Эмилио Сальгари

Священный меч Будды

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Палладион[1] буддистов

I. Праздник в датской колонии

Сицзян, или Жемчужная река, прорезывающая южные провинции Китая на протяжении двухсот лье[2], при впадении в море разветвляется на бесчисленное множество каналов и канальчиков и образует обширную дельту с массой островов, то покрытых богатой тропической растительностью и изобилующих городками и многолюдными селениями, то болотистых, занесенных илом и вследствие этого оставшихся незаселенными и пустынными.

После англо-китайской войны 1840—1842 годов, более известной под названием «Первая опиумная война», из-за опиума, небольшое число европейцев и несколько американцев, пользуясь насильственно вырванным у жителей Небесной империи разрешением на право торговли в известных местностях, заняли некоторые из островов и устроили на них фактории.

Дела пошли хорошо, но в 1857 году вновь разгорелась война, и белые вынуждены были бежать в самом ее начале, бросив дома и товары на произвол ненавидящих все иноземное китайцев, которые уничтожили все, что только было возможно. К счастью, война продолжалась недолго и вслед за заключением мира, даровавшего еще большие привилегии европейцам, невольные беглецы вернулись обратно, отстроили фактории, вновь принялись за прерванные коммерческие занятия, причем настолько успешно, что уже в 1858 году колонии опять процветали и, владея громадными капиталами, вели оживленную торговлю с Кантоном, Хуанпу, Фошанем, Саньшуем, Шицяо, Цзянмынем и другими городами и селениями.

Вечером 17 мая 1858 года — время, с которого начинается наш рассказ, — датская колония по случаю прибытия военного корабля устроила в обширных садах фактории блистательное празднество в европейско-китайском вкусе, на которое был приглашен весь beau monde[3] колонии.

Веселая, пестрая, шумная толпа двигалась по садам, блестяще иллюминированным тысячами разноцветных фонарей и фонариков. Там были богатые китайцы в своих парадных национальных костюмах необычайной ширины, с капюшонами из красного или голубого шелка, вышитыми золотом; величаво-торжественные мандарины[4] со знаками отличия своего достоинства на косах и шапочках, в одеждах из великолепного шелка, затканного драконами, аистами, улыбающимися лунами и уродливо-чудовищными головами; ученые различных степеней — серьезные, сосредоточенные, молчаливые, с неизбежными очками в роговой оправе; элегантные молодые аристократы в особого фасона шляпах, в высоких сандалиях на войлочных подошвах и с поясами, наполненными золотом, расточаемым на игорных столиках. А среди этой волны голов, бритых и желтых, как айва, среди джентльменов с расписанными цветами бумажными веерами в руках прохаживались представители европейских наций: капитаны стоящих в гавани кораблей, плантаторы, торговцы, судовладельцы, банкиры, блистающие дорогими бриллиантами креолы, темноволосые испанцы, белокурые датчане, чопорные англичане и элегантные французы, одетые по последней парижской моде, но с такими ее преувеличениями, которые только и можно встретить среди отбившихся от родного Парижа представителей этой нации.

Большинство приглашенных танцевало под звуки шумной португальской музыки, специально выписанной из Макао[5]; другие толпились вокруг длинных столов, угощаясь цветочным чаем из фарфоровых чашечек мингак[6] цвета неба после дождя, а небольшая группа — человек двенадцать — играла в вист в отдаленном углу сада под темным кустом магнолии, освещенным гигантскими фонарями.

То была интересная компания: португалец Ольваэс, американец Крекнер, англичанин Перкинс, испанец Баррадо, четыре датчанина из колонии, двое голландцев и два немца — все богачи, абсолютно хладнокровно выигрывавшие и проигрывавшие солидные куши.

— God damn it![7] — проговорил один из игроков, американец Крекнер, подвигая вперед порядочную кучку долларов, только что проигранных им. — Однако же и не везет сегодня мне и Перкинсу! Ольваэс и Баррадо совсем нас обыграли — мы потеряли тысячу долларов менее чем за два часа! Должно быть, вы порядком напрактиковались или, может быть, нашли себе учителя в Макао?

— Конечно! — ответил португалец Ольваэс, прищуривая глаза и придвигая к себе выигранные доллары. — А вы что же, думали, что я сяду играть с вами и не постараюсь взять предварительно хотя бы несколько уроков у такого же искусника, как вы? Мы встретились в Макао и воспользовались уроками очаровательнейшего из друзей, знаменитого игрока в вист, способного обыграть кого угодно.

— Позвольте мне усомниться в этом, Ольваэс, — отвечал американец, — я знаю игрока получше твоего знаменитого учителя. Разве ты забыл капитана Джорджио Лигузу?

— Ха-ха! Да ведь этот знаменитый наставник и есть мой самый искренний друг капитан Лигуза!

— А! Так это капитан давал тебе уроки? Где же ты его встречал?

— В Макао, где он охотился за какой-то птицей, недостававшей в его коллекции.

— Так этот мошенник позволяет себе устраивать поездки в Макао, не приглашая с собой друзей?! А что, проклятый Корсан с ним?

— Естественно. После знаменитого ныряния в водах Плавучего города они не расстаются, и где капитан Джорджио, там и Корсан; где Корсан — там и капитан.

— Про какое это ныряние вы рассказываете? — спросил англичанин Перкинс.

— Слушай, Ольваэс, ведь ты наверняка знаешь подробности. Расскажи-ка, брат! — попросил англичанин.

— Охотно! — отвечал Ольваэс. — Слушайте! Все вы, конечно, знаете, что капитан Джорджио владеет великолепной коллекцией китайских птиц, которой он очень дорожит и при каждом удобном случае пополняет редкими экземплярами. И вот узнал, что у одного из китайцев в Плавучем городе есть редкая птица. Капитан переоделся лодочником и отправился на поиски. Американец Корсан, у которого есть три или четыре набальзамированных гуся, втемяшил себе в голову, что он должен опередить капитана и приобрести знаменитую птицу, и тоже устремился в Плавучий город, но по обыкновению попал в заваруху и получил такой сильный удар по голове, что свалился в реку. Судьбе было угодно, чтобы в эту самую минуту появился капитан, который, растолкав бритоголовых китайцев, бросился в воду и спас Корсана от верной смерти. С этого момента Джеймс Корсан стал тенью, неразлучным другом капитана Джорджио.

— И плут же этот Корсан! — воскликнул, смеясь, Крекнер. — Ловко он умеет обделывать свои делишки!

— О! Этот дьявол Корсан смертельно ненавидит китайцев, — заметил Ольваэс, — и положительно не может противостоять искушению подергать их за косу.

— Так значит, капитан не придет? — спросил испанец Баррадо.

— А! Почему? — раздались со всех сторон восклицания игроков.

— Да хотя бы потому, что раз явится капитан, явится и Корсан и наверняка пустится танцевать, а там, разгорячась, начнет попутно дергать китайцев за косы.

Громкий взрыв хохота раздался среди играющих.

— А капитан все-таки будет непременно, — заявил один из датчан, — он сам мне это говорил. А пока давайте доканчивать партию!

Игроки взялись за карты, и снова доллары, таэли[8], фунты стерлингов, рейхсталеры и пиастры пошли гулять по столу, переходя из рук в руки.

Так прошло около часа. За это время американец Крекнер и англичанин Перкинс проиграли еще тысячу долларов, которые, как и предыдущая тысяча, перешли в карман счастливцев, португальца Ольваэса и испанца Баррадо. Этим закончилась вторая партия, и игроки уже собирались начать третью, как с вдруг берега послышался оглушающий шум.

— Не новые ли это гости пожаловали? — спросил американец, опуская карты. — Да, да! Вот двое каких-то людей подходят к игорным столам… Ба! Да это капитан в сопровождении моего грозного соотечественника Джеймса Корсана.

— И правда! — воскликнул Баррадо. — Вот они, неразлучные друзья!

Действительно, к группе играющих быстрыми шагами приближался капитан Лигуза, король виста, или, как в шутку называли его друзья, человек, отбрасывающий живую тень — тень, которая и следовала за ним в образе его неразлучного друга и спутника Джеймса Корсана, сосредоточенно рассматривавшего сквозь лорнет сновавшую вокруг них толпу бамбуковых шляп и развевающихся по воздуху длинных кос танцующих китайцев.

Джорджио Лигуза, капитан торгового флота, был генуэзец лет около тридцати, высокого роста, стройный, с энергичным, несколько грубоватым, сильно загорелым под лучами тропического солнца лицом, черными живыми глазами, густыми и длинными усами и пышной шевелюрой цвета воронова крыла. Он уже раз двадцать объехал вокруг света, но на двадцать первом потерпел крушение у южных берегов Кореи. Корабль и весь его экипаж погибли. Спаслись только капитан с одним молодым поляком, которые попали в плен к пиратам, где пробыли почти два года, перенося ужасные лишения, пока в одну бурную ночь им не удалось бежать от своих мучителей и высадиться на китайском берегу. Здесь беглецов ждала новая беда: ведь разрешение селиться европейцам было дано правительством против его воли, и китайцы жестоко мстили смельчакам, рискнувшим проникнуть далее назначенной черты. Но все эти ужасы не остановили капитана. Переодеваясь то лодочником, то купцом или прорицателем, он медленно пробирался от города к городу и наконец достиг Кантона, где, сколотив немного деньжонок, занялся торговлей. Удачные спекуляции чаем и бумагой, расписанной цветами танг, скоро заставили его почти забыть понесенные потери.

Кутила, охотник, король игроков, довольно развитой, прекрасно знавший географию, капитан был самым популярным человеком в гонгах, или факториях, и колонисты чуть не дрались, оспаривая его внимание друг у друга.

Другой, Джеймс Корсан, был американец из Нью-Йорка, тоже лет около тридцати, массивный, с широченными плечами, с ногами, которые легко было принять по ошибке за колонны, с руками, больше похожими на два кузнечных молота, с огромной головищей, покрытой целым лесом ярко-рыжих волос, и большим носом, красным, как пион, настоящим носом пьяницы — потребителя виски.

Это был один из тех людей, грубых, как бегемоты, одаренных геркулесовой силой, которые зовутся в Америке полулошадьми, полукрокодилами. Будучи страшно богатым, он бросил торговлю и все свое время тратил на ссоры с носильщиками факторий и лодочниками — ссоры, обычно оканчивавшиеся дракой, во время которой жестоко страдали традиционные косички бедных кули[9], срываемые мощной рукой рыжего колосса. Короче говоря, он был грозой китайцев, которые избегали его, как дикого зверя. В факториях его звали Гаргантюа, а то и попросту обжорой за необычайную способность поглощать огромное количество пищи и за необузданную страсть к бифштексу и виски. Приятели его звали между собой также и живой тенью капитана, так как Корсан почти никогда с ним не разлучался. Оба друга, по-видимому очень спешившие, не замедлили появиться под кустом магнолии. Двенадцать рук протянулись им навстречу.

— Я думал, что не увижу вас, — сказал Крекнер. — Что с вами? Куда вы стремитесь так неудержимо?

— У нас есть новости, господа! — отвечал капитан, предварительно пропустив стакан портера.

— О! О! — воскликнули игроки. — Новости! Какие новости?

— Через десять минут приедут знакомые нам путешественники. Разве вы ничего не знаете?

— Ровно ничего, — сказал Ольваэс. — Говорите скорее, кто они?

— Я направлялся вместе с моей Тенью к этому острову, когда мне встретился Бурденэ, который плыл на своей кхуаи-тхинг[10] по направлению к французской фактории. Он сказал мне, что приехали Кордонасо и Родни.

— Путешественник Кордонасо!!! — воскликнули игроки.

— Да, Бурденэ ездил за ним на торговое судно, шедшее из Сайгона.

Игроки вскочили, бросив карты. Всем было известно, что Кордонасо и Родни, — один боливиец, другой англичанин, — год тому назад отплыли в Индокитай с целью отыскать священное оружие одного азиатского бога. Весть об их прибытии всполошила все общество.

— Но уверены ли вы в том, что они вернулись? — спросил Крекнер, уже и думать забывший о картах.

— Вполне. Через десять минут они будут здесь.

— А что, капитан Джорджио, как вы думаете, нашли они то, за чем ездили? — спросил один из датчан.

— Как вам сказать? Я думаю — нет. Последнее письмо от них ко мне было отправлено из Сайгона, и в нем ни единым словом не упоминается об известном предмете.

— Какое же оружие они искали? — спросили некоторые из играющих.

— Священный меч Будды!

— Священный меч Будды?!

— Разве вы о нем никогда ничего не слыхали?

— Никогда! — в один голос отвечали все игроки.

— А между тем все китайцы о нем говорили и говорят до сих пор.

— Что, это оружие очень драгоценно? — спросил Ольваэс.

— Мой друг Джорджио должен знать историю этого оружия, — сказал Корсан, почти не принимавший участия в разговоре и больше занятый разглядыванием бритых голов с длинными косами, словно выбирая для себя подходящую жертву.

— Так говорите же скорее, капитан! — вскричал Крекнер.

— Говорите, говорите! — торопили его игроки.

Капитан был не прочь удовлетворить общее желание и уже приготовился начать рассказ, как вдруг его внимание было привлечено целой группой лиц, торопливо приближавшейся к их столику. Он тотчас же узнал среди них боливийца Кордонасо и англичанина Родни.

— Господа! — воскликнул он. — Вот прибывшие путешественники! Все двенадцать игроков вскочили, как один человек, и бросились навстречу вновь прибывшим, которые и были окружены в одно мгновение.

— Ура, Кордонасо! Браво, Родни! — раздались дружные крики под магнолией.

Оба путешественника, растроганные, обнимали одних и крепко жали руки другим. Крекнер и Ольваэс потащили их к столику. Хлопнули пробки, и душистый херес до краев наполнил стаканы.

— За ваше здоровье! — вскричал американец.

— За ваше, друзья! — отвечали оба путешественника.

Целый залп вопросов посыпался вслед за тостами. Все хотели что-нибудь узнать от путешественников: где они были, что видели, что с ними случилось, нашли ли они священный меч. Путешественники, оглушенные всеми этими вопросами, не знали, кому отвечать.

— У меня голова готова треснуть от всего этого шума, — сказал боливиец. — Нельзя ли потише!

— Тише вы все! — заорал Крекнер. — Если будете кричать все разом, то он будет не в состоянии рассказать о священном мече и вы ровным счетом ничего не узнаете о результатах путешествия.

— Тише! Тише! — закричали хором игроки. — Слушайте историю священного меча!

— Разве вам ничего не известно об этом злополучном священном мече? — спросил боливиец, и на лицо его мгновенно легла мрачная тень.

— Ничего! — отвечали все.

— Нам еще менее известно, куда вы ездили, — прибавил Ольваэс.

— Ну, так слушайте! Я вам расскажу, только сначала, с вашего позволения, промочу пересохшее горло!

II. Пари

— Вы все, конечно, знаете, — начал Кордонасо, когда присутствующие уселись вокруг столов со стаканами хереса в руках и водворилась тишина, — что начало этой истории относится к прошедшему столетию, а именно к 1786 году. В этот памятный год масса китайцев отправилась на богомолье к озеру Манасаровар, — месту, священному для буддистов и в особенности для жителей Тибета, которые бросают в воды Манасаровара пепел своих покойников, твердо веруя, что этим путем дорогие им умершие идут прямо в обиталище Будды. В числе богомольцев был и Куби Лай-шиу, владетельный князь провинции Гуанси, один из самых ревностных почитателей божества. Однажды ночью, когда князь плавал на лодке по священному озеру, поднялась страшная буря, опрокинула лодку и потопила всех его спутников, причем и самому князю, едва державшемуся на воде, грозила смерть.

Видя, что ему грозит смертельная опасность, князь воззвал к Будде и при его помощи целым и невредимым добрался до берега, где и спрятался в пещере.

Спустя несколько минут он услышал страшный треск в глубине своего убежища и увидел блуждающий огонек, перелетавший с места на место и как бы приглашавший его следовать за собой.

Князь пошел за огоньком и, поплутав по извилистым галереям, достиг обширной пещеры, наполненной костями и даже целыми скелетами, над которыми среди колонн, как бы вися в воздухе, блестел меч, подобный тем, какие еще и теперь используют татары, — с клинком из превосходнейшей стали и золотой рукояткой, украшенной громадным бриллиантом почти с орех величиной. На одной из сторон клинка было выгравировано по-санскритски имя Будды, а на другой — какие-то непонятные знаки.

Куби Лай-шиу завладел мечом и, считая его оружием самого Будды, по возвращении с богомолья преподнес в дар Киен Лунгу, императору Китая и своему ленному владыке По приказанию императора меч был помещен в одном из сорока зданий государственного дворца[11].

— Интересно! — сказал Крекнер и, отбросив докуренную сигару, молча уставился на рассказчика.

Кордонасо воспользовался восклицанием Крекнера, чтобы сделать маленький перерыв и промочить хересом пересохшее горло, а затем продолжал:

— Этому оружию приписывалась чудодейственная сила, и оно являлось предметом завистливых желаний всех буддийских народов: Бирма, Тонкий, Сиам[12] и сам индийский раджа предлагали баснословные суммы за уступку меча, но Киен Лунг и думать не хотел о возможности расстаться со святыней. Но тем не менее в 1792 году, во время отсутствия Киен Лунга в Пекине, меч был украден.

— Кем? — с любопытством спросили некоторые из слушателей.

— Этого никто не знал. Кто говорил — целой шайкой искуснейших воров, кто — бирманцами, кто — японцами, подкупленными микадо, кто — индийцами. Киен Лунг разослал послов по всем государствам Азии, но поиски оказались безуспешными. Меч как в воду канул.

Только уже около 1801 года, после смерти Киен Лунга, разнесся слух, что чудодейственное оружие было украдено одним мандарином из Юаньяна, фанатичным последователем Будды. Говорили также, что вор спрятал его в одном из буддийских храмов своего города.

Император Киа Кинг, наследовавший престол Киен Лунга, передал нескольким доверенным лицам рисунок с изображением драгоценного оружия и послал их в Юньнань на розыски, но никто из них не добился успеха и большинство посланных были убиты — говорят, самими бонзами[13].

В 1857 году, охотясь близ берегов Ганьцзяна, я случайно встретил сына одного из послов, участвовавших в розысках Киа Кинга, у которого еще хранился рисунок священного меча Будды. Я, разумеется, купил этот рисунок и, вернувшись в Кантон, показал моему другу Родни, который и предложил попытаться разыскать пропавший меч.

— Прекрасная идея! — воскликнул Крекнер.

— После долгих размышлений мы решили отправиться на поиски в Юньнань, — сказал боливиец с некоторой гордостью, — потому что, согласитесь сами, более подходящих людей, чем мы двое, трудно было бы найти для такого рискованного предприятия.

— Ну, само собой разумеется, — проворчал Корсан, скрывая усмешку.

— Путешествие в этих незнакомых землях, населенных кровожадными людьми, представлялось делом далеко не легким. На это требовались железные люди, одаренные необычайной храбростью и из ряда вон выходящей энергией.

— Короче говоря, герои! — воскликнул капитан, бросая презрительный взгляд на хвастливого боливийца.

— Да, господа, настоящие герои, — продолжал Кордонасо, — и несмотря на ожидавшие меня опасности, я все-таки уехал в сопровождении моего друга Родни.

— А затем? — с нетерпением спросил капитан Джорджио.

— Мы отправились в конце января прошлого года с проводником-китайцем и несколькими лошадьми, нагруженными ружьями, порохом и пулями.

— О, черт возьми! — воскликнул Крекнер. — Можно подумать, что вы ехали на покорение целой провинции!

— Я мечтал видеть знамя Боливии развевающимся в самом сердце Юньнани и завладеть, если окажется возможным, доброй частью всей провинции, — воскликнул Кордонасо с воодушевлением.

— Что, впрочем, кажется, вам не удалось, — заметил Ольваэс, смеясь хвастливой выходке боливийца.

— Нет, не удалось, но дело оставалось за немногим. Итак, мы пустились в путь по направлению к Хуншуйхэ. Какой поход, друзья мои! Ни один путешественник древних и новых времен не встречал столько препятствий.

— А между тем до Хуншуйхэ не очень-то далеко, — заметил Крекнер.

— Какие горы приходилось переходить! Негодяй проводник обманывал нас и вел по непроходимым горным тропинкам через леса и болота, по таким местам, где, каждую минуту рискуя жизнью, нам ровным счетом нечего было делать в смысле розысков меча.

— А куда же вы смотрели? — спросил капитан Джорджио.

— Ни я, ни Родни не знали той страны.

— Какие храбрые путешественники! Отправиться в совершенно незнакомую страну и не потрудиться хотя бы по картам изучить ее.

— Хотел бы я посмотреть на вас там, господин капитан! — гневно ответил боливиец.

— Я пошел бы прямо и нашел священный меч! — воскликнул Корсан.

— И вы, и ваш капитан также дали бы провести себя за нос!

— Сомневаюсь в этом, господин Кордонасо! — сказал Джорджио. — Какой же вы после этого моряк?

— Что?!

— Ого! — воскликнул Ольваэс. — Вы хотите затеять ссору? Потерпите немножко!

— Смирно! — закричал Крекнер. — Дайте же дослушать до конца рассказ об этом чудесном путешествии!

— Рассказывайте, Кордонасо! Опишите ваш путь! — торопили его игроки.

— Вы правы, друзья, — сказал боливиец. — Итак, продолжаю. Я сказал, что мы подошли к Хуншуйхэ, реке, изобилующей водоворотами, шириной равняющейся десяти Темзам и…

— Что вы говорите! — вмешался англичанин Родни, задетый за живое. — Вы неправы, друг мой.

Корсан грубо рассмеялся; многие последовали его примеру.

— Разве вам не нравится, что я сравнил Хуншуйхэ с десятью Темзами? — спросил боливиец, покраснев до корней волос.

— Не совсем, каюсь в том. Я, напротив, заметил, что царица английских рек шире китайской Хуншуйхэ.

— Браво, охотник за бегемотами! — воскликнул Корсан.

— Вот и вы также возбуждаете ненужные страсти, — сказал боливиец с едва сдерживаемой яростью.

— Ну-ну, господа! — воскликнул Крекнер. — Вы точно взбесились все!

— Тише, тише! Рассказывайте! Рассказывайте! — кричали слушатели.

Боливиец, который стал краснее пиона, казалось, вот-вот готов был разразиться проклятиями. Ему пришлось опорожнить три стакана хереса один за другим, чтобы успокоиться и иметь возможность продолжать свое повествование.

— Переплыв Хуншуйхэ, — продолжал он, — мы пустились через громадные равнины Юньнани, проходя там, где двадцать человек должны были отступить, усыпая путь вражескими трупами…

— И золотом, — перебил его Родни.

— Пусть будет так, трупами и золотом. Не стану описывать вам наше шествие через леса Юньнани, кишащие тиграми, слонами и бегемотами, через болота, где нас одолевала страшная лихорадка…

— А между тем железные люди не должны бы были страдать от лихорадки, — заметил Ольваэс, с отвращением слушая его бахвальство.

— Эта лихорадка могла бы сломить и железных людей, — ничуть не смущаясь заметил боливиец. — Боже, какая лихорадка! У нас стучали зубы в шестьдесят градусов жары! На тонкинской границе, после страшнейшей битвы, мы попали в руки одного лютого бандита и пробыли в плену шесть долгих месяцев. Однажды ночью мы бежали, перебив всех этих мошенников.

Англичанин Родни, до сих пор куривший молча, поднял голову, с удивлением глядя на своего спутника. Этот взгляд не ускользнул от внимания игроков, и они больше уже не сомневались, что боливиец рассказывает им сказки.

— Во вратах Юаньяна, — продолжал Кордонасо, — мы схватились с китайской стражей, которая не хотела нас впустить. Но храбрость восторжествовала, и мы ворвались в город и настойчиво стали разыскивать священный меч. Все храмы были немедленно осмотрены, а бонзы подвержены пыткам… Но, к невыразимому удивлению, оружие не нашлось! Меч более не существует!

— Как?! — воскликнули картежники. — Священный меч более не существует?!

— Нет! Мы его не нашли, и я твердо уверен в том, что он был уничтожен.

— Уничтожение несколько сомнительно, — сказал капитан.

— Почему? — спросил боливиец, смотря на него сверху вниз.

— Потому что меч мог быть спрятан в каком-нибудь другом городе, который вам не пришло в голову осмотреть.

— Проклятье! — воскликнул Кордонасо, свирепо ударяя кулаком по столу.

— Разве вы никогда ничего не слыхали о Бирме, сеньор Кордонасо?

— О Бирме?!

— Бирма постоянно вмешивается в историю священного меча. Если вы не знаете, то я скажу вам, что, как подозревают китайцы, это оружие было укрыто в Амарапуре.

— В Амарапуре?! — переспросил Кордонасо, стискивая зубы.

— О! — сказал Ольваэс. — Как могла ускользнуть от вас такая интересная подробность, Кордонасо?

— Кто же утверждает, что священный меч Будды находится в Амарапуре? — спросил боливиец, гордо глядя на капитана.

— А кто уверил вас, что священный меч Будды должен был находиться в Юаньяне? — спросил в свою очередь капитан Джорджио.

— Как кто? Документы самих китайцев.

— Но те же самые документы говорят, что, вероятно, он находится в Амарапуре.

— Сеньор Кордонасо, а ведь капитан прав! — сказал Крекнер.

— Не может быть! — воскликнул боливиец.

— А между тем сами факты вам это доказывают, — подтвердили некоторые игроки.

— Не хочет ли кто-нибудь из вас сказать, что я не способен найти этот проклятый меч? — спросил боливиец с возрастающей яростью.

— Очень может быть! — вскричал Корсан, ударяя кулаком по столу с такой силой, что стаканы и бутылки чуть не слетели на пол.

— В самом деле? — отвечал Кордонасо. — Я хотел бы видеть вашего капитана на моем месте!

— Позвольте, это вы, кажется, обо мне? — сказал капитан, вставая

— Я говорю, что я бы добился успеха! — заревел американец, начиная горячиться.

— Да тише же, тише! — кричал Баррадо.

— Вы бы сделали в десять раз меньше того, что сделал я, — возразил боливиец.

— Вы так думаете, сеньор Кордонасо? — спросил капитан, побледнев от гнева.

— Думаю.

— А не желаете ли вы держать пари?

— Хоть десять.

— Хорошо, если так, то я бьюсь об заклад на какую угодно сумму, что через год я вернусь со священным мечом Будды.

— Вы?!! — воскликнули в один голос все игроки.

— Я, капитан Джорджио Лигуза!

— А я, в качестве вашей тени, буду вас сопровождать! — вскричал американец Корсан. — Хорошо! Назначьте сумму, сеньор Кордонасо, и завтра же мы направимся к Юаньяну. Согласны?

— Конечно, согласен, — отвечал боливиец. — Мне хочется посмотреть, что вы сумеете сделать в Юньнани.

— Итак, решено! — сказал капитан. — А вы все, господа, будьте свидетелями, что мы, Джорджио Лигуза и Джеймс Корсан, держим пари. А теперь назначьте сумму пари!

— Я назначаю двадцать тысяч долларов.

— Принимаем, — отвечали Джорджио и Корсан.

— И я принимаю, — сказал Кордонасо.

Капитан оттолкнул свой стул, пока Ольваэс и Крекнер наполняли стаканы.

— За успех предприятия! — закричали игроки, поднимая стаканы

— Благодарю, друзья мои! — отвечал взволнованный капитан. — Приглашаю вас к себе на виллу завтра к двенадцати часам дня!

Четырнадцать рук протянулись к нему. Он пожал их все одну за другой и покинул стол, сопровождаемый своим неразлучным другом, в то время как под деревьями, заглушая треск музыки и шум танцующих пар, раздавался звон стаканов и дружный крик собравшихся:

— Да здравствует капитан Джорджио! Ура священному мечу Будды!

III. Отъезд

На другой день часов около десяти утра американец Корсан в одежде плантатора, с длинным карабином под мышкой, звонил у входа виллы Джорджио, расположенной на северном берегу острова датской колонии, почти напротив небольшого селения Хуанпу.

На его звонок вышел матрос высокий, худой юноша лет двадцати, с загорелыми чертами энергичного лица.

Этот юноша, родом из Варшавы, был тот самый молодой поляк, который сопровождал капитана Джорджио в его долгом путешествии через Китай после спасения их от кораблекрушения и бегства из пиратского плена. Обычно его звали матросом капитана Джорджио, но его можно было бы назвать также и младшим братом капитана, если судить по установившимся между ними отношениям.

— Доброе утро, сэр Джеймс! — весело воскликнул поляк.

— А! Это ты, юноша? — спросил американец, с такой силой сжимая ему руку, что у бедняги хрустнули кости. — Что поделывает капитан?

— Он прокладывает маршрут на географической карте. Ведь уже, кажется, решено, что мы едем на поиски священного меча Будды?

— О да, непременно, мой мальчик. Ты увидишь, что это будет за путешествие!

— Скажите же мне, сэр Джеймс, кто такой этот Будда? Правда, что он был великий человек?

— Фу! Как ты глупо выражаешься, мальчишка! — воскликнул американец, презрительно поджимая губы. — Ты думаешь, что азиатского бога можно называть просто великим человеком?

— Ах! Так Будда азиатский бог! А я считал его скорее знаменитым воином.

— Это — бог, которому поклоняются все эти противные желтые китайские рожи.

Поляк разразился неудержимым хохотом.

— Клянусь моей трубкой! Вот не ожидал я этого от вас, сэр Джеймс!

— Не ожидал? Чего не ожидал?…

— Как же! Подумайте! Вы, такой непримиримый враг китайцев, и вдруг едете разыскивать меч китайского бога!

Американец тяжело вздохнул.

— Что мне ответить тебе на это, мальчик? — прошептал он. — Я поступил как дурак!..

— Как дурак, сэр Джеймс, — повторил поляк, у которого от смеха начали даже болеть скулы.

— И я не могу взять своего слова назад!..

— Я это знаю. Ну, да что делать, сэр Джеймс, утешьтесь! Мы выиграем пари в двадцать тысяч долларов и добудем чудесный меч.

— Я этого не отрицаю, но…

— И мы побьем этого хвастливого боливийца и будем охотиться на слонов и бегемотов.

— Одним словом, речь идет о том, чтобы совершить грандиозное путешествие, охотиться на колоссов, разбить несколько голов, оторвать несколько сотен косичек, курить опиум, положить в карман солидную сумму денег и добыть себе меч, который, если и не будет чудодейственным, то, по крайней мере, будет украшен бриллиантом величиной с орех.

— Значит, вы не отказываетесь от пари?

— Нет, мальчик, откровенно скажу тебе.

— Тогда пойдемте к капитану и кстати бросим беглый взгляд на путь, по которому нам придется следовать.

Американец и поляк прошли в изыскано обставленный кабинет, посреди которого перед столом, заваленным географическими картами, сидел капитан Джорджио.

— А! — воскликнул капитан, поднимая голову. — Вот и вы, моя дорогая тень!

— Я самый, и застаю вас зарывшимся в географические карты, как настоящая библиотечная крыса.

— Я прокладываю маршрут. У вас все готово?

— Все. Джонка Луэ Коа ждет нас у берега. Палатка, одеяла, провиант и амуниция — все уже находится на ней. Я также обменял двадцать тысяч долларов на бриллианты, чтобы у нас было поменьше багажа.

— Вы сделали даже больше, чем я ожидал. А теперь сядьте возле меня и поговорим немного о маршруте нашего путешествия.

Американец уселся рядом с капитаном, с удивлением глядя на всю путаницу линий, гор и рек, начертанных на географических картах.

— Неужели вы верите этим черточкам и точкам? — спросил он.

— Конечно, Джеймс, — сказал капитан, рассматривая карту Китая, на которой он уже наметил путь от Кантона до Юаньяна и от Юаньяна до Амарапуры.

— А я считаю их ровно ни на что не годными. Надо иметь воистину монашеское терпение, чтобы проследить все эти черточки, нарисованные с целью сбивать с толку порядочных людей. У меня рябит в глазах от одного взгляда на них.

— Да ведь мы уже давно знаем, что вы только и умеете, что выискивать китайские косы, и знаем также, зачем.

— В этом вы совершенно правы, — простодушно сказал американец.

— А теперь слушайте меня. Вот здесь вы видите Юаньян, а там Амарапуру; оба эти города оспаривают честь обладать священным мечом Будды.

— Клянусь пушкой! — вмешался поляк. — Стало быть, нам надо будет посетить два города?

— Непременно два, Казимир, — сказал американец, искавший в это время Юаньян в Монголии.

— Где вы его ищете, Джеймс? — спросил капитан. — Если вы будете продолжать в том же духе, то в конце концов очутитесь в Сибири.

— Да ведь я не географ. Вот наконец я их нашел, и хотя держу их под пальцами, немного растопырив их, все-таки мне кажется, что оба города отстоят довольно далеко один от другого. Я, может быть, ошибаюсь?

— Ничуть. Они очень далеко один от другого. Теперь нам предстоит решить, который же из двух городов нам придется посетить первым. Я бы поехал в Юаньян, а вы?

— Что же вы спрашиваете! — воскликнул американец, удивленный вопросом своего знаменитого друга. — Если вы находите, что лучше будет начать с Юаньяна, поедем сначала туда.

— Хорошо. Теперь я покажу вам весь путь.

— Только не так быстро, вы летите на всех парах.

— Вот здесь Сицзян; мы поднимемся в лодке вверх по его течению. Вам это нравится?

— Как! Мы отправимся в Юаньян в лодке?

— Фи, как глупо! Юаньян вовсе и не расположен на Сицзяне.

— Какая масса цзянов!

— Мы поднимемся до Учжоу, потом достанем лошадей и пересечем провинции Гуанси и Юньнань до самых берегов Юаньцзяна.

— Это что еще за Юаньцзян?

— Это река, омывающая Юаньян.

— Так что, переплыв этот самый Юаньцзян, мы без всяких затруднений попадем в Юаньян?

— Именно, Джеймс. Имеете вы что-либо против?

— Что же я могу иметь против? Вы говорите как по писаному.

— Хорошо…

— Я хочу только спросить: буду ли я убивать там слонов и бегемотов?

— О, сэр Джеймс! — спросил поляк. — Неужели вы хотите связываться с этими чудовищами? Они вас уничтожат.

— Ерунда! Китайские звери!

— Да разве они не такие же, как в других странах?

— Конечно нет, мой милый. Ведь я встречу там зверей, Джорджио?

— Целыми сотнями.

— И прекрасно. Теперь дальше. Если этот пресловутый меч не находится в Юаньяне, тогда что?

— Тогда мы отправимся в Амарапуру, — отвечал капитан. — Разве вас путает путешествие через Индокитай?

— Я этого не говорю, но смею заметить только, что тогда наше путешествие будет немного длинным…

— В нашем распоряжении целый год, Джеймс.

— Да, времени достаточно. Итак…

— Итак, если мы не найдем этого оружия в Юаньяне, мы переправимся через реку Меконг, потом Салуин, потом Менам и очутимся на берегах Иравади. Оттуда нам нетрудно будет добраться в лодке до Амарапуры, Города Бессмертных.

— Удивительный вы человек! — воскликнул пораженный американец. — Слушая вас, можно подумать, что вы уже сто раз проделали весь этот путь.

— Маршрут вам нравится?

— Конечно, нравится.

— И вы чувствуете себя расположенным принести любую жертву, чтобы только отыскать этот меч?

— Я сделаю все, что вы пожелаете.

— Ну и отлично! А теперь начнем с маленькой жертвы.

— О! О! — воскликнул янки, начиная беспокоиться.

— Джеймс! — сказал капитан, откупоривая бутылку старого виски и наполняя два стакана. — Вы знаете, и может быть, даже лучше меня, что китайское правительство неохотно пускает иностранцев в свои владения.

— Это я знаю, — согласился американец. — Мы рискуем тут головами. Если мы войдем в Гуанси в европейской одежде, они нас живо арестуют.

— Ну, это уж слишком! А тогда что же мы станем делать? — спросил поляк.

— Я хочу сделать вам предложение, которое мне самому кажется восхитительным.

— А именно?

— Загримируемся китайцами!

— Что?!!

— Я говорю, что нам надо будет привесить себе на затылок биэнъ-дзик[14], а на спину надеть нань-чхань-гуй[15].

— Что?… Мне одеться китайцем! Мне, гражданину свободной Америки! Мне, чистокровнейшему янки, напялить на себя этот проклятый нанъ-чханъ-гуй.

— Если у вас есть лучший план, то сообщите его нам. Американец сидел, разинув рот, будучи не в состоянии издать ни единого звука.

— Джеймс, теперь не время колебаться, — сказал капитан, — и не время создавать самим себе препятствия.

— Но подумайте!.. Мне одеться китайцем! Чистокровнейшему янки нарядиться»

— К черту чистокровнейших янки!

— Но ведь надо мной все будут смеяться.

— Велика важность! Речь идет о том, чтобы выиграть пари. Кстати, разве вы не были одеты китайцем, когда попали в заваруху в Плавучем городе?

Американец не знал, что сказать. Он искал, что возразить, и не находил.

— Итак, что же вы решили? — спросил капитан.

— Что же мне решить?… Неужели надеть косу?!

— Надевайте, сэр Джеймс! — сказал поляк. — Когда у нас будут косы, мы станем курить опиум и пить чай, как настоящие китайцы.

— А ты разве также привяжешь себе косу, Казимир?

— Конечно. И для большего эффекта даже подкрашусь. Американец яростно чесал за ухом и отдувался, как тюлень. Для него, заклятого врага китайцев, было крайне тяжело решиться надеть на себя китайский костюм и привязать косу.

— Ну что же, сэр Джеймс? — вмешался поляк. — О чем вы там размышляете с таким печальным лицом?

— Я думаю о косе. Путешествовать с таким подлым украшением и обуть ноги в пару лианг-сие[16] на высокой подошве!..

— Да разве вам не кажется естественным, что в Китае путешествуют в китайской одежде? — сказал капитан, смеясь.

— Да… пожалуй, вы правы.

— Ну?! — нетерпеливо протянул капитан.

— Ну… если уж это так крайне необходимо… я дам себя… дам себя разрисовать и одеть.

— Значит решено, Джеймс. Вы оденетесь китайцем.

— Мы привяжем вам длинную косу на затылок и наклеим вам пару очков на нос, — добавил ехидно поляк.

— О-о!.. Как вы спешите! Вы летите, точно два паровоза! Какая это, однако, жертва!

— Утешьтесь, Джеймс! — сказал капитан. — Ведь речь идет о священном мече…

— К черту священный меч и всех азиатских богов! Это несчастное оружие уже стоит стольких жертв, а мы еще не начинали путешествовать!

Капитан посмотрел на часы.

— Одиннадцать часов, — сказал он. — Нам едва хватит времени на то, чтобы совершить свой туалет.

Американец тяжело вздохнул и последовал за капитаном и поляком в соседнюю комнату. Там он не без содрогания увидел кафтаны, рубашки, кальсоны, косы, шляпы, сандалии, пояса, кошельки, очки и веера — все предметы, необходимые доблестным сынам Небесной империи.

Китайский цирюльник сбрил им бороды, начернил усы, пригнув их кончики книзу, обрил часть головы и приколол великолепную косу длиной в девяносто сантиметров, называемую биэньдзи.

Американец не переставал отдуваться и вздыхать; это переодевание леденило кровь в его жилах.

Туалет их был непродолжителен. Они умылись желтой водой, которая оставила на лицах оттенок, свойственный китайцам, надели pusain, или шелковую рубашку, а сверх нее панъ-чханъ-гуй, спускавшийся до самых колен, с отверстием на правой стороне груди, которое и застегнули на многие крючки и пуговицы, стянули его широким поясом кхуанъ-яодай, к нему привесили кхоо-бао, в котором лежала трубка, очки из прокопченного кварца и веер.

Американец, дойдя до этого этапа, остановился. Пот лил с него градом, как после тяжелой работы.

— Смелее, Джеймс! — сказал капитан. — Ведь вы уже и так наполовину китаец; скорее заканчивайте свой туалет.

— Вам это кажется смешным, а для меня это стоит двенадцати подвигов Геракла, — отвечал американец.

Делая над собой нечеловеческое усилие, он решился натянуть наконец шальвары и обуть сандалии с широкими носами и высокой войлочной подошвой. Напялив на голову уродливую шляпу в виде гриба, он бросился к зеркалу.

— Ах!!! — воскликнул он удивленно. — Я стал настоящим китайцем! Затем внимательно стал рассматривать свои глаза, боясь увидеть

их косыми, но оказалось, что, несмотря на перемену костюма, глаза остались такими же, как были.

Поляк и капитан, видя его словно приросшим к зеркалу, покатывались со смеху.

— Какой величественный китаец! — воскликнул Казимир. — Клянусь пушкой! Ей-Богу, сэр Джеймс, вы великолепный китаец.

— Плут! — отвечал американец, в свою очередь так громко рассмеявшийся, что стены комнаты дрогнули.

В эту минуту пробило двенадцать часов. На берегу уже собрались лодки европейцев и американцев с факторий и джонка с семью гребцами. Нельзя было терять ни минуты.

Двери и окна виллы были плотно забаррикадированы, чтобы вилла в их отсутствие не подверглась ограблению и не сделалась добычей ночных грабителей Хуанпу, которых там бесчисленное множество, и все три искателя приключений, вооруженные карабинами, пистолетами и здоровенными bowie-knifes[17], спустились к берегу.

Крекнер, Ольваэс, Баррадо, Родни и до полсотни друзей ожидали их.

Расставание было трогательно, а пожелания нескончаемы. Каждому хотелось обнять и поцеловать трех неустрашимых путешественников, которым, может быть, не суждено было больше увидеть Кантон.

В двенадцать с четвертью был дан сигнал к отъезду; капитан, Джеймс и Казимир взошли на джонку, довольно сильно раскачиваемую волнами прилива.

— Да сопутствует вам Бог! — кричали друзья, толпившиеся на берегу.

— Спасибо, друзья! — прокричал капитан, размахивая своей шляпой. — Через год, если Богу будет угодно, мы вернемся со священным мечом Будды!

По данному им сигналу гребцы взялись за весла, и джонка отчалила, быстро поднимаясь вверх по течению Жемчужной реки.

IV. На джонке

Лодка на которой неустрашимые искатели священного меча Будды собирались предпринять свое длительное путешествие, представляла собой обыкновенную китайскую джонку, длиной около пятидесяти футов, легкую на ходу, с высокой носовой частью, украшенной огромной головой, которую следовало принимать за голову корейского льва. В центре лодки возвышался узкий бамбуковый навес, служивший убежищем путешественникам, а на корме — мачта вышиной около двенадцати или тринадцати футов, с расписными вымпелами и очень большим парусом. Экипаж состоял из восьми человек. Шестеро были гребцы, или танкиа, — здоровенные молодцы, работящие, трезвые, но буйные; косы у них были свернуты пучком на голове, а одежду составляли простой кафтан, открытый спереди, и пара коротких, широких шаровар, образовавших двойную складку на животе.

Седьмой был лаваду, старший над ними и владелец судна. Его звали Луэ Коа; это был здоровенный толстяк с совершенно плоским лицом, выдающимися скулами и толстым подбородком, маленьким сплющенным носом и длинной косой, спускавшейся до самых колен. Этот лаваду уже несколько раз служил капитану, но репутация его была не особенно хороша. Поговаривали, что Луэ Коа одно время торговал невольниками и был даже пиратом, но капитану он служил хорошо, и тот был им вполне доволен.

Что касается восьмого, любимца капитана Джорджио Мин Си, то он был главой каравана и носил звание пин-чан-пиао, или канонира-трубача. Это был человек ростом в четыре фута и шесть дюймов, с четырехугольной головой, сильно скошенными, но умными глазами и длинными опущенными книзу усами. Он отлично знал все южные провинции Китая и мог служить надежным проводником.

Джонка, подгоняемая шестью сильными веслами и бурным приливом, благополучно миновала лабиринт островов и островков, который Сицзян образует в своем устье, менее чем за двадцать минут достигла канала Гонам, с большим трудом прокладывая себе путь между бесчисленными лодками, которые сновали вниз и вверх по течению и шли из Макао, Гонконга, Кантона, Фошаня, Шицяо и Цзянмыня.

Мимо них целыми сотнями проносились напоминающие туфлю сампаны[18] управляемые стройными лодочницами, одетыми в широкие кавауе и бумажные голубые панталончики; роскошные куо-чхан-тхоу с выдающейся остроконечной кормой, нагруженные товарами и управляемые резвыми гребцами; элегантные цзе-унг-тхинг, в которых дремали мандарины или богатые горожане; длинные и тонкие чха-тхинг, нагруженные рисом; огромные tu—chwau, настоящие плавучие омнибусы, заполненные путешественниками, и немало кхуай-тхинг, похожих на венецианские гондолы; сидевшие в них полицейские с трудом старались навести порядок.

Миновав все это, джонка направилась по южному каналу, отделенному от Фошаньского канала целой группой островков.

Благодаря все продолжавшемуся приливу лодка шла спокойно и быстро. Все трое белых, сидевшие под прикрытием навеса, поспешили выйти на палубу полюбоваться восхитительными видами страны, по которой они путешествовали.

Берега были несколько пустынны, однако время от времени в волнах зелени появлялись грациозные виллы с расписными стенами и с крышами, причудливо изогнутыми и покрытыми голубой или желтой черепицей. Часто виднелись живописные хижины, утопающие среди кустов сирени и магнолий, бамбуковые мостики, сильно изогнутые и перекинутые через канальчики, а также великолепные башни, так называемые та-цеу, убегавшие ввысь всеми своими девятью этажами, в которых обычно хранятся священные реликвии буддистов.

Около полудня джонка сделала короткую остановку у одного из островков перед верфью, где несколько конопатчиков занимались починкой боков старой военной джонки.

Наши искатели приключений пообедали огромным жирным гусем и несколькими чашками чая — необходимым напитком для всякого, кто путешествует по Китаю. Несколько часов спустя они поплыли дальше при попутном ветре, пройдя мимо Шицяо — грациозной деревушки, расположенной по берегу острова, отделяющего Фошаньский канал от канала Тамшао.

На берегу несколько китайцев ловили рыбу с помощью пеликанов-рыболовов, по свистку хозяина погружавшихся в воду за добычей и возвращавшихся назад, неся рыбу в клюве.

В четыре часа джонка уже прорезала канал Скунтак у самого острова, им омываемого, пробегая между двумя берегами, покрытыми очень высоким тростником, среди которого по временам виднелись мельком верхушка хижины или изогнутая крыша какой-нибудь виллы. Немного далее оба берега, до сих пор бывшие несколько суженными, стали расширяться, образуя нечто наподобие озерка, украшенного двумя островами, покрытыми густым кустарником.

Переезд занял несколько часов, так как течение было довольно сильное, и уже к вечеру джонка достигла северного устья, где стала на якорь напротив островка, невдалеке от предместья Цзянмынь.

Путешественники поспешили спуститься на берег и направились в довольно красивую гостиницу, осеняемую двумя большими тамариндами. Они отворили дверь ударом ноги и вошли в довольно обширную залу со стенами, расписанными цветами, лунами, странными животными, огнедышащими драконами, и освещенную большой лампой из промасленной бумаги. Вокруг стояло несколько легчайших тростниковых столиков, заставленных фарфоровыми чашками и чайниками, шкатулками и шкатулочками, вазами и вазочками, заполненными деликатесами китайской кухни.

Хозяин гостиницы, коротенький, толстый китаец, появился необыкновенно быстро и начал долго кланяться, повторяя много раз свой изин и сопровождая его грациозным движением рук, скрещиваемых на груди.

— Эй! Милейший! — закричал американец, — мы умираем с голоду, что у тебя есть к обеду? Я бы охотно съел жареного козленочка.

— Что вы говорите, сэр Джеймс? — спросил удивленный поляк. — В Китае сложно найти козлятину.

— Если у тебя нет козлятины, то неси все, что у тебя есть на кухне. Спеши, голубчик, я голоден как волк.

Хозяин бросился выполнять приказание проголодавшегося путешественника.

С помощью двух прислужников он заставил стол мисками, чайниками, тарелками и вазочками, издававшими очень странный запах. Американец сунул свой нос в миску, наполненную зеленой жидкостью, и вдруг громко чихнул.

— Что в этом сосуде? — спросил он. — Яд, что ли?

— Вкуснейшие корни кувшинчиков, — сказал капитан.

— А этот пирог с каким фаршем?

— Из жареных кузнечиков.

— Что вы сказали? — спросил американец, делая гримасу. — Жареные кузнечики?

— Конечно, мой друг. Здесь кушанья на любой вкус. Если вы желаете фрикасе из жинь-дзенга, то вот оно. Хотите вы устриц пи-ци, каштанов, маринованных мышей или, наконец, молодую собачку, — вам стоит только приказать.

— Маринованные мыши! Чтобы я стал есть собак!

— Молодая собачка — блюдо деликатное, это все равно что молочный поросеночек, — добавил поляк. — Смотрите сюда, сэр Джеймс, вот пирог из тертых раков, а вот эти рыбьи плавники только того и ждут, чтобы их пропустили через американский желудок.

— Что вы сказали?! — воскликнул Джеймс вне себя. — Маринованные мыши, собаки, жареные кузнечики, рыбьи плавники… Но ведь это стряпня самого Вельзевула.

— Вовсе нет, друг мой, — сказал капитан. — Ну же, попробуйте это блюдо, я первый подам пример.

Он придвинул к себе миску, наполненную фрикасе из жинь-дзенга, и стал уничтожать его с большим аппетитом. Поляк накинулся на рыбьи плавники, а гребцы, Луэ Коа и Мин Си, налегли на жареных кузнечиков.

Американец смотрел на них, не решаясь сам поднести ко рту кусочек совершенно незнакомого ему блюда.

— Ну, Джеймс! — сказал капитан. — О чем же вы думаете? Эта стряпня восхитительна.

— Джорджио, я голоден, как волк, но я не могу решиться взять в рот собачье мясо или маринованных крыс.

— О, какой вы разборчивый!

— Я разборчивый?! — вскричал американец, стуча кулаком по столу так, что запрыгали тарелки. — Неужели вы меня таковым считаете? Разборчивый! Янки, прозываемый полулошадью, полукрокодилом!

— Крокодилы не стали бы так долго думать, — сказал поляк, смеясь.

— Ты думаешь, мальчик? Если это правда, я не хочу отставать от крокодилов.

Он схватил огромную ложку, лежавшую в миске, полной зеленого соуса, и яростно налег на все блюда, не щадя ни жареных кузнечиков, ни фрикасе, ни рыбьих плавников, ни каштанов, ни корешков, ни штуфада, обильно поливая все это соусом и сам-шиу, крепким ликером — экстрактом из перебродившего проса.

Менее чем в двадцать минут этот новый Гаргантюа уничтожил все, что было подано на стол, буквально вылизывая тарелки своим не очень-то деликатным языком.

— Думаю, что и сам крокодил не сделал бы большего, — скромно заметил он, видя, что больше уничтожать уже нечего. — По правде говоря, вся эта стряпня довольно-таки вкусна!

Они очень весело провели вечер за чашкой цветочного чая и трубкой. В десять часов путешественники разошлись по отведенным им комнатам, а гребцы вернулись на джонку.

Осмотрев предварительно стены с большим вниманием, дабы убедиться, что в них не проделано секретных проходов, и забаррикадировав дверь с целью оградить себя от какой-нибудь дикой китайской выходки, наши путники растянулись на ложе, сделанном из простых тростниковых плетенок, с подушками из тончайшего камыша, дающего приятную прохладу.

Несколько минут спустя трое белых и Мин Си храпели так страшно, что даже стены вздрагивали.

V. Сицзян

На следующий день, едва только первый солнечный луч проник сквозь занавеску, капитан вскочил со своего ложа, готовый дать сигнал к отъезду. Видя, что спутники его еще спят, он открыл окно, чтобы бросить взгляд на окружающую местность Солнце, необыкновенно быстро выкатывавшееся из-за далекой цепи гор, поливало плодоносные земли Небесной империи целым дождем огненных лучей, сверкавших на темной зелени кустов и плантаций.

Река Сицзян, питаемая Бэйцзяном, направляясь с запада на восток, величественно протекала между густыми кустарниками бамбука, индиго, тамаринда, шелковицы и мангостана, орошая своими водами не одну хорошенькую деревушку со стенами, расписанными ярко-красными цветами, и с крышами, отделанными золотистым фарфором.

Капитан взглянул также и на джонку, которая своим белым парусом и мачтой особенно красиво выделялась на этом фоне. Гребцы еще спали, но хозяин гостиницы был уже на ногах, и его болтовня со слугами слышалась уже давно.

— Отлично! — пробормотал Джорджио.

Повернув голову внутрь комнаты, он свистнул. Поляк и китаец мгновенно вскочили. Американец потянулся и сладко зевнул.

— Поспешим, друзья! — сказал капитан. — Сегодня мы поплывем по Сицзяну.

— По Сицзяну! По Жемчужной реке! — вскричал янки, потирая руки. — Я наловлю там жемчуга и разбогатею.

— Не надейтесь, Джеймс: там жемчуга совсем нет.

— Ни за что не поверю! Неужели китайцы зря прозвали эту реку Жемчужной?

Забрав оружие и припасы, наши искатели приключений спустились вниз. Хозяин гостиницы ждал их со своими слугами, которые кипятили воду к чаю.

— Вот молодец китаец! — воскликнул американец, энергично тряся за плечи хозяина. — Давай сюда свою лапу, достойнейший представитель китайских трактирщиков!

Он стиснул руку, которую озадаченный китаец ему протянул, потом уселся перед целой дюжиной чашек, наполненных душистым чаем, накрошил туда целую кучу бисквитов и принялся пожирать их.

Опустошив чашки и заплатив за все съеденное и выпитое, друзья покинули гостиницу и направились к джонке, перед которой Луэ Коа и его гребцы доканчивали большую миску риса с рыбьим жиром.

— В путь, очаровательный Луэ Коа! Поднимайте паруса! — сказал американец, опрокидывая ногой пустую миску. — Если ты будешь умницей, то сегодня вечером я угощу тебя блюдом жареных птичек.

Луэ Коа поднялся, ворча что-то себе под нос, и велел распустить парус. Белые и китайцы взошли на джонку, которая поплыла по каналу, огибая берега островка. Миновав этот последний кусочек земли, на котором бесчисленное множество рыболовов ловили рыбу маленькими гарпунами, судно на полной скорости полетело по последнему рукаву реки, ведущему прямо в Сицзян.

Четверо путешественников, защищенные от палящих лучей солнца небольшим навесом и огромными шляпами из бамбука — ротан-гами, сидя на корме, с большим любопытством рассматривали окружающую местность. Оба берега канала, которые впереди островка сужались, подобно горлышку бутылки, стали опять расширяться, образуя маленькое озеро. Повсюду виднелись роскошные плантации, небольшие болотца, на которых толпились целые тучи водяных птиц, грациозные пагоды, смотревшиеся в спокойные воды реки, хижины и сараи, наполненные тюками чая, готовыми к погрузке на суда.

Не было недостатка и в людях: мужчины и женщины попадались на берегу или среди плантаций. Одни ловили рыбу, другие обрабатывали землю или собирали плоды; все были в ротангах, из-под которых болтались длинные косы, почти достигавшие земли.

Часов около девяти утра капитан, внимательно наблюдавший за незнакомой страной, указал своим спутникам на крепость Санылуй, расположенную на левом берегу реки и утопающую в зелени. Она отчетливо вырисовывалась на этом фоне своими ярко раскрашенными домами и куполообразными крышами, украшенными золотисто-красными флюгерами. Джонка чрезвычайно быстро пролетела мимо двойной линии судов, стоящих на якоре, и поплыла вверх по руслу, все более и более сужающемуся, между двух лесистых берегов. Луэ Коа встал на ноги, чтобы было легче управлять своим судном.

Скоро течение стало очень быстрым; река яростно бурлила между трех островов, бешено кидаясь на джонку, которая беспомощно стонала, кренясь то на правый, то на левый борт. Джорджио, американец и поляк держались за корму, желая хорошо рассмотреть слияние двух рек: Сицзяна, направлявшегося с запада, и Бэйцзяна, бегущего с севера.

— Смотреть вперед, Луэ Коа! — крикнул американец. — Наддай, гребцы!

— Молчать! — заревел китаец в ответ. — Мои люди должны слушаться только моих приказаний!

Гребцы, согнувшись на веслах, пропустили джонку под тремя островами, которые как бы служили преградой против ярости течения. Держась под ними, она поднялась до слияния рек и поплыла по их водам, которые в дружном согласии катились к морю. В эту самую минуту поляк заметил нескольких рыболовов, тянувших сети недалеко от островков. Капитан, боясь, чтобы они не узнали чужестранцев в нем и в его спутниках, посоветовал всем укрыться под навесом.

— Разве вы боитесь какой-нибудь мерзости со стороны этих желторылых? — спросил американец.

— Да, Джеймс, — отвечал капитан. — Мне показалось, что Луэ Коа подал какой-то знак старшему из них.

Американец повиновался и спрятался под навес, пока джонка подплывала к рыболовам.

Это были чистокровнейшие китайцы, числом около дюжины. Маленькие, но крепкие, с широкими лицами, широкими скулами, короткими подбородками, сплющенными носами, косыми глазами и темно-желтым цветом лица. Большая часть из них были полуголые. Все они страшно орали, угрожающе потрясая своими чань-шианга-ми— чем-то вроде короткой пики, — которыми они ловили рыбу.

— Из-за чего весь этот шум? — спросил Джеймс, неспособный долго пребывать в спокойном состоянии. — С чего это они так воинственно смотрят?

— А вот мы сейчас узнаем, — сказал капитан, который из предосторожности зарядил свою винтовку.

— Не бойтесь ничего, капитан, — сказал Мин Си. — Их слишком мало, чтобы напасть на джонку, на которой находятся трое белых. Только прикажите Луэ Коа держаться подальше от островков.

— Эй, Луэ Коа, куда правишь джонку? — крикнул Джорджио. — Держись середины реки!

— Мы хотим купить у них рыбы, — ответил кормчий. — Они показали мне крупных форелей, и нам можно будет приобрести их за несколько сапеке.

— Нам не нужно рыбы.

— Тем хуже! — ответил китаец. — Если с вами случатся неприятности, это будет по вашей вине.

— Эй, негодяй! — прогремел американец. — Если ты не замолчишь, я тебе переломаю ребра.

Луэ Коа понял, что шутить с американцем не стоит, и повернул джонку. Тотчас же рыболовы стали горланить, грозить, сыпать бранью, а некоторые из них подняли свои гарпуны, целясь в гребцов.

Американец вылетел из-под навеса с винтовкой в руках, пока Луэ Коа направлял джонку к противоположному берегу, может быть для того, чтобы дать время рыболовам переплыть реку. Капитан, бывший все время настороже, увидев этот маневр, бросился к мошеннику, оттолкнул его и завладел рулем.

— Джеймс! — крикнул он. — Смотри в оба за гребцами, а ты, Казимир, возьми на прицел этих пиратов!

Одним ударом руля он направил джонку в нужную сторону и поставил под ветер, который и погнал лодку по течению реки. Рыболовы, взбешенные при виде убегающей добычи, которую они почти уже считали своей, удвоили крики, и около десятка камней полетело в навес, зашибив одного из гребцов.

— Пли! — скомандовал американец.

Поляк выстрелил прямо в середину шайки, которая мгновенно рассыпалась, прячась за кустами и в канавах. Американец, чтобы нагнать на них еще большего страха, разрядил оба своих револьвера.

— Какие храбрецы! — воскликнул янки, который жалел, что не убил ни одного из рыболовов. — Скажите мне, Джорджио, ведь эти подлецы — настоящие пираты?

— Я тоже так думаю, Джеймс.

— У них, может быть, было намерение напасть на наше судно?

— Если бы они только могли — да! Спросите-ка у Луэ Коа, какого он об этом мнения, — сказал он, глядя на китайца и покидая руль, — не правда ли, это были самые настоящие пираты?

— Может быть, — отвечал Луэ Коа спокойно. — Вполне естественно, что на китайских реках и пираты тоже китайцы.

— Как и вполне естественно то обстоятельство, что пират Луэ Коа знаком с пиратами Сицзяна, — добавил американец.

— Луэ Коа — пират? — воскликнул китаец, скрежеща зубами.

— Да, прелестная желтая рожа! А не веришь — пойди попроси Мин Си, чтобы он тебе рассказал про чудесные похождения Луэ Коа в верхнем течении Сицзяна.

Китаец позеленел, как ящерица, но ничего не ответил, поправил очки и занял свое место у руля, как ни в чем не бывало напевая гимн в честь предков.

Вечером джонка, пробежав более девяноста лье, пристала к левому берегу Сицзяна.

Лодочники принялись за приготовления к ужину; поляк и Мин Си углубились в рисовые плантации, надеясь убить золотистого фазана, а американец, пройдя вверх по берегу около сотни шагов, остановился и длиннейшей палкой стал копать речной песок. Капитан, случайно заметивший непонятные маневры американца, поспешил к нему за разъяснениями.

