Татьяна СТЕПАНОВА

ВСЕ ОТТЕНКИ ЧЕРНОГО

Пролог

УТРЕННЯЯ ЗВЕЗДА

Ночь уходила, хотя темнота по-прежнему скрывала и лес, и холмы, и церковь над рекой. В поселке на том берегу не светилось ни одно окно.

Он споткнулся о корень, выступающий из влажной, размытой летним дождем земли, точно лапа лешего. Едва не упал. И как только она умудряется отыскивать дорогу в этих зарослях? Хотя… Холм есть холм — карабкайся вверх по склону и не ошибешься.

Месяц появился в разрыве облаков, точно тусклую лампочку включили. И в его мертвенно-серебристом свете на минуту неожиданно стали различимы для глаз каждая ветка, каждый лист молодых деревьев и кустов. До вершины оставалось совсем близко. Мужчина, кряхтя, упорно лез вверх. А на холме его уже ждали. Женщина. Она молча наблюдала за ним. Потом запрокинула голову и уставилась в небо — месяц снова заволакивала мутная мгла.

— Еще дождь, как назло, нагрянет, тучищи-то… Так мы, пожалуй, и не увидим… тогда насмарку все путешествие… Не увидим ведь… — Мужчина наконец одолел подъем и теперь еле переводил дух.

— Дождя не будет. — Женщина все смотрела на тучи. — Подует ветер, небо очистится. И нам не стоит сейчас говорить. Лучше помолчать.

Но ее спутнику молчать было трудно. Он был грузный, уже в летах. Подъем на холм дался ему нелегко. Дыхание его было прерывистым и хриплым. Однако если бы кто-нибудь мог приглядеться к нему повнимательней, то заметил бы, что это не только обычная возрастная одышка. Мужчина был явно сам не свой от волнения. Выдавали его руки. Он то закладывал их в карманы широких бежевых брюк, испачканных на коленях землей, то вытаскивал рывком, сплетал пальцы, начиная хрустеть суставами. То с треском обламывал ветку с ближайшего куста и обрывал свежие клейкие листочки. Несколько раз он заботливо щупал себе ладонью сердце, словно проверял — тут ли оно еще, на месте ли? Волнение, им владевшее, требовало выхода не только в суетливых жестах, но и в словах.

— Тучи, ливень, погода, чтоб ее… небо как ватой заткнули. — Он вздохнул. — И все это наше верхолазание коту под хвост. Кардинальное невезение. Ой, мама моя… «А если упущу я этот случай, то счастье вновь меня не посетит?»

— Цитаты здесь неуместны, я прошу помолчать. Недолго. Совсем немного. — Женщина положила руку на плечо своего спутника, точно оперлась на него, и ощутила то, что он сейчас пытался скрыть сам от себя: под внешним лихорадочным беспокойством, тщетно маскируемым раздраженно-капризной болтовней, в самых глубинах его сердца жили ясное ощущение нереальности происходящего и страх, вот-вот уже готовый перерасти в истерическую панику. Женщина почувствовала это и сочла нужным несколько ободрить и успокоить своего спутника. Ее рука легонько коснулась его затылка, липкого от пота. Ему показалось — словно наложили прохладную примочку. Пальцы сжали его шею, помассировали, погладили, снова сжали.

— Все будет хорошо. Уверена, — шепнула женщина. — Не тревожьтесь ни о чем. Мы пришли не напрасно. Сегодня хорошая ночь.

С соседних холмов потянуло прохладным ветерком. И мгла на темном небе сдвинулась с мертвой точки, заклубилась. Месяц на мгновение пропал и снова явил себя, блеснул, а затем начал тускнеть, угасать… Ветер окреп. Он дул с юга, сбивая клочья туч в послушное стадо.

Низко над горизонтом взошла звезда. И если бы они в тот миг обменялись впечатлениями, то оказалось бы, что каждый видел эту звезду по-своему. Мужчине она показалась голубоватой точкой, мерцающей и пульсирующей на сером предутреннем небе, как тысячи, миллионы, миллиарды других звезд-светлячков. В ней вроде бы не было ничего необычного. Женщина, обладавшая более острым зрением, видела во мгле крохотный туманный серпик. Подобно обломку лезвия, он притягивал к себе ее взор, увеличивался в размерах, становясь при этом все тоньше, все острее…

— Утренняя Звезда. — Женщина сказала это таким тоном, словно сияющая звездочка была ее собственностью и она дарила ее своему спутнику.

Тот поспешно отвел глаза. Уперся взглядом в землю у себя под ногами, словно желал в тот миг видеть лишь носки своих щегольских кроссовок, испачканных глиной.

— Царь Содома. Повелитель Мух. — Хотя голос его был по-прежнему хриплым, он явно пытался иронизировать. Но получалось это плохо, фальшиво. Женщина знала: этому существу сейчас не до иронии!

— Можем начинать, — просто сказала она. — Вы не передумали?

— Нет.

Она чувствовала: ощущение нелепости, нереальности происходящего и страх снова парализовали его. А таким он ей не был нужен и не был нужен и… Она подняла умоляющий взгляд к звезде. ПОЖАЛУЙСТА, Я ПРОШУ. Страх — удел жертвы. Он не должен мешать жрецу в его жертвоприношении. Страх — дитя ночи, дух мрака. Страх — это ненависть и боль. А когда жрец приносит дар свой, ненавидя и страшась, его жертва становится не подарком, а оскорблением. Только любовь делает жертву угодной… Ведь ОН тоже ищет любви.

— Не надо бояться, — шепнула она. — Боль — это радость. В нашем с вами случае — это огромная телесная радость. Дайте руку.

Он протянул ей руку. Левую, от сердца. Они репетировали этот ритуал несколько раз подряд там, в ее доме. Он должен был повиноваться беспрекословно. И никакой одежды из синтетики — только натуральные хлопок, шерсть. Никаких металлических предметов. Перед походом на холм он выложил зажигалку, ключи, снял золотые часы, снял перстень и обручальное кольцо…

— Не нужно, не нужно так бояться, — в который уж раз шепнула она. — Закройте глаза. Лучше вам на это не смотреть.

Он крепко зажмурился: темнота, огненные шары, вращающиеся с бешеной скоростью, — огненное колесо. И НИКАКОЙ ЗВЕЗДЫ. Никакого Повелителя Мух…

Огненный шар неожиданно лопнул, отозвавшись острой болью в мозгу и левой руке. Боль жалила, точно змея. Он открыл глаза. Длинный глубокий порез перечеркнул его ладонь. Кровь текла обильно, наполняя горсть — ладонь была сложена ковшиком. Человек тупо смотрел на свою покалеченную руку. Черная кровь в ладони — как крохотное озерцо. Женщина стремительно нагнулась, подняла что-то с травы. Он увидел под своей ладонью плоскую миску из зеленого стекла. Она принесла ее с собой из дома.

Помня наставления, подчиняясь ритуалу, он повернул ладонь ребром. Кровь заструилась, затем закапала в миску. Ни одна капля не должна была упасть мимо: она предупредила об этом особо. Почему? Что за идиотские предосторожности?!

Он созерцал сочащуюся кровью рану, чувствуя, как к горлу волной подкатывают тошнота и отвращение. Вместе с ними в нем зрел протест. Что за балаган? Что я, взрослый, здоровый, культурный, умудренный жизнью человек, позволяю с собой делать? В какого шута меня тут превращают? И ради чего?! Страх, который терзал его и который он всеми силами пытался прогнать, исчез. Но легче от этого не стало. В глазах темнело от тошноты, отвращения и гнева. И в тот миг, когда чувства эти достигли в нем высшей точки, женщина быстро зажала его левую руку своей левой рукой и правой поднесла к его губам чашку с его же собственной кровью. — Пей, — приказ был точно удар хлыстом. Он коснулся губами холодного влажного стекла, вдохнул запах, поперхнулся, закашлялся и…

Женщина смотрела, как ее спутник согнулся в неудержимом приступе рвоты. Все было испорчено. Все. Еще одно наглядное доказательство того, что жертва, сопровождаемая отвращением, гадливостью; страхом, сомнениями, неугодна Ему.

Она смотрела на своего спутника, который теперь откашливался, прочищая горло. Несчастный кретин, жалкий театральный паяц, шут гороховый… Сейчас ему плохо, физически плохо, но в глубине души он дьявольски рад, что все это окончилось вот так. А пройдет пять минут, и он опомнится, будет жалеть и казнить себя за слабость. И просить, умолять сделать что-то еще, помочь…

Она выплеснула кровь на траву, вырвала клок осоки, протерла чашку. Достала из сумки, повешенной на куст, чистый бинт и пластырь. Пока она бинтовала своему спутнику руку, он старался не встречаться с ней взглядом. Она поняла и это: стыд и неловкость за свою слабость сменились сознанием того, что цель, ради которой они провели эту и многие другие ночи без сна, не достигнута. Она сама заглянула ему в глаза: ведь ты же не верил мне, так отчего же теперь жалеешь? И чего боишься? Как же это уживается в твоем сердце — неверие и одновременно страх перед тем, во что ты, как сам себя уверяешь, НЕ ВЕРИШЬ и не поверишь никогда?

— Какой же я дурак. — Он откашлялся. — Я не знаю, как это вышло. Я не хотел…

— Вы просто не были готовы.

Они смотрели на горизонт: утро вступало в свои права. Небо из темно-серого становилось зеленовато-прозрачным, как стоячая вода старого пруда. Звезды гасли, месяц бледнел. И та звезда тоже неудержимо угасала в свете нового дня.

— Теперь уже все испорчено… окончательно? — спросил он неуверенно. — И точно, мы — сущие мухи… Это ж надо так… Сущие мухи, а он повелитель мух…

Женщина не ответила. Эта его ирония снова фальшива и неуместна. Ничего, скоро от этой натужной иронии не останется и следа. Она сняла сумку с ветки, положила в нее чашу, еще какие-то предметы, поднятые с травы. Молча зашагала вниз по склону. Ее спутник плелся за ней, как побитый пес.

— Эту… гм… неудачу… ошибку мою глупейшую нельзя исправить? — спросил он после нескольких минут молчания.

Она снова не сочла нужным отвечать. Они спустились уже к самому подножию холма. За березовой рощей слышался шум — там лес пересекало шоссе, по которому проносились редкие по случаю раннего утра машины. Направо через кусты уходило несколько хорошо утоптанных тропинок. Их протоптали местные дачники к речке Сойке.

Они все так же молча шли по тропе, миновали ельник и вышли на узкую бетонку, перегороженную шлагбаумом. И тут человек не выдержал. Он догнал женщину, схватил ее за руку, развернул к себе.

— Да не молчите же вы, скажите мне что-нибудь, ну ругайте меня… Я понимаю, я все испортил и… Но я верю, я глубоко верю, я хочу верить! Я не могу все это вот так бросить, вы понимаете! — Губы его дрожали от волнения, речь была сбивчивой и малопонятной, но женщина знала, что он скажет дальше. Они все говорили ей одно и то же. Они все возвращались к ней. Не могли не вернуться, потому что жаждали ПОВТОРЕНИЯ.

Она скользнула по нему взглядом, словно оценивая. Он стал здесь, внизу, на этой дачной дороге у полосатого шлагбаума тоже иным, чем там, на холме. Пожалуй, сейчас она смогла бы объяснить ему, что требовалось от него в тот единственный, великий, неповторимый миг. Ведь это так просто! Он уже умный. Он способен понять то, как должно совершать подобный обряд. Но…

— Ну, есть способ? — Он смотрел на нее жалкими, умоляющими, потерянными глазами. — Есть?

Она вздохнула: нет, его сожаление и стыд — плохая почва для подобного разговора. Да и нужен ли вообще ему такой разговор?

— Есть. — Она взяла его за руку, уводя прочь. — Способ есть.

— Такой же, как и этот? Мы повторим и…

— Нет. Это другой способ.

— А мне он поможет? Впрочем, о чем я говорю, какие тут гарантии, я понимаю, но…

Она уводила его все дальше и дальше от холма. Внешне со стороны они выглядели как зрелая супружеская пара: грузный, с проседью в волосах мужчина в летних брюках и ветровке, испачканной на груди чем-то бурым, и женщина в спортивном костюме дорогой фирмы с клеенчатой модной итальянской сумкой через плечо. Они смахивали также и на немолодых то ли туристов, то ли дачников; отправившихся в это солнечное летнее утро за город. Именно так и воспринимали их те, кто попался им на дороге в этот ранний час. Но ни с кем из встречных, ни с одним живым существом мужчина не мог поделиться (даже если бы очень, очень захотел) странной тоскливой тревогой, которая против воли сдавливала его сердце все сильнее и сильнее, по мере того как они удалялись от холма.

Глава 1

ДЕРЕВО ИУДЫ

То, что выезд на это место происшествия будет чреват многими самыми неожиданными последствиями и не принесет ничего хорошего, было ясно почти с самого начала. С некоторых пор Екатерина Сергеевна, а проще сказать, Катя Петровская— криминальный обозреватель пресс-центра ГУВД Московской области, внимательно прислушивалась к своему внутреннему голосу.

На этот раз внутренний голос предостерегал недвусмысленно: нечего тебе делать в Старо-Павловске на этом происшествии. Не с такими впечатлениями следует уходить в очередной и такой долгожданный отпуск. Но не ехать туда Катя уже не могла: «Жигули» пресс-центра стремглав мчались (Сильно сказано для этой развалюшки) по шоссе. Катя затаилась на заднем сиденье тихо как мышь. Прислушивалась к разговору коллег. Они говорили о том, что произошло. Надо же, думала Катя, это несчастье стряслось как раз накануне ее отпуска. И что самое главное — это уже не первый случай, который там происходит! Именно в том месте, где она и Нина собираются провести…

— Самоубийц обычно хоронят либо на самом краю кладбища, либо за оградой. Ни креста на могиле не полагается, ни памятника — один холмик. Когда Полунина хоронили, мы ездили похороны заснять. Мать его, старуха, все уговаривала местного священника, чтобы отпел всех, ну, всю их семью. А он жену Полунина и сына только отпевал, а самого-то… Даже гроб его в церковь запретил вносить. Во как!

В Кате же названная фамилия многое вызвала в памяти. Анатолий Полунин был прокурором Старо-Павловского района. И его трагическая гибель, и страшная кончина его семьи в мае этого года всколыхнули не только тихий Старо-Павловск, но и все Подмосковье. О трагедии писали газеты, а слухи ползли самые мрачные и противоречивые. И вот не прошло и трех месяцев — сегодня как раз второе августа, — и в этом районе новое ЧП. И обстоятельства его кое в чем совпадают с…

В дежурной части главка Кате сообщили, что в район вместе с опергруппой срочно выехал Никита Колосов — начальник отдела по раскрытию убийств. И это известие Катю заинтриговало: в сводке ведь ясно сказано — «самоубийство». Зачем ехать на подобное происшествие Колосову? Или при осмотре места уже возникли какие-то сомнения? Что-то там нечисто и Никита лично отправился выяснять? Они подозревают инсценировку? Й на самом деле гибель этого несчастного Михаила Ачкасова не самоубийство, а хладнокровно осуществленное убийство, замаскированное под… Но тут Катя оборвала себя: «Хватит, вечно ты торопишься. Сейчас приедем и все узнаем на месте».

В этот теплый и пасмурный августовский день городок Старо-Павловск встретил их сонной, ленивой тишиной. Катю всегда поражало то, как отличается в таких подмосковных городках ритм жизни от столичного. Кажется, недалеко от Москвы, а жизнь иная. Поля, заросшие травой, деревеньки, леса и перелески, и вдруг — этакое «новорусское» чудо, замок из красного кирпича под медной крышей, более похожий не на жилой дом, а на роскошный лабаз. А затем — снова поля, коробчонки хрущевок какого-нибудь рабочего поселка, издыхающий по причине кризиса заводик, и снова — поля, лес. А за ним — городок: главная улица, где все еще целы старинные купеческие дома (деревянный верх, каменный низ), церковь, коммерческие ларьки вокруг площади тесным хороводом, гипсовый памятник «вождю», сиротливо торчащий на пятачке перед зданием бывшего райкома, стекляшка бывшей же городской пивнушки, где теперь красуется горделивая вывеска; «Казино Фламинго». И — безлюдье на улицах, затененных липами. Только белье на балконах пятиэтажек парусом вздувается на ветру, хлопает да из какого-нибудь открытого окна на третьем этаже доносится песня Киркорова «Зайка моя».

Но Катя отлично понимала: сонная тишина и безлюдье — отнюдь не следствие лени горожан. Просто, в Старо-Павловске, по улицам которого она сейчас проезжала, из четырех местных предприятий работает лишь одно. И безработное население в основном мотается на заработки в Москву, а летом живет за счет огородов.

Водитель лихо свернул в кривенький проулок. Справа пошло какое-то чахлое редколесье. Таким Катя и увидела городской парк «Водник»— цель их путешествия. Они притормозили у парковой карусели, полуразвалившейся и ржавой. Здесь уже стояли два милицейских «газика» и «Скорая». Однако врачам на этот раз спасать кого-то было уже поздно. Местную карету «Скорой помощи» задействовали просто как труповозку.

То, что сотрудники пресс-центра здесь явно лишние, Катя поняла по мрачному виду главы местной администрации, прибывшего на место по звонку прокурора. Происшествие в парке было неприятнейшим ЧП для «тихого» района. Это был сор, который явно не хотелось бы выносить из избы.

Общее напряжение витало в воздухе. Катя отметила: на таком месте происшествия все чувствуют себя словно не в своей тарелке — и сотрудники милиции, и прокуратуры, и эксперты, которые ко многому по долгу службы привыкают, и даже сам…

— Что за порода, не знаешь?

Катя вздрогнула — Колосов. У начальника отдела убийств, она давно заметила, вредная манера подходить неслышно и брякать что-то прямо в ухо! Правда, в тот миг она вряд ли услыхала бы чьи-то шаги. Все ее внимание было приковано к тому, что колыхалось на ветру над самой ее головой в кроне самого обычного дерева, росшего на вытоптанной, захламленной мусором полянке на задворках старой карусели. Колыхалась же на ветру толстая бельевая веревка, одним концом обвязанная вокруг ветки.

— Дерева порода не знаешь какая?

Колосов легонько отодвинул Катю в сторону, она мешала эксперту фотографировать эту самую веревку и сук. Свободный конец, болтавшийся в воздухе, был аккуратно обрезан. Катя знала: при осмотре места подобного происшествия, когда на скончавшемся налицо признаки механической асфиксии через повешение, веревку всегда обрезают, никогда не трогая и не развязывая узлов удушающей петли. Этого требуют правила осмотра: чтобы сделать верный вывод о том, что же произошло с умершим, является ли он злосчастным самоубийцей или жертвой чьего-то преступления, патологоанатому для исследования потребны и бездыханное тело, и веревка, и сама петля.

Труп уже сняли с дерева. И теперь именно порода этого дерева отчего-то так интересовала начальника отдела убийств.

— Это осина, Катя. — Колосов потрогал шершавый ствол. — Снова осина, надо же… Как это ты сказала мне в тот раз? Дерево Иуды?

Странно, что он вспомнил. Никита вообще на удивление много помнил из того, что дна ему говорила. Катя замечала это не раз. Вроде и не слушает тебя совсем, а сам… Про дерево Иуды она сказала ему в мае, когда в главке обсуждали гибель старо-павловского прокурора. На то место происшествия Катя не ездила. Колосов тогда сказал: «Он повесился на осине… надо же… Старая, гнилая, а рядом березы росли… Все ведь лучше бы, а?!»

Катя не могла ответить, чем лучше оканчивать жизненный путь в петле на белой березе, а не на горькой осине? Лишь сухо заметила, что если это и шутка — то дурная, а на осине еще Иуда повесился. Моя, есть притча такая евангельская. Видимо, несчастный самоубийца находился в таком состоянии, что ему было просто не до выбора «лучшего» дерева. Ее, помнится, тогда гораздо больше занимали ужасные подробности гибели семьи прокурора, а не смерть его самого. Решение уйти из жизни самому казалось хоть и не вполне понятным, но хотя бы закономерным после того, что он сотворил.

Но теперь замечание Колосова насчет дерева показалось ей странным: что он хочет этим сказать? Не то ли, что эта деталь наводит на размышления: в одном и том же городе в течение трех месяцев кончают с жизнью две весьма заметные, по провинциальным меркам, фигуры; прокурор и директор местного кирпичного завода. И в обоих случаях вешаются, избирая для этой цели осину — дерево Иуды. А ведь у прокурора Полунина имелся табельный пистолет. Пули, выпущенные из него, были извлечены патологоанатомом из тел его убитой жены и сына…

Катя все смотрела на болтающийся среди листвы обрезок веревки.

— Семья Ачкасова… Никита, с ними все в порядке? Они живы? — спросила она с запинкой.

— Угу. — Колосов прислонился спиной к соседнему дереву. — С ними ничего не случилось. Жена, сын… им еще утром сообщили. Я потом, возможно, к ним съезжу.

Катя хотела спросить, зачем ты туда сейчас поедешь? Но спросила другое:

— У Ачкасова было какое-то оружие? Дома или, может…

— В местном отделе зарегистрированными за ним числятся охотничье ружье и карабин иностранного производства. Кстати, подарок главы администрации к юбилею три года назад. Пятьдесят ему стукнуло. Оружие дома, уже проверили, в целости и сохранности. А тут у нас, — Колосов окинул взглядом дерево, — осина. На тело что ж не идешь взглянуть? Не, любопытно, что ли?

— Никита, ведь это точно самоубийство? — Катя заглянула ему в лицо. Озадаченным начальник отдела убийств не выглядел. Скорее мрачным и усталым. Господи, он всегда прикидывается мрачным. Маска у него такая для солидности, дабы молодость скрыть. «Каменный лик, скупая мужская улыбка». Странные существа мужчины, ей-богу. Все строят из себя кого-то.

И все же подумать тут есть над чем: начальник отдела убийств — фигура архизанятая, и вот лично и срочно явился на это место происшествия; вроде бы по всем признакам первоначальным — бесспорное самоубийство. Может быть, он знал этого директора Ачкасова? Ведь и с прокурором Полуниным он определённо должен был встречаться…

Сама Катя о прокуроре Полунине знала лишь то, что он был переведен в Подмосковье из соседней области и не проработал в Старо-Павловске и двух лет. А про этого Ачкасова слухи и вообще были…

— Почему ты не отвечаешь, когда як тебе обращаюсь? — спросила она. — Ты что, не желаешь со мной говорить?

Колосов и ухом не повел. Все его внимание было приковано теперь к почти акробатическому трюку: по указанию следователя прокуратуры один из оперативников с грехом пополам вскарабкался на злосчастную осину и теперь пилой (откуда она тут взялась?) отпиливал сук с веревкой. Видимо, следователь решил сохранить для экспертизы не только петлю, но и главный вещдок целиком. Смотреть на этот трюк было печально: опер чертыхался, пила то и дело застревала в древесине. Веревка болталась, точно дразня кого-то. Наконец отпиленный сук рухнул на траву, пребольно стукнув дежурного следователя, пытавшегося уловить драгоценный вещдок на лету, по рукам. Катя не стала дожидаться, когда следом за суком с осины шлепнется и опер.

Наверное, ей просто не следовало сюда приезжать. Ведь ясней ясного, что самоубийство (если эти данные подтвердятся) Михаила Ачкасова — отнюдь не тема для очередного субботнего очерка на страницах «Вестника Подмосковья».

И прежде Катя всегда обходила подобные темы стороной. Добровольный уход человека из жизни всегда окутан зловещей, недоброй и чрезвычайно личной аурой. И подробности всегда табу: почему, отчего, по какой причине человек наложил на себя руки — пустил пулю в лоб, повесился, выпрыгнул из окна.

В последние годы Катя наблюдала почти что эпидемию таких происшествий. В сводках еженедельно сообщалось о самоубийствах. Кончали с собой и мужчины, и женщины, и дети, и старики. Из посмертных записок, оставленных этими несчастными, можно было бы составить целую книгу, каждая страница которой, точно гноем, сочилась черной меланхолией, тоской, безысходностью и усталостью от всего на свете. Причины многих суицидов вроде бы лежали на поверхности и были понятны: нищета, неизлечимая болезнь, безработица, одинокая голодная старость, ревность, несчастная любовь или же еще банальнее — передозировка наркотиков. Но в каждом таком на первый взгляд объяснимом случае, по глубокому убеждению Кати, все равно крылась какая-то недобрая тайна, которой боязно было коснуться, как чего-то нечистого и заразного.

Прежде на места самоубийств Катя никогда не выезжала. Но вот в мае в Старо-Павловске произошло нечто такое-то заставило и ее, и многих других взглянуть на текущие события несколько иными глазами. Десятого мая, утром, жильцы дома по улице Речной — это был кирпичный дом улучшенной планировки, так называемое «дворянское гнездо», где получили квартиры отнюдь не рядовые жители Старо-Павловска, — неожиданно почувствовали на лестничной площадке сильный запах газа. Он шел из квартиры на третьем этаже, которую занимая районный прокурор Полунин вместе с женой и двенадцатилетним сыном. Соседи начали звонить в дверь Полуниных, но ответа не получили. Вызвали газовую службу, сотрудников жэка, местного участкового, попытались открыть железную дверь. Но она оказалась заперта снаружи на все четыре замка. Вызвали службу спасения, взломали дверь и…

Газовые конфорки плиты были открыты, а в спальне находились трупы жены и сына прокурора: у женщины два огнестрельных ранения в грудь, у мальчика — в голову. А спустя час за гаражами на пустыре был обнаружен и висящий в петле труп самого Полунина. В кармане его куртки лежали ключи от квартиры и табельный пистолет, в котором еще оставались патроны.

Баллистическая экспертиза установила, что женщина и мальчик были убиты именно из этого оружия. При осмотре тела Полунина все факты указывали на самоубийство. Вывод опергруппы, участвовавшей в расследовании, был категоричен: Полунин по неустановленной причине застрелил жену и сына, затем покинул квартиру, предварительно открыв на кухне газ и заперев дверь, и покончил с собой, повесившись на…

Колосов, как помнила Катя, тогда сразу же обратил особое внимание на породу дерева. Да, это была старая полусгнившая осина. Росла она в укромном месте за гаражами. Это, наверное, и привлекло самоубийцу. Странно, но по какой-то причине стреляться Полунин не стал, предпочел иной, более мучительный способ ухода из жизни.

Об этой трагедии ходило много слухов и толков. Чего только не приплетали в качестве причины! В одном лишь сходились: Полунин был в Старо-Павловске человек новый и чужой. Работал в должности недолго, с домашними, по скупым показаниям его матери (она жила отдельно, в деревне под Владимиром) и сослуживцев, вроде бы ладил. И тем не менее…

И вот теперь, когда ажиотаж вокруг этого дела улегся и городок успокоился, грянуло новое ЧП: повесился Михаил Ачкасов — человек в городе весьма заметный.

На это происшествие Катя решила поехать, потому что… Нет, это не было простым профессиональным любопытством. Два таких происшествия на тихий городок как-то уж чересчур много. Что же это — простое совпадение или же?..

Михаил Ачкасов был директором и фактическим владельцем единственного действующего в городе предприятия — завод изготавливал кирпич и прочие, стройматериалы. Считался Ачкасов в городе очень обеспеченным, влиятельным человеком. Имел две квартиры в Москве и просторный дом-коттедж в пригородной зоне отдыха. За последние годы сменил пять иномарок. Был женат вторым браком, жена на восемнадцать лет моложе. Имел от нее сына семи лет. Перешагнув порог пятидесятилетнего юбилея и сколотив достаточный капитал (несмотря на кризис, дела его шли неплохо), Ачкасов, казалось, получил от жизни все, что желал: каждый год с семьей ездил за границу, красиво отдыхал, делал дорогие покупки и…

И вот в одно теплое и пасмурное летнее утро его нашли висящим в петле в городском парке за ржавой детской каруселью, давно уже растерявшей своих лошадок. И, как и при первом старо-павловском самоубийстве, при нем не было найдено посмертной записки: ни намека на причину, ничего.

Трупа Катя не увидела. Его увезли в морг. Туда же направился целый десант из местной прокуратуры и милиции.

Причина смерти Ачкасова, подтвержденная экспертизой, интересовала всех. А вот Колосов что-то медлил. Необычно, на Катин взгляд, было и то, что вместе с начальником в Старо-Павловск выехал и почти весь личный состав отдела по раскрытию убийств. И главковские сыщики зря, видимо, время не теряли. После осмотра места почти все они получили от Колосова какие-то задания. Так бывало, когда впереди маячило раскрытие «по горячим следам». Но ведь это явное самоубийство! Ачкасов повесился. Чего же здесь раскрывать?

— Ну, ничего больше не хочешь мне сказать?

Катя пожала плечами. Ей-богу, Никита какой-то сегодня чудной. То разговаривать не хотел, а теперь вдруг сам… Что он хотел от нее услышать под этой дурацкой осиной с отпиленным суком? И вообще, это ее работа задавать вопросы!

— Ты подозреваешь, что Ачкасова убили? — прямо спросила она. — Да? Его убили, а это инсценировка? Ну что ты так уставился на это дерево, Никита?

— Да так просто. — Колосов хмыкнул. — Значит, в отпуск собираешься, Екатерина Сергеевна? С завтрашнего дня?

Он снова проигнорировал вопрос. Можно подумать, у него язык отвалится сказать ей: «Катя, у меня серьезные сомнения в том, что этот деловой магнат уездного масштаба решил добровольно уйти…»

—Ладно, счастливо отдохнуть тебе. До встречи. — Колосов кивнул ей, засунул руки в карманы и неторопливо направился к дежурному «газику», поджидавшему его у карусели.

На обратном пути в Москву Катя решила сразу же после отпуска прояснить ситуацию со смертью Ачкасова. Быть может, к тому времени объявятся так называемые «вновь открывшиеся обстоятельства»? Но отложить дело в столь долгий ящик не удалось. Едва она переступила порог кабинета, ей позвонили. Это была редакторша «Криминальной хроники недели». Что-то в программе «не состыковывалось», позарез нужна была свежая информация — «забить дыру в эфире». Узнав по каким-то своим каналам о происшествии в Старо-Павловске, она поинтересовалась: делались ли какие-либо съемки на месте происшествия? Узнав, что делались, возликовала: выпуск спасен! И вот, в тот свой последний рабочий день Кате пришлось задержаться допоздна: срочно готовить материал для передачи, используя снятые на месте кадры. В ее репортаже, который готовился к субботнему выпуску, происшествие в Старо-Павловске было представлено как трагедия самоубийства. Однако она просто не могла удержаться от того, чтобы не щегольнуть собственной псевдоосведомленностью, намекнув все же на некие «весьма загадочные причины трагедии, к прояснению которых уже приступили следственные органы».

Глава 2

ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ

Никита Колосов не любил оставлять вопросы без ответов. И скрывать от Кати ничего не собирался. Просто нечего было скрывать, потому что…

Он приехал на место, где было обнаружено тело Ачкасова, одним из первых вместе с опергруппой Старо— Павловского отдела. Труп висел в петле на осине. И с самого начала повеем признакам это было не что иное, как бесспорное самоубийство. Они осмотрели там все. Сантиметр за сантиметром траву и землю под деревом, тропинку, протоптанную от карусели, окружающие поляну заросли. Искали возможные следы, улики. Искали ответ на самый главный вопрос, от которого зависело очень многое: СКОЛЬКО человек находилось в два часа ночи (а именно в это время, по словам судмедэксперта, наступила смерть предпринимателя) возле этой злосчастной карусели, возле осины — один лишь самоубийца или с ним был кто-то еще? Искали, не оставлена ли где поблизости машина — не пешком же, в конце концов, бежал сюда Ачкасов через весь город!

Но улик не было. А следы под деревом указывали на присутствие лишь одного человека. Для того чтобы вскарабкаться повыше и завязать веревку, Ачкасову потребовалась подставка — он нашел возле карусели старое пожарное ведро. Даже это чертово ведро аккуратнейшим образом запаковали в целлофан и отправили в лабораторию на исследование. Хотя Колосов уверен был на все сто — искать что-то «этакое», какие-либо настораживающие и подозрительные улики на этой ржавой дряни — пустая трата времени.

На место происшествия неожиданно прибыл представитель ФСБ. Посмотрел, послушал, потолковал с коллегами из милиции и прокуратуры, а затем куда-то исчез так же внезапно, как и появился. (Катя его уже не застала.) Появление «человека в сером» на месте, где ничего вроде бы не вызывало сомнений, было мимолетным, однако весьма многозначительным. Члены оперативной группы, местные сотрудники милиции отлично понимали: такого ажиотажа вокруг этого события не было бы, не случись в Старо-Павловске странного и жуткого ЧП с прокурором Полуниным и его семьей.

Колосов хорошо помнил тот выезд на квартиру прокурора. Тесная прихожая, коридор, двери в спальню, залитая кровью кровать — и постельное белье пестренькое, в какой-то несерьезный голубенький цветочек. На кровати — женщина в окровавленной ночной рубашке. Рядом окровавленная подушка. Видимо, разбуженная среди ночи, жена Полунина пыталась встать, защититься подушкой. Но две пули поразили ее: одна в грудь, другая в горло. Вторая жертва — мальчик, сын Полунина, лежал на пороге спальни ничком. Поднятый с постели выстрелами, он вбежал в комнату родителей и получил пулю в лицо.

Тогда, в мае, после долгих бесед с теми, кто знал Полуниных, и бесконечных экспертиз так и не удалось прийти к ясному ответу на вопрос, что же произошло в этой семье. Мать Полунина (ей перевалило за восемьдесят) сразу после похорон разбил инсульт, и она слегла. Друзей у них почти не было. Родственники — дальние, троюродные братья и сестры — не общались с ними добрый десяток лет. Сокурсники по институту потеряли с Полуниным связь сразу же после окончания. Сослуживцы по прежнему месту работы тоже ничего конкретного сказать не могли: характеризовали Полунина как сдержанного, холодного человека, большого педанта, весьма ревностно относившегося к своим служебным обязанностям, сделавшего за несколько лет неплохую карьеру от рядового следователя до прокурора района. Полунин и, по словам старо-павловских коллег, внешне был замкнут и строг. В свой внутренний мир и в мир своей семьи (сын учился в школе, жена после переезда в Старо-Павловск не работала) он никого не пускал.

Все эти два года Полунины жили вроде бы и на виду, и вместе с тем словно в вакууме. Впрочем, за такой же стеной отчуждения живет большинство людей.

А вот Ачкасов, судя по собранной о нем первичной информации, был человеком несколько иного склада. В Старо-Павловске его знали лучше, потому что здесь он родился и вырос. Он тоже вроде бы был на виду, и тем не менее близко его новую семью (первый его брак закончился разводом) мало кто знал. Колосов не поехал к вдове Ачкасова. Он чувствовал, что не готов к разговору с ней. Да и что сейчас у нее спрашивать? Что у вас произошло? Почему ваш муж, у которого было почти все, чего иные мужчины добиваются годами и так и не могут добиться, вдруг ни с того ни с сего наплевал на свою жизнь и взял веревку?

В этих происшествиях было что-то странное. И это почувствовал не один Колосов. Поэтому все в городке, от следователя до участкового, с таким рвением искали хоть малейшие намеки на то, что это не просто цепь трагических совпадений. В умах многих местных стражей порядка уже зрели десятки предположений, из которых главное было следующее: эти два беспричинных самоубийства не последних лиц в городе не иначе как инсценировка. Эти люди не умерли своей смертью, их убили, замаскировав все под…

Увы, такую красивую и многообещающую в оперативном плане версию не подтверждала ни одна улика; Судмедэкспертиза трупа Полунина дала категорический вывод: самоубийство. И этот же самый вывод, пока предварительный, но уже фактически бесспорный, был высказан патологоанатомом и на месте гибели Ачкасова. Тем не менее результатов вскрытия тела с великим нетерпением ожидали и Колосов, и все участники осмотра места происшествия.

На вскрытии в морге Колосов присутствовал от и до. Он и прокурорский были единственными, кого патологоанатом допустил непосредственно в анатомический зал. Остальные наблюдали из «аквариума» — отгороженной стеклянной стеной части зала, куда не доносился запах формалина и где работала машинистка-лаборантка, которой эксперт по громкоговорящей связи диктовал свои выводы.

Ачкасов был тучный, рыхлый мужчина. Весил он сто два килограмма и по типу своему, как выразился эксперт, был «типичнейший полнокровный сангвиник». Асфиксия изуродовала черты его лица почти до неузнаваемости. Веревка под тяжестью его грузного тела настолько плотно врезалась в кожу шеи, что первичный осмотр странгуляционной борозды был сильно затруднен.

Колосов внимательно исследовал одежду, снятую с Ачкасова: хорошие, не новые, правда, но малоношеные брюки, белье, белая сорочка с коротким рукавом — чистый хлопок и фирма солидная. Пиджак отсутствовал — это и неудивительно в такой жаркий день. Галстук пестрый, дорогой, носки в тон, отличные по качеству ботинки. Складывалось впечатление, что покойный одевался в свой последний день так, как и всегда привык одеваться — практично, удобно и вместе с тем с долей известного щегольства. Колосов осмотрел подошвы ботинок, отколупнул комочек присохшей глины. Черт возьми, как Ачкасов попал в парк? Откуда пришел? Из дома? С работы? Или же он побывал где-то еще? Кто-то его подвозил, если он ехал? Карманы брюк осмотрели еще там, на месте происшествия. Вещей было мало: бумажник, кредитка, пейджер — его проверили, он оказался отключенным. В кармане рубашки оказались водительские права. Не было лишь самого основного — предсмертной записки.

Вскрытие продолжалось долго. Наступил уже вечер, когда они закончили. Патологоанатом по ходу комментировал свои выводы.

— Какая-либо патология, заболевание внутренних органов отсутствуют. Покойный был физически здоров. Причина смерти — асфиксия. Бесспорные признаки, взгляните сами… — обращаясь к следователю, он то и дело тыкал пальцем в перчатке в препарированное тело. — Странгуляционная борозда хорошо заметна, с резкими краями. Петля одинарная, скользящая. Расположение узла вполне типичное, местонахождение — сзади. Почти полное отсутствие отпечатка в затылочной части.

— Странгуляционная борозда имеет прижизненное происхождение? — спросил следователь.

Это и был вопрос, ответ на который они так все ждали, ради которого, собственно, и пришли в анатомический зал. Правда, его можно было задать проще: повесился ли Ачкасов сам? Или его, уже мертвого, задушенного, повесили на осине, инсценировав самоубийство?

— Прижизненное. Нет ни малейшего в том сомнения. — Патологоанатом внимательно посмотрел на следователя и Колосова. Нет, явно не такого ответа они ожидали.

— Ну хорошо, ваше заключение о причинах смерти у нас есть, но… — Колосов кашлянул. — Вот для вас самого, как для опытного специалиста, нет ли во всем этом чего-то такого, что вас бы встревожило, заинтересовало?

— Вы сомневаетесь в моем выводе? Это самоубийство чистейшей воды. — Эксперт смерил Колосова взглядом.

— Мы не сомневаемся. Но мы думали…

— У вас есть какие-то основания полагать, что этого человека убили, инсценировав повешение? Выбросьте это из головы. Он сам покончил с собой.

— Так же, как и Полунин? — спросил следователь прокуратуры.

Три месяца назад они стояли в этом же самом зале над телом первого самоубийцы. Работала комплексная бригада патологоанатомов из Москвы и области. Местный судебный медик тоже присутствовал.

— Да. — Эксперт поправил сползшие очки.

Когда они уже возвращались в отдел милиции, следователь в машине констатировал голый факт:

— Оснований для возбуждения дела нет. Впервые в жизни такое со мной: гора с плеч, а что-то не радует. Отчего-то мы с вами, коллега, — он глянул на Колосова — тот прикуривал сигарету, — были уверены в глубине души, что это убийство. Хотелось, что ли, в такое верить, а?

— Просто мы в совпадения верить разучились, вот что. Особенно в такие, какие у нас тут теперь пошли, — вместо молчавшего начальника отдела убийств ответил один из местных сыщиков.

— Совпадения совпадениями, а ревизию и проверку по линии налоговой инспекции мы на заводе Ачкасова непременно проведем. — Следователь пожал плечами. — Может, что там за ним всплывет?

Колосов помнил, что после гибели старо-павловского прокурора десант из областной и Генеральной прокуратуры устроил комплексную проверку и в ведомстве, подчиненном Полунину. Там не всплыло ничего, кроме мелких нарушений бюрократического плана. Полунин был действительно большим педантом и ревностным законником, да еще вроде бы и бессребреником, не бравшим взяток.

— А в общем и целом — мы сделали все, что в наших силах. И так с очевидными преступлениями разбираться не успеваем, где уж тут самоубийство… — не унимался следователь прокуратуры. Однако в голосе его по-прежнему сквозило жестокое разочарование.

Колосов покосился на него, как будто впервые за этот долгий день, что они провели вместе, разглядел собеседника: пацан еще зеленый этот прокурорский. И похож на сосульку, что вот-вот начнет таять на солнце.

— Чертовщина какая-то. — Сыщик, сидящий вместе с Колосовым на заднем сиденье машины, поморщился. — И чего этому Ачкасову не хватало? Такой боров здоровый. Помню, как юбилей его тут у нас справляли — город три дня гудел. Из Москвы к нему на «мерсах» все приезжали. Даже депутата какого-то принесло. Деньга небось на ихнее движение давал. Жена в самом соку баба, пацан, дом — полная чаша — барахла разного… Может, он спьяну, дуриком?

Колосов не ответил: они все были свидетелями, что при вскрытии никаких признаков алкогольного или наркотического опьянения у погибшего обнаружено не было.

— И что за люди такие, которые с собой кончают? — не унимался сыщик. Он тоже был молодой — Колосову говорили местные коллеги, что он женился только что, на днях. — Ну бомжи, доходяги — те понятно с чего. А эти наши… — Он снова поморщился. — Чертовщина это все какая-то. Ну; может, закончится все на этом. А то заладили: суицид, суицид, глаза б мои на это паскудство не глядели!

Раздраженный сыщик-молодожен ошибался. То, что впоследствии многие называли не иначе как чертовщиной, в тихом подмосковном Старо-Павловском районе еще только набирало обороты.

Глава 3

МАЙ-ГОРА

Утром первого отпускного дня просыпаешься как в волшебном царстве. Катя, открыв глаза, минуты три блаженно созерцала потолок над головой. А колыхание штор от ветра, проскользнувшего в комнату через открытый балкон, вызвала у нее самую глупейшую счастливую улыбку: господи, красота-то! Солнышко на голубеньком небе, август на дворе, лето, золотые деньки. И две недели полнейшей свободы. Как Вицин говорил: «Жить хорошо!» Катя зарылась лицом в подушку, как в теплую норку, — эх, а хорошо жить еще лучше! Жить…

Тут кто-то весьма бесцеремонно дернул ее за ногу. Вот так всегда. Квадратная фигура заслонила и окно, и солнышко. Вадим Андреевич Кравченко — супруг ты мой разлюбезный! Катя приоткрыла один глаз — еще небрит, рассеян и хмур. Весь в досаде и расстроенных чувствах. Они расстраиваются у «драгоценного В. А.» всякий раз, когда за днем выходным приходит день рабочий. И нужно вставать спозаранку и идти, как он выражается, «служить». А чем, собственно, драгоценный В. А. недоволен? Работой? Так кругом сейчас орда тех, кто вообще работы не имеет: мужички за любое мало-мальски денежное место чуть ли не зубами держатся. А он еще… Лодырь, капризный лодырь…

— Катька, марш, одна нога здесь — другая там! Мне три яйца, котлету — остались вчерашние — нет? Сок достань из холодильника, пусть отойдет, а то у меня гланды прихватило и… Быстренько, быстренько! Шевелись давай, завтрак варгань, а то мы опаздываем по-дикому!

Ишь ты, раскомандовался. Катя блаженно жмурилась, не торопясь вставать. И кто это, интересно, тебе завтра будет «варганить» завтрак? Купишь себе, дорогуша, пельменей и будешь их лопать и на завтрак, и на ужин, потому что к кулинарии и домоводству ты не приучен. И тут она вспомнила — он же сказал: опаздываем! Сколько же времени? Часы показывали половину восьмого. Всего-то! Ах да, они же еще должны заехать за Нинкой на Белорусскую, а потом Кравченко отвезет их в эту Май-Гору — он вчера говорил, что отпросился у шефа только до одиннадцати. Он отвезет их на дачу и вернется в Москву, а они с Ниной останутся и все эти две долгожданные недели отпуска сами себе будут царицы.

— Катька, да ты что, еще не встала?! Шевелись, и так ведь проспали. — Кравченко «шевелился» как слон в посудной лавке. — Я кому говорю?

Катя начала улиткой сползать с кровати. Проспали— ишь ты. Сам виноват. Дело все в том, что слова« желания мужчин ночью и утром — это две огромные разницы. И, как всегда, она послушно идет у драгоценного В. А. на поводу. И утром, и ночью, и…

Катя опять поймала себя на том, что блаженно-глупо улыбается. Итак, Кравченко на эти две недели остается кругленьким сироткой. Интересно, будет; ли он изменять? Впрочем, дешевками он брезгует, а с женским персоналом компании его работодателя Чугунова все уже, кажется, было-перебыло и быльем поросло.

На пороге ванной она обернулась. Их взгляды встретились. Кравченко чуть улыбнулся. И… и две долгожданные недели отпуска в этой чудесной Май-Горе среди дачного парадиза представились Кате вдруг принудительным сроком отбытия наказания. Ведь Кравченко не едет с ними — она словно впервые поняла, что это для нее значит. У него в августе самая запарка на работе: его работодатель Чугунов в условиях экономического кризиса пытается наладить пошатнувшиеся дела.

Не далее как завтра Чугунову предстоит бизнес-командировка в Тюмень. И начальник службы безопасности Вадим Кравченко должен будет сопровождать его в этой поездке вместе с многочисленным «штатом» обслуги.

Идея провести отпуск без Вадьки, да еще на старой-престарой даче, принадлежащей родителям подруги, ей-богу, никогда бы не пришла Кате в голову, если бы… Тому, увы, было несколько причин. Кризис подкосил их финансы — раз сразу стало не до вояжа на Кипр или в Испанию, о которых они с Вадькой так мечтали. Во-вторых, на работе по графику отпуск Кате полагался именно в начале августа. И отказаться от него значило бы потерять лето, заменив его на унылый домашний отпуск в ноябре. А в-третьих…

Третья причина ее поездки в Май-Гору и была самой главной. А крылась она в Нине Картвели и в той напряженной ситуации, которая разом вдруг сложилась вокруг нее, ее разгильдяя и гуляки мужа и ни в чем не повинного будущего ребенка. Нину Катя знала с семи лет — они ходили в одну музыкальную школу имени Могучей кучки в Стремянном переулке. Их семьи дружили с незапамятных времен. У Нины были отличные музыкальные способности — она играла на виолончели. У нее был и голос — совсем недурное сопрано. Но она не поступила в консерваторию, как мечтала, а продолжила семейную традицию. А в семье Картвели все были врачами.

Дед Нины был выдающимся советским микробиологом, бабка гинекологом, отец кардиохирургом, мать урологом, а красавица-мачеха окулистом. Увы, но все члены этой разветвленной медицинской династии были крайне несчастливы в личной жизни. Дед Нины Тариэл Картвели женился и разводился на протяжении всей своей долгой жизни. В 90-м за гробом этого колоритнейшего и старейшего членкора Академии медицинских наук шли на Новодевичьем кладбище, помимо безутешной вдовы, и три его бывших, тоже безутешных супруги. Отец и мать Нины тоже развелись, когда ей не исполнилось и четырнадцати. Оба имели по новой семье, а Нина по своему желанию жила с отцом.

Отец Нины пять последних лет работал по контракту в Национальном кардиологическом центре в Абу-Даби. Могла уехать работать на Ближний Восток и сама Нина, но ее в то время удержал дома бурно и скоропалительно начавшийся роман с ее будущим мужем Борисом Бергом.

То, что Нина и Борька в конце концов поженились, всегда было для Кати величайшей загадкой природы. Более разных по складу характера людей трудно было себе представить! Борьку они тоже знали сто лет. Он тоже в незапамятные времена посещал музыкальную школу имени Могучей кучки. На Нину, как, впрочем, и на Катю, он тогда обращал ноль внимания. Он бредил футболом и Марадоной, а родители упрямо заставляли его «пилить» на скрипке, пламенно веря, что из Бори выйдет второй Сергей Стадлер.

После окончания музыкальной школы их пути на время разошлись. Встретились они лишь много лет спустя на вечеринке у старинного приятеля Кати и Кравченко — Сереги Мещерского. К тому времени черноокая и серьезная Нина после окончания мединститута — она выбрала себе вечно востребованную профессию зубного врача — уже работала в медицинском кооперативе на Волхонке. А Борька — Бэн, как его звали близкие друзья, — с грехом пополам окончив «Щуку», подвизался в качестве помрежа в одном полунищем театральном подвальчике на Ордынке.

Нине он, по глубокому убеждению Кати, в тот вечер сразу вскружил голову. Правда, перед Бэном мало кто мог устоять. Он был Дракон в сочетании со Львом, а это для мужчины — гремучая смесь обаяния, интеллекта, шарма, волокитства и легкомыслия. Их бурный роман закончился браком. И жили они поначалу очень даже неплохо, потому что, по выражению Кравченко, «не напрягали друг друга». Добытчиком в доме была Нина — в своем зубном кооперативе она зарабатывала вес же лучше, чём ее коллеги в районной поликлинике. А Бэн был но уши в своих театральных делах, которые и прежде никак не клеились, а с наступлением «черного» 17 августа перестали клеиться окончательно.

Бедняжку Нину угораздило в это непростое время еще и забеременеть. Они с Борькой все откладывали детей «на потом», мечтая, «пока молоды, немножко пожить для себя». Но вот все получилось как-то само собой и… По словам Нины, Бэн был «все равно безумно рад», но… как раз в то самое время как налрех вылезло на свет одно из его многочисленных «профессиональных» увлечений.

Это «увлечение», девятнадцати с хвостиком лет от роду, как-то утром приковыляло на тонких ножках-спичках, утяжеленных наимоднейшей «платформой», на квартиру Нины якобы «как женщина к женщине». Увлечение было уже на седьмом месяце, а бедная, ошарашенная этим явлением Нина лишь на пятом. Увлечение жаждало прав на отца своего будущего ребенка. Нина, оправившись от первого потрясения, уступать сопернице не собиралась. И Бэн такого изобилия нервных беременных женщин просто не выдержал.

Был грандиозный скандал. Кто-то (кто именно, Катя из сбивчивых объяснений подруги не очень поняла) сильно хлопнул дверью, а в результате… У Нины наступал шестой месяц, а Бэн сгоряча уехал «разобраться в своих чувствах и подумать», а заодно и подзаработать деньжонок. Они со своей театральной труппой собирались «охватить гастролем Волгу-матушку» — махнуть из Нижнего аж до самой Астрахани. Кате, однако, казалось наиболее вероятным то, что вся эта берговская авангардстудия отправилась просто-напросто шабашить на строительстве коттеджей «новых русских».

После отъезда (точнее, бегства) мужа Нина совсем пала духом. Приехав проведать подругу, Катя нашла ее в тяжелой депрессии. Нину, казалось, совершенно перестал радовать белый свет, и это Катю чрезвычайно встревожило. О чем бы она ни говорила, как ни старалась отвлечь подругу от грустных мыслей, Нина ничего не воспринимала.

Чуть-чуть она оживилась, лишь когда Катя, исчерпав все свои развлекательные способности, ударилась в воспоминания о детстве. Много раз она бывала у Нины на даче. Там был чудесный сад, речка под высокой горой, где по вечерам надсаживались криком лягушки, залитая солнцем терраса, гамак и великое множество развеселых грузинских родственников деда Тариэла, которые наезжали к Картвели из Тбилиси, Бакуриани, Боржоми и Батуми с баулами, набитыми инжиром, орехами, гранатами, бутылями с чачей, красным домашним вином и корзинами, полными сладчайшего винограда. Все это было так давно, что казалось сном. Это было в те времена и в той стране, в которой, для того чтобы перевалить через Большой Кавказский хребет и очутиться в Грузии — благословенной стране мандаринов и винограда, стране, откуда вышли все Нинины предки, — достаточно просто было сесть в поезд на Курском вокзале, не оформляя никаких виз, разрешений и прочей бюрократии. Нина печально улыбнулась, слушая приятельницу. «Как хорошо, как же хорошо мы жили, — сказала она. — Пусть еще девчонки были несмышленыши, пусть ветер один в голове свистел, но зато как много всего было впереди. Все еще можно было изменить, исправить…»

И тут сердобольную Катю кто-то дернул за язык. Желая утешить подругу, она с жаром заговорила о том, что непоправимых ситуаций в жизни не бывает и золотые деньки еще можно вернуть — да какие наши годы, Ниночка? Катя имела в виду, что Нина должна вытереть слезы, взять себя в руки и послать неверного муженька искать семейное счастье в другом месте, а самой попытаться наладить свою личную жизнь с кем-то другим. Но Нина, все еще в расстроенных чувствах, восприняла все сказанное буквально.

— Ты и правда так считаешь? — спросила она. — Золотые денечки… Сделать себе подарок, вернуться в детство… Катя, а я ведь в последнее время даже во сне это вижу: я на нашей старой даче просыпаюсь, и ветер шумит в соснах. А на террасе тот бабушкин диван с подушками, и качели в саду скрипят — кто-то качается на них сильно-сильно… Кать, слушай, правда, а давай… давай поедем туда, а? Вместе, как прежде?

Вот так и случилось, что две отпускные недели Кате выпало провести в дачном поселке Май-Гора на берегу речки Сойки, что течет, течет себе меж лугов и поросших быльем и полынью полей бывшего совхоза-миллионера «Заря коммунизма», а потом, делая прихотливый изгиб русла, делит главный город этого подмосковного района… Старо-Павловск на Заречье и Верхнюю улицу.

Конечно, Катя могла отказаться от такой вот перспективы. Но даже черствый Кравченко благодушно проворчал, что «капризы беременных не грех и уважить». Кстати сказать, Кате было доподлинно известно, что перед своим «бегством на Волгу» Бэн имел с Вадькой «мужской разговор», во время которого клялся, что «Нину он все равно до смерти любит и жить без нее не может, но ему нужно время». «Она тоже хороша, — ворчал Кравченко, выгораживая приятеля. — Ну что случилось, боже ты мой? С чего было подымать такой вселенский хай? Тоже мне трагедия! Дело-то житейское».

Катя гневно возмущалась упрямством Бэна и легкомыслием Кравченко. А подругу ей было искренне жаль. И поэтому она согласилась: в конце концов, дача в Май-Горе не самый худший вариант в период глобального экономического кризиса.

Сумку с вещами Катя собрала еще накануне. А Кравченко, «взяв на себя снабжение по интендантской части», собрал им еще и три сумки с продуктами. «На первое время хватит вам, не лопните там смотрите, — напутствовал он Катю, — Сельпо там какое-нибудь в этой дырке дачной есть наверняка». Катя вздохнула: да уж, делать-то все на этой даче придется наверняка ей, как Кравченко скажет, яко Золушке. Разве Нине в ее положении можно суетиться по хозяйству?

Но она, как всегда, ошиблась в своих предположениях. Они забрали Нину, Кравченко загрузил дачным скарбом весь багажник.

— Не вздумайте там только есть и спать, — напутствовал он их всю дорогу. — Спортом надо активно заниматься. Ты, Нинуша, как врач, поймешь меня лучше этой разгильдяйки. Речка-то какая-никакая там у вас есть? Грязная — нет?

— В Старо-Павловском районе все заводы стоят, насколько я знаю, — ответила Нина. — Выходит, вода в речке должна быть чистая.

Катя улыбнулась. У Нины — темные как ночь восточные глаза, брови и шапка густых волнистых волос. Ей бы очень пошла коса, как грузинской красавице Этери, а она отправилась в парикмахерскую и сделала стильную мальчишескую прическу. За месяцы беременности сама Нина пополнела, а лицо ее, вот странность, похудело. Стало печальным, замкнутым и очень красивым.

— Я ездила в Старо-Павловск совсем недавно. Служебные дела…

Катя колебалась: стоит ли рассказывать беременной подруге страсти про удавленников-самоубийц? Но как это почти всегда бывает у женщин, сказав «а», она уже просто не могла остановиться до тех пор, пока не отбарабанит весь алфавит. На сороковом километре шоссе и Нина, и Кравченко уже были в курсе всех известных Кате подробностей старопавловской трагедии.

— Нин, как врач объясни, отчего с людьми такое происходит? — выпалила Катя напоследок. — А как же наш инстинкт самосохранения, как же подсознательный страх смерти, желание во что бы то ни стало ее избежать?

— Моя узкая специализация — кариес, — отшутилась Нина. — Где уж мне забираться в дебри парапсихологии и психоанализа.

— Да пил он небось, — буркнул Кравченко, дерзко выруливая на встречную полосу в попытке обогнать раскорячившийся посреди дороги асфальтоукладчик. — Пьяница небось был горчайший, прокурор-то. А на второго — он деляга, говоришь? Так нажимать кто-нибудь либо из Москвы, либо еще откуда-нибудь начал деньги требовать, вымогать. И ничего трагического в этих совпадениях нет. Просто слабый духом мужик сейчас пошел…

Катя поморщилась, ее покоробило, что «драгоценный В. А.» в который раз явил всему свету свою феноменальную толстокожесть. Но через секунду и она уже забыла про несчастных самоубийц. Они свернули с магистрального шоссе на недавно отремонтированную дорогу, уходящую направо в тенистый хвойный бор. Утреннее солнце почти не проникало в его глубь. На шоссе ложились тени. А потом…

— Смотрите, как красиво! Отсюда, с горы, все как на ладони! — воскликнула Нина.

Лес кончился. Дорога внезапно резко пошла вниз по склону крутого холма. Гряда таких же зеленых холмов, поросших густым кустарником и молодым подлеском, тянулась почти до самого горизонта. Внизу, в лощине, протекала маленькой серебристой змейкой речка. На ее берегу лепился дачный поселок — железные, шиферные и совсем новые еврочерепичные крыши домов тонули в зелени старых садов. На берегу реки, правда, в значительном удалении от поселка, стояла и заново побеленная, увенчанная новыми зелеными крестами церковь. Ремонтники пока не добрались до ее колокольни, полуразрушенной временем.

А над всем этим чисто подмосковным пейзажем господствовал, точно плывя в синем августовском небе, высокий лесистый холм, похожий одновременно и на гигантский песочный кулич, и на горб верблюда, и на курган.

— Май-гора. — Нина указала на холм. — Когда-то по ее склонам пропасть малины водилось — целые заросли были. Интересно, сейчас как? А вон там, видите, церковь под горой. Ну, внешне, по крайней мере, за все эти годы тут у нас ничего не изменилось

Дача Картвели, построенная дедом-микробиологом в незапамятном 1957 году, разительно отличалась от образа этого дома, запечатленного в смутных воспоминаниях Катиного детства. Дом ей представлялся огромным и гулким, как пещера. А была это всего лишь небольшая одноэтажная бревенчатая дачка с двумя стеклянными террасами и скрипучей винтовой лестницей на чердак, заваленный разным древним барахлом.

Кравченко помог выгрузить веши. Он торопился вернуться в Москву, поэтому его хватило лишь на то, чтобы помочь открыть в доме заколоченные ставни, проверить и включить АГВ — «сырость вековую в доме подсушить», да наскоро подкрутить водопроводные трубы к кранам в ванной и в саду. В доме было полно пыли. После отъезда отца Нина не наведывалась еще сюда ни разу. Сад зарос так, что в нем можно было заблудиться. «Во участки раньше Совмин выделял! — хмыкнул Кравченко. — Живи себе — отдыхай, наука. Не то что нынешние».

Катя пошла проводить его до калитки. Ее постепенно охватывало странное умиротворение: тихо, солнечно, покойно. Кузнечики в траве стрекочут. Вот сейчас Вадька уедет, и порвется последняя нить, связывающая ее с городом. Ну и хорошо, ну и пусть. Будем жить тут с Ниной, болтать, загорать, купаться, качаться в гамаке. Малину собирать на этой горе с чудесным названием Май…

Одно лишь тревожило ее: на даче они оставались без телефона. И Кравченко уезжал далеко, так что… Интересно, можно ли из поселка позвонить в Москву или в райцентр?! А то вдруг с Ниной в ее положении что-то случится? Потребуется врач и… Но кузнечики стрекотали, навевая сладкую дрему, и в воздухе так приторно пахло медом от чудом затесавшихся в буйной траве, одичавших настурций и львиного зева, что она тут же сама себя успокоила: ничего за эти дни не случится. Кравченко вернется из командировки и через четырнадцать дней заберет их отсюда. И потом Нина — сама медик и лучше, чем кто-либо, знает, что ей можно и что нельзя.

Она оглядела участок — а потом ведь не на необитаемом острове они тут остаются. Кругом же соседи. Вон голоса чьи-то слышны на противоположной, через улицу, даче, смех женский. Она прислушалась: какой чудной смех — громкий, заливистый, словно тот, кто смеется, никак не может остановиться, а у него уж и колики в боку…

Они с Вадькой попрощались. Кравченко вернулся за руль и, отсалютовав напоследок сигналом «Спартак»-чемпион», скрылся за поворотом дачной улицы. Катя вернулась в дом и застала подругу в делах. Нина, уже успев переодеться в безразмерные оранжевые шорты и такую же безразмерную черную майку, выволокла из чулана под лестницей допотопный пылесос, который вместе с прочими домашними агрегатами отечественного производства «эпохи застоя» доживал свой век на даче. Она уже трудолюбиво пылесосила в самой большой комнате — «зале», где в углу красовалась голландская печка из красного кирпича, а из мебели можно было выбирать что кому нравится: источенный жучком бабушкин резной буфет, набитый посудой, четыре кресла — кожаное «сталинское», продавленное соломенное и два стиля модерн шестидесятых годов — как два чайных блюдца на трех ножках.

Имелись тут и колченогие столики неведомого дизайна, и гигантских размеров ламповый цветной телевизор «Рубин», и фарфоровые зверюшки на полочках, украшавшие некогда покрытые лаком, а теперь потемневшие от времени бревенчатые стены.

Катя попыталась отнять у подруги хрипящий от старости пылесос. Но Нина заявила, что физические нагрузки ей только полезны. Тогда Катя вооружилась тряпкой, решив протереть от пыли мебель, окна и подоконники. Мало-помалу она обошла весь дом…

Нина разобрала белье в комоде. На свет вытаскивались шторы, диванные покрывала, постельное белье. И постепенно старый дом начал приобретать жилой вид. Прошло бог знает сколько времени с тех пор, как Катя сегодня проснулась. Позади были и сборы, и дорога, и уборка, но оказалось, что времени не так уж и много. Часы показывали всего половину двенадцатого.

— Надо чаю попить и перекусить. — Нина деловито шарила в холодильнике «ЗИЛ», обозревая привезенные запасы. — Тут у церкви магазин есть, работать должен. Молоко, возможно, привозят. Хотя что молоко, я бы пива сейчас с удовольствием выпила, эх!

Катя пиво терпеть не могла.

— А я люблю. — Нина мечтательно вздохнула. — Но теперь… Сколько же нам Вадька сока натащил, а цена у него теперь просто зверская… Какой Вадичка внимательный у тебя… А он не говорил — ему Борька не звонил, нет? Впрочем, это я уже спрашивала, только забыла… Что у нас с тобой из головы вылетело совершенно, так это Вадьке сказать, пока он тут был, — газовую колонку надо было проверить. А вдруг там что-то неисправно?

При этой совершенно «хозяйственной» фразе глаза Нины вдруг блеснули слезами. Катя подумала: она ни единым словом не помянула Бэна в присутствии Кравченко. Она ни о чем не спрашивала. А ей ведь так хотелось узнать, не звонил ли блудный муж своему закадычному дружку, не справлялся ля (ну хоть из элементарной вежливости), как дела у его подруги жизни, которая ко всему еще и… Эх, мужчины! Какие вы все-таки эгоисты. Катю охватила досада. Не плачь, Нина, не надо! Черт бы их всех, дураков и бабников, побрал!

— Вадя разбирается в газовых колонках, как мы с тобой в квантовой механике, — только и сказала она. — Я сейчас сама все проверю. Не беспокойся, если там утечка газа, я пойму.

Вооружившись мыльницей и спичками, Катя исследовала газовую колонку в ванной. Открыла вентиль, намылила его хорошенько, следя за пузырями. Все вроде было в порядке, но для полной уверенности Катя решила проверить газовую подводку и снаружи дома.

Нина с террасы крикнула, что в сарае должен быть запасной газовый баллон, а также электрическая плитка. Если что — все пригодится. Нашла и вручила Кате ключ от замка.

Сарай располагался в самом дальнем углу участка, вплотную к соседней территории. Забор тут был почти полностью скрыт стеной непролазного кустарника. Боярышник, шиповник, черноплодная рябина, калина сплелись так, что сами стали колючей непреодолимой преградой. Катя долго сражалась с ржавым висячим замком сарая, наконец победила его, а затем пытливо, подобно первооткрывателю новых земель, исследовала сарай, обнаружив там, кроме баллона и плитки, еще массу полезных вещей, как-то: две низенькие зеленые скамейки, садовый столик, гамак, лопаты, грабли, допотопную машинку для стрижки газона и набор столярных инструментов в деревянном ящике.

Запирая сарай, она вдруг услышала в кустах позади себя какой-то шорох. Спустя секунду он повторился — затрещали ветки. Катя заглянула за угол сарая — никого. Что же это такое? Собака, что ли, соседская?

За кустами она с трудом разглядела забор, а за ним — чужой участок, столь же заросший, как и Нинин, напоминающий даже не запущенный сад, а кусок девственного леса — одни березы, елки.

Шум послышался снова, левее сарая. Катя вздрогнула. А вдруг за соседским забором и вправду притаилась коварная и злая собака? Вот сейчас как залает басом…

— Пошел, пошел отсюда, фу, нельзя! — Она постаралась сказать это как можно решительнее. Скандалисту-псу, если таковой у них имеется по соседству, надо сразу показать, кто здесь хозяин.

Катя наклонилась к кустам, всматриваясь в заросли, дышащие августовским жаром, и… едва не села от неожиданности. Снизу из кустов, почти из самой травы на нее смотрело чье-то лицо. Бесцветные какие-то (то ли серые, то ли бледно-голубые) глаза, словно вылинявшие от зноя, изучали ее пристально и недобро.

Глаза казались огромными на этом худеньком бескровном лице, которое могло принадлежать кому угодно — старику, мумии: бледная-бледная кожа, коротко стриженные белесые волосы, бескровные губы. Кате стало не по себе, когда она вдруг поняла, что это бесполое и словно безвозрастное лицо принадлежит ребенку!

Присев на корточки, он сидел в траве с той стороны полуразвалившегося забора. Ему могло быть и десять, и двенадцать лет — а могло быть и меньше, и больше. На мальчике было надето что-то темное — вроде бы треники и черная футболка.

— Ты кто? Наш сосед? — Катя попыталась улыбнуться маленькому пришельцу. «Наверное, он просто альбинос, — подумалось ей. — Но какой-то все же странный мальчишка…» — Сосед, да? Ну, здравствуй. Давай знакомиться.

Увидев ее протянутую руку, ребенок попятился на четвереньках в кусты. В глазах его появилось напряженное выражение, словно он рассчитывал в уме расстояние, которое отделяло его от этой руки, перепачканной ржавчиной. Потом он все так же, на карачках, молниеносно исчез в чаще боярышника.

Катя прислушалась, но нигде не хрустнула больше ни одна ветка. Соседний участок, когда, приподнявшись на цыпочках, она заглянула за зеленую стену, был безлюден и тих.

Глава 4

КРАСНЫЙ ЛАК

Она красила ногти как ни в чем не бывало. И алый с перламутровым отблеском лак так и переливался на солнце.

А он стоял перед ней, как школьник перед классной доской с уравнением, которое для него — труднейший ребус.

Процесс окраски элегантно наманикюренных ногтей, казалось, захватил ее целиком и полностью. И это было в день похорон ее мужа. Гражданскую панихиду в офисе завода по производству стройматериалов назначили на два часа дня.

Никита Колосов часто потом вспоминал и свой вопрос, заданный этой женщине, и ее ответ. И всегда чувствовал при этих воспоминаниях горечь: привкус полыни был у слов, прозвучавших тогда в доме, в который им со следователем прокуратуры Карауловым в тот день приходить было не нужно.

Собственно, никакого продолжения расследования дела о самоубийстве Михаила Ачкасова так и не получилось. Судмедэксперт поставил в этом происшествии жирную точку. Приехавший из Москвы компаньон Ачкасова по бизнесу, отрекомендовавшийся также и его ближайшим другом, забрал тело из морга и договорился насчет похорон. Он действовал, по его словам, «исполняя волю безутешной вдовы». А на вопросы следователя он отвечать наотрез отказался.

Бедняжка-вдова — Елена Львовна Ачкасова — стала за эти дни в Старо-Павловске самой популярной личностью. Многие «первые лица города» в эти дни навещали ее, высказывали ей соболезнования, а заодно и… Вопрос «ПОЧЕМУ ОН ПОКОНЧИЛ С СОБОЙ?» по-прежнему волновал всех. И языки мололи без устали.

С точки зрения процессуальных формальностей, «опрос» вдовы следователю прокуратуры был не нужен: дело не возбуждалось, все закончилось на уровне прокурорской проверки, и происшествие автоматически перешло в разряд несчастных случаев, от которых, увы, никто не застрахован. Однако на том, что разговор с вдовой все же должен состояться, причем незамедлительно, с редкой настойчивостью настаивал именно следователь.

Вечером, по возвращении из морга, когда Колосов уже собрался возвращаться в главк, Караулов вдруг отвел его в сторонку, цепко ухватил за рукав куртки, и…

— Что же это такое получается, Никита Михайлович? Так вот мы все это и оставим, да?

Колосов прикинул возраст Караулова — годика двадцать три, только-только пацан с институтской скамьи. Его однокашники сейчас в адвокатуру, в нотариат, в фирмы по продаже недвижимости косяками прут денежку зашибать. И этот, видишь ли, «яко недреманное око» тут в районе. На бюджетных хлебах — едва-едва только чтоб ноги не протянуть. Идейный, что ли, по молодости? Да нет, скорее просто мальчик без блата, без сильной руки. А может, и просто — банальнейший неудачник.

— Вам, — секунду он мучительно вспоминал имя-отчество «сосульки», как продолжал именовать про себя прокурорского, — э… Юрий… Юрий Алексеевич, вам что, собственно, от меня… Что ваш непосредственный начальник — прокурор по этому поводу сказал?

— Чтоб я не усложнял, раз экспертиза дала такое заключение… Чтобы текущими делами занимался, в общем… Переключился…

— Ну, и что же мешает переключиться?

— Но я… Никита Михайлович, ведь только час назад, там, в морге, вы были согласны со мной, точнее, абсолютно не согласны, что это дело всего лишь… — Караулов окончательно запутался. И покраснел с досады.

— Короче, Юрий Алексеевич, что ты от меня-то хочешь?

— Мы обязаны поговорить с вдовой Ачкасова! — «Сосулька еще пуще зарделся то ли от колосовского полушутливого, полупренебрежительного тона, то ли от собственного упрямства.

— Смысл?

— Вам ведь тоже это интересно, Никита Михалыч!

— Интересно? — Колосов хмыкнул. — Вы считаете, что мне… интересно? Что?

— Что с некоторых пор такое творится в нашем городе. Произошло, произойдет — ну, не знаю! Я еще там, в парке у карусели, как на вас взглянул, сразу это понял.

Колосов усмехнулся. Прокурорский начинал его забавлять. Какой настырный мальчик! Прежде Колосов испытывал сильное недоверие и выказывал большую осторожность в общении с представителями этой конторы. На это имелись кой-какие причины. Но этот вчерашний студиозус…

— Ты за Полунина до сих пор переживаешь? — помолчав, спросил Колосов.

— Он был… Да вы знаете, какой он был человек!

— Он тебя на работу брал?

— Да, точнее… Я тут практику проходил в прокуратуре, он куратором моим был, а потом… Не мог он так вот ребенка своего, жену ни с того ни с сего расстрелять. Это же дикость просто. И потом себя тоже… И этот тоже, Ачкасов… Это же не случайность, не может все это быть случайностью! Не бывает такого в жизни!

Всего несколько часов назад, там, на поляне за каруселью, Колосов был железно уверен, что непременно встретится с вдовой самоубийцы. А теперь ему было как-то чудно: этот мальчишка с таким жаром уговаривает его сделать то, что он хотел и сам. Откуда такая апатия? Отчего наши чувства и намерения подвержены таким необъяснимым и мгновенным метаморфозам?

Метаморфоза чувств. Именно об этом он думал, наблюдая, как ОНА, сидя в гостиной своего дома, как ни в чем не бывало красит алым лаком ногти. Она даже не надела траура. На похороны своего мужа-самоубийцы Елена Львовна Ачкасова собиралась идти в элегантном сером костюме-букле. А может, она и совсем туда не собиралась?

Вопрос, заданный «безутешной вдове» следователем Кара-уловым, показался Колосову чуть ли не по-детски наивным:

— Елена Львовна, что все-таки произошло с вашим мужем? Почему он…

Колосов вспомнил впоследствии всю эту «картинку». Их приход в дом самоубийцы. Просторные, залитые солнцем комнаты новенького еврокоттеджа казались полупустыми не от недостатка мебели, а от тишины, в них царящей. Открыла входную дверь на их звонок с парадного какая-то молчаливая изможденная женщина в черном — видимо, домработница Ачкасовых. В холле-прихожей было полно траурных венков с лентами. Огромные букеты роз, гладиолусов, хризантем, лилий, гвоздик и георгинов лежали на ящике для обуви и на креслах.

Домработница проводила их к вдове. Елена Львовна, узнав, кто они такие, и терпеливо выслушав слова соболезнования, кивнула холодно и вежливо, а затем вернулась к прерванному занятию, за которым они ее и застали.

— Личным делом моего мужа было поступить так, как он поступил. О причинах же, толкнувших его на этот шаг, я ничего не знаю.

Можно было разворачиваться и уходить. Колосов прочел это в ее темных глазах: убирайтесь вон. Но Караулов по молодости лет, а может, и просто с досады, не пожелал так вот быстро сдаться и отступить.

— И вы так спокойно об этом говорите! — воскликнул он. — Ведь он — отец вашего ребенка! А вы можете заниматься маникюром, когда…

Елена Львовна Ачкасова как раз в эту минуту сделала особенно удачный штрих кисточкой на ногте большого пальца и поднесла руку к лицу, любуясь результатом. Ее ответ Колосов запомнил надолго.

— А что, было бы лучше, если бы я билась головой об стенку и причитала? — спросила она спокойно. — Это было бы фальшиво, молодой человек, простите, я не расслышала вашего имени-отчества. Это было бы пошло и недостойно наших с Михаилом отношений. Если бы он мог видеть меня сейчас, он бы…

В тот миг Колосов ожидал услышать от этой женщины, похожей на сфинкса, все, что угодно: «понял бы меня», «не осудил бы» и тому подобное. Но Ачкасова совершенно буднично закончила:

— Он бы не возражал.

Секунду они все молчали. А потом Елена Львовна поднялась с кресла.

— Извините, — сказала она, — сейчас придет машина. Хочется поскорее покончить со всем этим.

Колосов понял: под словечком «это» она подразумевала похороны мужа, панихиду на заводе.

У ворот коттеджа, когда они покидали его, уже стояла синяя «Вольво». За рулем был тот самый «друг и компаньон», который взял на себя все хлопоты по похоронам Ачкасова «от лица его безутешной вдовы». На взгляд начальника отдела убийств, это был самый обычный, ничем не примечательный мужик. Такой же, как и Ачкасов, рыхлый толстяк, типичный полнокровный сангвиник, как выразился судмедэксперт, пожилой, да ко всему еще и лысый, как коленка. Шикарная машина да отличный черный костюм казались его единственными достоинствами.

Владелец «Вольво» терпеливо ждал за рулем, даже и не пытаясь пройти в дом и повидать вдову. И в этом вежливо-стоическом равнодушии ощущалось нечто такое, что… Какими же были изначальные отношения между Ачкасовым, его женой и его другом-компаньоном, подумал тогда Колосов, если теперь они обернулись вот таким внешне полнейшим бесчувствием!

Глава 5

СОСЕДИ

Приятельницу Катя нашла у калитки. Нина разговаривала с молодым мужчиной, одетым по-дачному просто — в спортивный костюм. «Молния» его «олимпийки» была расстегнута, открывая загорелую грудь, с плеча свисало синее махровом полотенце. Глаза же незнакомца… Катя отметила, как Нинам этот явно собравшийся на речку парень смотрели друг на друга: она радостно и смущенно, а он со снисходительным интересом и… Взгляд его скользнул по располневшей Нининой фигуре. Складывалось впечатление, что он рассматривает женщину на седьмом месяце беременности как редкий экземпляр насекомого, прежде чем дотронуться до которого, еще сто раз надо подумать.

— Не представляешь, какая тут перед вашим приездом буря была, гроза. На станции провода оборвало, два дня весь поселок без света куковал… — Голос у Нининого знакомого был приятным; самое обычное приветствие «добрый день» он произносил при желании так многозначительно, так мягко играл низкими обертонами, что просто можно было растаять от этой его интимности и шарма.

— Костя, а ты давно здесь? — осведомилась Нина.

— С июня мы тут, все уже так успело надоесть.

— Мы? Значит, и… Лера с тобой тут? — Нина спросила это с неловкой запинкой.

— Угу, — парень нехотя кивнул, — куда ж я без нее? Точнее, она без меня?

— Но она… с ней получше или все как прежде?

— Как прежде. — Его лицо из насмешливого стало угрюмым. — Смотря как накатит. А ты, я вижу, Нина, тоже г-мм… несколько изменилась за это время. Сколько мы не виделись-то? Лет пять?

— Семь.

— Ну, ты еще больше похорошела.

Щеки Нины порозовели. А Кате почудилась в этом комплименте легкая тень издевки.

— А муж ревнивый и грозный, где же он? — Парень тут впервые за весь разговор полуобернулся в сторону Кати, которая стояла на садовой дорожке в нерешительности — то ли уйти в дом, оставив Нину продолжать беседу, то ли остаться.

— Борис работает. Он… он в командировке. Он приедет. На днях. Позже, словом, как только сможет. А мы… это вот моя подруга. Катюш, познакомься. Да вы же, наверное… Кость, да вы должны были встречаться! Катя, это же Костя Сорокин — разве не помнишь его? Нет? А я отлично помню, как вы у нас гостили, и еще Мещерский был с бабкой и дедом, и мы с тобой, Сережкой Мещерским и вот с Костей на заливные луга на тот берег отправились. Ну, не вспомнила, нет? У Кости еще собака была, дог такой огромный, черный! Неужели забыла? Господи, что за память у тебя!

Константин Сорокин и по Кате скользнул оценивающим взглядом. Нет, он явно ее не припоминал. Она же… В принципе, если напрячь извилины, можно припомнить все. Даже поход на неведомые заливные луга в компании двух мальчишек и черного зверовидного дога. Но стоит ли вспоминать человека, который всем своим видом показывает, что и знать тебя никогда не знал?

— Здравствуйте. — Катя отделалась вежливым приветствием.

— А Леру можно повидать? — спросила Нина.

— Отчего ж нет? Заходи. Лучше, правда, утром, настроение у нее поровнее всегда. — Сорокин, однако, особого радушия не проявил. — Ну, и как доктор Айболит, может, что посоветуешь?

— Я же не специалист в этой области.

— А специалисты эти тоже ни черта не понимают.

— Лере полезен свежий воздух, хорошо, что вы тут сейчас. Здесь такое приволье, так красиво. После Москвы, чадной, грязной, тут так легко дышится. — После раздраженного сорокинского «ни черта» Нина явно стремилась перевести разговор в иное русло. — А из нашей старой компании тут сейчас кто-нибудь появляется?

— Почти никого. Корнилов Денис большим человеком стал. Павлик — помнишь Павлика? — все такой же — погряз в судах, бедняга. У них дачка меж целой кучи родственников поделена по наследству. Тяжба третий год идет. Верка не появляется, я слышал, вроде развелась… Мак подался в Штаты. Шурка Кузнецов — помнишь его, ну конечно, не можешь не помнить… этот иногда появляется. А остальные… Да тут старичье одно дохлое. Сейчас мало кто постоянно здесь живет. Так, все на субботу-воскресенье в основном наведываются, Да, кстати, Александра Модестовна тут. С мая почти живет. Я к ней утром заглянул. Она, между прочим, мне про вас и сказала — машину вашу из окна заметила.

— Она с мужем здесь?

— Старик умер в прошлом году. Она с подругой тут. Они… — Сорокин не договорил — с участка, расположенного напротив через улицу, донесся приглушенный расстоянием, однако отчетливо слышный звук. Кате показалось: кто-то пытался очень фальшиво и очень громко петь, замахиваясь на самые высокие ноты, и тут же словно давился мелодией, срываясь на крик.

— Чертовка моя упражняется. — Сорокин поморщился. — Ну ладно, девчонки, пойду. Приятно было увидеть тебя, Нина. Скоро уже? — Он неловким жестом указал куда-то Нине под ноги. Та поняла.

— Нет. Времени еще достаточно.

— М-да, ну, я, в общем, рад. Еще увидимся, да? — Сорокин кивнул им и быстро зашагал вдоль забора.

— Неужели совсем его не помнишь? — спросила Нина, когда он скрылся за углом своей дачи.

— Совсем. И он меня, кажется, тоже.

Катя наклонилась и сорвала с куста, росшего рядом с забором, спелую ягоду крыжовника.

— А кто это «его чертовка»? — спросила она чуть погодя. — Жена?

— Сестра. Старшая. Валерка Сорокина. У них разница лет пять. — Нина вздохнула. — Да, давненько мы с ним не виделись. А все детство вместе, вот с таких лет. Соседи ведь. Они жили с матерью и отчимом, каждый год приезжали. Потом мать умерла, а с отчимом, видно, отношения испортились. В общем, Костька почти сразу, как институт закончил, еам себе голова стал. И сестра еще на нем. С Лерой давно у них проблемы. Она… — Нина многозначительно покрутила пальцем у виска. — То ничего-ничего, тихая, а то вдруг…Помню, нам лет по одиннадцати было, а ей пятнадцать или шестнадцать, пошли мы с девчонками на речку. И там с Леркой припадок произошел. Ужасно, как она орала, корчилась там на траве. Мы перепугались, за родителями побежали. — Нина усмехнулась. — Костька сестру не бросает все эти годы — это ему надо отдать должное. Возится с ней, ухаживает. Это по нынешним временам большая редкость — такой нелегкий крест на себе нести. Наверное, поэтому до сих пор и не женат. Вон их участок. — Она указала через улицу. — Сад-то зарос как.

— Мало радости такому, как этот твой Костя, коротать тут месяц за месяцем в компании с ненормальной сестрой. А что это он бездельничает? Безработный? — спросила Катя.

Нина пожала плечами: спроси что полегче.

— Веселенькие соседи, ничего не скажешь. — Катя уныло взглянула на соседний участок. — А тут еще этот мальчишка чудной.

— Какой мальчишка?

— Там вон в кустах сидел. — Катя указала на сарай. — У соседей. Какой-то прямо зверенок дикий. Я думала, он меня укусит за руку.

— С того участка? Странно. Там вроде бы никаких маленьких детей быть не должно… — Нина снова пожала плечами. — Может, к Александре родственники какие нагрянули?

— К кому?

Нина скороговоркой (видимо, ей уже наскучило сплетничать про соседей) пояснила, что соседняя дача принадлежит старым знакомым ее семьи.

— Он художник был, и довольно знаменитый — Георгий Забелло-Чебукиани. С дедом моим они очень дружили, а у отца в кардиоцентре он потом на обследовании лежал: как грузин у грузина. — Нина улыбнулась. — Но это бог знает когда было. Георгий Галактионович такой забавный был — с бородой всегда ходил, как Карл Маркс. В молодости он в мастерской Павла Корина работал, потом византийской мозаикой увлекся, фрески в Киеве реставрировал, потом… Потом метро московское было, метро в Ереване, госпремии на него дождем лились золотым, в ЮНЕСКО работал, потом стал придворным живописцем. Говорят, сам Король Солнце его лично знал и любил.

— Кто?

— Брежнев, Катенька. Не стоит забывать доброго дедушку, обеспечившего нам такое счастливое пионерское детство. Жен у дяди Георгия вагон и маленькая тележка была. Этим они с моим дедулей как две капли воды были похожи — непостоянством. Александра — его последняя пассия. Говорят, когда она его заарканила, целый скандал грянул — она его ведь у жены внаглую отбила. Ну, что еще тебе про них рассказать? За границу он ездил, выставок у него было много персональных. Одну я запомнила. Мы с дедом ходили по приглашению. Чебукиани тогда с ювелирной промышленностью начал сотрудничать. Госзаказ какой-то на алмазной фабрике к очередному юбилею Брежнева выполнял. Нашим в голову взбрело «Де Бирс» переплюнуть — мол, и у нас выдающиеся художники-дизайнеры имеются. Выставка мне понравилась: были там красивые штучки, ах как мне тогда таких побрякушек хотелось? Потом они в ресторане все обмывали, деда моего на такси пьяного оттуда привезли! А потом… у дяди Георгия первый инфаркт случился, он к отцу в клинику лег и… О здоровье своем стал беспокоиться. Тут в последние годы на даче жил. И зимой иногда даже. И вот, как видишь, умер. Жена его Александра Модестовна всегда дружила с нами по-соседски. Тетка она хорошая. Немного манерная, правда, — ну да, она ведь бывшая балерина вроде… Но так душевная, гостеприимная. С Георгием-то у них лет двадцать разница была, и тогда такие браки неравные тоже в моде были, как и сейчас. Надо пойти поздороваться с ней, а то неудобно… — Нина прислушалась. — А что-то тихо у них на участке. Я думала — там вообще никто не живет. Впрочем, тихо стало, как в могиле, в нашей Май Горе. Раньше летом — полна улица детворы, пацаны на великах гоняли, на речку, за грибами, за ягодами. Крик, смех, иногда и подерутся, а сейчас словно вымерло все. Слышала ведь, из нашей старой дачной компании кто в Штаты подался, кто в «новые русские» выбился, а кто и… Борька, гад, — закончила она совершенно неожиданно, и в голосе ее снова появились слезы. — Я ему этого никогда не забуду! Как я тут перед всеми врать должна, что он меня не бросил, а… — Она осеклась. — Ладно, баста. Кто про что, а вшивый все про свою баню. Я, Катюш, пожалуй, схожу минут на голь к Александре нашей. Только поздороваюсь — и назад. А то она всем этим вежливым церемониям большое значение придает. Хочешь со мной?

Но Катя отказалась. Оставшись одна, она кое-как выволокла из сарая садовые скамейки и столик, притащила все это богатство под липу у крыльца. Пчелы жужжали на заросшей сорняками клумбе. Солнце припекало все сильнее, и сильнее, приближаясь к зениту. Совсем не хотелось что-то делать, даже думать о чем-то было лень.

Нина вернулась через час с четвертью с целой тарелкой спелой красной смородины. Сообщила, что это подарок соседей.

— Они варенье сегодня варят — ос у них на террасе! Кстати, на свежие пенки приглашают нас вечером к чаю. — Нина вобрала губами спелую смородиновую гроздь и вкусно облизнулась. — Ты насчет ребенка спрашивала, так это у Александры какая-то приятельница живет. Я ее мельком видела. Это, наверное, ее мальчик. А у самой Александры Модестовны детей нет.

До вечера они разбирали в доме старые вещи, затем, споря и чертыхаясь, занялись настройкой телевизора, который ловил всего три программы, и то с грехом пополам. По экрану поползли полосы, то и дело пропадал звук. Катя по указанию приятельницы с антенной (мотком провода) в руках сновала из угла в угол комнаты, стараясь найти наилучшую для изображения точку.

— У соседей та же проблема — помехи, — сообщила Нина. — Все потому, что мы от трансформаторной будки далеко расположены. Мне Александра сказала, что у них тут какой-то знакомый есть, в технике хорошо разбирается. Телевизор и видео им наладил. Он сегодня к ним на чай придет. Можно будет при случае и нашу рухлядь попросить починить.

Сумерки накатывали на Май-Гору дымчато-прозрачной волной. В небе носились ласточки, «Деревенские, обрати внимание, — указала Нина. — Совершенно на городских не похожи». Осмотр живописных окрестностей решено было отложить до утра. После уборки в доме они устали так, что сил хватило лишь на то, чтобы извлечь из сарая гамак, зацепить его за крючки, вбитые в две дремучие елки позади дома, и плюхнуться в эту импровизированную качалку, млея от блаженства.

— Ну, восьмой час уже, давай-ка, милочка, собираться, — Нина глянула на наручные часики. — Век бы тут сидели, правда? Но уже прохладно. Александра тебе понравится. Насколько я помню, у нее всегда был полон дом народа. Известные все люди наезжали — по-настоящему известные — художники, актеры, музыканты. С самим-то Чебукиани все дружить были рады. Особенно когда он у тех, кто наверху, в большой чести был — ну, сама понимаешь. А вообще художник он был неплохой, стильный. И на Западе имя имел. И довольно многогранным талантом обладал, хотя, опять же по известным причинам, с соцреализмом все же дружил больше, чем с авангардом.

Они не спеша побрели к дому. Яркие фары проехавшей по улице машины спугнули сгущавшиеся сумерки. Донеслась музыка — Моцарт. Машина проехала, и вот тут-то…

Катя внезапно остановилась и уставилась на темные кусты, скрывавшие забор и участок дачи Чебукиани. Кругом было тихо и темно. Пахло хвоей, нагретой солнцем за весь этот долгий день, дымом, речной водой. Везде царил безмятежный покой, о котором она так мечтала в душном, пропитанном пылью и бензином городе. Все вроде было хорошо, но тем не менее…

Да что с тобой? Чего ты так внезапно испугалась? Катя, помедлив, двинулась дальше. Испуг. Да, да, это было не что иное, как резкий выброс адреналина в кровь, от которого все так и похолодело внутри и сильно забилось сердце. Совершенно беспричинный испуг. Катя снова обернулась, напряженно вглядываясь в дремучее сплетение ветвей. Конечно же, там никого нет. Не было и быть никого не может! Что же это ты, радость моя, перед самой обычной темнотой так трусишь? Прямо первобытные инстинкты какие-то — мороз по коже, предчувствие опасности, невидимой и неслышимой, но грозной и неумолимой, которая вот-вот тебя настигнет и…

— Ты чего? — Нина включила на крыльце свет. Вокруг матового круглого светильника сразу же закружились ночные бабочки. — Что, лягушек заслушалась?

Катя взошла по ступенькам. Все же она отъявленная трусиха. Стыдно признаться, но… Тепличное городское создание, пугливое и мнительное, совершенно не приспособленное к жизни на природе. Однако… Она просто не могла не оглянуться еще раз. Ну? Никого. Это всего лишь темнота — чернила ночи. На террасе сейчас зажгут лампу под зеленым абажуром, и темнота враз отступит. А если у тебя, дорогуша, расшатаны нервы, то надо пойти полечиться.

И все же на душе было как-то неспокойно. И беспокойство это никак не покидало. Катя никому бы в том не призналась, но в глубине души отчего-то ей совсем не хотелось идти в дом-невидимку, утонувший в зелени мрачного сада, где водился (она просто не смогла бы в тот миг подобрать иного слова) странный ребенок-альбинос, схожий видом с каким-то маленьким животным.

Глава 6

ЧАЙ

— …Сыр не стоит хранить в полиэтиленовой обертке. Так теряется весь вкус. Саша, у нас с тобой найдется фольга? Если нет, я лучше нарву в саду лопухов. Правда-правда, не смейтесь — убедитесь сами, что лучшего способа хранения для этого продукта еще не изобретено.

На просторной террасе, освещенной шестирожковой люстрой с желтыми плафонами, у круглого обеденного стола, сервированного к чаю, стояли две женщины. Одна лицом к яркому свету, другая — спиной. Катя и Нина, поднявшиеся по скрипучим ступенькам, увидели сначала ту, которую освещала люстра, — невысокую, немного полную женщину лет пятидесяти с небольшим. У нее были седые, подстриженные в красивое каре волосы, оттененные жемчужно-пепельной краской «Гарнье» (Катя никогда не ошибалась в определении таких вещей), ясные задумчивые голубые глаза и улыбчивый рот. Лицо ее было ухоженным, чувствовалось, что женщина много времени уделяет зеркалу и оздоровительной косметике.

Однако, знакомясь, она подала Кате руку неожиданно крупную, почти мужскую. С ясно ощутимыми мозолями. Ногти были коротко подстрижены, не оставляя и намека на маникюр. На этой руке, однако, весьма красиво смотрелись серебряные кольца и браслет с узором, который Катя разглядеть не успела.

Звали женщину Юлия Павловна, и она оказалась старой приятельницей хозяйки дачи. Сама же Александра Забелло-Чебукиани (Катя несколько раз про себя повторила эту громкую фамилию, которая так и отдавала этакой театральной антрепризой конца прошлого века) была совершенно иной.

— Ниночка, девочки, вот молодцы, что пришли! Сейчас за стол сядем. Самое скучное во время дачного отпуска — это вечера, правда? Так и тянет грустить о прошлом. Чушь какая! Просто не следует коротать их за телевизором.

Голос у Александры Модестовны был громким и оживленным, чуть-чуть сорванным, но приятным. Слова она произносила стремительно, словно боясь позабыть конец фразы. Огорошив собеседника энергичной скороговоркой, она тут же компенсировала эту свою громкость самой дружеской улыбкой. И после двух-трех ее фраз складывалось впечатление, что вы знаете свою собеседницу давным-давно.

Быстрыми и энергичными, впрочем, были все ее движения. Глядя на эту супердеятельную крашеную (цвет «Синяя полночь» от «Шварцкопф») брюнетку с короткой стрижкой, отлично сохранившейся фигурой и не красивым, но породистым («стильным», как выразилась Нина) лицом и макияжем, Катя начала понимать смысл известной фразы о том, что «после пятидесяти ежедневный бег трусцой — спасенье от инфаркта». При взгляде на вдову художника складывалось впечатление, что она все время проводит на беговой ленте тренажера, не позволяющего ей расслабиться ни на минуту.

У нее ко всему еще были и первоклассные духи. Катя ощущала их аромат при каждом движении Александры Модестовны. Несмотря на тщательный вечерний макияж, обе женщины одеты были вполне просто, по-дачному: Чебукиани была в вельветовых джинсах и бежевой свободной, крупной вязки кофте — все это чрезвычайно шло к ее поджарой фигуре. А на Юлии Павловне было темное летнее платье в трогательный белый горошек.

На террасе, когда подруги вошли, находился и еще один человек. Он сидел в дальнем углу в кресле, совершенно по-хозяйски вытянув ноги в джинсах и дорогих кроссовках, испачканных землей. Это был грузный мужчина в летах, и поначалу Катя не обратила на него никакого внимания. Александра Модестовна, Юлия Павловна, тот самый Нинин «друг детства» Константин Сорокин, неожиданно явившийся из глубины дома, — всем им надо было одновременно отвечать на приветствия, вежливо улыбаться. В этом совсем не мрачном, а напротив, весьма шумном, гостеприимном наполненном людьми доме она чувствовала себя все же очень скованно и смущенно.

И потом, внимание Кати тут же привлек мужчина лет сорока, спустившийся на террасу со второго этажа по лестнице. О, там было на что посмотреть! Это был чрезвычайно красивый, атлетически сложенный, высокий и яркий блондин. Рост, широкие плечи, мощная выпуклая грудь, обтянутая синей простенькой футболкой, упрямый подбородок с ямкой, серые глаза с прищуром — это «явление сверху» было олицетворением всего того, что представлялось Кате чрезвычайно привлекательным в мужчине. Нина тоже не могла не заметить столь интересного незнакомца.

Но незнакомец был и вправду мужчина — первый сорт. И явно знал себе цену. Кате и Нине он вежливо и безразлично кивнул. Но представляться не стал.

Секунду на террасе царило шумное замешательство, как это всегда бывает в большой компании в ожидании приглашения к столу, когда в этот сплоченный коллектив попадают новые люди, но затем все вернулось в свое русло. Прерванный разговор возобновился. Катя потом не раз вспоминала, как она, попав впервые в этот дом, чуть ли не с порога окунулась в его неповторимую звуковую атмосферу. Звуки были совершенно разные, нередко взаимоисключающие, лишенные какой-либо гармонии. И тем не менее в них ясно ощущалось единство. Это было похоже на симфонию композитора-экспериментатора, собравшего и соединившего тысячи самых различных мелодий, в основе которых, однако, лежали семь главных нот музыкального лада.

Из глубины дома гремел выстрелами телевизор, потом там переключили программу, попав на новости, затем недовольный мужской голос капризно приказал: «Выключи, голова кругом!» И вот — веселенькое дребезжание старого джаза, причудливо переплетающееся с мелодией «Болеро», громкий резкий щелчок — рассохшееся дерево в стене где-то треснуло, чьи-то быстрые шаги на лестнице и…

От какофонии всего этого шума Катя даже несколько растерялась. Желтая шестирожковая люстра светила ослепительно ярко. Под деревянным, отделанным вагонкой потолком плясали ночные бабочки, налетевшие на террасу через распахнутую настежь дверь. Их крохотные тени совершенно беззвучно — и это было даже странно в этом шуме — скользили по скатерти.

— Вы боитесь насекомых, Катенька?

Катя обернулась. Юлия Павловна — она шла с кухни с плетеной сухарницей в руках — тоже засмотрелась на бабочек.

— Нет, но… вообще-то да. Не боюсь, но не люблю. — Катя посторонилась, пропуская ее к столу.

— Много их налетело. Надо бы дверь завесить… раньше продавались такие вьетнамские шторки из бамбука. Шуршали на ветру очень приятно. Не бойтесь, милая, это хрупкие сое здания. — Она дотронулась до Катиной руки чуть повыше запястья, словно дружески ободряя. — Они живут один день. Завтра от них не останется и следа. И они совершенно безвредный.

— К столу, к столу, — Александра Модестовна внесла на черном подносе сразу несколько небольших пузатых глиняных чайников, — чем богаты…

Чай в них оказался разным: травяным, фруктовым, зеленым китайским с добавками, липовым — и еще бог знает каких сортов. Всего чайников было семь. Кате по ее просьбе налили чая с вишневым листом. Мужчина, сидевший напротив, весь вечер пил чай с мятой. Нина пила зеленый. Какой чай, из каких именно чайников пили остальные (хотя впоследствии именно эта деталь настойчиво интересовала Колосова) она там, за столом, не запомнила.

Это было обычное шумное застолье. Разносолов особых не было, но, помимо чая, появилось и спиртное — а как же в компании, где больше половины — мужчины, без него? Бутылка хорошего армянского коньяка, какой-то импортный ликер и фляжка в полиэтиленовой красивой оплетке — Катя не видела, что это точно было, — скорей всего виски, судя по бутылке. Одно она могла подтвердить точно: никто из женщин за столом спиртного не пил — только травяной чай. К рюмкам весьма активно прикладывались из всей компании трое мужчин: Константин Сорокин, какой-то плотного сложения парень с подбритым затылком, одетый в фирменную байковую толстовку. Катя поняла из общей беседы, что это родственник Александры Модестовны, да к тому же ее тезка: его звали за столом кто Шура, кто Саша, и…

Именно этот удивительный человек на весь оставшийся вечер приковал ее внимание. Катя поражалась: надо же, ведь поначалу она его даже не заметила! Его! О встрече с которым не раз, наверное, впоследствии будет рассказывать и на работе, и дома.

Это был Олег Смирнов. Первый фильм с его участием Катя видела в шесть лет. Фильм был красивый, романтический, со стрельбой и приключениями, про гражданскую войну, про белых и красных в духе «неуловимых». Катя-малышка переживала за героев аж до слез. Прямо руки чесались выстрелом из рогатки, отнятой у друга детства Сережки Мещерского, помочь главному герою (Олегу Смирнову), когда он мчался по степи, да на тачанке с пулеметом, да кони его гнедые были подобны огненному чуду…

И впоследствии Олег Смирнов частенько позволял любоваться собой с экрана. Он снимался со всеми известными актерами, у самых знаменитых режиссеров. Он и сам был знаменит и популярен. А еще молод, пластичен, обаятелен, талантлив. И это было вроде бы совсем недавно, возможно, не далее как вчера, но…

Сейчас напротив Кати сидел грузный, тронутый сединой шестидесятилетний мужчинах с еще красивым, но усталым, словно бы измятым жизнью лицом. Он старался держаться бодро, что называется, молодцом. Но это была уже тень тени того, что когда-то было. Кате стало грустно.

Об Олеге Смирнове (хотя там, за столом, она так и не осмелилась заговорить с ним) она, порывшись в памяти, извлекла массу сведений. В последнее время, когда кинематограф наш почти умер (как печально выражался Кравченко, любивший «киношку», — «склеил ласты»), Смирнов много и весьма плодотворно работал в театре. Он покинул МХАТ, организовав собственный коммерческий театр. Назывался тот весьма претенциозно «Табакерка грез». В этой «Табакерке», как осторожно замечала газета «Культура», «царил дух новаторства». Там ставили весьма рискованные и эпатирующие эксперименты, в том числе и с классикой.

Желтая пресса порой взахлеб писала об откровенно сексуально-скандальном характере некоторых постановок Смирнова. Он одним из первых обратился к «Жюстине» маркиза де Сада. Затем прочное место в репертуаре «Табакерки» заняли «Сто дней Содома», «Тихие дни в Виши». Он ставил и «Лолиту», но потерпел неудачу.

В спектаклях этого театра, по выражению ценителей, царил «оргиастический дух абсолютной свободы и раскрепощения плоти». Смирнов каждый раз показывал что-нибудь «остренькое»: женский и мужской стриптиз, акробатический трюки в постели, исполнение мужских ролей — женщинами а женских — раскрашенными мальчиками. Он увлекался античностью. Его «Вакханки», поставленные очень откровенно, кроваво и брутально, всколыхнули Париж, когда «Табакерка» ездила туда на гастроли. Однако…

В Москве, в отличие от Парижа, к «Табакерке» было несколько иное отношение. Сейчас, сидя за одним столом Я этим человеком, Катя размышляла о том, что же это за существ во такое — актер, ставший театральным режиссером? Смирнов, запечатленный камерой в вихре гражданской войны, комиссарской тужурке, лихо косящий с мчащейся тачанке пулеметным огнем махновцев, был тем же самым человеком тем же самым исполнителем, что выходил, на сцену в «Жюстине», где он, напудренный и накрашенный, в аллонжевом парике и кружевах, играл брутального извращенца, сладостно-жестоко наказывавшего плетью голозадых, жеманных пастушек и пастушков на пасторальной лужайке.

