Анатолий Калинин

Товарищи; На Юге; Звезда над лугом; Время «Тихого Дона»

Романы, очерки, стихи

От автора

Замысел настоящего сборника — познакомить читателей с теми сторонами моей литературной работы, которые менее известны.

Во-первых, с самой ранней военной прозой. Но здесь произошло непредвиденное. Чем дальше при подготовке сборника углублялся я в текст романа «Красное знамя», объединявшего под этим названием военные романы «Товарищи» и «На Юге», тем они все упорнее сопротивлялись такому совмещению и в конце концов потребовали от меня вернуть их к своему раздельному, самостоятельному существованию. И ничего нельзя было с этим сделать. Книги, как и люди, насилия над собой не терпят.

Во-вторых, со стихами, которые я до этого публиковал сравнительно редко, хотя и записывал их в свои военные и послевоенные блокноты всю жизнь. И вдруг только теперь с острой грустью ощутил, что в свое время предпочел им прозу. Впрочем, может быть, эта грусть каким-то образом сказалась в той же прозе.

Наконец, с очерками жизни и творчества Михаила Александровича Шолохова. Прежде чем сойтись в книгу под названием «Время „Тихого Дона“», они публиковались на страницах газет и журналов на протяжении пятидесяти лет. Ни в коем случае не зачисляя себя в разряд шолоховедов, я тем не менее всегда считал их необходимой частью своей литературной работы.

Товарищи

Роман

Часть первая

1

Июль уже переломился на вторую половину, а слева от дороги, по которой рота капитана Батурина отступала от Миуса, так и стояла пшеница. Справа шевелилось море. Вдоль Азовского побережья и по всем боковым проселкам, а больше по бездорожью, по неубранному хлебу, бренча и громыхая, двигался с запада на восток поток солдат и беженцев, машин и лошадей, пушек и полевых кухонь. Левофланговая армия Южного фронта, которая после взятия Ростова в ноябре 1941 года зиму и весну продержалась на Миусе, строя уры, доты, дзоты, стремительно отступала к Дону. Враг пришел не оттуда, откуда его ожидали, не с запада, а с севера и северо-востока, и в один день все уры, доты и дзоты оказались ненужными. После прорыва немцами фронта под Харьковом и в Донбассе южные и юго-западные армии отходили к Сталинграду и к Ростову. У левофланговой армии оказался открытым тыл, и она тоже должна была отступить, снявшись с укрепленного рубежа, на котором можно было обороняться не месяц и не два.

В грохоте моторов и колес почти не слышно было голосов людей. Они шли и ехали на повозках и машинах в сплошной туче пыли. Смешиваясь с потом, она застывала у них на лицах серой коркой.

Два солдата, идущие в самом хвосте роты капитана Батурина, тоже молчали. Отстали они потому, что один из них натер ногу. Он шел, сняв с себя гимнастерку, обнажив худые, еще полудетские плечи и грудь. Держался он правой стороны дороги, подставляясь ветру с моря. Его товарищ шел слева, почти касаясь стены пшеницы. Он был на полголовы ниже первого и шире его в плечах. Вылинявшая гимнастерка на спине его пропотела, между лопатками выступили темные круги.

— Ч-черт! — Высокий солдат, сев дорогу прямо в пыль, стал стаскивать с ноги сапог. — Век бы не видал.

Размотав портянку, он снова стал обертывать ею ногу.

— Не так, — останавливаясь и наблюдая за ним, сказал товарищ. — Ты, Петр, опять угол завернул. Погоди-ка. — Он присел на корточки и стал обматывать его ногу портянкой. — Во-от, — сказал он вставая, и они снова пошли по дороге. — Теперь лучше?

Петр рассеянно кивнул головой, и они опять замолчали. Петр думал о том, что он теперь с каждым шагом будет все больше и больше удаляться от матери и сестренки, которые оставались в Таганроге. Они остались там еще с прошлого года. Когда зимой фронт снова придвинулся к Таганрогу, у Петра появилась надежда, что он скоро сможет их увидеть. Но теперь надежда рушилась, после того как армия снова начала отступать. После зимы, проведенной в работе по укреплению рубежей на Миусе и Самбеке, это новое отступление представлялось ему чудовищно бессмысленным и нелепым.

— Не понимаю и никогда не смогу понять, Андрей! — с ожесточением заговорил Петр.

Андрей не ответил. Ему встреча с родными предстояла впереди. Хутор, из которого уходил он на фронт, лежал выше по Дону. Вечером, когда рота остановилась на ночлег, Петр спустился к морю. Оно уже замерцало в темноте знакомым ему зеленоватым светом. Где-то западнее Матвеева Кургана разрасталось зарево. Оттуда тянуло горелым хлебом.

Андрей выстирал в море свою пыльную, прогорклую гимнастерку, с двумя котелками сходил к кухне за кашей и позвал Петра. Сразу же после ужина он ушел в пшеницу и долго лежал там без сна, слушая треск кузнечиков и шелест колосьев.

Как видно, до этого рыболовецкая бригада была хозяином на большой косе, на которой теперь рота расположилась на ночлег. Грузила натянутых между кольями сетей светились в темноте. Сырость, проступавшая сквозь плащ-палатки, на которых лежали солдаты, хорошо холодила после знойного дня. Переговаривались друг с другом совсем тихо.

— Пахнет ка-ак!

— Теперь пчела уже на подсолнух летит.

— А у нас пшеница только в трубку вышла.

Иногда от Таганрога докатывался гул, и потом опять как будто кто-то настойчиво ломом долбил. Белые, красные, желтые отсветы пробегали по лицам солдат. Но они, будто заключив между собой молчаливое соглашение, говорили о другом.

— Не-ет, люцерну у нас не сеют. У нас клевер.

— Морская рыба против донской не пойдет.

— А я только обженился — и война.

Всходила луна. Море, которое роптало с вечера, теперь успокоилось. Слышен был только грудной голос ротной телефонистки Волошиной.

— «Гранат»! Я «Изумруд». «Гранат»! Я «Изумруд».

— Мало ли мужиков, что и девчат берут?

— Они теперь сами к частям пристают.

— На копне бы с ней…

При этих словах молодого солдата, который перед этим только что говорил, что совсем недавно женат, Петр быстро повернулся к нему, но лишь издал горловой звук и, ничего не сказав, отошел в сторону.

— Чего он? — удивился молодой солдат.

— Томится, — ответил ему сосед.

Все вдруг сдвинулись друг к другу и умолкли, прислушиваясь к протяжному гулу, наплывающему из степи. Нет, это не орудийный был гул. В том месте уже в полнеба разросся пожар. Глухо и протяжно гудела пшеница, горящая на корню.

— Капитан Батурин идет, — прошелестело по рядам. Все повставали, ожидая, когда подойдет капитан.

— Отдохнули? — бодрым голосом спросил он.

За день перехода по жаркой степи все устали так, что за время привала еще никак нельзя было отдохнуть. Знал это и капитан. Но с капитаном Батуриным рота шла от самой румынской границы, и поэтому никто не осудил того солдата, который за всех ответил:

— Как огурчики, товарищ капитан.

— Ну, а теперь окапываться, — потускневшим голосом сказал Батурин.

— Не темновато, товарищ капитан? — неуверенно спросил тот же солдат.

— Какое. Луна! — проходя дальше, капитан махнул рукой.

— В том-то и беда, Андрей, что мы все время занимаем оборону, — беря с повозки лопату, проговорил Петр.

— Вы что-то сказали, Середа? — задержав шаги и оглядываясь, спросил капитан.

— Я, товарищ капитан… — громко начал Петр, но Андрей быстро закончил за него:

— Он сказал, что супесь копать легко.

— Рыть только полного профиля, — отходя, предупредил капитан Батурин.

Лопаты с шорохом врубались в землю.

— А это уже не на Миусе гукает, — заметил молодой солдат.

Ему никто не ответил. Там, где горела пшеница, занавесом пожара уже сплошь затянуло окраину степи.

2

Андрей поднялся раньше Петра, по привычке вставать тогда, когда еще дома должен был каждое утро выгонять в стадо корову. Секунду полежав с закрытыми глазами, он как будто даже услышал звон погремков на шеях коров, бредущих по единственной хуторской улице к выгону. Степь до самого гребня искрилась росой, изнизавшейся на усики пшеничных колосьев. На месте ночного пожара вздымались бледные дымы.

Подогрев в котелке консервы, Андрей потряс за плечо Петра. Но позавтракать они не успели. Ротный наблюдатель подал сигнал о появлении танков.

— Занять круговую оборону! — скомандовал капитан Батурин.

Петр спал на боку, подложив под щеку ладонь. Русый хохолок у него взмок от росы.

— Танки! — наклоняясь над ним, крикнул Андрей.

Петр резко сел, сгибая в коленях ноги, и первое, что увидел по направлению взгляда Андрея, километрах в двух от роты, были пять немецких танков.

Они врезались в поле пшеницы, как утюги, оставляя за собой черные глянцевые вмятины. Над выдвинувшимся впереди других танком полоскалось знамя с белым черепом, вышитым по черному блестящему шелку.

Телефонистка Волошина передала во взводы новую команду капитана Батурина:

— Бронебойщики — на фланги!

Андрей и Петр, перейдя на правый фланг роты, заняли крайний окоп. Положив противотанковое ружье на бруствер, Андрей глянул в прицельную рамку. На немецких танках во весь рост стояли танкисты в темных комбинезонах.

— Дай я! — протягивая руку к ружью, сказал Петр.

— Ближе подпускай, — напомнил Андрей.

Припав к ружью, Петр выстрелил в танк с черным знаменем над орудийной башней и промахнулся.

— По гусенице бери, — выглядывая из окопа, сказал Андрей и нырнул за бруствер.

Пули взбили по гребешку бруствера столбики пыли. Немецкая пехота, которая шла за танками, открыла огонь.

Петр выстрелил второй раз и снова не попал. Из головного танка, должно быть, заметили поплывшие над окопом дымки. Круто изменив направление и взревев мотором, танк устремился по пшенице прямо на окоп.

— По гусенице! — с досадой крикнул Андрей после того, как Петр промахнулся в третий раз.

— Попробуй сам! — Петр отшвырнул от себя ружье и стал шарить рукой в окопе.

Над окопами, подхватываясь ветром, уносились от моря в степь бурые барашки дыма. Уже передавалось в окопы, как под тяжелыми корпусами танков дрожит земля.

— Отрезать пехоту! — взяв из рук Волошиной телефонную трубку, крикнул капитан Батурин.

Справа от роты лежали в спелой пшенице другие роты, стояли за курганами в капонирах пушки, а в кустах шиповника прятались пулеметные расчеты. Окидывая со своего КП степь взглядом, капитан Батурин видел все движение боя, который непрерывно перемещался, угасая в одном месте и вспыхивая в другом. Еще правее чернела ниточка моста, перечеркнувшего узкую крутобережную речку Миус. Дальше, на северо-востоке, вставали султаны разрывов вокруг белого, дотла высушенного солнцем и вылизанного ветрами косогора. У подножья его накапливалась немецкая пехота.

Капитан Батурин увидел, как серые фигурки вдруг полезли на косогор. Встретившие их оттуда пулеметные очереди заставили их залечь.

С юга по балке подтягивался к косогору кавэскадрон. В бинокль можно было разглядеть на всадниках красные лампасы. Под одним из них, должно быть командиром эскадрона, горячился серый, будто обсыпанный крупного помола мукой конь. Он полез было на косогор, но всадник осадил его и, указывая плетью, что-то властно крикнул. Кавалеристы, побросав в балке лошадей коноводам, полезли по склону косогора в обход немецкой пехоте. Лишь командир эскадрона остался в седле. Сдерживая коня, он ездил из края в край балки за спиной спешенных кавалеристов.

Но потом среди красных лампасов на склоне косогора и в балке среди лошадей стали разрываться мины. Жалобно заржали раненые лошади. Кавалеристы, вскакивая на лошадей, поодиночке стали выноситься из балки. Но командир эскадрона, поставив своего коня поперек балки и встав на стременах, завернул их назад.

Дальше капитан Батурин не стал смотреть на косогор. Немецкие танки уже вплотную приближались к окопам роты.

Головной танк был уже так близко, что его можно было рассмотреть без бинокля. Передняя часть его была приподнята, а задняя слегка приплюснута к земле. Тупой и покатый лоб, с изображением какого-то фантастического полубога-полузверя, переходил в основание орудийной башни. Пушка, поворачиваясь вместе с башней, обстреливала передний край обороны, но султаны разрывов вставали пока позади окопов, занимаемых ротой.

Вторая группа из пяти танков прорвалась к мосту через Миус. С новым ожесточением застучали там выстрелы противотанковых ружей, и соседняя рота начала короткими перебежками отходить от моста. Первый немецкий танк спустился к Миусу и, заскулив передаточными шестернями, выскочил на мост. Вслед за ним стали спускаться к мосту и другие. Вдруг столб земли, песка и воды взметнулся над мостом. Из оседающей над рекой мглы выступили очертания орудийной башни над затопленным водой корпусом танка.

Перед окопами роты капитана Батурина уже три танка, подожженные выстрелами бронебойщиков, горели на пшеничном поле. Пшеница вокруг них тоже занялась огнем. Но два других продолжали идти на окопы.

— Сейчас, — что-то нащупывая рукой в окопе, сказал Петр.

Андрей молча целился из ружья в правую гусеницу переднего танка.

— Отсечь! — снова скомандовал капитан Батурин.

Вставая из окопа, Петр занес над головой связку гранат, но выстрел Андрея опередил его. В пяти метрах от окопа танк круто развернулся вокруг оси и замер. Разорвавшаяся правая гусеница еще проползла к окопу по земле и застыла.

Но второй танк, выворачиваясь из-за подбитого, все же успел наехать на окоп. Андрей с Петром едва успели упасть на дно окопа. С грохотом над ними промелькнули траки гусениц, и глыбами земли завалило их. В ту же секунду Петр, вскидываясь, бросил вслед танку связку гранат. Подброшенный взрывом, танк накренился на правый бок.

— А-а! — закричал Петр, вскакивая на бруствер окопа и расстреливая из автомата набежавших на позиции роты немецких солдат. Вслед за ним стали выскакивать из окопов другие солдаты. Рота капитана Батурина стала преследовать немецких солдат, повернувших от окопов назад. Впереди роты бежал капитан Батурин. Он очень тонким голосом что-то кричал и махал рукой. Один раз он споткнулся и упал, но тут же поднялся и, прихрамывая, побежал дальше.

— А-а-а! — кричал Петр.

Оглянувшись, он увидел неподалеку Андрея. Андрей бежал, не стреляя из автомата, а размахивая им, как цепом на молотьбе. Выбирая взглядом и догоняя солдата в серой куртке, он заносил над ним приклад.

Возвращаясь после боя к окопам, они наткнулись на убитого молодого солдата. Падая на спину, он обхватил живот судорожно сцепленными руками. Уже загустела проступившая у него между пальцами темная кровь, зеленые мухи деловито сновали по лицу и по губам.

«А я только обженился — и война», — вспомнил Петр.

— Строиться и отходить! — прокричал капитан Батурин.

— Опять? — поворачивая к Андрею растерянное лицо, спросил Петр.

Не отвечая, Андрей что-то искал глазами сбоку дороги, слева от себя. Но там уже ничего не осталось. Над черным, выжженным дотла полем, над серыми кучками пшеничной золы курился грязноватый дымок.

3

Вряд ли можно было бы назвать ночью эту высветленную пожарами ночь, если бы не народился месяц над островом на самом пороге утра.

Никто не ложился спать в городе. Германские танки пересекли Миус и вышли на дорогу, ведущую к Дону. Все, кто мог и кто должен был уйти, спешили за Дон.

Окна Луговых выходили во двор большого каменного дома. Всю ночь в доме хлопали двери. Во двор въезжали порожние машины и подводы и выезжали из ворот, осевшие под тяжестью набившихся в них людей и ручной клади.

— Еще не поздно, а потом могут отрезать, — склоняла мать Анну, чтобы и она спешила уйти со всеми. — Я в твои годы степью по сорок верст за день уходила.

Больная мать лежала в постели. Лишь руки ее, выпростанные поверх одеяла, все время находились в движении, касаясь лица, рук и одежды Анны.

— Пока рассветет, ты переправишься. Выгляни во двор, посмотри, как все спешат. И Марфа Андреевна тебе скажет.

Соседка Марфа Андреевна, с запекшимся румянцем, как у всех женщин, чья жизнь прошла на кухне, кивала, собирая складками подбородок. Она же кивала и словам Анны.

— Спешат семейные, с детьми, а я одна.

— Лодки, говорят, под раненых забрали.

— Если будет надо, я и так переплыву.

— Из-за меня ты…

— Не говори так, мама.

Когда Анна сдвигала брови, резче выступало их сходство. Только у матери живой серый блеск глаз завял с годами, с болезнью.

— Если бы я одна оставалась. Вдвоем не пропадем. Правда, Марфа Андреевна?

Марфа Андреевна кивала ее словам. Разговаривая с матерью, Анна поворачивала голову к двери.

— Ты кого-то ждешь?

— Может быть, придет Павел, — неохотно ответила Анна.

Мать обрадовалась:

— Ты его видела?

— Нет, с того дня, как он ушел на строительство укреплений, мы не виделись.

— Откуда же ты знаешь, что он обязательно должен прийти?

— Я не говорю, что обязательно, а думаю, должен прийти.

И, встав, Анна ушла в свою комнату. Проводив ее глазами, мать переглянулась с Марфой Андреевной.

— Посмотри, что она там делает, — через минуту попросила мать.

Марфа Андреевна, возвратившись, сообщила:

— Смотрит во двор.

— А вдруг он совсем не придет?! И она, ожидаючи, проведет время. Не пойму я ее, Андреевна. Всегда скрытная была. Придет из школы, никогда не похвалится, что пятерку получила. Сережа, тот нараспашку.

4

Тот, кто впервые переступил бы порог комнаты Анны, никогда не подумал бы, что здесь живет женщина.

Ни одного из тех украшений, которые обычно расстанавливает и развешивает женская рука, он не заметил бы здесь: ни фарфоровых слоников на туалетном столе, ни кружевных, собственного рукоделия, накидок на подушках и вышивок на диване. Лишь внимательнее присматриваясь, увидел бы над узкой кроватью приколотый к стене фотографический портрет: большелобая голова в кепке, с тяжеловатым взглядом, с папиросой в углу рта. А рядом — вырезку из журнала: «Марина Семенова — Одетта».

Не зажигая света, Анна, чуть перегнувшись через подоконник, смотрела во двор. Взор ее, скользивший по четко очерченному подковой дома двору, встречал входивших в подъезды налегке и провожал выходивших из подъездов с вещами людей, а ухо слышало постукивание каблуков по асфальтовым дорожкам. Особенно стучали каблучки детей, которых матери выводили из дверей подъездов. Даже самые маленькие несли в руках узелки и чемоданчики, и за плечами у них были сумки на помочах. Ничем до этого в жизни не были так поражены слух и зрение Анны, как этим торопливым топотком маленьких ног по асфальту и этими дорожными сумками у детей за плечами.

Это был не тот беспечный топоток, который обычно раздавался здесь, во дворе, когда они бегали по дорожкам взапуски. И это были не те сумки, что обычно надевали им матери, провожая в пионерские лагеря. Собственно, сумочки были те самые, из парусины, с множеством карманчиков на блестящих пуговицах, но теперь Анна вдруг увидела их другое назначение.

Глохла беготня на лестницах. А снизу толкалось в окна однотонное жужжание. Это текли через город к переправе обозы.

Повязав голову косынкой, Анна вышла из комнаты.

— Куда ты? — испугалась мать.

— Выгляну за ворота.

Таял месяц над крутобережьем Дона. Дым с запада на восток каймой опоясывал город.

Прибрежные улицы были забиты мажарами, мычал скот, с автомобильных платформ зарились в небо пушки. На улице толпа сразу же притиснула Анну к бричкам военного госпиталя. Головные брички госпиталя уже съезжали с моста на левый берег, а задние еще не трогались.

На бричке, к которой притиснули Анну, лежал раненый солдат. Медсестра с черным от усталости лицом подмащивала ему под бока сено. Лежа на бричке вверх лицом, солдат, казалось, оставался равнодушным ко всему, что делали вокруг него люди. Но вот он скосил глаза на сестру, пошевелил губами. Она взялась за флягу.

— Пить?

Солдат отрицательно повел глазами.

— По…ри…ся…бо…б…

Никакой не было возможности понять, чего он хотел. Однако сестра угадала. Но когда она стала поворачивать его на бок, тут же подмащивая ему сено, он снова заговорил:

— Гой… бо…о…

Дальше Анна не слышала. Толпа, отхлынув от бричек, потянула ее за собой.

Сначала ее, бросая из стороны в сторону, несло вниз, к переправе. Не было никакой возможности хоть как-нибудь направлять свое движение в этом потоке. Потом толпа отхлынула обратно и понесла ее обратно.

Выбравшись наконец из толпы, она по широкому булыжному проспекту стала подниматься в гору. Дальше от Дона меньше было людей, пустыннее на улицах.

Свернув в боковую улицу, Анна пошла вдоль решетки парка. За прутьями решетки совсем не было видно людей на желтых дорожках. Лишь и углу парка, под большими деревьями, стояли серые автомашины. Из зиявшей там в земле черной щели люди выносили и складывали в машины какие-то ящики, тюки.

Войдя в парк, Анна по вырубленным в земле ступенькам стала спускаться в щель. Пробегавший мимо обвешанный мотками телефонного провода человек прикрикнул не нее, чтобы она посторонилась.

В узком, покато уходившем под землю коридоре связисты снимали со стен кабель, девушка в гимнастерке скатывала зеленую дорожку. Откинув упавшие на лоб волосы, она посмотрела на. Анну сердитыми глазами.

— Скорое дорожку! — проговорил, набегая на девушку, молодой толстый военный таким тоном, словно в дорожке заключалось сейчас самое главное.

Тусклый электрический свет падал на земляные стены с проступившими на них каплями влаги. Справа и слева открывались сколоченные из досок двери. В крохотных, вырытых по бокам коридора комнатах военные шуршали сворачиваемыми картами.

— Прямой пока оставьте! — приоткрыв одну дверь, крикнул работавшим в коридоре связистам седой полковник. Его глаза скользнули по гражданской одежде. Анны.

— Вы откуда? — резко спросил полковник.

— Мне к Александру Александровичу, — сказала Анна.

— Это дальше, — другим тоном сказал полковник. Лицо его смягчилось. Он посмотрел вслед Анне. Потом прикрыл дверь.

5

В конце коридора падала светлая полоса из двери, открытой в большую комнату. Здесь было просторно. Сквозь обшитые досками стены не проступала сырость.

Стоял длинный стол. Шелестел вентилятор.

В комнате было четыре человека. Одетый в суконную толстовку мужчина, с крупным, монгольского типа лицом, разговаривал с генералом в комбинезоне. Третий, смуглый человек в штатском, то порывался вставить свое слово в их разговор, то опять откидывался на спинку стула.

Четвертый спал в стороне у стены, откинув на спинку стула голову с негустой темной бородой.

— Помните тех женщин, что копали ров? — спрашивал мужчина в толстовке. — Вдову с опухшими ногами помните?

Генерал поднял голову, но, встретившись с его взглядом, снова принялся со вниманием рассматривать свою обзелененную травой обувь.

— И с этого рубежа мы фактически уходим без боя.

— Нам, Александр Александрович, открыли фланг…

— Который можно было защищать на северо-западном обводе, — подхватил мужчина в толстовке. — Два противотанковых рва, — загибал он пальцы, — доты, минные поля, не считая стальных ежей, сделанных рабочими Сельмаша. Ворота на Кавказ — не только эпитет. Мы действительно открываем им ворота к кубанской пшенице, к нефти, к низовьям Волги!

Мигал свет, потрескивали подпиравшие земляной свод балки.

— И главное, никакого смысла, — продолжал мужчина в толстовке, поднимая глаза на карту, занявшую всю стену комнаты. — Оставлять укрепления и такие естественные рубежи, как Дон и Северский Донец, и отходить в степи. Какие соображения? — спросил он, отворачиваясь от карты и сердито встречаясь со взглядом генерала.

Генерал пожал плечами.

— Где, дескать, вам понять, штатским. (Генерал покраснел.) Мне, генерал, эта философия была знакома и в мирной жизни. Провинится какой-нибудь деятель и принимает глубокомысленный вид. А на поверку выходит — опростоволосился, кишка тонка, прошляпил. И приказ подписан?..

— Командующим группой.

— Отойти, дескать, на новые, заранее подготовленные позиции.

Генерал развел руками. В глубине души он был согласен, что на имевшихся рубежах можно было задержать противника. Но по иронии судьбы он должен был не только выслушивать обвинения в том, в чем были виновны другие, но еще и защищать то, с чем не был согласен.

Где-то близко плескалась подпочвенная вода.

— Сымай жилу!

— Эту?

— Нет, это же ве-че… — перекрикивались в коридоре связисты.

— Ты говоришь, Саркис, оборудование погружено? — поворачиваясь к смуглолицему мужчине, спросил Александр Александрович.

— Через полчаса уходит первый эшелон.

— Ничего не оставили?

— Один хлам.

— На этом хламе они, — Александр Александрович сделал движение головой вверх и в сторону, — не смогут ремонтировать свои танки?

— Отвечаю головой, — смуглолицый приложил руку к груди.

— Ну, она-то тебе еще может пригодиться, — впервые скупо улыбнулся Александр Александрович. — Засаживай, Саркис, конструкторов, в пути разрабатывайте технологию, чтобы первый же поставленный на землю станок начал давать снаряды. — И, обнимая его за плечи, он повел его к видневшемуся в глубине комнаты другому выходу. — Коммунистам скажи, что обком вверяет завод в их руки! — крикнул он уже вдогонку.

Еще некоторое время он смотрел в ту сторону, склонив голову набок. Удаляясь, глохли шаги. Вновь стало слышно, как булькает где-то вода.

С грустным лицом он ходил взад и вперед по комнате вдоль длинного стола. В многочисленных ответвлениях не прекращалась суета. Через большую комнату в смежную прошел толстый молодой комендант в сопровождении двух солдат, и солдаты пронесли оттуда к выходу скатки серых одеял, перевязанные красным телефонным шнуром стопы книг, складную, с брезентовым ложем, койку. Александр Александрович, останавливаясь, взглядывал на проходивших сердитыми глазами, но, ничего не сказав, опять начинал размеренно ходить по комнате.

Он бы, пожалуй, и еще молчал, если бы не новый звук как-то по-особенному резко зазвонившего в смежной комнате телефона. Оттуда выбежал помощник с одутловатым бабьим лицом.

— Товарищ член Военного совета, вас по ве-че…

— А-а. — взглянул на него Александр Александрович и быстрыми шагами прошел в смежную комнату. — Я вас слушаю, товарищ маршал, — сказал он там громко.

При этих словах генерал встал и уже не садился. Помощник, сделав страшное лицо, зашикал, замахал руками на коменданта и на солдат, хотевших пройти через комнату за новыми вещами. Те попятились в коридор.

Некоторое время после первых слов разговора в соседней комнате, где стояли телефоны, длилось молчание, так что помощник даже рискнул заглянуть туда, вытягивая шею. Тотчас же он проворно отскочил.

— Не только остановить, но могли и отбросить.

Стоявший у стола генерал побледнел. И потом уже каждое слово доносившегося из соседней комнаты разговора отражалось на его лице так, будто он сам говорил по телефону со Ставкой.

— Нет, это вам показалось. Если доверите, будем исправлять. Скот перегоняем на левобережье. Все подготовили. Так и отбирали. Места у нас безлесные. Что хорошо для брянцев — нам не подходит. Спасибо, передам.

Заглянувший через минуту в соседнюю комнату помощник увидел, что Александр Александрович, положив трубку, все еще держится за нее рукой.

— Ну? — громко спросил он, выходя в большую комнату и окидывая всех взглядом.

— Александр Александрович, — шагнул к нему генерал, — я сейчас еду на переправу.

— Езжай. Посмотри, нет ли там противотанковых пушек. И проверь, как пропускают через мост раненых.

6

После ухода генерала он несколько раз подходил к спавшему у стены на стуле темнобородому мужчине и потом все же дотронулся до его плеча.

— Павел! — Он громче повторил: — Павел!

— Да, слушаю, Александр Александрович, — вдруг сразу открывая глаза и вставая со стула во весь свой большой рост, ответил мужчина. Как ни крепко он спал, он, видимо, обладал счастливым свойством спать в любых условиях и теперь, проснувшись, смотрел безмятежно ясным взором.

— Я тебя, Павел, еще и разглядеть не успел. Ну-ка, выйди на свет. Ни дать ни взять — кулак времен двадцать девятого года! — засмеялся Александр Александрович, рассматривая этого выступившего на середину комнаты человека, одетого в черный, блестевший на швах и лопатках пиджак и в такие же брюки, заправленные в сапоги. Старый картуз прикрывал его голову, коротко остриженную над загорелой шеей. — И бороду успел отрастить.

— Она, Александр Александрович, у меня отросла на окопах.

— А-а, уморил! — веселился Александр Александрович. — Нет, ты только посмотри! — обернулся он к помощнику.

И помощник тоже засмеялся, но столько глядя на бороду, сколько заражаясь его смехом.

— Кулак! — заключил Александр Александрович. — Нет, ты взгляни, — поискал он глазами помощника. Но тут же погасил улыбку. — Не хватает еще торчащего из-под полы обреза. Не годится, — решительно сказал Александр Александрович. — Ты должен при случае раствориться в толпе, кануть, а тебя по одной бороде найдут. Кстати, не грех и поучиться. Знаешь, кого они бургомистром прочат? — И сам же ответил: — Виккерпу. Изволь анкету. — Он взял со стола, поднес к глазам лист бумаги: — Из колонистов. Работал в мехторге бухгалтером. Член месткома. Наша разведка поздно нащупала, и он успел уйти в какую-то скважину.

С брезгливостью он положил на стол и отодвинул от себя лист бумаги.

— Все нечистое повылезет сейчас. Запоминай, Павел. И врагов запоминай, и промахи нашего воспитания. — На секунду прикрыв веки, он круто изменил направление разговора: — Так вот, нужно еще раз обдумать детали. Тут необходимо внести поправки. Садись. Если допустить, что связь между пятерками неизменно осуществляется одними и теми же людьми, то в случае провала одного это может повлечь за собой… — И он стал излагать смысл поправок: — В то время как, вынув одно звено из цепи, можно лишь временно прервать цепь в этом месте, — потянув за одно звено, легко вытащить все остальные. При всей испытанности оставляемых для связи товарищей, которые стоят выше подозрений, нельзя поручиться за то, что враг окажется менее предусмотрительным. Вообще ничего нет опаснее полагаться на глупость врага. В конце концов и самого опытного человека может подвести случайность. Кому-нибудь из товарищей, возможно, воочию придется познакомиться с нравами гестапо. — Заметив тень, скользнувшую при этих словах по лицу Павла, он сердито сказал: — Я вовсе не собираюсь стращать. Обком верит в стойкость товарищей, оставляемых для работы в городе и в лагере военнопленных, однако надеется и на их осмотрительность. Если же связные все время будут меняться, то как бы, допустим, ни тяжела была потеря одного человека, выковать одно звено всегда легче, чем составить всю цепь заново. Никто, кроме одного-единственного связного, не должен знать дороги к руководителю. — Как бы предчувствуя при этом возражения, он вглядывался в лицо Павла. И, предупреждая его движение, сухо сказал: — Это рекомендуется не во имя чьей-то личной безопасности, а в интересах сохранения руководства, к которому сходятся все нити.

— Да, но личное влияние… — заговорил низким голосом Павел.

— Сила вашего влияния должна быть равной влиянию руководителя и в том случае, когда вы не объявляете о себе людям.

В эту минуту вернулся ходивший куда-то наверх помощник и, наклонившись к Александру Александровичу со встревоженным лицом, сказал ему что-то на ухо.

— После! — раздраженно отмахнулся Александр Александрович. Он некоторое время мучительно морщился, восстанавливая в памяти нарушенное течение мыслей. — Конечно, всего не предусмотришь. Известно, что они заигрывают с казачеством. Вплоть до обещания автономии Дона. Могу добавить, что вытащили откуда-то Краснова и пустили по лагерям военнопленных набирать войско. Голодом и железом принуждают. В остальные детали тебя Васильев посвятит. Он мне сказал, что тебя помнит.

— В тридцатом году нас в один район на коллективизацию послали. Потом я уехал, а он остался секретарем райкома.

— Все остальные указания — от него, — кивнул Александр Александрович. — Пора, Павел. Подожди. — Он положил ему на плечи руки и, целуя, легонько подтолкнул к запасному выходу. — Иди.

Постояв у штольни и послушав его удалявшиеся шаги, он вернулся к столу и начал медленно перелистывать бумаги. Помощник дважды останавливался около него и отходил. Наконец решился:

— К вам…

Мужчина в толстовке поднял взгляд от стола и встретился с неласковыми серыми глазами скуластой девушки, устремленными на него с порога.

— Я пришла, — сказала Анна.

7

В полдень капитан Батурин привел роту к переправе. Низовая волна раскачивала понтонный мост. За ним начиналась задонская эстакада — цепь насыпей и перемычек, могучих железобетонных быков, шагающих через займище на Кубань.

Змейка асфальта уходила вдаль, то ныряя под железнодорожную насыпь, то взлетая на перекат. Сейчас она кишела серой массой людей и обозов, стремившихся все в одном и том же направлении — на юг. Правее, по кавказской магистрали, — тоже на юг — двигалась нескончаемая череда товарных составов с беженцами, облепившими крыши вагонов.

У переправы сбились пушки артдивизиона, пастух-старик в смушковой шапке втиснул между ними стадо.

Молодая женщина в зеленом платке наезжала на коменданта переправы ручной тачкой. На тачке жались друг к другу два черноголовых мальчика.

— С детьми я, пропусти, — просила женщина коменданта.

Комендант переправы, лейтенант, взъерошенный и вспотевший, не слушая ее, разговаривал с командиром артдивизиона, майором.

— Техника, понимаешь, техника! Что мы теперь должны в первую очередь спасать? — спрашивал его майор.

— Не могу. Я должен госпиталь пропустить.

Лейтенант оглядывался на мост, и на его круглощеком лице отображалось страдание. Посредине моста застряла полуторка. Обозы и пешеходы сгрудились на мосту плотной массой, а сзади напирали новые, и дощатый настил трещал, понтоны оседали.

Капитан Батурин пробился к коменданту переправы. Его окружала толпа командиров частей, начальников обозов, мужчин и женщин в гражданской одежде. Все кричали, тянулись к нему, дергали за борта желтой кожаной куртки. Черноусый мужчина в полувоенном костюме жужжал ему что-то на ухо.

— Застрелю! — хватаясь за кобуру, закричал на него комендант. Черноусый моментально исчез, растворился в толпе.

— У меня техника стоит, — отвечал комендант наступавшим на него людям. И оглядывался на артиллерийского майора. Майор кивал головой.

Капитан Батурин хотел узнать у коменданта порядок переправы воинских частей, но тот не дал ему рта раскрыть.

— В общем порядке! — замахал он обеими руками.

И, выбираясь из толпы, пошел на мост. Какой это был порядок, он так и не сказал. Он бы, пожалуй, и не смог этого сказать. Вокруг был один беспорядок. Каждый хотел пройти на мост первым.

Женщина в зеленом платке с игривой улыбкой на красивом жалком лице заступила коменданту дорогу.

— Я уже сказал — не пущу! — отстраняя ее рукой, надтреснутым голосом крикнул комендант.

Объезжая подводы, фургоны и пушки, как челнок, расталкивая людей, к переправе спускалась юркая машина, обтянутая зеленой сеткой, увитая метелками полыни, будыльями кукурузы.

— Торопятся, — недовольно расступаясь, заговорили люди.

Но машина не спустилась к мосту, а остановилась поодаль, в стороне. Приподнимая рукой маскировочную сетку, из нее вылез человек в сером комбинезоне. Быстрыми шагами он стал спускаться к переправе. Фуражку, комбинезон и сапоги его припудрила пыль. Люди, провожая его взглядами, обратили внимание, как тонок, почти хрупок он в поясе, перехваченном ремнем. К ремню были пристегнуты планшет и маленький, точно игрушечный, пистолет.

Комендант переправы ничего не мог поделать с застрявшей на мосту машиной и пошел обратно, окруженный свитой людей. Они забегали впереди него, размахивая руками. Мужчина в полувоенном костюме опять вынырнул около коменданта и, не отставая от него ни на шаг, что-то говорил ому в самое ухо. И комендант уже слушал его с большим вниманием, задумчиво полуобернув к нему лицо. Артиллерийский майор, шагая позади, сурово нахмурился.

Дойдя до конца моста, все остановились и, увидев на берегу беспокойную массу, снова заговорили хором, обступив коменданта и загораживая его от толпы телами.

— Нет, ты скажи, кого в первую очередь… — допрашивал коменданта артиллерийский майор.

— Раненых, — приблизившись к ним вплотную, сказал человек в комбинезоне.

Он произнес эти слова негромко, но что-то в его тоне было такое, что на секунду все смолкли. Артиллерийский майор резко обернулся и уже раскрыл рот, чтобы отчитать стоявшего перед ним человека в шоферском костюме, но вовремя спохватился, взглянув на его фуражку. Толстый мужчина спрятался за спину коменданта.

— Раненых должны переправить, товарищ майор, — повторил генерал, указав едва уловимым движением подбородка в ту сторону, где сгрудилась в ожидании переправы толпа. — И женщин с детьми.

— Товарищ генерал, я прошу переправить пушки, — взволнованно сказал артиллерийский майор.

— А зачем? — спокойно спросил генерал. Он окинул взглядом шеренгу пушек, укрытых брезентовыми чехлами. Лафеты, пушечные стволы, зарядные ящики облепила артиллерийская прислуга. — Я полагаю, пушки делаются не для того, чтобы на них кататься. Я приехал с Миуса, там появились немецкие танки и… почти нет нашей артиллерии.

Он говорил, не повышая голоса, но в его тоне слышалась та непоколебимость авторитета, которая в армии не знает преград. Люди, стоявшие на берегу, придвинулись ближе.

— Товарищ генерал, у меня нет снарядов, — сказал майор.

— Снарядов? — Генерал обвел взглядом стоявшие у переправы машины, фургоны и брички госпитальных обозов, вторых эшелонов, походных мастерских и задержался на повозках, укрытых брезентом. Из-под брезента выступали ребра и углы каких-то ящиков. Генерал подошел к сидевшему на крайней подводе рыжеусому ездовому.

— Это артсклад? — осведомился он у ездового.

— Ну? — покосившись на него с брички, пошевелил усами солдат.

— Снаряды?

Ездовой оглянулся на толпу — она стояла, ловя каждое их слово, — посмотрел на небо и перевел взгляд на человека в комбинезоне.

— Ну, снаряды, — слезая с брички и прикладывая кнутовище к голенищу сапога, сказал ездовой.

Генерал отвернул брезент.

— Противотанковые есть?

— Все они противотанковые, товарищ, не знаю, как вас величать, — с озлобленным оживлением заговорил ездовой. — От самого Купянска их возим, начальник склада приказал без требований не выдавать. И кони уже заморились их возить.

— Где ваш начальник?

— Да вот он, сюда идет, — ездовой указал кнутом и опять медведем полез на подводу, наступая на ступицу колеса. К подводе подходил полный мужчина в хаки.

— Я забираю ваш склад, — с любопытством окидывая его взглядом, сказал генерал.

— Мне приказано переправить склад на левый берег, товарищ генерал… — Мужчина в хаки заморгал глазами.

— А я придаю ваш склад артдивизиону, который идет в бой, — холодно перебил его генерал.

И, повернувшись к нему спиной, кивнул головой ходившему за ним по пятам молодому адъютанту. Адъютант подозвал к нему артиллерийского майора. Они отошли к машине, и генерал, поставив на колесо ногу, раскрыл планшет с картой. Майор заглядывал ему через плечо.

— Это новочеркасский шлях, — иным, чем секунду назад, голосом говорил генерал, двигая по карте карандашом, — здесь противотанковый ров. Укроетесь в этой роще, пристреляете развилок. Они никак его не минуют. В обход едва ли пойдут: лишних тридцать километров. На всякий случай поставьте одну батарею справа от шоссе, вот здесь, — короткими взмахами карандаша он отчеркивал крестики.

Стоявшие к ним близко люди ничего не могли понять из обрывков их разговора. Но надежда, посеянная в них человеком в комбинезоне, росла. Они переводили глаза на укрытые чехлами пушки.

— Слыхал?

— Приказал завернуть.

— Еще могут отбить.

— Должно, важная птица.

— Сам командующий, — шелестело в толпе.

— Задача понятна? — спрашивал генерал артиллерийского майора.

— Понятна, товарищ генерал.

— Действуйте. Я проверю.

Майор бегом кинулся к пушкам. Чихая и окутываясь газом, взрокотали тягачи. Артдивизион, с трудом разворачиваясь в толпе, потянулся обратно через город. За ним двинулись подводы артсклада.

— Ну ты, пошевеливай! — заорал рыжеусый ездовой на пристяжную пегую лошадь с затертыми боками.

Толпа охотно давала им дорогу. На мгновенье у переправы стало просторнее. Потом сверху опять надвинулись, прихлынули к мосту.

Генерал снял ногу с колеса машины и, распрямляя корпус, окинул взглядом подходы к переправе.

— Найти коменданта, — вполголоса сказал он адъютанту.

Придерживая рукой кавалерийский маузер (все адъютанты страсть как любят маузеры), тот бросился на мост. Так же бегом вернулся и доложил, что коменданта нигде нет.

— Нет? — переспросил генерал, и усмешка покривила его губы. Он поискал глазами в группе начальников обозов, командиров колонн и частей и громко позвал: — Капитан Батурин!

Батурин, разговаривавший в эту минуту со старшиной роты Крутицким, недовольно обернулся.

— Сюда, сюда! — крикнул ему генерал веселым голосом. — Однако же ты постарел с тех пор, — говорил он, после того как Батурин подошел и устало остановился перед ним, опустив вниз руки. — Это мы с тобой от самого Днепра не виделись. Не забыл, как под огнем купались? — И он улыбнулся Батурину, словно для Батурина и для него могло быть что-нибудь приятное в том, как они под огнем купались в Днепре. И совсем другим тоном, повышая голос и предназначая свои слова скорее толпе, а не Батурину, которому они были предназначены, продолжал: — Назначаю вас начальником переправы. Прежде всего пропустить госпитали. Порожние машины загружайте людьми, в первую очередь женщинами с детьми. (По толпе прошел гул.) Одиночек пристраивать к частям и пропускать только в колоннах. За порядок отвечают начальники колонн. Злостных нарушителей расстреливать на месте. (Гул с новой силой прошел по толпе, и самые ближние отодвинулись от переправы.) Всё.

И, повернувшись, быстрыми шагами пошел к машине. За ним неотступно — адъютант с маузером. Взревев и развернувшись почти на месте, машина полезла на бугор. За ней тянулся шлейф обжигающих запахов. Люди осторожно втягивали их в себя и сторонились маленькой зеленой машины.

8

По команде Батурина рота оцепила подходы к переправе. Андрей и Петр оказались у самого въезда на мост. Прямо на них напирала многоликая масса.

— Попалось нам с тобой местечко, — покрутил головой Петр.

Капитан Батурин подошел к машине, застрявшей посредине моста, и что-то сказал стоявшим вокруг людям. Десятки рук со всех сторон протянулись к машине, вцепились в нее и стали раскачивать. Заколыхались понтоны. Машина, отрываясь колесами от моста, ухнула в Дон. Взметнулись брызги, раздавшаяся вода поглотила темный корпус и опять сомкнулась. Под мостом все так же звучно плескалась низовой волной зеленовато-желтая вода.

И опять густой поток заструился на тот берег. На подножке одной машины стоял бывший комендант переправы. Проезжая мимо капитана Батурина, он сочувственно помахал ему рукой. По всему было видно — новое положение больше устраивало бывшего коменданта переправы.

А Батурина уже плотно окружили начальники обозов, командиры колонн и частей. Ближе всех к нему жался черноусый мужчина. И капитан ловил себя на том, что отвечает ему теми же словами, что и бывший комендант.

— В общем порядке.

Черноусый, казалось, вполне удовлетворился этим ответом. Через минуту его большая фигура уже поплыла на подножке грузовой машины в общем потоке. Когда машина проезжала мимо Батурина, он увидел в ее кузове ящики, клеенчатые чемоданы, большой кожаный диван. Фикусы свешивали через борта машины сочно-зеленые листья.

Батурин сделал стоявшему у въезда на мост Андрею знак остановить машину.

— Что это т-такое? — заикаясь, спросил капитан у черноусого мужчины.

— Товарищ капитан, это имущество нашего треста, — сказал черноусый мужчина.

— С-сгрузить на землю и посадить женщин с детьми, — резко приказал капитан солдатам.

То с готовностью бросились откидывать борта машины, мигом стащили на землю мебель, повыбрасывали чемоданы и стали подсаживать в кузов женщин.

— А ну, красавица! — крикнул Андрей женщине в зеленом платке.

И, подсаживая в машину, поддержал ее под круглый локоть. Вслед за женщиной, как мячи, полетели в кузов ее черноголовые ребятишки. Раскрасневшаяся женщина, стоя в машине и поправляя платок, счастливо улыбалась.

Машина стала съезжать на мост. Директор треста, протянув вперед руки, бросился догонять ее.

Старик с арапником через плечо подошел к Андрею, стал его просить пропустить стадо. До этого Андрей видел, как он подходил к Батурину, и капитан отрицательно покачал головой.

— Я в момент проскочу, — упрашивал пастух Андрея. — Из станицы Елизаветинской, сынок, — старик вдруг снял с безволосой головы шапку и поклонился Андрею.

— Ну, прогоняй, дед. Живо! — свирепо крикнул Андрей.

Старик бегом кинулся к стаду. Через минуту коровы уже затарахтели по мосту копытами. Капитан Батурин издали погрозил Андрею пальцем.

— Летят! — крикнул женский голос.

За Доном заухали зенитки. Толпа раскололась. Одни разбегались в окрестные улицы, другие прихлынули к переправе. Затрещали поручни, над водой колыхнулся исступленный голос женщины.

Оглянувшись, Петр увидел под мостом желтую, как подсолнух головку девочки в пене набежавшей волны. Сунув автомат стоявшему рядом солдату, он сложил над головой руки, прыгнул с моста в воду. Вынырнув, одной рукой поддерживал над водой девочку, а другой подгребался к мосту, борясь с течением. Подав девочку матери, вылез на мост и, отряхиваясь, оглянулся.

Андрей с багровым лицом, загородившись автоматом, силился сдержать напор потока. Толпа сорвала его с места, несла с собой. Петр взял свой автомат у солдата, кинулся к Андрею. Только у середины реки им удалось сдержать поток.

— За то, что покинули мост, вас под трибунал надо отдать, — приближаясь к Петру, жестко сказал капитан Батурин.

Петр дрогнул подбородком, отвернулся.

Залпы зениток приближались. Пушки высунули дула из расщелин в железнодорожной насыпи, из-под эстакадных перемычек, из капониров, изрывших берега Дона. В их канонаду вплеталась разноголосица пулеметов, установленных на крышах эшелонов и на палубах полузатопленных барж, торчавших из воды по Дону. Мост опустел. Кто побежал в город, кто, проскочив на левый берег, пережидал налет под откосами шоссе.

Смеркалось. Самолетов не было видно в мутнеющем небе, а плыла в нем пена разрывов. Петр, упав на мост вниз лицом, прижался к доскам. Андрей целился в небо из автомата. Завершив круг над городом, самолеты подходили к переправе. Эхо принесло из города раскаты. Над темными уступами жилых кварталов в разных местах поднялись стяги пламени.

Внезапно над рекой разлилось бело-голубое сияние. Дон заиграл отсветами на гребешках низовых волн. Подняв голову, Петр увидел над собой свечи ракет, сносимых ветром над Доном. Согнувшись и втянув голову в плечи, он нырнул под настил моста. Содрогаясь, услыхал глухие раскаты, плеск и шум воды, вздыбленной взрывами. С новой яростью заговорили пушки и пулеметы.

Когда он вылез из-под моста, самолеты уже уходили за Дон. Прожекторы распарывали темное небо. Глохла канонада. Но за рекой еще долго трепетали отсветы вспышек, и на самом горизонте полыхало зарево, разгораясь и угасая.

Обернувшись, Петр увидел Андрея. Он стоял на мосту, опустив дуло автомата, но все еще глядя в небо.

Снова загудели моторы, зацокали по доскам копыта. К мосту подъехал мотоцикл. Человек в шлеме подошел к Батурину.

— Где тут командир понтонеров?

— Ищите там, — капитан Батурин указал под мост. Подсвечивая себе ручным фонариком и ругаясь: «Сам черт ногу сломит!», мотоциклист полез под мост. Через минуту он вынырнул обратно и побежал к мотоциклу.

— Можете передать, выполнено! — крикнул вдогонку ему простуженный голос.

Из-под моста вылез командир понтонеров, весь в черной блестящей коже, и, приблизившись к Батурину, сказал:

— Приказано разводить мост.

С тупым недоумением Батурин посмотрел на него и на темную массу людей и обозов, шевелившуюся на правобережье Дона.

Командир понтонеров наклонился к самому уху Батурина.

— Немцы на западной окраине города.

Как ни тихо произнес он эти слова, смысл их каким-то образом дошел до стоявших на берегу людей.

— Немцы!

Женский голос крикнул, что будут взрывать мост. Над берегом повисли голоса:

— К парому!

— На железнодорожный мост!

— Разворачивай!

— К ло-о-одкам!!!

Повозки и машины вырывались в боковые улицы и переулки. Берег мгновенно опустел. Смельчаки сунулись к мосту, надеясь еще успеть перебежать на другой берег, но им преградили путь солдаты.

С подошедшего к середине моста катера бросили на понтон конец троса.

— Прикажете переправить роту? — подошел к Батурину старшина роты Крутицкий.

— Есть приказ развести мост. А приказа оставить подходы к берегу не было, — ответил Батурин.

— А если… — Крутицкий оглянулся на светящееся лезвие Дона, отрезавшего город от левобережной степи.

— В этом случае пойдем правым берегом и переправимся выше.

— Но, возможно, и вверху они уже вышли к Дону.

— Значит, будем пробиваться с боем! — Заикаясь, Батурин повторил: — С б-боем!

9

В балках клубился туман. Дорога шла правобережными буграми, красневшими сквозь полынь глиной. Внизу поблескивал Дон, то прижимаясь к горе, то уходя к тянувшемуся по левому берегу вербному лесу.

Чем выше уходил с ротой по Дону Андрей Рубцов, тем тяжелее ему казались свои, обутые в порыжевшие ботинки, ноги.

Вокруг скрипели обозы, шуршали машины, катились бурые облака пыли, похожие на отары овец. По сторонам и впереди вспыхивала и гасла стрельба. Поддерживая друг друга, ковыляли легко раненные солдаты. Лежали на повозках тяжело раненные с лицами, обращенными в белесое знойное небо.

По Задонью на займище стояли стога сена.

Капитан Батурин, прихрамывая, шел обочиной дороги рядом с Тиуновым и спорил с ним из-за лошади, которую вел за ними в поводу солдат.

— Теперь ты поедешь. Я с самого утра в седле, — сердился Батурин, силясь идти не хромая и все-таки волоча правую ногу.

— Ковыляй, мои глаза совсем ничего не видят, — насмешливо говорил Тиунов. — Не видели они, и когда ты упал.

— Легкая контузия, — небрежно отвечал Батурин.

— Что за упрямый человек! — повернувшись к капитану, идя по дороге боком и крестом складывая на груди руки, заговорил Тиунов. — Да я в жизни не сяду на такую паршивую лошадь, увидели бы меня на ней в Кабарде.

— Ну, что с тобой делать, Хачим, — капитан неожиданно улыбнулся и неумело полез на облезлую, в самом деле никудышную лошаденку.

— Давно бы так, — помогая ему, обрадовался Тиунов. Он взялся рукой за стремя и, разговаривая с капитаном, пошел рядом.

Дорога держалась столбов, бежавших, подламываясь, в волнах раскаленного воздуха, к горизонту, а Дон, все больше отходя от нее вправо, терялся в лугах.

— Конечно, я покинул свой пост и нарушил устав, но сначала закричала женщина, а потом я увидел головку девочки уже в воде и… Но вы не подумайте, что я трибунала боюсь, — говорил Петр, поводя угловатыми плечами и шагая рядом с бричкой, на которой ехала телефонистка Саша Волошина.

Андрей шел сбоку от них, чуть в стороне. Вокруг снова расстилалась степь. Но теперь рядом было не море, а поблескивал сквозь береговые вербы Дон. За ним сверкал под солнцем левый берег, устланный белым песком.

Туман еще клубился в балках, вдоль дороги сияли кусты терна.

— Разве у вас не было, что подумаешь уже после того, как сделаешь? — скользя взглядом по сторонам и не задерживаясь ни на чем, продолжал Петр. — В школе меня тоже считали недисциплинированным. В химическом кабинете у меня постоянно взрывались в руках колбы, а на урок биологии я однажды принес зайца. Девчата, конечно, подняли визг, заяц выбил стекло и убежал, а директор грозил исключить меня из школы. Но из комсомола меня все-таки исключили за то, что я секретаря горкома бюрократом назвал. Он заставил меня пять часов в приемной просидеть. Правда, через месяц обком меня восстановил. А теперь, конечно, меня надо судить.

В клубах пыли брели солдаты роты, сломав строй колонны.

— Но я и сам виноват, что пошел в пехоту. Когда я просил записать меня добровольцем и военком, посмотрев на мой рост, посоветовал мне идти на флот, я сам отказался, надо было учиться еще целый год, за это время и война могла кончиться. А теперь из-за одних портянок можно с ума сойти, — Петр потопал по твердой дороге ногой и сапоге. — Больше воюем лопатой, чем… — он опять дотронулся до ремня автомата. — Говорят, пехота — царица полей, а мы все время носом в землю.

— Вы сами же себе противоречите, Петя, — возразила Саша Волошина, с улыбкой слушая его и поправляя на коленях юбку. Она сидела на перекинутой через борта брички доске без пилотки, с зачесанными назад волосами. — Вчера вы мне говорили, что танк вас не раздавил только потому, что у вас был глубокий окоп…

Натягивая на колени подол юбки, она то посматривала с брички сверху вниз на Петра, то переводила взгляд на гребешок дорожного кювета, усыпанный маленькими бордовыми цветами.

Скрипели обозы, шуршали скаты машин, иногда слева и позади вспыхивала стрельба. Мимо по обочине дороги проехал маленький вездеход, закиданный ветками и полынью, оставляя в мокрой траве сизый след. На миг промелькнул профиль вчерашнего генерала в комбинезоне. Сзади него сидел адъютант с красивым и суровым лицом.

Плакали дети, мычал скот, женщины толкали впереди себя тачки. Поддерживая друг друга, ковыляли по дороге легко раненные солдаты, а на повозках, вверх лицом, лежали тяжело раненные, с сумеречными чертами на небритых лицах.

— Болит нога? — наклоняясь с брички, спрашивала у Петра Саша.

— Ерунда, — он пожимал плечами.

— Вы не стесняйтесь, места много, — подбирая юбку, она отодвигалась в сторону на доске, перекинутой через борта брички.

— Нет, не стоит, — он старался ровнее наступать на натертую ногу и шел, совсем не хромая.

— Вы казак?

— Нет, я из Таганрога. Это он казак.

— Он? — взглядывая на Андрея, с разочарованием спрашивала Саша.

Андрей чувствовал, что они говорят о нем, видел улыбки, которыми обменивались они, то доверчиво приближаясь, то отслояясь друг от друга, и, смутно завидуя их настроению, не мог его разделить. Все больше он узнавал степь. Вот и родник на склоне балки, из которого их тракторная бригада брала воду, а вокруг него ноздреватые глыбы желтого известняка. Мшистой зеленью уже сплошь затянулась каменная станина старого ветряка. Взглядывая вниз, на Дон, узнавал он и заливчик в камышах, куда с отцом поднимался вверх по Дону в лодке ставить невода. На левобережье, за лесом, зеленело займище, откуда летом на лодках, а зимой на санях переправляли в хутор сено.

Дон делил степь на две половины, и каждая резко отличалась от другой. Правобережье горбатилось курганами, левый берег до самого горизонта занимал заливной луг.

Втянув в себя воздух, Андрей на секунду прикрыл глаза. Снова открыв их, он увидел сквозь пыль все так же бредущих и едущих солдат и беженцев.

Колеса пушек, сапоги солдат, копыта лошадей подминали под себя колосья нескошенного хлеба. Зияли пустынные молотильные тока. Не колыхались над ними облака половы, не всплескивался крик зубарей: «Поддай, поддай, подда-а-а-й!» Не погромыхивали в прозрачном воздухе деловито и весело комбайны.

Впереди Андрея толкала перед собой по дороге ручную тачку молодая женщина. На тачке, как грачата, покорно жались друг к другу двое ребятишек. Босые ноги их матери покрылись струпьями, платок сбился с волос, их густо припудрила пыль. Рядом, на бричке, умирал раненый. Он вытянулся через всю бричку, так что его ноги в тяжелых сапогах со стертыми подковами торчали через борт. Скрестив на животе обескровленные руки, он все время шевелил длинными, худыми пальцами, словно считал деньги. Когда бричка подпрыгивала на ухабах, он начинал шевелить пальцами быстрее. Должно быть, у него уже не оставалось никакого другого средства справляться с болью. Не открывая вспухших век, он через короткие промежутки выкрикивал все одно и то же слово: «Ложись!»

10

Взглядывая вниз, Андрей видел прижавшиеся к подошве бугров домики, раскинутые по склонам на кольях виноградные сады. Петр все так же шел рядом с бричкой, на которой ехала Саша Волошина.

— Не понимаю политрука Тиунова, — говорил Петр, встряхивая головой, как бы откидывая со лба чуб, которого у него не было. Вместо него у Петра торчала из-под пилотки только маленькая стружка медно-желтых волос. И теперь Саша Волошина смотрела на эту желтую, прилипшую к влажному лбу Петра стружку. — По-моему, Крутицкий правильно хотел этого эсэсовца расстрелять.

— Он был не эсэсовец, — прислушиваясь, сказал Андрей.

— Это в конце концов не имеет значения, — отмахнулся Петр, встряхивая воображаемым чубом. — Андрей хочет добреньким быть, — со смехом повернулся он к Саше. Она вслушивалась в их слова, подвинувшись на край доски, перекинутой через борта брички, и в ее глазах, которые перебегали с лица Петра на лицо Андрея, вспыхивали огоньки жгучего внимания и любопытства. — Интересно у тебя получается, Андрей. Он залез ко мне в дом и угрожает моей жизни, а я, вместо того чтобы его бить, должен поинтересоваться: какое ваше социальное происхождение? — И опять, быстро взглянув на Сашу, он едко рассмеялся.

— Тут я с тобой согласен, — спокойно посмотрел на него Андрей. — В бою со всеми один разговор, — ноздри у него раздулись. — Но мы о другом говорим. Если он руки поднял…

— Это он потому, что — битый. Воспитанный. Попался бы ты ему… — угрожающе пообещал Петр и опять снизу вверх посмотрел на Сашу.

— А здесь я с вами, Петр, не согласна, — вмешалась она в их спор. Чтобы удобнее было говорить, Саша спрыгнула с брички и пошла между ними. Петр шел слева от нее, Андрей — справа. Говоря, она поворачивала голову то к одному, то к другому. — Из-за того, что они звери, мы не можем забывать, кто мы такие. Если они убивают наших детей, — глаза у нее расширились, — не станем же мы убивать их детей, когда придем в Германию.

— До этого далеко, — передернул плечом Петр. Андрей посмотрел на него с удивлением.

— Сделаем привал: с рассвета идем, — посмотрев на солнце, сказал Тиунову капитан Батурин.

Повозки съезжали с дороги, ездовые, распрягая лошадей, пускали их на траву. Усевшись на склонах кюветов, солдаты перематывали портянки.

Капитан Батурин, спешившись с лошади и опускаясь на траву, снял фуражку. Выступило, бросаясь в глаза, несоответствие между его седыми волосами и молодым лицом. Рядом прилег Тиунов. Старшина Крутицкий принес с повозки хлеб, нарезал сыр и открыл консервы.

— Погреемся? — спросил Тиунов, отстегивая от ремня флягу в кожаном чехле и отвинчивая пробку.

Капитан Батурин посмотрел на небо, улыбнулся. Было жарко в степи. Горько пахла полынь.

Истолковывая его улыбку по-своему и наливая в опрокинутую пробку водку, Тиунов чуть презрительно улыбнулся толстыми губами.

— Э, капитан, только тот боится пить, кто самому себе не доверяет. Каждый себе хозяин будь.

— Ты бы все это в политбеседу включил, Хачим, — выпив водку и передавая стаканчик Крутицкому, с загоревшимися искорками в глазах сказал Батурин.

Крутицкий, налив себе из фляги, опрокинул пробку в рот так, словно она была пустая. Тиунов, проследив за его движениями, поцокал языком.

— Это совсем другой вопрос, — навинчивая на флягу пробку и хмуря брови, возразил он капитану.

Капитан смотрел на него с улыбкой. Тиунов поднял глаза.

— Жарко, капитан. — Он снял с головы мерлушковую, с белым дном, шапку, обмахнул ею со лба капельки пота. Был он почти вдвое старше Батурина, а никто не сказал бы этого, глядя на его черную кудрявую голову и на седые волосы капитана.

Через дорогу, на склоне балки, звякал среди камней родник. Батурин повернул голову. С лица его медленно сходила улыбка.

— Так что же ты ответил Рубцову? — спросил Тиунов. Он опять вытер со лба капельки пота мерлушкой, надел шапку.

— А что можно было ответить? — аккуратно намазывая на хлеб перочинным ножиком масло, уверенно сказал Крутицкий. После выпитой водки его лицо слегка порозовело. Тиунов посмотрел на его большие белые руки и с ожиданием перевел взгляд на Батурина.

— Разрешил, — сказал капитан.

Что-то размякло в смотревших на капитана глазах Тиунова, и он торжествующе взглянул на Крутицкого.

— Отпустили? — переставая есть, переспросил Крутицкий.

— Завтра он догонит роту…

— Может быть, — пожал плечами Крутицкий.

— Уф! — шумно выдохнул Тиунов и, сдернув с головы, бросил на траву шапку. — Мне тебя жаль, старшина, — заговорил он, с презрением бегая глазами по лицу Крутицкого. — Должно быть, очень трудно жить, когда никому не веришь. А ты бы на его месте вернулся, старшина? — Тиунов перевел глаза на капитана.

— Вы шутите, товарищ политрук. — Щеки у Крутицкого задрожали.

— И не собираюсь. — Тиунов выставил под усами зубы. — Для тебя в роте только солдаты, а людей нету. Молчи, я давно замечаю, старшина. Андрей Рубцов здесь на тракторе землю пахал.

— Я им разрешил вдвоем сходить, — пояснил капитан.

— С Середой?

— С ним. Если что, вдвоем лучше.

— Так ведь Середу надо судить, товарищ капитан? — с изумлением сказал Крутицкий.

— Он что сделал? — Тиунов посмотрел на капитана.

— Без приказа отлучился вчера с моста, — неохотно сказал капитан.

— Чуть не сорвал переправу, — добавил Крутицкий.

— Девочка упала в воду… он прыгнул, — медленно продолжал Батурин.

— А второй раз во время налета сбежал под мост. Трус, — качнул головой Крутицкий.

— Трус? — Тиунов поднял бровь. — Ну, этого о нем нельзя сказать. Может быть, это кто-то другой на Миусе подбил танк?

— Это разные вещи.

Стороной, над луговым Задоньем, пролетал самолет. Плавающий над лугом орел вдруг трепыхнул крыльями, камнем упал в траву. Проследив за ним, Тиунов повернулся к Крутицкому.

— Посмотри, старшина, хозяин степи, а самолета испугался. Презрение к смерти — это я понимаю, это человек сначала боялся, а потом поборол себя. А когда говорят — пренебрежение смертью, не могу слушать. Зачем человеку было рождаться, если он может равнодушно умирать?

Капитан Батурин повернул голову. Эхо прокатилось по степи с верховьев Дона.

— Рыбу глушат, черти, — беспечным тоном сказал Тиунов.

Легкое движение пробежало по лицу Батурина.

— Сколько, вы сказали, у нас осталось патронов? — спросил он у Крутицкого.

— По диску на автомат, по три обоймы на винтовку, — ответил Крутицкий.

— Гранат? — Капитан знал, что в роте не осталось гранат, но ему очень хотелось услышать опровержение этого из уст Крутицкого.

— Ни одной, — подтвердил Крутицкий.

— Я командира батальона совсем не могу понимать, — привставая на коленях и раздувая ноздри, заговорил Тиунов. — Ну хорошо, если батальон получил приказ отступать на Кубань, человека для связи он мог высылать?

— Вольемся в другую часть. Пошлем человека связаться с ближайшим штабом, — ответил Батурин.

Ветер принес кучные залпы артиллерии. Пасшиеся на траве лошади запрядали ушами. Лежавшие вокруг на траве солдаты подняли головы.

— Этого надо было ожидать, — невнятно сказал капитан.

— Что? — быстро спросил Тиунов.

— Нас обходят, — с уверенностью качнул головой Крутицкий.

Тиунов поморщился.

— Зачем, старшина, пугать?

— Если разбиться на мелкие группы, просочиться сквозь фронт легче, — продолжал Крутицкий.

На секунду капитан Батурин вскинул на него сузившиеся зрачки и опять опустил глаза.

— На Кавказе поговорка есть, — ощеривая под усами зубы, сказал Тиунов, — ишак ревел, баран пугался, думал, барс. Вот! — Тиунов выбросил вперед смуглую, курчаво поросшую светлым волосом руку. — Все пальцы сжимать, — он сжал небольшой тугой кулак, — а если каждый палец один, — он растопырил шершавую желтоватую ладонь, — что можно сделать?

— Что может сделать одна рота, если у них здесь главные силы? — возразил Крутицкий.

— От Харькова до Волги почти тысяча километров, откуда тут через две недели их главным силам быть? Просто проскочило несколько десятков танков, дуриком захотели взять. Дуриком, — радуясь удачному слову, повторил Тиунов.

— Время покажет, — произнес Крутицкий.

Батурин щурился, рассматривая что-то в траве. При последних словах Крутицкого он, подняв голову, взглянул на него с любопытством.

— Скажите ездовым, чтобы запрягали, — сказал он сухо.

— Есть, — отвечал Крутицкий и, поднявшись с травы, раскачивая бедрами, пошел к повозкам.

— В чем другом, а в исполнительности ему нельзя отказать, Хачим, — провожая глазами крупную фигуру Крутицкого, сказал Батурин.

— Ты так думаешь, капитан? — глядя на него своими блестящими глазами, переспросил Тиунов. — А мне почему-то не нравится это слово — исполнитель. Сегодня он может что-нибудь хорошее исполнить, а завтра — плохое. Да?

— Ну, тронулись, — улыбаясь и вставая, сказал капитан. — Теперь-то я заставлю тебя ехать на лошади, Хачим. Ты не отбояришься у меня.

11

Дом Рубцовых глухой стороной прижался к склону бугра, а садом и окнами выходил к Дону. С высокого крыльца открывались взору поросший вербой остров, займище за левобережным лесом.

Тимофей Тимофеевич поднялся рано, вышел на крыльцо. Солнце еще не показалось из-за Дона, там только медленно краснело небо. На острове подавали голоса первые грачи.

Тимофей Тимофеевич стоял на крыльце не двигаясь, поворачивая из стороны в сторону голову.

Звуки, которые он услыхал вечером, за ночь приблизились, раздаваясь теперь не только в низовьях Дона, а и на горе, в степи и на той стороне — за лесом. Тупые удары приходили с равными перерывами, будто кто-то большим молотом забивал в землю сваю.

В хуторе же, под склонами, приютилась тишина. Из степи по балке сползал туман. Сизо дымились сады.

На забрызганных росой досках крыльца стыли босые ноги. По тихому утреннему воздуху до Тимофея Тимофеевича донесся гомон. Гомонили в нижнем хуторе. Он расслышал женский плач, конское ржание.

Значит, эвакуируется колхоз. Вчера председатель Степан Петрович Тертычный говорил на собрании, что маршрут тех, кто поведет трактора, погонит скот, повезет семенное зерно и фураж, лежит за Волгу. Перед глазами Тимофея Тимофеевича стояла картина собрания. Обычно люди, наморившиеся за день на поле, на виноградниках и задонском лугу, сходились на собрания неохотно, посыльные по нескольку раз заглядывали по дворам. Вчера же пришли все. В хуторской школе заняли все скамьи, стояли в проходах, с улицы заглядывали в раскрытые окна.

Пробегая глазами по школьному залу, Тимофей Тимофеевич дивился, что впервые были все налицо. Старик Сухарев, ста четырех лет, глухой и почти незрячий, сидел в первом ряду, поставив между коленями караичевый байдик. Женщины не грызли семечек. Тишина стояла, как на похоронах.

— Свиньи и овцы теперь уже на подходе к Волге, — говорил Степан Петрович. — Утром трактора потянули зернофураж. За отгон стада отвечаешь ты, Григорий Матвеевич, как завфермой. Табун поручается Чакану и… Тимофей Тимофеевич, ты как решил? — отыскав глазами Рубцова у окна, спросил председатель.

— Я уже сказал, — нехотя уронил Тимофей Тимофеевич.

Все оглянулись на него.

— Удивляюсь, — сказал Степан Петрович. — Кто еще не решил, думайте не позднее утра. Малым детям с матерями и старикам найдется место на бричках, а другим придется своим ходом. Теплую одежонку берите, морозы там покрепче наших. В одиночку идти запрещаю. Я отправлюсь с последним обозом. До утра осталось совсем мало, а делов еще… — Степан Петрович резанул ребром ладони под рыжеватым небритым подбородком.

Все промолчали.

— Всем понятно?

И опять его слова упали в пустоту. Всем было понятно, что говорил председатель. Непонятно было только, как он мог это говорить. Пробегая глазами по залу, Тимофей Тимофеевич читал все это на лицах людей.

Рядом с Тимофеем Тимофеевичем сидел его сосед Чакан. И на его лице с круто подвернутым, как у кобчика, носом Тимофей Тимофеевич видел это же выражение.

Вперив в председателя скучающий взор, Чакан теребил русую бородку. В прищуренных глазах его, устремленных на Степана Петровича, вспыхивали огоньки. Он не выдержал:

— Как правление думает табора ремонтировать? В первой бригаде всю крышу ржавчиной побило, во второй — буря унесла.

Председатель туповато посмотрел на Чакана.

— Очень даже несвоевременный вопрос, Василий Иванович.

— Несвоевременный? — удивился Чакан и, как птица, приподнимая веки, обвел всех взглядом. — А ты в степи, Степан Петрович, давно был?

— Если ты, Василий Иванович, все это время спал, то протри глаза, — покраснев, сказал председатель.

— Колос уже перестоял, — упрямо сказал Чакан.

В глазах у председателя промелькнула растерянность. Впервые за все годы, сколько он знал людей, он ощутил, что они его не понимают.

— Весь хлеб придется сжечь.

Все собрание вздохнуло одной грудью.

— То-то, Степан Петрович, не зря ты вчера полдня в садочке с участковым Митрохиным просидел, — криво усмехнулся Чакан. — Две четверти перед вами стояли, а потом вы казачьи песни играли. Еще полдня в садочке посидишь с Митрохиным и еще что-нибудь надумаешь. — Чакан встал с места и, шагая через лавки, стал пробираться к выходу.

— Это не я. Это Иосиф Виссарионович приказал, — догнали его у дверей слова председателя.

— Я его речь тоже слыхал, — оглянулся с порога Чакан, — в ней про наш колхоз ничего не было сказано. Если бы Иосиф Виссарионович знал, какая этим летом пшеница у нас…

На этом слове Чакан оборвал и закрыл за собой дверь. Все повставали с лавок, повалили к выходу. Уже с порога Тимофей Тимофеевич оглянулся, и ему стало жаль председателя, одиноко оставшегося за накрытым красным сатином столом.

12

Оглянувшись, Тимофей Тимофеевич увидел за соседским забором голову Чакана в фуражке с надломленным козырьком.

— Пойдем туда? — Чакан кивнул в сторону нижнего хутора.

— Сейчас обуюсь, — быстро согласился Тимофей Тимофеевич.

Дорога в нижний хутор лежала через балку. Широкая натоптанная тропа спускалась по суглинистому склону и поднималась на другой склон.

— За ночь пушки ближе придвинулись, — говорил по дороге Чакан. Он был на полголовы ниже Тимофея Тимофеевича и, разговаривая, поднимал к нему лицо с темно-русой бородкой. — Значит, со Степаном Петровичем вчера зря мы…

Они спустились по склону на самое дно балки.

— Не пойму я тебя, Тимофей, — снова заговорил Чакан, — располагал я вдвоем с тобой табун отгонять, а теперь ты…

— С моими ногами, Василий, далеко не уйти, — глядя себе под ноги, ответил Тимофей Тимофеевич.

— А мне показалось, что ты раздумал после того, как к тебе прошлой ночью машина приезжала. Чья была она?

— Мало ли их теперь через хутор пробегает. Шофер воды попросил.

— А мне показалось, это легковичок Васильева, — простодушно сказал Чакан. — И голос будто его. Я как раз выходил на крыльцо.

— Плетешь ты, сам не знаешь чего, — сердито сказал Тимофей Тимофеевич. — Васильев уже давно за Волгой.

— Ну, это ты брось, — Чакан дотронулся до его рукава. — Я же не пьяный был. Сперва он прошел к тебе в дом, а потом вы вдвоем что-то зарывали в саду.

Тимофей Тимофеевич вдруг круто остановил Чакана рукой за плечо и повернул к себе.

— Ничего ты не видел, Василий.

— Я на глаза еще не жалуюсь, — с уверенностью возразил Чакан. — Что-то зарыли вы, а потом машина ушла.

Они стояли уже на самом дне балки. На верхнем краю ее, в просвете между буграми, желтело хлебное поле. Внизу балка выходила к Дону.

— Мы с тобой в одном полку служили, Василий, — глухо сказал Тимофей Тимофеевич, — ты знаешь, что для худого я…

— Я и не подумал… — быстро перебил его Чакан.

— Думать ты, Василий, можешь как угодно, а говорить никому не смей.

— Или я не понимаю? — обиженно сказал Чакан.

— Гляди, Татьяне не скажи.

— Что ты в меня вцепился?! — выворачивая свое плечо из руки Тимофея Тимофеевича, взмолился Чакан. — Сказано — здесь и умерло. — Он приложил к груди ладонь. — Пойдем скорее в хутор.

В нижнем хуторе томилось на пришкольной площади подготовленное к эвакуации стадо, жался к серому забору табун. Стояли подводы, нагруженные мешками, мажары с зерном, арбы с сеном. Из птичника кто-то выпустил гусей, они разлетелись по площади.

Люди суетились, мешая друг другу. Одни бросали на подводы узлы, подсаживали детей, другие начинали стаскивать все это на землю. Третьи, не двигаясь, стояли у подвод, глядя на сборы. Четвертые тащили из кладовой и разносили по дворам мешки с зерном, бидоны с медом, хомуты и шлейки, банки с колесной мазью.

К Тимофею Тимофеевичу подошел Тертычный.

— Ну, как твои ноги, за ночь не поздоровели?

— Странно мне это от вас слышать, Степан Петрович, — ответил Тимофей Тимофеевич.

— И я удивляюсь, — опять, как вчера, сказал Степан Петрович. И, внимательно скользнув по его лицу взглядом, он повернулся к Чакану — Придется, Василий Иванович, тебе одному. Справишься?

— Надо справиться, — пошевелил плечами Чакан.

— Может, кого из женщин прикрепить?

— Избави бог, Степан Петрович, я тогда и сам не поеду, — наотрез отказался Чакан. — Не известно, за кем мне тогда в дороге доглядать. Напрасно сомневаешься, Степан Петрович, разве ж это табун — тридцать голов?

— Тридцать две, — поправил председатель.

— Мне бы только кто помог их через левый рукав переправить. Там течение бешеное.

— Я помогу, — быстро сказал Тимофей Тимофеевич.

— А, это хорошо, — одобрительно сказал Степан Петрович. Он вдруг приблизил свое лицо к самому лицу Тимофея Тимофеевича: — Я тебе желаю…

Он не договорил, оборачиваясь. Над площадью взметнулся плач. Заскрипели колеса подвод. Обоз тронулся.

13

Чакан выгнал табун за хутор и мимо виноградных садов, перед островом, разрезавшим Дон на два рукава, спустился с ним на берег.

Еще вчера ночью, после того как его вызвал к себе Степан Петрович и они с фонарем ходили но конюшням, Чакан обдумал план перегнать табун не на общей хуторской переправе, где сосунки, переплывая, могли не справиться с точением, и не по наведенному саперами мосту в станице Раздорской, забитой войсками и беженцами, а в самом узком и неприметном месте, где можно было перевести лошадей на левый берег частью вплавь, а частью бродом. Таким местом был брод перед островом. Чакан еще помнил то время, когда Дон был так глубок, что ребятишки не доныривали до его дна и пароходы проходили с низовьев и обратно по правому рукаву, а не по левому, как ходили теперь. С той поры правый рукав занесло песком и затянуло кашицей вымытого из-под прибрежных круч суглинка. Почти через весь рукав серебристой дорожкой росли из воды молодые вербы. В летнее время женщины, не замочив юбок, ходили среди них на остров полоть огороды. Теперь и эта мель, и вербы оказались очень кстати.

Лошади, как вошли в реку, потянулись пить.

— Ну, ну, еще успеешь. — Чакан подтолкнул белоногого сосунка, припавшего к матке.

Нехотя отрываясь от водопоя, табун с хлюпаньем стал перебираться на остров. Чистое зеркало недвижно дремавшей под вербами воды замутилось. Но невидимое течение тут же сносило глиняную муть, и опять под солнцем, как сквозь зеленое стекло, виднелось дно Дона.

«Обмелел», — подумал Чакан.

Ближе к середине рукава, где было глубже, табун заупрямился идти. Лошади сбились в кучу, не слушаясь хлюпавшего вокруг них Чакана. Вымучившись, он уже начал было отчаиваться, если бы не молодой красный жеребец, обычно причинявший всем конюхам в колхозе своей строптивостью одни неприятности. Негромко заржав, он первый вступил на глубокое место, замочив белые пахи и поворачивая на тонкой шее сухую голову с бешеными глазами.

— Ну, ну… — шептал Чакан, разом простив жеребцу все его прошлые провинности.

Перейдя середину рукава, табун опять втянулся под листву верб, теперь уже росших, не прерываясь, до острова. Красный, с белой звездой, жеребец вылез из воды и, лоснясь мокрыми боками, расставляя задние ноги, полез сквозь талы на откос. Замыкая табун, Чакан боялся оглянуться на хутор.

Но через левый, глубокий, рукав Дона можно было переправиться только вплавь. Дожидаясь вечерней зари, Чакан пустил лошадей на зеленевшую между вербами траву. Толклась в тени ветвей луговая мошка. В камышах гудел водяной бык. Вверху, в листве, шуршал ветер, а внизу было сумрачно и тихо. Ранней весной, когда деревья еще грузли в снегу, Чакан с Тимофеем Тимофеевичем приезжали сюда рубить тополя на столбы для электрической линии. Вдвоем они тогда много повалили больших тополей. Еще не потемнели пни с тех пор.

Чакан опустился на пень. Рядом на вербу прилетела иволга, чистые, как капли, звуки раздались в тишине острова. И Чакану вдруг стала открываться вся его прошедшая жизнь, возникая в самых мелких, давно забытых подробностях перед взором, устремленным в землю. Но почему-то не по порядку, а как-то вразброд. Сперва припомнилось ему, как привез он в хутор молодую жену с Маныча, отделился от отца и стал строиться на самом яру, а потом уже выплыл из тумана случай раннего детства, как отец порол его в степи налыгачом за то, что недоглядел за быком, который ступил в сурчиную нору и сломал ногу. Потом сразу перенесся к тому времени, когда его подстерегли ночью в зимних садах, через которые он проходил, сокращая путь от сельсовета домой, накрыли чьим-то старым тулупом и стали избивать. Давясь овечьей шерстью, он узнал голоса Ивана Савельевича Лущилина и Гришки Арькова.

С удивлением перебирал подробности, о которых совсем и забыл. Отчетливо представился тот мартовский день, когда они с Татьяной пришли на яр, на котором атаман отвел им подворье. Место было дикое, зимой сюда спускались из степи волки. Жена испуганно прижималась к Чакану. Утешив ее тут же, в бурьянах, Чакан взялся выжигать дерезу на будущей усадьбе. Вода, поднимая лед, подступала к самому яру.

14

Иволга возилась в листве вербы у него над головой. Опять стали падать сверху чистые звонкие капли. Чакан вскочил с пня и пошел среди деревьев по острову, не разбирая дороги, слепо раздвигая руками ветки и обжигая ими лицо.

Перечеркнувшее наискось Дон солнце уже в красном перистом облаке спускалось за бугор. Сгустились запахи белевших и желтевших под вербами и тополями кашек. Журчание водяных быков сливалось в сплошное густое гудение.

Раздвинув молодые веточки, он увидел прямо перед собой на склоне правого берега хутор.

Привычным глазом нащупал свой двор, спускавшийся к Дону садом. В пору больших разливов вода заходила в сад, и Чакан прямо со двора, через задние воротца, выезжал на лодке. Теперь, как ни шарил Чакан глазами по двору от летней кухни до порожек дома и от стога сена до самых крайних, припавших к воде яблонь, он нигде не обнаружил каких-нибудь признаков жизни.

Лишь на окраине хутора увидел медленно выползавшее на дорогу бурое облако пыли с торчавшими из него рогами и дышлами. Режущий скрип колес донесся до его слуха. «Забыли подмазать», — растерянно подумал Чакан. Курчавясь, облако выползало на бугор к другим таким же облакам, катившимся по верхнему шляху. Там черная завеса стояла над степью.

Вернувшись глазами в хутор, Чакан увидел в своем дворе раскрытую настежь калитку и почувствовал, как на него тоже надвинулось что-то черное и мягкое, как двенадцать лет назад, когда накинули на него в садах тулуп.

Сзади лошади похрустывали травой. Скрытые горой домики хутора отступали в тень, а Дон и остров еще были освещены красным полусветом.

Собрав табун, Чакан погнал его через остров к левому рукаву Дона. Здесь, под вербами, у него был притоплен баркас. Он только что стал выплескивать из него ковшом воду, как увидел выходившего из кустов Тимофея Тимофеевича. На плече у него была уздечка. Молча он подошел к Чакану и стал помогать ему ловить лошадей. Взнуздывая, они привязывали их концами поводьев к корме баркаса и поодиночке, вплавь тянули через рукав. Быстрое в узком рукаве течение силилось оторвать их от баркаса. С острова вслед неслись жалобные голоса жеребят, разлученных на время с матками. И ответное ржание неслось над зеленоватой водой Дона.

Почему-то лошади сегодня плохо давались Тимофею Тимофеевичу в руки.

— Перебесились, что ли? — удивлялся он.

Дольше всех не подпускал его к себе жеребец с белой звездой, с какой стороны ни заходил к нему Тимофей Тимофеевич и как ни приманивал его ласковыми словами. Только оставшись на острове последним, жеребец дал ему подойти к себе вплотную и, пригнув уши, сам протянул навстречу длинную голову.

— Не хочет, значит, один остаться, — сказал Тимофей Тимофеевич. — Его особенно береги, — он повернул к Чакану бледное лицо в каплях пота. — Цены ему нет.

Переправив лошадей, они еще долго сидели на берегу рядом, не проронив ни слова. Всю жизнь от рождения они были связаны одной, ни на мгновение не порывавшейся ниткой. Росли по соседству, служили в одном полку и в один день отгоняли своих быков на общественный баз. Теперь нитка впервые порывалась, на время или навсегда — они не знали.

Чем больше сгущались сумерки, тем резче выступал внизу Дон. Из не зажигавшего огней хутора не доносилось ни звука.

— Пора тебе, Вася, — вставая, сказал Тимофей Тимофеевич. Лохматая тень упала от него на воду. — Прижимайся к Манычу. Там травы лучше.

— Если Татьяне спонадобится помощь… — Чакан всхлипнул.

— А ты как же думал?! — сердито оборвал его Тимофей Тимофеевич. Ссутулившись, он шагнул в баркас — Днем держись балками, от большой дороги отбивайся! — крикнул он уже из баркаса. — Если свернешь на Кубань… — Его слова заглушились хлюпаньем весел.

15

Еще не доезжая до середины Дона, увидел одиноко блеснувший в окне дома огонек. Налегая на весла, почувствовал в руках дрожь. Догребая до берега, вспотел. Не примкнув лодки, напрямую полез прямо на яр, цепляясь руками за колючие стебли дерезы.

На озаренном тусклым светом стекле окна колебались тени, в сад падали слова.

— Вот пирожки, вот вареники… — говорила Прасковья.

— Мы уже, мама, через край. Пупок развяжется, — смеясь, отвечал ей гулкий басок.

Тимофей Тимофеевич привалился спиной к холодной стене дома. В ветвях сада шумел ветер. Гудевший в светелке — бу-бу-бу! — голос что-то весело рассказывал. Прасковья смеялась счастливым молодым смехом.

Тимофей Тимофеевич шагнул за угол и, держась за стену рукой, как слепой, двинулся к крыльцу, с трудом переставляя непослушные ноги.

В освещенной желтым светом керосиновой лампы комнате за столом сидел Андрей, рядом с ним — какой-то другой солдат. Не чуявшая под собой ног Прасковья бегала от стола к печке. С набитым вареником ртом незнакомый солдат рассказывал:

— Ну, думаю, ни за что не отпустит. Андрей стоит перед ним бледный, а у капитана лицо, будто он умирать собрался…

— Отец? — поднимаясь из-за стола, сказал Андрей.

Останавливаясь на пороге комнаты, Тимофей Тимофеевич беспомощно оглянулся. Товарищ Андрея догадливо пододвинул ему стул. Прасковья у печки вытирала глаза фартуком.

— От духоты в груди заступило, — виновато сказал Тимофей Тимофеевич. — Ты бы хоть письмом или еще как упредил, — добавил он, окидывая взглядом стриженую, загорелую голову Андрея.

— Какое там письмо, — Андрей махнул рукой. — Почта наша где-то на Кубани болтается, нас в другую сторону откинуло.

— Отступаете? — спросил Тимофей Тимофеевич.

— Дай ты людям доесть, — вмешалась Прасковья.

— Ну, станови на стол бутыль, — сказал Тимофей Тимофеевич. — Да окна отвори. Вздохнуть нечем.

Прасковья бросилась открывать окна. В комнату повалили мошки, закружились вокруг лампы.

— По случаю… — сказал Тимофей Тимофеевич, разлив вино из бутыли по стаканам. — В прошлом году виноград уродил, как перед… — Он опять не договорил. — Выпейте и вы, не знаю, как вас зовут, — обратился он к товарищу Андрея.

— Петром, — с усилием размыкая веки, сказал незнакомый солдат.

— Служивенький, видно, спать хочет, — сказала Прасковья.

— Хочу, — жмурясь на свет лампы, признался Петр.

Прасковья быстро разобрала за печкой кровать, надела на подушки наволочки. Петр разделся за печкой и, как только рука его свесилась с кровати, уже больше не поднял ее.

— Совсем мальчик, — Прасковья вздохнула.

— Меня в окопе совсем землей засыпало, он отгреб, — сказал Андрей.

Скоро и Прасковья ушла к себе на другую половину дома. Радость надломила ее силы, но она еще долго ворочалась на своей кровати. Тимофей Тимофеевич с Андреем остались вдвоем. В тишине ночи бурлила вода под яром.

— Всё, — сказал Андрей, отодвигая свой стакан в сторону в тот самый момент, когда отец хотел еще налить ему вина. — Мать говорила, ты остаешься в хуторе, отец? — Тимофей Тимофеевич увидел в его зрачках ледок ожидания.

— Не всем же уходить, — встречая его взгляд, ответил Тимофей Тимофеевич.

— Зачем? — спросил Андрей.

— Там видно будет.

— Я думал, что и ты со всеми своими…

Тимофей Тимофеевич не дал ему договорить.

— А ты что же, думаешь, все, которые останутся, чужие?

— Так я не думал, — помедлив, ответил Андрей.

— Нет, думал, — настойчиво сказал Тимофей Тимофеевич. Наклонив бутыль, он выплеснул остаток вина в свой стакан, выпил. — Ты вот сидишь, смотришь мне в глаза, а понять тебе меня твоя молодость не позволяет.

— Молодость тут ни при чем.

— Есть, сынок, кому, конечно, надо уйти, а есть и такие, кому ничего не стоит кинуть все это в зубы немцам. Он ничего здесь не добывал, и ему не жалко.

— Что же ты тут собираешься делать?

— Разные дела могут быть.

— Какие и с кем?

— С людьми, конечно. На дорогах видно только тех, кто уходит.

— Убить тебя могут, — глухо сказал Андрей.

— А тебя, сынок, не могут? — Тимофей Тимофеевич побледнел.

Храпел за печкой Петр. В раскрытые окна потянуло холодком близкого рассвета. Прислушиваясь, Прасковья терялась, кто говорит: отец или сын? Оба басили, а когда понижали голос, слов одного нельзя было отделить от слов другого.

Оправдывался теперь Андрей, в голосе его слышались неуверенные нотки, а Тимофей Тимофеевич наступал:

— Сейчас вы на Волгу, а потом куда? В Уральские горы? В Сибирь?

— Приказ, отец.

— А если вам и за Волгу прикажут отступить?

— Такого приказа не может быть.

«Пристал старый черт к человеку». Прасковья шумно поворачивалась на другой бок.

На столе чадила лампа.

— Я-то тебя понимаю, Андрей, а вот ты меня не можешь понять, — сказал Тимофей Тимофеевич, вставая и задувая лампу. — Ложись, позорюй еще. А я пока вашу обувь погляжу.

Андрей разделся, лег рядом с Петром на кровать. Петр спал, положив под правую щеку ладонь.

Сон бежал от Андрея. На острове уже пробуждались грачи. Сквозь их бормотанье Андрей услыхал далекие тупые удары. Прислушиваясь, потряс Петра за плечо.

Тот открыл затуманенные глаза.

— Идти надо, — тихо сказал Андрей, свешивая с кровати ноги.

Беззвучно ступая мимо забывшейся предрассветным сном Прасковьи, они вышли на крыльцо. Тимофей Тимофеевич, сидя на ступеньке, шаркал рашпилем в сапоге Петра.

— Уже? — Он испуганно поднял голову.

— Пора, — скупо ответил Андрей.

— А я хотел вам на обувку латочки… — Тимофей Тимофеевич суетливо зашарил вокруг себя руками. Глаза его бегали по их лицам. — А я латочки хотел…

16

— Теперь наши уже далеко, — сказал Петр, когда они поднялись на бугор.

Андрей оглянулся в последний раз на хутор.

В степи, вчера еще наполненной шумом и движением, было совсем тихо. На лентах дорог, нырявших в желтых волнах пшеницы, маячили только редкие точки. Окутываясь пылью, пробегала машина, вскачь проносилась подвода. Почти бегом проходили на восток одинокие пешеходы. Но среди них почти уже не встречалось военных.

К вечеру еще больше обезлюдела степь. Темнота озарялась огнями разгоравшихся по правобережью пожаров.

— Теперь уже и все переправы развели, — сказал Петр. Андрей покачал головой.

— У Константиновской еще должен ходить паром.

— Надо было тебе попросить отца, чтобы перевез нас на лодке.

— А если рота еще на этом берегу? — спросил Андрей.

Чем выше уходили они берегом Дона, тем реже вступали в разговор друг с другом. Разувшись, всю ночь шли, не отдыхая.

— Давай хоть на часок… — перед рассветом предложил Андрей, замедляя шаги около стога сена.

— Пошли, пошли, — не останавливаясь, отмахнулся Петр.

На рассвете они пришли к тому месту, где, по расчетам Андрея, еще должен был ходить паром. Белый песчаный берег был закидан консервными банками, гильзами, окурками, во всех направлениях изрезан и перечеркнут скатами, истолчен копытами, каблуками сапог.

— Есть! — обрадованно воскликнул Петр, увидев приткнувшийся под вербой у левого берега паромчик на двух понтонах.

— Есть-то есть, да кто его сюда пригонит, — с сомнением сказал Андрей.

— Где-нибудь под вербами и паромщик прячется. — Петр трубой сложил руки: — Па-а-ром!

— Брось! — с досадой оборвал Андрей. — Теперь он все равно не поможет нам. Слышишь, буркотит вода.

— Ну?

— Кто-то из последних сообразил прорубить.

Теперь и Петр увидел: паром медленно оседал, вода уже перехлестывала через его палубу. Вскоре и ее не стало видно. Лишь торчали из воды деревянные перила и добела натертый канатом чугунный каток.

— Совсем недавно потопили, — определил Андрей.

Шевеля кустиками выгоревших бровей, он обшарил глазами чуть колеблемый ветром прибрежный камыш.

— И лодок нет. Всё прибрали.

— Значит, не миновать нам с тобой купаться.

Сев на песок, Петр стал быстро раздеваться, но Андрей остановил его:

— Не спеши.

Лицо у него просветлело. В шевелившейся под ветром листве камыша рассмотрел он искусно спрятанный каюк, затопленный и придавленный камнем.

Вдвоем они вывалили из каюка камень, вычерпали котелками воду.

— А весла? — Петр огорченно свистнул.

— И они должны где-нибудь быть, — уверенно сказал Андрей.

Сходив в береговые талы, он принес оттуда весла. Петр побросал в лодку вещевые мешки.

— Садись, я отпихну от берега.

Толкая впереди себя лодку, Андрей вывел ее из камышей, на чистой воде перелез через борт. Дон был недвижен и зелен, как мартовский лед.

17

Переправив роту на левый берег, капитан Батурин, не задерживаясь, повел ее дальше.

Дорога пошла лугом. Колесный проселок, выступая из недавно скошенной и вновь отраставшей травы, вился среди скирд молодого сена. Под скирдами были брошены травокоски.

— И хлеб, и трава в это лето уродили, — сказал Тиунову капитан.

— Да, — рассеянно ответил Тиунов.

Вытянув шею и поворачивая голову, он присматривался к зеленым волнам уходившего от них во все стороны луга.

— Не едет? — спросил Батурин.

— Нет. — Тиунов вздохнул.

Путаясь в траве, Батурин припадал на контуженную ногу. Свою лошадь он отдал связному, посланному на поиски штаба ближайшей части. Как ни плоха была эта лошадь, вызывавшая насмешки всей роты, только теперь капитан почувствовал, как ее недоставало.

— Пожалуй, не Волошину надо было нам посылать, — еще раз пробежав глазами вдоль черты горизонта, сказал Тиунов.

— А кого? — Батурин улыбнулся, вспомнив, как садилась на лошадь Волошина и как наперебой помогавшие ей советами бойцы шутили, что у нее переваживает одно место. — Крутицкого?

Тиунов испугался:

— Что ты?

— Кого же? — с хитростью спросил капитан. Он знал, к чему клонит Хачим, и теперь лишь хотел от самого услышать об этом.

— Я бы мог поехать, капитан, — мягко ступая по траве, кашлянул Тиунов. В лице его и в искоса глянувших на Батурина черных глазах появилось вопросительное выражение.

Батурин погасил улыбку.

— Тебя бы я не отпустил, Хачим.

— Почему? — смущенно спросил Тиунов.

— Не отпустил бы, — сердито повторил капитан, пожав плечами. — За роту отвечаем мы оба. Один калмык сказал: ум — два, а хорошо лучше.

Пекло солнце. Поднимавшийся с влагой запах луга охватывал удушьем. Вытягивая шею, Тиунов всматривался в зеленые волны.

— А тут еще нет Рубцова и Середы, — заговорил он с озлоблением, не шедшим к его лицу. — И чувствую, что они где-нибудь поблизости болтаются, а как увижу…

— Что? — капитан Батурин с удивлением поднял глаза.

Тиунов оглянулся на подходившего к ним Крутицкого.

— Ну как? — недовольным голосом спросил его Батурин.

— Все то же, — с небрежной улыбкой, говорившей, что все это надо было предвидеть, ответил Крутицкий.

— Как увижу эту улыбку, — провожая глазами спину отходившего от них старшины, продолжал Тиунов, — так бы своими руками расстрелял Середу и Рубцова за то, что они так долго догоняют роту.

— Да, пора бы им уже догнать, — прислушиваясь к шуршанью травы под ногами, сказал капитан. — Но тут, пожалуй, не в одном Крутицком дело.

— А в ком же?

— Не столько в Крутицком, — хмурясь, договорил Батурин, — сколько в том, как на это посмотрит рота. От самой границы у нас не было отставших. Я, признаться, и за этих двух не боюсь, а вот как бы их не прихватили при переправе. — Понизив голос, он оглянулся на солдат, которые, разговаривая, шли сзади них возле брички.

Один был маленький, весь заросший бородой и усами, а другой рослый, с почти наполовину торчащими из гимнастерки толстыми руками.

— Если он женатый, — свернув на ходу папиросу и слюнявя бумажку, пояснял пожилой молодому, — то еще неизвестно…

— Нет, Рубцов неженатый, — сказал молодой, глядя на его папиросу завистливыми глазами.

— Значит, скоро ожидать надо, — сказал первый, затягиваясь и окутываясь дымом. — Андрей не должен потеряться. Но Середа — тот горячий.

Запряженные в бричку лошади обмахивались от слепней хвостами. Колеса почти неслышно катились по мягкой земле.

— Степан… — голодными глазами поглядывая на папиросу, сказал молодой солдат, — дай разок.

— Смотри, один раз.

Молодой схватил у него папиросу и, затягиваясь, закашлялся.

— Хватит. Ишь, отдымил! — попенял Степан, отбирая папиросу.

18

Проездив весь день по Задонью и не найдя штаба, Саша Волошина повернула мокрую лошадь и, припоминая приметы дороги, возвращалась обратно.

В разбросанных по низменному левобережью хуторах, на усадьбах ферм и в садах стояли остатки воинских обозов, повозки госпиталей, одинокие полуторатонки.

И почти каждый раз, въезжая в хутор или на усадьбу фермы, она заставала суету: бойцы обоза сносили в машину ящики и тюки, раненые пристраивались на повозках, в полевую кухню впрягали лошадей.

Но как бы ни были заняты сборами люди, всюду, куда приезжала Саша, завидев ее, они находили время, чтобы посмеяться над нею и над ее грязновато-пегой лошадью с метелкой хвоста, вылезшего по самую репку.

— Где ты себе такую добыла?

— Держись, понесет!

— Будешь падать — за хвост хватайся!

— У нее и хвоста нету!

Вначале Саша старалась проехать мимо, а потом стала отвечать:

— Может, и ее припрягете? Что-то медленно драпаете.

— Ого, у нее зубы!

И от нее скорее отставали.

К концу дня она едва держалась в седле. С непривычки ездить верхом у нее все болело. Все чаще попадались опустевшие хутора и станицы. Проходившие через них кучками солдаты на вопросы ее, не останавливаясь, отвечали:

— Какие там штабы, когда танки с тыла заходят. Приставай к нам. И тебя приютим, и твою красавицу не обидим.

Проезжая через станицу Романовскую, Саша слезла с лошади у домика, заплетенного диким виноградом. Черная собака с лаем выкатилась из-под навеса сарая. Из двери выглянула простоволосая женщина.

— Напиться, — размыкая потрескавшиеся губы, попросила Саша.

Жалостливо оглядев ее, женщина открыла калитку.

— Ты зайди в дом, на тебе лица нет.

В доме были прикрыты ставни, держался прохладный сумрак.

Поставив перед Сашей на стол кувшин с молоком и кружку, женщина вздохнула:

— Совсем молоденькая. Что же ты, милосердная сестра или тоже солдат?

— Солдат, — припадая к кружке, кивнула Саша.

Молоко отдавало погребом. Виновато взглянув на хозяйку, Саша потянулась рукой к кувшину.

— Пей, — торопливо сказала женщина. — Молока у меня много. Мой тоже на фронте. Может, где встречала? Тюхов…

— Нет, — поставив кружку на стол, сказала Саша.

— Столько народу, разве встретишь, — согласилась женщина. — И старший сын, Валентин, ушел в истребительный отряд. Один младший со мной. — Открывая дверь на улицу, женщина покричала: — Вла-дик! Вла-дик!

Висевший в углу сборчатый полог прикрывал кровать. Саша покосилась на белевшую из-за полога горку подушек.

Женщина перехватила ее взгляд.

— Передремни чудок. Я сейчас разберу.

— Нет, надо мне ехать.

Прислонив голову к стене, Саша посидела на лавке не двигаясь.

— Владька! Владька! — выглядывая за дверь, опять покричала женщина. — Вот же неслух, в такое время и не загонишь с улицы. Бегает с дружками за хутор до самого кургана. К штабу.

— К штабу? — переспросила Саша.

— Ну да. На машины им интересно поглядеть, на генералов.

— Где этот курган? — все еще не веря в возможность так легко найти то, что она бесполезно проискала весь день, спросила Саша.

— Выедешь за хутор — и сразу, справа от дороги. Там в кукурузе машины стоят.

— Спасибо вам, — вставая сказала Саша.

— А то бы прилегла на часок. — Хозяйка заплакала. — Все бегут без остановки. — Она проводила Сашу до калитки.

— Прощайте, — уже сидя на лошади, сказала Саша. Отъехав от двора, она услыхала за спиной сердито вздрагивающий голос:

— Владик. Вла-адька!

19

Курган поднимался из сочно-зеленого кукурузного поля. Вокруг не прекращалось движение. Съезжались и разъезжались машины, верховые, мотоциклисты. Жилы проводов на тонких жердочках сходились со всей степи и скрывались в норе, вырытой на склоне. Из норы вырывались звонки телефонов, охрипшие голоса связистов. Поодаль пряталось в листве кукурузного поля звено двукрылых самолетов.

Адъютант с маузером на бедре перехватывал подъезжавших на машинах и на лошадях людей и подводил их к стоявшему на вершине кургана генералу. Одет он был теперь не в комбинезон, а в полную форму с звездами, на которые пялили глаза выглядывающие из кукурузы ребятишки. Поворачивая шеей в туго охватывающем воротнике, он с раздражением говорил стоявшему рядом члену военного совета армии.

— Только и слышишь: «обходят», «отрезали», «прорвались»…

— Мне кажется, не столько на передовой, сколько в штабах заражены танкобоязнью, — заметил член военного совета.

Генерал передернул плечами.

— Должен вам сказать, что ни в какую танкобоязнь я не верю. Потеряли управление, перестали надеяться на соседа. Пока, мол, буду драться, меня откроют справа или слева. И, не дожидаясь, когда его откроют, сам открывает соседа. Ну, что? — с недовольством обернулся он к адъютанту.

— Спрашивают, когда разводить мост.

— Всех переправили?

— Остались госпиталь и колонна гражданских тракторов.

— Что же спрашивают? — генерал покраснел. — Не разводить, пока не переправят последнего раненого.

— И последний трактор, — добавил член военного совета.

— Там замечены танки, — медля уходить, сказал адъютант.

— До единого, — повышая голос, повторил генерал. Тугой воротник врезался ему в шею. — Передай, чтобы присмотрелись лучше. Бывает, стадо запылит, а уже кричат: «Танки!»

— Есть, — болтая маузером, адъютант бросился к вырытой на склоне норе. Через минуту оттуда уже вырвался его голос, передававший приказание генерала таким тоном, будто это говорил сам генерал.

Солнце падало за Дон, поджигая стога сена на займище.

— Всех раненых… — доносился из норы голос адъютанта.

— Если они выйдут к переправе… — прислушиваясь, начал член военного совета.

— Но и раненых, Александр Александрович, мы оставить не можем.

— Конечно, — немедленно согласился член военного совета, складывая на животе руки и собирая на желтом монгольском лице крупные морщины.

Прятавшиеся в кукурузе ребятишки высунулись из будыльев. Ближе всех выдвинулся черноглазый мальчик в синей рубашке, в длинных штанах с помочами. Одна помочь оборвалась, мальчик все время поддергивал штаны, спускавшиеся ему на босые ноги.

— Петь! — понижая голос, говорил он своему, почти вдвое выше его, белоголовому товарищу. — Звезды золотые!

— Генерал. — Его товарищ оглянулся. — Тебя, Владька, мамка кличет.

Поддергивая рукой штаны, черноглазый еще ближе выступил из кукурузы к кургану.

— А другой без звездов, — с разочарованием сказал он.

Член военного совета быстро обернулся и расправил на лице морщины. Ребятишки порхнули в кукурузу. Но через минуту кудрявая голова с улыбающимися черными глазами опять высунулась из кукурузы.

20

Подъехав к кургану, Саша стала слезать с лошади. Не обошлось и здесь без насмешек. Первым ее увидел адъютант.

— Ой, зарезала! — так и покатился он, по-бабьи приседая и хлопая себя руками по ляжкам. Сидевшие на склоне кургана офицеры связи, повернув головы, тоже засмеялись.

Тогда адъютант поспешно сбежал с кургана и стал суетиться вокруг Саши, помогая ей слезть с лошади. При этом он оказывал всевозможные знаки почтения ничего не подозревавшей кобыле. Хохот взмыл над курганом. Генерал, оглядываясь, сощурил глаза.

Саша грубо оттолкнула ногой адъютанта.

— Не нужно.

Отчасти из-за его вероломного вмешательства, а отчасти из-за того, что ей мешала юбка, ей никак не удавалось устойчиво опереться на стремя. Уворачиваясь от рук адъютанта и спрыгивая с лошади, она припала на колено. Поднимаясь и отряхивая юбку, взглянула на адъютанта так, что тот попятился от нее.

Но и после этого он не пожелал отстать от нее, а, сопровождая на вершину кургана, всю дорогу расхваливал экстерьер лошади.

— Ее на племя надо сохранить…

Саша крепилась. Расстегивая сумку и нащупывая рукой пакет, она на очугуневших ногах с трудом взбиралась по скользкому травянистому склону кургана.

— Старший сержант Волошина! — приложив руку к пилотке и протягивая другой рукой пакет генералу, сказала она. — От капитана Батурина.

— Ага, переправился? — с вызовом спросил генерал, как будто кто спорил с ним об этом.

Член военного совета, заглядывая через его плечо, тоже стал читать карандашом набросанные на листке из блокнота строчки. Рука, набросавшая их, принадлежала, судя по всему, человеку немногоречивому. Но генералу, видимо, и не нужно было ничего знать больше того, что содержалось в записке капитана Батурина. Он пробежал ее глазами еще раз и, подняв глаза, встретился со взглядом члена военного совета. Тому записка не говорила ничего, кроме того, что рота какого-то капитана Батурина с оружием и в полном составе переправилась через Дон. Конечно, хорошо, что еще одна рота сохранила боеспособность, но все же это была только рота, а не дивизия, даже не полк. Преувеличивать значение этого факта не приходилось. Однако, оказалось, у генерала было на этот счет свое мнение.

— Рота Батурина с боями от южной границы идет, — ответил он на молчаливый вопрос члена военного совета. — Капитан Батурин чуть оторвался — и уже ищет локтя. Много таких рот и батальонов идет сейчас по степи, — он обвел взглядом полукружье горизонта. — До подхода резервов и будем собирать из них армию. Верно? — вдруг спросил он у Саши.

По всем уставам и законоположениям о взаимоотношениях высших и низших чинов в армии Саше следовало бы ответить: «Так точно, товарищ генерал, совершенно верно». Но она ответила:

— Очень, товарищ генерал.

И генерал, услышав эти слова от стоявшей перед ним девушки в пилотке, с обведенными синевой глазами, просветлел. Только теперь он заметил, что она едва держится на ногах.

— Устала?

— Нет, — она постаралась прямее стать под его взглядом.

— Сейчас вас адъютант покормит.

Она отказалась:

— Нет, мне нужно сразу же ехать.

— К ночи успеете, — сказал генерал.

— Там ждут. — Она кивнула головой назад, через плечо.

Генерал развел руками.

— Вот видите, Александр Александрович, капитан Батурин для них, как матка в улье, и все они боятся от него отбиться. Передайте капитану эту карту. — Он взял у адъютанта планшетку и, развернув на планшетке карту, красным карандашом сделал на ней пометки. — С дороги не собьетесь?

— Не собьюсь, товарищ генерал.

— До свиданья, — не по уставу он протянул ей руку.

Адъютант и на этот раз намеревался сопровождать Сашу, оглядываясь на офицеров связи. Те охотно приготовились слушать. Саша шуршала в траве ногами, не отвечая на его насмешки. Адъютанта обмануло ее молчание, он покровительственно положил ей руку на плечо.

— Не робей, такая наша на войне должность, что без шутки не обойтись.

Но его ожидало жестокое разочарование. Саша вдруг резко обернулась, сбрасывая с плеча его руку. Он увидел близко от себя ее раздувшиеся ноздри.

— Твоя должность, младший лейтенант, как у моей кобылы хвост…

— Как? — Он даже приостановился.

— А вот так, — сверкая глазами, с наслаждением договорила Саша. — Пока другие воюют, ты от начальства хвостом мух отгоняешь.

В лице адъютанта вдруг произошла перемена. Сама того не зная, Саша попала ему в самое больное место. Адъютант уже не раз просил генерала отпустить его на передовую и неизменно получал отказ.

Офицеры связи, которых он обещал посмешить, увидели, как он вдруг ссутулился и, отвернув от Саши, медленно побрел мимо них обратно на курган.

21

Мягкий, пушистый чебрец затянул склоны кургана. Ближе к вершине он уступал место полыни, еще выше она переходила в чернобыл. Вершина кургана была устлана серыми и желтыми птичьими перьями.

— Вот где было пролито крови, — с усмешкой заметил генерал члену военного совета.

Тот промолчал. Слегка расставив ноги и наклонив непокрытую крутолобую голову, он что-то упорно высматривал далеко в степи.

— А что это за вешки? — Генерал указал на цепочку невысоких столбов, стороной обходивших курган. Надламываясь в мареве, шагали они через степь с востока на запад и таяли вдали.

— Трасса, — ответил член военного совета.

— Какая трасса?

— Намечалось здесь русло будущего канала. В зародыше его идея принадлежала еще Петру. И опять всплыла уже совсем недавно, незадолго до войны. С поправкой, конечно, на время. Только подумать — связать хлебные районы Дона и Кубани с нефтяными районами Грозного и Баку, с индустрией Донбасса и центра. Но и это еще не все. Наикратчайшим путем Балтика соединялась бы с бассейном Средиземного моря. — Член военного совета расстегнул и, поднимая к глазам, раскрыл свой планшет. — Взгляните, генерал, на карту — достаточно лишь сделать перемычку в междуречье Волги и Дона…

— Теперь я лучше начинаю понимать казаков, — рассматривая карту, задумчиво сказал генерал. Он тоже снял фуражку с золоченой ветвью, ветер зашевелил его седеющие, гладко причесанные волосы. — Целина, виноградники, рыбные клондайки, луга.

— Казаки называют их займищами. Вы бы приехали сюда, генерал, год-полтора назад. По этим лугам бродила донская элита. Правда, не раз замахивались на нее, хотели пустить и под нож, на колбасу, но здесь-то казачество и показало себя. И время показало, кто был прав. Если бы мы не сумели тогда сохранить строевого коня, пришлось бы нам и теперь остаться совсем без кавалерии, а, по-моему, пока еще рано. Танки танками, а конь конем. Недаром же теперь и Сталин, как мне сказали в ЦК, в ответ на телеграмму полковника Рожкова приказал сформировать Отдельный Донской корпус.

Их разговор то и дело прерывали. Машины, мотоциклисты, верховые съезжались и сбегались к кургану и разбегались от него по степи во все стороны. Толстый кабель, извиваясь в траве, вползал в темную нору. Там дремотно, бормотал, выделяясь из голосов связистов, звонков телефонов и других звуков, военный телеграф.

Чуть в стороне, кружась над зеленой лужайкой, заходил на посадку «кукурузник».

Соскакивая с машин и лошадей, взбегали на курган офицеры связи. Генерал брал из рук стоявшего за его спиной адъютанта большую целлулоидовую сумку, делал карандашом на карте отметки, и адъютант с картой бежал в нору, вырытую на склоне. Спустя минуту из норы уже доносился голос телефониста, передававшего по проводу приказание генерала.

Было то время лета 1942 года, когда восемь немецких армий, сосредоточенных между Курском и Таганрогом, тараном десяти танковых дивизий раскололи южный и юго-западный фронты на два крыла. Правое крыло отходило за Дон на участке Богучар — Серафимович. Левое отступило за Ростов. Подвижные группы противника вышли к Каменску с задачей отрезать советским армиям пути восточнее Северского Донца.

После захвата немцами Ростова сражение переместилось в большую излучину Дона. В междуречье Дона и Волги стягивались остатки разбитых дивизий с целью восстановить на протяжении четырехсот километров фронт, который должен был до подхода резервов прикрыть Сталинград.

Все еще текущие через степь по всем дорогам и по бездорожью колонны солдат и машин, обозы с беженцами и стада скота тонули в сплошной черной туче пыли. Клубясь, она ползла с запада на восток.

— Скорее всего, немецкие танки попытаются с ходу выйти к Цимлянской, — сказал генерал.

Член военного совета промолчал, думая о чем-то своем, но через минуту сам повернул к нему крутолобую голову.

— А ты знаешь, генерал, что и первые виноградные лозы в Цимле собственноручно посадил царь Петр?

Генерал недоумевающе взглянул на него серыми, широко расставленными глазами и обернулся к адъютанту:

— Николай!

Адъютант тут же вынырнул у него из-за спины.

— Слетай-ка к Цимлянской сам, посмотри, что там на переправе.

— Есть.

Адъютант дотронулся двумя пальцами до козырька и побежал с кургана по кукурузному полю, болтая на боку маузером. Вскоре самолет выкатился из кукурузы на лужайку и, взлетев почти с места, стал быстро удаляться на юго-запад.

Проводив его взглядом, генерал повернулся к члену военного совета.

— В последних своих листовках они обещают, что самое большее через месяц будут на берегу Волги пить цимлянское во здравие фюрера.

За их спиной неслись из земляной норы телефонные звонки и голоса осипших связистов. С двух сторон обтекая курган, ползли длинные колонны тракторов. Член военного совета, наклонив голову, долго провожал их взглядом.

— Нет, тракторный завод мы весь не станем вывозить, — вдруг сказал он генералу.

— А если?.. — осторожно начал генерал.

— Пока остается на месте завод, останется у людей и вера, что город не будет сдан. Конечно, я теперь всего-навсего член военного совета армии, но уверен, что и Чуянов согласится со мной. Проще латать на заводе подбитые танки и сразу же возвращать их на передовую, чем ждать, когда из Сибири придут новые.

— Уже Николай обратно летит, — сказал генерал.

На юго-западной окраине неба быстро увеличивался в размерах темный крестик, и вот уже, сделав над курганом круг, «кукурузник» запрыгал на зеленой лужайке. Адъютант взбегал на курган, придерживая одной рукой маузер, а другую руку на бегу поднимая к козырьку.

— Товарищ генерал, танки на подходе к переправе.

— Сколько?

— До двух полков. С ними до полусотни больших машин с мотопехотой. — Адъютант перевел дух.

— Нанеси на карту. — Генерал отдал ему свой планшет и опять повернулся к члену военного совета. — Придется снять с обороны КП армии и бросить туда зенитки. Ничего другого у меня под рукой нет.

— Подождем зенитки снимать… — Поднимая голову и всматриваясь в небо, член военного совета дотронулся до плеча генерала.

Шесть сверкающих на солнце точек, вынырнув из-под завесы перистых облаков, шли прямым курсом по направлению к кургану.

— Товарищ генерал и товарищ член военного совета, в укрытие! — появляясь у них за спиной, требовательно напомнил адъютант.

— Уже нащупали, — покоряясь ему, сказал генерал. — Придется, Александр Александрович, спускаться.

22

С восточной стороны кургана сидели на траве три офицера связи. Принадлежали они к тому племени людей на войне, которые не знают, куда их забросит приказ через пять минут, спят, не раздеваясь, в штабах и где-нибудь поблизости от них на лавках и на земле, среди пения зуммеров и треска бодо, а внезапно разбуженные, спросонок опять мчатся по воле начальства верхом, в машинах и в самолетах туда, где бывает особенно горячо.

У старшего из них, майора, из-под черно-бархатного околыша фуражки белела повязка с проступившими сквозь нее темно-желтыми пятнами. Полузакрыв глаза, он лежал на траве на боку, подложив под голову полевую сумку. Напротив, поджав под себя ноги, сидел капитан с красноватым обветренным лицом, с коротким носом и подстриженными щеточкой рыжеватыми усами, которые придавали ему молодцеватый вид. Третий, чернокудрявый, почти мальчик, лейтенант, устроился в стороне, на бруствере только что вырытого глубокого окопа, еще пахнувшего свежей землей.

Ниже, у подошвы кургана, лежал на боку мотоцикл с измятым, изувеченным крылом, а еще дальше, в балочке, пощипывал траву нечисто-белый, будто намыленный, стреноженный конь. На него время от времени поглядывал капитан с рыжеватыми усами.

В ожидании приказа начальства они сидели и разговаривали между собой на тему, без которой не обходятся мужчины на фронте. Разговаривали, собственно, только двое из них, так как третьему, майору, было не до разговоров. Его голову разламывала боль, не утихавшая со вчерашнего дня, когда майора выбросило из газика взрывной волной. Временами ему казалось, что кто-то грызет ему голову и клещами выламывает зубы. Он сжимал челюсти, давя в себе стон.

Рыжеватый капитан и чернокудрявый молоденький лейтенант говорили о женщинах. Все другие возможные темы они давно исчерпали, а произносить слова о танках, обходах и прорывах им давно уже надоело. В то же время разговор о женщинах не мог им надоесть своей вечной неистощимостью и тайным возбуждающим смыслом.

С полуулыбкой на румяных, по девичьи очерченных губах лейтенант утверждал, что все разговоры о женской верности, по его мнению, самообман. «Хорошо, — соглашался он с капитаном, который ему возражал, — если в обычной гражданской жизни это еще имеет какой-то резон, то война и тут внесла поправки. И, пожалуй, не следует слишком строго осуждать женщин».

Встряхивая кудрями, падавшими ему на лоб, он принялся развивать свою мысль: «Долгая разлука с мужем, заботы о семье, нужда и тяжелый труд в поле или на производстве… Как это поется: „Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик“. Не слишком ли всего этого много для женщины? Вначале она еще будет крепиться, но когда-нибудь и у нее может появиться горечь, что годы проходят безвозвратно. А вскоре закрадутся и сомнения, как ведет себя муж на фронте. Известно ведь, в каком иногда свете не прочь выставить нашего брата. Недавно один знакомый поэт из армейской редакции показывал мне стихи, в которых он обращается к подруге с такими словами: „Прости меня, но мы имели право на мимолетную солдатскую любовь“».

— Ну, а диты? — возражал ему капитан с подстриженными усами, искоса бросая взгляды на майора.

— Что дети? — отвечал лейтенант с улыбкой, которая говорила, что он предвидел и этот вопрос — Им — свое. Вот проходили мы через станицы, и многие заводили знакомство с казачками. Разве дети могли помешать? Вы и сами не без грешка, капитан.

— Вы такое скажете. — Капитан передергивал плечами.

— Да-да, я ведь знаю.

Встряхивая кудрями и плескаясь девичьей синью своих глаз, лейтенант рассуждал обо всем этом с видом бывалого человека. И то, что он говорил, совсем не соответствовало ни его внешности, ни молодым летам. Но от этого все произносимые им слова приобретали еще более откровенный смысл. И майор с белой повязкой, который невольно прислушивался к их разговору, не вмешиваясь в него, с возрастающим возмущением думал о том, как мог этот мальчишка, зеленый лейтенант, подводить под один гребешок всех женщин. Майор вспомнил свою жену. После того как они поженились, она, не раздумывая, поехала с ним на погранзаставу, променяв городскую жизнь на таежную глушь. А ведь она тоже была молодой, красивой, полной желаний.

Он попытался представить себе ее внешность и не смог. Только на миг где-то в тумане промелькнули родные серые глаза и исчезли. И его охватило раскаяние в том, что он часто вел себя по отношению к ней как эгоист. Она была так заботлива и нетребовательна, а он порой пренебрегал ее интересами. Он вспомнил, что, когда она однажды собралась поехать в Москву побыть у больной матери, он отговорил ее, потому что ему была невыносима сама мысль о разлуке. И она безропотно с ним согласилась. Ни на секунду он не позволил бы себе усомниться в ее верности.

Но слова лейтенанта о неверности всех женщин незримой отравой всасывались в его сердце и в мысли о жене. С отвращением и грустью поглядывая на красивое лицо лейтенанта, майор думал, что, должно быть, ему дает право так говорить то, что он женский баловень. И чувство возмущения все больше охватывало майора. К этому прибавлялось тайное сознание, что сам он некрасив и никогда не мог похвалиться успехом у женщин.

Но больше всего его раздражала та песенка, которую время от времени принимался напевать лейтенант. Мелодия ее была известная, но слова были грубо исковерканы и заменены новыми. С недавних пор песенку распевал весь штаб.

Прерывая разговор с капитаном и поводя из стороны в сторону своими синими глазами, лейтенант начинал мурлыкать:

Садко в недоумении:

Как все это понять,

То рыба или женщина,

Русалка или…

Слушая его и передергивая плечами, капитан стыдливо похохатывал, но, оглядываясь на майора, спохватывался и, хмурясь, напускал на себя строгий вид. Майор, не сводя глаз, смотрел на них. Испытывая неловкость, капитан думал, какой, должно быть, этот майор сухарь, черствый и скучный в компании человек.

На кургане трещали звонки, надорванный голос телефониста вызывал «Арфу», на вершине рисовалась сухощавая фигура командующего армией рядом с тяжеловесной фигурой члена военного совета. Как муравьи, кишели посыльные. С запада все больше наплывал гул артиллерии, и степь там была задернута желто-бурой завесой пыли и дыма.

— Война… — откидывая движением головы падавшие ему на лоб волосы, заключил лейтенант.

Майор хотел крикнуть ему, что все это давно всем знакомая и пошлая теория стакана воды, он даже приподнялся на локте. Но страшная боль опять свела ему скулы, и он замычал, обхватывая голову руками.

— Та хиба ж нема строгих жинок? — дотрагиваясь пальцами до щеточки усов, возражал лейтенанту капитан.

— Что-то я не встречал, — улыбаясь, ответил лейтенант.

Эти его слова показались майору совсем невыносимыми. Пересиливая боль, он стал приподниматься, чтобы обрушиться на голову лейтенанта.

Но не успел. На склоне кургана показался адъютант командующего.

— Капитан Осередько!

Капитан молодцевато вскочил и, придерживая рукой шашку, побежал на курган. Спустя минуту он, все так же придерживая шашку и как-то на цыпочках, сбежал с кургана, распутав ноги коня, вскочил в седло и, не оглянувшись, поскакал в ту сторону, где над горизонтом вихрилась мгла. Синий верх его кубанки еще долго мелькал в степи на буграх и перекатах.

«Садко в недоумении…» — проводив его глазами, замурлыкал лейтенант.

— Лейтенант Батурин, прекратите эту дурацкую песню! — воспаленно блестя под белой повязкой зрачками, крикнул майор.

Лейтенант повернул голову, песенка замерла у него на губах. Майор увидел пристыженное выражение у него на лице.

В этот момент на вершине кургана послышались крики: «Летят!» Взглянув на небо, майор увидел шестерку «юнкерсов», которые подходили к кургану с запада и уже снижались.

Из кукурузы, из пшеницы, из бурьянов, окружавших курган, захлопали зенитки, небо вокруг самолетов закудрявилось белыми барашками.

С трудом заставляя себя подняться с земли, майор устало подумал, что нужно опять идти прятаться в щель. Он успел заметить, что лейтенант остался сидеть на бруствере окопа, не изменив позы. Вслед за этим послышался над головой свист.

Когда мгла, поднятая бомбежкой, рассеялась, майор увидел, что лейтенант остался все на том же месте, но он уже не сидел, а запрокинулся с бруствера окопа. Два санитара с носилками бежали к нему. Кудрявая голова лейтенанта, откидываясь назад, сползала в окоп. Майор вылез из щели и, прихрамывая, побежал к нему.

Но в эту минуту с вершины кургана донесся голос адъютанта командующего: «Майор Скворцов! Майор Скворцов!» Хромая, майор повернулся и побежал на курган. Уже отбежав, услышал, как голос санитара за его спиной деловито спросил:

— Готов?

— Почти, — ответил другой санитар.

Спустя полчаса майор ехал на своем избитом, разболтанном газике по старому царицынскому тракту на восток. Он вез в город приказ командующего и члена военного совета ускорить установку надолбов и противотанковых ежей, так как немецкие авангарды в большой излучине Дона уже наводят переправы.

Голова у майора перестала болеть, стала вдруг легкой и ясной. Поглядывая из машины по сторонам, он с изумлением думал, как до сих пор мог не замечать, что степь в этих местах от полыни совсем голубая, и на уме у него неотвязчиво вертелся мотив исковерканной нелепой песенки о Садко.

23

Два события произошли вечером в роте капитана Батурина. Вернулась Волошина с маршрутом дальнейшего движения, отмеченным на карте рукой самого командующего армией. А позже, когда солдаты уже спали на лугу на копнах сена, догнали роту Андрей Рубцов и Петр Середа, которых старшина Крутицкий уже снял с довольствия.

В заснувшей на лугу роте, кроме солдат охранения, не спал еще один только Тиунов. Вначале и он прилег на копну рядом с Батуриным, но ему уснуть не удалось. Никак не мог он устроиться на копне, ворочался, шуршал сеном. Сухие стебли, набиваясь за воротник гимнастерки, кололи ему шею, сверчок журчал над самым ухом.

— Что ты все крутишься, Хачим? — на мгновение открыв глаза, спросил Батурин.

И тогда, чтобы не мешать ему спать, Тиунов слез с копны, стал ходить по лугу.

На самом деле не сверчок лишал его сна — сверчки обычно навевают сон, и не сено кололо — оно было молодое, недавнего укоса, а собственные мысли. Впервые за весь путь от границы два солдата отстали от роты.

Не мог простить себе Тиунов, что даже не попытался отговорить Батурина, когда тот разрешил им отлучку. И теперь не сомневался: только гибель на переправе могла помешать им догнать роту. Но в роте с ее десятками людей каждый теперь был волен думать по-своему. И самое худшее, что мог открыто праздновать свое торжество Крутицкий.

Несколько раз проходил Тиунов мимо повозки, на которой спал, нахлобучив на голову шинель, старшина. С каким бы наслаждением Тиунов теперь взял и перевернул его вместе с повозкой! Борясь с искушением, Тиунов опять бродил среди копен по лугу.

Подползшие к темным копнам Андрей и Петр, силясь разгадать, что за люди спят на лугу, по косматой шапке Тиунова и сообразили, что дорога привела их наконец в роту.

— Смотри! — Петр толкнул локтем Андрея.

Почти три дня они шли, две ночи не спали. Теперь же, когда, наконец, догнали роту, силы оставили их. Сломленные внезапной усталостью, они лежали на совсем молоденькой, пушистой отаве.

— Ну, пошли! — первый сказал Андрей, отрывая от земли тяжелый автомат.

Тиунов мысленно вынашивал им самые суровые наказания. Но когда они вдруг вынырнули перед ним из темноты, все сразу рассеялось.

— Вы? — спросил он, отступая от них на полшага и мигая черными блестящими глазами.

— Мы, товарищ политрук, — вместе ответили Андрей и Петр.

— А-а-а! — вдруг закричал Тиунов. Не говоря больше ни слова, он схватил их за руки и потащил к повозке, на которой спал Крутицкий. — А-а! — кричал он, сдергивая с него шинель.

— Что такое? — вскидываясь, Крутицкий зашарил вокруг себя руками. Увидев его бледное лицо, Тиунов оскалил под усами зубы.

— Сейчас же зачисляй на довольствие, заноси в список! — кричал Тиунов.

— Вот вы всегда, товарищ политрук, из ничего поднимаете шум, — разобравшись, наконец, в чем дело, недовольно сказал Крутицкий, нахлобучивая шинель на голову и снова умащиваясь в повозке.

— Нет, сейчас же зачисляй! — Снова стягивая с него шинель, Тиунов смеялся, как ребенок.

Но потом он завел Андрея и Петра за большой стог и стал ругать их самыми последними словами. Ругался Тиунов неумело, выговаривая эти слова с отвращением, брезгливо морщась. Андрею и Петру надо было испытывать страх, но они его не испытывали.

— Не ели? — останавливаясь, вдруг спросил он у Петра и Андрея.

— Вечером нас в хуторе женщина борщом накормила, — ответил Петр.

— Так, значит, спать хотите, — уверенно заключил Тиунов.

— За две ночи ни минутки не спали, — признался Андрей.

— Тогда спать. Утро вечера мудренее. — Тиунов любил русские поговорки.

И сам тоже направился к копне. Только опустился рядом с Батуриным на сено, как сон сразу же сомкнул его веки.

24

На рассвете рота заметно повеселела, узнав, что и Волошина вернулась, и Рубцов с Середой объявились. Пока ездовые ловили лошадей, которые разбрелись за ночь по лугу, рыжеусый Степан из первого взвода взял с повозки баян, сел на копну. При первых же звуках баяна к копне потянулись бойцы.

Склонив на баян голову, Степан пробежал пальцами по клавишам и заиграл «русскую». Некоторое время пятачок у копны оставался пустым. Бойцы, подзадоривая, подталкивали друг друга. И потом все заулыбались, когда в круг вышла Саша Волошина.

Ее встретили тем ласковее, что все уже знали, какое известие она привезла ночью. Умытое, свежее лицо ее еще не успело отойти от сна. Сняв свои кирзовые сапоги, Саша обулась в черные туфли с полувысокими каблуками. Ее ноги еще болели после того, как она вчера весь день проездила верхом, но, услышав баян, она не устояла. Она обошла два раза по кругу и затанцевала против Андрея, приближаясь к нему и отдаляясь, поворачивая одно плечо и другое. Все улыбались, глядя на нее, и она сама улыбалась.

Андрей слегка попятился из круга, наклонив голову и с выжиданием глядя на нее. Кольцо раздвигалось, обутые в туфли с полувысокими каблуками ножки все шире носились по кругу. И каждый раз они настойчиво возвращались к одной точке, мелькая перед Андреем.

Но Андрей чего-то ждал. И Саша в его выжидании почувствовала вызов. Повернув голову, она что-то бросила через плечо Степану. Играя, Степан склоненным ухом вслушивался в баян, а прищуренным глазом с рыжими ресницами нацелился в Сашу. Андрей ближе наклонился в круг. В движениях Сашиных рук появилась утомленная округлость. Она не отступала, вызывая Андрея.

— Платочек! — подсказал Петр.

Вынув из рукава гимнастерки платочек, Саша повела им перед лицом Андрея.

Тогда Андрей повел плечами, подмигнув Степану. Степан перешел на «барыню». Саша засмеялась и вышла из круга.

Рыжеусый Степан заиграл «барыню» совсем медленно, и так же медленно начал танцевать ее Андрей, только чуть подрагивая коленями, почти не отрывая ступни от земли, сохраняя неподвижность корпуса. Так топчется в огороженном плетнем дворике женщина, замешивая кизяки. Лицо у нее постное, деловитое, на губах подсолнечная лузга. Такое же лицо было у Андрея, когда он начинал двигаться по кругу, растанцовываясь. И это постное выражение у него на лице — в сущности, никакого выражения — вместе с топтанием на месте очень скоро стало вызывать смех. Первым начал смеяться Тиунов. Сперва он только посмеивался, а потом залился тонким, журчащим смехом. Дольше всех оставался серьезным Батурин. Со все возрастающим вниманием он присматривался к Андрею. Когда же Андрей, слегка похлопывая себя ладонями по бокам, по животу и пониже спины, сморщив лицо, вдруг запел-заговорил, как барыня с перебором ночевала под забором, Батурин захохотал, тоже хлопая себя ладонями по бедрам. С танцующего Андрея солдаты переводили взгляды на капитана Батурина, и вскоре всех объял хохот.

25

Переправившись с табуном за Дон, Чакан не стал выбиваться на большую дорогу, а погнал лошадей бездорожьем. Кудрявых задонских дубрав и лесных полос он избегал, зная, что их прочесывают из пулеметов немецкие самолеты. В траве же, вздобревшей на илистой почве заливного луга, можно было и затеряться. Только темная широкая вмятина оставалась за табуном.

Потянулись коннозаводские земли. Лошади, накинувшиеся на степную жирную траву, вскоре пообленились и стали пренебрегать ею. С коннозаводских пастбищ тоже снимались табуны, уходили на восток. В предзакатной степи собиралась донская элита. Красноватая пыль окутывала табуны. Восторг объял сердце Чакана. В первый раз он видел такое. На всем пространстве, куда доставал взор, степь похрапывала, лоснилась, прядала ушами. Матки звали отбившихся жеребят. Неслись голоса табунщиков.

Чакан подъехал к одному, сидевшему с распушенной ветром бородой на низкорослой лошади.

— За Волгу?

Табунщик, скосив зрачки в его сторону, не ответил. Но Чакан знал доступ к сердцу. Увидев в его протянутой руке кисет, старик смягчился:

— Туда.

— Жаль кидать? — Чакан обвел взглядом табунные земли.

Из сворачивающих папиросу пальцев табунщика табак просыпался на гриву лошади. Строгое лицо его изменилось, твердые черты распустились.

— Я пятьдесят лет тут, как один день, меня Семен Михайлович Буденный знает… — И, будто устыдившись, он вдруг резким голосом закричал на лошадей: — Гей! — не попрощавшись с Чаканом и не оглядываясь, отъехал.

— Гей, гей! — подхватили другие голоса. Пыль взвилась над степью, табуны колыхнулись. Проводив их глазами, Чакан повернул свой табун на юг. В бумаге, которой снабдил его председатель колхоза Тертычный, был указан маршрут на Дагестан. Там можно было перезимовать с лошадьми на предгорных пастбищах.

В табуне шла своя жизнь. Лошади нагуливали жир на зеленом приволье. Выхоленно засияли на них шкуры. Чакан не торопил их, но и без этого они уходили за сутки вперед на тридцать-сорок километров.

Красный, с белой звездой, жеребец не отходил от молодой кобылки. Была она сухоголова, ушаста. В позапрошлом году колхоз купил ее на терском конном заводе. Материнская, уходящая своими корнями в арабский восток, кровь слилась в ней с донской. Золотистый ремень бежал от гривы до репки через всю спину.

Жеребец жался к ней с одного и с другого бока, закрывая глаза, клал ей на изгиб шеи голову и уже не раз покусался из-за нее с другим, старым жеребцом, с изморозной линялой шерстью.

На раструбе дорог Чакану пришлось придержать табун. И справа, куда уходил один рукав дороги, и слева, куда ответвлялся другой, натекал гул. Но слева гул приходил не такой густой, иногда он совсем ослабевал, и оттуда доносились только одиночные тупые вздохи.

Свернув на эту дорогу, Чакан погнал табун медленнее.

Вдруг сразу приблизились, стали слышны не только тяжелые вздохи, но и прорывавшийся между ними треск пулеметов.

— Куда же ты правишь?! — закричал перерезавший Чакану дорогу солдат на одинокой бричке. И, витиевато выругавшись, он махнул прямо по пшенице, исчез в ее волнах, кружа над головой вожжи.

Все чаще попрядывали ушами лошади, теснее жались друг к дружке. Лишь красный жеребец, равнодушный ко всему окружающему, продолжал упорно обхаживать серую кобылку.

Загнав табун в кукурузу, Чакан привстал на стременах, осматриваясь. Впереди маячили какие-то белые строения. По кукурузе Чакан стал огибать их с юга, откуда не слышно было выстрелов. Вскоре кукурузное поле уперлось в лесополосу, лошади втянулись под густую тень молодых дубков.

Гряда леса, начинаясь южнее станицы, охватывала ее с запада. Между лесополосой и веселыми, побеленными домиками станицы лежало поле пара, залопушенное осотом.

В зеленом затишье глохла канонада. Тем громче казались голоса птиц, населявших кроны дубков. Солнечный свет струился сквозь их листву на опушку, одичало поросшую шиповником.

Под кустами шиповника, в теплом сумраке, буйно росла медовая кашка. Белые зонтики ее манили к себе пчел, летавших откуда-то из-за лесной гряды. Со звоном паслись они на кашке и уносились обратно за лиственный гребень.

Вспомнив свою пасеку, которую он в этом году так и не вывез за Дон, Чакан вслушивался в их приглушенный рокот. И совсем было прослушал возникший вдруг рядом другой, скрежещущий, звук. Едва успев упасть за стволы деревьев, увидел выехавшие на опушку из-за кустов шиповника два танка.

26

Подмяв шиповник, они остановились на опушке лесополосы. Не отрывая головы от земли, Чакан скосил глаза и тут же зажмурился, обожженный крестами, сверкнувшими с их бортов.

Когда снова открыл глаза, на опушке уже стояли два танкиста в круглых шлемах и в комбинезонах, испачканных машинным маслом. Высокий, с худым горбоносым лицом, с увлечением объяснял что-то своему товарищу, указывая на призрачно-тонкую линию оснеженных гор, тянувшихся по горизонту на юге.

Как смог понять Чакан из тех слов, которые ему оставила память от трехлетнего германского плена, танкист говорил:

— Вот тебе, Бертольд, и Кавказ. Эта двугорбая вершина — Эльбрус. Ее еще называют Мингитау — Тысячная гора. Видишь, это не так далеко, как ты думал.

— Но и не близко, Вилли, — возразил ему товарищ. Глаза его, сверля зеленую чашу, уперлись в ствол дерева, за которым лежал Чакан. Чакан врос в землю. Но взгляд немецкого танкиста скользнул дальше.

— Я уже заметил, Бертольд, что ты принадлежишь к числу маловеров, — говорил высокий. — Но это не моя фантазия: каждому, кто захочет поселиться на Кавказе, — двадцать пять гектаров земли.

Внезапно он выпрямился, его горбоносое лицо насторожилось. Посмотрев на товарища, он поднял палец. Случилось то, чего больше всего боялся Чакан, — в глубине лесополосы заржала лошадь. Он узнал голос серой кобылки. Тотчас же ей тихо отозвался красный жеребец.

Высокий танкист резко повернулся к ближнему танку, стоявшему с задраенными люками, что-то крикнул. Слегка подавшись назад, танк повел в прорези серой брони хоботком пулемета. Пули с шуршащим свистом порхнули над головой Чакана. Вторая очередь прошлась ниже. С мелкотой щепок, брызнувших от стволов деревьев, Чакана оросило слезинками древесного сока. Сверху обрушился дождь листьев.

Не дожидаясь третьей очереди, Чакан кинулся в чащу где ползком, а где перебегая на коленях.

Все лошади невредимо паслись за лесополосой. Только серая молодая кобылка лежала на земле, откинув голову. Над ней стоял красный жеребец. Темная строчка пулевых отверстий, прошив девственное подбрюшье кобылки, уходила под пах. Она еще жива была. Задняя нога ее подрагивала, дыхание пузырило в углах губ пену. И в ту самую секунду, когда она в последний раз судорожно вздохнула, а ее нога остановилась, волна дрожи с головы до ног одела жеребца, он оскалил зубы.

Тем временем из-за дальнего края лесополосы, из степи, стала бить по опушке, артиллерия. Снаряды, разрываясь, взвеяли над опушкой тучу перемешанной с землей листвы. Оба немецких танка бросились уходить к станице, виляя по пахотному полю. Султаны разрывов сопровождали их до самых белых домиков, но все же перед самой станицей танки успели нырнуть в балку. Стало тихо.

Из-за южной окраины лесополосы захрустел валежник, послышался вкрадчивый — по мягкой земле — перестук. Среди деревьев замелькали тени верховых. Чакан вздрогнул, услышав:

— А-а, ловко их защучили наши иптаповцы[1]. Посмотри, начштаба, как перепахали артиллеристы опушку.

— Как плугом, Сергей Ильич, — подтвердил другой голос.

— А тут этот дед с табуном. Сорвет, думаю, нам всю маскировку. Впору было ликвидировать его.

Чакан вышел из кустов. Опушку заполнили кавалеристы. Часть из них спешилась, часть была в седлах. Некоторые смотрели в бинокли на засоренное осотами поле пара между лесополосой и станицей. Старшим среди них был плотного сложения полковник с выпуклыми серыми глазами. Фуражку с красным околышем он снял, надев ее На луку седла, обнажив бритую, усеянную капельками пота голову. Он первый увидел Чакана.

— Так это ты тот самый дед, что нашу позицию немцам выдал? Что ты здесь делаешь? — спросил он сурово.

Но в светлых глазах полковника заметил Чакан искорки. Он приободрился.

— Табун отгоняю.

— Куда? — полковник изумленно вскинул светлые, как два пшеничных колоса, брови. — Из казаков? — он зорко взглянул на Чакана.

— Станицы Раздорской, — вытягиваясь, подтвердил Чакан.

— Где же твои лошади?

Чакан молча повернулся и пошел в глубь лесополосы.

Полковник, спрыгнув с лошади и разминая затекшие ноги, двинулся за ним. Следом потянулись и остальные.

Лошади при приближении чужих перестали щипать траву и, подняв головы, сбились в кучу. Лишь жеребец, не шелохнувшись, продолжал стоять над трупом серой кобылки.

— Как же ты не уберег ее? — останавливаясь перед ней, опечалился полковник. Подошли и другие, сгрудились вокруг мертвой лошади.

Чакан всхлипнул.

— Не уберег.

— А этот тоже хорош, — полковник залюбовался жеребцом, равнодушным к тому, что делали вокруг него люди. — Бабки-то, бабки! И эти пойдут под седло, — осмотрев других лошадей, одобрил он. — Сколько их всего?

— Было тридцать две головы, теперь, стало быть… — Чакан ладонью смахнул с глаз росу, — тридцать одна…

Полковник нашел глазами начальника штаба.

— Лошадей взять на учет.

Чакан возмутился:

— Я их не могу отдать.

— А куда же ты с ними? — искренне удивился полковник.

— У меня маршрут, — решительно сказал Чакан, нащупывая в кармане бумажку председателя колхоза.

— От танков не угонишь. Отрежут, и будет тебе маршрут.

— Я за них правлению расписку выдал.

Вокруг засмеялись:

— Веселый казачок.

— Всё, дед, на войну спишется.

Неожиданно полковник оказался другого мнения. Внимательно посмотрев на Чакана, он вдруг достал из планшета толстый красный карандаш, лист бумаги.

— И я тебе дам расписку. — Припав на колено и положив на него планшет, он стал медленно писать, вслух повторяя слова: — Мною, командиром… дивизии… полковником Рожковым, принято от табунщика колхоза…

— Имени Сталина… — заглядывая через его плечо, подсказал Чакан.

— …имени Сталина, — с выражением старательности на широком лице повторил полковник.

— С возвратом после войны, — косясь на его полковничьи знаки, добавил Чакан.

— Правильно, — поднимая голову, воскликнул полковник. — Задумывайся, что будет дальше. После войны нам и землю придется пахать, и зерно возить. — Расписываясь, он оглянулся на начальника штаба: — А печать у тебя с собой?

Порывшись в кармане, начальник штаба подал ему медно-желтый кружочек. Все с тем же выражением старательности на широком лице полковник приложил печать к расписке, протянул ее Чакану.

— Если буду жив, вдвое больше твоему колхозу верну лошадей. — Вставая, он отряхнул колено. — Трофейных.

Тут Чакан решился:

— У меня, товарищ полковник, сын тоже где-то здесь в кавалерии служит.

— Как фамилия?

— Чакан. Дмитрий Васильевич Чакан. Лейтенант.

— Найдем, — пообещал полковник. — А пока оставайся при мне. Пошли! — махнул он командирам.

И, бренча шпорами, ломая сучья, все опять гуськом стали выходить из лесополосы на опушку.

27

Солнце выше поднялось. Как будто ближе стали изломы встающей на юге горной цепи. Зыбкий свет скользил по облакам, набегавшим на их вершины. По-прежнему пустынно было на заросшем осотом поле пара и среди домиков станицы.

— Удивительная до неправдоподобия тишина, — сказал полковнику начальник штаба.

Приподнимаясь на носках, полковник вытягивал шею. Глаза его что-то искали в улочках станицы.

— Эх, не дорос! — с досадой заметил он, опускаясь на пятки своим коротким телом. Взгляд его перебежал к зеленой стене лесополосы, огибавшей станицу с запада.

— И наши как повымерли. — Он протянул руку к начальнику штаба: — Дай погляжу.

Начальник штаба дал ему свой бинокль. Полковник долго водил им вдоль домиков станицы, потом влез на лошадь, стал смотреть с седла. Пряный запах поднимался от медовых кашек.

— Не мешало бы с полчаса вздремнуть, — шепотом сказал маленький кареглазый майор. И сочно, по-домашнему, зевнул, испуганно прикрывая рот ладонью. На него недобро оглянулся начальник штаба.

Стоя сзади полковника, Чакан видел его бритый затылок, круто переходивший в шею.

— То-то и оно, — с удовлетворением сказал полковник, опуская бинокль и возвращая его начальнику штаба. — Как же, думаю, они собираются атаковать? Танки под стенами стоят, а пехоты не видно. Оказывается, за ночь они постарались. Видишь, — указал он. — Вчера там было голо.

— Ловко! — похвалил начальник штаба.

— Какая же ловкость, копны… на пару. — Полковник захохотал. — Так вот. — Он встрепенулся, взглядом подзывая к себе командиров. Сбившись вокруг полковника, они окружили своими разномастными лошадьми его рыжую кобылу. Глаза его испытующе пробежали по их лицам. — Здесь все командиры полков? Надеюсь, сегодняшняя задача ясна, как ясен и весь замысел командования группы: контрударом двух казачьих дивизий при поддержке артиллерии не только прикрыть отход главных сил, но и выиграть время для создания обороны в предгорьях. Атакуют кубанцы… — Командиры задвигались в седлах, зароптали. Перекрывая шум, он поднял голос: — Таков приказ. — Он подождал, пока ропот улегся. — Но после того как они выманят немцев из станицы, нашей дивизии будет принадлежать честь устроить им встречу. — Еще раз он обвел всех светлым изучающим взглядом, подолгу задерживаясь на каждом. — До этого же, чтобы ни один лист в лесополосе не шумнул. Вчера их «рама» весь день над нашими обозами проболталась. Пусть тешатся, что мы ушли, не приняв боя. Во что бы то ни стало избежать случайного выстрела. Скорее всего, они попытаются прощупать нас в центре. Майор Семенов, у вас в центре кто?

— Эскадрон Лугового, — ответил кареглазый майор.

— Напоминаю: ни один лист. Всё.

Командиры поодиночке покидали опушку и, заезжая за лесополосу, с мягким топотом уносились вдоль стены деревьев. На опушке остался полковник с начальником штаба.

— Действительно, не помешало бы вздремнуть, — мечтательно сказал полковник. — Тут где-то близко пасека. От одного запаха одуреешь.

— Нет поспать сейчас, товарищ полковник, не удастся, — прильнув глазами к биноклю, твердо сказал начальник штаба. — Эти копны в самом деле непростые.

28

В строю пшеничных копен, окаймлявших станицу с запада, зародилось движение. Сперва, будто ветер прошелся по их вершинам, они колыхнулись. Потом вдруг все сразу сломались и упали. Поле зарябило грязновато-бурыми фигурками, над ним взвилась пыль. Спотыкаясь в складках поля, немецкая пехота побежала к лесополосе. Вставали из-под распавшихся снопов новые серые фигурки. Залегая и совершая перебежки, они после каждого броска снова залегали, но вскоре, ободренные отсутствием встречного огня, уже не таясь, затрусили по залопушенному листьями осота полю, слепо поливая его из автоматов.

— Много же у них патронов, — с мрачной завистью сказал полковник. — Только не очень-то грамотно, генерал фон де Шевелери. Кто же пускает пехоту впереди танков. — Глаза его тоскующе вспыхнули. — Что-то кубанцы медлит.

— Ждут, когда пройдут половину поля, — успокоил его начальник штаба. — Смотрите, товарищ полковник.

Раскатистый гул возник из-за того края лесной полосы, где грива деревьев мягко сливалась с горизонтом. Оттуда будто гром взрокотал.

Полковник вдруг обернулся к Чакану:

— Смотри и запоминай. Такое теперь редко увидишь.

Дробный звук нарастал над степью. В тот самый момент, когда, достигнув середины поля, немецкая пехота остановилась и, повернув головы, стала смотреть в ту сторону, из-за леса выдвинулась темная лава всадников.

Тут же она и раскололась, растекаясь вдоль поля и двумя крыльями охватывая немецкую пехоту. Часть ее все еще оцепенело стояла посредине поля, другая часть стала откатываться к белым домикам. Но заскакавшее раньше и наперерез левое крыло всадников отрезало ее от станицы и, тесня лошадьми, погнало по паровому полю. Между станицей и лесополосой началась рубка.

Большая группа немецких солдат сбилась вокруг офицера в черной фуражке. Стоя на перекате с пистолетом в руке, офицер заворачивал бегущих солдат. Из-за переката заговорил пулемет.

Одна группа всадников спешилась, другая, повернув налево, поскакала вдоль переката. Несколько раз на пулемет набегала волна спешенных кубанцев. Пулемет умолкал и, опять возобновляя огонь, расчетливо вел его с короткими промежутками.

Вдруг офицер в черной фуражке, блеснув в руке пистолетом, уложил побежавшего от переката к станице пулеметчика и, остановив цепь солдат, сам лег за пулемет.

Сухая земля взвивалась из-под копыт кубанской конницы, довершавшей рубку. Офицер в черной фуражке, встав из-за пулемета во весь рост, бросил гранату в гущу нахлынувших на него кавалеристов.

— Вот теперь и нам предстоит работа, — слезая с лошади, сказал начальнику штаба полковник Рожков.

— В укрытие? — спросил начальник штаба. Полковник не забыл оглянуться на Чакана:

— Иди за нами.

Большой окоп отрыт был в лесополосе в корнях деревьев. Сидел там телефонист, прилипнув к аппарату. Справа чуть брезжили горы, а слева уже садилось солнце. Падавшая от лесополосы тень, увеличиваясь, быстро закрывала поле пара. Когда она уже почти вплотную достигла домиков станицы, от их стен отделились танки и, разворачиваясь, стали выходить на поле.

— Восемнадцать, — вслух сосчитал начальник штаба.

— Совсем неграмотно, генерал Шевелери, — проговорил полковник. Ноздри по-ястребиному подвернутого носа у него задрожали. — Только бы иптаповцы не испортили нам обедню.

— Я командира иптапа еще раз… — начал начальник штаба.

Не договорив, он пригнул голову. Вверху прошелестел снаряд. Взревев моторами, танки быстро побежали через поле к лесополосе. Вздыбленная вокруг разрывами снарядов туча земли и листвы заволокла над окопом небо.