— Эй, Джеймс! — крикнул он ему. — Что это вы делаете? Измеряете глубину реки?

— Ну вот! — ответил американец. — Я ищу жемчуг, но до сих пор нахожу одни только камни, которые, кажется, скоро порвут мой сачок.

— Как! Вы для этой цели запаслись даже сачком?

— Разумеется, раз я решил искать жемчуг в Сицзяне.

— Бедный друг, сколь тяжким должно быть ваше разочарование.

— Я сам это чувствую, к несчастью.

В эту минуту вернулись с охоты поляк и китаец, оба нагруженные, как мулы, гусями и утками. Все четверо направились к лагерю, но, к своему несказанному удивлению, не нашли гребцов. Американец, сам не зная почему, ощутил смутное беспокойство.

— Странно, что они отправились спать, не дождавшись нас! — сказал капитан. — А, вот и они! Посмотрите! Вон там на траве, вон они сбились в кучу, как бараны!

— Боже, в какой они позе? — воскликнул американец. — Уж не умерли ли они! Ну, слава Богу! Слышите, как они храпят?

В самом деле, все шесть танкиа, вместе со своим главой, сбившись в кучу, лежали на траве и храпели во всю мочь, по временам бормоча бессвязные слова, одно из которых поразило американца, как громом.

— Виски! — вскричал он вне себя. — Неужели они выпили мое виски?

Он бросился к навесу и увидел, что все шесть бутылок валяются на полу, совершенно пустые, а от ужина остались только жалкие объедки.

— А, негодяи! Они напились моего виски!

— Клянусь моей трубкой! — воскликнул поляк. — Нас ограбили.

— Поди сюда, Казимир, давай сделаем мармелад из этой собаки Луэ Коа.

Рассвирепевший американец стал расточать удары направо и налево, но пьяницы даже не пошевелились.

— Тише, Джеймс, — вступился капитан.

— Да разве вы не видите, что бутылки совершенно пусты?

— Мы наполним их опять в Чжаоцине.

Немалого труда стоило капитану успокоить вспыльчивого американца, который угомонился только тогда, когда Казимир зажарил полдюжины гусят. Наш обжора упрятал целых две штуки в свой мощный, как у Гаргантюа, желудок.

Около полуночи четверо путешественников разлеглись под навесом, в то время как луна, выплыв из-за леса, осветила всю чудную картину уснувшей природы.

VI. Островок

Ночь прошла спокойно. Никто их не беспокоил — ни дикие звери, ни воры, хотя последних полно во всех китайских провинциях, в особенности же вдоль берегов рек, где они по преимуществу занимаются пиратством. Когда поляк высунул голову из-под навеса, все шесть гребцов и сам рулевой еще спали. — Ах, сэр Джеймс! — сказал он, обращаясь к американцу, который зевал, как медведь, не спавший целую неделю. — Ваше виски, было, очевидно, высшего сорта, так как эти проклятые гребцы еще спят, да притом с таким блаженством, что поневоле хочется им подражать.

— Ты смеешься надо мной, охотник за гусями! — грубо ответил американец. — Но ты увидишь, мой мальчик, какую штуку я сыграю с этими желторожими собаками. Уверяю тебя, что я отобью у них охоту пить чужое виски и жестоко отомщу за то, что они насмеялись над достойным гражданином свободной Америки.

— А я, если окажется нужным, вам помогу.

— Не будем производить напрасный шум, — заметил капитан. — Луэ Коа может предать нас в Чжаоцине и восстановить против нас народ.

— К черту Чжаоцин! — закричал янки. — Великий Боже! Чтобы трое таких людей, как мы, побоялись кучки китайцев! А ну вас! Вам все шутки!

Американец, не сказав более ни слова, вышел вместе с поляком. Увидев, что Луэ Коа продирает глаза, он подбежал к нему.

— А! Ты здесь, животное! — заревел он, становясь напротив китайца со сжатыми кулаками. — Где мое виски?

— Сами-то вы животное прежде других, — отвечал заносчиво китаец.

— А! Так ты еще осмеливаешься дерзить, пират! — в свою очередь заревел поляк, отвешивая ему здоровенный удар кулаком.

— Разбей ему голову, Казимир! — крикнул Джеймс, размахиваясь. Китаец отпрыгнул назад.

— Убери свои руки, иностранец! — закричал он в бешенстве. — Ко мне, Лифу! Ко мне, Лианг!

Его люди прибежали к нему на помощь.

— А негодяй! — воскликнул Джеймс сердито. — Погоди немного, желтая рожа, я тебе выправлю твои косые глаза. Эй, Казимир, давай покидаем их в воду!

И с этими словами Корсан повалил на пол рулевого, который тотчас же вскочил и, выхватив нож, закричал:

— Только троньте, и я вас предам суду! Вы иностранец.

— Смерть иностранцам! — яростно заревели гребцы, столпившись около своего хозяина.

— Ах, подлецы! — вскричал американец. — Долой нож, урод! Что ты, комедию, что ли, дурацкую разыгрываешь?

— Ничуть! — воскликнул рулевой, едва сдерживая ярость.

— Я тебе выбью твои косые глаза! — крикнул поляк. Капитан, услышав шум, вышел из-под навеса и, увидев враждующих, с оружием в руках готовых ринуться в бой, кинулся в середину.

— Какого черта вы тут шумите? — спросил он. — Вы что, хотите, чтобы вас перерезали за шесть бутылок виски?! Джеймс, убери ружье!

— А ты тоже молчи, зубастый! — сказал Мин Си рулевому. — А то кончишь тем, что получишь пулю в лоб.

— Дайте мне перерезать горло одной из этих собак, Джорджио! — надрывался озверевший американец. — Если мы их не проучим, в один прекрасный день они удерут со всем нашим оружием.

— Да будет вам, Джеймс!

— Вы слишком добры, Джорджио. Эти желтые рожи заслуживают хорошего урока.

Ссора, чуть-чуть не дошедшая до смертоубийства, наконец стихла, но не совсем. С обеих сторон прозвучало много ругательств, угроз и упреков, и нужен был весь авторитет капитана, чтобы заставить замолчать разбушевавшихся драчунов.

Собрав палатку и перенеся все свои припасы на джонку, капитан дал сигнал к отъезду. Джонка под сильными ударами шести весел выбралась на середину и помчалась вверх по течению, держась правого берега.

Часам к двенадцати путешественники приблизились к селению, состоящему из пятидесяти хижин, но подойти к берегу им не удалось, так как жители деревеньки встретили их страшными криками. Многие бросали камнями в навес, другие же поднимали ружья с очевидным намерением спустить курок.

— Проклятые китайцы! — воскликнул американец. — Они боятся, что мы завоюем их империю из вонючей бумаги.

— Ах, сэр Джеймс! Вы меня возмущаете! — воскликнул поляк. — Неужели вам кажется, что Небесная империя стоит стольких бранных слов?

— Небесная империя! Кто этот осел, назвавший Китай Небесной империей?

— Да все, в том числе и американцы.

— Никогда этому не поверю! Как ты можешь думать, чтобы подобная империя заслуживала такого имени?

— А вот почему, — сказал капитан. — Китай, который вы так презираете, милейший мой, все азиаты называют обетованной землей, настоящей Небесной империей, и это еще далеко не все, так как они называют Китай Сипдсо и Сги-си, что означает «срединная империя». Наша древняя Европа и ваша Америка, по их мнению, только сателлиты Китая.

— Как?! — воскликнул Джеймс с такой яростью, что, казалось, он готов был съесть капитана. — Эти лодочники смеют говорить…

— Что Китай — это солнце, а Америка — лишь малый спутник.

— Это слишком, Джорджио, для чистокровного американца!

— Это слишком также и для европейца, Джеймс!

— Вы мне рассказываете басни!

— Уверяю вас, что я говорю правду.

— Вы хотите, чтоб меня разорвало, как котел. Эти мерзкие желтые рожи, которые еще вчера ничего не знали о своем существовании…

— Ой! Ой! Джеймс! — перебил его капитан. — Что вы говорите? Китай, который вчера еще ничего не знал сам о себе! Но ведь вы с ума сошли, дорогой мой!

— Я с ума сошел?!

— Бог мой! Китай знал о себе очень многое на несколько веков раньше Америки.

— Клянусь Бахусом! — загремел американец, окончательно выходя из себя. — Вы ошибаетесь, этого быть не может, Америка была известна…

— После Китая, — сказал капитан.

— Да, нет же, говорю вам, нет и нет!

— А я говорю вам, что империя, называемая Китаем, была известна за девять веков до начала нашей эры.

Американец упал на лавку и побледнел как смерть, глубоко и часто дыша.

— Ну, Джеймс! — спросил капитан. — Что вы скажете?

— Не знаю, что и сказать! Почему они не открыли Америку раньше Китая?!

— Пеняйте за это на Христофора Колумба! — сказал поляк, смеясь. — Вы неправы, сэр Джеймс, вам скорее следовало бы благодарить великого соотечественника капитана Джорджио.

— Я и благодарю его, но ведь он мог бы открыть ее и пораньше.

— Утешьтесь, Джеймс, — сказал капитан. — Америка, хотя и открытая всего три с половиной столетия тому назад, давным-давно перещеголяла одряхлевшую Китайскую империю. Конечно, правда и то, что в прошедшие времена Китай стоял во главе цивилизации и что даже Европа долго была позади него, но так же верно и то, что более чем за две тысячи лет он остановился, как машина, у которой сломались колеса.

— Браво, капитан! — воскликнул Джеймс. — Если вы будете продолжать, я разорвусь, как восьмидюймовая бомба!

В эту минуту джонка пристала к островку, покрытому плантациями бамбука, небольшими тутовыми деревьями, ананасами и орехами с гигантскими листьями. Луэ Коа по знаку капитана привязал джонку к стволу дерева.

— Ах, какой хорошенький островок! — воскликнул американец, прыгнув на землю с ружьем в руках. — Смотри, Казимир, сколько здесь летает уток и гусей. Давайте устроим охоту.

— Вот еще! — произнес поляк, пожимая плечами. — Ваш островок — всего лишь небольшой клочок земли!

— Стой, милейший! Если ты так презрительно относишься к этому раю, я тебя из него выгоню; иначе сказать — не позволю тебе на него высадиться.

— Разве вы не видите, что тут нет даже кабачка?

— Ах, мошенник! Едва ступил ногой на твердую землю, как уже ищет кабачок, где бы ему напиться. Стыдись, братец!

— Я думаю, что вы еще прежде меня поискали его глазами.

— Нет, но признаюсь, что если только я доберусь до кабачка, то выпью столько виски, что просплю после этого целую зиму.

— Ах, сэр Джеймс!

— Ну, довольно! Закусим сухарем, а там и в путь. Пойдем отыскивать себе винную лавку и жаркое.

Гребцы моментально поставили палатку и разожгли огонь. Оба друга прикончили штук двадцать сухарей, выпили два чайника чаю, тщательно зарядили свои карабины и отправились в глубь плантаций.

Ночь начинала уже приближаться. Солнце, красное как медный диск, быстро опускалось за высокие западные горы, бросая последние лучи на самые высокие верхушки деревьев. Дул свежий ветерок, принося с собой запах магнолий и сирени и слегка волнуя бамбуковые плантации.

Со всех сторон островка поднимались целые стаи голубых уток, гусей, фазанов, курочек и schui—su, производя оглушающий шум своими резкими нестройными криками.

— Мне кажется, что этот островок необитаем, — сказал американец спустя некоторое время. — Как этот Эдем мог не соблазнить эти желтые рожи?

— Я боюсь, сэр Джеймс, что мы не найдем ни одного глоточка виски.

— Вместо этого мы найдем гусей. Направимся к берегу, откуда доносится такой дьявольский крик.

— А если…

— Смотри-ка туда! — перебил его американец, поворачиваясь на каблуках.

— Что такое? Разве вы увидели где-нибудь бутылку виски?

— Нечто получше, мой мальчик. Недалеко отсюда ходят живые бифштексы. Я увидел одно животное, которое хочет удрать без нашего позволения.

— Тигра, что ли? Я убегаю.

— Фи! — произнес американец с глубоким презрением. — Можно ли бояться китайского тигра! Ну же, перепрыгни через эти кусты, прежде чем животное успеет совсем спрятаться.

— Клянусь трубкой! Это настоящее животное.

Американец нагнулся, проследил дулом своего карабина что-то промелькнувшее в кустах, а потом выстрелил.

Поляк кинулся в кусты и поймал за шею животное, конвульсивно бившееся в последних судорогах.

— Ого! — воскликнул он. — Что это за зверь? Я никогда не видел подобного.

Джеймс внимательно осмотрел его. Это было млекопитающее, не очень крупное, сплошь покрытое закругленными чешуйками, как черепицей, которое больше походило на рыбу, чем на млекопитающее.

— Это панголин, — сказал он. — Странное животное, которому китайцы дают название ling-lai, или земляная форель, а ученые pholidotusdahlmanni; все это китайская грамота для тебя, мой милый.

— Годно оно в пищу?

— Какое! Твой капитан однажды угощал меня им в… Жалобный свист перебил его слова. Он быстро огляделся, чтобы

узнать, кто его издал.

— О! О! — воскликнул поляк, отскакивая назад.

Из-за куста неожиданно поднялся китайский солдат в длинной голубой симаре (подряснике). Его голову украшала каска, увенчанная странным плюмажем. В руках у него была аркебуза, снабженная двумя штыками.

— Что эта обезьяна может делать с такими вилами в руках? — спросил сам себя американец.

— Давайте драться с ними, сэр Джеймс, — сказал Казимир.

— Ай, ай! Смотри-ка, вон еще чучела!

Еще три солдата вылезли из бамбуковой плантации, тоже вооруженные аркебузами.

— Эй! — крикнул американец, видя, что они в него целятся. — Мы не разбойники и не грабители, чтобы нас расстреливали. Опусти свои вилы.

Один из солдат потребовал от него, чтобы он удалился, но упрямец сделал вид, что не понял, и стал произносить перед ними речь, путая английские слова с китайскими и пытаясь объяснить цель своего визита. Солдаты, удивленные таким потоком трескучих слов, ничего не отвечали.

— Они не понимают ни слова, — сказал американец. — Пойдем посмотрим, есть ли у них виски.

Но едва он сделал шаг, как четыре ружья нацелились в него. Дальше ему нечего было разузнавать; он повернулся и пустился бегом, преследуемый залпом, который, по счастью, его не задел.

— А, негодяи! — зарычал он, останавливаясь. — Так-то вы принимаете джентльменов, которые просят у вас глоток виски?

— Пойдемте, пойдемте! — торопил его поляк.

Послышался вторичный залп; одна из пуль ударилась в бамбуковое дерево всего в нескольких дюймах от них.

Нашим охотникам этого было более чем достаточно; они пустились бежать, бесцеремонно топча плантации, и остановились только тогда, когда были уже у самой реки.

— Эй, мальчик! — воскликнул американец. — Ты, верно, принимаешь меня за мула, если заставляешь бежать подобным образом? Канальи! Принять за вора и разбойника чистокровного янки?! Встречать аркебузами таких людей, как мы с тобой?! Что ты скажешь, Казимир?

— Я скажу, что они правы, сэр Джеймс. Разве вам не кажется, что мы похожи на пиратов?

— На пиратов! Ах, мошенник! Ты смеешься надо мной!

— Нет, сэр Джеймс. Раз они встречают нас вооруженными, в такой поздний час прогуливающимися на пустынном островке, то, конечно, эти честные воины Небесной империи не могли принять нас за джентльменов. А затем вы слово «виски» произносили таким тоном, что, право, вас можно заподозрить в чем угодно. Несомненно, что они это слово не понимают.

— Да, они приняли его, должно быть, за какое-нибудь серьезное требование. А теперь конец; в этой стране ни одного глотка уже не выпьешь. Когда мы приедем в Чжаоцин, то выпьем его столько, что, наверное, лопнем.

— И сделаем, кроме того, такой богатый запас, которого хватило бы нам до самой Хунщуйхэ.

— До самой Бирмы, хотите вы сказать? Мы нагрузим им всю джонку.

Передохнув несколько минут, оба охотника пустились в дальнейший путь, следуя по извилинам берега, часто поворачивая голову по направлению к плантациям, когда оттуда их ушей достигал какой-нибудь необычный шум, и к десяти часам вечера вернулись в лагерь, в ту самую минуту, когда капитан, начинавший сильно беспокоиться, уже собирался пуститься на поиски.

— Где вы были? — спросил он.

— На охоте! — отвечал американец.

— Встретили вы кого-нибудь из обитателей?

— Мерзких солдат, которые приняли нас в штыки.

— Вы, наверное, что-нибудь там натворили?

— Ровным счетом ничего, клянусь вам!

— Давайте спать, уже поздно.

— А китайцы?

— Они не будут нас беспокоить. Они слишком трусливы, чтобы нас преследовать.

Путешественники улеглись в палатку, нисколько не думая о китайцах, которые, впрочем, больше и не показывались. В шесть часов утра джонка отправилась дальше с сильным попутным юго-восточным ветром и так ходко шла, что на утренней заре следующего дня бросила якорь недалеко от Чжаоцина.

VII. Чжаоцин

Чжаоцин раскинулся на правом берегу Сицзяна в двадцати лье от Кантона. Хотя сам по себе город и невелик, он, однако, защищен бастионами и окружен крепкими стенами, за которыми расположены многолюдные предместья, утопающие в великолепных садах, с красивыми домами, раскрашенными яркими цветами и увенчанными бамбуковыми террасами, пиками, коньками и целым лесом флюгеров всех форм и размеров. В самом центре города в роскошном дворце живет губернатор провинции; рядом возвышается великолепная девятиэтажная башня — массивная громада с бесчисленным множеством фронтончиков под крышей.

Наши искатели приключений, нарядившись в новые кафтаны, спускавшиеся до колен и открытые с одного боку, подпоясавшись широкими поясами, прикрепив себе на затылок фальшивые косы, а поверх них огромные iwng—roi—то, сошли на берег.

Носильщики, лодочники и торговцы запрудили набережную, хотя было не более семи часов утра. Наши путешественники поспешили миновать эту толпу и пошли по улице, почти сплошь состоявшей из довольно красивых лавок с гигантскими вывесками, домиков, раскрашенных желтой, красной или зеленой красками, и грациозных садиков и аллей.

Так прошли они уже около четверти лье, пытаясь разыскать какую-нибудь гостиницу, как вдруг капитан увидел, что за ними следовало несколько китайцев, оживленно разговаривавших и указывавших на них пальцами.

— Стойте, друзья, — сказал он. — За нами следят.

— Кто? — спросил американец.

— Какие-то подозрительные личности.

— Ба! Стоит ли беспокоиться из-за нескольких негодяев?

— Будем, однако, осторожнее, Джеймс, — сказал капитан. — Пойдемте на всякий случай быстрее.

Они вышли из толпы и быстро зашагали по улице. По счастью, недалеко оказалась одна из лучших гостиниц Чжаоцина, куда и поторопились скрыться наши путешественники. Гостиница имела весьма приличный вид: высокая лестница вела в обширную залу, стены которой были покрыты расписной бумагой танг-поа, а пол устлан блестящими белыми циновками. Вокруг стен стояли низенькие столики, заставленные фарфором, и легкие бамбуковые стулья; окна были завешаны мастерски выполненными шторами. В одном углу помещались часы странного образца, в виде небольшого курительного прибора.

Невысокого роста человек в огромных очках и с квей-шеу, или веером, из пальмовых листьев в руке вышел навстречу прибывшим, поминутно кланяясь и бормоча:

— Изин! Изин! (Приветствую вас!)

Мин Си вступил с ним в переговоры и спросил, могут ли путешественники рассчитывать на хороший обед и отдельные комнаты.

Хозяин гостиницы после бесчисленного количества новых поклонов провел их во вторую комнату и подал обед, который американец нашел бесподобным.

Чай, поданный в чашечках минга цвета зеленой морской воды, и несколько чашек довольно крепкого пива окончательно их развеселили.

Солнце начинало уже садиться, когда, вооруженные ножами и револьверами, они покидали гостиницу с намерением распить бутылочку ликера в каком-нибудь кабачке.

К их великому удивлению и гневу, внизу у лестницы стояла группа китайцев, которые, по-видимому, их поджидали. Один из этих любопытных осмелился взглянуть американцу прямо в глаза.

— Эй, любезный, что ты на меня так смотришь? — спросил сэр Джеймс, давая ему здоровенный толчок. Китаец грубо рассмеялся и присоединился к своим товарищам.

— Черт возьми! Дело плохо! — проворчал поляк, напяливая себе ударом кулака hong—roi—mo на самые глаза. — Поплывем вперед! Вон я вижу одного из тех, что следили за нами сегодня утром.

Выйдя из гостиницы, путешественники направились разыскивать кабачок, не замечая того, что двое из числа преследовавших их китайцев пошли по их следам. Американец, внимательно смотревший по обеим сторонам, не замедлил разыскать маленький кабачок.

— Клянусь честью! — сказал он, останавливаясь перед дверьми. — Скверновато там, однако, внутри, но это ничего не значит и не помешает нам выпить за здоровье представителей трех славных наций: Италии, Америки и Польши.

В кабачке стоял дым коромыслом. До полсотни пьяниц, одуревших от оргий, оборванных, грязных, стояли, сидели или лежали на полу, пропуская в горло адские напитки при тусклом освещении полудюжины фонарей, повешенных на черных от грязи стенах.

Некоторые из них, бледные, изнуренные, ослабевшие, курили опиум, по временам хохоча без меры или шевеля губами, как будто отпивая из воображаемого кубка. Волны маслянистого, вонючего и удушливо-ядовитого дыма наполняли атмосферу комнаты, куда вошли наши искатели приключений, усевшись в конце грязного хромоногого стола.

Грубый толстый кабатчик с косой, обернутой вокруг головы, вышел вперед спросить, чего они желают.

— Виски, милейший, но настоящего американского виски! — сказал Джеймс, вертя таэлем у него перед глазами.

— Какого еще вам виски? — грубо спросил кабатчик. — Этот напиток неизвестен в Чжаоцине.

— Ну, так давай джину, — сказал капитан.

Американец бросил на стол деньги, и ему подали две бутылки. Поляк стал откупоривать одну из них, когда шесть или семь китайцев вошли в комнату и уселись прямо напротив наших искателей приключений.

— О! — воскликнул капитан. — Опять эти шпионы!

— О! — подтянул ему в тон американец, потрясая кулаком. — Эти негодяи начинают мне надоедать.

— Осторожней, Джеймс.

— Пока они нас не тронут, Джорджио. А затем… О! Мы поразвлечемся.

Американец наполнил чашки и залпом опорожнил свою.

— Кабатчик обманул нас! — крикнул он.

— Это не джин, — сказал капитан. — Это сам-шиу, смешанный еще с чем-то.

— Мошенник кабатчик! — проворчал поляк. — А между тем этот напиток недурен и я уверен, что эти шпионы охотно опорожнили бы наши бутылки, если бы они попали им в руки. Посмотрите, с каким восторгом они на них смотрят.

— Ты ошибаешься, мальчик, — сказал американец, — они смотрят на нас.

Действительно, эти шесть или семь китайцев внимательно рассматривали иностранцев и оживленно разговаривали между собой. Сначала они уничтожили несколько посудин сам-шиу, а потом, не довольствуясь разглядыванием и болтовней, стали дерзко хохотать, причем некоторые даже грозили ножами.

— Пахнет грозой, друзья мои, — сказал капитан.

— Я это прекрасно вижу, — отвечал американец, ерзая на стуле. — Уберемся-ка подобру-поздорову, пока буря еще не разразилась,

— посоветовал осторожный Мин Си.

— Еще полчасика, а там уж и пойдем, — сказал американец.

— Пойдемте! — скомандовал капитан. — Здесь что-то затевается. Допив чашки, они собрались уходить, но внезапно остановились,

увидев шесть или семь лодочников, притаившихся позади чайных растений, украшавших вход в кабачок.

— Вот как! — вскричал американец, подпирая руками бока. — Дело принимает забавный оборот.

— Станьте все сзади меня! — крикнул капитан.

Он направился прямо к первому лодочнику, загораживавшему проход, и отшвырнул его с криком:

— Дай дорогу!

Лодочник стал смеяться. Американец налетел на него как вихрь и нанес прямо в лицо такой страшный удар кулаком, что тот заболтал ногами в воздухе.

— Вперед! — крикнул он.

Таким же образом они отделались и от остальных лодочников, прибежавших на помощь своему товарищу, и уже направились было в гостиницу, но, пройдя шагов десять, снова остановились.

— Китайцы! — воскликнул поляк.

Внушительная группа людей, вооруженных палками, с фонарями в руках, занимала конец улицы. Резкими криками они приветствовали появление иностранцев.

— Что делать? — спросил американец.

— Пойдемте вперед, — отвечал капитан.

— Но ведь придется пустить в дело кулаки, — заметил поляк, — а затем произойдет побоище и прибегут солдаты.

— Ты прав, Казимир, — сказал капитан. — Повернем направо. Они завернули за угол и пошли по небольшой улочке, но, пройдя метров пятьдесят, очутились перед второй шайкой китайцев, которые стали кричать:

— Фан-квей-вейло! Вейло![19]

— Мы попались! — воскликнул капитан.

— Атакуем их, — предложил американец.

— Но ведь дело дойдет до свалки.

— А тогда?…

— Лучше вернемся.

— Чтобы снова очутиться перед третьей такой же шайкой негодяев?…

— Сэр Джеймс прав, — сказал коротенький китаец.

— Ну, так пойдем на них в атаку! — скомандовал капитан. — Вынимай оружие и марш вперед!

Они зарядили револьверы и храбро напали на толпу. Капитан оттолкнул одного из китайцев, с криком загораживавшего ему дорогу, и, поднеся пистолет к самому его носу, крикнул:

— Дорогу! Дорогу!

Последний в испуге быстро ретировался к своим товарищам, которые поспешили очистить проход.

Наши путешественники завернули за угол улицы и пошли вперед по настоящему лабиринту переулков. Полчаса спустя, утомленные долгой ходьбой, они остановились перед гостиницей, в то время как человек семь китайцев бежали через улицу, преследуемые почти по пятам отрядом солдат.

VIII. Мистер Корсан покупает «джин»

Но приключениям этого дня не суждено было окончиться так сравнительно благополучно. Хозяин гостиницы при виде ножей и револьверов, которыми были вооружены путешественники, заподозрил в них иностранцев и из страха за свою голову сделал попытку выпроводить пришельцев за дверь. Этого только не хватало, чтобы привести в бешенство американца.

— Негодяй! — крикнул он, покраснев, как вареный рак. — Ты хочешь нас выпроводить? Выпроводить таких, как мы? Эй, разбойник, за кого ты нас принимаешь? Не шуметь, черт тебя дери!

— А затем, — сказал капитан, — куда же нам идти спать? Разве ты не видишь, что мы похожи на настоящих господ, несмотря на наш белый цвет лица?

— Вы хотите обмануть меня! — завопил китаец, глядя на них исподлобья. — Вы шпионы, а не китайцы, за исключением вон того толстяка, который не стыдится приводить обманщиков в нашу страну. Ступайте вон, говорю вам! Я не хочу из-за вас попробовать бамбуковых палок. Возьмите ваши вещи и оставьте меня в покое.

— Эй, любезный, не очень-то возвышай голос и укороти свой язык!

— крикнул американец, показывая ему оба кулака. — Берегись! Если ты станешь шуметь, я разобью тебе голову прежде, чем к тебе подоспеет один из твоих слуг. Я уйду из этого дома только тогда, когда мне надоест в нем жить.

— А я поймаю его за косу и вышвырну за дверь, — добавил поляк. Китаец, видя, что все эти люди окружают его с ножами в руках,

сильно испугался.

— Разве вы хотите убить меня? — пробормотал он таким голосом, что американец покатился со смеху.

— Мы не причиним тебе никакого зла и не хотим тебя разорить, — сказал капитан. — Мы не китайцы, как нетрудно угадать, но и не шпионы, как ты думаешь. Дай нам переночевать у тебя нынешнюю ночь, но берегись! Если ты сделаешь хотя бы только один шаг по направлению к полиции или к этим шести или семи негодяям, которые вертятся все время перед дверьми, я тебя проткну, как фазана, и изжарю на вертеле. Поклянись, что ты оставишь нас в покое!

— Клянусь! — пробормотал китаец, у которого кровь застыла в жилах.

— Ну, теперь мы договорились Кто предупрежден, тот наполовину спасен; думай, прежде чем станешь что-либо делать.

Он бросил горсть монет на стол и поднялся со своими спутниками на верхний этаж, где, тщательно забаррикадировав двери, они зажгли фонарь и стали совещаться, наскоро ужиная гусем под зеленым соусом.

Оставаться в этой гостинице при той буре, которую они произвели своим появлением в городе, было опасно. Следовало опасаться нападения со стороны шайки, вожаки которой все время сторожили двери в гостиницу, а может быть также и визита полиции, который повлек бы за собой арест и изгнание из Китая. Им грозила опасность навсегда потерять священный меч Будды, а к тому же и проиграть пари.

— Однако мы попали в некрасивое положение, — сказал капитан.

— Если останемся здесь, то нам предстоит не особенно приятное времяпрепровождение. Но как отсюда выйти? А если и выйдем, то куда идти и где искать наших гребцов? Во всяком случае, надо спешить и убираться на джонку. Это мое мнение.

— Ах, какие пустяки! — перебил его американец. — Неужели вас путает шайка мальчишек? Спустимся на улицу и, стреляя направо и налево, пробьемся прямо к реке.

— К черту ваши проекты! — сказал капитан. — Вы не сделаете и десяти шагов, как весь гарнизон города будет у вас за спиной. Что ты предложишь, Мин Си?

— Я одобряю ваш проект, — отвечал китаец. — Но гребцы — найдем ли мы их на джонке? Сперва надо бы в этом убедиться, а потом уже пробираться туда, так как если мы останемся здесь, то завтра они устроят нам под окнами какую-нибудь мерзкую демонстрацию.

— А наши припасы? — спросил американец. Китаец пожал плечами.

— До Учжоу недалеко, — сказал он.

— Китаец прав, — сказал поляк.

— Прав как заяц, — возразил американец. — Как приятно видеть белолицых убегающими через окна, как настоящие воры! Вся моя кровь закипает при одной мысли о таком отступлении. А найдем ли мы виски в Учжоу? Найдем ли мы своих гребцов?

— Кто-нибудь пойдет на поиски.

— Кто же это будет?

— Один из нас, конечно, — отвечал капитан.

— Тогда пойду я, — сказал американец.

— Полноте, Джеймс! Для подобного предприятия требуется осторожный человек, а вы не из таких.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что вы слишком горячитесь

— Я буду осторожен.

— Я вам не верю. Предоставьте мне делать так, как я считаю нужным, и уверяю вас, что все пойдет хорошо.

— А если пойду я? — сказал Казимир. — Сэр Джеймс опасен; вы глава экспедиции, следовательно — последний, кто должен рисковать своей шкурой, а я — ни то ни се.

Но и Мин Си намеревался также принять участие в опасном деле, и борьба великодуший угрожала стать нескончаемой. Капитан, чтобы всех удовлетворить, должен был прибегнуть к жребию. Он написал все четыре имени на кусочках бумаги, которые тщательно свернул и бросил в шапку. Мин Си вытащил имя американца.

— Что ж, разве я напрасно предлагал свои услуги? Сама судьба меня выбирает, — сказал Джеймс с торжествующей улыбкой. — Итак, друзья, утешьтесь, я поведу дело как следует.

— Надеюсь, — сказал капитан. — Торопитесь, готовьтесь к выходу.

— Я готов. Но откуда же мне выйти? Перед гостиницей расхаживают шпионы. Найдите мне другой выход, если только это возможно.

— Гм! — промычал поляк. — Это будет нелегко.

— Я не знаю другого выхода, кроме окна, — сказал капитан.

— Хорошо! — воскликнул американец. — Лишь бы мне не переломать себе ноги!

Капитан открыл окно, выходившее на узенькую улочку, застроенную домишками с садиками, и взглядом измерил высоту.

— Двенадцать футов, — сказал он.

— Мне кажется, не очень высоко, — отвечал американец. — Ну-с, будем прыгать… Если я не вернусь, то считайте меня умершим.

Он пожал руки своим спутникам, перекинул ноги на ту сторону окна и прыгнул, погрузившись до самых колен в желтоватую пыль.

— Вы ничего себе не сломали? — тревожно спросил капитан.

— Я цел и невредим, — отвечал американец.

— Видите вы кого-нибудь в конце улицы?

— Ни души. Я иду!

Он знаками попрощался со своими товарищами и пустился в путь, держа руку на револьвере.

Ночь была темная, без звезд и луны, настоящая ночь засад и западней. Не видно было ни единой живой души, исключая нескольких тощих собак, лакавших воду из луж, и не слышно было никаких звуков, кроме скрипа флюгеров и драконов, которые вертелись по ветру.

— Гм! — промычал американец. — Ночка, нечего сказать! Здесь темнее, чем в жерле пушки. Милый храбрый Джеймс, открой глаза и уши. Ах! Если бы я мог найти этих собак-гребцов! Но думаю, что это будет трудновато. Я готов держать пари на тысячу долларов, что они пьяны и неистово храпят в каком-нибудь кабачке.

Разговаривая таким образом сам с собой, храбрый янки прошел по всему переулку и вышел на большую улицу, посреди которой прыгало несколько собак. Две или три из них оскалили на него свои зубы и глухо зарычали.

— Проклятые собаки! — проговорил Корсан. — Даже они рычат на иностранцев. Ну и страна! Здесь все точно бешеные.

Он только хотел завернуть за угол, как вдруг увидел прямо перед собой человека. То был китаец ростом почти шесть футов, с широченными плечами, огромной головой и длинными усами.

— О! — воскликнул американец, кладя руку на револьвер.

— О! — как эхо отозвался великан.

Он приблизился к американцу и поглядел на него сверху вниз, затем, довольный, по-видимому, своим осмотром, стал громко хохотать, открывая огромный рот, доходивший почти до ушей.

— Клянусь Бахусом! — воскликнул американец. — Однако ты храбр, милейший Геркулес, если смеешься мне в глаза, но предупреждаю тебя, что если ты жулик, то не получишь от меня ни одного сапеке.

Великан продолжал смеяться.

— Что такого смешного ты увидел на моем лице? — спросил американец, начинавший терять терпение.

— Ты иностранец, — проговорил великан.

— А' Ты меня знаешь? Тем лучше — кругом! марш! — крикнул Джеймс, выхватывая револьвер.

Гигант не заставил повторять два раза это приказание, повернулся и пустился галопом по узкому переулку.

— Так, отлично! — проворчал американец. — А теперь — рысью! Он зарядил револьвер и ускорил шаг, смотря то направо, то налево, по временам останавливаясь и чутко прислушиваясь.

Так прошел он семь или восемь улиц, сопровождаемый стаей собак, неистово лаявших ему вслед, а потом добрался до большой площади, на которой снова остановился, услыхав странный шум. То было продолжительное мычание, смешанное с каким-то бряцанием и глухими ударами.

— Это река! — воскликнул он. — Благодарение Богу!

Он ускорил шаги и скоро достиг берега Сицзяна, заставленного лодками и барками и освещенного большими фонарями из промасленной бумаги, висевшими на деревьях. Река, яростно катившая свои волны, ревела и стонала, разбиваясь обо все эти суденышки и поминутно сталкивая их одно с другим.

Увидев, что он находится на самом конце мола, американец стал всматриваться в темноту и наконец заметил джонку, привязанную к столбу. Он взошел на нее и поднял тент — джонка была пуста.

— Куда девались эти собаки-гребцы? — пробормотал он гневно. — Однако положеньице, нечего сказать! Что теперь делать?… Подождем их!

И с этими словами американец развалился на циновке, набил трубку, закурил ее и стал ждать, нимало не думая о своих спутниках, дожидавшихся его с мучительным нетерпением. Некоторое время он лежал с открытыми глазами, но потом, частью от усталости, частью убаюкиваемый течением, сомкнул веки и заснул глубоким сном.

Его разбудили шум и крики прибрежного населения, занятого уборкой своих лодок.

— Отлично! — пробормотал американец, лениво потягиваясь и закуривая трубку. — Город просыпается, надо надеяться, что гребцы тоже когда-нибудь проснутся.

Солнце быстро вставало, золотя вершины гор, потом верхушки самых высоких крыш, пагоды, пики, террасы, храмы, а затем дома, домики, хижины и плантации.

Из-под каждого навеса, из-под каждой циновки, покрывавшей лодки, украдкой выглядывало бронзовое лицо лодочника, наблюдавшего за погодой; в каждом окне показывалась голова, бритая и желтая, как спелая дыня; в каждой двери — расплющенный нос и пара опущенных книзу усов.

Отовсюду слышались взрывы хохота, веселые восклицания, монотонные ритурнели, плеск весел, скрип блоков, визг поднимаемых флюгарок[20]. Некоторые из лодочников отчерпывали воду, другие сталкивали в реку свои лодки, тянули такелаж, поднимали парус, вытаскивали якорь.

Прошло более сорока минут, когда Джеймс увидел Луэ Коа, выходившего из-за утла и раскачивавшегося, как колокол.

— Вот главный разбойник, — сказал он, спрыгнув на берег. — Эй, чертов пьяница! Я тебя жду целых четыре часа.

— А! — воскликнул удивленный китаец. — Так это вы? Я думал, что вы почиваете где-нибудь в гостинице или сидите на корточках перед бочонком шу-шу[21] . Разве вы провели ночь на моей джонке?

— Нет, тысяча чертей! Я пришел сюда сказать тебе, чтобы ты готовил джонку, и повторяю, что я жду тебя целых четыре часа.

— Я играл всю ночь с одним лаваду из Учжоу. Итак, мы едем?

— Еще бы! Тут все жители перебесились и нее дают нам проходу.

— А! — протянул кормчий, ехидно посмеиваясь. — Разве мы отправимся, не запасшись провиантом?

— Ты сам это сделаешь. Вот тебе два таэля, да не забудь взять бочонок сам-шиу. Поворачивайся!

Тот поймал на лету обе монеты и пошел, но не спеша и хохоча как сумасшедший.

— Черт тебя подери! — крикнул ему вслед американец. — А теперь направимся во вчерашний кабачок купить пару бутылок джина. Без этого напитка плохо приходится в этой мерзкой стране, — сказал он самому себе и с этими словами тоже направился в город.

Пройдя около полумили, он добрался до кабачка, огляделся вокруг — не следит ли кто за ним, потрогал револьверы и вошел в кабачок с видом победителя. Кабатчик был совершенно один и сидел за своей стойкой. Увидев американца, он широко раскрыл глаза, и на его лице изобразилось необычайное удивление.

— Друг мой, — сказал Джеймс, смеясь, — чего ты испугался, что делаешь такие большие глаза?

— Ничего, — отвечал тот. — Напротив, меня удивляет твоя смелость.

— Не беспокойся, пожалуйста, о моей смелости. Вот тебе таэль, неси мне десять бутылок джину.

— Десять бутылок! Мой джин стоит дороже.

— Что ты говоришь, собака?

— Что мой джин стоит один мао за бутылку.

— Ты мошенник! — крикнул американец, начинавший горячиться. — К счастью, я богат и заплачу, сколько ты просишь. Торопись!

Китаец почесал себе затылок, но не тронулся с места. Казалось, этот мошенник находился в сильном затруднении.

— Ну? — спросил американец.

— У меня нет джина. Если хотите сам-шиу …

Кабатчик собирался выйти, но американец догнал его в два прыжка. Он видел, как тот сделал знак человеку, неожиданно появившемуся на пороге кабачка.

— Ты готовишь мне западню! — заревел рассвирепевший янки.

— Я? — воскликнул китаец.

Корсан схватил его за шиворот и притащил к двери. Здесь он увидел на другой стороне улицы, как раз напротив кабачка, нескольких китайцев, вооруженных мушкетами и длинными ножами.

— Видишь? — спросил американец. — Скажи им, чтобы они ушли, или я разобью твою голову о стену.

— Я не знаю этих людей.

— Очисти мне дорогу, говорю тебе!

— Пустите меня! — крикнул кабатчик.

— Очисти мне дорогу! — повторил американец.

— Помогите! Возьмите этого иностранца!

Американец зарычал, как лев, схватил китайца за середину туловища, поднял и выкинул на улицу с такой силой, что только крепкая голова китайца могла выдержать и не разлететься вдребезги. Отделавшись от кабатчика, Корсан повалил столы и стулья, устроив себе из них баррикаду, и спрятался за ними, в то время как человек тридцать или сорок китайцев с оружием в руках столпились перед дверью и оглашали улицу дикими криками и угрозами в адрес американца.

IX. Белые и желтые

Бедный американец только теперь понял, какую страшную ошибку он совершил, отправившись на розыски злополучного джина, вместо того чтобы спешить в гостиницу к ожидавшим его друзьям, а оттуда на джонку. Он готов был отдать половину жизни за то, чтобы выбраться из этой западни. Мысленно он утешал себя тем, что кто-нибудь из его спутников придет ему на помощь, а пока, в ожидании этой помощи, видел перед собой воющую мстительную толпу, потрясавшую мушкетами, пиками, топорами и палками и готовую разорвать его на куски. Среди них особенно бесновался каким-то чудом уцелевший кабатчик, побуждая самых храбрых вломиться внутрь кабачка и разрушить баррикаду.

В продолжение нескольких минут вся эта толпа ревела и вопила, время от времени забрасывая американца целыми грудами камней, от которых вдребезги разлетались сосуды с вином; потом, убедившись, что неприятель не смеет показаться, шесть или семь человек, вооруженных пиками и мечами, приблизились к двери.

При виде их американец тяжело вздохнул.

— Ну, теперь кончено! — прошептал он. — Я попался, как неопытный мышонок в ловушку. Ну да что делать! Побольше храбрости, Джеймс! Надо постараться отделаться от всех этих желтых рож. Смелее!

С этими словами он придвинул поближе к себе стол, зарядил револьвер и направил дуло на дверь.

Семь или восемь китайцев, ободренных прибытием целой шайки носильщиков, решительно вошли в кабачок и приблизились к баррикаде. Но, увидев американца, поднимавшегося им навстречу с револьвером в руках, остановились в нерешимости, а трое или четверо, трепеща за свою шкуру, показали пятки.

— Недурно! — проворчал Корсан. — Эти мерзавцы не очень-то храбры. Не прыгнуть ли мне вперед?

Он подобрался, как тигр, и прыгнул на лавки, крича за десятерых и направляя вперед дула своих револьверов.

Китайцы, толкая один другого, пустились наутек. С улицы раздалось несколько залпов аркебуз, не причинивших никакого вреда осажденному.

— Негодяи! — ревел Корсан. — Погодите, вы еще у меня попляшете!

Спрятавшись за баррикаду, он прицелился в громадного китайца, заряжавшего мушкет возле двери.

— Ступай к Будде в гости! — крикнул американец, спуская курок. Великан упал, испустив крик ужаса и боли. Несколько человек

бросились к нему и вытащили вон, пока другие палили из аркебуз.

Американец снова поднял револьвер, готовясь стрелять, но вдруг остановился.. В эту минуту его осенила блестящая мысль.

— Увидим! — пробормотал он. — Да! Конечно! Я уверен, что так будет отлично.

Он уперся в ближайшую стену, частично защищенную баррикадой, и налег на нее посильнее; при этом он почувствовал, что стена слегка поддается.

— Я спасен, — сказал себе Джеймс. — Одним ударом плеча я ее высажу, а если уж я буду на свободе, то не советую вам за мной следовать, поганые желтые рожи!

Затем он подошел к стене так близко, как только мог, собрал все силы и начал яростно трясти ее, так что она, не выдержав, дала трещину. Вторым ударом он ее совсем выбил и, нимало не заботясь о потолке, который обрушивался, покрывая собой все, что было в кабачке, вылетел вон. Нельзя было терять ни минуты. Нахлобучив на глаза шапку, засунув руки за пояс, где были спрятаны револьверы и bowie-knife, янки бросился на первую открывавшуюся перед ним улицу и помчался со всех ног. Он уже считал себя вне опасности, когда услышал хриплый голос позади:

— Вот он!.. Лови!.. Держи!..

Тем не менее американец даже не повернул головы, а, подобрав свой кафтан, побежал еще быстрее.

Тридцать или сорок китайцев пустились за ним вдогонку, завывая и паля из аркебуз.

— Я пропал! — прошептал бедный Корсан.

В четыре прыжка он достиг конца улицы, сбил с ног двух человек, пытавшихся преградить ему дорогу, и помчался по другой улице, сопровождаемый толпой солдат, лодочников, носильщиков, торговцев и простых горожан.

— Держи!.. Держи!.. — ревели они.

— В реку иностранца! — вопили другие.

— Бейте его! — кричали солдаты.

Это было еще не все. Из окон, с террас, с крыш дождем летели в беглеца посуда, горшки, черепица, камни, палки, шторы и потоки вонючей жидкости.

Несчастный американец, преследуемый со всех сторон, оглушенный криками и выстрелами, промокший от вылитых на него помоев, избитый камнями и черепицей, совсем изнемогал. Сделав последнее усилие, он долетел до утла новой улицы, которую загораживали четверо лодочников, страшно горланивших и грозно потрясавших увесистыми палками.

— Дорогу! Дорогу! — загремел он, замахиваясь своим ножом.

— Держи его! Лови! Бей! Бей! — кричала вслед разъяренная толпа.

— Подлые трусы! — отвечал американец, бледнея от ярости. — Вы и в самом деле думаете убить меня? Дорогу!

Сильным ударом он сбил с ног одного лодочника, кулаком пригвоздил к стене другого и помчался во весь опор. В затылок ему попал камень, лицо было исцарапано черепком; упавшим горшком пробило шляпу, — а он все продолжал бежать. Наконец в конце улицы он увидел знакомые очертания своей гостиницы. Теперь ничто уже не было в состоянии его остановить.

В десять прыжков он одолел остававшееся до нее расстояние и бросился вверх по лестнице. В эту самую минуту капитан, поляк и Мин Си выпроваживали из двери хозяина и четверых его прислужников.

— Джеймс!

— Джорджио!

Больше они ничего не сказали. Затем все четверо поспешно вошли в дом и забаррикадировали дверь мебелью, находившейся в нижнем этаже.

— Тысяча миллионов чертей! — воскликнул капитан, когда они с этим покончили. — Что вы наделали, неосторожный?

— Я?! — отвечал янки, обтирая кровь, струившуюся со лба. — Я ничего не знаю, ничего ровно не понимаю. Все лодочники, все солдаты, все горожане и, наконец, все крестьяне преследовали меня с целью убить, а я ровно ничего им не сделал. Ведь я всегда говорил, что все китайцы негодяи и разбойники!..

— Вы, наверное, выкинули какую-нибудь штуку. Но об этом после; скажите мне, видели ли вы Луэ Коа?

— Да, и я сказал ему, чтобы он готовился к отъезду.

— Как же мы теперь отсюда выйдем? — спросил поляк.

— Через дверь, — сказал американец. — Может быть, вы хотите выпрыгнуть в окно? А я не…

Он не успел докончить начатой фразы. Снаружи снова послышались страшные крики и раздалось несколько выстрелов. Капитан бросился к окну и увидел разъяренную толпу, яростно потрясавшую оружием.

— Мы в осадном положении, — объявил он, отходя от окна. — Если не найдем средства убежать отсюда, то ни один из нас не увидит завтрашней зари.

— С нами оружие, — сказал поляк. — Мы будем защищаться до последнего.

— Но нас только четверо, а китайцев тысячи, — заметил американец.

— Они выбивают дверь, — добавил Мин Си.

Еще более дикие крики раздались на улице. Две или три сотни ружей направились на окна, и началась осада.

Целый град пуль посыпался на гостиницу, пробивая стекла, разнося вдребезги посуду и фонари, пробуравливая стены, ломая в щепки тростниковую мебель и шторы.

Положение становилось все более и более опасным. Капитан, американец, поляк и китаец отчаянно защищались, сея своими меткими выстрелами смерть в рядах неприятеля; но они чувствовали себя бессильными перед такой толпой. На каждый их выстрел китайцы отвечали пятьюстами из аркебуз; кроме того, дверь гостиницы, яростно разбиваемая, угрожала уступить напору.

— Невозможно сопротивляться всем этим негодяям, — сказал американец, присоединяясь к Джорджио, — у меня осталось лишь около дюжины патронов.

— А у меня всего два, — объявил поляк, показывая совершенно пустой патронташ.

— Давайте выкинем за окно всю мебель, — предложил капитан. — Необходимо во что бы то ни стало продолжать защиту.

— Что, если мы взберемся на крышу? — спросил американец. — Оттуда с помощью целого дождя черепицы мы можем очистить улицу.

— Но ведь этот дом того и гляди обрушится, — заметил Мин Си.

— Подождите! — сказал капитан.

Рискуя получить пулю в лоб, он подошел к окну и бросил оттуда быстрый взгляд вдоль улицы. Несколько пуль просвистело вокруг него, но ни одна не задела.

— На крышу! — воскликнул он. — Спешите, друзья, мы не можем терять ни минуты.

— Разве вы хотите закидать черепицей наших преследователей? — спросил Корсан.

— Нет, я хочу спасти вас. Я успел заметить, что рядом с гостиницей идут вдоль улицы несколько десятков домов, и там почти совсем не видно людей. Мы вылезем на крышу, пройдем по крышам соседних домов и спрячемся на каком-нибудь чердаке или спрыгнем на улицу.

— Браво! — воскликнул американец. — Вы великий полководец.

— Живей, живей! И смотрите берегитесь, чтобы не скатиться, так как кто упадет — тот будет мертв.

Они кинулись по лестнице вверх на чердак, а оттуда вышли на крышу.

— Смелее, друзья! — крикнул капитан.

Прячась за трубами, чтобы их не могли увидеть солдаты, стоявшие на балконах, террасах и окнах противоположных домов, они стали то подниматься, то спускаться, поддерживая один другого, цепляясь то за шпили, то за флагштоки, то за выступы крыши, которых тут наверху было великое множество.

— Вперед! Вперед! — говорил капитан. — Старайтесь не упасть, смотрите, куда вы ставите ноги. Если вы скатитесь вниз, то попадете, как цыплята, на китайские пики. Осторожней, Джеймс, тише ступайте, вы давите черепицу своими ногами. Эй, Казимир, взберись на эту террасу! А ты, Мин Си, просунь голову в это слуховое окно!

— А! — проговорил бедный американец, еле держась на крыше, несмотря на все свои усилия. — Кто бы мог подумать раньше, что настанет день, когда я буду лазить по крышам, да еще по китайским, и даже спасаться бегством от этих желтых рож? Достоуважаемый гражданин свободной Америки должен скрываться, как вор! Ах, если бы у меня была пушка! Как бы я отделал этих негодяев!

Восклицания американца, несмотря на критическое положение, заставляли поляка и его товарищей покатываться со смеху. Хитрый мальчишка между прыжками находил время поддразнивать американца.

Полчаса спустя, добравшись до одного высокого дома, они увидели, что находятся на крыше крайнего дома квартала, откуда не более чем в пятистах шагах виднелся Сицзян.

Капитан посмотрел вниз. Они были на высоте двадцати метров.

— Невозможно отсюда спрыгнуть вниз, — сказал он.

— Вон там я вижу слуховое окно! — объявил поляк. — Оно наверняка ведет в чье-нибудь жилище. Войдемте, господин капитан!

— Браво! — сказал американец. — Вынимай ножи и вперед! Друзья прошли через окно и очутились на пустынном чердаке; напором плеча они отворили себе дверь в комнатку, в которой жила какая-то старая колдунья.

Капитан подскочил к старухе, которая начала было кричать.

— Тише! Тише! Мы не хотим причинить тебе зла!

Капитан загнал ее в чуланчик, запер там на замок, а затем в сопровождении своих спутников спустился на улицу. Поблизости никого не было, но в районе гостиницы еще слышались выстрелы.

Беглецы бросились вперед, рискуя сломать себе шею, и подбежали к реке в ту минуту, когда Луэ Коа и его гребцы, вооружившись палками, собирались идти к месту побоища.

— Скорее к джонке! К джонке! — кричал капитан.

— Что случилось? — спросил судовладелец.

— В городе вспыхнуло восстание. Солдаты и горожане режут друг другу горло.

Китайцам этого было достаточно; они поспешили обратно к реке.

X. Вероломство Луэ Коа

Каждая минута была дорога, так что четверо путешественников, не оборачиваясь, чтобы посмотреть, преследуют их или нет, влетели на джонку, одним ударом перерезав веревку, за которую она была привязана к берегу. Гребцы, думавшие, что в городе действительно вспыхнуло восстание и боявшиеся быть арестованными в случае, если вмешаются в свалку, поспешно схватили весла и стали грести с нечеловеческой силой.

Быстро надвигалась ночь. В отдалении все еще слышались залпы мушкетов, а в том направлении, где должна была находиться гостиница, виднелись широкие огненные языки, которые то поднимались, то опускались, корчась как разъяренные змеи, а над ними стояло черное облако дыма и вздымался громадный столб искр, разносившихся ветром в разные стороны.

Капитан, Джеймс, китаец и поляк, еще бледные от волнения, еще не отдышавшиеся после бегства, с любопытством смотрели на это пламя, которое, разгораясь все больше и больше, освещало все вокруг зловещим светом.

— Это горит гостиница, — сказал американец.

— Вижу, — отвечал Джорджио.

— Что, если бы они подожгли ее часом раньше?

— Ни один из нас не был бы здесь. Бедный хозяин! Теперь он разорен! — пожалел Казимир.

— Эй, негодный мальчишка! Ты жалеешь эту каналью?

— Немного, сэр Джеймс.

— Напрасные труды, мой мальчик. Я всадил ему пулю в лоб, и теперь он болтает и играет в шашки с мессиром Вельзевулом или с его кузеном Буддой.

— Клянусь трубкой!..

— Это слишком, мальчик. Китайцы тебя ненавидят.

— Я их больше не боюсь.

— Они способны будут преследовать нас и дальше, если завтра не найдут наших костей под развалинами дома.

— Но до завтрашнего дня мы успеем отплыть так далеко, что эти желторожие потеряют всякую надежду нас догнать.

— Если только гребцы будут продолжать так же отчаянно работать, — сказал капитан. — Они догадались, друзья мои, что восстание вспыхнуло по нашей вине.

— Так что?.. — спросил американец.

— Так что я не был бы удивлен, если бы они отказались плыть вперед.

— Мы их заставим.

— Будьте осторожны, Джеймс! Луэ Коа способен сыграть с нами гадкую шутку.

— Каким образом?

— Тише, пожалуйста! Может быть, в кустах вдоль берегов сидят китайцы.

Американец замолчал и устремил взгляд на берега, покрытые густым тростником, среди которых прекрасно могли скрываться люди. Капитан же, наоборот, смотрел на пожар, который быстро ослабевал.

В полночь джонка, довольно быстро продвигавшаяся вперед, подплыла к огромной черной массе, неподвижно лежавшей на середине реки.

Ночью Луэ Коа и его гребцы просто-напросто бежали. Пользуясь непроглядным мраком ночи и глубоким сном иностранцев, они решили, что дальше не поплывут, и из боязни быть узнанными и забранными китайскими солдатами молча прокрались к реке, взобрались на джонку и поплыли вниз по реке, по всей вероятности, обратно в Чжаоцин.

Им, конечно, и в голову не пришло, что своим бегством они ставят в крайне затруднительное положение путешественников, покидаемых на пустынном островке, среди бурной реки, без всяких припасов и без лодки хотя бы для переправы на берег. Отважное предприятие угрожало кончиться гибелью смелых искателей приключений. Американец, окончательно выйдя из себя, разразился ужасными ругательствами.

— Как! Почтенный гражданин свободной Америки, чистокровнейший янки — и одурачен таким образом погаными китайцами! Это, — говорил он, — нечто неслыханное, феноменальное!

Он ходил взад и вперед по берегу как помешанный и рвал на себе волосы, разражаясь угрозами, от которых мороз продирал по коже слушателей, и эпитетами, которым, по-видимому, не предвиделось конца.

— А! Каторжник Луэ Коа! — гремел он, ломая руки от ярости. — Поганая желтая рожа! Надругаться над таким, как я, над янки моего сложения и силы! Попадись только мне в руки, я сверну тебе голову, как цыпленку, я тебя изрублю, истолку в порошок, живым изжарю! Украсть у меня шу-шу! У-у! Берегись, если только попадешь ко мне в руки! Осел, каналья, разбойник, предатель, вор…

— Тише, Джеймс, тише, — говорил капитан. — К чему весь этот шум?

— Тише, говорите вы?! Вам, кажется, все равно, что нас одурачили эти мошенники, эти бритые головы? Канальи! Осмеять американца!

— А разве они также не осмеяли и итальянца?

— И поляка? — добавил Казимир.

— А тем временем у нас нет ни одного глотка водки на всех четверых. Как жить хотя бы без самой малюсенькой чашечки водки?

— Найдем еще. А между тем советую вам не горевать о том, что мы наконец-то избавились от этих негодяев, которые в конце концов непременно бы нас убили.

Американец мгновенно смолк.

— О! — воскликнул он, меняя тон. — Пожалуй, вы правы. Я не скажу, чтобы эти негодяи внушали мне страх, но, если уж говорить правду, они ужасно надоедали мне своими вечными угрозами. Между тем я также не знаю и того, как мы будем продолжать путешествие без лодки или лошадей.

— А ноги на что, сэр Джеймс? — сказал поляк. — Надеюсь, что американцы умеют ходить пешком.

— Еще бы! Мы ходим, как поезда по железной дороге; мы ведь железные.

— Тогда все пойдет прекрасно.

— А провиант? — спросил Мин Си.

— О провианте я позабочусь, — сказал Корсан. — Завтра я пройдусь по лесам и болотам и выгоню из логовищей слонов, бегемотов, тапиров…

— Но где же вы видите болота? — перебил его капитан.

— А где леса? — сказал Казимир. — Ах, сэр Джеймс, вы ведь забыли, что ваши владения не имеют даже двухсот метров в окружности. Поставьте крест на слонах, бегемотах и тапирах.

Американец стоял несколько секунд, словно пораженный, но потом, видимо, утешился.

— Ба! — воскликнул он. — Мы найдем фазанов, гусей, уток. Ты увидишь, мой мальчик, какое побоище мы им устроим. Ни одна птица не ускользнет от меня, уверяю тебя. Самое трудное будет покинуть наши владения.

— Об этом мы подумаем завтра, — сказал Мин Си. — Пословица говорит, что утро вечера мудренее; воспользуемся этим советом и давайте ляжем спать.

— Мне кажется, что наш канонир прав. Я всегда говорил, что чем меньше голова, тем умнее в ней мозги. А можем ли мы уснуть без боязни, что не проснемся завтра без голов?

— Не бойтесь этого, сэр Джеймс, — сказал поляк. — Я буду сторожить и своевременно предотвращу всякую опасность.

— Вот и отлично. Спокойной ночи, мальчик.

Американец, капитан и Мин Си улеглись в палатку, а Казимир сел на траву, положив ружье на колени, и устремив глаза на берега река

XI. Переправа через Сицзян

Остальная часть ночи прошла совершенно спокойно. Тишина нарушалась только ревом диких зверей, приходивших утолять жажду водами Сицзяна.

— Ну что, вернулись эти негодяи? — спросил на другой день американец, едва выйдя из палатки.

— Я не видел ни одного, сэр Джеймс, — отвечал поляк. — Наши гребцы летят теперь к Чжаоцину на всех парах, уничтожая наш провиант и подкрепляясь нашей водкой.

— Неужели у нас даже нечего положить в рот?

— Нет даже ни крошки сухаря.

В эту минуту они увидели капитана и Мин Си, по-видимому только что окончивших длительное совещание.

— Ну, — спросил американец, — что случилось?

— Мы покидаем остров, — отвечал капитан.

— Мне ужасно не хочется покидать этот рай. А когда мы доберемся до того берега, то куда пойдем?

— Все прямо до самого Юаньяна.

— Разве вы не рассчитываете добраться до какого-нибудь города, чтобы купить лошадей?

— Это опасно, Джеймс. Ведь мы иностранцы, а вы уже по собственному опыту знаете, что значит быть иностранцем в этой дьявольской стране.

— Да, я уже имел тому доказательство в Чжаоцине.

— Не могу понять, почему эти мерзкие желтые рожи так боятся иностранцев, — сказал поляк.

— Так всегда было, милейший Казимир, — отвечал капитан. — Они боятся, что иностранцы, введя новую одежду, изменят обычаи страны, привнесут с собой новую религию, а из-за этого могут возникнуть беспорядки, а то и произойти целая революция. Китайское правительство чувствует себя очень неуверенно и делает все возможное, чтобы удержать страну от распада.

