукой и начавший развязывать платок-повязку, только глянул на него.

— Марина Ивановна, это произошло случайно, — раздался негромкий голос Файруза. — Я один во всем виноват. Я резко затормозил, и Дмитрий случайно попал рукой в стекло.

— Какое стекло, боже? — Зверева повернулась к секретарю. — Порезы, вся рука… Кто тебя так, Димочка?! Мы сейчас же к адвокату, мы… Кто это сделал?

— Я сам, — Корсаков едва не оттолкнул ее, но сдержался. Отвернулся, стиснул зубы.

— Это я виноват: машину занесло, я не справился с управлением, и Дима попал рукой в боковое стекло. — Файруз был сама вежливая непреклонность.

Зверев и Майя Тихоновна промыли руку Корсакову марганцовкой — Александра Порфирьевна подготовила все медикаменты буквально за секунду, точно всю жизнь заведовала аптечкой, — обильно смазали два глубоких пореза на тыльной стороне ладони йодистым бальзамом.

— Вены, к счастью, не задеты, — Зверев ловко накладывал повязку. Алиса юлой вертелась подле него и все заглядывала в глаза — то ножницы подавала, то тампон, то вдруг неслась на кухню за чистыми салфетками.

Мещерский, хотя Кравченко просто пожирал его горящим от нетерпения взором, тихонько отмалчивался в сторонке. Присел на корточки к камину — там аккуратным штабельком лежали приготовленные на растопку дрова.

Взял с полки зажигалку, щелкнул ею машинально. Пламя лизнуло щепку, он поднялся и подтолкнул ее носком ботинка — все погасло.

— С огнем нельзя обращаться неуважительно, — сказал вдруг Файруз. — Так у вас, Сергей, огонь гореть не будет.

Мещерский снова щелкнул зажигалкой — тщетно.

— С огнем не стоит вести себя фамильярно, — Файруз достал из кармана коробок самых обычных дешевых спичек. Чиркнул одной. Она догорела у него почти до самых пальцев — только тогда он нагнулся к камину. И там вспыхнуло пламя, словно дрова облили бензином.

— Вы волшебник, Агахан. — Кравченко указал приятелю глазами на дверь: выйдем — пошепчемся. Тот и бровью не повел.

— Меня обвинили в том, что я убил Андрея. — Корсаков с силой вырвал полузабинтованную руку у Зверева. — Оставьте меня в покое, все нормально, ну! Заживет как на собаке. Только оставьте, оставьте меня в покое!

— Дима, мы… — Марина Ивановна побледнела.

— Мне он так и сказал: «Это ты его убил». — Корсаков обвел взглядом притихших домочадцев. — Я, понимаете?

Я убил Андрея.

— Дима, ты только успокойся, боже… Ну зачем вы камин-то зажигаете?! — выкрикнула Зверева вдруг с надрывом. — Что вы все.., душно ведь тут. Просто дышать нечем! Дышать невозможно! Откройте окно!

Кравченко, стоявший к окну ближе всех, потянул на себя раму. В комнату ворвался ветер с озера. Шипов-младший поймал запарусившую штору, отодвинул вбок. Он оперся о подоконник и так застыл — спиной ко всем. Они не видели его лица.

А лицо Корсакова дергалось, словно в нервном тике.

Он ринулся к бару, схватил первую попавшуюся бутылку и припал к ней с жадностью. Поперхнулся, перевел дух и, снова запрокинул голову и глотал, глотал. Григорий Зверев нагнулся, молча начал собирать с ковра окровавленные и мокрые от марганцовки тампоны.

— Принеси какую-нибудь тряпку. Лисенок, — попросил он. — И вообще, мы будем сегодня обедать или нет?

— Дима, что у тебя с рукой? — в который раз жалобно спросила Марина Ивановна.

— Ничего, несчастный случай, я сам виноват, — Корсаков оторвался от бутылки. — Что смотрите на меня? А-а, понятно. Он же сказал: «Кто ж тут про вас молчать будет!» Все, все выложили еще тогда, в самый первый раз!

Все были рады свои сплетни…

— Что ты говоришь? — Зверева подошла к нему. — О чем ты? О каком еще.., обвинении?

— А ты не знаешь?! — бешено выкрикнул Корсаков. — Ты не догадываешься, нет? Этот мент сказал открытым текстом, что вы.., и они тоже считают, что это я убил Андрея!

Зверева придвинулась к нему.

— Тише, ну пожалуйста.., это все бред… — Она коснулась его бинтов. — Все это.., не правда. Этот следователь просто глупый и злой человек… Никто ни в чем.., не может… Мы никогда, никогда ничего подобного никому о тебе не говорили. И не думали никогда. Слышишь, никогда!

Ну, успокойся, успокойся же, Дима.

Он попытался оттолкнуть ее, но она вдруг обняла его крепко, прижалась к нему.

— Никто, никто и в мыслях не держит такого, — приговаривала она, покачивая его, словно убаюкивая. — Ну же, успокойся, пожалуйста. Ты же сильный, ты можешь. Никто больше не посмеет говорить такую поносную клевету.

Он снова попытался освободиться, но она зашептала снова свое: «Тише, тише», — и он вдруг зарылся лицом в ее волосы, а точнее, в кудрявый парик. Его спутаная соломенная грива смешалась с бронзово-каштановыми искусственными локонами.

На этой паре скрестились все взгляды. И только Кравченко смотрел не на певицу и ее бывшего любовника, а на… Новлянского. В тусклых глазах того, кто всего полчаса назад наизусть цитировал Ветхий Завет, сверкнуло что-то такое, от чего Кравченко вдруг стало не по себе.

За обедом все немного пришли в себя. Кравченко, пока еще не сели за стол, буквально силой выволок Мещерского на террасу:

— Что за чертовщина? — зашептал он. — Это Шурка так его отделал? Он что, офигел?

— Это не Сидоров. Я сам не пойму, — Мещерский выглядел растерянным. — Выскочил он от него точно кипятком ошпаренный, кричал вот так же, как сейчас, что его обвинили в убийстве, что Сидоров их всех тут подозревает, даже зубы ему намеревался пересчитать. Потом вроде успокоился, даже разговаривать стал со мной вполне нормально. Вышел Зверев, сели мы, поехали домой. Павлин этот Иваныч тоже стал возмущаться: дескать, с ним о какой-то ерунде милиционер говорил, пустая потеря времени, мол, а настоящего убийцу-психопата, сбежавшего, никто, видимо, искать даже и не собирается, только волынят, тело почему-то не отдают, жаловаться, мол, в Москву, в Генеральную прокуратуру надо. Ну, мы с Файрузом тоже поддакивали. Вдруг — я даже не понял — Корсаков (он сбоку от меня сидел, справа) как подскочит, заорал, что все это ложь, все врут, прорычал что-то по матушке и как — трах! Кулаком в боковое стекло! Осколки брызгами, файруз на тормоза, машина чуть в кювет на полной скорости не завалилась. У этого из руки кровища потекла, он орет — все это ложь насчет психопата, милиция, дескать, всех подозревает, а его убийцей считают все, а он не убивал… В общем, истерика настоящая — Зверев ему даже по щеке съездил, чтобы успокоился. Ну, руку стал потом перетягивать, кровь останавливать, осколки вынимать. И знаешь, что мне тут, Вадя, показалось? А не попали ли мы с первого раза действительно пальцем в небо? И не есть ли этот джазмен не только наш первый, но и единственный фигурант, а? Он же форменный псих. У него ж припадки.

Он агрессивен, да ты его лица не видел!

— У него ребенка машиной задавило, и жену тоже. — Кравченко вкратце поведал приятелю все, что узнал о Корсакове. — С таких дел действительно с катушек съедешь.

Но чем черт не шутит… Эх, много бы я отдал, чтобы услышать, о чем они там с Сидоровым собачились.

— Он и там орал как резаный, даже в коридоре было слышно. Смотри, смотри, вон он.

Корсаков, не расстававшийся с бутылкой, брел по коридору, вышел на террасу, шатаясь, дошел до музыкального зала. По нему было видно, что он здорово уже нагрузился — еле на ногах держался. Приятели чуть помедлили, потом двинулись следом.

— Юноши, вы где? — из гостиной высунулась Майя Тихоновна. — Идемте обедать.

— Мы сейчас, мы Диму хотели позвать. — Мещерский с невинным видом двинулся было в зал — оттуда, сначала спотыкаясь, скачками, а затем все увереннее, неслись звуки джаза: играли на рояле. «Smooth jazz, — отметил Мещерский, — Джерри Ли Льюис в такой манере не играл».

— Оставьте его, — Майя Тихоновна тревожно прислушалась. — Его Гриша потом спать уложит. Разве ж так можно с ним? Что этот милиционер — нелюдь, не понимает, что ли? У него ж срыв нервный… Что исполняет-то?

А, это свое, импровизирует. Он и в прошлый раз все играл вот так, играл, а потом взял да и рояль поджег.

— Рояль? — Мещерский устал уже чему-либо удивляться в этом доме.

— Ну да. У него сразу после похорон жены и ребенка выступление было в ночном клубе на Сретенке — он отказаться не мог, деньги кому-то задолжал. — Майя Тихоновна все вытягивала шею точно гусыня. — Ритм сбивает и подвирает маленько, там другая тональность должна быть.

Но это он одной рукой, а так он виртуоз… Ну вот, он и вышел на эстраду: играл-играл, а потом щелк зажигалкой — а там цветы на рояле лежали в целлофане, певичка предыдущая забыла взять. Все и вспыхнуло. А он еще и зажигалку туда — хлоп! Хорошо, вовремя потушили. А он в милиции был, потом увидели, в каком он состоянии, ну и про семью узнали — в больницу отвезли. Его друзья потом уже забирали домой. Этот-то его любимый волосатик-то, ну Джерри его, тоже всякие фортели обожал перед публикой выкидывать. То задницей по клавишам прыгал, то ногой лупил, но чтоб поджигать…

Тут из зала донеслись первые такты «Шехеразады».

У Кравченко вдруг сжалось сердце.

— Наташка-то, жена его, красивая была, — шепнула Майя Тихоновна. — Только вы, юноши, об этом у Марины — ни-ни, ни полсловечка чтобы. Ей и так вся эта история седых волос стоила. А теперь, глядишь, уже и новых недалеко ждать.

Когда они сели за стол, «Шехеразаду» все еще играли: несколько первых тактов, потом начали заново, словно бережно подбирали мелодию. Потом в зал ушел Зверев, а когда вернулся, сказал, что отвел Корсакова наверх в его комнату спать. «Целую бутылку выпил, — сообщил он сестре. — За вторую было принялся. Я отнял. Теперь вроде спит».

Алиса, сгорбившаяся над тарелкой, где сиротливо лежал паровой биток и листик салата без соли, подняла голову и вдруг тихо пробормотала:

Что миновало, то забыть пора.

И с сердца сразу свалится гора.

В страданиях единственный исход:

По мере сил не замечать невзгод.

[4]

Глава 19

ВЫСТРЕЛЫ В НОЧИ

После обеда Кравченко (необходимо было хоть чуть-чуть развеяться) отправился снова к колодцу. Мещерский был рад составить ему компанию.

— Сидоров говорит, видимо, когда труп затаскивали на решетку, — Кравченко снова не поленился нагнуться и потрогать потеки крови на бетоне, — случайно или намеренно, но его сориентировали точно по линии восток — запад.

Но по-моему, и так ясно, чья это красная водица.

— Ты хочешь сказать, Шилова положили головой на восток?

— Угу. Что? «Грядет ли князь с востока?» — Кравченко хмыкнул. — Нам тут только черной мессы не хватало, Серега.

— Нет, черная месса тут совершенно ни при чем. — Мещерский хмурился.

Кравченко подождал: не разродится ли его приятель очередной идеей, «которая по логике вещей должна вытекать из…», но тот просто спросил:

— А возможно такое, чтобы тело само сползло вниз без чьей-либо помощи?

— Патологоанатом восстанавливает такой механизм перемещения по трупным пятнам. Я мало что в этой гнилой материи смыслю. Но я сам проверил.

— Сам? Как это?

— С небольшим напрягом. Тут главное было центр тяжести соблюсти: то есть поднять тело на руки и положить аккуратненько. Тогда труп на колодце так бы и лежал до скончания веков. А Шипова не возложили, а втаскивали на колодец. Брали, видимо, за одежду сзади и тянули вот так. И сделали все неаккуратно.

— Сил, что ли, не хватило?

— Может, и сил. Хотя парень как кузнечик был из гербария — легонький.

— А женщина могла такое сделать?

— Ну, если бы поднатужилась.., на войне вон девчонки-санитарки таких буйволов на себе с передовой вытаскивали. А тут тоже вроде экстремальные условия сложились. У женщин есть такое состояние психики, когда они…

Но могло быть и другое, — Кравченко обошел колодец. — Видишь, бетонное кольцо глубоко в земле сидит, сруб низкий, поэтому и втаскивать было не так уж сложно. Но…

ОН мог просто бояться испачкаться в крови, потому и волок, а не приподнимал, что было бы гораздо легче.

— Испачкаться?

— Да. Положим, убийца хотел сначала сделать так, как ему отчего-то вдруг приспичило: положить Шилова на колодец головой на восток. А тут кровища — у него ж яремная вена располосована, горло, ну и бросил все, не реализовав свою бредовую идею. Тело постепенно и сползло вниз.

— Выходит, убийца совсем и не собирался топить тело в колодце? — Мещерский присел на корточки, пощупал прохладный бетон.

— А тебе разве сразу, еще в тот осмотр, подобная мысль не приходила в голову? — хмыкнул Кравченко.

— Н-нет. Вы ж сами говорили — концы в воду.

— Мало ли кто чего говорит, Серега. Ты не всех слушай. Смотри, тут же за пять шагов уже видно, что колодец забит. Что, в эти, что ли, дырки труп просунешь? — Кравченко опустил руку в отверстие между стальными полосами. — Но дело даже не в этом. Сдается мне, что тот, кто убил Шилова, с самого начала вообще не собирался прятать тело, сбрасывать его.

— С чего ты взял?

— А с того, что всем в этом доме распрекрасно известно, что артезианский колодец заколочен давным-давно.

— Тогда зачем же убийца притащил тело сюда? Ну, впрочем, это еще как-то можно объяснить, — Мещерский оглядел поляну. — С глаз долой с дороги, за кусты. Но громоздить-то его тогда зачем? Что за нелепость? Столько усилий… Бессмысленный поступок, Вадя.

— Вроде бы бессмысленный. Вот почему они, — Кравченко мотнул головой в сторону города, — так вцепились в основную свою версию о причастии к этому убийству Пустовалова. Шабашника-то ведь тоже убили вроде бы бессмысленно. И лицо ему вроде без всякой на то надобности раскромсали.

— Вот мы снова, как по кругу, и приходим к исходной точке: убийца — Пустовалов.

— А тебе что, скучно от такого банального решения?

Тайны нет, да? Не беспокойся. Если даже это и так, маньяка еще поймать надо, а в этом деле у Сидорова и конь не валялся. И к тому же.., кто-то с этой бессмысленностью здорово мог под суетиться. Пораскинул умишком и… О психе-то и его манере сводить счеты все с нашей подачи тогда, за тем ужином услыхали.

— Ты уже говорил о прецеденте, — Мещерский кивнул. — Я не забыл. По логике вещей это, конечно, могла быть инсценировка «под психа», но.., все-таки слишком уж искусственно. Много всяких предпосылок должно было совпасть. Тут, с этим возложением тела, и что-то другое возможно.

— Что же?

— А это надо подумать. А может, вспомнить, — Мещерский вздохнул. — Вот твердят все — система, аналитический ум…

— Логика, — ехидно подсказал Кравченко.

— Логика — великая штука. Но мы с тобой, Вадичка, абсолютно нелогические люди.

— Что-то новенькое. Моими словами заговорил.

— Люди хаоса мы, вот что. Бабка моя предсказывала: в следующем веке в мире воцарится хаос, — Мещерский сел на траву. — Не бедлам, нет, а некая упорядоченная бессмыслица.

Кравченко хлопнул приятеля по плечу:

— Выше нос, философ. Ты вот что мне лучше скажи: а что ты почувствовал во время нынешней семейной баталии?

— Они вроде бы жалели Корсакова.

— Вроде бы… Так. А еще?

— В комнате было душно.

— Так, — Кравченко снова кивнул. — А еще?

— Не знаю, но… — Мещерский запнулся. — Мне показалось.., вернее, у меня возникло такое чувство, и я вдруг подумал — это общее, часть единого целого, что ли…

— Покороче и пояснее.

— Мне показалось: все мы ждем, кто станет следующим кандидатом на тот свет.

— По твоей любимой логике вещей, если все дело только в наследстве, следующей жертвой окажется Зверева.

— Я этого не сказал. И потом, разве ОН станет так рисковать? Торопливость в таком виде — это ж прямая дорога на нары.

— Ну, кто-то должен поторопиться, а то вдова возьмет и снова выскочит замуж, — хмыкнул Кравченко. — Любовничек-то вроде снова в чести.

— Нет, это не то, — Мещерский покачал головой. — Между Корсаковым и Зверевой уже.., в общем, они… Думаю, мы ошибаемся. Там уже погасшие угли, одна зола.

И потом, ты серьезно думаешь, что кому-то придет в голову снова влюбиться в такого вот истерика?

— У человека семья погибла, — Кравченко вздохнул. — И опять же по твоей логике вещей, мы должны стать к Корсакову более милосердными, что ли…

— Если он убил Сопрано из ревности с корыстью, Звереву ему убивать просто смысла нет. И кого-то другого тоже. Зачем? А ОНИ ЖДУТ. Понимаешь? И я тоже начал ждать, — Мещерский помрачнел. — Это как групповой психоз. В этом доме действительно новая гроза собирается.

— Мне это же Алиса сегодня говорила. Вредная она барышня для нас, Серега. Но выходит, тоже шестое чувство в ней шевелится, а может, прикидывается она. — Кравченко потер лицо ладонью. — Действительно хаос грядет полнейший.

— А мы никаких мер с тобой не принимаем к защите…

— Кого? Ты мне имя назови, кого ты защищать рвешься. ЕЕ? Одну? — И Вадим с досадой отвернулся. — А может, мы все и накручиваем, — сам себя успокаивал Кравченко, — и ничегошеньки тут больше не случится. И психа нашего с топором Сидоров один на один в честном бою возьмет.

Мещерский не отвечал. Что толку злиться на Вадькины подначки? Он посмотрел на оранжевое солнце, клонившееся к закату — в тихие прозрачные воды озера. Вот и четвертый день позади, а ничего не сделано. И ясности никакой. Солнце в тучах тонет — к перемене погоды. Сентябрь, сентябрь… Скоро здесь дожди начнутся, потом и снег — север все-таки. Комплексную экспертизу когда-нибудь да проведут, с похоронами определятся, засыплют .Сопрано землей пополам с песком, набросают на могилку цветов и.., все уедут из этого дома. И тайна так и останется тайной.

— Мы тут всего четыре дня, — донесся точно издалека голос Кравченко. — А тут столько уже всего случилось, что по твоей, Серж, логике нам всем нужен ха-а-роший таймаут.

Но тайм-аута взять не пришлось. Напротив, лавина последующих событий обрушилась на дом у озера с такой стремительностью, что некоторые из его обитателей стали всерьез помышлять о бегстве из этого проклятого, как они говорили, места. Но все это случилось ПОЗЖЕ. А пока…

Первым сигналом надвигающегося кровавого хаоса стали прогремевшие один за другим в ночи два выстрела.

А началось все около половины одиннадцатого. До этого без малого час, сразу после ужина, приятели провели на террасе в обществе Марины Ивановны. По ее настоятельной просьбе Мещерский рассказал все, чему стал свидетелем в паспортном столе и на обратном пути. От комментариев удерживался. Зверева тоже не задала ни единого вопроса. Когда Мещерской кончил, сказала всего одно слово:

— Спасибо.

И поднялась.

Они тоже поднялись.

— Если вас не затруднит, попозже посмотрите, как он там, — певица прятала глаза.

— Корсаков спит. Он пьян, — ответил Кравченко.

— Все равно. Посмотрите. Попозже.., я волнуюсь за него. Он так переживает. — Она направилась к лестнице. — Надо воздухом перед сном подышать.

— Разрешите вас проводить? — Кравченко двинулся следом.

— Я хотела бы побыть одна. Я только до озера и обратно.

— Марина Ивановна, но уже слишком поздно. И потом, мы отвечаем в какой-то мере за вашу безопасность.

Это наша работа.

— Простите, но я хочу побыть одна. — Зверева улыбнулась. — И пожалуйста, не ходите за мной инкогнито, как охранники за Сталиным. Даже его это выводило из себя.

— Раз вы не позволяете, мы не сделаем ничего против вашей воли.

— Спасибо, я и не сомневалась.

Когда она вышла, Мещерский шепнул:

— Тайное сопровождение клиента — это мысль. За Хозяином Берия по-пластунски ползал на Ближней Даче.

Рискнем и мы, а, терминатор?!

Кравченко плюхнулся в кресло и вытянул ноги.

Около четверти одиннадцатого он постучался в комнату Корсакова, находившуюся в том же крыле, что и терраса, по соседству с комнатами Новлянского, Зверева и Шипова-младшего. Алиса обитала в мезонине с балкончиком, выходившем на скат черепичной крыши. Напротив ее дверей находилась ванная, прачечная и комната Александры Порфирьевны.

Корсаков спал на диване, одетый, до пояса укрытый клетчатым пледом. Забинтованная рука его покоилась на груди.

Возвращаясь к лестнице, Кравченко в коридоре натолкнулся на Зверева. Тот вышел из ванной — на щеках его еще белели клочья пены, он был почти голый, только полотенце запахнул на бедра. Кравченко с завистью отметил, что дубляжник действительно еще «мужик хоть куда» — мускулистый, холеный, подтянутый. Загорелая кожа — чистый атлас. Видимо, на уход за своим телом Зверев тратил уйму денег — на всех этих косметологов, массажистов, тренеров, на лосьоны и тренажеры, кремы и мужскую парфюмерию. Но при всем при этом бритва, которую он держал в руке, выглядела очень старомодно: станок из тяжелой нержавейки, сборный, а лезвие зажато между двух пластин. Кравченко удивил и столь допотопный бритвенный прибор в руках такого денди, и то, что денди вдруг задумал на ночь глядя скоблить себе физиономию. С чего бы это?

— Я думал, это Марина Ивановна к Димке заглянула, — сказал Зверев, придерживая левой рукой полотенце. — Она его проведать после ужина собиралась.

— Корсаков спит, а Марина Ивановна на прогулку ушла. Какая у вас бритва интересная, Григорий Иванович.

— Антикварная вещь, — Зверев усмехнулся. — А другие моя кожа не выносит. Какие я только не пробовал, все — дрянь. А это моя самая первая бритва, Вадим. Мне ее отец подарил, мне только шестнадцать исполнилось.

Мы тогда летом на нашей даче жили в Малаховке. Я спал и видел себя этаким зрелым дядей — девочка мне одна жутко нравилась, а за ней дембель ухаживал. Вот такие усы себе отрастил, паразит. А я, в общем… — Зверев стер пену со щеки. — С тех пор эта бритвочка со мной всегда и везде. — Он развинтил станок и вытряхнул лезвие на ладонь. — Корпус — золингеновская сталь, довоенная еще. Отцу трофеем под Кенигсбергом от фрица досталась. А он мне передал.

Только вот лезвия нынешние — мура мурой. Вы «Стейнхарпер» не пробовали, нет?

— Увы, — Кравченко развел руками. — А ваш отец музыкант был?

— Инженер. Мосты строил. Мы где только не жили!

И на Енисее, и в Грузии. Потом он уже в министерстве стал работать, тут нам полегче стало. Даже деньжонки кой-какие в семье завелись. Дачу он в Малаховке стал строить — так, теремок, но радовался как мальчишка! Хороший был человек наш батя, душевный, правильный. Эх, посмотрел бы, какие дома сейчас его Маринка приобретает! Ну, бритвой похвалился, теперь.., да вы что в дверях-то, Вадим, заходите, мы…

— Нет, пойду, не буду вам мешать.

— Тогда время не подскажете?

Кравченко взглянул на часы, но не успел даже ответить, как они услышали ТОТ САМЫЙ ХЛОПОК — РАЗ! Выстрел прогремел в ночи совсем недалеко от дома. И сразу следом за ним — второй, словно эхо. Только это не было эхо.

В ту ночь они со Зверевым (тот, как был голый в развевающемся полотенце, смахивал на Тарзана) мчались, конечно, не к канадской границе, однако спринт показали отменный — счет шел на сотые доли секунды. Выстрелы переполошили всех в доме и его окрестностях. Но они со Зверевым были первыми — через кусты, ограду, где по тропинке, где по траве, спотыкаясь и не чувствуя под собой ног, — туда, где над спокойными водами озера стояла огромная зеленая луна и мерцающая лунная дорога рассекала черную гладь на две половины, — бежали они, каждую минуту боясь наткнуться на… "Если ОНА мертва — виноват в этом ты сам, кретин!!! — Кравченко был готов вышибить из самого себя мозги с досады. — Так проколоться!

Так идиотски".

Лес расступился. Озеро, берега в тумане. Луна. Что-то белеет в траве. И.., две фигуры на берегу. Кравченко остановился.

Впереди — Шипов-младший, луна хорошо освещает его. В опущенной руке тускло блестит пистолет. Рядом, чуть позади, Марина Ивановна — как ни в чем не бывало, целая и невредимая, только немного испуганная и оглушенная. А на траве — мертвый бультерьер: вытянутое в прыжке тело, оскаленная морда, черная дырочка в холке.

От нее по белой шкуре вьется черный ручеек.

— Марина, мы думали… — подбежавший Зверев держался за сердце. — Я.., я чуть инфаркт не заработал, ей-богу… Что за шутки?! Егор, откуда у тебя оружие?!

— Бедный Мандарин. — Она боязливо вытягивала шею. — Что с ним случилось? Не пойму. Может, взбесился? Так странно… Мы с Егорушкой пошли на озеро, и он увязался. Бегал-бегал и вдруг бросился на меня из-за кустов. Платье порвал, потом… Я так испугалась. Егорка кричал ему, а потом выстрел и.., а он все полз ко мне по траве и все рычал, хрипел…

— Что здесь произошло? — Кравченко подступил к Шилову.

— Мандарин бросился на Марину Ивановну. Ни с того ни с сего, — ответил тот бесстрастно.

— Вы что, не могли успокоить свою собственную собаку?!

— Он вышел из-под контроля. На первом броске разорвал ей подол платья, на втором — впился бы прямо в живот. Я сам виноват, не следовало его именно так натаскивать. — Шипов потрогал ногой мертвого пса. — Мандарин не приучен хватать в броске за руку, а.., в общем, кишки наружу. Простите, Марина Ивановна.

— А пистолет откуда у вас? Дайте сюда, — Кравченко протянул руку.

Тут из кустов вывалилась орда голосящих домочадцев — кто в чем: кто спать ложился — тот в халате, кто пил чай в столовой — с недоеденным куском кекса. Лица у всех были такие, что лучше не смотреться в зеркало. Алиса — та вообще примчалась в тапочках для душа и махровой разлетайке. Волосы ее были мокрыми.

— Марина, ну ты опять нас пугаешь, — простонала она. — Это.., это уже не смешно, боже ты мой… Смешно становится, лопнуть можно со смеху! — Она запрокинулась, визгливо засмеялась, но Зверев шагнул к ней, обнял, крепко прижал к себе — и смех оборвался.

— Да при чем же здесь я? — певица растерянно озиралась. — Эта собака.., откуда же я знала, что он так агрессивен… Он наверняка взбесился от жары!

— Егор, пушку, я жду, — громко повторил Кравченко.

Шипов только нехорошо усмехнулся. И бровью не повел.

Неизвестно, как бы дальше развивались события, но на дороге, ведущей к озеру, послышался шум мотора, сверкнули фары. Из затормозившей машины выскочили трое сторожей и здоровенная овчарка.

— Кто стрелял? Мы слышали выстрелы. Вы кого-нибудь видели?

— Это мы, мы, — Зверева заторопилась. — Ничего не произошло. У нас просто собака взбесилась — бросилась на хозяина. Пришлось.., извините, молодые люди, все уже… уже нормально. Егорушка, отдай Вадиму пистолет. Я прошу, ради меня, отдай же!

Шипов взвесил оружие на ладони и молча протянул Кравченко. Тот осмотрел его — «беретта». Патроны, за исключением двух использованных, целехоньки: и по другим мишеням пострелять хватит. Поставил на предохранитель и убрал с глаз долой.

— Сечь тебя некому, рыцарь, вот что! — протиснувшаяся вперед Майя Тихоновна покачала головой и оттолкнула Шипова в сторону. — Пойдем, Марина. И вы, юноши, — до свидания! — бесцеремонно скомандовала она сторожам. — У нас тут каждую ночь театр на дому бесплатный, так что не удивляйтесь. Ну? Что все онемели? Этого-то куда? — она толкнула бультерьера тапочкой. — Его ж тут завтра мухи облепят.

— Я его сейчас похороню, — Георгий Шипов медленно двинулся к дому.

— Порода непредсказуемая. — Один из охранников нагнулся над бультерьером. — То ничего, покорные, а то — цап за горло. Ему первой пулей хребет перешибло, а он все равно полз вон сколько. Они, говорят, боли не чувствуют совсем.

Зверев тоже приблизился к собаке, брезгливо смотрел.

Потом обернулся к Алисе. Ее бил озноб.

— Замерзла? Эх ты, Лисенок. Бедные наши ножки, усталые маленькие лапки, нежные наши… — Он вздохнул и вдруг легко подхватил девушку на руки и понес. Ее банные тапочки упали на траву. Никто их так и не поднял.

Уже на ступеньках террасы Мещерский шепнул приятелю:

— А я уж приготовился на тебя любоваться: в боевой стойке, с «деррингером». А ты, брат…

— А я про него забыл, — Кравченко сплюнул, — вот такие, Серега, пирожки с котятами.

Глава 20

ПОКЛОННИК ДУЧЕ

Эта ночь, с одной стороны, тянулась как вечность, а с другой — промелькнула единым мигом. Мещерский часто вспоминал ее. Наверное, потому, что впервые наблюдал удивительную синхронность мыслей у таких непохожих созданий, как собственное "я" и "я" Вадима Кравченко.

Легли в доме над озером поздно — уже во втором часу.

За окном поднялся ветер.

— Каждую ночь кросс сдаем, а? — изрек Кравченко. — Вот жизнь! Ну просто «дю-ра-сел» — непростая батарейка.

На такого зайца розового становимся похожими, не находишь?

Мещерский промолчал.

— Это не мы, это он к ней в настоящие телохранители нанялся. Пристрелил четвероногого дружка, и рука не дрогнула… А пистолет Сидорову придется сдать, — Вадим заворочался, тахта скрипнула под его тяжестью. — Они тут все: Феллини, Феллини, только и слышишь… А помнишь, Серега, как у него в фильме псих забрался на дерево и орал «Хочу женщину!»? Ох, не зря дубляжник морду себе полировал…

Мещерский закрыл глаза, а когда открыл — вроде через секунду, — за окном уже плавала мутная утренняя мгла. От нее отделился темный силуэт. Мещерский приподнялся на локте и увидел… Сидорова.

Опер точно хмурое привидение восседал на подоконнике — брюки мокрые до колен и в грязи, от куртки нестерпимо несет намокшей кожей, волосы тоже мокрые, слиплись. Лицо усталое и серое, мешки под глазами. А к нижней губе прилепилась сигарета.

— Долго спишь, приятель, — Сидоров выпустил дым из ноздрей.

Из ванной появился Кравченко, он быстро куда-то собирался. Мещерский взглянул на часы: 6.15.

— Вы тут тир, говорят, открываете, — Сидоров тряхнул волосами. — Шутнички.

— Ты.., ты как тут очутился? — от неожиданности Мещерский позабыл даже свою вежливую заносчивость.

— Переодеться во что-нибудь сухое найдете?

Кравченко кинул оперу свой свитер и джинсы. Тот спрыгнул с подоконника.

— Дождь ночью лил, — сообщил он, а потом добавил вроде бы в продолжение фразы:

— Мишу безногого убили.

Топором.

— Какого еще безногого? — не понял Мещерский.

Опер подхватил одежду и молча двинулся в ванную.

Кравченко рассказал приятелю о своей встрече с инвалидом-попрошайкой на рынке.

— А сегодня ночью его нашли на автобусной остановке. Шофер последнего автобуса обнаружил. Шурка всю ночь на осмотре места происшествия пробыл.

— А Пустовалов?! Его взяли?!

— Нет. Там снова дым коромыслом, он говорит, план «Сирена» ввели, да только проку с этих «Сирен».

— А откуда Сидоров про стрельбу знает?

— Я ему сам ночью позвонил. Ну да, сам. Только сдается мне, что еще раньше меня ему кто-то из охраны информацию выдал: везде у молодца свои люди. Он бы прямо ночью сюда заявился — с него станется, да не успел.

Там, как видишь, новое ЧП.

— А для чего он приехал? Кто его сюда пустил?

— Приехал он за Шиповым, пистолетом и новостями.

А впустила его наша Тихоновна.

— Она что, не ложилась?

Кравченко пожал плечами:

— Шурка говорит — встретил ее на террасе, воздухом она вроде дышала — бессонница, мол.

— А ты куда?

— Я поеду с ними в отдел. Пока с Пустоваловым все глухо. А если что будет — Шурку его орлы известят. У него там с начальством какие-то сложности.

— Какие еще сложности?

— Так, буркнул что-то, по матушке начальство послал.

Вроде его от операции отстранили, вроде — нет, в общем, умалчивает и злится. Но я чувствую — что-то не гладко у него в смысле служебных внутриуставных отношений.

— Хватит зубоскалить! Нашел время.

— А что? Сам же спросил. Пока же он желает с нашим стрелком потолковать.

— В шесть утра?! Он что, тоже не спит?

— Его Тихоновна разбудила. Мы уже полчаса тут кантуемся, пока ты дрых беспробудно.

— Я с вами! — Мещерский схватил ботинок.

— Нет. Вот как раз ты, Серега, будешь там абсолютно лишним.

— А ты не лишним? Он же Шилова забирает, а ты…

— А у меня пистолет в кармане. И заявление.

— Какое заявление?

— Жоржика. О том, что он этот самый пистолет добровольно сдает в милицию. Вернее, собирался, но опоздал по независящим от него обстоятельствам.

— А когда же он успел написать такое заявление?

— Я его только что написал в ванной. Я. Ну, не будь дураком, Серега. Это ж азбука. Впрочем, дело не только в пистолете. Тут что-то еще кроется. Сидорову про этого Жоржика кое-что известно. И это я печенкой чувствую.

— Что?

— За тем и еду, за информацией. При добровольной выдаче оружия — ежели Сидоров, естественно, все по закону оформлять замыслил, а не класть матерьяльчик под сукно до лучших времен, — тут Кравченко двусмысленно усмехнулся, — ну да, в оперативных целях, как это у них называется. Ему в таком случае и меня на протокол положить придется. Пистолет-то ведь я сначала у Шилова изъял. А потом он этим пистолетом на Жоржика надавит, а может, и не только пистолетом… Ладно, все объяснения позже. Я телефон заберу. Если что тут — жду звонка. И ты жди. И надейся на лучшее.

— А что же я Марине Ивановне скажу? — испугался Мещерский. — Что снова кого-то схватили и опять…

— Вдову сам успокоишь, ты у нас мастер на все руки.

Скажи, все дело в ночной стрельбе. Мол, все обойдется.

В комнату вошел переодевшийся опер.

— У нас с тобой, Вадик, один размер, оказывается, — объявил он грустно, — данке шен, снова меня выручил. Ну?

Шипов ждет внизу.

Мещерский проводил их до лестницы. Сердце его так и колотилось.

В гостиной у камина сидел Георгий Шипов — в шерстяной водолазке, в черных джинсах и кожаной безрукавке с серебряной итальянской кокардой вместо значка. На руке его позвякивал металлический браслет с перламутровыми инкрустациями, пояс в джинсах был самый что ни на есть прикид — кожа с металлическими шипастыми пластинками, а пряжка — все та же раскрытая ладонь. Он вертел на пальце ключи от «Хонды».

— Быстро до вас, товарищ капитан, новости доходят, — заметил он с бледной усмешкой.

— Ты, умник, своей пушкой всю округу на уши поставил. Не захочешь — услышишь. Ну? — Сидоров кивнул на дверь. — И где же он, дорогой наш и любимый?

— Пистолет у меня. Марина Ивановна посчитала, что так будет лучше, — возвестил Кравченко. — Георгий собирался сдать его в органы, но обстоятельства сложились так, что… Сами понимаете — смерть брата, скорбь, тревоги.

Тут и себя позабудешь. А вчера он был вынужден воспользоваться оружием, чтобы защитить Марину Ивановну от бешеной собаки.

— Герой, — Сидоров достал из кармана ключи от машины. — Ну, герой, поехали на моей развалюшке. Шевелись давай.

— Что, собственно, произошло ночью? Как убили этого калеку? — спросил Кравченко уже в машине. Так просто спросил, без надежды на ответ. И сердце защемило от уже знакомого стыда и жалости: «Эх, Миша, Миша, вот оно как с тобой вышло. Вот, значит, какая судьба твоя, какая смерть».

Сидоров завел мотор, начал разворачиваться.

— Он, как обычно, пьяный был. С вечера они пили в одной из палаток — мы свидетелей установили: так, рвань одна, шантрапа рыночная. Мишка там свой был и раньше с ними бражничал. Его ж тут вся округа знает, ну и жалели — когда угостят, стакан поднесут.., чеченскому герою, — опер неожиданно поперхнулся, швырнул окурок в окно. — Ушел, а точнее, уполз он на своей колясочке около полуночи. А уже в половине второго его на остановке нашли. Один обрубок — без ног, без головы.

— Без головы? — Шипов-младший на заднем сиденье подался вперед.

— Ноги-то он отечеству подарил любимому. А голову… ее мы нашли, вернее, то, что от нее осталось, метрах в пяти от тела. Там весь тротуар кровищей уделан, дождем никаким не взяло бы. Пришлось пожарных вызывать, смывать все после осмотра. А то утром народ на работу двинет, пацаны в школу, а там, как на.., бойне.

— Выходит, это все-таки он убил Андрея?

Опер не ответил. Они проехали около полукилометра, прежде чем он сказал:

— Я этого мясника.., поганого все равно найду. Он Мишку.., эх, да что там! Мне теперь без разницы: больной он или здоровый. Тварь он последняя. Сукин сын.

— Наши всю ночь рынок вверх дном переворачивали — все эти ларьки гнилые, склады, пристань обыскивали, — продолжил он хмуро после паузы. — Собака покрутилась-покрутилась, а тут как раз ливень хлынул. Они ж в дождь ни черта не чуют, дармоеды! А сейчас наши снова двинули по домам. Снова все подряд — дворы, подвалы, чердаки, котельные, голубятни. Как и в тот раз, да только… — Он безнадежно махнул рукой. — А меня шеф облаял: дескать, работы он моей не видит, результатов, одну только… Ну, я ему тоже сказал пару ласковых. А что молчать, что ли, буду? А он меня в шею — отстранил от операции. Меня! — Сидоров, словно накопившийся яд, выпустил из себя длиннейшее ругательство. — Я у них теперь козел отпущения перед начальством областным, и меня же отстранили! Ребята все там, а я… Ну да ладно, я теперь сам.

Я эту тварь теперь…

— Ты остынь, Сашка. И мозгами пораскинь, — Кравченко поморщился. Ему не хотелось, чтобы весь этот «милицейский стриптиз» разыгрывался перед посторонним. — Правильно начальство тебя оттуда поперло. У тебя ж на физиономии написано, что ты сделать намереваешься, ежели ненароком на Пустовалова наткнешься. А им новое ЧП ни к чему. Им псих живехоньким нужен. Да и нам тоже, знаешь.

— И нам тоже? — эхом переспросил Шипов.

— Да. А ты, Жорж, помолчи. Не лезь не в свои дела.

— Меня Егором зовут.

— Все равно заглохни.

— Нет, отчего же, — Сидоров уже наступил на горло раненому самолюбию. — Отчего же, я, например, Егор, с тобой с большим удовольствием потолкую. И даже расскажу тебе кое-что. Желаешь?

— Я желаю знать только одно: кто убил Андрея, — парень смотрел в окно на мелькающий вдоль шоссе частокол сосен.

— Откуда же у тебя взялся пистолет, Егор? — спросил Сидоров, вроде бы даже не замечая его слов.

— Нашел.

— И где же?

— В Москве, в Измайлове, в парке.

— Прямо с патронами нашел?

— Нет, патроны позже купил.

— У кого? За сколько?

— Не помню, у мужика какого-то в баре на Полянке.

Недорого.

— А деньги у Марины Ивановны взял?

Шипов глянул на опера.

— Я никаких денег никогда у Марины Ивановны не брал.

— Значит, у брата?

— У него иногда.

— И на пушку тоже?

— Я купил только патроны, а пистолет нашел.

— А зачем он вообще тебе понадобился? — Сидоров говорил ровно. И снова в его голосе не слышалось интереса, словно он задавал вопросы, исполняя тем самым опостылевший ритуал. И при этом преотлично знал все ответы заранее.

— Саш, ты на дорогу смотри все-таки хоть иногда, — заворчал Кравченко. Потому что опер сидел вполоборота и даже руль иногда отпускал. А тут как раз навстречу вынырнул из-за поворота длиннющий трейлер.

— Зачем тебе было вооружаться, Егор, а? — повторил Сидоров. — На кого ж ты у нас войной собрался?

— Моего брата убили.

— Сочувствую тебе от всего сердца.

— Мне от вашего сочувствия ни жарко ни холодно. — Шипов продолжал смотреть в окно. — Андрея убили. Это , все, что я знаю. И я там совсем один.

— Где «там»? — осведомился Сидоров.

Шипов не ответил.

— А ты свою пушку нашел до инцидента в «Небесном рыцаре» или после? — выдал вдруг Сидоров вкрадчиво.

Парень вздрогнул, а Кравченко навострил уши — это еще что такое?

— Великая вещь научно-технический прогресс, — продолжал опер. — Я, ребята, не устаю на него удивляться. А с тех пор как у нас в отделе факс поставили — особенно.

Сам, лично у шефа в ногах валялся, деньги клянчил. Зато сейчас мы как белые люди — набрал номерочек, выдал звоночек наверх. А тебе мигом кое-что по факсу и сбросили, документики любопытные. Эх, что ж ты, мил друг, Егор-Георгий, делаешь, а? От закона бегаешь — нехорошо это. На даче радуешься, а в Первопрестольной тебя ищут, дело на тебя в окружном РУВД у следователя пылится уголовное. Знаешь про дело-то?

— То дело давно закрыто. И я от закона не бегаю. Его же прекратили — мне сама следователь сказала. — Шипов по-прежнему упорно смотрел в окно. На щеках его появился яркий румянец. — И вообще, я ни в чем не виноват.

— Конечно. Подумаешь, пустячок — сломал некоему гражданину Зарецкому Феликсу Феликсовичу челюсть и два ребра. Побои нанес — и, естественно, не виноват.

— Кому-кому? Зарецкому? Филу? Феличите?! — Кравченко аж подскочил от неожиданности.

— Ишь ты, знаешь потерпевшего? — Сидоров как-то плотоядно ухмыльнулся.

— А как же! Совладелец оптовой базы моющих средств в Текстильщиках, богатый барин, но человек в Москве пока новый. А наши его не только по шампуням и бабьим прокладкам знают, — теперь ухмыльнулся Кравченко. — Он одно время в тренажерный зал зачастил на базу нашу в Марьиной Роще. Денег дал, ну, в общем, вроде тонус жизненный поднять Феличиту (это кличка у него такая) потянуло. Наши к нему со всем уважением сначала — клиент платит: и тебе тренер персональный, и массажист, и все такое. А Феличита хамить начал. В общем, хлебнули наши с ним лиха. Он же гомик. И не просто гомик, а озабоченный гомик. А у наших на базе атлетический зал, ребятки-культуристы ходят. Ну, он и развернулся тут. Еле отбоярились и денег никаких не нужно стало, репутация заведения дороже. Ребята хотели ему морду набить, да пожалели — он квелый, как ящерица дохлая. — Кравченко обернулся к Шипову-младшему:

— А ты что это, брат, тоже, выходит…

— Дело, которое якобы прекращено, — быстро перебил его Сидоров, — любопытное, и весьма. А ты, Вадик, прикуси язык. Тут я сегодня истории рассказываю.

— Ты, Александр Иваныч, смотрю, человек донельзя осведомленный, — фыркнул Кравченко. — В болотах сидишь, а про Феличиту информацию имеешь. Ну и каналы у тебя, смотрю.

— Свет не без добрых людей, — Сидоров закурил новую сигарету. — Да и факс есть к тому же… Да, дельце ,твое, Егор, действительно прекращено. Пугать этой макулатурой мне теперь тебя смысла нет. С гражданином Зарецким недоразумения ваши улажены. Как и кем — ты знаешь, наверное, лучше меня — родственничков надо иметь таких вот, да… Не высказываете вы с этой Феличитой претензий друг к другу, драка, происшедшая между вами, возникла на «почве личных неприязненных отношений», кои вы полностью уже нормализовали. Ладно. Все так там в деле и записано. И поставлена жирная точка: прекратить вследствие изменения обстановки. Но мы не будем вдаваться в анализ столь любопытного юридического казуса. Я лучше другое тебе, Егор, расскажу. А вернее, напомню.

— Что? — Шипов повернул голову, хрустнул пальцами.

— Показания некоторых свидетелей, присутствовавших при этих ваших неприязненных отношениях. Вадик, а ты слыхал о «Небесном рыцаре»?

— Кое-что, — Кравченко отвечал уклончиво. — Это кабак такой, а вернее, гей-клуб на Старом Арбате, в Медном переулке. Шикарный, говорят. Но я таких фасонов не ношу.

— Ну, Егор тоже не носит. Не подумай, бога ради, что дурное. Он у нас человек правильный, — Сидоров наблюдал в зеркальце за Шиповым-младшим, который в это самое мгновение превращался из румяного в красного рака. — «Рыцаря» в вашем Медном переулке посещал он этой весной исключительно как лицо, сопровождающее своего старшего брата: что-то вроде телохранителя, по-родственному.

— Андрей ходил в эту…

— Слушайте, вы, придурки! — Егор скрипнул зубами. — Если вы хоть раз еще посмеете.., если хоть единый раз…

— А что мы такого сказали? — наивно удивился Сидоров. — Ты дослушай сначала и не ори, не перебивай старших. Нет, Вадик, не делай скоропалительных выводов.

Андрея Шилова просто приглашали петь в том клубе. Петь на эстраде — только и всего.

— Он же оперный певец, а впрочем.., это сейчас модно, да. — Кравченко кусал губы, чтобы не ухмыльнуться и не злить и без того уже доведенного до белого каления мальчишку. — Я сам даже кое-что слыхал в этом роде, не Шилова, конечно, а… А у Андрея такой голос, ну как раз этим клубным завсегдатаям по вкусу бы пришелся. И что же он пел для этой публики? Неужели арии?

— Разное, — Шипов опустил голову. — Неаполитанские песни, кое-что из Генделя, «Аве Мария» даже.

— «Аве Мария»… Ох господи, прости нас грешных, — вздохнул Кравченко. — А с Феличитой как же вы пересеклись?

— А это меня послушайте. Я обещал сказку до конца рассказать. — Сидоров сбросил скорость, они миновали озеро. — Свидетели по делу, а в основном это официанты и бармен клуба, показывают, что весь этот инцидент произошел в «Зеркальной шкатулке» — это там зальчик такой для любителей, с ночным шоу. Шипов имел в этом шоу номер. Правильно говорю, Егор? Вот-вот. А дело было так: шел четвертый час утра, народу в зальчике осталось мало.

Гражданин Зарецкий (будучи, по показаниям бармена, в нетрезвом состоянии) сидел один и, после того как Андрей Шипов спел свою программу, пригласил его за свой столик. Тот отказался, Зарецкий стал настаивать, вскочил и пытался его удержать. Егор, он ведь твоего брата за руку схватил даже?

— Как дешевую шлюху. И все это видели.

— Точно. Ты уж прости, но я кое-что на память процитирую. — Сидоров пристально следил за ним в зеркальце. — Тут, значит, на сцене из-за кулис появился ты как лицо, сопровождающее артиста. А Зарецкий, которого и официанты, и менеджер пытались утихомирить, заорал, что, мол, ломаются тут — далее нецензурно. А он этих недотрог имел во все дыры — далее нецензурно — и вообще видал он все это в… — далее уж совсем нецензурно. И тут ты, Егор, как истинный джентльмен свистнул ему в морду (между нами, вполне заслуженно). Да так, что гражданин Зарецкий брык с эстрады и при падении, видимо по неосторожности, — опер выдержал паузу, — сломал свои хрупкие кости. Ну, потом началась общая буза, охрана вмешалась, и кто-то из доброхотов вызвал стражей порядка. Дело получило нежелательную огласку. Ну, так, что ли, все было, Егор, а?

— Почти что.

— Феличита вконец оборзел. Свихнулся, наверное, — Кравченко щурился. — А правильно это дело прекратили.

Есть еще справедливость на свете.

— Виктимное поведение жертвы не оправдывает действий того, кто нарушает общественный порядок, — назидательно заметил Сидоров. — Впрочем, дело прекращено на вполне законном основании — формально примирение сторон достигнуто. Словом, все довольны, — он хмыкнул. — Но был в этой истории и еще один любопытный эпизодик.

— Какой? — Кравченко напряженно слушал.

— Егор, а ты помнишь, что случилось после того, как этот Феличита получил по заслугам?

— Нет. А вы.., ты смеешься надо мной, что ли? — голос парня зазвенел.

— Боже упаси. Но свидетели — опять же официанты — показывали, что в это же самое время произошел и еще один конфликт.

— Между кем? — спросил Кравченко, хотя уже знал ответ на свой вопрос.

— Между вот этим героем-заступником и его братом.

Свидетели показывали, что Егор ударил своего брата по лицу, и у того хлынула носом кровь. Сценический дорогой костюм испортила. Андрею позже пришлось его стоимость из гонорара выплатить. Так за что же ты ударил своего брата, Егор, а?

Шипов-младший отвернулся.

— Молчишь. Молчание, конечно, золото, но… И как же часто между вами такие вот выяснения отношений возникали? — гнул свое опер. — Ты вообще часто его бил?

— Я никогда его не бил!

— Никогда?

— Я его больше пальцем не трогал.

— А разве здесь, на даче, между вами не произошла драка? Ну-ка, припомни хорошенько. В самый первый денек, а? — Сидоров внезапно остановил машину — безлюдный поворот, серый сырой туман ползет клочьями, пустынное шоссе, сосновый лес.

Наступившую тишину взорвал гневный крик Шипова-младшего:

— Какая еще драка?! Кто вам сказал?!

— Свидетели.

— Какие свидетели? Да вы что? — Парень дернул на себя ручку дверцы, пытаясь выскочить из машины.

— Сиди, — опер обернулся. — Ты какой-то нервный, спортсмен. Лечиться надо.

— Кто вам сказал, что я.., что мы с Андреем… Почему вы о какой-то драке заговорили? Не было ничего, — Шипов метнул на Кравченко тревожный взгляд.

— Значит, лгут свидетели? — мягко осведомился Сидоров.

— Конечно, лгут! Кто.., кто же это… Да я его никогда не трогал, вы что? Я любил его, он мой брат! У меня ближе его никого не было.

— Но в том гадюшнике ночном ты же ему съездил по физиономии. За что?

— Я.., я ошибся. Дурак, кретин, ничего не понял и…

— А почему Андрей соглашался петь в таком клубе? — Кравченко почувствовал, что вот сейчас парню стоит прийти на помощь, авось окупится потом этот шаг.

— А где же еще найдешь место, где по две штуки за выход платят? — огрызнулся Шипов, однако дышать стал ровнее и кулаки его разжались.

— Две штуки? «Зеленых»? Всего-то? Да это ж твоему брату — раз плюнуть было, — Кравченко недоверчиво поморщился. — Они же с Мариной Ивановной…

— Да оставьте вы ее в покое! Андрюха что, по-вашему, содержанкой, что ли, был? Совсем уже… Он был артист, огромный талант. Он был такой.., непрактичный, а эти soldy [5], все это дерьмо… Но должны же у мужика быть собственные деньги или не должны? Вот он и искал, где можно их заработать.

— Это сразу после того, как вы из Италии, что ли, приехали? А как же те деньги, что он заработал за границей? — удивился Кравченко.

— Оттуда он ни гроша не привез, ни лиры. Весь сбор ушел на оплату прессы, на телевидение. Думаете, за так, что ли, они писать будут, хвалить?! А он у НЕЕ ни гроша не взял, все сам хотел. И тут, дома, тоже хотел… — Шипов покачал головой. — Потому и таскался туда, пел перед этими…

Тут Кравченко подумал: вот жил покойник на всем готовом, у богатой жены, пользовался ее имуществом, ее именем, славой, связями. Пел в ее концертах, разъезжал с ней по Европе и при этом делал вид (а может, искренне считал — бог его теперь разберет), что делает все сам. Однако мыслей своих Кравченко обнародовать не стал. Действительно, чаще всего молчание — золото.

— А Зверева знала про ваши вояжи к гомикам? — поинтересовался опер.

— Сначала нет, она весь апрель в Швейцарии была, в клинике питания и коррекции веса лечилась. Потом узнала.

— После драки, что ли? Когда тебя из милиции вызволять пришлось?

— Вы ее лучше не трогайте! Она к этому делу никакого отношения не имеет.

— Естественно. Не сама же она у следователя пороги обивала. На такие дела секретарь имеется и господа адвокаты. У тебя их в деле два, кажется, было, Жорж? Видишь, Вадик, как люди устраиваются? У столь юного нарушителя закона — сразу две палочки-выручалочки.

— Меня ЕГОРОМ зовут, сколько раз повторять можно?!

— Виноват. Ну не нервничай ты так. Значит, пушку ты свою, Егор, нашел в Измайлове после конфликта с господином Зарецким. Молчишь? Ну ладно, только учти — это дело в корзинку спустить не удастся. Хоть роту адвокатов вызывай — не на такого напал. У тебя, парень, ношение там, хранение огнестрельного и прочие прелести на лбу уже отпечатаны. И если ты не…

— Егор имел твердое намерение сдать случайно найденный пистолет, — быстро ввернул Кравченко. — А помешали этому намерению независящие от него обстоятельства. Все свидетели это подтвердят. Причем это будут такие свидетели, которым наш справедливый суд просто не сможет не поверить.

В салоне «Жигулей» произошел молниеносный обмен взглядами. И каждый понял ситуацию по-своему. Шипов откинулся на спинку сиденья и чуть расслабился даже.

А Сидоров… Сидоров помолчал секунду, потом тяжело вздохнул:

— Вот так вы всегда. Трудно с вами разговаривать, господа хорошие, ой трудно! Ну ладно, Вадик, давай сюда ее, голубушку.

— Кого? — вроде бы не понял Кравченко.

— Пушку. — И когда «беррета» перекочевала в его карман, в глазах опера мелькнула уже знакомая Кравченко искорка: Сидоров разобрался во всем с ходу и так, как и было нужно.

«С этим ментом в спарринге работать — милое дело, — отметил Кравченко с удовольствием. — Итак, взяли мы гитлерюгенда в плотную вилку. И что же дальше?» Теперь он был само внимание: при таком раскладе сил подыгрывать оперу надо было очень осторожно. «Почему он ничего не говорит про кровоподтеки? Чего ждет? Вроде бы сейчас самое время или…»

Однако очередной вопрос Сидорова прозвучал совершенно «из другой оперы».

— Ты, Егор, говорят, по-итальянски хорошо знаешь?

— Не так, как Андрей говорил или Марина Ивановна, но сносно, — Шипов облизнул пересохшие губы. И во взгляде его снова мелькнула тревога.

— Я в прошлый раз кассету одну у вас позаимствовал с разрешения хозяйки, — соврал Сидоров. — Андрей твой поет. Ты мне перевести сможешь, о чем?

— А-а, это. Его единственная студийная запись. «Лючия ди Ламмермур», наверное.

— И о чем же он в этой «Лючии» поет?

— О любви, — Шипов опустил глаза.

— Ишь ты, впрочем, я так и думал, — Сидоров кивнул, — музыка там нежная. А вообще твой брат каким человеком был, а?

— Хорошим.

— Ну — хороший, талантливый, необычный, образованный — это я все от ваших уже слыхал. Но ты его брат, самый близкий ему человек, как ты его охарактеризовать можешь?

Шипов-младший сглотнул.

— Андрюха настоящий мужик был. И что бы про него вам ни говорили.., какая бы сволочь ни… Он был надежный, добрый, мягкий человек. И я.., я б за него любому…

— А за что же ты тогда его сам ударил?

— Я же объяснил! Так получилось. Я думал.., ну, в общем, со зла все вышло. Я не хотел.

— И с Зарецким Феликсом — Феличитой вы, значит, никогда больше не пересекались?

— Нет, — Шипов сморщился. — После той очной ставки в милиции мы не виделись.

— Егор, а кто был следователь у тебя по делу?

— Не помню, девчонка какая-то зеленая совсем. Мне адвокат сказал, что побои — дела частного обвинения, плевая статья, ее только самым глупым ментам дают.

— Потише-потише, разговорился: ментам! — Сидоров усмехнулся. — Ну а между нами, на лапу никому не пришлось тогда дать, а? Никому?

Кравченко отвернулся: "Не надо, чтобы Шипов сейчас видел мое лицо в зеркальце. А этот сыщик — как медведь-канатоходец. Идет-идет по ниточке и вроде вот-вот сковырнется, а глядишь — сковырнулся уже кто-то другой.

Занятный он все-таки тип: скользкий, но не неприятно скользкий, а наоборот — заманчиво".

— Я лично ничего никому не давал, — отчеканил Шипов-младший. — Да что вы в самом деле? То с дракой какой-то ко мне привязались, то с пистолетом, теперь вот со взяткой. Я кто, по-вашему?

— Ты — брат убитого, Егор. Свидетель по делу, который вроде бы ничего не видел и ничего не слышал. И не привязывается к тебе никто. Привязываются, брат, у нас не так, — Сидоров щурился. — Я тебя честно-благородно напрямик спрашиваю о вещах очень даже щекотливых, а знаешь почему?

— Ну почему?

— Да потому, что доверяю тебе, болвану. Подумай, подумай хорошенько. Ты — его брат. И ты — один там, среди них. Видишь, я запомнил твои слова. Ну дошло до тебя?

Шипов недоверчиво воззрился на опера, потом кивнул на Кравченко:

— А ему, значит, тоже доверяете?

— Вадик во время убийства был со мной, и дружок его тоже, — Сидоров говорил это все так многозначительно, что Кравченко невольно позавидовал его умению так беспардонно притворяться и вешать лапшу на уши очередному фигуранту по делу. — Я не Вадику верю, а своим глазам.

И потом, ты разве не знал, что Зверева наняла их, чтобы они нашли убийцу твоего брата?

— Они? — Шипов-младший презрительно хмыкнул. — Никого они не найдут, тоже мне… И вообще никто мне не нужен. Я сам все узнаю.

— Я б на твоем месте, Егор, не отталкивал дружескую руку помощи. На будущее может пригодиться.., как свидетели в деле с пистолетом. — Сидоров с усмешкой покосился на Кравченко. — Что-то мотор у нас заглох, ребята, пока мы тут с вами отношения выясняли. Не доедем никак.

— А куда вы меня везете? — спросил Шипов.

— А куда тебе хочется?

— Как? Вы же сказали — пистолет, дело… Я думал, мы в милицию.

— Пистолет пока твой у меня побудет, потом позже решим с ним. Это от нас не уйдет. А вообще-то… Ну, ты, Егор, надеюсь, понял, как я тебе доверяю? Понял? Или я плохо объясняю? Может, еще разжевать?

— Я п-понял, — голос Шипова дрогнул.

— Ну тогда скажи мне вот что: твой брат хотел уехать в тот день? Хотел, ну?

Кравченко, уже несколько попривыкший к зигзагам этой странной беседы, приготовился к новым неожиданностям.

— Уехать? — Шипов нахмурил брови. — Почему? Кто вам сказал?

— Так хотел или нет?

— И речи об этом не шло!

— Вы в то утро собирались заняться лодочным мотором…

— Да. Я и Димке предлагал.

— А почему тогда не занялись?

— Потому что вы приехали.

— Я?

— Ну Да. — Шипов кивнул на Кравченко. — Андрей об этих вот беспокоился, они с Мариной совещались даже: за что, мол, этих забрали, не надо ли помочь чем.

— Ты при этом совещании присутствовал?

— Нет.

— А откуда же узнал?

— Мне Майя Тихоновна сказала.

— А она с ними была? Откуда она узнала, о чем муж с женой говорят?

— Черт ее знает, — Шипов поморщился. — Ей все всегда известно. Вечно она за всеми шпионит. А может, и соврала…

— Ну а ваш лодочный мотор как же?

— А что? После завтрака вы втроем приехали, Андрюха наверх поднялся к ней…

— К жене? — уточнил Сидоров и внимательно посмотрел в глаза парню.