«Какие причудливые зигзаги творческой биографии, — нм смешливо думала Катя. — Или все эти эротические причуды от возраста? Впрочем, а чем сейчас еще привлечешь внимание публики, вызовешь ажиотаж, сделаешь деньги, наконец, как не скандалом? А когда и маньяки-извращенцы публике наскучат, он возьмет да и снова поставит „Оптимистическую трагедию“.

Из газет она знала, что Смирнов год назад женился на молодой актрисе своего театра. Это, как писали газеты, была «самая шумная московская свадьба докризисного периода». У них родился ребенок. Неравные браки были по-прежнему в большой моде. Кати сожалела, что у Чебукиани Смирнов появился один. Ей бы очень хотелось взглянуть и на его жену.

С Александрой Модестовной — и это было ясно с первого взгляда — Смирнова связывала старинная дружба. Он был явно свой человек в ее доме, хорошо знал ее мужа. Имя Георгия Чебукиани — «Гоги», как называл его Смирнов, то и дело упоминалось за столом: «А помните, какой Гога предложил тост на открытии…»; «Гога никогда не взялся бы за тот госзаказ, если бы не звонок Фурцевой в мастерскую…»; «Гога любил айву, помните, как мы в Гаграх…»

С Юлией Павловной Смирнова, видимо, тоже связывало давнее знакомство. Но общее между ними было все же несколько иным; в их отношениях не чувствовалось той простоты, с которой он обращался к «вдове Гоги». Когда говорила Юлия Павловна, Смирнов слушал молча, внимательно (Кате даже показалось, что напряженно). Он вроде бы и хотел, и вместе с тем не хотел отвечать на ее вопросы, улыбаться ее шуткам. Именно Смирнов в тот вечер и пил больше всех за столом спиртного. Рюмка за рюмкой — он прихлебывал коньяк маленькими глотками. Сосал дольку лимона, иногда брал из коробки шоколадную конфету, а затем снова сам наполнял свою рюмку. Когда он потянулся за конфетами на дальний край стола, Катя увидела, что левая рука его изувечена: ладонь пересекал длинный косой шрам. Уже полузаживший, наполовину зарубцевавшийся.

Скоро Смирнов заметно опьянел. Лицо его покраснело. Зрачки расширились, отчего сами глаза стали казаться темными, огромными, глубокими. Во взгляде его Катя читала все ту же усталость, пресыщенность; и какую-то мрачную меланхолию, хотя он охотно участвовал в общей беседе, иногда даже рассказывал анекдот, а иногда громко смеялся. Создавалось впечатление, что мысли этого человека где-то очень, очень далеко и от этого застолья, и от собеседников. И вот тут-то…

Всего за столом вместе с Катей и ее приятельницей находилось восемь человек. Но тут неожиданно появился девятый гость, точнее…

ОНА возникла из мрака на освещенном пороге террасы бесшумно, словно дух ночи. Впрочем, это романтическое сравнение пришло Кате на ум гораздо позже. А в ту самую их первую встречу с Валерией Сорокиной Кате сразу же бросилось в глаза: что-то не так. Это «что-то не так» ясно читалось в облике этой сравнительно молодой, но катастрофически увядшей женщины. Поражала ее худоба. Тонкие руки, которыми она цеплялась за дверные косяки, костлявые плечики, с которых едва-едва не соскальзывали бретельки ситцевого сарафанчика-коротышки, голенастые с утолщенными коленями ноги, похожие одновременно и на побег бамбука, и на лыжные палки. Сорокина была тускло-серой блондинкой. Жидкие волосы били заплетены в тощую косичку, перекинутую на грудь. Лицо было тоже очень худым, даже изможденным. На нем раз и навсегда застыло исступленно-удивленное выражение.

Что-то не так» было и в том, как восприняли ее появление гости Александры Модестовны. Кате бросился в глаза гневно-раздраженный жест Константина Сорокина, означавший одновременно и: «Тебя тут только, дура, не хватало!», и: «Пошла прочь сию же секунду!» Нина тоже переменилась в лице. Заметно было, что она ней ожидала увидеть ту, которую знала с самого детства, вот такой. И тут среди общего замешательства раздался голос Юлии Павловны:

— Лера, детка, да ты совсем продрогла. И запыхалась-то как! Ты что, бежала всю дорогу, что ли? Или тебя кто-то напугал? Нет? Просто вечером прохладно и ты замерзла? Ничего ничего, сейчас выпьешь чайку, согреешься сразу. Я тебе кофточку шерстяную дам, идем-ка, ну-ка, смелее. — Она подошла к Сорокиной и, легонько подталкивая, повела ее к столу.

Сидящий ближе всех к входной двери красавец-блондин, так поразивший сначала своим видом Катю (звали его вроде Владимир, но за весь вечер он так мало разговаривал, что ни подтвердить, ни опровергнуть это Кате так и не удалось), отправился в комнату за дополнительным стулом.

Константин Сорокин, казалось, был вне себя от того, что сестра его заявилась к соседям. Кстати, как заметила Катя, весь этот вечер он точно пришпиленный держался возле Александры Модестовны. Постоянно оказывал ей разные мелкие галантные услуги: то вазу с яблоками подвинет, то чаю нальет, то потянется через стол за коробкой конфет для нее. На сестру же он бросал такие взгляды, что было ясно: дома бедняжке за такое вторжение не поздоровится. Нинины слова про Сорокину Катя помнила. А теперь и сама убедилась: у Леры-Валерии явные проблемы с психикой. Заторможенность, сменяемая внезапной и беспричинной лихорадочностью движений, нелепая, порой непонятная жестикуляция, настойчивый, тяжелый и вместе с тем расплывчато-ускользающий взгляд говорили сами за себя. Потом уже, когда в Май-Горе произошло это самое первое ужасное событие, как именовали случившееся старожилы, Катя, отвечая на вопросы Колосова, напряженно силилась вспомнить: какой сорт чая пила в тот вечер Лера и из какого именно чайника ей наливали? Кто еще пил тот же самый чай? Пыталась она вспомнить (увы, тоже безуспешно) еще и другое: до или после того так заинтересовавшего всех разговора появилась в доме сестра Сорокина?

В одном Катя была твердо убеждена: ТОТ ПРИСКОРБНЫЙ ИНЦИДЕНТ, РАССТРОИВШИЙ ВЕЧЕРИНКУ, СЛУЧИЛСЯ ПОСЛЕ.

Сначала какой-либо общей темы беседы за столом не было. Катя впоследствии не раз пыталась дословно припомнить те разговоры, которые ей довелось услышать. Голоса журчали неспешно. Вот Александра Модестовна, отвернувшись от Сорокина, который только что рассказывал о своем прошлогоднем путешествии в Египет, обращается к Нине. Разговор о ее самочувствии: «Как переносит беременность, не мучает ли тошнота по утрам? Ах, нет токсикоза? Тебе очень повезло, девочка…»

Вот Сорокин и тот парень с подбритым затылком — Шура — обсуждали какую-то шведскую «резину» для покрышек. Юлия Павловна рассказала, как была на закрытии сезона в Малом театре и смотрела «Коварство и любовь». Она стала рассуждать о добровольном женском рабстве, якобы Шиллер навевает некоторые ассоциации с современностью, но… «Даже для моего возраста все чересчур монументально, а так бы хотелось окунуться в простые человеческие чувства без всякой патетики». Кто-то из гостей — кажется, Смирнов, но это Катя точно не помнила — заметил, что Шиллер вообще нелеп и несовременен. Юлия Павловна пожала плечами, но согласилась, что «брутальная страсть, от которой так и тянет в петлю, действительно нелепа».

— Так подобный поступок, по-вашему, Юлия Павловна! всего лишь нелеп? — Этот вопрос, как помнила Катя, задай почти весь вечер молчавший красавец-блондин по имени! Владимир. Он сидел на дальнем от Кати конце стола рядом с типом с подбритым затылком. Там усадили и Леру Сорокину — подальше от ее рассерженного брата.

— Какой поступок, Володя? — спросила Юлия Павловна. — Саша, а мы опять забыли с тобой предложить — может, кто меда хочет? Отличный мед, соты. На рынке здешнем очень приличный можно выбрать, и относительно недорого.

— Я имею в виду самоубийство, вы же о нем упомянули. Такой поступок только лишь нелеп?

— Слушайте, а вы видели по телевизору репортаж о том, что случилось тут у нас? Ну, в городе, — вмешался Сорокин. — В криминальных новостях недели? Самоубийство по загадочным и странным причинам. Директор местного завода, такой жук прожженный — и поди ж ты, руки вдруг на себя наложил. Повесился ни с того ни с сего в городском парке на виду у всех.

Тут Сорокина перебила Нина. Кто ее за язык тянул — не известно! Но она тут же выложила гостям Александры Модестовны, что тот репортаж с места событий готовила не кто иная, как ее приятельница, — вот, прошу любить и жаловать — Катя Петровская, криминальный обозреватель, работаете милиции, в центре общественных связей. И самоубийство в Старо-Павловске, оказывается, не первое, был там еще один странный и необъяснимый случай, от которого прямо мороз по коже. Взоры всех обратились на Катю.

— И что же, там какое-нибудь расследование ведется о причинах его смерти? — спросила Александра Модестовна.

Катя (чувствовала она себя как на экзамене!) скромненько ответила, что да, в подобных случаях прокуратура и правоохранительные органы всегда проводят проверку тех обстоятельств, которые могли привести к добровольному уходу человека из жизни. Потому что в принципе смерть человека, даже если это и не криминал, всегда нуждается в объяснениях. И роль средств массовой информации в освещении этого трагического ЧП, конечно… Нина пылко перебила ее: «Каких еще объяснений не хватает? Она, как врач, считает, что участившиеся в последнее время случаи суицида не что иное, как продукт нашего несчастного времени. И у того бедняги, повесившегося в городском парке — я вот только фамилию его, Катюш, позабыла, — наверняка в жизни произошло что-то такое ужасное, что…»

— Ачкасов. Михаил Ачкасов его звали. Я не ошибаюсь, Юлия Павловна? Вы, кажется, говорили, что знали его немного? — сказал блондин Владимир. Юлия Павловна не успела ответить, потому что тут произошло вдруг то, что разом заставило всех умолкнуть.

Звон разбитого об пол блюдца — Катя, как, впрочем, и все остальные, просто опешила от неожиданности. Валерия Сорокина, вскочив со стула, вдруг следом за блюдцем с силой швырнула полную горячего чая чашку в… Олега Смирнова.

— Прекрати на меня смотреть! Опусти глаза! Не смей смотреть на меня вот так! Я тебе не твоя шлюха!

Смирнов, он, кстати, в эту минуту не смотрел на Сорокину, а разговаривал с парнем с подбритым затылком — Шурой, осекся на полуслове.

— Лера, милая, что с тобой? Лера, подожди, что ты делаешь?! — чуть не хором послышалось с разных сторон.

Она же, никого не слушая, впилась худыми пальцами в скатерть и потянула ее на себя. Глаза ее, блестевшие, как битое стекло, были устремлены на Сорокина. Но при этом она смотрела словно бы сквозь него.

— Опусти глаза! — прошипела она. — Ты… ты не смеешь… Ты не заставишь меня это сделать! Это гадко, безбожно! Он меня снова дрянью назовет, грязной, паршивой, полоумной дрянью!

— Начинается. — Сорокин поднялся, с грохотом отодвинув стул. — Начинается цирк. Прекрати немедленно юродствовать! — Он подошел к сестре и начал отцеплять ее судорожно скрюченные пальцы от скатерти. Грубо встряхнул несколько раз за плечи. — Успокойся, ну же! Кому я сказал, прекрати это! Кого ты там увидела? Кто на тебя смотрит? Где?

— Лерочка, не нужно волноваться, успокойся, — Александра Модестовна произнесла все это тоном заботливой хозяйки. Но во взгляде, каким она окинула Валерию Сорокину, была лишь брезгливость. — Успокойся же! Ну, кто на тебя не так смотрит?

— Он! — Сорокина ткнула худым пальцем в Смирнова. — Подонок, я не сделаю этого, ясно тебе? Даже если ты меня; снова бить начнешь! Не сделаю! Это гадко, тошно это, тошно!

— Заткнись!! — взревел Константин Сорокин. Катю просто поразила эта его дикая вспышка ярости. Кто бы подумал, что этот дамский угодник способен на подобное. Его сестра, как и все за столом, оглушенная его криком, сжалась в комок.

— Ну, ударь меня, ударь, — прошипела она, следя лихорадочно блестящими глазами за взбешенным братом. — Ну, бей! Разбей мне губы в кровь, выколи мне глаза, растопчи меня, ну же! — И тут она в мгновение ока задрала подол своего сарафанишки, обнаружив там всякое отсутствие нижнего белья, схватила руку брата и сунула себе между ног.

Сорокин свободной рукой с размаха влепил ей такую пощечину, что она не удержала равновесия. Если бы не Шура, сумасшедшая отлетела бы к стене. Тут на террасе поднялся такой невообразимый шум, что Катя едва не оглохла. Сорокина дико орала, извивалась, пыталась вырваться. Тело ее словно исполняло дикий и страшный танец — казалось, ее руки, ноги, туловище, шея — ни один член не слушается. Ее корчило как от нестерпимой боли. Шура подхватил ее на руки. Он был физически очень сильный, это Катя отметила сразу — никто иной просто не смог бы в этот миг справиться с бесноватой.

Вместе с Сорокиным, Александрой Модестовной, Ниной и Смирновым, который, казалось, был искренне потрясен случившимся, они потащили несчастную в комнату. Никто толком, кроме Сорокина, и не знал, что делать: «Припадок у нее… Держите, держите, осторожнее, она ушибется! Кто-нибудь, быстро — полотенце! Ей что-то мягкое надо в рот — иначе она язык себе прикусит!»

Катя, хотя, честно признаться, ей было крайне не по себе, тоже сунулась было следом за ними. Может, надо куда-то бее жать, искать телефон, звонить в «Скорую»?

Но тут кто-то мягко, однако настойчиво удержал ее за руку.

— Не ходите сейчас туда, — к ней обращалась Юлия Павловна. — Вы побледнели. В таком состоянии вам не стоит на это смотреть. С Лерой скоро все будет в порядке. Она, бедняжка, очень больна. Вы уж, Катя, ее извините за… ну, словом, извините, пожалуйста. Она порой сама не знает, что говорит.

— Идиотка, — процедил сквозь зубы блондин Владимир. Он единственный не поддался общей панике, а продолжал сидеть за разоренным столом. — Такой вечер чертова идиотка испортила!

Глава 7

ТЕЛО КАК УЛИКА

На столе лежали только что напечатанные фотографии. Сидящий за столом Никита Колосов вытаскивал их из раскрывшейся веером пачки, внимательно рассматривал и все больше и больше укреплялся в мысли, что среди всей этой обширной фотоколоды козырей нет. Фотографии были не что иное, как результат оперативной съемки похорон Ачкасова, прошедших на местном старо-павловском кладбище с умеренной, но тем не менее солидной помпой.

Народу собралось много. Приехали из Москвы, из соседних областей. Как оказалось, предприятие, возглавляемое Ачкасовым, имело самые обширные связи в разных регионах. Похороны вышли какие-то странные. Вместе с вполне уместной скорбью по усопшему и на кладбище, и на поминках царило всеобщее недоумение и растерянность. И здесь, как и везде в эти дни в городе, шепотом передавали друг другу самые противоречивые слухи. А у бывших компаньонов Ачкасова по бизнесу сам собой всплывал один и тот же вопрос: что же станет теперь с заводом, с контрактами, с дальнейшими перспективами сотрудничества и производства?

Колосов вспомнил похороны прокурора Полунина. Его и семью хоронили куда как скромнее. Однако оба этих траурных мероприятия и атмосфера, их окружавшая, имели целый ряд сходных черт. Колосов снова начал просматривать снимки. Лица, лица — кажется, весь город здесь, на кладбище, венки, разверстая могила, вот гроб опускают на лентах, а вот уже и могильный холмик. И снова лица присутствующих, сфотографированные при помощи специальных камер крупным планом. Все более или менее заметные люди города здесь. Кроме…

На похоронах Ачкасова, как и на похоронах прокурора, не присутствовал священник. Колосову сказали, что настоятель церкви наотрез отказался участвовать в похоронах самоубийцы.

Сотрудники оперативно-технического отдела вели и видеосъемку похорон. Кассета с записью тоже лежала на столе! Колосова. Но смотреть ее начальник отдела убийств не спешил. Закончив с фотографиями, он погрузился в чтение рапортов оперативно-поискового управления, которое в течение прошедших с момента похорон дней вело негласное наблюдение за вдовой Ачкасова, его «близким другом и компаньоном», фамилия которого оказалась Модин, а также за заместителем директора завода Петровым.

На заводе работала комплексная проверочная комиссия, куда вошли сотрудники налоговой и торговой инспекций и ревизоры. Городские власти Старо-Павловска были крайне обеспокоены тем, что же будет теперь с предприятием, оставшимся без своего главы и фактического владельца? Ведь именно этот единственный действующий завод и давал основные налоговые поступления в городской бюджет.

Начальник отдела убийств читал рапорт негласных суточных наблюдений. Он сам выбрал в качестве объектов вдову, друга и делового заместителя. И сейчас с раздражением убеждался, что ни один из детальнейших, обстоятельно составленных рапортов не несет в себе никакой позитивной информации.

Например, вдова Елена Львовна, забрав ребенка, сразу же после похорон уехала в Москву к матери и не покидала квартиру под номером 483, расположенную по адресу: Сиреневым бульвар, 52. Рапорт наблюдения за Модиным Станиславом Сергеевичем, 1944 года рождения, тем самым незнакомцем на «Вольво», взявшим на себя организацию похорон от лица вдовы, напротив, так и пестрел энергичными глаголами «прибыл, убыл, встретился, вернулся». Модин казался чрезвычайно занятым человеком, успевавшим, словно Юлий Цезарь, делать одновременно тысячу дел.

Из полученной на него информации выяснилось, что он владелец сети торговых павильонов по продаже сантехники, стройматериалов и лакокрасочных изделий, разбросанных по всей Москве и области. Модин являлся также одним из главных торговых партнеров Старо-Павловского завода, занимавшимся сбытом его продукции.

График его рабочего дня — и рапорты это всецело подтверждали — был чрезвычайно насыщен. Читая и подсчитывая то, в скольких местах успевал за день побывать этот на вид вроде бы такой флегматичный толстяк, со сколькими людьми встретиться, Колосов все больше и больше убеждался, что он хоть и из «новых», но по сути своей неизлечимый трудоголик. Судя по собранным о нем отзывам, он пользовался доверием и уважением своих партнеров. Чем больше Колосов узнавал сведений о Модине, тем решительней менялось его отношение к этому, как ему сначала показалось, «деляге».

А о Петрове рапорты вообще ничего интересного не сообщали. Дом — завод — это были единственные места, которые посещал замдиректора, ошарашенный внезапной и беспричинной гибелью своего «патрона» и напуганный крупномасштабной ревизией, нагрянувшей на предприятие.

Когда Колосов покончил с бумагами, в кабинет заглянул коллега — начальник оперативно-поискового отдела.

— Ну как, Никита Михалыч, отчет о проделанной работе впечатляет?

— Да. Спасибо. Выручили. — Впрочем, в голосе Колосова не слышалось ни малейшего энтузиазма.

— Туфта. — сыщик-коллега бегло проглядел рапорты своих сотрудников. — Все дни ничего путного. С нашей точки зрения, самый из них любопытный этот торгаш Модин. Но и по нему ничего интересного. Впрочем, я вообще сомневаюсь, что…

Он не договорил. А что тут скажешь? Непонятно вообще, что хочет раскопать начальник отдела убийств в этом происшествии, которое даже и не уголовное преступление, а всего лишь — трагический несчастный случай».

— Ну и что? На выходные еще оставим или сегодня будем снимать наблюдение? — спросил он чуть погодя. — А то у меня. Никита, сам знаешь, и сроки, и лимит бензина.

Колосов кивнул: можешь не продолжать. Сам знаю, в какую копеечку влетают все эти «оперативные мероприятия». Лишние два дня все равно мало что изменят в такой ситуации. Колосов уже хотел было дать коллеге вольную, но тут позвонили из дежурной части розыска. Ленивую расслабленность, скуку словно ветром сдуло — Колосов слушал дежурного внимательно и настороженно.

— Никита Михалыч, вы просили вам лично докладывать о всех происшествиях в Старо-Павловском районе. — Дежурный зашуршал сводкой. — Вот, только что сообщение к нам из местного отдела поступило. Труп. Вроде без внешних признаков насильственной, но раз вы просили докладывать о любых случаях, я и… Да, личность установили уже. Кто обнаружил? Да дачники местные. Только это не в самом городе. Там в пятнадцати километрах поселок есть дачный. Май-Гора называется. Да-да, тот самый. Подмосковной Швейцарией еще зовут в шутку. Обнаружили утром в половине девятого у местной церкви. Там вот какое дело…

* * *

Катю разбудил солнечный свет, бьющий прямо в лицо. Вчера ночью она намеренно не задернула шторы. Лежала, смотрела на луну. Луна казалась незнакомкой из космоса: ее бледно-зеленый диск завораживал взор. Она совсем не походила на тускло-серый блин, видимый порой в задымленном, задушенном смогом городском небе.

Вчера они с Ниной возвратились домой в половине одиннадцатого. И потом долго еще не спали, обсуждая увиденное. Нина без конца твердила «бедный Костя», словно это с Сорокиным, а не с его сестрой произошел чудовищный припадок, так напугавший всех. Катю удивило то, что для Леры так и не; вызвали «Скорую».

— Почему ты, как врач, не настояла? — спросила она, когда они уже сидели в ночных рубашках на диване на террасе и, как водится у женщин, все никак не могли наговориться. — Она что, эпилептичка?

— Скорее это было похоже на истерию. Я сказала Косте, а, он только руками замахал: «Я такие представления по десять раз на день переживаю, когда на нее накатывает дурь». Он такой злой был, такой расстроенный. — Нина и сама выглядела расстроенной. — Там так все кричали, суетились. Мои советы никто и слушать не стал. Лере надо было укол успокоительный сделать, чтобы она хоть немножко поспала. А то ведь у нее нервное истощение. Костя рассказывал, что она бессонницей страдает и есть не может. Какая худющая — видела? Как мощи! Я ее не узнала даже сначала, так она изменилась за; эти годы… Жаль, конечно, что все так произошло с ней. Костька очень перед всеми извинялся.

Катя вспомнила: всю дорогу домой Нина жалела именно Сорокина, а не его больную сестру: вот ведь как у парня жизнь несчастливо сложилась! Ну, была бы жена — глядишь бы, с такой и развелся. А родную сестру куда денешь? Только и остается терпеть, нести свой крест.

Они покинули дачу Чебукиани, когда и остальные гости начали прощаться. Вечеринка, хотя Лере несколько полегчало, была испорчена. Однако кто, с кем и когда точно покинул дачу (хотя именно об этом Колосов спрашивал ее весьма настойчиво), Катя сказать не могла: ведь они с Ниной ушли одними из первых…

Катя соскочила с кровати и, как была, босиком, в ночной рубашке, на цыпочках пробежала на террасу, распахнула дверь. Дощатый пол приятно холодил ступни. А из сада, несмотря на ранний час (старый будильник на столе показывал всего-то половину седьмого), уже дышало предвестием будущего зноя.

— Если мы не хотим тащиться на гору по самому пеклу, то надо выходить максимум через двадцать минут. Без завтрака выдержим, а? В качестве спортивной нагрузки? А еды с собой наберем и устроим пикник на вершине, идет?

Нина выползла на террасу тоже в ночнушке и уже была переполнена идеями о том, как лучше провести день.

— Хорошо спала? — спросила Катя.

— Отвратительно. — Нина потянулась. — Этот мерзкий диван, одни колдобины, точно камнями набит. И луна еще… Я в полнолуние глаз не смыкаю, как лунатик. В пять без четверти проснулась, читала, лежала. Ну, я не слышу шумного одобрения своему предложению. Ты за поход или против?

Катя улыбнулась. На Май-гору ей хотелось забраться еще вчера. И уж если обходить живописные окрестности, то уж лучше утром, по холодку, но… Она колебалась: можно ли Нине в ее положении заниматься альпинизмом, карабкаться на какой-то холм?

— Лично для меня такая прогулка очень полезна. Я бы и искупаться еще хотела, но… — Нина положила руку себе на живот, — вид мой в купальнике; боюсь, малоэстетичен.

— Глупости, — пылко возразила Катя. — Ты красавица у нас. — Костька этот твой вчера глаз от тебя оторвать не мог. И вообще… в такую рань кто нас на речке увидит? Хоть голышом барахтайся. Только вот для маленького… ему разве полезно в воде?

— Еще как полезно. Родится второй Жак-Ив Кусто. Да ты меня слушай, Катька, запоминай. Самой все эти сведения наверняка скоро пригодятся.

Вот так и получилось, что, «едва продрав глаза, не проглотив ни куска», как горько позже сетовала Нина, они в четверть восьмого уже вышли за калитку и направились осматривать окрестности: Нина все в тех же безразмерных шортах, кофте и соломенной шляпке с кипрского пляжа, Катя тоже в шортах, майке, бейсболке козырьком назад и с рюкзачком за плечами, где лежали бутерброды, бутылка противного теплого «Спрайта», полотенца и фотоаппарат-«мыльница» — снимать пейзаж с вершины горы.

Они миновали пыльный проселок и вышли к полосатому шлагбауму, преграждавшему выезд на бетонное шоссе. Мимо прокандехала автоцистерна с надписью «Молоко». Прицеп ее, украшенный надписью «Пиво», болтался сзади, прыгая и гремя на колдобинах.

За ельником открывался берег речки Сойки. Несмотря на ранний час, на песке уже возились ребятишки. Их велосипеды валялись в траве под деревьями. А Май-гора царила над рекой действительно подобно древнему кургану. Вблизи этот холм показался Кате еще выше и круче. Заросшие кустарником и молодыми деревцами склоны были насыщенного изумрудно-зеленого цвета. С восточной стороны кусты прорезала желто-коричневая глинистая промоина: по ней стекали с : холма в речку Сойку дождевые потоки.

— Господствующая над местностью высота. Так дед горку нашу называл. — Нина, сдвинув шляпу на затылок, приложила руку козырьком к глазам. — Ну-ка, щелкни меня на ее фоне. Потом я тебя.

Они нащелкали фотоаппаратом несколько снимков. Катя предложила пройти берегом реки до церкви, но Нина отговорила ее: потом успеем еще, когда с холма спускаться будем, тогда и в храм заглянем.

— Тут троп наверх полно ведет. — Нина бодро взяла курс на еле заметную в траве тропинку, уводящую от реки в лес к подножию горы. — Мы в детстве постоянно лазили: тут орехов лесных полно было, малины на склонах. Удивляюсь, и как ты ничего не помнишь?

Подъем на Май-гору занял у них минут двадцать. Шли с остановками. Нине, хоть она и всячески храбрилась, приходилось трудно. На Катин взгляд, все было кругом хорошо и живописно, только уж слишком много водилось в этих благословенных местах жгучей крапивы и кусачих мошек, тучей плясавших на солнце над белыми зонтами дудника и фиолетовыми свечками иван-чая. И вот — они на вершине.

— Весь мир на ладони, ты счастлив и нем и только немного завидуешь тем, другим. Ой, что это? Что за дрянь еще такая?

Катя с трудом оторвалась от зрелища, открывавшегося с вершины Май-горы — в отличие от заросших склонов почти «лысой», открытой всем ветрам, утонувшей в пышной, напоенной дождями, нагретой жарким августовским солнцем траве. С горы было видно далеко-далеко: темные хвойные боры до самого горизонта, малахитовые лоскутки полей и лугов, лента речки, крыши домов далеко внизу, ниточка шоссе, уходящего куда-то…

Нина обо что-то споткнулась, ушибла и поцарапала ногу. В траве белел какой-то предмет. Катя нагнулась. Похожий на белесый камень, вымытый дождями, выступающий из земли… Это был не камень, а старый коровий череп, пустыми дырками глазниц уставившийся на них с Ниной. Катя потрогала темный коровий рог. Второй был обломан под самый корень и напоминал кусок щепки, воткнутый в кость.

— До крови оцарапал, гад. — Нина заковыляла к березовым бревнам, брошенным возле выжженного в траве кострища. — Откуда тут еще и дохлая корова?

Катя плавным жестом указала на кострище:

— И был заклан тучный телец, и жертва сия… Нина, а кто-то из ваших дачников скотинкой балуется, а?

— Раньше лесник местный держал корову, коз. Мы у него молоко покупали.

Катя, присев в траву, всмотрелась в череп.

— Стильная вещь. Некоторые сейчас такие вот костяшки сушат, потом лаком покрывают и держат дома в качестве природной скульптуры. Прочих останков не обнаружено, одна головенка тут бычья. Интересно, кто же, дружок, сюда тебя принес? — Она ласково погладила костяшку по лбу. — Нин, а давай возьмем с собой домой? Будешь, когда помиритесь, Борьку по ночам пугать.

— Найди мне подорожник. — Нина старательно «слюнила» багровую ссадину на щиколотке. — Столбняк тут еще подцепишь с этой мертвечиной!

Строя догадки, как коровий череп мог попасть на вершину горы, приятельницы разложили на березовых бревнах припасы. Но есть отчего-то не хотелось. Солнце припекало все сильнее, надо было спускаться. Спуск оказался труднее, чем подъем. Катины сандалии так и скользили по глине, путались в траве. Тропа местами пересекала густой малинник. Увы, т единой ягодки попробовать так и не довелось: кусты были кем-то помяты, а местами и варварски поломаны. «Все обобрали, обжоры, — нелестно поминала Катя местных дачников. — Буренку смолотили на шашлыки, малину, орехи — тоже не видно! И грибов, наверное, после таких хищников в лесу днем согнем…»

Здоровенная, как гренадер, крапивища ожгла Кате предплечье. Стараясь не делать лишних движений, почти не дышать, вообще как-нибудь уменьшиться в размерах, Катя начала «скатываться колобком» по тропе, заросшей этой кусачей дрянью. Спуск тут был очень крут. Внизу было здание церкви, дорога, ведущая к поселку. Прямо же у самого подножия холма валялся битый старый кирпич: остатки церковной ограды, примыкавшие с этой стороны к тропе.

Катя решила быстро спуститься и, пока Нина плетется следом, сделать несколько снимков. Гора нависала над ним» зеленым куполом. И уж если фотографироваться на ее фоне, лучшей экспозиции и не придумаешь.

Катя что есть духу припустила вниз. Вот и ограда — оставшийся фрагмент ржавой решетки, обвитой жидким вьюнком что-то пестренькое в траве и…

Катя, вскинувшая уже было фотоаппарат, вдруг замерла. Круто обернулась. Пестренькое в траве… Она увидела то, о; чего сердце ее сразу упало куда-то вниз, вниз…

Бледная, тощая, исцарапанная рука, судорожно впившаяся в каменный обломок церковной ограды. «Пестренькой» на фоне выжженной солнцем травы была ткань ситцевого сарафана.

Катя попятилась. Сзади раздался сдавленный Нинин крик. Перед ними ничком в траве лежала Валерия Сорокина. Над ней уже гудел целый рой мух.

НА ТЕЛЕ ЖЕНЩИНЫ НЕ ОБНАРУЖИЛОСЬ НИКАКИХ ВИДИМЫХ ТЕЛЕСНЫХ ПОВРЕЖДЕНИЙ. Колосов прибыл в Май-Гору первым, опередив и патологоанатома, и представителя прокуратуры. Первый находился в тот день на научном семинаре в Москве в Военно-медицинском госпитале. Возвращения его ждали лишь к вечеру. А дежурного следователя прокуратуры в дачный поселок пока вызывать медлили: именно начальнику отдела убийств и предстояло решить, нужен ли тут следователь. Пока еще точно не было известно, с чем они столкнулись на этот раз: с криминальным происшествием либо же со скоропостижной смертью.

То, что на месте ЭТОГО ПРОИСШЕСТВИЯ так внезапно объявилась Катя и что не кто иной, как именно она и ее приятельница на этот раз являются одними из главных свидетелей, обнаружившими первыми бездыханный труп, особого удивления у Колосова не вызвало. Некогда было разыгрывать изумление, да и ни к чему… В свои тридцать четыре с небольшим, успев повидать в жизни много такого, чего иным, к их счастью и душевному спокойствию, видеть не доводилось, Колосов научился относиться ко многим жизненным совпадениям и поразительным случайностям внешне совершенно невозмутимо. В принципе ничего особенного не было в том, что Катя решила провести свой отпуск на даче у закадычной подруги. Она сама быстро и сбивчиво поведала ему об этом, то и дело тревожно оглядываясь на оцепленное патрульными место происшествия, куда милиция до начала осмотра не допускала посторонних.

Весть о случившемся облетела Май-Гору в мгновение ока. И любопытных, несмотря на кажущуюся тишину и безлюдье поселка, собралось немало.

Труп женщины, опознанной соседями как Валерия Сорокина, местная дачница, начальник отдела убийств осматривал вместе с дежурными сотрудниками Старо-Павловского отдела: участковым и криминалистом; всего несколько суток назад они так же осматривали и труп самоубийцы в парке.

Не откладывая дела в долгий ящик, участковый занялся опросом населения. У умершей имелся родной брат, участковый знал его. Кто-то из дачников сразу же побежал за братом на участок.

Колосов же отложил на потом все разговоры с соседями Сорокиных, с братом погибшей, все объяснения с Катей. Сначала следовало прояснить картину: с чем же они столкнулись на этот раз. Что случилось с Валерией Сорокиной, умершей столь внезапно и в таком вроде бы неподходящем месте, как пустырь возле церковной ограды?

Краткая информация поступила быстро: погибшая проживала вместе с братом на собственной даче, доставшейся по наследству от родственников. Адрес: Лесная улица, дачный участок под номером двенадцать. «Это в аккурат на другом конце поселка отсюда, — сообщил участковый и тут же добавил, понизив голос: — С головой у нее не все в порядке было — факт. Про это многие тут у нас знали. Бог, как говорится, прибрал девчонку. Сами же видите, Никита Михайлович, — ни ран, ни повреждений. Крови тоже нет. Ну, значит, какие ваши указания будут? Звонить в прокуратуру и следователя вызывать? Или я сам протоколом как скоропостижную оформлю?»

Участковый для себя уже все решил. Раз нет видимых признаков насильственного посягательства — чего ж огород городить? Однако Колосов с выводами не спешил. Вместе с криминалистом они приступили к осмотру трупа.

Сорокина лежала ничком в полутора метрах от полуразвалившейся кирпичной стены с ржавой решеткой. Складываялось впечатление, что она словно бы споткнулась, упала, пыталась приподняться, цепляясь за кирпичи, а затем рухнула в траву. До окончательного решения по делу труп как-либо перемещать или переворачивать на спину было нельзя. Поэтому Колосову пришлось действовать очень осторожно, чуть ли не по-пластунски ползая вокруг. Лицо, шея, грудной отдел, спина, бедра, ноги, живот погибшей действительно повреждений не имели. На руках были незначительные ссадины. По всем признакам Сорокина умерла ночью — однако точное время ее гибели могла определить лишь экспертиза.

Все обстоятельства вроде бы указывали на скоропостижную смерть, но начальника отдела убийств поразило лицо женщины, когда, нагнувшись, он заглянул в него. Его искажала дикая гримаса боли и ужаса. Последние мгновения жизни этой несчастной явно были страшными. И потом…

«На самом теле повреждений не видно. Но на траве рядом на тропинке в двенадцати шагах от тела — мы измеряли, — там следы рвоты. Нина сразу же обратила на них мое внимание. Она врач, она мне сказала, что это может быть… Никита, ты сам поговори с ней обязательно», — это были Катины слова. Она выпалила эту фразу, едва лишь Колосов, выйдя из машины, успел с ней поздороваться.

Обильные следы рвотных извержений на месте обнаружения трупа и на тропе, ведущей от речки к церкви, действительно имелись. Какие-то подозрительные пятна пачкали и подол сарафана Сорокиной. Колосов начал метр за метром осматривать всю прилегающую местность. На тропе, что вилась по берегу реки, на влажной земле в одном месте ясно отпечатались следы. Колосов попросил криминалиста их сфотографировать: вдавленные отпечатки женских босоножек 36 — 37-го размера, имевших особую примету — косую трещину на левом каблуке.

Он вернулся к трупу. На Сорокиной и были босоножки — старые, некогда модные. Хорошей коричневой кожи, но сильно поношенные. Левый толстый каблук действительно треснул. И в этой трещине что-то застряло. Колосов колупнул это «что-то». Щепка, измазанная землей. Свежий скол. Такими щепками-лучинками обычно раскочегаривают шашлычницы. Он огляделся кругом — трава, битый кирпич, прочий мусор, влажная земля. И никаких щепок.

— Что об этих следах скажешь? — спросил он криминалиста.

— Ну что? Ее собственные, по всей видимости. Иных тут больше не зафиксировано. Она бежала…

— Бежала, говоришь? — Колосов потрогал след: да, похоже, так и есть. Очень глубокий, вдавленный, контур его нечеткий. Женщина пробежала по тропе вдоль реки, свернула к церкви, и тут с ней что-то случилось, что заставило ее буквально вывернуться наизнанку, а затем испустить дух.

— Никита, — кто-то робко тронул его за плечо.

Катя. Бог ты мой, снова она! А с ней рядом ее дачная приятельница — какой-то черноволосый, черноглазый гаврош в положении. Колосов раздраженно хмыкнул: только беременных женщин тут еще не хватало!

— Ступайте домой. — Он неловко, стараясь соблюсти вежливый ритуал знакомства, кивнул Катиной приятельнице, которая вроде и хотела ему что-то сказать и не решалась. — Я тут все закончу и подойду. Поговорим. У вас дача какой номер?

Спрашивать Никиту о причинах, заставивших его срочно бросить вдруг все дела и лично выехать на это происшествие в Май-Гору, Катя не решилась. Колосов махнул рукой: потому мол, после. И в следующую минуту ухе беседовал с участковым.

— Вызывайте следователя прокуратуры, — донеслось до; Кати. — Кто дежурит у них сегодня по району? Кто? Семенова? Женщина? Не пойдет. Попросите, чтобы выехал Караулов. Да, да, этот молодой. Ничего, молодым везде у нас дорога. Шучу. Передайте мою личную ему просьбу, пусть меняется суточными с дамой и выезжает. Он мне тут нужен.

Участковый, получив такой категорический приказ, лишь плечами пожал: это же надо, какую бодягу начальство из главка здесь затевает! Делать, что ли, этому управленческому нечего? Ну, померла местная дурочка, царствие ей небесное, — пиши протокол, вызывай труповозку, вези в морг, хорони. Чего канитель-то какую-то непонятную заводить? Отрядив на поиски Сорокина уже не соседей-доброхотов, а патрульного милиционера, участковый с явным неодобрением следил за действиями «начальства из главка».

Через час с небольшим на место прибыл прокурорский следователь Караулов. На взгляд участкового, сущий несмышленый мальчишка. Однако «начальство из главка» встретило его вполне дружелюбно. Осмотр места они продолжали уже втроем, о чем-то тихо совещаясь. Затем Колосов по рации связался с дежурной частью Старо-Павловского отдела, срочно требовал патологоанатома. Того, как было уже сказано выше, не нашли— он уехал на семинар в Москву. Тогда было решено везти тело Сорокиной в морг. Участковый слышал обрывки телефонного разговора, который вел по мобильному начальник отдела убийств с начальником местного ОВД: «Экспертиза, я думаю, выявит… Желательно провести незамедлительно… Будем ждать результата. Да, весьма и весьма необычный случай… Есть признаки, указывающие на…»

Раздался визг тормозов резко остановившейся машины — вишневых «Жигулей»-«девятки». Участковый махнул патрульному, дежурившему на шоссе: гони всех к черту, только любопытных автомобилистов тут не хватало! Но в следующую минуту он узнал в стремительно выскочившем из машины парне брата Сорокиной, Константина.

— Лейтенант, что случилось? — крикнул тот. — Мне соседи передали, что-то с Лерой? Что? Где она? Ей плохо? Да что с ней?!

Что до начальника отдела убийств, то он вообще бы предпочел не встречаться с братом погибшей до того, как ознакомится с результатами медицинского заключения с ответом на тот вопрос, который был для него сейчас самым важным: по какой причине умерла Валерия Сорокина? У Колосова после осмотра места имелись, как ему казалось, веские причины не торопиться с допросами. Однако избежать объяснения с потерпевшим, а именно в такой роли теперь и выступал брат погибшей, ему все же в тот день не удалось.

Колосов обосновался в местном опорном пункте. Это была ветхая сторожка, прилепившаяся боком к дачной продуктовой лавке.

В комнатушке имелись два письменных стола, стоявшие почти впритык, три клеенчатых стула, ободранный сейф да зарешеченное оконце. Имелся, к счастью, здесь и телефон: будка у входа, на удивление вполне исправная. Колосов дозванивался в экспертно-криминалистическое управление на Варшавском шоссе — следователь Караулов просил «пробить побыстрее» исполнение его постановления о судебно-химической экспертизе, которую надо было, как они считали, провести немедленно после вскрытия тела Сорокиной. Для такой спешки имелись причины.

И тут в опорный пункт не вошел, а буквально ворвался Константин Сорокин.

— Что произошло? Что с моей сестрой? Почему мне никто ничего не хочет объяснить? — крикнул он гневно прямо с порога. — Все, кого ни спрошу, отсылают к вам! По какому праву вы всем тут распоряжаетесь? Кто вы, собственно, такой?

Следом за Сорокиным в комнату заглянул крепкого сложения мужчина лет тридцати с небольшим, в синей толстовке и джинсах.

— Костя, успокойся. Извините его. — Он попытался утихомирить Сорокина, который, казалось, в ярости вот-вот грохнет кулаком по столу.

— Меня даже не подпустили к телу сестры!

— Шел осмотр места происшествия. Порядок есть порядок, поймите нас правильно. — Колосов, поднявшись, говорил тихо и вежливо. В голосе его слышалось вроде бы искреннее сочувствие. — Я Колосов Никита Михайлович, сотрудник Управления внутренних дел, майор милиции. (Он намеренно пока не называл своей должности.) В мое дежурство произошло несчастье с вашей сестрой, так что… Словом, я готов ответить на все ваши вопросы. Но и мне тоже разрешите задать… Да что же вы стоите? Садитесь, пожалуйста.

Речь его подействовала на Сорокина. Он сел на ближайший ветхий стул. Его спутник (Колосов, пока говорил, чувствовал на себе его одобрительный взгляд: так и надо держать себя с этим психом, сейчас, сейчас он утихомирится!) смущенно улыбнулся и повернулся к двери.

— Ну вот, все нормально. По-тихому-то оно лучше, чем криком. Ты, Костя, только не ори, ради бога, а то тебя прямо на улице слышно. А майор вон при исполнении. Ну, я вам не нужен? Тогда я пошел, у меня вон машина открыта… Да, извините, не представился. Александр Кузнецов я.

— Это друг мой, — буркнул Сорокин. — Сашка, передай нашим: я здесь долго не задержусь. С похоронами ведь надо что-то решать… Черт! По субботам похоронные агенты выходные, не знаешь?

Колосов поймал взгляд Кузнецова. Они поняли друг друга, и это Колосову понравилось.

— Договоримся, не волнуйся. Все сделаем. — Кузнецов мягко потрепал приятеля по плечу. — И держи себя в руках. Я могу идти, Никита Михайлович?

Колосов кивнул. «Тебя, собственно, сюда никто и не приглашал», — подумал он. Однако невольно вздохнул: общаться с этим парнем все же куда как легче, чем с таким горлопаном и неврастеником, как этот брат потерпевшей.

— Что с Лерой? — спросил Сорокин, когда за его приятелем захлопнулась дверь.

— Ваша сестра мертва.

— Но… что случилось? Почему? Кто ее нашел там? Почему, она вообще там оказалась? Мне сказали — у церкви… Это же черт знает где от нашего дома… Ночью… Что врач сказал?

— Ваша сестра, насколько я понял, была серьезно больна? — вопросом ответила Колосов на его град вопросов.

— Это не та болезнь, от которой умирают. По сто лет живут с таким диагнозом! — Сорокин снова начинал злиться. И это было странно. Конечно, такая раздражительность могла оказаться весьма причудливой реакцией на трагическое известие, однако…

— Она ведь и в больнице лечилась, наверное? Какой диагноз ей поставили?

— Да не прикидывайтесь вы! Наивным-то только не прикидывайтесь и меня за дурака круглого тут не держите! — снова взорвался Сорокин. — Что я, не знаю, что ли, что вам наплели про нее уже? Все в поселке это знали. Полоумной Лерку и в глаза, и за глаза называли!

— Я не живу в вашем поселке. И слухи не собираю, — отрезал Колосов и тут же добавил, мягче: — Да, участковый мне сообщил, что ваша сестра — психически больная вроде бы. Мы столкнулись со случаем скоропостижной смерти. Одно бы дело, старик какой древний умер, старуха на печке, а то женщина молодая, в расцвете лет, так сказать. Что же удивительного в том, что я и осматривавший тело вашей сестры эксперт хотели бы узнать точный диагноз недуга, которым она страдала?

— Libido insatiata.

— Что это такое?

— В словарь загляните медицинских терминов. — Лицо Сорокина перекосила гримаса.

Колосов помолчал секунду. Так, ладно. Тут пути для нас пока закрыты. Пойдем иной дорожкой. Но он не мог отделаться от настойчивой мысли — беседа с Сорокиным преждевременна. Сначала надо ознакомиться с выводами эксперта, чтобы их с Карауловым подозрения, возникшие при осмотре, либо рассеялись, либо подтвердились.

— Как ваша сестра в последнее время себя чувствовала — хуже, лучше? — спросил он спокойно.

— Утром вроде ничего, сносно, а вечером… — Сорокин махнул рукой. — Меня соседи в гости пригласили, точнее, нас, я ее старался одну дома не оставлять. Вон к тетке Саши Кузнецова пошли. Ну, друзья там из Москвы приехали, посидели, как водится, чайку попили. А с Леркой вдруг — бабах — припадок! Я чуть со стыда там не сгорел!

Последняя фраза резанули слух Колосова. Впоследствии, после беседы с Катей, он узнал, что «брат Леры» излагал ему ход событий того вечера не точно. Однако пока пришлось удовольствоваться этим.

— Вы вызвали врача? — спросил он.

— Нет. Ей полегчало. А потом… Да пока «Скорая» доберется к нам, три раза сдохнуть успеешь! Да и «Скорая»-то ей не была нужна, это же ее обычное состояние, а не инсульт, ней сердечный приступ.

Колосов не стал спрашивать: «А какой же это был приступ?» Спросил другое:

— И что же случилось потом, когда вашей сестре стало лучше?

— Да нечего. Мы с Александрой и Юлией Павловной отвели ее домой. Это соседки наши, — пояснил Сорокин торопливо. — У них мы и были. Александра Модестовна Чебукиани, муж ее покойный был художник известный, может, слышали?

— А второй вашей знакомой как фамилия?

— Хованская. Она у Александры Модестовны гостит с племянником…

— С этим вашим приятелем Кузнецовым?

— Нет, Сашка родственник Чебукиани, а у Юлии мальчишка. Впрочем, спросите у нее сами, если вам надо!

— Вы отвели сестру домой и …?

— И ничего. Соседи домой ушли. Я посидел немного на террасе, дождался, когда Лерка заснет. Я ее чуть не силой спать уложил, когда она в таком состоянии — у нее сильнейшая бессонница. Потом и сам спать пошел.

— Вы какое-нибудь лекарство сестре давали? Успокоительное, снотворное? Вообще она принимала какие-нибудь лекарства?

— Тиоридазин. Не регулярно. Когда я заставлял с барабанным боем.

— Вчера она его принимала?

— Нет. Она упрямая как ослица. Как упрется, то…

— Когда вы обнаружили, что сестры нет дома?

— Я до десяти проспал. Меня Юлия Павловна разбудила; Ей соседи сообщили, что с Лерой несчастье. Она сразу ко мне, а я…

— Вы так крепко спали, что не услышали, как она ушла из; дома?

— Да. Я крепко сплю.

— А сестра ваша и прежде уходила?

— Я за ней старался смотреть, следить. Меня врач ее насчет этого особо предупреждал. Порой она, правда, из-под контроля выходила. Ну и тогда случалось.

— Что?

— В Москве несколько раз из дома пропадала. И в детстве были такие случаи. Один раз даже с милицией ее искал. Ваш коллега, вертухай один, мне, кстати, заявил, — Сорокин усмехнулся недобро: — «Что же вы от нас хотите, она же у вас форменная шизофреничка».

— И давно вы таким вот трогательным образом заботитесь о сестре? — Колосов задал вопрос так, что это его змеиное «заботитесь» прозвучало как можно двусмысленнее.

— Как мама умерла. Точнее, как мы одни остались.

— Лера лежала в клинике?

— Каждый год почти. Иногда месяц, иногда два. Когда ремиссия наступала, ее выписывали. Кого сейчас в психушке-то дольше держат? Подлечат кое-как и — пинок под зад.

— Вы очень любили сестру? — спросил Колосов. Душеспасительную беседу с этим парнем пора было кончать. «Ничего, братец, когда будет результат судебно-медицинской экспертизы, наше с тобой общение возобновится. Дай срок», — думал он почти враждебно.

— А почему вы спрашиваете таким тоном? Вы что, вините меня в ее смерти? Что я недоглядел, не оказал вовремя помощи? Да я и так все эти годы как… как сторож за ней… как каторжник на цепи… Кто-нибудь вообще подумал, что я пережил с ней, с такой вот?!

— Извините, Константин, извините бога ради. Я не хотел вас обидеть. Никто вас ни в чем не винит, что вы… Все мы понимаем, как вам пришлось нелегко… — Колосов был снова само сочувствие. — Как только будет произведено вскрытие и мы ознакомимся с его результатом, вы сможете забрать тело из морга. И… примите, пожалуйста; мои самые искренние соболезнования.

Сорокин встал. Колосову показалось, что он сильно побледнел.

— Вскрытие? Зачем?

— Уж такой порядок. — Колосов развел руками. — Закон есть закон. Как смогу в случае Необходимости с вами связаться?

— Я живу здесь, на даче. Московский телефон запишите, но вы вряд ли по нему меня застанете.

— Тогда рабочий?

— Я временно не работаю, — сухо отрезал Сорокин. Колосов видел в окно, как он, покинув сторожку, сел в вишневую «девятку», подрулившую к самым окнам. За рулем ее сидел Кузнецов. А на заднем сиденье еще один пассажир. Но из окна было невозможно рассмотреть его. Когда за «дальнейшими инструкциями» в опорный пункт заглянул участке вый, Колосов спросил его: знает ли он сидящего в машине. Участковый ответил, что видел обоих. «Но тот, что вас интересует, — явно не местный, не дачник, но в гости часто к кому-то наезжает, вроде бы на дачу художника Чебукиани, вдова его там сейчас обретается с подругой. Лицо-то мужик вроде знакомое, а вот где видел, не припомню. У вдовы-то той вообще разного народа много бывает. И когда муж жив был, и сейчас… А кто это — не знаю, врать не буду. Мимо машин шел — видел, он вроде там пьяный у них. Этот, что за рулем» то, вокруг него, как голубь сизый, вьется».

К трем часам дня Колосов вернулся в Старо-Павловсюй отдел. Известие об обнаружении трупа женщины в поселю Май-Гора было воспринято там без какого-либо ажиотажа Начальник ОВД вообще делал вид, что не понимает, чем занимается представитель главка на месте «самой обычной скоропостижной смерти». Для чего столь активно «гонит волну», вытаскивая в район и следователя прокуратуры, и «булгача» (именно это причудливое выражение было раздраженно употреблено) — патологоанатома, у которого и так «материала для исследованию» — то есть трупов — выше крыши.

Колосову пришлось преодолеть и непонимание, и безразличие, и — что греха таить — ослиное упрямство. Но вот мало-помалу к делу стали подключаться и в Старо-Павловском ОВД. Ритм работы набирал обороты. Патологоанатом, наконец-то вернувшийся в город со столичного семинара, по настоятельной просьбе следователя прокуратуры вечером этого же дня приступил к вскрытию тела Сорокиной; Часть исследуемых материалов тут же была отправлена Колосовым вместе с нарочным в ЭКУ на судебно-химическое исследование.

В итоге в главк Колосов приехал из Старо-Павловска только в девятом часу вечера. А потом у себя в кабинете почти до начала одиннадцатого еще ждал известий о предварительных результатах экспертизы.

В ЭКУ на Варшавском шоссе работала целая группа дежурных экспертов-химиков. И они должны были либо подтвердить, либо опровергнуть то, что…

Телефонный звонок прогнал сонную ночную тишину кабинета, освещенного лишь настольной лампой. Звонила эксперт-криминалист:

— Этилмеркурхлорид, Никита Михайлович. В образцах, представленных нам на исследование (а как знал Колосов, это были части внутренних органов потерпевшей), нами обнаружены следы именно этого вещества. Это препарат, производимый на основе сулемы. Сильнейший промышленный яд. Вы меня слушаете? Сейчас уже можно сказать совершенно точно: причина смерти Валерии Сорокиной — отравление сулемой. Все признаки указывают именно на это.

Глава 8

ЯД

— Отдохнули… — У Нины, сидевшей на скамейке в тени липы, был вид пассажира поезда, опаздывающего на несколько суток. — Со мной всегда так. Вечно я в истории попадаю.

— Это я попадаю в истории. У меня профессия такая бедовая. — Катя сосредоточенно наблюдала за тем, как «мохнатый шмель — на душистый хмель». Роль хмеля из песни, правда, играл дурно пахнущий чахлый вьюнок, душивший молодые побеги пионового куста, росшего у крыльца.

— Бедная Лерка… Как мы все вчера на нее дружно окрысились. А ведь у больных так бывает — ужасная тоска вот здесь. — Нина прижала ладонь к груди. — Давит, давит, как камень. И полное одиночество, полная безысходность. Мир, в котором они живут, Катя, так ужасен! Населен чудовищами из кошмаров. Они слышат их голоса, они видят то, что их смертельно пугает. Им так хочется рассказать кому-то о своих страхах. Они ищут защиты. Наверное, Лёра что-то уже предчувствовала. Прибежала ведь к нам так, словно за ней кто-то по пятам гнался. А мы ее… Это я, наверное, виновата. Надо было обязательно настоять, чтобы ей вызвали врача.

— Слушай, а по-твоему, отчего же она все-таки умерла? — Катя спросила это так, что Нина смерила ее внимательным взглядом.

— Тот парень из милиции, он что, твой знакомый? — спросила она.

— Никита Колосов. Мы работаем в одном управлении, нам в разных отделах. Он — начальник отдела по раскрытию умышленных убийств.

Нина, по-мальчишески присвистнув, откинулась на спинку скамейки. Катя видела: подруге ее объяснять ничего больше не нужно. Нина поняла, что Катя имеет ввиду.

— Мы с тобой первые обнаружили тело, хоть нас потом оттуда и вытурили взашей, но все же мы его первые и осмотрели. Ты мне, правда, трогать что-либо там запрещала, и это правильно… Судя по тому, в каком виде мы ее нашли, смерть наступила около пяти-шести часов до этого. — Нина нахмурилась. — Значит, умерла она где-то между половиной третьего и половиной четвертого утра. А если учесть, что первые признаки при некоторых острых токсикозах проявляются…

Катя насторожилась. Нина наконец-то облекла в слова то, на что лишь пыталась намекнуть на месте происшествия, обращая внимание Кати и на вид тела Сорокиной, и на следы рвоты на ее одежде и на земле.

— Твоим коллегам предстоит решить, с чем они столкнулись: с пищевым ли токсикозом или это что-то иное. — Нина снова искоса глянула на приятельницу. — В случае, если подтвердятся подозрения на токсикоз, они проведут гистологическое исследование. И если это так называемое резорбтивное вещество, то есть то, которое вызывает отравление организма после непосредственного всасывания, то… — Нина на секунду запнулась, — то, рассчитав период всасывания организмом этого вещества, они установят и примерное время отравления с точностью до нескольких минут, когда недоброкачественный продукт попал к ней в желудок.

— Недоброкачественный продукт? — Катя снова насторожилась. — А что же это может быть, по-твоему?

— Иногда тяжелые пищевые отравления дает рыба. Могли быть это и грибы, и какие-то растения, консервы, лекарства, наконец. Лера ведь была на этот счет человеком ненадежным. Не хочу сказать, что такие больные все что ни попадя тащат себе в рот, как дети, но… Вот мы с тобой не будем рвать в лесу поганки и пробовать их на вкус. А такие, как Лера, с ущербной психикой, вполне на это способны. За ними нужен постоянный присмотр, иначе…

— Нин, а вот этот самый период всасывания… Он сколько может длиться?

— По-разному для разных веществ токсического действия.

— Ядов, что ли?

— Ну да, ядов. Смотря что это за вещество, какое именно количество его попало в организм. Признаки отравления могут появиться и через несколько минут, и через несколько часов. Возможно, Лера, придя к Александре Модестовне, уже чувствовала себя плохо. Общее ухудшение состояния и спровоцировало припадок. Потом могло наступить временное улучшение. А под утро снова начался повторный приступ. Хотя тут я могу ошибаться, я не специалист в этой области и точно не знаю, возможна ли при отравлениях такая картина с временной ремиссией.

— А как же Сорокина оказалась так далеко от дома? Среди ночи бежать через весь поселок к церкви… Нин, а тебе не кажется, что она бежала именно к церкви, только не успела туда добраться?

— Пытаешься обнаружить логику в ее поступках?

— Нет, я все понимаю… Но даже у психически больной должна быть какая-то причина, чтобы выскочить из постели и бежать в храм.

— Мы нашли ее возле ограды, она не входила на церковный двор. С таким же успехом она могла бежать мимо церкви к Май-горе.

— Но зачем?

— Двигательное возбуждение, сопровождаемое бредом и спровоцированное токсикозом. И вообще, мало ли что могло ей привидеться?

Катя кивнула: так-то оно, конечно, так.

— Ей и за столом ведь тоже что-то почудилось, — продолжала Нина. — Когда началась истерика, то первый признак припадка был — типичнейшая зрительная-галлюцинация, сопровождаемая двигательно-речевым возбуждением. Понимаешь, она вроде бы к Смирнову обращалась, и тем не менее было заметно, что имела она в виду вроде бы и не его, а кого-то другого.

— Да, она все твердила: он… — Катя силилась вспомнить весь «инцидент». — Указывала пальцем на Смирнова, но взгляд у нее при этом был какой-то странный. Словно то, что испугало ее, пряталось в углу террасы или за буфетом.

— Типичнейшая галлюцинация.

— Кого же она имела в виду, если не Смирнова? Может, брата? — Катя вспомнила, как Сорокин наотмашь ударил сестру. Теперь, когда Лера была мертва, Катя испытывала мучительный стыд от того, что стала свидетелем той возмутительной сцены и не вмешалась. Ведь, возможно, Сорокина уж одной ногой стояла в могиле, а они… — Она ведь явно провоз пировала брата. Все кричала: ударь меня, что он, кстати, он сделал. Он и прежде с ней, видно, не церемонился.

— Зря ты так. Начнем с того, что в подобной ситуации и святой бы не сдержался. — Нина покачала головой. — А потом, ты Костю совсем не знаешь. Даже и вспоминать-то не желаешь, а это явный признак, что он тебе чем-то сразу не понравился. А Костя… Сколько я его помню, он всегда был добрым парнем. Только у него вспыльчивый, взрывной характер! Но причины, чтобы вот так взрываться, у него имелись.

— Какие же это причины? Нин, вообще, а расскажи мня про Сорокиных. Что это за семья была? Ведь ты их давно знаешь.

— Ну, что за семья… Хорошая, московская. Про их отца» правда, ничего не знаю; когда они сюда приехали, он уже ними не жил. Дачу эту, как и нашу, строил еще дед Сорокиных. Я и его не помню, умер он, когда я еще под стол пешком ходила. Был, судя по Костиным рассказам, военным, и весьма высокопоставленным, воевал. Мама Кости преподавала на филфаке МГУ. Где-то в начале семидесятых вышла вторично замуж. Отчима я хорошо помню. Дипломат, весь из себя такой… Они, между прочим, первые годы жили за границей — отчим в посольстве в Тегеране работал. Лерка с Костей там при посольстве в школу ходили. Но каждое лето вместе с матерью приезжали домой, в Союз, и жили все каникулы на даче. В перемене климата нуждались, там же жарища адская. Когда Костька учился в седьмом классе, мама их умерла. Вроде рак. Но как и что — он мне никогда не говорил. Они остались с отчимом, он же их усыновил. После школы Костька поступил в МГИМО — сама понимаешь, кто ему помог. Но ты вообще не думай, что он все по блату, он чертовски умный, одаренный парень. А к языкам у него вообще талант. Английский, арабский, иврит — это только его базовые языки, с которыми он работал. А хобби у него знаешь какое еще с института? Древние восточные языки: сирийский, арамейский, коптский. Он такие книги читает! Нам и во сне не снились. Его конек — раннехристианские тексты, апокрифы.

— У него? — Катя ушам своим не верила. Вот тебе, дорогуша, ярчайший пример того, что твое первое впечатление о человеке, да и второе, обманчиво.

— Когда же это он успел столько языков выучить? — спросила она. — Он же ненамного нас старше. И сестра еще инвалид была на нем. Нин, а между прочим, в прошлый раз ты мне ничего такого про этого полиглота не рассказывала.

Нина молча созерцала заросшую сорняками лужайку.

— У вас что-то было с ним? — тихонько спросила Катя.

— Не то чтобы было… Так, дачная история с продолжением. Я в него целый год была влюблена. Ну, дети совсем — мне семнадцать, ему двадцать с хвостом. Я тогда у Спесивцева в театре раз пять за сезон «Ромео и Джульетту» смотрела все грезила о… Знаешь, там Ромео-студентик в залатанных джинсах по сцене прыгал с шарфиком спартаковским на шее. Помнишь, наверное, и ты тот шарфик?

Катя кивнула, улыбнулась: а как же.

— А он что же, Сорокин? — спросила она.

— Он учился на втором курсе. Примерный был ученик. Все время на занятиях, на лекциях, дополнительных факультативах. А потом, знаешь как это у мальчишек? В первый раз сладко, а потом… Он был красивый мальчик. Он и сейчас недурен. Не находишь?

— Нет, Нина.

— Я и заметила, что Костька тебе сразу не понравился.

— А что, ты говорила, у них с отчимом произошло? Он же фактически отцом их был, вырастил их.

— Не знаю. Где-то на последнем курсе, перед самым дипломом, — сама я этого не видела, отец мне рассказывал. Костька приехал сюда, на дачу, на грузовом такси и выбросил из дома все вещи отчима. Прямо как в черной комедии — все, что годами было приобретено, все погрузил на такси и увез. Дача эта ведь им с Лерой принадлежит пополам, там какое-то завещание есть, от деда их еще осталось. Отчим прав никаких на дом не имел, думаю, и не претендовал на эту развалюху.

— Что же это, он выгнал приемного отца? За что?

— Я не знаю, Катя. В то время мы с Костькой уже близко не общались. Все прошло, понимаешь? Виделись всего раза два за лето. Но больше с тех самых пор его отчим на дачу не приезжал. Никогда.

— Мажет быть, он вторично хотел жениться? А ребята против были?

— Возможно. Но Костя даже имени его с тех пор не упоминает. А ведь сначала они хорошо жили, дружно. Костька другого отца и не знал никогда. Отчим был очень представительный мужчина. Такой всегда сдержанный, обходительный, голоса никогда не повышал. Ну, дипломат! Они знаешь как вышколены. Сейчас, наверное, на пенсии, пожилой уже.

— А что же было все эти годы с Лерой?

— С ней? Я же тебе говорила: Костька ее не бросал. Поэтому после распределения у него и поездки на стажировку в за— гранку накрылись, и вообще. Но он терпел. И это был тяжкий крест, Катя.

— Ну, положим, теперь он свободен. У Сорокина после смерти сестры начнется новая жизнь.

— Не иронизируй, пожалуйста.

— Я не иронизирую. Просто все это как-то странно.

— Что странно? 1 Катя молчала. Нина, помедлив, спросила:

— Этот твой коллега Колосов, начальник отдела убийств… почему именно он сегодня приехал осматривать тело Леры?

— Это и я бы хотела узнать.

— Он нам пообещал, что зайдет, отчего же не зашел? Ведь мы с тобой вроде как свидетели?

— И это тоже я бы хотела знать, Нина. Одно могу тебе сказать: Никита такой уж человек. Словом, для того чтобы он выехал на подобный труп лично, должны быть веские причины.

— Не понимаю.

— У него, вероятно, возникли сомнения в том, что это скоропостижная смерть. Причем почти сразу же.

— Но в таком случае он в первую очередь должен был поговорить с нами. Ведь мы видели Леру живой и… Он должен были зайти!

— Он придет, Нина. Сейчас он просто занят. Там что-то не так, понимаешь? Со смертью Сорокиной что-то не так.

— В тебе сейчас говорит профессиональная жилка. И в отпуске криминального обозревателя не отпускают мысли о сенсации.

— Я плохой репортер, Нина. — Катя вздохнула. — С некоторых пор мне это ясно как день. Меня перестали интересовать факты. Меня интересуют причины, по которым то или иное событие могло случиться. А как только начинаешь копаться в них, увязаешь так, что теряешь главное качество репортера — оперативность.

Нина обняла подругу за плечи:

— Ладно тебе прибедняться. Я ж говорю — отдохнули мы с тобой в тишине на лоне природы… Влипли, короче. Но… когда этот твой детектив из угрозыска явится, как думаешь?

— Насколько я его изучила, завтра к вечеру. Как только с обстоятельством смерти Сорокиной что-то прояснится.

— Тогда пойду мариновать на завтра мясо в уксусе с луком. Надо же чем-то будет его угостить. Он женат, нет? Впрочем, можешь не отвечать… А он ничего, симпатичный. Только немного угрюмый.

Катя посмотрела вслед подруге, которая неторопливой, тяжелой поступью шла к дому. С Ниной всегда было легко. Она все понимала с полуслова, была настоящим другом. На нее в случае чего можно смело положиться.

* * *

Все утро следующего дня Колосов провел в экспертном управлении на Варшавском шоссе, детально знакомясь с заключением химической экспертизы. И в это же самое время сотрудники отдела по раскрытию убийств по заданию своего начальника занимались детальным сбором информации на семью Сорокиных. Колосов ждал подробных рапортов своих коллег со всеми данными на покойную, ее брата и всех их дальних и близких родственников. Он чувствовал: для повторного и уже гораздо более предметного разговора с «безутешным братцем» ему потребуется вся их семейная родословная.

В глубине души он уже готовился к тому, что дело это окажется весьма тягомотным и трудоемким, требующим максимума терпения и профессионального прилежания. Ведь, как известно из практики, ни одно умышленное убийство не раскрывается, а главное, не доказывается с таким скрипом, как отравление.

Учитывая же ко всему еще и психическое состояние Сорокиной, даже сама квалификация происшедшего пока еще была под вопросом. Версий, помимо умышленного убийства, его дотошные коллеги накидали на оперативке недостаточно. Потерпевшая была психически больной. А от таких людей можно ожидать чего угодно даже в избрании способа ухода из жизни.

Колосов сидел в химической лаборатории ЭКУ с экспертом-криминалистом Свиридовой — и только-только закончил читать заключение.

— Анна Станиславовна, этот самый этилмеркурхлорид который вами обнаружен в теле Сорокиной, что это за дрянь? — спросил он.

—Другое его название «гранозан».

— Пестицид, что ли?

— Не совсем. Ядохимикат, скажем так. Применяется в сельском хозяйстве для борьбы с вредителями и протрави семян. Представляет собой высокотоксичное соединение Чаще всего это раствор. По действию своему характеризуете как резорбтивный деструктивный яд.

— Деструктивный? А что это значит?

— Разрушает органическую структуру на уровне клетке Внешние признаки отравления проявляются постепенно Обычно после попадания яда в организм проходит некоторая время, прежде чем состояние резко ухудшается. Это яд замедленного действия, так сказать, если вообще к этому препарат; уместно приклеить такой расхожий ярлык, как «яд». Период всасывания вещества организмом колеблется в пределах семи-восьми часов. Смерть Сорокиной наступила около четырех часов утра. Значит, дозу она могла получить…

— Часов этак около восьми вечера, в начале девятого, да?

— Время ужина как раз. — Колосов хмыкнул. — А на вкус на цвет эта дрянь как?

— Безвкусной ее назвать нельзя. Но потерпевшая могла получить ядохимикат растворенным в жидкости. Крепки чай, кофе, сок — все способствовало бы тому, чтобы заглушить специфический привкус. И потом, из материалов, предоставленных вам, ясно, что она страдала душевным заболеванием. У таких людей может наблюдаться смешение вкусовых ощущений. Наконец, она могла получить яд под видом лекарства — опять же в растворе.

— Гранозан не имеет ограничений при продаже? Его можно свободно приобрести?

— Как и всякий препарат сельскохозяйственного назначения. Карбофос, теофос… Сейчас, Никита Михайлович, извините, черта лысого можно купить, не только бутылку какого-то там ядохимиката. Бутылочку ищите. Она непременно где-то быть должна.

— Значит, будем искать. А скажите, сама Сорокина как-нибудь по ошибке могла его принять за…

— За газированную воду и выпить? — Свиридова устало улыбнулась. Бессонная ночь в этой лаборатории давала себя знать, хотя среди коллег и слыла она великим трудоголиком и «дамой со стальными нервами». — Что ж, и это версия раз вам так не хочется, Никита Михайлович, чтобы это было убийство… — Она сделала жест: понимаю, мол, все понимаю. — В моей практике случались такие вот «ошибочки»: то старушка вместо соли сослепу «посолила» суп селитрой и на тот свет отправила своего старика и невестку. То пьяница вместо водки обычной угостил собутыльников водочкой «царской» — то есть соляной кислотой. Словом, чего только сейчас не бывает… От людей, страдающих психическими расстройствами, на замок надо запирать дома не только бытовую химию, но и даже ножницы маникюрные и шнурки.

Колосов попросил отксерить для него копию заключения экспертизы. Как только он вернулся с Варшавки в главк, то на телефоне его уже «висел» старший поисковой группы с докладом о том, что удалось накопать на семью Сорокиных. Первичная информация была скупой: адрес, год рождения брата и сестры, место учебы Сорокина — от школы до института, место его работы…

— Подожди, повтори, где он работал? — Колосов придвинул к себе блокнот, куда записывал ту информацию, которая его интересовала прежде всего.

— Банк «Российский Трудовой Альянс». Отдел внешнеэкономических связей. Должность — менеджер-консультант. Теплое местечко было, а? — Старший поисковой группы Сергей Жуков двусмысленно хмыкнул в трубку. — И зарплата была как у министра, наверное. Но рай сей лопнул. Сразу же после 17 августа банк приказал долго жить. Полное банкротство. Полгода они еще как-то там трепыхались, а сейчас дела совсем плохи. С апреля почти все сотрудники — в неоплачиваемом отпуске. И Сорокин в их числе. А председатель сего обанкротившегося финансового предприятия, некто господин Корнилов, сейчас за границей. А в Москве на него дело заведено уголовное — я в прокуратуре справлялся — нарушение финансового законодательства, злоупотребление служебным положением и т. д. Они вроде бы друзья детства с Сорокиным. Корнилов его и взял к себе в девяносто четвертом году, когда банк только организовывался, пригрел под крылом, так сказать. Ну а сейчас — финита. Каждый сам за себя. А насчет их близких родственников, как ты просил, так узнал вот что…

Колосов слушал коллегу. Снова придвинул к себе свой блокнот.

— Понял. Спасибо, — сказал он, дослушав до конца «отчет о проделанной работе». — Сделаем так. Бери машину, езжай срочно к этому гражданину Белоконю Виктору Сергеевичу отчиму его. Выписывай повестку ему на завтра в прокуратуру Старо-Павловска к следователю Караулову. А сегодня вез его ко мне на Никитский и…

— Не получится, Никит. Я справки уже навел и об отчиме их. Они с Сорокиным последние несколько лет врозь живу: Разменяли квартиру, что еще от матери осталась. Да и сам Белоконь не дома сейчас.

— Так езжай к нему на работу на Смоленскую. Я сейчас Управлением охраны правительственных зданий свяжусь, попрошу, чтобы они пропуск вам заказали. Или сотрудники министерства вас там встретят.

— Он в больнице, в госпитале ведомственном, уже несколько месяцев. Лечится после автокатастрофы. Сослуживцы по телефону сказали — как жив остался — чудо. Машину-то на свалку свезли. Так мне ехать в госпиталь, Никита Михалыч?

— Не надо, я сам болящего навещу. — Колосов кашлянул. — А вообще-то многовато на одну семью инвалидов, тебе не кажется, а?

* * *

Ведомственный госпиталь располагался в Крылатском. И окна высотного корпуса, носившего весьма туманное название «Третья хирургия», открывался великолепный вид на канал и спортивные сооружения.

Виктора Сергеевича Белоконя Колосов нашел в персональной, просторной и светлой палате с цветным телевизор ром, в отделении реабилитации аж на двенадцатом этаже Отчим Сорокина был высокий, смуглый, статный мужчина лет шестидесяти. У него было худое, умное и желчное лицо.

Взгляд темных глаз под сросшимися бровями был пронзителен и вместе с тем непроницаем.

Когда Колосов вошел в палату, Белоконь, опираясь на специальную металлическую подставку, заменявшую костыли, неловкими и осторожными шагами медленно продвигался от кровати к окну, затененному легкими жалюзи. От лечащего врача, с которым Колосову пришлось вести сначала настоящую войну, прежде чем тот нехотя разрешил пропустить сотрудника милиции в неурочный для посещения больных час на территорию реабилитационного отделения, Колосов узнал, что Белоконь уже четвертый месяц находится на излечении в госпитале с диагнозом «перелом тазобедренного сустава и обеих ног». Ему лишь недавно сняли гипс. И теперь он начал «заново учиться ходить, как младенец», как сам пошутил в разговоре.

Колосов представился. Белоконь, тяжело опирающийся на свою подставку, для дополнительной страховки прислонился спиной к стене.

— Вы по поводу смерти Леры? Я знаю уже, мне позвонили с работы, — сказал он вполне спокойно. — Меня, однако, удивляет, что к бедной девочке милиция и прокуратура проявляют такой повышенный интерес.

— У нас появились основания для такого интереса, Виктор Сергеевич. — Колосов оглянулся. — Быть может, мы присядем? Вам трудно стоять. А мне хотелось бы задать вам несколько вопросов.

— Прошу вас. — Белоконь указал на стул у кровати. — Что до меня, мне нужно… — Тут он и произнес с легкой ноткой шутливости в голосе ту фразу про «младенца». И Колосову сразу стало как-то не по себе. Белоконь был человеком умным, более тридцати лет, как было сказано в его характеристике, «безупречно проработавшим на дипломатической службе». Он, безусловно, знал, что именно и каким тоном уместно говорить в той или иной ситуации. И если он счел, что после первых же слов о смерти своей приемной дочери можно вот так шутливо улыбнуться, бравируя, то…

Колосов вспомнил: то же самое неприятное ощущение было у него и при общении с Еленой Львовной Ачкасовой. Метаморфоза чувств. И вот, соприкасаясь с семьей Сорокиных, он словно бы снова сталкивался с этой пока еще непонятной для себя материей.

— Ваша приемная дочь Лера Сорокина умерла от токсикоза. Причиной ее смерти стало отравление. Это выяснила подтвердила проведенная экспертиза, — сказал он сухо.

— Наркотики? — Белоконь, прищурившись, смотрел в окно, хотя непонятно, что он видел там через решетку жалюзи.

— Нет. А что, она разве была наркоманкой?

— Она была психически больной.

— Я знаю. — Колосов чувствовал, что спокойный, холодный тон давался ему все с большим трудом. — Но мы обнаружили в ее теле следы токсического вещества совсем иного происхождения.

— Значит, она покончила с собой? Что-нибудь выпила, Косте следовало бы лучше присматривать за ней. В конце концов, мог нанять платную сиделку. Где это с ней случилось? Дома, на квартире?

— Нет, на даче. В Май-Горе.

— А-а… — Белоконь половчее перехватил руками подставку. — Когда похороны?

— Я думаю, ваш приемный сын поставит вас в известности об их времени и месте.

— У меня нет сына. И Колосов посмотрел на собеседника. Белоконь по-прежнему не отрывался от окна. Но в смуглом, желчном лице его что-то изменилось.

— Как долго вы прожили с ними? — Колосов знал, чтя надо не впадать в эмоции, не задавать вопросы этому человеку таким вот тоном. Но сдерживался уже с трудом. — Кроме вас, ведь у них не было другого отца.

— Это вам Константин сказал?

— Так как долго вы знали семью Сорокиных?

— С их матерью я познакомился в семьдесят пятом году. Мы зарегистрировали брак.

— Вы оформили усыновление детей?

— Да, сразу же. Мы почти сразу должны были уехать, меня переводили на работу за рубеж. Усыновление было необходимым.

— Я понимаю, формальность…

— Нет, не только. Этого очень хотела Оксана, их мать. Я исполнил ее желание.

— Ваша жена рано умерла?

— Да. Брак наш длился пять лет. Рак. Говорят, климат усугубил. Не следовало менять умеренную полосу на жару.

— И вы взяли детей на воспитание?

— Взял. Точнее, они и так уже находились на моем иждивении.

Последняя фраза говорила о многом. Но вопросы начальника отдела убийств к «приемному отцу» еще не были закончены.

— Когда здоровье вашей приемной дочери начало ухудшаться? — спросил Колосов.

— Когда мы поняли, что у нее не все дома? Лет с тринадцати, по-моему, первые признаки обнаружились. Ну, переходный возраст… Начались какие-то дикие фокусы, девочка начала уходить из дома. Потом… Ну, я не помню точно. Все в таком духе продолжалось. Пришлось показать ее детскому психиатру.

— С годами болезнь усугубилась?

— Да, с годами такие болезни не проходят. Лера неоднократно лежала в больнице. Поверьте, я делал все, что мог. Но это наследственное. Как я узнал, и бабка Леры тоже страдала душевным заболеванием.

— А с Константином у вас как отношения складывались?

— Неплохо поначалу. Меня всегда радовал этот одаренный и серьезный мальчик. Я старался со своей стороны сделать все, чтобы перед ним открылась самая широкая дорога в жизни.

Белоконь явно имел в виду помощь при поступлении в престижнейший МГИМО.

— Но как же тогда вдруг получилось, что у вас не стало сына? С которым вы прожили столько лет, о котором заботились, которым руководили?

— Так получилось.

Повисла пауза. Затем Белоконь, кашлянув, спросил:

— У вас самого есть дети, молодой человек?

— Пока нет.

— Так вот, те вопросы, которые вы тут мне задаете, и те ответы, которых добиваетесь от меня, сейчас в силу целого ряда причин, например, в. силу вашего возраста… короче, что бы вы ни спросили — все равно они окажутся для вас непонятными.

— Я постараюсь понять, Виктор Сергеевич. Вы только объясните.

Но Белоконь молчал.

— Разрыву вашему ссора предшествовала, скандал? — ене унимался Колосов. — Быть может, вы жениться повторно хотели, а ваш приемный сын против был? Или, уж простите, имущество какое не поделили?

— Все возможно. Это что, имеет какое-то отношение к смерти Леры?

— Ваша приемная дочь, Виктор Сергеевич, хотя — я замечаю — вы упорно избегаете называть ее так, умерла от отравления. Понимаете? И у нас есть сомнения в том, что она выпила эту ядовитую дрянь добровольно, просто желая свести счеты с жизнью.

— Вы хотите сказать, что ее мог кто-то отравить?

— Да, это я хочу сказать! Когда вы виделись с Валерией и Константином в последний раз?

— Несколько лет назад.

— Сколько лет?

— Десять или девять.

Колосов запнулся. Срок давности, как говорят в милиции, солидный.

— Константина я, правда, как-то встретил зимой, — продолжил Белоконь. — В консерватории, когда Рената Скотт давала концерт. Он был с женщиной. Сделал вид, что мы не знакомы.

Колосову хотелось крикнуть: да почему? Черт возьми, чтя между вами произошло? Но спрашивать, кричать, идти в лобовую атаку было бесполезно. Белоконь был из тех людей, которые сами никогда не повышают ни на кого голоса, но и другим диктуют собственную манеру беседы. Метаморфоза чувств и отношений в этой семье оставалась для Колосова загадкой. Одно было ясно: у Сорокиных что-то произошло примерно лет десять назад. Причем настолько серьезное, что сразу же поломало весь привычный уклад жизни этой семьи.

— Все эти годы вы не помогали вашей приемной дочери материально?

— Она совершеннолетняя.

— Разве вы не оформляли опекунства, когда выяснилось, что…

— Нет. Ее опекуном стал Константин.

— А он оказался хорошим и верным братом для Леры — не находите?

«Не таким, как ты отцом, сукин ты сын», — недвусмысленно прозвучало в голосе Колосова.

— Вы только что, молодой человек, сообщили мне, что моя приемная дочь умерла от отравления.

— И что?

— Ничего. Но уж если вы настолько заинтересовались этим делом, если вам мерещатся в нем какие-то профессиональные перспективы, — Белоконь чуть усмехнулся, — я бы посоветовал вам прояснить этот вопрос детально.

— Какой еще вопрос? — Колосову вдруг вспомнилась старая сказка, где говорилось о том, что не следует доверять мужчине вот с такими густыми, сросшимися над переносицей бровями, похожими на мохнатую черную бабочку. «У таких, — вещала сказка, — дорога одна — в лес по февральскому снегу. Сросшиеся брови — верный знак оборотня».

— Проясните для себя, молодой человек, таким ли уж хорошим братом был Костя, — сказал Белоконь. Колосов заметил, как дрожат его пальцы, вцепившиеся в металлическую ручку подпорки, — то ли от напряжения, то ли от… — Вообще измерьте, если, конечно, сможете, уровень милосердия в этом создании. Думаю, вас ждет немало открытий на этом пути.

Глава 9

ВЕЧЕРНИЙ ГОСТЬ

Как оказалось, начальника отдела убийств Катя изучила неплохо. Колосов объявился на даче Картвели вместе с вечерними сумерками. Черная колосовская «девятка» затормозила у калитки. Катя в это время обирала к чаю крыжовник с кустов, закрывавших собой забор. Колосов хозяйским жестом открыл калитку.

— Привет.

— Ой, Никит… А мы… так мы и знали, что тебя надо ждать сегодня к вечеру. Проходи.

— Каждый раз, как мы встречаемся после недолгой разлуки, ты трогательно восклицаешь: «Ой, Никит!» Вот где мы, значит, отпуск проводим. Что же ты мне раньше не сказала?

— Ну, ты и не интересовался особо. — Катя делала вид, что всецело поглощена сбором ягод. Краем глаза она видела, что на крыльцо вышла Нина и взирала на них с живейшим любопытством.

Колосов вежливо поздоровался.

— Проходите в дом. — Нина тут же гостеприимно засуетилась. — Катюш, я самовар включаю, да? Зови гостя к столу.

— Ну и как она, дачная жизнь? — Колосов задумчиво жевал сорванную травинку. — Впечатляет?

— И не говори. — Катя выпрямилась. — Нас что, теперь в прокуратуру вызовут?

— Не исключено.

— Что показало вскрытие? Токсикоз?

Колосов только глянул на нее искоса. Сей взгляд мог означать лишь одно: поди ж ты, какая догадливая.

— Нина сразу обратила внимание на некоторые признаки, я тебе говорила. Она же врач, — словно оправдываясь, пояснила Катя.

— Терапевт? Педиатр?

— Стоматолог.

— А-а, хорошее дело.

— Идем в дом.

Колосов, однако, колебался. Катя сначала не поняла. Дошло до нее, лишь когда он осведомился самым равнодушнейшим тоном:

— Муж-то где? Рыбу, что ли, на речке ловит?

— Да я тут одна… То есть мы с Ниной вдвоем.

Никита хмыкнул — Кате показалось, удовлетворенно. За все эти годы они с Кравченко ни разу не встретились, хотя были знакомы заочно через общего приятеля Серегу Мещерского. Но лицом к лицу жизнь, как ни странно, до сих пор их не сталкивала. Быть может, потому, что ни тот ни другой не выказывали ни малейшего желания познакомиться ближе.

— Ты обедал? — спросила Катя самым заботливым тоном: долг гостеприимства обязывал.

— Вроде.

— Значит, будем ужинать. Мы с Ниной мяса нажарили на Маланьину свадьбу. Она все беспокоилась, понравится ли тебе.

— Верная подружка? — спросил он, усмехнувшись.

— Верный друг, — ответила Катя. — И у нас так заведено, Никит: мои друзья — ее друзья. И наоборот.

Она хотела сказать: никаких тайн и секретов от Нины Картвел и у нас с тобой, милый друг, не будет. Я знаю, что дружба — дружбой, а служба — службой, но и ты пойми меня тоже. И Колосов все понял. Катя знала, что ему не нужно повторять два раза.

За столом на террасе разговор поначалу не касался темы, которая их всех интересовала. Колосова провели по всему дому, показали дачку, затем накормили тушеной картошкой и жареным мясом, чаем напоили с крыжовником. Электрически» самовар на столе и блюдо с ягодами придавали встрече домашний уют. И Кате даже как-то не верилось, что вот сейчас разговор у них пойдет о смерти, быть может, об умышленном…

— Никит, мы с Катей от тревоги и от любопытства места себе целый день не находим, — наконец не выдержала Нина. — Вы какие-то новости привезли, да? Что с Лерой? Может, стоит за ее братом сбегать? Что-то… нехорошее с ней, да?

Катя краешком глаза наблюдала за начальником отдела убийств. Ну, и как ты будешь выходить из положения? Снова в молчанку сыграешь, строя из себя великого детектива? Строй, дорогуша. И от нас ничего не узнаешь. А ведь тебе хочется о многом узнать, по глазам твоим разбойным вижу… она кашлянула, поперхнувшись чаем. Или все же поступишь честно — сыграешь в открытую, выложишь карты на стол, взяв с нас страшную-престрашную клятву, что мы будем держать рот на замке.

Катя отлично знала: когда начальник отдела убийств брался за очередное дело, хуже смерти было для него, если обстоятельства складывались так, что он должен был делиться информацией с женщиной — следователем ли прокуратуры, экспертом, криминальным обозревателем, да хоть с самим генерал-майором в юбке! «Бабье» — этим для Никиты уже было все сказано. Бороться с подобной установкой словами, докалывая и убеждая его в чем-то, было абсолютно бесполезно. Бороться можно было только делом.

— Думаю, это убийство. — Колосов отодвинул чашку. Глянул на Катю. Видно было, что даже эта крохотная информация, точнее, полупризнание, что он уже готов выложить карты, дается ему очень нелегко. Он явно колебался, как поступить. Наконец, видимо, принял решение: — Хотелось бы мне послушать ваши впечатления о том, что тут произошло у ваших соседей, Но сначала — по глазам Екатерины Сергеевны читаю, что без этого мне не обойтись, — заслушайте и я кое-какую мою информацию. Думаю, что это небезынтересно.

Катя слушала затаив дыхание. Он сказал «заслушайте информацию», точно находился у шефа в кабинете на оперативке. Как же все-таки засорен язык Никиты этим бюрократическим формализмом!

Итак, отравление сулемой — новость эта и Катю, и Нил ошеломила. В останках Леры обнаружен сильнодействующий ядохимикат с причудливым названием гранозан и… Катя глядела в темное окно. Вот оно, значит, как тут у нас. Она увидала, как расширились от испуга глаза Нины, когда Колесов сообщил, что, судя по данным экспертизы, дозу ядохимиката Сорокина получила где-то с 20 до 20.30. «Выходит, что она приняла яд либо прямо там, за столом в гостях, либо сразу после, когда приходила в себя после припадка, — ей же наверняка что-то пить давали, чтобы она успокоилась. Все эти догадки явственно читались на лице Нины. А значит…

— Так, значит, вы, Никита, убеждены, что это убийство! Но ведь Лера, сами понимаете, какая была. Ущербная. Порея она не могла отвечать за свои поступки. Может быть, это случилось по ошибке? Или она сама приняла, чтобы… А вы убеждены, что ее кто-то специально отравил? — Нина оглянулась на подругу, словно ища поддержки.

— Я не убежден, — Колосов посмотрел в никелированные бок самовара и вместо своего отражения увидел там какую-то глупую расплывчатую рожу, похожую на блин. — Ни в чем т девушки, не уверен, потому-то и хочу… — Он тоже посмотри на Катю, и той показалось, что ее выбрали на роль некоего арбитра. — Не согласились бы вы обе кое в чем мне помочь?

Они просидели на террасе почти до начала одиннадцатом Колосов слушал их рассказ, почти не перебивая. Изредка только задавал вопросы, и все они поначалу касались в основном застолья в доме вдовы художника. Что подавали за столом? Чайники были с травяными и фруктовыми чаями? Целых семь штук? Странно, вроде как-то не по-русски. Вон у нас — самовар и заварной чайник. А семь чайников… И кто же из вас какой чай пил? Что наливали Сорокиной?

— Этого я не видела. Но может, и видела, да уже не вспомню, — призналась вслед за Катей Нина. — Мы про все забыли, как только с Лерой начало происходить это. А потом, потом там вообще поднялась суета из-за ее припадка.

Колосов достал из кармана блокнот. Снова задавал вопросы, записывал. Теперь его интересовало, кто присутствовал у Чебукиани в тот вечер. «Черт возьми, и все приличные люди!» Это открытие расстроило его чрезвычайно. Складывалось впечатление, что больше бы его устроило, если бы у вдовы художника собрались люди «неприличные» — бомжи, доходяги. С такими можно не церемониться. Взял за шкирку, выдернул в отдел на допрос. А тут такая компания… Услыхав от Кати фамилию Смирнова, Колосов удивленно и раздраженно хмыкнул:

— А этот гусь тусовочный что делал у вашей Александры Модестовны?

— Они со Смирновым, по-моему, старые знакомые, — пояснила Нина. — Кстати, Кать, я тебя спросить хотела — ты не читала статью про него в «Культурном обозрении» в последнем номере? Смирнов вроде бы к началу сезона готовит «Бурю», а сам намерен сыграть Просперо.

— Кого-кого? — Никита прищурился.

— Волшебник такой, великий маг у Шекспира. — Нина покачала головой. — Как раз по возрасту ему сейчас седовласые маги. А то уж очень он разошелся. Ну, естественно, мальчишек каких-нибудь голышей снова на сцену выпустит в роли стихийных духов. Он корреспонденту говорил, что, мол, всегда голову ломает над тем, чем будет публику удивлять. Так просто Шекспир, дескать, скучен стал, несовременен. Следовало бы его приблизить к оригиналу, выстроив спектакль в духе эпохи Возрождения.

— И что это значит? — спросил Колосов.

— А это значит, что все роли в пьесе сыграют мужчины — да и женские тоже, как это было во времена Шекспира, — ответила Катя. — Только этим публику уже не удивишь. Марк Захаров вон показал, как Чичикова на колесе распинают, и то уже проглотили это и забыли. Не читала я этой статьи, Нина. Да про Смирнова сейчас много чего пишут. Прилепили ему репутацию скандалиста… Зря это. Он сложный человек, как и любой талант. И что-то невеселый, как мне показалось.

— Павлин он самодовольный. — Нина поморщилась. — Я там за столом все на него смотрела, впрочем, как и ты, радость моя. Он значительно лучше сейчас стал, чем даже в молодости был. Есть такие мужчины, которые к пятидесяти! глядят интереснее, чем в двадцать пять. Смирнов же слишком долго был травести. По виду Колосова Катя поняла, что «театральный экскурс» Нины его начал утомлять.

— Муж мой про него так говорит, — не унималась Нина. Смирнов кого играл в молодости? Безусых мальчиков и во основном в фильмах про гражданскую войну и в пьесах Роева. Комсомол, борьба хорошего с еще лучшим. Он слишком моложаво выглядел. Вот и работал под юнца. А травести мужчины — амплуа коварное. — Нина усмехнулась. — Сейчас он словно бы все наверстывает, словно взрослеет: поздний брак, ребенок в шестьдесят лет, по сути, первенец. Сколько с ним интервью по телевизору видела, везде он молоденьким корреспонденткам повторяет, что «он мужик», «мы еще детей рожаем», «мы еще можем», «есть еще порох у нас в пороховницах». Его словно бы беспокоит это, словно он всем пытается доказать, что… А ты роли его последние вспомни — од другой скандальнее.

— Смирнов и прежде наверняка был женат. Что же, в те браке детей у него не было? — спросила Катя.

— Был женат на известной актрисе. Сказать фамилию? Нина снова усмехнулась. — У таких детей не бывает принципиально. Как мой Борька говаривал, быт актеру клинически противопоказан. Потому что актер — это и не человек вовсе музыкальный инструмент. Флейта-пикколо, одним словом.

— Ваш муж, Нина, кто же по профессии будет? — спросил Колосов.

— Театральный режиссер. Неудачник. Его фамилия вам ничего не скажет.

— Так, значит, Смирнов пил неумеренно в тот вечер, говорите? — Колосов, уловив в ее голосе трещинку, сразу же сменил тему. И разговор снова вошел в деловое русло. Катя терпеливо и подробно отвечала на вопросы, а сама размышляла над словами приятельницы: «Травести — скажет же Нина такое! Травести в старом ТЮЗе в пьесах дедушки Михалкова про счастливое пионерское детство играли. А сейчас у всех этих „пионеров“ уже внуки небось. А Смирнов…» Ей вспомнилось его лицо: угрюмая меланхолия и печаль в глазах. И улыбающийся самой обаятельной, заученной еще, наверно в театральном училище профессиональной улыбкой. О чем думал в тот вечер? Он, казалось, был очень далеко и словно не обращал внимания на то, что происходило за столом. Или все-таки обращал? А тем временем, если брать за основу версию, что произошло убийство, то Валерия Сорокина могла в чашке чая — Колосов вон утверждает, что этот чертов гранозан в жидкости великолепно растворим, — получить от кого-то порцию отравы. И если это было так, то… Тут Катя похолодела. А что„если Лера хлебнула не из своей, а из. чьей-то другой чашки? И тот яд предназначался совсем не этой несчастной дурочке, а кому-то другому?

Но тут она оборвала себя: как всегда, мысль у тебя, дорогуша, опережает факты. И фантазия неуемная. Ведь точно-то все равно пока не установлено, что Лера была отравлена намеренно, а не сама покончила с собой, выпив этот проклятый…

— Никит, а гранозан — это пестицид? — спросила Катя.

— Не совсем. Это сельскохозяйственный ядохимикат.

— И что, его свободно можно купить?

— Можно достать, скажем так.

— А вы как-то намерены искать сам яд, ну, предприятие, где его производят, реализаторов, ту емкость, где он хранился, наконец, бутылку, пузырек?

— Предприятие, производящее ядохимикат, установить будет нетрудно по химическому составу вещества. С предприятиями-реализаторами сложнее, их наверняка не одна сотня по России наберется. А насчет остального — бутылочки… Хочешь спросить, будем ли мы завтра обыск проводить у Сорокина? Нет, не будем.

— Почему? То есть… я хотела спросить, почему именно у Сорокина обыск?

— Если девицу отравили намеренно, у убийцы было достаточно времени, чтобы избавиться от такой важной улики, как пузырь с ядом. Но я сейчас даже не поэтому подожду соваться с обысками к кому-либо из вашей теплой компании май-горских дачников. Мне сейчас важнее знать другое.

— Что?

Колосов молча смотрел в темное окно. На яркую, только недавно показавшуюся над Май-горой луну — ну чистый романтик!

— Нина, как старожил здешних мест, кого из своих соседей, тех, кто были с вами у Чебукиани, вы знаете лучше всего? — спросил он после паузы.

— Ну, я уже говорила: Александру Модестовну, Костю, Леру знала, но… С Сашкой Кузнецовым тоже прежде встречались.

— Кузнецов, а-а. — Колосов вспомнил парня с подбритым затылком, утихомиривавшего Сорокина в опорном пункте. — И он вроде родственник будет этой вашей вдове художника?

— Племянник. Когда еще его мать была жива, они часто летом приезжали к дяде Георгию. Такой мальчишка был озорной — ужас. Форменный хулиган, никому проходу не давал — тут же в драку кидался. Потом с возрастом поутих, поумнел. — Нина улыбнулась, словно что-то припоминая.

А Катя отметила про себя, что Нина не особенно общалась там за столом с этим парнем, оказавшимся, как выяснилось, тоже знакомым ее детства.

— А он вообще чем занимается? — спросил Колосов.

— Сначала он вроде в гору пошел, как мне рассказывали, — фирма у него была какая-то рекламная. Потом погорел. Торговал понемножку — поставки из Испании вина, кожгалантереи, ну и… Кризис, в общем. — Нина наморщила лоб. — Бог знает, сколько мы не виделись. Там у Александры я его поначалу даже и не узнала. А сейчас его Смирнов к себе взял в театр.

— Кем же? — удивилась Катя.

— Менеджером по снабжению — что-то в этом роде, тай мне Сашка сказал. Он пробивной, луну, если захочет, с неба достанет. В нем жилка коммерческая ключом бьет. Но что-то ему не везет в последнее время. Хотя кому везет-то? Александра Модестовна наверняка его по знакомству к Смирнове пристроила — трудные времена пересидеть. Все лучше, чем в винном складе менеджером работать — тут все же богема какая-никакая. — Тут Нина состроила презрительную гримаску. — Платят там, конечно, негусто. Но ничего, Сашка никогда не жалуется, не привык. Он сам мне так сказал.

Катя с великим трудом припомнила этого Кузнецова: типичный купи-продай. Шкаф —шкафом, да еще этот подбрить» затылок. Только золотой печатки на пальце и не хватает был бы натуральный Черкизовский рынок. Странно, что я этой вдовы художника, в прошлом балерины — не бог знаем какой известной, но все же, — и такой плебейский родственник. Впрочем, это поначалу только кажется, подумала Катя, что все эти «люди искусства» живут какой-то «особенной» отличной от простых смертных жизнью. Копнешь поглубже каждого из них, и оказывается, что и жизнь у них как жизнь, и родственники как родственники.

— За столом присутствовали еще двое, насколько я понял. — Колосов сверился с блокнотом. — Мужчина по имени Владимир…

— Ничего про него сказать не могу. — Нина покачала головой. — Впервые в жизни его увидела. Кто он Александре — знакомый ли, близкий ли, дальний ли… — Она посмотрела на Катю. — Красавец расписной, глаз не отвести. На даче у Чебукиани он не живет — это точно. Когда мы уходили, Кать, он шел следом за нами почти до конца улицы. Значит, он не гостит у Александры, а либо дачник здешний, либо у кого-то снимает.

— Ладно, справки наведем. — Колосов черкнул в блокноте. — Но у соседки вашей гостит какая-то подруга.

— Юлия Павловна, она представилась. И тоже ничего про нее сказать не могу. Я ее прежде никогда не видела.

— Там еще ребенок должен быть на даче. — Катя рассказала Колосову «про мальчика в кустах». — Запуганный какой-то. Необычный.

— Чем необычный? — Колосов снова записал что-то в блокноте.

— Альбинос вроде. Белесый как лунь. Но со взрослыми его за столом не было. Спал, наверное, уже.

— Ясно. — Колосов потер рукой лицо. Выглядел он усталым. — Вот, девочки, какие дела-то у нас. Отравление. Чисто женский прием расправы с жертвой, вам не кажется, а?

Катя встала, начала убирать со стола посуду. Никита вышел на крыльцо курить. Ясно, в голове начальника отдела убийств Гениального Сыщика уже наверняка бродит целый выводок «рабочих версий по делу». Как же без этого! Начальство требует активизации розыскной работы. А в заведенном по этому факту оперативно-розыскном деле и пунктик соответствующий имеется.

Катя потянулась за подносом. Первая, напрашивающаяся сама собой версия проста. Никита о ней уже обмолвился, когда упомянул про обыск у Сорокина. Кому, по самой примитивной логике, выгодна смерть Сорокиной в первую очередь? Самое простейшее предположение — ее брату Константину, не скупящемуся на родственные затрещины.

Каждый несет свой крест — Нина это не раз повторяла. И крест в какую-то минуту жизни становится просто непосильным, и его так и тянет сбросить с плеч. А поэтому…

Заботы о сумасшедшей сестре могли в конце концов встать брату поперек горла. И он вполне мог решиться на… Правда, у этой версии, при всей ее простоте и заманчивости, имелось одно слабое место. Сорокин мог убить свою сестру и раньше. Что ему мешало сделать это неделю, месяц, год назад, наконец? Правда, на это можно возразить, что обстоятельства его жизни как-то вдруг могли измениться, а это, в свою очередь, привело и к перемене его взаимоотношений с сестрой, но…

Катя смотрела на Колосова: нет, уж ты, конечно, не будешь слушать мои версии. Зачем тебе? Они и так давно уже запечатлены в твоем заветном блокноте. Но у нас в запасе и вторая версия: Сорокина покончила жизнь самоубийством. И тут сразу возникает масса неясностей. Где сумасшедшая могла самостоятельно достать ядохимикат гранозан? Купить в магазине «Ваш сад-огород»? Интересно, а умственные способности позволяли совершать подобные покупки? Ведь сначала надо было все разузнать о действии яда, является ли эта дрянь смертельной, в какой дозе ее принять, чтоб уж наверняка… Такая морока и здоровому-то человеку не под силу. Проще уксусу хлебнуть неразбавленного или из окна сигануть. Или же найти подходящий крюк в потолке, или сук на осине и… Катя чуть не выронила блюдце. ОСИНА… Ей вспомнилось это дерево и обрезок веревки на нем в старом парке «Водник» у ржавой карусели…

Самоубийца Ачкасов выбрал именно такой способ ухода из опостылевшей жизни. А ведь тоже мог купить себе какой-нибудь ядохимикат позабористей и… Катя посмотрела в темное окно, мучительно что-то припоминая, ей надо что-то сказать Никите. Что-то очень важное, связанное как раз с… Но мысль, только что промелькнувшая, уже ускользнула. Что-то она ведь только что вспомнила в связи с этим самоубийство» в Старо-Павловске, и вот… Или ей только показалось?

Она прислушалась: Нина, тоже вышедшая на крыльцо, рас сказывала Никите о своей семье: о деде Тариэле, выстроившем эту дачу, об отце…

А что же, интересно, хотел сказать Никита своей ехидно фразой «чисто женское убийство»? Если идти традиционным путем, то в смерти Сорокиной нужно подозревать всех оказавшихся в тот злополучный вечер в гостях у Александры Модестовны. И четверо из присутствующих там были женщины (если считать и их с Ниной, конечно). Интересно, Никита по старой дружбе хоть для нее, для Кати, сделает исключение?