— Товарищ полковник, на проводе командир иптапа… — вставая в окопе с трубкой в руке, сказал телефонист.

— Передай, что за преждевременный огонь будем карать, как за трусость.

У Чакана при виде больших серых машин, неуязвимо переходивших поле, тупо заныло под ложечкой.

— Страшновато? — Полковник догадливо взглянул на него.

— Есть немножко, — признался Чакан.

— Это не только с тобой бывает, — серьезно сказал полковник.

— Среди артиллеристов есть потери, — поднимая лицо от трубки, доложил телефонист.

Полковник лишь ворохнул в его сторону глазами. Танки приближались. В окоп посыпалась земля, ручейком стекая с бруствера.

— Как, Сергей Ильич? — побледнев и опуская в руках бинокль, спросил начальник штаба.

Полковник Рожков наклонил к телефонисту бритую голову:

— Огонь!

29

В сумерки в роту к Батурину приехал на юркой штабной машине офицер связи и показал капитану на карте крестик, к которому должны были стягиваться разрозненные части и группы, отступавшие к Волге. По приказу командующего армией намечалось ночью всех боеспособных посадить на машины, подвезти к линии фронта и, внезапной атакой пробив брешь, вывести к Сталинграду.

— С танками тут у них пока не густо, — в заключение успокоил капитана Батурина офицер связи.

Ночью с потушенными фарами подошли машины. Капитан Батурин сел в первую машину рядом с водителем. Ехали по скошенному лугу. Колеса мягко шуршали в молодой отаве. В тихом ночном воздухе был разлит какой-то монотонный звон.

— Что это? — спросила в кузове машины Саша Волошина у Андрея, который сидел с ней рядом. Напротив из темноты смутно белело лицо Петра.

— Лягушки. Но есть ещё и такие ночные жуки.

На темном небе высыпали мелкие звезды. Скошенный луг окутывало сладковатое облако.

— Волошек пахнет, кашка, — пояснял Андрей.

— А это? — спрашивала Саша.

— Сурепка. Желтая такая трава.

— Как вы все знаете?! — удивлялась Саша, касаясь своим коленом его ноги.

— Я же здесь вырос, — слегка отодвигаясь, отвечал Андрей.

Впереди трепетало зарево. Всполохи метались по горизонту.

— Прожектора, — сказал чей-то голос.

— До Сталинграда уже не больше полета километров осталось, — отозвался другой, пониже и погрубее. — В девятнадцатом он Царицыном назывался, я там два раза раненный был.

— Еще и в третий не опоздал, — пообещал ему первый голос.

Все плотнее сдвинулись в кузове машины. Встречный ветер забирался под гимнастерки.

Капитан Батурин несколько раз останавливал колонну. Каждый раз к нему, спрыгивая с другой машины, подходил Тиунов. Засветив ручной фонарик, они склонились над картой.

— Скоро поворачивать, капитан?

— Еще не было балки.

— Одну мы уже проехали.

И снова машины шли по мягкому луговому бездорожью. Свет звезд стал ярче, темнота сгустилась. От луга запахло болотной цвелью. Чистый монотонный звон угасал. По земле поползли вязкие клочья тумана.

Капитан Батурин снова остановил колонну.

— Ожидать будем, пока туман сядет? — подходя к нему, спросил Тиунов.

— Да, — коротко ответил Батурин.

— Не опоздаем?

— Не должны.

Капитан поглядывал на небо и на часы, досадуя на отставших. Скоро подошли все машины. Рота втягивалась в балку. Ее гребешки еще рисовались на фоне неба справа и слева, а извилистое дно уже затянула туманная мгла. Вдруг впереди вынырнули и остановились прямо против колонны две закрашенные синим фары. Не выходя из машины, командующий армией бросал капитану Батурину отрывистые фразы:

— У вас все готово?

— Все, товарищ генерал.

— Повторите задачу.

— После того как будет пробито окно, прикрывать правый фланг до тех пор, пока пройдут вторые эшелоны и обозы беженцев.

Слова их глохли в тумане.

30

Пока колонна стояла, Тиунов вполголоса разговаривал с новой санитаркой. Она пристала к роте в станице Романовской, и капитан Батурин согласился ее оставить. Тиунов с жалостью рассматривал ее маленькую фигурку и круглое личико с большими серьезными глазами. Она была совсем еще девочка. В довершение ко всему она шепелявила. Несмотря на это, что-то в ней было от маленького зверька.

— Тебя как зовут? — спрашивал Тиунов.

— Ляля, — отвечала девушка голосом, неожиданно для нее звучным.

Тиунов не удержал улыбки: так это имя соответствовало ее внешнему облику.

— А сто вы смеетесь? — Не увидев, а скорее почувствовав в темноте его улыбку, немедленно осведомилась девушка.

— Я не смеюсь, — заверил ее Тиунов.

— А мне показалось, смеетесь.

— И не думал. — Но все-таки Тиунов не удержался. — Ты выстрелов не испугаешься, Ляля?

— А цем я хузе других? — тотчас же подозрительно спросила она.

— Не хуже, конечно. А крови не боишься?

— Не боюсь, — не сразу ответила Ляля.

— И перевязать сумеешь?

— Я в станице на курсы медсестер ходила, — совсем тихо ответила Ляля.

— А как раненых выносить, вас учили? — допытывался Тиунов.

Но Ляля не ответила.

— Для этого нужно быть сильной, — продолжал Тиунов.

— Сто вы меня пугаете, товарись политрук, — вдруг зазвеневшим голосом спросила его новая санитарка.

— Что ты, разве я хочу, чтобы ты боялась? Сперва, конечно, покажется трудно, а потом привыкнешь. Ты должна скоро привыкнуть, Ляля, — успокоил ее Тиунов.

И, отходя от нее, он неслышно остановился за спиной у капитана Батурина, который продолжал разговаривать с генералом.

— Не забыли? — спрашивал генерал.

— Сперва белая ракета, потом две…

— Красных, — договорил генерал и наклонился к шоферу. — Едем.

Машина развернулась почти на месте и тотчас же пропала во мгле. Только капля закрашенного синей краской заднего фонаря еще некоторое время помелькала и канула впереди.

Вскоре капитан приказал сгружаться с машин. Все попрыгали на землю и стали делиться куревом.

— Похолодало, братцы, — подходя то к одной, то к другой кучке, заискивающе говорил молодой пулеметчик, второй номер у рыжеусого Степана. Ему никто не отвечал.

Сам Степан сел на отаву, развязал вещмешок и стал есть сухари. Вскоре он уже насытился, но еще долго не мог остановиться. Трудно двигая желваками, все заталкивал себе в рот сухари.

Разговаривали совсем тихо.

— Туман, однако.

— Завтра будет тепло.

— Это завсегда, когда туман.

Петр поворошил ногой копну сена.

— Преет уже.

— А говорили, здесь хуже наших сена, — ответил Андрей.

Молодой пулеметчик, побродив но балке, подошел к ним:

— Похолодало, а?

— Ты бы покурил, Ваня, — посоветовал ему Андрей.

Туман сгустился. Все запахи заглохли, точно ушли обратно в землю.

— Увидим ракеты? — с беспокойством спросил у капитана Тиунов.

— Это только внизу туман, — сказал капитан. Андрей отошел в сторону, лег на копну и укрылся плащ-палаткой. Петр несколько раз подходил к нему, спрашивая:

— Скоро?

Он то засовывал в карманы свои большие, покрасневшие руки, то вынимал их из карманов.

— Что? — сонным голосом переспрашивал из-под плащ-палатки Андрей.

Махнув рукой, Петр отходил от него.

Андрею уже успело присниться, как они с отцом ставят в виноградном саду новые дубовые сошки, когда его разбудил возглас Тиунова:

— Смотри, капитан!

Вправо от балки взвились, разрывая туман, и заколыхались над лугом, как три больших цветка, ракеты — одна зеленовато-бледная и две красных.

31

Мгновенно хрупкий купол ночной тишины разломился на куски. Минометы и пулеметы одновременно открыли огонь.

Но как ни ярок был свет вспышек трассирующих пуль и орудийных вспышек, он только на мгновения озарял луг то в одном, то в другом месте. Петр лишь смутно угадывал фигуру бегущего впереди него по лугу Андрея. Несколько раз он куда-то нырял, потом опять появлялся из темноты перед глазами.

Вокруг них также бежали, падали, вставали и опять бежали другие солдаты. Туман был, как серая повязка у них на глазах. В озарении вспышек могло бы показаться, что они затеяли на лугу детскую игру в ловитки, если бы некоторые из них не оставались лежать на молодой отаве луга, трепыхаясь.

Петр бежал уже впереди Андрея на что-то круглое и светящееся из-за гребешка балки, как печь завода в Таганроге, на котором он работал подвозчиком метизов. Мокрая трава скользила под ногами. Чем выше рота взбиралась на склон, тем чаще приходилось солдатам припадать к земле. Врытый в землю за гребешком балки танк пушечно-пулеметным огнем встречал роту. Загорелось сено, дым стал поедать туман. Пламя, затрещав, змейчато побежало от копны к копне.

Пробегая вместе с атакующей ротой и упав под копну, капитан Батурин дождался близкой вспышки, при которой можно было разглядеть часовые стрелки. До рассвета оставалось не больше двух часов. Правда, рота уже вытягивалась из балки, но танк своим огнем продолжал держать весь ее правый фланг.

Подбежал Тиунов и как-то боком, неуклюже уткнулся рядом с капитаном в копну.

— Ну как? — спросил его капитан. Он посылал Тиунова поднять залегший перед танком третий взвод.

— Поднялись.

— Ты не ранен, Хачим? — вдруг с сомнением спросил капитан, заметив, что Тиунов как-то неестественно согнуто держит левую руку на весу.

— Нет, капитан, — ответил Тиунов, разгибая руку и помахав ею в воздухе.

На самом деле, поднимая третий взвод, он был ранен пулей в мякоть и, с помощью зубов затянув руку выше локтя бинтом из индивидуального пакета, опять надвинул на нее простреленный рукав.

— Посмотри, Хачим, что там еще можно сделать, — привставая на коленях и глядя на правый фланг, сказал капитан.

— Хорошо, капитан, — Тиунов оттолкнулся от земли здоровой рукой и побежал, загребая плечом.

— Подожди! — вдогонку ему крикнул капитан.

Тиунов не оглянулся. Перебегая, он увидел новую санитарку Лялю. Она стояла на коленях в окружении раненых. Их было уже много. Они шевелились, хрипели, все сразу звали сестру. Она ползла по траве к одному, но в это время за спиной ее начинал звать другой. Ей казалось, что этому хуже всех, и она ползла к нему, но слышала еще более громкий стон в новом месте.

Едкий дым застилал балку. Ляля в растерянности остановилась на коленях посреди раненых, закрыв лицо руками.

— Ляля! — окликнул ее Тиунов.

Открывая лицо, она подняла на него большие, детские глаза.

— Товарись политрук, сто мне с ними сделать? Все сразу кричат, а я одна?

— Ляля! — в изумлении повторил Тиунов. Он остановился, не зная, что ей сказать, — Как тебе не стыдно, Ляля, ты уже большая!

Она недоверчиво посмотрела на него исподлобья, увидела его серьезное лицо с укоризненными глазами и, вытерев слезы ладонями, молча поползла к раненым. Перебегая балку и оглянувшись, Тиунов еще раз увидел ее маленькую фигурку. Она склонилась над раненым, приподнимая ему голову и разматывая бинт.

Перебежав балку и упав на склоне в цепи бойцов вблизи немецкого танка, Тиунов встретился со взглядом Петра. Башня врытого в землю немецкого танка светилась, вращаясь и обстреливая балку. Позади них рвались снаряды.

Услышав шелест снаряда и инстинктивно пригнув голову, Тиунов опять встретился с глазами Петра и перевел взгляд на танк.

И тогда Петр, вскочив с земли и мотая руками, будто они были у него вывихнуты в локтях, побежал к танку. Но не по прямой, а зигзагами, забегая слева. По дороге к нему присоединился Андрей. Из танка заметили их, и пулемет наперерез им дал строчку. Но Тиунов увидел, что пулеметчик взял высоко, а когда поправился, Петр с Андреем уже оказались вне досягаемости его огня. Впереди по-прежнему мелькала длиннорукая фигура Петра.

Навстречу им из-за танка повыскакивали немцы, но другие солдаты роты набежали на них.

Возвращаясь к Батурину, в центр балки, Тиунов снова увидел Лялю. Поддерживая на коленях руками перебинтованную голову раненого, она сердито звала:

— Зивее подавайте носилки, сто поворачиваетесь, как бабы! — кричала она грубым, осипшим голосом.

Луг догорал, и стрельба глохла, лишь изредка вспыхивая на правом фланге. Там бойцы еще выковыривали немецких автоматчиков из последних гнезд.

— Узнайте его фамилию, — говорил капитан Батурин старшине Крутицкому о том бойце, который вскочил на башню танка с гранатой на палке.

— Хорошо, я узнаю, — сказал Крутицкий.

— Чего узнавать, если все уже знают, — подходя к ним сзади, весело сказал Тиунов. — Середа.

Крутицкий, кашлянув, отступил в сторону. Взгляд капитана упал на руку Тиунова, которую тот поддерживал другой рукой.

— Т-ты почему не вернулся, к-когда я тебя позвал? — тонким голосом закричал капитан. — Если ты замполит, т-то я все-таки командир роты, прошу не забывать. Сейчас же в госпиталь. Марш!

— Иду, капитан, — примирительно сказал Тиунов.

Луг догорал. Ветер шевелил серые гребешки дотлевающих копен, выхватывая из них искры. Пленка дыма медленно расступалась над балкой.

Опять погрузившись в машины с потушенными фарами, рота вскоре выехала на шоссе. Светало, теперь уже скаты, шурша, разрывали мелкий гравий дороги. Впереди выступило что-то темное и большое. Вдруг сразу дохнуло в лица запахом сырой рыбы.

За кромкой шлагбаума, перечеркнувшего шоссе, заметался из стороны в сторону фонарь. Грозный, испуганный голос прокричал:

— Стой! Кто такие? Пропуск!

Залязгал затвор. Первая машина затормозила, за ней остановилась вся колонна. Сбавили обороты моторы. Капитан Батурин, приоткрыв дверцу машины, показывал регулировщику документы. Тот, высоко поднимая в руке фонарь, старался лучше осветить его лицо.

— Ну, чего разорался, ослеп?! Тоже мне караульщик, твою мать!! — зло крикнул с борта машины рыжеусый Степан.

Тогда голос другого регулировщика у шлагбаума успокоенно сказал:

— Свои.

32

В городе было знойно и тесно. Сюда набились разрозненные части южных армий, отступивших с низовьев Дона на Кубань. Сюда сходились части правофланговых юго-западных армий. Паулюс[2] и Готт[3] надеялись полностью окружить их между Доном и Северским Донцом, но план этот не удался. Офицеры и солдаты, пешие и верховые, кто на паромах и через наплавные мосты, а кто на лодках, на автомобильных камерах и просто вплавь переправляясь через Северский Донец и Дон, шли к Волге. Из пушек, которые не могли взять с собой, вынимали и с крутых яров бросали в воду замки, пришедшие в негодность автомашины обливали горючим и поджигали. Ночами в Дону отражалось черное пламя костров.

С Миуса пришли в Сталинград только те части левофланговой армии, которые, как рота капитана Батурина, вынуждены были переправляться через Дон уже намного выше Ростова. Вся армия влилась по приказу Сталина в спешно созданный Северо-Кавказский фронт и уже завязала бои с наступающим противником на Кубани. Создавался из остатков юго-западных армий и поступающих из-за Волги резервов и новый Сталинградский фронт. На переправах через Волгу поток обозов вторых эшелонов, госпиталей, тракторных колонн и беженцев схлестнулся с потоком свежих частей, подтягиваемых из глубины страны на оборону города.

Сквозь скрип колес, рокот моторов, гудки пароходов и катеров, сновавших но реке, лишь тупо пробивался отзвук далекой канонады. Но к ночи, когда город засыпал, из степи опять надвигался гул.

Роте Батурина приказано было занять оборону по склонам балки, которая, начинаясь в степи, проходила к Волге через весь город. Множество таких промытых полыми водами балок пронизывали Сталинград с запада на восток. Разросшийся за годы пятилеток город давно уже застроился многоэтажными корпусами зданий, а по склонам балок все еще лепились домики деревенского типа. После того как полые воды сбегали из степи в Волгу, они становились улочками, по которым бродили с веревками на шее козы.

Старшина Крутицкий облюбовал для капитана Батурина домик в самом начале балки. Желтый, с голубыми ставнями домик выходил окнами в степь. В отгороженном частоколом дворе рылись куры, на подоконниках в домике стояли горшки с колючим рашпилем и гвоздикой.

Хозяйка, молодая бездетная женщина, пока капитан Батурин курил во дворе, вымыла в комнатах и посыпала полынью полы, подогрела и поставила на стол обед. Уже нацедив из граненого графина в стакан желтую, лимонную настойку, осведомилась у капитана:

— Выпьете с дороги?

Капитан Батурин улыбнулся.

— Выпью.

Налив ему в тарелку борща, придвинув хлеб, соленые помидоры и огурцы, она села на другом конце стола и, подпершись рукой, внимательно стала смотреть, как он ест. Капитана Батурина смущал ее взгляд.

— Муж? — чтобы нарушить молчание, спросил он, подняв глаза на большую фотографию на противоположной стене.

— На фронте, — кратко ответила она.

Пахли полынью и дождевой водой полы. После обеда, постелив в спаленке капитану Батурину кровать, хозяйка ушла во двор, прикрыв снаружи ставни. Капитан Батурин некоторое время с жалостью смотрел на чистую, свежую простыню и потом решительно стал снимать сапоги.

Но вскоре его разбудили. Сквозь сон капитан Батурин услышал, как в прихожей хозяйка сердито выговаривала кому-то, что человек только что с дороги, а ему даже полчаса отдохнуть не дают. Мужской, не знакомый Батурину голос отвечал ей:

— Ничего не поделаешь. Война.

— Войдите! — крикнул Батурин, свешивая ноги с кровати и быстро надевая гимнастерку.

— Кто здесь капитан Батурин? — пригибая под низкой притолокой голову и входя в комнату, спросил майор в фуражке с черно-бархатным околышем. Из-под фуражки выступал ободок бинта.

— Я, — ответил капитан.

— Наконец-то нашел вас, — снимая фуражку и проводя рукой по затылку, сказал майор.

Не поясняя, зачем ему понадобилось искать капитана Батурина, он положил фуражку на подоконник и присел к столу.

Хозяйка открыла ставни, собрала ему так же, как до этого капитану Батурину, поесть, может быть, лишь чуть больше обыкновенного гремя посудой. Так же, уже нацедив из граненого графинчика в стакан лимонную настойку, спросила:

— Выпьете?

— Спасибо, — взглянув на нее, ответил майор. Веселые искорки на миг вспыхнули у него в глазах.

Капитан Батурин смотрел, с какой жадностью ест майор, и чувствовал, как раздражение все больше охватывает его. Мало того что этот залетный гусь так и не дал отдохнуть ему после бессонной ночи, он еще, судя по всему, и надолго устроился за чужим столом.

Глядя на забинтованную голову майора, Батурин старался заглушить в себе это чувство, но оно все больше овладевало им.

А майору, который, проголодавшись за долгую поездку по степи, впервые хорошо поел и даже выпил водки, лицо сидевшего перед ним капитана начинало казаться все более симпатичным. Отодвинув от себя пустые тарелки и оглядев заблестевшими глазами стены чистой комнаты, майор сказал, что в точно таком же домике он жил до войны со своей семьей на погранзаставе.

И он вдруг, разговорившись, стал рассказывать капитану Батурину о своей довоенной семейной жизни, о жене, с которой он, прожив более шести лет, так ни разу и не поссорился.

Видно, лицо капитана все больше располагало к себе майора. Главное достоинство его жены, говорил он, это полное отсутствие каких-либо бабьих капризов. Ее нельзя причислить к тем командирским женам, которые постоянно требуют, чтобы мужья их ублажали.

Молча слушая, капитан старался не глядеть на него, а смотрел по сторонам, и то начинал передвигать на столе тарелки, то расстегивал полевую сумку и зачем-то шелестел картой. Но потом он притих и сидел уже не шелохнувшись, с побледневшим лицом.

Майор же, нисколько не смущаясь, что его слова или он сам могут быть неприятны незнакомому капитану, становился все более откровенным. Еще два или три раза он придвигал к себе графин с лимонной настойкой, наполняя стаканчик. Ему казалось, что в лице этого капитана с молодым лицом и седыми волосами он наконец-то нашел именно того человека, которому вполне мог довериться. Совсем на днях майор получил письмо от своей жены; вынув его из кармана, он стал вслух читать. Жена майора писала ему, что ни в чем не нуждается, пусть не беспокоится. И в конце письма сообщала, что отец теперь ни за что не узнает свою дочь. Это место письма майор прочел вслух два раза.

— А вам жена часто пишет? — складывая письмо, спросил он.

— М-моя семья погибла в первый день войны, — заикаясь, сказал капитан.

Майор испуганно взглянул на него и, покраснев до корней волос, стал прятать письмо в карман, шаря руками на груди и не находя кармана.

В эту минуту зажурчал на подоконнике зуммер полевого телефонного аппарата.

Взяв трубку, капитан, все еще заикаясь, сказал:

— Б-батурин.

Смысл того, что он услышал в трубке телефона, должно быть, доходил до него с трудом, потому что он переспросил:

— Какой Скворцов? — И, повернув голову, он с недоумением посмотрел на майора.

— Это я Скворцов, — вставая, сказал майор. Он встретился со взглядом капитана и вдруг вспомнил, где недавно видел почти такие же глаза. — Да, да, сейчас буду принимать батальон, — сказал он в трубку телефона. Положив трубку на аппарат и продолжая держаться за нее, он медленно спросил у капитана Батурина: — У вас еще кто-нибудь остался из родных?

Капитан непонимающе взглянул на него и, заикаясь, ответил:

— М-мать… — Он помолчал. — …И еще брат. — По его лицу пошли красные пятна. — Но я н-ничего не знаю о них.

Не глядя на него, майор надел свою фуражку с черно-бархатным околышем.

— Как вы догадываетесь, я назначен командиром батальона. Пойдемте знакомиться с хозяйством вашей роты.

Но уже у самой двери боль, как молотом, ударила ему в голову, и он должен был схватиться рукой за притолоку, чтобы не упасть. Капитан взглянул на его повязку с бурыми пятнами, проступившими через бинт.

— Может быть, позвать медсестру?

— Нет, не надо. Идемте, капитан. — И, не оглядываясь, майор шагнул за порог.

33

Уже поздно вечером, проводив его на КП батальона, капитан Батурин вернулся к себе на квартиру. Но спать ему уже не хотелось. С работы, с тракторного завода, пришел отец хозяйки. Сняв черный парусиновый пиджак, он повесил его на гвоздь у двери и, здороваясь с капитаном, протянул ему широкую темную руку.

— Захар Прокофьевич Безуглов.

У него было спокойное лицо с желтоватыми кончиками усов.

Капитан ждал, что он начнет расспрашивать его о положении на фронте, как это было всюду в других местах, через которые проходила рота. Но хозяин в разговор не вступал. Когда дочь собрала ему на стол, он стал молча есть, ссутулившись и почти касаясь концами усов края тарелки, а пообедав, придвинул табуретку к окну, открыл его во двор и закурил трубку.

Окраинная улочка была почти безлюдной. От Волги доносился гул переправы. Трубка, разгораясь, освещала усы хозяина.

Капитан Батурин тоже, придвинув стул к окну, закурил. Они долго просидели рядом молча. Дочь хозяина бесшумно входила и выходила из комнаты, прибираясь по дому. Не оборачиваясь к капитану и подождав, когда она вышла из комнаты, хозяин сказал:

— На третий день после свадьбы проводила мужа на фронт.

Запах полыни наплывал из степи в открытое окно. Зарево трубки освещало усы хозяина.

— Разве ваш завод работает? — спросил капитан Батурин.

— Ремонтируем танки, — коротко пояснил хозяин и дальше не захотел продолжать разговор. Затушив пальцем трубку, встал с табуретки.

Должно быть по привычке, хозяева улеглись спать рано, а капитан, выйдя во двор, остановился у калитки. После разговора с майором Скворцовым он уже не мог освободиться от мыслей, которые до этого все время глушил в себе. Теперь они опять прорвали запруду.

Он стоял и вспоминал, как прибежал на станцию. Подожженный «юнкерсами» эшелон с беженцами уже догорел, а то, что осталось от людей, выносили и складывали на платформу. То, что осталось, было очень похоже на обугленные дрова. Их складывали отдельно: те, что побольше, — с одной стороны, а те, что поменьше, — с другой. Те, что поменьше, были детьми. И среди этих маленьких черных головешек капитан нашел свою дочь.

Он бы, пожалуй, меньше мучился тогда и потом, если бы не нашел ее тогда. У него бы еще оставалась какая-то надежда.

Он узнал ее потому, что на обугленной шейке сохранились оплавленные бусы из искусственного яхонта, которые подарила ей ко дню рождения мать. С того дня дочь носила бусы на своей тонкой шейке, не расставаясь с ними, даже когда ложилась спать. Капитан поцеловал головку дочери, а бусы снял и взял с собой.

При этом воспоминании кровь ударила в голову Батурина с такой силой, что он долго стоял, держась за столб калитки, глотая раскрытым ртом воздух. Его привел в себя голос Крутицкого. Он стоял в соседнем дворе за частоколом.

— Вышли подышать воздухом, товарищ капитан?

Батурин тупо посмотрел на него, не узнавая, и внезапно спросил:

— Что вы намереваетесь делать после войны, старшина?

— Останусь в армии, — ничуть не удивляясь его вопросу, ответил Крутицкий.

— Зачем?

— По-моему, военный — это самая необходимая профессия. А по-вашему?

— По-моему, самая необходимая профессия — учитель, — сказал капитан.

Крутицкий взглянул на него с недоверием.

— Странно это слышать от вас.

— Почему же странно? — раздражаясь, поинтересовался Батурин. — Если все останутся военными, кто будет работать?

— Каждому свое. Одни уйдут после войны в гражданку, другие останутся в военной касте.

— В касте?

— Да. — Крутицкий слышал, как на переправе через Дон рассуждали об этом два полковника.

— Глупость, старшина! — отрывисто сказал Батурин.

— У каждого свой взгляд, — порозовев, произнес Крутицкий, для которого авторитет полковников, говоривших об этом на переправе, был выше авторитета капитана.

Услышав разговор полковников, Крутицкий потом не раз думал о нем и пришел к выводу, что это будет для него и справедливо, и удобно. Он любил размеренную армейскую жизнь, установленный круг обязанностей и поступков. Такая жизнь была свободна от обычных превратностей и случайностей судьбы. Правда, теперь была война, которая внесла много неудобного в армейский быт. Но войну Крутицкий считал исключительным явлением в жизни армии. Рано или поздно она должна будет закончиться, и тогда начнется привычный распорядок смотров, докладов по начальству, восхождения по служебной лестнице со ступени на ступень.

Капитану Батурину вдруг стало скучно, и, бросив Крутицкого у забора, он ушел в дом. Тихо ступая мимо спавших на передней половине дома хозяев, он прошел в свою комнату, и, присев к столу, стал разбирать «ТТ». При неярком свете керосиновой лампы привычными движениями вынимал, смазывал и вкладывал обратно части пистолета. Это всегда помогало ему поставить непрошеным мыслям запруду.

Постепенно она была восстановлена, и, собирая вместе искрящиеся части пистолета, он стал думать о роте. В боях как-то не было времени подумать о каждом человеке в отдельности, а теперь можно было сложить и отделить от случайного главное. Случайным было для Рубцова и Середы, что они отстали от роты, а вот то, что они стремились догнать и догнали роту, — было у них главным. Случайной ошибкой можно было бы считать и для Крутицкого то, что он вычеркнул их из списка как дезертиров, если бы не сегодняшний разговор с ним.

В роте был не один десяток человек, и ни о ком из них капитан не мог бы сказать, что он похож на другого. И слова, тон, поведение, применяемое к одному, совсем не подходили к другому. Даже те слова, которые человек слышал еще вчера, сегодня уже не действовали на него, устаревали. Люди постоянно изменялись. Может быть, самое важное было чувствовать эти изменения, знать и угадывать, где и к кому применить нужный ключ.

Это особенно важно будет уметь теперь, когда рота, после долгого отступления почти через полстраны, становилась в Сталинграде на оборону. По ряду признаков можно было не сомневаться, что очень скоро город, с его улицами, площадями, парками, школами, жилыми домами, цехами заводов, станет фронтом. Этими признаками было не только приближение артиллерийской канонады, но и то, что из-за Волги переправлялись сюда свежие части. Новый командир батальона майор Скворцов сказал сегодня капитану, что немецкие танки были уже замечены всего в ста километрах от города. Вполне возможно, что они попытаются с ходу выйти к Волге.

Капитан прикрутил лампу, лег на кровать и посмотрел на другую, никем не запятую кровать напротив. Больше, чем когда бы то ни было, ему по хватало сейчас Тиунова. Должно быть, он теперь уже эвакуировался с другими ранеными за Волгу.

Подняв голову от подушки, капитан прислушался. Во дворе разговаривали двое. Сперва капитан решил, что это хозяин разговаривает со своей дочерью, но затем усомнился. Дочь хозяина так же, как до этого майору Скворцову, сердито выговаривала кому-то за дверью, что за весь день их постояльцу так и не дали отдохнуть. Она ни за что по станет его будить.

— Не нужно, хозяюшка, будить, я и утром могу прийти, — миролюбиво соглашался с ней приглушенный мужской голос.

Больше нельзя было сомневаться, кому он принадлежит. Капитан встал и, открывая дверь во двор, увидел Тиунова.

Тот на цыпочках отступал от хозяйки. Одна рука у него была забинтована.

— Это ты, Хачим? — шире открывая дверь, спросил капитан.

— Разве ты не спишь, капитан? — смущенно спросил Тиунов, взглядывая на хозяйку.

Она встретилась с его взглядом своими сердитыми глазами и тут же ушла к себе в комнату, хлопнув дверью.

— Ты откуда? — сторонясь у двери и пропуская Тиунова в дом, спросил Батурин.

— Из-за Волги. — Сняв свою мерлушковую шапку, Тиунов положил ее на стол, опустился на стул. — Ты что же, хотел, чтобы я там пропадал? — заговорил он быстро и сердито. — Кормят в этом госпитале, как маленького, манной кашкой. И потом моя рука уже совсем скоро будет заживать. — Тиунов пошевелил рукой на перевязи.

Улыбаясь, капитан смотрел на его широкое лицо с блестящими глазами.

— А ведь мы с тобой еще и не поздоровались, капитан, — укоризненно сказал Тиунов и протянул ему через стол здоровую руку. — Ну, здравствуй. — Он с одобрением окинул взглядом стены комнаты. — Ты здесь хорошо устроился. Вот только хозяйка сердитая, — он понизил голос. — Для меня тут найдется местечко?

— А как ты думаешь, Хачим? — взглядывая на кровать, которая стояла напротив, спросил капитан.

— Не обижайся, капитан.

Тиунов снял сапоги, сходил во двор за своей буркой и, раскатав ее на кровати, лег, подложив здоровую руку под голову, а больную положив себе на грудь.

— Устал, — признался он, потягиваясь и шевеля белыми и маленькими, как у женщины, ступнями.

Капитан вышел из-за стола и, походив по комнате, подсел к нему на край кровати.

— Что ты думаешь о нашем положении, Хачим?

Тиунов посмотрел на него серьезными глазами.

— Думаю, капитан, что оно еще никогда не было таким тяжелым. — Он вдруг сел на кровать, согнув ноги в коленях, и, приближая свое лицо к лицу Батурина, угрожающе добавил: — Но идти нам больше некуда, капитан.

34

В доме Луговых поселился обер-лейтенант из 13-й германской танковой дивизии.

После августовских боев на Кубани дивизия ремонтировалась в прифронтовом тылу: восполняла убыль в личном составе, нашивала заплаты на броню танков, прибуксированных с поля боя.

…Загремели на лестнице шаги, без стука откинулась дверь, и немецкий солдат внес два больших чемодана. Он поставил их посреди прихожей на пол, деловито осматриваясь. За ним небрежно вошел, как входят к себе домой, молодой офицер с узкими погонами в розовых ободках.

Но, увидев Анну, смотревшую на все это с порога своей комнаты, он несколько смутился. Огоньки зажглись в его взгляде.

Обрушился на денщика:

— Сколько раз повторять, чтобы не врывался в чужие дома без спроса?

Мелкорослый заморыш-денщик в недоумении мигал глазами. Офицер обернулся к Анне.

— Извините, фрейлейн… Мне сказали в комендатуре, что вы знаете немецкий.

Между тем он снимал фуражку с серебряным орлом и вешал ее на гвоздик, спрашивая:

— У вас, фрейлейн, в сентябре всегда так жарко?

Но Анна уже закрыла за собой дверь в комнату. Если бы обер-лейтенант повел себя не так в доме у Анны, как он повел себя, а так, как вели себя во всех других домах его сослуживцы но дивизии, ей было бы легче. Все его сослуживцы сразу же повели себя в чужих русских домах, как хозяева, а он повел себя, как обыкновенный квартирант. И это сразу же сделало напряженной жизнь Анны.

Чаще, пока обер-лейтенант находился дома, она оставалась в комнате с больной матерью. Но обер-лейтенант предпочитал почти все время находиться дома, по целым дням просиживая в проходной комнате в кресле у окна с раскрытой книгой.

И этот вынужденный домашний плен скоро сделался для Анны невыносимым. Не век же ей было кормить больную мать тем, что принесет с базара Марфа Андреевна, которая по воскресеньям ходила на менку.

В клеенчатую сумку Анна положила свои выходные лаковые туфли, надеясь обменять их на базаре у немецких солдат на муку, которой уже не оставалось в доме. Обер-лейтенант, увидев ее на пороге комнаты, в полупоклоне привстал с кресла. Всего секунду Анна постояла на пороге и прошла мимо. Пожав плечами, он снова опустился в кресло.

Но когда она возвращалась в конце дня с сумкой, отягощенной мукой, он все-таки заговорил с ней, отложив в сторону книгу. Непритворное огорчение в его голосе сплелось с решимостью услышать от Анны ответ на свой вопрос.

— Судя по всему, для фрейлейн, — сказал он, без малейшей тени недоброжелательности глядя на нее, — все люди в такого же цвета мундире, как мой, на одно лицо.

Встав с кресла, он полузаслонил ей проход, так что надо было бы протискиваться между его плечом и дверной притолокой. Подняв глаза, она взглянула на него..

— Только откровенно, — отмечая ее колебание, подхватил он с живостью.

— Господину обер…

— Зовите меня Бертольдом, — разрешил обер-лейтенант.

— …обер-лейтенанту, — движением подбородка отклоняя его разрешение, продолжала Анна, — должно быть, известно, что тот, к кому вламываются в дом чужие, обычно меньше всего намерен разбираться, кто из них лучше, а кто хуже.

Обер-лейтенант рассмеялся:

— Ваша прямота заставляет меня изменить свое суждение о русских женщинах.

Анна не стала продолжать этот разговор, сумев все-таки протиснуться между дверной притолокой и плечом обер-лейтенанта в свою комнату. Но он и не пытался ее задерживать. По его мнению, мост через пропасть был переброшен. Удовлетворенный, он вернулся в кресло.

В следующий раз он уже приветствовал Анну, как знакомую.

— Вчера я так и не успел сказать вам, фрейлейн, что не всегда под одного и того же цвета мундирами могут скрываться одни и те же чувства, — заговорил он с видом, что всего лишь продолжает интересно начатый разговор. — Лично я, например, не согласен с моим товарищем Вилли, что, воюя с русской армией, мы воюем и с мирным населением.

Гораздо проще для Анны было понять того же Вилли, который жил этажом ниже и часто поднимался к обер-лейтенанту по лестнице. Этот, но крайней мере, предпочитал оставаться таким, каким был. Он явно не одобрял заигрываний Бертольда с дочерью хозяйки.

Однажды Анна слышала их разговор. Вилли принес с собой бутылку со шнапсом. Они сидели в комнате Бертольда за столом. Денщик поставил перед ними консервы, нарезал сало и, уходя, оставил за собой дверь неплотно прикрытой.

Бертольд, отхлебывая шнапс мелкими глотками, запивал его водой, а Вилли пил, не разбавляя и не закусывая. Вскоре он стал придираться к Бертольду.

— Ты, должно быть, хочешь дождаться, когда яблонька сама нагнется.

— Вилли! — вполголоса предупредил его Бертольд.

Но это оказало лишь обратное воздействие. Крышка стола затрещала под ладонью Вилли.

— Хочешь дождаться, да?!

Бертольд попытался повернуть разговор в другое русло:

— Знаешь, Вилли, нашу дивизию перебрасывают в район Моздока.

— Когда? — спросил Вилли.

— Во всяком случае, полк фон Хаке отправляется уже в начале октября.

Но Вилли не захотел, чтобы его одурачивали слишком долго.

— Увиливаешь?! — спросил он, повышая голос.

— Кто знает, — примирительно сказал Бертольд, — не в том ли вся сладость и состоит, чтобы яблоко само упало в руки.

— А вдруг яблонька возьмет и поднимет ветки, — захохотал Вилли совершенно трезвым смехом.

Бертольд встал, плотнее закрывая дверь в комнату Анны. Но и после этого Вилли не захотел утихомириться.

— Мало из таких, как ты, — гремел он за дверью. — фюрер выбивал гнили. Я бы сперва старуху спустил в окно, а потом занялся дочкой.

Из своей комнаты Анна слышала их разговор слово в слово.

— Фрейлейн нездорова? — спросил утром обер-лейтенант, вглядываясь в ее лицо своими немигающими глазами.

— Нет, — ответила Анна.

— Может, для вашей матушки нужен доктор?

— Ей лучше.

— Если чем могу служить… — он наклонил белесую, с гладко зачесанными назад волосами голову.

35

Только для того чтобы отделаться от его услуг, Анна сказала ему, что матери лучше.

Кровать матери стояла у окна. Сквозь ветви тополя переливалась излучина Дона.

— Приподними меня выше, — просила мать Анну. Анна подкладывала ей под спину подушки. Мать, не отрываясь, часами смотрела на зеленое задонское займище.

Все ярче у нее цвел на щеках лихорадочный румянец. Белые волосы венчиком разметались вокруг головы на подушке.

Знакомый врач, которого Анна уговорила прийти к ним, когда обер-лейтенанта не было дома, скачал, что надо поить мать куриным бульоном. По в доме давно уже не было ничего, кроме картошки и сурепного масла. Сама Анна выпивала на ночь стакан простого, без сахара, кипятка и утром, вставая, долго держалась рукой за спинку кровати. Вытягиваясь в длину, комната уходила из-под ног.

Не укрылась происходившая с ней перемена и от обер лейтенанта. Каждый раз, когда Анна возвращалась с менки, он перебегал глазами с ее лица на сумку. С каждым днем сумка тощала, солдаты из 13-й танковой дивизии и других немецких частей, квартировавших в Ростове, стремительно взвинчивали цены на муку и на картошку. Однажды обер-лейтенант сочувственно заметил:

— Вы изводите себя заботами о хлебе насущном, в то время как…

Анна прервала его:

— Мы привыкли есть только свой хлеб.

Он постарался превратить все в комплимент:

— Вам к лицу сердиться, фрейлейн Анна. Все-таки утром его денщик внес в ее комнату и молча положил на стол две круглые булки хлеба.

Вторую неделю в доме вообще не было хлеба, если не считать обвалянных в кукурузной муке картофельных лепешек, которые Анна пекла матери на сковороде на примусе.

Она вынесла булки хлеба из своей комнаты в прихожую и положила на подоконник.

Привставая с кресла, обер лейтенант спросил:

— Фрейлейн наотрез отклоняет всякую помощь?

— Да. И просит господина обер-лейтенанта отказаться от дальнейших попыток.

В следующее воскресенье Анна положила в сумку шерстяное синее платье, которое сшила себе для выпускного вечера в институте.

Когда проходила мимо обер-лейтенанта, он задержался взглядом на ее сумке.

— На рынок?

— Я уже просила вас… — начала Анна.

— Не буду, — поспешил заверить ее обер-лейтенант. Веснушчатая кожа у него на скулах еле заметно покраснела, глаза блеснули. Но он умел собой владеть. Голос его остался учтивым. — По крайней мере, — сказал он, — я хочу напомнить фрейлейн, что если так сложатся обстоятельства, а они иногда складываются независимо от наших желаний, вы всегда найдете во мне… — На секунду он смолк, глядя на Анну.

— Вы преграждаете мне путь к двери, — напомнила Анна.

— Простите, фрейлейн, — он отступил и сторону. Уже на лестничной площадке Анна услышала, как он с яростным восхищением пробормотал:

— Какое убийственное презрение.

36

Она остановилась у врезанной в глухой зеленый забор калитки и повернула железное кольцо. Во дворе продребезжал звонок. Забренчала цепь, под забор подкатилась собака. Анна невольно отступила: коричневая морда из щели под забором норовила достать ее ноги.

— Марш в будку! Ты забыл, что они уже всех твоих подголосков постреляли, — послышался голос за забором.

Женщина в фартуке, в чувяках на босу ногу появилась в калитке и вскользь, но так, что можно было не сомневаться — ничто не укрылось от ее серых глаз, оглядела Анну, останавливая взор на ее сумке. Скуластое, с разлитой под кожей желтухой, лицо женщины осталось бесстрастным.

— Здесь можно обменять вещи на продукты? — спросила Анна.

— Только верхнюю одежду и обувь, — равнодушно ответила женщина. Руки ее, сложенные под синим фартуком, шевельнулись.

— Именно это я и хотела предложить.

— Пройдите, — женщина отступила от калитки в сторону. Повернув голову, опять прикрикнула на собаку: — Тебе бы пора поумнеть, Волчок.

В тесном дворике, переходившем в сад, цвели на грядках гвоздики. Тень от деревьев лежала на посыпанной белым донским песком земле. Анна задержала шаги у гвоздик.

— Нет, не в дом, — подсказала ей женщина, неотступно идущая следом.

К задней стене дома пристроена была летняя кухня. Анна вошла в нее. Кирпичная печь, заняв полкухни, сквозной трубой уходила сквозь крышу. Полуторное окно на улицу затенено было снаружи навесом. На плите, со сдвинутой в сторону конфоркой стоял утюг.

Другой утюг Анна увидела в руке у сутуловатого, сухого сложения, мужчины в жилете, надетом на белую сорочку. Его коротко остриженная бурая голова была увенчана поднятыми на лоб очками в золоченой оправе. Горячим утюгом он водил взад и вперед по рукаву темно-серого суконного френча.

— Штопаное не берем, — движением головы опустив на переносицу очки и в упор рассматривая Анну небольшими черными глазами, предупредил мужчина.

— Мне это известно, — сказала Анна.

— Садитесь, — он указал глазами на стул. Он взял из рук Анны ее платье и повернулся к свету, рассматривая. — Еще что?

Она молча протянула ему козий пуховый платок. Лицо его будто несколько смягчилось. Но голос, когда он, отодвинув в сторону платье и платок, повернулся к Анне, остался неприязненным.

— Вы совершили ошибку, — сказал он, почему-то глядя на руки Анны.

Руки у нее были шершавые, красные. Последнее время, чтобы прокормить больную мать, Анна брала в стирку белье, которое ей доставляла Марфа Андреевна из больницы, где работала ночной няней. Но ночам Анна простаивала над лоханью. Где уж было остаться рукам белыми, если их разъедал щелок, а суровое; больничное белье плохо поддавалось стирке.

Но портной продолжал смотреть на ее руки сквозь очки колючим взглядом.

— Грубейшую, — добавил он. — Нарушили элементарное правило: ждать, когда позовут.

— Я ждала долго, — сказала Анна.

— Даже если бы вам все время пришлось ждать.

— Я думала, обо мне забыли.

Постепенно Анна начинала привыкать к обстановке этой кухни-портняжной и к этому человеку с неумолимыми черными глазами.

— И не одну ошибку, — продолжал он еще суше, будто чувствуя, что она смелеет, и давая ей понять, что для этого у нее нет оснований. Избрали час, когда на улицах особенно людно. Здесь, на углу, казино. Вас могла бы оправдать только какая-нибудь особо важная причина. Частично, — подчеркнул он, снова давая понять, чтобы Анна не слишком ободрялась.

Но странно: чем больше слушала она его, тем быстрее осваивалась. Что-то в его голосе и в глазах позволяло ей думать, что если он и говорит так сурово, то вовсе не потому, что настроен против Анны.

— Мне казалось важным сообщить вам, что тринадцатая танковая дивизия перебрасывается на Терек, — сказала Анна.

Как ни считала она свое сообщение важным, она не предполагала, что оно может произвести на него такое впечатление.

— Повторите.

— Тринадцатая танковая дивизия… — начала Анна.

Он перебил ее:

— Куда именно?

— В район Моздока.

— Когда?

Он снял очки, положив их на стол. Оказалось, что глаза у него совсем не маленькие, даже наоборот — крупные и блестящие. Без очков он выглядел моложе.

— В начале будущего месяца.

— Точнее?

— Этого я пока не узнала.

— Жаль, — сказал он разочарованно и, взяв очки, снова водрузил их на переносицу. Его глаза стали опять маленькими, но теперь уже они не казались Анне неприятными.

В дверь заглянула желтолицая женщина.

— Что, Дарья? — спросил Портной.

Она молча указала ему глазами на Анну.

— Говори, — разрешил Портной.

— Итальянский солдат с усиками второй раз прошел мимо нашего дома.

— В какую сторону?

— Он зашел в казино. — И сквозь желтую кожу у женщины проступила легкая краска. Она скользнула взглядом по лицу Анны.

— Вы не привели за собой хвост? — Портной требовательно посмотрел на Анну.

— Я шла дворами, — пояснила Анна.

— И никого не заметили?

— Не только не заметила, но уверена, что никто за мной не шел, — сказала Анна.

— Иди, Дарья. Когда он выйдет из казино, скажи.

Женщина закрыла за собой дверь, и через секунду Анна услышала, как она поет во дворе, что-то делая по хозяйству. Голос у нее был глуховатый, заунывный.

— Очень жаль, — повторил Портной. — Вы не сомневаетесь в достоверности своих сведений?

— Не сомневаюсь.

— Как вам удалось их получить?

Анна рассказала ему о квартиранте.

— Он молод? — немедленно поинтересовался Портной.

— Лет двадцать семь… нет, тридцать, — краснея, поправилась Анна.

У нее была особенность, которую она не любила в себе, — краснеть без всякой причины. Теперь она почувствовала, что до ключиц заливается краской.

— Конечно, он пытался ухаживать за вами… — утвердительно спросил Портной.

Поднимая глаза, Анна собралась ответить ему, что напрасно он говорит об этом таким тоном, но Портной обезоружил ее — Я бы не спрашивал у вас об этом, если бы не считал, что это может оказаться важным. Как я понял, у вас не было возможности узнать больше того, что вы узнали.

— Только то, что я поняла из их слов.

— Но не кажется ли вам, что вы упустили еще одну возможность?

— Что вы имеете в виду?

— Ту дополнительную пользу, которую можно было бы извлечь из ваших взаимоотношений с обер-лейтенантом.

— Например?

— Например, мы могли бы теперь знать не только куда и когда примерно перебрасывается дивизия, а когда именно, как и некоторые другие факты. К сожалению, вы повели себя с обер-лейтенантом иначе, чем надо было ожидать.

— А что надо было ожидать?

— Вы держали себя с ним естественно для советской женщины, но неестественно для нее в том положении…

Анна перебила его:

— Вы хотите сказать, что мне нужно было принять его ухаживания?

— Я только хотел сказать, что борьба есть борьба, — ответил он, снимая очки и грустно глядя на нее своими крупными блестящими глазами.

В дверь кухни заглянула Дарья.

— Его выбросили из казино, и он валяется около наших ворот в лебеде.

— Пьяный? — спросил Портной.

В ответ она сделала движение плечом, которое можно было истолковать и так, и иначе.

— Надо взглянуть, — сказал он, вставая.

На несколько минут он оставил Анну с Дарьей. Все время Дарья стояла на пороге кухни молча, заложив руки за фартук. Когда Портной вернулся, она тут же ушла, на прощание скользнув по лицу Анны цепкими серыми глазами.

— Семейная сцена среди союзников, — пояснил Портной Анне. — Судя по всему, они сперва пили на его деньги, а когда он иссяк, захотели избавиться от него. Но все же вам лучше будет выйти на соседнюю улицу через заднюю калитку, — сказал он, давая Анне понять и то, что время их встречи закончилось.

— Да.

Она встала.

— Но прежде надо условиться, что сюда больше приходить нельзя. Ни при каких обстоятельствах. Если что будет нужно передать, вы всегда сможете увидеться с Дарьей на рынке. Если же срочно потребуетесь, мы найдем способ известить вас. Возможно, это произойдет в ближайшие дни. Ваше знание немецкого языка достаточно?

— Я окончила инфак, — напомнила Анна.

— По некоторым сведениям, вскоре им потребуется переводчик в лагерь военнопленных. С Дарьей вы можете видеться в любое утро от шести до семи у лотков, где торгуют лекарственными травами. Дарья! — позвал он, приоткрывая дверь кухни.

— Я здесь. — Она тотчас вошла в кухню.

— Дарья, — сказал он, беря из рук Анны сумку, — положи сюда все, что причитается за платье и платок. К сожалению, — он впервые за все время их встречи виновато улыбнулся Анне, — нам придется их взять у вас, чтобы потом обменять на базаре на продукты. Наши собственные ресурсы крайне ограниченны.

Когда он пошел проводить Анну до задней калитки, выходившей на глухую улицу, солнце стояло в полуденном небе все так же высоко. Оказывается, Анна пробыла здесь не больше часа. Ей же казалось, что много больше.

— Кстати, я должна вам сказать… — Анна остановилась в калитке. — Утюг в ваших руках совсем не похож на утюг в руках у портного.

— Неужели? — спросил он испуганно.

— Это нетрудно заметить.

— Но, может быть, это нетрудно было увидеть лишь глазу женщины? — спросил он с надеждой.

— Нет, для этого совсем не обязательно быть женщиной, — жестко сказала Анна, чувствуя себя хотя бы частично отмщенной.

37

Наступил день, который рано или поздно должен был наступить, но к которому так и не смогла приготовиться Анна.

Последние дни мать уже ничего не ела. Отщипнет от лепешки пальцами щепотку и долго держит во рту, чтобы только чувствовать вкус хлеба. Но пила она много. Анна подносила ей ко рту кружку, и она судорожно отхлебывала из нее тепловатую воду.

— Нет, если бы мне напиться из нашей копанки, я бы скорее поздоровела. В Сальской степи вода почти везде горькая, но твой отец в балке за хутором сладкую жилу нашел. Вода в ней даже в самый жаркий день, как лед, — мать провела языком по губам. — Вот так же сушила болезнь и мою мать, сорвала себе живот чувалами с зерном. Думали, уже по встанет. А потом попила несколько дней из той копанки и на поправку пошла. Но, может, и той копанки уже нет, — вдруг заключила она, устало отворачивая голову на подушке.

Длинный разговор утомил ее. После этого за весь вечер не сказала ни слова, только глазами показывала Анне на кружку.

Ночью Анна, задремавшая на стуле у постели матери, внезапно проснулась. Всходившая за Доном луна проливалась сквозь ветви тополя на постель матери. Ее маленькое, лицо в венчике седых волос было спокойно и сурово. Анна дотронулась ладонью до ее лба — он был совсем холодным.

Вдвоем с Марфой Андреевной они обмыли и одели ее в чистое. Какой совсем маленькой и сухонькой оказалась она! На ручной тачке повезли ее через город на кладбище. Везли глухими переулками, мимо одноэтажных домиков. Никто не встретился им на пути, жизнь за высокими заборами остановилась.

Но немецкий солдат не подпустил их к городскому кладбищу, закричал «век»[4], залязгал автоматом. За кладбищенской оградой среди могил стояли, задрав в небо стволы, зенитные пушки.

Тогда Анна с Марфой Андреевной повезли покойницу в степь. Хоронили среди зарастающих травой старых окопов. Зачистили лопатами один окон, опустили туда ее без гроба. Марфа Андреевна, сняв с себя платок, прикрыла им лицо мертвой.

Бросив последнюю лопату земли, Анна разогнула спину и долгим, запоминающим взглядом оглядела это место, изрезанное гребешками брустверов. Домой шла, пугая Марфу Андреевну молчанием.

Ветер загибал углы немецких афиш и приказов, наклеенных на стены развалин. Приказы были разные, но в них чаще всего повторялось одно слово, напечатанное черными буквами: «Все лица иудейского происхождения обязаны зарегистрироваться. За уклонение — расстрел…»; «Воспрещается под страхом расстрела выходить на улицу после восьми часов вечера…»; «Укрыватели партизан расстреливаются на месте…»; «Объявляется регистрация молодых людей обоего пола от пятнадцати лет… За неподчинение — расстрел…»

Редкие прохожие, не останавливаясь, бежали мимо афиш и приказов.

Под крутобережьем пленные строили новый мост через Дон, наращивая для съезда к воде насыпь. Из вырытой лопатами глубокой котловины поднимались наверх с нагруженными землей носилками. По насыпи ходили конвойные в черных фуражках, а под насыпью стояли местные жители, молча глядя на пленных.

Теперь, ближе к вечеру, охранники уже начинали сгонять пленных в колонны. Военнопленные, бросив носилки и лопаты, строились на краю насыпи поквадратно. Перед каждым квадратом немецкий конвоир выкрикивал номера, присвоенные пленным. Зычные голоса разносились над тихой водой Дона.

Все квадраты были пересчитаны и потянулись уже под конвоем в город, лишь один не трогался с места. Солдат с овчаркой выкрикивал по-немецки все один и тот же номер:

— Тысяча сто девятый!

Но тот, которому принадлежал этот номер, не отзывался.

Тогда солдат с овчаркой вдруг повернулся и быстрыми шагами бросился с откоса насыпи к толпе. Люди волной отхлынули от насыпи. Лишь один из толпы, большой темноволосый мужчина, одетый в пиджак и заправленные в сапоги брюки, замешкался. Правда, и он повернулся бежать, но солдат уже догнал его и, схватив за плечо, поволок на гребень насыпи. Мужчина упирался.

Солдат втащил его на гребень насыпи и затолкнул в серый квадрат пленных.

Марфа Андреевна вдруг ахнула, хватая за руку Анну. В темноволосом мужчине, схваченном немецким солдатом, она угадала одного знакомого Анны, которого раньше не раз заставала у Луговых, когда по-соседски заглядывала к ним за спичками или за солью.

38

Павел Щербинин попал и колонну военнопленных не только по воле немецкого солдата.

По сведениям подпольного центра, гестаповцы привезли с собой в город штаб Донской добровольческой армии, не имевшей еще ни одной боевой единицы, и приступили к формированию казачьих частей из числа пленных и заключенных советской властью за уголовные преступления в тюрьмы местных жителей. Началом должно было послужить предстоящее посещение лагеря командиром 13-й танковой дивизии генералом Шевелери и белоказачьими полковниками Елкиным и Однараловым — доверенными генерала Краснова.

По тем же сведениям, замысел немецкого командования на юге сводился к тому, чтобы впоследствии использовать подобные формирования на охране дорог, мостов и для борьбы с партизанами. И очень важно было расстроить этот замысел. Не вызывало сомнений, что в самом лагере он должен был натолкнуться на сопротивление военнопленных. Но, как доказывал опыт, это могло лишь привести к бесцельным жертвам, если руководство сопротивлением не будет взято подпольным центром в свои руки.

Возглавить сопротивление в лагере военнопленных поручили Павлу. Для этого из всех способов проникнуть в лагерь решено было остановиться на способе столь же простом, сколь и надежном.

После каждого прогона военнопленных через город охрана обязательно недосчитывалась нескольких человек в колоннах, и тогда, чтобы восполнить убыль, она на обратном пути в лагерь без разбора хватала мужчин из местных жителей. Конвоиры отчитывались перед начальством не людьми, а номерами. Павлу достаточно было немного потолкаться на берегу, чтобы тоже очутиться в колонне военнопленных.

Теперь в серой колонне, понукаемой конвоирами, он поднимался в город. Дорога к лагерю вела на его западную окраину проспектом, тянувшимся от Дона до степи. Как обычно, в этот час прогона пленных через город по обеим сторонам проспекта стояли местные жители, больше женщины. Слышались рыдания. Солдаты разгоняли толпу прикладами, но люди собирались снова и стояли на тротуарах вдоль всего проспекта.

— Быстрее, быстрее! — подгоняли пленных конвоиры.

В этой серой массе один только Павел еще сохранял облик человека. Должно быть, немецких конвоиров это больше всего и выводило из себя. Они сразу же принялись избивать его.

Больше всех Павлу досаждал тот высокий костлявый солдат, который и затащил его в колонну пленных. С этой минуты он уже не спускал с Павла глаз. Сперва он не мог примириться с тем, что Павел молча сносит тычки прикладом и дулом автомата в бока и в спину, но затем перешел к более активным действиям. Один раз он подскочил к Павлу из-за спины и ткнул кулаком в переносицу. Кровь хлынула из ноздрей на пиджак и на рубашку Павла. Он инстинктивно откинул голову, и в это время другой тычок между лопатками бросил его вперед так, что он едва удержался на ногах.

Тогда пленные, раздавшись, спрятали Павла в центре колонны. Но костлявый нашел его и вытащил обратно. Теперь конвоир все свои усилия сосредоточил на том, чтобы свалить Павла ударами приклада под колени. Павел старался не упасть, зная, что это могло бы дать повод к убийству. К тому времени, когда колонну пригнали к лагерю, он уже почти не отличался от всех других военнопленных.

В сумерках отсвечивала колючая изгородь, прибитая к остроконечным кольям вокруг лагеря. Когда ветер колебал металлические нити, они, сталкиваясь, высекали вспышки синего света. В их озарении резче выступали по углам лагеря на фоне низкого неба вышки с силуэтами часовых в касках. У подножий вышек к маленьким дощатым домикам цепями были привязаны большие серые собаки. При виде подошедшей к воротам лагеря колонны они начали греметь цепями, бесноваться. Хриплый лай повис над лагерем.

Кто-то больно ткнул Павла в плечо. Костлявый, смеясь и указывая на вышки и на собак, спрашивал Павла, как ему все это нравится.

Встретившись со взглядом Павла, он перестал смеяться и, схватив его за плечо, втолкнул в раскрывшиеся ворота. Конвоиры стали загонять пленных в огороженный колючей проволокой огромный двор лагеря.

39

Четырехугольный двор был вымощен отполированным тысячами подошв булыжником. Нигде сквозь него не пробивалась трава, но росло ни деревца. Тремя рядами тянулись в глубь двора длинные серые бараки под толевыми крышами.

Пересчитывая пленных, конвоиры разгоняли их по баракам. Павла погнали к первому бараку с настежь раскрытой дверью.

Он невольно замедлил шаги. Из темной внутренности барака его обдало сырым смрадом. В бараке стояла желтая мгла, лишь чуть разбавленная светом вечернего неба сквозь решетки узких окон.

Привыкая к темноте, глаза Павла начинали кое-что различать в бараке. Из своей довоенной жизни в городе он помнил, что раньше здесь были городские конюшни. Еще и теперь во всю длину барака вдоль стен тянулись станки для лошадей с узкими проходами между ними. К запаху навоза и конской мочи, которые за многие годы въелись в настил пола, теперь примешался еще и другой, сладковатый запах. За перегородками станков на полу лежали какие-то белые предметы.

— Третий день не велят убирать, — пояснил в темноте чей-то голос.

Только тогда Павел сообразил, что длинные белые предметы за перегородками были трупы. Одежду с них сняли, они лежали на соломе; нагие. Павел услышал рядом с собой голос костлявого конвоира. Пытливо шныряя глазами по лицу Павла, он говорил ему, что, судя по всему, новая квартира произвела на него впечатление.

— Теперь мы будем встречаться часто, — пообещал он перед уходом, выставляя длинные желтые зубы.

Вслед за тем подошел к Павлу седоголовый пленный.

— Ты еще не нашел себе места? Я могу провести тебя туда, где не так сыро.

— Где бы тут, дедушка, напиться? — спросил Павел.

— Мне двадцать четыре года, — просто ответил пленный. — Воду здесь выдают раз в сутки по кружке, но у меня несколько глотков в бутылке осталось.

И, приглашая Павла следовать за собой, пошел в глубь барака. Вокруг в желтой мгле безмолвно двигались серые тени. Пленные заходили в станки и укладывались спать на солому.

Место, куда привел его седоголовый, оказалось в самом дальнем углу барака, напротив окна, из которого не только сочилось немного света, но и сквозил сквозь квадраты решетки ветер. Поэтому здесь было не так зловонно. Охапка соломы на полу еще хранила вмятину, оставленную тем, кто вчера, как сказал седоголовый, освободил здесь место. Теперь это была постель Павла.

— Попей, — порывшись в соломе, седоголовый протянул ему бутылку.

Отрываясь от бутылки, Павел уже с другим чувством взглянул на солому с вмятиной. Из окна падали на нее квадраты разрезанного решеткой лунного света. Все избитое тело Павла горело, болела голова, ныли кости. Но непреодолимее всего было желание спать.

Не рассуждая больше ни о чем и не спрашивая себя, что его ожидает, он рухнул на свою новую соломенную постель.

40

Проснувшись, он решил, что прошло всего мгновение, тогда как прошла уже ночь. Сосед тряс его за плечо. Зеленая заря пылала в решетках барака. За ночь предшествующие события настолько успели выветриться из сознания Павла, что, открыв глаза, он с изумлением всматривался в склонившееся над ним молодое седое лицо.

— Вставай, — говорил седоголовый. — Лучше к их приходу быть уже на ногах.

По бараку ходили солдаты, пинками поднимая не успевших подняться пленных. Было четыре часа утра. Пиная пленных сапогами, солдаты называли их бездельниками, которых только из своего милосердия кормит фюрер.

— Швайн! Швайн! — раздавалось в бараке.

По узкому проходу быстро пробирался костлявый, в руке у него была бирка с номером, надетая на проволочный хомутик.

— Тебя ищет, — сказал Павлу седоголовый. — Ну и нажил ты себе… Все хороши, а этот Шпуле — из всех.

С явным разочарованием, что застал Павла уже на ногах, костлявый швырнул ему бирку.

— До тебя ее носили пятеро, ты шестой. Она к своим хозяевам привыкать не любит. Тысяча сто девятый, выходи! — закричал он на Павла.

— Пойдем. — Седоголовый тронул Павла за локоть.

У выхода из барака солдат с засученными рукавами, зачерпывая в баке половником, раздавал пленным баланду по кружке на человека. В темно-красном вареве плавали какие-то бледные ломтики. С голых по локти рук солдата стекали капли.

— Ешь! — настойчиво сказал седоголовый Павлу, увидев, что он, получив свою порцию баланды, медлит. Десятки глаз сразу же со всех сторон впились в его кружку.

— Я в обед, — отводя от кружки глаза, сказал Павел.

— Ешь сейчас! — повторил седоголовый. — Иначе здесь не протянешь.

— Век! Швайн! — подстегивали солдаты столпившихся вокруг бака пленных, выгоняя их из барака.

41

Пронзительно свежее после затхлости барака утро покачнуло Павла в дверях. Заря над степью из тускло-зеленой становилась розовой. Четко рисовались сторожевые вышки вокруг лагеря.

Солдаты, ответственные за овчарок, подбрасывая к их будкам на шпурах мясо, оттягивали его обратно, не давая собакам наедаться досыта. Гремя цепями, овчарки вставали у будок на дыбы. С удвоенном яростью они начинали колыхать будки, завидев строившихся на булыжном плацу пленных.

Вдоль построенных колонн старшие; из конвоиров выкрикивали номера. Отзываясь, пленный должен был лишь повторить свой номер. В утренней тишине выкрики солдат разносились по гулкому пространству двора, тогда как ответы пленных почти беззвучно падали на камни.

— Четыреста тридцать седьмой!

— …ста…цать…мой…

— Пятьсот сорок девятый!

— …сот…рок…тый…

Вдоль колонны, где стоял Павел, взад и вперед ходил ответственный за нее Шпуле. Мундир с погоном на правом плече виснул на нем, как на жерди. Выкрикнув номер, Шпуле доходил до конца ряда и поворачивал обратно. К изжоге, обычно портившей ему настроение с утра, сегодня прибавилась новая причина. Только что он узнал, что комендант Видеман, получивший повышение за успешно проведенную операцию с ростовскими евреями, сдавал лагерь своему помощнику Ланге, а помощником теперь становился Крафт, имевший для этого явно меньше оснований, чем Шпуле. Крафту просто посчастливилось служить раньше с Ланге в одной зондеркоманде. Теперь с чином младшего вождя отделения Крафт приобретал и право носить белую звездочку на петлице мундира.

Вышагивая взад и вперед вдоль серого строя. Шпуле почти физически ощущал, как ему недостает этой звездочки на петлице.

Голос его с каждым новым поворотом звучал выше. Несколько раз Шпуле, проходя мимо Павла, скользил по его лицу взглядом, наконец, загнув угол, крикнул:

— Тысяча сто девятый!

Как ни готовился Павел в первый раз назвать свой номер, он ответил не сразу:

— Тысяча сто девятый.

— Еще! — останавливаясь перед ним, потребовал Шпуле.

— Спокойно, — шепнул седоголовый, острыми пальцами сжимая локоть Павла.

— Какая у тебя была фамилия? — спросил Шпуле.

— Сухарев, — назвался своей вымышленной фамилией Павел.

— Так вот, — взявшись рукой за бирку на груди Павла и поворачивая ее в пальцах, сказал Шпуле. — Сухарев больше никогда не будет, а будет… — он подергал бирку, — тысяча сто девятый. Не Сухарев, а тысяча сто девятый.

Не отрываясь, Павел смотрел на пальцы Шпуле, вертевшие бирку. Шпуле быстро взглянул на его лицо и выпустил бирку.

— Ма-арш!! — отступая и отворачиваясь от Павла, вдруг замахал он руками на пленных.

Перепутанные колючей проволокой, ворота лагеря, заскрипев, отворились, и сопровождаемый конвоирами с овчарками на поводках серый поток пополз в город.

42

Позднее Павел часто думал, как хорошо распорядилась судьба, когда в первый же день свела его в лагере с седоголовым. Теперь уже Павел знал не только его имя — Степан Никулин, но и то, что до плена летал он на истребителе. Его нашли немцы в нижнедонской степи под обломками сбитого немецкой зениткой самолета.

Когда однажды в те короткие пятнадцать минут, которые отпускались пленным на хозяйственные нужды, Никулин, сняв гимнастерку, накладывал на нее заплаты из мешковины, Павел увидел и его до последней степени исхудавшее тело, обтянутое дряблой кожей. Но не от этого содрогнулся Павел. Не оставалось ни одного живого места на груди, на спине и на плечах Никулина — все было изрыто, изъязвлено и широкими большими рубцами, и совсем маленькими, напоминающими чьи-то укусы.

— Чем это тебя? — вырвалось у Павла.

Движение иглы в руке у Никулина, пришивавшего к рукаву заплату, замедлилось, не ответив, он углубился в работу. Игла так и мелькала у него в пальцах. Вскоре один рукав был зашит, он перешел к другому.

— Ну и ну, — огорченно рассматривал он дыры на этом рукаве, лопнувшем в двух местах: на плече и на сгибе локтя. — Мороки здесь много, а времени в обрез.

Но все же, быстро вырезав из мешковины заплату, он снова взялся за иглу. Еще быстрее она замелькала у него в пальцах. О вопросе Павла он, судя но всему, забыл.

И Павел решил не возвращаться к нему. Молча смотрел, как орудует Никулин иглой. Уже были пришиты латки на спине и на рукавах, и теперь он прицеливался своими светло-голубыми глазами к дыре на плече рубахи, стараясь аккуратнее прикрыть ее вырезанной заплатой.

— Так хорошо будет? — спросил он у Павла и, не дожидаясь его ответа, уверенно, будто штыком, поддел иглой под край заплаты. Только после этого, мельком оглянув багровые рубцы, опоясавшие ему грудь и живот и уходившие назад, под лопатки, пояснил: — Это такие усики, — хоть и медленно, он продолжал двигать иглой. — В обыкновенные плетки вплетаются стальные жилки. Плетка стегнет будто и несильно, а пристает к телу, как горячее железо.

— А эти? — Павел показал на более крупные и рваные рубцы.

— Это травили собаками. — Тут же он добавил: — Но уже совсем давно. Теперь они устали меня бить.

— Устали? — переспросил Павел.

Никулин откусил нитку двумя боковыми, только и уцелевшими в его деснах, зубами.

— Да, — подтвердил он, заметив недоумение в глазах у Павла. И, надевая рубаху с нашитыми на нее новыми латками, пошевелил плечами. Темный холодный блеск вдруг вспыхнул в его серо-голубых глазах. — Они всегда храбрые до слабаков. Когда же не могут добиться своего, устают… А ведь и в самом деле, ремонт ничего, — вдруг неожиданно оборвал он, похлопывая себя ладонями по рукавам, по плечу и красуясь перед Павлом в только что заплатанной гимнастерке. — Главное, на каждую латку не больше пяти минут, — поворачиваясь перед Павлом, нахваливал он свою работу.

Против обыкновения, он на этот раз оказался словоохотливым. Павел сделал вид, что не заметил его маневра. Тем более что рубашка действительно получилась у Никулина хоть куда. Правда, пришитые им к старой, изношенной гимнастерке заплаты были из грубой мешковины, но вырезаны они были аккуратно и подогнаны накрепко.

И больше к этому разговору Павел предпочел не возвращаться. К его удивлению, Никулин вскоре сам к нему вернулся.

— Не эти увечья страшны, — после нескольких дней молчания вдруг заговорил он, когда они сидели на кожухе выступавшей из воды станины быка, на которую должно было лечь основание моста. Конвоиры привезли их сюда на большой лодке и уехали. Никулин с Павлом заливали в опалубку станины бетон. Палило солнце, но снизу, от воды, веяло прохладой. — И не голод, — продолжал Никулин.

Станина поднималась из воды на самой середине Дона. Справа и слева на лесах других бетонных быков, шагавших по реке от берега к берегу, сидели другие пленные.

Зеленый простор открывался их взорам и на восток, откуда выворачивался из-за горы Дон, и на запад, куда, раздаваясь в берегах, уходил он к Азовскому морю. Взяв лопатку, Никулин стал зачищать ею ноздреватую поверхность свежего бетона.

— Страшно не уцелеть до срока.

— Уцелеть? — переспросил его Павел.

Лопатка вильнула в руке у Никулина, оставив на сером тесте бетона зигзаг.

— Ты о чем? — поднимая голову, настороженно посмотрел он на Павла.

— Не слишком мало иго для человека? — встречаясь с его взглядом, спросил Напел.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Никулин медлил с ответом. Светло-голубые глаза его вдруг сузились, устремляясь к берегу. От берега отъезжала моторная лодка с помощником коменданта лагеря Корфом. Его длинная прямая фигура во весь рост стояла в лодке. Лодка сновала среди бетонных быков. Корф каждый день лично объезжал возводимый руками военнопленных мост через Дон.

— Хотят управиться к проезду фюрера в Баку, — сказал Никулин, и уже знакомый Павлу темный огонь вспыхнул в его глазах. — Но это еще бабушка надвое сказала.

— А если управятся?

Никулин усмехнулся.

— Вряд ли.

— Кто им может помешать?

Никулин открыл в усмешке все свои беззубые десны.

— Погода.

— На нее надежда плохая.

Никулин серьезно покачал головой.

— Скоро уже второй месяц пойдет, как на этих быках сидим.

И он опять стал водить железной лопаткой по серому тесту бетона, разглаживая и выравнивая его ноздреватую поверхность.

43

С возводимым пленными мостом через Дон новый комендант лагеря Ланге связывал свои надежды на дальнейшее продвижение по лестнице служебной карьеры.

Хмель успеха еще кружил ему голову. Продвижение из помощников начальника в начальники вообще-то считалось обычным явлением. Но для Ланге, который до этого стоял на самой низшей ступени в чине младшего вождя отделения, это было явление, означавшее поворот во всей его жизни, — выход в офицерство. Прелесть новизны заключалась для него и в том, что теперь не он, Ланге, должен был докладывать коменданту лагеря как помощник, а ему, коменданту лагеря, докладывал его помощник Корф, и в том, что, отдавая приказание, Ланге мог позволить себе тут же отменить его. И ни в ком из подчиненных это не должно было вызвать сомнений.

Вначале Ланге на посту коменданта только тем и занимался, что испытывал на них действие своих приказаний. Всякая новая метла спешит проявить власть не столько ради пользы дела, сколько ради впечатления, которое она производит на окружающих. Но и любая власть должна иметь предел, если не желает впасть в крайность, чреватую опасностями как для подчиненных, так и для начальства. Ланге это почувствовал тем скорее, чем чаще стал замечать оттенок холодного недоумения на продолговатом лице помощника Корфа. Как до этого прежний комендант Видеман, видя в Ланге соперника, всегда стремился жить с ним в мире, так теперь и Ланге не желал обострения отношений с Корфом. И поэтому весь пыл нового коменданта лагеря обратился на тех, на кого его власть могла распространяться без ограничений, — на пленных.

Теперь они должны были подниматься со своих соломенных подстилок не в четыре часа утра, а в три. Дневную норму по выемке земли на строительстве насыпи им увеличили вдвое. К тем же из них, кто не выполнял новой нормы, применялась и новая мера воздействия. На заднем дворе, за бараками, его всего на час оставляли с собаками. Часа, по мнению Ланге, было совершенно достаточно, чтобы внушить любовь к труду если не самому виновнику — чаще всего он не возвращался из загона, — то его товарищам, которых в это время сгоняли к загону.

Но вскоре после этого новая метла завяла, и все управление лагерем окончательно перешло в руки Корфа. Служебные взаимоотношения Ланге и Корфа складывались так, как они обычно складываются у честолюбивых начальников с помощниками. Ланге наслаждался властью, а ключи от подлинной власти находились у Корфа. Во всем остальном Корф предоставлял своему начальнику полную свободу действий. В том числе и свободу ухаживать сколько ему угодно за новой переводчицей, взятой только что в лагерь.

Прежнего переводчика Курта бывший комендант Видеман, получив новое назначение, увез с собой. Ни для кого не было секретом, что их связывали отношения более тесные, чем те, которые могут существовать между мужчинами. Теперь переводчиком взяли в лагерь молодую русскую женщину.

44

Когда колонну пленных прогоняли по утрам через лагерные ворота, в небе еще стояли звезды. Серые ряды сонных, вздрагивающих от холода людей заливались светом прожектора, ехавшего за колонной на машине. В потоке света они, колыхаясь, выходили на мощеную дорогу, ведущую к Дону.

В воротах лагеря старшие десятков из пленных получали наряды на работу. С того дня, как Шпуле вдруг захотелось сделать Павла десятником, он тоже должен был каждое утро, отделяясь от колонны, подходить к барьеру за нарядом.

На этот раз за барьером сам Ланге стоял рядом с новой переводчицей. Отрывая от маленькой белой книжечки листки, она вкладывала их в протягивавшиеся через барьер руки. Свет прожектора слепил ее, и она защищалась ладонью, вглядываясь в лица пленных.

— Что с тобой? — Никулин вдруг подхватил Павла под локоть.

В своем клетчатом, сером, так хорошо знакомом Павлу жакете и в кофейного цвета, с загнутыми вверх полями, шляпке рядом с комендантом лагеря Ланге стояла Анна. Щурясь, она пробегала глазами по рядам пленных, рассеянно отвечая что-то Ланге.

— Твой черед, — подталкивая Павла, сказал Никулин.

Всего несколько шагов нужно было пройти Павлу до барьера для того, чтобы взять наряд и вернуться в колонну. Волоча ноги, он остановился перед Анной. Свет прожектора падал ему в спину. Лицо оставалось в тени.

Теперь он мог разглядеть ее лучше. Она похудела со времени их последней встречи, короче подстригла волосы.

Желая остаться незамеченным, он все поворачивался спиной к свету вслед за движением прожектора и нахлобучивал на лоб шапку. Не было ничего удивительного в том, что Анна так и не узнала его, когда он протянул через барьер руку. Он и сам не узнал бы теперь себя в одичало обросшем волосами человеке. Отрывая от книжечки листки нарядов, она продолжала вглядываться в колонну проходивших мимо нее пленных.

— Номер? — рассеянно спросила она у Павла, не поворачивая к нему головы и все так же продолжая вглядываться ищущими глазами в проходившую через ворота колонну.

— Тысяча сто девятый, — стараясь как можно больше изменить свой голос, ответил Павел.

Она вдруг рванулась за барьером и тотчас же, мучительно побледнев, стала отрывать от книжечки листок. Дергая, никак не могла оторвать его. Наконец все-таки оторвала и, вкладывая его в протянутую через барьер руку Павла, взглянула на него полными ужаса глазами.

Зажав в кулаке листок, Павел повернулся и пошел от барьера. Уже догоняя колонну, услышал, как комендант лагеря Ланге заботливо спрашивал у Анны:

— Вам не холодно, фрейлейн? Вы вся дрожите.

— Здесь, господин комендант, сквозняк, — отвечала ему Анна.

Часть вторая

1

На крутом правом берегу рыли окопы, прокладывали штольни, сверлили лисьи норы, ставили стальные колпаки, отлитые в цехах сталинградских заводов и мастерских.

— Опять зарываемся, как кроты, — говорил Петр.

Андрей молча копал землю. После того как вырыт был котлован, он вырубил в земле лопатой ступеньки. Найденных ими под обрывом на берегу и подтянутых к котловану веревками шпал едва хватило на три наката кровли. В углу кровли Андрей оставил отверстие. Петр удивился:

— А это для чего? Зимовать собрался?

Андрей снова не ответил, нагребая лопатой на шпалы щебень и песок. Потом он спустился с обрыва по козьей стежке к пристани и вернулся оттуда с ведром жидкой извести. С возрастающим изумлением Петр наблюдал, как подбеливает он мочалой стены землянки.

— Ты бы тогда с собой из хутора и корову захватил.

— Молока сейчас бы не помешало попить, — только и сказал на это Андрей.

— И надолго ты собираешься тут корни пускать?

— Сколько надо будет, — скупо ответил Андрей.

— А если опять будет приказ отойти?

Андрей покачал головой:

— Такого приказа уже не будет.

Петр окончательно вышел из себя.

— Этого ты не можешь знать.

Все же он помог Андрею сколотить из досок и приладить дверь, а посредине землянки сам поставил стол на четырех столбиках.

Ночью, когда они впервые только что умостились спать на деревянных лежаках, их разбудил грохот. С кровли землянки между шпал сыпался на них песок.

Выбежав из землянки, они увидели над Волгой черное зарево. Жирный запах нефти ударил им в ноздри. Внизу, у пристани, горели баки с горючим. Один за другим сквозь дым отвесно пикировали на них немецкие самолеты. Грохот залпов зениток смешался с грохотом рвущихся фугасок.

Но и после того как Андрей с Петром уже вернулись к себе, они не сразу могли заснуть. В сплошном грохоте фугасных разрывов еще долго сотрясалась землянка. Металось синее пламя бензиновой лампы в нише, вырубленной в стене. Андрей хотел затушить лампу, но Петр не дал.

— Я с детства не привык спать в темноте.

— Если гильза упадет и бензин выльется, может быть плохо, — предупредил его Андрей.

— Не упадет. Сейчас я замурую ее…

И, выдолбив ножом в нише гнездо, он глубоко засадил в нее гильзу от снаряда, служившую им лампой. Теперь, хоть пламя ее и начинало при близких взрывах судорожно метаться из стороны в сторону, сама лампа надежно сидела в своем гнезде.

На самом раннем рассвете в дверь землянки просунулась голова Саши Волошиной в пилотке, и она весело поинтересовалась:

— Вас не засыпало здесь на новоселье?

Андрей, по обыкновению проснувшийся раньше Петра, сидя на лежаке, пришивал к гимнастерке пуговицу, а Петр, подложив под щеку ладонь, еще по-детски пузырил во сне губы. Но, услышав голос Саши Волошиной, он мгновенно сел на лежаке, по-гусиному поджимая под себя босые ноги.

Полураздетый Андрей поежился под взглядом Саши и, отворачиваясь, стал надевать гимнастерку.

— Оказывается, мы с вами теперь соседи, — переступая порог и стараясь, пока они одевались, не смотреть в их сторону, сказала Саша. Из-под густых темно-русых ресниц она окинула землянку одобрительным взглядом. — Почти как дома.

Пододвинув к ней пустой ящик из-под гранат, Петр кивнул в сторону Андрея.

— Это он все никак свою довоенную райскую жизнь не может забыть. Подождите, скоро у нас тут и петух кукарекать будет.

— А мы с Клавой и новенькой санитаркой только перед утром заснули. Ужасно страшно было. Вы, конечно, уже привыкли к бомбежке, а я никак не могу.

— Я тоже не могу привыкнуть, — вдруг краснея, признался Петр.

— Да? — Она с недоверчивым удивлением взглянула на него.

Пока они разговаривали, Андрей сходил с двумя котелками к полевой кухне за кипятком, наколол ножом сахару и разлил чай по кружкам. Мелкими глотками отхлебывая из свой кружки чай, Саша коротко поглядывала то на одного, то на другого, невольно сравнивая их: один был медлительный и спокойный, другой резкий в движениях, с суровыми глазами.

Допив чай, она поставила кружку на столик.

— Приходите и вы к нам.

И так же быстро исчезла, как появилась.

Она вернулась к себе, в соседнюю землянку, отведенную по приказанию капитана Батурина для девушек роты, и, пройдя в угол к покрытому серым одеялом топчану, стала раздеваться. После беспокойной ночи и перед предстоящим беспрерывным дежурством у телефона на КП роты она хотела поспать час другой.

Ротной санитарки Клавы на своем месте в землянке не было, а новенькая, санинструктор Ляля, еще спала, свернувшись калачиком в углу на топчане. Замполит Тиунов, который подселил Лялю к девушкам в землянку, предупредил их:

— Отвечаете за нее, как за самую младшую, лично передо мной. — И, обнажая под черными усами белое полукружье зубов, пригрозил: — Кто обидит ее — со мной будет дружбу терять.

Их землянка была — как и все другие землянки, которые вылупились за последние дни по склону балки, и все же кое что отличало ее от остальных. Хотя бы то, что на столике в землянке стояла стеклянная банка с ярко-синими сентябринами, а пол, усыпанный песком, тускло серебрился в полумгле. Но было сыро в землянке. Снимая гимнастерку и юбку, Саша вздрогнула и юркнула на топчан под одеяло, натягивая его до подбородка. Уже погружаясь в сон, услышала, как скрипнула дверь и легкие шаги, прошуршав по песчаному полу, остановились у ее топчана.

— Шурка! — услышала она хрипловатый голос Клавы. — Ты спишь?

Клава подождала немного и, притоптывая каблуками своих сапог, стала двигаться по землянке, вполголоса что-то напевая. Не открывая глаз, Саша угадывала ее движения. Вот она бросила на стол пилотку и, распустив свои черные густые волосы, расчесывает их гребешком. Они шелестят и потрескивают. Разъединив волосы на две волны и собрав их впереди валиком, она потерла кулаками щеки и, послюнив палец, приглаживает брови. Потом, опять пробежав по песчаному полу к Саше, она стала рыться под ее топчаном, как мышь.

— Шурочка, — поднимая голову и встречаясь со взглядом Саши, пристыженно сказала Клава. — Позволь мне надеть твои чулки со стрелкой.

— Возьми в чемодане, — высунув руку из-под одеяла, Саша указала под топчан.

Достав из чемодана чулки и устроившись у Саши в ногах, Клава стала снимать аккуратные сапожки, сшитые не из кирзы, а из хорошей мягкой кожи.

— Ты добрая, Шурка, — говорила она, почти до самого бедра натягивая на полную ногу длинный, абрикосового цвета чулок и подтягивая круглую резинку выше. — Добрая, — повторила она, снова надев сапожки и двумя пальцами приподнимая сзади край юбки, чтобы увидеть, как выглядит ее нога в чулке со стрелкой. Прыгнув коленями на постель к Саше, она стала щекотать губами ее шею и плечи. — За это я тебя и люблю, Шурка!

— Пусти, Клава, — выпростав из-под одеяла руки, Саша уперлась ей в грудь, однако не настолько, чтобы обидеть ее.

Подобрав под себя ноги, Клава устроилась на ее топчане.

— Завидую я тебе, Шура.

— Чему же? — с улыбкой глядя на нее, Саша слегка отодвинулась на своей постели.

— Ты со всеми ровная, и тебя никто не беспокоит, а я так не умею. — Клава подвигала под собой ногами, устраиваясь на топчане еще удобнее. — Мне развлекаться надо, Шура. В мирной жизни я как-то об этом не думала. Ну, работала в колхозе на винограднике, вечером сходишь в кино, прогуляешься с кем-нибудь в степь. Все было заранее известно — сперва побесишься в девках, а потом выйдешь замуж. А тут как подумаешь, что через минуту тебя может убить, так сразу и сделается себя так жалко, хоть кричи. — Клава поиграла светло-зелеными глазами. — И не только себя. Поглядишь на солдата: фашист в него стреляет, командиры с него требуют, а он еще совсем желторотый, еще, должно быть, и целоваться не умеет, как твой Петр.

— Почему же мой? — Саша лишь слегка сдвинула брови.

— Ну, не буду. — Клава приласкалась щекой к выступавшей под одеялом груди подруги и, не поднимая головы, блеснула на нее уголком глаза. — А может, твой?

— Глупости. — Саша медленно покачала головой на подушке.

— И Андрей тоже не твой? — недоверчиво спросила Клава.

— И он тоже. — Саша улыбнулась.

— Конечно, Петр еще бычок, — задумчиво сказала Клава. — У него и глаза, как у бодливого бычка, но Андрей… — Она опять поиграла глазами.

— Что?

Клава потянулась сладким движением.

— И ты с ними с обоими ровная?

— Да, — подтвердила Саша.

— Видишь, какая ты. — Клава вздохнула. — А я так не могу. Знаешь, зачем я твои чулки надела? — Она пошевелила под собой ногой в хромовом сапожке.

— Не знаю.

— Не могу же я на свидание со старшиной в портянках идти, — опуская глаза, Клава потеребила угол серого солдатского одеяла.

— С Крутицким? — Саша удержала движение, вспомнив, как старшина предлагал ей в степи пересесть на его подводу. — А как же…

— Сердюков?

— Да.

— Он парень хороший. — Клава вздохнула. — Но к нему во взвод надо через всю балку ходить. А этот под боком.

— Клава! — предостерегающе сказала Саша. Ей послышалось шевеленье в том углу, где спала на своем топчане новенькая санинструктор Ляля.

— Эх, Шурка, разве тебе в такой обувке ходить? — Клава потрогала у топчана кончиком своего офицерского сапожка ее кирзовый сапог. — Нам, девушкам, и так на войне несладко, а ты еще сама себе тяжести прибавляешь. Я бы с твоей наружностью…

— Клава! — указывая глазами в угол землянки, строго повторила Саша.

Клава небрежно отмахнулась.

— Да спит она.

Но Ляля уже сидела на топчане, обхватив колени руками и глядя на них круглыми, расширившимися глазами.

— Вот что ты, Клава, наделала, — шепотом сказала Саша.

— Ничего я такого не сделала, — вставая с ее топчана и потягиваясь на носках, громко возразила Клава. — Ты бы посмотрела, как она за своим политруком глазами шьет.

— Ты сто сказала? — выпрямляясь на постели в белой короткой рубашке во весь рост, угрожающе спросила Ляля.

— Да пошутила я, — примирительно ответила Клава.

— Я не могу с вами вместе зить! — выкрикнула Ляля. И, спрыгивая с топчана, стремительно надевая на себя юбку и гимнастерку, она выбежала из землянки.

— Вот ты что, Клава, наделала, — укоризненно попеняла Саша.

— Пообтешется и будет, как все. — Клава заспешила. — Мне пора, а то мой старшина, ожидаючи меня, может всю тушенку съесть. — Она побежала к двери, но с полдороги вернулась и опять присела к Саше на край топчана. — Ты не подумай, что я какая-нибудь. Думаешь, он мне очень нужен? Да ведь он же баран, у него и глаза бараньи. — Она повела глазами так похоже на Крутицкого, что Саша рассмеялась. — Мне только интересно послушать, как он будет о своей горячей любви городить. А к своему Володьке я как была в полной сохранности, так и вернусь. Я ему, Шурка, каждую ночь на фронт письма пишу и реву, как дура, но он не отвечает. Может, пока я здесь себя для него берегу, у него там уже другая краля завелась. Что ж, только бы я потом не знала про нее. — И уже вставая с топчана, чтобы окончательно уйти, она вдруг с быстрым шепотком наклонилась к Саше: — И для капитана Батурина никогда не растает твоя ледышка? — Она дотронулась ладонью до той стороны груди подруги, где было сердце. — Ну, ну, не сверкай глазами. Ох, Шурка, Шурка, такие, как ты, замороженные, и уводят чужих мужей. Я, Шурка, люблю тебя, — Клава быстро поцеловала Сашу прямо в губы и отпрянула. — Я уже совсем пошла, а то… — Она снова повращала глазами, как Крутицкий.

После ее ухода Саша долго лежала на спине с открытыми глазами, слегка поеживаясь и смутно улыбаясь. Клава всегда вносила какое-то волнение в ее душу. Как будто пробегала по ней рябь. Это ощущение беспокоило Сашу, но она не могла бы сказать, что оно было ей неприятно. Все же она постаралась поскорее вернуть себя в привычное состояние холодной ясности, как это всегда умела делать, и для этого начала вспоминать, как в танцевальном зале и университете, когда ее постоянный партнер Виктор, забываясь, прижимался к ней, она, вскидывая на него глаза, насмешливо спрашивала: «Кто кого из нас ведет?», и он немедленно укрощался.

Она попробовала думать об университете, но мысли ее терялись и обрывались. Перед глазами промелькнуло исполненное непоколебимого достоинства лицо Крутицкого, потом вдруг откуда-то всплыло и надолго остановилось перед взором седое, но еще совсем молодое и всегда будто чем-то притененное лицо капитана Батурина. Особенно тогда, когда он, доставая из кармана оплавленные яхонтовые бусы, начинал перебирать их в пальцах. И при этом воспоминании у Саши, как всегда, когда она видела это, заныло там, куда только что дотронулась рукой Клава. Глупая… Саша еще больше натянула одеяло на подбородок. Капитан Батурин, несмотря на то что уже больше года прошло, как погибли его жена и маленькая дочь, никого и ничего вокруг себя не хотел замечать.

2

Капитан Батурин разговаривал на КП роты с Крутицким. У обоих были серьезные лица. И то, о чем они говорили, было очень серьезно.

Только что из батальона позвонил майор Скворцов и сказал, что, но неуточненным пока сведениям, немецкие авангарды вышли к западной окраине города. Судя по всему, противник попытается с ходу выйти к Волге. В таком случае батальон оказался бы отрезанным от остальных частей, занимающих оборону в городе на маленьком пятачке у самой воды.

— И наша рота оказалась бы на самой окраине этого пятачка, — пояснил Крутицкому капитан Батурин. Рассыпав на столе четырехугольные яхонтовые бусы, он перебирал их пальцами. Никто не знал его личной истории, и многим, в том числе Крутицкому, непонятной и странной казалась эта привычка капитана Батурина. — Но нам приказано эти сведения уточнить. — Капитан Батурин, быстро собрав на столе бусы, сжал их в горсть. Тотчас же он разжал ладонь, оставив их свободно лежать в руке. Крутицкий поднял бровь. Она казалась у него на лице большой скобкой, нарисованной тушью. — Вот зачем я вызвал Рубцова, — сказал капитан.

— Что же, — заметил Крутицкий, но больше ничего не сказал.

— Да, — вдруг улыбнувшись, сказал капитан, — я вызвал его одного, но, уверен, придут они вдвоем. Сейчас сами увидите.

У входа в блиндаж затоптались шаги.

— Входите, — крикнул капитан.

Дверь открылась, вошел Рубцов, за ним, отстав на шаг или два, — Середа.

Капитан бросил на Крутицкого быстрый взгляд, но, увидев лицо Петра, погасил улыбку. Будто на замечая его присутствия, обратился к Андрею:

— Есть данные, что немцы уже проникли на окраину. — Капитан высыпал из ладони бусы на стол. Они защелкали, сталкиваясь друг с дружкой. По его лицу пробежала тень, на секунду он остановился. — Надо проверить и посмотреть, что там есть у них. К-кроме этого — установить связь с правым соседом. — Капитан всматривался в лицо Андрея, смутно выступавшее из тусклого освещения блиндажа. За спиной Андрея пошевелился Петр. — Ясно? — глухим голосом спросил капитан, перебирая на столе пальцами бусы.

— Так точно, товарищ капитан: всё проверить и установить связь с правым соседом, — ответил Андрей.

— С вами пойдет… — другим голосом, и уже не заикаясь, начал Батурин.

Перебивая его, из-за спины Андрея выступил Петр.

— Разрешите, товарищ капитан…

— …пойдет Чердынцев, — повышая голос, сказал Батурин.

— Товарищ капитан…

— Можете идти. — Но когда Петр повернулся вслед за Андреем уходить, капитан окликнул его: — Середа! — Петр остановился, снова поворачиваясь к нему. — Вы пойдете в другой раз.

Когда их шаги уже затихли за дверью блиндажа, Крутицкий с удивлением спросил:

— Почему вы отказали Середе?

Что-то вроде сожаления промелькнуло и тут же скрылось в глазах капитана, когда он поднял глаза на Крутицкого.

— Как вам объяснить… Здесь надо будет все посмотреть, точно сосчитать, ничего не пропустить. Вот когда надо будет… — Но так и не договорив, капитан Батурин стал ссыпать из ладони в карман бусы, склонив побледневшее лицо и слушая, как они стучат друг о дружку.

Отпустив Крутицкого, капитан Батурин достал из планшета, развернул на столе свою карту и долго рассматривал ее. Рубцов с Чердынцевым должны были вернуться из разведки к ночи, но и без этого он, по ряду признаков, уже не сомневался, что отныне город с его улицами и переулками, с площадями, парками, вокзалами, цехами заводов и с каждым в отдельности домом становится фронтом. Войска, которые стянулись к нему со всего юго-запада, оказывались в черте смертельной угрозы и, став на оборону, нуждались в каком-то внутреннем обновлении. Разумеется, со всех точек зрения правильнее всего было бы заменить их свежими формированиями, но, судя по всему, у высшего командования пока не было необходимых резервов. Между тем переправы через Волгу уже оказались под ударами немецкой авиации. Теперь должен будет прибавиться к этому артогонь.

Капитан прислушался к шуму, донесшемуся из-за двери блиндажа. Разговаривали два голоса: мужской и женский. Нахмурившись, капитан подумал, что, должно быть, опять ординарец Василий завел с кем-нибудь из девушек роты шашни. По, прислушиваясь, он определил, что мужской голос принадлежал не Василию. Со старательным и чрезмерно твердым выговором русских слов он настойчиво допытывался у кого-то за дверью блиндажа:

— Ты мне говоришь не всю правду. Почему?

— Не могу я туда вернуться, — возражал вздрагивающий женский голос.

— Какой же, Ляля, у тебя… — мужской голос за дверью помолчал… — неуживчивый характер.

— Хорошо, если вы так говорите, я вернусь! — прерываясь, выкрикнул женский голос, и легкие быстрые шаги стали удаляться от двери.

— Ляля! — крикнул вдогонку мужской голос.

Дверь в блиндаж открылась, и с рукой на перевязи вошел Тиунов. Полуоборачиваясь к двери, он покачал головой в мерлушковой шапке:

— Такая маленькая, и такое упрямство.

— Ты где это пропадал, Хачим? — спросил капитан. — Я тебя уже давно жду.

— В первом взводе Сердюков опять запил, сукин сын, — не отвечая на его вопрос, сказал Тиунов.

— Из-за Клавы? — Капитан сделал движение к телефону, но Тиунов предупредил его.

— Не спеши. Она, конечно, виновата, но какой же он джигит, если из-за женщины совсем голову потерял? Сперва она ему закружила, а теперь за старшину взялась. Пришлось Сердюкова хорошенько пристыдить. От него я на переправу пошел.

— Мало тебе раненой руки, Хачим. Сам под бомбежку лезешь.

— Не может же, капитан, рота вторую неделю на одних консервах и на перловке сидеть. Сколько на переправе овец, капитан! Со всей степи согнали. Без корма и от бомбежки они все равно будут погибать. Только прикажи, капитан, Крутицкому быстрее поворачивать свой курдюк, и чабаны с радостью сколько угодно баранов отдадут. Ба-раш-ков, капитан, — Тиунов поцокал языком.

3

После разговора с капитаном Крутицкий вернулся с КП к себе в землянку, где он жил один, не считая ординарца Степанова, топчан которого стоял за перегородкой. По мнению Крутицкого, старшине, ответственному за все хозяйство роты, обязательно надо было иметь свою отдельную землянку, где мог бы стоять и сейф со всеми документами, который Крутицкий возил с собой в повозке.

— Степанов! — позвал он ординарца.

Степанов, маленький, весь заросший мохнатой бородой, вышел из-за перегородки.

— Никто не приходил? — спросил его Крутицкий.

— Нет, — ответил Степанов. Он был молчалив и двигался совсем бесшумно.

— На, почисть, — снимая китель, подал ему Крутицкий.

Степанов вышел из землянки, плюнул на щетку и с ожесточением заелозил ею по кителю. Он считал желание старшины роты держать при себе ординарца блажью, а для себя это занятие постыдным. И в роте уже посмеивались над ним, пеняя в глаза, что он отсиживается под крылышком старшины от войны.

Думая об этом и все больше расстраиваясь, он достал из кармана кителя пачку папирос, которые курил старшина, и, взяв одну, закурил. Накурившись, вернулся в землянку, держа перед собой за концы плечиков китель.

— Опять брал папиросы? — потянув в себя воздух, спросил Крутицкий.

Не ответив, Степанов прошел за перегородку. «Нет, обязательно нужно его заменить. Заелся», — посмотрев ему вслед, подумал Крутицкий.

Обвязав шею полотенцем и сев к столу, он придвинул к себе зеркало на ножке и стал бриться. Намыливаясь щеточкой, рассматривал себя в зеркале, надувая то одну, то другую щеку. Побрившись и смочив лицо одеколоном, надел китель и написал в Арзамас жене письмо, а потом открыл сейф, достал из него бутылку, колбасу, продолговатые и круглые банки с консервами, раскладывая все это на столе. Окинув взглядом стол, подумал, что Клава, которая обещала вскоре к нему прийти, будет довольна. Она любила поесть. Вспомнив, он опять открыл сейф и достал из него лимон.

Он не сразу услышал, как легкие быстрые шаги прошелестели от порога, и обернулся, когда они уже остановились у него за спиной.

— Клавочка, вы? — Она стояла перед ним, смиренно опустив ресницы и теребя в пальцах стебелек полыни. — А я, признаться, уже грешил на вас, думая, что вы не придете.

— Глупости, — усаживаясь на ящик из-под консервов, она поправила на коленях складки юбки. — Откуда у вас такое воображение?

— Что вы будете кушать? — он придвинул к ней столик, наблюдая за тем, какое это произведет на нее впечатление.

— О! — только и сказала она и, не заставляя себя ждать, придвигаясь к столу, деловито зазвенела баночками, вилками и ножами. Ее полные руки мелькали над столом, открывая консервы, нарезывая колбасу, намазывая на хлеб масло. Крутицкий, наблюдая за нею сквозь облако табачного дыма и сбивая с папиросы ногтем пепел, говорил:

— Старшина, конечно, не командир роты, а без него тоже ни полшага. Боеприпасы подвезти — он, раненые — на его шее, кроме того, всю роту одень, обуй и три раза в день накорми.

— Да, — с полным ртом невнятно сказала Клава.

— Выпьемте, Клава, за любовь. — Крутицкий налил из бутылки в стаканы вино и поднял свой стакан: — Между прочим, это портвейн.

— За любовь? — задумчиво переспросила Клава. — За нее можно выпить.

Чуть сдвинув брови, она медленно выпила из стакана все вино и, достав платочек из рукава гимнастерки, тщательно вытерла им губы.

— Вот это по-фронтовому, — похвалил Крутицкий. Придвигаясь к ней, он положил ей руку на плечо.

— Фу, какой вы надушенный, — отодвигаясь от него, сказала Клава. — Не уважаю, когда мужчины душатся.

— Клава, — низким голосом сказал Крутицкий.

— Мне уже пора, — вставая, сказала Клава. Желтые искорки вспыхнули у нее в глазах. — Меня могут хватиться.

— Скажете, вас вызвал старшина для уточнения списка выбывших из состава роты.

— Рубцова и Середу я уже обратно в список внесла, — возразила Клава, — а здесь у нас пока, слава богу, еще никто не выбыл. Нет, я уже засиделась у вас. Как-нибудь в другой раз.

Она прибежала в свою землянку и упала на подушку, всем телом вздрагивая от разбиравшего ее смеха. Саша и Лиля, которая за время ее отсутствия уже успела вернуться в землянку, с недоумением смотрели на нее.

— Между прочим, портвейн, — поднимая от подушки голову, голосом Крутицкого сказала Клава.

— Ну, а сто было дальше? — нетерпеливо спросила Ляля.

Саша взглянула на нее и вспомнила: «Пообтешется». Лялины глазки сверкали, маленький ротик приоткрылся.

— Дальше я поела всю колбасу и тушенку и отчалила. — Клава опять упала на подушку вниз лицом. Но в ее смех вдруг вплелись слезы. Саша положила ей руку на плечо.

— Что с тобой, Клава?

— Воло-одька уже полгода молчит, — поворачивая к ней заплаканное лицо, протяжным голосом сказала Клава. — Он уже убитый или…

— Успокойся, Клава.

— Я его, подлеца, знаю… А я, дура, сохну.

— Сохнешь? — улыбаясь, переспросила Саша, обнимая ее за полные круглые плечи.

— Сохну, с ожесточением повторила Клава. — Тебе хорошо, Шурка, улыбаться, ты зашнурованная вся. Ходишь между мужиками и не обжигаешься.

Тень скользнула по лицу Саши, но она молча отошла от Клавы, взяла на столе гребешок и стала причесываться. Клава вскочила с постели и, пробежав по полу землянки, стала ласкаться к ней щекой.

— Не обижайся на меня, Шура. И не слушай ты меня, когда я бываю такая злая. Обиделась?

— Не за что мне на тебя, Клана, обижаться, — ответила Саша. Зажав в зубах шпильки, она собирала сзади волосы, перевязывая их бархатной черной тесемкой.

— Нет, я вижу…

Должно быть, из-за того, что шпильки все еще были плотно зажаты в зубах у Саши, ответ ее прозвучал совсем глухо и невнятно:

— Ничего ты, Клава, не видишь.

4

«Препровождаю вам, генерал-полковник, приказ фюрера, — писал главнокомандующий армейской группой немецких войск фельдмаршал Вейхс командующему 6-й армией генерал-полковнику Паулюсу. — От себя могу добавить, что ваши действия в главной квартире расцениваются весьма высоко, и укреплению этого мнения особенно способствовал выход ваших гренадеров к Волге. Войска нашей армии показывают в битве за Сталинград готовность к действиям, далеко превышающим обыкновенную меру, и выдающийся наступательный дух. Выражаю свою признательность и благодарность за эти чрезвычайные достижения.

Я полагаю, что после рассечения сталинградской группировки, столь успешно проведенной вами, вся ваша личная проницательность, генерал-полковник, как и действия ваших офицеров и солдат, будут направлены на изоляцию и уничтожение окруженных групп по частям.

Рекомендовал бы вам вновь довести до сведения войск секретное воззвание Сталина к своей армии и разъяснить им все более выясняющееся из новых сообщений экономическое значение Сталинграда, чтобы каждому солдату на фронте стало ясно, какое большое значение имеет для русских потеря этого пункта. Такое указание окажет подбадривающее действие на войска и разъяснит им значение того успеха, которого мы добиваемся и который нас вскоре ожидает».

Уже далеко за полночь Андрей, заставив ординарца Василия разбудить капитана Батурина и доложив ему о результатах разведки, вернулся в свою землянку. Петр лежал на своем месте вверх лицом, но не спал, поджидая его. На скрип двери он мгновенно сбросил с лежака на пол ноги:

— Ну?

— Когда запрягешь, тогда и будешь нукать, — охрипшим, чужим голосом сказал Андрей, бросая на стол пилотку, вывалянную в желтой глине и сером цементе. Но, встречаясь с устремленным на него взглядом Петра, смягчился. — Отрезали.

Вскакивая с лежака во весь рост, Петр схватил его руками за плечи, глядя ему в глаза:

— Ты что? Что ты мелешь своим языком?!

— А то, что не только наш полк отрезали от дивизии, но и наш батальон от полка, — круто выворачиваясь из его рук, почти крикнул ему в лицо Андрей.

5

В дичающих без людей садах Придонья дозревал виноград. За месяц, как бросили сады их хозяева, повырастал в междурядьях бурьян. Сорная повилика обвила лозы. Стлались по земле жирующие чубуки, сорванные со слег ветром. В устоявшейся под листвой тишине раздавалась лишь трескотня сорок, слетавшихся в сады клевать уже поспевающие гроздья.

Тимофей Тимофеевич все дни после эвакуации колхоза из хутора безвыходно сидел дома. Смотрел из окна, как хозяйничает сорочье на курчаво одетом листвой склоне. На исходе месяца разыгралась низовка. До слуха Тимофея Тимофеевича доходил сухой треск подпиравших кусты деревянных опор. Рушились опоры, разваливались на четыре стороны лозы, подвязанные к слегам. Гибли сады. Дон шумел внизу, как идущий по степи поезд. За день буря повалила на землю все окраинные, подветренные кусты старого сада и затихла. К утру улеглась вода в Дону. Тимофей Тимофеевич оделся и вышел.

В старый виноградный сад надо было проулком подниматься через весь хутор от нижних, припавших к воде дворов до верхних, теснимых сбегавшими со склона зелеными чашами. На всем этом пути только один раз чье-то лицо белым пятном прилипло к стеклу в окне дома, мимо которого проходил Тимофей Тимофеевич, мелькнули испуганные женские глаза. Ни одна собачонка не выкатилась из-под калиток под ноги. Запустением веяло из-за заборов. Разросшаяся во дворах дереза свешивалась через плетни.

Взобравшись на середину горы, Тимофей Тимофеевич оглянулся. За балкой, во дворах, стояли большие серые машины. Немецкие солдаты расселились не в верхнем, смыкавшемся с садами маленьком хуторе, а в большом, нижнем. В новом доме правления колхоза под оцинкованной крышей поместился комендант.

В задонском лесу осень уже рассеяла первые пожары. Посредине Дона ржавел Вербный остров. В это время в колхозе обычно заканчивали пахать зябь, из степи по склонам скатывался в хутор гул тракторов. Тимофей Тимофеевич всегда угадывал среди них трактор Андрея.

Еще больше ссутулился он, взбираясь к садам по склону. Из-под ног обрывались и скатывались вниз комочки сухой красной глины. Переулок, изламываясь, вползал на гору, вливаясь сразу за хутором в зеленую улицу-межу, разрезавшую надвое старый и молодой сады.

Он решил подняться сперва в молодой, посаженный на суглинистом склоне одиннадцать лет назад. С той весны разросся он. Раскинувшиеся на слегах кусты убегали в гору. Они уже смыкались вверху, затенив междурядья. Из листвы свешивались белые и черные гроздья «сибирькового», «пухляковского», «буланого» винограда.

За одиннадцать лет укрепились кусты на склоне. Многие из них Тимофей Тимофеевич высаживал сам. Осенью обрезал, прикапывал от морозов землей, а весной опять поднимал на сохи. Шагая междурядьем, он издали узнавал, где какой сорт.

С молодого сада уже шесть лет как снимали урожай, давили вино и, подержав в бочках, по воде отправляли в Ростов на завод.

Вспомнил он, как весной тридцатого года говорил ему на этом склоне самый первый председатель хуторского колхоза Павел Щербинин: «Еще будем, Тимофей Тимофеевич, с тобой пить вино с этого сада на свадьбе твоего Андрея».

Высовываясь из кустов, Тимофей Тимофеевич глянул под бугор, на опоясанные лентой Дона домики хутора, увидел расставленные по дворам меченные на бортах крестами машины и опять отступил в чащу. Заспешил, спускаясь по склону из молодого сада в старый.

На меже, рассекавшей сады, напился воды из родникового колодца. Вода, переполнявшая сруб, стекала по жестяному желобу и, звякая на камнях, катилась среди кустов к Дону. Даже теперь, осенью, зеленая трава не вяла вокруг.

Старый сад слился из бывших кулацких садов, отошедших в тридцатом году колхозу. Кусты здесь были шире, раскидистее, но озернялись уже не так густо. Было им по тридцать-сорок лет, и они уже начали дряхлеть.

Он вспомнил то утро, когда пришли забирать сад у раскулаченного Лущилина. Упал Лущилин на землю, обхватил руками куст «ладанного». «Не отдам!». Цеплялся за пашины пальцами, такими же коричневыми, искривленными, как корневища винограда.

Медленно спускаясь, Тимофей Тимофеевич проходил рядами бывшего лущилинского сада. С лета позагустел он без прорывки. Низовка много поломала сох, посрывала со слег чубуков. Гроздья лежали прямо в траве, одетые сизой дымкой.

В плетневой круглой сторожке нашел лопату и мочалу для подвязки. Лежали сбоку сторожки под навесом и припасенные для ремонта кустов сохи. Тимофей Тимофеевич сам заготавливал их на острове. С удивлением увидел, что кто-то взял из-под навеса десятка два самых хороших сошек. Кому бы они могли теперь понадобиться? И взяты были они аккуратно, высокий ворох так и остался лежать, как лежал раньше. Тимофей Тимофеевич надергал себе сошек из вороха.

Там, где ветер порушил кусты, он на месте поломанных сох стал закапывать новые. Забивал их в ямки поглубже, уминая вокруг землю ногами. Упавшие чубуки подвязывал к слегам мочалой. До полудня, спускаясь сверху вниз, заменил упавшие опоры в норном, крайнем, ряду и стал подниматься снизу вверх по второму ряду. Уже солнце вышло над островом на середину неба. Тимофею Тимофеевичу стало жарко, он опять сходил на межу к колодцу напиться. Заодно решил еще надергать из вороха сошек.

С тревожным удивлением убедился, что за это время кто-то еще раз побывал под навесом, где лежали сохи. И снова взял самые лучшие, не испортив вороха. Значит, кто-то находился в саду в одно время с ним.

И уже возвращаясь обратно, Тимофей Тимофеевич лицом к лицу столкнулся с этим человеком.

Положив на плечо опоры, Тимофей Тимофеевич спускался со склона, а тот поднимался ему навстречу от Дона. В руке у него тоже была лопата, он на нее опирался. Другой рукой волочил по земле соху.

— Все-таки сошлись наши тропки, Тимофей, а ты сулил, что никогда они больше не сойдутся, — останавливаясь и опираясь на лопату, первый заговорил он с Тимофеем Тимофеевичем дружелюбным тоном старого знакомого. Улыбался он так, что приподнималась только верхняя, поросшая сивыми усами губа, открывая белые крепкие зубы. По этой улыбке Тимофей Тимофеевич тут же безошибочно и признал, кто этот седой человек с горбатым носом, с цепкими молодыми глазами: бывший хозяин сада, Иван Савельевич Лущилин.

— Вернулся? — у Тимофея Тимофеевича сошки посыпались с плеча на землю.

Лущилин весело засмеялся, обнажив верхние зубы.

— А ты небось уже похоронил меня? Думаешь, с того света явился?

— Убег? — оправившись от первой растерянности и досадуя на себя за то, что обнаружил свою слабость перед ним, спросил Тимофей Тимофеевич.

— Зачем же? — искренне удивился Лущилин. — Я там на вольном поселении был. А началась война — и начал полегонечку оттуда подаваться. Самое время, думаю, притуляться к дому. Да и кое-какие старые счеты еще незакрытыми остались.

— Сейчас будем считаться или потом? — опираясь на лопату, спросил Тимофей Тимофеевич. Глубокое спокойствие овладело им после первой минуты растерянности. Здесь, в саду, он чувствовал себя в безопасности и мог внимательнее вглядеться в лицо стоящего перед ним Лущилина. Постарел, усы побило инеем, но еще живуч, глаза острые. Пальцы рук крепко вцепились в держак лопаты.

— Это мы завсегда успеем, — великодушно сказал Лущилин. — Походи еще. — Усы у него дрогнули, ноздри горбатого носа раздулись. — А сперва, как и полагается между хорошими знакомыми, мы еще должны с тобой поздоровкаться. Ну, целоваться не будем, а поручкаться можно. Здравствуй, Тимофей. — Он протянул руку.

— Ты же знаешь, что руки я тебе не дам, — покачал головой Тимофей Тимофеевич.

— А-а… — коротко произнес Лущилин. Глаза его блеснули. Но он сдержал себя. Только крепче сжал пальцами рукоять лопаты. — Все такой же гордый.

— Все такой же.

— Поглядим, на сколько твоей гордости хватит.

— Поглядим, — согласился Тимофей Тимофеевич.

— А за то, что мне сад сохранил, спасибо. Еще и новых кустов подсадил. За это спасибо тебе, Тимофей.

С любопытством Тимофей Тимофеевич смотрел на него.

— Ты что же, Иван, думаешь, для тебя мы тут старались?

— Это как знаешь. — Лущилин усмехнулся, поднимая губу. — А только так вышло, что твоими трудами мой сад уцелел. Я всегда говорил, что у тебя золотые руки. И получилось, поспел я в аккурат к урожаю. — Лущилин обвел взглядом кусты, все в крупных литых гроздьях.

— Опять будешь вино баркасами в город отправлять?

— Эти «буланые» кусты я сам посадил, а эти ты уже без меня, — не слушая его, продолжал Лущилин. — И колодец на старом месте остался. Я его своими руками выкопал.

— Брешешь, Иван, колодец тебе Чакан вырыл.

— Где он? — быстро спросил Лущилин.

— Далеко. У тебя с ним тоже счеты?

— Есть! — мотнул головой Лущилин. И впервые клокотавшая в нем ярость прорвалась наружу. — За то, чтоб меня раскулачили, он первый руку тянул.

— Весь хутор, Иван, против тебя тянул. Со всеми будешь считаться?

— Со всеми! — не в силах больше сдерживаться, закричал, заскреб пальцами гладкую рукоять лопаты Лущилин. — За каждый мой седой волос! За детей, которые от меня отказались.

Они стояли один против другого, каждый опираясь на свою лопату.

— До седых волос ты, Иван, дожил, сказал Тимофей Тимофеевич, — все мудровал, думал жизнь обмануть, а она теперь тебя снова обманула.

— Ну-у? — недоверчиво протянул Лущилин.

— Ты без памяти спешил сюда, к новым хозяевам, в надежде, что они уже дожидают тебя и сразу же введут в твои владения: вот твой дом, а вот, Иван Савельевич, сад…

— А чьи же?

— Держи! — Тимофей Тимофеевич оттопырил пальцами сбоку карман своей куртки. — Там на правлении они бумагу повесили. Почитай, кому теперь все поля и сады отходят.

— Кому же? — Что-то ляскнуло за ушами у Лущилина. Теперь Тимофей Тимофеевич с наслаждением всматривался в его лицо. Видел, как оно меняется.

— Государственной экономии. А нас туда в работники. Но только но-ихнему не сбудется, — добавил Тимофей Тимофеевич.

— Не сбудется? — переспросил Лущилин.

— Но и по-твоему не выйдет, Иван.

— А, значит, надеешься еще, — догадался Лущилин. — За Волгу, в пески, загнали, в Кавказские горы — и все тебе мало. — И, видя, что Тимофей Тимофеевич, поворачиваясь, уходит от него, предостерег вдогонку: — А в сад больше не ходи, тут без тебя поправят сошки. Надеяться — надейся, а в чужой сад не ходи, Тимофей…

Тимофей Тимофеевич уже не слышал ого. Скрылся в кустах, сомкнувших за ним свои лозы с густо нанизанными на них белыми а черными гроздьями.

6

В лагерь военнопленных прибыли наконец давно ожидаемые комендантом Ланге гости.

Еще с утра пленные почувствовали приближение какого-то события. Впервые их не разбудили в три часа утра топот и окрики солдат, не погнали, как обычно, на берег Дона. И утром по двору лагеря разнесся совсем не такой, как всегда запах. В дверях стояли солдаты, выдавая каждому по большому ломтю хлеба и по куску вареного мяса.

Потом на двух шкодовских машинах привезли из города парикмахеров. Испуганные люди в белых халатах — их похватали прямо в мастерских — озирались на одетых в черное солдат, на собак у будок. Пленные зигзагами построились к парикмахерам в очередь. Вспыхнули под солнцем лезвия бритв и ножниц.

Когда подошла очередь Павла, он вздрогнул, угадав в старике, который наизготовке растопырил в пальцах машинку, парикмахера из пристанционного павильона. Но старик так и не узнал в Павле своего постоянного клиента. Некоторое время он с сомнением взирал на косматую, похожую на куст степного курая голову Павла и, покосившись на охранника, решительно зажужжал машинкой. С чувством облегчения Павел заключил, что беспокоился он напрасно.

И после того как старик постриг его, он рискнул даже посмотреться в привезенное стариком круглое зеркало. Со стеклышка глянул вдруг на Павла совсем незнакомый человек. Лезвие бритвы, выскоблив все углы и впадины на его лице, сказало и всю правду о том, как он истощен, измучен.

С утра по шоссе из лагеря в город и из города в лагерь носились в клубах дыма мотоциклисты, осаживая машины у ворот, бежали в комендатуру. Сам Ланге несколько раз выходил за ворота взглянуть на булыжное шоссе, серой змеей убегавшее в город.

Но тот, кого ждут, чаще всего и сваливается как снег на голову. Выслушав в домике комендатуры успокоительный рапорт последнего мотоциклиста, Ланге бросил взгляд в окно и вдруг увидел катившуюся по шоссе к лагерю машину. По черепашьего цвета окраске и распростерто летящему над радиатором орлу он тотчас же узнал в ней машину командира 13-й танковой дивизии генерала фон де Шевелери, стоявшей в городе на ремонте. Выбегая из комендатуры, Ланге громовым голосом отдавал приказания строить во дворе пленных.

Замедляя ход, машина протяжно запела сиреной перед воротами лагеря. В ту же минуту половинки перепутанных проволокой ворот раскрылись. С невыключенной сиреной машина так и въехала в лагерь, останавливаясь посреди двора.

Тотчас же десятки рук — впереди всех руки Ланге — протянулись к ее дверцам и, раскрыв их, приняли и высадили на булыжник двора высокого старого человека в темно-сером генеральском мундире.

За первой машиной во двор вползла вторая, но поменьше и попроще. Она не так сияла никелем фар и ручек, и орел не простирал над ней своих крыльев.

Из нее вылезли, застревая в тесных дверцах, два тучных полковника в брюках с красными лампасами. Так не вязались эти лампасы со всем обликом одетых в немецкую форму полковников, что даже солдаты лагерной охраны стали обмениваться недвусмысленными замечаниями.

— Смотри, Рудольф, оперетта, — толкнул Шпуле локтем стоявшего рядом с ним товарища.

— Представление еще впереди, — медленно покачал крутолобой головой его товарищ.

Тот из полковников, который был и повыше и потучнее своего спутника, вылезал из машины дольше, появляясь, к немалому удовольствию солдат, сначала задней, а потом уже всей остальной частью тела.

— Из этой мышеловки, в случае чего, и выбраться не успеешь, — сказал он по-русски, с раздражением захлопнув дверцу машины.

— Да, — согласился его спутник, скользнув взглядом по машине.

Он вообще держался с меньшей уверенностью, чем другой полковник. Часто поглядывал в ту сторону, где виднелась в окружении черной свиты фигура генерала фон де Шевелери. В своем полковничьем темно-сером мундире выглядел скорее штатским. Выйдя из машины, стоял, озираясь и потирая руки.

— Сколько ни перебывал в лагерях, все они на один манер, — скользнув выпуклыми глазами по квадрату лагерного двора, проговорил первый полковник.

— Да, — и с этим согласился его спутник.

— В девятнадцатом году, эвакуируясь из Новороссийска, мне посчастливилось угодить в лагерь к башибузукам. Вот такие же скотские загоны, ни капли воды, и над головой лютое солнце. Вам, Одноралов, не доводилось пройти через это. Впрочем, на Кипре было еще похуже, — добавил он, задерживая взгляд на дощатых будках. — Без этих волкодавов, но с оттенком чисто британской цивилизации: голодная смерть и ни одного грубого слова, — громко продолжал он, не беспокоясь, что его могут услышать солдаты охраны.

Между тем и солдат, как видно, совсем не беспокоила опасность быть услышанными.

— Теперь, Рудольф, и нам прибавится возни, — говорил Шпуле.

Угрюмо наблюдавший за полковниками из-под крутого наката своего лба, Рудольф отозвался не сразу. Некоторое время он еще разглядывал лампасы.

— Интересно знать, где могли залежаться эти два чучела.

Полковнику Одноралову, который стоял к солдатам ближе, было слышно каждое их слово.

— Никак не могу привыкнуть к их наглости, — вполголоса сказал он спутнику.

— Вот когда сказывается, что вы все эти годы просидели в бухгалтерии под крылышком у советской власти. — На миг по отвисшим, сизым от утренней свежести щекам его спутника пробежала судорога, губы искривились. — На Монмартре, услаждая слух публики медными тарелками, я видывал и не таких хамов.

— Тише, — предупредил его Одноралов.

— Не выгонят. — Но голос его спутник понизил. — Отношения, основанные на взаимной выгоде, по-моему, прочнее всяких других. Да вот уже и зовут нас, — оборвал он, оглядываясь на генерала Шевелери. — Распинаться перед этим сбродом. Заранее можно сказать, какой здесь будет результат.

Но все-таки он не мешкая направился туда, где перед серой подковой построенных на булыжном плацу пленных рядом с комендантом лагеря Ланге стоял командир 13-й танковой дивизии генерал Шевелери.

За ним, неуверенно ступая по булыжной мостовой, как по льду, двинулся другой полковник в немецком мундире с русскими лампасами.

Тусклое солнце висело над четырехугольным загоном в осеннем небе. Ночью на толевые крыши бараков впервые выпал иней, теперь он таял. Построенные подковой пленные дрогли в своей одежде.

Чернели посредине загона мундиры гестапо, плотным кольцом окружая генерала Шевелери.

— А кто эти, с лампасами? — Никулин слегка подтолкнул Павла.

— Скоро узнаем, — ответил Павел.

Рядом с комендантом лагеря Ланге стояла среди немецких мундиров, сцепив впереди руки, Анна. Ветер загибал поля ее, кофейного цвета, шляпки.

— Вот бы кого я своими руками… — тихо сказал Никулин.

От мундиров отделился Ланге, останавливаясь перед строем пленных.

— Вам предоставляется случай, — громко сказал он по-немецки, — услышать казачьего полковника Елкина, соотечественника из числа русских патриотов… — Ланге оглянулся на Анну.

— Вам дана возможность услышать полковника из русских эмигрантов, — медленно перевела его слова Анна.

Странно и почти невыносимо Павлу было слышать в этом огороженном колючей проволокой четырехугольнике загона ее голос. Он видел, как немецкий генерал вскользь охватил ее взглядом. Анна ссутулила плечи.

— Положим, патриот и эмигрант — не одно и то же, — проворчал своему спутнику полковник Елкин. — Эта переводчица, должно быть, из фольксдойче?

— Вероятно, — неуверенно сказал Одноралов.

— Впрочем, — заметил Елкин, — эмигрант это и есть патриот… Э, да не все ли равно!

Он выступил на середину загона.

7

Давно, двадцать с лишним лет назад, у Елкина, тогда подъесаула, голос был молодой и звучный. Славился он умением произносить перед казаками речи. Впадая в азарт, мог даже преклонить колено «перед прахом предков», коснуться усами земли, «впитавшей казачью доблесть». Тогда на слушателей это действовало безотказно. Но за годы эмигрантства голос его заметно выцвел и свои навыки полкового оратора Елкин постепенно растерял. Об этом ли было думать, когда надо было зарабатывать на хлеб в эмигрантском оркестре.

Однако теперь, посреди этого четырехугольного загона, он вдруг вспомнил. Простер вперед белые руки:

— Вам вверяется судьба тихого Дона…

Судя по всему, генералу Шевелери это вступление понравилось. Он склонил голову набок. И на лица окружавших его немецких офицеров тоже сошло внимание.

Павел стоял во втором ряду. Из-за плеча Никулина ему хорошо была видна выступившая на середину двора тучная фигура полковника с казачьими лампасами. Под дебелым подбородком его кожа набегала складками, усы были зеленовато-бурого цвета, щеки обвисли.

Его спутник украдкой бросал взгляды на серых собак, сидевших, подняв уши, у ног охранников по углам загона. На Одноралове мундир морщился, хотя был он совсем новый. Всего месяц назад Одноралов получил его из цейхгауза в Дрездене. Правда, лампасы полковнику Одноралову пришлось нашивать самому. Почти двадцать три года ему не доводилось носить донских казачьих лампасов.

Солнце уже растопило весь иней на толевых крышах бараков, и вокруг лагеря заискрилась степь. Генерал Шевелери стал заглядывать себе под обшлаг на золотую решетку часов и перевел взгляд на дверь комендатуры, за которой, он знал, уже ждал его завтрак. Ланге ловил взгляды генерала и почти с ненавистью сверлил глазами тучную спину полковника Елкина, который только доходил до середины своей речи.

Почти четверть века полковник Елкин был лишен возможности блеснуть перед слушателями своим ораторским искусством. Теперь же мог говорить сколько угодно, и его обязаны были слушать. Перед ним, не шелохнувшись, стояла стена пленных. И к полковнику Елкину мало-помалу возвращался его дар. Чем дальше, тем громче раскатывался его голос по огороженному проволокой мощеному полю. Полковник Одноралов отступил за его спиной назад шага на три. Вокруг лагеря степь, оттаивая, окутывалась розовой дымкой. Елкин вытер платком потную шею. Желая найти кратчайший доступ к сердцам слушателей, выбирал слова попроще: «спокон веков», «ажник», «земля-кормилица». Вдруг сдернул с головы серую папаху и провел ею по глазам. Хорошо помнил, что двадцать три года назад так лучше всего удавалось завоевать симпатии казаков. Подействовать должно было и сейчас.

Над головами пленных вился пар. Справа от Павла стоял голубоглазый, лет двадцати, пленный с широкими костлявыми плечами. Боковым зрением Павел видел его недоуменное, с поднятыми бровями, лицо, худую, напряженно тянувшуюся из воротника рубахи шею. На губах левого соседа Павла все явственнее зарождалась усмешка. Павел знал, что до фронта он жил на Кубани, работал в колхозе комбайнером. Устремленные на русского полковника в немецком мундире глаза кубанца щурились. Исхудалые щеки западали глубже, и усмешка кривила губы. Когда Елкин стал вытирать глаза папахой, кубанец уже окончательно уверился, что этот полковник с красными лампасами, перед тем как прийти сюда, хватил лишку.

Степь, обнажившись, зарыжела вянущими травами. Генерал Шевелери полез в карман за трубкой и, не найдя ее, взглянул на своего адъютанта. Тот ринулся к машине и принес трубку, по Шевелери от него отмахнулся. Ланге метал отчаянные взгляды на дверь комендатуры: там все стыло. В ярости Ланге упирался глазами в багровую шею Елкину. Полковник вторично снял с головы папаху. Адъютант командира 13-й танковой дивизии генерала Шевелери приблизился к Одноралову, пошелкал перед его лицом по часам ногтем. Одноралов, виновато втянув голову в плечи, кашлянул за спиной Елкина.

— Велят заканчивать.

Елкин запнулся. Он и сам уже готовил венец своей речи, но внезапное вмешательство поставило ей запруду. Вспоминая, он стоял, раздвинув ноги и нагнув голову.

Но потом он все-таки сумел вознаградить себя за это минутное замешательство искусным ходом. Не напрямую, как делал в других лагерях, а в обход решил добиться желаемого результата. Во всех других лагерях под конец своих речей он призывал желающих вступить в НОА[5] казаков выйти вперед из строя. Теперь Елкин решил прибегнуть к обратному. Размашисто кинул себе на голову папаху.

— Намерения большинства из вас не вызывают сомнений. Но если найдутся и несогласные одиночки, их никто не будет принуждать, они могут выступить вперед из строя.

Он оглянулся на генерала Шевелери.

На минуту тишина поселилась в четырехугольном загоне. Взгляд Павла бежал по лицам, вглядываясь в них. Его сосед справа стоял, слегка покачнувшись вперед, оглаживая рукой книзу рубаху. Светлоусый кубанец, сощурив глаза, наклонил голову. От лица и шей Никулина отливала землистая бледность.

Оттолкнув Павла плечом, правый сосед первый сквозь шеренгу выступил из строя. За ним сразу же шагнул Никулин. Третьим, выжидающе наклонив вперед голову, — кубанец. Вслед за ними нестройно, вразброд, остальные.

Полковник Елкин даже попятился. Генерал Шевелери, оглядываясь, чего-то искал глазами.

По знаку Ланге охранники с собаками набросились на пленных.

8

— Теперь мы уже не на пятаке, а на двугривенном, — переговаривались между собой солдаты в роте капитана Батурина.

Та невидимая, но вполне реальная линия, куда мог достигать прицельный огонь противника, давно уже проходила через землянку Андрея и Петра. Со временем они почти привыкли к ударам мин, рвавшихся позади них с пустым, лопающимся звуком, к шрапнельным налетам, осыпающим кровлю землянки, как крупным градом.

Для того чтобы сходить за обедом с котелком на кухню и вернуться в землянку, нужно было пробежать или переползти через зону огня на виду окопавшихся за балкой в развалинах здания немцев. Кухня приютилась у самого берега Волги за гребешком обрыва. Батурин приказал, чтобы за едой ходили только в предрассветные сумерки и с наступлением темноты. В остальное время должны были довольствоваться сухим пайком. Но вскоре нашлись охотники, которые научились угадывать промежутки между разрывами мин. Улучив такой момент, они переваливали через гребешок. Первому удалось это сделать Петру.

— Жируешь, — неодобрительно говорил Андрей.

— Почему я на флот не пошел? — спрашивал у него Петр. — Тут мы, как в яме, — положив руки на плечи Андрею и глядя на него сверху вниз, он почти кричал, — или в мышеловке! Молчишь?

Андрей осторожно высвобождал свои плечи из его рук. Он не спорил с Петром, но и не мог его понять. Сам Андрей все время, пока рота отступала от румынской границы, чувствовал себя неуверенно, потому что не знал, когда прекратится отступление и что будет со всеми завтра. Теперь же он, по крайней мере, почувствовал, что не только их рота, но и батальон, полк и вся дивизия не на день, как это было в других местах, окапывается на пятачке. С трех сторон был противник, позади — река. Капитан Батурин сказал, что дальше отступать некуда.

Сообразно с этим и надо было устраивать свою жизнь. Еще натаскать с берега бревен, уложить их на кровлю землянки и потолще нагрести на все волжского песка, гравия. Глубже отрыть окоп на западном склоне балки, обложив его мешками с песком. Если окоп теперь уже становится для них не временным, то и отношения к себе он заслуживает иного. Отец приучал Андрея нести в дом каждую гайку, каждый поднятый на дороге гвоздь. С восьми лет Андрей знал свои обязанности по дому — почистить коровник, убрать двор, на ночь накосить корове резаком травы целую наволочку из-под материной перины.

Горел на левобережье подоженный немецкой авиацией лес. Раздували его волной повалившие из Северного Казахстана ветры. Ночами, когда глохла перестрелка, они сквозили в желобах водосточных труб, гудели в стальной арматуре разбитых зданий, теребили лохмотья обугленной жести.

Перед рассветом сменившийся из сторожевого охранения Андрей разбудил Петра.

— На все сборы дается тебе пять минут.

— Атака? — приподняв сонную голову, спросил Петр. Спал он в гимнастерке, в брюках, как все в роте. — Чья?

— Наша.

— Да ну-у! — не поверил Петр.

Он явно оживился. Взял с собой к автомату запасные диски, пристегнул к ремню трофейный плоский штык в кожаных ножнах.

— Сними, — с сомнением оглядев его, посоветовал Андрей. — Нам до развалин надо будет все время ползти по камням. Загремит.

Выйдя из землянки, они по глубокой траншее, не пригибаясь, двинулись за другими бойцами взвода наверх. Каждый видел перед собой только чью-нибудь спину. Наверху прошелестела команда:

— Ложись!

Но все услышали ее и, припав к земле, поползли к смутно выступающей впереди груде строений. Камни мостовой были влажными от росы, под ладонями проскальзывали кустики проросшей сквозь булыжник травы.

Проползли к проволоке. Саперы уже прогрызли в ней проходы.

Громкая команда взметнула всех с земли:

— В атаку!

Утро застало роту в стенах многоэтажного дома, из которого рота выбила немцев. Еще свежи были следы скоротечного ночного боя. На брустверах окопов, на выщербленных осколками и пулями каменных ступенях дома лежали мертвые немецкие солдаты в серых куртках. Но еще не весь дом был очищен. В правом крыле, в угловой комнате пятого этажа, оставалась группа отрезанных от земли солдат. Оттуда, из окна, пулемет время от времени давал о себе знать короткими очередями, сковывая роту, мешая ей с ходу перейти в новую атаку, чтобы выбить противника из другого такого же дома, стоявшего за балкой рядом с первым.

Капитан Батурин послал было на пятый этаж по лестнице штурмовую группу из пяти бойцов, но, потеряв двух человек, она вернулась. С лестничной площадки пятого этажа держал под обстрелом лестницу другой пулемет.

— Так они нам могут всю роту перестрелять, — заглядывая Батурину в глаза, сказал Тиунов.

— Сейчас должен прийти Середа, — выглянув из окна первого этажа на верхний угол здания, ответил капитан и тут же проворно нырнул за выступ стены. Пуля щелкнула в облицовку окна, осыпав его красной пылью. На крыше соседнего дома сидел снайпер. Ствол его винтовки торчал из-за кирпичной трубы.

— Тебя не зацепило, капитан? — с беспокойством спросил Тиунов.

— Нет. — Батурин провел ладонью по щеке. Вошел Петр Середа. Капитан Батурин подвел его к окну, указывая на верхний угол дома.

— Как, по-вашему, Середа, можно будет этот пулемет снять?

— Только не с земли, — Петр покачал головой. — Пулеметчик там, как в бункере.

— Я же говорил тебе, Хачим, что они туда в ведрах на веревках не шашлык поднимают. — Капитан Батурин с яростью оглянулся на Тиунова.

Хачим виновато кашлянул.

— Но можно его пощупать гранатами, — быстро сказал Петр, — если снизу…

Капитан Батурин догадливо подхватил:

— От балкона к балкону но выступам в стене. — Но тут же он решительно заявил: — По это невозможно.

— Как я понимаю, — сверху вниз глядя на капитана суровыми глазами, сказал Петр, — этот пулемет не дает нашей роте…

— Пересечь балку и выйти и соседнему дому, — быстро досказал капитан Батурин. Да.

По лицу Петра пошли белые пятна, и он, быстро взглядывая наверх, на угол пятого этажа, и снова опуская глаза к Батурину, почти беззвучно спросил:

— Разрешите выполнять приказание?

Капитан встретился с его взглядом. Давно не стриженный русый чуб Петра уже отрос, выбиваясь из-под пилотки.

— Выполняйте, — коротко сказал капитан.

Как только Петр двинулся по асфальтовой дорожке направо, вдоль стены, из соседнего дома тотчас же застучали выстрелы. Но капитан Батурин увидел, что тут же Петр и завернул за крыло дома.

Перейдя к другому окну в своем КП на первом этаже, увидел Батурин и то, как Петр, поставив ногу на кирпичный выступ под балконом второго этажа и закинув голову, смотрит вверх. Сняв и аккуратно положив у стены стеганку, он перевесил автомат за спину. Потом коротко оглянулся и, цепляясь руками и ногами за выступы в стене, короткими сильными движении ми стал подтягиваться кверху.

Длинная фигура его в выгоревших на солнце гимнастерке и брюках распласталась на красной кирпичной стене дома.

Увидел ее и Андрей, который давно лежал у подошвы дома в ожидании сигнала к новой атаке. Она откладывалась из-за того, что огонь немецкого пулемета из бункера на пятом этаже не позволял их взводу головы поднять. С той самой минуты, как только Петр начал подтягиваться от балкона к балкону на руках, Андрей уже не сводил с него глаз.

Когда Петр уже миновал третий этаж, из окна соседнего дома ударил миномет. Хорошо видно было, как рвануло Петра в сторону, но он все-таки удержался и, не останавливаясь, еще быстрее полез по стене наверх. Он спешил вплотную приблизиться к пятому этажу, чтобы немецкие минометчики прекратили огонь из опасения поразить своих в угловой комнате.

По крыше дома за коньком от трубы к трубе переползал немецкий снайпер. Добежав до трубы, он положил дуло винтовки на ребро крыши прямо против стены, по которой лез Петр. Капитан Батурин поднял с пола на подоконник ручной пулемет и приготовился дать очередь.

Но его опередили. Всего на секунду снайпер высунул из-за конька крыши пол-лица, высматривая на стене цель, но этого оказалось достаточно, чтобы из-под стены дома, под которым лежал Андрей, вспыхнул дымок. Снайпер поднялся из-за конька во весь рост и, кособоко хватаясь руками за трубу, пошел по крыше. У края крыши он на мгновение остановился, балансируя руками, и отвесно, как с берега в воду, нырнул вниз.

Капитан Батурин видел, как Петр, поравнявшись с угловой комнатой на пятом этаже, взмахнул рукой — кинул в окно гранату. По всему дому раскатился гул. Взявшись одной рукой за выступ, а другой скользя по стене, Петр пододвигал ногу к подоконнику и, отрываясь от стены, на секунду Оставшись без всякой опоры, прыгнул на подоконник.

Вслед за новым разрывом гранаты прострочил пулемет. Внизу рота поднялась с земли и бросилась в атаку.

По разбитым ступеням лестницы Андрей взбежал на пятый этаж. Петр лежал на лестничной площадке ногами в угловую комнату пятого этажа. Гимнастерка у него на груди быстро намокала кровью.

Андрей перевернул его на спину, поднял. Голова Петра, с крепко зажмуренными глазами, с кустиком отросшего чуба, свесилась с его рук. Вслепую нащупывая ногой разбитые ступени, Андрей начал медленно спускаться по лестнице.

9

Все больше прибывало раненых. В офицерском училище капитана Батурина учили, исходя из опыта прошлого, арифметике смертей на войне. По этой арифметике пропорция раненых к убитым определялась как три к одному. Но эта война и тут сломала привычный порядок. Каждый день появлялись новые орудия истребления, сегодня действовали одни, а уже завтра вводились в бой другие. Соотношение раненых к убитым стало определяться когда как. Теперь уже а роте Ватурина на каждого убитого было ранено по пять человек.

Вскоре в подвале дома, куда сносили раненых, Ляля и другие санитарки уже не управлялись ухаживать за ними, и капитан Батурин послал к ним на помощь свою телефонистку Сашу Волошину. Под низкими сводами клубился полумрак. Мигали язычки коптилок, бросая на пол и стены текучий полусвет. Испарения от промокших кровью повязок сплетались в один удушливо сладкий запах. В сумерках подвала глаза раненых блестели горячечным блеском. Когда в верхние этажи ударял снаряд, по всему зданию проходила судорога. В такие мгновения ранеными вдруг овладевал страх быть заживо похороненными под обломками. Они начинали метаться, все сразу ползти к выходу.

— Сестрица!

— А-а-а-а-а-а…

— В окопы, братцы, придушит тут.

— Где командиры? Забыли нас!!

— Куда? — Саша Волошина заступала узкий проход. Голос ее едва пробивался сквозь гул их голосов. — Это же стальные балки. — Она дотрагивалась до железобетонных опор. — А ночью вас всех погрузят на паром и перевезут через Волгу на тот берег. Будете гам лежать в госпитале в лесу, в тишине.

Капитан Батурин, спускаясь в подвал и услышав ее голос, задержался на ступеньке лестницы. В конусе желтого света он увидел ее тонкую фигуру среди окровавленных тел, забивших проход, и почему-то она показалась ему совсем девочкой. Приподняв перебинтованные головы, раненые слушали ее, мерцая глазами. Их выступающие из полумрака лица были так доверчиво-внимательны, что капитан Батурин, боясь помешать, стал осторожно подниматься по ступенькам лестницы обратно. Уже на верхней ступеньке он прижался спиной к стене, пропуская в подвал Андрея, который нес на руках Петра. Голова его безжизненно свешивалась с рук Андрея.

Капитан Батурин увидел, как Саша Волошина, на полуслове оставив остальных раненых, бросилась снизу по лестнице навстречу Андрею.

10

Тимофею Тимофеевичу приснилось перед рассветом, что он с маленьким Андрюшкой плывет на лодке по Дону. Встав в лодке во весь рост, Тимофей Тимофеевич стреляет из ружья в пролетающую над ними дикую утку. Она тяжело шлепается в воду, и Андрюшка, перегнувшись через борт, загорелыми ручонками втаскивает ее в лодку.

Проснувшись, Тимофей Тимофеевич еще долго продолжал в мыслях видеть Андрея то совсем маленьким, когда он на толстых, кривых ножках с хворостинкой гонялся по двору за петухом, то в коротких штанишках с помочами, то уже с темным пушком на губе.

И так живо проходили перед его глазами все эти картины, что Тимофей Тимофеевич в особенном расположении духа встал с постели и подошел к окну.

Но, глянув в окно, он увидел через улицу на площади возле станичного клуба солдата с примкнутым к винтовке плоским штыком и сразу все вспомнил. И сразу же то настроение, с которым он только что проснулся, безвозвратно исчезло.

Хутор лежал за окном, с детства знакомый каждым проулком, каждым листочком на ветках росших вдоль улицы пирамидальных тополей, — и все же был он теперь каким-то чужим, непохожим на себя.

Так же медленно и тяжело ворочался внизу, под яром, Дон, а посредине его, как всегда в начале осени, костром начинал полыхать лес на острове, но жизнь неузнаваемо изменилась. А скорее, она стала похожа на странный и неправдоподобный сон. Будто крепкая и густая сетка окутала ее. Все сразу так перевернулось, что начинало казаться — и Дон однажды взбунтуется и погонит мутную волну вспять от низовьев.

В новом кирпичном здании клуба, где раньше старшеклассники по воскресеньям всегда ставили спектакли, теперь вделаны в окна решетки, и за ними сидят: учитель Болотский, у которого учился в школе Андрей, фельдшер Анисимов и совсем уже старый агроном колхоза Сухарев. Их перед расстрелом за связи с романовскими партизанами поочередно караулят в паре с немецким солдатом первый хуторской вор и беспробудный пьяница Арьков вместе со своим таким же братом. Верховодит над ними Гришка Суслов, поставленный немцами в хуторе атаманом.

Ходит Гришка Суслов в шароварах с лампасами, хотя никакой он не казак, а хожалой бабенки подзаборный сын. Носит он на ремешке на кисти руки плетку с проволокой на конце, сбивая ею по дороге листья с лопухов. Но к Тимофею Тимофеевичу он подходит пока не с плеткой.

Все знают, что на деле старшим в хуторе не Гришка Суслов, который велит называть себя господином атаманом, а обер-лейтенант Зельц, который разместился со своей комендатурой в двухэтажном каменном здании правления колхоза, а сам со своей овчаркой живет в бывшем сиротском доме. Сирот немецкие солдаты повыбрасывали из дома на улицу, и сердобольные люди разобрали их по рукам. Около комендатуры и около квартиры коменданта всегда дежурят солдаты в касках и с автоматами, а серая овчарка всегда — и в комендатуре и дома — безотлучно находится при нем.

Когда Зельц едет на тачанке по станице, овчарка тоже сидит рядом с ним на кожаных подушках, подняв волчьи уши. Люди, завидев комендантскую тачанку, бегут в калитки.

Молодых ребят и девчат из хутора отгоняют по субботам на станцию Шахты и оттуда в товарных вагонах с пломбами отправляют в Германию. Квартирующие в хуторе немецкие солдаты только и знают что шныряют по дворам, стреляют кур и режут свиней. И сказать поперек ничего нельзя, потому что у них для разговора с местными жителями есть всего три слова: «шайзе»[6], «век» и «капут». Прасковья, которая хотела не дать солдату последнюю курицу, получила от него сапогом пинок в живот. Так и ходит теперь, обхватив живот руками, не может разогнуться.

Тимофей Тимофеевич смотрел на пустынный хутор, на знакомые и неузнаваемо изменившиеся улицы и проулки хутора, и мысли все об одном и том же клубились у него в голове.

Давно уже ржавой лебедой порос весь двор. В саду, под вишнями, стояли взломанные и разграбленные солдатами ульи без пчел. Желтели, как старая кость, стволы деревьев, обглоданные привязанными к ним лошадьми.

Плетень упал, ветер разметал копну сена, валялась сорванная с петель половинка ворот. И не было никакого желания за что-нибудь взяться, исправить, починить.

Впервые вдруг почувствовал Тимофей Тимофеевич себя стариком. А ведь всего полгода назад, приезжая на мельницу, без чужой помощи подхватывал с подводы и нес на себе шестипудовый чувал с зерном.

Выйдя за ворота, он увидел шедшего по улице Гришку Суслова с плеткой, висевшей на хлястике на руке. Шел он зигзагами, навеселе, раскачиваясь на тонких ногах, обутых в немецкие сапоги с ушками, и, как обычно, сбивая концом плетки листья с придорожных лопухов.

Тимофей Тимофеевич, поворачиваясь, хотел скрыться у себя во дворе, но Гришка уже заметил его.

— Уже, Тимофей, и не здоровкаешься со своим начальством, загордел.

Тимофей Тимофеевич задержался в калитке вполоборота к нему.

— Ну как, надумал? — останавливаясь перед ним и закладывая руки в карманы шаровар с лампасами, спросил Гришка.

Тимофей Тимофеевич молчал, боясь поднять от земли глаза, чтобы они не выдали его.

— Гляди, даю до воскресенья последний срок. — Гришка помахал перед его лицом плеткой с махром и пошел дальше сбивать ею лопухи, раскачиваясь на тонких ногах.

Тимофей Тимофеевич смотрел ему в спину; и мысли, обгоняя друг дружку, быстрее прежнего заклубились у него в голове, так что он и сам уже ничего в них не понимал… Тополя все так же стоят над хутором, как в серебре, которое уже начало желтеть и осыпаться на землю. Комендант Зельц ездит в тачанке с собакой, похожей на волка… Гришка Суслов нацепил казачьи лампасы и требует от Тимофея Тимофеевича, чтобы он пошел в помощники к нему, хуторскому атаману… А под яром все так же ворочается, как большая белуга, Дон.

11

С того дня, как за Анной стала заезжать по утрам машина из лагеря, она почувствовала, как переменились к ней все в доме и но дворе. Один были с ней подчеркнуто вежливы, но, здороваясь, спешили проскользнуть мимо.

Другие смотрели на нее недоверчивыми глазами, будто не соглашаясь с тем, что это и есть та самая Анна, которую они знали еще с, той поры, когда мать впервые вынесла ее во двор в кружевном одеяльце. Третьи откровенно выражали ей свое презрение.

Проходя мимо водопроводной колонки, Анна слышала, как женщины, судачившие между собой, умолкали. Дворник Степанович остановил ее как-то в воротах.

— Что же это, Анна Петровна? (Раньше он всегда называл ее Аннушкой.) Ну, с Талки такой и спрос, а как же ты?

Он смотрел на нее укоризненным, высветленным старостью взором и задумчиво теребил спутавшуюся бородку.

Зато ж и торжествовала теперь та самая Талка, о которой он говорил, — толстая бабенка с соломенного цвета волосами и хлопьями краски на ресницах. Ее, собственно, звали Натальей, но Тала, по ее мнению, звучало более шикарно. Ее поддерживала в этом мнении мать, маленькая и черная, как галка, неизменно вступавшаяся за дочь перед женщинами. Женщины говорили ей, что Талка и раньше была беспутной, а теперь совсем потеряла совесть, на что мать отвечала, что это они из зависти. Ее Талочка — женщина красивая, она, если бы только хотела, и до войны могла стать женой генерала.

Красивой Талку нельзя было назвать, даже имелся у нее один изъян — она заметно косила. Но, может быть, это и привлекало к ней ухажеров. Ни до войны, ни теперь она не испытывала в них недостатка.

До войны долго ходил к ней аптекарь, и мать торговала на рынке лекарствами. Поело того как жена аптекаря побила в их квартире стекла, стал ходить к Талке старик армянин, официант из привокзального ресторана. Ходил он только по субботам, а в остальные дни не препятствовал Талке водить к себе других мужчин. Это были временные, они проходили через ее руки, как мелкая рыбешка сквозь редкий бредень.

Но после того как она добыла себе нехорошую болезнь и заразила ею армянина, он ходить к ней перестал и, по слухам, вскоре умер. Почти полгода Талка пробыла в вендиспансере, выписалась оттуда похудевшей, но глаз ее косил все так же зазывающе, и ухажеры снова стали появляться в ее квартире с обитой красным плюшем мебелью.

В дни, когда фронт приближался к городу, она сменила своих штатских ухажеров на военных. У них были деньги, они получали пайки, ездили на машинах и находились вдалеке от своих жен, а значит, испытывали мужской голод.

Развернулась же она, когда в город пришли немцы. Талка сразу же решила придать себе больше цены. Она уже не опускалась до того, чтобы вступать в знакомство с низшими чинами. Из того, как был узаконен в германской армии разврат, она сделала свой вывод. Чинами ниже полковничьего стала явно пренебрегать. Однажды даже поселился у нее на две недели генерал, правда цивильный, но это было неважно. Гораздо важнее было, что в это время к ней прикрепили машину, и адъютант генерала, которому Талка по возможности тоже не отказывала, завалил ее квартиру всякой снедью. По словам матери Талки, дочь ее теперь не носила ничего «нашего». При этом мать поджимала в нитку бескровные губы. Несмотря на то что покушать Талкина мать любила, она оставалась хилой и какой-то расхлябанной старушкой. Может быть, поэтому и была так мстительна. Когда пришли немцы, соседи старались поддерживать с ней хотя бы видимость хороших отношений. На деле же не было в доме человека, который не относился бы к ней и к ее дочери с отвращением. Это не была ненависть. Это было презрение к чему-то такому, на что не распространяется даже ненависть.

Еще девочкой Анна видела, как относятся к Уткиным все в доме, и постепенно тоже научилась смотреть на них глазами взрослых. Впрочем, и тогда от глаз Анны не могло укрыться, как живет эта семья: спекулирует на толчке, пьет и гуляет неизвестно на какие деньги.