— Но, — заметил американец — эти самые иностранцы, если и введут новые обычаи, то научат и новым ремеслам, давая тем самым толчок торговле, расширяя связи и улучшая таким образом условия жизни народов.

— Совершенно верно, Джеймс, но китайцы считают эту самую торговлю с иностранцами ненавистной и нежелательной для себя. И на самом деле она лишает их громадного количества шелка, чая, фарфора и тысячи других товаров, которые, оставаясь в китайской империи, стоили бы гораздо дешевле, чем они стоят теперь.

— Но ведь в обмен они получают продукты европейские, американские и другие.

— Эти продукты не нужны китайцам, которые умели жить без них целые тысячелетия.

— Но ведь они от этого богатеют.

— Кто же богатеет? Только одни коммерсанты, а народ умирает с голоду.

— Позвольте мне в этом усомниться.

— Я сейчас докажу вам это на примере. Одно время в Китае существовали тысячи и тысячи прядилен, которые давали заработок миллионам рабочих; явились европейцы, привезли свои готовые бумажные товары — и все фабрики закрылись.

— Почему?

— Потому что китайские изделия стоили вдвое дороже европейских. Завтра европейцы найдут способ точно также конкурировать в торговле шелком, расписной бумагой и так далее. Вследствие этого еще масса фабрик, дающих теперь заработок нескольким миллионам людей, закроется, и нищета увеличится. Что вы на это скажете?

— Говоря правду, Джорджио, китайцы неплохо рассуждают. Скажите мне, скольких миллионов достигает их торговля с Европой?

— До 1842 года, по мнению Сомнерата, она достигала только двадцати четырех или двадцати шести миллионов и велась исключительно Ост-Индской компанией, которая отправляла туда четыре больших корабля и штук двадцать поменьше; Франция присылала туда два корабля и вывозили на два или три миллиона товаров; Голландия посылала четыре, Португалия — столько же и немного Америка. В настоящее время насчитывается несколько тысяч кораблей, посещающих китайские порты, так как все государства ведут торговлю с Китаем.

— Скажите мне…

— Довольно, Джеймс. Теперь пойдем в наш лесок рубить деревья на постройку плота.

— Если вы построите плот, то вырубите весь мой лес, — сказал американец с сожалением.

— Вам это не нравится?

— Отчасти, каюсь.

— Тем не менее, надеюсь, вы не станете оказывать нам сопротивление.

— Я сам вас туда проведу, — сказал янки, смеясь.

— Итак идемте, а вы, друзья, постарайтесь убить нам уточек; мы вернемся голодные как волки.

— Я обещаю вам великолепное жаркое, — торжественно объявил поляк.

— Смотри только, чтобы оно было не слишком пережарено, — предупредил его американец. — Если ты его испортишь, я отдеру тебя за уши.

— Оно будет приготовлено, как в лучшем ресторане, сэр Джеймс.

Поляк вместе с толстеньким китайцем взяли ружья и отправились на охоту, а капитан с Корсаном углубились в знаменитый лес, состоявший из четырех тутовых деревьев, пятнадцати кустарников и двадцати четырех бамбуков, которые, по счастью, были достаточно толсты и высоки. Менее чем через час весь лес лежал на земле.

Добыв материал, они построили себе плот на самом берегу. Плот был невелик, но довольно крепок и мог держать на воде пять или шесть человек.

— Теперь пойдем есть, — сказал капитан, когда работа была окончена, — а потом поплывем.

— Охотники, инженеры, американцы, итальянцы, поляки — всех прошу к столу? — кричал Казимир.

В четыре прыжка американец долетел до лагеря. Повар поистине сотворил чудо. Две утки и полдюжины птичек, называемых чиуе-уен[22] и особенно рекомендованных китайцем, дожаривались на вертелах и, кроме того, что-то булькало в горшочке, распространяя какое-то особенное благоухание.

— Ого, мальчик! — воскликнул Корсан. — Ты, кажется, кроме жаркого, состряпал еще и второе блюдо?

— Конечно, сэр Джеймс. Наш маленький канонир, обозревая ваши владения, нашел какое-то растение, похожее на капусту.

— Ого! — проговорил американец, облизываясь. — Я всегда любил капусту. Садитесь, господа, если не хотите, чтобы я сбежал вместе с горшком.

Они уселись на землю и с жадностью стали уничтожать овощ, вкусом напоминающий капусту, которую китайцы называют пенпан. Американец нашел ее чрезвычайно вкусной. Когда подали жаркое, он взялся за перцееда.

— Вот незнакомая мне птица, — сказал он. — Эй, Казимир, оставь уток в покое и попробуй-ка вот эту деликатесную птицу!

Поляк повиновался, но и тот, и другой, укусив раза два, остановились, глядя друг другу в лицо.

— Что это за порода птиц? — спросил американец. — Она имеет какой-то особенный вкус…

— Клянусь трубкой! — воскликнул поляк. — Я тоже заметил странный вкус моего жаркого. Эй, Мин Си, что это за штука?

— Вы едите вкуснейшую вещь, — отвечал китаец в свои свешивающиеся вниз усы. — Перцеед, лакомое блюдо.

Американец рискнул проглотить еще кусочек, потом отшвырнул далеко от себя птицу и стал так плеваться, будто только что выпил целую чашку яда.

— А, проклятая птица! — завопил он в ужасе. — Она пропитана ядом! Выплюнь, Казимир, выплюнь ее вон!

— Великий Боже! — стонал поляк, вскакивая. — Я умираю! Помогите, капитан, помогите! А! Каналья канонир отравил двух джентльменов!

Между тем капитан помирал со смеху.

— Клянусь пушкой! — гремел янки, на самом деле думавший, что он отравился. — Чему же вы смеетесь! Неужели вам смешно видеть нас умирающими от яда?

— Мои несчастные друзья, — сказал наконец капитан Джорджио, — вы попробовали перцееда в сильной приправе. Разве вы не знаете, что эти птицы питаются перцем?

— Перцем?! В этой проклятой стране есть птицы, питающиеся перцем, и, должно быть, в таком же количестве, как мы, люди, упиваемся виски? Эй, Казимир, утешься! Это был только перец.

— Но у меня все горло в огне.

— Затушим огонь великолепной уткой! Ну же, полно!

Оба джентльмена напали на остатки жаркого и так исправно работали зубами, что десять минут спустя остались одни кости. Обильное запивание жемчужной водой Сицзяна, как прозвал ее американец, окончательно уничтожило огненный вкус перцееда.

В четыре часа капитан решил наконец переправляться. Путешественники поспешили забраться на плот, захватив с собой оружие, провизию и палатку. Поляк стал к рулю, остальные трое поместились у носовой части, вооружившись длинными шестами.

Плот, отойдя от берега, минуту поскрипел, раскачиваясь на одном месте, а потом поплыл по середине реки с быстротой семивесельной шлюпки.

Стоявшим у носовой части наконец удалось, упираясь шестами в дно реки, придать плоту боковое направление, но это продолжалось всего несколько минут. Подгоняемый течением, заливавшим борта, плот попал в водоворот и так бешено завертелся, что наполовину обломался.

Поляк, нетвердо державшийся на ногах, хотел одним ударом шеста направить его на нужный путь, но был сбит с ног. Руль и шесты в одно мгновение были вырваны у них из рук.

— Проклятие! — заревел Казимир.

Плот, ставший добычей водоворотов, которых так много на середине Сицзяна, кружился с такой страшной скоростью, что можно было подумать, что они попали в ужасный водоворот Мальстрем в Норвегии. Он то выбивался из водоворота и летел к востоку с быстротой стрелы, то вдруг мгновенно останавливался, попав во власть новых пучин, угрожающе ревевших вокруг него.

Четыре путешественника, не будучи в состоянии остановить этот беспорядочный бег, собрались в центре плота, навьючив на себя все свои принадлежности, твердо убежденные в том, что им придется потерпеть крушение на песчаных отмелях, деливших на многие каналы яростное течение реки. Иногда они чувствовали, как под их ногами выпячивался тростник, как будто царапая дном по твердой земле.

— Смотри в оба! — крикнул внезапно капитан.

Плот налетел прямо на песчаный островок, ударился об него со страшной силой, подпрыгнул над водой, и большая его часть разлетелась в щепки. Затем, дробясь на более и более мелкие куски о новые отмели, жалкие остатки плота с едва державшимися на них пассажирами полетели вниз по течению.

Нельзя было терять больше ни одной минуты. Капитан, Корсан, Казимир и китаец вытащили из обломков плота несколько толстых тростниковых палок и, работая шестами как веслами, старались направить плот к берегу, что и удалось им наконец после длительных усилий.

XII. Ужасная ночь

Место, где они вышли на берег, было очень красивое, но совершенно пустынное. Прямо перед ними расстилался великолепный, покрытый высокой травой луг, с разбросанными по нему обширными прудами, над которыми летало бесчисленное множество водоплавающих птиц; к югу луг окаймлялся густым кустарником, вползавшим наверх по цепи невысоких гор.

— Прелестное местечко, — сказал Корсан, обводя глазами окрестности, — но я не вижу ни домов, ни обработанных полей.

— Разве вам это не нравится? — спросил поляк.

— Конечно нет, мой мальчик, так как я рассчитывал вкусно поужинать.

— Зато здесь есть птицы.

— Вечно одни птицы.

— А может быть, нам удастся добыть и котлеты, — сказал китаец.

— Где ты их видишь? — спросил американец, начиная причмокивать от предвкушаемого удовольствия.

— Смотрите вон туда, прямо на мой палец; разве вы не видите, как что-то движется там в траве?

Корсан, капитан и Казимир внимательно взглянули в указанном направлении и увидели странное животное, напоминающее свинью, только гораздо большего размера. Сходство еще больше усиливалось тем, что животное, так же как и свинья, взрывало землю чем-то в роде хоботка.

— Это тапир, — сказал капитан.

— Мясо! — воскликнул Корсан. — Скорее ружья в руки и постараемся его окружить.

— Не шумите, иначе он убежит в лес. Это очень пугливое животное, к которому трудно подойти близко. Ты, Казимир, оставайся здесь с Мин Си, а мы пойдем туда.

— Пойдемте, — сказал американец. — Я с трудом сдерживаю себя.

Капитан движением руки заставил его замолчать, и оба, не производя ни малейшего шума, прячась за кусты и высокую траву, поползли вперед. Продвигаясь шаг за шагом с тысячей предосторожностей, они подползли на расстояние двухсот метров к тапиру, который, наполовину скрываясь за тростниками, продолжал рыть землю, хрюкая как свинья. Здесь охотники остановились и зарядили карабины, но животное уже почуяло их, повернуло хоботок, сделало полуоборот и пустилось галопом по им же самим проложенной тропинке. Американец поспешно разрядил карабин, но пуля не попала в цель, так как животное ускорило шаг, убегая из-под выстрела.

— Ах, разбойник! — крикнул взбешенный янки. — Беги вперед, но я все равно тебя догоню, хотя бы мне пришлось для этого исходить весь лес. Скажите мне, Джорджио, не кажется ли вам, что тапир походит на огромного кабана?

— Да ведь тапир, Джеймс, и на самом деле кабан, только больше и толще. Ну, а теперь, мой храбрый охотник, что вы намереваетесь делать?

— Черт возьми! Что я намереваюсь делать? Вот тропинка, которую зверь проложил для своей надобности. По ней удобнее всего будет добраться до его логовища.

— Разве вы хотите искружить весь лес? Вероятно, его логовище далеко отсюда.

— Все равно я его разыщу. Идете вы со мной?

— Я буду ждать вас к ужину. Рассчитываю на полдюжины котлет из тапира.

— Я вам их принесу, — отвечал американец.

Охотники расстались. Капитан повернул назад, тщательно осматривая берега лежавших по дороге прудов, поросших тростником, в надежде убить несколько уток. А американец, держа ружье под мышкой, беглым шагом отправился вдогонку за тапиром.

Зато и пришлось же ему походить! Казалось, тропинке никогда не будет конца. Раз десять он останавливался, думая, что видит тапира, несколько раз сворачивал с тропинки с целью осмотреть окрестности. Два часа спустя он остановился, вне себя от изумления: оказалось, что злополучный преследователь тапира сбился с дороги и шел уже по новой тропинке.

— Клянусь Бахусом! — воскликнул он. — Где же я? Опять попал в переделку. Смелей, милый янки, поищем тропинку.

Солнце быстро склонялось к горизонту, исчезая за высоким кустарником; сумерки начинали заметно сгущаться. Через полчаса в лесу должно было стать темнее, чем в жерле пушки. Американец, зная, что ночью еще труднее будет ориентироваться на незнакомой местности, убыстрил шаг, стараясь воспользоваться последними лучами солнца.

Сначала он добрых полчаса шел вперед, по временам возвращаясь назад и осматривая купы пройденных деревьев, нагибаясь направо и налево, наконец стал влезать на самые высокие деревья в надежде разглядеть тропинку или дымок в своем лагере, но все было напрасно. Сумерки уже совсем сгустились, луна взошла, а он все еще шел вперед. Боясь еще более запутаться среди этого густого кустарника, Корсан решил провести ночь под небольшим тамариндом.

Едва он растянулся на земле, как услышал глухое мяуканье не далее как в трехстах шагах от себя — одно из тех мяуканий, которые свойственны только тиграм и походят на настоящий рев. Американец сразу узнал, кто был новый гость; он поспешно вскочил на ноги и стоял в ожидании, сдерживая дыхание. Страшное мяуканье повторилось, но уже гораздо ближе.

Американец был храбр, это было известно всем, но, слыша, как этот рев гулко раздавался под сводами деревьев, задрожал, как в лихорадке, и первой его мыслью было бежать. Но из боязни еще больше запутаться или встретиться со вторым тигром он не шелохнулся и продолжал стоять, прислонясь спиной к стволу тамаринда, с карабином в руках и ножом в зубах.

Страшное мяуканье повторилось третий раз еще сильнее, еще грознее и еще ближе.

— Проклятие! — проворчал Корсан. — Этот подлый зверь меня учуял, и теперь придется с ним сразиться.

Он еще не кончил говорить, как послышался треск ветвей под железными когтями дикого зверя, потом раздвинулись кусты, и два лучистых, как у кошки, глаза устремились на тамаринд.

Но охотник не растерялся, медленно поднял карабин, прицелился в зверя, злобно ворчавшего всего в шагах ста от него, и выстрелил; тигр сделал гигантский прыжок в сторону и затем ринулся на американца.

Наступила страшная минута. Корсан сразу сообразил, что если дело дойдет до рукопашной, ему несдобровать. Он ухватился рукой за ближайшую ветку тамаринда и одним прыжком очутился на дереве.

Тигр, только раздраженный легкой контузией, прыгнул на дерево, отдирая когтями большие куски коры, но, не удержавшись, свалился на землю. Он повторил попытку, но и на этот раз не смог достать до ветвей. Зверь обошел раза три или четыре вокруг дерева, теряя кровь из раны на шее, а затем, грозно мяукая и скрежеща зубами, отошел на три или четыре метра, не отрывая глаз от американца, не смевшего шелохнуться.

К своему великому удивлению, бесстрашный американец, как он сам себя называл, почувствовал, что все тело его дрожит и даже волосы начинают шевелиться под шляпой.

Минут пять тигр просидел на задних лапах, потом вдруг вскочил, разметывая траву длинным хвостом и испуская глухое рычание. Казалось, он готовится к новому нападению — может быть, к одному из тех могучих прыжков с разбега, которые сбивают с ног жертву, даже если это большое и сильное животное.

Зверь то вытягивал, то сжимал свое туловище, мяукал, рычал, скаля зубы и выпуская когти, а потом вдруг подобрался, как бы готовясь к прыжку.

Корсан, бледный как мертвец, но решивший дорого продать свою жизнь, быстро вложил заряд в дуло карабина, но вдруг с ужасом увидел, что с ним не было пистонницы, по всей вероятности оброненной у подножия тамаринда. Он обшарил все карманы в подкладке, поясе — все напрасно. Никакой надежды на спасение уже не оставалось.

— Кончено! — прошептал он. — Через десять минут я буду в утробе тигра. Ах, если бы мои друзья были здесь! Добрый, милый Джорджио, я тебя больше не увижу!

Но сейчас не время было предаваться отчаянию. Янки собрал все свои силы, весь запас храбрости, уселся покрепче на ветвях и, бросив карабин, теперь совершенно бесполезный, выхватил bowie-knife.

Но все эти приготовления оказались излишними, так как тигр, по-видимому приготовившийся к нападению, обойдя несколько раз дерево и яростно мяукая, наконец удалился, исчезая в кустах. Он уже прошел около пятисот шагов и начал теряться во мраке ночи, как вдруг новое мяуканье пробудило глубокую тишину, царившую в лесу; оно доносилось с противоположной стороны на расстоянии трехсот или четырехсот метров.

Услышав это мяуканье, тигр внезапно остановился, разом обернулся, наметил тамаринд и устремился к нему, делая пятифутовые прыжки.

Как пуля пролетел он кустарник, с глазами, метавшими пламя, с открытым ртом, с выпущенными когтями, подпрыгивая так, как будто земля была покрыта тысячами и тысячами пружин необычайной силы.

Американец взмахнул ножом в ту самую минуту, когда тигр отчаянным прыжком ринулся на тамаринд, цепляясь за нижние его ветви. Толчок был ужасный; янки бессознательно бросился на зверя и по рукоятку всадил нож в грудь хищника. Тигр, тяжело раненный, выпустил ветви и вцепился в ноги американца, буквально сдирая с них кожу.

Человек и зверь, потеряв равновесие, тесно сплелись друг с другом и полетели вниз прямо на кусты и траву.

Борьба становилась ужасной.

Американец, очутившийся внизу, страшно крича, защищался ножом, руками, ногами и зубами; над ним бешено ревел тигр, разрывая в клочья одежду и мясо и стараясь стиснуть череп охотника своими могучими челюстями. Эта отчаянная борьба продолжалась всего двадцать секунд. Вдруг тигр испустил яростный рев: нож американца вонзился ему в сердце, и из широкой раны хлынул поток пенящейся крови. Зверь покачнулся, втянул когти, упал, снова поднялся, а затем повалился, кусая в последнем припадке ярости ветви, траву и землю.

Лежа в кустарнике, с трудом переводя дыхание, оглушенный, покрытый кровью и пеной, с лицом, изможденным страданиями и волнением, с разодранной в клочья одеждой и истерзанным телом, американец был как во сне, передвигаясь ползком, глядя помутившимся взором на зверя и прислушиваясь к последним его рыканиям. С чрезвычайным усилием, вырвавшим мучительный крик, дотащился он до подножия тамаринда, возле которого нашел карабин и коробку с пистонами. Несчастный попытался подняться на ноги, но это ему не удалось.

— Клянусь бомбой! Я должно быть, порядком помят!

Затем он в полубессознательном состоянии упал около дерева, издавая глухие стенания. Американец дотронулся до ног и отдернул руки, покрытые кровью; дотронулся до плеч и почувствовал, что они тоже мокрые. Только тут он заметил, что весь окровавлен и истерзан; прислонясь к тамаринду, он обнажил ноги, разорванные до костей, и внимательно их осмотрел. Нужно было во что бы то ни стало остановить кровотечение, которое грозило смертью. Желание жить удваивало его силы; с лихорадочной поспешностью он разорвал платок на узкие полосы и, намочив их из походной фляжки, забинтовал раны. Затем обнажил плечи, истерзанные когтями животного, и поступил с ними так же, насколько это было возможно.

Едва он все это окончил, как бессильно упал на траву. Американец пытался побороть внезапную потерю сил, но это ему не удавалось. А силы были нужны: на расстояние не далее полукилометра продолжал реветь второй тигр, который того и гляди мог пожаловать сюда.

— Я пропал! — прошептал бедняга беззвучно.

Взор его затуманился. Ему показалось, что деревья закружились в хороводе и что земля уплывает из-под его ног. Глаза закрылись, силы покинули его и несчастный упал без чувств у подножия тамаринда.

Когда он пришел в себя, была еще ночь, а перед ним невдалеке, глухо рыча, ползал второй тигр. Нечеловеческим усилием американец схватил карабин.

— Это вторая часть драмы, — проговорил он, стараясь улыбнуться. — Кто бы подумал, что китайские тигры сыграют со мной такую гадкую шутку?

Тигр все приближался, шурша кустарником, то показывая в лунных лучах свою полосатую мантию, то прячась в тени высоких деревьев. Его сильно сузившиеся зрачки были устремлены на тамаринд.

Зверь остановился в сорока шагах от охотника, вытянулся, потянул воздух, помахивая хвостом, как рассерженная кошка, и сел на задние лапы, устремив глаза на американца, который, стоя на коленях, дрожащими руками целился в него.

Второй выстрел карабина раздался в лесу.

Тигр подпрыгнул в воздухе и упал на землю бездыханным.

Пуля угодила ему прямо в глаз.

XIII. Миао-цзи

Капитан добрался до лагеря только к заходу солнца и принес с собой с полдюжины водяных невольников, несколько уток и дюжину дроздов, что обещало великолепный ужин, тем более что Мин Си удалось наловить в прудах довольно крупных раков, которые, по мнению китайца, вкусом должны были оказаться отнюдь не хуже тех, что подаются в Макао.

Поляк, разводивший огонь, был удивлен при виде капитана, возвращающегося без своей Тени.

— А сэр Джеймс, должно быть, тащит целого слона? — спросил он.

— Нет, — отвечал капитан, смеясь, — он бегает наперегонки с тапиром, которого будто бы ранил.

— А! Так нас в перспективе ожидают котлеты! Если так, то мы можем немного и подождать.

— Если ты будешь ждать котлет из тапира, то останешься без ужина. Вот увидишь, что он вернется поздно и без добычи.

— Ну, нечего делать! Будем разводить огонь.

Расторопный юноша с помощью маленького китайца развел колоссальный костер и принялся жарить дичь в таком количестве, что ею можно было бы накормить пятнадцать человек. Тут же рядом на огне закипал горшочек, доверху набитый раками.

Два часа спустя ужин был готов, но американец не показывался.

За столом все сидели грустные, так как столь продолжительное отсутствие Корсана начинало беспокоить их.

Ночь они провели в постоянной тревоге. Уже занялась заря, а американца все еще не было.

Капитан вместе с Казимиром, поручив палатку китайцу, направились в лес, решив разыскать американца живым или мертвым.

Солнце, начинавшее проливать красноватый свет, указывало дорогу путешественникам, которым теперь не надо было нагибаться, чтобы найти следы американца.

Они шли уже более получаса по тропинке, протоптанной тапиром, время от времени оглашая лес криками, на которые откликались лишь дикие звери, спешившие укрыться в своих логовищах, когда вдруг громкий выстрел прокатился под зелеными сводами леса. Оба сразу узнали, кто стрелял.

— Это карабин Джеймса! — воскликнул капитан, останавливаясь как вкопанный.

— Да! Да! — подтвердил поляк. — Это его ружье, я узнаю его; я отличу его среди тысячи других.

Раздался второй выстрел, разбудив своими раскатами еще дремавшее лесное эхо. Последний выстрел раздался в полумиле от них.

— Бежим, бежим! — кричал Казимир. — Бум! Вот третий выстрел!

— Вперед, Казимир, вперед! — кричал капитан. — Может быть, мы поспеем вовремя, чтобы спасти его.

Они пустились бежать к тому месту, откуда раздавались выстрелы. Они летели, как ветер, перескакивая рвы и ручейки, сбегая то вниз, то вверх по волнистым извилинам почвы, продираясь через кустарник, несмотря на иглы, колючки и ветви, рвавшие одежду и кожу на руках. Надежда найти своего товарища живым окрыляла их.

Вдруг их ушей достиг голос американца.

— Гром и молния! — крикнул поляк.

В два прыжка перескочили они небольшую речку и выбежали на поляну, посреди которой, под небольшим драконовым глазом, весь в крови, страшно изуродованный, в рваной одежде, лежал американец и тяжко стонал.

Капитан бросился к нему и прижал его к своей груди.

— Джеймс! Джеймс! Друг мой! — восклицал он. — О Боже! Вы весь в крови.

Американец вцепился в своего друга.

— Джорджио!.. Казимир!.. Друзья мои!.. — бормотал он. — Проклятый этот тигр! У меня нет больше сил… я погибший человек.

— Что же с вами случилось? Кто привел вас в такое состояние? Ну же, отвечайте, что с вами случилось?

— Что со мной случилось? Тигры, Джорджио, тигры.

Бедняга не мог продолжать дальше и упал на землю почти без сознания.

Его спутники, видя, что он не в состоянии идти сам, поспешно нарубили около дюжины ветвей, устроили носилки, настелили листьев, осторожно уложили на них бедного охотника и направились с ним в лагерь. Дорогой им пришлось много раз останавливаться, чтобы утолять жажду раненого, у которого началась сильнейшая лихорадка Несмотря на запрещение капитана, Корсан коротко рассказал происшествие последней ночи, разражаясь страшной бранью и угрозами в адрес тигров.

— Если я выздоровею, — говорил он, — тогда горе тиграм. Я буду убивать их без пощады и толстеть от их мяса.

Часов около восьми утра путешественники добрались наконец до лагеря. Китаец в одно мгновение приготовил из одеял мягкое ложе, положил на него американца, раздел донага и с видом настоящего медика внимательно осмотрел его раны.

— Ну? — спросил американец, пронизывая своими глазами маленькие глазки китайца, как бы для того, чтобы прочесть его мысли. — Как ты думаешь? Буду я жить?

— Вы дешево отделались, — отвечал Мин Си, дотрагиваясь до ран концом указательного пальца. — Но некоторое время вам придется лежать неподвижно.

— Сколько именно? Говори сразу, милейший Мин Си!

— По крайней мере дней восемь.

— Что?! — воскликнул тот, бледнея. — Восемь дней! Ты принимаешь меня за бабу, китайский доктор?!

— Какой нехороший пациент! — сказал китаец, смеясь. — Ворчит всего только из-за восьми или десяти дней неподвижного лежания!

Седьмого июля, то есть четыре дня спустя, американец был вне всякой опасности; девятого ему было дозволено встать и выйти из палатки подышать свежим воздухом.

Едва он сел на траву, как с уст его сорвалось громоподобное «О!» Он никак не хотел верить тому, что наконец покинул свою темницу.

— Свобода, воздух, свет! — воскликнул янки. — Какое страшное мучение, друзья мои, быть приговоренным задыхаться в палатке! Еще день — и я умер бы от недостатка воздуха.

Затем взгляд его устремился к огню, где на угольях жарилась целая дюжина котлет, распространяя аппетитный запах. Больной приподнялся, чтобы лучше рассмотреть лакомое блюдо, но силы, видимо, изменили ему, и несчастный Корсан, испуская стоны ярости и боли, прислонился к одному из кольев палатки.

— Я точно пьяный, а между тем я и капли виски не брал в рот. Капитан хотел было помочь ему, но тот его оттолкнул.

— Ола! — загремел разозлившийся американец. — Разве вы принимаете меня за бабу, что предлагаете мне руку? Я слаб, сознаюсь, но вина в том не моя, а ваша. Вы посадили меня на такую диету, которая истощила бы самого Геркулеса. Подождите, когда попадут мне на зубок вон те котлеты, что так аппетитно там жарятся, и я стану опять силен как бык.

Все уселись перед котлетами, которые превкусно шипели на блюде из листьев, издавая запах, приятно щекотавший ноздри. Американец стал работать челюстями с угрожающей быстротой; казалось, что желудок его не имел дна. Если бы он не был еще болен, то наверняка проглотил бы большую часть приготовленных котлет.

После ужина путешественники поспешили забраться под навес палатки, рассчитывая рано утром выступить в поход. Очередь первого дежурства была за поляком, который улегся недалеко от костра на открытом воздухе, чутко прислушиваясь к малейшему подозрительному шуму.

Часов около одиннадцати его внимание было привлечено отдаленным топотом. Приподнявшись, он увидел, что на голубоватом фоне горизонта вырисовались очертания какого-то странного зверя.

— О! — пробормотал он. — К какой породе принадлежит это животное? Что-то странное — и не слон, и не бегемот.

Он чуть было не подал сигнал тревоги, но устыдился и спрятался в траве со взведенным курком карабина.

Огромная тень животного приближалась с фантастической быстротой и время от времени издавала свист, похожий на удар кнута.

— О! — крикнул вдруг поляк, вскакивая на ноги.

В этой темной массе он узнал лошадь и всадника, вооруженного длинной аркебузой.

Приняв его с перепугу за миао-цзи[23], он поднял карабин и прицелился. Но и бандит был настороже; он быстро зарядил карабин и выстрелил. Пуля просвистела мимо ушей поляка, который стал кричать так, как будто она застряла у него в теле:

— К оружию! Бандиты!

Спутники его выскочили из палатки. Капитан, увидев бандита, скакавшего на расстоянии ста пятидесяти шагов, выстрелил ему в спину. Послышался страшный крик, и лошадь со всадником упали, исчезая во мраке ночи.

— Что это должно означать? — спросил американец.

— Мы имеем здесь дело с миао-цзи, — пробормотал Мин Си, дрожавший от страха.

— Миао-цзи или тонкинцы — это все равно» Идем вперед! — скомандовал капитан, хватаясь за пистолет. — Там кто-то стонет и, может быть, даже умирает.

И в самом деле, из глубины густого кустарника слышались тяжелые стоны. Все четверо путешественников, думая, что бояться им нечего, бросились к этому месту, но к великому своему удивлению нашли одну только лошадь, которая билась в предсмертных судорогах.

— Странно, — сказал американец, осмотрев все место. — Куда же девался сам разбойник? Эй! Друзья, откройте-ка хорошенько ваши глаза!

— Берегитесь! Берегитесь! — крикнул в эту минуту Казимир.

В темноте раздался залп аркебуз, сопровождаемый оглушающими криками. Среди густого облака пыли показалось пятнадцать или шестнадцать всадников, которые, как ураган, подлетели к палатке, спешились, взяли самое лучшее, что в ней было, а затем поспешно взобрались на коней и скрылись из глаз прежде, чем наши ограбленные путешественники успели схватиться за оружие.

XIV. Продолжение предыдущей

Все четверо, еще не пришедшие в себя от неожиданного нападения, поспешили к палатке, которую грабители опустошили почти полностью. О преследовании похитителей нечего было и думать, так как ночь мешала определить точное число разбойников, к тому же они были в густом лесу среди совершенно незнакомой для них местности, где опасности грозили на каждом шагу. Неистовствовал только один американец, который казалось, готов был лопнуть от бешенства. Дать себя одурачить и ограбить каким-то китайским разбойникам — это было слишком для его самолюбия.

— Если бы мне попалась в руки одна из этих собак, я бы ее задушил, — повторял он вне себя.

— Успокойся, Джеймс, — сказал капитан. — Они ведь лишили нас очень немногого, потому что, собственно говоря, у нас почти ничего и не было.

— Но ведь эти разбойники — китайцы.

— А не все ли вам равно кто они — китайцы, тонкинцы или малайцы?

— Но я, во всяком случае, не могу оставить этого так. Что вы намерены предпринять?

— Остаться здесь и быть готовым к новому нападению.

— Разве вы опасаетесь их возвращения?

— Во всяком случае, это меня не очень бы удивило.

— Разве вы предполагаете, что они сыграют с нами еще какую-нибудь штуку?

— Это вполне вероятно.

— Где же могли они спрятаться?

— В лесу, и может быть, даже сейчас следят за нами.

— Не пойти ли нам прогуляться поближе к лесу?

— Для того, чтобы им легче было нас убить?

— Тише!

В отдалении послышался глухой шум, похожий на галоп нескольких лошадей, который сопровождался звяканьем колокольчиков.

— Заряжайте ружья, — сказал капитан, — бандиты опять вернулись!

На опушке леса показалось несколько всадников, которые пустились в карьер по лугу. Капитан и его спутники поднялись, как один человек, и выстрелили в самую середину шайки.

Один из всадников взмахнул руками и неловко повалился из седла. Остальные после нескольких выстрелов показали свои спины и пустились галопом в обратный путь. В продолжение нескольких минут слышались лошадиный топот и крики бандитов, потом все смолкло.

— Э-э! — обрадовался американец, весело потирая руки. — Мне кажется, что у этих мошенников не очень-то много храбрости. О! Вон я вижу там желтую рожу, которая точно мучается в корчах. Может быть, это умирающий?

— Мы можем к нему подойти, потому что после нашего приема миао-цзи едва ли рискнут вернуться скоро.

— Пойдемте, Джорджио!

— Потише, Джеймс! Может быть, этот бандит еще не умирает и даже не опасно ранен.

— Мы добьем его прикладом карабина.

Капитан и Корсан, поручив своим спутникам смотреть в оба, направились к берегу ручейка, посреди которого бултыхался бандит.

Американец приблизился к нему. Все лицо разбойника было залито кровью, а лоб рассечен пулей.

— Ступай в ад, каналья! — сказал Корсан и толкнул его глубже в воду. — Надеюсь, что завтра ночью тигры сдерут с тебя шкуру.

После этого они вернулись к палатке, перед которой взад и вперед ходил поляк, ругаясь на десяти языках.

— Ну, мой мальчик, какая муха тебя укусила, что ты так ругаешься? — спросил американец.

— Эти собаки нас совсем ограбили, — отвечал Казимир.

— По крайней мере, горшочек-то у нас остался?

— По счастью, да.

— Тогда мы можем еще считать себя богачами. Завтра утром мы в нем сварим мясо.

— А что же мы будем есть сегодня?

— Нам удалось убить двух лошадей, которых мы и съедим. Надеюсь, что и ты окажешь нам честь и отведаешь конины.

— Что вы, сэр Джеймс! Конины!

— Превкусное мясо, мой мальчик. Я готов даже съесть техасского тарантула, только бы не лишиться мяса. Что может быть лучше мяса, в каком бы виде оно ни было.

— Браво, сэр Джеймс; значит, до завтра.

— До завтра.

Американец вернулся к своей постели, а спутники его растянулись на открытом воздухе с карабинами под рукой, но ни одного бандита больше не появилось. Без сомнения, напутанные дружным отпором европейцев, они окончательно решили больше не показываться.

На заре горшочек, туго набитый кониной, весело шипел и булькал, распространяя приятный запах. Закусив как следует, путешественники в десять часов утра тронулись в путь.

— Бодрей, Джеймс! — сказал капитан.

— Я не нуждаюсь в подбадриваниях, — отвечал американец. — Я чувствую в себе столько силы, что мог бы донести вас на плечах до истоков Сицзяна.

— А ноги?

— Что ноги? Ноги у меня в полной исправности и неутомимы по-прежнему. Вперед! Я первый подам пример.

Они покинули луг и вступили в середину густейшей плантации бамбука bатbиtulda — растения, имеющего высокий, до пятидесяти футов, крепкий и гибкий ствол и широчайшие листья.

Пробраться через эти гигантские заросли было делом далеко не легким. Приходилось идти в какой-то полутьме, все время работая ножом; кроме того, они то и дело попадали головой в огромные сети паутины, сотканные отвратительными пауками.

Американец, еще не совсем оправившийся после болезни, устал первым.

— Уф! — воскликнул он, в сотый раз останавливаясь, чтобы высвободить свою голову из ослепившей его паутины. — Это целое царство пауков! Что же, этому несчастному бамбуку никакого конца не будет? Черт бы его побрал!

— Ола! — сказал с упреком капитан. — Не относитесь так пренебрежительно к растениям, подобным этому.

— А почему?

— Если бы вы знали, на что они годны, вы не стали бы говорить о них так дурно.

— Они годны на то, чтобы довести до отчаяния джентльменов, которым приходится пробираться сквозь такую чащу.

— Какой вы ворчун, Джеймс!

— Я говорю одну только горькую истину.

— Китаец стал бы благословлять то, что вы проклинаете.

— Слово «китаец» — синоним животного. Любопытно было бы знать, для чего они могут использовать эти палки, способные вывести из терпения самого флегматичного англичанина.

— Для тысячи и тысячи вещей. Выделывают из него прелестный напиток, едят сердцевину, которая имеет прекрасный вкус, молодые побеги едят, как спаржу, — впрочем, они имеют совершенно одинаковый с ней вкус, — из листьев делают отличные шторы и циновки, из веток — элегантные корзины, трельяжи, предметы роскоши, легчайшие стулья, великолепную бумагу и некоторые тяжелые материи, музыкальные инструменты и прочее и прочее. А из стволов делают лестницы, посуду, трубы для воды, лодки, плоты, и, наконец, хижины. Можно ли извлекать больше пользы из какого-нибудь другого растения?

— Но в таком случае эти растения просто чудодейственны?

— Да, Джеймс.

— Что ж, дадите вы попробовать мне вашей спаржи, а?

— Когда пожелаете. Стоит только срезать молодые побеги и сварить их.

— Сегодня вечером мы наедимся спаржи до отвала. Ура бамбуку!

— И спарже также ура! — крикнул им в ответ поляк.

— Тише! — вдруг сказал капитан, пригибаясь до земли.

— О! — заинтересовался американец. — Что нового? Бандиты, что ли, вернулись?

— Мне показалось, что я слышу выстрел из аркебузы.

— Если только это бандиты, я один их всех уничтожу.

— Будет вам шутить, Джеймс. Ружья под мышку и вперед! Выполнив эту команду, что придало им воинственный вид, они

продолжали идти с удвоенной быстротой, срезая направо и налево огромные стволы бамбука, которые со скрипом падали наземь. Два часа спустя путешественники подошли к подножию горной цепи, тянувшейся с севера на юг.

Американец совсем изнемогал. Еще не до конца затянувшиеся раны причиняли ему жестокую боль; тем не менее он не смел жаловаться. Сознаться в том, что он, чистокровнейший янки, едва сдерживает стоны, казалось ему постыдным. Он скорее готов был терпеть самые ужасные муки, чем признать себя ослабевшим.

Восхождение по горной цепи они начали около полудня, но довольно медленно — из-за чрезвычайной крутизны подъема. И притом там не было ни прохода, ни малейшего следа тропинки — все только одни утесы, на которые надо было взбираться с большим трудом и риском; путь еще больше затрудняли кусты колючек и группы драконова глаза.

Время от времени путешественники должны были останавливаться, чтобы дать вздохнуть бедному Корсану. Эти остановки, впрочем, использовались ими для осмотра страны, расстилавшейся у подошвы гор. К великому своему удивлению, они повсюду видели ужасные следы разрушения: ни одной уцелевшей деревушки — все они были или разграблены, или сожжены.

— Война, что ли, здесь вспыхнула? — проговорил капитан, останавливаясь у подножия огромного утеса, на который им еще предстояло взобраться.

— Надо думать, что так, — отвечал Мин Си. — Я много раз проходил по этим местам и всегда видел здесь многолюдные селения.

— Кто же это здесь воевал? — спросил американец.

— Кто знает! Может быть, Тонкий, который не очень далеко отсюда. А может быть, тут похозяйничали шайки грабителей, которыми кишит весь юг.

— А было бы недурно, если бы мы случайно встретились с одной из этих шаек.

— Да сохранит вас от этого Будда, сэр Джеймс!

— Уж не трусишь ли ты, канонир-трубач? Всего только четыре выстрела — и вся шайка пускается в бегство. Разве ты не видел, как удирали те, которые напали на нас прошлой ночью?

— Тише! — проговорил капитан, невольно вздрогнув. По горам раскатился выстрел.

— Разбойники! — воскликнул американец.

Вдали послышались резкие крики; казалось, несколько человек звали на помощь.

— Казимир, — сказал капитан, — вскарабкайся на этот утес и посмотри, что происходит на противоположном склоне горы.

Поляк, подгоняемый криками, далеко разносимыми эхом гор, помогая себе руками и ногами, цепляясь за выступы и коряги, взобрался на крутую скалу до самой ее вершины и стал оттуда смотреть.

Среди небольшой долины, как сноп соломы, горела деревня. Вокруг нее поляк увидал человек пятьдесят пестро одетых и отлично вооруженных людей; одни из них угоняли стада быков и лошадей, а другие ловили крестьян, которые, навьючив на себя свои самые ценные пожитки, старались убежать в горы.

— Эй, дьяволенок! — зарычал на него американец, выйдя из терпения. — Что же ты там видишь?

— Поразительное зрелище, сэр Джеймс. Сначала деревню, горящую как спичка, а потом… потом… Тысяча чертей! Это ведь разбойники!

— Разбойники! — воскликнул янки.

— Да, разбойники, отлично поживившиеся. Они нагружены добычей и уже отступают.

— Куда они направляются? Много их? Отвечай же, мальчик, отвечай скорей!

— Они едут на запад; там более пятидесяти хорошо вооруженных всадников. Я вижу пики и аркебузы.

— Это бандиты, напавшие на нас прошлой ночью, — сказал американец. — Пойдем убьем их.

— Успокойтесь, Джеймс, — сказал капитан. — Оставьте их в покое.

— Но ведь их только пятьдесят.

— А вам этого кажется мало?

— Да разве вы хотите остаться здесь?

— Совсем нет, мы пойдем вперед, но без сражений. А теперь давайте карабкаться на этот утес, а там увидим, как нам поступить.

Помогая один другому, двадцать раз рискуя сломать себе шею, они наконец добрались до вершины утеса, которая оказалась в то же время вершиной всей горной цепи, и остановились посмотреть на страшное зрелище, представившееся их глазам.

Там, почти у самого подножия горы, пылала большая деревня. Огромные огненные языки, то желтые, то красные, поднимались в вихре дыма над прогоревшими и рушившимися крышами с глухим и продолжительным гулом. На каждом шагу то с треском рушилась стена, то проваливалась крыша, то срывалась терраса, то с грохотом валилась башенка, и из-под груды этих развалин вздымались к небу новые облака дыма и искр, доносимых ветром до вершин соседних гор.

Капитан и его спутники поспешно спустились вниз и вошли в деревню.

Некоторые китайцы толпились вокруг пламеневших хижин, храбро бросаясь в огонь и дым, чтобы спасти последние остатки своего имущества. При виде вновь прибывших они разбежались по долине, но, ободренные дружескими словами Мин Си и миролюбивым видом капитана, не замедлили вернуться, рассказывая, что грабители принадлежат к шайке тонкинца Теон Каи. Услышав, что капитан намеревается продолжать путь, они ему отсоветовали.

— Если вы пойдете вперед, — сказал один из этих несчастных, — вы обязательно попадете в руки лютого бандита, который все у вас отнимет. Послушайте меня — или вернитесь, или обойдите его стороной.

— Это невозможно, — возразил капитан, — кроме того, нас ведь четверо; все мы храбры и хорошо вооружены.

— Притом, надо полагать, они будут пьяны, — добавил американец. — Мы их перебьем и выпустим из них столько крови, сколько они выпили водки.

— Сколько было бандитов? — спросил капитан.

— Человек пятьдесят или шестьдесят, все вооруженные пиками, саблями и мушкетами.

Американец сделал недовольную гримасу. Даже он находил, что их было слишком много для четверых.

— Что нам делать, Джорджио? — спросил он.

— Пойдемте вперед. Нам нельзя отступать.

— А если они на нас нападут?

— Мы дадим себя взять, если их будет много. Вы увидите, что мы сумеем от них отделаться, не платя за себя слишком большого выкупа.

— Итак, вперед! — сказал поляк.

Подарив несчастным погорельцам горсть таэлей, путники отправились дальше на запад той же тропинкой, по которой уехали и свирепые бандиты.

На каждом шагу виднелись следы визита разбойников. Земля была утоптана следами лошадей и быков, похищенных в деревне; валялись предметы, которые они теряли, сами того не замечая. Между ними было множество скорлуп кокосового ореха, закрытых пробкой и наполненных довольно крепким напитком, добытым из перебродившего риса.

Американец и поляк, заметив, что напиток этот немногим отличается от водки, поспешили их подобрать.

— Бандиты воруют, а мы подбираем, — сказал янки. — Это животное, Теон Каи, должен был оставить нам бычка. Скажите мне, Джорджио, тонкинцы очень храбры?

— Совсем нет.

— Так что мы могли бы напасть на бандитов, не встретив серьезного сопротивления.

— Но неужели вы думаете, что вся шайка состоит только из одних тонкинцев? Среди них есть жители Лаоса, сиамцы, а может быть даже и раджпуты[24]; эти последние — настоящие воины.

— Что вы говорите, Джорджио? Воины-раджпуты в Тонкине!

— Почему же нет?

— Но ведь раджпуты живут в Индии?

— Их много также и в Индокитае. Сиамский король держит при своем дворе два отряда воинов-раджпутов и человек двадцать татар. Некоторые из них вполне могли пристать к шайке Теон Каи, и если мы очутимся перед такими бравыми вояками, то я советую вам сложить оружие.

— Это значит, что нам придется прибавить еще новый позор к прежним: к преследованию с палками, к бегству… Уф! Этот священный меч Будды стоит немалых жертв.

Уже темнело, когда они подошли к опушке леса. Капитан, видя, что это место достаточно удобное, скомандовал остановку. Палатка, какая-то несчастная дырявая покрышка, купленная ими в погоревшей деревне, была установлена, и затем все улеглись под нее, не рискуя развести огонь из боязни привлечь внимание бандитов.

Ни один из грабителей не показался среди ночи, и не было слышно ни одного выстрела.

— Наше счастье, — сказал на следующее утро американец.

— Больше того, — отвечал капитан. — По-видимому, разбойники изменили место жительства.

— Между тем мне не было бы неприятно познакомиться с Теон Каи. О! Какое симпатичное имя!

— От которого воняет бандитом за целую милю. Вперед, друзья! Сегодня мы хорошо выспались, а потому постараемся пройти как можно больше.

Они часто отдыхали, продвигаясь вперед лесом, который был так густ, что не всегда можно было пробраться через него, и весь усеян плодами, упавшими с деревьев.

Едва они успели пройти около полумили, как вдруг капитан неожиданно остановился. Он увидел человека, спрыгнувшего с дерева и спрятавшегося за кустом.

— Тише, дети мои, — сказал он, заряжая карабин.

Капитан еще не успел кончить, как возле него раздался выстрел, окутав его целым облаком дыма.

— Бандиты! — крикнул янки, стреляя.

Шесть человек, странно одетых, вооруженных пиками, луками и мушкетами, выскочили из кустов.

Четверо путешественников выпалили наугад из ружей и, повернувшись спиной к неприятелю, пустились бежать. За ними погналось несколько всадников, бешено пришпоривая своих коней.

— Бегите! Бегите! — кричал Мин Си, удирая во все лопатки.

Но не пробежали они и ста шагов, как были уже окружены пятьюдесятью всадниками, целившимися в них из своих аркебуз.

Американец и его товарищи, успевшие вовремя спрятать под, одеждой револьверы, отдали бандитам карабины и ножи и дали увести себя в плен.

Пять минут спустя, окруженные всей шайкой, они пришли в лагерь Теон Каи.

XV. Бандит Теон Каи

Становище разбойников, расположенное среди самой чащи леса колоссальных камфорных деревьев, состояло из тридцати хижинок, увенчанных флагами всех цветов и размеров. Снаружи домики были украшены старинными мушкетами с фитилем, луками, колчанами, туго набитыми стрелами, саблями и ножами всех видов и сортов со следами еще не смытой крови жертв, павших от разбойничьих рук.

Повсюду бродили награбленные быки, лошади, гуси, утки и куры, производя адский шум, в котором немалое участие принимали и до полтораста бандитов всех рас и национальностей. Одни из них лежали врастяжку на земле, другие стояли, прислонясь к деревьям, иные, сидя на земле, были заняты игрой, а большинство пьянствовало. И кого только тут не было! Низкорослые тонкинцы с лицами бронзового цвета, переходившего у некоторых в оливковый, хохотавшие как сумасшедшие, обнажая при этом свои зубы, разрисованные черной краской; косоглазые китайцы с головами, украшенными шапками ience, и одетые в длинные симары; кохинхинцы[25], богато одетые в желтые камзолы, отделанные красным атласом, в шляпах с разноцветными плюмажами; свирепые, мрачного вида малайцы, вооруженные страшными крисами[26] ядовитым острием, и, наконец, сиамцы с ромбовидными головами, землистым цветом лица, толстыми бесцветными губами и золочеными зубами.

При появлении пленников все эти люди вскочили на ноги и побежали навстречу, осматривая их с любопытством, указывая один другому пальцами на глаза американца и двоих европейцев и приправляя свои замечания взрывами громкого хохота. Им, вероятно, в первый раз пришлось видеть белых людей, да еще не с раскосыми глазами.

Американец ощетинился и кончил тем, что дал несколько подзатыльников чересчур любопытным, но потерпевшие не выказывали ни малейшей обиды.

— Они смотрят на нас, как на диких зверей, — бормотал янки. — Нечего сказать, благовоспитанные люди: смеются в лицо и тычут пальцами чуть не в глаза.

Пленники прошли через весь лагерь, потом по едва заметной тропинке углубились в лес.

— Куда вы ведете нас? — спросил Джорджио окружавших его бандитов.

— К начальнику, — отвечал один китаец.

— Разве он живет в лесу?

— Да, но в княжеском дворце… Иди и молчи!

Минут десять шли они под деревьями, а потом вышли на прелестную лужайку, окруженную холмами, по которой бежало множество ручейков, впадавших в живописные озерки.

Посередине лужайки возвышалась роскошная постройка, разрисованная яркими красками, аляповато украшенная желтыми и голубыми кусками фарфора, опоясанная лентой великолепных веранд, изобилующих цветами и поддерживаемых стройными колоннами.

Крыша с изогнутыми краями была испещрена фронтонами и фронтончиками, острыми шпилями с чудовищными драконами, которые вертелись по ветру с резким визгом, и массой флюгеров с развевавшимися разноцветными флагами.

Пленники на мгновение остановились, чтобы полюбоваться образцом искусства китайской архитектуры.

— С какого рода бандитом приходится нам иметь дело? — спрашивал себя ничего не понимавший американец.

— Вперед, нечего смотреть! — послышался сердитый оклик конвойных, и пленники получили по изрядному удару тупым концом пики.

Через дверь, украшенную тремя драконовыми головами, они вошли внутрь здания и затем продолжали путь по длинным коридорам, стены которых были искусно расписаны. Американец все смотрел себе под ноги из боязни провалиться в западню.

— Куда же ведут нас эти люди? — спросил он, начиная беспокоиться.

— Они ведь сказали вам, к их предводителю, — отвечал капитан. Через несколько минут пленников ввели в небольшую, элегантную залу, оклеенную расписной бумагой танг-поа, свет в которую проникал через четыре небольших окошка, где стекла были заменены листами промасленной бумаги. Мебель, стоявшая здесь и отражавшаяся, как в зеркале, в блестящем полу из голубого мрамора, была чрезвычайно проста, но вместе с тем необычна. Тут были легкие, низенькие бамбуковые столики, заставленные всевозможными вазочками, графинчиками прозрачного фарфора с букетами пионов красивого огненного цвета, чашечками минга цвета неба после дождя, фигурками и уродцами из разноцветного фарфора и, наконец, шарами и шариками из слоновой кости.

По углам залы стояли мраморные кресла и какие-то предметы, названные Казимиром плевательницами. С потолка спускался тальковый фонарь и пеука, которая, размахивая крыльями из расписной материи, распространяла в комнате приятную прохладу.

К своему великому удивлению, пленники были оставлены одни в этой комнате.

— Я больше уже ничего не понимаю, — сказал американец, точно спустившийся с облаков. — С какого рода бандитом имеем мы здесь дело? Это жилище князя, а не разбойника, грабящего путешественников и поджигающего деревни. Может быть, он колдун?

— Я начинаю сам это думать, Джеймс, — отвечал капитан. — Со мной никогда еще не случалось ничего подобного.

— Как бы там ни было, а все-таки это великолепное приключение.

— Лишь бы только бандиту не пришла в голову скверная мысль перерезать нам горло.

— Разбойник, утопающий в такой роскоши…

— Тише! — прошептал Мин Си. — Вон сам Теон Каи.

Часть одной из стен неожиданно открылась, и на пороге этой потайной двери появился человек в голубой шелковой одежде, стянутой поясом с массой торчащих за ним пистолетов и малайских крисов; на голове у него была надета коническая войлочная шляпа, украшенная большим плюмажем. Это был человек небольшого роста, но могучего сложения и, судя по наружности, обладавший необычайной силой. Довольно умное плоское лицо, сильно выдающиеся скулы, большой лоб с широким шрамом и косые, быстрые глаза производили сильное впечатление при первом же взгляде на бандита.

Он остановился на пороге, внимательно рассматривая своих новых пленников, а потом направился к ним с самой обворожительной улыбкой, когда-либо появлявшейся на устах тонкинца; скрестив на груди руки и медленно разводя их, он произнес обычное приветствие:

— Изин! Изин!

Капитан и его спутники, весьма удивленные таким приемом, которого они никак не ожидали, поспешили отвечать на его приветствие. Теон Каи сделал им знак сесть в каменные кресла и, подумав несколько минут, спросил мелодичным голосом:

— Каким ветром занесло вас сюда, так далеко от вашей родины? Ведь, если я не ошибаюсь, вы принадлежите к народам, обитающим далеко на Западе.

— Заключенное нами пари, — отвечал капитан, с любопытством рассматривавший этого странного бандита.

— Вы европейцы?

— Ты угадал.

— Куда же вы держите путь? — спросил бандит.

— Мы хотим проникнуть в Юаньян.

— Что вам там понадобилось?

— Мы разыскиваем священный меч Будды.

Теон Каи широко раскрыл глаза, и на лице его изобразилось глубокое удивление.

— Священный меч Будды?! — переспросил он.

— Тебя это удивляет?

— Может быть…

Теон Каи замолчал и, казалось, погрузился в глубокие размышления. Несколько минут просидел он с опущенной на грудь головой, потом, быстро подняв ее, сказал:

— Итак, стало быть, ты ищешь священный меч Будды?

— Да, и я поклялся найти его, хотя бы мне для этого пришлось перевернуть вверх дном всю Юньнань и всю Бирму.

— Разве ты знаешь, где он находится?

— Мне сказали, что в Юаньяне.

— А место, в котором он был скрыт?

— Оно мне неизвестно.

— Послушай меня, чужестранец. И я также одно время интересовался этим оружием и не раз пытался напасть на Юаньян со своей шайкой. Знаешь ли ты, прежде всего, кто его похитил?

— Фанатик-буддист.

— Наоборот, говорят, что то был отважный разбойник; но был ли это фанатик или разбойник, а священный меч все равно украден. Насколько мне удалось узнать, это оружие было привезено в Юаньян, но там следы его теряются. Перед тобой открываются три пути; если ты хочешь его отыскать, то должен будешь исследовать один путь за другим.

— Дальность пути меня не пугает, а препятствия не останавливают.

— Я этому верю, — сказал бандит. — Будь внимателен и запечатлей в своей памяти то, что я тебе скажу.

— Говори.

— Одни говорят, что священный меч сокрыт в храме Будды в Юаньяне; другие — что он спрятан в Киум-Доджэ великого Jiredo в Амарапуре; третьи — что он замурован под железным Т пагоды Швемадо в Пегу.

— В пагоде Швемадо? — воскликнул капитан.

— Что же тебя здесь удивляет?

— Я в первый раз слышу об этом.

— Теперь уж ты этого не можешь сказать. Неужели у тебя хватит смелости добраться до самого Пегу?

— У меня хватит ее, даже если бы пришлось добираться до самой Индии.

Теон Каи посмотрел на него с еще большим удивлением.

— Вот это человек! — воскликнул он с неподдельным восторгом. — Не хочешь ли ты остаться со мной?

Капитан вздрогнул от такого неожиданного вопроса.

— Нет, — твердо ответил он. Чело бандита затуманилось.

— А если бы я стал принуждать тебя к этому? — спросил он.

— Я скорее дам себя убить, чем сделаюсь разбойником.

— Ты презираешь это ремесло?

— Я отказываюсь потому, что должен разыскать священный меч. Я поставил на карту свою честь.

Теон Каи поднялся, приблизился к капитану и, положив ему на плечи свои руки, сказал:

— Ты благородный человек! Завтра я тебя отпущу.

Затем он ударил два раза в гонг, висевший на пороге одной из дверей.

На этот зов явился роскошно одетый бандит, который принес целый ряд фарфоровых чашечек цвета зеленой морской води, установленных на подносе, и большой чайник, разрисованный картиной отступления Бодхидхармы, стоящего на легендарном плоту.

Чай, по китайскому обыкновению без молока и без сахара, был разлит в чашечки. Теон Каи первый подал пример, храбро опорожнив несколько чашек; американец, подражая ему, опорожнил их не менее полусотни и подсел поближе к чайнику, чтобы, если окажется возможным, выпить еще столько же.

Гостеприимный бандит еще несколько минут забавлялся разговором с пленниками, рассказывая про свою шайку и ее кровавые подвиги, а затем удалился, предупредив, что будет ждать их к обеду.

— Клянусь Бахусом! — воскликнул американец, кидаясь к чашечкам и опоражнивая их одну за другой. — Какой милый человек! Я никогда в жизни никого не встречал, кто походил бы на этого бандита. Клянусь вам, друзья мои, что я чувствую себя способным полюбить его, несмотря на его желтую рожу и глупые усы.

—А я чувствую себя в состоянии расцеловать его! — с энтузиазмом объявил поляк. — Честное слово, я поцелую его, если только он накормит нас еще и хорошим обедом.

— Этот человек способен угостить нас по-княжески, мой мальчик. Все зависит от того, какова у них стряпня.

— Не беспокойтесь, Джеймс, — сказал капитан, — здесь не будет недостатка ни в знаменитых гнездах саланганы, ни в трепанге, ни в обильных и вкусных напитках, которые я посоветую вам употреблять умеренно, если вы не хотите потешить Теон Каи видом пьяного иностранца.

— О! Вы меня обижаете! Я буду держать себя как истый американец, как настоящий джентльмен. А между тем чем мы займемся до обеденного часа?

— Я предлагаю хорошо отоспаться на террасе, — сказал поляк. Предложение было принято с удовольствием. Четверо пленников, если можно еще их так называть, направились к ближайшей террасе, растянулись на бамбуковых стульях, полускрытых между растениями, и скоро задремали, убаюкиваемые болтовней гоомеи, или монгольских певцов, порхавших по вазам.

Часов около четырех их разбудил бандит и, проведя через целый лабиринт ширм, ввел в другую залу, стены которой были покрыты белой материей, расшитой шелком, а посреди комнаты стоял накрытый стол, гнувшийся под тяжестью фарфоровых блюд, поставленных на скатерти из расписной бумаги.

Теон Каи уже ожидал их. Он сел в конце стола на хозяйском месте, поместив капитана по левую руку, — место, считающееся в Китае почетным, американца — по правую, а остальных напротив себя.

Обед начался обильным возлиянием белого вина, приторного и слегка подогретого, затем следовали одно за другим десять блюд, из которых восемь было горячих, а два холодных, являвшихся как бы отдыхом для приглашенных, так как китайцы обычно едят только горячие блюда.

Эти блюда состояли из первосортного риса, сваренного в воде, сахарных пирожков, корней кувшинчика в приправе, жареных кузнечиков, утиных яиц, сваренных всмятку, осетровых жабр, китовых усов под сладким соусом, рагу из раков и воробьиных горл.

Американец, совсем не умевший обращаться с палочками из слоновой кости, которые довольно плохо заменяют в Китае ложки, почувствовал себя в крайнем затруднении перед своей порцией риса, но для него нашлась огромных размеров ложка, и тогда нужно было видеть, какое количество риса умещалось зараз в этом ненасытном желудке! Достойный янки, не внемля знакам капитана, который советовал ему быть поумереннее, и глухой к словам Мин Си, пожирал за четверых, часто помогая себе пальцами, а то и прямо языком вылизывая тарелки. Едва он опоражнивал одно блюдо, как придвигал к себе второе, третье, четвертое и пятое. Он грыз кости, точно собака, не евшая целую неделю, засовывал свои пальцы во все рагу и подносил к губам соусники, заполненные черными, желтыми и красными напитками, которые и выпивал, как будто это было вино или виски. Казалось, он хотел продемонстрировать бандиту способность своего бездонного желудка поглощать гигантские количества пищи; впрочем, в этом от него мало отставал поляк, жадно поглощавший предлагаемые яства.

Прислужники поставили на стол штук сорок больших графинов, наполненных апельсиновым и ананасовым соком и сладкой водой. Американец и поляк, рассчитывавшие на полсотни бутылок вина, были разочарованы; тем не менее они оказали честь всем этим напиткам, и притом в такой степени, что в несколько минут добрая треть графинов была пуста.

После этого подали вторую часть обеда, тоже состоявшего из десяти блюд; тут были гнезда саланганы в желатине, которые оба обжоры объявили превосходными, лягушки, бараньи глаза с чесноком, осетровые жабры в собственном соку, рыбьи плавники, голубиные яйца, бамбуковые побеги под соусом и фрикасе из жинь-дзенга в сладкой подливке.

Все эти блюда прошли перед американцем, который возвратил их слугам совершенно пустыми и даже потихоньку вылизанными языком и пальцами.