Впрочем, бог с ними, с этими притянутыми за уши версиями: Кате вдруг стало скучно перебирать в уме все эти головоломки. Насколько она успела изучить начальника отдела убийств, Никита на этот счет человек оригинальный. «Версии версиями, а у нас и у самих горшок на плечах варит» — любимая его поговорка. Версиям порой он не придает никакого значения. Он просто…

— Ну что решила? Я могу рассчитывать на вашу помощь? Катя на пороге обернулась с подносом в руках: Колосов, вернувшийся на террасу, смотрел на нее серьезно и тревожно. Надо же, Гениальный Сыщик снизошел до просьб! По собственному признанию, никого и ни о чем он терпеть не мог просить.

— Конечно, Никита. Что я должна сделать?

— Я попросил бы тебя… познакомиться с твоими нынешними соседями поближе.

— Со всеми со всеми?

— Угу. По возможности.

— Со Смирновым вряд ли это получится. Сам понимаешь почему.

Колосов глянул на наручные часы:

— Ну, с ним — на нет и суда нет… Ладно. Поздно уже. Вам отдыхать пора, и так я у вас загостился. Спасибо за ужин. Теперь приглашение на шашлыки за мной.

Нина, подкравшаяся сзади, дернула Катю за кофту и прошипела в самое ухо:

— Куда он ночью поедет? В Москву, в такую даль! Скажи, чтобы ночевать оставался. Мы ему на террасе на диване постелим. Выспится — кум королю!

— Спасибо. — Колосов, услышав Нинины слова («Какие большие у нас уши!» — подумала Катя ехидно), улыбнулся. Катя поймала на себе его взгляд. — Я с приятелем уже договорился. К нему поеду. Он тут в городке живет на площади Победы. Следователь прокуратуры, хороший паренек. Спасибо за приглашение — я не хочу вас стеснять.

«Ну и бог с тобой, — подумала Катя, — вольному воля, упрашивать не станем». Она пошла проводить Никиту до машины. В глубине души она даже была рада, что все так складывалось. Узнай «драгоценный В. А.», что в его отсутствие Колосов провел ночь, как говаривали наши романтические предки, «с ней под одним кровом», объяснениям конца и края было бы.

— И все-таки, что конкретно мне нужно делать? — спросила Катя, когда они подошли уже к калитке.

— Ночь славная какая, Кать. Такая, что и уезжать не охота…

Она не сказала, как он втайне надеялся, «так оставайся» лишь снова повторила свой вопрос.

— Я не знаю. — Никита побренчал ключами от машины. — Никаких советов давать тебе не хочу. Но буду благодарен за любую информацию. Понимаешь? Любую.

— А почему ты вообще выехал на это происшествие? Раз оно случилось в твое дежурство? — спросила Катя тихо.

— Выехал потому, что с некоторых пор меня стал крайне интересовать Старо-Павловский район. Скажем так.

— Только по одной згой причине?

— Только по этой.

— А с тем самоубийством что-нибудь прояснилось?

Он отрицательно покачал головой:

— И вряд ли прояснится, Катя, думаю так. Ну, теперь у нас тут новое дело, не менее загадочное. С ним, будем надеяться все сложится удачнее.

— Нине лучше бы уехать отсюда.

— Но ведь и ты тогда уедешь.

— Конечно.

— А я… я бы очень просил тебя, раз уж так оно все сложилось одно к одному, чтобы ты пока побыла здесь.

— Тебе это нужно? — спросила Катя еще тише.

— Это нужно делу.

Она едва не развела руками: ах, ах, наш профессиональный долг. «Нужно делу» — еще попышней фразу придумай. Но…

— Никит, ты что так на меня смотришь? — Он вдруг нагнулся к самому ее лицу. Она почувствовала его дыхание на своих губах. Глаза его были близко-близко: серьезные, тревожные. Его руки легли на ее плечи, а потом… Потом он тихонько опустил руки. И даже отступил на полшага, как примерный благовоспитанный мальчик.

Катя чувствовала, как ему сейчас трудно повернуться к ней спиной, сесть в машину, уехать… Она улыбнулась, неловко кивнула, пробормотав:

— Пора, спокойной ночи, Никит, будут новости — сообщу. Она услышала шум отъезжающей машины. Вот и все.

А луна была над самой крышей — огромная, желтая, как фонарь. А он уехал… Ну и хорошо, разтак.

— Чудная ночь. Ну, просто преступление в такую волшебную ночь ложиться спать, — услыхала она чей-то голос, доносящийся от забора с противоположного участка. Подойдя ближе, увидела — Нина разговаривает через забор с соседкой. Это была Юлия Павловна. За руку она держала худенького мальчика, одетого в красный спортивный костюмчик. Катя, подойдя ближе, его сразу узнала. Это был тот самый мальчик «из кустов».

Глава 10

ЛЮДИ ЛУНЫ

— Мы с Ниночкой вечером наперебой восхищаемся. — Юлия Павловна дружелюбно улыбнулась Кате. — Так тепло, будто ты в Сочи. Решили перед сном прогуляться. Не желаете компанию составить?

— С удовольствием. — Катя взяла Нину под руку, легонько сжала ее запястье.

— Я только что-нибудь накину. Тепло теплом, а мне все же… Катя, я сейчас, кофту пойду возьму. —Нина направилась к дому.

— Антоша, что же ты? Поздоровайся. — Юлия Павловна наклонилась к мальчику. — Скажи этой милой девушке — здравствуйте.

— Здравствуйте.

Мальчик не поднял на Катю глаз. Продолжал смотреть на темный забор. Голосок у него был тоненький, писклявый, ну совсем вроде детский. Однако после той странной встречи у сарая Кате вообще показалось чудным, что это создание умеет разговаривать, и даже вежливо.

— Тебя Антоном зовут? Красивое имя. Меня Екатерина. А ты что же, Антон, час уже поздний, а ты еще не нагулялся?

— Он как совенок. — Юлия Павловна выпустила руку мальчика, и тот сразу же отошел от них в противоположна угол забора и начал ломать с кустов ветки. — Ничего, пройдемся перед сном, полезно. У нас там целый день шум, гам. Костя бедняга, совсем потерянный, все у него из рук валится. И надо же такому случиться, никто и не ожидал… Вернее, такие трагические события всегда как обухом по голове. А к Константину ведь милиция приходила — местный участковый.

— И к нам тоже, — доверительно сообщила Катя. — Сотрудник уголовного розыска приезжал. Может, видели? Его машина у калитки стояла.

Юлия Павловна кивнула. Проходя по дачной улице, она просто не могла не заметить чужой машины у калитки Нининой дачи.

— Конечно, и вам теперь хлопот прибавится. Это же вы ее нашли. Бедная девочка. Конечно, наилучший вариант для нее был — специальное лечебное учреждение. Но, сами понимаете, какие там сейчас условия. Ужас кромешный. А Костя, на сколько я успела заметить, был всегда добр и терпелив к ней… — Тут Юлия Павловна чуть запнулась, словно припомнив возмутительную сцену прошлого вечера. — Ну, конечно, когда она не выходила за рамки… И тем не менее я сотня раз слышала от него, что в больницу для умалишенных он сестру не отдаст.

— Вы давно здесь живете, Юлия Павловна?

— С мая. Саша попросила меня составить ей компанию — одной, знаете ли, как-то не по себе в пустом доме. Одинока слабая женщина одна на даче, в нынешние-то времена… А я только рада была приглашению. К сожалению, у меня дача нет.

— Вот и я. — Нина шла по дорожке, точно флагом, помахивая мохеровой кофтой. — Давненько, давненько мы пи ночам купаться не ходили. А вы купаетесь, Юлия Павловна?

— Нет. Не люблю воду. А Саша по утрам как рыба полощется. Она ведь в шесть встает. У нее все по часам: пробежка, купание, душ — словом, строжайший распорядок. Молодец она, не то что я, лентяйка. — Юлия Павловна оглянулась: — Антоша, детка, не отставай.

— Это ваш…— Нина колебалась.

— Антоша — сын моих дальних-дальних родственников; Живет сейчас у меня, — любезно подсказала Юлия Павловна,

— Очень серьезный мальчик.

— Да уж. Иногда мне кажется — похож на маленького марсианина — смотрит на тебя и изучает. Но его надо понять. У мальчика очень печальная судьба. Он почти в одночасье потерял и мать, и отца.

— Да что вы! — Нина тревожно оглянулась на плетущегося позади них ребенка. — Автомобильная катастрофа?

— Гораздо хуже… — Юлия Павловна тоже оглянулась, а затем, понизив голос, с видом отпетой сплетницы придвинулась к девушкам ближе: — Мать его — ну, у нас самое отдаленное родство, была женщиной… Худого о покойниках не говорят, но… Словом, это был очень ранний и опрометчивый брак. Они поженились чуть ли не в девятнадцать. Парень только-только училище окончил военное, был офицером. Ну, и сами понимаете — дальний гарнизон — они жили под Ростовом. Замкнутый мирок. Женщины молодые целый день себе предоставлены, пока их мужья на службе, ну и… Короче, выплыла на свет супружеская измена. Муж узнал. И не стерпел. Очень опасно, когда у мужчин горячего нрава оружие под рукой… Он убил из своего… Как это называется — пистолет, который военным на службе выдают?

— Табельное оружие, — подсказала Катя, слушавшая очень внимательно.

— Вот-вот, из этой штуки он и застрелил и жену, и любовника. А это был его сослуживец. Ситуация как в самой пошлой мелодраме, затем трибунал. Отца лишили родительских прав, осудили. Мальчик попал сначала в детский приемник, потом и в детский дом. Местечко там есть такое с трогательным, почти библейским названием — Эммаус. Но что-то там у него не заладилось. Антоша — домашний ребенок. А сами понимаете, какие в детских учреждениях условия. Вот он и начал оттуда бегать. В последний раз аж до Москвы успел добраться, с поезда его милиция сняла. Ну… через органы опеки и детприемник стали родных искать, разыскали меня…

— И вы его взяли на воспитание? — с уважением спросила Нина.

— Нет, пока только вопрос решается. Мы с ним должны познакомиться поближе. Ведь формально требуется его добровольное согласие на то, чтобы остаться со мной. Он уже большой мальчик и сам должен все решить. И потом, я чувствую, он по-прежнему мысленно все еще там, дома. Никак не может забыть родителей. Мать он прямо обожал. И отца тоже.

— Отец получил большой срок? — Катя прикинула в уме: двойное убийство, маленьких сроков за такие дела не дают.

— Кажется, пятнадцать лет. Дурак, какой же дурак… Молодой, безмозглый дурень. Разве стоит все это того, чтобы так калечить себе жизнь?

— Но вы хотите Антошу усыновить? — не унималась Нина.

— Я одинока. А годы, знаете ли, уж не те, чтобы жить одной. А тут — живая душа. Но мальчик должен решить сама хочет ли остаться со мной. Это непременное условие, — тут Юлия Павловна чуть повысила голос.

Мальчик услышал ее. Он, казалось, чуть-чуть оживился, вприпрыжку припустил по бетонке — в просветах меж деревьев уже блестела под луной речка Сойка.

Берег был пустынен и тих. Над водой поднималась легкая дымка теплого тумана. Катя, еще под впечатлением рассказе о судьбе ребенка, следила глазами за мерцающей лунной дорожкой на черной речной глади. На том берегу послышался какой-то шум, плеск.

— Как же хочется купаться! — Нина скинула босоножки и вошла в воду по щиколотку. — Кать, вода как парное молокой Юлия Павловна, вас не очень шокирует мой вид в купальнике?

— Ниночка, деточка, для вас сейчас не должно, быть такой постановки вопроса, что ваш вид кого-то шокирует. Разве можно поддаваться таким глупым комплексам? А все потому, что вы ждете первенца. Когда будете ждать второго ребенка, поверьте, станете относиться к беременности гораздо проще.

— Не знаю, случится ли это когда-нибудь, Юлия Павловна. — Нина уронила кофту на траву, потом стянула через голову футболку. Очередь была уже за шортами.

Тут с реки снова послышался шум и плеск.

— Кто-то уже купается. Ну, прямо чистый морж. — Юлия Павловна зорко вгляделась в темноту. — Да это же…

Из воды на берег выходил какой-то мужчина. Катя тоже пригляделась: в свете луны хорошо был виден мускулистый торс, сильные плечи…

— Шурочка, ну и как вода? — крикнула Юлия Павловна.

— Отличная! — Это был тот самый племянник и тезка Александры Модестовны Александр Кузнецов.

— Нина, и ты тут? Вот здорово. — Он, казалось, был приятно удивлен. — Не бойся, не замерзнешь, комнатной температуры водичка. Да ты что, раздумала?

При виде лица мужского пола Нина быстро натянула майку, напялила кофту и запахнула ее у себя на груди.

— Не будешь купаться? — спросила Катя.

— Теперь не буду.

— Ну, здравствуйте вам. — Кузнецов нагнулся за полотенцем, брошенным в траву. — Из-за меня, что ли? Так я сейчас уйду — только скажи.

— Нет, что ты, Шура, оставайся. — Нина смущенно улыбнулась. — Прохладно все же. Я боюсь застудиться, А я думала, ты уехал.

— Старика своего в Москву сбагрил. Правда, ненадолго. — Кузнецов глянул на Юлию Павловну. — С Костькой мне тут придется повозиться. Не бросать же его одного в таком состоянии. И тетя Саша просила помочь. А он в милиции целый скандал закатил.

— И к нам тоже милиция приезжала, — сообщила Нина.

— Ну! Теперь всех замучают. — Кузнецов поглядывал на нее сверху вниз и не торопился одеваться. Капли воды стекали по его телу. «Плебейский родственничек», как вынуждена была признать Катя, оказался весьма ладным парнем. — Я тебя, Нин, в прошлый раз забыл спросить — ты надолго тут обосновалась?

— До конца августа, Мы с Катей тут.

— Хорошее дало. Ты… господи, а ведь ты меня сначала не узнала! Что, неужели настолько изменился?

— Да! — Нина улыбнулась.

— Смирный стал? Постарел — да?

— Нет, Шура. Хоть я и правда поначалу тебя не узнала, сдается мне, что ты все прежний у нас.

— А ты стала похожа на испанку.

Катя в сторонке наблюдала за этим разговором. На нее Кузнецов не обращал ни малейшего внимания. Только вежливо-небрежно кивнул, здороваясь. И тут же повернулся к Нине. А та под его настойчивым взглядом чувствовала себя несколько скованно.

— Вы куда, домой уже? — спросил Кузнецов.

— Да, сейчас пойдем… поздно уже. — Нине, видимо, не терпелось отделаться от собеседника.

— Луной, выходит, любоваться отказываетесь наотрез? — засмеялась Юлия Павловна.

— Я тревожно как-то всегда себя чувствую в полнолуние. Сплю скверно… — Нина повернулась к Кате, словно ища у нее поддержки. Кузнецов чуть отступил. Странно, но в этот миг он напомнил Кате Колосова манерой своего поведения. Она подумала: в таких ситуациях все они одинаковы, потому что… Кузнецов нагнулся, собрал с травы комок одежды, но по-прежнему надевать на себя ее не спешил.

— Вы когда родились, Ниночка, в мае? — спросила вдруг Юлия Павловна.

— Да, восемнадцатого числа.

— Вашим днем как раз и управляет эта планета. Ваша эмблема по картам Таро восемнадцатая карта Старшего Аркана — Госпожа Луна. Женская сила, эмоциональность, отзывчивость, восприимчивость к подсознательному — это все ее светлая сторона.

— Надо же, вот не знала, как любопытно! — Нина сама отошла от Кузнецова на два шага, поближе к Кате. — А темная сторона этой карты какая же?

— Мечтательная Луна порождает обиды и разочарования. Крах придуманных иллюзий ранит слишком больно… Луна, она такая, Ниночка, она вообще очень подвержена сердечным ранам.

— Неужели? — В Нинином вежливом вопросе прозвучала насмешка.

— Но тревоги скоротечны, это всегда утешает. Луна очень капризна и переменчива. Девиз восемнадцатой карты прост.

— И какой же это девиз? — полюбопытствовал Кузнецов. Однако Катя почувствовала, что под слишком уж явно прозвучавшей в его голосе добродушной насмешкой он пытается скрыть раздражение. И это было странно. Ведь до этого речь парня звучала лениво, дружелюбно и весьма фамильярно. Общение с Ниной явно доставляло ему удовольствие.

— И ЭТО ТОЖЕ ПРОЙДЕТ. Быть может…

Нина, услышав сей туманный девиз, лишь пожала плечами. Но на лицо ее легла тень. Фраза, произнесенная Юлией Павловной, звучала так, словно та имела в виду, что пройдут все тревоги Нины, связанные с беременностью и ожиданием ребенка. Однако в словах, и это Катя тоже почувствовала, был и какой-то иной смысл: все дело было даже и не в них, а в интонации… И Нина приняла сказанное близко к сердцу. Сразу же как-то потухла, поскучнела. Катя видела: приятельница ее весьма остро реагирует на любые двусмысленности, в которых ей мерещатся намеки на сложные отношения с мужем. Хотя намекала ли Юлия Павловна? Откуда бы ей знать?

— Вы и меня как-то уверяли, что и я — человек Луны. — Кузнецов галантно пропустил женщин вперед, а сам шел позади, по самой кромке речной воды.

— Вы родились в апреле. Вашим днем управляют Лука и Уран. Очень, кстати, взрывоопасная планета, Шурочка. Но мне она нравится именно этой своей непредсказуемостью. Антоша, детка, не отставай от нас! — Юлия Павловна поискала глазами ребенка, про которого как-то все забыли. — Двадцать второе апреля ваш день рождения, соответственно, и карта Таро под этим номером. Это Шут, Шурочка.

— Не понял юмора. Дурачок, что ли, в натуре, в колпаке с бубенчиком?

— Нет, карта подразумевает под этим образом героя, то есть, точнее сказать, весьма сложную натуру, балансирующую порой над самой пропастью. Иногда Шут олицетворяет собой и полный отказ от материальной стороны жизни, от ее ценностей. Его всегда тянет к переменам, к поискам лучшей доли. Ему все кажется, что лучше там — где нас нет.

— Это уже ближе. Нин, я мог бы понравиться тебе в роли героя?

Катя усмехнулась украдкой: ах какие мы напористые. Тут мы прямо быка за рога берем. Ясно, отчего и одежду побоку: мускулатуру демонстрируем, хвастаемся… Она видела: Кузнецов преследует ее приятельницу чуть ли не по пятам. Когда Нина поскользнулась на влажной глине, он тут же заботливо поддержал ее «пол локоток». «Дачный волокита», — с раздражением думала Катя. От Кузнецова весьма явно попахивало спиртным. Он где-то уже, прежде чем пойти освежиться на реку, явно хлопнул рюмашку водки, да наверняка и не одну. Но тут Катя пристыдила себя: если мужчина оказывает столь явное предпочтение твоей приятельнице, дорогуша, а не тебе — это еще не повод, чтобы записывать его в дураки, бабники и пьяницы.

— Отрицательные качества, которыми грешит Шут, — это прежде всего легкомыслие, граничащее с глупейшим риском. — Юлия Павловна, казалось, оседлала любимого конька. — А девиз этой карты для меня темен. Судите сами: «Чтобы видеть в ночи — глаза не нужны».

— А что тут непонятного? — Кузнецов усмехнулся. — Я в темноте как кошка вижу. Как хищник! Нин, не хвастаюсь, честное слово. Э-э, а малый-то наш где? — Кузнецов оглянулся. — Анто-он, тебя там волки в лесу не съели?

Мальчишка пулей выскочил из кустов на тропинку. В руке он держал длинный прут и теперь «косил» им все подряд — траву, крапиву, низкорастушие ветки кустов.

— Следующий раз, как на речку соберешься, плавки бери, — напутствовал его Кузнецов. — Научу тебя с берега ласточкой нырять. Хочешь?

— Не хочу. — Мальчик покачал головой.

— Какой же ты мужик будешь, если воды боишься?

—А правда, что в воде Бога крестили? — спросил вдруг Антоша.

— Бога? Какого? — Кузнецов хмыкнул.

— Которого потом распяли. В которого гвозди забили? — Мальчик отшвырнул вдруг прут, быстро схватил Кузнецова за руку: — Вот сюда и сюда.

Катя и Нина переглянулись. «Бедный, бедный ребенок, — ясно читалось на лице Нины, — ну какой кошмар в семье пережить!»

— Антоша, не болтай глупостей. Это к ним батюшка в детском доме приходил, с законом Божьим знакомил. А у него все в голове перепуталось. У них какой-то монастырь местный спонсором детдома выступал, так мне рассказывали, — сообщила Юлия Павловна. — Что так на луну смотришь? Красивая сегодня, правда?

— Нет. — Мальчишка развернулся и рысью ринулся по дорожке впереди них.

— Никак с ним не договоришься. Что ж, на Руси не все караси — есть и ерши. — Юлия Павловна вздохнула. — Терпение нужно. Адское терпение. Он, между прочим, тоже человек Луны. Человечек еще… Маленький, но все у него впереди.

— И какая же у него карта Старшего Аркана? — спросила Катя.

— Он рожден тринадцатого мая. — Тут Катя отчего-то подумала: «Значит, на роду написано маяться всю жизнь». — Значит, тринадцатая по счету.

— И что же она собой представляет?

— Смерть. Только не подумайте, что это что-то фатальное. — Юлия Павловна усмехнулась. — Черный рыцарь на коне — всего лишь странник. В Таро карта под номером тринадцать символизирует путешествие, то есть полный разрыв с прошлым. Переход к… Согласитесь, что такое прошлое, как у этого ребенка, лучше не носить с собой всю жизнь.

— Но когда отец Антоши выйдет на свободу, он сможет…

— К тому времени Антон будет… Да вот, пожалуй, Шурочкиным ровесником. Взрослым мужчиной. Сильным, способным самостоятельно определять свою судьбу.

— Как вы интересно говорите, Юлия Павловна. — Нина сочла нужным вмешаться в разговор: — Предсказываете, да? И эти карты Таро, так необычно это все.

— В книжице про них прочла. — Юлия Павловна лукаво улыбнулась: — Дешевенький гороскоп, что в метро на лотках продают. Взяла в дорогу, чтобы время в электричке скоротать. Вы, Катюша, конечно, в такие предсказания с лотка не верите? — Она отвечала вроде бы на Нинины слова, но оказалось, что обращается к Кате.

— Конечно. Со скуки чего не прочтешь, правда? Но все-таки по этим картам Таро кто я? Я родилась…

— Вы не человек Луны, — быстро перебила ее Юлия Павловна. — Вы ведь летом родились, правда?

Катя кивнула.

— В июле, в третьей декаде. Верно? Ваша планета — Юпитер. Очень сильная планета. Но знаете ли… — Юлия Павловна улыбнулась. — Луна мне как-то больше нравится. Именно своей слабостью. В ней всегда есть какая-то волшебная призрачность, недосказанность, тайная загадка. Взгляните. — Она запрокинула голову, словно приглашая их взглянуть в черное небо.

«Идиотская болтовня, — подумала Катя. — Ишь ты, мадам Ленорман. У вас в доме человека отравили, как крысу, а вы карты Таро тасуете все да на. луну любуетесь!» Однако ночь была и вправду чудесная: в лунном свете лес, как говаривали в старину, «так и манил под свою сень». Лунные блики играли на узких лесных прогалинах, так что отчетливо видимыми становились и отдельные кусты, и молодые деревца. Луна была яркая, огромная. Она словно гасила собой звезды. Катя, как ни старалась, так и не смогла различить ни одной на небе, казавшемся пустым и черным, как траурный полог.

Кто-то сзади тронул Катю за руку. Прикосновение было легким, осторожным: провели пальцами по коже, словно лаская… Это был мальчик, вынырнувший тенью из придорожных кустов.

— Что такое, Антоша?

Он что-то прятал за спиной в левой руке. Потом с глухим смешком, не говоря ни слова, резким жестом сунул это «что-то» Кате чуть ли не под нос. Она ойкнула от неожиданности: на ладони сидела маленькая лягушка, казавшаяся черно-лаковой в лунном свете.

— Лягушенция, — подошедший Кузнецов наклонился над находкой. — Девушек пугать? Смотри мне. Где, на берегу поймал? Ловкий ты парень, Антон. Что, теперь в банку посадишь?

Мальчик молча вручил «лягушенцию» ему.

— Нин, посмотри-ка. Ах ты, зараза, чуть не выпрыгнула! Вот существо-то земноводное. — Кузнецов с совершенно детским любопытством разглядывал лягушку. — Я думал, они скользкие, холодные, а эта поди ж ты… Только, брат, девать мне ее некуда. Может, выпустишь сам на волю, а, Антон? Пусть себе в тине квакает.

Антоша все так же молча забрал подарок назад. В этот самый миг Катя и увидела на его левой ладони что-то… Показалось — полоска какая-то наискось от указательного пальца к большому. Но разглядеть ладонь четче, чем она там у мальчишки испачкана, Катя не смогла. Антоша размахнулся и с силой швырнул лягушку в кусты.

— Следующий раз, друг ситный, раз уж отпускаешь эту мелюзгу на волю, делай это осторожней, — сказал ему Кузнецов. — Что ж ты так ее? Она же живая, боль, как и ты, чувствует. Это тебе не галька речная, швыряться.

— Все равно теперь сдохнет. — Мальчик скользнул с дороги в кусты. — А я ее сейчас снова отыщу!

— В этом возрасте они все, мальчишки, такие, — вздохнула Юлия Павловна. — Мучают животных, на замечания и ухом не ведут. Но Антоша — особый случай. Он очень, очень застенчив. И он не доверяет взрослым. Согласитесь, его можно понять.

У калитки они распрощались с Юлией Павловной и мальчиком — те направились к своей даче. Катя пошла в дом. А Нина еще на четверть часа была вынуждена задержаться с Кузнецовым у забора. Гуляние под луной, видимо, настроило того на весьма предприимчивый лад. Когда Нина вернулась, Катя поняла по ее виду, что подруга взволнована.

— И чего он от тебя хотел? — тут же полюбопытствовала Катя.

— Так… Да он просто пьян, Катюш. Мужики все в таком состоянии чудные… Делать Сашке нечего. Все твердил, что я на испанку похожа. Стихи прочел даже, что-то вроде: «Лунная вершина, ветер по долинам — к ней тянусь я взглядом медленным и длинным».

— Лорка? Никогда бы не сказала, что этот может читать наизусть Лорку. По виду он типичный мелкий деляга.

— А он такой и есть. «Крутимся помаленьку» — любимейшее Сашкино словечко. Знаешь… — Нина запнулась. — Вот он мне там сейчас чепуху разную молол, а я смотрела на него и думала… Думала про то, что этот твой Колосов нам сказал. Ведь получается, что Леру вполне могли отравить именно тогда, когда мы все сидела за столом и… И это мог сделать любой из них, из нас… Я смотрела на Сашку и… Кать, но ведь это же ужасно! Я только сейчас поняла, как это ужасно.

— Подозревать людей в совершении убийства не только «ужасно», Ниночка.

— Да, я понимаю, но… Тебе не кажется, что мы не годимся для той роли, которую уже поспешил отвести нам твой начальник по раскрытию убийств? Для роли соглядатаев здешних не подходим?

— Эта мысль посетила тебя после того, как дражайший сосед прочел тебе стихи Лорки?

— Целоваться он ко мне едва-едва не полез, — засмеялась Нина. — Перегаром от него. Они с Костькой Леру вдвоем в тесном кружке помянули — сказал.

— Я так и поняла.

— Костька, по его словам, убит и раздавлен. Вот послал бог соседей, а? И эта Юлия еще со своей болтовней. Какое-то гадание… Вроде сначала говорила на полном серьезе, а потом сама же над этой своей ерундой и посмеялась. — Нина зажгла свет в комнате и начала разбирать кровать. — Однако так ловко она угадала месяц твоего рождения! Впрочем, это случайно, наверное, вышло. Ну, о чем ты задумалась?

Катя с трудом оторвалась от темного окна: луна над Май-горой, августовская ночь.

— Странный ребенок этот Антоша, — сказала она. — Никак он у меня из головы не идет. Я подумала о том, что в доме, где, возможно, отравили Сорокину, живет очень странный ребенок, о котором я бы хотела узнать гораздо больше, чем мне рассказывают. Поведение детей — зеркало поведения взрослых.

— И что же ты сегодня разглядела в этом зеркале?

— Пока даже и не поняла. Что-то…

— Меня тоже поразила его фраза про распятие. Каким тоном он произнес это свое «гвозди забили». Вообще-то весьма причудливая метафора для двенадцатилетнего ребенка.

— И не только это. — Катя вздохнула. — Ладно. И правда уже поздно. Спокойной ночи.

— У меня же бессонница. Проклятое полнолуние! И снотворное пить нельзя… Ты спи, Катя. Я посижу немного на террасе. Почитаю.

Катя поняла, что приятельница ее хочет побыть одна.

Глава 11

«БЕЗУТЕШНЫЙ БРАТ»

— Я не понимаю, почему меня снова вызвали, почему я опять должен давать показания. Вот же ваш сотрудник сидит — мы с ним не далее как позавчера говорили, воду в ступе толкли! Я уже все сказал. Моя сестра умерла. Завтра ее похороны. Я тысячу раз справку просил из морга — так мне не дают! Каких-то особых распоряжений от вас ждут. Каких? Что моя сестра даже последнего своего пристанища должна быть лишена из-за вашей чертовой бюрократии?!

Он начал говорить все это, а точнее, запальчиво выкрикивать, едва переступив порог кабинета. Голос его то и дело срывался. Они терпеливо слушали его: следователь прокуратуры Юрий Караулов и Никита Колосов.

То, что Сорокина надо вызывать и допрашивать повторно, было решено накануне вечером. Из Май-Горы, расставшись с Катей, Колосов действительно поехал к Караулову. Узнав, что Никита намерен остаться в районе, тот сам предложил переночевать у него. Этим же вечером они окончательно перешли на «ты» — «так было значительно проще общаться представителям таких ведомств, как уголовный розыск и прокуратура, в неофициальной обстановке.

Караулов жил в пятиэтажке послевоенной постройки в центре Старо-Павловска. Квартира была трехкомнатной, но узенькой, как пенал. Жил он в ней с матерью и полуглухой, но весьма еще бойкой бабкой, для которой, несмотря на свой классный чин «младшего советника юстиции», оставался сущим ребенком.

Когда Никита приехал к Карауловым, вся семья собралась у телевизора и смотрела ночной выпуск «Итогов». Причем бабка ядовито цеплялась к каждому слову ведущего (телевизор по причине ее глухоты был включен на полную громкость) — вела с ним непримиримый диалог. Колосова Карауловы встретили радушно. Женщины тут же засуетились на крохотной кухоньке. И хотя Никита был сыт, карауловская бабка оказалась непреклонна: пришлось ему ужинать вторично. И чувствовал он себя после тарелки «Богатырских» пельменей, кефира и ватрушки с творогом словно слонопотам.

Колосову постелили на тахте в маленькой комнате. Судя по обстановке, это была комната самого Юрки: письменный стол, за которым тот еще совсем недавно списывал задачки и зубрил конспекты лекций, плакаты с «Депеш Мод» и Виктором Цоем, старые склеенные из конструктора модели танков и самолетов на книжной полке.

Бабка принесла Колосову чистое полотенце и тут же, примостившись на стуле, затеяла бесконечную дискуссию о политике.

— Баба Валя у нас революционер-максималист, — ухмыльнулся всунувшийся в дверь Караулов — он тащил для себя раскладушку из чулана. — С тех пор какткнсию ей по три месяца не платят, она у нас ярый большевик-ленинец. А пять лет тому назад за Жириновского голосовала.

С Колосовым они проговорили до поздней ночи, обсуждая, что теперь предпринять по делу Сорокиной.

И наутро за братом убитой в поселок Май-Гора была направлена дежурная машина Старо-Павловского ОВД. Наряд милиции должен был вручить Сорокину повестку с вызовом в городскую прокуратуру и доставить его туда незамедлительно. Инициатором нагнетания такого официоза был сам Караулов — не терпелось ему допросить «братца»! А Колосов не возражал. Ведь порой сами стены прокуратуры действуют на подозреваемого (а именно в такой роли выступал сейчас перед ними Сорокин) как электрошок.

— Я требую, слышите? Я требую, чтобы мне объяснили, по какому праву милиция вламывается ко мне на дачу и тащит меня насильно на какой-то допрос! Я хочу знать, что в конце-то концов происходит!

— Вы так кричите, Константин Андреевич, что у меня даже стекла в кабинете дрожат. Вы не даете мне объяснить вам основания вызова. Точнее, я бы очень хотел, чтобы мы с вами вместе попытались найти приемлемое объяснение всему случившемуся. Что до срочного приглашения в прокуратуру, то мы просто вынуждены торопиться. Закон есть закон, дело уголовное возбуждено, срок его, так сказать, пошел, так что… Я знал, что завтра, в день похорон сестры, вам будет не до нас. А откладывать нашу встречу нельзя — почему, вы сами сейчас поймете. Нам срочно требуется ваш совет и ваша помощь. — Караулов изрек все это серьезно, важно, проникновенным тоном, словно давая понять скандалисту Сорокину, насколько он заинтересован не в базарном выяснении отношений с собеседником, а в самом конструктивном сотрудничестве.

Колосов еще прежде заметил, что деловой и сухой тон действует на Сорокина отрезвляюще. Но вообще-то манера поведения брата потерпевшей его настораживала. Сорокин — умный, хорошо образованный, не бедный парень (хоть сейчас и не у дел временно в связи с крахом банка, ну да такие, как он, надолго без теплого местечка не остаются) Подобные мальчики из «хороших московских семей» знают себе цену и стараются держаться соответственно. А этот истеричен, вспыльчив и суетлив, точно старая примадонна. Либо у парня совершенно расшатаны нервы, так что он просто не в состоянии держать себя в руках, либо он чего-то боится, либо же…

— Какую же такую помощь я могу вам оказать? Я готов, поверьте, — Л ера моя единственная сестра, единственный родной мне человек, но… Да я вот вашему сотруднику все уже рассказывал. — Сорокин опустился на стул у стола Караулова, резко сбавил тон и уже во второй раз за эту беседу небрежным кивком головы указал на сидящего за соседним столом (напарник Караулова по кабинету отсутствовал) Колосова. — Итак, вам нужен мой совет. Какой — ума не приложу, но пока речь не об этом. Но тогда почему ваши коллеги от меня что-то скрывают? Я же чувствую! И вообще, почему веем этим начала заниматься прокуратура?

Вопросы его были совершенно законны. Караулов достал из папки документы — заключение эксперта, и протянул его Сорокину.

— Ознакомьтесь, пожалуйста.

Тот с жадностью прочел.

— Я ничего не понял, простите, — сказал он глухо, дочитав до конца.

— Причина смерти вашей сестры — отравление. И мы сейчас по закону обязаны прояснить все обстоятельства происшедшего.

— Обстоятельства того, — задушевно откликнулся Никита Колосов, — каким образом ядохимикат сельскохозяйственного назначении гранозан — высокотоксичное вещество — попал в организм вашей сестры. У вас самого есть какие-нибудь версии на этот счет?

Сорокин глянул на него — темные глаза были пусты. Казалось, новость ошеломила его. Караулов начал задавать ему вопросы по протоколу. Заправил бланк в машинку, застучал дятлом. Вопросы касались тех же тем, которые прежде пытался выяснить для себя и Колосов.

Слушая, как Сорокин снова излагает то, что происходило накануне вечером у соседей, он мысленно сравнивал его рассказ и рассказ Кати. Показания брата снова существенно отличались.

— Отчего вы умалчиваете о весьма важной детали? — спросил он Сорокина, вклиниваясь в вынужденную паузу в допросе, когда Караулов менял в машинке бланк.

— О какой еще детали? — Тот, словно готовясь к драке, резко обернулся к Колосову.

— Вы прилюдно дали сестре пощечину. Ударили ее. Разве этого не было?

— Я должен был ее как-то успокоить. Эту истерику прекратить. Она вела себя как… Она позорила и меня, и себя!

— По мнению специалистов, — приврал Колосов для пущей важности, — ваша сестра порой не отвечала за свои слова и поступки. Что же, это новый метод — успокаивать больного человека?

Сорокин смерил его злобным взглядом, но промолчал.

— Вы что, обвиняете меня, что это я ее довел? — выдавил он наконец.

— Вас никто ни в чем не обвиняет, — тоном «заботливого блюстителя закона» заверил его Караулов. — Мы хотим разобраться с вашей помощью. Скажите-ка мне, вы давали своей сестре деньга на расходы? Вообще она могла что-то приобретать в магазине самостоятельно?

— Ну, она же круглой-то идиоткой не была! Хлеб, молоко, продукты какие по мелочи — у нас магазин прямо в доме продуктовый, она туда заходила. Так, что-то солидное из съестного, я сам закупал, на машине привозил. Но если чего-то не хватало, Лера вполне справлялась с несложными покупками. А к чему вы это спрашиваете?

— Путешествую в одиночестве по магазинам, Валерия вполне могла заглянуть в тот, который торгует разной химией. И купить препарат, который мы потом нашли в ее желудке. Не могло такого случиться, нет?

Караулов блефовал, но крючок его Сорокин «не заглотил». И Колосов мысленно даже поаплодировал «братцу».

— Нет, что вы, такого просто и быть не могло, — воскликнул Сорокин взволнованно. — Я бы знал непременно, я бы нашел у нее. Нет, но как вы опять по-иезуитски свой вопрос строите, а? Она-де приобрела эту гадость, намереваясь — что сделать? С собой покончить, да? А я, негодяй и скотина такая, спровоцировал припадок, ударил ее, и вот вам, пожалуйста, статья — доведение до самоубийства, так, что ли?!

— А вас подобная версия, Константин, не устраивает. — Колосов покорно кивнул. — Ладно. Другие версии наши хуже. Яд каким-то образом попал в организм вашей сестры. Если она не сама приняла его, решив таким способом свести счеты с жизнью, следовательно, кто-то помог ей. Альтернатива самоубийству — убийство.

— Кому потребовалось убивать Л еру?

— Тому, кому она мешала, например. Это одна версия. Либо кому-то еще — но тут мотивы ее устранения пока весьма призрачны и неясны.

— А что же это вы так со мной поразительно откровенны? До пупа, прямо расстегнулись тут, а? — Сорокин попытался усмехнуться, но усмешка не получилась. — Лера мешала… Мне, что ли? Договаривайте, детектив. Я, что ли, по-вашему, избавиться от нее хотел? А то, что она десять лет на моих руках…

— Камнем висела? — подсказал Никита сухо. — Или, может, на шее? В прошлый раз вы примерно так выразились.

— Я так не говорил! Запишите, запишите в протоколе — на меня оказывается психологическое давление, и я отказываюсь…

— Тихо, тихо, — зашикал на них Караулов, потом деловито что-то отстукал на машинке. — Никто вас ни в чем не обвиняет, Константин. И насчет давления вы тоже — бог знает что вообразили себе. Мы же просто беседуем. Но вы же не слепой, вы читали заключение экспертизы, а там указано примерное время, когда ваша сестра могла получить смертельную дозу отравляющего вещества. И вы в это самое время, насколько я понял, были в гостях у соседей, где, кроме вас, находилось еще несколько человек.

— Да на кой дьявол кому-то убивать мою сестру?

— Вы давно знакомы с Александрой Модестовной Чебукиани… фамилия какая у нее — прямо с дореволюционной афиши; Забелло-Чебукиани?

— Давно. Мы соседи по даче. Она раньше была замужем. Муж ее умер.

Колосову почудилось: в этой фразе прозвучало что-то требующее уточнения, но Караулов уже задал новый вопрос:

— Наши сотрудники беседовали с вашим отчимом. У вас разорваны с ним все отношения, а он ведь долгое время заменял вам с сестрой отца. В чем причина?

Сорокин впился в него настороженным взглядом. В лице его что-то дрогнуло. Ему, как он сам когда-то сестре, прилюдно отвесили оплеуху. Казалось, он снова вот-вот взорвется, начнет кричать, что они не имеют права его допрашивать, копаться в делах его семьи, но… Сорокин огромным усилием воли взял себя в руки.

— А как он сам объяснил вам мой столь неродственный поступок? — спросил он тихо.

— Он сказал: «Так получилось». — Колосов, чтобы разрядить обстановку в кабинете, достал из кармана пачку сигарет, предложил сначала Сорокину, затем закурил сам;

— Я бы вам ответил на этот вопрос. Подробно, очень подробно: И знаете, даже с превеликим удовольствием. — Сорокин затянулся дымом. — Но мне бы хотелось сначала послушать, что скажет он, муж моей матери. А проще-то… Слушайте, а знаете что? — Он живо обернулся к Колосову: — Устройте-ка нам очную ставку.

От такого предложения Колосов и Караулов даже несколько опешили.

— Это как-то, по вашему мнению, поможет пролить свет на гибель вашей сестры? — спросил начальник отдела убийств.

— Нет, вряд ли.

— Так для чего же это делать? Ваш отчим в госпитале, лечится после серьезных травм. И вы с ним не встречались много лет. Что же мы сможем узнать полезного, следуя этому вашему совету?

Сорокин молчал.

— За что вы так ненавидите своего приемного отца? — прямо спросил Колосов.

— Мужа моей матери, я ведь уже сказал.

Колосов терпеливо ждал продолжения фразы, но Сорокин снова словно воды в рот набрал.

— В прошлый раз, когда речь зашла о болезни Валерии, вы упомянули в разговоре некий латинский термин. Мы запросили психоневрологический диспансер, где она стояла на учете. Их диагноз ничего общего с этим вашим не имеет. Что вы имели в виду?

— А вы что, до сих пор еще не справились в медицинском словаре? — Сорокин стиснул руки. — Ну что вам от меня нужно? Что вы на пару надо мной издеваетесь? Ну, подозреваете меня, что я Лерку отравил? Ну, да черт с вами — посадите в камеру, арестуйте!

— Вам не кажется, Константин Андреевич, что ваше поведение странно? — спросил Колосов. — Самому-то не кажется, нет?

— Завтра похороны моей сестры!

— Ладно. На этом пока и закончим. Прочтите ваши показания. Если все верно записано — распишитесь. — Караулов извлек из машинки бланк допроса. (При этом Колосов заметил, что он намеренно опустил в допросе очень существенную деталь — не стал акцентировать внимание Сорокина на том, что тот предупреждается об уголовной ответственности за дачу ложных показаний или отказ от них. Это было явное процессуальное нарушение, но не поступи так Караулов, они бы с Сорокиным и до этого не договорились бы.)

Сорокин читал молча и дотошно. Потом размашисто подписал каждый лист.

— Вы не будете возражать, если сейчас мы вместе с вами проедем к вам на дачу? — Караулов наблюдал, как глаза Сорокина округляются от негодования. — И там…

— Это обыск? Где ордер? — Сорокин резко поднялся.

— Это не обыск. Честно говоря, мне очень не хотелось бы проводить обыск именно у вас, брата Леры, Вы понимаете меня, Константин? — Караулов тоже поднялся. Был он на целую голову ниже Сорокина и заглядывал ему в лицо снизу вверх. — Нам с Никитой Михайловичем просто хотелось осмотреть дом, где ваша сестра провела свои последние часы. Вы можете отказаться. Пока я не имею права настаивать на своей просьбе.

— Да поедемте! Надеюсь, вы не опуститесь до того, чтобы подбросить мне бутылку с ядом, а потом обнаружить ее в качестве «неопровержимой улики»!

Увы, ничего существенного они с Карауловым на даче не нашли. Обстоятельство мало обрадовало Колосова. Сорокин предоставил им полную свободу: ходите где хотите, по всему дому, участку, осматривайте сарай, старую баню, ищите что хотите…

Сам он уселся на садовую лавочку в кустах сирени и даже не глядел на них, демонстрируя полнейшее презрение.

Яд, если все же Сорокин был убийцей, искать в его доме, конечно же, было занятием малоперспективным. И это Колосов знал с самого начала и даже сказал об этом Кате. Но все же подобные, даже чисто формальные с процессуальной точки зрения поиски порой небесполезны: авось и…

Дача Сорокиных была такой же старой, послевоенной, как и дача Картвели. Сад тоже зарос, клумбы задушили сорняки и чертополох. И все же дом этот (просторный, двухэтажный, с мансардой и открытой кирпичной террасой) Колосову понравился. Он совершенно не походил на мрачное логово, где обитала сумасшедшая и ее тюремщик-брат, как ему представлялось ранее. Все в доме было чисто, комфортно: новые шторы на окнах, японский телевизоре холле, новехонькая китайская плетеная мебель на террасе. Было видно, что служба в банке позволяла Сорокину жить хоть и не шикарно, но в полном достатке и содержать сестру. Старая дачная обстановка постепенно перекочевала на свалку, а ее место заняли новые, удобные, стильные и недешевые вещи.

В комнате Леры все было как в обычной женской спальне. В комнате ее брата (просторной зале-мансарде на втором этаже) было много солнца и минимум предметов: письменный стол, диван, кресло и книги на небольшом самодельном стеллаже из струганых сосновых досок. Колосов просмотрел их: в основном книги были на английском языке, встречалась и арабская вязь. Мелькали и яркие иностранные журналы, какие-то каталоги.

На столе тоже громоздились книги, лежали папки-скоросшиватели — а в них распечатки, и тоже на английском языке. Одна книга лежала на диване у изголовья. Колосов взял ее в руки — видимо, это то, на чем у Сорокина «отдыхает глаз»: сирийские и коптские раннехристианские тексты. Интересно…

Колосов положил книгу на место, выглянул в окно. Сорокин не покидал своей лавочки. Казалось, ему было в самом деле наплевать, что делают в его доме чужие люди: роются ли в его вещах или же…

— У вас там наверху прямо рабочий кабинет оборудован, — заметил Колосов, спускаясь во двор.

— А вы что же думаете, если меня с работы выбросили, я буду сложа руки сидеть? — Сорокин пожал плечами, но с места не сдвинулся.

— Директор и владелец банка, где вы трудились, Корнилов, за границей ведь сейчас, кажется, да? И где же? В Ницце денежки вкладчиков транжирит? В Сан-Франциско?

— Все-то вы знаете: и кто директор у меня, и кто… Справки навели уже подробные, понимаю. Вон дачку видите? Крыша черепицей крыта. Корниловских предков избушка — его батя в застойные времена последнюю трудовую копейку вкладывал — а он директором гастронома на Арбате работал. А Денис эту конурку три года назад загнал одному армянину — непрестижно тут, видите ли, жить для него стало. А все сопливое детство тут, на Сойке, в песке пробарахтались вместе с ним… Ну, и как ваши поиски? Нашли, что искали? Сразу на меня браслеты наденете или подождете пока? — Он следил за Колосовым злобным, насмешливым взглядом.

— Мы не искали. Мы просто с обстановкой знакомились с вашего любезного разрешения. У вас уютная дача. Теперь я бы хотел осмотреть участок.

— Валяйте, — усмехнулся Сорокин.

Колосов обошел участок. Старые яблони, вишни, сливы. Запушенные грядки — все в лопухах, развалившийся древний парник. Никаким огородничеством тут Сорокины явно не занимались. Тихий культурный европейский отдых на лоне природы, так, ладно… Колосов заглянул в железный гараж у ворот — тот был не заперт. Так и есть: приличная, но весьма и весьма подержанная иномарка «Ауди». Весь джентльменский набор банковского служащего налицо… И если бы не те книги наверху, вообще можно было бы подумать, что этот приемыш дипломата — «белый воротничок» чистейшей воды.

К гаражу лепилась поленница дров. По всему, их лишь недавно привезли на участок, начали тут же распиливать на самодельных козлах, да отчего-то забросили. Сорокин лениво сообщил, что нанял работяг, те пилили-пилили, потом, взяв аванс, хорошенько бухнули и теперь явятся, когда протрезвеют. Колосов наклонился: в траве — куча опилок и мелких щепок. А на темных, еще не тронутых пилой чурбаках что-то белеет. Он колупнул это пальцем, поднес к носу. Следы рвоты. Засохшая, побуревшая от солнца масса.

Колосов, выпрямившись, посмотрел на забор: от гаража через улицу сквозь буйную зелень просматривался кусок участка дачи Чебукиани. Если представить, что ночью Сорокина по какой-то причине вышла из дома, то сначала направилась именно сюда, к гаражу и дровам. Отсюда скорее всего и та щепка в трещине каблука босоножки. Тут ей стало плохо. Но вот затем… Вместо того чтобы вернуться на дачу и разбудить брата, она пересекла участок по диагонали, вышла за калитку и сломя голову, побежала на другой конец поселка, к церкви.

Колосов подошел к забору, облокотился на него — не такой уж и высокий, ветхий. Ночью отсюда, от гаража, можно видеть освещенные окна дачи Чебукиани-деревья не заслоняют.

Они с Карауловым дотошно осмотрели весь участок. Заняло это, кстати сказать, немало времени. Караулов был явно разочарован, но вида не показывал.

Делать нечего — пора было убираться несолоно хлебавши, Колосов наблюдал за Сорокиным. Тот был мрачен как туча, однако стал как будто спокойнее.

— Какую еще помощь могу я оказать следствию? — спросил он, когда Колосов и Караулов вяло направились к калитке, где ждала колосовская «девятка», на которой они все трое и прибыли в Май-Гору.

— Вам это, думаю, лучше знать, — многозначительно уронил на ходу Караулов. — Бели вдруг что-то важное вспомните — позвоните. Вот мой телефон.

Его рука с клочком бумага зависла в воздухе. Сорокин не торопился подниматься со своей лавочки. Наконец поднялся, подошел, взял номер телефона. Он проводил их до калитки, которую и запер за ними на засов, словно хотел действительно удостовериться, что они наконец уезжают. Колосов видел: их присутствие его тяготит. Сорокин был отгорожен от них невидимой, но непробиваемой стеной молчания и неприязни. Он не хотел говорить с ними о своей сестре, об отчиме. Вообще не желал пускать их в мир, в котором жил все эти годы. Стена защищала его, а у них пока еще не было такого тарана, который мог бы пробить в ней ощутимую брешь.

«Ну полная безнадега», — это так явно читалось в глазах юного следователя прокуратуры, что Колосову невольно стало его жаль. Однако особо рассусоливать свои переживания Караулов не мог — в прокуратуре его ждали другие дела. Колосов выговорил себе минутку: надо было заскочить в опорный пункт к участковому, которому дано было задание установить личность и местожительство одного из гостей Чебукиани, пока еще проходящего по делу лишь под одним только именем Владимир. Но тут вдруг у начальника отдела убийств сработал мобильный телефон.

Окончив переговоры, он обернулся к Караулову, и тот по его лицу сразу понял: что-то случилось.

— Довезу только до автобусной остановки — уж не обижайся. Срочно в главк надо вернуться, меня наши через дежурку с собаками ищут, — Колосов хотел было ограничиться этим куцым объяснением, но, поймав любопытно-умоляющий взгляд следователя, снизошел до пояснений:

— Там вроде какая-то каша интересная заваривается по нашему прежнему делу.

— По Ачкасову? — Караулов едва не подпрыгнул на сиденье. — Что там?

— Данные с РУБОП поступили: Модин — ну помнишь, его компаньон — с заявлением на Петровку обратился, а они его к нам сплавили — он-де прописан не в Москве, а в области. С него деньги якобы вымогают. Кругленькую сумму.

— Кто?

Но Колосов уже тормознул у остановки рейсового автобуса, идущего в Старо-Павловск, широким жестом распахнул дверь: выметайтесь, мол.

— Узнаю, что там и как, — проинформирую всенепременно. Жди, Юра, звонка. — Он хлопнул дверью, и «девятка» взяла с места в карьер.

Следователь прокуратуры Караулов остался сирота сиротой под палящими лучами августовского солнца у покосившегося фонарного столба, где висело объявление о расписании автобусов пригородного маршрута. Он думал с великой горечью, что сыщики, ох, эти сыщики… Недаром их в прокуратуре недолюбливают, ой недаром, крайне ненадежный и вероломный народ, зажиливающий самую нужную, самую полезную информацию по делу до тех пор, пока… Караулова терзало острое, как гвоздь в башмаке, любопытство: что там наклевывается у них с этим Модиным?

Но тут на шоссе показался автобус, желтый, как канарейка. И размышлять о превратностях профессии и коварстве коллег сразу же стало недосуг. В ход пошла ловкая работа локтями, потому что собравшиеся на остановке дачники и деревенские штурмовали автобус так дружно, словно это был их последний шанс добраться до старо-павловского колхозного рынка.

Глава 12

ЛИКИ ЛЮБВИ

В доме кончилось молоко «из пакетика», которое они привезли с собой из Москвы. Утром Катя взглянула в холодильник и обнаружила это, Нина еще спала. Ночью ее и правда мучила бессонница. Катя слышала, как за стеной подруга ее ворочалась в постели, вздыхала, шуршала страницами книги, включала и выключала настольную лампу. Но под утро сон взял свое.

Катя решила не будить ее. Часы показывали без четверти восемь, а в половине девятого в местный продуктовый магазин привозили молоко и молочные продукты. Катя решила туда сходить: Нине молоко полезно, тем более тихое вот, деревенское, парное. Она поискала какую-нибудь подходящую емкость, но ничего лучшего, чем две пустые бутыли из-под кока-колы, не нашла.

У магазина — это был ветхий дощатый теремок, боком к которому лепилась косая сторожка с гордой табличкой «Поселковый опорный пункт милиции», — несмотря на ранний час, вовсю кипела жизнь. Покупателей собралось немала Цистерну с молоком перед окнами магазина поджидала длиннющая очередь: помимо май-горских дачников, набежало за молоком со всей округи и много местных — все с емкими эмалированными бидонами.

Катю эта прыть удивила: неймется им! Переться в такую даль, речку по мосту переходить — и зачем? Ведь всем известно: молочная цистерна после Май-Горы едет в заречные поселки и продает молоко «с колес» уже там. Ее удивление рассеяли старушки, занявшие первые рубежи очереди:

— Сюды, сюда ходим. Тут надежней. Они, совхозные-то, нынче как избаловались? Тут-то дачники денежные — им и молоко, значит, цельное везут, хорошее. А к нам за реку… Тут вот распродадут полбочки, а потом рази за ими уследишь? Зачерпнут ведром из речки воды, дольют в бочку-то свою, ну, чтоб больше было, и к нам везут то молоко с лягушками. Мы уж и к участковому ходили — жалились, все без толку. Рази их, мошенников, за руку кто поймает? Потому сюды и ходим.

Помимо любителей парного молока, в хвост очереди подстраивались помятые синеносые личности, от которых разило перегаром. Местные пьянчуги тоже с нетерпением ожидали цистерну: ведь при ней имелся еще заветный прицеп, развозивший по поселкам дешевое пиво в разлив. Алкаши вклинивались в очередь маленькими, но сплоченными группками. Были то в основном шабашники, занятые на строительстве и ремонте дач, а также поденные рабочие из местных, промышлявшие разовой работенкой на участках.

Цистерна запаздывала. Катя, чтобы скоротать время, прислушивалась к разговорам в очереди.

— Да что ты мне заливаешь, Колоброд, что я, не знаю, что ли! Микроба там нашли, понял — нет? Опасного микроба, болезнь. Оттого и источник закрыли плитой, а случилось это…

— Да не потому! Какого, на хрен, еще микроба! Не знаешь ничего, а споришь. История с этой водой приключилась нехорошая. Понял?

Впереди Кати стояли двое — по виду типичные алкаши. Оба голенастые и тощие, как «ножки Буша». Тот, кого назвали смешным прозвищем Колоброд — сожженный солнцем, пропитанный самогоном мужичок в давно не стиранной клетчатой рубахе и спортивных штанах «с лампасами», — горячился, силясь переспорить своего лысого, красноносого, желчного собеседника:

— История хреновая, Саныч, понял? Я тут всю жизнь прожил, родился здеся, так что верь: знаю точно. Батя родной мне рассказывал и дядька — старшой брат отцов. Сам-то я, конечно, ничего не видел, я ж с сорок седьмого годка: батя, как с фронта вернулся, настрогал нас погодков пять человек, и все, кроме меня, бабы, прости хосподи… Он-то все хорошо помнил, хотя до войны зеленый пацан был. Что приключилось — что приключилось… Щас, погодь, не торопи. Ну, где ж эта бочка пивная, едрена вошь?! Усохнешь тут на жаре… Ну, значит, так дело было: в тридцатом году, ну землю-то когда обобществляли, колхозы делали, и тут у нас тоже, отец рассказывал, всех под одну гребенку начали чесать. Ну, сорганизовали колхоз. Все вроде улеглось беспокойство-то, мужики крестьянствовать начали. И вдруг — бац! Случай за случаем! То амбар колхозный сгорит, то рига, то вдруг недород на поля, да такой, что хоть с голоду дохни. Ни зерна, ни капусты, ни яблок, на хрен… Траву солнце пожгло, скот с голода ревет. Напасть, да и только. Государству-то сдай что полагается — тогда строго было. А сам хоть лебеду трескай. Ну, начали мужики разбираться, что к чему, отчего такое дело. А потом, отец рассказывал, и НКВД из Москвы на машинах прикатило — кого-то из деревенских за шкирман: кулаки недобитые, вредители, мол… А слухи тем временем по деревне другие ползли. А потом вдруг — раз и… Да где ж это пиво, мужики, а? Может, и совсем не приедут сегодня? Зря стоим?

Катя посмотрела на дорогу — нет машины.

— Ну, дальше-дальше…

— Щас, не гони, — Колоброд резво подтянул спортивные штаны. — Церковь-то, что под горой, к тому времени уж закрыли: попа на Соловки, а в ней клуб сначала хотели открыть, потом склад под зерно. А родник-то бил под горой. Озерцо там даже было крохотное, ну, вроде яма глубокая в земле. А вода в ней, отец рассказывал, чистая как слеза была, вкусная И вот как-то раз пошли туда пацаны, и бац! А в яме-то той утопленница головой вниз. Одни синие пятки наружу. Милиция из района снова налетела: как, что, шум, гам. Вредители, мол, противники колхоза, расправу над его активом творят! Заарестовали кого-то сразу. Баба-то утоплая наша местная была. Незамужняя, вековуха, одним словом. В колхоз-то она одной из первых вступила. Ну, разбиралась милиция, разбиралась, ну и убралась потом… А слухи по деревне другие ползли, нехорошие.

— Да какие слухи-то? — Его собеседник слушал уже невнимательно: за рощей слышался настырный гудок. Молоковоз оповещал окрестных жителей о своем прибытии.

— Ведьма то была, понял? Баба-то эта. Давно к ней дурная слава липла: колдовка, одним словом! Порчу, стерва, пускала. А слух по деревне такой полз: мужики собрались у председателя колхоза, а он свой мужик был, местный, понимал, значит, что к чему. Стали судить, рядить, как несчастья-то на общее хозяйство-то свалились — так все и смекнули мужики, чьих рук дело было. Кто порчу пускает. Ну и решили своим судом с ведьмой поступить; На собрании вроде про то порешили и проголосовали промеж себя даже — во как! Вода-то в том роднике испокон века крещеная была, понял, Саныч? Еще с царских времен там ердань на Крещение поп благословлял. А ведьмам такая вода — хуже кислоты. Ну и сунули туда мужики колдовку пятками вверх, чтоб больше уж никому не вредила. А после не стали ту воду пить — брезговали: опоганила ведьма родник. Отравила собой. Потому плитой-то яму ту и придавили. А колхоз-то сразу выправился после того случая, в гору пошел. Перед войной уж в передовых ходил, да и после войны. Я пацаном помню: когда Гагарин-то полетел, как раз я про ведьмин родник, что под горой, от бати и услыхал.

Молоковоз разворачивался у магазина. Очередь воспрянула духом. Катя поискала глазами в толпе рассказчика Колоброда. Он со товарищи уже штурмовал пивной прицеп. Катя усмехнулась: каких только историй не услышишь в подмосковных поселках. От Москвы рукой подать, а самых диких суеверий и сказок в этих местах среди местных — пруд пруди. Ее особенно позабавили вехи подслушанной в очереди страшилки: коллективизация, НКВД, колхозное собрание, расправа с ведьмой и полет Гагарина — все в одной истории. Ничего не скажешь: причудлив народный фольклор.

После завтрака они с Ниной безуспешно пытались настроить телевизор. Нине смерть как хотелось посмотреть итальянский сериал. Но ламповый «Рубин», кроме ряби, не показывал ничего.

— Проклятый ящик! — Нина в сердцах швырнула моток антенны на пол. — Слушай, Александра Модестовна обещала прислать нам своего умельца по технике, да, видно, позабыла со всеми этими событиями. Пойду ей напомню. А то без телика одичаем вконец.

— Я с тобой, — Катя многозначительно посмотрела на подругу. Та кивнула: ага, понимаю, вот и повод навестить соседей, пообщаться с ними по просьбе Колосова поближе.

Калитка дачи Чебукиани была закрыта на замок изнутри. Им пришлось долго стучать, прежде чём их услышали. Открыла сама Александра Модестовна. Она была одета в легкий цветастый сарафан. В саду под липами стояли полосатые шезлонги и низкий столик, на котором валялось неоконченное рукоделие: вязанье. На спинке одного из шезлонгов висела соломенная шляпа.

— Загораю, девочки, доброе утро, — поздоровалась Александра Модестовна. На просьбу Нины она наморщила лоб: — А, Володя… Я скажу ему. Он к вам зайдет. Сейчас он на сеансе. Юля с ним занимается. Как освободится, он заглянет к вам, посмотрит, что там с вашим телевизором.

Катя поняла, что вдова художника имеет в виду того «красавца», что был у нее в гостях. Этот человек совсем не походил на телевизионного мастера. Катю удивило и слово «сеанс». Она посмотрела на дом: чем же этот тип и Юлия Павловна там занимаются, а?

— Представляете, за Костей рано утром приехала милиция! Он в шоке: завтра похороны, а его, словно вора, тащат повесткой на какой-то допрос. — Александра Модестовна выглядела обеспокоенной и раздраженной. — И я в шоке: он до сих пор оттуда не вернулся! Катя, вы юрист по образованию, мне Ниночка говорила, скажите: разве они имеют право так бестактно и нагло себя с ним вести?

— Человек умер, Александра Модестовна. Милиция обязана разобраться в причинах. Это их работа.

— Но вот так беспардонно хватать человека… Милиция… — Александра Модестовна криво усмехнулась. — За собой лучше бы смотрели, за своими сотрудниками. Глянешь на него иногда — хам хамом в погонах. Я тут одну сцену наблюдала: ехала в троллейбусе по Тверской в парикмахерскую. Входит один тип, пьяный — на ногах не стоит, растерзанны. Отвратителен и мерзок так, как только может быть мерзок пьяный мужик. — Она глянула на Катю, и та заметила в ее темных глазах какую-то странную искорку: недобрую, испытующую и вместе с тем лукавую. — Троллейбус тормозит у светофора, и эта тварь грохается прямо в проход, представляете? Потом вскакивает, бежит к кабине, и что тут началось! «Я полковник МВД, — орет, „корку“ свою из кармана рвет, в дверь барабанит кулачищами, — Ты мне такой-рассякой, — мат как из пушки. У нас, пассажиров, чуть барабанные перепонки не лопнули. „Я тебя в тюрьме сгною“, — орет, а от самого как из бочки разит.

Она скользнула по Кате взглядом, и той почудилось, что ее царапнули острые кошачьи коготки. Но Александра Модестовна вдруг премило улыбнулась и резко переменила тему, заговорив о Нйнином самочувствии: «Готовишь приданое для маленького? В ГУМе чудный отдел для карапузов открыт. Цены, конечно, катастрофические, но вещи красивые…»

Катя, извинившись, направилась к калитке: «Александра Модестовна, я должна вернуться: Нина, ты что, забыла, что мы дверь входную не заперли? Нет, нет, ты не торопись. Я сама быстро сбегаю».

Нина поняла: ее задача остаться и продолжать разговор с соседкой. Хотя ее недоумевающий взгляд и спрашивал: что эта небылица с дверью означает? Что ты, дорогуша, задумала?

А Катя… По улице она шла своей обычной неторопливой походкой, но едва повернула за угол, припустилась бегом. Вбежав на свой участок, ринулась к сараю, туда, где впервые столкнулась с Антошей. Мальчишка ползал в кустах у забора — зачем? Зачем дачных пацанов вообще тянет к чужим заборам? Либо чтобы перемахнуть через них, либо, если это не получается, чтобы найти в нем… Катя нырнула в заросли боярышника и раздвинула руками ветки: так и есть! В заборе зияла дыра. Небольшая — только-только протиснуться. Мальчишки про такие вещи все знают. Их в чужие сады тянет словно магнитом.

Катя с усилием протиснулась в дыру. Зацепилась сарафаном за колючку, испачкала колени землей, оцарапала плечо. Эх, и горек хлеб шпиона!

Нелепая идея проследить за домом, где Юлия Павловна проводила со своим гостем непонятный «сеанс», посетила Катю совершенно неожиданно именно в тот миг, когда… Пока вдова художника беседует под липами с Ниной, можно зайти с обратной стороны дома, где терраса и… Катя очутилась на чужом участке. Поднялась с колен. Тишина. Только какая-то пичуга на елке тренькает подобно заводной игрушке. ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО ДЕЛАЕШЬ? А ЕСЛИ ТЕБЯ ЗАМЕТЯТ? Она скользнула по забору, стараясь не удаляться от кустов, в которые в случае опасности можно было нырнуть. Крадучись пошла к дому. ВИДЕЛ БЫ МЕНЯ ВАДЬКА — ВОТ СТЫДОБА-ТО! СОГЛЯДАТАЙ…

Она вспомнила взгляд Александры Модестовны, так неприятно ее поразивший. Ей не раз доводилось слышать самые разные рассказы «про милицию». Рассказы были в основном, «какие они плохие». Катя снова вспомнила тот взгляд: «Как только может быть мерзок пьяный мужик…» «А ведь этот рассказ для меня, предназначался, — подумалось ей. — Именно мне она все это говорила». Она беспокойством огляделась: больше всего ее тревожил Антоша. Где мальчик? Дома или где-то в саду? Мальчишки народ дошлый: от взрослых спрячешься, от этих — никогда.

Но заросший сад был тих. Только пчелы жужжали в цветах мальвы, вымахавшей почти в человеческий рост. Катя подошла к террасе. Прячась, украдкой заглянула в окно сквозь решетчатые рамы. Никого. Окно затянуто, как паутиной, белым тюлем.

Точно партизан в тылу врага, прижимаясь к стене (чувствовала она себя при этом форменной идиоткой), Катя прокралась дальше, завернула за угол дачи. Ей уже начинало казаться, что это какая-то игра из детства — индейцы и разведчики, например.

Окно комнаты, затененное ветками жасмина, пышно разросшегося у самой стены, было открыто. Катя услышала негоомкую музыку. И тяжелый аромат. Жасмин давно уже отцвел, лепестки его опали — пахло не его цветами. Аромат, доносившийся из окна, был сладок, вязок. Это была смесь смолы, мускуса, гниющих листьев, ванили и жженого сахара, словно всеми этими запахами пропитали палочку для благовоний из магазина восточных товаров и потом зажгли в курильнице.

Щелчок. Музыка прекратилась. Кто-то отключил стереомагнитофон. Шаги к самому окну, закрытому шторой. Кто-то облокотился спиной о подоконник. Катя, вжавшись в стену, затаила дыхание: ОПОЗОРИШЬСЯ НА ВЕКИ ВЕЧНЫЕ, ЕСЛИ ТЕБЯ ТУТ ПОЙМАЮТ КАК ДАЧНОГО ВОРА!

— Синий… цвет синий, теперь ярко-оранжевый… Очень резкий. — Голос, который она услышала, шел откуда-то из глубины комнаты, а не от окна. Говорил мужчина: хрипло, отрывисто, с длинными паузами. — Оранжевый круг… теперь овал… теперь чёрный овал…

— Попытайтесь различить детали. Сосредоточьтесь. Катя едва узнала этот голос. Он принадлежал женщине, Юлии Павловне. Но если бы Катя не знала, что та находится в доме, никогда бы не решилась утверждать, что говорит именно Юлия Павловна. Из ее голоса исчезли все привычные мягкие, «журчащие» обертоны. Слова произносились резко, в повелительном, властном тоне.

— Овал… я вижу его… различаю… это живое существо. Насекомое. Что-то вроде скорпиона. Игольчатое членистое брюхо… Жало поднято кверху. И я…

— Сосредоточьтесь.

— Панцирь, лапки насекомого… Отчетливо вижу, близко… Теперь это не лапки… руки. Человеческие руки — шесть пар рук. Членистое брюхо с жалом… Клешни насекомого и… и лицо. Человеческое. Женское. Это… ее лицо. Она смотрит на меня. А я…

— КАК ТЫ ХОЧЕШЬ С НЕЙ ПОСТУПИТЬ?

— Я подхожу. Медленно. На мне ботинки на толстой подошве. Я чувствую себя в безопасности: она не ужалит меня. Она не доберется… Даже если очень захочет, не доберется никогда… — Мужской голос на секунду умолк, затем прозвучал снова — глуше, тише. — Я подхожу ближе. Она смотрит на меня. Шесть пар рук — она ручит ими… Приподнимает клешни, угрожает… А я заношу над ней ногу и… Я ДАВЛЮ ЕЕ. Слышу, как хрустят кости… я уничтожаю… уничтожаю Эту ядовитую гадину, эту суку… Я истребляю ее, растираю ее в пыль, уничтожаю… Я… я обожаю ее, я люблю ее, я не могу без нее жить!! — Послышался какой-то всхлип. Потом — мертвая тишина в комнате. И вот снова тот голос — теперь он как-то странно дрожал, словно обладатель его с трудом справлялся с обуревавшими его чувствами: — Когда же, когда это закончится?! Когда же эта мука оставит меня? Когда?!

— Есть лишь один рецепт от этого — время. — Женский голос звучал теперь холодно, бесстрастно. Так в сказке Андерсена, наверно, говорила Снежная королева. — Почему вы так не хотите с этим примириться?

— С чем? С чем я должен примириться?

— С тем, что боль — это всего лишь одна из форм любви. Для вас примирение с этой мыслью — наилучший выход.

— Я не хочу. Мне этого не нужно! Мне нужно НЕ ЭТО, поймите! Я хочу освободиться от этой невыносимой муки. Какого еще беса вы во мне тешите?

— Я бужу вас. И вы обязаны проснуться. Когда вы проснетесь, все сразу встанет на свои места. Для вас.

— Я что, живу в перевернутом, искаженном мире?

— Боль — это телесная радость. Для вас. Не для них. Только для вас. А любовь — это… Есть два лика любви. И вам это известно. Два ее цвета. Вы их знаете?

Мужской голос не отвечал.

— ВЫ ИХ ЗНАЕТЕ? (Катя вздрогнула в своем убежище.)

— Да, знаю. — Мужской голос звучал теперь без прежнего надрыва, снова спокойно, даже как-то безжизненно.

— Цвет вожей любви— какой он?

— Красный.

«Кумачовый», — подумала Катя, но холодок пробежал по ее спине. Ей было совершенно не до смеха, и не только от боязни, что ее засекут подслушивающей под окнами соседей.

— И ты… ты знаешь, какова любовь?

— И знаю, какова любовь. — Голос мужчины перешел в невнятное хриплое бормотание. Он теперь словно бы читал заклинание или вызубренные наизусть строфы стихотворения. Читал без всякого выражения, как автомат, быстро нанизывая слово за словом, как бусины, на леску: — Когда любовники возлягут… среди цветов… вкусить плодов ее и ягод… то это не всегда любовь. Любви ты имя не порочь… Она вся белая от гнева. Железную ломает Деву, отбрасывает кукол прочь… И гонит властною рукою…

— ЧТО ЕСТЬ ДЕВА? — Женский голос походил на шипение дырявого шланга.

— СНАРЯД МУЧЕНИЙ.

— ЧТО ЕСТЬ ДЕВА?!

— Железный ящик, утыканный гвоздями.

— ЧТО ДЕЛАЕШЬ ТЫ?

— Вхожу в него, плотно закрываю крышку. Она давит на меня. Гвозди протыкают мою кожу, рвут ее, жалят меня, пьют мою кровь… Все красное кругом… Я ничего уже не вижу. Я истекаю… Я содрогаюсь… Люблю… люблю… Море любви…

— Что есть любовь?

— Пытка.

— Какой лик любви выбираешь ты для себя?

Было так тихо, что Катя испугалась: они услышат ее дыхание. Вдруг послышались сдавленные рыдания. Катя вся обратилась в слух, сердце ее тревожно билось.

— Я… я не хочу… не моту… — рыдал тот, кто находился с женщиной в комнате. — Я не могу так больше… У меня нет сил… Я хочу забыть, выздороветь… Я погибаю… ПОГИБАЮ!..

Из сада донеслись громкие, возбужденные голоса. Катя вздрогнула. Александра Модестовна — ее голос: «Где ты пропадал, что случилось?» В комнате их тоже услышали — окно захлопнулось. Катя, сжавшись в комок, нырнула в заросли жасмина: пора убираться отсюда, иначе… Что, черт возьми, Юлия Павловна делала с Владимиром? Вообще, что туг происходит? Что за странный, если не сказать жуткий, сеанс?

Она поспешила к заветной дыре в заборе. Снова, проклиная горький хлеб шпиона и соглядатая, протиснулась ползком. Шум в саду Чебукиани был слышен даже отсюда: Сорокин, видимо, вернулся из города, с допроса. Странно, что он сразу после этого ринулся к своей сердобольной соседке… Катя прислушалась — голоса стихали. Ясно, Никита решил допросить брата погибшей вполне официально, даже, наверное, и припугнул, авось поплывет сразу… Ей вдруг захотелось, чтобы Никита был здесь, причем сию же секунду! Слышал бы он сам эти рыдания!

Но она понимала, что с Колосовым они теперь будут видеться редко, даже если дела его и приведут в Май-Гору. Если же начальник отдела убийств слишком зачастит на дачу Картвели, то прости-прощай вся их с Ниной доморощенная конспирация.

— Катя попыталась разглядеть соседний дом за стеной зарослей. Нет, пустое занятие, ничего не видно. В ЭТОМ ДОМЕ ОТРАВИЛИ ЧЕЛОВЕКА… Отчего-то теперь она даже и не сомневалась в том, что Валерия Сорокина выпила тот яд не сама и не по ошибке « кто-то помог ей, кто-то из…

В этом доме обитал странный ребенок. В этом доме женский голос зло и неумолимо убеждал, что ЛЮБОВЬ ЕСТЬ ПЫТКА. И в этом же доме давился слезками взрослый мужчина, красивей которого Катя еще не встречала в жизни.

Что же такое происходило в ЭТОМ ДОМЕ за зеленой, непроницаемой стеной кустов?

Глава 13

ЧЕЛОВЕК, ГОДЯЩИЙСЯ ВАМ В ОТЦЫ

- Где он?

— В соседнем кабинете. Переписывает заявление. Пока не перепишет — оттуда не выйдет.

— С какой стати?!

Собеседник Колосова только пожал плечами: жест сей мог означать: что за глупые; вопросы вы мне задаете, коллега? И вообще, кто отвечает за операцию веред руководством — вы или я?

Собеседник Колосова Геннадий Обухов курировал эту операцию от РУБОП. А к представителям этой структуры Колосов всегда относился весьма скептически. Впрочем, Обухов — холеный насмешливый красавец-брюнет, к тому же колосовский ровесник, преотлично это знал. И платил начальнику отдела убийств той же монетой. В управлении всем было известно: Обухов и Колосов ладят сложно — у обоих явное стремление к лидерству и характер не сахар. Лучше их не сталкивать лбами и не подключать одновременно к одному и тому же делу, потому что из такого спортивного перетягивания каната все равно получится мало толку.

— И с какой же это стати Модин уже переписывает свое заявление? — осведомился Колосов, по-хозяйски усаживаясь на край обуховского стола, на котором (как это принято у оперов, мнящих себя корифеями сыска) сроду не водилось ни одной бумаги, одна пустынная полированная поверхность. Обухов царским жестом придвинул пепельницу коллеге.

— Заявление юридически негоамотно составлено, — ответил он самым «скучным» из своих голосов, менять которые был великий мастак. — А проще сказать, брехня это собачья. Из того, что он там понаплел, бог знает какой вывод можно сделать. Караул, разбой среди бела дня, последнюю копейку с него, трудяга, злодеи вымогают, притесняют надежду отечественного бизнеса. Его всего-навсего тихо пугнули. А он в коленках слаб — сразу в штаны наложил. И пугнули-то за дело.

Колосов печально смотрел на пепельницу — конечно, самую что ни на есть пижонскую, в виде «адамовой головы». Порой ему дьявольски хотелось свистнуть этой заморской игрушкой прямо в непрошибаемый, медный Генкин лоб. Но…

— Мне поручено подключиться к операции. — Несмотря на воинственные мысли, тон его был самый елейный. — И оказывать вам всяческое содействие по этому делу.

Тон Обухова был елейней во сто крат:

— Руководство распорядилось, уже звонили насчет тебя. И мы верноподданнически взяли под козырек. Что ж, милости прошу к нашему шалашу. Подключайся. Только вот, коллега… Я удивлен, Никита! — Он произносил это «я удивлен!» тоном булгаковского Бегемота. — Что, неужели так мало дел своих, раз тянет на оказание помощи параллельной, структуре?

Колосов только покосился на него. С Генкой они знали друг друга еще с Высшей школы милиции. И он всегда был такой. А с тех пор, как его сначала «взяли на повышение в министерство», а затем «бросили на укрепление» в РУБОП, его и вообще на кривой козе не объехать. К тому же Обухов был чемпионом региона по боксу в тяжелом весе, баб красивых всегда у него водилось пруд пруди и язык искусно подвешен. Его порой не могло удержать в рамках даже гневливое и крикливое начальство, когда он заводился на совещаниях и начинал «подминать ситуацию под себя». Словом, этому типу было с чего задирать залихватски упрямый подбородок, рассеченный изящнейшей ямкой.

Лукавить и юлить с Обуховым по этому делу было бесполезно. Ибо Станислава Модина теперь вели сотрудники РУБОП — дела о вымогательстве находились в их компетенции. Куратор же от службы уголовного розыска, даже «подключенный к операции» по непосредственному распоряжению вышестоящего начальства, Мог по их зловредной прихоти попросту играть роль лоха, не получая практически никакой достоверной информации. А информация по Модину была необходима Колосову позарез. Но идти из-за этого на поклон к Генке Обухову было обидно аж до слез.

—Допереписываетесь, допереписываетесь вы, дохимичите. Грохнут мужика где-нибудь в подъезде завтра, и будет опять звону на всю область с новым «заказным», — зловеще предсказал он. — А дело об убийстве на нас будет висеть, не на вас. — Колосов поудобнее развалился на столе. — А меня, Геночка, такой расклад утомил до невозможности. Надоело мне, Гена.

— И поэтому созрело решение в корне, так сказать, пресечь безобразие? Самому засучить рукава? — Обухов прикурил сигарету. — Похвально, похвально. Я восхищен и смят.

— Мне нужен Модин. Понятно тебе? Он важный источник. Он знает то, что должен узнать я. И я узнаю. Любой ценой.

— Ну вот, уже теплее, коллега. Только это дельце никакого отношения к старо-павловским историям не имеет. Мы проверили по собственным каналам.

Колосов вздохнул: Генка Обухов по своей многокомпетентной должности знает все, что происходит в регионе. Его не проведешь.

— Он должен мне довериться. Потому что по этому делу с ним буду работать я, и только я. Независимо, по вкусу это тебе или нет. — Колосов встал. — Предлагаю сделку: в случае успеха всю цифру неубитого медведя — раскрытие будущее; задержание и тому подобное — отдаю на статистику вашего отдела. Черт с тобой, я не жадный, привык делиться. Для себя я оговариваю только его будущую информацию по тому вопросу, который меня интересует. Мне нужны его показания.

— Гипертрофированная скромность — не самый большой твой порок, вижу. Раскрытие успешное, задержание, ишь ты, — Обухов усмехнулся. — Вы там в отделе убийств от славы не померли еще, нет? Триумфаторы, борцы с криминалом несгибаемые… — Он виртуозно выругался, и это Колосова весьма позабавило. У Обухова можно было поучиться этим замысловатым непечатным конструкциям — второго такого «филолога» в родных органах было еще с фонарем поискать. Он видел что его предложение списать в случае удачного исхода операции «раскрытие дела» на свою статистику и тем повысить общий процент раскрываемости задело в твердокаменном сердце Обухова нужную жилку И правда, какая ему разница, кто будет пахать по делу — его ли сотрудники иди «приданные силы» из УУР» если все лавры в случае успеха достанутся только…

— Моя слабость, Никита, — Обухов улыбнулся самой обаятельной из своих улыбок, — это мое мягкое и покладистое сердце. И кое-кто — не будем называть имен — это знает и беззастенчиво спекулирует, Ладно, поглядим, что из этих наших с тобой бесед получится.

— Поглядим. Но сначала я должен видеть заявление.

— Подлинник? — Обухов ухмыльнулся. — Любуйся. — Он извлек несколько листов бумаги из верхнего ящика стола.

Колосов, закурив, быстро пролистал их — аккуратненькая распечатка из компьютера, произведение, продиктованное исполнительной и преданной секретарше.

— И что же тут вас не устроило? — спросил он, дочитав до конца.

— Я же сказал: брехня с первой до последней буквы.

Колосов снова пробежал глазами заявление Модина. Ну и житуха пошла! Человек, который неделю находился под негласным наблюдением, шагу, как говорится, самостоятельно не мог ступить, спустя всего несколько дней после того, как «колпак» убрали, рысью бежит с заявлением в милицию о том, что «подвергся глубокому посягательству на свою жизнь и личную свободу».

В заявлении Модина Станислава Сергеевича рассказывалась мрачная гангстерская история о том, что 4 августа текущего года, примерно в 11 часов 30 минут, он, заявитель Станислав Сергеевич Модин, русский, 1948 года рождения, уроженец поселка Шахты Ростовской области, находился после, проведения совещания с персоналом принадлежащего ему акционерного общества «Орион», специализирующегося на продаже лакокрасочных изделий и стройматериалов, в своем рабочем офисе по адресу: Большое Загородное шоссе, 118.

«Внезапно, — патетически повествовало заявление, — в мой кабинет вломились четверо незнакомых мне мужчин и под угрозой оружия — пистолета неизвестной мне марки — похитили меня, заставив проследовать по служебной лестнице во двор предприятия, где насильно усадили меня в автомашину марки „джип“ черного цвета. В машине, — сообщалось далее, — на глаза мне была надета повязка, а на запястья — наручники. Незнакомцы привезли меня в какое-то помещение, где в течение нескольких часов подвергали меня возмутительным угрозам, подкрепленным демонстрацией огнестрельного оружия. Угрожали словесно бить меня и мою жену, если я немедленно не напишу им долговую расписку на сумму в триста тысяч американских долларов. Сломленный морально и физически, я написал таковую под их диктовку. После чего мне было предложено проехать ко мне и забрать эту сумму. Я возразил, что таких денег в наличии у меня нет, чтобы собрать их, мне потребуется минимум месяц. Они дали мне сроку три дня, пригрозив, что „лучше бы мне и на свет не родиться“ без уплаты этих денег. Воспринимаю их возмутительные угрозы как абсолютно реальные и осуществимые, представляющие непосредственную опасность для жизни, прошу правоохранительные органы принять соответствующие меры и оградить меня от вымогательств со стороны…»

— По-твоему, Модин лжет? — спросил Колосов, вернув заявление рубоповцу.

— Искажает. Скажем так.

— Но я в дежурке сейчас читал акт его медицинского освидетельствования. У него следы от наручников на запястьях и кровоподтеки на спине.

— Никита, он взял кредит и не желает возвращать деньги. Речь тут не идет о составе преступления по графе «вымогательство». Люди, которые одалживали ему деньги, знают, что он просто валяет ваньку, жмотничает. Они и принимают соответствующие меры предупредительного характера: топают на Модина ножкой. А он кладет кучу в штаны. Но заметь при всем при этом: с деньгами расстаться — должок отдать — выше его сил. Умрет, но не даст. А в штаны кладет при этом. Парадокс, скажешь? Кидается к нам, Лепит сказку — грабят, мол, меня, караул. Ну, а мы его соответственно…

— А вы, как всегда, всех на чистую воду выводите.

— Либо он изложит в заявлении все, как было. Правду и только правду, либо… Я ему прямо так и сказал. — Обухов брезгливо смял «подлинник». — Этой беллетристике место на гвозде в уборной, а не в моем сейфе. Раз просишь меня о помощи — не ври мне. Это я тут каждому говорю. Шепнул и ему на ушко. Те, кто понимает намек, как, например, ты, мой догадливый коллега, Те имеют шанс со мной сотрудничать. Иным же, увы-увы, выход, как говорится, один… Ну, Модин тоже быстро смекнул.

— У кого он взял кредит? — поинтересовался Колосов. Обухов двусмысленно хмыкнул и назвал фамилий весьма известного в Москве «представителя деловых и банковских кругов».

— Ну и?.. Олигарх, что ли, в вымогатели переквалифицировался?

— Мараться с такой мелочовкой ему? Да он к тому же сейчас не в отечестве нашем забубённом. За бугром кукует, инвесторам на кризисные обстоятельства жалуется. — Обухов снова хмыкнул. — Нет, речь не об этом дяде. Он просто переуступил свое право на возврат долга. Так спокойнее по нынешним временам, да и хлопот меньше.

— Кому переуступил?

Тут яйцо Обухова приняло совершенно мальчишеское выражение: а что дашь за это? Колосов все явственнее чувствовал себя бедным родственником перед этим сверхосведомленным коллегой.

— Лешеньке Кедрову со товарищи. Насколько нас проинформировали: красновской братве.

Колосов присвистнул — поди ж ты! Кедров был в области личностью одиозной. От таких личностей, по мнению Колосова, был один лишь вред и никакой, совсем никакой пользы. Кедров был бессменным лидером красновской ОПГ, не раз наводившей шорох среди коммерсантов и даже вступавшей в конфликт с органами правопорядка. Кедрова (несмотря на его полтинник с хвостом и лысый череп, давно уже растерявший остатки кудрей) в близких к его персоне кругах именовали не иначе как Лешенькой, а еще к нему прилипла странная кличка Лехистан. Полтора года назад у Лехистана начались дремучие сложности с прокуратурой, налоговой инспекцией и Комитетом по приватизации.

Все эти строгие организации одновременно устроили на Лехистана дружную охоту, потому что он со своим «влиянием и весом» всем в области в конце концов катастрофически опостылел. Претензий к нему было пруд пруди — от неуплаты налогов до незаконной приватизации помещений, оборудованных под залы игровых автоматов, в подмосковной Бехтеевке. Дальновидный Лехистан, как только заслышал это всеобщее и громогласное «ату его» (а в прошлом у него уже имелся печальный опыт общения с органами власти и закона — три его судимости по «корыстным» статьям были уже погашены и преданы забвению), не стал на этот раз долго испытывать терпение судьбы. Он неожиданно занедужил «острым обострением язвы двенадцатиперстной кишки» и укатил лечиться в Германию. О нем ничего не было слышно в области около полугода. И вот имя его так неожиданно всплыло.

— Лехистан за границей. Кто же у них там сейчас на хозяйстве за главного? — спросил Колосов. Но рубоповец лишь махнул рукой:

— Да какая разница кто? С Модиным имела и будет дело иметь низшая каста. Шелупонь. Им приказали — они сделали, припугнули. И финита. И при всем нашем… при всем твоем, коллега, горячем желании действовать, отрывать им, гадам ползучим, головы, ни на самого Лешеньку-Лехистана, ни даже на его ближайшее окружение мы по этому делу при такой вот хлипкой Доказательственной базе не выйдем. Оперативной перспективы — ноль: мы уже все просчитали. Это я тебе говорю.

— Поэтому, раз нет перспективы взять Леху за упитанную задницу, значит, и делать ничего не надо? Хорошая у вас логика, Гена, Гена, эх, доплетете вы когда-нибудь свои комбинации… — Колосова, хотя он и злился, порой восхищало и это ленивое всезнайство, и абсолютнейший невозмутимый пофигизм Обухова. Тот считал достойными себе противниками лишь крупных и очень крупных представителей «контингента». И сладостно, и долго копил на каждого такого потенциального «крупняка» горы компры в персональном компьютере.

Когда-нибудь, по его убеждению, все это должно было сработать и прогреметь так, что аж всем чертям станет тошно. Но если у рубоповцев спрашивали, когда же, ну когда настанет тот долгожданный День Гнева, когда грянет гром и грянет ли вообще, Гена Обухов в числе первых делал красивые загадочные глаза и многозначительно обещал: скоро; потерпите еще чуток.

— Ладно, делайте что хотите, но с Модиным я буду контактировать лично и один, без твоих помощничков. — Колосов всем своим видом показывал, что никакие возражения тут более неуместны.

— Да там все проще пареной репы, Никит. Не паникуй. — Обухов сладко-сладко потянулся. — Он трясет мошной, отсчитывает купюры. Мы их помечаем скоренько. Потом он с нашим сопровождением — ну, хочешь, ты сыграй роль его телохрана, окунись, так сказать, в героическую атмосферу — едете «на место» по их звонку. Вручаете портфель с деньгами. Потом мы их берем. Я устраиваю так, что… Ну, будет моментик, когда твой Модин подумает, что все, хана, мол, пишите письма. Смертельная и грозная опасность нависает над его головой, а ты… — Обухов ухмыльнулся. — Ты его спасаешь. Красиво так, живописно, натурально. И — финита. Потоки благодарных слез, пожатия рук. Ты получаешь личный контакт со свидетелем — как результат полного к себе доверия и приязни, он деньги свой назад и покой душевный, а я… Один я, бедный, ни черта не получаю интересного. Я и так, как видишь, все знаю.

— А вы получаете статистику. Год закрывать — чем отчитываться-то будешь? Комбинациями, что ли, своими? Теорией?

— Отчитаемся. Не волнуйся за нас. Но… галочка лишняя не помешает. Знаешь, эти бюрократы меня когда-нибудь в гроб загонят.

На том они и поладили. Колосов был доволен и удивлен. На этот раз с Генкой обошлось все тихо-мирно. Без ругани и обычной дележки полномочий, без криков: «А ты кто такой?» — «Нет, а ты кто такой?»

На словах и с Модиным все должно было получиться гладко. Однако как оно там сложится на самом деле — одному богу было известно. А загадывать Колосов не любил.

Когда он вошел в кабинет, где Модин в полной одиночестве от руки, без помощи верной секретарши, переписывая заявление, не стал начинать дело издалека, а бухнул сразу из всех бортовых орудий залпом:

— Сумма требуемая у вас, в наличии, Станислав Сергеевич?

Модин вздрогнул. Отложил ручку — «Паркер» золотоперый, — сдвинул очки на кончик носа.

— Вы… ах, это вы, простите, но я как-то вас не узнал… Вы…

«Странно, что вообще припомнить силится», — подумалось Колосову. Кроме мимолетной встречи у коттеджа Ачкасова и последующей сухой и краткой беседы с «другом покойного» на тему «ах оставьте вы нас всех в покое», они с Модиным не общались.

— Ну, что на этот раз у нас случилось? — В кабинет зашел Обухов; забрал заявление, прочел, хмыкнул удовлетворенно: — Ясненько, Станислав Сергеич, вот это уже больше похоже на правду.

— Я думал, что так у вас обращаются только с теми, кто преступил закон, — сказал Модин скорбно. Колосов увидел, что толстяк весь взмок. Пот лил с него градом, и ему то и дело приходилось вытирать платком лицо и шею.

— Мы разве дурно с вами обращаемся? Откуда такие мысли? — Обухов удивленно приподнял брови.

— Вы… — Модин опустил глаза. Колосов читал на его осунувшемся, обрюзгшем лице; «Господи, ну зачем я все это затеял? Зачем я к ним пришел?» Большего раскаяния на лице заявителя о том, что обратился в «органы», Никите еще не доводилось лицезреть.

— А вы, дорогой Станислав Сергеевич, должны были сразу поиметь четкое представление о том, насколько серьезен вопрос, с которым вы к нам пришли. Правоохранительные органы, к вашему сведению, не мальчишки для битья. У вас, дорогой мой, проблема финансового плана с вашими непосредственными партнерами, которых вы самым нахальным образом пытаетесь кинуть. Ну и на здоровье! А вы имеете наглость пытаться использовать органы госвласти в качестве прикрытия, чтобы уйти от совершенно законной — учтите, — совершенно оправданной обязанности расплачиваться по взятым некогда на себя обязательствам. И вы хотите, чтобы я терпел все это?

— Но с меня вымогают деньги!

— Разве в сентябре прошлого года вами не был взят соответственно кредит в банке?

— Но тех людей, которые ко мне ворвались, я и в глаза никогда не видел! Я у них ничего никогда не брал. А они вымогают у меня деньги, а я… — Тут Модин, словно на гвоздь, наткнулся взгляд Обухова и умолк. А тот все продолжал есть его взглядом: что; дескать, ты нас за дурачков, в натуре, считаешь?

— Сумма, которую должны вы вернуть банку, эта сумма у вас есть? — снова спросил Колосов.

Модин глянул на него с великой тревогой.

— А это был самый первый вопрос, который мне задали в этом учреждении, — сказал он с нервным смешком. — Приготовил ли я деньги. Почему-то мои финансовые дела здесь всех так интересуют? Что я, украл, что ли, что-то? Я заработал. Все, что я имею, я заработал трудом. Вот этими своими руками, молодой человек, и прекратите так ернически ухмыляться! — Модин поперхнулся от волнения. — Между прочим, я вам обоим в отцы гожусь, а вы… вы смеете со мной таким тоном… Я… я жалею, что пришел, да! — выкрикнул он. — Да, очень жалею. Такое отношение здесь, что… Говорили мне умные люди: не ходи, не суйся, так нет же, надо дураку старому все на собственной шкуре испытать!

— Да не волнуйтесь вы. — Колосов удобно уселся на стул напротив него. — Вы же не в налоговую полицию с повинной пришли, правда? Ну, не паникуйте и не кричите. А слушайте внимательно. Ложь, которую вы поначалу изложили в официальном документе — заявлении в милицию, — вот он, — Колосов кивком головы указал на Обухова, — он вам великодушно прощает. Дальше этих стен все это не пойдёт. Но запомните на будущее: лгунов тут не любят и сразу ставят на место. Вам ясно? Не слышу ответа.

— Ясно.

— Далее. Про деньги ваши я спрашиваю потому, что хочу, чтобы они при вас остались копейка в копейку. Если мы сейчас порвем ваше заявление, а вы сделаете нам ручкой — чего, по глазам вашим вижу, вам хочется чрезвычайно, — хуже будет только нам. И знаете почему? Вас пришьют ваши нетерпеливые кредиторы где-нибудь по дороге из офиса в сауну. А я, лично я, должен буду среди ночи выезжать на ваш хладный труп и расхлебывать потом все это ваше долговое финансовое дерьмо. А я ценю свое время и свои нервы.

— Я не хожу по баням. У меня слабое сердце. Врачи мне категорически запретили. — Модин тяжело откинулся на спинку стула. — А трогательная ваша забота о моей жизни меня впечатляет. А ваш профессиональный цинизм, молодой человек, просто подкупает.

— А никакого цинизма. Говорю, что думаю. Голую правду.

— Я понимаю. В таком случае ваши коллеги еще обычно добавляют: знаете, какая у нас зарплата? А у вас какая?

— А вы что, хотите, чтобы мы вам тут почтительно… лизали, что ли, состоятельный вы наш? — Обухов усмехнулся криво.

Модин молчал. У него был вид человека, оскорбленного до глубины души. А Колосов вдруг в этот миг словно увидел его со стороны:, этот толстый, рыхлый, пожилой мужчина в дорогом костюме, дорогих ботинках, дорогом галстуке… и правда годился ему по возрасту в отцы.

— Что за место, куда они вас привезли? — спросил он, отводя глаза.

— Что-то типа подвала или подсобного помещения. Наверху шум был. Может быть, какое-то производство небольшое, цех.

— Долго ехали туда?

— Долгов — Модин отвечал теперь тихо, даже как-то безучастно. — Сначала считать пытался. Счет иногда помогает сориентироваться во времени. Потом сбился.

— Сам Лехистан когда-нибудь по этому вопросу с вами на контакт выходил? — спросил Обухов.

Модин лишь глянул в его сторону. Затем покачал головой: нет.

— Что конкретно вы должны сделать? Что они вам приказали? — спросил Колосов.

— Приготовить деньги. Они завтра позвонят.

— Вы же сказали, три дня вам дали.

— Сегодня квас раз третий день.

— Что же сватались-то, не сразу с заявлением к нам обратились? — хмыкнул Обухов.

— Я уже сказал: я крайне сожалею, что вообще это сделал.

— Прискорбно, что вы так нерасторопны, Станислав Сергеевич. У нас было бы больше времени на подготовку соответствующих мер по оказанию вам действенной помощи.

— Я сомневаюсь, что вы ее вообще способны кому-то оказать, молодые люди.

— Деньги у вас? — в третий раз повторил свой любимый вопрос Никита.

— Я… я не понимаю… При чем тут мои деньги?

— Наши специалисты пометят купюры. Фактически мы обеспечим этим доказательство по составу преступления, которое в будущем следователь и вменит вашим «кредиторам»— вымогательство. Информация же о невозврате вами кредита дальше этих стен, как я и сказал, не пойдет.

— Но я надеялся, я думал, вы обойдетесь без… вы сможете…

— Слышь, Никита Михалыч? Нет, ты слышал его? Он надеялся, что мы вышибалами для него станем! Прикатим вместе с ОМОНом по его доносу к красновской братве, уложим их там мордами на пол, пригрозим: такие-сякие, оставьте заявителя в покое! А он тем временем совсем сухим из воды выскочит. Ни бакса из кассы не извлечет. Ох, боже ты мой, как еще наивен народ наш! — Обухов хлопнул ладонью по колену. — Непуганый заявитель какой пошел, наивняк. Ой, мама моя родная.

— С вашими деньгами ничего не случится, не волнуйтесь, — успокоил Модина Колосов. — Мы заинтересованы в том, чтобы они были в целости и сохранности, хотя бы для того, чтобы быть использованными в качестве вещественного доказательства. Не скрою, вы с вашими проблемами долговыми интересуете нас мало, В принципе вам надо было бы просто в срок возвращать деньги тем, у кого вы их брали, а не обманывать людей. Лично нам нужен Лехистан — Кедров. А для того чтобы его хоть как-то зацепить, нам нужна не проваленная изначально, зато громкая операция, а доказанный состав преступления — «вымогательство». Для этого мы и используем помеченные купюры. Я поеду с вами на встречу с этими людьми, ну… скажем в качестве вашего телохранителя. Кстати, а таковые у вас имеются?

— Я не член правительства, — огрызнулся Модин. — Наше торговое объединение имеет сеть собственной внутренней охраны. Но лично я для себя никогда не имел. И вообще это излишество, пустая трата денег. Да это и как-то странно.

— Ну, они ведь не ставили вам прямого условия, чтобы вы приехали один, правда? Приедем вдвоем.

— Кончай артачиться, дед, — Обухов тяжело хлопнул «человека, годящегося им в отцы» по плечу. — У нас тут свои правила игры. Деньги твои не пропадут. Шваль эта от тебя от станет. Разве не этого ты добиваешься? А в остальном запомни: ты пешка. Что будет, как, зачем и почему, решать уже не тебе. Здесь не твой евросупермаркет, усек? Тут я командир. И мне на твои деньги, на твои связи и на всю твою коммерцию — наплевать и растереть. Понял, ну?

Модин поднялся. У него дрожали руки. Он никак не мог спрятать «Паркер» во внутренний карман пиджака. А Колосову показалось: «человек, годящийся им в отцы», человек пришедший к ним хоть и с ложью в кармане, но все-таки за помощью и зашитой, постарел на несколько лет.

Глава 14

ОПЕРАЦИЯ «ЖЕЛТЫЙ ЧЕМОДАНЧИК»

Эту операцию впоследствии окрестили в розыске «Желтый чемоданчик». А Колосову не раз приходилось опровергать вздорные слухи о том, как «РУБОП приковал к кейсу начальника отдела убийств, а тот даже не смог оказать сопротивления».

В принципе в этом деле не было ничего забавного, а даже наоборот. Но вся эта обуховская «комбинация» отчего-то весьма, быстро перешла в разряд комических и легендарных баек, которые так часто рассказывают в милиции. Да и сам Никита скорей бы дал руку себе отрубить, чем признался коллегам, как ему на самом деле хреново было в роли «телохрана», словно шавка приблудная прикованного цепью к кейсу с «ба-альшими деньгами».

В отделе убийств Колосова потом частенько спрашивали его же собственные коллеги: а для чего понадобилось городить столь сложный огород по модинскому делу о «лжевымогательстве», добиваясь какого-то мифического полного и доверительного контакта с этим человеком? Не проще ли было просто заставить его давать нужную информацию, припугнув, поднажав, поставив жесткие условия: «либо ты нам, дорогой, либо мы тебе». Никита на все Подобные вопросы глухо отмалчивался. Иногда отговаривался от наиболее настырных старым афоризмом, что, мол, и два человека могут привести лошадь к водопою, но и сорок не заставят ее пить.

Он никогда впоследствии не распространялся о том, что действительно произошло между ним и владельцем сети торговых павильонов по продаже стройматериалов. Он не хотел ничего никому объяснять еще и потому, что ему и самому до конца было непонятно самое главное: как вообще после их с Обуховым наезда Модин пошел с ними на какой-то человеческий контакт.

Операцию «Желтый чемоданчик» рубоповцы провели, как Обухов впоследствии хвастал, «без сучка, без задоринки». Он был великий умелец отчитываться во всех своих профессиональных свершениях перед высоким начальством.

А у самого начальника отдела убийств воспоминания о дне этой операции были разбиты на какие-то отдельные разрозненные фрагменты, которые было сложно объединить в общую картину происшедшего. Отсчет времени для Колосова начался с одиннадцати часов вечера еще не истекших суток, это и был фрагмент первый: они с Обуховым полуночничают в святая святых — аналитическом центре РУБОП. Шерстят банк компьютерных данных «Группировка и Преступное сообщество», изучая подноготную каждого члена красновской ОПГ.