Когда же она повзрослела и все поняла, ее отвращение усилилось. Жили Луговые в одном подъезде с Уткиными, и если Анне случалось встречаться с Талкой на лестнице, она спешила пробежать мимо. Однажды, сбегая вниз по ступенькам, Анна слышала, как Талка презрительно бросила ей вдогонку:

— Все вы чистенькие до первого кобеля.

И вот теперь Талка могла торжествовать. Она и раньше во дворе при встречах с людьми не опускала глаз, а теперь могла смело уставлять свой взор навстречу каждому. Не одна она в доме путалась с немецкими офицерами. Нашлась и еще, притом из тех, которые корчили из себя недотрог, а на поверку оказались ничуть не лучше ее. Даже похуже, потому что она, по крайней мере, никого из себя не корчила. Спала с чужими мужчинами и никогда этого не скрывала. Жила на их иждивении и не делала из этого секрета.

Она и раньше не верила в добропорядочность этих недотрог и теперь счастлива была убедиться в своей правоте. Теперь Талка, встречаясь на лестнице с Анной, дружески подмигивала ей своим зелено-карим глазом.

Но однажды, не выдержав, она преградила ей путь на ступеньках и, улыбаясь, спросила:

— А этот, который заезжает за тобой на машине, видно, важный гусь, а? Где ты его подцепила?

Заезжал за Анной по утрам комендант лагеря Ланге.

Слегка отстранив Талку плечом, Анна боком протиснулась между стеной и ею и проскользнула вниз. Этого Талка не могла ей простить. Оказывается, недотрога и в новом своем положении хочет выглядеть чистенькой. Значит, надо сбить с нее форс. В следующий раз Талка, заступив Анне дорогу, заговорила с ней уже с открытой фамильярностью:

— А с тем квартирантом ты тоже жила? Что же это он уехал, а новые туфли тебе так и не купил? — говорила она, наглухо загородив Анне путь своими широкими бедрами. — Или ты, дурочка, задарма с ним спала?

Пришлось Анне вернуться по лестнице в свою квартиру. С того дня взбешенная Талка стала преследовать ее с еще большей настойчивостью. Она не могла простить Анне, что та не хочет стать с ней на равную ногу. Теперь уже Талка затрагивала Анну не только на лестнице, но и во дворе, выбирая моменты, когда присутствовали при этом посторонние. Она всячески стремилась подчеркнуть, что они ягодки одного поля.

Но, к своему изумлению, она натолкнулась на сопротивление, которого не ожидала. В сущности, это нельзя было назвать сопротивлением. Анна попросту не отвечала Талке, и все ее ухищрения вывести недотрогу из равновесия пропадали впустую. Казалось, Анна совсем их не замечала. Со временем она даже научилась не краснеть, услышав брошенное ей Талкой вдогонку слово. Это-то больше всего и выводило из себя Талку. Недотрога, оказывается, обладала железным упорством. Талка была обескуражена. На месте Анны она бросилась бы в драку или пошла бы на мировую.

В конце концов ей надоело вести эту войну, которая до сих пор не принесла успеха и только отнимала у нее время. А жизнь, развернувшаяся перед Талкой, сулила ей немало. Надо было только суметь воспользоваться этим.

12

В роту нагрянуло высокое начальство, и капитан Батурин нервничал.

Вместе с таким начальством обычно приезжало большое число штабных офицеров, адъютантов и других сопровождающих лиц. Они начинали кучей ходить по рубежу, привлекая огонь противника. Для капитана Батурина было как нож острый состояние раздвоенности, когда он не знал, управлять ли ему ротой, или заботиться о безопасности гостей.

С командующим армией и его адъютантом приехали член военного совета армии, незнакомый капитану маленького роста генерал и новый комбат майор Скворцов. По ходу сообщения, извилисто прорытому в земле вдоль и наискось балки, они поднялись к подножию дома, занятого недавно ротой. Во время этого восхождения по крутизне правобережья маленький генерал с трудом поспевал за всеми на своих коротких ногах. Он снял с головы фуражку и поминутно вытирал платком бритый череп. Как только бритоголовый генерал отдышался и огляделся вокруг, он выкатил глаза и хлопнул себя ладонями по бедрам:

— Елки точеные, та самая балка! Здесь в девятнадцатом моя батарея стояла.

На его слова не обратили внимания. Лишь адъютант командующего армией из вежливости повернул к нему лицо.

— Что ж, пройдем дальше, — сказал командующий члену военного совета. Тот в знак согласия наклонил свою крупную голову с гривой седеющих волос — Только не всей свадьбой, — быстро добавил командующий, заметив движение бритоголового генерала. — Лучше разделиться.

Капитан Батурин сразу понял, что генерал был среди них случайным человеком.

По ответвлению центрального хода сообщения, прорытого вдоль стены дома, командующий направился в первый взвод.

— Нет, оставайтесь на ка-пе роты, — предупредил он капитана Батурина, который хотел сопровождать его. — Здесь вы нужнее. Пусть со мной пойдет… — Взгляд его упал на Крутицкого. — Например, ваш старшина роты. В остальном я как-нибудь сам разберусь.

Конечно, это был непорядок, чтобы командующего сопровождал всего-навсего старшина, но начальству было виднее. В конце концов, в чем в чем, а в благоразумии Крутицкого капитан Батурин был уверен. И этого благоразумия у него должно будет хватить, чтобы не повести командующего туда, где ему может угрожать опасность.

Довольный поручением, Крутицкий медленно поплыл впереди командующего по ходу сообщения в своем новом кителе. Проводив их глазами, капитан подумал, что по осанке старшина, пожалуй, на генерала больше похож.

Член военного совета с Тиуновым свернули, разговаривая, в правый отросток хода к расположению второго взвода. Белое дно мерлушковой шапки Тиунова заколыхалось в извилинах хода. Капитан Батурин ни на минуту не усомнился бы, что Хачим сделает все, как нужно.

Оставалось найти провожатого для бритоголового генерала. Но тот сам вывел капитана из затруднения.

— В наше время умели обходиться без свиты, — сказал он с явной обидой в голосе, боком втискивая свое квадратное тело в отросток хода. И пошел по отростку наискось через балку в третий взвод, то и дело обтирая влажный череп большим платком в лиловых горошках.

В последнюю минуту командующий приказал и майору Скворцову остаться вместе с капитаном Батуриным на КП роты, поддерживая по телефону связь со вторым батальоном, который готовился к штурму занятой накануне ночью противником водонапорной башни.

— Что ж, начальству всегда виднее, — доставая и протягивая капитану Батурину раскрытый портсигар, сказал майор Скворцов. — «Беломор» курите?

— Всякие курю, — взяв папиросу, ответил капитан.

— А я привык только «Беломор». — И, спрятав портсигар в карман, майор замолк, ни во что не вмешиваясь, наблюдая, как капитан разговаривает по телефону, рассылает связных, отчитывает командира артбатареи, который во время вчерашней атаки запоздал перенести огонь в глубину немецкой обороны. Лишь один раз, нарушив молчание, майор посоветовал: — А вы не нервничайте. Начальство приедет и уедет. Делайте свое дело.

На миг капитан Батурин встретился с его взглядом и подумал, что с ним, должно быть, немало придется послужить, и эта мысль не была ему неприятна.

Вскоре вернулся из третьего взвода бритоголовый генерал и, хлопая себя ладонями по бедрам, стал рассказывать, как — елки точеные! — встретил он в окопах своего односума, воевавшего в его бригаде под Царицыном в девятнадцатом году.

— Я там вместе с товарищем Сталиным… Один раз он мне такой нагоняй всыпал, — радостно отдуваясь, сказал бритоголовый генерал.

Рассеянно слушая его, капитан с тревогой думал, как бы не опростоволосился в первом взводе Сердюков. Он вспомнил слова Тиунова о пьянстве Сердюкова и уже раскаивался, что допустил пойти с командующим Крутицкому, а не пошел сам.

Но в это время прибежал связной с сообщением от командира третьего взвода, откуда только что вернулся бритоголовый генерал. Судя по всему, сказал связной, противник на их участке с минуты на минуту должен начать контратаку, и командир взвода ждет приказаний капитана Батурина.

— Какие могут быть приказания, — сердито вмешался бритоголовый генерал. — Я же сказал вашему комвзвода: огоньком их надо встретить, огоньком.

Но связной остался неподвижно стоять перед капитаном Батуриным, опустив руки.

— Чего же ты ждешь? — с недоброй ласковостью в голосе спросил генерал. — Я, кажется, ясно…

Капитан Батурин сдержанно перебил его:

— У нас, товарищ генерал-майор, все приказания передаются через командира роты.

— Гм… — побагровев, бритоголовый генерал, как судак, раза два глотнул воздух раскрытым ртом, но, ничего не сказав, стал усердно вытирать платком вспотевшее темя.

Майор Скворцов погасил в уголках губ улыбку. Этот капитан с седыми волосами и с молодым грустным лицом нравился ему все больше. Майор подумал, сказать ли ему сейчас о брате, но опять решил не говорить.

— Передайте, что вас поддержат артогнем, — сказал связному капитан Батурин.

Связной повернулся И побежал по ходу сообщения в свой взвод. Проводив его глазами, капитан опять стал думать о том, что могло сейчас происходить в первом взводе. Он уже не сомневался в том, что совершил ошибку, послав туда в сопровождающие командующего армией Крутицкого. Командующий, разумеется, не замедлит раскусить его и посмеяться над ним, а заодно и над капитаном.

13

Шагая впереди командующего по ходу сообщения, Крутицкий считал себя обязанным давать ему все те разъяснения, какие только он мог услышать от капитана Батурина. Командир первого взвода лейтенант Сердюков шел сзади них. За ним скучающе шел адъютант. Ручка маузера у него, в мелких инкрустациях черненого серебра, выглядывала из желтого деревянного футляра.

Крутицкий, своевременно предупреждая командующего пригнуть голову, когда ход становился мелким, и протискиваться боком, когда ход был чересчур узким, пояснял:

— Это — спираль Буруно.

— Ловушка для танков.

— А это окопы полного профиля.

Командующий, слушая его, подумал сперва, что старшина просто теряется в присутствии высокого начальства и никак не может попасть в нужный тон, но вскоре, присмотревшись к Крутицкому и к его новенькому кителю, стал с простодушием переспрашивать:

— Это дот?

— Нет, это дзот, а это дот, — вежливо поправлял его Крутицкий.

Лейтенант Сердюков шел за ними шаг в шаг, недоумевая. Адъютант командующего, который шел позади всех, по выработавшейся привычке пропускал разговор начальства мимо ушей.

Останавливаясь, командующий сердито посмотрел на Крутицкого.

— Когда же мы выйдем к развалинам?

— Там опасно, товарищ командующий, — осторожно сказал Крутицкий.

— Неужели? — спросил командующий и тут же свернул в правый отросток хода.

Капитан Батурин и майор Скворцов вдруг услышали на КП роты ожесточенную перестрелку в расположении первого взвода. Капитан стал звонить в первый взвод, но его успокоил дежурный связист, сказав, что это у них обычная утренняя музыка.

— Ну-ну, музыканты, — ответил капитан. — Передай Сердюкову, чтобы хозяина берег.

Должно быть, что-то заметив, немцы открыли минометный огонь. Одна мина разорвалась неподалеку от развилка траншей, где остановился командующий.

— Подтянули в развалины тяжелые минометы и головы не дают поднять, товарищ генерал, — вдруг пожаловался все время молчавший Сердюков. — По одному человеку лупят, — Он испуганно замолк, украдкой облизав языком сухие, шероховатые губы.

— Что же до сих пор не выкинете их оттуда? — сурово спросил командующий.

— Капитан Батурин приказал подождать, пока…

— Что? — прервал его командующий.

— …фугасы под стены подведут. Если штурмом брать, большие потери будут.

— Наш командир роты не из кадровых, — добавил к этим словам Крутицкий.

Командующий нахмурился. Он вспомнил седую голову Батурина, свои встречи с ним еще в Донбассе, на переправе в Ростове и совсем недавно ночью в степи и вдруг с неудовольствием подумал, что капитан мог бы в роте выбрать в сопровождающие командующего армией кого-нибудь получше этого старшины. Он не только никак не годится в сопровождающие армейского начальства, но еще и пытается за спиной своего непосредственного командира пренебрежительно отзываться о нем. Все больше впадая в раздражение и разговаривая с Сердюковым, генерал старался больше не смотреть в сторону Крутицкого.

Мина, разорвавшись рядом, осыпала их комьями земли.

— Нас, товарищ командующий, засекли, — побледнев, сказал Крутицкий.

— Возвращайтесь на ка-пе! — резко приказал ему командующий.

Настроение у него ухудшилось. В том, что капитан Батурин прикомандировал к нему этого старшину, он теперь уже склонен был усматривать не только случайность. Командующий невольно стал искать взглядом непорядки в хозяйстве роты. Адъютант, сообразивший по его лицу, что ожидается гроза, весь подобрался, бесшумно ступая по его следам.

Но гроза миновала. Командующий разговорился с двумя бойцами. Немолодой, с курчавой русой бородкой, боец саперной лопаткой углублял огневую ячейку. Генерал остановился возле него.

— Что ж, долго еще мы с тобой будем отступать?

— С горы виднее, — солдат приставил к ноге лопатку.

Генерал улыбнулся.

— А все же?

— До глубины уже дошли, товарищ генерал, — пригладив пальцем взъерошенный светлый ус, сказал солдат.

— До какой глубины?

— До корня. Думаю, хоть немец и лучше вооруженный, а вытащить этот корень ему не под силу.

— До корня? — переспросил командующий. — Это, пожалуй, верно. — Он повеселел. — Ты это правильно сказал.

— А как же, конечно, правильно, товарищ, генерал, — серьезно подтвердил русобородый.

Его молодой товарищ, тоже с саперной лопаткой, подошел к ним, прижмуриваясь.

— Разрешите и мне у вас спросить, товарищ генерал?

— Спрашивай. — Командующий повернулся к нему. У солдата было еще совсем расплывчатое, неосмысленное лицо. Но где-то в самой глубине его зрачков уже пряталась усталость.

— А как думает начальство, скоро мы будем наступать?

— Как тебе сказать…

— Иди, Иван, иди, — русобородый сердито замахнулся на него своей саперной лопаткой. — Вишь, чего захотел.

— Нет, почему же? — заступился за него командующий. — Что должны будем наступать — в этом я не сомневаюсь, а вот когда — ну, уж это зависит не только от меня. — Он развел руками.

— Да не слушайте вы его, товарищ генерал, он у нас с придурью. Кто тебя просил встревать? — закричал на товарища русобородый.

— И на том спасибо, — отходя от них, пробормотал молодой боец.

В приподнятом настроении генерал вернулся на командный пункт роты. Где-то, правда, у него еще оставалось желание вменить капитану Батурину в вину нерадение к высшему начальству. Но хорошее ощущение, оставшееся после слов русобородого бойца, не располагало к этому. К тому же командующий своими глазами смог убедиться, что хозяйство роты в порядке. У него же существовало правило никогда не вмешиваться и не придираться там, где все шло нормально.

По по лицу командующего капитан Батурин так и не мог понять, доволен ли он посещением боевых порядков роты. Лицо его показалось капитану каким-то загадочно веселым. Притом несколько раз Батурин замечал взгляды, которые командующий бросал на Крутицкого, и терялся в догадках о значении этих взглядов.

Тем временем вернулся из второго взвода член военного совета армии с Тиуновым.

— А хорошее место с обзором у вас где-нибудь есть? — спросил у Батурина командующий. — Чтобы можно было взглянуть на город.

— Есть, — капитан Батурин указал на верхний угол пятого этажа дома.

— Сходим? — оглядываясь на члена военного совета, спросил командующий.

— Комната под постоянным наблюдением их снайперов, — предупредил капитан Батурин.

— Ну что ж, их дело наблюдать, а наше… — командующий решительно тронул за локоть члена военного совета.

Бритоголовый генерал посмотрел на верхнее угловое окно дома и, вздохнув, направился вслед за ними, вытаскивая из кармана белый, в лиловых горошках, платок.

14

Из углового окна пятого этажа виден был чуть ли не весь город. В разных концах его вставал лес черных и бурых дымов. Пламя перемахивало через пролеты улиц с дома на дом, бежало по карнизам крыш, пожирая железо и превращая дерево в черную труху. В огне вздыхала кровельная жесть.

— А-а, елки точеные! — сказал маленький генерал, подставляя грудь свежему ветру, дохнувшему из окна.

— Действительно, хороший обзор, сказал командующий члену военного совета.

— Более или менее… неопределенно ответил член военного совета.

— Не понимаю нашего начальника разведки. Отсюда же можно засечь их артбатареи. Смотри: в сквере — раз, за насыпью — вторая.

— Третья у рынка.

— На километр здесь у них не меньше двадцати стволов.

— Это что! — приподнимаясь за их спинами на цыпочки, сказал бритоголовый генерал. — В девятнадцатом мы под Царицыном стягивали по сорока стволов на версту.

Член военного совета пригладил ладонью взлохмаченные ветром волосы.

— Видишь синюю полосу, генерал?

— Степь?

— Да. Представляешь, как она теперь зарастет. Ты имеешь хоть какое-нибудь представление о здешних сорняках? Донник, осот, чернобыл. А весной нам опять придется сеять.

— Я думаю, Александр Александрович, что прежде еще предстоит этот чернобыл дотла из города выжечь. Право, на этом пятачке твои слова смахивают на фантазию.

— Нет, — член военного совета серьезно покачал головой, — какие там фантазии, если мы уже второй год со всеми своими армиями и тылом на шее у сибиряков сидим. Сперва отдали Украину, теперь Дон и Кубань. Ты представляешь себе, что означают эти потери в хлебном балансе страны? Если еще на одну или две дырки затянуть ремень, то дальше уже и под вздох может взять. Во все времена хлеб был пружиной борьбы. И еще совсем недавно из-за него здесь в степи бушевал пожар. Тебе что-нибудь говорит это слово — «саботаж»?

— Слыхать слыхал…

— А я не только слыхал. В девятьсот тридцать третьем году на Кубани придешь, бывало, в станице во двор с заданием, и язык не поворачивается спросить, есть ли хлеб. Сам хозяин на лавке пухлый лежит, жена его с детьми тоже уже от голода доходит. «Нема, — говорит, — в самого вже бо зна колы крихотка у роти була». А щупом[7] в стенку ткнешь, и оттуда пшеница ручьем. Вот тебе и кулацкая философия наяву: сам помру, семью уморю, а никому не отдам.

Из-под крутого лба член военного совета скользнул затвердевшим взглядом по далекой синей полосе. На миг она, будто лезвием, резанула его по глазам, у него затрепетали веки.

— В конце концов немцев тоже привлек сюда наш хлеб. Конечно, в итоге они преследуют более крупную цель, но попробуй отнять у известной формулы «Хлеб — это социализм» первую часть, и все остальное повиснет в воздухе. Вот они и решили отнять. Индустрию мы передислоцировали за Уральский хребет, а хлеб…

Он пробежал пальцами по гриве седеющих волос, зло качнул головой.

— Отнять главные хлебные районы — это самый верный способ затянуть у нас на горле петлю. Если мы еще не на все сто процентов голодаем, то лишь потому, что пшеница теперь растет у нас и там, где раньше рос саксаул[8]. Но голод уже подкрадывается. Твоя голова, генерал, конечно, полна пушками, танками, ожиданием резервов. Но кто-то должен подумать и о том, чтобы уже к весне снова перебросить сюда из-за Волги и Каспия тракторы, сеялки, семена. Небось, когда запаздывают вагоны с мукой, ты сразу же хватаешься за ве-че и клянешь почем зря московских интендантов.

— Бывает и так, — с усмешкой кивнул командующий.

— Но подумать о том, откуда нам скоро придется брать эту муку, даже тебе, уважаемый товарищ генерал, не помешает.

Командующий примирительно кашлянул.

— Хорошо, ты меня убедил. Но ответь, пожалуйста, и на мой вопрос. Ты мне обещал склепать из подбитых танков если не полк, то хотя бы батальон?

— Обещал.

— Где они?

— Они уже готовы.

— Что?

— Дело за экипажами.

— Ну, спасибо, Александр Александрович. Ты даже не представляешь себе, какое дело сделал.

— Не я, генерал. Рабочие.

— Будем возвращаться?

— Да.

Первый номер противотанкового ружья, который все это время ни на секунду не оторвался от амбразуры, пробитой рядом с окном в железобетонной стене, повернул вслед им голову в каске. Член военного совета, перехватив его взгляд, быстро наклонился к нему.

— Андрей Рубцов, ты?

Взглядывая на него, Андрей, поколебавшись, ответил:

— Я.

Все уже вышли из комнаты и, гулко разговаривая в пустом здании, стали спускаться по лестнице, но член военного совета еще задержался в комнате.

— Ты меня помнишь?

— Помню, Александр Александрович. Вы ночевали у нас, а потом ездили с отцом на рыбалку.

— О нем что-нибудь знаешь?

Андрей молча покачал головой. Встречаясь с его взглядом из-под козырька стальной каски, член военного совета только коротко сжал его плечо своей рукой и, больше ничего не сказав, бросился догонять ушедших.

15

Пароходом и двумя баржами, ускользнувшими по Волге от «юнкерсов», в город на берегу Каспия привезли большую партию тяжело раненных в уличных боях в Сталинграде.

Сложенное из розового туфа здание госпиталя стояло на взгорье старой части города. На севере в безоблачные дни вырезывалась снежно-голубая линия Кавказского хребта. Южнее, кутаясь в тучи, горы сходили к туманно зеленевшим внизу долинам. На востоке вставал лес нефтяных вышек, вторгавшихся в море.

В аллеях обнесенного железной зубчатой решеткой парка бродили выздоравливающие. Тех, кто не мог двигаться самостоятельно, санитарки выкатывали в креслах на колесиках. В парке осенняя ржавчина еще только закрадывалась в листву деревьев.

Раньше выздоравливающих свободно пускали в город, но после того как они, не долечиваясь, стали поодиночке и группами убегать в действующую армию, ворота парка захлопнулись и на них повесили внушительный замок-гирю. Однако в палатах госпиталя, казалось бы отрезанного от внешнего мира, обычно знали о происходившем на фронтах и то, чего не услышать было из утренних и вечерних сводок по радио. В проходах между койками, в коридорах, в курительных комнатах сходились одетые в серые халаты артиллерия, авиация, пехота, обсуждая самые последние новости, поступавшие с новыми партиями раненых.

Если известия оказывались плохими, в палатах надолго поселялась тишина. Бурно скакали на пришпиленных к изголовьям коек листках температурные графики. Главврач начинал кричать на ординаторов и дежурных сестер так, что очки прыгали на седловине его мясистого носа.

В угловой палате, выходившей двумя окнами к горам, а третьим в парк, единственным, кто уже мог ходить и приносить новости, был старший лейтенант Жук. До этого он тоже неподвижно пролежал на спине в гипсовом корсете — четыре месяца со сквозным осколочным ранением в грудь. Его сосед по койке, капитан Луговой, часто внутренне удивлялся, как это Жук, начавший войну на самой границе и дважды раненный, не растерял еще своего запаса молодцеватости. И под угрюмым серым халатом ему удавалось соблюдать кавалерийскую выправку. Уже в госпитале завел усы, обещая сбрить их в тот день, когда снова вернется на границу на Пруте.

С Луговым они сразу же сошлись не по общности, а скорее, как это чаще всего бывает, по несходству характеров. Луговой столь же часто винил себя за излишнюю замкнутость, сколь ругал себя Жук за чрезмерную общительность, ронявшую его, как он думал, в глазах окружающих. Но главным было, что они оба служили до госпиталя в коннице. Жук — в корпусе генерала Белова на Западном фронте, а Луговой — в казачьей кавдивизии в горах под Туапсе. В бою за Волчьи Ворота его тяжело ранило в голову осколком отбитого от скалы снарядом камня. От непрерывного оглушающего звона в ушах он страдал даже больше, чем от боли.

Третьим в палате был Юсупов, командир танка, сгоревшего в последних боях под Владикавказом. Он лежал весь в гипсе и в бинтах, как большая снежная кукла, не в силах пошевелить пальцем. Лишь черные глаза мерцали из щели в марле.

Дальше лежал, обычно отвернувшись на своей койке лицом к стене, шофер из стройбата, которому ампутировали гангренозную руку. Пятая, задернутая одеялом, койка второй день пустовала, после того как ее обитатель, летчик, выкрал ночью из склада госпиталя свое обмундирование и сбежал.

Возили в госпиталь раненых с трех направлений: из-под Новороссийска и Туапсе по железнодорожной колее, висевшей на склоне горы над морем, из-за Терека на автомашинах через Крестовый перевал и волжскими санитарными транспортами, если им удавалось прорваться в Каспий сквозь бомбовые удары и артиллерийский огонь немцев.

На этот раз удалось, хотя немецкая артиллерия в нескольких местах уже выдвинулась к самой Волге. Всю ночь из порта ходили в госпиталь машины. В операционной до утра горел свет, проливаясь из щелей в затемненных окнах на листву пирамидальных тополей. По всему госпиталю раскатывался голос главного хирурга, рычавшего на своих нерасторопных ассистентов и на медсестер, подававших ему хирургические инструменты.

К утру все стихло. Жук, который всю ночь бессонно слонялся по лестницам и коридорам госпиталя, сопровождая ходивших с носилками санитаров, появился в своей палате во всеоружии самых последних новостей.

— Есть среди раненых и из Тракторного поселка, и из самого города. Уже под Астраханью их транспорт потрепала авиация. Сейчас и к нам должны одного положить…

Он не успел договорить. Из глубины коридора донесся мягкий гул. Обутые в резину колеса остановились перед дверью палаты. Жук поспешно открыл дверь. С вкатившейся в палату коляской вторглись запахи эфира, камфары и йода.

Санитары переложили новенького с коляски на свободную койку и ушли. Он не шевелился. Уже совсем рассвело, выступил в окне излом хребта, а он все еще хрипел, откинув на подушке голову с полузакрытыми остекленевшими глазами. Жук на цыпочках подходил к нему, вглядывался в его совсем еще мальчишеское лицо и, огорченный, так же, на цыпочках, отходил. Все торопливее стучали каблучки дежурной медсестры, бегавшей к новенькому из процедурной со шприцами и с кислородными подушками.

Вскоре пришел главный хирург, уже успевший вздремнуть перед утренним обходом.

— Состояние… — с беспокойством начала докладывать ему врач-ординатор с большими черными глазами на увядшем желтом лице.

— А вы как же хотели, — прервал ее главный хирург, — чтобы с такой дырой в легком он танцевал?

— Да, но после такого кровотечения…

— Вполне нормально. Взгляните на его грудную клетку. Нет, в ней болезнь долго не задержится, — и в доказательство главный хирург отвернул простыню, которой был прикрыт новенький.

К вечеру раненый пришел в себя. Наклонившийся над ним Жук встретился с его затуманенным взглядом.

— Пить? — догадливо спросил Жук.

Не ответив, новенький отвернул голову и снова прикрыл опухшие желтые веки. На этот раз его сон был чист и глубок. Грудь мерно вздымалась и опускалась под простыней. Подходившая сестра брала его безвольную руку там, где у сгиба кисти пульсировала синяя жилка, и, успокоенная, отходила.

Проснувшись утром, он из угла, где стояла его койка, долго обводил палату недоуменным взглядом, задерживаясь на глянцевитых, окрашенных в светлые тона стенах, на таких же голубовато-белых тумбочках, на широких окнах с выступавшими в них зубцами горной цепи. Складка морщила его светлые брови. Потом, закрыв глаза, он лежал, что-то вспоминая, и опять взгляд его начинал скользить по палате.

Первые два дня он больше спал и отворачивал лицо от ложки с манной кашей, которую подносила ему няня. На третье утро, проснувшись, сам отыскал глазами оставленную на тумбочке чашку. Стороживший его движения Жук с готовностью схватил чашку, но он, нахмурившись, сам дотянулся до нее рукой и, поставив себе на грудь, стал через край прихлебывать жидкую кашицу.

— Но-но, не шути, — прикрикнул на него Жук. — Если, конечно, не хочешь опять под нож. Тебя как зовут?

Раненый почти неслышно пошевелил синими губами:

— Петр.

Как и предсказывал главный хирург, болезнь не захотела надолго задерживаться в его организме. Но и собираясь уйти, она сотрясала его по ночам ознобами. Простыня и подушка под ним взмокали от изнуряющих его потов. Ночами няня то и дело меняла на нем белье.

Через неделю он уже попытался сесть на постели, и это ему удалось. Но после, сломленный усталостью, долго лежал, откинувшись навзничь. Казалось Петру, кровать куда-то плывет под ним, покачиваясь. Он судорожно хватался рукой за тумбочку.

Но, повторяя свои попытки, он все больше убеждался, что дорого только начало. С каждым разом просиживал на койке все дольше. Танкист Юсупов на своей щели в бинтах однажды долго присматривался К его большеглазому лицу, к тонкой шее, выступавшей из широкого воротника сорочки, и, не выдержав, залился журчащим смехом.

— Очень ты на молодого джейранчика похож, — оправдался он под обиженным взглядом Петра.

16

— Что ж, пришло время расставаться, Хачим. От самой границы шли, думалось, и возвращаться будем в одной роте.

Батурин отвернулся, стал смотреть вниз. Они сидели под обрывом. Над ними по кромке лепился скудный кустарник. Внизу дугой выгибалась Волга, обтекая длинное тело острова, поросшего вербами и тополями. Батурин рассеянно скользил взглядом по воде, не задерживаясь ни на чем.

Ночью ему позвонил с КП батальона майор Скворцов:

— Как дела?

— Стреляем, — ответил капитан.

— Знаю, не кашу варите. Тихо пока?

— Тихо.

— Значит, быть жаре. — Перемолчав, майор добавил: — Готовьтесь сдавать хозяйство.

— Как — сдавать? — не сразу понял капитан Батурин.

— А как это делается? Вы свое сдадите новому командиру, а я свое — вам, — весело сказал майор.

— Есть сдать хозяйство, — сказал капитан. Трубка телефона запотела у него в руке. — Кому?

— Это узнаете на месте, — уклончиво ответил майор.

На рассвете в сопровождении Тиунова капитан обошел расположение роты, попрощался с командирами и бойцами. Чем с большим числом людей он встречался и говорил, тем невероятнее казалась ему эта мысль, что он уже посторонний в роте и, быть может, через час-два кто-то другой займет его место. Правда, его назначали на должность командира того же самого батальона, в который входила рота. Но так человек, переселяясь в новый дом, который находится по соседству и, может быть, даже выстроен лучше, всегда с грустью покидает старый, где до этого была прожита им вся жизнь.

В окопах уже знали, что он уходит из роты. Солдаты провожали его долгими взглядами. Но, пожалуй, больше всех жалел о его уходе Тиунов. Он ходил с капитаном по расположению роты, и тень все больше набегала на его лицо. Полные, слегка вывернутые губы его сжались в складку. За все утро он не сказал ни слова. Несколько раз капитан ловил на себе его будто подернутый дымкой взгляд.

Тиунов никогда не выражал капитану своих чувств. Но давно уже не одними служебными узами связало их. Теперь Хачим воспринимал уход капитана, как если бы он понес невосполнимую потерю на войне, успокаивая себя только тем, что рано или поздно это все равно должно было случиться. Не век же капитану Батурину было командовать ротой.

Вдвоем они спустились к Волге, сели под обрывом. Ординарца Василия капитан предупредил, чтобы тот доложил ему, когда из батальона придет новый командир роты. Река чуть заметно шершавилась, легкий ветер гнал ее против течения. С острова тянуло запахом вянущей листвы. Капитан, щурясь, разминал в пальцах красноватый орешек глины.

— Где твоя фляга, Хачим?

Тиунов молча отстегнул от пояса флягу в кожаном чехле, отвинтил пробку и налил в нее водку. Батурин выпил.

— А ты, Хачим?

Тиунов покачал головой.

— Почему?

— У нас привыкли выпивать, когда веселая душа, — глядя на него блестящими глазами, серьезно ответил Тиунов. Отвернув лицо, он стал смотреть на летавших над Волгой бакланов.

— Ну, а я еще одну мерку, — сам наливая себе из фляги в пробку, виновато сказал капитан. Лицо его медленно покраснело, резче оттеняя пепельно-серую седину волос. Глаза подернулись светлым эмалевым блеском. Он расстегнул воротник.

— Мало для меня в этом радости, Хачим. Конечно, если бы я хотел сделать военную карьеру, как тот же Крутицкий… Но ты знаешь, что это не для меня. Думал дойти с ротой до конца, а потом уехать куда-нибудь в деревню учителем.

— Приказ, — неопределенно сказал Тиунов.

Капитан Батурин достал из кармана яхонтовые бусы и стал перебирать их в пальцах.

— Только сегодня я по-настоящему понял, что рота стала для меня чем-то вроде семьи. Кто знает, если бы мы прошли этот год по гладкой дороге, может, и мне было бы все равно… Как мне майор Скворцов сказал: один сдал, другой принял. Но эти полтора года связали всех нас, как узелком. Я тебе признаюсь, Хачим, нелегко мне теперь развязывать его.

Положив бусы в карман, капитан опять нащупал сбоку себя орешек сухой глины и, щуря глаза, бросил его в реку. Там, где канул орешек, разошлось кружево мелких кругов. Тотчас же под зеленовато-прозрачной водой метнулись к этому месту стайки мальков.

— Не о себе жалею, Хачим. В конце концов, ухожу не к чужим. Но ты сам знаешь, как мы собирали роту. Каждого человека нужно было понять. Конечно, ты здесь больше моего сделал, Хачим.

— Нет, капитан, — легкий румянец выступил у Хачима на скулах.

— И хорошо, если попадется умный, спокойный командир. А то, может, за отсутствием других подвернулся начальству под руку какой нибудь из молодых индюков. Вчера еще он в училище штаны протирал, а сегодня его уже поставили над ротой. Начнет глотку драть, людьми швыряться, думая, что раз они на войне, значит, им все равно положено умереть.

Капитан навинтил пробку на флягу и отдал ее Тиунову. Тот пошевелил губами.

— Ты что-то хотел сказать, Хачим?

— Нет.

— Ты уж извини, что такое сегодня со мной — и сам не пойму. Как будто и правда ухожу куда-то за тридевять земель. Напустил на себя блажь. Все равно же будем в одном батальоне.

Взорвавшийся посредине Волги снаряд воронкой закружил мутную желтую воду, разогнал во все стороны бугры опадающих волн. Эхо ушло в низовья. Оттуда еще долго доносился его трубный, трудно умирающий звук. Над местом падения снаряда с резкими криками вились бакланы, выхватывая из кипящей воронки оглушенных рыб.

— Кажется, спускается Василий, — сказал капитан. Из-за кустарника показалась голова ординарца.

— Ну как? — спросил его капитан.

— Ждет уже, — коротко ответил Василий.

И, повернувшись, молча полез обратно на обрыв. Он по-своему переживал уход капитана из роты. Правда, Батурин сказал ему, что заберет его с собой в батальон. Но Василию жаль было и роту покидать.

Как всегда, спустившись в полуподвальную комнату дома, где разместилось КП роты, надо было сперва привыкнуть к полумраку. После того как немецкие снайперы из соседнего дома пристреляли окно, капитан Батурин приказал заложить его кирпичами и мешками с песком. В оставленную узкую щель можно было увидеть трансформаторную будку с черепом на стальной серой дверце, обугленный высоковольтный столб, свитый в спираль и сброшенный с рельсов взрывом авиабомбы, опрокинутый набок вагон трамвая. Лишь скупая полоска света из щели падала на пол.

Вполоборота к двери сидел на стуле черноголовый лейтенант с папиросой в далеко отставленной в сторону руке. Вдруг чем-то страшно знакомым повеяло на капитана Батурина от этой его позы.

Сделав шаг от порога, капитан остановился. Лейтенант повернул к нему голову, взглядывая на него снизу вверх.

— Володя? Брат?! — вставая, спросил он.

Капитан Батурин в растерянности протянул вперед руки, спазма перехватила ему горло. Он оглянулся на Тиунова.

— Ты что же, не хочешь узнавать? — смеющимся баском спросил лейтенант.

— К-коля, — непослушными руками капитан Батурин попытался обнять его плечи. Опять оглядываясь, он поискал глазами вокруг себя. Ординарец Василий быстро придвинул ему стул.

— Экие у тебя стали нервы, — усаживая его на стул, с жалостью сказал брат.

— Откуда ты? — глухим и чужим голосом спросил капитан Батурин. «Распустился, раскис», — с брезгливостью подумал он о себе.

— Из госпиталя.

— Был ранен?

— Всего лишь контужен. Разве тебе майор Скворцов не говорил?

— Н-нет.

— Правда, целый месяц провалялся почти без памяти, разжимали зубы и кормили через трубку какой-то мерзостью.

Всматриваясь в него, капитан Батурин отчетливо вспомнил мать: те же почти синие глаза, курчавые волосы. Только нос — как у отца — широкий. Уже больше года прошло со времени последней встречи Батурина с младшим братом. Но и что-то новое выступило у него в лице. Может быть, эти складочки в уголках рта. Капитан Батурин почувствовал, как горло у него опять начинает сжиматься.

А брат тоже смотрел на него и думал: «Как же ты изменился, милый. Волосы стали у тебя совсем белые, как горелая проволока, и весь ты какой-то стал сутулый. Одни глаза не изменились».

— Черт, злой этот «Беломор», — капитан Батурин смял в пальцах папиросу. — Что же я тебя так плохо принимаю? Конечно, проголодался? Василий!

— Нет. Меня покормили на ка-пе батальона жирной бараниной. Прямо из-под «юнкерсов». Теперь целую неделю буду воду пить.

И когда ординарец Василий принес ему в котелке воды, он выпил ее до дна, собрав губой с края котелка капли.

— А говорили, что у вас тут и хорошей воды не осталось, — он провел по губам рукой, как будто выжимая их.

Так всегда делал их отец, вытирая после обеда усы. Но у брата усы только намечались.

— Матери из госпиталя писал? — успокаиваясь, спросил капитан Батурин.

— Сначала не мог, а потом решил, что не стоит. Мало ли что она начнет думать.

— Стара она стала, слепа.

— Да, стара, — грустно повторил брат.

Тиунов смотрел на них из своего угла и не находил в их чертах ничего общего. У капитана лицо было худое и бледное, с запекшимися губами. А в щеках его брата еще оставалась округлость. «Никто бы не мог сказать, что у них одна мать», — подумал Тиунов. Но когда они заговорили о матери, сходство вдруг сразу выступило у них.

Слушая их разговор, Тиунов ощутил знакомый прилив тревоги. Своей матери, которая осталась в селении Псыгансу под Эльбрусом, он теперь уже не мог написать.

— Из госпиталя, конечно, выписался до срока? — спросил капитан.

— До срока, — признался брат.

— Как и следовало ожидать, — насмешливо сказал капитан Батурин.

— Но ты сам посуди, это же смертная мука, да и какой смысл? Правда, голова еще недели две побаливала… — брат дотронулся рукой до густоволосого затылка.

— А теперь? — недоверчиво спросил капитан.

— Что ей сделается? Батурины живучие, — махнув рукой, возразил брат. Совсем как, бывало, говорил отец. Нет, он не очень изменился. — Если бы мне раньше сказали, что бывают такие совпадения, я бы никогда не поверил, — брат встряхнул головой. — Но и майор Скворцов, конечно, тут приложил руку.

— Как по наследству, Хачим, — оглядываясь на Тиунова, сказал капитан. Он как будто оправдывался, что по счастливому стечению обстоятельств сдавал теперь роту брату. Вставая, он предложил ему:

— Давай, я проведу тебя но хозяйству.

— Не стоит. Это я сам. Давай еще немного поговорим. — Брат уселся удобнее, закурив новую папиросу и неумело отставляя ее в руке. Он что-то хотел спросить, но почему-то не спросил.

Перехватив его колебания, капитан дотронулся рукой до кармана с бусами.

— А то, может быть, пройдем?

— Еще будет время, — сказал брат.

«Нет, не похожи», — окончательно заключил Тиунов.

Запел зуммер. Капитан снял с телефона трубку. Майор Скворцов спрашивал:

— Еще не нацеловались, братья? Пора принимать батальон.

— Иду, товарищ майор, — сказал капитан.

Положив трубку, он поправил надетый через плечо планшет.

— Я пошел, Николай. Потом обо всем поговорим. Все, что нужно, тебе Тиунов расскажет. — Он повернулся к ординарцу — Ты как, Василий, решил?

— Разрешите мне остаться, товарищ капитан, — бледнея сказал ординарец.

Он уже успел сделать для себя выбор. Оставаясь при новом командире, он как будто и капитану Батурину не изменял, и избегал необходимости покидать роту.

— А… — нахмурившись, сказал капитан. Он подошел к Тиунову. — До свидания, Хачим.

— До свидания, кунак, — ответил Тиунов.

Усы у него задрожали.

17

В доме Тимофея Тимофеевича остановились два немецких офицера. С того самого часа, когда первая группа солдат ворвалась во двор и стволами автоматов стала взламывать ульи, уже ни одного дня не обходилось без новых квартирантов. Каждую проходящую машину так и тянуло завернуть в голубые ворота под жестяным козырьком. Они почти не закрывались. Сперва Тимофей Тимофеевич еще пробовал запирать их на ночь, но, после того как одну створку ворот сорвали с петель, махнул рукой.

Солдаты закатывали во двор полевые кухни и сразу же принимались рубить в саду деревья, разводить огонь. Не спрашивая разрешения хозяев, шарили в курятнике и катухе, хлопали крышками закромов, лезли по лестнице на чердак.

Зажав, как клещами, сердце, Тимофей Тимофеевич вынужден был молча наблюдать, как его жена, казачка, воспитанная матерью и отцом в духе нетерпимости ко всякому баловству, должна была терпеть около себя охальство чужих мужчин. Не стесняясь, они расхаживали при ней в одних исподниках и, бесстыдно оголяясь, принимались искать у себя вшей. Спали теперь Тимофей Тимофеевич и Прасковья не в горнице, а за печью. Бывало, Прасковья, ревностно следившая за тем, чтобы в горницу не занесли со двора грязь, заставляла Тимофея Тимофеевича разуваться еще на крыльце. Теперь же грязь на полу в горнице лежала на вершок, окурки шуршали под ногами, как сухая листва.

Но двое новых квартирантов не были похожи на всех предыдущих. Серая приплюснутая машина въехала во двор, и тотчас же два денщика стали выносить из нее большие чемоданы. Пока офицеры разминали ноги во дворе, денщики успели и мусор вымести из дома, и хорошую мебель расставить, доставленную на машине лично комендантом Зельцем из бывшего колхозного клуба. Денщики внесли в горницу черные ящики, а шофер протянул по стенам проволоку и повесил над столом электрическую лампочку. Только после того, как все это было закончено, офицеры вошли в дом.

Один из них был худой и высокий, с седыми бровями, нависшими на самые глаза. Серый френч лежал на нем складками, а брюки, вправленные в широкие, с короткими голенищами, сапоги, казались из-за худобы ног внутри пустыми. На сером сукне френча поблескивали золочеными кантами узенькие серые погоны с двумя звездочками.

На втором офицере погоны были черные. Такого же цвета была на нем и фуражка, которую он, сняв, положил в горнице на тумбочку. На кокарде фуражки Тимофей Тимофеевич увидел такой же череп, какой он до этого видел на бутылках с денатуратом.

Второй офицер по виду годился первому в сыновья. Но Тимофей Тимофеевич догадался потом, что по чину он был старше. Недаром же и комендант Зельц увивался перед ним больше, чем перед высоким.

С дороги офицеры первым делом выпили и хорошо закусили колбасой и черной икрой, которую намазывали на хлеб сверху коровьего масла. После этого они долго шуршали на столе какими-то бумагами и, разговаривая вполголоса, рассматривали большую военную карту. Вечером к ним опять пришел комендант Зельц. Они о чем-то расспрашивали его, рассматривая карту.

Поужинав, потушили свет, но уснули не сразу. Разговор между ними продолжался. Лежа за печкой, Тимофей Тимофеевич слышал его через отдушину в стене. Он успел уже почти забыть немецкий язык, выученный им четверть века назад в германском плену, где он пробыл почти три года вместе с Чаканом, но кое-что из услышанного все же сумел понять. Он наверняка понял бы больше, если бы не удары за окнами ветра по разболтавшимся на петлях ставням и не другой звук, тягучий и стенящий, который Тимофей Тимофеевич последнее время слышал по ночам уже не раз. Видно, и в самом деле пропащее наступило время, если даже волки уже стали безбоязненно приходить из степи к человеческому жилью.

В горнице заскрипела пружинами кровать.

— Вы слышите, полковник?

— Слышу.

— Неужели это волки?

— Россия есть Россия.

— Черт знает что за мистика. И это в двадцатом веке?!

— Я был несколько другою мнения о ваших нервах.

— Нет, это не только нервы, по и долгая дорога по однообразной степи, обстрел из леса.

На некоторое время в горнице стало тихо.

— Курчавенький… — вдруг сказала во сне Прасковья. Тимофей Тимофеевич закрыл ей рот ладонью, и она, всхлипнув, тяжело перевернулась на другой бок. В щели ставен сочился свет месяца. В четырехугольнике трюмо он отражался, как далекое зарево.

— Вы еще не спите?

— Нет.

— А этот Зельц — препротивный субъект.

— Может быть.

— Вы обратили внимание на его внешность?

— Да, она малопривлекательна.

— Такие лица бывают у гомосексуалистов.

— Оказывается, вы наблюдательны.

И опять нить разговора прерывалась, Тимофей Тимофеевич слышал в тишине только стук ходиков. Раньше он всегда любил прислушиваться к их равномерному стуку. Как-то вносил он в душу спокойствие и уверенность в нерушимости вот такого же размеренного течения жизни. Теперь же он казался Тимофею Тимофеевичу совсем неуместным, лишним.

— Полковник!

— Слушаю вас.

— Что вы думаете о нашей миссии?

— Думаю, что она…

— Не вообще, а в широком смысле…

— То есть?

— Как там говорится в приказе фюрера?

— Сейчас уже дословно не помню. Впрочем, могу вам прочитать.

— Не беспокойтесь. Отложим до утра.

— Пустое. Я сейчас.

По застланному мягкой дорожкой полу горницы прошелестели босые шаги, и вспыхнувший там свет электрической лампочки заставил Тимофея Тимофеевича отшатнуться от отдушины, прикрыв глаза ладонью. В горнице зашуршали бумагой. Отняв ладонь от глаз, он увидел худую спину пожилого офицера в меховой безрукавке, склоненную над столом.

— Вы меня слушаете?

— Да, пожалуйста.

— Номер сорок два ноль восемь…

— Это не нужно.

— Ага, здесь… «Приготовления к зимней кампании находятся в полном разгаре. Вторая русская зима застанет нас готовыми и лучше подготовленными. Русские, силы которых значительно уменьшились в результате последних боев, не смогут уже в течение зимы сорок второго — сорок третьего года ввести в бой такие силы, как в прошлую зимнюю кампанию. Что бы ни произошло, более жестокой и трудной зимы уже не может быть».

— Всё?

— Всё.

— Как я понимаю, это означает…

— …Зимние квартиры и жесткую оборону, — быстро досказал за него худой офицер и, свернув на столе бумаги, потушив свет, вернулся на свою постель.

— А теперь скажите, полковник, как это вяжется с той схемой, которую вы мне показывали днем?

В горнице помолчали. Тимофей Тимофеевич прилип ухом к отдушине. Голос худого офицера медленно и задумчиво сказал:

— Думаю, что все это трудно увязать…

Перед рассветом Тимофей Тимофеевич вышел на крыльцо. Ветер уже утих, и месяц растаял, оставив на небе серебрящийся зыбкий след. Но высокий тягучий звук все еще трепетал над степью.

В начале октября на юго-запад от Сталинграда, под местечком Садовое, был убит немецкий офицер. При нем нашли сумку с документами и военной картой. Здесь же была и схема, показавшаяся вначале непонятной. На белом листе, извиваясь, разбегались в стороны стрелы, упираясь синими жалами в красные кружочки. Рядом с каждым кружочком стояла цифра, аккуратно выписанная черной тушью. По этим цифрам и стрелам, нарисованным на листе бумаги, выходило:

Борисоглебск — 5–10 июля.

Поворино — Сталинград — 25 июля.

Сальск — 1 августа.

Саратов — 5–10 августа.

Куйбышев — 10–15 августа.

Новороссийск — 15 августа.

Уральск — 1 сентября.

Баку — 20–25 сентября.

А на оборотной стороне листа красным, как видно, крошившимся карандашом твердая рука быстро и решительно набросала:

«1. Силы, нацеливаемые на разрыв связи в северном секторе.

2. Силы для прогрессивного окружения Москвы.

3. Максимум сил на юге.

4. Идея маневра в наступлении: занять порты Мурманск и Астрахань; Ленинград и Москва наступлением браться не будут; атака пойдет из района Орел; окружить Москву; окружить армии между Донцом и Доном. После падения Ростова атака должна пойти на Новороссийск, Кавказ, Баку».

18

После посещения лагеря генералом Шевелери в жизни военнопленных наступило новое ухудшение. Порядки стали круче, охрана злее. По приказанию Ланге порцию баланды сократили, а нормы на строительстве моста увеличили.

Правда, срок проезда фюрера но новому мосту в Баку отдалялся. Дорога на Кавказ все еще не была свободна. Но война чревата была неожиданностями. Ланге твердо надеялся на поворот к лучшему.

За это время Анне трижды удалось передать Павлу записки от Портного. Крохотные, на тончайшей бумаге, они были написаны столь мелким почерком, что Павлу стоило труда прочитать их и запомнить. После этого он должен был найти способ их уничтожить: сжечь, а в крайней случае — проглотить. Последний способ Павел нашел наиболее удобным, с усмешкой иногда думая, что когда-нибудь на воле сможет похвалиться Анне, что у него теперь во чреве скопилась целая конспиративная библиотека…

В последней записке от Портного, которую Анне передала на рынке в травяном ряду Дарья, говорилось, что настало время приступить к осуществлению основной задачи, ради которой Павла забросили в лагерь.

«Мы исходим из проверенных данных, — писал Портной, — что в ближайшем тылу, на территории Украины, Белоруссии и Крыма, они начали свертывание лагерей и отправку военнопленных в страны-сателлиты и в Германию. Нет сомнения, что это связано с теми мрачными перспективами, которые все более вырисовываются перед ними в Сталинграде. Установлено, что в глубоком тылу военнопленных после фильтра, независимо от их желания, огульно зачисляют в армию изменника Власова.

…При этом рекомендуем обратить внимание на овраг, примыкающий к лагерю. Учтите, что овраг тянется на восток вплоть до самого города. (Эти слова Портной подчеркнул). За пределами лагеря всю заботу о дальнейшей судьбе военнопленных берем на себя. Продумайте, как наилучшим способом парализовать охрану. (Здесь тоже было подчеркнуто). Сообщите заблаговременно весь план для своевременных уточнений и ваши соображения о необходимых отвлекающих мерах. До свиданья».

Кроме того, что прочитал Павел в записке Портного, он вычитал из нее и другое. И оно было неизмеримо больше того, о чем говорилось в записке. Зная сдержанность Портного, Павел не сомневался, что его фраза о мрачных перспективах для немцев в Сталинграде могла предполагать не что иное, как возможное изменение там обстановки. И не только там, а вообще всей военной обстановки на юге. Это вытекало и из слов Портного, что немцы эвакуируют военнопленных, и из других слов, которые, перед тем как уничтожить записку, запомнил Павел.

«До свидания», — беззвучно повторял он, лежа на соломе в бараке.

Гулявший по крыше барака ветер шуршал оторванным листом толя. Все в бараке спали. Спал и Никулин. Венчик его волос тускло серебрился на соломе.

Ветер, отворачивая лист толя над головой Павла, открывал квадрат темного неба с одной единственной звездой.

19

Слухи о предполагаемом проезде фюрера на Кавказ вскоре совсем заглохли, но работы на мосту не прекратились. Уже забетонировали быки, и теперь пленные наращивали настил. Над Доном сеяла изморось. Задувший с юго-востока холодный «астраханец» забирался под мокрую одежду, она примерзала к телу. Из обрезков балок и досок пленные разжигали костры. Дым пеленой стлался над водой.

Дощатая будка, в которой сидела за своим маленьким столиком Анна, прижалась боком к насыпи на самом въезде на мост. Через каждые четыре часа старшие десятков приносили Анне сведения о выработке, и она записывала их в графу, отчеркнутую красной линией в журнале. Через каждые четыре часа она должна была звонить по телефону в комендатуру, сообщая эти сведения Ланге или его помощнику Корфу.

В железной, на трех ножках, печке пылали угли. Сквозь мутное от измороси стекло она, бросая взгляды на мост, видела согбенные фигуры пленных. Где-то среди них работал и Павел.

Она никогда не оставалась в будке одна, при ней находился старший охранник. Только при нем она должна была принимать сведения от десятников. Когда они приходили в будку, она должна была записывать их сообщения в журнал. Если она и могла задать старшему десятка вопрос, то только касающийся выработки.

И с Павлом, который тоже через каждые четыре часа приносил ей сведения о выработке своего десятка, она до сих пор не смогла сказать ни слова. Видеть его в двух шагах от себя через столик — и не иметь права ничего сказать! Но, во всяком случае, через каждые четыре часа она могла слышать его голос.

И она не смела поднять на него глаз от журнала, чтобы не выдать себя. Глаза сидевшего у печки на маленьком табурете немца неотступно наблюдали за ней.

Лишь в дни дежурств светловолосого эльзасца Рудольфа она могла чувствовать себя сравнительно свободно. Он не притеснял Анну и не позволял себе по отношению к ней никаких вольностей. Конечно, и с ним надо было держаться настороже, но все-таки он вел себя по отношению к ней иначе, чем все другие.

Обычно он входил в будку и, поставив автомат в угол, спрашивал:

— Как, фрейлейн Анна, кофе сегодня будем пить или чай?

Затем он ставил на конфорку чайник, предварительно прошуровав в печке кочергой угли, и вскоре после этого наливал в две большие кружки — Анне и себе — чай или кофе. Он заваривал их брикетами из своего ранца.

Первый раз, когда он придвинул Анне кружку с кофе и она отказалась, он с удивлением посмотрел на нее из-под крутого лба своими маленькими глазками.

— А я, фрейлейн, заваривая его на двоих, израсходовал целый брикетик.

И после этого у нее не хватило решимости отодвинуть от себя кружку.

Впрочем, она вскоре убедилась, что ничего плохого в том, что она пьет с ним кофе, не было. Это ровным счетом ни к чему не обязывало ее. И у него, по-видимому, не было с этим связано никаких посторонних побуждений.

Убедилась она и в том, что в дни дежурств Рудольфа военнопленные тоже чувствовали себя на мосту заметно свободнее. Конечно, все так же стояли вокруг них охранники, сидели с поднятыми ушами серые собаки. Но солдаты не так понукали в эти дни пленных ударами прикладов ускорить работу и даже не препятствовали им греться у костров, как в дни дежурств того же Шпуле.

Выпив кофе, Рудольф обычно доставал из кармана маленькую — розовая деревяшка, обитая жестью, — губную гармонику, осведомляясь у Анны:

— Я не помешаю?

— Нет, — отвечала Анна.

Вытерев гармонику платком и продув, Рудольф прикладывал ее к губам. При этом маленькие глаза его делались еще меньше, на широкий лоб набегала складка.

Он всегда играл на губной гармонике одну и ту же мелодию, и Анна вскоре к ней привыкла. В дни, когда в будке дежурил не Рудольф, а другой, она иногда даже ловила себя на том, что начинает мысленно воспроизводить ее.

Эта немецкая мелодия была одновременно и грустной, и лукавой. Рудольф наигрывал ее чуть слышно. Прислушиваясь, Анна почему-то начинала думать, что, вероятно, мать у Рудольфа из крестьянок. Анна даже представляла ее — крупную, в чепчике, окруженную многочисленным семейством немку. Руки у нее почти такие же большие, как у ее сына. Может быть, это она и научила его еще в детстве этой полупечальной-полувеселой песенке.

Потом Анна сердито гнала от себя все эти догадки. Какое ей может быть дело до матери этого немца, который сидит здесь и наблюдает за ней своими маленькими глазками?! Он враг, и думать о нем как о человеке, у которого тоже есть мать, отец, она не имеет права.

Но вскоре она опять невольно начинала прислушиваться к его губной гармонике. Однажды, выждав, когда Рудольф умолк и стал протирать ее платком, спросила:

— Не правда ли, господин Рудольф, ваша мать из крестьянок?

Перестав протирать пазы гармоники, он посмотрел на нее с изумлением:

— Как вы могли об этом догадаться, фрейлейн?

— Чем-то ваша песенка напомнила мне колыбельные, которые у нас крестьянки тоже поют своим детям.

Губная гармоника вздрогнула в больших пальцах Рудольфа. Он положил ее на колени. Эта русская девушка со скуластым лицом и непримиримыми серыми глазами заговорила вдруг с ним о том, о чем еще никто не разговаривал с ним из русских. И она упомянула о его матери.

— Фрейлейн, вероятно, хорошо разбирается в музыке?

— Нет, но моя мать тоже была из крестьянок.

— И вам показалось…

— Нет, конечно, русские колыбельные совсем другие, но, слушая вас, я подумала, что в крестьянских песнях есть что-то общее.

Она сама не заметила, как разговорилась с ним. Его тоже заинтересовал этот разговор. От печки он подвинулся с табуретом ближе к ее столику.

— Что же именно?

— По-моему, все они несут отпечаток тяжелого труда и… как бы вам сказать… надежды на лучшее.

— Я с вами согласен. Ваш отец тоже крестьянин?

— Нет, рабочий, — ответила она значительно суше. Ее начинало беспокоить его любопытство.

— О, — Рудольф заулыбался во весь рот и еще ближе придвинулся к ее столику. — У нас с вами совпадение. Не хватает еще, чтобы он, фрейлейн, был рудокопом.

Анна покачала головой:

— Он машинист.

Она уже жалела, что затеяла этот разговор. Но, внимательнее посмотрев на лицо Рудольфа, почти успокоилась. Не похоже было, чтобы он преследовал какие-то особые цели. Его в самом деле затронул этот разговор. Даже толстые губы у него слегка приоткрылись.

— Он сейчас дома?

— Нет.

— А-а, — Рудольф догадливо усмехнулся. — Должно быть, повел своей эшелон на восток, да?

— Да, — настороженно подтвердила Анна.

— Что ж, — пожал плечами Рудольф, — каждый выполняет свой долг. Вы теперь живете вдвоем с матерью?

— Одна, — глухо сказала Анна.

— Разве она не с вами?

— Она умерла.

— Да? — переспросил он растерянно. — Давно?

— Она умерла в начале этого месяца, — ответила Анна.

Заискивая, он встретился с ее взглядом и увидел в нем одну лишь непримиримость. Он наклонил большелобую голову.

— Если сможете, простите меня, фрейлейн Анна, я теперь вижу, что не должен был спрашивать у вас об этом.

На этот раз Анна с изумлением взглянула на него. Что за странный немец? До сих пор она думала, что все они были на редкость однообразны — все были враги. Незачем было искать между ними различия. Иногда ей казалось, что все они от одной и той же матери. Оказывается, все не так просто. Перед ней сидел немец в таком же, как все они, мундире — и был он другой. В этом еще предстояло разобраться.

Она старалась не смотреть в его сторону. В будке стояла тишина. Но потом она с удивлением повернула голову. Она услышала знакомую мелодию. Ей вторил налетевший из-за Дона на насыпь ветер. Он бил крылом по кровле дощатой будки, шатал ее, швыряя в окно мерзнущие на лету капельки. Чадили у моста костры, освещая серые фигурки, копошившиеся на откосах.

Не похож был Рудольф на остальных охранников и в другом. Если он не играл на своей гармонике, то не оставался в будке. Брал из угла автомат и отлучался, не опасаясь, что за это время Анна может вступить в какие-нибудь недозволенные разговоры с приходившими в будку старшими десятков. С автоматом на груди Рудольф уходил на самый дальний край моста и не возвращался полчаса-час. Во время одной из таких отлучек ей и посчастливилось остаться наедине с Павлом.

20

Истекли обычные четыре часа, старшие начинали приносить в будку сведения о выработке. Анна сидела за столиком, записывая их в графу журнала. Из-за непогоды выработка была сегодня ужасающе низкой, и она думала о том, что вечером многим не избежать наказания. Какое изберут наказание, зависело еще и от того, кто сегодня будет решать этот вопрос: Ланге или Корф. У Ланге степень его жестокости еще зависела от его настроения, и Анна могла надеяться как-то смягчить его менее холодным, чем обычно, обращением. Но Корф был неумолим. Ничто, и менее всего женщины, не могло заставить его изменить своим правилам. Среди всех офицеров охраны не было другого столь же ревностного в исполнении своих служебных обязанностей.

Повизгивала на петлях дощатая дверь, впуская и выпуская десятников. Павел не приходил что-то очень долго. У столика Анны уже перебывало больше половины старших. Заслышав снаружи шаги, Анна каждый раз поднимала глаза к двери и тотчас же, как только она открывалась, опускала: это был не он. В сердце ее капля по капле стала просачиваться тревога. Почему он сегодня запаздывает? Обычно он всегда приходил в будку в числе первых.

Бросая взгляды в окно, она высматривала на насыпи его фигуру в черной лохматой шапке. Где-то Павел достал себе эту шапку. В ней он казался еще выше.

Вскоре после того, как уже больше половины десятников принесли сведения, Рудольф надел тулуп.

— Схожу на другой конец, — предупредил он Анну. — Если позвонят из комендатуры, пожалуйста, не снимайте трубку.

В окно Анна видела, как он вразвалку спустился по насыпи к самому Дону. Вскоре его широкоплечая фигура исчезла за серой мутью.

Но Павла все не было. Не случилось ли что-нибудь с ним? В тех условиях, в которых работали военнопленные, всего можно было ожидать. Не проходило дня, чтобы кого-нибудь из них не придавило бревном или же не свалился кто-нибудь от истощения в Дон.

Все реже открывалась и закрывалась дверь. Оставался последний, который сегодня еще не побывал у столика Анны. Это был Павел.

В эту минуту она увидела его шапку, промелькнувшую за окном. Открыв дверь, он вошел в будку и остановился в трех шагах от нее.

Их разделял только столик, за которым сидела Анна. Впервые за все время они остались одни. Изморось шуршала по стеклу.

— Как долго ты сегодня не приходил, — дрожащими губами выговорила Анна.

— Мы сегодня работаем на том берегу, — ответил Павел. — И надо было подождать, когда этот конвойный, — он имел в виду Рудольфа, — отойдет подальше.

— У тебя теперь другая шапка, — сказала Анна.

— Она теплая… — Он словно в чем-то оправдывался.

— Но я, по-моему, видела ее на ком-то другом.

— Ее носил тот осетин, которого пристрелил Шпуле.

Павел снял шапку и положил на ее столик. Анна не смогла удержать движения. Его давно не стриженные каштановые волосы густо разбавились сединой, косичками свешиваясь ему на лоб и на уши. Глядя на Павла, она не смела сказать ему об этой перемене. Но он слишком хорошо знал ее — он по ее глазам догадался — и провел рукой по волосам.

— С того дня, как нас вербовали в добровольцы, нас больше не стригли.

Он еще мог улыбаться! Она сделала усилие и сквозь пелену, застилавшую ей глаза, тоже попыталась улыбнуться.

Как много им нужно было сказать друг другу! Она давно собиралась при случае сказать ему, чтобы он получше берегся не только для дела, но и для нее, а он хотел предупредить ее, чтобы она особенно опасалась Корфа, хотя и от Ланге, по возможности, следует держаться подальше.

Вместо этого они говорили о другом.

— Как здоровье Натальи Ивановны? — спросил Павел. Он так и не знал о ее смерти. В другое время этот вопрос, без сомнения, вызвал бы у Анны слезы, но теперь она была озабочена лишь тем, чтобы пока он не знал об этом. Павел любил ее мать.

— Она просила, если я где-нибудь тебя увижу, передать привет.

Он обрадовался.

— Спасибо. Конечно, она не догадывается, что я здесь.

— Нет, — подтвердила Анна.

— Вы не голодаете? — спросил он с тревогой.

И это он у нее спрашивает?! Он, который уже второй месяц ничего не ел, кроме бурачной баланды. Глядя на его измученное лицо, горящие лихорадочным блеском глаза, она должна была совершить над собой усилие, чтобы не упасть грудью на стол и не разрыдаться.

— Теперь я получаю их паек.

— Все-таки мне не нравится твой вид, — настаивал Павел.

Руки его, с опухшими пальцами, с грязными ногтями, касались края ее столика. Не в силах больше справиться с собой, Анна перегнулась через столик, прижимаясь к ним губами.

— Он каждую минуту может вернуться, — напомнил Павел.

— Сейчас я запишу выработку, — покорно сказала она, обмакнув в чернильницу ручку и склоняясь над журналом.

— Да, да, — одобрил Павел. — Я и так уже задерживаюсь. — Он назвал цифру.

Ее рука вздрогнула. В случае невыполнения нормы десятком первым обычно наказывали для примера десятника.

Павел небрежно добавил:

— До вечера мы еще натянем. И ветер слабеет.

— Да, — согласилась Анна.

В этот момент порыв ветра, налетевшего из-за Дона, закачал будку.

— Нового от Портного ничего нет? — бросив взгляд в окно, спросил Павел.

— За исключением того, что ждут деталей побега… Он ушел в самый конец моста, — перехватывая его взгляд, успокоила Анна.

— Все детали еще не прояснились. Ясно одно, что лучше всего это осуществить во время воздушного налета, когда они бросают вышки и забиваются в щели. Тогда наиболее вероятно и захватить на одной из вышек пулемет. — Он снова взглянул в окно и перевел взгляд на дверь.

— Еще есть время, — заверила Анна.

— Не хотелось бы, чтобы он увидел нас вдвоем.

— Я скажу, что нужно было уточнить в журнале сведения за весь месяц.

— Конечно, лучше всего, — продолжал Павел, — если бы ко времени побега был приурочен специальный налет. Но это нереально, — тут же заключил он.

— Завтра передам все Портному, — сказала Анна.

— Только предварительно. Но уже сейчас можно сообщить, что с оврагом принимается. Он достаточно глубок и, самое главное, вплотную подходит к лагерю. Но кто выключит ток?

— И это передам, — всматриваясь в окно, сказала Анна.

— В крайнем случае, можно пойти на то, чтобы сделать под изгородью подкоп. Но это отнимет время. Важно также прервать телефонную связь лагеря с комендатурой.

— Портной сказал, что все за территорией лагеря будет обеспечено центром.

— Есть еще осложнение.

— Собаки?

— Да.

— Их можно уничтожить, — сказала Анна.

— Как?

— Им варят пищу в той же кухне, что и пленным?

— Но в разных котлах. Ланге считает, что овчарки не могут обходиться без мяса.

— Кто повар?

— Сероштанов. Как эта мысль не пришла мне в голову? — лицо Павла просветлело. — Только следует рассчитать, чтобы все произошло перед самым побегом. Иначе могут возникнуть подозрения.

— Все необходимое я достану через Марфу Андреевну. Она теперь работает в больнице.

— Весь план в деталях передам послезавтра.

— Он уже идет, — предупредила Анна.

Она давно заметила фигуру Рудольфа, поднимавшегося от моста по насыпи.

— А-а, — тоже взглянув в окно, с ненавистью сказал Павел.

Он быстро перегнулся через столик, взял ее голову обеими руками и, поцеловав, отпрянул к двери. Через секунду в окно промелькнула его шайка.

Вошел Рудольф в искрящемся изморосью тулупе.

— Не ветер, фрейлейн Анна, а настоящий ураган, — сказал он, плотно прикрывая за собой дверь. Иссеченное дождем и ветром его лицо горело. — Вы здесь не замерзли?

— Совсем наоборот. От печки жарко.

— Но ведь она же совсем затухла, — сказал он с удивлением. И, склоняясь над печкой, стал шуровать кочергой угли. — Ай-яй, фрейлейн Анна, вы забыли вовремя подсыпать уголь.

— Именно потому я и потушила ее, что мне стало жарко, — сказала Анна.

— Это вам могло только показаться. На самом деле в будке совсем не тепло. Придется разжечь снова. — Разгибаясь, он внимательно посмотрел на нее. — Вы не заболели? И глаза блестят. Мне кажется, у вас жар.

— Болит немного голова, но это у меня бывает.

— Вы на меня не обиделись?

— За что?

— Что я поворчал на вас из-за печки.

— Я действительно провинилась перед вами.

— Нисколько. Просто мне не хочется, чтобы вы здесь превратились в сосульку. — Он с беспокойством посмотрел на окно. — Идет зима. Трудно работать в такую погоду. — И маленькие глазки его стали суровыми.

— Да, выработка сегодня ничтожная, — сухо заметила Анна.

— Вы ужо занесли ее в журнал? — с живостью спросил Рудольф.

Она только пожала плечами. Он еще спрашивал ее об этом?

— Но ведь вы хорошо знаете, какие могут быть для них, — он кивнул в сторону моста, — последствия?!

— Что же делать, господин Рудольф? Изменить это не в моих силах.

— Дайте мне ваш журнал. — Он взял со стола журнал. С возрастающим изумлением она наблюдала за его движениями.

— Что вы делаете, господин Рудольф? — испуганно спросила она, инстинктивно протягивая руку к журналу.

— Это совсем не будет заметно. — Наморщив широкий лоб, он стал аккуратно вырывать из журнала лист. — А теперь мы вынем лист и с другой стороны. И вам снова придется записать всю выработку, фрейлейн Анна, только, конечно, доведя ее до нормы. — Он положил перед ней журнал на столик.

— По ведь это будет подлог, господин Рудольф, — сказала она строго.

— Я подпишу, — заверил он успокаивающим тоном и отошел к печке. Присев на корточки, стал сосредоточенно выгребать из нее затухшие угли.

21

Ноябрьский ветер из-за Волги, набирая силу, с каждым днем все громче гремел лохмотьями горелого железа на крышах разбитых артиллерией и авиацией зданий, гудел в обнаженной арматуре заводских корпусов и в жилах военных кабелей, переброшенных от одного дома к другому, протянутых по закоулкам чердаков, тонкоголосо заливался в струнах внутриполковой связи.

Разведчики роты сходили ночью за языком и, захватив в немецком блиндаже спящим рослого ефрейтора, спеленав его веревками, приволокли на КП роты и свалили в углу, как тюк. Новый командир роты лейтенант Батурин подошел к нему, попинал ногой и брезгливо отошел.

— Развяжите его, пусть отойдет от страха. Пока не передрожит, никакого толку от него не будет…

В роте все еще присматривались к лейтенанту, неизбежно сравнивая его с капитаном Батуриным. Однажды Тиунов услышал в первом взводе разговор командира минометного расчета, рыжеусого Степана, со своим вторым номером, молодым солдатом Иваном.

— Простой, — говорил о новом командире роты безбровый и круглолицый Иван. Сидя в окопе на корточках, он обтирал тряпкой окрашенный в серо-зеленый цвет станок миномета, тогда как Степан, навертев на стальную проволоку пыж, прочищал им ствол. — Когда идет мимо, здоровкается всегда и шутит. Капитан, тот посуховатей был.

— Ты капитана не трогай, — не подымая головы, гулко, как в самоварную трубу, предупредил рыжеусый Степан.

— Я не трогаю, а только говорю, что хоть и братья они, а будто от разных матерей.

— Ты, Иван, еще бычок, — поднимая к нему лицо, сказал Степан, и волосатые ноздри у него задрожали.

Иван рассердился на него.

— Командовать командуй, а срамить не смей. При чем здесь бычок?!

— А при том, что его под какую титьку не ткни, ту и будет смоктать.

Уже дважды за это время к новому командиру роты пристреливались немецкие снайперы. Но один раз пуля зарылась у него в полевой сумке, а в другой раз только выбила из рук бинокль. Многие видели, как при этом лейтенант, который рассматривал в бинокль из-за бруствера окопа развалины на противоположной стороне уличного перекрестка, даже не тронулся с места, только чуть побледнел, и сразу же отметили:

— Не любит кланяться нулям…

— Если он свою жизнь не бережет, то как же он… — начал на это возражать рыжеусый Степан и смолк, встретившись взглядом с Тиуновым.

Присматривался к лейтенанту Батурину и Тиунов. Он как будто бы уже успел примириться с уходом капитана из роты, и его скуластое, смуглое лицо ничего не выражало, кроме обычной сдержанности. Как-то побывал он на КП батальона.

— Как живешь, Хачим? — спросил его капитан Батурин.

— Ничего, — скупо ответил Тиунов.

— Все у тебя по-старому?

— По-старому, капитан.

— Всё, кунак?

— Всё, — подтвердил Тиунов.

Лишь в голосе его капитан уловил, быть может, чересчур твердые нотки. Он вздохнул и расспросы прекратил.

Язык, которого принесли разведчики, после того как пришел в память, разговорился. Немецкий ефрейтор боялся, что его расстреляют. Из его слов выходило, что идут приготовления к штурму пятачка с целью сбросить оборонявшихся на нем солдат в Волгу. По ночам по ту сторону улицы накапливалась в развалинах пехота и подтягивались пушки.

Еще при капитане Батурине саперы начали подводить под развалины стен фугасы. Теперь командир первого взвода Сердюков доложил лейтенанту, что последний фугас уже подведен.

— Теперь можно и подрывать, — удовлетворенно сказал присутствующий при этом Тиунов.

— Зачем такая спешка? — возразил лейтенант. — Чем больше подтянутся, тем больше мяса будет.

— Капитан боялся опоздать… — осторожно сказал Тиунов.

— Капитан Батурин, конечно, мой брат, но командую теперь ротой, как известно, я, — глядя на него, медленно ответил лейтенант. Что-то новое, жестковатое, выступило у него в лице.

— И язык подтвердил: надо штурма ожидать. — Голос у Тиунова чуть вздрогнул, но тут же выпрямился.

— Паршивый фриц хотел нас запугать, а мы ему поверили. Сейчас я с ним поговорю. Приведи его! — приказал он ординарцу.

И когда Василий привел пленного ефрейтора, лейтенант, округлив глаза, закричал на него срывающимся баском:

— А ну, подойди сюда ближе, колбаса!

Тиунов тихонько вышел: он не любил, когда при нем таким способом выражали свою ненависть к врагам.

22

Все увереннее хозяйничала осень в пригоспитальном парке в старой части нефтяного города на берегу Каспия. Рабочие сгребали с дорожек медно-красную листву. По вечерам с гор стекала прохлада. Няни стали закрывать на ночь в палатах окна.

Подошел день выписываться из госпиталя Жуку. С утра он сходил к главному хирургу на последний осмотр, получил в складе свое обмундирование.

— Все же это чучело в очках не забыл написать: «С ограничением», — жаловался потом Жук, стоя перед своим отражением в застекленной двери палаты и тщательно выскабливая бритвой смуглые щеки. — Что ему стоило вместо «к нестроевой» поставить «к строевой службе». В двух буквах дело. Ну, добраться бы до фронта. — Отступая на шаг от двери и вглядываясь в стекло, он с огорчением заключил — До своего беловского корпуса теперь мне долго добираться, сперва надо через Каспий в Среднюю Азию переплыть, а там еще ехать через всю Россию. Придется ближе причаливать. Говорит, зачем-то две донские дивизии из-под Туапсе на Терек перебросили.

И он покосился одним глазом на Лугового. Все время Луговой молча лежал вверх лицом на койке, по отчужденному взгляду можно было догадаться, что мысли его витают где-то не здесь. Но при последних словах Жука он повернул голову. Жук улыбнулся.

— Могу добавить, что и в наш госпиталь поступило предписание: всех кавалеристов из донских казаков после излечения направлять в новый пятый донской кавкорпус — Попрыскав на себя из флакона одеколоном и разглаживая расческой усы на молодом лице, Жук снова покосился на Лугового. — Похоже, подвижные части создают. Явно замышляется что-то крупное. Ты куда? — вдруг закричал он, увидев, что Луговой, встав с койки и решительно запахнув халат, направился к двери.

Но Луговой не оглянулся. Шаги его быстро удалялись за дверью по коридору.

Когда Луговой вошел к главврачу, тот сидел за столом в халате и колпаке, нахохлившись. С утра он уже выгнал из кабинета пятерых человек, просивших его о досрочном увольнении из госпиталя.

— Ну-с? — не поднимая головы, спросил он голосом, не предвещающим ничего хорошего.

Луговой стоял перед его столом молча. Тогда главврач с удивлением поднял голову. Злые огоньки загорелись у него за стеклами очков.

— Вы еще долго собираетесь стоять передо мной, как столб?

— Я, Георгий Ильич… — начал Луговой.

— Прошу зарубить, что я вам не Георгий Ильич, а полковник медицинской службы! — закричал главврач. — Вы, капитан, чем до ранения командовали, эскадроном? — спросил он тише.

— Так точно, товарищ полковник медицинской службы, — ответил Луговой.

Главврач с досадой отмахнулся.

— В таком случае скажите мне, если бы, допустим, ваши подчиненные перестали повиноваться вам, как бы вы поступили, капитан?

— Так же, как и вы, — твердо сказал Луговой.

— А-а! — Главврач засмеялся.

Но Луговой тут же и не дал ему насладиться своим торжеством.

— Все понимаю, товарищ полковник медицинской службы, но если вы не выпишите меня, я все равно убегу!

Главврач, побагровев, быстро взглянул в его глаза и мгновенно поверил: так оно и будет.

В палату Луговой вернулся с суровым и просветленным лицом.

— Значит, вместе? — догадался Жук.

— Вместе, — кратко ответил Луговой.

Юсупов и Петр, каждый со своей койки, молча наблюдали за их сборами. У Юсупова еще только начинали отставать от обожженного тела бинты, и главврач заявил, что выпишет его не раньше, чем через полгода, притом не в действующую армию, а в тыл. К Петру главврач оказался добрее: обещал выписать его через месяц-полтора. Но и этот срок представлялся Петру страшно длинным. Пожимая руки Жуку и Луговому, он помалкивал.

— Не горюй, не опоздаешь, — загадочно сказал ему Жук.

Из окна палаты Петр видел, как он с Луговым вышел из подъезда госпиталя и по аллее парка направился к воротам. Одетый в кавалерийскую форму, Жук шел, размахивая руками и что-то рассказывая Луговому, в подскакивающих шпорах его взблескивало солнце. Луговой, приотставая от него на полшага, сначала нетвердо, будто учась ходить, нащупывал носком ноги землю и потом уже опускался на каблук. Его заметно покачивало. Один раз он даже придержался рукой за ствол дерева.

Осень сразу же и заметала их следы на асфальтовой дорожке красной и желтой листвой.

23

Теперь уже по многим признакам можно было определить, что готовится эвакуация пленных из лагеря. Дважды приезжали комиссии. Сначала гестаповские офицеры ходили по территории, осматривали бараки. Потом приехала испанская комиссия во главе с генералом. В сопровождении Корфа они с особым тщанием обследовали лагерь, покачивая головами, глядели сквозь рваные крыши бараков на небо, что-то записывая в книжечки. Среди испанцев не было ни одного чином ниже полковника, но Корф держался с ними так, точно все они были рядовые. Когда испанские офицеры обращались к нему с вопросами, он отвечал им отрывисто, а иногда и вообще не отвечал. Визит испанцев завершился тем, что генерал с тонкой ниточкой усов стал кричать на Корфа срывающимся фальцетом, прыгая перед ним, как маленький петух перед большим.

После отъезда комиссии пленных из всех пяти бараков согнали в один. На другой день на грузовых машинах приехали испанские солдаты и начали ремонт освободившихся бараков. Пленные должны были подносить им на носилках песок и выполнять всю остальную тяжелую работу.

Не в пример немецким солдатам, испанские оказались более разговорчивыми. От них и узнали пленные, что на территории лагеря предполагается разместить полевой госпиталь «Голубой дивизии».

Сходив на рынок, Анна через Дарью сообщила об этом Портному, и он на другой же день передал Павлу, чтобы заканчивали подготовку к побегу. Но и без этого Павел понимал, что если оттягивать побег, он вообще может не состояться.

Кроме Павла, из всех остальных пленных в план побега были посвящены только Никулин, Сероштанов и Сердюков. Все остальные должны были узнать о побеге только накануне. Не было сомнений, что никто из них не откажется от возможности бежать из лагеря.

В невероятной скученности жил теперь в одном бараке весь лагерь. Но в конце концов это могло пойти и на пользу дела. В назначенный час легче можно будет поднять всех сразу. К тому же барак, в который вселили пленных со всего лагеря, ближе всех подходил к оврагу, примыкавшему к лагерю.

Это был скорее яр, промытый чалыми степными водами. Глиняные красные склоны его поросли черноталом. Узкой извилистой щелью яр уходил к железнодорожной насыпи и нырял там под мост.

На ночь все двери барака охранники закрывали снаружи железными засовами, и не оставалось ничего иного, как заблаговременно и незаметно пропилить лаз в бревенчатой стене, выходившей к оврагу. Мысль о том, чтобы прибегнуть к пиле, сразу же была отвергнута как неосуществимая. Через Анну Портной передал в лагерь четыре стальных бурава.

Ночью, как только барак погружался в сон, Павел с Никулиным, разгребая в углу солому, начинали буравить бревна. Через каждый час их сменяли Сердюков и Сероштанов. Прокручивая по вертикали и по горизонтали отверстия вплотную друг к другу, надо было суметь не произвести никакого шума. Портной постарался раздобыть в городе буравы из сверхпрочной стали, но и они с трудом входили в дубовые бревна. Тот, кто строил эти конюшни, хотел, чтобы они стояли долго. Витые жала буравов, раскаляясь, не столько прокручивали, сколько прожигали бревна.

За первую же ночь все четверо набили себе кровавые мозоли, но, как только началась ночь, снова взялись за бурава. Все остальные пленные спали, давно уже привыкнув к тому, что по ночам неутомимо шуршат соломой и грызут дерево крысы, безбоязненно бегая прямо по спящим людям.

Иногда кто-нибудь из четверки, сморенный мгновенным сном, падал на солому, зажав в руке бурав. Но они не могли позволить себе этого слишком часто. Надо было успеть пробурить в дубовой стене квадратный лаз — по метру в ширину и в длину, и пробурить его так, чтобы стальное жало ни разу не вылезло снаружи из-под древесной пленки. К тому же надо было надежно спрятать опилки в углу барака под соломой не только от глаз охранников, но и от глаз пленных.

Но самое трудное было впереди. Четыре сторожевые вышки стояли по углам лагеря и одна — у проходной. Днем обычно на вышках дежурили часовые с автоматами, но к вечеру их сменяли пулеметчики. Располагались пулеметы таким образом, чтобы при необходимости можно было блокировать огнем все ближние и дальние подступы к лагерю.

Нечего было и думать об успехе побега, предварительно не обезвредив пулеметы.

— Все их, конечно, не захватить, а один, по-моему, можно, — высказал Павлу свое соображение Никулин.

— Этого будет мало, — возразил Павел.

Они беззвучно шептались, лежа рядом на соломе. Только одни они в этот глухой час и не спали. Сердюков и Сероштанов перед самой зарей как мертвые свалились на солому. Отовсюду доносились храпение, всхлипывания и вскрики людей, и во сне продолжавших ту жизнь, которой они жили в лагере.

— Конечно, риск будет, — согласился Никулин. — Но и другого выхода нет. Ты же знаешь, что по сигналу воздушной тревоги они сразу бегут с вышек в щели?

— Ну?

— Если захватить пулемет у ворот, можно отрезать им обратный путь ко всем остальным вышкам.

— Но для этого нужен будет достаточно опытный пулеметчик.

— Такой есть, — сказал Никулин.

— Кто? — уловив в его голосе какие-то новые интонации, Павел повернул к нему голову. Ему пришлось подождать, прежде чем он услышал ответ.

— Я, — глуховато сказал Никулин.

— Ты? — Павел приподнялся на локте.

— Не шуми, — надавив рукой на плечо, Никулин уложил его обратно на солому. — Какой бы я был после этого летчик-истребитель?

— Но ты не можешь знать всех систем пулеметов! — Павел совсем пс ожидал такого поворота дела.

— Ну уж с теми, которые на вышках, я знаком, — небрежно сказал Никулин. — Обыкновенные «гочкисы».

— И ты не должен забывать, что пулеметчику придется уходить из лагеря последним.

— Да.

— Притом не раньше чем последний человек достигнет железнодорожной насыпи.

— Но ведь иначе побег может сорваться? — помедлив, спросил Никулин.

24

На самом сверхраннем рассвете, когда еще только начала проясняться туманная синева над Волгой, грохот потряс пятачок. Спавший на КП лейтенант Батурин, вскакивая и припадая к амбразуре в замурованном окне, увидел прямо перед собой на перекрестке орудийные вспышки. Вбежал ординарец Василий и сообщил, что немцы начали штурм и уже ворвались в первую линию окопов. Подпоясываясь на ходу, лейтенант выбежал на улицу.

Мельчайшими каплями ложилась на мостовую серая мгла. Над Волгой плыли осветительные ракеты. При их голубовато-серебряном свете вода блестела, как ртуть.

Наперерез лейтенанту вынырнули из тумана фигурки солдат роты. Согнувшись, они через перекресток отступали к балке, лишь изредка оборачиваясь и стреляя из автоматов. Некоторые оставались, распластавшись, на мостовой.

— Назад! — выскакивая на перекресток с пистолетом в руке, закричал лейтенант.

Но голос его потонул в сплошном грохоте.

— Скорее в балку, товарищ лейтенант! — пробегая мимо вдоль стены дома, крикнул ему Крутицкий.

— В балку!! — подхватили другие голоса.

Покидая окопы, вырытые вокруг отбитого недавно ротой у немцев многоэтажного дома, солдаты побежали к берегу.

— Где Тиунов? Кто видел Тиунова?! — спрашивал лейтенант.

— С саперами он остался, — не останавливаясь, ответил ему второй номер минометного расчета — Иван.

Вернувшись на КП роты, лейтенант оттолкнул плечом Сашу Волошину и бешено завертел ручку телефона. Саша видела, как, прокричав по телефону: «Отходим!», он, как обожженный, бросил трубку на подоконник и снова выскочил на улицу.

От дома отходила к балке последняя группа солдат. Отползая по мостовой и вставая для коротких перебежек, они вели разрозненный ружейно-пулеметный огонь. Лейтенант поднял с мостовой брошенный кем-то автомат и вместе с ними, отстреливаясь, стал отходить к балке.

При свете вспышек видно было, как маленькие серые тягачи на буксирах выкатывали из развалин пушки и они, разворачиваясь, тут же прямой наводкой открывали огонь. Шрапнель крупным горохом осыпала мостовую и щелкала по стенам дома. Снаряды, перелетая через балку, падали в Волгу. Выхлестываясь на противоположной стороне улицы из развалин, немецкая пехота неотступно преследовала роту. Маленький офицер в черной фуражке, оборачиваясь и махая рукой, звал за собой солдат. Когда они уже добежали до трансформаторной будки, длинная пулеметная очередь с пятого этажа дома заставила их попадать вокруг нее. Упал и офицер в черной фуражке, но не вниз лицом, а на колени, надламываясь и запрокидываясь навзничь. Ветер, подхватив его фуражку, колесом погнал ее по улице, вниз к Волге.

25

Капитан Батурин впервые за много дней решил устроить себе настоящую ночь: поспать часа три-четыре. Ординарец нагрел ему в ведре воды, капитан помылся, надел все чистое. Он не помнил уже, когда еще в жизни испытывал такое блаженство.

На КП батальона было просторно и тепло. Звуки почти не доходили сюда сквозь укрепленный тавровыми балками свод. За дощатой перегородкой дежурил у телефона связист.

Батурин лег на топчан, закрыл глаза. На другой половине запел зуммер, и тут же связист выглянул из-за перегородки.

— Откуда? — открывая глаза, спросил капитан.

— Из первой роты, — виновато проговорил связист, опять скрываясь за перегородкой.

— Иду. — Батурин сбросил ноги с топчана. Трубка телефона обожгла шипением, свистом. Капитан отстранил ее от уха. Даже по телефону приходили с другого конца провода треск автоматов, разрывы гранат. За ними почти совсем не слышно было по-комариному попискивающего голоса:

— О… хо… ди…

— Что? — переспросил капитан. — шу… по… щи… — кричал на противоположном конце провода до неузнаваемости искаженный голос брата.

«Прошу помощи», — вдруг зловеще сложились обрывки его слов в сознании капитана. Сжимавшие трубку пальцы Батурина побелели в суставах.

— Н-ни шагу! — крикнул он, бросая на аппарат трубку.

И тут же снова настойчиво зажужжал зуммер. Снимая с аппарата трубку, капитан узнал голос майора Скворцова.

— Как погода? — спросил он.

— Меняется, — ответил капитан.

— Жарко?

— Тепло.

— А что я говорил, — удовлетворенно сказал майор.

— Младший внук болен, — помолчав, сообщил капитан.

— Вижу. Тут утюжки подошли.

— Утюжки?

— Танки, — отбрасывая условность, сердито оказал майор. — С десантом. Посылаю. — Он положил трубку.

Капитан опять стал звонить в роту. Ему ответил голос Волошиной.

— Где ваш хозяин? — спросил капитан.

В шипении и свисте потерялись слова ее ответа. Голос Волошиной то исчезал, то появлялся совсем близко. Перебивая его, в трубке раскатывалась дробь пулемета.

— Хозяин где? — повторил Батурин.

— Никого нет, — вдруг в самое ухо ему сказала Волошина. На минуту в трубке стало тихо. С ясной звучностью приходило по проводам каждое се слово. — Он ушел.

— Куда? — переспросил капитан. — А Тиунов?

— Здесь только я одна, — громко ответила Волошина.

— Как одна? Во всем здании? — испуганно переспросил капитан, дотрагиваясь рукой до нагрудного кармана, где лежали бусы, но не доставая их. Они только тихо звякнули у него под пальцами. На миг он отчетливо представил себе, как она всегда расширенными глазами смотрела, когда он перебирал в пальцах бусы, и ему не хватило воздуха, он расстегнул воротник.

— Нет, Владимир Сергеевич, — впервые почему-то называя его по имени, пояснила она. — На пятом этаже остались расчеты пэтэр и пулеметчиков. Они к зданию немцев не подпускают, товарищ капитан, — восторженно добавила она. — Там Рубцов и… — дробью пулемета заглушило ее голос.

Достав папиросу, капитан Батурин стал высекать зажигалкой огонь. Фитилек не хотел загораться. Капитан Батурин бросил зажигалку на стол, прикурил у связиста и вышел из блиндажа наверх.

26

Теперь он хорошо видел все, что происходило в расположении роты. Видел, как безостановочно прямой наводкой обстреливают немецкие пушки пятачок и многоэтажный дом, занятый ротой, и все там затянулось клубами бурого дыма; как тремя волнами прошли «юнкерсы» и, сбросив бомбы, вздыбили косматую мглу; как потом выскочили из нее согнутые фигурки солдат, отбегавших к балке.

Туман, редея, поднимался кверху, над Волгой догорали немецкие ракеты, снижаясь на маленьких парашютах. Дым сплошной лавиной сползал с крутого правого берега к воде.

По орудийным вспышкам, но ожесточенности автоматно-пулеметной перестрелки и волнообразному движению атакующей немецкой пехоты капитан Батурин мог судить о направлении штурма. Теперь ужо ясно было, что захватывал он не только одну роту, а распространялся на весь батальон. Над позициями других рог тоже вставала огненно-чёрная мгла от рвущихся бомб и снарядов.

Но все же там они были заметно слабее, реже, и в атаках немцев на флангах чувствовалась какая-то обдуманная вялость. Пехота при первых же встречных пулеметных очередях и минометных выстрелах послушно залегала. Еще раз скользнув взглядом по флангам, капитан Батурин с уверенностью заключил, что только не здесь противник добивается успеха.

Он добивался его в центре пятачка, там, где была рота брата. Капитан теперь так мысленно и называл ее — рота брата. Пора было привыкать к этой перемене в жизни. Атаки на флангах были лишь отвлекающими, а все усилия немцев будут сводиться к захвату отбитого у них ротой дома, который контролировал подходы к Волге. На месте немецкого офицера, который командовал сейчас штурмом, капитан поступил бы точно так же. Это был самый короткий путь к Волге.

Судя по всему, там, в центре пятачка, у немцев теперь не было недостатка в силах. Несомненно, они постарались стянуть туда все, что имели. С неослабевающей густотой вставал над пятачком и вокруг многоэтажного дома лес артразрывов, с методичностью наращивался напор пехоты. Волна за волной выкатывалась она из развалин на противоположной стороне улицы. Весь перекресток уже усеян был серо-зелеными шинелями, а из развалин выхлестывались новые.

И это был первый большой штурм немцев, который ему приходилось встречать теперь узко в должности командира батальона. Там, в роте, он управлял сравнительно небольшим количеством людей и огневых средств и в особо острые моменты мог только надеяться на возможную помощь соседей. Теперь же он в необходимый момент мог сам привести в движение этих соседей на флангах, заставив их своевременно поддержать роту. Капитан Батурин еще пробежал в бинокль взглядом по сплошь задымленному пятачку и, спустившись в блиндаж, еще раз приказал по телефону командирам левофланговой и правофланговой рот, чтобы они до подхода танков с десантом ни в коем случае не открывали огня из своих резервных огневых точек и не поднимали бойцов в атаку.

27

В шесть часов утра Анна пришла на рынок повидаться с Дарьей. Ростовский рынок жил своей пестрой крикливой жизнью. Теперь он представлял собой смесь женских голосов, зазывающих покупателей, и хриплых выкриков немецких, итальянских, австрийских, испанских солдат и офицеров. Капитан рейхсвера стоял, развесив на руке дамские чулки: «Франс, франс!» Два немецких солдата в русских тулупах торговали со шкодовской машины мукой. Итальянский ефрейтор, повесив на грудь лоток, предлагал желающим бельгийские сигареты. Громадного роста австриец с большими усами, протягивая на ладони коробочку сахарина, то подбрасывал ее в воздухе и ловко ловил с того же самого конца, то, подняв в руке, тарахтел ею.

В двух шагах от себя Анна вдруг увидела узкую, с широкими женскими бедрами, фигуру Шпуле. Он тоже чем-то торговал, но чем — она не стала рассматривать. Она круто повернула назад и обошла его в толпе стороной. Ничего доброго не обещала ей эта встреча.

Разноязычная смесь плескалась над всем пространством рынка. Но ухо Анны не улавливало, как прежде, ни гортанных голосов грузин, торговавших в фруктовом ряду мандаринами и лимонами, ни протяжной мовы украинок и украинцев, привозивших сюда с Мариупольщины и Мелитопольщины сушеную вишню, ни отрывистой речи кабардинцев и осетин, торговавших мерлушковыми шапками, бурками и мягкими, без каблуков, сапогами, ни, наконец, перебранки казачек, которую теперь была бы рада услышать Анна.

Город лежал на перекрестке магистральных путей с севера на юг и с запада на восток, и через него постоянно, как река через шлюз, переливался поток разноплеменного люда. Другого такого города не было на юге. Чтобы убедиться в этом, достаточно было лишь час или два потолкаться с утра на рынке.

Проходя той окраиной его, которая называлась толкучкой, Анна увидела знакомую мешковатую фигуру артиста городского театра. В дни отступления он, вероятно, не успел выехать из города и теперь, стол в ряду старьевщиков, продавал свой темно-синий костюм.

Сторонясь и избегая шнырявших по рынку молодцов с нарукавниками «милиц», Анна вышла на противоположную окраину его, где торговали травами.

Здесь было меньше людей. Травянки и травницы располагались у церковной ограды. Еще только приближаясь, Анна с жадностью вдохнула в себя горько-сладкий запах. Разложенные кучками и в сумочках, на дощечках и на холстинках, сухие листья и стебли, коричневые корешки, серебристо-сизые метелки, семена и ягоды, и завянув, не растеряли запахов степи и лугов. Но все-таки над всеми другими и здесь, как в степи, властвовал запах полыни.

Дарья торговала травами рядом с глухонемым дедом. Он давно уже не слышал ни слова, но, несмотря на это, Анна с Дарьей, разговаривая, никогда не пренебрегали правилами осторожности.

— Мне от желудка, — останавливаясь возле Дарьи, сказала Анна.

Закутанная коричневым полушалком, Дарья сидела на деревянной скамейке и грызла семечки, сплевывая шелуху себе через плечо. У ног ее лежали пучки засушенных трав и кореньев, стояли баночки с ягодами и семенами.

— Смотря от какой болячки, — встречая Анну взглядом своих серых безулыбчивых глаз, ответила Дарья. — От несварения одна трава, от изжоги — другая. Обратно же, какая у вас кислота.

— От изжоги, — опускаясь перед ней на корточки и рассматривая корешки и травинки, сказала Анна. — Эвакуация лагеря назначена на послезавтра, — добавила она тише.

— Изжога, гражданочка, тоже случается от разных причин, — громко перебила ее Дарья. Скашивая взгляд, она заглянула за спину Анны. — Ждите самого. У вас, гражданка, она обыкновенно до еды или после бывает?

— Бывает до, но бывает и после, — серьезно ответила Анна. — Мне долго нельзя… Все-таки больше натощак.

— Значит, на нервной почве, — заключила Дарья. — Не оборачивайтесь, он уже здесь. Вам нужно лечиться не от изжоги, а от нервов.

— При изжоге на нервной почве я бы порекомендовал вам попробовать рашпиль, — услышала Анна за своей спиной знакомый голос. Она была предупреждена Дарьей и все-таки вздрогнула. — Не смотрите в мою сторону, — предупредил Портной.

В ту же минуту он опустился рядом с ней на корточки. Стараясь не смотреть в его сторону, Анна все же видела уголком глаза ободок его очков. Коленка его коснулась ее платья.

— Шалфей у вас есть? — спрашивал он у Дарьи, перебирая руками пучки трав и кореньев.

— Послезавтра подадут эшелон, — сказала Анна, — но если налета не будет…

— Налет будет, — тихо и твердо сказал Портной.

— Если вы, гражданин, не в курсе дела, то и не встревайте, — сварливо повысила на него голос Дарья. — Много тут вас всяких шляется.

Со своей скамейки она через голову Анны и Портного настороженно следила по сторонам рысьими глазами.

К травяному ряду никто не подходил. Две бабки заговорились, крича одна другой на ухо. Дед, справа от Дарьи, уснул, сидя на опрокинутом на бок большом мешке с травами, уткнув в грудь бороду. Мимо сновали женщины с сумками для провизии и с домашними вещами в руках. Плескался над рынком разноголосый гомон.

— Вы напрасно шумите, если бы я был не в курсе, я бы не советовал, — отвечал он Дарье. — И тут же, не глядя на Анну — Завтра в двенадцать ночи… — С укоризненной улыбкой он поднял лицо к Дарье. — Я, моя милая, сам изжогами семнадцать лет страдал, только благодаря рашпилю избавился… Не поворачивайтесь же! — шепотом прикрикнул он на Анну. — Связь и подача тока будут прерваны. Комендант и помощник где живут?

— К бабке подошел мужчина в черном пальто, — наклоняясь со скамейки и поправляя лежавшие на мешковине пучки, предупредила Дарья. — Руками не лапать! — добавила она крикливо.

— Его можно не опасаться, — сказала Анна.

— Кто это? — спросил Портной.

— Это… — она назвала фамилию артиста городского драмтеатра.

— Каждый будет подходить и лапать… — сварливым голосом говорила Дарья, рыская по сторонам глазами.

— Мне нужен шалфей, а вы суете мне полынь! — сердито повысив голос, сказал Портной.

— Комендант живет при лагере, а помощник в городе.

— Надо сделать, чтобы коменданта не менее чем до двух часов ночи на территории лагеря не было.

— Я не вижу средства, кроме…

— Убийство исключается, тут же решительно отклонил Портной. Анна вдруг услышала, как необычно смягчился его голос. Если вы сочтете возможным, мы просим вас… — Должно быть, по трепетанию ее платья, касавшегося его ноги, он понял ее состояние и, не договорив, добавил: Мужайтесь.

— Нет у меня для вас шалфея, — наотрез заявила Дарья. — Отбиваете клиентов и сам же спрашиваете шалфея… Он сюда идет. — Она показала глазами на мужчину в черном пальто, который отошел от бабок и направился в их сторону.

— Ай-ай, как нехорошо, — поднимаясь с корточек, укоризненно покачал головой Портной. — Человек зубами мучается, ночи не спит, а вы отказываете ему в помощи и еще ругаетесь. Разве так настоящие медики поступают? Настоящие медики так не поступают.

— Проваливай, проваливай! Еще и очки надел!! — крикливо говорила Дарья.

— Вот что значит невежество, — разводя руками, повернулся Портной к Анне. — А вам, гражданочка, я от души рекомендую рашпиль. По листку утром за полчаса до еды и перед ужином. От горечи можно медом заедать. Я сам изжогами семнадцать лет страдал, а теперь, как видите, избавился.

— Извините, пожалуйста, — мягко сказал за их спиной голос мужчины в черном пальто. Остановившись, он прислушивался к словам собеседника Анны. Костюм он, должно быть, уже продал, в руке у него была сумочка с мукой. — Простите, повторил он со смущением на грустном лице. — Вы говорили, что избавились от изжоги. Нельзя ли узнать, каким способом?

— Очень даже обыкновенным, — охотно подхватил Портной. — Вам в какую сторону идти?

— К центру.

— Значит, нам по пути. — Он взял его под руку и повлек за собой через толпу. — Знаете, такой колючий цветок…

— Рашпиль? — подсказал спутник.

— Да, да. Его еще называют столетник…

Проводив их глазами, Анна повернулась и пошла в противоположную сторону.

28

За Волгой горел лес. Оттуда открыли огонь дальнобойные артбатареи. Снаряды стали разрываться в развалинах, из которых выхлестывалась на пятачок немецкая пехота. Капитан Батурин взглянул на часы. Что-то не подходили обещанные Скворцовым танки.

И беспокойство за роту капля за каплей просочилось в сердце Батурина. Сколько было вложено в нее! Неужели с его уходом все это развалится, пойдет прахом? Значит, все держалось только на нем одном?

За балкой вырубленные в известняке окопы, оставленные ротой брата, ненужно змеились у подножия многоэтажного дома. Немецкая пехота, вытеснив роту из окопов и наглухо отрезав от дома, спешила теперь окончательно сбросить ее в балку, прижать к воде.

Телефонная связь с ротой прервалась. Капитан Батурин увидел, как из облака дыма, окутавшего пятачок, вынырнул боец. Согнувшись, он зигзагами бежал к балке. Его все время обстреливали. У самой балки он упал и безжизненно покатился вниз по склону.

Капитан Батурин услыхал из-за гребешка склона шорох осыпающихся камней. Боец на четвереньках вылезал по склону из балки. Батурин всмотрелся и узнал своего бывшего ординарца Василия.

— Товарищ капитан, нас отрезали! — поднимаясь с четверенек и придерживая рукой ухо, крикнул он. Сквозь пальцы у него струйками просачивалась кровь.

— Что это у тебя?

— По одному человеку картечью, сволочи, лупят. От здания нас совсем отрезали, товарищ капитан. Там Рубцов, Волошина и другие. Лейтенант просит помощи. — Василий поморщился, помотал головой.

— Как же отрезали, когда в здании наши пэтэровцы и пулемет? — сурово спросил капитан.

— Только на этой ниточке держимся.

— У меня резерва нет, — сказал капитан Батурин.

— Как же, товарищ капитан?! — Василий испугался.

— Так своему командиру роты и передай. Резерва нет. Пусть держится своими силами. — Батурин чуть побледнел. — Нет, подожди, я другого связного пошлю. Отправляйся в санчасть.

— Какая санчасть! — И, махнув рукой, Василий круто повернулся на месте. В балку он съехал на спине, а из балки на крутой склон вылез, цепляясь за кустарник. Наверху сразу же упал, но тут же поднялся и побежал дальше. Вскоре канул в окутавшем пятачок дыме.

Капитану Батурину хорошо было видно, как из углового окна пятого этажа здания пулемет строчил в бок и в спины все еще выбегавшим из развалин на перекресток улицы немецким солдатам. Пулемет умолкал, как только они залегали, и снова открывал огонь, когда они поднимались. Серо-зеленые шинели убитых и раненых немцев испятнили мостовую. Пулеметчик стрелял короткими очередями, с разбором.

Батурин спустился к телефону, чтобы узнать у Скворцова, стоит ли откладывать контратаку с флангов до подхода танков. За Скворцова ответил начштаба полка:

— Стоит не стоит, а без них вам все равно не обойтись.

— Мы рассчитывали справиться сами, — сухо ответил Батурин.

— Уже вышли, встречайте, — коротко сказал начальник штаба.

Батурин поспешил наверх.

Снизу, от Волги, донеслось громыхание. Вздымая гусеницами красную пыль, в балку втягивалась колонна танков. По телефону, который связист вынес из блиндажа, капитан Батурин приказал командирам фланговых рот переходить в контратаку и стал спускаться навстречу танкам.

Грани их тускло проблескивали сквозь пыль. Еще свежа была на отремонтированных в цехах тракторного завода танках защитная краска. Тщательно закрашенные ею стальные заплаты не обезобразили броню. Обновленные, горели на орудийных машинах звезды.

На танках сидели десантники с автоматами в руках.

Капитан подошел к сидевшему на головной машине темнолицему человеку. Прищурив глаза, тот курил трубку. Вдруг знакомым, устойчивым спокойствием повеяло на Батурина от его седеющих усов, от суховатой плечистой фигуры.

— Вы командир десанта? — спросил Батурин.

Десантник вынул изо рта трубку.

— Я.

— Захар Прокофьевич Безуглов? — с удивлением спросил капитан.

— Да, — внимательно посмотрев на Батурина, ответил Безуглов. Он тоже узнал капитана, глаза его потеплели.

Желтые на концах от табачного дыма усы у него мерно вздымались и опускались. Капитан Батурин вдруг вспомнил тихую улочку, запах полыни, устилавшей пол комнаты, грустное лицо дочери хозяина. Батурину захотелось спросить Захара Прокофьевича о ней. По, встречаясь со взглядом Безуглова, капитан почему-то удержался.

— Пора? — спросил Безуглов.

— Да, — сказал капитан.

Безуглов вынул изо рта трубку, постучал по люку танка. Из люка высунулась голова в шлеме.

— Вперед, лейтенант, — кратко сказал Безуглов. Лязгнули гусеницы. Разворачиваясь в балке и взревев, танки полезли по крутому склону наверх.

Спрыгнув с танка, Батурин вбежал в здание. В дверях он встретился с братом, увидел у него в руках автомат.

— Ты командир роты или кто? — покраснев, резко спросил Батурин.

— Володя!..

— Я тебе не Володя, — срывающимся голосом перебил его капитан.

— Товарищ капитан…

— Молчи. Где Тиунов?

— Здесь, — ответил за его спиной голос Хачима. Мерлушковая шапка и плечи его были обсыпаны землей, красной кирпичной пылью.

— Я надеялся на тебя, а ты, твою… — испуганный взгляд Саши Волошиной заставил капитана поперхнуться. — Почему не взорвали развалины?

— Он предупреждал меня, — вставил брат.

Тиунов молча отошел в сторону, снимая шапку. Курчавая голова Хачима обмотана была бинтом, намокшим кровью.

— Ты ранен? — встревоженно спросил Батурин.

— Ничего серьезного, капитан, слегка задело осколком. Вот шапку испортили, подлецы. — Тиунов с искренним огорчением поворачивал в руках мерлушковую шапку. — Весь бок срезало. Капитальный ремонт надо давать.

29

Как всегда, в четыре часа утра, распахнулись ворота лагеря, и поток полураздетых военнопленных зазмеился по шоссе в город.

Не сразу Анна сумела передать Павлу о своем разговоре с Портным. В этот день снова дежурил Рудольф. Павел подстерег, когда он отлучился, и проскольнул в будку. Правда, на этот раз Рудольф отлучался всего на десять минут, но и этого им было достаточно, чтобы сказать то, что они должны были сказать друг другу.

Голос Павла непослушно вздрогнул, когда он переспросил:

— Ровно в двенадцать часов?

— Да, — подтвердила Анна.

Она видела его радость и радовалась вместе с ним. Но как будто камень лег сверху на ее радость.

— И точно в это время начнется налет? — спрашивал Павел.

— Да, — односложно отвечала Анна.

— Ты только подумай, что это значит! Может быть, в этот момент им нужны будут самолеты где-нибудь на фронте, но ради нас они посылают их сюда.

Анна уже все рассказала ему, но Павлу хотелось еще раз услышать.

— И связь будет прервана…

— В двенадцать часов.

Все же, вероятно, он что-то необычное уловил в ее односложных ответах и посмотрел на нее внимательнее.

— У тебя что-нибудь случилось?

— Нет-нет, — поспешно ответила она.

Но именно эта поспешность и насторожила Павла.

— Ты чего-то недоговариваешь.

— Да нет же, откуда ты взял?

Она постаралась овладеть собой. Кажется, это ей удалось.

— Ты, должно быть, беспокоишься за исход, — сказал он не так недоверчиво. — И за меня, да? Но ты же знаешь, как мы всё предусмотрели. И совсем скоро мы с тобой встретимся. — Ему, видно, очень хотелось сказать какое-то слово, и, оглянувшись на дверь, он сказал его — На воле.

— Да, Павел.

— Он возвращается, Анна. До свидания.

— До свидания.

Бесконечно тянулся день. Начался он у Анны, как обычно, с того, что она выдавала в проходной наряды. После этого ей нужно было ехать на мост.

— Мне сегодня, фрейлейн Анна, совсем не нравится ваш вид, — озабоченно сказал ей в комендатуре Ланге. — То есть вы мне всегда нравитесь, но с некоторых пор и пугаете. Вы никогда не улыбнетесь. Корф говорит, что это у вас оттого, что вы ненавидите всех нас.

— По-моему, господин Корф такой человек, что ему должно быть решительно все равно, есть на моем лице улыбка или нет, — сказала Анна.

— Браво, фрейлейн Анна, вы удачно сострили. Между нами говоря, Корф — сухарь. И, как это не дико, — женоненавистник. Ему всюду мерещатся враги, он даже готов заподозрить в такой хорошенькой женщине…

— Я же просила вас не говорить мне комплиментов, — дружелюбно попеняла ему Анна.

Ланге ее тон окрылил. Он воспринял это как первый признак, что крепость начинает колебаться. Они были в комендатуре вдвоем.

— Что поделаешь, фрейлейн Анна. Вы сами в этом виноваты.

— Вот и еще один комплимент, — пожурила его Анна.

Ее миролюбие заставило Ланге совсем воспрянуть духом. Но опыт подсказывал ему, что здесь надо проявить максимум осторожности. Лед явно начинал подтаивать, и надо не дать ему снова замерзнуть.

— Э, теперь уже поздно останавливаться, — он махнул рукой с видом полнейшей безнадежности. — Я человек эмоциональный, даже; служба здесь не сделала меня иным. Во всяком случае, вы уже имели возможность убедиться, что я не Корф. — И он не упустил случая заметить в адрес своего помощника — Тупица, солдафон, жандарм. Надеюсь, вы ему не передадите, фрейлейн Анна. Впрочем, я его не боюсь. — Он обошел вокруг стола, за которым сидела она, и, придвинув стул, сел рядом, положив руку на спинку ее стула. — Напрасно вы всегда так решительно отвергаете мои искренние попытки улучшить ваше настроение.

— Я уже не помню всех наших разговоров, господин Ланге.

— Тем лучше. — Его рука, лежавшая на спинке стула, передвинулась ближе к плечу Анны. — Я понимаю это как разрешение возобновить их снова. Считаю, что вы совсем необоснованно с таким предубеждением относитесь к перспективе провести вместе со мной вечер в офицерском казино.

Анна покачала головой.

— Я по вечерам предпочитаю оставаться дома, господин Ланге.

— Попробуйте один раз нарушить ваше правило, и я обещаю, что вы не раскаетесь, — с жаром подхватил Ланге. — Вы любите музыку?

— Я уже не помню, когда ее слышала, господин Ланге.

— А в нашем казино оркестр, можно и потанцевать. Неужели вам не наскучило каждый вечер оставаться одной?

— Нет, я остаюсь с соседкой.

— Возьмите и ее с собой.

— Ей шестьдесят четыре года.

— Еще лучше! — со смехом воскликнул Ланге. — Теперь я понимаю, кто вам навевает это настроение. Нет, дальше это так оставлять нельзя. Вы губите свою красоту…

— Это уже третий комплимент, — напомнила Анна.

— Я рекомендую вам серьезно подумать над моим предложением.

— Обещаю подумать, — сказала Анна, — если вы уберете свою руку.

— Извините, фрейлейн Анна. — Он встал со стула. — Не правда ли, вы сказали, что согласны?

— Я только сказала, что подумаю, господин Ланге.

Она не раз потом с удивлением думала, как ей тогда удавалось играть свою роль и даже симулировать колебания, в то время как его предложение так совпадало с ее собственными планами.

— Прошу, не лишайте меня надежды, которую вы сами только что подали. — Ланге испуганно поднял руку. — Не откладывайте и соглашайтесь сегодня же поехать со мной в казино.

— Это вы совсем быстро, — запротестовала Анна.

Однако Ланге, вкусившему уже сладость надежды, не так-то легко было теперь от нее отказаться.

— Мы пробудем там всего три-четыре часа.

— Не больше двух, господин Ланге.

— Хорошо, хорошо, — не стал он возражать, в уверенности, что потом сумеет лучше распорядиться временем. — Я заезжаю за вами в восемь часов.

— В десять, — поправила его Анна.

— Почему же так поздно? — Ланге искренне удивился.

— Вы забываете, что застали меня врасплох. Если вас не устраивает…

— Устраивает, устраивает! — Ланге замахал обеими руками.

До вечера он несколько раз звонил ей из комендатуры на мост.

— Вы не раздумали? — Мембрана передавала его нетерпеливое дыхание.

— Нет, — коротко отвечала Анна.

Через полчаса он опять звонил.

— В десять часов я поднимусь к вам домой.

— Я выйду к воротам.

За окном будки порхал молодой снег. В отблесках костров у моста двигались фигуры пленных.

30

Она надела последнее из своих хороших платьев, которое еще не успела обменять на рынке на муку, — бордовое, с кружевной оторочкой вокруг рукавов и воротника. Она не отнесла это платье до сих пор на рынок потому, что его любил Павел. В этом платье она впервые и познакомилась с ним на вечере железнодорожников. В перерыве между торжественной частью и концертом к ее отцу подошел высокий мужчина с насмешливыми глазами. Он, оказывается, работал вместе с отцом в депо. Несмотря на то что Павел был почти вдвое старше Анны, между ними сразу же установились отношения, какие бывают только между людьми одного возраста…

Привычными движениями она натянула чулки, надела туфли. Привычно достала пудреницу, провела ваткой по щекам и подбородку. Но когда ей потребовалось красным карандашиком помады смягчить складку губ, это у нее долго не получалось. В их складке застыло какое-то неженское выражение, а по углам залегли две морщинки. Она стирала краску смоченной одеколоном ваткой и снова водила по губам помадой. Сегодня ей непременно нужно было весь вечер оставаться молодой и красивой. Она вдруг вспомнила, что Павел всегда просил ее стереть с губ краску, прежде чем… На миг ее руки бессильно упали вдоль тела, а карандашик, выпав из пальцев, закатился под стол. Но она нагнулась и нашла его.

В конце концов она овладела собой настолько, что смогла подрисовать губы так, что они даже получились у нее сердечком. В складке их был даже какой то вызов, который, она чувствовала, должен понравиться Ланге. О, этот Ланге, на которого ее внешность должна была подействовать сегодня таким образом, чтобы он весь вечер безусловно остался глухим и слепым ко всему остальному. Ей удалось добиться и того, что исчезли две морщинки в углах рта.

Поправляя кружева на воротнике и на рукавах платья, она оглянула себя всю в зеркале, вделанном в дверцу шифоньера. Она стояла в бордовом платье, сразу помолодевшая лет на десять, ее шею и высоко открытые руки охватывали кружева. Серые глаза на бледном лице с накрашенными губами ярко горели. По-женски Анна сегодня могла остаться собою довольна.

В ту самую минуту, когда она выходила из подъезда, «мерседес» Ланге поворачивал к воротам.

Он сидел рядом с шофером, по, увидев Анну, вышел из кабинки и, открыв заднюю дверцу, чтобы впустить ее, уселся рядом. Его сапог коснулся ноги Анны, но он поспешил отодвинуться.

Шофер сидел впереди них как истукан, положив на баранку руля руки. В зеркальце над стеклом Анна видела его узкое лицо. На нем не было никакого выражения. И он ни разу не сделал попытки взглянуть в сторону Анны, избегая даже в зеркальце встречаться с ее взглядом.

В армянскую часть города Нахичевань, где находилось казино, ехали через весь Ростов. Был он совсем безлюден. Поднявшись от Дона в центр, машина выехала на улицу Садовую. Ни души не увидела Анна на ее тротуарах. Там, где асфальт был разбит бомбами и снарядами, шофер, объезжая ямы, затормаживал машину. Два или три раза им встретились ночные патрули.

Улица Садовая прорезывала город с юга на север. По сторонам ее в пустых глазницах обугленных зданий стыло мутное небо. Проезжая мимо городского парка, Анна увидела, что ветви деревьев почти не колебал ветер. Погода была летная.

Она подумала, что все пленные теперь спят на соломе, ни о чем не зная. И только Павел с Никулиным напряженно прислушиваются, не появится ли в ночном небе гул самолетов. Они хорошо знают, что самолеты не прилетят раньше двенадцати часов, и все-таки прислушиваются. Анна ясно представила себе, как лежат они на соломе, подняв головы. А вокруг лагеря на вышках стоят часовые. До двенадцати часов остается два часа. Сто двадцать минут. Каждая из них теперь будет тянуться для нее, как вечность.

Но для Павла они, должно быть, тянутся еще медленнее. Он приподнимает с подстилки голову, вслушиваясь, в то время как она едет на мягком сиденье машины рядом с Ланге и сапог коменданта касается ее ноги. Ее жжет это прикосновение, но она не отодвигает ногу. Она поклялась, что Ланге сегодня будет вполне ею доволен.

— О чем вы думаете, фрейлейн Анна? — Он дотронулся рукой до ее колена. Она вздрогнула. — Я вас испугал? — спросил он обиженно.

— Нет, господин Ланге, — сказала Анна, — просто я не узнаю города.

— Да, и наши, и русские летчики поработали неплохо, — согласился Ланге.

Шофер вел машину не быстро. Уплывали назад черные развалины с просвечивающими сквозь них лоскутами неба. Впереди, в кабинке шофера, на щитке фосфорически светился круг часов, мерцали большая и маленькая стрелки. Большая двигалась очень медленно, а маленькая совсем стояла на месте. Глаза Анны впивались в зеленоватый круг. До двенадцати часов оставалось сто семнадцать минут.

Там, у Павла, нет часов. Он приподнимает голову, чтобы своевременно уловить гул в небе. Но он услышит его только через сто шестнадцать минут. И здесь Анна решительно ничем не может ему помочь.

Ланге опять прервал ее мысли.

— У вас такое лицо, фрейлен Анна, точно вы едете на похороны. — Анна уловила в его голосе обиду. Ей и правда следует быть к нему повнимательнее.

— Я сегодня устала, господин Ланге, и прошу вас совсем не принимать это на свой счет.

Между тем шофер свернул машину в тихую улицу и остановил у большого кирпичного дома. Мотор затих. Из прикрытых изнутри ставнями окон дома, возле которого остановились они, лилась приглушенная музыка.

— Мы приехали, — открывая дверцу, сообщил Ланге.

Выходя из машины, Анна в последний раз оглянулась на светящиеся стрелки. Было четырнадцать минут одиннадцатого.

Эта улица уже была знакома ей. Дом, в котором жили Портной и Дарья, стоял за глухим забором, темный, нахмуренный, с плотно закрытыми ставнями. Можно было не сомневаться, что хозяева его спят. Только пес бегает по цепи посреди двора. Когда подъехала машина, он яростно загремел цепью и хрипло, простуженно взлаял, но тут же и смолк.

31

Ее сразу же ослепило ярким светом и оглушило звуками, которые исторгал оркестр, скрывавшийся в нише в глубине зала.

В большом зале, задымленном тем особым голубовато-желтым чадом, который бывает в ночных ресторанах, сидели за столиками и кружились меж ними под звуки оркестра, прильнув друг к другу, мужчины и женщины. Все мужчины были немецкие военные, и их было значительно больше, чем женщин. Поэтому, танцуя, они то и дело передавали женщин друг другу.

Когда Ланге распахнул перед Анной дверь в казино и она остановилась на пороге в своем бордовом с белоснежными кружевами платье, ропот удивления пробежал но залу. В зале сидело и танцевало не так уж много людей — всего три или четыре десятка, и появление каждого нового человека не могло пройти незамеченным. Тем более появление женщины при явном недостатке здесь женщин! Причем женщины, очутившейся здесь впервые и случайно.

Что это так, немецкие офицеры, завсегдатаи казино, определили сразу же, как только увидели Анну.

Офицерам, завсегдатаям этого казино, достаточно было одного взгляда на Анну, чтобы понять, что она не из той полдюжины женщин, к которым они здесь уже привыкли. Когда Анна шла с Ланге по проходу между столиками, они, поворачивая головы, провожали ее глазами, и в их взглядах читалась откровенная зависть. Где он ее подцепил и как ему удалось завести ее сюда? Что ее могло заставить согласиться пойти с ним в это злачное место?

— Этим гестаповцам всегда везет, — громко сказал белокурый, громадного роста, лейтенант в летной форме. Он сидел один за столиком, сплошь заставленным бутылками с вином и шнапсом. Ланге покосился на него из-за плеча, но, встретившись с затуманенным взглядом младенчески голубых глаз летчика, отвернулся и, поддерживая Анну под локоть, повел ее в глубь зала.

— Там есть кабинеты, — пояснил Ланге.

— Нет, посидим здесь, — отказалась Анна. — Я давно уже не слышала музыки.

Ланге выбрал столик. Обежав глазами стены, она обрадовалась. На противоположной стене перед ней — стоило лишь слегка скосить зрачки — оказались часы, большие и круглые, как на вокзале. Их стрелки показывали ровно половину одиннадцатого.

Пока Ланге заказывал вино и ужин, она осматривала зал. Из всех находившихся здесь мужчин только один, черноусый и лысый, хозяин этого заведения, сидевший за стеклянной стойкой, был в штатском. Все остальные были в форме офицеров германской армии. Преобладали погоны различных интендантских ведомств, тыловых частей и мундиры гестапо.

Но не они производили тот шум, который временами заглушал даже звуки оркестра. Горланили за столами песни и отпускали недвусмысленные словечки по адресу танцующих посредине зала и между столиками женщин военные в полевой армейской форме. Одни из них стояли здесь в городе со своими частями на ремонте. Другие ехали на побывку в фатерланд и на радостях предавались разгулу. Третьи возвращались с побывки на фронт. Такие же, как летчик с младенчески голубыми глазами, проводили здесь время между боевыми операциями, парализуя вином взвинченные нервы.

По обеим сторонам зала из невысоких дверей за коричневыми портьерами время от времени появлялись пары, а другие пары вставали из-за столиков и исчезали за ними. Анна догадалась, что там, должно быть, и находились кабинеты, куда приглашал ее Ланге.

Но откуда здесь могли взяться женщины? Их было не так уж много — шесть или семь.

Внезапно она почувствовала то смутное беспокойство, которое испытывает человек от чужого взгляда. Кто-то определенно смотрел на нее из-за столика на другом конце зала упорным взглядом. Кто ее здесь мог знать? Рассеянно отвечая на какой-то вопрос Ланге и полуоборачиваясь, она встретилась с этим взглядом. На нее смотрели подрисованные, с хлопьями краски на ресницах, улыбающиеся глаза Талки. В низко вырезанном впереди зеленом платье, с открытой белой грудью, она сидела за другим столиком в компании трех пьяных офицеров и упорно смотрела на Анну. И в косоватом Талкином взоре было столько бурного торжества, что она не сделала даже попытки затронуть Анну. Она только налила вина из бутылки в стоявший перед ней бокал и, помахав им в воздухе Анне, выпила. После этого она положила руку на плечо сидевшего рядом с ней подполковника с интендантскими погонами и, широко расставляя ноги, как лошадь, которую выводят на корде, пошла с ним танцевать. Все время, пока она танцевала с подполковником, ее косой глаз дружески и миролюбиво улыбался Анне из-за плеча партнера. Затем партнер, взяв Талку под руку, повел ее к двери, задернутой коричневой портьерой. Уже скрываясь за портьерой, Талка еще раз оглянулась на Анну так, что не представляло никакого труда понять ее взгляд: «Милочка, я не сомневаюсь, что скоро и ты последуешь моему примеру».

В это время Ланге спрашивал Анну, какое она будет пить вино.

— Здесь есть довольно приличные французские и венгерские вина.

— Если есть натуральное, то совсем немножко, — согласилась Анна.

Ланге приподнял в руке бокал.

— Издавна принято считать, что тяжесть войны ложится главным образом на плечи мужчин, но я с этим не согласен. Женщины, по-моему, страдают больше. И мне хочется, фрейлейн Анна, чтобы вы благополучно пережили это время под охраной ваших друзей. Мне было бы грустно, если бы с вами случилась какая-нибудь неприятность. Но вы же совсем не выпили, — с упреком заключил он, видя, что Анна, лишь слегка пригубив из своего бокала, поставила его на столик. — Первый полагается пить до дна.

— Вы тоже хотите взвалить на меня непосильную тяжесть, — попыталась отшутиться Анна.

— О, да с вами надо держать ухо востро! — просиял Ланге. — Все-таки первый бокал за вами.

— Он для меня велик.

— Но это же все-навсего виноградное вино.

— Я, господин Ланге, потом выпью.

— Нет, фрейлейн Анна, только сейчас.

Однако, если он и дальше будет так настаивать, ей придется трудно. Маленькая стрелка на круглых часах напротив Анны только что остановилась на одиннадцати. Большая стрелка дошла до цифры «двенадцать» и, казалось, застыла. Им совсем некуда было торопиться. Они сегодня двигались с вопиющей медлительностью.

Ланге повеселел, наблюдая, как она, запрокидывая голову, пьет из своего бокала вино.

— Вот теперь и я готов поверить в ваше расположение ко мне. — Он смотрел на ее белую шею, охваченную кружевами, и, внезапно схватив бутылку, снова налил вина в свой бокал и выпил. Тут же он налил вина и в бокал Анны. — Теперь за нашу дружбу.

— За нее мы уже пили, — запротестовала Анна.

— Нет, это за ваше благополучие.

— В то время как вы пили за мое благополучие, я пила за ваше.

Ланге с недоверием посмотрел на нес.

— Правда?

— Правда, господин Ланге.

Вино заметно оказывало на него свое действие. Глаза его увлажнились, он уже без стеснения пожирал ими шею и плечи Анны.

Между тем минутная стрелка на часах напротив только подходила к четверти двенадцатого. Анна прислушалась. Может быть, самолеты прилетят раньше? Нет, на это нельзя было рассчитывать, принятый план будет выполняться точно. Еще на сорок пять минут ей нужно запастись терпением и хитростью, чтобы сдерживать Ланге. И чем дальше, тем все больше это будет приобретать характер схватки между ними. Он будет наступать, а ей, обороняясь, необходимо будет суметь удержать его в границах. Это было тем более трудно здесь, где на женщин давно уже установился определенный взгляд и даже оркестр исполнял только то, что могло способствовать упрочению этого взгляда, а в скрытые портьерами двери беспрестанно уходили все новые пары, и все присутствующие знали, зачем они туда уходят. Появлявшихся из-за портьер они встречали приветственным гулом.

32

Неожиданно к Анне пришла помощь с той стороны, с какой она меньше всего ожидала ее. Голубоглазый белокурый летчик, одиноко сидевший за столиком в обществе батареи бутылок, вдруг поднялся с места и подошел к столику, за которым сидели Ланге с Анной, спрашивая по-немецки, не желает ли русская фрейлейн пройтись с германским асом один круг.

Слегка покачиваясь и наклонив большую, со свесившимся чубом голову, он смотрел на Анну с высоты своего роста.

Ланге с ревнивыми огоньками в глазах начал было отвечать ему, что фрейлейн пришла сюда просто отдохнуть за ужином в обществе друга, но Анна вдруг встала, сама удивляясь себе:

— Но только один круг.

Ланге еще не пришел в себя, как летчик уже положил ей руку на спину и, косолапо ставя ноги, повел между столиками ближе к оркестру. Через плечо он подмигнул Ланге, который неподвижно, точно его разбило параличом, остался сидеть на своем месте. Но потом уже он быстро налил себе из бутылки в бокал вина, выпил и, откинувшись на спинку стула, приковался к ним немигающим взглядом.

Когда летчик повел Анну от столика, стрелки часов на стене показывали двадцать три минуты двенадцатого. Голубоглазого летчика и Анну сопровождал изумленный ропот, подобный тому, который пронесся по залу при ее появлении в казино. Но, поворачивая вслед им головы, офицеры и откровенно радовались тому, что этот ас увел ее от столика Ланге.

С этой минуты все глаза устремились на ее бордовое с кружевами платье и на ее ноги. Несмотря на завистливое чувство, которое питали все офицеры к асу, их настроение, когда они увидели Анну танцующей с ним, заметно повысилось. Это была но какая-нибудь потаскуха, которой все равно, с кем танцевать. Еще когда Анна только вошла в казино, они безошибочно увидели, что это была настоящая русская женщина. И теперь им льстило, что она танцевала с одним из них в этом зале. Они хотели бы видеть в этом один из признаков, что местное население начинает относиться к ним не так враждебно. Из опыта своих взаимоотношений с аборигенами в других странах они знали, что там отношение женщин к германской армии всегда было верным барометром отношения всего населения в целом.

Оркестр, тянувший до этого нить какой-то расслабленной мелодии, внезапно перешел на песню о Катюше. Неизвестно когда и почему могла полюбиться германским офицерам и солдатам эта русская песня, но это было так. Оркестр исполнял «Катюшу», беззастенчиво приспособив ее под танец. Несмотря на это, Анна вдруг почувствовала себя легче. Как если бы у нее вдруг оказалась союзница в этом зале среди враждебных ей людей, которых она ненавидела и которым теперь должна была улыбаться.

Вот когда, оказывается, ей пригодилась ее страсть, которая нагрянула на нее еще в школьную пору. Бывало, едва заслышав из парка имени Горького звуки духового оркестра, она бежала туда в освещенный фонарями танцевальный круг, и потом уже ее ноги в легких туфельках неутомимо мелькали по этому кругу вплоть до той самой минуты, когда начинал мигать свет и оркестр переходил на бравурные звуки марша. В платьице, прилипающем к лопаткам, она покидала парк с неизменным сожалением и с негодованием на тех, кто установил этот предел — заканчивать танцы в двенадцать часов ночи. Ей ничего не стоило бы танцевать до утра, ее ноги нисколько от этого не уставали. Вечером, выучив уроки, она снова спешила в парк в своих танцевальных туфельках.

Со временем она научилась танцевать так, что ее наперебой выбирали лучшие партнеры. Даже подруги перестали ей завидовать, поняв, что им за ней не угнаться.

К удивлению Анны, ей и здесь повезло с партнером. Этот немецкий ас, положив ей руку на спину, вел ее уверенно, даже с некоторой грацией. Он провел ее весь первый круг, никого не толкнув и ни разу не сбившись с такта. Анне лишь приходилось слегка отстраняться, чтобы он не дышал ей в лицо винным перегаром. Его рука уверенно покоилась у нее на спине, и движения сливались с ее движениями.

Там, в бараке, Павел, приподнявшись на соломенной подстилке, нетерпеливо ждал, когда пробьет полночь. Здесь германский ас танцевал с Анной. И все это было связано одной нитью.

Через плечо партнера Анна видела, как из-за портьеры появилась со своим подполковником Талка и тоже присоединилась к танцующим. Встречаясь в танцевальном круге с Анной, она улыбалась ей затуманенной улыбкой.

За своим столиком сидел, откинувшись на спинку стула и свесив по бокам руки, Ланге. Он больше не пил. Глаза его, неотрывно следившие за Анной, смотрели мрачно.

После первого танца Анна хотела вернуться к своему столику, но летчик ее не отпустил.

— Если же фрейлейн опасается гнева этого гестаповца, я с ним сам договорюсь, — сказал он, глядя на нее сверху вниз пьяными голубыми глазами.

По его взгляду Анна видела, что он не преминет привести свою угрозу в исполнение, а это могло привести к осложнениям, в которых она теперь меньше всего была заинтересована. Пришлось ей уступить.

Когда они протанцевали и этот тур, подошедший Ланге почти вырвал ее из рук аса, уводя к своему столику. Летчик неотступно шел за ними, уговаривая Анну.

— Еще только одно танго, фрейлейн.

— Нет, я уже устала, — отвечала Анна.

Ланге сжимал ее локоть пальцами.

— Если не сейчас, то хотя бы потом, — не отступая, настаивал летчик.

— Да, да, потом, — только чтобы отделаться, пообещала Анна.

Лишь после этого летчик отстал от нее и сел за свой столик. Ему принесли новую батарею бутылок, и он опять медленно стал потягивать вино из бокала, исподлобья поглядывая на окружающих своими младенческими голубыми глазами.

Стрелки часов вплотную подходили к полуночи. Маленькая надвинулась на жирную цифру двенадцать, а большая была от нее в пяти минутах. Впервые Анна почувствовала, как ее стремительно оставляют силы. В ушах раздавался гул, она стала бояться, что может не услышать из-за него звука самолетов.

Но она должна была еще и поддерживать разговор с Ланге, который теперь настойчиво требовал от нее удовлетворения.

— Вы обманули меня.

— В чем же? — рассеянно спрашивала у него Анна.

— Обещали посвятить вечер мне и почти на час сбежали с этим головорезом.

— Я, господин Ланге, протанцевала с ним всего два танца.

Большая стрелка показывала без двух минут двенадцать. Отвечая Ланге, Анна едва понимала его слова.

— Лучше будет нам уйти в кабинет.

— Почему?

— Там нам никто не сможет помешать.

И, положив под столом руку на ее колено, он стиснул его своими пальцами. На мгновение Анна встретилась с его взглядом и увидела, что он совсем пьян. Но тотчас же это соображение вытеснил ось в ее сознании другим, неизмеримо более важным. Осталась одна минута. Если через минуту она не услышит, значит, налет отложен.

— Вы слышите, что я говорю? — наклоняясь к ней и сжимая ее колено, спрашивал Ланге.

— Да, да… — отвечала Анна.

Он что-то говорил ей, но смысл его слов не доходил до нее.

— Так пойдемте же! — сказал он, вставая.

— Нет, нет! — инстинктивно запротестовала Анна. Она уже совсем не слышала его и не могла понять, что он от нее требует. Глаза се смотрели на стену. Большая стрелка надвинулась на маленькую. Обе они закрыли цифру «двенадцать».

В эту же минуту она услышала тупые удары. Они разорвали тишину ночи где-то там, за Доном, откуда всегда появлялись они, когда самолеты налетали на город, и медленно стали приближаться. Сперва они напоминали удары топора в лесу, но вскоре окрепли и, сливаясь, стали все ближе подкатываться к городу.

33

Стреляли зенитки. Как всегда, первыми начали стрелять те, которые располагались на батайских подступах к городу. Налет начался ровно в полночь. Если сперва из-за оркестра и многоголосого гомона в зале выстрелы услышала одна только Анна, то теперь уже их услышали и все другие. Запоздало звякнули тарелки оркестра, танцующие пары замерли на месте. Офицеры за столиками, подняв лица, прислушивались. Хозяин казино вдруг нырнул за стойку и больше уже не появлялся. Один ас, партнер Анны по танцам, оставался ко всему безучастным. Он спал, уронив на стол голову. Его наконец-то сморило вино в гремучей смеси со шнапсом. Но и во сне он никак не хотел расстаться со своим бокалом, крепко сжимая пальцами его хрустальную ножку.

Из-за портьер выбежали женщины в растрепанных платьях, с лицами, искаженными страхом. Никто не обратил на них внимания. Вслед за ними вышли из кабинетов их клиенты, торопливо застегивая свои мундиры.

Залпы зениток усилились. Вал, накатывающийся со стороны Батайска на город, прошел уже через его окраины, подступая к центру. Вдруг где-то совсем рядом ударила зенитка. Задребезжали в рамах стекла. Взвизгнув дурным голосом, бросилась к выходу Талка. За нею стали выскакивать из зала другие женщины. Офицеры, вставая из-за столиков, с озабоченными лицами покидали казино.

Встал и Ланге. Глаза его протрезвели.

— Увы, фрейлейн Анна, придется нашу встречу прервать.

— Разве вы еще не привыкли к воздушным налетам, господин Ланге? — с удивлением спросила его Анна. Только она одна еще и оставалась на своем месте. Да еще летчик, уютно положивший на столик свою белокурую голову.

— Приказ предписывает нам находиться во время воздушных налетов в расположении своих частей.

— Вас с успехом заменит Корф, — возразила Анна.

— К сожалению, он живет не на территории лагеря.

— Можно не сомневаться, что он немедленно приедет в лагерь, — сказала Анна.

Нерешительность отразилась на лице Ланге. Залпы зениток разрывали небо. Сквозь грохот издалека пробилась прерывистая дробь пулемета.

— Не кажется ли вам, что стрельба идет где-то в районе лагеря? — спросил Ланге.

— Левее, — твердо ответила Анна. — У вокзала.

— Почему же они не бомбят? — с удивлением спросил Ланге.

— Бомбят, — торжествующе сказала Анна.

Стены казино задрожали.

— Все-таки, фрейлейн Анна, я должен буду поехать в лагерь, — со вздохом сказал Ланге.

— Надеюсь, по пути вы завезете меня домой? — вставая, спросила Анна.

34

Как только на батайских подступах к городу началась стрельба, Павел с Никулиным стали разгребать в углу барака солому. Кроме них, в бараке пока еще никто не услышал залпов зениток. Сквозь решетки в окнах на лица спящих пленных падал синеватый отблеск мощных фонарей, опоясывающих лагерь.

Внезапно они погасли, стало совсем темно. Разбрасывая солому, Павел с Никулиным нащупали в бревенчатой стене барака у самого фундамента оббуравленные очертания лаза. Теперь надо было вынуть из стены подточенные буравами куски бревен. Вкручивая буравы в бруски бревен, они стали втягивать их внутрь барака. Из просвета в стене их обожгло струей морозного воздуха.

Взблески зенитных разрывов приближались к городу с юго-запада. Самолеты заходили к городу с Задонья, но гула их сквозь залповую стрельбу немецких зенитных батарей еще не было слышно.

Но вскоре они услышали и его. Сомнений не оставалось, это был тот самый налет, о котором предупредил через Анну Портной.

Но как их взоры ни притягивало к себе огнедышащее небо, теперь им в первую очередь нужно было знать, что происходит на территории лагеря.

После того как погасли фонари, колеблемая ветром колючая изгородь уже не искрилась, как обычно. Значит, и эта часть плана, которую взял на себя подпольный центр, выполнилась. Электрический ток, подаваемый в лагерь из города, был отключен.

Даже при артиллерийском зареве, которое вскоре уже забушевало над самым городом, невозможно было рассмотреть, что творится у домиков охраны. Во всяком случае звуки, которые доносились оттуда с порывами ветра, не могли принадлежать людям. Злобные хрипы и вой смешались там с жалобным визгом. И это был еще один признак, что пока не было никаких отклонений от плана. Сероштанов, в обязанности которого входило варить в котле мясную похлебку для сторожевых собак, на этот раз справился с ним даже лучше, чем обычно.

Первое время, когда разрывы зенитных снарядов только начали посверкивать на отдаленных подступах к городу, охранники еще не покидали своих вышек по углам лагеря и у ворот. Но, по мере того как зарево разрасталось и катившийся к городу гул превращался в грохот, они все заметнее стали проявлять признаки тревоги. Они передвинулись на площадках ближе к лестницам, приставленным к вышкам. Один из них, на левой угловой вышке, даже сполз до половины лестницы и, держась за перила, стоял на перекладине, всматриваясь в ту сторону, откуда приближались самолеты.

Расположенные в черте города зенитки пока молчали, но прожекторы уже вступили в действие и, протягиваясь далеко за Дон, метались по небу. Кружась и расходясь в стороны, они исчезали где-то за цепью темных степных холмов и, появляясь оттуда, опять бежали по горизонту, упираясь в небо. Мягкие, в барашковых завитках, тучи дымились.

Из всех пяти часовых на сторожевых вышках только один не выказывал признаков тревоги. Но он-то как раз и стоял на вышке, охраняющей ту часть лагеря, которая примыкала к оврагу. Установленный на ней пулемет мог поворачиваться на турели по кругу.

Иногда можно было даже услышать поскрипывание дощатых половиц на этой вышке под грузными шагами. При всплеске прожектора, обегавшего территорию лагеря, Павел узнал часового. Сегодня дежурил на этой вышке тот самый Рудольф, о котором Павел с Анной говорили при их последней встрече в будке у моста.

Присматриваясь к большой, плечистой фигуре Рудольфа и припоминая все, что о нем было известно, Павел с беспокойством думал, что, вероятно, еще немало времени должно будет пройти, прежде чем он покинет свой пост на вышке. Судя по всему, он привык исправно нести службу. Размеренно шагая но вышке вокруг пулемета и останавливаясь, он внимательно смотрел то и степь, то во двор лагеря, а затем, поворачиваясь спиной к бараку, в ту сторону, откуда подходили к городу самолеты. И уже после того как все остальные часовые спустились со своих вышек в щели, он еще долго продолжал вышагивать вокруг пулемета по дощатой площадке.

По железнодорожной насыпи от станции Нахичевань паровоз с затушеванными синей краской фарами тянул мимо оврага состав товарных вагонов. Синеватым облаком скользил впереди него по рельсам клок тусклого света. Рельсы искрились. При отблесках зенитных разрывов можно было разглядеть, что двери вагонов, прицепленных к паровозу, раздвинуты были настежь.

Порожний состав двигался совсем медленно, а поравнявшись с лагерем, и совсем остановился на кромке оврага. Синее облако на рельсах погасло, паровоз натужным голосом стал подавать те тревожные гудки, которые обычно подают паровозы при воздушных налетах. Павел с Никулиным молча переглянулись в полутьме.

Вал зенитных разрывов подкатывался уже вплотную к лагерю, а Рудольф все еще оставался на своей вышке. В то время как все другие охранники давно уже забились в щели, он, поворачивая на турели пулемет и запрокинув голову, высматривал в небе самолеты.

— Придется его снять, — сказал Никулин и стал втягивать внутрь новый брус, делая отверстие лаза еще шире.

— Подожди, — остановил его Павел.

Оставив пулемет, Рудольф перекинул за спину на ремне автомат и, взявшись за перильца лестницы, стал медленно спускаться по ней с вышки. Дощатые ступени под ним громко скрипели. Так же медленно и тяжело сходил он потом и по земляным ступеням в щель, вырытую у подножия вышки, пока не скрылся в ней. Теперь только каска его взблескивала из щели при вспышках зенитных разрывов.

— Пора! — сказал Павел.

Вдвоем с Никулиным они втащили в барак остальные брусья и, выскользнув из лаза, поползли к вышке. Их отделяли от нее тридцать-сорок метров совершенно гладкого, без выступа, мощеного двора, и ничто не спасло бы их, если бы Рудольф, заметив их из щели, открыл огонь из своего автомата. У них же не было с собой никакого оружия, за исключением тех кусачек, которые передал с воли Портной, чтобы они могли перегрызть ими проволочную изгородь между бараком и оврагом.

Но Рудольф стоял в щели к ним спиной. Разделившись, Павел с Никулиным подползали к нему с двух сторон. Обледенелая мостовая скользила у них под руками, надо было впиваться в нее пальцами, подтягивая вперед непослушное тело. Еще не достигнув щели, они посрывали с пальцев ногти.

По все же они успели подползти к ней так, что Рудольф ничего не услышал. Вблизи его круглая каска, блестевшая из щели, напоминала арбуз на бахче.

Внезапно он быстро обернулся, и прямо перед собой они увидели его искаженное, скорее, недоумением, чем страхом, лицо. В ту же секунду они свалились на него с двух сторон, опрокидывая на дно щели.

Через минуту он, оглушенный, уже лежал в щели вниз лицом и они туго стягивали ему руки за спиной его же ремнем. Шапкой Никулина они забили ему рот. Сняв с Рудольфа автомат, Никулин дулом его вывернул из мостовой большой булыжник.

Вдруг Павел увидел, как Рудольф, который, лежа вниз лицом, не мог знать, что Никулин заносит над ним булыжник, втянул голову в плечи.

— Нет, не нужно, — быстро сказал Павел.

Никулин с изумлением взглянул на него, но подчинился, отбрасывая в сторону булыжник. Сняв с Рудольфа каску, он нахлобучил ее себе на голову и взялся руками за перильца лестницы, приставленной к вышке.

Растерзанное в клочья разрывами зениток небо гремело и полыхало над ними. Из за края дымящихся туч соскальзывали самолеты и с устрашающим ревом проносились над городом.

35

В недоумении пленные столпились у лаза в стене барака.

Все время готовился Павел к этой минуте, но, когда увидел в полутьме их лица с лихорадочно светящимися зрачками, у него не нашлось слов. Он только и смог махнуть рукой.

— Това..!

Но повторять ему не пришлось. Тут же пленные стали вываливаться из лаза и, цепляясь за ветви кустарника, съезжать по обледеневшему склону на дно оврага. Там их подхватывали какие-то люди, направляя по яру к железнодорожной насыпи, где стоял паровоз с вагонами.

— Скорее! Скорее!!! — стоя у лаза, подгонял Павел. Темная извивающаяся лента скатывалась мимо него в овраг. Барак заслонял ее от прожектора, вспыхнувшего у домиков комендатуры, а вышки, с которых могли бы заметить ее часовые, теперь пустовали. Только на левой от ворот вышке можно было различить темную фигуру, прильнувшую к пулемету.

При зареве зенитных разрывов взору Никулина открывались с вышки и вся территория лагеря, и сверкающее наледью пустынное шоссе, сворачивающее от лагеря к городу. Когда ярче вспыхивало над лагерем небо, он мог различить и цепочку людей, взбиравшихся по склону оврага на гребень железнодорожной насыпи.

Охрана лагеря, отсиживаясь в щелях, пока еще не проявляла особых признаков беспокойства. Длинный барак закрывал от ее взоров все, что происходило теперь в овраге.

Никулин запахнул борта своей изорванной куртки. На вышке сильнее сквозил морозный ветер.

Взобравшись по лестнице на вышку, он сразу же проверил исправность пулемета. Он не мог опробовать его в действии, чтобы преждевременно не открыть себя охране, и ограничился тем, что опробовал его вхолостую. Осматривая площадку, он увидел ящик с коробками пулеметных лент. Рядом стоял ящик с гранатами. На нем лежала забытая часовым ракетница.

Но вскоре охранники, увидев, что самолеты, бомбившие город, обходят лагерь, начали показываться из щелей. Один из них направился к правой от ворот лагеря вышке. Сейчас он должен будет подняться на нее по лестнице, и тогда для него уже не представит никакого труда разглядеть эту переливающуюся из барака в овраг живую ленту.

Пока ей не видно было конца. Появляясь из лаза и скатываясь в овраг, пленные ящерицами ползли на противоположный крутой склон оврага.

Разворачивая пулемет, Никулин нащупал в прицельной рамке фигуру охранника в тот самый момент, когда тот уже взялся за перила лестницы, приставленной к вышке, и дал очередь. Темная фигура охранника, переламываясь надвое, повисла на перилах.

Вылезшие было из щелей другие охранники, как мыши, шарахнулись назад. Но тут же они опять высыпали из щелей и, размахивая руками, сбились у комендатуры в уверенности, что произошла ужасная ошибка. Они представляли собой отличную мишень. Разворачивая пулемет, Никулин послал продолжительную очередь.

Часть охранников попадала, другая кинулась в щели и открыла оттуда беспорядочную стрельбу. С этой минуты Никулин вступил в бой с охраной лагеря.

Сначала охранники стреляли беспорядочно, зеленые и красные трассы пучками расходились из щелей во все стороны, и это помогало Никулину нащупывать их. Но вскоре их огонь сосредоточился, светящаяся пряжа заструилась от щелей только в одном направлении — к вышке, на которой находился Никулин.

По ее дощатой обшивке защелкали пули. Никулин стал аккуратнее держаться за щитком пулемета. Ему надо было во что бы то ни стало продержаться, пока все пленные не погрузятся в эшелон и он не увезет их в степь.

Перестреливаясь с охраной, Никулин просмотрел, как из города вынырнула на булыжное шоссе легковая машина. Он увидел ее только тогда, когда она уже подъехала к воротам лагеря, и, узнав машину Корфа, запоздало дал по ней строчку. Сухопарая фигура Корфа метнулась от машины за домик комендатуры.

Теперь от охраны можно было ожидать более решительных действий. Но, бросив взгляд на барак, Никулин увидел, что из лаза больше уже никто не появлялся. И на противоположной стороне оврага уже только одинокие фигурки вползали на железнодорожную насыпь. Самолеты, бомбившие до этого только город, стали кружиться над лагерем.

С появлением в лагере Корфа поведение охраны сразу же изменилось. Теперь уже она повела более прицельный огонь.

Из-за дальности расстояния он пока не причинял Никулину вреда, но, повинуясь команде Корфа, охранники стали короткими перебежками приближаться к вышке. Они стремились пересечь площадь между комендатурой и первым бараком, чтобы, укрывшись за ним, уже с близкого расстояния обстреливать вышку.

Длинной очередью Никулин заставил их шарахнуться обратно. Приученные только к жандармской службе, они не выдерживали открытого огня. Пять или шесть трупов осталось на обледенелом плацу. Остальные охранники, как видно, не желая разделить их участь, отхлынули в щели.

Однако команда Корфа опять выгнала их оттуда. Корф и сам перебегал с ними по булыжному плацу к первому бараку, стреляя из автомата. Вскоре четверым или пятерым охранникам вместе с Корфом удалось пересечь плац. Тотчас же автоматный огонь из-за угла первого барака стал серьезно беспокоить Никулина.

На гребне насыпи вдруг вспыхнули впереди паровоза закрашенные синей краской фары и, затрепетав, двинулись по рельсам. До слуха Никулина донесся лязг вагонов. Тут же он услышал голос Павла.

— Скорей! — махая рукой, кричал он Никулину.

— Сейчас, — ответил Никулин.

Укладывая на землю вынырнувших из-за первого барака охранников, он до конца расстрелял ленту. Нагнувшись, ощупью нашел у своих ног в ящике две гранаты и, заткнув их за пояс, стал спускаться по лестнице с вышки.

И ту же секунду он почувствовал короткий толчок в спину. Вздрогнув, хотел покрепче ухватиться руками за перильца лестницы, но пальцы уже не послушались его.