Теон Каи казался чрезвычайно удивленным и не отрывал глаз от американца, который продолжал все больше и больше входить в азарт.

— Это настоящий слон, — повторял, смеясь, любезный бандит.

Третья часть этого лукуллова для иностранцев, но вполне обычного для тонкинца или китайца обеда, состояла опять из десяти новых блюд, исключительно горячих, поставленных на пылавших угольях. Самым последним был чай, сервированный в чашечках тончайшего голубого фарфора.

Бандит извинялся, что не мог достать драматической труппы, без участия которой не обходится ни один званый обед в Китае, так как китайцы и тонкинцы любят совмещать удовольствия желудка с удовольствиями зрения и слуха.

— Это пустое, — сказал американец, под тяжестью которого стул стал издавать жалобные стоны. — Я предпочитаю трубку и бутылку ликера драматической труппе.

Хлебосол-бандит схватил налету желание ненасытного гостя и велел принести несколько графинов крепкого росолиса, трубки и вазу с душистым табаком. Тотчас же беседа стала чрезвычайно оживленной. Американец, выпивший больше, чем следовало, болтал за десятерых. Стоило послушать, как он пересказывал историю войны за американскую независимость.

Мин Си тоже болтал не меньше, и у него также все перепуталось в голове; говоря о китайской литературе, он смешивал стихотворения знаменитого Лю Цзунъюаня с произведениями Синь Ци-цзи, а изречения Конфуция с изречениями Гунсунь Луна.

Между тем поляк любезно рассказывал о кораблях, бригах, шхунах, барках, якорях, пушках, но время от времени терял нить рассказа, не находил ее и кончал тем, что падал на стул, вздыхая при этом так тяжело, что можно было принять его за больного.

Около полуночи гости удалились в отведенные им комнаты, но, за исключением капитана, нетвердо держась на ногах и с тяжелой головой. Это не помешало им всем на другой день на заре быть на ногах и готовыми к отъезду.

Бандит ожидал их в салоне с множеством чашечек, наполненных чаем. Между тем это уже не был больше вчерашний человек, постоянно улыбавшийся и охотно болтавший; он был серьезен, молчалив, задумчив и казался в дурном расположении духа.

Когда наши искатели приключений выпили весь чай, он стал еще более замкнутым. Казалось, он пребывал в затруднении; потом вдруг подошел к капитану и неожиданно спросил его:

— Вы останетесь со мной?

— Нет, — отвечал капитан, нимало не удивляясь этой неожиданной просьбе. — Я должен непременно найти священный меч Будды; я ведь уже сказал тебе, почему.

Бандит слегка наморщил лоб и после нескольких минут молчания продолжал:

— А если я назначу тебя атаманом своей шайки?.. Если твои друзья станут также и моими друзьями?

— Я не могу, разве ты не понимаешь? Я должен быть свободным, чтобы потом вернуться в Кантон.

— Свободным! — воскликнул бандит, в глазах которого блеснула молния угрозы. — Свободным!..

— Теон Каи, — сказал капитан серьезно, — разве ты человек, способный изменять данному слову двенадцать часов спустя?

— А если я не сдержу слово, данное вчера?

— В таком случае ты будешь недостоин выпить со мной ни одной чашки чая всю твою жизнь.

Бандит пристально взглянул на капитана, который не моргнув выдержал этот огненный взгляд, потом стиснул ему плечи с такой силой, что у того хрустнули кости.

— Знаешь ли ты, что у меня сто пятьдесят человек бандитов? — сказал он таким тоном, от которого мурашки пробежали по коже. — Знаешь ли ты, что эти сто пятьдесят человек — то же, что сто пятьдесят тигров, готовых по первому моему знаку разорвать тебя и твоих товарищей?

Капитан не отвечал. Мин Си, Корсан и Казимир, пораженные неожиданными словами бандита и тем дурным оборотом, который принимало дело, не смели даже дышать.

— Послушай, — продолжал бандит странным голосом. — Ты храбр, я читаю это в твоих глазах, но у меня есть такие орудия, которые исторгают крики даже у самых храбрых. Что бы ты сказал, если бы я стал медленно сдавливать тебя между двумя камнями? Что бы ты сказал, если бы я велел вспороть тебе живот и лить туда кипящее масло? Или если бы я велел распилить тебя живым деревянной пилой? Понимаешь ли ты меня, гордый иностранец?

— Я понимаю тебя, — спокойно отвечал капитан. — От грабителя и разбойника можно всего ждать.

— Это оскорбление, за которое ты дорого мне заплатишь.

— Если речь идет о том, чтобы вытянуть из нас деньги, то назначь сумму.

— Нет, речь идет не о деньгах. Я хочу одного из твоих спутников.

— Теон Каи! — воскликнул капитан, отталкивая бандита. — Если ты будешь настаивать, клянусь тебе, что ты не выйдешь отсюда живым.

— А! Ты грозишь мне! Ну так смотри!

Пронзительный свист раздался в воздухе. Поднялась портьера, а за ней показались двадцать человек, направивших на путешественников двадцать аркебуз.

— Почему же ты не стреляешь в меня? — спросил бандит, смеясь. Капитан и его спутники, пораженные и испуганные, отскочили

назад и выхватили револьверы.

— Ты согласен уступить мне одного из твоих друзей? — продолжал Теон Каи.

— Нет, тысячу раз нет, — отвечал капитан. — Я этого не могу, Теон Каи.

Бандит знаком велел опустить аркебузы, взял капитана за руку и подвел его к двери, показывая ему четырех лошадей, навьюченных дорожными припасами. К седлам были привязаны четыре карабина и толстые патронницы, в которых, без сомнения, были порох и пули.

— Ты благородный человек, — сказал ему бандит, — я хотел испытать тебя, но ты железный, и храбрость твоя необычайна. Я хочу сделать тебе подарок. Возьми этих лошадей и будь свободен.

— Я тоже знал, что Теон Каи гостеприимен и щедр, — сказал капитан.

— Дай мне твою руку, чтобы я мог пожать ее.

Минуту спустя четверо путешественников уже были в седлах.

— Отправляйтесь! — сказал Теон Каи. — Отправляйтесь, не оглядывайтесь назад!.. Вне моего лагеря я не отвечаю за то, что может с вами случиться.

Всадники поняли угрозу и помчались в карьер.

Теон Каи остался на пороге со скрещенными руками и горящим взглядом; можно было подумать, что он замышляет что-то недоброе против отважных путешественников.

XVI. Наводнение

Лошади, которых расщедрившийся бандит подарил путешественникам, оказались хорошими животными тонкинской породы, столь же малорослыми, как сардинские жеребцы, красноватой масти, с крутой шеей, умными и живыми глазами и крепкими ногами.

Нельзя сказать, чтобы тонкинские лошади были лихими скакунами, но они хорошо выносят переходы по степям и горам, довольствуясь несколькими пригоршнями листьев и небольшим количеством воды. Бандит подарил им не только лошадей, но и много мешков с провизией, которые велел привязать сзади к китайским седлам, с короткими стременами, по восточному образцу, и большой попоной из толстого сукна, которая могла служить также и тентом во время привала.

Храбрый янки, все еще находясь в восторге от щедрости Теон Каи, ни одной минуты не сидел спокойно. Он покрикивал, подбадривая лошадей, пробовал провизию, то и дело набивал рот сухими фруктами и прикладывался, даже слишком часто, к фляжкам с водкой, висевшим в большом количестве вокруг седла.

— Кто бы мог подумать, — воскликнул он, — что этот бандит после угроз искрошить нас на куски подарит нам все это? Этот тонкинец, — я ведь уже ранее говорил вам, друзья, — самый великий человек во всей Азии! Я удивлен и совершенно сбит с толку. Ура Теон Каи! Ура!

— Поменьше жару, Джеймс, — сказал капитан, смеясь. — Этот человек — самый отчаянный негодяй, которого я когда-либо встречал в своей жизни.

— Что вы говорите? — спросил обиженно американец. — Разве вы хотите унизить в моих глазах этого великого человека?

— Вы слишком строги, капитан, — вмешался поляк, очарованный не менее американца.

— Я только справедлив, друзья, — возразил Лигуза. — Я нисколько не был бы удивлен, если бы сегодня ночью на нас налетела его шайка.

— Вы преувеличиваете! — настаивал упрямый янки. — Такой великодушный человек не может иметь в голове подобных мыслей.

— Разве вы не слышали, Джеймс, слов, сказанных им нам на прощание, и не заметили, каким они сопровождались взглядом?

— В самом деле, теперь, когда я об этом думаю, мне кажется, что вы правы. Эй, Мин Си, что ты думаешь об этом человеке?

— Jie! — просто отвечал китаец.

— Jie! Что означает это слово? Может быть, превосходный человек?

— Совсем напротив, Джеймс, — сказал капитан. —Jie— значит человек лживый, фальшивый, человек, у которого два языка и две совести.

— Должен ли я вам верить?

— Непременно.

— Если это говорите вы, то, конечно, так оно и есть, ибо разбойники должны быть вам известны лучше, чем мне.

— Это почему? — спросил удивленный капитан.

— Вы ведь итальянец, а Италия — родина всех разбойников.

— Италия — родина разбойников?! Неужели вы тоже один из тех, кто верит этим басням?

— Меня совершенно серьезно уверял в этом один англичанин, который попался им в руки во время своего путешествия по Абруццам.

— Этот англичанин смеялся над вами, Джеймс. Если послушать англичан и французов, Италия кишит разбойниками, между тем как их гораздо больше в Испании, Лондоне и Париже.

— Говоря по правде, в обеих столицах нет недостатка ни в убийцах, ни в ворах… Ах!

— Что такое?

— Накрапывает дождь.

— Плохо дело, Джеймс. Ну, доставайте попоны и прибавьте ходу; мне все кажется, что мы еще не избегли опасности.

Лошади, миновав несколько небольших холмов, выехали на большую равнину, покрытую кустами ананасов, — роскошными растениями, украшенными снизу доверху большими листьями длиной не менее метра и шириной в три или четыре пальца, из середины которых торчали мясистые, толстые стебли, увешанные ярко-желтыми плодами с треугольными чешуйками.

Американец, несмотря на то, что был нагружен провизией, собрал большое количество ананасов и объявил их восхитительными, в чем он был совершенно прав, так как все народы Индокитая называют ананас королем плодов.

В полдень, проскакав около двадцати миль, путники сделали привал, чтобы дать передохнуть лошадям и приготовить себе обед.

Американец опять вступил в должность старшего повара и положил на уголья огромный шестикилограммовый бифштекс, который обнаружил подвешенным к седлу коротенького канонира-трубача.

Пока он вместе со своим адъютантом хлопотал вокруг огня, капитан и китаец осматривали провизию. В кожаных мешках было более тридцати килограммов риса удлиненной формы, прозрачного, необычайно вкусного, который китайцы дают только больным, настолько это деликатесный продукт. На лошади поляка капитан нашел около сорока килограммов сушеной речной рыбы, которая уничтожается в громадных количествах во всем Южном Китае и в особенности в Тонкине. Кроме того, на других лошадях были гнезда саланганы, осетровые жабры, огромные кровавые бифштексы, сухие фрукты, водка и порядочная порция сахара, превращенного в сироп.

Американец, красный как китайский пион, прервал этот осмотр, положив капитану огромный кусок бифштекса, который он только что снял с углей.

Они быстро пообедали, запили обед несколькими глотками сиропа и водки, а потом вскочили на лошадей, стараясь оставить как можно больше миль между своими лошадьми и шайкой Теон Каи.

По мере того как они под проливным дождем продолжали свой путь, почва стала значительно понижаться, все более покрываясь полями риса и бамбука, среди которых летали стаями сороки, бекасы и водяные курочки.

Капитан, чтобы немного укрыться от потоков дождя, направился со своими спутниками через лес камфорных деревьев, которые по толщине ствола немногим уступают знаменитым баобабам Центральной Африки.

Американец остановился, разинув рот, перед этими колоссами, обнять которые были бы не в состоянии двадцать человек.

Китайцы называют эти драгоценные деревья чонг; извлекаемая из них камфора немногим уступает борнейской. Ее добывают посредством дистилляции, обрезая сначала листья, которые вымачивают трое суток в посудине с дождевой водой, после чего кипятят в кастрюле. Пройдет целый месяц, прежде чем камфора затвердеет и потребуется новое кипячение для ее очистки. В Китае она широко используется, но особенно популярно само дерево, сохраняющее свой запах многие годы и служащее хорошим материалом для постройки джонок, барок, для изготовления сундуков и прочих вещей.

Американцу пришла было в голову мысль сделать остановку, чтобы собрать немного этого драгоценного вещества, но страх быть застигнутым бандитами вынудил его оставить это странное намерение.

Ночь они провели под теми же деревьями, под непрерывным дождем, не дававшим уснуть ни людям, ни животным.

И на следующий день дождь продолжал лить все так же. Небо было покрыто черными облаками, и по временам дул сильный и такой горячий ветер, что можно было подумать, будто они проезжают по знойным пустыням Персии или Африки. Молнии сверкали не переставая, а гром непрерывно гремел в глубинах небесного свода. Так как почва все более и более понижалась, капитан и Мин Си стали беспокоиться.

— Плохо дело, — сказал капитан Джорджио, внимательно осматривая горизонт на севере и юге.

— Разве вы боитесь дождя? — спросил американец, с которого вода лила такими потоками, что можно было подумать, будто он только что вылез из реки. — Какая нелепость!

— Я ведь собственно не дождя боюсь.

— Чего же в таком случае? Может быть, лихорадки? Ба! Ведь мы железные люди.

— Я боюсь наводнения, Джеймс. Вы знаете, что Сицзян несет свои воды с юга от нас, а Хуншуйхэ — с севера; обе эти реки выходят из берегов в дождливое время года.

— Мы примем ванну.

— Подождите, когда эти реки разольются по степи, и тогда увидите, какая тут будет ванна. Тут будет столько воды, что даже янки найдется в чем утонуть.

— Э! — воскликнул упрямец. — Каких-нибудь четыре взмаха рук — и мы спасены.

— Однако какой вы хвастун, Джеймс. Клянусь Бахусом! Хотел бы я видеть, как вы переплываете сто миль воды.

— Сто миль? Река разливается на целых сто миль?

— Мне кажется, сэр Джеймс, — сказал поляк, — что это такое расстояние, которое способно испугать даже янки, сильного, как бегемот.

— В таком случае мы непременно утонем! А ведь обидно будет утонуть в китайской реке. По крайней мере, хотя бы река-то была американская!

— Может быть, она пощадила бы вас? — спросил маленький китаец.

— Я этого не говорю, но… тем не менее, то была бы американская река. Необходимо во что бы то ни стало подготовиться к наводнению. О! Не построить ли нам плот?

— Если вы потащите его на ваших плечах, то с удовольствием, — сказал капитан. — Однако у вас оригинальные идеи, друг мой Джеймс.

— Дело идет о спасении собственной шкуры. По крайней мере, нельзя ли найти хоть какое-нибудь убежище?

— Я не вижу никакого.

— Мне вспомнилось одно, — сказал Мин Си.

— Где оно? — спросили трое белых с некоторой тревогой.

— На границах провинции, близ Юньнани. Там есть великолепный грот, называемый Коо-Чинг. До него можно добраться за двое суток.

— А там мы будем вне опасности?

— В гроте, конечно, нет, но на самой горе — да.

— Только когда и как мы доберемся до надежной пристани? — сказал капитан. — В путь, не теряя больше ни минуты!

Надежда достигнуть обещанного убежища ободрила путешественников, которые, не обращая больше внимания на потоки воды, пустили лошадей в галоп и направились к западу.

Бедные животные сильно устали, так как земля была глубоко пропитана водой. Лошади по колено уходили в воду в лощинах, путались в водорослях и скользили в грязи по берегу прудов, озер и ручьев, которых каждую минуту становилось все больше.

Вечером путешественники, усталые, промокшие, измученные дождем, расположились под бананом, который грустно и одиноко возвышался среди мокрой степи.

Ночь была ужасна. Неистово бушевал ветер, и дождь лил как из ведра, насквозь промочив палатку; подземные воды, проникая сквозь поры почвы, гасили огонь и затапливали людей и животных. Казалось, что целое озеро, подвергавшееся колебаниям прилива, простиралось под землей, так что, приблизив ухо к земле, можно было слышать глухой шум, как будто в подземных водах свирепствовала буря.

Никто не мог спать из-за ветра и дождя, а также из страха быть застигнутым наводнением. Двадцать раз капитан вставал в беспокойстве, влезал на банан, стараясь рассмотреть, что делалось на черте горизонта, и двадцать раз американец поднимался, боясь, что верхний слой почвы не выдержит и обрушится в воду под тяжестью их лагеря.

В шесть часов утра, проглотив немного чая, наши путешественники продолжали свой утомительный поход, спеша достигнуть грота Коо-Чинг, единственного убежища, которое могло спасти их от гибели.

Лошади были страшно утомлены и вели себя очень беспокойно. Приходилось пускать в дело кнут, чтобы заставить их двигаться вперед; часто они поворачивали голову и пытались бежать на восток.

Местность была везде одинакова — без леса и даже без единого деревца. Только и виднелись болотный тростник, выросший за несколько дней, да несчастные кустики. Ни одной хижины, ни одной загородки, ни одного зверя кругом, насколько можно было кинуть взгляд.

В полдень путники сделали остановку возле нескольких печально торчащих кустов, сварили себе немного риса, проглотили по несколько глотков водки, а затем продолжали путь, все так же под дождем.

— Да что же, кончится это когда-нибудь, в конце-то концов? — спросил американец.

— Терпение, Джеймс, — отвечал капитан. — Сегодня вечером мы отдохнем в гроте.

— Я бы отдал год своей жизни за горшочек вареного риса. Если эта собачья жизнь еще продолжится, я сделаюсь худым, как селедка, и желтым, как дыня.

— Сегодня вечером у вас будет огонь и горячий рис.

В шесть часов вечера, в ту минуту, когда уже совсем стемнело, китаец, трусивший впереди всех, указал пальцем на возвышение, едва видневшееся сквозь густую завесу дождя.

— Что это? — спросил капитан.

— Гора Коо-Чинг, — отвечал Мин Си.

— Давно пора! — воскликнул американец. — Я совсем изнемог. Измученные лошади под ударами кнутов помчались вперед, рассекая воду, ослепляемые молниями и оглушаемые раскатами грома.

К восьми часам бедные животные, все в крови, мокрые от дождя и пота, подъехали к подножию горы и остановились перед темным отверстием.

— Это грот, — сказал китаец.

Всадники соскочили на землю и вошли в отверстие, таща за собой лошадей. Несколько минут спустя они остановились над спуском, довольно крутым, скользким и мокрым.

— Господа! Где же это мы? — спросил американец, ничего не видя в окружающей темноте.

— Подождите! Сейчас мы зажжем огонь, — отвечал китаец. — Пойдем, Казимир.

Поляк и китаец вышли и поползли на гору, где вскоре собрали две охапки дров и несколько смолистых веток, которые должны были в горящем виде служить факелами.

Мин Си зажег одну из этих веток, красноватое пламя которой ярко осветило пещеру.

— Следуйте за мной, — сказал он. — Оставим здесь лошадей и войдем во второй грот, который просторнее и суше этого.

Каждый из них, бросив беспокойный взгляд на огромную равнину, на которой свирепствовал ураган, нагрузил на себя ружье, часть амуниции, палатки и провизию и последовал за маленьким китайцем, освещавшим дорогу.

Первая пещера, довольно обширная — высотой более сорока футов и длиной и шириной не менее ста — оказалась пустой и страшно сырой. В глубине ее виднелся постепенно опускавшийся темный коридор, покрытый роскошными сталактитами, с которых медленно, с равномерным и монотонным шумом сбегала вода. Гулко раздавалось эхо, разнося под сводами шум шагов и голоса путешественников.

Минут через десять путешественники достигли второго грота, при виде которого у них вырвался крик изумления. Куполообразной формы, высотой более ста восьмидесяти футов, при соответствующем диаметре, он был весь выложен разноцветными камнями, словно инкрустацией. С земли поднимались сталагмиты — легкие, изогнутые, прозрачные, как алебастр, известковые массы, покрытые, как и потолок, желтыми, голубыми, красными каменьями и окаменелыми растениями с листиками, на которых еще виднелись жилки. Сверху спускались длинные узловатые сталактиты, прозрачные, как стекло, и переливавшиеся всеми цветами радуги.

— Прелестно! Великолепно! — восторгался американец.

— Сознаюсь, я в жизни еще не видел ничего подобного, — подтвердил капитан, — это поразительно!

— Скажите — очаровательно; это дворец какой-нибудь волшебницы, и мы здесь преудобно устроимся, не обращая внимания ни на ветер, ни на дождь.

— Мы еще лучше устроимся, когда разожжем хороший огонь, — сказал Мин Си.

— Ты говоришь, как по книге, маленький канонир. Живее наполняй котелок.

Китаец с помощью поляка взялся за дело и, хотя дрова были сырые, им все-таки удалось разжечь огромный костер, на котором можно было зажарить целого быка.

Утесы, колонны, сталактиты и сталагмиты осветились красным огнем, и свод купола заблестел, как будто весь был усыпан бриллиантами.

Котелок, наполненный доверху, начал закипать, распространяя вокруг себя аппетитный аромат.

Нечего и говорить, что все воздали должное обеду, приправленному последней фляжкой водки, которую предусмотрительный капитан берег все время про запас. Американец выпил свою чашку за процветание и свободу Италии, а капитан Лигуза — за Америку.

— Друзья мои, — сказал янки, бывший все еще в хорошем расположении духа, — я предложил бы остаться здесь до окончания дождей. Запаса риса и сушеной рыбы хватит дней на пятнадцать, а то и больше, в чае тоже нет недостатка. Здесь не холодно, здесь нет дождя и, наконец, здесь можно отлично спать. К чему нам желать лучшего?

— Та же самая мысль пришла и мне в голову, — сказал капитан. — Почему бы нам не…

— Потому, что нам грозит наводнение, — прервал его Мин Си.

— К черту наводнение! — воскликнул Корсан. — Плевать мне на него.

— А между тем нам не следовало бы пренебрегать им, сэр Джеймс. Мы находимся на уровне шестидесяти метров под поверхностью земли, и если начнется разлив вод, мы рискуем утонуть.

— Разве ты хочешь идти спать наружу?

— Я этого не говорю.

— Мин Си справедливо говорит, — вмешался капитан, — нынешнюю ночь мы еще можем пробыть здесь Шум разлива нас разбудит, и мы поспешим выйти.

— Тогда я ложусь у огня и закрываю глаза, — сказал американец. — Я и так не сплю целых две ночи.

Янки разостлал свою попону и улегся на нее, протянув ноги к огню. Товарищи его, падавшие с ног от усталости, не замедлили последовать его примеру.

Тем не менее капитан не мог сомкнуть глаз, хотя чувствовал себя разбитым. Мрачное беспокойство мучило его и не давало уснуть Мысли его то и дело возвращались к наводнению, которое могло наступить с минуты на минуту и затопить огромную равнину, находящуюся между двумя великими реками. Много раз выходил он на воздух осмотреть горизонт, несколько раз прикладывал ухо к земле и всякий раз ему казалось, что он слышит глухой шум — шум приближающегося наводнения. Наконец усталость взяла свое, и он задремал у огня, как вдруг, разбуженный топотом и ржанием лошадей и отдаленным шумом, приближавшимся с необычайной быстротой, вскочил на ноги и бросился в галерею узнать, что случилось.

В отдалении слышался глухой рев, подобный тому, который производит река, вырвавшаяся из берегов и заливающая окрестности.

— На гору! На гору! — кричал он, подбегая к товарищам.

— Что случилось? — спросил американец, сразу проснувшийся.

— Наводнение! Все наверх!

Этого было достаточно, чтобы поднять спящих. Быстро навьючили они на себя оружие, попоны, провизию, котелок и бросились к галерее.

Шум, означавший прорыв воды, приближался со скоростью звука и раздавался в пещерах с такой силой, что, казалось, их своды готовы были обрушиться.

Толкая друг друга, падая и вновь поднимаясь, ударяясь о стены и сталактиты, задыхаясь, испуганные, потерянные, кинулись они вперед, стараясь выбраться на гору, но было уже поздно.

Хуншуйхэ прорвала плотины и затопила равнину. Гигантская волна, пенясь и ревя, поднималась с юга, опрокидывая деревья, тростник, кусты, наступая с неумолимой быстротой.

Вода подходила все ближе и ближе и наконец со страшной силой ударилась о гору и хлынула в пещеру, где поглотила людей и животных.

XVII. Двое суток под водой

Напор воды был действительно ужасен. Несчастные искатели священного меча, опрокинутые первой же волной, избитые и исцарапанные о сталактиты, в изорванной одежде, все в крови, барахтались в массе все прибывавшей воды, стараясь выплыть наверх, что и удалось им наконец после долгих усилий.

Огонь потух, поэтому приходилось ориентироваться в потемках, отыскивая более или менее надежное убежище, хотя бы на первое время.

Первой мыслью капитана было направиться к галерее, чтобы оттуда пробраться к выходу, но вскоре пришлось убедиться, что и там путь к спасению был уже отрезан. Это открытие его испугало.

— Мы в могиле, — прошептал он.

Ухватившись за один из сталактитов, которых здесь было такое множество, он стал звать своих товарищей, растерявшихся еще больше него.

— Эй! Джеймс, Мин Си, Казимир! — кричал капитан. — Где вы?

— Джорджио! — откликнулся американец. — Где мы? Я ничего не вижу и весь разбит.

— Найдите себе точку опоры, друзья, и говорите тише. Эхо здесь так сильно, что невозможно расслышать друг друга. Джеймс, знаете ли вы, где мы находимся?

— Конечно, нет. Да едва ли и возможно это определить. А вы где?

— Если я не ошибаюсь, я нахожусь над галереей.

— Что? Над галереей, сказали вы? Где она находится?

— Подо мной по крайней мере футов десять глубины.

— Десять футов! — с ужасом воскликнул американец.

— Разве вас страшат десять футов воды?

— Не это меня путает, но я думаю, что если у нас столько воды над галереей, то под ней ее гораздо больше.

— Все равно. Ну, друзья, ищите один из тех белых утесов, которые, по моему мнению, не должны были полностью скрыться под водой. Если я правильно помню, среди грота возвышался один из них, довольно высокий и очень широкий.

— Но я совсем заблудился, — воскликнул поляк.

— И я тоже, мой мальчик, — отозвался американец. — Имей я кошачьи глаза…

— Придется постараться обойтись без них, — сказал капитан. — Ну, теперь плывите, пока я буду свистеть, чтобы направлять вас.

Капитан стал свистеть, а другие, освободившись от тяготивших их сапог, которые после многих ныряний им удалось подвесить к поясу, начали плыть, ударяясь о сталактиты и сталагмиты.

— Я ободрал себе нос о колонну! — объявил американец после нескольких взмахов руками. — Черт бы их взял! Где же я? Я больше не двинусь с места.

— Клянусь пушкой! — заревел поляк, который чуть было не сел на очень острый сталагмит. — Я чуть было не посадил сам себя на кол, как это проделывают в Турции… Ой!.. Ой!..

— Смелее, друзья! — ободрял капитан.

— Хорошо вам говорить — смелее! — отвечал американец. — Мне кажется, что я совсем выбился из сил.

— Тише, Джеймс, или я больше не скажу ни слова.

Мало-помалу воцарилось молчание, и после тысячи кругов и полукругов между сталактитами, колоннами и утесами поляку, американцу и Мин Си удалось присоединиться к капитану, который все еще держался над галереей.

Когда все наконец собрались, начались поиски утеса, который должен был находиться где-то в центре пещеры. Капитан некоторое время продвигался вдоль стен, а потом направился на середину, где стукнулся носом о что-то твердое и тут же понял, что это и было то убежище, о котором они мечтали. Помогая друг другу, четверо пловцов достигли вершины утеса, почти на два метра выступавшей над водой.

— Ах! — воскликнул американец, вдыхая полной грудью. — Я уже начал терять силы!

— А вы думаете, что мне было лучше, чем вам? — сказал поляк, стряхивая воду со спины. — Я плыл, как корабль, лишенный мачт, ударяясь о тысячи утесов. Я ободрал себе всю кожу об эти утесы.

— Мы больше не будем царапаться, мой мальчик. Мы мило устроимся на этом утесе и будем есть и спать, ни о чем не беспокоясь. Если бы у меня каждый день был обед, бочонок виски и лампа, я бы навсегда поселился в этом гроте и основал бы здесь…

— Американскую колонию, — поспешил вставить поляк, покатываясь со смеху.

— Да, насмешник.

— Оставим шутки и будем лучше думать о том, как бы отсюда выбраться, — сказал капитан. — Наше положение далеко не из завидных; если вода будет прибывать, я не знаю, чем все это кончится.

— У меня созрел целый план, с помощью которого мы отсюда выйдем, и притом очень скоро, — объявил американец.

— Какой?

— Надо пробуравить стены.

— План чисто американский, Джеймс, но, к сожалению, в настоящую минуту совершенно невыполнимый. Я бы хотел видеть, как это вы пробуравите своим ножом десять, двадцать, а может быть, сто метров утеса.

— Самое лучшее, что мы можем сделать, — это спать в ожидании, пока спадет вода, — сказал китаец. — Мы не можем выбраться отсюда до тех пор, пока галерея заперта.

— И сколько дней мы должны этого ждать? — спросил Корсан.

— Может быть два, три, пять, а может быть, и все восемь дней.

— Восемь дней! Ну, тогда я закрываю глаза и сплю.

— А если вода поднимется еще выше? — спросил Казимир.

— Тогда мы расстанемся с этой жизнью и заснем уже вечным сном. Итак, в постель, господа! О! По крайней мере нам не надо тушить огня.

Американец, капитан, Казимир и Мин Си примостились в углублениях, которые как будто именно для них и были сделаны, и постарались заснуть.

Не прошло и шести часов, как капитан проснулся. Он ощущал необъяснимое недомогание, зевал так, что рисковал вывихнуть челюсти; пульс замедлился, взор туманился; чувствовались тяжесть во всем теле и легкое головокружение.

— Что бы это значило? — спросил он сам себя, проводя рукой по лбу, покрытому потом. — Я словно заболел. Что со мной?

Он выполз из своего угла и протянул руки налево, где слышалось тяжелое дыхание товарища.

— Что с вами? — спросил он, тряся кого-то.

— Это вы, Джорджио? — отвечал американец.

— Да, мой друг. Отчего вы так хрипите?

— Отчего?.. Я не знаю, что со мной, но мне точно нездоровится. Такое ощущение, будто у меня на животе лежит стопудовый камень. А вы ничего не чувствуете?

— Да, Джеймс, у меня головокружение и общее недомогание.

— Чему вы это приписываете?

— Не знаю.

Казимир и китаец, услышав разговор двоих друзей, тоже поднялись. Они также плохо себя чувствовали, и им было тяжело дышать.

— Мин Си, — спросил капитан, — может быть, воды Хуншуйхэ чем-нибудь заражены?

— Нет, — отвечал китаец, — все их пьют и находят прекрасными.

— Странно!

Четверо путников умолкли, прислушиваясь к монотонному капанью воды и ища объяснения своему недомоганию. Вдруг капитан издал глухое восклицание.

— Что такое? — спросил американец.

— Мин Си, на какой высоте находится галерея над уровнем равнины? — спросил капитан.

— Если я не ошибаюсь, арка свода находится всего лишь на высоте четырех футов, — отвечал китаец.

— Что означает этот вопрос? — спросили американец и поляк.

— Это значит, друзья, что мы отделены от наружного воздуха сотней, а то и больше, метров воды.

— Сто метров воды! Ну так что же? — спросил американец, который все еще не понимал, в чем дело.

— Это значит, что головные боли и ощущаемое нами тягостное состояние вызваны недостатком воздуха.

— Но ведь тогда мы пропали! — сказал Джеймс.

— Может быть, — отвечал капитан.

— Может быть!.. Стало быть, у вас какой-нибудь план? Так говорите скорей!

— Сообщите ваш план! Скорее! — воскликнули в один голос Мин Си и поляк.

— Слушайте же меня внимательно, — сказал капитан. — Галерея имеет, если я не ошибаюсь, восемьдесят метров длины, а наружная пещера еще тридцать: в общей сложности надо преодолеть сто десять метров воды. Мне кажется, что это предприятие не так уж трудновыполнимо.

— Проплыть сто десять метров воды, не имея возможности вдохнуть хотя бы глоток свежего воздуха! — воскликнул американец. — Это слишком!

— Однако необходимо попытаться проплыть их, Джеймс. Кто здесь останется, тот погибший человек. Я поплыву первый.

— Не делайте этого, Джорджио, вы утонете.

— Я слишком хороший пловец, чтобы утонуть. Итак, друзья, обнимите меня на прощание.

— Джорджио! — воскликнул в отчаянии американец. — Что, если вы больше не вернетесь?

— Я вернусь; мне не грозит никакая опасность. Обнимите меня! Поляк, американец и китаец кинулись в его объятия, после чего неустрашимый моряк разделся и бросился в воду.

— Возвращайтесь скорей! — крикнул ему американец. — С вами и я умру спокойно.

Капитан поплыл, рассекая черные воды и поднимая волну, которая с удвоенным шумом разбивалась о сталактиты и стены пещеры. Он продвигался вперед, тщательно обходя остроконечные препятствия, и остановился у противоположной стены как раз над галереей.

— Друзья, — сказал он, — я погружаюсь. Да поможет мне Бог!

— Дай Бог вам удачи! — хором отвечали товарищи.

Капитан вобрал в себя сколько мог воздуха и погрузился в воду, стараясь держаться галереи.

Его товарищи, тяжело дыша, терзаемые самым ужасным беспокойством, полузадыхаясь, дотащились до самого края утеса и там, устремив глаза в мрачную бездну, открыв рот, насторожив уши, с почти небьющимся сердцем, стали ждать. Прошла минута, показавшаяся всем целой вечностью. Американец конвульсивно сжал руку Казимира.

— Ты ничего не слышишь? — спросил он прерывающимся голосом.

— Нет… подождем еще, — отвечал поляк. — Он силен, как лорд Байрон…

Прошло еще полминуты. Американец чувствовал, что силы его ослабевают и волосы шевелятся на голове.

— Случилось с ним что-нибудь, что ли? — прошептал он.

Как раз в эту минуту в глубине грота послышался шум тела, всплывающего на поверхность воды. Все трое вскочили на ноги, крича:

— Джорджио! Джорджио! Джорджио!

Задыхающийся голос отвечал на их призыв. Тотчас же две руки стали усиленно рассекать воду.

— Это вы, капитан? — спросил Казимир, нагибаясь к черной поверхности.

— Да… это я… это я, — отвечал голос, в котором все узнали голос капитана.

— Ну? — с беспокойством спросили его товарищи.

Капитан ничего не отвечал и продолжал плыть с удвоенной силой, пока не добрался до утеса.

Товарищи вытащили его, совсем уже хрипевшего, из воды.

— Друзья, — сказал несчастный, почти лишаясь чувств. — Галерея закрыта… Какие-то препятствия… деревья… животные… Не знаю… Друзья мои… всякая надежда потеряна!

— Потеряна! — воскликнул американец, обводя вокруг свирепым взглядом. — И мы должны умереть… умереть в этом мрачном гроте… Не может быть… необходимо выйти из этой могилы. Неужели же нет ни малейшей надежды?..

— Одна надежда — может быть, вода спадет, — прошептал Лигуза

— Кто знает… будем ждать… и надеяться.

— Ждать! — воскликнул поляк. — Неужели нет другой надежды? Капитан не отвечал и повалился в свое углубление. Его товарищи, охваченные ужасом, полузадохнувшиеся, придвинулись к нему, предаваясь полному отчаянию.

Смерть приближалась к ним гигантскими шагами. Полчаса спустя капитан, китаец и поляк уже лишились чувств и лежали неподвижно, каждый в своем искусственном ложе.

Один американец все еще боролся, но был в сильном бреду. Он ревел как дикий зверь, наполняя пещеру яростными криками, и метался и бился так, как будто его кто-то душил.

Прошло еще несколько минут.

Вдруг янки приподнялся отчаянным усилием воли. В руках у него был револьвер.

Он поднес его дулом ко лбу, но остановился, держа палец у курка, находясь под влиянием той нерешительности, которая нападает на человека перед роковым шагом. Он уже собрался было спустить курок, когда почувствовал, что волна сырого, свежего воздуха ударила ему в лицо, проникла в горло, наполнила и оживила легкие.

Он уронил оружие и бросился вперед с распростертыми объятиями, с широко раскрытыми глазами, думая, что это сон.

Нет, то не был сон! Волна чистого воздуха заливала пещеру, и он чувствовал, как она проникала ему в легкие, наполняя их кислородом. Крик, самый страшный из когда-либо раздававшихся криков, вырвался с его уст.

— Воздух! Воздух! — гремел он.

— Воздух! Воздух! — вторили ему товарищи, быстро возвратившиеся к жизни.

Они стали дышать полной грудью, не произнося ни слова, не делая даже движений из боязни потерять хотя бы одну струйку этого волшебного воздуха, без которого они едва не задохнулись.

XVIII. Спасение

Что же случилось? Откуда этот свежий воздух, вырвавший из объятий смерти четверых несчастных? Образовалась ли какая-нибудь трещина в горе или же вода, достигнув высшего уровня, пошла на убыль и открыла доступ воздуху в галерею? В данную минуту невозможно было этого установить, да никто, впрочем, и не заботился об этом. Они дышали, чувствовали, что воздух свободно проникает в их легкие, и им этого было достаточно.

— Дышите! Дышите! — повторял американец, открывая свой громадный рот. — Дышите! Не бойтесь! Теперь его хватит на всех.

И они дышали, стараясь набрать в себя как можно больше благодетельного кислорода, боясь лишиться его опять на неопределенное время. Когда же они почувствовали, что воздух беспрепятственно проникает в пещеру, чуть было не ставшую для них могилой, то стали искать отверстие, которое его пропускало.

— Здесь, должно быть, образовалось где-нибудь сообщение с внешним миром, — сказал капитан. — Поищем его, друзья, и, если возможно, покинем это отвратительное место.

— Этот отвратительный склеп, — поддержал его американец. — Я никогда бы не поверил, что воздух может быть до такой степени необходим. С первым же его глотком я почувствовал, что возвращаюсь к жизни. А то я уже держал револьвер в руках и хотел раскроить себе череп! Вот сумасшедший!

Капитан поднялся на ноги и стал смотреть сначала вниз, потом вверх, направо, налево, но нигде не видел трещины; все было мрачно, как в дуле пушки.

— Странно! — проговорил он. — Я не вижу ни малейшего луча света, который указывал бы на отверстие.

— Может быть, воздух проникает через галерею? — предположил поляк.

— Может быть, — отвечал капитан. — Посмотрим, на какой высоте вода.

Американец взял его за руки и осторожно опустил вниз, но тому не удалось дотянуться до воды.

— Вода спадает, — объявил капитан, выбираясь наверх. — Воздух проникает через галерею.

— Тогда мы можем пробиться через нее, — сказал американец, который уже не думал о том, чтобы дожидаться тут окончания дождливого сезона.

— Впрочем, я не знаю, сможем ли мы еще пробраться там. Я натолкнулся на довольно большое препятствие, застрявшее между сталактитами, когда искал возможность проникнуть в первый грот.

—А все-таки необходимо выйти отсюда. Разве вы хотите остаться здесь на вечные времена?

— Совсем напротив, Джеймс; я повторю свой опыт.

— А я буду вас сопровождать, — сказал поляк. — Может быть там, в первой пещере, укрылись дикие звери.

— Дикие звери! — воскликнул американец. — Тогда и я пойду с вами вместе со своими пистолетами и карабинами.

— Это совсем не нужно, Джеймс, — сказал капитан. — Кроме того, вы подмочите ваше оружие. Раздевайся, Казимир!

Оба моряка, вооружившись ножами, спустились с утеса и с большой осторожностью погрузились в воду, заполненную обломками тростника, древесными ветвями и длинными травами. Это второе путешествие было труднее. Три раза пловцы должны были сделать круг по пещере, прежде чем нашли галерею, вход в которую был забит накопившейся травой и древесной корой.

Отыскав галерею, они храбро направились под темный свод, почти совершенно залитый водой, заваленный острыми сталактитами, деревьями и всевозможными обломками, о которые они ударялись головой.

Проплыв шагов пятьдесят, друзья остановились перед огромной массой, полностью загораживавшей выход.

— Это и есть то самое препятствие, которое вы встретили? — спросил поляк, поворачиваясь к капитану, плывшему позади него.

— Думаю, что это именно оно и есть, — отвечал капитан.

— Что это такое? Как будто громадный обломок утеса.

— Попробуй его толкнуть.

Поляк уперся руками в черную массу, которая начала поддаваться.

— Клянусь бомбой! — воскликнул он. — Угадайте, что это такое?

— Ей-Богу, не знаю.

— Это — одна из наших лошадей.

— А нельзя ее сдвинуть?

— Она сопротивляется всем моим усилиям.

— Тогда пройдем под ней.

Оба пловца нырнули, проплыли между ног павшей лошади и всплыли на поверхность на десять шагов дальше. В четыре сильных взмаха рук они добрались до самого отверстия.

Повсюду виднелась одна грязная, красноватая вода, по которой плавали, толкаясь друг о друга, стволы деревьев, дырявые лодки, остовы джонок, крыши хижин, обломки загородок, целые горы бамбука, необычайно большие корни, масса кустов и трупы быков, лошадей, тапиров и оленей.

На этих странных плотах, медленно плывших по воле ветра и волн, оба моряка не без содрогания заметили целые семьи тигров, весело пировавших.

— Какое бедствие! — воскликнул поляк. — Наводнение разорило всю провинцию. Бедные китайцы!

— Какое раздолье для тигров! — добавил капитан. — Едва только отступит вода, как они накинутся на эту неисчислимую падаль.

— Мы подвергаемся страшной опасности. Эта пещера сделается резиденцией всех окрестных диких зверей.

— Не бойся этого, Казимир. Джеймс позаботится об их выдворении.

— Когда же нам можно будет отправиться?

— Через двадцать четыре или тридцать шесть часов. На равнине не больше одного метра воды.

Обоим пловцам хотелось бы побыть несколько часов на воздухе и погреться на солнце, но, подумав о том, с каким нетерпением ждут их товарищи, решили вернуться.

Окинув прощальным взором солнце и обширную равнину, которая мало-помалу выступала из-под убывавшей воды, они вернулись в холодную галерею, а оттуда пробрались во второй грот.

— Это вы? — спросил американец, едва услышав всплеск воды. — Я уже думал, что вы сражаетесь с тиграми, и собирался идти на помощь.

— В пещере нет тигров, — отвечал капитан.

— Так вы выходили наружу?

— Да, и скажу вам, что вода быстро убывает.

— Вы, наверное, видели деревья, обломки…

— И много утонувших быков, тапиров и оленей, — добавил поляк.

— Что же вы не выловили тапира?

— Это немыслимо, Джеймс, — сказал капитан. — Галерея почти совершенно перекрыта одной из наших лошадей.

— Разве нам все еще грозит опасность задохнуться?

— Ничуть, и мы хорошо сделаем, если продолжим наш сон, пока вода будет убывать.

— Я и не прошу ничего лучшего.

Четверо искателей приключений, чувствовавшие себя совершенно обессиленными, не замедлили уснуть.

Китаец, первым проснувшийся после двадцатичетырехчасового сна, был весьма удивлен при виде красноватого света, отражавшегося на алебастровых колоннах.

— О! Откуда идет этот свет? Капитан, сэр Джеймс!

Лигуза, американец и Казимир мгновенно проснулись. Увидев свет, они удивились не менее китайца.

— Вот приятное открытие, — сказал американец. — Что это, солнечный луч?

— Нет, — отвечал капитан. — Это огонь, разведенный прямо напротив галереи.

— Кто же мог его зажечь?

— Люди, конечно.

— Какие?

Капитан только собрался отвечать, как взрыв хохота достиг пещеры.

— Э! — воскликнул американец. — Там смеются.

— Это доказывает, что этим людям весело, — сказал капитан.

— Надо пойти посмотреть, кто эти господа, и разжиться у них провиантом и выпивкой.

— А если эти господа окажутся просто-напросто разбойниками? — заметил маленький китаец.

— Тем лучше! — отвечал американец. — Мы спрячемся в галерее и откроем по ним огонь.

— Вы забыли, что вход в галерею загражден лошадью, — сказал капитан.

— Проклятое животное! Придется опять нырять, чтобы выйти?

— Да, Джеймс, а ныряя мы подмочим ружья и револьверы.

— Я нападу на них со своим bowie-knife.

— Чтобы им легче было нас убить?

— Кто же тогда пойдет узнать, что это за люди?

— Я, — отвечал Мин Си.

— Браво, мой маленький канонир, — сказал капитан. — Ты лучше нас разберешься, разбойники это или честные торговцы.

Китаец разделся и бросился в воду, быстро спадавшую. Ориентируясь по отсвету огня, который играл на сталактитовых утесах, он направился к галерее, напротив которой и остановился.

— Что ты видишь? — спросил нетерпеливый американец.

— Большой костер, сэр Джеймс.

— Если тебе понадобится помощь — только крикни.

Китаец не ответил и поплыл вдоль галереи с удвоенной осторожностью, стараясь не шуметь. По мере того как он продолжал плыть, он все отчетливее слышал голоса, восклицания, шумный смех и ржание лошадей.

Он нырнул под мертвую лошадь и проплыл до колонны, за которую и спрятался. Оттуда хорошо был виден большой костер, который пылал почти перед самой галереей, а вокруг него сидели на камнях и лежали на земле десять или двенадцать человек свирепого вида, одетых в грязные и изорванные голубые симары с широкими рукавами, подпоясанные желтыми поясами, и вооруженных луками, саблями, ножами, пистолетами и старинными аркебузами с фитилем и кремнем. Маленький китаец сразу понял, что эти мерзкие рожи принадлежат тонкинским разбойникам.

Несколько минут он продержался, слушая кровавые истории, которые рассказывали эти люди — истории грабежа, преступлений, битв и засад; потом опять спустился в воду и вернулся к утесу.

— Ну? — спросил американец, помогая ему взобраться. — Что ты видел, мой маленький канонир?

— Разбойников самого худшего сорта, сэр Джеймс, — отвечал китаец.

— Много их?

— Целая дюжина.

— С лошадьми?

— С лошадьми и хорошо вооруженные.

— Джорджио, что если нам на них напасть?

— Глупости, Джеймс, — отвечал капитан.

— Если они не уберутся, то ведь и мы отсюда не выйдем.

— С некотор…

— Тише! — сказал поляк.

Капитан и американец умолкли и стали прислушиваться. Слышались топот и ржание лошадей, крики бандитов и хлопанье их коротких кнутов.

— Уезжают, — сказал китаец, который внимательно прислушивался, пригнувшись к самому краю утеса.

— Да, уезжают, — подтвердил и капитан.

— Какое несчастье! — воскликнул американец, вздыхая. Крики и ржание быстро удалялись, а огонь угасавшего костра начинал бледнеть.

Капитан и его спутники, нагрузившись ружьями, попонами, одеждой, тем немногим провиантом, который у них еще оставался, и котелком, что так чудесно спас американец, покинули утес и направились к галерее.

Две минуты спустя четверо путешественников, избежавших наводнения, смерти от недостатка воздуха и, наконец, нападения разбойников, появились в гроте, который был уже совершенно сух и где еще догорало несколько головешек. В два прыжка очутились они у выхода.

Двенадцать бандитов летели на своих лошадях по направлению к северу с такой быстротой, что в несколько минут исчезли с горизонта.

— Куда они направляются? — спросил американец у Мин Си.

— К Юньнани, — отвечал китаец.

— Где находится эта новая провинция?

— Смотрите туда. Видите вон ту линию гор? Эти горы отделяют провинцию Гуанси от Юньнани.

— Так, значит, завтра мы очутимся в новой стране?

— Да, если Верховное Существо нам поможет.

— Оно нам поможет, мой храбрый китаец, — сказал капитан. — Итак, еще немного отдыха, а завтра мы ускоренным маршем направимся прямо в Юаньян.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Пагода Швемадо

I. Миао

Провинция Юньнань — одна из самых обширных, плодородных, красивых и вместе с тем наименее известных провинций великой Китайской империи.

Начинаясь сразу же за Гуанси, она лежит между 21°40′ и 28° северной широты и 96° и 103° восточной долготы и занимает пространство длиной в двести, а шириной около ста пятидесяти миль. В административном отношении она подразделяется на двадцать фу, или департаментов, названия которых едва ли кому известны, и даже на географических картах их границы не указаны точно. Часть этих фу густо населена, а остальные почти совершенно безлюдны и до сих пор остаются в своем первозданном состоянии. Зато пересекающие их цепи гор богаты залежами золота, серебра, рубинов, сапфиров и других драгоценных камней; в долинах и по склонам гор растут драгоценные деревья, из сока которых добывают гумми, а также разнообразные лекарственные растения, которые вывозятся в громадном количестве за границу. Городов немного — все их можно пересчитать по пальцам, но они очень многолюдны и служат центрами промышленности. Так, например, город Куньмин с населением около двухсот тысяч человек, являющийся административным центром провинции, славится развитым в нем искусством обработки металлов и производством ковров и шелковой материи, известной в Китае под именем tonhaitoanesc.

Прочие города хотя и не так велики, но тоже играют важную роль в жизни провинции, и среди них не последнее место занимает Юаньян, где отважные путешественники, предводительствуемые капитаном Джорджио Лигузой, надеялись если не найти, то, по крайней мере, напасть на след знаменитого меча азиатского бога и выиграть пари в двадцать тысяч долларов, заключенное Лигузой с боливийцем Кордонасо.

Вот уже целых пятнадцать дней, как капитан и его товарищи — Корсан, поляк и маленький канонир-трубач, оставшиеся целыми и невредимыми после наводнения, шли по этой громадной провинции, то пробираясь в горах по едва заметным тропинкам и переплывая на плотах через водные потоки, то попадая на необозримые равнины или в густые, почти тропические леса, в чаще которых таились дикие звери, начиная со свирепого тигра и страшного носорога и кончая менее грозными, но все-таки очень опасными из-за своей многочисленности тапирами.

В середине августа мы находим наших путешественников у подножия горной цепи, вершины которой уже ясно вырисовывались, несмотря на темноту ночи. Но, Боже, во что они превратились! Изнуренные за время долгих переходов разного рода лишениями и пожелтевшие от вредных болотных испарений, они казались лишь тенью тех отважных искателей приключений, которые отправились на поиски священного меча Будды.

Несчастные к тому же терпели голод. Вот уже целых двенадцать часов они испытывали ужасные муки голода: ни горсти рису, ни щепотки чаю, ни глотка водки.

— Господин повар, — спросил американец, не потерявший еще своего чувства юмора, — что вы мне дадите на ужин?

— Глоток свежей воды и кусочек сахарного тростника, — отвечал поляк.

— Уф! Скверно, однако, черт возьми! Вот уже целых три дня мы питаемся этой дрянью. Если ты и дальше намерен угощать нас в том же духе, то я, ей-Богу, умру с голоду. Понимаешь ли ты это? Я умру с голоду! Нет ли у тебя хоть котлетки или гусиной лапки?

— Даже и голубиной-то нет.

— Однако это становится серьезным.

— Я и не спорю.

— Если я лягу спать без ужина, то завтра утром буду мертв. Ни одного животного в пределах видимости, даже ни одной птички! Так нельзя дальше жить, мой дорогой Джорджио, а потому объявляю вам коротко и ясно, что если я еще встречу какое-нибудь селение, то я больше не пройду мимо и припасу себе провианта на все двенадцать месяцев.

— Ну, так вас и заберут, — сказал капитан. — Достаточно будет нам показаться в какой-нибудь деревушке, чтобы все жители взялись за оружие и заорали: смерть иностранцам! В реку их! Бей! Жги!..

— Ну, как вам угодно, а я, повторяю, не стану больше прятаться и готов скорее бороться и с жителями, и с солдатами всей Китайской империи, чем голодать. Какого черта! Да вы посмотрите, на что мы стали похожи! Ноги почти отказываются мне повиноваться, желудок постоянно пуст, зубы гниют от постоянного употребления сахарного тростника, который уже столько дней составляет главное и единственное блюдо наших скудных обедов.

— Потерпите немного, Джеймс.

— Терпения у меня больше нет, говорю вам, и если дела наши не переменятся к лучшему, я ни на шаг не двинусь вперед. Вы сказали мне, что мы находимся недалеко от города, называемого Чжоучен; пойдем туда за провизией и лошадьми.

— Вы разве забыли, что и там есть солдаты?

— Велика важность! Китайские солдаты! — воскликнул американец с глубоким презрением. — Достаточно нескольких ружейных выстрелов, чтобы они все пустились бежать сломя голову.

— Разве вы забыли наше отступление по крышам Чжаоцина?

— Нет, но здесь мы в Юньнани; кроме того, мы белые и храбрые, в то время как китайцы — подлые трусы.

— Вы преувеличиваете, Джеймс; доказательством служит то, что китайцы покорили более половины Азии.

— Ну, так они дураки.

— И не дураки. Смею вас уверить, что китайцы, которых вы так презираете, вовсе не хуже наших соотечественников.

— Послушайте, Джорджио! Вы, значит, хотите сказать, что американцы стоят на одном уровне с китайцами?

— Да, Джеймс, и я могу вам это доказать и, кроме того, скажу вам, что китайцы были великой нацией, цивилизованной и имеющей развитую промышленность, когда еще никто и не слыхал о существовании Америки.

— Я вам не верю.

— А между тем, Джеймс, все обстоит именно так, как я вам говорю. Китайцы принадлежат к расе, которая шла по путям прогресса раньше египтян, греков и римлян, к расе, которая была уже великой, когда о существовании Европы еще только догадывались, словом — это такая раса, что, когда белые задавят своей цивилизацией малайцев, индийцев, африканцев и краснокожих, она даст нам страшный отпор, прежде чем позволит себя поглотить. Белые должны быть настороже, Джеймс; вполне возможно, что, подточенная пороками, раздираемая конфликтами и разъединенная, раса белых погибнет в день великого столкновения. Нас, правда, много, но мы все разъединены, а сотни миллионов китайцев составляют одно целое.

Американец только собрался ему возразить, как внимание его привлек яркий свет, горевший на вершине горы недалеко от лагеря.

— О! — воскликнул он. — Что это там такое? Дворец или селение? Друзья мои, я слышу запах котлет!

Капитан, Казимир и Мин Си посмотрели в указанном направлении и при свете бесчисленных огней увидели странное здание в китайском стиле, построенное на вершине огромного утеса, у которого как бы срезали самое его острие.

— Это замок, — сказал Казимир.

— Нет, — отвечал маленький китаец, внимательно осмотрев здание. — Это Миао.

— Миао! — переспросил Корсан. — Что это значит?

— Это нечто вроде буддийского монастыря, там живут бонзы, — отвечал Лигуза.

— А найдем мы там что-нибудь съестное?

— Надеюсь, Джеймс. Я знаю, что бонзы хорошо принимают путешественников.

— Но каким образом мог очутиться монастырь в этих диких и пустынных местах?

— Надо вам сказать, что подобные монастыри находятся большей частью в местах малонаселенных и часто почти совсем недоступных.

— И их много?

— Много, целые тысячи. Многие из них заключают в себе огромных богатства и имеют башни, покрытые золотом, а также сотни идолов из того же металла или из серебра.

— Тогда пойдемте в Миао, — предложил американец. — Только как мы найдем туда дорогу?

— Найдем, — успокоил Мин Си.

— Тогда в путь!

Они снялись с лагеря и направились в горы к тому месту, где мелькали огни.

Основательно проплутав по горным дорогам, рискуя несколько раз заблудиться, то спускаясь в пропасти, то взбираясь на гору, они наконец выбрались на заре на нужную тропинку, ведущую прямо к Миао. Тропинка была довольно крута, перерезалась рвами, потоками и глубокими трещинами и была вся усыпана острыми камнями; но путешественники, умиравшие с голоду и нуждавшиеся в хорошем отдыхе, последним усилием преодолели все эти многочисленные препятствия и часов около восьми подошли к Миао. Монастырь, построенный частью из дерева, частью из сырцового кирпича, стоял на выровненной площадке, примыкая задней стороной к вершине утеса, который, по словам Мин Си, был весь изрыт внутри пещерами и потайными переходами.

— Постарайтесь казаться не очень любопытными, — сказал китаец. — А то как бы не приняли нас за шпионов, и тогда подозрительные бонзы, чего доброго, еще и отравят нас, подмешав хорошую порцию яда в пищу.

Через незапертую дверь странники вошли в небольшой, плохо освещенный храм, наполненный всевозможными буддийскими идолами, перед которыми в чрезвычайно оригинальных бронзовых вазочках сжигались дорогие курения и душистый сандал в порошке.

Один из находившихся в это время в храме бонз, одетый в желтую симару, в шляпе, украшенной кистями по бокам, не выражая ни удивления, ни страха, двинулся навстречу, вежливо приветствуя прибывших.

Мин Си поспешил объяснить, чего именно желали его спутники, то есть обеда, провианта на дорогу и, если возможно, лошадей, чтобы без промедления продолжать путешествие.

Бонза выслушал его в глубоком молчании и, хотя казался несколько удивленным, видя, что их всего четверо и что они забрели в такую глушь и к тому же так плохо снаряжены для предстоящего трудного пути, тем не менее обещал снабдить их в достаточном количестве провизией и лошадьми, которых, по его словам, можно купить в соседней деревушке.

Пока готовился обед, гостеприимный бонза повел наших путешественников показывать храм и примыкавший к нему обширный грот вместимостью человек на двести, если не больше, освещавшийся полусотней тальковых лампад. Среди грота возвышался довольно высокий утес, искусно высеченный, со ступеньками для восхождения на вершину, со странными надписями и большим количеством ниш, в которых ютились истуканчики из дерева, камня, меди и серебра. На самой вершине царил гигантский Фо, покровитель храма, — безобразнейшая, чуть не десяти футов в высоту фигура из черного дерева.

Окончив осмотр храма и грота, бонза повел посетителей в следующий грот гораздо меньшего размера, свет в который проникал через небольшие пробоины в утесе. Середину грота занимал низкий стол, уставленный бесчисленным множеством фарфоровых блюд, наполненных рисом, сушеной рыбой под пикантным соусом, обсахаренными фруктами и каштанами.

Кушанья были не очень разнообразны, но их хватило бы на двадцать таких человек, как Корсан. Гости, после долгого голодания наконец добравшиеся до еды, набросились на обед и с жадностью поглощали предлагаемые блюда.

После обеда вошли еще трое бонз и, присоединившись к обществу, стали угощать путников лепешками, сделанными из муки, добываемой из ствола одного дерева, довольно распространенного в Гуанси и Юньнани.

Американец, известный лакомка и обжора, съел целую дюжину лепешек и нашел их превосходными.

За чаем завязалась чрезвычайно оживленная беседа. Говорили о Китае, о священном мече Будды, о Европе, Америке и больше всего — о многочисленных китайских религиях.

— Скажите мне, — внезапно спросил капитан, — допускаете ли вы, что в древности все китайцы придерживались одной религии?

— Конечно, — отвечал один из бонз, который казался гораздо образованнее других. — Я не говорю вам, что тогда поклонялись Фо, Будде или Конфуцию, но в те времена чтили Тянь (небо) и Шан-ди, верховное существо, создавшее землю и звезды, как и ваш Бог, и бывшее отцом всех народов. Вечный, справедливый, неизменяемый Шан-ди все видел, проникал в тайники человеческих сердец, управлял движением земли и прочих миров, наказывал преступление и порок, награждал добродетель, создавал или низвергал императоров и предостерегал людей о своем гневе, дабы они имели возможность вовремя покаяться. Часть этой религии сохранилась еще до настоящего времени.

— А древние народы приносили жертвы этому Шан-ди?

— Конечно, — ответил бонза. — Они устраивали на траве, под деревьями, два простейших алтаря, называемые tone, на которых император приносил жертвы высшим духам и предкам.

— Ведь в те времена религия Фо была еще неизвестна?

— Нет, так как религия Фо была введена в Китае около семьдесят пятого года до нашей эры, во времена императора Хань Минг-ти.

— Откуда явилась эта новая религия?

— Из Индии, а в Китае ее распространил один бонза, принеся с собой изображения этого божества и сорок две заповеди этой религии, начертанные на свитке. Этот святой человек приобрел стольких последователей, что на десятый месяц того же года уже была воздвигнута статуя Фо. Все народы принимали ее с большим воодушевлением, так как ее горячо поддерживал князь Чеон, и почти во всех провинциях было основано громадное число Миао, или бонзерий.

— В чем же состоит эта религия? — спросил американец.

— В любви и милосердии людей ко всякому живому существу, не исключая и самых мелких животных.

Американец чуть не разразился страшным хохотом. Быстрый и угрожающий взгляд капитана моментально закрыл ему рот.