«Вот этого постарайся хорошенько запомнить, эту морду тоже. А этот вряд ли там появится — по нашим данным, он уже как-то не у дел. Это… ба, Коля Краузе — кличка Маузер, — читай его послужной списочек. Впечатляет? Ничего себе пельмешка, Да? А этого я лично знаю, встречались… Потом, естественно, отпустили за недоказанностью… Руку он себе переломил еще „при попытке к бегству“… А этот тихий у них, малахольная божья коровка — молодой еще, да и на кокаине. А вот это — любуйся на него — вообще чудо в перьях», — таким образом Обухов наставлял начальника отдела убийств, листая банк данных, поднимая оперативные разработки на каждого из красновцев. Колосову с его подачи приходилось запоминать тысячу разных вещей: кто из братков какой по характеру — кто покладист и туг на мозги, а кто суетлив, истеричен и агрессивен, кто, когда, где и с кем сидел — каким судом был осужден. Кто каким оружием владеет и к какому его виду имеет сердечную склонность — от пистолета до гранатомета. У кого дома семеро по лавкам, а кто до сих пор гуляет в холостяках, обремененный лишь «горячо любимой парализованной мамочкой». Кто страстный собачник, лошадник, кошатник, не пропускающий ни одной выставки, а кто по жестокосердию своему на дух не переносит животных и постоянно развлекается тем, что палит в полях Подмосковья из «Макарова» по воронью. Кто предан Лехе-Лехистану душой и телом, а кто давно уже, по обуховским данным, вынашивает на своего босса увесистый камень за пазухой.

Одним словом, голова от всей этой аналитики шла кругом. А Обухов смолил одну сигаретку за другой и тоном доброго усталого, «старшего товарища по оружию» вдалбливал коллеге сведения, которые «а вдруг да пригодятся» и которые, по его глубокому убеждению, только умственно отсталого могут не интересовать.

Фрагмент второй ассоциировался в памяти Никиты с так называемым «возвращением блудного клиента»: Модин вместе с сотрудниками РУБОП ездил домой и привез деньги; предназначенные для уплаты откупленного долга. Купюры на общую сумму в триста тысяч «зеленых» аккуратненько пометили спецсредством и сложили в кейс Модина. Обухов, собственноручно проверил «приманку», замок и установил код. По его лицу было видно: ох и доволен он, что темп операции выдержан в лучших традициях гангстерского боевика. Будет потом что вспомнить в мемуарах.

Фрагментом третьим, запечатленным памятью Колосова, было лицо Модина, когда они уже садились в машину. Долгожданный звонок от «кредиторов» поступил в 8.15 утра. Видимо, то были люди деловые и занятые, буквально на вес золота ценившие свое рабочее время. Модина чей-то приятный баритон сухо спросил: а будет ли песня? Услышав взволнованные заверения, назначил время — 9.15 и место — 42-й километр Горьковского шоссе.

— А этим людям не покажется странным, что я сам веду машину, в то время как мой личный телохранитель сидит сзади и… — В тот момент Колосову и запомнилось лицо Модина: лихорадочно блестящие, красные от бессонной ночи глаза, резко обозначившиеся морщины у губ, безвольный подбородок, утонувший в складках шеи, и какая-то необъяснимая покорность во всем его облике. Словно этот человек в душе уже совершенно махнул на все рукой и приготовился к самому худшему. Никита тогда еще подумал, помнится: этот пожилой полный человек в дорогом костюме за рулем дорогой иномарки столь наглядно сейчас выступает в роли обреченной жертвы, которую ведут на алтарь, что от этого безволия и покорности как-то даже становится не по себе.

Чувство дискомфорта появилось у него еще в кабинете, когда они с Обуховым изобличали толстяка во лжи. А сейчас, в машине, ему и вообще отчего-то было трудно смотреть в глаза Модину. А ведь Колосов отнюдь не считал себя в чем-то перед ним виноватым.

— Не покажется им ничего странным. Будь спокоен. — Обухов хозяйским жестом уложил кейс с деньгами на колени Колосову, сидевшему на заднем сиденье. — Никита, ручку. Данке шон. — Браслеты наручников (их позаимствовали напрокат в оперативно-техническом отделе) защелкнулись на запястье начальника отдела убийств и на ручке желтого чемоданчика.

— В случае, если ситуация обострится… Короче, дед, если начнется стрельба, меньше о своем костюме думай — понял? — Обухов был сама деловитость. — Коллега, конечно, о тебе позаботится, для того и едете тобой, но… Береженого бог бережет. Короче, чуть пуля свистнет — второй не жди, сигай с машины и на землю. Ясно?

— Ясно. — Модин побелел как мел. А Колосову стало досадно: злодей Генка нагоняет на заявителя страх. Делать ему больше нечего. Ведь стреляют в таких ситуациях только дефективные, а также зеленое пацанье. А красновцы люди ушлые и ученые.

На перекрестке перед светофором у заставы Ильича Модин обернулся к Колосову:

— Мне можно позвонить? — Он вытащил из чехла на поясе мобильный телефон.

— Кому? — Колосов полез в карман за сигаретой: как же в кандалах да при деньгах курить охота!

— Жене. Она в больнице, я ей всегда по утрам звоню. Не хочу, чтобы сегодня волновалась.

— Звоните, только быстро.

Разговор Модина с женой был короток: «Как себя чувствуешь? Приеду».

— Хворает супруга? — спросил Колосов, когда Модин закончил.

— После операции. Камень в почке удалили. Вроде удачно. Лазером.

— А-а… — Колосов подумал: черт возьми, ведь даже располагая данными негласного наблюдения за Модиным, он фактически не осведомлен о его жизни. Ну, это и понятно — сам Модин его никогда и не интересовал. Он был важен лишь как источник информации о жизни другого человека и его семьи…

— Сколько лет женаты? — спросил он.

— Уже тридцать четыре года. Скоро юбилей справим, даст бог.

— Солидный стаж. А я думал, у вас…

— Что? — Модин смотрел на него тревожно и настороженно в зеркальце.

— Ничего, так… — Колосов пожал плечами. Ишь ты, толстосум, не бросает, значит, подругу своей «голодной студенческой юности». Не бежит в загс рысью, как это водится сейчас у них, с моделью из журнала.

— Не волнуйтесь, ни с вами, ни с женой вашей ничего не случится. Все под контролем.

— Я стараюсь сейчас об этом не думать. А у вас, молодой человек…

— Никита.

— А у вас, Никита, у самого семья есть, дети?

«Кто-то уже задавал мне на днях этот вопрос… — Колосов припоминал с трудом. — Ах да, отчим Сорокина, покалеченный в автокатастрофе дипломат». Он погладил ладонью кожу другого «дипломата», лежащего у него на коленях.

— Нет.

— Значит, у вас все впереди. Можно только позавидовать. Колосов хотел спросить: чему, господи? Но не спросил, опять поймав в зеркальце лихорадочно-блестящий, взволнованный и вместе с тем какой-то отрешенный взгляд Модина.

Их встретили, как и предполагал всеведущий Обухов, отнюдь не на 42-м километре, как было условлено, а гораздо раньше. Модин едва успел миновать автозаправку на окраине Балашихи, как внезапно им посигналила шедшая по встречной полосе синяя «девятка». А идущая следом за ними серебристо-серая «Ауди» внезапно резко пошла на обгон, прижимая их к обочине. А затем, не прекращая движения, заставила свернуть с Горьковского шоссе на так называемую «Балаши-ху-2», а потом и на тихий пыльный проселок, уводящий в картофельные поля.

Колосов глянул на часы: 9.03. Место встречи ему очень не понравилось: в поле ты как на ладони. Но и те, кто тебя прикрывает, естественно, тоже. А следовательно…

Три машины медленно сбавили ход, затормозили. Из «Ауди» не вышел никто, а там сидели четверо. Из синей «девятки» вышел парень в джинсах и кожаной куртке — непрезентабельный прыщавый блондинчик, очень молодой. Колосов не видел в фотобанке обуховекой галереи «Группировка» этого лица.

Парень рывком открыл дверь модинской машины. Скользнул настороженным взглядом по сидящим в салоне:

— Где?

— Здесь. — Колосов сидел, облокотясь локтями на кейс с деньгами. (Парень не видел пока его «кандалов».)

— Цифра?

— Восемнадцать двести семь.

Парень протянул руку к кейсу, набрал код, открыл, посмотрел.

— Почему вас двое?

— А вы что хотите, чтобы я один сюда приехал, в эту глухомань? — неожиданно желчным тоном окрысился Модин. Он тоже мельком глянул на деньги в кейсе — и на его скулах заиграли желваки. — Это мой сотрудник. Мой телохранитель.

Парень оглянулся на «Ауди», оттуда никаких команд не поступало. Тогда он протянул к кейсу руку и тут только заметил «кандалы».

— Опупели, что ли, вконец? — Даже в такой нервозной ситуации врожденное чувство юмора его не подвело, за что Колосов сразу и невольно проникся к нему слабой симпатией.

— Расписочку верните, — сказал он.

Парень снова оглянулся на «Ауди». И там эту маленькую заминку истолковали, видимо, по-своему. С заднего сиденья, мягко хлопнув дверьми, спрыгнули двое — молодые, бритые, плечистые, в коже с ног до головы. Подошли к «Вольво» Модина стремительно, с двух сторон:

— В чем проблема?? Ну?

Парень, наделенный чувством юмора, кратко пошептался с одним. Тот покивал вроде бы задумчиво.

— Выходите с машины, — сказал приветливо. — Потолкуем. Разберемся.

— Сиди на месте! — Это было сказано так резко и повелительно, что и Колосов, и красновцы малость опешили. Модин, побагровевший от негодования, при виде денег, которые вот-вот могли бесследно для него кануть, преобразился и словно воспрял из мертвых: в руке его был («Батюшки мои светы! — подумал Колосов) пистолет „беретта“, который секунду назад толстяк с самым решительным видом выхватил из „бардачка“. („Генка, идиот, машину обыскать не догадался!“ — Колосов со злости готов был впиться строптивому заявителю, прыть которого могла сорвать всю операцию, зубами в запястье, лишь бы обезоружить пустоголового кретина.)

Но демонстрация огнестрельного оружия закончилась и так плачевно. Модина треснули кулаком по затылку и обезоружили. Видимо, даже с пистолетом в руках он не воспринимался красновской братвой в качестве серьезного противника.

Потом в машине сразу стало тесно, как в консервной банке: трое запрыгнули в салон. Один спихнул обмякшего Модина с водительского сиденья, двое других взяли Колосова, который и не думал сопротивляться, в плотные клещи на заднем сиденье. «Вольво» газанула и взяла с места в карьер по пыльному проселку в поля, над которыми ярко светило утреннее солнце.

Место, куда их привезли «разбираться», оказалось наибанальнейшей дырой, как и предполагал всезнайка Обухов. Старая фабричонка «Красный пролетарий» на окраине поселка заводского типа. На фабрике в оные времена варили ваксу и гуталин на всю область, а теперь производство бездействовало. Один из цехов, однако, еще приносил пользу местному бюджету. Как впоследствии было установлено, размещалось там акционерное общество по производству мясных и колбасных изделий «Альбатрос», принадлежащее некоему гражданину Шурупову — личности настолько мифической, что, кроме лицензионных и приватизационных документов с фальшивой печатью, существование ее ничем более не подтверждалось.

Колосову, хотя ему на дороге через фабрику пребольно вывернули окованные руки и адски звезданули кулаком в скулу, все же удалось украдкой глянуть на часы: 9.20. Сигналы радиопередатчика, установленного в багажнике «Вольво», должны уже давным-давно запеленговать с машин сопровождения. Обухова с коллегами можно было ожидать в колбасном цехе с минуты на минуту. Однако как порой тянутся эти самые «шесть раз по шестьдесят секунд»!

Колосов размышлял: для чего «кредиторы» привезли их сюда? Разве не проще им было оглушить или пристрелить их с Модиным прямо там, в машине, выбросить тела в поле, а затем просто выгрести банкноты из «дипломата»? Ведь пристегнуты были не сами купюры, а только их тара! Но всезнайка Обухов такое плачевное развитие событий сразу же напрочь исключил: «Никогда они так с вами не поступят. Это же выход за рамки, принятие самостоятельного решения на месте. А у каждого решения бывают последствия. Поэтому у этой публики любое неповиновение приказу, любая самодеятельность карается сурово. Приедут за вами кто? Думаешь, кто-то из Лехиных замов? Да нет, обычные бичи. А они почасовую оплату получают и мозгой шевелить не приучены. Им приказали забрать у вас кейс с деньгами — и все. Как только у вас там возникнет загвоздка с распиской, а на сей счет, уверен, никаких инструкций они не получили, они встанут перед, дилеммой — как поступить? И пойдут по линии наименьшего сопротивления: захватят и деньги, и вас с собой — пусть те, кто их послал, сами решают, что делать дальше. Ты понимаешь, о чем я? У них иерархия, как у термитов: термит-солдат, термит-шестерка. А за всякую инициативу, тем более связанную с мокрухой, которую всему клану потом придется расхлебывать, с них так спросят — Небо с овчинку покажется».

И Обухов оказался, как всегда, прав! (Колосов, несмотря на всю свою неприязнь с рубоповцу, ей-богу, иногда горько сожалел, что Генка — не его зам в отделе по раскрытию убийств!)

Фрагмент пятый, врезавшийся в память Колосова, была ярко-алая гора свежего кровавого фарша на огромном эмалированном лотке в цехе для «холодной разделки», по которому их с Модиным намеренно медленно и чинно провели перед тем, как втолкнуть в помещение «дирекции». Демонстрацию фарша Колосовложе отнес на счет врожденного юмора красновцев и мысленно им даже снова поаплодировал за выдумку.

Их завели в крошечный, душный кабинетик, заставленный пыльной кожаной мебелью и видеотехникой. За столом там сидела тоже крошечная, как гном, лысая, как яйцо, личность в бифокальных очках. По лицу Модина сразу можно было определить, что с «гномом» он уже встречался и ничего хорошего для себя из этого общения не извлек. Человечек грозно сдвинул очки на лоб, нахмурил жидкие бровки, открыл рот, явно уже приготавливая фразу, которая так и дрожала на кончике его языка, как вдруг…

Тут и начался весь, как Обухов впоследствии рассказывал, шум, гам, тарарам. Колбасный цех «Альбатроса» штурмовали нагрянувшие по пеленгу радиосигнала сотрудники РУБОП и приданные силы в лице вызванного на подмогу местного ОМОНа. В двери кабинета ворвались двое бичей, явно еще не решивших, что предпринять в столь внезапно обострившейся ситуаций. Долго соображали, мальчики! А Колосов соображал быстрее и в этой ситуации повел себя не слишком оригинально.

— На пол! — громовым голосом гаркнул он Модину. Тот стоял в ступоре. А в руках у бича, который соображал все же быстрей своего подельника, уже «блеснула вороненая сталь». Затем, зажав тяжелый кейс под мышкой, начальник отдела убийств сиганул через диван, кресла, через стол, пиная на ходу мебель, прямо к явно растерявшемуся в этой суматохе очкастому «гному». (А как впоследствии выяснилось, то был не последний человек в кругу приближенных Лехистана — некий гражданин Трепалов — кличка Крендель, его тихая бухгалтерская внешность совсем не вязалась с общим совокупным сроком отбытия им наказания: пятнадцать лет за совершение имущественных преступлений повторно, с проникновением в жилище, в группе лиц и в особо крупных размерах.)

Щелк! — Колосов на ходу отстегнул псевдонаручники со своего запястья. (Браво ребяткам из оперативно-технического! Каких только хитрых штук не взято ими на вооружение!) Подмяв с лета под себя Кренделя, оказывавшего вялое и робкое сопротивление по причине хрупкого сложения, он намертво приковал его к ручке кейса с деньгами, помеченными спецсредством. Не зная специального секрета, эти псевдонаручники невозможно было одолеть не только самостоятельно, но и даже при помощи используемого в таких случаях ключа…

Впоследствии сотрудники РУБОП предъявили Кренделя понятым и засняли на видеокамеру именно в таком позорном виде: он держал проклятый кейс в левой руке, а правой сучил, дергал, словно надеялся порвать эти сучьи ментовские кандалы!

Но на столь триумфальной ноте операция «Желтый чемоданчик» не закончилась. Дальнейшие события стали весьма и весьма драматическими, если не сказать громче — героическим апофеозом.

Кабинет дирекции «колбасного цеха» наполнился народом: омоновцы в камуфляже и черных масках, сотрудники РУБОП, понятые. За дверью и внизу все еще слышался грохот: видимо, разгулявшийся не на шутку ОМОН крушил лотки с фаршем и гигантские мясорубки, гоняясь за последними строптивцами, оказывавшими «злостное неповиновение сотрудникам правоохранительных органов».

В этой веселой суете Обухов подошел к Колосову, сердечно обнял его за плеча — ну, вроде два боевых корешка после успешного завершения операции приветствуют друг друга скупо, по-мужски… Никита почувствовал, что ему под куртку за ремень брюк тихо сунули ствол. Оружие было заряжено холостыми. Но в тот момент в кабинете знали про то лишь они с Генкой, да еще один человечек, задействованный в предстоящей «инсценировке».

Сотрудники РУБОП занялись «сбором и документированием всей полноты собранных по делу улик». Позвякивающий кандалами Крендель неожиданно обрел голос и заявил протест: мол, все это, граждане понятые, обман и провокация, а мне подавай адвоката сию секунду и немедленно! Обухов повел Модина к выходу, заверяя, что «как только деньга оформят в качестве вещественного доказательства, их тут же ему вернут». Они с Колосовым тихонько вывели Модина в коридор и направились было в цех. И вот тут-то и прогремело!

С верхнего пролета служебной лестницы неожиданно раздался пистолетный выстрел. А потом…

Этот «бросок тигра из засады» Обухов репетировал с пятью своими сотрудниками и наконец выбрал одного, самого талантливого, в оные годы учебы в Омской Высшей школе милиции игравшего в местном народном театре. Парню придали максимально устрашающий вид: это яростное и окровавленное полубезумное создание вроде бы только-только вырвалось из железных лап омоновца-костолома и горело одним лишь желанием: отомстить!

С истерическим криком «убью гадину!» (бог мой, сколько Обухов бился с этим восклицанием! Что они только с коллегой из народного театра не придумывали в качестве выходной реплики нового персонажа: и «предатель, иуда!», и «убью гниду!», и «кровью, падаль, захлебнешься!». Но остановились на более скромном и коротком в смысловом отношении варианте). Итак, с таким криком создание, вооруженное пистолетом, ястребом спикировало с верхней ступеньки на насмерть перепуганного Модина.

Наперерез ему такими же ястребами полетели сотрудники праворхранительных органов. Тела, как пишут в детективных романах, сшиблись в воздухе. И далее все было красиво, стильно и натурально: бросок, вопль боли и… Обухов кубарем катится по лестнице… Жестокая потасовка, удар под дых, еще удар, еще и… Треск сломанных, как спички, ребер и ног, вопль боли и… Модин, прилипший потной спиной к холодной стене, видит дуло вражеского пистолета, направленного прямо… прямо ему в лоб! Бросок Колосова на защиту, новый вопль боли, а потом два одновременно прозвучавших выстрела. И дальше — тишина.

Модин медленно-медленно начал сползать по стене вниз, хватаясь за сердце. У его ног раскинулся, нет — распростерся бездыханный труп нападавшего бандита. Искаженное ужасом, залитое кровью лицо… И — КОЛОСОВ, мрачный как туча, «Потрясенный случившимся» (как-никак он ведь только что собственноручно «пристрелил бандита», спасая потерпевшего от неминуемой и жестокой смерти), царским жестом прячущий пистолет. Вот он протянул руку охающему отболи Обухову, помогая подняться с пола, мельком глянул на убитого и…

Что там было дальше, Модин уже не видел. Начальник отдела убийств едва успел подхватить его под мышки. От всего пережитого владелец сети торговых павильонов по продаже стройматериалов лишился чувств.

Они с Генкой сокрушались: эх, переборщили! Не помер бы заявитель со страха. Но все обошлось. Врач «Скорой», спешно вызванной к Модину, впорол ему укол, привел в чувство, померил давление, посчитал пульс и заверил: ничего страшного, сердце в норме, отдышится мужик.

До самого вечера в АО «Альбатрос» шла рутинная следственно-оперативная работа. Дело у РУБОП завертелось на всю катушку. Но все дальнейшее по красновской братве Колосова уже интересовало мало: мавр сделал свое дело, мавр может…

А потом, уже под вечер, произошло то, ради чего, собственно» и был затеян весь этот авантюрный сыр-бор.

У Генки Обухова пропадал яркий режиссерский талант. В тот памятный вечер Колосов в этом окончательно убедился: по Обухову плакал МХАТ и вся система Станиславского. Как и сцену нападения, сцену установления доверительного контакта со свидетелем Обухов срежиссировал лично от первой до последней реплики.

Когда Колосов вошел в кабинет, где Модина только что допрашивали в качестве потерпевшего по делу, ОТ НЕГО ЗА ВЕРСТУ НЕСЛО СПИРТНЫМ. Это было непременное условие «спектакля». Обухов сам щедро поделился с начальником отдела убийств личными запасами. От выпитой водки Никита ощутил странный прилив вдохновения: ведь сейчас предстояло так оголтело врать этому деляге, который…

Тревожный, полный страха и… сострадания взгляд впился в него, едва лишь он перешагнул порог кабинета: Модин суетливо привстал, закивал головой, явно не зная, что сказать своему «спасителю» — этому хорошо долбанувшему сыщику, который…

— Тот человек… парень, что напал… что стрелял в меня… умер? Вот Геннадий Геннадьевич сказал, что он… что вы…

Колосов мрачно и скорбно кивнул головой: «кранты, мол, красновцу, отмучился». Сел, сгорбившись, за соседний стол. Обухов поднялся, тяжко вздохнул, хлопнул сослуживца по плечу: ничего, мол, крепись. Что в нашей жизни не случается…

— Ну, хватит на сегодня, — он глянул на часы. — Станислав Сергеевич, и вам, бедолаге, сегодня досталось. А вы ничего, молодцом держались, хвалю. Я тогда на вас попер буром, не держите уж зла. Ладно? Врач сказал, вам в таком состоянии лучше самому за руль не садиться. Сейчас в дежурке узнаю насчет машины. Отвезем вас.

Он вышел, а точнее, выскользнул за дверь, оставив (как и было условлено) свидетеля и начальника отдела убийств наедине.

— Ужасно, ужасно все это, — Модин суетливо шарил по карманам. — Курить бросил — врачи запретили, знаете ли… А теперь сил нет как тянет.

Колосов молча протянул ему пачку сигарет и зажигалку.

— Вы мне жизнь спасли, молодой человек. — Модин вертел зажигалку, словно позабыл, как ею пользоваться.

—Никита.

— Вы мне жизнь спасли, Никита. Такое вот дело…

— Деньга сейчас ваши принесут. Пересчитаете при понятых. Расписку следователю напишете.

Модин закивал. А руки его все никак не могли найти себе места.

—А пистолетик ваш — ау, — Колосов пьяно усмехнулся. — Неприятности с пистолетиком-то могут возникнуть. Крупные.

— Он не был заряжен! А я… я тогда так испугался в машине, сам даже не помню, как за него схватился.

— А по виду вашему я б не сказал, что вы испугались, Станислав Сергеич.

— Правда? Ну, а я подумал: этот орет; «Выходите с машины!» Прикончат нас с вами, деньги, машину заберут, а потом…

— Рефлекс сработал, значит, — Колосов снова пьяно усмехнулся. — Инстинкт самосохранения, Как и у меня… — Он закрыл глаза рукой.

Модин придвинулся к нему ближе.

— Не надо, не надо об этом думать, Никита. Не нужно думать об этом вот так. Вы… вы мне жизнь спасли. Я в неоплатном долгу перед вами. Что я могу для вас сделать?

Колосов молчал. Модин кашлянул.

— Все, что с моей стороны». Я бы деньги предложил, но… — Он наткнулся на взгляд Колосова. — Ну вот. Я же знаю… Вы такой человек, что… — Модин затянулся сигаретой. — у меня, знаете, Никита, все из головы не идет. Вот сидел тут утром у вас, думал, хуже бандитов, а ведь по возрасту годятся мне а сыновья. Что они, сопляки, знают обо мне, моей жизни, чтобы сметь вот так унижать меня, только потому что я… что они… А потом вы собой рисковали, жизнь мне спасли, человека за меня уби… И я вот все думаю, ну отчего теперь со мной всегда так? Сначала все в штыки, полная, непонятная для меня неприязнь, а уж потом все по-человечески и… Ну вот у вас никогда не бывает так? Куда бы вы ни направились, ветер всегда поначалу вам в лицо. Но я хочу, чтобы вы поняли меня, Никита, чтобы вы знали: того, что вы для меня сделали, я не забуду никогда. Никогда, слышите?

— А я когда первый раз увидел вас, подумал — ну полное дерьмо «от Версаче». Галстук мне ваш тогда зверски не понравился.

— Галстук от «Ферре». — Модин расстегнул ворот испачканной пылью сорочки. — Жена мне их, как жениху, все покупает. А где вы меня видели-то?

— У дома Ачкасова. Мы после его самоубийства с прокурором к вдове ездили. Она и разговаривать с нами не стала. А вы туда на машине приехали. А потом похоронами командовали.

Модин кивнул. Лицо его потемнело.

— Друг он вам был близкий? — спросил Колосов.

— Был. С института дружили. Оба политех кончали. Мишку всегда в какие-то авантюры жизнь втравляла. Молодые были — ну! Море по колено. Как вы вот сейчас… Все казалось — жизнь впереди долгая, счастливая. — Модин смял окурок в пепельнице и тут же потянулся за новой.

— Наши в Старо-Павловске до сих пор голову ломают, с чего он вдруг в петлю-то полез. — Колосов упер подбородок в сцепленные пальцы. — Жизнь счастливая, говорите… Разве у друга вашего не было всего, о чем мечтать можно?

Модин смотрел в полированную поверхность стола.

— Я сегодня только понял, как мне его не хватает, — сказал он тихо. — Думал всё про него, когда мы с вами ехали… Это ведь как зараза: сначала все вопросы себе задаешь — почему? Почему? А потом… уже не задаешь.

— Ну и почему, по-вашему, он это сделал? С вами, как с другом, он не делился тем, что его угнетало?

— Не делился. Но я догадывался. Мы знакомы почти тридцать лет. Слова порой не нужны.

Колосов замер: вот оно. Сейчас только бы не сфальшивить, не спугнуть его!

— Кризис, что ли, на него так повлиял? С деньгами что-нибудь приключилось, да? — спросил он осторожно.

— Кризис! Скажете, Никита, тоже. В Мише самом давно был кризис. В нем и во всем, что его окружало там… Я чувствовал: с ним что-то творится. А потом что-то произошло. Страшное. Такое, что он понял — рухнуло все, ради чего он жил, работал, трудился.

— А ради чего он жил-то?

— Ради Васьки; Исключительно ради Васьки.

— Ради сына?

Модин кивнул.

— Боготворил его. Дышал им. Но если так сказать — это значит ничего не сказать про его отношение к мальчику.

— Поздновато он сына-то заимел.

— А в тридцать, Никита, об этом всерьез еще не думают. Есть вещи куда поважнее, да? — Модин скользнул взглядом по Колосову. — В сорок начинают думать. В сорок шесть уже не спят ночами, глядят тупо в потолок. Жизнь как песок сквозь пальцы…, Говорят, если в сорок семьи нет — и не будет. А у Миши были проблемы. Он очень страдал из-за этого. Простата — наша ахиллесова пята. Понимаете, о чем я?

— Он не лечился?

— Лечился! И где только и у кого только… Сколько денег перевел. А потом однажды, семь лет назад, позвонил мне пьяный от счастья: «Старик, я встретил замечательную женщину, я женюсь!»

— То есть? Не понял. Елену Львовну эту свою встретил? Железная леди она, как мне показалось. Стерва стервой.

— Ленка-то? — Модин потер лицоладонью. — Знаете, чем она его приворожила? Тем, что забеременела. Сказала: «Жду от тебя ребенка, у нас будет сын. Он от счастья чуть с ума не сошел: И с ходу женился.

— А где они познакомились, не знаете?

— В Кисловодске. В соседних санаториях жили. Она туда по путевке от министерства приехала.

— А в каком министерстве она работала?

— Высшего и среднего образования. А до этого в МАРХИ преподавала, она историк по образованию.

— Хорошо вы осведомлены. Сама вам сказала?

— Терпеть меня не могла и не может все семь лет. Я у них и дома-то редко бывал. Так, с Мишкой раз в месяц встретимся, посидим где-нибудь, в клуб ездили оздоровительный по весне… Я справки о ней сразу же навел, как они… Мы партнеры, друзья. И мне не все равно было, кто там с ним, понимаете?

Колосов кивнул:

— А вы ее, вдову-то, тоже не сильно жалуете, Станислав Сергеич.

— Жесткая она была, как подметка. Волевая. Да и Мишу она подавляла, да и не любила, по-моему, хотя… Я ж говорю — ей просто повезло. Забеременеть при тех обстоятельствах… Подарок судьбы, так сказать, и для него, и для нее… отчасти.

— Отчасти?

— Ну, я думаю, она его сразу раскусила, сразу поняла, чем его накрепко к себе можно привязать. По ее настоянию он начал активное лечение. В центр какой-то новомодный ездил — китайская или тибетская, черт их разберет, какая методика лечения. Потом к бабе одной все ездил.

— К сексопатологу, что ли?

— Да нет. Типа экстрасенса что-то. Миша как-то обмолвился: форменная ведьма, умная как бес.

Колосов встал, подошел к окну.

— Но я все равно не понимаю, что же такое у вашего друга так внезапно стряслось, — сказал он, чувствуя, что вот-вот выйдет из роли. — Ну, мечтал он о ребенке, лечился. Так ведь сын у него родился, наследник. Семь лет они всей семьей прожили дружно. Чего же ему еще в жизни не хватало? Зачем вешаться-то?

Он оглянулся. Модин пристально смотрел на него.

— Никита, вы и это дело ведете, да? — спросил он.

— Да, Точнее, вел. Сейчас там и дела-то уже никакого нет. Дела возбуждают по статье «доведение до самоубийства». А ни одной улики на это самое «доведение» мы так и не нашли там. А что это за центр такой китайский был, куда Ачкасов ездил? Адрес не знаете? И что это еще за «ведьма» такая — не в курсе?

— Это для вас так важно?

— Я все свои дела до конца привык доводить, Станислав Сергеевич. Добиваться полной ясности. Как и по вашему дельцу, например… А с другом вашим — полная загадка там.

Модин закурил новую сигарету.

— Темная загадка. Я понял. Не нужно ничего больше говорить, Никита. Но сами вы у Елены ничего не узнаете. А я… Ну, словом, если что-то до меня дойдет, я… Мне и самому небезразлично, что стряслось с Мишей, но я…

— Что «но»? — Колосов спросил это таким холодным тоном, что Модин снова с удивлением на него посмотрел.

— Если что-то даже и станет известно, все равно уже ничего не поправишь. Вот смерть какая штука. А ведь когда Миша жив был, он считал, что непоправимых патовых ситуаций в жизни нет. Меня еще подбадривал.

— Такой был оптимист?

— Просто старался не терять надежды. Потому и добился в жизни так много. Старался не терять надежды ив самом для себя главном. Потому и перепробовал всю эту чепуху с исцелением, все искал. И верил, что найдет и добьется. Он как-то сказал, что ему и Лене чудо помогло обрести друг друга. Когда моя жена заболела, предлагал и мне съездить к той… Ну к той бабе, что якобы так им помогла. Узнаешь, мол, наверняка, — говорил он.

— Что вы должны были узнать?

— Ну, как оно дальше сложится у нас… У жены моей ведь вначале рак подозревали, Никита. Слава богу, диагноз не подтвердился. Камень в почке. Каждый день я бога сейчас благодарю за этот камешек, честное слово!

— А чем же, Станислав Сергеевич, эта женщина вам могла помочь? Она, как я понял, ведь что-то вроде свахи или целительницы — шарлатанка, одним словом.

— Я сам Мишку не понял тогда. Но у меня состояние было — готов был за любую соломинку ухватиться, даже за такую нелепую. А он мне тогда искренне помочь хотел. Он очень, очень настаивал, чтобы я к ней съездил, И мне даже странно это было.

— Почему странно?

— Ну, странно было, что он вообще не забыл про все это после рождения сына. Ведь семь лет прошло. А он все помнил.

— Простите, я вас не понимаю, Станислав Сергеевич.

— Так глубоки в его память могло врезаться лишь что-то очень для него важное, что оказало существенное влияние на всю его жизнь, понимаете? Он такой был человек, И он искренне хотел помочь и мне, своему другу, таким вот странным образом. Я это чувствовал. Видите ли, в последние годы, продолжая искренне любить друг друга, мы редко виделись с ним, а уж разговаривать по душам вообще как-то разучились. Дела все, заботы… Мне кажется, будь я в тот роковой для него день рядом с ним, все бы обошлось. Он бы остался жив.

— Вы не знаете, как он тот день провел?

— А вы разве не интересовались?

— Интересовались, да ничего конкретного так и не узнали.

— Ну, Миша приехал на завод, как обычно, в половине девятого утра. Я с Ксеней Ландышевой разговаривал — это его секретарша, у нас секретов друг от друга нет. Был до часа на месте, проводил совещание. Потом ему позвонили. Секретарша не знает, кто звонил — набрали его личный номер. Он после разговора куда-то сразу же собрался, сказал, что вернется часа через два. Вернулся даже раньше, через полтора. Вторую половину рабочего дня провел в своем рабочем кабинете. Никого из сотрудников не принял. У него был сеанс у массажиста — он попросил отменить. Жаловался на высокое давление вроде… Охранник в офисе сказал мне, что уехал он с работы около половины девятого.

— На машине своей, значит, уехал?

— Нет. Когда он чувствовал, что ему неможется, никогда сам за руль не садился. Просил охранника вызвать ему машину — ну, по телефону — коммерческое такси.

— Разве под рукой не было свободной машины с шофером?

— Конечно, были. Но он попросил вызвать такси. Я разговаривал с охранником, тот признался: побоялся с извозчиками этими связываться, пока докандехают из города — не дождешься. Боялся заставить шефа ждать. Тормознул у проходной на шоссе первую попавшуюся с виду приличную машину — черную «Волгу», кажется. Водителю было все равно, куда ехать, лишь бы деньги платили.

— Домой-то в тот вечер Ачкасов так и не заехал.

— Нет. Лена на кладбище сказала мне, что в тот день он ей даже не звонил.

В кабинет вернулся Обухов.

— Машина в дежурке есть. Отвезут вас наши. А там, в соседнем кабинете, пиастры ваши ждут. Идите, получение оформляйте.

Модин тяжело поднялся. Стряхнул с рукава пепел от сигареты. Однако словно медлил уходить.

— Спасибо, спасибо вам большое. Если будут какие вопросы, проблемы — ремонт дома там, строительство дачное — ну всегда ко мне, я… У вас мой телефон есть, так что… А вам, Никита, я сам позвоню, если что-то… И не переживайте так сильно из-за всего этого. Прошу вас, не нужно себя так казнить. — Он схватил Колосова за руку и сильно потряс.

Когда за ним захлопнулась дверь, Колосов сел за стол…

— Удачно столковались? — Обухов позвенел ключами, отпирая сейф.

— Полнейшая идиллия.

— Ну и чудненько. Будет давать информацию? — Надеюсь.

— А что глядишь, как на похоронах тогда? Чем опять недоволен-то?

— Ничем. — Колосов видел: Обухов уже недвусмысленно поглядывает на часы — десятый час, время коллеге из параллельной структуры и честь знать. Однако он не уходил.

— Деньги-то совал? — деловито осведомился Обухов.

— Нет.

— Не-ет? Вот жмот ползучий! Я-то думал, он со своей сохраненной «капусты» тысчонки четыре этак пожертвует, ну, как герою-спасителю. Ну, ты, естественно, открестишься, благородство и бескорыстие продемонстрируешь.

— Он, Гена… — Колосов нехотя поднялся. Чувствовал он себя прескверно. И сам не понимал почему. Ведь сам же обеими руками «за» был, когда они эту их «комбинацию» замышляли. Контакт с Модиным нужен был ему любой ценой, даже…

— Вся твоя проблема в том, что ты слишком много думаешь, — Обухов усмехнулся. — А надо проще ко всему этому, коллега, относиться. Издержки профессии. Жестче надо работать с этой публикой. Что красновская братва, что этот жук коммерческий в фирменных штанах — кнут и пряник, вот что для них наготове должно быть. И все. А начнут лгать — небо с овчинку покажется. И ни один адвокатишка потом носа не подточит. Ну что, все, что ли? Ну, тогда бывай. Завтра утром по факсу рапорт тебе скину — ознакомишься. Что не так — скорректируешь. На ковер-то отчитываться теперь обоих вызовут. Совместная операция ж!

Колосов кивнул.

ДОМОИ ОН В ТОТ ВЕЧЕР ТАК И НЕ ПОЕХАЛ. Сидел допоздна в своем кабинете, смотрел на зеленую настольную лампу. Потом сел в машину и поехал в Старо-Павловск. Всю дорогу ему казалось, что он едет к… Но до Май-Горы, до той старой дачи в яблоневом саду, он так и не добрался. На привокзальной площади ночного городка купил в круглосуточном ларьке бутылку водки. Отогнал машину за железнодорожные пути на пустырь. Выпил полбутылки, остальное зашвырнул в кусты (сам себе удивился!). Долго, очень долго, пока не заболела шея, смотрел на луну, поднимавшуюся над холмами. Отчего-то так и тянуло достать пистолет и разрядить всю обойму прямо в этот серебристый и торжественный диск.

Глава 15

«ФИЛИН НА РАЗВАЛИНАХ»

Он вошел бесшумно и мягко, подобно взломщику. И, лишь переступив порог террасы, постучал о косяк: «Эй, есть кто дома?»

— Катя, спускайся, тут от Александры Модестовны пришли. Владимир, да? Владимир пришел — насчет телевизора!

Катя услышала Нинин зов на чердаке. После возвращения с соседского участка она покружила по дому, потом залезла по ветхой лестнице на чердак и сквозь пыльное оконце пыталась обозреть владения соседей. Увы, все старания оказались тщетными. Сквозь стену зелени виден был лишь кусок соседской дорожки да калитка.

Нинин призыв раздался как раз в тот момент, когда на соседнем участке произошло какое-то движение: в калитку постучали. И Катя тут же прилипла к стеклу. Ей удалось разглядеть лишь то, что калитку стучавшим открыл Сорокин (странно, но он все околачивался у своих соседок), а следом подошла и Александра Модестовна. Они недолго говорили с… — Катя напрягла зрение — с какими-то тремя мужчинами, по виду работягами. Потом один из них, в клетчатой рубахе, проследовал на участок. Сорокин запер за ним калитку и…

— Катя, да куда ты пропала? Помнишь, я паспорт от телевизора нашла? Куда мы его потом положили? Я забыла! Владимиру паспорт нужен, схема!

Катя сбежала по лестнице вниз, на террасу. И замерла на последней ступеньке. ОН СТОЯЛ К НЕЙ СПИНОИ. Потом медленно обернулся.

— Привет.

— Здравствуйте. Как любезно с вашей стороны, что вы зашли, Владимир. Телевизор наш на ладан дышит, ни одной программы нормально не ловит. Нина, паспорт… он в ящике буфета, кажется.

Катя смотрела на НЕГО во все глаза. А он… он был в тельняшке, порванной на груди. Ей казалось: он преотлично знает, что любые, даже во сто крат худшие, лохмотья только подчеркнут в его облике то, чем его так щедро наделила природа.

Кате отчего-то трудно было называть его по имени, язык просто не поворачивался. Имя Владимир совершенно ему не шло. Нельзя, а точнее, просто невозможно было назвать его и проще, дружески: Володя, Володенька. Одним словом, Катя просто растерялась. Ей все казалось: У НЕГО должно быть какое-то ну совершенно особенное имя или прозвище, под стать его скульптурному облику — что-то настолько индивидуальное и непохожее на наши привычные уху имена, что…

— Надо, наверное, пробки пока выключить, — озабоченно сказала Нина.

— Зачем? — Он удивленно поднял брови, — Я же не электропроводку вам ремонтирую. Нина, а у вас какой-нибудь инструмент найдется? Ну, отвертка, например? — Он прошел в комнату, мельком глянул на телевизор.

— Есть, есть, в ящике в сарае у отца было, я помню. Катя, сиди, ты там все равно ничего не найдешь, я сама схожу. Подождите. — Нина поспешила на поиски.

Он включил телевизор — рябь, треск. Занялся настройкой каналов. Делал все неторопливо, лениво, чуть ли не через силу. Катя искоса, настороженно наблюдала за ним. Ей было тревожно и неспокойно. Ее мучили сомнения: он или не он был в комнате с Юлией Павловной? Ей вспомнились глухие рыдания, полный отчаяния вопрос: «Когда же, ну когда эта мука кончится?» Мука… Что же мучило его там? Холодок пробежал по Катиной спине. Сейчас перед ней был очень красивый, очень спокойный, зрелый, сильный, уверенный в себе, яркий, как бог, блондин в… тельняшке.

— Ничего, что мы вас побеспокоили? — осведомилась она тоном «вежливой хозяйки дома». — Александра Модестовна хвалила вас, что вы в технике здорово разбираетесь. Мы с Нинкой совсем тут от мира отрезаны — а сегодня как раз по первому Каналу вечером «Унесенные ветром». Так что большое спасибо, что пришли.

— Всегда пожалуйста.

— Александра Модестовна сказала: вы на сеансе с Юлией Павловной были, мы, право, не хотели вас отрывать, мешать вам. — Она меня отпустила, как видите. У вас стабилизатор имеется?

— Стабилизатор? Ой, не знаю. Не знаю даже, что это такое. Сейчас Нина вернется.

— Вы мне свет загораживаете.

— Катя. Меня зовут Екатерина.

— Екатерина, вы… сядьте где-нибудь. Да вот хотя бы в то кресло. — Он кивнул на продавленное соломенное кресло в углу, — Что вы так встревожились? Я не кусаюсь.

— Я вижу. — Катя спрятала руки за спину, сплела пальцы крепко-накрепко: тихо, успокойся. Да что с тобой такое творится?

Он оторвался от экрана, секунду смотрел на нее. Потом снова вернулся к настроечной панели.

— Вы тут в поселке дачу снимаете? — спросила Катя.

— Снимаю. Лесная улица, номер пятнадцать. Дачка голубая с зелёной крышей.

— Вы… вы один тут или с семьей?

— Один. Хозяйка дачи в Москве. Старуха — за восемьдесят уже, не до дачи таким.

— Да уж. Дорого платите? — За две недели тысячу сто.

— А сколько вы тут уже — дней десять?

— Полтора месяца.

— Ух ты, классно! Такой отпуск долгий на работе, да? Природа привлекает подмосковная?

— Угу. Яблони в цвету, небо в алмазах. А вас?

— Меня? — Катя улыбнулась самой парадной и фальшивой из всех своих улыбок. — Меня больше всего привлекает то, что это тихий девственный уголок, населенный добрыми людьми. Что это у вас с глазами? — спросила она вдруг громко, однако самым «заботливым» тоном.

— Что с глазами?

— Красные они у вас. Вспухшие какие-то. — ЧТО ЕСТЬ МУЖСКИЕ СЛЕЗЫ? ТО, ЧТО ОНИ СКРЫВАЮТ ОТ ВСЕХ-ТО, ЧЕГО ОНИ ТАК СТЫДЯТСЯ. Ты же давился перед дай странной женщиной слезами там у окна, где жасмин в саду, ведь и часа, наверное, еще не прошло с тех пор… НЕ МОЖЕТ ЖЕ БЫТЬ, ЧТОБЫ ЭТО ВОТ ТАК БЕССЛЕДНО ДЛЯ ТЕБЯ КОНЧИЛОСЬ!

— И сильно красные?

— Нет, не сильно. Это от пыли, да?

— Угу. Пыль. — Он встал. Ей показалось — что-то изменилось в его лице, но нет..: Он словно хотел что-то спросить, но не решался.

— Долго вы тут пробудете? — спросил он наконец.

— Недели две, может. У нас тоже отпуск — у меня. А Нина вообще…

— Пока она не отпустит, так, что ли?

— Что? — Катя насторожилась: о чем это он? — Кто нас отпустит? Куда?

— Она.

— Не понимаю.

— Не понимаешь? — Он усмехнулся, пожал плечами. — А что же тут неясного? Мадам Хованская наша.

Катя прикусила язык: молчи! Твои глупые вопросы сейчас только все испортят. Но, увы, молчать она не умела.

— Не думаю, что наш с Ниной отпуск зависит оттого, что кто-то…

— Брось. Со мной — брось. Как вас там за столом увидел, подумал: вот и еще два юных цыпленка в силки к Юлии.

— К Юлии Павловне? Как вы о ней странно говорите, Владимир. А вы ее давно знаете?

— Я ее знаю недавно. — Он снова криво усмехнулся. — Это она меня давно знает. Так говорит. Если, конечно, ее словам верить… — Он выключил телевизор, выдернул вилку из розетки и потом легко повернул тяжеленный «Рубин» экраном к стене. — Отвертка мне нужна, Катя. Мне крышку отвинтить, необходимо, блок проверить.

— Нина копается что-то там… Я сама лучше схожу, — но сама и не сдвинулась с места. — Какой у нас с вами непонятный разговор, однако, я даже и не знаю, что вам дальше сказать… Но я тоже заметила… Юлия Павловна, она… Интересные какие люди ее окружают. Вы вот, например, вы на флоте служили, да? Нет? Не служили? А я думала… И Александра Модестовна, и Смирнов — ну, этот вообще хоть стой, хоть падай.., Кстати, а он вам нравится как актер, как режиссер?

— Старый козел.

Катя тут же чинно, подобно благовоспитанной барышне, потупилась: неприлично насмехаться над человеком за глаза.

— Интересные люди, да, — продолжила она осторожно, словно в тумане, нащупывая нить разговора. — Но что-то число их с каждым днем уменьшается, увы… Сестра-то Сорокина, а? Это ведь мы с Ниной ее там обнаружили. Ужас!

— Слыхал, что это вы на нее наткнулись на горе.

—Не на горе, под горой у церкви. А ведь ее убили, представляете? — Катя ждала результата, так и ела его круглыми от любопытства глазами: НУ ЖЕ! ЧТО ТЫ НА ЭТО СКАЖЕШЬ?

Он и ухом не повел. Копался в начинке «Рубина». Катя обратила внимание: так и не дождавшись отвертки, два выступающих из панели шурупа он выкрутил просто рукой!

— Ее отравили. — Катя выпалила это так, словно ходила с козырного туза. — Нам сотрудник розыска так и сказал. Ну, когда нас с Ниной допрашивать приезжал.

— А вы, помнится, и сами, Екатерина… Ваша подруга еще там за столом говорила. Вы и сами где-то совсем близко возле этой организации вращаетесь.

— Я журналист, криминальный обозреватель.

— Но погоны-то носите? — Он усмехнулся. — То-то. Меня не обманешь. Я как про это самое услыхал, очень мне даже любопытно стало.

— Что любопытно?

— ЧТО за вопрос такой вам покоя не дает, раз вы на поклон к Юлии Хованской пожаловали. Мы-то ладно, с нами дело ясное. Но вы, Дюймовочка в погонах… Что вас-то сюда привело к ней?

— По меньшей мере невежливо с вашей стороны обзывать меня Дюймовочкой. — Катя насмешливо фыркнула, выпрямившись перед ним во весь свой немалый рост, которым всегда ужасно гордилась. — А о чем вы меня спрашиваете — ей-богу, не понимаю. Ну, да ладно. Речь не о том… Сила какая у вас, надо же… А этот шуруп сможете вывернуть?

— Вырвать могу. — Он посмотрел на свою руку — Кате показалось — с восхищением. — Только панель погнется. Испорчу вещь.

— Вы что, спортом каким-нибудь занимаетесь, да?

— Занимался. Давно. Потом на хлеб себе зарабатывал.

— Чем? Гвозди на спор вырывали? Рельсы сгибали? Или вот все телевизоры, примусы починяли?

— Да все понемножку. Все надо уметь в жизни. Нашему брату много чего сгодится.

Катя важно прошлась из угла в угол.

— Когда я сказала, что Сорокину убили, отравили, вас это словно и не удивило даже, — изрекла она самым многозначительным тоном.

— А чему удивляться-то?

— Человек умер. Молодой. Насильственная загадочная смерть.

— Подумаешь, дура полоумная. Костька рад небось аж до заикания. Крылья-то расправит теперь, как херувим. Ну, исполнилось же наконец заветное желание!

Катя смотрела на него: он говорил все это так спокойно, буднично.

— Вас, — повторила она, — словно и не пугает то обстоятельство, что в тот момент, когда мы все сидели за одним столом, один из нас яд в подарочек получил. Ведь если ее отравили, это и там ведь, за чаем, могло случиться… Могло, ведь так?

Он молча, сосредоточенно копался в телевизоре.

— У вас глаза от слез красные. — Катя встала перед ним: на тебе, получай! — Не от пыли. Что я пыль, что ли, не видела? Не слепая. И знаете, меня всегда волновал вопрос, отчего это мужчины, когда им плохо, вообще…

Он подошел к окну — проехала машина, остановилась у дачи Чебукиани. Он проводил ее взглядом. Потом обернулся, к Кате.

— А говоришь, не к ней приехала, — усмехнулся он. — Зачем врать-то? Рыбак рыбака, как говорится, да? Что ж, липнем мы все, как мухи на бумагу, как сущие мухи на его дерьмо, липнем… И сказал Псалмопевец: «И стал я как филин на развалинах… Возлюбил ночь больше дня. Так и он возлюбил нас, сидящих во мраке и тени смертной. И сказал: все, все через ближнего — и жизнь, и погибель». Ну, что, Екатерина, смотришь на меня такими круглыми глазами? Не понимаешь? Азбуку-то, значит, еще не проходили, нет? Ничего, подожди. Научит всему .мадам Юлия. За один сеанс не сумеет, за десять вдолбит. Она это любит. А потом ты и сама уже никуда не денешься. Хочешь дружеский совет? Если дурью балуешься — кончай. Она ничего такого, искусственного не терпит. Отравленная кровь, говорит. Чистить тебя начнет сначала, прежде чем допустит к… ну, догадываешься к чему? А это, чистка-то, ох как несладко, ох как больно!

— Я разве похожа на наркоманку?

— Ты? Нет вроде. Это я так просто. Тут много, всякого народца бывает, есть и такие, — он усмехнулся. — Я же сказал: дружеский совет, на всякий случай. Ваше поколение все ведь сейчас какое-то малость под кайфом… Шизанутые. Иногда так забавно наблюдать.

— Наше поколение… вы так это говорите, словно вам самому сто лет. Ваше поколение, если и за ним понаблюдать, не менее забавное. Одна вот эта тельняшечка чего-нибудь да стоит… На флоте служили, да? Плавали, знаем… А что это еще за «филин на развалинах»?

— Библейский афоризм. Библию-то читали когда-нибудь, интересовались, нет? Точный весьма, хотя и туманный.

— Точный по отношению к кому? К вам? А кто это «он», что возлюбил нас, сидящих во мраке и тени смертной?

Он лишь криво усмехнулся, пожал плечами. Жест сей мог означать что угодно. Взгляд его скользнул по Кате. В нем не было ничего, что она привыкла встречать в мужских взглядах. Ей показалось — так рассматривают бесполезную вещь, прежде чем задвинуть ее за ненадобностью на антресоли.

— Лучше б было для тебя, девочка, и твоей подружки от нее подальше держаться, — сказал он. — Но для таких, как вы, любопытство — главный жизненный стимул — угадал, нет? Ровесники, друзья все на гуру помешались. Все о духовном руководстве грезят — кто в кришнаиты подался, кто в Тибет, кто в сайентологи за просветлением мозгов. Модно просветления-то стало искать, да? Стильно — так это сейчас у вас зовется? Только та, к которой ты липнешь со своими поисками-то, такой же гуру, как… Ну ладно, не буду, чего уж там… Запомни только одно: такие поиски имеют обыкновение дурно кончаться.

— Как у Леры, что ли, дурно? — дерзко спросила Катя. Она отчего-то начала злиться. ОНА НЕ ПОНИМАЛА, О ЧЁМ ОН ЕИ ГОВОРИЛ. Ей было лишь ясно, что он все время имеет в виду Юлию Павловну. И словно предостеречь от чего-то пытается — от чего? — Как с Лерой, что ли? — повторила она упрямо.

— Ну, нет, конечно. — Он в который уж раз (в сотый, наверное) усмехнулся. — Лерка — совершенно особый случай. Хотя как посмотреть… Разве в первую вашу встречу она не сказала, что любые, самые потаенные желания сбудутся, только надо хорошо, очень хорошо попросить.

— Я не понимаю — она, он, — вы такими загадками изъясняетесь, филин какой-то библейский… А с Сорокиной я и слова-то не сказала, если вы ее имеете в виду. Или не ее? Юлию Павловну?

— Ого, да тут у нас работа кипит! Что, ремонтную мастерскую открываешь, Вова?

Катю перебили, загадочная беседа была прервана самым бесцеремонным образом. И Кате тут же стала понятна причина того, что Нина так замешкалась с поисками инструментов: на террасе стоял Кузнецов, держа под мышками по огромному полосатому арбузу. А Нина выглядывала из-за его плеча.

— Ну, куда сгружать, девочки? Командуйте. А ты, — он насмешливо кивнул «человеку в тельняшке», — ты тут уже? Ясно-понятно. Соперник? Не потерплю.

— Приехали? Я машину твою из окна видел. А наши вас только к вечеру сегодня ждут. Своего-то привез? — Владимир забрал из рук Нины долгожданные инструменты, которые были уже ни к чему.

— У него эфир был с утра на радио. Задолбали его там, вопросами. До интервью ему сейчас этих только…, — Кузнецов поморщился. — Не наладилось у него, нет?

На этот непонятный вопрос собеседника Кузнецов только отрицательно мотнул головой. Катя слушала настороженно: они говорили про Смирнова, это она кое-как, поняла. Причем говорили таким тоном, словно знали про руководителя «Табакерки грез» всю подноготную. Кате стало до слез досадно: как уж тут помогать Никите добывать информацию, когда ты, да и Нинка (что греха таить), — настоящие белые вороны в этом сплоченном дачном коллективе. Чужие и лишние в этих полуфамильярных «соседских» беседах.

— И не наладится в ближайшем будущем, — продолжил Кузнецов. — Квартиру-то он на следующий месяц снял — я хозяйке деньги возил тут. А туда-то, домой, он ни ногой сейчас. Она ведь, Наташка-зараза, и на порог его сейчас не пускает.

— Шура, ты про что это? — Нина появилась на террасе с огромным фаянсовым блюдом в руках для арбузов.

— Да про старика своего, про Олега нашего вещего. Проблемы у него семейного плана. С женой молодой. Ах, с лица он почернел весь.

— Про Смирнова? Что случилось-то? — Нина была само любопытство. — С женой поссорился, да? Да ведь они так недавно поженились и уже… А она правда такая молодая? На сколько его моложе? На двадцать пять лет? Больше даже? Ой, вот здорово! А где маленький их? Шура, ну что ты отворачиваешься, ты же обещал про него как-нибудь рассказать. Он же такой знаменитый, такая личность одиозная, а ты с ним накоротке и…

— Ш-ш, девчонки, я не сплетник. Не мужское это дело. Не тормоши меня, Нина. Буду языком молоть — выгонит меня к чертовой матери. Олег мужик капризный, с гонором, да и избалованный. Да черт с ним!. Что вы все про него да про него! Я к вам в гости пожаловал, а вы все про Смирнова! Невежливо даже как-то. Давайте, командуйте — я арбузы пошел мыть. Сейчас на шоссе у азербайджанцев купили — прямо с колес предают. Тетке и вам парочку — жизнь подсластить. Нина, не трогай, он же тяжелый! Я сам.

Починка «Рубина» завершилась на удивление быстро. Едва лишь помыли арбузы, Владимир, подгоняемый «дельными» советами Кузнецова, что-то поправил б проводах и лампах — и вот рябь на экране пропала и удалось настроить целых три канала.

«Человек в тельняшке» хотел было тут же вежливенько и тактично откланяться, но хлебосольная Нина Картвели не позволила: буквально за рукав поймала — нет, нет, как можно! Мы вам, Володя, по гроб жизни теперь обязаны, чаю, пожалуйста, выпейте, арбуза попробуйте.

Его присутствие за столом сразу же наложило отпечаток на всю их беседу, которая никак не клеилась. Нина хлопотала по хозяйству. Катя молча пила чай и напряженно размышляла: «Ну о чем, о чем же мы с ним сейчас разговаривали? Что он имел в виду? Отчего предостерегал нас?» Владимир тоже молчал, лишь изредка отпускал самые невинные замечания типа. «День какой сегодня жаркий, а?» или «Арбуз — чистый сахар». За столом в результате царил Александр Кузнецов.

Катя видела: приход особы мужского пола в Нинин дом он расценил… Ну, скажем, как прямой вызов собственному влиянию. Сразу же распушил хвост, став похожим на забияку-петуха. Нина неодолимо влекла его к себе. Он не мог этого уже скрыть. Не в силах был притворяться равнодушным. По тому, как он смотрел на нее через стол, и слепой бы понял, о чем он думает и что хочет.

Катя как-то странно ощущала себя в этой ситуации: ей все казалось… Нет, не то чтобы Нина Картвели была недостойна, нет, нет, она выглядела превосходно на своем седьмом месяце. Но Кате прежде казалось, что женщина в положении вызывает у мужчин — ну, скажем, сложные, смешанные чувства (яркий пример того был Константин Сорокин).

Но сейчас она так ясно читала на лице Кузнецова совсем другое: как ему нравится зга женщина, носящая под сердцем чужого ребенка. Нравится так, что трудно, почти невозможно отвести от ее лица взгляд. Нравится так, словно иные женщины даже и не существуют…

Арбузы были на редкость сладкие и спелые — азербайджанские, одним словом. Но Кузнецов их нещадно критиковал: «Нет, девчонки, это все не то. Вы испанских не ели. Размером — во, с бычью голову. А на вкус — мед! А какой там виноград в Андалузии, какие яблоки, какое вино!» Испанией, в которой ему доводилось бывать в качестве «московского торгового гостя» по делам оптовых закупок обуви и галантерейных товаров, Кузнецов буквально бредил. Туг только до Кати дошло, отчего он вызубрил Лорку наизусть.

Кузнецов сыпал названиями городов, в которых побывал: Мадрид, Барселона; Гранада, Кордова, Севилья, Кадис. Рассказывал, как настоящий поэт, о пляжах Коста-Браваи Бени-дорма, где отдыхал «до кризиса». Критиковал остров Майорку и майскую корриду в Барселоне, устраиваемую на потребу глупых туристов: «Тощие, чахлые быки, вялый темп поединка, никакого блеска н риска, ни капли крови — барахло». Но зато взахлеб нахваливая бары Кордовы и Севильи, где летними вечерами сходятся на стакан вина жители кварталов, «основном местная молодежь, и до самой поздней ночи слушают своих кумиров — гитаристов, певцов, танцуют. И льется рекой дешевое красное вино. И в его виноградном дыхании кажется, что весь залитый ночными огнями город и черное южное небо над ним пляшут в ритмах фламенко.

Что-что, а рассказывать про Испанию Кузнецов умел. Катя не раз впоследствии вспоминала эти его рассказы…

— И с делами там, если с умом подойти, тоже легко можно устроиться, — разглагольствовал он. — С видом на жительство проблем нет, если имеешь ну хоть небольшой стартовый капиталец. Купить квартиру в Барселоне или в Севилье в три раза дешевле, чем в Москве. Опять же налог на недвижимость ниже. И потом, если ты намерен открыть собственное дело — ну хоть крошечный бар русский или ресторанчик, где предоставишь хоть одно рабочее место местным, тут же сразу тебе куча дополнительных льгот по налогообложению. И потом с испанцами дела легко вести. Они люди слова, сказал — сделал, люди чести. Не то что здесь у нас: того гляди кинут свои же, да так, что в грязи захлебнешься… И потом русских там любят, понимают нас, что ли. Классный народ эти ребятки Леона и Кастилии, дети Дон Кихота. Там даже ритм жизни с нашим схож, правда! В Америку вон сейчас наши дуют, за океан, а там жить нельзя, с тоски дохнут. А Испания, ребята, это… Эх, и нагадала мне гадалка одна — окончу дни свои я где-нибудь у Гибралтара под шум ветра в соснах.

— Ты испанский-то знаешь? — улыбнулась Нина.

— Ну так! С преподом-частником год долбил. Признаюсь только вам: говорю ужасно, с адскими ошибками. Но люблю это дело! Иногда подумаю: мама моя родная, что плету-то! А ничего — они люди с душой, понимают, а шероховатости прощают, только по плечу хлопают, смеются. А без языка там кранты. Если уж перебираться туда насовсем, то надо в курсах быть, что у них там и как.

— Уехать, значит, хотите в Испанию насовсем? — Катя оторвалась от своих дум.

— Ну, там посмотрим. Как карты лягут. Тут у нас сейчас особой каши не сваришь.

— Все куда-то уезжают, куда-то стремятся. — Нина вздохнула. — Вы все уедете, мы одни тут среди березок и полей останемся. Вы там станете завзятыми испанцами, а мы тут дома…

—А мы вас с собой заберем, — Кузнецов выразительно посмотрел на Нину. «Ах ты господи боже мой!» — подумала Катя.

Нина под благовидным предлогом — «молока хотите?» — отошла к холодильнику. «Кокетка, Нинка, старая. — Катя от души забавлялась, глядя на эту парочку. Даже мрачный осадок, оставшийся после подслушивания в чужом саду и разговора с „человеком в тельняшке“ понемногу прошел. Он ей почти в любви публично признался, а она только глазами стреляет… Ну, надо же, совсем пропадает парень! Бедняжечка Кузнецов. И как это у них быстро, у мужчин! Сто лет с детства не виделись, знать ничего друг про друга не знали, потом только глянул за столом мельком и — раз! Зажглось ретивое.

Нет, забавные все же существа — мужчины». Кате было смешно и интересно: а что дальше из всего этого дачного романа выйдет? Кузнецов вон про испанцев толкует, а Нина тоже человек чести. С ней, если он все это так, от скуки затеял, трудно ему будет столковаться. А если что серьезное у него, то…

— Смотрите-ка, еще один к вам гость. — Владимир, отложив арбузную корку, выглянул в окно террасы.

По ступенькам крыльца, поднимался Константин Сорокин. Он успел уже переодеться. Вместо летнего бежевого костюма, в котором Катя видела его с чердака, когда он разговаривал с работягами у калитки, теперь на нем были шорты цвета хаки и белая футболка.

— Костя… проходи. Хорошо, что ты зашел… Здравствуй… Костя, — Нина поднялась из-за стола. По ее сразу изменившемуся лицу Катя поняла: да, это вам не Шурка Кузнецов с побритым затылком — простец и болтун. Это явился настоящий «друг детства», воспоминания о котором так сильны и ярки, что никакая разлука в семь лет не способна…

— Там Олег Игоревич тебя, Шурка, обыскался вконец, — сказал Сорокин холодно. — И Александре ты нужен. Она о чем-то с тобой поговорить хотела.

— Ах черт, забыл перед старухой своей отчитаться! — Кузнецов хлопнул себя по затылку, — Вот что, девочки, вы со мной делаете, забывать начал про все! Бегу, лечу. Чур, оставить на мою долю еще полосатой ягоды. Я сейчас вернусь. Старуха моя только…

— Какая она тебе старуха? — Сорокин сдвинул брови. — Выбирай, знаешь, выражения, когда говоришь об Александре Модестовне!

«Какие мы грозные стали. — Катя удивленно уставилась на „брата погибшей“. — Что за новая сцена? Этому что еще нужно? Верный рыцарь какой… Это что-то новенькое, кажется, — он и Александра…»

— Костя, ты садись, арбузы чудесные, Шура вот угостил. Из Москвы привез, — засуетилась Нина, подвигая Сорокину свободный стул. — Садись же, угощайся.

— Ас тобой, Нина, я тоже хотел поговорить. — Сорокин оскорбленно выпрямился. — Я не ожидал такого с твоей стороны. Не ожидал… Что ты до сплетен опустишься!

— Каких сплетен, что ты, Костя?

— До самых низких сплетен о моей семье о муже моей матери. Я сейчас из прокуратуры — там два лба каких-то, два скота в дерьме меня искупали… Все белье мое вывернули с чьей-то услужливой подачи. Я догадываюсь с чьей. — Сорокин бешено сверкнул на растерявшуюся Нину глазами. — И не смей мне зубы заговаривать! Ишь ты, овечка… На кой черт ты им рассказала? Они же к вам, к тебе тогда вечером приезжали. Справки про меня наводили, да? А ты и рада стараться! Рада осведомленность свою показать, да? Про Лерку, про мужа моей матери… Все сплетни досужие выложила, да? Все про меня донесла?!

— Костя, я ничего такого никому не говорила. — Тут, как отметила Катя, Нина все же слегка покривила душой. — Мы так давно с тобой не виделись, что я могу о тебе знать? За что ты на меня взъелся? Я просто…

— Ты и раньше не в свои дела совалась! А теперь я с твоей подачи должен оправдываться перед этими…

— Потише, потише! — Кузнецов встал из-за стола — лишь посуда зазвенела. — Ты что тут разорался, а? Ты что к ней пристал?

— А ты не лезь ко мне!

— Я тебе сейчас, скотина такая, так не полезу…

— Ребят, хватит, кончайте. Баста, мужики, ну! Это ж смешно просто, — подал голос Владимир. Однако Катя отметила; он и пальцем даже не пошевелил, чтобы «по-мужски» разнять ссорящихся. Как и во время припадка Сорокиной и общего смятения за столом, он и сейчас не вмешивался — сидел себе, выковыривал спокойненько черные семечки из спелой арбузной мякоти.

— Не трогай меня! Убери руки! — Сорокин попятился, но взбешенный Кузнецов сгреб его за футболку и, толкая в грудь, потащил к двери.

— Не смей на нее орать, — прошипел он. — Что, злость стало не на ком срывать? Одной Лерки тебе мало? Мало, да?

Сорокин сразу же как-то насторожился, глаза его недобро вспыхнули. Он крепко ухватил Кузнецова за запястье, отрывая его от себя, и тут… Катя услышала тяжелый вздох, обернулась и… Нина, белая как мел, прижала руку к груди и кренилась со стула набок. Катя бросилась к ней:

— Нина, что, что с тобой?

— Что-то плохо… голова кружится, темно… — Нина словно ускользала куда-то от них, от себя. — Сахара, наверное, переизбыток… Глюкозы, это бывает… Ты не волнуйся… Темно как…

Кузнецов, мигом отпустив Сорокина, ринулся к ним.

— Нинка, что с тобой?

Нина тяжело висела на Катиных руках. Она была без сознания.

— Это обморок… Наверное, обморок… это бывает так. — Катя храбрилась, но у нее дрожали губы: и верно, обморок ли это? Вспомнилась Сорокина, распростертая на траве. — Шура, куда вы ее? Куда ты ее тащишь? Осторожнее!

Кузнецов, не долго думая, не слушая никого, схватил Нину на руки и выскочил на крыльцо. Катя устремилась следом. Думала: он несет ее на воздух, чтобы она отдышалась. Но Кузнецов чуть ли не бегом ринулся к калитке.

Они всей гурьбой последовали за ним. По лицу Сорокина было видно, что такой реакции на свои обвинения он не ожидал. «Идиот истерический, — пилась Катя. — Не видит, что ли, какая она… Жаль, ему Шурка в лоб не двинул!»

— Юлия ее сейчас посмотрит. — Кузнецов саданул по калитке ногой, и она, ветхая, едва с петель не соскочила. — А там, если что, я за врачом мигом съезжу, из-под земли достану.

— Оставь ее, не носи никуда, — догнавший его Владимир вдруг решительно взял его за плечо. — Ну чем она может помочь, кроме…

— Отстань, — Кузнецов, дернувшись, сбросил его руку. — Не лезь не в свое дело. Я же в твои не лезу, правда? Катя, откройте калитку! — Это относилось уже к калитке дачи Чебукиани. — Она не заперта, ну, скорее же!

Участок соседей встретил их покоем и тишиной. Пчелы жужжали на настурциях, птахи пересвистывались в кроне старой липы у крыльца. На дорожке лежал брошенный кем-то гамак. На садовом столике стояла корзинка зеленых яблок и лежало какое-то вязанье — шаль или салфетка кружевная.

— Хозяева, што ль, нужны? Так они в доме, шибче стучите. Отдыхать, видно, полегли, спят. Ой, да что с девкой-то? Машиной сшибло?

Из-за угла дома появился голенастый мужичок в клетчатой рубахе и спортивных штанах с лампасами. Он косил лужайку перед домом, где трава росла чуть ли не в человеческий рост. Катя смекнула: видно, те работяга просто ходили по дачам с целью подзаработать на бутылку. И вот один подрядился к Александре Модестовне «скосить лужок». Внезапно она узнала в мужичке рассказчика из очереди, которого видела утром. Смешная кличка Колоброд ему действительно шла. Он уже явно принял на грудь и теперь едва держался на хлипких ножках, опираясь на косу, как на посох. А уши его, оттопыренные-и лопоухие, просвеченные полуденным солнцем, напоминали рубины.

— Юлия Павловна! — загремел Кузнецов, не удостаивая мужичка взглядом. На всех парах он уже мчался к крыльцу. — Юлия Павловна, Нине плохо, помогите!!

Глава 16

СПЯЩАЯ КРАСАВИЦА

Катя впоследствии не раз вспоминала, как они приводили Нину Картвели в чувство. Сердце ее тогда сжималось от страха и тревоги. Ей уже казалось, что это совсем и не обморок, а… Странно, но прежде она всерьез и не задумывалась над тем, что вообще такое за штука — яд. И насколько скверно и дискомфортно начинаешь ощущать себя, сознавая, что человек, уже отправивший на тот свет при помощи яда одну жертву, до сих пор на свободе и, быть может, рядом, среди твоих знакомых. И ничто не мешает ему использовать яд и дальше в достижении своих — пока неизвестных следствию — целей.

Но тут Катя испугалась настолько, что сама начала себя успокаивать: нет, нет, ну при чем тут вообще Нина? Кому из них она может помешать? И с чего ты, глупая, взяла, что это признаки отравления? Что за кошмарные фантазии? У Нины просто…

Но и в этом случае утешить себя было особо нечем. Если подруга, нервы которой и так на пределе из-за разрыва с мужем, еще начнет до обмороков переживать и по поводу какой-то дурацкой игры в соглядатаи, это отразится на ее самочувствии и не дай бог на ребенке… «Надо немедленно уезжать, — решила Катя; — Ничего не попишешь. И рада бы я помочь Никите, да… Ради Нины все это нужно немедленно прекращать. Мы и правда не годимся для этой роли. Кто знает, что случится тут еще? И если в результате всего Нина потеряет малыша…»

— Тише, тише, что вы все так кричите? Вы переполошите всех соседей. — Юлия Павловна в халате (она, видно, на самом деле отдыхала после обеда) неторопливо спустилась с крыльца. — Шура, положите ее на землю.

— Но, Юлия Павловна… — взволнованный Кузнецов с Ниной на руках напоминал героя мексиканского сериала.

— Опустите, смелее. Земля придаст ей сил, разбудит ее.

Когда он повиновался, положив Нину у ног Юлии Павловны, та озабоченно оглянулась по сторонам. На крыльцо вышла и Александра Модестовна, кутавшаяся в красивый шелковый итальянский шарф. Катя также заметила и силуэт в окне наверху — кто-то явно наблюдал за ними со второго этажа, Катя предположила, что это, наверное, Олег Смирнов, ведь Сорокин сказал, что они с Кузнецовым приехали вместе.

Все происходящее постепенно начинало превращаться в какой-то нелепый фарс. Нина лежала на земле, а они глазели на нее. Платье ее задралось, открывая ноги. Катя сунулась было одернуть — нечего им всем на Нинку пялиться!

— Катенька, оставьте, не нужно. Сейчас все будет хорошо. Она придет в себя. — Юлия Павловна плавно опустилась возле Нины на колени. Приподняла ей голову, помассировала виски. Затем начала расстегивать пуговицы на Нинином платье-халатике, специально купленном на период беременности. Она обнажила Нине грудь, мягко помассировала соски, затем легко, невесомо возложила левую руку на ее выпуклый живот. Правой рукой она прижала ладонь Нины к земле, вдавливая ее в грунт.

— Что вы делаете, Юлия Павловна? — не выдержала Катя.

— Ш-ш, сейчас, сейчас… А что вы все так на нас уставились? Это что — бесплатный цирк? — Юлия Павловна обвела взглядом сгрудившихся над полуголой Ниной мужчин. — Извольте немедленно уйти. Ты тоже, Катя. Пожалуйста.

— Но Нине доктор нужен, я должна…

— Пожалуйста. Я вас очень прошу. Уйдите.

И Катя… Она не знала, как это случилось. Она ведь и не собиралась уходить, оставлять беспомощную Нину в руках этой женщины. В душе уже поднималась волна протеста, раздражения и злости: да как она смеет распоряжаться? Да кто она вообще такая? Но…

Нога сделались как ватные, дрожали в коленях. Катя видела себя точно со стороны: вот ока послушно идет по дорожке прочь. И не было сия даже оглянуться, что там она вытворяет с Ниной… И все же Катя оглянулась.

— Шура, вы останьтесь. Будет лучше, если девочка почувствует, что вы рядом. — Юлия Павловна удержала возле себя только Кузнецова, который явно был растерян. Потом она протянула руку и… сорвала лопух, пышно разросшийся под кустами красной смородины, возле которых уложили Нину. Она смяла сочный лист в руке как промокашку. Затем положила его Нине на солнечное сплетение.

— Дайте руку, — сказала она Кузнецову. — Левую, — она прижала его ладонь к лопуху. — Крепче. Почувствуйте ее. Какая она, правда? И что вы так на меня растерянно смотрите? Поцелуйте ее, ну! Вам же именно этого хочется… А ей сейчас это очень, очень полезно. Почувствовать вкус… сладость жизни.

Кузнецов склонился над Ниной. Катя отвернулась. Все напоминало сказку далекого детства о Мертвой царевне, о Белоснежке, о Спящей красавице. Только вот красавица-то ждала ребенка, а у принца были квадратные плечи и побритый затылок.

— Рад стараться Шурка-то, эх!

Катя вздрогнула: «человек в тельняшке» наклонился к ней и кивнул с ухмылочкой на кусты смородины:

— В ножки потом мудрой Юленьке поклонится за исполнение желаньица-то. Вы посмотрите на него только, ну и ну, в какой раж парень вошел, что с девчонкой делает… А если она сейчас его и еще кой-чего для быстрейшего исцеления попросит сделать… Впрочем, его и просить, кажется, не нужно, и так уже на взводе весь.

Катя хотела было достойно ответить нахалу, но гневные слова умерли на ее губах. С «человеком в тельняшке» явно что-то было не так. Впечатление было такое, что его бьет озноб, а он всеми силами пытается его в себе удержать. Катю поразило то, что в мгновение ока то, что так привлекало к этому мужчине взор — его яркая, вызывающая красота, его уверенность в себе, мужественность и физическая сила, — теперь словно померкло. Черты лица обострились, стали резкими, неприятными. Она никак не могла уловить, что же в его облике так изменилось? Что отвращает от него теперь, что прежде так нравилось? Сильный подбородок, мужественные складки у рта, сильная шея… Но вместо усмешки победителя — какая-то жалкая, полуехидная, полуподобострастная гримаса… И взгляд — неспокойный, лихорадочно перебегающий с предмета на предмет. Взгляд животного, которое…

— Странные какие у этой вашей Юлии Павловны способы лечения, — сухо отрезала Катя.

— Нетрадиционные. Зато действенные. Сама скоро убедишься. — Он коротко хохотнул. Потом показал Кате левую руку: на предплечье розовел неровный, глубокий шрам. — На гвоздь напоролся в темном сарае. Ржавый такой гвоздик. Думал, хана, аптечки с собой нет, в город ехать придется, а то загноится. А она знаешь что сделала? — Ухмылка на его губах превратилась почти в плотоядный оскал, обнажив белые как жемчуг, крепкие, ровные зубы. — Откопала на грядке червя… Я отбрыкивался, а она: «Дурень ты, все зарубцуется, оглянуться не успеешь». Взяла червя дождевого, разорвала его пополам и прибинтовала вот сюда мне. Так зажило в два дня, и никакого нагноения.

— Что еще за дикость? — Катя хотела было вернуться к кустам, но он цепко поймал ее за руку.

— Раз уж Юлию пригласили, не мешай ей теперь. Раньше надо было думать, поняла? А теперь… Да вон она уже и очнулась, подружка-то твоя…

На его висках блестели бисеринки пота, ноздри раздувались. Внезапно он резко повернулся и направился в глубину сада.

Катя осталась одна на дорожке. Волна раздражения все нарастала. Катя чувствовала злость и тревогу. Внезапно поняла: хочется лишь одного — забрать у них Нину и немедленно уйти отсюда.

У калитки стоял Сорокин. Молча наблюдал за «косильщиком лужаек»: Колоброд трудился за домом в поте лица. Шум и суета в саду, видимо, никак его не заинтересовали — на солнцепеке его так развезло, что он с трудом держался на ногах и при каждом неловком взмахе косы бубнил себе что-то под нос, словно спорил с невидимым собеседником.

— Если вы, Константин, еще хоть раз посмеете повысить на мою подругу голос, будете иметь дело со мной. — Катя срывала на нем свою злость. В ответ она ожидала яростную вспышку типа «а тебе какое дело?». Но Сорокин только тяжело вздохнул:

— Да, конечно… Мало я еще, дурак, заслужил. Накричал на нее. А ведь понимаю, что она… — он тревожно взглянул на; Катю. — Я так испугался, когда Нинка… Я и не думал вовсе…

— Она ребенка ждет, а вы орете на нее как надсмотрщик!

— Я понимаю… я не хотел. Я у нее извинения попрошу. Нервы ни к черту совсем, простите меня.

Такой скорой капитуляции от этого скандалиста Катя не ожидала.

— Я понимаю, в каком вы состоянии, — сказала она, смягчившись. — Такое горе, но все же…

— Завтра похороны.

— Где? На каком кладбище? — Катя тоже чувствовала, что капитулирует.

— На Кунцевском. Там могила мамы.

— Костя, и все же… надо в руках себя держать. Нельзя же на людей бросаться, тем более на тех, которые к вам со всей душой, — забормотала Катя. — Вы к Нине несправедливы. А она переживает за вас. Очень переживает!

— Я попрошу у нее прощения, я идиот. Нервы, я же сказал, ни к черту.

— Нина все знает. И я тоже знаю. — Катя сказала это тихо, чтобы слышал только он. — Сотрудник розыска, что приезжал к нам, сказал, как умерла ваша сестра. Вы тоже, как я понимаю, в курсе?

Сорокин нехотя кивнул.

— Мне кажется, вам стоит серьезно задуматься над тем, что же произошло с вашей сестрой, Костя. — Катя понизила голос до таинственного шепота — по дорожке шла Александра Модестовна. — И поверьте — Нина вам не враг. Кто-кто, а уж она всегда придет вам на помощь, что бы ни случилось. В память о вашем детстве, о Лере, которую она искренне жалела.

— Секретничаете? О чем речь? — Александра Модестовна приветливо улыбалась, но Кате она в этот миг напомнила расхожий тип стареющей женщины-вамп — черные как ночь волосы, увядающая смуглая кожа, густо накрашенный яркой помадой рот — губы так и змеились в улыбке… А глаза… Взгляд скользил от Сорокина к Кате, словно ощупывая их лица. — Напугался? То-то! Будешь знать, как сцены девицам устраивать. — Она небрежно, по-хозяйски потрепала Сорокина по затылку. — Катенька, вас Юлия просила: через полчасика примерно приходите за Ниночкой. Юля ее пока к себе забрала, ей надо немножко окрепнуть, в себя прийти. Иди даже не трудитесь — мы ее потом сами домой проводим.

— Нет, что вы, я заберу Нину. Мы и так столько хлопот вам причинили. — Катя тоже была сама любезность.

— Никаких хлопот, чего вы? У Ниночки обыкновенный обморок. Витаминов не хватает, наверное. Это бывает. Юля говорит — ничего страшного.

— А что, Юлия Павловна медицинское образование имеет?

— Разве сейчас больных только врачи лечат? С нашей-то паршивой медициной… — Александра Модестовна положила Сорокину руку на плечо: он хотел вмешаться в разговор, но она не позволила.

— Мне всегда казалось, что лучше лечиться у врача. А в знахарей доморощенных, экстрасенсов там разных я не верю, — выпалила Катя.

— Ну, это со временем ко всем нам приходит, Катенька. Вера-то наша. — Александра Модестовна все продолжала улыбаться. — Неверие, вера — это все такие понятия расплывчатые, относительные, переменчивые. Сначала мы не верим, и не верим фанатически, а потом верим, и опять-таки фанатически жадно… Это смотря как припечет в жизни. А самое-то главное: с вашей подругой все в порядке. Ведь для вас только это сейчас важно, правда? Ты составишь мне компанию? — Вдова обратилась к Сорокину. — Я хочу к реке прогуляться.

Он послушно («Как „шестерка“, — с раздражением поду мала Катя) кивнул. Взял ее под руку, и они направились к калитке. Они выглядели странной парой: он годился ей в сыновья, однако… по их оживленным лицам Катя видела, что эта разница в возрасте для них совершенно не важна, по крайней мере для…

Катя поплелась следом. Ее вежливо выпроваживали, что ж. А Нина… Ока оглянулась на дом — ничего, там с ней Кузнецов. На него в этой ситуации можно положиться.

У забора Ката снова увидела Колоброда: пошатываясь, подпираясь рукояткой косы, он созерцал дело рук своих. Лужайка почти вся уже была скошена, маленькие аккуратные кучки травы лежали тут и там.

— Извините, можно вас на минуточку? — Катя вспомнила: Нина ведь хотела поспрашивать среди местных — не возьмется ли кто облагообразить и их запушенный, заросший участок.

Колоброд глянул на нее мутными, благодушными глазками, словно с трудом различая, кто с ним говорит.

— Вы бы и у нас не хотели покосить, а? — спросила Катя громко. — Мы заплатим, сколько скажете. А то трава задушила.

— Отчего ж, можно… Ет-то можно покосить… какой дом-то у вас?

— А вон за забором, рядом тут. Когда придете?

— Ну, завтра с утреца… Сегодня-то того, жарковато, изморился я. — На Катю дохнуло ядреным перегаром. — Завтра пойдеть? Лады, стукну вам в калитку. Тока у меня так — гроши вперед.

— Хорошо, хорошо. — Катя была довольна: хоть что-то удалось сделать полезного в этот сумасшедший день. Нина, когда вернется, обрадуется.

У калитки она снова оглянулась на дом: силуэт в окне второго этажа. Снова Смирнов? Да что ему нужно? Отчего он не спускается? Штору опустили.

Полчаса тянулись будто полдня. Катя мерила шагами террасу. Начала было убирать со стола — и бросила. Арбузные корки, лужицы алого сока на клеенке привлекали ос из сада. С грозным гудением они кружили по террасе, гулко с лета стукаясь в стекло.

Нину и Юлию Павловну она встретила уже возле своей калитки. Нина шла сама, ступала уверенно. На щеках ее розовел румянец — ни следа бледности, слабости, нездоровья. Юлия Павловна, обняв ее за плечи, что-то говорила ей вполголоса. Нина слушала внимательно, иногда кивала, иногда смущенно улыбалась. Завидев Катю, Юлия Павловна замолчала на секунду. Потом улыбнулась ясно и добродушно:

— Ну вот и болезная наша. Ничего, все утряслось.

— Нин, ну как ты? — Катя бросилась к подруге. — Как себя чувствуешь?

— Нормально, — Нина потрепала ее по руке. — Трусиха ты, Катька. Я вижу — больше меня перепугалась, вон синяя вся. А это же просто… Ну должна же была я когда-то почувствовать, что это — не фунт изюма, а? Все первые месяцы так легко переносила… Девчонки на работе завидовали: счастливая, никакого токсикоза, никаких осложнений, ничего. И вот теперь расплата, — она вздохнула. — Спасибо вам, Юлия Павловна, огромное.

— Не за что, Ниночка. Мы еще поглядим, как у него первые зубки резаться начнут. И… всегда рада буду вам помочь. — Юлия Павловна была сама доброта и участие. — А вы, Катенька… Да, цвет лица и у вас неважнецкий. Я вам еще в прошлый раз хотела дать совет. Вы крайне впечатлительны. Я заметила, как сильно повлияло на вас несчастье с Лерой. И сегодня тоже вы за Ниночку испугались. Так вот, хотите совет: когда ощущаете такой вот дискомфорт в душе… Ну, в народе говорят — мороз по коже… Налейте стакан кипяченой теплой воды, две чайных ложки сахара положите туда и выпейте залпом. Это успокоит не хуже валерьянки и вернет здоровые краски вашему лицу. Ну, всего хорошего, девочки. Заходите, будем с Сашей всегда рады. Нина, насчет подушки не забудьте. Сейчас как раз самые лучшие деньки для сбора листьев. Собирайте утром, когда они еще в росе, а потом сушите на солнце.

— Не забуду. Спасибо, Юлия Павловна.

— О чем это она? — ревниво спросила Катя, когда они вошли в дом. — Что еще за листья?

— Якобы средство хорошее от бессонницы. Юлия Павловна считает, что обморок спровоцировало хроническое недосыпание. Я ж не сплю почти, верчусь с боку на бок. Она предложила попробовать вместо снотворного, которое мне сейчас нельзя, одно народное средство. У нас по забору хмель растет — во-он там, — Нина указала на сарай. — Надо нарвать листьев, высушить, набить ими маленькую подушку-думку — такую из простой наволочки сшить можно. И попробовать спать на ней.

— Чушь, не поможет это.

— Почему? Вон в «Декоре Италии» подушки продают, водорослями набитые, гречишной шелухой, травами, да еще по зверской цене! Может, и помогает?

— Нин, серьезно, как ты себя чувствуешь? Давай я сбегаю к магазину, там телефон, вызовем врача…

Нина махнула рукой. На лице ее появилось замкнутое, мечтательное выражение. Она словно прислушивалась к чему-то внутри себя, словно вспоминала что-то. Между ними воцарилось странное молчание. Вроде бы так много нужно было сказать друг другу, обсудить, поделиться по-женски. А они молчали…

Час тек за часом. На Май-Гору опускались сумерки. Потом взошла луна, схожая видом с ярко начищенной медной пуговицей. Наконец Катя не выдержала. Ну что за мука такая — это непонятное, скованное безмолвие! Решительным шагом промаршировала на террасу, где Нина, свернувшись клубком в кресле, смотрела в темное окно.

И слова: «Нина, что же с нами происходит?», вот-вот уже; готовые слететь, замерли на Катиных губах. Нина вздохнула, словно просыпаясь, взяла ее за руку, прижалась теплой щекой.

—Вот такие пироги с котятками, Катюшка… Что делать-то будем, а?

Катя села прямо на пол, на старую вьетнамскую циновку.

Луна освещала террасу, и не хотелось зажигать лампу, чтобы не спугнуть этот сумеречный холодный свет.

— Я с дядькой одним договорилась, придет завтра и траву нам на участке скосит, — сказала она. Глупая, ведь совсем не то хотела сказать, и вот — вырвалось. — Смешной такой! алкаш… Зовут его Колобродом отчего-то. У Александры Модестовны сегодня косил. А завтра к нам обещал. Если не запьет, конечно.

— Хорошо. — Нина не отпускала ее руку. Как в детстве, водила по ладони пальцем: «Сорока-сорока, кашу варила, деток кормила…» Катя вспомнила: много лет назад они вот так же сидели на этом кресле, здесь, на террасе. Был такой же душный летний вечер. У Нины тогда были косы — бабка вплетала в них красные ленточки и укладывала сзади «корзиночкой». А Катю коротко стригли в парикмахерской, и она жутко гордилась своей модной «взрослой» стрижкой.

— Я в очереди слышала Колоброда этого. Он историю одну рассказывал. Дикую немножко, но забавную. Якобы давным-давно тут у вас ведьма жила. — Катя заглянула подруге в лицо. Нина в ответ слабо улыбнулась. И… лед был сломан. Они обе почувствовали это. Откуда вот только он появился в их отношениях? Это так и осталось загадкой. — А потом местные ее утопили в источнике под горой, представляешь? — Она живо пересказала Нине страшилку.

— Чего только не выдумают. Да врет он, наверное, спьяну. Я никогда этой истории не слыхала. — Нина сладко потянулась. — Странное какое ощущение, Кать. Легкость во всем теле и вместе с тем усталость адская. Словно целый день пахала как вол. Мне кажется, я сегодня спать буду как убитая и без этого хмеля в подушке. И даже несмотря на эту дрянь, — она ткнула в луну, заглядывающую на террасу.

— Ты хоть помнишь, что с тобой было? — осторожно спросила Катя.

— Ничегошеньки не помню. Костька кричит, звон у меня в ушах, тошнота, потом темнота. Очнулся — гипс, как говорится.

— И Кузнецова даже не помнишь?

— А при чем тут Шурка? — голос Нины дрогнул.

— Это он тебя к соседям доставил. На руках, чуть ли не бегом. Так романтично, я даже, грешным делом, позавидовала. — Катя подмигнула.

— Делать ему нечего. Я… я когда очнулась, он рядом сидел. Потом Юлия его вон выставила.

Катя хотела было сказать ей о… Ноне стала этого делать. О том, что Нина невольно сыграла роль Спящей красавицы, пробужденной страстным поцелуем некоего принца — надо ли ей сейчас это знать? Придет время, и тот, кто так пылко исцелял ее столь сладкими нетрадиционными методами по указке доморощенной экстрасенши, сам поведает ей об этом. «Непременно поведает, — подумала Катя. — Или я ничего не смыслю в мужчинах».

— А что с тобой Юлия Павловна делала? — спросила она с любопытством. — Она что, и правда как-то тебя лечила?

— Да нет вроде. Я очнулась — смотрю, она у меня пульс считает. Потом спину мне помассировала, шею — воротниковый массаж.

— А лист лопуха тогда зачем?

— Лопуха?

Катя рассказала, что ей удалось подглядеть из «нетрадиционки».

— Интересно, — Нина закусила губу. — Arctium lappa, по-латыни как громко звучит лопух-то, а? Сок его используют в медицине, отвары тоже, даже от зубной боли помогает — слыхала. Но про то, что ты говоришь… Да я потом у Юлии спрошу.

— Вряд ли она тебе скажет правду.

— Почему?

Катя молча смотрела в окно, потом произнесла:

— А ведь я действительно перепугалась. Причем так, как, наверное, никогда в жизни. Знаешь, что я подумала?

Нина кивнула.

— Сразу же подумала, понимаешь: кто же из них? Шурка или этот Владимир в тельняшке, кто же? Но ведь оба пришли к нам… как бы это поточнее сказать… Ни пузырька ведь, ни бутылочки… я ж все время, пока они за столам сидели, следила, чисто подсознательно, автоматически за ними следила! Смотрела за их руками — они не касались посуды, которой пользовались мы с тобой, — Кате показалось, что ей не хватает воздуха. — Вот до чего дошла! Отравители стали мерещиться. Надо уезжать из такого проклятого места, а, подружка? Все эти страхи, нервы… Ты права была: такой отпуск никому не…

— Никуда я не поеду, — Нина снова гибко потянулась. — Ну что в Москве? Сяду в четырех стенах, упрусь в телик. На каждый телефонный звонок бегать буду. А если он позвонит, то…

— Борька? Непременно позвонит! Не раз уже, наверное, звонил. Дурь соскочит с него, помиритесь вы обязательно, вот увидишь, и… — Катя осеклась. Она вдруг поняла: под словечком «он» Нина имеет в виду совсем не мужа, а совершенно другого человека.

— Значит, будем продолжать тут наши каникулы? — спросила Катя, помолчав.

— Твой Колосов, между прочим, нас о помощи просил. Было б подло бросить его, смалодушничать. Мы останемся, Катя. Да… ты и сама этого хочешь. И… по твоим глазам вижу, тебе не терпится что-то мне рассказать. Ну?

И Катя наконец-то дала себе волю. Поделилась душившими ее впечатлениями этого сумасшедшего дня.

— Да, любопытный человек этот Володя, — резюмировала Нина задумчиво. — Мало того, что красив, как Мистер Мир, так он еще и загадочен! Ба, Катька, да у него, оказывается, бездна всяких достоинств. Так редко сейчас встретишь в нынешних мужиках такое гремучее сочетание. Печально только, что мы по-прежнему ничего про него не знаем. Ни кто он такой, ни чем занимается, ни от чего у Юлии лечится.

—Ты полагаешь, что он таким вот экстравагантным способом лечится у нее? — спросила Катя с сомнением.

— Ну, и ежу ясно — она воображает себя целительницей, может, и на жизнь этим зарабатывает. Пожилые люди сейчас вообще падки на все это, а колдунов и экстрасенсов разных— море. — Нина усмехнулась. — Но что-то такое в Юлии действительно есть. И дело не в том, что я почувствовала это на собственной шкуре, а… Ачто он «бе говорил, ну-ка повтори?

Катя, насколько смогла, попыталась дословно воспроизвести слова Владимира в ходе их странной беседы.

— «И стал я как филин на развалинах. Интересно. Псалмопевец, это кто же по-твоему? — спросила Нина.

— Думаю, библейский Давид, — Катя пожала плечами. — Но что он имел в виду под всем этим, мне не ясно. Какое-то иносказание…

— Аллегория отчаяния, потери… — Нина плавно взмахнула рукой. — И стал я как филин на развалинах — то есть потерял все, что дорого, и вот опустошен, сломлен, пал духом, утратил надежду. Может быть, это он хотел сказать? Но если Владимир это имел в виду в отношении себя и если в его жизни существует какая-то трагедия или драма, про тебя он, выходит, решил, что и ты такая же, как он — отчаявшаяся, опустошенная?

— Ну да, с мильеном терзаний. Но у него в его иносказаниях и еще кто-то подразумевался, — напомнила Катя. — Тот, кто «возлюбил нас, сидящих во мраке и тени смертной». На Христа это как-то не похоже. А еще я не понимаю вот чего: какое все это имеет отношение — если действительно эта ерунда имеет хоть крупицу смысла — к отравлению Сорокиной?

— Но ты же сама призналась: когда мне стало плохо, первая, чисто инстинктивная твоя мысль была, что и меня тоже… отравили. — Нина произнесла последнее слово с запинкой. — Значит, подсознательно ты их всех подозреваешь.

— Но понятный, объяснимый мотив к убийству налицо пока только у одного из них — у Сорокина. Кстати, насчет этого скандалиста.

— А что такое?

— Он слишком зачастил к своим соседкам. Днюет у них и ночует. Я имею в виду Александру Модестовну.

— Костька просто ее давно знает, — Нина покраснела.

— А Кузнецов тебе про него ничего такого не говорил?

— Шурка только про одного себя говорит. Хвастун несчастный. — Нина отвернулась к окну. — Заладил, что я на испанку похожа.

— Кармен — заноза его сердца, — засмеялась Катя. — Что же он там в этой своей Испании не охмурил какую-нибудь Донну Розу Альвадорец? Кстати, он что, и женат не был, нет? А будь моей, не то «зарежу», как дон Хосе, еще не говорил?

— Прекрати, — Нина шлепнула ее по плечу. — Мы о серьезных вещах…

— Да уж, серьезней некуда. Ничего только в серьезностях этих не понимаем. Хоть и слушаем в оба уха, как завзятые шпики, хоть и смотрим в оба глаза, даже в четыре… А у кого четыре глаза, тот… — Катя вздохнула тяжко. — И посоветоваться-то не с кем! Вот жизнь. Правда, даже будь тут с нами Вадька-от него толку… Ну жизнь и по мужу-то соскучиться некогда, с этими дачными тайнами! Одно я знаю только, Нина, наверняка: что-то тут творится. И, кажется, весьма нехорошее и странное. Под этой вашей призрачной май-горской луной.

Нина ободряюще и залихватски махнула рукой:

— Поймем со временем, разгадаем все тайны, не дрейфь. Где наша не пропадала, а? Еще Колосов твой от удивления рот раскроет. И все его сыщики со стульев от зависти попадают.

На такой вот мажорной ноте их оперативное совещание завершилось, и они отправились спать. Катя, прежде чем провалиться в трясину сна, еще проворчала про себя: поймем, надо же! Нинка никогда не унывает, даже в самых безвыходных ситуациях. Ей было и невдомек, что скоро в Май-Горе произойдет нечто такое, после чего понять и разобраться во всем станет очень, очень трудно. Практически невозможно.

Глава 17

ПО КРОВАВОМУ СЛЕДУ

Флейта наигрывает простенькую фальшивую мелодию. Ей вторят крошечные барабанчики — тук-лук… Как дождик по крыше, как каблучки по асфальту, как пригоршня камешков, брошенных в стекло…

И приснится же такая ерунда! Катя с трудом разлепила глаза. Спать, как же хочется спать, головы не поднять с подушки! Мелодия, звучавшая в последние мгновения сна, оборвалась. Катя вспомнила: ее играл флейтист-попрошайка в переходе на Манежной. Мальчишка — щуплый, дохленький— казалось, что даже флейта-малютка тяжела для его пальцев с обгрызенными ногтями.

Стук повторился. Катя через силу стряхнула остатки сна. Кто-то действительно бросал в ее окно камешки со стороны дороги от забора. Часики у изголовья показывали страшно сказать сколько: половину пятого утра! Тихо, как мышь, Катя сползла с кровати — Нина за стеной спит, не дай бог ее разбудить. Распахнула окно: у калитки знакомая черная «девятка» и Колосов. Он только что перемахнул через забор и приземлился (Кате так и хотелось съязвить — шлепнулся) в кусты крыжовника.

Колосов приложил палец к губам, потом махнул рукой: одевайся, мол, по быстрому и тихо. Все это было так не похоже на обычное поведение начальника отдела убийств, что Катя не знала, что и думать! Что еще стряслось? Почему в такой неурочный час Никита в Май-Горе? Если это он подобным образом пытается обставить конспиративную встречу с «конфидентом» на предмет получения самой свежей информации про дачников — это, извините, просто курам на смех.

— Никит, что такое? Почему…

— Тихо. Молчи. Давай руку. — Он явно хотел, чтобы она покинула дом не как все нормальные люди через дверь, а, словно вор, через окно!

Катя никак не хотела идти на поводу у подобной вздорной идеи. Соскочила с подоконника и вот уже спускалась по ступенькам, мокрым от росы. Колосов был уже в машине.

— Что происходит, Никита? — Но легкомысленный тон сразу же улетучился, едва лишь она увидела его лицо.

Начальник отдела убийств был явно не в себе. Катя даже подумала: выпил! От Никиты и правда попахивало спиртным, но… Она поймала его взгляд в зеркальце. Господи, что там еще такое?

— Катя, ты должна это увидеть. — Теперь он смотрел только на дорогу, пыльной лентой послушно и стремительно стелившуюся под колеса машины, уводившую из поселка к подножию Май-горы. — Я даже не знаю, что тебе сказать кроме: ТЫ ДОЛЖНА ЭТО УВИДЕТЬ САМА.

За окном мелькнула березовая роща, прогалинами которой Катя еще совсем недавно любовалась в лунном свете, речка Сойка, а вот и белая церковь с разрушенной колокольней. А над ними — огромный темно-зеленый, сумрачный в предутренней мгле купол горы.

Они промчались мимо остатков церковной ограды, мимо того самого места, где был найден труп Сорокиной. И Катя подумала: а ведь где-то тут поблизости должен быть тот, ныне забитый наглухо источник, некогда «отравленный» несчастной утопленницей, которую ее суеверные односельчане сочли за…

Колосов резко свернул к восточному склону холма — через просеку прямо к промоине, вырытой в чаще кустарника талыми водами. И здесь на обочине дороги резко остановился — впереди стояли две машины ГИБДД — «Жигули» и новенький пижонистый «Форд».

Секунду Колосов сидел неподвижно, словно собираясь с духом. Таким Катя его давно не видела. Обычно даже на самых крутых и жутких местах происшествий начальник отдела убийств выглядел этаким образцом профессиональной непрошибаемости, порой граничащей даже с равнодушием к происходящему, что всегда так раздражало Катю. Но сейчас… Знакомый холодок пробежал по спине, сердце Кати сжалось. Сейчас Никита напоминал… мальчишку, которому в школьной драке съездили «под дыхалку», и вот он тщетно пытается собрать в кулак последние силы и волю, подняться и…

— Никита, да что с тобой такое, что ты, успокойся, я с тобой… — Катя вцепилась в его рукав. — Я хотела тебя видеть. Хотела рассказать о них… Об этих людях… Никита, что-то страшное, да? Еще одно убийство? Кто на этот раз?

— Пойдем. Увидишь сама. Я его не знаю. Может, ты опознаешь. На него местные мужики наткнулись. Порыбачить приехали на заре, а тут… Меня по телефону вызвали полчаса назад. Я его только мельком видел… А так в городе ночевал, у товарища… — Он не смотрел ей в глаза, Катя чувствовала запах алкоголя.

Навстречу им спешили сотрудники ГИБДД. Катя недоумевала: они-то при чем? Потом из сбивчивых объяснений участкового — его тоже подняли на происшествие прямо с постели — выяснилось, что где-то около четырех часов утра на стационарный пост ГИБДД на 86-м километре на мотоцикле, сломя голову примчались два перепуганных насмерть местных жителя. Они сообщили, что ехали на Сойку рыбачить, ехали со стороны моста через просеку мимо Май-горы и вот гам-то в придорожных кустах на обочине и наткнулись на… «Это что-то чудовищное, чертовщина какая-то», — бормотали очевидцы.

— Дачника одного мы задержали на месте. Точнее, неподалеку от места убийства, на берегу реки. Купался он — говорит, якобы всегда на заре по утрам купается. А мы с ребятами предположили — и того, мол… Мог следы в воде смывать, кровь… Мы, как сообщение к нам на пост поступило, связались с дежурной частью отдела, а сами сюда выехали, — докладывал Колосову взволнованный старший лейтенант ГИБДД, на куртке которого еще сохранилась старая привычная аббревиатура «ГАИ». — Ну, значит, труп и обнаружили. Я такого еще не видал — ей-богу, хоть и в милиции пять лет. Вызвали опергруппу, я пост у места выставил, а сами решили в радиусе километра местность осмотреть. Только до речки доехали, а он, пожалуйста, — там, в воде. Мужчина, здоровый такой. При себе никаких документов. Вразумительно объяснить не может, что в такую рань на берегу делает. Ну, мы и задержали на всякий пожарный до выяснения.

— Погибшего обыскивали? При нем какие-нибудь документы есть? — Голос Колосова (и это несказанно порадовало Катю) постепенно обретал прежнюю уверенность и решительность.