— К Марине… Ивановне, — и тут вдруг Шипов-младший, внезапно запнувшийся на отчестве певицы, начал снова неудержимо заливаться краской. — А я ждал-ждал его, а потом…

— Что?

— Ничего. Взял и.., в общем, мы с Мандарином в лес ушли. Сколько я должен был караулить, пока они там…

— С Мариной Ивановной? — эхом откликнулся опер. — Итак, они с Мариной Ивановной.., что делали?

— Слушайте, отстаньте вы от меня, — Шипов прятал глаза. — Я правду говорю. Я Андрея в тот день больше не видел — ушел с собакой в лес, гулял там. Потом, когда вернулся, увидел милицию у ворот. Сказали, он убит.

Сидоров хотел было задать новый вопрос, как вдруг портативная рация, валявшаяся на сиденье рядом с ним, издала змеиное шипение, затем сухой щелчок, и в эфир прорвались чьи-то настойчивые позывные. Он взял рацию и…

— Шура, мы на Октябрьской у хозяйственного, — донеслась оттуда хриплая скороговорка, — прием, слышишь меня?

— Да. Что? ЕСТЬ? ОН, ДА?! — Сидоров уже одной рукой крутил руль, выезжая на шоссе.

— Его вроде тут два очевидца по фото опознали, — отрапортовала рация, — вроде на рассвете ЕГО видели тут.

Я тебе — первому, даже дежурному еще не передавал, даже Палилову, так что ты…

— Вас сколько там? — перебил говорившего Сидоров.

Лицо его стало почти вдохновенным, и вдохновение складывалось из столь противоположных чувств, как сомнение, азарт, ожидание и жестокость.

— Мы с Петровым тут вдвоем пока. Дом, где гастроном, знаешь? Напротив хозяйственного. Так вот: он вроде бы вошел в третий подъезд. Еще утром, около пяти часов.

Я хочу пока поквартирный начать, а напарник внизу у подъезда останется. А Палилову я сам…

— Да пошел он на… — рявкнул Сидоров в рацию, — тоже мне, великий спец. Вызывай наших — Мирошниченко, Павлова и участкового, как его… Осадчего Иван Иваныча. Я через двадцать минут буду. И смотрите, осторожнее там, — он взял с места в карьер, потом внезапно нажал на тормоза — чуть резина не задымилась. — Ладно, ребята, все потом у нас с вами будет, а пока.., вон двести метров назад по шоссе — остановка. Доедете назад на автобусе, а там пешочком до озера. Не до вас мне теперь.

— Пустовалова опознали? — Кравченко и не думал покидать «Жигули». — Ну, Егор, придется тебе одному возвращаться. И к обеду меня не ждите.

— Я тоже с вами, — Шипов-младший так и впился в спинку переднего сиденья. — Ты.., ты что же, сказал, доверяешь мне, а сам… Я с вами теперь. Если этот ненормальный действительно убил Андрея, то я… Нет, я все равно с вами поеду!

— Ну, значит, машину будете сторожить, чтобы не угнали, — буркнул Сидоров, выжимая из своей развалюшки последние силы. — Сторожа…

— Не ругайся, примета плохая, — Кравченко расстегнул куртку, погладил заветный «деррингер», — а я, знаешь ли, Шура, уж и не надеялся, что вы этого олигофрена возьмете. Седьмые сутки резину тянете.

— Скоро только кошки родятся, — Сидоров гнал так, словно на поезд опаздывал. Вылетел на встречную полосу, отчаянно сигналя, встречный транспорт испуганно шарахался от него в сторону.

— Ну что, Егор, как там твой итальянский кумир говорил: живи опасно? — Кравченко подмигнул Шилову. — Так, что ли, учил великий и ужасный дуче?

Они встретились взглядами. Шипов расстегнул ремень, вытащил его из джинсов, намотал на руку — тяжелая пряжка упокоилась в его ладони.

— Не надо смеяться, — сказал он холодно. — Так говорил тот, кто хотел стать БОГОМ. Кому как, а мне такой девиз очень даже по душе.

Глава 21

ОПЕРАЦИЯ "Ы", ИЛИ ДЕНЬ КАК ЖИЗНЬ

Если бы тот, кто не терпит лжи и читает по нашим сердцам как по открытой книге, спросил, чем обернулся для Вадима Андреевича Кравченко самый длинный день его жизни, то услышал бы ответ: «Господи, ты и так это знаешь — чувством утраты, от которой, однако, не стало больно душе. Наоборот, даже легкость какая-то в этой бессмертной субстанции вдруг появилась, словно отняли у меня не что-то важное, без которого и жить-то теперь никак невозможно, — чувство защищенности, уверенности в необходимости и правильности поступков тех, на кого я возлагал свои самые светлые надежды, а некий незначительный ПУСТЯЧОК — мечту, фантом, глупость. Словно вырвали с корнем, с мясом у меня, господи, самый мой последний молочный зуб — фантом детства. И вот теперь на его месте — пустота, черная дырка, сочащаяся сарказмом и запоздалой жалостью о том, что все так глупо и бездарно получилось».

Когда Сидоров вез их на Октябрьскую улицу, городок еще только просыпался. Однако и в этой дремотной нирване уже ощущалось то будущее брожение, та лихорадочная бессмысленность, тот властный хаос происходящего, осознание которого, быть может, впервые в жизни весьма остро ранило даже такого толстокожего человека, как Вадим Кравченко.

Даже дорожные впечатления сменяли себя на этой бешеной скорости как-то по-особенному нелепо и бессвязно: автобусная остановка, покосившаяся, ржавая, кое-как прикрытая шифером, два старика бредут по обочине дороги, один — с костылем, в бесформенной кепке волочит сумку на колесиках — пустые бутылки звякают на ухабах.

Другой — сморщенный, лысый, в кургузом пиджаке с приколотой орденской планкой, истово крестится на купола видневшейся среди деревьев городской церкви. Все это возникло из утреннего тумана, пронеслось мимо и исчезло, а появилось: парень в тренировочном — бегун на длинные дистанции, пересекающий горбатый мостик, перекинутый через канаву, женщина с облезлой дворнягой на поводке, старуха в рваном халате, выползшая с грязным помойным ведром к мусорным бакам…

«Жигули» тихо и плавно остановились. Сидоров, выскакивая, даже дверью не хлопнул — прикрыл аккуратненько.

Слева, при въезде во двор дома, маячил забрызганный «уазик», а рядом с ним ржавая иномарка — древний «Форд», из тех, что бегал по дорогам Нового Света в баснословные времена Элвиса Пресли и безобразий «Уотергейта».

— Принесло уже, — прошипел Сидоров, сверля «Форд» ненавистным взглядом.

— Кого? — не понял Кравченко.

— Есть тут один придурок. Академик.

— Ученый, что ли?

— Всей и учебы, что в вашей Москве академию кончил. Его к нам замом по работе с личным составом спустили. Ну с последующей перспективой, естественно. А наши тоже не идиоты, видали таких академиков знаешь где? Ну и пока в розыск пихнули вторым замом по СКМ — не все в научных сферах витать, пусть и «на земле» в дерьме покопается, а он…

— Шура, это не твои коллеги там? — прервал эту неуместную малопонятную тираду Кравченко, — вон, кажется, местный жэк.

На ступеньках жэка их поджидали двое сотрудников милиции хотя и в штатском, но узнаваемые с первого взгляда.

— В третьем подъезде вроде никого, — сообщил один, здороваясь со всеми за руку (Кравченко и Шипов тоже удостоились чести, что весьма пришлось им по душе). — На чердаке — замок. Правда, в трех квартирах вообще глухо, несмотря на такую рань. То ли хозяева на даче, то ли… Горохов за техником-смотрителем ушел, сейчас по домовой книге проверим, кто там отсутствует.

Кравченко оглядел двор: палые листья на асфальте, вон хромой кабысдох проскакал на трех лапах, марли в форточках открытых колышутся от ветра. И тишина. Из соседнего подъезда выполз тучный мужчина с кейсом и, переваливаясь, зашагал к скучающей под желтой липой «девятке» — жильцы начали трудовой день.

А следом из того же подъезда выскочил и покатился (другим словом это быстрое и верткое перемещение в пространстве и назвать-то нельзя) круглый коротышка в строжайшем сером костюме, павлиньем галстуке и мафиознейших черных очках. При виде его лицо Сидорова перекосила ядовитая гримаса.

— Салют начальству, — процедил он.

— Вызывайте подкрепление, и пусть ГАИ сюда подгонит пару машин. — Коротыш, проигнорировав приветствие, обратился к коллеге в штатском. — Думаю, есть прямой смысл начать отработку всего жилого сектора одновременно. Возьмем все подъезды и… А почему здесь посторонние? — он ткнул в сторону Кравченко пухлыми пальчиками.

— Это мои понятые, — Сидоров встал грудью на защиту. — И вообще, рано ты здесь распоряжаться начал.

— П-а-апрашу не пререкаться! — Коротыш сдвинул черные стеклышки на самый кончик курносого носа. — Вся эта операция поручена мне, и я теперь отвечаю за…

— Он мой, ясно тебе? — Сидоров понизил голос до мелодраматического шепота.

И они тут же уставились друг на друга, как два кота перед дракой.

— Почему здесь до сих пор посторонние? Вы жильцы дома? Ваши документы. — Коротыш двинулся в атаку первым. — Если не жильцы, па-а-прашу покинуть…

— Ребята, стойте и не дергайтесь, — веско парировал Сидоров.

— Это прямое неподчинение…

Но коротышку прервали: из-за угла дома появился еще один милиционер в штатском, а вместе с ним неопрятная с виду женщина в бигуди, в плаще и ботах на босу ногу, по-хозяйски бренчащая ключами в кармане — техник-смотритель.

Вопрос липовых «понятых» и «па-апрашу покинуть» на время заглох. Кравченко догадался, что наверняка этот гном с галстуком и есть ненавистный Сидорову «академик» Палилов.

— Они ведь еще не уверены, в доме этот маньяк или нет, — шепнул Шипов. — А уже спорят о том, кому его брать. Как-то странно все это у них начинается, вся операция по задержанию. Я это себе совсем не так представлял.

Кравченко глянул на парня с жалостью.

— Он представлял! Воображение — химера. Так, что, ли, Муссолини говорил?

— Он никогда так не говорил.

— Да? Впрочем, не суть важно. А ты знаешь, того… сними эту свою пращу, — Кравченко указал глазами на ремень, все еще обвивающий руку Шилова. — Не панки ж тут счеты сводить собрались, а уполномоченные законом органы.

Энергичный Палилов, негодующий Сидоров и их милицейские коллеги вместе с техничкой скрылись в помещении жэка. Точно из-под земли вырос патруль ППС, вооруженный до зубов. Затем на углу с визгом тормознул облезлый «рафик», а из него горохом посыпались крепкие молодые люди в шнурованных башмаках, черных беретах и серо-пятнистом камуфляже.

— Царица небесная, никак выселять кого собираются?

Кравченко обернулся: старуха с кошелкой, из ранних «рыночниц» — глазки так и зыркают, острые, как шильца, а в каждой морщинке мумифицированного личика — истовое любопытство.

— Нет, бабуля, наоборот! — обнадежил он. — Сослуживцы сослуживца вселяют. Видишь, сколько гостей — новоселье у нас намечается.

— Да ну? Новоселье.

— А вы сами-то из какого подъезда?

— С энтого вон, — старуха кивнула на «проверенный» третий.

— Говорят, квартиры у вас зря пустуют.

— Какие квартиры? У нас? Да как же это.., права такого не имеют! Хозяева ж им есть. Это Клавка небось, смотрительша, душа ненасытная, за взятку кого сует сюда, — старуха вытягивала шею. — А жильцы ейные как же? Куда ж их, на улицу, што ль?

— А где жильцы-то? — поинтересовался Кравченко.

— Полуэктовы в деревню к родне уехали картошку копать. Сам-то в отпуске, ну и жена взяла за свой счет. Этот, с третьего этажа, из тридцать четвертой, Михаил Палыч, в больнице, рожа у него какая-то на ноге возникла. Нешто только рожи на ногах бывают? А Гвоздев.., да это его, што ль, выселяют?

— А это кто такой? — Кравченко улыбался душевно.

Но тут дверь жэка распахнулась, и появились Сидоров и Палилов.

— Я руководству доложу! — выкрикнул последний.

— Докладывай, — разрешил первый, позаимствовал у коллеги рацию и начал настраивать канал.

— Вас отстранили от участия в этой операции за допущенные грубейшие нарушения в работе, а вы… А почему тут снова посторонние?!

Старушка охнула, вцепилась в кошелку и заковыляла прочь. Однако дошла только до угла: избрала новый наблюдательный пункт и замерла выжидательно. Через минуту к ней присоединился мужчина, выгуливавший охотничью лайку, затем подошел некто в замызганной спецовке с фибровым чемоданчиком — по всему местный сантехник, подкатили на роликах два сорванца с яркими рюкзаками-ранцами. Двор оживал, зеваки сбивались в стаю.

— Все оцепить тут, посторонних никого не пускать, жильцов тоже не пускать, вернее, на работу пусть идут, но если будут путаться под ногами, то словом жестко разъяснять, — решительно распорядился коротыш. — И никакой информации никому. Если подозреваемый скрывается в доме, будем брать его профессионально, без шума.

И тут, словно в насмешку над весьма резонным этим распоряжением, во двор на полной скорости ворвалась, воя сиреной и ярко полыхая синей мигалкой, сверкающая иномарка с надписью ГАИ аршинными буквами на борту.

В доме захлопали окна и форточки, жильцы высовывались посмотреть, что стряслось.

— По какому поводу шум? — громыхнул с четвертого этажа чей-то пропитой бас.

— Да выселяют кого-то! — ответили снизу весело. — Гвоздев, а это не тебя ли, за неуплату, а?

— И-эх, шуме-ел камы-ыш, — бас снизошел до бархатной октавы. — Ди-и-ри-эвья га-ну-у-лись…

— Гвоздев, поимейте совесть, у меня ребенок больной спит, — в соседнее окно высунулась блондинка бальзаковского возраста. — Что вы орете? Не в церкви ж у себя!

— Гвоздев, Степан Степаныч, поспокойней, — один из подошедших сотрудников милиции, по виду типичнейший участковый, погрозил бузотеру. — Восьмой час уже, пора, Степан, и протрезветь.

— А мы вчера на венчании были знаешь у кого, Семеныч? — обладатель баса (его не было видно в форточку, а Только слышно) интригующе умолк. — Батюшка венчал, а мы «Многая лета» поддавали во славу божью знаешь кому?, Нет, лучше потом тебе скажу, конфиденциально. Ни за что не поверишь. А вы чтой-то, никак бдите уже спозаранку?

— Ты один в квартире? — поинтересовался участковый.

— С корешем мы, он на кухни спит. Спуститься, Семеныч, помочь?

— Из квартиры не выходи пока, Степа, и корешу не вели. — Участковый обернулся и поинтересовался у Кравченко, с любопытством внимавшего этим переговорам с четвертого этажа до первого:

— А вы с администрации будете? Сказали, что кто-то из фонда «Правосистема» должен подъехать.

— Почти что оттуда, — скромно прихвастнул тот. — А кто ж это такой громогласный?

— Это ж Гвоздев! Регент соборного хора. Да неужели вы его ни разу в храме не слыхали? — участковый подозрительно сощурился.

— Я потомственный атеист, религия — опиум для народа, и вообще я прежде в обкоме партии работал.

— А вы где ж работали? — участковый повернулся к Шилову. — Это не тебе, мил друг, я вчера на дискотеке в Клубе водника замечание за нецензурные выражательства сделал? Публичные?

— Не ему, — отрезал Кравченко. — Это вообще понятой.

Камуфляжники в беретах быстро и споро оттеснили толпу к торцу дома и затем по команде, разбившись на небольшие группы, двинулись по подъездам производить детальнейший поквартирный обход. Часть сотрудников милиции в штатском пошли вместе с ними, а другие заняли ключевые позиции так, чтобы на всякий случай контролировать каждый уголок замкнутого стенами домов пространства — двор, въезд во двор, перекресток и участок улицы перед магазином.

— Зачем такая помпа, Шура? — осведомился Кравченко у бледного от обиды и злости опера. После приезда «руководства» его, видимо, снова отстранили от операции, которую он почти уже подмял под себя, и теперь он скучал .в одиночестве. — Это ж поисковая операция с задержанием, если повезет. А вы как раджа на слоновую охоту выезжаете.

— У шефа своя метода на этот счет. Он убежден, что наша основная задача наглядно проинформировать население города о тех возможностях, которыми мы располагаем, чтобы держать ситуацию под полным контролем. — Опер выдал все это так, что и не поймешь, осуждает он помпу или, наоборот, приветствует. — А у академика в его методичке, которую он всем в нос тычет, это зовется психической атакой на объект.

— Но вы ведь даже не уверены в том, что Пустовалов скрывается именно в этом доме. На хрена эта атака, если вы не знаете наверняка? А и правда, — Кравченко скользнул взглядом по фасаду дома: окна, окна, окна. Где уже распахнутые настежь любопытными жильцами, где еще закрытые — но занавески и там колышутся. Вон на четвертом этаже мальчишка до пояса свесился, вот-вот вывалится. И там тоже занавеску отодвигают, тени мелькают. Все глядят, все ждут. А чего ждут?

— Шура, ну а если он и точно в доме, где же он может быть? В квартире забаррикадировался? Маловероятно это.

— В двух квартирах хозяева на звонки не отвечают. На первом и на третьем этажах, — отвечал опер. — Техничка говорит, вроде один в больнице, другой в отъезде, но.

— Что-то вообще не похоже, чтобы в этом вот доме, — Шипов кивнул на этот полный ожидания людской муравейник, — скрывался маньяк с топором. Атмосфера тут какая-то несерьезная. Вы, Вадим, говорили, этот убийца из психушки сбежал, я думал, он дикий, в лесу где-нибудь, а тут…

— Свидетели его опознали железно, — Сидоров сплюнул в песочницу. — Их в отдел увезли допрашивать. Жаль, не успел я с ними потолковать. Тут два бомжа в подвале обосновались. Встают раньше всех в доме, в четыре утра, на помойку торопятся бутылки у конкурентов перехватить.

Они его вроде и видели: говорят, вошел этот мужик в третий подъезд.

— Что, прямо с окровавленным топором? — хмыкнул Кравченко.

— Топор они не разглядели, на этом типе макинтош был или плащ-палатка военного образца. Так эти ханурики показывают.

— Они небось не протрезвели еще со вчерашнего. От-. куда у Пустовалова может взяться такая вещь?

— Один из отсутствующих жильцов, хозяин тридцать четвертой квартиры, военный. — Сидоров не отрываясь смотрел на окна третьего этажа. — Майор, в военкомате работает. Вот в чем штука-то.

— А что о нем в жэке говорят?

— Говорят, вроде они всей семьей в деревню уехали, но никто не видел, как и когда. Может, и уехали, а может…

— Ты что, серьезно думаешь, Пустовалов в этой квартире? Порешил всех и…

— В мусоропроводе он, видишь ли, не застрял, не видно его там, — огрызнулся опер. — А больше и спрятаться этой заразе негде. Либо бомжи ошиблись и он никуда не входил, либо.., он в одной из квартир, и скорей всего…

— Нет, этот мирный веселый дом действительно не похож на прибежище убийцы, — Кравченко покачал головой. — Тут у вас, Шура, водевиль прямо какой-то разыгрывается. Ей-богу.

— Сейчас он тебе покажет водевиль, — Сидоров приподнял свитер и дотронулся до кобуры.

Толпу любопытных постепенно оттеснили к первому подъезду, однако она все прибывала и напирала. Казалось, что здесь собралось уже все население городка. Никакие уговоры разойтись не помогали. Тогда улицу и двор перегородили милицейскими машинами.

Обошли все подъезды — ничего, везде тишина, любопытство и полный порядок, и жители вроде все на местах.

Тогда снова обратились к третьему подъезду. Туда ушла первая группа, возглавляемая Палиловым, который не расставался теперь с радиотелефоном. Кравченко оставил опального Сидорова и потихоньку приблизился ко второй группе сотрудников, ожидавших на ступеньках подъезда команды к действию. Эти тоже, как и в первой группе, были с рациями, однако без радиотелефона, и по их напряженным лицам было заметно, как они волнуются.

— В тридцать четвертой по-прежнему никто не открывает, — донеслось из рации. — В квартире тихо. Пригласите представителя жэка, понятых, пусть сюда поднимаются.

Попробуем вскрыть.

— Э-э, парень, а ты что тут делаешь? Ты жилец? Из какой квартиры? — спросил у Кравченко один из оперативников. — Не из этого дома? Тогда вали отсюда по-быстрому, не до тебя тут.., или подожди, эй, подожди, слышь, не трус, нет? Тогда помощь не окажешь?

— И даже с удовольствием, — кивнул Кравченко. — А вон вам и второй понятой. Егор, иди сюда!

Вот так они с Шиповым попали во вторую группу захвата, это, конечно, было громко сказано, но все же…

Сердце Кравченко учащенно билось, когда они входили в пропахший едкой кошатиной подъезд и поднимались по лестнице. На площадке третьего этажа было не протолкнуться от сотрудников милиции. Дверь тридцать четвертой квартиры была обита черным дерматином. Из дырок там и сям торчали клочья грязной ваты.

— А у меня нет ключей, — с ходу заявила техник-смотритель. — И привычки такой не имею от чужих квартир ключи держать. Их обворуют, а я отвечай, отдувайся.

— Так что ж вы раньше молчали! — коротыш Палилов аж полиловел от злости. — Это ваше упущение, вернее, нарушение. А вдруг в доме пожар, людей невозможно эвакуировать. Что ж нам теперь, дверь взламывать?

— Андрей Тимофеич, зачем взламывать. — Участковый чутко прислушался. — Там вроде нет никого. Ежели убедиться наверняка хотите, хм.., что ж, там внизу Сидоров…

— Ну?

— Так он любую дверь с закрытыми глазами откроет!

У него врожденный талант к этим делам, — участковый смущенно кашлянул.

Через минуту приглашенный снизу опер уже занял первый ряд шеренги осаждающих дверь, внимательно осмотрел замок.

— Спичку зажгите, пусть мне кто-нибудь посветит, — попросил он, и светить бросился не кто иной, как Палилов. На время служебные трения были забыты; оба, сопя, склонились к замку.

— Робят? Помочь не треба? — рявкнул с четвертого этажа бас церковного регента. Обладатель его, видимо, вышел на лестничную клетку и свесился через перила.

— Степа, тебе ж русским языком сказали: сиди дома, — участковый даже не обернулся на этот призыв, так был поглощен зрелищем того, как Сидоров пытался открыть английский замок. Нижний он открыл быстро, приступил к верхнему. И вот тут…

Все дальнейшее произошло в течение секунды. Как рассказывал потом главный очевидец — патрульный, стоявший на площадке чердака и охранявший слуховое окно, началось все с того, что в сорок третьей квартире, как раз на пятом этаже, открылась дверь и показалась коляска, в ней — грудной беззубо-улыбчивый младенец, а следом молодая мамаша в модном шерстяном пончо.

— Что тут происходит? — спросила она рассеянно. — Молодой человек, помогите спустить коляску, мне с сыном пора гулять.

* * *

— Внутри точно никого нет, — в это самое время на третьем этаже Сидоров поворачивал в замке подобранный ключ. — И этот заперт, как и нижний, на два оборота, так что не может никого быть и…

— Ты чего, паря? Куда это ты, а? — бас регента снова громыхнул на четвертом этаже. В нем явно слышалось удивление. Эхо метнулось в слуховое окно, спугнув стайку воробьев, и…

Кравченко вздрогнул от неожиданности, вздрогнули и на секунду замерли все: ЧТО ЭТО? Шаги вверх по лестнице — кто-то бежит сломя голову на пятый этаж. Сначала изумленный, а затем визгливо-женский крик: «Что вы делаете?! Куда вы?! Это моя квартира, пустите! Не смейте трогать ребенка!» Плач младенца, лязг захлопнувшейся двери, а затем уже — лавина новых оглушающих звуков: грохотом, эхом отдающихся на всех этажах. Это мчались вверх по лестнице те, кто уже безнадежно опоздал. Треск раций, сухой щелчок, яростная перебранка: «А вы куда смотрели?! Почему не приняли мер к задержанию?! Кто отвечает за операцию, вы или я?!» — «Там дверь железная в квартире!» И как последний убийственный разряд — новость, передающаяся из уст в уста, от рации к рации:

«С ним двое заложников!»

На площадке между четвертым и пятым этажами стонала молодая мамаша. Сидела на полу у батареи — пончо скомканное, на щеке — багровая ссадина.

— Он по лестнице и ко мне, — всхлипывала она, судорожно хватая за руки склонившегося к ней сотрудника милиции. — А коляска в дверях застряла. А он меня отшвырнул, а сам в квартиру и Костика с собой… Там и бабушка моя, и Костик с ним. Ой, что же это теперь? Что будет? Что он с ними сделает? Да кто он такой вообще?! Откуда он тут взялся?

— Т-ты, что ж это т-ты, Степа, он же у т-тебя в квартире б-был, так, что ли? — участковый, заикающийся от волнения, сгреб за рубаху потного осоловелого и с трудом соображавшего церковного запевалу. — Все это время у тебя в квартире, да?! Т-ты ж преступника укрывал, убийцу, он же… Да ты понимаешь или нет?!

Регент дышал точно кит, выброшенный на сушу. В нечесаных волосах его и библейской бороде застряли перышки зеленого лука.

— Ты кто такой, что на меня голос повышаешь?! — он рявкнул так, что стены задрожали. — Какого еще убийцу я укрывал? Где? Это Юрку-то?!

— Сколько он у тебя прожил? — выходил из себя участковый.

— Шестой день живет. А что, запрещается? Я его на пристани встретил, вернее, он меня… Как? А так! А ты узнай сначала, а потом ори, — рокотал регент. — Слаб я был, на ногах не стоял. Во славу божью это не возбраняется, но сказано в Писании — знай свою меру. А я меры своей не знаю. А он до меня, грешника, погрязшего в пьянстве своем, снизошел. Это ведь понять надо! Все ведь мимо шли, все! Никто и руки не подал, когда я в грязи валялся.

Переступали, как через скотину. А Юрка не побрезговал: до самого дома меня, борова обожравшегося, на своем горбу пер. Это что, не поступок, по-вашему, не милосердие божье?!

А я на милосердие — милосердием отвечаю. Жрать хочешь — холодильник вот он, пользуйся. Голову преклонить негде — у меня диван пустует, живи. Сказано в Писании: страждущего прими, аще воздается…

— Какого там страждущего?! — участковый заскрипел зубами. — За ним четыре убийства, его неделю как ищут, он из психбольницы сбежал! Знаешь ты это, христолюбец?

Из псих-боль-ни-цы! Хорошо еще тебя, дурака, не грохнул, а то бы…

— Знаю, откуда бежал он. Сказал он мне. — Регент вытер со лба пот, выпрямился во весь свой могучий рост и в этот момент показался Кравченко похожим на Тараса Бульбу, которого злые ляхи волокли на казнь. — Не кричи, Семеныч, не глухой я. И знаю, что Юрка ушел из дома скорби.

— Из психушки, ну?!

— Я б тоже оттуда ушел. И ты бы, Семеныч, тоже.

Думаю, как раз ты, милый, и дня бы в том аду не прожил.

Спятил. Так что не суди — и не судим будешь.

Пока на четвертом этаже шел этот диспут, на пятом все лихорадочно к чему-то готовились. Правда, никто толком еще не знал, что ему делать. Подчиненные смотрели в рот начальству, начальство взвешивало вновь открывшиеся обстоятельства, оценивало ситуацию и медлило.

— Вы видели в руках нападавшего какое-нибудь оружие? Топор у него был? — вокруг бьющейся в истерике молодой мамаши суетились Палилов и два зама (неизвестно по каким вопросам) начальника городского ОВД, а также причитающая соседка.

— Я ничего не видела. Ничего! На нем такой длинный плащ, что-то зеленое, военные такие носят, я забыла, как это называется, — женщина затравленно озиралась, как лиса в капкане. — Не видела я ничего, не успела даже.., он схватил коляску.., меня толкнул в лицо… А Костика…

— Сколько вашему сыну лет? — спрашивал Палилов.

— Восемь месяцев.

— Там и ваша родственница в квартире, кто она, кем вам доводится?

— Моя бабушка, ей восемьдесят семь, у нее шейка берцовой кости сломана, она только на костылях по квартире… Господи, что же он там с ними сделает? Он же.., их убьет, да?!

— Не волнуйтесь, не волнуйтесь, мы примем меры.

А что же вы, гражданочка, двери-то такие делаете в квартире? Разве это сейф банковский? Как нам вскрывать-то ее прикажете? — Палилов качал головой. — Разве жэк дает разрешение на подобное нарушение? А решетки у вас на окнах для чего?

Потерпевшая смотрела, точно не понимая, и вдруг разразилась истошным воплем:

— Дверь зачем? Решетки?! А ты забыл, как я лично к тебе осенью приходила, когда к нам с крыши по пожарной лестнице влезли? Забыл? Шубу взяли норковую, мужнину шапку новую, видеоплейер, золото, что от мамы досталось… А ты нашел мне вора?! А что говорил? Безнадежно, мол, бесперспективно, заявление забрать уговаривал. О господи! Да что вы на меня так смотрите? Делайте же что-нибудь, там же сын мой, сын!

— Отстаньте вы от нее, — зашипела на Палилова соседка, — не видите, не в себе она. Сердца, что ли, совсем нет?

— Муж ее где? — жестко спросил Палилов.

— Он у финнов калымит по контракту на бумажной фабрике. На квартиру новую они копят. Ну пустите, пустите, я ее к себе пока отведу. Пойдем, милая, сейчас они все сделают. Цел будет твой Костик.

— Так, выход один, — Палилов повернулся к подчиненным. — Применение спецсредств. Если разбить окно, то через решетку легко можно.., так, готовьте все, что необходимо. Быстро!

— Что? Что вы сказали? — потерпевшая вырвалась от соседки. — Что они делать собираются?

— Не волнуйтесь, применим спецсредства. Это газ такой безвредный, они все уснут, и преступник, и…

— Не смейте! Слышите? Не смейте этого делать! Вы ж ее убьете. У бабушки астма, она даже пыльцы цветочной не переносит, а Костик.., ему же восемь месяцев всего, разве можно его газом травить?!

— Никто никого травить не собирается. — Палилов уже колебался, переключил рацию. — Так, прием, у одного из заложников астма, могут возникнуть осложнения. Отставить пока спецсредства. Попробуем…

— Если он к окну подойдет, из дома напротив его ж можно грохнуть, — шепнул участковому, сверлившему тяжелым взглядом молчаливого и мрачного регента, стоявший подле Кравченко молоденький опер — злой, решительный, но при этом совершенно растерявшийся. — Вот гнида, а? Дайте мне оптическую, да я его сам, своей рукой…

— Где ж ее, оптическую, взять? — участковый снял фуражку. — Спецназ тут надо из Питера вызывать, но пока доедут… А потом, он же невменяемый. По закону применять оружие не имеем права.

— Пошел этот закон знаешь куда?!

— Тише! Тише вы! — крикнул оперативник, стоявший у самой двери. — Он что-то говорит, я слышу.

На этаже в мгновение ока воцарилась гнетущая тишина. Потом раздалось какое-то едва слышное хлюпанье, бормотанье, потом…

— Отпустите меня… — голос за дверью был странным — высоким и тонким, словно и не человек говорил, а шакал выл, пытаясь подражать человеку. — Я не могу…

Я умираю, умираю…

— Пустовалов, немедленно откройте дверь! Откройте и выходите, — громко велел Палилов. — Никто вас не тронет, я обещаю.

— Отпустите меня.

— Откройте дверь!

— Я подыхаю, отпустите!

— Да вас никто не держит! Вы свободны. Откройте дверь, позвольте забрать ребенка, и вы свободны, — голос Палилова задрожал фальшиво и мягко. — Неужели вам малыша не жаль?

— Я умру, умру, умру. Он умрет. Вы тоже умрете. Все умрут!

— Юрий Петрович, мы все просим вас: откройте дверь, никто не причинит вам никакого вреда. Напротив, мы помочь вам хотим. — Палилов среди мертвой тишины наклонился к замочной скважине, потом стукнул в дверь костяшками пальцев.

— Прочь! — взвизгнули за дверью. И следом с надрывом заорал младенец. — Вы лжете! Я знаю, что вы хотите со мной сделать! Я ВСЕГДА ЭТО ЗНАЛ! — В квартире что-то грохнуло, раздался звон битой посуды и истошные старческие вопли:

— Да что ж это робитъся-то, Господииисусехристе!

— Пустите меня к нему, — регент пытался оттолкнуть сотрудников милиции, прорываясь к двери. — Юра, послушай меня! Это я, Степан, Юра, открой, отдай ребенка!

Его не пустили, он стал орать, даже попытался кого-то ударить, его поволокли вниз. Все кричали, стремясь словно бы этими яростными воплями заглушить что-то. Может, тишину, которая нестерпимо давила на нервы.

Только Сидоров молча стоял у лестничной батареи, повернувшись спиной ко всему этому аду. Кравченко и Шипов-младший, ошарашенные всеобщей неразберихой, спустились к нему.

— Я даже представить себе не мог, что заложников берут и освобождают вот так.., так… — Шипов запнулся. — Это же сумасшедший дом какой-то — ведь никто же ничего… Но что-то делать они же будут, а?

— Когда в нашей драгоценной столице на Фрунзенской набережной взяли заложников в обменном пункте, то наши не придумали ничего лучшего для их освобождения, как подогнать к дому бронетранспортер и проломить стену. — Сидоров говорил как автомат. — И это потом называлось у них образцовой операцией. Тут таких образцовостей не выйдет — этаж подкачал. Если только броневертолет не подгонят.

— Вы что, смеетесь, что ли? — Шипов скривился.

— Я? Посмотри на меня, мальчишка, ну? Я смеюсь?! Я?!

— Тихо, тихо, — Кравченко плечом оттер Шилова от разъяренного опера. — Нам еще между собой гавкать не хватало. А действительно, Шура, что делать-то, а? Что, по-твоему, при таком раскладе надо делать?

Но Сидоров молчал. Кусал губы.

— Ну хорошо, стрелять в него нельзя — больной. Хотя.., говорит он связно, не бредит же! — продолжал Кравченко. — «Черемуху» — нельзя: заложники скукожатся, дверь ломать — тут либо автоген нужен, либо шашка тротиловая. На окнах — решетки, даже если к грузовику прицепить — все равно не сдернешь, высоко да тут во дворе и грузовику-то не развернуться. И что же…

— Вызывайте врачей, что ли! — Палилов скатывался по лестнице, бросая на ходу вялые распоряжения. — Будем уговаривать пока что, а там… — Он поймал взгляд Сидорова, поперхнулся и быстро засеменил вниз.

И вот час за часом потянулась «стадия разговоров».

У двери, за которой скрывался ненормальный и его жертвы, перебывала уйма народа: регент, почти все соседи (так сказать — люди из народа, авось псих на простоту клюнет), сотрудники милиции (каждый воображал, что именно ему посчастливится «найти ключ» — однако «ключа» не нашлось, потому что преступник не выдвигал никаких требований), глава городской администрации, пообещавший Пустовалову «лично проследить, чтобы с ним в случае его добровольной сдачи обошлись гуманно». Привезли местного батюшку — молоденького, полупрозрачного (то ли от голода, то ли от поста), похожего на одного из тех библейских отроков, что спаслись из «пещи огненной». Этот проникновенно и шепеляво увещевал не столько Пустовалова, сколько всех остальных: «Надо оставаться людьми, не терять облик человеческий… Надо терпеть… Надо возлюбить…»

— Да он вас не понимает, батюшка! — не выдержав, разозлился начальник ОВД. — Вы ж не проповедь в храме читаете! Нам надо уговорить преступника сдаться закону!

Священника сменил заведующий городской больницей, затем слово снова взял глава администрации, потом прокурор, затем за дело взялся сам начальник ОВД:

— Отпусти ребенка, Пустовалов! Слышишь меня? Обещаю, с тобой обойдутся строго в рамках закона. У тебя будет лучший адвокат. Ты понимаешь, что такое адвокат?

Ведь не дурак же ты? Ну? Выходи, не бойся. Ты же умный, ты все понимаешь!

А за дверью грохотала мебель, трещали сломанные стулья, хлопала об пол посуда. Выла, точно раненая волчица, старуха, и надрывался голодный напуганный ребенок.

И так час за часом.

Обстановка накалялась.

— Ну почему они ничего не предпринимают? Они не могут ничего? — все допытывался Шипов-младший, примостившийся на полу чердачной площадки и наблюдавший за происходящим через решетку перил. — Сколько мы будем вот так сидеть?

— Тебя тут, кажется, никто не держит. — Кравченко смотрел в грязное чердачное окно: внизу во дворе собралась уже огромная толпа: прохожие, жильцы, зеваки. Слышались возгласы: «Безобразие! Если милиция ничего не может — мы сами его возьмем! Пустите, мы с ним сами разберемся! Пусть отпустит мальчика!»

Камуфляжники из оцепления еле-еле сдерживали рассерженных людей.

— Немедленно успокойте толпу! — приказал Палилову начальник ОВД. — Нам только массовых беспорядков не хватало.

Но куда там успокоить! Градус гнева толпы поднимался точно тесто на дрожжах. И неизвестно, на кого бы в конце концов этот гнев выплеснулся, как вдруг…

Кравченко увидел, как к подъезду, расталкивая зевак, протискивается сотрудник милиции в форме, а следом за ним докторша из лесной школы — Наталья Алексеевна.

Заметил ее и Сидоров. Заметил и изменился в лице.

Она поднялась на пятый этаж быстро, запыхалась, но внешне выглядела спокойной и собранной. Очки-хамелеоны строго поблескивали. Сидоров ринулся к ней, как коршун к цыпленку.

— Наташка, ты зачем здесь?!

— Мне прокурор позвонил. Вы задержали его, да? Он в квартире с заложниками?

— Я спрашиваю: ты зачем здесь?!

— Меня попросили попытаться поговорить с ним.

— Нечего тебе с этой мразью разговаривать! Уходи отсюда, ну!

— Саша, как ты себя ведешь, опомнись, — Наталья Алексеевна заглянула в глаза оперу. — Ты.., мы с тобой позже об этом поговорим. Успокойся, ну не переживай ты так. А сейчас…

— Наталья Алексеевна, идите сюда. — На площадке появились прокурор и начальник ОВД. Но Сидоров, не обращая на них внимания, схватил ее за руку и резко дернул к себе.

— Я знаю, как ты с ним разговаривать намереваешься.

Как в тот раз, что ли? Хватит с меня твоих экспериментов. Не позволю! Не твое это дело. Я сам…

— Соизмеряй, пожалуйста, свою силу, — тихо попросила Наталья Алексеевна. — Мне больно, пусти. Ты сломаешь меня.

Сидоров отпустил ее.

— Я только попытаюсь установить с ним контакт, — Наталья Алексеевна дотронулась до его небритой щеки. — Это мой долг все-таки.

— А мой долг в чем? Мой?!

Кравченко, как и все, молча следивший за этим весьма эмоциональным диалогом, понял только то, что Сидоров беспокоится за даму своего сердца, и беспокоится потому, что почти уверен, ей одной непременно удастся…

«Чушь, не откроет ей Пустовалов дверь. Да что он, псих, что ли?»

А в квартире по-прежнему крушили мебель, визжал ребенок, голосила старуха.

— Юрий Петрович, выслушайте меня, пожалуйста, — голос Натальи Алексеевны от волнения чуть дребезжал, как надтреснутый колокольчик. — Вы совершенно правы: те таблетки и те уколы, которыми вас мучили в больнице, только вредили вашему здоровью и приближали ваш конец. Теперь это стало ясно. Вы были правы с самого начала. Вы слышите меня?

Звон разбитого стекла. Наталья Алексеевна дотронулась до двери.

— Юрий Петрович, вы были правы, а они ошиблись, потому что не захотели вас выслушать. Так? Теперь они тоже поняли свою ошибку и хотят помочь вам. Но я думаю, вы и сами себе в состоянии помочь. Ведь правда?

В квартире стало тихо. Даже ребенок умолк.

Палилов кивнул: вперед же выдвинулись трое дюжих оперов: готовность номер один. Сидоров пытался затесаться в их ряды, но присутствующий здесь начальник ОВД взмахом руки прогнал его.

— Извините, но, если он откроет дверь, войду туда только я одна. Это мое условие. — Наталья Алексеевна сверкнула очками. — И вообще, не мешайте мне пока, а?

Юрий, — ее голос снова зазвенел, — вас действительно не правильно и плохо лечили в той больнице, даже диагноз установили неверный. Вы ведь совсем не тем больны, правда?

— Я умираю, — простонали-прошипели из-за двери.

"Оружие бы применили, рискнули бив два счета кончили этот бардак, — досадовал Кравченко. — И кто им сказал, что в него нельзя стрелять: нет, видите ли, удавятся за параграф в инструкции своей. А сами ни хрена не могут.

Ну тогда бы и рисковали, на то у них и работа…" — Он недодумал свою умную мысль и снова весь обратился в слух.

— Да, вы умираете, — скорбно согласилась Наталья Алексеевна. — Я это знаю. Мне очень жаль вас. Но что же делать? Но у вас еще достаточно времени, чтобы…

— Нет у меня времени!

— Есть, и вы это знаете. Хотя бы на то, чтобы рассказать о том способе лечения вашей болезни, который вы открыли. Вашем новом способе. Вы ведь много думали над этим, правда? Много размышляли, вам есть чем с нами поделиться?

— Я не знаю, как мое новое лекарство называется! Это не ваши.., таблетки! Это эликсир.

— Конечно, это эликсир, а не таблетки, — мягко согласилась врач. — Я думаю, вы были совершенно правы, разработав этот эликсир. Если бы вы знали, как мне хочется узнать о нем поподробнее.

— Вы кто? Вы из этих? — за дверью повысили голос. — Я не верю никому из этих.

— Юрий Петрович, я журналист. Работаю над статьей о том, как несправедливо обошлись с вами. Мне хотелось бы поговорить. Я не прошу вас выходить, вы там в полной безопасности. Но.., откройте дверь, и я войду сама.

— Попросите его освободить ребенка! — шепнул начальник ОВД.

— Малыш голодный, Юрий Петрович, вы ведь позволите мне принести ему еды? А впрочем, нет.., он же маленький совсем, тут его мать, позвольте ей покормить его, отпустите маленького.

— Он все равно подохнет! Мы все подохнем! Какая разница — сытыми или голодными?!

— Ну хорошо, вы правы, — Наталья Алексеевна встала боком к двери. — Может, нам все-таки удастся поговорить? Я приду одна. Вы сразу закроете дверь. Вы ничем не рискуете, Юрий Петрович.

Стояла гробовая тишина. Потом завизжал ребенок.

— Если кто войдет за журналистом, я сломаю пацану шею, он у меня в руках, — донеслось из квартиры. И потом дверь тихо клацнула, приоткрылась. Наталья Алексеевна боком начала протискиваться в щель.

— Спокойно, Юрий Петрович, я одна. Только не сделайте малышу больно. Ой, а вы не…

Тут дверь с лязгом захлопнулась.

— Слушайте, вы что, охренели все?! — Сидоров растолкал коллег и ринулся к двери. — Вы что? Мне не дали и сами ничего не… Он же ее там… Слушай, ты, сукин сын, — он громыхнул кулаком по двери, — если ты хоть пальцем ее и ребенка тронешь, я тебя…

— Уберите его отсюда! Он все испортит. — Палилов, снова возникший из небытия, обеими руками отталкивал опера от двери. Потом вдруг округлил глаза и заорал:

— Сколько раз повторять, чтобы с места операции убрали всех посторонних?! Все марш вниз немедленно! Не-медлен-но!

Сидорова, а заодно с ним Кравченко и Шипова «сопроводили» вниз.

— Успокойся, Шура, видишь, они с шефом в бутылку уже полезли, — шептал оперу один из его сослуживцев. — У нашего теперь два выхода: пан или пропал. Тут и без погон, и без пенсии в два счета вылетишь, если что.., вот он и бесится. А все потому, что — ты ведь и сам это, Шурка, понимаешь — реально пока все равно ничего сделать нельзя.

— Можно! — рявкнул Сидоров. — Я должен вместо нее был туда пойти.

— А он бы младенцу шею свернул — тогда вообще все насмарку. Терпи. Зубы сожми и терпи. Скоро стемнеет. Не век же он там куражиться будет, может, попозже что и подвернется.

И они терпели. Прошло еще полтора часа. Они стояли во дворе у подъезда, смотрели на темные зарешеченные окна. Толпа глухо гудела: «Принимайте же меры! Делайте же что-нибудь, там же люди!» Жильцы дома вопрошали всех и каждого: "А мы-то теперь как же? С нами-то как?

Нас ведь даже в квартиры не пускают". Кто-то крикнул визгливо: «А если он откроет газ? Все ведь на воздух взлетим к такой-то матери. Об этом они должны подумать?!»

И снова ропот прошел по толпе — словно приливная волна. Тут во двор въехала еще одна машина с мигалкой — новенькая белая «Ауди». Из нее полезли хмурые озабоченные мужчины — видимо, снова какое-то начальство — еще выше, еще солиднее. К ним быстро спустились Палилов, начальник ОВД, прокурор.

Кравченко усилием воли стряхнул с себя тупое оцепенение: 19.25 — смеркается, скоро будет совсем темно. Они же должны что-то предпринять, ну хоть попытаться…

О том, что операция по освобождению заложников все-таки началась, возвестили глухие удары: в дверь квартиры лупили кувалдой. Дверь гудела, как гонг, и с трудом поддавалась.

— Не надо, не смейте! — сквозь открытую форточку донесся дикий крик, Кравченко даже не понял, чей это — неужели Наталья Алексеевна так кричит? — Не смейте входить, не надо его пугать!

Потом за решеткой мелькнуло другое лицо, перекошенная страхом, ненавистью, отчаянием маска.

— Вы все лжецы! — крик пролетел над двором, испугав заснувших уже ворон, и они с шумом взмывали с деревьев в сине-багровое вечернее небо. — Ненавижу вас! Ненавижу! Будьте вы все прокляты!

И вслед проклятию — лязг, треск, скрип, грохот — в окно, выбив решетку, разнеся вдребезги стекло, вылетел новенький японский телевизор. Шмякнулся на асфальт, лопнул — взорвался, оглушив всех. Люди в толпе, давя друг друга, ринулись прочь со двора. Кравченко и Шипов подбежали к подъезду.

— Он сейчас ребенка бросит, вот увидишь! — заорал Шипов, и глаза его вспыхнули сумасшедшим каким-то восторгом. — Так всегда бывает. Надо поймать, слышишь?!

Успеть поймать. Идем же!

НО…

Тут в зияющем чернотой провале окна возникла Наталья Алексеевна. Секунда и… Она пыталась уцепиться за кирпичи, но ОН ударил ее по рукам и вытолкнул из окна.

А-А-АХ! — вздох прошел по толпе — тело летело вниз. Ударилось о землю под окнами, поломав кусты жасмина и боярышника.

Сидоров не побежал к ней — пошел медленно-медленно, словно ноги его не держали. Он не видел даже, как следом за Натальей Алексеевной из окна устремился вниз на асфальт долговязый человек в развевающейся офицерской плащ-палатке, синих больничных штанах и грязных рваных кедах. Прыгнул солдатиком, плащ-накидка его запарусила…

— Наташа, Наташенька, ты.., ну ты что же.., ты это брось… — Сидоров сидел на земле рядом с Натальей Алексеевной. Он боялся до нее дотронуться.

Когда все во дворе закричали: «Вон он, держите, стреляйте в него, шизик прыгает!» — опер даже не поднял головы.

— У меня.., у меня, кажется, рука сломана, — прошептала Наталья Алексеевна еле слышно. — Меня оглушило, что ли… Я живая, Саша, жива. Только.., больно. Руку. Сашенька, знаешь что?

— Что?! — Он зачем-то сдернул с себя свитер, скомкал его, пытаясь подсунуть ей под голову.

— У него ведь даже не было топора.., он был безоружным. Я бы уговорила его выйти, мы почти установили контакт, он мне почти поверил… Зачем они стали ломать дверь? Они же обещали… А теперь… ВСЕ ТАК ГЛУПО ПОЛУЧИЛОСЬ… Боже мой, как глупо!

Выпрыгнувший из окна Пустовалов ударился головой об асфальт. Он умер сразу, не успев больше никого проклясть.

Топора при нем действительно не оказалось. Небольшой туристический топорик со следами запекшейся крови на лезвии позже при обыске был обнаружен в груде рваного тряпья под столом на кухне в квартире регента. В спешке своего последнего побега Пустовалов забыл именно то, что составляло самую зловещую деталь в его имидже.

* * *

Кравченко и Шипов видели, как «Скорая» забрала труп самоубийцы. Видели они, и как из квартиры с исковерканной дверью и высаженным окном извлекли полупарализованную от страха старуху на костылях и обессилевшего от крика младенца. Молодая мамаша, никого не стесняясь, задрала кофту и, сидя на грязном истоптанном полу среди осколков посуды, обломков мебели, осыпавшейся с потолка штукатурки, пыталась накормить ребенка грудью.

При этом хрипло бормоча: «А теперь мы как же? Все побито, дверь не закрывается… На ночь даже оставить нельзя — все попрут, все растащат».

Сидоров на машине повез Наталью Алексеевну в больницу. До «Жигулей» нес, как невесту, на руках. Она все порывалась идти сама, он не разрешил.

Через два часа они, однако, вернулись: у Натальи Алексеевны правая рука от плеча до кисти — в гипсе.

— Ребята, айда домой, — позвал опер Кравченко и Шилова, сидевших на ступеньках подъезда среди уже поредевшей, но все равно еще внушительной, никак не хотевшей расходиться толпы. — Нечего тут больше нам делать.

— Наташа, а что же вы в больнице не остались? — спросил Кравченко, когда они сели в «Жигули».

— А у меня дома своя больница, вы же знаете, — слова перемежались у нее вынужденными паузами. Ей, наверное, было трудно говорить и дышать. — Рентген сделали: позвоночник, слава богу, цел, тазобедренный тоже. Рука вот в двух местах, да ребра. Ничего, заживет. У себя отлежусь. Мои девочки с переломами дело имели — справятся.

Одно плохо: я теперь совершеннейший подслеповатый крот, — она улыбнулась через силу. — Очки в этой неразберихе куда-то запропастились. А без очков я глупею.

— Очки купим, — пообещал Сидоров. Он то и дело, оборачивался и вел машину, по обыкновению мало следя за дорогой, — не дрейфь, Наташка. Ты у нас в рубашке родилась. С такой высоты и.., пятый этаж все-таки. Повезло, что ты на кусты, на газон спланировала. Но все равно. — Он тревожно смотрел на нее. — Ну, сделала по-своему.

Добилась? Любой ценой, да?

Наталья Алексеевна молча смотрела на опера, да так, что Кравченко невольно жгуче ему позавидовал. Он бы многое отдал, чтобы кое-кто, к кому он, по его словам, «ну очень хорошо относился», взглянул бы и в его сторону такими вот полными обожания и преданности, пусть даже очень близорукими глазами.

— А псих там в квартире вам чего-нибудь говорил? — поинтересовался Шипов.

— Я вам все расскажу, — Наталья Алексеевна откинулась на спинку. Напряглась — машину трясло, ей было, видимо, очень больно от тряски. — Только позже, хорошо?

На оптовой ярмарке, мимо которой они проезжали, в круглосуточном ларьке Сидоров купил три бутылки водки, консервы и черствый кекс вместо хлеба. Увидев водку в его руках, докторша отвернулась, но не сказала ни слова.

В «Гнезде кукушки» никто и не думал ложиться спать.

Окна всех палат были ярко освещены. На крыльце горел фонарь «летучая мышь», а на лавочках вокруг свежеполитой клумбы бдительно дежурили: сторож — старик лет семидесяти, рыжая медсестра, пожилая нянечка и десять человек больных.

Все они обступили машину, едва только Сидоров въехал во двор. Тараторили наперебой:

— Наталья Алексеевна, как вы?

— По радио городскому передавали. Мы все знаем!

— Как же он, паскудник, ребеночка-то не пожалел?

— Осторожнее, осторожнее, вам нельзя двигаться!

Сидоров снова, как жених невесту, понес Наталью Алексеевну в ее комнату, расположенную в пристройке к больничному зданию. Кравченко наблюдал за питомцами «Гнезда» — взволнованные, возбужденные, с лихорадочно блестевшими глазами, они искренне переживали за своего доктора.

Где-то к часу ночи в «Гнезде» все-таки все угомонились: скорбные духом расползлись по палатам, персонал тоже поплелся в свой флигелечек. Сторож и тот задремал, позабыв на крыльце свою «летучую мышь».

В комнате Натальи Алексеевны Сидоров снова зажег свечи (она сама так попросила). Обстановка в этом жилище была самая простая: раскладной диван, стулья, стол, письменный стол с биркой, старый шкаф с мутным зеркалом, плитка на тумбочке, электрочайник «Тефаль» и книги — везде: на столе, на шкафу, на подоконнике грудой и на полу — аккуратными, перевязанными бечевкой стопками.

Опер разлил водку по чайным чашка (стаканов и рюмок в этом доме, видно, не водилось), вскрыл консервы, раскромсал кекс складным перочинным ножом.

— Сейчас по махонькой хлопнем, и отвезу вас домой.

Лично отвезу, как обещал. Ну, будем!

Кравченко хлопнул махонькую с таким наслаждением, с каким он давненько не пил и более приятные и дорогие напитки, чем эта дешевая водка местного разлива. По жилам пошло приятное тепло, и сердце вроде немного отпустило. А вот есть что-то не хотелось совсем, даже закусывать, хотя в этот день вообще ничего не было — ни завтрака, ни обеда…

— За то, чтобы такие вот дни повторялись как можно реже. У всех нас, — провозгласил он запоздалый тост.

Шипов-младший опьянел с двух «махоньких».

— Ну ладно, подохла эта сволочь, туда ему и дорога.

И жалеть его нечего! — Он крепко стукнул по столу кулаком. — Собаке собачья смерть. А вы.., вы, Наталья Алексеевна, вы просто героиня. Вы такая отважная женщина!

С таких вот нация пример брать должна. Вы для русской нации новой.., новой Волконской должны стать — да!

— Кем-кем? — осведомился Сидоров, подливая в чашки.

— Это декабристка, что за мужем в Сибирь пошла.

А что? Разве Наталья Алексеевна не из такого же теста?

Разве она не достойна, чтобы нация узнала о ней? Достойна — еще как! Нация обязана знать своих героев в лицо! — он поперхнулся. — Иначе нация деградирует, ассимилирует, растворяется в общей массе. И от великой нации останется пшик, пустое место. — Шипов с трудом выпрямился, оглядел комнату красными от усталости и водки глазами. — Вообще мне давно уже кажется, что это я сам ассимилируюсь, растворяюсь в этом общем дерьме. Прошу прощения, Наталья Алексеевна, вырвалось. Мне все кажется, что вокруг меня — грандиознейшая свалка и все там кишит, бродит — гадость, гной. И я сам — словно какой-то гнилой отброс — мягкий, тухлый, не способный уже ни к чему стоящему… Так мне казалось, там, среди них.., этих наших, каких…

— У Зверевой, что ли? — спросил Сидоров.

— Да! В ЕЕ доме, где я… А я ведь там совсем один. Как перст. А сегодня вот я взглянул на мир, на окружающую среду, так сказать, и понял знаете что? Что кругом — еще большее дерьмо. — Шипов доверительно приблизился к Наталье Алексеевне. — В вас страха нет, вот что, а поэтому вы меня поймете. Так вот, я увидел, что мир за стенами ЕЕ дома — тоже свалка отбросов, еще более вонючих и тухлых. Сегодня мне хотелось убить их всех. Они — свиньи.

Все! Они недостойны ничего великого: ни риска, ни героизма, ни жертвы. Даже поступка настоящего недостойны.

Они — просто стадо, инертная масса. Слизь, короче. Ведь они просто стояли и глазели — и все. Понимаете? И мне хотелось перебить их только за одно это, за их преступную пассивность. Так я думал. А потом… Потом пришли вы, и все сразу изменилось. Появился лидер, подающий пример.

И время двинулось вперед, и даже у этих насекомых появилась потребность действовать. И я подумал уже совсем другое — а может, они просто спят? И нужен кто-то, кто способен их разбудить? Кто-то с железной волей и великой жаждой, желанием перевернуть все на этой вонючей свалке отбросов вверх дном. Кто-то, кто способен стать вождем этой тупой и сонной нации и повести ее…

— Куда? — тихо спросила Наталья Алексеевна. — Куда ты хочешь повести нас, Егор?

Шипов смотрел на стол — на огрызки маринованных огурцов, ломтики кекса на тарелке.

— Вы напрасно, Егор, записываете меня в какие-то там лидеры. — Наталья Алексеевна посмотрела на Сидорова, тот нахмурил брови. — Я всего лишь сельский врач. А в той квартире был мой потенциальный пациент — больной несчастный человек, который причинил окружающим много зла, может быть, в глубине души совсем этого и не желая.

— Я все равно вами восхищаюсь. Вы из тех женщин, которых должны выбирать себе в жены вожди. Вы героев рожать должны, — Шипов снова стукнул кулаком по скатерти. — А теперь, зная, что я вами так восхищаюсь, скажите мне, только искренне: этот шизанутый убил моего брата? Да или нет?

— Второй жертвой Пустовалова, возможно, стал брат Егора, помнишь, я тебе про дачника говорил, — Сидоров положил свою руку на плечо докторши. — А сегодня ночью он убил Мишку. Да ты его знаешь, еще жить ему тут предлагала.

— Ужасная жизнь, — Наталья Алексеевна пошевелилась, и опер руку убрал. — И ужасная смерть у него была.

Типичнейший синдром войны. Ну, что же вам ответить, Егор.., если честно, только одно: там в квартире мы с Пустоваловым о его преступлениях не говорили.

— Ну, вы там по ходу дела придумывать были вынуждены, ситуацию моделировать, подстраиваться к его бреду, — льстиво ввернул Кравченко. — Пустовалова успокоить хотели, потому со всей его чушью соглашались, подыгрывали ему. Это мы поняли. Наверняка вы с ним почти установили этот контакт, — он не удержался, усмехнулся, потом вздохнул. — Но когда дверь стали снаружи ломать, даже шизика осенило, что ему просто зубы заговаривают.

Псих-псих, а смысла и его поступки не лишены.

— Я не собиралась заговаривать ему зубы. А мой обман насчет журналиста… Я.., я сожалею, что не сказала ему правды, может, ничего бы и не произошло или же… — она закусила губы. — Этот человек был очень болен. На нем не стоило проводить таких опытов. Его ипохондрический бред по сути своей не был выдумкой, а был реальным отображением случившегося с ним несчастья. Психически больные часто не сознают, что они больны. А Пустовалов сознавал. Он знал, что его мозг болен. Именно эта болезнь его смертельно напугала. То, что он фантазировал на эту тему — эликсир, лекарства, диагноз, — только попытка отдалиться от страшной правды. Он уже не мог об этом не думать. Не мог переключиться на что-то иное. Он стал одержим своей идеей. Я убедилась в этом, когда мы разговаривали с ним. Я подозревала что-то подобное, но.., то, что я увидела и услышала от него, сам его вид, я.., даже растерялась… Тот, кто одержим идеей смерти, — страшен.

— Ладно, брось эту свою философию, Наташка, — Сидоров протянул женщине карамельку, извлеченную из кармана, она не взяла. — Тебе еще комплекса вины не хватало по поводу этого козла свихнувшегося. Ты вот что мне лучше скажи: почему он не убил Гвоздева, у которого скрывался все это время? Ведь алкаш алкашом этот регент, хоть в храме и псалмы поет.

— Скорей всего они с регентом друг другу понравились, Саша.

— Так просто? Понравились, и все?

— Так просто. А что ты хотел бы услышать? Я, например, уверена, что Пустовалов перебежал в другую квартиру, когда понял, что ему угрожает опасность, именно потому, что хотел избавить от этой опасности человека, который был ему приятен. Он не хотел неприятностей Гвоздеву, поэтому и переменил убежище. А то, что в той, другой квартире оказалась железная дверь, решетки на окнах и заложники — случайность чистейшей воды.

— Наташка, Пустовалов же был невменяем! Сама ведь говоришь — одержимый даже. А теперь ты противоречишь сама себе: пытаешься рассказать нам трогательную слюнявую сказочку о том, как этот сукин сын, который на куски растерзал калеку, измывался над ребенком, тебя вон в окошко шваркнул, — распустил сопли, не собираясь, видите ли, доставлять неприятностей какому-то пьянчуге, у которого скрывался! Где же логика у тебя? — Сидоров задал свой вопрос почти с таким же пафосом, с которым обычно о логике вещал Мещерский.

— Нет логики. Ты прав, — спокойно согласилась Наталья Алексеевна.

— Ну?! А что же ты тогда…

— А может быть, в этом мире не все подчиняется логике, Саша? Может, чувства человеческие по сути своей нелогичны?

— Мне не афоризмы твои нужны, Наташка, а ясность, — Сидоров, видимо, тоже уже перебрал. Он заметно опьянел. — Кристальная ясность мне нужна в этом вопросе — вот что. Урок на будущее.

— И какой же урок, Саша?