— Душа всякого умирающего человека, равно как и животного, — продолжал бонза, — после смерти переходит в другое тело, более благородное или, наоборот, более низкое, смотря по заслугам покойного.

— Так что вы после смерти, может быть, возродитесь в теле бегемота? — спросил американец, с трудом подавляя смех.

— Очень может быть, — важно отвечал бонза.

— А как теперешний император смотрит на вашу религию? — спросил Лигуза.

— К нашему несчастью, она не пользуется его расположением. Если бы он мог изгнать всех последователей Фо, он наверное так бы и сделал.

— Почему же он вас не изгоняет? — спросил американец.

— Потому что тогда ему пришлось бы изгнать половину своего народа. Впрочем, не думайте, что все императоры ненавидели нашу религию. Один из императоров и одна из императриц уверовали в великую и истинную религию Фо. Этот император — Ку-ти из династии Леанг; он поступил в одну из бонзерий и навсегда бы в ней остался, если бы его силой не извлекли оттуда великие мира сего, заплатившие огромную сумму денег, чтобы только освободить его от данных им обетов. Эти деньги нанесли страшный удар нашей вере, так как громадное число последователей вознегодовали, отреклись от нашей религии и прокляли ее. Императрица Ху Ки была супругой императора Леанг У-ти; она воздвигла великолепный храм богу Фо, сделалась бонзессой и остригла свои великолепные волосы. К несчастью, она была арестована императором Юнг-тсе-гу и утоплена в Хуанхэ.

— Так что ни один из них не умер бонзой, — проговорил американец, насмешливо делая ударение на последнем слове.

— Ни один из них, — отвечал бонза, слегка сдвинув брови.

Мин Си показалось, что при этом глаза бонзы угрожающе сверкнули, и он, боясь столкновения, прервал их разговор, прося позволения пойти отдохнуть, чтобы с первой зарей продолжать путешествие.

Бонзы повели путешественников в небольшую чистенькую комнатку со стенами, обитыми бамбуковой холстиной, и с мягкими циновками вместо постелей. Корсан, капитан, поляк и китаец, убедившись сначала, что в комнате не было секретных входов, и забаррикадировав дверь, улеглись на циновках и заснули глубоким сном.

II. Носорог

На другой день, после почти двадцатичасового сна, четверо искателей священного меча, сидя на крепких лошадях, которых бонзы приобрели в соседнем селении, с хорошим запасом провизии весело покидали Миао, спускаясь с утеса на расстилавшуюся перед ними равнину, которая, по-видимому, тянулась бесконечно до самых истоков Хуншуйхэ.

Американец, в восторге от того, что наконец сидит на хорошей лошади, болтал за десятерых, заставляя своих товарищей умирать со смеху. Шутник предлагал не больше не меньше как основать в этой местности американскую колонию, заставив всех ее жителей принять религию Фо — религию, которая, по его словам, начинала серьезно его привлекать.

— Послушайте меня, — говорил он. — Став бонзой, я буду вести жизнь патриархальную, жить наподобие Ноя. Я так растолстею, что буду в состоянии испугать своим видом даже гиппопотама; хуже того, я сделаюсь настоящим китом. Невзирая на всех Фо со всего земного шара, я начну с того, что буду убивать по быку в день на жаркое, наполню грот возле храма трубками и табаком и помещу бочонок виски на вершине утеса, на то место, которое теперь занимает этот гадкий идол. При этом я, конечно, возьму на себя хлопотливую обязанность ежедневного поклонения новому богу.

— Но ведь религия Фо запрещает убивать животных, — сказал поляк, хохотавший до боли в скулах.

— Плевать мне на Фо, мой мальчик. Хотел бы я видеть того смельчака, который стал бы за мной шпионить. При первой попытке такого рода я бы сбросил шпиона с утеса.

— Какой свирепый бонза! Никто бы не отважился просить у вас гостеприимства.

— О, конечно! Какую восхитительную жизнь я бы стал вести в моей бонзерии! Какие задавал бы обеды! Какие попойки! Кухня топилась бы у меня восемь раз в день и каждый вечер устраивалась бы вакханалия в обществе идолов.

Таким образом, разговаривая и посмеиваясь над выходками размечтавшегося янки, путешественники проезжали, сами того не замечая, милю за милей через леса, кустарники, луга, плантации, холмы, по возможности минуя попадавшиеся на дороге деревушки, полускрытые в лесах, росших на наиболее возвышенных местах почвы.

Вечером, пройдя уже около сорока миль, они переправились через Хуншуйхэ, которая в этом месте не шире обыкновенной речонки, и расположились лагерем на противоположном берегу, возле рощицы из небольших тутовых деревьев. Американец, привыкший к европейской шелковице, был сильно удивлен при виде низкорослой китайской шелковицы.

— Но ведь это кусты! — воскликнул он. — Почему же они так малы в сравнении с их европейскими и американскими братьями?

— Потому что китайцы нарочно выращивают их такими малорослыми, — отвечал капитан. — Китайцы и тонкинцы после многовекового наблюдения заметили, что черви, питающиеся листьями больших и старых деревьев, дают более грубый шелк, чем черви, питающиеся молодыми растениями. И теперь во время зимнего сезона здесь подрезают шелковичные деревья почти наравне с землей, чтобы иметь новые ветви и листья.

— Разве в Китае используется такая масса шелка? — спросил Казимир.

— Китай, мой милейший, может быть назван шелковой империей. Потребление и производство шелка в нем так велики, что просто ставят в тупик. Вы только подумайте, что из четырехсот миллионов жителей Китая триста миллионов разводят червей и добывают шелк, а двести миллионов носят одежды из шелковых материй.

— А где выделывается самый лучший шелк?

— В провинции Чжецзян, где он совершенно бел, тонок и мягок. Впрочем, теперь все сорта шелка, вывозимые из империи, белы, мягки и блестящи, для чего шелк дополнительно обрабатывается известью.

— А где самые большие фабрики?

— В Нанкине, Учжоу, Шанхае и Ханчжоу. В последнем городе шестьдесят тысяч фабрик в его пределах и сто тысяч в окрестностях.

— Много ли сортов шелка китайцы пускают в продажу? — спросил американец.

— Много, — отвечал капитан. — Самый главный и наиболее распространенный сорт, вывозимый в Европу, называется цатли, то есть состоящий из семи ниток. Кроме того, есть еще сорт юнъ-фа, или садовые цветы, — нити этого шелка так тонки, что часто рвутся; затем тайсам, кайнинг, чуэнь и, наконец, зеленый, дающий более привычную нитку. Китайский кокон большей частью белый, а желтый, получаемый от наших европейских червей, принадлежит к сорту чуэнь, грена[27] которых была привезена на запад византийскими монахами, спрятавшими ее внутри своих посохов.

— Вывоз должен быть громадный, так как все покупают шелк у Китая?

— Баснословный. Достаточно сказать, что из одного Шанхая в 1845 году вывезено было десяти тысяч ста двадцати семи тюков шелка по шестьдесят килограммов каждый, а в 1855 году — около пятидесяти тысяч тюков. Несмотря на вывоз и внутреннее потребление, производство так велико, что цена на шелк до сих пор не была изменена и шелковая кофта стоит дешевле хлопчатобумажной!

— Неужели это сами китайцы расписывают шелковые ткани цветами, птицами, драконами и пейзажами?

— Да, китайцы, которые первыми изобрели краски и научились с ними обращаться. Америка не была еще открыта, когда они уже целые века занимались живописью.

— Вот еще одно китайское открытие, которое надо присовокупить ко всем остальным, сэр Джеймс, — сказал Казимир, поддразнивая американца.

Янки, боявшиеся новой стычки и нового поражения, ничего не ответил.

Так как было уже довольно поздно, то они поспешили после ужина забраться в палатку. Мин Си сторожил первым, сидя возле костра, разведенного главным образом для защиты от нападения диких зверей, которых так много в этих местах.

И действительно, тигры и пантеры не замедлили появиться. Мяукая, воя и рыча на всевозможные лады, бродили они в нескольких сотнях метров от палатки. Мин Си вынужден был подвести лошадей к самому огню и привязать их к кольям палатки, а затем еще разбросать вокруг горящие головни, чтоб удержать на почтительном расстоянии наиболее отважных обитателей леса. Дикий концерт продолжался всю ночь, несмотря на то что сэр Джеймс, сменивший китайца, не раз разряжал свой карабин по сверкавшим, как угольки, глазам хищников.

Около четырех часов путешественники поднялись с ночлега и тронулись в путь по великой равнине Юньнани, по которой и ехали безостановочно целых четыре дня. На пятый день, оставив позади себя Кайюань, довольно значительный город, лежащий почти под тропиком, путешественники въехали на высоты, покрытые деревьями, носящими название яка, плоды которых весят не менее ста фунтов.

Американец, довольно часто слыхавший про эти плоды, и китаец, знавший, что они превосходны, сорвали два из них, весом в девяносто с лишком фунтов, зеленоватого цвета, с грубой, жесткой кожей и с острыми шипами. Везти плоды в таком виде было невозможно, и американец, не хотевший расставаться с добычей, разрезал их, выбирая из середины белые каштаны, имеющие приятный запах и не менее приятные на вкус, в особенности жареные.

Двадцать пятого августа всадники поднялись по склонам цепи Айлаошань — массы нагроможденных друг на друга гор, простиравшихся по самой середине провинции, разделяясь на три ветви, из которых две поворачивают к югу, прорезая Тонкий, а третья к северу, следуя по течению Юаньцзяна.

Подъем был чрезвычайно труден и утомителен: приходилось то взбираться на крутые утесы, то ехать над бездонными пропастями по узким горным тропинкам, часто прерываемым или глубокими трещинами, или быстрыми потоками, сбегавшими вниз с утеса на утес. Кое-где на вершинах гор виднелись небольшие башни, занятые китайскими солдатами, разрушенные деревушки, развалины стен, а внизу, в ущельях и на отдаленных равнинах, крепости и живописные озерки.

К полудню путешественники добрались до вершины цепи и после двухчасового отдыха стали спускаться в долину по чрезвычайно крутому западному склону гор.

Вид, открывавшийся перед ними с этих высот, был великолепен: горы, гордо возносившие к небу свои вершины; под ногами пропасти, вызывавшие головокружение; огромные леса, по всей вероятности девственные, бешеные потоки воды, пруды и озера. Далеко-далеко, на чудном зеленом фоне лугов виднелись раскиданные по долине деревушки и плантации.

Капитан, внимательно осматривавший окрестности, указывая американцу на блестевшие под солнцем желтые крыши домов лежащего внизу города, сказал:

— Это город Мынцзы, тоже, говорят, один из крупных центров.

— Очень кстати, — отвечал американец. — Пойдем туда, поищем мягкую постель и хороший обед

— Обед не стоит того, чтобы рисковать из-за него своей шкурой, Джеймс. У нас есть палатка для отдыха и сна и масса провизии, так что нам незачем туда спускаться.

— А все-таки я бы охотно заехал в Мынцзы.

— Для чего?

— Чтобы достать там котлет, гнезда саланганы и виски. Вот уже два месяца, как мы не опорожнили ни одной бутылки какого бы то ни было напитка.

— В Мынцзы вы не найдете ни гнезд саланганы, ни виски.

— Но мы найдем там говядину.

— Мы можем добыть ее себе охотой.

— На кого же охотиться в этой стране? Разве вы не видите, как все звери бегут от нас? Оно и понятно, ведь все это китайские звери.

— А вы разве забыли про тигров? — спросил поляк.

— Тигры! Тигры! — закричал американец, задетый за живое.

— Да, китайские тигры, от которых, кажется, порядком досталось неустрашимому гражданину свободной Америки, который, говорят, прятался от них на деревьях.

— Молчи, злодей! Ты смеешься надо мной, но, клянусь тебе, если только я встречу еще раз хоть одного тигра…

— Что же вы сделаете?

— Я возьму его живьем, посажу на дерево и поступлю с ним так, как его собратья поступили со мной.

Спуск по западному склону совершился без приключений, и в ту минуту, когда солнце скрывалось за горизонтом, путешественники спустились на равнину, среди которой и выбрали по возможности удобное местечко для ночлега, раскинули палатку, развели около нее костер и, наскоро поужинав, улеглись спать.

Китаец, как и прежде, стал караулить в первую очередь, сидя у огня с заряженным карабином. Вскоре начался обычный ночной концерт: рев, мяуканье, рычание, вой сливались в одну адскую симфонию. Тигры и пантеры бродили вокруг палатки и лошадей, удерживаемые от более решительных действий только огнем костра, ярко горевшего среди ночной темноты.

В полночь произошла смена часовых, и место китайца занял поляк. Казимир, видимо удивленный массой диких зверей, бродивших крутом, подкинул в костер дров, осмотрел карабин, потом уселся под деревом, закурил трубку и стал зорко посматривать в темноту, решив метким выстрелом встретить первого же хищника, который рискнет слишком близко подойти к лагерю.

Так прошло два часа; вдруг послышался продолжительный свист. Часовой быстро выпрямился, озираясь кругом, и увидел в пятистах шагах от палатки тяжелую массу, выходящую из купы деревьев и направляющуюся к болоту.

Скорее удивленный, чем испуганный, он молча поднялся, чтобы лучше наблюдать за этим совершенно незнакомым ему зверем. Странный зверь, переваливаясь, начал ходить взад и вперед, потом накинулся, как сумасшедший, на кусты и тростник, с жадностью пожирая попадающиеся растения, и, наконец, бросился на землю, катаясь на спине и потрясая в воздухе толстыми, как бревна, ногами.

Поляк задумался, а затем немного испугался, когда увидел, что странное животное галопом вернулось назад и в конце концов остановилось всего в двухстах метрах от огня, показывая отвратительную морду с длинным рогом.

— Что нужно этому чудовищу? — подумал поляк, пряча трубку в карман и хватая карабин. — Может быть, оно собирается на нас напасть?

Не зная, как быть, и мало уверенный в том, что одной пули будет достаточно, чтобы повалить эту огромную тушу, он вполз в палатку и разбудил капитана.

— Чего тебе? — спросил тот, протирая глаза.

— Там снаружи стоит огромный, ростом со слона, зверь, который кажется мне взбесившимся.

Капитан поднялся и вышел. В ста шагах от палатки стоял зверь, устремив глаза на огонь и опустив голову, как бы готовясь к нападению.

— Это носорог, — сказал капитан. — Очень и очень опасный сосед, мой мальчик.

— Он хочет броситься на нас? — спросил Казимир.

— Нет, если ты оставишь его в покое. Пока будет гореть огонь, зверь не приблизится. Спокойной ночи, Казимир, карауль хорошенько!

Капитан вернулся в палатку и оставил поляка одного. Тот подбросил еще дров в костер и, чтобы лучше наблюдать за зверем, лег на землю, держа в руках карабин со взведенными курками и положив около себя пистолеты.

— Если только он подойдет поближе, я, право, не выдержу и выстрелю, — прошептал он.

К счастью, носорог держался все время в отдалении и наконец, обойдя раза два или три вокруг лагеря, совсем ушел в болото.

В четыре часа утра поляк разбудил американца, предупредив его о близости носорога. Янки, вместо того чтобы испугаться, весело потирал руки.

— О! Сегодня мы поедим котлет из носорога.

Затем новый часовой, осмотрев карабин и пистолеты, растянулся позади лошадей и стал выжидать удобного случая выпустить меткую пулю в новую дичь.

Носорог продолжал прыгать и кувыркаться в грязной болотной воде, испуская громкий свист и глухое хрюканье. Казалось, он в самом деле взбесился, так как по временам выходил из грязи и яростно бросался на росшие около болота кусты, разнося их вдребезги.

Американец целый час терпеливо ожидал приближения зверя, потом, утомившись ожиданием, покинул лагерь и спрятался за группой деревьев, в нескольких шагах от леса.

Ждать ему пришлось недолго.

Носорог, разнеся в пух и прах тростник и болотные растения, направился к лесу с очевидным намерением убраться в свое логовище, если таковое у него имелось. Американец решительно зарядил карабин и, нимало не думая об опасности, какой подвергал себя, быстро прицелился и, подпустив зверя на сто пятьдесят шагов, выстрелил. Послышался резкий свист. Носорог сначала остановился на минуту, потом, наклонив голову и выставив вперед свой рог, кинулся на охотника.

Американец, видя эту страшную массу, приближающуюся с невероятной быстротой и не надеясь на свои пистолеты, бросил карабин и кинулся к палатке, отчаянно вопя:

— Помогите! Джорджио! Казимир! Помогите!

Крики эти были напрасны, так как спутники его, разбуженные выстрелом, уже вылезали из палатки с оружием в руках.

— На лошадей! На лошадей! — кричал капитан.

Поспешно зарядив карабины, все бросились к лошадям, которые, почувствовав себя на свободе, помчались по равнине. Американец одним взмахом взлетел в седло и отчаянно погонял своего скакуна.

Носорог, видящий очень плохо своими маленькими глазками, сначала не заметил их бегства и ринулся на палатку, которую и уничтожил в несколько мгновений со всей находившейся в ней амуницией, одеждой и провизией. Только уже покончив с палаткой, он стал осматриваться, ища постоянных противников, которые галопом удирали кто куда.

Зверь испустил хриплый рев, опустил голову и вновь помчался с быстротой стрелы, преследуя лошадь поляка, которая была ближе всех к нему.

Бежал он, несмотря на кажущуюся неуклюжесть, так быстро, что в несколько мгновений был уже за спиной несчастного малого, лошадь которого, испугавшись, металась из стороны в сторону как угорелая, не слушаясь поводьев.

— Капитан, помогите! — завопил перепутавшийся насмерть поляк.

В отчаянии он вытащил нож и решительно всадил его в шею лошади, которая, почувствовав страшную боль от укола, в два прыжка очутилась среди болота, но, пробежав около сорока метров, повалилась, накрыв собой всадника.

Поляк испустил вторичный крик:

— Помогите, капитан! Помогите!

Носорог мчался вперед все с той же яростью, опустив свой рог, готовясь пропороть сразу обе жертвы. Его маленькие глазки метали молнии, а зубы скрежетали.

Добежав до болота, он также стремительно кинулся в воду и, разбрасывая по воздуху струю жидкой грязи, направился к несчастному поляку, который тщетно старался выбраться из-под лошади.

— Держись, Казимир! — вдруг крикнул ему чей-то голос. Поляк бросил отчаянный взор на равнину. Капитан и американец, пригнувшись к седлам, мчались к нему в карьер.

На расстоянии сорока шагов янки слез с лошади и бегом пустился к болоту, стреляя из своих пистолетов, но без всякого результата.

— Берегись! — крикнул в эту минуту капитан.

Бросив свою лошадь на попечение китайца, Лигуза стал на одно колено и навел дуло винтовки на зверя, целя в правый глаз. Раздался выстрел. Огромное животное издало резкий свист, споткнулось, мотнуло головой вверх и вниз, сделало два или три шага, а потом тяжело рухнуло в грязь.

— Ура! Ура! — прогремел американец, освобождая вместе с китайцем Казимира из-под лошади; потом все четверо отправились к убитому зверю.

III. Переправа через Юаньцзян

Носорог, пораженный в глаз метким выстрелом капитана, не обнаруживал никаких признаков жизни и лежал неподвижно на правом боку, зарыв свой рог в грязь, растопырив толстые могучие ноги и раскрыв рот.

Носорог — одно из самых отвратительных и вместе с тем опасных животных; его толстая и прочная, как броня, кожа обтягивает безобразную массу костей и жира, защищая животное лучше всяких панцирей от пули и стрелы, даже отравленной. Убитый экземпляр принадлежал к крупнейшим представителям своего рода и имел длину около четырех с половиной метров.

— Сколько мяса! — восторгался американец, любуясь добычей. — Смотри, Казимир! Какие ноги! Если ты хоть одну из них положишь на себя, то от тебя останется одна яичница.

— А теперь мы сделаем из него яичницу, — сказал поляк, все еще дрожавший.

— Яичницу! Больше того, мой мальчик, мы целиком наденем его на вертел.

— А где мы найдем такой вертел? — спросил капитан. — Тут нужна железная полоса, толстая как, мачтовое дерево.

— Ну, все равно; тогда мы наделаем бифштексов, — сказал американец.

— Из этого-то мяса? Оно жестче, чем мясо тапира. Даже китайцы — и те им брезгуют.

— Китайцы! — рассердился янки. — Да разве они в состоянии убить такое чудовище?

— Да, и еще получше нашего!

— Но каким же оружием, когда, сам видишь, животное обшито броней, как морские суда?

— Они убивают носорогов из ружей.

— Каким образом? Разве я не видел, как пули моих пистолетов сплющились о его кожу?

— Обычно охотники подкрадываются к сонному зверю и убивают его, пустив пулю в живот — единственное не покрытое броней место. Рана всегда смертельна.

— Если бы я это знал, я бы поступил, как китайцы, — пожалел янки. — Ну ладно, ножи в руки, и постараемся добыть себе что-нибудь подходящее… Вы что-то хотите сказать, Джорджио?

— Мин Си говорит, что нога носорога считается в некотором роде лакомым кусочком и, кроме того, этот страшный рог, так напугавший вас и Казимира, используется вместо слоновой кости и ценится довольно дорого.

Все взялись за bowie-knifes и не без труда вырезали одну из ног, приготовить которую поручили маленькому китайцу. Американец хотел самостоятельно вырезать еще хороший кусок на бифштекс, но должен был отказать себе в этом удовольствии — так тверда была броня животного. Та же участь постигла и его попытку вырезать ценный рог после двухчасовой бесполезной возни он убедился, что без топора тут ничего не сделаешь.

— Тьфу! Вот так бестия, он точно железный, его и нож-то не берет, — проворчал янки, вытирая струившийся с лица потоками пот. — Меня утешает только одно: мерзкая тварь принадлежит к числу китайских зверей.

Завтракали на берегу болота. Нога носорога, хорошо прожаренная китайцем, была признана всеми не хуже слонового хобота, бизоньего горба и медвежьей лапы. Каждый что-нибудь да прибавил по этому поводу, чтобы вознаградить себя за пережитые неприятные минуты.

В девять часов утра, собрав раскиданные свирепым животным провизию, одежду и амуницию, победители носорога отправились в путь, спеша добраться до западной ветви гор Айлаошань.

Было довольно жарко. Раскаленное солнце немилосердно пекло, бросая почти отвесно свои лучи на головы путников и их лошадей, которые хотя и привыкли к этому климату, но тем не менее, по-видимому, сильно страдали.

Равнина, расстилавшаяся перед ними, представляла великолепную картину. Это была настоящая американская прерия, напоминавшая своей необъятностью, высотой своих трав и количеством пасшихся на ней бизонов и оленей великие прерии Арканзаса. Скотопромышленник мог бы здесь нажить целое состояние.

В отдалении, на вершинах некоторых зеленеющих холмов, кое-где виднелись хижинки, разрушенные башни и бонзерии, но не встречалось ни одного из тех богатых караванов, которые ходят из Тонкина в Мынцзы и перевозят всевозможные товары. Однако повсюду виднелись следы недавнего их прохождения.

Около полудня направо показался лес, деревья которого обратили на себя внимание капитана.

— Это тзи-чу, — сказал он.

— Вы хотите сказать, что это ясень, так как эти деревья чрезвычайно на него похожи.

— Вы ошибаетесь, Джеймс. Эти деревья дают драгоценный китайский лак.

— А я всегда думал, что этот великолепный лак приготовляется из различных веществ.

— В продолжение многих лет так думали все европейцы.

— Когда же и как его собирают?

— Летом, когда дерево достигает своего полного расцвета, на коре делают косые надрезы, из которых вытекает красноватая и довольно клейкая жидкость. Эта жидкость и есть лак.

— Сколько же дает его каждое дерево?

— Такое малое количество, что требуется чуть ли не целая тысяча деревьев, чтобы собрать двадцать фунтов жидкости. Вот почему лак продается на вес золота.

— Легко ли его собирать?

— Нет, этот промысел чрезвычайно опасен; сборщики вынуждены надевать на руки кожаные перчатки, на голову маску, прикрывать ноги и тело толстыми кожаными одеждами, а лицо — промасленной материей. Без таких предосторожностей испарения этой жидкости причиняют ужасные боли и приводят к образованию опухоли и больших ран во всем теле. Каждый год громадное число сборщиков платится своей жизнью при сборе драгоценной жидкости.

— Значит, это яд?

— Хуже яда. Упас[28] не так ужасен, как тзи-чу.

— Вероятно, он идет в дело тотчас же по извлечении?

— Вовсе нет. Прежде нужно его очистить, пропуская через фильтр из редкого белого полотна, потом, уже совершенно очищенный, он идет в дело, причем вещь, которую хотят покрыть этим лаком, предварительно смазывается маслом. Достаточно двух или трех слоев, чтобы покрытые лаком предметы стали казаться такими блестящими, как будто их покрыли легким слоем стекла.

— И вы говорите, что он ценится на вес золота?

— Еще дороже золота.

— Джорджио, здесь тысячи этих деревьев. Нельзя ли…

— Вы с ума сошли! — перебил капитан, понявший, куда он клонит, — А потом, во что вы хотите его собрать? Ведь у нас только один котелок.

— Вы правы, но я никогда не забуду этого места. Если я когда-нибудь буду нуждаться в деньгах, я приеду сюда поправить свое состояние.

Дальнейший путь пролегал уже по болотистой местности, с бежавшими кое-где ручейками, которые, без сомнения, впадали в Юаньцзян.

Характер местности начал мало-помалу изменяться. За бесконечной равниной следовали живописные холмы, часто стали попадаться многолюдные селения, вокруг которых паслось большое число быков, лошадей и прирученных оленей. Плантации кишели работающим народом. Встретилось несколько караванов на пути в Мынцзы или Цзяншуй и в лаосские провинции.

В четыре часа путешественники сделали короткую остановку на берегах обширного озера, чтобы дать немного отдохнуть лошадям, обессиленным длинными переходами, а потом предприняли восхождение на последнюю горную цепь, позади которой протекал Юаньцзян.

К счастью, повсюду виднелись тропинки, служившие в прежние времена дорогой караванам.

Переправившись через глубокие потоки по шатким мостикам и пройдя густым лесом, к сумеркам они достигли вершины горной цепи.

Американец, ходивший к источнику за водой, вернувшись, предупредил своих товарищей, что он видел большой огонь на вершине горы, на расстояния полумили по направлению к западу.

— Может быть, это горцы, — сказал капитан.

— А почему же не бандиты? — спросил Корсан.

Капитан оставил палатку и прошел почти до самой вершины.

— Видите? — спросил последовавший за ним американец. — Посмотрите-ка хорошенько на их оружие, сверкающее при свете пламени. Эти люди кажутся мне бандитами, промышляющими грабежом в горах.

Капитан Лигуза внимательно осмотрел предполагаемых бандитов и всех их пересчитал. По голубым симарам, обшитым позументом, отчетливо вырисовывавшимся на фоне огня, он узнал китайских солдат.

— Эти люди нас не будут беспокоить, Джеймс, — сказал он. — Это солдаты, расположившиеся биваком у подошвы полуразрушенной башни.

— Если речь идет о китайских солдатах, то я за них нисколько не беспокоюсь. Это самые низкие из когда-либо существовавших на свете людей. У мышей и то больше храбрости, чем у этих желтых рож.

— Ну уж это, Джеймс, пожалуй, сказано слишком сильно.

— Э, что вы! Надеюсь, вы не хотите сказать, что китайские солдаты — такие же храбрецы, как и их собратья по оружию других наций?

— Именно так. Если бы им не мешали догматы их религии, говорящие о миролюбии, если бы не относились к ним с презрением аристократы, ученые, императоры, — они были бы превосходными солдатами.

— Как? — спросил с негодованием американец. — Военных презирают?

— Да, Джеймс. Китайцы благоговеют перед учеными и презирают солдат.

— Какие идиоты!

— И, вдобавок, вместо того, чтобы обучать солдат военному искусству, им все время внушают идеи, идущие вразрез с нашими понятиями о военной доблести. Вот почему китайские солдаты боятся одного только вида крови.

— Какие ослы! По крайней мере, этим несчастным хотя бы хорошо платят?

— Не очень-то, Джеймс, но китаец довольствуется столь малым… Пехотинцу правительство платит четыре унции серебра в месяц, а всаднику — шесть, а также две мерки бобов его лошади.

— Хорошо ли они вооружены?

— Хуже и быть не может. У кого карабин, у кого кремневое ружье, у кого аркебуза с фитилем, у кого пика, у кого сабля, лук или два штыка. В целом полку вы не найдете и тридцать людей, вооруженных одинаково.

— Так что у них, собственно говоря, нет настоящего войска, и притом то, которое есть, плохо вооружено.

— Совсем плохо, но оно реорганизуется и будет хорошо вооружено. Китай наконец заметил, что ему надо проснуться, чтобы противостоять нашествию белых, и начинает шевелиться. Его военные джонки начинают уступать место кораблям; лук и стрелы мало-помалу заменяются ружьем; вместо древней пушки появляются новые артиллерийские орудия, европейского образца. Кто знает, может быть, настанет время, когда Китай будет вооружен так же, как Англия и Америка. В деньгах у него недостатка нет, было бы только желание.

Капитан вернулся в палатку в сопровождении американца.

Двадцать восьмого августа еще до десяти часов утра путешественники окончили спуск с гор и поскакали галопом к Юаньцзяну, протекавшему по обширной долине, покрытой плантациями сахарного тростника. Немного времени спустя лошади оставили позади себя плантации и перенесли нетерпеливых всадников на берега реки, берущей свое начало на северных границах Юньнани и после длинного пути впадающей в Тонкинский залив.

Капитан спрыгнул на землю с целью найти удобную переправу, но река бурлила так грозно, что нечего было и думать рисковать пуститься вплавь, а моста не было видно ни на севере, ни на юге. По счастью, в пятистах или шестистах шагах выше по течению виднелась хижина, перед которой покачивалась большая лодка.

— Вперед, друзья! — сказал капитан.

Услышав ржание лошадей, из хижины вышел здоровенный оборванный китаец, вооруженный бамбуковой палкой, но, увидев путешественников, обратился в бегство. Американец в два прыжка очутился за спиной беглеца и схватил его за ухо.

— Эй! — крикнул он. — Если ты будешь капризничать, я тебе вырву косу. Мы не разбойники, а весьма почтенные господа.

Мин Си постарался успокоить лодочника, который подозрительно посматривал на иностранцев, удивляясь тому, что у них не было ни косы, ни узких раскосых глаз.

— Кто они? — спросил он.

— Что тебе за дело до того, кто они и куда едут? Довольно с тебя и того, что тебе заплатят по-княжески.

Лодочник, казалось, этим не удовольствовался и сделал новую попытку удрать, но американец без дальнейших объяснений схватил его за шиворот и бросил в лодку.

— Поворачивайся, разбойник! — крикнул он. — С господами нечего разыгрывать осла и не стоит лаять, когда нечем кусать.

Американец, китаец и две лошади вошли в лодку, которая тотчас же отчалила. Капитан и поляк с другими двумя лошадьми остались на берегу.

Лодка, несмотря на усилия американца и китайца, работавших баграми, вместо того чтобы пересечь реку, спустилась на три или четыре сотни метров вниз по реке, угрожая разбиться о скалистый островок. Оба моряка, оставшиеся на берегу, сразу догадались, что лодочник хочет сыграть гадкую шутку с американцем и китайцем.

— Сэр Джеймс, — крикнул поляк, — будьте внимательны! Американец его понял. Он подскочил к лодочнику, приставив ему к горлу свой bowie-knife.

Несчастный малый с перепугу принялся так кричать, как будто его уже резали.

— Не раздражай меня! — заревел Корсан. — Если ты не доставишь меня целым и невредимым на тот берег, я тебя зарежу, как барана.

Лодочник снова взялся за весла, и лодка стала разрезать воду по прямой, но ненадолго. Плохо управляемая, несмотря на усилил американца и Мин Си она опять помчалась вниз прямо на отмели, о которые бешено разбивались волны.

Вдруг послышался страшный треск. Лодка ударилась о подводный камень и стала тонуть.

Американец и Мин Си, увидев, что они находятся около самого берега, вскочили на лошадей и благополучно выбрались на берег, оставив лодочника на тонувшей лодке.

— О-э! Джеймс! — крикнул капитан.

— Я в целости и сохранности! — отвечал американец. — Как же вы-то переправитесь?

— Вплавь. Эта река не из таких, чтобы нас испугать.

— Собака этот лодочник! Он одурачил нас, как малых детей.

— Мы все же переправимся, Джеймс.

Капитан и Казимир разделись, навьючили на себя попоны, оружие и провиант, вскочили на лошадей и вошли в реку, в то время как лодочника несло по течению на остове лодки.

Вода была глубокая, а течение быстрое, но моряки были опытными пловцами, а у лошадей еще оставались силы. Покружившись не раз в водоворотах и дав отнести себя течением, они тоже целыми и невредимыми добрались до противоположного берега.

— Храбрый вы, капитан, — сказал Мин Си.

— И Казимир тоже молодец! — добавил американец. — Но где же это мы?

— Где? Смотрите вниз по течению; что вы там видите? — спросил китаец.

— Город!

— Это Юаньян.

IV. Юаньян

Юаньян — один из лучших городов провинции Юньнань. Он далеко не так велик и не так густо населен, не столь окружен грозными укреплениями и не украшен такими великолепными памятниками, как главный город Куньмин. Но зато широкие и красивые улицы его обсажены тамариндами и мангостанами, а чистенькие домики, раскрашенные яркими красками, все точно потонули среди зелени садов. Кроме того в городе имеется несколько буддийских храмов.

Несмотря на свое положение в самом сердце провинции, Юаньян имеет самое разнообразное население; среди коренных жителей страны — китайцев — встречается немало бирманцев, лаосцев, тонкинцев и сиамцев.

Город ведет оживленную торговлю. В Юаньян и обратно идут нагруженные богатыми товарами караваны из Куан-Си, Тонкина, Лаоса и Сиама. Кроме того, мимо города, то поднимаясь вверх, то спускаясь вниз по течению, проходят вереницы барок, облегчая и удешевляя доставку привозных товаров в глубь страны и давая возможность дешевым водным путем вывозить изделия местного производства.

Невозможно описать волнение, охватившее неустрашимых путешественников при виде города, который, по уверениям китайцев, хранил в одном из своих храмов знаменитый меч Будды. Не говоря уж о белых, даже китаец Мин Си был заметно взволнован.

— Черт возьми! — проговорил янки, нарушая общее молчание. — У меня какое-то небывалое биение сердца. Я надеюсь и боюсь одновременно. Проклятый меч! Заставить так биться сердце янки! Это невероятно!

— А что вы скажете, если я объявлю вам, что и у меня тоже что-то вроде сердцебиения?

— Скажу, что это оружие просто околдовало нас двоих.

— Троих, — поправил Казимир.

— Четверых, — добавил маленький китаец.

— Ого! Вот так штука! Мы все точно нервные барышни. Боюсь, не попусту ли только мы волнуемся? И найдем ли еще здесь этот знаменитый меч?

— Найдем, Джеймс, — отвечал капитан.

— А если нет? — настаивал американец.

— Тогда отправимся в Бирму.

— А если его и там не окажется?

— Будем искать до тех пор, пока в конце концов не найдем.

— Вот это дело. Это мне нравится. И знайте, куда бы вы нас ни повели, мы всюду пойдем за вами, хотя бы в преисподнюю, прямо к чертям в ад. Ну, а уж если дело дойдет до этого, то допрос Вельзевула я беру на себя, только бы он попался мне в руки.

— Смотрите, обожжетесь, — поддразнил балагур-поляк.

— Не беда, мальчик. Я охотно пожертвую двумя пальцами, лишь бы добыть себе меч этого Будды.

Разговаривая таким образом, путники подъехали к большому городскому предместью. Капитан, не желая показываться в городе таким растерзанным, грязным, оборванным, без косы и с белым лицом, провел своих товарищей в самую середину бамбуковой плантации, чтобы там провести ночь и немного привести в порядок свой туалет.

Там они раскинули палатку и, не разводя огня, чтобы не привлечь внимания местных жителей, после скромного холодного ужина улеглись спать, рассчитывая подняться с первой зарей.

Ночью слышались крики людей и ржание лошадей. То были караваны, шедшие из соседних провинций Лаоса, Тонкина, а может быть даже Сиама, в Юаньян с грузом шелка, сахара, душистых эссенций и драгоценных лаков.

При первых же отблесках зари капитан, американец, поляк и китаец были на ногах. Они привели в порядок одежду, прикрепили на затылки длинные косы, побрились, выкрасили себе лица с помощью желтой воды, добытой из сока корней какого-то растения, надели на глаза очки с прокопченными стеклами и, сев на лошадей, пустились в путь, предшествуемые канониром-трубачом.

Юаньян издалека блестел под первыми лучами солнца. Вокруг, по холмам, были разбросаны хорошенькие виллы с изогнутыми крышами, украшенными обычными фронтонами, флагами и флюгерами, а на одном из холмов виднелись остатки старой крепости, совсем развалившейся от времени. Главная улица была широка, окаймлена двойным рядом тиковых деревьев и застроена красивыми домами. По ней проходило бесчисленное множество караванов, состоявших из массы навьюченных лошадей, в сопровождении партии солдат, вооруженных пиками, японскими штанами, средневековыми саблями и аркебузами с кремнем или фитилем… Все встречные приветствовали путешественников вежливым «изин, изин!» и грациозным движением руки. Американец сейчас же вообразил о себе Бог весть что.

— Ну и дела! — воскликнул он. — Они, должно быть, принимают нас за князей?

— Именно так, — отвечал Мин Си. — У вас на груди расшит дракон о четырех когтях, который прохожие принимают за знак княжеского отличия.

— Ты смеешься, что ли?

— Я говорю совершенно серьезно.

— Значит, по твоим словам, они принимают меня за князя. Что ж, это хорошо. По крайней мере, хотя бы в Юаньяне я произвожу фурор. Князь, и в Юаньяне — хорошо, черт возьми! Этак, если и дальше дела пойдут в том же роде…

— Что же вы тогда сделаете? — спросил капитан.

— Я вызову народное волнение и заставлю провозгласить себя князем или королем.

— И не пытайтесь, Джеймс. Это было бы чистым безумием: при первом же намеке на что-либо подобное вас изобьют до смерти бамбуковыми палками или изрежут на тысячи кусков, как гнусного изменника.

— Бррр! У меня просто мороз подирает по коже от ваших слов.

— Тише, — сказал китаец. — Вот мы и в Юаньяне.

В самом деле, они уже подъезжали к городским воротам, охранявшимся несколькими солдатами, вооруженными широкими саблями, аркебузами и длинными пиками. Тут же, около ворот, стояла полуразвалившаяся башня, служившая, по всей вероятности, казармой для этих стражей общественной безопасности.

Путешественники надвинули шляпы до самых глаз, опустили книзу усы, подбоченились и рысью въехали в город.

Ни один из солдат и не подумал их остановить; напротив, многие, думая, что и в самом деле имеют дело с настоящим князем, грудь которого украшена драконом о четырех когтях, отдавали даже честь, чем очень и очень польстили самолюбию тщеславного американца.

— Тысяча чертей! — воскликнул он, заставляя гарцевать свою измученную лошадь. — Если мы так начинаем, то в конце концов наделаем немало шуму в городе.

— Тише, неисправимый болтун! — остановил его капитан. — Смотрите, не раздавите кого-нибудь.

Предостережение не было напрасным, потому что улица, по которой они проезжали, хотя и была довольно широка, но до такой степени запружена массой делового люда, что можно было того и гляди раздавить кого-нибудь из зазевавшихся дельцов. Китайцы, бирманцы, лаосцы, кхмеры[29], сиамцы и, наконец, индийцы сновали взад и вперед, обделывая на ходу свои торговые дела.

— Дорогу! Дорогу! — гремел американец.

— Прочь с дороги, трусы! — кричал поляк.

— Кнутом их, мальчик, кнутом!

Молодой человек не заставил повторять приказ и без разбора стал хлестать направо и налево, частенько вместо спины и плеч попадая по желтым физиономиям, чем просто в восторг приводил американца. Благодаря крикам и ударам кнута они уже через десять минут въезжали во двор одной из лучших в городе гостиниц.

Передав лошадей нескольким конюхам, поспешившим им навстречу, путешественники позвали хозяина и велели провести себя в лучшее помещение, состоявшее из четырех просторных комнат, меблированных даже с некоторой роскошью.

Здесь прежде всего они принялись за обед, состоявший из кабаньей головы под пикантным соусом, печеного слонового хобота, жареных в масле мышей, ветчины, яиц и больших графинов с различными напитками. Потом, закурив трубки, путешественники устроили нечто вроде военного совета, открытого речью капитана.

— Друзья мои! — начал он. — Прежде всего, раз уж мы добрались до самого сердца провинции, я рекомендую проявлять чрезвычайную осторожность и осмотрительность. Какого-нибудь необдуманного слова или поступка будет достаточно, чтобы свести на нет все наши усилия и жертвы, а в худшем случае это может стоить нам и жизни.

— Я буду нем как рыба, — сказал Корсан. — Но каким же образом мы узнаем, где спрятан священный меч?

— Это вовсе не так трудно, как вам кажется. Спиртные напитки развязывают многие языки.

— Разве речь идет о том, чтобы напоить кого-нибудь допьяна?

— Именно, Джеймс. Мы походим по кабакам, будем спаивать носильщиков, солдат, лодочников, горожан и таким образом заставим их говорить.

— Прекрасный план! — одобрил янки. — Я всегда говорил, что у вас удивительная голова. Но можно ли будет князю, за которого меня, очевидно, принимают, да еще украшенному драконами о четырех когтях, ходить по кабакам?

— Мы оденем вас поселянином или лодочником.

— Что? — обиженно спросил янки, делая недовольную гримасу. — Вы хотите сделать из меня каторжника?

— Этого требует священный меч Будды.

— Проклятый меч! Ну, куда ни шло! А вы кем же переоденетесь?

— Кем-нибудь. Если хотите, я оденусь оборванцем.

— Какая восхитительная компания! Что, если бы нас увидели наши кантонские друзья!

— К счастью, они нас не могут видеть, Джеймс.

Маленький китаец взял на себя труд снабдить их необходимой одеждой и исполнил это так быстро, что полчаса спустя уже входил нагруженный китайскими, бирманскими и Тонкинскими костюмами, как богатыми, так и нищенскими, приобретенными у старьевщика.

Американец, осматривавший костюмы, нашел среди них тунику бонзы.

— Что, если я ее надену! — предложил он.

— Для чего же? — спросил капитан.

— Чтобы входить свободно в бонзерии и собирать сведения. Ах! Какая великолепная идея!

— Такая великолепная, что я никогда не позволю вам одеться в эту одежду. Вы хотите, чтобы вас хорошенько поколотили палками или присудили к кангу.

— Гм! А это что за длинная одежда из черного шелка?

— Это одежда ученого, — отвечал Мин Си. — Ну, а если я сделаюсь ученым?

— Никто вам этого не запрещает, — сказал капитан. — Лишь бы вам не пришло в голову проповедовать на улицах.

— Я буду осторожен, Джорджио. Я вам обещаю. Переодевание заняло немного времени. Капитан, одетый богатым горожанином, китаец — бирманцем, поляк — поселянином южных окраин и американец — ученым третьей степени, вышли на площадь, запруженную толпой народа.

Американец сразу проложил себе дорогу, раздав направо и налево несколько шлепков и даже несколько ударов ногой.

— Надо бы повежливее, сэр Джеймс, — сказал поляк, помиравший со смеху. — Если вы будете пробивать себе дорогу шлепками и ударами, то наживете себе много врагов среди черни.

— Ба! — отвечал американец. — Такому ученому, как я, должны везде давать дорогу. Тем хуже непослушным. Дорогу, дорогу! Или я поймаю вас за косы.

Свирепый ученый только собрался поймать за нос китайца, который недостаточно проворно убрался с дороги, как внимание его привлекла группа из семи или восьми китаянок-аристократок.

Дамы, шедшие им навстречу с далеко не грациозным раскачиванием всего тела, причиной которого был чрезвычайно малый размер их изуродованных с детства ступней, обутых в невидимые башмаки, были одеты очень элегантно и даже показались ученому очень красивыми.

Они были среднего роста и не очень полны; глаза их, маленькие, правильного разреза, хотя и несколько раскосые, смотрели мягко, рот был тоже маленький, с красными губами, а волосы, длинные и черные, как вороново крыло, были украшены позолоченной головой морской собаки или головой дракона. Одежда дам состояла из голубого шелкового кафтана, пары широких панталон и великолепно расшитой симары, которую они с одного боку придерживали рукой.

— Клянусь пушкой! — воскликнул поляк, строивший одной из них нежные глазки, но без результата. — Эти китаянки, право, очень и очень недурны. Если бы они не качались, как морские волки, они были бы вдвое лучше.

— Эта качка зависит, может быть, от размера их маленьких ножек? — спросил Корсан, крутивший свои усы, чтобы они производили больше эффекта.

— Вы угадали, — отвечал капитан.

— Неужели же у них такие маленькие ножки? — спросил Казимир.

— Как рука европейской дамы, а может быть, даже и меньше.

— Как же это они ухитряются иметь такие ноги?

— Это проделывают их маменьки. Едва родится девочка, как мать пеленает ей ноги так туго, что совершенно останавливает их развитие.

— Но ведь это должно причинять страшную боль.

— Вначале — да. Впрочем, не думайте, что у всех китаянок такие маленькие ножки. Поселянки, лодочницы и многие горожанки оставляют их расти свободно.

— Скажите мне, капитан, эти дамы не кажутся вам подрисованными?

— И еще как! Китаянки в искусстве подкрашивания дадут несколько очков вперед всем женщинам Европы и Америки. Тебе достаточно знать, что во времена династии Мин один только императорский дворец тратил ежегодно огромную сумму в десять миллионов лир на белила и румяна.

— Тьфу, черт! Эти принцессы разрисовывали себя, наверное, по пятьдесят раз в день.

Разговаривая таким образом обо всем интересном, встречавшемся им на пути, они незаметно дошли до набережной Юаньцзяна. Американец указал Лигузе на плохонький кабачок, перед дверью которого устроено было нечто вроде алтаря, на котором стояла очень неказистая статуя, долженствовавшая изображать богиню удовольствия.

— Войдем туда, — предложил он. — Мы услышим там какие-нибудь новости.

— Пожалуй, войдем, — согласился капитан. — Но будьте осторожны, в особенности с вашими вечными американскими восклицаниями. Помните, здесь говорят только по-китайски.

Поправив очки и надвинув шляпы на лоб, они вошли в кабачок, громко величаемый чайным садиком из-за шести или семи деревцев, стоявших в огромных фарфоровых вазах.

Проложив себе дорогу среди людей, толпившихся в закопченной, но довольно обширной зале, прибывшие уселись вокруг стола, заказав себе чаю и графин сам-шиу.

— Джеймс, — сказал капитан, указывая ему на маленького китайца, тянувшего небольшими глотками чашечку ликера в конце стола, — этот горожанин имеет такой вид, как будто он знает больше невежды-лодочника. Усядьтесь возле него и затейте с ним беседу. Конечно, надо навести речь на священный меч Будды.

Американец не желал ничего лучшего и завязал без всяких предисловий разговор с маленьким китайцем, который, в восторге от того, что ученый человек задает ему вопросы, выразил готовность отвечать на них.

Янки, чтобы дать понятие о своей мудрости, заговорил о торговле, земледелии, мореходстве, политике, астрономии, математике, истории, путая одного императора с другим и приписывая им не совершенные ими деяния. Слушая эти разглагольствования завравшегося янки, поляк просто умирал со смеху, за что и получил несколько толчков ногами под столом от капитана, не на шутку рассердившегося на Казимира за его несдержанность.

Несчастный горожанин, оглушенный потоком слов, забыл свою чашечку и, разинув рот и вытаращив глаза, слушал болтовню американца, воображая, что видит перед собой самого знаменитого ученого в империи. Он не осмеливался его прерывать, и американец, воодушевляясь этим молчанием, продолжал говорить с быстротой судна, идущего на всех парах, перевирая, задыхаясь и смешивая китайский язык с английским. Сильный толчок капитана напомнил ему, что пора остановиться и завести речь о священном мече. Хотя американец в эту минуту говорил о политике, он вдруг перемахнул на религию и после еще доброй четверти часа ужаснейшей трескотни, состоящей из мудреных фраз, произнес имя Будды.

— Как я уже прежде говорил, — продолжал он, мчась вперед все с той же быстротой, — Будда был великий человек, родившийся в Индии, когда Китай еще не был империей. В свое время он был великим воителем и оставил в одной пещере свой меч, который был найден неким китайским князем, поднесшим его в дар императору Киен Лунгу. Слыхали вы когда-нибудь об этом мече?

— Да, я слыхал о нем, — отвечал китаец.

— Прекрасно! Тогда вы должны знать, что этот знаменитый меч некоторое время спустя был украден и спрятан в Юаньяне. Это правда? Вы должны знать об этом что-нибудь.

— В Юаньяне!.. Почтеннейший и ученейший господин, вы изволите шутить!

— Негодяй! — рассердился американец. — Неужели ты думаешь, что ученый может шутить? Итак, отвечай, скорее. Я не покину Юаньян, пока не увижу чудесный меч.

— Но ведь я ничего не знаю, — настаивал горожанин, хлебнувший больше, чем следовало. — Вам, почтеннейший ученый, должно быть лучше моего известно, где он находится.

— К черту почтенного ученого! — закричал Джеймс, начинавший терять терпение. — Говори живо, мерзкая желтая рожа, я требую этого!

— Какой же вы ученый?

— Ученый, который переломает тебе ребра, если ты будешь упрямо отмалчиваться.

Китаец побледнел и хотел было удрать, но американец схватил его за горло и стал душить. Капитан бросился между ними и оттолкнул рассвирепевшего «ученого».

— Вы с ума сошли? Разве вы не видите, что все на вас смотрят? — сказал он. — Подумайте только! Ученый душит честного горожанина!

— Разве вы не видите, что он упрямо отмалчивается?

— Ну так что же? Мы поищем другого.

— Если мы будем так действовать, то никогда ничего не узнаем.

— Терпение, Джеймс. Никогда не следует спешить в таких делах. В этот день им не удалось ничего узнать, хотя они расспрашивали еще двоих обывателей, предварительно хорошенько их подпоив. Странная вещь! Все объявляли, что не знают, где был спрятан священный меч Будды.

Путешественники, немного обескураженные, покинули кабачок и пошли кружить по городу, посетили два-три храма, выпили громадное количество чашек чаю, купили одеяла, палатку и еще несколько необходимых им предметов. Капитан, кроме того, обменял несколько бриллиантов на золото.

Вечер они провели на набережной, любуясь фейерверками, а также нао-чу, или шелестящим бамбуком, шум которого, похожий на шелест листьев на деревьях, столь сладостен ушам китайца, что он был даже воспет в романсе Гун-ло-мен («Видения красной комнаты»). В десять часов, после гонга, все вернулись в гостиницу.

V. Курильщики опиума

На другой день, около полудня, после того как капитан и китаец отправились добывать новости, американец и поляк, замаскированные богатыми горожанами и вооруженные своими bowie-knifes, покинули гостиницу с намерением предпринять что-нибудь великое. Оба джентльмена желали до наступления сумерек иметь в своих руках священный меч Будды!

Едва они вышли на улицу, как, несмотря на предостережения и советы капитана и китайца, закурили трубки, подняли вверх усы, сдвинули шляпы на затылок и стали пробивать себе дорогу, американец — расточая удары и шлепки, а поляк — тыкая пальцами в глаза тех китайцев, которые сопротивлялись такому грубому обхождению.

Таким образом, то сбивая с ног какого-нибудь поселянина, то теребя за косы горожан, то опрокидывая ударом ноги носильщика или задирая лодочников, они дошли до набережной.

— Куда мы идем, сэр Джеймс? — спросил поляк, нахлобучивая на глаза шляпу толкнувшему его оборванцу.

— Пить в кабак, мой мальчик, — сказал американец. — Необходимо перепоить полдюжины этих негодяев, чтобы узнать от них что-либо.

— Но скажут ли они что-нибудь? Мне кажется, что ни у кого нет охоты болтать о священном мече Будды.

— Ты увидишь, мальчик, что мы заставим их говорить.

— Разве вы купили какой-нибудь чудесный напиток?

— Этого вовсе и не требуется, мой милый. Если мы найдем человека, который что-нибудь знает, но не хочет говорить, мы его выкрадем и изжарим на медленном огне. При таком способе допроса все языки развязываются и делаются болтливыми.

— Тысяча чертей! Ваши средства не лучше тех, которые пускают в ход краснокожие.

— Если мы не будем к ним прибегать, нам никогда ничего не удастся сделать. Ну-ка, поищем кабак…

— Вон смотрите, этот нам подойдет. По правде говоря, он кажется мне несколько грязным и…

— Тем лучше, мой мальчик, — перебил его американец. — Нам можно будет свернуть не одну шею и вырвать не одну косу, не привлекая к себе особого внимания.

Оба джентльмена вошли в кабак, который, судя по его виду, был самым худшим во всем городе. Он был очень обширный, с низкими потолками, плохо освещенный восемью или десятью тальковыми фонарями и заставленный хромыми бамбуковыми столиками, залитыми водкой и салом, вокруг которых неистовствовали и орали носильщики, лодочники, воришки, бандиты, карманники и солдаты, проглатывавшие огромные чашки крепких напитков.

Кругом виднелись разбитая посуда, фонари с выбитым дном, сломанные трубки, такие же табуреты и горы объедков; под столами валялись пьяные, а на бамбуковых циновках громко храпели и конвульсивно ворочались курильщики опиума.

Американец и поляк, задыхаясь от дыма трубок и винных испарений, оглушенные криками, песнями и сквернословием всех этих пьяниц, пьющих без просыпу две или три недели, стали осматриваться, отыскивая местечко, где бы присесть.

— Бог мой! — воскликнул американец. — Да ведь это сущий ад! Сторонись пьяных, Казимир, и берегись наступить на кого-нибудь из спящих, если не хочешь получить удар ножом. Здесь мы среди разбойников.

— Признаюсь вам, сэр Джеймс, что в кантонских кабачках я никогда не видывал подобной мерзости. Посмотрите вон туда, сколько курильщиков опиума!

— Те, что сидят прислонясь к стене и держа голову между колен и выглядят точно мертвецы, должно быть, едоки опиума?

— Разве опиум едят?

— Капитан говорил мне, что в Центральной Азии много потребителей опиума и что отвыкнуть от этого порока очень трудно. Несчастный продолжает до тех пор, пока яд его не убьет.

Поляк приблизился к этим людям, по-видимому монголам; распростертым на полу, дрожавшим и дышавшим с большим трудом. Глаза их утратили свой обычный блеск; губы неподвижно отвисли, обнаруживая судорожно сжатые зубы; бледные лица производили тяжелое впечатление. Временя от времени сильная дрожь, сопровождаемая нервными подергиваниями лица и хриплыми вскриками, вырывавшимися из глубины души, потрясала члены этих несчастных. Казимир в ужасе остановился.

— Я боюсь их, — сказал он.

— Они в самом деле отвратительны, — подтвердил американец.

Прибывшие покружили по всему кабачку, останавливаясь перед игорными столами, за которыми носильщики, лодочники и воры проигрывали свои деньги, хижины, даже одежду, а затем вошли во вторую комнату, гораздо меньшую. Здесь они сели за хромой стол, прямо напротив китайца, который, растянувшись на бамбуковом ложе, бледный как мертвец, с потухшим взором, находясь, по-видимому, в полном спокойствии — нечто вроде сомнамбулизма — курил трубку, набитую опиумом.

— Из этого курильщика ничего не вытянешь, — сказал американец.

— У нас есть здесь игроки, сэр Джеймс, — возразил поляк. — Предложим им выпить, а когда они опьянеют, заставим их говорить.

— Ты прав, мой мальчик. Эй, чертов кабатчик! О-э! Китаец, хозяин, прислужник, несите нам виски!

На шумный призыв американца прибежал мальчишка.

— Есть у тебя бочонок виски? — спросил американец, показывая ему золотую монету.

— Виски? — воскликнул китаец, делая гримасу. — Что это такое?

— Какой осел! По крайней мере, может быть, у тебя есть джин, бренди, ром или… одним словом, какой-нибудь напиток?

— Не знаю, про какие это напитки вы говорите. Если желаете, у нас имеется сам-шиу лучшего качества.

— Ну, неси твою сам-шиу, да столько, чтобы можно было напиться десятерым.

Видя, что у обоих вновь прибывших много золота, мальчишка принес целую лохань вместимостью пятнадцать литров.

— Тысяча молний! — удивленно воскликнул поляк. — Неужели вы хотите выпить всю эту емкость, сэр Джеймс?

— Мы выпьем ее, мальчик, — отвечал американец. — Смелей! Давай пить, и без промедления.

Они погрузили чашки в громадную миску и стали пить адский напиток, как будто это было простое пиво.

Через полчаса содержимое миски уменьшилось на добрую треть, и двое приятелей, сильно опьяневших, без всякой предосторожности раскачивались на некрепких стульях. Американец, в глазах которого все двоилось, предложил выпить нескольким китайцам, сидевшим за соседним столом, в надежде их споить и заставить разговориться. Двадцать раз, поговорив о. политике, истории и географии собственного изобретения, он выводил на сцену священный меч Будды, но без всякого успеха. Все эти люди ничего не знали об этом оружии.

— Уф! Сил больше нет! — объявил хриплым голосом американец, с которого градом катился пот. — Здесь ничего не добьешься. Эти господа пьют, а говорить не хотят. Скажи мне, Казимир, у тебя голова немного не на месте, да?

— Чуточку, сэр Джеймс.

— И у меня также, мой мальчик. Они, должно быть, подмешали чего-нибудь наркотического в сам-шиу!

— Нет, это, вероятно, действует дым от опиума.

— Давай попробуем подвигаться.

— Куда же мы пойдем?

— Раскинем горсть таэлей за тем столом. Разве ты не видишь, что там играют?

— Да, да, давайте играть, сэр Джеймс. Мы выиграем, я в этом уверен.

Оба друга, не очень твердо держась на ногах, подошли к столу, за которым лодочник и носильщик занимались тем, что постепенно проигрывали с себя всю одежду. Вокруг них стояло семь или восемь отвратительных фигур — без сомнения, их же товарищей.

— Ого! — проговорил Корсан, видя, как один лодочник снял с себя куртку и потом швырнул ее на стол. — Этот дьявол проиграл свой последний сапеке, а теперь проигрывает одежду.

— А там он проиграет свою лодку, если у него таковая имеется, а потом и свой дом, — подтвердил Казимир.

— Партия будет интересна. Постоим немного и посмотрим. Лодочник, постояв в нерешимости несколько секунд, бросил на стол две кости, потом их же бросил и носильщик.

— Проигранная партия, — заявил американец.

Лодочник покосился на него, потом бросил на стол свои башмаки, но опять проиграл.

Американец, ужасно заинтересовавшийся, только собрался бросить горсть сапеке этому неудачнику, как тот вытащил свой нож и воткнул его острием в стол.

Играющие обменялись шепотом несколькими словами, потом носильщик стал кидать кости. За ним кинул их и лодочник. Внезапно с его уст сорвался дикий крик: он опять проиграл.

Вдруг он схватил нож и с ужасным хладнокровием отрезал себе мизинец на правой руке, который, как оказалось, он проиграл на таэль![30]

Он еще не успел положить нож на стол, как могучий удар кулака сбил его с ног.

— Подлец! — загремел янки, который был не в состоянии больше сдерживаться.

— Эй! — крикнул один из игроков, подходя к нему. — Тебе что надо?

Корсан, вместо того чтобы отвечать, вытащил свой bowie-knife. Испуганные игроки поспешно направились к двери в сопровождении изувеченного.

— Какие негодяи! — воскликнул янки. — Я жалею, что не разбил головы всем этим подлецам.

— А я видел одного китайца, сэр Джеймс, который таким образом отрезал себе все пять пальцев, — сказал поляк. — Китайцы гораздо более азартные игроки, чем мексиканцы и перуанцы.

— Ты прав, Казимир. А теперь пей, кто жаждет!

Они вернулись к своей посудине, которая была уже наполовину пуста, и стали опять пить с такой жадностью, что скоро окончательно опьянели.

Американец, уже не контролирующий свои поступки, забыл о всякой осторожности и, решив кутнуть на славу, велел подать новую порцию водки, которой, между прочим, угостил еще нескольких таких же пьяниц; потом, подбив не один глаз и разбив не одну голову, стал распевать на английском, китайском, итальянском и французском языках свой национальный Yankee-Doodle[31]. Кончив петь, он остановил одного из слуг, крича ему:

— Эй, разбойник, неси мне трубку! Сегодня день веселья, и я хочу курить опиум.

— Что вы делаете? — спросил поляк, еще сохранивший проблеск рассудка. — Вы опьянеете, сэр Джеймс.