36

После разговора с Гришкой Сусловым, который дал ему последний срок для ответа, Тимофей Тимофеевич больше месяца скрывался у знакомых на Романовских хуторах, но потом решил вернуться в хутор. Ему до этого никогда не приходилось подолгу жить у чужих людей, он совестился и в конце концов решил вернуться домой. В ту же ночь, как только пришел, впервые за все это время выкупался от души, съел кастрюлю борща и до самого рассвета спал, как младенец, не снимая руку с плеча Прасковьи.

От Прасковьи узнал, что дважды приходил без него Лущилин, допытывался, но потом и сам исчез из хутора.

Первые дни после возвращения Тимофей Тимофеевич выходить из дому избегал, даже у окна старался не сидеть. Но постепенно почувствовал себя смелее. Забегавшая к ним по соседски жена Чакана сказала, что Лущилина давно уже и хуторе никто не видел.

— Как под яр булькнул. Видно, тоже к верховому ветру приглушался.

С верховным ветром последнее время стали доноситься до хутора отдаленные раскаты.

По уже на третий день Тимофей Тимофеевич, не выдержав, решил сходить в виноградный сад и ужаснулся тому, что там увидел. Это еще полбеды было, что в зиму виноград ушел неприкопанным. Лозы лежали под глубоким снегом, и еще можно было надеяться, что они не вымерзнут. Хуже было, что весь сад к весне остался без опор после того, как немецкие солдаты извели сохи и слеги на топливо. Не к чему будет подвязывать паши́ны, так и останутся они лежать на земле, зарастая травой. Погибнут, если теперь же не заготовить хотя бы часть сох и слег.

На рассвете Тимофей Тимофеевич перешел по льду за Дон. В зимнем лесу прочно окопалась тишина. Разбудившие ее удары топора катились по обледенелому руслу Дона в низовья. Тимофей Тимофеевич рубил вербы и тополя не подряд, а лишь там, где пришло время их разредить. Долго никак не мог приладиться, не было в руке привычной уверенности, да и глаз ошибался. Соскальзывающее по стволу лезвие, лишь стесав кору, рвало из руки топорище.

Быстро вспотев, он сбросил ватник. Кружась вокруг деревьев с топором и примеряясь к удару, оглядывался.

С той самой минуты, как оказался он в лесу, почему-то не покидало его ощущение, что он здесь не один. Оглядываясь, не видел никого, но потом между взмахами топора опять начинал спиной ощущать чье-то присутствие. Топор, задрожав в руке, опускался на ствол дерева нетвердо, срывался.

Однажды даже почудилось ему, что за большой караич метнулась тень, но там никого не оказалось.

Успокаиваясь, приписал все это беспокойство заметно сдавшим за последнее время нервам. Работа пошла веселее. На третьем-четвертом ударе подваливал молодую вербу, обтесав сучки, переходил к другой. К тому часу, когда солнце всплыло над лесом и ветви его окутались розовым паром, нарубил уже высокий ворох хороших опор и, воткнув топор в пенек, стал отрывать от старой газеты полоску на скрутку.

Вдруг хрустнула сзади ветка. Бумажка задрожала у Тимофея Тимофеевича в пальцах, самосад просыпался на снег. Слегка повернув голову, Тимофей Тимофеевич увидел за спиной у себя человека.

Сразу же определил, что не хуторской: были на нем городское серое полупальто со смушковым воротником, вправленные в сапоги брюки. Шнурки треуха туго были завязаны под небритым подбородком. Ни в руках у него, ни вообще где-нибудь оружия не было. «Но оно может быть спрятано у него под пальто», — промелькнуло у Тимофея Тимофеевича в голове, и он взглянул на топор.

— Не узнал? — спросил его незнакомец и при этом, быстро поворачивая голову из стороны в сторону, осмотрелся.

«Таится», — заключил Тимофей Тимофеевич.

Успокаиваясь, он пристальнее вгляделся в него. Нет, ничего не сказало Тимофею Тимофеевичу его лицо, кроме того, что был он, по всей вероятности, в дороге не первый день, голоден, глаза обвело тенями, и промерз в своей не по времени легкой одежде.

— А ведь было время, когда мы, Тимофей Тимофеевич, вместе рубили сохи, — укоризненно напомнил незнакомец. С этими словами он снял шапку.

Тимофей Тимофеевич в изумлении шагнул к нему, но тут же остановился.

С Павлом Щербининым он не виделся с тридцать второго года, когда того из инженеров Романовской МТС направили начальником в какую-то другую. Мало ли что могло произойти за эти одиннадцать лет. Во всяком случае, теперь вид его к особому доверию не располагал.

— Это ты правильно делаешь, Тимофей Тимофеевич, что не спешишь меня узнавать.

37

— Думал, что и по дрова теперь никто из хутора не ходит сюда. Третий день прямо перед твоим двором караулю, — говорил Павел, после того как они уже сели друг перед другом на пеньки, закурив. С жадностью Павел затягивался самосадом, который ссудил ему из своего кисета Тимофей Тимофеевич. — А может, этот дом под этернитом уже не твой?

— Нет, мой, — Тимофей Тимофеевич всматривался в его желтовато-серое, небритое лицо. Конечно, одиннадцать лет — не год и не два, но постарел Павел Щербинин за это время на все двадцать или даже на тридцать лет.

— Я уже и вкус его забыл. Лучше «Беломора», — нахваливал он самосад Тимофея Тимофеевича.

— Свой, — польщенно отвечал Тимофей Тимофеевич.

— Не иначе какого-нибудь зелья для духовитости прибавил?

— Донника, — признался Тимофей Тимофеевич.

— Желтенькие этакие цветочки? — Павел пошевелил пальцами.

— Они.

А то, бывает, чебрецу подбавляют, — продолжал Павел, как будто весь интерес разговора с Тимофеем Тимофеевичем, с которым он встретился через одиннадцать лет, только и заключался теперь для него в этом. Глаза его, не переставая, скользили среди стволов окружающего леса и убегали в конец просеки, за Дон, к хутору. Один раз он передвинулся с места на место, заслоняясь стволом вербы. «Остерегается», — укрепился в своей догадке Тимофей Тимофеевич.

— А вербы побо́льшали за это время, — с удовлетворением сказал Павел. — Помню, совсем махонькие были. — Он показал рукой.

— Выросли, — подтвердил Тимофей Тимофеевич.

— Должно быть, много за это время и Дона утекло. — Сквозь облако дыма Павел остро посмотрел на него.

— Много, — Тимофей Тимофеевич невольно кинул взгляд на Дон, ледяной дугой огибающий хутор.

— Твой Андрей тогда все вокруг наших тракторов крутился.

— После школы он на курсы трактористов пошел, — глухо сказал Тимофей Тимофеевич.

Павел обрадовался.

— Вот видишь. Это сколько же ему теперь? — На секунду он прикрыл веки, посидел молча. Потом с присущей ему точностью, которая и раньше всегда поражала Тимофея Тимофеевича, а теперь была ему особенно приятна, уверенно сказал — Двадцать один. Бывало, по воскресеньям каждую зорьку скребется в ставню: «Дядя Павел, поедем рыбалить?» Он у тебя лет с пяти стал и чуб отпускать. Русый, будто кто его сметаной намазал. Не потемнел?

— Потемнел.

— Да ну?! — Павел искренно удивился.

— Вороной, — сказал Тимофей Тимофеевич и на молчаливый вопрос в глазах Павла повернул голову вверх по Дону. — Там он.

— А-а… — Павел отвел глаза. — Давно такого не пробовал, — снова начал он нахваливать самосад Тимофея Тимофеевича.

Чем больше присматривался Тимофей Тимофеевич к нему, тем сильнее ужасался, как он изменился. Никакого сравнения не было с тем Павлом Щербининым, которого раньше знал Тимофей Тимофеевич. Он словно бы и костью сделался мельче. Даже пальто не скрадывало его костлявых плечей, из воротника как-то жалко выглядывала обмотанная стареньким кашне худая шея. На руке, сжимавшей пальцами самокрутку, голубели жилки.

Тимофей Тимофеевич не выдержал:

— Где ты, Павел Иванович, так отощал?

Самокрутка дрогнула в пальцах у Павла. Еще раз заглотнув дыма, он бросил ее в снег. Она зашипела.

— В лагере.

— В плену? — спросил Тимофей Тимофеевич.

Искорки в глазах у Павла погасли.

— Там.

Тимофей Тимофеевич все что угодно ожидал услышать от него, только не это. Как все это можно было объяснить? Значит, не только внешне изменился за это время Павел? Или у него не было в руках оружия, если он сдался в плен? Но зачем же тогда он теперь явился к Тимофею Тимофеевичу и даже расспрашивает его об Андрее? Надеется отсидеться у него?

Павел дотронулся до его плеча:

— Успокойся, Тимофей Тимофеевич, я не сдавался в плен.

— Как же ты туда?..

Павел договорил за него:

— Попал?

— Да.

Засунув руки в карманы своего городского полупальто, Павел сидел на пеньке и внимательно смотрел, как наискось от него падавшие с ветвей большой вербы талые капли все глубже пробивали в сугробе снега скважину.

— Может быть, ты не забыл, Тимофей Тимофеевич, как мне в вашем хуторе крикнули на первой сходке из темного угла: «А кто вас сюда прислал?»

— Это Лущилин крикнул.

— В плену, Тимофей Тимофеевич, тоже наших людей нельзя бросать, — глубже засовывая руки в карманы полупальто и зябко кутаясь в него, сказал Павел.

Голодными глазами он взглянул на кисет на коленях у Тимофея Тимофеевича. Тот поспешил протянуть ему кисет.

— Бери совсем. У меня еще есть.

Кисет Павел не взял, но опять, отсыпав из него на лоскуток газетной бумаги кучку самосада, с наслаждением окутался дымом. Раскаиваясь в том, что перед этим подумал о нем, Тимофей Тимофеевич смотрел, как слабый румянец одевает его острые скулы.

— Сколько же ты там пробыл?

— Два месяца.

— И потом бежал?

Глядя на синюю скважину, пробитую каплями в снегу, Павел коротко кивнул и, вновь затягиваясь, окутался дымом. Тимофею Тимофеевичу почудилось сквозь этот дым, что глаза его влажно засветились. Нагнувшись и не отрываясь от папиросы, Павел курил долгими затяжками и, бросив окурок в сугроб, плотнее привалился к вербе. Желтизна сильнее выступила на его лице, он прикрыл веки.

— Маленько ослаб я, Тимофей Тимофеевич, пока сюда добрался. Днем в старых скирдах отлеживался, а ночами шел. — Он открыл глаза и в упор взглянул на Тимофея Тимофеевича. — Ты те ящики, которые к тебе Васильев завез, в надежном месте прячешь?

38

На другой вечер, после того как Павел проспал весь день в боковушке за горячей печкой, Тимофей Тимофеевич повел его задами хутора наверх, в степь. Подниматься по крутому обледенелому склону с грузом, который они несли в ящиках за плечами на ремнях, было нелегко. Выкопанные в саду из земли рация и тяжелые батареи заламывали назад.

Наверху их сразу же охватил морозный ветер. Прежде чем выйти в открытую степь, они залегли под склоном, осматриваясь. И не зря. По старому царицынскому тракту двигался гребнем горы вдоль Дона военный обоз.

Сначала справа донесся до них только скулящий железный звук. Заснеженный тракт в двух шагах исчезал в метельном тумане, на нем долго ничего не было видно. Но скулящий звук нарастал, это повизгивали на шейках осей колеса. Темень стояла такая, что они едва успели спрятаться за гребешком склона, когда прямо над ними вынырнули морды лошадей, впряженных в повозку.

На нее была нахлобучена круглая, как у цыган, будка. Сквозь обмерзший брезент выпирали ребра обручей. За первой влачились по дороге, растянувшись на два или три километра, десятки других таких же горбатых будок.

Сбоку от них брели заиндевелые фигуры с автоматами и без автоматов, в солдатских ушанках и в шерстяных женских шалях, в офицерских бекешах и в нагольных тулупах. Судя по всему, офицер в накинутом на плечи одеяле прошел мимо Тимофея Тимофеевича и Павла, почти коснувшись их краем шерстяной женской юбки, из-под которой виднелись щеголеватые сапоги со шпорами.

Павел подтолкнул Тимофея Тимофеевича под бок:

— Гвардия Антонеску!

— Так они далеко не уйдут, — посочувствовал Тимофей Тимофеевич.

Обоз двигался крайне медленно. Несмотря на зимнее время, повозки были обуты не в полозья, а в колеса. Заклиниваясь, они то волочились, то начинали крутиться вразброд. К этому их кручению никак не могли приноровиться лошади, понуро переступавшие по ледяным скользким кочкам. По такой стуже хозяева так и не догадались набросить попоны на их горячие потные спины.

Но, должно быть, хозяевам, шагавшим сбоку повозок, теперь и в голову не приходило, что они как-то должны побеспокоиться о своих лошадях. Ураганный ветер набрасывался на людей, срывал с них женские платки и солдатские одеяла. Поворачиваясь к ветру спиной, они брели сбоку дороги, оступаясь и падая. Повизгивали колеса.

Тимофей Тимофеевич с недоумением Посмотрел на Павла.

— Если они уже теперь в юбках, то в чем же домой придут?

Они встретились взглядами и вдруг развеселились. Неудержимый смех напал на них при виде этого, похожего на цыганский, обоза. Уткнувшись головами в сугроб, они долго никак не могли справиться с приступом нахлынувшего на них веселья.

— В чем дойдут? В чем мама родила!.. — в изнеможении катал головой по снегу Павел.

— А из-под юбки шпоры… — стонал Тимофей Тимофеевич.

Но и после того как обоз уже проследовал мимо них, помигивая фонарем, подвешенным к задней телеге, они еще не могли успокоиться, припоминая все новые подробности, пока Павел первый не поднялся с земли.

— Пошли!

Вставая, он шагнул сквозь метель.

На полевом стане все сохранилось в нетронутости — таким, каким оно запомнилось Тимофею Тимофеевичу в тот день, когда бригада эвакуировалась из хутора. Должно быть, потому, что стан лежал далеко в стороне от тракта, с самого лета так и не заглядывал никто сюда. Домик до окон замело снегом, а там, где сдуло его ветром, жирно чернела земля, политая отработанным машинным маслом. Забрызганы были вокруг маслом и метелки старой полыни.

На примыкавшем к стану току ветер хозяином разгуливал среди ворохов половы. Светился обод тракторного колеса.

Печатью заброшенности и одичания повеяло на Тимофея Тимофеевича. Павел же, наоборот, остался всем доволен:

— Кроме этого колеса, все, молодцы, эвакуировали. — Он вгляделся в пасмурное лицо Тимофея Тимофеевича. — Было бы хуже, если бы сами ушли, а технику и зерно бросили. — И найденной под стеной бригадного домика лопатой он стал отгребать от двери снег.

Из домика тоже дохнуло на них нежилой пустотой и мышами. Сильнее стал слышен ветер, громыхавший жестью крыши. Отблески заснеженной степи падали из окон на пол.

— Чем-то их надо завесить, — сказал Павел. Тимофей Тимофеевич нашел в кладовке кусок брезента, которым на бригадном току обычно укрывали бурты зерна, и, распоров его садовым ножом на три фартука, занавесил ими окна. Брезент был плотный, и в домике стало бы совсем темно, если бы Павел, надев на уши эбонитовые чашечки и склоняясь над рацией, не включил ее. Где-то в глубине рации забрезжил маленький и скупой огонек, но все же достаточный, чтобы при свете его Тимофей Тимофеевич смог увидеть перед собой на стене знакомый плакат — «Трактор СТЗ в разрезе».

— Ахтунг![9]— вдруг заговорил Павел над ящиком рации с такой интонацией, что если бы Тимофей Тимофеевич не знал его, он вправе был бы подумать, что перед ним сидит немец.

Свет из ящика рации снизу падал на небритый подбородок Павла, оставляя в тени глаза. Медленно вращая ручку, Павел искал среди обступивших его в раковинах наушников звуков — пения флейт и скрипок, раскатов рояля под сводами какого-то зала, чьей-то возбужденной угрожающей скороговорки — необходимый ему голос.

— Ахтунг!.. — повторил он.

Внезапно глаза его блеснули, веки раскрылись шире. Ему отвечали.

Никто из шнырявших по эфиру гестаповских радиоперехватчиков, которыми, как обычно, было наводнено беспредельное пространство ночи, не смог бы ни в чем заподозрить эти два голоса, разговаривающие между собой по-немецки. Даже самый опытный контрразведчик не нашел бы ничего необычного в том, что один радист передает другому реляцию о потерях и трофеях эсэсовской дивизии в междуречье Волги и Дона. Пригнувшись к свету лампочки, Павел карандашом записывал на листке бумаги цифры, и они тут же оборачивались перед его мысленным взором в их подлинном значении.

В действительности это был один из принятых подпольным центром способов радиосвязи, которым воспользовался на этот раз командир отряда романовских партизан, передавая очередное донесение о проходивших по царицынскому тракту на восток и на запад немецких частях, которое Павел сразу же по коротковолновой цепочке должен был передать дальше. Все это было довольно просто и в то же время недосягаемо для понимания немецких контрразведчиков, привыкших уже пропускать мимо ушей тысячи подобных реляций в эфире.

Вряд ли могла навести их на подозрение и та музыка, на которую потом набрел Павел, вращая ручку рации. Вначале едва различимая, она просочилась сквозь сплошной шум других звуков. Придавливая руками к ушам эбонитовые чашечки, Павел еще больше сгорбился над рацией. Тимофей Тимофеевич, который решил, что, должно быть, услышанное Павлом по рации было чрезвычайно важно, разочаровался бы, узнав, что была это всего-навсего музыка.

Она донеслась сюда, в бригадный домик, затерянный в ночной степи, из приазовских плавней, где укрывался партизанский рыбацкий отряд, выполнявший роль организатора живой связи между подпольным центром и таганрогским подпольем. Обычно связных переправляли в город через залив Азовского моря по льду с проводниками. Было условлено, что после каждой такой переправы в партизанском передатчике прокручивается пластинка с соответствующей музыкой, которая должна будет меняться в зависимости от исхода дела.

Последний связной понес через залив в Таганрог новую директиву областного подпольного центра о переходе к активным действиям в связи с намерением немецкого командования взорвать перед отступлением из города все мало-мальски крупные предприятия. Очень важно было, чтобы директива попала в Таганрог ни на час позже.

Влипнув в наушники, Павел ждал ответа. Треух сполз у него с головы, обнажив коротко остриженный, круглый, как арбуз, затылок. Вдруг Тимофей Тимофеевич увидел, как на затылке Павла сквозь щетинку бурых волос выступают крупные капли пота.

Ни до этого, ни когда-нибудь впоследствии Павел не испытывал от музыки ничего подобного тому, что он испытал теперь на полевом стане. Исполнялась соната Бетховена. Помимо всего, что вообще могла сказать Павлу ее музыка, она на этот раз сказала ему неизмеримо больше. Связной благополучно перешел через залив Азовского моря в Таганрог. И еще она сказала Павлу, чего не могла бы теперь сказать ему никакая другая музыка: этим связным была Анна.

Звуки давно замолкли. Остался только шипящий, как бы пенящийся след волны, на которой только что работал партизанский передатчик, а Павел все еще прижимал к голове наушники, всматриваясь в огонек в ящике рации. Кружились в гулком ночном пространстве вихри, свист и роптанье множества голосов сливались в тягучий рев. С трудом отрывая взгляд от огонька, Павел снял наушники и расправил затекшую спину.

Ветер утих. Свет молодой луны, едва пробиваясь сквозь брезент в окнах, блуждал по стенам, по листу с чертежом трактора СТЗ, по лицу Тимофея Тимофеевича.

— Хочешь? — протягивая ему наушники, спросил Павел.

— Что? — не сразу понял Тимофей Тимофеевич.

— Москву послушать?

Вращая ручку, Павел ловил на его лице смену противоречивых выражений.

Сперва оно оставалось недоумевающим, затаившим в уголках рта недоверчивость. Затем легкое движение пробежало по бровям Тимофея Тимофеевича, приподняло их. И вдруг на скулах у него зажегся румянец. Павел перестал вращать ручку.

Кто-то властно взял и перенес Тимофея Тимофеевича из мира, в котором он жил все это время, в совсем другой мир. Спокойный мужской голос говорил, что минувшей осенью в Сибири, в Заволжье и в Средней Азии произошло значительное увеличение площадей, занятых озимой пшеницей, посеянной в сжатые сроки благодаря неоценимой помощи тракторных колонн, эвакуированных из западных районов страны. «Теперь важно, — продолжал голос, — организовать уход за озимыми и собственными силами закрепить достигнутые успехи весной, когда колонны должны будут вернуться в освобожденные от врагов районы».

Когда Павел пощелкал ногтем по чашечке наушников и Тимофей Тимофеевич с удивлением поднял глаза, они были у него мокрые.

Оправдываясь, Павел сказал:

— Приходится беречь батареи. Они еще нужны будут.

39

Два дня не прекращалась снежная буря, и в хуторе не стало слышно тупых пушечных ударов, на третий день ветер повернул, и опять сразу надвинулось с верховьев артиллерийское эхо.

После толкнувшихся в окна первых раскатов Тимофей Тимофеевич решил, что это ветер бубнит в подмытых водой ярах. После разливов под ними оставалось много разных промоин, нор и заворотов. В дни сильных ветров воздух клекотал в них, как в трубах.

В телогрейке и в шапке Тимофей Тимофеевич сидел на лавке у окна и крутил ручную мельничку, перемалывая кукурузу. Из жестяного желобка сыпалась в ведро не мука, а желтая сечка. В доме было холодно, в печке тлели кизяки. За печкой отсыпался после возвращения из трехдневной отлучки в задонские станицы и хутора Павел.

Мельничка громко жужжала. Из той муки-сечки, которую можно было на ней смолоть, выходили жесткие, хрустевшие на зубах пышки, а крутить мельничку было тяжело. Тимофей Тимофеевич часто отдыхал, закуривал. Все-таки ему удалось намолоть столько муки, что она уже начинала закрывать дно ведра.

В окна опять будто кто-то толкнул снаружи. Тимофей Тимофеевич перестал крутить мельничку. За перегородкой храпел Павел. Три совсем близких раската повторились один за другим. Зацепив ногой ведро, Тимофей Тимофеевич быстро встал с лавки и вышел на крыльцо.

Ветер валом катился среди донских берегов к низовьям. Но не он заставил Тимофея Тимофеевича вдруг ухватиться рукой за перильце. Подаваясь вперед и слушая, он отвернул ухо шапки.

Нет, это был не ветер. Отрываясь от перильца, Тимофей Тимофеевич кинулся в дом будить Павла.

Павел спал на спине, раскидав по бокам руки. Ночью, оглушенный вьюгой и залепленный снегом, он ввалился в дом и рухнул на лежанку. Уже во сне начал оттаивать. Широкое лицо его заливал жар темно-малинового румянца, волосы на висках свились в колечки.

— Проснись, Паша, — наклоняясь над лежанкой и впервые за все их многолетнее знакомство называя Павла этим уменьшительным именем, сказал Тимофей Тимофеевич.

— Что такое? — вдруг испуганно вскинулся на лежанке Павел с задымленными сном глазами.

— Наши пушки гукают, — плача и зачем-то становясь перед лежанкой на колени, сказал Тимофей Тимофеевич.

Вскоре и с другой стороны, из-за Дона, донесло раскаты. Ночами Тимофей Тимофеевич часто выходил во двор. В набухающем снежными тучами небе он уже ловил взором слабое багровое трепетание.

Теперь уже через хутор потянулись обозы отступающих от Волги немецких армий. За стремительно прокатившейся одетой в бутылочного цвета шинели королевской румынской гвардией спустился из степи на ночлег заблудившийся эскадрон мадьярской конницы. Снимаясь перед рассветом, мадьяры полчаса перестреливались через балку с посягнувшей на их лошадей итальянской частью. Обогревавшихся у натопленных печек итальянцев выгнали из хутора квартирьеры эсэсовской дивизии.

Тимофей Тимофеевич с Павлом еще два раза сходил ночью на полевой стан. Во второй раз Павлу сообщили по рации, что связной, который уже вернулся от приазовских партизан, сейчас выходит с новыми директивами комитета навстречу фронту. В условленном месте в степи Павел должен был его встретить.

В ту же ночь, проводив Павла за Дон и вернувшись домой, Тимофей Тимофеевич долго не мог уснуть. Пушки уже гукали с трех сторон. Когда же, наконец, он заснул, его разбудила Прасковья.

— Кто-то, Тимоша, у нас кругом дома ходит, — испуганно шептала она, толкая его в бок.

Спросонок он приподнял от подушки голову. В задонском лесу ветер путался в ветвях деревьев. Уже знакомый плотный гул артиллерии услыхал Тимофей Тимофеевич. И потом сквозь него — новый, необычный звук: хрустел снег под окнами дома, выходившими на улицу и во двор под чьими-то шагами. «К утру покрепчал мороз», — машинально подумал Тимофей Тимофеевич.

Встав и бесшумно ступая разутыми ногами по холодным доскам пола, он остановился у окна, выходившего в проулок. Резко отчеркнутый снегом, чернел на другой стороне проулка плетень, которым был огорожен двор Чакана.

На лунной белизне снега лежала тень, отбрасываемая из-за угла дома. Укороченная тень — луна стояла где-то на самой середине неба — двигалась. По ее движениям Тимофей Тимофеевич понял, что скрывающийся за углом человек замерз, согревается. Хрум… хрум… — переступал он ногами.

Тимофей Тимофеевич метнулся к другому окну, выходившему во двор. Здесь, в простенке между забором и летней кухней, стоял солдат. Луна отражалась в его каске.

Еще одного человека Тимофей Тимофеевич увидел на крыльце дома. Поставив ногу на ступеньку, он держался рукой за перильца. Вот он повернул голову. По этому вкрадчивому движению Тимофей Тимофеевич мгновенно и безошибочно признал в нем Лущилина.

40

По январскому льду Петр переезжал из Красной слободы через Волгу в город. В кузов трехтонки набились солдаты и офицеры с увольнительными из госпиталей, разыскивающие свои части, саперы с миноискателями, медсестры, сопровождавшие за Волгу раненых и теперь возвращающиеся на правый берег. Только один и затесался среди военных инженер с тракторного завода, толстый мужчина в меховой шапке, синем пальто и в валенках.

Под брезентовой крышей кузова накурили, у инженера покраснело лицо, он расстегнул пальто. Машины пробили покрывший Волгу глубокий снег до синевы. Но почти полуметровый лед не гнулся и под тяжестью танков. Текли с левого на правый берег обозы, ехали пушки, шла пехота. Навстречу, по соседней колее, бежали за боеприпасами порожние грузовики, тянулись легкораненые. Стали попадаться и колонны пленных — чаще всего без конвоя.

Лишь одна большая партия встретилась, которую конвоировал боец с автоматом. Он шел впереди далеко растянувшейся по снежной дороге колонны, не оглядываясь, в уверенности, что никуда уже не уйдут эти стадом бредущие за ним по дороге люди.

Петр и раньше слыхал, что заключенная в кольце окружения германская армия в Сталинграде давно уже съела не только все свои продовольственные запасы, но и всех лошадей и, терпя голод, дошла до полного разложения, но только сейчас увидел это своими глазами. Отвернув угол брезентового полога, он медленно провожал взглядом колонну пленных.

Сгорбись, они еле вытаскивали ноги из снега. Густым грязным мохом покрылись их лица. Из-под женских платков и нахлобученных на головы солдатских одеял сверкали глаза.

Больше всего Петра поразило это мрачное сверкание. Машина уже миновала колонну, но глазам его все еще чудились голодные огоньки, мерцающие из-под заиндевелых солдатских одеял и женских платков.

Буксуя, машина выезжала на обледенелое крутобережье. За мотором не было слышно выстрелов в городе. Но наверху, у разветвления до глянца натертых колесами дорог, шофер, повинуясь флажку краснолицей регулировщицы в полушубке, осадил машину, и сразу же надвинулись звуки боя: обвалистый грохот артиллерии, сорочья трескотня автоматов.

Спрыгнув на землю, Петр запахнул шинель. Жег ветер. У регулировщицы, чертившей по воздуху флажками красные и желтые круги, слезились глаза, она обмахивала их рукавом полушубка. К ней подошел толстый мужчина в синем пальто, спрашивая, свободна ли дорога на Тракторный.

— Вам куда именно? — заглянув в листок бумаги, осведомилась она.

— В отдел кадров, — сказал толстый мужчина.

— Значит, в дирекцию. Но фрицы еще стреляют, — с сомнением посмотрела она на его толстую фигуру.

Мужчина в синем пальто еще немного постоял около нее и потом решительно повернул направо.

— Не сбивайтесь с вешек! — вдогонку предупредила его регулировщица.

Подождав, пока она, помелькав флажком, пропустила сбившиеся на развилке машины, Петр спросил у нее:

— Как пройти к роте капитана Батурина?

— У меня записаны хозяйства покрупнее, — слезящимися глазами она заглянула в свою бумажку. — Вот какой-то подполковник Батурин есть, а капитана такого нет.

— Он седой, а лицо молодое, — пояснил Петр.

— Ну, милок, — девушка насмешливо округлила серые глаза. — У меня тут за день их тысячи проходят — и седых, и рыжих, и конопатых. Держись все время стрелок на стенах и на столбах, они дороги укажут. Если к подполковнику Батурину — к центру надо идти.

И опять замелькала красными и желтыми огоньками регулировочных флажков, стремительно поворачиваясь на месте.

Постояв около нее и посмотрев, как она безошибочно распоряжается встречными потоками машин на перекрестке, он направился к центру города, отыскивая свою стрелку. Конечно, подполковник Батурин мог всего лишь быть однофамильцем капитана Батурина, но все-таки это был след. На войне всяко может быть. В дни отступления находились капитаны и майоры, которые выводили из окружения целые полки и дивизии, а потом их так и оставляли командовать ими. И здесь, в уличных боях, ничего особенного не было бы, если бы капитан Батурин быстро получил повышение. За два месяца, которые пролежал Петр в госпитале, могли произойти большие изменения. Возможно, торопливо нарисованная на стенах и на столбах местами мелом, а местами черной краской надпись «Хозяйство Батурина» и приведет его к цели.

Но и ее лишь с большим трудом отыскивал Петр среди других стрелок и фамилий, поднимавшихся от Волги в город. Где только можно было, там и оставили их старшины подразделений или коменданты ушедших вперед частей: на стене, единственно уцелевшей от разрушенного дома, на железных дверцах ворот, стоявших посреди выжженного дотла пустыря, на стволе обглоданного артогнем дерева, а то и просто на камне. Бегло нарисованная стрелка «Хозяйство Батурина» часто терялась в путанице развалин, исковеркавших облик города. В поисках ее Петр то и дело возвращался назад, подолгу кружа вокруг одного и того же места.

Так вышел он на взлобье, овеянное резким морозным ветром. Оно показалось ему смутно знакомым. Ветер крутил над ним жесткие стружки снега, сажу. Петр отвернул уши выданной в госпитале теплой шапки. Взгляд его прояснялся: он все больше узнавал место, где оборонялась рота. Узнавал не столько по сохранившимся приметам, сколько внутренним чувством.

На месте дома, в котором немецкий офицер выстрелом из пистолета в упор ранил Петра, когда он впрыгнул в окно комнаты на пятом этаже, снегом присыпало большой курган из кирпича и щебня. Из кургана торчали рельсовые балки, ребра лестничных ступенек, вся примыкавшая к дому улица лежала в крошеве обломков.

На перепаханном снарядами и взрыхленном фугасками взлобье не оставалось ни клочка земли, где могла бы удержаться рота. Но Петр уже знал: она все-таки удержалась. Жадно всматривался он в присыпанные снегом очертания пятачка, который занимала рота. Отсюда она, должно быть, и пошла вперед.

На перекрестке разбитых улиц, у трансформаторной будки, каким-то чудом уцелевшей в огне, еще одна регулировщица, с раскрасневшимся от ветра лицом и с прядями заиндевелых волос, выбившихся из-под серой ушанки, безраздельно властвовала над потоком людей и машин. На открытом на все четыре стороны пятачке нестерпимо жег ветер, давил мороз, а она в перешитой из солдатской, в талию, шинели и в аккуратных хромовых сапожках, как заводная, круто и стремительно разворачивалась на месте, мелькая флажками так, что они сливались в сплошную желто-красную радугу. Петр подождал, внимательно глядя на нее, и, когда она на короткое время расправилась с бурным многоголосым потоком, подошел к ней:

— Клава!

Отмахнув флажком упавшую на лоб изморозную прядь, регулировщица ничуть не удивилась ему, как будто они расстались только вчера.

— Из госпиталя, Середа? — Ресницы у нее тоже были белыми и лохматыми, а из-под цигейкового меха серой шапки выглядывали пунцово красные мочки ушей, потому что она не отворачивала шапку. — А мы только вчера вспоминали тебя с… — Не докончив, она взмахнула флажками и мгновенно повернулась к Петру спиной, разряжая перекресток, который опять успели запрудить танки, автомашины, телеги, люди. Обтекая трансформаторную будку, они сходились к ней на перекрестке с четырех сторон и расходились от нее на четыре стороны. — Подожди! — становясь к Петру боком, крикнула она ему через плечо. И властным взмахом, пропустив большую машину с солдатами к центру города, опять поворачиваясь к Петру лицом, откинула флажком со лба серебряную прядь.

— С кем? — настойчиво спросил у нее Петр.

— С Шуркой. — Клава как-то вскользь взглянула на него и тут же отвела глаза, поднимая в руке флажок.

— Где она? — тщетно стараясь преодолеть шум струившегося мимо них потока, крикнул Петр.

Но перед ним уже опять была только ее спина в перешитой по талии солдатской шинели со стремительно вспыхивающими и гаснущими вокруг нее красными и желтыми кругами. На мгновение опять оказавшись к нему лицом, она только и успела ответить:

— По стрелкам держись. — И, развернувшись, как заводная, вокруг оси, крикнула уже вдогонку ему — Но она уже не Волошина, а Батурина… — шум потока поглотил ее слова.

41

Прорубленная солдатскими лопатами в мерзлой супеси и в ракушечнике траншея, петляя среди развалин, поднималась к центру города, откуда все явственнее наплывали звуки боя. Все чаще над ней проносились осколки. Отчетливо потрескивали впереди очереди автоматов.

Дальше — чаще стали ответвляться от большой траншеи другие, более узкие ходы сообщения. Но Петр держался главного ствола. В стволе и в его отростках все оживленнее становилась суетня. Обгоняя Петра, проходили быстрыми шагами бойцы и командиры подвижного резерва. Пересекали главный ход связные. Шли навстречу раненые.

Двое, останавливаясь в проходе, попросили Петра свернуть им цигарки. Пока он слепливал им козьи ножки, они смотрели на его пальцы голодными глазами. У одного, густо обсеянного крупными веснушками, рука была ранена у самого плеча. Другому — молодому, с желтыми, как выжатыми, щеками — раздробило локоть. У обоих порожние рукава шинелей были заправлены в карманы.

Петр раскурил им цигарки от своей зажигалки, и раненые похватали их, окутываясь дымом. Глаза их, затуманенные болью, просветлели.

— До хозяйства Батурина далеко? — спросил Петр.

— Смотря куда тебе, — с перерывами между затяжками ответил раненый с веснушками. — Хозяйство Батурина — целый полк. Если тебе в батальон Перепелицына — поворачивай налево. Если к Тиунову…

— К Тиунову! — обрадованно подхватил Петр.

— Еще немного пройдешь — и направо. Батальон Тиунова впереди других ушел, — сказал раненый, явно довольный тем, что ему удалось навести Петра на след его части.

Все больше суживаясь, ход сообщения вводил Петра прямо в тот самый треск автоматов и разрывы гранат, которые он слышал издали. Навстречу прошла новая группа раненых со свежеокрашенными кровью повязками. Их сопровождала девушка в ушанке и в длинной, не по росту, шинели.

Теперь, судя по всему, до роты оставались десятки метров. Однако они оказались и самыми трудными. Вскоре ход сообщения оборвался, последний отрезок пути надо было перебегать в промежутки между разрывами мин через угол пустыря до кирпичной стены, под прикрытием которой окопалась рота. Петра обогнал связной с КП батальона. Немецкие минометы засевали пустырь из окон длинного серого склада, стоявшего на другом краю пустыря. Вдруг обогнавший Петра боец поскользнулся на обледенелом пустыре и упал ничком, широко раскрыв руки, обнимая землю. Добежав до него, Петр перевернул его вверх лицом, но тому уже не потребовалась никакая помощь. Подобрав его автомат, Петр побежал дальше.

Он нашел Андрея под кирпичной стеной, единственно уцелевшей от какого-то большого здания. Стоя на коленях, Андрей выламывал ломом в стене амбразуру. Голова и плечи его запорошены были красной пылью.

Только на секунду он скосил зрачки в сторону Петра, улыбнулся и опять стал выламывать в кирпичной стене ломом амбразуру.

42

Перед рассветом на укрытых рогожей розвальнях туго скрученное телефонной проволокой окровавленное тело Тимофея Тимофеевича привезли на Дон и свалили у проруби.

Падал снег. Прильнув к склону бугра, спал хутор. Ни боли, ни всего своего тела Тимофей Тимофеевич уже не чувствовал после того, как его всю ночь и Гришка Суслов, и сам комендант Зельц били в комендатуре палками и переплетенными сталистой проволокой плетями, допытываясь, что за человек скрывался у него в доме и где он теперь. Окатывая его водой, когда он падал, они ставили его на ноги и опять били, пока он окончательно не впал в беспамятство.

Не слыхал и теперь Тимофей Тимофеевич ничего из того, о чем переговаривались у проруби хуторской полицай Степан Арьков и Лущилин.

— Пудов на шесть был, — подтягивая его за плечи к проруби, говорил Арьков.

— В двадцать седьмом, когда мы за межу сцепились, он сунул меня кулаком — и кутнего как не бывало.

До сознания Тимофея Тимофеевича дошло лишь одно слово «был», и его поразил не страшный смысл, заключавшийся в нем, а лишь несоответствие его с тем, что он еще чувствовал и сознавал, лежа у края проруби.

Лед подтаивал под его телом, а из проруби знакомо дышало на него Доном. Один глаз у Тимофея Тимофеевича вытек, а другой затянула опухоль. Все-таки ему удалось разомкнуть залипшее кровью веко. За островом только смутно начинало розоветь небо. Издали казавшиеся совсем маленькими, домики хутора сплошной грудой чернели на заснеженном склоне. Свой дом среди них Тимофей Тимофеевич так и не смог разглядеть.

Он слышал под собой движение воды в Дону и узнавал передававшиеся по льду знакомые удары.

— Близко уже, Иван Савельевич? — с беспокойством спрашивал Арьков.

— Кони справные. Махнем прямо по Дону, — отвечал Лущилин.

Шаги их подошли и остановились у головы Тимофея Тимофеевича.

— Уберем станичника, — деловито сказал Арьков.

Сделав последнее усилие, Тимофей Тимофеевич тяжело повернулся и через край проруби сам скатился в Дон.

43

Полк Батурина, довершавший с другими частями армии на берегу Волги уничтожение окруженного противника, перебрасывался на машинах в район боев, которые перемещались к низовьям Дона.

После морозов легла в степи оттепель. Взорам солдат, вырвавшихся из тесноты уличной войны, открылись взъерошенные ветром гривы лесных полос, круговины земли, мокро черневшей сквозь снег на южных склонах.

К подножиям бугров, тянувшихся по крутобережью Дона, тесно прижимались хутора и станицы. На левом, низменном берегу, как врисованный тушью в край неба, чернел лес.

Ехавший в кузове трехтонки Петр первый заметил перемену в поведении Андрея. Чем ниже спускалась их колонна машин по правобережью Дона, тем ощутимее становилась она. Андрей бросался в кузове к одному и к другому борту, вытягивая голову через кабинку шофера, забегал взглядом вперед, за перекаты дороги. Иногда он вдруг зажмуривался и прикрывал глаза рукой, как бы не веря тому, что видит. Ему казалось, что колонна тащится по дороге чересчур медленно, и он сердито говорил Петру:

— Как на быках.

Когда же колонна, растягиваясь, стала огибать излучину Дона, волнение вдруг сломило его, и он заснул, опустившись на дно кузова. Прислонился спиной к кабинке шофера, держась руками за ствол поставленного меж колен автомата, и, уткнув подбородок в грудь, спал, слегка болтая головой из стороны в сторону. Но и во сне с его лица не сходило растерянное, беспокойное выражение.

К ночи завьюжило. Ветер понес из степи снег, мгновенно заметая впереди колею. Рукава автомобильных фар слепо блуждали по задымившейся поземкой степи, упираясь в белое бездорожье. Солдаты, соскакивая с машин, лопатами разгребали снег, на руках выносили машины из сугробов.

Командир ведущего полковую колонну батальона Тиунов решил посоветоваться с командирами рот. Собрались в затишке, за кузовом «студебеккера», принимающего на себя удары ветра.

— По приказу мы к утру должны догнать дивизию, — сказал Тиунов.

— Если так будем ползти, то и к вечеру не догоним, товарищ майор. — Заметил командир второй роты Перепелицын.

— Мои люди тоже выбились из сил машины толкать, — заявил лейтенант Батурин. — Лучше заночевать в первом же населенном пункте, а там к утру и вьюга утихнет.

Подсвечивая себе ручным фонариком, Тиунов заглянул в карту-десятиверстку. В полукружье раздвинувшего метельную тьму желтого света его губы, читающие надписи на карте, шевелились.

— Все есть, а дорог нету. — Он сердито сложил карту.

— К этой карте — компас и двух колхозников, — уныло сострил Крутицкий.

Тиунов секунду смотрел на него, что-то соображая.

— Вызовите ко мне Рубцова.

Петр едва дотолкался спавшего младенческим сном Андрея. Не успел еще он окончательно проснуться и тогда, когда Тиунов уже с надеждой спрашивал у него:

— Я не ошибся, Рубцов, по-моему, ты где-то в этих местах отпрашивался из роты домой?

— Не ошиблись, товарищ майор.

Ослепленный светом ручного фонарика, Андрей часто и растерянно моргал глазами.

— Тогда садись в первую машину рядом с шофером и веди колонну, — облегченно сказал Тиунов. — Будем ночевать.

Прорубь уже подернуло пленкой тонкого льда, сквозь который синела вода. Но под свежим снегом еще не совсем замело лужицу набежавшей у проруби крови. Широкая санная колея, обогнув прорубь, убегала по зимнему Дону среди крутых яров к низовьям.

Ветер шевелил жесткие курчавые волосы Андрея. Неизвестно сколько бы он еще простоял у проруби, если бы за ним не пришла мать.

По морозному утреннему воздуху все громче разносились голоса и выстрелы выхлопных труб. Среди домиков, прижавшихся к склону бугра, началось движение. Переночевавшая в хуторе колонна выступала.

На Юге

Роман

1

Генерал-майора Милованова шифровкой вызвали в штаб фронта. Шифровку принесли на офицерский ужин, устроенный в станице Слепцовской но случаю гизельского успеха в ноябре[10]. Окна школы, в которой собрались офицеры, изнутри были заставлены листами картона, но полосы света, вырываясь из щелей, распарывали темноту. За окнами шумели голоса, раскатывался смех. Поодаль от школьного крыльца вперемешку стояли отечественные «эмки», трофейные немецкие «мерседесы», американские «виллисы». Посыльный с шифровкой, открыв дверь в большой зал, нерешительно остановился на пороге. Волны света хлынули ему в лицо.

В просторном зале стояли длинные столы под белыми скатертями, заставленные тарелками и бутылками. На дальнем краю вокруг командующего Северной группой войск Масленникова сбилась офицерская молодежь. Ближе к дверям теснились полковники и генералы. Сверкали в свете ламп ордена. Молодым, многие из которых только нашили себе полковничьи и генеральские знаки, недоставало осанки, присущей старшим по возрасту и по стажу. Густой, привыкший командовать бас покрывал шум:

— Горбом чины добывались. Семь шкур с тебя сдерут, пока новую лычку пришьют. Чтобы в старшие унтеры выслужиться, три года надо было лямку тянуть, если не все пять. И в Красной Армии я до командира дивизии двадцать лет по лестнице лез! Влезешь на ступеньку и оглядываешься. Теперь же можно лечь спать майором, а проснуться генералом. Достаточно выиграть бой под каким-нибудь хутором Пупыркиным.

— Как вы сказали, Александр Степанович?

— Под Пупыркиным, — повторил обладатель баса, тучный седенький генерал. Бравируя, он поглядел по сторонам.

Вокруг засмеялись.

На другом конце стола молодой полковник, изогнув короткую кирпично-красную шею, жаловался командующему Северной группой войск Масленникову:

— Я посоветовал ему все орудия стянуть к роще и ударить по шоссе, но он наотрез отказался. Почему? Я тоже спрашивал у него: почему? Он ответил, что… — полковник расстегнул воротник кителя, — достаточно уже послужил, чтобы выслушивать советы свежеиспеченных стратегов. Я попытался доказать ему, что атаковать село в лоб, по меньшей мере, бессмысленно, решало именно шоссе, но он повернулся ко мне спиной…

Масленников слушал, наклонив коротко остриженную голову. На губах его блуждала улыбка, говорившая, что ему давно известны и эти соперничество и ревность, вечный спор старого с молодым, привычного и устоявшегося с беспокойным, пугающим новизной.

В табачном дыму маячили разгоряченные лица, Милованов сидел по правую руку от Масленникова и беспрерывно доставал из портсигара папиросы, но не курил, а ломал их в пальцах, как стебли сухой травы. От двух выпитых стаканов кизлярского вина в голове слегка кружилось.

— Это же квасок, виноградное, сухое, — сидевший рядом член военного совета Фоминых еще подливал в его стакан из бутылки.

Глаза Милованова пробегали по освещенному задымленному залу, и настроение сидевших за столами людей теплыми токами передавалось ему, охватывая сердце. Хмель первого успеха под Владикавказом, незримо витавший над головами сидевших в зале и ходивших от стола к столу людей, пьянил их больше, чем вино, а сознание причастности к нему придавало их чувствам особый оттенок праздничности. Но еще больший блеск настроению сообщало сознание того, что, наконец, он наступил, этот долго ожидаемый момент, и теперь пришло время облегчить груз нравственной тяжести, лежавшей на плечах и пригибавшей к земле так, что нельзя было прямо взглянуть в глаза людям. «Пора», — передавалось в улыбках и взглядах, в словах и в движениях сидевших за столами офицеров и генералов и сновавших взад и вперед связных и оперативных дежурных.

— Теперь пойдем вперед, — перегнувшись за спиной Милованова, сказал молодой полковник, обнажая в улыбке белые крупные зубы.

— Главные известия надо ждать с Волги, — вполголоса бросил Масленникову член военного совета Фоминых. Масленников значительно взглянул на него. Тот, не мигая, открыто выдержал его взгляд.

Бесшумно входили и выходили адъютанты с тем обычным выражением на лицах, которое говорило, что это они, а не их начальники, имеют больше всего отношение к выигранному сражению.

— Под Пупыркиным, — повторил в дальнем углу стола седой генерал, тяжело откидывал на спинку стула свое тело и расстегнув китель, из под которого выглядывал угол белой сорочки.

— Гизель тоже не ахти какая столица, десятка два мазанок, а без него бы нам Владикавказа не уберечь, — подавшись через стол и сощуривая серые, казавшиеся в этот момент черными глаза, бросил сквозь шум Милованов.

Он сказал это негромко, но его услышали. Все оглянулись на него, сидевшего в самом углу зала в облаке дыма, — темнолицего и совсем молодого для генерала, с прищуренными глазами, затаившими черт знает какой блеск.

— Ну, Гизель, Гизель — совсем другое дело, — присмотревшись к этим глазам, сказал тучный генерал примирительным тоном.

— Туда немцы армию стянули, — подсказал молодой полковник.

Оробевший посыльный стоял на пороге с шифровкой в руке. Ближайший от двери генерал в расстегнутом кителе поманил его к себе пальцем.

— Кого тебе?

— Милованова, — перегибаясь и потрогав висевшую на боку кожаную сумку, сказал посыльный.

— А-а… — генерал небрежно указал рукой в угол.

Милованов вопросительно взглянул на остановившегося возле него посыльного и, взяв у него телеграмму, раз и другой пробежал ее глазами. В лице у него что-то дрогнуло.

— Не секрет? — заглядывая в телеграмму, поинтересовался Масленников.

Передавая ему голубоватый листок, Милованов наблюдал за выражением его лица. «Знает?» Он хотел спросить, но удержался по старой привычке ничего не спрашивать у начальства до того, пока оно само не сочтет нужным сказать. Масленников читал со скучающим видом. «Знает», — уверился Милованов.

Шифровка перешла к Фоминых и от него вернулась к Милованову.

— Разрешите ехать? — поднимаясь из-за стола, спросил Милованов.

— Да, поторопись, — Масленников протянул ему руку.

— Не по пословице, с бала на корабль получается, — сострил Фоминых.

В школьных сенях дежурный помог надеть шинель, распахнул дверь на крыльцо. Ослепила темнота. Застегивая шинель, Милованов постоял на крыльце, всматриваясь. На южной окраине неба, за полукругом обступивших станицу черных тополей, мягко светился горный хребет. Правее в небе смутно трепетали розовые зарева. Оттуда натекал плотный артиллерийский гул.

«Под Эльхотово», — определил Милованов.

Слева, снизу, приходил шум Терека, стесненного ущельем.

«Где воюем!» — уколола мысль.

— Зоя! — крикнул Милованов.

Черная «эмка», разбрызгивая грязь, отделилась от стоявших в отдалении машин и, очертив полукружье, круто развернулась у крыльца. Лязгнула дверца.

Садясь в машину и заворачивая внутрь полу брошенной на спинку сиденья черной лохматой бурки, Милованов спросил:

— Откуда ты себе такое странное имя добыл? Всем человек как человек, а зовут тебя, как барышню.

— Крестили Зиновием, а и семье звали Зоей, — охрипшим от сна голосом ответил шофер.

Дорога круто поднималась в горы, то прижимаясь к скалистой стене, то соскальзывая к самому обрыву и как будто все время заматываясь вокруг одной и той же вершины, которая ближе других выступала из ночи на светло-синем небе. Покачивало на рессорах. Милованов дремал, закутавшись в бурку. Проснулся оттого, что застыли ноги. Сквозь стекла внутрь кабины струился чистый, голубовато-белый свет вечных снегов, лежавших справа и слева от дороги. Зубчатый главный хребет был совсем рядом. Протяни руку — и достанешь..

— Крестовый перевал, — затормозив, сказал шофер. Милованов вышел из машины, разминая затекшие ноги.

Ночь опахнула сухим морозным воздухом. С тихим шорохом падал снег, вспыхивая и потоках света фар.

Внизу непроглядно простиралась ночь, и там где-то во мгле осталась черта фронта. Уже не слышно стало шума Терека, вдоль которого бежала она.

«Как живут за этой чертой люди? Не разуверились ли еще? Ждут?»

Тупо заныло сердце. «Здесь же реже воздух», — вспомнив, заключил Милованов. Быстрыми шагами пошел назад к машине.

Весь остаток дороги не сомкнул глаз. Справа над дорогой все время нависала громада Казбека, слева угадывался отвесный обрыв. Них ни снега кружились впереди машины.

2

В штаб фронта приехали утром. Адъютант с припухшим, покрытым тенью серой усталости лицом пошел доложить командующему фронтом. Мягкий темно-малиновый ковер скрадывал шаги. В приемной устойчиво держался запах табака и еще чего-то тонкого и пряного, чем пахнет только на Кавказе. Было еще рано, лишь один полковник в черной кубанке с белым верхом и в синем, откинутом на спину башлыке, должно быть, дожидаясь приема, дремал, уронив голову на подоконник.

За окном по светло-голубому небу пробегали табунки облаков, надвигаясь на вершины гор и как будто надламывая их. Казалось, вот-вот они рухнут.

Дверь в кабинет командующего фронтом была приоткрыта. Милованов слышал, как знакомый, хрипловатый голос сказал:

— Зови.

— Входите, — открывая дверь и сторонясь, сказал адъютант.

— Разрешите? — останавливаясь на пороге, спросил Милованов.

— Да, да, — нетерпеливо повторил командующий.

Он стоял спиной к двери и, зажав в руке большой, толстый карандаш, приподнимаясь на цыпочки всем своим большим, тяжелым туловищем, тянулся к карте, которой была завешена стена кабинета. По карте справа налево и сверху вниз бежала красная черта, изгибаясь, завязываясь в узлы и опять расправляясь, делая порой резкие скачки и повороты. Ее пересекали красные и синие стрелки; вся карта была испещрена этими стрелками, кружочками и флажками, которые горели на ней в лучах заливавшего стену утреннего солнца. На столе лежала другая карта, поменьше. Командующий отвернулся от стены и наклонился над ней. Кивком головы поманил к себе Милованова.

Милованов остановился сбоку, заглядывая через его плечо. Командующий был выше его, и Милованову надо было вытягивать шею, чтобы увидеть через его плечо карту. Приподнимаясь на носках, он скашивал глаза на спутанные седеющие волосы и бессонное отечное лицо с рыхлой кожей. На секунду вдруг представил себе этого человека совсем другим — с черными пушистыми усами, каким знал его в молодости в Первой конной.

Карандаш командующего бежал по карте, и Милованов неотступно следил за ним, ожидая, что он пробежит вдоль Терека до низовых станиц и здесь остановится. Но он отвесно поднялся вверх и, минуя желтые прикаспийские степи, обогнув Астрахань, круто скользнул по Волге влево до самой излучины, где она почти сходилась с дугой Дона. Здесь бег карандаша оборвался, но ненадолго.

Командующий, впервые отрывая от карты глаза, вкось поднял их к Милованову и резко отчеркнул междуречье с двух сторон стрелами. В самой глубине донских степей он вдруг сомкнул их.

— Началось? — почему-то шепотом спросил его Милованов.

— Идет уже второй день. Окружение группировки Паулюса…

— Завершено? — быстро спросил Милованов.

— Горяч, — командующий усмехнулся и, разогнувшись, обошел вокруг стола, опустился на подушку черного кожаного кресла. — Садись, он указал на другое, точно такое же кресло, стоившее напротив. Впрочем, скоро мешок будет завязан. И даже не мешок, а, как говорят на Дону, целый чувал.

— Значит, и мы… — осторожно начал Милованов.

— Догадлив, — командующий рассердился. Немцы теперь начнут удирать отсюда. Между Сталинградом и Ростовом совсем узкий проход и он может захлопнуться. Есть уже первые симптомы. Двадцать третья дивизия ушла в район Котельниково. Туда же уехал и сам Манштейн[11]. По всей видимости, здесь они попытаются нанести удар с фланга. И мы должны их…

— Упредить?

— Именно ото я и хотел сказать. Могу сообщить: в Ставке не только надеются, но твердо считают, что нажим здесь должен сковать их маневр и облегчить задачу нашей армии там. Главное — не дать оторваться. — Встав с кресла, командующий обошел стол и, вынув из ящика лист бумаги, протянул Милованову — Читай.

Вернувшись в кресло и положив руки на кожаные подлокотники, склонив голову набок, он стал молча смотреть, как Милованов, держа лист в руке на отлете и чуть откинув назад смуглую, будто отлитую из темного чугуна голову, прищуренными глазами пробегает строчки:

«Сформировать Донской казачий кавалерийский корпус в составе 1-й и 2-й гвардейских Донских казачьих дивизий, 6-й кавалерийской… и частей усиления. Командиром корпуса назначить генерал-майора Милованова…»

За окном все так же бежали облака, наступая на белые вершины хребта, величаво сиявшего в лучах утреннего солнца. Ярче разгорались огоньки флажков, усеявших карту. В дверь заглянул адъютант, удивленный тишиной в кабинете.

— Ну как, доволен? — пошевелив свое грузное тело на пружинах, спросил командующий, которому уже надоело сидеть молча. И сердито попенял: — Что же ты? Или, может быть, нет?

Черные строчки прыгали перед глазами Милованова: «…корпус… в составе… и частей усиления…»

И его мысль уже заработала в этом одном направлении. Нет, он никогда не задавал себе вопроса: доволен или недоволен? О чем спрашивает этот опытный и хитрый человек, который хорошо знает, что здесь не может быть двух ответов? Приказ есть приказ. Что за корпус ему дают и что скрывается за словами «частей усиления»? Кто командует дивизиями и полками, как одеты, обуты люди? Конец ноября, нужно подвезти фураж, поставить лошадей на зимнюю подкову. Милованов вспомнил, что рассказывали ему о гололедице в этих местах. Разумеется, все упирается в людей. По какому образцу формировался корпус, или он только называется казачьим? Ясно, что его сразу введут в бой, и все придется утрясать в движении, на марше. На кого из командиров дивизий можно рассчитывать больше, а на кого меньше?

— Чаю! — громко крикнул командующий в раскрытую дверь кабинета. Разгадывая сомнения Милованова, пояснил: — Первой дивизией командует Сергей Ильич Рожков, урюпинский казак. Летом под Кущевкой его казаки тринадцатую танковую дивизию немцев хорошо потрепали. Второй — Шаробурко. Его на коротком поводу держи. Шестой — Мирошниченко Кузьма Романович. Он у меня перевалы прикрывал, с тирольскими стрелками лицом к лицу. Выстоял. У них с Рожковым, похоже, ревность. Комиссара пришлю тебе, начштаба. Есть у меня здесь один полковник на примете. Я его тоже вызвал.

Ординарец, неслышно ступая по ковру, принес на подносе два стакана чаю. Командующий придвинул один стакан Милованову и, отхлебнув из своего стакана, спросил:

— Ты командира четвертого кубанского корпуса генерал-лейтенанта Гусаченко знаешь?

— Слыхать слыхал, — придерживая стакан на блюдце на весу, покачал головой Милованов.

— Со временем узнаешь, — загадочно сказал командующий. — Вы теперь с ним соседи. Узнаешь, — повторил он и встал, отодвигая кресло. — Засиделся я с тобой. А тебе надо уже на месте быть. На аэродроме тебя ждет самолет, полетишь в Кизляр. Погоди! — крикнул он пошедшему к двери Милованову. — Первоконникам из своего корпуса от меня привет передай.

Милованов вышел в приемную. Со стула, стоявшего возле окна, поднялся полковник в черной кубанке и вдруг шагнул ему навстречу. Милованов, мельком скользнув взглядом по его крупной, плечистой фигуре, остановился.

— Гордеич? — нерешительно спросил полковник.

— Ванин! — Милованов протянул к нему руки.

Обнимаясь, они похлопывали друг друга ладонями по плечам. Полковник огромными руками сжимал плечи Милованова, радостно глядя на него сверху вниз.

— Какими судьбами? Откуда? Худой, еще больше почернел.

— Зови, кто там еще! — гулко крикнул адъютанту голос командующего из кабинета.

— Прошу, — сказал адъютант полковнику.

— Сейчас, — полковник беспомощно оглянулся на дверь. — Ты посиди здесь минут пять, — сказал он Милованову.

— Некогда. Спешу на самолет. Расскажи в двух словах о себе. Ты тридцатой командуешь?

— Теперь уже откомандовался… — ответил Ванин. Лицо его омрачилось. — Прислали командиром одного старичка, а меня оставили у него заместителем. Он до этого в своей республике наркомом был, к коллегиальности привык. Боевой приказ отдавать, а он соберет коллегию и совещается. Я взвыл, и меня отпустили оттуда.

— Куда теперь? Свободен?

— Как тебе сказать… — неопределенно начал Ванин.

— Идите, — настойчиво сказал за его спиной адъютант.

— Пока нигде, — Ванин с ненавистью оглянулся на него. — Сватают начальником штаба в какой-то новый кавкорпус, кажется, в пятый. Еще попадешь опять под начальство к какому-нибудь конторщику, не приведи господь. Ты, Алексей Гордеевич, случайно не знаешь, кто в пятый назначен?

Милованов смотрел на него снизу вверх, улыбаясь.

— Постой, постой! — в озарении загремел полковник.

— Не шуми, — спокойно сказал Милованов. — Сейчас же иди к командующему и принимай назначение. Я полечу вперед, а ты оставайся здесь, кое-что утряси. Едем на голое место. Надо отгрузить снаряды, заказать чекмени, шаровары с лампасами. Мы теперь с тобой — казаки. — По его лицу нельзя было понять, шутит он или говорит серьезно.

— Есть, товарищ генерал, — вытягиваясь перед ним, ответил Ванин.

— Ухналей запаси, уздечки закажи, седла. Протолкни цистерны с горючим, — продолжал Милованов.

— Есть, — повторил полковник. Он стоял перед ним навытяжку, с официальным лицом.

— Зови! — нетерпеливо крикнул голос командующего из кабинета.

— Я тебя буду ждать, Ванин. — Милованов взял его за плечи, и, повернув, подтолкнул в спину. Улыбаясь, смотрел, как тот на цыпочках бросился по мягкому ковру к кабинету, развевая крылья башлыка, придерживая шашку.

3

Он ощупью пробирался в темноте по железнодорожному полотну, среди стоявших на рельсах длинных составов и грудившихся сбоку них на земле штабелей ящиков и тюков, натыкаясь на стрелки, обходя угольные ямы и подлезая под большие четырехосные платформы, слепо разыскивая во мраке тупичок, в котором должен был стоять вагон командующего войсками Северной группы.

На платформах стояли высоченные армейские грузовики, укрытые брезентом танки, пушки с нахлобученными на них чехлами. В вагонах переступали ногами лошади, били копытами в дощатые стены.

Запахи сена, бензина, конского навоза, машинного масла, угля смешивались в один густой запах прифронтовой магистрали. Плотным облаком висел он над стрелками и тупиками, над эшелонами и пристанционными постройками. Машинисты уходивших отсюда эшелонов уже далеко в степи включали закрашенные синей краской фары.

Потянувшись рукой к платформе, Милованов выдернул из тюка сена стебелек. Ноздри обжег горький и свежий аромат. Сено было еще не старое, степное.

Выходя к тупику, стал огибать стоявший на пути без паровоза длинный состав. У самого хвоста состава услышал ругань, возню. В темноте копошились фигуры, постукивал автомобильный мотор. Милованов разглядел контуры стоявшей у вагонов грузовой машины.

— Ты не намеряйся, а вдарь! Спробуй разок! — кричал хриплый голос.

— И ударю. Ты фрица пугай, если тебе автомат даден.

— Я есть кто такой? Часовой на посту, и но уставу мне все должны подчиняться. Отступи, ну?!

— Хоть ты и часовой, а толком скажи — ото сено чье?

— Первой казачьей дивизии сено. Нам его не нюхать.

— А первая казачьи, позволь спросить, к кому принадлежит? Не к четвертому Кубанскому?

— Вспомнил. Сейчас у нас свой корпус есть, Донской. Выкусил? Не лапай, говорю.

— Нет, погоди. Вы от нас уходите, а сено зачем берете?

— Вашего мы не берем. А ты как же хотел, отдай жену дяде…

— Значит, ты на приказ начальства начхал?

— У нас свое начальство.

— Кто, позволь узнать?

Пауза. Затем первый голос совсем тихо:

— Дурья башка! Теперь тут, может, какой шпион под вагоном сидит. Гвардии генерал-майор…

— А у нас гвардии генерал-лейтенант… Кто же старше?

— Для меня свое начальство старше. Не дам сена. Отойди на десять шагов.

Третий голос с борта грузовика бросил:

— Брось ты его, Евстигней, уговаривать! Бери и все!

Милованов выступил из темноты:

— По чьему приказу берете?

Испуганное движение у платформы. Тишина. Недобрый вкрадчивый голос:

— А вам какая до этого печаль?

Из темноты надвинулась на него громадная фигура. Милованов ждал, положив руку на отворот шинели. Приблизившийся вплотную человек, наклонясь, увидел блеснувший луч золоченой звезды и отшатнулся.

— Ни одного тюка сена брать не разрешаю, — сказал Милованов.

Сидевший на борту грузовика третий человек, как мышь, юркнул в кузов, лег на дно.

— Нельзя так нельзя, — заискивающе сказал тот, кого звали Евстигнеем. — У нас своего сена до Берлина хватит. Трогай, Иван…

Хлопнула дверца, заскрежетала включаемая скорость. Грузовик тронулся с места и, переваливаясь с боку на бок, стал переезжать через рельсы. Удаляясь, замирал шум мотора.

«Этак могут и совсем оголодить корпус», — обходя эшелон и направляясь к тупику, думал Милованов. С трудом отыскав в тупике среди других вагонов пассажирский вагон командующего войсками группы, стал подниматься по ступенькам. Но, взявшись рукой за гладко отполированный поручень, на секунду остановился, оглядываясь на забитую эшелонами, наполненную гомоном людей, конским ржаньем и стальным лязгом, озаряемую искрами, вылетавшими из труб паровозов, затерянную в прикаспийской степи станцию Кизляр.

«Где воюем!»

С силой толкнул внутрь тяжелую дворцу вагона. Вместе с Масленниковым в вагоне был Фоминых. Он первый протянул руку Милованову, дружелюбно улыбаясь.

— Ну здравствуй, походный атаман.

Масленников сидел в глубине вагона у столика, склонив над расстеленной на столике картой коротко остриженную голову. Сунув шершавую ладонь, попенял:

— Запоздал.

— Только с аэродрома.

— Ну садись. — Масленников зашуршал картой. — Ты, Милованов, может быть, думаешь, что мы дадим твоему корпусу время на формирование, укомплектование и так далее…

— Этого я не думал, — прямо взглянув на него, сказал Милованов.

— Вот и правильно. Время не ждет. Все придется утрясать на марше. Твой корпус вслед за танками немедленно вводится в прорыв. Ему поставлена задача… — Масленников говорил отрывисто, взгляд его колючих глаз то впивался в карту, то, поднимаясь к окну, буравил завесу ночи, — скрытно от противника пересечь бурунную степь и сосредоточиться правее Моздока. Расстояние… — он взял спичку, отмерил по карте масштаб. — В два дня уложишься?

— Я еще совсем не знаю корпуса. Как с лошадьми, с транспортом?

— Слушай дальше. На правом фланге у тебя будет…

— Кажется, идет, — повернув голову к двери, сказал Фоминых. В коридоре послышались шаги. — Как это, Милованов, на Востоке говорят: «По шагам идушего узнаю намеренья его».

У самого купе шаги затихли, дверь, завизжав, отодвинулась. На пороге стоял высокий генерал в белой бурке. Из-под широких бровей зорко оглядели собравшихся в купе живые, навыкате глаза.

— Здравствуй, Гусаченко, — снопа первый протягивая вошедшему руку, сказал Фоминых. — Знакомься с Миловановым.

— Очень рад, — низким голосом сказал вошедший и сел рядом, расстегивая на груди крючок бурки и слегка откидывая ее. Темно-зеленый китель туго охватывал его начинающую полнеть фигуру. Усы опушила изморозь.

Масленников смотрел в окно. Не оборачиваясь, спросил у него:

— Ну как твой Ачикулак[12]?

— Твердый оказался орешек, товарищ командующий, — вставая, ответил Гусаченко. Бурка, скользнув с его плеч, мягко упала на пол вагона.

— Сиди, — движением руки остановил его Масленников.

— Противник стянул сюда до восьмидесяти танков и двух пехотных дивизий. Вдобавок доты, колючая проволока в три ряда, сплошь минированные подступы. — Гусаченко говорил с уверенностью человека, хорошо знающего, о чем говорит.

— Я твои донесения читал, — перебил его Масленников. — Что же ты предлагаешь?

— Я уже излагал свою мысль. — Гусаченко тронул пальцем оттаявший ус. — Мы клюем по зернышку, а здесь нужен массированный удар с выходом на просторы Ставрополья. Одного корпуса мало. Я предлагаю свести два кавалерийских корпуса, придать им мотомехчасти и…

— Нечто вроде конармии? — снова перебил Масленников.

— А гвардии генерал-лейтенанта Гусаченко командующим? — улыбаясь, вставил Фоминых.

— Это вопрос уже второстепенный, — не смутившись, ответил Гусаченко. — В эту конномеханизированную… группу могли бы войти Кубанский, затем… — он повернулся к Милованову. — Я ведь, можно сказать, крестный отец Донского корпуса. Вы у меня два лучших хозяйства забрали.

— Я бы вас попросил, чтобы этим хозяйствам сено оставили, — встречаясь с его взглядом, сказал Милованов. — Приехали на машинах, разгружают эшелоны…

— Я такого приказа не отдавал. Это ошибка. Сегодня же выясню, — округлил глаза Гусаченко.

Фоминых переводил взгляд с одного на другого, пряча в уголках рта усмешку. Масленников легонько побарабанил подушечками пальцев по столу.

— Да, да, придется вернуть. Ты, Гусаченко, эту свою повадочку брось…

— Да я, товарищ командующий… — яростно взмолился Гусаченко.

— Хорошо, об этом потом. Итак, направление удара…

Четыре головы склонились над картой.

Час спустя Милованов вышел из вагона. Сеяла изморозь. Напротив с четырехосной платформы светились из темноты угольки двух папирос, то и дело перебиваемый кашлем голос говорил:

— Догнали нас, Дмитрий, уже до самого Терека. Уперлись задом в гору, а дальше куда? К персам?

— Там нам делать нечего, — отвечал молодой, ломающийся голос. — Вот подождите, папаша, скоро они отсюда начнут еще быстрее удирать, чем сюда шли.

4

Лезвием света, разрывающего мглу, выхватывало солончаковое затвердевшее озеро, гряду придорожных бурунов, темную бахрому верблюжьей колючки. Шумел под колесами песок. То впереди взмоет сова, то замечется и скатится на обочину ослепленный заяц.

— Из ружьишка бы, Луговой, а? — Подушки заднего сиденья заскрипели, тяжелое тело заворочалось на пружинах.

Дорогу перепахали следы машинных скатов, колеса подвод, изрыли копыта.

— Выйди, Луговой, взгляни, еще не хватало на немцев напороться.

Тот, кто сидел впереди рядом с водителем, вышел из машины, опустился на корточки. Сноп фары осветил фуражку с красным околышем. В тишине, наступившей за последними всхлипами мотора, слышно стало, как неистовствует в ночной степи ветер. Песок с шорохом осыпал машину. Там, где только что бежала колея, — уже непроторенное бездорожье, затянутое; серой шевелящейся пеленой.

— Верблюжий помет, гусеница… — ползая на коленях, Луговой разрывал руками песок.

— Что ты там бормочешь? — тоже вылезая из машины, сердито спросил его спутник. — Мне точно известно, наши танки здесь не ходили. Возьми мою карту, компас, свизируй.

Теперь они уже вдвоем нагнулись над дорогой, развернув в полосе света карту. Спутник Лугового был на голову ниже его, но и шире в плечах.

— Держать на северо-запад, — сказал он, разгибаясь и отдуваясь.

— Строго на север, — сворачивая карту, сказал Луговой.

— Нет. — В голосе его спутника привычка командовать и безоговорочная власть.

Ночная степь прогоркло пахла песками.

— Проклятый бурунный край, — снова усаживаясь на заднем сиденье машины сказал спутник Лугового.

Луговой дотронулся до плеча уютно придремавшего на баранке руля шофера.

— Приказано на северо-запад.

Вскинув голову, тот взглянул на него хмельными от сна глазами и сразу до отказа выжал газ. Машина сорвалась с места, опять поток света зашарил среди бурунов.

— Какая ни есть, а степь, — поскрипев мягкими пружинами сиденья, сказал спутник Лугового. — Есть где разгуляться глазу. Отсюда прямая дорога на Дон. Через Куму, Ставрополье, Сальск.

Луговой открыл боковое стекло. В машину ворвался рев ветра, песок захлестал но лицу.

— Водитель, еще газу!

— Некуда больше, товарищ майор. Не тянет.

— Что-то мы долго едем? — спросил за спиной Лугового озабоченный голос.

— На северо-запад, товарищ генерал-майор…

Преодолевая песчаные перекаты, мотор задыхался и опять начинал со всхлипами набирать обороты.

— Не окажись я в этот момент в отделе кадров фронта, заслали бы тебя теперь в пехоту.

— Все могло быть, товарищ гвардии генерал-майор… Газу!

— Песок, — сказал шофер.

Кочующая по небу луна прорвалась сквозь туман, и сияние разлилось по степи. Запылали солончаки, заискрилась полынь. Единственная колея уходила вперед по голубовато-белым пескам, как по снегу.

— Твои остались в Ростове? — тихо спросил генерал.

— Там, — не сразу ответил Луговой.

— Мать?

— И сестра.

— У меня тоже мать в станице, — глухо сказал за его спиной его спутник. — Наш дом в Урюпинской на самом берегу. — И уловив движение Лугового, оживленно продолжал. — Донщину называли казачьей Вандеей, а из нашей станицы вся молодежь к Миронову и к Буденному ушла. Говорят, традиции к старине тянут, но смотря какие традиции.

Темнота скрыла улыбку Лугового. Теперь его комдив, генерал-майор Рожков, попал ногой в стремя.

— А походная закалка? Любовь к коню? Что же, и от этого отказаться?.. — говорил генерал, разгораясь от своих слов и повышая голос.

Вдруг он осекся. Откидываясь назад, вцепился руками в боковые стенки машины.

— Луговой!

Впереди взмыла к небу и склонилась на тонком стебле, как колос над степью, ракета.

— Водитель, право руля!

Машина, круто разворачиваясь, уходит прочь из освещенного дрожащим светом круга. На бурунах ее бросает, как на волнах.

— Гаси фары! Газу!

В рев застонавшего мотора врывается треск выстрелов. Короткие удары зачокали по металлу кузова.

— У вас все в порядке, товарищ генерал-майор? — оборачиваясь, с беспокойством спросил Луговой.

— Я бы их поучил, как стрелять, — в голосе генерала Рожкова презрение.

Выстрелы позади заглохли. Осыпались и погасли зерна ракеты. Дорога взбирается на гребень. Поперек дороги лежит что-то большое и темное.

— Лошадь. По масти донская. Опоили, должно быть, стервецы. Едем, Луговой, правильно.

Был еще один в машине человек, но он всю дорогу так и проспал в углу заднего сиденья. Убаюканный покачиванием рессор, не слышал ни выстрелов, ни того, о чем разговаривали Рожков и Луговой. Счастливым свойством обладал старший лейтенант Жук — мгновенно засыпать в машине. Бормочет мотор, за окнами отлетающая назад мгла, бегут впереди фары но дороге. На рессорах покачивает, как на волнах.

Внезапно сразу за волнистым гребнем открылись огни. В бурунной степи горели сотни, а может быть, тысячи костров. Снопы искр летели в небо, задернутое пеленой густого тумана и дыма. Ветер приносил оттуда запах горелого курая.

Луговому был уже знаком этот запах. Сквозь стекло машины он всматривался в степь, с тревогой думая, что туман к утру должен будет развеяться, а вот по дыму костров, если их к тому времени не догадаются затушить, легко будет с воздуха обнаружить скопление людей среди бурунов. Он уже видел такие же черные искры, улетающие в небо. Они ворошат в его сердце воспоминания, возвращая назад к тем дням и ночам, когда в дыму и в пыли тащился он со своим эскадроном по дорогам отступления.

5

Его эскадрон отступал тогда по шляху, тесно зажатому с двух сторон крутыми берегами пшеницы. Она уже достигла той поры зрелости, когда колос ломится, гнется к земле, осыпая тяжелые зерна.

Катились пушки, скаты машин впечатывали в черную пыль чешуйчатый след, лошади роняли хлопья мыла. Луговой приказал казакам вести их и поводу. Скрипело кожаное снаряжение, погромыхивали котелки, звякали подковки на подошвах сапог.

Когда на северной окраине неба появлялись черные точки, люди с лошадьми уходили с дороги и, смяв пшеницу, ложились на землю. Земля отдавала лязгом, грохотом, звоном. Заслоняя небо, проносились над степью черные тени, резкие и частые звуки секли воздух. Как скошенная невидимой косой, рушилась на землю пшеница. Там, где она рушилась, люди не вставали уже.

Когда самолеты улетали и в небе таял сверлящий звук, те, кто остался в живых, выходили на дорогу, строились, двигались дальше. Опять звенели над ними жаворонки, пахло пшеницей и полынью. Стоял пронизанный знойной синью июль 1942 года.

Вдруг всплескивался где-нибудь крик:

— Танки!

И будто подхваченные ветром, люди, смешав ряды, опять бежали от дороги в стороны, ныряли в пшеницу, расползались ящерицами по ямкам. Луговой с пистолетом в руке выскакивал им наперерез, поворачивая лицом на север и на запад.

— Ты куда бежишь? — яростно тряс он за воротник гимнастерки бледного широкогрудого бойца. — Ты же тракторист, а это машина. Разве не понимаешь: ма-шина!

Две маленькие, приставшие к эскадрону пушчонки вертелись, как на стержнях. Повернутые к фронту, они через минуту обращались в тыл. Связные докладывали Луговому:

— Бронемашина на фланге!

— Просочились мотоциклисты!

— Десант на танке!

Командиры взводов жались к командиру эскадрона, у всех в глазах застыл один и тот же вопрос, но Луговой отводил глаза.

— По местам! — кричал он незнакомым самому себе голосом. — Пулеметы зарядить бронебойными!

Щелкали арапники, гудели постромки, блестели конские крупы. Ехали на арбах, на бричках, шли пешком отягощенные сумками и мешками женщины. Задрав хвосты, шныряли в пшенице телята. Кобылица рыдающим голосом звала отбившегося от нее жеребенка.

— По хлебу?! Я тебе! — грозил арапником женщине, съехавшей с дороги верхом на буренке, чабан, прикрывший от солнца голову гигантским листом лопуха.

Колыхались брезентовые крыши над арбами. Выгибая шеи, двигалась элита конезаводов, за нею везли в мажарах овес, тракторы тянули на прицепах тюки сена.

«Весь Дон тронулся, — охватывая взглядом степь, думал Луговой. — Нет, надо пропускать беженцев вперед. Нельзя воевать, когда женщины и детишки рядом».

Пшеница, струясь, волнами спешила вслед. Только начали убирать ее и тут же бросили, в желтом половодье сиротами стояли одинокие копны.

— Жечь! — приказывал Луговой.

С седел соскакивали кавалеристы, рассыпавшись по черноуске, ставили зажигательные шашки. Над пшеницей занимались дымки, синими вспышками озарялась степь.

Молоденький, рябоватый казак поставил шашку и уже стал возвращаться на дорогу к своему коню, но потом, как что-то вспомнив, побежал обратно, упав на колени и ползая, стал тушить ручейки огня.

— Ты что делаешь? — спросил у него за спиной Луговой.

Казак поднял на него полные слез глаза.

— Так пшеница же… — рвущимся голосом сказал он.

— Жечь! — отворачиваясь, повторил Луговой.

Начинались сумерки. Гудела охваченная огнем пшеница. Медленно оседала гарь.

6

Она и сейчас еще коркой лежит на сердце. Дым костров в бурунной степи только растравил ее, оживляя память. Сквозь стекло машины наплывает россыпь огней. Когда это было — давно или вчера? На войне день может обернуться годом. Сколько встречал Луговой глаз, сразу же потерявших на дорогах войны свой молодой блеск! Он и сам безвозвратно оставил свою молодость где-то под Кущевкой или под Маратуками. Двадцатичетырехлетним капитаном прямо из военной академии попал на фронт. Дали ему наспех собранный разномастный кавэскадрон и с ходу бросили в бой против танков. Ему еще во сне и наяву мерещились Аустерлиц и Бородино, а пришлось зарываться в землю со своим эскадроном на Кундрючьей балке. То, что еще вчера представлялось единственным и непреложным, сегодня уже оказывалось наивным, устаревшим. Все академические представления о войне не выдерживали проверку в бою. Все было и проще, и неизмеримо сложнее. Легко было с указкой у карты рассуждать о Каннах, совсем другое — гадать над десятиверсткой, как вывести эскадрон из мешка. Через год — в двадцать пять лет — он уже был совсем другим человеком. Порой сам с насмешливым изумлением оглядывался на себя, и ему становилось жаль того простодушного парня, который сразу из аудитории попал на фронт. С тех пор за спиной уже была оставлена треть страны. В ноябре 1941 года эскадрон Лугового в кавкорпусе Харуна бросили на помощь Ростову, осажденному гренадерами Клейста. В августе 1942 года уже в Кубанском кавкорпусе он вступил в бой с немецкими танками под Кущевкой. Осенью того же года поднимал эскадрон в контратаки в горах под Маратуками. Когда в этом бою был убит командир полка, приняв командование, сбросил атакующие цепи немцев в ущелье, но и сам был ранен в грудь осколком мины. Очнулся уже в полевом госпитале, куда приволок его на спине ординарец Остапчук. Там и получил известие о производстве в майоры.

Теперь всю дорогу его томило неясное предчувствие, что может он не успеть к какому-то важному событию. Что его ждет впереди? Правда, первой дивизией по-прежнему командует Рожков, теперь уже генерал, который сейчас шумно вздыхает и скрипит пружинами у него за спиной. О командире же только что сформированного Донского кавкорпуса еще в госпитале просочились слухи, что он оригинал, долгое время служил на Востоке и там усвоил азиатские замашки, но толком никто ничего не знал. Как примут его в полку? Одно дело командовать эскадроном, где каждый человек на виду, а другое попробовать узнать каждого, когда их тысяча. С кем из сослуживцев доведется ему встретиться? Жив ли его ординарец Остапчук?

Машину покачивало. Мчалась навстречу степь. Ветер бросал в стекло песок.

Уже за полночь генерал-майор Рожков по пути завез Лугового на овечью кошару. Не выходя из машины, протянул из дверцы руку.

— Ну, сразу же бери в руки полк и действуй. Это тебе не эскадрон — целое хозяйство. Артиллерию придадим. Лошадей стягивай, лошадей!

7

Укрывший с вечера землю туман взмыл кверху, обнажив степь. Ущербная луна уходила за перекаты бурунов. До позднего декабрьского рассвета оставалось еще много, но на кошаре уже не спали. Привычным взглядом Луговой быстро схватил знакомое движение, суету, предшествующие выступлению. Коноводы провели мимо него лошадей. В морозном воздухе раздавались командные окрики. Все же, подумал он, полк немало теряет времени, выступая не с вечера, а перед зарей. По приказу надо всего за два дня скрытно пересечь бурунную степь, а с наступлением утра неизбежно опять придется прекратить всякое движение, рассовать по балкам лошадей, притрусить пушки и повозки бурьяном.

Возле однорукого колодца, в балочке стоял гомон, бренчали ведра, хлюпала вода. Подходя, Луговой различил в разноголосице негромкий, спокойный голос:

— Подождите, напувайте по очереди.

Это был он, его ординарец Остапчук. В последний раз они виделись уже больше двух месяцев, когда вынесший Лугового из боя Остапчук сдавал его на руки сестре. И, услышав украинскую речь своего ординарца, Луговой вдруг сразу почувствовал себя совсем по-иному, чем до этого и в госпитале, и в дороге. Его окружали знакомые лица, звуки и даже запахи. Лошади, отфыркиваясь, пили воду. Люди перебрасывались словами, непонятный для чужого слуха смысл которых был ему понятен и близок.

— Твоя засекает?

— Есть трошки.

— Дай на скрутку.

Душок парующих конских спин, кожаного снаряжения, навоза витал возле колодца.

— Не толчитесь, воды богато, — увещевал Остапчук.

Он стоял у колодца, расставив короткие сильные ноги, и, доставая ведром воду, сливал ее в дощатое корыто. На сгибавшейся и разгибавшейся спине вспухали бугры мускулов.

Когда Луговой протиснулся сквозь толпу и Остапчук краем глаза увидел его, дужка ведра задрожала у него в руке. Передавая ведро рядом другому кавалеристу, он тихо сказал:

— Зараз ты становись.

Никто из окружающих не заметил в его поведении перемены. Один Луговой увидел свет, только на мгновение блеснувший в его глазах. Молча они выбирались из толпы — Луговой впереди, Остапчук — за ним. Лишь когда уже далеко отошли от колодца, Луговой круто обернулся к ординарцу.

— Ну здравствуй, здравствуй, Остапчук! Ты что же молчишь?

— Здравствуйте, товарищ гвардии… — шумно вздохнув, Остапчук старался разглядеть петлицы Лугового и, разглядев, добавил — майор.

Когда он выносил Лугового из боя, тот был еще капитаном. И это было все, что услышал при встрече от него Луговой. Но Луговой знал, что его ординарец не любил открыто выражать свои чувства.

— Зараз я вас до штаба полка проводю, — Остапчук снова шумно вздохнул.

— Веди. — Луговой улыбнулся. — Это далеко?

— Тутечко за бугром. На кошаре.

— Зорька здорова? — спрашивал его Луговой по дороге в штаб.

— А чего ж ей? — с обиженным удивлением ответил Остапчук.

— Не скучала?

— Два дня тилько з руки хлиб брала, а потом ничего. Синцов намерявся ее себе взять, да я не дав.

— Какой Синцов? — Луговой придержал шаг. — Комэск-два?

— Его оттуда за водку знялы, а теперь прислали в полк начальником штаба.

Перевалив через бурун, они стали спускаться по склону. К подножью большого буруна, укрываясь от ветров, лепились глиняные домики, окруженные саманной изгородью овчарни. На отшибе от других стоял серый, ошелеванный досками дом под железной крышей, с высоким крыльцом.

— Здесь? — занося ногу на высокую ступеньку, спросил Луговой.

— Тут. Мабуть, он ще спит.

— Вряд ли. Ведь полк выступает, — уверенно возразил Луговой.

Переступив через порог и стукнувшись в сенцах обо что-то острое, он ощупью нашел дверь в комнаты, потянул за ручку к себе. Постоял на пороге, всматриваясь. В правом углу поблескивало зеркало. Под ним стоял длинный стол. Занимая почти полкомнаты, громоздилась широкая кровать. Между кроватью и стеной оставался проход в соседнюю комнату, задернутый голубой ситцевой занавеской.

После долгой дороги и морозной ночи на уставшего Лугового повеяло домашним теплом. Но, услышав за окном далекую, рвущуюся на высоких нотах команду: «По ко-ня-ам!», он с досадой отогнал от себя это настроение.

— Кто-нибудь есть?

Заскрипели пружины кровати, сердитый голос спросил:

— Кого там принесло? — По стулу, стоявшему у кровати, зашарила рука. — Ч-черт, где же фонарик? — Сноп света, наискось перебежав комнату, ослепил Лугового. — Ты? — без удивления сказал все тот же голос. — Сейчас лампу зажгу.

Босые ноги прошлепали от кровати к столу, чиркнула спичка, и Луговой увидел у стола начштаба полка Синцова, в белой нижней рубашке, без сапог.

— А я тебя еще вчера ждал, — зевая, он почесывал пальцами грудь. — Садись. Впрочем, ты же теперь здесь сам хозяин. Если замерз, погрейся стаканчиком. Правда, сырец, но с дороги пойдет.

На столе рядом с бутылками лежал пистолет в кобуре. «Все такой же», — глядя на его измятое лицо, подумал Луговой.

— А может, отдохнешь с дороги? Я скажу, чтобы хозяйка постелила тебе.

— Нет, Синцов, время выступать.

За окном ржали лошади, скрипели колеса бричек, тяжело катились орудия. «Эскадро-он!..»— кричал звучный молодой голос.

На мгновение стало тихо, и потом будто крупный град зашуршал. Эскадроны, снимаясь с ночлега, уходили в темную степь.

— Пора, — прислушиваясь, повторил Луговой.

Синцов опять прикрыл ладонью рот.

— Догоним на машине. Еще надоест, Луговой. Маршрут и график движения доведены мной командирам эскадронов с вечера.

— Где маршрут? — чуть резче, чем хотел бы, спросил Луговой.

— Сейчас найду карту… — Синцов зашарил руками по столу, зазвенел бутылками. Одна, упав на бок, забулькала. Запах спирта распространился по комнате. — Ах, черт! — Синцов бросился поднимать бутылку. Экая жалость. Ага, нашел. Здесь маршрут. Только с краю намокла… — Он подал Луговому карту.

Придвинув к себе лампу, Луговой склонился над столом. Душившее его раздражение вырвалось наружу:

— Стыдитесь. Какой это маршрут? Вы же начальник штаба.

— А что? — испуганно спросил Синцов. — Может, не та карта?

— Здесь проведена прямая линия, колодцы оставили в стороне.

— Я лично проинструктировал командиров… — Синцов, бледнея и краснея, поглядывая на зыбкую занавеску, закрывавшую ход на хозяйскую половину.

— Эскадроны ушли, а начштаба полка остался где-то сзади. А если завяжется бой? И потом этот… — Луговой обвел рукой стол. — Пейзаж. — Уже мягче закончил: — Приведите себя в порядок и подстегните обозы. Я поеду вперед.

Когда он вышел на крыльцо, звезды уже гасли. Для перехода оставалось совсем мало времени. «Выступать только с вечера», — утвердился в своем решении Луговой. Остался неприятный осадок после разговора с Синцовым… Не успел приехать и уже устроил разнос! В сущности, Синцов — знающий командир, правда распустился за последнее время. И потом — этот панибратский тон.

Остапчук вырос из темноты, держа в поводу лошадь.

— Зорька! — окликнул Луговой.

Кобыла ткнулась теплой мордой в его руку, всхрапнула. Луговой вздрогнул и рассмеялся.

— Узнала, — сказал Остапчук.

Вдруг почувствовал, как начал таять и совсем исчез осадок от разговора с Синцовым. Еще не трогая с места, но встряхнувшись корпусом в седле, почувствовал, как застоялась лошадь.

— Раскормил ты ее.

Но Зорька взяла с места охотно. Остапчук ехал рядом на своем лохмоногом жеребце, на полкорпуса приотставая от Лугового. Взглядывая на них, Луговой не впервые уже подумал, как ординарец и его конь пришлись один к другому. Сутуловатая спина Остапчука была редкостно широка, а круп его лошади массивен, будто сточенный ветрами дикий валун.

Там, где ступали копыта лошадей, оставались зыбкие ямки. Их тут же заравнивал ветер песком, и снова позади лежала гладкая, как скатерть, степь.

— Кажется, подпруга туговата?

— Ни, в самый раз.

— Давно перековал?

— З недилю.

Между ними сразу установился тот язык, который им обоим был понятен. И чем больше Луговой втягивался в этот неторопливый разговор с ординарцем, тем больше охватывало его успокоительное чувство возвращения в свою семью.

8

Однообразная днем, с наступлением темноты преображалась моздокская степь. Голубоватые при лунном свете буруны уходили во все стороны волнами застывшего моря. Вспыхивала вкрапленная в песок слюда. Прикаспийский ветер дул в спины.

Догоняя свой полк, Луговой поравнялся с первым эскадроном. В голове его ехал лейтенант в синем чекмене. Лошадь Лугового, став поперек дороги, преградила ему путь, и лейтенант уже поднял в руке плеть, чтобы наказать ее, но Луговой опередил его.

— Я командир полка. Будем знакомы.

Лейтенант ответно козырнул. С молодого, почти юношеского лица глянули неулыбчивые глаза.

Луговой сдерживал нетерпеливую Зорьку.

— Сколько уже прошел эскадрон? Успеем до рассвета выйти к Куме?

Лейтенант внимательно вглядывался в лицо Лугового.

— Вряд ли. Успеем только до развилки.

— На развилке свернете влево, — сказал Луговой.

— Почему? У меня по маршруту направо поворот.

В тон ему Луговой спросил:

— Когда вы отдаете в эскадроне приказание, у вас тоже спрашивают — почему?

Сзади, в рядах эскадрона, кто-то звучно хмыкнул. Командир эскадрона безвольно уронил руку с зажатой в ней плетью. Луговой спокойно продолжал:

— Утром тщательно замаскироваться между бурунов и ждать темноты. Но предварительно выслать к колодцам разведку.

Лейтенант кашлянул.

— Мне самому поехать с ней?

— Или вашему заместителю. Но столкновений с разъездами противника избегайте. Если же не удастся, чтобы ни один не ушел. Запомните — мы здесь для немцев не существуем. — И, уже тронув лошадь, обернулся: — Если будут пленные, доставить в штаб полка живыми.

Вслед отъехавшему Луговому в шеренгах эскадрона обменивались замечаниями:

— Выходка казачья, а по разговору городской.

— Сейчас все молодые говорить гладко выучились.

— Лошадь под ним донская.

— Еще молоко на губах, а уже комполка. Как баба вареники, так и командиров теперь: шлеп, шлеп.

— Слыхал, как он твоему Дмитрию впечатал?

— Как?

— Мое дело отдать приказ, а ваше — исполнять.

— А за пленных что?

— Если хоть один волос с головы упадет — расстрел.

— Ну, в бою видно будет.

— Мягкие у наших командиров сердца.

Остановив эскадрон, Дмитрий Чакан стал вызывать добровольцев в разведку. Сломав ряды, казаки тесно окружили его. Привставая на стременах, он крикнул так, что лошади шарахнулись:

— По местам! — Покашливая, казаки опять построились в шеренги. — Кто же в разведку свадьбой ездит? Ты, Ступаков, поедешь, Манацков, Барбаянов, Пятницын, Зеленков. Я шестой. А вы, папаша, хоть не толчитесь.

Чакан обиделся:

— Почему?

— Когда командир приказывает, не положено обсуждать.

Но когда, отъехав от эскадрона, разведка углубилась в степь, Дмитрий обнаружил, что с ним не шесть, а семь человек. Подъехав к отцу, который пристроился в хвосте разведки, Дмитрий наклонился с седла.

— Чем в эскадроне дисциплину нарушать, лучше бы вы, папаня, остались дома.

Чакан возмутился:

— Так мне и надо, старому дураку. А мне твоя мать на дорогу все уши прогудела: «Если Митьку найдешь, глаз не спускай. А не убережешь, можешь и сам не вертаться». Отблагодарил за милую душу! — Сняв шапку, Чакан низко поклонился сыну.

Дмитрий молча отъехал от него и с этой минуты больше в разговоры с ним не вступал.

Доехали до первого колодца. Был он вырыт в черном песке на совсем голом месте и даже не огорожен камнем. Все вокруг изрезано было колесами машин и повозок, истолчено копытцами баранты. Лишь кое-где увлажненный песок пророс жесткой травой.

Куприян Зеленков, спешиваясь, лег грудью на песок, вглядываясь в темную дыру, вдыхая солонцеватую сырость.

— Блестит? — не выдержав, спросил Дмитрий.

— Нет воды, — обронил в колодец Куприян.

— …нет воды, — отчетливо ответил колодец.

Куприян отшатнулся.

— Будто там кто живой сидит.

— …си-дит, — раздельно повторил колодец.

— Засыпали сволочи, — отряхивал с колеи песок, сказал Куприян. Наклоняясь, он вдруг внимательно вгляделся себе под ноги. — Конский навоз. Не больше как минут десять здесь были.

— Много их? — спросил Дмитрий. Куприян снова нагнулся.

— С десяток. Две лошади раскованы, на других шины новые.

Чакан заерзал в седле.

— Догнать.

Дмитрий шевелил губами, что-то соображая.

— Ступаков, Манацков и Пятницын, езжайте по следам. Если догоните, себя не показывайте, но и их из виду не выпускайте. Мы вчетвером спрямим наперерез на курган. — Дмитрий показал зажатой в руке плетью. — Им его не миновать. Как только завяжемся с ними, так и ударяйте с тылу. Двигаться молчком. — И, сворачивая от колодца влево, он повел по бездорожью свою четверку напрямик к темному кургану, смутно маячившему из лунной полумглы.

Вскоре копыта лошадей зачокали но чему-то твердому.

— Озеро, — первый догадался Чакан. — Соль.

Высушенное солнцем озеро светилось. Мелкая соль запорошила его, как молодым снежком, но у самой середины ветер оголил синий, как лед, пласт. Лунное небо отразилось в нем.

— Как в церкви, — сказал Куприян.

Чакан спешился, нагреб в оба кармана соли и опять влез на коня.

— А у нас, как война началась, днем с огнем ее не разживешься. После войны буду сюда на быках ездить.

У подошвы большого кургана остановились. Журча, стекала с его склона песчаная сыпь.

— Ты, Куприян, полезай наверх посмотри, — приказал Дмитрий.

Куприян, цепляясь за бурьян, влез на вершину кургана и сразу же скатился назад.

— Едут.

— К бою! — шепотом скомандовал Дмитрий.

— В шашки?

— На случай чего, я из ручного пулемета прикрою.

Кроме сухого, звенящего шелеста бурьяна на склонах кургана еще долго ничего не было слышно, но потом стали различимы шорох копыт, разгребающих песок, сдержанная нерусская речь.

— Вы, папаша, хвалились, что в плену вас какая-то Эльза своему языку выучила. О чем они брешут? — наклоняясь с седла к отцу, шепотом спросил Дмитрий.

— Давно это было, я уже почти забыл.

Говорили сразу несколько голосов. Ветром доносило обрывки фраз. Тишину ночной степи оскорбляла чужеземная речь. Вытянув голову, Чакан отвернул ушанку.

— Все вместе, как горохом по печке. Не сопи, Дмитрий, над ухом. Одному, видишь ли, наша местность не нравится. Холодно ему, пустыня. — Чакан незаметно для себя повысил голос — А чего же он сюда?..

— Не шумите, папаша, — перебил Дмитрий.

Голоса приближались. Немецкий разъезд огибал курган. Ветер, разрывая ткань разговора, путал слова. Казаки застыли в седлах, слушая. Отрывистая нерусская речь коробила слух.

— Отслонись! — оглянувшись, яростным шепотом прикрикнул на сына Чакан. — Русский солдат, говорят, воюет не по правилам и, если он попал в плен, надо его не откармливать, как швайн, а уничтожать.

— Так и сказал? — переспросил у отца Дмитрий.

— Истинный Христос.

— Ну спасибо, папаша. Не зря я все-таки вас в разведку взял, — Дмитрий положил руку на эфес шашки.

— За мной!

Гуськом стали выезжать из-за кургана. Вплотную приближался немецкий говор. Впереди заколебались в темноте фигуры. Казаки молча двигались им навстречу.

— Пароль? — вдруг испуганно спросил передний немецкий всадник.

— В ша-ашки! — посылая лошадей в намет, скомандовал Дмитрий.

— Фойер! — падая с лошади, вскрикнул первый всадник. Дмитрий вышиб его из седла толчком своего коня.

Лошади месили копытами песок. Сталь, скрещиваясь, высекала искры. Выбитые из седел люди падали на землю, как тугие мешки с зерном. Число нападавших скрадывала темнота, пока выстрелы немецких ракетниц не осветили ее. После внезапной атаки немцы понесли урон, но и теперь их оставалось вдвое больше, чем казаков. Дело могло бы принять совсем другой оборот, если бы наконец не подскакали за спиной немцев Манацков, Пятницын и Ступаков. Немцы смешали строй. Казаки прижали остатки их конного разъезда к склону кургана.

— Не выпускать! — кричал Дмитрий.

Теперь уже казаки разряжали свои ракетницы, освещая ими ночь.

Дмитрий никак не мог достать шашкой офицера. Высок был баварский короткохвостый конь под седлом у него. В схватке с немецкого офицера сбили шлем, оторвали погон. Но с искаженным яростью лицом он умело парировал удары Дмитрия. Выпрямив в седле корпус, разворачивал палаш, как в фехтовальном классе. На помощь к Дмитрию поспешил Куприян Зеленков, занося над офицером шашку для удара.

— Живьем! — испуганно напомнил ему Дмитрий.

Дорогой находкой мог оказаться офицер. Но никак не хотел он живым отдаваться в плен. Вдруг, круто повернув своего коня, сшиб загородившего ему путь Зеленкова и вырвался из круга. За ним успел выскочить из круга другой всадник. Они стали быстро уходить в степь.

— В погонь! — скомандовал Дмитрий.

Офицера догнала пуля Зелонкова. Не останавливая коня, он с седла послал очередь из автомата. Лошадь пронесла немецкого офицера еще несколько десятков саженей, и потом он, заламываясь на правый бок, конвульсивно шаря пальцами воздух, вывалился из седла. Конь остановился перед ним как вкопанный.

За вторым немцем погнался Чакан, заскакивая с другой стороны кургана и отрезая ему путь.

— Манацков и Зеленков, скачите вслед! — крикнул Дмитрий.

Светало. Над местом недавней схватки держалось песчаное облако. В песок с шорохом уходила кровь.

— Присыпать трупы, — приказал Дмитрий.

За ноги переворачивали мертвых на спину, с беззлобным любопытством разглядывая искаженные смертью лица.

— Тяжелая у тебя рука, Игнат… Черепок — пополам.

— Я его только краешком зацепил.

— Обувь на них совсем новая…

— Карманы обыскать, документы взять, а всю одежду оставить на них, — предупредил Дмитрий.

Песок над телами убитых нагребали шашками. К подошве большого кургана присоединился приземистый бугорок.

— Чем не могила, — сказал Ступаков, утрамбовывая его сапогами.

— Хватит толочь, — сурово оборвал его Дмитрий.

Чакан шел за немцем в десятке саженей. Далеко слева скакали Манацков и Зеленков, отжимая его к востоку. Немец уходил от погони почти выстлав коня над землей, вобрав в плечи голову и ссутулив обтянутую серой курткой спину.

Всплывающее из-за горизонта солнце все больше освещало горбатую степь.

Посланный Чаканом в бросок конь резко прибавил в скорости. Чакан уже прямо перед собой видел сутулую спину немца. Расстояние между ними быстро сокращалось. Заезжая немцу с левой стороны, Чакан выдернул из ножен шашку.

Он и не заметил, когда немец, круто обернувшись в седле, вскинул в руке пистолет. Выстрел щелкнул ударом кнута. Конь под Чаканом тяжело стал валиться на правый бок.

Когда Дмитрий подскакал к отцу, он уже вылез из-под коня и, припадая на правую ногу, дергал его за чамбур.

Конь лежал на боку, положив на песок сухую голову. Пуля вошла ему в белую звездочку, прикрытую подстриженной хозяином челкой. Из совсем маленькой ранки фонтанчиком била кровь.

Подъехали Манацков с Зеленковым, гоня впереди себя пленного немца. Был это тщедушный, почти подросток, солдат. Он зябко прятал длинные красные руки в рукава серой куртки.

— Он! — увидев солдата, закричал Чакан. С шашкой он бросился к немцу. Тот закрыл лицо руками. Дмитрий заслонил пленного собой.

— Нельзя, отец. Сказали живыми доставлять.

Зеленков заискивающе вмешался:

— Если бы не ты, Василий Иванович, ушел бы он.

— Я! — Чакан поднял на него мокрые глаза. — Нет, это мой Орел и к его достал. — Чакан снова бросился к мертвому мерину. — От самого хутора я на нем…

Подъехал Ступаков, держа в поводу темно-гнедого немецкого коня. Обронивший своего хозяина конь хотел ускакать в глубь степи, но Ступаков, служивший до войны табунщиком на Сальском конезаводе, вовремя захлестнул ему шею веревкой, которую взял с собой в разведку. Теперь, увидев хозяина, конь тихо заржал. Пленный вскинул на него задрожавшие веки.

— Вот тебе, отец, взамен… — сказал Дмитрий.

Чакан дернул плечом.

— Нету Орелику замены. — Но все же к трофейному коню подошел. Казаки завистливо ощупывали взглядами трофейного коня. Был он, конечно, неизмеримо лучше только что потерянного Чаканом в коротком бою. В промере холки, в подобранном к заду туловище, в длинных бабках немецкого коня угадывался высокий экстерьер. Но Чакан никак не хотел признать его превосходства над своим Ореликом.

— Карповат трошки. Сыроват, — перечислял он, обходя вокруг коня.

— Может, на моего сменяем? — предложил Ступаков.

— У цыгана меняй! — окрысился на него Чакан и поспешил взять из его рук повод немецкого коня.

— Ты сядь на вето, Спробуй, посоветовал Зеленков. Наступив на стремя, Чакан перекинул ногу через седло трофейного коня. Тот шарахнулся под ним, но тут же почувствовал твердую руку и, послушный ей, пошел, нервно вздрагивая связками мускулов под тонкой шкурой. Лишь еще раз он коротко и жалобно заржал, поравнявшись со своим прежним хозяином, который, заложив руки за спину и с трудом вытягивая ноги из песка, понуро побрел по степи под конвоем.

9

Вторые сутки впереди расстилалась степь.

— Будет ли ей край? — спрашивали кавалеристы.

В пахах коней клубилась пена.

— Что за земля? Один песок.

— А у нас едешь займищем — и с конем не видно. Па-ахнет. Вечером вернешься домой с сенокоса, как пьяный.

— Сухота. Как тут люди живут?

— Давай, Чакан, заводи!

Чакан, распрямляясь в седле, неожиданно басом оглушал:

Ехали казаки

Со службы домой,

На плечах погоны,

На груди кресты…

— Эй, станичник, твой сынок едет. Сейчас опять за песню будет срамить.

Подъезжал командир эскадрона.

— Опять вы, папаша, баламутите! Крестами царь за контрреволюцию награждал…

— Я там не знаю за что, а только когда Георгия получал, не об царе думал.

— Мало на Дону других песен?

— В нашем взводе эту лучше всех знают.

Сквозь взвихренную копытами желтую мглу светило ноябрьское солнце.

— Милованов! — прошелестело по рядам.

Мимо на рыжем жеребце ехал всадник в черной бурке. Когда ветром отворачивало полу бурки, на шароварах всадника вспыхивал двойной генеральский лампас.

— Милованов…

Жеребец быстро нес его мимо эскадронов, но глаза из-под серой шапки успевали замечать: «Лошади давно не поены. Люди спят в седлах».

Полковник в черной кубанке, с откинутым за плечи синим башлыком, отделяясь на каурой кобыле от головного эскадрона, поскакал навстречу. Правая рука полковника коснулась края заиндевелой кубанки. Жеребец, ощеривая желтые зубы, хотел куснуть кобылу, но Милованов вовремя увернул его. Лошади, всхрапнув, пошли бок о бок.

— Разведка?

— Вернулась, товарищ генерал.

— Уходят?

— И всё жгут. Хутор Чернышев — остались одни стены. Кречетов — дотла. Жителей угоняют с собой.

— Колодцы?

— Засыпаны. Обозы отстали. Передохнуть бы один день.

Не отвечая, Милованов сощуренными глазами смотрел мимо него. Из поравнявшегося с ними эскадрона выехал казак на короткохвостом коне. Потоптался на месте, оглянулся и потом решительно тронул коня вперед. Не доезжая, козырнул и пошевелил пушистыми усами.

— Разрешите обратиться, товарищ генерал?

Милованов, наклонив голову, рассматривал его. Как-то особенно подобранно сидел он в седле. Все у него было небольшим: и он сам, и кургузый, круглобокий конь, и карабин, притороченный к седлу.

— Я за кресты…

Бровь генерала полезла вверх. Всадник, заторопившись, сунул руку в карман.

— Вот! — на ладони у него серебряным блеском вспыхнули три креста.

— Все три Георгиевские? — с любопытством разглядывая их, спросил Милованов.

— Они. — Казак обрадовался. — Я ему доказываю, что Георгий был Победоносец, а он…

— Кто? — сдвигая брони, спросил генерал.

— Тут один командир из ранних, — всадник оглянулся. — Про кресты, говорит, и думать забудь.

Генерал улыбнулся.

— Все три твои?

Казак выпятил грудь.

— Я в германскую…

Генерал не дал ему договорить:

— Носи, раз заслужил.

Казак опешил.

— Стало быть, можно? А ежели он опять… — И оглянулся в третий раз.

— Скажешь, командир корпуса разрешил.

10

Ночь… Горек ветер с Каспия, пронизывающий степь. Меркло горят костры. Люди тянут руки к огню.

— Это пусть он в бою надо мной командует, а как был я ему отцом, так и останусь.

— И каждый раз он будет спрашивать у тебя, можно ему к медсестре на свидание сходить или нет?

Чакан молча встает и идет к темнеющим в отдалении бричкам обоза. Крепко спят на бричках ездовые. Но от самой крайней, отбившейся от других, тесно слившись, удаляются в степь две фигуры.

— Дмитрий! — окликает Чакан.

Одна фигура, отрываясь от другой, метнулась в сторону, канула в темноте. Другая ждет с засветившимся угольком папиросы у лица.

— Ты чего не спишь? — приближаясь, спрашивает Чакан.

— На лошадей пошел глянуть, — пыхнув папиросой, отвечает Дмитрий.

— Кому, говорят, война, а твоему сыну — мать родная. Гляди, Луговому скажу. — Чакан повышает голос.

— Вы, папаша, соску для меня из дому не забыли взять? — спрашивает Дмитрий.

Ночь… На овечьей кошаре, в тесной комнатушке горит печь. Чугунная плита раскалилась добела. Бледно-синее пламя лампы — гильзы противотанкового снаряда — едва пробивается сквозь табачный дым.

Раньше в комнате жили чабаны. Варили себе в трехведерном чугуне пшенную кашу, укрывались за саманными стенами от песчаных ветров, от зимней стужи.

Зыбится за окном под луной моздокская степь.

— Вернемся к вашему варианту, Рожков, — говорит Милованов. Придвинув табурет к печке, он сидит в наброшенном на плечи кителе, смотрит на огонь. — Прошу извинить, но он… отдает архаизмом. Долговременный рубеж и… атака в конном строю?! Как это совместить?

— Я полагаюсь на внезапность…

— Не прежде, чем будет прорублено окно. Вы как думаете, полковник Привалов?

У полковника Привалова брови разметнулись к вискам над выпуклыми, наивными глазами.

— Согласен с вами, товарищ генерал. У них здесь пристрелян каждый клочок.

— Шарабурко?

В углу поднялся со стола рыжеволосый гигант, почти касаясь затылком потолка.

— Какие мы кавалеристы?! Уже полтора года только и знаем землю роем, — он с тоской взглянул на свои большие, изъеденные угольной пылью ладони.

— Уже скоро, — Милованов улыбнулся и снова повернулся к Рожкову. — Конечно, ваш вариант заманчив, но только при условии, если корпус войдет в прорыв вслед за танками.

— После гражданской войны тоже предсказывали похороны конницы! — устало сказал Рожков. Он сидел за столом, грузно ссутулившись. — А с ними и закат всего казачества. Теперь же мы с вами присутствуем при рождении Донского кавкорпуса… — голос у Рожкова тщеславно дрогнул.

С молоком матери, урюпинской казачки, впитал в себя Рожков любовь ко всему казачьему. Еще годовалого Сережу сажал отец на коня и с гордостью смотрел, как бесстрашно цепляется он за жесткую гриву. Может быть, с этой поры въелась в сердце и верность донской старине. Закрыв глаза, часами мог слушать походные песни и приукрашенные домыслами рассказы служивых казаков. Свою дивизию собирал по одному человеку только из донцов. Съезжались к урюпинскому казаку Сергею Ильичу Рожкову бывшие первоконники и безусые ополченцы из Усть-Медведицкой, Ново-Анненской, Зотовской, Кумылженской и других верхнедонских станиц. Когда штаб Северо-Кавказского военного округа решил было растворить казачью дивизию среди пехотных частей, ночь напролет просидел Рожков, наливаясь чугунной тоской, а утром пошел на военный телеграф, три дня, как затравленный зверь, метался по штабу дивизии в ожидании ответа из Москвы, а когда на четвертый день пришла телеграмма, что дивизия будет жить, опять до утра просидел над ней, перечитывая, не смыкая глаз.

Но и теперь, когда вынянчанная им дивизия становилась ядром Донского кавкорпуса, командиром его все же назначили не того, кто, может быть, больше всего ждал этого дня.

— Я вашу заслугу, Сергей Ильич, высоко ценю, — нарушая молчание, сказал Милованов. — Но согласитесь, что лошадь теперь, скорее, стала транспортной единицей. Никто не опровергнет традиций Первой конной, но и время не стояло на месте. Традиция и инерция не одно и то же.

— Я же, Алексей Гордеевич, не совсем наивный человек.

Холодный ветер насквозь пронизывает бурунную степь. В тумане чадят костры. Подкладывающие в них курай руки не спешат отдергиваться от огня.

— Теперь бы к любушке притулиться.

— К ней, может, фриц притулился…

— Н но! Я таких шуток не терплю.

— А фрицы и не шутят.

— Я сам с собой так надумал. Если узнаю, что они мою семейству испоганили, первого же пленного живьем запалю.

— Начальство велит с ними вежливо поступать.

— И я вежливо. Пожалуйте, скажу, жариться.

— Пока он с оружием, мы с ним воюем, а руки поднял — это уже не враг.

— Кабы они тоже так. У них в лагерях наши тысячами мрут.

— А что, Степан, когда мы в Германию взойдем, сможешь ты тоже их детишков шашкой порубать или штыком поколоть?

— У меня своих — девочка шести годков и сынку третий. Дети безвинные.

Отблесками костров выхватывает из темноты лица.

— Ну а за Георгии что он тебе сказал?

— Раз ты, говорит, их не дома за печкой заслужил, то и держи на виду. Но не мешало бы вскорости к ним новый орден прибавить. Для комплекта.

— На сына ты ему намекал?

— Пришли, говорит, его ко мне. Я ему напомню, как всегда казаки уважали своих отцов.

— А как же они, папаша, уважали? — спрашивает у самого уха Чакана вкрадчивый голос.

Из-за плеча Чакана в светлый круг костра выдвигается молодое, безусое лицо с таким же, как у отца, коротким, круто вырезанным носом. Все поднимаются с земли, но Дмитрий жестом усаживает их. Один Чакан не оглядывается и не встает с места, продолжая ворошить палкой в костре.

— А так, чтобы из-за сына никто отцу по глазам не бил за то, что время уже зимнее, а кони до сей поры на летней подкове. И попон нету, хоть сам ложись на лошадь сверху, грей. Махорку вчера опять не подвезли. Не мешало бы уже и по стопочке отпущать. В старой армии…

— Опять при царе! — резко перебивает Чакана сын, — Ты бы еще с собой старые погоны из сундука взял.

— Что ж, раз воскресили генеральский чин. Мне сам Милованов…

— А внеочередной наряд до лошадей ты сейчас от меня получишь, — тихим голосом говорит Дмитрий.

— За что? — вставая, спрашивает Чакан. Ноздри вздрагивают у него, нос становится еще короче. В эту минуту отец и сын, как никогда, похожи друг на друга.

— За агитацию, Дмитрий повышает голос. — Коней за временным неимением попон укрыть плащ-палатками и мешками. От огня далеко не отгонять.

Голос у него уже гремит. Лошади у коновязей стригут ушами.

11

Рано утром подошли к раскинувшемуся на солончаковом бугре селению. Далеко левее его, над голубой чертой горизонта виднелись белые кварталы и трубы, купол колокольни.

— Что за город?

— Моздок. Не слыхал?

— Туда пойдем?

— Нет мимо. До самого Дона, говорят, степью.

— И все в седлах?

— На этот бугор, должно, на карачках полезем.

— Что-то не возьму в толк, немец отступает, а нам приказано опять окопы рыть.

Легко поддавалась под лопатами супесная земля. Черное кружево траншей быстро опоясало подошву бугра.

— Чуете, наша артиллерия загудела?

— Сейчас и немцы начнут кидать.

Густоголосый гул потряс степь. С травы облаком вспорхнул иней. С дальнего буруна взлетел беркут. Струей горячего воздуха зацепило его крыло, он покачнулся, но тут же и выравнялся, набирая высоту.

Вдруг стало тихо. Поднявшийся уже высоко над степью и замерший на раскинутых крыльях беркут вздрогнул, словно испугавшись этой тишины. У подошвы бугра из окопов встали люди и полезли наверх.

Когда поднялась первая волна атакующих, из-за бугра, огибая селение с двух сторон, показались немецкие танки. Спешенные кавалеристы, не успев добежать до селения, повернулись и, ссутулившись, потрусили к окопам. Ударившие им в спины пулеметы, взбили рыжеватые столбики пыли.

Отхлынувшая волна атакующих успела, добежав до окопов, скатиться за брустверы. Но убитые и тяжело раненные остались лежать на бурьянистом поле. Только некоторые поползли к окопам, слыша за собой лязг гусениц. Молоденький кавалерист с непокрытой белокурой головой спешил, подтягивая на руках тело, волоча перебитые пулеметной очередью ноги. Обессиливая, ронял в бурьян голову и опять полз. За ним тянулся кровавый след. Он затравленно оглядывался через плечо и, вбирая голову в плечи, полз, окрашивая кровью бурьян.

Танки перекатывались через бруствер и, вздымая пыль, спускались вниз. Со своего КП на склоне кургана Луговой насчитал восемнадцать машин. Но из-за бугра лезли новые, сначала показывая верх башни, потом жерло орудия и, наконец, траки гусениц, несущих серый громыхающий корпус.

Рев моторов заполнял степь. Беркут, раскинув крылья, крестом стоял в небе над стадом идущих танков.

На полдороге к окопам танки открыли огонь из пушек. Большинство снарядов легло перед окопами. Загорелся бурьян. Ветер тянул на юго-восток, бурый дым заползал в окопы, удушая гарью.

— Термитными стреляют! Сидеть в окопах! — приказал командир эскадрона Дмитрий Чакан.

— Раненые горят! Раненые!! — закричали в окопах.

Ветер гнал огонь по полю, вокруг раненых взлетали клочья пламени. Молоденький кавалерист с перебитыми ногами, оглядываясь, спешил уползти от пожара, но за ним неотступные потоки огня дочерна вылизывали землю.

Медсестра с сумкой вылезла из-за бруствера и на четвереньках быстро поползла вверх по склону на бугор. Из-под ее ног осыпался песок.

— Кто это, Куприян? За дымом не видно.

— Кто же еще? Фроська.

Медсестра Фрося карабкалась на бугор. Тягуче ревел ей навстречу ветер, дыша жаром. Сумка с красным крестом сползла со спины на живот, путаясь в ногах. Вскидывая глаза, Фрося видела подступающую к ней бушующую лаву.

Сгорая, трещал старый бурьян. Трещало и хрустело все поле по склону бугра, вздымаясь красными и синими языками.

Танки, разворачиваясь, полукружьем охватывали окопы. Луговой уже насчитал тридцать четыре машины. Центр полукружья отстал, фланги выдались вперед. В центре шли желтые, как песок, машины.

— Позвонить в ИПТАП? — спрашивал начштаба полка Синцов.

— Еще рано, — отвечал Луговой.

Над танками, как рыжий клок пламени, трепетал в задымленном небе беркут.

— Скажи, Чакан, что это за зверь у них впереди? То ли медведь, каких раньше цыгане на ярмарках водили, то ли еще какой?

— Это, Куприян, чтобы больше страху нагонять.

Потоки огня догоняли молодого кавалериста. Выбиваясь из сил, он все чаще ронял в бурьян голову. Теперь уже, поднявшись с земли во весь рост, Фрося бежала к нему, придерживая рукой сумку.

Из-за брустверов окопов, не таись, повысовывали головы.

— Обое сгорят!

— Сидеть! Я кому сказал! — яростно закричал командир эскадрона Дмитрий Чакан. Он заметался по тесному окопчику. — Почему молчат наши пушки?

Пушки молчали.

— Не понимаю вашего спокойствия. Они уже подходят вплотную, — дрожащими пальцами доставая из портсигара папиросу, говорил Луговому на КП полка Синцов.

— Добежала, добежала! — загомонили в окопах.

Медсестра Фрося склонилась над кавалеристом с перебитыми ногами. Стоя на коленях, разматывала белый бинт.

Танки шли за огнем по черной искрящейся земле.

— Пропадет девка, — сказал Чакан.

— Ветер повернул, — потянув ноздрями воздух, определил Куприян.

Изменив направление, ветер дул уже сбоку. Желтовато-бурый дымок, сбиваясь в сторону, тек вдоль изломанной линии окопов. Пожирая траву, огонь повернул и вскоре исчез за бурунами. Перед окопами простиралась дотла вылизанная, страшная в наготе земля. Дотлевал бурьян. Но танки двигались по полю в клубах искрящейся пыли.

— За мою шею держись, — сказала раненому Фрося и быстро поползла на коленях обратно. Обескровленное тело раненого налилось тяжестью, руки петлей захлестнулись вокруг ее шеи.

Раненый дышал ей прямо в ухо.

— Пить.

Фрося чувствовала уже, как с нарастающим сзади грохотом под ее коленями содрогается земля.

— Не успеет! — Чакан высовывался из окопа и опять прятал голову.

— Где наши батареи?! — в тоске стонал Дмитрий. Он вылез из окопа, стоя на бруствере во весь рост.

— Это разгром, — хватаясь за трубку полевого телефонного аппарата, сказал Синцов.

— Только без истерик, — отбирая у него трубку, холодно посоветовал Луговой.

Над окопами вспорхнули желто-белые барашки. Открыли огонь противотанковые ружья. На левом фланге, выскочив из окопов, побежали назад группки людей. Спустившись с кургана, Луговой по ходу сообщения направился наперерез.

Тяжело перевалив через бруствер, Фрося бессильно сползла в окоп. Сразу протянулось много рук, снимая у нее со спины раненого.

На секунду Фрося закрыла, но тут же открыла глаза.

— Пить! — И, задрожав ресницами повторила: — Он просит пить.

Когда Луговой спустился вниз, пушки ИПТАПа уже открыли по танкам огонь, а дрогнувшие на левом фланге люди вернулись в окопы. Первые залпы пришлись по центру наступающих немецких танков. Над двумя машинами заколыхался темный дымок. Запахло гарью. Поворачиваясь бортами к окопам, танки стали уходить.

— Бронебойщики! — скомандовал Дмитрий Чакан.

Теперь уже противотанковые ружья ударили по боковой броне танков. Из пробоин хлынул дым. Смешиваясь с пылью, поднятой разрывами снарядов, он черным облаком заколыхался над степью.

— Тикают, товарищ майор! — боком протискиваясь по узкому ходу сообщения вслед за Луговым, сказал Остапчук.

Перед окопами остались догорать подожженные снарядами машины. Высокое зарево осветило угрюмую степь.

Но один из танков, не развернувшись, продолжал упрямо лезть вперед. Его остановил снаряд, в упор угодивший в башню. У самой линии окопов танк приподнялся, словно готовясь к прыжку, и тяжело рухнул, медленно сползая по брустверу. Из развороченной прямым попаданием башни вырвалось пламя. Столб дыма вертикально поднялся к небу. И долго еще там слышался сухой и частый треск. Рвались внутри танка нерасстрелянные патроны и снаряды. Долго над тем местом витал смешанный душок плавленного металла, бензина, масла. Золотистое пламя шелушило краску на танке, карежило стальные плиты, лизало нарисованного на лицевой броне танцующего медведя.

Из окопов встали темные фигурки людей. Они побежали на бугор вразброд, пригибаясь и часто падая. Казалось, их притягивает к себе неласковая песчаная земля. Впереди двигалась завеса артогня.

У окраины селения она разомкнулась, спешенные эскадроны хлынули в пролом. Вздыбленная артиллерийским валом бурая мгла поглотила их.

12

Занятое селение курилось дымом. Обугленные стены глинобитных домиков дышали жаром. Копошились на дороге саперы, вынимая из земли белые, красные и зеленые ящички и складывая их в штабеля на обочину.

— Мины! — разгибаясь, крикнул Луговому один из саперов, старший сержант.

Пошел снег, смешиваясь с копотью и чернея на глазах. Вдруг лошадь Лугового, захрапев, шарахнулась. Поперек дороги, распахнув полы серо-зеленой шинели, лежал убитый немецкий солдат. Выражение изумления застыло на совсем молодом, почти юношеском лице. Снаряд вырыл рядом с убитым совсем маленькую лунку. Отброшенная взрывом, валялась на другой стороне улицы каска. Падающий снежок таял на еще не остывшем лице убитого. Кровь, растекаясь из-под шинели большой лужей, дымилась. Края лужи уже начали застывать.

Светило солнце, но морозный ветер сквозил из степи. На площади селения шоферы выцеживали из белых немецких бочек бензин. Возле колодца уже пристроился с двухколесной кухней эскадронный повар. Бренчащая котелками толпа окружила его.

У лафета брошенной немецкой пушки два казака, присев рядом на тюк сена, скоблили ложками котелки, переговариваясь.

— Подскочил я к амбразуре с гранатой, а их душ десять. Кровищи натекло по колено…

— А баранина жирная.

— Молодая.

Узкие улочки загородили машины, запрудили повозки. Подтягивались полковые тылы. Коноводы вели из степи лошадей.

На своем кауром, лохмоногом коне догнал Лугового ординарец.

— Всех раненых погрузили, — коротко доложил он.

Конь тяжело раздувал под ним боками.

Подъехал и Синцов, весело сказал:

— Еле нашел вас.

Лицо у него покраснело, глаза — как подернулись маслом.

— Нельзя было отказаться, — в ответ на вопрос в глазах Лугового оправдывался он. — Первый трофейный шнапс. Казаки первого эскадрона целых две бочки захватили. Думаю, по случаю первого дня наступления…

И его виновато-радостная улыбка обезоружила Лугового. День и в самом деле из всех предшествующих дней был первый. Проезжавший через площадь эскадрон нес с собой песню:

Соловушка прилетал, прилетал,

Соловьюшку выкликал, выкликал:

«Соловьюшка, вылетай, вылетай.

Соловушку принимай, принимай».

Блестели крупы лошадей. Вспыхивали подковы. На башлыках всадников таяли снежинки. Эскадрон, вытягиваясь из селения, уносил песню с собой:

Иванушка, отдари, отдари,

Два колечка положи, положи,

Два колечка золотых, золотых.

— С утра здесь «рама» появилась, — взглядывая на небо, сказал Синцов, — но потом ее отогнал наш «ястребок».

— Все равно прикажите немедленно очистить село. Всех людей, машины и повозки в степь. Чтобы ни души. — Луговой повторил — Ни души!

Синцов отъехал, и на площади селения тут же загремела его команда:

— Почему здесь кухня? Сейчас же убрать! Все обозы вывести в степь! Кто разрешил размещать здесь госпиталь? В буруны, в буруны! В степь!

Улицы селения быстро пустели. Последние машины и повозки вырывались в степь и замирали, втискиваясь между бурунами, под крутыми песчаными навесами. Ездовые стегали кнутами лошадей. Громыхая, промчалась кухня. Стало так тихо, что слышно было, как журчит, стекая с крыш мазанок, талан снеговая вода.

Первый заметил на восточной окраине неба крохотные черные крестики Остапчук.

— Товарищ майор, летят!

Луговому уже знаком был этот излюбленный прием немецких летчиков — заходить на цель со стороны солнца. Крестики быстро увеличивались в размерах, и надсадный гул, приближаясь, уже заполнял небо.

— Зараз начнут кидать, — сказал Остапчук.

Поочередно отделяясь от строя звена, «юнкерсы» почти отвесно соскальзывали вниз. Разрывы фугасок слились в один продолжительный грохот. Лугового толкнуло в грудь. Выходивших из пике «юнкерсов» сопровождала разрозненная стрельба из автоматов и пулеметов.

— Задымывся, задымывся! — закричал Остапчук.

Луговой перешел на другую сторону улицы. Два самолета, отбомбившись, набирали высоту, а третий, тяжело переваливаясь с крыла на крыло, кособоко пошел на снижение, оставляя за собой шлейф бурого дыма. Летчик, должно быть, попытался выровнять его. «Юнкере» задрал фюзеляж, круто проваливаясь, рухнул вниз. Из степи пришел раскатистый гул.

Но два «юнкерса» разворачивались для второго захода. Взяв у Остапчука автомат, Луговой ждал, когда они начнут снижаться.

— Еще лучше из пистолета, товарищ майор, — услышал он сзади себя женский голос.

Женщина в шинели прислонилась спиной к глинобитной стене дома. Руки она держала в карманах. Под серым мехом ушанки насмешливо поблескивали глаза.

— Сейчас же в щель, — холодно приказал Луговой.

— Ховайтесь, товарищ майор! — закричал Остапчук.

Опустив автомат, Луговой побежал за ним через улицу к большой, глубокой щели, вырытой между двумя домами еще немцами. Пробегая мимо женщины в шинели, он, схватив ее за рукав, потащил за собой.

— Пустите. Мне больно! — вырываясь, протестовала она.

Прыгая в щель, он толкнул ее вперед. Тут же вслед за грохотом посыпались на них комья земли. Бомба взорвалась рядом.

Запахло взрывчаткой. Луговой пошарил возле себя в кромешной мгле.

— Вы целы?

— Если не считать того, что вы вывернули мне руку, — враждебно ответила женщина.

Мгла постепенно рассеивалась. Луговой увидел, что женщина, сморщив лицо, держится за плечо.

— Могло быть хуже, — сказал Луговой.

— Благодарю вас, — она церемонно поклонилась, снимая ушанку и стряхивая с нее землю. Русые волосы упали ей на плечи. Она испуганно вгляделась себе под ноги: — Здесь полно мышей, — и подбирая полы шинели, по вырубленным в земле ступенькам быстро стала выбираться из щели наверх.

— Не исключен еще один заход, — предупредил ее Луговой.

— Вряд ли, — с уверенностью сказала она. — У них уже не осталось бомб.

— Откуда вы это можете знать? — уже наверху спросил у нее Луговой.

— Привычка. Обозы с красными крестами они бомбят охотней всего.

Теперь она почему-то показалась Луговому ниже ростом. Сшитая не по росту, шинель горбилась у нее на спине.

Она дотронулась до руки Лугового:

— Откуда у вас кровь?

— Зацепился за что-нибудь, — сказал он, натягивая на руку обшлаг шинели.

— Подождите, у меня с собой спирт. — Она достала из кармана шинели флакон и, сдвинув темно-русые брови, вытерла у него кровь на руке носовым платком.

Луговой заключил:

— Вы из корпусного госпиталя?

Туго затягивая под подбородком, она завязала на ушанке шнурки.

— А вы догадливы.

Он рассмотрел у нее на петлицах знаки.

— Но раньше вас там среди врачей не было.

Из-под цигейкового козырька ушанки она, прищуриваясь, взглянула на него.

— Сразу же всю анкету будем заполнять или оставим до следующей встречи?

Луговой молча дотронулся пальцами до края шапки и, ссутулив плечи, пошел к Остапчуку, который уже ждал его на другой стороне улицы с лошадью в поводу. Уже на середине улицы услышал вдогонку насмешливо-виноватое:

— Марина Дмитриевна Агибалова. Двадцать три года. Замужем.

Возвратился с правого фланга Синцов, которого Луговой посылал установить связь с соседом.

— Там уже много раненых, а машин нет.

— А повозки? — спросил Луговой.

— Все, что было в наличии, я на месте мобилизовал, но тяжело раненных до госпиталя долго везти. Здесь в лощине автоколонна стоит.

— Чья?

— Возят боеприпасы в ИПТАП. Обратно идут порожняком. Вполне могли бы на обратном пути заворачивать в госпиталь. Но командир автобата отказался.

— Почему?

— Говорит, большой крюк.

— Хорошо, я сам разберусь. — Луговой поискал вокруг глазами, и Остапчук тотчас же подвел ему лошадь. Уже с седла Луговой пристально взглянул на Синцова.

— Вы что-то еще хотите сказать?

— Я хотел сказать… — Синцов комкал в руках конец повода. — Вы оказались правы.

— Стоит ли об этом, Синцов? Ваше нетерпение тоже можно было понять.

Спустившись за бурунами в лощину и увидев автоколонну, Луговой подъехал к головной машине. Шофер в замасленном комбинезоне накачивал скат.

— Сколько вы сможете взять раненых? — спросил Луговой.

Поднимая голову, шофер с недоумением взглянул на него. Лязгнула дверца машины, из кабины выглянул капитан с петличками интенданта.

— Можно подумать, товарищ майор, что в автобате нет командира, — улыбаясь в глянцевито-черные усы, насмешливо сказал он.

— К вам обращался мой начальник штаба?

— И я ему сказал то же самое, что теперь скажу вам: не могу я делать крюк.

— Это по дороге.

— Да, но каждый раз надо будет терять целых полчаса. — Губы под черными усами капитана казались яркими, как у женщины.

— Они теряют кровь, — тихо сказал Луговой.

— Можно подумать, что я детские игрушки вожу. — И, считая разговор исчерпанным, капитан захлопнул дверцу кабины.

Луговой оглянулся на Остапчука, тот протянул ему свой автомат.

— А вы поезжайте за отделением казаков, — приказал ему Луговой.

Дверца кабины опять приоткрылась.

— За самоуправство вы можете попасть под трибунал.

Луговой смотрел мимо командира автобата в степь.

— Я буду жаловаться. — Капитан набросился на шофера, который, перестав завинчивать ключом гайки на диске ската и подняв лицо, слушал их разговор. — Ты еще долго будешь возиться? Езжай.

— Я буду стрелять по скатам, — предупредил Луговой. Капитан вылез из кабины, дотронулся рукой до стремени Лугового.

— Можно было и без этого утрясти.

Луговой по-прежнему смотрел мимо него в степь.

— Немедленно уберите руку.

13

Противник отходил на северо-запад. Бой перекинулся за высоты, выступающие справа от Моздока из синевы вечера. Туда все плотнее стягивался гул артбатарей, там взмывавшие над передним краем ракеты разливали по небу молоко матового света.

Бежала вдоль линии фронта черная «эмка». В стеклах трепетали отсветы орудийных залпов. Навстречу из открывшейся за перекатом балки вывернулась группа верховых.

— Рожков? — присматриваясь к ехавшему впереди на светло-рыжей кобыле всаднику, спросил Милованов у шофера.

— Он.

— Тормози…

На всех всадниках были синие чекмени, фуражки с красными околышами, лампасы. Лишь на переднем был короткий белый полушубок с серой оторочкой. Ехали верховые не спеша, сытые лошади, прядая ушами, прислушивались к их разговору.

— Не понимаю командования фронта. В Донском корпусе командиром должен быть казак.

— Вы ведь из Урюпинской, Сергей Ильич? — спрашивал Рожкова начальник штаба дивизии, в таком же, как у генерала, но только черном полушубке.

— Машина командира корпуса, — предупредил за спиной у них голос адъютанта Рожкова.

Заторопившись, Рожков остановил лошадь и, легко сбросив с седла свое грузное тело, быстрыми шагами пошел к остановившейся под буруном «эмке», поднимая руку к краю серой папахи.

— Докладывает командир первой гвардейской Донской…

— Почему отстали фланги? — перебил его Милованов.

— Я пошлю проверить. — Рука Рожкова, упав вниз, затеребила обшитые кожей пуговицы дубленого полушубка.

— Где ваш ка-пе?

— Мы как раз сейчас меняем место.

— И не ставите в известность штаб корпуса. Третий час вас ищу.

— Но, товарищ генерал… — сняв шапку, Рожков провел ладонью по вспотевшему затылку.

Взгляд Милованова упал на лошадь, которую держал в поводу ординарец Рожкова.

— Буденновская?

— Чистая донская, — тщеславно сказал Рожков.

— Хорошая лошадь. Фланги, — повторил Милованов и дотронулся до плеча шофера.

— Что мы могли сделать без артиллерии? — становясь на подножку его машины, обиженно заговорил Рожков. — Почти все пушки отдали Мирошниченко.

— Его дивизия прорывает.

— Но танки атакуют меня. Я к нему посылал офицера связи, просил помочь моему левому флангу.

— И он?

— Не поддержал.

Милованов повернулся к шоферу:

— К Мирошниченко!

Вспышки обозначали передний край боя. По извилисто прорытому в земле ходу, взбиравшемуся на курган, Милованов поднимался на командный пункт шестой дивизии. Шагавший впереди водитель освещал путь светом ручного фонарика.

— Вы, Кузьма Романович, еще бы повыше облюбовали курган, — протягивая Мирошниченко руку, сказал Милованов.

— С высокого, товарищ генерал, легче взлетать, — комдив шестой пошевелил углами прикрытых буркой плеч. Чем-то смахивал он на беркута — еще не старый, с сухим рыжеусым лицом, с крючковатым носом. В зеленовато-светлых глазах сквозила желтизна.

— Рожков жалуется на вас.

— За что? — Мирошниченко искренне изумился.

— Он помощи у вас просил?

— А… — открывая под усами зубы, Мирошниченко заулыбался. — Зачем же ему, товарищ генерал, против танков пушки, если он грозился войну в конном строю выиграть? Дай, говорит, только приодеть людей в чекмени и в лампасы, немцы одного вида казаков забоятся. Теперь у него уже вся дивизия с лампасами.

— Вот что, Кузьма Романович, — Милованов дружелюбно тронул Мирошниченко за руку. — С Рожковым вы можете вести теоретические споры на казачьи темы сколько угодно…

— Разве я против, товарищ генерал. Пусть умножает дедовскую славу.

Милованов движением руки предупредил его слова.

— Что же касается славы, то ее еще рано делить. Ни у вас, ни у Рожкова отдельной славы не будет. И умножать ее будем все вместе. Если же кто из вас отвернется от другого в трудную минуту, несмотря ни на что, под трибунал отдам.

— Я всегда готов, товарищ генерал…

— Вот и правильно, — Милованов спрятал улыбку.

— Я и теперь не отказывал ему, а только сказал, что снарядов у меня нет. Не подвезли, — провожая Милованова с кургана по узкому ходу сообщения, оправдывался Мирошниченко. Сквозивший ветер развевал борта его бурки. И опять он смахивал на большого взъерошенного беркута.

Уже поздно ночью Милованов вернулся из объезда дивизий и полков в штаб корпуса. В глинобитной мазанке, склонив голову на телефон, дремал дежурный. Услышав шаги, вскочил, одергивая сбившуюся под ремнем гимнастерку.

— Вернулся офицер связи, — доложил он Милованову, моргая сонными глазами.

— Пусть войдет, — Милованов, не снимая шинели, опустился на стул.

В печке потрескивали дрова, отраженный квадрат поддувала лежал на стене.

Вошел весь осыпанный снежной крупой капитан и, увидев низко склонившегося к столу генерала, остановился на пороге.

— Что же вы молчите? — Милованов поднял голову.

— Товарищ генерал, сосед справа отошел, — доложил офицер связи.

— Опять без предупреждения!

— Опять, товарищ генерал.

— Хорошо, идите в штаб. — Милованов снова уронил на стол голову.

Навалившийся сон смешивал обрывки мыслей: «…Отошел сосед? Какой сосед? Ах да, Гусаченко. На правом фланге полк Лугового, на него, кажется, можно положиться… Рожкова с Мирошниченко надо мирить… За правым соседом присматривать… присматривать… присматривать…»

Скрипнула дверь.

— Спит, — вполголоса предупредил вошедшего начальника штаба корпуса Ванина дежурный.

— Нет, не сплю, — возразил Милованов. Вставая со стула, он с ожиданием впился глазами в начальника штаба. — Докладывай.

— Оборона противника прорвана на фронте двадцать километров. Командиры дивизий ждут вашего приказа… — голос у начальника штаба вдруг сразу осел, прервался.

— Успокойся, Ванин, — Милованов взял его за руку и подвел к столу. — Садись и пиши… — Скользнув взглядом по раскаленной плите, Милованов продиктовал — Ввести корпус в прорыв.

14

Донские и кубанские казаки прорвали фронт справа от главной железнодорожной магистрали Баку — Ростов, и противник, закрываясь арьергардами в центре, стал откатываться на север, озираясь на свой левый фланг. На станции Минеральные Воды сорок немецких эшелонов образовали гигантскую пробку. На темно-серых стенках вагонов черными буквами аккуратно были выведены маршруты дальнейшего следования эшелонов: «Нах Армавир», «Нах Ростов».

Рядом с эшелонами стояли так и не дошедший до Грозного поезд с немецкими инженерами, назначенными на нефтепромыслы, и зеленый берлинский экспресс с офицерскими женами, ехавшими в Кисловодск на нарзанные ванны. Одноколейная магистраль, перешитая по немецкому образцу, не успевала пропускать эшелоны обратно. Тогда их стали жечь. Запылало облитое бензином дерево, запахло на станционных путях масляной краской. В товарных вагонах горела пшеница, свертывались в огне каракулевые шкурки, трескался вывезенный из пятигорских музеев фарфор. Густым жирным дымом окутывались на платформах подбитые в боях на Тереке и не доехавшие до тыловых ремонтных баз танки.

13-я танковая дивизия после понесенных потерь в начале января была временно выведена из боя. Но командир 50-й германской пехотной дивизии генерал-лейтенант Шмидт и командир 111-й пехотной дивизии генерал-майор Рекнагель надеялись задержать казачью конницу на Куме. За рекой сконцентрировались на хорошо подготовленных рубежах пять пехотных полков и два артполка. Орудия били с левобережья, из рощи. Немецкие саперы, подорвав единственный мост через Куму, затопили все паромы и лодки.

Корпус вышел на Куму в сумерки. Милованов вызвал к себе начальника инженерной службы.

— Сколько в корпусе понтонов?

— Ни одного, — смущенно ответил начальник инженерной службы.

— Лодки? Плоты? — спрашивал Милованов.

— Лодок и плотов тоже нет, товарищ генерал, — начальник инженерной службы в замешательстве теребил белую подстриженную бородку.

— Что же у нас есть?

Тот смущенно пожал плечами.

— Пока что только один начальник инженерной службы.

— А-а, ну идите, — с любопытством посмотрев на него, сказал Милованов. Он вдруг подумал, что смешно было бы предъявлять к нему требования. У него в самом деле пока еще ничего не было. И разве только у него? Всего месяц как сформирован был корпус и сразу же брошен в бой. Дивизии задыхались без машин, в полках ощущался недокомплект лошадей, артиллеристам часто приходилось катить пушки на руках. Не говоря уже о том, что сплошь и рядом, за исключением первой дивизии, личный состав корпуса по-прежнему щеголял в разноформенном обмундировании, которое придавало кавалеристам какой-то экзотический вид.

С невеселой усмешкой вспомнил он слова командующего войсками Северной группы Масленникова: «Была бы кость, а мясом обрастете. На марше все придет в норму».

Конечно, по-своему он был прав. Разве можно было бы теперь отводить какое-нибудь дополнительное время на доукомплектование корпуса и прочие внутренние его дела, если под Сталинградом уже началось. И нельзя было потерять ни дня, отбрасывая врага от Терека и Волги, куда он успел дойти за какие нибудь полтора года войны.

Но все же и за этот месяц удалось кое-чего добиться для корпуса. Милованову доложили, что на станцию Терек пришел первый эшелон с казачьим обмундированием. Но и станция Терек уже осталась почти в двухстах километрах за спиною корпуса, тылы не успевали за наступавшими полками. А как бы хорошо было именно теперь подвезти полученное обмундирование, приодеть казаков! Единая форма не только придает части совсем другой вид, но уже сама по себе способствует укреплению дисциплины. В этом вопросе Милованов целиком сходился с Рожковым, который всеми правдами и неправдами старался одеть своих казаков и успел в этом неизмеримо больше других комдивов.

— Не могу спокойно спать, когда люди без лампасов. Какие это казаки, — с возмущением говорил Рожков.

И повсюду рассылая своих интендантов, он заказывал в ближних и дальних тыловых городах чекмени, шаровары, раньше других ухитряясь получать по железной дороге грузы. Не раз Милованову приходилось выслушивать и жалобы на оборотливость командира первой дивизии. Но всякий раз, когда Милованов приезжал к Рожкову, его обезоруживал в первой дивизии порядок. Он видел одетых по всей форме и подтянутых казаков, сытых лошадей, налаженное хозяйство. В этом Мирошниченко, бесспорно, Рожкову уступал. Правда, и в дивизии Мирошниченко строго соблюдалась дисциплина, но люди у него псе еще ходили в стареньком, заштопанном обмундировании.

К тому же Рожков, рассылая своих порученцев по госпиталям, все больше укоплектовывал дивизию казаками, главным образом, уроженцами верхнедонских станиц, урюпинского и других юртов. Первая дивизия, скорее, похожа была на большое семейство, где людей связывали не только служебные узы. Отцы и сыновья служили в одних и тех же эскадронах. В каждом полку у Рожкова были земляки, которые видели и уважали в нем не только комдива, но и одностаничника, видного на Дону казака.

Теперь в наступлении первая и шестая дивизии все время шли рядом, соприкасаясь флангами, и на этой почве между ними нередко возникали осложнения. Милованову порой приходилось прибегать и к крутым мерам для того, чтобы взаимная ревность Рожкова и Мирошниченко не переросла во вражду. Думая об этом соперничестве, Милованов мысленно улыбался. Как часто взрослые, умные и уважаемые люди до самого конца несут в себе черты детства. Неприязнь между Рожковым и Мирошниченко, пожалуй, и сродни была тому наивному соперничеству, которое бывает среди детей. Но в конце концов, его можно незаметно направлять в нужное русло. Поручая Рожкову и Мирошниченко параллельные задачи, Милованов уже имел возможность убедиться, как их стремление опередить друг друга способствовало успеху всего корпуса.

Перед Кумой он пригласил их, обоих, к себе, передал разговор с начальником инженерной службы.

— По данным разведотдела, — сказал он, — Кума еще не замерзла, а лишь подернулась у берегов корочкой льда.

— Вот видите! — покраснев от удовольствия, сказал Рожков. — Рано сбрасывать коня со счета. Для танков понтоны нужны, а он и так переплывет.

Что ж, подумал Милованов, почему бы и не обрадоваться ему. И почему всегда обязательно надо усматривать слабость в том, что он так ревниво относится к лошади. Танки танками, но даже и там, где они, как это уже показало начало наступления, застревают из-за бездорожья, конь не только проходит сам, но и всадника несет на себе. Правда, за время наступления корпусу только один раз и пришлось атаковать противника в конном строю, но по сведениям того же разведотдела, добытым у пленных, слух об этой атаке уже распространился по всему фронту отступающих немецких войск, и это уже сеет панику у них в тылах.

— А как же, Сергей Ильич, если казаки новые шаровары с лампасами намочат? — улыбаясь в подстриженные рыжеватые усы, не удержался Мирошниченко.

— Я сам поплыву! С первым эскадроном! — отрубил Рожков.

Милованов поспешил вмешаться.

— Ну, самому незачем, Сергей Ильич. Я давно уже хотел вам сказать: под огонь лезете. Говорят, вас силой приходится удерживать в штабе.

— Это явное преувеличение, Алексей Гордеевич, конечно, если требует обстановка… — Самолюбию Рожкова льстила репутация храброго командира, которая сопутствовала ему в корпусе.

В полночь казаки, раздевшись, спустились к Куме, держа лошадей в поводу. Сухой морозный ветер обжигал, как огонь. Лошади упрямились вступать в студеную воду.

— Вот тебе, Куприян, и крещение! — сказал Чакан, оглядывая и потирая жесткими ладонями свои покрывшиеся гусиными пупырышками бедра.

— А что это у тебя за ладанка на шнурке? — поинтересовался Зеленков.

— Это мне Татьяна земли из нашего сада в тряпочку зашила, — смущенно ответил Чакан. — Ну, господи благослови. — Он первый вошел в воду.

Холодная вода сводила судорогой, проникая до костей. Казаки плыли рядом с лошадьми. К лукам седел приторочили оружие и одежду.

Немецкий часовой на крутом берегу Кумы внезапно увидел: из воды выходят белые голые фигуры, фантастические при свете луны и молча, на четвереньках карабкаются на обрыв.

Немецкий часовой вскинул автомат, но цыган из полковой разведки, прыгнув на него сзади, опрокинул на землю. Автомат, описав в воздухе дугу, булькнул с обрыва в воду.

15

Все время — степью, балочками и толоками. Ночами пылающие скирды озаряли путь. Ветер кружил поземку вместе с золой. На обочинах — кучки сгоревшего металла, гладкие, как голыши, немецкие каски, зияющие жерла воронок. Порывом ветра сдует поземку, и оголится зеленая пола мундира, конвульсивно сжатая рука, белое, выжатое морозом лицо трупа. В синем, вьюжном дыму колеблются дорожные вехи.

Рыхлый траковый след перепахал поле озимки. Поникли придавленные гусеницами изумрудные ростки. Вдоль лесных полос пулеметный огонь посек молодые деревца. Обугленные пеньки глядят из-под снега. Горько дымится земля. Едва орудийное эхо уходило на запад, как на пепелищах своих домов уже появлялись хозяева. Из обломков камней, из кусков кровельной жести они начинали строить себе жилища, а там, где уцелели стены, закладывали бутылочным стеклом пустые окна, и вот уже за окном слышался крик ребенка, из трубы поднимался дым. Женщины везли откуда-то на ручных тачках столы и табуретки, кастрюли, цветочные горшки. Черные пустыри кишели, как муравейники. На голом месте, на золе, на глазах вырастали улочки и переулки.

За две ночи Луговой не сомкнул глаз. Все время в седле, из эскадрона в эскадрон, с батареи на батарею. Тяжелую голову клонило к холке лошади. На третий день Остапчук нашел ему квартиру в чудом уцелевшем доме на окраине занятого полком хутора. Молодая черноглазая хозяйка проворно вымыла пол в горнице, затопила печь, собрала на стол. Луговой поманил к себе трехлетнего сына хозяйки. Он слышал, как мать называла его Сережей. Посадив мальчика к себе на колено, спросил:

— Где твой папка, Сережа?

— На войне, — неохотно ответил мальчик, засунув в рот грязный кулачок. Из-под крутых бровей на Лугового недружелюбно смотрели черные, как у матери, глаза.

— А что же он там делает, твой папка, на войне?

Мальчик тревожно взглянул на мать быстрыми глазами.

Осторожно спросил:

— А ты, дядя, кто такой, немец или русский?

— Русский, русский я. — Луговой рассмеялся, достал из кармана кусок сахару. — Возьми, Сережа.

Хозяйка метнула на Лугового благодарный взгляд.

Мальчик снова взглянул на мать черными, как сливы, глазами. Он явно находился в затруднении. Выручая сына, хозяйка сказала:

— У наших соседей офицер остановился, танкист. Вот так же девочке немецкую шоколадку дал и про отца спросил. А она возьми и ответь ему: на фронте немцев убивает. Тогда он вынул пистолет и прямо в нее…

После обеда Луговой вышел во двор, грустным взглядом окинул его. И здесь война оставила свой след. Артиллерийский снаряд вырыл перед самым крыльцом воронку, разбросав по всему двору комья земли. Угол крыши дома был начисто сметен воздушной волной. Лежали на земле сорванные с петель ворота. Подпирающие с тыловой стороны дом столбы подгнили, грозили рухнуть. Отсутствие хозяина пагубно отразилось на хозяйстве. Из всех углов глядело запустение, ко всему время было приложить мужскую руку.

Луговой взял молоток, подправил ворота, надел их на петли. Остапчук подставил лестницу к стене дома, перекрыл угол крыши, потом приволок с улицы на плече поваленный телеграфный столб и, распилив его на два, подпер ими сзади дом. Вздохнув, Луговой отметил про себя, как не хочется его руке расставаться с молотком.

Как видно, и Остапчук в этот момент думал о том же. Но, по обыкновению, мысли свои он выразил немногословно:

— Ох, и лютую же я зараз, товарищ майор, на него, — сказал он, яростно обстругивая топором стойку для забора.

— На кого, Остапчук? — спросил Луговой.

— На Гитлера. У меня в Гарбузинке жинка тоже осталась с дитем одна. — И Остапчук одним ударом топора вогнал стойку в землю.

Ему, судя по всему, эта работа была знакома. Пока Луговой ремонтировал ворота, он успел и угол крыши перекрыть, и навоз, раскиданный по двору, сгреб в одну кучу в углу двора, и заканчивал ставить на место опрокинутый и разметанный взрывной волной забор. У хозяйки, вышедшей из дверей но воду, попадали порожние ведра из рук.