— Могу я применять оружие против таких вот Пустоваювых?

— Нет. Ты бы не стал стрелять в безногого?

— Так, ладно, — Сидоров начинал злиться. — Так почему все-таки он не убил Гвоздева?

— Потому что сделал ему добро — довел пьяного до дома. А тот в свою очередь отплатил добром.

— А остальные его жертвы? Они зло, что ли, ему какое причинили?

— Действительно, Наталья Алексеевна, можно как-то объяснить тот факт, что Пустовалов, скрываясь все это время в квартире Гвоздева, имел потребность выходить с топором на улицу и подкарауливать свои жертвы? Зачем же он так поступал? — спросил Кравченко.

— Вряд ли Пустовалова гнала на улицу жажда крови. — Наталья Алексеевна посмотрела на закипевший чайник. — Саша, завари, пожалуйста, сам, хорошо? Скорей всего дело обстояло так: совершив побег из больницы, на третьи сутки Пустовалов добрался до города. На рынке наткнулся на пьяного регента, довел его до дома и остался у него в квартире. Почему? Да потому, что там ему было спокойно и безопасно, никакой угрозы он не ощущал. О, взаимоотношения этих людей — очень интересная тема, я с удовольствием бы занялась ею, но.., но не буду отвлекаться.

Итак, Пустовалов остался, однако, как я уже вам говорила, Вадим, любое ограничение свободы — даже просто сидение в четырех стенах взаперти — для Пустовалова было нестерпимо. Поэтому он уходил бродить, хотя каждый раз возвращался к Гвоздеву — в место, где ему было хорошо, где никто его, как он выражался, «не трогал».

— А топор? — ввернул Кравченко.

— Когда Пустовалов закрылся в квартире с заложниками, у него с собой не было топора.

— Топор со следами крови нашли в квартире Гвоздева.

Скорей всего это Мишкина кровь, но может, экспертиза и по другим жертвам что даст, — Сидоров обменялся взглядом с Шиповым. — Топорик не ахти себе — туристский.

Он его у Гвоздева же и позаимствовал: тот сам признался.

Божится, что не видел, как псих его брал с собой. Может, и не врет. Пустовалов его под плащ-накидкой всегда прятал, в которой его свидетели видели. Вещь эта действительно майора из тридцать четвертой квартиры, он ее Гвоздеву подарил, тоже регент признался. А что? Чем старье на помойку выбрасывать — пожертвовал алкашу. А Пустовалов им воспользовался. Холодно ему, что ли, было? Ну да, он же из больницы сиганул в чем был.

— Топор он брал с собой именно для самозащиты, — согласилась Наталья Алексеевна. — Насчет убийств мне трудно что-то предполагать наверняка. Но, видимо, между Пустоваловым и его жертвами всякий раз возникал конфликт, и больной…

— Конфликт с тремя? С шабашником, его братом, — Сидоров снова покосился на Шипова. — И с Мишкой?

И на какой же почве они конфликтовали?

— Насколько я поняла, шабашник и калека в момент нападения на них Пустовалова находились в состоянии алкогольного опьянения. А значит, сами были возбудимы, может быть, агрессивны, вели себя не совсем адекватно. — (Тут Кравченко вспомнил, как инвалид ринулся под колеса его машины — да уж, неадекватное поведение.) — Все это Пустовалов мог ложно истолковать в качестве прямой угрозы. А на угрозу ответ его был в каждом случае одинаков: лучшая защита — нападение.

— А почему все же он стремился уничтожать лица своих жертв? — осведомился Кравченко. — Вы в прошлый раз нам кое-что пояснили, но там, в квартире, при беседе с ним вы ничего нового, необычного для себя не открыли?

— Заметила только то, что он не терпел, когда кто-то смеялся. Там мне, понятно, не до смеха было, но один раз я все же попыталась улыбнуться, так он сразу очень резко среагировал: «Не скаль зубы, журналистка. Что во мне такого смешного?» Скорей всего лицо воспринималось Пустоваловым действительно как некий фетиш: лицо смеется — над ним (так он воображал), лицо пугает, лицо оскорбляет, кричит, угрожает. Не человек в целом, а лицо, понимаете? Рот, выкрикивающий оскорбления, брань, глаза, смотрящие не так, как ему бы хотелось, зубы, которые «скалятся» не к месту. А в результате все это складывается в ненавистный фетиш — ЛИЦО СМЕРТИ, который приближается, угрожает и от которого надо немедленно избавиться. Лицо ребенка не пугало его, поэтому он не тронул мальчика. Он ведь даже из коляски его не вынимал. А мое лицо ему…

— Что? Пустовалов пацаном не прикрывался, даже когда тебе дверь открыл? — Сидоров подался вперед. — Он же кричал — убью, если кто…

— Малыш все время был в коляске. Он его не трогал, Саша.

Сидоров встал и отошел к окну.

— Ладно, Шура, что теперь говорить. Все кончилось, и слава богу. — Кравченко тоже поднялся, подошел к нему.

Сидоров смотрел в черноту за окном. — Запомним мы с тобой одно: псих — он тоже человек. И все — баста. А человек — загадка природы. Ребус, одним словом.

— А что такое одержимость? — вдруг громко спросил Шипов. — Это ведь бесовство какое-то, что ли? Или, как там наши умники болтают, — мистицизм?

— Это такое состояние духа, Егор, — ответила Наталья Алексеевна. — И мистики никакой тут нет, хотя… Есть медицинское понятие одержимости, есть церковное, но думаю, они уж слишком категоричны, противоречивы и…

А если проще… Представьте, что вы всем своим существом сосредоточены на какой-то идее, которая внезапно по ряду независящих от вас обстоятельств стала вдруг смыслом всей вашей жизни. Я назвала Пустовалова одержимым, но это метафора. Одержимый не обязательно психически больной.

— И это не болезнь мозга?

— С медицинской точки зрения, точнее, с моей собственной, — Наталья Алексеевна устало улыбнулась, — совсем нет.

— Ну, значит, я — ОДЕРЖИМЫЙ, — Шипов сцепил пальцы. — Я одержим одной-единственной идеей: я хочу знать, кто убил Андрея. Пустовалов, ну?

— Ты уже задавал этот вопрос, — вместо Натальи Алексеевны ответил Кравченко. — Умей слушать и оценивать, как на твои вопросы отвечают. Выводы же делай сам, парень.

— Какие выводы? Ну какие?!

— Пойдем, дружок, — Кравченко потащил его со стула. — Третий час ночи. Наталье Алексеевне, которой ты так громко восхищался, пора дать покой.

— Так получилось, Егор, что Пустовалов унес с собой все свои тайны, может быть, и тайну гибели твоего брата, — Наталья Алексеевна вздохнула. — Очень жаль, что ВСЕ ТАК ГЛУПО получилось. Не следовало твоим коллегам, Шура, идти так грубо напролом. Можно было и без насилия. Я думаю, шанс был все-таки…

— А ты подай на нас в суд, — фыркнул Сидоров. — Пострадала, мол, вследствие безграмотных действий. Только торопись, Наташка. А то все, что мы видели, причешут, подлакируют, да так, что и не узнаешь — это было на самом деле или что-то другое. Понапишут опять своих методичек, инструкций, приказик сообразят. Возведут всю ту нашу сегодняшнюю хреновину, эту "операцию "Ы", — он через силу улыбнулся, — в образец профессионализма.

А что? Не могут, скажешь? Наш шеф, ежели захочет, сможет все. У него связи знаешь какие? Тут граница, таможня, машины из Финляндии табуном прут, ну, кое-кто и пользуется. А кто все на месте организует, чтобы с таможней не было проблем, с транспортировкой? Шеф. Ну и мы тоже крохи подбираем, — Сидоров пьяно хмыкнул. — Ладно.

Операция "Ы" наша сегодняшняя, что ж.., с точки зрения результата конечного оно вроде бы и ничего, обошлось: заложники живы, свободны. А уж какой ценой… Любой. Цель оправдывает средства, так, что ли, доктор мой Айболит?

Победителя-то не судят, а?

— Ты — победитель, — тихо сказала Наталья Алексеевна. — Так что же еще тебе надо?

В комнате стало тихо-тихо. Потом Сидоров кашлянул, вышел во двор (никакого хлопка дверью, никакого шума).

— Ему бесполезно возражать. Он все равно сядет за руль, даже вот такой, — Наталья Алексеевна смотрела на пустые бутылки. — Я прошу вас, Вадим, только не позволяйте ему ехать быстро.

— Обещаю. Не позволю, — Кравченко поклонился и поцеловал докторше здоровую руку — теплую, мягкую, чуть дрожавшую. — Выздоравливайте. И спасибо вам.

— За что? — она улыбнулась.

Кравченко пожал плечами. Рассказывать «за что» было бы слишком длинно. А коротко это выразилось бы в банальнейшем «за все». Но этой женщине, как и той, в доме над озером, банальностей говорить не хотелось. Гордость не позволяла.

— Прощайте, — сказал он. — Наверное, больше мы с вами не увидимся.

Он ошибся. Встретились они очень скоро. И встреча эта не прошла бесследно.

Глава 22

ОПАСНОСТЬ МИНОВАЛА

С утра снова шел дождь. Пузырились лужи, вода мутными струями хлестала по водостокам. В саду все выглядело непривлекательно: растрепанные ветром кусты, раскисший гравий, осклизлые камни. Диваны-качели пришлось срочно накрывать брезентовым чехлом. Тенты и плетеную мебель убрать в сарай.

Однако, несмотря на ненастье, настроение в доме было приподнятым. Мещерский вспоминал, какая истерическая тревога царила здесь вчера, когда Зверев по просьбе Марины Ивановны несколько раз звонил в отдел милиции, тщетно пытаясь выяснить судьбу Шилова, пистолета и Кравченко, а ему постоянно отвечали, что информацией не располагают. Как потом на машине примчались сторожа и сообщили, что в городе «черт знает что творится — какой-то ненормальный заперся в квартире, угрожая убить жильцов». Как уже вечером Зверев поймал сообщение местного радио о том, что «задержание опасного преступника на Октябрьской улице и освобождение заложников прошло успешно».

Потом наконец позвонил Кравченко и велел передать Марине Ивановне, что с Шиповым все в порядке, дело с пистолетом «утряслось пока что», беглец из сумасшедшего дома мертв и… «Скажи ей, Серега, что можно в деле гибели ее мужа поставить точку.., если она пожелает, конечно, эту точку поставить. Скажи — ей самой теперь решать. Словом, ты найдешь, как это сказать. А мы с Егором еще маленько задержимся, так что не волнуйтесь. У нас все нормально».

Вернулись они только в третьем часу утра. Сидоров с грехом пополам довез их до ворот, мигнул фарами и так же с грехом пополам отбыл восвояси. Шипов, еле державшийся на ногах, едва не перебудил весь дом.

— Где Марина Ивановна, я хочу ее видеть! — заявил он, когда Кравченко и Майя Тихоновна (она снова не спала, жалуясь на бессонницу, сидела в гостиной, читала книгу) пытались его урезонить. — Майя Тихоновна — ша! Ос-с-ставьте вы меня в покое, вы ничего не понимаете. Ни-че-го! Пустите меня, мне надо с ней поговорить!

— Тише, с ума, что ли, сошел? — шипела аккомпаниаторша. — Она спит, не смей к ней, слышишь? Егор, я кому говорю?! Не смей!

Но Шипов-младший, шатаясь, ринулся через весь дом и ударом ноги распахнул белые двери спальни. Марина Ивановна, приняв снотворное, крепко спала, уткнувшись в подушку. Когда Кравченко на цыпочках прокрался в спальню, то увидел, что Егор стоит у ее кровати на коленях.

— Прекрати. Не буди ее, слышишь? Ну брось, пойдем, — Кравченко потянул его за кожаную безрукавку, — не время сейчас для таких игр, парень. Да и не по возрасту они тебе.

— Уйди, — Шипов прятал глаза. — Будь человеком. Ну пожалуйста.

И Кравченко ушел спать: черт с вами со всеми. Этот длинный день пора было закончить. Хоть как-нибудь.

Спал он долго — пропустил и дождь, и завтрак. И как ему впоследствии казалось, что-то еще, очень и очень важное.

А Мещерский поднялся в половине восьмого. И сразу ощутил, что атмосфера в доме стала совершенно иной.

В столовой Александра Порфирьевна, бодро попыхивая «козьей ножкой», накрывала на стол. Дым самодельной сигары уносился в открытое окно, под струи дождя. На подоконнике работал радиоприемник: передавали духовную музыку.

— Доброе утро, Александра Порфирьевна, — поздоровался Мещерский.

— Здравствуйте, Сереженька. Какое утро-то сегодня, а? Хоть потоп вселенский, а на душе вроде легче. Садитесь, я сейчас окно закрою. Это я проветриваю, Мариночка не любит, когда накурено, ей вредно. Давайте я вам кофейку налью горяченького.

Сверху спускались Новлянские и Файруз.

— Теперь здесь все пойдет значительно быстрее, — деловито вещал Пит. — Убийцу нашли. А что он себе башку проломил — туда ему и дорога, меньше возни бюрократической будет. Завтра, а лучше даже сегодня после обеда тебе, Агахаша, надо съездить в морг, узнать насчет тела и как-то с похоронами определиться. Доброе утро, Сергей.

Тетя Шура, у вас сегодня восхитительно свежий цвет лица.

Мне, пожалуйста, бутерброды с сыром и морковью, два яйца и томатный сок.

— Хорошо, деточка, — Александра Порфирьевна приняла заказ. — Алисочка, а тебе что?

— Ничего.

— Совсем? Завтракать не будешь, что ли?

— Завтракать не буду. — Алиса, однако, за стол села, положила руки ладонями на скатерть. Смотрела на залитый дождем сад.

Когда в столовую вошел Зверев, она все продолжала смотреть в одну точку.

— Сереженька, если не трудно, сходите за Мариной, — попросила домработница. — А то остынет все, а она не любит, когда мне по второму разу разогревать приходится.

И Майе скажите, чтобы поторапливалась.

Мещерский пересек холл, гостиную, музыкальный зал.

В панорамное окно было видно, как Егор Шипов, трезвый как стеклышко, в одних шортах под проливным дождем подтягивается на турнике, укрепленном между двух сосен.

Мещерский невольно позавидовал его выносливости: на улице заметно похолодало, а этому мальчишке все нипочем — вон пар какой от него валит. Знай себе сальто крутит, поворот, кувырок — мышцы у юнца как тугие шары, пресс такой, что закачаешься, плечи — почти как у Кравченко. Что и говорить — настоящий качок этот меньшой братец. Сильное красивое животное. Самец. А что еще женщинам надо?

— Егор, не боитесь простудиться? — Мещерский вышел на террасу. — Пойдемте завтракать.

— Сейчас, спасибо. Надо немножко в форму прийти! — Шипов оперся на турник грудью. — Дождь теплый, грибной.

Зверева и ее аккомпаниаторша находились в спальне.

Оттуда доносились их громкие голоса — беседа шла на повышенных тонах. Прежде чем постучать, Мещерский чуть помедлил.

— А я говорю: не делай этого! — пылкий призыв, а точнее, команда Майи Тихоновны. — Потом сама сто раз пожалеешь. Ведь это же блажь. Ну согласись — это ничего больше, как фантастическая блажь!

— Может быть, — голос Зверевой раздраженный, глухой.

— Ты меня послушай. Разве я давала когда-нибудь тебе дурные советы?

— Нет, Майечка. Но даже твои самые лучшие советы мне иногда хотелось не слышать.

— Ах вот даже как?

— Занимайся, пожалуйста, своими делами, хорошо? Со своими я как-нибудь разберусь сама.

— Марина Ивановна, можно? — тут Мещерский постучал в дверь. — Завтракать зовут.

— Уже идем, спасибо, — ответ — хором, поспешно, вежливо.

Озадаченный, Мещерский поплелся назад. В столовой Корсаков — без повязки, гладковыбритый, с чистыми, отливающими золотистым шелком волосами, одетый в нарядный белый свитер и белые джинсы, — подвинул стул Мещерскому и шепнул:

— Привет, спали хорошо?

— Отлично, — Мещерский выбрал на блюде тост поподжаристей.

— Ребята поздно вчера вернулись?

— Угу, — Мещерский хрустел тостом. — Так нализались на радостях, что вся эта история благополучно завершилась: псих в мир иной откочевал. Туда ему и дорога.

— Он ведь еще одно убийство совершил?

— Да. Зарубил какого-то инвалида. Потом заложников взял. Словом, жуткий тип. Все, с кошмаром покончено, — Мещерский покачал головой. — А знаете что, Дима?

— Что?

— Сидорова следовало бы теперь принудить публично извиниться. А если откажется — заставить по суду.

— А это возможно?

— Если захотеть — да. Я бы на вашем месте его прежних безобразий вот так без последствий не оставлял бы.

Они должны нести ответственность за свои действия.

— Ох, не умею я этого, — Корсаков поморщился. — Да пошел он куда подальше! Еще связываться с этим кретином.

— С кем это вы там связываться не хотите? — Зверев с томным видом улыбнулся, добавил себе сливки в кофе, попробовал и добавил еще.

— Да с тем громилой из угрозыска, — Корсаков уныло глядел на сахарницу. — Он, конечно, работает варварскими методами. Людей оскорбляет ни за что ни про что. Но и его понять можно. Такое напряжение, такая сволочная у него работа… А ну их всех в болото. Что с похоронами решили, Григорий Иванович?

— Агахан уже сегодня обо всем попытается договориться, — Зверев потянулся к вазе с фруктами, выбрал персик. — Дальше уже это дело волокитить им смысла нет.

И так все ясно. Неделя уже пролетела, как Андрея с нами…

— Шесть дней, — сказала вдруг Алиса. — Не неделя — меньше. Со дня его смерти прошло шесть дней. Я считала.

Тут все примолкли ради приличия — ангел грусти пролетел. Зверев протянул девушке персик.

— Не хочу, — она опустила глаза.

— Очень сладкий, — в его голосе — только мягкость и грусть. Отеческие чувства. Никакого желания, никакого кокетства, — Я не хочу.

— Как мед. Попробуй. — Он взял ее за руку. Подержал секунду, потом положил персик на открытую ладонь.

— Я же сказала, не хочу! — Алиса резко дернулась.

Персик покатился по скатерти прямо к тарелке сидящего напротив Новлянского.

Обычно крайне бдительный к выходкам сестры, «яппи» на этот раз и бровью не повел.

— Гриша, ты что к моей принцессе пристаешь? — Зверева и Майя Тихоновна — обе в скромных домашних платьях (однако эта скромность была произведением лучшего европейского Дома мод) — усаживались за стол. Певица кротко улыбнулась брату.

— А мне хочется к ней приставать. Отчего-то. — Зверев взял из вазы другой персик, надкусил. — Лисенок сегодня постится.

— Лиса, у тебя ничего не болит? Как себя чувствуешь? — заботливо осведомилась Зверева.

— Спасибо, хорошо. Прекрасно.

— Тебе надо больше бывать на воздухе и больше есть.

Смотри, совсем прозрачная стала. Приедем в Москву, сделаем полное обследование — думаю, диету твою пора пересмотреть. Если врачи позволят, осенью поедешь в Зальцбург, там есть клиника хорошая, мне говорили. Живот сегодня не болел?

— Нет.

— Ну, тогда все хорошо. Очень сыро в доме, — Зверева уже обернулась к Файрузу. — Надо протопить камины в гостиной и зале.

— Может, прибавить отопления? — секретарь кашлянул. — Простите, я правильно выразился, как это по-русски…

— Мы тебя поняли, Агахан, — Зверева наградила и секретаря царственно-благосклонной улыбкой. — Нет, не надо отопления. Достаточно хорошенько протопить камины.

— А мы на даче в холода печку всегда топили, — Майя Тихоновна положила себе на тарелку яичницу-глазунью с ветчиной и помидорами. — Милое дело: дрова в печке трещат, убаюкивают. Все эти ваши новомодные обогреватели, эти камины-душегубки — муть. То ли дело печь — вот это вещь. В Европе вся эта жантильная видимость только из-за их несусветной жадности пропагандируется.

В столовую вошел Шипов, переодевшийся в сухое. Поздоровался со всеми и сел на свободное место.

— У нас на старой даче тоже печь была, — сказала Зверева.

— В прошлом году, — Майя Тихоновна улавливала вилкой в тарелке скользкий от желтка кусочек ветчины, — в прошлом году, ну, когда мы с агентом по недвижимости ездили дачу для тебя подбирать, я в Краскове очень даже приличные видела. Не хуже, чем эта твоя мхатовская на Николиной Горе. И как раз с печным отоплением.

— Да эту хижину все равно сломали бы, Майя Тихоновна! И печку бы вашу порушили, — усмехнулся Новлянский. — На Николиной дом до фундамента разобрали, мало ли, что в нем когда-то сама Книппер-Чехова жила.

Там же все заново строить пришлось. Главное — участок хороший выбрать, адом…

— В Краскове участки что надо. И места красивые, тоже вот все сосны, песочек, на здешние угодья похожи.

Этот дом ничего, но такая все-таки даль! Нет, Марина, тебе его продать со временем придется. — Майя Тихоновна уже подбиралась к пирожному с кремом. — Зря вы меня тогда не послушали. Надо было этот дом продать, а на Краскове остановиться. Да, кстати…

Тут заработал радиотелефон. Файруз дотянулся до буфета, где он лежал.

— Дача Зверевой Марины Ивановны, кто говорит? — Он сделал жест, призывающий к тишине. — Марина Ивановна, это из посольства Великобритании, секретарь господина Милвертона сообщает, что доставили какой-то клавесин… Да, да, слушаю вас со вниманием.

— Кстати, Марина, я совсем забыла тогда тебе сказать, — Майя Тихоновна слегка умерила свой командирский голос. — Ведь там, в Краскове, ну, когда ты мне поручила отвезти те деньги, ну помнишь, я знаешь кого там встретила? Вернее, не встретила, а увидела…

— Марина Ивановна, секретарь господина Милвертона спрашивает, когда вы вернетесь в Москву, — шепотом осведомился Файруз.

— Не знаю, не решила еще, на той неделе или… Тут все решится, Андрюшу проводим и… — Зверева вздохнула. — Неужели не понятно, что мне сейчас не до этого? Придумай что-нибудь сам.

— А что это за англичанин такой из посольства с клавесином? — спросил Зверев.

— Чудак один. Весьма приличный музыкант, несмотря что атташе по культуре или что-то в этом роде. Очень милый. В прошлом году приобрел на аукционе подлинный клавесин Чимарозы [6], — Марина Ивановна подлила в чашку фруктового чая. — А сейчас привез его сюда. Играть на нем собирается. Там очень необычный звук.

— Клавесин Чимарозы? Да ведь это кучу денег, наверное, стоит? — Зверев прищурился. — А от тебя что он хочет?

— Ничего. Наверное, не терпится похвастаться. Агахан, скажите ему, что, как только я приеду в Москву, вы с ними свяжетесь.

— Но Марина Ивановна, господин Милвертон хочет сказать вам что-то лично, — Файруз округлил глаза.

— Бог мой, нигде покоя нет, — Зверева взяла телефон и вежливо и устало заговорила с англичанином по-итальянски — скорей всего из желания поставить докучливого "собеседника в неловкое положение.

— Шура, у тебя молока горячего не осталось? — спросила Майя Тихоновна. — Что-то горло с утра болит, глотать больно.

— Принести? — домработница поднялась.

— Сиди, я сама схожу. Юноша, а не пора ли товарища вашего будить? — осведомилась Майя Тихоновна у Мещерского. — Да уж, натерпелись они вчера. Егор, ну а твои дела как?

— Мои дела — это мои дела. Майя Тихоновна, — ответил Шипов холодно. — Спасибо, неплохо.

— Да уж вижу, как неплохо. — Она не спускала с него тяжелого настойчивого взгляда.

Шипов молча пил кофе.

— Ой, смотри, рыцарь, с огнем играешь, — сказала вдруг Майя Тихоновна веско, покачала головой и, как ладья под парусами, поплыла на кухню.

А Мещерский решил — и правда, пора будить Кравченко, хватит ему дрыхнуть. Ему не терпелось узнать все подробности о том, как нашел свой конец маньяк-убийца.

А так же, что решили с пистолетом и как дальше будут обстоять дела с тем, кто убил из него бультерьера.

Глава 23

БРИТВА МЕЖДУ КЛАВИШЕЙ

Однако Кравченко, обычно не упускавший возможности похвастаться, на этот раз распространялся о том, что произошло на Октябрьской улице, скупо и неохотно. Получалось даже, что все вопросы Мещерского оказывались в несколько раз длиннее его ответов, хотя прежде дара лаконизма у Кравченко не замечалось. Приятели сидели рядом на диване. Смотрели на дождь за окном. Кравченко курил.

— И что, действительно ничего нельзя было сделать, когда Пустовалов забаррикадировался в квартире с заложниками? — настойчиво допытывался Мещерский.

— Ничего. Наверное. — Кольцо дыма к потолку.

— Но ведь тебя этому специально обучали, в том числе наверняка моделировали и аналогичные экстремальные ситуации. Ты же профи, Вадя, в этой вашей чугуновской службе безопасности, в «Лилии», в конторе, наконец, неужели вот такие захваты заложников не становились предметом обсуждений, занятий, тренинга и…

— Кое-что было. Теория. Фигня. — Снова кольцо дыма. На этот раз кривое и неровное.

— А за каким лешим вы тогда со своих клиентов такие деньги дерете, если даже не можете в такой элементарной ситуации, когда бандит — не урка, не террорист, не чеченский боевик, а просто какой-то полоумный урод, без оружия хватает людей, ничего реального сделать для их освобождения и защиты?! Как же тогда прикажешь вас понимать?!

— Никак не понимай.

— Но неужели тебе самому не хотелось как-то вмешаться в этот бардак? Вон женщина, говоришь, рискнула жизнью, нашла подход к этому сумасшедшему, совершила какой-никакой, а поступок, а вы, а ты.., а ты-то, Вадя, с твоими способностями, с твоим опытом, с твоими амбициями, наконец! Что ж, так все в сторонке и стоял, а? Я думал, ты покажешь там всей этой деревенщине настоящую работу, телохранительством своим блеснешь, а ты…

— Слушай, хватит. Хватит издеваться, — голос Кравченко дрогнул. — Прекрати.

Но Мещерский не собирался вот так это прекращать.

Словно бес теперь его какой-то подзуживал. Бес раздражения, которое поднялось в нем душной волной еще там за столом, которое все росло и росло по мере того, как он наблюдал, как жизнь в этом доме над озером начинала слишком уж ударными темпами входить в прежнюю безмятежную колею. Словно и не было ничего, господи. Словно Сопрано и не рождался на свет и не погибал такой дикой и ужасной смертью.

«Они думают, что все так и кончится. Благополучненько. Все им так с рук и сойдет, — злился Мещерский. — Настоящий молчаливый сговор. Все что-то знают, все о чем-то догадываются, подозревают, но.., умер дурачок Пустовалов — и все догадки, все подозрения теперь побоку. Вали все на мертвеца! И главное — лгут-то ведь сами себе, друг другу. И кто! Самые близкие люди: брат — сестре, любовник — бывшей любовнице, подруга — подруге, дети…»

— Ну а с Пустоваловым теперь как же? Все? Дело закрыто? — спросил он резко. — Сидоров что-нибудь говорил?

— Он только предполагал, — буркнул Кравченко.

— И что же он предполагал?

— Что если здесь не произойдет больше ничего такого, то все придут к однозначному и удобному выводу, что псих совершил в этих местах именно три убийства.

— И прокуратура к такому же выводу придет? А как же их повторная экспертиза, как же кровоподтеки на спине Андрея, как же, наконец, этот треклятый колодец?

— Сидоров опять же предполагает, что усложнять подобными загадочными мелочами вполне ясную теперь уже картину происшествия тут никому более не захочется. Остановятся на достигнутом. Ну, конечно, если ничего больше тут не случится.

— А пистолет? Что Сидоров намерен делать с пистолетом?

— Он убрал его в карман. Это все, что я видел, Сереженька.

— Но это же незаконно!

— А с каких пор тебя стали так волновать вопросы законности?

— А с таких, что.., этот опер действует мне на нервы!

И ты тоже со своей апатией и равнодушием! — Мещерский повысил голос.

— Я устал, Серега. Вчера был паршивый день.

— Зато сегодня для этих, — Мещерский кивнул на дверь, — не день, а праздник. Воспрянули духом, расправили плечи. И даже вдова…

— Ты из-за Зверевой, что ли, так переживаешь? — Кравченко прищурился. — Брось, не психуй.

— Кто, я переживаю?

— Неужели тебя расстраивает то, как мало этот твой бриллиант чистейшей воды скорбел о своем четвертом муже?

— Меня расстраивает то, что в людях мало искренности. Точнее, совсем нет.

— А ты только сейчас за завтраком это для себя открыл? — Кравченко усмехнулся.

Мещерский встал с дивана и заходил по комнате. Снизу, из музыкального зала, донеслись звуки рояля. Кто-то бравурно играл тему Монтекки и Капулетти из балета Прокофьева. Потом внизу зааплодировали. Донесся голос Зверева с открытой террасы: "Майя Тихоновна, браво!

Брависсимо!"

— А когда тело отдадут? — спросил Мещерский. — Сидоров ничего не обещал?

— Ничего.

— Он что, сильно пьет?

— Иногда злоупотребляет. Но он все равно славный парень, Серега. Беспутный, конечно, но… Я как-то к нему проникся…

— Бездельник он, вот что! Он к нему проникся! Бездельник, бабник, пьяница, наглец и.., и чтоб я его больше здесь не видел! Хватит тебе с ним якшаться. Все равно толку от этой вашей конфидентности хреновой никакого нету!

— Да, толку мало, — кротко согласился Кравченко. — Там от завтрака ничего не осталось? — Он сполз с дивана и поплелся к двери. — Пойти, что ль, бабульке с «козьей ножкой» поклониться, может, пожрать что сообразит по-быстрому.

В коридоре он столкнулся с Алисой Новлянской. Та выходила из комнаты Зверева.

— Доброе утро, Алиса Станиславовна, — светло поздоровался Кравченко.

Она смерила его взглядом.

— Привет-привет.

— А Григорий Иванович внизу, музыку слушает. Вы не его ли ищете?

— Не ваше дело, кого я ищу.

— Не грубите. Это вам не идет. Лучше расскажите что-нибудь новенькое из жизни Альберто Сорди.

Но Алиса круто повернулась на каблуках и засеменила прочь по мягкой бельгийской ковровой дорожке.

Он двинулся следом, однако передумал и направился в другое крыло дома, решив сначала заглянуть к Шилову.

Постучал в дверь его комнаты — нет ответа. Заглянул — никого. Постель не смята: интересно, еще или уже убрана?

На белой стене те самые два плаката: Зверева и Муссолини. Правда, рядом с телевизором на подставке появилась новая фотография в деревянной рамочке — братья Шиповы в нежном возрасте: младший — насупившийся белоголовый карапуз, старший — уже подросток в школьном пиджачке с пионерским галстуком. У их ног — собака, щенок-боксер. «С детства у вас четвероногие дружки водились, а у меня вот не было никогда, — Кравченко поставил фотографию на место. — Баловали вас родители, ребятки, а значит, любили».

На кухне сердобольная Александра Порфирьевна накормила его. Насытившись, он направился в музыкальный зал. Мещерский уже сидел там. Были и Новлянский, и Корсаков, и Файруз, и Марина Ивановна. В дверях стоял Зверев.

— А дождь все не кончается, — заметил он уныло. — Ну что, Мариночка, видно, отдых наш здесь и вправду закончился — теперь погода вряд ли наладится. Если только бабье лето… А кстати, когда оно по календарю?

— Марина Ивановна, я, пожалуй, поеду, — Файруз встал.

— Подожди, пусть распогодится немножко. И потом… там ведь обед, наверное, ну, в этом заведении, — Марина Ивановна вопросительно взглянула на Кравченко. — Вадим, вы не в курсе, морг закрывается на обед или нет?

— Не закрывается. Они между делом питаются, Марина Ивановна.

— Между каким делом?

— Между вскрытиями трупов.

— Бож-же мой, — она поежилась. — Серьезно?

— Вполне. Патологоанатомы — люди из стали.

— Дима, сыграй что-нибудь, а? — неожиданно попросил Новлянский.

Он сидел на корточках у стеллажа и рылся среди книг на нижней полке.

— Что играть, Петя?

— Что хочешь.

Кравченко отметил, что интонации разговора пасынка и бывшего любовника — самые сердечные. У Пита даже намек на некую сентиментальность в голосе появился.

Корсаков послушно подошел к роялю, открыл крышку. Крутанулся на круглой подставке. Золотистая челка упала ему на лоб, он откинул волосы назад. Руки его легли на клавиши. Он взял несколько первых аккордов, выдал длинный виртуозный пассаж от басов к верхним нотам и…

— О, ч-черт!! Что это такое?

На бело-черных клавишах расплылось ярко-алое пятно. Корсаков уставился на свою правую руку — через всю ладонь наискось шел глубокий свежий порез. Корсаков подставил левую ладонь — чтобы кровь не капала на рояль: и эта рука тоже была поранена, только там порезы уже заживали, а тут…

— А это что? Это что такое? Боже ты мой, — подошедшая Марина Ивановна двумя пальцами вытащила из щели между клавишами окровавленное бритвенное лезвие. — Откуда это здесь взялось?!

Она протянула лезвие Кравченко, губы ее задрожали.

— Что это значит? Кто это сделал?! Дима, тебе очень больно? Надо йод, что ли, надо…

— Мне совсем не больно, Марина, — Корсаков все смотрел на свою ладонь. — Это ничего. Подожди, ты лучше присядь. Успокойся. Это случайно, наверное.

— Кто это сделал?! — тихо повторила Зверева. Однако в самой тишине ее голоса было нечто такое, что каждый подумал: было бы лучше, если бы она кричала и топала ногами, а не так вот…

Григорий Зверев ринулся к сестре.

— Подожди, дай мне. Это случайность какая-нибудь.

Ведь не нарочно же, в самом деле… Может, Шура обронила, когда пыль вытирала?

— Мы сейчас позовем Шуру сюда, — голос Зверевой звенел. — Немедленно. Сию минуту. Мы…

— Позвольте-ка, Марина Ивановна, — Кравченко облокотился на крышку рояля, сдвинул в сторону кипу нот — что-то привлекло его внимание, тускло блеснув.

На рояле валялись две половины развинченного станка той самой старомодной бритвы золингеновской стали.

Зверев тоже их увидел. Молча взял стальные пластинки, стиснул в кулаке.

— Это чья-то дурная шутка, — он внезапно побледнел, потому что взгляды всех скрестились на нем, — ну как здесь могла очутиться моя бритва? Кто-нибудь мне может это сказать?!

— Дай это мне, — Марина Ивановна протянула руку.

— Марина, ради бога, я и понятия не имею, откуда… — — Дай сюда. Будь добр.

— Марина, постой, подожди, это действительно чья-то злая шутка, — Корсаков болезненно поморщился. — Как-то странно все. Только не надо так волноваться. Пожалуйста, ну пожалуйста, теперь я тебя прошу.

— Помолчи, Дмитрий! Ну, Гриша, я жду. Отдай мне эту мерзость.

Зверев протянул сестре бритвенный станок, и тут…

И тут из гостиной послышался дикий крик. Выскочившие в коридорчик дачники едва не сбили с ног Алису — она не могла ничего объяснить, а только истошно визжала от страха.

Первое, что увидел Кравченко, ворвавшийся в гостиную, был включенный «кинотеатр на дому» — шла передача «Иванов, Петров, Сидоров». Второе — яркое пламя в камине: дрова весело потрескивали, а на решетке догорала какая-то скомканная бумага.

И третье: в кресле у телевизора обмякшая груда — скорченное, залитое кровью тело мертвой аккомпаниаторши.

Ей размозжили череп ударом чугунных каминных щипцов.

Глава 24

ВЛИПШИЕ ПО УШИ

А потом была гробовая тишина, которая властвовала во всем огромном доме, несмотря на то, что он был переполнен чужими людьми: донельзя официальными, находящимися «при исполнении», хмурыми, занятыми, постоянно перемещающимися из комнаты в комнату, с этажа на этаж, без конца что-то говорившими, совещавшимися, подозревавшими все и вся.

У ворот дежурили две милицейские машины и прокурорская «Волга». На ковры из залитого дождем сада нанесли грязи — но никто не обращал внимания на это, не спешил навести чистоту. И никто не закрывал входную дверь, и она все скрипела, скрипела, мучительно жалуясь на пронизывающий сквозняк.

Но несмотря на всю эту грязную и тоскливую неразбериху, в доме все равно было тихо-тихо. Точнее, даже беззвучно: потому что все звуки как-то враз, словно по воле злой феи, пропали, сошли на нет. И этот замкнутый домом и садом мир стал глухонемым.

Прибывшие на место происшествия представители закона (милицию вызвал Кравченко) взялись за дело (как и в первый раз у колодца) настолько оперативно, насколько это диктовалось инструкцией и необходимостью. Мещерскому такое рвение поначалу даже понравилось. Но потом быстро разонравилось — как раз когда его самого стали дотошно допрашивать. Чувствовал он себя при этом скверно, как и любой нормальный человек, неожиданно оказавшийся замешанным в столь крупную неприятность, как дело об умышленном убийстве.

То, что убийство умышленное, а убийцу долго искать не придется, потому что «на этот раз версия о причастности к смерти гражданки Даро Майи Тихоновны постороннего лица полностью исключается и все основные подозреваемые как на ладони», помощник районного прокурора (именно этот спокойный, незаметный с виду очкарик, похожий одновременно и на школьного учителя, и на первого ученика выпускного класса, возглавил опергруппу и принял впоследствии все дело к своему производству) сообщал это каждому из допрашиваемых с таким видом, словно каждое слово этого откровения должно было расцениваться на вес чистого золота. Правда, для каждого из «пока что свидетелей по делу» у умного очкарика находилась особая интонация. А также и особый перечень вопросов, на которые он терпеливо выслушивал ответы и записывал их в бланк протокола.

С Мещерским, например, они беседовали минут тридцать. С другими — с кем дольше, с кем — короче. Звереву и ее брата очкарик допрашивал в присутствии районного прокурора. Они закрылись в кабинете секретаря. А самого Файруза в это же самое время наверху допрашивали сотрудники уголовного розыска.

Их приехало человек шесть, и зря тратить время они не собирались. А вот Сидоров на месте происшествия на этот раз не показался. На вопрос Кравченко один из оперов уклончиво ответил, что, мол, Александр Иванович сегодня в отгуле. Кравченко очень на него рассчитывал, да и Мещерский, несмотря на прежние свои капризы, был бы не прочь пообщаться в данной хреновой ситуации с кем-то пусть и не совсем своим в доску, но все-таки нечужим и не столь враждебно настроенным.

Кравченко, улучив момент, собрался было сам позвонить в лесную школу, однако набрал номер только до половины, а затем положил трубку.

А в гостиной весьма сосредоточенно работала опергруппа. Никого из обитателей дома туда не пускали. В качестве понятых пригласили двух охранников из сторожки.

Потом, когда осмотр места происшествия был закончен, стали вызывать «труповозку», долго и нудно ругались не то с моргом, не то с какой-то базой — то ли машины не было подходящей, то ли бензина…

И в это же самое время эксперт-криминалист приступил, как он изящно выразился, к «откатке отпечатков свидетельской базы». Кравченко потом тщетно пытался стереть щеткой с пальцев измазавшую их черную краску — она никак не смывалась. Всех для «откатки» приглашали в столовую — эксперту там было удобнее всего работать за овальным обеденным столом. И только к Зверевой он пошел сам в кабинет, где она разговаривала с прокурором и его помощником.

Труп убитой увезли в половине четвертого. Мещерский заметил, что никто из домочадцев не спросил у милиционеров, куда увозят тело, все словно воды в рот набрали. Почему-то никто более не называл аккомпаниаторшу «Майя Тихоновна», все обходились безликим словечком ОНА.

Причем все друг друга прекрасно понимали, например:

— Ума не приложу, как это могло произойти. — Петр Новлянский, только что отпущенный после допроса, шептался у окна в музыкальном зале с Корсаковым. У того на руке — снова повязка, вместо белого свитера и джинсов — спортивный костюм. Видимо, эпизод с бритвой стал для него уже чем-то малосущественным — это было заметно по его виду, — ибо убийство затмило все. — Когда успели только, а? — продолжал Новлянский. — Ведь ОНА играла здесь, мы все ей хлопали, потом сказала, что передача по — телику начинается. Пошлепала в гостиную. И получаса ведь не прошло, как ее… Когда ты сел, она же…

— Тридцать минут — отрезок времени немалый. — В глазах Корсакова — смятение и тревога, он все время смотрел на двери гостиной.

Мещерский после допроса ни в какие диалоги ни с кем вступать не стал, пошел на кухню, налил себе холодного чая и выпил залпом две полные чашки — в горле пересохло. В закутке между посудомоечной машиной и холодильником рыдала Александра Порфирьевна. На полу у ее ног валялись рассыпанные шарики нитроглицерина. Мещерский собрал их и положил ей на колени. Она даже не заметила его присутствия.

По всему выходило, что Майю Тихоновну в доме оплакивала только эта старуха. Все остальные были слишком напуганы: отупели от страха перед этим столь неожиданно свалившимся новым несчастьем. Глаза Марины Ивановны были совершенно сухи. Выйдя из кабинета, она села в холле. Мещерский надолго запомнил эту сцену, свидетелем которой невольно стал: Григорий Зверев после беседы с прокурором последовал за сестрой. Он говорил громко, голос его был мужественным, спокойным — чересчур уж мужественным и спокойным для этой ситуации. А фраза тоже была чересчур уж ни к чему не относящейся, неконкретной, однако весьма многозначительной:

— Знаешь, я готов это простить. Простить, несмотря ни на что. Но прежде — осмыслить. Но прежде — понять: почему? За что?

— Да, — Зверева откликнулась одними губами, беззвучно. — Почему? За что?

И Мещерский в этот самый миг словно впервые увидел, насколько похожи между собой брат и сестра. Вот только если бы она не красила волосы в другой цвет, не носила парика, да и разница в возрасте в восемь лет… Потому что именно в момент этого бросающегося в глаза родственного сходства стало ясно, что никакая краска, никакие парики и косметика не способны убавить человеку его прожитых лет. Перед Мещерским были пятидесятидвухлетняя увядающая женщина и очень красивый, следящий за собой мужчина. Мещерский отвернулся и внезапно наткнулся, точно на острый раскаленный гвоздь, на другой взгляд: Шипов-младший смотрел на жену своего мертвого брата. И в глазах парня читалась чисто физическая боль.

Около четверти пятого Мещерский вышел глотнуть свежего воздуха на открытую террасу-лоджию — дождь перестал, Кравченко, его только что отпустили, тоже был там. Стоял, облокотившись на мокрую кирпичную ограду, курил.

— Я вот все думаю, Серега, — он не обернулся, однако Мещерского узнал — глаза, что ль, на затылке появились? — Отчего даже хорошо дрессированный пес может броситься на человека без команды хозяина?

Мещерский и бровью не повел: к таким неожиданным высказываниям «от фонаря» пора было уже привыкнуть.

В этом доме ко всему пора было уже привыкнуть.

— Ну и отчего? — Он облокотился на кирпичи рядом с приятелем.

— Оттого, что собаку внезапно осеняет догадка, что человек этот либо напрямую угрожает его обожаемому хозяину, либо, напротив, совсем не угрожает, а.., даже наоборот. В первом случае пес бросается из чувства долга, во втором — из слепой ревности.

Мещерский кашлянул:

— Из какого же чувства, по-твоему, бросился на Звереву белый бультерьер?

— Из ревности, по-моему, это очевидно.

— Да?.. А к чему ты это, собственно, вот сейчас?

— Так. Мысль высказал. И еще: мы глубоко заблуждаемся.

— В чем же?

— В том, что считаем, что в этом доме произошло только два убийства. Нет, Мандарин — тоже жертва, только маленькая. Здесь убили три живых существа.

— С Мандарином проще. Его убийца известен. И даже орудие преступления изъято и припрятано. — Мещерский колупнул кирпич. — Завтра, может, и с другим орудием что прояснится. Дактилоскопическую экспертизу, кажется, быстро проводят. Чего с ней возиться-то? Сравнят наши «пальчики», сделают выводы. Только мы-то, Вадя, про них уже не узнаем.

— Никаких они выводов из дактилоскопии не узнают, — Кравченко полез за новой сигаретой.

— Ты так уверенно это говоришь.

— Я это говорю потому, что на щипчиках нет никаких отпечатков и быть не могло.

Мещерский затаил дыхание.

— Суди сам, — продолжал Кравченко. — Они за эти щипцы перво-наперво схватились: как же, лежат, голубчики, окровавленные в метре от убитой. Орудие преступления. И ежу ясно — бери смело и опыляй. Опылили. Потом стали нас долбать и пальцы откатывать. И что же? Сравнивать-то ведь все прямо на месте можно. Видел у эксперта чемоданчик навроде «ноутбука»? Это ж система такая «Дактопоиск». Она результаты в несколько минут обрабатывает, так что… А прошло уже пять часов, Серега. И за это время они не сделали своего выбора. Воз и ныне там. Они не остановились ни на ком конкретно, не взяли никого в плотную разработку, а значит…

— Слушай, не строй из себя Пинкертона. Эти твои умозаключения — чушь. Они совершенно нелогичны и…

— Может быть, — Кравченко слабо усмехнулся. — У тебя последнее время все, что я говорю, — чушь нелогичная.

Только, знаешь ли, на щипцах все равно отпечатков нет.

И это бесспорный факт уже.

— Даже бесспорный?

— Угу. Так эксперт сказал, вернее, не сказал, а показал тому парню, что меня допрашивал. Тот ждал, надеялся, видно, меня, что ли, подозревал в чем? А эксперт показал ему вот так, — Кравченко едва заметно покачал головой, — меня к двери спиной посадили, думали, я не вижу ничего.

— А ты, естественно, как великий супермен, сквозь стены и препоны…

— Никакого супермена. Там дверца шкафа была приоткрыта, в стекле, как в зеркале, все и отразилось. А у меня, как ты знаешь, орлиный взор.

— Все равно это чушь. Нелепо! Нелепо предположить, что ОН схватил эти щипцы в перчатках. Ну где он их взял бы? Да у него и времени не хватило бы еще перчатки какие-то напяливать… Или.., если он только все заранее приготовил… Тоже чушь. Может, с кухни уволок — домработница посуду-то в чем-то моет, пол, может, из туалета. Тогда… Тогда почему же они не ищут перчатки? Они в доме должны быть, если он ими воспользовался! Они должны все тут перерыть…

— Они что-то в этом роде как раз искали. Только.., ему и перчатки не потребовались, Серега, — Кравченко затянулся. — Помнишь обстановку в гостиной, когда мы туда как стадо вломились?

— Ну? Телевизор там работал, она — в кресле, щипцы…

— Да. И камин полыхал. А в нем на самой решетке догорала бумага. И пепел был на углях. Это от уже сгоревших листков.

— Помню, ну.., хотя, честно говоря, ни черта я не заметил, Вадя.

— В гостиную мы попадаем по коридору, минуя кабинет. Когда ОН шел убивать ЕЕ — а он знал, что она в гостиной одна, потому что видел (тут все, кроме нас с тобой, видели), как она уходила смотреть передачу, — он просто по пути заскочил в кабинет. Взял со стола несколько листов бумаги, затем прошел в гостиную, открыл дверь — камин вот он, рядом с дверью, щипцы из своей подставки торчат тоже на виду — только руку протяни и возьми тихонечко. Он и взял щипцы через бумагу. Как горячую сковородку тряпкой прихватил. Дешево и сердито. И не надо никаких водевильных перчаток. Она сидела в кресле, спиной к двери, телевизор грохотал. Она его не увидела. А ему потребовался только один удар, потому что он бил наверняка, знал, куда именно надо ударить так, чтобы она даже не вскрикнула.

— Он или она? — спросил Мещерский.

— Или она, — Кравченко сплюнул. — Или она била наверняка. Ненавижу я это «или» — паскудство сплошное, а не слово, ей-богу. Когда мы очутились в гостиной — бумага в камине почти сгорела. Думаю, там был не один лист, скорее два-три. Он швырнул ее на угли, только немного не рассчитал, когда положил щипцы на пол. Не бросил, Серега, заметь, а положил аккуратненько. Иначе кто-то бы обязательно услышал, как они об пол брякнули — ведь они литого чугуна, старинные, кажется.

— Я ими всякий раз любовался. Старая вещь хорошей работы.

— Такие же, как и бритва. — Кравченко вздохнул. — Интересно, Корсаков сам ментам про бритву рассказал или кто-то еще подсуетился? Нет, наверняка сам. Ему умалчивать смысла нет. У него же его белые брючки в крови были, когда менты приехали. Как они в него сразу вцепились! В первого, даже переодеться заставили с ходу, вещи изъяли. Ну, он и должен был как-то объясниться. Хотя они такие объяснения вполуха слушают. Но… Потому-то они каждого из нас и просили подтвердить: а был ли означенный инцидент, имел ли место?

— А меня про бритву никто не спрашивал, — Мещерский сел в плетеное кресло.

— А меня очень даже спрашивали. Я и подтвердил: да. Парень действительно порезался на моих глазах, свидетелей назвал. Потому-то они его и не задержали. А то бы давно сидел он по какому-нибудь указу в ихнем клоповнике.

— Но одежду-то они все равно забрали его! Значит, будут экспертизу проводить. Все наши показания для них — дырка от бублика.

— У ментов работа такая — проверять очевидное. Не верь глазам своим, не верь ушам своим. К тому же история с этим лезвием в рояле какая-то не правдоподобная, что ли.

Я, например, будь я следователем, вообще не поверил бы.

— А я… — Мещерский содрогнулся. — И правда мерзость это. Как раздавленный таракан, как плевок на асфальте. Отвратительнейшая мерзость. Ведь это надо же до такого додуматься? Словно в насмешку… Корсаков сам тогда психанул, всю руку рассадил себе, а тут — все это словно спародировали: и его истерику, и его горе, даже утрату его. На, мол, тебе. Снова чиркни бритвочкой по живому.

— Кого ненавидеть-то, Серега? — Кравченко сел рядом. — Корсакова? Тогда по твоей логике получается, что тот, кто вставил бритву между клавишей, знал, что непременно сядет играть он.

— Димка тут чаще всех около рояля. Тихоновна вон только сегодня, а он почти постоянно что-то наигрывает.

Так что догадаться не так уж и трудно. И потом, Вадя, среди нас ведь был тот, кто попросил Корсакова поиграть на рояле, причем с такой елейной рожей, — Мещерский вспомнил лицо Новлянского и поморщился.

— Когда мы колготились с этой бритвой в музыкальном зале, Тихоновна была уже минут пятнадцать как мертва. Бумага, конечно, еще горела, но… Я же сказал, что когда эту бумагу швырнули в камни, немного не рассчитали — она застряла в решетке. Сначала прогорели щепки, стружки, и только когда занялись дрова, пламя охватило и бумагу и она начала тлеть с одного края, так что… Скажем, все начало происходить именно тогда, когда мы с тобой травили баланду на террасе, а все остальные сидели внизу.

ОНА играла, потом пошла к телику. Передача началась без четверти одиннадцать. Кто-то пошел за ней. Кто?

— Новлянская тоже, между прочим, была наверху.

— Да, выходила не из своей комнаты. А там в ванне как раз бритва была, если только кто-то вместо Алисочки ее оттуда раньше не позаимствовал. Новлянская спустилась сразу после того, как стихла музыка — то есть стало ясно:

Тихоновна покинула музыкальный зал. Алиса еще с лестницы могла видеть, что та направляется в гостиную.

— Но она не могла знать, что в гостиной никого нет.

— Открой дверь и убедись — только и всего. И тут же протяни руку к каминным щипцам. Всех дел на пять минут, при условии крепких нервов и жажды…

— Какой жажды?

— Жажды убить во что бы то ни стало.

— Но зачем?! — Мещерский стукнул кулаком по колену. — Зачем Новлянской было убивать аккомпаниаторшу?

Зачем вообще кому-то в этом доме понадобилось мочить эту смешную Фрекен Бок?

— Вот мы и подошли к основе основ, — Кравченко швырнул окурок в кусты. — МОТИВ. С чего начали на убийстве Шипова, тем и кончаем здесь.

— Убийство Шипова можно при желании объяснить целым выводком различнейших мотивов. Мы с тобой только и делали все эти дни, что мотив выбирали: завещание — не завещание, деньги — не деньги, зависть, ревность…

— Ты же логик, Серега, ну? Тебе и карты сейчас в руки.

Как это твоими словами: если по логике вещей, беря за основу предположение о том, что эти два убийства связаны напрямую, можно сделать вывод о том, что и мотивы убийств тоже напрямую…

— Вадя, умолкни, ради бога.

— Сигаретку дать? — спросил Кравченко после паузы уже совершенно иным тоном.

— Нет, спасибо. Не стоит сейчас балагурить.

— Ну, извини, это я от глупости.

— Я… — Мещерский сам дотянулся до пачки сигарет, валявшейся на плетеном диване. Кравченко, чуть помедлив, поднес ему огоньку, щелкнув зажигалкой. — Я как-то растерялся, что ли? Мне ее даже и не жаль совсем. И не любопытно. А вроде обидно, — он потер лицо ладонью. — Мне все казалось, что они живут лучше нас, чище, что ли, добрее.

— Кто «они»? Гении твои музыкальные?

— Такие люди, как Марина Ивановна, и те, кто их окружает. Ведь говорят — истинный талант на все накладывает свой отпечаток. И… «гений и злодейство две вещи несовместные» и все такое… Вернее, я не думал ни о чем подобном прямо, просто надеялся в глубине души. Верил.

Мечтал.

— Все дело в том, что эта женщина, Серега, тебе очень нравится, — Кравченко вздохнул. — Задела она сердце твое. Не для койки, конечно, это чувство, но.., сладкие грезы, смятение ума, надежды… Призрак Прекрасной Дамы.

И возраст тут никакой не помеха. В этом одном вы с маленьким Шиповым схожи. Только у Жоржика природа его чувств к этой Даме иная. Но все равно — это как болезнь.

Слава богу, не заразная, а то я бы с вами за компанию пропал. Ладно, лирика — лирикой, а убийства остаются убийствами. — Кравченко после секундной паузы полез в карман куртки и зашелестел бумагой. — Все дело в том, что эта новая смерть поломала всю схему.

— Выходит, схема-то все же имелась? Не слепо вы, Вадим Андреич, пальцем в небо тыкали? — грустно улыбнулся Мещерский.

— На вот полюбуйся, — Кравченко протянул приятелю помятый реестр загадок. Тот сначала полюбовался на нарисованных человечков, затем перевернул листок. Эти вот кособокие крестики-нолики были ему отлично знакомы.

Еще в студенческие времена Кравченко взял моду готовиться к экзаменам (всегда в самую последнюю ночь) по такой вот дикой кладбищенской методике.

— Ну и?.. — Мещерский снова любовался на нарисованных уродцев. Тот, что со скрипичным ключом, показался ему симпатичным.

— Именно в такой вот затруднительной и неопределенной ситуации, с точки зрения логики… Ты зря, кстати, на меня, Серега, окрысился, когда я насчет взаимосвязи мотивов размышлял. Смотри-ка, — Кравченко извлек из кармана еще один мятый листок и черный фломастер и нарисовал три круга. Обозначил первый буквой С, пояснив, «Это Сопрано»; второй — буквой А: «Аккомпаниаторша». — Третий пока обозначать не будем, оставим про запас. Не дай бог, конечно, но… — Фломастер заскрипел, и «Сопрано» тут же ощетинился палочками, точно солнышко лучами. На конце каждой палочки появлялись буквы, обозначавшие (как с трудом догадался Мещерский) предполагаемые расхожие мотивы убийства: Наследство, Ненависть, Зависть, Ревность…

— А эн цифрой «три» что означает? — спросил Мещерский.

— Это, Серега, НЕ УСТАНОВЛЕННЫЙ пока что нами мотив.

— Ну и?..

— А теперь, не раздумывая, выбери из всего этого мутного многообразия тот, который, по твоему мнению, подходит и для убийства аккомпаниаторши, — предложил Кравченко, — ну-ка попытайся соединить два этих колобка.

— Пока подходит только НЕУСТАНОВЛЕННЫЙ. — Он продолжил лучик НЗ до круга с буквой А в центре.

— Так, есть такое дело! Одно убийство плюс второе убийство, а в сумме.., не важно пока, что будет в сумме, а важно то, что от перестановки слагаемых сумма не меняется, так? — Кравченко оживился. — А что получается, если мы поменяем слагаемые — то бишь убийства — местами?

— Сущий бред получится.

— Пускай бред, но… Итак, убийство Шилова порождает догадки о многообразии мотивов. Убийство толстой дамы дает пока что только один-единственный мотив — НЕУСТАНОВЛЕННЫЙ.

— Но под ним, возможно, кроется и любой другой из этих вот!

— Любой? Какой же, например? Наследство? Майя Тихоновна что-то разве наследовала? Быть может, ее ревновали, любили?

— Все равно это бессмыслица какая-то, варварская логика. Даже и не логика совсем, а черт знает что.

— Я же сказал — бред. А может, новая методика из области хаусологии твоей. Пускай бред, а ты все равно слушай, — Кравченко ласково погладил бумажку. — Если связаны убийства — связаны и мотивы. А если они связаны, то вполне можно допустить и то, что они тождественны: толстуху убили по той же причине, что и Сопрано, — и наоборот.

— Никудышный из тебя аналитик, Вадя. Совет: ты, кроме меня, никому своих логических упражнений не показывай — засмеют.

— Хрен с ней с аналитикой! Тут творчески подходить надо. Меня, понимаешь ты, давно уже смущает то, что с Шиповым как-то уж все слишком на виду. И наследник он — муж богатой жены, и с любовником они под одной крышей, и родственнички о ненависти к нему чуть ли не на всех углах трубят. И даже с братцем его кое-что теперь проясняется… Словом, слишком уж удобно все это укладывается в классическую детективную схему: угадай, который из них — мочила. А вот убийство аккомпаниаторши почти никаких версий не дает: бессмысленный вроде бы, жестокий поступок, и тем не менее…

— Перед завтраком Тихоновна о чем-то ссорилась со Зверевой, — тихо сказал Мещерский. — И с Шиповым она как-то необычно себя вела. Очень необычно.

— С гитлерюгендом мы разберемся, дай срок. — Кравченко самодовольно хмыкнул. — Слушай, а о чем вообще говорили за этим завтраком, который я так подло проспал?

— Да ни о чем, — Мещерский пожал плечами. — Я же тебе еще в прошлый раз говорил: ощущение такое, что, когда они собираются вместе, им беседовать не о чем. Так, толкут себе воду в ступе, обсуждают мелкие бытовые подробности. За завтраком, Вадя, они снова говорили о печах, каминах, сырости, самочувствии…

— А кто предложил растопить камин в гостиной?

— Зверева. Она сказала Файрузу. А Тихоновна тут же стала петь дифирамбы печному отоплению. Потом они дачу старую вспоминали, я так понял, что еще родителей Зверевой. Потом говорили, что, возможно, придется продать этот вот дом. Тихоновна вспомнила, как ездила в Красково дачи смотреть с агентом по недвижимости. Да, кстати, она туда какие-то деньги отвозила, еще у Зверевой спросила: «Помнишь?»

— Какие еще деньги?

— Понятия не имею — зазвонил телефон, ее перебили, и она тут же все забыла.

— Ладно, про деньги тоже выясним. Хотя… Ну а атмосфера-то какая была, Серега? Духоты той самой не чувствовал?

— Нет, — Мещерский покачал головой. — Я, правда, сам злой как черт был — уж больно тошно было смотреть на их просветлевшие физиономии. Но атмосфера за столом как раз была вполне нормальной. Даже, я бы сказал, сплоченной.

— И все же этим утром что-то произошло. Именно утром, иначе что помешало бы убийце придушить Тихоновну ночью в ее комнате? Так нет — он пошел по самому краешку, потому что именно утром случилось нечто для него неожиданное и катастрофическое (может, это он вообразил, конечно, но…). Что-то такое, что заставило его действовать безотлагательно, отчаянно рисковать, совершая убийство в доме, полном людей. Ведь недруг наш, Серега, очень торопился. Впрочем, о мерах предосторожности даже в такой спешке не позабыл. Это очко в его пользу.

Запомним, что хладнокровия он даже в пиковой ситуации не теряет, а значит… Значит, дело, ради которого он льет столько крови, стоит того, чтобы быть хладнокровным до конца.

— Какое дело? Ее деньги, ты хочешь сказать? Снова всплывает корыстный мотив?

— Обрати, пожалуйста, внимание на этот вот вопросик, — Кравченко горделиво указал на фразу в реестре:

«Произошла ли фактическая подмена жертвы?»

— Обратил, ну и?

— Возможно, аккомпаниаторшу хладнокровно убивают, чтобы отвести подозрение от слишком уж бросающегося в глаза явного мотива. Основного следа.

— У милиции, Вадя, вообще не было никакого следа — ни основного, ни второстепенного, кроме версии Пустовалова. Слава богу, с этой морокой теперь развязались.

— Однако все в этом доме были осведомлены о том, для чего именно Зверева наняла нас с тобой.