— Кто это опьянеет? — загремел американец. — Тысяча трубок опиума не могут опьянить двоих таких людей, как мы. Эй, малый, две трубки!

— Капитан запретил нам курить.

— Мы покурим немного, две или три затяжки, лишь бы нам вознестись в рай Будды, освещенный ста тысячами фонарей. Опиуму, опиуму!

Слуга подал две перламутровых трубки с двумя шариками опиума величиной с чечевичное зерно. Оба пьяницы, забыв своих друзей, которые, может быть, ожидали их с тревожным нетерпением, растянулись на бамбуковых циновках и разожгли трубки.

Первыми впечатлениями, испытанными ими при вдыхании ядовитого снотворного дыма, были невыразимое спокойствие и чувство такой легкости в голове и во всем теле, что можно было подумать, будто они плывут по воздуху; потом наступила необычайная веселость и по всему телу разлилось ощущение живости и энергии. В восторге от этих ощущений, они продолжали курить, пока веки их не отяжелели. Лица их не замедлили побледнеть, вокруг глаз появились синеватые круги, движения стали конвульсивными, удары пульса заметно участились, губы начали дрожать, а силы совершенно их оставили. Находясь как бы под влиянием сомнамбулизма, они выпустили трубки изо рта, сами того не замечая, откинулись на подушки и погрузились в мир сновидений.

Перед их глазами стали вереницей проходить видения, одни ужаснее и страннее других, сильно действуя на их фантазию и парализуя их силы.

То какие-то чудовища гигантских размеров, покрытые латами и цветами, запачканные кровью и молоком, тянулись им навстречу, беспорядочно танцуя; то безобразные карлики с уродливыми телами, с глазами, мечущими пламя, украдкой выглядывали из-за колоссальных мисок сам-шиу и бутылок виски; то появлялись китайские божества из храмов Фо, кривлявшиеся на тысячу ладов; то возникали черные существа, покрытые длинными волосами, с длинными косами, пожиравшие детей; то тянулись процессии прокаженных с распоротой грудью, изувеченными частями тела и сплющенными головами.

Мало-помалу за этими ужасными видениями последовали другие, более приятные: пиры, веселые праздники, на которых странные волшебницы в китайских одеждах протягивали к ним руки, как бы приглашая на пир. И они чувствовали, как их уносит в вихре сумасшедшей пляски.

У американца видения оборвались на том, что он полетел головой вниз в море из виски, а у поляка — на том, что он тонет в гигантской чашке кипящего цветочного чая.

Было уже семь часов вечера, когда проснулся мистер Корсан, удивленный, что не утонул в море виски. Он чувствовал себя чрезвычайно слабым и был еще полупьян. Американец разбудил поляка, громко храпевшего.

— Пойдем отсюда, мальчик, — пробормотал он. — Последнюю чашку… сам-шиу… и уйдем… из этого ада. Я сам ничего… ничего не помню.

Они бросили на стол еще несколько таэлей, выпили еще посудинку водки, взялись под руки и вышли, один распевая по-английски Yankee-Doodle, а другой — по-польски гимн Домбровского, в такой унисон, что встречные от них убегали.

Некоторое время они продвигались вперед, расталкивая народ и расточая направо и налево удары кулаком и шлепки; потом остановились на набережной возле кучки людей, собравшейся вокруг таотце, прорицателя, заставлявшего маленькую птичку вынимать кусочки исписанной бумаги.

— Мальчик, — сказал американец, — что, если мы спросим этого человека о… о том, чтобы… узнать, где спрятан меч? Вот блестящая мысль!

— Хорошо придумано, сэр Джеймс. Ура!.. Ура священному мечу Будды!

Поддерживая один другого, они проложили себе дорогу и протиснулись к столу.

Американец ударом кулака раздавил бедную птичку и, став под носом у прорицателя, стал кричать:

— Милейший… я подарю тебе… понимаешь, подарю тебе золота, но берегись… желтая рожа… берегись, если ты меня обманешь… Я надену тебя на вертел или раздавлю… как раздавил твою птицу.

Он бросил на стол таэль, который прорицатель, несмотря на свой страх, поспешил поднять, и продолжал, покачиваясь из стороны в сторону:

— Скажи мне, красавец с желтой рожей… Скажи мне, знаешь ты где… где эти канальи спрятали священный меч… Будды. Ты, наверное, знаешь, ты, ты, не… Что случилось, что земля не стоит на месте?

— Ты пьян, — сказал прорицатель.

— Я пьян! — крикнул янки, разбивая стол одним ударом своего могучего кулака. — Я пьян! Смотри на меня, мерзкая рожа!

Янки стащил с себя шляпу, обнажив голову, покрытую волосами, и, отбросив прокопченные очки, показал свои отнюдь не раскосые глаза. У прорицателя и людей, стоявших ближе к нему, вырвался крик изумления.

— Ты не китаец! — воскликнул таотце, отскакивая назад. Американец начал хохотать как сумасшедший. Поляк, менее пьяный, взял его за руку, стараясь утащить подальше, но безуспешно.

— Что тебе до того, что я не китаец? — кричал Корсан. — Я Джеймс Джеймс Корсан, свободный американский гражданин… а ты… ты мошенник. Ха, ха! Какая у тебя мерзкая рожа… Ха!.. Ха!.. Ха!..

— Смерть американцу! Смерть, смерть! — стал кричать прорицатель.

Корсан, хотя и был пьян, понял, что подвергается страшной опасности. Кулак его с силой опустился на нос прорицателя и разбил его до крови. Крик ярости раздался в толпе.

— Смерть иностранцам! Бей этих собак!

Американец и поляк, несколько испуганные таким оборотом дела, хотели удрать прежде, чем сбежится все население; но сорок или пятьдесят рук успели их схватить.

— Дорогу, ребята! — кричал Корсан. — Я китаец… Китаец, как и вы. Кой черт!.. Эй, ребята, будьте умники.

Голос его был заглушен криками неистовой толпы.

— В реку иностранцев! Лови! Бей! Смерть! Смерть! — слышалось со всех сторон.

Американец попытался оттолкнуть ближайших к нему китайцев, но в ответ получил шесть или семь ударов кулаком. Поляк, как более трезвый, все-таки проложил себе дорогу.

Носильщики и лодочники, подстрекаемые ругательствами и криками таотце, у которого ручьем текла кровь из носа, яростно подступали к ним, потрясая кулаками.

Поляк и американец, вооруженные ножками стола, напали на толпу, выбивая глаза, разбивая головы, ломая ребра.

Им было достаточно пяти минут, чтобы разогнать всех этих китайцев.

— Бежим! — сказал поляк.

— Вот еще! — ревел американец. — Мы захватим город.

— А капитан?

— К черту капитана!

— Но придут солдаты и будут в нас стрелять. Бежим, сэр Джеймс! В конце улицы показался патруль солдат. Американец при виде

ружей пустился бежать в сопровождении своего достойного спутника.

Пять минут спустя, запыхавшиеся, все еще с ножками стола в руках, они вбежали в гостиницу.

VI. Храм бога Фо

Капитан и маленький китаец, часа четыре назад вернувшиеся из своей разведки, собрались уже покинуть гостиницу и идти на розыски пропавших товарищей, как беглецы наконец явились. Нечего и говорить, как удивились капитан и китаец, видя прибывших друзей такими истерзанными, бледными и изнуренными, в разорванной одежде, без шляп и без кос, с ножками от столов в руках.

— Великий Боже! — спросил изумленный капитан. — Откуда вы?

— С улицы, — спокойно отвечал американец.

— В таком виде?

— В таком виде.

— Вы что же, несчастные, опять дрались?!

— Мы? Напротив! Это китайцы нас преследовали и били.

— Где же вы были?

— Сначала в кабаке. Мы хотели напоить одного китайца, но этот человек оказался настоящей губкой, и мы опьянели раньше его.

— Так что вы ничего не узнали?

— Разумеется. Я же вам говорю, что мы были пьяны, сильно пьяны, и в таком состоянии, конечно, ничего не могли узнать. Может быть, бездельник и говорил, может быть, даже и во всем признался, но я ничего не помню, да не думаю, чтобы и Казимир помнил что-нибудь.

— А после этого вы затеяли драку?

— Мы? Нет; первыми начали китайцы, которые на нас напали на улице, вероятно с целью ограбить. Но, клянусь вам, злодеи поплатились и понесли жестокое наказание: на мою долю пришлось около двадцати желтых рож, да, думаю, столько же изувечил и Казимир.

— Я напрасно отпустил вас одних. Я должен был ожидать, что вы учините какое-нибудь побоище.

— Клянусь вам, что первыми начали китайцы.

— Вы или китайцы, все равно. Поговорим о священном мече.

— О! — воскликнул американец. — Разве вы его уже нашли?

— Нашел? Нет; но я знаю, где он находится.

— Говорите скорей!

— Слушайте меня, Джеймс.

— Я весь обратился в слух.

— Сегодня утром в одном загородном кабачке мы допрашивали трех человек: горожанина, солдата и капитана джонки.

— Вы их напоили?

— Само собой разумеется.

— Что же они вам сказали?

— Горожанин сказал нам, что священный меч Будды был украден около 1790 года шайкой воров, а потом продан бирманскому королю.

— Бирманскому королю!

— Да, Джеймс.

— Где же он его спрятал?

— В Амарапуре, столице королевства. Солдат, напротив, говорил, что меч был приобретен пегуанским князем, который и велел спрятать его в великой пагоде Швемадо.

— Черт возьми! Еще немного, и нам придется отправиться в Индию.

— Вовсе нет; по словам капитана, мечом владеют бонзы Юаньяна, которые и спрятали его в одном из своих храмов.

— А вам известно, в каком?

— Да, и мы его уже осмотрели. Меч должен быть спрятан в животе серебряного позолоченного идола.

— Видели вы этого идола?

— Да, Джеймс.

— Храм этот обитаем?

— Да, там живут бонзы.

— Мы их всех передушим. За это я берусь.

— Чтобы нас забрали всех четверых?

— Как же мы туда проберемся?

— Пробьем крышу. Потом по веревкам спустимся вниз.

— А бонзы?

— По ночам они не сторожат.

— А когда мы попытаем счастья?

— Нынешней ночью. Все уже готово.

— Не слишком ли вы спешите, Джорджио?

— Что делать, надо торопиться. Я и так боюсь, что уже кое-что известно о нашем приезде и наших розысках. Мы купили четыре новых лошади, которые ждут нас во дворе, нагруженные съестными припасами и амуницией для длительного путешествия; кроме того, мы запаслись веревками, фонарями и всеми необходимыми инструментами. Остается только заплатить по счету и ехать.

— А если меча там не окажется? — спросил поляк.

— Мы будем продолжать наше путешествие и розыски до самой Амарапуры.

— А если его и в Амарапуре не окажется?.. — спросил американец.

— Тогда мы направимся к пагоде Швемадо.

— Я везде готов за вами следовать, Джорджио.

— Знаю, Джеймс, и благодарю вас за это. В путь, друзья, и да поможет нам Бог!

Друзья позвали хозяина, заплатили ему по-княжески и вышли во двор. Четыре сильные лошади, нагруженные провизией, амуницией, оружием, веревками и одеждой, были готовы к отъезду.

Путешественники вскочили в седла и направились по широкой улице, которая тянулась от одних городских ворот до других, как бы разделяя город на две половины.

Ночь была довольно темна, и все небо покрыто большими тучами. Не слышно было ни малейшего шума, за исключением дикого визга тысячи флюгерков, колеблемых ветром, и глухого рокота реки.

Около полуночи, проехав несколько совершенно пустынных переулков, всадники очутились на широкой площади, посреди которой уединенно возвышался гигантский храм, окруженный тяжелыми колоннами, балюстрадами и лестницами, с вершиной, украшенной маленькими идолами из желтого фарфора, железными флагами, змеями из голубого фарфора и тонкими, довольно высокими башнями.

— Мы приехали, — сказал капитан, соскакивая с лошади.

— Это и есть тот самый храм? — спросил американец, осматриваясь, чтобы удостовериться, что никто за ними не подглядывает.

— Да, Джеймс.

— Кто полезет наверх?

— Я, вы и Мин Си. А ты, Казимир, отведи лошадей за эту группу деревьев и жди нас там.

Нельзя было терять ни минуты. Едва только сдали лошадей поляку, как Мин Си, помогая себе руками и ногами, отважно начал взбираться на крышу храма. Добравшись туда, он развязал обмотанную вокруг туловища веревку и прикрепил один ее конец к одной из башенок, а другой бросил своим спутникам.

Американец и капитан в две минуты очутились на крыше. Присоединившись к товарищу, они сняли с себя башмаки и лихорадочно принялись за работу, прокладывая путь между черепицами и стараясь производить как можно меньше шуму.

— Стой! — сказал китаец, пройдя несколько шагов.

— Что там такое? — спросил американец.

— Небольшое отверстие.

— Через это отверстие в храм проникает свет, — проговорил капитан. — Оно находится как раз над головой большого идола.

— Вы уверены в этом? — спросил Корсан.

— Я его рассматривал сегодня утром.

— А можно через него пробраться внутрь?

— Нет, здесь и кошка не пролезет, — отвечал китаец. Капитан разобрал лежавшие вокруг отверстия кирпичи, потом нагнулся, просунул в отверстие руку и стал ощупью измерять толщину крыши.

— Тут придется преодолеть не более одного фута, — сказал он. — Это не займет много времени.

— Разве вам кажется, что крыша не окажет нам никакого сопротивления? — спросил Мин Си.

— Очень слабое. Я чувствую, как она гнется у меня под ногами.

— Предоставьте мне увеличить отверстие. Вы слишком тяжелы.

— Ты прав, Мин Си. Отодвинемся назад, Джеймс.

Китаец прополз до самого отверстия, вытащил свой bowie-knife и медленно приподнял слой глины, под которым обнаружился бамбуковый переплет. Китаец перерезал его несколькими ударами ножа, проделав таким образом широкое отверстие.

Отодвинув обломки в сторону, Мин Си заглянул в храм.

— Ты ничего не видишь? — спросил капитан, подползая к нему.

— Я вижу лампаду, горящую перед алтарем, — отвечал китаец.

— А где идол? — спросил американец.

— Под нами.

— Ты не видишь ни одного бонзы?

— Храм совершенно пуст.

— Значит, все хорошо, давайте спускаться. Ну, друзья, смелей! — сказал Лигуза.

Мин Си обмотал один конец веревки вокруг толстого железного шпиля, поддерживавшего дракона, и сбросил другой конец во внутренность храма. Потом прислушался, еще раз внимательно посмотрел вниз и стал спускаться с ножом в зубах. Капитан и американец в точности воспроизвели молчаливый маневр китайца и наконец очутились рядом с ним.

Храм был довольно обширный и слабо освещался тальковой лампадой, спускавшейся с потолка. Посреди храма возвышалась пирамида из кирпича, на вершине которой на красной шелковой подушке восседал идол из позолоченного серебра.

Вокруг по стенам храма, в нишах, были другие, меньшие идолы, одни из желтого фарфора, другие из металла, а то и просто из дерева, украшенные цветами и травами.

— Где же живут бонзы? — спросил американец, несколько озабоченный.

— Видите эти восемь или десять дверей? — отозвался китаец. — Это их кельи. .

— Кто-нибудь, пожалуй, может выйти?

— Весьма возможно.

— Вынимайте ножи, — прервал их разговор Джорджио, — и довольно разговаривать.

Он подошел поочередно к каждой двери, прислушиваясь, а потом поднялся по ступенькам лестницы на вершину пирамиды, где находился идол. Во время восхождения сердце его сильно билось, и крупные капли пота падали со лба.

Вдруг он остановился в нерешительности, испуганный, с ножом в руках. Его товарищи быстро отпрыгнули назад, прячась за пирамиду.

В конце храма послышался легкий шум. Казалось, будто повернули ключ в замке.

Прошла всего одна минута, показавшаяся им целой вечностью. Трое авантюристов со страхом смотрели на двери, боясь, что вот-вот одна из них отворится и появятся бонзы.

— Мы ошиблись, — пробормотал маленький китаец после еще целой минуты пугливого ожидания. — Смелей, капитан!

— Смелей, Джорджио! — ободрял американец. — Первого кто покажется, я возьму за шиворот.

Капитан не нуждался в ободрениях: огненная кровь бурлила в его жилах. Он быстро взбежал на пирамиду, добрался до идола и всадил ему свой bowie-knife в грудь. Острие ножа углубилось с сухим скрипом, ударившись о какое-то препятствие. Восклицание, с трудом подавленное, слетело с губ моряка.

— Что такое? — спросил американец с сильным волнением. — Говорите, Джорджио, говорите!

— Молчите! — сказал капитан, который первый раз в своей жизни дрожал как лист. — Здесь какое-то препятствие…

— Может быть, меч?

— Тише, Джеймс, тише.

Он вновь стал работать ножом, который все никак не продвигался вперед, и наконец распорол идолу грудь.

Вдруг он покачнулся, потом отступил, бледный, со стоящими дыбом волосами и выпученными глазами.

— Великий Боже! — послышалось его восклицание, произнесенное сдавленным голосом.

— Меч? Меч Будды? — спросил американец. Капитан сделал жест отчаяния.

— Джорджио!.. — прошептал Корсан.

— Капитан!.. — пробормотал Мин Си.

— Джеймс!.. Ничего нет!.. Ничего!.. — сказал Лигуза. Американец издал настоящее рычание.

— Ничего!.. Священного меча там нет?.. — воскликнул он.

— Нет, Джеймс, нет!

— Тише! — проговорил в эту минуту китаец. — Спускайтесь, капитан, спускайтесь!

Одна из дверей отворилась с продолжительным скрипом, и на пороге показался бонза, одетый в длинную желтую тунику и со светильником в руках.

Капитан, янки и китаец, испуганные этим неожиданным появлением, поспешили спрятаться за алтарь.

И вовремя. Бонза, внимательно прислушиваясь и не менее внимательно осматриваясь, неслышными шагами приближался к пирамиде. Он поставил светильник на первую ступеньку, развязал четки, висевшие у него на поясе, и присел на землю, бормоча молитву.

Мин Си показал на него капитану, точно испрашивая разрешения.

— Я понимаю тебя, — прошептал Джорджио. — Будь осторожен. Китаец удалился на цыпочках, обходя вокруг алтаря, чтобы не быть замеченным. Капитан и американец, неподвижные, как статуи, почти не дыша, повторили смелый маневр товарища, готовые прийти к нему на помощь.

Вдруг китаец кинулся вперед. Бонза, пойманный за косу, в одно мгновение был брошен на землю, и рот его оказался заткнутым прежде, нежели бедняга успел издать хотя бы малейший крик. Капитан и американец, захватившие с собой веревки, в одну минуту крепко связали пленника по рукам и ногам, так что несчастный не мог даже шевельнуться.

— Что мы с ним сделаем? — спросил американец.

— Мы вынесем его отсюда наружу и заставим говорить, — отвечал китаец. — Он скажет нам, где священный меч.

— Но что же было в животе идола?

— Железная полоса вместо меча Будды. Ну-с, нам тут больше нечего делать; постараемся же уйти поскорее, пока не пришли другие бонзы.

Мин Си, видя, что не очень-то будет легко подняться вместе с пленником на крышу, отворил дверь храма. Американец взвалил себе на плечи бедного, полумертвого от страха бонзу и перетащил его на берег Юаньцзяна, где и положил под деревом. Его товарищи, заперев дверь, поспешили присоединиться к нему.

— Друг мой, — сказал Лигуза пленнику, открывая ему лицо и поднося к носу револьвер, — прежде всего предупреждаю тебя, что я пущу в дело это оружие, если ты упрямо будешь молчать или если расскажешь неправду. Ты ведь знаешь, что пуля поможет тебе присоединиться к Будде.

Бонза, испуганный, дрожащий, только стонал в ответ.

— Смилуйтесь! — прошептал он. — Смилуйтесь! Я бедный человек.

— Я не трону ни одного волоса на твоей голове, если ты ответишь на мои вопросы. Выслушай меня хорошенько и не пропусти ни одного слова. В 1790 году из государственного дворца императора Киен Лунга исчез священный меч Будды. Знаешь ли ты, кто его украл и куда спрятал? Подумай хорошенько прежде, чем говорить, и не забывай, что есть горячие щипцы, вырывающие мясо кусок за куском, ножи, сдирающие кожу с костей, и жаровни, прижигающие подошвы ног.

— Я ничего не знаю! — прошептал бедный бонза, у которого кровь застыла в жилах.

Капитан сделал вид, что хочет стрелять.

— Не убивайте меня, — простонал бонза, всем телом подаваясь назад.

— Так говори. Где священный меч Будды?

— Не знаю… в Юаньяне его больше нет.

— Бонза, слушай меня: нас прислал сюда король, твой повелитель, чтобы разыскать оружие Будды. Обманывая нас, ты обманываешь короля. Говори, я этого требую, и король также требует.

Бонза несколько раз опускал и поднимал голову, не произнося ни звука. Казалось, он вот-вот умрет от страха.

— Бонза! Бонза! — повторил капитан с угрозой. — Говори, или я сожгу тебя на медленном огне.

— Не сказал ли я уже вам, что священного меча больше нет в Юаньяне? — простонал несчастный.

— Но ты должен знать, где он находится. Я читаю это в твоих глазах.

— Я скажу вам, не убивайте меня.

— Обещаю тебе, что выпущу тебя на свободу.

— Итак, слушайте.

Капитан, Корсан и Мин Си приблизились к бонзе.

— В 1790 году, — сказал он, подумав несколько минут, — ревностный почитатель Будды, князь Юнь-цзи выкрал священный меч из государственного дворца в Пекине и отдал его нашему храму. В продолжение четырнадцати или пятнадцати лет он оставался в наших руках, но в 1804 году князь, окончательно разорившись, взял его у нас, чтобы продать. Прежде всего он отправился в Тонкий, потом в Сиам и, наконец, в Бирму.

— В Бирму! — воскликнул Лигуза.

— Да, в Бирму.

— И продал его?

— Продал бирманскому королю за баснословную цену.

— А где теперь находится меч?..

— В Бирме.

— Где?.. В каком городе?

— Этого я не знаю. Одни говорят, что он был скрыт в одном из храмов Амарапуры, а другие — в пагоде Швемадо.

— Это все, что тебе известно?

— Все, — отвечал бонза.

— И ты говоришь, что в Юаньяне его больше нет?

— Уверяю вас в этом.

— Поклянись твоим Буддой.

— Клянусь, — сказал бонза.

Капитан опять замотал ему лицо, крепко привязал его к дереву, а потом встал. Рука его протянулась на запад, по направлению к Бирме.

— Друзья, — проговорил он дрожащим голосом, — отправимся в Амарапуру, и да поможет нам Бог!

VII. Охота на слона

В центре великого индокитайского полуострова, между Бирмой, Сиамом, Тонкином и китайской провинцией Юньнань находится обширнейшая страна с небольшими горными цепями и бескрайними равнинами, орошаемая великими реками и называемая Лаосом.

Какова ее площадь? Как велико ее население? Каково ее государственное устройство? Какие города расположены на ее территории? Никто не может ответить на эти вопросы с уверенностью.

Невелико число путешественников, осмелившихся проезжать по этой стране, и почти все они оставили не очень ясные и не очень точные описания. Некоторые из них находятся даже в явном противоречии с другими.

Говорят, что там есть государство, называемое Янгома, управляемое буддийскими священниками, богатое рисом, драгоценными металлами, бензоином и мускусом и славящееся красотой женщин. Где оно находится? — никто не может этого определить.

Говорят, что там есть государство, называемое Лакто, в котором нет ни городов, ни рек, ни гор, изобилующее бамбуковыми плантациями, хлопком и залежами соли. Племена его живут по простым законам первобытного общества и владеют имуществом сообща. Жатва оставляется в полях без надзора, двери жилищ остаются открытыми день и ночь, чужеземного путника принимают там с величайшим гостеприимством. Существует ли в действительности это государство или, может быть, его путают с настоящим Лаосом, который китайцы называют также Ла-чуэ. Никто этого не знает, равно как и никто не знает, где оно находится.

Говорят, что там же есть еще третье государство, дающее свое имя стране, называемой Лаосом, которая считается государством, самым могущественным из всех, самым многолюдным и самым обширным, с красивыми городами — Пхонгсали, Ла, Мэнгом, Кхеммератом и Лонгом. Это государство будто бы представляет собой громадную равнину, с холмами и горами, омываемую реками по словам одних и без единой реки по сведениям других. Одно только верно, что Меконг, орошающий Сиам, протекает по всей стране.

Немногое известно еще о государстве Лансанг, занимающем южную часть обширной страны. Государство это должно быть очень обширно и населено людьми хорошо сложенными, крепкими, с кожей оливкового цвета, добрыми, приветливыми и любезными.

Столица его, давшая государству свое имя, которое означает на языке этой страны «тысячи слонов», стоит на берегу Меконга и защищена высочайшими стенами и глубокими рвами. Царский дворец необъятных размеров занимает большую часть города.

Государь их пользуется неограниченной властью, не признает никого выше себя в делах светских и духовных и распоряжается по своему усмотрению землями и состоянием своих подданных. Города там должны быть многочисленны и многолюдны, земли плодоносны и богаты залежами золота, серебра, железа, свинца и рубинов; соль там имеется в изобилии и очень дешева. В лесах и болотах живут стадами слоны, носороги и буйволы.

Уже более месяца искатели священного меча Будды ехали по этой обширной стране, неизвестной не только капитану, но даже и Мин Си. Не найдя оружия в Юаньяне, эти железные люди отправились на запад, твердо решив достигнуть бирманской границы и спуститься по Иравади до Амарапуры с целью продолжать свои поиски, готовые, если окажется необходимым, даже добраться до Пегу, а там и до великой пагоды Швемадо.

Однажды вечером, немного спустя после захода солнца, они расположились на обширной равнине, окруженной лесом, на расстоянии около ста миль от реки Салуин.

Была раскинута палатка, и большой костер пылал в нескольких шагах от нее.

Китаец и поляк играли в кости недалеко от лошадей, привязанных к кольям. Американец, растолстевший больше, чем когда-либо, распростерся на постели из свежих листьев и благодушно курил уродливую трубку, сделанную им самим из глины, а капитан внимательно рассматривал свою географическую карту, измеряя расстояние с помощью старинного компаса.

— Вы закончили? — спросил американец. — Вот уже добрые полчаса, как вы ломаете себе голову над разбором этих чернильных пятен.

— Я измеряю расстояние, которое мы должны проехать, чтобы добраться до Салуина.

— Что это еще за Салуин?

— Красивая река, через которую нам придется переправляться.

— Опять река! Ведь мы переплыли Амоцзян, Бабаяньцзян и Меконг. Этому конца не будет.

— Это будет последняя, Джеймс; после нее мы не встретим больше ни одной реки до самой Иравади.

— Когда вы рассчитываете добраться до великой бирманской реки?

— По крайней мере еще через месяц.

— Еще целый месяц!

— Это вас пугает?

— Нет, но мне кажется, что наши лошади совсем устали. Если бы нам попался по дороге какой-нибудь город…

— Это весьма маловероятно, Джеймс.

— Разве в этой стране совсем нет городов?

— Я не говорю, что их нет, но где они?

— Разве на вашей карте они не помечены?

— Моя карта почти совсем белая.

— Эх вы, географы!

— Мы проезжаем по совершенно незнакомой стране. Может быть, мы — первые белые, попавшие в нее.

— Хорошо! Когда я вернусь в… О! О!..

— Что с вами?

— Тише, тише. Разве вы не слышите?

Капитан прислушался. В отдалении, в лесу, слышалось глухое постукивание, раздававшееся все ближе и ближе.

— Что это там происходит? — спросил поляк, поспешно вставая.

— Можно подумать, что в лесу находятся котельщики, — сказал американец. — Дзинь!.. Дзинь!.. Дзинь!.. Бум!.. Бум!.. Вот музыка!

— Это ударяют в гонга, — объяснил Мин Си.

— Что это еще за гонги? — спросил янки.

— Медные тамбурины, в которые ударяют молоточком.

— И они нарочно отправляются в лес, чтобы предаваться там на свободе этому приятному занятию?

— Вероятно, у этих музыкантов есть причина для этого, — отвечал капитан.

— Уж не серенаду ли они хотят нам задать?

— Разве вы не слышите, сэр Джеймс, что они также и поют? — сказал поляк. — Это настоящая серенада. Вы слышите, какие у них басы?

— Скажите, Джорджио, что, если мы пойдем на них посмотрим?..

— Вы с ума сошли, Джеймс! — возразил капитан. — Ведь мы не знаем, с кем будем иметь дело.

— Разве это страна разбойников?

— А почем знать!

Музыканты были уже довольно близко, и отчетливо слышались их нестройные голоса. Их было по крайней мере человек тридцать, с четырьмя или пятью гонгами.

Капитан, отойдя от палатки по направлению к лесу на несколько сот шагов, увидел сквозь густую листву бесчисленное множество факелов, бросавших вокруг красноватые отблески.

— Да тут целая процессия, — сказал он Корсану, присоединившемуся к нему. — Может быть, они прогуливают своего бога?

— Разве у этих дикарей также есть бог?

— Как и у всех других, Джеймс.

— Как они его зовут?

— Шака, что должно означать командующий.

— Этот командующий, наверное, представляет собой кусок обточенного и позолоченного дерева.

— Очень может быть, Джеймс.

— Что же, мы им так и позволим идти вперед?

— Разве вы намереваетесь их потревожить?

— Нет, но мне хотелось бы проследить за ними до их деревушки.

— Мы ни в чем не нуждаемся, Джеймс. Лошади, правда, не очень хороши, но они еще способны двигаться, а провизии у нас масса. Чего вам еще? Вернемся и постараемся уснуть, так как завтра я намереваюсь проехать изрядное число миль.

Оба искателя приключений вернулись в палатку, где с некоторым нетерпением их ожидали товарищи. Они промочили себе горло чаем, потом все, за исключением Казимира, которому пришлось караулить в первую очередь, завернулись в одеяла и закрыли глаза.

Целых два часа в лесу были слышны нестройные крики и громыханье гонгов; потом все затихло. Тем не менее поляк, зная, что находится в дикой стране и не доверяя этой тишине, продолжал обходить вокруг палатки с карабином под мышкой.

В полночь он забрался в палатку и разбудил китайца, который должен был караулить вторым. Он передал ему, что ничего особенного не случилось и что ни одно живое существо не показывалось поблизости.

— Значит, все благополучно? — спросил Мин Си.

— Да, — отвечал поляк.

— А что, не возвращались назад игравшие в гонг?

— Я их больше не слышал.

Канонир-трубач взял свой карабин, бросил взгляд на равнину и, довольный своим обзором, уселся возле палатки, раскуривая зернышко опиума.

Как почти всегда случается даже с курильщиками, привыкшими к опиуму с самого детства, китаец мало-помалу закрыл глаза и заснул глубоким сном.

Вообразите себе его удивление и ужас, когда, проснувшись, он увидел перед собой на расстоянии семи или восьми шагов животное огромных размеров, серое, с длинным и толстым хоботом и двумя белыми острыми клыками. Он тотчас же его узнал.

— Слон! — пробормотал несчастный, страшно побледнев. — Я пропал!..

Тем не менее ему не пришло в голову ни крикнуть о помощи, ни схватить карабин, который лежал возле него.

Но прошло еще несколько минут, в течение которых слон не трогался с места. Казалось, мошенника чрезвычайно забавлял ужас несчастного китайца. Он смотрел на него своими хитрыми глазками, медленно помахивал хоботом, поднимал то одну, то другую лапищу — и только.

Вдруг слон сделал два шага вперед, протянул хобот и страшным ударом опрокинул палатку, погребая под ней китайца и всех тех, кто спал внутри.

Американец, поляк и Лигуза, внезапно разбуженные, поспешили выбраться из-под палатки с карабинами в руках.

— Что случилось? — спросил американец, вытаращив глаза. — Ба! Слон!

— Бежим! — крикнул поляк, чувствуя, как мороз подирает его по коже.

— Стреляй, Казимир! — гремел американец.

— Стойте! Стойте! — кричал капитан.

— Где Мин Си?

Китаец, полумертвый от страха, приподнялся в эту минуту.

— Тише! Тише! — сказал он. — Не стреляйте, или мы пропали! Слон после своей свирепой выходки повернулся и медленно направился к лесу, помахивая хоботом и издавая глухие крики.

— Как он мог подойти? — спросил американец, осматривая курок карабина.

— Не знаю, — отвечал китаец в смущении. — Я заснул, а когда проснулся, то он уже стоял передо мной.

— Отчего же ты не стрелял?

— Он был в десяти шагах от меня.

— Тем лучше!..

— Одной пули недостаточно, Джеймс, — сказал капитан.

— Неужели мы его так и отпустим? — спросил американец. — Я охотно бы съел бифштекс из слона.

— Пожалуй, на него можно напасть, — сказал капитан. — Такой великан стоит пули и… О!..

Это восклицание было исторгнуто у него яростным грохотаньем гонгов и оглушительным криком, доносившимся до их лагеря из леса.

— Ага! — воскликнул американец. — Опять эта процессия.

— Отлично, — сказал поляк. — Хорошая встреча их ожидает!

— На коней! На коней! — кричал капитан. — Если мы не поспешим на помощь, слон жестоко расправится с ними.

Они быстро осмотрели карабины и револьверы и, вскочив в седла, пустили лошадей в галоп.

Слон достиг опушки леса и только собрался в него углубиться, как оттуда показались человек тридцать или сорок лаосцев. Это ' были люди среднего роста, одетые в красивые белые одежды, безоружные; они монотонно ударяли в гонги, подвешенные к ножам. К крайнему изумлению путешественников, вместо того, чтобы пуститься бежать со всех ног, они окружили гиганта, завывая и ударяя в гонги с удвоенной яростью. Американец, капитан, и Мин Си остановили лошадей.

— Эти люди совсем сумасшедшие, — воскликнул американец.

— Может быть, это ученый слон? — спросил капитан у китайца.

— Да, я тоже так думаю, — отвечал китаец.

— Что, если мы возьмем его себе и поедем на нем дальше? — сказал Джеймс. — Отчего же нет? Путешествие на спине слона должно быть интересным. Ах, разбойник!..

Слон, спокойно перенеся крики и оглушительные раскаты гонгов, неожиданно схватил одного из туземцев.

— Карабины в руки! — крикнул капитан.

Несчастный, поднятый на воздух страшным хоботом и полузадушенный, испускал душераздирающие крики, в то время как его товарищи обратились в поспешное бегство, остановившись только на опушке леса.

— Вперед! — крикнул американец, заряжая карабин.

— Вперед! Вперед! — гремел капитан.

Лошади помчались как ветер по направлению к слону, не отпускавшему своей жертвы.

На расстоянии сорока шагов всадники выпалили из ружей, не обращая внимание на беспорядочные прыжки лошадей.

Слон, получивший несколько ран, издал яростный крик, еще крепче стиснул несчастного, не подававшего никаких признаков жизни, приподнял его на двадцать футов от земли и расплющил о ствол дерева.

Всадники, видя, что пули не произвели желаемого эффекта, не нашли в себе достаточно смелости, чтобы повторить атаку, и, повернув назад, помчались со всей скоростью, на какую были способны их лошади.

Слон постоял в нерешимости, а потом со страшной яростью бросился за беглецами, ломая деревья и кусты с силой урагана. Рассвирепевшее животное было ужасно в своем гневе.

Лошади, трясясь от страха, скакали беспорядочными прыжками, вставали на дыбы, били задними ногами, не слушаясь поводьев, стараясь освободиться от всадников и не давая им возможности зарядить свои карабины.

Между тем слон летел прямо вперед, открыв рот, задрав хобот кверху, с разгоревшимися глазами, готовый обрушиться на своих противников.

Менее чем в пять минут он очутился за спиной у американца, который отчаянно боролся со своей лошадью, крутившейся на одном месте. Увидев так близко от себя страшный хобот, янки стал кричать:

— Помогите!.. Я пропал!..

Почти в ту же минуту он был сброшен на землю вместе со своей лошадью.

Колосс, весь в крови, нагнулся над ним, издавая протяжный крик. Хобот его свистел в воздухе, как бы не зная, какую выбрать себе жертву.

— Подлезьте под лошадь! — раздался голос, показавшийся американцу голосом капитана. — Смотрите в оба! Мы будем стрелять.

Все три всадника, как угорелые, мчались на помощь. Послышались три выстрела. Следом за ними слон, без сомнения смертельно раненный, закачался из стороны в сторону, закружился на одном месте и грохнулся наземь с глухим ревом.

VIII. Брат раджи Ма-Конга

Слон, пораженный одной из пуль в глаз, был мертв. Лежа на одном боку, зарыв один из клыков глубоко в землю, открыв рот с неподвижно лежащим хоботом, из которого текла целая река крови, он все еще внушал ужас.

Американец, к счастью оказавшийся не раненым, ходил вокруг этой огромной туши мяса, которую и пятьдесят человек не в состоянии были бы поднять

— Какое чудовище! — вскричал он, ощупывая себя как бы для того, чтобы удостовериться, что все его кости целы. — Сознаюсь вам, друзья мои, что он заставил меня дрожать. Еще одна минута — и мое бедное тело обратилось бы в мешок с раздробленными костями.

— Мы отомстим ему за эту неприятную четверть часа, сэр Джеймс, — сказал поляк. — Хобот слона — кусочек очень и очень лакомый.

— Разве тут только один хобот годится в дело? Я буду есть все и нагружусь до того, что сам превращусь в маленького слона.

— Нам надо бы также пригласить сюда и туземцев.

— Браво! Но где же они спрятались, что их больше не видно?

— Они убежали в лес, — отвечал капитан.

— А кто они были? Может быть, охотники?

— Может быть, даже хозяева слона.

— Разве это был не дикий слон?

— Не думаю, потому что эти туземцы были без оружия. Без сомнения, этот колосс изволил съесть слишком много сахара и масла.

— Что!.. Слон съел слишком много сахара? Разве он действует на него как виски?

— Именно, Джеймс. Чтобы приучить слона сражаться с другими слонами, их кормят почти исключительно сахаром и маслом. Уже в самом непродолжительном времени такие слоны становятся злыми и очень опасными.

— Тем сочнее будет его мясо. Черт возьми! Слон, откормленный сахаром и маслом! Ножи в руки!

Охотники тотчас же приступили к делу. Вооружившись своими bowie-knifes, они в одно мгновение отрезали одну из ног — тоже не менее лакомый и деликатный кусочек.

Капитан, который во время своих путешествий не раз пробовал мясо слона, взял на себя обязанность изжарить ногу по африканскому способу.

Он вырыл в земле порядочное углубление и, наполнив его сушняком, разжег огонь.

— Что вы делаете? — спросил Джеймс.

— Я готовлю печь, — отвечал капитан.

Когда дрова прогорели, повар очистил углубление от угольев, уложил в него ногу слона, покрыл ее горячей золой и над всем этим развел новый костер.

Час спустя путешественники уселись на траве вокруг жаркого, издававшего приятный запах. Не успел американец занести нож, собираясь отрезать себе кусочек жаркого, как из лесу снова послышались звуки тамтама.

— Что случилось? — спросил янки, протягивая руку к карабину.

— Вставайте, друзья! — сказал Лигуза.

Человек восемьдесят или девяносто туземцев, вооруженных мечами и пиками, с огромными щитами, быстро надвигались на них, наполняя воздух грозными криками.

Среди этой группы на маленькой индокитайской лошадке с роскошной сбруей гарцевал красивый туземец в желтой шелковой одежде, вооруженный позолоченным мечом.

— Кто это? — спросил американец, скорее удивленный, чем испуганный.

— Это лаосцы, — отвечал китаец. — Разве вы не видите, что у них косы продеты в уши?

— Ну и ну! Вот это новость для меня! Вместо серег эти господа продевают в уши свои волосы. Что же им от нас нужно?

— Не знаю, но будем настороже. Мы в такой стране, где слонов чтят как божества.

— Эти люди способны напасть на нас, чтобы отомстить за смерть своего идола, — сказал капитан.

— Достаточно будет одного залпа наших карабинов, чтобы их рассеять, — сказал Казимир.

— Я боюсь противоположного, мой милый. Говорят, лаосцы очень храбры.

В это время туземцы подошли к слону и окружили его.

Всадник слез с коня, протянул руки к небу, потом к путешественникам и произнес длинную речь, посыпая труп великана плодами, цветами и горстями рису.

— Это сумасшедшие, — сказал Корсан. — Но что же означают все эти крики? Они похожи на крики испуганных гусей.

— Они призывают проклятия на наши головы, — сказал Мин Си.

— Плевать мне на их проклятия!

— И мне также, сэр Джеймс, — сказал Казимир.

— Я тебе верю, мальчик. После мы увидим…

Но американцу не удалось закончить фразу. Он вдруг сделал несколько прыжков в сторону и сразу очутился у костра, где двое туземцев, подкравшись тихонько к импровизированному столу, схватили жаркое и впились в него зубами.

— Разбойники! — завопил янки.

— Друзья, помогите!

Лигуза, Казимир и даже флегматичный китаец Мин Си бросились на туземцев, которые старались убежать с добычей, но преследование пришлось прекратить, потому что в это самое время остальные лаосцы стали собираться с оружием в руках вокруг нарядного всадника.

— Бросьте жаркое! — крикнул капитан Корсану, который опять намеривался пуститься вдогонку за ворами. — Все ко мне и беритесь за оружие! Здесь нам несдобровать.

— Дадим им сражение! — ревел американец, начинавший горячиться.

— Не увлекайтесь чересчур, Джеймс. На лошадей! На лошадей!

Туземцы быстро приближались, производя дьявольский шум. Капитан и его спутники кинулись к лошадям, пасшимся на расстоянии двухсот шагов, но едва они вскочили в седла, как были окружены всей воющей шайкой.

— Я выстрелю в эти поганые рожи, — заявил американец, заряжая карабин.

— Нет, Джеймс, не станем их раздражать. Мин Си, спроси-ка их, что им от нас нужно? — сказал Лигуза.

Китаец направил свою лошадь к вождю шайки и сделал ему знак, что хочет говорить. Шум мгновенно прекратился.

— Что ты хочешь от нас? — спросил Мин Си, глядя сверху вниз на главу шайки. — И кто ты, что смеешь нам грозить?

— Я брат раджи Ма-Конга, повелителя этой страны.

— Что же тебе нужно?

— Чтобы мне заплатили за слона.

— Назначь сумму, и ты ее получишь.

— Прежде всего, скажи мне, каким способом ты мог убить такое могущественное и такое крупное животное?

— Нашим оружием, — неосторожно отвечал Мин Си.

— Так отдай мне его.

— Это невозможно.

— Я тебе повторяю, что ты мне его отдашь, если хочешь отсюда уехать живым, и знай, что с братом раджи Ма-Конга шутки плохи.

Китаец вернулся к своим товарищам и сообщил им требование дикаря.

— Я никогда не соглашусь расстаться с моим ружьем, — объявил капитан. — Этот разбойник сыграет с нами какую-нибудь скверную шутку.

— Кто? Этот негодяй? — спросил Джеймс. — Да я его уничтожу в одну минуту, если только он осмелится протянуть свою лапу к моему карабину. Зададим им перцу, Джорджио! Во мне вся кровь кипит.

— Успокойтесь, сэр Джеймс, — сказал Мин Си. — У меня есть план, который, может быть, позволит нам отделаться от них.

Он вернулся к всаднику и, подумав несколько минут, сказал ему:

— Мы согласны отдать тебе оружие, убившее слона, но при этом хотим дать тебе совет.

— Говори скорей, пока я тебя еще слушаю, — отвечал брат раджи.

— Наше оружие могущественно, это несомненно, но, чтобы иметь возможность его употреблять, нужно пользоваться особым покровительством бога Гадми. Без него при первом же выстреле человек умирает.

Всадник сделал движение, выражавшее сильный ужас.

— Ты говоришь правду? — спросил он.

— Клянусь тебе. Ты находишься под покровительством Гадмы?

— Я — нет, а ты?

— Мы все четверо — мудрецы со священных источников Менама и, следовательно, нам покровительствует Гадма. А теперь, хочешь ты получить наше оружие?

— Нет! Нет! — отвечал брат раджи.

— Тогда отпусти нас. Всадник сделал гримасу.

— Ты слишком многого требуешь, — сказал он. — Мой брат лишился слона. Справедливость требует, чтобы и ты за это чем-нибудь поплатился.

— У меня только несколько унций серебра.

— Ну, так давай мне сорок унций серебра, и я отпущу тебя и твоих спутников.

Эта сумма была не слишком велика для путешественников, у которых в запасе имелось еще достаточно золота. Капитан, хотевший уехать как можно скорее, выдал сорок унций, но всадник вместо того, чтобы очистить дорогу, велел еще теснее окружить лошадей, которые были таким образом лишены свободы движений.

— О! — крикнул рассвирепевший американец. — Это что еще за шутки?!

— Придется пустить в дело оружие, — сказал капитан. — Эта сволочь не даст нам двинуться вперед, если мы не рассеем ее выстрелами.

— Дай нам дорогу! — обратился Мин Си к всаднику. — Разве ты все еще недоволен?

— Нет еще, — отвечал дикарь. — Ты проезжаешь по владениям раджи Ма-Конга; заплати за право проезда еще десять унций, и я уйду.

— Ты хочешь ограбить нас, разбойник.

— Давай десять унций.

— А если я не дам?

— Я велю тебя убить, — решительно отвечал туземец.

Китаец, видя его решимость не уступать, согласился отдать требуемые деньги.

На этот раз туземцы сдержали слово и разбрелись по равнине, направляясь кто к лесу, кто к трупу слона.

Путешественники, видя, что путь свободен, поспешили им воспользоваться и пустили лошадей в галоп по направлению к западу.

IX. От Салуина до Иравади

Теперь наши путешественники проезжали по той части страны, которая расположена между Менамом и Салуином, по местности, совершенно неизвестной, где, быть может, еще никогда не появлялись европейцы.

На западе тянулись несколько довольно высоких горных цепей, склоны которых были покрыты густыми лесами; с востока же, юга и севера расстилались огромные равнины, частью засеянные хлебными злаками, частью же покрытые плантациями индиго и сахарного тростника; местами долины перерезались ручьями и небольшими речонками. Хотя наши авантюристы и не знали страны, по которой проезжали, тем не менее они летели в галоп, направляясь к горам.

Мин Си скакал во главе, а позади него тесной группой двигались остальные, держа карабины у седла, чтобы быть готовыми дать отпор внезапному нападению воинов Ма-Конга.

К полудню наш небольшой отряд достиг подножия гор и храбро начал взбираться по склону, поросшему вереском и кустами нарда — растения семейства тростниковых, которое растет только на сухой и каменистой почве.

Всадники, несмотря на частые препятствия, попадавшиеся при подъеме, продвигались вперед довольно быстро и к заходу солнца достигли вершины гор.

Второго сентября они уже спускались с противоположного склона на равнину, бесплодную, без единого дерева, без травинки, почти совсем выжженную.

— Что это, точно здесь был пожар? — спросил удивленный Корсан.

— И поджог был сделан самими жителями, — сказал Мин Си.

— С какой целью?

— Разве вы не видите разбросанные повсюду небольшие скелеты?

— Да, да, я их вижу. Их целая тысяча, две, десять тысяч. Каким животным они принадлежат?

— Мышам.

Американец разразился неудержимым хохотом.

— Может быть, жители этой страны подожгли степь с целью истребить мышей?

— Именно, Джеймс, — отвечал капитан.

— Неужели они боятся этих грызунов?

— Очень, и не без причины, так как случается, что эти грызуны нападают целыми полчищами, которые пожирают все на своем пути.

— Откуда же они появляются?

— С гор, Джеймс. В Бирме мыши являются страшным бичом для населения. Через неопределенные промежутки времени эти острозубые хищники наводняют собой равнины, истребляя жатву и осаждая селения, которые жители спешат покинуть.

— Вот удивительно! Неужели невозможно их истребить?

— Огнем — можно; впрочем, и то не всегда. Их такие массы, что они тушат пламя своими телами. Их и реки не останавливают, а только задерживают, и надо видеть, в каком порядке они их переплывают. Говорят, что ни одна из мышей не отобьется и не утонет.

— Ради чего же зверьки пускаются в такой дальний и опасный путь?

— Когда в горах и на холмах не остается никакой пищи, мыши, гонимые голодом, густыми массами спускаются на равнины, и бывали случаи, когда жители терпели голод из-за мышей.

— Это настоящая казнь египетская.

— Именно, Джеймс.

— Мне очень хотелось бы увидеть хоть одну колонию мигрирующих мышей.

— Лучше бы и вовсе их не видеть. Мне не хотелось бы быть съеденным этими грызунами.

Разговор их был прерван раскатом грома, прокатившегося по отдаленному горизонту, уже покрытому тучами.

— Дождливое время года опять возвращается, — сказал капитан.

— Как, разве дожди еще не кончились? — спросил Корсан.

— Нет. Они продолжатся еще целый месяц. Реки Бирмы еще не выступали из берегов.

— Значит, будут новые наводнения?

— Обязательно.

— Может быть, нам грозит опасность перенести повторение страшного приключения в Коо-Чинге?

— Не думаю. Мы доберемся до Салуина раньше, чем наступит наводнение.

— Во сколько миль вы оцениваете расстояние, отделяющее нас от реки?

— Прежде чем добраться до Салуина, надо будет переправиться еще через большой его приток. Так что всего нам придется сделать еще пятьдесят или шестьдесят миль. Погоняйте лошадей, друзья! Вот и дождь.

И в самом деле, небесные хляби начинали разверзаться. Сначала падали отдельные капли, потом пошел проливной дождь, сопровождаемый страшными ударами грома, яркими молниями и дьявольским ветром, гнавшим перед собой целые массы воды.

Путешественники, хорошо защищенные от дождя и ветра, с философским равнодушием принимали эти потоки воды, погоняя лошадей, которые вязли по колено в широких лужах, образовавшихся в низинах.

В полдень они по бамбуковому мостику переехали через приток, про который говорил капитан, а потом после короткой остановки поднялись на новую горную цепь, простиравшуюся еще на пятьдесят миль.

Дождь не переставал ни на минуту. По временам казалось, что всемирный потоп опять должен повториться. С гор неслись такие широкие и бурные потоки, что переезжать их было и опасно, и крайне затруднительно.

Вечером путешественники, измученные, промокшие, остановились около леса арековых пальм, широчайшие листья которых дали им возможность укрыться от дождя и поставить палатку.

Ночь была ужасна. Разразился страшный ураган, яростно ревевший в лесу и срывавший с кольев палатку. Никто не спал.

На другой день волей-неволей они опять пустились в путь, безжалостно нахлестывая бедных животных, едва не падавших от истощения.

Подъем был труднее, чем когда-либо. Десятки раз должны были они останавливаться на краю глубочайших бездн; десятки раз они чувствовали, как лошади готовы вот-вот упасть под ними, и десятки раз подвергались опасности сорваться вниз с крутых откосов.

Около десяти часов утра, переправившись еще через одни горы и спустившись в западные равнины, большая часть которых была залита водой, путники добрались наконец до берегов Салуина.

Эта река почти совсем неизвестна; даже на лучших географических картах течение ее обозначается наугад. Несмотря на это, Салуин — одна из самых значительнейших рек, орошающих великий Индокитайский полуостров. Есть основание предполагать, что она берет свое начало в восточной части Тибета, в провинции Чамдо, из небольшого озера, расположенного на этом нагорье.

Под именем Нагчу она пролагает себе путь через горы и сначала течет по западной части Юньнани, потом направляется в Бирму, где принимает название Салуин, приближается под двадцать пятой параллелью к Нмайкхе, левому притоку Иравади, и пробирается далее на юг среди владений совершенно никому неведомого Лаоса, где расширяется до размеров великой реки, кончаясь у залива Мартабан, предварительно приняв в себя Таунгоун и пробежав около тысячи четырехсот миль.

В том месте, к которому подъезжали всадники, река была не шире одного километра, но быстро мчала свои воды между двух низменных берегов, покрытых роскошной растительностью.

Около островков капитан увидел нескольких туземцев, занятых рыбной ловлей на лодках с довольно высокой кормой.

У этих людей была темно-бронзовая кожа, чертами лица они мало чем отличались от китайцев, а часть их длинных волос была пропущена в ушные отверстия, чрезвычайно расширенные для этой цели. Американец заметил, что грудь их покрыта густой сетью татуировки.

— Какое странное украшение! — сказал он. — Они похожи на маори с островов Новой Зеландии.

— Это странно, правда, но в то же время и полезно, Джеймс.

— Полезно? Чем?

— Тем, что защищает от ударов пики и сабли.

— Вы шутите, Джорджио.

— Так говорят бирманцы.

— А вы верите этому?

— Немного, так как я знаю, что татуировка придает коже заметную прочность. Впрочем, я не думаю, чтобы она была такова, что могла бы помешать пике пробить кожу.

— Поспешим переправиться через реку, — сказал Мин Си, — мне кажется, что эти рыбаки имеют намерение отправиться восвояси.

При первом же окрике капитана подплыла большая барка с полудюжиной туземцев. Люди и лошади вошли в лодку и несколько минут спустя высадились на противоположном берегу, перед группой хижин и навесов.

Капитан купил рису, сушеной рыбы и прекрасного китайского шу-шу и воспользовался остановкой, чтобы загримировать себя и своих товарищей настоящими бирманцами, дабы иметь возможность свободнее действовать во владениях великого королевства, до которых было уже недалеко.

Они разрисовали себе лица и большую часть тела красивой блестящей бронзовой краской, тщательно побрились, так как бирманцы имеют обыкновение вырывать себе волосы на лице, вычернили зубы и надели длинные симары и широкие полотняные панталоны.

— Мне кажется, что я сильно подурнел, — сказал американец. — Сначала я был желтым, теперь стал бронзовым, а кончу тем, что почернею.

В четыре часа пополудни путешественники опять сели на своих измученных лошадей и направились к западу под мелким частым дождем, пронизывавшим до костей.

Постепенно местность стала изменяться. Аккуратно обработанные и хорошо орошенные равнины сменились лесистыми холмиками, которые мало-помалу возвышались, как бы желая слиться в одну горную цепь. Кое-где все еще попадались хижины, довольно убогие жилища, по которым можно было судить, что больше не будут попадаться и такие до самых берегов Иравади.

К вечеру они добрались до первых отрогов горной цепи, отделявшей долину Салуина от долины великой бирманской реки, а на следующий день вступили в густой тропический лес.

Хотя лошади совсем выбились из сил, путешественники делали только короткие остановки, уверенные, что к заходу солнца доберутся до места, расположенного милях в пятидесяти от Иравади.

Четвертого сентября погода прояснилась благодаря ветру, дувшему с отдаленных горных цепей Тибета. Капитан, видя, что их лошади падают от усталости, задержал отъезд до полудня.

Пятого числа великая бирманская река не была еще видна. Огромные равнины, совершенно пустынные, большей частью залитые водой, тянулись без конца. Изредка встречались холмы и лесочки. Хижины не было ни одной, насколько мог охватить взгляд.

Уже сумерки спускались на землю, и капитан хотел дать знак остановиться, когда Мин Си, внимательно прислушавшись, уловил в отдалении глухой рев.

— Стой! — воскликнул он. — Там река.

— Иравади?! — в один голос спросили капитан и поляк.

— Без сомнения.

— Но я не вижу никакой реки, — сказал американец, приподнимаясь на стременах, — а между тем я выше тебя ростом.

— Я не вижу ее, но слышу. Помолчите немного!

Он слез с лошади, припал ухом к земле и прислушался, сдерживая дыхание. Земля отчетливо передавала долгий ропот, подобный шуму воды, которая, протекая, ударяется о берега.

— Река! Река! — крикнул он, взбираясь опять на лошадь.

Лошади, бесчеловечно подгоняемые путешественниками, помчались в карьер, пробегая мокрые равнины, густые леса и бамбуковые плантации. Кое-где стали показываться в отдалении хижинки и даже целые деревушки, полускрытые в зелени лесов.

К девяти часам, с последним отблеском солнца, путешественники добрались до берегов великой бирманской реки, которая тянулась, как серебряная лента, среди зеленеющих плантаций.

X. Рахам

Иравади, эравади, иравати, или, как ее называют туземцы, А-рах-вах-ти — одна из самых больших рек Индокитайского полуострова. Где берет начало великая река, дающая жизнь целой области, — точно неизвестно, и на этот счет существует несколько противоречивых предположений. Одни указывают ее истоки на горе Дам-тсук-Кабад, в северном Тибете, на широте 3010' и долготе 79°35'; другие — в самом сердце великой Гималайской горной цепи, а именно, на склонах Давалагири; и наконец, новейшие географы определяют начало реки в стране Канти на широте 28°, между Ассамом и китайской границей. Кто прав и где действительно начало реки, ответит только тот, кто рискнет проникнуть в глубь этой дикой страны до самых истоков Иравади, как это уже сделано неутомимыми исследователями, прославившими свои имена открытием истоков Нила и Нигера.

Из северной дикой страны Иравади медленно течет на юг извилистой лентой, пролагая себе путь через горы, долины и леса, и, пробежав более тысячи девятисот километров, вливается наконец в море, в залив Мартабан, четырьмя большими устьями и целой массой каналов и канальчиков, образуя таким образом обширнейшую дельту. На своем пути река принимает много притоков, из которых наиболее значительны Мали, Танайн, Даинцзян, Шуэли, Пху, Маджи, Чиндуин, Чо, Моун и Йин. По берегам ее стоят такие города, как Рингхун, Мьичина, Наба, Kara, Кунчоун, Табейгин, Сагайн, бывший одно время резиденцией короля, а теперь насчитывающий не более двадцати тысяч жителей, Амарапура — Город Бессмертных, многолюдный, хорошо укрепленный город с великолепным дворцом, теперешняя императорская резиденция, центр торговли, славящийся богатством и великолепием своих храмов, Ава, Магуа, с верфью для постройки судов, затем Пром и, наконец, всего в тридцати двух километрах от моря, цветущий Рангун с населением свыше сорока тысяч.

Значение Иравади для Бирмы так же велико, как Ганга для Бенгалии и Нила для Египта. Разливаясь ежегодно в течение трех месяцев — июня, июля и августа, она затопляет все окрестные низины, нанося на них плодоносный ил, и служит таким образом, помимо дешевого удобного внутреннего пути, еще источником благосостояния живущего в ее долине населения, сторицей вознаграждая жителей за убытки, причиняемые ежегодными разливами.

Наши путешественники, добравшись наконец до берегов реки, соскочили с лошадей и стали осматриваться, ища баркас или хотя бы лодочку для переправы на противоположный берег, так как река в этом месте была слишком широка для переправы вплавь.

— Черт возьми! — злился Корсан. — Даже и баркаса нет! Вот так река! На наших американских реках лодки и баркасы насчитываются тысячами.

— А на Иравади — миллионами, — возразил капитан.

— Где же они?

— Дальше по течению. Мы здесь гораздо севернее бирманских городов.

— Что же нам теперь делать?

— Пойдемте-ка вон в ту деревню, — ответил за капитана маленький китаец.

— В какую? Где? — спросил обрадовавшийся американец.

— Да неужели вы не видите? Вон там, на берегу, около леса, целая куча домиков — это и есть деревня. А так как она расположена на берегу реки, то в ней должны быть лодки.

— Что ты за умница, крошка канонир. Вперед, господа!

Таща за собой на поводу лошадей, они пошли по указанному Мин Си направлению и спустя полчаса достигли деревушки, состоявшей из жалких хижин, образовавших всего одну улицу.

Американец принялся осматривать один за другим домики с целью найти кого-либо из жителей и добыть у него лодку; но кругом царила мертвая тишина и не виднелось даже света в окнах. Только из полуотворенной двери одной из хижин слышался громкий храп ее обитателя.

— Хозяева всех этих хижин спят, как сурки, — пробормотал немного разочарованный янки. — Джорджио, как вы думаете: не разбудить ли их?

— Пусть себе спят на здоровье, — отвечал капитан.

— А лодка?

— Я вижу там около полудюжины лодок разных размеров. Мы возьмем любую и поплывем дальше.

— Не заплатив за нее?

— Лошади наши устали до изнеможения — вот мы и оставим их в обмен за лодку. Надеюсь, что хозяева лодки только выиграют от такой замены.

— Прекрасно. Я ничего не имею против этого и готов хоть сейчас пуститься в дальнейший путь.

Оригинальные покупатели лодки привязали лошадей к дереву, а сами потихоньку направились к берегу, возле которого покачивались на волнах штук десять или двенадцать длинных лодок с приподнятыми носом и кормой вместимостью от трех до четырех тонн. Отвязав одну из лодок, путешественники уложили в нее оружие и амуницию, а затем прыгнули сами, придерживая весла.

— В путь, господа! — весело скомандовал американец. Поляк одним могучим взмахом весла бросил лодку на середину

реки, а там они отдали себя во власть течению, которое и понесло их вниз по реке с довольно значительной скоростью.