— Люди добрые!.. — сказала она, заплакав.

Вечером в горнице пили чай. Остапчук спал на передней половине дома, рассыпая густой храп. Хозяйка сидела против Лугового, откусывая сахар острыми, мелкими зубами, сдувая губами с блюдца пар. Она раскраснелась, на лбу у нее выступили капельки пота. Днем ее внешность не особенно обратила на себя внимание Лугового, теперь же, разгоряченная, с заискрившимся взглядом, она явно похорошела. К тому же на вечер она принарядилась, надела синее платье, накинула на плечи белый пуховый, козий платок. Со смешанным чувством жалости и восхищения Луговой смотрел на нее, подумав, что война внесла в жизнь женщины, может быть, даже больше изменений, чем в жизнь мужчины. Ему, по крайней мере, на роду было написано держать в руках винтовку или автомат, а вот на ее плечи, кроме обычных женских забот, теперь упало еще и непосильное бремя выполнять всю мужскую работу. Сколько раз уже Луговому приходилось слышать в тех местах, где проходил полк, как женщины пели горько-веселые частушки: «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик». Сколько видел он их еще в дни отступления, бредущих с ручными тележками по дорогам на восток, а теперь видит с этими же самыми тележками возвращающихся в родные места.

Но что ожидало их там: груда камней на пожарище? Кучка пепла? Торчащая в небо обугленная труба? Как птахе, нужно будет теперь опять по прутику свивать домашнее гнездо, собирать топливо, добывать для детей пищу. И все сама, одна, без чьей-либо помощи! Где уж тут подумать о себе? Может быть, иногда мельком и взглянет в осколочек зеркальца, увидит потемневшее от усталости лицо, преждевременную паутинку морщин возле глаз. И вечером не у кого выплакаться на плече. Муж далеко, а проезжему военному квартиранту разве откроешь душу?

Под взглядом Лугового хозяйка смутилась, поставила блюдце на стол. Может быть, она по-своему истолковала его взгляд, маленькие уши у нее запылали. Вдруг она засмеялась и низким голосом спросила у Лугового:

— А у вас есть жена?

— Как вам сказать… — неопределенно ответил Луговой.

Не мог же он ответить сейчас этой совсем не знакомой ему женщине на тот вопрос, на который еще и сам себе пока не смог ответить. Он и сам еще не знал, как в дальнейшем может сложиться его семейная жизнь после того, как перед самой войной его жена уходила от него на неделю к своему бывшему, освобожденному из тюрьмы мужу, а через неделю вернулась, сказав, что у нее будет от Лугового ребенок. И теперь она с трехлетним сыном ждет окончания войны в эвакуации в Средней Азии.

Но хозяйка вправе была по-своему истолковать замешательство Лугового и засмеялась еще более откровенно:

— Да так прямо и говорите, что вы, военные, все теперь холостые. Давайте, я вам лучше постель разберу, а то вы давно уже клоните голову к столу, как мореный конь. Устали?

— Устал, — признался Луговой.

Ему и в самом деле давно уже страшно хотелось спать. Углы комнаты, как в тумане, плыли перед глазами, он вздрагивал, открывал глаза и старался не мигая смотреть на огонь лампы, но голова опять падала вниз.

Хозяйка взбила перину, разостлала свежую простыню, надела на подушки чистые наволочки. Прикрутив фитиль лампы, легла на русской печке рядом с сынишкой, сладко почмокивающим во сне. Долго прислушивалась к дыханию гостя в темноте. Вечером за столом он смотрел на нее таким взглядом, что даже в краску вогнал, а как только она постелила постель, упал, как сноп, и сразу затих. Хороший, видно, человек — сына посадил на колени, ворота подправил, а по разговору — городской и какой-то большой командир.

Забормотал во сне мальчик. На передней половине дома храпел Остапчук.

Утром она вышла проводить Лугового на крыльцо. За ее юбку держался сын, исподлобья поглядывая на Лугового.

— Спасибо вам, — садясь на лошадь, сказал Луговой.

— Не за что, — ответила она. — Вам спасибо…

Он удивленно поднял лицо.

— За что?

Вдруг заплакав, она круто повернулась и ушла в дом.

Покачиваясь в седле, Луговой первое время еще думал о ней и возможной причине ее слез, но потом его мысли стали разбредаться, и он уже не мог собрать их воедино. Лошадь шла иноходью, равномерное покачивание в седле погружало в дрему. Сбоку проплывали морозные, сияющие кусты татарника, тонкие вешки в белых от снега соломенных шапках, обледеневшие курганы — неизменные сторожа этих степей. Все это уходило назад, беспрестанно сменяясь, возникая перед глазами и исчезая. И так же сменялись, появляясь, и куда-то уходили обрывки мыслей, чьих-то услышанных слов, картин минувшего боя… Раненые на горящем поле… танки… желтый беркут в небе… попеременно то веселое и красное, то виноватое и бледное лицо Синцова… Бомбежка. Женщина со знаками военврача, и ее блестящие глаза из-под серой цигейки. И, как это часто бывает с людьми, когда самая важная мысль вдруг сама собой задерживается в сознании, отстраняя все другие мысли, возникшее перед глазами Лугового насмешливое лицо сразу же заслонило все то, о чем он до сих пор думал.

16

Он снова встретился с ней, объезжая растянувшиеся колонны полка. Мост через узкую, но глубокую и пока еще не замерзшую Куму был подорван немцами, и ездовые правили лошадей вброд, по каменистому дну. Зеленый фургон с красными крестами по бокам и наверху провалился передними колесами в скрытую водой яму. Объезжающая повозка осью зацепилась за его ось, и они перегородили речку. Ездовые соскочили с бричек в воду, схватились за грудки, ругань повисла над рекой. На берегу, ломаясь зигзагами, вытянулся хвост машин и повозок.

— Сейчас же прекратить! Где начальник госпиталя? — осаживая лошадь, сказал Луговой.

Ездовые отскочили друг от друга, как испуганные петухи. Худощавый казак в залатанном чекмене, с усилием опуская по швам вздрагивающие мелкой дрожью руки, ответил:

— На последней бричке. В хвосте нужно искать.

Подъезжая к хвосту колонны, Луговой встретился взглядом с блестевшими из-под серого меха ушанки глазами. Он почему-то сразу решил, что она и есть начальник госпиталя. И она, тоже узнавая его, дружелюбно улыбнулась.

— Здравствуйте, товарищ майор.

— Вы в хвосте колонны, а впереди — пробка, — придерживая лошадь, сухо сказал Луговой.

— Я думала здесь уместней, чтобы не отставали. Хорошо, я проеду вперед, — согласилась она, с испугом, как ему показалось, вскидывая на него ресницы. Луговой тотчас же раскаялся в своем враждебном тоне, но все же, не меняя его, продолжал:

— Госпиталь все время отстает.

— Но разве мы виноваты? Командир автобата капитан Агибалов вечно отказывает в машинах, — запальчиво сказала она, вспыхнув. В темных зрачках ее засветились злые огоньки.

— Вы сказали — Агибалов? — спросил Луговой.

— Да. Нет, он мне не однофамилец, а муж, — вдруг сказала она. — Но это еще хуже. Ему кажется, что так легче настаивать на своих супружеских правах. — Она зябко поджала под себя ноги.

Внезапно Луговой с оскорбительной отчетливостью представил себе рядом с ее лицом черноусое самоуверенное лицо командира автобата.

Ему уже надо было возвращаться на КП полка, но он медлил. Его лошадь шла рядом с ее бричкой. Она сидела сгорбившись, натянув рукава шинели на озябшие руки. Под колесами подвод, под копытами лошадей хрустел мерзлый снежок.

— Вы тогда вправе были рассердиться на меня, — после молчания заговорила она, глядя на него со своей брички снизу вверх. — Нет, нет, — остановила его движение, — за мной это водится. И уже после я вспомнила, что почти такое же лицо было у вашей сестры Анны, с которой я училась вместе до девятого класса. Я в Ростове у вас часто бывала дома.

— Но я почему-то вас совсем не запомнил, — виновато сказал Луговой.

— Еще бы. Вы уже тогда готовились в военную академию, а мы были для вас мелкотой с косичками.

— Вы в своей шинели скоро совсем замерзнете. Разрешите, я пришлю вам полушубок и валенки, — вдруг предложил Луговой.

Она внимательно посмотрела на него. Он внутренне ожесточился, боясь, что она снова истолкует его слова иначе, чем он думал. Но она сказала:

— Спасибо. Вам что-нибудь известно об Анне?

— Только то, что она осталась с больной матерью. — Он неуверенно спросил — А, может быть, вам?..

Она покачала головой.

— Откуда мне знать. Но будем надеяться, что скоро мы уже все узнаем.

— Да, да, скоро. — Он заторопил свою лошадь.

Объезжая растянувшийся полк, он поехал обочиной дороги. Над рядами всадников колечками вился махорочный дымок, плескался ленивый говорок.

— Дома у него, значит, законная осталась, а здесь пе-пе-же.

— А что это такое, Степан? — спрашивал другой голос.

— Как тебе расшифровать…

Над рядами взметнулся хохот.

Дав шпоры лошади, Луговой поскакал вперед, вдоль длинной, далеко растянувшейся колонны полка.

17

На усадьбе ставропольского овцесовхоза ночью застигли и дотла вырубили 82-й эскадрон из дивизии, навербованной бывшими царскими полковниками Елкиным и Однораловым в ростовской и в краснодарской тюрьмах частично из «мокрушников» и «медвежатников», а частично из находившихся с 1930 года в бегах от коллективизации вплоть до прихода немцев добровольцев. Предварительно пропускали их через строгий фильтр в гестапо, а чтобы окончательно отрезать им все пути назад, заставили участвовать в Ростове, Краснодаре и Ставрополе в расстрелах партизан, коммунистов, евреев и цыган. Когда навербованных таким образом впервые одели в казачью форму, они с любопытством рассматривали на своих синих шароварах красные лампасы.

Сперва дивизии поручили вести полицейскую и карательную службу, а когда германское командование на Северном Кавказе, затыкая бреши в своем прорванном фронте, бросило ее в бой, она в первом же столкновении с Кубанским и Донским казачьими корпусами рассеялась. Из остатков ее по приказу фельдмаршала Листа и сформировали 82-й отдельный кавэскадрон.

Казаки Донского кавкорпуса застали его на усадьбе овцесовхоза спящим. Выскакивающие из окон в одном белье никли, как лозы, под ударами шашек. Но сам командир эскадрона Харченко, бежавший перед войной с Соловецких островов, и на этот раз все же успел скрыться. Прыгнув с крыльца на лошадь и перемахнув через забор, ушел от погони. Белое пятно нательной рубахи кануло в ночной мгле.

Однако в дальнем углу усадьбы, между флигелем чабанов и овчарней, с храпом лошадей долго еще смешивался посвист стали. Единственный из 82-го кавэскадрона, еще не зарубленный казаками, всадник с кудлатой непокрытой головой никак не хотел сдаваться в плен. Высок и силен был под ним вороной жеребец. Когда надо было, всадник поднимал его на дыбы, кругообразно отражая сабельные удары. Зеленков пробовал достать его концом своей шашки, но всадник мгновенным поворотом отпарировал его удар и вышиб из руки Куприяна шашку. На помощь Зеленкову поспешили Титов и Ступаков. Опытный и упорный противник попался им.

— Стойте, стойте! — вдруг крикнул им Манацков. — Обождите чудок! — Держа шашку наизготове, он притерся поближе к кудлатому всаднику.

— Ты, Иван Фомич?

— Я, — растерянно ответил тот.

Шашка, вдруг выскользнув у него из руки, но самый эфес воткнулась в сугроб снега.

— Давно же мы не виделись. — И, подъезжая к нему вплотную, Манацков быстро перехватил запястье его правой руки своей рукой. — Станичники мы, — радостно объяснил он окружившим их казакам. — Иван Фомич Попов у нас мельницей владел, а в тридцатом году в Раздорской амбары поджег. До самого Новочеркасска зарево видно было. Помнишь, Иван Фомич?

Всадник не ответил ему. За одну руку его крепко держал Манацков, другая безвольно повисла вдоль туловища.

Манацков засмеялся.

— На всю степь светило. А с тридцатого, Иван Фомич, когда сослали тебя в Нарымский край, ничего не слышно было о тебе. Ты что же из Парыма перед самой войной убег?

На этот раз всадник кивнул головой. Все его поведение, весь облик выражали полное безразличие к окружающему.

— А когда пришли немцы, сразу же пришел к ним, да? Как ты сам думаешь, Иван Фомич, что тебе за это может быть? С пленными немцами у нас один разговор, а с такими, как ты…

При этих словах Манацков вдруг, отпуская руку всадника, вскинул на уровень его груди свой автомат. Казаки расступились.

Здесь только всадник, видно, понял наконец, что ожидает его. Замычав, он взметнул своего жеребца на дыбы и бросил его в образовавшийся проход, расшвыривая на две стороны Ступакова и Титова. И ему, пожалуй, тоже удалось бы, как до этого командиру 82-го отдельного кавэскадрона Харченко, раствориться в ночной мгле, если бы его земляк Манацков не был в станице Раздорской до войны таким охотником, что ему редко когда приходилось ошибаться. Уток и гусей он бил в лёт, а когда устраивались облавы на волков, станичные охотники всегда только на него выгоняли зверя.

Не ошибся он и на этот раз, запрокинув и надвое переломив назад своего одностаничника всего одной-единственной очередью из своего автомата.

18

Командир 13-й танковой дивизии генерал Шевелери пригласил к себе командиров полков. Генерал занимал большой, красного кирпича особняк в центре хутора Лепилина. Из особняка выселили амбулаторию, но в чистых, высоких комнатах держался лекарственный запах. Окна выходили на площадь. В просвете единственной, надвое разрезавшей хутор улицы искрилась снегом степь.

Командиры полков собрались к десяти часам утра. Генерал еще не выходил. За белой с голубыми прожилками дверью, ведущей в его спальню, слышались позевывания, кашель, шорох одежды.

Боком протискиваясь из двери, денщик пронес из спальни к выходу завернутую в бумажный футляр ночную вазу. Командиры полков дружно отвернулись и стали смотреть в окно. Только тучный, лысеющий командир 4-го танкового полка продолжал смотреть прямо перед собой с ледяным безразличием к окружающему.

— Подполковник фон Хаке явно не в духе, — наклонился к соседу командир 93-го полка гренадеров Польстер.

Сосед его, с погонами артиллерийского подполковника, улыбнулся.

— В последнем бою с донской конницей он восемнадцать машин потерял…

— А-а… — откачнулся Польстер от соседа и с сочувствием стал смотреть на выбритое, с застывшей гримасой брезгливости лицо подполковника Хаке.

Распространяя запах одеколона, вошел со двора адъютант. Оставляя мокрые следы на полу, положил на стол пачку газет. Хаке, потянувшись, ровным движением достал со стола газету. Серые холодные глаза пробегали лист.

— Прочти, Кюн, что «Ангрифф» пишет, — сказал он с судорожным смехом, протянув газету подполковнику с погонами артиллериста.

Тот взял газету двумя пальцами, оглянулся на дверь и, минуту поколебавшись, стал читать приглушенным голосом:

— «Берлин. Вот уже несколько недель, как на всем протяжении Восточного фронта, простирающегося от Черного моря и снеговых вершин Кавказа, через жизненные центры России, области Дона и Волги, до заключенного в мертвом кольце Ленинграда, идут жестокие бои. Как по сообщениям самих большевиков, так и по оценке германских военных кругов, характер отдельных и взятых в целом боев напоминает зимнее наступление большевиков в прошлом году, когда сталинские генералы, бросая в бой небывалое количество бойцов и боевых средств, пытались добиться поворота в ходе нынешней войны. Бели принять во внимание, что на огромном протяжении (более 2000 километров) немыслимо создание непрерывного фронта, классическим типом которого был, например, французский фронт во время прошлой мировой войны, то понятно, что союзные войска оси сплошь и рядом должны ограничиваться защитой важных стратегических пунктов. Только этим и можно объяснить, почему большевики порой могут сообщать об успехах местного характера. Решающее значение имеет то обстоятельство, что большевикам не удалось даже приблизиться к главной линии фронта германских и союзных армий. О прорыве этой линии, конечно, говорить не приходится… Местами бои доходят не только до рукопашной схватки, но и до единоборства. От стойкости и решимости часто зависит судьба целого боевого участка. Маневренная оборона, которую ведут германские войска, ставит повышенные требования к среднему и высшему командному составу».

— Однако, что они называют главной линией? — сворачивая газету, вполголоса спросил артиллерийский подполковник, ни к кому не обращаясь. Фон Хаке пожал плечами. Грузный, стареющий командир 66-го полка гренадеров подполковник Рачек с горькой иронией сказал:

— В последних боях я потерял две трети полка. Что они еще могут от меня потребовать?

Ему никто не ответил. За окнами клубилась белая, вьюжная муть.

В углу кабинета на стуле; сидел человек в казачьей порыжевшей папахе, но в сером мундире германского офицера. За космами низко надвинутой папахи под крутым лбом прятались глаза. Большие красные руки лежали на коленях. Между колен свесился на ремне кавалерийский маузер, почти касаясь пола желтым деревянным чехлом.

— Какое дегенеративное лицо. Кто это, Кюн? — тихо спросил Польстер.

— Это Харченко. Он в Краснодаре у большевиков сидел в тюрьме, — отчетливо выговаривая русскую фамилию, сказал артиллерийский офицер.

— А-а, этот эскадрон…

— Вот-вот, всякий сброд…

— Он, кажется, бежал с каторги?

— У русских это называется Соловками. Можешь говорить громко, он по-немецки — ни слова.

Вошел адъютант и замер около белой двери.

— Генерал-майор фон де Шевелери, — строго сказал он, открывая дверь.

Вошел генерал. Командиры полков дружно повставали, вскинув правые руки и наклонив четыре коротко остриженные головы.

— Да, да, — рассеянно сказал генерал, проходя к столу. — Садитесь, господа.

Командиры полков сели, согнув ноги под прямым углом. Генерал зашуршал на столе газетами. На выутюженном рукаве блеснула дивизионная эмблема — оранжевый круг с двумя перекрестами. Глаза пробежали газетный лист. По тонким губам скользила усмешка.

— Вы читали, что пишут на родине, господа? — спросил генерал.

Командиры полков наклонили в знак согласия свои коротко остриженные головы. «Четверо — и все подполковники», — подумал генерал. Человек в косматой казачьей папахе стоял в углу, придерживая рукой маузер. Генерал остановил на нем взгляд, но сказал адъютанту:

— Господин Харченко пусть подождет.

Человек в папахе вышел, гремя тяжелыми сапогами. Генерал проводил его глазами. Опускаясь в кресло, положил на стол белые, с длинными пальцами руки, повернул к командирам полков худое лицо:

— Должен вас познакомить с новым приказом, господа…

19

Генерал Шевелери принадлежал к старинной юнкерской фамилии, носил два дворянских титула. Вторым титулом деда Шевелери наградил Наполеон. Когда-то это составляло предмет родовой гордости семейства Шевелери. Но с недавних пор времена переменились. За грехи деда пришлось расплачиваться генералу. В 1933 году раздались первые голоса об отклонениях в генеалогическом дереве Шевелери. За генерала вступился рейхсвер. Впоследствии ему приходилось неоднократно давать объяснения в ведомстве, которое возглавлял Альфред Розенберг. Частица «де» причиняла немало хлопот. Однако все нападки прекратились, когда дивизия генерала Шевелери вступила в пределы Франции. Все сомнения в преданности генерала новому режиму окончательно рассеялись после того, как он на Сомме приказал сжечь французскую деревушку за убийство германского солдата. Тем не менее в офицерском корпусе за генералом укрепилась репутация франкомана. И на Восточный фронт адъютант выписывал к столу генерала французские вина: шабли, бордо, барзак, вувре-шамбертон, но чаще всего шатонеф дю пап. Говорили, что вместе с частицей «де» генерал унаследовал от своих предков и чуждую вестфальскому немцу сентиментальность. Из главной квартиры сделали запрос по поводу последней выходки генерала на Восточном фронте во время расстрелов в Моздоке. Когда оберштурмбанфюрер СС представил ему на утверждение порядок экзекуции, Шевелери потребовал: «Но только чтобы были соблюдены все необходимые правила гуманности». — «Как?» — озадаченно спросил оберштурмбанфюрер. «Вы практикуете в эти… тягостные минуты отделять детей от матерей. Настаиваю, чтобы это было прекращено», — твердо сказал генерал.

Однако этот эпизод уже не мог поколебать положения Шевелери. Гудериан причислял его к своим ученикам. За восточный поход фюрер пожаловал генералу Шевелери дубовые ветви к железному кресту. Командуя 13-й танковой дивизией, Шевелери дошел до Терека. Фон Манштейн в особых случаях всегда прибегал к его помощи. 13-ю дивизию бросали то под Владикавказ, то под Моздок, а в средних числах декабря фон Манштейн, пригласив генерала перед своим отъездом под Сталинград, поставил перед ним новую задачу: «Вы будете, граф, прикрывать левый фланг всей нашей кавказской группировки, — и, глубоко затянувшись сигарой, пояснил: — Какая-то кучка казаков угрожает нашим коммуникациям. Я уверен, граф, что ваши танки и ваши гренадеры сумеют их образумить».

С этой задачей Шевелери и приехал в буруны. Он не сомневался, что при первом же столкновении его танков с конницей противника преимущество останется за танками. В памяти генерала еще жив был случай, когда французы бросили на Сомме две кавалерийских бригады с обнаженными палашами против его панцирной дивизии. Танки расстреляли и передавили большую часть лошадей и всадников.

Не собиралась ли и русская конница повторить маневр французов? Но в первом же бою под Ага-Батыром 13-я дивизия была жестоко потрепана казачьей конницей. У генерала были сведения, что казаки скапливаются под Кизляром. Дивизию отделяли от них по меньшей мере пять конных переходов. За это время можно было с успехом подготовиться к встрече. Но казаки внезапно атаковали дивизию на третий день. Дивизия Шевелери откатилась сразу на восемьдесят километров. И наступали казаки не в конном строю, а в пешем. За три года войны генерал привык диктовать свою волю противнику, теперь у него отнимали это преимущество. После прорыва под Ага-Батыром не только для 13-й дивизии, но и для всей кавказской группировки создалась тревожная обстановка. За ударом русских на левом фланге последовали удары справа и в центре. Пал Моздок. Начинался общий отход от Терека. Конечно, кроме местных причин, имелись для этого и причины другого порядка. Надо было оглядываться назад, на узкое горло между Доном и Волгой. Последние вести оттуда были малоутешительны. Горло сузилось, и русские, кажется, действительно держали Сталинград крепкой хваткой. И трудно было сказать, сумеет ли Манштейн пробиться из района Котельниково на помощь к Паулюсу. От Манштейна можно многого ожидать, но Шевелери все больше проникался убеждением, что времена переменились. Новые факторы стали влиять на военную обстановку. Из главной квартиры только что получен приказ: отступая в общем направлении на северо-запад, выводить главные силы из-под удара. Очевидно, в ставке фюрера тоже с беспокойством взирали на горло между Сталинградом и Ростовом. Но как можно выйти из-под удара, если противник дышит прямо в спину, все время навязывая бой и не давая дивизии оторваться? Минувшей ночью у генерала созрел план. Если продумать все детали, можно получить некоторый реванш за Ага-Батыр. Во всяком случае, дивизия сможет оторваться от казаков по меньшей мере на одни сутки. Но предварительно нужно было посоветоваться с командирами полков. С некоторых пор, принимая решения, приходилось быть вдвойне осторожным. Генерал не мог брать всю ответственность только на свои плечи. В случае неуспеха всегда найдутся скептики, вроде этого самоуверенного фон Хаке. Генерал пригласил командиров полков для того, чтобы уточнить с ними обстановку и познакомить их со своим планом.

— Это в случае удачи, а в случае неудачи? — осторожно спросил Польстер.

— Мы остаемся в прежнем положении, — холодно сказал Шевелери. Он ревниво относился к своему плану.

— Будем надеяться, что на этот раз противник не окажется дальновиднее нас, — вставил фон Хаке. Это был явный намек на ага-батырское поражение. Генерал молча пожал плечами. В конце концов, он ничего другого от этого Хаке не ожидал.

— У меня осталась третья часть полка. Тридцать машин и двести людей, — сказал Рачек.

— Но, как я понимаю, для выполнения этого плана мы должны пожертвовать жизнью одного из наших офицеров? — спросил командир 13-го артполка подполковник Кюн.

— Щекотливую часть мы поручим этому… — генерал пощелкал пальцами.

— Харченко? — подсказал Кюн.

— Да. — Генерал Шевелери помолчал и добавил: — Предупреждаю, господа: мобилизовать все, до последней машины. К утру дивизия должна быть за сто километров отсюда.

Вошел адъютант. Изогнувшись, шепотом что-то сказал в мясистое ухо генерала.

— Да, да! — генерал сделал рукой жест. — Прошу со мной пообедать, господа.

— Мой полк ведет бой, — вставая, сказал фон Хаке. Повставали и остальные командиры полков.

— Ну что ж, в другое время я бы вместе с вами, господа, раскупорил бутылочку шатонеф дю пап… — И уже потянувшихся к двери командиров полков он остановил жестом — Еще раз напоминаю: перед отходом все жечь. Жечь, жечь! — повторил он.

После обеда генерал склонился над газетами. Французское вино действовало успокаивающе. Надо было посмотреть, что пишет фюрер в своем новогоднем послании солдатам. Генерал читал, оттопырив мизинец руки и подушечкой ладони отстукивая по столу.

«… Солдаты! Когда я в прошлый раз обратился к вам с новогодним приказом на Востоке, над нашим фронтом простиралась зима, подобная природному бедствию. Вы сами, солдаты, знаете, что вам пришлось тогда пережить и перенести на Восточном фронте. Бессонными ночами, в непрестанных заботах о вас, неслись к вам мои мысли. Вам удалось отклонить от себя уготованный нам разгром Наполеона».

— …Уготованный… уготованный, — повторил Шевелери, отстукивая ладонью слова. Он расстегнул воротник. Строчки рябили в глазах.

«…1943 год будет, возможно, тяжелым годом, но, наверное, не тяжелее прошедших годов. Раз господь бог дал нам силу перенести зиму 1941/42 г., то мы, несомненно, перенесем и эту зиму, и весь наступающий год… Мы верим, что смеем молить господа бога в наступающем году послать нам свое благословение, как и в предыдущие годы».

«Фюрер становится набожным», — откладывая газету, подумал Шевелери. Из степи ползли в окна сумерки. За селением лежал беспредельный белый простор. Толкался в окна гул орудийных залпов.

20

Чакан с Зеленковым в сторожевом охранении объезжали ночью эскадрон. Казаки спали на машинах, на бричках, на земле, прижавшись друг к другу спинами. У коновязей пофыркивали лошади. Свет луны разливом затопил степь, но западнее в голубом небе трепетали ракеты.

— Если бы весь этот свет собрать, можно было Дон осветить, — сказал Зеленков.

— Чуешь, Куприян, едет кто-то, — прислушиваясь, спросил Чакан.

Издалека принесло осторожный звук. Приглушенно заржала лошадь.

— Свой или?..

— Немец по ночам не станет шляться, — уверенно ответил Зеленков.

Уже совсем явственно стал слышен стук копыт.

— Подождем.

Чакан на всякий случай снял с плеча карабин.

В десяти саженях от них, из-за скирды, вынырнул верховой. Ехал он нерешительно, то останавливая, то снова пуская вперед лошадь.

— Должно быть, загулял с прачками и обозе, а теперь дорогу ищет, — предположил Зеленков.

— Стой! — клацнув затвором карабина, крикнул Чакан.

Верховой остановился, но потом снова тронул коня вперед. Лунный свет упал ему на плечо. Вспыхнул серебряный погон.

— Хенде хох! — по-немецки крикнул Чакан.

Но верховой вдруг круто бросил коня в сторону от дороги.

— Хальт! — по-немецки приказал Чакан.

Тишину ночи расколол выстрел. Чакану показалось, что всадник покачнулся в седле, но тут же мгла поглотила его силуэт. В отдалении замирал конский топот.

— Промашку ты дал, — с укоризной заметил Зеленков.

— Не-ет! Сдается, как что-то упало на землю, — ответил Чакан.

Еще немного проехав, он слез с лошади, стал обшаривать руками землю.

— Кровь. Или упал с седла, или его конь унес!

— Здесь! — отъехав в сторону, крикнул Зеленков. Его конь, всхрапнув, остановился перед распростертым на земле темным телом.

Чакан наклонился над ним:

— А ты говорил — ушел.

— Дышит?

— Какой там! С первого выстрела его. — Чакан перевернул труп вверх лицом. — Одежда на нем немецкая, а борода и усы подлиннейше моих будут. — Чакан тронул себя за ус.

— Обыщи его.

Обыскивая убитого, Чакан подумал, как он завтра будет рассказывать в эскадроне, что с первого же выстрела уложил немецкого полковника. «Нет, в конце концов, — заключил Чакан, — могут не поверить. Должно быть, это подполковник. Тоже не мелкая птица».

— Нашел. Вот его офицерская книжка, а в сумке, кажется, тоже что-то есть.

Луговой, с вечера ездивший в штаб дивизии, вернулся на КП полка уже за полночь. Его ждал взволнованный Синцов.

— Захвачен немецкий приказ.

— Какой приказ?

— Они переходят в наступление, — по лицу Синцова пятнами пошел румянец. Он протянул Луговому листок. — Найден в сумке убитого офицера.

Но Луговой уже не слышал его. Лист бумаги трепетал у него в руке. Синцов, неотступно наблюдая за ним, говорил:

— Придется переходить к обороне.

— Кто его убил? — поднимая глаза, спросил Луговой.

— Казак из первого эскадрона…

— Я здесь, — выступая из угла, сказал Чакан. — Я сперва ему по-русски крикнул: «Стой!», а потом уже по-немецки: «Хальт!» и «Хенде хох», но он сиганул своим конем в бок, и тогда я вдогон из карабина. Пуля под левую лопатку вошла. Погоны на нем немецкие, а папаха и вся одежда казачья.

— Да, да, — подтвердил Синцов. — Но в конце концов не это важно.

Луговой не ответил ему. Кто знает, может быть, это как раз и важнее всего. Какое-то предположение вертелось у него в голове. «Почему он продолжал ехать после того, как его окликнули по-русски?»

— Передать, чтобы заняли оборону? — волнуясь, повторил Синцов.

— Да… на всякий случай, — ответил Луговой, досадуя на себя за нерешительность и вставая: — Я сам поеду на ка-пе дивизии.

В штабе дивизии Рожков, прочитав приказ, немедленно позвонил начальнику штаба.

— Полкам занять круговую оборону, выдвинуть противотанковую артиллерию.

Положив трубку, весело посмотрел на Лугового:

— Встретим. Люблю, когда танки горят. Красиво. — Он открутил фитиль лампы, внимательнее вглядываясь в лицо Лугового. — Твои комэски знают?

— Синцов должен был сообщить, — уклончиво ответил Луговой. Он почему-то испытывал чувство раздвоенности. Вот и Рожков думает так же, как Синцов. А ему кажется, что здесь нужно принимать другое решение. Но какое? На этот вопрос Луговой не находил ответа.

— Поезжай-ка с этой бумагой на ка-пе корпуса, — сказал Рожков. — Расскажи Милованову в подробностях, как захвачен был приказ. Тут всего полчаса езды.

На КП корпуса Милованов, прочитав найденный в сумке убитого офицера приказ, потребовал повторить подробности:

— Ехал верхом?

— Да, — ответил Луговой.

— А после того, как его окликнули?

— Когда его окликнули по-русски, продолжал ехать, а когда окликнули по немецки…

— Этот Чакан? — Милованов почему-то улыбнулся.

— Чакан. — Луговой жадно вбирал в себя его вопросы. Ему казалось, что сейчас он найдет ответ.

Милованов отошел к окну, поскреб пальцами по стеклу:

— Лампас казачий, погон немецкий… Почти как в песенке о Колчаке. — Он взглянул на Лугового. — И по документам русский?

— Да, — сказал Луговой. У него медленно созревала догадка.

— Ну, конечно, — снова вполголоса пробормотал Милованов. — Зачем же им было жертвовать своим человеком… — он повернулся к адъютанту. — Начальника штаба!

Когда, запыхавшись, вошел начальник штаба, Милованов молча протянул ему приказ и, пока тот читал, не отрываясь смотрел на него.

— Так он же не зашифрован? — разочарованно сказал Ванин.

Милованов удовлетворенно рассмеялся:

— Что и требовалось доказать. Приказываю, продолжать наступление и атаковать… — он остановился и чуть улыбнулся, невидимо для других, — в конном строю, — докончил он, вспомнив обиженное лицо Рожкова: «Вот кто будет рад».

Генерал-майор фон де Шевелери внезапно проснулся. Сквозь сон ему послышалась стрельба. Минуту лежал, прислушиваясь. Разрозненные пулеметные очереди с трех сторон вспыхивали на окраинах хутора. Генерал коснулся босыми ступнями холодного крашеного пола.

— Адъютант!

Никто не появлялся. Стрельба окрепла и зазвучала уже совсем близко. Конский топот рассыпался по хутору. Под окнами завели автомобильный мотор. Стекло в раме окна задребезжало.

«Черт возьми, еще не хватало…» — генерал недодумал свою мысль, лихорадочно всовывая ноги в теплые бурки. Он наконец нащупал на стуле рукой фонарик. Желтый круг света упал на дверь. Адъютант, распахнув дверь наотмашь, ослепленно заморгал от яркого света:

— Господин генерал, к-казаки!

Дмитрий Чакан с первой цепью атакующих ворвался на окраину хутора Лепилина. В то время как все другие эскадроны в конном строю атаковали хутор с запада, первый эскадрон по-пластунски подполз к немецким окопам на его восточной окраине и, подрезав проволочные заграждения, вдруг скатился через брустверы в окопы. Дмитрий бежал по открытому немцами ходу сообщения, взмахивая прикладом автомата и слыша, как под его ударами хрустит кость, оседают и валятся на землю немецкие солдаты.

Ход сообщения вдруг уперся в тупик. Нащупав в темноте бревенчатую дверь, Дмитрий ударом ноги распахнул ее.

В блиндаже ярко горела электрическая лампочка. В лицо Дмитрию дохнуло теплом и смесью каких-то незнакомых пряных запахов. Вдруг кто-то в длинной, как у женщины, ночной рубашке бросился в другой угол блиндажа. Кинувшись вслед за ним, Дмитрий опрокинул стол и упал. Вскочив, сообразил, что из блиндажа вел еще один выход. Под опрокинутым столом поднял книжечку в коричневом кожаном переплете. «Надо будет передать ее Луговому», — подумал Дмитрий, сунув ее в карман…

21

«15 июля.

Прошло пять месяцев с тех пор, как я лишился своего дневника. Санитары, которые подобрали меня под Ржевом, похитили вместе с моими деньгами и его. Успокаиваю себя надеждой, что их интересовали только деньги, а дневник они выбросят, не полюбопытствовав его перелистать. Я так всегда оберегал его от чужих глаз.

Моя рана затянулась, свищ исчез, но всякий раз, когда я, забывшись, наступаю на ногу слишком твердо, в коленной чашечке появляется острая боль. Однако президент медицинской комиссии, осмотрев мое колено, заявил, что находит мое дальнейшее пребывание в госпитале бесполезным. Когда я сказал ему о болях в коленной чашечке, он с улыбкой ответил, что понимает мое желание съездить на родину в отпуск, но приказ фюрера неумолим. И он сослался на параграф, который не разрешает ни на час задерживать раненых в госпиталях дольше положенного срока. Вероятно, этот тыловой гусь счел меня симулянтом.

Вилли выписался двумя днями раньше. Сегодня он зашел ко мне и сообщил, что нас, очевидно, снова направят в 13-ю дивизию. Наш 4-й танковый полк доукомплектовывается теперь в Варшаве.

25 июля.

Стучат колеса, Вилли спит как убитый. Поразительна его способность спать в любых условиях. Он просыпается лишь для того, чтобы откупорить новую бутылку. Третий день мы в пути. За окном — однообразные поля Польши. После Варшавы ночь простояли в степи, потому что путь впереди был разобран партизанами. Наш командир подполковник фон Хаке сказал, что из Львова пойдем своим ходом по маршруту Днепропетровск — Юзовка.

27 июля.

Миновали Львов. Меня изумляет предприимчивость Вилли. Через полчаса после того, как мы останавливаемся в какой-нибудь деревне на ночлег, он приносит котелок яиц и если не индейку, так пару кур. Сегодня вечером пропадал целых два часа. Я уже забеспокоился, услышав на окраине села выстрелы. Однако вскоре Вилли вернулся с молочным поросенком под мышкой. Он объяснил, что ему пришлось немного повозиться с одной строптивой старухой. Кобура пистолета была у него расстегнута.

29 июля.

Идем быстрым маршем, но события нас опережают. Наши повсюду формировали Дон и приближаются к Волге. Вилли говорит, что песенка русских спета. Он рассказал мне о планах, в которые посвятил его школьный товарищ, теперь офицер связи в генеральном штабе: „Первого августа мы будем в Сталинграде, пятого — в Саратове, двадцатого сентября — в Баку. Москва будет взята с востока“, — заключил Вилли.

30 июля.

Прибыли в Ростов. Фон Хаке сказал, что здесь полк сделает остановку. Дальнейшее направление не известно. Возможно, на Волгу, возможно, на Кавказ. Город еще окутан дымом пожаров, под ногами хрустит стекло, всюду черные коробки сгоревших зданий. Не город, а скелет города. Вот цена фанатичного упрямства русских!

Квартирьер нашел мне квартиру у самого берега Дона. Из окна открывается роскошный вид: широкая, пожалуй, шире, чем Шпрее, река, заросший лесом остров с зеленым лугом.

Приятная неожиданность: Вилли в присутствии моей молодой хозяйки назвал ее лакомым кусочком, но она вдруг на чистом немецком языке указала ему на неуместность подобных шуток. Анна — так ее зовут, — оказывается, окончила педагогический институт.

1 августа.

Она говорит по-немецки почти без всякого акцента, но я никак не могу установить с ней контакт. Если она и отвечает на мои вопросы, то только „да“ и „нет“, избегая оставаться со мной наедине. Мать ее давно уже не встает с постели. Вилли советует мне поменьше церемониться с ними.

3 августа.

Варвары! Сегодня на Гроссерштрассе пала от истощения лошадь. Пока приехала машина, женщины и дети разрезали труп животного на куски и утащили с собой.

5 августа.

Из ставки фюрера сообщают, что вчера нашими войсками в упорных уличных боях взят Ставрополь. Я поделился этой новостью с Анной. Она молча ушла в свою комнату и через час вышла оттуда с покрасневшими глазами. Ее можно понять. Возможно, где-нибудь под Ставрополем ее брат.

7 августа.

Сегодня к ней пришла ее подруга по институту Софья. Черные вьющиеся волосы, характерный нос, подернутые влажным блеском глаза — настоящий семитский тип. Мне кажется, что для женщин их расы можно было бы сделать исключение, конечно, запретив им иметь детей. Это внесло бы некоторое разнообразие и в круг тех женщин, которые нас окружают на войне.

Пока была Софья, я все время испытывал волнение, опасаясь прихода Вилли и зная его нетерпимость в этом вопросе. Предчувствие меня не обмануло. Он зашел за мной по дороге в казино. „Что вы делаете в квартире немецкого офицера?“— спросил он, увидев Софью. У нее выступили на глазах слезы. Но в этот момент между Вилли и Софьей встала Анна: „Пока я здесь хозяина, никто не вправе спрашивать, кто ко мне приходит“.

8 августа.

Вилли говорит, что я напрасно жантильничаю с Анной. По его словам, достаточно ее припугнуть братом, и она сразу станет уступчивей.

9 августа.

Сегодня я увидел, как они с матерью едят хлеб с луком. Я уже предлагал Анне свою помощь, по она отказалась.

11 августа.

Ее трудно понять. Третьего дня она категорически отклонила мое предложение поддержать их продуктами, а сегодня сама обратилась ко мне за помощью. Правда, на этот раз речь шла о другом. Она умоляла спасти ее подругу Софью. Но что я мог ответить? Я сослался на существующий в Германии закон о защите чистоты немецкой расы. „Разве он предполагает организованные убийства женщин и детей?“ — спросила меня Анна. Я пытался разъяснить ей, что термин „убийство“ здесь, пожалуй, неприемлем. Речь, скорее, идет о национальной гигиене.

12 августа.

Оказывается, она обращалась по тому же вопросу и к Вилли. Он ответил ей, что это возможно только при одном условии. Я сказал Вилли, что это не по-товарищески.

13 августа.

С недавних пор я обратил внимание, что Вилли во всем старается быть похожим на фюрера. Завел себе такую же прическу, подстриг усы и даже говорить стал преувеличенно экзальтированно, опуская окончания слов.

22 августа.

Томми предприняли попытку пересечь Ла-Манш. Вчера на рассвете они сделали вылазку у Дьеппа. Из ставки фюрера передают, что неприятельские войска передовой волны в 6 часов 05 минут высадились на берег и попытались создать предмостное укрепление вокруг гавани. Однако в ближнем бою они были разбиты и сброшены в море. Вилли со свойственным ему остроумием говорит, что томми блестяще завершили купальный сезон.

27 августа.

Матери уже совсем не слышно в ее комнате. Анна продает свои платья на рынке. Но она все так же непреклонна. Гордость плебеев.

3 сентября.

Сестренка Луиза пишет, что над Берлином зачастили дожди. Перед моим отъездом на фронт мы с ней условились о шифре. Опять проклятые томми! Когда только у нас развяжутся руки в России?

4 сентября.

Умерла мать Анны. Теперь по ночам меня не будет беспокоить ее кашель.

19 сентября.

Я был уверен, что падение Сталинграда вопрос дней, но сегодня в „Ангрифф“ прочел статью военного обозревателя, которая меня настолько удивила, что я решил переписать ее в дневник.

„Берлин, 15 сентября. Говоря о борьбе за Сталинград, в Берлине подчеркивают, что с самого начала это сражение носит ожесточенный характер. Упорная оборона города и превращение его и окрестностей в гигантский укрепленный район и крепость — для Берлина не являются неожиданными. Уже во время германских операций в большой излучине Дона советскому высшему командованию стало ясно, что целью немцев является Сталинград.

Поэтому времени на укрепление города и близлежащих районов у большевиков было достаточно. Лихорадочно, днем и ночью, с помощью десятков тысяч людей из ближайших селений и городов Советам действительно в короткий срок удалось создать солидные укрепления и занять их своевременно подтянутыми огромными резервами. Неоднократно установлено, что в оборонительных боях принимает участие и гражданское население. Советские орудия поставлены прямо на улицах города, в балках и на том берегу Волги. Противотанковые пушки лают из каждой складки местности, танки ведут огонь с флангов, вражеские самолеты высыпают свой бомбовый груз, Катюши забрасывают гренадеров своими гостинцами, и среди залпов сухо бьют разрывы многочисленных гранатометов. Через этот шабаш наши пехотинцы должны пробираться вперед. Борьба приняла затяжной характер, и трудно предвидеть ее конечный результат. Остается уповать на провидение, и на доблесть наших храбрых солдат“.

23 сентября.

Луиза пишет, что над Берлином снова прошел ливень. Томми обнаглели. Статья в „Ангрифф“ не идет из головы. Неужели нам предстоит пережить вторую русскую зиму.

24 сентября.

Теперь Анна осталась одна. И чувствую, как у меня сильнее бьется сердце.

2 октября.

Сегодня она вдруг заявила мне, что ее отправляют в Германию. Она получила повестку с биржи. Я сказал ей, что еще не все потеряно. В офицерском казино я слышал разговор, что в лагерь военнопленных требуется переводчик. Но Анна со странной улыбкой ответила мне: „Пусть я лучше поеду в Германию“.

Оригинальное суждение! Я помню, как Луиза заплатила небольшой услугой оберштурмбанфюрору за то, что он избавил ее от трудовой повинности, — и от этого она не стала сколько-нибудь хуже? Теперь многие наши женщины так делают, оставаясь любящими женами и матерями.

4 октября.

Вилли говорит, что нашу дивизию перебрасывают на Терек. Что-то ждет меня впереди?»

Когда Дмитрий Чакан отдавал Луговому поднятую им в блиндаже книжечку в коричневом кожаном переплете, тот занят был допросом захваченного ночью в плен денщика командира 13-й германской танковой дивизии генерал-майора фон де Шевелери. Сам генерал в последнюю минуту успел ускользнуть из Лепилина на машине, но денщика никто не догадался разбудить. Луговой рассчитывал кое-что узнать от него, но этот здоровенный немец оказался просто-напросто болваном. Он даже не знал по фамилиям командиров полков 13-й дивизии.

— Кто командир четвертого? — по-немецки спрашивал его Луговой.

— Фон… фон… — Денщик испуганно косился на Дмитрия Чакана, которому вздумалось затеять с ним недвусмысленную игру из-за плеча Лугового.

— Хаке? — подсказывал Луговой.

— Ja, Ja![13] — обрадованно кивал денщик.

Ничего не подозревающий Луговой с брезгливостью смотрел на его нервически вздрагивающие ляжки. У этого откормленного животного не оказалось ни капли мужества. Попав в плен к казакам, он окончательно пал духом. Еще в детстве он много слышал о них от своего отца, солдата армии кайзера, и теперь не сомневался в том, какая ждет его участь.

Но и Дмитрию Чакану в свою очередь все меньше нравилось, как командир полка разговаривает с этим откормленным немцем. Дмитрий уже давно бы заставил его развязать свой язык. Если еще можно было с уважением относиться к тем немцам, которые, попадая в плен, держали себя с достоинством, то у этого генеральского прихвостня страх отшиб последний разум. И все больше поддаваясь чувству презрения, Дмитрий из-за плеча Лугового стал делать денщику выразительные знаки. Лицо денщика волна за волной омывала бледность. Он отчетливо видел, как этот молодой казак с недобрым лицом, судя по всему офицер, складывает из пальцев петлю.

— Сможете ли вы хотя бы примерно сказать, сколько в дивизии осталось танков? — спрашивал у денщика Луговой.

Его уже начинал утомлять этот бесцельный допрос. Если в начале его пленный еще кое-как ворочал языком, то теперь он решительно стал невменяем. Когда Дмитрий за спиной Лугового проводил ребром ладони по горлу, по лицу денщика начинал струиться пот.

— Вы дерьмо, а не солдат, — не выдержав, наконец, сказал Луговой.

Денщик затрепетал. Дмитрий Чакан оскалил за спиной Лугового белые зубы.

— Прекратите, — вдруг полуоборачиваясь к нему, бросил через плечо Луговой.

Смутившись, Дмитрий на цыпочках отошел от двери.

— Уведите, — приказал конвоиру Луговой. — Покормите его, и потом продолжим.

Разговор с денщиком усилил его недовольство тем, что так и не получила своего достойного завершения внезапная ночная атака хутора Лепилина. И больше всего Луговой винил себя за то, что его полк так непростительно упустил ее командира, генерала Шевелери. Правда, присутствие его в Лепилине оказалось полной неожиданностью, а пленение генерала и не стояло в задаче, поставленной перед полком Лугового, но тем не менее оно было бы тем подарком не только полку, но и всей дивизии, которые на войне случаются не столь уж часто.

О книжке, переданной ему Дмитрием Чаканом, он совсем забыл и только через несколько дней, нащупав ее у себя в кармане, с холодным любопытством раскрыл ее. Сколько подобных дневников уже успел прочесть он за полтора года войны! Немецкие офицеры и солдаты, оказывается, были одержимы сентиментальной манией пофилософствовать. С брезгливым равнодушием Луговой вначале перелистывал странички, исписанные мелким, аккуратным почерком, но потом вдруг почувствовал, как волнение и тревога все больше начинают закрадываться в его сердце. Сгорбившись, он просидел над дневником немецкого офицера далеко за полночь. В комнате поминутно хлопала дверь, кто-то разряжал под окном автомат, Синцов ругал кого-то по телефону, обращался к Луговому с вопросами, и тот, поднимая непонимающие глаза, что-то отвечал ему, Остапчук приносил чай, и он отхлебывал его из кружки крупными, лихорадочными глотками. Наконец Остапчук, потоптавшись и покашляв около него, почти прокричал ему в самое ухо.

— Тутечко, товарищ майор, с хуторов трех хвакельщиков привели. Обливали хаты мазутом та с живыми жинками и детьми… — Остапчук захлебнулся. — Що с ними робить?

Луговой тяжело поднял голову. Вдруг нечеловеческую муку увидел ординарец у него в глазах. Командир полка что-то мычал, делая неопределенные движения рукой.

— Що? — обрадованно переспросил Остапчук, догадываясь и отказываясь верить тому, что услышал. Луговой медленно кивнул, подтверждая невысказанное. Остапчук круто развернулся и бегом бросился к двери.

Он вернулся через полчаса, Луговой, все так же сгорбившись, сидел на своем месте. Не поднимая головы, исподлобья взглянул на ординарца темным тягучим взглядом.

22

На рассвете Луговой, спрямляя путь к новому командному пункту полка на левом берегу Кумы, ехал верхом через рощу. Среди белых заиндевелых стволов деревьев чернели стволы брошенных немецкими артиллеристами пушек. Бой отодвинулся на северо-запад, выстрелы звучали уже далеко впереди. Лишь одиночные снаряды, перелетая иногда через рощу, шлепались в Куму.

Среди зарозовевших стволов деревьев сквозили первые лучи солнца. Обледеневшие ветви сверкали. В кустарнике снегири что-то клевали. Вдруг прямо из-под копыт Зорьки выскочил заяц и, улепетывая, пошел вязать по снегу петли.

Хрустел на морозе молодой снег. И постепенно то чувство, которое уже не покидало Лугового с той ночи, когда он прочел дневник немецкого офицера, с новой силой обступило его. Всех его сослуживцев по полку впереди обязательно ждет кто-нибудь: мать, жена, сестра, до последнего времени и его не покидала уверенность в неизбежности предстоящих встреч со своими — и вдруг все сразу оборвалось. Как что-то обвалилось у него внутри. Теперь уже никто его не ждал, и отныне весь смысл последующей жизни для него будет состоять только в том, чтобы истреблять тех, кто поселил в нем это страшное чувство пустоты.

«А потом? Потом?» — настойчиво спрашивал он себя.

Проезжая мимо длинного, присыпанного молодым снегом стога сена, он невольно придержал лошадь. Из-за другого бока стога донеслись два голоса.

— Нехорошо, Митя, — прерывисто говорила женщина, — кругом кровь льется, а мы…

Молодой мужской голос увещевал ее:

— Глупая ты, Ефросинья. Война войной, а все остальное своим чередом. И мы с тобой не знаем, что с нами будет завтра.

— А если, Митя, ребеночек?

— Ты что же, не веришь мне?! Отправлю тебя в наш хутор.

— Там же сейчас немцы.

— Пока тебе подойдет рожать, их там и духу не будет.

Боясь хрустнуть веткой, Луговой проехал мимо стога.

Случайно услышанный разговор и смутил, и обрадовал его. Да, все идет своим чередом! Вот и тонкого звеньканья синиц, снующих на обледенелых ветках дерева, под которым проезжал он, даже злобная дробь пулемета не может заглушить. Красногрудый снегирь, вздымая под кустами облака снежной пыли, что-то ищет и находит там. Не успело солнце подняться выше, как с ветвей на дорогу, по которой ехал Луговой, и на его бурку стали падать талые капли. А по обочинам дороги из-под опавшей листвы выглядывает зеленая трава.

23

С вечера пошел мягкий густой снег, предвещая тепло, но к полночи вдруг поднялся ветер, завыл в спутанных проводах порушенных телеграфных столбов. К утру курганы в степи оделись в голубоватую кольчугу, тонкую, как стекло.

В двухдневном бою за Солдатско-Александровское корпус жестоко потрепал 3-ю пехотную дивизию генерал-майора Рекнагеля. Лишившись пятисот солдат и офицеров, она бежала, бросив пушки и склады. На улицах догорали высокие шкодовские грузовики и бронетранспортеры с выписанным на бортах масляной краской бубновым тузом. Из брошенных при бегстве пушек прислуга не успела вынуть замки. Штабелями громоздились ящики с нерастрелянными снарядами. Луговой приказал поискать в эскадронах бывших артиллеристов, укомплектовали две брошенные немцами при отступлении батареи прислугой и, развернув пушки, бросили в бой.

Командира 3-й немецкой дивизии генерал-майора Рекнагеля командование заменило полковником Бартом. В Саблинском Барт собирал остатки 50-го и 70-го полков.

Командир 117-го артполка полковник Ферфорт явился представляться ему без материальной части. Когда-то Барт и Ферфорт были соучениками, но теперь Барт не пожелал его узнать. Не приняв Ферфорта, приказал свести вместе уцелевшие орудийные расчеты 117-го артполка и бросить их в бой как пехоту.

Перед отступлением из Ставрополя команды факельщиков и подрывников зажгли город. В полночь пламя взмахнуло к небу, на лиловый снег посыпались стружки гари. Тишину городских кварталов потрясли взрывы, прошел каменный дождь. Побежавшая по канавам талая вода несла щепки, клочья окровавленных лоскутов. Минеры подвели мины под дома, в которых спали люди.

Когда на рассвете казаки ворвались в город, десятка два факельщиков они изрубили на месте, остальных отправили под конвоем в тыл. Когда их прогоняли через город, отовсюду сбегавшиеся женщины и ребятишки безошибочно узнавали в колонне пленных вчерашних квартирантов:

— Вилли, яйки!

— Капут, Генрих, капут!

Дмитрий Чакан приказал, чтобы факельщики несли с собой орудия своего ремесла. Впереди всех сутулый солдат с длинными руками профессионального громилы нес в одной руке факел, а в другой — ведро с горючей смесью. Пряча глаза, пленные жались друг к другу.

Полы их шинелей были забрызганы горючей смесью, которой они обливали окна и двери ставропольских жителей.

Вслед за Моздоком под ударами пехоты пали Пятигорск, Минеральные Воды и Черкесск. Вал наступления подкатывался к Армавиру. Главные силы танков и конницы обходили Ставрополь, продолжая быстрое движение на Ростов. Навстречу им из волго-донского междуречья тек гром орудий. Все уже стягивалось горло между Сталинградом и Ростовом.

Но германские военные сводки все еще жили отражением минувших успехов, тщетно вуалируя действительное положение розовым туманом официальной лжи.

«Из ставки фюрера, 30 декабря:

В районе Терека потерпели поражение сильные, поддержанные танковыми частями атаки противника. В Сталинграде и в большой излучине Дона советские войска, продолжая атаки, понесли большие потери в живой силе» («Фолькишер беобахтер», Берлин).

«Из ставки фюрера, 31 декабря:

На Тереке и в районе Дона в упорных боях были отбиты атаки противника. Во время контратаки германских войск занята новая территория. Взято штурмом несколько населенных пунктов» («Утро Кавказа», Ставрополь).

«Из ставки фюрера, 2 января:

На Восточном Кавказе сильные пехотные, кавалерийские и танковые соединении пытались прорвать германские линии. Все атаки отбиты» («Берлинер Берзенцайтунг»).

«Из ставки фюрера, 6 января:

В районе Дона вчера снова с неослабевающей силой велись тяжелые оборонительные бои. Атаки советских войск были отбиты с большими для них потерями. Одна германская танковая дивизия уничтожила при этом 31 танк противника» («Мариупольская газета»).

«Из ставки фюрера, 8 января:

В районе среднего Кавказа, на Дону и северо-западнее Сталинграда германские войска вчера снова вели упорные, но успешные оборонительные бои с сильными пехотными и танковыми советскими частями. На различных участках контратакой германских войск противник был отброшен и понос большие потери» («Нойес ворт», Таганрог).

«Сообщение германского командования:

В целях сокращения Кавказского фронта германскими войсками оставлены города: Георгиевск, Пятигорск и Минеральные Воды» («Утро Кавказа», Ставрополь).

«Из ставки фюрера, 14 января:

Между Кавказом и Доном и в Донской области продолжавшиеся атаки советских войск потерпели поражение» («Берлинер Берзенцайтунг»).

«Из ставки фюрера, 21 января:

На южном секторе Восточного фронта советские войска продолжали свои ожесточенные атаки. Они были повсеместно отброшены с тяжелыми потерями» («Донецер Нахрихтен», Сталино).

«Особый поезд для граждан города Ростова немецкого происхождения — фольксдойче:

В пятницу утром отходит с ростовского вокзала особый поезд для граждан Ростова немецкого происхождения на Мелитополь — Рейхенфельд через Таганрог — Мариуполь. Лицам немецкого происхождения — фольксдойче, находящимся в Ростове, предлагается при всех обстоятельствах воспользоваться этим поездом. Для организации этого поезда все лица германского происхождения должны зарегистрироваться в местах регистрации фольксдойче» («Голос Ростова», особый выпуск).

Вопреки официальным сводкам, обстановка для немцев на юге с каждым днем складывалась все более тревожная. На правом фланге советского наступления назревала реальная угроза рассечения германского фронта на две изолированные части. В то время, как советские пехотные дивизии продолжали быстрое продвижение в общем направлении Армавир — Ростов, танки и кавалерия, оставив Ставрополь слева от себя, приближались к железнодорожной магистрали Сталинград — Котельниково — Тихорецк — Темрюк. С перехватом ее пала бы последняя надежда германского командования пробиться с юга, извне, на помощь к 6-й армии Паулюса, заключенной в Сталинградском кольце.

Германское командование приняло решительные меры с целью обезопасить левый фланг. Помимо действующих здесь 50-й, 3-й пехотных дивизий и 3-й танковой дивизии, в район боев брошена была ударная эсэсовская дивизия «Викинг». Снова подтягивалась сюда потрепанная в предыдущих боях, но получившая к этому времени пополнение людьми и танками «хеншель» 13-я танковая дивизия генерал-майора фон де Шевелери. Наличные силы авиации наращивались эскадрильями, которые до этого летали над Ламаншским побережьем Франции, над норвежскими фиордами, над песчаными равнинами Египта.

24

На обледенелом склоне, перед большим полуобваленным и полузанесенным снегом окопом — россыпь патронных гильз, связка противотанковых гранат, следы стальных гусениц. Выгоревшая земля изорвана ими, как когтями. Вдавлен в землю ствол пулемета. В мелкую щепу размозжен приклад противотанкового ружья.

Еще припахивает земля взрывчаткой и машинной гарью, но лужицы крови уже затвердели, как толстое красное стекло.

Перед Белой Глиной один из выброшенных по приказанию Лугового впереди полка на автомашине подвижных отрядов напоролся на затаившуюся в густых тернах танковую засаду. Выскочив из тернов машине наперерез, танк первым же выстрелом зажег ее, но и сам тут же был наказан выстрелом из противотанкового ружья с борта уже окутанной дымом полуторки. Над башней танка заколыхалось густое черное облако, и он, поворачиваясь боком, замер. К тому времени, когда из тернов выскочили два других танка, противотанковый и пулеметный расчеты за дымной завесой успели попрыгать из кузова горящей полуторки на землю и залечь на другой стороне дороги в прошлогоднем окопе. Насмерть сраженный осколком командир противотанкового расчета старочеркасский казак Манацков так и остался возле горящей полуторки, но раненный в плечо второй номер грузин Начкебия успел унести с собой ружье в окон. Из него он успел подбить второй немецкий танк, когда его громыхающий корпус уже взбирался по склону, нависнув над окопом.

Похоронная команда доставала потом Начкебия из-под замерших прямо над ним траков танка. Склонив голову набок, Начкебия уютно припал щекой к прикладу противотанкового ружья.

Пулеметный расчет — казаки станицы Раздорской Каширин и Титов — расстрелял весь свой запас бронебойных лент, но третий немецкий танк «хеншель» остался неуязвим. Бронебойные пули только шелушили его защитную краску, отскакивая от панциря из толстой крупповской стали. Наехав на Каширина и Титова и раздавив их вместе с пулеметом, «хеншель» тщательно проутюжил окоп и, почти заровняв его, уже повернулся уходить, но еще свежая могила заколыхалась. Из перемешанной со снегом земли вымахнулась рука, бросила вслед ему связку гранат. Танк вспыхнул.

Похоронная команда полка, высланная на место боя подвижного отряда с немецкими танками, нашла засыпанными в старом окопе не четырех, а пятерых человек. Но когда уже и пятого, всего мокрого от крови, как хлющ, подтащили на плащ-палатке к только что вырытой могиле, одному из санитаров почудился стон.

25

Вторые эшелоны все больше отставали. Чтобы отыскать в полевом госпитале своего замполита Грекова, тяжело раненного в бою с танковой засадой, Луговому надо было вернуться в тылы корпуса почти на сто километров. Только что назначенный к нему замполитом капитан Греков в первый же день вызвался пойти с одним из подвижных отрядов в тыл к отступающим немцам, и похоронная команда нашла его почти без всяких признаков жизни среди других пулеметчиков и бронебойщиков, раздавленных танками.

Уже перед вечером отыскал Луговой корпусной госпиталь в той самой роще, где еще три дня назад располагался КП полка. На том же самом месте, где он был, стояли теперь зеленые палатки с красными крестами. Из щелей самой большой из них пробивался электрический свет. Рядом пыхтел движок.

Но на пороге палатки Луговому заступила дорогу строгая медсестра:

— Идет операция, товарищ майор, вам придется подождать.

— Хорошо, — покорно согласился Луговой и отошел в сторону.

Из-за брезентовых стен палатки долго не доносилось никаких звуков. Все, что совершалось там, происходило в полном безмолвии, пока наконец Луговой не услышал властный голос:

— Зажимы!

Он еще не успел окончательно догадаться, кому мог принадлежать этот женский голос, как тот еще более жестко повторил:

— Вы еще долго будете копаться?! — И вдруг сочно, по-мужски, выругался.

Уже почти совсем стемнело, но в роще, разбавляя сумерки, светились обледенелые деревья и сугробы снега между ними.

— Относите! — сказал в палатке все тот же, но уже смягчившийся голос.

Два санитара пронесли мимо Лугового из большой палатки в другую на носилках накрытого солдатским одеялом человека. Вслед за этим вышла из палатки женщина в белом халате.

— Боже мой! — жалобно сказала она и, прислонившись плечом к дереву, тихо заплакала.

Луговой не осмеливался приблизиться к ней, но она, отклоняясь от дерева, вдруг сама окликнула его прежним властным голосом:

— Что вам нужно?

— Я хочу узнать о капитане Грекове, — робко сказал Луговой.

С хриплым, враждебным смехом она прервала его:

— И я обязательно должна вам ответить, что он будет жить, да? После того как от вашего капитана уцелели одни очки?! Да, да, представьте, очки уцелели. А если я сама не знаю? Почему вы решили, что я все должна знать? — И, опять прислоняясь к вербе, она жалобно всхлипнула: — Боже мой!

Луговой уже пошел к своему трофейному «мерседесу», когда она снова окликнула его:

— Куда же вы? Бабе надо было выплакаться, а вы ей и поверили. Да подойдите же сюда, поближе! У меня сегодня это уже девятая операция, можно мне после этого пореветь или нет? Все, что можно было сделать с вашим капитаном, мы сделали, а дальше… — Она вдруг остановилась, увидев его вплотную от себя. — Вы? Я со света не узнала вас. Что же вы раньше не назвались? А я уже к вам сама собиралась ехать. — И, отворачивая брезентовую дверь палатки, она за рукав потянула его за собой: — Пойдемте.

В палатке, разделенной на две половины зыбкой перегородкой, горел электрический свет. В передней половине вокруг столика сидели четыре или пять медсестер и санитарок в белых халатах и что-то ели алюминиевыми ложками из алюминиевых чашек. На электропечке закипал чай. При виде Лугового медсестры и санитарки хотели вспорхнуть из-за стола, но она, остановив их жестом, повела его на другую половину палатки.

Здесь было намного просторнее, и свет не горел, так что Луговой ничего не смог увидеть, за исключением чего-то длинного, накрытого белым посредине ее, и чего-то мерцающего по углам металлическим и стеклянным светом. Но, оказывается, кроме этой большой комнаты была и еще одна, крохотная, куда и провела Лугового его провожатая. Щелкнул выключатель, и совсем близко от себя он увидел ее глаза.

Стояли в комнатенке, отгороженной от остальной части палатки пологом, топчан под серым солдатским одеялом, столик и два окрашенных в такой же голубовато-белый цвет табурета. И это была вся мебель. Еще заметил Луговой в дальнем углу на деревянной трехногой вешалке черный новый полушубок, а под ним серые валенки.

— Здесь я ночую, когда приходится задерживаться допоздна, — пояснила она, снимая с головы белый чепчик и рассыпая из-под него волосы. — Правда, бывает холодно, чугунку топят только в операционной, но теперь я могу укрываться еще и тулупом. — Она улыбнулась. — Ваш ординарец — чудо. Пока я не вернулась из санчасти, никому не хотел отдавать. — Сощуриваясь, как на огонь, она очень похоже передразнила Остапчука: — «Приказано тильки лично в руки передать…» Я еще не успела вас поблагодарить. Но, конечно, не только ради этого я собиралась к вам в полк. Среди ваших легко раненных, которые отказываются от госпиталя, есть случаи гангрены. Что же вы не садитесь? — Она подвинула ему табурет. — Я схожу за чайником.

Доставая откуда-то из-под столика алюминиевые кружки и наливая в них чай, она, должно быть, почувствовав его взгляд, оглянулась через плечо.

— У вас что-нибудь случилось? Я все время только одна говорю. Если это из-за Грекова, я уверена, что через неделю он придет в себя. Конечно, уже не в корпусном госпитале. Вам сколько положить сахара? Нет, у вас определенно что-то случилось, — отхлебывая свой чай, она внимательно взглянула на него из-за края кружки.

Вместо ответа он достал из своей полевой сумки и положил перед ней на стол книжечку в коричневом переплете.

— Это что?

Но в этот момент отвернулась брезентовая дверца, в комнату заглянула дежурная сестра.

— За вами, Марина Дмитриевна… — задержавшись взглядом на Луговом, она запнулась и потом все-таки нашла то слово, которое, по ее мнению, было теперь наиболее уместным: — Приехали.

— Хорошо, пусть подождет.

Все время, пока она перелистывала страницы коричневой книжечки, он, не отрываясь, следил за ее узкой белой рукой с тоненьким золотым колечком на безымянном пальце. Упавшие ей на лоб завитки волос скрывали от него ее глаза, но чуть вывернутые губы у нее старательно шевелились. И когда она, поднимая голову от раскрытой на столе книжки, откинула рукой со лба волосы, Луговой увидел, что глаза у нее мокрые.

— Какой ужас, — сказала она тем голосом, который он уже слышал у нее. — Я по-немецки училась неважно и, конечно, не все смогла понять, но… — Она как-то снизу вверх, заискивающе взглянула на него. — Но вы не должны так падать духом. Они могли и не успеть увезти ее в Германию. Бедная Анна! — Она закрыла лицо руками.

Не открыла она его и тогда, когда дежурная медсестра во второй раз заглянула в комнату из-за брезентового полога.

— Марина Дмитриевна! — настойчиво напомнила она.

— Скажите, что я остаюсь здесь.

— То есть как это, Марина, остаешься? — И из-за плеча медсестры выступило черноусое лицо командира автобата Агибалова. — Ты забыла, что сегодня пятая годовщина нашей свадьбы?!

— Ты можешь с успехом отпраздновать ее в банно-прачечном отряде, — насмешливо сказала она.

— Ты, Марина, ревнуешь? Извините, майор, за эту семейную сцену. — Агибалов небрежно козырнул Луговому. — Мы с вами стали чаще встречаться. — Он хотел еще что-то добавить, но она угрожающе предостерегла:

— Это брат моей подруги Анны Луговой.

— Которая, если мне мне изменяет память, решила остаться в оккупированном Ростове.

— Если ты, Вадим, не прекратишь…

— То я его вышвырну отсюда, как собаку, — вдруг, вставая со стула, договорил за нее Луговой.

Она немедленно поспешила встать между ними. Из-за брезентового полога выглянуло испуганное лицо медсестры и тут же скрылось.

— Ого, я вижу, вы здесь совсем не чужой, — отступая за брезентовый полог, сказал Агибалов.

— Не забудь у дежурной сестры бутыль со спиртом, — вдогонку напомнила ему Марина.

— Нет, нет, я хочу, чтобы вы знали, он лжет, — настаивала она, когда они уже шли рядом по просеке, удаляясь от палаток госпиталя.

— Это не имеет значения, — холодно сказал Луговой.

Но она, не слушая, ухватилась за рукав его шинели.

— В том-то и дело, что никакой свадьбы не было. Это дядиной молодой жене, когда я приехала после девятого класса к ним погостить в Киев, захотелось и меня выдать замуж за военного, а он служил кем-то у дяди в штабе округа, и она устроила, чтобы мы…

Луговой взял ее за плечи и, повернув к себе, постарался сделать так, чтобы она не смогла продолжать. Никакого, даже самого слабого, гула или каких-нибудь других звуков войны уже не доходило в рощу, фронт ушел далеко вперед, и только смутное подобие зарева пробегало по краю ночного неба там, куда он ушел. С деревьев, под которыми они остановились, сыпался на них снег. Из-за Кумы подул резкий ветер, и Луговой запахнул ее полой своей шинели. Она лишь слабо запротестовала:

— Я же в полушубке.

Смеясь, они старались попасть нога в ногу, но это им плохо удавалось. На них снова сыпался снег с деревьев. Внезапно ветер прекратился, и их обволокло теплым и прелым запахом. Они и не заметили, как очутились под защитой большого и длинного стога сена. Тишина здесь стояла такая, что никакой войны нигде не могло быть.

Вдруг Марина высвободила свои плечи из его рук:

— Только не сейчас и не здесь.

26

В надежде сбить темп советского наступления, командование немецкими войсками на Северном Кавказе бросило против казачьей конницы авиацию.

С самого раннего утра начинались налеты «юнкерсов». Белая искрящаяся пыль, не успев осесть, снова взмывала над землей. Казаки долгими часами лежали по шею в сугробах, оттаявший под ними снег, подмерзая, примораживал к земле полы шинелей и чекменей. На белой целине вспыхивала кровь. Сбросив бомбы, самолеты, облегченно завывая, уходили за черту горизонта, чтобы через полчаса — час опять вернуться со своим смертоносным грузом. По всей степи рыдающими голосами ржали раненые лошади. По приказу Милованова с наступлением дня полки рассеивались по балкам и лесополосам, маскируясь, и возобновляли движение, как только сумерки окутывали степь.

Чакан едва удерживал в балке беснующихся лошадей. «Юнкерсы» накатывались волна за водной. Обезумевшие лошади рвались с коновязей. Сначала то Чакан, то Зеленков попеременно бегали прятаться в старый припорошенный снегом окоп, но вскоре это надоело им.

— Шабаш, не побегу больше! — ожесточенно сказал Чакан. — Как положено погибнуть, так никуда я от смерти не уйду, а не положено — значит, мне еще придется внука на ноге покачать.

Редко перепадали минуты затишья. В один из таких промежутков Чакан увидел, как идет по дороге старик в белом овчинном полушубке с байдиком[14]. Дорога была изрыта фугасками, но старик правился по ней, никуда не сворачивая.

— Скорей скатывайся к нам в балку, летят! — крикнул ему Чакан.

Старик сперва отмахнулся:

— Старый я кататься. — Но, взглянув на небо, в котором появилось звено «юнкерсов», он тут же проворно скатился по склону в балку. Докатившись прямо до Чакана и приподнимая от земли голову, сразу же поинтересовался у него — Скажи, где мне вашего главного начальника найти?

Чакан тронул рукой усы:

— Над этой балкой, например, я главный.

Но старик осмотрел его насмешливым взглядом.

— Это я сразу догадался. Твое дело у лошадей под хвостами выскребать, а мое дело не хвоста требует.

Чакан обиделся.

— Проваливай, пока я тебя не познакомил с этой штукой, — он выставил вперед карабин.

— Убить ты меня, конечно, сможешь, — спокойно возразил старик. — Но от этого ничего хорошего не получится. Я помру, и со мной помрет один военный секрет, которого никто, кроме меня, не знает.

Чакан с недоверием посмотрел на него. Черт его разберет, этого деда! Глаза у него хитрые, бородка, как у попа.

— Проводи, Куприян, его по балке в эскадрон, — неохотно сказал Чакан.

— Вот это другое дело, — вставая с земли и отряхивая с тулупа снег, сказал старик.

По дороге в штаб эскадрона он вертел из стороны в сторону головой в черной капелюхе. Вскоре они с Зеленковым по балке дошли до хутора, забитого машинами, повозками и лошадьми. В садах и на огородах стояли пушки, к скирдам соломы притулились танки. Дымились кухни, распространяя запах мясного борща и гречневой каши.

— А это что за диковина? — Старик остановился перед машиной, обтянутой серым брезентом.

Зеленков покосился на него. Чрезмерное любопытство старика рождало подозрения.

— Никак катюша?! — Он попытался отвернуть край брезента.

— Не лапай! — суровой прикрикнул на него Куприян.

— Хоть бы глазком взглянуть. У наших немецких квартирантов только и разговоров было о ней. Как же так, пройти мимо и не посмотреть! — Вздыхая, старик топтался возле машины.

— Ты, дед, не шпион? — спросил Куприян.

— Шпион, — сразу же согласился старик. — Человек один раз живет, и глаза ему даны, чтобы он ими видел и запоминал. Если бы все вместе сложить, что я на своем веку повидал, то и в чувал не влезет. А мне все мало. Ноги уже старые, но я им покоя не даю. По-моему, неправильно господь распорядился, чтобы человек половину своей жизни спал. Сколько бы он за это время успел по земле постранствовать. Ты вот не дал мне на эту штуку посмотреть и покоя лишил.

Но на КП эскадрона, куда привел его Зеленков, старик с сомнением посмотрел на безусое лицо Дмитрия Чакана.

— А скажи, сынок, над тобой кто-нибудь поглавнейше есть? — осторожно спросил он у Дмитрия.

— Ты мне не папаша. Выкладывай, что тебе нужно? — ответил Дмитрий.

— Веди меня к своему начальнику, — решительно заявил старик.

— Не дури, я таких шуток не люблю!

Старик рассердился.

— Это ты меня не дури, не твоего ума это дело.

Присутствовавшие при этом разговоре казаки ждали, что сейчас их суровый командир эскадрона по меньшей мере вытолкает этого надоедливого и вредного деда. Но Дмитрий неожиданно улыбнулся. Чем-то старик напомнил ему отца. И уж если он так бесстрашно пробивается к начальству, значит, зачем-то это ему нужно. Может быть, и в самом деле по какому-нибудь серьезному делу. «Отправить бы его к Луговому, но нет его сейчас на КП полка, куда-то уехал, а Синцов, конечно, выслушать его не захочет. Нет, пускай Зеленков отконвоирует его прямо к Рожкову. Тот, говорят, любит с дедами беседы вести», — решил Дмитрий.

— Отведи его на ка-пе дивизии, приказал он Зеленкову.

— Ну и надоел же ты мне! — со злостью сказал Куприян на крыльце старику. — Из-за твоих капризов я должен еще пять верст по морозу до штаба дивизии топать. Какой у тебя может быть секрет, что ты не захотел его нашему командиру эскадрона рассказать. Чем он не понравился тебе?

— Может, он и хороший, — согласился старик. — Но я до войны в нашем хуторе письмоносцем был и от грубостей давно отвык. Занесешь человеку письмо, а он не знает, на какой стул тебя посадить: «Пожалуйте, Федот Гаврилович, медку! Скушайте, Федот Гаврилович, блинчик…» Может, за то, что я же сам людям и письма читал. У одного дочка в Ростове в институте учится, у другого сын — пограничник, у третьей — летчик или моряк… — Он, видно, еще что-то хотел сказать, но отмахнулся и умолк. Всю остальную дорогу до КП дивизии шел рядом с Зеленковым молча. Лишь один раз остановился перед изуродованным прямым попаданием снаряда немецким танком. Танк вылез на вершину большого кургана и неуклюже застыл там, настигнутый ударом бронебойного снаряда в лоб. Черный корпус его был разметан мощной волной взорвавшихся от детонации снарядов. Далеко по окружности лежали в снегу клочья металла. Лишь на бортовой броне случайно уцелел желтый крест.

— Ка-ак его! — сказал старик, дивясь разрушительной силе пушечного удара, уничтожившего грозную машину. — Должно быть, толстый снаряд нужен был.

Зеленков поднял с земли противотанковую болванку.

— Вот.

— Что?

— Ею и разбило его.

— Этой тоненькой? Старик с недоверием повертел в руке болванку. Но тут же, пожевав губами, заключил: — А чего хитрого? Человек в миллионы раз поболе пули, а кланяется ей в ножки. Господь сотворил его с разумом, но от смерти и от глупости защиты не дал.

На КП дивизии старик с первого же взгляда понравился Рожкову. Он усадил его за стол, приказал, чтобы ординарец принес чаю. Осведомившись у старика, как его зовут, поинтересовался, откуда он держит путь.

— От Белой Глины. Тут сорок верст, — отхлебывая чай из блюдца, ответил старик. Ординарец высыпал на тарелку на столе горсть сахару, но старик двумя пальцами взял из нее только один кирпичик и откусывал от него маленькими кусочками. Все зубы у него были белые, еще крепкие.

— Как же, Федот Гаврилович, ты через линию фронта перешел? — с удивлением спросил его Рожков.

— Очень просто. Взял байдик и иду. Когда вижу, мины близко от меня начинают падать, прилягу и пережду. А как ослабнет огонь, обратно встаю. Нельзя мне было долго лежать.

Допив чай, старик перевернул вверх донышком стакан и, аккуратно собрав с тарелки оставшийся сахар, ссыпал его себе в карман.

— Моя старуха спасибо вам скажет, — объяснил он под улыбчивым взглядом Рожкова. — А над вами, товарищ генерал, в этой окружности кто-нибудь поглавнейше еще есть?

— Есть, — перестав улыбаться, суше ответил Рожков, начиная догадываться, куда клонит старик.

— И над ним тоже старший есть?

Рожков опять развеселился.

— До него далеко. Самый главный у нас товарищ Сталин.

Старик непритворно вздохнул.

— Его я только в кино видел. К Льву Николаевичу Толстому в Ясную Поляну ходил, к Ленину с делегацией от съезда казаков ездил, а к товарищу Сталину пока еще не проник. Но, бог даст, еще дойду, несмотря что старый.

«Дойдет», — поверил Рожков.

— Прикажите, товарищ генерал, чтобы к вашему самому главному начальнику представили меня. У меня уже время не терпит.

Рожков, хоть и обиделся на него, но вида не подал.

— Дайте ему машину с провожатым до штаба корпуса, — приказал он адъютанту.

— Провожатый у него есть, — заметил адъютант.

— Кто?

— Куприян Зеленков.

— А-а, знаю. Надежный казак.

Но этот надежный казак, когда они уже отъехали на генеральском вездеходе от КП дивизии, с возмущением заявил старику:

— Если бы мне и дальше пришлось с тобой на своих идти, я бы ни за что не пошел. Через тебя я мозоли уже с кулак натер. Это пехота пешком ходить привычная, а мы больше верхом.

— Привыкай, — нравоучительно ответил старик. — На лошади каждый дурак умеет кататься.

— Ты, дед, должно быть, и в могиле будешь ногами дрыгать, — съязвил Зеленков.

— А тебя, что ли, верхом похоронют?

— Это было бы неплохо, серьезно сказал Зеленков. — Вместе с конем было бы веселее лежать.

Сломленный усталостью последних дней и ночей, Милованов, всего на минуту отрываясь от карты, присел на край кровати и уронил на подушку голову. Мгновенно заснув, не почувствовал даже, как водитель укрывал его буркой.

Так и не узнал потом, сколько времени проспал, когда сквозь сон пробились к нему из-за двери сердитые голоса.

— Понимаешь русский язык или нет? — говорил кому-то его шофер. — Подожди час.

— Не могу я больше ждать, — неуступчиво отвечал ему другой голос, тонкий и совсем незнакомый Милованову. — И ты меня русскому языку не учи. Если боишься его разбудить, я сам смогу.

— Ты в своем уме, дед? Ведь он генерал.

— Это его должен немец бояться, раз он генерал. Не торчи на пороге, ну?!

— А этого ты не пробовал? — Слышно было, как шофер пошлепал рукой по прикладу маузера.

Вставая с кровати, Милованов приоткрыл дверь на переднюю половину дома.

— Что за шум?

Небольшого роста старик, в белом овчинном полушубке, выступил из-за спины шофера.

— Я тоже его просил, чтобы он на меня не шумел, — заговорил он, тут же и протискиваясь в комнату между Миловановым и притолокой. — Мне с ним больше совсем некогда дебаты разводить.

Милованов с удивлением смотрел на него. Старик поставил свой байдик в угол, расстегнул полушубок и, снимая с головы черную капелюху, поднял к нему взгляд.

— Если вы здесь самый старший…

— Пока я, — ответил Милованов.

Старик с сомнением оглядел его с головы до ног. Были они почти одного роста. По внешнему виду Милованов решительно не был похож на того начальника, которого так долго искал старик. Однако, взглянув в глаза Милованова, он вдруг успокоился. За свою жизнь он научился узнавать людей по глазам. «Он», — убежденно решил старик.

— Насилу добился до вас. Еще чудок, и было бы поздно.

— Поздно? — переспросил Милованов.

Вместо ответа старик вынул из кармана красный кисет, распустив шнурок, стал вытряхивать на стол. Вместе с посыпавшейся из кисета махоркой упала на стол сложенная в несколько раз бумажка. Старик аккуратно расправил ее на клеенке стола пальцами.

— Вот, — сказал он, искоса бросив на Милованова острый взгляд.

Всматриваясь в расправленную им на столе бумажку, Милованов вдруг перевел взгляд на свою военную карту, разостланную на столе.

— Это что же, Белая Глина?

— Она, — старик рассмеялся довольным, рассыпчатым смехом. — Я ее срисовал и в кисет схоронил, когда через фронт переходил. Наш хутор от Белой Глины в пяти верстах. Это элеватор, это мельница, а здесь станция, — говорил он, тыча концом черного высохшего пальца в бумажку.

— А здесь? — наклоняясь над столом, спросил Милованов.

— На этом краю, как от Тихорецкой на Сальск ехать, в аккурат двенадцать орудий стоят. Три — возле школы и по три через каждую улицу, на огородах. А на другом краю, как от Сальска ехать, закопаны шесть танков. Там же и снаряды сложены. В батюшкином доме, возле церкви — штаб. Батюшку с матушкой и с четырьмя детишками они на мороз выбросили.

— А как, чтобы на их мины не напороться, можно подойти? — еще ниже наклоняясь над столом и касаясь своей щекой небритой щеки старика, спросил Милованов.

— Вот здесь, товарищ генерал, по балке. Она к самой станице выходит.

Их дыхание смешивалось. Милованов почувствовал, как волнение обручем сдавило ему горло… Не только бесстрашно линию фронта перешел, но все сосчитал, запомнил.

Старик вдруг заспешил, застегивая полушубок и беря из угла свой байдик.

— Мне знакомый мирошник сказал, что мельницу и элеватор немцы будут взрывать. А в тюрьме на рассвете двадцать шестого января должны всех людей казни предать. Если не поспеете, ни за что пропадут люди…

Весь день 25 января под Белой Глиной гремел бой. К вечеру вторая дивизия решительной атакой овладела станцией. План атаки новый командир дивизии Григорович, назначенный вместо отозванного штабом фронта Шаробурко, построил так, чтобы одновременно нанести противнику удары с трех сторон.

Ошеломленные атакой, солдаты 3-й германской танковой дивизии и 444-й охранной дивизии разрозненными группами бежали из Белой Глины по единственному узкому проходу, еще оставшемуся у них. Ворвавшись на двор элеватора, эскадрон казаков вырубил команду подрывников в то время, когда она уже закончила приготовления к взрыву. Под копытами лошадей хрустела рассыпанная пшеница. Из ворот тюрьмы волной выливались люди, уже с минуты на минуту ожидавшие смерти.

Начальник штаба корпуса Ванин в полночь вошел к Милованову.

— Только что Белая Глина очищена от последних групп немцев. Перерезана железнодорожная ветка Тихорецкая — Сталинград.

27

В Белой Глине Милованов собрал всех командиров дивизий и полков, чтобы прочитать им новый приказ. Поднимаясь на крыльцо дома, в котором разместился штаб корпуса, Луговой столкнулся с выходившим оттуда Агибаловым. Скользнув по лицу Лугового коротким взглядом, тот первый уступил ему место на ступеньке.

В большом зале дома стоял посредине длинный стол. Позвякивая шпорами и шашками, офицеры рассаживались вокруг него на стульях вдоль стен. Металлический звон едва пробивался сквозь шум голосов.

Оказавшийся рядом с Луговым замполит командира корпуса Привалов заглянул ему в лицо:

— Ты что так почернел? Болен?

— Нет, — кратко ответил Луговой.

— У Грекова в госпитале был?

На этот вопрос Луговой не успел ему ответить, потому что в самом конце стола встал с белым листком в руке Милованов.

Он быстро окинул собравшихся взглядом. «Приоделись, подтянулись и стали похожи на казачьих офицеров», — промелькнуло у него в голове.

Луговому показалось, что взгляд Милованова задержался на нем, но тут же комкор поднес к глазам лист с новым приказом.

— «Сыны казачества, — начал медленно и негромко читать он в наступившей тишине, — мы уже вступаем на Дон».

— На Дон… — как эхо, повторил сидевший по правую руку от него Рожков.

Милованов поверх листка взглянул на него и слегка повысил голос:

— «Настал день отомстить врагу за сожженные станицы и хутора, за жен и детей!»

Листок с приказом трепетал у него в руке. В отдалении, где-то на северо-западе, как топоры в зимнем лесу, постукивали пушки. В переплете рамы заснеженная степь горбилась верхушками курганов. На лицах слушавших приказ генералов и офицеров жаркий румянец смывался бледностью и опять выступал на скулах. У молоденького капитана из оперативного отделения штаба Рутковского вздрагивали на коленях большие руки.

— «До конца освободим землю наших предков!» — поднимая от листка с приказом глаза, закончил Милованов.

— …Предков! — опять обронил Рожнов.

Капитан из оперативного отделения корпуса Рутковский плакал, не стыдясь своих слез. У соседа Лугового, заместителя комкора по политчасти Привалова, кривились уголки мужественного рта, а выпуклые, по-детски наивные глаза будто подернулись лаком. Генерал Рожков, поставив локоть на стол, вдруг прикрыл козырьком ладони лицо, как от вспышки света.

Расходились, тихо ступая тяжелыми сапогами по дощатому полу. Но Луговой еще оставался на своем месте. «Какую же власть имеют над нами и надо мной эти курганы, эта степь! — думал он. — Я давно уже живу в городе, а могу сходить с ума от запаха сена или от казачьей песни. Когда это успело войти в меня?»

Увидев, что в комнате уже почти никого не было, он спохватился со стула, как вдруг Милованов негромко остановил его:

— Вас, майор Луговой, я попрошу остаться.

Под окном разъезжались машины. Застоявшиеся во дворе лошади с цокотом уносили офицеров в их полки. Кроме Милованова и Лугового, еще только полковник Привалов и какой-то другой полковник оставались в комнате. Привалов нашел на подоконнике шахматную доску, забытую, должно быть, прежними постояльцами этого дома при бегстве из Белой Глины, и теперь, раскрыв ее на другом конце стола, тихо переговариваясь, они расстанавливали на ней белые и черные фигуры.

— Дуз-Хотимирский всегда начинал с королевской пешки, — передвигая по шахматной доске первую фигуру, радостно провозгласил Привалов и, оглянувшись на Милованова, сконфуженно пришлепнул рот ладонью.

— Не мне вас судить, майор, — негромко заговорил Милованов, — но у меня только что был капитан Агибалов.

Луговой стоял перед ним, ссутулившись и нагнув голову, чувствуя во всем теле томительную пустоту.

— Прошу вас не думать, что я защищаю его, — продолжал Милованов, — но дело не в только в нем…

Под окном в голых ветвях акации снегири со щебетом расклевывали засохшие стручки. Луговой вдруг отчетливо вспомнил рощу и длинный стог сена, но не тогда ночью, когда они остановились около него с Мариной, а когда он услышал там голос: «Нехорошо, Митя, мы делаем».

— Не только в нем, — жестко повторил Милованов. — Вы офицер, и она жена офицера… — Он сердито обернулся на дверь. Молодая белокурая женщина в шароварах с лампасами и в кителе с погонами капитана внесла на блюде и поставила на стол четыре стакана чая. — Но я, конечно, вам не судья, — проводив ее глазами, заключил Милованов.

— Разрешите мне увидеться с ней еще раз? — глухо спросил Луговой.

— Да, да, — виновато сказал Милованов, и вдруг понизил голос: — У вас сестра в Ростове?

— В Ростове.

— Жаль, — сочувственно сказал Милованов.

Все время, пока они разговаривали, два полковника, тоже вполголоса переговариваясь на другом конце стола, были целиком поглощены теми событиями, которые разыгрывались у них на шахматной доске. Но вдруг при последних словах Милованова один из них, партнер Привалова, повернув голову, вмешался:

— По сведениям, проверенным смершем, сестра майора Лугового работает в Ростове у немцев переводчицей в лагере советских военнопленных.

Но тут же заместитель комкора по политчасти полковник Привалов, вставая и отодвигая ногой стул, смешал на шахматной доске фигуры.

— А по сведениям, проверенным политотделом, сестра майора Лугового не работает на немцев. — И неожиданно он заключил: — Ваш Агибалов подлец.

— Я ничего не утверждаю, товарищ генерал, а только ставлю вас в известность, — тоже вставая, сказал второй полковник. Он дотронулся рукой до плеча Лугового. — Вы не вздумайте на меня обидеться, товарищ майор, служба есть служба. — И, поворачиваясь опять к полковнику Привалову, укоризненно попенял: — Но зачем же было, Никифор Иванович, такую хорошую партию прерывать?

— Партию всегда можно по памяти восстановить, — миролюбиво согласился с ним полковник Привалов. И он первый стал расстанавливать на шахматной доске фигуры. — Дуз-Хотимирский умел и, отвернувшись от доски, по памяти играть.

28

Дивизия Рожкова оторвалась от главных сил и клином ушла вперед. Проходили хуторами, нескончаемо тянувшимися по длинной балке.

«Атакую в конном строю. Противник не успевает жечь хутора», — доносил в штаб соединения Рожков.

— Неужели не успевает? — задумчиво спрашивал Милованов у Ванина.

Все также ночами горящие скирды озаряли дороги и белое бездорожье. Луговой ловил себя на том, что иногда засыпает в машине или в седле. В сопровождении Остапчука он объезжал двигавшиеся по снежной целине эскадроны, переправлял застрявшие на разбитых мостах через мелководные степные речушки орудия, подстегивал обозы.

Еще не присыпало снегом оспин на склонах изрытых артиллерией степных высот, веяло гарью от подернувшихся окалиной сожженных машин, а законы войны на этой только что отвоеванной земле уже уступали место другим. По всем дорогам вслед за вторыми эшелонами наступающих частей, а иногда и вперемешку с ними, на машинах, на повозках и пешком двигались мужчины и женщины в гражданской одежде. Как в дни отступления, так и теперь они не отставали от армии.

Поравнявшись с одной из подвод, Луговой услышал обрывки разговора. Старик, с рыжими усами и бородой, ехал на возу. Другой, помоложе, о красным от мороза лицом, шел рядом, широко ступая обутыми в валенки ногами по хрусткому снегу.

— А второе поле под пшеницу отдадим, — выпуская изо рта клубы пара, говорил рыжий старик.

— Рожь там уродит, Степан Петрович, а пшеницу надо сеять за Черной балкой.

— Что же это за севооборот? Каждый год за Черной балкой, — загорячился старик. — Так на нее жужелица или еще какая пакость нападет. — Спрыгнув с подводы, он пошел рядом со своим спутником, размахивая руками.

Уже отъехав далеко, Луговой слышал, как они все еще продолжают пререкаться: «Какая же там супесь?» — «Это как собрание решит», — долетало до него. «Еще, может быть, и земля за той Черной балкой не отбита, а они уже готовы из-за нее подраться», — улыбаясь, подумал Луговой.

Казак-ездовой зазывал к себе молодую женщину, которая брела вдоль обоза в серой шали и в стеганой ватной кофте, с трудом вытаскивая из глубокого снега ноги.

— Погляди, как у меня. Печка! — Он отворачивал край прикрывающего бричку брезента.

Женщина отказывалась, оглядываясь на других женщин, тянувшихся гуськом рядом с колхозным обозом. Но в ее фигуре и во взглядах, которые она бросала на ездового из-под заиндевелой шали, выражалось колебание. А встречный ветер сек в лицо снегом.

— Скорее же! — ощеряя в улыбке белозубый рот, поощрял ездовой.

Женщина еще раз оглянулась на обоз и быстрыми шагами направилась к бричке.

— Давно бы так, — проговорил ездовой, подсаживая ее под локоть в бричку.

Некоторое время он шел рядом с бричкой и потом со словами «а вдвоем еще теплое» тоже скрылся под брезентом. В ответ из-под брезента послышался негромкий смех.

Ехали верховые, проносились на прицепах и в конских упряжках пушки, громыхая по мерзлой земле. Вдоль улиц темнели сады.

Проезжая через центр хутора, Луговой направил лошадь к колодцу. Женщина в съехавшем на плечи зеленом платке вытаскивала из колодца ведро с водой.

— Ведро у вас чистое? — спросил Луговой.

— Чистое.

— А из чего бы лошадь напоить?

— Поите из него, — быстро сказала женщина, поставив ведро на землю.

Пока лошадь пила, Луговой спрашивал:

— Давно они отсюда ушли?

— Часа два назад, — поправляя платок, отвечала женщина.

— На север?

— Нет, туда. — Женщина махнула рукой на восток. «Странно, — отъезжая от колодца, думал Луговой, — с какой стати на восток? Если отступать, то или на север, к Ростову, или на запад, к Тамани. А на восток — это непонятно».

Отыскав начальника штаба полка Синцова, он приказал:

— Усилить боевое охранение.

— Лишние предосторожности, — улыбнулся Синцов. — Они мечтают только о том, как бы ноги унести.

— Никогда не надо думать, что они глупее нас с вами, капитан Синцов, — сказал Луговой.

В полк приехал Рожков. Сняв с головы серую папаху, ладонью сбил с нее снег.

— Как идем! Но ты, Луговой, отстаешь…

— Смущает, что они уходят без боя на восток, — сказал Луговой.

— Пусть идут хоть к черту на рога! Вперед и вперед! — Рожков постучал каблуком по твердой, закованной стужей земле: — Слышишь, уже по донской идем. — И, закрывая за собой дверцу машины, повторил: — Только вперед! Смотри как бы другие не обогнали твой полк.

Тишина… Не вздохнет в отдалении гаубица, не расколет морозный воздух выстрел. Милованов напряженно прислушивался, вызвал начальника штаба:

— Что нового от Рожкова? Как идет?

— Без задержки. Противник не принимает боя.

— Это меня и беспокоит. Передать Мирошниченко, чтобы выдвинулся в район хуторов. Пусть будет готов поддержать Рожкова. От Рожкова требовать донесения каждые полчаса.

Над черными массивами нескончаемых садов вставал ослепительно яркий круг солнца. В розовых облаках испарений стояли сады.

— Начальника разведки! — бросил адъютанту Милованов.

Через минуту в приоткрывшуюся дверь просунулась черная курчавая шапка и потом уже вся фигура человека в накинутой на плечи бурке. На бурке искрились снежинки. Выпростав из-под нее руку, вошедший поднес ее к шапке.

— Старший лейтенант Жук по вашему приказанию, товарищ гвардии… — начал он звучным с мороза голосом.

— Карта с обстановкой? — перебил его Милованов.

— При мне. — Жук пошевелил рукой под буркой.

— Докладывайте.

Пока Жук раздевался, он, заложив за спину руки, следил за ним довольными глазами. Новый начальник разведки с каждым днем нравился ему все больше. В походе всегда подтянут, гимнастерка чистая, подшит свежий подворотничок, тщательно выбрит. И сапоги блестят так, словно шел он сюда по паркету.

Сняв бурку, Жук раскладывал на столе свою карту. Руки у него вздрагивали. Откровенно признаться, он все еще трусил. Никак не мог привыкнуть к своему новому положению начальника разведки. Одно дело сходить во главе разведчиков в поиск, самому взять языка, другое — докладывать об обстановке. Притом не в масштабе полка, а в масштабе целого корпуса.

— Говорите, — нетерпеливо сказал Милованов.

— Дивизия «Викинг» в составе полков «Нордланд», «Вестланд» и «Великая Германии» и одного артполка по-прежнему занимает Длинную балку. Третья танковая дивизия подтягивается в район хуторов. Тринадцатая танковая дивизия генерал-майора Шевелери и шестой полицейский полк уходят. Кроме этого… — Жук замялся.

— Говорите.

— По некоторым данным, на наш участок приехал фельдмаршал Лист.

— Больше ничего?

— Движения противника на запад не отмечено.

— Таким образом?

— Таким образом, перед фронтом первой дивизии образуется коридор, — поднимая от карты посмелевшие глаза, Жук прямо взглянул на Милованова.

— И мы входим в него?

— Я передал эти данные гвардии генерал-майору Рожкову. — Жук пожал плечами.

— Хорошо. Идите.

Уже с порога Жук услышал, как Милованов, снимая трубку телефона, говорил:

— Ванин? Немедленно передать Рожкову мой приказ отойти назад.

Полк Лугового шел на правом фланге. Луговой приказал командирам эскадронов замедлить движение, чтобы уплотнить боевые порядки полка. «Растянулись», — думал он, оглядывая с горки текущий через хутор ноток.

Возвращаясь с левого фланга, Рожков опять заехал к Луговому.

— Я тебя не узнаю, Луговой.

— Мне кажется, что мы входим в мешок, — сказал Луговой.

— Чепуха! Вы как сговорились.

— С кем? — удивленно спросил Луговой.

— Только что получил, — Рожков раздраженно сунул Луговому шифровку.

— Товарищ генерал, командир корпуса прав, — прочитав шифровку и бледнея, сказал Луговой. — Я считаю…

— Никаких «считаю»! — отрубил Рожков. — За дивизию отвечаю я. — Помолчал и, яростно захрустев пальцами, с тоской продолжал — Отойти? Снова оставить эти станицы и хутора? Никогда. Костьми ляжем. Слышишь, Луговой?

29

«Тигр» командира 13-й танковой дивизии генерала Шевелери стоял в котловане. Выглядывали из него только полукруглые очертания башни. Был окрашен танк голубовато-белой эмалевой краской, оттого издали мог показаться большим сугробом снега. Незакрашенным остался лишь желтый крест на левом боку.

Рядом с Шевелери стоял возле танка другой генерал, в гладкой, короткой шинели, в меховых унтах. На воротнике у него ярко пунцовели петлицы, а на груди черный орел нес в когтях свастику.

— Все-таки, господин фельдмаршал, снайперы могут нащупать, — с беспокойством заметил ему генерал Шевелери.

— Вы же сами сказали, что здесь их не может быть, — возразил ему фельдмаршал. Но в люк танка он вскоре все же полез первым, высоко подбирая полы своей шинели, чтобы не запачкать их машинным маслом.

Внутри танка вонь дизельного топлива смешивалась с вонью краски и горячей резины на электропроводке. Скорчившись, прилип к рации радист. К свету вольфрамовых ламп прибавлялся ручеек дневного света, сочившийся снаружи через смотровую щель.

В рамке ее видна была белая с редкими оттепельными проталинами степь. Отлого спускаясь в балку, она выходила к хуторам. Фельдмаршал поднес к глазам большой цейсовский бинокль, рассматривая игрушечные синие фигурки, смутно мелькавшие среди протянувшихся за балкой садов.

— Слепая и неуклюжая машина танк, — сказал он, с раздражением опуская бинокль. — Предвижу ее близкий конец.

— И нам придется уходить в отставку, — с учтивой веселостью подхватил Шевелери.

Но фельдмаршал его шутку отклонил.

— Прикажите вызвать по рации генерал-лейтенанта Штайнера.

Склоняясь над рацией, радист простуженным голосом стал повторять:

— «Бреслау», я — «Тироль», «Бреслау», я — «Тироль».

— Командир дивизии «Викинг» у аппарата, — доложил он, привставая и пригибая голову под низким стальным сводом.

— Докладывайте, Штайнер, — наклоняясь к микрофону, приказал фельдмаршал.

— Они уже проходят Иванов и Любимов, — раздался из динамика рации отрывистый, перемежаемый треском голос. Вместе с ним внутрь танка ворвался гул.

— Откуда артогонь? — нахмуриваясь, спросил в микрофон фельмаршал.

— Это у левого соседа.

— Ни единого выстрела. Лучше прикройте левый фланг.

— Я приказал выставить еще две батареи.

Фельдмаршал помедлил.

— Этого мало.

— Я полагал… — Отвечавший ему голос, вдруг сразу куда-то проваливаясь, совсем исчез.

— Мало, генерал-лейтенант Штайнер, — повторил фельдмаршал. Шевелери увидел, как у него дернулась матово выбритая щека. — Не следует полностью рассчитывать на их беспечность. — Шевелери показалось, что маленькие холодные молоточки стучат по его черепу, он поежился. От стенок танка в самом деле веяло арктическим холодом. «Как в склепе», — подумал Шевелери.

— Вы свободны, Штайнер, — сказал в микрофон фельдмаршал и, разворачивая на большом планшете карту, стал водить по ней узким ногтем.

— Время завязывать? — дыша возле его уха, спросил Шевелери.

— Да, — тщеславно подтвердил фельдмаршал, подумав о том, что выношенный им лично план контрудара по зарвавшейся казачьей коннице противника был утвержден в ставке без всяких изменений. Зная об этом, Шевелери рассчитывал, что его замечание не пропадет бесследно. И хоть немного оно должно будет рассеять тот холодок отчужденности, которым всегда окружал себя в своих отношениях с подчиненными фельдмаршал Лист. Он принадлежал к плеяде генералов, начавших с головокружительной быстротой всходить по лестнице военной карьеры в 1933 году. Офицеры старого рейхсвера относились к таким генералам с неприкрытой иронией, но молниеносный балканский поход не только упрочил военную репутацию Листа, но и принес ему славу. Он стал пользоваться неограниченным доверием фюрера, и после того, как фон Манштейн был брошен на помощь окруженной в Сталинграде 6-й армии Паулюса, назначен командующим всеми немецкими войсками на Северном Кавказе. Ему поручили кардинально выправить положение, фактически уже приведшее к распаду германского фронта на юге на два изолированных крыла. — И вам, генерал, предстоит завязать этот мешок, — значительно взглядывая на Шевелери, с меньшей сухостью добавил фельдмаршал Лист. — Разумеется, конечная задача этого контрудара шире. Нас интересует не частный успех. Уничтожив кавалерийскую группировку, мы возвратим себе контроль над дорогой Тихорецк — Сталинград. Но это также и вопрос престижа. Вам уже приходилось встречаться с казаками, генерал?

«Знает?» — встречно взглянув на бесстрастное лицо фельдмаршала Листа, спросил себя Шевелери. Ему почудился в словах Листа намек. Но лицо у фельдмаршала продолжало оставаться серьезным. «Нет», — с облегчением заключил Шевелери.

— Еще не приходилось, господин фельдмаршал, — ответил Шевелери, вдруг опять ощутив знакомую ноющую боль в ногах. Холод, исходивший от стальной брони танка, пронизывал их. Ревматические ноги опять стали напоминать ему о себе. С тех пор как под Лепилиным командир 13-й танковой дивизии генерал Шевелери лишился своего старого денщика, он забросил и ежевечерние процедуры перед сном. Никто другой, как Курт, с которым Шевелери начинал войну на Западном фронте, не смог бы так растереть простуженные ноги генерала сперва спиртом, а потом анестезирующей мазью и так укутать их на ночь верблюжьим одеялом.

— Казаки — не только упорный противник, — сказал фельдмаршал. — Основное их преимущество в том, что они столько же кавалерия, сколько и пехота. В седле они кентавры, а спешиваясь — превращаются в не менее грозных солдат. У них это называется: пластуны. Но на этот раз им, кажется, не должно будет помочь ни то, ни другое.

Правую щеку фельдмаршала все время подергивал тик. Одна сторона лица кривлялась и прыгала, в то время как другая оставалась совершенно неподвижной. Иногда у Шевелери появлялось ощущение, что фельдмаршал Лист подмигивает ему. С чувством неловкости Шевелери отводил глаза.

30

— А теперь, генерал, еще раз посмотрим, где будет лучше всего затянуть петлю.

Они вылезли из танка и по ходу сообщения стали спускаться в лощину. Справа и слева балки расстилалась степь. Солнце, поднимаясь над нею, продиралось сквозь синие ветви тернов, за которыми маячили хутора. По склону стояли в капонирах «хеншели», окрашенные под цвет снега. Танкисты в кожаных шлемах и в комбинезонах, согреваясь, переступали с ноги на ногу, похлопывали кожаными рукавицами, толкали плечами друг друга. Двое офицеров возле крайнего «хеншеля» цедили слова, не выпуская изо рта папирос:

— Чертовски крепкий табак, Вилли, у меня от него не только в горле дерет. — Танкист в откинутом на шею шлеме сплюнул на снег желтую слюну.

— Это называется ма-хор-ка, — пояснил ему товарищ. — Благодари наших интендантов, которые умудрились оставить в Белой Глине русским табачный паек всего фронта. — Высокий и широкоплечий, он стоял, привалившись к танку спиной.

Движение пробежало среди танкистов, когда отрывистый голос прокричал в морозном воздухе слова команды. Они колыхнулись и стали выстраиваться в шеренгу впереди своих машин.

— Что там такое, Бертольд?

— По-моему, к нам направляется начальство.

— Один из них наш генерал, а другой…

— Я слышал в штабе полка, что должен был прибыть фельдмаршал Лист.

Фон Хаке пошел к ним навстречу.

— Обрати внимание на его лицо.

— Оно не бывает веселым с того дня, как его понизили в чине.

— Говорят, на нем отыгрались за поражение в Лепилине.

— Вполне возможно. Из командиров полков он был единственный, кто поставил под сомнение блистательный замысел нашего генерала.

— И за это он теперь расплачивается как непосредственный виновник неудачи.

Майор фон Хаке быстрыми шагами шел по ходу сообщения навстречу фельдмаршалу Листу и генералу Шевелери, вскидывая правую руку.

— Командир четвертого танкового…

— Почему не рассредоточены машины? — перебил его фельдмаршал.

Лицо у фон Хаке, побледнев, стало почти таким же бесстрастным, как у фельдмаршала Листа. «Но у Хаке больше видна порода», — подумал Шевелери.

— Я строго придерживаюсь карты штаба дивизии, — холодно ответил фон Хаке.

— На которой указана только общая схема. — Вставил генерал Шевелери. — В остальном я полностью полагаюсь на опыт командиров полков.

«Старая лисица», — встречаясь с ним взглядом, подумал фон Хаке.

Пропуская фельдмаршала и генерала вперед, он пошел вслед за ними.

Фельдмаршал Лист шел расслабленной, старческой походкой, приподняв костлявые плечи. Короткая и широкая шинель висела на нем.

— Фюрер недоволен нашими последними потерями в танках, — шагая впереди, продолжал фельдмаршал. — К тому же мы не успеваем эвакуировать подбитые машины. В Минеральных Водах бросили сорок эшелонов с военными грузами, в Белой Глине — десять. Фюрер приказывает сжигать все, вплоть до последнего зерна и последней доски. На месте оставляемых сел и городов должна оставаться только зола.

Равнодушным взглядом он скользнул по шеренге танкистов, застывших возле машин, и, раздвинув ветви терновника, стал рассматривать балку. Генерал Шевелери тронул фон Хаке за плечо.

— Я на вас надеюсь, майор. Ваш полк выполняет едва ли не самую главную задачу по рассечению казачьей конницы. Во многом от вашей решительности будет зависеть…

— Вернуть себе звезду на погоны? — насмешливо подсказал фон Хаке.

— Может быть, и в паре с другой. Считайте, что они уже ваши. Разумеется, в случае если им не удастся уйти из мешка.

— Однажды, господин генерал, мы уже пытались взять реванш, — заметил фон Хаке.

— Повторяю, все зависит только от вас, — более сухо сказал Шевелери.

Фельдмаршал Лист опустил бинокль.

— Нужно не дать им успеть возвести круговую оборону. Атаку начать на два часа раньше намеченного.

— До этого, господин фельдмаршал, я предлагаю позавтракать, — напомнил Шевелери.

Фельдмаршал, взглянул на него, впервые за все утро скупо улыбнулся:

— Говорят, вы возите с собой коллекцию французских вин, генерал?

— На этот раз, господин фельдмаршал, я смогу предложить вам только бордо, — скромно поклонился Шевелери.

31

Стоявший в шеренге танкистов Бертольд повернул к своему товарищу бледное лицо:

— Ты слышал, Вилли? Нас опять бросают первыми под огонь.

Вилли флегматично пожал плечами.

— Кому-то ведь надо быть первыми, Бертольд.

— Мне непонятно твое спокойствие.

— А что же я, по-твоему, должен биться в эпилептическом припадке?

— Вообще ты стал неузнаваем.

— Ты забываешь, Бертольд, что мы теперь поменялись с русскими местами. Теперь у нас мерзнет хвост.

По белой равнине струилась поземка. Ветер звенел в обледенелых ветвях терновника.

— До атаки мы тоже успеем позавтракать, — заглянув под обшлаг комбинезона на часы, сказал Бертольд.

— Что ж, — равнодушно согласился Вилли.

Две головы в кожаных шлемах, колыхаясь, поплыли по узкому лабиринту, прорезавшему склон снизу доверху.

Ответвляясь вправо, ход сообщения вывел их на окраину села. Мелкая речушка, подернутая коркой льда, разрезала его из конца в конец надвое. Весной, как видно, речушка, переполняясь снеговой водой, сбегающей с кавказских предгорий, расхлестываясь, топила прибрежные сады. Желтые и коричневые нити подмытых ею корней свисали по обеим сторонам балки с крутых обрывов. Теперь немецкие саперы, наглухо закрывая все выходы из балки, в три ряда натянули в садах между деревьями колючую проволоку. Костыли, на которых держалась она, вбивали в стволы яблонь и вишен. На багровых и дымчато-сизых лоскутах содранной коры застыли капли древесного сока.

Перейдя речку по льду, Бертольд и Вилли поднялись сквозь оставленный в колючей изгороди проход в село. На огородах, возле дымящейся полевой кухни, солдаты резали большую свинью. Двое солдат держали ее за ноги, а третий заносил над ней отточенный до слепящего блеска тесак. Свинья с визгом вырывалась у них из рук. Четвертый, в поварском колпаке, рубил на дрова вишню. Когда она, медленно надламываясь, рухнула в сугроб, он стал счищать с нее топором ветви.

— Мне, Вилли, всегда бывает жаль смотреть, когда рубят деревья, — обходя упавшую в снег вишню сказал Бертольд.

— Тебе, Бертольд, не помешало занести это изречение в свой дневник.

— К сожалению, он теперь безвозвратно утерян.

— Ты, Бертольд, бываешь сентиментальным даже с русскими женщинами, — насмешливо заключил Вилли.

— Согласен с тобой только в том, что я недооценил фактора времени. Но в грубом насилии над женщиной, даже если она русская, по-моему, удовольствия мало.

Через какой-то большой унавоженный коровьим и птичьим пометом хозяйственный двор они вышли к дому под оцинкованной крышей. Бертольд толкнул калитку носком сапога.

— Курка! — вдруг с изумлением воскликнул он.

И он побежал за метнувшейся от него черной курицей. Два или три раза ему ужи удавалось схватить ее за хвост, но каждый раз она в последний момент вырывалась, оставляя у него в руках перья. На крик курицы из дверей дома выскочила высокая женщина в черной шали. Секунду постояв на крыльце, она сбежала со ступенек и тоже погналась за ней. Она и Бертольд схватились за курицу одновременно.

— Последняя, — хриплым голосом сказала женщина. Из-под ее шали выбивались седые космы.

Не отпуская из рук курицы, Бертольд покачал головой.

— По-русски не понимаю.

— Не дам, проклятый! — грубым голосом крикнула старуха.

Бертольд дернул курицу к себе.

— Прочь, ведьма!

Наблюдавший эту сцену Вилли махнул рукой.

— Оставь, Бертольд, вы ее разорвете. Все равно мы не успеем ее приготовить.

Бертольд разжал руки. Прижав курицу к груди, старуха, не оглядываясь, пошла к дому. Провожая ее взглядом, Бертольд поцарапал пальцами желтый ремень на своем комбинезоне и расстегнул кобуру. Вилли, не захотев наблюдать за дальнейшим, скучающе отвернулся и стал смотреть в степь.

Через час они сидели в доме за накрытым зеленой клеенкой столом и ели жареную курицу. В доме было тихо. Лишь на стене верещал, раскачиваясь из стороны в сторону, маятник дешевых часов.

— К этой курице да яблочный соус. В таких случаях я всегда вспоминаю мать, — сказал Бертольд.

Старуха лежала возле крыльца ничком. Шаль сползла у нее с головы, ветер шевелил белые пряди волос. Махры шали быстро вмерзали под морозным ветром в лужу крови.

32

Флигель, в котором расположился Дмитрий Чакан с отцом на ночлег, выходил окнами прямо в степь. Пожилая хозяйка с вечера растопила печь, поставила на стол кувшин с молоком.

— Может, не погребуете козьим, ничего другого не осталось. Все в доме, до последнего яичка, выгребли, только козу не тронули.

Подождав, пока Дмитрий ушел проверять сторожевое охранение, Чакан разговорился с хозяйкой. Разглядывая на стене фотографии, спросил:

— Муж тоже в кавалерии?

— В кавалерии, — ответила хозяйка.

— Не в Кубанском корпусе?

— С первого дня войны не слыхать. — Хозяйка краем фартука провела по глазам. — Можно я вам с сыном на большой кровати вместе постелю? На полу к утру будет совсем холодно, а топка теперь у нас — один бурьян. Сама я в боковушке лягу.

Попив молока, Чакан разулся, прислонил влажные валенки к теплой стене и сам протянул к ней ноги в белых шерстяных носках. Носки связала ему дома жена Татьяна из шерсти племенной овцы. «Теперь, должно быть, овечку тоже они сожрали, — подумал Чакан. — А может, и схоронила ее Татьяна где-нибудь под яром, если сама осталась в живых?» Вдруг почувствовал он такую тоску по дому, какой не было у него даже в черных терских песках. Захотелось поскорее увидеть свой с низами и с балясами дом, спуститься по отлогому берегу к Дону, и, постояв у воды, посмотреть, как она пенится, крутится воронками посредине и опять течет мимо хутора, гладкая и зеленая, как бутылочное стекло.

Ясно вспомнилось Чакану, как весной, когда схлынет паводок, а весь хутор на ранней заре еще спит, отчаливал он от берега на плоскодонке ставить вентеря в протоке у острова. Не больше как через два часа их уже распирало царским уловом: сулой, сазаном, стерлядью. Но особенно любил Чакан, когда Татьяна запекала для него в коробе вынутого только что из вентеря чабака, плавающего в густом пахучем жиру.

Нахлебавшись ухи, сваренной с помидорами и с луком, и объевшись чабаком с вареной картошкой, он вот так же протягивал ноги к теплу, чтобы посидеть наедине со своими мыслями, перебрать в памяти события минувшего дня.

…У Чакана опять защемило в груди так, что он стал растирать ладонью грудь. Нащупав на шнурке Татьянину ладанку, высыпал из нее в руку щепотку сухой земли. Стершаяся в мелкий порошок, она пахла чем-то горьким и знакомым, но совсем слабо. Ссыпав сухую землю с ладони обратно в ладанку, он завязал со и опять спрятал на груди на шнурке.

Когда вернулся Дмитрий и молча стал разуваться, Чакан спросил его:

— Ты слыхал, Митя, что в эскадроне брешут?

— Ну? — сердито отозвался Дмитрий.

— Подожди запрягать. Говорят, немецкие танки не совсем отсюдова ушли, а где-то схоронились. Как бы не заманули они нас, как сазана в вентерь.

— Еще лучше, папаша, глупый сазан на капли датского короля клюет. Ему намешают их в пышку, а он и рад губы распустить.

— А вы, без году неделя командиры, думаете прожить только своим умом.

Обидевшись на сына, Чакан вышел покурить на крыльце. Вечер был не по-зимнему теплым. В тумане таяли плетни, дома, колодцы с запрокинутыми в небо журавлями. Проезжая улицей, громыхала котлами кухня. В туманной мгле плавали светлячки папирос. Совсем как дома в хуторе, когда соседи по вечерам ходили погостевать друг к другу и не было еще никакой войны.

Скрипнув дверью, хозяйка остановилась за спиной Чакана, луская семечки. Наискось через улицу смеющийся молодой басок настойчиво увещевал:

— Правда, приеду и заберу с собой в Таганрог.

— Ты же меня и рассмотреть еще не успел, — со смехом возражал ему женский голос.

Хозяйка пошевелилась за спиной у Чакана.

— Молодым и война не причина.

Она еще постояла, дыша в затылок Чакану маслянистым запахом жареных семечек, и молча вернулась в дом.

На раннем рассвете она разбудила Чакана, спавшего на кровати рядом с отвернувшимся к стенке Дмитрием:

— Немцы!

— Где? — садясь на кровати и всовывая ноги в валенки, спросил Чакан.

— На зорьке я пошла в степь за бурьяном, печку затоплять, спускаюсь в балочку, вижу — они стоят. Я бежать. Они стрелять, а я шибче. — Хозяйка перевела дух.

— Может, вы ошиблись, мамаша? Может, это наши? — торопливо обуваясь, неуверенно сказал Дмитрий.

— С крестами. Я уж нагляделась на них.

— Стреляют — прислушиваясь, сказал Чакан.

По хутору застучали выстрелы. Сначала разрозненно, редко, но потом зачастив и сливаясь в залповый огонь. На огородах застрочил пулемет боевого охранения.

— Чуете, ревут? — сказала хозяйка.

Дмитрий вскинул к глазам бинокль, стал смотреть через окно в степь.

— Да они. Немецкие, — сказал он тревожно, направляясь к двери и пристегивая на ходу шашку.

Милованов посылал адъютанта за начальником штаба.

— Как у Рожкова дела?

— Отвечает, что не может отойти, когда немцы бегут, едва завидев красный лампас.

— Казачья лирика! — зло бросил Милованов. — Предупредите о последствиях.

— К вам оперативный дежурный, — заглянул в дверь адъютант.

— Впусти.

— Товарищ генерал, с дивизией Рожкова связь потеряна, — доложил оперативный дежурный.

— Потеряна? — переспросил Милованов. Вдруг он почувствовал облегчение. Определенность положения возвращала спокойствие. — Мирошниченко — ко мне!

33

Танки шли, не открывая огни. Наспех отрытые в хуторских садах окопы тоже молчали. Залегшие в них люди курили, положив противотанковые ружья на холмики брустверов.

— Опять у них, Василий Иванович, эти медведи.

— Значит, со старыми знакомыми будем дело иметь.

— Все пугают нас?

— Пугают.

— Как хотели сперва нас дуриком взять, так и сейчас. Раньше я, бывало, издали почую, что танки ревут, и сердцем мертвею. Теперь же свободно могу его до окопа допустить. Если глубокий окоп, танк по мне может сколько угодно ходить.

Полк Лугового прикрывал северную часть протянувшихся вдоль балки хуторов. Из пролома в стене каменного сарая Луговой наблюдал за атакой танков. Начштаба полка Синцов, нервничая, говорил:

— Это уже новые «хеншели».

Танки поднимались из-за склона балки и строились косяком. Луговой подумал, что, может быть, это и есть классическая тевтонская «свинья», знакомая ему еще по лекциям в военной академии.

— Уверяют, что лобовая брони у новых танков полуметровая, — продолжал Синцов.

От балки до первой линии окопов было не больше двух километров. Когда танки прошли половину этого пути, открыли огонь пушки артдивизиона, спрятанные в садах. Разрывы снарядов окутали танки облаком желтоватой мглы. Один из средних танков круто свернул в кустарник и помчался по косогору в сторону, пытаясь сбить со своего борта ветвями терновника золотистое пламя. Другой забуксовал на одной гусенице, нарывая сугроб земли и снега.

Остальные, обойдя его, продолжали идти к садам. Впереди шли большие машины.

— Ее не пробивают пушки. — Синцов дышал табачным запахом над ухом Лугового.

Захлопали противотанковые ружья.

— Они неуязвимы.

— Помолчите, капитан! — резко оборвал его Луговой. Он и сам видел, что противотанковые ружья не причиняли новым немецким танкам вреда. — Вам придется самому пойти в окопы, — помолчав, мягче сказал он Синцову. — Надо пропустить танки и попробовать открыть огонь по корме и по бортам. Возможно, на бортах у них обычная броня. Надо поторопиться, капитан.

— Иду, — поспешно ответил Синцов. — У вас есть спички? — примирительно спросил он. Луговой рассеянно протянул ему зажигалку. Синцов высек, дал прикурить Луговому и Остапчуку и потом, погасив фитилек, снова зажег его, чтобы теперь уже прикурить самому. На молчаливый вопрос в глазах Лугового смущенно ответил:

— Знаю, что глупость, но и никак не могу от этой привычки избавиться. Никогда не прикурю третьим.

Луговой впервые обратил внимание, что лицо у него круглое, расплывчатое. «Должно быть, и в баньке попариться любит».

Уже откозыряв Луговому и потоптавшись на месте, Синцов охрипшим, незнакомым голосом сказал:

— Вы не сердитесь, майор. Мне и отец всегда говорил: «Семь раз отмерь, а один отрежь». Но теперь вы можете положиться на меня…

— Смотрите не лезьте под огонь, — крикнул ему вдогонку Луговой.

Он никак не мог поверить, когда всего через полчаса прибежавший из первого эскадрона связной с порога доложил ему:

— Товарищ майор, убит капитан Синцов.

— Как? — с недоумением переспросил Луговой. «Но теперь вы можете положиться на меня», — пронеслось у него в голове.

— Когда он уже почти перешел через речку, снайпер… Так и остался в речке лежать.

Луговой бросился к телефону, но вспомнил, что проволочной связи с первым эскадроном уже нет.

— Возвращайся и передай комэску Чакану мое приказание вытащить тело капитана из речки.

— Есть, товарищ майор, передать…

Но Луговой уже не слышал его. Раз и другой прозвонил телефон.

— Как дела? — услышал он в трубке голос Рожкова.

Дела были неважные. Немцы наращивали атаку в самом узком месте балки. С командного пункта полка видно было, как с двух сторон танки сжимают горловину. В первом эскадроне, в окопы которого они врезались клином, оставалось не больше двух десятков бойцов, три расчета противотанковых ружей. Но Луговой только и смог ответить Рожкову:

— Синцов убит.

— А-а, — растерянно протянул Рожков. И, подышав в трубке, добавил: — У меня, кажется, есть на примете новый начштаба для тебя.

Колонна тяжелых немецких танков, дойдя до середины промежутка между балкой и хуторами, разделилась на две группы. Под прямым углом танки стали расходиться на правый и левый фланги полка. В клубах черного дыма и снежной пыли тонули и расплывались очертания их могучих корпусов, а белая эмалевая краска, которой были окрашены они, создавала впечатление, что сдвинулись с места наметенные ветром в степи сугробы.

Чакан плотнее прилег к бронебойному ружью. В той группе, которая двинулась на левый фланг, было больше машин. Впереди шли три больших танка, резко отличных от других. Казалось, вырублены они были из сплошного куска металла.

— Второй год воюем, а такие вижу первый раз, — вполголоса сказал Куприян.

— Это и есть «тигры», — небрежно ответил Чакан, хотя и сам был поражен внушительными размерами и видом машин. — Ты бей правого, а я левого. Как подойдут до тех кустов, так и стреляй.

Из пролома в стене сарая хорошо было видно, что танки уже взбирались по склону к окопам первого эскадрона. За спиной Лугового задышал Остапчук.

— До вас прийшлы, товарищ майор.

Оборачиваясь, Луговой увидел Агибалова. Отводя взгляд от его настороженно-бледного лица, он спросил:

— От Рожкова?

— Да. Назначен начальником штаба вашего полка.

— Вот и хорошо, — сказал Луговой. — Прошу вас отправиться в первый эскадрон и лично возглавить оборону горловины. Вас проводит мой ординарец. Но смотрите переходите речку не на повороте, а ниже, за кручей. — Он нашел глазами ординарца. — Понял, Остапчук?

— Поняв, товарищ майор, — неохотно сказал Остапчук.

Он вообще не любил отлучаться от командира полка в горячие моменты боя. Агибалова же, которого ему теперь приказано было сопровождать, он запомнил еще с того дня, как тот отказывался возить в госпиталь раненых на машинах автобата.

Через минуту Луговой уже увидел из пролома в стене сарая черную с белым верхом кубанку Агибалова в извилинах траншеи, опоясывающей сады. Быстрыми шагами, почти бегом, он направлялся по траншее в расположение первого эскадрона. Медвежеватый Остапчук едва успевал за ним.

Под станиной разбитого прямым попаданием артиллерийского снаряда бескрылого ветряка вырыта в земле узкая черная щель. Вырубленные саперными лопатами ступеньки уходят вниз. Автомобильная лампочка бросает на земляные стены желтоватый свет.

— С Рожковым связь восстановлена? — спрашивает Милованов у начальника штаба корпуса.

— Восстановлена.

— Он просит?..

— Нет, помощи он не просит, хотя противник уже третий раз переходит в атаку…

«Гордый! — с невольным уважением думает Милованов. — Из-за своей казачьей гордости попал в беду и теперь хочет обойтись своими же силами».

Заслышав пение зуммера, начальник штаба уходит за перегородку в блиндаже и через минуту возвращается.

— Звонит Мирошниченко.

— Опять?

— Говорит, что все готово.

— Пусть еще подождет.

Милованов щурит глаза на скупой огонек лампочки. Что за народ! Рожков наотрез отказывается от помощи. Мирошниченко, которого все считают непримиримым соперником Рожкова, рвется поддержать его. Милованов считал, что знает своих комдивов, но, оказывается, он знает о них далеко не все.

Он поднимается по ступенькам наверх, смотрит на протянувшиеся с обеих сторон вдоль Длинной балки села и хутора. Там, где балка, суживаясь, превращалась в совсем узкий проход между ними, теперь ревела танковая и противотанковая артиллерия. Но даже в бинокль сквозь сплошную черно-белую мглу трудно было что-нибудь рассмотреть.

Не доходя до кустов, танки открыли огонь. Из жерл, направленных на хутора, блеснули острые язычки. По линии окопов пробежал шорох.

— Стреляй, Куприян! — оглохнув от грохота, крикнул Чакан.

Среди тупых и гулких ударов пушек выстрелы противотанковых ружей зазвучали слабо и неуверенно. Но в развернутой шеренге идущих на хутора танков глаз Чакана уже заметил причиненный ими урон. Два танка остановились, над ними заколыхалось пламя.

— Горят, Куприян! — радостно закричал Чакан.

Однако три головных тяжелых танка продолжали невредимыми идти на окопы.

— Неужто наше пэтээр не берет? — усомнился Чакан.

— Стреляй, Куприян!

Смяв гусеницами кусты терновника, танки вломились в сады. На больших оборотах взвыли моторы.

— Что же ты молчишь, Куприян. Бей!

Но Куприян не ответил. Выпустив из рук приклад противотанкового ружья, он прислонился плечом к земляной стене, медленно сползая вниз. Ноги его подгибались, он тихо садился на дно окопа.

Горе и злоба стиснули сердце Чакана. Он налег плечом на бруствер, тщательно целясь. Передний танк, тяжело переваливаясь, на минуту приоткрыл бок. Чакан выстрелил и подбил его.

Другие машины, сокрушая деревья, прошли через сады. На их пути к хуторам оказалась неширокая, но крутобережная речка. Спустившись к ней, танки напоролись на замаскированные саперами в воде мины и попятились. Лишь один, переехав речку, вскарабкался на высокий берег, ринулся вперед. Повалив колодезный сруб и подмяв под себя плетень, ворвался на большой колхозный двор.

Навстречу ему из-за угла амбара артиллерийский противотанковый расчет на руках выкатил совсем небольшую пушчонку. Вздрогнув, она в упор ударила по башне танка.

Огромная машина круто остановилась, из ее щелей повалил дым. Люк танка отодвинулся, из него выпрыгнул небольшого роста танкист с непокрытой головой и, развевая полами серой шинели, побежал в степь. Его догнала пуля. Взмахнув руками, он уткнулся лицом в смешанный с конским навозом снег.

Другой — долговязый танкист, вылезая из люка подбитой машины, высоко поднял над головой руки в черных кожаных перчатках.

Как порубленные осколками хуторские сады, редел полк. В эскадронах оставалось по двадцать-тридцать сабель. Из-за гребня балки уже показались башни четвертой волны атакующих танков.

Луговой с удивлением оглянулся, не услышав, а скорее почувствовав у себя за спиной присутствие Остапчука.

— Уже вернулся? Капитана Агибалова до места довел?

Остапчук потоптался под его взглядом.

— Ни, товарищ майор, не довел.

— Я тебя под трибунал отдам, Остапчук.

— Отдавайте, товарищ майор. Там у них и за кручей снайпер сидит.

— Убит? — испуганно спросил Луговой.

— Ни, только ранение у голову. Он зараз без памяти, товарищ майор.

— Где же он?

— Тутечко рядом, у сарае лежит, — оглядываясь на стену сарая, сказал Остапчук. — Дюже он тяжелый, на себе тащить.

«А я еще не успел и с Мариной поговорить», — вдруг подумал Луговой и тут же сам устыдился своей мысли.

34

По единственной дороге, еще связывающей между собой хутора тонкой ниточкой, то и дело прерываемой минометным и пулеметным огнем, проскочил с КП дивизии в полк к Луговому «виллис». Только что отхлынула четвертая волна атакующих танков, попавших с обоих флангов под огонь противотанковых ружей, и Луговой с Остапчуком разложили на патронном ящике свой сухой паек, надеясь успеть позавтракать перед новой атакой, как «виллис» вдруг круто свернул к ним из-за лесополосы за стену каменного сарая, завизжав тормозами, остановился как вкопанный.

— А-а, прозевали снайперы генерала Шевелери! — спрыгивая с «виллиса», торжествующе сказал генерал Рожков, но тут же голос у него потускнел. — Надо прорываться, — сказал он Луговому.

— Да, пора, — подтвердил Дуговой.

— Будем пробиваться через сады. Но кто-то должен остаться здесь. — Рожков выжидательно посмотрел на него.

— Я останусь, — сказал Луговой.

— Я это знал, — голос Рожкова дрогнул. — Я тоже остаюсь с твоим полком.

— Нет, товарищ генерал, — быстро возразил Луговой. — Вы не имеете права рисковать. Вам выводить дивизию из кольца.

— Ты прав. — Рожков помедлил и устало продолжал: — Я перед тобой виноват, Луговой. Не перебивай! — Рожков нахмурился, заметив его протестующий жест. — И перед тобой, и перед всеми, и перед ним. — Луговой понял, о ком говорил Рожков. — Вы предупреждали меня, а я, — он замолчал. Черты его лица снова затвердели. — В контратаку переходим через час. Чтобы отвлечь их внимание, ты открываешь огонь из всех огневых средств.

— Товарищ генерал, я попрошу вас взять с собой в «виллис», — Луговой помедлил, — моего раненого начштаба Агибалова.

Рожков посмотрел на него.

— Уже и его?

— Да, товарищ генерал.

— Где он?

— В сарае на носилках лежит.

— Что ж, нового начальника штаба у меня для тебя нет. Придется пока обходиться самому. — Он еще внимательнее посмотрел на Лугового — Не беспокойся, прикажу, чтобы сразу же доставили в госпиталь. Военврач Агибалова не жена ему?

— Жена, — подтвердил Луговой.

— С тобой остаются два эскадрона и артдивизион.

Луговой знал, что в артдивизионе уцелела только одна батарея. Рожков прочитал его мысль.

— Конечно, этого мало. Но, кроме этого, я еще вынужден буду взять у тебя эскадрон Чакана. Он пойдет во главе прорывающих.

Луговой быстро подсчитал: с ним останется не больше ста человек. Продержаться с такой горсткой людей будет почти невозможно.

— Этого достаточно, — вслух сказал Луговой.

— Мало, — спокойно возразил ему Рожков. — Но если продержишься до заката, мы сумеем тебе помочь.

За спиной его вырос ординарец, держа в руке голубоватый листок.

— Что такое? — обернулся к нему Рожков.

— Радиограмма из штаба корпуса.

— Вот видишь, Луговой, — прочитав радиограмму, обрадованно сказал Рожков. — Я не ошибся. Шестая дивизия брошена нам на помощь. А до этого, Луговой, огонь из всех огневых средств. И распорядись, чтобы Агибалова перенесли ко мне в «виллис».

Двое казаков вынесли из сарая на носилках завернутого в серое солдатское одеяло Агибалова, устроили его на заднем сиденье «виллиса». Рядом с ним села медсестра из первого эскадрона Фрося. Перебинтованная голова Агибалова с плотно закрытыми на гипсово-белом лице глазами оказалась у нее на плече. На мгновение Луговой встретился с ее взглядом и вдруг вспомнил слова, услышанные им в роще из-за скирды: «Глупая ты, Ефросинья. Война войной, а все идет своим чередом».

Да, несмотря на войну, все идет своим чередом, даже и она не может остановить то, что управляет людьми. Иногда и помимо их воли. Но она же и заставляет их считаться с тем, что не предусмотрено никакими правилами и законами в обычной жизни. И ничего невозможно предугадать, не может и он, Луговой, теперь сказать, что будет с ним и с Мариной, если, конечно, судьба в дальнейшем пощадит их. Смогут ли они тогда сами распорядиться ею, независимо от других, кто так или иначе связан с ними. А теперь все сразу и, может быть, совсем непоправимо осложнилось. И он опять вспомнил то, что услышал тогда в роще из-за скирды, но уже другие слова: «Нехорошо мы с тобой делаем… Кругом льется кровь, а мы…»

Через полчаса скрытое движение началось в расположении первого эскадрона в садах. Люди покидали окопы, накапливаясь за стенами домов, за скирдами соломы. Украдкой оглядывались на темно-багровую полосу садов, где оставался полк.

— Коней в поводу поведем? — спросил Чакан у сына.

— Нет, оставим здесь, — сурово отрезал Дмитрий.

— Может, и шашки здесь бросить?

— В пешем строю будем атаковать.

— Никуда я, дорогой товарищ командир эскадрона, отсюда не пойду, — решительно заявил Чакан. — Пусть желающие без коней и шашек идут.

— Вот что, папаша, — Дмитрий затрепетал ноздрями короткого носа. — Вы мне душу не травите. Думаете, только вам тошно? Каждому сердце не велит товарищей в беде покидать. Да я… — голос Дмитрия упал до полушепота, — сам бы… Нельзя. Вы сами понимаете, что такое приказ.

— Коней, Митя, жаль, — сказал Чакан.

— Жаль, — закуривая, согласился Дмитрий. Он закашлялся и, вытирая рукавом выступившие на глаза слезы, сказал — Придется бросить.

Оставшись в северной части хуторов с горсткой людей, Луговой завязал бой с перебегавшей к садам немецкой пехотой. Успеют ли ушедшие с Рожковым полки дивизии нанести удар, прежде чем противник поймет свой просчет? Для этого нужно подольше приковывать его внимание здесь. Спускаясь с командного пункта, Луговой почти бегом направился к окопам.

Он услышал за собой шаги. Это был Остапчук.

— Ты почему здесь?

— А где ж бы я був? — Лугового поразил его вызывающий тон.

— Отправляйся с первым эскадроном.

— Я, товарищ майор, никуда не пойду. — Остапчук не сдвинулся с места.

— Как — не пойдешь? — переспросил Луговой. Впервые всегда исполнительный ординарец осмелился ослушаться его.

— Не можу я вас бросить, товарищ майор.

— Сержант Остапчук, повторить приказание, — сказал Луговой.

— Есть отправиться с первым эскадроном, — пробормотал Остапчук. В его глубоко посаженных глазах блеснули слезы. Он медленно повернулся и пошел назад.

35

В открытой степи кавалеристы Мирошниченко встретились с прорвавшимися из хуторов кавалеристами Рожкова. Впереди шел черный, обсыпанный землей Рожков. Мирошниченко, подъезжая верхом, издали узнал его коренастую фигуру. Опираясь на плечо адъютанта, Рожков хромал. Пола белого полушубка была забрызгана кровью.

— Ты ранен, Сергей Ильич? — соскакивая с лошади, испуганно спросил Мирошниченко.

— Пустое, в мякоть, — ответил Рожков. Раскрыв руки и прихрамывая, он пошел навстречу Мирошниченко.

Они обнялись.

— Спасибо, Кузьма!.. Это по-соседски… Не дал в трату. — Разве можно? Что ты, Сергей Ильич! — Помолчав, Мирошниченко кашлянул. — Я тебя тоже хотел просить.

— Говори, о чем?

— Тут такое дело… — Мирошниченко смущенно поскреб пальцем за ухом. — Третьего дня твои хлопцы, наверно по ошибке, у меня десять коней увели.

— Вот чертовы дети! Верну. Сегодня же верну, — и впервые за все эти дни Рожков рассмеялся гулким, здоровым смехом человека, снявшего с себя тягостное бремя.

Сзади щелкнула дверца «эмки». К ним быстрыми шагами подходил Милованов. Рожков ждал его, наклонив голову. «Я провинился, наказывайте меня, я готов», — говорил он всем своим видом.

— Товарищ командир корпуса, дивизия вышла из кольца, — ступив шаг вперед и бледнея от боли в ноге, сказал он вслух.

— Вижу и поздравляю, — переводя взгляд с одного на другого, сказал Милованов. За гребнем настойчиво и злобно громыхали пушки. Глаза Милованова осветились жестким, холодным светом.

— Дивизиям продолжать наступление и преследовать противника в общем направлении на Ростов.

Склоны балки дымились. Из-под оттаявших в огне боя сугробов снега журчала вода. В хаотическом беспорядке были раскиданы вокруг обугленные остовы танков, исковерканные стволы и лафеты пушек, стаканы расстрелянных снарядов. Намалеванный на уцелевшей лицевой броне танка медведь танцевал свой нелепый танец.

Луговой тихо спускался по склону. Трупы убитых странно оживляли зловещую картину порушенного металла. Один лежал на орудийной башне танка навзничь. Другой стоял рядом с танком на коленях, уткнувшись лицом в снег, третий свешивался с бруствера окопа вниз лицом, не выпустив из рук автомата.

На краю вырытой снарядом воронки, рядом с черным кожаным шлемом немецкого танкиста лежала казачья фуражка с околышем. Подняв ее, Луговой поискал вокруг глазами. Нет, владельца ее поблизости не было. «Где же он?» — оглядываясь, спрашивал Луговой.

Звезда над лугом

Стихи

* * *

Всему свой срок. По всей земле

Один закон преобладает:

Зерно, лежащее во мгле,

Не сразу силу набирает.

Всему приходит свой черед,

И слову надобно терпение,

Пока росток его в движение

Вдруг в миг назначенный придет.

* * *

От материнского порога

И до победы иль до гроба

Теперь я твой, а ты моя,

Свинцом изрытая дорога.

Моя судьба и колея.

И если мой предел на свете

Отмерен картой фронтовой,

Хотел бы я в твоем кювете

Лежать на запад головой.

* * *

Когда, над Брашовом сгорая,

Заря являет в вышине

Костела глыбу, то другая

Картина мнится мне в окне:

Навзрыд тоскующему взору

Вдруг подступают купола

Новочеркасского собора,

Над степью, выжженной дотла.

Не потому ли, что в придачу

Из врат, раскрытых напролет,

Орган дивизиям казачьим

За подвиг славу воздает.

Румыния, Брашов, 1944 г.

* * *

Еще на лестнице и редакции

Его не замерли шаги,

А ты уже спешишь, ротация,

Размножить эту информацию,

В свинец отлитую. «Погиб».

И нет надежды, что Бурков[15]

В ответ рыдающим девчатам

Пошлет назавтра «опечатку»

Рукой дрожащей в машбюро.

А рядом, в том же самом номере,

Статья, короткая до слез,

Которую с аэродрома

Еще вчера курьер привез.

Как строчки пулеметной ленты,

Те строчки в запахе сосны:

«От вашего корреспондента

Из партизанской стороны».

Кабина «Дугласа», в пожаре

Теряющего высоту,

И сердце, сжатое в ударе,

Простреленное на лету.

В крови в кармане гимнастерки

Осколки вечного пера,

В крови и он, блокнот потертый,

Со строчкой, начатой вчера.

Еще на лестнице в редакции

Его не замерли шаги,

А ты уже спешишь, ротация,

Размножить эту информацию

Необратимую: «Погиб».

* * *

Н. И. Селивановой

Со звоном шпор посеребренных

Вы появились на коне,

Живым подобьем амазонки,

Когда-то виденной во сне.

И не лампасов, а пожаров

Свергалась бурная волна

С густого неба и бежала

По вашим синим шароварам,

Спадая вниз на стремена.

И даже сам казак завзятый

Не смел при случае сказать,

Что там, под буркою крылатой,

Летит, отвагою объятый,

В седле высоком не казак.

Когда ж, с погонами по чину,

В папахе, сдвинутой на бровь,

С глазами иссиня-стальными

В блиндаж входили вы, мужчины

Смолкали сразу про любовь.

С мужскою долею обвенчаны,

Иной не ведая игры

На этой, горем изувеченной

Земле, в себе вы женщину

Не признавали до поры,

Пока вот так же, из барханов,

И так же, шпорами звеня,

Но появился Селиванов[16],

Чтоб взять при зареве багряном

За чомбур вашего коня.

* * *

Валентину Овечкину

Через Курск проезжая,

Опять посыпаю я рану

Пеплом памяти горьким

Из урны ушедших времен,

По перрону блуждая,

Ищу, поддаваясь обману.

Хоть и знаю бесспорно:

Не выйдешь уже на перрон.

И наивной надежде

Поддаться легко без оглядки,

Если тот, кто и знает,

Обману подобному рад,

Если те ж, что и прежде,

Соловьи не смолкают в посадке.

И еще ведь, бывает,

Находят безвестных солдат.

Между тем повторяют

Уже на перроне пустынном,

Что тринадцатый скорый

Уходит уже на Ростов

От земли, где вздыхает,

О тебе вспоминая, Мартынов[17],

И, конечно, без скорби

Тебя вспоминает Борзов.

Несмотря и на это,

С тобою я полночь встречаю

В этом поезде вешнем

И чутком к беседе друзей,

Заливающем светом

По дороге любви и печали

И листающем бережно

Теплую книгу полей.

Со страниц шелестящих

Так и веет истомою чистой,

И, покамест клекочет

Над полями твоими весна,

На парующей пашне

Отдыхают твои трактористы,

А из пахотных строчек

Прорастают твои семена.

А с опушек лесных

На свет выбегают березы,

Сея лиственный снег,

На одной отставая ноге

По откосам косым,

Где висят соловьиные гроздья

Над могилами тех,

Кто сражался на Курской дуге.

* * *

Здравствуй, здравствуй опять, Эльбрус,

Солнцем осени озаренный,

Я опять тебя вижу… Пусть

Я сегодня уже не берусь

До твоей добраться короны.

Мне по этому поводу грусть

Не укрыть от тебя, Мингитау[18],

Ни за что я не доберусь

До нее, как бывало с Беталом,

Потому что сердце устало.

Не дойду, как бывало… С утра

Начиная свой путь от Черока[19],

Помнишь, Тысячная гора[20],

Это было еще вчера,

А прошло ужо четверть века.

Не согласен я все равно,

Что вообще по твоим уступам

Мне отныне ходить не дано,

До седла твоего, как давно,

За моим кунаком Юсупом.

Невпопад мое сердце стучит,

А ему это будто рано.

Но привез я его на ключи

От усталости этой лечить,

На ключи твоего нарзана.

И, конечно, опять, Эльбрус,

До короны твоей двуглавой

Обязательно я дотянусь,

Только силы опять наберусь,

Только вот Бетала не стало.

* * *

Сенокоса пора

На пороге июньского леса,

По колено стоящего

В чистой траве луговой,

Затянула с утра

В ароматы зеленого детства,

По росе шелестящего

Быстрою пяткой босой.

Или это в трепещущей

Дымке оранжевой,

Зацепив с полевого стана

Сенокоски свои на заре,

Не чужая мне женщина,

А ты, моя ранняя,

Управляешься с планом

За всех фронтовых косарей?

И тогда уже просто

Вернуться в июнь сорок пятого,

Только радостным взором

И стоит еще приналечь:

Навалились на косы,

Из вагонов попрыгав, солдаты,

На бегу гимнастерки

Срывая защитные с плеч.

А когда уже к вечеру,

До пояса все золоченые,

Отмахают герои

По лугу до самых берез,

То не лес им навстречу

Толпой забелеет, а жены

Принесут им парное

Молоко из села на покос.

И любому, кто в это

Не поверит, без всяких усилий

Я ответить сумею

Наотрез на закатном лугу,

Что иначе ведь летом

Никогда и не пахнет Россия,

И недаром же ею

Надышаться и я не могу.

* * *

Хачиму Теунову

Опять меня струя нарзана

Знобит, бодрит и горячит,

И надо мною из тумана

Гора двугорбая торчит.

Вдали ее я не тоскую

(И лгать об этом не рискую),

Мне дорог мой казачий дом,

Но почему же так волнует

Мираж на фоне голубом.

Твоим степям, земля донская,

Не изменить мне никогда,

Но если есть еще какая

Земля, до боли мне родная,

То это только Кабарда.

Я каждой клеточкою русский

И не хотел бы быть иным,

А все же там, в ущелье узком,

Живет под шапкою Эльбрусской

Мой брат по имени Хачим.

* * *

Уже я уставал

От этой англо-русской,

С узором мавританского резца,

Надменной старины,

Изысканной, безвкусной,

Под сводом Воронцовского дворца;

Ужо меня извел

И голос этот нудный

Экскурсовода нашего, пока

За ним я не набрел

На мраморное чудо

С улыбкой, сбереженной на века.

Все изменилось вдруг

И встрепенулось сразу,

И явственно сумел я уловить

Витавшее вокруг,

Подвластное приказу

Из этих самых уст: «Гори, письмо любви».

По стенам зал

Блеснуло, пробежало

И замерло во мне и для меня,

Толпы глазеющей

Не стало в залах,

И мрамор запылал

При тусклом свете дня.

И тем же страхом вновь

Наместного вельможи

Придворное лицо искажено,

Что не горит любовь

В том пламени тревожном,

Которому письмо обречено.

И вот уже дворец

При этом озарении

Представился в пропорциях своих,

Как той любви венец

И совершенство гения

Каменотесов русских, крепостных.

* * *

Нет, это все-таки не просто

И не случайно: с давних пор

Семья дельфинов, как дозор,

К судам выходит у Фороса.

И то, что в правилах игры

У них играть по самой кромке,

Где в море спрятались обломки

Подмытой штормами горы.

Но, ради бога, вы, дельфины.

На этой службе доброты

Держитесь дальше от машины,

Не преступайте вы черты,

Не попадайте под винты.

* * *

Ваш Али-Баба, экскурсоводы,

На меня давно уже наводит

Некое подобие тоски…

Слушайте, легенде вопреки:

Со скалы, нависшей над источником,

Загляделся турок на Фатьму,

Умыкнуть ее он явно хочет

И умчать на скакуне во тьму.

Но и впредь, с бессильною угрозой

И со страстью бронзового, он

На нее, отлитую из бронзы же,

Со скалы глядеться обречен.

Тут же бродят с жадными очами

У каймы Мисхорского причала

Девушки, созревшие вполне,

Чтобы их без выкупа умчали

В горы на горячем скакуне.

* * *

Люблю, проснувшись спозаранок

В вагоне дальнем, из окна

Увидеть тихий полустанок

Глазами теплыми от сна.

С его фасадом довоенным,

Кирпичной кладки на века,

И с простоквашей непременной

У вдов солдатских на лотках;

С его барьером полосатым

На переезде полотна

И небожителем усатым

В фуражке красного сукна;

С его суровым семафором,

Встающим издали, как перст,

И желто-пламенным простором

Полей, раскинутых окрест.

Вобрать в минуту бесконечность

Разлук, свиданий и страстей

На полустанке тихом… Вечность

Постигнув Родины своей.

* * *

Вот оно, сверкает из берез,

Никуда не спрячешь и не денешь,

И название такое, что до слез,

Из духовки да и только: Сенеж.

Говорят, что было Сёнеж иль Сенёж,

Выбирай, какое интересней,

Я согласен на любое, что ж,

Только бы еще впридачу песню.

Не такую, что повсюду на износ

За тобой, покуда помертвеешь,

А с которой начинали сенокос

И любились до зари — на сене ж.

Не такую, что под клекот барабана

День и ночь с эстрад невпроворот,

А такую, чтоб затягивала раны

И на ноги ставила сирот.

И пока ты мертвый шлягер навсегда

На живую песню не заменишь,

Ты еще не озеро — вода,

Хоть и называешься ты Сенеж.

* * *

Внучке Наташе

В стужу лютую подкрепиться

Прилетает ко мне сквозь метель

Каждый день златокрылая птица

Под названием свиристель.

Терпеливо сидит перед форткой

На трепещущей ветке и ждет,

Как хозяин ей хлебную корку

Со стола, отобедав, пошлет.

А когда она прочь улетает

В темный лес на крутом берегу,

В благодарность она оставляет

Чистой пробы перо на снегу.

* * *

Сквозь гул бессонницы столичной

Мгновенно радостный испуг

Из сердца выжмет необычный

И обласкает чуткий слух

Не размножаемый с эстрады

И днем и ночью на рассев,

А одинокий и отрадный

В ущелья каменной громады

С полей прокравшийся напев.

Не то на свадьбе загулявший,

Пока не меркли фонари.

Не то без памяти торчавший

У стен роддома до зари

Иль приезжавший их глубинки,

На весь прославленный на мир,

Идет по самой серединке

Московской улицы пустынной,

Пиджак внапашку, бригадир.

Идет походкою неспешной,

Как степью вешнею идет,

И песню грустную и нежную

О Доне-батюшке поет.

* * *

Б. Примерову

Твое ли это детство было

Кнутом обвито, как ужом,

Когда в лугах оно бродило,

Отцовским балуясь рожком,

С бахчи арбузы воровало,

В копне крестилось на грозу

И звезды-звездочки считало,

Пока в мечтах не засыпало

В степи безбрежной на возу,

Чтоб над рогами на подушку

Проплыть на ласковых руках,

Заспав накрытую краюшкой

Парного кружку молока.

* * *

Вот я и потерял

Тебя, мой черный,

Мой скособоченный,

С надломленным крылом,

Недаром Карлом

Как-то нареченный

Моею дочерью,

Двенадцатым притом.