— И этот ОН или эта ОНА, по-твоему, убивает толстуху, чтобы именно нам заморочить голову? Но откуда он знает, какой след для нас основной? По лицам, что ли, читает нашим? Да и нет следа у нас — мы как слепые щенки в темноте тычемся. Получается, что убийца слишком уж высокого мнения о наших с тобой способностях? Брось, это все сладостный самообман. Не переоценивай наши возможности, это грех, — Мещерский усмехнулся. — Форменная чушь это, Вадечка, — он уставился на бумажку: неустановленный мотив, поспешность совершения убийства и…

— Бритву они изъяли? — спросил он, помолчав.

— Изъяли. Только дактилоскопия ихняя и здесь не пригодится. За лезвие и за станок на глазах у всех уже брались два человека: Зверева и ее братец. И ты знаешь, как-то уж все это у них слишком естественно получилось — впопыхах, в горячке. Если предположить, что это убийца сунул бритву в рояль, ему было бы очень выгодно вот таким вот образом оставить на этой улике свои пальчики: вытаскивая ее на глазах свидетелей из клавишей.

— А зачем вообще убийце нужна эта улика? Смысла в этом поступке я все равно не вижу. Вижу одну только извращенность и слепую злобу.

— А эти пороки, Серега, не противоречат такому достоинству человеческой натуры, как завидное хладнокровие.

— Не противоречат. Ну, я не знаю, возможно, вся эта ересь и укладывается в рамки базового понятия НЕУСТАНОВЛЕННЫЙ МОТИВ, возможно…

Кравченко с победоносным видом смял бумажку и убрал ее в карман.

— А теперь выброси все это из головы, — сказал он.

— То есть как это выброси?

— А так. С этого конца мы все равно наш клубочек загадок и тайн не размотаем. Значит, пока и зацикливаться на нем нечего. Надо цепляться за что-то конкретное, очевидное, за те обрывки, которые мы с грехом пополам тут уже нащупали, авось и…

— За что я тебя люблю, Вадя, так это за твой неиссякаемый оптимизм и за это твое коронное словечко. Чушь, конечно, а душу согревает.

— Среди детективов, Серега, водятся особи двух видов: угрюмые сыщики и жизнерадостные идиоты. Видимо, я счастливо соединяю в себе две разновидности. О тебе, заметь, я тактично умалчиваю.

— Так за какой обрывок потянем сначала? — спросил Мещерский.

— За тот, что с самым крепким узелком, — Кравченко прислушался. — И действовать будем не откладывая. Менты отсюда рано или поздно смотаются, и смотаются пока несолоно хлебавши. Тут-то и наступит наш час. Думаю, пора нам снова поговорить с хозяйкой этого дома по душам.

— На какую тему?

— На ту, которой она упорно избегает, — на этот раз мы подробно поговорим о ее завещании. И, если оно имеется, настоим на том, чтобы нам его показали.

— Свои завещания, Вадя, люди, владеющие такими деньгами, не держат дома под подушкой. Это, пожалуй, командировочку в Давос тебе придется оформлять.

Но Кравченко только беспечно махнул рукой: дескать, разберемся — и снова прислушался: у ворот вроде бы завели машину. Может, и правда милиция покидает поле боя?

Наконец-то!

— А хочешь, я тоже выскажу тебе свою, как мне представляется, самую оригинальную на этот временной отрезок мысль? — спросил Мещерский.

— Валяй.

— Мне кажется, то, что мы с тобой здесь видим и сопереживаем, — не что иное, как настоящая ОПЕРА, Вадя.

— Опера?

— Именно опера: пролог — увертюра, первое действие — занавес поднимается. Все действующие лица появляются на сцене. У каждого персонажа свой голос, своя музыкальная партия. И сольная ария имеется тоже у каждого. Затем солисты исполняют дуэты, трио, квартеты.

И мы во всем этом тоже участвуем, подпевая кое-как. Даже хор спел трагический — это я о происшествии с заложниками. Ударили лавры — Пустовалов разбился и… Антракт. Минутное затишье — и вот занавес снова подняли, началось второе действие. Одно только плохо: мы хотя и не сидим в партере, а суетимся вместе со всеми на сцене, абсолютно не слышим мелодий этой ОПЕРЫ. Это как телевизор с отключенным звуком: ведущая тема ее для нас пока недоступна.

— Серег, а что бывает в конце? Чем обычно кончаются оперы?

— Иногда гибелью героев.

— Всех?

— Главных. Кармен закалывают, Самсон обрушивает на себя своды храма, Каварадосси расстреливают, Аиду и Радамеса замуровывают заживо, Чио-Чио-Сан делает себе харакири.

— Хреново. — Кравченко смотрел на мокрый, шумящий от осеннего ветра сад. — Жаль, что мы пока еще не слышим этих мелодий. Музыкальный слух, да… Однако если называть весь этот хаос ОПЕРОЙ, то, знаешь ли, не все еще тут прокукарекали свои сольные арии. И самое — главное: мы до сих пор еще не видели дирижера оркестра.

— Значит, все впереди.

Внизу захлопали двери и послышались громкие голоса.

Стражи порядка отбывали. К счастью, никто из обитателей дома над озером на этот раз не составил им компании.

Глава 25

ЗАВЕЩАНИЕ, КОТОРОГО НЕ БЫЛО

— В тот самый миг мы с НЕЙ замерли: чувство было волшебным. Он поднял на руки Патрицию Брунс, театр затаил дыхание… Ну, ты помнишь, Лисенок, дуэт Альфреда и Виолетты в четвертом действии: «Край мы покинем, где так страдали…»

Кравченко и Мещерский тихонько приоткрыли дверь террасы: именно оттуда слышались голоса. Марина Ивановна и Алиса сидели не зажигая света. В сумерках их силуэты на фоне окна казались словно вырезанными из черной бумаги. Зверева обнимала девушку, прижимала ее к себе, как будто боялась расстаться хоть на минуту.

— Наверное, это была лучшая «Травиата», какую мы слушали вместе с МАЙЕЙ. Пласидо Доминго спел весь дуэт, держа свою Виолетту на руках. Я потом спросила, как ему удалось в таком положении петь так мягко, а он ответил: «Это что, в юности в Мехико я вытворял еще и не такое, когда готовился стать тореадором». Пласидо всегда любил прихвастнуть. А Майя обожала его, просто без слез слушать не могла, говорила, что он — мужчина ее мечты. — Зверева рассказывала все это без всякого выражения, на одной ноте, словно по книге читала. Кравченко и Мещерский осторожно присели на диван. — Пласидо очень страстный человек, — продолжала Зверева. — Он великий артист, игра у него в крови. Когда в Сан-Франциско мы пели с ним «Самсона и Далилу», он так входил в образ, что мне становилось тревожно. Майя говорила: «У вас все так реально, так серьезно, словно вы и вправду любовники…» — Голос Зверевой пресекся. — ОНА всегда садилась на пятый ряд, не в ложу, а в партер. Сбоку у прохода. И я знала: она там — хотя и в зал не смотрела. Я вообще не смотрю в зал — голова кружится…

— Ребят, выпить хотите? — хриплый голос из глубины комнаты. В кресле в углу — Зверев. На полу рядом с ним бутылка. — Налить?

— Спасибо, нет, — отказался Кравченко, — Марина Ивановна, можно с вами поговорить? Прямо сейчас?

— Отчего же? Можно, говорите, — за сестру ответил, Зверев, причем в голосе его слышались женские интонации: дубляжник словно бы передразнивал сестру, но так осторожно, что это было едва заметно. — Мы, наверное, как всегда, лишние? Ну, уже уходим, не волнуйтесь. Лисенок, айда.

Зверева отпустила падчерицу.

— Пойдемте. — Она с усилием встала сама и медленно направилась к двери.

— Ты куда? — еле слышно спросила Алиса. — На улице сыро, ты не должна…

Зверева наклонилась и взяла с дивана длинный шерстяной жакет.

Приятели следовали за ней молча. Спустились вниз, миновали темный сад. Зверева сама открыла калитку — та скрипнула в тишине. Они шли по бетонке к озеру.

— Марина Ивановна, в вашем доме — УБИЙЦА. — Кравченко объявил это так, словно это была бог весть какая тайна.

— Да, — она даже не оглянулась.

— Человек, убивший вашего мужа и вашу подругу, — кто-то из ваших самых близких.

— Да, — слово упало в траву, как клок ваты, глухо, — я знаю. Я давно это знаю, пыталась обмануть себя, видит бог — пыталась, все зря.

— Так нам продолжать искать его? — Кравченко остановился. Остановилась и она.

— Это моя семья. Отнимите ее у меня и все — пустота.

Ничего больше не останется, конец всему…

— Нам продолжать искать убийцу, Марина Ивановна? — повторил и Мещерский. — Мы сделаем, как вы скажете.

— Да, да, да! — Зверева закрыла лицо руками. — Я хочу знать: почему. А потом уже.., потом…

— И вам нечего нам сообщить в связи со всем этим ужасом? — Кравченко приблизился к женщине.

— Гриша настаивает, чтобы я вызвала сюда адвоката.

Немедленно. — Она отняла руки от лица. Глаза снова сухие, лихорадочно блестящие. Уставшие плакать. — Но ведь адвокату надо что-то объяснять. А я не могу. Не в состоянии. Мне самой надо сначала ну хотя бы.., понять.

— И простить, да? Прежде чем обращаться к адвокату-защитнику, простить самой? — Мещерский вспомнил ее разговор со Зверевым.

— Простить? Простить такое?! — Она быстро пошла вперед. Они держались позади на полшага.

— Марина Ивановна, помните, вы разрешили, если понадобится, задавать вам даже нетактичные вопросы.

Можно? Время пришло, — голос Кравченко был таким, словно он говорил с больным ребенком.

— Я хочу к озеру. Здесь в лесу душно. Боже, я просто здесь задыхаюсь!

От воды поднимался молочный туман, сочащийся промозглой сыростью. Зверева зябко поежилась.

— Марина Ивановна, ответьте нам, только честно.

Андрей собирался уезжать в то утро?

Услышав первый вопрос Кравченко, она вздрогнула.

— Уезжать?

— Он якобы поделился этим своим намерением с…

— С кем?!

— Неважно с кем. Так он хотел уехать или нет?

— Н-ну, у него, возможно, было плохое настроение, хандрил, может быть. Это и прежде случалось, у него был непростой характер. Но потом все прошло.

— Потом — это когда?

— Когда.., когда он уходил от меня. Когда я виделась с ним в последний раз, там, на террасе.

— А что произошло между вами?

— А что обычно происходит между мужем и женой, молодой человек? Вы не догадываетесь? — Зверева повысила голос. Кравченко кашлянул.

— Ясно. Так почему же в то утро у Андрея было плохое настроение?

— Потому что мы немного повздорили. Оба были виноваты, начали накручивать себя из-за сущей ерунды.

Потом все прошло. Мы помирились.

— А эта ерунда, из-за которой вы ссорились, случайно, не имела отношения к вашему завещанию?

Зверева зорко посмотрела на приятелей.

— Ах вон оно что… Вот что вы имеете в виду… Нет, не имела.

— Это правда, Марина Ивановна? — Кравченко нахмурился. — Это очень важно, и мне не хотелось, чтобы вы ввели нас в заблуждение.

— Я не имею привычки лгать, молодой человек. Это правда.

— Вам неприятна эта тема, простите великодушно.

Я заметил, вы и раньше старались обходить ее стороной.

А кстати, почему?

— Потому что говорить абсолютно не о чем.

— То есть?

— У меня нет и никогда не было никакого завещания.

— Но Елена Александровна сказала нам, вернее, вон Сереге, что вы и вызываете нас сюда специально, чтобы мы были рядом на случай разных непредвиденных обстоятельств, когда вы огласите свою волю и…

— Оглашать нечего, Вадим. Действительно, сначала у меня была мысль его написать: сразу же, как я узнала о выигранном процессе. Но потом я отказалась от этой идеи.

Хотела сначала.., в общем, отказалась, и все.

— Марина Ивановна, в таком случае после смерти вашего мужа наследником всего вашего имущества является ваш брат.

— Нет.

— Нет? — Кравченко прищурился. — Но по закону это именно так.

— По закону после моей смерти все достанется только одному-единственному человеку — моему сыну.

— Вашему сыну?!

— Да, моему приемному сыну. Усыновленному мной.

— Новлянскому?!

— Да.

— А.., а как же Алиса?

— Когда был жив их отец, мы все вместе решили, что, когда Пете исполнится пятнадцать, я официально оформлю усыновление. Их мать тоже дала на это согласие.

Алиса оставалась с ней, вернее, жила-то у меня, но… Там была квартира, прописка — тогда все это было очень трудно решать. Если бы я удочерила и Алису, то девочка потеряла бы все там, в той семье. А так после смерти матери и отца ей досталось то, что причиталось по праву рождения.

Сейчас это, конечно, не так уж и много, но в те годы…

Господи, ну кто же тогда предполагал, что жизнь может так кардинально измениться?

— Марина Ивановна, вы меня извините, но ваши отношения с Петром не похожи на отношения между матерью и сыном.

— Я никогда не забывала, что у него была родная мать, которая любила его, пусть безалаберно, но любила. И старалась, чтобы и он этого не забывал. Я никогда не становилась между ними. Петя умный деловой человек, он прекрасно понимает, что эти формальности совершены были только в целях защиты имущественных интересов нашей семьи.

— Это он понимал уже с пятнадцати лет? — Кравченко хмыкнул. — Итак, вы собирались написать завещание, а потом отказались от этой идеи. Сами? Или все же вас кто-то отговорил?

— Сама.

— Марина Ивановна!

— Ну, вернее.., ну да, да! Меня отговорила Майя.

— И?.. Кто еще? Новлянский?

— Нет. Петька еще слишком молод, чтобы обсуждать такие серьезные вопросы.

— Вы противоречите сами себе, но это неважно. Ну тогда кто же, если не он?

— Агахан. Он советовался с моим адвокатом. Они сошлись на том, что я и так уже с очень большим трудом выиграла дело о наследстве, и если сейчас зайдет речь о разделе капитала по завещанию (не о моем идет речь, заметьте, о том, который я получила от моего покойного мужа), совет директоров может резко выступить против. В завещании мужа оговорен тот пункт, что мое завещание должно быть представлено совету директоров на ознакомление.

Это потому, что я — русская. Думаю, они нам просто не доверяют, может, и Генрих тоже не доверял — ну теперь бог ему судья… Агахану адвокат прямо заявил: компания не потерпит того, чтобы капитал дробился, мол, и так уж слишком много русских и что одно дело я со своим именем, известностью, а другое дело — мои русские родственники. Мол, никто все равно там не признает их прав на наследство, разразится скандал, и все увязнет в бесконечных судебных тяжбах. И еще он сказал…

— Что?

— Что в таком случае моя посмертная воля станет всего лишь парой ничего не значащих строк на листке бумаги.

Компания все будет оспаривать.

— Но если это так, то права вашего прямого наследника тоже могут не признать.

— Начнем с того, что, во-первых, все это дело далекого будущего. Петя еще молод. Но он умеет добиваться всего, чего захочет. За него я в какой-то мере спокойна. Пройдут годы, он крепко станет на ноги. Возможно, его положение здесь, его собственный капитал — а он приложит усилия к тому, чтобы кой-чего добиться, да и я его помощью не оставлю — уже послужат тому, что и в деле о наследстве к нему отнесутся более серьезно. И потом, он же будет единственным наследником, а это многое упрощает. Компании даже удобнее будет иметь с ним одним дело… В общем, все это в перспективе вполне реально. И только от него будет зависеть, чтобы все именно так и случилось. А если это случится, то я знаю и другое: он никогда не обидит семью, если будет чувствовать себя ее главой. Поэтому я спокойна и за будущее Алисы, и за брата тоже. Петр сумеет распорядиться деньгами лучше их и сумеет о них позаботиться.

— Григорий Иванович, кажется, спас Петра в детстве?

— Да. И Петя благодарен ему и помнит это.

— Марина Ивановна, а все-таки, почему вы сначала хотели написать завещание и разделить ваше имущество в равных долях (я ведь правильно понял?) между.., кстати, а кого вы внесли в свой ненаписанный список?

— Всех.

— И Корсакова тоже? — Кравченко посмотрел ей в глаза.

— Нет, всех, кроме него. А почему я хотела написать завещание… Да потому, что в моей семье в отношениях между теми, кого я люблю, многое изменилось с тех пор, как я вышла замуж за Андрея. Я же чувствовала, о чем они все думают. Я знала: некоторые даже считали меня… — Зверева осеклась, стиснула руки. — Ладно, я и такое от них стерпела бы, лишь бы… Но я не могла видеть, как в их жизнь входит ненависть! Я хотела этим завещанием примирить их всех — и мужа, и ребят, и Гришу, и… Чтобы они знали, что они по-прежнему дороги мне, одинаково дороги, что я не делаю различий между ними и хочу всем только добра.

— Но когда вас отговаривали, ваш муж был еще жив.

И являлся по закону сонаследником вместе с усыновленным вами Новлянским. А как он реагировал на все это?

— Он? — Зверева нахмурилась. — Я, право, не знаю.

— Не знаете?

— Мы с Андреем никогда не говорили на тему денег.

Он был гордый мальчик, считал, что это — ниже его достоинства.

— Но он пользовался вашими…

— Он пользовался мной как муж женой, а я им как жена мужем. Мы были совершенно равны, нам было вместе хорошо и только. А потом, больше всего на свете Андрей хотел петь. И петь очень хорошо, стать лучшим, самым лучшим из всех, положить к своим ногам оперную сцену.

За деньги, дорогие мои друзья, даже за очень большие деньги, такой славы не купишь. К счастью.

— Ну да, голос его.., конечно… Ну ясно, Марина Ивановна. Если я был бестактным и назойливым, простите.

А теперь вот о чем я хотел бы поговорить. А что вы, сами думаете по поводу убийства Майи Тихоновны?

— Я ничего не думаю, Вадим. Я отупела. Словно Лотова жена, я превращаюсь в соляной столб. Я даже плакать о ней не могу — не то что думать!

— Но как вам все-таки кажется: это убийство направлено против вас или…

Мещерский покачал головой: не мудри, выражайся яснее. Зверева, видимо, тоже не поняла вопроса, глаза ее тревожно перебегали с травы на их лица, с их лиц — на бурые стволы сосен, ее так и притягивала луна…

— Ну скажем иначе. — Кравченко подумал секунду. — Влияние Майи Тихоновны было на вас достаточно сильным, если даже в таком важном деле, как распоряжение собственным имуществом, вы предпочли послушаться ее совета…

— Она всегда была мне как сестра. Мы дружили с молодости. Она была так предана, любила меня беззаветно.

С ней можно было говорить обо всем, даже о самом личном. С Гришей я так не могу — он добрый, тоже любит меня, но он ведь только собой занят, у него ветер в голове.

Он же сущий Нарцисс — его женщины ужасно избаловали.

А Майка… Господи, да иногда мне казалось, что она лучше меня знает то, что мне нужно. Она была такая чуткая, такая мудрая, такая добрая.

— Но сегодня утром вы, кажется, сказали ей, что некоторые ее советы вы предпочли бы не слышать, и я так понял, что и не исполнять, — кротко заметил Мещерский.

— Вы нас подслушивали? — Зверева резко обернулась к нему. — Вы?

Он густо покраснел.

— Так получилось, я не хотел.

— Возможно, это мы сами слишком громко говорили, — быстро согласилась она, но глаза ее недобро блеснули. — Значит, сами виноваты.

— Майя Тихоновна сегодня утром уговаривала вас не совершать какой-то опрометчивый поступок.

— Это к делу не относится.

— К какому делу? — Кравченко наблюдал за ее лицом — черты его ожесточились, Зверева начинала гневаться, и это ему не нравилось, потому что гнев-то был напускной, а под ним скрывалось… Эх, прав, Серега, искренности мало в людях.

— К тому, чем вы так интересуетесь: к моему несуществующему завещанию. Заверяю вас: мы говорили совершенно о другом.

Кравченко видел, спрашивать: «О чем вы говорили?» — бесполезно. И он заметил, тяжело вздыхая:

— Ее убили спустя час после вашего разговора.

Певица молчала.

— Марина Ивановна, а что за деньги отвозила в Красково Майя Тихоновна? Она вам еще за завтраком об этом напомнила, — спросил он после вынужденной паузы.

— Деньги? Ах это… Это она имела в виду дела нашего благотворительного фонда: помощь сиротам, детским домам, школам-интернатам. Этим занимается наш фонд при Русском музыкальном обществе, председателем которого я являюсь. В Краскове тоже есть детское учреждение, ну и когда еще в прошлом году Майя ездила туда по моим делам насчет дачи, я попросила ее отвезти туда уже не помню какую сумму. Таким же образом мы помогаем многим: направляем субсидии в детские дома в Москве, в Твери, в Самаре и Санкт-Петербурге. Недавно вот оборудование для родильного дома в Люберцах закупили в Бельгии, сейчас хотим организовать приют-приемник для сирот на Ярославском вокзале.

— Ясно и с этим, — Кравченко кивнул. — А теперь последнее. Опишите, пожалуйста, только по возможности более детально, что произошло в музыкальном зале перед тем, как Майя Тихоновна пошла смотреть телевизор. Вы ведь были там?

— Конечно, мы все были. Дима сел к роялю и порезался. Эта жуткая шутка с бритвой…

— Нет, Марина Ивановна, это случилось позже. Итак, вы собрались в зале и к роялю села Майя Тихоновна. Ну вспомнили? Сереж, что она исполняла?

— Прокофьева, — ответил Мещерский.

— Ах да, отрывки из «Ромео и Джульетты», это, наверное, единственное, что она помнит наизусть без ошибок. — Зверева скорбно улыбнулась. — Я ее приучила все вещи читать с листа, мы на сцене в молодости были с ней как единое целое, она была первоклассным аккомпаниатором, а самостоятельно исполнить не смогла бы и…

— Итак, вот она закончила играть и закрыла крышку рояля. Встала. Сосредоточьтесь, пожалуйста. — Кравченко улыбнулся ободряюще. — Вспоминайте. Она сказала, что хочет посмотреть «Времечко» или.., что там было по ящику?

— «Иванов, Петров, Сидоров», — снова подал свою реплику Мещерский.

— Да, она очень любила эту передачу. Она вообще разную ерунду любила смотреть. Вообще жить не могла без телевизора. Даже разговаривала с ним вслух иногда, спорила — это было так забавно. — Голос Зверевой дрогнул.

— Майя Тихоновна пошла к двери. Ну? Кто-то выходил следом за ней, а потом возвращался? — Кравченко следил за ее лицом, но на нем ничего не отразилось.

— Я не помню, Вадим.

— А что вы сами делали в это время?

— Бог мой, мне все время кажется, что я стояла у рояля и вытаскивала эту окровавленную мерзость из клавишей, хотя, вы говорите, это было позже… Ну да, я точно не помню… Точно: я сидела и разговаривала с Егором. Хотела встать и подойти к… Нет, я так и осталась сидеть рядом с ним.

— Но все-таки, кто-то выходил из комнаты. Подумайте.

Зверева провела рукой по глазам.

— Кажется, да.

— Кто же?

— Агахан. Я сказала ему, чтобы он зажег камин.

— Это вы еще за завтраком ему сказали, — напомнил Мещерский.

— За завтраком? Ну значит.., хотя мне кажется, это все-таки было именно там, в зале, и он пошел… Но я вечно все забываю, повторяю по десять раз. Мои ко мне уже привыкли, не сердятся.

— На вас нельзя сердиться, Марина Ивановна, — сказал Мещерский. Он все еще не мог отойти от ее «Вы нас подслушивали?», и это выдавал его обиженный тон.

— Не сердятся, Сережа, только на детей и слабоумных, — она смотрела на озеро. — Как холодно тут. И уехать из этой сырости теперь нельзя. Мы здесь точно в плену, в заточении.

— А что сказал вам прокурор, когда вас допрашивали? — поинтересовался Кравченко.

— Что он сожалеет о том, что такие ужасные вещи могут происходить в моем доме. А я ему сказала, что я не только сожалею, но.., но лучше бы мне умереть, чем выносить такой позор и такую муку. Я просто не знаю, что мне делать. Как жить теперь? Я все думаю: ЗА ЧТО? Почему именно со мной такое происходит? Что стало причиной того, что все так внезапно рухнуло?! Неужели эти деньги?

Эти проклятые деньги?

— Может быть, дело не только в ваших деньгах.

— А в чем, Вадим? Вы знаете, в чем? Нет? И я не знаю.

Как же жить человеку дальше, если он даже не знает, что происходит в его семье?! Когда он не знает, что творится в сердцах тех, кого он любит, кому всегда хотел только добра?! Когда он чувствует, что все, все идет прахом, почва уходит из-под ног?!

— Вам страшно, Марина Ивановна. В такой ситуации это вполне естественно. Но мы здесь и находимся для того, чтобы вы чувствовали себя…

— Мне уже не страшно, молодые люди. — Она выпрямилась. — Что-то сломалось во мне. А может, наоборот — срослось, окрепло. Мне уже совсем не страшно, а только… больно. Сердце болит. А страх уже умер.

— Ну все равно, так даже лучше. — Кравченко был сама решительность. — Однако сейчас мы с вами все же обсудим кой-какие меры относительно вашей личной безопасности…

— Ах, оставьте вы это. — Она махнула рукой и пошла по бетонке к дому. — Оставьте, пожалуйста, эти глупости.

— Марина Ивановна, но мы настаиваем, дело очень серьезное, в вашем доме — опасный преступник, и вы должны быть осторожной, вы должны с нашей помощью…

— А я сказала — оставьте… Это мои дела, моя семья, и я не позволю, чтобы.., я не нуждаюсь ни в чьей опеке, не нуждаюсь ни в каких идиотских телохранителях. Я просто хочу, чтобы мне сказали, КТО УБИЛ, и все, ясно? Я хочу знать только, КТО и ПОЧЕМУ. А потом уж… И не смейте за мной ходить! Я не переношу, когда что-то делают мне назло!

— Я провожу вас только до дома, Марина Ивановна. — Мещерский, двинувшийся за нею следом, отступил в тень. — Уже поздно. Если вам неприятно мое общество, подождите здесь, я схожу за Егором. Но одну я вас не отпущу. Так мне его позвать?

Кравченко не понравился и ее взгляд, кинутый в сторону Мещерского, и ее тон, когда она ответила очень спокойно и холодно:

— Нет, зачем же вам себя утруждать, Сережа, еще и этим. Идемте, раз вы такой настойчивый. Можно я возьму вас под руку?

А Кравченко остался у озера. Смотрел им вслед, пока они не скрылись во тьме. Ему очень хотелось, чтобы Зверева обернулась. Но он знал, что такие женщины не оборачиваются никогда.

Глава 26

ПАТОЛОГИЧЕСКАЯ ЛГУНЬЯ

Часы показывали уже четверть двенадцатого, когда Кравченко наконец-то заставил себя вернуться в дом. На озере, на воле дышалось, конечно, легче, однако…

Дом светился яркими огнями, как елка на Рождество.

Только окна гостиной оставались темны: после отъезда милиции двери там закрыли, а зеркало в холле напротив Александра Порфирьевна завесила куском черных кружев.

Кравченко поднялся по ступенькам террасы-лоджии и по ней медленно обогнул здание. Ночь была холодной и ясной: тучи окончательно рассеялись. Из сада пахло прелой листвой, сыростью, грибами и дымом: клочья его, вырывавшиеся из каминной трубы, цеплялись за кроны сосен.

Стеклянная дверь музыкального зала была приоткрыта, белая штора легко колыхалась. Кравченко заглянул в окно: в зале потушен верхний свет, горят только напольные шары-светильники да камин. Агахан Файруз в позе задумчивого полководца — скрестив на груди руки — смотрит на багровые угли. Лицо его, освещенное только, наполовину, отрешенное и сосредоточенное. Вот он наклоняется и… Кравченко увидел, как секретарь взял с подставки щипцы (другие, принадлежность камина музыкального зала) и пошевелил ими прогоревшие дрова: пламя вспыхнуло ярче.

Сквозняк приоткрыл дверь шире и донес чьи-то приглушенные рыдания. Кравченко чуть отодвинул тюль:

Алиса сидит на полу, прислонившись к ножке рояля. Теперь и ее освещает пламя. И видно, как по лицу ее текут и текут слезы. Она быстро вытирает их ладонями, но они текут сильнее — и вот она уже давится слезами, всхлипывает, хлюпает носом. Файруз оборачивается. Щипцы в его руке плавно покачиваются — он словно бы в раздумье. Потом он аккуратно возвращает их на подставку, подходит к Новлянской и протягивает извлеченный из кармана пиджака клетчатый носовой платок. Новлянская скоро затихает, Файруз хочет отойти, но она внезапно удерживает его, кладет руку на сгиб его локтя, царапает пиджак. И тут иранец делает неожиданный красивый жест: почтительно и мягко целует эту бледную, тощую, мокрую от слез лапку.

Дрова в камине трещат, из столовой доносится бой часов.

Идиллия да и только! Однако продолжения эта идиллия не получила.

Секретарь убрал скомканный платок, грустно улыбнулся девушке и направился к двери: в глубине дома слышался громкий голос Марины Ивановны.

Кравченко осторожненько прикрыл дверь и продолжил свою прогулку по террасе. Темная лошадка этот иранец. Вот о нем как раз вообще никакого мнения у них с Мещерским не сформировано. Ни хорошего, ни плохого.

Одно слово — иностранец, неведомая восточная душа.

Странное у него лицо, когда он вот так смотрит на огонь.

Глаза словно теплеют, становятся яркими, нежными даже, словно это женщина перед ним, которую он хочет. А в остальное время на лице его только эта вечная предупредительная вежливость пополам с меланхолией.

— Не спится?

Кравченко вздрогнул: из темноты бесшумно появился некто и облокотился на ограду террасы. Пахнуло алкоголем. Свет луны упал на лицо — Зверев.

— Мне тоже. Сегодня никому тут, видно, не спится. — Что-то звякнуло: на ограде появилась бутылка. — Хотите?

Только придется без церемоний, из горла.

— Не стоит, пожалуй, поздно, да и голова трещит, — Кравченко боком сел на ограду. — Григорий Иванович, нам бы и с вами поговорить нужно.

— Поговорить? — дубляжник хмыкнул. — Со мной сегодня, Вадим, столько народу говорило, аж язык у меня в волдырях.

— И все-таки нужно.

— Тогда — проше пан, — Зверев указал на бутылку. — Я вдребодан пьяный, и с трезвыми товарищами разговаривать мне крайне сложно. Могу не правильно понять собеседника.

Кравченко приложился к бутылке: «Метакса». На душе сразу потеплело. Он перекинул ноги через ограду и спрыгнул на траву. Зверев, пошатываясь, брел к диванам-качелям. Зашуршал мокрым чехлом, сбрасывая его на дорожку.

— Садитесь, Вадим. Ну и о чем пойдет речь у нас с вами?

— Григорий Иванович, я видел, как сегодня утром Алиса входила в вашу комнату. Как раз тогда, когда вы внизу слушали музыку.

Зверев откинулся на спинку.

— Бритвы, правда, я в ее руках не заметил, но…

— Вообще-то я так и думал, — Зверев вздохнул. — Когда увидел кровь на клавишах, первое, что мне пришло в голову: это сделала она.

— Почему?

— Почему? Да как вам сказать… Интуиция мне подсказывает, что некоторые люди вообще странно иногда реагируют на…

— На что?!

— На то, что происходит с ними и вокруг них. Вон Димка, например, взял и волосы вдруг покрасил. У него семья погибла: целый мир, так сказать, рухнул, душа требовала перемен и… Другой бы на его месте горы свернул, а он.., просто изменил цвет волос. Прежде они как у Марины были, а сейчас стали совсем другими. Странно, нелепо, но это словно защитная реакция против несчастья жизни.

А у кого-то эта реакция принимает совершенно дикие формы.

— Значит, по-вашему, Алиса способна на такую вот дикую выходку?

— Она на многое способна, Вадим. Мне ли это не знать. Не верите? Смотрите. — Зверев расстегнул черный френч: на груди его багровая точка — ожог.

— Что это?

— Это она об меня сигарету потушила. Пепельницы под рукой не нашлось, ну и ткнула.

Кравченко смотрел на ожог. Внутри его поднималось что-то душное, тяжелое: как черная волна — тошнота, отвращение и.., жалость.

— У нее что, не все дома? — спросил он хрипло. — Дурная наследственность?

— Нет, что вы, как раз все дома, — Зверев усмехнулся. — Милая, умная, ласковая девочка. Я ее вот с таких лет знаю. Маленькая хитрюшка с косичками, любимица отца, сладкоежка страшная. Лисенок, одним словом. — Он застегнул пуговицы. — Но в расстроенных чувствах, в досаде ее реакция оказалась такой вот.., жгуче-оригинальной.

— В досаде на вас?

— Угу, — Зверев глотнул из бутылки. — Не сделал я одну вещь, которую, по всему, должен был, наверное, сделать. Только, Вадим, не спрашивайте, что это за вещь.

Я пьян, болтлив — скажу, а потом жалеть буду, переживать. Себя винить, вас. К чему нам с вами такие сложности? Тут и без наших нравственных конфликтов ничего уже не поймешь. Хаос полнейший.

— Я не буду спрашивать. — Кравченко кое-что и так уже понял, и еще его поразило, как обреченно и устало Зверев произнес это уже ставшее здесь привычным словечко «хаос». — Это в ту ночь, ну, после выстрелов, она вас так.., приласкала? А я думал, что все не так будет.

— Думали? — Зверев смерил собеседника взглядом. — Обо мне многие, знаете ли, думают. Это прямо удивительно, насколько моя скромная персона тревожит чужие мысли. Прежде письма на телевидение пачками приходили. Женщины все писали одинокие, девицы: «У вас па-атрясающий голос, я много думала о вас». Да, Вадим, бывало и такое… Ладно, все прошло-миновало. И осталось только то, что осталось.

— Мне казалось, она любит вас.

— Алиса? Ну да. Вернее, именно так ей кажется. Но видите ли, верить тому, что ей кажется, — пустое дело.

Она же у нас патологическая лгунья.

— Как это? — Кравченко насторожился.

— А так. Лжет всегда, во всем и всем, даже себе самой.

Она с детства жила в мире своих фантазий. Потом выросла, но за их рамки так и не вышла. Из таких женщин романистки выходят — разные сопли с сахаром сочиняют, а у нее таланта нет. А не врать она уже не может — это уже инстинкт, твердо усвоенный рефлекс.

— Я не понимаю вас, Григорий Иванович.

— Я сам прежде не понимал. Потом дошло. Она вам про Альберто Сорди рассказывала?

— Да.

— Очень характерно для нее. Выдумывает про него разные небылицы. Например, всех уверяет, что он едва не разрушил брак Феллини с Мазиной, в которую влюбился потому, что они с ней были ровесниками.

— Да, что-то в этом роде помню. И что же?

— Все ложь. Но она сама в это страстно пытается верить. А все потому, что… Когда нет ничего своего за душой, приходится выдумывать своего собственного героя.

А еще ей кажется, что я похож на Сорди и поэтому в меня стоит влюбиться.

— Она плачет вон там, — Кравченко кивнул на окна зала. — Это тоже ложь, по-вашему?

Зверев молча глотнул из бутылки. Потом они оба увидели падающую звезду — она чиркнула по небосводу, как мел по черной доске, и погасла, утонув в озере за верхушками сосен.

— Эта девчонка неравнодушна только к одному-единственному человеку, но она никогда в этом не признается даже самой себе. — Зверев потер подбородок с упрямой ямочкой. — И этот человек — моя сестра. Прежде девчонка ее боготворила, теперь ненавидит, но это одно и то же чувство, только с другой стороны.

— Она ненавидит Марину Ивановну? — Кравченко нахмурился. — За что?

— За то, что понимает — ей никогда не стать такой, как моя сестра. Прежде, в детстве, когда Алису спрашивали, на кого она хочет быть похожа, она отвечала: «На папину жену Марину». Что ж, не сотвори себе кумира — мудрейшая истина. Дети вырастают, и, когда им становится ясно, что кумир — это кумир, а они — это всего лишь они, идола своего хочется сбросить с пьедестала. Но это удается не каждому, и тогда… В общем, это сродни пресловутому комплексу неполноценности. Я не силен в психологии, поэтому не назову это правильно, но вы меня, думаю, и так поймете. Алисе кажется, что она меня любит только потому, что я ЕЕ брат, человек, похожий на свою сестру; да к тому же еще и похожий на Сорди, который в юности своей тоже жил с женщиной гораздо старше себя и тоже боготворил ее: знаменитую, умную, редкую, талантливую — она была очень известной театральной актрисой. Но вместе с тем именно потому, что я родная кровь Марине и так на нее похож, меня особенно приятно ткнуть зажженной сигаретой в грудь и посмотреть при этом мне в глаза — очень ли это мне… — Зверев кашлянул, помолчал секунду. — Короче, Лисенок — человек сложный. Вообще ваше поколение, Вадим, какое-то не такое. Не вывихнутое, а… мне представляется, что это сплошные вивисекторы какие-то. Копаться во всем любите, как дитя в потрохах у куклы. Мы были, знаете ли, менее любопытными. Нас учили, что боль — это боль, а не приправа к половому акту.

— Григорий Иванович, а может, Алиса просто завидует своему брату, ну и злится на весь мир?

— Петьке? В чем же?

Кравченко помолчал.

— Мне Марина Иванова рассказала насчет усыновления.

— А, это… Старая история. И потом, там все ведь чисто формально.

— Мало ли! Но факт-то остается: Алисе предпочли брата, и предпочла та, которую.., которую Алиса любила с детства. Петру достанется все, его рассматривают как будущего главу семьи, а ей…

— Да будет вам известно, Вадим, деньги вообще не интересуют Лисенка. Это, может, одна из самых поразительных и привлекательных черт этого юного и сложного существа: полное бескорыстие. В наше время это трогает, знаете ли. Не кривите саркастически губы — это святая правда. Алиса просто никогда ни в чем не нуждалась и поэтому, как ни странно, привыкла к деньгам, перестала обращать на них внимание. А после того как она заболела язвой…

— Но все равно, пусть не с корыстной точки зрения, но предпочтение, оказанное Мариной Ивановной Петру, могло ее озлобить.

— На Петьку она злиться долго не может: она его жалеет и презирает, но потом снова жалеет. Несчастный он малый в самом деле. Совершенно закомплексованный мальчишка. Я его прежде пытался расшевелить, сделать из него мужика, но.., все без толку. А с Алиской они очень близки, она ведь часто живет у него в квартире, хозяйство ведет. Думаю, они так и будут вместе колупаться, если с браком у нее ничего не выйдет. Петька, наверное, одну ее и любит из всей нашей большой и дружной семьи. Любит потому, что она — вылитая мать, даже, говорят, по характеру чрезвычайно похожа.

— Вы Петра в детстве из колодца вытащили?

— Точнее, свалиться помешал. Но это тоже старая история. Ни он, ни я об этом вспоминать не любим. — Зверев снова глотнул из бутылки. — К нашему делу это не относится, а вот.., насчет вашего сообщения, Вадим… Вот что для меня остается загадкой: когда она успела запихнуть бритву в клавиши? Мы же все находились в зале, все на глазах, так сказать, происходило…

— Ну, это секундное дело, ловкость рук и… А все-таки, Григорий Иванович, если это сделала Алиса, почему она так поступила? Чем ей Корсаков помешал?

— Димка? А кто вам сказал, что эта бритва предназначалась ему? — Зверев пожал плечами. — Прекрасно помню: Майя кончила играть и отправилась к ящику. А к роялю подошла Марина. Бывает у нее такая минута, когда хочется сесть за инструмент и.., не играть, не петь даже, а просто услышать звуки, поговорить на своем собственном языке — особенно когда на душе тяжело. Некоторые берут любимую книгу, Марина садится играть…

— Но ведь она не стала играть.

— Не стала. Но мы все думали, что станет. И ждали, но тут пришел Егор и… Кстати, Алиса столкнулась с ним в дверях. Она выходила из зала. А потом, спустя минут пять, мы услышали, как она кричит.

В освещенном окне зала появился силуэт: Алиса, прижавшись лицом к стеклу, смотрела в сад. Зверев наклонился и поставил бутылку на траву.

— Вадим, вы хоть что-нибудь понимаете, что у нас тут происходит? — спросил он тихо.

— Нет.

— А милиция, как вы считаете?

— Тоже, думаю, нет. Они, правда, надеются, что будут понимать больше после дактилоскопической экспертизы, если узнают, в чьих именно руках находились щипцы. — Кравченко искоса следил за выражением его лица.

— Они и с убийством Андрея на что-то подобное надеялись. А кончилось все тем, что измордовали одного Димку. , — Этим как раз ничего не кончилось, Григорий Иванович. Тут вообще до конца пока далековато.

— Ну, вам, наверное, виднее, — Зверев усмехнулся. — А я давно не интересовался: как там ваш шапочный знакомый поживает? Что-то сегодня его не было. Не захворал ли?

— Такие амбалы хворают редко. Сидоров обязательно приедет.

Зверея смотрел на освещенные окна.

— Так она плачет, вы сказали? А кто там с ней? — в голосе его что-то дрогнуло.

— Кажется, Файруз.

Зверев встал.

— Вы куда, Григорий Иванович?

— Пойду взгляну.., плачет все-таки… Бутылку оставляю вам. И мой совет, Вадим, напейтесь сегодня.

— Но вы же говорили: все ложь. Как же вас понимать?

Вы-то, оказывается, ей верите?! Даже будучи убежденным, что она может вот так поступать, все равно…

— Эта девочка росла на моих глазах, Вадим. Понимайте как вам будет удобно. А потом.., никто же вас не принуждает верить мне, может, для вас выгоднее как раз верить в то, что слова, от кого бы они ни исходили, — только слова. — Зверев сделал изящный жест. — Спокойной ночи, Вадим. И помните мой совет: пейте и не думайте так много.., особенно обо мне. Такая ночь не для раздумий.

Глава 27

ПОЦЕЛУЙ

Мещерский на кухне выпил две чашки крепчайшего кофе, но все равно это помогло мало; глаза слипались. Даже сознание того, что в доме — убийца, особо не взбадривало: нервы щекотал холодок страха, но затем накатывала сонливая волна и все казалось не важным: бог с ним, утро вечера мудренее.

И все же, пусть из одного только упрямства, Мещерский решил перебороть себя. В начале первого, съев еще две чайные ложки растворимого кофе в качестве лекарства от сна, он спустился в музыкальный зал. Читать что-либо не было сил, взгляд тупо скользил по корешкам книг на полках, не останавливаясь ни на чем.

Тогда Мещерский сел в кресло, надел наушники и включил стерео, выбрав компакт с «Самсоном и Далилой»

Сен-Санса. В главных партиях этой оперы пели Марина Зверева и Пласидо Доминго. Дремать под такую музыку было, конечно, кощунством, но.., дело молодое, природа властно взяла свое: короче. Мещерский и сам не заметил, как задремал. Впоследствии он горько корил себя за то, что так и не увидел, с какими лицами домочадцы расходились по своим комнатам. Было ли им действительно страшно от уверенности, что убийца — рядом?

Пробудился он, как обычно, внезапно. Самсон и Далила пели любовный дуэт из второго действия — значит, времени прошло немного. В доме царили безмолвие и мрак.

Угли в камине едва тлели. В панорамное окно из сада заглядывала луна на ущербе. И тут… Мещерский быстро выключил звук и сдернул наушники. Нет, чепуха, показалось — не мог же он ничего слышать! Но.., что-то все-таки было: может, тень за окном мелькнула, чей-то темный силуэт. Кто-то бродит по саду, заглядывая в окна…

Мещерский встал и направился в холл — все тихо. Зеркало — под кружевом траура, двери гостиной и комнаты Майи Тихоновны плотно закрыты. Закрыты и белые двери спальни. Он осторожно нажал на ручку, потянул на себя — заперто изнутри. Прошел через столовую к кабинету — комнате Файруза, тоже заперто изнутри. Итак, меры приняты — члены этой «большой и дружной семьи» начали запираться друг от друга на ключ.

Мещерский вернулся в музыкальный зал, распахнул дверь на террасу-лоджию — дохнуло холодом. Прислушался — вроде никого и в саду. Но сердце колотилось часто-часто. Очень не хотелось и выходить в ночной сад, и одновременно поворачиваться к нему спиной, закрывая хрупкую стеклянную дверь и задергивая штору.

Ощущение собственной безопасности разом пропало.

То ли сама ночь спугнула его, то ли крик совы в лесу над озером, то ли эта слишком яркая дерзкая луна… «Возьми себя в руки, ну! Не валяй дурака». Мещерский быстро шагнул через дверной порог в темноту, источающую холод и сырость. Но.., тут же захотелось, чтобы Кравченко оказался рядом, одиночество в этот миг страха казалось нестерпимым.

Он вспомнил: похожее ощущение он пережил и в ту их самую последнюю «спокойную» ночь в этом доме — инстинктивное ощущение чьего-то близкого ПРИСУТСТВИЯ.

И это чувство было сильнее усталости и сна. Так зверь во сне чует приближение врага к своему логову: не видит, не слышит, не чувствует запах, но ЗНАЕТ.

— Кто здесь? — громко спросил Мещерский. — Кто?!

Звенящая тишина оглушила: даже барабанные перепонки заломило. А потом…

— Тише, ты чего орешь? Всех перебудишь.

От темных кустов отделился силуэт. Мускулистая рука ухватилась за кирпич ограды, и… Григорий Шипов одним мощным прыжком преодолел это препятствие.

Мещерский невольно попятился. Шипов был в джинсах и вязаной кофте нараспашку. В электрическом свете, льющемся из окна, было видно, что он бледен и чем-то сильно взволнован. Татуировка на его груди двигалась как живая от неровного дыхания.

— Вы.., ты куда? — Мещерский отступил, заслоняя собой дверь. — Что тебе тут надо?

Рослому Шипову он доходил только до плеча, да и по комплекции уступал значительно, однако давать дорогу не собирался.

— Пусти, — Шипов слабо улыбнулся. — Я замерз к свиньям.

— Куда вы.., ты куда… Что ты тут вообще делаешь?!

— Воздухом дышал, теперь вот замерз. Ну пусти. А то Файруз входную дверь запер. Я пойду.., спать.

Однако в голосе парня было что-то такое, отчего Мещерский растопырил руки и крепко ухватился за дверную притолоку.

— Нет. Убирайся, я сказал. Ни за что.

— Уйди с дороги, — Шипов положил руку ему на плечо.

— Я… Не смейте меня трогать! Я все равно тебя к ней не пущу!

— Пошел ты знаешь куда, детектив. — Шипов рванул его на себя, и Мещерский понял, сколько силы скрывается в этом хорошо тренированном юнце. — Не лезь не в свое дело! Пусти!

— Ты не смеешь.., мальчишка.., ты…

— Не лезь, я сказал. — И Мещерский почувствовал себя словно в стальных тисках.

— Боже, это еще что?! Прекратите немедленно! Егор, cosavuol dire?! [7].

Они замерли. Перед ними стояла Зверева в длинной ночной рубашке из черного шелка. Мещерский не мог даже в таком незавидном и опасном положении (Шипов держал его за горло) не смотреть на ее смуглые тяжеловесные плечи, на голые мягкие руки. Лицо Марины Ивановны было загримировано так же тщательно, как и днем. Мещерскому подумалось, что так должна выглядеть актриса в роли главной героини фильма, когда та отправляется ко сну, а не безутешная вдова, потерявшая еще и близкую подругу.

— Сергей, отпустите его! — прошептала Зверева (хотя командовать надо было Шиповым — именно он выходил победителем из этой маленькой потасовки). — Я же сказала вам: не терплю, когда за мной шпионят!

— Я.., и не собирался.., ни за кем.., шпионить… Марина Ивано… — Мещерский еле перевел дух. — Но когда в доме, в котором убили уже двух человек, кто-то крадется, как вор, через окно, я просто обязан…

— Егор, я же сказала тебе, — ее голос мягко дрогнул: она уже не слушала и не смотрела на Мещерского. — Я же просила.., ты же обещал…

Однако никто так и не узнал, что же именно обещал Марине Ивановне брат Сопрано: он молча шагнул к ней, обнял и поцеловал в слишком ярко накрашенные губы.

Мещерский опустил глаза. Он видел много поцелуев на своем веку, но этот был самый неприятный. И совсем не потому, что, по выражению Кравченко, женщина, которую сейчас так лапали, «задела его сердце». Следовало бы просто развернуться и уйти, но он все стоял как столб.

Шипов, не ослабляя своей хищной хватки, кивнул ему: мол, проваливай. А Мещерский не двигался с места. Наконец Зверева освободилась сама, она тяжело дышала и не смотрела на них.

— Спокойной ночи. — Шелк зашуршал, она направилась в спальню.

Шипов двинулся за ней. Их взгляды с Мещерским встретились. Он ускорил шаг, в дверях настиг Звереву и снова обнял, предварительно толкнув дверь ногой.

Потом в замке повернули ключ. У Мещерского на душе стало так, словно он съел червивое яблоко.

Глава 28

НАСЛЕДНИК

— Ко всему надо относиться мягче. А на вопросы смотреть ширше. — Кравченко, все утро созерцавший расстроенный лик друга, решил-таки высказать и свои замечания по поводу ночного происшествия. — А с гитлерюгендом, Серега, все как раз к этому самому и шло. Ах, ешкин корень, бабы-бабы! «И башмаков не износив…» — Он помолчал. — Ну и видок у вас с ним был, судя по твоему рассказу! Шилову невтерпеж было, а тут вдруг «Вы куда? Не пущу!». У него небось зубы барабанную дробь выбивали, штаны спереди едва не лопались, а тут — загвоздочка, — он фыркнул. — Он наверняка в саду выжидал, когда все в доме угомонятся, не хотел к ней при свидетелях… Но и ЕЕ ведь, Серега, по-человечески понять можно. Такие события: убийства, подозрения, страх, ужас. Одной в постели — хуже, чем в могиле. А тут мальчишка под ногами вертится, с ума сходит — и все при нем вроде, и возраст к тому же…

— Нельзя ЕЕ понять! — Мещерский поморщился, словно хватил чего-то кислого. — Она что, дура, по-твоему? Не понимает ничего? А? Два убийства в доме — а Шипов-то теперь при таком вот раскладе кто? Тот, кому выгодно совершить именно два убийства: брата-соперника устранить и ту, которая… Та утренняя ссора Зверевой и Майи Тихоновны как раз этого Жоржика и касалась. Я теперь на все сто в этом уверен! Тихоновна и прежде нам на него намекала, да мы внимания не обращали. А теперь как же! Он в этом доме одна из главных персон. Добился своего — новый фаворит, новый… — Мещерский хотел выругаться и не смог — язык не повернулся. — И она прекрасно понимает, какой ценой он, быть может, уплатил за все эти свои амуры. И тем не менее преспокойненько тащит его в кровать и.., да животные так не поступают!

— Ты слишком трагично смотришь на вещи, Серега, — Кравченко улыбнулся. — С юмором у тебя стало туговато, даже с черным. А ты лучше вспомни вчерашних себя и его:

«А ты кто такой? Нет, ты кто такой?!»

— Тебе развлечение. А мне.., мне больно. Меня уже тошнит от всего этого.

— Ну, меня, может быть, тоже тошнит. Но и забавляет.

«Ему и больно и смешно, а мать грозит ему в окно…» — Кравченко взглянул на часы: половина восьмого. Проснулись они с Мещерским очень рано и вот уже почти час валялись в кровати. — А насчет того, какой ценой, то, знаешь ли, женщины обожают, когда ради них мужики совершают невозможное.

— И даже убийство родного брата?!

— И это случалось. И действительно, если рассматривать с точки зрения обычной логики, версия о том, что убийца — Шипов-младший, многое объясняет: и смерть аккомпаниаторши, и даже кровоподтеки. Если, конечно, не верить ни единому его слову о «братской любви». Сдается мне, что и любил-то он Андрея странно — больше стыдился. И за то, что тот не похож на других, и за то, что его кастратом называли (кому захочется быть братом кастрата?), и даже голос его необычный был, кажется, Егору противен, хотя он понимал, что именно этот дар открывает им с братом дорогу в большую жизнь. Андрея он в глубине души и жалел и презирал одновременно — хотя бы даже потому, что везде чуть ли не с кулаками должен был отстаивать «честь фамилии». Но при этом и завидовал ему, потому что в их жизнь внезапно вошла такая великолепная женщина. Словом, клубок противоречий, ристалище страстей, как в ваших операх. А насчет чувств этого Ромео к нашей перезрелой мадам, что ж, в его возрасте как раз такое и может случиться.

— На них просто отвратительно смотреть!

— Ну-ну, брось. Смотреть на них не так уж и отвратительно, нормально. Чем старше становится женщина, тем моложе ее свита. Ты вон на наших эстрадных див взгляни, а тут рангом повыше люди и вкуса у них побольше, но…

В общем, нормально это все, — Кравченко усмехнулся. — И вообще, ты за мадам Звереву сейчас не переживай, парень постарается, чтобы ей было хорошо. Из кожи вылезет, а вдовушку осчастливит. И насчет безопасности ее…

Даже если Шипов убийца, как раз ей-то его опасаться пока нечего. Он больше нас даже заинтересован, чтобы вдовушка прожила как можно дольше, хотя бы до того момента, когда в этом доме, быть может, уже в пятый раз протрубят свадебный марш.

— Ты стал ужасным циником, Вадя. — Мещерский вздохнул, потом хмыкнул, потом нехотя улыбнулся. — И правда, я таким дураком вчера был. И как мне только ей сегодня в глаза смотреть?

— Да не моргнув глазом. Тебе еще ее стесняться! Эх, Серега, тут давно уже никто никого не стесняется. Все уже полностью морально раскрепостились. И нам пора.

— А со Зверевым теперь как же? То, что ты мне рассказал, — это теперь куда?

— Куда? А бог его знает. Я уже сказал: с точки зрения обычной логики, в данной ситуации первый кандидат в убийцы — Шипов. Но.., мы же с тобой нелогические люди.

И ситуация тут с каждым часом меняется, а посему…

К черту пока и Шипова! Именно потому, что с ним все так ловко сейчас укладывается в банальнейшую схему: зависть — ревность — братоубийство — устранение препятствий в лице верной подруги. А если честно, то Зверев меня как раз больше сейчас интересует. Знаешь, мне кажется, что с ним мы попали пальцем в небо. Их отношения с Алисой несколько иные, чем нам представлялось. Мне его даже жаль стало.

— Его? Это, по-моему, ее жалеть надо.

— Павлин наш доигрался, понимаешь? Сначала все шло гладко и ему льстило, что девчонка, которая его почти на двадцать лет моложе, так из-за него переживает — и к бутылке липнет, и по пятам за ним бегает. А потом он вдруг понял, что не только из-за его прекрасных глаз она так изводится, а в основном потому, что он — брат женщины, которая для этой девчонки, быть может, значит да и значила гораздо больше, чем этот герой-любовник со всем своим шармом. Это уязвило, захотелось доказать, что и без родственных связей он еще ого-го! Доказывал-доказывал, соблазнял-соблазнял, играл-играл и.., сам не заметил, как стал несвободен. Когда сорокалетний мужик начинает играть с молодой девицей, то.., неизвестно еще, кто в проигрыше останется. Возраст, знаешь ли, располагает к разным сентиментальным сюрпризам.

— Эта категория стала для нас уже постоянной. — Мещерский отодвинул штору: робкое солнце заглядывало в комнату. — Тут с каждым часом все меняется — ты прав, а вот понятие возраста присутствует во всем. Мы очень часто стали употреблять это слово, не находишь? Может, потому, что и с нашим возрастом, Вадя, это как-то связано? Может, мы с тобой не доросли еще до всего этого, а?

— Ну да, сосунки-несмышленыши. Я, наверное, точно не дорос. Ну а если продолжать про Зверева.., он ненавязчиво внушал мне, что финт с бритвой — Алисиных рук дело и бритва эта предназначалась именно Марине Ивановне. Однако бритва — это одно дело, а убийства — совсем другое. И вот по поводу убийств он никаких выводов не сделал. Напротив, постарался убедить меня, что Алиса — существо бескорыстное и деньги ее не интересуют. Ну, положим, он лгал мне. И все как раз наоборот. Тогда получается, что смерть мужа Зверевой как наследника выгодна и этой девице, а вот смерть аккомпаниаторши…

— Тоже выгодна, — поддакнул Мещерский. — По логике это так, потому что именно Майя Тихоновна отговорила Звереву написать завещание, по которому Алисе тоже причиталась порядочная сумма. Тихоновна была ее врагом — если все, конечно, тут упирается в деньги.

— Однако в таком случае Алиса должна играть против своего брата. Потому что именно он — ее соперник номер один. Ладно, достаточно. Я же сказал: с логикой твоей далеко не уедешь. Так мы только голову себе сломаем. Пошли они все к дьяволу. Пока меня интересует только Зверев.

С чего, например, он мне столько всего наговорил? Только потому, что пьян был? Или… Я в этом человеке до конца так и не разобрался.

— Можно подумать, что тут есть кто-то, в ком мы с тобой разобрались до конца, — усмехнулся Мещерский. Он приподнялся на локте и выглянул в окно. — Ба, смотри, кто к нам пожаловал! Чуть свет, уж на ногах, весь в делах и заботах. А ты вчера переживал, что твой дружок куда-то запропастился.

По садовой дорожке вразвалочку шествовал Сидоров, помахивая туго набитым пластиковым пакетом. Завидев в окне Мещерского, он сделал рукой приглашающий жест: спускайтесь, мол.

В это печальное утро опер олицетворял собой само безмятежное спокойствие. Беседовать направились к озеру.

По дороге он вручил Кравченко пакет с вещами:

— В чистку не носил, уж извини.

— Что вы, что вы. — Кравченко швырнул пакет на плетеный диван, мимо которого они проходили. — Как Наталья Алексеевна?

— Так себе. Вчера целый день ее наизнанку выворачивало — только таз успевал подставлять. Сотрясение мозга — врачи сказали, от рвоты пока никуда не денешься, потом пройдет. Шизики все ее там в расстроенных чувствах, у двух депрессия началась. Я там вчера с ними целый день гужевался — и смех и грех. — Сидоров вздохнул. — Ну а вас что, с новым жмуриком поздравить? Как же это, а?

А, Вадик? Нехорошо это, ой как хреново. Ты-то зачем здесь? Мы разве о такой работе с тобой договаривались? — И он покосился на Мещерского: слушай, дескать, тайны мадридского двора тут уже плести смысла нет.

Кравченко сплюнул, но смолчал.

— А в общем, я всегда ожидал чего-то в этом роде, — продолжил Сидоров, — подсознательно, как Наташа скажет. Если это не Пустовалова рук дело, а сейчас уже это факт бесспорный, то.., где один жмурик, там и другой, где другой — там и третий. Это как за грибами в лес ходить.

Ну? И что вы имеете сказать мне, господа хорошие?

Кравченко переглянулся с приятелем и начал говорить.

Говорил долго. Сидоров слушал молча, не перебивая. Только когда речь зашла о ночном куртуазном приключении вдовы, поднял брови и улыбнулся. В конце «спича» Кравченко неожиданно попросил у опера ручку и клочок бумаги — у того было все с собой — и черкнул несколько строчек.

— Пусть кто-нибудь из твоих каналов столичных, если возможно, проверит, что за фонд такой благотворительный патронирует Зверева и чем они там занимаются. И насчет Краскова, про детский дом на всякий случай. А это…

Серег, ну-ка нацарапай тут адресок Елены Александровны и напиши, чтобы отдала то письмо. Давай-давай, говорю!

Это, Шура, вот какое дело: пусть кто-нибудь смотается в Москве по этому адресу и заберет письмо Зверевой. А потом тебе по факсу его сюда скинут. Предупреждаю сразу: ты в нем ничего пока не поймешь, мы сами ничего не понимаем, но.., пусть оно все равно будет у нас. Авось сгодится.

— А что за письмо? — Сидоров изучал московский адрес и трогательную приписку Мещерского: «Милая бабушка, пользуюсь случаем сообщить, что у нас все в порядке. Пробудем здесь еще несколько дней. Пожалуйста, передай письмо Марины Ивановны (если ты его еще не выбросила) подателю записки: мне оно срочно нужно, его передадут по факсу. Целую и обнимаю, Сергей».

— Письмо, в котором Зверева описывает приснившийся ей кошмар. — Мещерский пожал плечами. — А зачем оно Вадьке понадобилось, он и сам не объяснит.

— Сейчас не объясню, правильно, но… — Кравченко напустил на себя многозначительный и загадочный вид. — Но чем больше я думаю об этом деле, тем настойчивее мне воображается, что именно с него все тут и началось.

— С письма?

— С кошмара и того, что его спровоцировало.

— Ты бы поменьше думал, Вадик, и пошустрее поворачивался, — посоветовал Сидоров, пряча записку. — Пока ты тут воображаешь, у тебя под носом всех твоих клиентов перегрохают. Да.., перегрохают, перетрахают… Шипов-то, а? Егорка-то.., ну, силен пацан! Такую женщину под себя подмял. Вот змееныш везучий! Но и правда: с огнем играет парень. Если убийца не он, а кто-то другой, то этот другой уже, думаю, на него зубы точит. Убрал одного мужа, а тут новый из яйца вылупляется. А если убийца сам Шипов…

— Это мы уже обсуждали, — отмахнулся Кравченко. — Надоели эти головоломки уже. Ты мне лучше вот что скажи, Шура: ты на работе был?