Ни одной лодки, ни одного селения не виднелось на всем пути. Оба берега, отстоявшие один от другого на семьсот или восемьсот метров, представляли собой огромные рисовые плантации; вдали тянулись леса, в чаще которых раздавались крики слонов, мяуканье тигров и храп носорогов. Американец, слыша этот дикий концерт, просто дрожал, весь охваченный охотничьей лихорадкой.

— Берега этой реки точно нарочно созданы для охоты, — проговорил он, сжимая карабин. — Я бы отдал целый месяц жизни, чтобы только иметь возможность высадиться и поохотиться на такую дичь.

— А как вы думаете: вернулись бы вы живым после такой охоты? — спросил поляк.

— Это что еще за глупости ты говоришь, мой мальчик?

— Разве вы не слышите, как кричат слоны?

— Достаточно одной пули в глаз — и слон убит.

— А носороги, а тигры? Это уже бирманские звери, сэр Джеймс, а не китайские.

— Бирманские или китайские, а все же это звери азиатские.

— Что значит…

— Что, во-первых, они не опасны… Ого! Сигналы!

Шесть или семь ракет внезапно поднялись вверх над густым лесом, в полумиле от правого берега, и вспыхнули, испуская целый дождь разноцветных искр.

— Не путайтесь! — успокоил капитан. — Теперь сентябрь, а бирманцы имеют обыкновение в этот месяц пускать ракеты.

— Может быть, ради развлечения?

— Нет. Они, изволите ли видеть, гадают по ним. Вон та ракета погасла на полдороге: несчастный, пустивший ее, будет в отчаянии.

— Почему же?

— Потому что вообразит, что находится на дурном счету у своего бога.

— У своего бога! Разве у бирманцев тоже есть бог, Джорджио?

— На это я отвечу вам, что у них есть бог, и даже не один.

— Между ними также и Будда?

— Будда на первом плане. Он почитается здесь так же, как в Китае, Сиаме, Тонкине, Кохинхине и Индии.

— Растолкуйте же мне, Джорджио, кто же был этот Будда?

— Как! Разве вы этого не знаете?

— Я знаю, что вот был такой бог и что у него был меч, тот самый, который мы разыскиваем вот уже четвертый месяц — надо признаться, с большим риском поплатиться за это собственной шкурой.

Капитан засмеялся.

— Чему же это вы смеетесь? — спросил обиженно американец. — Может быть, я сказал какую-нибудь глупость?

— Неужели вы думаете, что меч, который мы разыскиваем, принадлежал Будде?

— А вы не верите? Все китайцы так говорят.

— А кто первый сказал об этом китайцам?

— Кто?.. Кто?.. Э! Откуда я знаю кто, — отвечал американец, почесывая за ухом. — А кто сказал вам, что он никогда не принадлежал Будде?

— Будда вовсе не был воином, Джеймс; все должны знать и помнить об этом.

— Ах, черт возьми!

— Уверяю вас, Джеймс.

— Да кто же он был, наконец, этот проклятый Будда?

— Прежде всего я должен сказать вам, что Будда вовсе не есть одно лицо, как это обычно думают.

— Как! — воскликнул пораженный американец. — Будда не один?

— Нет, Будд бесчисленное множество, но известны имена только последних двадцати четырех.

— Я точно с луны свалился.

— Теперь я вам объясняю, кто эти Будды. В различные эпохи, отделенные одна от другой очень и очень длинными периодами времени, в Индии появлялись люди, отличавшиеся большой мудростью и высоконравственной жизнью. Люди эти, будучи свободными от вредного влияния страстей, достигали того, что не только убивали в себе всякое плотское желание, но даже как бы стремились как можно скорее закончить свое жалкое земное существование и перейти в состояние блаженного небытия — нирвану. Благодаря нравственной жизни и безучастному отношению к радостям земного бытия эти люди являлись проповедниками истины и были учителями нравственности среди живших в те времена народов, которые их боготворили и называли именем Будда, что значит просветленный. Вы меня поняли?

— Прекрасно понял, — отвечал американец. — Но которому же из этих Будд приписывает молва тот меч, который мы ищем?

— Последнему, родившемуся за шестьсот двадцать четыре года до рождества Христова в городе Лумбини, на юге Непала. При своем рождении этот Будда получил имя Сиддхартха Гаутама, но он более известен под именем Шакьямуни. А теперь пора бы и отдохнуть, тем более что нет надобности работать веслами благодаря течению, которое довольно-таки быстро несет нас вперед.

На другой день, когда солнце вновь показалось на горизонте, река представляла чудную картину. Берега отодвинулись еще дальше один от другого, вдали виднелись густые величественные леса, по опушкам которых были живописно разбросаны деревушки. Время от времени показывались красивые города с золочеными крышами, блестевшими при первых лучах восходящего солнца, чудные павильоны оригинальной архитектуры и многочисленные храмы, украшенные позолоченными шпилями, укрепленными на разноцветных колоннах, под которыми виднелись чудовищные идолы, долженствовавшие изображать собой либо Гадму, либо ракрессов — или индийских идолов города Аракана[32].

Около дюжины лодок с приподнятой кормой, украшенных головами тигров, слонов или крокодилов, и несколько плотов, состоявших из связанных огромных тиковых стволов, спускались по течению, управляемые полунагими темно-бронзовыми лодочниками, распевавшими монотонные песни.

— Мне кажется, река начинает оживляться, — заметил американец.

— Она будет оживляться все более и более по мере того, как мы будем плыть дальше по течению, — отвечал капитан. — Иравади в этом отношении считается соперником Сицзяна.

— Смотрите, сколько храмов, сэр Джеймс, — сказал поляк. — Я насчитал уже целую дюжину.

— Впереди их еще больше, — заметил Лигуза. — Бирманцы покрыли свою страну храмами, многие из которых замечательно красивы.

— Вон там виднеется один из таких храмов, о которых вы говорите, — сказал китаец, указывая на шесть или семь позолоченных башенок, поднимавшихся на небольшом расстоянии над лесом.

— Храм такой высоты служит признаком близости крепости, — заметил капитан.

— Отлично! — обрадовался американец. — Выберемся на середину, так как здесь река образует закругление. Если там крепость, то мы сделаем остановку и постараемся возобновить наши запасы водки.

Поляк и китаец, снова взявшиеся за весла, вывели лодку на середину реки. Обойдя закругление, образуемое в этом месте великой реки, путники увидели на левом берегу целый ряд беспорядочно разбросанных строений, защищенных несколькими земляными бастионами, почти совсем развалившимися.

— Это Кунчоун, — сказал капитан, взглянув на свою карту.

— Найдем мы здесь водку?

— Здесь сколько хотите, Джеймс, и водки, и провизии.

Лодка в несколько минут достигла берега, около которого стояли всех размеров и форм баркасы и лодки, выдолбленные из цельных древесных стволов.

Искатели приключений благодаря своим бирманским одеждам и загорелым лицам беспрепятственно высадились на берег, привязав лодку к мосткам.

Кунчоун состоит всего из полутора сотен деревянных хижин, которые можно разобрать по частям и перенести в любое место. Интерес в нем представляют всего два или три храма, один из которых почти весь б позолоте и бесчисленных колоннах, покрытых металлическими пластинками. Количество населения колеблется между тысячей и двумя тысячами жителей, большая часть которых — китайцы с северных границ империи и араканцы. Благодаря своему удобному положению на реке город ведет большую торговлю и служит в этом отношении посредником между севером и югом государства.

Путешественники, обойдя все укрепления и посетив храм, пошли в кабачок, где и сделали свои закупки и даже пообедали, но довольно скромно, так как религия бирманцев запрещает им убивать домашних животных. Тем не менее американец воздал должное обеду и с аппетитом отведал листья дикого щавеля, сваренные вместе с рисом, дикого буйвола и хамелеона, а также попробовал чай, который бирманцы едят в листьях, приправив их маслом и чесноком.

В пять часов пополудни, нагруженные различными съестными припасами и солидных размеров сосудами с рисовой водкой, они возвращались к берегу, чтобы пуститься в дальнейший путь. Вообразите себе их удивление, когда, придя на берег, они не нашли лодки, которую утром крепко привязали к дереву.

— Кто ее украл? — завопил рассвирепевший янки.

— Не думаю, чтобы ее украли, — отвечал капитан. — Бирманские законы строго наказываю воров.

— Куда же, позвольте спросить, могла она деваться? — злился вспыльчивый янки, бросая гневные взгляды на окружающих. — Ведь не сама же собой отвязалась веревка?

— Может быть, лодка просто затонула, и тогда мы купим себе другую.

— Покупать другую?! Ни за что! Я пойду к коменданту крепости и заставлю его выдать вора, так как уверен, что лодка украдена.

— Мы иностранцы, Джеймс, и создадим себе ужасные затруднения. Кроме того, никто из нас не говорит по-кхмерски.

— Значит, вы хотите потерять одеяла и весь наш запас пороху?

— Мы отлично можем все это купить себе снова. Пойдемте, Джеймс!

Американец уже решил было идти за капитаном, как вдруг заслышал голос Казимира:

— Наша лодка! Наша лодка! Ах, подлецы!

Капитан обернулся и увидел посреди реки свою лодку, направляющуюся к берегу. В ней сидели три человека: двое были гребцы, а третий, очевидно, пассажир, для которого и была взята лодка, — небольшого роста человек с совершенно лысой головой, закутанный в длинную желтую тунику. В одной руке он держал большой лакированный ящик, наполненный фруктами и рисом.

— Это рахам, — сказал капитан.

— Что это значит? — спросил американец, сжимая кулаки.

— Нечто вроде бонзы, одним словом — монах.

— Монах или бонза, я возьму его за шиворот и задушу.

Вслед за этим, прежде чем капитан мог его удержать, янки кинулся на рахама, собиравшегося выйти на берег.

— Мерзавец! — заорал неукротимый Джеймс, тряся за шиворот похитителя лодки. — Вот я тебе задам, подлая рожа!

Раздался пронзительный крик, ответом на который были крики ярости находившейся на пристани массы народа.

Торговцы, носильщики и лодочники кинулись на помощь монаху, который неподвижно лежал, почти до смерти избитый могучими кулаками Корсана.

— Спасайтесь! Спасайтесь! — кричал капитан, таща за собой к берегу виновника всей этой кутерьмы.

Все четверо бросились к лодке, стараясь уйти от ярости дикой толпы бирманцев, бежавших за ними с грозными криками: «Смерть святотатцам!»

Самый смелый из преследователей, не довольствуясь одними криками, схватил лодку за корму, но капитан отбросил его с такой силой, что тот заболтал ногами в воздухе.

— Гребите! Гребите! — торопил Лигуза, хватаясь за руль. — Скорей, скорей, или они нас убьют.

Нельзя было терять ни одной минуты. Гребцы налегли на весла и в одну минуту выплыли на простор, направляясь к противоположному берегу и не обращая внимания на крики и угрозы, раздававшиеся с берега.

С полей, из хижин — отовсюду, привлеченные раскатами гонгов и тамтамов, сбегались поселяне, за ними из крепости устремились солдаты, вооруженные мушкетами, пиками, саблями, топорами и ножами.

Лодка уже доплыла до середины реки, когда с берега раздался ружейный выстрел. Пуля, просвистев, ударилась о весло поляка, а оттуда рикошетом отскочила американцу в лоб.

— Вы ранены? — спросил с беспокойством капитан.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, не боюсь я их пуль. А, вот он где, разбойник!

На берегу, как угорелый, метался полуголый бирманец, размахивая еще дымившимся мушкетом. Американец схватил свой карабин и уложил его одной пулей.

Испуганные бирманцы моментально покинули берег, прячась за деревья и хижины. Беглецы воспользовались этим, чтобы отплыть еще дальше.

— Берегись! Берегись! — вдруг испуганно закричал поляк, стараясь повернуть лодку.

Капитан взглянул направо и увидел громадную, длиной почти сто метров, лодку с массой солдат, вооруженных небольшой пушкой, стоявшей на носу.

— Надо уходить! — крикнул капитан. — Если в нас попадет хоть один выстрел из пушки, мы пропали.

Лодка была всего в двухстах метрах от берега, и хотя до военной лодки оставалось еще почти полкилометра, последняя под напором многочисленных весел летела с быстротой стрелы. На палубе трещали небольшой гонг и тамтам.

— Стой! — послышался окрик рулевого.

— Гребите! Гребите! — кричал в то же время капитан.

На носу военной лодки блеснул огонек, потом — белый дымок, а за ним послышался страшный грохот и резкий свист. Четырехфунтовое ядро ударило в носовую часть лодки, пробив ее в нескольких местах.

— Проклятие! — заревел американец, видя, как вода вливается в лодку через пробоины.

— Гребите! — крикнул капитан. — Мы спасены!

Берег был всего в нескольких метрах. Четырьмя сильными взмахами весел они пригнали лодку к берегу, в то время как из жерла пушки вылетело второе ядро, не причинившее на этот раз никакого вреда.

— На берег! — скомандовал капитан. — И бегом, насколько хватит сил.

Забрав как попало оружие, амуницию, одеяла и провизию, они выскочили из лодки на песок и пустились бежать, стараясь уйти как можно дальше от берега.

XI. Бегство

Быстро надвигавшиеся сумерки способствовали бегству путешественников, которые, нимало не заботясь о граде пуль, посылаемых им вслед бирманцами, старались как можно скорее забраться в лесную чащу.

Никто из них не знал этой страны, но в ту минуту, когда дело касалось спасения жизни, это не имело никакого значения; все помыслы беглецов были направлены только к одной цели: уйти, скрыться куда бы то ни было от мести рассвирепевших бирманцев. Один за другим, с ружьями под мышкой, тревожно прислушиваясь ко всякому шуму, бежали они со всей быстротой, на какую только были способны, пробираясь сквозь кустарник, перескакивая через громадные стволы поваленных деревьев; так бежит робкий олень от преследующей его по пятам с победным лаем стаи собак.

Крики бирманцев и ружейные выстрелы слышались все ближе и ближе. Надежды спастись было мало, а между тем каждый из беглецов отлично знал, что попади он только в руки этих фанатиков — и его ждет мучительная смерть под пытками, на которые так изобретательны жители Востока.

Бегство продолжалось уже около двадцати минут, когда бежавший впереди капитан Джорджио вдруг остановился на берегу пересекавшей дорогу речонки.

— Что такое? Что случилось? — спросил присоединившийся к нему Корсан, обливаясь потом и задыхаясь, что было весьма естественно при его комплекции.

— Смотрите! Там пагода, — отвечал капитан, указывая на сверкавшую при последних отблесках солнца позолоченную крышу какого-то здания, стоявшего, очевидно, невдалеке.

— Куда же мы теперь двинемся?

— Как куда, Джеймс? Разумеется вперед. Может, на наше счастье пагода окажется среди деревни, в которой, конечно, есть лошади, и тогда мы спасены.

— Но если и там нас встретят выстрелами?

— Ну, тогда и мы ответим тем же. Э! Нечего раздумывать. Переходите реку и марш вперед!

Мешкать было действительно некогда. Бирманцы быстро приближались, стреляя из ружей, бешено колотя в тамтамы и дудя в трубы.

Беглецы торопливо переправились через речонку, выбрались на противоположный берег и кинулись вперед по тропинке, по которой и вышли на небольшую полянку. Там, к их несчастью, не было деревушки, но вместо нее возвышалась пагода, которая так сильно развалилась, как будто выдержала целую канонаду.

— Мы пропали! — воскликнул капитан. — Там и защищаться даже нельзя.

— Взберемся на крышу, — предложил американец.

— И думать нечего: не успеем.

— Ну, так что же делать?

— Вернемся опять в лес.

Они зарядили карабины и вернулись под деревья, собираясь по возможности укрываться в лесу, когда вдруг услышали на недалеком расстоянии ржание лошадей, блеяние овец, мычание и человеческие голоса.

— Это подходит караван, — сказал маленький китаец.

— Там есть лошади, друзья! — вскричал обрадованный капитан.

— Бог за нас!

— Скорей! Скорей! — торопил американец. — Бирманцы у нас за спиной!

В это время из лесу вышли лошади, быки, овцы, козы, подгоняемые двумя погонщиками.

Капитан бросился к стаду и выстрелил на бегу вверх из карабина.

Этого выстрела было достаточно, чтобы обратить в бегство обоих погонщиков, принявших беглецов за настоящих разбойников.

— На лошадей! — крикнул капитан Джорджио, бросив на землю горсть монет, чтобы вознаградить погонщиков за понесенную потерю.

Беглецы едва успели вскочить на лошадей, как показались ехавшие впереди бирманцы, тоже верхом, и с громкими криками, потрясая оружием, кинулись вдогонку за оскорбителями рахама; последние, увидя так близко погоню, пустили лошадей вскачь и в несколько минут скрылись из глаз изумленных бирманцев, пустивших им вдогонку несколько пуль, но, конечно, без всякого результата.

К несчастью, ночь была очень темна. Наши беглецы не раз рисковали наткнуться на чуть заметный пень и разбиться вместе с лошадью. Густой кустарник рвал их платье, царапал до крови руки и лица. Но страх возможного продолжения погони был так велик, что они летели, как сумасшедшие.

Так проскакали они уже около шести миль, как вдруг что-то черное быстро пересекло тропинку, по которой они ехали, всего в нескольких шагах от капитана. Лигуза так резко остановил лошадь, что животное присело почти до земли.

— Стой! — скомандовал он, заряжая карабин.

— Что случилось? — спросил американец, приближавшийся галопом.

— Тише! Выезжайте из этого бамбука! Что-то неладно.

Лошади ступили на плантацию, тянувшуюся вдоль берега Мена-Киума, правого притока Иравади, впадающего в него пониже Кун-чоуна.

Всадники, удерживая дыхание, внимательно прислушивались, но ни один звук не достиг их ушей, кроме шелеста тростника, колеблемого легким ветерком, и всплеска водяных волн.

— Странно, — сказал капитан после нескольких минут молчания. — Мне показалось, что я видел человека, перебежавшего мне дорогу.

— Может быть, это был тигр, — прошептал американец.

— Или какая-нибудь большая обезьяна, — добавил китаец.

— Человек это или зверь, теперь он уже далеко. Едем дальше! — скомандовал капитан Джорджио. — Мы все же еще находимся очень близко от Иравади.

Всадники опять выехали на тропинку и, миновав плантацию, очутились на берегу Мена-Киума, с шумом и ревом катившего свои быстрые волны. Они поискали брода, но не найдя его, решили заночевать под огромным кустом мимозы chaiccu.

На другой день, десятого сентября, после довольно спокойной, несмотря на мяуканье тигров и крики целой стаи слонов, ночи неустрашимые путешественники снова отправились в путь.

Переправившись через Мена-Киум двумя милями выше того места, где ночевали, они галопом двинулись дальше на юг, держась по возможности недалеко от берега Иравади, причем направление приходилось определять по солнцу, так как компас остался в лодке.

Леса тянулись, казалось, бесконечно и состояли из колоссальных дубов, которых насчитывают в этих местах не менее шестидесяти пород, из душистого hopaco — роскошных деревьев, представляющих собой прекрасный строевой лес, и мимоз chatecu— драгоценных растений, из ветвей которых, разрезанных на мелкие куски и прокипяченных, бирманцы извлекают катеху, иначе называемый terrajaponica (японская земля).

Наконец кончился лес, и путешественники выехали на равнину, за которой виднелись горы. Скоро показались сначала уединенные хижины, а затем и целые поселки, среди которых кое-где мелькали украшенные высокими шпилями башенки, указывавшие на присутствие храма.

В полдень всадники остановились перед развалившейся хижиной, кишевшей неисчислимым количеством громадных муравьев красивого зеленого цвета. Изумленный американец не мог удержаться от восклицания:

— Ну и ну! Я вижу, что не одни только мыши устраивают переселения. Я никогда еще не встречал подобной страны.

— Берегитесь укусов этих насекомых, — сказал капитан.

— Отчего же?

— Они ужасны.

— Знаете, ведь эти бирманцы какие-то несчастные.

— Ничуть не бывало, они очень счастливы. Зеленые муравьи считаются у туземцев лакомством.

— Мне хотелось бы их попробовать.

— Вы попробуете их в Амарапуре.

В два часа они тронулись в путь под палящими лучами солнца и несколько часов спустя подъехали к первым отрогам громадной горной цепи, которая терялась на южном горизонте.

Хотя капитан не помнил, чтобы он видел на своей географической карте, потерянной одновременно с компасом, чтобы какие бы то ни было горы подходили так близко к берегам Иравади, тем не менее он пришпорил своего коня и поднялся на холм, где виднелись следы заброшенных тропинок.

В восемь часов, в ту минуту, когда солнце закатывалось за линию горизонта, поляк, скакавший во главе небольшого отряда, указал на бамбуковую хижину, над крышей которой вилась тонкая струйка дыма.

— Едем туда, — предложил Корсан. — Я вижу дым; это хороший знак.

— Вы, может быть, надеетесь найти там бифштексы? — спросил капитан.

— Я в этом вполне уверен. В этой стране, горячей как печка, огонь разводится, конечно, только с целью сварить что-нибудь или зажарить кусок мяса.

— Вы что-нибудь почуяли? — спросил поляк.

— Может быть, мальчик. Итак, последнее усилие.

В это время всадники находились на вершине холма. В несколько минут они спустились с него с криком и гиканьем, направляясь к хижине, из трубы которой все еще вился дымок.

— Эй! Хозяин! Бирманец, тонкинец, негр — выходи! — кричал американец, соскакивая с седла.

Полуголый темноволосый человек вышел из хижины, косясь на лошадей.

— Какая мерзкая рожа! — воскликнул американец.

— И правда, — подтвердил поляк, — мне кажется, что он не расположен любезно нас принять. Смотрите, сэр Джеймс, как он на нас косо посматривает.

— Если он не пожелает хорошо нас принять, мы вынудим его к тому силой. Я вижу под этой крышей провизию, которая, уверяю вас, нам очень и очень пригодится.

Бирманец стоял, прислонившись к двери хижины, со сжатыми кулаками, как человек, готовый отразить нападение, и не раскрывал рта.

— Может быть, он глух? — спросил Казимир.

— Эй, дружище! Мы умираем с голоду, — сказал Корсан. — Поделись с нами своими запасами съестного. Мы тебе заплатим, понимаешь?

Бирманец, видя приближающегося к нему незнакомца, вошел в хижину и хотел затворить дверь, но американец в одно мгновение очутился у него за спиной и схватил его за плечи.

— Эй, приятель! Советую не дурить! — сказал он, грубо толкая его перед собой. — Джентльменов так не встречают.

Дикарь испустил крик ярости и хотел укусить американца, но тот сильным ударом повалил его на пол, потом подтащил к одному из столбов хижины и с помощью товарищей крепко привязал к нему, несмотря на отчаянное сопротивление.

Перерыв все в хижине, они нашли куски оленины и громадный запас риса. Поляк и американец принялись готовить обед.

Когда обед был готов, проголодавшиеся путешественники стали работать зубами, не обращая внимания на вопли и угрозы бирманца. Сэр Джеймс по обыкновению ел за двоих и выпил несметное количество зеленоватой водки.

— Я никогда еще не ел с таким аппетитом, — объявил обжора. — Проклятия этого дикаря наделили меня волчьим аппетитом.

— Но эти проклятия принесут нам несчастье, сэр Джеймс, — сказал поляк.

— Несчастье!

— Этот разбойник все еще продолжает призывать на наши головы месть Гадмы.

— Не боюсь я Гадмы. Если бы он здесь появился, я бы посадил его на вертел, а потом бы съел.

— Да что вы, людоед, что ли?.. Эй, милейший, замолчи пожалуйста! Вот надоел! Да когда же ты кончишь! — воскликнул поляк, обращаясь к пленнику, который все продолжал завывать с такой силой, что этот вой заглушал голоса разговаривающих. — Да ты, кажется, совсем взбесился?

— Мне тоже так кажется. Стоит нам только освободить его, как он на нас бросится, — заметил Корсан.

— Но ведь нас четверо, а он один.

— Кто сказал вам, что он один? — спросил китаец. — Вон там я вижу шахматную доску и знаю наверное, что и в Бирме требуются двое для подобной игры.

— Шахматы! — обрадовался капитан. — Нам ничего лучшего и не надо, чтобы весело провести вечер!

Бирманцы, как известно, — страстные любители шахматной игры, которая у них носит название fedrin . Капитан спросил у связанного бирманца, с кем это он играл, но в ответ получил только проклятия.

— Оставьте в покое это бешеное животное, — сказал американец, — давайте-ка лучше сыграем партию.

— А я что буду делать? — спросил поляк.

— Ты, мой мальчик, займись опустошением этой посудины с каким-то напитком, а когда прикончишь ее, поищи провизии.

Казимир с удовольствием принялся за исполнение возложенного на него поручения, которое и исполнил блистательно в самом непродолжительном времени при помощи услужливого Мин Си. Затем они принялись собирать рис, сушеную рыбу и чай, в изобилии хранившейся под крышей.

Капитан и янки сначала чувствовали себя несколько неловко, играя шахматными фигурами довольно странной формы, но тем не менее довольно скоро освоились со значением фигур, где королеву изображал первый министр, а туру заменял слон.

Партия тянулась очень долго, так как что силы противников были почти равны. Наконец капитан выиграл и любезно предложил побежденному отыграться, как вдруг послышался крик Казимира:

— Сюда! Сюда, скорей!

Американец отбросил в сторону доску с шахматами и вылетел бомба в сопровождении капитана Лигузы.

Луна поднялась из-за гор и обливала своим бледным светом всю окрестность. Поляк указал на человека, вооруженного длинным мушкетом, который спускался с холма.

— Эй, дружище! — крикнул ему Корсан. — Иди вперед смелее, не бойся.

Бирманец услышал окрик и мгновенно остановился, перекинув мушкет с плеча на руки. Он нерешительно сделал несколько шагов вперед, потом, видя, что американец двинулся ему навстречу, помчался назад с быстротой оленя. Меньше чем через пять минут он достиг вершины холма, где и исчез в темной зелени кустарника.

Европейцы вернулись назад в хижину, связали покрепче пленника, который не мог уже больше кричать, и растянулись на ложе из листьев, поручив охрану хозяина заботам китайца.

В пять часов утра отдохнувшие путешественники с хорошим запасом провизии, за который, впрочем, заплатили бирманцу звонкой монетой, покинули хижину и направились к югу.

XII. Проводник-бирманец

Погода была чрезвычайно неприятная. Густые массы облаков собрались в глубине неба и покрыли вершины гор. Казалось, неминуемо должен был хлынуть ливень или пойти град. Действительно, проехав около шести миль, они попали под такой сильный град, что плантации бамбука, несколько минут назад еще зеленые, казались теперь обобранными до последнего листа этим бичом земледельца. Досталось от града и всадникам, и лошадям, особенно последним, потому что люди были все-таки больше защищены от ударов града.

Несмотря на это, никто и не думал о возвращении в хижину или о возможности укрыться от непогоды в соседнем лесу, покрывавшем склон горы. Каждый желал как можно скорее добраться до берегов Иравади, чтобы добыть лодку для поездки в Город Бессмертных.

Местность была совершенно пустынна и изобиловала озерами и прудами, в которых тысячами кишели водяные птицы; по обе стороны дороги тянулись плантации бамбука tulda и тиковых деревьев. Кое-где на горных вершинах, господствовавших над окружающей местностью, виднелись остатки траншей или развалин укреплений, имевших почти квадратную форму, которые выдержали не одно нападение.

В одиннадцать часов утра, когда солнцу удалось наконец выглянуть из-за туч, капитан решил остановиться у подножия тамаринда, чтобы дать отдохнуть лошадям. Не пробыли они тут и нескольких минут, как услышали звук выстрела, раздавшийся невдалеке.

Выстрел среди такой глуши всегда вызывает известные опасения, и наши путешественники на всякий случай приготовились к бою.

— Кто бы это стрелял? — спросил Корсан. — Может быть, наш бирманец из хижины?

— Не думаю, — отвечал капитан, — мы теперь слишком далеко от нее.

— Пойдем посмотрим, Джорджио.

— Пойдемте, Джеймс, только держите наготове ваш карабин.

Выстрел раздался из середины леса, тянувшегося до самых отрогов гор. Они направились в чащу, напрягая слух и стараясь уловить малейший шум.

Минут через десять путешественники выехали на небольшую поляну, среди которой стоял бирманец и распарывал брюхо кабану. В нескольких шагах от него к дереву было прислонено ружье.

Это был человек с грубым лицом темного цвета, испещренным азиатской оспой. С первого взгляда он не внушал никакого доверия.

Услыхав ржание лошадей, он вскочил с удивительной быстротой.

— Ты охотник? — спросил капитан по-китайски.

Бирманец несколько минут молча смотрел на незнакомца, а потом ответил также по-китайски:

— Да, охотник.

— Ба! — удивился американец. — Этот разбойник говорит по-китайски! Уж не бирманец ли он?

— Ты бирманец? — спросил Лигуза.

— Да, бирманец из Города Бессмертных, — с гордостью отвечал охотник. — А ты?

— Пограничный китаец. Ты знаешь эту страну?

— Как свой родной город.

— Мы сбились с дороги, а едем в Амарапуру. Хочешь служить нам проводником?

Бирманец провел руками по своему ромбовидному лицу и после некоторой заминки отвечал:

— Я небогат.

— Знаю, — сказал капитан. — Когда мы приедем в Амарапуру, я дам тебе десять унций золота.

Бирманец больше не колебался и взялся проводить их на берега Иравади, от которых они были всего в сорока милях, а оттуда на лодке в Амарапуру.

Окончив переговоры, они принялись жарить кабана. Бирманец с помощью поляка окончил потрошить животное, разжег большой костер и положил в него лакомые куски.

Пока готовилось жаркое, капитан отвел в сторону китайца и Корсана, чтобы посоветоваться с ними насчет дальнейшего образа действий. По правде говоря, туземец отнюдь не выглядел человеком, внушающим особенное доверие, но зато его можно было бы купить за крупную сумму денег и попытаться при его помощи разыскать священный меч. Именно этот план капитан изложил обоим своим спутникам.

Американец, видевший все в радужных красках, сразу согласился; но китаец придерживался иного мнения и посоветовал прежде, чем рассказать все бирманцу и сделать ему известное предложение, осторожно прощупать почву.

Обед был готов через несколько минут. Бирманец, работавший зубами столь же быстро, как и американец, между двумя сочными кусками дичи рассказал иностранцам, что его зовут Бундам, что он прошел всю Бирманскую империю с севера на юг в качестве то лодочника, то солдата, то охотника, рыболова, поселянина, прислужника, рудокопа, словом, он перепробовал все профессии.

Капитан, не пропустивший ни слова из его рассказа, воспользовался этим, чтобы перевести разговор на интересующую его тему.

— Если ты прошел всю Бирму, — сказал он, — то должен, конечно, знать многое.

— О да! — отвечал бирманец.

— Скажи-ка мне, дружище, ты, наверное, слыхал что-нибудь о священном мече Будды.

— Да, многое, и не раз.

— Правда ли, что это оружие чудодейственно?

—Даже более чем чудодейственно. В тот день, когда его не станет, Бирме придет конец.

— Почему же?

— Потому что это оружие охраняет Бирму от всех несчастий и опасностей.

— А ты его видел?

— Нет, его уже нельзя больше видеть. После того как некоторые святотатцы пытались его выкрасть, король велел спрятать меч.

— Где же?

— Кто знает? Одни говорят — в Амарапуре, другие — в городе Пегу.

— А кто были святотатцы, хотевшие его выкрасть?

— Не знаю кто, но, конечно, это нехорошие люди.

— А что, ты сам не рискнул бы украсть меч, если бы представился удобный случай?

— Я! — отвечал с негодованием бирманец. — Чтобы я стал обкрадывать моего короля? Никогда! Ни за что!

Капитан наморщил лоб. Он столкнулся с человеком неподкупным; тем не менее ему хотелось сделать последнюю попытку.

— А если бы тебе предложили такую сумму денег, которая дала бы тебе возможность жить барином всю жизнь, ты бы согласился?

Бирманец посмотрел на него с чрезвычайным удивлением. Быстрая, мрачная молния сверкнула в его глазах.

— Может быть… ты таишь мысль украсть священный меч? — спросил он, запинаясь.

— Никогда! — отвечал капитан, спохватившийся, что зашел слишком далеко. — Я боялся бы, что меня убьет своей молнией разгневанное божество.

Бирманец сделал вид, что верит словам капитана, и переменил тему разговора; он стал рассказывать о стране, ее жителях, охотниках и животных.

Этот оживленный разговор продолжался до десяти часов утра — часа, назначенного для отъезда.

— По какой дороге мы направимся? — спросил капитан.

— Пока мы пойдем горами, — отвечал Бундам.

Бирманец взобрался в седло позади маленького китайца, и кавалькада пустилась в путь по едва заметным тропинкам, пересекаемым время от времени бурными потоками, устремляющимися на восток.

Весь этот день всадники продержались вблизи гор, часто проезжая красивые леса и плантации индиго и хлопчатника, а также поля, засеянные целебными травами и мимозой chatecu. Кое-где виднелись уединенные хижины, прилепившиеся подобно гнездам орлов на вершинах утесов, а иногда крепости, над которыми развевался королевский флаг.

В восемь часов вечера, когда капитан решил остановиться на ночлег, последние следы человеческих жилищ уже совсем исчезли. Только и были видны горы да огромные леса.

Поляк поспешил развести огонь, но когда он захотел наполнить водой котелок, то оказалось, что его фляжка и фляжки других спутников совершенно пусты. Он хотел было седлать лошадь, чтобы вернуться к последнему потоку, как вдруг бирманец любезно предложил свои услуги сходить за водой на источник, находившийся в горах.

Путешественники согласились.

Бундам зарядил свой мушкет и, взяв фляжки, удалился быстрым, шагом в глубину мрачного леса.

Прошло полчаса, но бирманец еще не возвращался, хотя капитан приказал ему вернуться поскорее. Американец, видя, что огонь гаснет, начал выходить из терпения.

— Уже не сбежал ли он с нашими фляжками? — спросил он. — Вот было бы еще несчастье!

— С какой стати? — отвечал капитан. — Может быть, источник высох, и он отправился к какому-нибудь другому.

Прошло еще полчаса, и вдруг на вершине горы показался огонь, который очень скоро принял гигантские размеры, ярко освещая леса и окрест лежащие высоты.

— О! — удивился американец. — Что означает этот огонь?

— Смотрите, сэр Джеймс, — сказал поляк. — Разве вы не видите человека, бросающего кверху головни?

— Конечно вижу. Но куда же скрылся наш бирманец? Уж не он ли это подает нам сигналы! О! О!

Это двойное восклицание вырвалось у него при виде другого огня, загоревшегося на вершине другой горы, отстоящей на пять или шесть миль.

Оба фейерверка продолжались минут пять, а потом почти одновременно погасли.

— Странно, — сказал капитан, с беспокойством. — Эти два огня — несомненные сигналы.

— Кто же это мог их зажечь? — спросил Корсан.

— Не знаю. Мы спросим у Бундама.

Бирманец вернулся только по истечении доброго часа с фляжками, полными воды. Капитан, видя его покрытым потом и задыхающимся, как будто он бежал долгое время, спросил, откуда он.

— С источника, — отвечал Бундам. — Я потратил так много времени на то, чтобы принести воды, потому что вся дорога покрыта очень густыми растениями.

— А видел ты огни?

—Да, я их видел; в это время я находился на вершине одного утеса.

— Можешь ты сказать мне, что они означают?

— Я и сам не знаю.

Капитан не стал больше настаивать и принялся помогать товарищам готовить ужин.

С этой минуты Лигуза решил следить за проводником и караулить его всю ночь. Подозрение капитана разделял и недоверчивый Мин Си.

На следующий день наши искатели приключений хотели пуститься в путь рано утром, но бирманец, отговариваясь страшными болями, оттянул час отъезда до полудня.

После нескольких часов пути горы, бывшие до сих пор очень высокими, стали уменьшаться. Скоро показались холмы, потом небольшие высоты и, наконец, огромные равнины, среди которых виднелись кое-какие жилища.

«Мы приближаемся к Иравади», — подумал капитан.

И в самом деле все указывало на соседство великой реки: масса речонок, бежавших на восток, необычайная плодородность почвы, насыщенной периодическими разливами, огромные рисовые плантации, постоянно влажный и свежий воздух.

Всадники нетерпеливо подгоняли лошадей, но бирманец вел их по таким грязным тропинкам, через такие колючие кусты, что и люди, и лошади страшно измучились. Казалось, что этот человек хотел всеми средствами задержать их до известного времени.

Тем не менее было еще очень светло, когда измученные, обожженные солнцем достигли они берегов Иравади.

Река была совершенно пустынна и спокойна, без малейшего волнения текли ее воды, унося с собой множество деревьев и длинные стволы бамбука. Оба берега, отстоящие на добрую милю друг от друга, были покрыты густыми лесами, и с первого взгляда казалось, что не было ни одного селения ни к северу, ни к югу.

— Мы приехали в совершенно необитаемую местность, — сказал капитан.

— Нет, — отвечал бирманец, — позади леса есть пагода, а немного далее — деревня.

— Как же мы переправимся через реку? Я не вижу ни одной лодки.

— Мы построим плот; это тем более легко, что здесь изобилие тростника.

— А лошади?

— Пхе! — произнес бирманец, пожимая плечами. — Они так измучены, что все четыре не стоят и двух унций. Мы воспользуемся их желудками для того, чтобы наш плот мог легче держаться на воде.

Против этого нечего было возразить. Бирманец зарезал лошадей и с необыкновенной ловкостью отделил их желудки, затем надул их и герметически закупорил. Лигуза, Корсан, поляк и Мин Си срезали несколько огромных стволов бамбука и устроили прекрасный плот, снабдив его широким рулем. Оставалось только отплыть. Капитан и его спутники взошли на плот, но бирманец оставался еще на берегу, чтобы развести громадный костер.

— Что ты делаешь? — спросил его капитан.

— Я изгоняю злых духов, — отвечал Бундам со скрытой иронией. — А теперь отчаливай!

Ночь была так темна, что противоположный берег едва виднелся. Плот, выведенный на самую ширину реки, начал спускаться, отлично поддерживаемый лошадиными желудками.

Но не проплыли они еще и полкилометра, как из леса на противоположном берегу вылетела ракета, описывая большую дугу.

— Что это означает? — спросил капитан, предчувствовавший измену.

— Сентябрь на дворе, — отвечал бирманец. — Неужели вы боитесь ракеты?

— Нет, — возразил капитан, возвращаясь к рулю. — Друзья, хорошенько смотрите на оба берега.

В эту минуту послышалось странное куриное кудахтанье.

— О! — воскликнул, американец. — Это, может быть, сигнал?

— Это фазан, — сказал Бундам.

Капитан зарядил карабин и внимательно осмотрел берег, но ничего не увидел на нем подозрительного.

Плот проплыл еще пятьдесят или шестьдесят шагов, разрезая наискось воду. Так они добрались уже до середины реки, когда новая ракета, вылетевшая из-за группы деревьев, разорвалась в нескольких шагах от пловцов.

Поляк крикнул:

— Я вижу людей!

Он еще не успел окончить фразы, как из середины небольшого лесочка раздался ружейный выстрел, сопровождаемый страшными криками. Целая шайка людей бросилась к берегу, бешено потрясая оружием.

— Измена! Измена! — крикнул Лигуза, хватаясь за карабин.

Около дюжины пуль полетело в плот. Капитан собрался ответить тем же, когда получил такой удар, что чуть не упал. Он попытался подняться, но почувствовал себя как в тисках — две железные руки крепко держали его. Повернув голову, он видел над собой Бундама с ножом в руке.

— А, негодяй! — яростно заревел капитан Джорджио. — Помогите! Помогите!

Американец, стоявший всего только в двух или трех шагах,, налетел, как коршун, на бирманца, сбил его с ног, а потом, схватив за волосы, швырнул его в самую середину течения, которое мгновенно поглотило изменника.

XIII. На Иравади

Отделавшись от предателя, путешественники погрузились в воду, крепко держась за края плота, чтобы служить как можно меньшей мишенью пулям, падавшим вокруг них, как град. Бирманцы — несомненно, это были они, — выражали свою ярость частыми залпами и криками, долетавшими до самого неба. Видя, что плот продолжает плыть, они пустились бежать за ним по берегу, приказывая беглецам причалить. Один, более смелый, бросился в воду за плотом, но пуля Казимира отправила его ко дну.

— Смелей, друзья, — ободрял капитан. — Правьте к тому берегу, иначе мы погибли.

Продолжая все еще держаться за плот, они стали подпихивать его обратно к только что оставленному ими берегу; некоторое время все шло хорошо, несмотря на пули, свистевшие по всем направлениям, но вскоре огромный тиковый ствол, плывший по течению, так сильно ударился о плот, что последний разлетелся вдребезги.

— Мы тонем! — крикнул американец.

Крик Корсана был услышан бирманцами, которые стали стрелять в этот направлении и пробили поляку шляпу.

— Тише! — сказал капитан.

— Но ведь мы тонем.

— Помогите мне связать тростник, прежде чем течение разнесет его по частям. Эй! Казимир, держи выше лицо, если не хочешь стать опять белым. Не забывай, что мы раскрашены.

Плот все продолжал разъезжаться, угрожая затопить оружие, провизию, амуницию и одеяла, лежавшие на нем. Необходимо было его связать.

Капитан и Казимир, помогая себе руками и ногами, поднялись на остатки плота, пытаясь соединить связки, но скоро убедились в тщетности своих усилий.

— Хватайтесь за желудки лошадей, — сказал капитан.

— А бирманцы? — спросил Корсан.

— Я их больше не боюсь. Забирайте оружие и провизию.

Они привязали себе к голове ружья и амуницию, оперлись на лошадиные желудки и направились к берегу, но, не доплыв нескольких шагов до него, с ужасом увидели темные тени, двигавшиеся с глухим шумом и рычанием по берегу. Нетрудно было узнать в них тигров.

Капитан, подумав, уже направился к другому берегу, но и там слышался такой же ужасный концерт диких зверей.

— Не везет же нам! — воскликнул американец. — Я никому не советую выходить на берег, в особенности тем, кто не желает быть съеденным тиграми.

— Подождем зари, — предложил капитан Джорджио. — К счастью, бирманцы все исчезли.

— Эта собака Бундам сыграл с нами прегадкую штуку, Джорджио. Кто мог бы в нем подозревать изменника?

— Этот человек оказался хитрее нас. Наверное, он догадался, что мы не пограничные китайцы.

— У него, конечно, были сообщники?

— Разумеется, Джеймс. Бирманцы, стрелявшие в нас из мушкетов, были его друзья.

— Значит огонь, зажженный на вершине горы, был тоже делом рук Бундама.

— Теперь я в этом не сомневаюсь.

— Эй! — крикнул в эту минуту китаец, плывший впереди всех. — Берегите ноги!

Он еще не договорил, как американец почувствовал, что кожа его гетр ободралась обо что-то острое. Он стал опускаться и достал ногами дно реки.

— У нас под ногами мель, — объявил он.

— Впереди виднеется островок, — сказал Джорджио. — Вперед, и постараемся взобраться на него.

Исцарапав себе ноги, то погружаясь, то снова выплывая на поверхность, гонимые вперед течением, кое-как добрались они до островка, который был покрыт прекрасными деревьями и высочайшим бамбуком.

— Мы здесь одни? — спросил американец.

— Я никого не вижу, — отвечал поляк.

— В таком случае мы можем уснуть. Я больше не двинусь с места. 382

— Спать, господа! — сказал капитан. — Завтра мы посмотрим, что можно будет предпринять.

Они устроились между деревьями и, несмотря на крики слонов, мяуканье тигров и мычание буйволов, доносившиеся с реки, заснули глубоким сном, как будто находились у себя дома.

Около шести часов утра поляк был неожиданно разбужен всплесками весел и веселым разговором. Он тихо поднялся и, не производя ни малейшего шума, пробрался к берегу и спрятался за куст.

Оттуда он увидел, что красивая стройная лодка вместимостью двадцать пять или тридцать тонн, снабженная двумя мачтами с распущенными парусами, искала место, чтобы пристать к островку.

— Отлично! — прошептал поляк. — Эта лодка как нельзя более кстати.

Пока бирманцы, приплывшие на лодке, бросали якорь, он побежал разбудить своих товарищей.

— Ты уверен в том, что это не военная лодка? — спросил не доверявший его словам капитан.

— Это торговое судно, — отвечал Казимир.

— В таком случае мы поплывем на нем. Пойдемте, друзья!

Все поднялись и пошли к берегу, где увидели лодочников, высаживавшихся на островок. Лигуза спросил, где капитан, и стал просить его довести их до Амарапуры.

Предложение было охотно принято, так как судно, направлявшееся в Пром с грузом риса, должно было пройти мимо столицы королевства.

Полчаса спустя «Рангун» — таково было имя красивого судна — покидал островок, спускаясь вниз по реке, величественно катившей свои воды по необозримым равнинам.

Путешественники, осмотрев судно, погрузились в глубокий сон, прервать который не были бы в состоянии даже пушечные выстрелы.

Двенадцатичасовой отдых вернул им силы, истраченные во время полного приключений путешествия по великому Индокитайскому полуострову.

В курении, болтовне, проектах и главным образом в еде протекли четыре прекрасных дня, в продолжение которых «Рангун», управляемый опытной рукой капитана Нан-Иуа, продолжал лететь к югу, проплывая мимо крепостей, деревень, предместий и укреплений, обширных лесов, плантаций индиго, хлопчатника, табака и риса.

Восемнадцатого сентября окружающая картина стала более разнообразной, чем в предыдущие дни. На каждом шагу встречались небольшие суда, без сомнения спущенные на воду знаменитой верфью в Промэ, государственные военные лодки, барки и длинные, тонкие, снабженные пятнадцатью, двадцатью, а может быть и тридцатью веслами лодки, летевшие с быстротой стрелы, управляемые здоровенными лодочниками, пестро татуированными и одетыми в разноцветные шаровары.

Около полудня «Рангун» прошел мимо Тценгу-тио, довольно важного укрепления, расположенного на левом берегу Иравади. Почти непосредственно за ним река расширилась, покрывшись островками, поросшими густыми лесами — убежищами контрабандистов и пиратов. Не без сильного волнения услышали путешественники из уст Нан-Иуа, что они подплывают к Амарапуре, знаменитому Городу Бессмертных.

В четыре часа показались укрепления Шеимага и Иедо-Иуа, потом роскошные дворцы, группы хижин, крепости, траншеи, верфи и громадное число храмов.

Движение на реке чрезвычайно оживилось. Со всех береговых пунктов отделялись лодки, поспешно выплывая на середину; у всех пристаней шла погрузка драгоценных товаров.

В десять часов вечера «Рангун» вступил в устье канала, ведшего к бирманской столице. Пятнадцать минут спустя показалась масса куполов, пагод, крыш и шпилей. Нан-Иуа протянул руку по направлению к этому городу, как бы неожиданно выступившему из темноты, восклицая:

— Амарапура!

XIV. Амарапура

Амарапура, или Уммерапура, прозванная бирманцами Городом Бессмертных, расположена над перешейком, омываемым на западе водами Иравади, а на востоке — водами озера Тунзэма. Основанная в 1783 году королем Бодопаей, Амарапура, подобно многим городам Востока, быстро достигла вершины своего величия, а затем еще быстрее пришла почти в полный упадок.

Пожары, землетрясения и разные невзгоды политического характера сильно отозвались на благосостоянии города, который, несмотря на то, что служит резиденцией короля, насчитывает не более тридцати тысяч жителей.

Тем не менее это все еще великолепный город: широкие улицы, роскошные храмы, среди которых выделяется знаменитый храм Аракан со своими золочеными колоннами, грандиозные деревянные дворцы, грозные укрепления; кроме того, Амарапура считается крупным центром торговли с Авой, Сагайном, Промом, Пегу и Рангуном.

Как мы уже сказали раньше, судно Нан-Иуа подошло к Амарапуре поздно ночью. С трудом при блеске звезд можно было разглядеть стоявшие на якорях суда и лодки, пагоды, дворцы и дома.

— Нан-Иуа, — сказал капитан Джорджио, обращаясь к бирманцу, — если ты не проводишь нас в какую-нибудь гостиницу, мы не будем знать, где провести ночь.

— В гостиницу в этот час ночи! — отвечал удивленный Нан-Иуа.

— Теперь все заперто и, кроме того, я не советую вам самим отправляться на поиски, если не хотите попасть в руки ночной стражи.

— Эй, лодочник, ты это серьезно говоришь? — спросил Корсан.

— Серьезно. К тому же вас могут принять за шпионов, и тогда вы рискуете поплатиться жизнью.

— Куда же мы пойдем? — пробормотал янки.

— Полуразрушенные хижины насчитываются сотнями, — сказал Нан-Иуа. — Вы проведете ночь в одной из них. Желаю вам успеха!

Бирманец, спустившийся было на берег, опять взошел на борт судна и отплыл на середину реки. Несколько минут спустя его судно исчезло в ночной темноте.

— Ну, что же мы теперь будем делать? — спросил Мин Си. — Пойдемте, пока нас не заметила ночная стража.

Не зная, где добыть себе ночлег, наши путешественники направились к городу, в который от пристани вела длинная и широкая прямая улица, застроенная с обеих сторон красивыми домами.

Продолжая идти вперед со всяческими предосторожностями, останавливаясь время от времени, чтобы прислушаться, они очутились перед развалившейся пагодой без купола, вероятно рухнувшего во время ужасного землетрясения в 1839 году.

Внутренняя часть храма вся была завалена обломками, разбитыми столами, кирпичами, черепками фарфора, флюгерами и погнутыми железными прутьями.

— Постель немного жестковата, — проговорил капитан, — но все же здесь лучше, чем оставаться в гавани без приюта и ночлега.

— Лишь бы ночной страже не пришло в голову войти в эту пагоду, — сказал американец.

— Мы пошлем их к черту, Джеймс.

Было уже двенадцать часов. Путешественники, валившееся с ног от усталости, нарвали росшей возле пагоды травы, устроились на ней как могли лучше и, положив рядом с собой оружие, заснули.

Прошло не более двух часов, когда капитан был внезапно разбужен голосами, доносившимися снаружи.

Четыре человека, вооруженные саблями и ружьями, один из которых с фонарем в руках, кружили около пагоды. Это был ночной военный обход.

— Скажи мне, Купанг, — говорил один из них, по-видимому капрал или что-то в этом роде, — ты уверен, что видел, как эти тени бродили здесь, по этой улице?

— Уверяю тебя, Иссур. Я видел своими собственными глазами, как они сошли с судна и пустились бежать.

— Несомненно, то были шпионы, за которых начальство заплатит нам на вес золота, если мы их изловим. Друзья мои, завтра, надеюсь, нам будет на что хорошенько кутнуть, если только сегодня нам поможет наш покровитель Гадма. Готовь оружие и смотри в оба.

— Но, — заметил тот, что нес фонарь, — мы рискуем получить пулю в лоб. Эти шпионы наверняка вооружены.

— А ты уж и испугался, трус? — сказал капрал. — Если у тебя не хватает храбрости, поворачивай оглобли и ступай домой. Ну, ребята, вперед!

— А что, ее ли мы сперва отправимся опорожнить чашечку-другую к старому Канна-Луи? У нас и храбрости прибудет, — предложил другой солдат.

— Прекрасная мысль! — поддержал Купанг.

— Пойдемте к Канна-Луи, — хором подхватили остальные. — Шпионов мы возьмем потом.

Капрал и четверо солдат бросили розыск шпионов и быстрыми шагами, громыхая саблями, отправились пьянствовать.

Можно себе представить, с каким трепетом капитан прислушивался к их разговору. Едва затих шум оружия, он высунул голову из трещины, чтобы окончательно убедиться, что солдаты ушли совсем.

Глубокий вздох облегчения вырвался у него, когда он увидел, что улица совершенно пустынна.

— Дешево же мы отделались, — пробормотал Лигуза. — Разумеется, эти негодяи перепьются теперь допьяна и оставят нас в покое.

Он вернулся к своим товарищам, громко храпевшим, улегся поудобнее и не замедлил уснуть.

XV. Сиамец

На следующее утро первым проснулся поляк. Он отвратительно спал и всю ночь бредил столкновениями со стражей и бегством; ему слышались крики раненых, стрельба из ружей и револьверов. Добрый малый расправил свои члены, онемевшие от долгого лежания на грубом ложе, зевнул несколько раз, потом потихоньку, чтобы не разбудить своих товарищей, сладко спавших сном праведников, вышел из развалин подышать свежим утренним воздухом.

Город, казавшийся прошедшей ночью совершенно безлюдным, теперь кишел такой массой народа, что в первую минуту поляк был просто ошеломлен.

Казалось, будто число жителей за ночь удесятерилось. По улицам и переулкам фланировали проходящие группы по сто и двести человек в странных, а некоторые даже в очень богатых костюмах. На молу безостановочно сновали взад и вперед лодочники, солдаты, торговцы, носильщики. Поминутно подходили и отчаливали от пристани лодки всех видов и размеров. Крик и шум просто оглушали непривычного человека: направо, налево, на реке, в хижинах, на террасах слышались вопли, ругань, песни, а все вместе взятое производило какой-то дикий грохот, который можно сравнить только с ревом бушующего моря.

— Клянусь бомбой! — воскликнул с удивлением юноша. — Можно подумать, что это второй Кантон.

Посмотрев направо и налево, на шумевшую толпу, полюбовавшись на роскошные жилища богачей, благоразумный поляк поспешил вернуться в пагоду.

Треск ломавшейся у него под ногами раскиданной по полу черепицы разбудил американца и Мин Си.

— Уже на ногах? — спросил американец. — Ого! Какой, однако, там стоит гвалт!

— Бессмертные, сэр Джеймс, уже все проснулись, — отвечал поляк. — Если бы вы видели, какое движение на улицах!

— Ты не заметил — есть кабаки?

— Много, сэр Джеймс.

— Отлично! Ну-с, Джорджио, составляйте программу действий и пойдемте завтракать. Я просто умираю с голоду.

— Я готов, — отозвался капитан. — Эта развалина будет нашей штаб-квартирой и нашим арсеналом.

— Нашим арсеналом? — удивился янки.

—Да, так как мы спрячем здесь наши ружья, которые иначе будут нам страшной помехой.

— А потом? — спросил поляк.

— Потом мы отправимся бродить по городу, пообедаем в самой лучшей таверне и соберем кое-какие сведения. Сегодня вечером мы можем побывать в театре.

— В театре?! — переспросил американец. — Разве здесь есть театры?

— Здесь их масса. Вам нравится мой план?

— Он великолепен.

— Ну, так пойдемте!

Спрятав карабины и амуницию под целой горой обломков, они вышли из развалин пагоды и направились по широкой, плохо мощеной улице, запруженной толпой народа.

Тут были вельможи в парадных одеждах, одетые в длинные туники из бархата, атласа, вышитого цветами шелка или национальной нанки[33], широкие шальвары и красные сапожки с приподнятыми кверху носами. За ними шли слуги со шкатулками, наполненными бетелем[34], причем чем знатнее было лицо, за которым несли бетель, тем большего размера была шкатулка, содержащая эту отвратительную жвачку. Среди этой знати попадались и князья в роскошных нарядах, со знаком своего достоинства tsaloc[35] в двенадцать ниток на груди, с золотыми серьгами в ушах, такими большими и тяжелыми, что оттянутые ими уши принимали странную форму и свисали вниз наподобие собачьих. Но главную массу народа составляли торговцы в рубашках и шароварах из парчи, носильщики и лодочники в простеньких кальсончиках и с тюрбанами на голове, монахи в длинных желтых туниках из тонкого шелка и, наконец, полуголые солдаты, вооруженные старинными ружьями с кремнем или фитилем, с изогнутыми штыками, пиками, саблями, а также блестящие всадники, гарцевавшие на своих маленьких огневых скакунах, убранных по-восточному.

— Какая толпа! — воскликнул американец, с трудом пробиравшийся вперед.

— И какая роскошь! — сказал поляк. — Все эти вельможи кажутся мне настоящими владетельными князьями.

— А какие у них странные моды, мальчик!

— А сколько они нацепляют на себя золота! Посмотрите вон на того барина, сэр Джеймс, у которого в ушах два пиастра, каждый весом в полкилограмма.

Наши путники медленно пробирались через эту толпу и наконец дошли до другой улицы, по обеим сторонам которой возвышались небольшие храмы, окруженные раскрашенными колоннами или покрытые золотыми бляхами, с крышами, украшенными шпилями и странными башнями. В этих храмах одна сторона открыта, так что внутри видно много статуэток, изображающих Гадму; одни из них из дерева, другие из меди, а некоторые из позолоченного железа.

Вокруг этих статуэток молились и бродили босоногие рахамы с бритой головой и длинной мантией на плечах; тут же ютились несколько священнослужителей — фотов и монахов чином пониже, называемых обычно талапоинами.

Американец при виде этих монахов вспомнил свой знаменитый удар кулаком в Юаньяне, который чуть было не стоил ему жизни, и стал хохотать как сумасшедший.

— Не смейтесь, Джеймс, — остановил его капитан. — Это опасно.

— Да почему же, Джорджио?

— Бирманцы очень почитают своих рахманов и за оскорбление одного из них вы можете жестоко поплатиться.

— Ба! Это ведь бирманцы!

— Не забывайте, Джеймс, что бирманцы — не китайцы. Спросите-ка, если можете, у англичан, которым приходилось воевать с этим народом. Осторожность необходима, мой друг, и сегодня гораздо больше, чем вчера.

— О! — воскликнул в эту минуту поляк. — Смотрите-ка сюда! Это просто прелесть!

Капитан обернулся, чтобы посмотреть, чем так восхищается поляк. В это время они дошли уже до конца улицы и перед ними открылась обширная площадь, посреди которой виднелся великолепный дворец, украшенный позолотой, башнями, флюгерами и колоннами.

— Это королевский дворец! — сказал капитан.

— Пойдемте посмотрим его, — предложил Корсан. — Эта постройка и в самом деле великолепна, хотя она и бирманская.

Они пробрались сквозь толпу, запруживавшую площадь, и приблизились к грандиозному зданию.

Королевский дворец в Амарапуре занимает самый центр города. Три параллельные стены, бастионы, высокий палисадник из тиковых деревьев и толстая кирпичная стена защищают доступ к нему.

Посреди этой ограды возвышается само здание, целиком покрытое резьбой, украшенной позолотой, и имеющее выходы на все четыре стороны, которые так и называются северным, южным, восточным и западным.

Там, в Маус-паи— Земляном дворце, прозванном так за то, что он построен на земляной насыпи, находится большая зала для аудиенций длиной двадцать метров, окруженная семьюдесятью семью колоннами, расположенными в одиннадцать рядов, в конце которых, скрытый за занавеской, помещается трон. Во дворце имеются великолепные королевские залы, убранные с несказанной роскошью, а Также phya—salh — колокольня в несколько этажей, суживающаяся по мере ее возвышения и на самом верху увенчанная большим украшением из позолоченного железа, называемым htis. Отсюда идут коридоры, ведущие в помещение для белого слона; там же находятся грандиозные конюшни, предназначенные для лошадей королевской гвардии и боевых слонов.

— Он великолепен! — восхищался американец, ослепленный ярким блеском позолоты, залитой солнечными лучами. — Я никогда не видел ничего подобного.

— В самом деле, это поразительно, — сказал поляк. — Эти разбойники почти весь дворец покрыли золотом. Он должен стоить несколько миллионов.

— Без сомнения, — вмешался капитан. — Здесь столько золота, что можно было бы обогатить им население целого города.

— Хорошо бы его ограбить! — сказал янки. — Я испытываю сильное искушение. Здесь много солдат, Джорджио?

— Все четыре стороны дворца стерегутся день и ночь королевской гвардией, состоящей из семисот или восьмисот человек.

— Скажите мне, Джорджио, здесь живет знаменитый белый слон?

— Да, да! — отозвался за капитана поляк, подошедший к одной из стен. — Бегите сюда скорей, сэр Джеймс, если вы хотите видеть слона.

Американец, Лигуза и китаец бросились к стене, через которую можно было видеть часть сада.

— Это маленький слон, — заметил капитан.

И действительно, тот слон, которого они увидели, был хотя и совершенно белый, но еще очень молодой, всего нескольких месяцев от рождения. Он весело прыгал около палатки, а за ним, следя за каждым его движением, шло несколько придворных сановников.

— В самом деле, он невелик, — сказал американец.

— Может быть, его взяли в каком-нибудь лесу всего только несколько дней назад. Это будет преемник священного слона, — сказал Джорджио.

— Это, должно быть, еще сосунок, — вмешался Мин Си.

— Сосунок! — удивился американец. — Кто же его теперь кормит?

— Самые красивые и элегантные женщины Амарапуры, — отвечал капитан.

— Что вы говорите? Женщины кормят грудью слона?

— Я рассказываю вам действительные факты, Джеймс. Я прибавляю еще, что кормилиц множество и что они получают за беспокойство двадцать долларов в месяц.