—Да раздет он полностью! Голяк голяком… А одежда в кустах валяется, метрах в пяти от тела. От трупа, в общем, — старлей хрипло откашлялся. — Рубаха, штаны спортивные, в карманах ничего удостоверяющего личность нет. Деньги только, мелочовка. К телу я даже не приближался, ничего там не трогал. Вас решил дождаться. Это кто с вами, эксперт? Здравствуйте, ну и дела у нас тут!

Катя поздоровалась — старлей обращался к ней.

— Идем, — Колосов повлек ее за собой. — Это не эксперт.

Вы, пожалуйста, еще раз по рации свяжитесь с отделом, пусть криминалиста дежурного обязательно пришлют. А это наша коллега. Быть может, с ее помощью удастся опознать убитого.

Заросли кустов дышали сыростью и прелью. Оттого, что от реки близко, подумала машинально Катя. Неловко ступив на кочку, она чуть не потеряла равновесие, нога сразу же ушли во влажный дерн. Здесь, у глинистой промоины, у подножия холма, в низине, хлюпало под ногами мелкое противное болотце. Передвигаться по нему было трудно. И, конечно, не нужно быть великим следопытом, чтобы догадаться: на такой почве искать какие-либо следы — пустое занятие.

Гаишник вел их через заросли, однако они по-прежнему двигались параллельно дороге.

— Здесь: — Он указал на крошечную поляну, отгороженную от дороги кустами, заросшую буйной болотной осокой. В центре поляны высилась старая ель, точнее, даже ее обломок: высокий, корявый, лишенный коры пень. За ним снова начинались кусты, и вот на их листве-то и…

Труп лежал возле самых корней ели. В предутренних Сумерках это было странное, жуткое зрелище — мертвенно-бледное голое мертвое человеческие тело — на темной траве. Однако, чтобы рассмотреть детали, необходим был фонарь. Кто-то из милиционеров побежал к машине. И вот желтый электрический круг заплясал по траве и кустам. Света, однако, не прибавилось. Наоборот, лесные тени стали гуще, темнее. Сумерки клубились в тесной болотистой низине. В горле першило от сырости, запаха болотной тины и гниющей листвы: Катя почувствовала озноб.

Это не был ее обычный мандраж на месте происшествия, когда она одновременно и страшилась увидеть очередного жмурика, и сгорала от любопытства немедленно узнать все обстоятельства происшедшего и записать их в свой репортерский блокнот. Нет, здесь, у Май-горы, она испытала совершенно иные Чувства. Незнакомые, странные, они, казалось, поднимались из самых глубин ее сердца и пугали. Откуда-то — возможно, из этой вот сумрачной чаши, из болота, — надвигалось нечто невидимое, необъяснимое, жуткое, оно уже было близко, совсем близко — чье-то дыхание чудилось за спиной, чья-то тень, чье-то присутствие и угроза…

Это был инстинктивный, древний, первобытный страх человека перед… Катя тревожно оглянулась по сторонам — перед чем, господи? Это же самое сильное, необъяснимое и странное чувство Она испытала и… Да, перед тем, как они впервые отправились в тот дом, спрятавшийся за зелёной стеной кустов. Она попыталась успокоить себя: «Да что ты, черт возьми, так распускаешься! Ты же на работе, произошло убийство. Тебя взяли на место происшествия (вспомни, вспомни же, сколько раз ты сама так настойчиво этого добивалась!). А ты только и делаешь, что трясешься, как овца, от страха и…»

Но овладевшие ею чувства были сильнее всех доводов разума. Здесь, у подножия Май-горы, каждой клеткой своей, каждым нервом впитывая и эту промозглую сырость, и эти ядовитые призрачные сумерки, и свет умирающей на бледно-зеленом утреннем небе луны, Катя чувствовала себя песчинкой, маленьким, беспомощным, глупым и плаксивым созданием, которому суждено… ГОСПОДИ, НУ ЗАЧЕМ МЫ ТОЛЬКО СЮДА ПРИЕХАЛИ? ЧТО МЫ МОЖЕМ ИЗМЕНИТЬ, РАЗ ЭТО УЖЕ ПРОИСХОДИТ? КТО ВООБЩЕ МОЖЕТ ПРОТИВОСТОЯТЬ ЭТОМУ? ЭТОМУ ВОТ…

Катя с ужасом смотрела на куст, возле которого стояла. Ее труп первым привлек ее внимание, нет. А это вот сплетение ветвей и листьев — кажется, это была бузина.

— Осторожнее, измажетесь. Кровищи-то… — Гаишник тоже смотрел на куст. Лицо его, бледное и напряженное, кривилось от отвращения.

ЛИСТЬЯ И ВЕТКИ БЫЛИ В КРОВИ. Катя дотронулась до них и действительно «измазалась».

— Смотри внимательно! Узнаешь его? Кто-то? Кто-то из них, да? — Колосов приподнял мертвеца за плечи, словно куклу, демонстрируя его потрясенной Кате.

«Кто-то из них… Никита уверен, что убитый — кто-то из тех, кто сидел с нами и Сорокиной за одним столом в тот вечер, кто-то, кого он еще не видел, с кем не беседовал… Кто же это… Боже мой…»

Мертвец, оскалившийся в дикой гримасе ужаса и боли, исказившей его черты, был незнаком ей, совершенно вроде бы неузнаваем. Тощее, хрупкое, голое тело, тщедушное, жалкое. С него содрали всю одежду, и сейчас один из гаишников вытащил испачканный глиной ком ее из кустов. Ветхая клетчатая рубаха, лихие спортивные брюки с лампасами, застиранные семейные трусы.

— Никита, да это же… — Ката смотрела на одежду.

«Хозяева, што ль, нужны? Так стучите громче… — пронеслось в ее голове молнией — хриплый такой, пьяненький, добродушный голос. — Батя, как с войны вернулся, настрогал нас пять штук… Ведьма, ведьма она была, понял меня — нет?»

ОНА ОПОЗНАЛА Колоброда сначала только по одежде. Потом уже, через силу приглядываясь к тому, что валялось в траве у ели и некогда именовалось «человеком разумным», уверилась, что мертвец — тот самый косильщик лужаек. Залитое же кровью, искаженное дикой гримасой лицо мертвеца было по-прежнему неузнаваемо.

Колосов осматривал труп. Кате показалось, что с некоторых пор делает он это чисто машинально. Это словно уже вошло в непреложную обязанность, превратилось в некий ритуал, бесконечный, отработанный до мелочей, до автоматической точности движений, жестов, — калейдоскоп мертвецов — удавленник-самоубийца, отравленная женщина и этот вот, окровавленный, жуткий…

Катя не в силах была глаз отвести от огромной багровой раны на горле Колоброда.

— Резаная. — Колосов как раз и сам ее осматривал. — О таких обычно говорят: от уха до уха полоснули. Сонная артерия, гортань, трахея рассечены. Глубина раневого канала почти до позвоночного столба — ему почти голову отделили. Только вот где кровь? Тут целая лужа должна быть.

—Там кровь, на кустах, и дальше на протяжении почти сорока метров к тропе, что наверх ведет в гору, — доложил старлей, который явно не знал, что теперь ему делать, и ждал распоряжении. — Дальше по следу мы пока не поднимались. Пройти?

— Подождите пока. На щиколотках у него следы от веревок. — Колосов осматривал ноги убитого, живот, бедра, половые органы. Затем поднялся, обошел кругом еловую корягу, осмотрел, приподнимаясь на носки, каждую развилку сухих узловатых сучьев. — А вот тут что-то вроде к смоле прилипло. Лейтенант, обратите внимание, когда следователь и эксперт подъедут, проследите, чтобы они осмотрели и дерево. У погибшего след от веревки на щиколотках, возможно, его пытались подвесить, перед тем как… Что-то новенькое в этих богоспасаемых местах — вешать людей вниз головой, как баранов, кровь им пускать. — Лицо Колосова, когда он говорил это, было почти жестоким, циничным. — Пускали, надо же… А куда же дели? Таз, что ли, аккуратненько подставили… Тут же лужа должна быть, море… Кроме раны на горле, иных повреждений вроде нет, или все-таки… — Он снова опустился на колени перед трупом, начал осматривать спину, плечи Колоброда, кисти рук. Повернул кисти ладонями вверх, чтобы осмотреть подушечки пальцев, и вот тут-то…

Стоп. Катя напрягла зрение. ТАКОЕ ОНА УЖЕ ВИДЕЛА. И совсем недавно. Это привлекло ее внимание там, у соседей за столом, а потом после припадка Сорокиной напрочь вылетело из памяти. Косой шрам, изувечивший левую руку Олега Смирнова, — розовая ровная линия, перечеркнувшая ладонь.

Точно такая же линия, только свежая, кровавая, перечеркивала теперь и левую ладонь Колоброда.

— Порез, длина примерно сантиметров девять-десять, — Колосов ощупал рану. — Возможно, защищаясь, он схватился за лезвие… за предмет, которым на него было совершено нападение.

— Никита, он не схватился за лезвие, — как тихое эхо, прошептала Катя. — Мне кажется… я видела это. Выслушай меня, пожалуйста, внимательно.

Колосов слушал ее сбивчивые объяснения. Лицо его еще больше ожесточалось. Таким Катя его действительно не видела никогда. Начальник отдела убийств менялся прямо на глазах. И причиной тому — Катя это чувствовала всей кожей — было растущее в его душе бешенство. Быть может, в нем бродил, кипел, бил через край еще не выветрившийся хмель, («С чего это вдруг он напился? — раздраженно подумала Катя. — Этот сейчас нам только не хватало тут!») Может быть, дело было в этом, но и следа теперь даже не осталось в Колосове от той потерянности, за которую Катя так искренне жалела его всего четверть часа назад.

Теперь Колосов был… О, подобная перемена Кате чрезвычайно не понравилась… Мужчина в приступе бешенства, что бык, бросающийся на красную тряпку. Слеп, глух, яростен, неистов, беспощаден, непредсказуем в своих поступках. Но изменить сейчас что-то, переломить в душе Никиты эту пожиравшую его ярость она уже не могла. Что .толку говорить ему сейчас «успокойся, остынь», когда он даже не слышит ее-а слышит лишь стук своей крови в «исках?

— Кто у вас там задержан? — спросил Колосов хрипло. — Лейтенант, вы говорили— он в реке с себя кровь смывал. Где он?

— Не то чтобы мы видели, что он смывал… Так ребятам показалось, мы предположили… — Старлей ГИБДД тоже что-то уловил этакое в тоне начальника отдела убийств. — Возможно, мы и ошиблись. Я ж говорю, мы как приехали, как увидали это все, я тут же патруль послал местность осмотреть. Ну и на берег реки тоже… А там этот вроде в воде. Ребята его выволокли. А он в крик — в чем дело, дачник я местный, всегда утром по холодку здесь… Ничего, мол, не знаю, не видел.

— Где он, я спрашиваю?

— В опорный доставили. Там решили — пусть пока под охраной побудет до выяснения. А вы куда же… куда вы, товарищ майор?

— Ты куда, Никита?!

Катя и гибэдэдэшник крикнули это одновременно: Колосов развернулся и ринулся к машине.

— Куда тебя несет? — Катя клещом вцепилась в его руку, буквально повисла на ней всей тяжестью тела. — Ты с ума сошел? Что ты задумал? Мы еще здесь ничего не закончили! Сейчас следователь приедет, опергруппа, их в курс надо ввести. Не смей меня отталкивать, слышишь? Ненормальный, мне же больно!

— Он смотрел на нее — и не видел. Катя пыталась потом забыть этот взгляд — тщетно. Ей было горько до слез, но времени падать духом, раскисать уже не было. Она чувствовала: отпусти она его сейчас, и случится непоправимое.

— Никита, послушай… Да послушай ты меня! Там следы крови на кустах, на траве. Мы еще до конца не осмотрели! — Катя решила, что она костьми ляжет, но не пустит этого бешеного сейчас туда, к задержанному, вершить суд и расправу.

В процессе увещевания впавшего в ярость нетрезвого коллеги все ее собственные страхи вдруг разом улетучились. Ее не пугали больше ни это мрачное место, ни изуродованный труп, ни призрак, тень того неизвестного жуткого существа, убийцы-садиста, чье присутствие здесь она ощущала всей кожей. Потому что не далее как несколько часов назад здесь, на поляне, он кромсал, резал, рвал податливую человеческую плоть, пускал кровь, зачем-то разбрызгивал ее потом по траве и кустам, точно в приступе дикого, буйного исступления. Нет, теперь из всего этого неожиданного кошмара Катю пугал лишь Никита. РАЗВЕ МОЖНО ДОПУСТИТЬ, ЧТОБЫ ОН В ТАКОМ СОСТОЯНИИ УВИДЕЛСЯ С ЗАДЕРЖАННЫМ? Кто бы этот человек там ми был, чтобы ни сотворил. Ведь Колосов пристрелит его, а потом… Затем и рвется туда, по глазам его безумным это видно!

— Что же, я должна одна все тут делать?! — крикнула Катя. И этот последний, жалкий, капризный, настоящий женский довод, за который, как за соломинку, она ухватилась в страхе и отчаянии, как ни странно, подействовал на Колосова лучше всех иных слов. Не то чтобы он успокоился, пришел в себя. Нет, он просто холодно кивнул:

— Ладно, сначала, все осмотрим здесь, не кричи. А потом уж…

Вместе с сотрудниками ГИБДД они обследовали залитый кровью куст бузины — создавалось впечатление, что кто-то намеренно оставлял там некий жуткий знак.

— Вот и тут тоже на траве, и вот еще… — Старлей осматривал дерн под ногами, словно росой, испещренный бурыми каплями. — И дальше кровяные следы по тропе наверх.

— Дай фонарь, — Колосов протянул руку. — Ждите опергруппу. А мы с …коллегой, — он глянул на притихшую Катю, — пройдем по всему маршруту. Посмотрим, куда же ведут эти следы.

Весь путь наверх, как впоследствии описывала Катя своей приятельнице это уже второе по счету восхождение на Май-гору, ее не оставляло ощущение, что кровавую тропу кто-то проложил специально, отмечая ее особыми страшными вехами в виде кровяных потеков и брызг на траве и кустарнике. Пятно света от фонаря шарило по зарослям, и то тут, то там они находили все новые и новые следы. Все круче уходила тропа, все выше они поднимались. Заросли малины, орешника, крапивы, кусты боярышника, бузины — сейчас Катя ничего этого перёд собой не видела, не замечала, кроме цепочки черных кровавых пятен, потеков, сгустков, брызг — то тут, то там…

И ей все казалось: они с Колосовым, как две ошалелые ищейки, спущенные с поводка, идут по кровавому следу, все быстрее, быстрее. А сердце уже колотится в ребра, и от крутого подъема дыхание вот-вот, кажется, разорвет легкие.

— Ты в порядке? — Колосов, сам задыхавшийся и взмокший от напряжения, обернулся к еле живой от усталости Кате, протянул ей руку и последние несколько метров до вершины холма буквально тащил ее за собой. То, что они увидели на вершине, потом не раз снилось ей по ночам. Цепочка кровавых следов привела прямо к кострищу, которое некогда показалось Кате остатками привала туристов. Теперь же в центре выжженного черного круга был водружен… Катя, не веря глазам своим, нагнулась ниже — что еще за чертовщина? Это был тот самый коровий однорогим череп. Кто-то вытащил его из травы, очистил от глины и поставил в самый центр пепелища. Череп и остатки костра были залиты кровью. Складывалось впечатление, что именно тут она и текла рекой. Что именно тут, над этим жертвенным костром, и зарезали человека.

— Никита, так, выходит, его тут убили, кровь выпустили из него? А потом уже сбросили вниз и… — Катя глазам своим не верила. — Да кто же это сделал?

Колосов потрогал угли…

— Ну что ты молчишь? Что с тобой сегодня такое? — не выдержала Катя.

— Этого человека убили там, где мы его нашли, — сказал Колосов. — Я же сказал: подвесили сначала за ноги. Там волокна от пеньковой веревки на смоле на дереве, я видел, а эксперт потом изымет и к делу приобщит. А у погибшего на обеих лодыжках четкие следы от веревок, и лотом, состояние кожных покровов… Все говорит, что дело именно так и было. А почему крови на месте мало — ее действительно, видимо, собрали в какую-то емкость. Что смотришь так на меня — думаешь, я бред несу? В ведро кровь стекала, в таз вряд ли. На таком крутом подъеме с тазом не очень-то попрыгаешь, а ведерко, ежели его за ручку держать, вполне сойти могло. Ведро с кровью сюда принесли, а затем уже вылили на костер. А угли холодные, пощупай сама. Огонь тут и не разжигали даже. — Внезапно он нагнулся и вытащил что-то из земли, воткнутое в центре костра возле черепа. Это «что-то» тоже было перемазано кровью. Руки Колосова сразу стали темно-багрового цвета, он сорвал пучок травы, начал вытирать ладони. Катя, содрогаясь от отвращения, прикоснулась к предмету. Это была венчальная восковая свеча. Перед тем как облить костер и череп кровью, кто-то воткнул ее в землю фитилем вниз.

— Никита, да что же тут происходит-то? — прошептала Катя. — Господа, что же тут творится?!

Внизу замелькали огни — «Скорая» с мигалкой, дежурные машины Старо-Павловского ОВД. Еще две каких-то «Волги» — видимо, начальство из главка, спешно поднятое в район на небывалое ЧП. Но с вершины Май-горы люди ДОЗД казались в этом призрачном жемчужно-сером утреннем свете не больше муравьев. Они суетились у подножия холма, создавая впечатление беспорядочного броуновского движения. Словно потревоженные насекомые, на которых плеснули кипятком. Люди там внизу напоминали сущих мух. Катя закрыла глаза: «Я уже слышала это. Слышала от…»

Со стороны тропы уже доносились громкие возбужденные голоса — это сотрудники опергруппы поднимались наверх по следу крови, чтобы зафиксировать общую картину места происшествия, изъять в качестве улик то; что будет найдено на вершине. «Ритуальное убийство, — донеслось до взволнованной Кати. — Очень даже похоже. Три года назад, кажется в Краснодарском крае, был подобный случай, кровь из мужика выпустили, а труп подбросили потом к дороге. Сатанисты, дьяволопоклонники — только этого нам тут еще не хватало!»

После короткого и весьма эмоционального совещания с сотрудниками местного отдела Колосов напролом через кусты начал спускаться вниз. Катя догадывалась, куда это он так торопится! Стремясь обогнать всех — и следователя прокуратуры, и сыщиков, и даже поднятое по тревоге руководство Старо-Павловского отдела.

В ОПОРНОМ ПУНКТЕ ЖДАЛ ЗАДЕРЖАННЫЙ. Катя не знала, кто это был. Но его задержали в двух шагах от места происшествия и спустя совсем немного времени после убийства. Кто бы ни был этот человек, купавшийся в Сойке в столь неподходящее время суток, участи его, судя по лицу начальника отдела убийств, позавидовать было нельзя.

— Я с тобой. — Катя стремглав бросилась за Колосовым и, как назло, по закону подлости попала в самые заросли крапивы. — Не смей от меня убегать, слышишь? Я все равно тебя одного туда не пушу! Быть может, этот человек и не тот… Да мы вообще не понимаем, что тут происходит! Не знаем самого главного, ты слышишь меня?

Тут ей пришло в голову: если они сейчас вместе заявятся в опорный пункт и задержанный окажется кем-то из них (а в тот момент она отчего-то не сомневалась, что так и случится), то коту под хвост полетит вся их доморощенная конспирация, все последующее наблюдение за… Но отступать было уже поздно. И откуда только силы взялись! Катя не отставала от Колосова ни на шаг на всем пути от Май-горы до поселкового магазине и избушки опорного пункта. Они шли, а точнее, летели сломя голову — машину Колосов бросил там, где их остановили сотрудники ГИБДД. На пороге опорного Колосов круто обернулся:

— Иди домой.

— Еще чего, я тоже пойду, — упрямо повторила Катя. — Это теперь такое же мое дело, как и твое. А ты дров наломаешь, потом сам же каяться будешь. После того как мы сейчас с ним поговорим, ты сядешь и выслушаешь меня очень внимательно, ясно тебе? Я расскажу все, что узнала. Но сначала я должна знать, кто задержан. Кто из них оказался там в это время и почему…

Колосов саданул по двери ногой. Гром и молния! Он еще никогда не ощущал в себе столько ярости и силы и даже нравился сейчас сам себе чрезвычайно, хотя на душе его было так погано».

Он готов был стереть в порошок ЭТОГО УБЛЮДКА, кто бы он там ни был, как бы, давясь соплями и кровью, сейчас ни оправдывался, ни каялся в содеянном. Он готов был к любому повороту событий, но…

Но то, что произошло в опорном пункте в следующее мгновение, поразило его как удар молнии, и на мгновение он замер на месте.

А Катя… Сцена, свидетельницей которой она невольно стала, превзошла самые худшие ее ожидания. Она и в страшном сне не могла представить, что ОНИ УЖЕ ВСТРЕЧАЛИСЬ ПРЕЖДЕ. И ВОТ СНОВА ПУТИ ИХ ПЕРЕСЕКЛИСЬ: КОЛОСОВА И…

Глава 18

ЯЩЕР

На нем были только спортивные брюки и заношенный армейский бушлат. (Позже, когда следователь прокуратуры Караулов, вызванный в Май-Гору, производил выемку одежды подозреваемого, насчет этого бушлата как раз вышла загвоздка. «Это я ему дал, тут у нас в опорном на вешалке висел, — пояснил участковый. — Патруль его мокрого из воды-то выволок. У него зуб на зуб не попадал. Ну я и пожалел — человек все же какой ни на есть. Так что вряд ли вы какие следы особливо кровавые на нашем бушлате отыщете».)

Итак, на нем были лишь спортивные брюки и бушлат. И никакой тельняшки на этот раз. Когда распахнулась дверь и на пороге опорного пункта, подобно грозовой туче, возник начальник отдела убийств, он встал, явно собираясь всерьез разбираться с представителем правоохранительных органов о причинах своего задержания. Но вдруг…

— Вы… это вы? Снова ты?! Здесь?! И что же я на этот раз сделал?!

Его яростный, полный ненависти вопль оглушил Катю, робко заглянувшую в опорный пункт. Она внутренне была готова, что задержанный кто-то из них. Однако, увидев в этих негостеприимных стенах «человека в тельняшке», испытала какое-то смутное, странное разочарование. Объяснить это чувство было трудно. А копаться в себе, детально анализировать свои эмоции вообще было некогда, потому что события вдруг стремительно покатились по наклонной вниз: Колосов, шагнув к изумленному, взволнованному «человеку в тельняшке», вдруг сграбастал его за бушлат и, толкнув в грудь, со всего размаха впечатал спиной в сейф.

— Я разве не предупреждал тебя, Ящер, что обязательно встретимся? — фраза у начальника отдела убийств вышла точь-в-точь как у героя голливудской «стрелялки», где «хороший (плохой), злой (добрый)» шериф настигает отвратительного, подлого бандита и вершит над ним скорый, но справедливый суд Линча.

Катю же несказанно поразила кличка, которой заклеймил Колосов «человека в тельняшке». Ящер, господи ты боже мой… Удивительное дело, при всей своей обидной нелепости кличка эта поразительно точно ложилась на облик клиента Юлии Павловны Хованской. При всем том, что Владимир даже в этом рваном стройбатовском бушлате был поразительно красив, в его облике — и это вдруг резко бросилось в глаза Кате — действительно было что-то от… пресмыкающегося. Кате вспомнились виденные по телевизору властители острова Комодо — гигантские вараны. Она смотрела на них со смешанным чувством содрогания и восхищения.

Ящер дернулся из колосовских рук — бушлат треснул по шву. Катя вспомнила, как силен этот человек, и сердце у неё упало; только драки еще между ними не хватало! Поведение же Никиты тоже поражало. Ведь прежде он никогда (по крайней мере, когда она раньше наблюдала его на местах происшествий) не позволял себе таких диких, варварских выходок» подозреваемыми! Да, конечно, он был взбешен увиденным Май-горе, да и до этого уже находился в каком-то взвинченном состоянии, причины которого так и не объяснил Кате. Наконец, он не совсем еще протрезвел после… Ну, мало ли какому поводу мужчин тянет к бутылке. Но чтобы вот так с порога кидаться на людей, которые…

— Я тебя предупредил — кровью захлебнешься, если хоть малейший повод у меня будет тебя… — Колосов снова со всего размаха ударил «человека в тельняшке» о сейф. — Если хоть малейшая тень подозрения возникнет, что ты, падаль, снова за свое принялся, что ты…

— Убери от меня руки! — Лицо Ящера исказилось от ярости. — Я все помню, ничего не забыл… Сволочь, права не имеешь… со мной так… — Он схватил Колосова за запястье, резко рванул на себя его руку, выворачивая кисть. Видимо, это был какой-то специальный болевой прием, потому что ответом на нею стал новый сокрушительный удар в грудь, которым Колосов отшвырнул его к батарее.

— Прекратите! Да прекратите же немедленно, Никита, ради бога… — Но Катины жалкие стенания имели обратный эффект. Потасовка разгоралась.

Ящер не собирался играть роль безропотной жертвы «милицейского произвола», он явно был способен за себя постоять и дать сдачи. Катю же он словно не узнал, точнее… Этот полный ярости, ненависти, презрения я вместе с тем… мольбы о помощи взгляд полоснул ее по сердцу. Надо было срочно что-то предпринимать, чтобы разнять этих идиотов!

— Закрой дверь! Уходи отсюда, ну! — гаркнул Колосов. — Я тут сам с ним сейчас…

И дверь, по которой снова шарахнули ногой, захлопнулась перед самым носом Кати. Избушка опорного пункта ходила ходуном, как при землетрясении: звон разбитого графина, звуки ударов, брань такая, что вот-вот, кажется, стекла лопнут…

И тут, слава богу, подоспела подмога. У опорного затормозил на полной скорости дежурный «газик»-«канарейка».

Катя опрометью бросилась к худенькому белобрысому пареньку, выпрыгнувшему из «газика». Потом она узнала, что это и есть следователь прокуратуры Караулов, тот самый неведомый товарищ Колосова. Но в тот миг она приняла его всего лишь за стажера. Следом выскочили из машины двое оперативников из отдела убийств, которых Катя хорошо знала по главку.

— Скорее же, разнимите их, не то он его прикончит! — крикнула она. — Максим Викторович, может, хоть вас он послушает, разнимите их быстрее!

В опорный пункт она не пошла. Нечего там делать при таком позорном скандале. Тревожно ждала у крыльца. Мужские голоса громыхали за дверью подобно майскому грому. Потом, на крыльцо, грохнув несчастной дверью, вышел Колосов. Следом за ним — Караулов…

— Не сходи с ума, Никита! — донесся до Кати его взволнованный голос. — Я все понял. Я знаю, кто он, в чем вы его подозревали. Но ведь не доказали же тогда ни черта! А то, что ты тут вытворяешь, — тюрьмой пахнет. И битьем ты из него такого все равно ничего не добьешься!

Колосов смотрел себе под ноги, на истертые ступеньки крыльца. На щеках его ходили желваки. Катя заметила на его руке кровь. Она не знала, что это — результат ли меткого попадания колосовского кулака в греко-римский медальный профиль Ящера, или же это кровь с вершины Май-горы, которую он не до конца вытер травой…

На душе Кати скребли кошки. Больше всего хотелось развернуться и уйти. Чтобы не видеть, не слышать, не знать. Не знать этого нового, жестокого, неистового человека по имени Никита. Но она знала и другое: если уйдет сейчас, повернется к Колосову, вид которого сейчас ей неприятен, спиной, то не простит себе этого поступка потом всю жизнь.

Караулов что-то еще тихо втолковывал начальнику отдела убийств, а тот никак не реагировал на слова коллеги. Потом следователь вернулся в опорный пункт. Пора было начинать допрос задержанного. Участковый, озадаченный вечной как мир проблемой поиска понятых, необходимых для выемки, сунулся с предложением «исполнить свой гражданский долг» к Кате. Она огорчила его несказанно: права, мол, не имею, коллега.

Подошла к Колосову. Он стоял, прислонившись спиной к стене, безучастный ко всему происходящему. А прежде, на всех прочих местах происшествий, он всегда был в центре событий, организовывал розыск по горячим следам, работу со свидетелями и очевидцами, командовал, отдавал распоряжения подчиненным — словом, действовал решительно и активно. Катя привыкла видеть его именно таким, привыкла надеяться на него всегда и во всем, а сегодня…

— Никита, пожалуйста, послушай меня. — Катя заглянула ему в глаза. Больше всего ее пугало, что снова увидит в них только бешенство, хмель и слепоту.

— Что еще от меня нужно?

— Ну зачем ты так? А если бы ты его покалечил, если бы убил, что тогда?

— Не беспокойся. Семь потов сойдет, прежде чем такой ублюдок издохнет. Да не волнуйся ты, жив-здоров он. Не кашляет.

— Никита, кто он такой? Ты что, его знаешь?

Колосов устало закрыл глаза.

— Ищенков Владимир Анатольевич, 1958 года рождения, русский, уроженец города Жуковского, в 80-м окончил Московский институт физкультуры, работал тренером по спортивной гребле в Лазаревской под Сочи, затем вернулся в Москву, преподавал спортивную подготовку студентам .сначала в Бауманском, затем в юношеской спортивной школе «Олимпионик» Центрального муниципального округа. Холост, близких родственников в Москве нет. Мать проживает в городе Жуковском. Ну, что тебе еще сказать? Кличка его Ящер.

— Он же не судим, ведь не судим, нет? Почему же у него такая чудная кличка? — спросила Катя. Её насторожило, что Колосов так отбарабанил ей анкетные данные Ищенкова. Выходит, чтобы так их запомнить, у него действительно имелись веские основания.

— А это не урки ему её дали, ты не думай, — криво усмехнулся Колосок. — Пацаны в спортшколе, ученики его.

— Почему? — Катя вся обратилась в слух.

— Помнишь, в марте прошлого года в Сахарове в подвале дома мальчика задушенного нашли. Да ты ни черта не помнишь, наверное!

— Я помню, — отрезала Катя. — Потом в Красноармейске было подобное убийство. Труп мальчика одиннадцати лет в подвале местного клуба нашли во время дискотеки. Я к тебе три месяца по этому делу ходила. Ты заладил как попугай: «ведем розыски». Но вы тогда это дело так и не раскрыли, между прочим.

Колосов посмотрел на нее. Она быстро потупилась: нечего снова бесить его.

— Не раскрыли. Ладно, пусть. — Колосов провел по лицу рукой. — Я в тот клуб поселковый, в подвал, лично выезжал. Ребенку в рот битого бутылочного стекла набили. А при вскрытии в прямой кишке осколок горла пивной бутылки был обнаружен…

Катя похолодела. Таких подробностей она не знала.

— Сначала все и правда глухо было, — продолжил Колосов. — Потом по сахаровскому эпизоду пошла информация, что первую жертву, мальчика, пацаны местные вроде за не сколько часов до его смерти видели на станции в компании взрослого у игровых автоматов. Фоторобот мы его составили. Весьма приблизительный — дети ж, сама знаешь, как с ними… Кроме фото, сначала вообще ничего не было, ну, начали работать с этим. Ориентировались по приметам. В результате после всех перетрясок, выборок, отсева, после пяти месяцев работы пятеро в нашем списке подходящих кандидатур всего осталось. Один местный, житель Красноармейска, остальные — москвичи. Все в разное время бывали и в Сахарове, и в Красноармейске. Как они потом объясняли, по своим делам.

—А что Ящер говорил? — Катя, произнеся кличку, поняла, что теперь именно так и она начнет именовать за глаза клиента Юлии Павловны.

— Якобы в Сахарове приезжал к бабе своей знакомой. А в Красноармейце на оптовую ярмарку за стройматериалами — квартиру-де он ремонтирует. Машина у него по доверенности. «Жигуль», «девятка» синяя, ну и все такое. Мы его и эту четверку по датам прогнали: ни у Ищенкова, ни у остальных твердого алиби на момент совершения убийств не оказалось.

— А кто были остальные ваши подозреваемые?

— Один врач местный из Красноармейска, второй москвич — владелец ателье модной одежды на Соколе, и два шизоида — этих мы по нашей спецкартстеке вычисляли. По склонности к половым перверсиям.

— Но почему вы все же Ящером заинтересовались? И откуда у него кличка такая?

— Справки о нем, как и о других, начали наводить, ну, как обычно. — Колосов цедил слова словно бы нехотя. — В том числе и среди преподавателей, и учеников спортшколы. «Олимпионик» этот коммерческим юношеским оздоровительным центром оказался, платным. Дет небедных родителей его посещали. Полный набор там развлечений — от дайвинга и тенниса до восточных единоборств. Ищенков тренажерным залом там в то время заведовал. Нареканий среди коллег вроде не было. А вот как с ребятишками стали толковать, так и выплыла эта кличка Ящер.

— Он что, к ученикам приставал? — прямо спросила Катя.

— Нет. Напрямую нет, никогда. Но… боль, говорили пацаны, любил причинять.

— То есть? Бил, что ли?

— Он раньше секцией рукопашного боя заведовал. Он, видишь ли, у нас на все руки мастер. — Колосов недобро усмехнулся. — Тренировал пацанов. Тренировочки, приемчики там… И вроде бы, по слухам, где надо и не надо боль учил пацанов превозмогать — терпите, мол, тяжело в учении, легко в бою. Другие тренеры подобные болевые моментыиз тренировок с детьми всегда исключали, да и инструкцией это запрещено. А он,-наоборот, допускал и поощрял даже. Сядет себе и смотрит, даже подбадривает. До первой кровянки, в общем… И еще деталь: обычно в таких заведениях тренер для мальчишек — кумир подражают ему во всем. А этого ненавидели и боялись, Ящером прозвали за его фокусы. Потом, видно, кто-то не выдержал, хотя у них там жесткая круговая порука, нажаловался родителям. Те к директору. Ну, Ищенкова и убрали. От скандала подальше в тренажерный зал. Но ведь не уволили же! Все это так и осталось на уровне слухов. И с женщинами он тоже вроде… неадекватен. — Колосов скривил губы. — Одну его прежнюю знакомую по Жуковскому Колька Басов (это был старший оперуполномоченный отдела убийств) разговорил. Сейчас она замужем давно, мать семейства. А про Ящера вспомнить без дрожи не может: садист, говорит, поганый, скотина, хуже фашиста.

— И это что, все основания, по которым вы подозревали его в убийствах детей? —спросила Катя.

— Мало? Их пятеро у нас было таких. И у каждого ублюдка своя отдельная история.

— Ну и? И что дальше? Почему он так тебя ненавидит? — Колосов посмотрел на испачканную засохшей кровью руку и полез в карман за платком.

— Почему? Да потому. Толкли мы, толкли вот так с ними воду в ступе — толка никакого. Дело в тупик зашло. А нужно было что-то решать. Как-то кончать все это, пресекать в корне. Один же из этих пяти точно он был.

— Откуда ты это знаешь. Ну откуда?

— Знаю. Один был он. И он это знал, и я это знал. И ребята наши. И прокуратура.

— Так не бывает, Никита.

— Бывает, — Колосов холодно глянул на Катю. — А доказательств у нас не только на предъявление обвинения не хватало, но даже, как это называется… на персонификацию подозреваемого. Ну, тогда я и решил… Надо было как-то всю эту эпопею с мальчиками прекратить. Я обязан был его остановить любой ценой. Короче, я каждого из них, каждого вызывал и… Говорили мы так, что они до конца дней своих эти наши толковища не забудут. Каждому в лоб — знаю, мол, что это ты. Глаз с тебя не спущу. Если хоть один раз снова что-то такое всплывет и ты засветишься — ты покойник на следующий же день.

— Оружием, что ли, угрожал каждому?

— Неважно. Они меня поняли. Я играл пять против одного. Наверняка.

— И чего же ты всем этим добился?

— Убийства прекратились.

— Но все равно…— Катя хмурилась — Бог мой, кто их разберет, этих мужчин, когда они правы, когда не правы в своих поступках. — Все равно, возможно, ты не ошибался только в отношении одного из них. Остальных же ты оскорбил, унизил, напугал без всяких на то оснований. Если один из них — убийца-садист, то четверо остальных-то невиновны.

— Если бы их у меня даже сотня: была, то я все равно поступил бы точно так же. — Колосов сплюнул. — А что, надо было ждать еще одного мальчишку, изуродованного, изнасилованного в подвале? Черт с ними, пусть я этого скота за руку не поймал, но хоть пресек его развлечения. Раз убийства прекратились, значит, один из этой пятерки понял меня как надо.

— Ну а если бы был новый случай, ты что же, их всех на следующий бы день перестрелял, что ли, как обещал? — спросила Катя. — Око за око? По закону Талиона?

Колосов молчал. Она почувствовала, что наступила ему на больную мозоль.

— Как все плохо, Никита, жестоко. — Катя не хотела говорить этого — сама не знала, как у нее вырвалось. — Очень, очень плохо. Скверно. Столько жестокости… Отчего мы такие? Разве нельзя как-то по-человечески, по-другому…

— Ну да, возлюби ближнего своего. А он зайдет за угол да твоему же ребенку и… Или вон кого-нибудь за ноги, как овцу, вздернет, освежует. Кровью начнет на даче клумбы поливать.

— Но и ведь так тоже невозможно! Пауза. Они не смотрели друг на друга.

— Убийства, как видишь, такими методами прекратить нельзя, — сказала наконец Катя, — только… Ну хорошо, положим, ты с Ящером оказался прав и он действительно тот, кого вы искали, но все равно… Кстати, а как эти пятеро реагировали на твое предупреждение?

— Врач на следующий же день «телегу» в областную прокуратуру накатал. Вызывали меня, долбили дятлом. С шизиков — взятки гладки, сама понимаешь. А эти двое — Ящер и портняжка с Сокола — молчали вглухую.

— Не жаловались на беззаконие?

— Нет.

— Ну хорошо, даже если это действительно он, почерк-то все равно не совпадает. — Катя нервничала. — Ни способ совершения, ни объект посягательства даже и близко не стоят.

— Суть от этого не меняется, Катя. — За весь их долгий разговор Никита впервые назвал ее по имени. — В каждом случае, и в здешнем тоже, — налицо признаки садизма. Причинение мучений человеку…

— Но наши вон про ритуальное убийство говорят. И оно, по-моему, действительно похоже на ритуальное — столько странных, жутких деталей…

— Дьявола можно ублажать поначалу детской кровью, а потом и на кровь взрослых перекинуться. Ну, скажем, для того, чтобы избавиться от неких прежних подозрений. Я ж его предупредил, Ищенкова-то, — он понял. И решил действовать по-другому. Как раз тут логике его поведение не противоречит…

— А когда вы там с ним… ну, ссорились… он говорил что-нибудь? Что не виновен, ни при чем?

— Некогда ему было оправдываться. Морду ему полировал холеную. Жаль, Юрку не вовремя принесло, а то бы ему…

— Никита Михайлович, а… вы здесь… — На крыльцо вышел Караулов. Колосов представил ему Катю. Следователь и глазом не моргнул, услышав, что в этом деле у них имеется добровольный помощник в виде сотрудницы пресс-центра. — Значит, ребята, расклад такой, — сказал он. — Предварительный экспресс-анализ на Ищенкове следов крови не выявил. Одежду я у него все равно изъял, отправлю на экспертизу. Завтра же мне результаты нужны будут, так что, Никита, очень прошу, договорись с ЭКУ, чтобы уважили, сделали по быстрому. Далее, Ищенков свое присутствие на берегу Сойки объясняет весьма просто: пришел на заре купаться. Мол, каждое утро, не исключая даже плохой погоды, регулярно принимает такие вот водные процедуры. Он, мол, человек спортивный, закаленный, вода холодная — одно удовольствие как бодрит, ну и все в этом роде. Встал, говорит, сегодня около четырех утра, в четверть пятого примерно был уже на реке. Просекой к Сойке не шел — зачем ему, мол, такой крюк? Из поселка к реке совсем другая дорога — через рощу напрямик. Далее, личность погибшего мы уже установили. Участковый его с трудом, но опознал. — Караулов достал из кармана куртки записную книжку. — Тарантинов Петр Егорович, местный житель, из зареченского поселка, неработающий. Я спрашивал Ищенкова, он клянется, что никакого Тарантинова никогда в глаза не видал.

Катя хотела было возразить, но решила подождать со своей информацией, пока следователь прокуратуры не закончит.

Караулов чрезвычайно понравился ей своей серьезностью и обстоятельностью. Мало того, что он уберег горячую голову начальника отдела убийств от опасных и опрометчивых поступков, но даже и сейчас его спокойный, деловитый тон отрезвляюще действовал на Колосова. И за все это Катя сразу же прониклась к молодому следователю самой искренней симпатией.

— Что Ящер в Май-Горе позабыл? — спросил Никита. — Совпадение или нет? Там два детских трупа, тут один зарезанный. Что-то плохо мне верится в случайное стечение обстоятельств при таком раскладе.

Тут Катя снова хотела было вмешаться: и тут тоже два трупа, про Сорокину вы что же, забыли? Но опять-таки прикусила: язык: и правда, совпадения, конечно, странные и маловероятные, но… Чего сейчас в жизни только не бывает? Однако все равно во всем этом нет никакой логики: если даже Ищенков садист-убийца (внезапно в памяти ее всплыла сцена сеанса у Хованской), то для чего ему тогда потребовалось травить гранозаном Сорокину?

— А с чего ты взяла, что эти происшествия связаны напрямую? — тут же сама себе возразила Катя. «А с того, что…» В душе, однако, она и не сомневалась, что смерть Леры и страшная кончина Колоброда — звенья одной и той же цепи.

— В совпадения я тоже верю плохо, Никита, — возразил Караулов. — Но мне по делу факты нужны и улики. Последних на Ищенкова у меня нет. Поглядим, что экспертиза даст. Смыл ли он с себя в реке кровь… все равно, возможно, эксперты что-то найдут. А если нет, то… Ищенков объяснил мне, что снимает в Май-Горе дачу. Отпуск свой законный тут проводит — летом в спортивной юношеской школе, где он преподает, каникулы. А одновременно здесь, в Май-Горе, он проходит курс… я вот записал себе… курс холистического аутотренинга у основательницы Школы холистической психологии Хованской Юлии Павловны, проживающей по адресу: Лесная улица, дача под номером тринадцать. Ищенков говорит, оплачен двухмесячный курс у него за доллары. Ежедневные сеансы.

Они посмотрели друг на друга. Катя не знала слова «холистический». Но она чувствовала: бесполезно спрашивать, что это такое, и бесполезно даже заглядывать в энциклопедический словарь.

— Вот что, друзья мои, — сказала она тихо. — Послушайте теперь и вы меня. Вам, Юрий… вас как по отчеству?

— Юра просто можно, — улыбнулся Караулов.

— Вам, Юра, это тоже, думаю, будет интересно узнать. — Катя решила огласить всю ту смутную, противоречивую информацию, которая накопилась у нее за дни, проведенные в Май-Горе. — Где мы можем спокойно поговорить?

— Пошли к машине, — предложил Колосов. — Черт, а я, кажется, ключи прямо в замке зажигания оставил!

Глава 19

УПУЩЕННЫЙ ШАНС

— Червивая, надо же… Еще и созреть толком не успела, а уже порченая. — Караулов брезгливо отбросил сливу, только что сорванную со старого дерева, перевесившего свои ветви через забор. Они стояли у калитки дачи Чебукиани.

Колосов снова громко постучал:

— Откройте, милиция!

Катя после долгого совещания в машине вернулась домой, а они решили навестить ее соседей. Визиту предшествовали переговоры с местными сотрудниками розыска и руководством Старо-Павловского ОВД. Те сейчас выполняли свою часть работы. Колосов связался и с управлением розыска. Сотрудники отдела убийств, подключенные к делу об отравлении Валерии Сорокиной, были заняты сбором информации по основным фигурантам — ее брату, гражданкам Хованской и Забелло-Чебукиани, племяннику вдовы Александру Кузнецову. Колосов связался и с отделом РУБОП: только всезнающий Обухов мог по своим каналам и через свои особые источники в течение считанных часов составить максимально полное досье и на «деятеля отечественной культуры» Олега Смирнова, оказавшегося еще одним фигурантом по делу о двух убийствах.

Местные же оперативники занялись детальным опросом жителей Май-Горы: последний день жизни Петра Тарантинова, более известного в Май-Горе под кличкой Колоброд, предстояло восстановить по минутам в показаниях свидетелей, если бы таковые обнаружились.

Владимира Ищенкова до получения результатов биологической экспертизы Караулов задержал на сутки в местном ИВС. Колосов, естественно, позаботился, чтобы Ящер не скучал от одиночества в своем камерном бдении. Однако на успех подобной разработки он, как, впрочем, и старо-павловские сыщики, надеялся слабо.

Дело начинало постепенно набирать обороты, входить в привычное профессиональное русло. Труп Тарантинова, а также образцы крови, изъятые с места происшествия, район которого, учитывая кровавую цепочку следов и находки на вершине холма, был расширен до полутора квадратных километров, направили на судебно-медицинское исследование. Сыщики не ограничились прочесыванием территории, прилегающей к месту обнаружения следов. Кинологи с собаками прошли по склонам Май-горы. Однако что-то похожее на след отхода с места происшествия обнаружилось лишь на маршруте от кострища по восточному размытому склону вниз к церковной ограде и далее — к реке. У реки это подобие следа резко обрывалось. Видимо, водной преградой и воспользовались в защитных целях…

— Патологоанатом говорит, что орудие, которым Тарантинову перерезали горло, — скорей всего лезвие от косы — пересказал Колосову последние новости с осмотра Караулов. — Да вот и Екатерина Сергеевна говорит, что за полсуток до смерти потерпевший работал именно косой. Возможно, кто-то этим обстоятельством и воспользовался. Орудие надо искать, Никита. Коса, даже без ручки, это тебе не нож, не пушка, под полой с таким резаком далеко не уйдешь незамеченным…

Орудие убийства искали и на склонах Май-горы, и на вершине, и в зарослях боярышника, и в болоте у подножия, но поиски успехом не увенчались. Следующим этапом должен был стать обыск на даче Ищенкова, и Караулов планировал провести его сразу же после допросов дачников.

Итак, шаг за шагом дело продвигалось; набирало обороты. А вместе с ним вроде бы «набирал обороты», и начальник отдела убийств. Перед сотрудниками Старо-Павловского угрозыска он предстал в обычной своей роли «начальства из главка», напрямую замкнувшего на себя организацию оперативных мероприятий по совершенному преступлению. Но… мимолетные тревожные взгляды Караулова напоминали Никите…

Когда он впоследствии вспоминал про то утро на Май-горе и про свою неожиданную встречу с Ящером, глаза его застилала белесая, мглистая пелена. И хотя он помнил все, что говорил и делал, до мельчайших деталей, воспоминания эти все равно были похожи на туман похмельного сна.

Дача Чебукиани пряталась в глубине участка в густой зелени. Буйство ее напоминало Колосову Ботанический сад, виденный в далеком детстве. Заросли боярышника и сирени, черемухи и бузины, кусты крыжовника, смородины и малины, облепиха и жасмин, текшая хвоя разлапистых елей, тенистые липы, корявые стволы и пышные кроны старых яблонь, сливы, усыпанные зелено-фиолетовыми плодами, черноплодная рябина, сгибающаяся под тяжестью созревающих гроздьев, разросшийся в трещинах фундамента мох.

— Сейчас, минуту, открываю… — послышался за калиткой женский голос.

Калитка распахнулась. Судя по описанию Кати, им открыла сама хозяйка дачи Александра Модестовна Чебукиани. Колосов был удивлен: как раз вдову-то он и не рассчитывал встретить в Май-Горе. Ведь в этот день как раз хоронили Сорокину. На воротах сорокинской дачи и на калитке висели замки, видимо, Константин уже уехал в Москву. И то, что соседка его, столь близко к сердцу принимающая их семейные проблемы, не сочла нужным, опять же по-соседски, поддержать его в скорбные минуты на кладбище, было довольно-таки любопытным фактом для размышления. Впрочем, Колосов решил вообще не зацикливаться на каких-либо фактах, пусть даже странных и необычных. Картина происходящего в Май-Горе была в целом грозной и туманной одновременно. И при всем обилии информации у них до сих пор все равно не хватало материала на мало-мальски вразумительную версию, охватывающую и объясняющую события во всей их совокупности.

— Милиция? К нам? — Александра Модестовна удивленно разглядывала непрошеных визитеров. — Проходите… Однако чем я могу…

Колосов и Караулов официальнейшим образом представились, демонстрируя вдове свои «корочки». И титул «следователь прокуратуры» произвел гораздо больше эффекта, чем «начальник отдела убийств».

— В первую очередь, Александра Модестовна, мы хотели бы узнать, кто, кроме вас, в данное время находится на даче? — осведомился Караулов.

— Мои гости. Подруга с ребенком, мой племянник Саша и один мой знакомый. — Александра Модестовна перечислила всех так старательно, словно кого-то боялась забыть.

— Фамилия знакомого, пожалуйста?

— Смирнов. Олег Игоревич Смирнов.

В тоне ее явно звучало: вот мы какие, подивитесь на нас, каких людей в друзьях держим! Но Караулов и ухом не повел.

Словно и раньше фигуранты по уголовным делам козыряли перед ним дружбой со столичными знаменитостями.

— Нам необходимо поговорить с Олегом Игоревичем, — сказал Колосов.

— Ему нездоровится. Возраст, перепад давления, сердце… — Вдова художника с беспокойством оглянулась на дом.

— Мы настаиваем. Но… время пока терпит. — Колосов вежливо улыбнулся. — Тогда, с вашего разрешения, мы вам зададим несколько вопросов.

— Пожалуйста. Пройдемте в дом?

— Да вот тут лучше, на воздухе под липой. — Караулов направился к садовой мебели перед домом. Хотел, было уже сесть за низкий дачный столик, как вдруг лицо его скривилось в брезгливой гримасе…

Подошедший следом Колосов увидел, что по краю столешницы ползет крупный бронзово-зеленый навозный жук. Он был привязан за лапку черной ниткой к толстому гвоздю, вбитому в самый центр столешницы, и поэтому мог двигаться только по кругу, на длину удерживающей его нити, которая постепенно наматывалась на гвоздь. Останки второго жука, раздавленного в лепешку, лежали у самого гвоздя.

— Этот мальчишка меня с ума сведет, опять эту мерзость с грядки притащил! — Александра Модестовна быстро нагнулась, сдернула с ноги босоножку-«сабо» и метким ударом припечатала навозника к столу. Послышался хруст хитинового панциря, дерево испачкали брызги белесой жидкости из раздавленного насекомого.

Колосов молча наблюдал за женщиной.

— Пойдемте в дом, — сказала она сухо.

На террасе было пусто и солнечно. Колосов прислушался: дача полна народа, и час не такой уж и ранний — половина девятого уже, а тихо как в могиле. Дальше террасы их, видимо, пускать не собирались: Александра Модестовна указала на стулья, стоящие вокруг большого-обеденного стола, а сама расположилась в углу в кресле. Колосов изучал дом: старая послевоенная дача, но гораздо более комфортабельная, обжитая и уютная, чем, например, дача Катиной подруги. Видно, тут живут и зимой: двойные теплые рамы на террасе, шведская отопительная система по типу АГВ, мебель хоть по-дачному и разнокалиберная, но недешевая. Чувствовалось, что покойный муж Александры Модестовны любил этот дом и, не жалея, вкладывал в него деньги, немалые по доперестроечным временам.

Что Колосова поразило — так это отсутствие картин. Ведь, насколько он знал, Георгий Забелло-Чебукиани был художник, и довольно именитый. Естественно, он имел в Москве мастерскую. Но чтобы вот так совсем лишить дом, где он провел последние годы жизни, своих работ… Впрочем, его картины могли висеть в других комнатах, осмотреть которые пока не представлялось возможным.

— Ну так какие же вопросы вы мне хотите задать, молодые люди? — Александра Модестовна нетерпеливо пошевелилась в кресле…

— Как тихо у вас, — Колосов кивнул на лестницу, ведущую на второй этаж. — Где же ваши гости?

— Отдыхают. Не встали еще. Я же сказала: Олегу Игоревичу нездоровилось, у нас была трудная ночь, все легли очень поздно. А племянник мой уехал в Москву.

— Вы же сказали, он здесь, с вами.

— Ну, вы же упросили, кто на даче со мной проживает… А Шура сегодня утром по просьбе нашего соседа Сорокина поехал помочь ему с похоронами сестры. Ведь вы по этому поводу пришли, не так ли? Насчет смерти Валерии?

— Не совсем. Но это нас тоже интересует. В котором же часу уехал ваш племянник?

— Они выехали в четверть восьмого. Я их проводила, я всегда рано встаю…

— А когда Александр Кузнецов вернется? — спросил Караулов.

— Как только на кладбище все закончат, они приедут вместе с Костей… с Сорокиным. — Александра Модестовна поджала губы: что за глупые вопросы вы мне задаете?

— Ясно, — Колосов кивнул. — Скажите, а вчера у вас кто-нибудь из местных жителей работал на участке?

— Да. Ходили тут какие-то пьянчуги по дворам. Они тут каждый день шляются, на бутылку стреляют. Костя… Сорокин то есть, договорился насчет покоса. У меня, знаете ли, от всех этих косилок электрических, керосиновых голова трещит. Мы тут с мая живем. Один раз траву кое-как выкосили нам, а она снова вымахала, — Александра Модестовна покачала головой. — Наказание, да и только. Вот вчера и наняли себе помощника.

— Этот человек был знаком вам раньше? — продолжал Колосов.

— Нет, никогда его не видела. Даже имени его не знаю. Да и вчера я за ним толком не следила. С ним Костя договаривался. А я… У нас тут у соседей были неприятности, девушка захворала, ну мы все поэтому и были заняты…

— Долго он шабашил у вас? — перебил, ее Караулов.

— Ну что я, время, что ли, засекала? Где-то в половине двенадцатого, наверное, пришел, а закончил… постойте-ка, мы в три обедать сели, он еще работал. Наверное, часам к четырем все скосил.

— Порядком он повозился.

— Да он же пьян был как свинья. Еле на ногах держался, — ответила вдова, хотя секунду назад утверждала, что «даже не следила» за Тарантиновым-Колобродом.

— А кто рассчитывался с ним потом? Вы? — спросил Караулов.

— Нет, племянник мой Шура.

— И сколько же заплатил ему? Или вы не в курсе?

— Отчего же не в курсе, он мои деньги платил, не свои, — Александра Модестовна усмехнулась. — Девяносто рублей.

«Три бутылки водки Колоброду» — подумал Колосов. — А в карманах-то у него только мелочовка осталась».

— Извините, молодые люди, а какое все это имеет отношение к цели вашего прихода — сколько я заплатила какому-то пьянице за то, что он у меня поработал?

— Сегодня ночью этот человек был убит, — скорбно изрек Караулов.

— Убит? Что, какая-нибудь пьяная драка?

— Да не похоже на драку. — Колосов облокотился на стол. — Весьма при странных и трагических обстоятельствах ночью скончался человек, который днем помогал вам по хозяйству. И что любопытно, это ведь уже не первая смерть тут в поселке, правда? — Он смотрел на вдову: «Ну же, реагируй, ведь ты заведомо знаешь от братца потерпевшей про странные обстоятельства смерти Сорокиной. Ведь Константин наверняка проболтался тебе и про мои с ним беседы, и про яд, и про…»

Александра Модестовна пожала острыми плечиками. Лицо ее оставалось любезным, холодным и спокойным.

— Насчет Леры-бедняжки мы все тут в догадках теряемся, — сказала она просто. — Костя говорил, что, по вашим словам, она умерла, отравившись ядохимикатом. И где она только взяла эту дрянь, где достала? Ведь Костя за ней, как нянька, смотрел.

— Вы полагаете, это бесспорное самоубийство?

— А разве вы так не считаете? — Александра Модестовна смерила Колосова настороженным взглядом.

— Вы давно знаете семью Сорокиных? — спросил он, помолчав…

— С тех пор, как познакомилась со своим мужем, как видите, он был их соседом по даче.

— Простите, а это ваш первый брак, Александра Модестовна?

— Четвертый, молодой человек, — она насмешливо улыбнулась. — Можно сказать, в течение всей жизни мы с Георгием продвигались навстречу друг другу методом проб и ошибок.

— Я помню, как ходил на выставку картин вашего мужа, когда еще в школе учился, — влез Караулов. — Понравилось мне. В Манеже выставка была, очередь километровая стояла. Ну, помните, раньше-то на Глазунова ходили, на Константина Васильева. И у мужа вашего картин много было. И ювелирные изделия по его эскизам тоже на витринах. Красота, да и только, и денег, наверное, огромных стоило! Для Алмазного фонда он делал, да?

— Не совсем, — вдова кашлянула.

— Все равно красота. Потом я в газете читал, что в Москве галерею хотели открыть его имени, ну, как у Шилова.

— Во времена, в которые мы живем, в наши грешные, жалкие времена, молодой человек, духовное наследие мастера, его искусство никому не нужны после его смерти. Когда Георгий умер, целая комиссия была организована по организации музея. Два раза позаседали, потом все заглохло. Говорят, денег нет. А мне кажется: просто не хотят. Это такая среда, молодые люди, такое гнездо гадючье. Там за успех, за славу, за внимание власти каждый друг другу глотку готов перервать, — глаза женщины сузились от гнева. — Как никакой иной, мир этот конъюнктуре подвержен, зависти, злопыхательству. А какие там интриги плетут, как ядом все пропитано! А в глаза нет, все друг друга любят, все хвалят, все друг к другу ходят на юбилеи, на чествования. Но за спиной, стоит вам отвернуться, такого о вас порасскажут… Тошно становится иногда глядеть на все это, по-настоящему тошно, омерзительно. Вы вот Шилова упомянули. А думаете, легко ему были дорогу себе пробивать? А Глазунову? Что только не писали, как не критиковали от зависти. Но ничего. Ничего! Мы тоже кое-чему научились за эти годы. Я, конечно, могла бы вся продать, промотать, прожить — картины, вещи Георгия. Ноя меня есть совесть. Только я, одна я знаю, что это был за человек, что за художник. У моего мужа должен быть музей. И он будет, поверьте мне. Я, когда он умирал, обещала ему это. И по мере сил и возможностей постараюсь обещание сдержать. А там, лет через пятьдесят, наши потомки рассудят, кто? был гений, а кто, извините, маляр постенный, авангардист, мать его за ногу! — Александра Модестовна совершенно по-озорному, по-мальчишески сплюнула. — Время все расставит на свои места. Георгий в юности работал в мастерской Павла Корина. Его музей-квартиру, думаете, легко организовать было пробить? Если бы не близкие, друзья его, мы навряд ли чего бы увидели. Все бы в запасниках годами пылилось. Так что спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Я приняла меры. Думаю, рано или поздно, но в Москве все равно откроется музей моего мужа.

— Александра Модестовна, я вот что хотел спросить. — Колосов прервал патетическую тираду вдовы, которая, как ему казалось, уводила их от главной темы разговора. — Мы в рамках уголовного дела о причинах смерти Валерии Сорокиной знакомились тут на днях с ее близкими. Так вот, неожиданно в беседах с нами и Константин, и его отчим… Вы ведь в курсе, что у Сорокина был отчим? Вижу, что да. Так вот, мы столкнулись с их явным, нежеланием не только оказывать помощь следствию, но и со стремлением втянуть в это дело посторонних лиц. Константин считает, что смерть его сестры не случайна. Но причины ее видит не в семейных проблемах, которые, кстати, всячески скрывает, не в ее болезни, а неких внешних факторах, высказывая подозрения, что к этому делу могли быть причастны и другие люди, с которыми его сестра…

Александра Модестовна резко подалась вперед:

— Что за бред? При чем мы тут? Лера была психически больная! Мало ли что ей пришло на ум!

— Более того, — Колосов удовлетворенно созерцал этот маленький переполох в курятнике. — Нас крайне настораживает и тот факт, что вокруг вас, Александра Модестовна, ваших знакомых и этого вот прекрасного гостеприимного дома в поселке складывается какая-то странная, нездоровая атмосфера. Люди, с которыми вы общаетесь, внезапно гибнут… Гражданин Тарантинов вчера только работал у вас, а сегодня обнаружен мертвым.

— Да при чем тут мы и этот алкоголик? И при чем тут Лера? Молодой человек, вы что-то умалчиваете, говорите-ка прямо, начистоту. А то я никак не пойму, к чему вы клоните.

— Начистоту? Ну хорошо. —Колосов нахмурился, словно собираясь с духом, прежде чем открыть вдове страшную тайну следствия. — У нас есть веские основания думать, Александра Модестовна, что смерть Сорокиной не самоубийство, а хладнокровно осуществленное, преднамеренное убийство. Мотивы же его, как мы полагаем, кроются в нездоровой атмосфере, сложившейся в семье Сорокиных. И какие бы вздорные и фантастические версии ни выдвигал бы на этот счет Константин относительно причастности к этому делу неких иных лиц, — тут он сделал крохотную паузу, словно давая вдове время понять и оценить сказанное в нужном ключе, — мы пока твердо уверены в том, что же все-таки является тут первопричиной. Но тем не менее после заявлений Сорокина мы вынуждены проверить и другие версии по делу, понимаете? И проверить все досконально и тщательно. Есть два луга такой проверки: простой путь и сложный. Второй предполагает выполнение целого ряда процессуальных формальностей с целым кругом лиц, которые когда-либо, а тем более в последние дни, входили в контакт с Валерией Сорокиной. Но есть и другой путь проверки, простой, где все эти формальности не суть важны. Все, однако, зависит от выбора, какой мы с вами сейчас сделаем. Вы, а я просто в этом убежден, лучше других осведомлены об истинном положении дел в семье Сорокиных.

— С чего это вы решили? — резко спросила вдова.

— Я так решит, Александра Модестовна. Скажем так. Вы сейчас ответите, что я ошибся, но… Прежде чем сказать так, подумайте хорошенько, каких неудобств и неприятностей вы и близкие вам люди можете избежать, выбрав самый простой путь — то есть согласившись рассказать нам правду об этой странной семье.

— Я кое-что действительно знаю с его слов, — Александра Модестовна колебалась, как поступить. — Но поймите, я ней привыкла передавать вздорные сплетни. Костя все это так болезненно переносит…

—Александра Модестовна, так отчего же Константин так резко порвал со своим отчимом? — сухо спросил Караулов, они дожали источник информации до нужной кондиции — еще минута, и умная, сообразительная вдова художника, правильно оценив ситуацию, расскажет им правду или же… то, что она захочет представить им под видом правды.

— Насколько я знаю… Насколько он мне говорил… — Она все еще колебалась. — Ну, одним словом, это был грязный, растленный тип, извращенец, понимаете? Внешне очень респектабельный, а внутри… Костя, ведь с Лерой после смерти, матери были еще детьми. Отчим их усыновил. Вроде бы сделал благое дело, однако… Вы меня извините, молодые люди, но я не верю в благородство и благотворительность мужчин, не в обиду вам будет сказано. Так вот, Константин рассказывал мне, что сначала он ничего такого за отчимом не замечал. Ну, мальчишка же наивный, откуда? А потом, уже будучи студентом, однажды случайно наткнулся среди вещей отчима на фотоальбом. Тогда только-только появились «Полароиды», отчим из зарубежной поездки привез этот фотоаппарат. Ну, и якобы на фотографиях он и Лера были запечатлены в позах, о смысле которых нетрудно догадаться. Он пользовался тем, что она слабоумная, ненормальная, и заставлял… Ну, одним словом, принуждал девочку к разному свинству и непотребству. — Александра Модестовна смерила Колосова взглядом, и тот почувствовал, что его словно иголкой кольнули. — Во избежание беременности этот эротист хренов принуждал ее к отношениям в извращенной форме, заставляя… Ну, да вы не маленькие мальчики, коли в такой организации служите. Не мне, женщине, вам этот содом расшифровывать. Костя сказал мне, что снимки эти — представляете, этот извращенец все это еще и «Полароидом» снимал, чтобы потом на досуге втихаря любоваться! — поразили его как удар грома. Ну птенец же он совсем был, чистый, двадцатилетний неискушенный студиозус, не то что нынешние занюханные подзаборники… — Вдова перевела дух. Колосова заинтересовала ее манера небрежного сквернословия — он и не думал, что услышит нечто подобное перлу «хренов эротист» из уст этой рафинированной, холеной пожилой дамы.

— Значит, вступившись за сестру, он и порвал с отчимом? — нетерпеливо вмешался Караулов. — А почему же в прокуратуру на него не заявил?

— В прокуратуру? — Александра Модестовна озадаченно хмыкнула, словно сама мысль о таком поступке казалась ей невероятной. — Ну, Константин тогда уже учился на последнем курсе МГИМО: В среде, в которой он вращался, скандалов не терпят, тем более такого позора. В случае огласки пострадал бы не только этот чертов извращенец, ной сам Костя. А он всерьез готовился тогда к дипломатической карьере. Жаль, она у него так и не сложилась. А потом, молодые люди, инцест в семье… — Александра Модестовна брезгливо поморщилась. — Это дело такого борта, в которое, согласитесь, них-то не желает вмешивать посторонних, даже ради достижения такой благородной цели, как наказание некоей растленной скотины. Но все это такая давняя история… Десять лет прошло с тех пор. Я не думаю, что все это имеет какое-то отношение к смерти Валерии.

— Сорокин не жаловался, что этот самый инцест отразился на его сестре, ее психическом состоянии? Это, говорят, всегда; тяжкая психологическая травма для подростка, — заметил Караулов.

— Считается, что так. Лера, правда, в то время уже вышла из подросткового возраста. Но по своему умственному развитию она была не старше двенадцатилетней девочки, хотя в физическом смысле… Он же боялся обрюхатить девчонку! — вдова стукнула кулачком по острой коленке. — Но вы правы, Константин до сия пор уверен в том, что непотребство отчима сыграло роковую роль в ухудшении здоровья сестры. Лера стала гиперсексуальной, неуправляемой. Иногда прилюдно вытворяла дикие, непристойные вещи. Приставала к мужчинам, открыто мастурбировала, даже — страшно сказать — пыталась домогаться близости… Ну, вы понимаете, что Костя вынес за эти десять лет.

— И жизнь с ней ему, наверное, не раз казалась адом кромешным, — осторожно заметил Караулов. — Как вы считаете, а? А он никогда не высказывал желания как-то… освободиться? Избавиться от сестры?

Александра Модестовна горячо запротестовала:— Нет, нет, что вы, он был любящий, заботливый брат, он понимая, что она жертва обстоятельств, что она ни в чем не виновата, он жалел ее.

Колосов наблюдал за вдовой. Фальши в ее уверениях не было. И тем не менее. Нет, она не лгала им про Сорокина, но и не говорила всей правды. И тон ее. Как она любопытно, например, произносит эти свои обличительные «грязный извращенец», «ужасные снимки». На первый взгляд это тон возмущенной кошмаром инцеста добропорядочной обывательницы. Но это лишь на первый взгляд, а на второй… Эта мгновенно вспыхивающая и тут же гаснущая жесткая, колючая, лукавая искорка в глазах. Что ему так не нравится в этой женщине? Неужели это бесовское лукавство, эта двойственность, это несоответствие между произносимыми словами и…

Ступеньки скрипнули: со второго этажа по лестнице спускался мальчик лет двенадцати, тот самый Антоша, которого Колосов еще ни разу не видел. Вид у него был заспанный и сосредоточенный, какой бывает у детей, когда поутру они шествуют по своим важным «хитрым делам» (туалет и ванная в доме располагались на первом этаже). Мальчишка был босой, голоногий, в одной лишь коротенькой полузастегнутой клетчатой рубашке. Он прошлепал по ступенькам, шмыгнул мимо них по террасе и скрылся за дверью, ведущей в коридор, в глубину дома…

— Я только вас очень прошу, молодые люди, чтобы все, что я вам рассказала, осталось строго между нами. — Александра Модестовна встала и поплотнее прикрыла дверь. — Константин крайне болезненно реагирует на любые намеки, понимаете? Он мужчина, и он вбил себе в голову, что все случившееся в их семье пятнает несмываемым позором не только их известную в Москве фамилию — а дед его имел чин генерал-лейтенанта, корпусом командовал, награды имел правительственные, — но и ложится пятном на память покойной матери, которую Костя боготворил. Ведь, в конце концов, это она ввела в их семью этого извращенца. Поэтому я прошу вас и надеюсь на ваше понимание и такт.

— Конечно, Александра Модестовна, можете на нас положиться, — с готовностью согласился Колосов. — Спасибо за проясненные и важные для нас подробности деда, А теперь мы бы хотели переговорить с Олегом Игоревичем Смирновым.

— Зачем? — Она спросила это так резко и грубо, что Колосов даже опешил. Это был тон другого человека, незнакомого и неизвестного. Это было и другое лицо: напускная любезность сменилась холодным отчуждением и неприязнью. — Я вам уже сказала, Олегу нездоровится. Он плохо себя чувствовал вчера, ночь не спал, заснул лишь под утро.

— Сожалею, но мы обязаны поговорить с ним безотлагательно. За этим, собственно, мы и пришли по поручению заместителя областного прокурора. — Караулов, приврав для солидности, встал со стула. — Жаль беспокоить такого человека, но мы вынуждены.

Александра Модестовна тоже медленно поднялась.

— Насколько я знаю, чтобы вызвать человека на допрос, его извещают повесткой. Вы же сказали, что, если я соглашусь рассказать вам о Сорокиных, вы не станете настаивать на…

— Но вы-то и без повестки стали с нами разговаривать, Не думаю, что и Смирнов захочет стать объектом разных досадных процессуальных формальностей. — Караулов говорил тихо, внятно. Как и Колосов, он недоумевал: что с ней произошло? Откуда такая странная перемена в поведении? Почему она идет на конфликт? Почему — и это так явно читается на ее раздраженном лице — она не желает допустить их к Смирнову?

Тут на лестнице снова послышались шаги. Колосов поднял голову. На него, облокотясь на перила, смотрела седоволосая женщина в шелковом цветастом халате. Судя по ее виду, она вроде бы тоже только что поднялась с постели, и, глядя на расплывчатые очертания ее тела, складывалось впечатление, что под халатом на ней ничего нет. Тут на террасе снова появился мальчик. Шмыгнул к лестнице, вбежал по ступенькам.

То, что он сделал в следующую секунду, можно было на первый взгляд посчитать обычной детской шалостью. Он подскочил к женщине (Колосов догадался, что перед ними не кто иная, как Хованская) и прыгнул к ней сзади на спину, обхватив рукой за шею — словно играя.

— Антоша, нельзя, подожди, не нужно… не сейчас, — ее тон был тоном любящей бабушки, укоряющей расшалившегося внука, однако…

Колосов смотрел на ее руки и мальчика. Тот воровато и блудливо сунул ей руку за пазуху, сжав обвисшую грудь, а она быстро, резко отбросила его руку от себя. И вот мелькнули босые детские ноги, дробно простучав по ступенькам, — и мальчишка скрылся наверху. Все это длилось секунду. Никто, кроме Колосова, ничего и не заметил. А он… Он даже не успел ничего сказать.

— Саша, кто эти люди, что им угодно? — спросила Хованская громко и надменно.

— Из прокуратуры. Хотят немедленно видеть Олега. — Так проводи их к нему.

— Но я думала, он… Это нарушит… Он же..

— Ничего страшного не случится. Ты же видишь, люди на службе, у них к нему дело. — Хованская медленно, грузно спустилась по ступенькам. — Извините за беспорядок. Мы только что встали.

Колосов чувствовал на себе ее взгляд. Александра Модестовна повела их наверх, и планировку второго этажа дачи ему удалось разглядеть более подробно. Верх был разгорожен на комнаты, разделенные узким коридором. Колосов заметил следы недавнего ремонта; двери импортного производства, хорошего качества, потолок отделан новой финской вагонкой, латунные ручки на дверях свидетельствовали, что их покупали в престижном магазине.

«Интересно, — думал Колосов, — на что сейчас живет вдова? Муж умер. Конечно, человек он был небедный, после него много чего осталось, но… картины, вещи, говорит, что не продает, музей организовать желает. Музей-квартиру, что ли? А сама куда денется тогда? И на даче ремонт сделала, внизу тоже, видимо, все переоборудовано. На какие деньга она себе все это позволяет? И вообще, чем она сейчас занимается, где работает? И работает ли? Балерины, если она и правда когда-то на сцене выступала, в сорок с хвостом на пенсию уходят, даже самые знаменитые. И пенсия-то грошовая…»

Александра Модестовна негромко постучала в крайнюю дверь: «Олег, к тебе пришли», развернулась и направилась к лестнице, всем своим видом показывая, как она неприятно поражена бесцеремонностью своих посетителей.

Дверь приоткрылась — узкая щель. Их явно разглядывали. Потом дверь открылась шире, и на пороге появился Смирнов. Он болезненно щурился, словно от яркого света. А в коридоре, лишенном окон, было сумрачно. Колосов не раз видел этого человека по телевизору и думал, что тот будет точно таким же, как на экране. Вид Смирнова поразил его до крайности.

Перед ним стоял почти старик — небритый, опухший; с отечными мешками под глазами, с землистым цветом лип», всклокоченной шевелюрой. В нос шибануло резким запахом пота, немытого тела. И еще какой-то тяжелый, неприятный запах шел из комнаты — от него к горлу волной поднималась тошнота.

— Что вам нужно? В чем дело? Кто вы такие? — Смирнов смотрел на них, все так же щурясь, словно у него болели и слезились от света глаза. Он напоминал ночную птицу, ослепленную электрическим светом. Одет он был в дорогой спортивный костюм, самую дачную нашу униформу. Однако складывалось впечатление, что он вот уже несколько суток подряд его не снимает, да и спит в нем, не раздеваясь. Колосов заметил у него черную шелковую косынку. Смирнов нервно комкал ее в левом кулаке.

Они с Карауловым в который уж раз официально, с демонстрацией «корок», представились режиссеру.

— Нам необходимо с вами поговорить, Олег Игоревич, — сказал Караулов многозначительно.

— О чем? — Смирнов тяжело глянул на них из-под набрякших век. — По какому такому поводу меня на даче моих друзей посещает следователь прокуратуры? — Он перешагнул через порог, захлопнул дверь в комнату, не пропуская их туда, а держа, как незваных гостей, в коридоре. Плотно прислонился к двери спиной.

В это самое время в конце коридора приоткрылась на узенькую щелку еще одна дверь, но тут же захлопнулась. Кто-то либо подслушивал, либо просто не желал показываться чужим людям на глаза.

«Если бы не их почтенный возраст и репутация, можно было бы подумать, что они тут все просто зависли на даче в глубоком похмелье, как это у творческой интеллигенции нашей порой случается — гениальный коллективный запой», — промелькнуло в голове Колосова. Вспомнилось, как однажды с опергруппой в качестве «ответственного от руководства» он выезжал в Переделкино на кражу с дачи модного поэта. И тот встречал их в полной прострации, пьяный и растерзанный, а о пустые бутылки из-под дешевой водки в прихожей трудно было не споткнуться. «Может, и правда это тут мы в разгар попали маленького дачного, как это Шукшин говаривал, — бардальеро? — Но Колосов тут же сам себе возразил: — Но спиртным от этого гуся театрального и не пахнет вроде. Вокзальной уборной несет, это точно, а чтобы водкой… И бабы тоже вроде трезвей стеклышка».

— Я хочу побеседовать с вами в связи с расследованием уголовного дела, находящегося в моем производстве, дела об убийстве в поселке Май-Гора известной вам гражданки Сорокиной и некоего гражданина Тарантинова Петра Егоровича, которые… Олег Игоревич, да что это с вами? Вам плохо?! — Караулов, поперхнувшийся на середине своей давно уже затотовленной «следственно-процессуальной» фразы, тревожно придвинулся к Смирнову, который внезапно сильно побледнел. — Вам плохо?

— У меня был приступ ночью… Ничего, сейчас… Сейчас пройдет… вот уже… Извините, печень барахлит… («А вдова только что сказала, что сердце», — отметил про себя Колосов.) Ничего, все в порядке. — Смирнов еще плотнее вжался в дверь спиной. — А что… тут, значит, еще кто-то умер насильственной смертью ? Когда ?!

— Сегодня ночью. Тарантинов, местный житель, из поселка. Он вчера работал на вашем участке, косил траву. Наверное, видели его?

— Нет, нет, не видел. Я никого не видел. Мне нездоровилось. Весь день с дивана вчера не поднимался, приступ… За книгой вот коротал время… Вильям Шекспир, «Буря», любите Шекспира, молодые люди? Я приехал сюда, на дачу своих друзей, чтобы в тишине на свежем воздухе немного поработать над этой пьесой, хочу спектакль сделать, замахнуться, так сказать, на Вильяма нашего Шекспира, пора… А вы любите классику, молодые люди? Умные молодые люди… Ведь это вам старик написал: «Мы созданы из вещества того же, что наши сны. И сном окружена вся наша маленькая, жизнь». Жизнь, да… А тут приступ, печенка скрутила вдруг… Я вчера света белого невзвидел, камни, чтоб их… Операцию надо делать, да вот все никак не решусь… А про этого человека, фамилию которого вы назвали, я ничего не знаю. Он мне не знаком. Я вообще не понимаю, при нем тут я и что я могу сообщить вам в связи с вашим делом. Я в поселке никого не знаю. Как видите, не живу тут, гощу у знакомых. Вряд ли Чем-то реально могу вам помочь…

Он говорил на одном дыхании, без пауз, без знаков препинания, стремительно, словно не хотел дать им повода перебить себя. Их взгляды встретились. Глаза Смирною были полны страха, растерянности и боли. Он был бледен как полотно, кровь отлила от его полных обрюзгших щек, кож» стала восковой. Полное, еще крепкое тело его трепетало как лист. Он был близок к панике и сдерживался из последних сил. Колосову никогда впоследствии не доводилось видеть в глазах человека такого ужаса и такой муки. Они смотрели друг на друга. Была долгая, напряженная пауза. А затем…

— Ну, раз такое дело, раз вы ничем не можете помочь, тогда — извините великодушно. Видимо, и правда мы вас зря побеспокоили, — произнес Колосов громко. А Караулов, от которого тоже не укрылся панический испуг фигуранта, просто дара речи лишился от неожиданности, никак не в силах взять в толк, отчего же его напарник из розыска в такую решительную минуту, когда кажется, что для успеха дела надо всего лишь еще чуть-чуть поднажать на допрашиваемого, необъяснимым образом дает вдруг задний ход и идет на попятный!

— Мы сейчас опрашиваем всех жителей дачного поселка, — продолжал Колосов, не давая времени Караулову опомниться и вмешаться. — Потому и к вам, Олег Игоревич, обратились. Ну, еще раз извините, служба.

— Ничего, был бы рад помочь, но…

— Извините великодушно. — Колосов уже направлялся к лестнице, чуть ли не силой таща за собой упирающегося следователя прокуратуры, который не мог взять в толк: ПОЧЕМУ ОНИ УХОДЯТ, ТАК НИ О ЧЕМ И НЕПОГОВОРИВС ЭТИМ СТРАННЫМ ЧЕЛОВЕКОМ, КОТОРЫЙ ТАК ЯВНО БОИТСЯ…

Дверь захлопнулась, в замке повернулся ключ — Смирнов заперся. Колосов приложил палец к губам: молчи, тихо, все вопросы потом. Караулов встревоженно следил за ним. Как перед этим и Катя, он тоже был теперь уверен, что похмелье сильно влияет на начальника отдела убийств, на его манеру поведения и профессиональный стиль общения с фигурантами…

Колосов бесшумно прошел по коридору к двери, из-за которой, как ему показалось, их подслушивали. Нажал на ручку-не заперто. Открыл. Женская сумрачная спальня: платя ной шкаф с зеркалом, туалетный столик, красивые, плотно задернутые зеленые итальянские шторы, мохнатый малахитовый коврик на полу, разобранная широкая полутораспальная. кровать, застеленная темно-синим дорогим голландским бельем. На кровати полусидит, откинувшись на подушки и укрывшись до пояса клетчатым шерстяным пледом, голый мальчишка. Тот самый Антоша. А рядом с ним на подушках — вмятина, словно тот, кто провел ночь в этой постели с ребенком, только что поднялся….

При виде Колосова глаза мальчишки округлились от испуга. Он натянул плед до шеи. Колосов быстро отступил и захлопнул дверь. Что бы он ни увидел, сейчас он не хотел поднимать никакого шума.

— Никита, я просто отказываюсь понимать логику твоих поступков! — воскликнул Караулов, после того как они в гробовом молчании покинули дачу Чебукиани и направились к опорному пункту — Какого черта мы ушли?! Ответь мне! Почему ты не позволил говорить со Смирновым? То ты на людей бросаешься, за горло берешь, а то вдруг идешь на попятный в тот миг, когда подозреваемый выказывает явные признаки слабины и на него можно и нужно оказывать давление!

— Тихо, Юра, не возмущайся так громко, — лицо Колосова было мрачно и сосредоточенно. — Не шуми. У нас не было иного выбора. Мы должна были оттуда уйти.

— Да почему?! Ты видел его лицо?!

— Я видел вот что: услышав о втором убийстве, он испугался.

— Ну! Да он в обморок готов был брякнуться! Еще бы нет много, и мы… Слушай, у нас тут случай был в Старо-Павловске в этом году зимой: одного с Фабричной пришибли в драке. Ну, наши выяснили, кто участвовал, — и пошли по всем адресам дебоширов, веером, как говорится. Так вот, по одному адресу даже вопросов никаких не понадобилось, представляешь? Он как увидел участкового в форме на дороге своей квартиры, в обморок упал-ей-богу, не вру! Нервы так сдали сразу. И тут то же самое было. Ты видел его лицо? У него же все написано было…

— Что было написано, Юра? — спросил Колосов. — Ну это… причастность возможная… к убийству.

— К какому убийству? Сорокиной или этого пьяницы? Ты вообще представляешь себе; с кем мы говорили? Что за фрукт такой, этот знаменитый Олег Смирнов?

Караулов уставился на коллегу, говорившего загадками.

— Ну да, с некоторых пор для тебя в качестве единственного подозреваемого начал существовать лишь, один Володька Ищенков, — огрызнулся он.

— Нет, не то. — Колосов засунул руки в карманы. — Ты зря так считаешь. С Ящером у меня все еще впереди, это будь спокоен. Но… Я сейчас попытаюсь тебе объяснить, почему я так поступил. Да, я видел, что Смирнов весьма неадекватно отреагировал на наш приход и на наше сообщение. Вроде бы он всерьез чего-то испугался. Но мы не знаем, чем вызван этот испуг…

— Так надо было не бежать оттуда, не извиняться, а доводить дело до конца! Ты же всегда сторонник самых решительных действий, что же ты сейчас…

— Да, сторонник, когда имеется четкое представление о том, какое именно дело я веду.

— А сейчас ты что же, даже четко не представляешь, что перед нами два случая умышленного убийства? — опешил Караулов.

— А ты его разве сейчас имеешь, Юра? — Колосов остановился. — Убийства… Два человека умерли насильственной смертью — увы, если отбросить все, нам реально известно только это. С некоторых пор события развиваются непредсказуемо. Или… нам только так кажется. Мы все-таки ощущаем, что связь между событиями существует. Но на чем основывается это наше предположение? На фактах? На одном-единственном факте — обе жертвы, способы убийства которых кардинально различаются, посещали этих людей и этот дом. Все остальное, кроме этого факта, домыслы и предположения. О чем ты собирался спрашивать Смирнова? Ну о чем? Он ли убил сегодня ночью Тарантинова? Но Ищенкову-то ты был готов именно этот вопрос задать. И задашь наверняка.

— Я тебе уже сказал: с Ящером у нас будет особый разговор. Но с остальными… — Колосов запнулся, словно подыскивая слова. — Ты видел мальчишку? Тебе ничего не бросилось в глаза? Нет? Ладно, тогда слушай, Юра, что я тебе скажу. Ни когда не торопись с вопросами. Никогда — и по простым, банальным делам, а уж по делу такого сорта… Самый проигрышный вариант сейчас для нас — соваться к ним с лобовыми глупыми вопросами по типу «спрошу то, сам не зная пока что, авось»… Так вот, с этими людьми «авось» не пройдет.

— Так что же ты предлагаешь? Вообще никого не вызывать, что ли? А что делать-сложа руки сидеть?

— Ждать и слушать. Надо выйти с ходатайством оборудовать дачу спецаппаратурой.

— Санкции не дадут. Чем я обосную такой шаг? Ну, чем реальным? — Караулов сплюнул. — Когда Ачкасов повесился, тарарам в городе поднялся, и то, как ты знаешь, с трудом разрешение на наблюдение за его окружением выбили. А мы дурака сейчас сваляли — поговорили бы со знаменитостью, глядишь бы, какие-то основания к прослушке и наскребли.

— Да мы еще не знаем, о чем именно с ним говорить! Не понимаем, что и как спрашивать. Всем этим людям, кроме Ящера — это особый случай, — надо задавать только конкретные вопросы на конкретную тему. А для того чтобы делать это, мы должны иметь конкретное представление, с чем мы имеем дело, осмыслить складывающуюся здесь ситуацию и даже попытаться делать аналитический прогноз дальнейших событий. А мы плетемся в хвосте их, пойми ты! Для того чтобы хоть как-то попытаться играть на опережение, мне нужна полная, максимально полная информация об этих людях. Я хочу знать, как и чем они живут, чем дышат.

— Год можно так возиться! Компру копить, — мятежно изрек молодой следователь прокуратуры. — А у меня сроки!

— Потребуется — год будем работать, два, но…

— Что?

— Одно могу обещать тебе, Юра, твердо: в следующий раз наши беседы и со Смирновым, и со всеми остальными домочадцами будут гораздо предметнее.

— А мне кажется, мы упустили свой шанс, Никита. — Караулов тяжко вздохнул. — Ты опытней меня, я не могу не прислушиваться к твоим словам. Но сдается мне, мы допустили крупную ошибку, не дожав сегодня Смирнова до конца.

— Мы ничего не упустили. — Колосов, казалось, взвешивал то, что хотел сказать. Шансов не было. Но они будут, это я тебе обещаю. Ищенкова в ИВС увезли? Он за тобой сейчас числится? Выпиши мне разрешение на его допрос; будь лаской.

— Я думаю, мне его лучше допросить самому.

— Нет. Разговаривать с ним должен я. Лично. Вечером приеду в отдел, приготовь разрешение и отдай начальнику ИВС во избежание недоразумений. И не волнуйся. — Колосов положил руку на плечо коллеге. — Больше ничего такого не повторится. Буду держаться в рамках. Обещаю.

Караулов хотел возразить: уж больно щедроты обещаешь, но сдержался и только рукой махнул. Его душила досада. Ему казалось, что они совершили роковую и непоправимую ошибку, скомкав на полуслове допрос руководителя «Табакерки грез».

Глава 20

БЛАЖЕННЫЙ АВГУСТИН

- НУ И ДЕЛА!

Катя круглыми глазами следила за приятельницей. Нина кружила по террасе, через каждую минуту повторяя это свое «ну и дела!», явно не зная, за что схватиться. На столе стыл завтрак. Обсуждая взахлеб жуткие ночные события, они напрочь забыли про плиту. В результате овсяные хлопья разварилисьтак, что вместо каши теперь в тарелках был настоящий овсяный кисель.

— Ну и дела! — в сотый раз воскликнула Нина и с размаха сыпанула Кате в чашку чуть не полбанки растворимого кофе. — Не очень крепкий, нет? Эх, сейчас бы коньяка! Хотела я с собой бутылку прихватить, да потом подумала — Вадим нас потом за это дачное пьянство загрызет.

Вадим… «драгоценный В. А.», Кравченко… Катя посмотрела на приятельницу. Надо же, за эти дни в Май-Горе она совершенно про него позабыла! Было некогда не то что тосковать и томиться по мужу, но даже просто на досуге подумать: как он там в своей командировке, скоро ли вернется? Катя прикинула в уме: а вообще, сколько дней они тут с Ниной уже? Господи, неужели всего пять? А такое ощущение — месяц нескончаемый. Пять дней, а столько событий — два трупа, яд, ритуальное убийство, неожиданно появившийся на сцене предполагаемый маньяк-детоубийца…

Она вспомнила лицо Ящера там, опорном пункте, и я саду, когда Нину приводили в чувство. Ей ведь тогда показалось, что с ним творится что-то неладное. Но чтобы подозревать этого человека в таких чудовищных преступлениях…

А что он говорил Хованской во время сеанса? Катя напрягла память. Нет, над всем этим надо серьезно, очень серьезно поразмыслить. Пять дней — и такое обилие событий, калейдоскоп странных, жутких противоречивых фактов, между которыми так трудно провести какие-то общие параллели и закономерности, а уж объединить их в единое целое какими-то общими расхожими криминальными версиями и подавно невозможно.

Катя наблюдала за приятельницей. Слава богу, весть о новом убийстве никак не отразилась на Нине. Больше всего Катя боялась, что приятельница перепугается насмерть и ей снова станет плохо. Но Нина восприняла новости с завидным самообладанием. «Это потому, что она не видела того ужаса, — подумала Катя, — вот вам и опровержение поговорки, что лучше один раз увидеть, чем сто раз…»

— Ну вот, задержали они Ищенкова, а что дальше? — Нина тормошила ее, нетерпеливо ожидая ответа на свои вопросы. — А если он возьмет и не признается ни в чем?

— Его признание дело десятое, если биологическая экспертиза выявит на его одежде следы крови, сходной с группой крови потерпевшего.

— А если не выявит, что тогда?

Катя пожала плечами:

— Ну что ты меня-то спрашиваешь?

— Что же, его вот такого, выходит, отпустят? — глаза Нины сверкнули негодованием.

— Если не получат реальных доказательств его вины, то да, будут вынуждены отпустить.

— Но он же детоубийца!

— Нина, это Никита так говорит. И, заметь, он в этом сам не уверен. У них пятеро подозреваемых было по серии тех преступлений.

— Но Колосов же профессионал, он, наверное, не станет голословно бросаться обвинениями в таких жутких вещах! И потом, его интуиция…

— Знаешь, с некоторых пор я мало верю в мужскую интуицию.

Нина посмотрела на подругу и насмешливо фыркнула. Помешала ложечкой сахар в кофейной чашке.

— Знаешь, Катя, я тоже. Но все-таки… Слушай, а что нам-то с тобой делать? — Она вдруг молнией сорвалась из-за стола, проверила замок на входной двери. — С этого дня начнем еще и на засов запираться. Может, Колосов и ошибается, но мне все равно как-то неуютно от мысли, что у нас по Май-Горе разгуливает убийца-садист со сдвигом по фазе на религиозной почве.

— Почему ты считаешь, что на религиозной?

— Ты же сама сказала: то, что вы видели на горе, смахивала на жертвоприношение. И потом, эта свеча в земле. Очень даже красноречивый символ.

— Однако на черную мессу вроде не похоже. — Катя силилась вспомнить, что она читала на эту тему. — Тебе не кажется?

— Я такой великий знаток темных культов. Знаешь, с кем посоветоваться нужно — с Костькой! Я же говорила: он всем этим давно увлекается, первоисточники читает даже.

— Ты про раннехристианские тексты говорила, сирийские, коптские, греческие.

— Если он увлекается проблемами теологии, Катенька, то, наверное, знает кое-что и о враге рода человеческого, как его трактовали отцы церкви…

— Ты считаешь, что нам действительно стоит посоветоваться с Сорокиным? — многозначительно спросила Катя.

Нина нахмурилась…

— Ну хорошо, я согласна, в смерти Леры он единственный, кто мог быть прямо заинтересован, — признала она наконец нехотя. — Но чтобы вот такой ужас совершить — зарезать человека, кровью его все там вымазать… Да это же сумасшествие, маньячество настоящее!

— Но остальных, кроме Ищенкова, еще труднее представить в подобной роли…

— Остальных! А почему мы это к ним так привязались? Откуда у нас уверенность в их причастности? Откуда мы вообще взяли, что смерть Сорокиной и смерть этого алкаша связаны? Только потому, что он косил траву на том участке? А может быть, его собутыльники в приступе белой горячки зарезали? Ну, что ты на меня так смотришь, что?

— Я слушаю тебя и думаю. — Катя нехотя возила ложкой в тарелке с кашей. Есть ей хотелось, кошмарные события — удивительное дело — на аппетите совершенно не сказались. Но уж больно каша овсяная была мерзкая. И отчего все, что полезно, — так невкусно?

— Ты, Нин, абсолютно права вроде бы: у нас нет ни одного реального и бесспорного факта, подтверждающего прямую связь между этими двумя убийствами, но…

— Но тем не менее, что она существует, мы чувствуем, — резюмировала Нина. — И нас это пугает. И что же нам делать?

— Подождем, а что еще? — Катя пригорюнилась. — Может, что экспертиза прояснит.

— Ящер Ну и имечко у этого типа! — Нина поежилась. — Заклеймили красавчика. А знаешь, она вроде и не позорит, не унижает его, наоборот даже… Ящер… Что-то в этом есть, а? Вон Дона Уилсона Драконом зовут. Даже в титрах его фильмов кличку писать стали.

— Ящер и Дракон две большие разницы.

— Между прочим, дракон у народов Востока был солнечным воплощением, а христиане его считали одной из ипостасей Князя Тьмы. — Нина нахмурилась. — А может, он и правда тайный сатанист, этот Ищенков? Может, потому он и детей убивал?

— Убийства так ему и не доказали, не забывай. Я вот все думаю… — Катя напряженно уставилась на сахарницу, словно та могла подсказать ей что-то. — То, что я слышала там, во время их сеанса… Ящер все время повторял: «Она, она, женщина, Железная Дева…»

— Со скорпионом еще сравнивая, ты говорила, которого раздавить хотел. Типичнейший всплеск агрессивных эмоций, направленных на разрушение…

— Ну да, но говорил-то он о женщине. Объект, на который во время сеанса была направлена его агрессия, был «Она, Дева… снаряд мучений». А подозревают его в убийствах мальчиков на сексуальной почве.

— А кто этих извращенцев разберет, что у них на уме? Сегодня ему девчонку подавай мучить, завтра мальчика. Что ни говори, а связь вроде бы какая-то есть: всплеск агрессии. Какой цвет любви он тогда избрал? Красный, кровавый? Ну как раз, самое оно.

— Ты знаешь, складывалось впечатление, что он не хотел, сопротивлялся такому выбору.

— Ну, не знаю. Возможно, Колосов тебе не все рассказал, возможно, его подозрения что-то еще имеют под собой. И потом, эта кличка, данная Ишенкову учениками, — перед ними он тоже, оказывается, своих садистских наклонностей не скрывал. Ну и, наконец, новое убийство, дикое по своей сути, происшедшее как раз в тот момент, когда он находился неподалеку и…

— Вчера, когда ты лежала там, на траве у них, — сказала Катя, — он очень странно себя вел. Что-то молол такое… я даже подумала — у него температура.

— Перевозбудился, урод, — Нина презрительно скривила губы, — не на ту, гад такой, напал, я ему покажу убийства детей! А знаешь, странное дело: все, что мы про него узнали, пусть даже это и неправда… В общем, он померк в моих глазах. Ничего, кроме отвращения и неприязни. А ведь почти нравился сначала, а?

Катя задумчиво кивнула: Нина весьма точно выразила и ее собственную мысль.

После завтрака они коротали время в саду, чутко прислушиваясь, не раздастся ли какой подозрительный шум у соседей, где сейчас производились допросы. Но все было тихо. Около половины двенадцатого Нина решила сходить в магазин за хлебом. Катя хотела отправиться вместе с ней, но приятельйида запретила: а вдруг Колосову срочно что-то понадобится? Сиди, жди.

Проводив подругу, Катя бесцельно слонялась по участку. Ей смертельно хотелось знать, что сейчас происходит на даче Чебукиани: там ли еще Колосов и следователь прокуратуры, с кем они беседовали, что узнали? Полуденное солнце припекало. Так и хотелось сбросить сарафан и остаться в купальнике, что Катя и сделала. Безделье и неизвестность крайне угнетали. Катя сходила за корзинкой и начала трудолюбиво собирать с кустов красную смородину: «Желе сварим, Нинке полезны витамины».

Делала она все чисто машинально, мысли ее витали далеко, а руки проворно сновали, обрывая алые спелые грозди. Она приблизилась к сараю. Тут на солнцепеке рос огромный смородиновый куст, похожий на шар. На него она и нацелилась. И вдруг заметила в зелени что-то пестрое. Катя осторожно раздвинула ветки. С той стороны забора на нее, не мигая, смотрел Антоша. Он прижался лицом прямо к деревянным планкам. Во взгляде его не было обычной настороженности, но не было и любопытства. Светлые глаза под белесыми бровями глядели внимательно и холодно. Одет он был в клетчатую рубашку, завязанную на животе узлом, и шорты.

— Привет, — Катя улыбнулась, хотя ей в то утро не очень-то хотелось улыбаться.

— Привет, — он словно ощупывал взглядом ее плечи и грудь, полуприкрытую розовым купальником.

— Что, смородины захотел? На, попробуй. — Она протянула ему сорванную гроздь. Ожидала, что он снова попятится, как зверек. Но мальчик потянулся, просунул между планками забора руку и взял ягоды.

— Хорошо тебе на даче? — спросила Катя.

Он молчал.

— Хочешь номочь мне собрать?

Он кивнул… — Тогда айда, присоединяйся. Тут у тебя вроде дыра в заборе. Сам проломал?

— Нет, она была. Я нашел, — он наклонился и юркнул в кусты.

И вот он уже перед Катей, отряхивает голые коленки от земли и травы.

— Срывай аккуратно, смотри не раздави ягоды.

Мальчик начал рвать смородину сначала нехотя, по одной ягодке. Потом уже целыми горстями. Видимо, ему было смертельно скучно, и он просто не знал, как убить время. Катя чувствовала: вот подходящий момент поговорить с ребенком, спросить его о…

Но она ощущала какую-то необъяснимую скованность и нерешительность, ловя на себе его холодный, недетский, изучающий взгляд.

— С листьями не обрывай. Потом трудно сортировать будет. Дай я покажу, как нужно. — Она придвинулась к нему ближе. — Антоша, что у тебя с рукой такое? С левой? С ладонью?

Он повернул левую руку ладонью вверх. От мизинца к большому пальцу наискось протянулась багровая полузажившая ссадина, точно такая же, как у Смирнова и…

— Где ты так поранился? — тихо спросила Катя. Он молчал.

—Кто это тебе сделал? Кто разрезал тебе руку, Антон?

— Никто. Я сам. Бритвой. Это не больно. — Он вскинул голову, посмотрел Кате прямо в глаза, потом протянул пораненную руку и. потрогал Катины волосы.

— Мягкие. Как у моей матери. Только она их светлым красила.

Катя начала снова собирать ягоды.

— Ты маму, наверное, часто вспоминаешь? — спросила она.

— Нет. Она в земле. Мертвая…

— А ОТЦА… Антоша, ты отца простил?

Он молчал.

— Антон, ответь мне, пожалуйста.

— Нет. НИКОГДА ЕГО НЕ ПРОЩУ.

— Антон, а у Юлии Павловны тебе хорошо?

— Я буду жить с ней. Я решил.

Детский голосок, и взрослый тон, и этот взгляд… у Кати, сжалось сердце.

— Ты в военном городке, в гарнизоне раньше жил, да? Много у тебя там друзей осталось?

Он нехотя кивнул.

— А не хотел бы к ним вернуться?

— Куда? В интернат, что ли?

— Так плохо там было? Конечно, жизнь в интернате не сахар. Антон, а вот расскажи: у вас в гарнизоне своя средняя школа была или вы куда-то в город ездили? — Катя чувствовала: нелепо спрашивать его о таких банальностях. И вообще, учился ли он в школе, судя по его заторможенному виду? Но надо было говорить с ним, не молчать. Он и так все время молчал: один — среди взрослых, зеркало и одновременно жертва их отношений, непонятных, жестоких, а нередко и просто чудовищных — как убийство его матери, как эта вот рассеченная бритвой детская ладонь…

— Сначала в город на нашем автобусе возили. Потом, как на бензин лимит ограничили, военком говорил; буду на БТРе возить — обманул. На рейсовом с пацанами стали ездить — утром и вечером из поселка до города ходил. — Мальчик сорвал гроздь. — Глянь-ка, какая крупная. Варенье будешь варить?

— Хотелось бы. Придешь в гости — пробу снимешь. Как в армии, приезжает полевая кухня, и старшина пробу снимает. — Катя улыбнулась. — Слушай, а может, тебе в Суворовское поступить?

— Туда с четырнадцати берут, я узнавал, — он сплюнул себе под ноги. — Да и не возьмут меня туда.

— Почему?

Его лицо ожесточилось. И Катя тут же перевела разговор на другую тему:

— У тебя какой предмет в школе любимый был? Или не было таких?

— Французский.

— Серьезно?

— Со второго класса у нас был. Училка в Париже жила, когда студенткой была. Слайды нам показывала. Про Париж. Красиво там очень.

Катя с удивлением разглядывала мальчишку: ну и ну! Кто бы мог подумать?

— И что, хорошо ты говоришь по-французски?

— Всегда в четверти «пять» было. Я гуманитарные вообще хорошо секу, классная говорила.

— В интернате школа хуже была?

Он нахмурился, не отвечал…

— А будешь у Юлии Павловны жить, дальше-то учится думаешь? Язык не стоит бросать, раз у тебя так с ним хорошо, — сказала Катя.

— Она мне обещала, что не брошу. А дядя Олег сказал; вырастешь, выучишься, большим человеком станешь…

— Смирнов знает, что говорит, он сам знаменитый на всю Москву. Ты в театр любишь ходить? — Катя поздно спохватилась: нет, спектакли «Табакерки грез», вроде «Жюстины», не для подростковых глаз.

— Он меня даже хвалил, дядя Олег. — Мальчик, казалось, вспомнил что-то для себя приятное. — Говорит, у меня талант. На сцене даже могу, как вырасту, выступать.

— А за что он тебя хвалил? Ну-ка, поподробнее расскажи, это интересно. — Катя переставила корзинку с ягодами чуть левее — где куст был просто усыпан смородиной.

— Я стихи читал. Белые называются, ну, без рифмы. Про Бога, Она просила выучить и прочитать ему. Я за день выучил. У меня память хорошая.

— Стихи? Надо же! Слушай, Антон, а мне прочтешь? — Катя была рада, что ей хоть как-то удалось расшевелить этого маленького молчальника.

Он отступил от куста. Его лицо освещало солнце, Катя заметила: какая нежная, еще совсем детская кожа на его щеках. Розовая под жаркими лучами.

— ЧТО ЖЕ ТЫ, ГОСПОДЬ МОЙ? ЧТО ТЫ ДЛЯ МЕНЯ ТАКОЕ? КАК НАЗВАТЬ МНЕ ТЕБЯ И ОТКУДА, ОТКУДА ПРИДЕШЬ ТЫ КО МНЕ?

Катя замерла, не веря ушам своим, глазам своим: детский голос, ломкий, звонкий, прозрачный, как весенний лед. Куст смородины в алых ягодах, как в каплях дождя. Солнце сквозь листву.