— Был. Я везде поспеваю, Вадик, в отличие от тебя.

Мне вчера вечером ребята из отдела позвонили, ну и ввели в курс.

— Результаты дактилоскопической экспертизы у вас готовы? На щипцах ничего, так? А в гостиной кто в основном наследил?

Сидоров помолчал.

— На щипцах — ноль прежирный, догадливый ты малый, Вадик. В гостиной же — в основном отпечатки пальцев потерпевшей: весь телевизор захватан. Ну и другие тоже, только там давность большая.

— На дверной ручке?

— Файруза.

— На камине было что-нибудь?

— На мраморной полке и пепельнице — тоже Файруза.

— На изъятой бритве?

— Отпечатки Зверевой Марины Ивановны — смазанные — это на лезвии и на станке.

— Так, ясно. Ну и какие выводы у вас, у правоохранительных органов?

— А у вас какие выводы? — Сидоров криво усмехнулся. — Никаких существенных? То-то. «Пальчики» — это так, информация к размышлению, если они не оставлены на орудии преступления. В нужную минуту, может, и пригодятся, а пока… Вот ведь дельце, а? Все как на ладони, все на виду: двенадцать человек было, двух замочили, итого в подозреваемых осталось…

— Нас что, тоже подозреваете? — обиделся Мещерский.

— Нужны вы мне. Итого осталось восемь грешных душ. Всего-то. А поди ж ты вычисли в этой кромешной неразберихе, кто из них…

— Хозяйку, значит, тоже считаешь? — осведомился Кравченко.

— Хозяйку.., считаю. А вы разве нет? — Сидоров посмотрел на помрачневшего Мещерского. — Я что-то не так сказал?

Они и сами не заметили, как, дойдя до озера, повернули по раскисшей от дождя тропинке направо к артезианскому колодцу. Ноги словно сами несли их на место первой трагедии. Вон склон холма, молодые сосны уже виднеются…

— День сегодня вроде ничего, — Сидоров взглянул на небо. — Вроде распогодилась эта хмарь. За грибами бы смотаться в выходные. Я такие места тут знаю: на брюхе можно собирать. Ляжешь и встанешь, когда уже корзинка с верхом полнехонька будет… — Он не договорил, раздвинул мокрые ветки кустарника и…

Шагах в двадцати от них, облокотившись на бетонное кольцо колодца, стоял Петр Новлянский. Его словно притягивало что-то там, внизу, и он силился разглядеть это что-то сквозь отверстия в решетке.

Опер раздумывал недолго.

— Вот вы, оказывается, где, Петр Станиславович, а мы вас ищем-ищем, — в голосе его зазмеилась зловещая радость. — А вы тут рядышком, место преступления созерцаете. На экскурсию никак явились спозаранку?

Новлянский вздрогнул. Но отвечать не торопился.

Только завидев выходивших из кустов приятелей, поколебавшись, нехотя кивнул.

— Ну и как экскурсия, впечатляет? — Сидоров подошел к Новлянскому вплотную. — Смотри-ка, тут и кровь кой-где еще осталась, не смыло ее ливнем. Жуткое зрелище, а, Петр Станиславович?

— Не очень, — Пит справился с волнением. Лицо его снова стало бесстрастным. — Думаю, для вас вполне привычное. Вы, капитан, наверняка к таким зрелищам стали уже малочувствительны.

— В обморок не падаю — это точно.

— Ну и по какому же вопросу я вам понадобился? — Новлянский смотрел на опера не моргая. — Вы можете сообщить нашей семье что-то новое об убийствах?

— Это как сказать. Но сначала хочу поделиться с вами одним маленьким открытием, которое, признаться, меня очень даже огорчило. — Сидоров сочувственно вздохнул.

— Каким еще открытием?

— Марина Ивановна вчера, когда ее допрашивал следователь, на вопрос о том, кто мог быть материально заинтересован в смерти мужа, назвала вас, Петр.

— Меня?!

Кравченко следил за ними. Итак, Сидоров весьма грубо провоцирует «яппи», сталкивая его лбом с приемной матерью. Что и говорить, в отличие от нас с Серегой он, не задумываясь о последствиях, сеет тут тот самый ветер, а уж какой ураган пожинать придется и кому, это его не волнует.

— Гражданка Зверева заявила, что прямыми наследниками ее имущества прежде являлись ее муж и вы как лицо, ею усыновленное. А поэтому никому, кроме вас, смерть Андрея Шилова не могла дать столько выгод, сколько…

— Она так сказала? ОНА? Да бросьте. Я никогда в это не поверю. Вы лжете, капитан. И чтобы доказать это, я готов встретиться с Мариной Ивановной на очной ставке немедленно.

Кравченко замер: сейчас что-то будет. Сидоров глядел на Новлянского задумчиво.

— Умный, ничего не скажешь, — сказал он просто. — Умный вы человек, Петр Станиславович. Такой молодой, а уже.., не гнетесь, не ломаетесь — что ж, и правильно.

Урок мне: с умными людьми не вести себя по-дурацки. Но все-таки, пусть она этого прямо и не сказала, но факт-то остался фактом.

— Факт, вернее, версия о том, что мне в первую очередь выгодна смерть Андрея? — Новлянский кивнул. — Да, пожалуй. Если бы я был недалеким сыщиком, я бы тоже за эту версию ухватился обеими руками.

— Ну и как же нам в таком случае быть с вами?

— А вы разве недалекий сыщик, капитан? Да бросьте.

Сидоров усмехнулся:

— А я вот возьму и разочарую вас, Петр Станиславович. Ну зачем все усложнять? А чем эта версия плоха? Мне она кажется самой правдоподобной из всех остальных.

— Версия о том, что я — убийца? — Новлянский сдвинул белесые брови. — Вас это полностью устраивает? Да бросьте, капитан. И в это я тоже никогда не поверю.

— Почему? — на этот раз Сидоров удивился вполне искренне.

— А потому что в моем доме совершено не одно, а уже два убийства. И если первое действительно мне в какой-то мере выгодно, то второе — вам ли это не знать — невыгодно совершенно. Более того — это настоящий удар по мне.

— Мне ли не знать? — Сидоров почесал подбородок. — Хм, разве вы были настолько близки с гражданкой Даро Майей Тихоновной, что восприняли ее смерть как удар?

— Мы были союзниками.

— В чем же?

— В одном важном вопросе. Но к деньгам это отношения не имеет.

— Вы не хотите сказать, в каком?

— Это касается частной жизни моей семьи.

— Увы, ваши умные слова, Петр Станиславович, — всего лишь слова. И они представляются мне пустой отговоркой.

— Ну раз так.., выходит, мое замечание о далеких и недалеких сыщиках было сделано впустую. В таком случае думайте что хотите. Если дойдет до самого худшего и меня арестуют по этой вашей глупой и бездоказательной версии, я обсужу с моим адвокатом, насколько моя защита на суде окрепнет от оглашения этих частных сведений. Но до тех пор не скажу ничего.

— А другие вопросы вам можно задавать без адвоката пока что?

— Это допрос?

— Беседа. Я же не записываю ничего, видите.

— Хорошо, попробуйте. — Пит усмехнулся, кивнув Мещерскому:

— К тебе он так же подъезжал, нет?

— Вы любили свою мать? — неожиданно спросил Сидоров.

— Очень любил. Она умерла молодой. А почему это вас интересует?

— Так. Просто я так и думал, что вы — любящий сын.

Но пойдем дальше. Утром накануне первого убийства вас видели вместе с Андреем Шиповым. О чем у вас шел разговор?

Новлянский помолчал.

— Это вам Димка сказал? — он прищурился. — Круто вы с ним в тот раз обошлись. Чего с перепугу не соврешь…

Но я — не Корсаков, вы это, надеюсь, понимаете?

— Конечно, понимаю, — опер кивнул. — Поэтому и беседуем мы с вами на вольном воздухе, а не у меня в кабинете. Так вы будете отвечать? Или тоже только при адвокате?

— Отчего же, буду. В этом никакого секрета нет. В то утро мы с Андреем говорили о Марине Ивановне. Нас обоих беспокоило ее состояние.

— Она что — больна?

— У нее нервы шалят. Давно уже.

— И что конкретно вам сказал Андрей?

— Что Марину Ивановну следует показать хорошему специалисту, однако сделать так, чтобы эта инициатива исходила от нашего семейного врача, а не от кого-то из членов семьи.

— Специалисту? По нервам? Это психиатру, что ли?

— Нервы невропатолог лечит, — влез Мещерский.

— Но вы-то, Петр, и Шипов психиатра имели в виду? — Сидоров нахмурился. — А что все-таки с Мариной Ивановной? ду?

— Ей постоянно снятся кошмары, ее мучают галлюцинации. Они вон знают, — Новлянский кивнул на приятелей. — Ее нервная система совершенно расшаталась. А после этих трагедий вообще… Словом, ее здоровье всех нас очень беспокоит.

— И долго вы говорили в то утро с Шиповым?

— Минут пятнадцать, наверное.

— А потом что?

— Ничего. Мы расстались, и я пошел к озеру.

— А Шипов?

— Остался в саду. Больше я его не видел.

— В саду был кто-то еще?

— Да. Димка. Он в шезлонге загорал.

— А секретаря вашего вы не видели?

— Он крутился возле машины, вроде ехать куда-то собирался.

— Так. А что вы делали на озере в то утро?

— Отдыхал. Ничего не делал, короче. Вернулся домой в начале второго, помог сестре машину вымыть. Потом двигатель надо было проверить.

— Какая у вас машина?

— «Тойота». Старая уже, барахлит.

— А возвращались вы с озера этой вот дорогой, мимо колодца?

Новлянский отвернулся и оперся на бетонное кольцо.

— Так и знал, что вы именно так зададите свой следующий вопрос, капитан. Но.., я бы, будь я на вашем месте, задал бы его несколько иначе: а что вы сейчас тут, Петр Станиславович, делаете у этого самого колодца? — Он смотрел в сруб. — Так, мне кажется, будет для всех интереснее.

— Ну и?.. — опер насторожился. — Что сейчас-то?

— И я отвечаю на ваш своевременный вопрос, капитан: стою и думаю. — Новлянский холодно усмехнулся. — Думаю о том, какую роль во всем этом странном деле играет этот вот роковой колодец. И эта кровь: здесь и здесь на стенках, и там внутри сруба — видите?

— Ну?

— Ведь тогда вы обнаружили Андрея лежащим на колодце, так?

Кравченко и Мещерский обменялись молниеносным взглядом: Пит знает больше, чем говорит, он…

— Я подумал, что такие вот потеки крови могли получиться от того, что тело возложили на колодец головой к восходу солнца. — Новлянский обогнул бетонное кольцо. — Я прав?

Сидоров облизнул пересохшие губы.

— Вы правы. Ну? И что все это, по-вашему, значит?

Новлянский присел на корточки, примял ладонью мокрую траву, колупнул мох в бетонной трещине.

— Это значило бы очень многое, если бы вы приняли к сведению один весьма примечательный факт. Не менее примечательный, чем моя пресловутая «материальная заинтересованность» — Ну? Что еще за факт? Да говори же, черт возьми!

Сидоров терял терпение.

И тут Новлянский задал очень странный вопрос, смысл которого стал понятен только Мещерскому, и то не сразу, а через какое-то мгновение, потому что поначалу это было " похоже на петарду в ночи: ослепило, оглушило и…

— А вам до сих пор не сказали, что наш Агахан — парс?

Или зартошти, как он это называет?

Глава 29

КОЛОДЕЦ СМЕРТИ

— Файруз — ЗОРОАСТРИЕЦ?! — воскликнул Мещерский. — Но ведь тогда получается, что… Господи боже, ну конечно! Колодец!

Кравченко выжидательно молчал. Слово «зороастриец» кое-что сказало и ему, но самого главного он пока так и не понял. Зато Сидоров не стеснялся показать, что ему-то совершенно ничего не ясно.

— Ну? — он уставился на Новлянского. — Что вы хотите этим сказать?

Тот пожал плечами:

— А я уже все сказал, капитан. Теперь дело за вами.

— Не валяйте дурака! Какой еще к дьяволу парс?

Какой зороастриец?

Сидоров злился — от его прежнего напускного спокойствия не осталось и следа.

Пит презрительно усмехнулся:

— Вы вообще где-нибудь учились? Образование-то у вас какое-нибудь имеется? Или так, криминалистический ликбез?

Опер покраснел. А Мещерскому подумалось: сознательное оскорбление в невежестве, брошенное Новлянским оперу, — ответ на слишком уж бесцеремонную его атаку. Однако оказаться свидетелем того, как человека сознательно зачисляют в ряды презираемого быдла, крайне неприятно. И вообще, если уж честно, им обоим — и оперу и «яппи» — следовало бы поучиться, как себя вести.

— Подождите-подождите, я сейчас попытаюсь попроще объяснить, — вмешался он в назревающую ссору. — Это же очень интересно! Зороастрийцы, Саша, — он примиряюще улыбнулся нахохлившемуся Сидорову, — это в настоящее время такая восточная религиозная секта, имеющая древнюю историю. В Иране последователей зороастризма осталось немного, и насколько я знаю, они живут весьма обособленно от основной мусульманской общины.

Их иногда называют парсами, но только за пределами Ирана. Господи, мне же всегда казалось, что Файруз НЕ ПОХОЖ на мусульманина! Но я и представить себе не мог…

Зороастрийцы почитают основателя своей религии пророка Заратустру, а также свои священные книги — в частности, «Авесту». И огромную роль в их культе играет огонь.

— Ну точно, они ж огнепоклонники. Я где-то читал, — поддакнул Кравченко.

— Совершенно верно — огнепоклонники! — с жаром продолжал Мещерский. — Огонь для них священная стихия. А также и все другие: земля, вода, воздух. И вот поэтому у зороастрийцев, или парсов, распространен поразительный погребальный обряд…

Сидоров сначала слушал с недоверчивым видом, но по мере того как рассказ Мещерского продвигался вперед, выражение лица опера менялось. В глазах появлялись знакомые огоньки интереса.

— Ну вы и даете, — повторил он свою любимую фразу. — Ведь это кому рассказать — не поверят, чтобы у нас в районе, здесь… Черт возьми, но действительно в этом что-то есть.., возможно, есть… Хотя бы что-то объясняется…

Но… Эх, была не была! Как бы нам потолковать с этим вашим огнепоклонником половчее? Только бы не спугнуть… Ребята, а ведь придется на этот раз сообща на него навалиться. Я ж ни бельмеса в этом зороастризме не понимаю, даже спросить не знаю о чем, — он выжидательно взглянул на Мещерского.

— Я бы, конечно, помог вам провести эту беседу, но… — Мещерский колебался: «Ишь ты, опер, мало тебе Кравченко в конфидентах липовых, еще и на меня свои обязанности перекладываешь». — Но я не специалист по Ирану, хотя и учился в Институте Азии и Африки… Кое-что мне известно, но сначала бы надо все-таки почитать, подготовиться…

— Некогда читать, милый ты мой! Да и книги такие где я тебе тут достану? Нет уж, ты постарайся, вспомни. — Опер уже снова так и лучился энергией, словно батарейка «Энерджайзер». — Такие события — убийство за убийством, — а ему почитать! Прямо сейчас надо, слышишь, с ним разговоры говорить! Уж не подведи. А как бы нам встретиться с этим вашим секретарем?

— Думаю, в этом как раз проблемы нет никакой, встретимся прямо сейчас в совершенно домашней обстановке. — Кравченко обернулся к Новлянскому. — Петр, мне кажется, тебе следует пригласить товарища капитана на дружеский завтрак.

Новлянский кивнул, обвел взглядом поляну, колодец, кусты и сосны на холме, и в глазах его отразилось удовлетворение. Так радуется рыбак, когда крупная рыба заглатывает закинутый им крючок.

Когда они вернулись в дом, в столовой Александра Порфирьевна уже накрывала на стол. Вся в черном, со скорбно сжатыми губами и распухшим от слез лицом, она двигалась как автомат: стелила скатерть, расставляла тарелки. Зверев сидел в зале буфета: следил за включенной кофеваркой. Выглядел он скверно: лицо помятое, кожа землистая, под глазами мешки: похмелье давало себя знать. Появлению Сидорова, казалось, никто из них не удивился. То, что в доме теперь постоянно будет присутствовать кто-то из сотрудников милиции, казалось уже чуть ли не нормой.

— Хитрый домик где тут у вас? Прямо по курсу? — шепнул опер Кравченко.

Тот повел страждущего по коридору к заветной двери, но там оказалось занято. Потом утробно заурчав унитаз, из туалетной появился Георгий Шипов в синем халате своего покойного брата. Лицо парня показалось Кравченко странным: поклонник дуче совершенно не походил на счастливчика, пережившего ночь любви: бледный, хмурый, под глазами синие круги, взгляд пустой. Шипов поздоровался с ними за руку (она была мокрой после мытья) и на глазах у всех демонстративно вернулся в спальню Зверевой.

В замке снова повернули ключ.

Когда остальные домочадцы усаживались за стол, Зверев отправился за Мариной Ивановной лично. Но вернулся быстро и один — по-видимому, его даже не впустили в спальню.

— Марина не хочет завтракать, — сказал он хрипло. — И просит, чтобы ее более не беспокоили.

Но кто действительно изменился в лице при виде восседающего за столом опера, так это Корсаков. Воспоминания о «жесткой беседе» были, видимо, у него еще весьма жгучи.

— День добрый, Дима, вот тут местечко рядышком со мной, прошу. — Опер по-хозяйски выдвинул стул, но Корсаков демонстративно сел в дальний конец стола рядом с Алисой. Бинты он снял: порез на ладони был заклеен полосой пластыря.

Файруз пришел позже всех, вежливо поздоровался, сел на свое обычное место у окна и сообщил во всеуслышание, что только что разговаривал по телефону с племянником Майи Тихоновны, который хотел знать, что же произошло с его теткой.

— Я сказал, что это прискорбный несчастный случай, больше пока все равно мы сказать ничего не можем.., в интересах следствия. Так? — Он взглянул на Сидорова, а потом обернулся к Новлянскому:

— Петр, я правильно поступил?

— Разумно, — ответил тот.

Мещерский почти ничего не ел: его душило волнение.

Он думал о том, что произойдет тут через несколько минут.

Как он будет разговаривать с Файрузом? Станет ли их беседа ключом к разгадке сгустившейся в этом доме тайны?

ОГНЕПОКЛОННИК… Он смотрел на иранца. Бог мой, да это словно персонаж из легенды! Легенды о великом персидском царстве, сумрачных храмах и священном пламени, гимнах «Авесты» и причудливом мире арийских богов и героев. Седая старина, и надо же, осколок ее в строгом костюме от «Карло Понти», в белоснежнейшей сорочке и дорогом галстуке спокойно попивает кофе за столом напротив: безукоризненный пробор в смоляных волосах, перстень с агатом, радиотелефон, персональный компьютер…

— Агахан, вы закончили завтракать? Нам надо с вами потолковать об очень важном деле. Немедленно, — сказал Кравченко, — пройдемте в вашу комнату.

— Это дело касается нашей семьи, — объявил Новлянский и первым направился в бывший кабинет своего отца.

Когда они все вошли туда, он плотно прикрыл дверь и прислонился к ней спиной.

— Действительно, Агахан, дело касается семьи Марины Ивановны, и, зная вашу ей преданность, мы рассчитываем на то, что вы будете искренни с нами и не сочтете наше любопытство чем-то враждебным и назойливым. — Мещерский начинал издалека: главное — вежливость. Этот парень не из тех, с кем можно обращаться бесцеремонно.

— Я слушаю вас внимательно. — Файруз уселся в кожаное кресло за письменный стол.

— Вас уже подробно допрашивал следователь, но и мы в свою очередь хотели бы получить от вас кое-какие объяснения. Словом… — Мещерский запнулся. — Мы хотели бы поговорить с вами о вас, Агахан.

— Обо мне? А что конкретно вас интересует?

— Пожалуйста, расскажите поподробнее о вашей семье. Она ведь осталась в Иране?

— Да. Сестры вышли замуж. Родители умерли. Несколько лет назад.

— А кто был по профессии ваш отец?

— Врач. Он работал в клинике Красного Креста и Полумесяца при представительстве ООН в Тегеране. Одно время даже лечил семью лидера Национального фронта Шапура Бахтияра. Позже его пациентами были в основном европейцы, жившие в столице.

— А почему только европейцы?

— Видите ли, это давняя история. — Агахан чиркнул спичкой, прикуривая. — Род моего отца издавна принадлежит к зартошти…

— К парсам? — уточнил Мещерский.

— Да, а к ним у меня на родине отношение непростое.

Нельзя сказать, что они совершеннейшие изгои, но мусульманское население и раньше их сторонилось, а теперь, после известных событий, и подавно. К врачу-парсу ходили лечиться только парсы или же, если он считался хорошим специалистом, европейцы. Но не ортодоксальные мусульмане.

— Вы говорите, они…

— Ну, по правде, я не могу сказать «мы» про всю нашу семью, Сергей. Потому что наша семья была очень сложной. С одной стороны, родня отца — зартошти. С другой — отец женился на мусульманке, там все были шииты.

Но при этом старший брат моей матери, мой родной дядя, был убежденным борцом с шахским режимом, коммунистом и атеистом. Даже в тюрьме сидел как политический заключенный. Я родился единственным мальчиком в семье — у меня были только сестры. Естественно, что каждый из членов семьи возлагал на меня надежды как на последователя его собственных убеждений. Моя бабушка, сколько себя помню, твердила мне: «Зартошти, Агахан, конченые люди, их наказывает Аллах. Лучше быть большевиком и безбожником, как твой дядя Ростом-джи, чем проклятым огнепоклонником». И в это же самое время младший брат отца, мой дядя Баграт — он был фанатичный парс, — возил меня с собой в паломничество в пустыню Деште-Лут, это такое же святое место для парсов, как Мекка для мусульман. А дядя Ростом-джи в это же самое время давал мне читать брошюрки Фридриха Энгельса и «Коммунистический манифест». Отец же считал, что мне нужно только европейское образование и иностранные языки: я ходил в английский колледж, занимался с французом-учителем. И лично мне в это самое время больше всего на свете нравились «Битлз». — Файруз помолчал. — Мой отец умер от рака, когда мне было пятнадцать, и его брат забрал меня в свою семью. Они жили в Йезде, там была община парсов-зартошти. Я прожил там около двух лет, потом за мной приехал брат матери и снова увез в Тегеран. Я снова пошел в английский колледж. Потом дядя вместе с партийной делегацией побывал в Советском Союзе; и появилась возможность направить меня учиться к вам.

— А когда вы приезжали в Союз?

— В 77-м, и поступил на философский факультет МГУ, быстро выучил язык, у меня к языкам вообще способности. — Файруз стряхнул пепел в пепельницу в виде свернувшейся бронзовой гончей.

— А ваши родственники не возражали с точки зрения религиозных убеждений…

— Мой дядя Ростом-джи был человек решительный.

И он никогда ни у кого не спрашивал совета. Он послал меня учиться в Советский Союз и тем обеспечил мое будущее. Я неустанно благодарю небо за его доброту и заботу.

К несчастью, последние годы мы с ним не встречались — он жил в Ливии, в эмиграции.

— У Каддафи? — Мещерский улыбнулся.

— Да, но их никогда нельзя было назвать единомышленниками. Зимой дядя покинул наш мир.

— Все мы смертны, Агахан. Но я вот что хотел у вас спросить? В юности, когда вы жили в Йезде в общине парсов, вы ведь наверняка присутствовали при каких-то религиозных обрядах, церемониях вместе с родными?

— Естественно. Вообще у зартошти каждый новый день начинается с восхваления великого Ахурамазды — бога добра и света. Улочки в Йезде узкие, и, помню, там всегда по утрам стоял удивительный аромат сжигаемых поленьев фруктовых деревьев: яблонь, гранатов, миндаля — их сжигали на алтарях. Моя родня чтила огонь как вечную божественную материю.

— У вас самого, по-моему, к огню особое отношение.

Пламя вас словно слушается — как мага. Я давно замечал.

— Почтение к огню — это урок, усвоенный с детства.

Как англичане говорят: делаю by force of habit [8]. Но, простите, Сергей, какое отношение все это имеет к семье Марины Ивановны?

Файруз затушил сигарету в пепельнице и тут же потянулся за новой: снова чиркнула спичка.

— Возможно, никакого, а возможно, и самое прямое, — вместо Мещерского ответил Сидоров. Во время этой отвлеченной беседы он ерзал как на сковородке: ему, видимо, не терпелось перейти к самой сути.

— Агахан, скажите, пожалуйста, а вам приходилось присутствовать на погребальных церемониях зартошти? — продолжил Мещерский.

— Несколько раз был.

— На вас они произвели впечатление?

— Ну, относительное. Сейчас, прожив столько лет в вашей стране, я, наверное, поразился бы больше, а в юности все казалось естественным.

— Ведь парсы не предают покойников земле, так? — Мещерский говорил медленно. — Дабы не осквернять великие божественные стихии — огонь, землю и воду, — мертвое тело не сжигают, не хоронят, не опускают в реку, а после прочтения псалмов из «Авесты» относят на кладбище (если это только можно назвать кладбищем), кладут на специальный глиняный колодец с решеткой и оставляют на съедение стервятникам. Я не ошибаюсь, Агахан?

— Похороны — сложный ритуал. Но в общих чертах вы правы. Плоть — прибежище страстей и земного зла — съедают птицы: грифы, вороны. Кости проваливаются сквозь решетку в колодец смерти. Таким образом земля остается неоскверненной.

После того как Файруз сказал это, в комнате повисла гнетущая тишина. И нарушил ее Кравченко:

— Скажите, а просто оставить мертвеца на земле — это грех для настоящего парса.

— Да. Земля ему такого не простит. — Голос Файруза был спокойным. — Земля это суть природы, а природу нельзя оскорблять. Ее дух отомстит.

— Но вы же материалист, Агахан, марксизм вон изучали, неужели вы верите…

— Во что я верю — мое личное дело. — Но он тут же попытался загладить резкость ответа:

— Извините, Вадим, я просто хотел сказать, что в жизни все меняется и с возрастом начинаешь понимать, что.., что ничего не понимаешь. Словно всему надо учиться заново. И тогда вера твоих предков указывает тебе путь. Разве в вашей стране сейчас не так обстоят дела?

— А теперь я объясню вам, Агахан, почему мы вам устроили этот маленький публичный допрос. — Мещерский снова взял бразды беседы в свои руки. — Человек вы умный, так что будем с вами откровенны. Дело в том, что труп Андрея Шипова был найден нами на решетке артезианского колодца. Тело положили туда, сориентировав головой к востоку. — (Мещерский сознательно опустил детали о том, что тело Сопрано не возложили, а пытались втащить на колодец, и что обнаружили его уже на земле, сползшим вниз. Ему казалось, что в беседе с Файрузом упоминать этого пока не надо. Если убийца он — то дойдет черед и до этих подробностей, а пока…) Иранец замер. Они все увидели: такого он не ожидал.

Лицо его потемнело, став из смуглого угольным. Он растерянно взглянул на Новлянского, но тот смотрел в окно.

— Согласитесь, в наших тихих местах колодец — это весьма необычное место для покойника, — подал реплику Сидоров. — Особенно заведомо забитый колодец. Чудное место, если учесть, сколько усилий потребовалось, чтобы его туда взгромоздить. Но если предположить, что человек, убивший гражданина Шилова, больше всего на свете опасался оказаться в числе грешников, оскверняющих землю…

— Каждое предположение следует доводить до конца, офицер, — голос Файруза дрогнул. — По-вашему, если Андрея нашли на колодце, значит, его убить я именно потому, что у моих предков было принято так погребать мертвых? — от волнения он даже начал ошибаться, строя фразы.

— А разве в таком предположении в данной ситуации нет ничего рационального? — парировал Сидоров. — По-моему, кое-что все-таки есть.

— По-вашему? — Файруз, задавая свой вопрос, смотрел, однако, на Новлянского, а тот по-прежнему не удостаивал его вниманием. — А зачем тогда, по-вашему, мне убить Андрея? Хоронить — да, ладно, можно на меня подумать, но убить? За что я должен убить его? Что он мне плохого сделать? А Майю Тихоновну? Или ее тоже нашли погребенной по обрядам зартошти?!

«Вот Файруз и подвел нас к тому, что Кравченко называет НЕУСТАНОВЛЕННЫМ МОТИВОМ, — подумал Мещерский. — Если даже детали совпадут и способ совершения первого убийства обернется против него, главного мы пока все равно предъявить ему не сможем: причины. И если убийца — он, он это прекрасно знает».

Однако у Сидорова подход ко всем этим сложностям был чрезвычайно простой:

— Причину убийств установит следствие, — заявил он грозно. — И не надо повышать голос, мы вас прекрасно слышим, уважаемый. До вчерашнего происшествия очередь дойдет, не беспокойтесь. Но сначала разъясните нам вот что: куда это вы уезжали на своей машине в то утро, когда убили гражданина Шилова?

Секретарь огромным усилием воли вернул себе остатки самообладания.

— Я никогда не делал из этого тайны, офицер.

— Однако следователю, вас допрашивавшему, вы ничего не сказали.

— Госпожа следователь прокуратуры не спрашивала меня, куда я ездил, она спросила: видел ли я Андрея с одиннадцати до двух часов дня.

— Не стоит пререкаться, уважаемый, — оборвал его Сидоров. — Я вам задал вопрос, а вы увиливаете от ответа.

— Я не увиливаю. У меня было свободное время, и я мог проводить его по своему личному усмотрению. — Файруз снова выражался гладкими, несколько напыщенными фразами.

— И где же вы его проводили? Как?

— Я находился с женщиной.

— Да неужели? С какой же? Фамилия, адрес.

— Фамилию не знаю, зовут Алина, работает в баре на площади в Сортавале. Блондинка. Крашеная.

По кислому выражению сидоровской физиономии Мещерский понял: блондинка Алина из бара действительно существует. Наверняка местная интердевочка по обслуживанию гостей со средствами. В каждом городишке, пусть самом захудалом, такие водятся, а тут курорт — граница…

— Ладно, проверим, — опер тяжко вздохнул. — К слову сказать — она ж путанка, СПИДа не боитесь?

— Мужчина, когда он с женщиной, ничего не должен бояться, на то он и мужчина, — в голосе секретаря сквозило презрение. — У трусов родятся горбатые дети.

«Ишь ты, восточный сладострастник, рахат-лукум, — размышлял Кравченко. — А впрочем, Алиса как-то намекала на эти его пылкие склонности. Конечно, мужик он интересный, с деньгами, кровь южная, а тут сиди сиднем возле этих: подай-принеси. Ну и тянет расслабиться. Это мы тут как монахи все, одни только думы думаем, а он жизни радуется».

— Во сколько вы вернулись из Сортавалы? — продолжал допрос опер.

— Около двух, точно не помню, сразу перед вами, Марина Ивановна отпускает меня обычно только на половину дня.

— А вы к Алинке с утречка. Ну правильно. Вечером-то у нее самая работа: на клиента больше пятнадцати минут не тратит, а таксы не снижает, — хмыкнул Сидоров. — А возвращались вы по шоссе мимо стройки?

— Нет, ехал вдоль озера.

— И это означает, что Шилова вы не видали. И не убивали, — опер смотрел, как Файруз зажигает уже третью сигарету. — Ладненько, пусть так пока будет. Теперь поговорим о вчерашнем утре: вы были дома, к девочкам не таскались…

— Я все уже рассказал следователю.

— Все ли?

— Абсолютно. По этому делу мне ничего не известно.

— Зато, представьте, нам сегодня кое-что новенькое известно стало, уважаемый, согласно результатам дактилоскопической экспертизы, в гостиной вы основательно наследили. А значит, вы там были.

— Разве я это отрицаю? — Файруз пожал плечами.

— Не отрицаете, но и не рассказываете всей правды, вот что мне кажется.

— А что я должен рассказать? Утром Марина Ивановна жаловалась на сырость в доме. После завтрака я растопил камин в зале. Потом с этой же целью пошел в гостиную.

— Гражданку Даро вы там видели?

— Да, но она пришла чуть позже меня.

— А свидетели утверждают, что вы вышли из музыкального зала сразу следом за ней.

Файруз уже в который раз тяжело взглянул на Новлянского.

— Я задержался: по дороге зашел вот сюда, в кабинет.

— За бумагой для растопки? — тихо осведомился Кравченко.

— Нет. Мне нужно было сделать один деловой звонок.

К сожалению, я не дозвонился, линия была занята.

— А как же тогда получилось, что потерпевшая пришла в гостиную позже вас, если вы еще звонили куда-то? — настаивал Сидоров.

— Не знаю. Может, Майя зашла еще куда-нибудь?

В конце концов, там туалет направо по коридору! — секретарь начинал опять волноваться. — Я говорю правду: я возился с камином, пришла Майя Тихоновна, включила телевизор. И я покинул комнату.

— Вы вернулись в музыкальный зал?

— Сразу же! Я думал, Марина Ивановна сядет к роялю — это большой подарок, я не хотел пропустить. Да я отсутствовал всего минут семь-десять!

Кравченко и Мещерский многозначительно переглянулись.

— В коридоре или в дверях зала вы ни с кем не столкнулись? — спросил Кравченко.

— Нет.

— И не заметили, что кто-то выходил из зала?

— Я заметил только, как в зал вошли вы, Вадим, — Файруз выдавил из себя некое подобие кривой усмешки. — А вы не заметили никого в коридоре?

— Сейчас вопросы задают тебе, — сказал Новлянский и прислушался тревожно: за дверью начинался какой-то непонятный шум. — Отвечай, не то сотрудник милиции подумает, что мы что-то скрываем.

Агахан встал. Они с «яппи» были одного роста. И теперь, когда иранец так волновался, было заметно, насколько он старше Новлянского, несмотря на всю свою внешнюю моложавость.

— Я никогда ничего не скрывал ни от властей, ни от вас, — сказал он. — И то, что я из семьи зартошти, тоже.

Прежде это значения не имело.

— Это стало иметь значение после того, как Андрея убили таким варварским способом, — отрезал Пит.

— Я его не убивал. И ты это знаешь, — голос Файруза дрожал.

— Я этого не знаю.

Секретарь опустил голову так низко, словно ему было нестерпимо смотреть в глаза этому наглому юнцу.

— Значит, вы арестуете меня по подозрению в убийстве? Меня? — Он нашарил в кармане пачку сигарет, сжал ее в кулаке, сигареты сломались. — Вы думаете, всего этого бреда уже достаточно, чтобы обвинить меня в том, чего я не делал?

Так и осталось неизвестным, что бы ответил Сидоров или кто-то другой на эту вопросительную мольбу, потому что в дверь вдруг забарабанили кулаком, а потом Пита буквально отшвырнуло в сторону, дверь с грохотом распахнулась, и на пороге возникла растрепанная, задыхающаяся от ярости Алиса. Зверев и Корсаков пытались ее удержать, но она с неожиданной для своей хрупкости силой отпихнула их от себя и выпалила прямо в лицо опешившему от неожиданности брату:

— Прекрати ломать комедию! Он же ни в чем не виноват! Оставь его в покое, дурак несчастный!

Глава 30

ОПЯТЬ СЕМЕЙНЫЕ ТАЙНЫ

— Алиса, немедленно уйди, — прошипел Новлянский. — У нас серьезный разговор.

— Уйти? Ну уж нет! — Она быстро пересекла комнату и встала за спинку кресла Файруза. — Ты что это вытворяешь? Теперь все на него свалить задумал? На него, да?

И то, что он парс, даже сумел приплести?

— Димка, уведи ее отсюда! — крикнул Петр. — Она пьяна!

Корсаков попытался было удержать Новлянскую, но она снова яростно отпихнула его:

— Ты-то что еще?! Сам же первый орал, что тут одна сплошная ложь, а теперь… Оставь меня в покое!

— Алиса, но ведь тут посторонние, возьми себя в руки.

Мы же не знаем, это может быть гораздо серьезнее, чем нам кажется… Ведь можно только повредить. — Корсаков пытался ее урезонить. — Семье повредить…

— Семье?! Чем еще можно повредить нашей обожаемой семейке? — выкрикнула Алиса. — Отойди от меня!

И ты такой же, как они. Вам человека продать ничего не стоит. Да! Продать, в тюрьму запихнуть, со свету сжить — лишь бы только с глаз долой, лишь бы в семье все оставалось шито-крыто, лишь бы только не всплыли шашни этой шлюхи и…

— Заткнись! — Пит шагнул к сестре и отвесил ей звонкую оплеуху.

— Убери руки! — Зверев схватил его за свитер и отшвырнул прочь. — Не смей к ней прикасаться!

Кравченко во время всей это баталии не двинулся с места. Краем глаза он видел, что так же выжидательно вели себя и Мещерский с иранцем. Сидоров наблюдал за домочадцами Зверевой тоже молча и с заметным любопытством.

— Оставьте Агахана в покое! — выпалила Алиса, задыхаясь. — Это просто скотство вот так его подставлять!

Кравченко отметил одну странную деталь: Новлянская, не так давно недвусмысленно доносившая ему на Корсакова, обвиняя его в убийстве, теперь пламенно и зло защищала от точно таких же подозрений секретаря. И Кравченко никак не мог отделаться от мысли, что весь этот ее «благородный эмоциональный порыв» — не что иное, как очередная ложь, явно преследующая какую-то определенную цель — цель, очень важную для Алисы.

— Нашли на кого спихнуть, да? Обрадовались? — Она оглядела собравшихся. — А ты? — она обернулась к брату. — Ты всегда ЕЙ служил как собака, как шавка: она свистнет, и ты уже мчишься на задних лапках: чего изволите, госпожа? И в этом тоже услужить не терпится, да?

В этой чертовой комедии? Думаешь, я не слыхала, как вы вчера с ней сговаривались, как еще похитрее облапошить тут всех? Как ты ей сказал про колодец и про то, что семья не пострадает, если они убедятся, что это сделал парс!!!

— Замолчи, дура! — взвизгнул Новлянский. — Что ты городишь?

Тут Сидоров встал с кресла. Молча подошел к нему и буквально выволок его за дверь. В комнате никто не проронил ни звука: все напряженно ждали.

— Такой разговор у тебя был со Зверевой? — Сидоров прижал Петра к стене. — Ну, быстро?

— Вы.., вы меня задушите…

— Ну?!

— Б-был. Раз я сказал вам, я не мог сначала не поставить ее в известность!

— Ты был на месте убийства Шипова? Ну?! В то утро был?! Это ты тащил тело к колодцу?! Ты хотел инсценировать?

— Я его не убивал!

— Я спрашиваю: ты тащил тело к колодцу?!

— Нет! Я клянусь вам.., чем хотите, матерью клянусь — я этого не делал! Я правду сказал! Я никуда его не тащил, не видел даже, я не был там! Мы с ним расстались в саду, я не лгу! Он был жив, когда мы расстались!!

Сидоров несколько секунд смотрел на него, затем отпустил, снова затолкал в комнату. А там Алиса словно ожидала их возвращения:

— Ну что, насекретничались? — прошипела она. — Все узнали? Дураки! Разве он скажет правду? Разве вообще кто-нибудь в этом доме скажет правду хоть раз? Нет, все будут только лгать, только спихивать на тех, кому оправдаться труднее всего, лишь бы.., лишь бы ОНА осталась в стороне! Ее-то не посмели побеспокоить!

— Алиса Станиславовна, что вы хотите всем этим сказать? — грозно и тихо осведомился опер. — Вы кого-то конкретно обвиняете?

— А ты догадайся, мент, кого я обвиняю! Что же вы все за столько дней не догадались, когда это же на ладони.., у вас под носом все творится! — Алиса презрительно сверкнула глазами в его сторону:

— Что ты смотришь на меня как баран на новые ворота? Обрадовались! Раскрыли дело, да? Ну берите его, берите эту «шестерку», — она схватила Файруза за плечо. — Забирайте его, ну? Если вам все равно, кого схватить, лишь бы закрыть дело!

— Никто не собирается закрывать этого дела, Алиса Станиславовна. Идет следствие.

— Никто? А почему тогда вы ЕЕ ни о чем не спрашиваете? Где она вообще, вы поинтересовались? Мы все тут — вот мы, а ОНА? С кем она и что они там вытворяют?

— Замолчи, — Новлянский стиснул кулаки. — Скажешь еще слово — пожалеешь, Алиска, ой как пожалеешь.

Не смей перетряхивать белье при этих…

Тут и Зверев шагнул к девушке, в глазах его металась тревога.

— Алиса, остановись, прошу тебя. Подумай о последствиях!

— Плевала я на последствия, Гришенька. Что вы мне рот затыкаете? Я, может, показания хочу дать, а вон этот парень пусть послушает, может, что и просочится в его тупую ментовскую башку! Вы же все тут прекрасно знаете, кто убил, и сказать уже были готовы. Но стоило ЕЙ только цыкнуть на вас, и вы как шавки хвост поджали. До каких пор она будет вами командовать?! До каких пор будет всем тут распоряжаться? В угоду ей вы даже готовы покрыть того, кто ЭТО СОТВОРИЛ, и при этом оболгать человека, который ничего, кроме добра, нашей семье не сделал!

Лишь бы только ее ничто не коснулось. Ее не втянули в грязную историю. Кого я обвиняю, вы спрашиваете? А того, кто вам и без меня хорошо известен, того, кто всегда люто ненавидел своего брата, кто приволок сюда пистолет — для него же и приволок, да вот что-то не удалось вдруг! Который вдруг сразу после всего стал ей так дорог, так незаменим! Видит бог, я не про кастрата сейчас, черт с ним — один придурок прибил второго, ну и воздух стал чище, но вы, мои дорогие… Вы же сами сначала радовались этой смерти! Что я, не замечала, что ли? Но стоило ей сказать: нет, не трогайте его, он мой, и вы все пошли на попятный. Закрыли рты. Нет, даже не закрыли, хуже — стали лгать, лгать, лгать, лишь бы только сделать по ее, как она велела. Лишь бы ОНА вами довольна была! Да вы что, ослепли, что ли? Не видите, что ей только того и надо — мучить нас вот так?! Чем нам хуже, больнее, страшнее — тем для нее приятнее. Она же кайф во всем этом ловит, извращенка чертова! А ты-то что молчишь? — она обернулась к Корсакову. — Ведь ты, Димочка, об этом больше всех тут знаешь! Про все ее художества рассказать можешь.

Не хочешь поделиться вон с ними? Не хочешь дать показания? Ну тогда.., тогда я сама, — Алиса метнулась к двери.

Новлянский с перекошенным лицом бросился следом, за ними — Сидоров и остальные. Кравченко и Мещерский замыкали эту взвинченную процессию. У дверей спальни Зверевой Алиса остановилась и ударила в дверь каблуком.

— Нет уж, вы ее сначала спросите. Посмотрите ей в глаза и спросите ее…

— Да о чем спросить-то? — крикнул вдруг Зверев. — Ты совсем ошалела, что ли?

— Спросите, нравится ли ей и насколько то, что он убил своего брата и Майку ради того, чтобы спать с ней!

А потом спросите его: по вкусу ли ему эта первая брачная ночь!

Алиса снова саданула в дверь ногой и едва не потеряла равновесия — дверь открылась. В дверном проеме появился Шипов все в том же синем халате, стянутом поясом на бедрах. За его спиной — смятая постель. Марина Ивановна натягивает на себя простыню: голые плечи, полная голая нога, лицо, искаженное гневом, и взгляд — Кравченко надолго запомнил его: затуманенный и вместе с тем блестящий, отстраненный и одновременно пристальный. Так иногда смотрит тигрица из клетки, и ты не знаешь — то ли она отвернется лениво, то ли прыгнет к самым прутьям, пытаясь достать тебя когтистой лапой.

— Алиса, девочка, у тебя настоящая истерика, — ее голос чуть дребезжал. Слова щелкали друг о друга, как костяшки на счетах. — Ты что так кричишь?

Вместо ответа Алиса подскочила к Шипову и вдруг с силой рванула на нем халат.

— Что я кричу? А вот что! Вы лучше на это полюбуйтесь! Что, Егор, понравилось тебе это? Понравилось, скажи, здорово было, возбудило тебя? Стоило ради такого вот скотства их убивать?

Шипов схватил ее за руки, но она не отпускала халат, ткань треснула. Он рванулся, но она вцепилась в халат намертво — в образовавшуюся прореху мелькнуло голое тело, а потом…

Сидоров молча разнял их. За воротник сдернул халат с Шилова, обнажив его до пояса, и они увидели, что плечи и спина того покрыты синюшно-багровыми полосами. Это были следы от ударов.

И тут их оглушил крик Зверевой:

— Убирайтесь вон! Вон, я сказала! Это мой дом, здесь я хозяйка! И никто не смеет со мной разговаривать таким тоном! А вы, — это адресовалось Сидорову, — вы, кажется, забыли, где вы находитесь и с кем. Вы не услышите от меня ни единого слова без моего адвоката!

— А я не планировал на сегодня с вами беседы, Марина Ивановна, — холодно отрезал опер и взял Шилова за руку. — Идем-ка, малый. Штаны твои где? Не забудь только «молнию» застегнуть.

Глава 31

ИЗВРАЩЕНИЕ

Уже в холле Кравченко услышал, как Зверев прошептал-простонал, словно бы про себя, но так, что это, однако, стало достоянием всех:

— Боже, такой дом был, такой счастливый дом, такая семья. И все пошло прахом. Все рухнуло. Все!

— Судьба, — откликнулся Корсаков. — Хоть нам и непонятны ее пути, но это судьба.

— Бардак, — отчеканил Сидоров.

Они стояли в холле: три группы людей, а между ними — словно пропасть: семья — Новлянские (Алиса хмуро уставилась в пол), Зверев, Корсаков и Файруз, чужие — Кравченко, Мещерский и опер и отверженный и ужасно одинокий Егор Шипов, теперь, видимо, окончательно перешедший в разряд неприкасаемых.

— Ступай наверх, — приказал ему Сидоров. — Посиди и подумай, если тебе есть над чем подумать. — Он хмуро обвел взглядом семью. — Ну? И кто мне что-нибудь объяснит?

Кравченко увидел, как Сидоров сверлит взглядом Корсакова. Тот побледнел, потом покраснел, меняя цвет, как хамелеон. "Ишь ты, любовничек мировой знаменитости.

Самого интересного о своих отношениях с этой женщиной ты, оказывается, и не сказал. Но нет, и Корсакова сейчас не стоит долбать. Сидоров на него явно плохо действует.

А попросту говоря — любовничек трусит перед опером. А с трусами о таких делах лучше не разговаривать".

Пит? Кравченко покосился на Новлянского. О, этот сейчас прямо рвет и мечет: ишь как ноздри раздуваются от бешенства. Неужели действительно он настолько переживает за свою приемную мать? Или это тонкий расчет?

Файруз? Этот, кажется, после «зартошти» еще не оклемался, дай…

— Я бы хотел с вами поговорить, — голос Зверева звучал преувеличенно спокойно. — Вы, трое, пройдемте со мной.

— Мы поднимемся на террасу, — сказал Мещерский.

Проходя мимо комнаты Шилова, они увидели через открытую дверь, что он, сгорбившись, сидит на постели.

Порванный халат валяется на полу.

«Алиска при всех обвинила его в убийстве, — думал Мещерский. — Высказала вслух то, что час назад мы обсуждали с Вадькой. Пистолет еще приплела. Он всегда ненавидел своего брата. Он, не дрогнув, застрелил свою собственную собаку, он любит фашиста Муссолини… Неужели это все-таки он? Тот, против которого так все здесь обернулось?»

На террасе в окно лились потоки солнечного света.

Зверев резко задернул штору.

— Я просил бы, чтобы то, чему вы, молодые люди, только что стали свидетелями, никогда не вышло за пределы этих стен, — голос его звучал умоляюще-скорбно. — К убийствам это не имеет ни малейшего отношения, я уверен. То, что натворила эта сумасшедшая девчонка, — ужасно. Моя сестра.., словом, вы все превратно поняли.

Марина совсем не такая… Она.., конечно, у всех людей имеются свои слабости, причуды, особенно это касается сексуальной сферы — ну кто, скажите, не без греха? К тому же возраст дает себя знать: она так тяжело расстается со своим прошлым, со своим великим прошлым… Моя сестра — огромный талант, неординарная личность, а гении вообще сотканы из парадоксов. Ну и нужна бывает разрядка, эмоциональный чувственный порыв… Ее творчество, ее дарование…

— Алиса давно про это знала? — перебил его Сидоров.

— Ну, она как-то говорила.., много лет назад. Когда Марина развелась с их отцом Новлянским, она вторично вышла замуж. Это был молодой парень, подающий большие надежды певец… Ну и они вот так… В общем, Алиса однажды стала свидетельницей одной такой сцены… Ей было шестнадцать лет. Потом вскоре они развелись. Я думаю, из-за этого. — Зверев прятал глаза.

«Ну конечно, тенор небось сбежал от такой брутальной дамы, от дамы треф, — подумал Кравченко. — С швейцарским толстосумом она себе таких фокусов не позволяла: возраст не тот, да и склонностей, наверное, у старичка не было. Вот и потребовался юный покладистый Димочка в любовники. А потом и Сопрано… Вот что их объединяло помимо возраста».

— Когда моя сестра сблизилась с Дмитрием, — продолжал Зверев, — их неординарные отношения стали достоянием семьи. В доме такого ведь не скроешь… Но Дима всегда вел себя как порядочный человек. Да к тому же и Петька пытался как-то повлиять на это. Его это глубоко ранит, он очень страдает. Я говорил о его комплексах, может, в этом их корень как раз, но… Но он искренне любит Марину, как и все мы, и всегда пытался ей помочь. Они с Майей "в этом вопросе всегда были вместе, заодно, пытались что-то делать и… Ведь проще всего осудить человека за его слабости, а они пытались помочь. Понимаете? То, что тут сейчас произошло, — стыд и позор. Но это все от нервов.

У нас у всех уже нервы на пределе. Ну, девочка и не выдержала, сорвалась. Поймите только: Марина и ее.., слабости — это.., не имеет ничего общего с теми трагедиями, которые тут произошли.

— Ладно, сами разберемся, что тут имеет отношение, что не имеет. — Сидоров хмурился. — Идите вниз, я приму к сведению ваши слова, Григорий Иванович. Ну? — он обернулся к приятелям, когда Зверев их покинул. — Что скажете?

Кравченко фыркнул, усмехнулся (впрочем, смеялся у него только рот — вроде сам по себе кривился, а глаза не смеялись).

— Помните анекдот? — сказал он. — Сидят в камере садист и мазохист. Мазохист: «Ударь, ну ударь меня», а садист: «А вот и не ударю!» Да… Лупить мужей и любовников как Сидоровых коз — а знаете, в этом есть свой шарм, — он снова фыркнул. — Ну и рожи, наверное, у них были! Особенно у нашего гитлерюгенда — вот кто не ожидал-то…

— Противоестественно это, — Сидоров поморщился. — Неужели она.., ну был бы пьяница какой, или алкаш, или педик, но она!

— Эротические заскоки, Саша, бывают у всех. К тому же — возраст, климакс, бабы дуреть начинают. А потом, все естественное давно уже изведано и приелось. И денег к тому же куча, — Кравченко вздохнул. — И еще ум выдающийся. С таким умом, с таким талантом скучно жить на свете по обычным правилам. Хочется чего-то этакого. Рожна в общем. А это модно. Вон открой любую газетку: объявления так и пестрят: строгая госпожа, покорный раб, сладостно накажет… Писали б прямо: «выпорет», «отдубасит», «отлупит». Строгая госпожа — красота да и только!

Плетки, палки, наручники, намордники, шипы и колючки… Насчет существования такой формы амуров.., не нами они, братцы, придуманы. Не нами открыты, Шурик. Про Захер-Мазоха слыхал — нет? Он еще книжицу написал «Венера в мехах» — как раз насчет этих садомазохистских кувырканий. Так вот, по рассказам современников, он каждую неделю исправно посещал бордель, заставлял девок заворачивать себя в медвежью шкуру, лупить палкой и травить собаками. И ловил от всего этого огромадный кайф. Но при этом до конца жизни оставался тонким ценителем творчества Тургенева, обожал музыку Шопена и боготворил всех своих жен, с которыми заключал весьма любопытные договоры.

Мещерский покосился на приятеля.

— А я и не знал, Вадя, что ты настолько сведущ в этих вопросах.

— Да это мы все в далекой испорченной юности проходили, — хмыкнул Кравченко. — Прошло время, и переросли, что ли, всю эту чушь. Переболели как корью. Стало все это только смешно и.., и ничего — просто смешно. В общем, как в этом анекдоте — лучше и не скажешь. Ну? — Он повернулся к мрачному Мещерскому. — Что ты, Серега, все переживаешь? Брось! Не стоит это все, чтобы ты еще нервы себе портил.

— Она стоит, — Мещерский отвернулся. — Она всего стоит, Вадька, а ты.., ты ничего не понимаешь. Это — конец. Конец всему.

Кравченко махнул рукой. Когда вот так нудно и трепетно прощаются с последними романтическими иллюзиями, можно поступить двояко: либо с благоговением снять шляпу, либо сочинить новый анекдот.

— Настоящий сумасшедший дом. — Сидоров взъерошил волосы на затылке. — Начали с огнепоклонника, кончили половой перверсией, как Наташка скажет.

— Ты тут всего два часа и уже за голову хватаешься, а мы в этом бульоне неделю булькаем. — Кравченко смотрел, как по садовой дорожке боком скакали наперегонки две вороны. — Тут забудешь, зачем пойдешь, а найдешь то, что и не думал искать. И все это в считанные часы. А неделя тут годом кажется.

— Вот что, пожалуй.., сейчас потолкуем с парнем и.., и я поеду в отдел. Надо обмозговать все детально. Да и бумажки твои отправить. — Сидоров явно не знал, что теперь предпринять. За кого хвататься в первую очередь: за зороастрийца Файруза, за избитого любовника, обвиненного семьей в убийстве? Прежнего ли любовника Корсакова, который «знал, да скрывал», наследника капитала, чересчур уж проницательно отгадавшего механизм совершения преступления, девицу Алису…

— Я б, конечно, сейчас с НЕЕ, с хозяйки, начал все выяснения, — мечтательно протянул опер. — Но с такой цацей это… И-эх! Ордерок бы подмахнуть у прокурора не глядя: мол, задерживаем вас, гражданочка дорогая, по указу до выяснения… Но это все равно как на министра замахнуться.

— Рискни, — усмехнулся Кравченко. — И приготовься сразу же положить на стол удостоверение. Может, Пит потом, когда станет большим боссом, по старой памяти тебя в вышибалы и возьмет. А потом, мечтать, конечно, не вредно, но и мечтать, Шурик, надо с пользой. На каком основании, интересно, ты мечтаешь ее задержать? Ведь чем-то мотивировать надо: цели, причины. А тут пока…

Нет, на Звереву ничего конкретного все равно нет.

Сидоров только плечами передернул. Фраза «мотивировать задержание» была ему явно малознакома.

Когда они вошли в его комнату. Шипов сидел все в той же расслабленной позе. Смотрел в пол. Со стены на него пялился дуче. Кравченко даже показалось, что берет у итальянского «вождя» еще круче съехал на ухо, а петушиное перо заломилось так лихо, что уж дальше некуда.

— Ну, надумал что? — спросил его Сидоров. — Они ведь тебя в убийствах обвиняют, Егор. Учти это.

— Я не убивал.

— Однако свидетелей против тебя наберется много.

— Но вы же сказали тогда, что верите мне, — Шипов вскинул голову.

Вместо ответа опер кивнул на плакат.

— Это что у тебя?

— Вас это не касается. Это мое дело.

— Ах твое, ну-ну. — Сидоров, щурясь, смотрел на Муссолини:

— Народу этот парень побил — тьма. А потом его и самого за ноги вместе с любовницей вздернули… Это ты из своей Италии, что ли, привез?

— Что?

— Ну эту свою дурь?

— За этой дурью — будущее!

— Упаси бог. У тебя, Егор, кто-нибудь из семьи воевал? Погиб кто-нибудь на фронте?

— Дед. Только не надо мне говорить, что я предаю его память. — Шипов скривил губы. — Это я уже слыхал.

— Да ничего ты не слыхал. Но воспитывать тебя, вижу, поздно. Труд напрасный. Воспитание — это убеждение, словоблудие. — Опер усмехнулся. — А тебя не уговаривать, тебя просто сечь надо по мягкому месту. И кое-кто это здесь понял даже раньше нас.

При этих словах глаза Шилова неожиданно наполнились слезами, он, видимо, и сам этого не ожидал. Но воспоминание о пережитом унижении и последующем публичном позоре, видно, было настолько сильным, что сдержаться он уже не мог.

— Чем она тебя, палкой, что ли? — опер хотел дотронуться до его плеча, но парень отшатнулся. — А что ж ты дался-то?

— Она сказала: или так — или никак. А я.., я ее люблю. — Шипов вдруг всхлипнул.

— Где она свои орудия сладострастья держит-то? Под кроватью никак? — хмыкнул Кравченко.

— В шкафу среди своих тряпок. Там еще плеть есть, хлыст. А это что-то вроде дирижерской палочки, только металлической, прут, в общем. — Шипов вытер глаза ладонью. — Она больная, наверное.

— А брат тебе никогда ничего об этих ее причудах не говорил?

Парень помотал головой.

— Андрюха вообще никогда о ней не говорил. Он знал, как мне это.., не все равно было. Я вам чем хотите клянусь — я его не убивал!

— А эту толстую гражданку? — спросил Сидоров.

— Тоже!

— Если ты лжешь, Егор, ты об этом скоро пожалеешь, — сурово посулил опер, — мучительно пожалеешь.

Не родился еще на свет тот человек, который бы не поплатился за то, что обманул мое доверие.

Глава 32

СУДЬБА И ЧУВСТВА

Сидоров покинул их около одиннадцати. А в двенадцать к дому подъехала «Скорая» — у Марины Ивановны начался припадок. Впрочем, дело было вовсе не в плохом самочувствии вдовы. (Врач после осмотра сказал Новлянскому и Звереву: «Я не нахожу ничего серьезного. Сердце у нее работает как часы, электрокардиограмма в норме, давление, правда, несколько повышенное, но это скорей всего результат перемены погоды. Ей вообще не стоит быть такой мнительной».) Итак, все дело было не в здоровье, а в принципе. Глава семьи и хозяйка дома желала показать домашним, как глубоко и сильно она ими оскорблена. А посему хотела выглядеть в глазах всего света, да и в своих собственных в первую очередь больной и несчастной.

Когда же уехали и врачи, дом над озером снова погрузился в прежнюю тишину. Изредка ее нарушал какой-то звук — чьи-то шаги, вздох, — кто-то переходил в другую комнату, открывал дверь на террасу, поднимался наверх по лестнице — но голосов не было слышно.

В половине третьего Александра Порфирьевна молча нагрузила едой столик-тележку и повезла его в спальню Зверевой. Но та от обеда отказалась, просила только принести ей чаю и снотворное. Остальные обедали в гробовой тишине — кусок ни у кого в горло не лез. Место Шипова-младшего оставалось пустым: Егор так и не покинул своей комнаты.

Без четверти четыре позвонил помощник прокурора.

Он разговаривал со Зверевым: всех (и даже Марину Ивановну!) на следующее утро вызывали к десяти часам в городскую прокуратуру.

"Вот оно каково, оказывается, находиться в одном доме с убийцей, — печально размышлял Мещерский. — Это даже и не жутко, а.., нет, все равно, конечно, жутко, но очень уж утомительно. Прямо всю душу выматывает.

Люди пытаются оставаться людьми и вести себя по-человечески, а не по-дикарски. А это у них уже почти не получается. Отсюда и это ледяное безмолвие: они не знают, как себя теперь вести, им не о чем стало разговаривать, кроме как о том, кто из них убил. А об этом они говорить не хотят. Это тоже, наверное, своеобразная защитная реакция: они слишком напуганы, а кто-то из них…"

— Зачем же нас в прокуратуру вызывают? Как вы считаете, Сергей, у них что-нибудь уже есть? Какие-нибудь новости?

Мещерский поднял голову. Напротив него на диван у окна (дело происходило в музыкальном зале) уселся Корсаков. Выглядел он из рук вон плохо: утренняя безобразная сцена, видимо, окончательно его доконала.

— Нас снова будут допрашивать. Затем сопоставят наши показания. Затем сделают выводы, Дима. А уж какие это будут выводы…

— Все происходит как-то через задницу! — Корсаков скривил губы. — И до каких же пор они будут нас тут держать?

— До тех пор, пока им не вообразится, что они знают, кто убил. — Мещерский скользнул взглядом по фигуре джазмена. — Впрочем.., можно уехать отсюда прямо сейчас. Но будут неприятности. Это уж точно. Знаете, это как на охоте: гонят того, кто удирает.

— Но вас-то это, кажется, не касается.

— Второе убийство коснулось всех.

— Черт знает что такое, — Корсаков смотрел на пластырь на своей ладони. — Я уже все варианты перебрал того, что у нас тут может твориться, — и ни один не подходит. И они еще не верили в судьбу!

— Кто не верил?