Вот и остался я

С бравадой звонкой,

Что в веки вечные

Тебе уж не суметь

С своим безжалостно,

Не иначе подонком

Так изувеченным.

Крылом своим взлететь.

А тут еще печаль

С любимою женою:

Ее ж и успокой,

Пожалуйста, теперь

С ее нечаянной —

И все ж ее — виною,

Что плотно за собой

Не притворила дверь.

А ты и подстерег,

Недолго размышляя,

И, старое перо

Роняя на лету,

Махнул через порог,

Кренясь и набирая

Хромающим крылом

Все круче высоту,

Бессовестно сбежав

Из той своей вольеры,

Что нынешней весной

Не покладая рук

Тебе сооружал

Из сетки и фанеры

Не кто-нибудь иной,

А кандидат наук.

И вот теперь с утра,

Надежды не теряя,

Спешу, как на пожар,

К пролету я грачей

На пост среди двора,

Тебя подстерегая,

Как будто я радар

С экранами очей.

И с тех ночующих

На острове пернатых,

Летящих через Дон,

Я взора не свожу,

И к каждому грачу,

Что к вечеру обратно

Слетаются на сон,

Опять я выхожу.

А стоит одному,

Мою смущая душу,

Совсем немного вдруг

Замедлить свой полет,

И я кричу ему

Отчаянно: «Карлуша!»,

И надо мной вокруг

Смеется весь народ.

Неблагодарный карлик,

Черный-черный,

С когтями синими,

Однажды невзначай

И все-таки недаром

Нареченный

Вот этим именем,

Нелепым для грача.

Тебя ли не лечил,

Тебя ли я не холил,

И со стола таскал

Я лучшие куски,

С тобой ли не делил

По-братски я неволю,

Когда ты тосковал,

Линяя от тоски?!

И где бы ты нашел

Подобные примеры,

Когда с небрежностью,

Как должному внимал

Под нашим кудряшом,

Когда Борис Примеров

С улыбкой нежною

Стихи тебе читал.

И все-таки втайне

Я радуюсь такому

Побегу твоему,

Хотя я и грущу,

Все громче и во мне

Гремят аэродромы

И что-то, не пойму,

Все время я ищу.

А если и сержусь

Я на тебя немного,

То это сгоряча,

И это я на вид,

И это я боюсь,

Что в дальнюю дорогу

Пора уже грачам,

А ты ведь инвалид.

И тоже в этот путь

Влекомый властной силой

По звездам Млечности,

Забудешь ты о том,

Что вряд ли дотянуть

До Ганга или Нила

Дорогой Вечности

С хромающим крылом.

Но если, с высоты

Подоблачной срываясь,

Начнешь ты уставать

На раненом плече,

Лети, Карлуша, ты

Обратно, возвращаясь

Со мною зимовать

До будущих грачей.

* * *

Белозубый, смуглолицый,

С носом, загнутым крючком,

И в станице и в столице

Остаюсь я казаком.

И в низовьях, и в верховьях,

И на пашне, и в седле,

И на сессии Верховной,

Как положено, в Кремле.

Не из лести, что в поклонах

Домогается наград,

А по чести, что от Дона

Полагается мандат.

И не то чтобы умелой —

Вот чего я не скажу, —

А походкой все же смелой

На трибуну и всхожу.

Назовитесь, кто б не замер

На трибуне той без слов

Под прицелом кинокамер

И биноклями послов.

Но стою я перед светом

Перед целым, не смущен,

Потому что я не ветром

На нее был занесен.

Сердца слушая удары,

Я стою и не дрожу,

Потому что не задаром

Я сюда принадлежу.

И когда держу и речи,

То навстречу сквозь века

Мне мерцает издалече

След копытный Ермака.

И не призраком загробным,

А воочию встают

За спиной на месте Лобном

Те, что силу придают.

Те, чьи головы казачьи

От веков катились с плеч,

Чтоб сегодня не иначе

И за них держал я речь.

И от имени Степана,

Гордой стати не согнув,

И устами Емельяна,

С Дона тихого шагнув.

* * *

Опять синицы прилетели

Кормиться к дому моему,

Но что-то нету свиристели,

И я не знаю почему.

Или отныне край отлетный

Ее навек приворожил?

Или охотник беззаботный

На спор с друзьями подстрелил?

Или теперь в избытке пищи

В лесу холодном и нагом?

А может, стыдно ей, как нищей,

С утра маячить под окном?

Напрасно с коркою румяной

Я на ступеньки выхожу,

Напрасно в мареве багряном

За каждой тенью я слежу.

Не виден крыльев шелестящих

Знакомый просверк золотой…

Скорей, Наташа, возвращайся

С прекрасной птицею домой.

* * *

Нет, не любовью ряженой,

Что ночи напролет

Коровой бесфуражной

«Шумел камыш» ревет,

Без памяти, провинция,

Тебя я полюбил,

С тех пор как по станицам

Охлюпкой[21] я пылил.

За россыпь многоцветную

Веселых куреней

И щедрость многодетную

За золотом плетней;

За жизнь твою несытую

У мира на виду

С воротами, открытыми

На радость и беду;

За то, что с песней лучшею

От солнышка до звезд

Всей силою могучею

Валила на покос;

За радость бессекретную

По случаю обнов

И гордость несусветную

Босых твоих сынов,

Которых ты рожала

Все там же, на лугу,

И там же провожала

На отповедь врагу;

За то, что нет пригожей

Твоих ковыльных мест

И нет нигде надежней

Твоих степных невест.

* * *

От века в век, от века в век,

На вид приметливым не очень,

В степи известен тем кермек,

Что он цветет уже под осень.

Еще тогда, когда простор

Ногайским гиком оглашался,

Он на кургане, как костер,

Огнем небесным возгорался.

Он не померк, он не померк.

Вот и теперь в степи ненастной

Один-единственный кермек

Зацвел на кладбище солдатском.

* * *

Тех, кто смотрит глазами тусклыми

На твою белизну как на грех,

Ты не слушай, пожалуйста, тех.

Падай, падай на землю русскую,

Молодой ослепительный снег.

Невесомый такой, порхающий,

И с бубенчатым ветром вдвоем

Хороводы в степи затевающий

На моем на раздолье родном.

На поля, обнаженные с осени,

Упади, как лебяжий пух,

И укрой их зеленые озими

Одеялом, как ласковый друг.

Тех, кто смотрит глазами тусклыми

На твою белизну как на грех,

Ты не слушай, пожалуйста, тех,

Падай, падай на землю русскую,

Молодой ослепительный снег.

ТЮЛЬПАН

Цветок родимых мест,

Краса донских степей,

Неужто ты исчез

На памяти моей,

Когда ты в сенокос

Под косами вздыхал,

А после из-под кос

На окнах расцветал.

Неужто ты завял?

А я-то, и любя,

Навеки прозевал

Меж войнами тебя,

С седла не разглядел

В азарте на пути,

Когда и ты успел

С обочины уйти,

С курганов отступил

Под натиском огня

И выбился из сил,

Под лемехом звеня,

Померкнув под водой

В запруженной реке,

Оставив надо мной

Свой отблеск на древке.

* * *

Никому я не прощал измены

И себе бы тоже не простил…

Но тебе я, сторож мой бессменный,

Получается, сегодня изменил.

Разрешил, чтоб на рассвете синем,

Приманив тебя, мой верный пес,

Мой знакомый в собственной машине

К новому хозяину отвез.

Потому что по ночам бессонным

У меня уже не стало сил

Слушать, как за сеткою, в загоне,

Ты метался яростно и выл.

Долгой ночью на ветру холодном

Был твой вой до боли невтерпеж,

Я ж не мог пустить тебя свободно —

Ты ведь слишком на волка похож.

Не тебя ли тот же мой знакомый,

Перейдя по льду наискосок,

За Доном в дремучем буреломе

Из норы за шиворот извлек.

И не ты ли, быстро подрастая

На харчах обильных, оскалять

Стал все чаще клык свой, забывая,

Что с детьми не надо так играть.

Я вхожу в загон твой опустевший,

Я беру твою стальную нить

И над всей землей очугуневшей

Начинаю жалобно скулить.

* * *

Уже и не вызвать из памяти срока,

Когда даже старый тоскующий кот

Покинул усадьбу… Одна лишь сорока

Все так же упорно ее стережет.

Все так же, по саду летая, хлопочет,

И ищет, и что-то клюет под кустом,

А вспрыгнув на крышу, сердито стрекочет

С заломленным ветром роскошным хвостом,

И, важной походкой по кромке шагая,

Седого приезжего взор веселит,

Родимому дому на миг придавая

Нисколько не тронутый временем вид.

* * *

Сползая улицей станичной

В развилок Дона и Донца,

На острие страды пшеничной

Трепещет запах чебреца.

И в трюме тесном умещаясь,

Плывет потом по быстрине,

Под ветром низовым качаясь

На древней разинской волне.

Быть может, где-то разгружая

Корабль, пропахший чебрецом,

Земляк, внезапно обмирая,

В зерне зароется лицом.

* * *

Ночами особенно верится,

Пусть и покажется странным, —

По орбите моего сердца

Вращается мироздание,

И гулкие эти удары —

Не просто сердцебиение,

А это, когда радары

Принимают с планет сообщения.

А когда груди колыхание

Неожиданно учащается,

Значит, в моем мироздании

Что-то такое случается:

Беда на Большой Медведице,

А может, где-нибудь ближе…

И вот уже на моем сердце

Появляются встречные вспышки,

И бурные эти удары —

Уже не сердцебиение,

А космических кораблей старты

Сквозь магнитное притяжение.

* * *

То ли на острове кто-то хохочет,

Или то сыч на дальней усадьбе

Вечную память кому-то пророчит?

А мне поспать бы. Мне поспать бы.

То ли звезде приспело родиться?

Всех одиноких к сердцу прижать бы…

Вот почему до рассвета не спится —

Зова о помощи мне не проспать бы.

То ли вина перед вами, убитые,

Жгучей слезою пожизненно гложет?

То ли земля сорваться с орбиты,

Если уснуть, без присмотра может?

То ли весенними пылкими горнами

Юность трубит, опять начинаясь,

Или то одры под окнами черные

Шумно вздыхают, меня дожидаясь?

Или над крышей пролетная птица,

Или прошедшего стон ускользающий?

Только на час бы всего и забыться…

А что, если он-то и станет решающим?

* * *

Волной землетрясения

На много верст

Мое сердцебиение

Под стук колес.

Клубится, не кончаясь,

И мой клубок,

С планетою вращаясь

К витку виток.

Пока лишь голубую

Тяну я нить,

Беспечно я ликую,

Что жить и жить,

Нисколько не смущаясь,

В тумане лет,

Что пряжа, продолжаясь,

Меняет цвет.

Ах, синий ли, зеленый,

Мне все милей,

А в розовый влюблен я

Еще сильней,

Тем более что нежному

Черед настал

Быть цветом неизбежно,

Который ал.

Но вот уже и этот

Совсем багров,

Вращения планеты

Закон суров.

Возврата не бывает,

Темнеет нить.

…А поезд продолжает

Вперед спешить.

Волной землетрясения

На много верст

Мое сердцебиение

Под стук колес.

* * *

Не знаю лучшего мгновения

У дня грядущего в ряду,

Чем то, когда стихотворение

С утра рождается в саду,

Когда оно росой жемчужной

С листа дремотного ползет

И первой нотой ненатужной

Скворцу отвагу придает,

Когда оно в тумане к устью

Струится, путаясь в лугу,

И я один с своею грустью

Стою у времени в долгу.

* * *

Не терзай ты понапрасну

Рифму бедную, придет

К предназначенному часу

Та, что музою слывет.

Не зови ее, не требуй,

Ей одной известен срок,

А настал — и прямо с неба

Муза сразу на порог.

И тогда уже, как птица,

За спиной твоей она

Неотступно будет виться

От рассвета до темна.

Все, что грезилось, подскажет,

Все, что брезжило, найдет,

Не предаст, и не откажет,

И с намека все поймет.

Будет верною до гроба,

Но и ты, смотри, творец,

Ни враждой своей, ни злобой

Не сожги ее венец.

Александру Сунчмезову

От друга старого, как ласка,

Пускай, приветствиям не в счет,

К тебе с высот Новочеркасска

Поклон из юности придет.

И пусть твоей взгрустнувшей музе

Опять при огненной звезде

Паек приснится кукурузный

И первый трактор в борозде.

И вновь из утренней заметки

Воскреснут вместе на века

И ранний рокот пятилетки,

И древний цокот Ермака.

Виктору Белохвостикову

Безбрежными бессонными ночами

Перед судом знакомых и друзей

Долги свои, растущие с годами,

Перебираю в памяти моей.

От писем, продолжающих слетаться

Ко мне на стол, уже невпроворот,

И мне давно уже пора признаться,

Что я зазнайка круглый и банкрот.

Тем более что сам я примечаю,

Себе к оплате предъявляя счет,

Что не друзьям я старым отвечаю,

А тем, кто часто за душу трясет.

Но все ж, свою бессонницу врачуя,

Я верю: друг, который навсегда,

Узнает сердцем — потому молчу я.

Что, раз смолчав, молчу я от стыда.

* * *

Ты слышишь, как топот, а может быть, град

Вдруг ночью в саду пронесется?

Но это с чрезмерною ношею сад,

Плечами взмахнув, расстается.

Во сне задрожав от грозящей беды,

Себя облегчая по праву.

Он хочет сберечь золотые плоды,

Ему приносящие славу.

И ты, суете не ввергаясь в рабы,

Дежурным соблазнам в отдачу,

Скорее отринь их от главной судьбы,

Которой себя предназначил.

* * *

В пылу горячих наслаждений,

Под бурный плеск сердцебиений,

Тебя несущих прямо в рай,

Смотри себя не потеряй.

В коврах служебного вигвама

И в аромате фимиама

Друзей, влюбленных через край,

Смотри себя не потеряй.

При озарении трибунном

И при падении безлунном

С судьбою в прятки не играй…

Смотри себя не потеряй.

* * *

От детства самого, в слезах,

Навылет раненного болью,

Меня преследуют глаза

Коров, плетущихся на бойню,

Когда покорной чередой,

Сопровождаемы бичами,

Они над улицей сквозной

Несли рога свои печально.

С тех пор давно железный век

У детства вытер: эти слезы:

В прогрессе явном человек

Вложил свой гений в скотовозы.

Теперь ему и не успеть

С виной, ничем не утолимой,

За давней болью углядеть,

Когда она мелькает мимо,

Когда в пути она мычит

Навзрыд со скорбью первородной

И тень рогатая торчит,

Как лес, под бомбой водородной.

* * *

Не отмоются, не сотрутся —

Нет ни силы такой, ни воды —

Остаются они, остаются

Не на коже, так в сердце следы.

Нехорошее дело — стараться

Все, что было, теперь отбелить.

От ошибок нельзя отказаться,

С ними надо, как с совестью, жить.

Чтобы ныли они и терзали,

Чтобы жгли и бросали в озноб,

По ночам чтобы спать не давали

И лелеяли мужество чтоб.

Чтобы помнить, стыдиться и видеть,

Как урок навсегда сохранить:

Никого на земле не обидеть,

Ни слезинки чужой не пролить.

* * *

По преданию, царица,

Среди всех других забот,

Из тебя ручную птицу

Чуть не сделала, удод.

Но поскольку на рассвете

Даже страже время спать,

Ты однажды как-то сети

Ухитрился разорвать.

И из сказки фараона

Вплоть до наших дней донес

Эту гордую корону

И волшебный этот хвост.

Всем отрада ты и чудо.

Только тоже ведь нельзя.

Если всюду видеть худо,

Над планетою скользя;

Если людям спозаранку,

Как в награду за приют,

Все твердить, как будто в склянку

Дуть пустую: «Худо тут».

То ли стонешь, то ль хохочешь,

Иль, предчувствием томим,

Ты о чем-то вспомнить хочешь,

Из пустыни и из ночи

Прилетевший пилигрим?

СНОВИДЕНИЕ

Не видно над степью орлов,

Уже с высоты синеокой

Не падает царственный клекот

В багровый шиповник яров.

Не рвут они грудью простор

Вдогон за бегущею тварью:

Все твари удушены гарью

Во мраке спасительных пор.

Один лишь, с тоской во взоре,

Еще сторожит свой курган

Над степью родною, но вскоре

И он улетит в Дагестан,

Чтоб впредь до скончания века,

Впиваясь в твердыню Казбека

Кровавою сталью когтей,

Судить торжество человека

Над матерью жизни своей.

* * *

Опять я карту старую ищу

С маршрутом красным на зеленом фоне

Уехать с Дона страстно я хочу,

Чтоб вновь грустить безудержно о Доне.

Незаменимая краса родимых мест,

С которой сросся я до слез, до боли,

Так за зиму, бывает, надоест

И так до смертной скуки намозолит,

Что та же радужная птица свиристель

Под настроение, по странной связи,

Мгновенной вспышкой озаряя ель,

Напомнит вдруг о Крыме и Кавказе.

Без тайны красоте не уцелеть,

Привычному нельзя без обновления.

И, чтобы в старом новое узреть,

Оно должно явиться с отдаления.

Вот так и буду до последних дней,

По кругу неизбежности вращаясь,

Бежать весной я от любви своей,

К своей любви под осень возвращаясь.

* * *

Не желая под старость придурком

У станичников наших прослыть,

Только ночью в простреленной бурке

Я рискую теперь выходить.

Только мне на январском морозе,

Под ногами гремящем, как жесть,

Выжимая из памяти слезы,

Пахнет дымом косматая шерсть,

Только мой с переметными сумами

Мчится конь с серебристой уздой…

Хорошо о товарищах думать

До утра под высокой звездой.

* * *

О чудо волшебной секунды,

Пронзительное, как испуг,

Когда долгожданные струны

В душе напрягутся вдруг,

Когда вдруг до режущей боли

Над проклятым трижды столом

Тревожно запахнет полем

И кухни солдатской дымком,

И снова, раздвинув туманы,

Из прорези в тишине

Июль сорок первого глянет

С черным крестом на броне.

* * *

Борису Плевакину

Всю развеяв под ветром

Листву донага,

Вербы метлами веток

Подметают снега.

Время сладостных запахов,

Время заячьих слез,

Время — в старой папахе

Выходить на мороз.

Время — трубам кизячный

Выстривать дым,

Время — песне казачьей

За вином молодым,

Время — Дону до марта

В кольчуге вздыхать,

Время — с другом над картой

Войну вспоминать.

* * *

Виталию Закруткину

На тризне памяти военной

Не самый главный эпизод

В ряду особо несравненных

Вдруг душу всю перевернет:

С неотразимостью экранной

Взойдет, как месяц над рекой,

Твой лик с наигранностью странной,

В очках с оправой золотой.

Потрогав маузер небрежно,

Налив трофейного в бокал,

За милых женщин неизбежно

Ты первый тост провозглашал…

Чего б теперь мы не отдали,

Каких не сняли б с неба звезд

За то, чтоб с теми, с кем пивали,

Распить банальный этот тост.

* * *

Анатолию Софронову

Тобой назначенные сроки

Уже прошли, как месяц май,

И я рифмую эти строки,

Чтобы напомнить: приезжай.

У нас сейчас такие грозы,

Что ночью день на берегу.

Поедем в новые совхозы,

Поедем в старые колхозы

И, коль захочешь, на уху.

Казачий корпус помянем

Мы от души среди курганов

И песню ту опять споем —

Твою, гвардейскую — о нем,

Что полюбил и Селиванов.

Смотри, уйдет июнь короткий,

Как май, к Азову по реке,

Не забывай, что наши сроки

Уже совсем накоротке.

И так и быть, тебе как другу,

Но только и́здали, чтоб знал,

Я покажу одну стряпуху,

Какой ты прежде не видал.

* * *

Не застольною песней

Скреплена наша дружба,

И не брагой она скреплена,

А оружием.

Не в саду под черешнями

На лужайке взлелеяна,

А в окопе железною

Вьюгой овеяна.

Не весною тюльпанами

И не розами алыми,

А горячими ранами

На снегу расцветала.

И на службу суровую

Не клятвой нечаянной,

Не простою, а кровью

Солдатскою спаяна.

Михаилу Сербичу

В старом доте, рухнувшем под танком,

В крошеве могильном и в пыли

Пулемет — грозу фашистов — станковый

Следопыты юные нашли.

Прикрывая конематок переправу,

Целый день без отдыха «максим»

На откосе пьяную ораву

Раскаленным лезвием носил.

Клокотала, в гривы заплетая

Синеву донскую навсегда,

И все та же самая, донская,

Клокотала в кожухе вода.

А когда последний жеребенок

Переправился на берег тот,

Замолчал, под танком погребенный,

Безымянный боевой расчет.

* * *

С колоса тяжелого роса

Медленно стекает, как слеза…

Мне она напомнила другое,

Тоже золотисто-золотое,

Зрелостью июльской налитое

Поле, окровавленное боем,

Чьи-то изумленные глаза,

В небо устремленные незряче,

И надломленный над ними в плаче

Колос, слезы сеющий упорно —

Красные, отборные, как зерна.

* * *

В кругу веселого застолья

Все чаще я внезапный стон

В себе давлю, мгновенной болью,

Меня пронзившей, поражен:

Никто ушедших не заменит,

Никто их место не займет,

Никто разорванные звенья

Другим металлом не скует.

* * *

За все я маму, как святую,

Люблю и помню без конца.

Но если б знали, как тоскую

Я всю дорогу без отца.

Не мне в причинах разбираться,

Не нам родителей судить…

Мне б только раз к нему прижаться,

Мне б только около побыть.

Он от меня не отказался.

Недаром видел я во сне,

Когда в слезах я просыпался,

Что он остался на войне.

Я с детства помню и уверен:

Другим завидовать нельзя.

Но и таиться не намерен,

Что я завидовал друзьям:

Ни за нечестность не накажет,

Ни за пропущенный урок

И в час решающий не скажет:

— А ты подумай-ка, сынок…

Уже и детство отступило,

Уже и юности черед,

Уже и мама отлюбила,

А мне его недостает.

* * *

А ты, цыган, запой

Наперекор судьбе,

Что б ни было с тобой,

Нельзя не петь тебе.

Пускай ты одинок

Под заревом грозы,

Пускай ты изнемог —

Ни вздоха, ни слезы.

Под кровлей земляной

Давно молчат друзья,

Но ты, цыган, запой —

Не петь тебе нельзя.

Над тихою рекой

Проснулись соловьи,

И ты, цыган, запой

О дружбе и любви.

Под теплою золой

Огонь еще живет,

А месяц молодой

Опять копытом бьет.

И ты, цыган, запой

Наперекор судьбе,

Что б ни было с тобой —

Нельзя не петь тебе.

* * *

Ту, что каждому ставит лично

На путевке последней печать,

Не хочу я в больнице столичной,

А встречать, так уж дома встречать.

Не в палате с трамвайным звоном

За спиной — и с дрожью в спине,

А с синеющим в окнах Доном

На его водой подсиненной,

Им же пахнущей простыне.

И вдыхать на дорогу длинную

Про запас, навсегда, до конца

Не угар городской, а полынную

Горечь с сладостью чебреца.

И на грани на самой на ночь

Не иной чтобы фельдшер, а друг

Заступил, Александр Иванович,

Поддержать мой слабеющий дух.

А когда захлебнусь без отдачи

Я последним глотком на заре,

Отвезли меня чтоб не иначе

Как туда, где курганы казачьи

В сибирьковом стоят серебре.

* * *

М. А. Шолохову

Необозримы до тоски,

Тесня безжалостно станицу,

Лежали желтые пески

До той поры, пока страницы

Не озарила желтизна

Однажды вспышкою мгновенной

И оказалось, что она

Золотоносна несомненно.

И взвиться было вдруг реке,

В песках синеющей как шашка,

Могучей молнией в руке

И опуститься наотмашку,

Чтоб кровью брызнули пески

У века нового в начале

И песню, полную тоски,

С весенним громом обвенчали.

* * *

Совсем не зря хлопочет зависть

Под корень сразу извести

Все то, что обещает завязь,

Все то, что может зацвести.

Коль есть на свете бес сомнений,

То лучше будет вовсе без

Любых соблазнов для сравнений,

К которым склонен этот бес.

* * *

Соловья, поющего за Доном

С буйною отвагой на опушке,

Заглушить хотят надсадным звоном

Из болота дальнего лягушки.

Так и надрываются от страсти,

Чуть не разрываются на части.

Но скажите, разве можно гения

Заглушить пустопорожним пением?

* * *

За заборами Вермонта[22] пребывающие,

Шорохов дрожащие в ночи,

Нет, вы не бычки, дубы бодающие,

А все те же русской славы палачи.

В буераках зарастающих таящие

Волчью злобу и завистливую сыть,

Никогда вам, заживо смердящие,

Дона чистого не замутить.

Не догнать из половцевской крепи,

Клевету заправив в пулемет.

Над лазоревой бескрайной степью

Величавой вечности полет.

* * *

Не обольщайся, клеветник,

Своей неузнанностью мнимой,

Твои усы я в тот же миг

Узрел под маской анонима.

Клянусь, на кончике пера,

Узнать не стоило искусства,

Еще осталась со вчера

На них налипшая капуста.

Могу сказать я наперед,

Что так тебя ночами гложет,

И сердце завистью сосет,

И душу злобою корежит:

Когда растоптан ты лежал,

Себя бесчестием ославив,

Тебя за холку я поднял

И снова на ноги поставил.

С тех пор и пьет тебя тоска,

Мечту возмездия лелея

Тому, чья некогда рука

Тебя унизила, жалея.

Но я не стану и во зле

Тебя преследовать за подлость,

Ее сильнее на земле

Великодушие и гордость.

* * *

После того как, испив из колодца,

Вы наследили и удалились,

Как Вам, скажите, на свете живется?

Ну и чего Вы при этом добились?

Разве Вы первый в сонме презренных?

Разве теперь Вам лучше, скажите?

Разве под грузом постыдной измены

Вы еженощно себя не казните?

Все же печальна, все же печальна

Не той, что по библии отдана блуду,

А той вековечная участь и тайна,

Что носит под сердцем, не зная, иуду.

* * *

Временщики не чужды и поэзии.

Они, как мародеры на войне,

Сомнительной добычею не брезгуя,

Выходят на охоту при луне.

Они всего, всего они касаются,

И всюду, где ступает их нога,

Поруганные музы извиваются,

Раздетые публично донага.

С холодным равнодушием в крови

Временщики торгуют без убытка

И именем замученного пыткой,

И тайнами стыдливыми любви.

На счастье и несчастье спекулируя,

И счастью и несчастью далеки,

К доверчивому сердцу апеллируют,

И публика, в восторге аплодируя,

Бросает им лавровые венки.

И публика, захлестнутая модой,

Грохочет в исступлении, пока

И радости и горести народные

С эстрады продаются с молотка.

* * *

Опять гусары вроде в моде,

И тот не друг им, кто не пьян,

А тот плебей, кто не выводит

Свой древний корень от дворян.

Опять усы в цене у женщин,

С десантом буйным — на ландшафт,

И «Очи черные» не меньше

Чем до утра, на брудершафт.

Рыдают томные гитары

В чаду запойном и в дыму…

Пора очнуться вам, гусары,

Вы не у Врангеля в Крыму.

* * *

Лучше — в гордой нищете,

Чем — с позором на щите.

Лучше — улицу мести,

Чем у подлости в чести.

Лучше — злоба от врага,

Чем — кусок от пирога.

Лучше — с славою расчет,

Чем без Родины почет.

ПОСВЯЩЕНИЕ

И вновь завистливая злоба

У твоего — теперь уж — гроба

Хотела встать мне поперек,

Но я ее предостерег.

Пока в салоне самолета

Она по памятке, с зевотой,

Твердила скорбный ритуал,

Я твой порог переступал,

Чтоб не в порядке учрежденном

Поклон положенный отдать,

А, горьким счастьем награжденный,

Наедине поцеловать.

* * *

Даже и хмель превращается в уксус

В старом вине…

Долго ли виться казачьему усу

В лютом огне?

Даже тобою, походная бурка,

Кормится моль…

Вот и на сердце стирается шкурка —

Рана сквозь боль.

В вешнем дыму с чебрецового склона,

В россеве слез

Вижу я дна обмелевшего Дона

Кость.

* * *

И еще на обрыве вешенском,

Где отныне не гаснет пожар,

Из цветов полевых накошенный

Я увидел бесценный дар.

Был в стакане он с гранями синими,

Прислоненном под самый портрет,

И в росе, как в слезах Аксиньиных,

Этот ландышей первоцвет.

И тотчас же привиделось взору,

Как из леса их бережно нес

На рассвете в станицу Григорий

В неумелой руке через мост.

А потом у могилы высокой

С недодуманной думой своей

Он стоял, навсегда одинокий,

Чтоб уйти до прихода людей.

* * *

Не за то ли ты, амброзия,

Обрекла меня страдать,

Что своей любимой прозе я

Стал все чаще изменять?

Иль за то твоей, амброзия,

Так отравлен я пыльцой,

Что не внял твоей угрозе я

Поберечь свое лицо?

То ли это ты, амброзия,

То ли ветер, то ли зной…

Почему ж и на морозе я

Обжигаюсь вдруг слезой?

* * *

Коль о любви подумать строго,

Она — не в роще соловьи

И не подкова у порога,

Она — страданье и тревога,

И бесконечная дорога,

И красный цвет моей крови.

* * *

Саше

Из юности бурной,

Из самой войны

Женщина в бурке

Глядит со стены.

И днем неотлучно

Меня стережет,

И ночью вдруг жгуче

Глазами сверкнет.

Чужая и близкая,

Та и не та,

С замерзшей улыбкой

Надменного рта.

Нашла, безусловно,

Художника кисть

В ее родословной

Внезапный каприз,

Когда из тумана

Ворвался в роман

С рязанскою Анной

Поляк Юлиан,

Тогда же назначив

И мне в эту смесь

Добавить казачью

Любовную песнь —

Для той, что, как радость,

Явилась сквозь дым,

Едва не украдена

Кем-то другим,

Для той, что, из ниши

Подавшись слегка,

Потомственной Мнишек

Глядит свысока,

Победно-печально

Глядит со стены

Из рамы овальной

Глазами войны.

* * *

Как будто с мегагерцами

Приходит позывной,

Когда стучится в сердце

Тот номер фронтовой.

И, словно медь фанфарная.

Опять на твой порог

Зовут, родная армия,

Ростов и Таганрог,

Высоты обожженные

И, явно ж неспроста,

С названием Соленая

Меж нами высота.

И в памяти нетленная

Товарищей семья:

Редакция военная,

Армейская, твоя.

И вот уже воочию

Я вижу тут как тут

Бессонный твой, рокочущий

Ночами «ундервуд».

И тем вражду я прочную

Друзей своих снискал,

Что я тебе не в очередь

Заметки диктовал.

Но тем сильнее жжение

На сердце этих строк,

Взывающих к сражению

За город Таганрог.

* * *

Опять, как видно, перемены

В моей фортуне, коль с утра

Друзей ликующих сирены

Трубят, как прежде, у двора.

Опять я, стало быть, отмечен,

И награжден, и — на коне,

И руки мне кладут на плечи,

И губы тянутся ко мне.

Идут и едут вереницей,

Шумят, как горная река,

И, дескать, есть в пороховницах

И есть в ножна́х у казака.

И я целуюсь с ними, грешен,

Секрет единственный храни,

Что, если снова буду спешен

Судьбой лукавой я с коня,

То снова буду я утешен

Лишь той, что слева от меня.

* * *

Покамест медлят сенокоски

Траву укладывать в стога,

В Москву от них на перекрестки

Сбегают летние луга,

Взмывая в заревах мгновенных

Игрой невиданных цветов

В руках красоток несравненных

На стеблях шелковых зонтов,

Подстерегая светофоры

Под шорох мчащихся машин

И привораживая взоры

Любви заждавшихся мужчин,

Тая загадочные блестки

В тени упругих лепестков

И опьяняя перекрестки

Нездешним запахом духов.

* * *

Повесы атомного века,

Былых наследники повес!

Вам не поможет дискотека —

Не там вы ищете невест.

Разуйте очи, и в натуре

Вы в этом лучшем из миров

Найдете их на верхотуре —

В комбинезонах штукатуров

И с трафаретом маляров.

* * *

Не в бреду и не в экстазе я,

А уверен и сейчас,

Что сама взглянула Азия

На меня из ваших глаз.

Неспроста тропою конною,

Уходящей сквозь пески,

На Восток всегда за женами

Устремлялись казаки.

Где ты, конь мой неподкованный?

Юность, где? И, как чудак,

Безнадежно очарованный,

Я твержу: «Светлана Пак…»

* * *

Дожди слепые! Почему

Мне так печально и тревожно?

А что случилось — невозможно

Никак понять мне самому.

Когда, сшивая землю с небом

Иглы мгновенной серебром

И степь наполнив духом хлеба,

Вы бьете в бубон за бугром,

Когда сквозь солнечную пряжу,

Мелькнув внезапно вдалеке,

Знакомый мальчик будто скажет,

Что все уже накоротке,

И вдруг живые нити рвутся

Травой, подкошенной в лугах,

Мои ли это слезы льются

Иль ваши капли остаются

Так долго сохнуть на щеках?

* * *

И млечный запах от коров,

И шорох листьев под ногами,

И капли слез на срезах дров

В меня впиваются когтями,

И то, что в глуби глаз твоих,

Всегда насмешливо-живых,

Теперь хозяйничает скука, —

Всё предвещает мне разлуку,

Как этот мой осенний стих.

* * *

А что, если вдруг

Я уйду от ответа

На этот внезапный

Вопрос о рассветах?

Конечно, они

Неизменно роскошны,

Но все-таки будьте

Вы впредь осторожны.

Иначе мне в пору

И впрямь удивиться:

Неужто в меня

Еще можно влюбиться?

И зря я смирился,

Считая утраты,

Что мне остаются

Одни лишь закаты.

* * *

Счастливым станет навсегда,

Кто вдруг нечаянно узнает,

Что беззаветная звезда

Его всю жизнь сопровождает.

С недосягаемых высот,

Его из вида не теряя,

Она ему лишь только шлет

Свой свет, дорогу озаряя.

При свете том он набредет

На луг, никем еще не смятый,

И там судьбу свою найдет

В траве, безмолвием объятой.

* * *

Любовь всегда самозабвенна,

Она не то что без стыда,

А без оглядки откровенна

В своей невинности всегда.

Ей недосуг, от уст уста

На пошлый шепот отрывая,

Спешить оправдываться, зная:

Она сама собой чиста.

И, с незапамятных времен

Уже привыкнув вне закона

Являться судьям непреклонным,

Она сама себе закон.

* * *

Ты не спрашивай, пожалуйста,

Отчего я сам не свой.

Не могу тебе я жаловаться —

Это случай не такой.

Ты рванулась бы стремительно

Взять и боль мою, и грусть.

Я ж теперь всего мучительней

Этой жертвы и боюсь.

Думал я, что только смолоду

Сердце; рвется из узды,

Как пришлось ему расколоту

Быть от лезвия звезды,

Но какой бы внешней силою

Не был вдруг я потрясен,

Я к тебе все так же, милая,

До конца приговорен.

И, как видно, не иначе нам

Чьей-то зависти в ответ,

А пройти еще назначено

Через этот звездный свет.

* * *

Я окликал тебя не раз,

Но ты стонала еле-еле…

Какие скорби в этот час

Могли сойтись к твоей постели?

Какая боль, ломая бровь,

Срывала с губ глухие звуки?

Какая тень твою любовь

Смущала призраком разлуки?

И я решил, что лучше штору

В проеме синем опустить,

Звезды далекой чтобы взору

К тебе все доступы закрыть.

* * *

Не упади, звезда, на землю,

Тебе на ней и места нет.

Лишь только в небе и приемлют

Земные очи звездный свет.

Не урони себя с вершины

В молниеносной борозде,

Не оставляй в ночной пустыне

Мне только память о звезде.

* * *

Ни тебя, ни себя

Я не ввергну в беду

И не выйду встречать

Голубую звезду.

Ей на небе светить

В ореоле венца.

Мне тебя долюбить

На земле до конца.

От нее сохранить

Я сумею любовь,

Так и быть, так и быть,

Зарубцуется боль.

* * *

Перед тем как в бессонное сердце

С дальним эхом войдет острие,

Я хочу на тебя насмотреться,

Незакатное счастье мое.

Я хочу, чтобы ты, как бывало

На исходе коротких ночей,

Напоследок опять подремала

В тишине у меня на плече.

Вот и все. Но хочу я сначала

Так суметь — и за гранью любя, —

Чтобы имя мое защищало

В этом мире надежно тебя.

* * *

Когда положенные сроки

Уже пройдут, смотри, звезда,

Пролить свой свет на эти строки

Не позабудь, не опоздай.

А чтобы не было сомнений

В их сути истинной, отмой

Ты их от праха наслоений

Своей небесною слепой.

И кто-то, может быть, в ненастье

Внезапных ввергнутый страстей

Свое сумеет вырвать счастье

Из им же сотканных сетей.

* * *

Не говори, не говори,

Я замолчать тебя заставлю,

Тебе все те же двадцать три,

И я ни часа не прибавлю.

И ты все та же, как тогда,

И я все так же из Ельшанки[23]

К тебе стремлюсь, моя звезда

В шинели серой и в ушанке.

А если, все ж не веря мне,

Ты на себя сама клевещешь,

Взгляни, не тот ли вновь трепещет

Над нами призрак в вышине?

Но, как и прежде, мы теперь

Над ним с тобою посмеемся

И вновь над бездною сольемся,

И вновь от нас отступит смерть.

* * *

Когда над спящим и непрочным

Над миром, выстрадавшим мир,

Все тот же ворон полуночный

Опять вторгается в эфир,

Когда он, вкрадчиво-зловещий,

У самой бездны на краю

Со старой злобою клевещет

Опять на Родину мою,

Над материнскою любовью,

Слезой омытою, парит,

На черных крыльях к изголовью

Дитя невинного летит,

Наперерез ему из тверди,

Живым и юным наперед,

Однажды павший, из бессмертия

Солдат бестрепетно встает.

До гроба верный ей при жизни,

До жгучей капли из свинца,

Он и за гробом ей, Отчизне,

Остался верен до конца.

* * *

О, я за вороном слежу,

Я безответным не останусь,

Своим стволом его достану

И в грозный миг не пощажу

Нащупав злобное вранье,

Не подведет рука казачья,

И не по мне тогда заплачет

Над Диким полем воронье.

* * *

Ни от могилы затравевшей,

Ни от солдатки постаревшей,

Ни от сиротского крыльца

Не отворачивай лица;

От свадьбы, похорон и драки,

От перееханной собаки

И от голодного птенца

Не отворачивай лица;

От капли, брызнувшей из тучки,

От синих глаз невинной внучки

И от угрозы наглеца

Не отворачивай лица;

Ни от улитки первородной,

Ни от ракеты водородной,

Ни от огня, ни от свинца

Не отворачивай лица.

Живи по совести и чести.

Служи без подлости и лести

И от Отчизны до конца

Не отворачивай лица.

Время «Тихого Дона»

Очерки жизни и творчества М. А. Шолохова

В шафранном разливе песков

Еще не остыла на окраине только что потрясенной и пробужденной революцией крестьянской России донская земли. Не истухли зарева гражданской войны, и свежи были следы копыт казачьих коней, а ратные могилы, исхолмившие степь между курганами разинских, пугачевских времен, не успели одеться полынью. И не всегда можно было понять: то ли это розовая мурава пробрызнула там, где только что витала смерть, то ли еще не вся кровь ушла в землю.

Но уже раздался над этой казачьей степью голос певца, окидывающего ее с самого высокого кургана взором, исполненным скорби, любви и надежды.

Еще живы многие вешенцы, близко знавшие мать Михаила Александровича Шолохова, простую и мудрую женщину из черниговских украинок, горячо любившую своего единственного сына, но об отце его, торговом служащем, выходце из бывшей Рязанской губернии, известно меньше. А ведь это был один из культурных по тому времени людей на Дону, книгами из его библиотеки с детства зачитывался сын: Пушкиным, Тургеневым, Толстым, Некрасовым, Чеховым, Горьким. И, судя но всему, глубокое романтическое чувство лежало в основе взаимоотношений отца и матери Шолохова. Но без отца остался он рано, жизнь с самого начала не баловала его. Еще подростком попадает в такую «коловерть», проходит такую закалку, которая в его годы выпадала на долю немногих.

Чоновцу Шолохову было пятнадцать лет, когда он со своими товарищами преследовал белые банды в степях Верхнего Дона. Слова Маяковского: «Когда под пулями от нас буржуи бегали…» — вполне бы могли быть взяты из его биографии. Достаточно вспомнить, что будущему автору «Тихого Дона» в глаза самого Махно «посчастливилось» взглянуть. Уже обреченного на расстрел чоновца привели к этому батьке, и тот, увидев перед собой совсем еще подростка, решил свеликодушничать. По малолетству и по первому случаю не казнить «вражененка», а милостиво отпустить его с наказом не попадаться больше на глаза.

Знал бы этот гуляйпольский батька, какой вскоре вырастет из этого «вражененка» непримиримый враг всему тому злобному, реакционному, что было начертано на махновском черном знамени и на всех иных антисоветских знаменах, под которые стягивались отребья разгромленного революцией старого мира!

В те годы, когда Шолохов служил в отряде ЧОНа[24], в донской степи лилась кровь. И когда из-под его пера вышли «Донские рассказы» и «Лазоревая степь», не только заревом вешних тюльпанов полыхнуло с их страниц. Ничего в них не было недостоверного, а все было увидено, попробовано на ощупь, пропущено через сердце. Избороздивший казачью степь зигзаг великого классового размежевания, впервые сверкнув по страницам этих рассказов, вскоре найдет свое эпическое выражение и воплощение в романе «Тихий Дон». Можно представить себе, при каком до этого бурном освещении глаза чоновца Шолохова вбирали в себя краски жизни, и он «перелистывал» в себе страницы будущего «Тихого Дона». Революция, взбурлившая народ, привела в движение и молодые, жаждующие перемен силы, таланты России. Тогда люди в двадцать — двадцать пять лет уже командовали дивизиями, армиями, фронтами. Когда, уже много времени спустя, Шолохов, с восхищением отзываясь о романе «Молодая гвардия» А. Фадеева, заметит, что не сумел бы так написать о молодежи, ему при этом и в голову не придет, что он уже написал о молодом казаке Григории Мелехове, о молодой казачке Аксинье Астаховой и их сверстниках… И если в те годы даже самые честные писатели Запада, подобные Ремарку, автору романа «На западном фронте без перемен», посвящали свои произведения опустошенному войной, «потерянному поколению» людей, то из-под пера советского писателя Шолохова прозвучал голос поколения, ищущего пути к действительному, а не призрачному счастью.

Появление «Тихого Дона» стало событием для широких читательских масс. Едва ли можно назвать другое произведение, на долю которого выпал бы такой же успех. Дело было не только в неповторимой яркости этой звезды, взошедшей на литературный небосклон из глубин донской степи, а и в том, что при ее свете тысячи читателей, рабочих и крестьян, только что вернувшихся с полей сражений к мирному труду, вдруг с поразительной отчетливостью увидели, узнали самих себя, свою жизнь борьбу. И все это с такой силой напоминания, какая могла сравниться лишь с напоминающими им об этом рубцами от ран, полученных на полях сражений. Но также и с той силой преображения, которая впервые позволила им, только что снявшим солдатские шинели, ощутить себя подлинными героями истории.

И вот уже в апреле 1928 года А. С. Серафимович, пролагавший «Тихому Дону» путь к читателям сквозь заторы недоброжелательных издателей и критиков, приветствует появление в нашей литературе этой книги и ее автора со страниц «Правды»:

«Неправда, люди у него не нарисованные, не выписанные; это — не на бумаге. А вывалились живой сверкающей толпой, и у каждого свой нос, свои морщинки, свои глаза с лучиками в углах, свой говор. Каждый по-своему ходит, поворачивает голову. У каждого свой смех; каждый по-своему ненавидит. И любовь сверкает, искрится и несчастна у каждого по-своему.

Вот эта способность наделить каждого собственными чертами, создать неповторимое лицо, неповторимый внутренний человеческий строй — эта огромная способность сразу взмыла Шолохова, и его увидели».

В разное время, но единодушно присоединяются к этой оценке и М. Горький с его словами, что Шолохов по-настоящему талантлив, и Алексей Толстой, поставивший «Тихий Дон» Михаила Шолохова на литературную полку рядом с «Войной и миром» Льва Толстого, и А. Фадеев, заявивший о своем товарище по перу: «самый талантливый среди нас». Наркому просвещения и литературному критику А. В. Луначарскому «Тихий Дон» напоминает «лучшие явления русской литературы всех времен».

Да, еще не успела остыть от пожарищ донская степь и прорасти сквозь политую «нержавеющей казачьей кровью» землю трава, а те самые люди, которые только что сражались в этой степи и проливали эту кровь, уже читают о себе в «Тихом Доне». Кстати, еще и теперь сохранилась в донских архивах папка с материалами об одном из участников Верхнедонского восстания и с неопровержимыми свидетельствами, что, работая над «Тихим Доном» его автор особенно интересовался историей жизни этого молодого казака. А в станицах Верхнего Дона до сих пор можно встретить и тех людей, с которыми Шолохов общался в годы коллективизации, и чьи жизненные биографии, драмы, судьбы, что называется, стучались в «двери» его будущей «Поднятой целины».

Все, что потом будет дышать гневом, болью, любовью на страницах его книг, бралось им, собственно, не бралось, а властно входило в его сердце из этой жизни. При этом герои будущих книг Шолохова, обступая его, не только настойчиво стучались к нему со своими жгучими вопросами, надеждами и делами, но и начинали теснить и оттесняли друг друга. Однажды казаку Григорию Мелехову, отодвинутому плечом путиловского слесаря Семена Давыдова, пришлось отойти в сторонку, терпеливо подождать. А потом и Семену Давыдову пришлось уступить место Григорию Мелехову. Между третьей и четвертой книгами «Тихого Дона» вклинивалась первая книга «Поднятой целины», а между первой и второй книгами «Поднятой целины» — четвертая книга «Тихого Дона», первые главы романа «Они сражались за Родину», рассказ «Судьба человека».

Еще, должно быть, и поэтому снова так живо вспоминается самая первая встреча с М. А. Шолоховым в те самые дни, когда его вниманием опять целиком завладели Григорий Мелехов, Аксинья, Наталья, другие герои «Тихого Дона».

* * *

Людно на бывшем вешенском майдане. В тени дощатого забора курят, сидя на корточках, казаки. Опирается на байдик смуглый, красивый старик, щупленький казачок затягивает подпругу светло-рыжему жеребцу и вот уже, коснувшись стремени ногой, оказывается в седле. Собравшиеся на майдане провожают его придирчиво-оценивающими взглядами. Все изобличает в нем жителя здешних мест, с детства воспитанного в любви и привязанности к лошади.

С крутобережья видны завернувшийся вокруг леса Дон, уходящая к Базкам дорога, летняя степь. Ветер доносит оттуда запах полыни, а быть может, это так кажется потому, что и страницы «Тихого Дона», «Поднятой целины», еще раз перечитанные перед поездкой сюда, дышат ею.

Приехав в Вешки и еще не встретившись с Шолоховым, уже начинаешь ощущать его присутствие. Старуха, у которой покупаешь молоко, заявляет:

— Гришка Мелехов — мой племянник. Только его фамилия была Ермаков. А Михаил все распознал про него и пропечатал. Все до капельки.

Вскоре убеждаешься, что и другие вешенцы претендуют на близкое родство с героями шолоховских книг. Одному Григорий Мелехов, оказывается, доводится братом, другой не прочь взять его себе в зятья. Встречаются и «сестры» Аксиньи. Уборщица в Доме колхозника так и отрезала:

— А как же, хоть и двоюродная, а сестра. Она в двадцатом году от тифу померла.

Когда еще ехали мы из Миллерово в Вешенскую в кузове полуторатонки с председателем одного из верхнедонских колхозов, он настаивал:

— Нет, я серьезно… Помните, у Давыдова щербатинка во рту. Вот, посмотрите… — и в доказательство показывал выщербленные впереди зубы.

В кабинете секретаря Вешенского райкома партии Петра Кузьмича Лугового на стене — написанный местным учителем портрет М. А. Шолохова. Заведи с Луговым разговор о Шолохове — и скуповатый на слова секретарь райкома отложит в сторону бумаги, увлекаясь, начнет рассказывать. А ему есть о чем рассказать: больше десятка лет живет и работает бок о бок с Шолоховым, постоянно общаясь с ним, как один из ближайших друзей. За это время разное было.

И все здесь так или иначе общались с Шолоховым. С одним охотился, с другим тянул бредень, с третьим, устроившись где-нибудь в холодке, беседовал о казачьей старине и новых колхозных делах.

Старикам особенно по душе:

— С ним можно и службу вспомнить.

Этот первый приезд в Вешки совпал с болезнью писателя. На рыбной ловле или на охоте он подхватил малярию. Одно время она приняла острые формы, надо было видеть, как заволновались Вешки. К дому Шолохова ходили станичники; осторожно постучав в калитку, спрашивали у матери, у жены писателя:

— Ну, как сегодня Миша?

Об этом говорили на переправе через Дон, в райкоме, а вечером — в станичном театре колхозной молодежи.

Еще не вполне оправившийся после болезни Шолохов полулежит на кровати с трубкой в руке. Сбоку на стуле — книжка «Суворов».

С жадностью набрасывается на московские новости.

Только что вышел в свет роман молодого автора об одном из героев гражданской войны, о книге шумят критики, и Шолохов, одобрительно отзываясь о достоинствах романа, тут же бросает автору упрек.

По материалам и воспоминаниям очевидцев можно представить себе образ героя — крупного партизанского вождя — несколько иным, нежели он обрисован в романе. Фантазия заносит автора в сторону от исторической правды, а возможно, виной недостаточное знание материала.

— К сожалению, это грех многих писателей. — Шолохов повторяет — Очень многих…

И он говорит, что каждый писатель непременно должен хорошо знать какую-нибудь среду: будь то казачество, интеллигенция, будь то молодежь. С иронией отзывается о литераторах, знающих обо всем понемногу:

— Интеллигенции такой автор не знает. О молодежи судит только по дочери соседа. В конце концов он неизбежно окажется перед вопросом: «А что же я, собственно, знаю? О чем буду писать?»

Говорит и о тех «маститых», которые пекут недозрелые вещи:

— Один весьма уважаемый автор издал книгу, о которой критики хором заявили: «Какая большая тема поднята автором!» Тема действительно большая, но в том-то и дело, что автор оказался не в состоянии ее поднять. Спешка плюс недостаточное знание предмета похоронили хороший замысел. Ничего не может быть опаснее спешки.

Сам Шолохов и тогда следовал правилу — не спешить, хотя к тому времени, к своим тридцати трем годам, он уже был автором двух книжек рассказов, трех книг «Тихого Дона», первой книги «Поднятой целины». Секретарь райкома Луговой рассказывал, что нередко Шолохов много дней пишет одну-две странички, переписывает их, правит бесчисленное количество раз и все же остается потом неудовлетворенным, пишет все заново.

В те дни работал он над четвертой книгой «Тихого Дона». В ответ на вопрос о дальнейшей судьбе Григория Мелехова с улыбкой сказал:

— До окончания осталось не так уж много, вряд ли сейчас стоит говорить об этом.

— Существуют ли прообразы наших литературных героев?

И этот вопрос он явно считает наивным:

— Невозможно списывать образы с людей, как они есть. Не потому, что живые люди бледнее книжных героев. Но писатель как бы группирует наиболее примечательные черты разных людей, создавая такие типы и характеры, которые при всей их ярко выраженной индивидуальности, непохожести друг на друга несут в себе и общие черты своей социальной среды, всего народа. Черты образа времени. Вот приходят ко мне двадцатипятитысячники: «Вы написали про Давыдова, а меня ведь тоже кулаки били…»

Помнится, и при следующей встрече с Шолоховым, которая состоялась в декабре 1939 года, продолжился этот разговор. В ту зиму на северо-западе разворачивались финские события, и с заснеженного лютой зимой Карельского перешейка мой путь военного корреспондента «Комсомольской правды» лег в заснеженную не менее лютой, хотя и мирной зимой станицу Вешенскую.

За окном кабинета Шолохова классически мирный пейзаж: подернутый голубоватым ледком Дон, опушенные молодым снегом лес и степь. А как сам Шолохов чувствовал себя в окружении этого идиллического пейзажа? Долетало ли до него дыхание разворачивающихся под Ленинградом кровавых событий?

Вот когда ему изменила сдержанность. Забросав приехавшего к нему в шинели корреспондента вопросами о первых боях и помрачнев, он заключил:

— Да, драка будет большая, будут жертвы. Нельзя недооценивать финнов.

Работал он тогда особенно упорно. Еще и еще перечитывал написанное, прослеживал пути своих героев, искал логического завершения их судеб. Долгими ночами оставался наедине с Григорием Мелеховым. Кто знает, сколько было передумано за эти зимние ночи! Густая темь крыла станицу, и только в одном окне до утра мерцал свет.

В те дни, когда дописывались последние главы, страницы «Тихого Дона», Шолохов получал особенно много писем. Читатели волновались: «Оставьте Григория в живых!» — настаивал один. «Григорий должен жить!» — требовал другой. «Ведь правда же он будет с красными?» — спрашивал третий.

И, глядя в окно на вытянувшийся вдоль донского берега лес, Шолохов говорил:

— Всем хочется легкого конца, а что, если он будет пасмурным?

Я не смог удержать вздоха:

— А все же?

Должно быть, этот вздох и смягчил его:

— А если — я тебя породил, я тебя и убью? Могу только сказать, что конец «Тихого Дона» вызовет разноречивые суждения. Нельзя забывать, что писатель должен уметь говорить читателю правду, как бы она ни была горька. И к оценке литературного произведения в первую очередь нужно подходить с точки зрения его правдивости.

На обратном пути из Вешек до Миллерово в кузов грузовика набилось десятка полтора пассажиров; один из них, поднимая воротник тулупа, с твердостью, исключающей всякие сомнения, говорил:

— А Пантелей Прокофьевич доводился мне кумом. К этому надо было привыкать.

* * *

Уже в первых рассказах Шолохова образ человека труда стал главным предметом внимания автора. Главным же предметом внимания этого труженика изображаемой Шолоховым донской деревни исстари была земля. В годы гражданской войны кипели на Дону бурные страсти. Обозначился глубокий водораздел между владевшей землей богатой верхушкой казачества и неимущим крестьянством. Но, как говорил Ленин, отвоевать землю можно было только в борьбе за Советскую власть.

На всем своем протяжении неторопливо развертывается повествование «Тихого Дона», как неторопливо само течение Дона. Но видел ли кто-нибудь, как на стремнине Дона, среди изрытых ярами берегов, воронками кружат воду неиссякаемые глубинные ключи? Так и в шолоховском произведении под величественно спокойным названием ни на минуту не прекращается движение. Еще накануне революционных событий, перевернувших весь патриархальный уклад устоявшейся казачьей жизни, видим мы, как первые трещины проходят по ровной поверхности будто бы тихого Дона, — быть на Дону ледоходу. Скоро сдвинуться ему и уже не остановиться до той самой поры, пока не захлестнет казачью землю, на которой живут герои Шолохова, вешним разливом коллективизации.

Властно вторгаются неотвратимые события и в живущую на окраине хутора Татарского семью казаков Мелеховых. История семьи Мелеховых — это, в сущности, история того, как разрушались устои социальной несправедливости в старой деревне. На тихом Дону пробудились и встретились непримиримые течения. Могучие удары сотрясают мелеховский дом. Чувствует Пантелей Прокофьевич, как неведомые и пугающие своей новизной силы рвут корни, навечно, казалось, соединившие казачество с монаршей, с атаманской властью. Бьется, не в силах вырваться из круга обступивших его противоречий, Григорий.

Во всей современной мировой литературе не найти фигуры столь же выразительной, сколь и противоречивой. Столь же приковывающей к себе взоры читателей и побуждающей их, оглядываясь вокруг, искать Григория Мелехова среди людей невымышленных, живущих. Вообще редчайший удел выпал не только на долю Григория, но и других шолоховских героев. Даже время не могло состарить в глазах читателей Аксинью, и сама смерть не разлучила нас с нею. Не только неискушенному наивному взору назначено и ныне выхватывать ее из живописной толпы казачек. И Макар Нагульнов, Семен Давыдов настолько неотторжимы от читательского сердца, что оно готово даже взбунтоваться против автора «Поднятой целины», как если бы это он по своему произвольному желанию, а не по властным законам жизни и творчества похоронил их бок о бок… Ах, если бы Нагульнов и Давыдов вовремя посторонились, побереглись от смертоносной струи пулемета! Так же как, ах, если бы Аксинья с Григорием объехали стороной, не напоролись на ту самую засаду, из которой прозвучал роковой выстрел! И в повседневную возможность встречи с неподражаемым Щукарем верит читатель.

Но подобное восприятие читателями литературных образов наступает не прежде, чем до этого их почувствовал живыми сам автор. Не сконструировал по расхожим рецептам и штампам литературного ремесла, а выносил, выстрадал в себе. Не придумав, а с содроганием вместе с Григориев увидев почерневший диск солнца над могилой Аксиньи. И быть может, проклиная себя за то, что на секунду припоздал ринуться наперерез половцевскому пулемету, не успел заслонить Давыдова и Нагульнова грудью.

В хуторе Татарском и в хуторе Гремячий Лог как в каплях воды отражается волнение, сотрясавшее русскую землю и в годы революции, и в годы коллективизации сельского хозяйства. Шолохов ищет в своих произведениях художественного выражения социальной правды. В поисках этой правды и совершают суровый жизненный путь его герои. Все достоверно в развертываемых художником слова картинах — не измельченной, распадающейся на внешние подробности, кажущейся правдоподобностью, а изображением самого существа жизни. И если бы даже мы, являющиеся современниками Шолохова, не знали, что все сошедшее с его кисти было взято им из действительности, все равно за этой живописной достоверностью мы должны были бы почувствовать художника, нервущимися нитями соединившего себя с жизнью.

Словно с палитры самой донской степи берет свои краски Шолохов. Вспомним, как в послегрозовой ночной степи зарождалась любовь Григория и Аксиньи. И еще раз вспомним, как много лет спустя вслед за первой оттепелью января вторгается в донскую деревню весна 1930 года.

Еще и теперь волнуются страсти вокруг судьбы Григория Мелехова. Перейдя по ростепельному мартовскому льду через Дон в хутор и взяв на руки своего сына, Григорий пристально вглядывается в его черты. За Мишаткой Мелеховым будущее. Молодости его назначено совпасть с великим переломом в жизни донской деревни и, возмужав, в войне с германским фашизмом утвердить величие и благородство свободного советского народа.

Да, бурно вторгается в донские станицы и хутора весна 1930 года! «Поднятая целина» Шолохова имеет завидную для литературного произведения судьбу, став не только художественным, но и историческим документом революционного переворота в сельском хозяйстве страны. В образах большевиков Давыдова, Нагульнова, Разметнова, бедняков и середняков Майданникова, Щукаря, Любишкина, в противостоящих им фигурах кулака Островнова и бывшего есаула Половцева мы видим соотношение борющихся сил в деревне. Островновы и половцевы обречены на поражение. Однако не сразу поддавалась донская единоличная целина. И вот, как прорвавшая плотины полая вода, устремляется трудовое казачество в колхозы. Уже весной на полевом колхозном стане, после того как Давыдов подвел итоги соревнования впервые сеявших на обобществленной земле колхозников, жена спросила Кондрата Майданникова:

«— Кондрата, Давыдов тебя повеличал… Вроде бы в похвальбу. А что это такое — ударник?

Кондрат много раз слышал это слово, но объяснить его не мог. „Надо бы у Давыдова разузнать!“— с легкой досадой подумал он. Но не растолковать жене, уронить в ее глазах свое достоинство он не мог, а потому и объяснил как сумел:

— Ударник-то? Ух ты, дура-баба! Ударник-то? Кгм… это… Ну, как бы тебе понятнее объяснить? Вот, к примеру, у винтовки есть боек, каким пистонку разбивают, — его тоже самое зовут ударником. В винтовке эта штука — заглавная, без нее не стрельнешь… Так и в колхозе: ударник есть самая заглавная фигура, поняла? Ну, а зараз спи и не лезь ко мне!»

Так торжествуют новые начала и в сознании середняка Майданникова.

Но в то время, когда в деревне поднималась единоличная целина, только идущему в ногу с современностью, глубоко проникшемуся верой партии художнику дано было видеть то, что ныне стало явью. Каждый раз, когда Шолохов заговаривает о партии, в голосе его сквозит горячее:

«Отдаленная от Гремячего Лога полутора тысячами километров, живет и ночью закованная в камень Москва: тягуче-призывно ревут паровозные гудки, переборами огромной гармонии звучат автомобильные сирены, лязгают, визжат, стрегочут трамваи. А за Ленинским Мавзолеем, за Кремлевской стеной, на вышнем холодном ветру, в озаренном небе трепещет и свивается полотнище красного флага. Освещенное снизу белым накалом электрического света, оно кипуче горит, струится, как льющаяся алая кровь. Коловертью кружит вышний ветер, поворачивает на минуту тяжко обвисающий флаг, и он снова взвивается, устремляясь концом то на запад, то на восток, пылает багровым полымем восстаний, зовет на борьбу…»

* * *

Не по этой ли самой причине у Шолохова с первых же шагов его в литературе и оказалось столько врагов, уже по первому тому «Тихого Дона» почувствовавших мощь его таланта, поставившего себя на службу народу. И, конечно, это были не личные враги Шолохова, а враги новой, социалистической культуры, утверждающей себя на заре народной власти. Начисто, наглядно опрокидывающей тот навет на ее лучших представителей, что они якобы превратили всю предшествующую русскую культуру в обломки, отрицая преемственность ее лучших идей, форм, достижений. И тот, другой, навет, что сами они не способны к творческому созиданию.

Но могло ли быть и какое-нибудь более убедительное, чем «Тихий Дон», подтверждение нервущейся связи новой, социалистической культуры с лучшими культурными традициями своего народа и более веское доказательство творческих возможностей этого народа, вызванных к жизни Октябрем? Вот почему сразу и вызвал на себя такой огонь Шолохов, в котором наши недруги тотчас же безошибочно почувствовали одного из самых выдающихся созидателей социалистической культуры. Что только не измышлялось при этом!

И на всем протяжении жизни Шолохова они уже не оставляли его в покое. В разное время, в разные формы выливалось их внимание к выдающемуся советскому писателю. То в форме такого перелицованного, искаженного издания «Поднятой целины» во Франции, которое немедленно было дезавуировано на страницах «Правды». То в форме такого окончания за Шолохова «Поднятой целины», до которого, пожалуй, только и мог додуматься автор статьи в «Нью-Йорк таймс» Г. Солсбери лишь для того, чтобы тут же и попасться с поличным под руку самому Шолохову. Однако, разумеется, не для этого, а в надежде, что с доподлинной «Поднятой целиной» читатели «Нью-Йорк таймс», возможно, потом и не встретятся и в памяти их задержится лишь эта стряпня с заключением непрошеным соавтором романа его героев Давыдова и Нагульнова «в застенки ГПУ». Клевещи, клевещи, что-нибудь останется… То в форме такого издания «Тихого Дона» в Англии, как это обнаружил литературовед К. Прийма, в котором из шолоховской эпопеи были изъяты картины и главы, запечатлевшие в художественных образах историю революционной борьбы нашего народа.

Знаменательно, что в унисон злобной пристрелке с Запада раздаются не менее злобные залпы в сторону автора «Тихого Дона», «Поднятой целины», «Судьбы человека» с Востока.

Разумеется, ни те, ни другие не в состоянии сколько-нибудь поколебать общепризнанный авторитет великого реалиста нашего времени.

* * *

Невозможно окинуть одним взглядом и охватить всю столь насыщенную творческую жизнь Шолохова. Но, вероятно, у каждого из нас есть на необозримых полях его произведений свои позывные, на которые всегда настроено сердце. Иногда это всего лишь одна строчка. Вспыхнет в памяти и вызовет за собой, приведет в движение целый ряд картин, образов.

Не так ли и самая первая фраза «Тихого Дона» — «мелеховский двор — на самом краю хутора» — сразу же сближает его читателя с той казачьей землей, на которой живут шолоховские герои, и с самим Доном, воды которого они потом не раз окрасят своей кровью. Не где-нибудь, а на самом краю хутора, откуда сразу же и открываются все дали и дороги, уходящие за «степной гребень». И теперь уже взор не оторвется от этих дорог, все время будет искать на них тех, кто в суровую годину покинул двор казаков Мелеховых и кто потом возвращается из долгой отлучки в родное гнездовье.

Казалось бы, все, что только можно было написать о Григории Мелехове, уже написано и просто невозможно представить, чтобы вокруг какого-нибудь другого героя современной литературы бушевали такие же страсти, и все-таки кто сказал, что они заглохли? Одни критики, подпавшие под обаяние молодого Григория, все еще не отказались от мысли перекрасить его в красный цвет, другие, листая его послужной список, упорно выбеливают его, да так, что под их пером он становится ближайшим родственником есаула Половцева. А неудержимо скользящий свет времени, озаряющий попеременно то красную, то белую «половины» Григория, вдруг возьмет и бросит на него отблеск с самой неожиданной стороны, и сразу как заново отчеканит его на фоне грозной эпохи всего, во всей его противоречивой цельности. И вот он — не закоренелый белый (а он ли не служил белому делу?), но и не красный (а ему ли не быть красным?), мятущийся и жестко ушибшийся Григорий, которого ни аршином его послужного списка не измерить, ни цитатой из ему же принадлежащих слов, ни даже его собственным клинком, побывавшим и в белоказачьих и в красноармейских ножнах. Его не разъять на части, не анатомировать живого и не причислить к лику безупречно святых или же безнадежно грешных. И, возвращаясь на родной хутор из своих трагических странствий, он еще надеется на суд суровый, но не жестокий.

Вот здесь бы критику и ответить на вопрос: а поставил бы и он свою подпись под беспощадным приговором Григорию Мелехову?

Одна только фраза «Здравствуй, Аксинья, дорогая!», сказанная Григорием при встрече после длительной их разлуки и после всего того, что, казалось бы, уже навсегда разъединило их. Всего несколько слов, но какая буря за ними! И вот уже все, что некогда разделило их и, казалось, навсегда вырыло между ними пропасть, забыто обоими. Все, все забыто — и жестокая ревность, огнем охватившая сердце Григория, узнавшего о неверности Аксиньи, и то, как после разговора с дедом Сашкой он в клочья рвет привезенный ей с войны узорчатый платок — его ли подаркам сравниться с подарками панского сына Листницкого.

Забыта и Аксиньей обжигающая боль от кнута Григория, и то, как осталась она на развилке дорог с протянутыми вслед ему руками, а он уходил, подняв воротник шинели, по дороге к хутору Татарскому — к Наталье.

И у кого из нас не сжималось болью и радостью сердце при этих словах Григория, сказанных им своей возлюбленной на том самом месте на берегу Дона, где некогда зачиналась их любовь: «Здравствуй, Аксинья, дорогая!»

Всего несколько слов, а за ними целая жизнь. Бедная Наталья! И сердце читателя уже затаилось в предчувствии других слов, которые вскоре неизбежно должны будут вырваться у автора.

«В окна глянул голубой рассвет…» Кто не помнит их, возвестивших о наступлении того дня, когда предстоит умереть Наталье? Кого не заставили они вздрогнуть от мгновенно пронзившей сердце печали и увидеть сквозь туман, застлавший глаза, на подоконнике мелеховской горницы «слезинки росы», которые стряхнул «с вишневых листьев ветер»? Это сама Натальина жизнь в последний раз глянула на нее голубыми глазами утра, неба и Дона, глазами ее обманутой в своих самых лучших надеждах молодости, несчастной и великой и своей самозабвенной верности любви.

Казалось бы, и о Макаре Нагульнове столько уже написано, что ничего нового и не сказать, все давно согласились с Давыдовым: «Путаник, но ведь страшно свой же». Кто из нас не присоединится к скорбящему автору: «Вот и отпели донские соловьи дорогим моему сердцу Давыдову и Нагульнову…» Но вдруг раздается голос критика, предостерегающий читателя, чтобы он не спешил присоединяться к этой скорби. И тот же голос поясняет далее, что такие, как Макар Нагульнов, унавоживали почву для культа личности. Нет, вмешивается голос другого критика: унавоживали — звучит слишком сильно, но вообще то Шолохов недаром обращает наше внимание на хищный вырез ястребиного носа у Макара. А вот они и прямые слова самого Макара, что для победы революции он готов «порезать» из пулемета «тысячи дедов, детишек и баб». И сразу же тенью заволокло его образ. Тем более что во внешнем облике Макара все эти черты и детали есть и эти жестокие слова критик не придумал. Да и вообще, разве не перехлестывал, не загибал Макар Нагульнов? Все это было. Так почему же и сквозь набежавшую тень все так же продолжает светить нам влюбленное в мировую революцию сердце Макара и не спешит читатель развенчивать его вслед за строгим критиком, как не спешил в свое время вслед за Корчжинским голосовать на исключение Макара из партии? Да потому, что не по отдельным частям и деталям полюбился ему Макар Нагульнов, а весь. И заживо анатомировать его тоже не следует. Не по прямым словам Макара надо судить о нем — ни на детишек, ни на женщин он, конечно, руку не поднял бы, — а по совокупности всех его слов, черт и поступков, по отношению к нему его ближайших друзей и не переставая чувствовать температуру той любви к Макару, которую испытывает к нему автор. Любви, не прощавшей Макару его ошибок и никогда не забывавшей, что он «страшно свой же». Так что же теперь — отказаться от этой любви, отдать Макара на разъятие по частям? Проголосовать задним числом вместе с Корчжинским за исключение Макара из партии? Отринуть все то в Макаре, за что и полюбился читателю его образ, и уподобиться тому же Самохину, который, съездив по поручению райкома в Гремячий Лог, достает потом на заседании бюро из своего портфеля «дело Макара» и начинает обклеивать его ярлыками обвинений так, что на нем уже не остается живого места. На заседании бюро райкома Макар даже не особенно возмущается, когда Самохин по принципу «раз виноват, то и сваливай на него все, что было и чего не было» вдруг предъявляет ему совсем уж смехотворное обвинение в бытовом разложении. Внутренне убежденный, что все это никак не может к нему пристать, Макар даже и не опровергает клеветнические факты, привезенные Самохиным из Гремячего Лога, а лишь с презрением замечает: «Брешет он, как кобель, и насчет моего распутства. Выдумки! Я от баб сторонюсь, и мне не до них.

— Через это ты и жену прогнал? — ехидно спросил заворг Хомутов.

— Да, через это самое, — серьезно отвечал Макар, — но все это я делал… Я хотел для блага революции…»

«Жизня эта мне, братцы, начала дюже нравиться», — говорит дед Щукарь. На свои давно истлевшие от постоянной нужды портки все время нашивает дед Щукарь яркие лампасы безудержной фантазии, вымысла и горделиво щеголяет в них, любуясь при этом собой со стороны и не отказывая себе в том, чтобы посмеяться вместе с другими над плодами своей стариковской фантазии. Но мы слышим, как все громче пробивается сквозь эту фантазию трагическая нотка.

О Шолохове написано уже много, но движущимся светом времени будут озаряться и выявляться все новые и новые «материки» на его полотнах. Все глубже будет просматриваться взаимосвязь запечатленных на них событий народной жизни, ярче будут выступать тона и полутона его живописи. Во все более сокровенной прелести будет ощущаться таинственный гул ни с чьим не сравнимого слова.

Единственно неповторимого по его точности, неожиданности и новизне его окраски, внешнего и внутреннего освещения, по образности молодой, звенящей крепости фразы. И в то же время эта свобода повествования, непринужденность, созвучная жизни. Страсти непридуманные, краски нетускнеющие. Всюду судьба человека, судьба народа.

* * *

Опять с утра настраиваешься на позывные этой волны. И как не настроиться, если с утра воскресного весеннего дня приезжает к тебе в казачий хутор из шахтерского города тот друг, в разговоре с которым никак не избежать ее. Тем более что твой дом на самом яру, у воды, а заполонивший окна своим желтовато-зеленым блеском Дон разлился в эту весну так, как не разливался уже давно, затопив и левобережный лес, и вербный остров, и окраины хуторских виноградных садов. Так что казакам прежде времени пришлось выхватывать их из земли, подвязывать лозы к опорам. Полая вода бурлит среди лоз, а если подняться на степное крутобережье, можно увидеть и сплошь залитое Задонье. Еще и воочию ощутив ту силу великой казачьей реки, которую до этого тебе уже дал почувствовать автор «Тихого Дона».

И еще долго продолжается разговор об этом с другом из города угольщиков, бывшим начальником участка на шахте, а ныне партийным работником, и с его женой, преподавательницей истории в средней школе. О том, что с книгами Шолохова и с его героями возмужало уже не одно поколение советских людей. И если попытаться охватить взором это полотно, переливающееся всеми красками жизни, то окажется, что оно и вобрало в себя и отразило все наиболее существенные движения и человеческие характеры нашей современности. От крутых перевалов революции, гражданской войны, через поля сплошной коллективизации и до рубежей гигантской битвы с фашизмом. И каждому человеку есть о чем вспомнить, что почерпнуть, всмотревшись в это полотно. В том числе и человеку самого молодого поколения, которое еще только вступает в жизнь. Важно только, чтобы он не прошел мимо этого в самом начале пути. Потому что это сама изначальная, основополагающая часть жизни нашего нового общества, закрепленная кистью художника слова в красках и образах.

Рано или поздно все это, конечно, постучится в дверь каждого человека рукой Григория Мелехова, Аксиньи Астаховой, Макара Нагульнова, Семена Давыдова, Щукаря. Но лучше, если это произойдет раньше, в ту весеннюю пору жизни, когда сердце особенно отзывчиво и широко распахнуто навстречу любви, надеждам. Навстречу той красоте и поэзии, которые разлиты в окружающем и не всегда тут же открываются нетерпеливо скользящему юному взору. Автор «Тихого Дона», «Поднятой целины», «Судьбы человека», ни на минуту не приостановив вступающего в сознательную жизнь человека в его движении вперед, поможет ему увидеть на пути то самое главное, что потом и предостережет его и укрепит в собственных силах. И тогда он уже ни за что не повторит в своей жизни ошибок и заблуждений, подобных ошибкам и заблуждениям того же Григория Мелехова, которые так исказили жизнь этого незаурядного человека. И тому, кто в начале своего пути захочет узнать, как жили отец и мать, через какие подъемы и трудности пролег их путь, никто уже не расскажет об этом так, как Шолохов. Ничего не навязывая молодому уму и сердцу и ни на чем, казалось бы, не настаивая, а исподволь разворачивая перед ним неотразимые картины жизни и борьбы.

Но не менее важно и то, другое, что при этом навсегда войдет в сердце, — вера в то, что она есть, высокая любовь на земле. Ради нее люди даже идут на смерть, как пошла молодая и прекрасная казачка с хутора Татарского Аксинья. И неправда, что таким людям, как Макар Нагульнов, Семен Давыдов, была недоступна эта самоотверженная любовь.

Вера в нее войдет в молодое сердце и останется там навсегда. И отныне над чувствами, встрепенувшимися в нем, уже не властно будет время. Они не выцветают со временем, а лишь вновь и вновь высвечиваются его стремительными отблесками, еще сильнее обжигают, зовут и пленяют. В разную пору жизни по-разному и все-таки каждый раз с неповторимой силой предстает взору и тот день на заре любви молодого казака Григория Мелехова и молодой казачки Аксиньи Астаховой, когда он говорит ей, что волосы у нее дурнопьяном пахнут. И та наполненная тревожными предчувствиями ночь, которая серой волчицей неслышно приходит с востока по чернобылу, по бурьянам, по выцветшей на стернях брице, по волнистым буграм зяби, предшествуя приезду в хутор Гремячий Лог зловещего верхового Половцева, несущего с собой смерть Давыдову и Нагульнову.

Мы говорим от этом с другом из города Шахты, а донские соловьи, заселившие с приходом весны хуторские сады и береговые вербы, так и выщелкивают, вычмокивают над водой. В этот воскресный день почти в каждом дворе тоже поют, и по Дону, лишь чуть-чуть потревоженному рябью, стелются казачьи песни.

Потом мой городской друг уезжает домой, а я иду к своему другому, хуторскому, другу. И тут мне приходится убедиться, что стрелка растревоженного чувства так и не хочет сходить с той волны, на которую настроилась утром. Несмотря на то что с хуторским другом, директором нашего совхоза, мы говорим совсем о другом. О том, как перезимовали в степи виноградники. О строительстве клуба и нового корпуса виноградарского техникума. И о только что открывшемся в совхозе детском саде, подобного которому не найти во всем нашем районе.

Не назвав по имени своего городского друга, я не стану называть и хуторского еще и потому, что однажды мне уже досталось от него за это. Больше всего не любит он, чтобы выпячивали его. Еще и этой своей целомудренной строгостью нет-нет и напомнит он мне героев «Поднятой целины». Но и не только этим. Чем больше узнаю ого, всегда собранного, отмобилизованного, знающего, где и что делается и что где лежат в хозяйстве, открытого и прямого в своих отношениях с людьми до резкости и в то же время сурово-нежного с ними, тем больше кажется, что и отлит он из того же металла, из которого были отлиты Давыдов, Нагульнов. И так же каждая клеточка, каждая струнка звенит. Глядя на него, думаю, что он и сам из этого давыдонско-нагульновского племени и, несомненно, формировался не без воздействия на его жизнь и характер этих шолоховских героев.

А уже перед самым вечером спущусь с яра по лесенке к воде, заливающей ее самые нижние деревянные ступени, чтобы посидеть в приткнутой к берегу лодке с соседом, старым, но еще крепким казаком, бывшим сторожем виноградного сада в рыбацком колхозе, а теперь пенсионером. Уже затихают по хутору казачьи песни, и мы замечаем по воткнутой соседом в берег вербине, что вода за этот день снова прибыла. Видно, и из Цимлянского моря стали больше сбрасывать ее, и Северский Донец, впадающий ниже плотины в Дон, подбавляет свою. Но, несмотря на это, рыбы в этом году что-то почти не видно. Почти совсем перевелась она.

И, замолкнув на этом, ни о чем другом не говорим больше, а сидим в лодке и смотрим на воду. Вдруг сосед, присмотревшись прищуренными глазами, замечает, что вода, набегающая на берег, подмачивает деревянную лестницу исподнизу.

— А пожалуй, ежели не закопать с боков по бревну и не прикрутить ее проволокой, сорвет за ночь сходцы.

И от этого «сходцы» так и вздрогнет уже было задремавшая струна. Стрелка чувства опять на своей волне. Теперь уже невольно отмечаю, что у соседа и нависший над верхней губой нос, как у донского степного ястреба, и вообще он собой весь природный, «чистый» казак. По осанке, по ухватке и взвешенности, остроте, неотразимой меткости каждого слова. Ничего лишнего не скажет. Начинаю припоминать все, что успел узнать о нем за четверть века жизни в хуторе, всю его жизнь с истории вступления в колхоз и с тем, как он продал перед этим быков, а потом все же и его подхватило, прибило волной к колхозу, — припоминаю и все больше утверждаюсь, что и во всем остальном он весь шолоховский, весь. Как будто сошедший со страниц «Поднятой целины» или взошедший на ее страницы с берега Дона. И теперь он молча сидит в лодке, глядя немного птичьими глазами из-под полуприкрытых век на тихую воду, тая под устами тихую улыбку.

Вот, должно быть, и мой городской друг уже спит в своем городе угольщиков богатырским сном человека, которому назавтра опять надо запастись силами на весь день, чтобы успеть и на заседание бюро горкома партии, и в шахту спуститься, и на стройплощадку нового текстильного комбината; замер до своей ранней побудки — до четырех часов утра — и директор нашего совхоза, едва только прикоснулся нагревшейся за день степным солнцем щекой к подушке. А мой сосед, как только с вечера пригнал с Дона гусей, так и сам залег по-стариковски до рассвета.

Но от меня еще долго бежит сон, хотя, казалось бы, давно должен был навеять его Дон этим воркотанием воды под яром.

Уже перед рассветом рука потянется к радиоприемнику, чтобы настроиться на привычную волну «Земля и люди». Давно бы надо перестать удивляться, и все-таки не можешь не встрепенуться, когда убеждаешься, что волна эта опять продолжение той же… В исполнении народного артиста Орлова, который умел так чувствовать и читать по радио Шолохова, звучат те страницы из «Тихого Дона», которые предшествуют забрызганным кровью Аксиньи и омытым слезами Григория страницам. Еще но померкло над головой Григория солнце, и он, не спавший до этого несколько суток, только что убежавший со своей возлюбленной из родного хутора Татарского, засыпает в степи под рассказ Аксиньи, которую он уже завтра похоронит под этим же небом в могиле, вырытой им своей шашкой. Уже не раз и не два было прочитано и перечитано все — и все же как это по-новому — неповторимо прекрасно! Как Аксинья всматривается в черты уснувшего Григория! Как с вновь вспыхнувшей надеждой на счастье сплетает и кладет ему в изголовье венок из степных цветов — последний венок своей любви, своей жизни! Григорий то слышит, то опять не слышит ее, проваливаясь в бездну нечеловеческой усталости. Если бы он знал, что это уже в последний раз слышит ее голос, рассказывающий ему, как она успокаивала Мишатку, с которым не хотят «играться» хуторские ребятишки из-за того, что его папка — бандит: «Никакой он не бандит, твой отец. Он так… несчастный человек». И в своих надеждах Аксинья снова уносится к тому призрачному берегу счастья, которого она все-таки надеется достигнуть вместе с Григорием. Она же знает его, своего Гришу, лучше, чем кто-нибудь другой. Им бы только вместе добраться до того берега, на котором опять, и уже не дурнопьяном, а лазоревым цветом, должна будет зацвести их многострадальная любовь. Недаром же так и не отступает от нее эта услышанная накануне женская песня:

Тега-тега, гуси серые, домой.

Не пора ли вам наплаваться?

Не пора ли вам наплаваться?

Мне, бабеночке, наплакаться…

Давно пора. И так тихо, умиротворенно, хорошо в распростертой вокруг степи. Неужели же они так еще до конца и не выстрадали свою любовь?! И может ли быть, что вскоре под этим же небом так набухнут кровью, непоправимо отяжелеют крылья этих гусей-лебедей их любви и с умопомрачительной высоты они уже навсегда рухнут на землю?!

Между тем на исходе ночь. Все слышнее, как опять пробуждается хутор. И под яром все громче бурлит Дон, все больше высвечивая своим серебрящимся розовым блеском окна и заполняя все вокруг собой, светом нового дня.

Мера вины, мера расплаты

Если ехать от одной из древнейших станиц — от первой столицы донского казачества Раздорской к городу Новочеркасску — к последней казачьей столице, — есть между ними еще станица Мелиховская, созвучная (но и только) фамилии Мелеховых из «Тихого Дона», а за нею есть большой луг… Было это поздней осенью, вечером, большие стога сена на мелиховском лугу уже оделись инеем. Ехала встречно по луговой дороге, вьющейся среди стогов, повозка. Женщина с белой каемкой косынки, выглядывающей из-под теплого серого платка, правила быками, а сзади нее полулежал на каком-то темном ворохе, опираясь на локоть, мужчина. Из-под низко надвинутой шапки он проводил усталым взглядом машину.

И вдруг мгновенное радостное заблуждение, испуг взбудоражили воображение и память: «Зовутка» и Мелехов Григорий!

Конечно, только внезапно вздрогнувшему сердцу и позволено так заблуждаться, но почему те с такой стремительной юной готовностью отзывается на это заблуждение сердце?

* * *

Вот молодой Григорий выезжает верхом из своего двора, и ему кажется, что этот гарцующий под ним конь провезет его по всем дорогам жизни. Буйные силы, играя в Григории, переливаются через край, и он с ослепительной улыбкой на смуглом лице грозит Аксинье Астаховой, что стопчет ее своим конем. Он и не подозревает, как потом, много лет спустя, пророчески сбудутся его слова. В его сердце еще нет никаких темных предчувствий, а есть лишь предчувствие радостей жизни и озарение первой любви. И, нетерпеливый в исполнении своих надежд, он гарцует вокруг Аксиньи, домогаясь немедленного ответного признания в ее прекрасных черных глазах.

И с той самой минуты уже нельзя отвести взор от фигуры этого молодого казака, освещенной то ярким, весенним, то багровым, затянутым тучами войны, то окаймленным траурной мглой солнцем.

Неотразимо обаяние молодого Григория, все сразу же привлекает в нем и переполняет радостью сближения с человеком, обладающим столь высоким даром любви к жизни и к людям, когда ум и сердце еще не делят их на хороших и плохих, добрых и злых, а все они, без исключения, представляются добрыми и хорошими, потому что юность щедро награждает их всех той добротой, которой полно ее сердце.

И это ничуть не противоречит тому, что по всем задаткам натура, характер у Григория, как сразу можно догадаться, из бунтарских. Доверчивые, добрые люди чаще всего и бывают отзывчивыми на всякую несправедливость, на чужую боль и беду. Добротой и питается их непримиримость ко злу. А Григорий уже смолоду так своенравен, независим и свободолюбив, что, мгновенно воспламеняясь, легко впадает и в крайность. Как будто бабка Григория, та самая несчастная турчанка, которую убили но своему невежеству татарские казаки за то, что она якобы «ведьмачила», вместе со смуглостью кожи, горбоносым лицом, С подсиненными миндалинами глаз оставила ему в наследство и неукротимый нрав своего племени. Но и от других далеких предков могла достаться ему эта гремучая смесь в жилах. Вглядываясь в Григория, нетрудно поверить, что предки его ходили с Ермаком в Сибирь и со Степаном Разиным, Емельяном Пугачевым на царей и царевых слуг, а с атаманом Матвеем Платовым гонялись за Наполеоном в лесах под Москвой. От них, вернее всего, и прослеживается историческая родословная таких казаков, как Мелехов. В характере у Григория как раз много черт, которые незаменимы в ратном походе: неподдельное бесстрашие, товарищество, презрение к опасностям и превратностям судьбы. Из этих черт да еще из трудолюбия и складывается тот душевный дар, которым наделен Григорий, — его человечность.

Его бунтарство проявляется уже в ранней молодости, когда он во имя любви к Аксинье идет на разрыв с семьей, — случай в казачьей среде, в патриархальных условиях безоговорочного повиновения детей своим родителям, из ряда вон выходящий. В казачьих семьях отец для сыновей был также и воинским начальником. Непослушание отцу, а тем более открытый разрыв с ним, — это был бунтарский акт. Вдвойне преступным он должен был выглядеть потому, что Григорий Мелехов, казак, пошел из родительского дома в батраки. И пошел из-за чужой жены, «из-за бабы».

Тяжелый гнев отца, презрение хуторян обрушиваются на его голову. Но он же еще совсем юн, ему все нипочем. С той же отвагой, с какой до этого он перепрыгнул через соседский плетень, чтобы защитить Аксинью от кулаков ее мужа Степана, он рвет и с семьей и уходит с Аксиньей налегке из хутора в имение к пану Листницкому. Независимость, человеческое достоинство для Григория дороже всякого богатства. Из всего отцовского достояния ему, пожалуй, только и дорог казачий строевой конь.

Да, Григорий любит свою мелеховскую усадьбу, где отец заставлял его выхаживать коня, свой мелеховский клин земли за хутором, который он пахал своими руками. Как истинный крестьянин, он озабочен был и материальным благополучием своей семьи, но жажда обогащения никогда не захлестывалась петлей вокруг его шеи. И как только Григорий почувствовал, что его в этом милом сердцу дворе хотят стреножить, он немедленно вырвался из-под крутой отцовской власти. Ни на что не позарился из отцовского имущества, ушел в чем был. С самой молодости он бескорыстен.

В эту раннюю пору жизни, когда у него все еще впереди, он свято верит, что только от самого человека и зависит найти путь к счастью. Только были бы так же честны в поисках этого пути все другие люди. Ему еще неведома и сама мысль о том, что та часть людей, которая составляет меньшинство, готова всеми средствами, в том числе и самыми бесчестными, отстаивать якобы принадлежащее ей право строить свое благополучие, свое счастье за счет других людей — за счет большинства — на их несчастье.

Из этого прекраснодушного, неразборчивого доверия ко всем и вырастут потом многие ошибки Григория, за что и накажет его жизнь. Того, кто так неразборчиво верит, легче и обмануть.

В размышлениях о причинах трагедии Григория Мелехова все давно уже согласились, что жернова классовой борьбы не знают пощады. Но проще всего сказать: «оторвался от народа» и «пошел против коренных интересов народа» и извлечь из этого то искомое зерно, из которого выросла трагедия Григория Мелехова. Найден даже эпитет — «мелеховщина» — для обозначения метаний людей, болтающихся между двух берегов. Эпитет достаточно меткий, но еще требующий ответа на вопрос: почему же все-таки именно Григорий «оторвался» и «пошел против», если он сам плоть от плоти народа, выходец из народа, если он не какой-нибудь помещик или кулак, а самый «что ни на есть» трудящийся хлебороб? Тем более что и незаурядные личные качества Григория, а прежде всего его трудолюбие и гуманность, даже в суровых обстоятельствах всеобщего очерствения на войне, говорят, что такие, как он, казалось бы, в самую последнюю очередь должны «отрываться» и «идти против», что для Григория оказаться в стане врагов Советской власти — все равно что воевать против самого себя. Так оно и было: скрещивая свою казачью шашку с красноармейской саблей, он вплоть до перехода на службу к Буденному, в сущности, воюет против самого себя.

Не отвечая на этот вопрос, очень просто и поставить Григория Мелехова в один ряд с отъявленными врагами Советской власти, с идеологами белогвардейского, белоказачьего движения, с монархическими и автономистски настроенными генералами и атаманами. Но Григорий никак не становится в этот ряд, выпадает из этого ряда. Он скорее всего представляется тем всадником, который зигзагообразно движется на коне между двумя враждующими шеренгами и, вихляясь из стороны в сторону, натыкается на ощетиненное острие. Ему кажется, что впереди, между шеренгами непримиримых лагерей, брезжит просвет, кажется, что это и есть выход. Он спешит, падает с коня, ушибается и, взбираясь опять в седло, едет вперед, но оказывается, что выхода из этого междурядья коридора нет.

Выход-то есть, но для этого ему нужно и перестать вихляться, примкнув к одной из враждующих шеренг, и врубиться в другую своей шашкой, разбросать и растоптать ее своим конем. И примкнуть надо к той самой шеренге, к которой давно уже тянет его. Вглядываясь в эту шеренгу сквозь туман, он узнает лица многих знакомых, близких ему людей, таких, как Михаил Кошевой, Иван Алексеевич и подобные им, с кем он некогда делил дружбу и черствый хлеб; в то время как в той, другой шеренге, — все чужие и даже враждебные ему лица, такие, как Евгений Листницкий, Митька Коршунов. Григорий шарахается от них к тем близким, к своим, и с ужасом чувствует, что конь не слушает его, тянет к чужим.

Так и вихляется он. Его даже и сны стали посещать такие: все ушли в атаку, а он отстал, остался один, вслушиваясь в замирающий впереди конский топот. И все более черным представляется ему расстилающееся перед ним поле жизни, как бывает черной выжженная палами донская степь.

Он и не заметил, что давно уже мечется по дорогам и по бездорожью жизни совсем не на том коне, на котором когда-то начинал свой путь, полный сил, надежд и самых лучших побуждений. Коня ему подменили. Нет, это уже не тот молодой, взращенный в родительском дворе конь, которым теснил Григорий на спуске к Дону Аксинью, не найдя лучшего способа объясниться ей в своих чувствах. И это не тот конь, что, бывало, носил его по полям первой русско-германской войны, спотыкаясь и храпя от запаха пролитой Григорием и его товарищами крови, но все же пролитой в открытом сражении. И конечно же не тот это конь, на котором одно время пристал было Григорий, хотя и на короткий срок, к бойцам Федора Подтелкова.

Теперь уже скачет Григорий по степи на другом, как бы на черном коне, который хватает ноздрями запах братской крови и топчет копытами тех, у кого такие же, как у самого Григория, крестьянские заскорузлые руки.

Как же и когда могла произойти эта подмена? А если вообще-то подмены не было, конь остался все тот же, то чья же рука подхватила его за повод и обманом увлекла Григория на тот путь, ступив ка который он начинает воевать против самого себя, своих кровных интересов? Как это могло случиться, что чуткие струны его души, внемлющие прежде всего голосу справедливости, правды, отозвались на вероломную ложь?

В том-то и дело, что те, кто опутывал паутиной обмана Григория Мелехова, умели дернуть за самые трепетные струны его души и заставить их отозваться на ложь так, как если бы это была святая правда. Недаром Шолохов в дни печально известных событий в Венгрии, где реакции удалось обмануть некоторую часть народа под прикрытием знамен и лозунгов Кошута и Петефи, писал, что вот так же и многие донские казаки в годы гражданской войны стали жертвой подлого обмана, выдаваемого за правду.

Красновы и их опричники хорошо знали, в какую почву они высевают семена обмана. На заре своего существования казачество, сложившееся, как известно, из беглых крепостных крестьян, пуще всего дорожило своей независимостью от царского престола, да и потом, когда с этой независимостью уже было покончено, все еще продолжало баюкать себя мыслью о казачьей вольнице. А тут казакам стали внушать мысль, что большевики-то и покушаются на эту давно уже призрачную вольницу — на казачью свободу. В упорной борьбе с царской властью и ее слугами, а потом и при защите рубежей родины казачество вырвало себе некоторые сословные привилегии, на которых потом цари играли, используя казаков как вооруженную силу против революционеров. А теперь Красновы и их опричники внушали казакам, что большевики не только покушаются на эти привилегии, в том числе и на привольные казачьи земли, но вообще намереваются отдать их иногородним, «лапотной» крестьянской голытьбе. Закатывается солнышко вольготной жизни на тихом Дону.

Этой вольготной жизни на Дону для всех казаков никогда-то и не было, как не было и некоей однородной казачьей массы, а были, как и везде на крестьянской Руси, кулаки, середняки и бедняки. Но Красновы, играя на струнах сословности, умели преподнести угрозу, которую видела для себя казачья верхушка в лице Советской власти, как некую угрозу всему казачеству, и раздували пожар возмущения против Советской власти в степях Дона.

В патриархальной же семье Мелеховых всегда дорожили традициями сословной доблести и чести, в стенах мелеховского дома чтили казачью славу. Сам Пантелей Прокофьевич был истовым казаком, эту же истовость прививал он и своим детям. Не уберегся от нее и Григорий.

А тут все из того же черного источника ползет по донской земле слух, что наступающая на Дон Красная Армия якобы предает огню хутора и станицы. К этому прибавляется слушок, что красноармейцы насилуют жен казаков, истребляют детей. А тут уже и кровавой межой — смертью «братушки» Петра — отделило Григория Мелехова от его друга юности — от Михаила Кошевого.

Пляшут отблески белоказачьего восстания в окнах мелеховского куреня. И вот уже встречный черный огонь брызнул из диковатых глаз Григория.

Но и после того, как, приняв роковое решение, он скачет в пекло верхнедонского восстания, его раздирают мучительные сомнения в правильности избранного пути.

Его тщеславию казака будто бы и льстит, что теперь он командир дивизии, сражающейся за самостийность Дона, а его совесть терзается раскаянием, что воюет он за неправое дело. Все больше чувствует он, что обманут и что коня, на котором он надеялся добраться до правды, ему подменили другим, уносящим его все дальше от правды. Не в силах удержать коня, Григорий падает с седла, бьется головой об землю и прижимается грудью к земле, ища у нее защиты как человек, вскормленный ею и пахавший ее. Но родная земля лишь тогда не отказывает человеку в защите, когда он трудится на ней, орошает ее своим потом, а не поливает ее кровью своих братьев по труду.

Рубцами и шрамами покрывается не только тело Григория, но и его сердце. Черствеет душа, мутью наливается взгляд, искажаются черты. Даже безгранично любящая его Аксинья, вглядываясь в него, содрогнется, представив, как, должно быть, бывает страшен он в бою. Но Аксинья-то и сквозь накипь времени любящим взором продолжает проницать черты подлинного, прежнего Григория, которые уже перестали распознавать в нем другие, тот же Кошевой. И не потому ли еще так цепляется Григорий за свою горькую любовь к Аксинье, что он как будто хочет очиститься в ее огне от черной коросты и накипи?!

Те из литературных критиков, которые, вчитываясь в послужной список Григория Мелехова, зачислили его в разряд отъявленных врагов Советской власти, чуть ли не идеологов белоказачьего движения, перечеркивают всю предшествующую историю его трудовой крестьянской жизни. Если поверить им, то и Краснов с его опричниками, и Григорий Мелехов — одно и то же. Но известно, что В. И. Ленин прежде всего всматривался в классовую природу борьбы, бушевавшей на Дону, и в самый разгар ее принимал в Кремле делегацию трудовых казаков, предупреждая о необходимости бороться за усиление влияния большевиков на казачество, радуясь, что оно уже выдвигает из своей среды таких революционеров, как Подтелков!

Жизнь доказала необоснованность каких бы то ни было сомнений в преданности основной массы казачества Советской власти, которую она подтвердила потом и своим трудом в колхозах, а в годы Великой Отечественной войны — в борьбе с фашистскими захватчиками, в дивизиях и корпусах Селиванова, Горшкова, Кириченко. Но в литературе и с экрана иногда все еще попугивают людей словом «казак», наводя, что называется, тень на плетень, закрывая глаза на то, что казачество и сорок и тридцать лет назад было лишь частью русского крестьянства с присущей ему разнородностью и непримиримостью социальных, классовых интересов. Как и повсюду, бедняк на Дону оставался бедняком, а кулак — кулаком, социальные интересы их скрещивались, а не совпадали. Как и повсюду, шла борьба за влияние на середняков, и от исхода этой борьбы в огромной степени зависели судьбы революционного дела. Середины, какого бы то ни было третьего пути в злой борьбе не было, не могло быть. В напрасных поисках его и заблудился Григорий Мелехов.

Но ведь он и сам же потом мгновенным озарением понял, что это — трагедийный путь. Не ступил же Григорий на трап военного эвакотранспорта в Новороссийске, куда докатились через донские и кубанские степи обозы разгромленной русской белогвардейщины, в том числе и остатки казачьего войска. То, что до этого бродило в душе Григория, назревало в нем, весь его протест и против генеральско-атаманской лжи, застилавшей глаза трудовому казачеству, и против самого себя, увлекаемого мутным, отравленным потоком к пропасти, — все, все это вдруг взыграло в нем, взбунтовалось, встало на дыбы, слилось с его пронзительной чистой и все еще не растраченной любовью к родимой земле, к оставшемуся где-то далеко позади хутору Татарскому, к осиротевшим детишкам, к незабвенной Аксинье; и на самом краю пропасти он остановился, солнцем просветления озарилось перед ним прошлое и настоящее. Так вот что сталось с некогда гордым воинством, с былой казачьей славой! Вокруг только окровавленные лохмотья, отребья ее: отчаявшиеся, опустошенные, одичавшие, злобные и жалкие люди. Нет, ему не по пути с ними, озверело лезущими на трапы эвакотранспортов по черепам своих товарищей, покидающими родину под прикрытием пушек английского дредноута «Император Индии».

Все сомнения, колебания Григория кончились, и он поворачивает коня вспять. Того же, кто схватил его коня за повод, он твердо отстраняет и, сразу повеселев, довольный принятым наконец решением, едет по улице. Можно не сомневаться, куда на этот раз приведет его конь. Иначе зачем бы и написал Шолохов со скупой, озаряющей будущее Григория краткостью:

«Навстречу ему из-за угла, пластаясь в бешеном намете, вылетели шесть конных с обнаженными клинками. У переднего всадника на груди кровянел, как рана, кумачный бант».

После этого никому уже не придет в голову удивляться известию, что он служит у Буденного, в Первой Конной.

Там, только там ему и служить, а все, что осталось позади, все его заблуждения и ошибки пусть развеются под копытами его коня, как черный прах, как дым.

Казалось бы, вот и кончились его метания, теперь он уверенной рукой сам направляет своего коня и никакой злой силе уже не удастся перехватить его повод. Слишком большой ценой было заплачено за обман, чтобы вновь поддаться обману.

И вдруг снова круто шарахается в сторону его конь. Шарахается неотступно сопровождающей Григория тени.

Черная повязка обмана и заблуждений спала с его глаз, но багровая тень содеянного ошибавшейся рукой продолжает сопутствовать Григорию. С трагедией заблуждений, ошибок и преступлений покончено — начинается трагедия расплаты. И уже не от самого Григория будет зависеть, какой мерой наказания он должен будет искупить свою вину.

* * *

Суровы законы классовой борьбы. С какой бы горячей искренностью ни старался Григорий Мелехов, командуя эскадроном у Буденного, смыть своей и вражеской кровью прошлые грехи перед Советской властью, она не в состоянии начисто забыть об этих его грехах. И тут дело не только в том, что на шашке у Григория осталась кровь красных бойцов. Великодушная Советская власть не намерена была мстить тем заблуждавшимся и обманутым людям, что скрещивали клинки с ее бойцами в открытом бою. А Григорий Мелехов, как известно, никогда не стрелял в спину, не наносил ударов из-за угла. У него не отнять ни его личного мужества, ни уважения к мужеству своих противников в кровопролитной борьбе. Не в пример тому же полковнику Андреянову, ему, выходцу из трудовой казачьей семьи, понятны законы рыцарской чести. Григорий и сам умеет бестрепетно смотреть в глаза смерти. И хотя он, служа в белоказачьей армии, воюет за неправое дело, в бою лично он честен. Нельзя сомневаться, что, и перейдя на сторону красных, Григорий решил не только своей шашкой, но и сердцем до конца служить правому делу.

Но историческая обстановка в то время складывалась не в пользу таких, как Григорий Мелехов. Тем отъявленным врагам Советской власти, которые сумели опутать паутиной обмана казаков, вообще были чужды понятия о воинской чести. Чувство чести, присущее русскому офицеру суворовских, кутузовских времен, они заменили вероломством. Можно вспомнить, как Советская власть, обезоружив и захватив в плен в самом начале революции многих своих врагов из среды офицерства и полагаясь на их честное слово, освободила их и какой она потом ценой заплатила за это. Среди них были и такие, как Краснов и другие белоказачьи генералы и офицеры, пролившие потом реки народной крови.

Великодушие Советской власти подверглось испытанию, и в интересах защиты революции в будущем она вынуждена была ограждать себя от всяких случайностей. Тем более что, наряду с офицерами, которые, перейдя на сторону революции, честно служили ей на фронтах гражданской войны, затесались в Красную Армию и другие, которые при первом же удобном случае переходили на сторону врага, открывая фронт.

А Григорий Мелехов, судя по его послужному списку, до службы у Буденного был в белоказачьем стане не совсем незначительной фигурой. Как-никак командовал он повстанческой дивизией, а значит, был не простой казак. Тем в Красной Армии, кто вчитывался в послужные списки бывших офицеров, думая, как бы предупредить измену, известен был только этот Григорий. И, взвешивая его службу у белых и его недолгую службу и Будённого, они приходили к неутешительным для него выводам. К тому же явствовало из его послужного списка, что до своей службы у белых он уже служил у красных и даже был близок к Подтелкову. Кто же поручится, что он опять не переметнется во вражеский стан?

И обстановка на польском фронте к тому времени сложилась тяжелая. А того, другого, «главного» Григория люди, читающие его послужной список, не могли знать. Он был от них скрыт. И, пропуская бывших офицеров сквозь «фильтр», они решают, что самое лучшее будет отправить его с фронта домой, на Дон. Там его лучше знают.

И там, в хуторе Татарском, он сталкивается с Михаилом Кошевым, своим бывшим другом.

С каким волнением едет Григорий по степи домой на арбе, какими глазами смотрит вокруг! Он не хочет осквернить это свое настроение короткой утехой с «Зовуткой», беспутной и несчастной подводчицей, которая ночью откровенно зазывает его к себе под шубу. В другое время Григорий не отказался бы, он ко многому привык на войне, но теперь — нет, он чувствует в себе прежнего Григория и не хочет загрязнить его.

И секунды нельзя сомневаться, что возвращается он домой без всяких плохих дум и помыслов, истосковавшись по земле, по детям, по Аксинье.

Но законы борьбы суровы. Да, Михаил Кошевой должен бы знать Григория лучше, чем кто-либо другой. Но последнее время он помнил Гришку командиром повстанческой дивизии, воевавшей на Дону против Советской власти. А жизнь Григория в Красной Армии, его служба у Буденного от глаз Михаила скрыты, об это он знает понаслышке и легко может заключить, что тот там выслуживался, стараясь отмыть от своих офицерских рук кровь пролетарских бойцов.

А вокруг опять начинает поднимать голову враг, постреливают, пошаливают вернувшиеся в станицы и хутора из белой армии казаки. Зная необузданный нрав Григория, не может поверить Михаил, что не возьмется тот больше за оружие и не повернет его против Советской власти. И все те преступления, которые совершили и еще продолжают совершать отъявленные враги Советской власти на Дону, ложатся на плечи Григория тяжким грузом.

К тому же в сердце у Михаила Кошевого живет жажда возмездия за семью, загубленную карателем Митькой Коршуновым. Кошевой отказывается признать, что Григорий Мелехов и Митька Коршунов — люди разного замеса.

Если Митька Коршунов — убежденный и злобный враг Советской власти, то Григорий Мелехов — обманутый, заблудившийся человек. Если Коршунов так и остался врагом, то Мелехов при первой же возможности перешел к красным. Михаил Кошевой помнит только, что Митька Коршунов и Григорий Мелехов были в одном белоказачьем стане. Служба Григория у Буденного для Михаила Кошевого — почти что пустой звук. Да и не уволили бы его из Красной Армии, если бы ему там доверяли…

А тут и сам Григорий подливает масла в огонь. На вопрос Михаила, как он поступил бы, если бы Советская власть призвала его к ответу за прежние грехи, Григорий отвечает в том смысле, что хотя он и не враг Советской власти, не собирается ей вредить, а хочет лишь мирно пожить с семьей, пахать землю, но, если к нему отнесутся как к врагу, он будет защищаться. Для Михаила Кошевого невыносима сама мысль, что кто-то вправе не посчитаться с волей самой справедливой на земле власти. Самому Михаилу Кошевому прикажи Советская власть умереть — и он умрет. Как же иначе? И Михаил прикладывает к Григорию такую же мерку, какой меряет самого себя. Хорошо зная Григория и представляя себе, какого бесстрашного, храброго врага в его лице опять может приобрести Советская власть, Михаил Кошевой решает предупредить эту опасность, обезвредить Григория. Слишком много перед глазами Кошевого примеров, когда из-за непростительного милосердия к врагам, из-за промедлений первыми наносили удары они, и тогда борьба с ними приобретала особенно кровавые формы, стоила больших жертв. За свой гуманизм, за человечность революция платила кровью своих лучших сынов.

Тем непримиримее Михаил Кошевой, что женат он на сестре Григория — на Дуняшке. Таким образом, подвергается испытанию сама безупречность революционной совести Михаила. Но никакое родство не должно быть ему помехой, когда речь идет о защите революционного дела, и никогда впоследствии совесть не должна казнить Михаила за то, что сердце его растопили любящие черные глаза Дуняшки. Для Михаила это было бы равносильно предательству дела революции.

И, крепко зажмурив глаза на свою прежнюю дружбу с Григорием, он отворачивается от умоляющих, омытых слезами глаз Дуняшки, принимая решение передать Григория в руки карательных органов. Узнав об этом от Дуняшки, Григорий полностью отдаст себе отчет, что в той обстановке, когда еще пылает вокруг черное пламя бандитских пожаров, для него, имеющего за плечами такой послужной список, решение Михаила означает неминуемую смерть. Некому в этих условиях разбираться, да и некогда будет людям, занятым борьбой с белобандитами и ожесточившимся в этой борьбе, разбираться, что завершающая часть этого послужного Списка должна быть поставлена в заслугу Григорию Мелехову.

Люди в первую очередь будут видеть, что перед ними белоказачий офицер, видная на Верхнем Дону и авторитетная среди казаков фигура, о чем сообщает и его бывший ближайший друг.

Григорий не строит себе иллюзий, что с ним будет, если он добровольно отдастся в руки карательных органов. А умирать вот так просто, ни за что, он не хочет. И если в бою он никогда не трусил, то теперь его охватил страх.

Он убежденно считает свои грехи перед Советской властью закрытыми. В открытом бою с нею он зарабатывал их, в открытом бою с врагами Советской власти, не щадя себя, заработал себе и право на искупление.

Почему же он должен смиренно идти под расстрел? Нет, он не согласен. Еще недавно, опустошенный, он не прочь был бы и умереть на дорогах войны, но теперь, когда жажда жизни и труда вспыхнула в нем с новой силой, умирать он не хочет. Он хочет пахать землю, растить осиротевших детишек, любить свою ненаглядную Аксинью.

С новой силой вспыхнула в нем и любовь к Аксинье. Теперь для него, потерявшего мать, отца, брата, нелюбимую, но до гроба верную ему жену Наталью, эта любовь значит особенно много. И он и Аксинья имеют право на счастье, доставшееся им такой ценой.

Впрочем, уже не впервые он пытается вместе с нею убежать от трагедии, следующей за ним но пятам.

Первый раз он уезжает с Дона в обозах разгромленной белоказачьей армии, едет с Аксиньей и Прохором Зыковым на Кубань. Аксинья чувствует себя бесконечно счастливой. С ним, со своим любимым, она готова ехать куда угодно и вместе с ним готова на все. Ей кажется, что они еще успеют наверстать то, что не успели долюбить, потому что очень многое все время мешало их любви.

Но как же жестоко ошибаются они — и Аксинья и Григорий. Как бы до этого ни была горька их гонимая, осуждаемая всеми и преступная, по понятиям того времени, любовь, теперь, вырванная из той самой родимой земли, где расцветала она и как лазоревый цветок, и как дурнопьян, она становится совсем жалкой и как бы несет в себе предчувствие своего конца. Рано улыбается Аксинья, когда едет в санях вместе с Григорием но степи и мороз румянит ее щеки, а глаза се искрятся торжеством и надеждой. Что-то не видно, не чувствуется, чтобы и Григорий разделял ее торжество.

До радости ли ему, когда он хорошо видит, что вокруг происходит, и понимает что к чему? Вокруг — разгром, некогда грозное войско катится по всем степным дорогам навстречу своей гибели, и, увлекаемые всеобщим бегством, Григорий с Аксиньей — как песчинки в этом потоке. Как бы до этого ни были горька их любовь, она своими корнями уходила в родную землю и цвела под родным небом, а здесь вокруг них — все чужое и чуждое им, здесь никому нет дела до их любви. Никто даже не осудит их, потому что люди стали равнодушны ко всему и из всех человеческих Чувств им ведомо теперь лишь единственное — инстинкт самосохранения, страх.

Жалкой и никчемной начинает выглядеть посреди всего этого любовь Григория и Аксиньи, и на это недвусмысленно намекает едущий с ними Прохор Зыков. Два любящих сердца несутся неведомо куда в урагане всеобщего отчаяния. Какая тут любовь!

И вот второй раз он бежит с нею от угрожающей ему опасности, от смерти. Еще раз Григорий и Аксинья испытывают судьбу.

Снова Аксинья по первому зову любимого готова идти и ехать с ним куда угодно. Вместе с ним она на все согласна. Ее ничто не страшит.

Теперь только и начинаешь понимать, чем же еще нас привлекала к себе эта молодая казачка, кроме, конечно, яркой своей красоты, такой же, как вешняя донская степь, пылающая лазоревым цветом.

Тем, что она так бестрепетно идет на огонь своей любви, почти заведомо зная, какую цену должна будет заплатить за свое короткое счастье, не боясь ни презрительной людской молвы, ни тяжелых кулаков мужа, ни самой смерти. Ни тогда, когда она несет по хутору свою опозоренную, но всеобщему мнению, голову. Ни тогда, когда она по первому зову Григория, по его стуку, собрав свои пожитки в узел, уходит из дома в батрачки. Ни тогда, когда, сознавая и чувствуя свою вину перед Натальей, кликушески кривляется перед ней. Ни, наконец, тогда, когда снова по первому стуку Григория, по его зову радостно выходит к нему в непроглядную ночь и скачет рядом с ним на лошади навстречу смерти.

Можно себе представить, как расцвели бы эти задатки ее натуры, окажись она не в условиях патриархального казачьего хутора, а в других, зовущих к самопожертвованию во имя высокой цели. За свои убеждения она могла бы пойти и на смерть, как идет теперь на смерть во имя любви.

Снова копытный стук раздается в степи. Это не тот озорной, шаловливый стук — нежный стук копыт коня которым Григорий теснил у Дона Аксинью на заре своей любви. И это не грозный, настигающий врага бег боевого коня, мчавшего Григория и по полям сражений русско-германской войны, и по донской степи, и по польской земле. Это мягкий, вкрадчивый стук копыт в ночи, объемлющий сердце Григория надеждой, что ему все-таки удастся унести от погони и от смерти свое счастье и где-то на этой земле найти временное пристанище для своей любви. А там пройдет время, все замирится, улягутся, успокоятся страсти, схлынет час ожесточения, отойдут, смягчатся и самые суровые сердца. Опять войдет в свои берега бушующий Дон, и можно будет вернуться на свою землю, пахать, сеять, жить вместе с любимой Аксиньей.

Надеждой отзывается в сердце Григория этот мягкий стук копыт в ночной степи. Рядом с Григорием — бесконечно счастливая Аксинья. Хоть и с опозданием, а сбылась ее мечта, та, что светила ей всю жизнь. Тихо, темно. Земля окутывает их своим ласковым дыханием. Пленительна Аксиньиному сердцу эта музыка копыт, предвещающая ей новые радости любви, жизни с Григорием.

И вдруг эта музыка обрывается. Выстрелы, погоня! Копыта лошадей, уносящих Аксинью и Григория, стучат лихорадочно и тревожно. Только бы успеть, только бы уйти, а там…

Уже и не знаешь, то ли это копыта лошадей стучат, то ли — твое сердце. И зачем же скрывать, что ты, конечно, хочешь, чтобы их не настигла погоня? Ведь люди, которые гонятся за Григорием и Аксиньей, хотя эти люди и отстаивают справедливейшее дело на земле, ничего не знают ни об их любви, ни прошлой жизни, а ты уже все знаешь, знаешь. Кистью гения написана эта скачка в ночной степи. Все дышит, все живет и звучит. Нет никакой литературы, нет романа Шолохова — одна только жизнь. Ветер свистит в ушах, храпят лошади, бьется сердце Григория, а рядом с ним так же гулко, а потом все слабее и глуше бьется замирающее сердце Аксиньи. Медленно запрокидываясь в седле, сползает она с лошади. Напрасно Григорий задыхающимся шепотом спрашивает у нее, что с ней, просит сказать хоть слово. «…Ни слова, ни стона не услышал он от безмолвной Аксиньи».

И вот уже он шашкой копает ей могилу. Нет, не помогла им любовь. Даже само солнце над головой Григория является его взору в донском небе черным. Теперь уже для него все было кончено.

* * *

И обо всем этом рассказано на том же самом языке, на котором говорят эти простые, несчастные и прекрасные люди, но только пропущенном сквозь «магический кристалл» необыкновенного таланта художника. Ничего не потеряв из своего самобытного очарования, этот язык и как бы очистился, и сгустился, и стал прозрачным. Все это написано теми же красками, которыми донская степь встречает весну, лето, осень и зиму, утро и вечер, восход и закат солнца, играет и в часы безмятежного безмолвия, и в часы грозы.

И не раз напомнит нам автор «Тихого Дона», как это нелепо и горько, когда среди этого буйства живой, вечно обновляющейся природы, под этим ослепительным солнцем, на милой родной земле, источающей пленительные ароматы, под звуки щебечущих птиц, поющих весенних ручьев и донской волны с недопетой казачьей песней на устах «безобразно просто» умирают молодые, красивые, полные жизни и надежд на лучшую жизнь люди.

Бороздой «Поднятой целины»

Вот и окончена «Поднятая целина». «…Вот и отпели донские соловьи дорогим моему сердцу Давыдову и Нагульнову, отшептала им поспевающая пшеница, отзвенела по камням безымянная речка, текущая откуда то с верховьев Гремячего буерака… Вот и все!»

Это впервые после того, как в «Тихом Доне» автор, не в силах справиться с охватившим его волнением, обращается прямо к родимой степи, политой нержавеющей казачьей кровью; впервые его голос эпического повествователя снова прерывается для бурного лирического излияния о том, что так дорого его сердцу.

Теперь уже отойдут в прошлое, станут достоянием одних лишь исследователей литературы все наши ожидания и сетования на писателя за то, что он не спешит утолить нашу жажду, не укладывается в предположенный срок. А нашим детям и внукам вообще не будет дела до того, сколько лет писалась «Поднятая целина». Им легче будет понять, что даже такому большому сердцу не так-то просто было пропустить через свои берега одну за другой столько встреч и разлук, радостей и потерь… Оставить Григория Мелехова, перед тем как ему надо было принимать наиважнейшее из всех решений его жизни, и переброситься сразу на десять лет вперед — к Давыдову и Нагульнову… Оставить Давыдова и Нагульнова в тот самый час, когда кровавый есаул Половцев сызнова появляется в Гремячем Логу, и вернуться к Григорию, чтобы похоронить вместе с ним Аксинью и заглянуть в чистые глаза Мишатки, не сразу узнающего в чужом одичалом человеке отца… Надеть при первых раскатах войны шинель, похоронить в станице Вешенской убитую фашистской бомбой мать и, уйдя на фронт, побрататься там с теми, кто сражался за Родину, начав с ними невеселый путь отступления от Дона к Волге. И потом по зову сердца все-таки опять вернуться в Гремячий Лог на тридцать лет; назад, чтобы вместе с Варюхой-горюхой и Щукарем прийти на могилы Давыдова и Нагульнова.

«Вот и все», — повторит вслед за писателем читатель. Все о Давыдове и Нагульнове, их жизни и борьбе. Но жизнь и борьба во имя того, за что они отдали свои жизни, продолжаются.

Так завершается «Поднятая целина».

А еще так свежо чувство, навеянное самыми первыми страницами ее, когда еще только начиналось наше знакомство с теми, кого уже не разбудят донские соловьи… Незабываемо это первое впечатление от знакомства с «Поднятой целиной». И в наш город Новочеркасск, основанный Матвеем Платовым на холме посреди донской степи, пришла тогда из Москвы очередная книжка «Роман-газеты». Прочитана первая строчка: «В конце января, овеянные первой оттепелью, хорошо пахнут вишневые сады», — и сердце опять очутилось в плену. И теперь оно уже до самого конца, до последней строчки будет во власти того очарования, которое, может быть, сродни лишь твоей любви к этой распростертой вокруг степи.

Еще продолжается коллективизация на Дону. Ночами город на холме освещают отблески пожаров, бушующих в окрестных станицах и хуторах, а то донесется и эхо выстрела из кулацкого обреза. Коннонарочные сельсоветов, вырываясь из степи, процокав мимо бронзового Ермака, осаживают лошадей у здания бывшего атаманского дворца, где когда-то застрелился генерал Каледин, а теперь помещается райком партии. Скрытые силы и страсти, разбуженные коллективизацией, разлились вокруг по степи, как донская вода весной, когда она вплотную подступает к этому Платовскому кургану.

И как же это можно, когда все еще так живо, так горячо и еще продолжается борьба, вдруг взять и перенести все это со страниц степи на страницы книги и брызнуть на них светом, озарив самое существенное, самое главное?!

Не являясь продолжением «Тихого Дона» в прямом значении слова, «Поднятая целина» отвечает на вопрос читателей «Тихого Дона» о дальнейших исторических судьбах донского казачества — столь значительной и своеобразной части русского крестьянства. Своеобразной по своей родословной, ведущей, как известно, начало от вольнолюбивых беглых крестьян времен крепостного права, и по обычаям, слагавшимся в обстоятельствах военно-походной сословной жизни. Трудовой казак Донской области ничем, кроме обычаев и кастово-патриархальных наслоений, не отличался от крестьянина-труженика любой другой русской губернии или области. Истоки их нужды, причины всех бедствий и страданий были тождественны. Враги у них — самодержавие, помещики, кулачество были одни и те же. Коренные интересы трудового казачества и всего трудящегося русского крестьянства не перекрещивались, а совпадали. И лишь отравленным лезвием обмана их врагам удавалось время от времени разъединять их, сеять между ними раздоры. Природу этого обмана Шолохов обнажил в «Тихом Доне». И недаром время так поработало против тех истолкователей творчества Шолохова, которые прилагали старания, чтобы втиснуть его в границы донской «областной» темы.

Наедине с острым предчувствием новых перемен в жизни казачества оставлял читателя Шолохов, завершая эпопею «Тихого Дона». «Поднятая целина» пролила свет на то, какие именно перемены назревали в недрах казачества, всего русского крестьянства.

Завершая «Тихий Дон», Шолохов, так знающий жизнь крестьян, не мог остановиться на тех рубежах, куда пришел он со своими героями в поисках правды. На этом не заканчивались их поиски правды. И последующее время, прожитое в объятых классовой борьбой степях Дона между двадцатыми и тридцатыми годами, должно было еще больше укрепить писателя в этом.

Вешенские партийные работники, старые друзья Шолохова, и ныне вспоминают, как они, знавшие, что Михаил Александрович целиком поглощен «Тихим Доном», были удивлены, когда он однажды прочитал им первые главы своего нового романа о коллективизации. С тех пор прошло немногим менее сорока лет. Наши взаимоотношения с героями «Поднятой целины» прошли испытание временем. Мы прожили это время в миро ее образов, еще глубже прониклись духом ее поэзии. И это дает нам возможность лучше понять и оценить всю глубину ее связей с явлениями действительности. «Поднятая целина» — явление в нашей литературе столь же современное, сколь и историческое. Если «Тихий Дон»— это художественная история того, как сокрушались основы старых социальных порядков на Дону, то «Поднятая целина». — образное выражение истории нарождения новых, справедливых порядков в донской деревне.

Читая вторую книгу «Поднятий целины», снова убеждаешься в том, что, обращаясь к теме коллективизации, Шолохов избрал единственно верные идейно-художественные позиции. Именно поэтому он достигает такой силы художественного изображения событий и характеров людей. На борьбу противоборствующих начал он взглянул глазами народа. Людям труда он отдает свою любовь. И, подвластные неотразимому обаянию его творчества, мы тоже полюбили этих людей. За что? Конечно, в первую очередь за их неиссякаемое трудолюбие на земле, политой кровью предков. Но и за их страдания, за то, что в поте лица и в кровавой борьбе ищут они лучшую долю. За их любовь к родной, хотя часто и неласковой к ним, степи, к ее неповторимой природе, той самой, что дышит, играет красками, живет на страницах Шолохова.

Нашей любви, привитой художником слова к этим людям, неизменно сопутствует наша ненависть к тем, кто столетиями порабощал их душу и тело, держал их в состоянии полудикости и потом всеми неправдами препятствовал выходу их на дорогу свободной жизни на совершенно новых общественных началах. К тем, кто, подобно бывшему есаулу Половцеву, прямому наследнику Красновых, Калединых, был не прочь продолжить обман трудового казачества, начатый ими. Еще и поэтому побуждает «Поднятая целина» снова всмотреться в истоки трагедии Григория Мелехова. Всмотреться и яснее увидеть ту горку, на которую взошел с помощью путиловского слесаря Семена Давыдова другой выходец из трудовой казачьей семьи — Кондрат Майданников.

Фигура Кондрата Майданникова в «Поднятой целине» — несомненно главная из казаков-крестьян. Кондрат, как и Григорий Мелехов, из середняцкой казачьей семьи, но в отличие от него Майданников всю гражданскую войну провоевал за Советскую власть и возвратился домой в хутор Гремячий Лог в буденовке. И когда организуется в Гремячем Логу колхоз, он не только расчетливым крестьянским умом, но и сердцем понимает и чувствует, что не может быть для него иного решения, как прибиваться к этому берегу. Конечно, и Кондрата оторопь берет, ведь вот Тит Бородин тоже воевал за Советскую власть, а потом окулачился, решил богатеть. Кое-какое хозяйство сколотил за это время и Кондрат. Но чувствует он, что не под силу ему будет окрепнуть, нужна звериная хватка, а это не в его характере, он не Титок. И Кондрат пишет в своем заявлении: «Прошу допустить меня до новой жизни, так как я с ней вполне согласный». И все же держит его «пуповина» частной собственности, привязывает к имуществу, которое доставалось ему в нелегком труде. Грустит Кондрат, зная, что завтра вести ему быков на общий баз. Напоследок подкладывает он быкам в ясли «огромное беремя сена».

«Ну, вот и расставанье подошло… Подвинься, лысый! Четыре года мы — казак на быка, а бык на казака работали… И путного у нас ничего не вышло. И вам впроголодь, и мне скучновато. Через это и меняю вас на обчую жизнь. Ну, чего разлопушился, будто и на самом деле понимаешь?»

Придет час, когда дед Щукарь напомнит ему об этом и на этом основании даже даст «отлуп», то есть отвод, Кондрату, вступающему в партию.

«— Раз у нас открытое собрание, то должон ты, Кондратушка, то же самое открыто сказать: когда ты вступил в колхоз и вел сдавать в колхоз свою пару быков, кричал ты по ним слезьми или нет? — и, выждав тишины, уже тихо и вкрадчиво, он заговорил:

— Может, ты не помнишь, Кондратушка, а я помню, что гнал ты утром быков на обчественный баз, а у самого глаза были по кулаку и красные, как у крола или, скажем, как у старого кобеля спросонок. Вот ты и ответствуй, как попу на духу: было такое дело?»

Не такой человек Кондрат Майданников, чтобы утаить правду. Глядя на Щукаря затуманенными глазами, отвечает ему со сдержанной твердостью:

«Было такое дело. Не потаюсь, всплакнул. Жалко было расставаться. Мне эти быки не от родителя в наследство достались, а нажил их сам, своим горбом. Они мне не легко достались, эти быки! Это дело прошлое, отец. А что тут для партии вредного от моих прошедших слез?»

Со смущением называя Щукаря отцом, сознает Кондрат, что у того, хотя по стариковской придирчивости и перебарщивает он, есть свои основания для такого сурового разговора. За свою жизнь дед Щукарь не нажил и той пары быков, что была у Кондрата. И не понять Щукарю, над чем это можно проливать слезы, вступая в колхоз. Но все же ошибается Щукарь, давая на собрании Кондрату отвод. Нет у Щукаря крыльев возвыситься над прошедшим и взглянуть на Кондрата новыми глазами. Увидеть и того Кондрата, который в борозде на весеннем севе был назван Семеном Давыдовым первым в Гремячем Логу ударником. И того, что на вопрос Давыдова: «Подымает враг голову, а, Кондрат?»— спокойно отвечает: «Что ж, это хорошо, пущай подымает. Поднятую голову рубить легче будет…» Суметь разглядеть в Майданникове, который плакал над своими быками, и того человека, что впоследствии заменит на посту председателя гремячинского колхоза Давыдова, павшего от руки бывшего есаула Половцева.

* * *

После смерти Давыдова идет Кондрат Майданников «со склоненной головой, и страшно резко обозначились на висках его вздувшиеся вены, а две глубокие поперечные морщины повыше переносья краснели, как шрамы». С этими шрамами — рубцами на сердце — и заступит он на место Давыдова. И никогда не дадут они ему забыть, за что отдали свои жизни Давыдов и Нагульнов. Тоскующему после смерти Давыдова и Нагульнова деду Щукарю новый председатель колхоза Кондрат Майданников говорит со стыдливой лаской:

«Мы с Разметновым о тебе уже думали, дедушка… А что, ежели тебе заступить в ночные сторожа в сельпо? Построим тебе теплую будку к зиме, поставим в ней чугунку, топчан сделаем, а тебе в зиму справим полушубок, тулуп, валенки. Чем будет не житье? И жалованье будешь получать, и работа легкая, а главное — ты при деле будешь. Ну как, согласен?»

Говорит он эти слова тому самому Щукарю, что давал ему отвод при вступлении в партию.

* * *

В этом принципиальное значение образа советского крестьянина, встающего со страниц романа Шолохова. И так же, как Майданникова, каждого из тех, других казаков-крестьян, с которыми познакомился читатель в «Поднятой целине», — Любишкииа, Ушакова, Дубнова, кузнеца Шалого, — Шолохов наделяет живыми чертами, каждый по-своему запоминается, у каждого своя, не похожая на чью-нибудь другую судьба.

На редкость своеобычна она у Ивана Аржанова. Многим в хуторе кажется Аржанов «слегка придурковатым», а на самом деле это не так. В прошлом, еще в детстве, пережил Иван Аржанов тяжелую драму. Когда он был еще подростком — было ему тринадцать лет, — казак Аверьян Архипов и два его брата, Афанасий и Сергей Косой, зверски изуродовали, обрекая на мучительную смерть его отца. «За бабу убили, за полюбовницу его. Она была замужняя. Ну, муж ее прознал про это дело». Она и вообще нелегкая была у Аржанова, жизнь, а тут еще омрачила ее недетская жажда мести. «Какой бы отец непутевый ни был, но он умел погулять, умел и поработать. Для кое каких других он был поганым человеком, а нам, детишкам и матери, — свой, родной: он нас кормил, одевал и обувал, из-за нас он с весны до осени в поле хрип гнул… Узковаты были у меня тогда плечи и жидка хребтина, а пришлось нести на себе все хозяйство и работать, как взрослому казаку. При отце нас четверо бегало в школу, а после его смерти пришлось всем школу бросить».

Нужда еще больше искармливала, подстегивала его ненависть к убийцам отца. Поднакопил он деньжонок, купил одноствольное ружье и подстерег-таки Аверьяна. Сурово и просто рассказывает теперь Аржанов об этом Давыдову, не утаив и того, что взял он тогда у убитого Аверьяна кошелек. «В нем было бумажками двадцать восемь рублей, один золотой в пять рублей и мелочью рубля два или три». На резкий и злой вопрос Давыдова, зачем он взял деньги — «Они мне нужны были, — просто ответил Аржанов. — Нас в ту пору нужда ела дюжей, чем вошь». И дальше рассказывает, что так изуродовала его душу эта подкормленная жестокой бедностью жажда мести, что забеспокоило…… когда Сергей Косой, Аверьянов брат, умирает своей смертью. Иван спешит поскорее привести в исполнение смертный приговор еще одному брату Аверьяна Афанасию. «Афанасия я убил через окно, когда он вечерял. В ту ночь я отметился у притолоки в последний раз, потом стер все отметки тряпкой. А ружье и патроны утопил в речке; все это мне стало не нужным… Я отцову и свою волю выполнил».

Потрясенный Давыдов слушает этот рассказ Аржанова. И хоть страшен рассказ Аржанова, не спешит Давыдов с выводом, что и сам Аржанов страшный человек. Уже убедился Давыдов, что хуторяне ошиблись, считая его придурковатым. Не придурковатый он, оказывается, а «с чудинкой». Как зарубина осталась она у него от прошлого, и никуда от нее не денешься. Поутопив когда-то ружье, а потом вступив в колхоз, решил утопить Иван Аржанов навсегда и свое страшное прошлое, и недаром так лютует он против еще уцелевших, живых, мрачных представителей этого прошлого, таких, как Яков Лукич Островнов. Не кто иной, как Аржанов, объясняет Давыдову, обманутому Островновым, что это за человек. Еще мальчишкой Иван Аржанов полтора года жил у Островнова в работниках. «А ты и не знал, что у Островнова всю жизнь в хозяйстве работники были? — Аржанов хитро сощурился — Были, милый человек, были… Года четыре назад он присмирел, когда налогами стали жить, свернулся в клубок, как гадюка перед прыжком, а не будь зараз колхозов, да поменьше налоги — Яков Лукич показал бы себя будь здоров! Самый лютый кулак он, а вы гадюку за пазухой пригрели…»

Вот тебе и «с чудинкой» человек! Вот и сделай о нем вывод под влиянием первого впечатления… И не только об этом говорит история Ивана Аржанова, новеллой впадающая в повествование «Поднятой целины», как малая речка впадает в большую. Устами Ивана Аржанова автор дальше развивает свою мысль о людях с чудинкой и без чудинки. О тех скучных и голых, как вишневая ветка, из которой сделал Иван Аржанов кнутовище. Росла ветка в сучках, в своей красоте, а обстругал ее Аржанов, и получилось кнутовище. И человек без горячего пристрастия к чему-нибудь, без человеческого увлечения, влюбленности во что-то, без яркой, а может быть, и суровой черты в своей биографии — голый и жалкий, подобен обструганному кнутовищу. Конечно, разные бывают чудинки. Иван Аржанов вдруг говорит Давыдову, что вот он с Лушкой Нагульновой путается — и можно понять, что такую чудинку он в Давыдове не одобряет. Задетый Давыдов говорит ему с сердцем: «Иди ты к черту! Я и без этого сумею подумать и во всем разобраться!»

Автор «Поднятой целины» за то, чтобы не подходить ко всем людям с одной и той же меркой. Не ищите только обструганных людей и не считайте, что это и ость самые правильные люди. А если есть у человека и какая чудинка, не торопитесь на этом основании ставить на нем крест.

В драматические формы выливалась в годы коллективизации классовая борьба на Дону. Смерть Давыдова и Нагульнова, как вспышкой, освещает суровое поле этой борьбы, расстановку классовых сил и величие победы, одержанной донским крестьянством под руководством партии. Оставаясь верным правде жизни, Шолохов без остатка отдает свое сердце тем, кто переустраивал на новых, революционных началах жизнь в донской степи, разведчикам этой жизни, прокладывающим борозду коллективизации на донской земле.

Несмотря на все несходство характеров Давыдова и Нагульнова, объединяет их одна, обоим им присущая черта — неподкупная чистота помыслов ума и сердца, целиком отданных народу. Моряк и рабочий, Давыдов прошел ту школу, которой не мог пройти Нагульнов, хотя и он тоже воевал на фронтах гражданской войны. Кстати, весьма вероятно, что воевал он где-то бок о бок с Михаилом Кошевым из «Тихого Дона». Скорее всего и мутная наволочь в глазах у Макара Нагульнова впервые появилась в то время, когда он, как Михаил Кошевой, видел порубанных белоказачьими шашками товарищей по борьбе, жен и детей красных партизан, расстрелянных и повешенных подтелковцев.

Как и Михаил Кошевой, весь отдает себя Макар Нагульнов торжеству революционного дела. И даже ошибался он, а порой жестоко ошибался, тоже лишь потому, что спешил приблизить час окончательного торжества этого дела. Спеша приблизить этот час, он преждевременно гибнет, а с ним преждевременно гибнет и Давыдов.

В новых обстоятельствах и с новых сторон узнаем мы Давыдова и Нагульнова во второй книге «Поднятой целины». На высокую нравственную вышку поднимается Семен Давыдов не только в своих общественных взаимоотношениях с людьми. Как и Макару Нагульнову, все некогда ему было устроить свою семейную жизнь, а кратковременная связь его с Лушкой Нагульновой завершилась так, как она должна была завершиться. Однажды что-то хорошее почудилось ему в облике вызывающе красивой Лушки, и потянуло его к ней. Ему даже показалось, что это засветился наконец для него впереди огонек любви. Было в Лушке нечто такое, что притягивало к ней мужчин и… обманывало их. А за делами некогда было Давыдову поглубже разобраться в Лушке и в своих чувствах к этой гремяченской красавице.

Но вот появляется на его пути Варя… Это — новый женский образ в «Поднятой целине», неизвестный читателям первой книги романа. Чистыми красками написал его Шолохов. Заключающие вторую книгу «Поднятой целины» главы, где рассказывается о любви Давыдова и Вари, овеяны мягким лиризмом, много нового говорят нам о Давыдове. И любовь эта еще раз освещает нам образ Давыдова, так же как смерть его и Макара Нагульнова яркой вспышкой осветила еще раз картины исполненной драматизма и величия борьбы в годы коллективизации в степях Дона.

Знали мы до этого Макара Нагульнова как человека, влюбленного в одну лишь мировую революцию и всерьез уверенного, что всякая там личная жизнь, семья, жена и тому подобное в такое время для мужчины все равно как овечий хвост. Не нужны они ему, мешают… И вдруг оказалось, что могли бы мы и ошибиться в Макаре. Оказалось, что не такой уж он совсем очерствевший в делах человек. В грядущую мировую революцию он влюблен, но и для глубокой, далеко запрятанной любви к Лушке находится место в его сердце. В последний раз проходя мимо Макара, даже она нагнет в поклоне свою беспутную голову перед сил ой этой любви.

Прозевала Лушка Нагульнова свою любовь. Не заметила ее, когда путалась по задворкам с кулацким сынком Тимофеем Рваным. Прошла гремяченская попрыгунья мимо своей любви. А быть может, это и была та единственная в ее жизни любовь, которая обещала ей счастье. Недостойной оказалась Лушка этого счастья. Хотела пройти по жизни гладкой дорожкой в наглаженных юбках, не набив мозолей на своих не по-хуторскому выхоленных руках. Поэтому и отворачивалась от Макара, что любовь его не сулила ей особых жизненных благ. Поэтому же и пошла потом замуж за первого встречного, кто мог обеспечить ей сытую благополучную жизнь. Андрей Разметнов встречает в городе «бабищу» и с трудом узнает в ней прежнюю веселую, красивую гремяченскую казачку Лушку Нагульнову. А она уже склонна и не узнать Андрея, своего хуторянина. И с грустью Андрей провожает ее и ее мужа, обоих таких сытых, самодовольных. В свое время Андрею, как Нагульнову и Давыдову, тоже чудились в Лушке задатки иной женщины. И, рассказывая теперь о своей встрече с ней Кондрату Майданникову и секретарю комсомольской ячейки Ивану Найденову, признается Андрей: «И что-то во мне воспечалилось сердце, жалко стало прежнюю Лушку, молодую, хлесткую, красивую! Как, скажи, я се, прежнюю-то, когда-то давным-давным во сне видел, а не жил с ней в хуторе бок о бок… — Разметнов вздохнул: — Вот она, наша жизненна, ребята, какими углами поворачивается! Иной раз так развернется, что и нарочно не придумаешь!»

У Андрея Разметнова по другим, нежели у Нагульнова и Давыдова, причинам не сложилась семейная личная жизнь. Над первой женой, первой любовью Андрея Разметнова, надругались беляки, и она наложила на себя руки. Долго после этого не в силах был Андрей справиться со своим горем. От одиночества качнулся было к могучей гремяченской казачке Марине Поярковой, но той был нужен муж-хозяин и муж-самец, а у Андрея в голове — только колхоз. Променяла казачка Андрея Разметнова на столь же могучего, как и она сама, казачину Демида Молчуна. И нельзя сказать, чтобы бесследно прошло для Андрея это огорчение второй, запоздалой любви. Но и самого Андрея давно уже безответно любит соседская девушка Нюра. Любит так же целомудренно, как Варя любит Давыдова.

Но все же неистребимо живет в его сердце та, самая первая любовь, загубленная врагами. Сильнее этой любви ему уже не испытать. И, решив соединить свою жизнь с Нюрой, он не может не проститься еще раз с Евдокией, лежащей на тихом хуторском кладбище.

«Он пришел туда, куда ему надо было. Снял фуражку, пригладил правой рукой седой чуб и, глядя на край осевшей могилы, негромко проговорил:

— Не по-доброму, не в аккурате соблюдаю твое последнее жилье, Евдокия… — Нагнулся, поднял сухой комок глины, растер его в ладонях, уже совсем глухим голосом сказал — А ведь я доныне люблю тебя, моя незабудняя, одна на всю мою жизнь… Видишь, все некогда… Редко видимся… Ежели сможешь — прости меня за все лихо… За все, чем обидел тебя, мертвую».

По крутым дорогам приходят люди в «Поднятой целине» к своему счастью и в общественной и в личной жизни. Время, оживающее на страницах «Поднятой целины», не было безмятежным. И не мог лазурно-розовыми красками написать об этом времени такой реалист, как Шолохов. А если и озаряются юмором страницы его «Поднятой целины», то это потому, что даже в самые драматичные моменты жизни не утрачивают русские люди жизнелюбия, не разлучаются с шуткой, и на свои невзгоды умеют взглянуть с веселой искрой в глазах. Вот почему и дед Щукарь занимает такое место на страницах «Поднятой целины». В художественном произведении бывают перевалы, на которые автор выводит своего читателя, есть и спуски с перевалов, лощины между ними, где сердце начинает биться ровнее, где можно и отдохнуть после подъема. Можно посидеть в такой зеленой лощине и с Щукарем, пустив у степной речушки лошадей на траву, послушать его рассказ, в котором реальное переплетается со стариковским домыслом. Часто смеются слушатели рассказов Щукаря. А в сущности, невеселые истории рассказывает он им, потому что мало было в его неудачливой жизни беднейшего казака поводов для веселья. Но вот гибнут Давыдов и Нагульнов — и в новом освещении предстает перед нами фигура Щукаря. Смерть Давыдова и Нагульнова обрушивается на деда Щукаря, гнет его к земле. Он сидит на своей лавочке, смотрит на дорогие могилы и тоскует, что они, молодые, уже ушли, а он старый, еще живет. Он не прочь был бы и умереть, чтобы они остались живы. Вот на какие чувства способен Щукарь, вот и старик с чудинкой! В истории, рассказываемой Шолоховым о деде Щукаре, сделан такой поворот, перед которым надолго задумается читатель.

Сжатая, энергично повествующая о событиях в первых своих главах, «Поднятая целина» представляется потом рекой, вышедшей на привольный простор и замедляющей свое течение и широких берегах. И потом вдруг опять уплотняется энергия повествования, события нарастают. Заключительные главы «Поднятой целины» написаны скупыми и тревожными мазками. Автор не боится приоткрыть перед читателем свое сердце, скорбящее о Давыдове и Нагульнове. И негодующее слово обращает он к Половцеву, к Лятьевскому, которые хотели стать поперек потока новой жизни, прямо говорит об их обреченности. Они и сами не скрывают этого. Половцев говорит, когда чекисты уже арестовали его в совхозе под Ташкентом: «Мы проиграли, и жизнь для меня стала бессмыслицей. Это не для красного словца — я не позер и не фат, — это горькая для всех нас правда. Прежде всего долг чести: проиграл — плати! И я готов оплатить проигрыш своею жизнью».

Сурово окончание «Поднятой целины», но светом озарен тот перевал, на который взошло донское русское крестьянство. В красках, в поэтическом освещении книги, в живописных картинах природы много солнца.

«Земля набухала от дождевой влаги и, когда ветер раздвигал облака, млела под ярким солнцем и курилась голубоватым паром. По утрам из речки, из топких, болотистых низин вставали туманы. Они клубящимися волнами перекатывались через Гремячий Лог, устремляясь к степным буграм, и там таяли, невидимо растворялись в нежнейшей бирюзовой дымке, а на листьях деревьев, на камышовых крышах домов и сараев всюду, как рассыпанная каленая дробь, приминая траву, до полудня лежала свинцово-тяжелая, обильная роса.

В степи пырей поднялся выше колена. За выгоном зацвел донник. Медвяный запах его к вечеру растекался по всему хутору, волнуя томлением сердца девушек. Озимые хлеба стояли до горизонта сплошной темно-зеленой стенкой, яровые радовали глаз на редкость дружными всходами. Серопески густо ощетинились стрелками молодых побегов кукурузы.

К концу первой половины июня погода прочно установилась, ни единой тучки не появлялось на небе, и дивно закрасовалась под солнцем цветущая, омытая дождями степь! Была она теперь, как молодая, кормящая грудью мать, — необычно красивая, притихшая, немного усталая и вся святящаяся прекрасной, счастливой и чистой улыбкой материнства».

И вслед за Андреем Разметновым читатель «Поднятой целины» поднимает глаза «туда, где за невидимой кромкой горизонта алым полымем озарялось сразу полнеба и, будя к жизни засыпающую природу, величавая и буйная, как в жаркую летнюю пору, шла последняя в этом году гроза».

Романтик из Гремячего Лога

На этот раз не перемежаемая оттепелями, не изменчивая, как та же Лушка Нагульнова, а с густыми метелями и с крутыми морозами снизошла на донские просторы зима. За одну только ночь и задонские скирды, и придонские сады, и озимые поля укрыл снег. И вот уже хуторские ребятишки вышли на прибрежный лед.

…И опять — не в первый раз вдруг так явственно зримо может представиться, как в один из таких же дней и по такому же, сверкающей белизны снегу въезжал на райисполкомовских санях в хутор Гремячий Лог двадцатипятитысячник Семен Давыдов.

* * *

Еще почти совсем ничего не известно нам о приехавшем в Гремячий Лог Давыдове, за исключением самых скупых деталей и подробностей — якорек на руке, слесарь с Путиловского завода, но от этих-то деталей и подробностей сразу же и повеяло чем-то необъяснимо волнующим, как до этого повеяло предчувствием весны от гремяченских вишневых садов, согретых дыханием первой январской оттепели. И вскоре мы начинаем убеждаться, что первое чувство не обманывает: так и есть, этот человек из племени романтиков. Не откуда-нибудь, а из самого центра революции, и не куда-нибудь, а в глухой казачий хутор приехал он «насчет колхоза». Да ты знаешь ли, милый человек, куда тебя занесло?!

И вдруг в этом самом Гремячем Логу слышим мы хрипловатый от волнения голос, обращенный к Давыдову: «Это дюже верная мысля: всех собрать в колхоз. Это будет прелесть, а не жизня» — и видим устремленный на него горящий взгляд. Вот тебе и на — еще один романтик. Да еще и какой. И где только, где… Не каким-нибудь ветром занесенный сюда издалека, а, что называется, свой, природный. Романтик из Гремячего Лога.

Одно дело, если человек приехал из Питера, из самого центра романтичнейшей из революций на земле, и приехал с того самого Путиловского завода, чье имя всегда произносилось рядом с именами Ленин и Смольный. Откуда же, если не оттуда, и пошли романтики революции и распространились по стране. Но здесь, где не далее как десять лет назад бушевало пламя белоказачьего мятежа, испепелявшее души таких казаков, как Григорий Мелехов?!

А то, что Макар Нагульнов все из того же племени романтиков, потом уже не вызывает сомнений. Уже в первое мгновение знакомства с Макаром Нагульновым его будущий задушевный друг Семен Давыдов видит, как «на защитной рубахе его червонел орден Красного Знамени». Не как-нибудь иначе он выглядел на груди у Нагульнова, а червонел, так же как в «Тихом Доне» кровенел бант на груди у въезжающего в Новороссийск первого красного всадника, которого увидел Григорий Мелехов. Очень просто, что этим всадником мог быть и Макар Нагульнов. И этому так созвучны краски, какими автор «Поднятой целины» продолжает писать портрет секретаря гремяченской партячейки, вглядываясь в него глазами Давыдова: «Был он широк в груди и по-кавалерийски клещеног. Над желтоватыми глазами его с непомерно большими, как смолой налитыми, зрачками срослись разлатые черные брови. Он был бы красив той неброской, но запоминающейся мужественной красотой, если бы не слишком хищный вырез ноздрей небольшого ястребиного носа, не мутная наволочь в глазах».

Запомним и, быть может, потом поймем, откуда она и как могла набежать, эта наволочь, на облик Макара. У Шолохова нет случайных деталей.

В каждом, даже в исполненном самых высоких достоинств, произведении литературы есть высоты, господствующие над всеми другими. В «Поднятой целине» на таких высотах каждый раз рядом с путиловским слесарем Давыдовым оказывается гремяченский казак Нагульнов. И каждый раз оказывается, что это и есть в романе Шолохова те самые кульминации, где гуще всего клубятся тучи страстей, ярче всего блистают прорезывающие их молнии, и озаряемые ими фигуры героев обозначаются на этих гребнях как резцом гравера. Там, на этих высотах, мужает талант автора, горит его сердце, льются его слезы. Там его пурпурные знамена и дорогие ему могилы. И только там он может позволить себе признание: «Вот и отпели донские соловьи дорогим моему сердцу…»

* * *

Присутствуя при первой встрече Давыдова с Нагульновым в Гремячем Логу, читатель присутствует и при зарождении их дружбы, которую они потом пронесут до самой смерти. Это была по-мужски суровая дружба. И неоспоримо то влияние, которое оказывает на Макара Нагульнова его друг Семен Давыдов. Пожалуй, ни с кем Нагульнов не считается так, как с Давыдовым. Тем выше для Макара авторитет Давыдова, что заработан он не красным словцом и не позой. Всмотримся в дружбу этих романтиков. Говорят, дружба должна пройти испытание временем. Но каким временем! Дружба Давыдова с Нагульновым зарождалась в столь насыщенное революционными событиями время, что и счет ему надо бы вести не по дням и месяцам, а по ударам взволнованного этими событиями сердца. И неверно же измерять длительность их дружбы лишь со дня приезда Давыдова в Гремячий Лог. Да, здесь они встретились впервые, но узами товарищества по партии они уже были соединены и до этого, еще ничего не зная друг о друге. Вот почему и не понадобилось им проходить через тот период взаимного узнавания, который обычно предшествует дружбе. Для Нагульнова довольно было услышать из уст Давыдова слово «колхоз», а для Давыдова достаточно увидеть, как весь воспламенился при этом, подался навстречу ему Нагульнов. Только так в то время и мог завязаться узелок их дружбы. Завязаться сразу и навсегда. Не постигнув этого, нельзя постигнуть и всех глубин романа Шолохова — так много вобрала в себя эта дружба Давыдова и Нагульнова. Потому что это была не только их личная дружба.

Неоспоримо влияние Давыдова на Нагульнова, но влияние обоюдно. И здесь можно напомнить, что приехавший в Гремячий Лог на распашку единоличных межей Давыдов приехал туда не на готовое, но и не на голое место. До того, как ему туда приехать, Макар Нагульнов уже исходил все эти межи и не раз и не два примерился, с какого края приступать к целине. Приехав в хутор, Давыдов сразу увидел, что по силе убежденности и вообще по силе характера у Нагульнова нет здесь равных. Все в чертах Нагульнова выпукло, выражено, заострено. Его характер еще будет развиваться, но в нем уже все определенно. При встрече с Давыдовым председатель гремяченского сельсовета Андрей Разметнов с откровенным восхищением характеризует ему Якова Лукича Островнова: «Вон — голова! Пшеницу новую из Краснодара выписывал, мелонопусой породы — в любой суховей выстаивает, снег постоянно задерживает на пашнях, урожай у него всегда лучше. Скотину развел породную. Хоть он трошки и кряхтит, как мы его налогом придавим, а хозяин хороший, похвальный лист имеет». Нагульнов слушает эти простосердечные словоизлияния Разметнова и качает головой:

«Он, как дикий гусак середь свойских, все как-то на отшибе держится, на отдальке».