— Откуда придешь Ты ко мне и когда? Куда за пределы земли и неба уйти мне, чтобы оттуда пришел Господь, Бог мой? И где есть во мне место, куда придешь Ты? Тесен дом души моей — расширь его. Он обваливается — обнови.

— Антоша, что эго… что ты читаешь?

— А может так случиться — ТЫ НЕ ПРИДЕШЬ. Посмеешься надо мной. А потом, обратившись ко мне, пожалеешь меня. И что же я хочу так сказать Тебе, Боже мой, крикнуть Тебе во весь голос, чтобы ты только услышал? Только то, что Я И САМ НЕ ЗНАЮ, ОТКУДА Я ПРИШЕЛ СЮДА, В ЭТУ — СКАЗАТЬ ЛИ ПРАВИЛЬНЕЙ — МЕРТВУЮ ЖИЗНЬ ИЛИ ЖИВУЮ СМЕРТЬ?!

Катя смотрела на мальчика: губы его шевелились, глаза были полузакрыты.

— Это отрывок «Исповеди» Блаженного Августина. Очень сильное место. Не так ли?

Ошеломленная Катя обернулась: у забора в гуще кустов стояла Юлия Павловна. Видимо, она слышала все.

— Поразительное ощущение испытываешь сердцем, когда Блаженного Августина читают нам вот такие безгрешные, чистые детские уста, не правда ли, Катенька? Молитва детская доходчивей — так раньше говорили. Но истина ли это? Ребенок просит, зовет, а ответа нет. — Хованская, склонив голову набок, словно прислушивалась: в саду в полуденную жару стояла мертвая тишина, даже цикады умолкли. — Нет ответа, ну что ты будешь делать… Господь наш молчит. Не отвечает. Не слышит ни нас, ни детей наших.

Катя не знала, что ей и ответить.

— Странные стихи выбрали вы для мальчика, — наконец произнесла она. — Никак не ожидала такое услышать.

— Что же плохого в том, что ребенок так легко, я бы сказала, так гениально усваивает божественный текст?

— Я не говорю, что это плохо. — Катя словно подбирала слова: они рождались в ней как будто сами собой. — Просто неожиданно. Плохо то, если молитва, точнее исповедь, в устах ребенка по чьему-то внушению оборачивается фарсом, пародией.

— Пародия, скажете тоже, милая моя, — Юлия Павловна усмехнулась. — Антоша, золото мое, пойди… А как же ты к соседям-то забрался на участок?

Лицо Антоши, едва лишь он увидел Хованскую, обрело странное двусмысленно-напряженное выражение. Катя поклясться была готова, что он одновременно вроде бы и рад ей, и… не хочет, не желает сейчас ее видеть, стыдится ее.

— Как-как, через калитку, вот как! — буркнул он нарочито грубо и вприпрыжку через участок побежал к дому. Тайной дыры в заборе он с Хованской делиться не собирался, предпочитая сделать солидный крюк через чужой участок и улицу.

— А что, Антоша такой религиозный мальчик? — сухо осведомилась Катя, когда он скрылся за деревьями. — Я помню, он и в прошлый раз что-то странное говорил на эту тему. А что, Смирнову Олегу Игоревичу этот фрагмент «Исповеди» из уст Антоши тоже по сердцу пришелся?

— А как же! До слез растрогался. И на вас это произвело сильное впечатление. — Хованская смотрела на Катю, на губах ее блуждала смутная, почти нежная улыбка. — Я говорила: вы очень, очень впечатлительная натура, Катенька. Таких людей мало. Из нашего же счастливого, мало чем обремененного поколения — вообще единицы. Многие, даже если кричать им в ухо, не услышат такого вот Блаженненького. И какая им разница — пародия ли то или молитва… Все равно ведь ОН никогда ни на какие наши слова, ни на какие наши мольбы и просьбы не отвечает. Никогда и никому.

Катя аккуратно поставила корзинку с ягодами, которую держала в руке, на землю.

— Почему это вы решили, что ОН никому не отвечает? — спросила она, все еще видя перед собой эту улыбку — улыбку вновь воскресшего Чеширского Кота. — Быть может, это только к вашим молитвам Бог глух?

Хованская все смотрела на нее.

— Помните; Катенька, у Казандзакиса <Н. Казандзакис (1885-1957) —греческий писатель, автор романа «Последнее искушение Христа» и др.> место есть одно любопытное в романе, когда сын плотника из Назарета один и в пустыне. В ночи. И видит тощего шакала, издыхающего с голода. И он сердцем своим хочет помочь, чтобы даже эта тварь, грязная и паршивая, не страдала. Хочет стать падалью, гниющим мясом, чтобы накормить собой шакала и тем спасти. Я вот все думаю: если, этот сын плотника из Назарета действительно способен на такую любовь, на такое самопожертвование для всех без исключения, отчего же он так долго, так упорно, так глухо молчит?

— У Антоши разрезана рука, — резко сказала Катя. — Я такой порез уже видела у Олега Игоревича и… — Она осеклась, не желая пока даже касаться обстоятельств убийства на Май-горе. — Не кажется ли вам, милая моя Юлия Павловна, что в конце концов придет время давать объяснения?

— По какому поводу и кому? — Хованская прищурилась — Что мой воспитанник в свои двенадцать лет, когда его сверстники тупеют от виртуальных забав, знаком с текстом «Исповеди»?

— Нет. Почему вы так презрительно и зло именуете Иисуса «этим сыном плотника из Назарета»?

Катя чувствовала на себе ее взгляд. Даже когда она обогнула сарай, подошла к дому, взошла на крыльцо и захлопнула за собой дверь, все равно за спиной были эти стерегущие, умные, прищуренные серые глаза…

У калитки послышались голоса. Нина вернулась. Взволнованная Катя выглянула в окно: точно — Нина, а с ней — надо же — Никита! Видимо, они со следователем уже закончили допросы дачников. Что-то больно быстро!

Она открыла калитку. Колосов якобы помогал Нине, которую встретил на шоссе, нести сумку от магазина. И сделал это явно небескорыстно: по дороге домой съел половину белого, только что купленного батона. Голодающий, исхудалый сыщик представлял трогательное зрелище. Нина за рукав куртки тянула Колосова в дом:

— Сейчас быстро чай поставим, позавтракаете у нас, вы же говорите — со вчерашнего вечера ничего не ели!

Никита неуклюже и кокетливо отказывался:

— Да, девочки, милые, рад бы, не могу, ждут меня дела, я вот только на секунду заскочил…

А батон стремительно исчезал кусок за куском. Впору было снова отправляться в магазин…

Катя наскоро рассказала им о том, что произошло в их отсутствие. Вела себя она при этом очень эмоционально. Никита выслушал, не прекращая жевать, кивнул: ладно, мол, понял, разберемся, не волнуйся так. Попросил чая — «в горле что-то пересохло»…

— Никита, вы уезжаете, а что же нам-то теперь делать? — задала свой любимый вопрос Нина Картвели.

— Ничего пока. К людям этим не ходите, не нужно туда сейчас соваться. Если все-таки соседи сами на какие-то контакты начнут напрашиваться, ведите себя осмотрительно. И не переживайте, не бойтесь ничего, все под контролем. Здесь больше не случится ничего плохого.

«Как же, рассказывай», — подумала Катя.

— А когда же вас ждать назад? — доверчиво спросила наивная Нина.

Колосов, как истинный опер, развел руками: как только что-нибудь начнет по делу проясняться…

— Нина, я вот все вас спросить хотел, да забывал. Вы медик по образованию, не подскажете мне, темному, что термин латинский может в медицине означать — «Libido insatiata»? — спросил он вдруг.

Нина пожала плечами.

— Это, кажется, что-то вроде «половая распущенность, половая ненасытность», или, можно перевести, — одержимость. По-моему, это одна из форм истерии с резко выраженным бредом эротического содержания. А что?

— Да ничего. Так. Спасибо.

Катя вся обратилась в слух: это что еще такое? О чем это он?

— А это ничего, что ты вот так в открытую теперь у нас? — спросила она. — А если соседи тебя увидят?

— А пусть видят. — Колосов, обжигаясь, на ходу пил горячий чай, — Кое-кому не мешало бы зарубить на носу, что милиция теперь будет частым гостем на этих богоспасаемых дачках.

— Кого ты имеешь в виду? — Катя была само любопытство и ожидание. — Вы что-то узнали? Что? С кем вы говорили?

— Все, время вышло. — Он поставил чашку, взглянул на часы. — Извини, все вопросы позже. Сейчас в Старо-Пав-ловск на совещание с местными еду…

Он был почти прежний: самообладание, самоуверенность и фантастическое самомнение. Он снова строил из себя великого детектива! Страшно занятого, страшно осведомленного, деловитого и непрошибаемого. Катя чуть не плюнула с досады: нет, он просто невозможный, разве с таким человеком, нет, даже не с человеком, а сплошным медным лбом, можно…

Колосов улыбнулся ей: что еще у нас? Чем снова недовольны? Выше нос, коллега, все будет хорошо. Обещаю. Катя вздохнула и… Нет, даже несмотря на муки неудовлетворенного любопытства, несмотря на всю свою досаду на этого Гениального Сыщика, она была несказанно рада видеть Колосова таким же, как раньше. Таким, несмотря ни на что, он ей нравился больше. Потому что внушал хоть какую-то надежду.

Колосов шел к калитке. Нина на ходу совала ему в карман куртки сверток с бутербродами — на дорожку. Как добрая, заботливая сестренка. Это была чистейшая идиллия, впору спеть даже «Синенький скромный платочек». И от этой смешной идиллии на душе у Кати сразу стало легче.

Глава 21

КЛОФЕЛИН

— Никита Михайлович, к телефону вас, Москва, — начальник Старо-Павловского ИВС заглянул в кабинет, где вот уже час совещались Колосов и оперуполномоченный местного розыска, обслуживающий изолятор временного содержания. Беседа шла о том, как характеризует источник, находящийся в камере вместе с Ищенковым, поведение задержанного. В камере, кроме Ящера, как было доложено начальнику отдела убийств, находились восемь человек: четверо квартирных воров, взятых вневедомственной охраной с поличным при попытке проникнуть на оборудованную сигнализацией загородную виллу директора местной нефтеналивной базы, трое сбытчиков наркотиков, задержанных на городском рынке во время профилактического рейда, и бытовой хулиган-пьянчуга, грозивший во время скандала зарубить топором жену и детей.

В такой вот разношерстной компании Ящер и коротал час за часом в ожидании дальнейшего решения своей судьбы. По характеристике источника, вел он себя в камере крайне замкнуто. Ни в какие контакты не вступал и на вопросы сокамерников отвечал крайне неохотно. Источник полагал, что одни сутки — просто нереальный срок для детальной разработки задержанного, и просил дополнительных инструкций и разъяснений по интересующему его в первую очередь вопросу: как долго будет находиться Ищенков под стражей, чтобы, учитывая эту информацию, тактически правильно выстроить схему дальнейшей с ним работы по камере. На вопрос «как долго» мог ответить в такой ситуации лишь сам Господь Бог или уполномоченный им следователь прокуратуры, ознакомившийся с результатами биологической экспертизы.

Колосов, извинившись перед коллегой, вышел в дежурную комнату ИВС. На телефоне его как раз ждал Караулов. И от его новостей — хороших или дурных — сейчас зависело очень многое, в том числе и для работы с источником.

— Никита, только что по факсу из ЭКУ результаты пришли предварительные. — Караулов явно волновался.

— Что с Ищенковым?

— Экспертиза следов крови на изъятой одежде не выявила.

— Черт! — Начальник отдела убийств не мог сдержать досаду: Ищенков был просто идеальным кандидатом в подозреваемые. И несмотря на все странности этого дела, Колосов в тот момент был почти на девяносто пять процентов уверен, что они задержали убийцу. — Юра, они точно в своих выводах уверены? Нет ни малейшего сомнения?

— Ни малейшего. Одежда чистая.

— А если он голый там в лесу куролесил? И такое ведь бывало, а? А потом успел смыть с себя все в реке…

— Никита, я передал тебе голый факт. А насчет того, что он голым мог быть… У Ищенкова в том числе и из-под ногтей брались образцы для сравнения. И там ничего.

— Черт! И как ты поступишь? — Колосов аж охрип от досады и злости.

—Не торопись. Я еще не закончил, дослушай до конца. — Караулов зашуршал какими-то бумагами. — Теперь по Тарантинову новости. Смерть его, по результатам вскрытия, наступила между часом и двумя часами ночи. На теле, помимо резаной раны на горле, действительно обнаружены кровоподтеки на щиколотках — предположительно след от веревки. Волокна были изъяты экспертом и с дерева, к смоле прилипла пенька. Ты был, кажется, прав в плане реконструкции происходившего на месте происшествия: Тарантинова действительно подвешивали или пытались подвесить за ноги. Но, понимаешь ли, с определением точной причины смерти пока у них не все ладится. Эксперт говорит, там что-то с кровью у потерпевшего. Они проводят дополнительные химические исследования.

— То есть? Химическую экспертизу? Как и по Сорокиной?

— Не совсем. Эксперты не все еще закончили, Я просил, как будет окончательный результат по Тарантинову, пусть немедленно позвонят мне или тебе в изолятор. А ты взял уже на допрос Ищенкова?

—Беру. Юра, ты мне не ответил: что ты намерен с ним делать дальше? Отпустишь его?

— Законных оснований для его дальнейшего содержания под стражей после результатов экспертизы у меня нет, как видишь.

— Короче, во сколько приедешь его освобождать?

— Сутки истекают в половине пятого утра. Естественно, в это время я не выпушу его: в изоляторе только дежурный наряд ночной, освобождение в такой ситуации запрещено инструкцией. Позже, утром, я его тоже не имею права освободить. Я приеду в двадцать три тридцать, к разводу караула. Черт бы его побрал, этого ублюдка твоего, допоздна из-за него торчать придется!

— Ладно, — подытожил Колосов. — Выходит, до полуночи у меня с ним еще уйма времени.

— Никита, я только тебя очень прошу!

— Не причитай. Все в норме. Ладно, отбой… Э, нет, погоди-ка. — Колосов, казалось, вспомнил что-то важное. — Ты про телесные повреждения не договорил у Тарантинова. А рана на руке?

— Да, есть. Резаная рана на левой ладони. Возможно, возникла, когда он оказывал сопротивление нападавшему. Носит прижизненный характер… Никита, ты что молчишь?

Колосов не отвечал. Он вспомнил вдруг, и это было так неожиданно и вроде бы совсем не к месту… черный шелковый плеток в левой руке Олега Смирнова. Катя сказала, что именно эта рука режиссера отмечена шрамом. И всего несколько часов назад она видела похожий порез и на руке мальчика. ЧЕРНЫЙ ШЕЛКОВЫЙ ПЛАТОК… ГДЕ Я МОГ ВИДЕТЬ ЭТУ ВЕЩЬ? ВЕДЬ Я УЖЕ ВВДЕЛ ЕЕ РАНЬШЕ… Колосов закрыл глаза: видел, а потом напрочь забыл, потому что… Внезапно перед ним встала картина: спальня, смятая постель, на ней мертвая женщина, залитые кровью простыни, мертвый ребенок на ковре на пороге и… черный шелковый платок. Он — видел его три месяца назад при осмотре квартиры прокурора Полунина. Платок лежал на туалетном столике перед зеркалом. Складывалось впечатление, что им хотели прикрыть зеркало, как это бывает, когда в доме — покойник.

Эту деталь тогда отнесли на счет Полунина: совершив убийство семьи, он, мол, мог поступить таким образом — завесить зеркало черным, открыть газ на кухне, запереть квартиру и затем уже свести счеты с жизнью.

Колосов тогда держал эту шелковую тряпку в руках. На трех концах платка были завязаны тугие узлы. Четвертый конец был свободный. Но когда-то и там был узел — об этом свидетельствовала мятая ткань.

Колосов вспомнил все это, и внезапно его поразила одна деталь, на которую прежде он не обратил внимания: открытый газ на кухне Полунина. Для чего убийца своей семьи сделал это? Что вообще мог означать этот Поступок: всего лишь отчаяние, полубезумие или это было осознанное желание как-то замести следы убийства в квартире? Но к чему их было заметать? Ведь Полунин и не собирался бежать, скрываться. Он повесился спустя четверть часа после убийства — тела его жертв в тот миг еще не успели остыть. Значит, идея устроить в квартире взрыв и пожар имела какую-то иную цель? Какую же? Жертвы были мертвы. Для чего Полунину понадобилось в огне пожара уничтожать тела?

— Никита, ты что там, оглох? — нетерпеливо переспросил Караулов. — Что ты хотел мне сказать?

— Слушай, Юра, слушай, вот о чем я тебя сейчас попрошу… Материалы по Полунину меня интересуют. Ты не мог бы кое-что уточнить для меня в протоколе осмотра места?

— Материалы у шефа в сейфе. Я сейчас с бумагами к нему иду. А при чем тут материалы по Полунину? Мы про Ищенкова с тобой говорили и…

— Подожди, не тарахти! Я еще и сам нетверд в мыслях. Пожалуйста, внимательно просмотри протокол осмотра квартиры Полунина, спальни. Там на месте, на туалетном столике у зеркала, был платок: черный, шелковый, с тремя узлами, я помню его. Но уточни: значится ли он в протоколе?

Пауза. Удивленный следователь прокуратуры ждал.

— Потом, меня интересует осмотр трупов жены и ребенка Полунина. Все внимание мы направили тогда на огнестрельные ранения, но… Юра, прошу тебя как о личной услуге — уточни еще раз-все детали осмотра, данные экспертизы. Меня интересуют руки женщины и мальчика.

— Никита, я не понимаю…

— Пожалуйста, сделай, что я прошу. Без вопросов пока. Я буду ждать твоего звонка.

Колосов повесил трубку. Смотрел на глухую стену, выкрашенную облупившейся масляной краской. Перед ним и была — глухая стена…

В дежурную заглянул конвойный.

— Ищенкова из пятой заводить в следственный? — осведомился он деловито. — Вы говорили — допрашивать будете.

Спустя пять минут Ищенкова ввели в следственный кабинет. Колосов сразу отметил, что Ящер приоделся и прибарахлился. Вместо изъятой у него одежды после обыска на даче (его проводили со всеми возможными предосторожностями во избежание ненужной огласки местные сыщики и, к своему великому разочарованию, ни в доме, ни в саду не обнаружили ничего подозрительного) Караулов лично привез задержанному в изолятор сменные вещи-джинсы, толстовку и куртку.

Одежда была спортивная, дорогая, фирменная, как раз под стать хорошо оплачиваемому тренеру престижного оздоровительного центра. Однако в стенах обшарпанного провинциального изолятора весь этот фирменный спортприкид смотрелся крайне нелепо. В ЛВС горазда более к месту сгодился бы Ящеру стройбатовский бушлат и рваная тельняшка.

— Я хочу сделать официальное заявление. — Ищенков, узрев начальника отдела убийств, резко повернулся к сержанту-конвоиру: — Я буду разговаривать только с представителем прокуратуры. С этим, — он кивнул на Колосова, — я говорить категорически отказываюсь. Он сводит со мной личные счеты.

Но конвоир был глух и нем. С таким же успехом можно было обращаться к статуе. Дверь кабинета, тяжелая, массивная, «камерная», потому что и помещение было не чем иным, как переоборудованной камерой с подслеповатым зарешеченным оконцем под самым потолком, с лязгом захлопнулась. Они остались вдвоем:

— Слушай меня теперь. — Колосов на этот раз внешне был спокоен и холоден как лед, хотя сердце в труди его бешено колотилось. — Слушай меня очень внимательно. Готовься к тому, что ты отсюда не выйдешь ни сегодня, ни завтра, ни через месяц, ни даже через год. Два эпизода, по которым мы в прошлом году так детально и подробно с тобой беседовали, лягут в основу твоего обвинения. Мы сразу же сообщим в прессу, на радио, на телевидение, что нами задержан подозреваемый в детоубийствах фигурант. Нынешний май-горский эпизод пойдет довеском по совокупности преступлений. Мы начнем допрашивать по этому делу о трех убийствах всех, кто когда-либо… слушай меня, я сказал! Кто обмолвился с тобой хоть словом. Всех преподавателей «Олимпионика», всех учеников, их родителей, обслуживающий спортшколу Персонал от сантехника до вахтера, твоих однокашников по институту физкультуры, твою личную клиентуру, с которой та занимался в частном порядке. Мы будем допрашивать твоих знакомых по Жуковскому — всех до единого человека, начиная со школы, в которой ты учился давным-давно. Вызовем повесткой в прокуратуру всех соседей по дому, в котором живет твоя мать, вызовем гражданок Свиридову, Павлову, Яковинскую. Видишься еще не позабыл фамилии твоих подружек. А также твоих московских зазноб: Львову Викторию — ничего, что проститутка по вызову, они таких клиентов, как ты, с плеткой и ошейником, в особой картотеке держат. А также некую Лилечку-Бутон из массажного кабинета…

Лицо Ищенкова окаменело. Колосов назвал имена еще двух женщин. С каждым новым именем Ящер бледнел от ярости и гнева.

— Каждому из этих свидетелей по делу, каждому, я это особо подчеркиваю, Ящер, мы сообщим, что ты подозреваешься в убийствах двух мальчиков десяти и одиннадцати с половиной лет. Детали убийств просочатся в газеты. Будет организована специальная утечка информации, и тысячи людей прочтут твою фамилию рядом с описанием того, что вытворялось в подвалах с детьми. Уголовное дело после всех экспертиз, в том числе и судебно-психиатричеекой, а в Сербского очередь полугодовая, этак примерно месяцев через четырнадцать мы направим в областной суд. И там… Я отлично знаю, что ты думаешь на этот счет. Так вот, Ящер, слушай внимательно, что я скажу: даже если в суде тебя оправдают — присяжные там или не присяжные, МНЕ ЭТО все равно, — это произойдет после полутора лет сидения в изоляторе, где, заметь, каждый зек до последней приблудной «шестерки» будет знать, по каким статьям ты обвиняешься. Даже если после всего этого тебя оправдают в суде, ты выйдешь из зала без наручников с формулировочкой «оправдан за недостаточностыо доказательств вины», ты можешь представить, как дальше сложится твоя жизнь среди людей, которые все будут знать: ты убиваешь их детей. И убиваешь так умело, что доказать это очень трудно.

— Зачем ты это делаешь? Зачем ты ЭТО делаешь со мной? — Ищенков закрыл глаза. Казалось, он был дальше не в силах смотреть на начальника отдела убийств. — Зачем ты меня уничтожаешь? Ответь мне! Я никого не убивал! Никогда, никого!! Я тебе тысячу раз говорил: я не был в Сахарове, не был и в Красногвардейске, точнее, был, но… Это же роковая случайность, я ездил за стройматериалами, я… я же не убивал. Я даже не знаю, кого убили вчера на этой чертовой горе! Я не знаю, понимаешь ты это, нет?! Не знаю!

Колосов видел: Ищенков поверил в то, что услышал. И запаниковал, как, впрочем, и в тот, их самый первый, раз. Клеймо детоубийцы — кому в здравом уме захочется носить его на себе всю жизнь, даже имея в кармане справку о прекращении уголовного преследования?

— Что ты молчишь? Ответь мне! — Ищенков рухнул на стул. — Я хочу знать, почему ты меня уничтожаешь, сживаешь со света? Что я тебе сделал? Что?!

— Ты неверно сформулировал последний вопрос. Ты плохо меня слушал. Мне еще раз тебе повторить?

Ищенков замер. На висках его выступили капли пота. На лбу вздулась вена. Он сжимал и разжимал кулаки, словно мял невидимое тесто.

— Вопрос твой должен прозвучать так. — Колосов выдержал долгую паузу. — « Что я должен сделать, чтобы этой полной катастрофы с моей жизнью не случилось?»

Ищенков встал со стула. Потом снова сел. Лицо его пошло багровыми пятнами. Колосову вспомнилось: Катя и ее приятельница не раз говорили ему о красоте Ищенкова. Странно, что именно считали они в нем красивым? Видели бы они Ящера сейчас…

— Что, что я должен сделать, чтобы этого не произошло? — Это был шепот, едва слышный свист полураздавленной змеи из подземелья…

Начальник отдела убийств молча ждал.

— Что я должен сделать, чтобы этого не произошло?!

Колосов смотрел на перекошенное ненавистью лицо Ищенкова. Что в этом бешеном крике его? Страх, гнев, вынужденная капитуляция? Или же стремление хоть как-то выиграть время, усыпить их внимание? НА НЕМ НЕ ОБНАРУЖЕНО СЛЕДОВ КРОВИ. Да, это так. Но это еще ничего не значит. Эта деталь может говорить лишь о дьявольской осторожности, об умении избегать прямых улик. И в этом почерк убийцы как две капли воды похож на тот, что в Сахарове и в Красногвардейске. И все же Ищенков по тем эпизодам не единственный подозреваемый, а всего лишь один из пяти фигурантов. И в глубине души Колосов, что бы он там ни говорил в запальчивости Кате, сам по тем эпизодам до конца не во всем был уверен…

Увиденное у подножия Май-горы всплыло в памяти. Что там происходило между Тарантиновым и его убийцей? Ведь Колоброд наверняка оказывал сопротивление, не мог не оказывать — ведь его даже не оглушили перед тем, как начать свежевать. А с сопротивляющимся мужиком, какого бы хлипкого сложения он ни был, мог справиться только мужик. Физически крепкий, молодой, здоровый бугай, как раз такой, как этот вот…

— Я хочу услышать правду, — произнес Колосов. — Для начала ничего, кроме правды.

— Но я не убивал! Я клянусь тебе. — Ищенков, спотыкаясь на каждом слове, торопясь, начал излагать то, что уже рассказывал Караулову.

Колосов слушал не перебивая. Он не верил ни одному его слову. Не верил только потому, что в душе ненавидел этого человека. Но сейчас он наступил на горло и своим эмоциям, и вере, и недоверию. Он просто слушал Ищенкова. А когда тот наконец выдохся, настала очередь начальника отдела убийств.

— Покажи руки.

— Что?

— Покажи мне руки.

Ищенков вытянул руки вперед.

— Ладонями вверх.

Повернул. Ладони как ладони. Ни шрамов, ни ран.

— Как давно ты знаешь своих соседей?

В глазах Ищенкова промелькнуло напряженное ожидание, казалось, он ждал, что Колосов спросит про них.

— Каких соседей?

— Не прикидывайся. Тех самых, у кого ты чаевничал в тот вечер, когда умерла Валерия Сорокина.

— Этих людей я знаю меньше года.

— Кого из них узнал прежде всех?

— Олега Смирнова.

— Кого-кого? Самого знаменитого нашего? Не врешь?

— У меня было четыре рабочих часа в клубе «Атлетико», это при русско-швейцарском центре пластико-эстетическои хирургии на Красных Воротах. — Ищенков говорил, не поднимая глаз от пола. — Клуб этот немало разного народа посещает. Есть и такие, как Смирнов.

— Смирнов был клиентом клуба или клиники?

— Клуба. Там мы и познакомились. Эстетической хирургией его супруга интересовалась.

— Она, как я слыхал, вроде бы молодая совсем, — заметил Колосов. — А ты что, и с его женой знаком?

— Нет, — Ищенков через силу усмехнулся. — Он ревнует ее до сумасшествия. Никого даже и близко не подпускает.

— И Смирнов познакомил тебя с Чебукиани и Хованской?

— С Хованской. А уже здесь; в Май-Горе, я познакомился с остальными.

— Как произошло знакомство с Хованской?

— Смирнов сначала просто дал мне ее телефон. Потом я ездил к ней. Она на Преображенской живет. Сталинский дом такой, квартира у нее хорошая двухкомнатная.

— Она что, одна, а муж где?

— Юлия Павловна никогда не была замужем.

— Старая мымра, выходит? А пацан ее?

— Мальчишки тогда, когда мы познакомились прошлой осенью, еще при ней не было. Я его тут впервые на даче увидел.

Колосов наблюдал за Ищенковым. Вроде бы Ящер отвечает на все вопросы покорно и обстоятельно. Однако… ОТЧЕГО МЕНЯ НЕ ПОКИДАЕТ ОЩУЩЕНИЕ, ЧТО МЫ С НИМ ГОВОРИМ СОВСЕМ НЕ О ТОМ, О ЧЕМ ДОЛЖНЫ БЫ…

— Насколько я понял, ты познакомился с Хованской почти сразу после того, как…

— Как имел счастье познакомиться с вами. — Губы Ящера кривились от горчайшего сарказма.

— И что ты хотел от нее? Ведь ты что-то хотел от этого знакомства, так?

— Я думал, она в силах мне помочь.

— Помочь в чем?

Ищенков, до этого упорно смотревший в пол, вдруг резко вскинул голову. Взгляд его мазнул по Никитиному лицу, и снова в нем промелькнуло что-то напряженное, неприятное, неуловимое…

— Как я могу объяснить, когда ты не веришь ни одному моему слову? — сказал он неожиданно страстно. — Когда ты меня ненавидишь, и я сам не пойму, за что!

Можно было, конечно, ответить ему ледяной иронией: «Так-таки и не понимаешь? А ты шевели мозгами шустрей». Но такие подходцы в духе Генки Обухова сейчас Колосова не устраивали. Перед ним сидел человек, которого они подозревали в трех, точнее, даже четырех убийствах, совершенных с особой жестокостью. И этот человек еще смел заикаться о вере и…

— Ладно, Владимир, ненавижу я тебя или люблю, речь сейчас не о том, — Колосов облокотился на стол. — Мои чувства остаются при мне. И самый наилучший выход для тебя, когда и твои при тебе тоже. Я просто хочу услышать максимально правдивый ответ: какой такой помощи ты ждал для себя от этой женщины? В чем?

— У меня проблемы, — Ищенков снова уткнулся взглядом; в пол. — Черт, какой прок скрывать, если вы, оказывается, знаете и про Лильку, и про Ирку Свиридову? У меня большие: проблемы. Да, да! Что глядишь на меня — губы кривишь? Да, я с бабами предельно строг. И я ничего не могу с собой поделать! Это сильней меня, сильней всех запретов. Я их безумно люблю, сдохнуть готов ради. Но это существует во мне помимо моей воли и желания: чем сильнее мне кто-то нравится, чем больше я думаю об этой женщине, тем сильнее… Нет, да что ты понимаешь в этом? — Ящер вдруг стукнул кулаком по колену: — Ты, жлоб в погонах?! Что ты в этой моей муке понимаешь? Когда в одно и то же время ты служишь ей как раб, хочешь ноги ей мыть и взять ее вот так, как самую грязную шлюху, за волосы, тащить ее за собой по грязи, чтоб она потом в своем собственном дерьме захлебнулась. Что понимаешь в этом кошмаре, что?!

Колосов молчал. Потом произнес:

— Мы в Жуковском беседовали с Ириной Свиридовой. И об этом тоже речь у нас шла. Она сказала: вы ведь пожениться хотели. А потом… А ведь она любила тебе Крепко. Что ж ты, и невесту свою хотел бы вот так за собой за волосы тащить? Молчишь? Поэтому ты все последние годы с одними только проститутками дело имеешь?

— Пошел ты… Я уже слыхал и твои нравоучения, и мораль, и угрозы. Плевать я хотел на них, только… Ты думаешь, напугал меня тогда, в угол загнал, унизил, уничтожил? — Ящер осклабился в злой улыбке — зубы блеснули как жемчуг. — Нет, ошибаешься, приятель. Напугать сейчас, ври таком вот раскладе, только я сам себя могу. И так, что тебе в твоих тупых ментовских снах и не приснится никогда!

Колосов ждал, что же услышит дальше.

— А потом однажды я вдруг понял, что это все у меня уже слишком далеко зашло. — Ищенков снова уставился в пол. — Прозрел, что называется, в одночасье. Ну, да ты и это не поймешь.

— Почему же? Объясни — я попробую.

— Когда я получил повестку в прокуратуру, то никак не мог врубиться сначала, о чем меня спрашивает следователь. А потом ты мне открыл глаза, на все открыл. — Ищенков покачал головой. — Когда ты мне там, в кабинете, без обиняков объявил, в чем именно подозревают меня, я… Ты думаешь, это ты напугал меня? Ты? Это я; я сам себя напугал! Потому что враз понял: тем, что живет во мне помимо моей воли, тем, что разрушает мне жизнь, что мучает меня, уродует мой мозг, отвращает от меня тех, кого я любил…, люблю, всем этим я дал повод вам, совершенно чужим людям, идиотам проклятым, подозревать меня в жутких, диких, уму непостижимых вещах, — которые я никогда-слышишь ты — никогда не совершал!!

«Тайный садист-мученик, извращенец, но не убийца — ловко», — подумал Колосов. Исповедь (если то действительно была исповедь) Ящера не вызвала в нем ни малейшего сочувствия, только отвращение.

— Я все-таки так и не понял, Владимир, чем же тебе в твоей героической борьбе с самим собой и своими тайными пороками могла помочь милейшая Юлия Павловна?

— Мне сказали верные люди: она может помочь, если захочет. Кое-кому она уже помогла.

— Это Смирнов тебе скатал?

— Да, и он тоже. Она и ему пытается помочь.

— А в чем именно?

Ищенков не ответил.

— Ты следователю заявил, что являешься ее клиентом, что курс ей валютой оплатил по какому-то там тренингу.

— Холистическому аутотренингу.

— Скажи по-русски, что это.

— Работа над собой. Коррекция личного опыта для изучения и осознания своей личности, своего подсознания, своих внутренних резервов. Умение управлять своими эмоциями, желаниями, контролировать свою душу. Чтобы тем самым приблизиться к попытке избавления от мешающих жить зависимостей. Но Хованская работает с клиентами не только в этом направлении. Там еще много всего. Политики, астрологии там бредовой с предсказаниями по гороскопам, ясновидения она не касается. Ее профиль — брак, семья, внутренний мир клиента.

Колосов слушал его с усмешкой.

— И охота тебе, парень, было «зелень» тратить на такие сеансики? Ну, вольному воля. Выходит, деньга лишние есть. Значит, платят тебе в твоем центре неплохо. Что, дамочка-то экстрасенша — вещунья у нас, получается? Приворожу с гарантией, так, что ли? Ну и как, помогли тебе ее чары? Управляешь ты уже своими эмоциями? Что молчишь? Я тебя спрашиваю: помогла тебе вся эта ересь болотная? ;

Ищенков поднял голову. И снова в глазах его было что-то такое, отчего у Колосова опять-таки появилось ощущение: они никак не подойдут в этой беседа к самому главному. «К убийствам?» — спросил он себя. Но нет, чувство было такое; что убийства в этой их беседе с Ищенковым как раз дело десятое.

— Она помогла тебе? — уже тише, спокойнее спросил он.

— Нет. То, что она предлагает, я не хочу. Не могу себя заставить. Так будет только хуже. Я боюсь.

—Чего ты боишься? Что она предлагает?

— Тебе это объяснять бесполезно. — Ищенков скрестил руки на груди. — Я и не собираюсь этого делать, все равно что бисер перед свиньями метать. А если тебя интерес мучает, спрашивай у нее сам.

По его виду было ясно, что он поставил крест на этой теме. Но Колосов не хотел так быстро сдаваться. Он далеко еще не обо всем переговорил с Ищенковым.

— Ты вчера у соседей был? — спросил он.

— Был. Днем.

— Во сколько ушел?

— После обеда, около четырех.

— Вчера у вас был сеанс с Хованской?

— Нет. Она устала, просила перенести. Там соседской девчонке было плохо, она с ней колготилась.

— А вечером ты заходил к ним?

— Нет.

— Дома сидел, значит, безвылазно?

— В Старо-Павловск на машине за продуктами ездил. Вернулся около восьми вечера. В половине десятого спать лег.

— А в четыре поднялся? Режим строго соблюдаешь?

— Я всегда очень рано встаю. У меня в центре в половине восьмого уже первая группа. Да обо всем этом я уже следователю говорил!

— Когда ты днем уходил с дачи Чебукиани, кто там оставался?

— Все.

— А Смирнов? Что с ним? У него что, правда припадок какой-то был?

Ищенков медлил с ответом.

— Он приехал к Юлии, — сказал он наконец. — У них свои дела. Я не в курсе, что там.

— Что, тоже холистические сеансы?

— Н-нет, скорей это дело иного сорта, — Ищенков медленно подбирал слова. — Он весь день был наверху, даже к обеду не спустился. Она объяснила: не стоит его беспокоить. Он готовится к инициации, это такая стадия ритуального очищения.

Колосову вспомнилась вонь, доносившаяся из комнаты Смирнова, — ничего себе очищеньице. Терминология, употребляемая Ищенковым, его раздражала.

— Что еще за очищение, перед чем? — спросил он.

— Я не знаю. Хованская никогда особо не распространяется о делах своих клиентов. Это не принято.

— Ну да, вещий профессиональный секрет, — Колосов хмыкнул. — Вы же взрослые люди, Ищенков, а все в игрушки мистические никак не наиграетесь. Доигрались уже вон черт знает до чего. Человека, который косил на участке вчера, ты видел?

— Да. Но я не знаю его, клянусь. Это его убили? Как… как это произошло?

«Так я тебе и выложил подробности, — подумал Колосов. — Если у нас с тобой, несмотря на эту экспертизу, все же в конце концов что-то сладится, ты мне сам, голубь, расскажешь, как это у вас с ним произошло».

— Почему племянник Чебукиани, Кузнецов этот, таскается на дачу почти каждый день? — продолжал он задавать вопросы. — Что ему нужно?

— Он работает у Смирнова. Он приезжает только с ним. А иногда по просьбе тетки поручения разные мелкие выполняет. Он ее, кажется, единственный родственник. И потом, я заметил, ему девчонка-соседка сильно нравится. К ней наверняка и приезжает.

— А что нужно Сорокину от вдовы?

— Это скорей Александре Модестовне кое-что нужно от Костьки.

— Что между ними?

— Они спят — вот что.

— Он такой деляга избалованный, холеный, и с этой переспелой каргой?

— Александра — женщина породистая и с биографией. — Ищенков усмехнулся криво. — Сто очков вперед молодым поблядушкам даст. А потом, Сорокина тянет к бабам значительно старше себя — он мне как-то раз сам по пьянке признался. Вдове пятьдесят четыре года, и я заметил, что она не прочь выйти замуж в пятый раз.

— За Сорокина? — Колосов прищурился. — Скажи, а она никогда не высказывала при тебе жалоб на его сестру? Никогда не предлагала, чтобы Валерию в больницу поместили? Короче, не хотела ли избавиться от сумасшедшей?

— Нет. При мне так прямо никогда. Она слишком хорошо вышколена для этого. Но девкой она брезговала. — Ищенков смотрел на Колосова: они понимали друг друга уже с полуслова. — Конечно, если посмотреть под этим углом, эта идиотка ей дьявольски мешала.

— Но Сорокин, возможно, совсем и не собирается на ней жениться, — заметил Колосов.

— Не собирается, — Ищенков хмыкнул. — Да кто его спрашивать-то будет? У него выбора уже маловато.

— То есть? Я не понял. Объясни, — Колосов нахмурился: что-то в этой насмешливой фразе Ишенкова было такое…

— Неужели госпожа наша Юлия, если уж она снисходит до наших жалких проблем, не посодействует в исполнении заветного желания своей закадычной подруги? — сказал Ищенков.

— Что ты хочешь сказать этим?

— Ничего. Знаешь, игра была такая в детстве: загадай желаньице и попроси хорошенько. Вдруг да исполнится.

— Я вижу, эта госпожа Юлия произвела на тебя сильное впечатление. Даже несмотря на причиняющее тебе столько хлопот твое женоненавистничество.

Ищенков не отвечал.

— А в ночь когда умерла Сорокина, ты тоже, скажешь, был дома, спал сном праведника?

— Да, спал! Я ушел домой почти сразу же, как ее от припадка откачали. Если хочешь знать — там остались все, кроме меня.

— На даче Чебукиани? И что же… и Сорокин, выходит, тоже?

— Он ночует у Александры каждую ночь. Она с себя его не спускает, стахановца. И ни для кого это там не секрет.

— А нам он заявил, что проводил сестру и остался с ней дома.

— Солгал. Когда утром соседи сообщили, что Лерка мертвая, я к ним пошел сразу. — Ищенков потер лицо ладонью. — Они еще и не вставали даже. Их Юлия разбудила. От нее Костька и узнал радостную новость…

Радостную новость… А ведь Сорокина действительно тогда по всему поселку с собаками разыскивали, подумал Никита. Ему вспомнились следы рвоты на поленнице на участке Сорокиных. Перед тем как выбежать за калитку на улицу, Валерия была там, на единственном месте на участке, откуда были видны окна соседского дома.

— Никита Михалыч, снова вас к телефону, — в кабинет снова заглянул начальник ИВС. — Из прокуратуры следователь, говорит, срочно… Колосов поднялся. Ищенков тоже медленно встал. Никита не знал, что ему сказать, как окончить этот допрос. Тогда, полтора года назад, все было как-то проще. Испуг Ящера казался панацеей от… Он смотрел на Ищенкова. Кто же перед ним? Умный убийца или невиновный? Но если так, что же тогда означает это коловращение совпадений и случайностей, которое словно паутиной опутывает этого человека? Он посмотрел на часы: до половины двенадцатого оставалось еще три с половиной часа. Ровно столько еще времени Ищенков будет в изоляции. А потом его отпустят. Не совершают ли они еще раз роковую ошибку, отпустив его на все четыре стороны, быть может, для новых, еще более страшных и диких поступков?

Чувство того, что они не договорились в тот вечер о чем-то важном, быть может, самом главном, долго не покидало Колосова.

В дежурку звонил Караулов. По его взволнованному тону Никита понял, что сейчас услышит нечто особенное. Но следователь, явно Для того, чтобы немного помариновать коллегу, начал с…

— У меня начальник розыска тут сидит, Майоров, — кричал он в трубку словно из подземного бункера. Слышимость на линии была отвратительная. — Они только что закончили обход и опрос жителей поселка. Колоброда-Тарантинова вчера все видели в основном у магазина. Деньги у него к вечеру завелись. Продавщица сказала, в половине девятого мужики с автозаправки за пивом разливным приехали. Вроде и Колоброд с ними там гужевался. Расстались где-то в десятом часу. Он уже никакой был. Пошел вроде на автобусную остановку. Ну, больше его никто и не видел.

— Коса, которой он косил, они насчет нее что-нибудь узнали?

— Коса была его. Майоров с сотрудниками к нему домой ездили, жену спрашивали, искали — нет косы. Вчера, жена говорит, как он с утра к бочке ушел, так больше домой и ни ногой.

— Он не с косой же ушел! Значит, у него где-то было место, чтоб инвентарь хранить. Пусть опросят шабашников, поденных — они не могут не знать.

— Хорошо, я передам. Никита, и только что эксперт звонил, — голос Караулова звенел от волнения. — Они закончили с химией своей. В крови у Тарантинова, как мы и предполагали, высокое содержание алкоголя. Но, кроме него, анализ еще выявил и… Никита, у него клофелин, понимаешь? Он был в беспомощном состоянии, в отключке полной, когда ему рану нанесли. Он не мог, эксперт говорит, оказывать никакого сопротивления при такой дозе, таком коктейле. И еще: я не знаю, отчего ты вдруг снова заинтересовался делом Полунина, точнее, я до сих пор голову ломаю, как ты догадался. Объяснишь потом мне подробно. А сейчас слушай внимательно: мы с шефом только что материалы подняли. Платок черный, шелковый, с тремя узлами на концах действительно есть в описании вещей, внесенных в протокол осмотра квартиры. И это опять же не все. Я просмотрел заключение судебно-медицинской экспертизы трупа Веры Полуниной, жены его… На левой ладони женщины заживший след от пореза длиной около девяти сантиметров. От большого пальца к мизинцу, наискось. Эксперт там фотографии делал, мы с шефом сравнили только что. Никита, я же труп Тарантинова лично осматривал сегодня. Это очень похоже. И тоже на левой руке. Никита, что же это? Что у нас получается теперь? Что у нас тут происходит, в конце-то концов? Ну что ты молчишь, Никита?

Колосов смотрел на стену изолятора, выкрашенную облупленной масляной краской. Перед ним была глухая стена.

Глава 22

ПОВЕЛИТЕЛЬ МУХ

Кого-кого, а Сорокина в гости Катя совсем не ожидала. Он медленно шел по дорожке от калитки между кустами сирени, и прозрачные вечерние сумерки вступали в пределы сада и дома вместе с ним. Он был истинным Сумеречным Гостем, этот бывший друг детства, в дорогом черном траурном костюме, измятом после долгой поездки в машине. Потому что вместе с ним на порог дачи Картвели вступила Печаль.

Сорокин остановился у крыльца, видимо, не решаясь без приглашения зайти в дом. В прошлый раз он действовал куда решительнее, а сейчас молча ждал. Катя наблюдала за ним с террасы: Сумеречный Гость вернулся с похорон. Нива вышла на крыльцо. После того, что произошло между ними, она явно не знала, как себя вести.

— Нина, я пришел извиниться перед тобой. — Он взялся за перила. — Я не мог себе простить, не спал всю ночь. Я сам не знаю, какая муха меня укусила, что я тебе наговорил…

Нина быстро сбежала по ступенькам. Смуглая узкая ладонь ее накрыла его руку на перилах. И ах! — как писали в сентиментальных романах — их взгляды встретились. Сорокин вздохнул и уткнулся лицом ей в плечо. Видимо, это был их особый, памятный обоим жест — губы Нины тронула улыбка. Пальцы ее перебирали темные жесткие завитки на его затылке, разрушая модную, стильную прическу.

Катя подумала в который уж раз: да, этот друг детства с солидным стажем, не в пример простаку Кузнецову, до сих пор может одним лишь словечком «прости» вить из мягкосердечной Нины веревки. Видимо, что бы она ни говорила, как бы ни подсмеивалась сейчас над прошлым, этот давний дачный роман с приемным сыном дипломата был одним из самых сильных переживаний в ее жизни. Самым ярким эпизодом до тех пор, пока она не встретила красавчика и обаяшу Борьку Берга.

— Очень устал? — спросила Нина тихо.

Сорокин не отпускал ее от себя…

— Как все прошло? — она попыталась сбоку заглянуть в его лицо.

— Нормально. Могильщики только пьяные были в дупель. Нам с Шуркой самим пришлось помогать. Там на соседней могиле ограду поставили, не развернешься теперь.

— Панихиду отслужили? — спросила Нина мягко. Он покачал головой.

— Почему? Неужели священник отказался?

— Нет. Я просто сам не стал. Мы торопились — отсюда пока доедешь, а могильщикам на пол-одиннадцатого было назначено. Я боялся опоздать, на церковь времени не хватило. — Сорокин отстранился. — Мне парень в морге, когда тело выдавал, советовал не открывать гроб. Лерка изменилась сильно, жутко изменилась. Представляешь, я ее так больше и не увидел, сестренку свою…

— Костя, пожалуйста, Костенька, милый… — Нина уже готова была заплакать от жалости к печальному Сумеречному Гостю. — Мне так жаль ее. Я ее весь день сегодня вспоминала. Нас всех вспоминала. Наши родители еще с нами тут были, как мы жили все тут вместе… А Лера, кто же знал из нас тогда, что ее ждет вот такой ужас.

Слушав весь этот лепет, это воркование двух голубей на крыльце, Катя думала вот о чем: Сорокин отбыл на похороны сестры вместе с Кузнецовым ранним утром. А беднягу Колоброда прирезали, судя по состоянию тела на момент осмотра, где-то после полуночи. Если абстрагироваться от всех ностальгических эмоций и рассматривать лишь одни голые факты, то получается, что двое потенциальных подозреваемых по первому убийству и в момент совершения второго убийства тоже находились здесь, в поселке, и по логике вещей вполне могли…

— Шура с тобой вернулся? — спросила Нина.

— Нет, мы расстались с ним на кладбище. У него дела в Москве были. Он задерживается. Но приедет обязательно.

— Это он все по смирновским делам хлопочет, мирит режиссера с молодой женой? — улыбнулась Нина.

— Да нет, вроде по своим крутится, — Сорокин в ответ тоже ей улыбнулся. — Он какие-то бумаги для Александры должен был в нотариате заверить. Сейчас ведь к нотариусу очередь по записи, как к вашему брату дантисту.

— Ну а что же это мы на пороге все стоим? — Нина взяла его за руку. — Пойдем к нам.

— Да я, собственно, за вами и пришел. Хотел вот к себе тебя с Катериной позвать. Там, в Москве, с поминками как-то не вышло ничего. Так я по пути все купил, и вина хорошего, думал, с вами сестру помяну, — Сорокин поднялся на крыльцо и заглянул в дверь. — Катя, вы не против, если я вас приглашу?

— Конечно, нет, спасибо. Мы идем. — Катя тут же как бдительный страж выглянула с террасы.

— Только мы одни? — Нина удивленно пожала плечами. — А Александру Модестовну, остальных разве не позовешь? Даже не зайдешь к ним?

— Сорокин молчал. В лице его что-то изменилось. Из сентиментально-печального оно стало замкнутым.

«Что ж тут удивительного, Ниночка, — решила Катя, — что в день похорон он не желает переступать порог дома, где, быть может, и убили его сестру».

Сборы были недолги: только дачу запереть да перейти через улицу на соседний участок. Импровизированный поминальный стол был уже накрыт на первом этаже жилища Сорокина. Фрукты в глиняной вазе, конфеты, готовая закуска на блюде, две бутылки красного дорогого испанского вина и бутылка водки. Рюмки были разнокалиберные. Кате, например, достался хрупкий вместительный колокол из дешевого стекла на тонюсенькой ножке Сорокин разлил вино, а себе плеснул солидную порцию водки.

— Ну, пусть ей будет спокойней там. — Он смотрел в рюмку, точно сестра его была в том крохотном горьком озерце, а не в сырой земле. — Пусть Лерке моей будет там лучше, чем здесь было… — Он залпом выпил, а потом посмотрел на Нину, которая лишь пригубила вино. — А я ведь желал ее смерти. И часто. Даже говорил иногда ей в глаза: когда ты только сдохнешь, полоумная дура…

— Не надо. Брось, Костя, не вспоминай. — Нина, как и на крыльце, хотела взять его за руку, успокоить, но он резко дернулся, снова потянулся к бутылкам. — Ты же ни в чем не виноват перед Лерой. И это не ты так говорил, это твое отчаяние, усталость, нервы. У каждого бывают срывы. Ты ведь в душе не хотел, чтобы она умирала.

— Я хотел. Дело-то все в том, что я хотел, — Сорокин смял в пальцах виноградину, оказавшуюся с гнилинкой, вытер пальцы салфеткой. — Ну; вот теперь один и остался. Повисла гнетущая пауза. Сорокин молча долил им вина. Катя молча выпила. А что толку было отвечать ему?

Она рассматривала обстановку дачи. Видимо, в своем ; банке до его краха Сорокин получал неплохое жалованье, : если мог позволить себе такую вот мебель, такие стильные шторы, японскую видеотехнику. Внимание ее привлекли красивые кружевные салфетки на спинках кресел. Они были связаны причудливым ажурным узором.

— Как уютно у вас тут, — сказала Катя, чтобы хоть как-то разрядить эту замогильную тишину. — Какие кружева славные. Это не Лера случайно вязала?

— Это Александра Модестовна подарок мне сделала. Она на даче всегда вяжет. А потом друзьям дарит — скатерти, салфетки, коврики. — Сорокин подвинул девушкам вазу с фруктами. — Угощайтесь, не стесняйтесь, пожалуйста.

— Это называется немецкий узел, — Нина потрогала пупырышки узелков на кружевах. — У меня на работе девчонка одна по моделям «Бурды» вяжет. Показывала мне вот такой узор для летнего топа…

— Красивый, — согласилась Катя. — Очень даже… — Она поднялась из-за стола, сделала несколько шагов по комнате. Какое коварное вино, выдержанное и крепкое… — Костя, помните наш с вами вчерашний разговор? Я отважилась вам дружеский совет дать: подумать, что же такое произошло с вашей сестрой. У меня такое ощущение, что вы думали и даже сейчас зги мысли вас не оставляют в покое. Но все дело-то в том, что со смертью Леры ничего тут не закончилось. Сегодня утром эта история получила новое продолжение.

— Какое продолжение? — Сорокин смотрел на рюмку, которую вертел в пальцах.

— В поселке ночью произошло новое убийство. Жуткое и небывалое. Вчера вы дядьку одного косить нанимали — помните его? Так вот его и зарезали его же собственной косой. А кровью его залили чуть ли не всю Май-гору, — выпалила Катя…

Сорокин вскинул голову: в темных глазах его было недоверие, сомнение, удивление.

— Убийство? — переспросил он охрипшим голосом. — А что милиция говорит?

— К нам снова следователь приходил, — сообщила Нина. — К вашим, кстати, тоже. Придет теперь и к тебе непременно. А в поселке на всех углах шепчутся. Я в магазин ходила: там все всё уже знают. И слухи такие мрачные, такие странные.

— Какие еще слухи? — Сорокин резко встал, принес с подоконника стоявшую за шторой пепельницу, достал сигареты, но, глянув на Нину, отложил их.

Нина хотела было что-то ему ответить, но Катя быстро ее перебила:

— Костя, извините, я слышала, вы специалист в теологических вопросах, древними языками увлекаетесь, это что, хобби у вас такое?

Сорокин хмуро и удивленно хмыкнул: он явно думал об услышанной новости.

— Да нет, так просто, баловство. Дилетантство сплошное. Но я давно этим занимаюсь, — сказал он нехотя. — Сейчас просто время свободное есть, пока с работой не утряслось. Вот я и корплю понемножку.

— Если не секрет, над чем же?

— Собираю материалы по истории Александрийской и Антиохийской церквей. Перевожу кое-что. У меня библиография по той теме неплохая. Часть на компьютере дома. Хотел сюда «ноут» взять, да тут вечно с перепадами напряжения проблема, боюсь запороть. — Сорокин вздохнул. — Для книги хочу материал поднабрать, ну хоть, на худой конец, для, комментария к Сократу Схоластику.

— А у вас тут, наверное, библиотека, Вот классно, как у настоящего ученого-филолога. Не позволите на книги полюбоваться? — Катя улыбалась ему почти нежно.

— Пожалуйста, идемте наверх. Девочки, я только, чур, бутылки с собой заберу, идет? — Он пытался шутить, но это получалось неуклюже.

Наверху, в его комнате, где недавно побывал и Колосов, Катя тут же прилипла к стеллажам.

— Да тут у вас и правда целая библиотека! Ой, Нин, ты только посмотри: Геродиан, Авсоний, и все литпамятники, мечта букиниста!

— Серию «литпамятников» еще дед начал собирать, правда, он в латинских авторах не больно и сек. Большую часть книг, — Сорокин указал на английские книги, — за границей покупал… муж моей матери.

— Ваш отчим? — переспросила Катя. — А на эту красоту можно взглянуть? — Она указала на роскошный альбом репродукций.

— Конечно. Это я в позапрошлом году из Флоренции привез. Пришлось разориться на пятьдесят баксов.

— Нина, ты только посмотри, что за чудо! — Катя восхищенно листала альбом и увидела вдруг, в середине вязаную кружевную закладку. Открыла.

Это была репродукция средневековой фрески: Христос — Добрый Пастырь и перед ним стадо. А рядом по бокам два крылатых создания. Справа огненное, словно сотканное из бликов пламени. Слева — темное, с черными траурными крыльями.

— Это мозаика из церкви Сан Аполлинаре Нуово в Равенне, шестой век, — сказал Сорокин, заглянув в альбом. — Знаменитая вещица.

— Художник знаменитый? — спросила с любопытством Нина.

— Как раз мастер неизвестен. Мозаика знаменита скорее своим содержанием, чем своим создателем. Предположительно, это самое первое, самое раннее изображение Чужого, которое дошло до наших дней, — сказал Сорокин.

— Чужого? — Нина удивленно посмотрела на него.

— Ну да, Чужого, или Демона, Дьявола, Сатаны. Повелителя Мух, Князя Мира, Владыки преисподней, Утренней Падающей Звезды, — Сорокин усмехнулся. — Черный ангел вместе с Пастырем Добрым и Ангелом Света заняты весьма благородным дельцем, отделением овец от козлищ в стаде покорной паствы. Шестой век представлял даже этого Повелителя Мух этаким вот кудрявым женоподобным красавцем, схожим скорее с античным богом, которые в то время еще не покинули окончательно руины своих языческих храмов во всей огромной Римской империи. Великое христианское искусство первых веков во всем сияло ясностью и миром. Все — свет, как видите. И даже вокруг самого Князя Тьмы. Нет даже и намека на надвигающиеся мрачные времена, когда за такую вот еретическую картину мастера могли, как полено, сжечь на костре. — Сорокин, склонив голову, задумчиво рассматривал фреску. — Мастер из Сан Аполлинаре Нуово так и остался неизвестным. Хотя это был великий художник, новатор. Но это и лучше, наверное.

— Отчего же? — спросила Катя.

— Ну, по крайней мере, таким образом он для нас остался полнейшей загадкой. А потом, есть такое поверье, что все, кто осмеливался изобразить Чужого привлекательным, прекрасным существом, кончали очень даже плохо. Мне Георгий рассказывал давно еще (Сорокин тут впервые упомянул имя покойного мужа Александры Модестовны) О Михаиле Врубеле. Он мемуары очевидца читал, посещавшего художника в доме умалишенных под Киевом. Прямо мороз по коже. Он сидел в карцере, обитом войлоком. Бросался на стены, потому что ему постоянно казалось, что по комнате ползают тысячи гигантских мокриц. Страшный конец для создателя «Демона» и «Принцессы Грезы», не так ли?

— Этот альбом Александра Модестовна любит частенько вот так же листать? — спросила вдруг Катя, помахивая кружевной закладкой.

— Иногда, когда приходит, точнее… когда раньше приходила проведать Леру. — Сорокин встретился взглядом с Ниной и тут же отвернулся.

— Костя, отличное вино, я, пожалуй, еще бы капельку выпила, — сказала она тихо.

— Вы назвали его Повелителем Мух, — Катя видела, что Сорокин понял, кого она имеет в виду. — А почему? Это ведь пьеса кажется, такая.

— Пьеса, точнее книга, тут ни при чем. Просто это бук» вальный перевод одного из его библейских имен. Точнее, толкование, данное переводчиком Библии четвертого века Евсевием Иеронимом, имени Вельзевул от древнееврейского «зебель» — «грязь, навоз, дерьмо». — Сорокин смотрел в окно. — Евсевий проводил параллель: откуда мухи — из грязи, из нечистоты. Значит, тот, имя которому «грязь», — их повелитель.

Сорокин налил себе еще водки.

— Вы превосходно разбираетесь во всем этом, Костя, — сказала Катя кротко. — Я, например, даже никогда и не слыхала про Евсевия Иеронима. Но тут мне сегодня Антоша тоже сюрприз преподнес неожиданный. Он прямо по вашим стопам идет. Представляете, по просьбе Юлии Павловны заучил отрывок из «Исповеди» Блаженного Августина… И читал мне так проникновенно и одновременно с таким оттенком неосознанной пародийности… Попахивает высококлассным, виртуозным богохульством. Это не из вашей книга он отрывок заучивал нет? Я вижу ее тут на полке.

Сорокин обернулся к Кате: кем-кем, а дураком он не был.

— Именно из этой. Юлия Павловна как-то просила меня подобрать из «Исповеди» наиболее сильное место, — ответил он. Она забрала книгу; А потом вернула. Я думал, она для себя берет, на сон грядущий читать.

— И вообще, часто она вот так просит проработать для нее тот или иной теологический текст?

—Иногда обращается. А что?

— А зачем ей все это, Костя, вы не спрашивали?

Он не ответил. Были вопросы, которые он словно мимо ушей пропускал.

— А что, кроме Блаженного, интересует сейчас Хованскую? — подала осторожно голос и Нина.

Сорокин глянул на нее коротко, быстро, тяжело.

— Вчера я как раз отнес для нее подробный комментарий для 90-го псалма Ветхого Завета, — произнес он медленно и внятно. — Ниночка, радость моя, отчего-то и тебя мои филологические опусы страшно интересуют. 90-й псалом: «Да не убоимся ужаса ночи, — называется, „дневной стрелы не убоимся и язвы, стерегущей во мраке“.

— Нину все это интересует потому, — вместо подруги ответила Катя, — что в поселке нашем, по версии милиции, произошло сегодня ни много ни мало как ритуальное убийство с сатанинским душком. Об этом вся Май-Гора судачит — сходите вечером к магазину, еще и не то услышите, И хочу вам, Костя, если вы, конечно, мне позволите, дать еще один, чисто дружеский совет. К раздумьям о гибели вашей сестры прибавьте также еще и пару-тройку мыслей по истории становления Александрийской церкви и вековой борьбы ее с тем, кого вы так причудливо именуете Чужим. А также о теологически разносторонних увлечениях некой особы, живущей с нами по соседству, которая явно воображает себя Андоррской Волшебницей. Что вы на меня так странно смотрите?

Сорокин потянулся и налил вина в ее бокал до краев, расплескав на пол.

— Пью за ваше драгоценное здоровье, Катя, — сказал он. — Твое, Ниночка, тоже. А что до совета… А что тут думать-то? И так все ясно.

— Что тебе ясно? — Нина тревожно смотрела на изменившееся, побледневшее — то ли от водки, то ли от волнения — лицо Сорокина.

— Ну что тебе ясно-то?

— Человек человеку-демон. Юлия наша не устает это повторять. И поверьте, эта мысль ее совершенно не радует.

Он выпил водку залпом и сразу же налил себе еще.

Катя следила за ним; от его прихода, от этого его неожиданного приглашения она ожидала большего. Это был словно некий шанс — ему и Нине — вернуть былую искренность их отношений, былое доверие. И Сорокин сам к этому стремился, иначе зачем он пришел к Нине в день похорон своей сестры, единственного близкого человека? Но шанс был упущен. И кто из них был виноват в этом? Быть может, даже не он, а эта тема, которой они так неожиданно коснулись!

Катя внезапно поняла: Сорокин никогда больше не сделает им шаг навстречу. Даже если бы сам очень захотел, не сможет, потому что… И эта неожиданная перемена в его намерениях и настроении произошла только что, у них на глазах. Во взгляде его теперь были не печаль и горечь, а отчуждение и неприязнь. Он явно уже тяготился тем, что пригласил их к себе.

Глава 23

ОРЕХОВЫЙ ПРУТ

— У меня такое ощущение, что Костька попал словно в какую-то сеть и не может выпутаться.

— Он уже не хочет даже пытаться это сделать, Нина.

Они вернулись «из гостей» в совершенно разном настроении: Нина в подавленном, а Катя… Она никак не могла успокоиться. Дом, сад, Май-гора, эта речка там, за рощей, ласточки в вечернем небе, свистки электричек на станции за лесом, глухие заборы, заросшие лопухами и шиповником, — вообще вся эта сонная дачная атмосфера раздражала, ее до крайности. А бездействие и неизвестность уже даже не угнетали, а форменно сводили с ума. Катя просто не находила себе места. Ей все казалось, надо что-то предпринимать, что-то делать! От ее утреннего выжидательного настроения к вечеру и следа не осталось. Наверное, в этом было виновато коварное испанское вино, которое Сорокин все подливал и подливал ей в бокал.

Но что бы там ни было, в тот роковой вечер Катя ощущала небывалый прилив сил. Ей-богу, ей море было по колено! И любая, самая сумасшедшая и нелепая авантюра казалась лучшей, нежели тоскливое ожидание новостей на скамейке под липами, уплывающими вместе с садом в глубину ночи.

— Я просто не могу представить его в роли убийцы, — упрямо заявила Нина. — Что бы мы там сегодня ни говорили — не могу.

—Отравить человека, Ниночка, вполне по силам и мужчине, и женщине. Но справиться с Колобродом мог только мужчина.

— А если этот алкаш был пьян до бесчувствия и не мог сопротивляться?

— Подсознательно тебе хочется подозревать в роли убийцы именно женщину, согласись. Потому что все мужчины из них тебе симпатичны, — безапелляционно сказала Катя.

— Да, все, кроме твоего Ящера разлюбезного. Но на самом деле мне вообще никого из них не хочется видеть в этой роли, это же все-таки наши соседи. Никого, кроме…

— Кроме? — переспросила Катя. — Кого же?

— Кроме того, кого тут же таинственно именуют Чужим.

— А тут нет чужих, Нина. Как видишь, в Май-Горе все свои в доску люди. — Катя смотрела в окно: в доме Сорокиных на первом этаже горел свет. Значит, Константин пока еще там, подумала Катя, корпит над своим Евсевием Иеронимом.

Около половины одиннадцатого, когда по телевизору закончился фильм, который они смотрели вполглаза, Катя снова прильнула к окну. Сорокинская дача по-прежнему была освещена.

— Слушай, Нина, — Катя оглянулась на приятельницу, скучающую перед экраном. — Я так больше не могу. Надо что-то делать. Я умираю от любопытства — хочу знать, что у них там сейчас происходит.

— Но под каким предлогом мы в такую поздноту к Александре заявимся?

— Не надо предлога. Я воспользуюсь дырой в заборе.

— А если тебя увидят?

— Сейчас ночь, а я днем ходила, и, как видишь, не засекли.

— Авантюристка несчастная… — Однако по Нининым глазам было видно, что и ей смерть как хочется новостей, — Но под окнами можно и не услышать ничего.

— Тогда вернусь назад. А Ты за сорокинским домом следи. Если он погасит свет, иди сразу же к калитке. Одно дело, если он спать ляжет, другое — если все же надумает к соседкам заглянуть или еще куда-то направится.

— Мне след в след за Костькой топать? — пошутила Нина, но шутка получилась плоской, потому что и ей уже передалось лихорадочное Катино настроение.

— Сама решишь по обстановке, — сказала Катя.

— Но Никита не разрешил нам самим туда соваться… — Кажется, это был последний Нинин довод.

— Да ну его в баню с этими советами! — Катя уже вертелась веретеном по террасе: скакала на одной ноге, натягивая джинсы, рыскала в поисках ветровки. — Гениальный Сыщик наш только пока одни факты констатирует, а тут соседей режут и травит, как кроликов!

Осторожно, чуть ли не по-пластунски, пересекли они участок и добрались до сарая. Ночь была, как и все предыдущие, теплая и душная. И безлунная. Отсутствие луны — Кате эта деталь запомнилась особо. Прогноз погоды вроде бы не обещал дождя. И тем не менее тучи пришли с востока и заволокли небо.

— Ну, с богом. Если что — кричи громче. — Нина прислушивалась, как зверек в норке. — А я как штык буду у калитки.

— Что это? — Катя вздрогнула: резкий протяжный крик прозвучал в ночи — где-то далеко в лесу за рекой.

— Птица, наверное. Филин на развалинах. — Нина поежилась, вглядываясь в темноту. — Впрочем, какие филины, всех на чучела уже давно перевели.

Катя, согнувшись, нырнула в заросли боярышника. Ни зги не видно. Где ж эта дыра в заборе? Сейчас бы фонарик… Она наугад шарила по доскам руками. Оцарапалась о ветку.

— Все, тут она, ну, я пошла, — Катин голос донесся уже с соседнего участка…

Путь до дома был знаком: надо только держаться в тени зарослей по забору. В прошлый раз днем Катя добежала до жасмина под окном за считанные секунды. Но сейчас, в темноте, видя перед собой как ориентир лишь ослепительно оранжевые окна, она на каждом шагу спотыкалась и в довершение всего пребольно ушибла ногу о какой-то корень.

На углу дома Катя остановилась, стараясь не попасть в полосу электрического света, льющегося с террасы. Там кто-то был: за тюлевыми шторами двигался чей-то силуэт. Однако с такого расстояния ничего не было слышно.

Катя, снова согнувшись в три погибели, шмыгнула к стене. Фундамент дома был высоким, кирпичным. Сидеть вот так на корточках под окнами, прижимаясь спиной к холодному камню, было катастрофически неудобно. Она уже хотела было сменить пункт наблюдения, как вдруг…

На террасу кто-то вышел — скрипнули половицы.

— Что, уже пора? Уже идете? — раздался голос Александры Модестовны — нервный, тревожный. — Где Олег?

— Еще рано. Он там, наверху. Не время еще, — ответил голос Юлии Павловны.

— Откуда ты знаешь? Ты и на часы даже не смотришь!

— Еще рано, я чувствую. А что ты-то так нервничаешь, Саша? По-моему, нет для этого причины.

— Не мне, конечно; давать тебе советы, — Александра Модестовна сразу же сбавила тон. — И не мне тебя учить. Но не кажется ли тебе, что ты заходишь слишком далеко на этот раз? К нам, как видишь, уже следователь прокуратуры пожаловал. И если выплывет что-то и с мальчишкой… Если он только кому-то проговорится… Юля, это же такой скандал!

— Он ничего никому не скажет. И не надо устраивать мне сцен в такой день. Ты прекрасно знаешь: я уже не в силах ничего изменить. Ты что, не видишь, что мы уже не можем остановить это! Мы должны только подчиняться. Запомни, иначе… И успокойся. Все уже на пути к завершению. Скоро все будет позади.

— Не заговаривай мне зубы, пожалуйста. Тебе что, не ясно, что Олег догадался насчет мальчишки? Он же мужчина! Юля, ну я прошу тебя. Есть ведь какие-то границы!

— Для кого?

— Ну только не начинай, вот этого только, пожалуйста, не начинай. Я сейчас не на сеансе у тебя. С Олегом можешь так разговаривать, раз он все от тебя терпит, с этим спортсменом своим… А я тебе серьезно заявляю: с подобными вещами не шутят! Он же малолетка. Если только этот мальчишка кому-то проболтается про твои с ним художества.

— Замолчи. Я тебе сказала: заткнись!

Катя замерла: однако какими разными голосами умеет говорить эта женщина! Словно у нее, как у двуликого Януса, — два языка. Или один — раздвоенный.

Тяжелые шаги по террасе, скрип стула.

— Не стоит так беситься, Саша. Ну что ты, в самом деле? Он придет. Ты ведь его ждешь? Так вот: он явится. Не сейчас, позже.

Катя напряженно слушала: снова Хованская, и снова голос другой, другая интонация — вместо гневной, повелевающей теперь елейная, с плохо скрываемой явно намеренно ноткой издевки и сочувствия. Но кого же, судя по ее нервному тону, так жадно и нетерпеливо ждет ее приятельница?

— Ты мне каждый день это твердишь! — голос Александры Модестовны.

— И он приходит каждый день. И остается с тобой.

— Я его теряю, Юля. Я чувствую: я теряю его! Я с ума схожу. Вся эта наша чушь, которой я пытаюсь его удержать… Я думала, после ее смерти у нас с ним все как-то определится, наладится… Но сегодня день похорон, а он даже не пришел!

«Сорокин, — догадалась Катя. — Ах вот оно что, оказывается.»

— Я повторяю: не волнуйся, он придет, — в голосе Юлии Павловны, на этот раз расслабленном, покровительственном, послышалась нотка досады. — Но вообще сегодня, в такую ночь, не время накручивать себе нервы по пустякам. А что до нашего прекрасного друга… Считай, он привязан к тебе на всю оставшуюся жизнь.

— Чем? — Голос Александры Модестовны напоминал карканье вороны. — Жуком, что ли, твоим навозным на нитке? Да плевать он хотел на весь этот твой бред!

— Ты орешь как базарная торговка. Судишь о вещах, в которых ничего не смыслишь. А я тебе всегда говорила: единственное, что я напрочь не приемлю в близких мне людях, это идиотизм, упрямство и неискренность. К великому моему прискорбию, неискренности в наших с тобой отношениях, Саша, все прибавляется.

— Я… я просто боюсь. Ты должна меня понять, Юля, мне страшно. Если я потеряю его… Он все, что у меня осталось в жизни. Он бросит меня, найдет себе какую-нибудь длинноногую молодую телку, женится на ней — теперь-то он свободен, — что тогда?

— Ничего, — голос Хованской был насмешливый, холодный. — Бедная, бедная Саша… Пока я с тобой, он тебя не бросит, успокойся. Я искренне хочу тебе помочь. Я помогаю тебе и буду помогать. А вот ты, повторяю, уже не до конца искренна со мной.

— О чем ты?

— Отлично понимаешь о чем. Шура-то наш сегодня вернется с подробным отчетом?

Пауза. Александра Модестовна беспокойно зашевелилась.

— Ты ошибаешься, Юля. Я не делаю ничего в обход тебя. Да, Шурка занимается этими вопросами по моей просьбе. И ты можешь сама просмотреть все бумаги, когда он вернется. Он их в нотариате заверил по моей просьбе. И я никогда ни на йоту не отступила от нашего с тобой уговора.

— Ты отлично знаешь, что сегодня мне не до твоих бумаг. А твой племянник, Саша, просто самоуверенный мальчишка. И, кажется, ему совсем не нравится все то; что так тесно сближает нас с тобой.

— Ты ошибаешься, Юля. При чем здесь вообще он?

Новая пауза. А потом Катя услышала голос Хованской откуда-то из глубины дома, видимо, она уходила с террасы:

— Больше всего меня удручает эта путаница с вашими именами. Плохая примета, когда в одной семье два человека носят одно и то же имя: один непременно дурно кончит, Сашенька.

Голоса стихли. Потом на террасе погасили свет. Катя решила подождать, что же будет дальше.

Время тянулось страшно медленно. Ночная сырость давала о себе знать, Катя ежилась, отодвигаясь все дальше и дальше от холодного кирпича. Но вот на террасе снова послышались шаги. Кто-то открыл дверь и начал спускаться по ступенькам.

— Осторожно. Вот так, не спешите. Вы должны быть предельно осторожны, я держу вас, — послышался голос Юлии Павловны.

Потом шаги направились по дорожке к калитке. Суду по звукам, шли двое. Причем один какой-то странной, неуверенной, шаркающей походкой, точно древний старик.

Катя заметалась под окнами: преследовать соседей по пятам и при этом остаться незамеченной невозможно. Выход один: она понеслась назад, к пролому в заборе. Если они сейчас выйдут на дорогу, она сможет, даже сделав солидный крюк, засечь их, потому что дачная дорога освещена хоть и редкими, но все же фонарями.

Однако Катя неожиданно заблудилась. Перед ней была черная стена зарослей, и найти в ней путь к дыре в заборе казалось просто невозможным. На участке Чебукиани снова хлопнула калитка, потом послышались голоса на крыльце. Может, эти две уже повернули назад? Катя не знала, как поступить, — вернуться к даче и подслушивать дальше или все-хаки бежать через свой участок к дороге? Окна дачи снова ярко вспыхнули, за занавесками двигались два силуэта.

— Катька, ты здесь? — это был шепот Нины с той стороны забора. — Ну, как там у них? Ползи сюда, ну же! Я стояла у калитки, как ты велела. Минуты три назад Сорокин отправился к соседкам. Я проследила за ним по забору: он вошел в их калитку только что! Кать, да где же ты?

— Здесь, дыру эту проклятую ищу. — Катя ползала в кустах, снова шаря руками в темноте. Наконец — о счастье! — уткнулась прямо в пролом.

От всех этих кромешных лазаний сквозь забор и колючие кусты у нее искры из глаз сыпались. Но, едва поднявшись с земли, она снова потащила приятельницу за собой к калитке.

— Я никого не видела, кроме Сорокина, — сообщила Нина. — По-твоему, это Хованская и Смирнов были? Может, они к реке направились или к… горе?

— Стой здесь, жди меня. — Катя уже возилась с замком калитки. — Если я задержусь, не паникуй. Я только хочу проверить, куда они пошли.

То был, конечно, не знаменитый марафон к «канадской границе», но все-таки так, как в ту душную безлунную ночь, Катя, пожалуй, не бегала никогда в жизни! Она еще успела подумать: это вам не дистрофические средиземноморские диеты, не любимый «драгоценным В. А.» тренажер «Тотал-Джим». Нет, это стиль настоящей вакханки — безумный бег с препятствиями в ночи. Когда ноги по щиколотку вязнут в теплой дорожной пыли, а бьющий, в лицо ветерок одним своим волшебным дыханием сжигает всё ваши лишние килограммы. Катя на лету сдернула куртку и швырнула ее через забор: завтра утром найдет где-нибудь в кустах смородины, а сейчас…

Редкие фонари тускло освещали дорогу — дальше начиналась темная роща, серела полоска шлагбаума, бежали тропинки к реке, И вот в желтом свете дальнего фонаря Катя с трудом различила две темные фигуры, углубляющиеся в лес. Прячась за кустами, она наконец догнала их. И отчего-то ей сразу стало не по себе.

Ощущение было такое, что она видит слепого и его поводыря. Впереди, одетая в спортивный костюм, вышагивала Хованская с сумкой-рюкзаком за плечами. А позади нее, положив ей, как поводырю, руку на плечо, покорно шел Смирнов. Катя сначала никак не могла понять: отчего он идет, вот так странно шаркая по траве и то и дело спотыкаясь? Но потом, уже на прогалине у реки, где было чуть светлее, чем под сводами леса, она наконец разглядела… Глаза Смирнова были туго завязаны черной повязкой. Он и точно сейчас был слеп, как крот.

От неожиданности Катя даже оступилась. И проклятая ветка громко хрустнула под ногой. Хованская остановилась. Оглянулась. Далеко, где-то в самой глубине леса, снова раздался тот протяжный таинственный крик — ночная ли то птица подала свой голос?

— Что-то ноги не идут совсем. — Катя услышала хриплый, одышливый голос Смирнова.

— Вы просто ослабели от поста. Держитесь за меня крепче. Мы уже почти у холма. — Хованская снова медленно тронулась вперед.

— Что-то не могу… Голова кружится. Лучше бы мне вернуться…

— Не сходите с ума, Олег, — Хованская даже не остановилась. — Вы не можете вернуться! Это уже не тот случай, когда на полпути можно вот так взять и все бросить. Вы что, не понимаете, какие знамения ОН нам дал? Вас что, это не убедило? Опомнитесь, возьмите себя в руки. ОН ждет вас! И, сказав ему «да», вы уже не можете вот так просто и безнаказанно сказать ему «нет». Слышите? ОН просто не примет отказа после таких вот знамений! Знаете, чем такое отступничество грозит? Я же вас честно в самый первый раз предупредила: это всегда палка о двух концах. Но вы настаивали. А теперь — что же, на попятный, когда цель почти достигнута? Опомнитесь, повторяю, и если не желаете себе зла, вы должны…

Гудок дальнего электровоза раздался на станции за лесом. Катя в своем укрытии вздрогнула: как все-таки звуки разносятся в ночи!

— Мы должны торопиться. — Хованская цепко ухватила Смирнова за руку. — Я с вами. Со мной ничего не бойтесь. И вообще; вы не должны бояться. Вы же помните, о чем мы с вами условились. Но отступать мы уже не можем, иначе…

Треск кустарника — они начали медленный и вместе с тем лихорадочный подъем на вершину Май-горы. Катя выползла из зарослей. Оглянулась. Ночь. Лес. Черное небо; И где-то совсем близко отсюда в этом же лесу зарезали человека. Его кровь еще там, на листьях и в этом чертовом кострище на вершине. «Вы что, не понимаете, какие знамения ОН нам дал?» О ком говорит Хованская таким странным голосом? И что она подразумевает под «знамениями»? «Если не желаете себе зла…» — ощущение, что она чем-то грозит Смирнову, как всего полчаса назад вот так же, многозначительным намеком, угрожала своей приятельнице…

Тьма кругом была хоть глаз выколи. Позади послышался легкий шорох. Катя снова пугливо оглянулась: лес, лес… Как же беззащитно и неуютно чувствует себя современный городской человек в ночном лесу! Причудливые тени, стволы деревьев, уходящие ввысь, как колонны, пружинистый влажный мох под ногами и вот — коряга… Это же просто коряга! Ты всего лишь споткнулась о выступающий из земли корень, и нечего обливаться холодным потом и воображать, что это кто-, то невидимый и жуткий хватает тебя за ногу! Катя снова оглянулась — какое странное ощущение… Словно кто-то за спиной. И сердце от страха колотится, как барабан… Трусиха, трусиха несчастная, возьми же себя в руки! Это же просто безлунная ночь и просто лес — обычный подмосковный… Обычный…

Катя была одна в ночи. Эти двое медленно и упорно шли к вершине горы. И меньше всего отчего-то хотелось сейчас Кате идти вслед за ними. Ей хотелось вернуться, но…

Для нее так и осталось загадкой, что же, двигало ею в ту ночь? Неужели все еще любопытство? Но нет, в темном лесу при воспоминании о сгустках человеческой крови на листьях и траве любопытство быстренько отдало концы. В Кате неудержимой волной росло ощущение одиночества. Во мраке оно становилось просто нестерпимым. Ужас ночи…

Катя тихонько охнула и, не помня себя, ринулась через кусты. Это был ее уже третий по счету подъем на Май-гору. Но она почти не помнила его. Перед глазами черным бархатом колыхались лишь темнота да колкие ветки, которые то и дело лезли ей в лицо, а она отшвыривала их от себя руками.

Когда же наконец, задыхаясь и обливаясь потом, она добралась до вершины, они уже были там. С лица Смирнова уже сняли черную повязку. Катя как мышь заползла в заросли орешника, росшие недалеко от кострища. Хованская стояла на краю круглой утоптанной площадки, отвесно обрывающейся в сторону восточной промоины. Отсюда, как помнила Катя, днем и открывался самый лучший вид на окрестности. Но сейчас далеко внизу была лишь темнота, пестревшая россыпью желто-оранжевых огоньков. То было шоссе и окна домов в зареченском поселке.

Эти слабые огни, казалось, слепили Смирнова. Он то и дело тер глаза рукой, отворачивался. Было такое ощущение, что он очень долго находился без света и теперь глаза его страдали от малейшей яркой точки.

— Прекратите гримасничать, — резко одернула его Хованская. — Вы все помните, что должны говорить и делать?

— Да, все.

— Подойдите ко мне. Выпейте это. — Она нагнулась и извлекла из рюкзака, лежащего на траве у ее ног… самый обычный термос. Отвинтила крышку-стаканчик и плеснула что-то туда. Потом протянула стакан Смирнову. Тот попятился.

— Н-нет, я не могу… меня тошнит от этого!

— Пей, кому говорю!!

Катя напрягала зрение, стараясь разглядеть, что там у них. Отчего Хованская так злится? Ведь это же обычный термос. И даже странно видеть, что вид его крышки производит на Смирнова впечатление, что перед ним — гремучая змея. Гримаса отвращения, гадливости на его лице, но… он пьет. Выпил и… судорожно закашлялся, зажал рот рукой. Хованская подскочила к нему и начала бешено и неистово трясти за плечи.

— Только попробуй… только попробуй выплюнуть! — шипела она. — Только попробуй! Проклянет! Это кровь его, причастие его! Знак его!! Глотай! Кому говорю — глотай, ну же!

Смирнов, обессиленно уткнулся лбом ей в плечо. Так похоже на Нину и Сорокина, но… Это было иное, судорожное, дикое объятие. Смирнов что-то нечленораздельно мычал, потом снова судорожно закашлялся. Катя не знала, как ей поступить: вмешаться? Ей вдруг почудилось… Господи, а что это она ему дала? Что там в термосе? Вдруг это то же самое, что дали Сорокиной, отравив и…

— Ну все, все, все, я сказала, довольно, — Хованская похлопывала Смирнова по плечу, — все прошло. Все хорошо, — она отпихнула его от себя. — Возьмите себя в руки. Пора.

Смирнов рванул ворот клетчатой американской рубашки, надетой под теплый вязаный свитер. Ему словно не хватало воздуха. Катя решила пока не вмешиваться. На отравление это вроде не походило. Вот Смирнов уже и выпрямился. Хованская между тем, глухо бормоча, приседая, быстро доставала что-то из своего рюкзака. Какие-то предметы. Кате, увы, удалось разглядеть лишь вереницу связанных между собой платков: черный — белый, белый — черный…

Хованская быстро окружила себя этой импровизированной веревкой. А затем другой связкой платков выложила внутри круга треугольник.

— Иди ко мне, — властно приказала она.

Смирнов медленно приблизился. Они застыли в полном молчании, смотря в темное безлунное небо, словно ожидая какого-то знака. И вот… По кустам, по траве прошелестел Легкий ветерок. Катя почувствовала: к ее разгорячённому лицу прикоснулись чьи-то нежные прохладные пальцы — мазнули по щеке и…

— КАК УПАЛ ТЫ С НЕБА, ДЕННИЦА, О СЫН ЗАРИ! РАЗБИЛСЯ О ГРУДЬ ЗЕМНУЮ ТЫ, ПОПИРАВШИЙ НАРОДЫ! — голос Хованской, торжественный, низкий, звучный, нарушил ночное безмолвие. И в голосе ее сейчас причудливо переплетались восторг и страх, скорбь и ликование, печаль и надежда. — Как ты, вослед за тобой, подобно звездопаду, низвергаемся и мы, дета твои. Молим тебя о защите от недругов наших. Молим милости твоей, о Денница…

В разрыве туч на востоке появился клок чистого неба. Это было похоже на дыру в небесах — черных, словно испачканных несмываемой сажей, безмолвных. Катя увидела несколько крупных звезд. Она никогда не была сильна в астрономии и понятия не имела, что это за созвездие. Однако была убеждена, что это не привычная всем и каждому Большая Медведица, а что-то другое, далекое, сияющее. Одна из звезд — вторая слева-была особенно яркой. Катя неожиданно почувствовала, что у нее слезятся глаза, как будто от пыли. Но тут не было пыли. И звезда теперь сквозь этот влажный туман выглядела не крошечной сияющей точкой, а пульсирующим шаром…

— Яви, яви милость свою, о Денница. — почти пел женский голос — хриплый, полный неги, полный желания и ярости.

* * *

Катя с трудом оторвалась от звезд. Хованская, обнимая Смирнова за шею, повисла на нем, как плющ, ласкала его неистово и страстно, как мегера, как алчная до любви фурия, как полуденный демон, исполненный испепеляющей страсти и похоти.

— Проси, умоляй его, припадай к стопам его, — шептала она, задыхаясь от волнения и возбуждения. — Обещай ему в душе что должно, можешь не говорить это вслух, он и так услышит, обещай и проси! И он даст тебе все. Поднимет из пыли, из праха, восстановит твои силы, проси же — он велик, всемогущ в своей щедрости, которую, как это вот семя… изливает на землю, на нас, детей своих… Проси же, ну! И воздаст! — В горле ее заклокотал хриплый смех.

Кате казалось — это клекот той невидимой ночной птицы, обнимающей, точнее, подминающей под себя Смирнова своими черными крыльями.

— Проси, и он сжалится, сжалится над тобой… Он поднимет, как я поднимаю тебя из праха… Поднимет, как поднимаю этот ореховый прут, как я поднимаю… Где? Где он?! Куда ты его дел? Где он?

Катя замерла: точно кошку прижгли каленым железом — вот как она заорала это свое «где?!». Хованская отскочила от Смирнова как от прокаженного. Упала на четвереньки, юлой закружилась внутри круга, судорожно шаря по траве руками, ища что-то…

Ив этот миг… Позже, придя в себя, Катя объяснила сама себе это так то был всего лишь обычный самолет.

Гул взлетающего «Боинга», «Ила», «Руслана» — черт его знает еще там какой авиамахины, сломавший безмолвие ночи, как печать. Неистовый рев и грохот. Над лесом в ту ночь просто летел самолет в сторону Домодедова. Это было самое простое объяснение. Но так Катя решила для себя уже потом.

Но в тот миг она просто оглохла от громоподобного грохота. Порыв ветра ударил ей в лицо. Она услышала хриплый вопль: Смирнов, переломившись пополам, хрипя, выблевывая все из себя, упал на колени, уткнулся лицом в землю. Пальцы его царапали траву. Приступ обильной рвоты буквально рвал его на части.

Хованская одним прыжком перемахнула через него, выскочила из круга и… бросилась прямо к зарослям орешника.

На секунду ее бледное, искаженное дикой гримасой лицо мелькнуло перед Катей: словно это на мертвенном блеклом лунном диске кто-то провертел дрелью две черных дырки-глаза и затем полоснул бритвой прорезь ощеренного в сатанинской усмешке рта. В этом лице не было уже ничего женского, ничего человеческого. Хованская секунду глядела во тьму, прямо на обмершую от страха Катю, а затем ринулась в заросли, обламывая ореховые прутья один за другим, точно пытаясь то ли сорвать их все, в огромном количестве, то ли найти среди них один, нужный, какой-то особенный. Она хрипела, как и Смирнов, словно ее что-то душило.

Катя увидела перед собой ее бледную руку, мертвой хваткой вцепившуюся в ореховую ветку…

И тут-то, не помня себя, Катя кубарем покатилась по склону. Над ней со свистом сомкнулись согнутые, а затем распрямившиеся разом молодые деревца. Последнее, что она увидела, прежде чем ткнуться носом в мох: среди туч, медленно, словно бы лениво, заволакивающих небо, все еще мерцала, пульсировала голубая, насмешливая и яркая звезда.

Глава 24

ВОДКА

Из Старо-Павловского отдела, как и было условлено, Колосов собирался ехать ночевать снова к Юрке Караулову. Дело держало его в районе. Командировка затягивалась на неопределенное время.

В отделе шел вечерний развод и инструктаж заступающих на дежурство нарядов. Местное начальство уже отрапортовало «наверх», в главк, об «усилении профессиональной бдительности и увеличении количества задействованных в охране общественного порядка единиц из числа приданных сил и техники». И милиция даже в этот поздний час напоминала растревоженный муравейник.

Однако действия, нацеленные, по мнению местных детективов, на «стабилизацию криминогенной ситуации», на взгляд скептика Колосова, попахивали волюнтаризмом. Например, на следующие сутки в Старо-Павловске намечалось провести широкомасштабную профилактическую операцию под кодовым названием «Гром».

Но до недогадливого Колосова все никак не доходило, как же повлияет на ход раскрытия двух убийств и двух загадочных самоубийств спланированное штабными аналитиками «увеличение в ходе профилактической операции количества задержанных нарушителей паспортно-визового режима из стран ближнего зарубежья, а также иных лиц, ведущих антиобщественный образ жизни».

Но в принципе с такой вселенской чисткой района начальник отдела убийств был согласен. Для предварительных отчетов «наверх» о мерах по «удержанию криминогенной ситуации под контролем» годились бы для галочки и десятка два заключенных в отделовском «обезьяннике».

Сдав Ищенкова которого ожидало скорое освобождение, на руки конвою, Колосов поднялся в кабинет начальника криминальной милиции. Они должны были обговорить поисковые мероприятия в Май-Горе по установлению возможных дополнительных очевидцев происшедшего. Беспокоили Колосова и неясности с орудием преступления. Коса, коей, по предположению эксперта, зарезали Тарантинова, не давала ему покоя. Преступник, кто бы он там ни был, просто не мог унести ее далеко от места убийства. И мысли Никиты в связи с этим то и дело возвращались к реке. Ведь это было самое удобное, самое надежное и самое близкое к месту хранилище для всех улик.

Но чтобы обшарить дно Сойки, требовался квалифицированный водолаз. А это значило, что к операции должны подключиться военные или МЧС, что стоило денег. А их в Старо-Павловском отделе хватало лишь на урезанный до безобразия лимит бензина да на зарплату сотрудников.

Совещание с местными сыщиками шло своим чередом, как вдруг у Колосова сработал пейджер. Его немедленно просили связаться с дежурной частью главка.

— Никита Михайлович, тут разыскивают вас! Зам ваш приказал соединить! Говорит, неотложное дело! Вы приказали звонить ему в любое время суток! — кричал в трубку словно не из Москвы, а с Луны далекий дежурный по главку. — Соединяю!

Колосов извинился перед коллегами. Они все встали и покинули кабинет. Было ясно, что в такой горячке начальнику отдела убийств мог звонить лишь кто-то из его личных конфидентов. А подобные разговоры с агентурой не для лишних ушей. И в розыске на этот счет немало строжайших табу.

— Алло, Никита, наконец-то! Добрый вечер, извините, что так поздно, но я звонил вам целый день.

Слышимость теперь была гораздо лучше. Но голос — хрипловатый густой баритон — был Никите незнаком.

— Здравствуйте, кто говорит?

— Это Модин, помните меня? — И Колосов, прикрыл рукой трубку: так, источник по Ачкасову дал о себе знать. Но что значит такая спешка?

— Здравствуйте, Станислав Сергеич, рад вас слышать.

— Еще раз извините, что поздно, Никита, но больше никак не мог откладывать! У меня утром самолет, слышите? ЧП досадное: груз стройматериалов для нашей компании в таллиннском порту таможней арестован вместе с судном. Лечу срочно разбираться, вызволять, такие убытки, мать их за ногу! Но Я должен вам сообщить: я кое-что выяснил, что вы меня просили, помните? В агентство частное детективное пришлось обратиться. Миша был мне друг, я не могу оставаться безучастным к его судьбе… А вчера мне как раз из агентства данныие пришли. Я тут же поехал к Елене, к вдове, слышите меня?

— Да, слушаю внимательно, Станислав Сергеевич.

— Мне кажется, я близок к разгадке первопричины происшедшего с Мишей! Они, ну сотрудники агентства, установив ли, откуда был сделан тот звонок в день его смерти и куда ездил Миша. Это медицинский центр «Логос». Никита, сотрудник агентства и там побывал, говорил с врачом. Они подняли медицинские документы. Оказывается, Миша проводил там что-то вроде экспертизы по установлению отцовства, понимаете? У него, видимо, появились какие-то сомнения насчет ребенка, сына! Никита, а в тот роковой день как раз были готовы результаты — ему врач по этому поводу и звонил. Они там темнят, недоговаривают, но… кажется, результат был отрицательный, понимаете меня? Он, бедняга очутился один на один перед фактом, что Вася, возможно, и не его сын, вы понимаете, о чем я? Я вчера ринулся к Лене. Она не хотела со мной сначала даже говорить об этом. Но я заставил ее. Мишка был мне друг, почти брат… Быть может, я был излишне не эмоционален с ней, груб даже, но… Я был просто взбешен, собой не владел. Я пытался заставить ее сказать мне всю правду, что у них там происходило в семье, пытался получить признание, что она обманула его, но… Никита, вы же понимаете, что такое женщины, как, даже загнанные в угол, они лгут вам прямо в глаза! Она… Одним словом, она прямо ни в чем не призналась, но и не отрицала, понимаете? А если все это было именно так, то не было для Мишки большего удара, чем узнать, что мальчик, ради которого он жил, которым дышал все последние годы, не его и… Ужасный удар, ужасный! Я узнал также и адреса центров и клиник, куда он и Елена обращались за лечением от бесплодия, помните, мы с вами и об этом говорили? Тут много адресов. Одну минуту, погодите, достану список… Сейчас… Первым такой вот адрес идет: туркомплекс «Истринское водохранилище», какая-то Школа холисти… холистической психологии. Хованская Юлия Павловна. Телефон, факс. Сотрудник из агентства звонил туда, там сказали, что школа давно сменила адрес. Вы слышите меня, Никита? Это же семь, даже восемь лет назад было! Следующий адрес читаю…

— Станислав Сергеевич, подождите, — оборвал его Колосов. — Нам срочно надо увидеться. Если где-то через час с небольшим я к вам подъеду, я не очень помешаю вашим сборам?

— Да нет, что вы, приезжайте. Все собрано. И я один на даче. Жена пока в больнице. Знаете адрес? Хотя у кого спрашиваю, старый болван…

— Адрес есть. — Колосов посмотрел на часы. — А в аэропорт я вас утром сам отвезу, не волнуйтесь. До встречи, — Он опустил трубку на рычаг. У него было такое ощущение, что сообщение Модина не явилось такой уж неожиданностью, После новостей по делу Полунина подсознательно он ждал чего-то подобного…

* * *

Фары на шоссе. Катя столбиком застыла на обочине, и фары приближающейся машины слепили ее. Она все еще никак не могла придти в себя и отдышаться. И сейчас ей хотелось лишь одного: скорее добраться до телефона, позвонить Никите. Пусть он немедленно выезжает и разбирается во всей этой чертовщине сам.

Автомобильные фары смахивали на желтые береговые прожекторы. В машине — а это была «девятка» темного цвета — наяривала музыка. Катя, как сломанная кукла, шагнула на дорогу. Господи, песня «Любэ» из автомагнитолы. Как она была сейчас рада ей!

* * *

«Девятка», взвизгнув тормозами на полной скорости, затормозила, и из окна высунулся Кузнецов. Катя бессильно облокотилась на капот: слава богу… Ноги просто отказывались ее держать.

Встревоженный Кузнецов выскочил из машины, распахнул дверь и усадил Катю на переднее сиденье. От него сильно разило спиртным. Он наверняка так припозднился где-нибудь в пивном баре на шоссе. Как и Сорокин, он был в темном костюме и даже при галстуке. Да ведь сегодня день похорон, подумала Катя. Точнее, не день, а уж ночь. Боже, какой же это нескончаемый, безумный день, какая сумасшедшая длинная ночь…

— Катя, что стряслось? Что с вами… с тобой? Вся дрожишь! — Кузнецов заглядывал ей в лицо. — Что вы делаете одна на дороге? Половина первого уже! А где Нина? Что-то случилось?

Катя хотела ответить, но язык не повиновался. Ее действительно трясло как в лихорадке.

— Ну-ка погоди. — Кузнецов нагнулся и извлек из-под сиденья початую бутылку водки, скрутил пробку. — Ну-ка глотни. Да пей, говорю, сразу полегчает!

Это был просто вселенский позор: водка, и какая — «брынцаловка», из горла, на темной пустынной дороге в компании полузнакомого полутрезвого дачного соседа! Но было уже не до приличий и церемоний. Катя глотнула послушно из горла. Захлебнулась, закашлялась. Водка огнем обожгла горло. Глаза защипало. Кузнецов деловито взболтнул жидкость в бутылке, словно это было пиво, и приложился со смаком сам. Потом завинтил пробку и вернул бутылку на место. Сел за руль.

— Ну? Легче? То-то, знай наших. Объяснишь ты мне, в конце концов, что ты тут делаешь?

Перед глазами Кати все поплыло. Испанское вино, легкий шум после него в мозгах, прилив решительности и сил, этот сумасшедший бег в ночи, фреска Сан Аполлинаре Нуово в альбоме, комментарии библейского псалма, Май-гора, руки Смирнова, судорожно царапающие землю, искаженное злобой лицо Хованской и тот таинственный потерянный ореховый прут, из-за которого все вдруг нарушилось и пошло прахом в том странном ритуале, спуск по склону — напролом через заросли и крапиву, ноющие ссадины, ушибы и синяки, предчувствие опасности, невидимой и жуткой, погоня по пятам, страх, тисками сдавливающий сердце, и тот грохот в небе, рев взлетающего самолета — все это Катя и помнила и не помнила. И даже эту вот горькую огненную водку на губах и слезы… жалкие соленые слезы, такие же жгучие и горькие, слезы растерянности, страха, полнейшего разочарования в слабых своих силах.

Впечатления этой ночи уже не вмещались ни в какие условности, запреты и табу. Катя не могла больше сдерживаться. Что она наговорила тогда Кузнецову? Понял он хоть что-то из ее слов? Впрочем, его понимание или его сочувствие в тот миг было для Кати не так уж и важно. Просто перед ней сидел обычный, нормальный человек, пусть и не совсем трезвый, как и она, но нормальный, который слушал ее, не перебивал и не задавал глупых вопросов. И потом, ведь Шурка Кузнецов был… «Он, кажется, не одобряет всего того, что так сближает нас», — всплыли в Катиной замутненной страхом памяти холодные слова Хованской. И воспоминание это тоже вселило в Катю надежду.

Кузнецов сначала приглушил, а затем и вообще выключил музыку. Снова потянулся за бутылкой.

— На-ка, выпей еще, расслабишься немножко, — сказал он.

— Н-не могу, — Катя замотала головой. — У меня и так язык заплетается. Шура, Шурочка, милый, но что же это за люди-то, а? — Она всплеснула руками. — Кто же она, эта Юлия Хованская? Кто?

— Ведьма.

— Кто?! — Катя уставилась на Кузнецова: шутит, что ли, племянничек? Но лицо его было мрачным, серьезным и брезгливым.

— Ведьма она, — сказал он. — Ну, сейчас разные там шуруют по объявлениям: магия, мол, черная и белая, колдуны, волхвы и шаманы потомственные. Ну и прочая шишголь.

— Но она же… но ведь ты же…

— Со сдвигом по фазе она? вот что. — Кузнецов сплюнул в окно. — Я тетке тысячу раз твердил: гнать надо в шею эту шизоидную дуру! Не очень-то ее, правда, выгонишь. Они с теткой не разлей вода с некоторых пор, Юлия, эта чертова коза, видите ли, себя ведьмой истинной воображает! Не смотри на меня так, Кать. Ну да, ведьмой. К экстрасенсорике, целительству у нее, правда, кой-какие способности есть. И в медицине она неплохо сечет, в гомеопатии. В прошлом она, я слыхал, медсестрой вроде в ведомственном кагэбэшном госпитале работала чуть ли не четверть века. А на старости лет с катушек сдвинулась —нате вам! Тетку с панталыку сбивает, вроде мастерство ей свое какое-то там передает. А тетка Шура и рада стараться. Вы, бабы, Кать, ей-богу, — иногда смотришь на вас и не понимаешь — голова у вас на плечах или горшок со щами.

— Шура, но это же… да разве такое возможно… вот сейчас, в наши дни… разве можно сейчас в это серьезно верить? — Катя чувствовала себя от водки совсем, совсем пьяной. Голос Кузнецова доносился до нее словно из тумана. — Разве можно?

— Ты ж говоришь, Олега только что с ней вместе на этой чертовой горе видала! Выходит, можно. Мы с тобой в такое не верим, а эти… Старая чертовка сама фанатически верит, я ж говорю — баба со сдвигом! Она и мне не раз твердила: вера, мол, наша горами двигает, не то что людьми. Ну-ка, расскажи еще раз, что они там вытворяли?

Катя, стараясь ничего не позабыть, повторила, как могла, Кузнецов слушал все с той же брезгливой гримасой.

— Ну-ну, как раз в ее душе представленыще. Олег-то мой у нее двое суток под замком сидел! Ей-богу, не вру. Это у нее обряд очищения перед таинством называется. Дурдом! Я возмутиться пробовал: это ж дикость, говорю, вы же взрослые люди. Как они все там на меня окрысились! Эта ведьма, тетка — она вечно под ее дудку пляшет — и даже старикан мой цыкнул: не твое, мол, дело, не вмешивайся. Ну а что я, драться, что ли, с ним буду?

— Но почему сам Смирнов… Он же такой знаменитый… Он же нормальный, образованный, то есть, я хотела сказать, цивилизованный человек, не дикарь же… почему он позволяет этой женщине…

— Да он с ума по жене сходит, Кать, сбрендил совсем. — Кузнецов снова мрачно сплюнул в окно. — Пунктик у него — понимаешь? Был мужик как мужик, а на старости лет вдруг сломался пополам, как ветка.