— Майя Тихоновна, Лиска, Григорий Иваныч. Знаете, Сережа, мне все кажется, что это словно огромный катокасфальтоукладчик на нас движется. Размазывает нас как кашу по асфальту. Судьба. Рок. Но это же так ужасно! А где же бог тогда? Почему он все позволяет? Ну ладно, с богом — сложно. Но где же человек, а? Где человек во всем этом хаосе? Где его воля?

— Убийство, мне кажется, как раз самый волевой из всех волевых актов, — ответил Мещерский. — Тот, кто убивает, прекрасно осознает и то, что он делает, и зачем, если он не психически больной. И может быть, иногда действует вполне осознанно наперекор судьбе.

— Как это?

— А так. Судьбой Андрею Шипову, быть может, была уготована долгая счастливая жизнь, слава, успех, а что он получил благодаря чьей-то злой воле, чьему-то холодному расчету? Вы, Дима, наверное, возразите: но в то же самое время судьба убийцы — нести людям смерть. Это у него на роду написано. И он своей судьбой и распорядился. А все вместе составляет, быть может, какую-нибудь общую мировую судьбу, вселенский Фатум, сотканный из таких вот противоречий, но вместе с тем и единый. — Мещерский усмехнулся. — Может быть. Я не спорю. Но мне как-то все это надоело. Устал я — вот что, наверное. Единственное желание, которое у меня еще осталось, — это самое пошлейшее любопытство. Я хочу знать — и все. Точка. А уж что это — зло или там добро, судьба или рок, — мне как-то глубоко на все это чихать стало.

— Вы хотите знать, кто их убил? — Корсаков смотрел на него тоже устало, ему, видимо, тоже не хотелось пускаться в обсуждение этих смутных тем. — Кажется, сегодня нам всем уже дали понять, кто. — Он помолчал. — Если они все тут на него навалятся, я Егору не позавидую.

— А вы? Вы, значит, в этом участия не примете?

— Лично я сваливать бездоказательно вину ни на кого не собираюсь. Я все-таки не совсем еще тут скурвился. У вас сигаретки нет? Жаль. — Он тяжко вздохнул, поднялся. — Пойти у тети Шуры стрельнуть, что ли? Да, плохо стало в доме — в этом одном Князь Таврический наш, как никто, прав. Так и тянет бежать отсюда.

— А раньше здесь было хорошо? — голос Мещерского, вопреки его желанию, прозвучал насмешливо: «Когда тебя самого тут палкой по спине угощали, Димочка, тебе, видно, тут больше нравилось?»

— Раньше тут было хорошо. Очень. Когда я впервые попал сюда, в этот дом, мне чрезвычайно понравилось. Даже пожалел, что жизнь моя проходила вне всего этого благолепия. Зеленый я еще тогда был, непривычный к таким вещам, не пообтесался. На мир вот такими глазами смотрел — по семь копеек — с восторгом и надеждой. В юности нам ведь кажется, что они живут лучше нас.

— Как вы сказали? — Мещерский вспомнил свой разговор с Кравченко. — Они? Знаете, Дмитрий, при всей нашей с вами разнице, мы все-таки в чем-то до удивления похожи. То же самое чувство у меня было здесь неделю назад. Теперь это чувство пропало.

— Они, оказывается, такие же, как и мы? — Корсаков криво усмехнулся. — Даже иногда хуже? Такое вот сплошное паскудство, от которого становится тошно на душе?

Но и это пройдет, Сергей. Поверьте мне. В принципе все эти наши духовные потери и разочарования — такая.., по сравнению с… — Он внезапно осекся и продолжил не так, как, видно, хотел вначале:

— По сравнению со смертью человека. Когда видишь смерть вблизи — все остальное меркнет. Линяет… Ладно, что тут скажешь? Пойду все же стрельну у старушки нашей табачку.

— Дима, — Мещерский окликнул его, когда он уже брался за ручку двери.

— Что? — Корсаков медленно обернулся.

— Помните, вы сказали мне: «Эта женщина втягивает всех в свою орбиту»? Так вот. Я понял, что это значит.

Корсаков молчал. Ждал.

— Вас она тоже втянула во все это, да? Сама? — тихо спросил Мещерский.

— Мы точно с вами похожи, Сергей, — джазмен тряхнул крашеными волосами. — А Марина иногда говорила, что я похож на нее. Во всем этом, наверное, что-то есть.

Что — решайте сами. От себя могу только сказать: случается, что человек совершает роковую ошибку, а потом расплачивается за нее. Вы что-то еще хотите спросить?

— Да. Хочу. — Мещерский тоже встал. — Неужели это действительно приятно, когда вас истязает вот такая женщина?

— Нет. Но должно пройти время, прежде чем начинаешь понимать, насколько это неприятно и…

— Смешно, да? — Мещерский сейчас говорил тоном Кравченко.

— Смеха в этом мало, Сергей, — Корсаков снова тяжко вздохнул. — И стыдно. Но это поначалу, потом стыд исчезает. И становится только страшно. Действительно страшно. За всех нас.

* * *

Кравченко, спускавшийся по лестнице, увидел выходящего из зала Корсакова — тот направлялся в кухню. Окликать его Кравченко не стал. Не стал он разыскивать в этом мрачном и тихом доме и Мещерского. Хотелось побыть одному в этой давящей тишине. Он открыл двери гостиной — сюда так никто еще и не входил. Кругом царил беспорядок, оставшийся после отъезда милиции.

Он стоял и смотрел на телевизор, на кресло, на камин, полный золы, на истоптанный грязный ковер, на засохшие, скрюченные ветки рябины в напольной вазе, и внезапно ему стало, быть может, впервые за эти дни, по-настоящему страшно. Он почувствовал — всей кожей, каждым нервом своим, каждой клеточкой и жилкой, — что в этой вот пустынной и разгромленной комнате, в этом гулком притихшем доме клубится нечто грозное и тяжелое, беспощадное и душное. Нечто, от которого не хватает воздуха легким и сердце пускается вскачь бешеным судорожным галопом — только бы убежать, укрыться, только бы спастись…

«Вот оно что значит, оказаться под одной крышей с убийцей, — подумалось и Кравченко. — Вот оно каково приходится. Боже мой, а ведь Серега в ту ночь это самое почувствовал первым. Он его почувствовал. Того, кто не спал в ту ночь и шел по дому. Того, кого до сих пор мы так и не узнали».

Глава 33

КОГДА ВСЕМ СТАНОВИТСЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СТРАШНО

Что больше всего запомнилось Сергею Мещерскому из того длинного и томительного временного отрезка (вечер, ночь, утро), после которого им стало действительно страшно, потому что они внезапно ощутили свое полнейшее бессилие перед судьбой? Если бы его спросили, сначала он бы ответил: ничего — последующие жуткие события напрочь стерли из памяти все впечатления.

Потом, наверное, в его измученной голове всплыло бы все-таки нечто яркое, шумное, нелепое и совершенно неприемлемое для той напряженной и настороженной атмосферы, витавшей в доме перед этим новым неожиданным кошмаром, — а именно: гремящая магнитола в траве, поднимающаяся над озером тихая зеленая луна, тускло-золотистая листва, темная хвоя. «Pet Shop Boys», выплескивающие с пленки песню за песней, хит за хитом, раскатистая дробь ударника — и Алиса, отплясывающая какой-то дикий бесшабашный танец: белобрысые волосы и клетчатая юбка — веером, вместо туфель на тонких взбрыкивающих ножках — увесистые белые кроссовки, куртка брошена на ветки кустарника, и глаза — сумасшедшие, торжествующие, пустые и.., полные слез.

А еще ему наверняка вспомнился бы и Агахан Файруз.

Потому что именно его Мещерский видел входящим в спальню Марины Ивановны около половины двенадцатого вечера: Александра Порфирьевна, отвозившая на столике-каталке Зверевой поздний ужин, сообщила, что та перед сном желает переговорить со своим секретарем.

А наутро они с Кравченко проснулись без четверти восемь. В половине десятого следовало уже выезжать: туда, куда их вызывали, лучше было не опаздывать.

После душа Кравченко (он, как всегда, собрался быстрее) в коридоре столкнулся с Новлянским. Тот нес из своей ванной пластиковое ведро с горячей водой — наверняка собирался мыть машину. На этот раз одной «Хондой» в поездке обойтись было бы трудно.

— Марина Ивановна еще спит? Не вставала? — интимно понизив голос, поинтересовался Кравченко.

Пит что-то буркнул. Но когда Кравченко уже спускался по лестнице, не выдержал — окликнул:

— Вадим, подожди! Это.., такое дело… Ее вообще-то разбудить надо… Вернее, их. А я.., а мы…

Кравченко про себя усмехнулся: домочадцы остерегаются снова нарушить уединение вдовы. (В тот миг он был абсолютно уверен, что Шипов-младший, несмотря на свои вчерашние расстройства и разочарования, все-таки провел и эту ночь в постели вдовы. А куда он денется, раз попробовал?) — Мне самому разбудить Марину Ивановну? — спросил он невозмутимо.

— Д-да, пожалуйста. — Пит даже до вежливости снизошел. — Я не хочу туда к ним сам… И тетю Шуру не хочу просить… В общем, Марина сердится на нас. А когда она сердится…

Кравченко легко сбежал по ступенькам. Сердится… Пит скажет тоже, лучше б молчал. Он прошел по коридору, обогнал домработницу, уже катившую сервированный столик. В холле перед белыми дверями набрал в грудь побольше воздуха и громко постучал.

— Марина Ивановна, вы не забыли? Нам сегодня всем надо ехать, пора вставать! — Фраза вышла не ахти какой складной, но это от волнения. (Он и сам этому удивился: чего волнуешься-то? Баб, что ль, не видел?) Тишина.

— Марина Ивановна, пора. Вставайте. — Тишина. — Можно? — Он нажал на ручку, дверь подалась — открыто.

Тут из музыкального зала вышел Зверев. Держался он поодаль, но смотрел и слушал очень даже внимательно.

Кравченко открыл дверь и…

И едва не захлопнул. Сердце вдруг ухнуло куда-то вниз, вниз… А в ушах лупили и грохотали молотки какой-то чертовой кузницы: это хлопали об пол тарелки — заглянувшая в спальню домработница не смогла удержать их в руках.

* * *

Спустя несколько часов, когда Кравченко уже давал показания, его беседа с помощником прокурора, отраженная в протоколе допроса, выглядела примерно так:

— Расскажите, что произошло непосредственно перед тем, как вы обнаружили тело?

— Не произошло буквально ничего необычного. Это было просто утро — и все. Я встал, принял душ, оделся и…

— Сергей Мещерский, ваш знакомый, что делал он?

— То же самое, что и я — мы оба собирались в прокуратуру. К вам.

— А ночью он не покидал вашей комнаты?

— Без сомнения, не покидал.

— Откуда же вам это известно? Вы же спали. Или… нет?

— Я спал. Но если бы Сергей выходил, я бы это непременно услыхал. Я повторяю и настаиваю: Сергей всю ночь находился в комнате. И я тоже. Мы никуда не отлучались и не разлучались ни на минуту.

— Чрезвычайно длинный ответ на мой коротенький вопрос, Вадим Андреевич.

— Отвечаю как умею.

— Ну хорошо. Итак, сегодня утром, по вашим словам, вы отправились будить гражданку Звереву. Что же, она не в состоянии даже сама подняться в нужное время? У нее в спальне нет будильника?

— Меня попросили ее разбудить.

— Кто попросил?

— Петр Новлянский.

— А почему он сам этого не сделал?

— Он собирался мыть машину.

— Я читал его первый допрос после убийства Шилова.

Тогда гражданин Новлянский тоже, кажется, мыл свою машину. Какое странное тяготение к чистоте в то время, когда вокруг убивают людей. Вы не находите?

— Я заметил, что Новлянский очень аккуратен.

— Так, понятно. Ну, расскажите, что вы увидели, войдя в спальню гражданки Зверевой?

Пауза. Если бы этот допрос записывался на пленку, ее намоталось бы много, прежде чем снова зазвучал голос свидетеля — В. А. Кравченко: тусклый голос, лишенный всякого выражения. Голос человека, упавшего духом.

— Я увидел, что.., что она, гражданка Зверева, лежит на кровати.

— Опишите позу, в чем она была одета? Поточнее.

— Она была в ночной рубашке желтого цвета из какого-то блестящего материала. Красивые кружева… Она лежала на спине. Укрытая одеялом, нет — у нее только ноги были прикрыты… На ее лице я увидел подушку. Я понял, что этой подушкой ее и задушили.

— Вы очень догадливы, Вадим Андреевич. А вы сами что-нибудь трогали, перемещали какие-нибудь вещи, пока находились в спальне?

— Ничего не перемещал. На полу возле кровати валялся ее парик, я через него перешагнул. А дотрагивался я только до ручки двери.

— Однако ваши отпечатки обнаружены нами и на дверном косяке, и на подоконнике, и на прикроватном столике.

— Возможно, я до всего этого дотрагивался вчера утром, а не сегодня. Вчера мы все находились в спальне Марины Ивановны и при нашей общей беседе присутствовал " старший оперуполномоченный Сидоров.

— О чем же шла беседа?

— Я не готов отвечать на этот вопрос. Спросите об этом у сотрудника милиции.

— Хорошо, к этому мы вернемся позже. А что еще вы увидели в спальне?

— Еще? Задернутые шторы, на столике — чашка. Чай на донышке. Она таблетки запивала, видимо… Никакого особого беспорядка. Даже тапочки ее стояли очень ровно на ковре. Все было обычно, кроме.., этот ее поясок от халата…

— Минуту. О нем позже. Ключ, что с ним?

— Торчал в замке — она обычно запиралась изнутри.

— Но когда вы постучали, дверь оказалась незапертой?

— Да, я толкнул, и дверь открылась.

— В котором часу вы вчера вечером легли спать?

— В начале первого. Заснул около двух, наверное. Сергей тоже.

— Говорите за себя. Вы читали?

— Нет, просто лежал. Потом уснул — даже не заметил как. Устал. Вчера у всех нас был тяжелый день.

— А когда последний раз вы видели потерпевшую?

В котором часу?

— Вчера утром. Около одиннадцати.

— Она что, со вчерашнего дня почти целые сутки не выходила из спальни?

— Нет, не выходила. Ей нездоровилось. После ужина она сообщила через домработницу, что хочет переговорить с секретарем.

— Вы видели, как гражданин Файруз покидал ее спальню?

— Нет.

— А кто-то еще при вас, кроме домработницы и секретаря, входил к гражданке Зверевой?

— При мне больше никто. Она вообще никого не хотела видеть.

— Почему же?

— Я же сказал — ей нездоровилось, вчера к ней даже «Скорая» приезжала, можете проверить.

И снова длинная пауза в разговоре. Затем новый вопрос помощника прокурора:

— Теперь о поясе от ее халата. Где он был, когда вы вошли?

— Вы же сами видели, где.

— Отвечайте, пожалуйста.

— Это было самое первое, что бросилось мне в глаза тогда… Даже не труп на постели, не подушка на ее лице, а… У нее есть халат.., был… Алый такой, под цвет покрывала. Так вот. Пояс от него был перекинут через.., ну, на люстре такие штуки, чтобы подвески хрустальные держать, — гнутые, бронзовые. Пояс свисал с люстры. А на одном из его концов была завязана петля.

Говоря про пояс, Кравченко вспомнил, как, вылетев из спальни, он сразу рванул наверх в комнату Шипова-младшего. Пока снизу слышались крики, вопли, рыдания Александры Порфирьевны, он, не теряя ни секунды, сдернул парня с кровати (тот вроде спал или делал вид), схватил за горло и…

— Это ты был у нее ночью?!

— Пусти! Ты что, сдурел? — Шипов со сна не понимал или опять же делал вид…

— Был, ну?!

Короткая схватка: Шипов не любил, когда его брали за горло. Но Кравченко было наплевать, что он любит, а чего не любит. И потом, в отличие от хрупкого и маленького Мещерского, он (слава богу, ни ростом, ни силой бог не обидел) даже не считал гитлерюгенда серьезным противником — мал еще, подрасти надо сначала.

Через пару секунд парень начал задыхаться.

— П-пусти, т-ты что.., я…

— Ты был у нее ночью?

— Нет.

Кравченко ослабил хватку, Шипов судорожно закашлял, задышал как астматик. И тут Кравченко прошипел ему в самое ухо:

— Тогда пойди полюбуйся, как ее прикончили! Она мертва, слышишь? Ее задушили подушкой. И тебе никто теперь не поверит, что ты не спал с ней и этой ночью, мальчишка!

Он долго потом помнил и взгляд Шилова — ужасный, дикий, нечеловеческий. Так смотрят и не звери даже, а привидения, в которых мы не верим.

— Ну, что скажешь мне? Что? — Он бешено тряс его, голова Шилова моталась, как у куклы. — Сейчас менты приедут. Они не так с тобой разговаривать будут!

— Я.., не был.., у нее…

— Она тебя связывала? Ну? Отвечай! Приди в себя, отвечай быстро! Она связывала тебе руки поясом от красного халата, прежде чем…

— Я не понимаю… Дай я сяду.., пожалуйста…

— Я сказал: приди в себя! Времени нет! Ну?

— Она.., меня не связывала… Пусти меня.., ну, пожалуйста… Она меня не связывала. Слышишь, ты… Я хочу к ней, где она, отпусти меня! Я не убивал! Ты слышишь меня?! Нет, нет, нет, нет!!!

Эти «нет» выталкивались из его горла, как кровь из вены…

Воспоминания прервал новый вопрос помощника прокурора, вопрос, заданный самым сухим и будничным тоном:

— А как вы, Вадим Андреевич, восприняли этот нелепый жест убийцы — пояс на люстре? По-вашему, это что-то вроде попытки подвесить труп? Инсценировка самоубийства?

— Но пояс даже завязан не был — просто перекинут: один конец свободный болтается, а на другом петля. Куда же вешать? Это было нечто вроде.., демонстрации.

— Демонстрации? А чего именно?

— Пока не знаю. Но в тот миг я это воспринял именно так.

— Этим вы хотите сказать, что мы имеем дело с психически больным человеком?

— Нет. Убийца прекрасно осознает то, что он творит, Этот человек не болен. Но то, что он одержим, — для меня уже бесспорный факт, гражданин следователь.

Глава 34

РАЗОРВАННЫЙ ШАРФИК, АЛАЯ ПЕТЛЯ

— Все. Я сказал — все. Никаких эмоций. Никаких соплей. Ничего. Иначе будет только хуже. — Звонкая злая фраза. Ответом — молчание.

Вот уже час, как они находятся в своей комнате наверху. Кравченко сидит на подоконнике. Мещерский — на краешке кресла, прямой, точно аршин проглотивший, неподвижно уставившийся в пустоту. Кравченко говорит, говорит. Мещерский якобы слушает, но различает одни только звуки — не слова. На часах без четверти три. Позади долгие часы допросов: сразу же после приезда опергруппы домочадцев Зверевой уже в который раз развели по разным комнатам и все долбили, долбили…

В доме снова полно народу: местные стражи порядка, прокуратура почти в полном составе, областное начальство, ждут кого-то из Питера, представители РУОНа, ФСБ (к чему, господи ты боже мой — но порядок есть порядок: больше народу — больше ума. Наверное, может быть…).

Обрывки разговоров, слухи: "…Дело принимает к производству Генеральная прокуратура.., ну, такая знаменитость, мировое имя.., кому-то надо за все это отвечать…

Только что звонили в Москву… Поставлено на контроль у министра… Помощник лично докладывал, да… Звонили с телевидения… К месту происшествия до особых распоряжений никого из посторонних, особенно представителей прессы, не допускать! Никакой информации… И надо же случиться такому скандалу! И это в то самое время, когда в Карелию на отдых собирается сам президент… Она была вхожа в самые высокие сферы… Да, последнее время жила за границей, иностранное подданство… Ее же только вчера по телевизору показывали! Как же такое возможно? Ну и вырастила семейку…"

— Я предупреждал: тут настанет ад. — Кравченко с тоской посмотрел в окно. — Сегодня по всем каналам наш бардак будут транслировать. Налюбуемся еще. Все. Конец этому дому.

Мещерский вспомнил, как всего минут за десять до Приезда милиции Пит Новлянский с перекошенным лицом схватил его за плечи, втолкнул в столовую и зашипел на ухо, всхлипывая и давясь словами:

— Молчи о том, что тут было вчера! Молчи ради бога.

Ментам ни слова. Я заплачу сколько скажешь. И тебе, и ему — только молчите с Вадькой. Я этому капитанишке тоже глотку заткну — дам столько, сколько он за всю жизнь не заработает, только… О ней ни слова, поняли?! Иначе…

Знаешь, что будет иначе с ней, с ее именем, ее памятью?

Ведь она же тебе нравилась, я по глазам твоим это всегда видел — великая, редкая, божественная женщина. А знаешь, что они сделают с ней, если узнают? Тебе рассказать, что было, когда умер Нуриев? Рассказать? Какую грязь они все стали на него лить. Обрадовались, суки! Насобирали кучу мерзости, тиснули в своих книжонках… И так было всегда, со всеми великими, непохожими на других, непохожими на это быдло… И с ней, с Мариной, будет так же, если кто-то вякнет, если только слух, тень слуха просочится! Ведь у нее было столько завистников: на словах-то все превозносили, а за глаза… Им ведь, всей этой бездарной любопытной сволочи, этому быдлу, только такое и надо: она, мол, ничем не лучше нас, даже хуже… Они же не упустят такого кайфа. Они втопчут ее в грязь, прикрываясь своим лицемерным сожалением и «пониманием». И наша семья, ее семья… — Он задыхался. — Ну я прошу тебя, умоляю — молчи!

— Я ничего никому не скажу про это. Вадим тоже — ручаюсь. — Мещерский поморщился: он не верил ни единому слову этой бешеной истерики. — Но есть еще Егор, Дима. А потом, с Сидоровым…

— С ментом я улажу, были бы деньги! Димка будет молчать, он все понимает, он не дурак. А этот, — Пит был, видимо, не в силах произнести имя Шипова. — Ему я уже сказал: откроешь рот — убью, со дна морского достану.

Мещерский с содроганием смотрел в это искаженное яростью лицо: «Если ты убийца, Пит, — ты настоящий выродок, но и настоящий артист».

— При обыске в ее шкафу, Петя, найдут все то, что доставляло ей такое удовольствие, — сказал он с какой-то даже мстительной строгостью. — Найдут и сделают выводы. В милиции толковые на этот счет люди работают. Подожди, куда ты? Я не советую тебе сейчас рыться в ее вещах! Не смей там ничего брать, иначе будет только хуже!!

— Здесь произошло то, что, видимо, давно уже готовилось, — Кравченко повысил голос. — Сережа, ты слышишь меня? О чем задумался? Я говорю: мы ошиблись в самом главном — основной жертвой изначально была Зверева, а не кто-то другой. Наши официальные сыщики-следователи это, думаю, тоже уже поняли. — Он смотрел из окна на то, как из дома на носилках выносили тело, прикрытое простыней, на лица наблюдавших за выносом сотрудников милиции. — Но все дело в том, что, несмотря на весь этот официозный шум и гам, воз и ныне там. Даже если им сейчас взбредет в голову кого-то срочно задержать по подозрению и затем уже разрабатывать. Ну и что это им даст? — Он презрительно сощурился:

— Держу пари, при таком раскладе пока ничего. Как задержат, так и выпустят.

Безрезультатно. Таких умников, как наши, разговорить трудно, а уж на признание вытянуть… Вот, например, чтобы даже в нейтральной обстановке «разговорить» Пита, надо хоть мало-мальски сечь такую материю, как «итальянская опера», иметь представление о том, кто такой Кальцабиджи… Ну, это чересчур, конечно, но уровень интеллекта должен быть соответствующий. А что ихние наседки, кроме мата-то, знают? А потом, не в одном интеллекте дело. Вот Сидоров фактически работал здесь внедренной агентурой, да какой — со мной, с тобой (да-да, ты ему тоже информацию кой-какую, Серега, поставлял, хоть и помимо своей воли). И что Сидоров от всего этого получил?

— Не мели ерунду, — от звуков у Мещерского разламывалась голова. — Нечего кивать на других. Нечего оправдываться, да и не перед кем. Если мы с тобой такие кретины и бездари, не стоит записывать в идиоты и всех остальных. Они умеют работать, в отличие от нас. Я очень даже рад, что это поганое дело примет к своему производству Генеральная прокуратура, приемная министра — да кто угодно! Лишь бы.., лишь бы они нашли его, подонка.

А нам тут делать больше нечего. И.., я лучше действительно замолчу. А то мы с тобой вконец разругаемся.

Они молчали ровно пять минут. Потом посмотрели друг на друга и…

— Ладно, Серега, что уж теперь, — Кравченко смиренно просил мира. — Ну пожалуйста, соберись. Ты нужен мне сейчас. Твоя голова нужна. Ты пойми: эти, которые приехали сюда сегодня что-то тут раскрывать, — они, может быть, и действительно толковее нас, но… Ведь она не их, она нас наняла, чтобы мы нашли убийцу. Как же нам теперь быть с нашими обязательствами перед ней? — Его фраза повисла в воздухе — в этой густой, напряженной, осязаемой тишине.

Мещерский встал. Провел рукой по лицу, словно сметая с него невидимую паутину.

— Ну? — спросил он совершенно иным, уже «сидоровским» тоном, в котором было все, кроме надежды на успех. — Я собрался, я слушаю тебя внимательно.

— Вот это дело другое! Спасибо. Итак, давай теперь отвлечемся от всего: от эмоций, упреков, сожалений запоздалых, от наших версий дурацких. — Кравченко полез в карман и извлек оттуда мятую бумажку — реестр, имевший такой вид, словно в него заворачивали жирный хот-дог. — Отвлечемся и взглянем на одни только голые факты: за восемь дней в этом доме убиты трое. И если первое и третье убийства явно связаны между собой, то убийство Тихоновны вроде бы совершенно выпадает из нашей простой и наглядной схемы. Далее: из семи подозреваемых нет ни одного, кому бы не было выгодно совершить два убийства: кому-то убрать мужа и жену, кому-то мужа и подругу жены. Но.., но, Серега, до сих пор очень трудно, исходя из наших первичных версий, выделить из этой восьмерки, нет, уже семерки кого-то, кому выгодны уже не два, а все три убийства. Ты следишь за ходом моей мысли?

— Слежу-слежу, — Мещерский снова сел. Удивительно, но ему вдруг мучительно захотелось есть (хотя что тут удивительного? С утра во рту — ни крошки).

— Установить это лицо трудно, однако я не сказал невозможно. И вот тут мы снова подходим к…

— К твоему излюбленному неустановленному мотиву?

Кравченко кивнул.

— Думаю, да. Я уже сказал: мы, вернее, я ошибался в самом главном. Я думал: убийца ни при каких условиях не тронет Звереву. С точки зрения даже самой убедительной нашей версии — версии о наследстве, такая скорая и демонстративная с ней расправа — полнейший абсурд. Но это согласно элементарной логике, общепринятой. А все дело в том, что по всему видно — у этого подонка своя собственная логика. И мотив тоже свой, собственный, и он диктует ему поступки и их внешнее выражение. Мне кажется, да нет, я почти уверен: весь этот кровавый бардак, по замыслу убийцы, был направлен на одну-единственную цель: расправа с хозяйкой этого дома. А почему я в этом теперь уверен, — он склонился над реестром, быстро пробежал строчку за строчкой и вдруг жирно что-то подчеркнул ногтем, — смотри сюда.

Мещерский нехотя повернул голову: «Разорванный шарфик».

— И что ты хочешь этим сказать? Ты же утверждаешь, что раскрывать это преступление при помощи логики вообще бессмысленно. Тогда какая же разница, чья это логика — убийцы или нет, раз ты в нее вообще не веришь?

— Я много чего утверждал, много во что не верил.

Прежде. А ты меня только слушай. — Кравченко улыбнулся. — Все течет в этом мире, все меняется. Видимо, и наши мозги тоже. Вот эта самая улика — разорванный шарфик — на которую никто, включая и нас, не обратил внимания . Все дело, думаю, в ней. Я это понял, едва только увидел ту красную петлю на люстре. Смотри-ка, что получается: некто задумал убить Сопрано. Готовясь к преступлению (весьма тщательно), этот некто берет с собой нож и.., что еще? Мы так и не спросили Звереву, давала ли она кому-то эту вещь. Думаю, она вряд ли бы и вспомнила.

Шарф она надевала в то, наше самое первое здесь утро.

Потом он лежал на зеркале в холле, я его там видел. Зверева, думаю, никому его не давала, Андрей тоже вряд ли сам брал. Скорее всего шарф взял именно убийца. Но для чего? Странный набор: нож (так до сих пор и не найденный, несмотря на все милицейские старания) и эта шелковая тряпка. Он, скажешь, хотел сделать из шарфа удавку?

Но там ткань как паутина или как бумага, ни малейшего рывка не выдержит. Из такой ни одна «душилка» не получится. Так зачем же тогда убийце понадобилась на месте убийства эта непрактичная вещь?

— Может, он взял ее кровь с рук вытирать… Хотя на шарфе крови не было… Ну и зачем, по-твоему?

— А для того, Сережа, чтобы устроить все ту же демонстрацию. Шарф — вещь Зверевой. Мы все хорошо запомнили его на ней. А значит, заметь мы эту вещь на месте убийства Шипова, какая в первую очередь у любого из нас (кто бы там ни оказался) должна возникнуть зрительная ассоциация? Марина Ивановна. Убийство Сопрано связано с ней напрямую. Убийце хотелось, чтобы мы с первого взгляда поняли это и связали убийство Шипова с именем Зверевой.

— Я тебе на это возражаю так: во-первых, никаких таких ассоциаций с первого взгляда у нас, как видишь, не возникло. А во-вторых, по логике вещей, убийство мужа всегда связывают с его женой, даже если ее и не подозревают прямо в его гибели.

— Согласен. Но все это убийце хотелось еще и подчеркнуть: он разорвал шарф и повесил его на куст так, чтобы его было хорошо видно даже с дороги. Это как флаг, как указатель или как фетиш. Сидоровская докторша Наталья Алексеевна говорила, что у Пустовалова, одержимого некой болезненной идеей, фетишем было человеческое лицо, в котором он якобы узнавал лик собственной смерти. А у нашего одержимого фетишем стала вещь этой женщины. Точно так же он поступил и сегодня: эта алая петля из ее пояса…

— Но для чего убийце весь этот бред? И почему петля?

Какой именно символ видится ему во всем этом?

Кравченко умолк. Его сбивчивые рассуждения снова натолкнулись на глухую стену: он не знал.

Мещерскому стало его жаль, и он робко заметил:

— Вообще-то все, что ты говоришь, вполне можно отнести к понятию «неустановленный мотив». Даже этот фетиш.

Кравченко достал из кармана фломастер и стал зачеркивать в «реестре» то, что уже потеряло свою актуальность или получило объяснение.

— Опять же повторяюсь, — сказал он тихо. — Эти семь человек у нас как на ладони. То, что они делают, что говорят, их ссоры, страсти, хитросплетение всех этих домашних интриг, отношений, любви, не любви — все это перед нами. И вместе с этим под всем этим скрыто и что-то еще.

Я чувствую. Теперь и я чувствую, понимаешь, Серж? Так же, как она, как ты тогда… Тут кроется что-то еще. И это и есть главная пружина всего здесь случившегося. Пинкертоны, которые все там сейчас обыскивают, осматривают, всех допрашивают, — они тоже со временем к этому придут. Но когда это случится? Через неделю, месяц? Нам с тобой потребовалось восемь дней только для того, чтобы понять, что мы ничего не понимаем из того, что здесь творится на самом деле. А они будут двигаться еще медленнее, потому что они не живут в этом доме и видят все здесь происходящее из своего кабинетного «далека».

— Ну почему же мы так-таки и ничего не знаем? — Мещерский, несколько смягчившийся, решил приободрить друга. — За эти восемь дней мы все же кое-что узнали. Например, как убийца проник ночью в ее спальню? Да очень просто: она сама его впустила. Значит, у нее мысли даже не возникло, что этот человек несет ей зло.

— А кому, ты думаешь, она не открыла бы дверь? Своему брату? Или приемному сыну? Или бывшему любовнику? Или секретарю?

— Я думаю, что среди нас все же были люди, которых Марина Ивановна не впустила бы в четыре часа утра в свою спальню (в четыре, кажется, они сказали, наступила смерть?). Да, так вот — она не открыла бы нам с тобой — раз, Алисе — два.

— А если та притворилась, что пришла к мачехе с повинной?

— Ты не можешь забыть слова Григория Зверева про то, что эта девица — патологическая лгунья. — Мещерский помолчал. — Только учти, Валя, патологические лгуны в этой семейке все без исключения. Но продолжаю: среди нас был и человек, которого, думаю, убитая особенно ждала в эту ночь.

— Егор? Клянется, что он к ней не ходил.

— А ты не верь ему, как и всем остальным.

Кравченко тяжко вздохнул.

— Еще нам известно и то, — продолжал Мещерский, — что убийце было необходимо расквитаться со Зверевой именно этой ночью. На мой взгляд, поступок этот не продиктован тем впечатлением, которое произвела на него вчерашняя сцена порки. Нет, он спешил по другой причине: утром нас всех вызывали в прокуратуру, и он просто не знал — вернется ли он обратно из этого серьезного учреждения. А вдруг его, именно его подозревают? Вот-вот арестуют. Поэтому следовало торопиться с осуществлением своей главной цели: ликвидации хозяйки этого дома…

Кстати, Корсаков вчера очень тревожился по поводу прокуратуры. Просто сам не свой был.

Кравченко кивнул, запомнил, мол.

— Хотя вполне возможно и то, что внешне убийца мог и не выказать своей тревоги, — вслух размышлял Мещерский. Он несколько уже отошел, даже слегка оживился.

Эта беседа становилась для него уже необходимой. — Ты правильно подметил, что это человек осторожный и хладнокровный, так что…

Кравченко смотрел в окно. Внизу Сидоров кончил свой длинный пылкий диалог с помощником прокурора и вошел в дом.

Кравченко отлично знал, куда он направляется. Через минуту опер с грохотом распахнул дверь их комнаты. Мещерский прервался на полуслове. Выражение лица Сидорова не сулило ничего хорошего — только очень, очень плохое. Но Кравченко, казалось, этого даже не заметил.

— Где письмо? — спросил он громко. — Тебе его переслали? Ты принес его? Давай, — и он протянул руку хорошо рассчитанным лениво-уверенным жестом.

Глава 35

ПИСЬМО

Сидоров молча достал из внутреннего кармана куртки пачку плотных сложенных листов — ксерокопии. Кравченко вытащил одну, словно козырь из колоды, и глубокомысленно погрузился в чтение.

Опер сел рядом с Мещерским.

— Вчера вечером пришло по факсу. — Это были его первые слова приятелям с момента приезда на место происшествия. — К вашей пожилой гражданке человечка наши из управления послали. Отзывчивые ребята — вошли в положение: помогли. А она нашему человечку открывать не хотела. Бдительная такая. Мне мой корешок из управления Южного округа звонил, чертыхался: дескать, за такой белибердой сотрудника, машину гонять пришлось. Да старушка, говорит, чудная какая-то, вроде с приветом.

— Елена Александровна не чудная, — буркнул Кравченко, разглаживая письмо на колене. — Просто большая оригиналка.

Мещерский тоже взял из пачки листок, пробежал глазами строчки. Теперь, когда Марина Ивановна Зверева мертва, можно, конечно, вообразить, что в этом ее ночном кошмаре кроется нечто роковое и зловещее, однако…

— Серега, ну-ка вспомни точно, что именно сказала тебе Елена Александровна по поводу всего здесь изложенного? — осведомился Кравченко.

— Сказала, что письмо — это только предвестник событий.

— Каких?

— Не уточнила.

— А еще?

Мещерский пожал плечами.

— Еще.., вроде то, что труп не основная деталь этого сновидения.

— Так. Еще?

— Больше ничего не помню, — Мещерский уронил письмо на пол. — Нам теперь только и осталось, что сны разгадывать.

Сидоров мрачно сверкнул на него глазами.

— Отчего же только сны… Теперь, братцы мои, после таких событий, такой наглости и дерзости только и работать нам здесь по-настоящему. — Это последнее свое словечко он выделил угрожающей интонацией, но тут же сам себе возразил:

— Хотя при таком раскладе я бы и с нашей крутизной повременил пока что.

— Ваши все-таки хотят кого-то из наших задержать? — спросил Кравченко с интересом.

— Наши из ваших? — опер зло усмехнулся. — Видишь ли, Вадик, только что мы с прокуратурой имели долгую беседу на повышенных тонах и снова (в который уж раз!) кардинально разошлись во мнениях.

— Насчет чего же?

— Пастухов (это была фамилия помощника прокурора), как человек мягкий и гуманный, считает, что из всех ваших мерзавцев задерживать, причем немедленно, надо одну-единственную персону: Петьку Новлянского. А я, пораскинув своим скудным умишком, настаиваю, что следует забивать в камеру всех без исключения. А если на это пороху не хватает — не трогать пока никого.

— Значит, основная версия прокуратуры — ее наследство?

— Они допрашивали Файруза. Ты б, Вадик, слышал, как допрашивали! И он в конце концов назвал точную сумму. Когда они услыхали — все остальное для них померкло. Да и я тоже удивился. Ты говорил, что она баба богатая, но чтобы такие сокровища… А Пастухов рассуждает вполне в духе нашего времени: когда на кону стоят такие деньги, наивно даже предполагать, что нашу троицу замочили тут по какой-то иной причине. Корыстный мотив для следствия был и остается самым веским аргументом.

— Выходит, вы не сообщили своим о том, что творилось тут вчера? — осторожно полюбопытствовал Мещерский. — Про Шипова не рассказывали? Про побои?

— Не успел пока что. — В устах опера это прозвучало весьма двусмысленно. — А вообще-то, Сережа, и нашим и вашим пора понять: это мое дело. И информацией по нему я поделюсь только тогда, когда сочту нужным.

Кравченко вспомнил: вот так ревниво и своевольно Сидоров вел себя и в деле Пустовалова. А что из этого вышло? Но что поделаешь: такой уж характер у мужика — все под себя гребет. Хотя для нас, собственно, это даже и неплохо…

— Новости какие расскажешь? — спросил он смиренно.

— А какие новости, Вадик? С «пальчиками» в спальне — полный букет: все все похватали и конкретно никто.

Твоих там, между прочим, — уйма. Да и мои есть, — опер вздохнул. — Но в основном — потерпевшей и Шипова-младшего. Механизм всего происшедшего проще пареной репы: около четырех утра, видимо, некто постучал к ней, она зажгла лампу, встала, открыла, потом снова легла, он, видимо, присел рядом на кровать. Они разговаривали (о чем — вот бы узнать!). Неожиданно этот некто схватил вторую подушку и…

— Но Марина Ивановна наверняка боролась, когда ее дуй (ли. Ведь под ее ногтями могли остаться фрагменты кожных тканей, кровь нападавшего. — Мещерский насторожился.

— А ты, мил друг, обращал внимания на ее руки? — Сидоров скорчил кислую гримасу. — Вот то-то. Я даже специально у ее братца уточнил: у Зверевой никакого маникюра. Ногти коротко острижены, до самых подушечек.

Братец ее сказал — она так с молодости привыкла. Маникюр, мол, играть мешает. Это, мол, характерная особенность всех профессиональных музыкантов. Нет, братцы, в этом деле нет легких путей и подсказочек тоже не существует. Не надейтесь. Это я еще там, на первом нашем жмурике у колодца усек. Тут у нас такой кроссворд… — Он снова вздохнул, да так, словно вез на себе непосильный воз. — В Москве вашей, столице, уже сегодня известно будет, кого тут у нас угрохали. Так что выводы и там сделают, причем на самом верху. А когда верхи к нашим делишкам интерес начинают проявлять, а тем паче — недовольство, пощады, парни, не ждите. И понимания тоже. Выволочку все капитальную получим.

— Ладно, не пугай раньше времени, у нас и так душа в пятках, — оборвал его Кравченко. — Лучше по делу давай.

Еще что-нибудь узнали твои каналы?

— Ну, насчет фонда Зверевой — да, существует такая лавочка благотворительная под ее патронажем. При Российском музыкальном обществе. Особняк у них, сообщили, шикарный, заново отремонтированный, в центре — улица у меня записана. Вроде и правда деткам-сироткам они там помогают. Времени для выяснения было маловато — они по справочнику, наверное, шуровали. Но все равно это туфта. Какое к нашему паскудству отношение ее благотворительность имела? Ребята из управления Южного округа не поленились, коллегам в область звякнули, те в Люберцы звонили. Фонд Зверевой действительно в этом году закупил для тамошнего роддома оборудование за границей. А вот по поводу Краскова Марина Ивановна наша, покойница, что-то напутала.

— То есть? — Кравченко, казалось, не слушал, снова перечитывая письмо.

— Ну там сейчас никакого детского дома нет. Был, но давно. Его еще в семьдесят пятом расформировали.

— А кому же тогда Майя Тихоновна отвозила туда деньги? — удивился Мещерский.

— Да никому, наверное. Вернее, если и отвозила, да только не в Красково, куда-нибудь еще. Они обе перепутали. — Сидоров махнул рукой. — Да муть все, я же говорю.

Ну при чем это-то здесь?

— И все же постарайтесь узнать поточнее, — не сдавался Мещерский. — Я хорошо помню: разговор шел о деньгах. Правда, потом Зверева говорила, что сумма незначительная…

— Ладно, подвернется возможность, узнаем. Я, как видишь, мил друг, не в Москве в МУРе, а тут пока что сижу, — огрызнулся опер. — И что ты, Вадик, там все вычитываешь, а?

— Да вот смотрю: написано вполне связно, впечатляюще, — тот оторвался от текста. — Зверева очень четко запомнила и подробно изложила свой сон.

— Ну и?..

— Значит, в нем было что-то, что стоило запоминать.

Был какой-то важный для нее смысл. Но истолковать она его самостоятельно не могла. Серега, а Елена Александровна вообще-то занимается толкованием сновидений? — спросил Кравченко.

— Спроси что полегче, — поморщился Мещерский. — Бабуле моей восемьдесят лет. Другие в ее возрасте в куклы играть снова начинают. Она сны перетолковывает, гадает.

Хватит вам, ребята, — он неожиданно и резко выдернул письмо у приятеля. — Разве вы не видите, что мы уже готовы ухватиться за любую чушь, любой бред? Это же как расписаться в своем полнейшем бессилии! Неужели не ясно?

— Верни мне письмо, пожалуйста, — тихо попросил Кравченко и повернулся к Сидорову. — У Сереги нервы шалят. Нам здесь столько всего пережить пришлось. Я сам диву даюсь, как мы с катушек до сих пор не съехали. Ну да ладно, мы люди бывалые, скулить не будем. Нам за это денежки платят. Я вот о чем тебя, Шура, спросить хочу…

А как здоровье Натальи Алексеевны?

— Немного лучше, — теперь насторожился Сидоров. — С тошнотой вроде справляется. Но вставать пока врачи не разрешают.

— И правильно. С сотрясением мозга надо лежать дней десять, а то и больше. Не читать ничего, телик не смотреть. — Кравченко отложил письмо на диван. — Ну, передавай ей привет. И еще вот что, — он колебался, а потом спросил явно не то, что хотел вначале:

— Шура, а как наши сегодня вели себя на допросах?

— Ваши? — опер снова недобро усмехнулся. — Я гляжу, вы тут сроднились уже, срослись, как сиамские близнецы. А как они вели… На первый взгляд — все в шоке.

— Я думал, что схема поведения будет такая: семья, то есть Новлянские и Зверев, объединится и начнет сдавать всех остальных: сначала Шипова, затем Корсакова, потом Файруза.

— Ну, примерно это самое и происходит. Хотя не впрямую, Вадик. Знаешь ведь, как с людьми, а тем паче со свидетелями в деле по убийству бывает? Сказал тебе человечек "А", ждешь, что следующее он тебе "Б" выдаст, а он вдруг "К" говорит или вообще "X", подлец, поминает. А потом снова к "А" возвращается. Пока всю эту азбуку переваришь, о чем спрашивал, и сам забудешь. Но в одном все ваши сходятся: о вчерашнем происшествии — ни гугу.

Молчат все железно, включая и вас.

— Ну и вас тоже, — Кравченко улыбнулся оперу. — И даже Алиса молчит. Вот странно-то! Сама кашу заварила и… А как она себя в обществе следователя ведет?

— Мокро. Я на ее допросе просидел минут двадцать, и все это время девка в платочек сопли пускала. Ей Пастухов вопрос — она в слезы, он ей другой — она снова в слезы.

Я и говорю: вроде шок, скорбь вселенская, а там уж…

— А как, на твой опытный взгляд, женщина могла со Зверевой справиться?

— Потерпевшая и Алиса Станиславовна выступали всегда в разных весовых категориях. Но злости в Алиске много, в этом я лично вчера убедился. А как известно, злость удесятеряет силы.

— Так, ясно-понятно. — Кравченко напряженно о чем-то думал. — Да, чуть не забыл: вы тогда, после второго убийства забрали у Корсакова одежду. Что с экспертизой там? Чья кровь?

— Его. Вторая группа. У гражданки Даро Майи Тихоновны была четвертая.

— А у Андрея Шилова?

— Тоже вторая, только резус отрицательный. Редкая кровь. Снова все мимо, Вадик. От двух бортов дуплетом и — в потолок.

Мещерский, слушая их диалог, скорбно молчал. Да, в этом деле на банальные подсказки надеяться действительно нечего. Это как бег с препятствиями. В этом ужасном деле… Кто, кстати, говорил о том, что «Признание — царица доказательств»? Вышинский, что ли? Мудрейший был человек, дальновиднейший. Афоризм этот его заплевали, настрочили кучи опровержений, потом вообще забыть постарались. А не тут-то было. Старичок-то как в воду глядел. В нашем ужасном деле истину, наверное, может открыть только признание. Иначе… Только так он нам и признался, подонок!

— Ты вот что.., ты Наталью Алексеевну сегодня увидишь? — неожиданно спросил Кравченко у Сидорова.

И Мещерский догадался: именно об этой женщине его приятель думал все это время.

— Очень даже возможно.

— Ну тогда.., отдай это письмо ей.

— Зачем?

— Ну.., хотя ей читать нельзя, ах ты боже мой… Ну сам прочти ей вслух, с выражением. И обрисуй поподробнее этот дом, его покойную хозяйку и всю ее семейку. Только не присочиняй ничего.

— Я повторяю свой вопрос, Вадик: зачем это все Наташке?

— Чертовски хочется услышать мнение по-настоящему умного человека, Шура. А тебе разве нет? Да брось, не поверю.

— Мне и своего мнения пока достаточно, — буркнул опер, однако письмо забрал.

Глава 36

«ПРОИЗОШЛО НЕЧТО ЧУДОВИЩНОЕ…»

Мучения уголовно-процессуалъного характера были прерваны с наступлением вечера. Все — и члены оперативно-разыскной группы, и подозреваемые, и милицейско-прокурорское начальство, и любопытные за забором — вымотались и устали до последней степени. Мучения дальнейшие (новые допросы, очные ставки, экспертизы и какие-то еще более радикальные следственные действия по делу об убийстве Марины Ивановны Зверевой, Андрея Шилова и Майи Тихоновны Даро) решено было отложить до следующего дня.

Сидоров как в воду глядел: никого из потенциальных подозреваемых и на этот раз задерживать не стали (и это показалось всем весьма зловещим предзнаменованием).

В доме остались на круглосуточное дежурство двое сотрудников милиции. И все снова погрузились в могильную тишину…

Около восьми вечера Кравченко, терзаемый голодом, сместился на кухню. Домработница, сраженная горем, видимо, уже пустила там все на самотек: из крана капает вода — долбит по раковине из нержавейки, створки изящной дубовой финской горки распахнуты настежь, посуда — на полу (не что иное, как разрушительные следы повального обыска. Только вот что искали стражи порядка на кухне?).

На столе — сам черт ногу сломит: стопки грязных тарелок, объедки, выплеснутая заварка.

Кравченко открыл огромный, точно айсберг, роскошный холодильник. Авось хоть тут-то обыска не было!

Мечталось изъять нечто аппетитное и уже готовое к немедленному употреблению, чтобы даже не разогревать. Так, ветчина — отлично, сыр, майонез, пару маринованных огурчиков стянем да банку оливок с луком — это гостинец для упавшего духом Мещерского. А теперь хлеб…

— Хотите, кофе сварю?

Кравченко обернулся: на пороге кухни Агахан Файруз.

В глубоком трауре — вместо костюма с иголочки черные брюки, черный шерстяной свитер, черные, начищенные до блеска туфли. Взгляд тоже «черный», мрачный, глаза обведены темными кругами.

— Благодарю, Агахан. Мне не хочется кофе на ночь.

— Раз так — давайте ужинать, — секретарь брезгливо сгреб со стола грязные тарелки и свалил их в мойку, вытер стол салфеткой. — Прошу.

— Спасибо, — Кравченко чувствовал себя неловко: есть хотелось зверски, но вместе с тем — странное дело — в присутствии иранца он ощущал себя непреодолимо скованным и смущенным. «Так вот что означает мудрый совет: не вкушай пищи в доме врага», — подумал он.

Ужинали они быстро и молча. Доев, Кравченко встал.

— Вы куда? — тихо спросил Файруз. — К себе?

— Нет. Пойду в зале посижу. Девять часов всего.

— А можно мне побыть с вами, Вадим? — голос Агахана звучал глухо. — Я не могу сейчас быть один.

— Конечно. Идемте.

— Только сначала я заварю чай, особенный, тот, что у меня дома называют фенджанах.

— Хорошо, Агахан, спасибо.

— А как вы считаете, этим нашим.., сторожам, — иранец кивнул на двери холла, где в кресле сидел один из милиционеров (второй расположился в коридоре наверху так, чтобы присматривать за спальнями домочадцев), — стоит предложить перекусить?

— Предложите. Но думаю — они откажутся.

Секретарь понял, мрачно кивнул.

Кравченко перешел в музыкальный зал. «Где все? — размышлял он. — Закрылись по своим комнатам, выжидают каждый в своей норе. Кто-то горюет, а кто-то…»

Минут через пять Файруз принес мельхиоровый поднос, на котором стоял китайский фарфоровый чайник и крохотные серебряные стаканчики.

— Угощайтесь, Вадим. — Он налил в стаканчик чаю, похожего на деготь.

Кравченко попробовал — чифирь чистейшей воды, но бодрит лучше, чем кофе.

— Агахан, вам страшно? — спросил он напрямик.

— Да.

— И вы, как и все в этой семье, — Кравченко выделил это слово особо, — не понимаете, что здесь происходит?

— Нет, клянусь.

— И вы даже никого не подозреваете? Совсем никого?

Файруз молча подлил еще чаю.

— Если вы не убийца, а мне, честное слово, очень хочется в это верить, вас же форменно подставили с этим колодцем, с убийством Андрея.

Иранец по-прежнему молчал.

— Ваша комната ближе всех к спальне Марины Ивановны, — не сдавался Кравченко. — И вы ничего не слышали?

— Я крепко сплю.

— Но в доме и прежде кто-то бродил по ночам! Вспомните, как тогда испугалась Марина Ивановна. Кто-то ведь уже пытался к ней однажды проникнуть. Неужели, по-вашему, и тогда это тоже был Егор?

— Майя Тихоновна страдала бессонницей. Она всем об этом рассказывала.

— Выходит, по-вашему, это она путешествовала как привидение?

Файруз вращал пустой стаканчик в пальцах.

— Вы же в глубине души подозреваете Новлянского, Агахан, — не выдержал Кравченко. — Разве это не так?

Я же видел, как вы вчера на него смотрели.

— Мне казалось, Вадим, что… — иранец снова надолго умолк. — Словом, вчера утром мне, может быть, что-то в этом роде и показалось. Но Марина Ивановна тогда была жива. А теперь с ее смертью…

— Что, что с ее смертью?

— Она умерла, и все, все изменится в одночасье. — Секретарь снова начал волноваться, снова в его правильную русскую речь закралась ошибка:

— Я живу в этой семье три года. Мне казалось, я хорошо знаю здесь всех.

А сейчас у меня такое чувство — это совершенно незнакомые мне люди. Вернее, бафарманд, извинет, я путано выражаюсь… Ну, Марина Ивановна была солнцем этого маленького мира. И вот солнце погасло. Разве солнце, что светит в нашем большом мире, может погаснуть из-за обычных денег, пусть даже их очень, очень много? Никогда такого не случится. Если солнце погасло — это означает катастрофу, значит, произошло нечто чудовищное в самом мире, в нашей природе. Так же и здесь. Я чувствую, Вадим, произошло нечто чудовищное…

Кравченко мало что уразумел из этой образной восточной риторики. Одно только: секретарь вроде бы отвергает версию наследства, денег. «Нечто чудовищное…» А в результате три убийства. Но большего, видимо, от Файруза ждать уже не приходилось, он снова замкнулся в мрачном молчании. И тогда Кравченко решил подъехать к нему с другого конца.

— А что вы сами намерены делать, Агахан, когда всему этому ужасу все же настанет конец?

— Буду искать работу.

— Значит, не останетесь здесь?

— Нет. Я работал у Марины Ивановны. Служил ей и ее семье. Ее нет, семьи — тоже нет, есть стая волков и шакалов. Больно это осознавать. Но все равно, эти три года, что я провел здесь, возле нее, — лучшие в моей жизни. Она была великой женщиной, Вадим. Без нее мир — пуст.

Тут Кравченко отчего-то вдруг вспомнилась некая интердевочка Алина из бара на городской площади, которую посещал этот парень. А может, все дело в том, что секретарь втайне любил свою хозяйку? Ревновал ее, глушил свою тоску у проституток и в конце концов решился на…

Но он тут же усомнился в своей догадке.

— У вас о ней сложилось ложное представление. Я вас понимаю, Вадим, — продолжал Агахан тихо. — Но мы все забыли, что спальня женщины священна. Посторонние туда заходить не должны. А мы зашли. И увидели то, что видеть было нельзя. А кому от этого стало хуже? Только нам самим.

— Агахан, а у вас на родине.., ну, я про женщин хочу спросить, — хмыкнул Кравченко. — Ваши женщины очень отличаются от наших?

— Я уехал из дома юнцом. Моя первая женщина была русской. Это была такая любовь.

— Я не об этом. Хотя и об этом тоже…

— А, я понял. И отвечу так: если на Востоке женщина носит чадру, то это не только от избытка смирения. Некоторые прячут лицо, чтобы мир не обуглился от их огненных глаз.

— Красиво сказано, мда-а, вы прямо поэт, Файруз, и по-русски здорово говорите, и языков вон сколько знаете. — Кравченко смотрел в черное окно: вот и еще одна ночь наступает. Новая ночь печали и страха.

— Сегодня мне звонили люди. У Марины Ивановны весь октябрь уже по дням расписан, — продолжил секретарь. — После этого отдыха запланированы поездки, встречи: Фестиваль альтернативной музыки, приглашение на празднование юбилея Монтсеррат Кабалье, переговоры с дирекцией оперного театра в Сан-Франциско. Мир постоянно ее — как это правильно сказать по-русски? — тормошил, да, тревожил. Она была всеми востребована, вечно занята, вокруг нее всегда были люди. А теперь что я скажу им всем? Что она мертва и больше уже ничего не будет?

Неужели больше совсем ничего?

Он встал, подошел к стеллажу, выбрал среди компактов один и включил стерео.

Кравченко слушал. Звучала музыка и ее голос. Иранец прав: неужели действительно ничего не останется? Мертвое тело увезли, похоронят. Темные сплетни, подозрения и домыслы умрут в этих стенах, в этой семье. Фотографии на стенах истлеют, письма обратятся в прах, образ ее — лицо, взгляд, походка — постепенно исчезнет из памяти тех, кто знал ее при жизни… И что же тогда останется? Ее искусство? Голос? Его как током ударило: "Бог мой, да я ее и слышу-то в первый раз! Вот она, оказывается, какая… Была…

А я и не знал.., жаль.., этот волшебный мягкий голос, эта мелодия, хочется, чтобы он звучал, не кончался.., как жаль.., жаль…"

— Беллини, «Капулетти и Монтекки». Премьера была в «Сан-Карло» в Неаполе. — Файруз назвал имя композитора и название оперы, а затем тихо повторил по-итальянски и первые слова арии.

Он прибавил звук — теперь музыка наполняла весь этот пустой и гулкий, точно иссохший колодец, дом, рекой текла в ночь — снова по-осеннему ясную, северную, холодную. И тут Кравченко стал свидетелем странного зрелища: они пришли на ее голос. Один за другим возникали из темноты коридора, медлили на пороге, потом проходили в освещенный зал. Все выползли из своих угрюмых одиноких нор и снова собрались вместе: вся ее семья. И ее убийца был одним из них.

Кравченко жадно смотрел на их лица: Зверев, Алиса, Корсаков, Пит, Александра Порфирьевна, Файруз. Последним пришел Егор Шипов. Прислонился к стене, скрестил на груди руки и застыл, как восковая кукла.

В зал заглянул и один из милиционеров. Покачал головой, однако ничего не сказал, притворил неплотно дверь.

Видно, и его насторожило это странное паломничество.

А они стояли, сидели, и ни один не смотрел в глаза другому. Не пришел только Сергей Мещерский, хотя не услышать ее голоса он просто не мог.

Кравченко кашлянул: в горле стоял какой-то ком. Он и не предполагал, что все это — этот ее голос — так на него подействует теперь, когда она уже мертва… «Она и вправду была великая певица… Жаль… Жаль, что я ее раньше не слышал… Не слушал… Может быть, тогда у нас с ней все было бы иначе… И тогда…» Но что было бы «тогда», он и сам теперь не знал. Вместо этого вдруг пришла новая шальная мысль: «Вот бы он тут прямо сейчас взял да и признался. Сам. При всех. Это был бы очень красивый жест. Он бы, может, даже стал на какое-то мгновение равен ей. Его бы тогда запомнили надолго. Ведь запомнили же Герострата, сжегшего храм. А убийцу гения… Нет, нет, это было бы слишком уж мелодраматично, слишком помпезно и слишком сопливо: волшебная сила искусства побеждает зло. Так бывает только в романах, которые я не читаю. Нет, этот человек ни в чем никогда сам не признается. Боже, да он и вправду чудовище, если смог поднять руку на… Что же стало причиной? Почему он убил?»

Глава 37

ЗДРАВСТВУЙ, ФРЕЙД, ИЛИ ТОЛКОВАНИЕ СНОВИДЕНИЙ

Они покинули дом над озером ровно в десять утра: у ворот с визгом затормозили вишневые «Жигули», и Сидоров, на удивление свежий и бодрый, в приказном порядке предложил «проехать с ним». Ни Мещерский, ни Кравченко и вида не подали, что ждали этого приглашения с великим нетерпением. Напротив, лица их (как было отмечено всеми остальными домочадцами — а они сгрудились на террасе испуганной кучей, едва только опер переступил порог дома) выразили растерянность и недовольство.

— Вы что же, их арестовываете? — хрипло спросил Новлянский.

— Их приглашают в отдел для беседы. Не волнуйтесь, граждане, до всех тут очередь дойдет. Сначала они, потом… — Сидоров покосился на Корсакова, причем так, что тот изменился в лице.

Опер пошептался с дежурившими в доме сотрудниками милиции, еще раз для чего-то осмотрел спальню Зверевой, а потом они тронулись в путь.

Поначалу приятели молчали. Потом Кравченко не выдержал:

— А не рано мы заявимся?

Сидоров зыркнул на него в переднее зеркальце.

— Нормально, — ответил он с усмешечкой. — Там хорошим людям всегда рады.

В голосе его звенела этакая зловещинка, и Мещерскому поневоле стало тревожно. "Куда же это он нас везет?

Мне казалось, мы к его подружке едем, а выходит…" Но Кравченко быстро расставил все точки над "и".

— Тормозни-ка у станции — попросил он.

— Зачем еще? — хмыкнул Сидоров.

— Цветы продают. Не можем же мы в гости и без подарка… Наталья Алексеевна какие цветы больше уважает?

— Спроси что полегче, — опер улыбнулся. — Э-э, Вадя, слышь… Хризантемы только не бери. А то вроде как для кладбища…

Сказано — сделано. Вскоре Мещерский уже глубокомысленно созерцал пышный букет в хрустящем целлофане. (Кравченко не поскупился — розы были первый сорт.) И тут внезапно его посетило чувство, что их ждет впереди нечто необычное и интересное. Мещерский вздохнул: а ну как надежда снова обманет?

Обстановочка «Гнезда кукушки» — интерната для психбольных и «санатория УО, умственно отсталых» (именно так Сидоров представил ему это заведение) — произвела на него сложное впечатление.

Он шел осторожно, Кравченко — уверенно. И вид у него с букетом пурпурных роз был донельзя торжественный и чинный.

Если пациенты «Гнезда кукушки» насторожили Мещерского, то заведующая Наталья Алексеевна ему определенно и бесповоротно понравилась. Пришлась по душе, несмотря на то что выглядела она не очень презентабельно — бледная, осунувшаяся, в постели; светлые волосы разметались по ситцевой наволочке, одета в какой-то старенький спортивный костюмчик, левая рука в гипсе, пальцы опухшие, малопослушные. Но все это были, на взгляд Мещерского, преходящие мелочи, потому что выражение ее глаз и улыбка моментально заставляли забыть всю эту болезненную невзрачность.