— Они также кормят грудью и большого слона?

— Он в этом не нуждается. Его кормят прекрасным маслом, сахаром и нежными листьями.

— Выходит он когда-нибудь из дворца?

— Когда бывает какой-нибудь торжественный праздник, священный слон появляется во всем своем величии. Его голову украшает большая золотая бляха, на которой вырезаны знаки его высокого происхождения, между глаз вставлен тоже золотой полумесяц, усыпанный драгоценными камнями, на ушах висят серебряные гирлянды, а на спине лежит богатейшее покрывало из малинового бархата.

— Если бы все это рассказывал мне кто-нибудь другой, я бы ему не поверил.

— Я еще не договорил, Джеймс. Я добавлю, что у белого слона есть свой дворец, свой министр, тридцать знатных вельмож для услужения ему; к нему нельзя приблизиться иначе, как после троекратных поклонов и сняв предварительно башмаки.

— Но ведь он, значит, настоящий король?

— Может быть, даже больше, Джеймс, потому что бирманцы считают его любимцем Гадмы.

Четверо искателей приключений, оставившие королевский дворец, подошли к убранной с некоторой роскошью красивой таверне, заполненной горожанами, капитанами судов, офицерами королевской гвардии и молодыми людьми, пившими большими чашками бирманское пиво и сиамский спиртной напиток 1аи[36].

Путешественники вошли в нее и заказали себе обед, стараясь объясняться теми немногими бирманскими словами, которые им удалось запомнить. Обед, состоящий из вареного с маслом риса, жареного кабана, сушеной рыбы и пирогов с начинкой из змеиного мяса, был уничтожен за очень короткое время.

Выпив бутылку испанского вина, которое им очень понравилось, они велели подать себе еще несколько бутылок такого же вина, чтобы иметь благовидный предлог остаться в таверне.

Американец подсел к офицеру королевской гвардии, у которого, по-видимому, не было ни одного лиара[37] за душой; поляк уселся возле толстого горожанина, а капитан и китаец — возле двух судей. К несчастью, они плохо выбрали себе соседей: офицер гвардии пил много, но не открывал рта; толстый горожанин болтал без умолку, но поляк не понял ни слова из всего им сказанного; на долю китайца и капитана выпал почти такой же успех, так как оба судьи не знали ни итальянского, ни испанского, ни французского, ни английского, ни китайского, ни корейского, ни японского языков.

— Так ничего не выйдет, — сказал американец Лигузе. — Эти ослы кроме бирманского не знают ни одного языка, и мы от них ничего не добьемся.

— Терпение, Джеймс. Мы найдем кого-нибудь, кто, по крайней мере, будет знать хоть китайский.

Как раз в эту минуту за самый конец их стола сел высокого роста молодой человек, одетый европейским моряком. Он не был белым, но в то же время не был и бирманцем, потому что у него было красноватое, продолговатое, широкое лицо, сдавленный лоб, широкие бледные губы и маленькие, с совершенно желтым белком глаза.

— Э! — воскликнул американец. — Что это за человек, который открыто одевается европейцем?

— Хозяин, джина! — крикнул прибывший субъект. — А если у тебя нет джина, неси мне бренди.

— О! — обрадовался капитан. — Он пьет джин и бренди! Я готов держать пари на десять унций золота, что этот молодой человек…

— Не бирманец?

— Именно, Джеймс.

— Что, если я с ним поговорю и предложу ему бутылку испанского вина?

— Блестящая мысль, Джеймс.

— Эй, молодой человек, вы позволите? — спросил американец, поднимая бутылку.

Моряк при этих словах поднял глаза и пристально посмотрел на американца.

— Да, сэр, — пробормотал он.

— А' Ты говоришь по-английски?

— Немного, — отвечал субъект, протягивая свою чашку американцу, который наполнил ее доверху. — Вы пьете вино, сэр?

— И еще какое, мальчик.

— Вы англичанин?

— Американец самой чистейшей воды.

— Это одно и то же.

— Эй, мальчик, уж не географ ли ты?

— Я много путешествовал, сэр.

— Но ведь ты не бирманец. Может быть…

— Я сиамец из Бангкока, сэр.

— Моряк?

— Одно время я был моряком и плавал на испанских и английских судах.

— Ты давно в Амарапуре?

— Уже четыре года. У меня свое судно, и я ловлю рыбу или путешествую.

— Пей же, пожалуйста, пока твоя чашка полна, — сказал капитан, велевший подать две бутылки джина.

— Но, сэр…

— Пей, пожалуйста, раз мы угощаем.

— Моряк никогда не отказывается распить бутылочку. За ваше здоровье, господа!

— И за твое, молодой человек, — отвечал капитан.

Наши путешественники и сиамец опорожнили чашки, которые тотчас же были снова наполнены.

— Скажи мне, молодой человек, ты буддист? — спросил капитан.

— Я верую только в Бога, — отвечал сиамец. — Один испанский миссионер убедил меня, что Будда не Бог, и я принял религию Христа.

— Тем лучше; мы тоже христиане. Если ты и не буддист, то тем не менее наверняка слышал о священном мече Будды.

— И не одну сотню раз.

— Ах, — воскликнул капитан, с большим трудом подавивший крик радости. — Ты, может быть, даже видел это чудесное оружие?

— Нет, потому что оно спрятано.

— А тебе известно, где?

— Говорят, что его спрятали в Киум-Доджэ — королевском монастыре в Амарапуре.

Из груди каждого из искателей приключений вырвался крик.

— Что с вами? — спросил удивленный сиамец. Капитан посадил его возле себя.

— Послушай меня, сиамец, — сказал он ему с волнением. — Как ты думаешь, можно ли ночью пробраться в Киум-Доджэ?

— Для чего этот вопрос?

— Ты узнаешь об этом после. Отвечай на мой вопрос.

— Да, если перелезть через стену.

— Ты знаешь, где спрятан меч?

— Мне говорили, что он укрыт под руками огромной каменной статуи, изображающей Гадму.

Капитан обтер пот, струившийся у него со лба.

— Слушай, сиамец. Мы состоим на службе у Хиен-Фунга, теперешнего китайского императора, и…

— Теперь я все понял, — перебил его сиамец, улыбаясь. — Хиен-Фунг послал вас в Бирму, чтобы вернуть себе священный меч?

— Ты угадал. Хочешь заработать пятьдесят унций золота?

— Что я должен сделать, чтобы их заработать? — спросил сиамец, в глазах которого блеснул алчный огонек.

— Провести нас в Киум-Доджэ. Ты согласен?

— За пятьдесят унций золота я готов проводить вас на край света. Рассчитывайте на меня, господа.

Руки путешественников протянулись к сиамцу, который крепко пожал их.

— В полночь в Киум-Доджэ, — сказал он, кладя в карман десять унций золота, данные ему капитаном на покупку веревок и железных инструментов.

— В полночь, — отвечали авантюристы.

Они опорожнили последнюю бутылку, пожали руку храброму моряку и расстались.

XVI. Киум-Доджэ

Трудно передать чувство беспокойства и нетерпения, с которым авантюристы ожидали роковой полуночи. Вернувшись в свои развалины, они с часами в руках отсчитывали каждую протекшую минуту. Время тянулось бесконечно, стрелки, казалось, именно сегодня двигались как-то особенно медленно. Как ни странно, эти люди, не побоявшиеся страшных опасностей, совершившие одно из самых чудесных путешествий, которые когда-либо совершались по дикому Индокитайскому полуострову, испытавшие уже столько разочарований, дрожали теперь, как в лихорадке.

Впрочем, им было отчего дрожать, и даже очень. Это была предпоследняя карта в игре смелых авантюристов. Если священный меч Будды не найдется в Городе Бессмертных, где искать его тогда? В великой пагоде Швемадо? А если его и в Швемадо не окажется? Страх перед возможной неудачей заставлял дрожать людей, которые сотни раз с улыбкой смотрели в глаза смерти.

Когда стрелки часов показали половину двенадцатого, они вскочили на ноги, как один человек, и с карабинами в руках бросились к выходу.

— Смелей, друзья! — сказал капитан дрожащим голосом. — Мы разыгрываем предпоследнюю карту.

Друзья вышли на улицу. Ночь была восхитительная, теплая, напоенная пряными ароматами. Яркая луна сияла на небе, смутно отражаясь в водах реки и заливая своим светом уснувший Город Бессмертных; дул свежий ветерок, приносивший с собой чудные запахи; слышался мелодичный звон колокольчиков, которыми увешаны пагоды. Ни одного освещенного окна, ни одной отворенной двери, ни души на улицах. Ни звука, ни крика, ни песни. Слышался только рокот великой реки, ударявшей свои воды о берега, утесы и сотни стоящих на якорях лодок.

Продвигаясь вперед осторожно, один за другим, с ружьями под мышкой, готовые скорее сразиться с ночной стражей, чем отступить хотя бы на один шаг, в двенадцать часов они пришли на широкую площадку, где величественно возвышался Киум-Доджэ, или королевский монастырь, одно из самых красивых зданий Амарапуры, достойное соперничать с пагодами Швемадо, Рангуна, Пагана и Мьянауна.

Огромный монастырь был окружен стенами и разноцветными колоннами; весь в украшениях, в золоте, в арках, шпилях, башнях, он поднимался вверх несколькими этажами, один другого меньше, и оканчивался украшением из позолоченного железа.

— Это Киум-Доджэ? — спросил американец восторженно.

— Да, — отвечал капитан.

Через несколько минут после этого появился уже знакомый нам моряк, таща с собой целый арсенал всевозможных инструментов; в руке он держал фонарь.

— Вы все здесь? — спросил прибывший.

— Все, — отвечал Лигуза.

Тогда сиамец внимательно осмотрел площадку и, удостоверившись, что никто за ними не следит, зажег фонарь и вернулся к искателям приключений.

— Пойдемте, — сказал он.

Все пошли за проводником и остановились около полуразвалившейся кирпичной стены, подъем на которую, несмотря на незначительную ее высоту, всего несколько метров, был довольно опасен, так как она могла развалиться от малейшего толчка и произвести этим совсем нежелательный шум.

— Как же мы поднимемся? — спросил поляк.

— Мы составим лестницу из наших собственных тел, — отвечал капитан.

Американец, чувствовавший себя в эту минуту способным поднять целый дом, прислонился к стене, а на его плечи взобрались капитан, потом поляк и, наконец, сиамец. Мин Си с неподражаемой легкостью взобрался на самую вершину этой живой колонны, а оттуда вскочил на край стены.

Живая колонна распалась в ту минуту, как китаец размотал длинную и крепкую веревку. Он привязал один ее конец к толстому железному брусу, а другой бросил вниз своим товарищам.

Через несколько минут все уже были наверху и, усевшись на краю стены, стали прислушиваться, сдерживая дыхание и с любопытством рассматривая всю громаду монастырского здания, отбрасывавшую на них гигантскую тень.

Они ничего не слышали и ничего не видели сквозь целый лес разноцветных колонн, окружавших и поддерживавших здание. Лишь в воздухе, колеблемые ночным ветерком, позвякивали позолоченные цепочки и колокольчики на башнях и изогнутых наподобие арок желобах.

— Держите револьверы наготове и давайте спускаться, — сказал сиамец, выхватывая из ножен длинный нож.

Вытянув наверх веревку и перебросив ее внутрь ограды, они один за другим стали спускаться в глубоком молчании.

На фундаменте высотой в двенадцать футов возвышался огромный монастырь, целиком построенный из дерева, окруженный сотнями колонн, покрытых позолотой, мастерски высеченными балюстрадами и громадной площадкой. Сиамец с ножом в правой и фонарем в левой руке, капитан, американец, китаец и поляк с револьверами в руках поднялись по лестнице, заскрипевшей под тяжестью их шагов. Они уже миновали платформу и углубились в галерею, шедшую к храму, когда внезапно все остановились, ударившись один о другого.

Из трещины около алтарей проскальзывал небольшой луч света» отражавшийся на позолоченной балюстраде.

— Стой, — прошептал сиамец, у которого мурашки побежали по спине.

Тогда капитан вырвал у него фонарь и смело двинулся вперед по галерее.

Американец, поляк, сиамец и китаец, воодушевленные примером, бросились за ним.

Так прошли они всю галерею, перелезли через вторую балюстраду и вошли внутрь храма с бесчисленными колоннами, покрытыми золотом, стоявшими на расстоянии пяти метров одна от другой, причем по мере того, как смельчаки приближались к центру зала, колонны становились все выше и выше.

Дойдя до этого места, неустрашимые авантюристы были вынуждены остановиться во второй раз. Они увидели две зеленоватые точки, блестевшие в темноте, и услышали глухое ворчание, в котором не было ничего человеческого, и резкое звяканье цепи.

— Что это такое? — спросил Корсан, бледнея.

Новое звяканье цепи раскатилось по храму, вызывая эхо.

— Может быть, это разъяренный Гадма? — проговорил сиамец дрожащим голосом.

— Я не верю в Гадму, — отвечал капитан почти с яростью.

— Однако…

— А вот мы сейчас узнаем.

Он сделал четыре или пять шагов вперед и поднял фонарь. В пяти шагах от него рычал великолепный королевский тигр, прикованный цепью к колонне.

— Тигр! — почти крикнул капитан, скорее удивившись, чем испугавшись.

— Убьем его, — прошептал сиамец.

— Замрите! Или мы пропали!

— Но ведь мы иначе не пройдем, — сказал поляк. — Тигр загораживает нам дорогу.

— Пройдем, — отвечал капитан, двинувшийся прямо на зверя.

— Джорджио! Джорджио! — пытался остановить его американец.

— Вперед, Джеймс!

Тигр, который до этого времени лежал, свернувшись как кошка, увидев приближающихся к нему людей, встал, ощетинившись, сощурив глаза и открыв пасть.

— Стреляй! — скомандовал капитан.

Раздались три выстрела, за которыми последовал страшный рев и звяканье цепи. Тигр, убитый насмерть, сделал два прыжка в воздухе, потом упал, отчаянно забившись в судорогах агонии. Поляк добил его четвертым выстрелом прямо в ухо.

— Где бог? — спросил капитан, кидаясь вперед.

Сиамец приблизился к перегородке, деливший храм на две равные части, и отдернул занавес вышиной почти в восемнадцать футов. Тотчас же свет фонаря упал на громадных размеров каменную статую, сидящую на золотом троне.

Капитан, американец, поляк и китаец кинулись к Гадме. Тот же крик, который потряс храм в Юаньяне, раздался перед статуей бирманского бога.

— Ничего!.. Опять ничего!.. — простонал капитан, задыхаясь.

И он остановился, окаменев, бледный, с искаженным лицом, со стоящими дыбом волосами, судорожно сжатыми руками и глазами, яростно устремленными на руки Гадмы, в которых не было священного меча Будды.

Тогда припадок ярости напал на этих людей, которые второй раз видели, как разрушались их надежды. Они бросились в разные стороны, поднимая пыль столбом в храме, сдвигая с места идолов, опрокидывая вазы, оббивая колонны, шаря во всех углах. Не найдя ничего в зале, они бросились шарить по галереям, взбирались на крыши, башни, желоба, железные шпили, потом вернулись опять в храм — все напрасно: священного меча Будды не было в королевском монастыре Амарапуры.

— Все кончено! — воскликнул американец, потерявший всякую надежду. — Меч Будды не существует!

Капитан, все еще продолжавший кидать свирепые взгляды на бога, вздрогнул при этих словах. Этот стальной человек, только на одно мгновение согнувшийся под сильным ударом, выпрямился снова, еще более энергичный, чем прежде.

— Нет! — твердо произнес он. — Нет, не все еще кончено, друзья! Нет, последняя надежда еще не потеряна. Кто говорит, что священный меч Будды не существует? Он существует, Джеймс, существует, и мы найдем его в Швемадо!

Энергичный голос, уверенность, с какой говорил капитан, имя Швемадо, странно отозвавшееся в сердцах этих храбрых людей, вернули всем надежду.

— В Швемадо! В Швемадо! — произнесли в один голос Корсан, Казимир и Мин Си.

— Да, друзья, в великой пагоде Швемадо! — воскликнул капитан. — Все указывают, все говорят про Швемадо. Да, священный меч Будды там, я это чувствую.

Теперь им больше нечего было делать в этом монастыре. Четверо искателей приключений и сиамец покинули зал, прошли по галерее и вышли на платформу.

Они поспешно перелезли через стену и грузно упали по другую ее сторону.

— Куда мы идем? — спросил американец.

— Мы отправляемся в Пегу.

Капитан повернулся к сиамцу и положил ему в руку остальные сорок унций золота со словами:

— Ты их заработал.

Честный моряк принял их почти с негодованием.

— Я не должен брать их, — прошептал он, — так как священный меч Будды не найден. Когда вы едете, господа?

— Через час, если будет возможно.

— Послушайте меня, сэр. У меня много знакомых в городе, и я могу узнать кое-что об оружии, которое вы разыскиваете. Что, если бы вы отложили свой отъезд на пять или шесть часов?

— Хорошо.

— Тогда ровно в полдень приходите опять в таверну. Я надеюсь, что принесу вам какое-нибудь известие.

— Мы будем ждать, — отвечал капитан. — Пойдемте в наше убежище, друзья!

XVII. Сагайн

Нашим неудачникам не сиделось в развалинах пагоды и, чтобы как-нибудь убить время до назначенного сиамцем часа, они отправились добывать лодку для предстоящего путешествия и кстати возобновить запас провизии, так как то, что имелось по части съестного, пришло в совершенную негодность. Хлопоты по приобретению лодки и провизии были окончены очень скоро. За десять унций золота они получили одну из тех выдолбленных из цельного ствола лодок с приподнятыми кормой и носом, которые столь обычны на бирманских реках. Кроме того, за ту же плату они приобрели парус, весла, запасы риса и сушеной рыбы и, в качестве возбуждающего, несколько бутылей прекрасного местного пива.

Оставив поляка на молу караулить лодку, капитан, американец и китаец направились к таверне, отстоявшей не очень далеко от берега. Народу в ней было много, но сиамец еще не приходил, хотя двенадцать часов уже пробило.

— Будем ждать, а пока позавтракаем, — сказал капитан. Через несколько долгих часов нетерпеливого ожидания юноша показался в дверях.

— Ничего? — спросил капитан, кидаясь ему навстречу.

— Напротив, — отвечал сиамец. — За мной следует лодочник, который многое может вам сообщить.

Он еще не кончил, как лодочник уже входил в таверну, насвистывая веселую песенку. Это был низенький человечек, очень бедно одетый.

— Пройдем в эту комнату, — предложил сиамец, указывая на соседнюю пустую комнату.

— Говорят, ты знаешь, где спрятан священный меч Будды, — сказал капитан.

— Да, милорд, — отвечал лодочник, бегло говоривший по-английски.

— Хочешь ты заработать двадцать унций золота?

— Что я должен сделать? За двадцать унций я наношу смертельный удар ножом.

— Скажи мне, где спрятан меч. Пей, а потом говори.

— Выслушайте меня внимательно, милорд. В 1822 году, если я не ошибаюсь, князь Юнь-цзи продал священный меч нашему королю за громадную, как говорят, сумму. До 1839 года меч хранился под руками Гадмы в Киум-Доджэ, здесь в Амарапуре, затем, неизвестно по какой причине, он был перенесен и замурован в великой пагоде Швемадо в Пегу.

— В Швемадо! — воскликнул капитан, вскочивший на ноги как от действия пружины. — В Швемадо, сказал ты?

— Да, милорд.

— И ты его видел?

— Я его видел и трогал вот этими руками.

Капитан, страшно взволнованный, внимательно посмотрел на бирманца. Остальные сидели, как очарованные.

— В каком месте? Скажи мне, скажи скорее!

— Почти на самой вершине пагоды, тотчас же после лестницы.

— Неужели это правда?

— Правда.

— Поклянись!

— Я клянусь Гадмой — богом, которому поклоняюсь, — сказал торжественно бирманец.

— Ты умеешь рисовать?

— Как и все бирманцы.

— Сделай мне рисунок пагоды и отметь то место, где был замурован священный меч Будды.

Бирманец взял бумагу и карандаш, которые дал ему капитан, но, начертив несколько линий, остановился.

— Зачем же вам этот рисунок, милорд? — спросил он.

— Чтобы свезти его в Европу, — отвечал капитан.

— Уж не для того ли, чтобы украсть священный меч?

— Европейцы не верят в Будду; они не знали бы, что им делать с оружием, которому поклоняются буддисты.

— Вы правы, милорд.

Лодочник, успокоившись, снова взялся за карандаш, и с той тонкостью и точностью, которыми отличаются бирманцы от всех остальных народов, начертил эскиз великой пагоды.

Капитан вырвал бумагу у него из рук и жадно впился в нее глазами. Взгляд его упал на значок, поставленный над лестницей, на башне, имеющей форму ствола дерева.

— Здесь он был спрятан? — спросил Лигуза, стараясь скрыть свое волнение.

— Да, там, где этот значок, — сказал лодочник.

— Едем, друзья! — воскликнул капитан.

Затем капитан вынул из кармана двадцать унций и отдал их бирманцу, в то время как американец передавал столько же сиамцу.

— Едем, друзья! — повторял он. Сиамец протянул ему руку.

— Да благоприятствует вам судьба! — проговорил он.

— Спасибо, мой храбрый друг, — ответил капитан.

— Если тебе случится когда-нибудь быть в Кантоне, спроси в датской колонии капитана Джорджио Лигузу, и я заранее обещаю исполнить все, чтобы ты ни попросил.

В последний раз пожали они руку храброму моряку и вихрем вылетели из таверны.

— Скорей, скорей! — торопил их капитан. — У меня огонь горит в жилах.

Чуть не бегом летели они по улицам, остановившись лишь на несколько минут возле пагоды, чтобы захватить спрятанные там карабины. Когда все трое подбежали к молу, навстречу им кинулся карауливший лодку поляк.

— Ну? — обращаясь к капитану, спросил нетерпеливый юноша.

— Теперь к Швемадо, мальчик, — отвечал Лигуза, — священный меч там!

— Ура! К Швемадо! — заорал Казимир.

Авантюристы попрыгали в лодку. Капитан взялся за руль, американец вооружился длинным багром, а китаец и Казимир схватились за весла.

Поляк и китаец погрузили весла в воду, и лодка, управляемая искусной рукой, медленно поплыла по Иравади, с большим трудом прокладывая себе проход между множеством барок, лодок и небольших парусных судов, шедших вниз и вверх по течению.

В семь часов вечера глазам путешественников представились освещенные последними лучами солнца Ава, или, точнее, Ратнапура— Город Драгоценностей, — со своими огромными развалинами и грандиозными монументами на левом берегу и Сагайн с бесчисленными пагодами — на правом. Сотни и сотни лодок сновали от одного берега к другому, так как между городами не существует моста, из-за значительной ширины и глубины реки.

Капитан, посоветовавшись с китайцем, направил лодку к Сагайну, и в половине восьмого они высадились на мол.

Сагайн, Циккаин, Тсигаин или, еще вернее, Шагаин расположен у подошвы холма на крутом, малодоступном берегу. В былые времена, когда в нем жили короли, город был многолюден и великолепен; теперь в нем насчитывается всего несколько тысяч жителей, громадные развалины дворцов и масса храмов всех размеров и форм.

Со стороны реки город имеет стену, больше уже не отвечающую своему назначению.

По другую сторону он окружен большими садами, в основном состоящими из старых тамариндов необычайной толщины.

По-видимому, Сагайну назначено судьбой вернуть себе часть былого великолепия, так как по мере того как Ава приходит все в больший упадок, он все более и более заселяется. В нем, конечно, уже никогда не будет, как прежде, ста пятидесяти тысяч жителей, но, без сомнения, он скоро станет большим торговым городом, так как отстоит не очень далеко от процветающих факторий дельты.

XVIII. В трюме

Путешественники, привязав свою лодку к дереву, отправились искать гостиницу, но поиски их оказались напрасными, и они к вечеру вернулись на мол, чтобы провести ночь в лодке. Лодки не оказалось — ее кто-то украл или она затонула. Тогда они вошли в первую попавшуюся чужую барку, на которой в это время никого не было, спустились в трюм и улеглись там спать.

Когда они проснулись, проспав часов четырнадцать, они с удивлением увидели, что барка плывет. Поднявшись по лестнице, которая вела из трюма наверх, они остановились под люком и стали прислушиваться. Было слышно, как скрипели мачты и хлопали паруса; кроме того, раздавались звуки нескольких голосов и торопливые шаги.

— Мы имеем здесь дело с бирманцами, — сказал капитан.

— Вы уверены в этом? — спросил американец.

— До меня донеслось несколько слов из их разговора.

— Как они нас встретят?

— Не знаю, так как боюсь, что эти люди на государственной службе. Вчера вечером я видел, как развевался на корме королевский флаг.

— Ну все равно. Стучите.

— Э-эй!… Э-эй… — закричал капитан, приблизив губы к щели.

По-видимому, этот крик привел весь экипаж в смятение. Послышались крики команды, потом поспешные шаги и, наконец, глухой голос спросил:

— Кто говорит?

Американец отвечал таким страшным ударом кулака, что затрещали доски.

— Отворите! — загремел капитан.

На палубе послышался лязг сабли, потом четыре глухих удара, как бы от четырех ружей, которые ставят рядом на полу, и прежний голос спросил по-китайски:

— Как вы очутились там? Кто вас туда впустил?

— Мы ошиблись лодкой, — отвечал капитан. — Мы были все пьяны вчера вечером, было темно, и мы вошли в этот трюм.

— Сколько вас?

— Четверо.

— Бирманцы?

— Нет, китайцы с северной границы. А ты кто?

— Капитан.

— Куда вы держите путь?

— Мы идем в Пром на государственном судне.

— Нам тоже надо было в Пром. Открой люк, и я дам тебе горсть золота за беспокойство.

Бирманец, который, по-видимому, очень любил драгоценный металл, снял цепи и поднял люк, но вдруг с силой его захлопнул, испустив при этом крик удивления.

— Мы пропали! — проговорил Лигуза, поспешно отступая.

— Почему? — спросил Корсан. — Я ничего не понимаю.

— Разве вы не узнали этого бирманца?

— Нет, Джорджио.

— Это капрал, который видел нас в Амарапуре.

— Не может быть!

— Уверяю вас. Мы оба друг друга узнали.

— Однако ловко же мы попались! Что теперь делать?

— Надо постараться подкупить этого разбойника. Бирманцы все более или менее сребролюбивы.

— Тогда давайте стучать, Джорджио. Золота у нас достаточно. Капитан опять взобрался на лестницу и стал стучать карабином.

В продолжение нескольких минут никто не отвечал, потом капрал опять подошел.

— Что нужно моим пленникам? — спросил он, потрясая своей саблей.

— Послушай меня всего только в течение пяти минут, — сказал капитан. — Ты ведь узнал нас, не правда ли?

— Да, мой милый, и клянусь тебе, что на этот раз ты уж от меня не отделаешься.

— Я хочу предложить тебе золота, но ты должен выпустить меня на палубу.

Капрал рассмеялся.

— Ты думаешь, что я не видел твой карабин? — возразил он. — Ба! Я ведь не так глуп, чтобы дать себя обмануть. Если ты не имеешь ничего против, поговорим через люк.

— Раз ты не хочешь отворить, поговорим через запертый люк, — отвечал капитан. — Скажи мне, если я предложу тебе двести унций золота за нашу свободу, согласишься ты нас отпустить?

— Нет, — отвечал капрал.

— А если я предложу тебе пятьсот?

— Даже если и тысячу предложишь, я не соглашусь. Король даст мне за вас пять, может быть, десять, а может и двадцать тысяч.

— Подлец! — крикнул капитан, начинавший терять свое хладнокровие.

— Нечего сердиться, сам виноват, — сказал капрал.

— Послушай меня еще, мошенник! Если я предложу тебе тысячу унций сейчас, а четыре тысячи в Рангуне.

— Я плыву в Пром, а не в Рангун.

— Если мне удастся тебя поймать, я тебя задушу!

— Как тебе угодно!

Капрал удалился, весело смеясь. Корсан стал колотить в люк кулаками и карабином, но это ни к чему не привело.

— Успокойтесь! — сказал Лигуза, успевший вернуть себе свое обычное хладнокровие. — Мы найдем какое-нибудь средство, чтобы удрать от них.

— Но как это сделать?

— Разве наши ножи не с нами?

— Ну, так что же?

— Мы сделаем отверстие сначала над уровнем воды, потом пустим на дно это проклятое судно, а сами выйдем.

— Но ведь бирманцы нас увидят, — заметил маленький китаец,

— Ночью не очень-то хорошо видно, Мин Си.

— За дело! За дело! — торопил янки.

— Да, за дело, и постараемся работать быстро, — сказал капитан, — так как до Прома рукой подать.

Он осмотрел стенки судна и, заметив несколько досок, менее крепких и толстых, чем другие, начертил в этом месте круг диаметром семьдесят или восемьдесят сантиметров. Тотчас же Корсан и Казимир, схватившись за ножи, лихорадочно принялись за работу.

В полдень капитан и китаец сменили товарищей и, работая с таким же упорством, ухитрились уничтожить порядочную часть обшивки.

Когда солнце стало заходить, одна из досок была уже отнята.

— Теперь мы можем отдохнуть, — сказал Лигуза. — Завтра отверстие будет достаточно большим.

Среди ночи никто из бирманцев не показывался.

На заре американец и Казимир снова взялись за работу. Они боялись, что судно достигнет места назначения раньше, чем будет сделано отверстие.

В полдень, когда была вынута вторая доска, на палубе судна было дано знать о приближении к Мьянауну. У Лигузы побежали мурашки по спине.

— Смелей, ребята, нельзя терять время. Это проклятое судно летит, как пароход. Сильнее, Казимир, сильнее, Мин Си! Тащите вон этот гвоздь, Джеймс!

Американец, поляк и китаец удвоили усилия. Нужно было вынуть еще две доски, но они хотели быть свободными во что бы то ни стало.

В восемь часов вечера оставалось вынуть одну только доску, последнюю. К несчастью, из-за наступившей в трюме темноты работать стало труднее, а удары стали менее точными.

— Дружнее, — ободрял их Лигуза, — мы недалеко от Прома.

Их ножи с новой яростью напали на последнее препятствие. К десяти часам были вытащены последние гвозди.

Капитан только хотел вытащить последнюю доску, как на палубе послышалась беготня матросов от кормы к носу, визг цепей и канатов.

— Тише вы все! — прошептал он.

Вдруг раздался голос капрала, кричавший:

— Пром!

Две минуты спустя судно остановилось, и якорь упал в воду.

XIX. Пегу

Пром, или Пааи-миу, а также Пьи, лежит на левом берегу реки, на красивой равнине, прорезываемой бесчисленными каналами, приблизительно в семидесяти пяти лье от моря.

В 1858 году это был еще довольно важный торговый город, насчитывавший более пятнадцати тысячи жителей. От возможного нападения неприятеля он был защищен земляными укреплениями и стенами. В городе было много деревянных дворцов довольно изящной архитектуры, обширные конюшни для боевых слонов, бумажные фабрики, несколько верфей, на которых строились суда, в том числе и для морского плавания.

Едва капитан услышал шум падения якоря, как велел своим товарищам раздеться, как можно крепче привязать себе к шее одежду, оружие, амуницию и немногую еще оставшуюся у них провизию.

— Смелей, друзья, — сказал он, вынимая последнюю доску. — Нам нужно очутиться очень далеко отсюда, прежде чем солнце снова появится на горизонте.

Четверо путешественников один за другим с большими предосторожностями спустились в воду и быстро поплыли к берегу, до которого и добрались за несколько минут.

— Куда же мы теперь пойдем? — спросил американец, пыхтевший, как тюлень.

— По направлению к Пегу, — отвечал капитан. — Если мы останемся в Проме, завтра по нашим следам пустятся все королевские солдаты.

Все поспешили одеться, переменили заряды в карабинах и револьверах и отправились в путь по широкой улице, пересекаемой в нескольких местах деревянными мостами.

В полночь они подошли к громадному бастиону, на вершине которого стоял солдат, опираясь на длинную пику. Видя, что он не трогается с места, они бесстрашно перебрались через укрепление и прыгнули в ров.

— Все благополучно, — сказал капитан. — Вперед, и как можно скорее.

Далее шла обширная равнина, покрытая обломками, развалинами пагод, поросшими мхом пирамидами, огромными каменными скульптурами животных; на востоке темной полосой синел густой лес. Здесь виднелись две дороги: одна направлялась к востоку, а другая — вдоль берега реки к югу.

Беглецы, бросив последний взгляд на Пром, по соседству с которым возвышался гигантский храм Скиок-Сантанра, окруженный громадным числом киумов, пошли по южной дороге, которая должна была привести их к селению Шведунг. Дорога была ужасная. Время от времени попадались ручьи, которые надо было переходить вброд, потом лужи липкой грязи, в которой вязли ноги, и, наконец, заросли, такие густые, что через них с трудом можно было продраться. Несмотря на столько препятствий, на заре они были уже в полумиле от Шведунга — местечка в три или четыре сотни душ, расположенного на 6epeiy реки.

Жители местечка мало-помалу просыпались. Торговцы и носильщики выходили из своих жилищ, направляясь к набережной, перед которой стояло на якоре несколько лодок.

Капитан и его товарищи направились к базару, где за тридцать унций золота купили четырех пегуанских лошадок, маленьких, сильных и полных огня. За такую же сумму они возобновили свои запасы провизии, амуниции, одежды и покрывал.

Они уже оседлали лошадей, когда со стороны Прома раздался пушечный выстрел. Казимир вздрогнул.

— Что такое? — спросил американец.

— Там заметили наше бегство, — отвечал Лигуза. — Садись, и с Богом марш отсюда!

Лошади, нещадно подгоняемые, летели во весь опор. Как молния пронеслись они через местечко, направляясь к дороге, ведущей к Намажеку.

— Будет за нами погоня? — спросил американец, повернувший голову к местечку.

— Весьма вероятно, — отвечал капитан в то время, как раздавался второй выстрел.

— Догонят они нас?

— Не думаю. Когда солдаты из Прома доберутся до Шведунга, мы будем уже далеко.

Пушечные выстрелы прекратились, и ни одного всадника не встретилось им по дороге к местечку, которое осталось уже далеко позади. Лошади, у которых будто крылья были привязаны к спине, подгоняемые криками и ударами кнута, точно пожирали пространство, несясь мимо плантаций индиго, хлопчатника, бамбука, сахарного тростника, тиковых лесов, золотистой hapaea и высокорослой heretieru.

По временам по дороге попадались пагоды, киуми, или монастыри, небольшие местечки и очень часто развалины городов, когда-то очень больших, если судить по количеству оставшихся обломков.

На рисовых плантациях виднелись поселяне, прерывавшие свою работу, чтобы посмотреть на четырех всадников, мчавшихся со все увеличивавшейся скоростью.

К вечеру наши путешественники проскакали более сорока миль и наконец решили остановиться среди тикового леса.

Вечер прошел в беседе о Бирме и ее короле, который повелевает называть себя владыкой земли, воздуха, драгоценных камней и слонов. Около полуночи они улеглись под охраной маленького китайца, но скоро должны были подняться, чтобы прогнать нескольких тигров, которые приблизились к лошадям, издавая страшное мяуканье.

На заре они снова пустились в путь и скоро очутились на территории Пегу.

Пегу, или Бегу, все прорезано, в особенности к югу, бесчисленными водными потоками, впадающими в большую дельту Иравади. Почва благодаря изобильному орошению необыкновенно плодородна. Условия здесь чрезвычайно благоприятны для сельского хозяйства и дают возможность разводить самые ценные сорта растений и деревьев; но жители мало занимаются обработкой земли из-за высоких налогов, которыми облагает труд земледельца бирманское правительство.

Было время, когда Пегу считалось могущественным государством; но в тринадцатом столетии из-за бесконечных войн с Сиамом оно стало приходить в упадок.

Бирманцы тотчас же этим воспользовались, чтобы завладеть Авой и Мартабаном. Пегуанцы хотя и вернули их назад, но опять потеряли в 1757 году, и на этот раз вместе со столицей, взятой бирманцами после трехмесячной осады. Таким образом навсегда окончилось существование Пегу как самостоятельного государства.

Страна, по которой в это время проезжали всадники, представляла собой равнину с бесконечными лесами на севере и скромными плантациями индиго и риса на юге. Кое-где, преимущественно по берегам рек и каналов, виднелись отдельные хижины. Капитан, ехавший впереди своих товарищей, видел трех или четырех пегуанцев — низкорослых, скорее белых, чем темнокожих, с плутоватыми глазами.

Около десяти часов всадники сделали короткую остановку около Менгланджи, предместья, состоявшего не более чем из сотни хижин, потом помчались дальше, направляясь к холмистой цепи, тянувшейся вдоль реки Намажек, и около семи часов вечера остановились наконец на ночлег на правом берегу реки Пегу, как раз напротив Пегу.

XX. Священный меч Будды

Город Пегу, известный своей пагодой, построен на самом берегу реки Пегу, в пятнадцати милях от устья Прежде он был богат и великолепен, но в эпоху нашего рассказа представлял собой груду развалин Жителей в нем было не больше восьми тысяч. Пагода или, вернее, пирамида Швемадо, посвященная богу золота, построена, как говорят пегуанские историки, уже более двух тысяч трехсот лет назад. Она представляет собой гигантский каменный монумент высотой триста семьдесят два фута.

Две высочайшие платформы, нижняя из которых имеет высоту три метра и тридцать сантиметров, а верхняя — шесть метров и пятьдесят сантиметров, составляют основание пагоды-пирамиды. На этом фундаменте поднимаются пять пирамид: четыре маленькие, оканчивающиеся странного вида конусами, стоят по углам площадки, а пятая, средняя, которая, собственно, и дает название этому храму, воздвигнутому в честь бога золота, имеет восьмигранное основание и, постепенно суживаясь, поднимается кверху уступами, образуя на вершине нечто вроде башни, как бы покрытой сверху колоколом, но только не металлическим, а кирпичным. На этом колоколе стоит тоже каменный, но уже опрокинутый колокол, над которым устроено нечто вроде зонтика из позолоченного железа, увенчанного флюгером и обвешанного цепочками и колокольчиками, издающими мелодичный звон при малейшем колебании воздуха.

Вокруг пагоды расположено множество красивых, раскрашенных во всевозможные цвета монастырских зданий, в которых живут сотни рахманов и талапоинов, сторожащих пагоду.

Тут же валяются в бесчисленном множестве оленьи рога, имеющие какое-то таинственное назначение; далее идут каменные скамьи, на которые верующие кладут свои приношения в виде риса, кокосовых орехов, фруктов и сластей, а также бесчисленных статуэток, деревянных, медных, серебряных и даже золотых. И наконец, между четырьмя колоннами висят три громадных колокола, в которые ударяют время от времени.

Таков внешний вид пагоды Швемадо, где был замурован знаменитый священный меч Будды, который собирались похитить наши смельчаки.

По предложению капитана было нанято сорок человек малайских пиратов, отчаянных головорезов, готовых на все. Они прибыли со своим предводителем на малайской лодке, называемой прао. Эти пираты были люди сильные, крепкие и превосходно вооруженные. Решено было в полночь двинуться к пагоде, взяв с собой тридцать два пирата; восемь человек остались сторожить лодку. Помощь пиратов была необходима потому, что пагоду окружало множество монастырей, и путешественники могли встретить на своем пути несколько сотен вооруженных монахов.

Ночью разразилась буря. Все небо было покрыто густыми тучами, дул страшный северный ветер, поминутно сверкала ослепительная молния.

Четверо искателей приключений, опираясь на свои карабины, с беспокойством смотрели на бушующую стихию, боясь, как бы сама природа не воспрепятствовала успеху предприятия. Капитан, стоя впереди всех, не спускал глаз с большой пирамиды, освещавшейся при каждом блеске молнии. При свете одной из молний капитан увидел, что пираты высаживаются на берег.

— Пойдемте, друзья, — сказал он. — Уже полночь!

Все направились к реке, где на берегу кучками выстраивались малайцы.

— Вы готовы? — спросил главарь пиратов.

— Готовы, — отвечал Лигуза.

— Тогда идемте!

Убедившись, что сделано все, что можно было сделать для успеха предприятия, капитан и его товарищи в сопровождении малайцев переправились через реку на двух лодках и высадились прямо напротив Пегу.

Город спал глубоким сном.

Капитан Джорджио стал во главе, и весь отряд, спрятав ружья под одежду, пустился в путь.

За десять минут они прошли город, не встретив ни одного жителя, и в двенадцать с четвертью остановились у подножия великой пагоды, которая, то погружаясь во мрак, то озаряясь молнией, выступала из тьмы во всем своем величии. Колокола, висевшие среди колонн, неистово звонили при каждом порыве ветра.

Капитан Джорджио указал малайцу на вершину здания.

— Он там, — сказал он.

— Вы полезете?

— Полезу.

Малаец посмотрел на него с восторгом и удалился, бормоча:

— Вот это человек! У него в жилах течет малайская кровь! Капитан Джорджио сказал, обращаясь к товарищам:

— Вперед, друзья! Там наверху священный меч Будды!

Все четверо бросились к пагоде, которая безмолвно высилась перед ними, в то время как малайцы, с карабинами в руках, держа в зубах свои ножи, прятались недалеко от колонн, где висели колокола

— Вперед, друзья! Вперед! — повторял капитан. — Бог нам поможет!

Они сняли с себя кафтаны и оставили ружья; на первую и вторую платформу искатели приключений взобрались по плечам друг друга и остановились у начала подъема на саму пирамиду.

Страх и надежда поминутно сменялись в душе смельчаков. То им казалось, что они слышат сквозь рев бури крики рахамов и талапоинов, то чудились пушечные выстрелы, призывавшие к оружию жителей города.

Держась друг за друга, помогая себе руками и ногами, хватаясь за камни, чтобы не быть снесенными вниз ветром, ослепляемые молнией, они стали подниматься вверх по ступеням. У следующего выступа, едва дыша, промокшие до костей, они сделали вторую остановку.

Прижимаясь к колоннам, друзья стали осматриваться, и первое, что они увидели, были малайцы, расположившиеся между колоннами и монастырями. Они казались тиграми, притаившимися в траве в ожидании добычи.

— Хорошо! — воскликнул американец. — Стража бодрствует.

— Вперед! — скомандовал капитан, чувствуя, как кровь кипит у него в жилах.

Они снова стали подниматься, продолжая цепляться за ступени и передвигаясь ползком, чтобы представлять как можно меньшее препятствие для ветра. Капитан только взобрался на верхние ступени лестницы, как до него долетел крик поляка. Он остановился, бледный, встревоженный, подумав, что несчастный малый сорвался и разбился о нижние ярусы пагоды.

— Казимир!.. Казимир!.. — закричал он ему сверху.

— Беда! — отозвался поляк.

Капитан обернулся и увидел юношу, с трудом державшегося за колонну, с глазами, устремленными на город. Мрачное предчувствие охватило его.

— Что с тобой? — спросил капитан.

— Капитан… Там… там… Я видел… бегущего человека…

— Не может быть!.. Казимир?..

— Уверяю вас… он был там и бежал… бежал к городу… Капитан взглянул на равнину, но она была пуста. Он свистнул и увидел меч малайского капитана, качавшийся справа налево.

— Малайцы ничего не видели, — проговорил он. — Ты ошибся, Казимир.

— Не думаю, капитан.

— Вперед, друзья!

Им нужно было подняться еще на несколько ступеней, чтобы добраться до середины. Едва дыша, с волосами стоящими дыбом, они преодолели пространство, отделявшее их от середины башни.

— Смелей! — прогремел в последний раз голос капитана.

Четыре ножа углубились в стену, в которойвскоре обнаружилось отверстие.

Капитан просунул руку…

— Там? — тревожно спросили Корсан, Казимир и Мин Си. В ответ им раздался победный крик.

— Священный меч Будды! Священный меч Будды!

— Ура!.. Ура!.. Ура!..

Почти в ту же минуту с бастионов Пегу грянул пушечный выстрел.

XXI. Битва

Капитан и его спутники были как громом поражены раздавшимся с бастиона выстрелом. — Скорее вниз! — сказал капитан, державший в правой руке священный меч.

В одно мгновение они спустились с лестницы, спрыгнули на выступы, оттуда на платформы и, наконец, на землю, во всю прыть летя к колоколам. На полдороге они встретились с малайцами, бежавшими им на помощь.

— Вы слышали пушку? — спросил предводитель шайки, потрясая, как безумный, своей тяжеловесной саблей.

— Мы обнаружены, я в этом уверен, — отвечал Лигуза.

— Мои люди готовы вас защищать.

Второй выстрел прогремел на городских бастионах.

— Мы добыли священный меч Будды, теперь пора отступать! — решительно сказал Лигуза.

Смелый отряд, держа оружие наготове и устремив глаза на город, стал отступать по направлению к реке.

Лигуза руководил отступлением, но это не мешало ему по временам посматривать на знаменитое оружие азиатского бога, которое он держал в своих руках.

Это оружие, стоившее нашим неустрашимым героям стольких трудов и жертв, было в самом деле великолепно. Внешним видом оно походило на то, которым пользуются татары, но какая тонкость отделки, какой металл и какая рукоятка! Клинок был из великолепнейшей стали, из какой делают знаменитые борнейские крисы; на одной из сторон меча было выгравировано по-санскритски имя Будды; на другой, китайскими буквами, — имя императора Киен Лунга. Рукоятка была из массивного золота, вся покрытая резными фигурами, изображавшими бесчисленные воплощения Вишну, одного из самых великих божеств Индии. На самом конце виднелся бриллиант чистейшей воды, больше ореха величиной, стоимость которого капитан оценил никак не менее чем в двести пятьдесят тысяч лир.

Отряд шел уже около двадцати минут, когда очутился перед уединенным холмом, со всех сторон окруженным утесами. Он походил на потухший вулкан с огромным кратером посередине.

— Стой! — скомандовал капитан.

Эта команда словно была услышана пегуанцами — со стен крепости грянул третий выстрел. Глухой ропот пробежал по отряду малайцев.

— Неприятель! — не выдержал главарь пиратов.

— Молчите! — сказал Лигуза.

До их ушей ветром доносились громкие раскаты гонга.

— Что нам делать? — спросил малаец.

— Продолжать отступление к реке, — сказал Джорджио. — Она всего в полумиле от нас.

— Пошли, — отвечал малаец, — и да поможет нам Аллах. Отряд перешел поле, покрытое траншеями, и достиг противоположного склона холма.

Почти в ту же минуту в темных камышах равнины раздался пронзительный свист.

— Вы слышали? — спросил малаец.

— Да, — отвечал Лигуза. — Что это, змея или человек?

— Я не знаю пресмыкающееся, способное издавать такой резкий свист.

Все неподвижно замерли на склоне холма, прислушиваясь к тому, что происходит на равнине. После этого свиста ничего больше не было слышно, кроме грома и завывания ветра.

— Вперед! — решительно сказал капитан после нескольких минут ожидания.

— Стой! — скомандовал малаец.

Из густого кустарника вылетела ракета, описывая в воздухе огромную дугу. Она лопнула над головами малайцев, рассыпая вокруг разноцветные искры.

— Неприятель! — прошептали пираты.

— Отступайте! — скомандовал Джорджио. — Пегуанцы подстерегают нас там.

Отряд быстро вернулся назад по пройденному пути и спустился с противоположного склона, но тотчас же опять остановился. Вторая ракета медленно поднялась к небу, качаясь под порывами ветра. Значит, и там в засаде был неприятель.

— Мы окружены! — проговорил предводитель пиратов. — Огасаи! Клубок запутывается, и я начинаю жаждать крови.

Предположение малайца было верно. Пегуанцы, пользуясь темнотой, без шума последовали за ними и окружили, решившись, без сомнения, жестоко наказать святотатцев и вернуть себе обратно священный меч Будды.

— Что нам делать? — спросил поляк.

— Сражаться, — отвечал капитан Джорджио.

— Огасаи! — обрадовался малаец. — Вы хорошо сказали, капитан. К оружию! Алла! Алла!

Тотчас же была организована защита. Вершину холма с севера и юга окружали совершенно гладкие утесы, на которые невозможно было взобраться, а с востока неприятель хотя и мог бы подойти, но подъем представлял такую крутизну, что несколько хороших стрелков способны были удержать целый отряд нападающих. Таким образом, наиболее доступной являлась западная сторона, но и здесь приходилось проходить через длинное ущелье, по обеим сторонам которого возвышались огромные утесы. Малайцы и белые собрались около этого ущелья, приготовив мину в тридцать килограммов пороху в небольшом гроте. Защита восточного склона была поручена всего лишь восьмерым.

— Смелей, друзья! — ободрял капитан. — Будьте спокойнее и бейте наверняка!

Буря мало-помалу стихала. Ветром разогнало облака, и показалась луна. Лишь на севере, около гор, еще сверкала молния и гремел гром.

Малайцам пришлось ждать не более десяти минут, когда на равнине раздались раскаты гонга. При блеске последней молнии они увидели пегуанское войско, вооруженное ружьями, мечами, пиками, щитами, ножами, приближающееся к их холму в сопровождении целой орды рахамов, фонгов и талапоинов.

— Готовьтесь! Идут! — крикнул капитан.

Малайцы и белые разместились между утесами и стали ждать нападения. Да и пора было!

Отряд в сто с лишком человек, поднявшись по склону горы, появился при входе в ущелье, готовясь ринуться в атаку.

— Смирно! — послышался крик капитана Джорджио. Гонги пробили сигнал стрелять.

Один, два, двадцать, сто, двести огоньков вспыхнули на равнине, расстилавшейся направо и налево. То были пегуанцы, открывшие адский огонь, чтобы выбить из укрепления оскорбителей святыни Швемадо.

Со всех сторон слышался свист пуль, отскакивавших от базальтовых утесов и падавших кругом вместе с обломками камней.

— Пли! — скомандовал Джорджио.

Весь холм точно вспыхнул, как кратер действующего вулкана. Из-за каждого утеса, из каждой трещины, из каждого отверстия изрыгались молнии, которые несли с собой смерть. Результат этого залпа оказался гибельным для пегуанцев, поднимавшихся без всяких предосторожностей. Послышались раздирающие душу вой, проклятия, стоны, потом наступающие бросились бежать. Несколько человек, смертельно раненных, попадали среди утесов и покатились вниз по склону.

Глубокое безмолвие последовало за выстрелами. Громадная равнина смолкла и потемнела, между тем как в камышах еще блестело оружие. Так прошло минут пять, потом снова послышались трескучие раскаты гонгов, сопровождаемые резкими звуками нескольких флейт.

— Все к ущелью! — заревел американец, подошедший к самому краю утесов.

Три или четыре сотни пегуанцев, сгруппировавшись у подножия холма, приготовились идти в атаку, бешено потрясая оружием. Во главе их шли рахамы с мечами в руках, ободряя своих воинов громкими криками и призывая Гадму.

Гонги раздались второй раз, и весь этот люд храбро кинулся в атаку, держа сабли в зубах.

— Пли! — скомандовал главарь пиратов.

— Пли! — повторил Лигуза.

Малайцы, столпившиеся перед ущельем, прячась за огромные утесы, прицелились и послали неприятелю целый град пуль.

Несколько человек упали, но другие продолжали подниматься, страшно крича, подстрекаемые рахамами, бесстрашно шедшими вперед на верную смерть.

— Стреляй, ребята! Бей их! — проревел предводитель пиратов.

Выстрелы быстро следовали один за другим. Малайцы с поразительным проворством заряжали свои ружья, сопровождая каждый выстрел дикими криками в адрес неприятеля. Несмотря на это, пегуанцы все лезли вверх, решившись скорее умереть, чем отступить. Через несколько минут они были уже у самого ущелья, где и остановились, чтобы зарядить свои ружья.

Один малаец, которому пуля угодила в лоб, упал как сраженный молнией; другой, державшийся верхом на высоком утесе, получивший заряд в грудь, полетел вниз, разбившись вдребезги; затем еще двое закачались и упали возле самого капитана Джорджио.

— Они нас одолеют! — кричал Корсан, подбегая к Лигузе. — Необходимо поджечь мину!

— Велите ее поджечь, — отвечал тот, заряжая свой карабин.

— Я сам пойду!

Американец, несмотря на адский огонь пегуанцев, побежал, перепрыгивая через утесы, потом бросился наземь и пополз к маленькому гроту, находившемуся посреди ущелья.

Джорджио во главе дюжины малайцев храбро двинулся навстречу пегуанцам с целью остановить их движение на несколько минут.

Вдруг среди грохота карабинов и аркебуз послышался голосамериканца, кричавший:

— Спасайтесь! Сейчас рванет!

— Отступай! — скомандовал капитан Джорджио.

Малайцы бегом бросились назад, сопровождаемые американцем, и скучились на противоположном склоне холма. В эту самую минуту пегуанцы ринулись в ущелье, испуская крики ярости.

Прошло несколько секунд, показавшиеся целым столетием нашим героям и малайцам, которые видели, как пегуанцы приближались к ним с устрашающей быстротой, бешено потрясая оружием.

Вдруг среди мрака ночи взвился столб пламени, и земля сотряслась на полмили кругом; затем последовал страшный взрыв, сопровождаемый воплями ужаса.

Утесы, потрескавшись, зашатались и покатились в ущелье, погребая под собой пегуанцев, в то время как сверху градом сыпались обломки скал и камни.

Лигуза бросился на вершину утеса и взглянул вниз. Испуганные пегуанцы бежали с холма.

— Вперед! — скомандовал он. — Стреляй! Бей их!

Минуту спустя малайцы и наши путешественники бегом спустились с холма, у подошвы которого встретились со вторым отрядом пегуанцев, бежавшим на помощь товарищам.

Столкновение было жестоким. Малайцы, опьяневшие от запаха крови и пороха, бешено сражались с пегуанцами. Капитан, окруженный своими друзьями, шел во главе отряда и указывал дорогу.

Стычка продолжалась недолго, пегуанцы, уже обескураженные первыми неудачами и не имея хороших предводителей, после попытки преградить дорогу бросились бежать, оставив многих из своих на поле битвы. Капитан, видя свободный проход, бросился вперед с криком:

— Все за мной! Отступай!

Храбрый отряд, уже заметно поредевший, бегом пересек равнину, направляясь к реке. И вовремя! Новая орда пегуанцев высыпала из окружающих лесов, сбегаясь к месту боя.

Между побежденными и победителями началась гонка, точно на приз. Малайцы, побросав все лишнее, бежали как зайцы, все время предшествуемые четырьмя искателями приключений, летевшими точно на крыльях. Пегуанцы с воем следовали за ними, стреляя из мушкетов.

Так пробежали они более полумили и начали уже задыхаться от усталости, как вдруг показалась река, на водах которой покачивалось прао, распустив все паруса.

— Помогите! Помогите! Стреляй! — неистово кричали малайцы.

На носу судна блеснул огонек, и целая туча картечи пронеслась по воздуху. Пегуанцы, обессиленные продолжительным бегом, испуганные, прекратили преследование и направились назад к городу. Второй выстрел только ускорил быстроту отступления, перешедшего в бегство.

Четверо путешественников и малайцы, добежав до берега, быстро попрыгали в лодки, которые перевезли их на борт судна.

Несколько минут спустя прао с распущенными парусами спускалось вниз по течению Пегу, направляясь в открытое море.

ЭПИЛОГ

Наш правдивый рассказ кончен. Капитан и его товарищи четырнадцать дней спустя высаживались в Батавии[38], унося с собой знаменитый священный меч Будды. По-княжески расплатившись с малайским экипажем, который так замечательно помог им в их последней и самой трудной схватке, они в тот же день отчалили на бригантине, шедшей в Макао, куда и прибыли через месяц. Небольшой пароходик взялся на другой день довезти их до Хуанпу, а лодка доставила их в датскую колонию.

Мы отказываемся описывать торжественный прием, устроенный им в колониях, где, столько месяцев не имея от них известий, их считали уже погибшими в дебрях Индокитая. Нечего также рассказывать, какой праздник устроила по этому случаю датская колония. Только один человек не разделял общей радости — это проигравший пари хвастун, боливиец Кордонасо.

Примечания

1

Палладион — у древних греков и римлян название статуй богини Паллады, считавшихся святынями. Позднее это слово стало обозначать всякий предмет, который почитают как приносящий могущество и счастье.

2

Лье — французская мера длины, равная 4,5 км.

3

Beau monde (франц.) — бомонд, высший свет.

4

Мандарин— название, данное португальцами чиновникам феодального Китая.

5

Макао (Аомынь) — территория в Юго-Восточной Азии, на побережье Южно-Китайского моря, португальское владение.

6

Транскрипция некоторых китайских слов, встречающихся в этом романе оставлена в том же виде, в каком она была приведена в переводе 1893 г.

7

Черт возьми! (англ.)

8

Таэль равняется 70 франкам. — Примеч. автора.

9

Кули — низкооплачиваемая неквалифицированная рабочая сила в колониальных странах.

10

Род барки или лодки наподобие венецианской гондолы. — Примеч. автора.

11

Этот государственный дворец, построенный Киен Лунгом в окрестностях Пекина, представлял собой чудо архитектуры и состоял из сорока отдельных зданий и роскошного парка. 18 октября 1860 г. по приказанию лорда Эльджина, главнокомандующего англо-французскими войсками, дворец вместе с драгоценной библиотекой был предан пламени в наказание за козни китайцев во время переговоров о мире. — Примеч. автора.

12

Современные названия — соответственно Мьянма, Вьетнам (северные районы), Таиланд.

13

Бонзы — буддийские священники. — Примеч. автора.

14

Коса. — Примеч. перев.

15

Китайский кафтан. — Примеч. перев.

16

Сандалии. — Примеч. перев.

17

Bowie-knife — крепкий нож длиной около фута. — Примеч. перев.

18

Сампан — деревянное плоскодонное одномачтовое судно, передвигающееся с помощью весел и паруса.

19

Чертовы иностранцы. — Примеч. перев.

20

Флюгарка — флажок с эмблемой установленного рисунка и определенной расцветки, присваиваемой кораблю.

21

Крепкий спиртной напиток. — Примеч. перев.

22

Перцеед. — Примеч. перев.

23

Дикие китайцы, обитающие на северных границах Гуанси. — Примеч. автора.

24

Раджпуты — коренное население индийского штата Раджахстана (прежнее название — Раджпутана).

25

Кохинхинцы — жители Кохинхины, как называли в европейской литературе Южный Вьетнам в период господства французских колонизаторов.

26

Крис — стальной кинжал со змеевидным изгибом лезвия, оружие народов Малайзии и Индонезии.

27

Грена — яйца бабочки-шелкопряда.

28

Упас — ядовитое дерево, растущее на островах Малайского архипелага. Испарения его сока причиняют боли во всем теле и нередко служат причиной полной потери волос на голове. — Примеч. автора.

29

Кхмеры — основное население Камбоджи (Кампучии).

30

Подобные варварские обычаи весьма распространены среди китайских игроков. — Примеч. автора.

31

«Янки дудл», популярная американская песня времен войны за независимость США.

32

Аракан — провинция на северо-западе Бирмы.

33

Нанка (от названия китайского города Нанкин) — прочная хлопчатобумажная ткань, обычно буровато-желтого цвета.

34

Бетель — смесь пряных листьев перца бетель с кусочками семян пальмы арека и небольшим количеством извести. Используется как жвачка, возбуждает нервную систему.

35

Тcaлос — цепь из ниток желтой меди. Цепи бывают в три, четыре, пять и более ниток, даже до двенадцати. Один только король носит tsaloc в двадцать четыре нитки. — Примеч. автора.

36

Напиток вроде арака. — Примеч. перев.

37

Лиар — старинная французская монета, равная 1/4 су.

38

Батавия — ныне Джакарта, столица Индонезии.

Content

Эмилио Сальгари
Священный меч Будды

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Палладион буддистов

I. Праздник в датской колонии

II. Пари

III. Отъезд

IV. На джонке

V. Сицзян

VI. Островок

VII. Чжаоцин

VIII. Мистер Корсан покупает «джин»

IX. Белые и желтые

X. Вероломство Луэ Коа

XI. Переправа через Сицзян

XII. Ужасная ночь

XIII. Миао-цзи

XIV. Продолжение предыдущей

XV. Бандит Теон Каи

XVI. Наводнение

XVII. Двое суток под водой

XVIII. Спасение

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Пагода Швемадо

I. Миао

II. Носорог

III. Переправа через Юаньцзян

IV. Юаньян

V. Курильщики опиума

VI. Храм бога Фо

VII. Охота на слона

VIII. Брат раджи Ма-Конга

IX. От Салуина до Иравади

X. Рахам

XI. Бегство

XII. Проводник-бирманец

XIII. На Иравади

XIV. Амарапура

XV. Сиамец

XVI. Киум-Доджэ

XVII. Сагайн

XVIII. В трюме

XIX. Пегу

XX. Священный меч Будды

XXI. Битва

ЭПИЛОГ

Примечания