И не так-то просто разубедить Макара. Не закроет ему глаза Островнов похвальным листом «культурного хозяина». Не по этому Макар привык судить о человеке, а по суровому листу классового счета: во имя личного счастья и обогащения живет человек или во имя всеобщего счастья. Если Разметнов готов влюбиться в похвальный лист Островнова, то Нагульнов прежде должен ответить себе на вопрос: а для чего понадобился Якову Лукичу этот похвальный лист и что за ним скрывается? Макар подходит к людям с классовой мерой, хотя плеяда и излишне жесткой оказывается в его руках эта мера. Из большой меры она может превратиться в его руках и в куцую мерку, и тогда Макар впадает В крайности. В причудливом сочетании живут в нем черты и качества беззаветной революционности с чертами и качествами мелкобуржуазной стихийности. А бурное время подбрасывает в этот костер горючий материал. Кровь в жилах у Макара пламенеет, и его глаза, как дымом, затягиваются мутной наволочью. Тот огонь, который при влекает к нему сердца людей, разгораясь, начинает обжигать даже наиболее близких ему, таких, как Давыдов.

Не забудем, что Макар Нагульнов продолжает оставаться сыном своей среды, казаком. И казаком из чех, кто в особых условиях Дона сразу же связали свою судьбу с революцией, с Советской властью. Из «Тихого Дона» мы узнали, что такие были на Донщине: Подтелков, Кошевой; по «Тихому Дону» мы знаем, что было их не столь уж много. И это при всех вольнолюбивых традициях и устремлениях трудового казачества, извращенных с помощью чудовищного обмана Красновыми и Каледиными. Позже туман обмана развеялся, но в нем уже заблудились, сгибли многие люди.

Тем крупнее выделялись на этом фоне те личности из казаков, что сумели прорваться сквозь туман. И тем большей стойкостью характеров должны были обладать эти люди. Если о Давыдове автор пишет, что он «прочного литья», то о Нагульнове можно бы сказать, что у него характер строгого чекана. Ничего расплывчатого. Такие выковывались только в борьбе. И для Макара Нагульнова борьба уже навсегда останется родной стихией. А на Дону эта стихия классовой борьбы была особенно жестокой, и чеканный характер Макара все время подвергался новой закалке. Металл не успевал остывать.

* * *

Не случайно и наибеднейшая, наиболее жаждущая перемен в своей жизни часть гремяченцев так тянется к Макару. Хоть и побаивается режущих граней его характера — как бы ненароком не напороться, но и глубочайше уважает. Знают люди неподкупность Макара и то, что в случае чрезвычайных обстоятельств у него не дрогнут ни сердце, ни рука. Неподкупность революционной совести едва ли не главная из черт Макара. Сердце его все целиком «в мировой революции», до которой он так хочет дожить и поэтому так «поспешает» к ней, чтобы увидеть ее торжество своими глазами. Она-то и является для него самой большой любушкой, а жена Лушка — это уже та, вторая любушка, что не должна мешать первой. Романтичнейший тип коммуниста двадцатых — тридцатых годов! Взор Шолохова выхватил его из армии тех самых строителей колхозов, с которых к 1930 году ветер времени еще не успел сдуть пороховую горечь гражданской войны. Теперь война с ее задачами осталась у них позади, а впереди у них совсем другие, новые задачи, но состояние отмобилизованности уже останется у них на всю жизнь. Они привыкли жить по звуку походной трубы.

Для Макара Нагульнова эта труба звучит особенно громко. Он к ее музыке особенно восприимчив. Ему и в предрассветной перекличке гремяченских петухов может почудиться призывный клич этой трубы. Сердце Макара так и встрепенется: «Да это же прямо как на параде. Как на смотру дивизии…» Ему эта музыка и во сне может почудиться, как наяву, как в тот самый вечер, когда, обессиленный после столкновения с Банником, он так и уснул за столом в сельсовете. «Отливающие серебром трубы оркестра вдруг совсем близко от Макара заиграли „Интернационал“, и Макар почувствовал, как обычно наяву, щемящее волнение, горячую спазму в горле…» И при этом видит он во сне не кого-нибудь, а своих боевых товарищей: то «зарубленного врангелевцами» дружка Митьку Лобача, то «убитого польской пулей под Бродами» своего бывшего вестового Тюлима. Так, оказывается, они живы! И, пробуждаясь от сна, тем больше начинает ненавидеть Макар тех, кто повинен в их смерти. Его ненависть к ним, как и его любовь к товарищам, безгранична. Тем нетерпеливее он в своей жажде носко рее напиться из того светлого источника, который является конечной целью похода. Для этого только нужно ускорить шаг. Все громче звучат трубы. И все, что противодействует этому движению, — прочь с дороги, прочь!! Однако «грохочущий чокот конских копыт был почему-то гулок и осадист, словно эскадроны шли по разостланным листам железа». В этот час, заглушая звуки ликующей музыки, и застигнет Макара гром над его головой.

До этого у Шолохова было сказано: «Двадцатого марта утром кольцевик привез в Гремячий Лог запоздавшие по случаю половодья газеты со статьей Сталина „Головокружение от успехов“».

* * *

Иногда прямо, а иногда косвенно в литературной критике роль Макара Нагульнова в романе «Поднятая целина» сводится едва ли не к роли одного из тех леваков, которые якобы и несут главную ответственность за перегибы, допущенные при коллективизации деревни. Нагульнов загибает и перегибает, а Давыдов выправляет его и направляет. И все оно, оказывается, так просто.

Конечно, проще всего объявить виновниками перегибов таких, как Нагульнов, коммунистов. Но все было сложнее. Вот как в «Поднятой целине» один из казаков объясняет на нелегальном собрании в хуторе Войсковом белому есаулу Половцеву, почему теперь казаки отказываются восставать против Советской власти: «Ну мы раньше, конечно, думали, что это из центру такой приказ идет, масло из нас выжимать: так и кумекали, что из ЦК коммунистов эти пропаганда пущенная, гутарили промеж себя, что, мол, „без ветру и ветряк не будет крыльями махать“. Через это решили восставать и вступили в ваш „союз“. Понятно нам? А зараз получается так, что Сталин этих местных коммунистов, какие народ силком загоняли в колхоз и церква без спросу закрывали, кроет почем зря, с должностьев смещает».

Тот, кто был в те дни в деревне, помнит и о том, какое тогда впечатление произвела эта статья на массу сельских коммунистов — организаторов колхозов. Недоумевает и Макар Нагульнов, возражая Давыдову на закрытом собрании гремяченской партячейки: «Говоришь, в глаз мне эта статься попала. Нет, не в глаз, а в самое сердце. И наскрозь, навылет. И голова моя закружилась не тогда, когда мы колхоз создавали, а вот сейчас, после этой статьи».

Вот оно, начало трагедии этого романтика из Гремячего Лога. Вот когда и читателю «Поднятой целины» впервые западает мысль, что Макар Нагульнов в романе у Шолохова — характер трагедийный. И потом уже от этой мысли не отказаться, она будет крепнуть. От этого в представлении у читателя личность Нагульнова не станет менее героической, напротив. Только героической личности и дано, пройдя через трагедию несправедливого отлучения от своей партии, сохранить верность партии и веру в справедливость ее идеалов: «Меня эта статья Сталина как пуля пронзила навылет, и во мне закипела горячая кровь». Не может Макар смириться с тем, что от него и от таких, как он, коммунистов — организаторов колхозов — теперь отворачиваются, оставляя их, как ответственных за перегибы, наедине со своей совестью и лицом к лицу с празднующими свое торжество врагами. «Макар достал из кармана полушубка „Правду“, развернул ее, медленно стал читать: „Кому нужны эти искривления, это чиновничье декретирование колхозного движения, эти недостойные угрозы по отношению к крестьянам? Никому, кроме наших врагов! К чему они могут привести, эти искривления? К усилению наших врагов и к развенчанию идей колхозного движения. Не ясно ли, что авторы этих искривлений, мнящие себя „левыми“, на самом деле льют воду на мельницу правого оппортунизма“».

Казалось бы, что можно и возразить против этих слов, все это правда. Перегибам могли радоваться только враги колхозного строя. Не об этом ли пишет и Сталин? Но за этой правдой Макар Нагульнов чувствует и другое, кровно затрагивающее его и тысячи таких, как он, коммунистов. Не отрицая своей вины, он готов понести наказание и за то, что «влево загибал с курями и с прочей живностью», и за то, что «наганом по столу постукивал», убеждая казаков записываться в колхоз. И позже, перед заседанием бюро райкома партии, готовый мужественно понести заслуженное наказание, Макар горестно размышляет: «Строгий выговор мне влепят, снимут с секретарей». За свои личные ошибки он готов ответить сполна. Но за то, в чем виноват не он, отвечать он не может, не согласен. Этого ему не позволяет его партийная совесть. Ни перед самим собой, ни перед своей «родимой» партией Макар Нагульнов никогда еще не лгал. И с величайшим недоумением, с горькой тоской размышляет он вслух на собрании партячейки о том, что не может принять на свои плечи чью-то чужую, а не им заслуженную вину. «Вот и выходит, что я перво-наперво — декретный чиновник и автор, что я развенчал колхозников и что я воды налил на правых оппортунистов, пустил в ход ихнюю „мельницу“».

И, быть может, больше всего сражен Макар не тем, что ему самому придется отвечать за ошибки. «Какая это есть статья? А это статья такая, что товарищ наш Сталин написал, а я, то есть Макар Нагульнов, брык! — и лежу в грязе ниц лицом, столченный, сбитый с ног долой». Подобной несправедливости Макар не мог себе и представить. Как будто тот же «Осип Виссарионович» не знает, что если Макар Нагульнов где и перегнул, то это не по какой-нибудь иной причине, не ради личной выгоды, а все потому же, что поспешал он к мировой революции. И с тем же Троцким он ни за что не согласится в одной упряжке ходить. «От Троцкого я отпихиваюсь! Мне с ним зараз зазорно на одной уровне стоять! Я не изменник и наперед вас упреждаю: кто меня троцкистом назовет — побью морду».

* * *

И здесь в труднейшем положении оказывается Давыдов. Подвергнется испытанию и их дружба. Уж кто-кто, а Давыдов знает, что Нагульнов не так, как тот же Троцкий, «к партии… не ученым хрящиком прирастал, а сердцем и своей пролитой за партию кровью».

Теперь не время для дискуссий о том, кто виноват в первую очередь, а кто во вторую, теперь каждый коммунист должен внести свой вклад в дело борьбы с перегибами, чтобы обезопасить от них колхозное движение раз и навсегда. А Макар уперся на своем — и ни с места. Тут уже не до дружеских отношений. В голосе у Давыдова появляется металл:

«— Письмо Сталина, товарищ Нагульнов, — это линия ЦК. Ты что же, не согласен с письмом?

— Нет.

— А ошибки свои признаешь?

…………………………

— Признаю.

— Так в чем же дело?

— Статья неправильная».

Недоумение, обида и горечь сквозят в каждом слове Макара. А Давыдов, подстегиваемый непримиримостью Макара, тоже накаляется и уже начинает вслушиваться только в прямой смысл его слов, забывая о том, что стоит за его словами. Теперь уже не до личных трагедий, и логика идейной борьбы не знает друзей. Вскоре дойдет до того, что теряющий терпение Давыдов скажет Макару: «Партию ты по-своему не свернешь, она не таким, как ты, рога обламывала и заставляла подчиняться».

Давыдов прежде всего солдат партии, а перегибы в колхозном движении, по его твердому убеждению, уже причинили делу партии огромный вред. Ему и раньше чужды были крайности Макара. Но, по собственному опыту зная, что в этой чреватой всякими неожиданностями обстановке ожесточенной борьбы начинали кружиться и не такие головы («заодно и наши головы малость закружились»), Давыдов и против того, чтобы впадать теперь в другую крайность — учинять расправу над Макаром Нагульновым и подобными ему организаторами колхозов. И, даже оставаясь под впечатлением статьи Сталина «Головокружение от успехов», Давыдов по сути своих поступков против жестких методов по отношению к коммунистам — организаторам колхозов, против новых перегибов.

Первые страсти поостыли, и вот уже не поддавшийся им Давыдов отказывается от первоначального намерения наказать Макара: «Нет, не надо! Сам поймет. Пусть-ка он без нажима осознает. Путаник, но ведь страшно свой же…»

Давыдов явно против того, чтобы открывать огонь по своим. Сегодня начни расправляться с такими, как Макар, а завтра…

* * *

Подлинная дружба, как и любовь, бескомпромиссна, а споры Давыдова и Нагульнова на собрании гремяченской партячейки — это споры друзей, неразрывно связанных общностью интересов и целей.

На чьей же стороне автор? На стороне ли Давыдова, чья убежденность в недопустимости перегибов при организации колхозов не вызывает сомнений? Или на стороне Нагульнова, чья преданность партии тоже несомненна, хотя и допускал он перегибы?

Шолохов на стороне правды. И как бы ни были близки его сердцу оба героя — его главным героем остается правда. Она сводится к тому, что во имя непорочности и торжества идеи коллективизации надо немедленно устранить все перегибы и впредь только по методу убеждения, а не по методу принуждения вовлекать трудовое крестьянство в колхозы. И она же, правда, состоит в том, что партия, даже когда она вынуждена наказывать за ошибки таких своих преданных сынов, как Макар Нагульнов, не может расправляться с ними, бросать их на произвол судьбы и обращаться с ними как с врагами. И еще о многом заставляют думать эти страницы романа Шолохова о коллективизации на Дону — и не только на Дону! О том, какое это было трудное, сложное и неповторимое время. И о том, что, оценивая события этого времени, нельзя судить о них, как судить и о действиях участников этих событии, не учитывая исторической обстановки, социальных и иных условий. Нагульновы первыми прокладывали борозду, поднимая единоличную целину. У них были чистые сердца, но их предшествующий опыт сводился преимущественно к тому, чтобы покрепче держать шашку в руке, побыстрее скакать на боевом коне и пояростнее врубаться в стену врагов. И если при наличии только такого опыта они все же сумели взломать эту крестьянскую целину, то это могли сделать только герои. После того как они спешились, им подчас все еще продолжало казаться, что они на боевом коне, а раз это так, то, значит, нужно и скакать, гнать врага, чтобы поскорее успеть к «мировой революции». В том-то и величие их подвига, что, не задерживаясь, они переходили от революционных ратных дел к мирным, но ничуть не менее революционным делам. И кто же еще мог бы с таким правом сказать о себе словами поэта: «Мы диалектику учили не по Гегелю…» А пока мечтающий о революции «во всемирном масштабе» Макар Нагульнов спешит овладеть английским языком по ночам при свете керосиновой лампы. Единственным «соучастником» его является совсем уже малограмотный горемычный дед Щукарь, в глазах которого Макар Нагульнов не меньше чем профессор. Но и тусклый свет керосиновой лампы, озаряющий грозно-вдохновенное лицо Макара, хочет погасить пулей из своей кулацкой винтовки рыскающий вокруг его дома Тимофей Рваный. А на другом краю хутора, в доме у Островнова, белый есаул Половцев с белым поручиком Лятьевским любовно пестуют вороненые части пулемета, собирая его и нацеливая — тоже в сердце Макара. Может быть, оттого так и томится его сердце. И не о том ли, что смерть его уже близка, поют Макару на рассвете гремяченские петухи, которых он слушает в компании с дедом Щукарем?..

А до победы мировой революции еще так далеко, и, чтобы приблизить ее, нужно спешить, спешить. Как в чудесную музыку, вслушивается размечтавшийся о ней Макар Нагульнов в предрассветный хор гремяченских петухов.

В этот-то миг и прогремит, предшествуя рокоту половцевского пулемета, выстрел Тимофея Рваного. Лампа, озаряющая вдохновенное лицо Макара, погаснет. И снова мутная наволочь надвинется на глава Макара, рука его потянется к нагану.

* * *

Есть в «Поднятой целине» те хребты и вершины, с которых с особенной видимостью открываются взору прошлое, настоящее, а быть может, и будущее героев романа. На этих вершинах с наибольшей силой проявляется и отношение автора к своим героям, и его лирическое чувство.

Такова глава романа, рассказывающая о заседании бюро райкома, на котором Макара Нагульнова исключают из партии за перегибы. Его, Макара Нагульнова, который является самим олицетворением партии в Гремячем Логу, се хуторским генсеком. Его, который спит и во сне видит свою мировую революцию, ради чего по ночам, когда все объято безмолвием, и врубается он в гранитную толщу английского языка, так же как врубался до этого своей шашкой в толщу врагов на польском и на других фронтах гражданской войны. Его, Нагульнова, которого так ненавидят и боятся половцевы, островновы и другие кровавые враги Советской власти, знающие и безошибочно чувствующие, что над ними уже нависла его карающая рука и что, рано или поздно, им от нее не уйти.

Так как же это так, что и матерый, хотя еще и не распознанный враг Островнов, и секретарь райкома Корчжинский, оба хотят одного и того же — смерти Макара?! Да, смерти, потому что исключение из партии равнозначно для него смерти. «Такие вы партии не нужны. Клади сюда партбилет», — говорит Корчжинский. Тот самый Корчжинский, который не далее как в январе рекомендовал Давыдову, едущему на коллективизацию в Гремячий Лог, не обострять отношений с кулаком. И тот Корчжинский, который, конечно же, не только одному Давыдову давал директиву: «Так вот, гони вверх до ста процент коллективизации. По проценту и будем расценивать твою работу», создавая в районе обстановку, благоприятствующую перегибам, спешил «сверстать сводку», а теперь хочет отыграться на Макаре, чтобы и на этот раз щегольнуть перед крайкомом «сводкой» о борьбе с перегибами.

Корчжинскому все равно, что заверстать в сводку, и Макар Нагульнов для него всего лишь очередная единица в графе. Вычеркнул единицу — и пошли дальше. И язык-то какой: «Давайте голоснем. Кто за то, чтобы Нагульнова из партии исключить?» Не слова, а как будто костяшки сталкиваются на конторских счетах. Щелкнул — и нет человека. Автор романа и тут афористичен, вкладывая в уста Корчжинского именно те, по-своему единственные и неповторимые слова, по которым еще и теперь тоскует сердце бюрократа, карьериста: «Мы должны в назидание другим наказать его…», «Полумерами в отношении Нагульнова и таких, как он, ограничиться нельзя…», «Нечего об этом дискутировать…», «Я здесь секретарь райкома…»

Щелкнули костяшки — и нет больше Нагульнова в партии. А для Макара Нагульнова похоронной музыкой звучат эти костяшки. Как пронзенный молнией, стоит он, прижимая к груди левую руку. Его трагедия достигает своей вершины, и, освещаемый огнивом поразившей его молнии, Макар стоит на этой вершине, отчетливо видимый, как никогда, со всем его прошлым и настоящим. И только в будущем у него, кажется, уже ничего нет.

Видите, как дрожит стакан с водой, «вызванивая о зубы Макара». И видите, как тянется его рука к горлу, «закостеневшему в колючей суши».

«— Куда же я без партии? И зачем? Нет, партбилет я не отдам!»— говорит он Корчжинскому. «Мне жизни теперь без надобностев, исключите и из нее. Стало быть, брехал Серко — нужен был… старый стал — с базу долой…»

«Лицо Макара было неподвижно, как гипсовая маска, одни лишь губы вздрагивали и шевелились, но при последних словах из остановившихся глаз, впервые за всю взрослую жизнь, ручьями хлынули слезы. Они текли, обильно омывая щеки, задерживаясь в жесткой поросли давно не бритой бороды, черными крапинками узоря рубаху на груди».

И не в каком-нибудь переносном, а в самом подлинном смысле для Макара Нагульнова: жизни без партии нет, не может быть. Весь окружающий мир для него, исключенного в райкоме из партии, сразу же потускнел, как некогда потускнело само солнце для Григория Мелехова, похоронившего Аксинью. Возвращаясь с заседания бюро райкома и не доехав до Гремячего Лога, Макар пускает коня пастись, а сам лежит у подножия могильного кургана и «равнодушно, словно о ком-то постороннем», думает о себе, «рассматривая в упор спутанные ковыльные нити: „Приеду домой, попрощаюсь с Андреем и Давыдовым, надену шинель, в какой пришел с польского фронта, и застрелюсь. Больше мне нету в жизни привязы“».

И курган этот, у подошвы которого лежит Макар, называется Смертным. Нет, у Шолохова не бывает случайных деталей. Даже железному Макару Нагульнову, когда его хотят отлучить от партии, может прийти мысль о самоубийстве. Не случайно и авторское напоминание о древнем предании, что когда-то под курганом умер раненый казак:

Сам огонь крысал шашкой вострою,

Разводил-раздувал полынь-травушкой,

Он грел-согревал ключеву воду,

Обливал, обмывал раны смертные.

«Уж вы, раны мои, раны, кровью изошли,

Тяжелым-тяжело к ретиву сердцу пришли».

Смертные раны Макара — это не те раны, о которых он пытался было напомнить Корчжинскому на заседании бюро райкома: «Я был в армии израненный… Под Касторной получил контузию… Тяжелым снарядом с площадки…» Такие раны Макару не страшны.

Самая страшная и поистине смертельная рана для него — это приговор, которым его хотят поставить вне партии. И теперь Макару остается лишь привести приговор в исполнение, приехав домой и надев ту самую шинель, в которой он вернулся в хутор с польского фронта.

* * *

Не однажды Шолохов оставляет в романе героев наедине с природой. Как и в «Тихом Доне», все так же присутствует в «Поднятой целине», живет, дышит, звучит, вселяет в человека волю к жизни родная донская степь и опрокинутое над ней материнское небо.

Но одно дело, когда герой остается наедине с природой, со своими радостями, молодыми надеждами, с любовью, и совсем другое, когда он готовится к смерти. Тут уже она, эта степь, с каждым ее стебельком и каждой капелькой росы и это голубое небо с каждым облачком напоминают ему о могучей, неповторимой красоте той самой жизни, с которой ему предстоит проститься, и умиротворяют его восстающую против самой мысли о неизбежности смерти душу, и укрепляют его, наполняют мужеством, так необходимым человеку для достойной встречи своего последнего часа.

Величественным реквиемом звучат теперь для Макара Нагульнова, лежащего у подножия Смертного кургана, все эти голоса, краски, запахи родимой земли. Как будто он видит, слышит и чувствует их впервые. И это уже не «вода возле камышистого островка» потревожена стайкой свиязей, камнями попадавших в пруд, а сама «распахнутая ими» душа Макара. И не поймешь, то ли это в степи, то ли в его измученном сердце «необычайная для начала весны раскохалась теплынь». Тут автор как бы прямо берет слово, чтобы напомнить Макару, что все это еще только часть красоты, часть жизни и что нужно еще раз охватить ее взглядом, увидеть ее всю, во всей ее неповторимости, прежде чем решать от нее отказаться. Увидеть и осенью, когда этот «величаво приосанившийся курган караулит степь»; и летом, когда «вечерними зорями на вершину его слетает из подоблачья степной беркут»; и зимой, когда на ту же вершину выходит лисовин и «стоит долго, мертво, словно изваянный из желто-пламенного каррарского мрамора», и «агатовый влажный нос его живет в могущественном мире слитных запахов».

Тут автор прямо вплетает свой протестующий голос в реквием, объемлющий сердце Макара, противоборствуя его решению уйти из жизни, еще и еще напоминая ему: а ты слышишь этот «несказанно волнующий, еле ощутимый аромат куропатиного выводка, залегшего на дальней бурьянистой меже»; и ты видишь, как навстречу ему плывет на брюшке лисовин, «не вынимая из звездно искрящегося снега ног»; и, наконец, не забыл ли ты, Макар Нагульнов, как «точат заклеклую насыпную землю кургана суховеи, накаляет полуденное солнце, размывают ливни, рвут крещенские морозы, но курган все так же нерушимо властвует над степью, как и много сотен лет назад…»

Не где-нибудь, а здесь, как последняя капля ключевой воды, упадет в его сердце и мысль о том, что смерть его может обрадовать только врагов. «И с необыкновенной яркостью Макар представил себе, как довольный и улыбающийся Банник будет похаживать в толпе, оглаживать свои белесые усы, говорить: „Один натянулся, ну и слава богу! Собаке — собачья смерть!“»

И это будет тем тревожным аккордом, который окончательно исцелит Макара от личного, хоть и тягчайшего горя и опять позовет его в бой за большое общее дело, которому всегда было отдано его сердце. «Так нет же, гадючья кровь! Не застрелюсь! Доведу нас, подобных, до точки! — скрипнув зубами, вслух сказал Макар и вскочил на ноги, будто ужаленный».

И вот уже он разыскивает глазами своего коня. Посветлевшим взором окидывает «распростертый окрест его мир». «Торжествовать вам над моей смертью не придется!»

Теперь уже сама мысль о смерти кажется ему кощунственной, и она уходит от него прочь, подобно волчице, потревоженной в бурьянах его шагами. «Мгновение она стояла, угнув лобастую голову, осматривая человека, потом заложила уши, поджала хвост и потрусила в падину».

И, возвращаясь в хутор, Макар поспеет туда как раз в тот самый момент, когда он там особенно нужен — в разгар семенного бунта. Избитый в кровь, Давыдов уже изнемогал. И никто не знает, как повернулись бы события, не окажись под рукой у Нагульнова в этот момент наган. Только что он думал о той единственной пуле, которую своей рукой пошлет себе в сердце, а теперь уже, заслоняя собой семенное зерно, говорит:

«Семь гадов убью, а уж тогда в амбар войдете».

Он знал, что еще понадобится своей партии, будет нужен. В романе Шолохова он всегда на гребне.

* * *

Вот так же и в своей личной драме, вызванной разрывом с женой Лушкой, он остается до конца верным своему чувству долга, как бы дорого ни обходилась ему эта верность.

Личная драма Макара Нагульнова усугубляется еще и тем, что не на кого-нибудь другого променяла его Лушка, а на лютого вражину Тимофея Рваного, на кулацкого сынка. И как бы ни велико было глубоко запрятанное от посторонних глаз чувство Макара к Лушке, он не может себе позволить любить ее в то самое время, когда она любит врага. Иначе получается, что в одном и том же сердце — в Лушкином сердце — он встречается и уживается с Тимофеем Рваным. Значит, нужно вырвать из сердца эту любовь. На слова Давыдова, что опозорила Макара же на тем, что закричала, заголосила, когда подвода увозила из хутора раскулаченного Тимошку, Макар устало отвечает:

«Ну чего ты меня за бабий грех шпыняешь? У нее и для меня хватит, а вот что с кулаком связалась и кричала по нем, по классовой вражине, за это она — гада, и я ее что не видно — сгоню с базу. Бить же я ее не в силах. Я в новую жизнь вступаю и руки поганить не хочу. А вот ты небось побил бы, а? А тогда какая же будет разница между тобой, коммунистом, и, скажем, прошедшим человеком, каким-нибудь чиновником».

Вот на каких нравственных высотах стоит этот гремяченский романтик. Что бы там ни было, а Макар Нагульнов не станет смотреть на женщину как на свою собственность. Какой бы Лушка непутевой ни была, она в своих действиях свободна. Как человек в высшей степени честный и цельный, Макар не может на словах поспешать к мировой революции, призывать к освобождению от всяческих видов рабства и в то же время дома смотреть на жену как на свою бессловесную рабыню. Макар никогда не раздваивается. Но поэтому же, как человек цельный, он не согласен и раздваиваться между своей любовью «к мировой революции» и своей любовью к Лушке, любящей Тимофея Рваного. И раз надо, значит, надо во имя первой всеобъемлющей любви принести в жертву эту, вторую любовь. Вырвать ее из сердца. Макар нисколько не сомневается, что ему удастся осилить ее. Но неизведаны законы любви, и в каждом сердце она прокладывает свои тропы.

Тем и прекрасно творчество Шолохова, что ему чужды схемы. Чего бы, казалось, вернее — и на первый взгляд это было бы в характере Нагульнова: вырвал из сердца Лушку, перешагнул через свою любовь, и все критики восторгнулись бы: Макар себе верен. Но это лишь на первый взгляд, и если поверить ему, то может оказаться, что Макар и в самом деле безнадежно зачерствевший в делах человек, ему недоступны живые человеческие страсти. Еще и как доступны! Гремяченский коммунист Макар Нагульнов весь соткан из страстей. Даже Корчжинский говорил о нем Давыдову: «Из углов — и… все острые». И, как человек страстный, Макар никогда в своей жизни не придерживался правила золотой середины. Ни в своей любви, ни в ненависти, ни в радости, ни в горе. Ему еще предстоит выстрадать свой отказ от Лушки. И как бы он со всей присущей ему искренностью ни был убежден, что отныне раз и навсегда похоронил память о ней в своем сердце, мы на этот раз ему не поверим. Мы позволим себе вспомнить, что в то же самое время, как Лушка ходит на свидание к сбежавшему из ссылки Тимофею Рваному и носит ему в лес харчи, Макар Нагульнов, навсегда изгнавший за это Лушку из дома и, как он убежден, из своего сердца, носит с собой забытый ею платочек. Тот самый Макар, которого в чем угодно можно заподозрить, только не в сентиментальности. Ему еще предстоит до конца выстрадать свой разрыв с Лушкой, подстерегая с наганом Тимофея Рваного на тропе, ведущей к дому Лушки. Нет, не своего личного врага поджидает Макар с наганом у перелаза на этой тропе, но мы уже убедились, что у Шолохова нет лишних деталей.

Тропа, по которой Тимофей крадется к дому Лушки, пролегла через сердце Макара. И никто не знает, сколько должно было выстрадать это сердце в те часы глухих гремяченских ночей, когда Макар с наганом лежит у перелаза и внемлет крику одинокого коростеля у реки, гремучей и страстной дроби перепела в заречной луговине.

* * *

Но когда Тимофей наконец появится перед ним из темноты, верный себе Макар не станет убивать его исподтишка, не захочет, чтобы враг принимал смерть, не увидев ее в глаза.

Сам Макар привык всегда бесстрашно смотреть в глаза смерти, и теперь он хочет, чтобы и Тимофей встретил ее, Как это подобает человеку. Пусть он и враг, перед смертью он должен возвыситься над собой, над своим прошлым и настоящим. «Нет, он, Нагульнов, не какая-нибудь кулацкая сволочь, чтобы стрелять во врага исподтишка». Он не тот же Тимофей, который участвовал в ночном вероломном убийстве Хопрова и его жены, а недавно, и опять под прикрытием темноты, стрелял из винтовки в Макара. И кроме того, Тимофей непременно должен хорошо знать, от чьей руки он умирает. А Макару тоже необходимо наверняка убедиться, что Тимофей знает об этом, знает. Взятый на мушку нагана, «Тимофей стоял, удобно подставив левый бок», но Макар крикнул: «Повернись лицом к смерти, гад!»

И еще раз он захочет взглянуть на Тимофея, уже мертвого, с недоумением и пристальным вниманием всматриваясь в его черты.

Не простое любопытство владеет и эту минуту Макаром и не низменное желание насладиться чувством удовлетворенной мести. Как будто хочет Макар ответить себе на давно уже терзающий его вопрос: за что же Лушка могла любить Тимофея?

Неужели же только за его внешнюю красоту, совсем не обязательную для мужчины? «Он и мертвый был красив, этот бабий баловень и любимец. На не тронутый загаром, чистый и белый лоб упала темная прядь волос, полное лицо еще не успело утратить легкой розовинки, вздерну тая верхняя губа, опушенная мягкими черными усами, немного приподнялась, обнажив влажные; зубы, и легкий тень удивленной улыбки запряталась в цветущих губах, всего лишь несколько дней назад так жадно целовавших Лушку».

Но чего же еще она искала и находила в нем, так и не распознав за этой красивой наружностью его звериной души и, быть может, наделяя его в своем незрячем сердце совсем несвойственными ему качествами и чертами?..

* * *

Конечно же не в отмщение за свою поруганную любовь Макар убил Тимофея, но пока еще Тимофей был жив, обида и ревность как-то еще питали и любовь Макара.

Теперь же «все, что волновало его долгие дни и годы, все, что гнало когда-то к сердцу горячую кровь и заставляло его сжиматься от обиды, ревности и боли, — все это со смертью Тимофея ушло сейчас куда-то далеко и безвозвратно». И что бы там ни говорить, а какая-то перемена произошла с того часа в Макаре. Он как бы оттаял сердцем. Нет, он не поступился ни своей любовью к мировой революции, ни своей ненавистью к ее врагам, но и ненависть его и любовь как бы окрасились скорбью. Вот в какой узел связалась судьба Макара на тропе у перелаза с судьбой Лушки и судьбой Тимофея. Жизнь завязывает такие узлы, которые и развязать нельзя…… только разрубить можно.

После Макар придет в сельсовет к Разметнову и попросит у него ключи, чтобы выпустить Лушку. «Зря», — скажет ему Разметнов. И вот что ответит ему тот самый Макар, который некогда говорил, что женщина нужна мужчине лишь как «курюк» овце. «Молчи, — глухо сказал Макар. — Я ее все-таки люблю, подлюку».

И только теперь Лушка узнает от него, что он все время носил с собой ее кружевной платочек: «Возьми, теперь он мне не нужен».

Но и тут он не спустится со своих нравственных высот. Он признает за Лушкой право оплакать свою любовь: «Ежели хочешь проститься с ним — он лежит у вашего двора за перелазом». И дальше Шолохов пишет: «Молча они расстались, чтобы никогда уже больше не встретиться. Макар, сходя со ступенек крыльца, небрежно кивнул ей на прощанье, а Лушка, провожая его глазами, остановила на нем долгий взгляд, низко склонила в поклоне свою гордую голову. Выть может, иным представился ей за эту последнюю в их жизни встречу всегда суровый и немножко нелюдимый человек? Кто знает…»

Вешенское лето

Жаворонки поют над зеленовато-бурым полем Базковского аэродрома близ Вешек, и трава пахнет так горько и сладко, как только она может пахнуть в степи в полдень знойного лета. Тишина — после того как заглох мотор самолета — обступает такая, которую иначе и не назовешь, как первозданной. Нет, не нарушает ее, а, пожалуй, еще больше подчеркивает мягко наплывающий издалека рокот автомобилей и других машин.

И сразу же властно обступает настроение, которое издавна влюбленной струной дремлет в душе, — только дотронься до нее. Как будто сродни оно и этому томительному запаху нагретой солнцем травы. А вот уже и ударил по глазам из-за свинцовой полосы Дона «шафранный разлив песков». Неужели это и в самом деле лампасы проглянули из зелени парка в центре Вешек? И хоть тут же убеждаешься, что это лампасы танцевального казачьего ансамбля базковских школьников — в станице межрайонный фестиваль, — а струна уже зазвучала громче. И как ей не звучать, если здесь все отзывается этой струне: здесь и колхозы носят названия: «Тихий Дон», имени Шолохова!..

А вот он и сам спускается навстречу со ступенек террасы, как всегда — и все-таки на этот раз как-то по-особенному — собранный и оживленный, как бы обдутый не только нашенским, степным, а и еще каким-то ветром. Впрочем, что же тут гадать: он недавно вернулся из поездки по Англии.

И хотя здесь, на вешенской земле, почему-то вдруг особенно замечаешь, что те самые золотые колосья волос над прекрасным лбом, какими ты их впервые увидел четверть века назад, теперь лежат комьями талого снега, тут же, встречаясь с его глазами, радостно убеждаешься: все те же. И обласкать умеют, и посмеяться, и так потвердеть, что лучше уж человеку тут же чистосердечно и признаться, что слукавил, хотел показаться лучше, чем есть на самом деле.

А потом убеждаешься, что, несмотря на быстротечность времени, и вся атмосфера в шолоховском доме и во всем что окружает Шолохова, не изменилась, осталась в чем-то самом главном прежней. Несмотря даже на то, что и сам дом уже другой: старый пострадал при гитлеровской бомбардировке Вешек.

Та же, что и четверть века назад, сразу охватывает в этом доме поэзия нераздельности жизни и творчества Шолохова с жизнью окружающих его людей и всей страны. Та же поэзия высочайшей ответственности художника слова перед своим народом и перед всем человечеством.

Тогда, почти четверть века назад, Шолохов писал «Тихий Дон». Теперь он пишет книгу о другой, недавней войне, эхо которой еще не умерло в сердцах у многих миллионов людей и будит по ночам инвалидов, безутешных матерей и вдов.

* * *

Опять вспоминается Вешенская зимы 1939 года. Метель, в степи темным-темно. Из Миллерово до Вешек нужно ехать полтораста километров по белому бездорожью. Машины ходили редко: Вешки были тогда настоящей глубинкой. Но «Комсомольской правде», снарядившей к Шолохову своего корреспондента, нет до всего этого решительно никакого дела. Известно, что Шолохов заканчивает четвертую книгу «Тихого Дона», и очень важно знать хоть какие-нибудь подробности о том, какой все-таки будет конец, к какому «пристанет» берегу Григорий Мелехов. Читателей всей страны волновал тогда этот вопрос; трудно назвать другую книгу в нашей литературе, за окончанием которой каждый следил бы с таким, можно сказать, личным интересом. В Вешенскую шли сотни писем, требующих, чтобы Григорий Мелехов непременно оказался с красными. Но были и такие письма, в которых говорилось, что ему не может быть пощады. Или — или, третьего не дано.

И сегодня, когда литературные критики уже успели написать на эту тему целые тома, волнение читательского моря вокруг судьбы Григория Мелехова нет-нет и вспыхнет с новой силой, а тут и жизнь все время подбрасывает новый «материал» о месте личности в истории, в борьбе своего народа. А тогда все еще было так свежо, так остро, и отблеск времени, в которое жили Григорий, Аксинья, Наталья, еще не померк, еще падал на лица людей, на тех событий. Еще и критики не успели привыкнуть к мысли, что к героям Шолохова тоже нужно подходить как в литературным героям, к художественным образам. Нет, не только искали прототипов Мелехова, не только изучали во всех подробностях биографию казака, который и внешностью и деталями своей военной анкеты был «ажник вылитый Гришка», но и всерьез ходили по следам самого что ни на есть «доподлинного» Григория Мелехова, которого, по словам одних, зарубили красные на Каменском мосту через Северский Донец, а по словам других, видели где-то на Кубани. В Москве разговоров об этом было не меньше, чем на Дону.

И легко понять редакцию молодежной газеты, которая привыкла получать информацию из самых первых рук. А для этого можно снять одного из своих военных корреспондентов и с фронта начавшейся тогда советско-финской войны. Кстати, интересно бы знать, что думает об этой войне Шолохов. В Финляндии он бывал.

А Шолохов, еще совсем молодой Шолохов (ему тогда было тридцать четыре года), хотя уже и автор трех книг «Тихого Дона», первой книги «Поднятой целины», увидев на корреспонденте газеты красноармейскую шинель, и рта не дает ему раскрыть для нетерпеливого вопроса: «Что будет с Григорием?», а сам начинает «брать интервью» вопросом: «Ну как там, на фронте?» И, охлаждая молодой, воинственный пыл корреспондента, начавшего рассказывать ему «военные эпизоды», он начинает вставлять в его восторженную реляцию свои скупые реплики. Да, в Финляндии он бывал, страна эта не такая, которую можно закидать шапками. Не будет эта война, как, может быть, думают некоторые, увеселительной прогулкой. При этом глаза Шолохова внимательно-сочувственно ощупывают красноармейскую шинель на своем собеседнике, как бы к чему-то примериваясь и встревоженно предчувствуя, что вскоре в такие шинели оденется весь народ. И поэтому совсем неохотно переходит потом он к разговору о Григории Мелехове.

Теперь, издалека, можно, пожалуй, правильнее понять, почему он тогда с такой неохотой говорил об этом. Тут дело не только в том, что Шолохов и вообще не любил распахивать свою душу, рассказывать о своих замыслах, давать интервью. Эта черта присуща ему и сегодня. Но тогда он только-только подходил к концу своего повествования о поисках, блужданиях и заблуждениях людей на дорогах первой мировой войны, революции и гражданской войны. И вот, оказывается, опять надвигалась на ого страну, на его народ война. Он и на Западе до этого бывал и своим зорким взором проницал, какая это неизмеримо более жестокая, нежели предыдущая, должна быть война. Он, разумеется, не мог предугадать тогда, что вал ее докатится до самого Дона, вплоть до станицы Вешенской, и что гитлеровские летчики будут бомбить его дом, убьют его мать, но он то и дело возвращался в разговоре к Германии, к Гитлеру, он прерывал восторженные молодые реляции и складочка по складочке ощупывал глазами солдатскую шинель.

Заканчивая к тому времени «Тихий Дон», вынашивая его заключительные, всем знакомые теперь, обжигающие строки о том, как Григорий, утопив винтовку, перешел по ростепельному, мартовскому льду Дон и поднял на руки сына, Шолохов не мог не задаваться вопросом: а и в самом ли деле уже навсегда остались позади все самые тяжелые испытания для его народа и не приближается ли вплотную тот самый час, когда уже Мишатке, сыну Григория Мелехова, придется надевать шинель? Не потому ли с таким скорбным сочувствием и ощупывал ее тогда взором автор «Тихого Дона»?

Полотно романа, озарившего с такой силой бурную жизнь нашего народа в годы первой мировой войны, революции и гражданской войны, дописывалось Шолоховым в то время, когда новая грозная война уже стояла у границ нашей Родины.

И вот теперь, почти четверть века спустя, все в той же, хотя и неузнаваемо изменившей свой облик донской станице Вешенской, та же рука пишет первую книгу романа о новой войне, которую вынесло на своих плечах уже поколение Мишаток. Никакого сравнения у этой новой мировой войны не может быть с той, первой мировой войной, на дорогах которой проходил суровую науку жизни Григорий Мелехов. И по своим масштабам и по своей природе это была уже совсем другая война. Развязанная германским фашизмом, она превратилась во всемирную антифашистскую войну, в которой главное бремя испытаний, страданий и главную долю победы история предназначила советскому народу. Так что же это за народ? И какой путь был пройден за это время Мишаткой, в чьи глаза с такой жадностью заглядывал после своего возвращения из трагических странствий в родной хутор Татарский его отец Григорий Мелехов? Что дало Мишаткам, одетым в солдатские шинели, силу выйти победителями из этой поистине не имевшей себе равных битвы?

Уже «Судьбой человека» Шолохов, верный суровому реализму жизни, сказал, что, отвечая на страницах литературы на этот вопрос, нельзя отделываться ни полуправдой, ни умолчанием о горечи поражений и тяжести страданий, ни таким смакованием мрачных подробностей войны, взятых в изолированном виде от всеобщей картины народного подвига, когда эти подробности начинают затемнять величие самого подвига. Вот почему шолоховский рассказ о судьбе советского русского человека Андрея Соколова стал одним из лучших произведений о Великой Отечественной войне. Сквозь судьбу одного человека просвечивает судьба всего нашего народа в тяжелые годы.

В западной литературе есть произведение, с которым «Судьба человека» вступает в философский спор о пределах человеческих возможностей в борьбе с мрачными силами зла, — это повесть «Старик и море». Эрнеста Хемингуэя, о чьем мастерстве всегда с высоким уважением отзывается Шолохов. И вообще за жизнью и творчеством этого писателя, исполненными поисков и тревог, Шолохов всегда наблюдал с неослабевающим интересом. Автор «Тихого Дона» и «Поднятой целины» и не мог иначе относиться к писателю, который не только являлся автором таких книг, как «Прощай, оружие!», «Старик и море», но и сражался в рядах республиканцев в годы антифашистской войны в Испании и открыто приветствовал победу на Кубе народной революции, возглавляемой Фиделем Кастро. Шолохов считает, что личное, гражданское мужество писателя неотделимо от мужества его таланта.

Но этого еще мало. Мужество художника слова только тогда в полной мере сообщается его героям, когда лучом мужественного мировоззрения он освещает лежащие перед ними дороги. И Шолохов не скрывает, что своим рассказом «Судьба человека» он вступает в полемику с повестью «Старик и море», утверждая, что мужество человека, одухотворенного высокой целью и борющегося с силами зла не в одиночку, а вместе со всем своим народом, не может иметь пределов. Если Старик в единоборстве с трудностями надламывается, то Андрей Соколов, пройдя через неизмеримо более тяжкие испытания войны и потеряв все самое дорогое, что только было у него в жизни, все же находит в себе силу жить ради того, чтобы у его плеча вырос его Ванюшка — его приемный сын — и стал достойным сыном своей Родины.

* * *

Теперь Шолохов вернулся и к тем главам «Они сражались за Родину», которыми зачитывались в окопах наши солдаты и офицеры, и, судя по всему, раздвигает замысел, границы своей новой книги. Конечно, только самому автору и дано проницать «даль романа»; тут невозможно ни предугадать, ни предсказать, какими дорогами пойдут в дальнейшем герои книги «Они сражались за Родину», хотя читатель уже вправе заключить, что Лопахин и его друг Стрельцов отступают в то горькое лето туда же, куда в то время, отступая, стягивал свои силы и весь наш народ, — к Волге.

Недаром же еще в годы войны так часто приезжает Шолохов в город-герой на Волге, и теперь, в послевоенное время, он там свой человек. Недаром для жителей города-героя, для его рабочих, партийных работников, для бывших солдат и офицеров он такой же земляк, как, скажем, и для ростовчан.

Шолохов ездит по местам боев, встречается с участниками волжской битвы, проверяет свои наблюдения, впечатления и переживания военных лет наблюдениями, впечатлениями и переживаниями людей — непосредственных участников великих событий. Его видят на тракторном заводе, на переправах через Волгу и на дорогах в междуречье Волги и Дона. В дни строительства Волго-Донского канала его видят на стройке, он как бы хочет навсегда оставить в памяти эти столь дорогие нашему народу места, которые завтра скроются (и теперь уже скрылись) под водой, и воочию увидеть в облике нового канала, новой Цимлянской плотины и ГЭС и восставшего из руин города-героя с другой, еще более мощной, чем Цимлянская, ГЭС, осуществление тех лучших надежд, во имя которых отдали свои жизни защитники этой народной крепости на Волге, подобные тому безвестному пулеметчику, о котором Шолохов написал в первых главах своего нового романа: «…солдатская смерть смилостивилась, не изуродовала его, и он лежал картинно раскинув руки, весь целенький и, словно звездным флагом, покрытый золотыми лепестками подсолнуха»; «мягко слетел на убитого парня молодой подсолнуховый цвет, коснулся его лица, как последняя земная ласка». Но тут же Шолохов и напомнит: «Может быть, это было красиво, но на войне внешняя красота выглядит кощунственно, оттого так надолго и запомнился… этот пулеметчик в белесой, выгоревшей гимнастерке, раскидавший по горячей земле сильные руки и незряче уставившийся прямо на солнце голубыми потускневшими глазами…» Напомнит, как бы предостерегая и авторов будущих книг о войне, чтобы они не забывали, какую цену заплатил наш народ за победу над германским фашизмом. Не забывали о страданиях, о потерях, но и не омрачали сердца читателей таким нагнетанием ужасов войны, за которыми не остается уже и уверенности, что все-таки и впредь, как бы ни испытывала человека судьба, он, этот «человек несгибаемой воли, выдюжит, и около отцовского плеча вырастет тот, который, повзрослев, сможет все вытерпеть, все преодолеть на своем пути, если к этому позовет его Родина».

Самого Шолохова в его произведениях никогда не покидает эта вера в нравственные силы советских людей. Даже в окружении самой смерти успевает заметить солдат Лопахин: «В теплом воздухе неподвижно висел смешанный прогорклый запах горелого железа, выгоревшего смазочного масла, жженого человеческого мяса, но и этот смердящий запах мертвечины не в силах был заглушить нежнейшего, первозданного аромата преждевременно вянущей листвы, недоспелых плодов. Даже будучи мертвым, сад все еще источал в свою последнюю ночь пленительное и сладостное дыхание жизни». Другой русский солдат, фронтовой друг Лопахина, растроганно удивляется: «И шелест ветра в сожженной солнцем траве, и застенчивая, скромная красота сияющей белыми лепестками ромашки, и рыскающий в знойном воздухе шмель, и родной, знакомый с детства голос перепела — все эти мельчайшие проявления всесильной жизни одновременно и обрадовали и повергли Звягинцева в недоумение. „Как будто и боя никакого не было, вот диковинные дела! — изумленно думал он. — Только что кругом смерть ревела на псе голоса, и вот тебе, изволь радоваться, перепел выстукивает, как при мирной обстановке, и вся остальная насекомая живность в полном порядке и занимается своими делами… Чудеса да и только!“»

И не раз еще вместе со своими героями порадуется этому и автор романа «Они сражались за Родину». Порадуется, делясь своей радостью с читателями, вопреки утверждениям, что на страницах современной литературы уже не осталось места для простых земных радостей, для картин вечно обновляющейся природы, для того же пейзажа.

Нет, всем своим не блекнущим от времени творчеством Шолохов утверждает, что не может быть литературы, равнодушной ко всем простым и радостным проявлениям жизни. Даже в самые трагедийные моменты этой жизни человек остается человеком.

Вспоминается, как летом 1952 года Шолохов стоял на гребне Цимлянской плотины и на крутобережной Кумшатской горе. До этого он побывал среди строителей, встретился там и с одним своим вешенским земляком. Вдруг бросились друг к другу рабочий в спецовке и всемирно известный писатель, обнялись, и оба не смогли удержать мужских слез.

Потом Шолохов молча смотрел, как вода, разливаясь, заполняет Цимлянскую впадину. К этому времени уже был засыпан проран через Дон и направлена в новое русло древняя казачья река, воспетая с такой силой на страницах созвучной ей книги. Уходили под воду займище, стены покинутых переселившимися на новые места казаками станиц и хуторов и свежие, оставшиеся после только что отгремевшей войны, и старые могильные курганы. Степь, изрытая и копытами казачьих коней, и гусеницами танков, на глазах становилась морем. Заливались, затягивались водой все отметины, шрамы и рубцы.

И на все это смотрел автор «Тихого Дона». В те дни вырвалось у него:

«По правобережью Среднего Дона много их, сторожевых и могильных курганов. Древней границей стоят они на высотах Дона, как бы озирая и сторожа задонское займище, откуда некогда шли на Русь набегами и войнами хозары, печенеги, половцы. В течение веков по левому берегу Танаиса — Дона двигались с юго-востока полчища чужеземных захватчиков, и вехами по их пути, как нерушимые памятники древней старины, остались курганы.

Затоплена водой Цимлянского моря древняя хозарская крепость Саркел, разгромленная еще Святославом. И странное чувство охватывает душу, и почему-то сжимается горло, когда с Кумшатской горы видишь не прежнюю, издавна знакомую узкую ленту Дона, прихотливо извивающуюся в зелени лесов и лугов, а синий морской простор…

Здравствуй же, родное Донское море, созданное волею большевистской партии, которую она вселила в сердца людей нашей великой Родины, вложила в их богатырские руки!»

Прощаясь, смотрел тогда Шолохов на этот синий водный простор, который все больше захватывал цимлянскую степь, покрывая и заравнивая последние островки суши. С тем тягостным, что навсегда уходило под воду, ко всеобщему удовлетворению и счастью людей, населяющих эту степь, — с бедностью, с неурожаями на сухих горячих супесках и песках, уходило дорогое, что навсегда привязало людей к этой неласковой земле, — и пролитый на ней пот, и пролитая кровь в борьбе за лучшую жизнь, и неповторимость первой любви среди этих курганов, заливных лугов и серебряных верб, и отцовские, материнские, дедовские могилы. А еще больше солдатских могил, потому что за всю историю человечества еще не было такого сражения, которое недавно отгремело, отбушевало в междуречье Волги и Дона. И на все это смотрел теперь автор еще не оконченного романа о солдатах этой войны, о том, как в этих самых степях они сражались за Родину. Уходили под воду избороздившие землю шрамы и рубцы, но из народной памяти и из его сердца они уже не уйдут никогда. Они-то и ноют, и напоминают, и властно зовут поведать всем о том, как, сражаясь за Родину, не щадили себя одетые в серые шинели советские люди. И что же это за неслыханной прочности люди, если им после всех тягчайших поражений первых месяцев войны все-таки оказалась по плечу эта задача?

Не так просто ответить на этот вопрос. Не просто ответить на него в тех горячих красках, в живых картинах, в идущих от самого сердца слонах, как обычно отвечает в своих произведениях на жгучие вопросы современности Шолохов.

* * *

Вот и не меркнет в окне дома, вознесенного над вешенским крутобережьем, свет в те часы, когда давно уже погасли все другие окна в станице. Вот и темнеет, облокотившись на перила балкона, задумчивая фигура, и в тот ранний час, когда рассвет еще только зажигает восточный свод неба, начинает пламенеть назубренная вершина Вешенского соснового бора, а под крутобережьем Дон то и дело меняет оттенки — от совсем верного, темно синего, медно-красного до зеленовато-серого, серебряного, а потом и ярко-голубого.

Вот и уезжает Шолохов на Хопер. Есть там такие места, где привыкли видеть его с удочкой на берегу. И хоть страстный рыбак он, другие рыбаки иногда удивляются, почему это Михаил Александрович не замечает, как давно уже дергается поплавок. Смотрит на него и не видит. Или же на ранней зорьке вскинет на плечо ружье и бродит по степи, по займищу, в приозерных камышах. Охотник он неутомимый, стреляет метко, но иногда и весь день молчит его ружье. Просто ходит и ходит, как солдатским шагом меряя степь. Иногда остановится возле высотки, изрытой ячейками старых окопов, извилинами траншей, обвалившихся, размытых дождями и буйно поросших шиповником, травой, но все еще сохраняющих свои очертания и даже вмятины на склонах — отпечатки танковых гусениц, орудийных колес. Змеится вокруг кургана старый ход сообщения, моток телефонного провода зацепился за пенек дерева, обглоданного артогнем… А иногда и сверкнет в траве россыпь патронных гильз. Тихо и пустынно там, где еще так недавно бушевал огонь, и «свинцового цвета» бессмертники растут на земле, обильно политой молодой и горячей кровью.

* * *

Критики сказали бы, что это будет многоплановый роман. Это уже можно было почувствовать и по тем главам, которые появились в печати. Тот зарубежный критик, который, помнится, сразу же после войны писал, какой великой значимости и трудности отныне стоит перед литературой задача создания такого произведения о минувшей войне, чтобы оно могло стать в ряд с «Войной и миром» и «Тихим Доном», не просто так остановил свой первый взгляд на Шолохове как наиболее вероятном авторе такой книги. Конечно, не исключено, что на небосклоне литературы могут появиться и новые таланты, которым окажется по плечу эта задача. Но несомненно, что только писателю, чье творчество, подобно творчеству Шолохова, является неотделимой частью души своего народа, и дано будет до конца постигнуть народный и международный характер этой войны против германского фашизма. Зарубежный критик не ошибся, утверждая, что это скорее всего должен быть советский писатель, потому что волею истории советский народ и оказался в самом центре войны и стал той решающей силой, без которой была бы немыслима победа над гитлеризмом.

Нельзя предсказать пути развития романа о тех, кто, сражаясь за свою социалистическую Родину, сражался и за освобождение от угрозы фашистского порабощения всех других народов, но можно воочию ощутить, с какой ответственностью относится Шолохов к осуществлению своего замысла. И по опубликованным уже главам романа, и по характеру тех новых, глубоких архивных и иных разведок, которые предпринимает Шолохов, и по той творческой атмосфере, которая царит в Вешенской, можно представить себе, что пишется эпический антифашистский и антивоенный роман о войне и что все шире раздвигаются автором границы первоначального замысла, как это уже было с «Тихим Доном».

С вышки умудренности новым жизненным и творческим опытом взор художника видит и дальше и глубже. Читателю опубликованных глав, может быть, представляется, что это будет книга только о солдатах, но, кто знает, не будет ли это также книга и о советских генералах, о советских людях в тылу… В «Тихом Доне» рядом с типами и характерами обобщенными действуют и невымышленные исторические личности — и это также в духе шолоховского творческого метода. Слушает Шолохов рассказы солдат — участников войны, получает от них письма и дневники — человеческие документы потрясающей силы, горячо интересуется судьбой одного генерала, человека трагической и героической судьбы, поверяет свои новые впечатления и наблюдения впечатлениями, наблюдениями военных лет… В дни войны его видели на многих фронтах — под Москвой, под Ростовом, под Сталинградом и в Германии. Отбирается самое существенное, главное, то, что выносил и выстрадал в своем сердце народ.

И снова отблесками сурового времени освещаются страницы рукописи, над которой он склоняется в доме на вешенском крутобережье. О чем думает в эти часы уединения писатель? «В такие вот часы встаешь и говоришь векам, истории и мирозданию», — писал другой русский гений Владимир Маяковский. Не о том ли думает автор романа «Они сражались за Родину», что сегодня нет более высокой задачи для художника слова, как задача найти такие слова, перед которыми отступили бы зловещие тени новой войны. Еще только вступают в жизнь дети Мишаток Мелеховых, а ненасытный Молох империализма уже угрожает сжечь их в гигантской термоядерной топке.

Роман «Они сражались за Родину» пишется в то время, когда невиданно возросла ответственность писателей, всех деятелей культуры и науки перед веками, историей и мирозданием. Внуки Григория Мелехова не должны превратиться в пепел, и из облаков, проплывающих в небе, должен выпадать на землю не стронций, а чистый, благодатный дождь, после которого все так зеленеет и плодоносит, все дышит свежестью, теплом, лаской.

Так где же и как найти эти единственные слова, перед которыми попятилась бы и уползла в свое железобетонное логово термоядерная смерть?

И недаром Шолохов ищет не только встреч с советскими людьми, но и встреч с людьми за рубежами нашей Родины, с жадностью вслушиваясь — а что думают обо всем этом они, на что надеются и чего ждут от художников слова, от деятелей культуры и науки? Из своей страны он едет в другие страны. После войны он объездил Европу и посетил Соединенные Штаты Америки, его приглашают в Индию и в Японию. Его всюду встречают как чрезвычайного и полномочного посла советской культуры; его книги изданы на всех языках мира. Нет другого на земле писателя, к слову которого с таким вниманием прислушивались бы люди. Благодарная Англия набрасывает ему на плечи как крупнейшему писателю-гуманисту мантию доктора права.

— А жена советника нашего посольства, увидев на мне эту мантию, вдруг по-русски, по-женски разрыдалась, — с раздумчивой улыбкой вспоминает он об этом у себя в Вешках.

Еще бы не разрыдаться от полноты самых противоречивых чувств хорошей русской женщине, с юности влюбленной в «Тихий Дон» и увидевшей теперь, как его автор, подчиняясь ритуалу, преклоняет колени…

За рубежами Родины Шолохов, быть может, с еще большей пристальностью, всматривается в черты разных людей — и тех, на кого как на своих союзников могут поло житься советские люди в борьбе за сохранение всеобщего мира, и тех человеконенавистников, которые в подземных штольнях совершенствуют методы уничтожения густонаселенных городов и целых стран, считая, что методы, применявшиеся при уничтожении мирного населения Хиросимы и Нагасаки, уже безнадежно устарели. На смену атомной бомбе пришла водородная бомба, а на смену обычной водородной бомбе — супербомба. Откуда же, из каких «артезианских» глубин художнику слова извлечь эти единственные слова, которыми можно раз и навсегда разрядить зловещую бомбу?

Шолохов встречается на Западе с рабочими и премьер-министрами, с фермерами и президентами, с учеными и такими писателями, как американец Джон Стейнбек, англичанин Чарльз Сноу. Приветствуя автора «Тихого Дона», Чарльз Сноу напомнит, что до Михаила Шолохова титула почетного доктора права в Англии был удостоен еще один великий русский писатель — Иван Тургенев.

Только из глубин человеческого моря, из недр народного сердца и можно достать эти единственные слова, так необходимые художнику слова и всем людям… Шолохова видят в Берлине и Париже, в Варшаве и Лондоне, в Праге и Риме, в Софии и Хельсинки, в Копенгагене и Осло, в Стокгольме и Нью-Йорке. И после этого — опять родные, милые сердцу Вешки в «шафранном разливе песков».

* * *

Он в полном расцвете сил, проницательности и мудрости таланта. Но, ох, как же еще плохо берегут эти его силы, как часто и дома, в Вешенской, и издалека, и устно, и по почте обращаются к нему с заявками вроде той, о которой сам Шолохов с грустноватой усмешкой рассказывал своим избирателям в Ростове: муж не сумел удержать жену, разлюбила она его и ушла к другому, и вот теперь он требует, прямо-таки требует, чтобы писатель вернул ее обратно. Иначе какой же он депутат, слуга народа, если не исполнит такого дела!

Конечно, в том, что к Шолохову обращаются тысячи людей со всех концов страны, — и великое признание; народом его таланта, безупречности его авторитета, свидетельство той роли, которую играет в жизни нашего общества художник слова. Нет в мире другого писателя, который не только живет среди героев своих уже написанных и только замышляемых книг, в центре бурных событий народной жизни, но и сам является активнейшим участником этих событий; не только пишет книги о коллективизации, но и сам принимает участие в строительстве колхозов, не только своим пером защищая их от наскоков и подкопов врагов колхозного строя, но и лично на себе испытывая, что это такое, вражеские наскоки, клевета, ограждая в годы нарушений законности от необоснованных репрессий колхозников, местных партийных и советских работников. Да, личное мужество писателя неотделимо от мужества его таланта. В 1937 году надо было высокой закалки совесть иметь, чтобы открыто добиваться реабилитации людей, которым приклеивались ярлыки врагов народа.

В неповторимо суровое время пришлось Шолохову писать «Поднятую целину» и четвертую книгу «Тихого Дона». Умом и сердцем не мог поверить он, что те самые, подобные вешенским коммунистам Петру Луговому, Петру Красюкову, Тихону Логачеву, организаторы колхозов, чей повседневный подвиг все время стоял у него перед глазами, когда он писал своих Семена Давыдова, Макара Нагульнова, Андрея Разметнова, — не мог поверить, что эти люди якобы могли свернуть на путь измены партии, пойти против взлелеянных ими же самими колхозов. Если им не верить, то, значит, перестать верить и самому себе. В письме одному из вешенцев в то время Шолохов так и писал, что в таком случае и он не может снять с себя ответственность за те якобы преступления, в которых хотят обвинить честных вешенских коммунистов, организаторов и руководителей колхозов.

Он не хочет своими литературными заслугами отделить себя от своих товарищей, с которыми сроднился, сросся сердцем в трудные годы коллективизации на Дону, оградить себя, как стенами, томами «Тихого Дона» и «Поднятой целины», в то время как вокруг его товарищей по партии возводятся совсем другие стены. Есть вокруг Вешек склоны курганов, опушки и полянки в лесу, которые слышали и такие слова, когда Шолохов в упор начинал спрашивать у шофера, делившего с ним дорожную трапезу:

— Ну, а как ты-то, Василий, веришь, что Луговой, Красюков, Логачев — враги народа?

Шофер, знающий, что здесь ему нечего опасаться, твердо отвечал:

— Нет, Михаил Александрович, не верю.

— Вот и я так же думаю, — веселея, говорил Шолохов.

Вешенцы помнят Шолохова того времени исполненным мрачной решимости. То, что он видел вокруг себя острым зрением художника, и его собственная вера в людей не позволяли ему ни на минуту смириться с тем неверием в человека, которым руководствовались нарушители революционной законности в те годы. Мог ли он, олицетворяющий собой и своим творчеством высокую честность нашей литературы и ее деятелей, с эпическим спокойствием склоняться в это время над рукописью, изредка посматривая на все, что происходило вокруг, из окна своего мезонина, голубеющего над станицей!

Однажды он уже решительно отодвигал в сторону рукопись «Тихого Дона», чтобы, не уповая на «дистанцию времени», немедленно рассказать народу о том, как поднимается плугом коллективизации многовековая единоличная целина, и о том, какие же они и в самом деле герои, эти Давыдовы, Нагульновы и Разметновы, которым партия доверила «чапиги» исторического плуга. Теперь он отодвигает в сторону неоконченную рукопись по другой причине: прежде чем герои смогут сойти со страниц жизни на страницы литературы, надо отвести от их голов руку беззакония, произвола. Немедленным вмешательством попытаться защитить тех, которые еще не успели стать героями литературы, живых… Если письменные обращения по этому вопросу до сих пор не достигали цели, надо все отложить как второстепенное и ехать из Вешек в Ростов, в крайком. Какие могут быть более важные дела и соображения, когда речь идет о жизни людей! Если в Ростове, в крайкоме, не прислушаются или не захотят прислушаться, надо ехать в Москву, в ЦК.

И такова была сила убежденности Шолохова, сила его веры в людей, так высок был авторитет автора «Тихого Дона», и «Поднятой целины» в народе, что к его голосу не могли не прислушаться: опасность от невинных, честных солдат партии была отведена. Когда-нибудь и об этом еще будет написано: о гражданском мужестве писателя, сильного своими нервущимися связями с партией, с народом.

* * *

Эта донская станица является одним из центров литературной жизни и по праву того, что здесь живет крупнейший писатель современности, и по праву того постоянного, хотя и не декларируемого влияния, которое оказывает Шолохов на творческую жизнь в стране, на развитие литературы.

Это сложилось естественно, иначе и не могло быть. Его выступления по вопросам литературы всегда исходят из того же, из чего исходит Шолохов и в своем творчестве: только неразрывная связь с жизнью оплодотворяет талант художника. Проходит время, и даже те, которых выступления Шолохова вначале поразили своей необычностью, не могут отказать себе в желании перечитать то, что он говорил, чтобы насладиться образностью слова, неповторимым шолоховским юмором и убедиться, что прошедшее время подтвердило правоту его суждений. Уже сослужили несомненную пользу нашей литературе горькие и мужественные слова Шолохова, произнесенные с трибуны Второго Всесоюзного съезда советских писателей: «Спору нет, достижения многонациональной советской литературы за два истекших десятилетия действительно велики, вошло в литературу немало талантливых писателей. Но при всем этом остается нашим бедствием серый поток бесцветной, посредственной литературы, который последние годы хлещет со страниц журналов и наводняет книжный рынок». С высоты взыскательнейшего отношения к своему творческому труду автор «Тихого Дона», «Поднятой целины» с дружеской нелицеприятной суровостью напоминает и другим литераторам о том, что самообольщение — смертельный враг таланта. «Медаль — это дело наживное, а книга — выстраданное».

Почти не осталось крупного центра в стране, где бы Шолохов не побывал, где бы не встретился он с читателями и писателями. В Москве, в Военно-политической академии имени Ленина, он встречается с теми, с кем вчера еще встречался на фронте на подступах к Москве, к Дону и к Волге и с кем все еще продолжает идти по дорогам войны — по страницам романа «Они сражались за Родину». В Ленинграде, на Кировском, бывшем Путиловском, заводе, встречается с теми, кто посылал в хутора, подобные Гремячему Логу, двадцатипятитысячников, подобных Семену Давыдову. В Киеве на Третьем съезде писателей Украины он говорит о том волнении, которое охватывает его, когда он видит вокруг себя своих родных братьев — украинских писателей:

— Это чувство волнения, естественно, усиливается у меня еще и потому, что моя мать — украинка Черниговской области — с детства привила мне любовь к украинскому народу, к украинскому искусству, к украинской песне — одной из самых звучных в мире.

А в Алма-Ате на Третьем съезде писателей Казахстана он произносит свои слова о том, что молодых писателей, литературную смену следует воспитывать подобно тому, «как беркут воспитывает своих птенцов, когда они начинают летать. Подняв их на крыло, он не дает им опускаться, а заставляет набирать высоту и гоняет их там до полного изнеможения, заставляя подниматься все выше и выше. Только при таком способе воспитания повзрослевший беркут научится парить в поднебесье… Своих молодых писателей мы должны учить таким же способом, должны заставлять их подниматься все выше и выше, чтобы впоследствии они были в литературе настоящими беркутами, а не мокрыми воронами, не домашними курами. Но беркут не ломает крыльев своим птенцам, не умеющим или боящимся на первых порах подняться на должную высоту. Наша критика не должна и не имеет права „ломать крылья“ начинающим писателям».

И после этого — опять Вешки. И сюда едут к нему молодые и немолодые писатели из Москвы, из Ленинграда, из Тбилиси, из Еревана и других отдаленных уголков страны. Идет в Вешенскую беспрерывный поток рукописей рассказов, повестей и романов. И это в дополнение к тем 70–100 письмам, которые вешенский почтальон ежедневно приносит в дом Шолохова. Идут письма от советских людей, идут из-за границы. И почти в каждом — исповедь, рассказ о сложной человеческой судьбе, обращение за советом и поддержкой. Приезжают редакторы литературных журналов, переводчики, композиторы, постановщики кинофильмов. Режиссеры и артисты уже прочно обжили Вешенский район, и местные старики теперь состоят при них в консультантах по поводу того, как раньше жили, как одевались, гуляли на свадьбах, обращались с конем и с шашкой донские казаки, как они «гутарили» и какие «играли» песни. Цветут на вешенских улицах лампасы киноартистов.

А тут приехали издатели из-за рубежа. А тут вслед за группой старых луганских большевиков, участников обороны Царицына, приехала группа донских писателей, в Шолохов открывает в конференц-зале Вешенского райкома партии литературный вечер, а потом допоздна засиживается с собратьями по перу у себя дома за большим разговором о литературе, о жизни. Во время разговора он вдруг встанет, обойдет стол, чтобы включить радиоприемник, послушать, обещают ли на завтра метеорологи дождь но северу области.

Из его слов явствует, что больше всего он озабочен правильным, «беркутовым» воспитанием литературной смены. Его глаза суровеют, когда он заговаривает о тех поветриях, которые нет-нет и прихватывают крылышки некоторых модных литературных мотыльков. Спеша заработать себе популярность, они перепархивают с темы на тему, с предмета на предмет, ничего не узнавая до конца, занимаясь своеобразным литературным мародерством. Но без точного знания предмета, без выстраданности темы творчества не бывает. Настоящий художник руководствуется не надеждой на сомнительные лавры, а непреоборимым «не могу молчать».

Обычно сдержанный на оценки, он щедр на похвалу, когда речь заходит о книге, отмеченной печатью неподдельного таланта. С интересом расспрашивает о молодом рабочем-поэте с «Ростсельмаша» Борисе Примерове, чьи стихи произвели такое хорошее впечатление на участников «форума писателей Юга» в Ростове, и не может скрыть удовлетворения, узнав, что молодой поэт учится на вечернем отделении университета. С явным огорчением говорит о молодом прозаике, который, написав хорошую повесть о рядовом солдате, опубликовал потом недоношенную повесть из послевоенной жизни. Правда, тут же Шолохов замечает, что быть может, в еще большей степени в этом виновата критика, которая не заметила настоящей талантливости первой повести писателя и не помогла ему увидеть и развить сильные стороны своего дарования. Более того, и редакторы из издательства немало повинны в порче автором своей второй книги. В литературу входил самобытный писатель со своим видением жизни, своим языком, а не знающие жизни советчики эту самобытность и постарались из него вытравить.

* * *

А на самом раннем рассвете в калитку к Шолохову опять постучит кнутовищем подводчица с хутора Максаева или с хутора Лебяжьего, приехавшая в Вешки за горючим для колхоза или за товарами для сельпо, но и не забывающая о своем личном интересе.

— Михаил Александрович, выдь-ка на час, тут мне одну чудную квитанцию принесли за налог…

И Михаил Александрович выходит, разбирается вместе с нею в квитанции. А рукопись на столе ждет. Но и не может он позволить себе, чтобы человек ждал. И в то время, когда он слушает слова колхозницы о налоге, он должен постараться, чтобы не ушли из памяти и те — единственные — слова, только что найденные им за письменным столом.

Но ведь такие же, как эта подводчица, и сотни, тысячи других людей, доверчиво открывающих перед ним свои сердца и помогают ему находить эти слова. Все это и очень трудно, и так взаимосвязано, и отнимает время, силы, и прибавляет сил.

А потом он и сам снимает трубку телефона и попросит зайти к нему Петра Ивановича Маяцкого, секретаря Вешенского райкома партии. Петр Иванович Маяцкий во время войны был моряком. Флотский, обстрелянный парень. И за новое дело берется горячо, с умом, задумавшись прежде всего над тем, почему это в районах нынешней Вешенской зоны никогда раньше не задерживались специалисты сельского хозяйства: председатели колхозов и директора совхозов, агрономы, зоотехники, ветеринары. Повысить же культуру земледелия, поднять урожай, увеличить производство мясных и молочных продуктов можно только тогда, когда колхозы и совхозы обзаведутся постоянными кадрами хороших специалистов.

Шолохов доволен: секретарь правильно понимает задачу. Что-то неуловимое сохранилось в лице, во всем его облике от моряка, так сказать наследника людей, подобных Семену Давыдову. Везет Шолохову на интересных людей!

Беспредельна отзывчивость писателя, его повседневная заинтересованность в насущных делах и нуждах колхозников и партийных работников: в снабжении колхозов новой техникой, в организации новых совхозов, в облесении песков, в жилищном строительстве и в строительстве школ и больниц.

Человеку, бывающему в Вешках не каждый год, сразу бросаются в глаза перемены. Протянулась нитка наплавного моста через Дон, надежно связав правый берег с левым. Сооружается новый кинотеатр. Строится новая дорога. Наконец-то северодонская глубинка перестает быть глубинкой!

И во всем этом — огромная доля участия Шолохова, его труда, безвозмездно отданное на благо людей драгоценное время. А читатели ждут, они нетерпеливы. Тем более требовательны они к своему любимому писателю.

Иногда у него и у самого вырвется:

— А время-то уже накоротке.

Но и без всего этого, без этого повседневного слияния с окружающим, с надеждами, тревогами и нуждами людей он не представляет себе ни жизни, ни творчества. Так у него всегда было. Так, несомненно, будет и в дальнейшем. Шолохов не может перестать быть Шолоховым. Но и забывать о том, что Шолохов у нас один, не следует. «Они сражались за Родину» никто, кроме него, не допишет.

* * *

Возвращаясь из Вешенской на Средний Дон, долго едешь по изрезанной балками и перевалами степи дорогой, раздвигающей дремучую стену пшеницы, подсолнуха, кукурузы. Лето стоит буйное, сочное, яркое. Неслыханной силы бывают грозы, как будто артиллерийские огненные валы обкладывают ночное степное небо, беспрерывные молнии, сливаясь, освещают взлохмаченный ветром Дон, а из степи через станицы и хутора низвергаются в Дон бурные потоки, несут с собой глыбы глины и камни, а иногда и плетни, калитки, ульи. Но и солнца много, после грозовых ливней долго стоят жаркие, солнечные дни, а потом вдруг опять потянет прохладой, повеет освежающий ветерок, поднимет листья привянувший было подсолнух.

Озимая пшеница повсеместно уродила по 20, по 25, а нередко и по 30, на иных участках по 40–50 центнеров с гектара. И донские виноградники предвещают редкий урожай, и сады, что называется, ломятся: черным-черно и красным-красно от вишен; лесные полосы, дворы в хуторах и станицах, пригородные сады — в золоте абрикосов и жердел, ночью стучат по земле яблоки, падая с ветвей. Щедрое лето на Дону.

И могучий талант художника — как это буйное полнозрелое лето. У читателей Шолохова впереди новые радости. Неувядающая рука снова и снова дотронется до самых мужественных, самых трепетных струн их сердец, и они благодарно отзовутся ей звенящими, чистыми звуками.

Тот самый Марцель

Пути приобщения к славе различны. Западногерманский журналист Марцель решил не обременять себя поисками наитруднейших. Взвесив свои способности, он рассудил, что ему представляется единственная возможность добиться, чтобы на него указывали пальцами: «Тот самый Марцель!»

Как известно, летом 1964 года по приглашению Вальтера Ульбрихта и своих друзей из Союза писателей Германской Демократической Республики на немецкой земле побывал Михаил Александрович Шолохов. Не только в Советском Союзе и в ГДР, но и в других странах этот визит был воспринят как событие большой важности. Об этом говорит и тот прием, который был оказан Шолохову в ГДР, и тот резонанс, которым сопровождалась его поездка по стране в немецких органах печати. В газетах и журналах ее называли миссией мира и дружбы, а Шолохова — послом советской культуры, способствующим исчезновению с горизонта культурных отношений между двумя народами туч, оставшихся от минувшей войны. Когда перелистываешь страницы газет и журналов, с удовлетворением отмечаешь то единодушие, с каким подошли к оценке этого события серьезные органы печати самых разнообразных направлений и на востоке и на западе Германии. При этом, освещая поездку Шолохова по ГДР, они не умолчали ни об одной из подробностей, которые свидетельствуют об уважении выдающегося представителя советской культуры к созидательному гению немецкого народа. Ни о том, что Шолохов, живущий у себя на родине среди казаков-колхозников, и в ГДР побывал в сельхозкооперативе под Дрезденом и какое там впечатление произвела на него встреча с крестьянкой, которая в дни суровых морозов взяла к себе в дом телят, спасла их. Ни о посещении Шолоховым Дрезденской картинной галереи. Ни о словах его, сказанных в Веймаре «о великом немецком гении Гете».

Читая об этом, радуешься не только сердечности приема, оказанного автору «Тихого Дона», по и пониманию всей важности культурных связей в деле укрепления советско германской дружбы, проявленному в эти дни на страницах немецких газет и журналов. И вдруг, перелистывая страницы западногерманской прессы, наталкиваешься на заголовок: «Донской казак во фраке Гете». Автор — Марцель. Еженедельник «Ди цайт», № 25. Гамбург.

Впрочем, дело, конечно, не в заголовке. Очевидно, это всего лишь игра слов с целью привлечь внимание читателей — на какие только ухищрения не идут издатели буржуазных журналов и газет во имя поднятия тиража! Тем более что и начальные строчки статьи, следующие за броским заголовком, не обещают, кажется, что автор ее намерен продолжать в том же духе. «Михаил Шолохов, — пишет Марцель, — известный писатель Советского Союза, выдающийся эпический поэт русского языка, автор трилогии, относящейся к шедеврам современной мировой литературы, Михаил Шолохов, произведения которого переведены на 52 языка и тираж которых только в ГДР составил 1 175 000 экземпляров…» Что ж, все это правильно, как правильны, за исключением некоторых сведений, сообщаемых Марцелем о партийном стаже Шолохова (он член КПСС не с 1920, а с 1932 года), и последующие строчки этой фразы: «Михаил Шолохов — художник, знаменитость и национальный герой, коммунист с 1920 года и депутат Верховного Совета с 1937 года…» И вдруг Марцель заключает: «…Михаил Александрович Шолохов, великий казак с тихого Дона, ненавидит немцев».

Вот оно, оказывается, во имя чего велась вся эта артподготовка. Вот оно и есть то самое, ради чего автор и решил с первых же строк вытряхнуть перед читателями «Ди цайт» весь запас энциклопедических сведений о Шолохове, чтобы оглушенные ими читатели уже не посмели поставить под сомнение объективность Марцеля. После этого он может рассчитывать, что ему будут верить на слово.

Однако и самого доверчивого читателя трудно заставить поверить на слово, что автор одного из гуманнейших произведений современной литературы, романа «Тихий Дон», может испытывать чувство ненависти к какому-нибудь из народов. И самый наивный читатель, когда речь идет о таком обвинении, возводимом на Шолохова, может потребовать фактов. Чувствуя это, Марцель старается создать впечатление наличия у него таких фактов. Не располагая, конечно, ими, он обращает свой взор в прошлое.

В нашей стране и в других странах широко известен рассказ М. Шолохова «Наука ненависти», который он начал писать в те дни, когда гитлеровские захватчики рвались к Москве. Не знаю, когда познакомился с этим рассказом Марцель, но вспоминает он в Гамбурге об этом произведении Шолохова теперь: «Школа ненависти» — так называется один из его сборников фронтовых записок и рассказов, вышедший в 1942 году. На какой же при этом воспоминании вывод хочет настроить читателей «Ди цайт» Марцель? «Но его ненависть, — пишет он, — относилась и относится не только к немецким империалистам и фашистам, к капиталистам и реваншистам, рурским баронам и боннским ультра. Она относится просто к немцам».

Только что с пера Марцеля сыпались эпитеты: «выдающийся», «великий», «знаменитость», «национальный герой» — и вот уже с того же самого пера срывается нечто другое: «Это интуитивная, элементарная и дикая, почти животная ненависть».

Итак, оказывается, не вооруженный до зубов фашист преподавал советскому народу науку ненависти к оккупантам на подступах к Москве, а русский писатель Шолохов, повествующий о том, как усваивал эту науку советский народ. И если бы не было этого рассказа Шолохова, то танки Гудериана, пожалуй, по доброй воле повернули бы из Подмосковья обратно. А еще лучше, если бы Шолохов и озаглавил тогда свой рассказ не «Наука ненависти», а «Добро пожаловать».

При этом Марцелю нет дела до того, что автор «Тихого Дона» по самой сути своих убеждений не может питать чувства ненависти к немецкому народу. Достаточно перечитать страницы «Тихого Дона», посвященные первой мировой войне, где с чувством такого сострадания говорится о немецких и русских солдатах, ввергнутых германским кайзером и русским царем в империалистическую бойню, и с такой силой утверждается идея братания двух одетых в солдатские шинели народов на фронте. Только Марцель из еженедельника «Ди цайт» и может закрыть глаза на тот очевидный факт, что и в произведениях Шолохова о второй мировой войне речь идет не о науке ненависти к немецкому народу, а о науке ненависти к фашистским оккупантам, которые принесли с собой на советскую землю разрушения и смерть. Можно подумать, что в 1941 году, когда Шолоховым писался его знаменитый рассказ, не гитлеровские офицеры рассматривали в подзорные трубы башни Московского Кремля, а советские офицеры наводили свои бинокли на купол берлинского рейхстага. И, разумеется, по мнению Марцеля, словами дружбы и привета должен был в те дни встречать захватчиков писатель, которого называют совестью народа.

Не знаю, был ли когда-нибудь Марцель в Советском Союзе, но если даже не был, это не мешает ему ненавидеть народ Шолохова «интуитивной, элементарной, дикой и почти животной ненавистью», сравнимой лишь с ненавистью того фанатика, который летом 1942 года сбрасывал с самолета бомбы на дом автора «Тихого Дона» в станице Вешенской. Только однажды видел я слезы на глазах у мужественнейшего из писателей наших дней — это когда Шолохов рассказывал, как после бомбежки собирали у него во дворе останки той, что дала ему жизнь, была для него дороже всего в жизни…

Но поскольку и самый доверчивый читатель «Ди цайт» может не поверить, что приписываемое автору «Тихого Дона» чувство ненависти заставило его теперь приехать в гости к немецкому народу, Марцель спешит сообщить, что сделал это Шолохов не иначе как «под нажимом компетентных органов». Вот так прямо взяли, нажали на автора «Тихого Дона» — и он поехал. А до этого, как известно одному только Марцелю, «после 1945 года он упорно отказывался посетить Германию». Доподлинно известно Марцелю и то, что «все приглашения и старания ГДР были напрасны».

Впору подумать, что у Марцеля из гамбургской «Ди цайт» никаких иных забот нет, кроме забот об укреплении культурных связей Германской Демократической Республики с другими социалистическими странами, о повышении ее престижа на международной арене. Должно быть, только из этих побуждений и следует дальше Марцель на страницах «Ди цайт» буквально по пятам Шолохова, совершающего поездку по ГДР, старается навести тень на каждое его движение, каждое слово. Приехал Шолохов по приглашению своих друзей и ГДР — так нет, почему он не сделал этого раньше? На этот счет у Марцеля имеются самые проверенные сведения, начинающиеся в его статье, как правило, словами: «Говорят», «Если я не ошибаюсь», «Может быть»… Во что бы то ни было он хочет выглядеть в глазах читателей «Ди цайт» объективным, а если то, что «говорили» ему, потом и не подтвердится, так ведь это же не он сам говорил, а ему говорили… «Говорят, несколько лет назад в Москве в ответ на приглашение посетить Германию знаменитость рявкнула» — и вот уже брошена тень на эту «знаменитость», как теперь называет Марцель автора «Тихого Дона». А сам Марцель остается в тени. «Может быть», Шолохов, приехавший в ГДР, «не собирается добровольно посещать вторую часть немецкой страны»— и тень становится гуще, а сам Марцель еще глубже отступает в тень.

И все, к чему он прикасается своим пером, немедленно искажается, обезображивается так, что сама правда становится ложью. Побывал Шолохов после посещения Дрезденской галереи в гостях у немецких крестьян — Марцель комментирует: «Вначале мы вдыхали в картинной галерее специфический запах, присущий каждому музею, а затем отправились в сельскохозяйственный производственный кооператив „Ам Гейдеранд“ в Клотше под Дрезденом. Больше всего высокому гостю понравилась заготовка навоза». Произносит Шолохов в Веймаре в доме перед витриной, где хранятся фрак и пальто автора «Фауста», слова о бессмертии гения Гете — Марцель не останавливается перед тем, чтобы вокруг этого факта затеять нечистоплотную игру слов: «Донской казак во фраке Гете».

У гостеприимства свои законы. Зная, что на родине Шолохова часто можно видеть с удочкой на берегу Дона рядом с другими станичными рыбаками, его друзья из ГДР пригласили гостя порыбачить и в саксонской Швейцарии. Казалось бы, что можно сказать по этому поводу, кроме того, что и на немецкой земле умеют встречать гостей с не меньшим радушием, чем на русской. Когда, скажем, приезжал в гости к автору «Тихого Дона» его английский друг писатель Чарльз Сноу и Шолохов тоже ездил с ним на рыбалку, никому потом в Англии в голову не пришло над этим глумиться. Но Марцель из гамбургской «Ди цайт» и здесь закидывает свой спиннинг. О том, что вместе с Шолоховым ездили в саксонскую Швейцарию его друзья из ГДР, писатели и другие деятели культуры, он сообщает: «В саксонской Швейцарии Шолохов рыбачил в сопровождении заведующего отделом культуры при ЦК СЕПГ и первого секретаря Союза писателей».

Всего лишь одно слово «в сопровождении»— и оттенок иной. А раз так, то почему бы еще раз не прибегнуть к тому же приему? Оказывается, всего лишь одним-двумя, будто бы невзначай вставленными словами можно достигнуть перекоса. Скажем, о том, что гость приехал в немец кое издательство, можно написать: «В тот же день Шолохов оказал честь издательству, выпустившему его книги в немецком переводе», — и тут же попытаться унизить своих соотечественников из ГДР: «Все сотрудники издательства выстроились как почетный караул в фойе». Не как-нибудь иначе встречали гостя из Советской страны, а выстроились. Одно-единственное слово — и нате, получайте от Марцеля в отместку за те знаки уважения, которые вы посмели оказать автору «Тихого Дона».

Итак, Шолохов, который посещает сельскохозяйственный кооператив в ГДР и находит там язык сердечного взаимопонимания с немецкой женщиной-крестьянкой, ненавидит немцев, а Марцель, который глумится над немецкими крестьянами, заготавливающими навоз для своих полей, пылает к ним любовью. Автор «Тихого Дона», отдающий дань глубочайшего уважения автору «Фауста», делает это, оказывается, потому, что «принадлежит к числу тех крупных писателей, высказывания которых в речах, статьях и интервью свидетельствуют не о высокой интеллигентности, а скорее о своего рода наивности и ограниченности», а Марцель, грязнящий на страницах «Ди цайт» крупнейшего писателя современности, гостя немецкого народа, стоит на высотах культуры. Шолохов, приехавший на германскую землю с сердцем, открытым для дружбы, всего лишь «соблаговолил нанести визит», а он, Марцель, который воспользовался этим визитом, чтобы оклеветать Шолохова, сделал это из любви к советскому народу.

Даже факт посещения Шолоховым в Трептове памятника советским воинам, павшим в борьбе с фашизмом, и «скорбное молчание» писателя преподносится читателям «Ди цайт» все в том же глумливом тоне: «В дальнейшем тоже соблюдался принятый в ГДР во время государственных визитов ритуал». Одно только слово — «ритуал» — и русскому писателю уже отказано Марцелем в праве на скорбную память о своих соотечественниках, отдавших свои жизни в боях с фашизмом. Мол, не по велению сердца в скорбном молчании стоит автор рассказа «Судьба человека» и романа «Они сражались за Родину» Михаил Александрович Шолохов у памятника советским воинам в Трептове, а по предписанию ритуала. Таковы нравы в редакции гамбургского еженедельника «Ди цайт».

Но в заключение своей статьи Марцель еще раз позволяет себе акт великодушия. Пусть все видят, как он объективен. «Но что бы ни думали о Михаиле Александровиче Шолохове, казаке с тихого Дона, я настоятельно рекомендую прочитать его трилогию, которая вышла в ФРГ в 1960 году (издательство Пауля Листа, Мюнхен)».

Это «но что бы ни думали» в устах человека, который приложил столько стараний, чтобы возбудить у западногерманских немцев ненависть к автору «Тихого Дона», поистине стоит тех марок, которые были отсчитаны Марцелю в кассе еженедельника «Ди цайт». Марцель упорно хочет выглядеть джентльменом, человеком со вкусом. Вылил на гостя ушат клеветы, и можно побрызгать на него водичкой. Прием все тот же, но при частом употреблении он может подвести. У снисходительно перелистывающего страницы «Тихого Дона» Марцеля вдруг вырывается: «Между прочим, речь идет не о книге ненависти».

И это «между прочим», по его излюбленному выражению, тоже «стоит золота». Все же опасается он, что читатели «Ди цайт», не поверив ему на слово, захотят сами обратиться к «Тихому Дону» и узнают о чувствах, питаемых Шолоховым к немецкому народу, нечто совсем противоположное тому, в чем их только что пытался убедить недобросовестный журналист Марцель.

Когда немецкие крестьяне занимаются заготовкой навоза на своих полях, это пахнет урожаем. Когда же этим занимаются — на страницах гамбургского еженедельника «Ди цайт», это пахнет иначе. Каждому честному человеку ничего другого не остается, как отвернуться, зажав ноздри.

Тем не менее отныне Марцель может считать, что прославился. Теперь уже читатели «Ди цайт» наверняка не забудут, с чем связано его имя. «Тот самый Марцель, который клеветал на великого русского писателя Михаила Шолохова». «Тот самый Марцель, который позволил себе затеять грязную возню вокруг посещения автором „Тихого Дона“ музея автора „Фауста“». «Тот самый Марцель, который не прочь бы опять посеять семена вражды между немецкими и советским народами, настроенными жить в мире и дружбе».

О чем скрипели порожки

Хочу сразу же повиниться перед читателем, что впервые решаюсь прибегнуть к тому, что они вчера считал невозможным для себя: как это можно и не кощунственно ли, чтобы слово по слову, только что найденные тобой, тут же и диктовались на валик пишущей машинки, а то и на ленту магнитофона… Вот так, «едва разжав уста», и накручивались на валик или на пленку. А вот уже они и падают на ротацию.

Но что же делать, если иногда наступает момент, когда невозможно не поделиться с читателем немедленно, не откладывая ни на миг? Иначе самые дорогие, горячие краски твоего чувства могут безвозвратно исчезнуть, осыпаться, как уже осыпается с ветвей придорожных лесополос эта желтая, красная и всех иных оттенков листва вдоль всего пути с Среднего Дона на Верхний, в Вешки. Конечно же только единственный раз и можно позволить себе изменить правилу, чтобы каждое слово, прежде чем лечь в строку, было и выношено и взвешено, как свинец на ладони.

Ну, а если вдруг явственно ощущаешь в себе, как эти слова, не дожидаясь, когда их начнут отбирать, сами поднимаются откуда-то из глубины сплошным потоком и уже несут тебя? Вскоре ловишь себя на том, что это и есть самые единственные слова и что если теперь отказаться от них, то свободнее в выражении этого чувства уже не будешь. Потом придут другие, может быть, те же самые, но уже как бы похолодевшие слова, и что-то будет утрачено такое, чего уже не вернуть. Возвращается и листва на ветви деревьев и, может быть, еще более буйная, но она уже старше той. А поэтому и спеши вслушаться в молодой лиственный шум этих слов и успей подхватить их во всей их неповторимости хотя бы один-единственный раз в жизни, пока они еще не отлетели с ветвей твоего чувства.

Но почему же один-единственный, если та самая машинистка армейской редакции, которая и сейчас рядом, сразу же может напомнить, как мы, военные корреспонденты, — тот же Виталий Закруткин и тот же Петр Никитин, приезжая из-под Таганрога или Матвеева Кургана, будили тебя среди ночи и иногда с листка блокнота, а случалось, и прямо так диктовали на машинку то, о чем нельзя было не сообщить бойцу-читателю немедленно, что необходимо было ему так же, как обойма патронов в магазине автомата или снаряд в стволе пушки, а то и клинок в ножнах. Да и потом разве не приходилось тебе печатать прямо из уст военного корреспондента оперативные заметки из-под Моздока, из-под Мариуполя, из-под Севастополя, из казачьего корпуса, с борта катера-охотника… А иногда и, минуя твою машинку, устремлялись они сразу к прямому проводу на армейском, на фронтовом узлах связи, и вот так, из живых уст среди шифровок, оперсводок, боевых донесений и приказов шли с переднего края в Москву, чтобы там сразу лечь на ротацию, а с ротации разойтись по стране.

Да, но ведь то было другое время. Тогда и отдавали и опять отбирали, отвоевывали у врага село за селом, город за городом, падали и вставали из руин боевые крепости, а теперь совсем чистое небо над головой и золотая донская осень тихо слетает на землю. Все крепости давно отвоеваны и уже воздвигнуты творческим гением народа новые. Как бы скорбно ни склонялись головы у холмов минувшего, все время около них не простоишь, надо идти дальше. Давно пришло и время отстоявшихся, выношенных слов. Той самой медлительной полновесной поступи в строке, о которой не однажды говорил и он, только что коротким взмахом руки проводивший нас в обратный путь со ступенек своего дома в Вешках.

Но тогда опять скажи ты, бывшая машинистка армейской редакции: разве мы только что не побывали тоже в крепости и тоже только что взятой, завоеванной ценой предельного напряжения сил, ума и сердца? И вот так же, как те, военной поры, еще дымятся ее стены… Потому что, кроме тех, которые воздвигаются гением народа из бетона и железа, есть еще и другие, не меньшей прочности крепости, воздвигаемые из живой плоти человеческого духа.

Но все же надо по порядку. С чего это начиналось, назревало и как однажды дошло уже до того, что нитью стремительной дороги, рассекшей степь, не могли не соединиться нижний и верхний концы огромной излуки Дона, как тетивой, на которой, если бы взглянуть сверху, все ее извивы и зигзаги — это всего лишь трепетная дрожь от могучей стрелы, пущенной в высокое степное небо.

До этого долго было не вспомнить, откуда он вдруг взялся и так неотступно преследует, этот мотив: «Знакомый до боли скрип порожков…» Как — знакомый, когда могло состояться это знакомство? И с чем оно связано, если вдруг так прихватывает сердце? И дома, когда войдешь в густую тишину уже осенних, но еще не стряхнувших свои гроздья донских чаш виноградного сада; и когда с хуторского яра взглянешь утром на Дон, а он в это время всегда как будто дымится, серебряно чадит. Почему-то этот «скрип порожков» и посреди ночи может разбудить, а иногда словно бы музыкой отдастся в ушах.

Так это же оттуда, с той самой страницы, где Григорий Мелехов возвращается домой в хутор Татарский после долгой отлучки и после, казалось бы, полного разрыва с Аксиньей:

«Знакомый до боли скрип порожков — и Григорий на крыльце. Постаревшая мать подбежала с живостью девочки, вымочила слезами петлицы шинели и, неотрывно обнимая сына, лепетала что-то свое, несвязное, не передаваемое словами, а в сенцах, цепляясь за дверь, чтобы не упасть, стояла побледневшая Наталья, мучительно улыбалась, падала, срезанная беглым растерянным взглядом Григория».

И этот скрип порожков, и радость и боль никогда не переставали звучать в тебе, хотя иногда и отходили куда-то вглубь, как будто плескаясь, согревая душу. Но почему же теперь они вдруг с новой силой поднялись с ее дна и приобрели эту могущественную власть, которой опять предаешься с той же радостью, что и прежде? И когда из листвы донских чаш взглядываешь на Дон, то как-будто воочию различаешь под крутизной обрыва ту самую струю, которая по пути сюда уже обласкала взметнувшийся над Задоньем яр у Вешек. Сейчас Дон по-осеннему тих, спокоен, а ранней весной, когда взломается он, трутся об этот вешенский яр, как большие рыбины, ластятся к нему льдины. Крыгами их называют у нас.

Так вот куда и зовет и неудержимо влечет эта знакомая до боли музыка, скрип порожков.

Сразу же надо и объяснить читателю, что не такой-то автор этих строк частый гость в станице Вешенской, совсем не частый. Всего лишь два раза до войны и столько же после войны. Да и обязательны ли эти частые наезды, если и без того там всегда часть твоей жизни! И не кощунство ли надоедать, когда и без того там всегда толпятся, уже почти не остается у него, живущего в этом взметнувшемся над Задоньем доме, ни единого часа, кроме самых ранних, предрассветных и рассветных, для уединения, без которого не набрать силы для нового взлета!

Но все же наступает и эта минута — не случайно скрипели порожки. И по-человечески соскучился, ведь нельзя же всерьез принимать те мимолетные соприкосновения где-нибудь на писательском съезде в Москве или на пленуме в Ростове, когда все его окружают и он все-таки как-то одинок посреди всеобщей любви. И даже те встречи, когда из номера ростовской гостиницы вдруг раздастся на ранней заре звонок в хутор и ты примчишься, а там опять кружение. Все люди — хорошие, каждому он рад, но ведь много на свете хороших людей.

И никогда или почти никогда не услышать при этом от него того единственного слова, которое может принадлежать только ему. То есть у него вообще не бывает случайных слов, но всегда как-то трудно и больно посреди всеобщего гула и ропота вслушиваться в их смысл. Вот почему и наступает эта минута, когда уже не можешь больше устоять перед «скрипом порожков». Тем более что откуда-то нарастает еще и уверенность, что это будет самая главная из встреч, без нее никак нельзя. Донесся уже оттуда, от него, и шорох его новых страниц, тех самых, которых все так ждут…

А раз так, то пусть и эти руки с клавиш машинки перекладываются на руль, и махнем, мой друг, через антрацитовые степи ростовского угольного бассейна и через земли Миллеровщины с Среднего Дона на Верхний. И хоть эта натянувшаяся между концами донской излуки тетива автострады уже совсем не та дорога, по которой Григорий Мелехов возвращался из своих странствий домой на арбе с «Зовуткой», не те и села, хутора, станицы по правую и по левую руку от нее, а все же это та самая степь. Все тем же, поднимающимся из глубин твоей юности очарованием охватывает она, сжатая, распаханная, позолоченная осенью и прошитая щетинкой озимых. На перекрестке, на пьедестале стоит танк, вздыбившись, как для броска вперед.

Все громче в ушах шорох еще не знаемых тобой, по уже написанных там, на крутобережье, новых страниц о тех, кто сражался за Родину. Какими они будут, эти новые главы, удастся ли на них взглянуть? Нет, конечно, они не должны обмануть наших надежд, недаром они вынашивались столько лет, а все же тревожно.

Вот и стрелка направо от дороги на его родину — на хутор Кружилин. А это же тот самый лес, по которому шла весной Аксинья. «На открытой поляне, возле цветущего куста шиповника, она присела отдохнуть» и «…уловила томительный и сладостный аромат ландыша. Пошарив руками, она нашла его. Он рос тут же, под непроницаемо тенистым кустом…

И почему-то за этот короткий миг, когда сквозь слезы рассматривала цветок и вдыхала грустный его запах, вспомнилась Аксинье молодость и вся ее долгая и бедная радостями жизнь. Что ж, стара, видно, стала Аксинья… Станет ли женщина смолоду плакать оттого, что за сердце схватит случайное воспоминание?»

Но, оказывается, он, этот подступивший к горлу комок памяти, не только из женского сердца вдруг может вы жать слезы. И уже не под ногами Григория, но все так же явственно звучит этот «знакомый до боли скрип порожков».

— Здравствуйте, Михаил Александрович.

— Ну вот, пообещали к двенадцати часам быть и как раз успели. Мы с Марией Петровной не хотели сами садиться за стол.

Многое, очевидно, можно было бы рассказать и об этих первых минутах встречи, и о той удивительной атмосфере любовности, которая сразу же охватывает в этом доме. О разговорах за столом и в этот раз, и вечером, и уже наутро, перед отъездом домой, по-шолоховски всегда метких и дружелюбных характеристиках людей, неповторимых шутках и той глубочайшей серьезности, с которой он умеет слушать других… Только люди, не чувствующие Шолохова, могут и не знать, как он бывает бережен в своем отношении к человеку, как одновременно прост и изящен его разговор. И все это было бы интересно читателю, как и многое другое из его повседневной жизни, но другие обо всем этом сумеют лучше написать. Не только ведь ради этого из музыки порожков выросло предчувствие, что эта встреча из всех непременно станет главной. И ответ на это предчувствие не в той ли самой зеленовато-серой папке, за которой он вдруг так охотно, легко поднимается по лестнице к себе наверх, чтобы, спустившись оттуда, протянуть ее с доверчивой простотой:

— Успеешь прочитать до шести? — И он взглянул на часы. — Сейчас уже половина второго.

— Думаю, что успею.

— Ну, так значит, опять встречаемся в шесть… или в семь.

И здесь вдруг я впервые уловил у него в глазах что-то детское, даже виноватое, — это у Шолохова, всегда столь естественно свободного, непринужденного в каждом слове и жесте. Что-то нетерпеливое и, я бы даже сказал, стыдливое — это у него, наимужественнейшего из писателей наших дней. Какую-то даже застенчивость, о которой однажды говорила мне его старшая дочь — Светлана.

Вечером у него в доме за столом мне опять вспомнилось все это, когда он, немного примолкнув во время разговора, обронил:

— Да, пора уже мне с чем-нибудь выйти.

Так и сказал: «с чем-нибудь», подумав, должно быть, о тех самых новых главах романа «Они сражались за Родину», которые он принес сверху и протянул в этой зеленовато-серой папке. А это «что-нибудь», едва лишь папка раскрыта, уже не шелестит и не шуршит, перелистываясь страница за страницей, а начинает все больше греметь в сердце. И вскоре уже ты отказываешься себе представить, как ты мог жить без всего этого, не зная этого и не предполагая, что оно может быть. А оно уже есть и теперь уже все более властно вторгается в твою жизнь, раздвигает ее. Перелистываются страницы и гремят, гремят. А за окном вешенская осень, взад и вперед ходят мимо окон люди, ничего еще не зная об этих страницах, и после того, как под колесами автомашин дощатые клавиши понтонного моста через Дон проиграют что-то бурное, еще тише становится на воде, над песчаными берегами, в задонском лесу. В том самом, где так и уснула одурманенная запахом ландыша и своими воспоминаниями Аксинья.

С крутого яра смотрит на курчаво-зеленое Задонье своими окнами дом, в котором было выстрадано и отлито в слова все то, что теперь открылось тебе.

Вот так нее тихо, безоблачно было и тогда, в те давно и, казалось бы, навсегда отступившие в прошлое, в теперь вдруг опять стремительно приблизившиеся и глянувшие на тебя с этих страниц дни нашей предвоенной жизни. И если в доме у Николая Стрельцова назревает семейная драма, то ничего вокруг еще не предвещает той большой и неслыханно тяжкой драмы, трагедии, в которую вскоре ввергнуты были вся наша страна, весь народ. Какими после этого маленькими, мелкими сразу оказались все наши личные драмы, конфликты!

Но пока для агронома Николая Стрельцова ничего нет важнее, значительнее и трагичнее того конфликта и его взаимоотношениях с женой Ольгой, что давно уже исподволь назревал под покровом благополучия их семейной жизни и вот-вот должен прорваться наружу. И все же: «Такая умиротворенная благодать стояла над Сухим Логом, что Николай забыл обо всем на свете, покачиваясь в седле в такт лошадиному шагу, опустив поводья, всем существом своим бездумно радуясь и прохладному ветерку, и солнцу, ненадолго скрывшемуся за облаками, похожими на прозрачные хлопья тумана, и несмелым певческим пробам жаворонка».

Его молодая жизнь еще только начинается, и, несмотря ни на что, весь он исполнен безотчетной уверенности, что все самое лучшее у него впереди. Хотя здесь же и сталкивается лицом к лицу с живой реальностью, омрачающей небосклон его семейной жизни, — с тем, кто является виновником его почти неизбежного разрыва с Ольгой.

«Мир стал странно немотным, начисто лишился звуков», когда Николай увидел его «…всего с головы до ног: красивое, смугло-румяное, круглое лицо с черной полоской усов, смоляную челку, выбившуюся из-под примятого поля серой мягкой шляпы, нарядный, красно-черный четырех угольник вышивки украинской рубашки, серый в полоску пиджак, небрежно накинутый на широкие ладные плечи», увидел «разъезжавшиеся по грязи ноги в черных стареньких брюках и заляпанных грязью коротких резиновых сапогах». Таким этот человек и сохранится потом в «памяти Стрельцова на всю жизнь как мгновенно выхваченный из кадра цветного фильма. А в тот момент Николай неотрывно и жадно всматривался в лицо человека, разрушившего его жизнь, ставшего смертным врагом». Да еще и весело блеснувшего зубами, поравнявшись с Николаем:

«— Доброе утро, Николай Семенович! Ну и грязищу развело! А еще называется это божье место Сухой Лог.

Николай хотел ответить на приветствие, но в горле у него как-то тихо и хрипло забулькало. Он сделал судорожное глотальное движение, однако так и не смог ничего сказать. А когда поднимал к козырьку правую руку, то плеть повисла на ней будто пудовая гиря».

Нет, не будем и дальше цитировать, нельзя читателя новых глав «Они сражались за Родину» лишать чувства первозданного восприятия шолоховского текста, а если кое-где и позволим себе еще обратиться к тексту романа, то лишь потому, что сам же Михаил Александрович пресек все наши колебания и сомнения своим удивленным вопросом на вопрос об этом:

— А почему бы и нет?

То, что им только что написано, так широко захватывает предвоенную жизнь, что никакие извлечения из текста не могут потом помешать свежести, цельности восприятия всего полотна, развертываемого перед читательским взором. Вот уже и плеть в руке у Николая Стрельцова почти готова опуститься на голову того, кто сейчас представляется ему самым смертельным врагом из всех, какие только могли бы встретиться ему в жизни. Но и эта плеть не опустится, и не личная драма, сколько бы значительной ни казалась она самому Николаю, станет главной драмой его жизни. Неизвестно, встретится ли еще когда-нибудь он со своим обидчиком, но наверняка можно сказать, что не он окажется для Стрельцова тем самым врагом, который хотел бы затмить ему, как и миллионам других людей, солнце жизни. На жизнь Николая и на жизнь миллионов других людей со всеми их драмами и конфликтами вскоре надвинется, совершенно изменив ее, та, другая — народная — драма, отдаленные молнии которой уже начинают пробегать по страницам этих новых глав романа, возвращающих читателя к тихой, безоблачной поре предвоенной жизни. Уже и тогда, напоминает Шолохов, самых зорких и чутких сердцем не обманывала эта тишина. А еще точнее сказать, тех, кто в свое время выстрадал ее своей кровью, всей своей жизнью и теперь уже никогда не сможет избавиться от тревоги, как бы ни было поставлено под удар, утрачено все то, за что было заплачено такой ценой. Как первый просверк молнии на этих новых предвоенных страницах романа Шолохова — приезд к Николаю Стрельцову его старшего брата, Александра.

Если до этого и сомнений не могло возникнуть, что опубликованные уже главы романа «Они сражались за Родину» и есть начало эпического полотна о войне, то теперь, после того как прочитаны новые главы, с уверенностью берусь сказать, что только с этих глав и мог Шолохов начинать роман. Иначе так и не дано было бы нам опять ощутить и все могучее очарование той жизни, которой жила тогда наша страна, и всех тех ее радостей, перемежаемых страданиями, не узнав которых нельзя понять ни причин наших первых поражений, ни источников всех последующих побед. А всего-то и встречаются два брата Стрельцовы после долгой разлуки, радуются тому, что опять они могут побыть вместе, ловят рыбу и ведут между собой разговор — им есть о чем поговорить. Старший, Александр, совсем недавно вернулся из мест, как говорится, не столь отдаленных. Убежденнейший коммунист, которого уже ничто, ни самые горчайшие испытания, выпавшие на его долю, не смогут свернуть с избранного пути. Оттого, что бывают затмения, солнце не перестанет быть солнцем. Для Александра Стрельцова дело его партии — это, собственно, он сам, вся его жизнь. Весь какой-то неброский и вместе с тем самобытный, целомудренно собранный, даже галантный, он, живя в семье у младшего брата, как бы освещает собой жизнь этой омраченной тучами назревающей драмы семьи и, не прилагая к тому усилий, привлекает к себе сердца всех, начиная от маленького Николки. С его приездом повеселел не только сам Николай, но даже Ольга и мать Ольги. Но если бы только это! Давайте тоже присядем рядом с братьями на берегу реки у огня, на котором варится уха из рыбы, только что наловленной Александром, — одни лишь страницы, посвященные этой рыбной ловле, осчастливили бы другого писателя. Присядем и послушаем, о чем говорит своему младшему брату и что старается внушить ему этот человек, только что прошедший полем тягчайших испытаний:

«…И какой же народище мы вырастили за двадцать лет! Сгусток человеческой красоты. Сами росли и младших растили. Преданные партии до последнего дыхания, образованные, умелые командиры, готовые по первому зову на защиту от любого врага, в быту скромные, простые ребята, не сребролюбцы, не стяжатели, не карьеристы. У любой командирской семьи все имущество состояло из двух чемоданов. И жены подбирались, как правило, под стать мужьям. Ковров и гобеленов не наживали, в одежде — простота, и „краснодеревщики не слали мебель на дом“. Не в этом у всех нас была цель в жизни! Да разве только в армии вырос такой народище? А гражданские коммунисты, а комсомольцы? Такой непробиваемый стальной щит Родины выковали, что подумаешь, бывало, — и никакой черт тебе не страшен. Любому врагу и вязы свернем и хребет сломаем!

Жили мы тогда как в сказке! Весь пыл наших сердец, весь разум, всю силу расходовали на создание армии, на укрепление могущества нашего единственно справедливого на земле строя! Мы не так уж много уделяли внимания дорогим женам и семьям, а холостые — девушкам, но, черт возьми, хватало и им от наших щедрот, и в обиде на нас они не были! Наши умницы понимали, что мы так раскрутили маховик истории, что сбавлять обороты было уже ни к чему! — Александр Михайлович помолчал, глядя на огонь, наверное вспоминая прошлое, тихо улыбаясь воспоминаниям, потом закурил и продолжал снова. И только по тому, как глубоко он затягивался, глотая папиросный дым, видно было его скрытое волнение. — Я, Коля, никогда не уставал любоваться своими людьми. Взыскивал с подчиненных со всей старорежимной строгостью, а втайне любовался ими. И молодые солдаты, и те, которых призывали на территориальные сборы, — у всех у них были суворовские задатки. Старик порадовался бы, глядя на достойных потомков своих чудо-богатырей! Ей-богу, не вру, не фантазирую! Проснись Суворов да побывай на наших учениях — он прослезился бы от умиления, а от радости выпил бы лишнюю чарку анисовки!

Я не говорю уже о комсоставе. Насмотрелся я на своих в Испании и возгордился дьявольски! Какие орлы там побывали! Возьми хоть комдива Кирилла Мерецкова или комбрига Воронова Николая, а полковник Малиновский Родион, а полковник Батов Павел! Это же готовые полководцы, я бы сказал, экстра-класса! Троценко Ефим, Шумилов Михаил, Дмитриев Михаил, тоже ребятки — дай боже! Не уступят в хватке, в знаниях, в волевых качествах. Даже те, кто помоложе, и те были на великолепном уровне, такие, как старший лейтенант Лященко Николай лейтенант Родимцев Саша, — это, будь спокоен, завтрашние полководцы, без скидки на бедность и происхождение. А вообще всем им — цены нет! Кстати, Родимцев, будучи командиром взвода, выбивал из пулемета на мишени свое имя и фамилию. Не хотел бы я побывать под огнем пулемета, за которым прилег Родимцев… А посмотреть — муху не обидит, милый скромный парень, каких много на родной Руси. Да что там говорить. И в гости ездили отличнейшие ребята, да и дома их оставалось предостаточно, на случай, если пришлось бы встречать незваных гостей…»

Вижу, читатель, как и вы тоже вздрогнули при этих словах: «Саша Родимцев». Уж не сражались ли вы под начальством комдива Александра Родимцева в Сталинграде? От меня не укрылись ни ваш трепет, ни жар смуглой бледности, прихлынувшей к вашему лицу. Но если это и не вы сами воевали под начальством Родимцева, то наверняка ваш старший брат, или отец, или даже дед, которые так и не вернулись оттуда. Недавно я прочитал, что из тех, кто сражался за Мамаев курган, почти никого не осталось в живых. Это их оплакивает теперь реквием, неумолчно звучащий на склонах кургана, куда тянутся отовсюду люди. Значит, и вы, вздрогнув, почувствовали, куда в шолоховском романе могут привести братьев Стрельцовых дороги войны. Конечно, из глав, уже опубликованных, вы могли догадаться, что младший Стрельцов должен прийти в Сталинград. Но со старшим, генералом, вы встретитесь на страницах романа только теперь в новых главах, и, кто знает, не встретитесь ли вы с ним еще и потом, на сталинградской земле.

А пока братья Стрельцовы на рыбалке, варят уху и разговаривают у костра. Как же это можно так написать! Да это же, конечно, сам Шолохов и любовался сазаньим боем на Дону, на Хопре, и закидывал леску, и подсекал рыбину. А случалось, срывалась она у него с крючка, и так же по-детски радовался он, вытаскивая ее, как теперь радуется Александр Стрельцов, и печалился, когда она уходила от него, чтобы потом посмеяться вместе с другими рыбаками у костра над самим собой. Вот так же перешучиваются братья Стрельцовы. Но тут же подспудно не прекращается, проходит берегами их сердец другая напряженная жизнь, лишь изредка прорываясь наружу. О тяжелом и подчас страшном они говорят между собой, и все-таки старший брат старается перелить в младшего всю свою, так и не омраченную никакими преходящими обстоятельствами, чистую любовь к земле, к своему народу. И это еще скажется, скажется потом. Впрочем, мы уже знаем, как это сказалось: мы уже встречались с младшим Стрельцовым на военных страницах романа «Они сражались за Родину».

Здесь же, на этом тихом берегу, у рыбацкого костра, ничто пока не предвещает, что вскоре им придется сражаться и отдавать за нее свою жизнь. Лишь старший, Александр Стрельцов, разговаривая с братом, нет-нет да и дает ему почувствовать, что необходимо быть готовым к самому грозному. И потом — опять ничем не нарушаемая благодать тишины, натягивает лесу рыба, пересыпанными юмором фразами обмениваются братья. Никогда еще им не было так хорошо, как теперь, после долгой разлуки. И вдруг:

«Из кустов белотала вышли двое, подошли к берегу. Николай, вглядевшись, сказал:

— Шофер райкомовской машины и инструктор райкома Ваня Петлин. Нет, тут что-то другое…

— Перевезите меня, Николай Семенович, — послышалось с того берега.

Николай молча спустился к лодке.

Только в прошлом году демобилизованный из Красной Армии старший лейтенант Петлин подошел к Александру Михайловичу строевым шагом, четко приложив ладонь к околышку артиллерийской фуражки.

— Разрешите обратиться, товарищ генерал, — И подал конверт. — Шифровка на ваше имя.

Александр Михайлович прочитал и, широко улыбаясь, крепко обнял стоящего рядом Николая. Он тяжело дышал и говорил с короткими паузами:

— Ну, брат, приказывают немедленно прибыть в Москву за назначением. Генштаб приказывает. Вспомнил обо мне Георгий Константинович Жуков! Что ж, послужим Родине и нашей Коммунистической партии! Послужим и верой и правдой до конца! — Он стиснул в объятиях Николая, и тот впервые за все время увидел в помутневших глазах брата слезы».

Я завидую вам, читатель, — у вас эта радость еще впереди. Перед вашим взором еще развернется во всей своей силе шолоховское полотно, посвященное и тому кануну войны, когда предгрозовое небо Родины начинали озарять вспышки зловещих молний, и самой грозе. Полотно, населенное несравненной красоты, чистоты и мужества людьми, плоть от плоти своего великого многострадального и несгибаемого народа.

Все масштабно у Шолохова, ничего нет вполголоса, и в каждой строчке, в каждом слове все от имени той любви, которую проносят в сердце через всю свою жизнь и старший Александр Стрельцов, и его младший брат — Николай, и их товарищи, с которыми они завтра плечом к плечу будут сражаться — и уже сражались — за свою социалистическую Родину.

Правда, неприкрытая, ничего не утаивающая и этой своей предельной открытостью возвышающая дело партии, взрастившей таких людей, веру которых ничто не может убить.

Если даже все это вами самими было пережито, все равно как если бы впервые обступает вас эта жизнь, исполненная высоких страстей. И волнение новой встречи с суровой и прекрасной молодостью своей страны, с самим собой и своими товарищами объем лет сердце.

И кто бы вы ни были, радость и гордость за свой народ с новой силой охватят вас вместе с благодарностью художнику слова за новое приобщение к этому, казалось бы, уже отошедшему в прошлое и все-таки неувядаемому, незабываемому, без чего мы все не были бы сегодня такими, какие мы есть.

Но и вы, читатель, должны мне позавидовать. К вам еще только должен прийти этот огонь по незримым проводам, протянувшимся от могучей ГЭС, на турбины которой падают воды тихого Дона у вешенского яра, а мое сердце уже встрепенулось от этого огня. И что-то самое дорогое, что всегда есть у человека в сердце, вспыхнуло еще ярче, Отныне жизнь непременно должна будет измениться, как это всегда бывает, когда начинаешь равняться на ту, незнаемую до этого меру ответственности, которая только что открылась взору. Чем же и как отблагодарить его за это? Как и за эти слова:

— Почему же так быстро — и уже домой? Условимся отныне встречаться чаще.

Нет, совсем не быстро, а самое время, пора. И как бы ни были желанны эти встречи, какой бы неизгладимый след ни оставила теперь в сердце и в памяти эта, может быть, самая главная, а чаще нельзя. Вон и сам он берет со стола присланные ему из Москвы, из архивов, пожелтевшие листки и вслух начинает читать опубликованное всего за неделю до войны, предназначенное тогда вселить в народ спокойствие и все же предельно тревожное Заявление ТАСС. И глаза его тут же украдкой скользнули в сторону, к порожкам лестницы, уходящей наверх, в ту самую комнату, где он остается наедине с самим собой. В три часа и никак не позже четырех часов утра он всегда встает, и никто не вправе нарушить это его уединение, никто.

— До свиданья, Михаил Александрович… — Дальше не идут слова. Какие еще могут быть слова?!

Только он, должно быть спустившись с порожков, и умеет вот так улыбнуться и взмахнуть рукой, провожая в путь.

Но тебя, бывшая фронтовая машинистка, я все-таки решаюсь нынче разбудить, хоть и жаль это мне и нелегко тебе просыпаться и садиться за машинку после трехсот пятидесяти километров за рулем туда и трехсот пятидесяти обратно. И утро еще совсем раннее, край солнца высунулся из-за островных верб на Дону, и сам Дон, как всегда в это время, красновато дымится, серебряно чадит, пробуждаясь. Но читатель не должен ждать. И в армейской редакции, помнишь, тебя будили еще раньше, часто прямо среди ночи, когда военные корреспонденты приезжали с передовой из-под Самбека, с высоты 101, из дивизии Аршинцева, из корпуса морской пехоты, и тебе нередко приходилось спать не раздеваясь, в гимнастерке и в юбке.

Не правда ли, в чем-то мы совсем другими стали с тобой за это время — меньше чем за два дня, — после того, как прочитали эти страницы. В своей жизни мы еще не раз вернемся к ним, но этого уже не забыть. И мы обязательно будем жить отныне, как-то еще и по-новому всматриваясь в людей, видеть в их лицах и сердцах что-то такое, чего не видели прежде. А читатель, если и взыщет за то, что вот так, с дороги, из уст прямо на валик машинки, то все же поймет, что нельзя было это отложить. Это ведь тоже с передовой.

Из белесой дымки утра все ярче выступают осенние краски виноградных садов, береговых верб. Все тот же самый Дон омывает их корни, который там, в верховьях, ластится к вешенскому яру.

Первая и последняя

В жаркий солнечный полдень набредешь где-нибудь под придонскими вербами на струю выбившегося из-под берегового склона родника, опустившись на колени, перехватишь ее губами и с ненасытной жадностью пьешь, потом оторвешься, взглянешь на голубое небо, и опять пьешь. Казалось бы, ничего, столь же пленительно сладкого и так утоляющего жажду, как этот придонский родник, не может быть. Но не потому ли и никак не можешь оторваться от него.

Не так ли нам, мой друг, никогда, вероятно, не исчерпать до конца ту непременную тему в дни наших встреч, когда я, приезжая из своих степей в Москву, часто прямо с вокзала или из аэропорта заявлюсь к тебе в комнату в редакции, и ты после первых радостно-дружеских восклицаний вдруг спрашиваешь у меня понизившимся голосом: «Ну, как там казак?» Как если бы из-за того, что я живу на той же донской земле я могу знать, что происходит с ним каждую секунду. Но если ты и не спросишь меня о нем, то я сам рванусь навстречу этой вспыхнувшей синеве в твоих глазах. Такой же, должно быть, яркой, как и небо над твоей Арбузинкой, под которым ты родилась, а потом выстаивала за штурвалом на мостике комбайна.

И все же пусть не будет неожиданным для тебя, если я теперь скажу, что из-под пластов нашей общей любви к нему все это время постоянно пробивался и спор между нами. Особенно когда в нашем разговоре оказывались рядом имена Аксиньи и Натальи. Скорее, это даже не спор, а подтверждение того, что, должно быть, и подразумевал под своими словами Лев Толстой: «Сколько сердец, столько родов любви».

И при этом всегда как бы еще чего-то не хватало мне, чтобы надежнее защитить в твоих глазах Аксинью. Вплоть до той последней поездки в Вешенскую к нему в апреле прошлого года, когда вдруг сразу стало понятно, чего же именно не хватало, и для меня сразу все осветилось. Теперь я знаю.

Мне надо было убедиться в одной своей догадке, а для этого еще раз увидеть ту, не будь которой, не было бы и той Аксиньи, какая вышла из-под его пера, а была бы, возможно, какая-то совсем другая женщина. Увидел, и окончательно увериться в этой догадке, однажды ворохнувшейся под сердцем. А если и не увериться, то получить внутреннее право на нее и на то, чтобы потом возвращаться к ней и отстаивать ее перед самим собой и перед другими, как отстаиваешь право на любовь к твоей единственной, у которой только тебе и дано было увидеть то, мимо чего прошли все другие.

И теперь я иногда с запоздалым испугом думаю, что все это так бы могло и остаться скрытым от меня, если бы не та последняя поездка к нему прошлогодней весной, о которой тогда же по горячим следам рассказал в «Огоньке» Анатолий Софронов. Не повторяясь в подробностях, я всего лишь добавлю к этому о неповторимости того общего впечатления, оставшегося от вешенских бесед о литературе и войне, во время которых Михаил Александрович все время как бы переводил свой взгляд с полей сражений войны на страницы литературы, посвященной ей, взыскующе доискиваясь правды — и только правды. Ни единого липшего слова, а то, что при этой лепке им образа народной войны оказывалось неподвластным даже его слову, довершали его поразительно пластичные жесты и его глаза, о которых только и можно сказать, что это глаза Шолохова.

И тут вдруг я увидел другие прекрасные глаза, которые все это время неотступно, как если бы они впервые видели его, следовали каждому его слову и жесту. С тем же самым изумлением, с каким они, вероятно, сопутствовали ему всю жизнь. От той самой поры, когда он поверял им свои первые строчки, и до этой вечерней вешенской зари, полыхающей в окнах дома в час нашей беседы. И вот тут-то вдруг все, что я до этого читал в его «Тихом Доне» и о чем мы не раз говорили с тобой при наших встречах в Москве, заново развернулось передо мной, и я вздрогнул, увидев и почувствовав то, чего не видел или же только смутно чувствовал прежде. Озаренное блеском этих прекрасных глаз, все как бы заново осветилось и открылось:

«Аксинья привязалась к мужу после рождения ребенка, но не было у нее к нему чувства, была горькая бабья жалость да привычка. Ребенок умер, не дожив до года. Старая развернулась жизнь. И когда Мелехов Гришка, заигрывая, стал Аксинье поперек пути, с ужасом увидела она, что ее тянет к черному ласковому парню… Тепло и приятно ей было, когда черные Гришкины глаза ласкали ее тяжело и исступленно. На заре, просыпаясь доить коров, она улыбалась и, еще не сознавая отчего, вспоминала: „Нынче что-то есть радостное. Что же? Григорий… Гриша…“ Пугало это новое, заполнявшее всю ее чувство, и в мыслях шла ощупью, осторожно, как через Дон по мартовскому ноздреватому льду».

По такому же, забегу вперед, ноздреватому мартовскому льду, по которому много позднее к конце всех своих исканий и скитаний переходит через Дон и Григорий в свой хутор Татарский, где его уже не будет поджидать Аксинья. Но тогда на заре своей любви к нему она ничего из того, что должно будет случиться с Григорием и с ней, не знала и не могла знать. А если бы и каким-нибудь особым провидением могла узнать, все равно уже не властна была бы, да и не захотела бы отказаться от нахлынувшей на нее любви. После того наитягчайшего, что с девичества выпало на ее долю и, казалось бы, навсегда отлучило от мечты о возможности счастья, эта любовь вспыхнула у нее на пути, озарила ее жизнь. И весь мир воссиял. Есть, оказывается, счастье на земле. Теперь ужо она не отдаст его никому.

Под карандашом у графиков, под кистью художников, иллюстрирующих «Тихий Дон», и на экране Аксинья Астахова раздувает ноздрями, колышет грудью и бедрами, сверкая и испепеляя взглядом. И почти всегда нечто чуть ли не демоническое есть в ее глазах. Тот огонь, что и под пером у Шолохова, вспыхивает у нее, когда покушаются на ее любовь к Григорию. Тогда действительно как будто демоны вселяются в нее, и она бросается на защиту своей любви. С тем большей неистовостью, что право на эту любовь ей приходится защищать чуть ли не перед всем миром. Поначалу даже и перед лицом самого Григория защищать.

«Не лазоревым алым цветом, а собачьей бессилой, дурнопьяном придорожным цветет поздняя бабья любовь.

С лугового покоса переродилась Аксинья. Будто кто отметину сделал на ее лице, тавро выжег. Бабы при встрече с ней ехидно ощерялись, качали головами вслед, девки завидовали, а она гордо и высоко несла свою счастливую, но срамную голову».

Срамную по тем понятиям и обычаям старого казачьего быта, по которым всегда объявлялась вне закона вот такая открытая любовь, бросающая всем и всему вызов, но все-таки счастливую, несмотря ни на что. Ни до этого у Аксиньи не было, ни потом уже не будет какой-нибудь другой любви. Потому что по всем задаткам своей натуры однолюбка она, и не вина ее, а беда, что Григорий встретился ей так поздно. Но раз поздно, то заодно и отлюбит она его за все горькое, что до этого выпало на ее долю. Ничего выше и дороже этой любви больше уже не будет у нее. Только она, первая и единственная, вплоть до смертного часа.

Недаром же Аксинья так и ринется навстречу словам Григория, когда он скажет ей: «Давай, Ксюша, прикончим…» Опережая его, она мысленно уже договорила: «Степана…», но Григорий продолжает: «…прикончим эту историю». И можно не сомневаться, что вместе с тем камнем, который при этом отваливается от сердца Аксиньи — она, конечно же, не хочет смерти Степана, — на какое-то мгновение и разочарование испытала она. А вот как поначалу проявляется и любовь молодого Григория к Аксинье. Когда она предлагает ему все бросить и бежать вместе куда угодно, хоть в тот же пугающе незнакомый и чуждый ей город, он отвечает ей:

«— Дура ты, Аксинья, дура! Гутаришь, а послухать нечего. Ну куда я пойду от хозяйства? Опять же на службу мне на этот год. Не годится дело… От земли я никуда не тронусь. Тут степь, дыхнуть есть чем, а там? В прошлую зиму ездил я с батей на станцию, так было-к пропал. Паровозы ревут, дух там чижелый от горелого угля. Как народ живет — не знаю, может, они привыкли к этому самому угару… — Григорий сплевывает и еще раз говорит — Никуда я с хутора не пойду».

Это потом, властно увлекаемый бурно вспыхнувшим чувством к Аксинье, он и из хутора уйдет, а сейчас «Григорий углом переламывает левую бровь, думает и неожиданно открывает горячие свои, нерусские глаза. Они смеются». Шолохов повторяет: «слепят насмешкой». И в Гришкином голосе небрежная снисходительность. Она, Аксинья, и «дура», и «глупая баба», а он — мужчина и казак, и ему негоже так сразу поддаваться своему чувству. И сама его любовь к Аксинье как бы еще на грани прекрасной игры, она еще не ухватила его за сердце так, как ухватит позднее. А вдруг и его предполагаемая женитьба на Наталье окажется продолжением этой игры? Ему еще неведома действительная цена этой любви. Чтобы изведать ее, ему предстоит еще и через женитьбу на несчастной Наталье пройти.

По своему мужскому превосходству ничего оскорбляющего и унижающего Аксинью он не усматривает в своих словах. В конце концов она «мужняя» баба и знала, на что идет. Мало ли, говорят, «играются» с мужними бабами. Самолюбию Григория даже льстит, что и для него пришел черед, теперь он совсем казак. На нем тоже остановила свой взор замужняя, и не какая-нибудь, а самая красивая из хуторских женщин, Аксинья. А там, слепой сказал, посмотрим. Там можно будет и прикончить «эту историю». А пока зачем же ее приканчивать, если так хороша, так сладка любовь мужней бабы, прекрасной Аксиньи.

Но для Аксиньи уже с самого первого мгновения это не игра. Неспроста так и сопротивляется она той «бугаиной» настойчивости, с которой обхаживает ее этот черноглазый ласковый парень, зная, что если уступит ему, то навсегда. Тогда Григорий уже на всю жизнь войдет в ее сердце. Вот почему и от тех слов, которые с ласковой снисходительностью цедит Григорий еще задолго до его женитьбы на Наталье, веет на Аксинью такой стужей. Это у нее в глазах и в душе, а не за окном ее горницы, «темнеет». И это не просто «на месяц», а на ясный месяц ее любви впервые «наплыло облачко». С ним впервые наплывает на Аксиньину любовь и тень зловещего предчувствия, которому она до этого не давала власти, захваченная своим чувством к Григорию. «В горнице тоже густеет темень, блекнут Степановы урядницкие лычки на висящем у окна казачьем мундире…»

Расплата неотвратима, но, и зная об этом, ничего не боится Аксинья, всю себя отдавая любимому, в то время как он… «И в серой застойной непрогляди Григорий не видит: у Аксиньи мелкой дрожью трясутся плечи и на подушке молча подпрыгивает стиснутая ладонями голова».

А ведь это еще начало. Все испытания для нее еще впереди. Но она уже бестрепетно решила отлюбить за всю свою горькую жизнь. Вот почему и с такой непримиримостью борется она за нее, свою первую и единственную, за него, своего Гришу, не боясь ни кулаков Степана, ни гнева Пантелея Прокофьевича, ни осуждения окружающих, ни своего собственного — от сознания вины — стыда перед Натальей, прикрываемого и кликушеством, столь несвойственным ей, противоречащим всему складу со великодушной, широкой натуры. Да, и великодушной и широкой.

Не она ли после смерти Натальи наперекор запрету Ильиничны все же сумела натоптать стежку к сердечкам осиротевших Натальиных и Григорьевых детишек.

В сущности, ни она не виновата перед Натальей, ни Наталья перед ней. Они обе жертвы. И не под влиянием ли самых недобрых предчувствий, с новой силой нахлынувших на Аксинью с посещением ее Натальей в Ягодном, так беснуется Аксинья, судорожно настаивая, что это ей принадлежит Гришка, только ей. На самом же деле это от сознания собственной беззащитности беснуется она.

Тут еще раз стоит оглянуться, из какого мрака пробивался цветок Аксиньиной любви. О «Тихом Доне» и других произведениях Шолохова пишут, как о могучих полотнах, на которых в несравненных художественных образах и картинах отразились и выразились темы: «Революция и крестьянство», «Революция и народ». Но этому нисколько не противоречит, что со столь же мощной силой звучат со страниц шолоховских произведений темы «Женщина и революция», «Революция и любовь».

Не назвать другого произведения в нашей литературе, на страницах которого столько бы сердечного внимания было уделено и столько горячих красок отдано его автором женщине. Где так бы оплакана была ее жестокая доля и столько трогательных цветов — лазоревых и иных — принесено к ее ногам из степи, с майского луга, из глубин сердца писателя. Уже в первых строчках «Тихого Дона» эти нежность и боль исторглись из его сердца. Если бы в романе Шолохова не было и никаких иных свидетельств вопиющей отсталости нравов, властвовавших на патриархальном Дону, то и одной только кровью вписанной в землю мелеховского подворья картины забитой насмерть турчанки достаточно было бы, чтобы убедиться в назревшей необходимости решительных перемен в судьбе женщины-крестьянки. Ибо по отношению к женщине в первую очередь и можно судить об уровне нравов.

И потом Шолохов уже не раз опустит эту лакмусовую бумагу в гущу этих нравов. В самом начале своего девичества была поругана юная Аксинья, а потом кулаками и каблуками нелюбимый муж выбивает из нее любовь к ненаглядному Гришке.

Все же Григорию легче достается его любовь, но это, конечно, не означает, что так уж совсем легко. Легко ли пойти против отца, матери, против всей своей семьи и всего хуторского «обчества», наотрез не одобряющего и осуждающего эту «позорную» любовь.

Ни единого сторонника нет у Григория в родном хуторе Татарском, за исключением, пожалуй, Михаила Кошевого, с которым тогда, в молодости, Григорию куда проще было находить общий язык. Не зря, перебрав после ухода из дому имена всех своих хуторских дружков, решая, к кому бы пойти переночевать, Григорий останавливается на Кошевом. Видимо, уверен был Григорий, что более свободный от ветхозаветных предрассудков и вообще более свободомыслящий, независимый в своих суждениях и поступках Михаил Кошевой сможет скорее всего понять его и Аксинью. Не кому иному, а Михаилу решивший уйти из хутора Григорий доверяет быть своим посланцем: «Перекажи Аксинье, чтобы, как завечереет, вышла к ветряку». От неожиданности всего только на секунду и замнется Михаил: «А Степан?», но тут же и пойдет выполнять поручение друга.

Да, это не кто-нибудь иной, а Михаил Кошевой был первым поверенным и вестовым любви Григория и Аксиньи. Как много лет спустя станет и разлучником их любви, когда после своего последнего словесного поединка с ним, другом, Григорий решает снова бежать из хутора и вновь увлекает за собой Аксинью — на этот раз на гибель. Но с тех пор грозное и кровавое время вырыло между старыми друзьями пропасть.

Нет, не просто было и молодому Григорию разрывать привычные цепи стародавних обычаев и семейных порядков. Иначе бы в мучительных поисках выхода не мнилась ему еще в ранней молодости «…за валами гребней, за серой дорогой — сказкой голубая приветливая страна и Аксиньина, в позднем мятежном цвету, любовь на придачу».

Еще тогда мысленному взору Григория почему-то представляется этой страной Кубань, но только много лет спустя и в чудовищно искаженном виде исполнится его мечта — в дни его бегства через кубанские степи в потоке разгромленного Красной Армией казачьего войска к Черному морю. И все же потом, после жестокого словесного поединка с Кошевым, он предпримет еще одну попытку осуществить свою мечту об этой голубой стране, тут же и прерванную роковым комочком свинца, догнавшим Аксинью.

Пока же — и задолго до того, как всему этому случиться, — перебыв у Кошевого, он с Аксиньей уходит из родного хутора совсем недалеко, в панское имение Ягодное. Но и это решение для него, возросшего в патриархальной казачьей семье, было нелегким. И все же неизмеримо более тяжкая половина всех выпавших на их долю испытаний легла на плечи Аксиньи. Как там ни говори, а с мужчины в подобных случаях всегда был не тот спрос. Аксинья в глазах своих хуторян и разлучница, и «гнида» — и вообще отныне всеобщие осуждение, презрение будут ее уделом. Ведь даже после ухода Григория на службу, когда Аксинья останется с его дочкой на руках, у тех же старших Мелеховых так ни разу и не дрогнет сердце от жалости и сочувствия к ней, совсем одинокой, и все так же непримиримо будут желать они возвращения Григория со службы в родительский курень, к несчастной Наталье.

Так по какому же праву и мы стали бы приговаривать ко всеобщему осуждению эту давно уже всеми отвергнутую, гонимую женщину, Аксинью, за то наваждение, нахлынувшее на нее, когда после смерти маленькой дочери в горчайший час отчаяния к ней подкатывается со своим сочувствием панский сын Листницкий?!

И мы не то чтобы прощаем Аксинью, а спешим проскользнуть мимо всего этого, стряхнуть с себя дурное сновидение, зная, что, не останься Аксинья со своим отчаянием в полном одиночестве, она бы не уронила себя.

Но Григорий так недосягаемо далеко, а теперь и эта живая ниточка, соединявшая Аксинью с ним, оборвалась, и все другие нити, через которые она могла бы постоянно чувствовать Григория, оборваны не по ее вине: все близкие и родные ему люди так и не признали ее, не хотят знать. И вообще она всем чужая, всем. В этот-то момент и приходит к ней Листницкий со своим сочувствием: «У тебя умерла дочушка…»

Первозданна и любовь Григория к Аксинье, тоже первая и последняя в его жизни. Ведь он в самой ранней молодости тоже оказался жертвой насилия, вынужденный по отцовской воле жениться на нелюбимой Наталье. И как неизмеримо чище Григорий того же Листницкого в своем чувстве к Аксинье. Вот как на фронте, выйдя из смрадной землянки, Григорий думает об Аксинье:

«Лежа здесь на холме, он почему-то вспомнил ту ночь, когда с хутора Нижне-Яблоневского шел в Ягодное к Аксинье; с режущей болью вспомнил и ее. Память вылепила неясные, стертые временем бесконечно дорогие и чуждые черты лица. С внезапно забившимся сердцем он попытался восстановить его таким, каким видел в последний раз, искаженным от боли, с багровым следом кнута на щеке…»

Этот кнут обжигает сердце Григория, и он мучается, лежа морозной ночью на холме: «…Но память упорно подсовывала другое лицо, чуть склоненное набок, победно улыбающееся. Вот она поворачивает голову, озорно и любовно разит взглядом огнисто-черных глаз, что-то несказанно ласковое, горячее шепчут порочно-жадные красные губы, и медленно отводит взгляд, отворачивается, на смуглой шее два крупных пушистых завитка… их так любил целовать он когда-то…»

Все это время ни на мгновение не переставал любить ее Григорий. Далеко не случайно из-под пера Шолохова то в одном, то в другом месте вырывается это слово «исступленно».

В исступленное время взволновался и взломался казачий тихий Дон. В исступлении народ оглянулся и ополчился на виновников своих вековечных бедствий и страданий, на своих социальных, классовых врагов и погнал их к бездне. В исступлении враги обернулись и вступили с народом в борьбу не на жизнь, а на смерть на самом краю бездны. И все чувства людей в это грозное время обнажились до последней степени. В предельном исступлении всех своих сил они и любят, и ненавидят, и сражаются, и ищут правды.

Но и среди самых исступленных в это время Григорий с Аксиньей одни из самых первых по праву той бурной страстности и гремучести, заложенной в них. Для высших радостей и страданий родились они.

Не потому ли ничто нечистое так и не может прилипнуть к их любви. Ни «грехопадение» Аксиньи. Ни «жадные, опустошающие» ласки Натальи, старавшейся вознаградить Григория «за свою прежнюю девическую холодность». Ни возобновившаяся семейная жизнь Аксиньи с нелюбимым Степаном. Внешне примиренные с обстоятельствами, вынудившими их вернуться в колею прежних, «узаконенных» отношений, Аксинья и Григорий в нетленности приносят сквозь все тягчайшие обстоятельства свою любовь.

А вот как — и тоже ночью — после напряженного разговора с сослуживцем Атарщиковым о революции и казачестве думает об Аксинье панский сын-офицер Евгений Листницкий:

«Он покурил, полежал немного, напряженно глядя в серую ватную темень, и неожиданно вспомнил Аксинью, в дни отпуска, заполненные до краев ею. Уснул, примиренный думами и случайными, отрывочными воспоминаниями о женщинах, чьи пути скрещивались когда-то с его путями».

Непорочна любовь Григория, и, несмотря ни на что, не властен он вытравить ее из своего сердца. А для Листницкого она, Аксинья, всего лишь одна из случайных женщин, с которыми когда-то скрещивались его пути.

И еще обратим внимание, как грубеет, черствеет сердцем Григорий в пору разрыва с Аксиньей, когда меркнет перед его глазами свет его любви и она уже не освещает ему жизнь. И как смягчается, высветляется он, опять начинает проступать в его облике очарование прежнего и человечного Григория, когда перед его взором вновь заполыхало лазоревое пламя любви Аксиньи.

И, кто знает, не она ли, Аксиньина любовь, когда он уже готов был ринуться в пучину нелепого бегства с родины, нашептывает ему между иными словами о ненаглядности покидаемой им родины, слова о том, чтобы он вспять повернул коня от самого края пропасти. Да и не таков же в конце концов Григорий Мелехов, чтобы забыть об оставленной за спиной на чужих людей в беспамятстве, в «тифу» любимой Аксинье. Пришла ли она в себя? Выздоровела ли? Жива ли?

И когда он поворачивает своего коня вспять, то это теперь уже скачет он не только навстречу всаднику с бантом, кровенеющим на груди, навстречу заре новой жизни, но и навстречу своей любви, от которой только что чуть не оторвало его, не унесло навсегда этим смерчем позорного бегства. Нет, не в последнюю очередь должна была повлиять на это решение Григория его в неурочный час зародившаяся под звездным степным небом, несчастная и все же счастливая любовь. Так скорее же туда, где ждет не дождется его она, Аксинья.

«Не лазоревым алым цветом, а собачьей бессилой, дурнопьяном придорожным цветет поздняя бабья любовь…» — обронил Шолохов на самых первых страницах своего романа. Но вот прошло время, через многие испытания пройдет эта любовь, и окажется, что не дурнопьяновый, а пленительный ландышевый запах все время сопутствовал ей.

Да, даже столь могучая любовь не помогла Аксинье и Григорию устоять в буре того времени, и, ринувшись на его огонь, она вспыхнула, сожгла свои крылья. Но при этом вспыхнула таким светом, что все сразу стало ярче, и отныне это, придало новые силы нашей любви, взлетающей на высоты нового времени.

И еще: оглянемся, друг, — нет ли где-нибудь, поблизости, рядом, любящего, изнемогающего сердца, которому именно сейчас, сию минуту необходима помощь. А ведь — не помню уже, я рассказывал тебе или нет — с некоторых пор и у меня в саду, в тени вишен, прижились ландыши из того самого леса, в котором, одурманенная запахами весны, придремала под кустом Аксинья. Уснула незаметно для себя, растроганная и умиротворенная воспоминаниями, окутавшими ее вместе с ароматом ландышей… Тому уже полтора десятка лет, когда довелось и мне проезжать по дороге в Вешенекую через тот самый лес вместе со старыми друзьями Михаила Александровича — с Петром Акимовичем Красюковым и его женой, Мариной Дмитриевной. Перед смертью Петра Акимовича властно потянуло к родным местам — тем самым, где во времена коллективизации прошли самые лучшие и трудные годы его жизни. Там, в Вешенской, он был членом бюро райкома партии, там сдружился и с Шолоховым — и не раз Михаил Александрович ему и другим товарищам, вешенским «районщикам», читал еще горячие главы из «Тихого Дона», из «Поднятой целины». А после этого Петр Акимович Красюков полтора десятка лет жил и работал в нашем районе на Среднем Дону — и вот незадолго до смерти его опять неотвратимо потянуло в столь памятные ему места. И мне вместе с ним довелось тогда проезжать по Аксиньиному лесу в пору цветения ландышей. Тогда-то Марина Дмитриевна, его жена, и выкопала для меня из земли луковицы этих ландышей.

Из Аксиньиного леса переселились они в мой сад и теперь каждую весну зацветают, с каждым годом преумножаясь, в тени вишневых деревьев. А сладостно-грустный аромат их сплетается с ароматом согретой весенним солнцем вишневой коры…

И это, мой друг, так же верно, как верно и то, что теперь я уже твердо знаю, меня никто не разбудит, что это в апреле прошлого года при последней поездке в Вешенскую я увидел глаза Аксиньи. Все еще удивительно молодые и все так же прекрасные, хотя со времен моей юности, когда я впервые увидел их глазами Шолохова, и прошла уже вечность. Полные все той же тревожной и преданной любви к нему. Первой и последней.

Время «Тихого Дона»

Вот оно и опять передо мной, «перекипающее под ветром вороненой рябью стремя Дона». Стоит только взглянуть из окна или спуститься со склона, к которому прильнул наш казачий хутор. То зеленовато-пурпурное, подкрашенное утренней зарей; то ослепительно-синее под июльским небом; то вздыбленное низовкой, срывающей брызги с гребешков волн, или же задымленное черной бурей, когда юго-восточный суховей, астраханец, как его называют у нас, надвинет из-за Каспия лавину песчаных туч.

Такое разное не только в разные времена дня и года, но и в разные времена твоей жизни, и все-таки то же самое, которое прошло сквозь всю твою жизнь из ранней поры ее. Из той, когда еще совсем молодой отец, учитель, запрягая в линейку лошадей, чтобы ехать в город Миллерово в окроно, как всегда, полувыговаривает-полупоет из-под усов: «А из-за леса, леса копия мечей…», а мать, тоже молодая учительница из казачек, увязывает ему в дорогу сумку с харчами. И из той, когда, отрывая в сарае на миллеровском базаре доски, мы, ребятишки, вооружались обрезами и шашками, отобранными у белобандитов, еще шаставших по буеракам Верхнего Дона. Из той, когда в Новочеркасске, где мы жили позднее, от бронзового Ермака глянешь вниз, а вокруг плавают полузатопленные вешними водами окрестные станицы и хутора, левады и сады, и над всем этим, как живая сетка, видимо-невидимо диких гусей, уток. Из той, когда под сводами Новочеркасского же политехнического института звучал перед молодыми избирателями Верховного Совета страны голос тоже совсем еще молодого, но уже прославленного на весь мир автора «Тихого Дона» и «Поднятой целины»:

«Я родился на Дону, рос там, учился, формировался как человек и писатель и воспитывался как член нашей великой Коммунистической партии. И, будучи патриотом своей великой могущественной Родины, с гордостью говорю, что являюсь и патриотом своего родного донского края».

И наконец, из этой грозной поры, когда из кизлярских бурунов сквозь песчано-снежную мглу, взбитую копытами казачьих коней, гусеницами танков, разрывами снарядов и авиабомб, сквозь огонь и смерть неудержимо рвался к Дону 5-й Донской кавкорпус, которым командовал генерал Селиванов.

Издали же, если отлучишься от своего берега, еще ярче блистает оно, стремя Дона. И всему, что вдали от родного края может напомнить о нем, бурно радуешься: то ли это услышанное слово, выдающее донское происхождение обронившего его человека; то ли верба, которая явно из-под самой станицы Раздорской забрела в тихую, воду в Подмосковье; то ли из раскрытого в ночную степь окна вагона охватит таким запахом, как будто кто-то рядом размахнул ножом надвое ажиновский арбуз.

Но, бывает, природа вознаградит и совсем неожиданным чудом, как это случилось со мной, когда, проездив весь день со своим другом по пензенской степи, выехал я на кромку обрыва, под которым открылась большая луговая пойма с вербами и стогами молодого сена. Здесь-то и увидел я это чудо природы: из-под откосов глубокого оврага выбивались двенадцать родников серебряно-чистой воды, как из двенадцати горл, и, трубя на разные голоса, тут же сливались в рокочущую речку. Голос моего друга задумчиво произнес рядом:

— Так и начинается Хопер.

— Какой Хопер?

— Тот самый, — смеясь глазами, подтвердил друг. И потом уже все время, пока мы с ним объезжали пензенскую лесостепь, видение этих взбурливших в овраге ключей не отступало от меня, а многоголосая песня их касалась моего слуха. Сжатый совсем узкими берегами, Хопер в тех местах особенно речист. Но, мысленным взором продолжая его путь, я видел, как, раздвигая берега, промывая себе русло сквозь толщу подзола и супеси, ракушечника и чернозема, все просторнее течет он по степи и, наконец успокаиваясь, впадает в Дон, питая своими струями его стремя.

Вот тогда-то от этих струй и потянуло меня вернуться к ранним донским рассказам Шолохова. Но, взяв их из домашней библиотеки своего друга, я тогда же, за те сорок дней, пока жил в полевом вагончике в лесхозе под Пензой, перечитал и всего Шолохова книга за книгой… И вновь как бурным донским половодьем подхватило и понесло меня. Успевай только наперерез течению выгребать веслом, если не хочешь, чтобы тебя сшибло грудью этого половодья. Но все же и в рокоте его я теперь ни на минуту не переставал различать те изначальные струи, из которых свивалась эта многоголосая песня.

Не раз до этого читая и перечитывая Шолохова, я все же впервые перечитал его вот так, от начала до конца, подряд, сплошняком. Начиная от ранних рассказов.

Не так ли и они вырываются в начале двадцатых годов на литературный простор из недр донской жизни. Шолохову было всего восемнадцать лет, когда он публикует свой первый рассказ, а менее чем через три года за его плечами уже были две книжки рассказов. Сегодня можно лишь посетовать на их автора за то, что он потом долго отказывался переиздавать их, считая их лишь пробами пера, и только под натиском своих редакторов и литературных друзей снял свое «вето». Но если это и были пробы, то самого чистого золота поэзии, добытые из глубин жизни. И свет, источаемый ими, был так ярок, что это сразу же и закрепило за Шолоховым лестный, по мнению литературных критиков, эпитет «самородок».

И так же вынесли они с собой из недр донского края песенный хор, слагающийся из многих, непохожих один на другой голосов. Но все-таки чем больше в них вслушиваешься, тем больше улавливаешь, что поют они все одну и ту же песню, неслыханно новую для этого во многом загадочного казачьего края. Песню о том потрясении, которое только что пережил этот край, и о том, в каких муках и радостных слезах рождалось там то новое, что докатилось сюда с эхом октябрьского колокола. Как будто лампасом невиданной силы грозы раскололо донское небо, и само стремя казачьей реки окрасилось пурпуром. Молнией этого раскола озарены рассказы Шолохова. Слезами и кровью омыты их строки.

Не только по чрезмерной строгости Шолохова к своим рассказам, но и по вине нашей литературной критики, еще так мало освещена эта поистине драгоценная россыпь маленьких, но только по размерам, шедевров нашей литературы. По размерам, а не по их емкости, насыщенности мыслью и чувством и неотразимой самобытности, которая могла перелиться в их строчки лишь из жил самой жизни.

Ни за что не придумать было в рассказе «Родинка» и эту бешеную скачку восемнадцатилетнего командира красного эскадрона по следам матерого атамана белоказачьей банды, и трагический финал их поединка в степи:

«Повернул атаман коня, а на него, раскрылатившись, скачет один и шашкой помахивает. По биноклю, метавшемуся на груди, по бурке догадался атаман, что не простой красноармеец скачет, и поводья натянул. Издалека увидел молодое безусое лицо, злобой перекошенное, и сузившиеся от ветра глаза. Конь под атаманом заплясал, приседая на задние ноги, а он, дергая из-за пояса зацепившийся за кушак маузер, крикнул:

— Щенок белогубый!.. Махай, махай, я тебе намахаю.