Мещерский, как некогда и его приятель, жгуче позавидовал оперу: «Слишком хороша она для тебя, слишком уж влюблена…»

Кравченко приветствовал докторшу как старый знакомый. Положил розы на одеяло, осведомился о здоровье.

— Спасибо, Вадим, все уже в порядке. Вот кости срастутся и… Какие розы чудесные! Саша, попроси у нянечки кувшин. Давно хотела вазочку купить, да все как-то… Ничего, вот получу зарплату — разорюсь.

Кравченко представил Мещерского.

— Садитесь, пожалуйста, — докторша приподнялась на локте здоровой руки и потянулась к столику, где лежала стопка книг с закладками и листы ксерокопий. — Располагайтесь. Я решила, что вам все это срочно нужно, поэтому и…

— Всю ночь сегодня свет жгла, — буркнул Сидоров. — Все колдовала над этой писаниной.

— Я прочла письмо, — Наталья Алексеевна взяла в руки листы. — Ужасно, что она умерла. Такая женщина…

Вчера в «Новостях» уже передавали — только без комментариев и подробностей: «трагически ушла из жизни»… Я ее видела и слушала один раз, еще когда в университете училась, в Мариинке в «Пиковой даме». Зверева старую графиню пела. Такой певицы у нас уже никогда больше не. будет. Это целая эпоха. Что в мире творится? За какие-нибудь несколько месяцев Версаче убили, Звереву убили, Жак Ив Кусто умер, Рихтер умер… Век кончается, забирает с собой все великое, стоящее. Тысячелетие уходит. А что остается взамен? — Она положила письмо Зверевой на грудь. И приятели увидели, что в тексте ярким маркером выделены некоторые фразы.

Мещерский вежливо и терпеливо кивал головой, поддакивал: да-да, век кончается, жаль-жаль… В то, что эта светлая, излучающая радостную нежность (оперу) и тихое приветливое радушие (им с Кравченко) покалеченная женщина сможет поведать им нечто новое по этому ужасному делу, он не надеялся. Чувство, с каким он ехал сюда, улетучилось: мужики в тупике, что же может сделать женщина? Но слушать женщину, причем такую милую и обаятельную, было, конечно, приятнее, чем коротать время в прокуратуре, отвечая на цепкие вопросы подозрительного и въедливого следователя.

И Мещерский решил покориться судьбе: потерпеть даже «толкование сновидений». Ему вспомнилась Елена Александровна — как она там? Позвонить бабке у него так и не хватило духа. Если по телевизору уже сообщили о смерти певицы, значит, и она узнала…

— Наталья Алексеевна, Шура наверняка рассказал вам, что произошло за эту неделю в доме Марины Ивановны, — начал Кравченко. Докторша печально кивнула. — Не знаю, как сказать, — продолжил он, — но это чертово письмо… Оно мне не нравится. Мне вообще все это дело не нравится с самого начала. А письмо.., короче.., вот, на ваш взгляд психиатра, в этом кошмаре есть что-то или это действительно чушь собачья?

Докторша снова приподнялась на локте, и Сидоров (он вроде бы бездумно скучал все это время, глядя в окно) моментально среагировал и, даже не спрашивая, понял, что от него нужно: сложил горбом подушку и подсунул ей под спину. Мещерскому такая заботливая расторопность очень даже понравилась, он даже взглянул на опера благосклоннее. А глаза Натальи Алексеевны засияли еще ярче.

— На это письмо можно смотреть по-разному, — ответила она, — но определенное смысловое содержание в том, что здесь изложено, думаю, всегда будет одним и тем же.

И это содержание весьма интересно и неожиданно — по крайней мере для меня. Я, конечно, всего лишь простой сельский (как говорили в старину) врач, а не дипломированный психоаналитик, и толкование сновидений представляется мне делом весьма непростым, точнее, делом не для таких, как я, дилетантов. Однако то, что мне вообразилось (не могу сказать «то, что я узнала»), потому что «знание» для моих выводов — было бы весьма лестное название… Короче, все, что я вам сейчас расскажу, — не более чем мое предположение, и я нисколько не претендую на бесспорность и… — тут она порозовела и запнулась, — Саша, пожалуйста, сходи за кувшином. Розы вянут.

Сидоров с ухмылочкой двинулся в коридор. Мещерский понял: докторша смущается. И от этого она показалась ему еще более милой и трогательной.

— Итак, первая проблема, с которой я столкнулась, читая письмо Зверевой: а что же мне все-таки хотели рассказать? Какой именно сон? Вещий? Страшный? Или навязчивый, часто повторяющийся? Последнее я сразу исключила. Иначе бы эта женщина обязательно указала на это в письме: «вот уже которую ночь подряд мне снится…» или «мне не дает покоя…» — или что-то в этом роде. Но Зверева так не написала, следовательно, этот сон приснился ей лишь однажды. И поводом для него послужили какие-то неординарные события.

— Я вам расскажу, какие, — и Кравченко поведал докторше то, что ему некогда рассказала сама Зверева.

— Ненависть.., вот, значит, как она охарактеризовала то ощущение, которое так ее напугало на том празднике. — Наталья Алексеевна взяла со столика крохотный блокнотик и, поморщившись от усилий — ей было больно шевелиться, — зачеркнула в нем что-то. — Испуг. Поводом для сна стало внезапно овладевшее ею состояние страха. Допустим, что так… Очень интересно… Получается, что… Но вернемся к письму. Но сначала, для того чтобы мои выводы не воспринимались вами как моя чисто индивидуальная, ни на чем не основанная фантазия, я вам кое-что поясню из практики толкования сновидений. Итак, толкование наших снов — это еще и Фрейд говорил — невозможно без определенного набора постоянных символов, которые являются элементами сновидения. Благодаря этим базовым символам иной раз и появляется возможность истолковать самый причудливый, нелепый сон, не расспрашивая лицо, его видевшее, так как в большинстве случаев оно даже если бы и хотело, все равно затруднялось бы его объяснить. Символика сновидений открыта давно, и психоанализ воспользовался ею. Количество символов, изображаемых в сновидении, невелико — человеческое тело в целом, родственники: родители, дети, мужья, жены и так далее, рождение, смерть, ну и прочее.

— Я принес кувшинчик, — на пороге возник Сидоров. — И куда же поставить сей шикарный веник? Командуй.

Кравченко свирепо цыкнул на него:

— Тебе неинтересно, поди покури пока. А нам не мешай слушать.

— Мне очень даже интересно, — Сидоров по-хозяйски плюхнулся на диван в ногах докторши и погладил ее по бедру.

— Механизм работы сновидения и прост и сложен одновременно, — продолжала Наталья Алексеевна, бросив на опера мягко-укоризненный взор. — По существу, он состоит в превращении мыслей в галлюцинаторное переживание. Это характерно и для страшных снов. Именно эти наши кошмары имеют содержание, более свободное от искажения. По Фрейду — это откровенное исполнение наших затаенных желаний. Исполнение это иногда иллюзорно, а иногда и реально. Желание действительно исполнилось, но давно, и по каким-то причинам его постарались забыть, подвергли цензуре саму память о нем. Вы спросите почему? Возможно, потому, что сама суть желания заключалась в чем-то плохом. Мне очень нравится это детское словечко: очень емкое. Что-то было в забытом прошлом «плохое», о чем постарались больше не вспоминать, вычеркнули из памяти. И вроде это удалось — днем, а вот ночью… Для Фрейда оставалось загадкой, почему наши скверные желания и воспоминания о них шевелятся в нас именно ночью, мешая нам спокойно отдыхать. Загадка это и по сей день. Мы не будем лезть в эти смутные дебри, а запомним только то, что страшный сон — суть воспоминание о чем-то желанном и темном, — докторша нахмурилась. — В нашем случае поводом для кошмара Зверевой стал испытанный ею страх. Возможно, возникла определенная ассоциация — воспоминание о другом, столь же сильном испуге, пережитом в прошлом, который уже забылся, но…

«Вот сейчас она начнет плести о том, что, когда Зверева была грудной, ее испугала постельная сцена между родителями, — кисло подумал Мещерский. — Папа пылко ласкал маму, а все происходило на диване рядом с детской кроваткой… Боже, как все это надоело. Ведь смеются уже над этой чушью!» Тем не менее он промолчал, всем своим видом выражая вежливое согласие с выкладками докторши-фрейдистки.

— Теперь разберем сам сон, — Наталья Алексеевна поднесла письмо к близоруким глазам. — Что же ей все-таки приснилось?

— Расчленение трупа, — выпалил Кравченко. — Но один сведущий человек уже сказал нам, что труп — это не основная деталь этого сновидения.

— Давно уже замечено, что сны по сути своей нелогичны, — Наталья Алексеевна улыбнулась. — Иногда они совершенно абсурдны на первый взгляд, абсолютно бессвязны. Частенько в них мы встречаем элементы самых различных фобий. Отсюда вывод: ничего в сновидении не стоит воспринимать буквально. Какие бы ужасы во сне ни привиделись — все это не более как символы, требующие расшифровки. Это касается и трупа. Итак, сон начинается все с той же фобии — Зверева, видимо, до смерти боялась насекомых, вот вам и «рыжие муравьи величиной с кошку». Неприятная вещь, да и само место, где ползают эти твари, во сне ей нравится мало: «странный пугающий мир», «капли сырости», «духота» — вот она как его описывает нам. Неуютно. Однако по какой-то причине Зверева все же вынуждена в этом мире находиться. Обратите внимание на ее впечатления: вот она пишет: «Я с ужасом понимала, что это и есть то самое место, где мне надлежит теперь обитать. Мое убежище. Моя последняя нора». «Убежище, hopa» — странные слова она выбирает, не правда ли? Во сне Зверева хочет спрятаться, скрыться. От чего? Или от кого? Ей страшно. Чего же она боится? Пойдем дальше.

Вот интереснейший пример осознанного сновидения. Она осознает нечто очень для нее важное. Но тут внезапно появляется и напрочь отвлекает внимание самый яркий элемент этого кошмара — труп. И все остальное вроде сразу же меркнет. Но снова предупреждаю: не принимайте буквально того, что происходит с певицей во сне.

Человеческое тело в целом (неважно, мертвое оно или, живое) вообще наиболее часто встречающийся элемент сновидения. То, что Зверева даже во сне осознает, что тело мертвое, факт, конечно, любопытный, но при толковании сновидения имеют значение не только предметы, встречающиеся в наших снах, и образы, но также и наши действия. Не только существительные, понимаете, но и глаголы.

Итак, Зверева видит труп. Другими словами, во сне она видит кого-то. И этот кто-то для нее словно бы умер.

Применительно к слову «труп» слово «расчленять» означает «избавляться». Причем избавляться тайно, так, чтобы об этом никто никогда не узнал. Итак, получается, что она видит кого-то, кто для нее все равно что труп, мертвец, неодушевленное тело, от которого она непременно желает избавиться. Во сне она вспоминает и место — неприятное, неуютное, где происходили эти полузабытые события. Кстати, непременно обратите внимание на интереснейшую деталь, указанную в письме, — «домотканые половики». В сон, где так много фантастического и не правдоподобного: гигантские муравьи, багровый плющ, полуразрушенные стены — вдруг откуда-то проникает бытовая деталь — домотканые половики на полу. Зверева где-то их видела и запомнила. Потом постаралась забыть вместе со всем остальным, но они взяли и приснились ей.

Итак, я продолжаю. Что мы можем уже вычленить из сновидения Зверевой? Какие элементы нам уже известны?

Первое: неуютное место, где она вынуждена скрываться и где были домотканые половики на полу. Второе: некто, находившийся там вместе с ней, — человек, тело, от которого ей надо было во что бы то ни стало избавиться, причем быстро и тайно.

Теперь обратимся вот к чему: время, когда это все с ней происходило. Этот сон, как вы говорите, Вадим, приснился Зверевой после праздника в честь ее дня рождения.

А сколько ей лет исполнилось?

— Пятьдесят два года, — Кравченко слушал докторшу напряженно и внимательно.

— Грустный возраст для женщины: старость на пороге.

Мысли о прошлом мучительны. Воспоминания юности особенно часто посещают нас именно в наши дни рождения. После тридцати это почти всегда грустные праздники: мы вспоминаем, что сделали, чего не сделали, что могли бы сделать.., но не захотели. Сожалеем: время упущено, молодость не вернешь — отсюда угрызения совести, запоздалое раскаяние — если есть в чем каяться. Все эти печальные переживания опять же чаще всего посещают нас именно в наши дни рождения. Мы думаем, что жизнь могла бы сложиться у нас по-иному, если бы мы не сделали то-то и то-то, о чем теперь так сожалеем.

— Но о чем было сожалеть ей? Разве ее жизнь не удалась? — хмыкнул Сидоров. — Такие деньги, такая слава, весь мир у ее ног.

— Зверева очень сложный человек. То, что мне ты, Шура, вчера рассказал про нее — все эти садистские фокусы, ее влечение к причинению боли во время совершения полового…

— Ну да, по-твоему, все это свинство — суть порождение комплекса вины! — бесцеремонно перебил ее опер. — У тебя всегда все на этом комплексе построено, Наташка.

— Не все и не всегда, а в этом конкретном случае, думаю, я не ошибаюсь. Вину Зверева, несомненно, чувствовала. Только вот за что? Обратите внимание, какие образы являются ей во сне: слизь, муравьи — фобия чего-то отвратительного, гадкого. А само расчленение трупа? Что это?

Дикий бесчеловечный поступок. Отвратительный поступок — и по форме, и по содержанию. Если я права, то…

В ту ночь после дня рождения пережитый испуг стал своеобразным толчком для воспоминания во сне о другом испуге, вызванном неким постыдным, неприятным поступком, совершенным в молодости (учтите, это не убийство).

Нет, это что-то иное, плохое, о чем ей больно и тяжко помнить днем.

А теперь попытаемся разгадать, что же это был за поступок.

Мещерский ощутил, что скука и весь скептицизм его тоже вдруг внезапно улетучились. Ему снова стало интересно. Черт возьми! Эта женщина, даже если она и несет сущую чушь, делает это весьма изящно и последовательно.

Даже некая логика во всем этом у нее присутствует…

— Это, пожалуй, самая трудная часть нашего толкования, потому что ничто вроде бы не указывает нам верного пути в символике этого сновидения. Ничто, кроме… — Наталья Алексеевна указала на подчеркнутую в тексте строку. — Вот Зверева употребила слово «ванна» — ей приснилась старая, ржавая ванна. Именно туда во сне она укладывает труп-тело, желая избавиться от него. Буквально это, понятно: в ванне расчленять легче всего, удобно смывать кровь… Смывать жидкость жидкостью: кровь — водой.

Ванна, наполняемая водой… Ассоциация тут прямая — ванна-вода. И если отвлечься от диких и страшных обстоятельств, при которых во сне она встречается с этой самой «ванной-водой», то получается, что… Вот сейчас самое время обратиться к символике сновидений, используемой в начале века Фрейдом, и многими современными психоаналитиками. Символы, изображающие то или иное событие, часто очень условны, иногда просто парадоксальны.

Так, например, человек в целом во сне часто изображается домом. Дети — маленькими зверенышами, насекомыми.

Вода же или любой предмет, имеющий к ней отношение (например, ванна в нашем случае), изображает.., роды.

Фрейд пытался докопаться до основы основ этого символа. Но все его объяснения до сих пор оспариваются. Однако, если все-таки придерживаться его точки зрения, перед нами тождество: вода в сновидении означает не что иное, как рождение, роды.

Кравченко вдруг резко поднялся, потом снова сел.

И они с Сидоровым быстро переглянулись.

— Ты хочешь сказать, Наташка, что она… Зверева… по-твоему, она сделала аборт? — тихо (однако в голосе его слышалось одновременно и утверждение и удивление) спросил опер. — Расчленять тело… Ребенка же по кускам достают, если сроки прошли… Она сделала подпольный аборт, так, что ли? Убила ребенка?

В комнате наступила тишина. Даже Мещерский затаил дыхание, а потом… «детский дом, родильное отделение… отвозили деньги… Неужели?!»

— «И в то же самое мгновение я увидела: он смотрит на меня. И глаза его — мои глаза», — прочла Наталья Алексеевна. — Нет, Саша, ты не совсем прав. Я думаю, никакого аборта не было. Ребенок все же появился на свет.

* * *

После длительной и томительной паузы они все задвигались, зашумели, как публика в театре после объявления антракта.

«Если верить всем этим ее химерическим толкованиям, возможно, смысл сна в этом самом и заключается. Только вот беда — я все равно не верю, не могу себя заставить, — думал Мещерский. — И даже если бы и заставил и поверил, какое отношение все это имеет к нашему делу?»

— Погоди-погоди, Наташка, — Сидоров хмурился.

Было видно: что-то его очень даже насторожило в рассуждении Натальи Алексеевны. — Я окончательно запутался теперь. Изложи-ка своими словами попроще, что ты сама поняла из этого сна.

— Если попроще, то вот что, — докторша тяжко вздохнула. — В молодости Зверева должна была стать матерью.

Однако ни беременность, ни тем более появление на свет ребенка по какой-то причине ее не устраивали. Более того, рождение ребенка воспринималось как настоящая катастрофа. Зверева чувствовала в этом прямую для себя угрозу и всеми силами пыталась этого не допустить. Видимо, она все же обратилась к врачу, но аборт по какой-то причине ей не сделали. Тогда в течение какого-то времени до родов она находилась, а возможно, и скрывалась в каком-то месте — больнице, доме, где ей жилось несладко не только по причинам бытового характера, а — и это, пожалуй, главное — из-за терзавшего ее страха. В этом месте — доме — пол был покрыт домоткаными половиками. Это звучит фантастично, но мне кажется, что запомнилась ей эта деталь вот почему: роды проходили тайно, видимо, без всякой медицинской помощи. Возможно, она родила ребенка прямо на полу, на этих самых половиках. Ребенок родился живым. И потом какое-то время, возможно, несколько дней, находился с ней в этом доме. Потом же…

— Она от него окончательно избавилась? Все-таки убила? — допытывался Сидоров.

Наталья Алексеевна помолчала.

— Этого я, Саша, утверждать не могу, — тяжко вздохнула она. — Приснившийся ей кошмар представляет собой отголосок исполненного полузабытого желания — желания избавиться от ребенка, тела в ее понимании. То, что Зверева воспринимает ребенка как мертвеца, пожалуй, может считаться подтверждением того, что она убила его сразу после родов. Давний испуг, пережитый при тех обстоятельствах, испуг, вновь напомнивший о себе этим кошмаром, тоже вроде бы свидетельствует о том, что убийство, возможно, было, но… Но категорически утверждать ничего нельзя. Сны же лишены логики. Этот сон говорит о том, что ребенок родился, и только.

— А как же вы связываете это событие (если оно только действительно имело место в жизни Марины Ивановны), — Мещерский не смог удержаться от вежливого сарказма, — с ее странными наклонностями? С ее.., извращенностью? Вы же сказали: это вроде бы связано и… — тут он покраснел и горько упрекнул себя за несдержанность: получалось, что он первый из всех уже начал распространять о покойной дурные сплетни.

— Садизм, мазохизм, причинение боли, унижение страсти, культ Черного Эрота — сейчас столько обо всем этом написано. — Наталья Алексеевна устало откинулась на подушки. — Тайна тождества жестокости и нежности, боли и сладострастия, естественной вражды полов — все это проблемы, термины, символы, а за ними…

Итак, что же мне ответить вам? Как связаны предполагаемые тайные роды и последующие отклонения? Мне представляется эта связь вот в чем: в юности со Зверевой поступили подло и несправедливо. Быть может, зло ей сделал ее первый мужчина, ее первая любовь. Когда она сообщила, что ждет от него ребенка, молодец скорей всего бросил ее, предоставил разбираться со всем самой. А она, наверное, надеялась если не на замужество, то хотя бы на его понимание, участие. И вот этого предательства она ему не простила, а заодно перенесла свою горечь, свою мстительность и на всех остальных молодых мужчин. Пережитое унижение, обида, стыд не озлобили ее — нет, но заставили ощутить внутри себя ранее незнакомую (а вернее, дремавшую в ней, а теперь разбуженную) потребность «наказать партнера» только за то, что он — мужчина, потенциальный продолжатель рода, будущий отец. Из потребности впоследствии возник целый особый ритуал — отдаваясь мужчине, она одновременно наказывала его — отсюда удары, .побои, истязания. Поначалу она воспринимала все это как игру дурного тона, но с каждым новым разом игра приходилась ей все больше по вкусу. И скоро уже стала необходимой. И во всем этом ритуале присутствовала ее особая любовь к партнеру. Чем сильнее она любила молодого человека, тем жестче с ним обходилась.

Мещерский вспомнил сине-багровые полосы на спине Шипова-младшего.

— Но это же парадокс. Это противно логике, — сказал он тихо. — Как же такое может быть?

— Не знаю как, но может, и это весьма характерно для лиц, имеющих ярко выраженные садистские наклонности. — Наталья Алексеевна хмурилась. — Я как-то читала отчет о проведении судебно-психиатрической экспертизы Сергею Головкину — Удаву, этого знаменитого маньяка потом расстреляли. Настоящее чудовище. Он убивал детей, мальчиков… Так вот, он этот самый парадокс в беседе с психиатрами высказывал прямо: «Чем больше я любил мальчика, чем больше он мне нравился, тем сильнее я желал манипулировать с его телом, терзать его». Умом понять это нельзя, Сергей, почувствовать — можно. Но не дай нам бог этого никогда!

— А мужья Зверевой, ее любовники? Андрей Шипов?

Корсаков? — не унимался Мещерский. — Они-то как же?

Они, значит, такие же, как она?

— Я их не видела, Сергей. Сны свои они мне тоже не рассказывали. А поэтому об этих молодых людях ничего конкретного сказать не могу. Вы гораздо лучше их себе представляете. Для меня же они просто фамилии, бестелесные образы. Но, несомненно, нечто общее между ними и Зверевой было, нечто, что влекло их к ней, ее — к ним.

Жиль Делез, например, говорил о «внутренней встрече инстинктов и влечений», без которых просто невозможны такие отношения между сексуальными партнерами. Возникает, конечно, вопрос о степени искренности этих влечений со стороны молодых людей. Не были ли они простым притворством, желанием угодить этой женщине ради ее денег, ради того, чтобы она зарегистрировала брак. Возможен и такой вариант. Кто-то из них поначалу притворялся, а потом втянулся — причем и сам не заметил как.

Черный Эрот силен. Короче, все возможно. А подробности надо спрашивать у них. Повторяю: вы знаете этих людей лучше, чем я. Вам и карты в руки. Судите о них сами.

Они уезжали из «Гнезда кукушки» снова втроем и в полном молчании. Каждый думал о том, что услышал, и как оказалось впоследствии, мысли их во многом совпадали.

По дороге Сидоров решил заехать в отдел.

— Обождите минут десять, — распорядился он. — Мне звонок надо один выдать, насчет…

— Если будешь звонить в Москву, пусть они уточнят сегодня же: как сложилась судьба того детского дома, — сказал Кравченко. — И все-таки, кому же Майя Тихоновна отвозила деньги в тот дачный поселок? Знаешь, Шура, нам самим, наверное, придется домой махнуть и узнавать это уже через…

— Так вас помощник прокурора и выпустил! — хмыкнул Сидоров. — Держи карман шире. Нет, братцы, все вы у Пастухова под колпаком. И думать не смейте втихаря отсюда смываться. Вчера вечером он все начальство убеждал, что дело это будет раскрыто в ближайшие дни — дескать, все уже для него ясно-понятно. Только вот кому лавры по раскрытию достанутся — не уточнил.

«А ты, Шурик, воображаешь, что все лавры одному тебе достанутся, — ядовито подумал Мещерский, глядя вслед поспешавшему к отделу оперу. — Чужими руками да жар загребать, нашими с Вадькой руками… Жулик несчастный! Впрочем, в домашней обстановке этот фрукт гораздо симпатичнее смотрится, чем в своем милицейском официозе. С Натальей-то этой у них роман… Она на него влияет благотворно. При ней у него даже рожа не такая самодовольная. Да, женщина хорошая — умница, нежная, правильная женщина. С такой даже этому разгильдяю придется измениться к лучшему. А если еще и ребенок появится… Ребенок…» Он неотрывно смотрел на серый растрескавшийся асфальт за стеклом «Жигулей», покрывавший площадку-плац перед облупленным зданием ОВД.

Сквозь щели в асфальте кое-где пробивались пучки травы.

Осень словно и не коснулась их своим дыханием — травинки были зелены и свежи и подрагивали на ветру.

Глава 38

ДОМОТКАНЫЕ ПОЛОВИКИ

А в доме над озером их ожидали важные новости — помощник прокурора Пастухов привез постановление о заключении под стражу Петра Новлянского (как позже оказалось, подписанное областным прокурором после долгих дебатов на совещании у куратора из Генеральной прокуратуры).

Об аресте Пита Кравченко, Сидорову и Мещерскому сообщила Александра Порфирьевна. Как гигантская бабочка в парусящей на ветру, точно крылья, черной вязаной шали, подлетела она к машине и запричитала, заплакала:

— Петеньку, Петеньку забирают, да сделайте же что-нибудь, ради бога, да помогите же, да разве это он?! Я же его мальчишечкой еще маленьким.., он всегда такой добрый, такой ласковый был… Он же ни в чем не виноват! Не отнимайте у меня еще и его! — И столько муки слышалось в ее дребезжащем голосе, что Мещерскому стало до боли жаль эту тихую хлебосольную старуху. «Петька с Алиской выросли на ее руках, они ей во внуки годятся, да они и есть ее внуки — столько лет вместе…»

Сидоров удалился на северную террасу для конфиденциального разговора с прокуратурой (Пастухов явился на дачу в сопровождении трех оперативников и был настроен чрезвычайно решительно). На этот раз он сумел настоять на своем:

— Они все не признаются сначала, — бросил он оперу напоследок. — Вы, Александр Иванович, лучше моего это знаете. Мы не имеем права бездействовать. Сегодня утром снова звонили из Москвы. Они требуют разъяснений, позитивных результатов, реальной отработки выдвинутых нами версий.

Сам Новлянский отнесся к задержанию внешне спокойно. Громко заявил ледяным тоном, что настаивает на приглашении своего адвоката.

— Свяжись с Анатолием Павловичем, пусть выезжает сюда немедленно, — приказал он Файрузу, Мещерский поинтересовался впоследствии, кого Пит имел в виду, — секретарь назвал фамилию адвоката. Она постоянно мелькала в телевизионных сообщениях, когда речь шла о громких процессах. Как защитник, Анатолий Павлович стоил очень дорого, и Мещерского удивила та легкость, с которой Пит приказал этому светилу адвокатуры «выезжать немедленно». «Чересчур уж быстро ты почувствовал себя наследником, Петя, — подумалось ему. — Чужими деньгами распоряжаться легко».

— Я смогу принять участие в ее похоронах? — осведомился Пит у Пастухова.

— Возможно, но.., мы позже это с вами обсудим, — помощник прокурора немного даже стушевался. — Ведь Марину Ивановну наверняка будут хоронить в Москве.., распоряжение правительства, да…

— Агахан, помни: они будут настаивать на Новодевичьем — не соглашайся. Марина всегда хотела, чтобы ее похоронили на Донском, там, где лежат ее родители, — на прощание распорядился Пит, когда оперативники уже вели его к забрызганному грязью «уазику».

— Петя, ты.., ты ради бога не беспокойся — я за всем прослежу! Все возьму на себя! — хрипло крикнул Зверев. — Ты.., ты сам скоро вернешься — это все не правда, ты слышишь? Мы верим — это все не правда. Мы верим — так и знай!

Он и Алиса стояли на ступеньках рядом.

«Семья, — Мещерский смотрел на эту парочку. — Уже ничего нельзя поделать, а они все еще пытаются склеить ее осколки. Хотя бы для того, чтобы уверить чужих: ее семья вне подозрений».

— А я думал, вас тоже арестовали, — к Мещерскому подошел Корсаков. В руках его была бутылка коньяка. — Вас же утром увезли, теперь, значит, отпустили… Ну, да все равно. Они все равно передушат нас всех тут как крыс.

Вы по-прежнему, Сережа, не собираетесь отсюда делать ноги?

— Тогда у них действительно появится прямой повод к нашему задержанию, — нехотя ответил Мещерский. — Пресечение попытки сокрытия от следствия.

— А Петьку что же они, по кривому поводу забрали?

Прямой повод.., скажете тоже.

— По их логике, он виновен даже в том, что смерть Марины Ивановны принесла ему максимальную выгоду.

— Он любил ее, — Корсаков поискал глазами стакан (они стояли уже на пороге кухни), не нашел и пить из горла не стал. — Все дело-то в том, что Петька любил ее как родную мать. А у нее совершенно отсутствовал материнский инстинкт — она сама мне как-то в постели призналась. У больших артистов так бывает: талант высасывает из души все до донышка. Они становятся скупыми на простые человеческие чувства. Да вы и сами, наверное, это заметили в ней.

Мещерский пожал плечами. Когда бывший любовник уже исчез где-то в недрах дома, он перешел в столовую и сел за стол. Появились Кравченко и Сидоров, потолкались в дверях и ушли в сад, все о чем-то тихо толковали, судили-рядили, вспоминая сказанное Натальей Алексеевной, но по их убитому виду было ясно, что все их домыслы и догадки повисают в пустоте неопределенности и недоверия.

— И спросить-то теперь не у кого! — донеслось до Мещерского. — Тихоновна могла бы рассказать, а теперь…

Надо искать тех, кто знал Звереву достаточно близко, но только со стороны, не из семьи. Только где ж такого всезнайку теперь найдешь!

В своей тупо-отрешенной задумчивости Мещерский провел больше часа. Затем покинул столовую и направился в музыкальный зал — долго разглядывал там фотографии Зверевой. Некоторые даже снимал со стен, подносил к окну, к свету. Над одним фото — Зверева была там молодой, в костюме Оберона из «Сна в летнюю ночь» — он даже как-то странно колдовал: то закрывал ладонью половину ее лица, то вновь открывал, затем ставил фотографию так, чтобы на нее падал свет под разными углами. Наконец он вернул фото на место — его что-то отвлекло: какой-то шум, доносившийся сверху.

Мещерский быстро взбежал по лестнице. Шум слышался все сильнее: обрывки музыки — военные марши, рев толпы, грохот. Он распахнул дверь в комнату Шипова и…

Егор сидел на полу перед включенным на полную громкость телевизором. На экране шла видеозапись старой военной хроники: Бенито Муссолини выступал с балкона дворца на пьяцца Венеция в Риме. Шипов смотрел на дуче, когда вошел Мещерский — даже и ухом не повел.

— Что он говорит, Егор? — поинтересовался Мещерский — из уст Муссолини выскакивали резкие рубленые фразы, как щепки из-под топора дровосека. Это был совсем иной итальянский, не тот певучий и сладкозвучный, на котором Зверева пела свои арии.

Шипов медленно обернулся, смерил непрошеного гостя взглядом. И в эту минуту он тоже показался Мещерскому совершенно иным — не тем побитым растерянным юнцом. Нет, теперь он словно состарился лет на десять, и в его взгляде уже не было ни растерянности, ни желания, ни страха — ничего. Только исступление и пустота.

— Он говорит, что каждый может стать богом. Для этого надо только хотеть и верить. И принимать нужную форму.

— Лгать, что ли? Притворяться? — Мещерский поморщился: его тоже теперь тянуло к экрану. А там Муссолини в окружении чернорубашечников поднимался по ступеням летней виллы. Рядом с ним шла тоненькая юная женщина — невзрачная и изящная, как старинная кукла.

— Кларетта Петтачи, — Шипов облизнул сухие губы. — Смотри, смотри, какие они.

И Мещерский смотрел и на этого стареющего грузного мужчину на экране, на его волосатые руки, бритую голову, бульдожью челюсть, и на его юную любовницу — полуженщину-полуподростка, на эту чудовищную разницу в возрасте, которая их разделяла, на беснующуюся от восторга толпу, оттесненную от ступенек солдатами, на вскинутые вверх в приветствии римских цезарей руки и на этого застывшего на полу парня, исступленно впитывавшего в себя все это, и внезапно…

"Да он же искал своего кумира в ней! — осенила его догадка. — Человек, захотевший стать богом… Для него все отражалось как в кривом зеркале — вот это самое и отражалось… Господи, да это и не чувства, не влечение, не страсть, это же просто самообман. Такое же извращение…

Он искал в Зверевой…"

— Егор, ты слышишь меня? Выключи! — крикнул он. — Выключи немедленно!

Шипов не двинулся. Мещерский дотянулся до пульта и выключил запись: экран погас.

— Она умерла, Егор! Убита! Убит твой брат, еще один человек погиб, а ты… Неужели ты думаешь, что вот так люди становятся богами? Неужели ты вообразил, что это происходит вот так?

— Уйди отсюда, — Шипов вдруг согнулся и лег лицом вниз на ковер. Спина его выгнулась горбом, ощетинившись буграми накачанных мышц точно броней. — Если бы вы знали.., если бы вы только знали, как вы мне осточертели все. Дерьмо… Дерьмо!

— Они все слишком долго жили в Италии. — А вот эту фразу, сказанную нарочито громко Зверевым, Мещерский услыхал, уже спускаясь вниз. В музыкальном зале у окна на диване сидел Сидоров. А брат певицы и Кравченко стояли в дверях.

Кому конкретно адресовалась эта фраза, Мещерский доискиваться не стал. Он тоже прошел в зал (Кравченко посторонился, чтобы дать ему дорогу).

— Если это сделал Петр — это ужасно. Но если вы ошиблись, — Зверев повысил голос, обернув к оперу бледное, небритое и почему-то ужасно похорошевшее от скорби лицо свое — великолепную маску трагического героя, — это ужаснее во сто крат. И для вас, и для нас, для нашей семьи. Это ведь такое пятно. Несмываемое! Насколько я понял, у вас же нет доказательств. Никаких! Вы забрали его только потому, что он — наследник.

— Совершенно верно, — Сидоров мрачно смотрел на свои ногти. — Еще несколько дней назад мы, не зная об усыновлении, считали наследником вас, Григорий Иванович. Но… — тут он выдержал коварную паузу. — Не беспокойтесь. У вас еще есть великолепный шанс оказаться в том же самом месте, где и ваш племянник. Вместе с ним — или вместо него, если он, как вы убеждены, ни в чем таком не повинен.

— Вы угрожаете мне? — Зверев прищурился.

— Нет, я вас всего лишь информирую о ходе следствия.

Чтобы вы не слишком забывали о той хреновой ситуации, в которой очутились.

— Нам надо что-то решать с похоронами! — резко заявил Зверев после вынужденной паузы. — У нас трое близких до сих пор не преданы земле!

— Решите-решите, — Сидоров нехотя кивнул. — Не наша вина, что ваши покойники плодятся чересчур уж по-стахановски.

— Но и не моя тоже, — тихо и многозначительно парировал Зверев.

Опер скользнул взглядом по собеседнику.

— Я уж и не знаю, кому верить в этом доме, — сказал он, и это получилось у него не слишком лживо. — Ну просто не знаю.

Зверев шагнул к дивану, не сел — а рухнул, закрыл лицо рукой.

— Григорий Иванович, прошу вас, ответьте, — Кравченко решил продолжить оборванную нить беседы, сел рядом и положил дубляжнику руку на плечо, — только честно ответьте: у Марины Ивановны действительно не было собственных детей?

Зверев взглянул на него с неподдельным удивлением.

— Я не понимаю, Вадим, что вы хотите сказать?

— Я спрашиваю: кроме Петра и Алисы, в этой семье были еще какие-нибудь дети, может быть.., очень давно?

— То есть как? — снова не понял Зверев. — Как это были? Откуда?

— Ну, она сама рожала ребенка? Матерью становилась? — Кравченко чувствовал, что мелет чушь, неверно ставя вопросы, но именно так нелепо ему и хотелось их поставить.

— Да от кого?! — Зверев даже привстал.

Кравченко несколько секунд смотрел ему в глаза:

«Брат и сестра.., красивый мужик.., и она без комплексов… все позволено… Он навещал ее… Они были близки… Файруз ведь намекнул: „происходит что-то чудовищное“… Если это была их связь, кровосмешение, инцест, то…»

— Значит, ваша сестра Марина Ивановна была бездетна. — Он опустил глаза, сейчас ему было трудно встречаться взглядом с ее братом, который, быть может…

— Марина никогда не хотела детей. У нее на это времени не хватало, да и душевных сил тоже. Она всю жизнь работала как ломовая лошадь. — Зверев, видимо, так и не понял собеседника. — Я вот сейчас о ней сообщение по радио слушал — говорят: «Она была гений, великий талант». А кто-нибудь подумал, как ей досталось все это?

Все — известность, величие, поклонение, этот вот дом, эти тряпки. — Он вдруг резко сдернул с кресла гобеленовую подушку и швырнул ее на пол. — Сколько сил, сколько здоровья на все это ушло. Лучшие годы жизни! Молодость!

Мальчишкой помню, как Марина в первый раз готовилась поступать в консерваторию. После окончания школы два года корпела в библиотеке — чтобы трудовой стаж шел, а по вечерам по преподавателям моталась. В Клуб железнодорожников на Каланчевку в вокальный класс — каждый вечер, в любую погоду. А это ведь через всю Москву на трамвае трястись приходилось. Как она после всех этих мытарств провалилась на своем первом туре, как мать ее чуть ли не из петли вытащила, а потом…

— Она для вступительных экзаменов партию Кармен выбрала? Мне Александра Порфирьевна рассказывала, — это вставил Мещерский. Он теперь снова не отрываясь смотрел на один из снимков на стене — все тот же, где Зверева была в мужском костюме Оберона. — И с тех пор она Кармен никогда не пела?

— Никогда. Эта опера всегда ассоциировалась у нее с несчастьем, провалом.

— А когда, простите, она в первый раз поступала в консерваторию? В каком году?

— В шестьдесят пятом. Летом. Я хорошо тот год помню — у нас в квартире был настоящий сумасшедший дом.

Перед этим с мамой был сердечный припадок, Марине тоже все нездоровилось — у нее что-то вроде кишечного расстройства было, тошнило ее постоянно, а экзамены в консерваторию на носу, хочешь не хочешь — иди. Я в восьмом классе тогда учился, с переэкзаменовкой закончил, в лагерь меня на лето и не отправили — поэтому все на моих глазах происходило. Марина провалилась на первом же туре. Господи, это был ливень слез — Ниагара. Потом они с мамой сразу же уехали на дачу и прожили там до конца ноября.

— А почему так долго? — Мещерский оторвал взгляд от портрета.

— До сих пор не знаю. Отец тогда объяснял — Марине надо готовиться к новым экзаменам, ну чтобы на следующий год поступить. Но там, на даче, ведь ни учителей, ни пианино не было…

— А вы сестру в эти месяцы навещали?

— Нет. Отец достал мне горящую путевку в детский пансионат в Анапе, и я там до самого первого сентября пробыл. А потом, уже осенью, мы тоже на дачу с ним не ездили, он говорил, не стоит Марине мешать. Дескать, дома мы ее отвлекали от занятий, вот она и провалилась, Я ведь потом на даче в Малаховке появился только года через два, уже когда в институт готовился, а так родители меня на все лето к родственникам в Краснодар отправляли. А когда я на первом курсе учился, отец дачу продал.

— Почему? — в голосе Мещерского было что-то такое, отчего и Сидоров, и Кравченко невольно насторожились.

— Ну, родители говорили: деньги нужны. Я особо не вдавался в подробности. Хотя дачку жаль было. Уютная.

— Дача-то у вас в Малаховке была, вы говорили? — уточнил Кравченко. — Помню-помню… А ваша сестра бывала потом там?

— Нет, ни разу. На следующий год она благополучно поступила в консерваторию. Сами понимаете — не до этого стало, новые интересы, знакомые появились сразу. Ну, потом отец продал и…

— Малаховка — это ж рукой подать от Москвы, возле самых Люберец, кажется? — Мещерский встал. — Старые дачные места. Там ведь и соседний поселок неподалеку — Красково?

— Да, — Зверев смотрел на них, все трое были странно напряжены. — А что.., что собственно.., к чему это все?

— Григорий Иванович, а на вашей даче в Малаховке были домотканые половики! — тихо спросил Мещерский.

— Не помню. Кажется.., кажется, были. Ну да, в большой комнате перед печкой. Нам их наша домработница привезла из деревни в подарок — серые такие с каймой, там еще петухи были крестом вытканы. А что? Откуда это вам известно? — Зверев вздрогнул.

— Приснилось, Григорий Иванович, — Мещерский снова кинул взгляд на оперного Оберона. — А вам часто снятся сны о прошлом?

— Никогда не снятся, — голос Зверева дрогнул. — А что?

— Пока еще не знаю.., что-то… Вот этот портрет вам никого не напоминает?

— Какой?

— Вот этот фотоснимок — второй, если считать от Фиделя Кастро.

— Это же Марина. На ней только парик…

— А сколько ей лет, как вы думаете?

— Не думаю, а знаю — после окончания консерватории в семьдесят первом ее сразу же приняли в Большой театр, и на следующий сезон она с труппой поехала на гастроли в Лондон. Это был ее первый выезд за границу. Ей было двадцать восемь лет. С этого вот спектакля в «Ковент-Гардене» все и началось, весь ее зарубежный триумф.

А что? — Зверев уже в который раз повторил свой тревожный вопрос.

— Да ничего. Мне показалось, — вздохнул Мещерский. — Это, видно, от усталости. Так, мираж…

— У нас какой-то странный разговор получился. — Зверев переводил взгляд с их взволнованных лиц на фотографии на стене, на брошенную на ковер подушку, на солнечные лучи — зыбкие и по-осеннему скупые, льющиеся через незашторенное окно. — Я так и не понял: о чем вы меня спрашивали?

Сидоров подошел к нему, помедлил секунду, потом положил ему на плечо руку.

— В горле что-то пересохло, — сказал он мягко. — Не откажите в любезности — как нынешний хозяин этого дома — организуйте чайку.

— Сейчас скажу Агахану. — Зверев догадался, что его выставляют за дверь. — Кстати, он звонил в Москву адвокату. Надеюсь, вы не будете возражать против того, чтобы…

— Нанимайте кого хотите, Григорий Иванович, — устало улыбнулся Сидоров. — Все равно это мало что изменит.

Глава 39

ЦАРЬ ЭДИП

— Ты хочешь сказать, что… — едва только Зверев вышел, Кравченко круто обернулся к Мещерскому.

— Что ребенок появился на свет в том дачном доме осенью шестьдесят пятого года, — Мещерский закрыл глаза. — Я, ребята, никогда не верил ни в сны, ни в их толкование, ни в чох, ни в лай, ни в вороний грай… Ни во Фрейда, ни даже в бабкино гадание на кофейной гуще… Но по всему выходит, что сон в руку. Неверие-то, оказывается, еще не признак ума.

Что это был за роман, с кем и как именно наша Марина Ивановна повстречала отца своего будущего ребенка, наверное, нам с вами уже не скажет никто. Но это произошло в тот год, когда она «бегала по преподавателям», готовясь к поступлению в консерваторию. Она забеременела, но, видимо, поняла это уже слишком поздно. Сказала в конце концов матери — с той сразу случился сердечный припадок с расстройства, и они потом лихорадочно стали искать способ избавиться от ребенка. Однако для аборта, наверное, Наталья Алексеевна права, прошли уже все сроки. Зверева плохо себя чувствовала. Брат говорит, ее тошнило — это не что иное, как интоксикация организма, следствие беременности. Потому-то она и не выдержала и провалилась. «Кармен» тут совершенно ни при чем, но с тех пор эта оперная партия навечно соединилась в ее восприятии с тем кошмаром, который ей довелось пережить тогда.

Видно, парень ее бросил, о браке и речи не шло, она просто, как это говорится у девчонок, «подзалетела по глупости». Мать решила уберечь ее от позора и от дальнейшей участи матери-одиночки. Вот почему родители, старательно скрыв все от младшего сына, фактически спрятали дочь на даче в Малаховке. Чтобы никто из их московских знакомых, ее подруг и друзей даже не заподозрил, что у Марины от внебрачной связи будет ребенок. А он родился, я так предполагаю, где-то в конце октября или в ноябре. И Наталья Алексеевна опять-таки права, говоря, что роды проходили тайно, без врачебной помощи. Присутствовала только мать Зверевой. А потом… — Мещерский помолчал. — Они обе вернулись в Москву. Марина Ивановна стала готовиться к новому поступлению, петь свои вокализы, тренировать голос и постаралась все происшедшее с нею напрочь вычеркнуть из памяти. Как дурной сон. Как будто бы ничего и не было.

— А ребенок? — спросил Кравченко, хотя он уже догадывался, как именно ответит ему его приятель.

— От ребенка просто отказались. Сдали в детский дом.

Или, может, в интернат — что там в шестьдесят пятом было в Красково — надо уточнить. — Мещерский говорил все это каким-то тусклым безжизненным голосом. — Хотя, наверное, вряд ли теперь что узнаешь.., столько лет прошло.

Все уже умерли, состарились. Остались только сны — ночные кошмары — да… — Он вздохнул:

— Наверное, мы так никогда и не узнаем, кто родился: мальчик или девочка.

Если ребенок выжил, он наш ровесник, ребята. Сейчас ему было бы тридцать с небольшим.

Сидоров поднялся.

— Ну почему же, кое-что узнать всегда можно. Надо только приложить старание, докопаться до нужных людей, найти каналы. Вот что, братцы, пожалуй… Эх, ешкин корень, теперь новых объяснений с прокуратурой не минуешь! Но.., но, может, это даже и лучше.., лучше, что дело-то на контроле у самого в министерстве. Быстрей с информацией оборачиваться будут… В общем, я сейчас двину в прокуратуру, потолкуем с Пастуховым, он, хоть я на него и бочку качу порой, мужик-то толковый. Потом от его имени надо кой-куда факсы сбросить по-быстрому, ну чтобы все уточнили и… Так, а вы, — он оглядел музыкальный зал так, словно видел его впервые, — вы пока сидите тихо. И не суйтесь больше ни во что. Хотя я до сих пор не понимаю, какое отношение все это имеет к нашим делам, но… Информацию, ежели какая и поступит дельная, разжуем что твой «Стиморол».

— Серега, а что ты на это фото так странно смотришь? — Кравченко указал на портрет Оберона.

— Не знаю. Накрашена она здесь странно. Что-то знакомое… Ты ничего не видишь?

Кравченко подошел к стене.

— Нет. Зверева в парике. Прическа другая и моложе она здесь, Зверев же сказал.

— Да, молодая. Относительно. А знаешь, Вадя, я уже стал забывать ее лицо. Сутки всего прошли, а какая она была, я уже помню смутно, — Мещерский смотрел на снимки. — Остаются только эти вот фото.

Сидоров отбыл в прокуратуру, и время снова потянулось медленно и тоскливо. После ареста Новлянского никто в доме толком не знал, что же теперь делать: верить ли в то, что убийца наконец задержан, и вздохнуть с облегчением, или не верить, продолжая подозревать всех и вся.

На лицах домочадцев читалась растерянность, усталость, тревога и надежда. Все как-то бесцельно слонялись по дому — вроде копошились понемножку. Корсаков, например, успевший уже основательно приложиться к бутылке, теперь пил на кухне горячий чай с малиновым вареньем — тот самый, который заказывал себе Сидоров.

Файруз, окончив долгие переговоры с адвокатами, оставил в покое телефон и занялся тем, что начал старательно и неторопливо растапливать камин в зале. Затем включил и отопление на полную мощность — в доме становилось прохладно.

Александра Порфирьевна, сгорбившись и почти совершенно скрывшись в клубах сизого дыма (ее самокрутка чадила беспрестанно, а в пепельнице скучала уже целая горка окурков), перебирала к обеду рис.

Кравченко отправился к озеру. Так он сказал Мещерскому, но по глазам его было видно, что направляется-то он совершенно в иное место. (Как оказалось впоследствии, когда произошло ЭТО, Мещерский нашел приятеля там, где и предполагал, — возле колодца. Словно Кравченко неотвратимо привлекало к себе место, политое кровью Сопрано.) А Мещерский не делал ничего — ни полезного, ни бесполезного. Ему все казалось: то важное из жизни Марины Ивановны, что только что стало им понятно, требует какого-то особенного осмысления. И он уединился на террасе, чтобы хорошенько обдумать осенившую его догадку. Но вместо этого, вопреки своей воле, стал вдруг вспоминать о том, как они с Кравченко приехали в этот дом, как она впервые встретила их — и на ней был розовый свитер и тот шарфик, будущий символ неизвестно какой демонстрации, по убеждению Кравченко. Как они говорили с Мариной Ивановной о музыке, о том, что классика рассказывает вещи, которые упрямо скрываешь даже от самого себя…

"И правда ведь оказалась — музыка Бизе столько всего напоминала Зверевой, что она просто ее избегала, не пела Кармен. Не пела… — размышлял Мещерский. — Интересно, а вот они с Андреем мечтали поставить «Дафну» Рихарда Штрауса. О чем же им обоим рассказывала эта вот музыка? Корсаков, помнится, говорил что-то об античном сюжете… Кончится все это, вернемся с Вадькой в Москву — обязательно пойду с Катей в Большой. Все равно на что — может, на Верди, может, на этого вот Штрауса Рихарда, о котором я ничегошеньки не знаю. Да, жаль, серость, бескультурье… А он ведь мне всегда теперь будет напоминать о том, что здесь с нами было… И жаль, что их семейный проект — Зверева и Шипов в Камерном театре, — накрылся. Корсаков так сожалел об этой «Дафне», говорил, что все надежды теперь возлагает на «Царя Эдипа».

Если эту оперу Штрауса там поставят — обязательно достану билеты и тоже обязательно пойдем на нее с Катей.

Потом видеозапись куплю. Будем слушать вечерами и вспоминать. Вспоминать все это…"

В дверях неслышно появилась Алиса. Мещерский смотрел на нее, и мысли его потекли уже в совершенно иное русло:

«Она совсем не похожа на Марину. Но ведь так и должно быть: она же не ее дочь…»

— Не беспокойтесь, если Петр не виноват, его скоро отпустят, — сказал он мягко. Надо же было что-то сказать — молчание становилось тягостным.

— Я и не беспокоюсь, — Алиса подошла к окну. Ее хрупкая фигурка, казалось, принадлежала кукле-марионетке: дерни за ниточки — и ручки-прутики задвигаются, белобрысая головка-шарик завертится на тощей шейке.

— Не беспокоюсь совершенно, — повторила Алиса. — Было бы странно, если бы они его не отпустили, как только…

— Как только? — Мещерский удивленно приподнял брови.

— Как только Петька расскажет им про нее и этого щенка с татуировкой.

— Про Егора?

— Про брата-кастрата.

— Почему вы так ненавидите Шиповых? — Мещерский помнил, как долго они с Кравченко обсуждали это самое «почему», а теперь ему хотелось услышать ее собственное объяснение.

Но Алиса не собиралась пускаться в откровения.

— Ненавижу — скажете тоже! Много чести: один — слизняк, второй — просто скот. Все вместе — быдло, как скажет Пит. Разве это можно ненавидеть?

— Ваш брат это самое как раз, по его словам, и ненавидит. Сам признавался.

— Дурак.

— Дурак, потому что ненавидит, или, дурак, потому что признавался?

Она смерила Мещерского взглядом и ответила:

— Дурак, потому что дурак.

— А вот мне, например, кажется, что ваш брат, Алиса Станиславовна, никогда не расскажет им про Егора и Звереву. Он и других умолял, чтобы молчали, неужели он сам решится на…

— Он дурак, потому что идеалист. — Алиса извлекла из кармана пачку сигарет и щелкнула зажигалкой. — Для Петьки свет клином сошелся на том, «что скажут» о НЕЙ, о нем и всей нашей семейке. Он все думает, что грязь будут лить, только если к этому подать повод. Идеалист несчастный! Я ему сорок раз говорила: для грязи поводов не нужно.

Будь хоть святым — всегда найдутся те, кто выльет на тебя ведро помоев просто так, ради развлечения, от скуки… Вы говорите, он не скажет про нее и Шилова? Ничего. Посидит там среди урок и вшей денька два — и скажет. Вши — они лучше всяких советчиков убеждают. Идеализм этот тухлый, неуместный так и надо лечить — вшами, вшами, парашей! — Она затянулась дымом, кашлянула. — Он должен сказать про нее сам. Выбить из себя всю эту дурь. Ну а если все-таки будет упрямиться, тогда.., тогда скажу я.

— А мне кажется, ваш брат старается уберечь имя Марины Ивановны от сплетен не только по причине своего идеализма, — усмехнулся Мещерский. — Может, дело-то все не в идеализме, а напротив, в грубом таком материализме, а? Процесс-то о наследстве длился долго, и выигрыш дался тяжело. А сейчас, видимо, новый на подходе.

И если на имя Марины Ивановны бросят хоть малейшую тень, вашим оппонентам будет легче оспорить и ее права, и права ее прямого наследника — то есть вашего, Алиса, брата.

— Вы плохо знаете законы, Сергей, — Алиса тоже усмехнулась жестко и недобро. — Вернее, совершенно их не знаете. Вся эта чушь насчет морального облика не будет иметь в суде никакого значения.

— А что будет иметь?

— Деньги, — Алиса выпустила кольцо дыма. — Разве вам не ясно, что во времена, в которые мы с вами живем, все делается только за деньги и ради денег?

— Не все. Вы сами себе сейчас противоречите. Если, по-вашему, все убийства совершил не кто иной, как Шипов-младший, то он убивал не ради денег, а ради…

— Он — животное. Скотина, я же сказала. У него одни инстинкты. И все ниже пояса.

От дыма ее сигареты было уже нечем дышать. Он поднялся и распахнул окно. С озера потянуло холодом.

— Думаю, скоро все кончится, — сказал он. — И нам наконец-то разрешат уехать. А я вот сидел и мечтал сейчас: когда вернусь в Москву, обязательно пойду в оперу.

Алиса только хмыкнула.

— Куплю билеты — разорюсь на самые дорогие — в партер или в ложу. Буду слушать певцов, смотреть на сцену, на оркестр. Музыка там, дуэты, квартеты… В Большой пойду, в Камерный, в «Геликон»… Может, кто-то все-таки поставит эту вашу штраусовскую «Дафну» — очень бы хотелось послушать. Любопытно мне — что это такое? И его «Царя Эдипа» тоже…

— У Рихарда Штрауса никогда не было такой оперы, Сергей.

Он обернулся. Вздрогнул.

— Что?

— Вы спутали. У Рихарда Штрауса никогда не было оперы «Царь Эдип». — Алиса раздавила окурок в пепельнице. — И вообще среди античных сюжетов этот композитор обычно предпочитал оригинальные. Его никогда бы не. привлекла такая избито-тривиальная слюняво не правдоподобная история о том, что какой-то глупец убил собственную мать только потому, что спал с ней.

Мещерский замер.

Нет, это не было вспышкой, озарением. Слишком уж часто за эти дни что-то «вспыхивало, озаряя», а затем гасло, так и не став разгадкой… И это не стало последним звеном в цепи, когда все составляющие головоломки вдруг внезапно, словно по мановению волшебной палочки, укладываются на свои места и…

Нет, как раз вот это Мещерский воспринял с каким-то мучительным изумлением. Ему словно что-то закупорило легкие, и он ощутил, что еще мгновение — и он задохнется, потому что в комнате, где веял колкий прохладный ветерок, порожденный водами студеного озера, было совершенно нечем дышать.

— Извините… Извините, Алиса… Я должен побыть один. — Он не узнал своего голоса.

— Что? — Она нахмурилась.

— Пожалуйста.., идите к себе. Идите же! Я должен побыть один. И уберите отсюда сигарету.

Она уставилась на него и внезапно увидела на его лице нечто такое, отчего, вскочив, испуганно попятилась к двери.

— Ухожу-ухожу. Не буду вам мешать.

Когда ее быстрые шаги уже затихли на лестнице, Мещерский все сидел на том же самом диване, смотрел все на то же озеро за окном и слушал доносившийся откуда-то (из солнечного воздуха? Из шумящей на ветру багряной листвы? Из соснового бора на том берегу? Или, быть может, снизу, из гостиной, где на ковре перед телевизором все еще портили интерьер заскорузлые пятна крови?) усталый, хорошо знакомый голос, который, не спеша, очень спокойно рассказывал о том, что все, что с нами происходит, происходило и будет происходить в жизни — всего лишь рок и судьба. Что дети порой расплачиваются безвинно за грехи родителей, погибнув в нелепом несчастном случае на дороге. Что отчаиваться не стоит ни в коем случае, а надо лишь собраться с духом и возложить все оставшиеся надежды на одну историю, сочиненную в незапамятные времена и озаглавленную кем-то неизвестным «Царь Эдип».

— Тоже оперу?! — спросил Мещерский как и тогда — в той, полузабытой уже, беседе.

— Почти что. Весьма любопытную оперу. Поучительную по части превратностей судьбы, — ответили ему все так же терпеливо и спокойно (как и тогда) и начали рассказывать старую сказку. Замшелый от бесчисленных интерпретаций, инсценировок, толкований, но по-прежнему живучий миф — а может, и просто анекдот с печальным концом о том, как давным-давно жили-были царь и царица, а вернее, просто родители-супруги, которые из чисто эгоистического каприза не желали иметь детей и поэтому, когда у них все же по недосмотру и по велению природы родился мальчик, не нашли ничего лучшего, как отнести его в дремучий лес на гору Иду и оставить там на съедение диким зверям.

Но судьба не предназначала ребенку превращение в сосульку от утренних заморозков. Нет, судьба уготовила ему свой особый путь в жизнь. И вышло так, что младенца спасли и воспитали чужие люди — добрые, простые, совершенно непохожие на его мать и отца.

Мещерский отчетливо и ясно помнил лишь то, как слушал его Кравченко — сначала недоверчиво, потом настороженно, потом жадно, потом брезгливо. И как изменялось — темнело и ожесточалось его лицо.

А миф-анекдот продолжался дальше, услужливо выплывая из дальних тайников памяти, являя в своем содержании не только ключ ко всему происшедшему в целом, но и объясняя многие странные детали, которые еще час назад казались совершенно необъяснимыми.

Итак, миф подсказал. А может, и просто напомнил им, что подкидыш, названный Эдипом, вырос и стал взрослым мужчиной и отправился странствовать по свету, приобретая самые различные знания и таланты. А потом на пути в город, на проезжей дороге, в ссоре с дерзким незнакомцем убил его, не подозревая, что то был его родной, некогда бросивший его отец. А затем Судьба привела его в город, где ликующий народ чествовал его как великого героя.

Эдипу предложили корону, а заодно и руку вдовы. И Эдип женился и возлег с ней, и имел массу удовольствия, пока на город не обрушился мор, и дети стали умирать, а взрослые их оплакивать и проклинать жестокость богов, и от великой жары сгнила вода, и хлеба не уродились, и привычный мир Эдипа рухнул в одночасье, побежденный судьбой.

И тогда Эдип стал искать причину обрушившегося на него несчастья. И некто — наверняка все та же судьба-индейка — посоветовала ему искать нечистую тварь, чудовище, оскорбившее людей и богов: отцеубийцу и мужа собственной матери. И он искал с завидным усердием, ревностно и зло, и словно по замкнутому кругу шел сквозь все трудности и препоны к.., самому себе. И вот наконец пришел и…

— А что случилось с его матерью потом.., когда он, Эдип то есть, узнал? — хрипло спросил Кравченко. Он стоял, опершись на колодец, и смотрел в черные квадраты решетки — вниз, откуда тянуло сыростью и могилой.

— У мифа много концовок. По одной, Эдип убил мать — задушил.

Когда к ней вошли люди, они увидали царицу висящей в петле.

— Но это же только миф! — не выдержал Кравченко. — Чушь! Выдумка! Ведь нельзя же воспринимать все это как… как руководство к действию, как план мщения, как…

Он осекся, а эхо подхватило «миф! миф!», разнесся крик над лесом, зацепив его за колючие кроны сосен, окропив красные гроздья рябины, распугав птиц в зарослях боярышника.

— Он одержим, — сказал Кравченко уже спокойнее. — Одержимый ненавистью и…

Сказал-то он спокойнее, однако, когда Мещерский тронул его за плечо, указав глазами на дом, в окнах которого по-прежнему отражалось осеннее солнце, попросил странным, почти жалобным тоном:

— Подожди.., подожди, пожалуйста. Не сейчас. Я не могу на него смотреть. Сейчас не могу… Позже.

Глава 40

КОРАБЛЬ РАЗБИЛСЯ

Все дальнейшее — и звонок Сидорову, и встреча с ним на берегу озера, и беседа — все это осталось как бы в стороне, за кулисами этого импровизированного спектакля, где зрители уже знали слишком много для того, чтобы просто пассивно ждать дальнейшего развития событий. Все эти детали казались уже малосущественными, главным же было…

— С НИМ надо кончать, — мрачный Сидоров произнес это так, словно переломил сухую хворостину. — Ну и мерзость же все это, если правда… Ну и мерзость!

ЕГО они нашли быстро. Из недр дома плыла мелодия «Шехеразады». Музыка снова рассказывала о чем-то сокровенном, тайном, скрытом от чужих глаз.

Он сидел в музыкальном зале, на столе перед ним стояла полупустая бутылка коньяка. Мещерский ожидал, что разоблачение произойдет шумно, патетично: с истерикой и бурным монологом-речитативом протеста, как и полагается в финале так никогда и не написанной, однако уже успешно разыгранной оперы «Царь Эдип». Но все произошло очень даже буднично и тихо. Быть может, оттого, что ОН был пьян (а это деталь скорей фарсовая, чем трагическая), или потому, что все они уже смертельно устали от всего этого.