— Какая еще ветка? Ореховая?

— Что? Да нет, это я так, образно говорю. Наташка — ну, жена его, стерва, конечно, но красивая! Злая, умная. А у него детей ни от одной из всех его баб не было прежде, ну и припекло в конце концов, понимаешь? Ему же за шестьдесят уже. В гроб скоро пора ложиться. А знаешь, что для мужика в таком возрасте жена молодая и первенец значат? Свет клином, одним словом, Кать. А ребеночек-то хоть и родился на белый свет, а оказался-то даун.

Катя смотрела на Кузнецова. Она пока ничего еще не понимала. Он тяжко вздохнул.

— Ну да, я и говорю — олигофрен-калека. У них, у старика-то моего с женой, все наперекосяк и пошло, как он ее с таким вот ребенком из роддома забрал. Она его прямо обвинила: на что ты, старая развалина, годишься, даже ребенка не можешь нормального сделать, повесил, мол, на шею урода-полудурка… Она ж актриса. О сцене небось мечтает, о славе неземной. А тут ребенок недоразвитый и муж-старик бессильный. В общем, там у них сразу ад начался кромешный, дома-то… Олег словно помешался на всем этом, зациклило его. Наташку-то он без памяти любит, ревнует зверски. Вот ему в голову и втемяшилось: может, все еще наладится. Второй ребенок родится, нормальный, здоровый, ну и будет снова семья. Представляешь, второй ребенок в его-то возрасте? Это ж как на Монблан восхождение! — Кузнецов хмыкнул. — А Наташка-то его сейчас не то что к себе в постель, на порог даже не пускает, во как! Он квартиру четвертый месяц в Олимпийской снимает. Ну и мечется с горя как угорелый.

— А Хованская-то чем же может… вся эта мерзость чем может ему в его проблемах помочь? — прошептала Катя.

Кузнецов снова двусмысленно и зло хмыкнул.

— Чем-чем… Это мы с тобой такие умные-вольнодумные понимаем, что ничем. Бред все сивой кобылы, срам один. А Смирнов… Старик сейчас, Кать, словно в другом измерении живет. Как глухой он, понимаешь? За соломинку последнюю готов ухватиться. За тень надежды — кто бы ни подал там ее: Бог ли в церкви, Дьявол ли на Лысой горе. Душу готов Дьяволу продать, лишь бы только… я же тебе говорю: был мужик как мужик и вдруг пополам на девчонке сломался. Он никого уже не слушает. Только эту ведьму, Юлию нашу, чтоб ее там черти разорвали!

— Шура, но ведь там, на горе, вчера ночью… — Катя снизу заглянула в мрачное лицо Кузнецова. — Да ведь ты не знаешь еще ничего! Шура, да ведь там на горе такой ужас…

Она рассказала ему про Колоброда. Кратко, как могла. Кузнецов слушал, и лицо его все больше темнело и ожесточалось.

— Ты что на шоссе-то выскочила? — спросил он, помолчав. — Куда ты направлялась-то?

— К магазину, к телефону! Я в милицию хотела звонить.

— Поехали вместе. Сейчас я тебя отвезу. — Он решительно нажал на газ.

Телефон у магазина — это была обычная ободранная будка с выбитыми стеклами, — к счастью, работал. Катя набрала 02. Слышимость была замогильная. Фамилию Колосова пришлось кричать дежурному по ОВД по буквам. «Убыл он, только что в Москву уехал на машине», — донеслось в ответ до Кати сквозь треск и хрип точно с того света. Она повесила трубку. Кузнецов ждал ее в машине, курил.

— Ну? — спросил он нетерпеливо.

— Ничего не слышно. Не дозвониться, — солгала Катя. Он протянул ей пачку сигарет.

— Я не курю, спасибо.

— Тогда садись. Домой довезу. В принципе-то, — он задумчиво жевал сигарету, — ну а что ты могла им сказать? Ну куролесили на горе два чокнутых старичка… А дальше-то что? Они ж менты, им все разжевать нужно, в рот положить. Да и тогда они еще вряд ли проглотят. «Надежен свинцовый череп, — как поэт сказал, — заплакать жандарм не может». Это ж менты! Ладно, Кать, ничего. Я домой сейчас приеду, с теткой утром же поговорю. И этой нашей дуре свихнутой, Хованской, мозги вправлю живо. Пора кончать с этим дурдомом.

— А почему твоя тетя живет с ней? Отчего Хованская чувствует себя в вашем доме полной хозяйкой? — жалобно спросила Катя.

— А она и есть хозяйка. — Кузнецов свирепо вырулил на дорогу. — Тетка ей полдачи в прошлом году продала. Они теперь что-то вроде компаньонок.

Они ехали по темному шоссе. Тут Катя впервые вспомнила про Нину: господи боже, а она-то, наверное, психует-переживает! Кузнецов курил, стряхивая пепел в открытое окно. Неожиданно у остановки автобуса он притормозил. Автобус, высадив последних пассажиров, одинокий и пустой в этот поздний час, разворачивался на шоссе по направлению к Старо-Павловску.

— Глянь-ка, Кать, кто там у нас чешет, — шепнул Кузнецов, кивая на обочину.

В свете фар «Икаруса» они увидели Ищенкова. Он размашисто шел по дачному проселку по направлению… Это Катя затруднялась сказать — то ли домой, то ли к… Май-горе.

— Подвезем Вовочку? — хмыкнул Кузнецов. Катя судорожно замахала руками: только Ящера нам тут и не хватало сейчас! Маньяка-детоубийцы… Внезапно она поняла: Кузнецов ничего не знает про Ящера. Сказать ему? Нет, лучше подождать. Они отпустили его. На нем не обнаружено следов крови. Они просто не имели права держать этого человека дольше…

— Кать, слушай… я спросить тебя хочу. Можно?

Она кивнула. Встретилась с Кузнецовым взглядом в зеркальце над лобовым стеклом.

— Кать, а что… Нинку муж бросил? Совсем там у них все прахом или же… — Кузнецов теперь ехал медленно, явно не торопясь доставить свою попутчицу домой.

— Муж ей изменил. Потом уехал. Она ждет от него ребенка, как видишь.

— А она тебе что-нибудь говорила… любит она его еще или как?

Катя, мысли которой были сейчас заняты совсем иным, только плечами пожала. Господи, тут о таких вещах серьезных речь идет, а этот дачный ловелас все о своем!

— Борис отец ее ребенка, Щура, — сказала она как можно строже и внушительнее, насколько, конечно, позволил хмель, круживший голову.

— А про меня она что-нибудь говорит, нет? — тихо спросил Кузнецов и вдруг остановил машину. Облокотился на руль.

— Иногда говорит.

— Плохо или хорошо?

— Хорошо, Шура. Вы же с самого детства с ней друзья.

— Костька с ней гулял, когда мы пацанами тут, на даче, были. А сейчас… Надо же… Кать, а я ведь жениться на ней хочу. Пойдет она за меня, как думаешь?

Катя через силу улыбнулась. Приехали, называется!

— Странные вы люди, Шура.

— Кто это мы? Чему ты улыбаешься?

— Мужчины, вот кто. — Катя вздохнула и сама ощутила, как от нее разит алкоголем. — Ну, что ты меня-то допрашиваешь? Откуда я могу знать, пойдет она за тебя или нет?

— И в полночь на край долины увел я жену чужую. Я думал… она невинна. — Кузнецов печально усмехнулся. — Во? Я жизнь наша какая штука, а? Не знаешь, где найдешь, где потеряешь… Нина на меня в первый-то раз, там, за столом тетки, и не глянула даже, не узнала. Все на Константина нашего багрянородного пялилась. А я… что-то хреново мне, Кать. А ты — «странные вы люди»! Чего ж тут странного. Я то? — Он глядел на Катю, словно ждал от нее ответа. Не дождался. — Я вот только, когда на Нинку смотрю, так сразу… и увез бы ее куда-нибудь от всех вас, от мужа этого ее, от…

— Шура, она не игрушка на час. И не испанка из стихотворения Лорки.

— Я ж говорю: женился бы на ней хоть завтра. — Он чиркнул спичкой, снова закурил. — Я такую, может, всю жизнь искал, как она. Я ей говорю — а она смеется надо мной.

— А что ей делать прикажешь? Плакать? Она и так плачет, все ночи не спит. — Катя горячилась и говорила весьма непоследовательно. — Нина замужем и ждет ребенка. А ты мужчина или кто? Если любишь ее — решать тебе, — она откинулась на подголовник. — Только вот что я тебе скажу, Шура, ты запомни это, пожалуйста. Если ее еще и ты обманешь, то это будет для нее… в общем, думай сам.

Кузнецов повернул ключ зажигания, завел мотор. Швырнул недокуренную сигарету в окно. Через пять минут они уже тормозили у калитки дачи Картвели.

Описывать встречу с насмерть встревоженной долгим отсутствием подруги Ниной можно было в самых черных или, наоборот, в самых суматошных, радужных красках. Но Катя была слишком была вымотана и пьяна, чтобы это делать. Кузнецов по-мужски лаконично подвел итог всем этим Нининым бесконечным «Что случилось?», «Где они?», «Где ты была?», «Я ума схожу от беспокойства!».

— Не шуми, Нин, — сказал он веско. — Всех перебудишь! Я ж привез тебе ее, твою подружку ненаглядную. Ну и ладно. Завтра утром все тебе расскажет.

А Катя лишь слабо отмахивалась: потом, Ниночка, потом… Ее малость штормило — коленки все еще дрожали, голова от водки кружилась. Доползти бы только до крылечка родного.

— Оставь ты ее, завтра все узнаешь, — донесся до Кати голос Кузнецова. — Пусть спать идет. А ты… — Он кашлянул, а потом голос его зазвучал по-иному — глуше, мягче:— Нина, подойди ко мне, пожалуйста. Слышишь? Пожалуйста… Иди ко мне. Я прошу.

На крыльце Катя все же оглянулась. Пара у калитки в свете фар. И этот поцелуй под безлунным сумрачным небом. Кузнецов, видимо, что-то там для себя уже решил. Что ж, пусть эта сумасшедшая ночь заканчивается лучше поцелуями, чем…

Кате вспомнился Смирнов, скорчившийся на земле, царапающий траву в припадке удушья, сотрясающего его полное тело, как студень. Нет, пусть лучше все это закончится вот так — Нинкой и влюбленным Кузнецовым, чем этой ведьмой на Май-горе, подумала Катя. Хотя бы для того, чтобы потом это было не так страшно и противно вспоминать.

Глава 25

ИНФОРМАЦИЯ

Колосову тоже смертельно хотелось спать. Глядя на себя в зеркало, он с трудом удерживался от жесточайшей самокритики. Если дела пойдут так и дальше, он все больше и больше начнет смахивать на водевильного сыщика из дешевых детективов, этакого «майора из МУРа» или, на худой конец, «полковника с Житной», который не спит месяцами, не ест, не отгуливает годами отпуска, не целуется с девицами и красивыми вдовами, глаз не кажет в отчий дом, а с маниакальным упорством днями и ночами, в зной, град, снег, лютый мороз все служит и служит святому делу охраны общественного порядка — раскрывает, раскрывает, но, увы, до самой последней книжной страницы так и не раскроет суперкрутое и жуткое «общественно опасное противозаконное деяние».

БОЖЕ МИЛОСТИВЫЙ, КАК ЖЕ ОХОТА СПАТЬ! Колосов созерцал себя в тусклое зеркальце главковского туалета. И на кой черт он только явился сегодня на работу? Все равно ведь в таком позорном сонном виде делать ничего невозможно. Он с горькой нежностью погладил себя по небритой щеке. Двойник в зеркале жалостливо скопировал жест. Эх ты, бедолага, ну спи… Как это там Высоцкий пел про Химки и Мед— ведки?

Но голова была набита как ватой. И немудрено: они с Модиным проговорили всю ночь и выкурили, наверное, целый вагон сигарет. К шести утра малость прибалдевший от обилия информации, сигаретного дыма и пары-тройки пропущенных за беседой рюмок дорогого коньяка (дешевого у Модина, естественно, не водилось), Колосов отвез клевавшего носом конфидента в аэропорт. Самолет Модина вылетал в 7.30.

В главке на оперативке у шефа Колосов уселся так, чтобы с начальственного кресла видно было его как можно меньше: в уютнейший уголок за гигантскими напольными часами переходившими по наследству с незапамятных, еще довоенных времен к каждому новому владельцу кабинета начальника Управления уголовного розыска. Стыд и позор, конечно, вот так кемарить на совещании, где с коллег щедро снимали стружку и толковали о глобальнейших вопросах стабилизации криминогенной ситуации в регионе, но… Но Колосов был не кремень, а всего лишь человек. И, как всякий человек, слаб.

К тому же глаза его просто сами собой закрывались. И в родном кабинете на первом этаже продолжалась та же мука. Страшно даже было подумать о том, что вот сейчас зазвонит телефон, заглянет сослуживец с каким-нибудь рапортом или справкой и надо будет снова что-то кому-то объяснять, давать ЦУ, куда-то ехать, одним словом… Звонить, например, в РУБОП — вот на численнике как раз перекидном это отмечено: звонить всезнайке Обухову, контролировать исполнение… переданного параллельной структуре на исполнение запроса об установлении…

— Эт-то что еще за фокусы? Па-адъем! Смир-р-р-на-а!

От этого генеральского рыка звякнула и с грохотом обвалилась фрамуга на окне. В кабинете сразу стало свежо. И к этой утренней свежести примешался аромат заковыристой, туалетной воды или духов. Колосов кое-как привел в порядок мысли, разлепил веки. Ба, Гена Обухов на пороге — легок на помине! При полном параде, в галстуке, начищенных щегольских ботинках, и улыбка, насмешливая и покровительственная, — все тридцать два зуба напоказ. Однако откуда у этого стиляги такой великолепный начальственный бас?

— Не спи — замерзнешь. Салют, компендаторе. — Обухов плюхнулся на стул перед Колосовым. — Что, веселенькую ночку провел?

— Угу. — Колосов слабо кивнул, потянул носом: благоухание, лепота! — «Юнкерский»? — вяло спросил он Обухова. — Ну, одеколончик? Я рекламу слыхал, тезка мой Михалков рапортовал — мороз, дескать, рождественский, лошадиный пот, рюмашка водки… — Он мечтательно зажмурился. Он был сейчас такой слабый, ленивый, такой сонный и добрый, что любил, казалось, весь мир без купюр. Любил даже этого вот охальника Генку, который громыхал как иерихонская труба, и благоухал, как клумба.

. — Прочисти мозги, — скомандовал Обухов деловито. — Я и так ради этой вашей ерунды на час все мероприятия по «Альбатросу» сдвинул.

— «Альбатросу»? А, это, — Никита смутно припоминал дела давно минувши дней: ТОО по производству мясных консервов, лотки фарша и того, пристегнутого наручниками фраера…

— Прочисти мозги, — Повторил Обухов. — На вот, любуйся, — он придвинул по столу К Колосову сколотую скрепкой пачку документов — распечаток компьютера. — Это все по той ерунде, которую ты, заручившись поддержкой самого, спихнул на исполнение моим орлам. Данные, как в вашем запросе было указано, на Олега Смирнова и прочую твою гоп-компанию. Господи, Никита, каким вы тут бредом начали заниматься! Если бы не указание самого (так лаконично Обухов именовал высокое начальство), хрен бы ты у меня такой информации дождался. — Он встал и направился к двери. Такой занятой, такой наглаженный, такой ароматный, как пасхальный розан…

— Спорим, Гена, никуда ты сейчас не уйдешь. — Колосов придвинул к себе распечатку. — Звони в отдел, — он придвинул телефон. — «Альбатрос» и вся эта твоя кедровская шишголь подождут. А ты, будь ласков, сядь на место.

— То есть? — от такой дерзости Обухов даже споткнулся на пороге.

— Май-горское дело, как нам кажется, имеет прямой выход на самоубийства в Старо-Павловске. На смерть Ачкасова и… — и тут Колосов выдержал свою неподражаемую паузу, — и на гибель прокурора Полунина и его семьи.

— Кому это «нам» кажется? — ревниво и быстро спросил Обухов, возвращаясь к столу.

— Мне и следователю прокуратуры. Это дело в самой ближайшей перспективе — наше с потрохами. Не хочешь присоединиться?

Обухов сел на стул верхом, как на боевого коня. Он сейчас был похож на золотоискателя, которого пока еще не очень желают брать в долю. А он и сам колеблется: стоит ли? А вдруг лопухнешься вместе с самонадеянным коллегой из параллельной структуры?

— Выкладывай, — сказал он и по-хозяйски потянулся к колосовской пачке сигарет на столе.

— Подождешь. Сначала я ознакомлюсь с этой, как ты выражаешься, «ерундой».

Обухов курил и злился. Колосов читал. Генка работать умеет. Гласно и негласно. И источники у него, в полном, так сказать, наличии, и связи, и возможности… Ничего не попишешь: белая кость, РУБОП. Они на коллекционировании компры собаку съели. Аж зависть берет!

Он знакомился с информацией, менее чем за одни сутки (!) собранной на обитателей май-горской дачи. Итак, кто у нас там в списке по порядку? Сорокин? Ну, с ним вроде все ясно. Кузнецов Александр Евгеньевич, 1966 года рождения, не значится… не состоял… не привлекался… Ищенков Владимир… Фамилией Ящера Колосов буквально подавился. Змей Генка, и откуда у него такие данные на Ящера? Они ж под грифом шли, а у его орлов всего-то банк данных «Серийник» был в распоряжении, где полная туфта… А вот наконец и Смирнов! Олег — сколько тут про него всего написано! Так… актер, режиссер, фильмы с участием, спектакли, радиопостановки, Госпремия, еще премия, премия союза театральных деятелей, гастроли, зарубежные поездки, кинофестивали… в связях! криминального характера не замечен, не числится, не состоял… не привлекался… Семейное положение, так… женат вторым браком, жена, год рождения… Ничего себе разница у них! Он ей в папаши годится. Наличие детей — один ребенок. Возраст… Да господи — кроха ещё совсем грудная, и года нет… А это что такое? «В настоящее время решается вопрос о помещении в дом ребенка ввиду…»

Колосов закурил. Вот тебе и первенец у Смирнова, вот и подарочек на старости лет. Дебил дебилом вырастет, бедняжка…

Следующей в списке шла Александра Модестовна Забелло-Чебукиани. И у Колосова сазу же запестрело в глазах от фамилий. Господи, сколько же раз эта женщина их меняла? Ну, четыре брака и каждый раз — фамилия нового мужа. А девичья фамилия у нее, оказывается, Горностаева. Что ж, вполне на уровне фамилия для такой евроледи. Год рождения… Старовата, конечно, достанется Костьке Сорокину женка, ну да… Образование высшее, место работы — Академическое хореографическое училище им. Вагановой, старший преподаватель. Из Питера, значит, дамочка… «А насчет того, что она на сцене выступала, — ни словечка, — разочарованно подумал Колосов. — Наверное, никакая она и не балерина, а так, обычный кордебалет…»

Уволилась в 1986 году в связи с переездом в Москву и регистрацией брака с Георгием Забелло-Чебукиани, членом Союза художников СССР, лауреатом Ленинской и Государственной премий, членкором… Колосов терпеливо читал длиннющий послужной реестр четвертого мужа Александры Модестовны. Наверное, обуховские аналитики просто в энциклопедию отечественного изобразительного искусства заглянули, подумал он, и слизали все оттуда подчистую. Государственная премия 1978 года, еще одна в 1987 году, персональные выставки — Манеж, Русский музей, Галерея на Крымском…

— Ген, а что такое минимализм! — спросил вдруг Колосов.

— Что? — Обухов поморщился, как от зубной боли.

— Вот тут у вас написано о персональной выставке Чебукиани в Москве в 1986 году. Выставка в Алмазном фонда изделий отечественной ювелирной промышленности, созданных по его дизайну. И в том же году в Милане и Лондоне его же выставка и тоже ювелирных изделий. Тут вот перечислено: из золота, платины, бриллиантов в «духе современного минимализма».

— Да откуда я знаю? Мы тебе выгребли все, что по этому светилу сейчас в Интернете.

— А, ну если в Интернете… — Колосов вздохнул. Сам он не любил компьютеров. Терпел один-единственный допотопный в кабинете, потому что того требовал главковский служебный престиж.

Последней в списке шла фамилия Хованской. Сведений на нее было немного: год рождения, адрес, и снова эти традиционные «не значится, не привлекалась». Образование — среднее медицинское, место работы (тут Колосов удивленно хмыкнул) — Центральный госпиталь бывшего КГБ — ныне ФСБ, адрес… Юлия Павловна уволилась с работы по собственному желанию в 1991 году. Что ж, возраст все-таки, подумал Колосов. Стоп, а вот это уже интереснее. С 1991 года лицензия на частнопредпринимательскую деятельность в области здравоохранения… Школа холистической психологии, адрес, «Тот же, что дал Модин», — отметил Колосов. И новый адрес: Москва, шоссе Энтузиастов, дом… телефон-факс…

К справке по Хованской была подколота и тоненькая рекламная брошюрка Школы. Колосов, не удержавшись, прочел вслух:

— «Семинар интенсивного обучения магическим практикам: общение с духами природных стихий, таинства и ритуалы, способы проработки и коррекции индивидуальной и групповой кармы, приемы любовной и семейной магии, брачные церемонии, а также индивидуальный подбор мантр и амулетов, передача знаний и практик. Стоимость одного сеанса 50 американских долларов. Оплата в рублях по текущему курсу».

— Сотрудница моя справки навела в этой богадельне. — Обухов снова поморщился. — Это, кстати, плюс потерянное время, плюс бензин на машину будет стоить тебе очень и очень дорого, учти. Так вот, оказалось, что Хованская давно уже там не работает — с 1997 года. Они как услыхали, шизики-то эти вещие, фамилию ее, так словно черт от ладана открещиваться начали. Хованская-де никогда не являлась главой Школы, все это, мол, полная ложь и инсинуации с ее стороны. Что, мол, нагло присвоила себе их вывеску фирменную, компрометирует их, вещунов и магов, использует в работе с клиентами какие-то недозволенные и опасные приемы и…

— Какие-какие приемы? — Колосов снова пролистал брошюрку.

— Понятия не имею. Вообще что это ты меня допрашиваешь? Ты сам над этим делом месяц сидишь!

— Шесть дней.

— Ничего себе сроки! И за шесть дней вы даже справок не удосужились самостоятельно на фигурантов навести! Нет, ну вы тут даете, работнички!

Колосов вернулся к аналитической справке. С Генкой всегда так: даже если он чего-то не знает, всегда как уж вывернется и вас же начнет обвинять в некомпетентности.

— Насколько меня проинформировала сотрудница, В Школе этих Нострадамусов ваших был конфликт между Хованской и остальными. Видимо, скорей всего на финансовой почве — гонорары за приворот колдуны не поделили, — сообщил несколько смягчившийся от полной безропотности коллеги Обухов. — Ну, Хованскую в конце концов и поперли оттуда с треском. Конкурентов и шаманы, выходит, потомственные боятся. Старушку ушли, а она, как Феникс из пепла, снова возникла, уже, так сказать, в частно-индивидуальном порядке. Обросла снова клиентурой. Видишь, какие тут в списке фамилии? Сдается мне, что эта ваша вдова художника ей как вывеска нужна, как прикрытие — у нее связей пол-Москвы, и все люди с именами, творческая интеллигенция. А как раз такая клиентура Хованской и нужна: богема, с деньгами и со сдвигом по фазе. Они все сейчас кто астрологией, кто иной какой хренологией увлекаются.

— Информация точная?

— Слушай, я тебе дал адрес — ступай и перепроверяй. — Обухов закурил новую сигарету. — Ладно, хватит эту муть зеленую обсуждать. Я хочу знать факты: с чего вы вдруг решили, что вся эта белиберда имеет отношение к гибели прокурора и его семьи и второму самоубийству?

С ЧЕГО ВЫ РЕШИЛИ… На подобный вопрос ребром Обухову, предпочитающему голые факты интуитивным догадкам, ответить было сложно. Без чего-то бодрящего, прочищающего мозги в такой беседе вообще не обойтись, Колосов глянул на часы — до обеда ой как далеко. И хотя он не очень-то был расположен проявлять гостеприимство перед коллегой из параллельной структуры, но все же потянулся к нижнему ящику стола, где завалялась банка растворимого кофе.

— Тебе крепкий или: с сахаром? — спросил он, скручивая баночке крышку.

Обухов не успел ответить ни согласием, ни отказом — зазвонил телефон дежурной части розыска. Коллега из РУБОП слышал лишь обрывки чьих-то сбивчивых и горестных причитаний.

— Ну, что там еще стряслось? — спросил он ревниво, когда начальник отдела убийств дал отбой, завинтил крышку на кофейной банке, швырнул ее снова в ящик и медленно, ой как медленно поднялся из-за стожа в полный рост.

— Никита, ты мне не ответил, я жду.

— Убийство. — Колосов; словно недоделанный робот-трансформер, потянулся за пиджаком. Он и сам сейчас был на « волосок от убийства или самоубийства…

— Происшествие? Тебя вызывают? Разве ты сегодня дежуришь от руководства?

— Убийство в доме. Третье за эти шесть дней в Май-Горе. Хочешь со мной туда? — светло и буднично спросил начальник отдела убийств нахмурившегося Обухова.

— Третье убийство в Старо-Павловском районе? — коллега поднялся. — Кто-то из этого нашего с тобой списка?

На пороге колосовского кабинета уже столпились почти все сотрудники отдела по раскрытию убийств. Они ждали указаний шефа. Дежурный по главку оперативно оповестил о новом ЧП личный состав.

Глава 26

ТИХО В ДОМЕ…

А В ДОМЕ БЫЛО ТИХО-ТИХО. Словно разом нажали невидимую кнопку, убрав все звуки. В нем хозяйничало солнце: тюлевые шторы, дабы облегчить работу эксперту-фотографу, сдвинули, от чего окно террасы сразу стало голым и неуютным.

Когда Колосов наконец добрался до Май-Горы, тело новой жертвы уже увезли в морг. На полу были очерченный мелом силуэт да разбросанные предметы: кружевное вязанье, клубок белых ниток, чайная ложка…

Пока шел осмотр, всех так называемых очевидцев происшедшего заставили час за часом ждать за порогом в саду. Колосов увидел их, как только вошел в калитку: они сидели в полном молчании, как стая галок на заборе, — Смирнов, Кузнецов, Сорокин, Хованская, Антоша. Не было среди них лишь Ищенкова и самой хозяйки этого дома, гостеприимно дававшей всем кров и стол.

На даче, на участке шел повальный обыск. Точнее, уже затухал, как угли после пожара. По торжественно-многозначительным лицам сотрудников милиции и блестящему от возбуждения взгляду следователя Караулова, опередившего Колосова почти на два с половиной часа, начальник отдела убийств понял: во время обыска что-то такое нашли.

— Кто милицию вызвал из них? — спросил он первого попавшегося навстречу оперативника.

— Сам Смирнов. У него мобильный, — ответил тот шепотом.

— Но эксперт только что мне сказал: на первый взгляд все похоже на сердечный приступ. Клиническая картина совпадает.

— Точно. Только Смирнов, несмотря на это, не в «Скорую» бросился звонить, а в «02», — ответил оперативник. — Дежурному крикнул — человека убили, убийство, мол!

Следователь Караулов, как то и полагалось по закону, находился в самом эпицентре событий. Сидел за столом на террасе и убористым ученическим почерком заполнял уже второй по счету вкладыш к протоколу осмотра места происшествия. Перед ним на столе в целлофановых опечатанных пакетах стояли три весьма любопытных предмета. Самая обычная картонная упаковка сока. То был томатный сок, на коробке дразнили глаз спелые помидоры. Небольшой пузыречек с какой-то густой жидкостью, закрытый хорошо притертой пробкой, — это была специальная тара для сбора жидких образцов с места происшествия. И… пластиковая двухсотграммовая бутылочка из-под кетчупа. И ко всем этим на первый взгляд банальнейшим предметам Караулов относился с великой осторожностью и опаской. Словно это был драгоценный хрусталь и он боялся его расколоть.

— Ну? — Колосов подошел, к коллеге и заглянул в протокол. — Сколько же ты уже успел настрочить, братец Юра! Контора пишет. А что теперь остается-то, как не писать после таких вот событий? ТАКОГО ЮТ ВСЕЛЕНСКОГО ПОЗОРНОГО ПРОКОЛА ПО ДЕЛУ!

— Не маячь у меня за спиной, будь добр. — Караулов поднял голову. Выражение лица его было сложным: он явно мог сейчас предъявить начальнику отдела убийств целый ряд претензий в чудовищном головотяпстве и вопиющем непрофессионализме. Но по молодости лет, по доброте душевной, а также вследствие хорошего домашнего воспитания (мамой и бабушкой) просто не желал экого делать в присутствии коло-совских подчиненных.

Он просто кивнул на целлофановые пакеты: — Вот, изъяли при обыске в доме. Коробка с соком. Вдова, по словам ее домашних, всегда сок томатный пила по утрам. Это, вот в бутылке остатки сока из ее стакана. Я перелил и упаковал образец для экспертизы. А это, — Караулов напряженно смотрел на бутылочку из-под кетчупа, — это обнаружено было в ванной под раковиной. Эксперт провел экспресс анализ. В веществе, точнее в жидкости — там в бутылке какая-то бурда подозрительного вида, — установлено наличие хлорида ртути. Точнее эксперт скажет после лабораторных исследований.

Колосов поднял пакет. Он и без эксперта знал, как и этот безусый формалист прокурорский, что там, в этой чертовой бутылочке. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться. УДИВИТЕЛЬНО БЫЛО ДРУГОЕ: и это особенно насторожило Колосова. ОНИ НАШЛИ, ВОЗМОЖНО, ТУ САМУЮ ПРЕСЛОВУТУЮ БУТЫЛОЧКУ С ЯДОМ не после первого убийства, а после третьего! А она все это время, пока они хлопали ушами, бродили вокруг да около, оказывается, тихо дожидалась кого-то в уголке под раковиной. Или, может, все-таки не дожидалась, а была перенесена в это место (где и дурак бы ее нашел, не то что сотрудники милиции) лишь сегодня утром или, возможно, накануне вечером?

— Дом будешь осматривать? — спросил Караулов устало. Колосов задумчиво кивнул. Странно, после того как они так паскудно тут прокололись, он утратил почти всякий интерес к этому дому и его обстановке. Даже вопрос о том, отчего это вдова художника не держит на даче в память о четвертом муже его картин и вещей, уже как-то его не интересовал. Не держит — значит, не хочет. Она же в пятый раз замуж собирается за нового приятеля. Точнее, собиралась…

— Начнешь лично осматривать, наверх сначала загляни. В той комнате, где Смирнов в тот раз был, знаешь, что мы нашли? Неудивительно, что там тогда такая жуткая вонь стояла. — Караулов кашлянул и снова трудолюбиво склонился к? своему вечному протоколу.

Писатель… Лев Толстой… Ишь ты, умник прокурорский… Колосову ой как трудно было сейчас смотреть в глаза (голубенькие и наивные) этому пацану от юриспруденции. Трудно потому, что… Да ведь все последние дни он именно перед ним тут из себя супермена разыгрывал — этакого «старшего товарища по оружию», бывалого и крутого, стального, железного, меднолобого… Ох, это ж надо так проколоться! Что ж это дальше-то, к пенсии, будет?!

Караулов снова посмотрел на начальника отдела убийств. Вид у него был такой, словно ему сапожищем отдавили ногу в метро и он еле сдерживается, чтобы не зареветь.

Колосов вспомнил, как в таких вот проваленных к чертовой матери ситуациях вел себя его собственный шеф с Никитского. «Мальчишки! — громыхал он в кабинете с напольными часами. — Болваны! Бездари! Самонадеянные мальчишки!» Шефу было пятьдесят три. Он каждый отчетный квартал, ругаясь и чертыхаясь, собирался на заслуженную пенсию. У него было орденов что звезд — полный иконостас. И два ранения за Афган. И они точно были мальчишками перед ним, поэтому и не обижались никогда. Шеф Управления розыска слыл в главке человеком отходчивым: покричит за дело — отойдет.

С лестницы, уже на пути на второй этаж, Колосов еще раз обозрел террасу: неубранный после завтрака стол, клубок ниток, вязанье на полу и контуры человеческого тела, чем-то неуловимо смахивающие на авангардистский вариант распятия.

А за окном — очевидцы в гробовом молчании по-прежнему сидели в саду — кто где: кто на скамейке под липами, кто верхом на пожарной бочке, а кто, как Кузнецов, на траве, прислонившись спиной к шершавому стволу старой сливы. И никто из них не плакал, не скорбел, не посыпал себе главу пеплом от безутешного горя. Нет, они просто напряженно и терпеливо ждали, что же будет дальше. Метаморфоза чувств… Как часто в этом чертовом деле она являла свой загадочный лик!

Эту метаморфозу Колосов ощущал и в себе. Жалости к жертве — Александре Модестовне Чебукиани — он тоже не испытывал. Он видел вдову и говорил с ней. И нельзя было сказать, что встреча эта оставила в нем такой уж неприятный осадок. Просто отчего-то ему не было ее жаль. Даже сознание того, что эта женщина — вдова знаменитого некогда на всю страну человека, нынешняя приятельница новой столичной знаменитости, любовница приемного сына дипломата и подруга такого загадочного существа, как основательница Школы холистической психологии, получила за завтраком вместо порции витаминов дозу пока еще не окончательно идентифицированного специалистом отравляющего вещества — даже сознание всего этого не настраивало начальника отдела убийств на меланхолически-сочувственный лад к «невинно убиенной». Жалости не было. Остался лишь голый профессиональный интерес к исходу дела: удастся ли при таком раскладе раскрыть его и установить личность убийцы? Колосов прошел по коридору второго этажа. В комнатах сотрудники милиции заканчивали обыск. В качестве понятых были приглашены двое соседей. У них был испуганный и больной вид. Причину его Колосов понял, едва переступил порог той самой комнаты, куда так не хотел пускать их Смирнов.

Это была крохотная душная комнатушка, похожая на кладовку. От нестерпимой вони при закрытом и даже наглухо забитом гвоздями окне тошнота клубком подкатывала к горлу.

Адскую вонь источали кроваво-багровые куски полусгнившего мяса, разложенные на газете в самом центре комнаты, по которой полчищами летали гудящие бронзово-зеленые мухи.

Кроме этой дряни, в комнате, совершенно пустой и лишенной мебели, было всего лишь два предмета: старый продавленный полосатый матрас на полу и… Колосов нагнулся и поднял эту вещь с пола: черный шелковый платок, тот самый, который комкал в руках Смирнов, отвечая на их вопросы. Не идентичный, конечно, но очень похожий на другой платочек, что валялся на трельяже в спальне дома улучшенной планировки в центре Старо-Павловска.

Колосов встряхнул платок. Из него выпала на пол дохлая муха. На одном конце был затянут узел. Тугой и крепкий. Колосов поднес его ближе к глазам. У него сейчас было такое ощущение, что и этот фигурный, причудливый узел он тоже уже где-то видел…

Бренность существования… Та, о ком Катя думала последние дни со смешанным чувством страха, любопытства и неприязни, та, которая в невысказанных вслух Катиных гипотезах не раз уже примерялась мысленно на вакантную роль убийцы, та женщина пятидесяти с лишним лет, которую в принципе-то им так и не удалось понять за эти короткие дни знакомства, была теперь мертва.

Еще вчера Катя из своего тайного убежища под окнами слышала ее голос, и вот он умолк. О том, что, Александра Модестовна убита, Катя узнала от Колосова. Начальник отдела убийств объявил об этом, едва переступил порог их дома. Последовала знаменитая немая сцена — что твой «Ревизор». И только потом настала очередь восклицаний, предположений, пересудов, догадок, версий…

Катя никак не могла понять: да что же это с Никитой? Почему он тут, с ними, а не на соседской даче, куда сейчас высадил десант чуть ли не весь личный состав Старо-Павловского отдела милиции? Ее, удивление возросло еще больше, когда вслед за Колосовым пришёл и следователь прокуратуры Караулов. Нина, увидев его, не удержалась и шепнула подруге на кухне: «И такой мелюзге такое жуткое дело доверили! Это же настоящий детский сад! Что же, у них тут постарше и посерьезнее никого из сотрудников не нашлось?»

Катя промямлила что-то про «острый кадровый голод в правоохранительных органах». Однако спустя некоторое время непонятное поведение представителей угрозыска и прокуратуры получило-таки объяснение. До результатов судебно-медицинской и химической экспертизы, как объяснил Колосов, разговаривать с домочадцами вдовы не имело смысла. Вроде бы…

Впрочем, исключение из этого правила все же было сделано для Сорокина. Его допросили (в который это раз? Катя прямо со счета сбилась), как только оперативная группа прибыла на дачу. И именно с его слов был известен ход событий этого рокового утра.

По словам Сорокина, дачники проснулись поздно — около половины одиннадцатого, и сам он примерно без четверти одиннадцать навестил своих соседок. Как раз тут Кате пришлось дать свои собственные пояснения этим, не соответствующим действительности, показаниям. И когда Караулов узнал, что Сорокин, видимо, провел эту ночь не дома, а в одной постели с вдовой, выражение его лица уже не сулило для Сорокина ничего хорошего!

Однако все дальнейшие события они вынуждены были пока представлять себе из показаний этого человека. А уж насколько все это было правдой, оставалось лишь гадать.

По словам Сорокина, утром между Кузнецовым и Александрой Модестовной произошла крупная ссора. Сорокин уклонился от всяких пояснений ее причин, ограничившись лаконичным: «Они — родственники, а между близкими все бывает».

В ссору вмешались поднятая шумом с постели Юлия Павловна и Олег Смирнов. (Об их ночных приключениях Сорокин также не проронил милиции ни слова.) «Мне показалось, — сказал он, — что Шурке просто выволочку устроили, указали — мол, знай свое место. Он психанул там, я начал его успокаивать. И как раз в этот момент к нам и зашел Володя, наш сосед…»

Упоминание фамилии Ищенкова, снова оказавшегося в самом центре трагических и загадочных событий, подействовало на стражей порядка как удар молнии. Был отряжен специальный наряд для поисков и задержания Ящера — пока что, как ив прошлый раз, «до выяснения».

По словам Сорокина, однако, Ищенков находился на даче Чебукиани максимум четверть часа. На террасе кипел скандал, и он, видимо, сразу сообразил, что Хованской сейчас не до него, и сказал, что лучше зайдет попозже. Отвечая на настойчивые вопросы следователя, Сорокин уточнил, что Ищенков в дом проходил — был и на террасе, и у холодильника, и даже, кажется, в ванной.

Сорокин далее рассказывал следующее: томатный сок (упаковку в десять коробок) привез накануне из города Александр Кузнецов по просьбе тетки. «Она за завтраком обычно себе делала, как мы это в шутку звали, „Кровавую Машу“. Нет, нет, конечно, никакого алкоголя, просто томатный сок и разбитое туда сырое яйцо. Все в доме знали, что это, так сказать, ее фирменное блюдо — сок по утрам. Она ведь за завтраком, кроме черного кофе, больше никогда ничего не ела». И в это утро все (если, конечно, не считать ссоры) шло как обычно. «Ну, Володька ушел, они там кричали, Шурка в бутылку полез — сказал, что ноги его больше у тетки не будет, хватит, мол, ей на его горбу ездить, — продолжал комментировать события Сорокин, — и дошел выгонять машину из гаража. А Александра Модестовна… она человек отходчивый, хорошо воспитанный, добрый человек… была…» — Тут голос Сорокина, по словам следователя Караулова, пересказывавшего весь этот «допрос в лицах» Кате, впервые за всю беседу дрогнул. До этого же любовник вдовы говорил о своей умершей подруге сдержанно, очень спокойно, без какого-либо намека, на присущие ему ранее горячность и истеричность суждений.

— У меня от беседы с ним такое впечатление сложилось, Екатерина Сергеевна, — делился с Катей Караулов, — что Константин Сорокин в шоке. Или же мастерски притворяется. Словно он еще не понял, что она умерла, что это все, конец… И я скажу вам, Катя: если он нас обманывает — то это великий актер.

Итак, согласно показаниям Сорокина, Александра Модестовна попросила его догнать у ворот разгневанного племянника и вернуть. Сорокин пошел за Кузнецовым в сад, они разговаривали у гаража. И вдруг услышали крики с террасы.

«Когда мы вбежали на террасу, она лежала на полу у стола, — рассказывал Сорокин, глядя в одну точку перед собой. — Она задыхалась. Я подумал: плохо стало с сердцем. Ведь она сильно перенервничала. Возле нее был Олег. Я кинулся расстегивать ей кофту. И тут мне в глаза бросился стакан с остатками сока в руках Смирнова… А на столе стоял открытый пакет, чашки чайные, ну все к завтраку… Александра захрипела на моих руках, и тут вдруг я понял… Она уже не дышит. Она мертва. Олег сказал мне, что они были на террасе и она в расстройстве все ходила взад-вперед, машинально сок прихлебывала, а он ее успокаивал. Не сок, Олег… Потом попросила его стакан на стол поставить — он ближе стоял. И в этот миг вдруг побелела вся, вскрикнула и рухнула на пол».

— Юра, а вы выяснили у Сорокина, где в этот момент находились Хованская и мальчик? — уточнила у следователя Катя. Она бы предпочла слушать показания из уст самого Сорокина, а не с чужих слов. Ни, приходилось довольствоваться вот таким информационным суррогатом.

— Мальчик вроде был в ванной. Он только что проснулся и мылся там.

— То есть Антоша был там, где вы потом обнаружили бутылку с хлоридом ртути, — снова уточнила Катя.

— Получается, да. А Хованская, по словам Сорокина, была в своей комнате. Вроде бы после изгнания Кузнецова переодевалась к завтраку. На их крики она выбежала на лестницу. Затем настала Катина очередь прокомментировать последние май-горские события с учетом своей собственной информации. Колосов слушал ее внешне безучастно. Караулов, напротив, со все возрастающим волнением и интересом. Катя попыталась объяснить, какими такими причинами могла быть вызвана та ссора между Кузнецовым и Александрой Модестовной, учитывая события ночи. Каждый раз, упоминая Шурку, Катя смотрела на Нину. Та молча сидела в кресле. По ее глазам было видно, о ком она думает сейчас.

Катя помнила, как ночью они отправили ее спать, а сами… Она несколько раз вставала, смотрела в окно. Они все стояли у калитки. Поцелуи в ночи… Катя и злилась, и умилялась. Как дети-несмышленыши, ей-богу! Ну пригласила бы Нинка своего обожателя к себе. Все равно ведь дело, видно, к тому идет. Если настойчивый и влюбленный Кузнецов и дальше будет таким же предприимчивым, то как знать — может, и правда к концу августа — честным пирком да за свадебку. Натянет Нинка мужу нос, а Борьке и поделом, не круги романов, не виляй хвостом!

Катя чутко прислушивалась — не скрипнет ли предательски ступенька, а потом уснула, так и не дождавшись развязки. А утром по Нинкиному лицу поняла, что хотя на этот раз дальше поцелуев у калитки дело не пошло, но все равно все как-то переменилось… Нина смотрела на нее, смотрела и словно бы не видела, снова прислушивалась к чему-то внутри себя, тихо улыбалась. Что ж, женщина — воск, И Катя отчего-то была рада, что Шурке Кузнецову хоть чуточку повезло. Вчерашний случай на дороге уверил ее, что на него можно положиться в трудную минуту. А Нине как раз был нужен именно такой человек, пусть он даже и не сын дипломата и не знает античной литературы и древних языков.

Катя как раз описывала приятельнице до мельчайших подробностей свой разговор с Кузнецовым. Было заметно, что он производит на Нину не меньшее впечатление, чем леденящая душу сага о ночном ритуале на Май-горе. Их прервал Колосов, он появился на пороге их дома с известием о том, что… И все как-то сразу погасло. Первыми погасли Нинины сияющие глаза. Словно солнышко закатилось за тучку. Новость о смерти Александры Модестовны надолго затмила…

Короче, ЭТАСТРАШНАЯ И НЕОЖИДАННАЯ НОВОСТЬ ЗАТМИЛА ВСЕ. НО КАТЯ НИКАК НЕ МОГЛА ДЛЯ СЕБЯ РЕШИТЬ, КАК ОНА ВОСПРИНИМАЕТ СЛУЧИВШЕЕСЯ И КАК ОТНОСИТСЯ КО ВСЕМУ ЭТОМУ В ДУШЕ.

И тут Колосов сообщил ей и другую не менее поразительную новость. Его слова о том, что Хованская некогда была знакома с Михаилом Ачкасовым, стала для Кати…

Она выскочила из-за стола, зачем-то быстро прошла в комнату к телевизору — ну да, Ищенков-Ящер чинил его тут совсем недавно, и он же…

И тут Катя внезапно вспомнила, что, оказывается, она и сама знала все это. То самое, «что-то важное», что она так хотела рассказать Никите, но никак не могла поймать в мучительно ускользавших обрывках воспоминаний о том вечере, вечере накануне смерти Леры Сорокиной. Ведь речь тогда за столом зашла об этом загадочном самоубийстве, и Катю даже просили прокомментировать сюжет, показанный по телевизору, а потом… Ищенков сказал Хованской про… «Я ведь с самого начала знала, что она знакома с Ачкасовым, — в смятении подумала Катя, — только я напрочь забыла. Как же это? Что же это такое?»

Колосов сейчас ее тоже беспокоил и удивлял. В этом странном деле он вообще с самого начала вел себя необычно, как бы, наверное, выразился малыш Караулов, «неадекватно».

Работать на месте происшествия, в доме, ему теперь словно казалось уже лишним. Вместо этого он просто висел на телефоне. Его мобильный звонил не переставая: главк, отдел по раскрытию убийств, дежурная часть, ЭКУ, РУБОП («Эти-то костоломы ему зачем тут?» — недоумевала Катя).

А сам Никита вроде бы (кроме разговора по телефону) на месте ничего не делал. Слушал Караудова, слушал их с Ниной внимательно и вместе с тем отрешенно. Да еще смотрел в окно на кусты сирени.

Даже весьма эмоциональный и красочный рассказ Кати о ритуале на Май-горе и поразительном признании Кузнецова о том, что Хованская считает себя истинной ведьмой и какими-то одной ей ведомыми способами заставляет поверить в это и своих несчастных клиентов, словно бы не произвел на начальника отдела убийств особого впечатления. Катя впоследствии, правда, убедилась, что Никита слушал ее очень внимательно и не упустил ни одной детали.

Она же сама, окончив свой рассказ, не стала приставать к нему с расспросами. Да и о чем же было спрашивать в первую очередь Никиту? О черном ли шелковом платке с загадочными узлами из спальни старо-павловского прокурора или его двойнике из комнаты Смирнова? Или о том, найден ли при обыске, кроме иных подозрительных емкостей, и термос, из которого чем-то поили режиссера ночью на вершине горы. Или, быть может, сначала следовало поподробней узнать про семейную трагедию Ачкасова? Про показания Модина? Или о том, зачем же все-таки приходил этим утром к Хованской Яшер-Ищенков?

Ничего этого она спросить у Никиты так и не успела. Он сам спросил ее. Как тогда, на месте самоубийства Ачкасова у, той осины на лужайке, он подошел к Кате — телефон его проклятый как раз на одно мгновение умолк, — развернул ее к себе и спросил:

— Ну? Кать, а что ты сама-то думаешь обо всем этом?

Господи, как она ждала подобного вопроса раньше! Сам великий Гениальный Сыщик хочет знать ее скромненькое мнение по такому делу, аналогов которому больше никогда не будет в области! Но… можно было отвечать умно, можно глупо, а Катя, собравшись с духом, ответила честно:

— Никит, я даже не знаю, что и сказать. Это какой-то ужас, все так запутано, так запутано! Ты вот только что с Карауловым клофелин упоминал, обнаруженный в крови Тарантинова. Что он кем-то намеренно был приведен в беспомощное, бессознательное состояние… Никит, но вы же прежде уверены были, что с Тарантиновым мог только мужчина справиться там, в лесу. А теперь… что же это получается? Ты всем этим; хочешь сказать: тут и женщина легко бы справилась. Так, что ли?

— Не легко. Но справилась бы. Вполне.

Катя помолчала секунду. А потом вдруг задала ну совершенно неожиданный вопрос:

— Слушай, а тебе не кажется, что Хованская внушает Ищенкову неподдельный страх?

Она подождала его реакции, так и не дождалась и продолжила торопливо:

— Я вот все думаю: конечно, все это и даже то, что видели мои собственные глаза сегодня ночью на горе, бред… Все как-то несерьезно. Словно набор этаких финтов для ужастика: восковая куколка там, иголки, спаленный на свечке волос, заклинания демонов, платки, сложенные в круг магический, одним словом, «панночка помэрла»… Мы ведь с тобой, как Кузнецов скажет, люди умные-вольнодумные. Вольтерьянцы и атеисты, одним словом. И ни во что такое в глубине души и умом не верим. А значит… значит, и всерьез пока все это не воспринимаем, так? Но… но при всем нашем скептицизме факт остается фактом; Ящер боится Хованскую. Это с его-то биографией! И Смирнов ее тоже боится и повинуется ей — я же видела их там вчера… И Александра ее боялась, по-моему, тоже. И вот у меня вопрос: что же в Хованской такое, что она внушает всем настолько сильные чувства?

— Вывод? Ну и какой же вывод? — Колосов опять же слушал и не слушал ее, смотрел в окно.

— Я не знаю, какой тут может быть вывод, Никита, — Катя покачала головой. — Точнее, не знаю никакого иного вывода, кроме: нити трех убийств, каждое из которых, как мы теперь установили, вполне по силам совершить и женщине, и двух загадочнейших самоубийств ведут именно к этой май-горской ведьме.

— Я читал где-то, что ведьмам во время шабаша черт шеи ломал за плохую службу. — Колосов сделал жест, словно скручивает пробку на бутылке. — А простой люд их на кострах жег или вон топил, как кошек. Участковый-то и мне местную байку поведал. Слышала — нет? То-то. Странные существа эти летуньи на метлах, а, Кать? Никто их не любит. Даже тот, кому они служат.

На этом туманном лирическом отступлении Колосова прервали — снова зазвонил мобильный. Катя поняла: долгожданные новости от экспертов наконец-то пришли!

— Ну? — следователь Караулов, от нетерпения едва не вырвавший у Колосова телефон, напоминал бегуна на короткие дистанции перед стартом — вот-вот сорвется с места и как даст стрекача!

— Что говорит эксперт, Никита?!

— Этилмеркурхлорид — гранозан — в бутылке из ванной, в изъятом пакете сока и в образце из стакана потерпевшей. Увеличенная втрое доза по сравнению с той, которая была установлена в случае с Сорокиной. — Колосов из-за гвалта, поднявшегося на террасе, прикрыл трубку рукой. — Кто-то продвигается в своих, химических опытах с хлоридом ртути прямо семимильными шагами, нащупывая нужную дозировку яда. Смерть вдовы наступила от сердечной недостаточности, спровоцированной попаданием в организм сильнодействующего отравляющего вещества. Эксперт говорит, у нее было слабое сердце, оказывается, если бы не это, клиническая картина отравления была бы иной, похожей на сорокинский случай.

— Чьи отпечатки на стакане? — хрипло спросил Караулов. — Хованской?

— Самой потерпевшей и… Олега Смирнова.

Катя и Нина слушали затаив дыхание. Как Нина призналась позже, ей все казалось, что они присутствуют при долгожданной развязке событий.

— Кого первого будем из них допрашивать в опорном? Режиссера или эту ведьму нашу? — Караулов был уже одной ногой на пороге. Готовность к действию номер один.

— Племянника, — ответил Колосов.

— Кузнецова?! — Караулов опешил от неожиданности. — Но почему его сейчас, а не их, этих… когда дактилоскопия прямо указывает на…

— До них очередь дойдет, не бойся. — Колосов спрятал телефон в чехол у пояса. Обернулся с порога к Кате: — Пожалуйста, никуда не отлучайся. Ты мне скоро понадобишься.

— Зачем? — спросила она тревожно.

— Хочу потом вместе с тобой нанести визит нашей май-горской гадалке на кофейной гуще. Только я ни в магии, ни в богословии не силен. Как видишь, и про Блаженного Августина впервые от тебя услышал, — Колосов хмыкнул. — Ты должна мне помочь, хорошо?

— Хорошо, — прошептала Катя. А сама подумала: «Чем?!»

Глава 27

«ЯРМАРОЧНЫЙ ВОР»

Племянника Кузнецова допрашивали перекрестно в опорном пункте. Колосов выдал на этот допрос полный картбланш следователю Караулову. А тот додумался аж до психической атаки на фигуранта. И в результате на дачу за Кузнецовым отрядили двух дюжих патрульных.

Караулов хотел подобной демонстрацией силы недвусмысленно намекнуть всей этой, как он выразился, «мистической шараге», что Старо-Павловская прокуратура в его лице ни с кем цацкаться не намерена, невзирая ни на какие там известные имена, связи и звания. Была бы его воля, как честно признался он Колосову, он вообще бы «выдернул» племянничка на допрос повесткой к себе в рабочий кабинет с большим сейфомНо, увы, до города далеко, а у них с Колосовым еще теплилась слабенькая надежда раскрыть хотя бы это, третье по счету, ЧП по горячим следам.

Итак, Александра Кузнецова, точно ярмарочного вора, вели под конвоем два милиционера. А встревоженные дачники, точно стая воробьев, облепили заборы: весть о новой трагедии облетела Май-Гору молниеносно. Этот-то торжественный «провод» фигуранта под конвоем и был не чем иным, как придуманным Карауловым элементом психологического воздействия на обитателей дачи Чебукиани.

«Мне осточертели их молчание и ложь, Никита, — сетовал Караулов. — Ну, хоть этот-то деляга Кузнецов у меня не отмолчится сегодня! Это тебе не Яшер твой разлюбезный».

К Ищенкову на дачу в спешном порядке тоже были направлены сотрудники милиции. Его снова ждали допросы в «официальной обстановке» с максимально устрашающей помпой.

Перед встречей с племянником вдовы Колосову всё же удалось обговорить с решительно и непреклонно настроенным Карауловым некоторые основные детали будущего допроса. Он пытался внушить коллеге одну простую мысль: убийство вдовы художника при наличии целого ряда деталей, сходных с деталями убийства Сорокиной, имеет и ряд кардинальных отличий.

Самое первое отличие, по мнению Колосова, заключалось в самой личности потерпевшей. Никита мысленно то и дело возвращался к данным, собранным Обуховым на Александру Модестовну. И кое-что в этой информации его очень и очень настораживало. Ибо несмотря на то, что смерть вдовы вроде бы не выходила за рамки уже сложившейся у них (правда, еще весьма смутной) версии происшедшего, которую Колосов для себя окрестил «мистико-ритуальной», но именно на этом происшествии, хотелось бы им того со следователем или нет, все сильнее и сильнее начинал заявлять о себе и другой возможный мотив — корыстный.

— Обрати внимание, Юра, — повторял Колосов, когда они с Карауловым шли к опорному пункту. — В этом деле мы уже отчего-то не ищем для себя простых объяснений и простых мотивов. Нет, нам подавай самый сложный, самый загадочный, чуть ли не демонический! В глубине души мы уверены, что между тремя этими смертями и двумя старо-павловскими самоубийствами существует некая таинственная связь. Не спорю, у нас с некоторых пор появились доводы за это предположение: все погибшие были знакомы с одним и тем же человеком — Хованской.

— Мы установили, что это касается всех жертв, кроме Полуниных, — поправил его Караулов.

— Вот именно. В отношении прокурора и его семьи у нас лишь смутная догадка, базирующаяся на пусть для нас и важных, но для суда просто смехотворных уликах: шраме на руке жены Полунина и том четвертом платке, — тут Колосов запнулся. — Я все это к тому, Юра, говорю, что, как видишь, мы с тобой вроде бы вполне сознательно выбираем для себя наиболее сложный, извилистый путь, ориентируясь на вехи фактов и догадок. Но все дело в том, — Колосов снова на секунду умолк, — что со мной уже случалось нечто подобное. И я жестоко ошибался.

— В чем ошибался? — спросил Караулов.

— Был случай, когда я вот так же шел по самому сложному пути в поисках мотива убийства. Мне тогда казалось, что я до всего доходил сам, догадывался. А потом выяснилось, что я просто участвовал в некой виртуозно спланированной игре. И мотив убийств оказался самый что ни на есть простой. А все остальное было гениальной инсценировкой.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, прежде чем приступать к допросам «ведьмы», — тут Колосов хмыкнул весьма двусмысленно, — прежде чем инквизиторами себя великими воображать, мы должны четко для себя понять, кого же в этой вашей проклятой Май-Горе угрохали на этот раз.

— И кого же? — Караулов даже остановился, совершенно сбитый с толку.

— Вдову известного на весь бывший Союз художника. Небедную весьма и весьма даму, вхожую в самые рафинированные столичные тусовки, заинтересованную сторону в создании частного или государственного — это мы позже разберем-музея, владелицу коллекции художественных произведений. Словом, это тебе не дурочка юродивая и не нищий алкоголик Тарантинов. Это птица совершенно иного полета — женщина с большой буквы. Вдова, вокруг которой и вертелась вся эта маленькая дачная вселенная. Дамочка, мечтающая в пятый раз выскочить замуж за очень молодого человека, имеющая при том племянника, который ко всему тому — ее единственный близкий родственник и в случае ее скоропостижной смерти наверняка — кто? Ну, тест на сообразительность?

— Наследник. — Караулов кивнул, — Согласен. Возможно, все так, как ты и говоришь. И если бы у нас не было тут первых двух убийств, мы сейчас сразу бы взяли Кузнецова в плотную разработку, проверяя самую первую версию: корыстные побуждения, кузнецов оказался бы на подозрении как лицо, которому смерть Чебукиани наиболее выгодна в материальном плане.

— Может, он и не единственный, кто получает такую выгоду. И у нас не одно убийство, а три. Но это я все к тому начал, что хочу предупредить тебя на будущее: что бы там ни сочиняли учебники криминалистики насчет параллельной отработки сразу множества версий, как видишь, на практике, так не бывает. Нет у нас таких возможностей. В разработку берут одну-две версии. Если они не получают подтверждения, их со временем заменяют новыми. Так вот, Юра, иногда не нужно изобретать велосипед, строя головоломные догадки, понимаешь? Даже в самом сложном и запутанном преступлении мотив может лежать на поверхности. Поэтому, хотим мы сейчас этого или нет, но прежде чем снова погружаться в виртуальные дебри, мы просто по логике вещей обязаны отработать сначала самую простейшую версию убийства вдовы. А она заключается в следующем: племянник, если отвлечься от всего и рассматривать этот факт как голую абстракцию, вполне может быть кандидатом на корыстный мотив преступления.

— Екатерина Сергеевна сказала, что он вроде бы к нотариусу ездил. — Караулову такой незатейливый поворот дела явно был не по душе. — Оформление каких-то документов совпало с… Слушай, но тогда что нам делать с Тарантиновым и Сорокиной?

— Вот сейчас кой-какие ребусы мы и постараемся прояснить. — Колосов ободряюще улыбнулся приунывшему коллеге. — Делай из племянничка-дорогуши бифштекс с чесноком. Развязываю тебе руки полностью.

Караулов с сомнением посмотрел на свои худые веснушчатые руки. А Колосов отметил про себя: парень еще не сечет с лета черный милицейский юмор. Что ж, надо учить молодежь!

Итак, Кузнецова доставили в опорный пункт. Колосов отметил: в прошлую их встречу племянник вдовы вел себя тут спокойно и уверенно, даже помогал утихомиривать истерика Сорокина, чем сразу же вызвал к себе у начальника отдела убийств слабую симпатию. Сейчас, однако, дело обстояло иначе. И на отношение Колосова к этому фигуранту оказывали влияние сразу несколько факторов.

Во-первых, на этот раз Кузнецов сильно волновался и даже не пытался этого скрывать. Во-вторых, отравленной ядохимикатом оказалась не кто иная, как его родная тетка. А в-третьих, Колосов отлично помнил намек Ищенкова о том, что Кузнецову «на соседней даче нравится какая-то девчонка». Колосов догадывался, что это была Нина Картвели. А это, свою очередь, означало…

Одним словом, Никита не желал попадать с Кузнецовым впросак. Поэтому в излюбленном своем тандеме «добрый злой следователь» он на этот раз выбрал себе роль следователя доброго, отдавая бледного взволнованного Кузнецова на съедение «злому» малышу Караулову. И тот, надо сказать, к великому удивлению Колосова, поступившись своей врожденной мягкостью и хорошим воспитанием, вполне оправдал свою роль.

— Ну, садитесь, Александр, — загробным тоном пригласил он Кузнецова к следственному столу. — В ногах правды нет. А разговор нам предстоит долгий. Вы, я вижу, что-то и несильно опечалены смертью своей дражайшей тетушки.

На это зловеще-ядовитое замечание Кузнецов даже возразить ничего не успел, потому что «злой следователь» взял с места в новый карьер:

— И тем лучше. Без фальши обойдемся, да? Без соплей-соплюшек. Поговорим по-мужски, начистоту, а? Дело-то того. Очень, очень дурно складывается для вас, Александр. Хоть сознаюсь, что из всего этого вашего гадюшника вы мне наиболее симпатичны, но… — Караулов смерил фигуранта холодным высокомерным взглядом. — Мы тут сейчас кой-кого из ваших допросили. Обстоятельства, увы, складываются не в вашу пользу, совсем не в вашу.

Тут Колосов поймал растерянно-вопросительный взгляд Кузнецова. Тот явно узнал начальника отдела убийств. И теперь словно спрашивал: что городит этот парень, так печально склонившийся над бланком протокола? О чем это он?

— Начнем с самой невинной процессуальной формальности. — Караулов метко нацелился ручкой куда-то в середину бланка. — Я предупреждаю вас об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний и за отказ от дачи таковых.

— Заведомо ложных? — Кузнецов кашлянул.

— Не нужно тут острить. Не время и не место. Распишитесь, что вы предупреждены мною, — Караулов протянул ему ручку. — Расписались. Вот и славненько. Поразмыслите теперь хорошенько о возможных последствиях негативных таковых действий, о коих вы предупреждены, Сейчас, знаете ли, участились случаи, когда недобросовестных свидетелей привлекают за ложь к уголовной ответственности и дают сроки. Не очень, конечно, суровые, не на каторгу, не на лесоповал посылают, но достаточные для порчи биографии.

Кузнецов сидел на старом продавленном стуле, который участковый, наверное, не раз уже мечтал выбросить на помойку. Колосов из своего угла молча разглядывал фигуранта. Здоровый парень. Они все тут, включая и Смирнова, не хилого телосложеньица ребята…

— Ну, по вашим глазам вижу, вы все обдумали, — журчал Караулов. — Так вот, Александр, повторяю: что-то не больно вы скорбите по поводу трагической кончины вашей родственницы.

— Я еще не знаю…

— Что это вы не знаете?

— Я не знаю, как это воспринимать. — Кузнецов потер лицо ладонью. — Как обухом по голове вдарило. Не думаю о ней как о мертвой. Не понял, что ли, в натуре… Я сперва думал, я во всем виноват. Из-за меня все это.

— Что все?

— Ну, то, что она умерла, — Кузнецов смотрел в пол. — У нас ведь с ней утром… Короче, я начал характер показывать, кретин. А она… тетя Саша и прежде мне редко когда уступала. У нее тоже характер не сахар, капризная, как все женщины… Ну, и слово за слово, коса нашла на камень. Скандалили как на базаре. А потом мне с террасы наши кричат: ей плохо, врача скорее, а потом…

— Что? А вы ведь врача так и не вызвали. Я заметил, что в вашем доме врачам не очень-то доверяют. — Караулов коварно щурил голубые глазки. — С Сорокиной-то, а? Тоже ведь нечто похожее случилось. И в этот раз не доктора вы вызвали, а милицию.

— Да. Он мне так и сказал: она мертва. Убита.

— Кто это вам сказал?

— Олег Игоревич.

— И что же вы почувствовали, услышав слово «убита»? Вас это что, не удивило?

— Нет. Точнее… — Кузнецов посмотрел на Колосова, все так же молча и внешне безучастно сидевшего в углу. — Сначала, в самый первый миг, подумал: ей с сердцем плохо из-за нашей ссоры. А потом, когда Олег закричал про новое знамение, я…

— Знамение. Так, очень интересно. — Караулов низко склонился над протоколом. Никита видел: вот-вот он выйдет из заданной роли из-за этого чертова словечка. — Ну хорошо, об этом позже. Вот что мне скажите: из-за чего ссора-то такая сильная была? Раз вам даже почудилось, что вы тетушку родную до инфаркта довели?

Лицо Кузнецова пошло красными пятнами. Он умоляюше посмотрел на Колосова.

— Это… это наше личное семейное дело. Я не могу сказать, — выдавил он наконец.

— То есть как это личное дело? То есть как это не можете? Вы что, о последствиях забыли? — Караулов грозно потаи пальцем в протокол.

— Я помню. Все я помню. Но… я все равно не скажу, не могу.

— Это что же, касается каких-то ваших семейных денежных дел? Ваших и Александры Модестовны? — внезапно спросил Колосов. Пора было включаться в допрос.

Кузнецов все так же умоляюще посмотрел на него и… кивнул! Никита не спешил с новым вопросом. От Кати они с Карауловым знали, чем именно могла быть вызвана эта ссора. И они ждали, что племянник пусть и не сразу, но подтвердит эту причину. А вместо этого Кузнецов вдруг… «Почему он молчит насчет Хованской? — подумал Колосов. — Насчет ночной встречи с Катей? Ведь ему сейчас выгоднее всего рассказать нам об этом. Зачем же он осложняет сам себе жизнь?»

— Быть может, эта ваша ссора, после которой умерла ваша тетя, касалась каких-то вопросов раздела имущества? Вопросов наследства? Вы ведь единственный ее родственник и наследник, так? — многозначительно спросил он.

— Возможно. Короче, думайте что хотите, — племянник отвечал тихо, не поднимая головы.

— Вы ведь, насколько нам известно, накануне занимались оформлением каких-то документов для Александры Модестовны. К нотариусу ездили. Правда это? — спросил Караулов.

Кузнецов кивнул.

— А где же эти документы?

— У меня в машине. — Кузнецов пошарил в кармане джинсов, достал ключи. — Вот. Если хотите. На заднем сиденье «дипломат»…

— Будьте добры, подождите в другой комнате. — Караулов взял у него ключи и встал из-за стола.

«Комната» была не чем иным, как темной прихожей опорного пункта, где на гвозде висели шинель и форменный плащ старого милицейского образца — весь походный гардероб участкового. Кузнецов провел там минут сорок — пока отрядили экспедицию на дачу на дежурной машине, пока отыскали и привезли «дипломат», пока читали те проклятые документы…

— Черт-те что, — Караулов разочарованно вздохнул. — Не стоило и затевать-то с ним весь этот цирк…

И когда Кузнецов снова переступил порог опорного пункта, тон «злого следователя» был уже совсем иным.

— Ну отчего вы сразу нам не сказали, что это вопросы обмена квартиры и организации музея? — спросил Караулов. — Столько бы времени и себе и нам сэкономили!

— А что я должен был сказать? Читайте бумажки. В вашей конторе ксиве верят, не словам. — Кузнецов печально усмехнулся.

Колосов вновь пролистал документы. Толстая подшивка: заявление — в префектуру административного округа, решение и протокол заседания спецкомиссии Союза художников, многочисленные ходатайства общественных организаций, петиция Фонда культуры, заявление, подписанное группой депутатов столичной Думы, оценочные справки БТИ, справки из ЖКО.

— Шура, поясните мне, пожалуйста, — попросил он.

— Ну а что пояснить-то? — Кузнецов пожал плечами. — У тетки от мужа квартира осталась классная, пятикомнатная, в Романовом переулке. Ну, как насчет музея вопрос встал, в префектуре сразу рогом уперлись, ни в какую: элитный ведомственный дом, мол, и так там жили многие знаменитости. Одни вон мраморные доски на фасаде. Так, мол, придется весь жилфонд на музей-квартиры перевести, а людям-то где же тогда жить? Короче — стена непонимания. Тогда тетка варианты начала искать возможные. Квартира велика для нее, квартплата зверская. Ну, она и решила ее обменять. В мэрию написала. Там, видно, люди более отзывчивые, подсказали приемлемое решение. Она сдает эту квартиру городу, получает хорошую двухкомнатную на Ленинском проспекте и плюс город под гарантии власти выделяет ей помещение на Сивцевом Вражке для персональной галереи Чебукиани. Как видите, все бумаги уже подписаны, заверены. В конце августа тетка уже переезд на новую квартиру планировала. За осень-зиму надеялась и в галерее все подготовить — собрание картин там, личные вещи. От Союза художников даже сотрудников ей выделили в помощь. Тетке музей Павла Корина покоя не давал. Она такой же Георгию сделать хотела.

Колосов листал документы.

— Шура, но это же невыгодно, — сказал он. — Отдать такую престижную квартиру фактически за…

— Да она ее ни продать не могла, ни приватизировать. — Кузнецов усмехнулся. — Квартира за спецфондом числится. Подлежит сдаче. Там особые условия найма — чужих в этот дом не пускают даже и сейчас. А платить за такие хоромы никаких денег не хватит. Так что это лучший вариант был. А потом, тетка мне говорила: костьми лягу, но волю Георгия насчет музея исполню. Она ему слово дала. А от слов своих она; никогда в жизни не отказывалась.

— Насчет дачи проясните, пожалуйста, ситуацию. Я так понял, что дача принадлежала не только Александре Модестовне, но и…

— Пенсия-то коту на молоко, а жить надо. Она в прошлом году и продала полдома и участка своей приятельнице Хованской Юлии Павловне, с которой, по-моему, вы тоже уже знакомы, — Кузнецов говорил тихо, внешне безучастно. Но при имени Хованской посмотрел на Колосова.

— Шура, когда сегодня утром вы увидели Александру Модестовну на полу, ей было плохо, отчего же вы не позвали на помощь Юлию Павловну? Ведь у нее способности к целительству, не так ли? — спросил тот.

Кузнецов молчал. Смотрел в пол.

— Это Хованская явилась причиной вашей ссоры? — не сдавался Колосов.

И снова Кузнецов как воды в рот набрал. Странно, но за это вот уклонение от дачи свидетельских показаний они сейчас с Карауловым даже не были на него в обиде.

— Ответьте мне, что же все-таки происходит в вашем доме? — настойчиво продолжал Никита. — Кто-то травит людей, режет… Что происходит? Кто это делает?

— Вы что, меня об этом спрашиваете? — Кузнецов медленно покачал головой. — Ну что вы меня-то спрашиваете?! Ну скажу я вам сейчас, что я думаю на этот счет, так вы ж меня первого за идиота примете, В Кащенко пошлете полечиться!

— Не пошлем. Мы сами такие же. — Колосов усмехнулся. — Ну?

— Попа надо пригласить, вот что. — Кузнецов как-то двусмысленно хмыкнул. — Попа со святой водой.

— Мы наверху в одной из комнат мясо нашли разложившееся, — сказал Караулов. — Что эта мерзость означает? Только снова не говорите, что вы ничего не знаете! Как же это не знаете, когда в этой комнате ваш патрон был, Смирнов. Мы его собственными глазами там видели!

— Ступени это испытания, вот что это такое, — Кузнецов снова хмыкнул — зло и брезгливо. — Смрад, вонь, тьма кромешная, пост без еды и воды… Навроде йоги. Только и врагу такой йоги не пожелаю, не то чтобы старику своему. Дурдом полный, короче.

— Хованская запирала Смирнова в этой комнате?! — не выдержал Караулов и… понял, что проговорился.

Кузнецов смерил его взглядом.

— Нет, никто никого не запирает, — сказал он. — Что вы! Все на сугубо добровольной основе. Сам он себя там держал, понятно? Сам! И повязку сам на глаза надевал, не жрал ничего, не пил, дерьмо это гнилое нюхал… — Кузнецов повысил голос, глаза его сверкнули бешенством. — Да что, это все еще цветочки! Вы бы посмотрели, как она с теткой иногда поступала. Как изгалялась там вовсю над ней и…

— Александра Модестовна действительно любила Сорокина? — тихо спросил Колосов.

— Сдохнуть ради него была готова. Терпела все, все непотребства эти… лишь бы только удержать.

— Но чем же Хованская могла ей реально помочь? — не выдержал Караулов. — Чем?

Кузнецов отвернулся к окну. Губы его брезгливо кривились.

— В ночь перед похоронами Сорокиной вы ведь были в Май-Горе, на даче, так? — задал новый вопрос Караулов.

— Так, — Кузнецов вздохнул.

— А Сорокин в эту ночь оставался у Александры Модестовны?

— Вы что… совсем меня уже за гада принимаете… Что я, в замочную скважину, что ли, за ней подглядывал?!

— Ни за кого я вас не принимаю, не беситесь. Я прошу вас честно ответить: был он там или нет?

— Был. Ну да, да! Мы утром с ним в Москву уезжали, тетка нас провожала.

— Опишите нам, пожалуйста, тот вечер и ночь. — Караулов отодвинул протокол допроса, который пока не был нужен. — Вы где спите в доме?

— В бывшей комнате Георгия, на первом этаже. А насчет вечера… да вечер как вечер. Как в нормальном дурдоме. — Кузнецов зло усмехнулся.

— Ночью вы ничего подозрительного не слышали? Может, кто-то выходил из дома?

— Я спал. Выпил за ужином. Я там у нее порой не пить просто не могу.

— Что, до такой степени плохо там, в вашем доме? — спросил Колосов.

— Это не мой дом. Гвоздя там нет моего. Ежели бы не, Олег… ноги б там моей не было бы давно.

— Скажите, а в сегодняшней ссоре Олег Игоревич принимал участие?

— А то нет! Побелел, полиловел аж весь. Зашипел как гусь, что я не в свое дело суюсь, молчи, мол, в тряпку… Он-де сам решит, как ему поступать, что делать. Точнее, я понял, — Кузнецов мрачно сверкнул глазами, — она за него.

— А под словом этим знамение, по-вашему, что же он все-таки имел в виду? — задал вопрос Колосов.

Кузнецов посмотрел на него как-то странно. Словно колебался… Потом только плечами пожал и снова уставился в пол.

— Шура, я прошу вас, ответьте, очень прошу: что, по-вашему, означают эти слова Смирнова? — настойчиво попросил Никита. — Убийства?

Ответа не было.

— Сами-то вы как к Хованской относитесь? — влез Караулов, не выдержавший тягостного молчания, повисшего в комнате. — Внешне-то вы все вроде добрые друзья, как я погляжу…

— Старая сука. — Кузнецов сглотнул ком в горле. — Эта старая сука меня уже достала. Ну ладно, ничего. Мы еще посмотрим, еще поглядим.

И при этих словах фигуранта выражение его ожесточившегося, потемневшего лица очень и очень не понравилось следователю прокуратуры.

— Ох как трудно все-таки с вами со всеми разговаривать, — вздохнул Караулов. — Ну да ладно. Документики эти пока я у себя оставлю. Потом заедете в прокуратуру и заберете. Не волнуйтесь, не пропадут.

— А что теперь волноваться-то? — Кузнецов махнул рукой. — Теперь… Я вот что хочу сам у вас спросить: от чего она все-таки умерла?

— Умышленное отравление.

— Так, значит, ядом, что ли, ее? — голос Кузнецова дрогнул.

— Да. Ядохимикат выявлен, аналогичный тому, что обнаружен был и в останках Сорокиной, — Караулов хмурился. — Я вам в связи с этим вот что скажу, Александр». Вы там в доме… не ешьте ничего и не пейте, поняли меня? Словом, будьте осторожны. И за Олегом Игоревичем приглядывайте.

— Он меня каждый раз на… посылает.

— Ну все равно, постарайтесь. А лучше уезжайте пока оттуда. И вот еще что. мальчика вы бы не могли пока куда-нибудь оттуда забрать?

Кузнецов покачал головой:

— Она его никому не отдаст. Да и он… он тоже, пацан от нее уже никуда.

— Почему?

— Он ее талисман, живой. Я ж говорю вам — ДУРДОМ! Караулов, застонав, уткнулся лицом в скрещенные руки.

Колосов и Кузнецов молча созерцали его русый мальчишеский затылок.

Глава 28

ФАНТАСМАГОРИЯ

— Знаешь, Катя, у меня такое чувство, что это какая-то ФАНТАСМАГОРИЯ. — Нина тревожно смотрела на расписной фарфоровый чайник на столе. И хотя время близилось уже к трем пополудни, на столе в дешевых дачных чашках, ожидая их, стыл утренний чай.

— Не думаю, что допрос Шурки что-то для них прояснит, — продолжила Нина. — Он, мне кажется, и сам толком! ничего не понимает.

— Быть может, теперь, когда убита его тетка, он все же попытается понять, — осторожно заметила Катя. Ей не хотелось просвещать приятельницу насчет главных причин проса Кузнецова. Зачем идеалистке Нине лишний раз убеждаться в том, что человек, отношение к которому у нее сейчас… ну, скажем, сложное, как и все прочие домочадцы вдовы, на подозрении у милиции?

— Кать, говорили-говорили мы до хрипоты, а столько вопросов осталось неясных, — Нина покачала головой. — Или я такая бестолковая, или же мне кажется, что многое из того, что нам известно, нуждается в объяснении. Ты так не считаешь?

Катя кивнула.

— С мужчинами невозможно что-то обсуждать, Они вечно куда-то торопятся, — заявила Нина кротко. И это даже лучше, что они наконец-то свалили и оставили в покое. Давай-ка теперь подумаем своей головой, а?

— Давай, — горячо согласилась Катя. Ей стало интересно. — Ну, и какие же вопросы, по-твоему, висят в воздухе?

Нина посмотрела на люстру и спросила:

— Катя, что, по-твоему, могут означать шрамы на; Смирнова, Антоши, Тарантинова и жены прокурора?

Катя на секунду задумалась.

— Ну, пожалуй, начнем со Смирнова, — сказала она. — Как я убедилась, он участвует с Хованской в каких-то странных ритуалах. Проходит для участия в них несколько ступеней посвящения. Сидение под замком в комнате с повязкой на глазах наедине с запахом гниющего мяса, фактически с трупным запахом, с мухами, нужно, мне кажется, трактовать именно так. Кстати, мухи… Слова Сорокина насчет их повелителя тебе ничего не говорят в этом вот контексте? Мы можем лишь догадываться о смысле этого ритуала, о его ступенях. Возможно, и порез на ладони тоже одна из ступеней инициации. Быть Может, самая низкая. Или, возможно, это печать сопричастности, некий знак посвящения себя, жертвенности…

— Кому? — спросила Нина.

— Там, на горе, Хованская о Деннице говорила, об Утренней Звезде. Сорокин тоже об этом говорил. Вспомни, кого он подразумевал под всем этим. Когда я спросила Антошу про порез, — продолжила Катя, — он ответил мне, что порезался сам. Возможно, он лжет. Трудно, например, представить в такой ситуации Тарантинова. Но, быть может, с Колобродом все было несколько иначе, а вот с мальчиком… Возможно, иногда эта ступень кем-то проходится добровольно. Некто посвящает себя, демонстрируя тем самым свою полную готовность…

— Ну да, служить темным оккультным силам. — Нина фыркнула. — Ой, Кать, мальчишке всего двенадцать. Что он во всей этой мистике демонической смыслит?

— Антоша пережил в жизни много такого, что и взрослому не доводилось. Насчет негативного жизненного опыта он нам всем фору даст. Он, Нинуша, смыслит в жизни гораздо больше, чем это кажется на первый взгляд. Он не только понимает — он судит уже поступки взрослых. И начал он, кстати, с собственного отца… Наконец, у мальчика выдающиеся гуманитарные способности, как оказалось. Может, именно своей одаренностью он и привлек Хованскую. А может… — тут Катя умолкла, вдруг вспомнив тот полузабытый разговор на озере о картах Таро. — А может быть, Юлию к нему влечет совсем другое: некая, как мне кажется, особенная фатальность его личной судьбы. Или сама судьба влечет мальчика к ней.

— Туманно. Объясни проще, — попросила Нина.

— Тебе ничего не бросается в глаза, когда начинаешь наблюдать за людьми, окружающими Хованскую? — спросила Катя. — В ее орбиту случайно или не случайно, но попадают люди с одной общей чертой: те, от которых в какой-то момент их жизни отвернулось счастье, кто под влиянием страстей или обстоятельств приближается к некой личной катастрофе. Смотри: Ачкасов со своими семейными проблемами, Смирнов, Ищенков, Антоша — у них у всех что-то в жизни случилось непоправимое, дурное. Полунины…

— Насчет прокурора и его семьи мы вообще ничего не знаем, только то, что на руке женщины похожий шрам и еще тот платок…

— Да, конечно, — согласилась Катя. — Но, возможно, со временем и с ними что-то прояснится. У Александры Модестовны, как оказалось, тоже был свой миллион любовных возрастных терзаний, и у Сорокина твоего тоже не все в семье было хорошо. Точнее — чудовищно там было! Никита вон про отчима его рассказывал. Ведь это же кошмар! И, наконец, есть внутренние духовные проблемы и у…

— У кого? — тихо спросила Нина.

— Да у тебя. Я разве не права?

— Ну хорошо, а как же тогда Шурка? Какая такая личная катастрофа грозит ему? И, наконец, ты, ты сама? Ты ведь тоже в орбите этой женщины? Или, скажешь, — кто угодно, только не я?

— Я?.. — Катя смутилась: Бог мой, в своих отвлеченных разглагольствованиях она, кажется, зашла слишком далеко, обидев своей бесцеремонностью подругу. — Если честно, даже думать об этом не хочу. Хотя, видно, думать придется. Короче, быть может, некая особенная фатальность личной судьбы Антоши и есть главная первопричина его общения с Хованской. И по этой же самой причине к ней сюда, в Май-Гору, как магнитом тянет таких совершенно разных людей Не похожих и одновременно одинаковых в их несчастье, беде, отчаянии, боли.

— И они обращаются к ней за помощью, — хмыкнула Нина.

— Им кажется так — к ней самой или к ней как к посреднику каких-то сил, которые… Ох, до чего же неохота мне в мистику эту лезть! — Катя поежилась. — Хорошо, возьмем Ачкасова для примера. Причина его самоубийства, хоть пока и смутная, все же определилась. Что же получается? Он всю жизнь мечтал иметь наследника и по болезни не мог. Бегал по врачам, потом, когда те не помогли, дошел до экстрасенсов, нетрадиционщиков, наконец, до магов и колдунов. Пути его пересеклись с Хованской. Быть может, у них были те же самые ритуалы, что и у Смирнова, либо другие. И произошло чудо: он встретил женщину, влюбился в нее, и она забеременела от него. Ачкасов женился, у него родился сын. Хеппи-энд? И что же потом? Через семь лет мальчик подрос, и, видимо, стало очевидным его несходство с отцом. Мы не знаем, что происходило внутри семьи, но, как видишь, дело дошло до анонимной экспертизы установления отцовства! И когда худшие подозрения Ачкасова оправдались, то… жизнь пошла прахом. Можно спорить, достаточный ли это мотив для самоубийства такого человека, но… Модин, знавший Ачкасова лучше всех, считает, что все произошло именно по этой причине, и мы, в отсутствие иных версий, не можем ему не доверять.

— Погоди, ты намекаешь на то, что в случае Ачкасова Хованская просто смошенничала? Обманула его? Зачем мучиться с заклинаниями и амулетами, когда просто можно шепнуть на ушко девице, мечтающей выскочить замуж за такого вот «нового русского», увы, полнейшего импотента, как исправить ситуацию?

— Возможно, все так и было, — Катя кивнула. — Возможно, Хованская сама все устроила, подыскав этой женщине подходящего любовника на час. Но, возможно, она просто намекнула ей… Нина, а ты никогда не задумывалась над выражением лукавый бес? — спросила вдруг Катя.

— К чему ты это?

— Я вдруг вспомнила: бес-то всегда лукавит, обманывает. Ведь в сказке даже деньги, которые он за душу предлагает, всегда наутро черепками битыми оборачиваются…

— Ой, Кать, до чего мы с тобой дошли. Уже сказки друг другу пересказываем, — Нине печально усмехнулась. — Ты мне лучше скажи, философ… там ночью на горе было что-нибудь? Ну, что-нибудь кроме того, что ты рассказала Никите?

Катя помолчала.

— Там было темно, — сказала она наконец. — И они вели себя… Ну, одним словом, даже трудно представить, Нина, что эти люди могут вести себя вот так. Мне жутко было на них смотреть. Я испугалась.

— Чего?

— Не знаю. Темноты. Их лиц. Грохота, наверное, тоже. Там самолет пролетел.

— Самолет? — Нина удивленно приподняла брови. — Тут же нет аэродрома. Май-гора тихое место. Почему его так любят те, кто ищет тишины.

— Возможно, какой-то в тумане заблудился, — Катя слабо улыбнулась.

— И тумана не было ночью. Только небольшая облачность.

Они посмотрели друг на друга.

— Так о чем ты еще хотела спросить? — сказала Катя.

— Ладно, насчет шрама еще можно предположить то, что; ты говоришь. Ну а эти платки, узлы на них?

— Думаю, что все это тоже элементы ритуала. И тот ореховый прут, который отчего-то занимает меня больше всего остального. И зелье, которым поили Смирнова.

— Этилмеркурхлорид? Слабая доза?

Катя пожала плечами.

— Но послушай, какое все это отношение имеет к убийствам? Зачем, например, Хованской убивать Александру? — воскликнула Нина. — Ведь она ей нужна была, с ее связями. Она ей наверняка клиентуру подбирала среди того круга, куда Хованская никогда сама не проникла. Ведь это она ее Смирновым свела. Зачем травить курицу, несущую такие золотые яйца?

— В убийствах подозревается не одна Хованская, не забывай.

— Ты хочешь сказать, кто-то из них мог действовать по приказу?

— Я не знаю — что ты меня с пристрастием допрашиваешь? Ты сама говоришь — это какая-то фантасмагория. А она логике обычной неподвластна. А если все же есть во всем происшедшем какая-то логика, то напрашивается только с вывод.

— И какой же?

— Или мы все же имеем дело с хладнокровно задуманными убийствами на ритуальной почве, по сути своей носят жертвенный характер, или…

— Ну? — Нина насторожилась.

— Или под всем этим кроется что-то еще.

— Что? Ой, боже-боже, — Нина вздохнула. — У меня прямо мозги плавятся.

— Слушай, а вчера Кузнецов тебе ничего не говорил? — спросила Катя.

— О чем? О Хованской? Нет. Он только твердил, что сам, мол, во всем разберется, что все это меня касаться не должно. Как видишь, утром сегодня доразбирался до скандала. Еще спрашивал, скоро ли… Ну, в общем, когда я жду, — Нина положила руку на живот. — Он чудной… Я и обидеть его не хочу, и… Я сама толком еще не понимаю, как я к нему отношусь.

— А он не говорил тебе о…

— О чем?

Катя вспомнила трогательную сцену «оживления поцелуем», фактически спровоцированную «май-горской ведьмой». Странно, выходит, бес-то лукавый в лице дражайшей Юлии Павловны для Нины сделал только добро… Добро ли? «Это всегда палка о двух концах», — вспомнились Кате слова, брошенные Хованской Смирнову.

— Ну ладно, Кузнецову сейчас в опорном несладко приходится, — Катя тяжко вздохнула. — Но ты за него особо не волнуйся. Что-то еще хочешь спросить?

— Да! Слушай, а что Сорокин, по-твоему, делает для Юлии?

— Думаю, время от времени она просит его подобрать ей какие-нибудь теологические тексты, которыми потом пользуется в сеансах с клиентами. Возможно, платит ему за переводы, но вообще вряд ли. Думаю, интерес у Костьки во всем деле этом не деньги, а… А такие библейские экскурсы, видимо, на клиентуру сильное впечатление производят, повышают, так сказать, рейтинг Хованской. Надо же, какая эрудированная ведьма! — Катя недобро усмехнулась. — Кто сейчас с Ветхим Заветом-то знаком? Не говоря уж о Сократе Схоластике и Евсевии Иерониме.

— Ну хорошо, и последнее. Кать, а сама-то ты как думаешь: даст вам что-нибудь нынешний допрос Хованской? — Нина тревожно смотрела на подругу. — Может, я ошибаюсь, но у меня такое ощущение, что чем больше в этом деле фактов, намеков, догадок, подозрений, тем все дальше и дальше реальная возможность… узнать правду.

— Как показывает практика, допросы подозреваемых вообще мало что дают для установления истины по делу. Следователь и подозреваемый очень редко искренни друг с другом.

— Так зачем тогда тратить время на эти ваши допросы?

— Процессуальная формальность, — Катя хмыкнула. — Но иногда… Знаешь, Нина, иногда полезно спросить человека кое о чем прямо, отбросив и церемонии, и правила вежливости. Посмотреть на его реакцию.

— И что же ты спросишь у Хованской, отбросив правила вежливости? Не она ли прикончила всех этих несчастных?

— Не-а, — Катя покачала головой, — Это пусть Никита спрашивает. А мне хотелось бы узнать от нее другое: каково это в наше время считать себя истинной ведьмой? И одно ли это и то же: верить в собственную сверхъестественность и одновременно при помощи целого набора манипуляций заставлять верить в это других?

Глава 29

ФАТАЛИСТ

Допрос Олега Смирнова, хотя на него и возлагались огромные надежды, был кратким. Колосов четко помнил свое обещание, что основателю «Табакерки грез» будут задаваться лишь конкретные вопросы, какими бы нелепыми и странными они ни казались на первый взгляд. За Смирновым на дачу отрядили сыщиков из отдела по раскрытию убийств. И когда режиссера доставили в опорный пункт, в доме не допрошенными оставались лишь Хованская и мальчик. Такое «рассредоточение» фигурантов вполне устраивало стражей порядка, стремившихся свести до минимума контакты между подозреваемыми. Однако у Колосова сложилось впечатление, что после гибели вдовы обитатели май-горской дачи и сами не особенно стремились к тесному общению друг с другом.

Когда Смирнов переступил порог опорного пункта, вид его снова поразил Колосова. Если раньше режиссер выглядел не слишком-таки презентабельно, то теперь… теперь от прежнего Олега Смирнова, известного всей стране по фильмам и фотографиям в газетах, не осталось и следа. Перед ними был старик или неизлечимо больной.

«Дикий взгляд» — другими словами Колосов просто не в силах был передать выражение его глаз. Это был взгляд человека, который видит цунами или тайфун, вот-вот готовый обрушиться на его голову, а у него уже нет возможности спастись. И Колосову стало при взгляде на Смирнова очень не по себе.

— Садитесь, Олег Игоревич, пожалуйста, вот сюда. — Караулов, которому предстояло официально допрашивать Смирнова, поднялся ему навстречу. — Вам что, плохо? Снова приступ? Может, «Скорую»?

— Нет. Ничего не нужно. Извините. — Смирнов грузно опустился на стул.

«Старик, совершенная развалина, — подумал Колосов, и сердце его защемило. — Ведь держался-то прежде молодцом, и вот в несколько считанных дней одряхлел…»

— Олег Игоревич, мы пригласили вас в качестве свидетеля по уголовному делу, — Караулов пристально разглядывал Смирнова. — Вы, конечно, понимаете, насколько все это серьезно. Вольно или невольно, но вы оказались причастны к делу о трех убийствах.

— Я… я никогда не предполагал, что такое может случиться. Не верил… Саша умерла… — Смирнов словно произносил заученный текст старой, набившей оскомину трагедии. — Я просто не верил, что такое возможно…

И тут Колосову бросилась в глаза одна деталь. Он замечал ее и прежде, в беседах с другими обитателями май-горской дачи. Но поначалу не придавал значения этим странным ПАУЗАМ В ВОСКЛИЦАНИЯХ. Точно это пробелы каких-то привычных слов, произнести которые язык не поворачивался. Слов, касающихся…

Ни Смирнов, ни Сорокин, ни покойная Александра Модестовна, ни Ищенков, как припоминал Никита, никогда не употребляли восклицаний с обращением к Богу — самых обычных, из тех, что у всех на устах: «господи», «боже мой».

— Олег Игоревич, вы позвонили в милицию и сообщили об убийстве. Почему вы в тот момент были уже уверены, что Александру Чебукиани убили, а не что с ней приключился сердечный приступ? — спросил Колосов.

— Саша была мертва, когда я подбежал… Я подумал… Вы же говорили, что после смерти этой несчастной девочки тут была еще одна смерть, умышленное убийство. И я подумал… это снова произошло. — Вы кого-нибудь подозреваете?

Смирнов вытащил из кармана платок. На этот раз самый обычный — клетчатый, носовой; промокнул вспотевший то ли от нестерпимой духоты, то ли от волнения лоб.

— Я никого не подозреваю, — сказал он.

— Олег Игоревич, будьте добры, вашу руку. Левую, — попросил Колосов. — Где вы так поранились? Давно?

— Во время репетиции. В театре. — Смирнов опустил руку. Она повисла плетью.

— Зря вы нас обманываете. Нам многое известно. Учтите, — подал голос Караулов.

— Что вам известно? — глухо спросил Смирнов.

— О ваших отношениях с Хованской. О Школе так называемой холистической психологии. Об этой чертовой черной мессе на горе!

— Я впервые слышу от вас о холистической психологии, молодой человек.

Странно, но тут Колосову показалось, что фигурант не лжет. Возможно, ни о какой такой Школе у него с Хованской речь не шла. Ведь она (как выяснил Обухов) давно уже считалась у своих прежних единомышленников — «холистистов» самозванкой. И, возможно, со Смирновым они сошлись совершенно на иной почве… Так на какой же?

— Олег Игоревич, ответьте мне, вы вот… в церковь ходите? — спросил вдруг Колосов. — Сейчас вон коллеги ваши по творческому цеху каждое Рождество и Пасху в Елоховском! соборе как примерные христиане со свечкой выстаивают. А вы ходите в церковь?

— Я не примерный христианин.

— Я же не спрашиваю вас, верите ли вы, я только хочу знать: хотя бы случайно в храм заглядываете?

Смирнов пожал плечами. Попытался усмехнуться. Усмешка вышла кривой и жалкой.

— А в ведьм вы верите? — задал Колосов, не моргнув глазом, следующий вопрос.

— Вы что… вы что, шутите, молодой человек?

— Нет, не шучу…

— Простите, это… это… да что за чушь? Это розыгрыш, что ли, дурного тона?!

— Юлия Павловна Хованская, как я слыхал, считает истинной, настоящей ведьмой и, кажется, успешно кое перед кем эту роль разыгрывает.

— Юлия Павловна не идиотка, — Смирнов снова пожал плечами. — Простите, но я никогда не думал, что в милиции мне начнут задавать подобные дикие вопросы.

— А какой же вопрос не покажется вам диким, Олег Игоревич? — подхватил нить беседы Караулов. — Я, например, могу и такой задать: не имеете ли вы, вы лично, самого прямого отношения к тому, что происходит в Май-Горе?

Смирнов понес руку к горлу.

— Очень душно, — сказал он хрипло. — Откройте окно, будьте добры.

Прохлады это не принесло. В опорном пункте стало еще жарче от льющегося в окно послеполуденного зноя, жгучего солнца.

— Ваша жена в курсе, что вы ездите к Хованской? — спросил Колосов.

— Мы живем сейчас раздельно. Вон, в бульварной газетенке об этом можете прочитать. Наташа не требует с некоторых пор от меня никакого отчета. Вообще не требует ничего. Ни-че-го. Простите за любопытство, молодые люди, а вы сами-то женаты? Семьи, дети есть? — Смирнов переводил взгляд с их лиц на окно, на пол, на сейф, на свои бессильно лежащие руки, словно не мог сконцентрироваться на каком-то одном предмете.

«Сколько раз меня уже об этом спрашивали? — подумал Никита. — Почему их всех в этом деле интересует именно это?»

— О нашем семейном положении мы поговорим позже. Вы не ответили, Олег Игоревич. — Он повысил голос: — Так вы верите в ведьм?

— Что за чушь?!

— А во что же вы тогда верите? В Бога? В Дьявола?

— В жизнь, в мир и его тайну… в тайну, которую… которой лучше не касаться Ни из любопытства, ни из глупости, ни по незнанию, ни случайно — никак. Но я не понимаю, молодые люди, какое отношение все это имеет к…

— Вы что же, на собственном опыте, что ли, успели убедиться в этом?-гнул свое Колосов.

Смирнов замолчал.

— И вы, значит, никого, абсолютно никого не подозреваете в убийстве вашей давней знакомой Александры Модестовны Забелло-Чебукиани? — продолжал Никита. — Нет! Я же уже ответил вам!

— Не кричите, пожалуйста. Мы тут не глухие. И сами, значит, вы, Олег Игоревич, никакого отношения к происходящему не имеете? Ответьте же мне, пожалуйста. Так не имеете? Учтите, как сказал мой коллега, нам уже многое известно о вас.

Смирнов покачал головой.

— Вам многое известно… Так неужели вы не видите, не понимаете… — Он то ли вздохнул, то ли всхлипнул, и голос его зазвучал надрывно и истерически: — Неужели вы не понимаете, что это уже нельзя остановить? И изменить что-нибудь невозможно. Ход вещей… запущенный механизм, этот Перпетуум Мобиле! — Он хрипло засмеялся. — Вам многое известно! Да вы не понимаете, не представляете, с чем имеете дело! Не смотрите на меня так — да, не понимаете! Не хотите понять, что мы уже ничего не можем тут изменить. Мы просто говорим, говорим, как мухи в кулаке, бьемся… А того не видим, что у нас нет выбора! Нет — кроме как подчиняться, терпеть и ждать. Нет выбора —у вас, у меня… у меня…

— На изъятом нами стакане убитой дактилоскопическая экспертиза обнаружила ваши отпечатки пальцев, уважаемый. А также на коробке томатного сока и… — Но следователь Караулов так и не успел обрушить на голову впавшего в истерику фигуранта свой давно уже заготовленный убойный вопрос о главной на этот час материальной улике против Смирнова. Ему буквально заткнуло рот выражение лица Колосова: заглохни ты со своими отпечатками!! Не об этом его сейчас надо спрашивать!

— Почему вы считаете, что мы… что вы должны подчиняться? — громко спросил Никита, отчего-то опуская совершенно закономерный вопрос «чему?». — А если взять да и не подчиниться, что тогда случится?

Смирнов молчал. Но глаза его… Еще ни разу в жизни начальник отдела убийств не видел в глазах допрашиваемого такого животного страха, такого безмолвного, душераздирающего вопля: ТОГДА… ТОГДА Я ПОГИБ. СЛЫШИТЕ? ВСЕ КОНЧЕНО. Я ПОГИБ!!!

Глава 30

ИНКВИЗИТОРЫ

Катя впоследствии частенько вспоминала эту свою последнюю беседу с «майгорской ведьмой». Началось все как-то даже буднично для такого странного допроса, Колосов просто зашел за ней и…

— Ну, готова? Идем? Побудем теперь часок в роли настоящих инквизиторов.

Катя по дороге — всего-то и надо было дойти до соседней калитки — успела задать лишь два вопроса: отчего это на допросе «ведьмы» не будет присутствовать следователь? И какие результаты дала беседа со Смирновым? Колосов буркнул, что Караулова в отделе ждет для разбирательства вновь задержанный Ищенков и что, мол, «нечего к этой чертовке заявляться целым табором». А насчет режиссера вообще отделался каким-то двусмысленным хмыканьем. И Катя так никогда и не узнала, чего стоило Колосову уломать Юрку Караулову не присутствовать на этой встрече с Хованской. По замыслу начальника отдела убийств, беседа должна была коснуться таких вопросов, в постановке которых он больше рассчитывал на помощь Кати, чем на прокурорского следователя. «Ты пойми, садовая твоя голова, если дело сладится, ты еще сто раз ее допросишь, — внушал он Караулову. — А сейчас, уж извини, брат, но там ты мне будешь только мешать».

На дачной дороге пахло нагретой пылью и полынью. И в ушах звенело от громкого стрекота цикад. Они вновь стояли перед знакомым глухим забором, утонувшим в дышащих зноем зарослях.

Открыла им на их настойчивый стук сама Хованская. Несмотря на одуряющую жару, на ней было то самое темное платье в сентиментальный горошек, в котором Катя увидела ее в первый раз. Катю поразила и безукоризненная прическа Юлии Павловны. Складывалось впечатление, что все время после обыска и отъезда милиции Хованская посвятила укладке феном своего короткого каре.

— Мы должны задать вам несколько вопросов, Юлия Павловна, — заявил Колосов. — Здесь предпочитаете разговаривать или в отдел поедем?

— Конечно, лучше никуда не ездить. Возраст не располагает к путешествиям в такое пекло. Прошу вас, — Хованская указала на скамейку под липами. — Здравствуйте, Катя. Ужасно длинный день сегодня, правда? Как вы осунулись… От волнений, от излишней впечатлительности. А я вас предупреждала — не нужно так близко к сердцу принимать чужие проблемы. Что же, вы теперь в этом деле тоже заинтересованная сторона? Будете статью для газеты писать?

Катя пожала плечами. Она решила пока помалкивать. Никита должен сам начать этот разговор. Именно с тех вопросов, которые необходимы.

— Совершено три умышленных убийства с отягчающими обстоятельствами, — оборвал Хованскую Колосов. — В останках двух жертв — Сорокиной и вашей близкой подруги — обнаружен сильнодействующий яд. Подробности умерщвления еще одной жертвы — человека по фамилии Тарантинов, того самого, что косил траву на вашем участке, — настолько необычны и странны, что следствие склоняется к версии ритуального убийства. Проверка же некоторых фактов, касающихся вашей деятельности за последние семь лет, дает нам основание подозревать, что вы, Юлия Павловна, имеете отношение ко всем этим событиям. — Колосов достал из кармана брошюрку Школы холистической психологии и положил ее на стол перед Хованской— По столу среди сухих упавших листочков ползали рыжие муравьи.

— Я имею отношение ко всем этим событиям? — Хованская лишь мельком глянула на глянцевую обложку. — Договаривайте, молодой человек. Вы что же, пришли обвинить меня в убийствах? Я правильно вас поняла?

— Во время сегодняшнего обыска на даче, которой, как мы выяснили, вы владели на паях с Чебукиани, нами был обнаружен яд, который был использован для убийства Сорокиной и вашей компаньонки Александры Модестовны.

— И вы обвиняете меня в том, что это я их отравила?

— Судебно-медицинская экспертиза трупа гражданина Тарантинова выявила в его крови наличие алкоголя и средства: клофелин, при помощи которого он был приведен перед смертью в бессознательное и беспомощное состояние, что в значительной степени облегчило убийце расправу с ним, — игнорируя ее восклицание, продолжил Колосов.