Атаман выстрелил в нараставшую черную бурку. Лошадь, проскакав саженей восемь, упала, а Николка бурку сбросил, стреляя, перебегал к атаману ближе, ближе…

За перелеском кто-то взвыл по-звериному и осекся. Солнце закрылось тучей, и на степь, на шлях, на лес, ветрами и осенью отерханный, упали плывущие тени».

Вчитаемся, вслушаемся, поглубже вдохнем в себя воздух этого осеннего дня: у каждой детали и у каждого эпитета сверхтяжелый удельный вес:

«„Неук, сосун, горяч, через это и смерть его тут налапает“, — обрывками думал атаман и, выждав, когда у того кончилась обойма, поводья пустил и налетел коршуном.

С седла перевесившись, шашкой махнул, на миг ощутил, как обмякло под ударом тело и послушно сползло наземь. Соскочил атаман, бинокль с убитого сдернул, глянул на ноги, дрожавшие мелким ознобом, оглянулся и присел сапоги снять хромовые с мертвяка. Ногой упираясь в хрустящее колено, снял один сапог быстро и ловко. Под другим, видно, чулок закатался: не скидается».

И дальше что ни слово, то капля свинца или слезы, а в масштабе целого все так сжато и так размашисто, такое полнокровие и такой отбор самого существенного, что другому автору в избытке хватило бы на роман:

«Дернул, злобно выругавшись, с чулком сорвал сапог и на ноге, повыше щиколотки, родинку увидел, с голубиное яйцо. Медленно, словно боясь разбудить, вверх лицом повернул холодеющую голову, руки измазал в крови, выползавшей изо рта широким бугристым валом, всмотрелся и только тогда плечи угловатые обнял неловко и сказал глухо:

— Сынок!.. Николушка!.. Родной!.. Кровинушка моя!..

Чернея, крикнул:

— Да скажи же хоть слово! Как же это, а?

Упал, заглядывая в меркнущие глаза, веки, кровью залитые, приподымая, тряс безвольное податливое тело… Но накрепко закусил Николка посиневший кончик языка, будто боялся проговориться о чем-то неизмеримо большом и важном.

К груди прижимая, поцеловал атаман стынущие руки сына и, стиснув зубами запотевшую сталь маузера, выстрелил себе в рот…»

Пусть простит читатель столь пространное цитирование, но и без него не обойтись, потому что оно сразу же приоткрывает дверь в мир поэтики Шолохова, как и сам он приоткрывал тогда этим рассказом дверь в мир литературы. Всмотримся сквозь эту дверь, какая сразу глубина жизненного опыта и таланта откроется за нею. Восемнадцать лет было автору рассказа «Родинка», когда он появился в печати, от него и ведется отсчет творческого «стажа» Шолохова.

Пройдет тридцать лет, и он, за плечами которого уже будут все четыре тома «Тихого Дона», первая книга «Поднятой целины», главы романа «Они сражались за Родину», одарит своих читателей еще одним, может быть, самым ослепительным, из своих коротких шедевров — рассказом «Судьба человека», в котором с непревзойденной силой выразится судьба всего нашего народа в годы войны с немецким фашизмом. И отныне от «Судьбы человека» начнется отсчет того наилучшего, из чего будет слагаться художественная летопись Великой Отечественной войны. Как до этого мерой и масштабами «Тихого Дона» и «Поднятой целины»— отсчет того, что создано в нашей литературе из эпохи гражданской войны, коллективизации деревни. А одноименный рассказу Шолохова фильм «Судьба человека» откроет и талант кинорежиссера Сергея Бондарчука, для которого естественным будет потом перейти от этого маленького шедевра Шолохова к эпопее Толстого «Война и мир», чтобы от нее уже в наши дни вернуться к Шолохову — к съемкам кинофильма «Они сражались за Родину».

Но вернемся и мы к тому времени, когда за плечами Шолохова еще не было ни «Судьбы человека», ни его знаменитых романов, а всего лишь выкладывалось им на суд читателей то раннее, что до этого копилось в переметных сумах его коня чоновца и продовольственного инспектора, в его молодом сердце, распахнутом навстречу горячему ветру времени… На роман хватило бы иному автору и той, другой истории драматичной встречи отца с сыном, которая уместилась всего на нескольких страницах рассказа «Продкомиссар», и того запаса эпитетов, красок, подробностей взбурленного революцией донского быта, которые молодой Шолохов как бы между прочим выкладывает при этом из переметных сум своего коня. Так же как в рассказе «Бахчевник» выложит целую трагедию все на ту же вечную и вечно новую тему отцов и детей. Тем не менее у автора «Бахчевника» ровным счетом ничего лишнего, все пригнано, слово к слову, нет, не пригнано, а само собой складывается, незаметно цепляется одно за другое — и вот уже развернулось в суровую степную поэму. И кажется, запасам вчерашнего чоновца нет предела, играючи, он выкладывает из них свои рассказы, один круче другого: и «Двухмужнюю», и «Смертного врага», и «Жеребенка», и повесть «Путь-дороженька», и другие, но что-то не похоже, чтобы сумы его истощались. И все больше читателями донских рассказов Шолохова овладевает тревожное ощущение, что нет, это не детали, краски и подробности из жизни далекого и загадочного казачьего края выкладывает он, а просто горячие, трепещущие и кровоточащие куски самой жизни. Какая там литература, если все живое. Все, все!! Пульсирует кровь, блестят глаза, звучит живая речь, а песня если ухватит за сердце, то уже не отпустит, омоет слезами радости и горя, окутает теплом милой и родной земли, прогремит копытным громом и целомудренно прошепчет о самом заветном. Ах, как уже в своих рассказах чуток ко всему живому, сущему Шолохов, как влюблен в отчий край, в населяющих его людей и отзывчив сердцем. Как редкостно талантлив, бесстрашно правдив, серьезен и ироничен. Все, что выплескивается из-под его пера, так зримо, так осязаемо, вещно.

Этой своей опоэтизированной непридуманностью молодой автор донских рассказов сразу же и привлечет к себе сердце немолодого уже автора «Железного потока». Как многоопытный писатель, перешагнувший из одной литературной эпохи в другую, А. С. Серафимович сразу же уловил у молодого Шолохова эту преемственность лучших традиций русской классической литературы, а как земляк Шолохова, тоже уроженец Дона, почувствовал, что ни из какой литературы не могла быть почерпнута эта образная достоверность, а только из той же среды, из которой «вывалились» на страницы донских рассказов многоцветной толпой их герои, казаки и неказаки. Из самой стремнины донской жизни. Знающий цену народному слову, Серафимович лучше, чем кто-либо другой, смог увидеть и то, по каким стежкам это слово могло так естественно перелиться в строчки литературы. Но не меньше, если не больше, обрадовал автора «Железного потока» тот безошибочный выбор идейно-художественной позиции, с которой сразу же сумел взглянуть на явления и факты пробужденного революцией казачьего края молодой автор донских рассказов.

Он и не смог бы начать иначе, вчерашний чоновец, который потом сам скупо обронит: гонялись за бандитами, и бандиты гонялись за нами, продовольственный инспектор, изымающий из кулацких ям хлеб для голодающих пролетарских центров России, рядовой солдат революции, едва ли не с тех самых пор прижавший к груди Ленина, как и его тезка из рассказа «Нахаленок»:

«— Тебе чего, малыш?

Мишка минуту постоял молча, потом, набравшись смелости, шепотом сказал:

— Ты, дяденька, вот чего… ты… отдай мне Ленина!

Чужак молчит, голову свесил с кровати и смотрит на него.

Страх охватил Мишку: ну как заскупится и не даст? Стараясь одолеть дрожь в голосе, торопясь и захлебываясь, зашептал:

— Ты мне отдай его навовсе, а я тебе… я тебе подарю жестяную коробку хорошую и ишо отдам все как есть бабки, — Мишка с отчаянием махнул рукой и сказал: — И сапоги, какие мне батянька принес, отдам!

— А зачем тебе Ленин? — улыбаясь, спросил чужак.

„Не даст!..“ — мелькнула у Мишки мысль. Нагнул голову, чтобы не видно было слез, сказал глухо:

— Значит, надо!

Чужак засмеялся, достал из-под подушки портфель и подал Мишке карточку. Мишка ее под рубаху, к груди прижал, к сердцу крепко-накрепко, и — рысью из горницы».

И в название одного из самых первых рассказов Шолохова ворвется, как из графы анкеты или автобиографии: «Продкомиссар».

Кровью набухает межа, разделившая героя этого рассказа с его родным отцом — лютым станичным богатеем:

«У продкомиссара Бодягина кожа на острых изломах скул посерела.

— Бедняков мы не грабим, а у тех, кто чужим потом наживался, метем под гребло. Ты первый батраков всю жизнь сосал.

— Я сам работал день и ночь. По белу свету не шатался, как ты!

— Кто работает, сочувствует власти рабочих и крестьян, а ты с дрекольем встретил… К плетню не пустил. За это и на распыл пойдешь!..»

И в другом рассказе у юного пастуха Григория висит «на святом месте» маленький портрет Ленина. Тот, на кого батрачит Григорий, требует:

«— Сыми с переднего угла нехристя-то!.. Через тебя, поганца, богохульника, стадо передохло.

Гришка побледнел слегка.

— Дома бы распоряжались… Рот-то нечего драть… Это вождь пролетариев…»

Заметим, кстати, как что-то исступленно-бесстрашное звякнет при этом в словах юного пастуха, нареченного автором тем именем, каким Шолохов потом наречет и своего «главного» Григория. Так же, как, к слову сказать, нечаянно перекликнутся у него два Григория. Из «Путь-дороженьки»:

«Григорий во сне скрипнул зубами, поворачиваясь на другой бок, произнес печально и внятно:

— Смерть — это, братец, не фунт изюму!..» И из «Тихого Дона»:

«Григорий повернулся на бок, сказал внятно:

— На хуторе Ольшанском… — и смолк».

Помню, как, перечитывая рассказы Шолохова, нет нет и улыбался я, встречаясь с теми подробностями и авторскими пристрастиями, которые просочились из его ранних строчек в романы. То просверкнувшая в «Коловерти» «нацелованная волной галька», обрастая другими деталями, «перекатится» потом на первые страницы «Тихого Дона». То из «Лазоревой степи» от деда Захара, рассказывающего страшную повесть гибели своих внуков, узнаешь о старом пане Томилине: «Присватался он к моей бабе, а она в горничных состояла», и о том, как отхлестал его за это Захар кнутом. А сынок этого пана «носил на снурке очки золотые». И герой рассказа «Шибалково семя» говорит заведующей детским домом, сдавая ей своего дитя, прижитого с только что расстрелянной им за изменническую службу белоказакам Дарьей: «А я, как только разобьем фоминовскую банду, надбегу его проведать».

Но когда в рассказе «Председатель реввоенсовета республики» еще раз набредешь: «Попереди атаман ихний, Фомин по прозвищу, залохмател весь рыжей бородой, физиономия в пыле, а сам собою зверский и глазами лупает», уже начинаешь думать не столько о верности автора полюбившимся подробностям и деталям, сколько о верности сеятеля тому брошенному в землю семени, с которого он не сведет взора, пока не вырастет из него колос. Потому что Фомин из рассказа Шолохова «Председатель реввоенсовета республики» и есть тот самый Фомин, в банду которого рукой судьбы заброшен будет Григорий Мелехов в «Тихом Доне».

И тут впервые озарит, что даже само имя Григорий приглянется-прилюбится Шолохову еще от самых ранних его страниц. От рассказов «Пастух», «Коловерть» и от повести «Путь-дороженька». Исподволь автор будто обкатывает и пестует это имя в своем сердце. Но и не только имя. «Коммунячим ублюдком» назовет пастуха Григория кулак, прежде чем послать ему в рот пулю из своего нагана. В борьбе с белоказаками находит смерть другой Григорий из рассказа «Коловерть». А в повести «Путь-дороженька» после удара белоказачьей шашки и третий «Григорий неуклюже присел на корточки, руками схватился за голову, рассеченную надвое, потом с хрипом упал, в горле у него заклокотало, и потоком вывалилась кровь».

Как бы промелькнет по страницам раннего Шолохова отблеск того совсем юного Григория, который еще не заблудился на дорогах лихолетья.

И не вылилась кровь, а «вывалилась» — это тоже нельзя было придумать, а только самому надо было увидеть. Уже тогда Шолохову чужды будут расхожие эпитеты, проторенные литературные стежки. Все выхватывалось из окружающего, перекипало в сердце и в потоке фантазии выплескивалось на страницах рассказов.

Нет, конечно, совсем не будет потом похож на кого-нибудь из своих «тезок» шолоховский Григорий из «Тихого Дона». И все же нечто большее, чем прилюбившееся имя, как бы уже брезжит впереди автору донских рассказов. Еще издалека к чему-то примеривается, прицеливается он. Тем более что поблизости — в рассказе «Родинка» — возьмет и сверкнет Кошевой, однофамильцу которого впоследствии назначено будет сопутствовать Григорию Мелехову от начала до конца «Тихого Дона». И сопутствовать в образе такого Кошевого, который по бесповоротности своего выбора в борьбе вполне мог приходиться братом первому Кошевому, догонявшему на своем коне белобандитов в степях Дона.

Все-все, от малого до большого, на скаку в чоновском седле выхватывал Шолохов из стихии жизни, и никогда уже не иссякнуть его запасам. Это и будут его «записные книжки». Тем более что после, на протяжении всей жизни, в той же самой степи и среди тех же людей, нес время будут пополняться они.

Не потому ли, вслушиваясь в речь председателя реввоенсовета республики, вдруг невольно поставишь на его место молодого Макара Нагульнова из «Поднятой целины»: «Давайте, товарищи, подсобим Советской нашей власти и вступим с бандой в сражение до последней капли крови, потому что она есть гидра и в корне, подлюка, подгрызает всеобчую социализму!..» Но тут же и вспомнишь, что поблизости от этого предтечи Нагульнова живет (в рассказе «Червоточина»), наливаясь злобой против «всеобчей социализмы», и Яков Алексеевич — предтеча Якова Лукича Островнова. У них и имена совпадут. Вообще, перечитывая Шолохова, замечаешь, что с однажды приглянувшимися ему именами расстается он потом неохотно. Но, может быть, и не из-за одного только имени не отпустит он уже от себя деда Пантелея из рассказа «Батраки»: «Старик был набожный, черным словом не ругался и держал семью твердой рукой». Не захочет расстаться с Дарьей из рассказа «Шибалково семя». Как не расстанется с промелькнувшими по страницам рассказов «Обида», «Червоточина», «Лазоревая степь» именами Степан, Прохор, Аникушка. В той же «Червоточине» впервые появится: «У ворот их встретила Аксинья, Максимова жена». И вот уже в рассказе «Чужая кровь» рядом с именем Петро, которого дед Гаврила будет снаряжать на службу, продрожит, как струна: «Служи, как отец твой служил, войско казацкое и тихий Дон не страми».

Все контрастно в рассказах Шолохова той социальной контрастностью, которую ни за что не смог бы извлечь из окружающей жизни и борьбы тот, кто сразу нее не сделал бы для себя в этой борьбе выбор. И этому все время будут сопутствовать на страницах его рассказов контрасты в природе. Уже на ранней заре творчества она окрасит струи его рассказов изумрудной зеленью донских полей и лесов, синевой неба и донской волны, серебром полыни и киноварью суглинка, вымытого из-под крутых яров, заговорит и заплещется, радостно взыграет и горько заплачет, задышит могучей грудью и окутает всеми теми ароматами, которые, кажется, только и может источать она, казачья земля. И не раз напомнит, сколько же она видела, вызвала к жизни, взрастила и опять взяла в свое вечно живое лоно вместе с потом, слезами и кровью. И вновь, перечитывая донские рассказы, зацепишься глазом за ту особенность, за которую сразу же зацепился глаз многоопытного мастера Серафимовича у молодого Шолохова: только он и умеет вот так не натужно, а естественно зачерпнуть прямо из этой волны, из зеленого разлива лугов и степей, из казачьей степи и трепещущей вокруг живой речевой стихии и перелить в строку, в литературу. Если в рассказе «Двухмужняя» сады «обневестились, зацвели цветом молочно-розовым, пьяным» и в первой книге «Тихого Дона» дед Григория Мелехова «вечерами, когда вянут зори, на руках носил жену до Татарского ажник кургана», а в первой книге «Поднятой целины» «просунется сквозь голызины ветвей крытый прозеленью рог месяца», то даже и в четвертой книге «Тихого Дона» вычитаешь, как, «прячась за разлапистой вербой, Григорий видел, как широкими саженками матрос доспевал к той стороне», увидишь, как «над Доном наволочью висел туман» или как «Серая лошадь сбилась с намета, дико задрав голову, избочившись так, словно испугавшись собственной тени». Да и как не узнать по походке все того же и раннего и позднего Шолохова, если только ему и самое природу дано так очеловечить, что и в рассказе «Червоточина» у него «по вечерам станица, любовно перевитая сумерками, дремала на высохшей земляной груди, разметав по окраинам зеленые косы садов», и в поэтичнейшей прелюдии «Поднятой целины» «грустный, чуть внятный запах вишневой коры понимается с пресной сыростью талого снега, с могучим и древним духом проглянувшей из-под снега, из-под мертвой листвы земли», и в заключительных аккордах «Тихого Дона» не какой-нибудь иной, а «как выжженная палами степь, черна стала жизнь Григория».

Но вскоре читатель все более явственно начнет улавливать и другую перекличку, столь органичную для всей поэтики Шолохова. В рассказе «Лазоревая степь» все время, пока дед Захар повествует о той чудовищной казни, которую придумал для его внуков молодой пан Томилин, «рядом с чешуйчатой грядкой туч бродит коричневый коршун». То, о чем рассказывает дед Захар, осталось уже в прошлом, но вот: «В стороне за музгой коршун, косо распластав крылья, ударился в траву и приподнял над землей белогрудого стрепета. Перья упали снежными лохмотьями, блеск их на траве был нестерпимо резок и колюч». И теперь уже от первых страниц раннего Шолохова вплоть до последних страниц его «Тихого Дона» не отвести взор от всех его «коршунов» и «стрепетов», «черных воронов» и «белых лебедей», как бы символизирующих своим противоборством в природе то другое противоборство, в которое ввергнуты на земле люди. Как не отвести взор и от того сопоставления, которое у Шолохова от рассказов к романам чем дальше, тем больше будет вырастать до обобщения, созвучного в музыкальных произведениях теме мефисто.

Впервые эта тема прозвучит в рассказе «Коловерть», там, где обрываются в ночной степи две жизни: отца и сына, обреченных на смерть отцеубийцей и братоубийцей: «Ночь свалилась беззвездная, волчья. За Доном померкла лиловая степь. На бугре — за буйными всходами пшеницы, в яру, промытом вешней водой, в буреломе, в запахе пьяном листьев лежалых ночью щенилась волчица: стонала, как женщина, в родах, грызла под собой песок, кровью пропитанный, и, облизывая первого мокрого шершавого волчонка, услышала неподалеку — из лощины, из зарослей хвороста — два сиповатых винтовочных выстрела и человеческий крик.

Прислушалась настороженно и в ответ короткому стонущему крику завыла волчица хрипло и надрывно…» И вскоре, перечитывая «Поднятую целину», вздрогнешь: не из того ли самого логова и прокрадывается январским вечером 1930 года «серая волчица», оставлял за собой во степи «выволочки сумеречных теней», чтобы потом вернуться в свое логово, оставляя за собой уже следы крови Давыдова и Нагульнова.

И снова, но уже в последней части «Тихого Дона» как будто предостережением промелькнет, что в голом зимнем лесу «лишь волчьи выводки из года в год находят в чаще надежное убежище, днями отлеживаясь в запаленном снегом бурьяне». Не так ли в «Поднятой целине» отлеживался в боковушке у Якова Лукича Островнова и бывший есаул Половцев, выходя по ночам на свой черный промысел?

И что ни рассказ, то шедевр. Все дальше, обрастая подробностями, будет распространяться столь притягательная для критиков и читателей легенда о самородке, воссиявшем в глубине донской степи. А этот «самородок» еще в стенах богучарской гимназии, известной на Дону своими педагогами, поражает их и своих однокашников не только своими способностями и познаниями из области отечественной истории и словесности, далеко перешагнувшими рамки учебных программ, но уже в тринадцать лет выносит на их суд, читая вслух, рассказы на исторические темы и на темы казачьей жизни, как вскоре, сменив шинель гимназиста на шинель чоновца, читать будет своим товарищам-комсомольцам из самодеятельных драмкружков сочиненные им пьесы из жизни взбурленного революцией тихого Дона. Узнавая себя, смеяться и плакать будут станичные и хуторские зрители этих пьес, придуманных тем самым лобастым и глазастым Михаилом Шолоховым, которого они так хорошо знали и все же, оказалось, не знали до конца. А он, стервец, так и режет каждым словом и каждое как будто клещами выхватил у тебя из души или же, как стоял и подслушивал под окнами твоего куреня, когда ты разговаривал со своей женой, с матерью, с отцом о самом сокровенном, наболевшем. Все так и срисовывает своими глазюками, и памяти у него на десятерых хватит, особенно на старинные казачьи песни, которые он знает все чисто, какие поются на Дону.

Еще и теперь встретить можно в станицах и хуторах Верхнего Дона зрителей этих спектаклей, поставленных по пьесам юного Шолохова, которые, заговори с ними о «Тихом Доне» или «Поднятой целине», обязательно похвалятся, что теперь эти его книжки всем, конечно, известны, а вот им — и только им — известно о Шолохове и кое-что другое, когда еще звали его Мишаткой и он не только сам придумывал, но и умел представить придуманное так, как будто до этого учился на артиста. Приходя в драмкружок на очередную репетицию, молодой Шолохов вынимал из-за ремня школьную тетрадку или просто сшитый ворох листков с новой сценой для пьесы, написанной им за минувшую ночь, разучивал с товарищами роли и потом опять небрежно совал тетрадку за ремень. Ни тогда, ни впоследствии никакого значения не придавал он тому, чему сегодня цены нет, ничуть не заботясь о сохранении своих рукописей и относясь к черновикам с тем насмешливым пренебрежением, какое может позволить себе только тот, у кого в запасе вечность. Гении никогда не отличались предусмотрительностью графоманов.

К счастью, хоть и с запозданием, наши литературоведы начинают теперь собирать рукописи молодого Шолохова, в том числе и стихи, да, и стихи, как например, разыскал недавно вешенский журналист П. Е. Чукарин целую поэмку, написанную когда-то давно Шолоховым для станичных детишек, приглашенных к нему в дом на новогоднюю елку и записанную бывшим секретарем Вешенского райкома партии П. К. Луговым. Никакого, конечно, значения Шолохов не придал тогда этой шутливой поэмке, афористичной образности, остроумию и сочности языка которой, кстати, позавидовал бы и автор «Мухи-цокотухи».

Не только сами авторы произведений, составляющих ныне славу советской культуры и науки, но и мы, живущие в одно время с ними, порой так нерачительны, бесхозяйственны к тому, что будет разыскиваться, собираться и расшифровываться нашими потомками по листку, по строке и букве. Но все же утешаешься надеждой, что рано или поздно будут собраны не только бесценные рукописи автора донских рассказов, «Тихого Дона», «Поднятой целины», но и тысячи его писем, записок, телеграмм, адресованных колхозникам, рабочим, учителям, агрономам, инженерам, солдатам и их вдовам, ученым и студентам, партийным работникам, людям самых разнообразных профессий и судеб, и, заняв в десятках томов свое место рядом с тысячами писем Шолохова молодым и немолодым авторам, издателям, переводчикам, отечественным и зарубежным деятелям культуры, дадут почувствовать поистине гигантский масштаб повседневной, никогда не афишируемой им работы, которая шла рядом и переплеталась с его творческой работой. Скольких он выслушал, поддержал, вызволил из беды и нужды в трудную пору жизни, скольким поклонился за их помощь другим людям, открыл дорогу в литературу, к читателям! И сколько всегда в самой маленькой записочке, в автографе на книге, в дружеской эпиграмме, в мимолетно оброненном афоризме игры ума и живого слова, изящества, и остроумия, но прежде всего — бесстрашной правды. Всегда грущу, когда подумаю, сколько так и осталось незаписанными его изустных застольных новелл, но и утешаю себя надеждой, что, может быть, рядом с ним и есть те, кто повседневно записывает, даже ведет дневники. А если нет, то какая же это будет потеря…

Но и одни только письма, рассеянные пока по многочисленным адресатам Шолохова, когда-нибудь дадут возможность воочию представить, как грандиозна та подводная часть, которая таилась под айсбергом его художественных творений.

Немало «поработал» на легенду о самородке и тот образ жизни, который сам Шолохов счел единственно возможным для себя смолоду, с первых же шагов в литературе. Как только, опубликовав рассказы и прихлебнув столичной жизни, решил бесповоротно вернуться на Дон… Образ творческого уединения для размышлений о времени и о судьбе своего народа, исключающий растрачивание драгоценного времени на всевозможную псевдолитературную возню, но ни в коем случае не отъединенности от жизни и борьбы своего народа, вступившего в новую героическую полосу своей истории. Уже смолоду поставил он перед собой: ни одного дня не пустить по ветру литературной групповщины или самолюбования славой, чтобы не опоздать увидеть и запечатлеть искания, страдания, подвиги своего народа на полях исторических сражений и творческих дерзаний. И не в такое же время он из седла чоновца был призван к перу, не для того почувствовал за спиной крылья, чтобы, сложив их, отойти куда-нибудь в сторону и терпеливо подождать, когда все уляжется, успокоится, отыграется буря революционного половодья на Дону и можно будет разжать уста.

После двух изданных в Москве книжек «Донские рассказы» и «Лазоревая степь» о Михаиле Шолохове заговорили уже как о самородке первой величины, при свете которого все больше начинают спадать покровы загадочности с далекого донского края. До того в дореволюционных писаниях генерала Краснова и других авторов, щеголявших в красных лампасах, внедрялась читателям мысль о казачестве как о некой однородной сословной касте, безгранично приверженной вседержавному престолу и всевойсковой атаманской булаве. У этого же автора донских рассказов все наоборот: есть, оказывается, на Дону казаки имущие и неимущие, так же как есть богатые и бедные из иногородних крестьян. И примирения между донскими кулаками и обездоленными ими крестьянами не может быть. Классового мира нет на земле. И не откуда-нибудь пробился голос этого писателя, а из глубин той самой «казачьей цитадели», которой в ближайших и в дальних расчетах отечественной и международной контрреволюции, только что потерпевшей разгром, еще отводилась роль мины замедленного действия, подложенной под молодую Советскую власть. Там, где еще продолжали тлеть угли одной из самых жестоких битв гражданской войны, раздался этот голос, бесстрашно заявивший, что в битве этой не было ни казачьего «монолита», с одной стороны, ни иногородних посягателей на казачью «свободу и землю» — с другой, а было казачье и иногороднее трудовое крестьянство, которое вместе с рабочими воевало против атаманов, генералов, белоказачьих офицеров, казаков-кулаков и неказаков-кулаков за действительную свободу, провозглашенную Лениным, за землю. И голос этот сразу же со всей определенностью, с подкупающей искренностью заявил, на чьей стороне в этой битве была правда и на чьей стороне был он сам. Не какой-нибудь «казачий» или «иногородний» писатель появился на донской земле, а рабоче-крестьянский, как он сам же и заявил об этом со всей силой своего таланта.

И наряду с многочисленными друзьями, которых сразу приобрел себе автор донских рассказов Михаил Шолохов, у него тогда же появились и недруги. Из числа беспощадно рассеянных вихрями революции по донской — и не только по донской — земле, которые расползалилсь по глухим «буеракам» в надежде выждать время. Уже тогда из этих буераков поползли первые слушки о новоявленном «писаке из иногородних», который вознамерился указывать казакам, как им надлежит дальше жить на Дону при Советской власти. А у самого только пара штанов и хатенка на хуторе Кружилине под соломой набекрень.

Помню, как учительствовавший к тому времени уже в Миллерово отец, читая матери вслух книжку «Донских рассказов», говорил ей, что «серчает» на этого Михаила Шолохова «бывшее офицерье», потому что умеет он взять их «на самую мушку». А вокруг постреливали еще остатки белоказачьих банд. А мы, миллеровские ребятишки, щеголяли с отобранными у них нашими отцами обрезами.

Еще бы не «серчали», если не где-нибудь, а здесь же, на донской земле, и взрокотали эти чистые ключи, и все более мощное пение их сливалось в одну песню. И кому же они, эти струи, поют отходную с такой непримиримостью, а кого величают с такой неподкупной любовью?! Уже тогда у Шолохова появились враги. Вот и Серафимович пророчествует, что его ожидает большая будущность. Так нельзя ли и укоротить его, пока он не набрал еще силу?..

Но тогда им еще не до этого было, потому что и самим надо было зализать раны, и потомству своему, новым выводкам, дать жизнь, укрывшись до поры в своих лежбищах. С тем большей яростью взметнется после над буераками их плач, когда, увидев, как взмахнет над землей на своих возмужавших крыльях «молодой орел», поймут они и то, как опоздали.

Раскатом вешнего грома над степью прозвучала первая книга «Тихого Дона».

Уже из рассказов Шолохова, если охватить их одним взглядом, слагалось многоцветное полотно жизни и борьбы на донских просторах в годы лихолетья. Иному, жаждущему в литературе только славы, хватило бы теперь до конца дней вслушиваться в шелест выпавших на его долю лавров. Высок и крепок под седлом у автора «Донских рассказов» его чоновский конь. Но Шолохов приподнимается на стременах, въезжая на курганы, под которыми захоронена казачья слава, и, заглядывая за пределы родного края, столь же своеобычно непохожего на какой-нибудь другой, сколь и неотторжимого от всей России, а спускаясь с курганов, приникает к земле, по которой еще перекатывается гул недавних сражений. За это время он и сам многое повидал и многое пригреб к своему сердцу из того, что узнал от земляков, вернувшихся с фронтов двух — империалистической и гражданской — войн, а съездив в Москву, еще и оттуда взглянул на то, что было ему так знакомо. Все дальше за пределы донской степи достает он обострившимся за это время зрением, и все более дерзкий замысел овладевает им.

Уже в первых же рассказах проглянула его особая, ни на чью другую не похожая в литературе стать, и чем дальше, тем ярче будет выявляться неповторимость его природного дара. Конечно, от отца и матери унаследовал он его, но и не в последнюю очередь от неповторимости этого степного края, восходящей еще к тем временам, когда бежавшие на берега Дона крепостные в ватагах Разина и Пугачева щупали своих вчерашних господ и даже колебали сам престол. И к той, еще не отравленной дурманом сословной спеси вольнице, которая нет-нет и снова взбунтуется в жилах казачества; и к тому, более позднему времени, когда уже просочился в эти жилы яд тонкой лести и грубого обмана.

Надежен под седлом вчерашнего продинспектора его конь, но Шолохов еще выше привстает на стременах, чтобы подальше и поглубже зачерпнуть. Все, все вбирая в себя вместе с рассказами вернувшихся в свои станицы и хутора фронтовиков с их неистощимо образной речью и с многоголосыми донскими песнями, из которых можно было узнать их прошлое и настоящее, всю жизнь. И потом опять на всю ночь закрываясь у себя в комнатке при свете керосиновой лампы.

Когда утром после очередной бессонной ночи он выходил с красными глазами, старшие из домашних, не без упрека, что не жалеет он дефицитного керосина, осведомлялись у него:

— Ты не иначе как Пушкиным сделаться захотел?

Он подхватывал:

— Может быть, и так.

И по его глазам не понято было: в шутку он или серьезно.

Все больше овладевает им тот замысел, которому суждено будет разрастаться от книги к книге, все шире размывая себе русло.

Но в пору половодья, когда так разливается по степи Дон, чтобы наперерез течению переправиться через него, надо брать много выше того места, где наметил причалить.

Приступая к исполнению грандиозного замысла, Шолохов сперва хотел прямо от времени, предшествующего времени «Донских рассказов», начать, но взгляд его уже успел не только за пределы своего края, но и за границы своего времени перемахнуть, все больше захватывая поля донской — и не только донской — жизни. Он даже почти напишет первую книгу романа «Донщина», но потом, отложив ее в сторону, вернется к более ранней поре, откуда глубже просматривались и просторы будущего романа, и дороги, на которых должны будут развиваться судьбы его героев. Выше надо было брать и, переправляясь через бурное половодье, взглянуть на него не просто глазами казаков или иногородних крестьян — он давно уже понял, что не этой искусственной межой, проложенной монархо-атаманской властью по донской степи, разделило на два лагеря населяющих ее людей, а той, что началась еще издалека и, продолжаясь траншеями мировой войны, превратилась в пропасть.

И здесь он будет следовать традициям своих великих предшественников, того же Толстого, который не только тропами своих кавказских и севастопольских рассказов как бы исподволь приближался к замыслу «Войны и мира», но даже и начинал роман из поры, последующей за восстанием на Сенатской площади 1825 года, но потом вдруг вернулся в 1812–1815 годы, когда на знаменах героев войны против Наполеона еще только забрезжили зори декабризма.

Еще выше надо брать, переправляясь через вздыбленные Октябрем в донских берегах волны. За это время с седла своих «казачье-иногородних» рассказов Шолохов и новую неповторимость в людях родного края открыл и в себе самом — то, чего еще недоставало ему, чтобы увидеть, как донские волны впадают в море всей взбудораженной революцией российской жизни. И однажды наступит день, когда, отстранив от себя уже начатое, он примет твердое решение отойти во времени назад, чтобы уже оттуда вглядеться в самые дальние дали.

Время «Донских рассказов» прошло. Наступило время «Тихого Дона».

Издревле казаки так величают в песнях не только свою реку, но и весь свой привольный край. Из казачьей же песни Шолохов и название для своего романа почерпнет, как до этого почерпнуто было им из реки народной жизни все то, что так взыграло в его молодых рассказах.

Наивно было бы думать, что даже ему все так сразу и откроется от начала до конца: все извилистое русло «Тихого Дона» будет просматриваться от мелеховского до мелеховского же двора. Чтобы до конца постигнуть своих героев, ему понадобится целую жизнь с ними прожить, вместе с ними рождаясь, любя и умирая, все больше открывая их в себе, а себя в них, плача их слезами и исходя их кровью. И сколько же мгновений самого ослепительного счастья доведется ему испытать вместе с ними за те четырнадцать лет, пока будет промывать себе русло «Тихий Дон», как страшно будет закрывать самым близким и дорогим из них глаза, воскрешая в строке то, что когда-то уже выпало на их долю в жизни, поднимаясь на эшафот вместе с Подтелковым, оставаясь в горнице с Натальей в ее последний час и копая казачьей шашкой вместе с Григорием могилу Аксинье. Если бы ему дано было знать все это наперед… Нет, он все равно должен был с ними через все пройти.

Никому ни до этого, ни после не под силу будет что-нибудь хоть бы отдаленно приближающееся по художественной мощи из предреволюционной донской жизни, из времени первой мировой войны, в которую ввергнул Россию в августе 1914 года царизм, и из эпохи утверждения нового общественного строя в битвах гражданской войны. Никому не по плечу будут этот размах и драматизм, полнокровие и скульптурность в образно поэтичном воссоздании такой массы героев из народа, из которых ни один не будет похож на другого, даже если он и промелькнет лишь однажды, как промелькнула в самом начале романа несчастная бабка Григория Мелехова, турчанка, или, позже, тот старик железнодорожник, который бросил все го лишь одну фразу, заглянув в вагон воинского эшелона: «Милая ты моя… говядинка».

Но пока, в самом начале этого четырнадцатилетнего пути, Шолохов вновь и вновь встречается с бывшими фронтовиками на покосе, на охотничьих «засидках», коротая с ними станичные ночи, выспрашивая и выворачивая своими цепкими глазами прямо из души все новые подробности: кто, где и в какой части служил, в каких боях участвовал, когда потерял своего односума, а когда и сам попал в госпиталь. Больше всего засиживается у одного казака, в прошлом георгиевского кавалера и довольно видного участника Верхнедонского восстания, хотя и происходил он не из какой-нибудь матерой, а из самой рядовой казачьей семьи, за которой давно уже закрепилось по причине ее явно нерусской родословной прозвище: «турки». И от этого казака, чьи черты и детали военной службы литературоведы будут сличать с чертами и деталями жизни героя «Тихого Дона» Григория Мелехова, от ночных бесед с другими казаками, их несравненных песен, жалоб на кривые стежки судьбы и доверчиво поверяемых ему надежд, что все старые заблуждения, ошибки теперь уже остались позади, пришла пора пахать землю, растить детишек, — от всего этого — опять набрасываясь на книги, хотя, казалось бы, и не осталось ни одной не прочитанной им и из той классической библиотеки, которую всю жизнь собирал его отец, и из других станичных библиотек. Не по страницам каких-нибудь третьестепенных произведений, ныне забытых, постигая тайны эстетического просвечивания горячего мрамора жизни, а по страницам «Илиады» и «Слова о полку Игореве», «Красного и черного» и «Мадам Бовари», «Полтавы» и «Тараса Бульбы», «Героя нашего времени» и «Записок охотника», «Войны и мира» и «Степи». Позднее, на докучливый вопрос корреспондента «о литературных влияниях», ответит: «А как же? Многие на меня влияли… Вот и Чехов влиял».

Но будет у Шолохова все эти годы на столе, как и в годы «Донских рассказов», еще один автор, больше которого никто не повлияет на него в выборе самого стремени «Тихого Дона». Все, что вышло из-под пера этого автора по казачьему, по крестьянскому вопросу, перебывает за эти годы под крышей того станичного домика, откуда потом выйдет к читателям первая книга романа. Недаром же еще и из рассказа Шолохова «Пастух», опубликованного в 1925 году, запомнилось: «Из степных буераков вой волчий, на жизнь негодующий…», а Дунятка от свежего бугорка земли, под которым остался лежать ее загубленный кулаками брат Григорий, «обочь дороги шагает, в город идет, где Советская власть, где учатся пролетарии для того, чтобы в будущем уметь управлять республикой.

Так сказано в книжке Ленина».

Как позднее запомнился из второй книги «Тихого Дона» и тот разгоревшийся между казаками-фронтовиками спор, когда они, настойчиво допытываясь у большевика Бунчука: «Илья Митрич, а из каких народов Ленин будет? Словом, где он родился и произрастал?», все же останутся при своем мнении: «— Нет, не поверю. А очень даже просто не поверю! Пугач из казаков? А Степан Разин? А Ермак Тимофеевич? То-то и оно! Все, какие беднеюшчий народ на царей подымали, — все из казаков. А ты вот говоришь — Симбирской губернии. Даже обидно, Митрич, слухать такое…»

Но уже и в первой книге «Тихого Дона» дадут знать о себе те глубинные ключи, которые чем дальше, тем все явственнее будут окрашивать в лазоревый цвет его стремя. И в неопровержимых по всей достоверности картинах еще довоенного расслоения казаков и неказаков на сытых и несытых, на коршуновых, моховых, листницких и кошевых, котляровых, валетов. И в эпизоде тягчайшего потрясения, испытанного Григорием Мелеховым после первого же совершенного им убийства на войне. И в сцене его же злобно-радостной выходки в госпитале в присутствии августейшей особы в отместку за все пережитое им и его односумами на фронте… Уже в первой книге «Тихого Дона» его автор выбредет на то лазоревое стремя, которого он отныне неуклонно будет придерживаться до конца романа.

Тюльпаны, чаще всего алые, буйно зацветающие; вслед за подснежниками по донской степи, лазоревыми цветами называют казаки. Но это также и цвет любви. «Цветок мой лазоревый…» — еще и теперь говорят своим возлюбленным на Дону.

Между тем на страницах белогвардейской мемуарной литературы за рубежом к тому времени ведь еще не отказались от надежды представить разгром контрреволюция на Дону всего лишь как вооруженное подавление «иногородней», «лапотной совдепией» всей массы казачества, которое, конечно, никогда с этим смириться не сможет. Все это лишь временное поражение «единого» «сытого» казачества в борьбе с находящейся при последнем издыхании Россией «голодранцев». И в тот час генеральной схватки, который грядет, этому «сытому казачеству» еще предстоит сказать свое слово, а может быть, и сыграть решающую роль…

Такой взгляд как нельзя больше устраивал и врагов молодой Советской власти на Западе, и тех в нашей стране, над которыми — над их буерками — все гуще смыкалась «трава-старюка» — бурьян. А тут вдруг является Шолохов со своим «Тихим Доном». И зашевелится, придет в движение над их лежбищами дремучий чернобыл.

Оказывается, уже не только своих полководцев выдвигает революция из среды рабочих и крестьян, но и своих певцов. А Шолохов этот, судя по всему, и на нечто совсем грандиозное замахнулся, чуть ли не на советскую «Войну и мир». И особенно опасен он потому, что начинает подвергать переоценке то, что до него никем еще в литературе переоценке не подвергалось. Уже на первому тому «Тихого Дона» видно, откуда подкрадывается и на что берет прицел. На то, чтобы теперь уже и на литературном полотне эпического масштаба закрепить неизбежность наступления революции в стране, ввергнутой царизмом в кровавую войну в августе 1914 года. И на полотне, «списываемом» не со страниц какой-нибудь иной жизни, а со страниц казачьего края, которому, как они надеялись, еще надлежало сыграть роль русской Вандеи. Из порастающих бурьяном забвения буераков сразу же сумели распознать откуда начинает свой облет донской земли этот «орелик», у которого, по выражению все того же Серафимовича, вдруг «расширились громадные крылья».

И они заспешат, захотят некогда упущенное наверстать. Они встретили первую книгу «Тихого Дона» с ее неотразимой по силе воздействия на читателей правдой об империалистической войне совсем так же, как в том же «Тихом Доне» — во второй книге — встречают приехавшего от партии большевиков с этой правдой на фронт Бунчука офицеры типа Листницкого, который тут же при свете ночника и строчит в спину Бунчуку свой донос.

Но успех «Тихого Дона» был так неоспоримо велик, что им понадобилось искать обходной путь. Если невозможно опровергнуть сам «Тихий Дон», то можно пока попытаться внушить неискушенному читателю, который, отвоевав на фронтах двух войн, только начинал приобщаться к культуре, что такое несравненное чудо под силу было сотворить не какому-нибудь двадцатитрехлетнему «гению» с хутора Кружилина, а кому-нибудь — бери повыше. А там можно будет вернуться и к «Тихому Дону», чтобы попытаться отцедить из него его лазоревый цвет. В расчете, что и «Донские рассказы» Шолохова, без которых не было бы «Тихого Дона», не все (по скудости тиражей того времени) должны были прочитать, и в литературной среде непременно ведь должен объявиться кто-нибудь из снедаемых завистью к тому, чьи книги, не успела на них высохнуть типографская краска, уже начинают ставить рядом с книгами Льва Толстого. К тому же если и самому Толстому пришлось отбиваться от одного третьестепенного драматурга, который хотел отнять у него пьесу «Живой труп», то пусть теперь попробует отбиться этот хуторской гений…

Но тут же, устрашенные отпором читательской и литературной общественности, они круто повернули обратно, уползая под «траву-старюку». И читатель к тому времени успел уже появиться такой, которого с его классовым чутьем и с жизненным опытом невозможно было обмануть, откуда могло потянуть этим ветром, и среди советских писателей не нашлось ни одного, кто захотел бы покрасоваться в венке Сальери. В опубликованном в «Правде» письме возглавленной А. С. Серафимовичем группы писателей, хорошо знающих жизненную природу и творческую родословную «Тихого Дона», содержалось требование найти и привлечь анонимов к суду. Но сам автор «Тихого Дона» и не помышлял о том, чтобы надолго ввергнуть себя во все эти страсти. Ну и что же, ответили как следует — и довольно об этом. Еще не хватало, чтобы он стал с кем-нибудь счеты сводить, а тем более преследовать кого-нибудь по суду. Ему и впоследствии, если приходилось с судами дело иметь, то лишь в тех случаях, когда надо было помочь оправдаться невинным людям. Да и недосуг ему было перед лицом той новой всепоглощающей страсти, которая все больше овладевала его сердцем. Перед лицом нового замысла, ради которого он даже «Тихий Дон» на время от себя отстранит, следуя властному зову и природе своего таланта: извлеченное из жизни, тут же и возвращать в жизнь, чтобы влиять, воздействовать на нее в интересах народа.

Из Ленинграда, Москвы, Ростова и других рабочих центров страны хлынули в донские степи двадцатипятитысячники Давыдовы со словом на устах: «колхоз». Половодье коллективизации разливалось по казачьему краю, как и по всей советской земле. И ему ли в это время было заниматься чем-нибудь иным, если и в своей повседневной жизни он только этим и занимался теперь. И, не давая себе передышки, он в то самое время, когда миллионы читателей «Тихого Дона» уже затаились в нетерпеливом ожидании его финала, прямо «на марше» перебрасывается в другое седло, чередуя жаркие ночи и дни станичных и хуторских сходок, заседаний в райкоме, поездок по окрестной степи при заревах пожаров и под выстрелами кулацких обрезов с не менее жаркими днями и ночами в мезонине своего вешенского дома, когда со страниц новой рукописи, над которой склонялся он, начинали звучать те же самые сходки, заседания бюро, голоса и выстрелы, пылать пожары.

Новым раскатом грома над весенней степью прозвучит написанная на одном дыхании, по горячим следам событий первая книга «Поднятой целины», неразрывно связанная с тремя уже опубликованными книгами «Тихого Дона» не только единством стиля, поэтики и всех других особенностей, которые всегда столь отличали Шолохова, начиная от «Донских рассказов», но и единством той магистральной темы, русло которой он все шире размывал в литературе, продолжая вглядываться в природу дальнейших революционных перемен, ворвавшихся с Октябрем на просторы казачьего края. И подобно тому как с появлением за «Донскими рассказами» трех книг «Тихого Дона» его назвали новатором за то, что он с такой неожиданной стороны открыл жизнь донского крестьянства на переломе из одной исторической эпохи в другую, теперь уже в нашей и в зарубежной критике новатором назовут его за то, что в своем новом романе о коллективизации он в художественных образах утверждал и закреплял необходимость новых революционных перемен в жизни донской, всей русской деревни. Оставаясь и в своем творческом самоусовершенствовании все тем же самобытным, ни на кого другого не похожим Шолоховым, с какой бы стороны и в каком бы новом измерении ни повернулся он к читателю вместе со своими героями. Вместе с Семеном Давыдовым, приехавшим в начале тридцатых годов к донским казакам по путевке все той же партии, которая посылала к ним на фронт в канун двадцатых годов и Илью Бунчука. Вместе с Макаром Нагульновым, от легко воспламеняющейся гремучести которого нет-нет и повеет столь же страстной гремучестью Григория Мелехова, хотя никакого иного сходства и не будет между ними. Вместе с неподражаемым дедом Щукарем, которого читатели чем дальше, тем все увереннее будут причислять все к тому же неунывающему роду-племени, к которому принадлежал и Прохор Зыков из «Тихого Дона». Это не помешает критикам и литературоведам поставить образ деда Щукаря из «Поднятой целины» в одну строку с образами Санчо Панса из «Дон-Кихота» и Ламмы Гудзака из «Легенды об Уленшпигеле». Как, в свою очередь, теперь уже ставят в строку вслед за дедом Щукарем того же Василия Теркина.

Все тот же шолоховский язык будет пленять читателей «Поднятой целины» все тем же — на неуловимой грани изящества и простоты — слиянием его с живой речью героев, как и органичным слиянием их с донской природой, оживающей под пером у автора в непринужденном сочетании красок, запахов, звуков. Кому еще так дано и увидеть, и почувствовать, и услышать их?! Родная донская природа навсегда останется у Шолохова одним из самых главных и близких ему героев. Еще раз всмотримся и вслушаемся: «Сбочь дороги — могильный курган. На слизанной ветрами вершине его скорбно шуршат голые ветви прошлогодней полыни и донника, угрюмо никнут к земле бурые космы татарника, по скатам, от самой вершины до подошвы, стелются пучки желтого пушистого ковыля. Безрадостно тусклые, выцветшие от солнца и непогоды, они простирают над древней, выветрившейся почвой свои волокнистые былинки, даже весною, среди ликующего цветения разнотравья, выглядят старчески уныло, отжившие, и только под осень блещут и переливаются гордой изморозной белизной. И лишь осенью кажется, что величаво приосанившийся курган караулит степь, весь одетый в серебряную чешуйчатую кольчугу.

Летом, вечерними зорями, на вершину его слетает из подоблачья степной беркут. Шумя крылами, он упадет на курган, неуклюже ступнет раза дна и станет чистить изогнутым клювом коричневый веер вытянутого крыла, покрытую ржавым пером хлупь, а потом дремотно застынет, откинув голову, устремив в вечно синее небо янтарный, окольцованный черным ободком глаз. Как камень-самородок, недвижный и изжелта-бурый, беркут отдохнет перед вечерней ловитвой и снова легко оторвется от земли, взлетит. До заката солнца еще не раз серая тень его царственных крыл перечеркнет степь.

Куда унесут его знобящие осенние ветры? В голубые предгорья Кавказа? В Муганскую степь ли? В Персию ли? В Афганистан?»

Это она, все той же «казачьей, нержавеющей кровью политая» земля, только теперь уже не Григорий Мелехов, а Макар Нагульнов припадает к ней грудью в трудный час жизни.

И вновь, как между «Донскими рассказами» и «Тихим Доном», идейно-эстетическая связь «Поднятой целины» с «Тихим Доном» была столь несомненна, а воздействие ее на умы и сердца миллионов читателей в нашей стране и за ее пределами так велико, что и автор и его герои стали как бы смешиваться с живыми героями коллективизации, перепахивающими единоличные межи в донской степи, и вскоре уже не понять было, где начинается литература, а где кончается жизнь, они шли «стремя в стремя». Литература становилась частью той самой жизни, которая мощным потоком пролилась в ее строчки. Не с тех ли пор с такой силой и выразилась та особенность нашей советской литературы, ее исключительная неповторимость, когда жизнь героев художественных произведений стала так смыкаться с жизнью реально существующих людей. С седла, из борозды, из цеха, из окопа они сходили на страницы книг, чтобы тут же вернуться с их страниц в седло, в борозду, к станку и в окоп. Вновь и вновь на этом ловлю себя, вижу ли перед собой стремя Дона, слышу ли, как песня вечером стелется по его воде по-над хуторскими садами, поднимусь ли по балке в степь, откуда так сразу и распахнется взору Задонье. Всхлипнет ли на воде весло, взорвутся ли смехом женщины, состригающие секаторами гроздья с виноградных лоз, натянет ли издалека знакомый рокоток ростсельмашевских шестеренок, выйдешь ли к полю «мироновки» или на ночной ток. Не та уже она, с тех пор как метался по ней Григорий Мелехов, а потом расставались под ее небом с жизнью Давыдов с Нагульновым, и — все та же, шолоховская, степь.

Но незавершенный замысел «Тихого Дона» все это время неотвратимо парил над ним, все шире простирая свои крылья. Молниями разразившейся над степью новой грозы все ярче озаряло его. Два великих замысла о судьбах донского казачества и всего русского крестьянства на революционных переломах истории шли рядом и теснили друг друга, как два коня, сдвигаясь и опережая один другого. И вновь наступит тот день, когда Шолохов, повинуясь природе своего таланта, мужающего под гул времени, перебросится из седла «Поднятой целины» в седло «Тихого Дона», как однажды — и тоже без всякой передышки — уже перебрасывался в его седло из седла «Донских рассказов». Снова и возвращаясь в прошлое и вырываясь далеко вперед, на высоты эстетического и философского постижения судьбы личности и судьбы народа. Да, в самой природе его таланта было заложено по бегу эпохи сверять бег своего коня: «стремя в стремя». И, отвечая ему взаимностью, она распахивалась ему навстречу. Даль «Тихого Дона» вдруг стремительно приблизилась к нему со своей вспышкой в финале, заставившей содрогнуться от скорби и восторга сердца миллионов читателей во всем мире.

Того казака, у которого молодой Шолохов, бывало, засиживался больше всего по ночам, давно уже не было в живых, но и главный герой «Тихого Дона» Григорий Мелехов давно перерос «послужной список» этого «турка», и остались еще другие служивые казаки с их неистощимыми историями, исповедями и конечно же с властно берущими в плен песнями, в которые Шолохов, слушая их, незаметно для себя научился вплетать и свой голос. Однажды — тому уже больше двадцати лет — и мне довелось услышать его, когда, объехав цимлянскую впадину с укрощенным в ней плотиной Доном и очутившись под вечер в домике на берегу нового степного моря, он вдруг коротко взглянул на своего водителя: «Тимоша!..» И тот, сразу же поняв его, запел: «Ой, да ты подуй, подуй, ветер низовый…», а он стал вторить ему, полуопустив голову. У меня дед был певчим в Новочеркасском казачьем хоре, и отец с матерью до конца жизни не разлучались с донской песней, но тут вдруг я впервые услышал и увидел, как поющий ее сам превратился в песню, забыв обо всем остальном, целиком ей отдаваясь. Одна половина лица его оставалась в тени, а на другую падал отблеск большой донской воды, усмиренной плотиной. И вдруг, глянув в ту сторону, Шолохов с отмашкой оборвал песню.

Не осталось ни одной казачьей песни, которой не сберегла бы его память с голосов станичных песенников, еще и поныне расстилающих по вечернему Дону величавую летопись жизни своих предков. И никогда не забыть, как с особенной — грозной — тоской певшие их у коновязей в 1942 году в предгорьях Кавказа казаки Донского кавкорпуса вдруг, заспорив между собой, как правильнее петь ту или иную песню, бросались сверять ее слова с «Тихим Доном», с книжками которого они не расставались и на фронте.

А недавно лишний раз напомнило мне, какое место казачья песня занимала всегда в жизни автора «Тихого Дона», когда в день золотой свадьбы в семье у Шолоховых вышли во главу стола все четверо взрослых детей Михаила Александровича и Марии Петровны: Светлана, Александр, Мария, Михаил — и запели все ту же «А из-за леса, леса, копия мечей, едет сотня казаков-усачей» совсем так, как ее и в нашем казачьем хуторе в дни новых и старых праздников поют. Только от отца и матери они могли эту чисто донскую манеру пения перенять. Наклонив голову, строго слушал их отец, и кто знает, какие при этом бури проносились под его высоким, как будто скульптором вылепленным лбом, только синяя жилка набухала у виска. А рядом с ним сидела и, полуобернув лицо к детям, слушала песню та, с Аксиньиными глазами, которая тоже сопутствовала ему всю жизнь, как степная песня.

Между началом работы Шолохова над «Тихим Доном» и его возвращением к роману семь лет пройдет. Еще раз вспомним, что в это семилетие уложилась и первая книга «Поднятой целины», даль которой, судя по всему, просматривалась ее автором сквозь «магический кристалл» первоначального замысла тоже далеко не сразу. Судя хотя бы по тому, что при первой публикации ее вообще было поставлено только «конец», а не «конец первой книги». Правда, о том, что это, может быть, конец только первой книги, автор ее проговорился в самой последней строке: «Старое начиналось сызнова». «Старое» — не только для ввергнутых в бурные страсти тридцатых годов героев «Поднятой целины», но и для ее автора, все больше предчувствующего, что ему не миновать сызнова вернуться к этим героям. Но конкретно-образное видение этого возвращения придет к нему позднее, тогда как герои «Тихого Дона» опять нахлынули и обступили толпой, и он, казалось бы, безраздельно властвующий над ними, опять очутился в их власти. По всем тем же законам творчества, оплодотворяемого жизнью, а не ремесленного производства говорящих кукол, заводимых ключиками умозрительных замыслов.

И еще семь лот пройдет между началом и окончанием работы Шолохова над четвертой книгой «Тихого Дона». Но что это были за семь лет, сколько они вобрали в себя, дали ему и взяли у него, потребовали нравственных и физических сил! Может быть, не столько даже для того, чтобы в часы ночного уединения на своем станичном крутобережье «побороться» за Григория Мелехова, сколько для того, чтобы побороться за жизнь и честь героев коллективизации на Дону, таких, как те же вешенские партийные, советские, земельные работники Луговой, Логачев, Лимарев, Красюков, или за своих товарищей по перу, таких, как известный писатель Алексей Бибик. В обстановке начала и конца тридцатых годов Шолохов, полностью разделявший курс своей партии на коллективизацию сельского хозяйства, поднимает свой голос против тех перегибов в практике колхозного строительства, которые несовместимы были с этим курсом. Когда надо было, до ЦК доходил — и там поддерживали его. Здесь, думаю, не меньшую, чем уже опубликованные три книги «Тихого Дона», если не большую, роль сыграла в те дни первая книга «Поднятой целины», которую сразу же приняли на вооружение партия, весь народ. Больше того, что сделал тогда Шолохов, никто не сделал — и об этом должны знать. Куда как смело заявлять о своей «смелости» после того, как партия уже бесповоротно осудила нарушения революционной законности, но Шолохов никогда — ни до этого, ни после — в смелость не играл. Если надо было, он просто заступался за честных людей.

Теперь с идейно-художественных высот, достигнутых в первой книге «Поднятой целины», он яснее увидит и ту высоту, на которую ему еще предстояло подняться со своими героями в четвертой книге «Тихого Дона». С теми же самыми людьми, которые совсем недавно вернулись к мирному труду пахарей с полей сражений гражданской войны, он горячей бороздой коллективизации прошел, и за это время ему дано было еще глубже заглянуть в их сердца и в те годы, когда не за плугом брели они, с жадностью вдыхая запах родимой земли, а с винтовками и с шашками метались по этой земле, поливая ее своей и чужой кровью. Из казачьего, начала тридцатых годов, хутора Гремячий Лог, он с еще большей, чем прежде, вор костью на казачий, начала двадцатых годов, хутор Татарский взглянет, проницая сквозное действие своей генеральной темы. Всё — от истоков до устья — русло ее с бушующей рекой народной жизни. Ему ли было не знать, в какие суровые формы выливалась борьба за землю и власть на Дону. Какого-нибудь «серединного», третьего пути в этой борьбе двух враждующих лагерей но могло быть: или — или. Но и все это не так-то просто было, если между берегами двух непримиримых классовых начал шарахалась из стороны в сторону не какая-нибудь горстка людей, а немалая часть трудового казачества. И отравленная сословными предрассудками, и натравливаемая генералами Красновыми — фицхалауровыми на «лапотную совдепию», и подогреваемая теми перегибами, к которым приложили на Дону свою руку «леваки», огульно причислявшие всех казаков к белому стану. В том-то и будет бессмертие могучего организма «Тихого Дона», что автор его, ничего не отслоив и не изъяв из огнедышащей, кровоточащей действительности тех лет, с бесстрашной правдивостью от начала до конца свою эпическую песню поэму споет. И не из хутора ли Гремячий Лог начала тридцатых годов он, оглянувшись, с такой яркостью увидит хутор Татарской начала двадцатых годов, с тем сверкающим под холодным солнцем днем, когда Григорий Мелехов, перейдя по донскому мартовскому льду на родной берег, поднимет на руки своего сына.

Нет, все не так-то просто было, если в «Поднятой целине» даже и Хопров, которого Островнов держит, как ему кажется, на надежном крючке, припугивая его прошлой службой в карательном отряде, вдруг восстает в решающий момент: «Я против власти не поднимаюсь и другим не посоветую. И ты, Яков Лукич, занапрасну народ подбиваешь на такие штуки. Офицер, какой у тебя ночевал, он чужой, темный человек. Он намутит воду — ив сторону, а нам опять расхлебывать. В эту войну они нас пихнули супротив Советской власти, казакам понашили лычки на погоны, понапекли из них скороспелых офицеров, а сами в тылы подались, в штабы, с тонконогими барышнями гулять… Помнишь, дело коснулось расплаты, кто за общие грехи платил?» Если прозревает, хоть и с запозданием — в 1930 году — Хопров, который когда-то в карательном отряде служил, то у Григория Мелехова это прозрение должно было наступить гораздо раньше. С его задатками и качествами неизмеримо более яркой, незаурядной личности. С его непреодолимым отвращением к войне, в которую и казачью «говядинку» вместе с массой другой, одетой в серые шинели, «говядинки» ввергнул царизм в августе 1914 года. С явной тягой к революционеру из рабочих Гаранже и к революционеру из казаков Подтелкову и с явно тяготившей Григория ношей командира повстанческой дивизии, которую он с облегчением сбрасывает со своих плеч, все время до этого чувствуя себя среди других офицеров «белой вороной». Разве не угрожает он своему начальнику штаба Копылову перейти к красным — и разве не выполняет потом свою угрозу?! Да, немало накопилось в его послужном списке и такого, что может быть поставлено ему в вину: и обманывался, и жестоко оступался, болтаясь, по собственному признанию, как навоз в проруби. Но автор «Тихого Дона» не зачерпывает одним бреднем генеральско-атаманскую верхушку и тех казаков, которые, скрестив было свои шашки с красноармейскими клинками, потом решительно перешли на сторону бойцов за Советскую власть, искупая свои прошлые грехи перед нею.

«Вместе с ним в Новороссийском поступили в Конную армию товарища Буденного, в четырнадцатую дивизию. Принял наш Григорий Пантелевич сотню, то бишь эскадрон, я, конечно, при нем состою…» — сообщает Аксинье вернувшийся с польского фронта по ранению Прохор Зыков, не без гордости за своего бывшего командира: «Переменился он, как в Красную Армию заступил, веселый из себя стал, гладкий, как мерин».

«— Что ж он, может, в отпуск… — заикнулась было Аксинья.

— И думать не моги! — отрезал Прохор. — Говорит, буду служить до тех пор, пока прошлые грехи замолю».

И можно ли сомневаться, что, если бы не последний крутой разговор с Михаилом Кошевым, не оказалось бы в послужном списке у Григория и последней, до крайности нелепой, ошибки — службы в банде Фомина, где он снова чувствует себя чужим человеком. С каким наслаждением он, бежав из банды, топит потом в проруби свою винтовку и патроны, пересчитав их перед этим все до единого, как бы подводя окончательный итог всем былым заблуждениям: «Их было двенадцать обойм и двадцать шесть штук россыпью». С какой жадностью твердит, подняв на руки Мишатку: «Сынок… сынок». И сколько надежды в его словах, хотя, казалось бы, это и «было все, что осталось у него в жизни, что пока еще роднило его с землей и со всем этим огромным, сияющим под холодным солнцем миром». По это же и его будущее, его сын, которого еще нужно взрастить, поставить на ноги и уберечь от тех ошибок, от которых не сумел уберечься его горемычный отец.

Нет, еще задолго до того, как выплеснул в лицо Островнову свою ненависть казак Никита Хопров, начнет прозревать казак Григорий Мелехов — и это со все большей ясностью виделось автору «Тихого Дона», по мере того как он, прослеживая путь своего героя, возвращается с ним в хутор Татарский. И каким бы извилистым ни был этот путь Григория, «правится» он все туда же, куда «правилась» тогда и вся масса трудового казачества — к берегу Советской власти.

Но, может быть, самым поразительным будет все возрастающая сила воздействия романа «Тихий Дон» на умы и сердца людей во всех уголках планеты, исходящая из неповторимости открытия его автором в художественных образах и картинах одного из самых жгучих явлений современности, которую в критике и в литературоведении «мелеховщиной» назовут. И от этого еще больше забеспокоятся в своих порастающих бурьяном забвения лежбищах снедаемые ненавистью и завистью к автору «Тихого Дона». Чем дальше, как привороженные, будут сопутствовать они своими взорами его литературным героям, тем все больше убеждаться будут, как, завершая «Тихий Дон», его автор все ближе подводит своих читателей к тому выводу, что Григорий Мелехов и, казалось бы, производное от него явление «мелеховщина» далеко не равнозначны. Больше того, в определенных конкретно-исторических условиях они могут и отрываться друг от друга, и вступать в противоречие друг с другом.

И снова все это неотторжимо будет на страницах «Тихого Дона», от того, что искал и находил для себя его автор на страницах у Ленина, призывавшего прежде всего видеть классовую природу борьбы, полыхавшей на просторах казачьего края. Надо было обладать чуткостью Ленина, чтобы своевременно улавливать все изменения и сдвиги в среде казачества в русле все более резкого размежевания классовых интересов. Рушился, разламывался на части «казачий мрамор» сословности, и никакими прослойками патриархальных традиций, кастовых привилегий уже не спаять было его. Белая крошка выдавливалась жерновами борьбы из массы трудового казачества, как явно чужеродная ей, насильственно внедренная царизмом, и этот донской «мрамор» все больше приобретал пурпурный оттенок. Все эти сдвиги и новые оттенки со свойственной ему зоркостью улавливал Ленин, призывая органы Советской власти на Дону извлекать из них практические уроки. Гул процессов в глубинных недрах казачества доходил до его слуха, настораживая и вселяя надежды. Если и задолго до революции он прислушивался к этому гулу, то теперь с неотступным вниманием отмечал все малейшие перемены в объятых пожаром степях Дона, вскрывая классовую природу событий, озабоченный необходимостью скорейшего привлечения на сторону Советской власти трудового донского крестьянства.

Не забудем, однако, что возвращается Шолохов к «Тихому Дону» в те самые дни, когда только что вернулся в свою боковушку в хутор Гремячий Лог и есаул Половцев: «Старое начиналось сызнова». Не по «вине» ли того же автора «Тихого Дона» и «Поднятой целины» уже привыкли мы, что факты и явления жизни и литературы стали настолько переплетаться, что иногда уже и невозможно понять было, где кончается одно, а где начинается другое.

В то время, когда Шолохов в станице Вешенской завершает «Тихий Дон», поблизости отлеживаются в боковушках в ожидании своего часа те, кто уже безошибочно узнал себя в половцевых и островновых. Все более наливаясь злобой и к тому, кто, заглядывая под их нахлобученные башлыки, звал читателей посмотреть, какие «волчьего склада» лбы скрываются под ними. Лишь на запах войны выползут они в надежде теперь сразу же решить все нерешенные «задачи» свои, заодно смахнув с лица земли вместе со всем советским и советскую культуру. Вместе с Шолоховым и ему подобными из «оруженосцев» ее. В полицаи, старосты, бургомистры «подадутся» эти обитатели волчьих буераков, и страшную книгу их злодеяний до сих пор строка по строке расшифровывает наш народ: матери, вдовы и сироты не вернувшихся с войны солдат, советских подпольщиков, партизан. По лютости своей подручные оккупантов старались превзойти своих хозяев, выслуживаясь перед ними. В то время как весь наш народ, поднявшись на защиту Родины, ушел на фронт.

Добровольно ушел вместе со всеми на фронт и всемирно известный автор только что завершенного романа «Тихий Дон», а теперь военный корреспондент «Красной звезды» и «Правды». Как ушли на фронт и его товарищи по перу, вся наша боевая советская литература ушла. И вот уже над полем великой битвы залпом катюш раскатился рассказ Шолохова «Наука ненависти», опубликованный в «Правде» 22 июня 1942 года, через год после нападения Гитлера на нашу страну. К тому времени, говорит герой этого рассказа лейтенант Герасимов, советские люди уже «и воевать научились по-настоящему, и ненавидеть, и любить. Казалось бы, любовь и ненависть никак нельзя поставить рядышком, знаете, как это говорится: „В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань“, — а вот у нас они впряжены и здорово тянут! Тяжко я ненавижу фашистов за все, что они причинили моей Родине и мне лично, и в то же время сердцем люблю свой народ и не хочу, чтобы ему пришлось страдать под фашистским игом. Вот это-то и заставляет меня, да и всех нас, драться с таким ожесточением, именно эти два чувства, воплощенные в действие, и приведут к нам победу. И если любовь к Родине хранится у нас в сердцах и будет храниться до тех пор, пока сердца эти бьются, то ненависть всегда мы носим на кончиках штыков. Извините, если это замысловато сказано, но я так думаю, — закончил лейтенант Герасимов и впервые за время нашего знакомства улыбнулся простой и милой, ребяческой улыбкой». Но это после боя и среди своих, а в бою: «Политрук придвинулся ко мне, перешел на шепот: — Мне с ним пришлось два раза ходить в атаку: силища у него лошадиная, и вы бы посмотрели, что он делает… Всякие виды мне приходилось видывать, но как он орудует штыком и прикладом, знаете ли, это страшно!»

А как же может быть иначе, если в бою со смертельным врагом твоей Родины, а значит, и с твоим личным врагом, третьего не дано: или — или. Как и в том бою, который с кончиков штыков может переместиться на кончики перьев.

По властному же велению сердца немедленно принять участие во всенародном отпоре врагу начат был Шолоховым в те дни и роман «Они сражались за Родину», который глава за главой стала публиковать «Правда». Ни одна газета с главами этого романа, которыми зачитывались в окопах, в землянках, в госпиталях, не пошла на солдатские самокрутки. И снова судьба автора романа «Они сражались за Родину» и рассказа «Наука ненависти» переплетется с судьбой его героев. На этот раз тема мефисто, омрачающая лазоревое стремя жизни и судьбы героев книг Шолохова, ворвется и в жизнь их автора на крыльях фашистского «коршуна», который налетит на станицу Вешенскую летом 1942 года. Одним из «военных» объектов, на который он сбросит бомбы, будет дом Шолохова. Одной из первых жертв этой бомбардировки будет его мать Анастасия Даниловна.

Но и после войны, чем все более широкой волной «Тихий Дон» вместе с другими произведениями советской литературы вливаться будет в океан мировой культуры, все явственнее окрашивая ее стремя в лазоревый цвет, тем все чаще будут прицеливаться к Шолохову из порастающих волчьим бурьяном забвения дальних — и ближних — буераков. Вот уже он и в ряды нобелевских лауреатов — и не за какие-нибудь иные, а за действительные литературные заслуги — ворвался со своим «Тихим Доном». Да еще и в открытую заявил на торжественной церемонии в Стокгольме, что «реализм, который мы называем социалистическим», не приемлет «ни созерцательности, ни ухода от действительности». Корреспондент американского агентства Ассошиэйтед Пресс сообщит 10 декабря 1965 года: «Советский писатель, выступая на грандиозном торжественном банкете в ратуше Стокгольма, заявил, что он принимает эту награду, как представитель многочисленного отряда писателей Советского Союза.

Он добавил, что высшая честь для писателя — это „служить своим пером трудовому народу“».

И 11 декабря корреспондент того же агентства передаст из Стокгольма еще одну подробность: «Король, который ростом более чем на голову выше этого седого казака, кивнул в знак приветствия головой и обратился к нему по-английски. 60-летний русский — член Верховного Совета и преданный коммунист — стоял не шелохнувшись, смотрел королю прямо в глаза и не сделал никакого поклона». Корреспондент добавил: «Но казаки не кланяются. Они никогда не делали этого и перед царями».

Между тем «Тихий Дон» будет продолжать свое шествие по земле, завоевывая все новые и новые миллионы умов и сердец на сторону действительной свободы, дружбы между народами, прогресса. С эпического полотна Шолохова читатель будет переводить взгляд на поля жизни, сличая и убеждаясь, сколь много дает ему это произведение русского гения для постижения жгучих проблем современности. И это, как будто сугубо русское, явление «мелеховщина», добытое Шолоховым из донской почвы, оказывается, явление не только донское и не только русское. Эта «мелеховщина», извлеченная автором «Тихого Дона» из недр российской действительности может прорасти и на другой почве. Со страниц «Тихого Дона» читатель переводит взор на площади и улицы Сантьяго, Мадрида, сличая и все увереннее отделяя добро от зла, правду от обмана. Вот чего теперь уже никогда не смогут ни забыть, ни простить автору «Тихого Дона» враги нашей Родины, нашей культуры, учуявшие опасность все возрастающего воздействия на умы и сердца миллионов людей во всем мире могучего произведения Шолохова с его открытием одной из самых жгучих проблем современной общественной жизни.

У самого Шолохова давно уже нет на этот счет никаких иллюзий:

«О нас, советских писателях, злобствующие враги за рубежом говорят, будто бы пишем мы по указке партии. Дело обстоит несколько иначе: каждый из нас пишет по указке своего сердца, а сердца наши принадлежат партии и родному народу, которым мы служим своим искусством».

* * *

Вот и опять с утра передо мной стремя Дона. С яра, к которому прильнул наш казачий хутор, схожу к воде. Взмывающая из-за острова заря пламенеет сквозь ветви верб и тополей, а приулегшийся было за ними на ночь ветер задувает из-за островного леса с новой силой. И вдруг так зримо покажется, что это сам ветер времени летит на крыльях зари, ухватившись за гриву взыгравшего в своих берегах Дона.

Зерно и слово

В октябре прошлого года ехали мы в станицу Вешенскую на праздник семидесятилетия Михаила Александровича Шолохова по убранной и уже снова засеянной степи, а теперь едем туда с секретарем Вешенского райкома Н. А. Булавиным с пленума обкома в разгар уборки.

Уже с рассвета над донскими полями во всю их неоглядную ширь властвует густой хлебный дух, взлетая с комбайновых загонок, с механизированных токов и простирая крылья над дорогами, но которым струится со всех сторон к элеваторам и заготпунктам зерно.

В Вешки меня тянет всегда, еще с тех самых пор, когда обожженный в тринадцатилетнем возрасте первой книгой «Тихого Дона», поехал я туда из города Миллерово, чтобы хоть посмотреть на тот дом, где было сотворено это чудо. Нет, не поехал, а поплыл по волнам вот такого же ячменно-пшеничного разлива на арбе, на которой возили тогда из Миллерово в Вешки, за полтораста верст, для лавки ЕПО — Единого потребительского общества — мануфактуру, соль, деготь. Плыть надо было на медленной тавричанской арбе, на быках не один день, тогда как теперь и от Ростова все триста пятьдесят километров можно промахнуть за какие-нибудь пять часов. Но и попробуй разберись, чего же в этом больше, радости или грусти, если уже не с ласковым шорохом расступается перед тобой это золотисто-зеленое половодье, а с тревожным гулом уносится назад по обочинам шоссе.

А какие по ночам крупные, зеленые звезды несли тогда на своих рогах тавричанские быки! С хмелем хлебных полей спорил и уживался хмель полыни, смешиваясь в густой, опьяняющий нектар, и музыкой безмолвия полнилось все вокруг. Вплоть до самых Вешек, пока «кобаржиной татарского сагайдака» но ударяла по глазам из-под горы излучина Дона.

Нет, к порогу того дома, где было сотворено чудо «Тихого Дона», я тогда так и не посмел приблизиться, а только издали, наискосок через улицу, понаблюдал, как на голос станичной почтарки: «Миша! Михаил!» выглянул из калитки небольшой паренек в светлой косоворотке и, приняв из ее рук пачку газет, тут же скрылся.

И позднее я так и не смог до конца избавиться от этого юного трепета, снаряжаясь в Вешки. Но теперь мне непременно необходимо было выполнить неотложное поручение одной из многочисленных читательниц Шолохова: передать ему этот исписанный его же, но почти сорок лет назад молодым и твердым почерком завершающий лист «Тихого Дона», который я везу с собой. Помню, как у Федора Абрамова, автора трилогии «Пряслицы», наполнились слезами глаза, когда на съезде писателей в Москве я показал ему пожелтевший, потертый на сгибах лист: «Неужели это рука самого Шолохова? Я потрясен!»

Да, теперь уже и не пересчитаешь, в скольких руках мог побывать этот рукописный лист с того самого лета 1942 года, когда фашисты бомбили в Вешенской дом автора «Тихого Дона», убили его мать, а солдаты наших танковых, стрелковых, саперных частей, оборонявших станицу и проходивших через нее, подбирали вот такие же листки. И теперь по дороге из Ростова мы с вешенским секретарем Булавиным снова и снова доискиваемся смысла этих зачеркиваний, поправок и вставок, сделанных молодым твердым почерком. Вот Григорий Мелехов, перейдя по мартовскому ростепельному льду через Дон, увидел сына, обламывающего на спуске к пристани «свисавшие с камня ледяные сосульки»… Шолохов сперва написал: «ледяшки», но потом зачеркнул и исправил «осколки». И нет, не «скользят», а конечно же «катятся» они «вниз, под гору», как осколки тех самых молодых надежд, с которыми Григорий Мелехов когда-то покидал родной хутор. Но и теперь еще он не полностью расстался с ними. «Мишенька!.. Сыночек!..»— пишет Шолохов — и опять решительно зачеркивает: не так. Не может так длинно говорить Григорий, который столько вынашивал в себе ожидание этого возвращения и предчувствие этой встречи. У него же прерывается голос. И на место «сыночек» Шолохов ставит емкое и донское: «сынок».

А может быть, и под этот гул ячменно-пшеничного половодья, рассекаемого лезвием шоссе, так особенно хорошо теперь мысленно брести вслед за автором «Тихого Дона» тропами его строчек в поисках тех единственных, неповторимых слов, из которых поднялись и выколосились в душах миллионов людей такие могучие всходы.

Между тем чем дальше от Ростова на север Донщины, тем все явственнее разбавляется распростертый над ее полями хлебный запах влагой. И крылья «Нив» и «Колосов», перегоняемых по шоссе из южных районов области в северодонскую глубинку, блестят под дождем. Невпопад, разрывая все запланированные графики и сроки уборки, зачастили дожди. За Новочеркасском, где лезвие шоссе загибается влево, поворачивая на север области, хорошо видно, как и над полями нашего. Усть-Донецкого, района, который остался правее, бушует гроза. А с весны и почти до середины лета, когда дожди так желанны были, не было их. И все же, знаю, мои земляки даже в этих условиях настроены и с государством рассчитаться, и уйти с животноводством в зиму не на таком, как после прошлогодней засухи, черством «пайке».

Конечно, мешают дожди: едва лишь отогреются поля после первого, утреннего, и комбайны возьмут разгон, как невесть откуда подкравшаяся туча разрешается новым хлестким ливнем, а там, смотри, к вечеру нагрянет и третий. Ложится и закручивается хлеб. По прежним временам половина урожая, считай, так и осталась бы на земле, но теперь научились выхватывать хлеб и в короткие промежутки между ливнями, стянув силы в кулаки механизированных отрядов и приспособив комбайны для уборки полеглых полей. Уж если не ко времени зарядили дожди, то и не должно быть худа без добра, а печальный опыт суровой зимовки и напоминает, и предостерегает, и учит.

Не только в Усть-Донецком, но и в других районах области, особенно на Черных землях и в прилегающих к ним колхозах и совхозах, терзания минувшей зимы многому научили людей. И, конечно, в первую очередь тому, чтобы теперь зерно по зерну, стебелек по стебельку, овощ по овощу собрать и сберечь новый урожай, тем более что часть Донщины все же опять обидела засуха. Это теперь с неба, как из опрокинутого ведра, на день по нескольку раз начинает лить, а то ведь по неделям и месяцам — ни капли. И все-таки, уезжая из Ростова в Вешки, я запомнил, как секретарь обкома, передавая привет М. А. Шолохову, сказал:

— Конечно, заготовки будут строгие. Чтобы продать государству не менее четырех миллионов тонн зерна, нам хорошо бы, несмотря на частичную засуху, в среднем по двадцать два с половиной — по двадцать три центнера с каждого гектара взять. Но есть хороший хлеб в Сальске, Зернограде, в Чертковском и в ряде других районов, а двести тридцать одна тысяча гектаров кукурузы, посеянной на зерно, плюс сорго и рис тоже должны прибавку дать. Если б не дожди!

А они на всем пути от Ростова до Вешенской идут и идут. И в Красносулинском, и в Каменском, и в Тарасовском районах. «Теперь Михаил Александрович обязательно не забудет посмеяться: „Ну как, выпросил?“» — вздыхает немногословный вешенский секретарь Булавин.

Вдруг, когда минуем Тарасовскую, ветром, пахнувшим с ее пшеничного поля, явственно выжимает из памяти, как изголодавшиеся в 1921 году со своими семьями учителя сообща молотили там жито, скошенное с нарезанных им сельсоветом десятин. Стояла, помню, посредине нашего двора молотилка, арендованная у кого-то из зажиточных тарасовских крестьян, мужчины вилами подавали жито наверх, а внизу женщины отгребали из-под молотилки лопатами и вручную веяли на ветру над брезентом-лантухом зерно.

* * *

Так теперь уже вплоть до самых Вешек и будет сверкать, взлетая с гребня на гребень шолоховской степи, смоченное дождями шоссе. Но и гул донской жатвы все больше перемещается с юга на север. Двадцать тысяч комбайнеров — последователей Николая Бочкарева и сотни тысяч других механизаторов ведут ее. Снова обгоняем «Нивы» и «Колосы», которые спешат с юга на уборку в северодонскую глубинку. Вот она, «нержавеющей кровью политая…» Ох, и выпало же на долю этой земли! И тогда, когда метался по ней на своем коне из стороны в сторону Григорий Мелехова, а Федор Подтелков, бесстрашно встречай смерть, бросал толпе обманутых офицерами и ошеломленных его мужеством казаков: «Слепцы вы!» И тогда, когда совсем еще молодой Шолохов гонялся вместе со своими товарищами по продотряду по этим «вилюжинам» и «буеракам» за белобандитами, добывая у донских кулаков хлеб для голодающих семей рабочих Питера и Москвы. И тогда, когда Давыдов с Нагульновым самые первые семена бросали здесь в борозды распахнутой плугом коллективизации целины, и тогда, когда насмерть встали здесь, на излучине Дона, наши пехотинцы, артиллеристы, танкисты, преградив танкам врага путь на восток, а потом и повернули их вспять, погнали прочь.

Выходим с Булавиным из машины у полей «мироновской 88», «одесской 51», «северодонской» пшениц. Вылущиваем из рубашек колосьев на ладони крупные, теплые зерна. Но и не только по этим зернам видишь, как укоренилось здесь брошенное почти полвека назад Давыдовым и Нагульновым в борозду поднятой целины семя и какой выколосился из него урожай, хотя, конечно, и совсем другие теперь задачи решают те, кто продолжает на этой земле их дело. Новое время властно выводит на новые рубежи индустриальной специализации сельское хозяйство Верхнего Дона. В Кашарском районе строится межхозяйственный комплекс по откорму свиней с первой очередью на 25 тысяч голов в год, с комбикормовым заводом. Создается и на орошаемых землях Вешенского района мощное объединение по откорму крупного рогатого скота. «А назвать его наши казаки решили „Поднятая целина“», — замечает Булавин.

Вот и вновь она напоминает о себе. И давно уже здесь все неразрывно переплелось: жизнь и литература, зерно и слово. Вдруг может вырваться и у молчаливого вешенского секретаря: «Прикипел я здесь намертво!»

Еще бы Булавину не прикипеть, если он, до того как стал секретарем райкома, двенадцать лет работал в хуторе Кружилине, на родине автора «Тихого Дона», главным агрономом и директором совхоза, там же познакомился и с Шолоховым, который не забывает своих земляков… Так вот же оно и есть то, что так объединяет каким-то общим, хотя, на первый взгляд, и неуловимым сходством этих, по выражению Шолохова, районщиков: и секретаря Вешенского райкома теперь уже далеких лет коллективизации Петра Лугового, которого мне посчастливилось узнать в те незабываемые тридцатые годы; и секретаря райкома шестидесятых годов Петра Маяцкого — он теперь секретарствует в соседнем, Боковском, районе; и того же, нынешнего, Николая Булавина. Прикипели они, «районщики», намертво к этой обильно политой казачьей и солдатской кровью и засеянной давыдовско-нагульновскими семенами земле. Удивительная земля, где из яви восстала легенда, чтобы опять превратиться в явь. Еще бы, если и этот завершающий «Тихий Дон» лист, исписанный рукой Шолохова почти сорок лет назад и подхваченный ураганом войны, теперь опять возвращается к нему.

Но Шолохов, к моему разочарованию, только вскользь и осведомляется в первые минуты встречи:

— Это как же он очутился у тебя? — и тут же поворачиваясь к Булавину, смеется одними глазами: — Ну, что, выпросил, секретарь райкома, дождя, теперь останавливай. — Он дает волю смеху — Хвалился, что у него какие-то испытанные связи с бабками, ну и наколдовал. — Так же быстро и гаснет его смех, он — весь внимание — А по всей области с хлебом как? Строгие, говоришь, будут заготовки? А когда же это они были нестрогими? Спустя рукава еще никогда не заготавливали хлеб.

Вот и всегда, сколько помню, с этого и начинались встречи у него в доме — с разговора о хлебе, о земле и о тех, кто выращивает хлеб. Не изменяет он себе и теперь. Все так же жгуче жаден ко всему и до всего, что касается этих людей, волнуем их тревогами и делами. Даже когда о литературе, о ком-нибудь из писателей заводит речь, то теми же словами и с той же меркой, с какой говорит о тех, кто пашет землю, засевает ее и, когда надо, умирает за нее. И слова у него при этом, как те же зерна, отобранные, провеянные, взвешенные одно к одному. Узнав, что финальный лист рукописи «Тихого Дона», который теперь вернулся к нему, до этого, судя но всему, побывал в руках у какого-то танкиста и во многих других руках, тут же вставляет:

— Прочел я на днях книжку генерала танковых войск Егорова. Сущая правда о войне. Не с высоты нынешнего своего звания пишет и рассуждает о ней, а как человек, который сам командовал танковым батальоном и полком. Всего хлебнул. Поэтому — веришь. Чтобы люди верили слову о войне, надо, чтобы пишущий тоже верил и знал о ней не из чужих рук, а… — и Шолохов закончил разговор об этом жестом, как будто бы взвешивая на ладони слово.

Все так же много читает книг наших и зарубежных писателей, сетует, что мало еще хороших переводов. И — снова о хлебе, о земле, о жизни и судьбе тех, кто пашет ее, убирает на ней урожай. Немедленно требует уточнения:

«Сколько?», услышав от Булавина, что в Вешенский район идут из других мест на уборку комбайны. Еще и еще убеждаешься, как повседневно прочна у него связь с «районщиками» и как неотделим он от жизни всех тех людей, которые живут рядом с ним и вокруг него на донской земле. Но и только ли на донской?!

И уже под конец нашей встречи, узнав, что прямо отсюда, с берегов северного Дона, мне предстоит ехать на Пензенщину, на берега Суры, он остается верен себе:

— А как там у них с хлебом? Ермину, земляку, поклониться прошу.

Знаю, что, когда я буду передавать эти слова пензенскому секретарю обкома Л. Б. Ермину, который прежде работал секретарем райкома на Дону, над полями Донщины уже будет слабеть этот все побеждающий запах хлеба, а на берегах Суры он только начнет взлетать с комбайновых загонок и с токов, набирая силу.

Но пока он еще безраздельно властвует над этой шолоховской степью. И на обратном пути из Вешенской до Миллерово то и дело встречно вспыхивают в ночи сквозь сетку дождя огни комбайнов, идущих в северодонскую глубинку из южных районов области и других мест страны на уборку. А когда вышним ветром разрывает над головой тучи, в прорехах между ними вспыхивают и мигают на густо-синем небе зеленые, крупные звезды. Звезды детства и юности, верности и любви.

Ох, и много же повидали они на этой, «нержавеющей кровью политой» земле, чью былую и нынешнюю славу вперемешку стерегут могилы подтелковцев, Давыдова и Нагульнова, героев-пехотинцев, героев-танкистов и героев-артиллеристов, в упор сокрушавших на этих рубежах родины «Тихого Дона» танки врага. Но теперь не танки, а комбайны идут по этой земле, ведомые детьми и внуками героев, приумножающими их славу. Мимо танка-«тридцатьчетверки», взметнувшегося на цоколе там, где наша гвардейская армия громила кружилинскую группировку фашистов. Многое повидали эти звезды-звездочки, выглядывающие из-за краешков туч, разорванных вышним ветром. Но вечен их свет. И уже не гулом, а ласковым шелестом отзывается на печаль сердца этот колосистый разлив, рассекаемый лезвием дороги, смоченной неурочным ночным ливнем.

На станции Миллерово

Есть такие с виду совсем неприметные кружки «на карте генеральной» нашей Родины, при встрече с которыми не остаются равнодушными ни взор, ни сердце.

Да, это отсюда, в полутораста километрах от станицы Вешенской, пересев с лошадей в вагон почтового поезда, увозил он пятьдесят лет назад в Москву рукопись первой книги своего «Тихого Дона».

Ему тогда шел двадцать третий год. И та, вместе с которой он считывал перед этим по ночам рукопись с черновиков, была еще в возрасте Аксиньи, которую Григорий Мелехов только что оставил с протянутыми вслед ему руками на развилке дорог в степи, уходя из панского имения Ягодного в хутор Татарский.

Всего на две или три минуты притормаживал тогда на маленькой степной станции зеленовато-серый поезд с прицепленными к нему красными теплушками, и даже быстрые миллеровские ребятишки, которые зарабатывали себе на кино и на мороженое продажей газет, едва успевали за это время пробежать по двум-трем вагонам, выкрикивай: «Правда», «Известия», «Молот»! — или же прямо с перрона сунуть в обмен на медяк газету в руку, протянутую из открытого окна вагона. Знал бы тогда мой далекий миллеровский друг, а ныне алма-атинский инженер-монтажник Юра Каширининов, кто, оказывается, иногда протягивал к нам руку за газетой из окна вагона, поощрительно улыбаясь молодыми веселыми глазами из-под курчавого курпея своей низко срезанной полупапахи.

С того самого дня, как уезжал он отсюда с рукописью в фибровом чемодане, вот уже пятьдесят лет наш народ из шестидесяти лет своей жизни при Советской власти живет, не разлучаясь с его «Тихим Доном». И, припадая к его струям, к лазоревому стремени, повседневно встречаясь с Григорием, Аксиньей, Натальей на страницах многократных и многомиллионных изданий, по радио, в театре, на экране, все никак не может до конца утолить свою жажду общения с ними, все глубже и пристальнее всматриваясь в них и каждый раз открывая их для себя за ново.

Вот и сегодня утром мне непременно нужно было успеть к его приезду на станцию Миллерово, к поезду «Тихий Дон», с письмом кинорежиссера Сергея Бондарчука:

«Решил экранизировать великое произведение „Тихий Дон“. Но, едва лишь ступив на миллеровский перрон, я тут же и убеждаюсь, что разговор об этом нужно будет отложить до следующей встречи. На перроне станции Миллерово совсем тесно от людей, а они все подходят к прибытию „Тихого Дона“».

Вот, казалось бы, и давно уже пора землякам Шолохова привыкнуть к тому, что они повседневно живут с ним рядом, бок о бок, но они не привыкли. И всегда как-то не по себе бывает им, когда он надолго отлучается с Дона, тем более если узнают они, что причина его отлучки — болезнь. Поэтому и не могут пропустить случая своими глазами убедиться, что он снова на ногах. И хоть издали взглянуть на него, чтобы получить право обрадовать потом своих близких.

Навстречу прибывающему через полчаса из Москвы поезду «Тихий Дон» идут из Ростова через станцию под эстакадой — перекидным мостом — эшелоны с комбайнами «Колос» и «Нива» на платформах. Где-то на Орловщине, на белгородской, рязанской или пензенской земле они сойдут с платформ на проселки и пойдут своим ходом на поля, созревшие и в Центральной России для жатвы. На Дону она уже давно началась.

А наперерез железнодорожным маршрутам с «Колосами» и «Нивами» громадным комбайном плывет над степью, раздвигая низкие тучи, миллеровский элеватор. Вот на груди у него, распоровшей тучи, коротко полыхнуло солнце и, выхватывая из далекого-дальнего, вдруг приблизило: как однажды посреди ночи он вспыхнул, загорелся от поджога, миллеровский элеватор, озарив окружную степь, и как отец, срывая со стены кожанку, пристегивая кобуру с наганом, строго приказывал ни на шаг не отлучаться со двора. Но попробуй не отлучиться, если над всей степью расплескались такое зарево и такой набат, что их видели и слышали и в Каменске, и, говорили потом женщины, чуть ли не в Вешках.

Теперь же в гигантский бункер миллеровского элеватора теплыми потоками вливается зерно из всей окружной степи, и он, сокрушая тучи, доподлинно комбайном плывет над июльской степью.

Миллеровцы, земляки, сразу вслед за вешенцами и вам много есть о чем вспомнить и рассказать!

Малоприметная «на карте генеральной» станция ваша оказалась на той самой развилке дорог, откуда автор «Тихого Дона» и «Поднятой целины», добираясь сюда из вешенской глубинки, часто в распутицу, в дождь и пургу, на райкомовских лошадях, на «газике», а позднее и на одномоторном «кукурузнике» местной авиалинии, сотни раз ездил и в Москву, и в Ростов, в книгоиздательства и на съезды писателей, на сессии Верховного Совета и пленумы ЦК, на фронты Великой Отечественной войны и на встречи со своими избирателями, уезжал за границу — в Берлин, Лондон, Париж, Нью-Йорк, Токио и возвращался оттуда на Дон, в шафранные пески. На этой же развилке и читатели Шолохове иногда впервые встречались с его героями.

По ночам пылали над степью плавильные печи не какого-нибудь иного, а того самого завода имени Гаврилова, о котором миллеровцы с особенной гордостью прочли уже в первой книге «Тихого Дона»:

«— Надысь был у хозяина, ходил толковать о поршне. Надо в Миллерово везть, там дадут ему рахунку, а мы что же можем поделать? Трещина образовалась вот какая, — неизвестно кому показал Иван Алексеевич на мизинце размер трещины.

— Там ведь завод, кажется, есть? — спросил Штокмап, двигая напилком, сея вокруг пальца тончайшую серебряную пыль.

— Мартеновский. Мне припало в прошлом год побывать.

— Много рабочих?

— До черта. Сотни четыре».

Литературоведы будут считать потом, сколько еще раз с тех пор кружок «Миллерово» промерцает на эпической карте «Тихого Дона». Но миллеровские полугородские-полустаничные ребятишки наяву вышагивали мимо стен этого самого «мартеновского завода» по дремуче поросшей лебедой улочке, лихо переиначивая слова песни под перепелиную дробь барабана:

Так дружно в ногу, наш отряд

С литейного завода,

Вперед, к коммуне Октября,

Сомкнётся в круг свобода.

Вечером же они спешили занять получше «места», прилипнув к окнам нового драмтеатра, чтобы посмотреть на живого Шолохова, который приезжал в Миллерово на диспут о «Тихом Доне». И как же горько разочаровывались они, что по наружности совсем невеликого роста он, правда, рубашка перехвачена у него кавказским, с черненым серебром ремнем.

Запомнилось, как отец с матерью, миллеровские учителя, вернувшись поздно с диспута, еще долго потом переговаривались:

— Подумать только, ему же еще и двадцати пяти нет! — ахала мать.

— Двадцать четыре, — уточнял отец. — Столько же, сколько было Пушкину, когда он начал «Евгения Онегина» писать.

— И по его речи никогда не скажешь, что он из неграмотной крестьянской семьи.

— Не совсем, конечно. Мать у него, кажется, действительно только расписываться умеет, а отец, судя по всему, недаром своего сына решил не где-нибудь, а в богучарской гимназии учить.

— А как ты думаешь, вернется потом Григорий к Аксинье или нет?

И как же после всего этого тому из босоногой дружины, кому особенно прилюбилась из песни строчка «с литейного завода», не увязаться было в качестве добровольного посыльного — вестового — с рабочей агитколонной, выезжавшей из ворот этого самого завода на коллективизацию станиц и хуторов казачьего Дона.

Почему-то особенно запомнилось, как уже за полночь, после собрания в станице, лежали в холодном зале школы агитколонновцы с «мартеновского завода» на полу, на лантухе, и говорили все о том же: о колхозах.

Пылали вокруг пожары, иногда гремели и выстрелы, и в дичающих — бывших кулацких — садах хозяйничали скворцы, склевывая перезрелые вишни, а с коры деревьев мы сдирали к чаю, за отсутствием сахара, натеки янтарного клея.

В этот год приехал с миллеровского завода имени Гаврилова в станицу Вешенскую секретарем райкома партии и Петр Луговой, с которым Михаила Шолохова потом связала многолетняя дружба. Это ему и его товарищам, вешенским партийным работникам Красюкову, Лимареву, Логачеву, будет молодой Шолохов вслух читать в доме на станичном яру главы из первой книги «Поднятой целины» и четвертой книги «Тихого Дона». И, дочитывая самые последние строчки его, он вдруг дрогнет голосом, отвернувшись, невидяще глядя на Дон, виновато пояснит после молчания:

— Жаль расставаться с Гришей.

Это вместе с ними, вешенскими коммунистами, прокладывая в казачьей степи борозду коллективизации, будет автор первых книг «Тихого Дона» и первой книги «Поднятой целины» отстаивать непорочно чистую идею ее от наскоков перегибщиков и маловеров. И это от них, своих товарищей по коллективизации, он всей силой своего мужества, всенародного авторитета отведет клевету и смертельную опасность.

Уже позднее он для них и таких, как они, ласковое слово «районщики» найдет, а еще позже, на празднике своего семидесятилетия в Вешенской, на этом же слове и прервется его голос, когда он будет говорить, что менялось у него на глазах время, менялись и поколения людей, но они, районщики, все то же ленинское знамя не выпускают из своих рук. И в этих его словах будет непридуманная, святая правда о людях самого переднего края нашей жизни.

Сколько они уже вынесли и сколько продолжают нести на своих плечах! Конечно, теперь не коллективизация и не война, совсем другое время, но кто сказал, что хоть сколько-нибудь легче стала их ноша и меньше ответственность перед народом, перед страной. Как и в нынешнем, например, году, на той же донской земле, когда, казалось, только бы и радоваться, какой выкохался, выколосился урожай, — даже в лучшие годы хлеб не стоял такой могучей стеной, — и вдруг перед самой уборкой как раскололось небо, еще хуже, чем в прошлом году, обрушились дожди, потоками пошла по степи вода. Те комбайны, которые вышли на загонки, по ступицу увязали в грязи, а тот хлеб, который все-таки успевали они выхватить в редкие промежутки солнечных проблесков, долго оставался лежать рядками в валках, как пехота под навесным огнем, зловеще чернея и прорастая.

И все равно с них, районщиков, спрос до конца: ни одного колоска не должно остаться на земле. Стране нужен хлеб.

Но и не только в «Тихом Доне» не раз замерцает «на карте генеральной» этот миллеровский «кружок», — вот и в той же «Поднятой целине», когда приезжает в хутор Гремячий Лог бывший полковник генштаба императорской армии Никольский к бывшему белоказачьему есаулу Половцеву:

«— Вам необходимо, я приказываю это, господин есаул, застать врасплох и не дать развернуться полку, который дислоцирован в городе Миллерово, разбить его с хода, обезоружить, захватить имеющиеся у него огневые средства и тех красноармейцев из полка, кто пристанет к вам, и вместе на машинах двигаться в направлении Ростова».

Ну и разве не здесь же, в Миллерово, встречаются в романе «Они сражались за Родину» после долгой разлуки и перед тем, как вскоре опять надолго разлучитья, братья Стрельцовы, младший, агроном, со старшим, советским генералом:

«На этой маленькой станции сошло всего лишь несколько пассажиров.

Николай торопливо шел от конца платформы. Возле седьмого вагона стоял человек среднего роста, с широкими прямыми плечами. Он высоко поднял над головой темную фетровую шляпу. Худое, бледное лицо его морщинилось улыбкой, и, как кусочки первого ноябрьского льда, сияли из-под белесых бровей ярко-синие, выпуклые влажные глаза.

Николай шел размашистым шагом, а потом не выдержал и побежал, как мальчишка, широко раскинув для объятия руки».

Но все же хоть кого-нибудь из вас, районщики тридцатых годов, мне сегодня больше всего хотелось бы увидеть среди высыпавших на миллеровский перрон в ожидании поезда «Тихий Дон». Нет же, все больше молодые, спелее бушующих в окрестной степи колосьев и чернее паслена, головы, буйной яркости платья и галстуки, и совсем еще юные, брызжущие светом, глаза. Стайка девушек с бережно прижатыми к груди охапками белых и красных роз. В новеньких, но уже припудренных пшеничной и дорожной пыльцой комбинезонах водители автоколонны, которые только что выгрузили зерно на элеваторе и теперь позволили себе сделать небольшой крюк к станции на обратном пути на тока. У одетой по-модному, но с продуманной строгостью женщины, скорее всего учительницы, в руке зеленый томик последнего, «огоньковского» издания сочинений Шолохова — явно для автографа, чтобы потом между строчками классного чтения «Тихого Дона» показывать его детям… А другая, молоденькая и круглая, в белом, засеянном красным горошком платье, спрыгнув с мотоцикла, стремительно, с испуганным лицом бежит на перрон — не опоздала ли? — с букетом неувядаемых донских бессмертников. Нынешним летом и на них урожай, то и дело взблескивают лилово-сиреневыми озерцами на золоте донника по обочинам дорог и на склонах придорожных курганов.

Узнаю на перроне знакомые лица нынешних миллеровских и вешенских партийных работников. Но вас, районщики грозно прекрасных тридцатых годов, что-то нет среди них. Никогда уже не выйдут к поезду «Тихий Дон» встретить своего друга ни Петр Луговой, ни Петр Красюков — нет их. И все потому же, что не тридцатые, а семидесятые годы встречают сегодня его на миллеровском перроне.

И вдруг: так это же Логачев, председатель Вешенского райисполкома тридцатых годов?! Да, он! И все такой же, как струна, прямой, весь подобранный, хоть и на девятом десятке уже.

И теперь уже как-то увереннее, веселее чувствуем себя на этом степном перроне и мы с моим другом — тридцатитысячником, бывшим директором нашего совхоза Тимофеем Ивановичем Вороновским, которому нынче утром тоже непременно захотелось быть здесь — за двести километров от дома, — чтобы издали поклониться ему. До этого Тимофей Иванович только что «Тихий Дон» и «Поднятую целину» снова перечитал.

Разгружалось на станции Миллерово в тяжелые годы и продовольственное, и семенное зерно, которое по ходатайству Шолохова Советская власть направляла попавшим в беду казакам — колхозникам Северного Дона, и тракторы, автомашины, пиломатериалы, битум, присылаемые по его же многочисленным просьбам для колхозов и совхозов, а в годы войны разгружались с железнодорожных платформ дивизии гвардейской армии, получившей приказ завязать в бронетанковом мешке кружилинскую группировку врага. Да, в районе того самого хутора Кружилина, где родился автор «Тихого Дона».

Теперь же через станцию Миллерово, не останавливаясь, идут эшелоны с комбайнами и с зерном нового урожая, с углем, добытым на шахтах Ростовского комбината, скорые поезда.

Но скорый «Тихий Дон» хоть и накоротке, всегда останавливается здесь. И при этом всегда пассажиры, едущие из Москвы в Ростов или из Ростова в Москву, высыпают из вагонов, с жадностью осматриваясь под высоким донским небом и вдыхая запахи, наплывающие из окрестной степи. Правда, маленькие продавцы газет теперь уже не шныряют среди них, выкрикивая: «Правда», «Известия», «Молот»!

Это только поезда, следующие через маленькую степную станцию, потом возвращаются обратно, а время — нет.

И еще что только не всколыхнется в памяти человека на станции детства и ранней юности под стягом июльского неба, когда уже с минуты на минуту должен прибыть туда поезд «Тихий Дон», которым возвращается после долгой отлучки домой автор «Тихого Дона». Ох, и не любят же земляки, когда он надолго оставляет их.

Ну а вы, читатель, слышите величавый мах крыльев этого полувека, прошумевшего над маленькой степной станцией, над казачьей степью?! Да, уже пятьдесят лет прошло. Только пятьдесят лет.

Но вот наконец и поезд с блескуче-мокрыми от дождя крышами вагонов, овеянный грозами, бушующими над степью. Идущий из того отдаленного и близкого времени и прибывающий на все ту же станцию — в наше время.

Заволновался, прихлынул к вагонам миллеровский перрон. А вот в тамбуре мелькнуло и его смущенное, растерянное лицо. Из-за плеча же его выглянули глаза все той же, что в возрасте Аксиньи, была, когда считывала с ним с черновиков рукопись «Тихого Дона».

Тогда московский почтовый поезд стоял на станции Миллерово три минуты. И теперь электропоезд «Тихий Дон» столько же стоит. Но между ними легла вечность.

Переправа

Если повезет, так повезет.

Во-первых, оказывается, совсем необязательно было дожидаться из Вешенской парома, к которому в эту пору половодного Дона обычно и на левом и на правом берегах в очередь выстраиваются автомашины и люди, а надо было всего лишь перейти по коряге в рыбацкую моторку и испытать внезапное наслаждение от стремительной переправы по затопленному лесу.

И во-вторых, не но какому-нибудь лесу, а по все тому же, меж корнями которого под толщей зеленовато-мутной воды уже шевелились, пробуждаясь, ростки Аксиньиных ландышей. Не ими ли так и опахнуло из пенистой борозды, вскипевшей за моторкой?..

А после этого уже нетрудно было поверить, что и в попутчики на этой вешней переправе тебе не случайно достался казак из хутора Рубежного:

«Весною, когда разливается Дон и полая вод покрывает всю луговую пойму, против хутора Рубежного остается незатопленным небольшой участок высокого левобережья.

С обдонской горы весною далеко виден на разливе остров, густо поросший молодыми вербами, дубняком и сизыми раскидистыми кустами чернотала».

Мой попутчик, как видно, из немногословных: при первом знакомстве только и удалось узнать, что зовут его Степаном Павловичем Кузнецовым. Лет под сорок ему. Однако, когда и он, местный житель, окидывает взглядом расплескавшийся вокруг Дон, глаза у него, расширяясь, вспыхивают так изумленно, что можно подумать — он нездешний.

Бурлит, путаясь между деревьями в Аксиньином лесу, полая вода. И нет, все, оказывается, не в безвозвратном прошлом, а — вот оно, протяни руку, и только успей зажмуриться, когда оно, надвигаясь навстречу, так и опрокинется на тебя сверкающей громадой.

«К неумолчному и близкому шуму воды Григорий скоро привык. Он подолгу лежал возле круто срезанного берега, смотрел на широкий водный простор, на меловые отроги обдонских гор, тонущих в сиреневой солнечной дымке. Там, за этой дымкой, был родной хутор, Аксинья, дети…»

Давно уже не радовала и не пугала таким буйным половодьем донская весна. Правда, ниже по течению, за Цимлянской плотиной, — еще выше уровень воды. Почти по три тысячи кубометров в секунду сбрасывают ее в Дон через шандоры в плотине. В Усть-Донецком районе, например, где к «зарегулированному» паводку Дона добавляется «незарегулированный» паводок Северского Донца, затоплено тринадцать тысяч гектаров поймы. Но и в Вешенской на трех тысячах гектаров еще клокочет половодье, хотя и отступает уже, обнажая кайму влажного песка, тут же и начинающую белеть под майским солнцем.

И это только с первого взгляда донской разлив может показаться недвижимо гладким, как зеркало. Глубинным течением исподнизу, а порывистым ветром сверху, его как будто дробит на тысячи мельчайших осколков. Рубежновскому казаку Степану Павловичу Кузнецову, конечно, не привыкать ко всей этой красоте, а каково же тому, кто впервые переправляется в это время года у Вешек.

«А однажды, бесшумно подойдя к берегу, Григорий увидел неподалеку от острова большую стаю лебедей. Еще не всходило солнце. За дальней грядиной леса ярко полыхала заря. Отражая свет ее, вода казалась розовой, и такими же розовыми казались на неподвижной воде большие величественные птицы, повернувшие гордые головы на восход. Заслышав шорох на берегу, они взлетели с зычным трубным кликом, и когда поднялись выше леса, — в глаза Григорию ударил дивно сияющий снежный блеск их оперения».

Не знаю, трубят ли и теперь над весенним Аксиньиным лесом те — пусть и не те же самые — лебеди, которые некогда вселяли в измученное сердце Григория радостные надежды, но отныне никто уже не сумеет разуверить меня, что донские соловьи, которые пели Семену Давыдову и Макару Нагульнову на заре их бессмертия, и сейчас неумолчно гремят в затопленном пойменном лесу о том, что, как бы ни была коротка жизнь, она — бесконечна. Чуть ли не на каждой вербе, по плечи купающейся в проточной воде, поселились эти милые серые птахи.

И в 1942 году вот так же неутомимо напоминали они о бесконечности жизни солдатам, которые насмерть держали здесь оборону по Обдонью. Сколько их так и осталось лежать на отрогах этих меловых гор! И скольких унесла с собой донская вода в вечность.

«Подошел я к гробу. Мой сын лежит в нем и не мой. Мой — это всегда улыбчивый, узкоплечий мальчишка, с острым кадыком на худой шее, а тут лежит молодой, плечистый, красивый мужчина, глаза полуприкрыты, будто смотрит он куда-то мимо меня, в неизвестную мне далекую даль».

Молчит мой попутчик Степан Павлович Кузнецов. Ох и скрытен же этот скуластый ребежновский казачок, лишнего слова не выцедит. Но как бы там ни было, а бывалому взгляду все-таки можно уловить под его гражданским пиджаком прямящую его выправку. И не какую-нибудь прошлую, а самую что ни на есть действительную, повседневную. Нет, он, конечно, не на очередной может служить, давно вышел из тех лет, так, значит, — в кадрах. И, судя по щеголеватой, уверенной властности его осанки, — не из самых младших офицеров. А гражданский хороший темный костюм сейчас на нем вместо офицерского потому, что приехал он в эти майские дни на родину, к себе домой, в отпуск. Но не станет же он распространяться об этом с каждым встречным.

Недаром же так внимательно, изучающе всматривается он и в молодую мужскую толпу на пароме, с которым уже неподалеку от вешенского берега встречается наша моторка, заколыхавшись на поднятых им волнах. Хозяин моторки, местный станичный рыбак Владимир Чернышев, не без труда выворачивает ее с гребня на гребень.

Пересекающих на пароме Дон вешенских новобранцев очередного, майского, призыва сопровождают из станицы на правый берег их матери и невесты. Причудливо сплетаясь, венком плывут по вешней воде и старинные, казачьи, и новые прощальные песни. А до этого, как водится, пели их, гуляя от души, в хуторских и станичных садах-садочках. Уже не только внуков Григория Мелехова можно разглядеть настойчивому взору в этой смуглолицей и горбоносой толпе молодых вешенских трактористов, комбайнеров, шоферов, животноводов, плывущей по донскому разливу на пароме на действительную службу, но, пожалуй, и русоголового, голубоглазого отпрыска Ванюшки, приемного сына горемычного и несгибаемого солдата Андрея Соколова.

«Папка, родненький! Я знал! Я знал, что ты меня найдешь! Все равно найдешь! Я так долго ждал, когда ты меня найдешь!»

Мой попутчик, рубежновский казак и кадровый армейский офицер Степан Павлович Кузнецов, так и впивается придирчивым, оценивающим взглядом в проплывающую мимо на пароме молодую толпу. Вот когда ему изменяет сдержанность. Даже слабый румянец появляется у него на твердых, круто затесанных скулах, а по губам пробегает усмешка. И, слегка поворачивая голову, он еще долго провожает взглядом поющий над широким донским половодьем паром.

Что ж, теперь-то я уже знаю о тебе, мой молчаливый спутник по этой переправе через Дон если и не все, то и немало…

Но все же, чтобы окончательно удостовериться, я коротко, наклонившись к нему, спрашиваю:

— На побывку?

— На побывку, — отвечает он так же кратко и удивленно.

…К концу этой переправы по бурному донскому половодью от берега прошлого к берегу настоящего я уже знаю о тебе неизмеримо больше, чем в начале ее, побыв за это время вместе с тобой в вешнем Аксиньином лесу, вновь услышав трубный зов лебедей и страстный гром донских соловьев и скорбно помолчав у изголовья солдатской славы. И поэтому, спрыгнув с шаткого рыбацкого суденышка на станичный берег, и прежде, чем начать подниматься на этот вешенский обрыв, который теперь еще больше, чем всегда, представляется мне орлиным гнездовьем, я могу уже без лишних слов крепко пожать тебе руку, расставаясь с тобой, как с близким человеком.

«В залитом полой водой лесу звонко выстукивал дятел. Все так же лениво шевелил сухие сережки на ольхе теплый ветер; все так же, словно под тугими белыми парусами, проплывали в вышней синеве облака, но уже иным мне показался в эти минуты скорбного молчания безбрежный мир, готовящийся к великим свершениям весны, к вечному утверждению живого в жизни».

Разговор о Толстом

Ночью он черной глыбой вздымается из воды. Но он первый же и дает знать о наступлении нового дня.

Еще все объято сном, небо лишь едва зазеленело сквозь ветви островного леса, как начинаются там шевеление, трепетание, гомон. И не успело солнце высунуться из-за леса, как грачи уже стаями и вразброд потянулись наискось через старый рукав Дона и хуторские сады, через правобережные бугры, в степь на кормежку.

Остров же, пронизываемый солнцем, все ярче светится Над водой, как большая зеленовато-розовая лампа. И все шире отбрасываемый ею круг, все больше раздвигается темнота, открывая взору то, что до этого было скрыто. А другая такая же лампа опрокинулась в глубине Дона.

Вот так же, думаю я, глядя на эту разгорающуюся над Доном лампу, и в круг впечатлений моей памяти от встреч и бесед с Шолоховым в разные годы жизни все больше и больше попадает то, что, казалось бы, навсегда уже кануло, не записанное вовремя по нерадению ли, а скорее, по решительной невозможности сделать это под его удивленным взглядом, а теперь вдруг как будто вынырнуло и вырисовалось, да так четко, как если бы оно было только вчера. У памяти, оказывается, есть это свойство: вдруг извлечь из своих залежей именно то, что ни в коем случае не должно быть забыто. Особенно если это может быть важно не только для тебя, но и для других.

Но не только извлечь, а как бы выстроить и озарить в целостном сцеплении в круге света.

И тогда вдруг может опять прозвучать с достоверной дословностью и услышанное в номере ростовской гостиницы от него не меньше, чем четверть века назад: «Фурманова я знал не только по книгам. Он и в жизни был такой же светлый…» И примерно тогда же вместе с наказом прочесть привезенный им из Парижа сборник рассказов Бунина «Темные аллеи»— «Мастер». И, как бы в закрепление этого, но уже совсем недавно, три года назад, на террасе дома в станице Вешенской, когда, поднявшись к себе наверх, он вернулся с двумя бунинскими томами «Литературного наследства»: «Советую прочесть. Вот, говорят, легко читать. А что стоит за этим „легко“…» Но и здесь же — о романе Юрия Бондарева «Горячий снег»: «Вот как нужно писать о войне: и знает, и читателя ведет». Или в следующий твой приезд — со скупой отцовской лаской: «Вася Белов — мужик крепкий». А не далее как год назад в ответ на вопрос об отношении к творчеству Твардовского: «Хороший поэт. Очень хороший. Был и остается. По-настоящему большой».

Так, чем больше разгорается эта зеленовато-розовая лампа, тем все больше выясняется, что и терраса его дома, вздыбившегося на вешенском обрыве над Доном, занимает, оказывается, в круге призрачного света особое место. С нею чаще всего связаны все наиболее важные встречи и разговоры. Как, скажем, и тот разговор о Толстом 30 августа 1973 года, о котором по «Известиям» уже знает читатель.

Но, может быть, не менее важно будет теперь для него узнать, как и по воле какого случая вдруг воспламенился тогда на вешенской террасе, залитой августовским солнцем, этот разговор и из эпически спокойного русла сразу взметнулся на острый гребень.

Конечно же он не мог не состояться накануне толстовского стопятидесятилетия, когда не только в нашей стране, но и за рубежом все с особенным вниманием стали прислушиваться к тому, что, по всеобщему убеждению, обязательно должно было прозвучать с родины «Тихого Дона». Но все-таки и без этой засветившейся на сверхранней заре сквозь ветви островного леса лампы не обошлось. Вдруг так и обожгла при ее зеленовато-розовом свете мысль, что на этот раз люди попросту не смогут обойтись без шолоховского слова о Толстом. Не может, конечно, быть, чтобы кто-нибудь из оказавшихся в эти дни на вешенской террасе не догадался тут же и записать это его слово, — ну а если все-таки нет? Мало ли из того, что должно было бы стать достоянием миллионов людей, так безвозвратно, и отзвучало на ней по нашей расточительной ленности, ушло в песок. Нет, мы бываем сверхлюбознательными, когда речь идет об истории бракоразводного процесса какой-нибудь зарубежной кинозвезды или о похищенном у нее ожерелье, а здесь… Мысль об этом была так нестерпима, что даже и эта утренняя лампа над Доном на миг померкла…

И вот уже через четыре часа безостановочной езды по искрящейся росой степи так и ахаешь на подъезде к понтонному мосту из Базков в Вешенскую, когда, сторонясь твоей машины, оглядывается смуглый мотоциклист в комбинезоне комбайнера: «Мишатка Мелехов, да и только!»

А через полчаса уже и сам Михаил Александрович заразительно хохочет, рассказывая на террасе:

— От нашего водителя Сергея Калмыкова его престарелая родственница в Базках потребовала, чтобы он ее вывез на машине в степь для серьезного разговора. «Говори, бабушка, здесь». — «Нет, я глухая и привыкла кричать, а соседи могут услышать». И когда он вывез ее за Базки, она прокричала на всю степь: «Это ко мне, когда я была молодая, Харлампий Ермаков по-соседски командировался через перелаз. И потом я возила ему в тюрьму харчи, но стража не взяла. Раньше я боялась признаваться, что это я Аксинья и есть, а теперь скажи Шолохову, пусть он поможет моему племяннику машину достать». — «Какую, бабушка, машину?» — «Какую-то, сказал, ползущую».

И Михаил Александрович, погасив смех, задумывается: «Вот и догадывайся теперь, что это за ползущая машина». Но тут же опять вспыхивает смехом.

Радуешься, отмечая, как он загорел и окреп с той предшествующей встречи, когда вручали ему премию «Лотос». Вскоре узнаешь и о том, что опять зачастил на озеро Меженое с удочками. С улыбкой поясняет: «По-аксаковски». А потом и секретарь Вешенского райкома Н. А. Булавин рассказал, как с Михаилом Александровичем они за один день объехали на машине Вешенский и Боковский районы, даже прихватили и Кашарский.

Но и курит все так же сигарету за сигаретой, не жалея себя…

На террасе, кроме Марии Петровны и сына Александра, приехавшего в отпуск, — сын бывшего вешенского «районщика» тридцатых годов, а теперь сам секретарь Миллеровского горкома партии В. Т. Логачев и старый казахстанский друг Михаила Александровича по совместным охотничьим «засидкам» Петр Петрович Гавриленко. Как всегда в доме у Шолоховых, в первую очередь о хлебе вдет разговор. Михаил Александрович вспоминает, что в тридцатые годы он с секретарем Вешенского райкома П. К. Луговым обращались в крайком партии с письмом об увеличении озимого клина. «Ну и как же, Михаил Александрович, в крайкоме согласились?» — «Но все-таки кое за что на Лугового и рассердились. Уже совсем было представили его к ордену Ленина, давно заслужил, а вдруг получил „Знак Почета“». Михаил Александрович смеется при воспоминании о том, как позвонил ему тогда Луговой: «Конечно, — говорит, — это не орден Ленина, но все-таки не медаль…»

…Да, но как же наконец-то заговорить с ним о том, что и подняло и послало к нему в дорогу в сверхранний час? С чего начать? Да вот так прямо и начать, не таясь:

— Михаил Александрович, весь мир в эти дни будет ждать вашего слова о Толстом.

Шолохов долго молчит, и взгляд его уходит куда-то далеко, в Задонье. Недоступным становится лицо с набухающей темной веточкой на огромном лбу. Но не монументальной недоступностью, а какой-то застенчиво-печальной.

— Трудно о Толстом говорить… Больно большой.

Каждому, кто хоть однажды встречался с Шолоховым, дано было заметить, что у него не бывает лишних слов. Но вот когда особенно можно почувствовать, как отбираются им и как бы взвешиваются слова одно к одному:

— И что не начинаешь перечитывать, все близко. Ведь его перечитываешь в юности, в зрелом возрасте и в старости. И все он является в новом каком-то видении. Это так уж… Но самое первое чувство остается.

Взять те же «Казаки». Дядя Ерошка хорош. До чего ядреный. Вообще там все хорошо. Помню, еще в ранней юности, читая, кожей ощущал мастерство, объемность повествования, не говоря уже о предельной правдивости. Все эти слагаемые и создавали влечение к нему уже тогда.

…Здесь-то, помню, и вмешался в этот разговор на вешенской террасе тот случай, который из спокойного эпического русла сразу взметнул его на крутой гребень и как будто вложил в него пружину.

Простосердечно вмешался в неторопливую речь Шолохова тот самый его друг, с которым они в молодые годы не один час просидели вместе у рыбацкого костра и прокоротали в «засидках» на охотничьей тропе:

— А помните, Михаил Александрович, письмо того читателя «Тихого Дона», который писал, что, если бы из романа Льва Толстого «Война и мир» вычеркнуть все его философские рассуждения, авторские отступления, он стал бы еще лучше?

Шолохов так и встрепенулся, глаза у него блеснули совсем по-ястребиному и все-все как-то затвердело в лице. Я еще не видел у него такого лица.

— Ну, в охотниках выбрасывать и теперь недостатка нет. Дескать, кому эти философские отступления нужны? — Шолохов коротким жестом подчеркивает — Нужны! Как же можно их выбрасывать?! Это же ключ к пониманию Толстого… Нет, ничего там выбрасывать нельзя. Другое дело, соглашаться с ним или не соглашаться, но не выбрасывать. Это все равно что отрезать левую руку.

Он замолкает и, отстранив палку, к которой иногда еще заставляет его прибегать перенесенная болезнь, твердо и прямо ступая, идет наискось через террасу в дом.

Но в послеобеденный час того же дня, когда на террасе никого уже больше нет, он сам же и возвращает этот разговор в первоначальное русло, завершая его:

— Но чем меньше о нем скажешь, тем лучше будет. Когда любишь, то коротко говоришь: «Люблю». Собственно, старику всем обязаны мы. До сих пор он украшает жизнь. Что было бы с литературой, с русской литературой, без этого имени. Их мало таких, как пальцев на руке.

И больше уже — ни слова. Но уже и не нужно было никаких других слов. Были и будут еще сказаны и написаны другие слова о Толстом, но этого признания в любви, услышанного на родине «Тихого Дона», который читающее человечество поставило на свою книжную полку рядом с «Войной и миром», не забыть.

Смотришь на него, замолкшего, с глазами, устремленными в Задонье, и вдруг раздвигающимся кругом памяти прихватывает другой такой же солнечный день, но не здесь, на вешенском обрыве, а в Подмосковье, в Барвихе, у Сергея Бондарчука, который изумленным глуховатым голосом рассказывает, как в дни съемок кинофильма по роману «Они сражались за Родину» он с Василием Шукшиным и другими актерами, засидевшись у Шолохова, буквально взмокли под его взглядом. Как будто не за столом, не за дружеской беседой сидели они, а все время ворочали тяжелые камни. Ни одного слова, которое нельзя было бы потрогать на ощупь. После этой-то вешенской встречи и воскликнул потрясенный Василий Шукшин: «Летописец!»

И вдруг при воспоминании об этом Сергей Бондарчук бросается к раскрытому на столе тому «Тихого Дона», с которым он не расстается с тех пор, как «заболел» своим замыслом новой экранизации романа Шолохова. Но не читая, а влажно просияв глазами, произносит наизусть:

«Степь родимая! Горький ветер, оседающий на гривах косячных маток и жеребцов. На сухом конском храпе от ветра солоно, и конь, вдыхая горько-соленый запах, жует шелковистыми губами и ржет, чувствуя на них привкус ветра и солнца. Родимая степь под низким донским небом! Вилюжины балок, суходолов, красноглинистых яров, ковыльный простор с затравевшим гнездоватым следом конского копыта, курганы в мудром молчании, берегущие зарытую казачью славу… Низко кланяюсь и по-сыновьи целую твою пресную землю, донская, казачьей, нержавеющей кровью политая степь!»

Кстати, когда уже совсем недавно, в начале августа минувшего года, я все на той же террасе в станице Вешенской спросил у Шолохова, а как он все-таки относится к вопросу о новой экранизации «Тихого Дона», Михаил Александрович коротко, как о бесповоротно решенном, ответил:

— Дело за Бондарчуком.

А может быть, и не только Бондарчуку надо вслушаться в эти слова с пониманием того, что за время, прошедшее с дней предшествующей экранизации «Тихого Дона», и народ успел обогатиться множеством новых оттенков и граней художественного и философского прочтения романа Шолохова, и само кинопроизводство в своих технических и иных возможностях ушло так далеко вперед, что эти возможности, помноженные на заветную мечту такого кинорежиссера, как Сергей Бондарчук, не могут не предвещать того проникновения в глубины стремени великого творения нашего века, которое вчера еще было недоступно.

Между тем в зеленовато-розовом круге, распространяющемся по степи, оказывается и тот другой недавний день, когда Шолохов, вглядываясь во что-то, видимое только ему с его вешенского утеса в небе над Задоньем, говорил с суровым предостережением в голосе:

— Самые матерые противники ОСВ-2 предпочитают пока оставаться в тени. Но народы разоблачат их. Народам нужен мир…

Но во что же все-таки он так настойчиво всматривается в ослепительно синем, без единого облачка небе, распростертом над донской степью?

Так и есть, еле видимый орел плавает в недосягаемой вышине над ней, круг за кругом…

Даже и орел, должно быть, никак не налюбуется степью. Иначе он не плавал бы так долго над ней, совершая круг за кругом, и не стоял бы над ней в небе почти недвижимо на своих широко раскинутых крыльях.

Из века в век

Допоздна бродим взад и вперед с Николаем Булавиным, секретарем Вешенского райкома партии, по станице и говорим, говорим. Внизу под обрывом брезжит из мягкой весенней мглы Дон, как серебряная подкова, оброненная некогда могучим конем, взвившимся к небу. Не тогда ли и вспыхнуло здесь над степью лазоревым светом так, что вот уже полстолетия неудержимо со всех сторон поворачиваются сюда взоры.

Еще полстолетия пройдет, сто, триста лет, а все так же он будет притягивать их к себе. Но и никому уже не отнять у нашего поколения, что оно первое увидело его.

Радостно стонут горлинки над станицей.

С Булавиным встретились мы сегодня еще на правом берегу в Базках, на спуске к парому. Он только что проводил делегацию, приезжавшую к Шолохову из Волгодонска с Атоммаша, и весь еще переполнен впечатлениями этой встречи.

Вообще чем дальше идет время, тем все больше замечаешь и приходишь к выводу, что не таким-то обычным делом оказывается для тебя всякий раз перешагнуть с базковского берега на вешенский паром. Не просто так — взять и перейти по мосткам на его зыбкую палубу. И как бы ты задолго ни вынашивал в себе предвкушение этой минуты, только на нем, на пароме, вдруг как бы явственно поворачивается какой-то ключик, окончательно впускающий тебя в этот огромный лазоревый мир. Как если бы на правом берегу, в Базках, ты еще оставался Харлампием Ермаковым, к которому хаживал в ранней молодости Шолохов, перед тем как приступить к «Тихому Дону», а на левом, вешенском, ты уже стал Григорием Мелеховым, с которым он потом проводил бессонные ночи, уединяясь с ним в доме над обрывом.

Но и не будем слишком поддаваться этому чувству, которое в наше время может, чего доброго, показаться и наивным.

Впрочем, и на этот раз, переправляясь в Вешенскую, видел я, как шарили с палубы парома кинокамеры по левому берегу, отыскивая «сквозь голызины ветвей» двухэтажный светлый дом над Доном. Если и в обычное время не обходят стороной кинооператоры Вешки, то накануне семидесятилетия Шолохова они так и прихлынули сюда. Вот и сегодня, по словам Булавина, как ни пытался Михаил Александрович, не уберегся он от их вспышек. Но еще больше обрадовался встрече со своим старым знакомым Алексеем Улесовым, знаменитым электросварщиком еще времен строительства Волго-Дона, и с его молодыми товарищами с Атоммаша.

Есть своя печаль в этой неизбежности круглых дат, от которых сам же Михаил Александрович и предостерегал пять лет назад здесь, в Вешенской, своих земляков и читателей со всех концов страны, чествующих его: «Окапывайтесь где-то в районе пятидесяти лет». Но и слава славе рознь. Есть искусственно раздуваемая и немедленно испускающая дух, как та же злосчастная кобыла Щукаря. И есть на необозримых пространствах нашей литературы незыблемые крепости, через которые прошла главная артерия всей истории Родины. Дотронувшись до нее, можно ощутить могучий гул ее пульса, перекатывающийся из века в век, из эпохи в эпоху: Михайловское, Ясная Поляна, Вешенская…

Ближе к полуночи — крупнее над станицей звезды. Останавливаясь и облокачиваясь на барьер Вешенской набережной, Булавин вглядывается в точно такие же, встречно мигающие своим близнецам из глубин Дона.

— Я никакой не критик, — говорит он, — мое дело хлеб, привесы и надои, по, по-моему, достаточно только один рассказ «Чужая кровь» прочитать, чтобы увидеть там и революцию, и великую родительскую любовь, и вообще почувствовать, какие уже тогда были у его автора могучие крылья. Но я, — повторяет Булавин, — конечно, не критик.

Нет, он нисколько не щеголяет своей скромностью, вешенский секретарь, ничего такого не водится за ним, и все же напрасно он спешит приговорить себя только к привесам и надоям. На деле все на этой земле выглядит не так Просто. Вешенская есть Вешенская, и образ отношений великого реалиста нашего времени с окружающей действительностью так удивительно преломляется на страницах литературы, что поистине одно уже стало неотделимым от другого. Хотя, конечно, и не может не быть этой грани между сущим и условным.

И попробуй, живя на этой земле, невольно считывая и сличая то, что здесь было написано, с реально существующим, удержаться от того, чтобы мало-помалу не оказаться критиком и литературоведом. Но как же, должно быть, ответственно быть партийным работником на той самой земле, где и в яви, и в литературе прогремел на весь мир копытами своего коня Григорий Мелехов, где, взламывая единоличную целину плугом коллективизации, как взламывал ее далекий предшественник Булавина секретарь райкома Луговой, ты и не подозреваешь, что завтра, может быть, узнаешь себя и своих товарищей в Семене Давыдове и в Макаре Нагульнове.

Вещно и зримо здесь все, что так преображено и возвышено гением Шолохова в его книгах.

— Я не критик и не литературовед, — глядя куда-то через Дон, поверх темнеющий гряды правобережного леса, настаивает Булавин, — но мог бы показать и то бывшее имение, в котором мать Михаила Александровича в молодости в работницах жила. Как Аксинья у пана Листницкого в Ягодном. А в хуторе Плешакове жили братья Дроздовы. Это жене старшего брата, офицера, белые выдали награду за то, что она коммуниста, машиниста с мельницы, собственноручно убила, а про младшего брата плешаковцы еще помнят, что он был такой же горячий и смелый, как…

И мне, несмотря на все мое предубеждение против очень уж буквенных поисков прототипов героев книг с привязыванием их к колышкам анкетных совпадений, все же невольно передается его волнение. Такова она, земля «Тихого Дона» и «Поднятой целины», и такова природа творчества Шолохова, снизу доверху и сверху донизу проросшего, как земля корнями трав и деревьев, достоверными судьбами и событиями. Но в том-то и особенность Шолохова, что из множества впечатлений он умеет отобрать то единственное, которое, сгустив в себе все остальные, становится всеобщим.

Здесь уместно сказать и о всевозрастающем значении другого романа Шолохова — «Поднятая целина». Даже рядом с «Тихим Доном» никогда не потеряется этот роман Шолохова и как образец неразрывной связи литературы социалистического реализма с действительностью; и как неопровержимое доказательство плодотворности этой связи для таланта, гармонично сочетавшего критерий высокой идейности с критерием высокой художественности; и как документ эпохи, учебник жизни, активно участвующий в преобразовании ее на новых общественных началах и перешагнувший национальные границы.

В новых исторических условиях на пространстве всей нашей планеты «Поднятая целина» продолжает борьбу за души Мелеховых, пафосом которой окрашено стремя «Тихого Дона», все более возвышаясь в глазах человечества как художественное творение, отвечающее самым жгучим его нуждам и надеждам.

С вешенским секретарем райкома Булавиным допоздна бродим мы по станице вдоль обрыва и говорим, говорим об этом. Из-под обрыва дышит весной и брезжит из густого мрака Дон.

А наутро, когда с Булавиным войдем в дом к Михаилу Александровичу и он, подняв от стола глаза, охватит нас взглядом, я наверняка знаю, с какими первыми словами обратится он к секретарю райкома. Но все же как будто какой-то ключик поворачивается во мне, когда я слышу:

— Ну, садись, секретарь. Рассказывай, как с севом.

…Время, ты неудержимо, и никто не властен над тобой, но когда же все это происходит? Ведь я знаю, что и пятьдесят лет назад, когда вот там же, где сидит сейчас и рассказывает Шолохову о том, как из-за поздней весны туго разворачивается сев, бывший директор Кружилинского совхоза Николай Булавин, сидел бывший миллеровский металлист Петр Луговой и, покашливая, рассказывал автору первых книг «Тихого Дона» и будущему автору «Поднятой целины», как непросто поворачивать в борозду коллективизации казаков; и пятнадцать лет назад сидел на этом месте бывший военный моряк, секретарь райкома шестидесятых годов Петр Маяцкий, рассказывая, как с десантом высаживался в тылу врага, а потом Михаил Александрович читал ему и другим вешенским партийным работникам новую главу из своего романа «Они сражались за Родину».

Это о них и других своих товарищах по партии, съехавшихся пять лет назад в станицу Вешенскую со всего Дона, и сказал Шолохов тогда, что неудержимо идет время, одно поколение партийных работников приходит на смену другому, но все то же ленинское знамя не выпускают они из рук.

Никто не властен над временем, но и ему неподвластна любовь к певцу, отдавшему свое сердце народу.

И вечен вешний цвет

Так нет же, не отзвучали певучие серые птахи бесстрашным рыцарям эпохи коллективизации и самой нашей юности. Вот уже полвека вновь и вновь возвращаются к их могилам и гремят, гремят. А в изголовьях Давыдова и Нагульнова не вянет вешний цвет, сносимый к ним не только со всей распростертой вокруг донской, но и со всех других отечественных и заморских степей и земель.

Сколько же за эти полвека промелькнуло под крыльями пернатых певцов, привороживших себя к Гремячему Логу!

Время и само лицо земли непостижимо изменились. Но из всего, что безвозвратно пронеслось под их крыльями, припомним сегодня лишь одно-единственное, равного которому по своему величию не было до этого во всей истории нашей планеты и вряд ли еще когда-нибудь будет. И припомним, чтобы ответить тоже на один-единственный вопрос: а смогли бы дети Давыдовых и Нагульновых, призванные Родиной в час смертельной опасности на решающий бой с врагом, одолеть его, сломать ему хребет, если бы к тому времени не восторжествовал колхозный строй?

Никому, конечно, и никогда, а может быть, и самому Шолохову не дано задним числом вызвать из минувшего тот миг молниеносного озарения, когда на длительном марше им уже бесповоротно было принято решение переброситься из седла «Тихого Дона» в седло «Поднятой целины». Легко ли было ему оставлять Григория Мелехова на развилке кровавого лихолетья? Но мы вправе сегодня сказать, что это был миг наивысшего и тревожного взлета гения, целиком и безоговорочно связавшего свою судьбу с судьбой народа. Рискну сказать, что было это в тот самый час, когда рождаются звезды и дети. Тучи бродили над донской степью и над всей русской землей. Вдруг натиском ветра с дальним громом распахнуло бессонное вешенское окно и отодвинуло в сторону двадцатые годы. Сердце продиктовало руке: «В конце января, овеянные первой оттепелью, хорошо пахнут вишневые сады». И потом уже всю последующую жизнь ты так и не смог себе простить, что не подстерег той минуты, когда «январским вечером 1930 года въехал у хутор Гремячий Лог верховой».

Это смерть спешила опередить Давыдова, которому назначено было стать бессмертным. У тех сыновей партии, чьи жизни и судьбы были выплавлены из набатного металла тридцатых годов, нет смерти. Эту участь разделяет с ними роман Шолохова, в котором восславлены и оплаканы они с такой силой.

Кто из мастеров и подмастерьев пера не вынашивал мечту о прямом и немедленном воздействии литературы на совесть и нравы современного общества? В конце концов разве не об этом же вдруг могут перекликнуться по прямому проводу высокой гражданственности и такие, казалось бы, разноликие поэты, как Маяковский и Твардовский: «Для вас, которые здоровы и ловки, поэт вылизывал чахоткины плевки шершавым языком плаката»; «Оно не звук окостенелый, не просто некий матерьял. Нет, слово — это тоже дело, как Ленин часто повторял».

Тайна непреходящего влияния «Поднятой целины» на умы и сердца заключается еще и в том, что она появилась именно тогда, когда должна была появиться. Когда она была нужна партии и народу как воздух. Перебрасываясь от «Тихого Дона» к «Поднятой целине», Шолохов не колеблясь постиг двуединство исторического выбора партии: суметь и успеть. Не только суметь повернуть многомиллионную массу трудового крестьянства с бездорожья единоличности под знамя ленинского кооперативного плана, но и успеть сделать это до того, как потрясенный в Октябре 1917 года враг опять соберется с силами, чтобы бросить нам генеральный вызов. Коричневые толпы уже бесновались на улицах Мюнхена, Гамбурга, Берлина. В бункере вермахта вызревал зародыш плана «Барбаросса».

Из явления литературного «Поднятая целина» сразу же превратилась в явление политическое. Самим фактом мгновенного общенародного признания этого романа сильнее любых теоретических докладов и статей утверждалась жизнеспособность метода социалистического реализма в литературе и искусстве.

Во всей мировой литературе не найти другого произведения, которое так бы сочетало в себе впечатляемость высокохудожественного документа эпохи с неотразимостью революционного руководства к действию. Злободневную идею в дерзким вымыслом. Общечеловеческое с насущным.

И вот уже вместе с бурным донским ветром ворвались в литературу невиданные доселе народные типы и характеры, горчие сгустки и слепки времени, а с ними она, молодая советская литература, впервые явила миру живые черты социализма. Нам посчастливилось полной мерой испытать этот восторг узнавания себя, своей страны, своей эпохи. Всего через четыре года после того как двадцатитрехлетний Шолохов развернул перед нашим взором грандиозное полотно «Тихого Дона», выходит из-под его пера «Поднятая целина», провозглашая и утверждая с несравненной силой художественного воздействия на миллионы людей неизбежность и неотложность революционных перемен в деревне. Провозглашая и утверждая в то же время всем своим духом и каждой строкой добровольную принадлежность советского художника слова делу партии, неотделимость его от народа.

Всю свою жизнь Шолохов хранит верность этой присяге. И на всю жизнь она осталась его музой. Под ее сенью и молодой подлесок нашей литературы превратился в могучий лес.

Тем сильнее был для нас восторг узнавания, что действительность окружающего сгустилась и заострилась под пером автора «Поднятой целины» так, как если бы она стала ярче самой себя. Стремительным светом, пробежавшим по многомиллионной массе, выхватило и выделило из нее именно те лица и характеры, которые в наибольшей степени могли и вправе были представлять собой эту массу.

Но в том-то и волшебство художественного гения, что, проницая необыкновенное в обыкновенном, он превращает его в вечную ценность. Утвержденный в красках неподвластных времен, навсегда остался в памяти нашего народа образ великого перелома в деревне, объятой пламенем классовой борьбы. Образ русского земледельца, перепахивающего межу, отделяющую его лоскутный надел, его жизнь и судьбу от такого же лоскутного надела, от жизни и судьбы соседа. Образ рабочего класса, вкладывающего в его руки «чапиги» исторического плуга.

А там вскоре и все трудовое крестьянство земли прижмет этот русский роман о коллективизации к сердцу. В Европе, в Азии, в Африке, в Латинской Америке его назовут учебником жизни. Теперь уже не объять взором всех и на всех континентах, кому он в решающий час помог в выборе пути к социальной справедливости, к свободе.

И каким же, к слову сказать, посрамлением для всех злобствующих против «Тихого Дона» и его автора обернулся этот новый роман Шолохова, сразу же выдвинувший в первый ряд литературных героев всемирного звучания вслед за Григорием Мелеховым и Аксиньей, Федором Подтелковым и Ильей Бунчуком Макара Нагульнова и Семена Давыдова, Лушку и деда Щукаря. Тот же, но уже обогащенный революцией неповторимый казачий говор коснулся уха и сердца читателя. Та же, «нержавеющей кровью политая», степь, но уже не изорванная межами в клочки взыграла всеми красками и звуками с новой молодой силой. Опоэтизированная влюбленным в нее художником, она переливается и трепещет на всем пространстве «Поднятой целины». И как в «Тихом Доне», нигде нет пейзажа ради самого пейзажа, природа является частью жизни людей, а люди — частью природы, она и открывает и закрывает им глаза, омывает их своей слезой и нашептывает им песню любви, вознаграждает за их труд и ободряет в тяжкий час материнской улыбкой. У какого еще писателя судьба человека так нераздельна с судьбой родной природы, этой колыбели жизни, радости и печали, всего сущего на земле?! И можно ли назвать какое-нибудь другое министерство по части земли, леса, воды и неба, которым было бы сделано столько же в защиту и во славу родной природы, сколько было сделано — и притом на века — по Министерству «Поднятой целины» и «Тихого Дона»?!

И когда сегодня советские писатели в своих ли романах или же, отодвинув в сторону рукописи неоконченных романов, в публицистических откликах на злобу дня возвышают голос против браконьерства в любых его видах и формах, то это не жажда славы движет их перьями, а все те же гены сыновней любви к родной земле не дают молчать.

На какой бы за эти полвека бумаге ни печаталась «Поднятая целина» — на сереньких ли, с соломенным отблеском, страницах районных газет, которые коннонарочные доставляли прямо в борозду, или на лауреатской, с серебристым отливом, бумаге, на плоской ли рукопечатной машине в подпольной антифашистской типографии или на ротации полиграфического комбината «Правды», — ее не смогло взять время. Штурмовики бросали ее в огонь, но он отступился от нее. «Соавторы» с берегов Гудзона, но в половцевских башлыках, подкрадывались к ней, как подкрадывались они и к «Тихому Дону», рассудив за спиной Шолохова, что надежнее всего будет завершить сюжет гибелью Давыдова и Нагульнова от руки чекистов, но тут вдруг явилась вторая книга романа с ее финалом, под стать по идейной и художественной мощи финалу «Тихого Дона».

Уже тогда, полвека назад, Шолохов как бы запасся в своем романе ответом и тем, кто впоследствии, эксплуатируя на страницах журналов лошадку «нравственности», нет-нет и будет выворачивать ее задом к литературе тридцатых-сороковых годов, которой, мол, еще не дано было дотянуться до отметок истинной духовности. После Октября не было у нашей партии более высоконравственной задачи, чем задача вызволения человека земли из вековечной нужды и отсталости, и одухотворенный ею роман Шолохова сразу же неизмеримо поднял нравственный потолок всей нашей литературы. А разве этот творческий урок прошел бесследно для того поколения писателей, чье мужественное слово было принято на вооружение народом в годы Великой Отечественной войны наряду с эрэсами, тридцатьчетверками, ястребками. С полей грандиозной битвы с фашизмом на всю страну и на весь мир зазвучал голос советской литературы, исполненный высокой любви к Родине и испепеляющей ненависти к ее врагам.

Неудержимы годы, но молодой восторг узнавания своего времени, своего народа, самих себя остается с нами. Не убывает, а обновляется читательская любовь к «Поднятой целине», все ярче освещаемой историческим опытом народа и личным опытом каждого из нас. Все полнее выявляются ее общечеловеческие значимость и ценность.

Еще полвека пройдет. Будут рождаться звезды и дети. Вновь и вновь из сердца автора «Поднятой целины» будет передаваться сердцам миллионов людей скорбь о тех, кому отзвучали весенние птахи в гремяченских вишневых садах.

Но ему же, Шолохову, люди всегда будут обязаны и тем, что все громче и громче будут величать певучие серые птахи этих рыцарей коллективизации, с которыми народный художник слова, как товарищ по партии, разделил их бессмертную славу.

Дорога в бессмертие

Теперь и я воочию увидел в холодном февральском небе над донской степью черный диск солнца.

На перроне станции Миллерово беззвучно рыдает Владилен Логачев, секретарь Миллеровского горкома партии и сын председателя Вешенского райисполкома, друга Михаила Александровича Шолохова времен «Поднятой целины».

Сколько раз приходилось ездить из Миллерово в Вешенскую по этой дороге, и каждый раз столько ослепительных картин и воспоминаний нанизывалось на нее, пока страницами огромной книги шелестела справа и слева возлюбленная и озаренная гением Шолохова степь, но никогда еще не казался таким долгим этот путь. Кое-где уже проталинами зачернела земля, на подходе новая весна, но на этот раз он уже не встретит ее вместе с земляками, не подъедет к полевому стану, к ферме, к парующей пашне, как в далеком тридцатом году и как совсем еще недавно, когда он страстно вырывался из-под власти недуга к людям, к зеленеющей среди корней зимнего леса траве, к розе степных ветров, обжигающей его сердце.

Все больше и больше напоминали эти его последние свидания со степью прощальные круги над нею могучего орла перед тем, как он, вдруг сложив крылья, камнем падает вниз на курган, с которого некогда молодым и полным силы взлетал в высоту, распластавшись над миром.

И уже недавно в Москве — всего две недели назад — Шолохов сказал врачам, что немедленно возвращается домой, на Дон… Из окна, взметенного над вешенским крутобережьем, не отрываясь, смотрел в затопленную зимним солнечным светом холмистую даль. Что-то там видел, доступное только его взору, шутил с земляками, с вешенскими друзьями, поднимавшимися к нему наверх. А три дня назад утром сказал Марии Петровне с усмешкой: «Мы с тобой уже так стали похожи друг на друга, что мне даже и сон приснился, что для нас, обоих, подседлали одну лошадь. Смотрю, а она зеленая…»

На чоновском коне своей бурной молодости не въехал, а ворвался он в литературу и принес с собой звуки и краски Великой революции. Это она подвела коня юному гению с казачьего хутора Кружилина, и с тех пор он уже останется верным ей, ее идеям ее ленинскому знамени. Навсегда останется в центре его внимания, у центре творчества судьба человека труда, судьба родного народа. Им он отдаст свое сердце, свое перо.

Неотразимы по своей жизненной силе и художественной убедительности образы и характеры, выхваченные взором Шолохова из глубин народной жизни в моменты великих исторических переломов и потрясений. Они населили страницы его эпических романов «Тихий Дон», «Поднятая целина», «Они сражались за Родину», заняв место рядом с классическими образами и характерами величайших произведений отечественной и мировой литературы. Навсегда закрепились в памяти читающего человечества любовно запечатленные шолоховской кистью образы коммунистов, тех самых «районщиков», с которыми он прожил всю свою жизнь сердце к сердцу.

Вот и в Вешенском райкоме партии его секретарь Николай Булавин не в силах удержаться, припадает к плечу приехавшего в этот скорбный час друга. А вокруг по всей степи, в казачьих станицах, поселках и хуторах, на печальных митингах люди не стыдятся своих слез. «Мы от него всегда знали только хорошее», — плачет у калитки во двор Шолоховых старуха в черном платке.

Мужеством, вселяющим в сердца людей веру в свои силы, пронизаны все произведения Шолохова — от первой до последней строки. И в жизни это мужество не покидало его до последней минуты. За несколько мгновений до смерти он взял и поднес к губам руку той, которая была его спутницей всю жизнь. С той поры, когда он получил в Москве гонорар за свой самый первый напечатанный рассказ, принес домой селедку, а она сварила в чугунке картошку, и они, молодые, любящие, пировали вовсю, и до той поры, когда его могучее «степное пенье», услышанное всем миром, уже прозвенело с вешенского обрыва бронзой.

И вот он, отлитый из бронзы, с крутобережья, омываемого Доном, зорко и нежно всматривается в зимнее Задонье, а неподалеку он же, похолодевший и светлый-светлый, лежит в своем доме на столе в том самом зало, где всегда так было шумно и так много собиралось его друзей и читателей со всех концов земли, и стебли донского бессмертника со свинцово-серебристыми цветками с двух сторон вьются вокруг его могучего и прекрасного лба. Сколько отбушевало под этим лбом и в его сердце, полном любви к людям, восторга перед красотой окружающего мира!

Стрелки настенных часов в доме Шолоховых остановлены 21 февраля в 1 час 40 минут ночи. Но отныне и с каждым днем все явственнее будут слышны отсюда те часы вечности, которые оставил после себя людям великий народный писатель. Вслед за героями своих книг, поразившими и обворожившими все читающее человечество неповторимостью своих характеров и драматических судеб, — за Григорием Мелеховым, Аксиньей, Натальей, за Федором Подтелковым, Семеном Давыдовым, Макаром Нагульновым, за многими и многими другими, обуреваемыми страстями и нетерпеливыми поисками путей к правде, жаждущими социальной справедливости и высокой любви, он в бессмертие ушел. В вечность.

Станица Вешенская,

22 февраля 1984 года

Примечания

1

ИПТАП — истребительный противотанковый артиллерийский полк. Отсюда — иптаповцы (здесь и далее — примечания автора).

2

Паулюс — командующий 6-й немецкой армией.

3

Готт — командующий 4-й немецкой танковой армией.

4

Век — вон.

5

НОА — так называемая национально-освободительная армия

6

Шайзе — дерьмо.

7

Щуп — стальная палка с заостренным концом.

8

Саксаул — «дерево пустыни», азиатский кустарник.

9

Ахтунг! — Внимание!

10

Поражение кавказской группировки немцев под Владикавказом в районе Гизель — Новая Саниба в ноябре 1942 года.

11

Манштейн — командующий гитлеровскими войсками на Северном Кавказе. После окружения сталинградской группировки Паулюса был поставлен Гитлером во главе бронированного кулака, который, наступая в направлении Котельниково, должен был извне прорвать кольцо окружения.

12

Ачикулак — районный центр в прикаспийской степи.

13

Да, да!

14

Байдик — посох.

15

Редактор «Комсомольской правды» в годы войны.

16

Командир Донского казачьего кавкорпуса.

17

Мартынов, Борзов (см. ниже) — противоборствующие герои произведений В. Овечкина.

18

Одно из названий Эльбруса.

19

Селение в горах Кабардино-Балкарии

20

Эльбрус.

21

Верхом без седла.

22

Вермонт — город в США.

23

Район Сталинграда.

24

ЧОН — части особого назначения.

Content

Анатолий Калинин
Товарищи; На Юге; Звезда над лугом; Время «Тихого Дона»

От автора

Товарищи

Часть первая

Часть вторая

На Юге

Звезда над лугом

Время «Тихого Дона»

В шафранном разливе песков

Мера вины, мера расплаты

Бороздой «Поднятой целины»

Романтик из Гремячего Лога

Вешенское лето

Тот самый Марцель

О чем скрипели порожки

Первая и последняя

Время «Тихого Дона»

Зерно и слово

На станции Миллерово

Переправа

Разговор о Толстом

Из века в век

И вечен вешний цвет

Дорога в бессмертие

Примечания