— Корсаков, — окликнул ЕГО Сидоров. — Нам надо поговорить.

Он поднял голову. Золотисто-крашеная челка упала на глаза. Он отбросил ее ладонью, их взгляды встретились и…

Мещерскому вдруг стал ясен смысл весьма запутанной фразы: «Я знаю, что ты знаешь, что я знаю».

«Шехеразада» шла своим чередом: отзвучало соло на скрипке, исполняемое мертвой женщиной. Женой, некогда так спешившей вместе с ребенком по Ленинградке в Шереметьево-2, но так никогда и не доехавшей до аэропорта. Простучали призрачные барабанчики, отбивавшие ритм (словно чье-то преданное сердце) в танце влюбленных, и вот корабль Синдбада отчалил от родной гавани и взял курс в открытое море.

Тут Корсаков протянул руку и прибавил громкость.

— Вы меня забираете? — спросил он.

— Нам надо поговорить, — голос Сидорова дрогнул.

— Беседа будет столь же хамской, как и в прошлый раз? — на губах Корсакова блуждала слабая пьяная улыбка.

— Когда ты узнал о том, что она твоя мать? — спросил Сидоров.

Именно после этого вопроса Мещерский — он затаил дыхание, как затаивает дыхание зритель в театре в предвкушении эффектной сильной сцены — ожидал взрыва — того самого ристалища страстей, о котором частенько упоминал Кравченко, но…

Но его ожидания обманулись. На простой тихий вопрос был дан столь же простой тихий ответ.

— Этой весной, незадолго до ее дня рождения.

— Как ты это узнал? Откуда?!

— Спрашивал, наводил справки…

— Где? У кого?!

Корсаков небрежно махнул рукой: разве это так важно теперь?

— Когда ты начал свои розыски? После того, как потерял семью?

— Да. Сразу как вышел из больницы.

— Но зачем?!

— Я думал. Много думал. Надо же было что-то делать. — Корсаков долил себе в рюмку из бутылки. — Наверное, просто не придумал ничего лучшего. Я уже объяснял вам всем, вот ему, — он ткнул в сторону Мещерского, — тебе, — жест в сторону опера, — только вы не понимали… Ну ничего. Со временем поймете. Я тоже ЭТО понял не сразу. Судьба.., она, знаете ли, такая стерва… Никогда не надо ждать от нее… Ничего не надо ждать. И к гадалкам не надо ходить. И спрашивать ничего ни у кого не надо. Все и так станет ясно со временем. Все встанет на свои места, — Но чем Андрей Шипов-то перед тобой был виноват?! — Сидоров смотрел на Корсакова как на некую диковину из кунсткамеры. В глазах его гнев мешался с гадливостью, а любопытство с печалью. И там не было никакого сыскного азарта — того колючего огонька, искорки удовлетворения от того, что вот — гора с плеч и дело почти раскрыто… — Он-то ведь совершенно ни при чем! И вообще, в том, что произошло, что сотворилось со всеми вами — и с тобой, и с ней — ведь никто, ты слышишь, НИКТО не виноват! Никто же не знал — ни она, ни ты сначала… Так все получилось. Это же ужасная случайность, а ты начал… Это же случай, что вы встретились с ней и стали…

— Я и всегда говорил вам — СУДЬБА, — Корсаков залпом опрокинул рюмку в рот. — Когда-нибудь, ребята, вы все поймете, что она такое. И что такое вы перед ней. В ее руках.

— Ладно, Шура, оставь его. — Кравченко не мог смотреть на этого полупьяного растрепанного, очень тихого и очень одинокого человека. — Оставь его сейчас в покое.

Он же не отрицает ничего. Вызывай своих, что ли… Куда его сейчас? В прокуратуру? В отдел?

Мещерский хотел было выключить стерео: музыка гремела — корабль Синдбада приближался к Роковой горе.

— Не смей! — голос Корсакова взвизгнул, как тормоза на полной скорости. — Это мое. Не трогай.

И тут оркестр возвестил о том, что корабль разбился о камни. И по морской глади пошли круги, круги — завертелись корабельные обломки, утварь, обрывки парусов, щепки мачт, человеческие трупы… Потом музыка стихла.

Остался только шелест крутящейся пленки.

Сидоров нашел на полке радиотелефон.

— Как же вы догадались? — спросил Корсаков.

Мещерский пожал плечами.

— Долго объяснять.

— Я что-то не так сделал? В чем-то ошибся? — Корсаков смотрел на него снизу вверх. — А я ведь старался, чтобы меня не заподозрили.

— Я знаю. Это почти получилось у вас.

Они смотрели друг на друга, и потом Мещерский в свою очередь спросил (язык при этом ворочался словно стопудовая гиря):

— А в ту ночь, когда вы.., когда ты пришел к НЕЙ.., вы ей сказали, что она… Сказал ей, кто ты такой? Сказал, прежде чем.., убить?

Корсаков покачал головой.

— Я хотел. Но потом… Я постучал, а она спросила:

«Егор?» И я сказал «да». А после этого мне уже все слова показались лишними. Да и вообще, что такое слова, Сережа? Кто сейчас верит словам, а?

— Телефон что-то не пашет, — буркнул Сидоров. — Ладно, парень, вставай, поехали. Вадя, пойди к нему в комнату, собери вещи — самое необходимое. А мы вниз пока.

— Необходимое? — Корсаков только удивленно поднял брови. — Для чего?

Однако они его недооценили. Его тупая, вялая, пьяная покорность успокоила их. Как Корсакову удалось взять со стеллажа и спрятать ключи от «Хонды», не заметил никто — быть может, потому, что все они были чрезвычайно подавлены и избегали из чувства почти инстинктивной брезгливости смотреть на него.

Он вышел на террасу в сопровождении Сидорова и Мещерского (Кравченко отправился наверх за вещами), спустился по ступенькам. Домочадцы снова столпились у дверей, провожая их испуганными взглядами. Однако никто еще ничего не знал. Все думали — это очередной финт следствия по делу, очередная демонстрация силы: психологическое давление. Никому и в голову не приходило, что уже конец, потому что о подобном конце всей истории в этом доме действительно никто не подозревал.

Корсаков кивнул всем так, словно отправлялся на недолгую прогулку, распахнул дверь и вдруг…

Сидоров не ожидал нападения. Он шел рядом с задержанным и как раз обдумывал, стоит ли такому вот тихому и покорному надевать наручники. Мощный удар в солнечное сплетение отбросил его в сторону. Мещерский — его и Корсакова разделяло метра четыре — ринулся вдогонку, но Корсаков оказался чрезвычайно проворным: в руках Мещерского осталась только его куртка, из которой он вывернулся, точно змея из старой кожи.

Корсаков перемахнул через перила крыльца, в два прыжка пересек подстриженную лужайку и хлопнул дверцей скучающей у ворот «Хонды».

Пока они добежали до сидоровских «Жигулей» (Кравченко, привлеченный шумом, весьма эффектно сиганул прямо со второго этажа через открытое панорамное окно, растеряв по дороге все собранные узнику вещи (мыло, зубную щетку и пасту), пока завели мотор и развернулись (за рулем на этот раз опять-таки угнездился Кравченко — опер еще хрипел от боли и отпускал страшные ругательства на заднем сиденье), «Хонда» уже показала им свой синий глянцевый хвост.

— Ничего.., ему все равно.., никуда не денется, — пригрозил Сидоров. — Охрана ворота не откроет.., я приказал…

Мещерский воспринял поначалу всю эту погоню как нечто совершенно нелепое: ну зачем же он так напоследок? Это называется терять лицо. Мелко все это после того, что здесь свершилось. Не трагедия, а снова — фарс.

Только кравченковского «деррингера» не хватало и пальбы. Тот мифический Эдип никогда ни от кого не бегал, даже от судьбы. А этот…

Но внезапно ему вспомнилось перекошенное лицо Корсакова в тот миг, когда он хотел выключить запись «Шехеразады», и Мещерский похолодел.

— Боже, корабль разбился… — прошептал он. — Он…

Димка, он же, ребята, не удирает от нас… Он… Даже если ворота не откроются, он все равно… Корабль ведь разбился, и он тоже… Он же настоящий одержимый, вы же сами говорили!

Но он не угадал, снова ошибся в своих предположениях. (Боже, сколько этих самых ошибок было совершено за эти дни!) Когда они подъехали к воротам, то увидели, что «Хонда» стоит, уткнувшись в их створки передним бампером.

Корсаков не врезался на полной скорости (как это вообразилось впечатлительному Мещерскому) — не смог, духу не хватило. Просто аккуратно затормозил, когда охрана не открыла ворота. И теперь сидел, устало облокотившись на руль, созерцая возвышающуюся перед ним глухую стену.

Судьба снова распорядилась им так, как ей было угодно. А он снова ей подчинился.

Эпилог

Прошло четыре дня.

Три из них были сумасшедшими, четвертый спокойным. А вечером Кравченко и Мещерский покидали Сортавалу. Провожал их один Сидоров.

Перед дорожкой на посошок завернули в сосновый лесок на берегу озера, сели на нагретую солнцем палую хвою. Опер извлек из багажника две бутылки, банку консервированной ветчины и длинный черствый батон.

За эти три сумасшедших и один спокойный дня им так и не удалось поговорить о том, о чем все еще говорить хотелось. И вот теперь…

— Успеете отчалить, — заверил их Сидоров. — Последняя «кометка» без четверти восемь отваливает. А если опоздаете на нее, я к спасателям вас свезу. Мировые ребята, все мои кореша. У них катер и моторка. Пузырь поставим — до самого Питера с ветерком домчат. Ну, ребята, будем. За все хорошее — до дна.

За все хорошее…

— И все же мерзкое это дело, — Сидоров поморщился.

Толком было и не понять — то ли его замечание относится к водке местного разлива, то ли к тому, ради чего, собственно, и задержались они здесь в лесу, в пяти километрах от пристани.

— Только, ребята, не будем впадать в патетику, — сразу предупредил Кравченко. — А то нас все время на высокий стиль заносит: трагедия, эдипов комплекс, античность. Не по мне вся эта велеречивость. На факты надо смотреть, на одни голые факты. Но дело-то и вправду того.., тиной попахивает.

— А я теперь понял, отчего в древности Эдипа изгнали из Фив, — печально (и все же, несмотря на предупреждение, весьма патетично) изрек Мещерский. — Рядом с таким человеком трудно находиться. Душно как-то, тяжело, нечисто. Это почти чисто физическая брезгливость. Древние говорили — скверна.

— Корсаков в одиночке сидит? — полюбопытствовал Кравченко.

— Да. Его завтра забирают у нас. Дело-то Генеральная прокуратура к производству приняла, ну и его берут вместе с делом, — Сидоров махнул рукой. — Завтра приедут, и гуд-бай, в общем. С доказательствами, конечно, напряг, как всегда, но кое-что есть, и не одни только косвенные, а и прямые наскребли: нож. Да и чистосердечное его кое-что да значит.

— Корсаков действительно добровольно согласился показать, куда выбросил нож после убийства Шипова? — подозрительно осведомился Мещерский.

— А то! Сам. Лично мне на беседе признался. Я ж говорил: мое это дело, мне его и заканчивать. На стройплощадке гусейновской дачи в песок он его и закопал. Потом сам и раскопал на выходе при понятых. При видеокамере. Правда, особой оперативной смекалки мне для этих его откровений не понадобилось. Я ему просто предложил показать — а он согласился, — опер вздохнул. — Он вообще тихий какой-то стал, ко всему безучастный. Настоящий пофигист. Да.., чуть не лопухнулся я тогда с ним, в первый-то раз. Ведь в руках у меня был! Чуть-чуть бы поднажать на Диму, и… Хотя нет. Тогда еще вряд ли что-то путное у нас с ним вышло бы. Не созрел он еще для такого разговора: злости в нем было много, ненависти. А теперь… теперь наш Дима уже не тот.

Они помолчали, а потом опер продолжил:

— Жизнь-то у него не сахар, конечно, была, однако и не такая уж тяжелая. В общем, сносная жизнь для сироты.

Справки мы навели насчет детдома и вообще… Родился он в ноябре шестьдесят пятого, по документам уроженец Люберец — так в детдоме записали. Фамилию ему директорша детдома сама дала: просто буквы переставила в слове «Красково» — вот и получилось Корсаков. А отчество выбрала какое покрасивее — Антонович. Отца-то как его звали, теперь никогда, наверное, не узнать. Ну директорша и дала сама — от фонаря. Это ведь к ней он в Красково ездил, его там Майя Тихоновна возле дома и заметила. А он ее — нет.

Но об этом позже, все это вы лучше меня сейчас знаете.

А вот что вам пока неизвестно…

В общем, Звереву и ее мамашу, когда они в том ноябре пришли в детдом и принесли грудного ребенка, директриса по фамилии не запомнила. Сейчас говорит, что потом уже, после, ей медсестра сказала — она как раз в то время в Малаховке на соседней улице от Зверевых жила, — что это вроде дачники, ее соседи: жена и дочь инженера из кирпичной дачи. Ну, значит, сдали они ребенка. Директорша — она сейчас старуха уже, ей за семьдесят. Сотрудники из главка подмосковного ее допрашивали, нам помощь оказывали, сообщают: в маразм старушка еще не впала, кое-что помнит, хоть и тридцать лет уже прошло с тех пор, да… В общем, грудного было брать в детдом не по правилам — они стали отказываться, а Зверевы настаивали: дескать, имеем право отказаться от ребенка, и баста.

А мальчишка болен был, застудили они его. Директорша рассказывает: увидела, что температурит, — испугалась: не довезут такого до Москвы. Умрет еще ребенок, ну и пожалела, взяла, нарушив правила.

Выходили они его там, так он потом в детдоме и остался. Жил там до десяти лет, а потом… Директорша говорит, с трех лет уже музыкой стал увлекаться. У них учительница пения была хорошая — хор вела, с детьми старшими занималась, ну и этот карапуз стал приползать. Гены, видно, мать-то вон какая — гениальная, говорят, ну и сын, значит, в нее. На пианино стал он бренчать, учительница с ним занималась, потом в музыкальную школу в Люберцы стал ездить, а после отправили его, как одаренного ребенка, в интернат при музыкальной школе Гнесинского училища. Приняли его туда, там он и десятилетку окончил.

А потом в Гнесинское сразу поступил.

— А в детдом красковский больше не приезжал? — спросил Кравченко.

— Нет. Директорша говорит — сначала писал ей, затем все реже, реже и совсем перестал. А уже взрослым у нее объявился — она его сначала, конечно, не узнала, а потом… Вот с этого все и началось. — Сидоров оглядел приятелей. — Ну, остальное вам известно, а я оратор хреновый. Кто желает продолжить, тот…

Кравченко кивнул Мещерскому:

— Давай, Серега. Ты это дело лучше нашего понял.

Через себя пропустил, можно сказать. Так что — микрофон тебе, а мы послушаем.

Мещерский, еще больше погрустневший от водки и от созерцания осеннего безмятежного пейзажа — озеро лежало у их ног, зеленое и прозрачное, и лес — по берегам — имел в его глубинах своего точного двойника. На верхушке кривой от удара молнии сосны каркал ворон. Пахло дымом дальнего костра, озерной водой и ветчиной из банки…

— Я не знаю, думал ли Корсаков о своей матери в детстве, но в юности — думал наверняка, — начал Мещерский. — И вопрос: почему же она его бросила, отказалась от него и вообще, кем она была, кем был его отец — для него был, наверное, самым больным во все времена. Человек он одаренный, талантливый, действительно, наверное, материнские гены в нем сказались — поэтому и добился в жизни всего, чего хотел. Добился для своих лет многого.

Мне кажется, вам, Шура, а точнее, уже не вам, а столичному следователю не мешало бы встретиться с его друзьями по джазовому ансамблю, или как там это у них сейчас называется. Они бы, наверное, много больше рассказали о Корсакове как о музыканте. — Мещерский помолчал. — В общем, даже то, что, когда он случайно встретился с Мариной Ивановной и та его выделила из общей массы и заинтересовалась им, — уже говорит в его пользу: человек он неординарный.

Мы с Вадькой спорили как-то однажды: не является ли их взаимное влечение результатом неосознанного родства, голоса крови, так сказать… Думаю, нет, это нечто иное.

Наталья Алексеевна говорила нам о «внутренней встрече инстинктов». Мне кажется, Корсаков, хотя он в этом и не признается, был предрасположен к тому же самому «отклонению», что и его мать. Садомазохизм, да… Опять же гены… Словом, было в наклонностях матери и сына нечто общее, и этому удивляться не надо. Удивительно другое.

— Что? — спросил Сидоров. — Кстати, забыл сказать — по делу генетическую экспертизу будут проводить, установление родственной связи. Черт-те сколько это стоит, но будут. Потому как дело громкое и на контроле на самом верху.

— Удивительно то, ребята, что они вообще встретились, — продолжал Мещерский. — Я думаю, это поразило и Корсакова, когда он узнал. Сама их встреча — вроде бы чистейший случай, а вместе с тем… Вот говорят: «Ему на роду написано…», «Его судьба такая…» Ну как тут не призадуматься, а? Вот нам с вами на нашем пути много ли попадалось женщин, равных по известности Марине Ивановне? Да ни одной! Это все равно что мечтать о луне в роли любовницы. А Корсакову на роду было написано такую женщину встретить. Мало того — стать ее любовником. Она сама этого хотела, выбрала его. Это ли не судьба, что свела их вместе?

СУДЬБА… Это слово для Корсакова очень многое значит. Он его твердил постоянно. Именно им и тем, что он под ним подразумевает — безысходность, безволие, предопределенность, — он и стал одержим. Но это случилось потом, позже, когда он уже обо всем узнал, а сначала…

Думаю, в Марине Ивановне его привлекало все то, что и нас — ее талант, известность плюс общие интимные тайны, — то, что она с ним вытворяла. Я не знаю, что сыграло главную роль в его освобождении из-под власти этой женщины, — может быть, пресыщение, может, разница в возрасте или неопределенность его материального положения — фактически ведь он жил на положении альфонса при богатой стареющей женщине. А может быть, он просто-напросто влюбился в свою ровесницу, свою будущую жену, эту самую Наталью Краснову. Ведь Корсаков, кажется, говорил вам, Шура, что жизнь его кардинально изменилась, когда он встретил свою будущую жену. А я думаю, что жизнь его приобрела иной смысл, когда он узнал, что Краснова беременна его ребенком. Вот тут его детдом о себе и напомнил: своему сыну Корсаков такой сиротской участи не хотел. Семья, коей он был лишен в детстве, стала представляться каким-то чудесным миром. Наверное, в те годы ему было действительно хорошо с ними, он ведь по складу характера меланхолик. А такие созданы для того, чтобы сидеть в домашних тапочках и учить своих отпрысков азбуке. В его семье ему было хорошо и уютно жить.

Но весь этот рай домашний внезапно рухнул. Нелепо, по глупейшей случайности: машина под управлением водителя, у которого случился сердечный приступ, вылетела на встречную полосу — и все погибли. И некого было винить в этом кошмаре, кроме судьбы.

Затасканное выражение — «это был страшный удар», но иначе и не скажешь. Помните, Майя Тихоновна рассказывала нам, что после похорон жены и ребенка Корсаков поджег рояль в клубе? Я думаю, он тогда весь мир готов был сжечь от ярости, от бессилия, от отчаяния. У него даже нечто вроде горячки тогда случилось, он в больницу попал… Но не стоит думать, что Корсаков сошел с ума от горя. Нет, ребята, ум его работал по-прежнему ясно, когда это касалось всего остального — не его потери. Только там гвоздем засел вечный мучительный вопрос: «Почему? За что мне это испытание? Почему эта нелепая случайность произошла именно со мной?»

Наверное, нет человека, который в горе или сильном потрясении не задавал бы себе этого вопроса. Но одни, так и не получив на него ответа, забывают о нем, особенно когда горе со временем проходит, другие же зацикливаются на нем. Вот и Корсаков тоже зациклился, стал одержим жаждой узнать на него ответ. Вопрос «за что?» стал для него смыслом жизни, и он начал искать на него ответ. Сам искать. Помните, он сказал нам: «Надо ведь было что-то делать».

И вот именно тогда ему и пришла в голову мысль попытаться найти своих родителей. Природа ведь не терпит пустоты. Однако Корсакову не столько хотелось обрести родных, сколько понять — почему же мать отказалась от него? Вообще, что она за человек? И не в ней ли все дело?

Вы, Шура, говорили, что на допросе он рассказывал о том, что раньше думал, что его мать — какая-нибудь шлюха, проститутка, пьяница — словом, та, которая в нашем понимании и представляет собой тип женщины, способной бросить ребенка. Тяжело сознавать себя сыном шлюхи, особенно если ты — интеллигентный человек, в музыке тонко разбираешься, с Рихардом Штраусом на «ты»… Хотя, наверное, мазохисту это легче, чем всем остальным. Но судьба снова ударила Корсакова, причем так, что он от этого удара уже никогда не оправился.

Найти свою мать после тридцати лет разлуки — дело непростое. Корсаков говорил, сколько сил и денег он потратил впустую, стремясь разузнать хоть что-то. Ему потребовался на розыски почти год. Начал он поиски с детдома в Краскове — а того уже не было: расформирован.

Справлялся везде, где только мог. Потом в роно ему подсказали: прежняя директриса уже пенсионерка, живет на покое у дочери и, оказывается, все в том же Краскове.

Кстати, Зверева в своих благотворительных мероприятиях шла по тому же пути. Она, правда, прямо никого не спрашивала. Приобрела оборудование для местного роддома, вручила с помпой через фонд своей администрации, мимоходом и про детдом осведомилась, а ей про него и рассказали, и про директрису тоже. Ну, она и велела Майе Тихоновне, которая занималась тем, что подыскивала ей дачу для покупки в Подмосковье, завезти старой директрисе небольшую сумму денег — как помощь заслуженной учительнице, ветерану труда и так далее. Сейчас многие так помогают, и никаких вопросов ни у кого не возникает, только благодарят все.

А в это время к старухе приехал и Корсаков. О том, что его видели в Краскове, он не подозревал до тех пор, пока речь не зашла о дачах (думаю, Звереву подсознательно тянуло в места своей юности, она действительно купила бы там дом, если бы нашла подходящий).

В Красково от своей старой воспитательницы Корсаков узнал только то, что его матерью была какая-то дачница из Малаховки, из кирпичной дачи, расположенной неподалеку от дома бывшей старшей медсестры детдома. Фамилию ее старуха помнила, и он ринулся в Малаховку узнавать, но медсестра давно уже умерла, в доме жили ее дальние родственники, которые ничего, естественно, не знали. А кирпичных дач, построенных в 50 — 60-е годы, в поселке оказалось несколько.

Корсаков искал как настоящий сыщик: и в администрации района справлялся, и в городском архиве, и в нотариате. Искал бывшего владельца-инженера, искал дачу, построенную до 65-го года, и возможно, проданную впоследствии. В общем, после долгих мытарств он наконец эту дачу установил, узнал, что прежде принадлежала она действительно инженеру-гидростроителю. В отделе кадров министерства справился о его паспортных данных, наведался по старому адресу, где жила в Москве семья Зверевых, узнал, что у инженера было двое детей — сын и дочь.

А потом.., когда он узнал, что дочь стала певицей, достаточно было пойти в Ленинку и взять книгу о Зверевой — их столько сейчас написано, там и биографии имеются, — чтобы узнать уже наверняка, кем была и кем стала его мать.

Я думаю, это было очень страшно, когда он узнал. Не ему было страшно, а вообще… Не приведи бог узнать такое о себе, о своей матери. Я когда думаю об этом, словно в какую-то яму бездонную заглядываю, — Мещерский хрипло кашлянул. — Это мне, постороннему человеку, так жутко все это осознавать. Каково же, представляю, было ему! Особенно если учесть, что он отлично помнил, каким именно эротическим фокусам они предавались вдвоем.

Вот он в разговоре со мной вспомнил миф об Эдипе, обозвав его «оперой». Думаю, тогда все для него связалось в единый узел — тот вечный вопрос: «За что мне?» — наконец-то получил ответ. Но какой! Страшный, очень страшный ответ. Как некогда царь из Фив шел по замкнутому кругу в поисках ответа на тот же самый вопрос, так и Корсаков — шел, шел и.., пришел. Уперся в глухую стену — в самого себя. Эдип ослепил себя, этот тоже вроде бы ослеп — только от ненависти. От ненависти к НЕЙ, к МАТЕРИ, сначала бросившей его, а затем… Я думаю, что воспоминания о том, как именно он спал с этой женщиной, жгли его постоянно. Корсаков растравлял себя этими жгучими воспоминаниями и ненавидел мать все сильнее и сильнее — от гадливости, от омерзения к ней, к себе, к тому, что между ними было.

Но не только мать он возненавидел, но также и судьбу, сотворившую с ним все это. Судьбу, обратившую всю его жизнь в ад. Другой бы на его месте покончил с собой но Корсаков… Во-первых, мы убедились, что покончить с собой он просто не способен… А во-вторых, терзавшая его ненависть диктовала ему нечто иное. Он задумал убить мать, рассчитаться с ней за те беды, которые, по его убеждению, она ему причинила. Когда он приехал после долгого отсутствия в числе прочих гостей на ее день рождения, он уже был готов совершить убийство. И Зверева почувствовала эту угрозу, эту слепую ненависть — она уже витала в воздухе. Почувствовала и испугалась, не понимая, что же это такое. Испуг и породил кошмар, страшный сон с зашифрованным в нем воспоминанием о дурном поступке ее юности, когда она в угоду своей будущей карьере певицы бросила своего первенца на произвол судьбы. Наталья Алексеевна правильно нам говорила: возраст диктует воспоминания, с возрастом в людях просыпается совесть. Угрызения совести.., они были у Зверевой — были, учитывая и ее щедрый подарок родильному дому, и ее благотворительность. Хотя о сыне своем она вроде и не вспомнила, он для нее все равно что умер.

Материнский инстинкт — странная вещь. Корсаков говорил: она признавалась ему в постели, что материнский инстинкт у нее напрочь отсутствует. Каково ему было вспоминать это признание впоследствии! Но я думаю, что Зверева здесь клеветала на себя. Ее отношение к Новлянским, которых она фактически вырастила как родных детей, усыновление ею Петра говорит совершенно о другом… Но это уже дебри психологии, лезть в них дилетанту — пустая затея. А поэтому…

Итак, повторяю: Корсаков был готов убить мать еще в первую их встречу после разрыва — в день ее рождения.

Но обстоятельства складывались не в его пользу: возле матери постоянно был Андрей Шипов. И вот тогда Корсаков решил… Опять же не могу утверждать, что он ревновал к ней Сопрано. Все это и так слишком чудовищно, противоестественно — их отношения, этот странный «треугольник»… Но быть может, и ревновал, прекрасно зная, какими именно ласками Андрюшу награждают за закрытыми дверями супружеской спальни. Вот тут-то миф об Эдипе, о котором Корсаков постоянно думал, и подсказал ему, как надо поступить. Корсаков решил: «Раз я волей судьбы НОВЫЙ ЭДИП, так пусть же все у меня и будет так, как было у него».

Расчет его был прост: смерть Андрея Шипова больно бы ударила по матери, разрушила бы то, что она так тщетно искала, — счастье в браке. Что это было за извращенное счастье — не нам судить, но Звереву оно устраивало. И вот Корсаков и задумал лишить мать того, что было ей так дорого. А почему бы и нет? — думал он. Разве мать не разрушила его собственное счастье в браке? Разве не виновата она в том, что с ним произошло? В этих его рассуждениях, ребята, не стоит искать логики. — Мещерский скорбно вздохнул. — В этом деле не существует привычной логики поступков и причин, их порождающих. Вадька вон совершенно прав в этом. Нет логики, потому что человек винил в своем горе тех, кто был одновременно и виноват, и не виноват перед ним. И он сам отлично это понимал, а поэтому называл все это СУДЬБОЙ.

— А я-то голову ломал: ну почему Шипова убили на дороге? — хмыкнул Кравченко. — Ведь нелогично это.

Опасно, глупо, а Корсаков просто…

— Корсаков своими действиями реконструировал, воссоздавал миф. Судьба уготовила ему роль Эдипа — что ж, он покоряется судьбе и фактически начинает выступать в роли ее слепого орудия. Думаю, несмотря на всю сжигавшую его ненависть, решиться на убийство — тем более на матереубийство! — было для него непросто. А потому внутренне он всегда искал для себя оправданий: «Мои поступки не только мщение, но и покорность судьбе». Так ему было, наверное, легче справляться с самим собой. Однако к мифологическому убийству на дороге он подошел не сразу. Сначала он намеревался убить их в спальне — разом и мать, и ее мужа. Для этого он и приехал сюда по ее приглашению, рассчитывая, что в этом тихом месте расправиться с ними будет проще. Для этого он не раз и вставал среди ночи, подстерегая момент, когда с жертвами можно будет покончить. Но.., либо снова духа на двойное убийство не хватало, либо обстоятельства не складывались — его пугал риск: двойное убийство в доме, полном людей. Потом приехали мы с Вадькой, среди домочадцев прошел слух: приехали два молодца, а тут Марина Ивановна как раз чего-то опасается, да и насчет ненаписанного завещания некоторые шепчутся между собой… К тому же мы при всех рассказали о том, что в окрестностях бродит сбежавший из психушки маньяк-убийца… Словом, Корсаков все это намотал на ус и несколько изменил свои планы. И главным руководством к действию стал для него миф, он снова тем самым подчинялся своей судьбе — это она указывала ему путь, который до него уже прошел один человек.

Первым пал муж — согласно мифу некий царь, убитый на проезжей дороге. Участь Сопрано была уже решена.

Надо было только подкараулить удобный случай, а то, что судьба его предоставит, Корсаков не сомневался. Нож свой он…

— Он его с собой привез из Москвы в сумке с вещами, — буркнул Сидоров. — Когда мы на выходе по его указке нож изъяли, я лично его в целлофан паковал и на экспертизу отправлял. Финка дай бог, десантная! И кровь на ней потерпевшего, и Димкины «пальчики» — все есть.

— Итак, он привез нож с собой и в тот день, когда речь зашла о починке лодочного мотора, решил, что случай пустить его в дело наконец-то представился. События в то утро развивались примерно так: они втроем — братья Шиповы и Корсаков — договорились отправиться на озеро.

Однако за завтраком ни Андрей, ни Зверева, ни Егор не появились. Видимо, ночью между супругами что-то произошло — банальная интимная ссора, у Андрея было подавленное настроение, он вроде бы даже собрался уезжать.

Однако после завтрака, а точнее, после того, как мы с вами уехали в прокуратуру, Зверева позвала мужа выяснять отношения. Корсаков, наблюдавший за ними, выжидал. Заметил, что между супругами пробежала черная кошка, и Егор. У него был свой «мильон терзаний» — он ревновал брата к Зверевой. Околачивался в саду, тоже ждал, чем закончится ссора — а вдруг момент представится сказать свое слово? Корсаков и это видел, и думаю, исподволь подогрел в Шипове-младшем его ревность каким-то своим замечанием. Егор психанул и с горя отправился в лес с собакой. Так Корсаков лишился нежелательного попутчика: теперь если бы они пошли к озеру — то только вдвоем с Сопрано. После общения с женой, хотя примирение и было достигнуто, дурное настроение у Андрея Шипова не прошло. Может быть, ему тоже уже приелись все ее выкрутасы, а может, прежние синяки на спине болели, а она ему хотела новых наставить — словом, он был не в духе. А тут и Петька Новлянский подвернулся. На этот раз, хотя они и терпеть друг друга не могли, им удалось найти общий язык по поводу этой «семейной проблемы». Сопрано, видимо, признался Новлянскому, что, по его мнению, склонности Марины Ивановны перешли уже всякие границы, что это не невинные эротические причуды, а форменная патология. Что не мешало бы показать ее психиатру, но сделать это надо весьма осторожно, чтобы она не заподозрила подвоха со стороны семьи. Корсаков находился в это время в саду — вроде бы загорал — и наверняка слышал, о чем у них шла речь. Думаю, после того, как Пит ушел, он предложил Сопрано свой собственный, мужской разговор: дескать, знаю, о чем ты печалишься, сам через это прошел, нельзя ей во всем потакать, это признаки болезни, психоза, она настоящая садистка — все в таком роде или что-то похожее. Естественно, такого разговора нельзя было вести в доме или в саду, где их могли подслушать и донести Марине Ивановне: оба при этом имели в виду Майю Тихоновну, которая была склонна к таким грехам. Поэтому во избежание огласки Корсаков и предложил Шилову «прогуляться». Только повел он его не к озеру, а на шоссе к стройке. Задуманное им убийство прямо на проезжей дороге было, конечно, делом очень рискованным — их легко могли заметить. Но Корсаков уже не мог ничего поделать: судьба вела его, а он ей слепо подчинялся. Он действительно показал что-то Шипову — птицу, самолет в небе — и когда тот остановился, задрал голову, чтобы посмотреть, молниеносно ударил его ножом в горло. Ему повезло: ни одной капельки крови на него при этом не брызнуло, судьба словно хранила его. Он оттащил тело в кусты, однако перед этим не забыл нацепить на ветку захваченный из дома шарфик Зверевой. Странный это поступок.., опять-таки нелогичный. Вадька уже пытался его однажды объяснить, и думаю, его догадки близки к истине.

За кустами находился артезианский колодец. Корсаков прекрасно знал, что тот давным-давно заколочен и сбросить туда труп не удастся. И вот тут он на мгновение задумался: как поступить дальше? Рассуждал он примерно так:

Шипова непременно хватятся, начнут искать, рано или поздно обнаружат тело — тем более что он сам оставил метку — знак, где искать и с кем именно связать это убийство. Семью Зверевой он знал лучше нас с вами. Естественно, для него не было секретом, что в этой семье, где Сопрано пришелся не ко двору, все сразу же начнут подозревать друг друга в его убийстве по самым различным мотивам. А это очень даже входило в его планы.

Можно было, конечно, просто оставить труп возле колодца, но Корсаков решил сделать по-другому. Шура, а что, кстати, сам он говорит по этому поводу? Как объясняет тот факт, что пытался втащить тело на колодец? Он сознательно хотел представить дело так, что в убийстве Шилова замешан парс Файруз?

— Ну, прямо-то он этого не утверждает, — Сидоров пожал плечами. — Он вообще ничего прямо не утверждает.

А все «возможно», «мне казалось»… Скорей всего в нем боролись два противоположных намерения: с одной стороны, ему надо было, чтобы милиция увидела в убийстве Шипова именно почерк ненормального (это для заметания следов и выигрыша времени), а с другой — он очень хотел, чтобы семья непременно связала это убийство с именем Марины Ивановны. И в этом случае Файруз очень даже подходил на роль убийцы — потому что в семье все прекрасно знали, насколько иранец предан Зверевой.

— Словом, достаточно Корсакову было припомнить, как Агахан рассказывал об обрядах зартошти — а про это в семье знали все, — как он решился на инсценировку с колодцем, — подхватил Мещерский. — Однако затея удалась ему только наполовину. Корсаков боялся испачкаться в крови, а потому бросил труп. А тот впоследствии сполз вниз. Наблюдательный Пит заметил расположение потеков крови на стенках колодца, сопоставил с рассказами Файруза, однако до поры до времени и словом никому не обмолвился о своих выводах. И лишь впоследствии, когда ситуация для семьи стала складываться угрожающе, поделился своими подозрениями с Мариной Ивановной. Но возвращаюсь к Корсакову. После убийства Шипова ночью он планировал разделаться и с матерью. Именно с этим намерением он вошел к ней в комнату. Но войдя, набросился на свою жертву не сразу — видимо, снова колебался.

Зверева проснулась, закричала. Он выскочил из спальни, смешался с теми, кто прибежал на ее крик. На следующую ночь он хотел повторить попытку, но появилось непредвиденное препятствие. Во-первых, влюбленный Егор Шипов решил охранять Марину Ивановну и днем и ночью. А во-вторых, Майя Тихоновна, весьма легкомысленно на словах отнесшаяся к ночному испугу Зверевой, очень внимательно отнеслась к этому происшествию на деле. Думаю, они не раз обсуждали на кухне с Александрой Порфирьевной то, что в доме кто-то бродит по ночам. И Майя Тихоновна решила воспользоваться своей бессонницей, подежурить и попытаться выяснить, кто же это был.

К сожалению, как это ни прискорбно, хотя Зверева и наняла нас с Вадькой на роль этаких домашних детективов, Корсаков как раз нас в расчет и не принимал. Увы, мы помехой его планам, по его убеждению, не являлись.

Итак, дело осложнилось, и он решил опять-таки ждать удобного случая: рано или поздно такой бы представился, и тогда бы Марина Ивановна умерла смертью мифической царицы, матери Эдипа. Такое промедление в какой-то мере устраивало Корсакова. В доме матери воцарился хаос — страх, всеобщее недоверие. Привычный мир рушился прямо на глазах. Зверева страдала от этого, и все мы видели, как она страдала. Видел и Корсаков, и это наполняло его душу мстительным торжеством: мать платила по своим счетам той же монетой, что и он.

Настоящим шоком в момент этих мстительных торжеств стала для Корсакова памятная «жесткая беседа» в милиции, когда вы, Шура, напрямую обвинили его в убийстве. Тогда он был на волосок от разоблачения. Его охватил панический страх: «Все пропало, я попался, так и не успев отомстить». Однако ум подсказал: надо бороться против этого пока что голословного обвинения. И он боролся изо всех сил. Когда же уразумел, чем именно вызваны подозрения — только лишь его прежней связью со Зверевой, а не тем, главным мотивом, который почти до самого конца так и оставался для следствия НЕУСТАНОВЛЕННЫМ и ключ к которому фактически он сам вложил нам в руки (иначе, думаю, вряд ли мы вообще догадались), — Корсаков решил, что не все для него еще потеряно. Надо только взять себя в руки.

Ту сцену с истерикой в машине он разыграл классически — этакий великолепный эмоциональный взрыв с битьем стекол, с кровью, с порезом — мелодраматично, театрально: «Они говорят, что я убил Андрея!» — кажется, я слышу его голос. В тот миг он заставил всех, а в первую очередь Марину Ивановну (мать!), пожалеть себя. Напомнил всем о том, что он пережил, потеряв семью, и что теперь его, пережившего такое (!), необоснованно подозревают еще и в убийстве. Мол, все несчастья на мою бедную голову. И Зверева ему поверила. Сразу же. И пожалела.

Тогда это чувство шло у нее от чистого сердца. Остальные же домочадцы… Поверили ли они ему — не знаю. Они подозревали друг друга, и вряд ли «несчастный» Корсаков стал бы исключением. Алиса ведь тебе, Вадим, на него прямо намекала.

— Ну да! Что он, мол, совершенно другой, когда его никто не видит, или когда ему это кажется, — подтвердил Кравченко.

— А потом в доме наступила передышка: погиб Пустовалов, и все постарались сделать вид, что именно психбольной, по их убеждению, и был убийцей Андрея. Все хоть и притворно, но вздохнули с облегчением. Все, кроме Корсакова, который получил новый удар.

За завтраком, когда речь зашла о красковских дачах, он неожиданно понял, что Майя Тихоновна видела его у дома старой директрисы детдома. Другого этот факт особенно и не взволновал бы — ведь всегда можно выдумать какое-то приемлемое объяснение. Но Корсаков… Во-первых, учтите, он знал, что его обвиняют (пусть пока и бездоказательно) в совершении убийства, а значит, он на подозрении у милиции. А во-вторых, думаю, ему была просто непереносима мысль, что весь этот ужас, весь этот обрушившийся на него эдиповский миф, может хоть как-то выплыть наружу и стать достоянием посторонних. Вы вот вспомните любопытную деталь: собираясь к Зверевой, уже имея твердое намерение покончить с ней, Корсаков.., красит волосы, становится блондином. Нелепый, но весьма характерный для него поступок. Ведь теперь, узнав, что ОН ЕЕ СЫН, он постоянно терзается мыслью, что кто-то еще может об этом догадаться. Никто, конечно, никогда бы не догадался, но… Корсакова все равно мучает страх. Отсюда и его, стремление изменить свою внешность, стать совершенно непохожим на НЕЕ, на мать.

— Я как-то говорил, что Димка мне кого-то напоминает, — хмыкнул Кравченко. — Позавчера на очной ставке в прокуратуре все смотрел я на него: нет, от матери в нем ничего нет. Совершенно. Может быть, только глаза немного, их цвет… Так, тень тени… А ты, Серега, все еще портрет в мужском костюме разглядывал. Неужели уловил какое-то сходство?

— Нет, — Мещерский покачал головой, — только не с Корсаковым. Порой мне казалось, что это Пит на нее похож. А Димка.., в нем действительно чисто внешне ничего материнского нет. Наверное, он в отца пошел. Есть такая примета: если парень на мать похож, значит, будет счастливым. А кто из нас рискнет назвать Корсакова таким?

Они помолчали, выпили еще по сто грамм, потом еще, закусили. Кравченко все это напоминало поминки. Только вот кого они поминали?

— Однако, несмотря на все свое нервное потрясение и испуг, что его могут изобличить, аккомпаниаторшу Корсаков убил весьма хладнокровно, — продолжил Мещерский. — Все случилось примерно так, как мы и предполагали. После завтрака, едва все перешли в музыкальный зал, он дождался, когда Майя Тихоновна кончит играть, и последовал за ней в гостиную. Однако аккомпаниаторша по дороге задержалась: прямо по курсу у нее был туалет, да к тому же гостиная не была свободной — там Файруз возился с камином. Тогда Корсаков поднялся к себе наверх.

Он слышал, как Вадька разговаривал с Алисой, выходившей из комнаты Зверева, и вот тут… Но к этому я позже вернусь, погодите. — Мещерский откашлялся. — А пока…

Итак, Корсаков спустился, заскочил по дороге в кабинет, взял со стола несколько листов бумаги, затем заглянул в гостиную — Майя Тихоновна была уже там, смотрела телевизор, сидела к нему спиной. Слышать его она не слышала, ну и все дальнейшее, что там произошло, — вы знаете.

— Но бритва! Кто же сунул ту чертову бритву между клавишей, о которую порезался потом Корсаков? — воскликнул Сидоров.

— Кто? Да сам же Димка и сунул, — хмыкнул Кравченко. — Вы разве до этого эпизода с ним на допросе не дошли?

— Нет, вернее, я не спросил, не думал, что это он…

— Да, именно Корсаков, и никто другой, положил лезвие в щель между клавишей, — подтвердил Мещерский. — Взял он его наверху из ванной Зверева, после того как мы спустились вниз. А вот для чего взял и сунул в рояль…

Я думаю, вот для чего. Во-первых, в той дикой спешке, в которой он приканчивал аккомпаниаторшу, когда речь шла о считанных секундах, он не мог гарантировать того, что на его одежду после убийства не попала бы кровь жертвы. А в этом случае порез стал бы хоть призрачным, но все же объяснением происхождения пятен. Ему повезло — убил он чисто, словно опытный мясник, и следов крови на нем экспертиза не выявила. Я думаю, он тщательно осмотрел себя в зеркало в холле, перед тем как переступить порог музыкального зала. Но оставалась еще одна вещь: убить человека и через пять минут после этого оказаться в комнате, полной народу, и при этом всеми силами делать вид, что ничего с тобой не произошло, все идет как обычно, — задача сложнейшая. Корсаков, видимо, просто не надеялся на свои нервы — а вдруг сдадут? Ведь, собственно, смерти аккомпаниаторши он не желал, все произошло спонтанно, вынужденно, и он не был готов к такому поступку. Это убийство совершенно не вписывалось в схему взлелеянной им мстительной ненависти, а поэтому… Поэтому ему был просто необходим какой-то запасной ход для отвода глаз, если нервы его подведут. В таком случае боль стала бы лучшим лекарством. Кроме того, бритва оказалась и великолепным отвлекающим маневром. Вспомните, ведь из всех событий того дня особенно ярко запечатлелся в памяти именно эпизод с бритвой — опять же мелодраматический, нелепый, кровавый, точно пародировавший прежнее поведение Корсакова. И никто уже не мог сосредоточиться на чем-то ином, вспомнить — кто входил, кто выходил из музыкального зала… Трюк с бритвой затмил все. К роялю тогда Корсаков сел бы в любом случае — стал бы играть и разыграл фарс с бритвой и порезом. Но ему опять-таки повезло: Новлянский попросил его об этом.

Это снова произошло как бы по подсказке судьбы. И наши подозрения направились по ложному следу. Мы считали, что бритва была положена между клавишами до того, как Корсаков сел к роялю, и предназначалась Марине Ивановне. А Корсаков проделал это, непосредственно когда сел играть. Он же пианист, у него пальцы как у фокусника — тренированные, гибкие. Ему ничего не стоило спрятать между пальцев лезвие и опустить его в щель между клавишами. — Мещерский помолчал. — Все эти разрозненные детали, ребята, — крашеные волосы, бритва, его истеричность, фатализм, пристрастие к мелодраматическим выходкам и при этом поразительная жестокость и хладнокровие, страстное упорство в достижении цели, наконец, эта его слепая ненависть, — все это составляющие элементы этой противоречивой и трагической натуры. Образно говоря, Корсаков постоянно ранил себя о разбитые им же самим стекла. Но вообще-то, что для него была физическая боль в сравнении с той болью, что изводила его душу?

— Не впадай в патетический тон, — вздохнул Кравченко. — Я ж просил тебя, Серега.

— Я не впадаю. Я просто хочу его понять — и понимаю.., вроде бы. Я не знаю, что делал бы на его месте сам, если бы все ЭТО, весь этот ужас с инцестом, выпало бы на мою долю.

Сидоров на это замечание только брезгливо передернул плечами.

— Дальше давай, — подстегнул он. — Заканчивай историю, но сначала…

Они снова выпили по сто, потом еще по сто.

— А до конца уже недолго. — Мещерскому стало жарко. Он скинул куртку, оставшись в одном свитере. — Второе убийство разрушило этот дом, эту семью почти до основания. Корсаков видел это: мир его матери тоже обратился в ничто, как и его собственный. И он понял, что почти уже добился того, чего так жаждал. И вот тут он снова задумался, начал колебаться. Ненависть диктовала одно: убей, отомсти. Но ведь прежде их — убийцу и жертву, многое связывало: близость и… Нам трудно это понять, что тогда происходило в его душе, что он чувствовал. Мать… женщина, с которой он спал.., которую любил.., которая и его тоже любила, пусть по-своему — жестоко, пусть не как сына, а… В общем, я никогда не думал, что нашему сверстнику придется пройти через такое.

— Эдип, — Кравченко выдал это без малейшей иронии, — Эдип-одиночка…

— Я думаю, что Корсаков не убил бы мать, несмотря на всю свою к ней ненависть, если бы только она не взяла себе новую игрушку — Егора Шипова, который так, по-моему, и не научился различать итальянских фашистов и римских легионеров, — продолжил Мещерский. — Когда он вошел к ней, к своей матери, ночью, он действовал уже не как оскорбленный сын-мститель, а как ревнивый любовник. Думаю, в этот момент он мало думал и о своей погибшей жене, и о ребенке, нет, в тот миг он убивал женщину, снова ему изменившую с другим. И с кем! Помните, он сказал, что, когда услышал ее оклик «Егор!», все объяснения (а он ведь собирался открыть матери правду) показались ему бессмысленными. В который уж раз мать предала его. И он убил ее. Это страшный, но, наверное, самый логичный из всех его поступков.

— А скажи мне вот что, Серега, — Сидоров швырнул пустую бутылку в кусты. — По-твоему выходит, что несуществующий Эдип этого вашего композитора, ну Рихарда Штрауса, стал ключом к разгадке мотива убийства. И Корсаков сам дал тебе в руки этот ключ почти с самого начала.

— Да, сам.

— А зачем? — спросил опер. — Опять только из-за своего неприятия логики?

— Психолог бы объяснил так: подсознательно Корсаков хотел, чтобы мы его остановили, уберегли от матереубийства. — Мещерский грустно усмехнулся. — Я не психолог, Шура. Все мне кажется здесь проще и вместе с тем сложнее. Корсакову хотелось об этом говорить, понимаешь? Поделиться хоть с кем-нибудь, пусть иносказательно, намеком, но поделиться тем грузом, что давил на него.

Ведь он был как в пустыне среди нас, и не только среди нас — среди всех. Сейчас вот телефоны доверия везде заводят. Я все думал прежде: что за идиоты по ним звонят? И что за идиоты участвуют в этих разных теле-ток-шоу, рассказывая о себе интимные вещи? Но, видно, существует та ступень одиночества, опустившись на которую просто необходимо бывает поделиться своим грузом с людьми — пусть даже при этом и наврать им с три короба. Но ведь в каждой выдумке нашей, в каждом мифе есть доля правды.

Кравченко глянул на часы, на садившееся в озеро красное солнце. Они поняли его жест: пора. Все вроде, что должно, уже сказано.

Однако это им только казалось. Тема была просто неисчерпаемой.

— Чертово дело, — уже в который раз заметил Сидоров, когда они на полной скорости гнали по улицам вечернего городка к пристани. — Из головы оно у меня не идет.

Я даже рад, что его у нас забирают. Сволочь он, конечно, ублюдок, три убийства, женщину такую угробил, парня молодого ни за что, тетку эту… А нет у меня к нему злости, ребята! Настоящей злости — нет. — Он стукнул ладонью по рулю. — Кошки на душе скребут. Собака такая! — он сплюнул в окно. — Вот дело-то судьба послала, а? Судьба — стерва…

Мещерский помалкивал: он не хотел повторяться. Но кошки скребли и на его впечатлительной и не совсем трезвой душе.

— А что он тебе сам сказал, Шура? — спросил Кравченко. — Не по делу, не для протокола, а так, вообще. Было что-нибудь, что тебе особо запомнилось?

— Ничегошеньки он мне не сказал, кроме: «Оглянись вокруг. Неужели не видишь, что мы все гнием?» И повторил раза два, — опер снова сплюнул. — Моралист чертов…

А Звереву завтра хоронят. Я по ящику слыхал, в «Новостях» передавали: на Новодевичьем. Знаменитости съедутся мировые. Мир-то жалеет ее, ценит, вон каждый день по всем программам трубят. Дескать, какая она была хорошая, великая. Но если об этом нашем паскудстве все же слухи просочатся, думаю, туго Марине Ивановне и на том свете придется… И семье ее тоже. Эти, детки-то ее, родственнички — братец, секретарь, — тоже, между прочим, сегодня улимонивают отсюда. Зверев сказал — до Петрозаводска на машине, а там на частном самолете. Вот как у них, у таких, быстро все организовывается…

Мещерский и Кравченко молчали.

Речная «Ракета» прибыла на удивление точно по расписанию. Сидоров не стал ждать, когда они отчалят, — махнул рукой на прощание и вразвалочку зашагал к машине.

— Наталье Алексеевне привет передай! — спохватился Кравченко. — На свадьбу не забудь пригласить!

Пока «водовозка» (как обозвал «Ракету» Кравченко) не набрала нужной скорости, они стояли на ступеньках у спуска в пассажирский салон. На озеро опускались сумерки, береговые огни уплывали назад, превращаясь из ярких слепящих фонарей в едва мерцающие точки — кошачьи зрачки во тьме. Мотор гудел, внизу у бортов перекатывались-хлюпали маленькие холодные волны.

— На вот, держи, — внезапно Кравченко передал приятелю толстый конверт.

— Что это?

— Деньги. ЕЕ. За это вот за все. — Кравченко закурил. — Твоя половина тут. Не даром же мы столько времени здесь ухлопали.

Мещерский послушно спрятал деньги. «Ракета» набирала ход, становилось холодно.

— Пойдем вниз? — предложил он. — Там буфет, пиво есть. Хотя мы ведь водку пили… Как-то странно, Вадим, пили-пили, а я вроде ничего… Какой-то я уж слишком трезвый… — Мещерский пошатнулся и ухватился за поручни.

— Это тебе кажется. Ладно, сейчас докурю, и пойдем.

Кравченко глотал горький дым. В голове его шумело.

Вот и все закончилось. С тем, что произошло в доме над озером, его уже разделяла полоса черной стылой воды.

И она все ширилась, ширилась… «Чертово дело. Как это ОН сказал? „Все мы гнием“? Все? Значит, не один он такой вот выродок, а, выходит, ВСЕ? И я, В. А. Кравченко, тоже?»

Кравченко с омерзением плюнул за борт. Да как он смеет этот.., этот… Внезапно он увидел перед собой бледное лицо Корсакова, его кукольные, сожженные краской волосы, медлительную походку, грузную фигуру, серые глаза… Тень тени… Совершенно непохож на мать… Или все же похож? У неистовой матери.., неистовый сын.

И тут он увидел и другие лица — персонажи всей этой странной оперы, то ли комической с элементами трагического фарса, то ли просто глупой и пошлой: отплясывающая под грохот магнитофона Алиса, ее белобрысый пробор, полный перхоти, татуированный мальчишка с пустыми глазами, со спиной, созданной для тумаков, мечтающий стать новым дуче, холеный красавец в черном френче, так талантливо говорящий за Марлона Брандо и Ричарда Гира и подставляющий свою грудь вместо пепельницы под чужую папиросу. Безногий инвалид, этот убогий «чеченский герой», нашедший свою смерть от руки другого «убогого» — обезглавленный обрубок на залитом кровью асфальте. И его убийца — Пустовалов в последнем своем смертельном сальто-мортале — плащ-палатка парашютом, козлиный вопль ужаса и глухой стук костей о мостовую. И вот еще — фотографии на стене, лицо Марины Ивановны, залитое слезами, лучики морщин у ее глаз, руки в перстнях, ее голос, итальянская ария, шелест пленки…

И другой голос — звучный, чистый, абсолютно бесполый, ангельский, и Сопрано в своем золоченом уборе папского кастрата — то ли механический соловей из сказки Андерсена, то ли вавилонская блудница… И еще бесконечный калейдоскоп лиц этой трагикомической и нелепой истории — злой и пламенный Пит у колодца смерти, печальный иранец.., его агат в золотой оправе на безымянном пальце, блики пламени на его лице… Майя Тихоновна в шуршащем халате, конфликтующая с дикторами телепередач, быстрый как ртуть опер Сидоров — его бархатная мушка на щеке, его пудовые кулаки, его колючий взгляд и улыбка, которая так нравится женщинам… Та докторша в гипсе среди смятых простыней, розы на одеяле. Опухший от пьянства церковный регент — огромный, как глыба заросший до самых глаз, потный, отравляющий воздух дыханием, полным перегара и лука… "Мы все гнием… Господи, и значит, я тоже? Вместе со всеми? С этим домом над озером, где все пошло прахом, этим сонным городишкам с его финской бензоколонкой и корабельными соснами вдоль шоссе? Со всем этим миром, где матери сначала бросают своих детей, а потом обретают их и спят с ними.

И наказывают их жестоко и больно, уже взрослых и зрелых, быть может, только за то, что в детстве даже пальцем до них не дотрагивались? И где, чтобы покориться судьбе, надо убить, и для того чтобы не покориться — тоже надо убить. И где Судьба все равно побеждает, и где не существует нормальной привычной логики — не поймешь, что причина, а что следствие, и как они связаны, и связаны ли вообще? И отчего столько ненависти в людях, и почему такой хаос — везде, во всем…"

Кравченко медленно расстегнул куртку. Вытащил «деррингер», который так ему и не понадобился. В этой шикарной мужской игрушке было теперь что-то смешное и неуместное. Кравченко держал оружие, взвешивал его на ладони, наслаждаясь его тяжестью, холодом металла.

— Быть может, все-таки найдется умный судья произнес он загадочную фразу, которую Мещерский из-за шума мотора все равно не услышал. — Всех рассудительно поставит на свои места. Только и надежды осталось.

Он медленно опустил руку — и… «деррингер» проскользнул в воду.

— Ты что, ошалел? — Мещерский схватил его плечо. — Пьян, что ли, до такой степени, что не соображаешь что делаешь? Вещь каких денег стоит! Черт! Ну все, все теперь.., пропала твоя пушка, канула… Зачем ты ее достал?! Руки ведь уже не держат!

— Нет, говоришь, логики ни в чем? Хаос грядет? — криво усмехнулся Кравченко, хотя приятель его ничего такого сейчас не говорил, а горестно пялился в воду, едва не перевешиваясь через поручни. — Не-ет, Серега, ошибаешься. Самый логичный это мой поступок, после всего, что мы тут.., в общем, что с нами было.., приключилось…

Кончено все. Баста.

— Да с чем кончено-то? Это ж надо — с двух бутылок так…

— Не возьму я больше в руки пушку — вот что. Никогда. Незачем это, когда все вокруг.

Хаос, говоришь? Логики в наших поступках нет? Судьба слепо всем распоряжается? Так вот ей мой собственный, вполне осознанный, хотя и глупый — пусть, пусть опять же мелодраматичный, нелепый и дешевый — жест. Но мой собственный! Личный! — Кравченко горделиво выпрямился. И что греха таить, пьян он действительно был. — Какие бы приключения нас в будущем, Серега, ни ожидали, с пушкой — баста. — Он показал приятелю раскрытые ладони. — Кругом и так полно всякой мрази, мы и так гнием… Но ведь не сгнили же еще до конца? Ну?

Мещерский только вздохнул.

— Плохие из нас супермены, Вадя, — заметил он. — До идеала ой как еще далеко. Так что оружие — есть ли оно у нас с тобой, нет ли — все равно мало что решает. А наши будущие приключения… Что ж, поживем — увидим.

Береговые огни скрылись в ночном тумане. Кругом был а вода и только вода. «Ракета» походила на плавучий острей, и, чтобы пассажиры не скучали и не клевали носом, Капитан включил радио на полную громкость. Они шли по Ладоге с музыкой. Возвращались домой.

Примечания

1

Персонаж из оперы Россини «Севильский цирюльник»

2

К. В. Глюк (1714 — 1784) — композитор, один из реформаторов оперы.

3

Кальцабиджи Раньери (1714 — 1795) — либреттист, сотрудничал с Глюком.

4

Шекспир. «Отелло» (пер. Б. Пастернака).

5

Деньги (итал.).

6

Доменико Чимароза (1749 — 1801) — итальянский композитор, певец.

7

Что это значит? (итал.)

8

В силу привычки (англ.).

Content

Татьяна Степанова
Темный инстинкт

Глава 1 СОН

Глава 2 ПЕРВАЯ КРОВЬ

Глава 3 ГОСПОЖА И ЕЕ СВИТА

Глава 4 СМЕРТЬ В НЕУЮТНОМ МЕСТЕ

Глава 5 БЕЗ СОПРАНО. НОЧЬ

Глава 6 БЕЗ СОПРАНО. УТРО

Глава 7 АНЧАР

Глава 8 АГЕНТ 00

Глава 9 «ГНЕЗДО КУКУШКИ»

Глава 10 О КАСТРАТАХ, БАБОЧКАХ, КИНОЗВЕЗДАХ И СМУТНЫХ ПОДОЗРЕНИЯХ

Глава 11 ВОПЛЬ

Глава 12 ТЕЛО КАК УЛИКА

Глава 13 СЕМЕЙНЫЕ ТАЙНЫ

Глава 14 «КТО-ТО БРОДИТ ПО НОЧАМ»

Глава 15 ЖЕСТКАЯ БЕСЕДА

Глава 16 РЕЕСТР ЗАГАДОК

Глава 17 БРАТ И СЕСТРА

Глава 18 БИБЛИЯ ЧАЙКОВСКОГО, ИЛИ СОЛО НА РОЯЛЕ

Глава 19 ВЫСТРЕЛЫ В НОЧИ

Глава 20 ПОКЛОННИК ДУЧЕ

Глава 21 ОПЕРАЦИЯ "Ы", ИЛИ ДЕНЬ КАК ЖИЗНЬ

Глава 22 ОПАСНОСТЬ МИНОВАЛА

Глава 23 БРИТВА МЕЖДУ КЛАВИШЕЙ

Глава 24 ВЛИПШИЕ ПО УШИ

Глава 25 ЗАВЕЩАНИЕ, КОТОРОГО НЕ БЫЛО

Глава 26 ПАТОЛОГИЧЕСКАЯ ЛГУНЬЯ

Глава 27 ПОЦЕЛУЙ

Глава 28 НАСЛЕДНИК

Глава 29 КОЛОДЕЦ СМЕРТИ

Глава 30 ОПЯТЬ СЕМЕЙНЫЕ ТАЙНЫ

Глава 31 ИЗВРАЩЕНИЕ

Глава 32 СУДЬБА И ЧУВСТВА

Глава 33 КОГДА ВСЕМ СТАНОВИТСЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СТРАШНО

Глава 34 РАЗОРВАННЫЙ ШАРФИК, АЛАЯ ПЕТЛЯ

Глава 35 ПИСЬМО

Глава 36 «ПРОИЗОШЛО НЕЧТО ЧУДОВИЩНОЕ…»

Глава 37 ЗДРАВСТВУЙ, ФРЕЙД, ИЛИ ТОЛКОВАНИЕ СНОВИДЕНИЙ

Глава 38 ДОМОТКАНЫЕ ПОЛОВИКИ

Глава 39 ЦАРЬ ЭДИП

Глава 40 КОРАБЛЬ РАЗБИЛСЯ

Эпилог

Примечания