— И это тоже сделала я?

Колосов посмотрел на Хованскую.

— А разве это не может быть правдой? — спросил он.

Разве высококвалифицированной, весьма известной в избранных столичных кругах настоящей ведьме Юлии Павловне Хованской все это так уж не по плечу?

— Да вы меня за сущую злодейку почитаете! — Хованская усмехнулась. — Это даже лестно. Вот не думала, что такие симпатичные молодые люди приписывают мне столь инфернальные вещи. Но я не поняла, простите, что же это — официальная версия следствия или, простите, пока одни ваши домыслы?

— Мои домыслы, — веско заметил Колосов, — на практике редко расходятся в конечном итоге с официальными версиями.

— А, ну конечно. Отдел по раскрытию убийств, Я слыхала, вы что-то Саше об этом говорили в тот раз… — Хованская поудобнее уселась на скамейке. — Но знаете ли, молодой человек, я по вашим глазам вижу, насколько вы убеждены в необходимости и важности этого нашего разговора. Должна вас разочаровать. Если дело пойдет так и дальше, у нас просто ничего не выйдет. Вы, извините меня великодушно, с самого начала взяли со мной неверный тон.

— Да неужели? — наивно удивился Колосов.

— И с точки зрения доказательственной базы, и с точки зрения здравого смысла все ваши предположения на мой счет построены на песке. И вы это сами распрекрасно знаете, вы же умный молодой человек. И весьма самонадеянный. А так нельзя в вашей работе, — Хованская мило улыбнулась. — Я вам отвечу: ни к одному из убийств я лично не имею ни малейшего отношения. Я никого не убивала. Я потрясена смертью своей близкой подруги. О чем же дальше нам с вами говорить?

— Вы не особенно потрясены.

— Это по мне видно?

— Да, видно. Бросается в глаза.

— А может, я просто умею отлично собой владеть? И не привыкла выставлять свои чувства напоказ перед посторонними?

Катя чувствовала: маховик допроса, запущенный Никитой, крутится вхолостую. Для оголтелой атаки на фигуранта у них, что бы они там себе ни внушали, не хватает доказательств. Ибо все улики этого дела, к несчастью, весьма двусмысленны и во многом легко опровержимы.

— Юлия Павловна, мой коллега действительно уверен в необходимости и важности этого разговора. За этим, собственно, мы и пришли, — вмешалась Катя. — И он действительно взял неверный тон, обвинив вас с ходу в том, к чему, быть может, вы и не имеете прямого отношения. Однако насчет отношения косвенного позвольте с вами не согласиться.

— А почему вы считаете, что я имею к этому косвенное отношение, Катюша? — Хованская с интересом покосилась на Катю.

— Я это чувствую.

Хованская тихонько засмеялась. Потом, словно вспомнив, что смех в сей траурной обстановке не только неуместен, а просто даже неприличен, снова вернула на лицо прежнее спокойное и заинтересованное выражение. Однако глубине ее серых глаз мерцали-колючие лукавые искорки. Она играла с ними в какую-то игру.

— Всегда мне было приятно ваше общество, Катюша. Это очень даже славно, что вы пришли сегодня с этим сердитым и усталым молодым человеком, — Хованская потрепала Катю по руке. — Странное, доложу вам, чувство испытываешь, когда попадаешь в такой вот переплет! Никогда не предполагала, что так трудно разговаривать со следователем, который обвиняет тебя во всех смертных грехах и к тому же не верит ни одному твоему слову. Но совсем другое дело общаться с человеком, который тебя чувствует… А что еще вы чувствуете во мне?

— Вы действительно не очень опечалены смертью Александры Модестовны, — сказала Катя.

— А еще что?

— Вас… вас словно не пугает то, что произошло. Вы довольны… нет, нет, это неточное слово. Вы удовлетворены ходом событий, — Катя смотрела на Хованскую.

— И чем же это я удовлетворена, позвольте?

— Тем… тем, что, как вам кажется, вы… еще раз убедились в собственной правоте… — Катя подбирала слова медленно и осторожно, словно прислушиваясь к чему-то. Будто это чей-то голос подсказывал ей их, а она лишь озвучивала. — Ведь вы давно уже убеждены, что все люди — бессильные, безвольные существа, мухи, одним словом, что боль и страдания — для кого-то телесная радость; что вера и неверие суть вещи переменчивые и что надо лишь хорошенько попросить и… — и тут Катя запнулась. — Только не нужно, совсем не нужно обращаться к сыну плотника из Назарета, который якобы все равно никому никогда не отвечает. А лучше обратиться к другому, Чужому, с той самой фрески в Сан Аполлинаре Нуово (ее нам Костя показывал), и дождаться подходящего знамения, а если оно по какой-то причине все медлит, самой вмешаться в ход событий и подтолкнуть их к нужной развязке при помощи… Ну, вам это лучше знать — круга из шелковых платков, прутика орехового…

— Катя, вы сами-то понимаете, что с нами со всеми происходит? — резко вдруг спросила Хованская.

— Умирают люди. Кого-то травят, кого-то режут. А кто-то, как, например, Ачкасов — знаете такого; Михаила Ачкасова? — кончает с собой. И со всеми этими людьми вы некогда общались, Юлия Павловна, и даже весьма тесно. Все они хоть косвенное, но все же имели к вам отношение.

— Вы в этом уверены?

— Кстати, насчет уверенности, — вмешался Колосов, до этого слушавший их диалог напряженно и нетерпеливо. — Я тут на днях допрашивал некую Елену Львовну Ачкасову. Знакомая для вас дамочка? По глазам вашим вижу — о да! — в его тоне зазмеилась пародия на тон Хованской. — Так вот. Интересную историю она мне поведала о поездках к некой даме-экстрасенсу в Школу холистической психологии на предмет излечения спутника жизни, своего будущего супруга господина Ачкасова, от полового бессилия и бесплодия. Вместо чудо-виагры или амулета там какого-нибудь из рога носорога дама дала ей мудрый советик. Некоторые советики на вес золота бывают, а, Юлия Павловна? «Пятьдесят американских долларов, оплата по курсу ММВБ на день расчета». Елена Ачкасова призналась в том, что вы склонили ее на путь обмана. Подыскали ей подходящего кандидата на роль временного заместителя Ачкасова, который и явился отцом будущего ребенка.

— Ачкасовы… — Хованская нахмурилась, словно что-то припоминая. — А-а, этот бедняжка, Мишенька Ачкасов… Блефуете, молодой человек, — она вздохнула.

— Почему это я блефую?

— Почему вы так уверенно это говорите? — в унисон ему спросила и Катя, украдкой под столом наступая Никите на ногу: молчи, слушай!

— Потому что я никогда не общалась с женой Миши, — заявила Хованская. — Ко мне — правда, давно это было, лет пять или шесть назад — приезжал он сам. Всегда один. Его действительно сильно беспокоили проблемы со здоровьем. Потом, правда, у него все наладилось. Он женился.

— А гражданин по фамилии Полунин к вам тоже приезжал? — Колосов спросил это почти неприязненно. — Учтите. У нас свидетели имеются, которые готовы подтвердить ваши контакты с Полуниным, с прокурором местным, ныне покойным…

— С Верой Полуниной контакты, вы хотите сказать, — Хованская покачала головой. — Ах, молодой, молодой, молодой человек! Кто же это научил вас так врать? И вы лжете мне в глаза и не краснеете даже. Неужели вся героическая и опасная работа сыщика в этом и заключается? В беспардонном, бездоказательном вранье?

— Юлия Павловна, не заговаривайте мне зубы, — Колосов улыбнулся. А Катя отметила, что теперь его беседа с «май-горской ведьмой» напоминала неуклюжий поединок на шпагах: два шага вперед, выпад — отбито, и снова глухая оборона.

— Так по какому же такому вопросу обращалась к вам Вера Полунина? — спросил он. — Кстати, вы в курсе, что и она мертва?

— В газетах прочла. Про нее, про прокурора. Кстати, мужа ее местная газетенка в связях с мафией обвиняла и в получении взяток…

— А вы в курсе, уважаемая, что в кодексе Уголовном статья такая имеется: «доведение до самоубийства»?

— В курсе. И что?

Катя снова наступила под столом Никите на ногу: замолчи. Не видишь, что ли, так только хуже. Нужно по-другому.

— У него нет свидетелей, подтверждающих ваши отношения с семьей Полуниных, вы снова верно угадали, — сказала она тихо. — Но, Юлия Павловна, разве это что-то меняет? Мы знаем, что вы общались с женой прокурора, а затем она и ее сын были убиты, а сам Полунин — убийца — повесился. Так вот, я хочу знать, что произошло в этой семье, которую вы когда-то, как и семью Ачкасова, знали?

— Вас это из любопытства интересует, Катя?

— Нет, честное слово — нет.

— А по какой же тогда причине?

— Мне страшно.

Хованская смотрела на Катю. И та надолго запомнила: пристальный и вместе с тем туманно-отрешенный, уплывший в никуда взгляд.

— Знаете, есть такой черный анекдот, — сказала Хованская. — Муж и жена после нескольких лет брака до такой степени возненавидели друг друга, что каждый, ложась спать, клал под подушку — жена бритву, а муж нож. И муж нашел бритву жены первым и принял контрмеры. Кстати, газеты писали, там не нож, не бритва была, а пистолет… У прокурора-то… — Хованская прищурилась. — Супружеская ненависть как некий необъяснимый парадокс всегда чрезвычайно меня интересовал. Тонкая материя. Вроде бы внешне — крепкий брак, дом, дети, а чуть глубже копнешь… Супруг, например, за завтраком сидит, а жене тошно на него смотреть. И как он масло по хлебу размазывает, и как жует, и как пахнет от него, и какие ноздри у него волосатые… Никаких объяснимых причин вроде бы и нет для ненависти: мужик как мужик — не пьет, не гуляет, работает как вол, все в дом, и в городе человек влиятельный, уважаемый. Чего же, спрашивается, еще? А как глянешь на него, спутничка жизни, вот так за завтраком… так вот тут сразу, — Хованская указала на горло, — ком подкатывает, И в глазах темнеет. Взяла бы первое, что под руку попалось, и ка-ак… Катюша, а вы давно замужем? С вами такого странного наваждения по утрам не случается?

— Если Полунины действительно так сильно ненавидели друг друга, отчего же они не развелись? — спросила Катя.

— Люди квартиру получили долгожданную, насколько я припоминаю. Удобную, комфортабельную, престижную. Из такой-то квартиры да на разъезд? Опять по хрущобам мыкаться?

— Полунин застрелил не только жену, но и сына, Юлия Павловна, — сказал Колосов. — Но вы так и не ответили: зачем приезжала к вам жена прокурора? Что она просила и у кого? При помощи всех этих ваших шаманских штучек? Что просила для своего мужа?

— А вы сами не догадываетесь, молодой человек? Кстати сказать, у меня лично Верочка не просила ничего — кто я такая, в конце-то концов? — Хованская усмехнулась. — А вы, Катюша, не догадываетесь? Что бы вы, столь тонко чувствующая натура, попросили в качестве исполнения заветного желания, окажись вы на месте этой бедняжки?

— Смерти? — полувопросительно-полуутвердительно сказала Катя. — Смерти для…

— Пра-виль-но. А смерть, она разная бывает. Шел человечек, а ему сосулька на голову — шлеп. Или какой-нибудь пьяный «новый русский» на «Мерседесе». Все сойдет, правда, Катюша? Все сойдет в мечтах, коли жаждешь, до дрожи в душе жаждешь долгожданного избавления, — голос Хованской был тихим, зловещим и мягким как бархат. — Но все дело-то в том, что такие наши темные желания, они весьма и весьма… Поговорку-то слышали — «Не рой другому яму, сам в ней окажешься»?

— Это что же, всегда палка о двух концах? — спросила Катя. — Желать кому-то зла? Обращаться с такой просьбой к… — она запнулась. — Не к тому, кто плотничал в Назарете, страдал, был распят, в кого, как ваш воспитанник вон выражается, гвозди забили, а к другому, Чужому, Повелителю Мух?

— Катюша, я снова хочу повторить свой вопрос: САМИ-ТО ВЫ ПОНИМАЕТЕ, ЧТО ТУТ ПРОИСХОДИТ? — спросила Хованская. И тон ее был теперь иной: не лукавый, не издевательский, а печальный, торжественный. — Все дело в том, что вы глубоко заблуждаетесь. Вы не понимаете. Вы просто повторяете чужие слова, Катюша. Вы прочли их где-то, быть может, услыхали, а теперь повторяете с таким важным, таким взрослым видом. Увы, должна вас разочаровать: слова имеют обыкновение отскакивать от людей, как от стенки горох. Я вообще бы не придала значения этому нашему разговору, если бы не одна ваша фраза. Вы признались, что вам страшно. И не солгали. Видите, я ведь тоже чувствую вас. И ценю — искренность. Это, по моему разумению, самый драгоценный талант. Это то, что я ценю в людях превыше всего, — Хованская вздохнула. — Искренность — это то, что отличает человека от животного. Это то, что так привлекает меня к людям, к вам в частности, Катя. Вы и дальше постараетесь быть искренни со мной?

— Да, — Катя кивнула. — Я постараюсь.

— Ну хорошо, тогда я вам расскажу вот о чем. Однажды спор у меня вышел с одним моим непримиримым оппонентом. — Хованская кончиком языка облизнула губы, словно пробуя на вкус то, что намеревалась сказать. — В прошлом один бывший корреспондент одной влиятельной советской газеты, а сейчас настоятель храма Божьего. Рукоположен. И по убеждениям сущий ортодокс, даже с епархией трения, но речь не о том… Мы с ним поспорили как-то о Божественном Промысл и Божьем Попущении. Мой оппонент убежден, что все в этом мире происходит по воле Божьей, которой все подвластно. А меня заинтересовал сразу вопрос: отчего же этот сын плотника, если он и правда так милостив и благ, так всемогущ, как нам о нем рассказывают, допускает всё эти безобразия — несчастья, смерть, катастрофы, катаклизмы? Одним, мол, дыханием своим он Может изменить мир к лучшему — и это, дескать, ему по силам. Но отчего же тогда он медлит менять это наше дерьмо? Чего же он ждет? Может, просто не хочет? Тогда как же все это преступное бездействие соотнести с его продекларированной вселенской добротой? А вообще — есть ли она, доброта-то эта?

Вы скажете, о чем это она, эта старая дура?.. В какие еще дебри она лезет? Но дело-то все в том, и это я знаю наверняка, что подобный вопрос хоть однажды, хоть раз в жизни задает себе каждый человек, если он, конечно, не животное и не чурбан. При всем нашем с молоком матери всосанном пролетарском атеизме у некоторых вот здесь, — она вдруг резко протянула руку и коснулась груди Колосова, — порой шевелится этакий червячок интереса, сомнения и надежды: а вдруг? А вдруг там, за горизонтом, и правда есть что-то такое… Надежда-то последней умирает, правда? А наверное, самой последней из всех надежд умирает та, что связана… С чем? Да вот с этим самым, в тайничках сердца запрятанным, — вот пойду в церковку, свечечку поставлю, помолюсь Ему, и… Он вернет утраченное, исцелит, утешит, осчастливит, сотворит чудо, изменит все. Все изменит! Главное, только верить и просить. Просить и верить. А… ничего не меняется. Никогда ничего не меняется. Иллюзия всегда остается иллюзией — и баста…

— Слушайте, хватит. Довольно мне тут проповеди туманные читать, — Колосов, казалось, терял остатки терпения. — Вера, иллюзия… Вы-то тут мне только не загибайте, что верите, пусть не в свечки и церковь, а в эту вашу сатанинскую магию. Впаривайте мозги вон Смирнову. У него и так от ваших развлечений на горе крыша едет, а с нами…

— Вы беседовали с Олегом Игоревичем? — тихо откликнулась Хованская.

— Беседовали. А вы, дражайшая, думаю, в самом скором времени встретитесь с ним на очной ставке. Разъясните… ну, например, вопросик о том, для чего же это вы нашу всеми уважаемую знаменитость под замком у себя на чердаке мясо гнилое заставили нюхать! — разозлился Колосов.

— Вы перебили меня, молодой человек, — сказала Хованская. — И напрасно. Мы с Катей говорили… об искренности. И я ни на йоту не уклонилась от этой темы. Я просто хочу, Я чтобы вы оба поняли, что же тут на самом деле происходит. И я просто пытаюсь объяснить вам в том числе и поступки Олега Игоревича.

— Тогда отвечайте на конкретные вопросы: что еще это за ритуал такой у вас с ним? — повысил голос Никита.

— Катя, вы знакомы с понятием христианским «воскресение плоти»? — спросила вдруг Хованская. Она теперь обращалась исключительно к своей молчащей собеседнице, словно игнорируя начальника отдела убийств.

— Знакома, но… но я никогда не задумывалась… Вообще все это как-то очень далеко от нас, ну, от современной жизни. Это в церкви так говорят, поют… — растерялась Катя.

— Не так уж это и далеко, — Хованская скользнула по ней взглядом. — Но вы правы, такие молодые, как вы, еще об этом не думают. Это старикам вот маета: ложишься и не чаешь — проснешься наутро или нет. Возраст! Ну да речь не о том. Речь о другом. Человеку дается честный шанс оценить свои силы, поверить в то, что и есть краеугольный камень христианства, понимаете? Поверить, что эта вот его гниющая, смердящая, усеянная мухами, раздувшаяся, сочащаяся гноем плоть, трупный запах которой он чует, от которого задыхается и блюет, — и есть та самая плоть, предназначенная для воскресения. Что когда-нибудь именно она и воскреснет — станет снова полной сил, молодой, живой. Живой… И могильная тьма сменится воссиявшим светом. И новый Лазарь, услыша крик: «Встань и иди», встанет и пойдет… если сможет, конечно…

— Да разве… да разве можно в такое серьезно поверить? То есть… я хотела сказать, разве можно заставить человека в это поверить, держа его сутками в темноте с повязкой на глазах и подсовывая ему под нос тухлую говядину? — не выдержала Катя.

— Вера нуждается в испытаниях. А гипотеза в эксперименте, максимально приближенном к реальности, — усмехнулась Хованская. — И тогда выясняется, либо эта самая вера есть в человеке, либо ее нет. А если ее нет, то… человеку проще уже отказаться от тайной своей надежды на все эти сказочки о воскресении, вечности жизни, доброте, всепрощении, помощи. И выбрать для себя, уже без оглядки назад, иной путь. Гораздо более человеку подходящий.

— Ну ладно. Достаточно! — Колосов встал. — Думаю, диспуты свой будете в другом месте вести. А сейчас отвечайте коротко и четко только на мои вопросы. Ясно вам? — рявкнул он на Хованскую. — Здесь у вас под носом совершено три убийства. Если вы в них не повинны, то кто же, по-вашему, это сделал? Кого вы подозреваете?

— Я? Как в классическом детективе? Боже, как интересно, прямо как у Агаты Кристи. Но, молодой человек, я… никого не подозреваю. Не смею просто.

— Смирнов причастен?

— Сложный вопрос.

— Вот даже как! Интересно. Знамения, о которых он все толкует, это еще что такое?

— Вот наконец мы и подошли к тому, о чем надо было спрашивать с самого начала, молодой человек! — Хованская тоже поднялась со скамейки. — Вы, мой милый милицейский материалист, видите во всем этом одну лишь злую порочную человеческую волю. Подозреваете нас… Но при этом не видите самого главного! Это на ваших глазах — черная повязка. Вы даже не задумываетесь о первопричине этих происшествий. Вы рассматриваете смерть лишь как свершившийся факт. Упуская то, что смерть человеческая, особенно внезапная, насильственная, страшная смерть, порой не что иное, как грозное знамение, поданное нам, оставшимся в живых.

— Чего знамение? — спросил Колосов.

— Присутствия внутри и возле нас некой силы, с которой не нам тягаться. Присутствия воли, разума, манипулирующего нами по собственной своей прихоти. Присутствия истинного властелина нашего мира. Его господина и Князя, его Немеркнущей Звезды путеводной, с которым никогда, вы слышите — никогда! — как бы он ни пытался, не мог соперничать этот сын плотника из Назарета, которого распяли, как простого вора на базарной площади! Который никогда не воскресал! Потому что это в принципе невозможно!

— И кто же, по-вашему, вызвал эту адскую силу из тьмы преисподней? — усмехнулся Колосов. — Вы, что ли, дражайшая? Или, быть может, лауреат Госпремии театра и кино господин Смирнов?

— Думаю, скоро вы перестанете скалить зубы над тем, в чем не смыслите ни на грош, — прошипела Хованская. — Скоро. Ибо сроки близятся. ОН уже здесь. С нами. Внутри нас. Я чувствую. ОН ЗДЕСЬ. — Она резко ткнула пальцем в глубину сада. — И он не станет ждать, когда захочет получить то, что уже принадлежит ему по праву. И никто, слышите вы, никто не встанет у него на пути. Никто не изменит то, что предопределено. Мы можем только подчиняться. Иначе он раздавит нас, как мух!

— Это все, что вы можете сообщить мне по поводу заданных вам вопросов о трех совершенных здесь убийствах? — спросил Колосов.

— Имеющий уши да слышит. А вам, — Хованская тяжело глянула на Катю, — я бы не советовала вмешиваться в это в дело. Вы не следователь. Вас не сковывают профессиональные обязанности. Вам лучше отойти в сторону, милая девочка. Все это не предмет для удовлетворения любопытства. Иначе все это кончится большими, большими слезами, а может, чем-то и похуже.

— Завтра утром вас вызывают в местную прокуратуру. Вот повестка, распишитесь. — Колосов вытащил из кармана бланк. — Советую хорошенько подумать над вашими ответами следователю. Он человек занятой и не будет терпеть этого бреда. И только попробуйте не явиться туда завтра, Юлия Павловна.

— Наденете на меня наручники? Может быть, попытаетесь прямо сейчас?

— Нет, не захватил, — Колосов улыбнулся. — Жаль, правда? И последнее: где ребенок? Я должен поговорить с Антоном. Кстати, мы сделали запрос в детский дом. Думаю, ответ на днях придет. Вы завтра, Юлия Павловна, не забудьте захватить к следователю документы, подтверждающие вашу опеку над мальчиком. С ними хотят ознакомиться детально.

Хованская медленно направилась к дому, вывела на крыльцо Антошу. Он тревожно и как-то подслеповато смотрел на я них, потом вопросительно глянул на Хованскую.

— Ничего, иди. Все хорошо, — она потрепала его по затылку.

— Давай-ка, парень, до калитки с тобой пройдемся. — Колосов, едва мальчик подошел, положил ему на плечо руку. — Что, испугался?

— Я? — Антоша дернул плечом. — Вас, что ли?

— Слушай, парень, ты человек, вижу, взрослый, соображаешь хорошо. В общем, мужик настоящий, с большой буквы. — Колосов и правда говорил с ним как с ровесником, а «взрослый» едва-то до локтя ему доходил. — Я вот о чем тебя спросить хотел: у тебя тут в доме своя комната есть?

Катя насторожилась: о чем это Никита?

— А как же, — мальчишка кивнул головой на дом. — Во-он окно с голубой занавесочкой, второе слева на первом этаже.

— А ты что ж, темноты, что ль, боишься?

— Я? Кто вам сказал?

— Кто! Сказали вот. Не ночуешь ты в комнате своей, парень, — Колосов покачал головой. — Что, неправда разве?

— Кто вам сказал, что я боюсь темноты?

— Ну один-то ночью не остаешься. Все к тете Юле жмешься. А ведь большой совсем парень. Мужик, а?

Антоша посмотрел на Катю. Та напряженно слушала этот странный разговор.

— Или, может, она сама тебя в спальню приглашает по ночам, а, Антоша? Тетя Юля твоя… Что ты там наверху в ее постели делал?

— Когда? — спросил мальчик.

— Когда я тебя там видел. Забыл? — Колосов смотрел на него сверху вниз и говорил таким тоном, каким, как казалось Кате, просто недопустимо говорить с ребенком.

— Ничего я там не делал, — буркнул Антоша и вдруг криво усмехнулся. — А темноты я боюсь так же, как и ты. Понял, долговязый? — Он быстро глянул на Катю и… вдруг сильно и неудержимо начал заливаться румянцем.

— С Карауловым надо поговорить насчет медицинского освидетельствования пацана, — сказал Колосов, когда они шли к опорному пункту. — И психолога детского надо тоже будет подключить… Ну, это сам наш прокурорский Мегрэ решит. А мы…

— Никита, даже если вы задержите Хованскую или Смирнова, это дело при том раскладе фактов и улик, какой у нас налицо сейчас, даже до суда не дойдет. Развалится на стадии предварительного следствия, — сказала Катя. — Внуши это самое, пожалуйста, Караулову. А то он зелен еще, как шпинат на грядке.

— Ты хоть сама-то врубилась насчет того, что она нам там сейчас проповедовала? — мрачно спросил Колосов через несколько шагов.

— Если отбросить демоническую, пророческую фразеологию, то получается, что Хованская пыталась дать понять, что она сама лично никого не убивала. Что все происходит помимо ее воли. И она воспринимает случившееся как некий кем-то предопределенный ход событий, который уже нельзя остановить. И все это, по ее убеждению, как-то связано со Смирновым… — Катя закусила губу. — Для нее самой и для режиссера убийства выступают в роли неких знамений в их общении с… ну, в общем, с духами тьмы. Ах ты боже мой, — Катя махнула рукой. — Кому рассказать — ведь не поверят! При таком плачевном раскладе, Никита, повторяю, дело даже до суда не дойдет. И допросами, и очными ставками вы от них все равно ничего не добьетесь. Это и точно как от стенки горох. Как, помнишь, с сайентологами было, кош у них в офисе секты обыски проводили. Их спрашивают, а они гимны поют. И чем настойчивее их спрашивают, тем громче и дружнее они поют.

— Старая сука. — Колосов мрачно сплюнул себе под ноги.

— Не знаю, но у меня такое ощущение, будто она нам намекала, что тут произойдет что-то еще, — Катя зябко поежилась. — Мне действительно страшно, Никит. Эта женщина меня пугает. Все, кто общается с ней, а через нее как через посредника со всей этой мистикой, рано или поздно… отдают концы.

— Или им помогают отдать, как Сорокиной и Тарантинову, — хмыкнул Колосов.

— Из таких ее клиентов тут у нас в живых остались только двое: Ищенков и Смирнов. Там, на горе, она ему все повторяла, что она уже не может остановить этот ритуал. И если предположить, что она сама в фанатизме своем прикладывает ко всему этому руку, то, возможно, она попытается…

Ката не закончила фразу. Она не знала, что сказать. Колосов сплюнул. По его виду было видно, что в нем зреет какое-то решение. И Кате оставалось лишь слепо надеяться и верить, что оно окажется верным…

Глава 31

ПЕТЛЯ

Решение, избранное начальником отдела убийств, было простым. И заключалось оно, как было им сформулировано на утреннем оперативном совещании в Старо-Павловском УВД в двух словах: ТОТАЛЬНАЯ СЛЕЖКА.

Увы, негласному, наблюдению должны были подвергнуться отнюдь не все оставшиеся в живых обитатели май-горской дачи. Как всегда, на всех у милиции просто не хватало средств. Лимит бензина для машин оперативного сопровождения был урезан до последней крайности, а спецтехника и сотрудники были нарасхват по другим, не менее сложным и громким делам.

На совещании было решено, что в сложившейся ситуации в плотную разработку в первую очередь будут взяты трое потенциальных подозреваемых: Хованская, Смирнов и Ищенков. (Ящера после очередного трехчасового допроса в прокуратуре, который, увы, ничего нового не принес, снова пришлось отпустить. И в тот же вечер он в срочном порядке на своей машине убрался из Май-Горы в Москву.)

Уехал в Москву после общения со следователем и режиссер Смирнов. И на даче вместе с мальчиком осталась только Юлия Хованская, которая как ни в чём не бывало ровно в 10.00 на следующее утро явилась в Старо-Павловскую прокуратуру на допрос. Там с ней, помимо Караулова, беседовали также куратор по надзору за следствием и следователь по особо важным делам областной прокуратуры, которому, как стало известно, в самое ближайшее время предстояло принять дело о май-горских убийствах.

А в оперативном плане тем временем эпицентр событий начал перемещаться из Май-Горы в Москву: ведь двое фигурантов, за которыми было установлено наблюдение, находились теперь там. Колосову, по идее, тоже пора было сворачивать подзатянувшуюся командировку и возвращаться в главк, но… он отчего-то медлил, всякий раз изобретая благовидные предлоги, чтобы немного задержаться в районе.

Из всех возможных фигурантов он чаще всего думал именно о «май-горской ведьме». А Юлия Павловна покидать Май-Гору пока не собиралась.

Сразу же после совещания Колосов связался со старшим дежурной смены наблюдателей и получил первые данные по фигурантам. Увы, данные эти были ни два ни полтора: например, Олег Смирнов утром отправился в театр, где и находился на данный момент. Рабочий телефон его прослушивался, однако каких-либо интересных звонков не поступало. Фигурант под номером два — Ищенков, также прибывший ни свою московскую квартиру, на 11.00 следующего дня тоже сделал всего одну ходку — в продуктовый магазин, видимо, с целью пополнить опустевший за время отпуска холодильник. Его машина — «Жигули» девятой модели синего цвета — стояла у подъезда. За фигурантом под номером три, «ведьмой», как докладывали Колосову, пока и следить особо было нечего — ее допрос в прокуратуре все продолжался. За май-горской дачей, где находился ребенок, смотрел специальный мобильный пост, но и там пока была мертвая тишина.

И от этой чертовой тишины и неопределенности Колосов медленно и верно начинал звереть. Ибо, как и в случае с наблюдением за окружением Ачкасова, «тотальная слежка» имела один важный минус — жесткое ограничение в сроках.

«Пойми меня правильно, — оправдывался перед Колосовом начальник оперативно-поискового отдела. — Я всегда стараюсь идти тебе навстречу. Но долго я столько машин и столько сотрудников выделять вам в Старо-Павловск не, смогу. Мне и по другим заявкам работать надо. Три-четыре дня, ну максимум пять — это все, что я могу для тебя сделать. Если результатов не будет, придется свернуть операцию».

«Свернуть» означало выстраивать линию обвинения по май-горским убийствам на основании одних только уже ранее добытых улик, без дополнительной оперативной поддержки. И в этом случае — и тут Колосов абсолютно был согласен с Катей — следствию пришлось бы ой как тяжко вытягивать столь странное и противоречивое дело, по которому, несмотря на все обилие фактов и подозрений, еще очень и очень смутно вырисовывался конкретный обвиняемый.

В час дня Колосову позвонил Караулов: допрос «ведьмы» только что закончился. Хованская на автобусе возвращалась в Май-Гору.

— Ну и как впечатления? — поинтересовался Колосов.

— Мрак, — убито признался следователь.

* * *

Затишье в Май-Горе действовало на нервы и Кате. День начался вяло. После завтрака Нина от нечего делать предложила прогуляться. Они дошли до Сойки, постояли на берегу, поглазели на пейзаж. Церковь с полуразрушенной колокольней отражалась в спокойной речной глади. Берегом они дошли до самой церкви, но двери ее оказались наглухо запертыми. Навстречу на дороге, ведущей к магазину, им попалась старуха с авоськой. Нина приветливо поздоровалась и спросила про церковь — действует ли, когда службы бывают?

— Нету, нету служб. Зимой служили, а сейчас нет. А по причине, что батюшка по весне помер, — заохала старуха. — Хороший был, строгий, хозяйственный. Церкву вон начал восстанавливать, да, видно, на стройке-то и надорвался. Ну, пожилой! Хоть и моложе меня, а пожилой… К Троице хотел иконостас новый. Поехал за ним в Лавру после праздников-то майских, да дорогой и помер. Сердце, сказали. Вот мы, пока нового-то в приход настоятеля не назначили, и кукуем тут словно нехристи какие.

Катя с Ниной обошли церковь кругом, полюбовались на зеленые купола-луковки и направились неспешно к подножию Май-горы. И Нина, как ни старалась, так и не смогла найти место, где некогда бил из недр холма источник, в котором, как гласила местная легенда, и утопили самую первую май-горскую ведьму. Склон горы в этом месте зарос непролазной чащей густого кустарника. А спросить на этот раз было не у кого…

Вернулись домой около половины второго. Прошли мимо дачи Чебукиани — тишина за забором. Катя все время любопытно зыркала по сторонам. От Никиты она знала, что за дачей будет установлено наблюдение. И ее теперь несказанно волновала мысль: да где же они? Где прячутся эти наблюдатели? Особенно внимательно она созерцала кроны самых высоких деревьев. Ей воображалось, что сотрудники оперативно-поискового затаились именно там, как завзятые снайперы.

А дома, как оказалось, кончился хлеб. И Кате пришлось возвращаться по жаре и солнцепеку в магазин. Когда же она, нагруженная сумками, наконец доползла до родной калитки, то увидела вишневую «девятку», мелькнувшую за поворотом. Оказалось, что в ее отсутствие к ним заезжал Кузнецов.

— Он в прокуратуре с утра был, у него документы какие-то вчера забрали по квартирному вопросу, а сейчас следователь вернул, — рассказывала Нина, собираясь обедать. — Злой как черт Шурка: нос к носу, говорит, столкнулся в прокуратуре с Хованской. По-моему, он бесится, что ее отпустили. Как же он ее ненавидит! Но на такую прожженную бестию наручники непросто надеть. Я пыталась объяснить ему, как это сложно. — А сюда зачем он приезжал? — поинтересовалась Катя, хотя… в принципе что было спрашивать? И так все ясно.

— Так просто… проведать… А еще предлагал забрать нас сегодня в Москву; Говорит: как вы тут одни? Но я пока отказалась. Хотела обедать его оставить с нами — не остался. Говорит, дел в Москве позарез.

Катя скользнула насмешливым взглядом по приятельнице: на шее Нины цветочком аленьким полыхало пунцовое пятнышко — след от поцелуя. Господи боже, вот жизнь — Катя даже вздохнула от зависти. У кого что на уме! У кого дела святой инквизиции, этакий новоявленный «молот ведьм», а у кого — пылкие лобзания на дачной террасе под свист вскипающего самовара!

После обеда время тянулось медленно и тоскливо. На закате Катя снова выглянула за калитку, прошла по улице до угла — зеленая стена кустов соседской дачи была по-прежнему непроницаема и безмолвна.

* * *

В пять вечера Колосов, иссякнув в придумывании благовидных предлогов для задержки в районе, решил-таки возвращаться в Москву. И звонок мобильного застал его уже на пороге дежурки. Поступил очередной рапорт от группы наружного наблюдения за фигурантами. Новостей было немного: Хованская весь день не покидала дачу. Ищенков в половине четвертого отправился в бассейн клуба «Атлетико», а Смирнов… Колосову по телефону перечисляли адреса мест, которые успел посетить режиссер. В три часа дня он покинул здание театра и на принадлежащей театру «Шкоде» с шофером наведался на Большую Дмитровку и в Художественно-театральные мастерские, где провел около сорока минут в беседе с руководителем бригады декораторов, обсуждая условия размещения новых заказов на будущий сезон.

Из вестибюля мастерских им был сделан звонок по мобильному, адресат которого установлен не был. Затем Смирнов на машине доехал до агентства по продаже авиабилетов в гостинице «Метрополь», где у оператора выяснял возможность бронирования двух авиабилетов на самолет авиакомпании «Эр Франс» до Парижа. Билеты были забронированы на следующую пятницу, обратные — на понедельник. Складывалось впечатление, что Смирнов от пережитых потрясении намеревается устроить для себя и для кого-то еще этакий евро-пейкий уик-энд.

Из агентства он снова позвонил, и на этот раз номер определили: это был телефон собственной квартиры Смирнова, где теперь проживала его жена. По номеру работал автоответчик.

Покинув агентство, Смирнов поехал… Колосов слушал адрес: фигурант, так и не дозвонившись жене, видимо, решил навестить родные пенаты. У подъезда он отпустил машину и нажал код домофона.

— Если он дома зависнет, я с вашего разрешения, Никита Михайлович, оставлю по этому адресу машину и группу а остальных переброшу пока на другие участки, — известил Колосова начальник дежурной смены.

— Только держите меня в курсе, если что появится, — попросил Колосов.

Он дал отбой телефону, и тут его отвлекли на несколько минут: в Старо-Павловском ОВД начался вечерний инструктаж участковых инспекторов, обслуживающих прилегающие к Май-горе и Заречью поселки. Личный состав этих отделений милиции был переведен на усиленный вариант в связи с нераскрытой серией убийств. Участковым требовалось дать очередные ЦУ, и роль «указующего начальственного перста из главка», естественно, пришлось исполнять Колосову.

Когда он наконец освободился и уже шел к Машине, чтобы заехать сначала на, заправку, потому что путь домой был долгий, у него снова, как в старом детском стишке, «зазвонил телефон». И когда Колосов услыхал взволнованный голос начальника дежурной смены наблюдателей, с которым расстался всего несколько минут назад, он внезапно понял, что уехать ему сегодня из района так и не удастся…

— Никита Михайлович, что-то произошло. У Смирнова, — докладывало сопровождение. — Он поднялся на лифте, сначала звонил в квартиру, затем открыл дверь своим ключом. В квартире пробыл всего минут десять. Потом вышел. Точнее, вылетел как ошпаренный оттуда. Сел на лавку у подъезда… Ну, ей-богу, краше в гроб кладут… Посидел-посидел, потом поплелся по улице. Зашел в бар на углу. Тут такой пивной подвал. Заказал коньяк прямо у стойки, даже за столик не присел. Потом вышел на улицу, начал голосовать. Несколько частников отпустил. А вот сейчас возле него такси муниципальное как раз тормозит… Все, садится, поехал.

— Куда направляется?

— Никита Михайлович, такси по направлению к МКАД движется. Сдается нам… к вам он возвращается. Если мы правы, то часа через полтора ждите.

Колосов посмотрел на часы. Что это еще за новая каша заваривается? Что произошло? И к кому едет Смирнов? К Хованской? Зачем?

ЭТО УЖЕ НЕЛЬЗЯ ОСТАНОВИТЬ. Ему вспомнилось жалкое, испуганное лицо фигуранта…

* * *

Желтое такси Катя и Нина увидели на повороте дороги. После ужина была ужасная тоска. И они снова отправились бродить — снова шли берегом Сойки, над которой поднимался тёплый туман, гуляли в роще у подножия Май-горы, смотрели на догорающий закат, багровый и торжественный.

Обе были на сто процентов согласны, что отпуск понемногу превращается в пытку ожиданием. После бешеного калейдоскопа трагических событий, мелькавших тут в течение этих шести дней, подобное затишье казалось искусственным и зловещим. Словно все замерло в ожидании какого-то события… Знать бы вот только — какого.

Предвестником надвигающихся перемен явилось это желтое такси. Катя почувствовала это, едва лишь увидела машину — холодок пополз по спине…

— Смотри-ка, — она остановилась на обочине дорога.

— Кто-то едет, — Нина вглядывалась в сгущающиеся сумерки. Свет фар слепил ее.

— Катя… Катька, куда? Осторожнее!

Катя и сама не ожидала от себя такого поступка. Еще секунду назад она просто стояла и смотрела на приближающуюся машину. Такси поравнялось и… Перед ней мелькнуло его лицо — белая, обрюзгшая, застывшая маска. И Катя… Она с криком, чуть не попав под колеса, бросилась к машине: «Олег Игоревич, пожалуйста… да остановитесь же, Олег Игоревич!»

— Ты что, ошалела? Жизнь не дорога?! — Из окна высунулся взбешенный таксист, резко нажавший на тормоз. — Что, места на дороге мало?!

Но Катя и не слушала его даже, барабанила кулаком в стекло, за которым не видела сейчас ничего, только его лицо.

Он опустил стекло. Катя почувствовала сильный запах алкоголя. Смирнов был пьян. Он напоминал рыхлую, выброшенную на берег приливом медузу. Но Катя в тот миг словно и не замечала ни этой его чудовищной слабости, отрешенности, ни его безволия, ни его старости — морщин, складок, потухшего взгляда, седины… Ей сейчас было мучительно жаль этого совсем незнакомого и вместе с тем такого знакомого человека. Она хотела помочь ему. Хоть чем-нибудь. Хоть как-нибудь вдохнуть жизнь эту полумертвую уже оболочку, тени которой жили и в ее памяти, и в памяти сотен и тысяч других зрителей, жили на километрах кинопленки, в таких непохожих друг на друга героях экрана и сцены, жили в фотографиях, слайдах, рекламных щитах, глянцевых обложках журналов…

— Олег Игоревич, вы к НЕЙ? К Хованской? НЕ ХОДИТЕ ТУДА! — выпалила Катя. — Я вас прошу, я умоляю, уезжайте отсюда! Ради бога, не ходите к ней больше! Она вас погубит!

Он смотрел на нее — видимо, силился вспомнить и не мог. Только слабо, пьяно, печально пытался улыбнуться. Язык его еле-еле ворочался…

— Девушка… какая милая девушка… Вы… А вы кто?

— Неважно кто! — заорала Катя чуть ли не в лицо ему. Еще немного, и она сунулась бы в окно и; как некогда Хованская, яростно затрясла бы его за плечи, чтобы согнать с него эту пьяную одурь. — Уезжайте! Не ходите к Хованской! Слышите?!

Смирнов тяжело откинулся на спинку сиденья. Губы его шевелились.

— Не могу, извините, — донеслось до Кати. — Куда же мне еще… Не могу…

Катя успела еще увидеть гневно-недоуменный жест таксиста, крутанувшего пальцем у виска, потом такси яростно газануло и…

— Фанатка ненормальная! — крикнул на прощание таксист, высунувшись из окна. — Оборзели совсем! Человеку прохода не дают! Пойди полечись!

Когда Катя и Нина добрались с грехом пополам до дачи Чебукиани, такси, высадив пассажира, уже разворачивалось восвояси. Им оставалось лишь поглазеть на этот непроницаемый забор, на эту наглухо захлопнувшуюся перед самым их носом калитку, за которой…

* * *

Предположение, что Смирнов направляется прямехонько в Май-Гору, подтвердилось окончательно, едва такси в районе Старо-Павловска свернуло с магистрального шоссе на проселочную бетонку. Именно на этой стадии негласного сопровождения подключился к операции и сгорающий от нетерпения начальник отдела убийств. Свою машину Колосову пришлось оставить на обочине и пересесть в одну из машин сопровождения, оборудованную мобильной связью и спецтехникой.

По сведениям наблюдения, Смирнов на пути в Стара-Павловск останавливался всего один раз — на двадцать третьем километре шоссе, в придорожном кафе. Купил там пол-литра дешевой водки местного разлива, которую почти сразу же и выпил. Пытался угостить таксиста, но тот о сожалением отказался. Перед тем как угоститься, Смирнов с машины звонил кому-то по мобильному. Но номер определить не удалось.

Как докладывали Колосову сотрудники сопровождения, у них сложилось впечатление, что Смирнов после визита на квартиру был чем-то сильно расстроен и огорчен и словно бы пытался сейчас влить в себя как можно больше спиртного. Ему как будто было все равно, что пить и в какой последовательности.

«Да что же с ним такое? — думал Колосов. — Вроде ничего за весь день не случилось. И в театре он вполне нормальный был, как наши докладывают, работал. И в агентстве билеты на самолет заказывал — для себя и для жены, что ли? Все изменилось там, в квартире. Что там произошло?»

Машины сопровождения сделали рокировку, и следом за такси в Май-Гору въехал невзрачный белый пикап самого дачного и непрезентабельного вида. Колосов на некоторое время потерял фигуранта из поля зрения и только следил за ситуацией по рации. «Остановка на дороге, — докладывали напарники, — контакт объекта на шоссе. Две дачницы, молодые. Одна разговаривает со Смирновым. Из машины он не выходит. Так, внимание, объект двигается дальше…»

За дачей Чебукиани наблюдали с расстояния нескольких сотен метров. Ближе подъехать было рискованно. Спецтехника позволила видеть Смирнова даже в стремительно сгущающихся вечерних сумерках — он стучал в калитку. Вот она открылась, он вошел. Калитка захлопнулась.

Колосов напряженно размышлял: «Так, приехали. И что дальше? Вламываться следом на дачу? Смысл? Никакого, кроме… А если Хованская все же решится… А если ничего не произойдет? Снова допустить промах? Наломать дров?»

— Ну, товарищ майор, какие указания будут? — интимно рокотнул в рации баритон начальника смены и сам же предположил: — Встаем пока на мертвый якорь?

— Встаем пока. Ждем. Пусть одна группа на всякий случай возьмет под наблюдение холм, — распорядился Колосов. — На всякий пожарный, если все же ты двинут на эту чертову вершину справлять какой-нибудь свой очередной шабаш.

«Ритуал на горе, подобна того, что видела Катя, — да, это было бы идеальное решение, — думал Никита про себя тоскливо и напряженно. — Если бы они отправились туда и мы бы их там засняли за всеми этими чертовыми финтами, то в будущем эта оперативная пленка легла бы в основу…»

Однако в тот момент он был совсем не уверен, что поступает правильно, давая Смирнову возможность быть наедине с «май-горской ведьмой».

Стемнело. А время словно на месте застыло: стрелки на часах двигались еле-еле — половина одиннадцатого, одиннадцать, четверть двенадцатого… Казалось, полночь никогда не наступит. «А с чего ты взял, что это должно произойти в полночь? — спрашивал сам себя Колосов. — Сказок, что ли, в натуре, начитался?. А может, он просто заночует у нее. А мы тут торчи, — терзался он. — Или все же рискнуть, навестить их?»

Свет в окнах дачи горел лишь на первом этаже.

— Смотрите-ка, товарищ майор, — напарник Колосова протянул ему прибор ночного видения. — Кажется, что-то…

Колосов напряженно прилип к «гляделкам». Ночь, увиденная через окуляры, словно вылиняла и напоминала теперь какое-то серебристо-серое лунное марево. И в этом мареве в проеме открытой калитки показалась человеческая фигура. Это был Смирнов.

— Товарищ майор, тут машина на вашу улицу свернула. «Жигули» девятой модели, цвет темный, госномер… — доложила рация. — Пропускаем?

«Жигули» девятой модели, темные, то есть синие, — отчего-то сразу решил для себя Колосов. — Машина Ищенкова. Так… Ах ты… Ящер… И зачем же ты пожаловал снова, а?»

Смирнов нетвердыми шагами направился по улице навстречу машине. Вот она тихо остановилась. Фары были потушены. Смирнов махнул рукой, словно приветствуя какого-то хорошего знакомого. И тут Колосов, на устах которого уже была готова команда «вмешиваемся в ситуацию», потому что он ни под каким видом не позволил бы Ищенкову, которого люто ненавидел в душе, вот так преспокойно, на своих собственных глазах, усадить в свою машину режиссера и везти его куда-то, вдруг замер и прилип к окулярам.

Черт возьми… черт возьми, слава богу… это же не та машина. Да, «девятка», и в темноте поначалу цвет особо не разберешь, темная, и баста. Но вот фонарь дорожный свой отблеск на ее капот бросил, и стало видно, что машина не синяя, а вроде вишневая. А это значит, что принадлежит она не Ящеру, а совсем, совсем другому человеку, который.

— Поезжай за ними, — Колосов неожиданно для себя облегченно перевел дух. — По-моему, ребята… на сегодня у нас все. Больше ничего не будет. Доведем их до МКАД.

Эта подозрительная внутренняя успокоенность, снизошедшая на него, едва он убедился, что за Смирновым приехал не ненавидимый всеми фибрами души «ублюдок» Ящер, а Кузнецов, долго была впоследствии для Колосова необъяснимой загадкой. Что произошло с ним тогда? Как он мог?! Но ведь это было! Именно в ту, во многом роковую, минуту он сам внутренне был спокоен как танк и безмятежен. И в том своем душевном состоянии перед КОНЦОМ ЭТОГО ЧЕРТОВА ДЕЛА, в этой своей успокоенности Колосов, кроме себя, никому бы никогда не признался — скорее откусил бы себе язык.

Смирнов сел в машину. И «девятка» медленно развернулась и направилась к шоссе. В ней было два человека: водитель и пассажир — на переднем сиденье. Проехав метров триста, у церкви машина неожиданно остановилась.

— Что там еще? — спросил Колосов у напарника, наблюдавшего через оптику.

— Разговаривают. Наш ему что-то говорит, тот слушает. Вроде сочувствует. По плечу хлопает. Нагибается. Ба, Никита Михалыч, пьют уже. Наш-то, наш-то разошелся… прямо из горла тянет. И этот, второй, водила, тоже не отстает, за компанию угощается. Ну и творческая интеллигенция! Может, пуганем их? А то их еще потом гибэдэдэшники тормознут, привяжутся…

«Это ему, наверное, Смирнов и звонил по телефону, просил забрать. Кузнецов довезет его до Москвы, на холостяцкую квартиру. Выгрузит он патрона пьяненького, — устало и разочарованно думал Колосов. — Сколько сил коту под хвост. Ну и пусть. Главное, что Смирнов не остался у этой чертовой бабы. Уезжает из Май-Горы, от нее уезжает… А завтра будет новый день, „наружка“ снова поработает. Может, что и прояснится…»

Вишневая «девятка» снова тронулась в путь и, плавно вырулив на магистральную трассу, взяла курс на Москву.

— Никита Михайлович, что это они? — внезапно сказал напарник. — Забыли, что ли, что-то? Смотрите — разворачиваются. Вроде… вроде возвращаются!

Никита вглядывался в ночь: «девятка», внезапно притормозив, вдруг действительно начала разворачиваться на пустынной в этот поздний час дороге и… потом… снова направилась в дачный поселок. Преследовать их теперь было труднее: развернуться следом за ними, фактически прямо у них на глазах на голом как плешь шоссе было глупо и…

— Проезжай метров сто вперед, затем съезжай на обочину, — скомандовал нервно Колосов. — Сколько мы должны дать им форы, чтобы нас не засекли?

Секунды ожидания сочились по капле: время снова было на точке замерзания. «Девятка» опять попала в поле их зрения уже почти у самого подножия Май-горы. «Девятка» тихонько свернула на узкую лесную прогалину и… остановилась.

Мгновение все было тихо, потом из машины вышел чело век. Он обошел ее кругом, открыл багажник. Покопался в нем и что-то достал. Среди деревьев внезапно мелькнуло маленькое желтое пятно — светили карманным фонариком. Светили именно на деревья. Пятно света скользило по стволам от корней к кроне, словно ощупывало, выбирало…

Потом человек решительно шагнул к одному из деревьев. Фонарик положили в траву у корней, потому что руки человека были теперь заняты совершенно иным предметом. И когда Колосов через прибор ночного видения с трудом различил во мгле, ЧТО ЭТО БЫЛО…

Когда они с напарником, стараясь не проронить ни звука, выскочили из машины и, хоронясь за кустами, бегом приблизились к «девятке», водитель ее уже почти закончил делать то, чтотак поразило начальника отдела убийств.

В руках водителя еще секунду назад была… веревка. И теперь эта веревка с широкой скользящей петлей на одном конце свисала с ветки дерева. Водитель «девятки» осторожной вместе с тем сильно потянул за веревку, словно проверяя, надежно ли та укреплена. Затем шагнул к машине, открыл дверь со стороны пассажира и…

Смирнов, когда его вытаскивали из салона, напоминал ватное чучело. Он не сопротивлялся, даже на ногах не стоял. Его молча подтащили к дереву, приподняли, прислонили спиной к стволу. Корпусом водитель «девятки» прижимал его, чтобы он не сполз вниз. Потом дотянулся, поймал рукой веревку и… набросил на шею Смирнова петлю…

Визг тормозов. Свет фар. Хлопанье дверей. Крики, хриплые команды выскакивающих из машин сотрудников: «Ни с места! Руки за голову! Будем стрелять!» Никита Колосов никогда не думал, что ЭТО ДЕЛО ЗАКОНЧИТСЯ ВОТ ТАК. Таким красивым, без сучка, без задоринки задержанием с поличным. НЕОЖИДАННЫМ ЗАДЕРЖАНИЕМ…

Еще он никогда не думал, что ему будет так трудно в тот миг смотреть в глаза фигуранту, при первых же окриках сотрудников милиции в страхе и недоумении застывшему у этого ЧЕРТОВА ДЕРЕВА Колосов шагнул к владельцу вишневой «девятки» Александру Кузнецову, и тот… отскочив с хриплым криком от дерева, затравленно попятился в кусты. Никита едва успел подхватить сразу лишившегося опоры Смирнова, который начал сползать по стволу вниз. Сбросил с него петлю, уже медленно и неумолимо затягивающуюся под тяжестью тела. Смирнов был совершенно невменяем, от него разило спиртом как из бочки.

А его убийца…

Нет, несмотря на свой первый порыв, он не пытался бежать. Взяли его, как сыщики впоследствии говорили, «как ребенка». Взяли без пыли, без шума, без стрельбы, тихо и профессионально. А он был как глухой в тот миг — не слышал ни окриков их, ни команд.

Когда его уже быстро и молча вели к дежурной машине, Кузнецов на ходу оглянулся. Нет, не на начальника отдела убийств, не на сотрудников милиции, не на Смирнова, которого пытались привести в чувство, даже не на свою, теперь ставшую ненужной, брошенную машину, а на…

Кузнецов оглянулся куда-то назад. Смотрел в темноту на огромный, безмолвный, заслоняющий своей громадой звездное небо гигантский купол Май-горы, который сейчас словно давил на него всей своей тяжестью.

Эпилог

ЧЕРЕПКИ

Никогда еще Катя с такой радостью не возвращалась из отпуска на работу. Честное слово, при виде мраморного строгого подъезда в родном Никитском переулке, при виде здания главка у нее даже скупая слеза навернулась: слава богу, все закончилось!

Но прошло еще немало времени, прежде чем в май-горском деле наконец была поставлена точка. Стояла уже середина октября. Казалось, после холодных свинцовых дождей, зарядивших с конца августа, лето снова хоть ненадолго, но вернулось в Москву. Солнце грело, а липы в Александровском саду были по-осеннему золотыми. И не верилось, что совсем уже скоро они сбросят и этот наряд, станут голыми, черными, а потом их опушит первый снег.

В такой вот солнечный осенний день Катя в обеденный перерыв и позвонила Никите Колосову. Им сегодня предстояло одно неотложное дело: Никита накануне сам лично просил ее, чтобы она взяла его с собой, когда поедет проведать Нину Картвели, которая находилась в роддоме. Четыре дня назад у Нины родился ребенок — девочка, вес три с половиной килограмма, прямо богатырь. Роды были тяжелыми. И Нина все еще никак не могла оправиться. В палату к ней не пускали. И Катя все предвкушала, как они вместе с начальником отдела убийств будут кричать ее имя под окнами роддома, призывая Нину выглянуть и показать им «богатыря».

Колосов вызвался ехать сам. «Пусть, пусть покричит, — думала Катя. — Хоть когда-нибудь и Никите надо привыкать к тому, что жизнь продолжается и за стенами его служебного кабинета, и Волоколамского следственного изолятора».

Как ей было доподлинно известно, в Волоколамском изоляторе все последние недели Колосов дневал и ночевал вместе со следственной бригадой областной прокуратуры и сыщиками из отдела убийств. Именно там содержали Кузнецова все месяцы предварительного следствия.

Итак, как говорят в розыске, точку в этом деле поставили. Но у Кати по-прежнему было такое чувство, что это не точка, а всего лишь многоточие, потому что результаты расследования, которые стали ей известны, объясняя многое из того, что случилось, все же не объясняли всего…

А может, и не нужно ничего было больше объяснять? В какой-то миг Кате даже так и казалось. Если быть точной — то она думала так наутро после задержания Кузнецова, о чем их с Ниной известил Колосов, приехавший на дачу прямо с места происшествия. Известие в тот миг казалось чем угодно — громом среди ясного неба, парадоксальной ошибкой, трагическим стечением обстоятельств, подлой провокацией, только не правдой, но…

Катя не могла забыть глаза Нины, когда Колосов объявил, что Александр Кузнецов задержан этой ночью при попытке убийства Смирнова, инсценированного им под самоубийство. У Кати аж ноги подкосились. И в тот миг никаких других объяснений не последовало, Никита просто не успел ничего сказать, потому что… Потому что у ворот дачи с визгом затормозила старая, хорошо знакомая Кате «Волга — „синяя ночь“ и на садовой дорожке появился, словно принц из сказки со счастливым концом, тот, чья тень незримо все эти дни витала на даче Картвели — Борис Берг, Нинин муж, и…

И Колосов быстренько-быстренько ретировался. Улетучился безо всяких объяснений — у него, мол, масса дел с «закреплением достигнутого по делу результата».

А Катя… ее бросало то в жар, то в холод. Она не находила себе места. И была чертовски зла на бедного Борьку, что его принесло с повинной к жене в такую минуту. Так некстати. Господи ты боже мой…

Борис же, как он бурно и взволнованно объяснял — больше Кате, потому что Нина хранила молчание, был «ну только-только с поезда, застал квартиру пустой, чуть с ума не сошел, обзвонил близких и дальних родичей и… тут вдруг вспомнил о даче». Как некогда сыгранный им в дипломном спектакле «Щуки» Чацкий, он «чуть свет был на ногах» и «у ваших ног». А взгляды, которые он бросал на Нину…

Катя сразу же ушла в сад, чтобы не мешать им выяснять отношения. И, как никогда в жизни, чувствовала в ту минуту в душе своей тоскливое одиночество, которое давило ее, как…

А Май-гору она последний раз увидела с поворота дачной дороги: после полуторачасового объяснения с женой Борька забрал их «вместе со всеми котомками и вареньем» домой, в Москву. Май-гора, при последнем взгляде на нее, снова показалась Кате похожей на перевернутую чашу, на упавший с небес, вросший в землю старый колокол, на могильный курган, тайна которого так еще далека от разгадки.

Нина тоже смотрела в окно — мимо машины проплывал лес, лес, лес. Она покорно кивала в такт словам мужа, а тот говорил, говорил, говорил, улыбался, бодрился, пытался шутить, словно демонстрируя Кате, человеку со стороны, что в их с Ниной отношениях снова все в полном ажуре. Все наладилось, вошло в прежнюю колею, что семья — снова семья, и третий, кем бы он ни был, тут абсолютно лишний, и они снова «плоть едина» — муж и жена, и…

Катя встретилась с Ниной взглядом: темные, темные глаза как ночь, как черная стылая осенняя вода. О чем Нина думала в тот миг? О ком?

Потом по ее смуглым щекам покатились слезы, как бисеринки…

— Нина, что? Что такое? — Борис беспокойно заерзал на сиденье, крепче вцепился в руль, озабоченно следя за женой в верхнее зеркальце.

— Ничего, сейчас все пройдет, — Катя крепко обняла подругу, ладонью стерла соленые капли. — Ты поезжай, Борь… ничего. Это она от счастья… Она просто рада, что ты вернулся… Что все кончилось.

Потом, уже в Москве, Катя долго ждала, что Нина позвонит, ведь… положение дел с Кузнецовым, хотя он и был арестован и ему уже предъявили, на основании фактов задержания, «рабочее» обвинение в покушении на убийство Смирнова, по остальным май-горским эпизодам было еще очень сложным и неопределенным. Катя ждала, что Нина спросит о ходе следствия, вообще как-то проявит себя, но… Но Нина хранила упорное молчание. Кате позвонил Борис — сообщил, что роды начались преждевременно и что Нину на «Скорой» увезли в роддом. Потом он снова позвонил среди ночи, разбудил Катю и Кравченко и громогласно сообщил, что он — отец. У них с Ниной родилась дочь.

Именно на этом счастливом событии Катя в какой-то момент и хотела бы для самой себя поставить в ЭТОМ ДЕЛЕ точку. Чувствовала: от объяснений будет только хуже, больнее. Не лучше ли все вообще забыть? Вычеркнуть из памяти, словно и не было ничего? Кому, в конце концов, нужна эта проклятая истина? Истина, ответ на вопрос: ПОЧЕМУ ОН УБИЛ? Почему он убил всех этих людей и покушался на убийство еще одного человека? ОН, который сначала даже не привлек к себе Катиного внимания, а потом стал даже симпатичен, потому что сделал добро Нине. Потому что при взгляде в его глаза Катя всегда, как ей казалось, читала как по открытой книге только о его любви к Нине Картвели. В его глазах там, в Май-Горе, была только любовь, ничего кроме — ни холодного расчета, ни желания смерти другим, ни жажды крови…

МОТИВ ПРЕСТУПЛЕНИЯ? КАКОЙ ОН? Этот вопрос, повисший в воздухе, надолго стал навязчивой идеей и для Колосова. Май-горское дело трудно расставалось со своей главной тайной и даже после задержания фигуранта с поличным преподносило очередные сюрпризы. Допросы Кузнецова почти не давали результатов. Он отрицал всё, все обвинения. А после вступления в дело защитника и вообще замолчал.

Катя день за днем, неделю за неделей справлялась в розыске — есть ли новости? Ждала, что же будет дальше… И вот… Она хорошо помнила тот день — была среда и за окном лил дождь словно из ведра. На пороге кабинета Колосова она столкнулась с хорошо одетым, слишком уж хорошо и дорого для этих мрачных официальных стен одетым человеком: чернявым, быстрым как ртуть, несколько суетливым. Колосов говорил с ним подчеркнуто вежливо: что его, мол, сейчас на машине сотрудники розыска доставят в областную прокуратуру и там он подтвердит следователю свои показания, в том числе и на очной ставке с обвиняемым Кузнецовым, чем очень, ну очень-очень поможет установлению истины по делу. Человек не возражал, хотя по его озабоченному лицу и было заметно, что визит в прокуратуру доставит ему мало радости.

А Катя в тот миг не обратила даже на этого свидетеля особого внимания, хотела только, чтобы он поскорее ушел. Мысли ее были заняты совсем другим. Едва лишь за собеседником Колосова закрылась дверь, она, подскочив к столу, выпалила то, что только утром пришло ей в голову и целый день— не давало покоя, хотя эта «гениальная» догадка, как Катя сама; впоследствии признала, была на уровне полного бреда.

— Никита! — пылко воскликнула Катя, созерцая начальника отдела убийств, прислонившегося спиной к сейфу в состоянии глубокой задумчивости. — Никита, я вот что подумала… а может… Кузнецов молчит потому, что он ничего не помнит? Может, он не отдавал себе отчета в своих действиях? Действовал под гипнозом! Может быть, она его и вправду околдовала, эта ведьма?

— Сядь, не шуми. — Никита отлепился от сейфа, кивнул на стул, а сам подошел к окну — во внутреннем дворике свидетеля, с которым он только что расстался, усадили в служебные «Жигули» и конвой уже открывал ворота. — Не шуми, Катя. — Он достал сигарету, щелкнул зажигалкой, прикуривая. Секунду она не видела его лица в облаке сизого дыма. А когда увидела — он был спокоен. — Все, Кать. Слышишь? ВСЕ. ФИНИТА. ТОЧКА В КОНЦЕ. И… забыл, кто из классиков говорил, что глупо быть, суеверным? Просто смешно…

— Никита, я хочу тебе сказать о…

— Помолчи. Послушай меня. Ведьма, ты говоришь… Катя, все дело в том, что с самого начала нам и пытались подсунуть в качестве главного кандидата в убийцы «май-горскую ведьму». — Колосов облокотился о стол. — Нам пытались внушить мысль; что все жертвы имеют отношение к одному человеку — Хованской. Что вокруг нее этакая роковая аура, смерть. В этом и заключался его замысел. Поэтому-то он и вынужден был совершить три убийства, а не одно-единственное, как планировал вначале.

— Он хотел убить? Кузнецов? Шурка? Кого?!

— Свою родную тетку. Александру Модестовну Чебукиани. Она и была его главной целью.

— Но вы же сами проверили! Корыстный мотив не подтвердился. Кузнецов ничего не получал после ее смерти, ни квартиры, ни особого наследства… Дача, и та наполовину принадлежала Хованской… Неужели он убивал за шесть соток земли, за эту рухлядь дачную?!

Вместо ответа Колосов положил на стол перед Катей пухлую записную книжку в черном кожаном переплете.

— Кузнецов молчал и молчит. И будет молчать, пока… А нам пришлось работать по обычному в таких случаях Плану — проверяя его связи. Абсолютно все. Во время обыска на его квартире изъяли вот это. Это его записная книжка. Начали устанавливать корреспондентов по алфавиту, по всем телефонам — кто, что, когда общались, на какой почве. Начали с буквы А. — Колосов перелистал несколько страниц. — А по истечении полутора месяцев проверок наткнулись на этот вот телефончик на букву Т — некая фирма «Тео». Видела у меня в кабинете господина с портфелем? Он, думается мне, и поставит точку в этом деле. Это коммерческий директор фирмы «Тео» Блумберг Олег Иосифович, ювелир. Через час с небольшим они встретятся с Кузнецовым на очной ставке в прокуратуре.

Катя тупо смотрела на цифры телефона, записанные четким крупным почерком. Почерком Кузнецова:

— Вся эта история, Катя, началась задолго до того, как вы с Ниной приехали в Май-Гору — в начале июня. — Колосов прикурил новую сигарету. — Кузнецов в тот момент действительно хлопотал по обмену квартиры и организации музея. Но это было не единственное дело, тесно связывающее Александру Модестовну и ее родного племянника. Было и другое общее дело у них. И именно в нем впоследствии и заключался главный мотив всех поступков Кузнецова. И это корыстный мотив. Все остальное — хладнокровно задуманная инсценировках целью отвести от себя подозрение — от себя и той главной причины, что толкала его на убийства.

— Корыстный мотив? — Катя ничего не понимала. Просто как эхо повторяла чужие слова.

— Вот именно. Муж Александры Модестовны, как ты знаешь, был известным художником, человеком небедным. Мы навели о Георгии Забелло-Чебукиани дополнительные справки. В середине восьмидесятых годов он занимался среди прочих своих работ и дизайном изделий для ювелирной промышленности. Выставки его раритетов ездили по стране, отправлялись даже за рубеж. Мы достали каталоги; там были представлены очень дорогие ювелирные изделия, авторские работы. Некоторые в духе так называемого «минимализма» — направление моды такое было в украшениях, — Колосов усмехнулся. — Броши бриллиантовые в виде булавок, броши-пуговицы, ожерелья… Украшения по эскизам Чебукиани с нашими камешками пришлись по вкусу лучшим западным домам мод. Выставки имели большой успех. А в конце 1987 года за все свои заслуги перед отечеством и к юбилею творческой деятельности Чебукиани получил Государственную премию.

Сама помнишь, что тогда с деньгами было — на глазах деревенели. Но художник хоть он и был богемой, но все же по крови был грузин, а грузины в денежных делах никогда промаха не дают. Средства у него были немалые, связи в отечественной ювелирной промышленности обширные, и вот, почуяв наступающие нестабильные времена, он решил выгодно вложить «деревянные» в самый надежный конвертат — ювелирные изделия. И не поскупился. Вот, читай, по нашему запросу справку мы получили. — Он придвинул к Кате распечатку компьютера. — Эти вещи по собственным художественным эскизам были заказаны Чебукиани на Ереванской ювелирной фабрике в июле 1989 года — впоследствии, по исполнении заказа, выкуплены им, оплачены наличными. Вот справка-перечень: бриллиантовое колье, две платиновые браслетки с сапфирами, три золотые броши в духе «минимализма», два кольца, мужской перстень-печатка с бриллиантом, две пары серег и мужские наручные часы в платиновом корпусе с бриллиантами и рубинами.

Все эти вещи, умирая, он оставил своей любимой жене Александре Модестовне Чебукиани, с условием, что она сделает все от нее зависящее по организации галереи в которой и разместится собрание картин этого великого сына искусства развитого социализма. А Александра Модестовна… — Колосов мягко прошелся по кабинету. — Она, став вдовой, в самом скором времени начала помышлять о новом браке. «Безумно», как говаривали в старину, полюбила человека значительно моложе себя — известного тебе Костика Сорокина. Она была трезвой женщиной и понимала, что без денег, без щедрости такие мезальянсы в ее возрасте при такой разнице в летах уже трудноосуществимы, Но она намеревалась сражаться за свое чувство. А средства, как видишь, у нее были. Приличные средства: по предварительной оценке специалистов из ювелирной фирмы «Тео», подтвержденной и нашей товароведческой экспертизой, ювелирные авторские изделия с клеймом Чебукиани и такими каратами тянут на сумму в пятьдесят пять тысяч долларов. Это по самым-самым скромным оценкам.

Вдова, обладая такими вещами, была уверена в своем завтрашнем дне. Мы допрашивали Сорокина: по его словам, Александра Модестовна частенько намекала ему, что у нее есть деньги, что она в качестве жены никогда не будет ему обузой, даже предлагала осенью на недельку-другую поехать на отдых за границу — куда только Костик пожелает: в Париж, Рим, Вену, в Ниццу лишь бы только он был с ней, у ее юбки, не бросал ее. Сорокину, как он клянется, претила роль альфонса, но после краха банка он сидел без работы, да к тому же… Его отношение с вдовой, словно помимо его воли, заходили все дальше, дальше, пока наконец пылкая вдова не добилась своего. Она, как он мне в сердцах обмолвился, была сладкой бабой, очень даже сладкой, несмотря на возраст. Таких трудно забыть…

Но сама вдова, как я уже сказал, рассчитывала не только на свои чары и не на одну лишь любовно-приворотную магию госпожи Юлии, но и на… так сказать, материальную заинтересованность.

В июне она решила продать часть украшений, чтобы на вырученные деньги устроить себе и Костику «дольче вита». Но сначала вещички нужно было оценить у надежного ювелира. Сорокин про украшения ничего не знал, но, как он говорит, вдова была особой мнительной: боялась воров, мошенников, рекламе не верила, вообще чуралась нынешних «фирмачей». Старой закалки человечек, так сказать… Видимо, сама она боялась связываться с оценкой драгоценностей, боялась, что ее, женщину одинокую, пожилую, обманут. К тому же самой ей было трудно всем этим заниматься, потому что она вряд ли смогла бы скрыть свои хлопоты от дражайшей приятельницы Юлии Павловны, которая, несмотря на весь свой мистико-демонический ореол, весьма зорко и ревниво следила за денежными делами подруги. Верно мы предположили, и Сорокин это тоже подтвердил — Хованская пользовалась связями вдовы в поисках солидных и денежных клиентов. И при этом, манипулируя ее чувствами к Сорокину, спекулируя на них, тянула с нее деньги. Мы поинтересовались тут, за сколько Хованская купила половину дачи в Май-Горе — оказалось, за весьма скромную сумму в пять тысяч долларов. И тех, как Сорокин признался, до сих пор не уплатила полностью. Хованская пыталась внушить своей подруге мысль, что при помощи магии может навсегда привязать Сорокина к ней. Александра Модестовна и верила, и не верила. Чувствами жила, как все вы, женщины, — Колосов хмыкнул. — Но если в чувствах она порой и полагалась на приворот ведьмы, то в делах денежных решила все же на всякий случай подстраховаться.

Хованской она не доверяла. И всю эпопею с украшениями старалась от нее скрыть. А за помощью решила обратиться к единственному своему родственнику, которого искренне любила почти как сына, он вырос на ее глазах и частенько, еще мальчишкой, жил на той даче, — к Сашеньке Кузнецову. Мы опросили их некоторых общих знакомых — все показывают, что отношения тетки и племянника всегда были очень теплыми, доверительными. Она рассчитывала на него, и, что самое это главное, ему, Шурочке, она не боялась доверить свое достояние, потому что верила ему… Кузнецов взялся помочь тетке сыскать нужного ювелира, который оценил бы вещи по-честному, в случае продажи дал бы за них нужную сумму и не кинул бы при расчетах. Согласись, по нынешним временам найти такого честнягу дело непростое. Но Кузнецов и сам был парень не промах. Фирму «Тео» после долгих поисков ему рекомендовал один его приятель, мы допросили его, он подтвердил. Мы навели справки и о самой фирме. У «Тео» среди столичных ювелиров действительно стабильная деловая репутация, это предприятие со смешанным немецко-русским капиталом, работает в контакте со швейцарскими фирмами. В фирменном магазине-салоне «Тео» на Кутузовском покупают себе золотые побрякушки многие наши богатенькие и даже иностранцы. Следователь прокуратуры встречался с руководством фирмы. Им совсем не нужны неприятности с правоохранительными органами, они дорожат репутацией, поэтому так охотно сотрудничают с нами в этом деле. Блум-берг сегодня на очной ставке с Кузнецовым подтвердит то, что он сказал мне в этом кабинете, а именно: что в начале июля сего года у него в офисе состоялся разговор с обвиняемым о возможности приема на комиссию и оценки ювелирных изделий, сделанных по авторским эскизам Забелло-Чебукиани.

Однако сами вещи — колье, браслеты, кольца и все остальное — были привезены в «Тео» Кузнецовым лишь в первых числах августа: столько времени, видимо, Александре Модестовне потребовалось на окончательное решение — расставаться с вещами или нет. Видимо, она колебалась, но роман с Сорокиным заставлял ее страдать, терзаться. Надежда на то, что, может быть, вояж за границу с молодым любовником как-то ускорит решение дела с браком, уже не давала ей покоя. И она наконец приняла окончательное решение: передала вещи племяннику, чтобы тот оценил их у ювелира, прощупал почву для сбыта и впоследствии, пока вдова жила на даче, хранил бы эти вещи у себя, потому что Хованской про них знать вообще не полагалось.

Колосов встал, приоткрыл окно — в кабинете плавали клубы сизого сигаретного дыма. Прислонился спиной к подоконнику. Катя читала на его лице настоящее профессиональное вдохновение.

— Едва Кузнецов увидел вещи, едва он услыхал от ювелира их стоимость, он… — Колосов кашлянул. — Думаю, именно в тот момент все для его тетки было уже закончено. Кузнецов не собирался выпускать из рук драгоценности, раз уж волей случая они к нему попали. Он решил убить тетку. Убить, пока она не потребовала принадлежащие ей вещи назад. Именно для тетки и был приобретен им яд — этот ядохимикат сельскохозяйственного назначения гранозан. Кузнецов привез его с собой на дачу, намереваясь отравить Александру Модестовну именно в тот самый вечер, когда к ней и Хованской приехали гости, когда и вы с Ниной впервые переступили порог этого дома. То, что на даче будет много народа, по замыслу Кузнецова, как раз должно было сыграть ему на руку, но… Внезапно одно неожиданное обстоятельство полностью изменило его планы.

И этому было несколько причин. Во-первых, он боялся разоблачения. И не мог не понимать, что в случае убийства тетки он, как ее ближайший родственник, быстро станет для милиции одним из главных подозреваемых. А во-вторых, в тот вечер за столом во время общей беседы он услышал нечто такое, что дало толчок некой новой идее. О деятельности Хованской Кузнецову было известно от тетки. И в тот момент, когда разговор за столом случайно коснулся недавней трагедии в Старо-Павловске — самоубийства Ачкасова — и Кузнецов из твоего, Катя, рассказа, понял, что смертью человека, некогда тоже бывшего клиентом «май-горской ведьмы», всерьез интересуется милиция, у него созрел новый план действий. Кузнецов понял: у него появился шанс замаскировать собственный мотив устранения тетки другим мотивом, на который, если очень постараться, при расследовании непременно клюнут, как на искусную приманку, те, кто будет заниматься этим делом.

Кузнецов, я думаю, рассуждал примерно так: раз уж следствие заинтересовалось причинами самоубийства Ачкасова, то оно рано или поздно установит, что некогда он был тесно связан с Хованской. Когда же род ее занятий станет известен стражам порядка, заинтересуется следствие и самой «ведьмой», клиенты которой накладывают на себя руки. А возрастет ли этот интерес к ней как к подозреваемой, если в Май-Горе начнут вдруг происходить некие странные и трагические события и «ведьма» вдруг окажется замешанной не только в самоубийстве клиента, но и в других насильственных смертях, точнее сказать, в убийствах людей из своего окружения?

Что если повернуть дело так, думал Кузнецов, что смерть вдовы-тетки окажется не единственным трагическим ЧП в Май-Горе, встанет в ряд с другими происшествиями, следы которых мало-помалу потянутся к Хованской. И тогда его собственный мотив будет надежно скрыт другим, специально инсценированным мотивом преступления, которому намеренно будут приданы, учитывая род занятий Хованской; ритуально-сатанинские черты. При этом Кузнецов, человек расчетливый, хладнокровный и умный, четко сознавал, чем и как он рискует, на что должен будет пойти, воплощая в жизнь подобную дьявольскую инсценировку. Но, как он считал, игра стоила свеч: драгоценности тетки были уже в его руках. Александру Модестовну в душе он уже приговорил, а то, что за компанию с ней на тот свет отправятся и другие — его не пугало. Жертв он не боялся. Кто-то, по его замыслу, должен был просто сыграть роль пешек в задуманной им игре против «май-горской ведьмы». И на роль первой пешки подошла в тот же вечер Сорокина. Кузнецов дал ей яд, привезенный для тетки. Сделал он это скорее всего в той суматохе, которая началась в доме после припадка Сорокиной.

Это убийство, по его замыслу, должно было сразу же привлечь внимание милиции к даче, к гостям и в том числе к Хованской. Рано или поздно, думал Кузнецов, милиция наведет справки о всех присутствовавших в тот вечер за столом и, естественно, заинтересуется столь необычной подозреваемой. А тут, возможно, и связи ее с Ачкасовым выплывут, с другими клиентами. Вряд ли Кузнецов знал о Полуниных, но… думаю, он догадывался, что, если хорошенько покопаться в клиентуре Хованской, там найдется, чем заинтересовать правоохранительные органы.

Однако, по его замыслу, чтобы первоначальные смутные подозрения получили реальное подтверждение и окончательно укрепились, нужен был яркий, демонстративный, кровавый ход. Ход, который дал бы понять всем: в Май-Горе происходит что-то странное, чудовищное, с дьявольским душком.

Именно таким и стало хладнокровно продуманное Кузнецовым убийство Тарантинова. Все несчастье этого бедняги заключалось в том, что, — тут Колосов вздохнул, — что Колоброд оказался в неудачный час в неудачном месте и был там замечен убийцей: на участке, то есть поблизости от Хованской. Кузнецов смекнул: умри этой ночью в Май-Горе еще кто-то, с кем общалась, пусть даже мимолетно, «май-горская ведьма», ну хоть вот этот алкаш, что за бутылку косит траву, умри он жутко и кроваво, так, чтобы смерть его по многочисленным уликам наводила именно на ритуально-сатанинский след, и… половина сплетенной им сети вокруг «май-горской ведьмы» уже будет готова.

— В тот вечер Нине было плохо, — тихо сказала Катя. — Кузнецов понес ее к Хованской, помогал приводить в чувство… Он его там и увидел, Тарантинова, в тот самый момент… Никита, — взгляд Кати был растерянным и жалким. — Никита, как же это можно… в эту минуту, когда он с Нинкой был, он думал о… Что же это за люди, Никита? Что за люди?

— Он шел на все ради денег, — Колосов хмыкнул. Фраза, которую он произнес, вроде бы объясняла все и не объясняла ничего. — Он нуждался в деньгах. Мы беседовали со многими, кто его знал, в том числе и с бывшими компаньонами — у него ж пай был в оптовой фирме по закупке обуви и кожгалантереи. А после кризиса они прогорели подчистую, едва-едва долги раздали, склад закрыли. Он на мели был. Кроме зарплаты, что ему Смирнов платил, у него ничего не было. Те, кто знал Кузнецова, в один голос говорят: хрустальной мечтой его стало уехать, смыться отсюда. За бугор махнуть, понимаешь? Кузнецов считал, что здесь у него нет будущего. А для переезда нужны подъемные. Уехать без денег он не…

— В Испанию, — Катя облокотилась на стол. — Он хотел уехать в Испанию. Он нам говорил. Даже Нинке намекал… Он Испанией бредил просто. Все рассказывал, как там хорошо…

— Убийство Тарантинова Кузнецов постарался специально для нас обставить максимально красноречивыми и жуткими деталями. Подбрасывал нам улику за уликой, наталкивая на нужный ему след: порез на ладони, свеча в кострище, кровь. Он вел нас при помощи проложенного им кровавого следа на вершину горы, куда, как ему было известно, наведывалась «ведьма» со своими клиентами — в том числе и со Смирновым; режиссер признался в этом, хоть и неохотно. Все должно было складываться в чудовищную картину некой кровавой оргии, ритуального жертвоприношения. Шабаша на Лысой горе.

Колоброда он, видимо, специально в тот вечер караулил. Когда, расставшись с собутыльниками, тот пошел домой, Кузнецов, возможно, предложил подветц его на машине, а дорогой угостил водкой… с клофелином. Это была важная деталь его плана, я бы сказал, гениальная идея этого сукина сына! Подбросить нам такую улику, — Колосов недобро усмехнулся. — Натолкнуть на мысль, что кто-то специально привел мужичка в беспомощное состояние, чтобы справиться с ним. Что убийца, возможно, слабее жертвы, а значит, не исключено, что убийца — женщина. Кстати, в тот момент, каюсь, я шел у него на поводу. Именно с этого клофелина подозрения наши насчет Хованской сильно окрепли.

Катя вспомнила свою встречу с Кузнецовым — он ведь и ее поил водкой, желая взбодрить… Был ли клофелин и там? Она выпила глоток, а чувствовала себя такой пьяной, такой слабой в ту сумасшедшую ночь.

— В случае со Смирновым клофелина Кузнецову не потребовалось, для самоубийства инсценированного эта улика не годилась, — продолжил Колосов. — А помнишь, Кать, я все пытался выяснить, куда могла деться коса Тарантинова, которой он работал на участке. Нанимаясь по дворам, он обычно все свои инструменты носил с собой, но в тот день никто из его приятелей косы у него не видел. И дома ее не было. Мы допрашивали его собутыльников — они говорят, что иногда он просто оставлял инструмент на том участке, где работал, а наутро забирал. Но на участке Чебукиани косы мы тоже не нашли.

Я подумал: возможно, если Колоброд действительно оставил косу там, ее мог оттуда незаметно взять его убийца, положить в багажник машины, чтобы затем воспользоваться ею как орудием преступления. С помощью водолазов мы обыскали дно Сойки. И вот что нашли там: пластиковое ведро, часть полиэтиленовой пленки, деревянный шест и… лезвие косы. А шест оказался не чем иным, как ее рукояткой. Видимо, Кузнецов использовал лезвие как орудие, а рукоятку вместе с другими уликами после убийства Тарантинова выбросил в реку. Водолазы нашли почтя все, что ему потребовалось на месте убийства, все… кроме веревки. А ведь и она была там, ею за ноги Тарантинова пытались подвесить на дереве, чтобы спустить кровь в пластиковое ведро. Веревку Кузнецов не бросил, сохранил. И она ему впоследствии снова пригодилась. На веревке, изъятой нами с места покушения на Смирнова, экспертизой выявлены следы крови. Но Смирнов не был ранен. Это не его кровь. Чья же тогда? Думаю, когда будут готовы окончательные результаты биологической экспертизы, группа крови с веревки совпадет с группой крови Тарантинова.

— Ты описываешь не человека, а чудовище, Я же с ним общалась, видела его чуть ли не каждый день там — это был обычный парень, даже вроде недалекий, иногда смешной, забавный. Шут, — Кате вдруг вспомнились давние слова Хованской о Кузнецове и его Символе с карты Таро. — Шут, человек Луны… А ты… ты описываешь холодное, жестокое, бездушное чудовище! Выродка! И говоришь все это таким уверенным, таким менторским тоном… Никита, я… я просто не хочу тебе верить. Не хочу!

— Будешь дальше слушать или мне заткнуться? — почти грубо сказал Колосов.

— Извини. Извини меня, пожалуйста.

Колосов отошел к окну.

— Когда Кузнецов встретил тебя ночью на дороге и узнал, что ты видела на горе, — сказал он тихо, — когда ты сама ему обо всем рассказала — о Хованской, о Смирнове, о ритуале, и вы отправились звонить в милицию, то есть мне, он понял: ДОЛГОЖДАННЫЙ ЧАС ПРОБИЛ. То, ради чего все он затеял, нужно делать, не медля более ни минуты. Тетка умрет, прежде чем заикнется о возврате драгоценностей.

— Никита, ты так много говоришь об этих вещах, но их ведь у вас… нет? — Катя заглянула в лицо Колосова. — Если я правильно понимаю… Вы до сих пор не нашли вещи при обыске. Вы оперируете лишь справкой с ювелирной фабрики, списком ювелира-оценщика, державшего их в руках, и его показаниями. А где же сами вещи? Где они?

— У Кузнецова. Он где-то их спрятал. Я бы мог, как детективный. Пинкертон, сказать тебе — он спрятал их в камере хранения на вокзале, в вентиляционном люке, в дупле дерева на перекрестке трех дорог, не пройдет и недели, как мы их найдем и… — Колосов потер лицо рукой. — Но так в книжках только, Катя, бывает. Там всегда все узнают. А тут… что я могу тебе ответить? Ты права. Вещей нет. Пока. Но они будут. Я знаю, что он их где-то прячет. А где — знает только он сам да… тот дьявол, что его ко всему этому подзуживал. Мы будем с ним работать по вещам — месяц, год, пять лет, десять, В камере, на зоне, когда он срок получит. Рано или поздно, но мы узнаем, где он спрятал то, ради чего убивал.

— Через десять лет узнаете? — спросила Катя. — Не поздновато ли будет?

Колосов молчал.

— Ну а Смирнов? Для чего он инсценировать пытался его самоубийство? — спросила она наконец.

— После смерти тетки Кузнецов надеялся, что сфабрикованных им против Хованской улик достаточно. Он ведь специально ради этого шел на огромный риск: отравил тетку утром, чуть ли не на глазах у домочадцев. Ссора же из-за Хованской — о, это тоже было его гениальном ходом! Все находившиеся в то утро в доме — и Смирнов, и Сорокин, и Ищенков, и Хованская — помнили только этот скандал между теткой и племянником. А такие мелочи — кто подходил утром к холодильнику, вскрывал упаковку томатного сока, так любимого Александрой Модестовной, — все это осталось как бы за кадром. В дополнение ко всему Кузнецов оставил специально для нас в доме «ведьмы» последнюю, как он надеялся, самую «убойную» улику против Хованской — бутылку с остатками яда. Ему казалось: все, ловушка захлопнулась. Думаю, мой с ним разговор о Хованской только укрепил его в его надеждах… Но все дело-то в том, Кать, что не в характере этого парня терпеливо выжидать дальнейшего развития событий. Говоришь — человек Луны? Не знаю, возможно. Знаю лишь то, что Кузнецов, судя по его поступкам, человек действия, из тех, кто рискует отчаянно, кто не ждет, что дела сложатся сами собой, а лично старается подтолкнуть ситуацию к нужной развязке. Кузнецова, увы, подвела его любовь к риску и излишняя торопливость. Сиди он тихо, все бы, наверное, случилось по его плану: Хованская и так уже была подозреваемой номер один, арест ее делом почти решенным. Но, столкнувшись в тот день с ней в прокуратуре, узнав, что ее, несмотря на все его старания, пока что отпустили, Кузнецов не на шутку забеспокоился: в чем дело? Где же он допустил промах? Что в его плане не сработало? И он засуетился.

Не знаю, что бы он предпринял, думаю, он обмозговывал сразу несколько вариантов, но вдруг… Уже под вечер по дороге в Май-Гору ему позвонил Смирнов и сообщил новость, которая весьма повлияла на весь дальнейший ход событий.

— А вы выяснили, что произошло у Смирнова? Зачем он снова поехал к Хованской? Кстати, а где он сейчас?

— В ЦКБ. Проходит курс реабилитации. Мы с ним дважды встречались, и следователь неоднократно его допрашивал. В общем, — Колосов хмыкнул, — Катя, это что-то вроде сказки о тои, как человек настолько сильно любил свою молодую жену, что ради того, чтобы не потерять ее, согласился душу продать черту… А еще говорят, нет сейчас на свете великой любви.

— И ты еще можешь зубоскалить? — рассердилась Катя. — Что стряслось у Смирнова?

— Полная катастрофа на личном фронте. В тот день, как он сам сейчас говорит, он приехал к жене, чтобы помириться, хотел даже ради этого подарок ей сделать, сюрприз… Хованская подала мысль, что время — как это астрологи говорят, самое что ни на есть благоприятное для улаживания семейных неурядиц. Смирнов приехал на квартиру и… прямо там застукал жену с любовником. Мы допросили и саму эту очаровательницу, и ее дружка нового — кстати, молодой актер, всем обязанный Смирнову — и ролями, и… Когда они увидели Смирнова, жена, так сказать, не растерялась и дала по муженьку залп из всех орудий: обозвала его старым дураком, импотентом чертовым, сказала, что никогда не любила его, что подает немедленно на развод, чтобы он не смел ее преследовать н что она не собирается всю жизнь тащить на себе как ярмо его недоразвитого ребенка, пусть забирает его, делает с ним что хочет… Смирнов, когда говорит об этом, плачет. Он вообще сейчас очень часто плачет. Врачи говорят — нервы, в санаторий ему надо. За границу куда-нибудь, где на нервах этих собаку съели, — Колосов вздохнул. — А в тот вечер после такого удара Смирнов ринулся к Хованской. Зачем, спросишь? Мы его тоже спрашивали. Говорит, ему некуда было больше ехать, жизнь рушилась, и он словно ослеп. Он хотел, чтобы Хованская как-то помогла ему, как-то повлияла на… Ну, в общем, поехал, и все. А Кузнецову позвонил с дороги. Тоже спросишь зачем? Он нам признался: он искренне был к парню расположен, потому что тот, «кроме добра, ничего ему не сделал». Смирнову просто горем своим с кем-то хотелось поделиться, услышать слова поддержки, участия. И «участие» он получил! Кузнецов живо откликнулся на горе патрона: утешил, сказал, что в половине двенадцатого заедет в Май-Гору и заберет шефа домой. Смирнов, как нам говорит, в тот момент был очень тронут такой «добротой и заботой» своего работничка.

А с Хованской в тот вечер, как он ни надеялся, никакого сеанса не получилось. Звезды не —располагали общаться с духами преисподней, И ровно в половине двенадцатого, услышав шум подъезжающей машины, Смирнов вышел из дома. Сел к Кузнецову, жаловался на судьбу. Он и так пьян был, а Кузнецов его еще угостил — бутылка опять под рукой оказалась. Выпили, а дальше Смирнов ничего не помнит — тьма кромешная. Все дальнейшее произошло на наших, Кать, глазах… и, если честно, — Колосов снова тяжко вздохнул, — глаза бы мои на все это не глядели, Кузнецов рассчитывал на то, что если тело нового самоубийцы — клиента «май-горской ведьмы» — будет найдено, наутро, Хованской уже не выпутаться из этого дела. Он думал, что затягивает петлю намертво, но… он поспешил, как видишь, и проиграл. И тут, как помнила Катя, Колосову позвонили.

— Из прокуратуры, — сказал он немного погодя, прикрыв трубку ладонью. — Кузнецов и коммерческий директор фирмы «Тео» встретились на очной ставке. Следователь говорит: увидев этого свидетеля, Кузнецов…

— Ну хорошо, хорошо, хорошо! Пусть так, — Катя чувствовала, что сердце ее вот-вот выпрыгнет из груди… — Пусть все так и есть и он — убийца. И у него был веский мотив, но… Но как же тогда наша «ведьма»? Как же все то, что мы о ней узнали? А как же Ачкасов, Полунины? Как же то, что я видела там, на горе? С этим что делать?

— Официальная версия следствия; та, которая будет рассматриваться в суде на базе обвинения, замыкается на Кузнецове… Все же остальное — Никита на секунду запнулся. — Вся прочая мистика, которая так долго нас смущала и тревожила, теперь за рамками этого дела. Дела о самоубийстве Ачкасова и гибели семьи прокурора официально сданы в архив. В суде все это не будет упоминаться. Все это отсекут на стадии предварительного следствия. В прокуратуре мне посоветовали мудрые люди «поскорее забыть все это для пользы общего дела». Все, — Колосов щелкнул пальцами, — и опыты по расшатыванию веры в грядущее воскресение плоти при помощи тухлого мяса, некие подлунные ритуалы, черные платки с узлами, заклинания нечистого на Лысой горе. Словом, всю эту чушь мне советуют выбросить из головы как «обстоятельства, не относящиеся к сути дела».

— Забыть? — спросила Катя.

— Угу. И в этих советах» согласись, есть доля здравого смысла, — Никита как-то странно смотрел на Катю. — В крайнем случае, если все же какие-то вопросы в суде возникнут, следует ограничиться опять же официальной версией о том, что в числе прочих свидетелей по делу мы сталкивались с мошенницей Хованской Юлией Павловной, которая сумела подчинить своему влиянию психически неустойчивого клиента своего, Смирнова Олега Игоревича, и внушить ему мысль, что с ее помощью, как практикующей ведьмы, он при использовании некоторых особых ритуалов черной магии может исполнить свое заветное желание — вернуть семью. И когда в Май-Горе начали совершаться убийства, Хованская обманным путем истолковывала их Смирнову как некие знамения дьявольской силы. Знамения того, что он, Смирнов, на верном пути. Совершая ритуал за ритуалом, он шаг за шагом приближается к своей цели: сатана уже дает о себе звать, он близко, громко заявляет о своем присутствии и вот-вот лично предстанет перед Смирновым, откроет, так сказать, ему свое подлинное обличье. И тогда его уже можно будет прямо попросить о… В общем, как считают прокурорские, всю эту «загробную мистику» сейчас стоит принимать во внимание лишь, как обычное мошенничество и обман со стороны Хованской. Или просто как полный бред… И я был бы почти согласен с ними, согласен с советами выбросить все это из головы, если бы… не одно маленькое странное обстоятельство.

— Какое? — спросила Катя, чувствуя в груди знакомый холодок.

Колосов, звеня ключами, открыл сейф и достал пачку фотографий. Положил их на стол перед Катей. На снимках с разных ракурсов был снят один и тот же участок леса.

— С места последнего происшествия. Вот то самое дерево, на котором Кузнецов пытался повесить Смирнова.

— Вот это?

— Это осина, Катя. Эксперт подтвердил. Это осина. Там было множество деревьев, — Колосов смотрел на снимок. — И была темная ночь. А у него был лишь карманный фонарик. И он выбрал именно осину. Вот на этом суку, — он указал на фото, — он и затянул для Смирнова петлю.

Они помолчали. А потом Колосов неожиданно спросил:

— А ты… Катя, а ты помнишь, что она говорила нам во время допроса?

Катя кивнула.

— А я снова с ней встречался, — продолжил он тихо. — Ты знаешь насчет чего?..

Катя снова кивнула: да, она знала. Весь последний месяц параллельно с делом Кузнецова Колосов был занят и дальнейшей судьбой Антоши. Ребенок, по настоянию начальника отдела убийств, прошел медицинское обследование. Но ничего необычного, кроме признаков «раннего полового созревания», у мальчика выявлено не было. И тем не менее Колосов совместно с инспекцией по делам несовершеннолетних занялся оформлением процедуры по лишению Хованской права в дальнейшем осуществлять опеку над ребенком. Колосов был непреклонен: с «ведьмой» он пацана не оставит, ляжет костьми, а доведет процедуру до конца.

В конце сентября вопрос был решен в судебном порядке. Колосов лично ездил за Антошей в Май-Гору. Вернулся мрачный, с искусанными руками: мальчик, едва узнав, что его забирают снова в детприемник, а затем отправят в детский дом, сопротивлялся, как ополоумевший от страха и бешенства зверек: кидался под кровать, брыкался, выл, визжал, орал. Пока Колосов нес его к машине, Антоша, словно припадочный, искусал ему все руки — пришлось заклеивать ранки пластырем. Всю дорогу он чудовищно ругался матом, кричал, что никакие запоры не удержат его в детдоме, что он все равно сбежит…

— Ты никогда не сможешь доказать развратные действия Хованской в отношении несовершеннолетнего, — тихо сказала Катя. — Без показаний мальчика ты ничего не докажешь. А он ведь не дает на нее показаний, молчит. И долго Антоша в приемнике не пробудет.

— Именно это самое сказала мне и она, когда я его забирал, — Колосов хмыкнул. — А я ответил, что, если пацан сбежит, я, по крайней мере, буду знать, где его мне искать. А потом сказал ей о Кузнецове. А Она… Она даже не удивилась. Она ничему не удивляется, эта старая сука… Знаешь, что она в свою очередь мне ответила? Повторила, что мы по-прежнему не понимаем, с чем имеем дело. По-прежнему видим в этом деле одну лишь злую человеческую волю, а… «А может быть, — сказала она мне с усмешечкой, — В ЭТОМ ДЕЛЕ, как и во всяком-другом, ДВЕ СТОРОНЫ? Когда мы зовем ТОГО, у кого тысячи имен, — он приходит, — сказала она. — Но порой он идет не к тому, кто взывает к нему громче всех. Он, Князь и Повелитель, бесконечно свободен и в своей воле, и в своем выборе — выборе и орудия и жертвы. А потому приходит он иногда не к тому, кто заклинает его с вершины горы. Он приходит к его… жене, другу, соседу. К ближнему его. К тому, кто уже и так готов принять его в душе своей, даже без громких заклинаний и криков. ОН ПРИХОДИТ К ТОМУ, КТО И ТАК УЖЕ НАПОЛОВИНУ ОН. А иногда он приходит даже без зова, потому что он и так родом. Рядом с нами. И только ждет своего часа».

— Ты что, изложил мне слова той старой ведьмы дословно? — зло спросила Катя. Ей было неприятно, что он вот так хорошо запомнил слова Хованской. — Ты что, заучил их наизусть?

Колосов только плечами пожал.

* * *

ВСЕ ЭТО Катя вспомнила на пути к Нине в роддом. Никита вел машину вниз по Петровскому бульвару — липы там сияли чистым золотом на фоне синего осеннего неба.

— Ну как, собираешься об этом деле в газету писать? — спросил он, когда они стояли у светофора. — Кстати, завтра Кузнецов с делом начинает знакомиться. Адвокат у него дошлый, собака. Трудно прокурорским с таким придется. Ну и как, ждать нам очередной сенсации на страницах «Вестника Подмосковья»?

Катя смотрела на липы — золотые липы Петровского бульвара.

— Нет, такая история в газету не годится, — разглагольствовал Колосов. — Лучше слушай, продаю идею на корню: сказку пиши! Сказку, рассказанную на ночь, о том, как в старом пряничном домишке жили-были царь и царица, принц и принцесса, блаженненькая и людоед, а также ведьма, убийца-чудовище и мальчик с пальчик, которые ради исполнения своих заветных желаний премило общались с тем, кого к ночи поминать не советуют. Но все, что он дал им в обмен надушу, все в полночь, когда часы на башне пробили двенадцать раз, обратилось в… черепки. И они все потеряли и плакали в три ручья. А потом пришли Ганс и Гретель и на пороге пряничного домика накостыляли злой ведьме по шее, а домиком закусили. А ведьма сказала…

Катя молчала.

— Вот письмо, — Колосов дотянулся до «бардачка» и протянул ей сложенный вчетверо листок бумаги, замурзанный и ветхий. — Кузнецов через адвоката передал. Корреспонденция проверяется… Я лично читал: письмо для Нины Картвели. В любви ей признается и просит прощения. Пишет: «Прошу только у тебя одной».

Катя протянула руку и взяла письмо.

Бульвар закончился, они свернули на Петровку, а затем в Садово-Каретный. И вот за оградой старинный московский особняк-развалюшка, Вывеска у подъезда: «Родильный дом №…»

Катя вышла из машины. Колосов суетился, доставая с заднего сиденья сумку с «передачей». На чем бы это записать, на каких памятных скрижалях? Грозный начальник отдела убийств самолично выбирал в гастрономе на Тверской апельсины, конфеты, пирожное и йогурт для Нины… Как трогательно!

Катя смотрела на письмо, которое крепко сжимала в руке, потом почти уже смяла его в комок. Вот урна — и к черту, к черту всю эту историю… НО ОНА НЕ БРОСИЛА ЕГО ПИСЬМО В УРНУ. Не смогла.

В окне второго этажа появилась Нина, радостно замахала им. Катя помахала ей в ответ, а потом наклонилась к сумке и… положила клочок бумаги, который жег ей ладонь, в пакет с апельсинами. Он же написал ей «прости»… Он же просит ее, а не их. НИКОГДА НЕ НАДО РЕШАТЬ ЗА ДРУГИХ ТО, ЧТО ВСЕ РАВНО РЕШИТЬ НЕ МОЖЕШЬ. ТЕМ БОЛЕЕ КОГДА РЕЧЬ ИДЕТ О ПРОЩЕНИИ…

Нина помахала им, а потом на секунду снова скрылась в палате. Катя и Колосов терпеливо ждали под окнами. Она хотела показать им свою дочь. «Надо будет имя спросить, — подумала Катя. — Слава богу, девчонка… девочки к миру. Значит, поживем».

Content

Татьяна СТЕПАНОВА
ВСЕ ОТТЕНКИ ЧЕРНОГО

Пролог УТРЕННЯЯ ЗВЕЗДА

Глава 1 ДЕРЕВО ИУДЫ

Глава 2 ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ

Глава 3 МАЙ-ГОРА

Глава 4 КРАСНЫЙ ЛАК

Глава 5 СОСЕДИ

Глава 6 ЧАЙ

Глава 7 ТЕЛО КАК УЛИКА

Глава 8 ЯД

Глава 9 ВЕЧЕРНИЙ ГОСТЬ

Глава 10 ЛЮДИ ЛУНЫ

Глава 11 «БЕЗУТЕШНЫЙ БРАТ»

Глава 12 ЛИКИ ЛЮБВИ

Глава 13 ЧЕЛОВЕК, ГОДЯЩИЙСЯ ВАМ В ОТЦЫ

Глава 14 ОПЕРАЦИЯ «ЖЕЛТЫЙ ЧЕМОДАНЧИК»

Глава 15 «ФИЛИН НА РАЗВАЛИНАХ»

Глава 16 СПЯЩАЯ КРАСАВИЦА

Глава 17 ПО КРОВАВОМУ СЛЕДУ

Глава 18 ЯЩЕР

Глава 19 УПУЩЕННЫЙ ШАНС

Глава 20 БЛАЖЕННЫЙ АВГУСТИН

Глава 21 КЛОФЕЛИН

Глава 22 ПОВЕЛИТЕЛЬ МУХ

Глава 23 ОРЕХОВЫЙ ПРУТ

Глава 24 ВОДКА

Глава 25 ИНФОРМАЦИЯ

Глава 26 ТИХО В ДОМЕ…

Глава 27 «ЯРМАРОЧНЫЙ ВОР»

Глава 28 ФАНТАСМАГОРИЯ

Глава 29 ФАТАЛИСТ

Глава 30 ИНКВИЗИТОРЫ

Глава 31 ПЕТЛЯ

Эпилог ЧЕРЕПКИ